Николай Веревочкин

ГОРОДСКОЙ ЛЕШИЙ,

или

ЕРОХА БЕЗ ПОДВОХА

Признаюсь, не сразу автор решился обнародовать эту престранную историю.

Долго сомневался.

Но, рано или поздно, все тайное становится явным.

А все явное, к слову сказать, — тайным.

Так или иначе, вы все равно бы узнали о нескладном художнике Мамонтове, изменившем свою сущность. Разумеется, в искаженном, анекдотическом виде. А смеяться, собственно, не над чем. Дело серьезное.

Мамонтов, Мамонтов… Кто такой Мамонтов?

Да видели вы его. Просто не знали, что он — Мамонтов.

Непокорная бежевая грива собрана в тугой хвост. Усы и борода с первой проседью. Глаза зеленые. Кошачьи. Редко кто выдерживал пристальный, холодный взгляд художника. Особо тонкие натуры чуяли его даже спиной. На ногах круглый год альпинистские ботинки-термосы, рассчитанные на перепад температур от плюс пятидесяти до минус пятидесяти. Всепогодные. Очень удобно. В остальном — одет по сезону. Без особых примет. В теплое время — джинсы, ковбойка. В холода добавлялся пуховик.

Мамонтова можно было увидеть на местном Арбате в будние дни.

С двух до пяти. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Потому что уставший человек теряет талант. В справедливости этого мнения могут убедиться даже не талантливые люди, если перевести эту фразу на обычный язык: уставший человек не способен любить даже самую красивую женщину.

Располагался Мамонтов напротив центрального универмага возле скульптуры-фонтана на фоне всегда мокрых цапель. Или журавлей?

Да бог с ней, перелетной птицей! Вы бы нашли Мамонтова и без этих примет.

Мамонтова всегда окружало плотное кольцо зевак. Кто бы ни проходил мимо, останавливался. Многие завороженно следили за его работой по часу и более, не в силах отвести глаз. Наверное, есть художники, которые работают быстрее Мамонтова. Есть художники, которые работают качественнее. Но так виртуозно, так быстро и с таким качеством не работает никто.

Брусчатка до следующего квартала свободна от конкурентов.

Мамонтов рисует, а по желанию заказчика и пишет портреты с натуры.

Заплати тысячу тенге и через пятнадцать минут — получай.

Цена смехотворная. Все равно что в парикмахерскую сходить. Отбоя от желающих нет. Хочешь шарж? Пожалуйста. Дело даже не в скорости исполнения и не в удивительной точности изображения.

Его манеру рисования можно сравнить с редким цирковым номером. На пальцах Мамонтова надеты десять разноцветных наперстков-маркеров. Он рисует, как печатает на клавиатуре компьютера, — сразу десятью пальцами.

Конечно, изящнее было бы сравнить процесс рисования с игрой на пианино. Но зачем же лукавить? Больше похоже именно на работу компьютерщика.

Человек, заказавший свой портрет, садится на раскладной стульчик, и уличный художник пристально, в течение полуминуты, изучает его лицо.

Кисти рук, как у хирурга перед операцией, подняты вверх. Пальцы в нетерпении шевелятся.

Больше он на клиента не смотрит.

В течение следующих пятнадцати минут руки его, как два проворных паука, снуют по бумаге. Оторваться от зрелища невозможно. Завораживает.

Он не рисует. Он плетет портрет из цветных паутинок. Без усилий и с явным удовольствием. Его работа — волшебство, и сам он похож на сказочное, беззаботное существо. Вроде гнома-переростка.

У ног художника — холсты, натянутые на подрамники. Размером с тетрадный лист и чуть более. За те же десять-пятнадцать минут Мамонтов может написать портрет и маслом. Цена, естественно, выше. Он снимет наперстки-маркеры и наденет наперстки-кисти. И то-то забава — смотреть, как мелькают наперегонки его руки-пауки между палитрой и холстом.

В день Мамонтов зарабатывает до ста долларов и более.

Однако деньги на наших широтах!

К дару своему Мамонтов относился спокойно, как к ремеслу. В великие не лез. Да и зачем ему лезть в великие при таких-то заработках? Ну, пришла в голову счастливая мысль рисовать сразу десятью пальцами. Попробовал. Получилось. Вам-то до этого какое дело? Попробуйте. Может быть, получится.

Это к тому, что за день до того, как, собственно, началась история, за спиной Мамонтова остановились два человека. Художник не имел привычки оборачиваться во время работы, и облик прохожих, высказавших обидные слова, остался для него неведом. Но для полноты картины следует описать знатоков искусства. На всякий случай. Один был маленьким, как гномик, белобородый, синеглазый. В берете, надетом набекрень. Другой — длинный и худой, как журавль в фонтане. На нем была шляпа с полями, сравнимыми по диаметру с зонтом.

Худой прогундосил:

— Ужасно! Ужасно видеть, как человек транжирит талант на пустяки.

Впрочем, в голосе его не было сочувствия.

Гномик возразил добродушно:

— Не вижу ничего ужасного. Забавно у него это получается.

— Тяжело смотреть, как искусство превращают в фокус, в балаган, — настаивал на своем тощий.

— Кто-то рисует ногами, кто-то зубами. Кто-то вообще рисовать не умеет. Дело не в этом. Главное — результат.

— Вот именно! — желчно воскликнул тощий.

— Ну не всем же быть Леонардо да Винчи.

И они еще долго — один желчно, другой снисходительно — обсуждали Мамонтова.

Уж так устроена жизнь: за спиной каждого работающего стоит свой зевака. Будь на месте Мамонтова каменщик, дворник или укладчик асфальта, зеваки не стали бы судить столь бесцеремонно их профессиональные качества. Одна мысль о возможности получить в ответ на свое мнение кирпич, метлу или кипящую смолу делает людей интеллигентными и толерантными. А уличный художник все стерпит.

Испортили человеку настроение и ушли.

Мамонтов был против любого насилия. В том числе и над собой. Без настроения никогда не работал.

Долго смотрел он в просвет домов на пик Лавинный, пытаясь восстановить душевное равновесие. Но качели не останавливались. Пальцы дрожали.

Он думал то, о чем рано или поздно думает всякий взрослый человек, расставшийся с иллюзиями юности: чем я, собственно, здесь занимаюсь? Неужели он появился на свет для того, чтобы изо дня в день рисовать портреты случайных прохожих? Какой в этом смысл? А чем занимаются все эти люди, сидящие перед ним и стоящие за спиной, и те, кто, не останавливаясь, проходит мимо? Есть ли среди них хотя бы один, кто скажет о себе: я занимаюсь тем, чем должен заниматься.

В конце концов, художник извинился перед очередным клиентом и, сославшись на головную боль, собрал свой скарб.

Душевное спокойствие он попытался восстановить кружкой холодного пива в кафе «Ностальгия». Стены его украшали символы ушедшей эпохи: именные знамена с золотыми профилями вождей, плакаты, призывающие ударно потрудиться для процветания родины, вымпелы и почетные грамоты. На официантках — пионерская форма. Красные галстуки, белые кофточки и черные юбочки. Очень сексуально. Старые кинокомедии. Добротные, как чешское пиво. Хорошо.

Но по дороге домой Мамонтов задумался и пошел улицей, которую избегал.

Внезапно он снова увидел в витрине чучело медвежонка. Совсем ребенок. Ростом — Мамонтову по колено. Может быть, чуть выше. Таксидермист пытался придать ему вид свирепого зверя, вставшего на задние лапы. Но от грозной позы малыш выглядел еще забавнее.

Пивное добродушие мигом покинуло Мамонтова. Ему захотелось стать медведем. Диким, огромным, свирепым. С ревом ворваться в охотничий магазин и разнести к чертовой матери весь арсенал.

Какое удовольствие можно получить от убийства ребенка? Он представил себя на месте человека, целящегося в любопытного, доверчивого пацана, ковыляющего навстречу, и содрогнулся от омерзения. Неужели не понятно: детей убивать нельзя. Свинство это — убивать детей.

Убитый и выставленный в витрине ребенок каждый раз напоминал Мамонтову собственное преступление, совершенное им в нежном возрасте.

Запретный лес начинается сразу за бабушкиным огородом. Деревья шелестят листвой в полудневной дреме. Как бы ровно дышат и вдруг — приснилось что-то страшное — тяжело и печально вздыхают. Солнечный свет провисает золотой паутиной. Дошкольник Мамонтов крадется, замирая от страха, от березы к березе, все дальше в глубь леса. Опасается встретить лису-голожопку, которой стращают его дед с бабушкой. Этот свирепый зверь неутомимо мстит людям за оторванный хвост, подкарауливая их на границе деревни и леса. Стоит человеку перелезть через плетень, а лиса уже тут как тут. Хвать его за ногу и тащит в нору. На этот случай в руках Мамонтова — тонкая, гибкая хворостина. Время от времени он хлещет ею воображаемых врагов. Лиса, не будь дура, прячется. Боится хворостины. И вдруг — ф-р-р-р — из гнезда, трепеща крылышками, выпадает птенец. Ударившись о листву, он подпрыгивает, как мячик, и пищит. Некрасивый, плешивый, с голой шеей. Голыш. Уродец. Мамонтов с перепугу и от отвращения хлещет его прутом. Птенец переворачивается на спину. Розовое пульсирующее пузико. Поднятые для защиты лапки дрожат. Мамонтов хлещет птенца прутом еще раз. Прямо по голому животу, по лапкам. И, затрепетав неоперенными крылышками, тот умирает. Мертвые глаза затянуты пленкой. Без всякого перехода страх и омерзение в душе Мамонтова, совершившего первое убийство, сменяются жалостью и бесполезным раскаянием. Убийцу ждет ужасное открытие: он не в силах вернуть к жизни убитое им существо. Бросив прут, он бежит из леса.

Отчаяние, которое испытал в тот день дошкольник Мамонтов, было настолько сильно, что и сегодня убитый прутом птенец внезапно, часто без видимой причины вспархивает вдруг из глубин памяти, и его, зрелого человека, коробит от стыда и бесполезной жалости. Да, он до сих пор стыдится своего первого преступления и никому о нем не рассказывает. Во-первых, смешно каяться. Какое это преступление? Так, детская шалость. А, во-вторых, покаешься — и пройдет чувство вины. А человек, избавившийся от вины, простивший себе первый грех, не совсем уже человек. Первая, не прощенная вина обороняет от соблазнов. Неистребимую страсть каждого мужчины к охоте, убийству этот стыд подменил страстью к живописи. По сути это тоже охота. Без вины убийства.

Вечером того же дня из книжной полки сам собой вывалился второй том «Жизни животных» Брэма и распластался на полу подстреленным глухарем.

Мамонтов, все еще переживающий разговор неизвестных критиков, вздрогнул, но не придал этому происшествию особого значения.

Не полено из поленницы.

В городе не в селе: веры приметам нет.

За ужином со стола свалился нож и воткнулся в щель между паркетин. Возле тапки. Два сантиметра вправо — и пригвоздил бы большой палец.

В оцепенении смотрел Алеандр Павлович на раскачивающуюся ручку ножа. Но и это его не насторожило.

Алеандр, кстати, не ошибка. То есть, конечно, ошибка. Вообще-то изначально родители назвали Мамонтова Александром, однако в свидетельстве о рождении каким-то образом пропали две буквы. Как говорят в таких случаях, желая отвести от себя обвинения в злонамеренности, вкралась ошибка. Насколько рассеянной была девица, выписавшая свидетельство, настолько внимательным был человек, заполнявший паспорт. По всем документам Мамонтов — Алеандр.

Да хоть Горшок. Какая разница.

Мамонтов не боялся быть смешным. Он часто размышлял о природе страха и пришел к выводу, что страх — это боязнь потерять то, чем дорожишь. И все.

Он потерял почти все — и бояться было почти нечего.

По ночам его преследовали всего-то три страха.

Больше всего он боялся потерять талант. Этот страх чаще всего навещал его во сне. Ему снилось: он необыкновенно способная, но безрукая курица. Ему хочется рисовать. Но рисовать нечем. Все, что у него есть — уродливые, как обломанные веточки, ноги, а вместо рук — короткие, бесполезные крылья.

Еще ему снилось, будто он поменял городскую квартиру на сырой дом. Полустанок в унылой, голой местности без единого деревца. Идет бесконечный осенний дождь. В пейзаже, нарисованном размытой тушью, преобладает цвет тяжелых, низко стелющихся облаков.

Иногда ему снилось, что его забирают в армию. Он уверяет военных: это ошибка, я уже отслужил. Но никто его не слушает. Этот страх был странен, поскольку Мамонтов давно вышел из призывного возраста.

В ту ночь три кошмара слились в один. Мамонтову снилась однообразная, как затылок новобранца, местность цвета ржавчины. Изломанная ограда из штакетника, столбы без проводов, пьяный гул. И его, бесталанную курицу, забирают в армию. Он говорит безликому старшине, который выглядит подмалевкой на незаконченном полотне: «Это ошибка. Я уже отслужил. Причем дважды. И вообще я — курица». На смутном пятне прорисовывается рот, похожий на тот, что у Мунка в «Крике», и старшина орет, как истеричный урка: «Отставить базар! Смирно! Кругом! Шагом марш!» И Мамонтов идет не в ногу в тесной толпе по плоской планете под такими низкими облаками, что под каждый шаг касается их затылком. И эта нудная субстанция выедает его плоть. Облака спускаются все ниже — и Мамонтов, как и другие новобранцы, шагает без головы.

Продлись этот сон еще секунду, и Мамонтов сошел бы с ума.

Но в дверь затарабанили.

Был любимый самоубийцами самый честный час в сутках. Солнце еще не взошло, но ровный свет показывал мир таким, каким он был на самом деле. Без маскарадных красок дня и сладких тайн ночи. Тишина. Кажется, что в этом мире тебя уже нет.

Мамонтов проснулся и в страхе посмотрел на люстру. Она, слава богу, не раскачивалась. Он щелкнул выключателем лампы. Свет был.

Страх в ту же секунду сменился яростью.

«Какого лешего ломится в дверь этот болван! Разве нельзя нажать кнопку звонка? Если это не идиот, значит, ребенок. Или карлик. Или безногий инвалид», — размышлял сонный Мамонтов по пути в прихожую.

Приникнув к дверному глазку, он разглядел сумрачный силуэт с двумя головами. Светились и перемигивались три глаза.

— Кто? — спросил Мамонтов суровым голосом часового, передернувшего затвор.

— Белый ворон летит, крылья стерлися. Вы не ждали нас, а мы приперлися, — пропела сумрачная тень шуршащим, как сено в мороз, голосом и представилась. — Ероха я, без подвоха я.

Мамонтов распахнул дверь.

На площадке в предутреннем сонном сумраке стоял леший Ероха. Калган покрыт зеленым кучерявым мхом. Борода шарфом обмотана вокруг шеи. На носу листик подорожника прикрывает царапину. На плече сидит одноглазая сова. У ног — рысь на бечевке. О трех лапах. Шипит, как раскаленная сковорода. За спиной у лешего короб из бересты.

На одной ноге у Ерохи лапоть, на другой — рваная кроссовка. Без шнурка.

— Вот он я, весь тут — гол, как прут.

— Откуда ты, Ерофей? — удивился гостю Мамонтов.

— Из Раздолья, — ответил леший, таща через порог упирающуюся рысь.

Сова размахивала крыльями, нагоняя на Мамонтова лесные запахи из берестяного короба. Ероха благоухал болотом, прелой листвой, грибами, разнотравьем, трухлявым деревом.

Красота, кто понимает.

Будто вошла в городскую квартиру вместе с нежданными гостями заповедная глухомань.

— Что ж тебе в Раздолье не сиделось?

— А нет больше Раздолья, — ответил Ероха, печально сморкаясь в бороду.

— Быть не может! — испугался Мамонтов.

— Беззубый не может, а кость гложет, — сердито ответил Ероха. — Сдался бы мне твой город, кабы мою нору не разорили. От бора только пни да горельник остались. По всему приволью визг стоит — остатки допиливают, — и, указав на рысь и сову, вздохнул. — Все, что от Раздолья осталось. Поскребыши. Да еще мышка в коробе.

— Понимаю. Сочувствую. У самого мастерскую отобрали. Ну и вонь от тебя, Ерофей, — сморщил нос Мамонтов.

— Еще бы не вонь, — согласился леший, привязывая рысь к дверной ручке. — Какой уж месяц до тебя пешкодралом добираюсь. Вся одрань сопрела. Облохматился весь, обремкался, блохами да вшами обжился. Свербеж по всему тулу.

— Блохи — лохи, вши — хороши. Давай в ванную, — перепугался хозяин, — потом поговорим.

Оглядевшись, Ероха посадил сову на лосиные рога, и она тут же испражнилась.

Мамонтов поморщился, но промолчал: по гостю и собаке честь, а сове тем более. Хотя хуже приметы нет, чем с совушкой-вдовушкой в гости ходить.

Вальяжной походкой барина из спальни вышел недовольный кот — посмотреть, кто без спросу шумит в его владениях. Увидел рысь и зашипел, выгнув спину. Гостья посмотрела на него без эмоций, но дерзко. Плотоядно. Кот шерстяной молнией шмыгнул в зал и взлетел на верхнюю навесную полку (два метра пятьдесят сантиметров над уровнем пола), побив, таким образом, мировой человеческий рекорд по прыжкам в высоту. По пути он опрокинул кружку, набитую карандашами. Рассыпались по всей комнате.

— Знатное корыто, — похвалил Ероха ванну, но засомневался. — Нельзя мне мыться. Шея у меня скрипит. Должно, поруб ветром надуло.

— Ничего твоей шее не сделается. Полезай в воду.

— Колодезная али родниковая?

— Лучше не бывает, — заверил лешего Мамонтов, — водопроводная.

Ероха подставил руку под струю:

— Ишь ты! Горячих ключей.

Уложив лесного гостя в городское корыто, Алеандр быстро смел в кучу лохмотья и, придерживая их шваброй и совком, на вытянутых руках отнес в мусоропровод. Рысь зашипела, но пропустила. Тварь, а понимает гигиену.

Долго отмокал Ероха в горячей воде. Сопел, вздыхал, почесывался. Из облака пены торчала лишь кудлатая башка, да перископом выглядывало мужское достоинство размеров преудивительных. Царапая плешь, леший рассуждал в открытую дверь:

— В Раздолье человек цельный живет. Целиковый. Весь в себе человек, не частичный. Он себе и жилище сам построит, и валенки скатает сам, и землю спашет — никого не попросит. Весь свет вымри — да и горький хрен с ним — вода чище будет. Он один проживет, обойдется. Потому и в многолюдье не лезет.

А у вас, я примечаю, человек сильно дробленный. Частичный. Осколочный. Дребезга на дребезге человек. Вот ты, художник, на что горазд, кроме как картинки красить? Овчину выделаешь? Шубу из овчины сошьешь? Онучи сварганишь? А ничего ты не можешь, кроме как перышком скрипеть.

— Перышком уж давно никто не скрипит, — отозвался Мамонтов из кухни. — Я, брат Ерофей, по электронной почте письма рассылаю. Про компьютер слышал? А еще яйца вкрутую могу сварить. Ты как к яйцам относишься? Вкрутую предпочитаешь, всмятку, сырые? Или яичницу с колбасой и помидорами изжарить? А может быть, омлет?

— Я за друга последний кусок съем, — отозвался Ероха. — Какая разница, крутое яйцо, сырое яйцо, жареное яйцо — все одно яйцо. Как ты сказал компю… компо… компотер… Тьфу! Вот даже перышком скрипеть разучился. А заведи тебя в лес?

— Я, Ерофей, и в городском парке пропаду, — охотно сознался Мамонтов. — Заведи меня в парк без народа — заблужусь и с голоду помру.

— Сейчас, чтобы одного цельного человека собрать, много нужно дробленных сложить, — злорадно обрадовался признанию леший. — Один — только иголку умеет ковать, другой — только точить. Третий обучен в иголке дырку делать — и ничего более. А взять тебя, так, кроме вставить в иголку нитку, чего умеешь? Мало, мало цельных людей осталось. Яйца-то вороньи?

— Раскатал губу. Может быть, еще перепелиные?

— И кто же такую баню без каменки придумал? В бане мыться да не париться, что на карточке жениться. Плохая баня, — ворчал леший, покидая городское корыто.

Как был босой, прошлепал в кухню. Одной рукой мокрую бороду держит, чтобы по полу не волочилась, другой — срам прикрывает.

Только Ерохин срам и двумя руками не прикроешь.

Видит: вместо его ремков, на стуле городская одежда висит. Забеспокоился:

— Хозяин, где мое добро?

— Вернись-ка в ванную да бороду отожми. Посмотри, какую лужу наделал. Не в лесу.

— Где моя одёжа? — настаивал на своем леший.

— Одёжа, — фыркнул Мамонтов. — Выбросил я твое хламовище.

— Эх, Ероха, Ероха, — пожалел сам себя леший, — одна теперь у тебя одёжа — волосня да кожа. Выбросил. А ты ее наживал? Эх, хозяин, на помойную яму не напасешься хламу.

— Одевай, что на стуле висит.

Понюхал леший городскую одежду. Нашатырем пахнет. Сморщился и чихнул. Напялил джинсовый костюм и оборотился в авангардного художника. Сам себе понравился:

— Была бы изба, — молвил, любуясь зеркальным отражением, — будут и тараканы.

Спохватился:

— А короб мой не выбросил? Смотри! Там у меня травы да корешки разные. Есть лютые, есть целебные. Приворотные, отворотные. Скажем, надо тебе бабу приворожить…

— Боже упаси! — замахал руками Алеандр Павлович.

А в руках, между прочим, держал он нож размером с римский меч гладиус.

Сковорода тоже возмутилась: зашипела, заскворчала, перепугав трехлапую рысь.

— Рассказывай, Ерофей, что случилось с Раздольем? — сказал Мамонтов, раскладывая по тарелкам яичницу.

— Что рассказывать — погорело да вырублено.

— А народ, куда же смотрел?

— Народ — мухомор ему в рот, — нахмурился Ероха. — Народ тишком лес и жег, чтобы потом по горелому рубить. Умаялся, поджигая. Ты, думаешь, легко лес поджечь? Когда и от окурка заполыхает, а когда и с бензином не горит. Сожгли, оставили сиротой.

И леший, не переставая есть, заплакал.

Тот, кто видел плачущего лешего, не даст соврать: зрелище невыносимое.

Прежалостное.

Смотреть на плачущего лешего без слез невозможно.

Как если бы вдруг зарыдал, содрогаясь плечами, шоколадный Пушкин.

Ну, как его после этого есть? В его же собственный день рождения…

Алеандр Павлович глаза кулаками трет и думает: написать бы плачущего Ероху, лешего из Раздолья. Сидит он на обгоревшем пне, а вокруг черная от гари земля и — пни, пни, пни… Да, и среди леших встречаются недотепы и неудачники. Хороший леший лес не проворонит.

Главное, не знаешь, что и сказать, как утешить.

Достал Мамонтов из холодильника курицу и разрезал надвое ножницами.

— Ты это куда? — спросил горестно Ероха.

— Рысь твою покормить.

Слезы у лешего тут же и высохли:

— Вот еще, — зверя баловать. Нечего поважать! Зверь сам должен пропитание добыть.

— Это тебе не лес. Город. Всегда на охотника охотник найдется. Сам не заметишь, как тебя добудут.

— Да, страшно тут у вас, — согласился Ероха, прислушиваясь к грохоту трамвая за окном.

Дом сотрясло. В стаканах зазвенели чайные ложечки.

Гул за окном — несмолкаемый, неотвязный, как шум в голове. Год-два раздражает. Но потом привыкаешь. И уже не замечаешь.

— Как же ты меня разыскал, Ерофей?

— А по квиточку.

— По квиточку? Визитка, что ли? — догадался хозяин, сердясь на себя за обычай раздавать свой адрес всякой нечисти.

В соседней комнате раздался жуткий визг и утробное урчание.

Бросился Мамонтов, но бедного кота уже нельзя было спасти. Самое лучшее для несчастного животного — чтобы его как можно скорее сожрали. Рысь подняла окровавленную морду и, оскалившись, посмотрела с угрозой: и не думай, не обломится тебе персидским котом позавтракать.

Леший не разделил печаль Алеандра Павловича:

— Я же говорил — добудет. Еще добро на нее, прокуду, переводить, — и намекнул на промах хозяина: — К яичнице хорошо горилка идет.

— Где я тебе горилку возьму? Да и не пьют в городе с утра, — сердито ответил Мамонтов, переживая гибель кота.

— Досада. Хреново живете, — пожалел Ероха горожан. — Хмель — радость, похмелье — беда.

— А, впрочем, помянем Пушка, — вздохнул Мамонтов, доставая из холодильника ржаную водку.

Выпили.

И как в Раздолинский лес перенеслись.

Так легко на душе стало. Привольно и грустно. Глаза закроешь — сосна хвоинками шуршит, родник журчит.

— Хороший человек был кот Пушок. Жизнь прожил — мыши не обидел, — вздохнул хозяин. — Как думаешь, Ерофей, есть у котов рай?

— Нашел по ком кручиниться, — обиделся леший. — Ты бы лучше меня, сироту, пожалел. Лишили родного угла. Бесприютный я, обойденыш.

— Найдем тебе угол. Доживем до субботы, отвезу и тебя, и твое зверье в горы. Там этого леса — на всех леших хватит. Повезет — лешачиху себе найдешь.

— Что за лес? — живо заинтересовался Ероха.

— Ель, — ответил с гордостью Мамонтов. — Любую выбирай и живи под ней, как в юрте. Ни дождь тебя не достанет, ни снег.

— Ель? — разочаровался Ероха. — Ель — дерево темное, тяжелое. Я к сосне привык. Сосна — дерево легкое, веселое.

И налились его дикие шары синей ностальгией.

— Не видел ты, Ерофей, тянь-шаньской ели. Впрочем, сосна так сосна. Найдем и сосну, — согласился Мамонтов и размечтался. — Вот определю тебя, а по выходным в гости буду ходить. Приду, а ты меня ягодами, грибами угостишь…

— Ишь ты, ягоды-грибы. Раскатал губу, — проворчал леший.

— Ну, я тоже не с пустыми руками. А как соскучишься — ты ко мне. Милости просим. Можно и без ягод. А то живу я, Ероха, извини, хуже лешего. Ни друзей у меня, ни товарищей.

— На хрен бы они сдались, — поддержал разговор Ероха. — У царя да нищего товарищей нет. А что же хозяйка?

— Хозяйка? Ушла хозяйка.

— Покинула? Ах, ты кукушка рябая! Что? Спутал мед с горчицей? Хочешь, я ее приворожу? Или в лягушку определить?

— Нет-нет! — испугался Мамонтов и добавил, не сумев скрыть злорадства. — Пусть этот гад Папашин насладится неземным счастьем по самое не могу.

— Гад гада блудит — гад и будет, — успокоился Ероха.

Предложил Алеандр Павлович Ерохе диван в зале. Отдохнуть с дороги. Но леший таких излишеств не понимал. Устроился на полу, положив под голову короб. Опасается: задремлет, а короб и выбросят в мусоропровод.

А что в коробе? Да все его богатство. Запах сгоревшего леса.

Лежит, безмятежный, в уголку, с мышкой играется.

Она у него в бороде прячется, а он ее ищет.

Найдет и крошками с руки кормит.

Кроме дивана и книжных полок, в зале — никакой мебели. Вдоль глухой стены стояли три велосипеда. Один — гоночный доходяга с «трубочками» не толще мизинца, другой — горный крепыш с агрессивными, как у мотоцикла, протекторами, третий — для дальних путешествий. С багажниками спереди и сзади, «штанами» по бокам заднего колеса. Между велосипедами — четыре пары горных лыж. На все случаи. И для утоптанных трасс, и для пухляка, и для акробатики. Строгая классика и «ласточкин хвост» для лентяев. К стене напротив привалены холсты, натянутые на подрамники. По стенам между навесных книжных полок развешены картины, колеса, рюкзаки, цепи, ботинки, ледорубы, веревки, крючья и карабины.

— Телевизор включить? — по привычке городских людей предложил гостю развлечение Мамонтов.

На телевизоре, кстати, тоже стоят горнолыжные ботинки. Как пришельцы из космоса.

Листает хозяин пультом каналы, думает: чем бы таким лесного жителя удивить? Одна реклама. На фига лешему сухие подгузники? Разве что канал для охотников и рыбаков? Все природа.

Только включил и на тебе: счастливый новый русский в выглаженном камуфляжном костюме, улыбка во весь румяный блин, лихо расстреливает африканского слона. Отдача от ружья такая, что панама слетела, да и сам мерзавец чуть из телевизора не вылетел. Бедный слон лежит на животе, раскинув отказавшие ноги, и смотрит на этого клопа двуногого: за что? А вокруг убийцы, охраняя его от умирающего животного, с «калашниковыми» на изготовке стоят черные автоматчики.

И обыкновенному человеку без омерзения и ужаса нельзя смотреть канал для убийц по страсти, что уж говорить о лешем.

Мышке хорошо — мышка в бороду спряталась, а бедный Ероха смотрит во все глаза на экран — волосы дыбом, дышит, как заяц в петле.

Мамонтов спиной стоит, не видит впечатление гостя, про свое рассказывает:

— Вот этот палач, Ероха, и есть тот самый Папашин, что жену у меня увел. Представляешь, сколько он денег на поездку выбросил. А для чего, ради какой великой цели? Чтобы на другом континенте убить ни в чем не повинного гиганта, который в сто раз умнее, чище и благороднее его. На эти деньги лесничеству в Раздолье лет пять можно было бы безбедно жить. Это заставка. Сейчас он о своих подвигах поведает. Потом другие убийцы будут делиться опытом, как легче и безопаснее перебить оставшихся на планете животных, как правильно расчленить жертву и что приготовить из трупа.

И действительно на экране появился убийца и торговец оружием Папашин. Задыхаясь от восторга, он стал рекламировать полую пулю, которая, попав в живое существо, раскрывается лепестком ромашки и, вращаясь, как нож мясорубки, вгрызается в сочную от крови плоть, рвет мышцы, крушит кости и сухожилия.

— Прав был Николай Васильевич: три беды у России — дураки, дороги и телевидение…

Алеандр Павлович Мамонтов, человек по преимуществу молчаливый, сдержанный и в меру объективный, как и многие его современники, часто ругался с телевизором, при этом терял чувство такта и справедливости. Он ошибочно полагал, что величайшее изобретение человеческого гения — телевидение — призвано служить высоким целям образования, просвещения и повышения культурного уровня населения. Заблуждался, однако. Служило оно, по его мнению, исключительно целям наживы, растления малолетних и пропаганды пошлости.

Темная личность этот Мамонтов.

Между тем на экране появились два упитанных, лоснящихся благополучием мужика с благообразными лысинами апостолов. Скрестив руки на пузах, они с видом народных академиков беседовали. Один рассказывал, как правильно убивать лося. Другой дотошно уточнял нюансы и детали.

На экране замелькали кадры охоты. Истощенного голодом и долгой погоней, утопающего в снегу лося выгоняли под выстрелы одетых с иголочки пузанов. Те неумело убивали его из великолепных коллекционных ружей. И также неумело и долго добивали бьющееся в агонии животное. А потом волочили по лесной дороге за вездеходом, стянув на шее трос. Долго фотографировались, позируя у перепачканного снегом и кровью трупа.

— Тьфу! Наверное, когда-то и каннибализм считался вполне нормальным и законным занятием. А я бы признал лишь один вид охоты: охоту на охотников. Если считаешь себя вправе ради удовольствия убивать живые существа, ты должен признать право за другими рассматривать и себя в качестве объекта охоты. Какое это, должно быть, удовольствие — убить убийцу прямо на месте преступления, — размышляет Мамонтов, растирая виски: от бессильного гнева разболелась голова. — Всплыть бы внезапно перед китобойной флотилией на подводной лодке и — торпедами их, торпедами…

Разошелся. При чем здесь, скажите, китобои?

Оглядывается на странный звук, а Ероху хоть в реанимационную палату неси.

Он уже говорить не может, только руками от этого кошмара, как от мошкары, отмахивается: сгинь, сгинь, сгинь. Сколько этих безобидных сохатых на его глазах положили ради забавы. А тех, что остались, добили в степи, где они искали спасения, покинув горящий лес.

Лешим, чтобы вы на всякий случай знали, вредно смотреть телевизор. Причем не только канал для охотников. Проявите гуманность.

Еле отпоил Мамонтов гостя водой из крана.

И пульт на всякий случай в ящик стола спрятал. Подумал. Закрыл на ключ. Еще подумал. Спрятал ключ в карман.

— Ты, Ерофей, отдыхай с дороги, а я по делам схожу. Вещичку в художественный салон снести надо.

С этими словами Мамонтов выбрал из поленницы холстов, натянутых на подрамники, картину. Прислонив ее к стене и отступив, принялся с суровым видом разглядывать. На ней был изображен деревенский бревенчатый дом, разрываемый изнутри живым деревом. Ветви, сдирая с себя кору, выпирали в окна, дверь и дымоход, проламывали крышу, раздвигали звенья сруба. Этакий неудержимый растительный взрыв, разносящий на клочки патриархальный уют. Казалось, что ветвь, выбившая раму, выпирает из полотна — вот-вот хлестнет по лицу.

Вообще-то Мамонтов не голодал. Его неплохо кормила пешеходная улица возле центрального универмага. Холсты, которые он иногда писал для души, могли бы дождаться и лучших времен. Но в художественный салон «Голубая подкова» его гнала нужда не материальная. Этой ночью ему снова приснилась хозяйка салона. А сны — не телевизор. Программу не выберешь.

Леший из Раздолья, как и любое природное существо, отличался скверной привычкой заглядывать дареному коню в зубы. Другими словами, в любопытстве своем был крайне неумерен.

— И много ли сала хочешь выменять? — спросил он, взяв в руки картину.

Причем держал ее вверх ногами.

— Сало? Какое сало?

— Сам же говоришь: художественное сало.

— Салон, — поправил Мамонтов.

— А я что говорю: сало, солонина. Разве с тобой пойти? Как бы лихой человек не отнял. Идем, втетерим лубок.

— Короб-то оставь.

— Как можно без короба! — удивился Ероха. — Ягодку сорвешь, грибок найдешь — куда положить? Ненастье случится — в короб залез да переждал. Давай-ка твой лубок — в короб и спрячем.

Алеандр Павлович Мамонтов, как и каждый художник старой школы, полжизни проводящий на этюдах в заповедной глуши, характером и внешностью похож на лешего.

То, что всякий леший похож на художника-передвижника, давно известно всякому, кто видел портреты Ге Николая Николаевича, Мясоедова Григория Григорьевича или того же Шишкина Ивана Ивановича. В славном этом товариществе вообще не встречалось художника без бороды. Причем бороды косматой.

А глаза? Посмотришь и поймешь: души у леших и художников родственные.

Чтобы почувствовать лес как живое существо, немножко да надо быть лешим.

Конечно, в наше время появилось много людей, называющих себя художниками, но к дикому естеству природы ни малейшей тяги не имеющих. Для них и сквер — тайга дремучая, и газон — поле дикое, привольное. К лесу они относятся жеманно, с брезгливой снисходительностью гламурных дам. Люди эти настолько убеждены в своей гениальности, что умение рисовать считают для себя совершенно излишним и смысла в пленэре не находят. Если приглядеться к этим ребятам повнимательнее, то обнаружится единственное произведение, созданное ими, — они сами. Упивающееся своей гениальностью, полотно на двух ногах. На любой тусовке экспонируют они себя в самом выгодном свете, оборачиваясь наиболее изящной стороной невероятно своеобразной натуры к состоятельным зрителям. В этом искусстве нет им равных.

Ну и ладно. Есть гуси дикие, перелетные, а есть домашние. И что с того, если домашний гусь не умеет летать? Но как гордо несет он свою золотоклювую голову! Как звонко гогочет!

Впрочем, всегда найдутся знатоки, которые будут уверять вас, что уподобление художника лешему не имеет смысла, поскольку леших в природе нет.

Если рассуждать так, то можно договориться до того, что и лесов не существует. Ведь что такое леший? Леший — душа нетронутого леса. Много ли неоскверненных лесов осталось в нашем мире? Да, все чаще встречаются истоптанные вдоль и поперек дикоросы без леших. Скоро и лесов не останется. Ну и что? Можно ли на этом основании утверждать: леса — выдумка?

Нет уж, как хотите, а лес без лешего — не лес, и художник, чья душа не родственна лешему, — не художник.

Есть леший, нет лешего — разве в этом дело? Вопрос один: останутся ли леса?

Кому приятно смотреть, как пилят живое дерево?

Это мало чем отличается от убийства животного.

Неизбежно настанет время, когда за срубленное дерево будут судить, как за убитого человека.

Давно пора.

Скоро деревьев останется меньше, чем людей.

В то время, когда Мамонтов впервые приехал на родину невесты в деревушку Раздолье, лес, окружавший его, отличался редкой дремучестью.

Колдовское место.

Между лесным массивом Раздолье и деревенькой Раздолье не было границ. Коричневые растрескавшиеся бревна, составляющие избы, выросли в этом же лесу, на этой мшистой почве. В жилищах не было ничего чужеродного. Вначале они были соснами, здешним камнем и глиной. И дятлы не делали различий между живыми деревьями и срубами. Случалось, молодые лоси, пугая женщин у колодца, перебегали единственную улицу, а из окна на ближайшем дереве можно было увидеть рысь, горящим глазом следящую за домашней живностью. Брысь, прокуда такая, брысь!

Сидит как-то Мамонтов на последней ступени крылечка, с тестем беседуют. Тесть самовар разжигает. Под ним — березовый чурбан. Двор травой-муравой зарос. Вдруг слышат — Алена кричит: «Папа, папа! Иди скорей сюда. Здесь змея!» — «Желтая? За сараем?» — спрашивает тесть. — «Желтая. Толстая». — «Не бойся. Это наша змея. Мама ее подкармливает. Попьет молоко и уползет».

И люди Раздолья были существами этого леса, так же как населявшие его птицы и звери. Среди них мало было приезжих. Матери и отцы, родившие их, были вскормлены растениями и животными этой земли, вспоены ее родниками. Третье поколение раздолинцев дышало целебным, приворотным воздухом своего леса, верило в нечисть и нежить, опасалось сглаза местного колдуна.

Сразу за огородом начинались дебри. И так эта глушь переливалась красками, светом и тенью, так пахла теплой корой, земляникой и грибами, так угрюмо и в то же время убаюкивающе гудела хвоей и листвой, что разве только художник-супрематист не поддался бы на эту ворожбу. Да и то — вряд ли. Здесь было все — и свет, и цвет, и настроение. Оставалось подчиниться колдовству и добавить немножко сердца.

В первое же утро, с этюдником за плечами и корзиной в руке, вошел Алеандр в лес и — заблудился. Бродил, разинув рот, как по старой сказке, и забрел в места нехоженые, прямо скажем, жутковатые. Сосны все выше, стволы — толще да мшистее, гул мрачнее. Трухлявые деревья в тени догнивают — не перешагнешь. Иное в диаметре — по пояс, иное — по грудь, а случается и выше человеческого роста. Нутро выкрошилось — заходи, как в сквозную трубу, и живи, если нет другого хозяина.

До грибов ли? Ходит Мамонтов — этюды набрасывает, заповедную глухомань собирает. Слушает шум деревьев — лесной заговор. В полдень, не зная того, вышел он к самому гиблому месту — Чертовому болоту. Кочки, что стога в поле. Трава с макушек свисает — под горшок стрижена. И кто-то хохочет, как сорока стрекочет.

Душно, сумрачно, глухо. Болотом пахнет. Жажда мучит.

Куда идти — направо, налево, вперед, назад? А, все равно! И решил Мамонтов по наивности городского жителя: ноги выведут.

На ноги надеяться — долго плутать.

Забрел Мамонтов в такую глухомань, что само Чертово болото в сравнении с ним — Красная площадь.

Кричать пробовал. Но горло пересохло. К тому же пропало привычное лесное эхо. Минуту назад тресни сучок под ногой — на Луне слышно. А сейчас кричи хоть закричись. Вопль до пятой сосны долетает и глохнет во мхах да в хвойной подстилке.

И вот видит Мамонтов в просвете деревьев — впереди, спиной к нему человек в холстяной рубахе навыпуск ползает. Локти травяным соком испачканы. Штанины обремкались. Босой. Пятки коричневые под цвет копыт. Ползает мужик и что-то в хвощах и папоротниках руками шарит. Должно быть, семейку грибов надыбал.

— Эй, земляк! — сиплым голосом окликает его Мамонтов. — Как к Раздолью пройти, не подскажешь?

Ползает. Не слышит.

Подошел Мамонтов поближе, а у мужика…

Тьфу три раза — не моя зараза!

…Головы нет.

Дыра вместо шеи, а из дыры розовые, с зеленым оттенком пузыри вздуваются и с бульканьем лопаются. Лесная мошкара над дырой золотым столбом вьется.

Попятился Мамонтов. То есть как — попятился? Побежал задом наперед. Вприпрыжку. И через пень споткнулся. Этюдник — в одну сторону, корзина — в другую, Мамонтов — посередине распластался.

Странно выглядел этот пень в замшелой глуши, не видевшей пилы и топора. Срез свежий, а спиленного ствола нет. И никаких примет падения или волочения. А сквозь годовые кольца как бы сочится, проступает вишневый сок. Рядом с пнем — муравейник. В муравейнике отрубленная голова на левой щеке лежит.

Правое ухо груздем топорщится. Борода размером с полотенце, зеленая — под цвет мха. Волосы на голове чуть бороды короче. По волосам, по лицу муравьи ползают. Один на реснице качается. Да вдруг ухо у головы по-кошачьи выворачивается в сторону Мамонтова. Голова — хлоп, хлоп — веком, глаз открыла, покосилась на Мамонтова и говорит тихо-тихо:

— Заплутал, мил человек? Приставь-ка меня к тулову — дорогу укажу.

И смотрит пронзительно, не мигая. А по открытому глазу, по белку, по зрачку муравьи снуют, суетятся. Умный человек на месте Мамонтова не стал бы слушать отрубленную голову. Ноги в руки и — бежать, часто пятками сверкать. Своя голова умному человеку дороже.

Но Мамонтов — что взять с художника? — всегда действовал по принципу: лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал.

Поднял он голову за кудлатые волосы, хорошенько встряхнул, освобождая от муравьев, и понес к ползающему туловищу. Приставил. Воссоединил. Совпало.

Туловище село, придерживая руками голову за уши, покрутило туда-сюда, устанавливая как надо. Заперхала голова, закашляла.

Видно, по недосмотру травинка или волосинка в горло попала. А то и муравей заполз. Щекотно. Слезы и из глаз, и из носа текут.

— Принес бы ты, мил человек, слезы лесной — живицы сосновой, — просит, сипя и кхекая, восстановленный мужик. — Траву лопух по такому случаю найти бы, да где ж ее в темных дебрях взять.

Наскреб Мамонтов смолы с красных стволов на палитру.

Сидит мужик на кровавом пне, голову за уши держит. Ждет, пока прирастет, не шевелится. Мамонтов его с мастихина смолой кормит, а он жует, морщится и бранится:

— Озорники, проказники! Наблажили — башки лишили.

— Кто же это вас, папаша, так неинтеллигентно?

— Степняки-полевики, нечисть норная. Не любят леса. А леший лес посечь не даст. Вот и надо лешего извести. Опоили мужиков, оговорили лесного дядьку: ни одной девки да бабы, что в лес по ягоды ходили, не пропустил, в каждой избе по лешачонку растет… Вот мужички и обиделись. Осерчали.

— Так вы, папаша, леший?

— Я человек лесной, хожу босой, борода из моха — зовусь Ероха. Сними-ка, мил человек, свою рубаху, выверни да одень изнанкой наверх. Да обувку с ноги на ногу перемени.

— Это еще зачем?

— Затем, что так надо. А в другой раз придет охота грибы ли, ягоды ли пособирать, выйди за горбатый мост на забытую дорогу и, не дойдя чуть до лосиной мочаги, закрой глаза да скажи: «Приведи меня, дорога, к Ерохе без подвоха». Да и отсчитай, глаз не открывая, девятьсот девяносто девять шагов. А как отсчитаешь, тут — вот он я — буду.

Видит Мамонтов: по рубахе лешего к шее муравьиная дорожка тянется. Хотел смахнуть насекомых, но Ероха не позволил:

— Не тронь, мил человек. Без муравьиной кислоты башка не прирастет. Уж они свое дело знают, не дадут дедушке сгинуть. Терпение — спасение. Ну, ступай глаза закрывши.

— Кто же «глаза закрывши» по лесу ходит? — удивился Мамонтов. — Раз шагнешь, другой шагнешь, а на третий — глазом на сучок и напорешься.

— Ступай, не перечь. Да берегись: пока девятьсот девяносто девять шагов не отсчитаешь, глаз не открывай. Откроешь — век по лесу плутать будешь. Тут такие тропинки, что только слепому и ходить. Да язык-то узлом завяжи. Проболтаешься деревенским — онемеешь.

Закинул Мамонтов этюдник за плечо, пустую корзинку подобрал и пошел, глаза закрывши. Идет по густому лесу, как по степи, — ни ветка его по лицу не хлестнет, ни сучок под ногой не треснет. Только свист в ушах. Как с горы на лыжах катится.

Отсчитал положенное, глаза открыл — стоит у межевого столба возле посадок, а в прогалину крыши тесовые видны. Тракторок лениво тарахтит, петух орет не ко времени — в суп просится, собачка весело тявкает, и кто-то в лесу аукается для забавы.

Правую руку оттягивает груз.

Смотрит: корзина всклень грибами полна. Исключительно белыми. И все, как под циркуль, один в один, словно сочни рюмочкой нарезали. Ядреные, пахучие. И хоть бы одна червоточинка, хоть бы одна проедина. Ни пятнышка. Частенько после того раза художник Мамонтов по слепому пути в гости к Ерохе ходил.

Шея у лешего приросла к туловищу быстро и прочно. Как автогеном приварили. Только гибкость потеряла. Не поворачивалась. Носил Ероха свою голову слегка закинутой назад, будто монарх во время коронования — величественно и гордо.

Царская осанка. Хоть монеты с него чекань. Одно неудобство: чтобы оглянуться, приходится всем телом разворачиваться. Как танк, у которого башню заклинило.

Сядут, бывало, художник с лешим на белые мхи, ноги калачиком, беседуют. Мамонтов между разговорами лешего пишет. Ероха из ивы ли корзину, из бересты ли кузовок плетет. Уши на каждый шорох, как у кота или жеребца, прядают.

И много за разговорами выведал Мамонтов лесных тайн. Узнал он, что зимой местные лешие прячутся в дупла и впадают в спячку. Мимо пройдешь, подумаешь: старое дерево скрипит. А это не дерево скрипит. Это леший, как младенец в люльке, храпит да сладко позевывает.

И только во время метелей и больших снегопадов встают лешие поразмять косточки. Пробежится лесной дядька с белой вьюгой вперегонки по своим владениям, осмотрит хозяйство — и снова в дупло до следующей непогоды. Не любят лешие на снегу следы оставлять. А в пургу опасаться нечего. Пробежался — след тут же и замело. Иной раз и в хорошую погоду прогуляется. Но все больше ночью. Скачет с дерева на дерево, как белка. Только сучья трещат.

А между собой лешие друг друга иначе как Страхом не называют. Того шибче уважают, кто страха больше на гостей наводит.

Мамонтов слушает, кивает. Лес жив, пока в нем обитает страх, нечисть то есть.

Нечисть, чистое дело, к тому и предназначена — лес охранять. Чище дела нет.

Вот он — страх, хранитель дебрей, — сидит перед ним, прутьями перестукивает. И как только решат мужики — нет страха, конец придет и лешему, и лесу. Уж если и есть на свете нечисть, то это — алчный человек, потерявший страх.

Именно в Раздолье, лесном острове среди бескрайней степи, в беседах с лешим открылась художнику Мамонтову причина русской неизбывной тоски.

Русский — человек леса. Веками жил он в дремучем уюте непроходимых лесов. Лес давал ему богов, защиту, пищу, представление о красоте и родине.

Но человек сам выжег, вырубил его дерево за деревом. И вот вместо привычного леса обнаружилась голая равнина, степь без конца и края, где укрыться негде.

Русская тоска — тоска лесного человека в пустом пространстве степи, тоска по лесу. Тоскует лесная душа по лесному раю. Тоскует и кается.

Да, именно так. Кто были предки Мамонтова? Лесные люди, то есть, собственно говоря, лешие. Но вдруг вместо леса — степь. Голая, скучная. Затоскуешь.

И в этой тоске — большая доля вины. Лишив себя леса, русские перестали быть русскими. Так уж получается: прежде чем вырубить лес, нужно убить его душу — лешего. Приятнее думать, что леший — вымысел, сказка.

Особенно, если сам ты — леший.

Хозяйка художественного салона «Голубая подкова» Гламура Ивановна Птурс носила траур по поводу безвременной кончины пятого мужа.

У каждого есть тайное событие, определяющее всю остальную жизнь.

Тридцать лет тому назад на шестилетие Гламурочки подарила ей мама громадных размеров торт. Весь в кремовых буклях и завитушках. И ужасно жалко стало сластене делиться этим чудом с соседской детворой. Заперлась девчушка в дощатом туалете и там, над зловонной дырой, под жужжание зеленых мух, давясь и преодолевая отвращение, в одиночестве съела подарок. До последней крошки. А пальцы облизала. Как только влезло столько крема в такую крохотулю?

И стало ей так плохо, так плохо, что и сегодня, зрелой женщиной, она избегает кулинарных магазинов, поскольку не может без содрогания и приступов тошноты смотреть на торты и пирожные.

Об этой истории не знает никто, кроме пяти покойных мужей.

Всем им сама Гламура Ивановна, сладкая женщина, представлялась невероятно соблазнительным праздничным тортом. И, дорвавшись до неземного десерта, объелись они этим чудом до смерти. Невозможно было противиться притяжению дикого, необъяснимого очарования женщины, тридцать лет воздерживающейся от сладкого. Не вынеся томной, постоянно тлеющей, как молния в стволе, страсти, опустошенные и счастливые, они один за другим почили на ее пышной груди.

Черные одежды лишь добавляли Гламуре Ивановне страшноватого женского притяжения. Не хотелось ограничиваться пустыми словами соболезнования. Хотелось утешить ее немедленно, решительно и энергично. И очередной поклонник, полный сил и желаний, едва дождавшись сорока дней, отведенных на печаль, бросался в неугасимую топку любви и через год-другой сгорал в ней дотла.

И при этом самый последний лжец и льстец не смог бы назвать Гламуру Ивановну красавицей. Просто непонятно, чем она привлекала поклонников. Разве ресницами? Такие большие, что на них летать можно. Да глаза с приворотным блеском. Родись Гламура Ивановна в мрачное Средневековье, дни ее, несомненно, закончились бы на костре.

Наступало утро тридцать пятого дня траура, когда художник Мамонтов и леший Ероха переступили порог «Голубой подковы».

Госпожа Птурс страдала легкой простудой, слегка гундосила и встретила первых посетителей без особого радушия.

— Того нет хуже, как летние сопли, — посочувствовал ей Ероха. — Поставь-ка, хозяйка, самовар. Заварю я тебе травку, изведем мокроту. Недуг снадобье отыщет.

Прикрывши платочком носик, Гламура Ивановна с интересом посмотрела на незнакомца и послушно включила электрочайник. Внешность и манеры мужчины были столь первобытно изысканны и неподражаемы, столь мужественно просты, что ему приятно было подчиниться. Долгое время вращаясь среди актеров, художников и литераторов, госпожа Птурс, составляя мнение о новом человеке, доверяла исключительно интуиции и не принимала в расчет слова. В отличие от легкомысленных дам, которые придают слишком большое значение мужскому трепу. Таких легко заболтать. Каким был человек на самом деле, говорили пятикратной вдове интонации голоса, выражения глаз, мимика и телодвижения. Первое впечатление никогда не обманывало чутье женщины, обделенной сластями.

Но в этот раз, впервые за взрослую жизнь, она не обнаружила двойного дна. Слова пугающе привлекательного страшилища соответствовали мимике, выражению глаз и телодвижениям. Он не стремился произвести впечатление, то есть ввести ее в заблуждение относительно своих качеств. Но эта грубоватая честность и целостность производили впечатление аномалии.

Доставши из короба пахучие коренья, Ероха принялся растирать их между ладонями. Узловатые лапы издавали скрип и шорох каменных жерновов. Высыпав шелуху в кипящую воду, он забормотал скороговоркой — без выражения и знаков препинания:

— Забери, хорь, нашу хворь, закопай сопель под старую ель, уберись мокрота — сделайся сухота…

И все тише, все неразборчивее — слова шуршали в бороде, как мыши в опавшей листве. Древние, магические запахи заполнили салон современного искусства.

От одного аромата госпожа Птурс почувствовала значительное облегчение в носу, а, отпив глоток, сделалась совершенно здорова.

— Вы — художник, — сказала она посвежевшим голосом, — я угадала?

— Ай? — откликнулся Ероха, скребя бороду и с изумлением косясь на круп хозяйки. Родена на него нет.

— Художник, художник, — ответил за лешего Мамонтов.

— Живопись, графика, скульптура?

— Он лапти плетет.

— Ой, как забавно, — всплеснула руками Гламура Ивановна.

Взгляды хозяйки и лешего встретились, и Мамонтов увидел, как вспыхнула, зажужжав, между их глазами яркая вольтова дуга.

— Ай, лапти нужны? — игриво спросил Ероха и слегка толкнул плечом госпожу Птурс.

— Приносите, — ответила она, томно уклонившись, — на лапти всегда есть спрос.

От нее пахнуло горячей волной неутоленных желаний.

И они снова переглянулись. Да так, что Мамонтов позавидовал Ерохе и почувствовал себя неудачником, обреченным на ревность и развесистые рога. Вот уже лет пять, как женщины не смотрели на него такими откровенными глазами.

В груди у Ерохи, как в омуте, — будто золотой линь ворохнулся. Зрачки расплылись во весь хрусталик и пылали хмурым плотоядным огнем. Ноздри трепетали, втягивая вкусный запах вдовы. Мамонтовидная шерсть шуршала и кучерявилась. Матерый волк, обнюхивающий болонку.

Предвосхищая события, следует мимоходом отметить: интеллигентные женщины особенно чувствительны к дикой мужской силе.

— С такой лешачихой не знать бы мне лиха, — высказал Ероха скрипучий, занозистый комплимент и, сладострастно чмокнув, добавил: — Так бы и ободрал, как липку.

Кто знает, каких бы еще любезностей наговорил блудный леший печальной хозяйке салона, если бы на груди у нее не запел мобильник-кулон.

— Ф-р-р-р! — глухарем отпрянул от нее Ероха и уткнулся носом в скульптуру из пластмассовых бутылок и пивных банок — кентавр, сидящий на настоящем унитазе с газетой из цинкового листа. — Чур меня! Чур!

Волосы встопорщились, заискрились.

В пластмассовых бутылках, между прочим, для особой художественной выразительности окурки, мертвые мухи и тараканы напиханы.

Впечатление первобытной души от современной скульптуры обрадовало Мамонтова.

— Не пугайся, Ерофей, — усмехнулся он и пояснил с изрядной долей желчи, — это произведение искусства. Ты, конечно, спросишь, а что же тогда мусорный бак? Отвечу: мусорный бак — тоже произведение искусства, если художник решит выставить его. Именно так, милый Ерофей. Нишу заняли извращенцы. Лишь на том основании, что они извращенцы. А что могут сделать извращенцы? Извратить. Только, я тебя умоляю, никогда не удивляйся, увидев мусорный бак в художественном салоне. Этим самым ты ясно заявишь: я не извращенец. А раз так, что ты можешь понимать в искусстве? Современное искусство, мой дорогой Ерофей, могут понять только извращенцы. Я больше скажу: если ты не извращенец, значит — тундра, вечная мерзлота, бездарь. Нужно быть отчаянным человеком, самоубийцей, чтобы на дерьмо сказать — дерьмо.

Мамонтов говорил тихо, быстро и невнятно, что всегда вызывало раздражение и досаду у собеседников. И особенно — у собеседниц.

— А вы, Ерофей, не могли бы сплести чехольчик для сотового телефона? — мило улыбнулась хозяйка, хлопнув крышкой мобильника. — Этакий лапоточек.

— Ай? — повернулся к ней всем корпусом Ероха, которому еще не доводилось встречать людей, которые внезапно начинали говорить сами с собой.

— Мой личный заказ, — томно намекнула Гламура Ивановна, и при этом пышное бедро ее непроизвольно качнулось.

— Сможет, сможет, — мрачно заверил ее Мамонтов. — И чехольчик для мобильника, и бюст президента из лыка сплетет. Он у нас талантливый, как Буонарроти.

Ероха обиделся. Насупился. Хоть и леший, а матерных слов не терпел.

— Ваш старший брат? — спросила Гламура Ивановна, улыбаясь. — Угадала? Такой забавный.

— Что — похожи? — обиделся Мамонтов.

И украдкой посмотрел на свое отражение в медном пузе самовара.

Как два подберезовика.

Шары дикие. Нос гарпуном. Уши, что грузди. Оба сутулы, худы, несоразмерны, лохматы. Гражданин, вы в мультфильмах не снимаетесь?

— Ты чего к женщине пристаешь, чудо лесное? — хмуро спросил Мамонтов, когда они вышли из салона. — Давно башку не рубили?

— Коли конь на скаку да баба в соку, кто же о башке помнит? — отвечал легкомысленно леший. — Да и порубят — большая беда. Не первую голову на плечах донашиваю. А тюхтю, вроде тебя, и телята до смерти залижут.

Время от времени, недовольный собой, Мамонтов внезапно и беспричинно выходил из себя. В такие моменты он становился неуправляем и оскорбительно дерзок в отношении других существ — будь то животные, люди или лешие. Он знал, что следом, неотвратимый как похмелье после невоздержания, придет стыд. И стыд этот останется надолго, если не навсегда. Но сдержаться не мог.

Такое часто случается с людьми большого города.

Вот так однажды выйдешь из себя, а назад уже не вернешься.

— Будь я человеком грубым и невоспитанным, — сдерживая нехорошие чувства, развил мысль Мамонтов, — я бы сказал: с твоей рожей — не дальше прихожей. Но я человек, увы, интеллигентный и воспитанный, а потому промолчу.

Посмотрелся Ероха в лужу на тротуаре и ответил с достоинством:

— Рожа как рожа. На твою похожа.

Попытка доехать до дому на общественном транспорте с треском провалилась. Только автобус тронулся, как Ероха заорал благим матом:

— Отопри калитку! Калитку отопри! Побери тебя лихо одноглазое, пакостник! Отопри, не то морока напущу!

— Петрович, открой заднюю дверь, — крикнула кондукторша охрипшим от воспитательных бесед с пассажирами голосом, — мужчине бороду прищемило. Ишь, отрастил фартук. Ты хоть слово такое знаешь — «парикмахерская»? — И тут же открыла второй фронт: — Мужчина! Льготный проезд только для инвалидов по зрению. Все остальные платят. Какой вы слепой, мужчина, если очки носите? Платите или выходите! Петрович, тормози!

Выскочил Ероха из автобуса, как лось из загона. Никакими коврижками назад не заманишь. Кстати, доведется вам гулять по городу с лешим — непременно запаситесь крепким ошейником и коротким поводком. Никаких понятий о правилах дорожного движения.

Алеандр Мамонтов проснулся от нехорошего предчувствия. Прислушался.

В открытое окно доносились неприятные голоса. Нарушая утренний покой летнего утра, во дворе разгоралась ссора.

Мамонтов вышел на лоджию и заглянул в сумрачный омут двора.

— Ты чего это вытворяешь, борода?! — шумела внизу дворничиха, замахиваясь метлой, сделанной из степного чия, на скрытого за кронами деревьев злодея.

Метлу она держала как алебарду. Метла отливала золотом.

— А то не видишь, — спокойно отвечал ей невидимый из-за листвы Ероха, — лыко деру.

— А вот я сейчас у самого бороду-то выдеру, — грозила дворничиха, тыкая золотой метлой в густые заросли. — Отринь от липы, бомжина!

— Толку-то драть меня! — урезонил ее Ероха, судя по запальчивости дворничихи, продолжая свое природогубительное дело. — Я и рожей не пригож и на лапти не гож. — Послышалось хлесткое, ритмичное шуршание. Исчерпав все аргументы, горячая женщина пустила в ход оружие. — Ай, хлещи мои хрящи! — приговаривал Ероха, продолжая обдирать липку. — Банька есть у тебя, красавица? Пригласила бы в баньке попариться. Плеснули бы на каменку медовухи кружку, да похлестали друг дружку…

Наблюдая за битвой добра и зла с поднебесного девятого этажа, Мамонтов, зевая, отстраненно размышлял о лицемерном отношении горожан к природе. Город одним фактом существования губит вокруг все дикое и живое. И в то же время внутри себя, тесного, задымленного, с улицами, пораженными тромбами автомобильных пробок, пытается воссоздать жалкое подобие леса. Аквариумные рыбки, канарейки в клетках, кактусы на окне — что это, если не жалкие попытки возродить в отдельно взятой квартире отравленные озера и реки, вырубленные леса.

Между тем дворничиха расходилась не на шутку. Как бы дело до полиции не дошло.

— Ах, леший тебя побери! Деревня ты кудлатая! Понаехали лешие на наши головы!

— Какой же я леший без леса, — скромничал Ероха, — так, сирота бесприютная. — Повернувшись спиной к метле, сложил он надранное лыко в берестяной короб да как вскочит: — Ша! Остынь, баба, употела! Остынь, говорю, молоко скиснет! Будешь дитя простоквашей кормить — угрюмыш вырастет. Уймись, кикимора!

В два раза себя выше. Оскалился, да как зарычит.

Дворничиха взвизгнула и, оставив на поле битвы метлу, быстро побежала по дорожке, хлопая голяшками по женственно мощным ягодицам.

Лешему в городе, подумал Мамонтов, все равно что таксисту в дремучем лесу, не выжить. Дворники метлой не убьют — трамвай башку отрежет.

Куда это дворничиха побежала? Неужто в полицию звонить?

Ветвь каштана — дерево лет двадцать тому назад самолично посадил под окном художник — подозрительно вздрогнула.

Каштан, как и все деревья под окнами, был увешан колготками, мужскими трусами и женскими трусиками, старыми кроссовками, полотенцами и, пардон, использованными презервативами — всем тем, что выбрасывалось за ненадобностью и падало с лоджий самостоятельно — по недосмотру. Мамонтов подумал: опять что-нибудь сверху свалилось. Но ветвь продолжала раскачиваться. Из-под широких листьев медленно падали на землю клочья белой шерсти. Кто-то кого-то ел. И урчал.

Ну, все. Теперь уж точно без полиции не обойтись.

Трехлапая гостья завтракала чьей-то болонкой.

Из-за непроницаемо зеленой толщи листвы вышел Ероха и, задрав голову, зацокал языком. Каштан зашуршал, затрепетал нижними ветвями, и вскоре рядом с Ерохой появилась хромая рысь с окровавленным куском плоти в зубах.

— Собирайся, Ерофей. Бери зверье — в горы поедем.

Хмуро посмотрел равнинный леший на облитые сметаной вершины. Горы ему даже издали не понравились. Земля дыбом — что хорошего?

— И чего я там не видел?

— Поедем место жительства определять.

— Аль гонишь?

К такому повороту разговора Мамонтов был не готов. Неизвестно, что бы делал в дремучем лесу таксист, но леший, как ни странно, прижился в городской квартире. Да отчего же странно? Городская квартира по сравнению с Чертовым болотом имеет-таки свои преимущества. Взять ту же ванну. Опять же — ни дождя тебе, ни ветра. Да и комаров значительно меньше. Тараканы — это конечно. Но что за жилье без таракана?

— Дело такое, — смутившись, попытался оправдаться Мамонтов, — не положено рысям городских собак и кошек жрать. Да и тебе прописка нужна. А как я тебя пропишу, если у тебя удостоверения личности нет.

— Будет врать-то. Достоверения личности, достоверения личности… А Зюзя как же? Живет себе без всякой личности.

— Кто такой — Зюзя?

— А тот Зюзя, что под лестницей живет, сладко пахнет.

— Бомж, что ли? Ну, бомж — другой дело. Тараканы тоже без прописки живут.

— Какой такой бомж? Зюзя — леший с Ольхового урочища. Сиротинушка. Если хочешь знать, нас, леших, чьи леса свели, в городе, что груздей в березняке по осени.

— Что ты говоришь! И как же отличить бомжа от лешего?

— У лешего нюх лисий, глаз вороний. Уж чего-чего, а друг дружку за версту чуем. Иной и бороду откромсал, и в городское одет — на макушке шляпа, на носу очки, под мышкой газета. А от него лесным духом так и несет. Из Борового родимый, от туристов скрывается. Мимо пройдет и виду не подаст. С иным, что из леса попроще, конечно, переглянешься, подмигнешь.

— Значит, у вас, леших, вместо паспорта запах? Мне бы твой нюх.

Ероха в истоме закатил глаза под лоб.

— Нюх такой, что за сто шагов чуешь — мил ты бабе али нет. Так хмельным медком и тянет от родимой, так и пышет. — Ероха повел носом и сурово добавил: — Да и мужик, когда от тебя избавиться норовит, по-особому пахнет. От него как бы полынкой отдает. А то еще есть гриб такой — бздюха называется…

— Да не гоню я тебя, Ерофей, — покраснел Мамонтов. — Съездим, посмотрим. Понравится — останешься. Не понравится — вернемся. Только в наших горах такие дремучие места встречаются, что непременно понравится. Сам бы жил, кабы лешим родился.

— Дремучие, говоришь? — переспросил Ероха с недоверием. — Так, поди, горные лешие дрему-то поделили. Кто нас, чужаков, ждет?

— Посмотрим, погостим, познакомимся. Палатку возьмем. Поживу с тобой день-другой, пока пообвыкнешься, с местной нечистью подружишься.

— А липа в горах растет? — мрачно спросил Ероха.

— Лип нет, — сознался Мамонтов. — Зато дикой малины, барбариса, облепихи — пропасть.

— Облепиха — хорошо, — согласился Ероха, — и малина — хорошо. А без лешачихи тошно.

И вздохнул.

— Вот-вот! — обрадовался Мамонтов. — Может быть, и лешачиху сосватаем.

— Эх, бывало, ягодницу подкараулишь, — предался сладким воспоминаниям Ероха, — да заманишь в вишарник нетронутый. Ягода крупная, густая, вся, до одной, спелая — кусты так и разваливаются, так и гнутся до самой земли. Как увидит, сдобная, вишню, так, себя не помня, и кинется к ней. И ведро наполнит, и другое, уж и в подол рвет. А ты прячешься за березкой да ждешь, пока отрада, комаров не побоявшись, с себя штаны снимет, штанины на узлы завяжет и в каждую штанину по ведру высыплет. Тут уж не зевай… Да… А здешние бабы по ягоду ходят?

— Да как сказать. Уж если ягода есть, то, поди, и ходят. Дикой вишни, правду сказать, в здешних горах нет. И многим ягодницам ты нетронутый вишарник показывал?

— Да уж многие с вишней возвращались. В обеих руках — по ведру, на шее — штаны ягодой до отказа набитые, иной и короб берестяной подаришь, — вздохнул леший. — В Раздолье, чтобы ты знал, много моих детишков водилось. Что ни самый шустрый, то мой. Самые лесники да егеря из лешачат получаются. Манит дикая кровь в лес, манит…

— Не зря, значит, башку тебе рубили, — вставил, не утерпев, художник.

Посмотрел Ероха искоса на Мамонтова и голосом, полным подвоха, намекнул:

— Иной человек живет себе, а того не знает, что в его роду леший был. Так, скажем, век назад пошла молодка в лес по ягоду, а воротилась с подарком от хозяина. В положенное время народилось дитя, а на лбу у него не написано — мальчонка он или лешачонок. Мало ли что дикошарый. Вот я и говорю, кто знает, с кем его прабабушка миловалась.

С хмурым подозрением посмотрел на Ероху Мамонтов. Свою родословную далее дедушек-бабушек он не знал.

— И как же ты определишь, был ли в роду у человека леший?

— Не только я, — хмыкнул Ероха. — У такого и злые мухи по осени кровь не пьют. Каждая собака лешачью кровь чует, не говоря уж о лесном зверье. Корой болотной осины отдает и лосиными катышками.

— Это на что же ты намекаешь, Ерофей? — спросил Мамонтов, вспомнив, кстати, что он никогда не пользовался мазью от комаров. Кровососущие насекомые обидно пренебрегали им.

— Намекал покойник: не пора ли за лекарем послать, — ответил Ероха и вернулся к приятной теме. — Так, говоришь, ходят по ягоды?

— И по ягоды ходят, и по грибы. Да и просто ходят — туристами. Я тебя, пожалуй, с перевальцами познакомлю.

— Кто такие?

— Туристический клуб «Перевал». Исключительно женский. Все тетки в соку, упругие, и ни одной замужней. Каждую субботу-воскресенье через перевал Разбитых Термосов ходят. Я тебе, так и быть, тропу покажу. На перевале у них привал. Костер жгут, самодельные вина пьют, песни поют. Одиноких туристов заманивают, домашней сдобой угощают. Из таких теток самые лешачихи и получаются.

Но туристками Ероха не соблазнился: больно жилистые.

— Значит, нет в горах липы? — спросил он. — А телевизор возьмем?

— Ну, Ерофей, ты уж совсем развратился, — разочаровался в приятеле Мамонтов. — Молчал бы, не обнаруживал свой низкий культурный уровень. Телевизор! Горы тем и хороши, что там телевизора нет.

— Шоколаду возьмем? Возьми шоколаду. Ероха головой не пузат, да пузом мозговат, — сказал леший не без самоиронии.

Когда перед гостями из Раздолья со скрежетом и грохотом раскрылась дверь подъезда, на которой был написан масляной краской код замка, город, исключая черных дроздов и серых крыс, все еще спал. Лишь онемевшая после встречи с беспризорным лешим дворничиха шуршала с озлоблением золотой метлой у мусорных баков. Избегая встречи с бдительной женщиной, Мамонтов повел Ероху к гаражам кружным путем, прячась за кусты и деревья. Он чувствовал себя преступником, бегущим из тюрьмы. Сова на плече Ерохи крутила головой на все триста шестьдесят градусов. Неровно скакала рысь, подрагивая кисточками на ушах.

Гаражи стояли в глубине двора, за липами. Уродливые сундуки, сваренные из листового железа. Швы, как шрамы. Ржавчина пятнами проступала из-под шелушащейся краски. Двери гаражей служили полем битвы для непримиримо враждующих между собой фанатов рок-групп, которых объединяла лишь общая ненависть к попсе. Но встречались лозунги и призывы, понятные и музыкально необразованным гражданам. На дверях гаража Мамонтова было размашисто начертано: «Журфак — всем факам фак!» Ниже, в три цвета: «Не би-би мозги, дед!» Еще ниже — очень простая по исполнению и содержанию надпись. Такая простая и доброжелательная, что Мамонтов чувствовал подвох, но в чем этот подвох заключался, не догадывался: «Улыбок тебе, дед!»

Железная дверь деликатности не понимает. Чем аккуратнее стараешься ее открыть, тем громче она гремит. Словно в образовавшуюся щель прорывается запертый на ночь гром.

Старенькая «Нива», стоящая над ямой-погребом, надежностью и практичностью, следами грубого ремонта и проступающими сквозь краску пятнами ржавчины напоминала гараж.

Под крышей в брезентовом чехле, дожидаясь зимнего сезона, отдыхали старые горные лыжи. На таких не жалко по камням ездить. Вдоль стен — канистры, пыльные бутыли, штабель кирпича. Портреты политических деятелей старой эпохи. Загрун-туй — и пиши по новой. Слежавшимся сугробом прошлогоднего снега свалены пачки газет и журналов времен социализма. В углу стояло наглядное школьное пособие — человеческий скелет в каске горнолыжника и противотуманных очках. Судя по изящности — женский.

Ерохе и его компании гараж не понравился. И не только из-за скелета. Оттуда несло ржавчиной, железом, бензином — запахами, которых избегают существа из леса. Так пахнут ружья и машины. Это запах врага, запах смерти.

Несмотря на ранний час, движение на улицах было плотным. На перекрестках образовывались первые заторы, и утренние сквознячки уже несли сизые клочья бензиновой метели. Вдохни поглубже — и вся эта гадость тут же проникает в кровь, оседает в мозгу, костях, почках и прочих жизненно важных органах.

Удивительное дело: машины все обтекаемее, все скоростнее, а по городу ездят все медленнее. Вот уже и велосипедисты их обгоняют. Довольные. Скоро сверхскоростные машины и за пешеходами не угонятся. Какой тогда смысл в автомобилях?

Много чего передумаешь в пробках. Даже небольших, утренних.

Уж если задумает человек построить рай, непременно получится ад. В лучшем случае, большая свалка. Отчего бы это? Оттого, что человек близорук: думает о рае лишь для себя, мерзавца любимого. А много личных раев в сумме неизбежно дают один всеобщий ад. Отдельно взятый автомобиль, несомненно, — райское средство передвижения. Тысячи роскошных автомобилей, чадящих в пробке, — ад для города. И смотрят друг на друга закупоренные в своих райских автомобилях, как волки из чужих стай. Бывает, неделя пройдет, прежде чем встретишь улыбающегося человека.

Гости из тихого Раздолья волновались и нервничали.

— Ой, бедой пахнет, — причитал Ероха, — ой, смертушка подступила.

— Да с чего бы она к тебе подступила? — удивлялся Мамонтов.

— Смерть всегда причину найдет, — отвечал Ероха и трясся, как с похмелья.

Дрожит, бородой шуршит. Точно так же вел бы себя и Мамонтов, окажись он в стаде антилоп, переплывающих реку, полную крокодилов.

Казалось бы, прогулка в горы — дорога в рай. Но когда в предгорья накатывает лавина машин, какой уж тут рай. Загадили город, устали, мусоря. Едут отдохнуть — погадить в чистом месте. Устроить в заповедном месте привычный мусорный ад.

Человек путает рай с комфортом — вот в чем беда. Чем «цивилизованнее» человек, тем больше комфорта он требует. А в рай на автомобиле не въедешь. На воротах табличка: «Только для пешеходов и велосипедистов».

Кстати, рядом с экологическим постом на выезде из городского смрада висит дорожный знак — движение на велосипедах запрещено. Экологическая, как и дорожная, полиция не любит велосипедистов. И в этом нет ничего странного. За въезд в чистую зону с автомобилиста берется дань — за вред, который непременно будет нанесен природе. А велосипедист, к сожалению, никакого вреда природе не наносит. Не за что с него брать дань. А раз так, нечего ему делать в заповедной зоне, путаться под колесами.

Дали бы власть Мамонтову, он бы ни одного горожанина за пределы объездного кольца не выпустил. Особенно на автомобиле. Нет, мои дорогие, заказан вам путь в леса и горы. Пересаживайтесь с автомобилей на велосипеды. Скорость практически та же. Но воздух чище, и здоровья больше.

Конечно, подобные размышления человека за рулем небезупречны. Если не сказать — лицемерны. Многие автомобилисты думают так же, как Мамонтов. А в городе, между прочим, к полумиллиону автомобилей ежемесячно прибавляется еще шестьсот. Разумеется, есть люди, отказавшиеся от личных транспортных средств. Но исключительно после аварий со смертельным исходом. Чтобы уничтожить всеобщий ад, нужно отказаться от личного рая. Кто на это пойдет?

— Страху-то, страху! Глаза бы мои не глядели.

— А ты не смотри.

— С закрытыми глазами еще страшнее.

Каждому автомобилисту, выезжающему ранним утром из города, знакомо внезапное чувство свободы, похожее на выздоровление после тяжелой и продолжительной болезни. Сворачивая с трассы в знакомое ущелье, Мамонтов всякий раз чувствовал себя китом, поднимающимся из темных глубин на поверхность за глотком чистого воздуха. Вынырнул на денек-другой, заглотнул чистого кислорода и снова погрузился на неделю в плотные слои копоти.

Справа от дороги, в провале, шумела невидимая река. Впрочем, можно ли назвать рекой водный поток, в котором давно не водится форель? Что за река без рыбы? Правильнее сказать — большой горный ручей.

Слева, на склонах, которые некогда занимал яблоневый сад, такой большой, что его можно было назвать яблоневой тайгой, на месте вырубленных и соскобленных скребком бульдозера плодовых деревьев с невиданным энтузиазмом велось строительство особняков.

За вторым поворотом река ныряла под мост, перемещалась к левому склону, и пропадала за многокилометровым каменным забором, становясь чьей-то частной собственностью. Такой же глухой забор тянулся и справа.

Два хозяина ютились в ущелье, которого когда-то хватало двум пионерским лагерям, детскому санаторию, станции юных натуралистов и небольшой деревеньке.

Этот фрагмент великой китайской стены, врезанной в тесное ущелье, всегда портил настроение Мамонтову. Бесцеремонность крепостных стен и надменно выглядывающие из-за них помпезные крыши дворцов в стиле восточной деспотии оскорбляли его художественный вкус. Ошалевшие от денег хозяева словно потеряли ориентацию в пространстве и времени. Они, как языческие боги, не зная меры в тщеславии, бросали вызов величию и могуществу гор. Местный шейх, уверенный в своей способности откупиться даже от сил природы, взгромоздил свой дворец, украденный из «Тысячи и одной ночи», в углублении склона — на пути неизбежных лавин.

Решили бесы устроить себе рай.

Мамонтов полагал, что захват заповедных ущелий — происходил ли он хамским образом или на законном основании, то есть с разрешения подкупленного начальства, — следует рассматривать как особо жестокое убийство диких животных. И не иначе. Город мог расти, осваивая пустынную зону, озеленяя и благоустраивая безжизненные пространства. Но денежные мешки вторгались в горы, уродуя пейзаж. Как если бы по полотну Рембрандта бездарный дурак писал рекламную афишу.

Мамонтова внезапно поразила громадная разница в словах «забор» и «ограда».

Они вовсе не синонимы. Напротив: они антонимы.

Забор — слово нехорошее, захватническое. Пришел человек в дикое ущелье, захватил (забрал) вольные земли, принадлежащие лишь Богу, и отметил границы своей жадности и притязаний уродливым забором. Не подходи, это мое! Р-р-р… Гав! Гав!

А что такое поставить ограду? Это означает — оградить себя от алчных захватчиков, ставящих заборы.

Забор — всегда материален, груб, мрачен, вызывающе нагл. Забор унижает человека.

Ограда хрупка. Оградой может быть и нечто нематериальное. Молитва, допустим. Или природный страх.

Боже, огради нас от глухих заборов!

Мамонтов, впервые увидевший ущелье тридцать лет назад, когда здесь еще обитал местный леший, не мог воспринимать людей, скрывшихся за крепостными стенами своих заборов, иначе как оккупантами.

Сюда с профессором Акстом и старым туристом Буерак Буераковичем он забрел в поисках склона для лыжной трассы. У разведчиков намечались разногласия. Профессор полагал, что трасса должна быть устроена в месте, к которому ведет дорога. Он был мудр и думал о будущем. А будущее у всех одно — старость. Буерак Буеракович, прозванный так за удивительный обычай игнорировать тропы и выбирать непроторенные пути, доказывал, что, напротив, горнолыжная трасса должна быть спрятана, как невидимый град Китеж, в месте безлюдном и недоступном. Он игнорировал старость, полагая, что доживать до дряхлости неприлично. К тому времени подошвы их туристских ботинок от долгих блужданий основательно стерлись. Было обнаружено много потрясающих склонов. Но все они после здравого размышления были с сожалением отвергнуты. То родника рядом нет, то путь лежит по бурелому.

В тот день Буерак Буеракович по своему обыкновению повел их путями неведомыми, непролазными. Как говорил профессор, завел в чащу — боком не протиснешься. Идут и слышат голос. Сиплый, с хрипотцой:

— Путь-дорога, мужики! Водичкой не богаты? — Оглянулись — никого. А водич-ка — вот она. Родничок из-под склона бьет. А голос, как из-под земли: — Тут я. Возле родника. Под деревом.

Действительно, лежит метрах в двух от родника ель. Ствол в три обхвата. А из-под ели кирзовые сапоги торчат. Примерно сорок третьего размера. Остальной человек — по ту сторону ствола. По щетине видать — давно лежит. Губы потрескались от жажды. Дышит мелко да часто. Придавило родимого. Плотно придавило. Ствол в два обхвата, сучья в землю упираются. Не скатишь с себя в одиночку. Под человеком почва каменистая. Голыми руками не подкопаешь. Пробовал, видно, ножом ель ковырять — лезвие лопнуло и отлетело. Не дотянешься.

Набрали свежей воды во фляжку, напоили придавленного.

— Знали бы вы, мужики, — говорит тот помолодевшим голосом, — каково это — слушать, как журчит родничок, когда в горле пересохло. До чего же вкусна водица! Так по жилам и растекается. Правду старики говорят: в воду плюнуть — все равно что в глаза матери.

— Как же тебя, дядя, угораздило под ель подлезть? — удивился профессор, разглядывая потемневший от времени слом.

— Браконьеры. Убить постеснялись. Придавили деревом. Место глухое. Думали — сам сдохнет. Да не оставил Бог. Послал добрых людей, — обстоятельно объяснил человек и представился: — Леша. Лесник. Местные Лешим кличут.

Подложили под ствол камни желобом по обе стороны от лесника, ухватились за сучья, как за рычаги, поднатужились, перекатили ель вниз по склону.

Поднялся лесник самостоятельно. Сел на ствол, ощупал ребра:

— Ну, как говорится, встали да пошли, сели да поехали! Жена, поди, беспокоится. Третьи сутки с елью милуюсь.

Леша и помог им найти склон для бугельной трассы. Катайтесь, мужики, на здоровье, но уговор: не баловать! Вдоль трассы по западному склону посадите сосенки и голубые ели. Саженцы, как скажете, завезу.

Хороший был человек. Но горячий. Заводной. Все, что случалось на его участке, знал, каждую сломанную веточку воспринимал как личное оскорбление. Один у него был недостаток: не был он горнолыжником.

Кто такой лесник, если разобраться? Лесник — это человек, нанятый государством на должность лешего. Он призван охранять лесной массив и населяющее его зверье, наводить страх на алчных людей. То есть делать то, что должен делать леший.

Время государственных леших прошло.

Нагнувшись над рулем, Мамонтов посмотрел вверх, где незаметная для постороннего глаза примостилась на склоне пирамидка — могила Леши. Посигналил, приветствуя. Добили его браконьеры. Расстреляли из трех ружей. Убийц не нашли. Не очень-то искали. Не большая птица — честный лесник. Хотя и редкая.

На этом месте сидела его вдова. Продавала грибы. Но потом появился забор — и ее прогнали бдительные охранники в черной униформе.

Новый лесник, родственник большого человека, приехал из степного края.

Ни горы, ни лес не любил.

— Эх, разровнять бы эти бугры бульдозером, вспахать да горохом засеять, — мечтал он, с тоской щурясь на снежные вершины. — Сколько бы гороху народилось!

Лесник. Как из вегетарианца мясник. На лес взглянет — лес вянет.

Большой родственник учил его:

— Сейчас другие времена. Мыслить надо по-современному.

И новый лесник мыслил.

Как-то зимней ночью с субботы на воскресенье играли горнолыжники в своем вагончике в лото. Слышат — вроде как тарахтит что-то.

Выходят. Действительно: вдоль по ущелью волочит гусеничный трактор конус голубой ели, завернутый, как в кулек, в маскировочную ткань. Ком прикорневой земли обмотан полиэтиленом, скреплен скотчем. По бокам ели, придерживая на спуске сани за веревки, врастяжку, идут парни в комбинезонах. Впереди процессии — новый лесник с фонарем. Щедрый, как Дед Мороз. В луче света морозная взвесь искрится. На такого лесника у кого рука поднимется? Золото, а не человек!

К следующим выходным из-за крепостного забора вдоль дороги уже выглядывали вершины десятка голубых елей.

На голубых елях, посаженных когда-то горнолыжниками с Лешей, новый лесник и сколотил первоначальный капиталец. Кроме того, половину казенного дома он сдавал под гостиницу для охотников. Охотники платили щедро. Особенно те, что приезжали без лицензий. А к следующему сезону современный лесник развернул бизнес, как парус по ветру. Построил стационарные хижины и прибил к сосне указатель: «VIP-палатки». Возвел силами родственников баню с русской влажной парилкой и сухой финской сауной. Ручей запрудил для студеного омовения. Соорудил бар из елового кругляка. Леса-то дармового навалом. Рядом с лесничеством появились деловые партнеры, предлагающие в зимний сезон отдыхающим катание на снегоходах, а в бесснежный период — на квадроциклах. Веселая жизнь закрутилась в заповедной зоне. Только для самодеятельного клуба горнолыжников места здесь уже не было.

Ну, ничего, думал Мамонтов, переправляясь через горный ручей, завезу я в этот приют браконьеров Ероху. Как экологически чистую бомбу. Как Ленина в пломбированном вагоне. Он вам здесь устроит октябрьский переворот. Наведет страху.

Спрятав «Ниву» за печально ржавеющим вагончиком горнолыжников, с тем чтобы одинокая машина не привлекала внимания и никто не бросился искать водителя раньше времени, Мамонтов повел Ероху в горы. На всякий случай на сиденье оставил записку для особо бдительных: «Вася, не беспокойся, вернусь через два дня».

Вася, понятное дело, для отвода глаз.

Клуб горнолыжников доживал последний сезон.

На склон положили глаз люди предприимчивые и всемогущие.

Буерак Буеракович, узнав об этом, на двадцать пятом году бессменного и бескорыстного председательства, умер. На трассе. Думали — просто упал. Подошли — не дышит.

Тело осталось на склоне, а душа заскользила дальше — прямо в небеса.

Кто бы сомневался, что в раю есть своя заоблачная трасса. В противном случае, какой же это рай для горнолыжника? Наверное, катается, не зная перерыва на сезоны, душа Буерака Буераковича, молодая и красивая, ждет своих осиротевших, беспризорных одноклубников.

Вагончик — вот и все, что осталось от клуба. Земной рай честным людям не по карману. Вон из ущелья, голытьба! Сами виноваты. Надо было воровать, когда разрешалось. Надо было склон приватизировать и за каждый подъем деньги брать.

Вон, вон! Не путайтесь у приличных людей под ногами.

Избегая дорог и тропинок, коротким нехоженым путем уводил Мамонтов гостей из Раздолья в глухие места, где еще скрывались суеверные страхи. Змеились, переплетаясь, корни, лестницами в небо уходили вековые ели. Пронзительно и сладко пахло горькой смолой. Чистый воздух, настоянный на хвое, выветрил из легких городскую копоть. С каждым шагом в Мамонтове просыпался дикий человек. Обострялись слух и зрение, трепетали ноздри, улавливая забытые тонкие запахи.

В его венах оживала кровь лешего.

Все с большим недовольством, переходящим во враждебность, смотрел он на людей, вторгающихся в его пространство. Когда же перешел черту, за которой начиналось безлюдье, почувствовал счастье, знакомое лишь пережившим спасение.

Мамонтов принадлежал к редкой породе человеческих существ, испытывающих прилив радости от карабканья вверх. Чувство, похожее на наркотическое опьянение. Чем круче, тем веселей.

Стоило ему сжать в руках телескопические лыжные палки, сделать первый шаг вверх — и он чувствовал себя снежным барсом. Тело его переполняла избыточная, дикая, веселая сила. Его, как магнитом, тянуло в заоблачную высь. Мощно опираясь на палки, ровно дыша, он шел по крутому склону, удерживая себя от ускорения. Ему хотелось бежать. Движения его были скоординированы, как у молодого зверя, легки и энергичны. Там, где нормальный турист делал два шага, он делал один.

Лучше этого только одно: ясным осенним днем, танцуя на педалях горного велосипеда, подниматься вверх по ущелью, заросшему облепихой, барбарисом, боярышником, вдоль гремящей хрустальным холодом реки. С этим удовольствием не сравнится никакая поэма, никакая самая великая книга или выдающийся фильм, никакое полотно.

Но равнинного лешего горы напугали пуще суеты городских улиц.

— Жить на круче — себя мучить, — ворчал он, оглядываясь. — Дале не пойду.

Голос его дрожал. Как и ноги.

Нервничала и рысь. Принюхивалась. И у нее подрагивали кисточки на ушах и культя.

Только сова была спокойна: не все ли равно где дремать на плече лешего.

— Привал! — бодро объявил Мамонтов, слегка удивленный и обиженный настроением Ерохи, не оценившим любимый художником пейзаж.

На вздыбленном предгорьем ельнике лежала дырявая тень медленной тучи. Она придавала лесу невероятно контрастное сочетание дремучей мрачности массива в целом и уюта светлых оазисов. В одном из солнечных пятен и остановился Мамонтов с гостями из Раздолья.

Сел на хвойную подстилку, осыпавшую ступени корней, и прислонившись спиной к гигантскому стволу ели, достал из рюкзака блокнот и карандаш.

Он звал это «почеркушками». Как только выпадало свободное время, инстинктивно хватался за карандаш. Наброски, иногда совершенно бессмысленные, возвращали ему душевное спокойствие. Когда руки не были заняты делом, он испытывал неловкость. Сложное чувство. Нечто среднее между стыдом и беспокойством.

Кого-то от этого неприятного чувства бессмысленно, как влага из простреленного котелка, утекающего времени спасала молитва. Его спасал карандаш.

Возможно, эти «почеркушки» и были его молитвой.

Замечательное состояние благодушия. Рисуешь и думаешь.

Сидя на хвойной подстилке между искалеченной рысью и хмурым лешим, Мамонтов размышлял о красоте и страхе. О том, что в красоте и в настоящем искусстве всегда присутствует страх. Тот самый страх, что охраняет леса, горы, озера от невежественного и темного человека. Пока жив был этот страх, пока существовала ограда, невежественный мужик сочинял сказки, мастерил поделки — творил искусство. Но вот он в массе своей образован, а значит, лишен суеверий и страха. Он не признает ограды, его сдерживают только заборы. И кто теперь из мужиков придумывает сказки? Исчезает страх — уходит из леса леший, заповедная глушь вырубается, высушиваются болота, мелеют озера, деградирует все живое. Исчезает страх — вымирает искусство. Остается тщеславие изощренных снобов, единственная цель которых — заявить о своеобразии собственной личности. Искусство, в котором нет страха и тайны, — мошенничество, как лес без лешего — делянка.

Вот он сидит на корневище, прислонясь спиной к неохватному стволу ели, бывший страх Чертова болота, а ныне испуганное неприкаянное существо, жалкий бомж. Плетет лапоточек.

Голову Ерохе прикрывает старая солдатская панама. В поле дырочка. Луч солнца, как золотой гвоздь, пробивает панаму и утыкается в переносицу. На зеленой, как мох, и густой, как шерсть мамонта, бороде сидит бабочка-эндемик. Яркая, как незатухающий кусочек костра. Вымирающий вид. Может быть, последняя в своем роде.

Существа, в которые никто уже не верит — ни в лешего, ни в эту бабочку.

Теперь не леший нагоняет страх на вторгающихся в лес.

Потерявшие страх люди наводят ужас на беспризорного лешего.

Что может леший? Закружит, заморочит голову, заведет в глушь. Ну и что? Достанет человек из кармана прибор, настроит на три спутника и с точностью до сантиметра определит свои координаты. Щелкнет кнопкой — и на экране высветится маршрут до самого порога дома.

Существует прямая связь между уничтожением заповедных лесов и исчезновением искусства. Потерянный страх. А что такое страх? Необъяснимая тайна. Разве может быть искусство без тайны?

И чем может напугать Ероха отчаянных ребят на тетрациклах и снегоходах, порубщиков с бензопилами, строителей особняков-дворцов в заповедной глуши, браконьеров с их вездеходами, оптическими прицелами и приборами ночного видения?

Да узнай они про лешего… Позабавились бы!

Лет десять тому назад профессор Мандаринский неосторожно опубликовал заметку в городской газете о снежном человеке, встреченном им в одном из малинников Лавинного ущелья. На следующий же день сотни любопытных вытоптали все малинники в этом и ближайших ущельях.

А скрывающийся в засаде с фотоаппаратом наизготовку профессор Мандаринский был подстрелен с тыла. Ученого приняли за снежного человека.

Год ел стоя и на животе спал. На месте происшествия вскоре предприимчивый человек открыл кафе для туристов «Логово йети».

У Мамонтова, лично знакомого с Ерохой, не было оснований не верить профессору. Но он полагал, что ученый неверно определил увиденное им существо. Скорее всего, это был горный леший. Местный, запуганный туристами страх, который давно не помышлял о спасении ущелья, а лишь прятался от посторонних глаз в укромных местах, откуда, робкий, ловил чутким ухом тревожные звуки. Видать, проголодался, потерял бдительность — вот и засветился.

Нет, реликт не спасет оставшуюся еще глушь.

Реликт сам нуждается в спасении.

Скоро появятся индивидуальные летательные средства передвижения. Вроде тарелочек. Гаражи на крышах. И на земле не останется и клочка естественного, дикого леса. Все естественное — дико для извращенцев. Пока все не истопчут, не изгадят на свой вкус — не успокоятся.

Чем, собственно, отличается цивилизованный горожанин от дикаря? Только тем, что дикарь цивилизованно относится к природе.

Люди и нечисть давно поменялись местами. Теперь человек вселяет страх в лешего. Что остается лесным дедушкам? Прятаться. Маскироваться под снежных людей, а то и просто — под бомжей. Лешие вымирают от страха. Существа, чей образ жизни предполагает скрытность, невидимость, и вымирают незаметно. Найдут иной раз в непролазной глуши истлевший труп, да кто с ним будет возиться, экспертизу на ДНК проводить? Мало ли их сейчас — бродяг без определенного места жительства, без документов, определяющих личность. Вот и вымирают лешие как вид. Вид, между прочим, еще не открытый.

Лесам нужен современный леший, способный напугать людей, которые ничего не боятся. Если бы лешему да высшее техническое образование, а?

В просвете сосен на минуту раскрылась завеса автомобильных выхлопов — и показался сумрачный город. Мамонтов попытался найти свой дом. Но не нашел. Задымленные кварталы были ему неприятны. Отсюда, с прозрачной высоты и мудрой тишины вековых елей, трудно было вообразить, что в копоти, скопившейся внизу, в суматохе и несмолкающем грохоте могло существовать хоть что-то светлое. Казалось, в этом скопище серых зданий, озверевших машин и уставших от суеты людей не было места для творчества, свежих мыслей, доброты и совершенства. Однако за чадрой из ядовитых испарений обитали разумные существа. Они любили, страдали, надеялись на будущее и были временами счастливы. Именно это воспринималось как чудо и вызывало грустное изумление.

Там, за облаком бензинового тумана, прятали от него Игорька. А кроме этого маленького человечка, у него не осталось ни одного близкого человека.

По крайней мере, ни одного ближе лешего Ерохи.

Были люди, которых он уважал или жалел. Были те, с кем поддерживал деловые отношения. Но все, кого он любил, были либо покойниками, либо предали его, либо покинули город в глупой погоне за удачей. Поймать удачу невозможно. Ее можно только подкараулить.

Мамонтов с грустью подумал о том, что спускаться вниз, собственно, не к кому.

Но не это было самым печальным.

В конце концов, с ним всегда был один собеседник — он сам.

Самое печальное: возвращаться было не за чем. У него не было того, что держало бы его там. Значимого дела. Дела, которое не просто приносило бы скудную еду, кров и тепло, но было бы еще необходимо кому-то. Полезно. Долговременно полезное. Нельзя же считать необходимо полезным делом рисование гостей города и праздных прохожих на местном Арбате.

Вот если бы случилось так, чтобы ему стать лешим.

Быть лешим хорошо. Уже одно существование лешего — сохранение леса — наполнено смыслом и пользой.

Чем ты можешь напугать лесозаготовителя, охотника, вооруженного не только снайперской винтовкой, но и спутниковой связью, снегоходом, а то и вертолетом?

А ведь смогу!

Я смогу стать лешим.

Именно потому, что я не леший.

Я стану лешим, вооруженным карабином с оптическим прицелом. И пусть попробует вся эта нечисть сунуться в мои горы. Вошел ты в лес как человек разумный, ведешь себя достойно — добро пожаловать. Принес пилу, топор, ружье, огнем, где попало, балуешься — извини, подвинься. Можешь из леса и не выйти. Каждое деревце, каждую травинку научу защищаться…

Рука, самостоятельно, как бы отдельно от Мамонтова набрасывающая пейзаж, замерла: художника внезапно, как инсульт, поразила крайне простая мысль. Он посмотрел на этот уголок нетронутых гор как на произведение искусства, созданное высшим существом. Что же получается? Он, приверженец реализма, обречен на плагиат, в лучшем случае — копирование? Это же совершенно нетворческий акт. Если эта частица природы — произведение искусства, а это именно так, какой смысл состязаться с самим Богом? Не лучше ли, не честнее ли стать смотрителем, простым охранником этого музея? Хранителем божественной красоты.

Так, словно дремучий леший, размышлял невостребованный миром художник Мамонтов, когда дремавшая сова вдруг насторожилась и завращала головой, как танк башней. Рысь и Ероха также запрядали ушами.

— Затаиться бы надо, пнем прикинуться, — забеспокоился Ероха. — По бестропью крадется — лихо замышляет.

Большого труда стоила Мамонтову удержать лешего и зверье на месте.

Прошло минут пять, пока и до его ушей донесся шорох хвойной подстилки и треск сучьев под размеренными шагами.

Из зеленого сумрака елей, опираясь на посох, вырезанный из ствола молодой калины, вышел мужик. Он приволок за собой тень тучи. Веселые сосны нахмурились, будто монахи накрыли голову капюшонами.

Лесной скиталец был обут в кирзовые сапоги. Не прожигаемые искрами штаны, которые носят сварщики, шуршали при ходьбе, как сухая трава под косой. Фуфайка с прошитыми брезентом локтями. К поясу приторочена саперная лопатка.

За плечами болтался тощий, заплатанный «сидор», из которого торчало темное топорище.

Волосы непокрытой головы утыканы лесным сором.

Человек снял очки и, не торопясь, протер запотевшие линзы шейным платком.

Надел и молча, глазами нелюдима, оглядел компанию. Его не удивили ни рысь, ни сова. Он был недоволен присутствием в его горах посторонних и невежливо молчал. Вид у него был как у человека, открывшего дверь своей квартиры и заставшего в ней незнакомцев.

— Здорово были, — сказал Мамонтов.

— Были когда-то, — ответил неприветливо мужик и уселся на ствол ели.

— Дикий турист?

— Ага, нежный барс, — хмыкнул человек в фуфайке.

На вывернутом прикорневом слое земли все еще росла трава.

Лишенное коры, мертвое дерево было сухо до синевы и звучало, как ксилофон, если постучать палкой по торчащим обломкам сучьев. Этим, к неудовольствию рыси и совы, и занялся незнакомец.

Очень быстро он подобрал мелодию, похожую на «Вставай, страна огромная…»

Слова мужик и музыка созвучны.

— Не велик был дятел, а дуб продолбил, — с неудовольствием сказал Ероха, не любивший в лесу баловства и лишних звуков.

Мамонтов же, оценивший музыкальный слух бродяги, протянул ему ломоть хлеба, на котором лежали шмат сала и благоуханная картофелина.

— Покончил я с этой вредной привычкой, — высокомерно отказался от угощения нелюдим.

— Куда гуляем? — спросил Мамонтов, не терявший надежды завязать разговор.

— Дней на десять ухожу. На выживание. Куда глаза глядят.

— Куда ж они глядят?

— Туда, где людей нет.

— Наши глаза тоже туда глядят.

— Не по пути, — отрезал бродяга.

— Не страшно, на ночь глядя? — включился в разговор Ероха. — А как леший мороку напустит?

— Ты, дедушка, свою бабушку попугай, — ответил бродяга, поднимаясь. — Для того и иду, чтобы заблудиться. Чтобы я, космос, кусок полиэтилена — и никаких помех.

— Да какой же я тебе дедушка? — возмутился Ероха. — И два века не живу.

— Не страшно старым стать, страшно со старухой спать, — поддакнул скиталец.

— Чем же тебе люди не угодили, земляк? Чем обидели? — спросил Мамонтов с насмешливым участием.

— Люди. Если бы можно было выбирать, я бы лучше зверушкой родился. Барсом, допустим. Да хотя бы той же совой.

— Барсом? Это ты напрасно. Погорячился. Барс давно в «Красной книге». Скоро ничего дикого, кроме комаров, тараканов и крыс, на земле не останется. Возможно, пауки выживут.

— Да уж лучше пауком.

— Ох, не любишь ты, земляк, людей. И за что ты их так люто ненавидишь?

— За что их так люто любить?

— Как это за что? — не совсем искренне удивился Мамонтов.

А Ероха позицию мрачного незнакомца поддержал:

— Твоя правда. По дыре заплата.

— Не верю я, что человека Бог из глины слепил, — внезапно прорвало горного бродягу. — Разве что из дерьма. Я не бог, но знаю, из чего он слеплен. Рецепт проще яичницы. Записывай. Нужно взять много-много лени, зависти и жадности. Добавить сумбура, алчности, скупости, предательства, гордости, без меры самомнения, внушаемости. Иллюзий, желаний. Побольше желаний. Причем самых низменных, с похотью. Немного ума. Совсем чуть. Щепотку. Лишь бы хватило для самооправдания. Лицемерия — по вкусу. Все это посолить суеверием и тщательно размешать. Получится средней мерзости преуспевающий человек.

— Да, земляк, написал ты портрет маслом. Твоя фамилия Босх? Гойя? Угадал?

— Моя фамилия Воробушкин. Люди вообще не хотят знать о себе правды. Не хотят даже слышать, для чего они, кроме как пожрать вдоволь да поразмножаться на досуге, собственно, родились. А тех, кто попытается поразмышлять над этим, они, в лучшем случае, обзовут занудой. Обычно же забрасывают камнями, жгут на кострах. Или прячут в дома для сумасшедших. Люди — болезнь. Производители пустынь. Леса сводят, нефть высасывают, как комарье кровь, зверье целыми видами уничтожают. А по какому праву? И хоть бы кто покраснел. Но не дай Бог, если чудом уцелевший мишка, которого допекли, задерет какого-нибудь шалопая. Шум на всю планету, угроза человечеству… Тьфу!

Незнакомец махнул рукой и, шурша брезентовыми штанами, скрылся в сумраке елей. Ни здравствуй, ни прощай. Ушел и тучу за собой уволок.

Светло стало. Уютно.

— Совсем человек страх потерял, — расстроился Ероха. — Вот и попугай такого.

— Зачем его пугать? — не согласился Мамонтов. — Несчастный человек, безобидный. Должно быть, из психушки сбежал. Пошел в одиночестве раны зализывать. Залижет — крепче станет. А не залижет — сгинет в горах, никого не обеспокоит.

— Безобидный, — не поверил Ероха. — Топор-то видел? Безобидные люди с топором по лесам не шастают. Не добро замышляет, коли злы коренья копает.

Чем хорош этот город с миллионным населением: час на автобусе, два пешком — и ты уже у черта на куличках, там, где не ступала нога человека. В мире нет другого такого замечательного города. Только местное начальство конфузится. Не терпится ему все перетоптать, как в цивилизованных странах.

К вечеру следующего дня привел Мамонтов Ероху в место, которое, по его мнению, могло бы стать надежным убежищем для лешего. В непроходимых зарослях барбариса и шиповника — ель с дуплом, на склоне — пещерка. Вход перевит хмелем. Не занята. Лапника настели, травой притруси — и отдыхай, дыши хмельным да хвойным воздухом. В ложбинке родничок какой уж век журчит, через голубые глины пробивается. Хорошо. Сам бы жил, да квартиру в городе не на кого оставить.

Чуть выше над ручьем банька срублена. Ставили ее Мамонтов со товарищи. Ходили сюда париться по субботам-воскресеньям. Из той компании остался он в городе один. Кто на кладбище, кто в Германии, кто в Израиле. А банька хорошая. В ней не то что париться — жить можно.

Разжег Мамонтов костер на камне, поставил на огонь котелок с родниковой водой. Задумался. Вот и жизнь прошла, как сгорела в костре прошлогодняя газета.

Ероха огонь не уважает. Страшится. Баловство это — в лесу огонь разводить. В стороне сидит, сердится. Ворчит:

— Подружилась солома с огнем… Бу-бу-бу…

Долго смотрел Мамонтов на мерцающего в темноте Ероху.

И по тому, как щурились, искрились, темнели или светлели его глаза, можно было прочитать мысли. То есть не сами мысли, а чувства, их сопровождающие.

Сначала в глазах читалась жалость. И действительно в свете костра без слез на бесприютного лешего, лишившегося своей дремучей родины, смотреть невозможно. Одежонка с чужого плеча, паутина в бороде, тоска в глазах. Глаза, кстати, светятся, как у рыси. Сумеречное, стало быть, создание. Одинокое, никому не нужное существо. Как Пан Врубеля. Между делом сырой груздь нахрустывает.

Разве ж можно оставить его в чужом лесу один на один с холодной луной? Пропадет. Истоскуется по сгоревшему Раздолью.

С другой стороны, не создан леший для городской квартиры. Но постепенно горькие размышления о судьбе бездомного лешего сменились недоумением.

— И чего она в тебе нашла? — подвел итог своим наблюдениям Мамонтов.

— Не по милу люб, а по любу хорош, — отвечал Ероха, — старательно выстругивая дареным ножичком фигню из корневища.

— Интеллигентная, умная женщина, — продолжал недоумевать Мамонтов. — Что в тебе такого, кроме большого жезла, есть?

— Любая женщина — баба, — склонив от усердия голову и сдувая стружки, отвечал Ероха. — Уж не таишь ли ты на меня зла?

Мамонтов наморщил лоб, прислушиваясь к своей душе, но, так и не выяснив отношения к Ерохе, сказал мрачно:

— А смысл? Ну, затаю я на тебя обиду. Жарко тебе от этого, холодно, лесная коряга? А потом, кто же на леших обижается?

— Так, не к роже румяна, — степенно согласился Ероха, обтирая ладонью коряжку. — Ай присушила?

Удивился. Но, подумав, сам себе объяснил этот нелепый случай:

— Смирные мужики до таких баб падки.

— До каких это таких? — насторожился Мамонтов.

— Шалавушка, шестого мужа примеривает. На вдове жениться, что из чужой чашки щи хлебать, — ласково пропел Ероха, и глаза его алчно заискрились.

Так они вспыхивают и переливаются неудержимым желанием у детей, смотрящих на мороженое, у алкоголиков перед винными стеллажами и у интеллигентов в букинистических магазинах. Любят лешие из чужих чашек щи хлебать.

Постучал коряжкой о ладонь, осмотрел и добавил задушевно:

— Что их делить-то. Девок в городе, что кочек в Чертовом болоте.

И, вспомнив ненароком родную глушь, загрустил.

Мамонтов часто уходил в горы. Отоспаться. Там, внизу, его мучила бессонница. На высоте облаков спал он, как безвинный младенец. Особенно когда шел дождь, снег или от ветра трещали сучья, парусом трепетало полотнище палатки. В горном сне было невероятное наслаждение великого покоя, сродни утолению жажды. Горы дарили одиночество. Но не то иссушающее душу одиночество горожанина, а возвышающее одиночество небожителя, отшельника.

В горах ему снились ненаписанные работы, вещие сны.

И никогда — кошмары.

Ему представлялось, что к верхней границе леса поднималась только его душа.

Лежишь в коконе спального мешка, в абсолютной темноте. Счастливый. Нет-нет, да и ущипнешь себя — а тут ли оно, мое тело? Я ли это — счастливец, спящий на облаке?

Леший, отшельник — одинаковый шелест осенних листьев.

Смежив веки, Мамонтов видит мельтешение цветных, расплывчатых пятен. Словно тысячи бабочек кружат вокруг костра. Оранжевых, синих, желтых, зеленых, коричневых, пепельно-серебристых. Хаотичное движение упорядочивается в пейзаж.

Пейзаж мрачен, если ни сказать — ужасен.

Зловещие деревья окружают его. Он протягивает руку к ближайшему стволу. Пальцы натыкаются на неприятно влажный мох, который от прикосновения вздрагивает и съеживается. Дерево шипит в раздражении.

Странный сумрачный мир без неба. Брезгливые недотроги деревья, которых он никогда не видел. Воздух густой, как вода. Шорохи. Крики незнакомых существ.

Надо выбираться. Но где север, где юг? Чрево мшистого леса окружает его.

Выхода нет. И Мамонтов догадывается, что эта ловушка, западня как-то связана с его работой.

Работает он в туристическом агентстве особого рода. Продает путевки клиентам, которые желают заблудиться. Причем по самым дорогим путевкам желающих отправляют в места, откуда гарантированно нет возврата. У людей, развращенных современным бизнесом, сразу же возникают нехитрые комбинации на тему этих путешествий без возврата. Но фирма, как часто случается во сне, вела дела честно.

На земле еще оставалось несколько мест, где можно было заблудиться безнадежно, до отчаяния. Эти заповедные дебри, куда доставлялись клиенты, были природными лабиринтами — леса в провалах ущелий, ручьи, вытекающие из родников и снова исчезающие под землю.

Клиентов было немного. За долгие годы службы Мамонтов продал всего три путевки. И к чести фирмы ни один из путешественников не нашел обратной дороги.

У бедняг не было ни малейшего шанса вернуться. К тому же в контракте особой строкой выделялось: гид ни в коем случае не должен приходить на помощь заблудившимся клиентам. В начале службы Мамонтов нарушил эту заповедь. Но спасенный путешественник подал в суд, и фирме грозили большие штрафные санкции. Такие большие, что агентство непременно бы разорилось, если бы клиент не выторговал себе право вновь отправиться в безвозвратное путешествие, но уже за счет фирмы.

Мамонтов и сам работал в этой фирме только для того, чтобы накопить денег на невозвратное путешествие.

И вот он там, откуда не возвращаются. И прекрасная, как крик ястреба, как морозный звон покрытого инеем колокола, тоска сжимает его сердце. Первобытная тоска, ради которой и отправляется человек в лабиринт.

Утренний холодок не дал досмотреть сон. Собрав рюкзак, и потоптавшись в нерешительности, Мамонтов сказал:

— Ну, поживите здесь, вроде как на даче. А я через недельку вас навещу. Нельзя мне дольше оставаться. Найдут «Ниву», станут хозяина искать.

Трехлапая рысь и одноглазая сова посмотрели на него равнодушно.

А Ероха, вздохнув, достал откуда-то из-под бороды малюсенький лапоть.

— Не горюй, Леандра, кабы каждая пуля убивала, нас бы на свете не было. Вот, передай. Сам знаешь кому.

И пригорюнился лукаво.

Мамонтов, несмотря на свой задиристый, занозистый и достаточно противный характер, был наделен обременительным, но необходимым для художника даром сопереживания.

— Передам, — пообещал он, усилием воли пытаясь сдержать сладкую волну сентиментальности.

Но не сдержал. Прижал лохматую башку Ерохи к груди и часто заморгал глазами. Не любят лешие телячьи нежности.

— Ну, пошла брага через край! Убери лапища с плечища, — сказал Ероха с осуждением. — Что же ты, друг сердечный, таракан запечный, до горя горюешь? Пустое дело — бреднем воду ловить.

Спрятал Мамонтов троянский лапоточек в рюкзак.

А леший коряжку протягивает:

— Под гору дорога, вспоминай Ероху.

Повертел Мамонтов в руках корень. Спереди — старичок, борода до земли. А сзади та же борода между ног просматривается, не поймешь — на что намекает.

Забавная вещица. С лесным, дремучим юмором.

— Что бы это значило?

— Ай не признаешь? — обиделся леший. — Ероха это, с подвохом.

И застрекотал, как сорока.

В пустой квартире пахло Ерохой, неправильным лешим.

Мамонтов открыл окна, чтобы выветрить запахи мха и грибной прели, навевающие ностальгию. Комнаты заполнил шум улицы и чад автомобильных выхлопов, особенно невыносимых для человека, очищенного горным воздухом. Захлопнув ставни, Мамонтов пошел в ванную.

Принимая душ, он обнаружил под мышкой присосавшегося клеща. Привет, родной, только энцефалита мне и не хватало! Такой маленький, паукообразный мерзавец. Продолговато-овальный, черненький, с красным брюшком. Омерзительный, как каждое существо, рассматривающее тебя в качестве пищи.

Переносчик заразы или существо безобидное? Русская рулетка. Вообще все кровососущие насекомые — это инопланетяне, оккупировавшие Землю. Уж больно не похожи они на нас, млекопитающих.

Стоя с поднятой рукой перед зеркалом, Мамонтов, сдавив ногтями хоботок, извлек из себя паразита. Он никогда не подстригал ногти коротко, полагая, что от их определенной длины зависит чувствительность пальцев, столь необходимая художнику. Ногти для него служили природным инструментом. Положив клеща в полиэтиленовый пакетик, Мамонтов снова встал под душ, с досадой размышляя о предстоящем визите к врачу.

После купания достал с книжной полки «Популярную медицинскую энциклопедию» и прилег на диван. Прочитав «Энцефалит — воспаление головного мозга — инфекционное заболевание, возникающее вследствие проникновения болезнетворных микроорганизмов в мозг», он зевнул и безмятежно уснул.

Проснулся с температурой.

Через час он сидел перед пожилой и суровой, как офицер контрразведки, врачихой, исповедовался и вопрошал с дрожью в голосе:

— Доктор, какова вероятность заболеть энцефалитом?

— Все может быть, — сказала врач возмутительно спокойным тоном без капли сочувствия, — может быть клещевой энцефалит, а может быть и геморрагическая лихорадка. Чего гадать. Давайте вашего клеща. Проведем анализ — узнаем.

Мамонтов сунул руку в карман и побледнел:

— Доктор, его нет. Украли.

Врачиха с холодным подозрением посмотрела в глаза Мамонтова:

— О чем вы говорите? Кому нужен ваш клещ?

— Его в троллейбусе вместе с кошельком украли. И с удостоверением личности. Не говоря уже о деньгах.

— Боже мой, боже мой, — вздохнула врачиха, — в какое время живем! Уже и иксодных клещей воруют. Клеща-то вы хоть умертвили?

— А надо было?

— Для анализа безразлично, а вот у того, кто украл ваш кошелек, могут быть проблемы.

И она стала задавать чрезвычайно неприятные вопросы: есть ли температура, головная боль, чувствуете ли возбуждение или торможение? Рвота уже была? А судороги, непроизвольные подергивания, напряжение в мышцах затылка? Глотание не нарушено? А дыхание?

Между тем противоречивые желания волновали Мамонтова. С одной стороны, ему хотелось, чтобы укусивший его и похищенный вместе с кошельком клещ не был заражен энцефалитом. С другой стороны, хорошо было бы, если бы этот клещ впился в вора и на этот раз был бы не таким безобидным.

— Явных симптомов нет, — как бы с сожалением сказала врачиха, — но, тем не менее, я вынуждена назначить вам курс лечения.

На другой день Мамонтов снял в банкомате деньги на лечение, купил новый кошелек, но по пути в поликлинику решил зайти в полицию — заявлять о пропавшем удостоверении личности. Казалось, ничего не может отвлечь его от мрачных мыслей.

Но с газетного развала на Мамонтова смотрели лица его бывшей жены.

Надо сказать, что газет Мамонтов не читал уже лет десять. С тех пор как понял: единственное их предназначение — поддерживать собственное существование. Газеты торговали новостями, как дешевой водкой, наркотиками, попкорном. Всем, что купят. Если новостей, пользующихся спросом, не было, их быстро готовили по старым рецептам: берется знаменитость, добавляется скандал, перемешивается и выкладывается на первой полосе. Съедят.

Покупать такие газеты — заранее соглашаться с мнением о тебе, как о представителе быдла. Впрочем, судя по тиражам особо популярных газет, многих это мнение не оскорбляло.

«Алена Папашина разбилась в подаренном автомобиле стоимостью 360 000 долларов».

«Жена и сын сгорели в новеньком джипе. Муж безутешен».

«Молодая. Успешная. Мертвая».

Мамонтов купил газету, первую полосу которой занимала фотография: Алена, стоя на коленях, поправляла шарф мальчику.

Он впервые видел малыша. Но не мог не узнать. Она обманывала. Это был его сын.

Потому они и прятали от него Игорька за крепостными стенами загородного особняка. Нехорошо обижаться на погибшего человека.

Но он обиделся.

Впрочем, что значит — обиделся? Слова лишь скрывают смысл. Ни одного чувства в чистом виде нет. Подобные события поднимают такую волну, такую волну… Поди разберись, что тебя захлестнуло — старая или новая боль? Ностальгия воспоминаний? Незажившая рана ревности? Раскаяние, сожаление, печаль, холодок вечности, который веет от смерти? Все вместе, разом. Да еще многое другое.

И кому нужно в такие минуты разбираться в своих чувствах.

На ногах бы устоять, пережить, не захлебнуться.

Алену было жаль. Но думал Мамонтов только об украденном и убитом сыне.

Оборвалась паутинка, связывающая его с вечностью. И почувствовал он себя безъязыким колоколом, подвешенным на колокольне заброшенной церкви. И ни души вокруг.

Пустота. Без надежды. Без веры.

Лодка без весел. Часы без стрелок. Ружье без курка. Жизнь без смысла.

Только в самоуверенной молодости человек думает, что его предназначение — высокая цель, творчество, наслаждения. Все ерунда. У всех одно простое предназначение — передать жизнь новому человеку, сыну, дочери. И при этом сохранить в чистоте место, где им жить. Прозрачные, как горный воздух, озера и реки, чтобы просматривались до самого дна. Сумрачные леса, полные зверья и тайн… Ну, и где это все?

Оставим человека. Пусть поговорит с самим собой. Вытрясет на ветру душу, выбьет из нее, как из старой ветоши, многолетнюю пыль.

Все в этом мире случайно. Кроме неизбежной смерти, конечно.

Познакомила их ветка клена.

Зимним вечером торопился Мамонтов на открытие своей первой выставки. Не персональной, конечно. Выставлялась лишь одна его работа — «Снегопад в родном городе».

Опаздывал и перешел сначала на скорый шаг, а потом и на бег. Пересекая по диагонали сквер двадцати восьми гвардейцев, он обогнал девушку.

Девушка как девушка. Только шапка на ней такая же, как у него, — ондатровая.

Пробежал мимо, слегка задев локтем ее плечо. На бегу извинился.

Девушка небольшого роста, но храбрая: не только не боялась ходить одна по полуосвещенной аллее, но даже на хруст снега не оглянулась. Идет, пританцовывает. Что интересно, — в валенках. Довольно странно выглядела сибирская обувь в южном городе. Сразу видно — человек без комплексов. Пробежал бы мимо нее Мамонтов, через десять шагов забыл — и никакого влияния на его судьбу она бы не оказала. Как и он на ее.

Но вдруг девушка бросается за ним в погоню. Догоняет. Подпрыгивает. Срывает с головы шапку и убегает.

Какая наглость! Какое коварство — быть такой маленькой, беззащитной и при этом такой злодейкой!

Естественно, Мамонтов бросился преследовать ее. Он — шаг, она — три.

Догнал. Схватил за плечо. А она как завизжит:

— Спасите!

— Ты чего орешь, дура? Хочешь, чтобы милиция прибежала? Тебе же хуже.

— Спасите! Насилуют!

— Размечталась. Нужна ты мне. Отдай шапку.

Снег скрипит. С двух сторон бегут милиционеры и с ходу, лихо закручивают руки Мамонтову за спину.

— Да не меня держите — ее, — пытается он объясниться. — Это она с меня шапку сорвала. Спидоносица! Ловите, пока не убежала!

— Ничего, в отделении разберемся. Идемте, потерпевшая, с нами.

Пигалица семенит рядом, тараторит возмущенно: иду, мол, никого не трогаю, а этот догоняет, срывает с меня шапку…

Надо же: красивая девчушка, сама невинность, а уже такая испорченная.

Врет, как стихи читает. С выражением. Лицемерка!

Но вот они входят в световой круг под фонарем, и один из милиционеров спрашивает ее в большом недоумении:

— А что, девушка, вы сразу две шапки носите?

И крепко берет ее за руку повыше локтя.

Действительно: одна шапка у нее на голове, а другая — за спиной. На резинке висит, болтается.

Мода в те годы у женщин была — мужские шапки носить. А чтобы они на голове держались, к ним вместо завязок пришивались резинки.

Второй милиционер свистит в удивлении, отпускает Мамонтова и берет бандитку за другую руку.

— Шапошников, — говорит, — доводилось ловить. А чтобы шапошницу — так это в первый раз. В отделении разберемся, гражданка. А вы, потерпевший, следуйте за нами.

Тут до Мамонтова доходит тайная суть происшествия. Снимает он с головы бандитки свою шапку и надевает на себя, а шапку девушки нахлобучивает на нее.

— Извините, — говорит он ей, краснея, — плохо о вас подумал. Наговорил всякой чепухи. Как я сразу не догадался! Ветка клена! Вот кто с вас шапку сбил, когда я пробегал мимо. Я еще от нее вправо уклонился.

Милиционеры, что не так редко, как кажется, случается с людьми их профессии, оказались с чувством юмора.

— Слушай, — говорит один другому, — сдадим обоих. Оптом. Два шапошника — лучше, чем один.

— Да, — отвечает другой, снимая шапку и скребя затылок, — рассказали бы — не поверил. Идемте, граждане, хочу посмотреть я на эту ветку.

Посмотрели. Сошлось. Все ветки как ветки — в снегу, а она одна голая. Провели под ней девушку — хлесть, и шапки нет.

Следственный эксперимент называется.

— Алеандр, Алеандр, — протянул руку Мамонтов стражам порядка.

Те в ответ:

— Марат.

— Булат.

Мамонтов по инерции руку девушке протягивает.

— Алена, — отвечает она.

Маленькая, маленькая, а рукопожатие, как у лесоруба.

— Раз такое дело, — говорит Мамонтов, — приглашаю всех на выставку. Отсюда недалеко.

В те годы, не как сейчас, художники считались вполне приличными людьми. Сословие это пользовалось в народе, в том числе и милицейских массах, уважением. Может быть, и не вполне заслуженным. Стражи порядка, сославшись на долг службы, с благодарностью отклонили приглашение, а Алена — девушка простая, только что из лесной деревушки, напротив, приняла с восторгом.

Стоя у картины Мамонтова, они и прониклись друг к другу взаимной симпатией.

— Вы такой талантливый, Алеандр, — шептала Алена, — такой талантливый, что просто повесить рядом некого.

Мамонтов краснел от удовольствия и думал: как ей идут валенки! Делают ее такой мягкой, уютной, такой домашней. Как сочетаются с пестрым, пушистым свитером домашней вязки. А эта ондатровая шапка с ушами вразлет, которую она не доверила гардеробщице, придает ее лицу что-то мальчишеское, задиристое. Идет, а они, как крылышки у синички. Обязательно надо написать ее. В рост. Обязательно — в валенках и шапке.

У других полотен толпился народ. Шумными стайками, как воробьи с ветки на ветку, от картины к картине перепархивали знатоки.

Работа Мамонтова была вывешена в плохо освещенном закутке, можно сказать, в аппендиксе, куда никто особенно не заглядывал. Стояли, стояли они в одиночестве, и как-то так само собой получилось, что рука девушки из лесной деревушки оказалась в руке начинающего художника.

— Не понимаю тебя, Мама…

— Встань вполоборота. Спиной ко мне. Так. И посмотри на меня чуть исподлобья, колдовским взглядом.

— Колдовским? Это как?

— Так, будто очаровать меня хочешь. Заманить в чащу и погубить.

— Это зачем?

— Колдунью с тебя хочу написать. Ведьму из Раздолья.

— Я не понимаю тебя, Мама, родился в городе, а ведешь себя — деревня деревней. При твоем таланте, при таких возможностях я бы давно лауреатом была. Скажи мне, почему ты до сих пор не лауреат?

— Зачем? Что я от этого — писать лучше буду?

— Не раздражай меня своей глупостью. Зачем, зачем… Ты хотя бы вместо зарядки шевели иногда мозгами.

— Вот, вот. Так и смотри.

— Ну, кому нужны эти лешие, колдуньи, кикиморы? Кто тебе за них лауреата даст?

Человеку, рожденному в большом провинциальном городе, и в голову не придет завоевывать его. Что его завоевывать, если он с рождения твой? Горожанин относится к своему городу слегка снисходительно, легкомысленно. Он полагает: его предназначение и признание где-то там — в Москве, мировых столицах, иных мирах. А здесь так, временное прозябание.

И только человек из глуши к большому городу относится с почтительной серьезностью. Именно за счет этой серьезности он легко обгоняет легкомысленных сверстников, детей этого города.

Алена, приехавшая поступать в университет с двумя заметками, напечатанными в районной газете, к четвертому курсу уже знала секрет успеха. Да, конечно, чтобы стать известным журналистом, нужно иметь какие-то задатки, способности. Но не более того. Главное — попасть в большую газету. А для этого нужно овладеть искусством заводить друзей. Исключительно из людей влиятельных, добившихся положения в обществе. Самая сильная сторона профессии журналиста как раз и состояла в том, что это занятие позволяло легко проникать в кабинеты к влиятельным людям, недоступным простым смертным. Беда в том, что этот секрет знали и все ее сокурсники.

С нужными людьми легко сходиться. Они исповедуют то же тайное учение о дружбе. Главное показать, что ты можешь быть им полезным.

Оглянись, Мамонтов. Талант только оскорбляет. Преуспевают усердные подлизы. Горемыка, обремененный талантом и скверным характером, поднимается наверх, как грузчик с пианино, — по черной лестнице. Ступенька за ступенькой. Кряхтя и отдуваясь. А преуспевающий счастливчик — легкий, обаятельный, услужливый, с маленьким рюкзачком способностей за спиной — фьють! — уже давно там. Взлетел на лифте. Весь секрет успеха — вовремя воспользоваться лифтом. Зачем тащиться по лестнице, когда есть лифт?

— Нет, Мамонтов, пора тебя выводить из дремучего леса, — задумчиво говорит Алена после долгих размышлений. — Видно, придется мне мозгами пошевелить за тебя.

Мамонтов, как парящий орел, раскидывает в стороны испачканные краской руки-крылья и летит к своей юной жене, чтобы запечатлеть на ее пухлых губах продолжительный поцелуй. Набраться вдохновения от своей музы-натурщицы. Какая разница, о чем она будет шевелить мозгами, главное — заботится о нем. Любит. Поцелуй все длится, длится, и Мамонтов внезапно забывает, что руки его испачканы краской.

Через неделю она ворвалась в мастерскую, как свежий ветер в полуденный лес.

— Мама, я для тебя заказ нашла. Целуй.

Мамонтов снова превращается в орла, распростершего крылья. Губы Алены пахнут шампанским.

— Погоди! Дай рассказать, — отбивается она. — Представляешь: нужно написать галерею портретов передовиков производства. «Сто молодых новаторов республики».

— Почему именно сто?

— Тебе-то какая разница?

— Сто так сто. Халтурить — так на всю катушку. Чем больше — тем лучше. Купим «Ниву». Будем в Раздолье на своей машине ездить.

— В Раздолье можно и на поезде съездить, — замялась она. — Получишь ты за эти портреты как за оформление Доски почета. Как за сто фотографий.

Мамонтов, склонив голову набок, с интересом смотрит на нее.

Он похож на забавного молодого пса, на которого в первый раз надели намордник.

— Можно сказать, Мама, ты не получишь ничего. Но!

И Алена дает волю ликованию. Она подпрыгивает, кружится, хлопает в ладоши, дурачась, строит рожицы и выкрикивает:

— Но ты станешь лауреатом премии Ленинского комсомола! Целуй меня, целуй!

Мамонтов не улавливает связи между портретами молодых передовиков, Доской почета и премией. Но он всегда и везде готов целовать свою маленькую, умную, заботливую жену. Однако на этот раз помимо шампанского он на долю секунды интуитивно улавливает чужой и очень неприятный запах. Как тень в ясный день. Как предчувствие.

Сто портретов нужно было написать в небывало короткие сроки — за три месяца. Каждый день в специально выделенный ему кабинет заводили очередную порцию молодых передовиков производства. И Мамонтов иногда жалел, что не может рисовать сразу двумя руками. Одновременно. Впрочем, он втянулся в изнурительный конвейер. У него даже появился спортивный интерес: сможет ли он выдержать лихорадочный темп и при этом выполнить работу с приличным качеством? Другими словами, не только передать портретное сходство, но и характер.

Однажды к нему зашел пышущий здоровьем парень с нагловато-обаятельными глазами баловня судьбы. Распахнул дверь, как окно в Европу. Он был похож на хорошо накачанный волейбольный мяч — плотный, подвижный и — ни одной складочки. Ни на лице, ни на одежде. Лицо свежее и румяное, как попка младенца. Глазу, кроме галстука, не за что зацепиться. А изнутри его так и распирает. Он посмотрел на Мамонтова с любопытством. Большим, чем того требовало приличие. Причем с любопытством покровительственным. Слегка снисходительным. Мамонтову, как и каждому хорошему портретисту, лица людей говорили многое. Парень ему по первому же впечатлению не понравился. Более того, он почувствовал к нему беспричинную враждебность.

— Деятелям искусства — привет!

Позировавший Мамонтову самый молодой в республике директор автотранспортного предприятия заелозил на стуле и, не сумев справиться с радостным волнением, хихикнул, привстав.

В те времена зеваки за спиной еще раздражали Мамонтова.

— Новатор производства? Подождите, — сказал он, нахмурившись и не прерывая работы. — Еще полчаса. Как ваша фамилия?

— Папашин, секретарь по идеологии, поклонник таланта, — с фамильярной вальяжностью представился незнакомец. — Собственно, заказчик. Мы с тобой заочно знакомы. Я хорошо знаю твою жену. К сожалению, я не новатор производства, но надеюсь, заслужу — когда-нибудь напишешь и мой портрет.

Он подошел вплотную и, по-лошадиному шумно выдыхая воздух, уставился на руку художника.

— В детстве я тоже любил рисовать. Говорили, неплохо получалось.

— В детстве все мы были гениями, — холодно согласился Мамонтов.

Его неприятно волновал чужой запах, исходящий от молодежного лидера.

— Шарж сможешь нарисовать? — Папашин приобнял Мамонтова за талию и заговорил, будто со старым другом. — Понимаешь, грядет день рождения у шефа. Весь день ломали голову, что подарить. Хочется чем-то удивить, порадовать. Шарж — это оригинально. Мужик он простой. С юмором. Думаю, правильно поймет. Только, сам понимаешь, шарж должен быть очень дружественным. А то нарисуешь карикатуру.

— Извините, — сказал, вежливо освобождаясь от объятий Папашина, Мамонтов, — шаржей я не рисую.

Ему неприятно было дышать воздухом, выдыхаемым жизнерадостным идеологом.

— Нет так нет. Слава богу, не один в городе художник. Найдем, кто сможет.

— Ты что себе позволяешь, Мама, — напустилась на него вечером Алена. — Тоже мне Илья Репин: этого рисую, этого не рисую. Думать надо с кем говоришь и что говоришь. Возьми и нарисуй.

И она шлепнула на стол папку с грифом «Для служебного пользования». Из папки веером рассыпались по журнальному столику фотографии.

— Аленушка, ты ставишь меня в неудобное положение.

— Я тебя ставлю? — удивилась она. — Это ты себя ставишь. Нарисуй. Да не слишком уродуй.

— А если стенгазету потребуют нарисовать?

— Ну, что делать, Мама, потерпи немножко. Вот станешь лауреатом, тогда и будешь выбирать, кого рисовать, кого не рисовать.

— Извини, но я все-таки не крепостной художник.

— Думаешь, я не понимаю тебя, Мама. Сделай это ради меня. Ради нас.

Мамонтов стал лауреатом премии Ленинского комсомола. А через два года наступило время публичного сожжения партийных билетов. Одним из первых на аутодафе в прямом эфире решился Папашин.

Мамонтову жечь было нечего. Он не был даже комсомольцем. Но поступок Папашина не показался ему ни мужественным, ни достойным. Впрочем, это тавтология. Что такое мужество? Просто умение вести себя достойно в сложных ситуациях.

Он смотрел на благополучное лицо бывшего молодежного лидера, сжигающего свой партбилет, и думал, что люди его типа всегда будут наверху. У кормушки. Социализм — пожалуйста. Капитализм — еще лучше. Случись фашизм — и тогда не пропадет. Пристроится к какой-нибудь душегубке.

Во времена всеобщего уныния трудно оставаться счастливым. Пустые годы — скука выживания. Жизнь, похожая на затянувшееся самоубийство. Ежедневное самоистребление. Человек не работал на будущее. Просто барахтался, чтобы не утонуть. Барахтался Мамонтов не особенно усердно.

Первая серьезная ссора случилась из-за такого пустяка, что и вспоминать неловко. Возле дома лежали ничейные доски.

— Иди, — сказала жена, — подбери. Все равно без дела валяются. Полки на лоджии сколотишь.

Мамонтов (была зима) молча оделся.

Когда он вышел из подъезда, словно черт ему подмигнул: во всем районе погас свет. Была эпоха повальной безработицы и веерных отключений.

Доски лежали возле недостроенного кафе. Раньше на этом месте стояла лагманная. Какой-то человек выкупил ее, затеял перестройку. Но то ли денег не хватило, то ли с новым хозяином что-то случилось — стройка замерла.

Вмороженные в лед доски лежали у стены. Снег скрипел под ногами. Невероятно громко. От этого хруста могли полопаться стекла в родной девятиэтажке. Сотней черных окон следил за Мамонтовым дом. Он почти с ужасом понял, что не сможет нагнуться и поднять ничейные доски. Не может — и все.

Мощный, непреодолимый запрет сковал мышцы и волю. Трусость ли это была? Страх? Воспитание? Черт знает, что это было. Но, потоптавшись возле досок, он вернулся домой с пустыми руками.

— Не смог, — сказал он.

— Сил, что ли, не хватило? — холодно поинтересовалась жена, держа свечу на отлете.

Живой огонь делал ее лицо теплым, домашним.

— Совестно как-то.

— Совестно! — умилилась жена. — Люди пользуются моментом, заводы воруют, а ему гнилую доску совестно подобрать. Совок ты без ручки. Все тебе совестно. Челноком в Китай за тряпками съездить — совестно, торговать — совестно. А то, что жена гамаши штопает, не совестно? А жить на зарплату жены не совестно? Сутенером себя не чувствуешь?

— Я работаю, — тихо сказал Мамонтов.

— Он работает! И много ли заработал?

Мамонтов молчал. За три месяца он не продал ни одной картины.

— Ты, Мамонтов, не мужик. Ты лопух.

— Почему — лопух?

— Потому что от тебя пользы, как от лопуха. Вот если бы я родилась мужиком, я бы на все пошла, чтобы обеспечить семье сносное существование. Оторвись от своей пачкотни, оглянись вокруг. Люди крутятся, люди состояния сколачивают. А ты чего ждешь? Когда скажут: отбой? Думаешь, ты Шишкин, Куинджи? Ты даже не Шилов. Ты, Мамонтов, прирожденный рогоносец. Да, рогоносец!

Нет ничего более ужасного, чем вышедший из себя тихий человек.

Он взрывается внезапно и, кажется, беспричинно.

Это катастрофа.

Цепная реакция, которую не остановить. Неуправляемая, необратимая. Самоубийственная. Никто не ждет взрыва эмоций от тихого человека. Ему можно долго хамить. А он терпит, терпит, терпит и вдруг — бац! — отказывает чувство юмора, природный предохранитель. Короткое замыкание. Взрыв. Все летит вверх тормашками к чертовой бабушке. Рвутся все связи, привязанности и добрые отношения.

Тихого человека можно сравнить с давно потухшим вулканом.

Мамонтов был до того потухшим и до того давно, что никто его не воспринимал вулканом. Так, холмик, заросший всякой ерундой, вроде лопухов. На покатых склонах можно вскапывать грядки, сажать, допустим, редиску, картофель. Дачку построить.

Но есть магические слова, от которых просыпается и невзрачный холмик, сам не знающий, что он — вулкан. Таким волшебным словом для Мамонтова, как и для большинства представителей сильного пола, было — «рогоносец».

Одно слово — и дачка, построенная на вулкане, взлетает к перисто-кучевым облакам.

Мамонтов знал о своей взрывоопасности и, предчувствуя начало ядерной реакции, старался по возможности удалиться в места безлюдные, чтобы в радиус поражения случайно не попали невинные. Да и обидчики — тоже.

Он, не раздеваясь, прошел на лоджию и плотно закрыл за собой дверь.

Ошеломленный, Мамонтов всю ночь простоял у окна, переживая обиду.

Утром напротив недостроенного кафе остановился новенький джип. Из него вышел сосед. С треском выломал изо льда доски. С грохотом погрузил на багажник. Не спеша привязал, хлопнул дверцей и укатил на загородную виллу.

От мира ты сего, не от мира сего, а без этого мира тебе не прожить.

И от лопуха должна быть какая-то польза. Просто еще не все его полезные качества открыли. Про рога она конечно же сказала сгоряча. Кстати, сколько стоят сейчас рога? Не съездить ли в Раздолье? Побродить по лесу, поискать сброшенные сохатыми рога?

В тот же день Мамонтов во второй раз изменил святому искусству. Взял этюдник и пошел продавать талант на панель.

Он начал карьеру уличного художника.

Рожая Игорька, Алена ругалась по сотовому телефону с ответственным секретарем из-за обложки.

— Ты что, не видел, что у него из носа волосы торчат? — кричала она. — Да я бы на его месте в суд подала на журнал. Ты что, не знаешь, сколько стоит обложка? Человек из своего кармана выложил столько, что ты и за год не заработаешь. Человек нас кормит. А выносы! Это что — анонсы? Напряги извилину.

— Какая у нас боевая мамочка, — пыталась вежливо отнять у нее телефон акушерка. — Успокойтесь, милочка. Нам вредно волноваться. Разберутся. У нас с вами сейчас дела поважнее. Ну их!

Но Алена отмахивалась от повитухи и продолжала негодовать:

— Ни на минуту нельзя оставить! В следующий раз ты у меня будешь рожать! Ах, ты мужик! Ты — мужик? Тогда ты мне тройню родишь!

Во время крутых перемен Алена из государственной газеты ушла в частный журнал. Издание это принадлежало Папашину, распространялось бесплатно и было тесно связано с его основным бизнесом — продажей оружия и всего, что связано с охотой. Журнал так и назывался «Охота». По мысли хозяина, его единственной целью должна была стать реклама, продвижение на рынок продукции, которой торговала принадлежащая ему сеть магазинов. Но Алена, став редактором, превратила рядовой охотничий журнал в предмет культа, в дорогое гламурное издание, мужской аристократический клуб. Люди, знакомые с временем перемен, усмехнутся и с сарказмом повторят: «аристократический»… Да, конечно, аристократами людей в красных пиджаках назвать было трудно. Но именно поэтому журнал нашел своего читателя. Кто-то должен был взять на себя тайный труд — советовать туго набитым денежным мешкам, что и как им, допустим, носить. Причем не только на охоте. Втолковать, что красный пиджак — это фуфло. Какое выбрать ружье и, чтобы не попасть впросак, вино и блюдо в заграничном ресторане. Кто нынче в моде. С кем следует завести знакомство. Какие заведения посетить. Каких девиц предпочесть. Какое авто должно быть у настоящего мужчины, какие перчатки, какой носовой платок и как правильно в него сморкаться. Что пролистать, чтобы быть в курсе. Ах, у вас нет времени? Так мы коротко перескажем. И многое, многое другое, помимо охоты, что хотели бы спросить, но стеснялись люди, внезапно попавшие из грязи в князи. На третий год, к удивлению Папашина, журнал стал приносить прибыль, и Алена все чаще заговаривала о его телевизионной версии. Лучше всех в мужских амбициях разбираются женщины.

Мамонтов уже знал, что их первенцем будет мальчик, и непременно хотел присутствовать при родах. В частном роддоме, куда положили жену, для людей состоятельных это уже практиковалось. Но его не пустили, сославшись на эпидемию гриппа.

Когда же он приехал за Аленой и малышом, дежурная, на секунду оторвавшись от монитора, огорошила его известием:

— Мамонтова? А ее уже увезли.

— Как увезли? Куда увезли? Кто увез?

— Как кто? Разумеется, муж.

— А я, по-вашему, кто?

Дежурная посмотрела на него с веселым интересом и спросила:

— А вас, случайно, не Алеандром звать?

— Почему случайно? Именно так меня и зовут.

— Это просили передать вам, — она достала из-под клавиатуры сложенный вдвое лист бумаги.

Судя по лицу, с содержанием записки она была знакома.

«Мама! Так будет лучше для всех. Особенно для Игорька. Понимаю, тебе тяжело будет пережить это. Но чем раньше, тем лучше. Игорек не твой сын. Думаю, честнее и правильнее сказать это сейчас. Не горячись. Будь мужчиной. Все формальности, связанные с этой ситуацией, решим позже. Алена».

Рассталась она с Мамонтовым по-мужски. Так альпинист, застрявший на стене, сбрасывает рюкзак, мешающий вскарабкаться наверх. По зрелому размышлению. Не без легкого сожаления, но с холодной прагматичностью. «Так будет лучше для всех». Мамонтову легче не стало.

Обнаружив загородный особняк Папашина, где скрывали от него Игорька, он несколько раз предпринимал попытки проникнуть туда. Сначала — через ворота, потом через крепостную стену с нависшей колючей проволокой. После долгих уговоров был бит охраной и сдан в полицию. Полицейские ему посочувствовали, но посоветовали больше к ним не попадать и на священную частную собственность не посягать. Он пробовал вернуть сына через суд. Суд справедливо решил, что миллионер Папашин будет для Игорька лучшим отцом, чем художник-неудачник Мамонтов. И посоветовал поскорее оформить отношения с Аленой. То есть дать согласие на развод. Он пытался выторговать право на встречи с Игорьком. Хорошо, не сейчас. Потом. Он мог бы научить его рисовать, сделать из него художника… Алена была непреклонна. Художником? Ни за что! Кем угодно, только не художником. Уймись, Мамонтов, это не твой сын, и заботы о его образовании — не твои заботы.

В мрачном расположении духа Мамонтов вернулся домой. Щелкнул выключателем. Света не было. Нащупал фонарь. И вздрогнул, увидев в зеркале подсвеченное снизу лицо. Поставив фонарь на пол, принялся набрасывать автопортрет. Он смотрел на свое отражение, как на постороннего неудачника, и внезапно отчаяние обездвижило его тело. Мамонтов спросил себя: хотел бы он сам, чтобы у него был такой отец? Пусто и скучно стало на душе, как в доме, доживающем последнюю ночь перед сносом. Нет, он не хотел, чтобы у него был такой отец. Чего же ты добиваешься? Лучшее, что ты сможешь сделать для Игорька, — никогда не попадаться ему на глаза. Мамонтов скомкал лист ватмана и швырнул в собственную безвольную рожу. Нельзя сказать, чтобы эта мысль его успокоила. Скорее наоборот — расстроила. Но, смирившись с ней, он зачерствел. Раны покрылись коростой. Саднили, но жить можно. И он стал жить, как живет большинство людей. Не обманывая себя особыми надеждами на будущее.

Мамонтов стоял у газетного развала и смотрел на газетное фото. Мертвая Алена поправляет шарф мертвому Игорьку.

Сейчас, когда художник понял, что жизнь его не имеет больше и капли смысла, он испытал неожиданное чувство облегчения. И невероятной пустоты.

Словно Атлант, сваливший свое небо на плечи Гераклу.

Он понял, что совершенно свободен. Ему стало тоскливо. А кто сказал, что свобода — это радость?

Нет ничего печальнее и беспросветнее настоящей свободы.

— Огонька не найдется? — спросил он прохожего.

Тот протянул зажигалку.

Мамонтов поджег газету и задумчиво глядел на пламя.

— Отойди, — сказал ему продавец газет.

Мамонтов вздрогнул, посмотрел на него, на улыбающиеся лица бывшей жены и не спеша, задумчиво поднес пламя к газетам, свисающим с бельевых веревок листьями табака на просушке.

Развал вспыхнул, как картофельная ботва на осеннем поле.

От изумления и ярости продавец не знал с чего начать: тушить газеты, бить морду поджигателю или звать полицию.

Все его сомнения разрешил поджигатель. Достал из заднего кармана джинсов новенький кошелек и молча протянул. Продавец раскрыл кошелек и сразу успокоился.

Безучастный, стоял он у горящего развала. Смотрел в спину удаляющемуся поджигателю и бормотал: «Сам псих, видел психов, но такого психа не встречал. На Каблукова тебе, приятель, надо, на Каблукова».

Продавец до слез в глазах почувствовал сострадание к сумасшедшему незнакомцу. Но, возможно, причиной внезапного сочувствия был едкий дым от горевших газет. Желтых, как осенние листья.

Кроме сострадания, продавец чувствовал еще не осознанное им самим облегчение. Этот псих, как светлый ангел, явился ниоткуда и огненным мечом разрубил цепь, приковавшую продавца желтых газет к надоевшему перекрестку.

Самый черствый эгоист не сможет без жалости смотреть в спину уходящему прочь бедолаге, потерявшему все. Даже разум.

Но никто из людей, цепляющихся из последних сил за жалкое благополучие, даже не подозревает, какое это на самом деле счастье — быть бесповоротно и окончательно несчастным.

Только человек, потерявший все, имеет надежду на возрождение. Другого пути для возрождения просто нет. С чего бы благополучному буржуа возрождаться, начинать новую жизнь, если он и нынешним, сытым прозябанием вполне доволен?

Вот кого надо жалеть. А впрочем, что его жалеть, если он всем доволен?

Удивительно, до чего неразумно устроен мир. Взять хотя бы гардеробную моль. Ну, скажите, пожалуйста, для чего ей крылья?

Среди равнодушных прохожих у дымящегося развала случайно оказался бывший пожарник. Огонь разбудил в нем дремавший инстинкт. В считанные секунды уцелевшие газеты были сметены с прилавка, а объятые пламенем — затоптаны.

Всегда найдется человек, который из благородных побуждений потушит горящий за спиной мост и заставит вас вернуться в прошлое.

Решившийся на перерождение испытывает особого рода чувства. Весьма приблизительно их может представить человек, совершающий первый прыжок с парашютом. Весьма приблизительно. На самом деле все намного страшнее. Безнадежнее. В перерождении есть момент невозвратности. Это путь в один конец. Тот же прыжок, только без парашюта. Чтобы начать его, нужно попросту умереть. Сесть в ракету и улететь в другой мир, на другую планету. Навсегда.

Чем дальше от погребального костра газет уходил Мамонтов вдоль забитой машинами улицы, тем необратимее чувствовал он свое перерождение. Наяда необратимо превращалась в некое крылатое существо. И остановить этот процесс было уже невозможно. Одно желание преследовало его — как можно скорее покинуть город и навсегда уйти в горы к лешему Ерохе, возможно, уже сгинувшему.

Он жаждал остаток жизни отдать защите горных лесов.

Желание не только самоубийственное, но и, с точки зрения извращенного человеческого сознания, преступное. Как преступны все искренние желания.

Когда одинокий человек ставит перед собой высокую, но невыполнимую цель и знает, что она невыполнима, жизнь его вместо отчаяния вдруг наполняется смыслом. Он действительно рождается заново.

Отчего бы это? Дело-то безнадежное. Недостижимое. Неизбежно проигрышное. А он, как родниковой водой облился.

Ноги машинально, на автопилоте привели его к дверям квартиры.

Он лег на каремат, брошенный на пол в комнате, подложил под голову два тома «Красной книги СССР» и стал пристально разглядывать потолок.

Через трое суток сумбур улегся — в голове было тихо, чисто, свежо и просторно, как в майской степи. Потолок растворился в небе, и Мамонтов услышал жаворонка. Он не ел три дня, но не испытывал голода.

Неприятное открытие, подумал Мамонтов, оказывается, без газет, телевидения, Всемирной сети можно жить. Можно жить даже без книг, театра, кинофильмов. Даже без живописи. Даже без других людей.

И Мамонтов подвел итог великому лежанию: потеряв себя, ты теряешь все, потеряв все, ты не теряешь ничего.

В этом мире больше ничто уже не удерживало Мамонтова.

Кроме одного пустяка. Он обещал брошенному им в горах равнинному лешему Ерохе передать лапоточек Гламуре Ивановне Птурс.

Но прежде Мамонтов сходил в горы и не нашел Ероху в условленном месте. Кричал, свистел, звал по имени — не откликнулся. Сгинул, должно быть. Или местная нечисть прогнала в отдаленные, гиблые ущелья.

Кстати, придется вам иметь дело с лешим — никогда не свистите.

Не любят они этого.

Район, где жила Гламура Ивановна, располагался за красной линией основного разлома, проходящего по руслу реки, а потому здесь запрещалось строить дома выше двух этажей. Впрочем, этот запрет не касался людей, имеющих очень большие деньги. С большими деньгами при желании можно строить особняки и в жерле вулкана. Кто что скажет?

Назывался жилой массив Компотом. Улицы были поименованы названиями плодовых деревьев. Дома примостились на склонах, как балконы на холмах-небоскребах, прячутся в уютных складках местности. В райских закутках. Узкие, извилистые улицы-дороги внезапно заканчиваются тупиками. То в обрыв утыкаются, то в крутой склон. Словно черт напетлял. Заблудишься — можно всю жизнь проплутать. И все окутано зелено-рыжими клубами листвы.

Раньше здесь стояли деревенские хатки, утопающие в садах. На улицы через деревянные заборы свисали яблоки, персики, груши, черешня и вишня. И никто не бранил прохожего, если тот срывал мимоходом спелый плод. Пахло дымком. Люди и собаки вели себя без затей, по-деревенски.

Но район этот облюбовали состоятельные люди. И теперь вдоль узких дорог тесно нагромождены вычурные, неуклюжие, как сундуки, дворцы. Эклектика жуткая. Ни намека на стиль. Впрочем, это раньше под эклектикой подразумевалось отсутствие всякого стиля. Сейчас эклектика — модный стиль. Эстеты всегда готовы объяснить невежество богатых тонкими соображениями. Что касается денежных мешков — да плевать им на чужой вкус.

Разномастные ограды примыкают друг к другу. Все из камня и шлакоблоков. Не ниже трех метров. Крепостная стена справа, крепостная стена слева. Поверху — колючая проволока. Словно живущие через дорогу находятся в состоянии постоянной войны друг с другом.

У каждого дома — чугунные узорчатые ворота, а-ля «Зимний дворец».

Всё окна, окошки, окошечки и вентиляционные отверстия в решетках.

Громадно. Несоразмерно. Тесно.

За оградами хриплый лай среднеазиатов, волкодавов, алабаев — обостренным чувством собственности, агрессией, неукротимой враждебностью и злобой, похожих на своих хозяев. Они не кусают — рвут на куски. Их предки — боевые, кровожадные псы Ассирии и Месопотамии, принимавшие участие в человеческих сражениях.

Нет места ни для деревца, ни для улыбки. Тоска смертная. Дворцы — как личные тюрьмы, выстроенные ворами по собственному вкусу для себя.

Во дворе особняка Гламуры Ивановны Птурс, доставшегося ей от последнего мужа, рос старейший в городе дуб. Этот великан был в таком возрасте, что самые пожилые из людей годились ему в прапраправнуки. Он имел право смотреть на человеческую суету свысока.

Ему шел неизвестно какой век. Его возраст не вмещался в человеческую память. Каждая его ветвь выглядела самостоятельным деревом. Обломись одна из них — и стоящий под дубом «Хаммер» был бы смят, как консервная банка.

Кора столь груба и корява, что сравнение ее со шкурой крокодила было бы недостаточно. Не с чем ее сравнить. Разве что с застывшими потоками лавы. Но это уже перебор.

Единственная ограда, из-за которой Мамонтов не был облаян.

Не успел он нажать кнопку звонка, как металлическая дверь медленно раздвинулась. И увидел Мамонтов дупло у основания дуба.

Столь вместительное, что в полости хватало места для круглого столика и двух плетеных кресел-качалок.

На столике лежало надкусанное золотое яблоко с кровавым разбрызгом. Отражалось в лезвии ножа. Бликами оно как бы освещало сумеречную внутренность дупла. Рядом — два фужера. Тонкие стекла сверкают, переливаются мыльными пузырями.

В дупле, покачиваясь в кресле, сидел Ероха. Он мурлыкал под нос и плел лапоть. Когда Мамонтов вошел во двор, Ероха направил в сторону ворот пульт, и створки медленно, с приятным шелестом сошлись.

У ног Ерохи, положив голову на культю, дремала рысь. Ошейник расшит бисером. Цепь позолочена. А может быть, и золотая. Большая кошка приоткрыла один глаз, посмотрела на гостя без интереса и снова погрузилась в дрему.

Ероху только по рыси да по сове и узнать.

Халат шелковый, тапочки сафьяновые. На голове бархатная тюбетейка. В ухе сережка. Волосы на голове, усы, борода расчесаны и в косички заплетены. Концы косичек янтарными шариками скреплены. Ворохнется Ероха, а шарики приятно перестукиваются. Как бамбуковые занавески в дверях.

Гламура Ивановна Птурс такая женщина, что и из лешего сделает человека.

— Здоров был, парень! Чего скворечник раскрыл? Смотри, воробьиха залетит. Яички снесет и будешь с открытым едалом ходить, пока птенцы не оперятся. Что скажешь?

Слышно было, как в зоопарке, видимо, чем-то сильно изумленный, затрубил слон.

— Да вот принес, как просил, лапоточек.

— Долго нес. Оставь. Передам.

— Да уж сиди, не беспокойся. Сам передам.

— Оно бы можно, да никак нельзя. Отдыхает забава. Всю ночь, шалунья, глаз не сомкнула. Умаялась утеха. Разбудим — осерчает.

Далеким раскатом грома прорычал лев. Визгливо затявкал шакал. Закричала незнакомая птица. Рысь, не поднимая головы, повела ушами в сторону зоопарка.

Мамонтов поставил лапоток на столик. Обошел вокруг дуба, задрав голову. Вблизи ствол производил впечатление неприступной крепостной башни. Из этой башни вырастал целый лес. Опасно нависая над головой, этот лес тихо и спокойно дышал, подметал облака сумрачной кроной. Под этим великаном нельзя было не думать о своей малости и кратковременности. Кружилась голова.

— Прощай, Ерофей. Хорошо устроился. Рад за тебя.

— Прощаю, встретиться не чаю. Ай уходишь? — прищурился Ероха проницательно. — Далеко ли подался?

— В лешие.

— Леший, конь пеший.

— А что делать? Настоящие лешие в сторожа подались.

— Был страх да глухомань — и я звался лешим. А без леса, какой я леший? Так, погорелец — мужичок убогий, старичок двуногий. А все без дела не сижу, хоть одно дерево, да сторожу.

— Без обид, Ерофей.

— Обида для инвалида — калекой назвали. Кудрявые у тебя мысли. Только как ты, человек крещеный, да в лешие? Хорошо ли?

— Отчего же не хорошо? — удивился Мамонтов.

Было у него время и об этом подумать.

Если нельзя стать Богом, чтобы защитить лес, отчего бы не стать лешим, чтобы выполнить работу Бога?

Разве угодно Богу, чтобы эти лесистые горы превратились в лысые холмы, расплылись оползнями под дождями?

Да и кто знает, не Богово ли порученье, сам того не зная, выполнял леший? Не страх ли он Божий?

Нечисть, которая бережет всякого зверя лесного, всякое деревцо, травинку, ягоду, не святую ли работу выполняет? Кто такой леший, если не лесник и не егерь в одном лице? Одно различие — зарплату не получает. Глухомань беззаконно охраняет. А так — в смысле образа жизни — никакой разницы. Иного честного лесника больше лешего боятся. Только кто его, честного, нынче к лесу приставит? Лесник, допустим, от государства. А леший от кого? Да уж не от черта. Станет черт заботиться о лесных родниках? Сомнительно. Черт всегда на стороне лесопромышленников, порубщиков, браконьеров. Где смрад, где пакость, где нажива с халявой — там и черт.

— Искал карась в чужих сетях счастье, в своей верше не найдя, — вздохнул Ероха.

— Какая разница — верша, сеть?

— А такая, что держись, блоха, своей собаки.

— Твоя правда, Ерофей. Только с чего ты взял, что я блоха?

— Ай не блоха? — удивился Ероха и покачал с осуждением головой. — Алеандра, Алеандра, и на твою спесь спесивец есть.

— Не одобряешь?

— Каждый чужой плеши завидует, — уклончиво ответил леший и, положив на стол рядом с надкусанным яблоком недоплетенный лапоть, указал на кресло. — Садись.

Перешагнув через спящую рысь, Мамонтов сел.

Хорошо в дупле. Уютно. Защищено. Спокойно. Словно в чреве самой природы.

И отрешенный, ровный гул.

Сидишь, как в деревянном, вековом колоколе.

Если есть человек, желающий стать лешим, почему бы не быть лешему, желающему стать человеком? Только первым об этом леший никогда не заговорит. Век будет ждать случая. А попадется простодырый — душу ему растравит, распалит, схватит за язык да и вывернет всего наизнанку.

— Да, Ерофей, поменяться бы нам с тобой местами, — с тоской говорит Мамонтов.

— Ай, сидеть неудобно? — сверкнув глазом, прикинулся Ваней Ероха. — Меняла баба ведра на коромысле, да воду расплескала.

— Не в том смысле. Душами бы обменяться.

— Рожами хочешь, не глядя, махнуть? — уточнил, усмехнувшись, Ероха. — Не велика прибыль. А что у тебя в придачу есть?

Подумал Мамонтов, подумал и говорит неуверенно:

— Квартира?

Ероха только фыркнул в ответ:

— Это само собой.

— Машина? — еще более неуверенно предположил Мамонтов.

— На тебе, убоже, что мне не гоже, — покачал головой Ероха. — Квартира, машина — разве ж они твои? Ты подумай, подумай, что у тебя такого есть, с чем расстаться жаль, без чего жить нельзя.

Мамонтов подумал о сгоревшем сыне.

— Ничего у меня не осталось.

— А талан? — с укором спросил Ероха. — Ничего у человека своего нет, кроме талана. Как же ты о талане забыл?

— Так ты хочешь обменять свою лешачью душу на мой талант? — обрадовался Мамонтов. — Да забирай!

Ероха только глаза закрыл: не хотел показать, как ему жаль простофилю и как он рад за себя. Он-то думал, художник до последнего торговаться будет. Рассчитывал лишь ополовинить его дар. Что есть у человека, кроме таланта? Ничего стоящего. Но кто его ценит, когда он есть.

Однако торопиться надо, пока не раздумал. Достал Ероха из-под стола бутыль, оплетенную берестой, и наполнил до половины фужер. Взял нож. Надрезал ладонь вдоль линии жизни. Протянул нож Мамонтову.

И слили они по очереди в фужер зеленую кровь лешего и красную человечью кровь.

Зашипел фужер.

Без ветра зашумел густой кроной дуб, заскрипел ветвями, словно вершиной за облако зацепился.

Заухала одноглазая сова. Рысь спряталась под столик и притворилась мертвой.

Косички на голове и бороде Ерохи зашевелились змеями, застучали янтарными шариками, заискрились.

Сунул Ероха корявый палец в фужер и забормотал, размешивая коктейль.

Но прежде чем прочтете слова лешего, автор должен предупредить вас об опасности. Ни в коем случае нельзя читать заговор вслух. Пока есть время, сплюньте на всякий случай через левое плечо, предварительно посмотрев — не стоит ли кто сзади. И самое главное: читая, прикройте левый глаз правой ладонью.

Вот что монотонно бормотал Ероха, перед тем как променять науку лешего на талант художника:

— Дар на дар, клад на клад. Мне — молоко, тебе — обрат. Правду на кривду, обман на дурман. Мне — ясный месяц, тебе — туман. Око темно, немы уста — мне сердцевина, тебе береста. Девиц румяных на бледных вдов — красную кровь на зеленую кровь. Тьфу — на восход! Тьфу — на закат! Лисы украли пути назад. Сгрызли мыши мостки горбаты, канули в топь болотну возвраты. Ворон свидетель, филин судья — ты не ты, я не я. Лейся, водица, в ведра пусты — ты это я, я это ты.

Выпили по очереди из одного фужера.

Содрогнулись вместе с дубом.

И разлилась по венам бывшего художника Мамонтова вместе с кровью лешего новая суть.

Увидел он Ероху, дуб и весь мир другими глазами. И такой это был мир, что показалось — раньше был он слеп, не видел и сотой части красок, оттенков цветов, микроскопических деталей, а сейчас прозрел.

Этот мир щедро источал волнующие, незнакомые запахи. Он всегда жил среди них, даже не подозревая, что не только человек, но любое существо, любое растение, любой предмет состоит из десятков, а то и сотен запахов. В каждом перемешаны ароматы и зловония — свои, естественные, и прилипшие — чужие. Воздух как туман был насыщен этими испарениями. Минуту назад он удивился бы, узнав, что у старого дуба вообще есть запах. А сейчас он улавливал не только запахи дупла, но и запахи коры, мезги, древесины. Причем сердцевина и старые слои пахли по-своему. Это был хор запахов. Каждое годовое кольцо пахло на свой лад. Мамонтов чувствовал аромат сока, листьев, частиц пыли, въевшейся в кору, птиц и насекомых, населявших гиганта. Дерево на солнце и дерево в тени пахло по-разному.

Его уши наполняли сотни звуков. Он слышал не просто шум, в который сливались все звуки города, но каждый из них в отдельности — вплоть до шуршания дождевых червей под землей, работы древоточцев под корой, стука сердца рыси и тихого похрапыванья Гламуры Ивановны, спящей за пятью плотно закрытыми дверями.

Услышал он, как у самых ядрышек яблока прогрызает тоннель червь. Как со скрежетом, словно по снегу, ползает по надкусу муравей, а в голове муравья шевелятся жадные мысли. Муравей размышлял, как бы изловчиться да утащить это яблоко в свой муравейник.

Мамонтов задолго до того, как выпил кровавый коктейль, чувствовал: в нем под дряхлеющей, надоевшей оболочкой вырастает другой человек. Другое существо. То, кем бы он хотел быть.

А хотел он слиться с лесом, стать лесом.

И по мере того, как зеленая кровь лешего перекрашивала в свой цвет кровь человечью, перебарывая ее, все глубже проникая в тело, Мамонтов чувствовал, как, наполняя все существо свежестью, ликованьем и головокруженьем, прорастают в его душе дремучие дебри.

Хоть бесом, но с лесом.

В ноябре в салоне «Голубая подкова» проходила персональная выставка-продажа произведений самобытного художника Алеандра Мамонтова.

Впрочем, именно в этот день меняли вывеску. Старое название «Голубая подкова» было прислонено к стене. Двое рабочих, стоя на стремянках, держали над входом новый логотип — «Городской леший». Третий стоял на тротуаре и громко командовал: «Левый край чуть ниже. Правый — чуть выше. Не так сильно. Стоп! Сдвиньте чуть вправо».

Посетители, с опаской проходившие под тяжелой вывеской, были людьми искушенными и понимали замену названия правильно — как часть зрелища. Прелюдию.

За дверью их ждали скульптуры, плетенные из бересты и лыка. Корнепластика. И серия живописных полотен «Лес глазами Лешего».

Полотна, как западни. Казалось, они не написаны, а сплетены из заговоров, света, тьмы и дремучих, заповедных красок. Жутковатое, наркотическое очарование ворожбы заповедных цветов дополнял запах. Древний, забытый, он пугал и притягивал. И цвет полотен, и особенно запах, исходивший от них, можно было определить одним словом — колдовской.

Такой это был коварный запах, что случайно зашедший в салон человек уж и глаза щурит, и отворачивается, а его все ближе и ближе влечет к картине. Остановится в полуметре и наклонится, как летающий лыжник. Руки за спиной. Одна другую едва удерживает от желания потрогать шершавую поверхность полотна. Принюхивается в истоме, принюхивается — и отойти не в силах. Подошвы к полу как гвоздями прибиты. Глядишь, уже о цене торгуется.

— Оно бы и можно дешевле, да никак нельзя, гость дорогой, — степенно отвечает на его робкое предложение автор живописного полотна. — Не банка с солеными груздями. А и грузди нынче не дешевы. Картина, сам видишь, самолечебная.

— Что бы это значило — самолечебная? — спрашивает, усмехнувшись, ценитель искусства.

— А то и значит: занедужишь, приходи, постой перед ней — картина исцелит. А если ее в избе повесить — так и вовсе до самой смерти болеть не будешь. От ушиба, от пореза, от поруба и сглаза убережет. Никак нельзя дешевле.

— Сила искусства, так сказать, — кивает посетитель. — А если ее, допустим, в спальне повесить?

— Купи и вешай, куда хочешь. Хоть на чердак, хоть в погреб.

Из мшистых дебрей колдовскими глазами смотрели на зрителей лесные жители. Даже когда на картине не видно живых существ, чувствуется: из-за переплетения ветвей кто-то подглядывает за тобой, подсматривает.

Не то, чтобы страшно, а тревожно. Картину спиной чувствуешь. Она тебя как бы оплетает — корнями, травами, ветвями. А вот вид на лес из дупла. А вот — из норы.

Смотришь и чувствуешь себя тем, кто глядит из дупла и норы. Настороженным хищником.

Среди кочек ночного болота торчит бледная голова водяного в парике из водорослей. Смотрит он на серебряный череп Луны. И такая тоска, будто на чужой планете.

Сказочные персонажи зловеще реальны.

Леший верхом на лосе. Картина проступает, словно сквозь растрескавшуюся коричневую кору. Отступишь шаг вправо, шаг влево — видишь существа. За стволами прячутся.

Но, конечно, самым необычным произведением на выставке был сам художник.

Рубаха навыпуск плетеным ремешком подпоясана. На ногах — лапти. Прохаживается, как у себя по горнице. Руки за поясом. Борода в косички заплетена. Янтарные шарики на концах косичек перестукиваются.

Рядом плывет Гламура Ивановна, хлебосольная хозяйка. Сочная женщина. Тоже вся в косичках. На каждой косичке по колокольчику. Голову повернет — звоночки так и запоют на все лады. Каждый раз новую мелодию. Захохочет искренне — видно, что и розовый язык проколот золотой гантелькой-колокольчиком. Голосок интеллигентный, с приятным перезвоном. Диадема из бересты. Сарафан до пят, словно покров тайны. Из домотканого полотна. Глаза сияют, как они могут сиять только у счастливой женщины, познавшей накануне незабываемую ночь любви. Пахнет Гламура Ивановна приятно, по-домашнему уютно. Как хлеб только что из деревенской печи. Подойдет к посетителю, тронет за рукав — и тот, польщенный вниманием, ярко вспыхивает, как включенный торшер.

Среди околдованных посетителей принюхивались к картинам два человека. Один маленький, как благообразный гномик, белобородый, синеглазый. В берете набекрень. Другой — длинный и худой, как истощенный долгим перелетом журавль.

— А ведь мы его видели. Не узнаешь? — сказал гномик, кивая в сторону художника.

— Не припомню, — отвечал спутник, приглядываясь к автору полотен. — Где? Когда?

— У фонтана напротив ЦУМа. Уличный художник. Ну? Паук. Двумя руками, всеми десятью пальцами рисовал. Мы еще о его манере поспорили. Ты его фокусником обозвал.

Тощий, прищурив глаза, пристально изучает человека, обреченного на скорый и несомненный успех.

— Ошибаешься. Тот повыше был. Борода пожиже. Одет попроще. А этот — Лев Толстой подался в хиппи.

— Ну, так образ сменил. Хитрое ли дело. Ты не на него, ты на работы его посмотри. Одна рука. Ишь, шельма, как выплетает! Право слово — ворожба. Так бы и прыгнул в картину.

— Да, да, да, — закивал высокий, принюхиваясь к холсту. — А ведь я еще тогда сказал — своеобразен на удивление. Только я его не фокусником назвал. Ты забыл. Я сказал: волшебник. Однако, цена! Чуть добавить — приличную машину можно купить.

— Оно того стоит.

В день открытия галереи «Городской леший» в горах появился Страх.

Первым с этим Страхом встретился некто Кропатый. Перед Новым годом по ночам промышлял он самовольной порубкой молодых елочек. Да не в первый раз. Можно сказать, семейный, наследственный бизнес. День год кормит. Ему еще кривой дед обходные тропы показал. Неуловимый Кропатый, браконьер в третьем поколении на первой же елочке ногу посек и топор потерял. А по пути глаз выколол. Сам на пост сдаваться приковылял. Но ничего толком объяснить не смог. Так сильно заикался. «Бу-бу-бу»… — а сам дрожит и в сторону Лавинного ущелья показывает.

Редко кто теперь туда заглядывает.

Там, где ревели снегоходы и квадроциклы, колготился, мусоря, веселый народ, а над мангалами дым пах шашлыком, — дремотно, пусто, тихо.

Полусидя на самодельном шлагбауме, перегораживающем въезд в заповедное ущелье, скрестив руки и ноги, дремал лесник Самохвалов.

Голова обронена на грудь. Левая рука перемотана бинтом не первой свежести. Фуражка свалилась и лежит у ног.

Посмотреть издали — величественная картина: между двух тянь-шаньских елей, как бы у врат самой природы, объят лесник угрюмой думой.

На самом деле был он из тех невероятно уравновешенных и не обремененных посторонними думами людей, которые, как только перестают что-то делать, тут же и засыпают — сидя ли, стоя ли. Он мог спать даже на ходу. Удивительного спокойствия человек.

Самохвалов не был профессиональным лесником. Он был из разряда практичных людей, которых можно назвать «калиточниками». Найдет такой человек калитку на узкой дорожке и станет возле. Смотришь — уже несут ему со всех сторон подношения. За что, собственно?

А за то, что человек соглашается не выполнять свой профессиональный долг. Закрывать глаза и, когда нужно, поворачиваться спиной. То есть не работать.

Тихо подкатил вплотную к Самохвалову джип с непроницаемыми стеклами.

Да как загудит, что есть дури.

Встрепенулся Самохвалов, отпрянул и едва со своего шестка не свалился. Хорошо за бампер ногами зацепился.

Бесшумно опустилось стекло, и выглянул из джипа господин Папашин, чрезвычайно довольный своей остроумной шуткой:

— Так-то ты иностранных гостей встречаешь, Пахомыч. Отворяй калитку.

Господин Папашин был такой человек, что на него нельзя было сердиться даже с большого перепугу.

Можно сказать, хозяин ущелья. Это его дворец, окруженный неприступной крепостной стеной, стоял чуть ниже по ущелью. Точнее сказать, один из его дворцов, разбросанных по всему земному шару. Он только что вернулся из Испании, где тоже имел нехилую недвижимость. Приходил в себя после трагической гибели жены и сына. Время лечит все. Особенно время, проведенное в компании с юной красавицей. Это верно. Как верно и то, что ничего до конца оно не излечивает. Привез Папашин иноземцев похвастаться родной природой и поохотиться на горных ланей. Сафари, так сказать.

Сердитый, но учтивый лесник проворно отстегнул цепь, и жердь взлетела вверх: хайль, Папашин?

— Пожалуйста, Ович. Только дальше первого родника все равно не проедете.

— Это кто тебе сказал такую глупость? — удивился хозяин ущелья.

Джип легко влетел на подъем и помчался по заснеженной дороге, извивающейся между лесистых теснин, вдоль горного ручья к сияющей вершине.

И только он скрылся за елями, как лесник плюнул вслед и облегчил душу таким густым сквернословием, что, если бы слова могли материализоваться, — непроглядный туман покрыл бы все ущелье. Он поднял расплющенную колесами фуражку, отряхнул ее, похлопав о бедро. Посмотрел. Вздохнул. И выбросил в ручей.

Между тем машина миновала первый родник — и мотор заглох.

Быть того не может!

Неловко перед иностранными гостями за иностранный же автомобиль.

— Черту переехал — вот он и заглох. Здесь все глохнут, — утешил, проходя мимо, спускавшийся сверху турист в фуфайке. Локти брезентом подшиты. Очки сверкают, как две блесны.

— Постой. О чем ты говоришь? Какую черту?

— Ты, мужик, в запретный круг въехал, — охотно объяснил горный бродяга. — Тормоза отпусти, скатись метров на десять ниже — она и заведется. Дальше все равно не проедешь. И не пытайся. Дальше только пешком. Ходить-то не разучился? Поди, из кухни в зал на джипе ездишь?

— Какой круг? Что здесь происходит?

— Леший шалит, — сказал турист с одобрением и, раскачиваясь как метроном, шурша штанами, потопал вниз.

— Леший. Какой к черту леший?

Джип скатился вниз и тотчас же завелся.

Играя желваками, Папашин бросил машину вперед, пытаясь с разгону перепрыгнуть невидимую границу. Но джип, словно в вату, уткнулся в упругий воздух.

Несколько раз хозяин ущелья повторял попытки, но с тем же успехом.

Не то чтобы страшно, а досадно. Главное, непонятно — кому сунуть, чтобы пропустил. Здесь, у невидимого порога, случилось нечто ужасное: кончилась власть денег. И ты уже не всесильный Папашин, а вроде бы постороннее ничтожество.

Еще бы не досадно.

Подошедший лесник стоял поодаль. Заложив руки за спину, простоволосый, почтительно наблюдал за происходящим.

— Черт с ним, — наконец сдался Папашин, — оставим машину здесь. Пешком прогуляемся. Снежком похрустим. Полезно для здоровья.

— Ович, ружья брать не советую, — как бы извиняясь, сказал лесник.

— Это еще почему? Или не разрешаешь?

— Я-то всегда — пожалуйста. Только дальше второго родника с ружьями не пройдете.

— А это что за чепуха такая?

Действительно: чепуха. На щите, где раньше была схема туристического маршрута, нарисовано ружье, перечеркнутое красным крестом, и надпись: «Охота на охотников разрешена круглый год без лицензии».

— Пахомыч, что за бред? Твое творчество?

Всем телом своим лесник изобразил крайнюю степень возмущения.

— Убери эту пропаганду и агитацию. Не позорь перед гостями. Хорошо еще по-нашему не понимают. Стыдобища, понимаешь.

Со скорбной миной лесник продемонстрировал перебинтованную руку и грустно сказал:

— Пробовал.

— Что значит: пробовал?

— А то, Ович, и значит: странные дела творятся в ущелье.

Следом за Папашиным полюбоваться плакатом вышли из джипа два испанца. Один на Пабло Пикассо похож. Только с усами. Другой — на Сальвадора Дали. Только без усов.

Полюбовались — потопали вверх. У второго родника стволы карабинов засвистели. Словно кто в полый ключ подул. Или вьюга в трубе заплакала. А ветра между тем нет. Да и карабины в чехлах. Задребезжало в душах охотников смутное предчувствие беды. Проснулись забытые суеверия.

Испанцы дальше не пошли. Родником, бьющим из-под ели, заинтересовались. А Папашин набычился. Очень его оскорбило, что ущелье, в которое он вложил прорву денег, так нагло ведет себя с ним. Прет Папашин дальше, как танк. Торит тропу. Мимо страха — пузырем рубаха. А ствол уже не свистит — скулит. И с каждым шагом все громче, все выше. Как закипающий чайник со свистком.

Вдруг — хлопок, другой, третий. А из патронташа с фырканьем одна за другой вылетают, крутясь, дымящиеся гильзы.

Ф-р-р-р! Ф-р-р-р! Как фазаны из зарослей.

Пригнувшись, Папашин бросился назад. Скачками. И только пересек невидимую черту, патроны перестали самопроизвольно взрываться.

Лесник Самохвалов в стороне стоит отрешенно. Вещает, как тень отца Гамлета:

— Я предупреждал. Слава богу, живы. Могла бы и беда приключиться. Выше третьего родника вообще никому хода нет.

Осмотрел себя Папашин, ощупал. Прислушался к самочувствию: кажется, травм, несовместимых с жизнью, нет. Говорит, придерживая дрожащей рукой дрожащую челюсть:

— Как это хода нет? Что это такое?

— Страх, — отвечает сумрачно Самохвалов. — Такой страх, что кубарем с горы катишься. Топором станешь баловаться — обязательно ногу посечешь. Бумажку выбросишь, костер ни к месту разведешь — домой вернешься, рюкзак откроешь, а он всякой гадостью набит. Туристы в ущелье носа не суют. Есть два-три отчаянных, так тех Он даже в третий круг пускает.

— Да кто — он?

— Я же говорю — страх.

— А что же там? В третьем круге?

— Зверье всякое. Со всех гор сбегаются. Недавно в бинокль бурого медведя видел. Ей-богу, не вру. В малиннике. Барсы вокруг Лавинного пика так и хороводят. А я думал: их всех перебили. О козлах, еликах уже молчу.

— А ты что же?

— И я как все. Без ружья до третьего круга и не дальше. Есть одна тропа — до самого Лавинного пика можно дойти. Только с нее ни на шаг в сторону нельзя сойти. Шагнешь — и вот он, Страх. Замечаю, Ович, третий круг расширяется. Неделю назад Он до расщепленной сосны пускал, а сегодня — только до белого камня. Вытесняет.

Набрал Папашин из дымящегося патронташа уцелевшие патроны, зарядил карабин и, не целясь, разрядил обойму по горам. Снег осыпался с лап елей. Сначала с ближайших, а потом — с дальних, в которые попали пули.

Горы — они большие, не промахнешься.

— Зря это вы, Ович, — сказал, побледнев, лесник. — теперь Он вас особо приметит.

— Это мы еще посмотрим — кто кого, — с вызовом сказал Папашин. Но голос дрожал. Ствол карабина тихо засвистел. Видимо, Страх принял вызов. Папашин отступил на шаг. Ствол умолк. Но через несколько секунд снова загудел. — Да пошел ты! — крикнул, пятясь, хозяин ущелья.

Закинул карабин за спину, повернулся и быстро пошел прочь. Но ствол продолжал свистеть. Когда Папашин с испуганными гостями садился в джип, зазвонил сотовый телефон:

— Ович, беда! — кричал управляющий. — Горим, Ович!

Дружно, разом загорелись все охотничьи магазины, разбросанные по городу. Минута в минуту. Выгорели — быстро, шумно, с тарарахом — дотла.

Каким-то чудом от семи магазинов сохранилось лишь чучело медвежонка, забавного малыша, стоящего в грозной позе на задних лапах.

В метрах пятнадцати от остановки горел джип, размерами превосходящий средний танк.

Обычно возле потерпевших аварии иномарок собиралась злорадствующая толпа потомственных пешеходов.

Но на этот раз у людей, ждущих общественный транспорт, это событие особого интереса не вызывало. Лишь пенсионер с видом японца, наблюдающего за цветением сакуры, гадал — загорится ли ветка тополя, под которой полыхал джип? Листья пожелтели от жара, но пламя не доставало их.

Принцип грустной красоты.

Автобусы объезжали горящую машину. Двери со скрежетом раскрывались, и горластые кондукторы, как принято в южных городах, азартно рекламировали маршрут. Пассажиры втискивались в салон и уезжали по своим делам. Так обыденно и спокойно, словно ежедневно на этом месте сгорало по иномарке.

Водитель, с отрешенным видом контуженого артиллериста отвернувшись от пожара, пытался дозвониться до кого-то по мобильному телефону. Лицо его было спокойно, но колени дрожали. Видимо, дрожали и руки. Ему никак не удавалось набрать нужный номер. Он чертыхался и набирал снова.

Его подруга набирала в пластмассовую бутылку из мелкого, забитого мусором арыка грязную воду и плескала ее в открытую дверь салона, словно в гудящую деревенскую печь.

Горя их никто не разделял и на помощь не спешил.

Сирена пожарной машины, застрявшей в пробке на параллельной улице, уже давно тоскливо трубила осенним изюбрем.

Наконец пожарные прорвались. Быстро и скучно затушили практически выгоревшую машину и уехали на очередной пожар.

Подъехал эвакуатор. Погрузил и увез сгоревший остов. С него густо летела шелуха растрескавшейся краски. Остов закопчен, а шелуха белая, как снег.

Лужа, запах бензина и гари. Смерть джипа была так же обыденна, как и смерть человека.

Время от времени в городе случались пожары.

Горели дома. Горели и автомобили.

И это никого не удивляло. Пока в одну ночь ни выгорели дотла четыре автостоянки и один автомобильный рынок. Город пропах жженой резиной. Не самый приятный аромат. Хотя и до этих событий город не благоухал.

Все чаще машины без видимых причин загорались средь бела дня.

Стоит себе в пробке, стоит, и вдруг — вспыхивают одновременно все пять колес, включая запасное. Бросай машину и спасайся, пока огонь не добрался до бензобака. Беспомощные соседи по пробке с ужасом смотрят на факел. Бесполезно выбираться из этих торосов. Иномарки самых отчаянных уже скособочились по арыкам. Остается надеяться, что пробка чудом рассосется, хлынет ливень или к горящей машине пробьются пожарные и не дадут огню распространиться.

В день весеннего равноденствия пробка на пересечении главных улиц полыхала сутки. Днем с гор был виден черный чад, а ночью — багровый крест. В этот день на телефон доверия в городскую полицию позвонили из министерства странных дел. Мужчина, говоривший рублеными фразами, так и представился:

— Вас беспокоят из министерства странных дел. С кем имею честь? У меня важная информация.

Сумасшедшие на телефон звонили часто. Но дежурный был человеком интеллигентным. А интеллигентный человек интеллигентен со всеми. Подавив раздражение, он посмотрел в потолок, отчего стал похож на святого Себастьяна, пронзенного очередной стрелой и, выслушав добровольного осведомителя, ответил, стараясь быть спокойным и даже приветливым:

— Вы утверждаете, что это леший спускается с гор и охотится на автомобили. Точно так же, как человек приходит в лес поохотиться на зверей. Я вас правильно понял? Спасибо за информацию. Вы нам очень помогли.

— Не бросайте трубку! — рассердился неизвестный.

Дежурный, как уже сказано, был на беду свою интеллигентным человеком. Он чуть отстранил трубку от уха и минуты две уныло слушал нелепицы о Лавинном ущелье.

— Допустим. Допустим, он спускается с гор и поджигает машины. Но зачем? Чего ради? Какой ему от этого прок? — прервал он поток предположений, поглядывая на часы.

— Вы охотник? Как вы думаете, ради чего охотится современный человек? Из-за мяса, шкуры? Все это можно добыть в магазине напротив. Ради удовольствия. Исключительно ради удовольствия. Освежить звериные инстинкты. Вот и весь прок. Леший охотится на машины ради удовольствия. Если человек из города приезжает в лес и убивает животных, почему бы лешему не спуститься в город, чтобы поохотиться на автомобили?

— И как же он охотится? С рогатиной?

— Этого я не знаю. А только охотится.

— Леший?

— Так его называют. Я просто хотел сказать, что вы никогда не разберетесь с горящими автомобилями, если не разберетесь с Лавинным ущельем. Там ищите охотника.

— Это не охота. Это просто какое-то массовое истребление бизонов в прериях, — пробормотал дежурный.

— Вы тоже заметили? — обрадовался человек из министерства странных дел и, понизив голос, поделился подозрениями: — Я думаю, вы правы: в городе действует не один леший. В городе действует подполье леших. Охотятся загоном. Присмотритесь к бомжам. Половина из них — лешие из вырубленных лесов. Установите за ними наружное наблюдение, они вас на главного лешего выведут.

— Хорошо, — сказал дежурный, — назовите ваше имя и телефон, по которому с вами можно связаться.

Он знал, как избавиться от назойливых почитателей Шерлока Холмса.

— Мой телефон — на вашем определителе номеров, — сдерживая раздражение, сказал доброжелатель и отключился.

Не успел дежурный положить трубку, как телефон зазвонил снова и вкрадчивый голос спросил:

— У вас имеется время внимательно выслушать меня?

— Кто вы? Представьтесь, пожалуйста.

— Мое имя не имеет значения. Вы в курсе, что сквер у Старой площади намерены вырубить? Скверное дело.

— Да. Но…

— Не перебивайте. Я потеряю мысль. Разве в городе много скверов? А вы знаете, что намерены построить на месте сквера? Представьте: торговый центр. Мало их, что ли? Разве это не смешно?

— Смешно. Но какое отношение…

— Я думаю, машины будут гореть, пока власти не отменят решение.

— Понятно. Вы — «зеленый»?

— Нет. Пока еще не зеленый. Но уже очень бледный. Спросите меня: почему я бледный? Я вам отвечу: потому что деревья вырубаются, а воздух от выхлопных газов я очищаю собственными легкими.

— Я вас понимаю. Но какое отношение все это имеет к пожарам?

— Разве я не сказал? Вы помните, когда начались пожары? Как только было принято решение построить торговый комплекс на месте сквера у Старой площади. Вам это ни о чем не говорит?

— Абсолютно.

— А вы подсчитайте количество вырубленных деревьев и количество сгоревших автомобилей. Подсчитайте и вы будете удивлены. На каждое срубленное дерево придется один сгоревший автомобиль. Я лично считал пни. Власти очищают город от стадионов и деревьев. Кто-то очищает город от автомобилей. Разве не ясно?

— Кто?

— А вот это уже ваше дело: узнать — кто. Но дело не в этом. Машины будут гореть, пока будут вырубаться деревья.

— Спасибо. Вы нам очень помогли, — сказал дежурный, но не удержался. — Вы, случайно, не из министерства странных дел?

— А что?

— Да вот звонили. Утверждали, что машины поджигает леший.

А потом позвонил леший. Так и представился детским голосом, зажав нос пальцами. Это было уже слишком даже для интеллигентного дежурного:

— Я оценил ваше чувство юмора, молодой человек, но у меня нет времени выслушивать шутки. Позвоните на радио.

— Радио, телевидение, газеты и журналы уже оповещены, любезный, — хихикнул юный леший. — Значит так: в горы — ни одной машины. По городу — только трамваи, троллейбусы и такси. Исключение — для инвалидов и престарелых. Все. Город — для пешеходов и велосипедистов. Иначе так и будете дышать копотью.

Интеллигентный дежурный не выдержал:

— Послушай, малыш. Я тебя найду. Найду и оборву уши. Ты меня понял?

— Понял, чем старик бабку донял, — ответил зеленый террорист и вкрадчиво добавил. — А у вас машина горит.

В день весеннего равноденствия горный бродяга и тайный враг человечества Воробушкин по пути на пик Лавинный сошел с безопасной тропы.

Топал бы по хребту — ничего бы с ним не произошло.

Но как он мог промахнуться мимо тропы, которую трамбуют уже вторую сотню лет несколько поколений туристов? Канава по колено. Вслепую можно идти.

Все в этой жизни случается. Бывает, и трамвай сходит с рельсов.

Дело в том, что накануне выпало много снега. К тому же у верхней границы леса Воробушкин вошел в плотное облако. Себя только до пояса видно. Да и то смутно. Сбился с пути и сам не понял, как попал на склон.

Только он снял бесполезные очки и подумал, что надо бы остановиться, сориентироваться и строго вертикально подниматься вверх, как под ногами раздался вздох, будто филин ухнул. Пласт просел — и понесло Воробушкина с нарастающим шелестом и гулом вниз — из непроницаемого облака.

Только и успел, что голову шарфом обмотать.

Крутило его, вертело, как вермишелинку в кипящем котелке. Причем в котелке, в котором варится молочный суп.

И внезапно — удар, хруст, головокружение. И — тишина.

Кроме шума в голове, никаких звуков.

Сказать, что Воробушкин испугался, не совсем точно. Точнее — был он раздосадован, расстроен собственной оплошностью.

Глупо смертному бояться смерти. Что такое жизнь? Росинка на паутинке.

Он знал: рано или поздно, в горах его ждет что-то похожее. Больше того, он был твердо намерен умереть именно в горах, доверив заботы по утилизации своего тела дикой природе, а не похоронной компании. Он не любил людей, и ему была неприятна мысль, что кто-то будет иметь пусть и небольшой доход с его смерти.

Правда, доверить свое тело горам Воробушкин планировал лет через двадцать. На пороге старости. И честно сказать, предпочел бы провалиться в глубокую трещину. И там, с переломанными конечностями, навсегда уснуть среди чистого льда, образовавшегося из снега, выпавшего, возможно, еще до нашей эры.

Прекрасно: лежишь в расселине, словно в ледяной утробе, и слушаешь, как потрескивает лед. А боль заглушает душевные страдания, отвлекает от ненужных мыслей. Прелесть, кто понимает. Лавина же, в которую до времени попал Воробушкин, смущала его. Не та высота.

Через месяц-другой снег стает и обнаружится его некрасивый труп.

Но, самое главное, была у него одна фобия. С детства боялся он быть спеленатым. И надо же: то чего он страшился во сне, случилось наяву.

Плотно спеленатый лавиной, Воробушкин боялся сойти с ума прежде, чем задохнется от недостатка кислорода.

Хотя были люди, которые считали, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не может сойти с ума. Не с чего.

В конце концов, что случилось, то случилось. Остается немножко подождать. Расслабиться и не барахтаться. Лучше всего думать, что это — сон. Успокоиться и ждать окончательного забытья. Забвения. Слияния с природой. Возвращения в нее.

Воробушкин вытолкнул языком слюну и растаявший снег. Слюна стремительно поползла вверх. Значит, лежит головой вниз. Как ложка в горчице.

Попытался пошевелить пальцами рук. Бесполезно. Укупорен в застывший бетон. Шевелилась левая ступня. Видимо, торчит из лавины.

Причем, кажется, без сапога. Очень уж мерзнет. Мешает заснуть.

Главное — не злиться. Начнешь злиться, дергаться и точно сойдешь с ума. Злиться не надо. Надо думать о чем-нибудь очень приятном. О женщинах, например.

Интересно, потерял он шапочку или нет? И где теперь сапог с левой ноги?

Приснилось Воробушкину — лежит он на полке в деревенской бане.

В облаке пара. Пар горной травой зизифорой пахнет.

Потолка не видно. Туман. А стены баньки накатаны из циклопических бревен. Толщиной чуть больше закрытого гроба. И пахнут горько.

Хвойный веник мельтешит в тумане, нагоняет зной пустыни.

Из тумана возникает косматое существо и смотрит на него пронзительными глазами хищной птицы. Свободная от волосяного покрова часть лица коричневая. А морщины у глаз — белые. Как боевой раскрас индейца. Впрочем, без очков, пропавших в лавине, Воробушкин видел незнакомца смутно, расплывчато. Спрашивает косматый без особого любопытства:

— Оттаял? Жарко? Ничего! Лучше пять раз пропотеть, чем один раз инеем покрыться. Как же ты с тропы ссыпался? Слепой не промахнется.

Хороший сон. Приятный. Теплый. Главное — не просыпаться.

Косматый веник в долбленую шайку сунул. Пот с открытой части лица рукой стряхнул. Смотрит в тусклое и маленькое, как отдушина, окошко отстраненно, говорит:

— Шаг с тропы, другой. Мелочь. А бес в мелких трещинах и прячется.

Лежит Воробушкин, не откликается. Не хочет просыпаться. Думает: пошевелюсь — и окажется, что не в бане на горячих досках лежу, а башкой вниз в холодный снег воткнут. Лучше уж приятно заблуждаться.

Со скрипом из тумана проявляется косматый.

Прижимает к горячему животу шар снега. Размером с три подушки. Впихивает его, сопя, в котел.

Зашипел снег, распространяя запах морозного утра.

Воробушкин смотрит на белый снег, торчащий из черного котла, и украдкой слюни пускает. К удивлению, текут они туда, куда надо. В полном соответствии с приснившимся пространством.

— Как же ты теперь жить в одном сапоге будешь? — спрашивает косматый.

Но спрашивает так, будто говорит не с человеком, а с кошкой или собакой. Забавляя себя. Умиляясь чужой неразумности.

Башка косматого совместилась с оконцем, густые, торчащие репейником, волосы просветились золотом — и привиделись Воробушкину рожки.

Сон. Точно — сон. Чертей можно встретить только во сне.

Однако левая нога так и горит. И плечо ноет вполне реально. Голова звенит, жужжит и стрекочет июньским лугом.

Косматый поставил шайку с водой на нижнюю полку и, усевшись спиной к Воробушкину, принялся истязать себя сосновым веником. Густой аромат смолы заполнил парную.

Воробушкин, не утерпев искушения, осторожно коснулся лохматой башки, пытаясь в ее упругой густоте нащупать рожки.

Рожек не было.

Косматый обернулся. Поскольку рот его скрывали борода и усы, об улыбке можно было догадаться лишь по глазам: так и заискрились. Как блики в горном ручье.

— Не сомневайся, — сказал он шелестящим голосом, — из мяса я, из костей. Живой. Совсем оттаял? Ну-ка, ну-ка — пошевели пальцами. Шевелятся. Совсем сосулькой был. Пока нес, обломить боялся. Дзинь — и треснул бы пополам. Руки, ноги в растопырку торчали. Жалко хорошего человека поломать. Хороший человек редко встречается.

— С чего ты взял, что я хороший человек? — сердито удивился Воробушкин.

— Да уж знаю. Хорошая собака хороших людей не кусает.

— Ерунда какая. Как же хорошая собака узнает — хороший я человек или дрянь?

— Э! хороший человек совсем по-другому пахнет. Собаку и лешего не обманешь.

— А если бы нехороший человек в лавину попал? — спросил Воробушкин. — Ты бы его спас?

— Нехорошие люди выше перевала не поднимаются, — ответил косматый, покосившись на него с неодобрением. — Нехорошие люди в лавины не попадают.

— И что же такое — хороший человек?

— Хороший человек деревца стесняется.

— Как это?

— Ты чай с барбарисом любишь?

Воробушкин, попытался подняться. Но, опершись рукой о доски, застонал.

— Поломанный, — огорчился Косматый. — Видать, когда заносил, о косяк зацепил.

Жесткими и горячими пальцами он помял ноющее плечо, покрутил руку по оси и вдруг дернул ее так, что от боли и хруста Воробушкин оглох и ослеп.

Взревел, но не проснулся!

Стены и даже потолок предбанника, служившего, видимо, жилищем, курчавились, пушились, топорщились и пахли пучками трав, кореньями, гроздьями сухих ягод и снизками грибов. Висели лапти, сплетенные из обрывков альпинистских веревок. На столе, составленном из расщепов стволов, стоял старинный самовар. Рыжий, с зелеными проплешинами и разводами. По сторонам стола — скамьи-расщепы, широкие, как кровати. В дальнем углу — печурка. В маленьком оконце, как остров в тумане, то появляется, то пропадает во мгле пик Лавинный.

Чай с барбарисом был на любителя. Кислый до трезвого трепета и густой, как чернила. Но косматый пил и нахваливал. Язык, губы и усы его были синими. Воробушкин морщился, содрогался, но отхлебывал горячие чернила, боясь отказом обидеть хозяина.

В разгар чаепития косматый встрепенулся, вытянул шею и застыл, прислушиваясь. Поднятый вверх палец призывал Воробушкина к тишине.

— Беда, беда, — сказал он, нахмурившись, — козочка на водопаде поскользнулась. Разбилась. Ножки переломала. Беда.

Воробушкин поглядел в оконце на пик Лавинный, удивился: где они — и где водопад. Услыхать отсюда, что делается на водопаде, можно только по спутниковой связи. А увидеть и в бинокль невозможно.

Косматый поднялся. Облачился в старый комбинезон, обул громадные, как снегоступы, ботинки и ушел с мокрой, непокрытой головой. Вернулся через час, позванивая сосульками волос, с козочкой на плечах.

Вечером они ели жареную козлятину.

Косматый поставил посредине стола долбленую миску с горой мяса и, соблазненный ароматом, извлек из темного угла матовую бутылку. По виду ужасно дорогую. Взглянул на Воробушкина, пояснил:

— А ты думал — один в лавину угодил?

— За спасителя, — поднял долбленую кружку Воробушкин. — Как тебя зовут? Кто ты? А то, кому спасибо сказать, не знаю.

— Как меня зовут? — задумался косматый, глядя на свое колышущееся отражение в деревянной кружке.

Выпил. Содрогнулся. Долго жевал кусок козлятины. От наслаждения на глазах выступили слезы.

— Зови меня Ерофеем. Я, милый друг, лесной человек — хранитель местных пейзажей.

Бывший человек Мамонтов совсем недавно почувствовал себя душой леса, лешим. Он еще не привык к этому чувству, оно доставляло ему щемящее, печальное наслаждение, сравнимое с тем, что испытывает одинокий человек, разглядывающий с вершины лунной ночью безлюдный пейзаж.

Это случилось с ним несколько месяцев тому назад. Моросил мелкий дождь. Такой мелкий, что бывает только в горах. Он шуршал хвоей, и дождинки, пропитанные запахами ели, казалось, проникали в кровь. Через седловину переваливались облака. Цепь снежников заливал свет. Перед ним расстилалась живая карта его страны в ярких пятнах света и сумрачных тенях. В каждом клочке окрестных гор была своя погода, свое настроение. И он почувствовал это вздыбленное лоскутное одеяло, этот лес, развешенный на перепадах высот, как свое тело. Голова его совпадала с пиком Лавинным. Чуб седого флага холодил затылок и щекотал лоб. Руки раскинулись отрогами. Он чувствовал холодную кровь ручьев и волнующие запахи распадков…

— Давно ты здесь живешь? — спросил Воробушкин. — Не скучно одному?

Ерофей открыл глаза и холодно посмотрел на него:

— Кушай, кушай, пока не остыло.

Как любое существо, долго живущее в одиночестве, он умел читать мысли.

Лешему друзья ни к чему.

Среди ночи залаяла собака, и в окно постучали. Кого там леший принес?

Лесник одернул занавеску. Никого. Но собака продолжала лаять.

Лесник оделся.

Едва он приоткрыл дверь, как в сени, поскуливая, протиснулся Черныш.

— Куда, зараза! — немилосердно пнул его хозяин. Но пес намека не понял.

Перед крыльцом лесник увидел распластанную, всю в морозных иглах ель с обломанным стволом. На ней лежал человек в фуфайке, брезентовых штанах. На одной ноге — кирзовый сапог, на другой — громадный, как снегоступ, лапоть, сплетенный из обрывков альпинистских веревок. Очки выбелены морозом.

Он похрапывал. Воздушными шариками, равномерно изо рта поднимался пар и улетал, переливаясь радужными бликами, к Луне.

След волока тянулся по ущелью и пропадал в тени деревьев у первого родника. Человечьих следов не было.

Залечив вывихи, растяжения и ушибы, горный бродяга вернулся на склон, где лавина разула его. В рюкзаке его лежали сапог, лапоть и бутылка водки. Снег стаял и Воробушкин надеялся найти потерянный сапог. Не то что ему было жаль сапога. Хотя, конечно, жаль. Столько протопали вместе — и ни одной мозоли.

Но поиски сапога были лишь поводом для встречи со спасителем.

Воробушкин размышлял так. Спросит его косматый: чего ради приперся? А он ответит: лапоть вернуть, спасибо тебе за твои снегоступы, а я к своим сапогам привык. Растрогается косматый. Баньку затопит. Посидят они после баньки. Побеседуют.

Воробушкин исходил лавинный склон и прилегающие к нему отроги вдоль и поперек, пытаясь увидеть Лавинный пик таким, каким он видел его из оконца бани. Но напрасно кружил возле горы. Ни сапога, ни хижины, ни малейшего намека на тропу не обнаружил. Порой чувствовал спиной взгляд. Обернется — никого. В конце концов, достал из рюкзака сапог, положил в него бутылку водки и поставил вместе с лаптем на белый камень у родника.

Печальный спускался он вниз, когда услышал грохот локомотива, стремительно пронизывающего туннель. По тихому ручью из соседней щели выкатила белесым пузырем воздушная, а следом за ней — грязекаменная волна. Старый горный бродяга знал Лавинное ущелье, как зубрилка азбуку. Здесь не было маренных озер, сель в Лавинном ущелье был исключен. И, тем не менее, это был сель. С высоты облаков Воробушкин видел, как очистительный гнев природы с нарастающей скоростью накатил на крепостную стену забора, — и рухнул забор. А вместе с ним, расползаясь и разваливаясь, погрузился в гудящую грязь белый дворец. Через пятнадцать минут поток иссяк, и в горах наступила привычная безмятежная тишина. Ворон с вершины ели вещал о чем-то важном. Облака перекатывались через перевал, как разведчики в белых маскхалатах в тыл врага. Журчал родник. Как будто ничего не произошло.

Воробушкин шел по следам селя. Ущелье за пятнадцать минут вернулось в дикое состояние. Никаких следов человеческого вмешательства.

Если не считать памятник убитому браконьерами леснику Леше.

Сель снес все заборы и все, что пряталось за заборами, обрушил и унес три моста, заасфальтированную накануне дорогу, линию электропередачи.

Но при этом не свалил ни одной ели.

Потешил себя косматый, отвел душу.

Воробушкин полюбовался безлюдьем, почесал в раздумье тыкву и вернулся к роднику.

На белом камне стояли два сапога. Бутылки, разумеется, не было.

Но в левом сапоге обнаружилась мышка. Она сбежала, прежде чем Воробушкин догадался, что это — отдарок косматого.

Воробушкин помахал рукой горам. Вытряхнул из сапога гнездо из сухих трав, переобулся. Положил ботинки на место сапог. Подошвами вверх. На случай дождя.

С того дня прошло уже девять лет.

Воробушкин, постепенно старея и успокаиваясь, каждую неделю ходит на пик Лавинный. Это у него как молитва. Не может человек без глотка чистого воздуха. Возвращаясь с вершины, останавливается у белого камня и всякий раз что-нибудь оставляет: то булку хлеба, то нож-складень, то банку сгущенки.

Косматый приношения принимает, но ни разу за это время ничем другим себя не обнаружил.

Правда, однажды у родника Воробушкин видел знакомый отпечаток подошвы альпинистского ботинка.

Оплошал косматый, наследил. Видно, тоже стареет.

Вот, собственно, и все, о чем можно рассказать.

Следует лишь заметить, что случилась эта история во времена непонятные, когда талант не вызывал интереса или зависти, а напротив того — почитался обузой, мешавшей жить.

В городе, где среди людей, не занятых сгребанием денег, как осенней листвы, а лишь сидящих в позе лотоса и уныло скуливших — как скверно устроен мир, о, как скверно устроен мир! — нашелся человек, решившийся на поступок.

Для ясности: поступок — это всего лишь шаг, после которого нет возврата.

Конечно, многие на это возразят: а что же такого необыкновенного он сделал? Сошел с ума?

Ну, сойти с ума — тоже поступок. Не говоря уже о том, чтобы переделать себя, изменить свою сущность.

Хотя, что же в этом особенного? Каждый художник, попусту растративший свой талант, рано или поздно становится угрюмым лешим.

Это прискорбно. Но естественно.

Как и то, что настоящих художников мало.

Судя по тому, что Лавинное ущелье до сих пор не обезображено цивилизацией, из уличного художника Мамонтова получился хороший леший.

А хорошие лешие невидимы.

Как душа.

Январь — май 2007 года

Content

Николай Веревочкин
ГОРОДСКОЙ ЛЕШИЙ,
или
ЕРОХА БЕЗ ПОДВОХА