Николай Веревочкин

Зуб мамонта

Летопись мертвого города

Камертон

История последнего жителя мертвого города — осколки разбитого зеркала. Надо ли было склеивать их? Загляни в это зеркало — и в мутном, растрескавшемся стекле увидишь вымирающее существо, которое видит мир таким, какой он есть. Кому нужны воскресшие мамонты? Зачем тревожить себя звоном золотого колокола затопленной церкви? Но в мертвом городе встретились два обреченных человека и, спасая друг друга, каждый спас себя. Потому что спасется только спасающий. Выжить и спастись — не одно и то же, когда речь идет о душе. Спасающему трудно истребить в себе человека. Хотя время к этому располагает, соблазн велик, и многие преуспели.

Но история может приобрести совершенно иной смысл.

Смысл, который заключен не в книге, а в самом читателе.

Что же касается главного героя, это не плотина. Это трещина в плотине.

Небоскреб из Самана

По ночному городу брел косматый мамонт с золотыми бивнями.

Исчезающая в набухшем тяжелой влагой небе тусклая перспектива улицы за спиной зверя слегка деформировалась. Перед собой он гнал вспять невидимую, но разрушительную волну времени.

Асфальт, деревья, крыши белы от снега, а дома темны и печальны. Ни человека, ни машины, ни бродячей собаки, ни звука, ни сквознячка, ни дрогнувшей тени. Только скрип снега под ногами исполина, шелест смерзшейся шерсти и пар от шумного дыхания. Ненужные в безлюдье огни светофоров жужжат на пустых перекрестках, ритмично перещелкиваясь. Окрашивают снег на деревьях зеленым, желтым, красным.

От мамонта сильно пахло псиной. Каждый его шаг сотрясал город, но ни в одном из черных проемов окон не колыхнулась занавеска. На белом первоснежье за зверем тянулся черный, влажный, слегка парящий пунктир следов. Каждый — размером с крышку канализационного люка. Если пойти по этим следам вспять, они привели бы на север, за две тысячи километров от города, к степной реке Бурле. Зверь шел долго и очень устал.

Мамонт остановился в центре Старой площади у здания с колоннами. Вздохнул и, ломая лапы голубых елей, свернул в сквер напротив. Он потерся о старый постамент с новой скульптурой, оставляя на шершавом камне, на бронзовой табличке клочья шерсти, и обильно изверг парную влагу. Задрал хобот в черноту неба. Затрубил. От густого, вибрирующего, переполненного тоской звука с деревьев во всем сквере осыпался снег. Долго косматый вслушивался в тишину. Но ни тявканья беспризорного зверья, ни птичьего переполоха, ни одного живого звука не донеслось в ответ из темноты. И мамонт припорошенной копной шуршащего сена побрел вверх по пустым улицам к невидимым горам.

На границе города и яблоневых садов тускло засветилось окно в высотном здании. Дом сливался с чернотой ночи, и окно, казалось, было врезано в небо.

Человек смотрел вниз, на рыжего исполина, бегущего по белому снегу. Усиливающаяся дрожь собственного тела и подоконника, тонкий звон стекла регистрировали неминуемое приближение вымершего зверя, час неотвратимой мести. Человек не боялся умереть, но он знал, что сейчас произойдет нечто намного ужаснее физической смерти, и тоска предчувствия холодным потом выступала на лбу. Исполин приближался, трубя с тоскливой яростью. Вековые карагачи трещали под его напором и падали со стоном. Мамонт встал на задние ноги и, упершись передними в стену, вытянул хобот. Волосатый, гибкий шланг изверг смрадное дыхание мертвечины, покрывшее окно морозным туманом. Он был в нескольких сантиметрах от хрупкого стекла.

И случилось то, чего не ожидал человек.

Мамонт уменьшался. И вместе с ним уменьшались изломанные им деревья, город, горы, планета. Все, кроме маленькой однокомнатной квартиры и человека, смотрящего из окна.

Мамонт стал меньше муравья. Темный город сжался до размера муравейника, но медленно продолжал уменьшаться до полного исчезновения. Земля стала круглым, гладким глобусом и все сжималась, сжималась, сжималась, пока не растворилась в черноте. Исчез весь привычный мир с его знакомыми существами, звуками, цветами, запахами, вселенскими огнями. Его поглотила тоскливая неизвестность чужого, темного пространства. Человек знал, что мамонт, город, планета, вселенная существуют в своей невыразимой, продолжающей сжиматься малости, но уже не для него…

Руслан проснулся от непереносимой муки клаустрофобии, когда сама Вселенная воспринимается как замкнутое пространство. Комната была погружена в великую немоту, знакомую аквалангистам и подводникам. Тишина нарушалась лишь невнятными, вкрадчивыми звуками, проникающими извне сквозь стены и стекла. Медленно рассеивались запахи сна. Серый свет окна и сварливые голоса ворон излучали настроение осеннего кладбищенского одиночества.

Привычная предутренняя тоска возвращения из мертвого города, где тихие покойники каждую ночь строят небоскреб из самана. Из коровьего навоза и соломы. Здание вылеплено до первого ветра, до первого дождя на пустынном, обрывистом берегу Степного моря. Птицы боятся гнездиться в нем. Но по какой-то причине Руслан вынужден жить на верхнем этаже. Башня все время достраивается. И каждый раз Руслан переселяется все выше и выше.

На крыше саманной высотки — церквушка. В звоннице раскачивается тяжелый золотой колокол. С каждым ударом гул наполняет Вселенную и обрывается в пропасть сердце в обреченном ожидании неминуемого мига, когда под тяжестью очередного этажа, очередного звона многоэтажная мазанка непоправимо накренится.

Дом построен на костях вымершего животного.

Комната содрогается и покачивается. Удар сердца может нарушить равновесие и обрушить глиняное строение. Руслан стоит в дрожащем от ветра и колокольного гула небоскребе из самана и ждет, когда землю сотрясет воскресший мамонт.

Каждое утро просыпаешься в сгоревшем и заново отстроенном доме: все то же самое, но ничего прежнего. Все неприятно чужое. Потертая и слегка обгоревшая гитара с корпусом, окантованным для прочности жестью. Горный велосипед с засохшей грязью на ободах. На рога его натянуты перчатки, отчего он выглядит существом неряшливым, но добродушным, с раскрытыми навстречу хозяину объятиями. На стене, рядом с костюмом в целлофановом мешке, висит плотно набитый рюкзак с навешанными кошками, ледорубом, веревками и палаткой. На медицинском атласе — исцарапанные, избитые о камни альпинистские ботинки. У глухой стены — стол, прочный, как верстак. К нему вместо кресла примыкает станок-тренажер. Покойником в черном мешке стоят зачехленные лыжи, вынужденные прозябать в пыльном углу без ослепительного света высоты.

Руслан закрыл глаза и долго лежал, не поднимая головы от туго свернутого спальника, служившего ему подушкой. Кровать из однокомнатной квартиры, пропитанной суровым аскетизмом казармы, была изгнана как предмет роскоши. Хозяин обходился альпинистским ковриком — карематом. В окно, занавешенное рыбацкими сетями, серой мглой струились ночные подозрения об исчезнувшем мире.

Три часа до работы. Руслан включил настольную лампу, стоящую на полу. В трехрожковой люстре год назад перегорела последняя лампочка, и она давно ограничивалась ролью сейсмического прибора. Раскрыл медицинскую книгу со страшным в своей прямолинейности названием. Попытался углубиться в чтение. Но лишь скользил по поверхности строк, параллельно размышляя о мамонте, доставшемся по наследству и преследующем его по ночам. О косматом мстительном звере, то уменьшающемся вплоть до исчезновения, то бесконечно увеличивающемся до размеров Вселенной. О саманном небоскребе с золотым колоколом на крыше, наполняющем покаянным гулом темные пространства родной глухомани. О невыносимой тоске, нагоняемой этими трансформациями пространства. Руслан уже много лет не испытывал скуки. Просто не оставил ей места в плотном расписании каждого дня. Но не мог избавиться от утренней тоски. Он утешал себя: помимо всего прочего, люди делятся на немногих одиночек, кто знает, что такое свобода и что такое творчество, и потому мечтают о бессмертии; удел их — частые приступы неизлечимой тоски от тщеты существования и невозможности вырваться за пределы отведенного им времени — и на остальных, кто убежден, что бессмертие — невыносимая скука простого биологического существования. Большинство людей творческих профессий за творчество принимают нечто другое. Как и свободу. Творчество — это жутковатый поиск неоткрытой истины, тоска по сотворению нового мира. А свобода — лишь необходимое условие творчества. Единственное занятие, достойное человека, — поиск бессмертия. Бессмертие нужно, чтобы там, за гранью времен, слиться с Богом. И стать творцом, а не тварью.

Но в своей мелочности мир сошел с ума.

Конечно, мир приблизительно то же самое мог сказать и о Руслане. И был бы, вероятно, прав. Защитившись скорлупой одиночества, он жил в человеческом обществе как инопланетянин, самоуверенно полагая, что построил свободный мир в одной, отдельно взятой душе.

Руслан смежил веки и провалился в воздушную яму дремы.

По белым снегам заполярья сквозь снегопад неспешно шел вечный мамонт. На его косматой спине сидела рыжая девушка в свадебной фате. Мамонт навсегда увозил ее в белую мглу неизвестности. Обернувшись, она смотрела через плечо простым и ясным взглядом счастливого человека.

Этажом выше сосед вошел в душ. Трубы во всем доме затряслись и загудели, а по ним яростно застучали металлическими предметами нервные, полусонные жильцы. И только утих скандальный перестук десяти этажей, как прогремел первый трамвай, сотрясая дом двухбалльным землетрясением. Вставай, вол, тебя ждет потертое ярмо!

Руслан скатал каремат в рулон и пристегнул к рюкзаку, освобождая жизненное пространство.

Ледяной душ медленно смывал ночные сновидения. Руслан зверски истязал себя упругими струями, пока не почувствовал, как кости, начиная с затылка, чуть потрескивая, превращаются в лед. Как много, однако, здоровья отнимает у человека борьба за здоровье! В такие моменты хочется ослабить цепь, на которую сам себя посадил. Появляются лукавые мысли: как правильно нарушать здоровый образ жизни. Гибельный соблазн для слабого человека. Стисни зубы и улыбайся.

Не обтершись полотенцем, он вышел на лоджию, где к крюку, вбитому в бетон стены на случай землетрясения, была привязана веревка. Подставил покрытое каплями тело холодному потоку воздуха. Мир стоял на месте. По плоской крыше соседнего дома сонные сквозняки катали пластиковую бутылку, пугая ворон.

Над утренней тоской осеннего микрорайона в сером небе прорезались снежные крылья пиков. Словно ангел воспарил над бренным миром.

Все в порядке. Галактики разбегались. Мамонты продолжали лежать в вечной мерзлоте. Кометы, должные врезаться в планету, рассекали пространство в миллионах лет до события. В ядре плавилась магма. Континентальные плиты наезжали друг на друга, сотрясая города. Глобальное потепление неуклонно приближало новый ледниковый период. Поколение живых существ боролось с себе подобными за сомнительное право передать гены следующему поколению. Слабаки травили себя наслаждениями. Воры и глупцы добивались власти. Ученые во имя процветания свободного мира изобретали новые средства массового уничтожения. Каждую секунду рождались новые люди, которые непременно повторят старые ошибки. Мудрая ворона мочила в луже сухарь. Он в очередной раз вошел в голодание, избавив себя от забот по приготовлению завтрака. С треском расправил Руслан руки и прошептал печальную и оптимистическую песнь барда Мамонтова, обитающего на вечной мерзлоте:

Без забот этих вздорных

Не прожить мне и дня.

Я люблю этот город,

Где не любят меня…

Прекрасен или мерзок мир, зависит лишь от того, в каком состоянии пребывает твоя душа. Но чтобы видеть его таким, каков он есть на самом деле, нужно смотреть на все глазами мертвого человека. Нет никого объективнее и добродушнее мертвеца.

Из окна, пришторенного багровыми листьями дикого винограда, сквозь красно-желтую завесу осени Руслан увидел полотно, идущее по влажной дорожке на косолапящих, дрожащих от напряжения ножках. Резиновые сапоги хлюпали по лужицам. Картина в тяжелой черной раме представляла собой сумрачный пейзаж, но в печальный холст чуть наискось врезана золотая рама с обнаженной женщиной. Тело в утренней тени двора светилось расплавленным металлом. Мерцающая пестрота листьев мешала разглядеть лицо. Пешая картина исчезла в соседнем подъезде.

Всякий раз, покидая квартиру, Руслан чувствует себя мягкотелой улиткой, выползающей на битое стекло.

Лестничная площадка усыпана окровавленными шприцами из круглосуточной аптеки напротив. Они названы одноразовыми. Это не конструктивная особенность, а, скорее, пожелание.

В нос бьет вонь гниющих отбросов. Новоселы с пятого этажа забили мусоропровод. Не успели въехать, а уже загадили подъезд, нахамили старушкам и посоветовали Руслану поскорее навестить историческую родину. Знать бы, где она…

Внизу, под лестницей, пахнет кислой прелью лохмотьев. Раньше бомжа гнали из подъезда, и он оборудовал лежбище в укромном углу подвального лабиринта, где и устроил пожар. Жарил, паршивец, на костре из секретных материалов ушедшей эпохи персидского кота госпожи Буранбаевой. Все насквозь прокоптил. Но благодаря этому событию в доме исчезли комары. Может быть, поэтому жильцы относятся к невидимому, как привидение, бомжу терпимо. Его даже подкармливают, чтобы не покушался на домашнюю живность. Одна беда: устроил себе постель из пожароопасных рекламных листков. Их, не читая, бросают на пол, но каждый день свежая реклама свисает из улыбающихся щелей почтовых ящиков, делая их похожими на знаменитый фотопортрет Альберта Эйнштейна, показывающего язык.

С тех пор как в автобусе у Руслана украли бумажник с чужими деньгами и паспортом, на работу он ходит пешком. В неотложных случаях делает исключение для трамвая. В старых трамваях сохранилось настроение старого города. Неспешные разговоры. Сточенные рельсы. Ностальгический звон. Церкви на железных колесах, перевозящие человеческие души. Автобусы и даже троллейбусы перевозят только тела. Души в них не вмещаются. Они едут безбилетниками на крышах. И лишь в трамвае, даже в часы пик, человек может обнаружить у себя душу.

Впрочем, и в трамвае поворовывают. Всем видам транспорта Руслан предпочитает собственные ноги. За долгое время у ног выработалось чувство времени на уровне мышечных ощущений. Они всегда подходят к перекрестку, когда загорается зеленый свет. Отвлечешься от мыслей, оглянешься — где я? Там, где и должен быть.

Раньше по дороге на работу Руслан проходил мимо шести книжных магазинов. Новые времена пережил лишь один из них. Но появились три казино, боулинг, пять ночных клубов, семь банков, несколько салонов красоты и массажных кабинетов, множество бутиков, бистро, кафе и баров, перемежающихся стоматологическими кабинетами. Рекламные щиты источают дразнящий запах азарта и соблазн ночной жизни. Пронзительными глазами роскошных женщин смотрят они на прохожих, одетых в обноски из «вторых рук», принуждая их испытывать муки неполноценности. Сокращая путь, Руслан пересекает утренние дворы. В мусорных баках роются стайки бездомных людей и собак. Вид нищих, ставших непременной частью городского пейзажа, давно не вызывает в нем сострадания. Лишь легкую брезгливость и желание быстрее пройти мимо. Должно быть, человеческая душа вырабатывает нечто, из чего делаются створки речных ракушек. Давно он оставил надежду жить в городе, где последний бродячий пес нашел хозяина, а несчастные живодеры вынуждены устраиваться дворниками.

По проезжей части бежит трусцой коричневая мумия в красных трусах. Растрескавшиеся подошвы босых ног черны, икры забрызганы грязью. В голом черепе отражаются дома и деревья, проезжающие мимо машины и огни светофора. И по снегу, и по лужам, и по раскаленному асфальту каждое утро бежит обнаженный аскет, не обращая внимания ни на взгляды прохожих, ни на клаксоны автомобилей. Угрюмо надменный, сосредоточенный на вечности, истязает себя холодом, голодом и непомерными физическими нагрузками, чтобы обрести ЯСНОСТЬ.

Хорошо бежишь, брат. Но куда?

Каждое утро по дороге на работу Руслан проходит мимо морга, где, по слухам, санитары выдирают пассатижами золотые коронки у мертвецов. Сладкий запах мертвечины. Его нет, но он чувствуется, если знаешь, что в этих бараках.

Морг можно и обойти. Но для него это больше, чем просто пройти мимо морга. Зимой и летом, осенью и весной он идет по печальной улице, и каждый раз ему звонит поворачивающий трамвай, сотрясая мостовую и душу.

Люди у сваренных из арматуры ворот никогда не улыбаются, не говорят громко и очень редко плачут. Всякий раз другие, но, кажется, всегда одни и те же.

За кирпичной оградой с ржавыми шлемами наверший растет зимний дуб. Изломанные ветви забытыми письменами впечатаны в небо. Обнаженным его можно увидеть лишь ранней весной. Он потому и зовется зимним, что в отличие от других в самое снежное время не сбрасывает увядшие листья. Случается, осенью клены, карагачи, акации не успеют оголиться, и первый же снегопад ломает хрупкие ветви, раздирает стволы. Но зимний дуб словно выкован из железа. Он был создан природой для того, чтобы мамонты чесали о его ствол косматые бока.

Морг действует на Руслана так же бодряще, как холодный утренний душ. Ничего странного для человека, который уже много лет живет в предчувствии разрушительного землетрясения.

Его дом стоит на костях спящего мамонта.

Двор. Неприметный особнячок с обшарпанными стенами, огражденный от улиц тройным кольцом — забором, домами и деревьями. Последняя надежда наркоманов, у которых нет средств на лечение. На крыльце сидит грузный человек и раскачивается, как правоверный иудей у стены плача. На руках у него мертвая собачка. Ее кровью испачканы руки, костюм, щека. Не переставая раскачиваться, человек смотрит на Руслана глазами потерявшегося пса.

— Жулька погибла… Не могу. Не могу. Все плохо, все плохо… Займи…

…Он утонул, спасая бродячую собаку — жалкую беспородную псину с перебитой лапой. У парня было доброе сердце. Он был наркоманом.

Похоронив сына, Семенович запил. Впрочем, что значит «запил» для хронического алкоголика?

До сорока лет философия — просто наука. Странная наука. После сорока она — образ жизни. Семенович, как и большинство пьяниц, был философом. Размышлял он преимущественно ямбом. Стихи начинались гениальной фразой вроде — «Сплю с собакой морда в морду». Но всегда заканчивались одним и тем же. Семенович раскаивался. Просил прощения у Пашки, а у Бога — место в раю для сына. После того как Пашки не стало, он поверил в Бога. Иначе все теряло смысл. Даже смерть.

Природа в отношении Семеновича поступила крайне непоследовательно. Одарив шаляпинским голосом, совершенно лишила слуха. Сотрясал бы он иначе хрустальные люстры в оперных театрах, ходил бы по цветам на сцене, как по листьям в осеннем саду. Может быть, оберегая дар, и пил бы меньше. Проходя мимо дверей кабинета Семеновича, посторонние люди пугались: кто это у вас так кричит?

— Это он не кричит. Это он думает, — успокаивали их сослуживцы поэта. — Если он закричит, штукатурка потрескается.

Собаку, с которой «морда в морду» спал Семенович, звали Жулькой. Он отыскал ее на Сайране среди таких же беспородных бродяжек, и сердце подсказало ему: спасая именно ее, погиб Пашка.

— Ты зачем привел в дом эту заразу? — напустилась на него жена. — Только блох нам и не хватало. Выброси ее сейчас же!

Свалявшаяся грязная шерсть делала Жульку похожей на сапожную щетку с засохшей ваксой. Но у этой щетки были Пашкины глаза.

— Выбросить? — побагровел лицом Семенович.

Схватил собачку левой рукой за грязную холку, правой — за шею жену и, не разуваясь, повлек их на балкон. Жили они на восьмом этаже. Вытянул руку с визжащей Жулькой за перила и повторил:

— Выбросить?

Так Жулька стала полноправным членом семьи. А когда ее помыли с шампунем «Яблочным», обнаружилось, что шерсть у нее белая. Как крылья у ангела. Семенович был убежден, что в Жульку переселилась Пашкина душа, и часто беседовал с ней. Собака, склонив голову набок, внимательно выслушивала его, стучала хвостом о пол, а в особо трогательных местах исповеди вылизывала слезы хозяина, отдававшие водкой. Он часто распалял себя до рыданий. Мужики одергивали: «Не будь бабой, Семеныч, прекрати. Это водка в тебе плачет». Женщины жалели и плакали вместе с ним. Эти особы находят особое удовольствие в вытирании соплей. Каждое воскресенье Семенович с Жулькой ездил на могилу к сыну. Просил прощения, плакал, сотрясаясь большим телом. Жулька тихо скулила.

Однажды он зашел к Руслану — человеку, пытавшемуся вылечить Пашку. Принес зеленую папку. Когда он развязал ее, выпали и рассыпались по полу пожелтевшие листки из школьных тетрадей в клеточку с почеркушками. Вид этих затертых, мятых бумажек, которых касалась рука сына, растрогал Семеновича, и он безудержно разрыдался:

— Посмотри, каким он был талантливым. А я, сволочь такая…

Человеку нужно прививать чувство вины до того, как он наделает глупостей, подумал Руслан, чтобы потом не терзать себя бесполезным раскаянием всю жизнь. Мысль была правильная и неисполнимая, а оттого горькая, как изжога. Если бы можно было раскаяться до греха. Раскаиваться — не значит распускать сопли. Раскаиваться — значит стать другим человеком. Понятно, эта простая мысль формулировалась не так прямолинейно. Но Семенович все равно оскорбился: зачем ему становиться другим человеком, если нет Пашки, что он может ТЕПЕРЬ для него сделать? Руслан пожал плечами: ОНИ живут в нашей памяти, мы ИХ живые памятники. Мы обязаны жить не только за себя, но и за НИХ, если уж так случилось. Кто знает, что такое жизнь и что такое смерть? Может быть, наша жизнь — это лишь ИХ сон. Это была темная, мистическая философия, родственная поэзии, а такие вещи доходили до Семеновича быстрее и лучше логических умозаключений.

— Хочу издать стихи, посвященные Пашке, и проиллюстрировать его рисунками, — сказал он, осушая короткопалыми руками глаза. — Но Пашка мало после себя оставил. Может быть, он что-то рисовал у вас?

По дороге к трамвайной остановке, Семенович делился замыслом книги. Неожиданно останавливался и, размахивая руками, гудел колоколом, пугая прохожих. Глаза у человека горели. На него было приятно посмотреть.

— Ты должен мне помочь, — схватил он за руку Руслана. — Мне надо завязать. Хотя бы на год. Только не хочу быть подводной лодкой. Можно завязать без торпеды?

Издать стихи в наше время, во-первых, очень просто и, во-вторых, невозможно.

Очень просто, если у тебя есть деньги. Невозможно, если денег нет. Поэзия в наш корыстный век никому не нужна. Семенович ринулся зарабатывать деньги. Он занялся тем, что презирал. Рекламой. Пиаром. Писал на заказ, подстраивался под клиентов. Таким деловым, трезвым и противным его давно не видели. На привычные застолья — с поводом и без повода — приходил с сувенирной керамической кружкой, подаренной рекламодателем, на которой под Гжель было тиснуто: «Завод имени Кирова», два скрещенных гаечных ключа и корпус с черными глазницами окон. Очень напоминало череп с костями. «Нет, ребята-демократы, только чай».

— Семеныч, какой ты стал хороший, респектабельный, — говорили женщины, смахивая слезы.

Иногда нервы его подводили, и он закатывал скандал на пустом месте. Но народ понимал его состояние, и все улаживалось миром. Просто в таких случаях говорили: «Опять Семеныч глаза чаем залил».

Книга вышла через год. Карманного формата. С цветной обложкой. С автопортретом Пашки. На себя он не был похож, но на руках держал собачку, очень похожую на Жульку. То, что казалось Руслану почеркушками, смотрелось свежо, царапало душу и воображение. Весь тираж автор раздарил. При этом очень серьезно относился к дарственным надписям. Он хотел, чтобы о Пашке узнало как можно больше людей и чтобы он жил в их душах, как в его душе.

Казалось, покаянная работа над книгой излечила его. Он все так же часто говорил о сыне, но при этом не плакал.

Саблезубыч, сосед по кабинету, договорился с одним из частных каналов об интервью с Семеновичем. Хищным прозвищем коллега был наречен не за свирепый нрав, а исключительно из-за конструкции усов, ниспадающих подобно моржовым клыкам. Это был добродушный человек, лицом похожий на Дениса Давыдова, а характером — на Пятачка из мультфильма.

— Ты, Семеныч, за все человечество не напрягайся, — увещевал он товарища в минуты отчаяния, приступы которого случались после просмотра утренних газет, — твой единственный долг перед человечеством — самому остаться человеком.

Такая позиция возмущала Семеновича, и он туманно, но яростно лопотал о капле, в которой заключен океан. Семенович был поэтом, а Саблезубыч — просто нормальным человеком. Они редко приходили к общему мнению.

Семенович основательно подготовился к встрече с электронной прессой. Он сидел, погрузившись в кресло мешком, набитым манной кашей, слегка завалившись набок. Голова свисала на грудь, отчего храп, резонируя в грудной клетке, звучал органно, мощно, прерываясь порой невнятным утиным бормотанием. Краснолицый, растрепанный, зареванный. С расстегнутой, разумеется, ширинкой. Когда телевизионщики растолкали его, Семенович первым делом расплакался, но быстро взял себя в руки и стал с подвыванием читать стихи:

В навоз на три аршина

Страна погружена.

Лишь светлые вершины

Торчат из-под г…на.

Умиляясь собственному бормотанью, он пытался между делом отечески облобызать известную в городе телеведущую.

— Семеныч, давай перенесем разговор на завтра, — вмешался в событие красный от смущения Саблезубыч. — Идем умоемся, причешемся, ширинку застегнем…

И выкатил товарища из кабинета в кресле с колесиками. Печально закурлыкали они по мраморному полу. Как журавли осенью. Когда же вернул Саблезубыч умытого поэта на место, телевизионщиков не было. И дошло до Семеновича коварство Саблезубыча, заскрипел он остатками зубов и золотых коронок:

— Сволочь! Я это для Пашки! Я в память о нем… А ты! Откуда ты такой?

Обнял товарища Саблезубыч за мягкие плечи, попытался утешить. Но схватил со стола Семенович пиратскую кружку, размахнулся и… Кровь залила лицо Саблезубыча. Зажав рану рукой, ослепший, выбежал он в коридор, преследуемый разъяренным поэтом. Саблезубыч попытался спастись за первой же дверью. К сожалению, дверь оказалась стеклянной и со звоном рассыпалась под ударом керамического сосуда. Схватили сослуживцы Семеновича под мягкие руки, принялись отбирать кружку, вразумлять, призывать к состраданию. Коридор сотрясался, звенел и сверкал, словно в нем громыхала, но никак не могла вырваться на волю молния.

Мучимый угрызениями совести, Семенович пришел к Руслану и поведал печальную повесть о бездушном Саблезубыче, вынудившем его на неприглядный поступок: с работы выгнали, как муху из кухни полотенцем.

Утешать его Руслан не стал.

— Знаешь, Семенович, в чем твоя беда? Чрезмерно ты себя любишь.

— Я?! Себя?! Люблю?! — возмутился Семенович. — Да я себя ненавижу!

— Вот именно. Любить себя, ненавидеть себя — это одно и то же. И одинаково глупо. Что такое есть ты? Божественный разум, замурованный в тленную плоть, как в скафандр. И когда ты говоришь, что ненавидишь себя, ты ненавидишь этот скафандр. А к своему телу нужно относиться проще. Как к машине. Не надо любить, не надо ненавидеть. Достаточно вовремя проводить техосмотр, содержать в чистоте, выполнять элементарные правила дорожного движения…

— Ты говоришь банальные вещи, — рассердился Семенович, — все не так просто.

— Согласен. Но согласись и ты: система может быть сколь угодно сложной, но аварии случаются всегда по самым банальным причинам. Человеку кажется, что он страдает от несовершенств мира, а на самом деле у него элементарный запор. Извини.

Это был долгий разговор, в результате которого Семенович стал работать санитаром у Руслана. Казалось, ничто не выбьет его из жертвенной колеи, но однажды Жулька выбежала на проезжую часть, и Пашкина душа, вспорхнув из-под колес черного «мерседеса», навсегда улетела к белым вершинам гор.

Они похоронили Жульку под зимним дубом. С той стороны, где дупло запломбировано бетоном. Семеновича утешила мысль, что через несколько лет ее плоть станет частью исполинского ствола, узловатых ветвей, а душа собачки сольется с душой дерева. Тихий, опустошенный, как небо после грозы, осиротевший хозяин произнес приличествующую в подобных случаях речь. В завершение он сказал:

— А теперь я пойду и напьюсь, теперь мне не для кого жить.

— Теперь мы пойдем и напьемся вместе, — поддержал его Руслан, — ты что будешь — чай, кофе?

— Не надо меня спасать, — обиделся Семенович.

— Рад бы, да не могу. Волшебников нет. Есть единственный способ спасти себя. Спасать других, Семенович, спасать других. Мужик самой природой предназначен кого-то защищать. Если никого не спасает, его существование теряет смысл. Человек осознает свою ненужность — и включается дремлющий до поры до времени инстинкт самоуничтожения. Не отчаивайся.

— Да я и не отчаиваюсь, — нахмурился Семенович.

— Как же не отчаиваешься, когда от чая отказываешься?

Детский розыгрыш смутил и тронул Семеновича.

— Давно хотел тебя спросить, — сказал он, ковыряя в носу большим пальцем, — зачем тебе эта пепельница? Ты же не куришь.

— Это не пепельница. Это зуб мамонта, — ответил Руслан, помрачнев.

— Ты скажи! — удивился Семенович и завертел ископаемую кость в руках.

Постаревший, наивный ребенок, отходящий после слез. Руслан вежливо, но твердо изъял реликвию, поставил на место. Подошел к электрочайнику и спросил:

— Кофе, чай? Давай я тебе на горных травах заварю.

— Давай, — и снова взял в руки зуб мамонта. — А где ты его откопал?

— Длинная история, — ответил Козлов, нахмурившись.

Заструилась вода, и в кабинете запахло сенокосом. Ноздри Семеновича затрепетали. Этот трепет изобличал порочность натуры. Нетерпение.

— Ух, ты! А мы всякую дрянь пьем… А это кто такой?

С любительской фотографии на Семеновича с иронией смотрел угрюмый человек. Из косматого стога волос выглядывали глаза человека, видевшего и Бога, и дьявола. В этом лице сочеталась первобытная сила и слабость разочарования.

— Ишь, как очами сверлит, борода нечесаная! Чистый Гришка Распутин.

— Есть люди, похожие на мосты, — сказал Руслан, поворачивая портрет угрюмого человека к себе. — Встретишься с таким — и не заметишь. Для того чтобы оценить мост, нужно свернуть с дороги, посмотреть на него с реки. А времени нет. Спешим…

На экране телевизора загорелась заставка «Discovery». Над бескрайней белой тундрой, поднимая круговую метель, завис вертолет с подвешенной на тросах голубой глыбой льда, из которой торчали кривые черные бивни. Лысый француз с глазами пирата говорил о возможном воскрешении мамонта, вырубленного из вечной мерзлоты. Российские мужики в старых солдатских бушлатах, кожаных шапках и унтах, опираясь на ломы и лопаты, курили на заднем плане «Беломор» и ухмылялись, отводя глаза от камеры.

— Так, где ты раскопал зуб мамонта? — спросил Семенович, удивленный навязчивым совпадением.

— Подарок первого пациента.

Тень пробежала по лицу Семеновича, сгустилась в глазницах.

— И что с ним сейчас?

— Застрелился. Но потом все у него вроде бы наладилось.

Лоб Семеновича вспахали невидимые лемеха, покрыв его ровными глубокими бороздами. Зрачки расплылись во всю радужную оболочку. Завис Семенович.

— Как застрелился? Как наладилось?

— Убил себя со всеми пороками и мерзостями. Стал жить с чистого листа.

— А-а-а, в переносном смысле…

— Да почему же в переносном. Застрелился из пистолета. Системы Макарова. А в новой жизни старые вещи не нужны. Особенно такие, с которыми многое связано. Вот он мне зуб мамонта и подарил, застрелившись.

— Постой, постой! Что ты мне голову морочишь? — рассердился Семенович, — Как это может быть, чтобы человек застрелился, а потом подарил тебе зуб мамонта? Ты мне можешь толково разъяснить?

— Не могу, Семенович, врачебная тайна.

— Да, хорошо, если не врешь, вот так бы, — Семенович приставил к виску воображаемый пистолет: — раз — и все, живи по новой.

— Если бы «раз — и все», — с долей уныния возразил Руслан. — Риск чрезвычайный. Опаснее, чем по паутинке над пропастью.

Вкус дикой вишни

По обрывистому в ржавых пятнах каменистых обнажений полукружью берега на бешеной скорости мчался «уазик». Хвостом рыжего корсака тянулись за ним клубы пыли. Камешки из-под колес сухим дождем сыпались в пропасть.

За рулем сидел человек с угрюмым лицом камикадзе. Складки между бровями — результат особенностей характера, обильного степного солнца и пренебрежения светофильтрами — не могла уже разгладить никакая радость. Русый ежик и смуглое лицо производили впечатление негатива. Черты же лица подтверждали предположение о том, что всякий настоящий русский — на пятьдесят процентов татарин.

Время от времени Козлов мычал, как Отелло, мучимый ревностью. Болел зуб.

Он знал замечательное средство от всех страданий — физических и душевных — сигареты марки «Лайка» с мордашкой самой знаменитой дворняжки планеты. Любое, самое незначительное изменение настроения автоматически вызывало жгучее желание закурить. Было хорошо — курил, чтобы душа с клубами дыма воспарила в небеса; что-то выводило из себя — курил, чтобы успокоиться; успокоившись, тут же прикуривал новую сигарету — закрепить настроение; а если ничего не происходило, курил от скуки. Особенно скучать, к сожалению, не приходилось. Было много причин закурить, но не было ни одной, чтобы бросить. И вот она появилась: изъеденным никотином зубам Козлова не помогало даже такое сердитое и дешевое средство, как сигарета. Зубная боль гнала его, как банку, привязанную к собачьему хвосту.

Объекты Козлова разбросаны по всему району. А район — целинный. Иное государство вместится, да еще на огород-другой останется.

Козлов спешил посмотреть, как идут подготовительные работы для строительства моста через степную речушку Бурлю. В июльское пекло ее и речушкой назвать — преувеличение. Петляет по дну широкого каньона хилый ручеек-заморыш, не способный сдвинуть и песчинку. Редкая птица не перейдет его вброд. В теплых лужах сонно томится рыбья мелюзга. Но весной Бурля сходила с ума и напрочь отрезала левобережье от райцентра. Много сопок искрошено ею в песок за тысячелетия. В половодье по берегам Бурли дежурили «Кировцы». Они буксировали машины, которые во время переправы превращались в подводные лодки. Долго бы еще слушала Бурля шоферские комплименты, если бы на залежных землях левобережья не решено было создать два новых совхоза, а выше по реке, в которую впадала Бурля, как приложение к плотине не возник городок со странным названием Степноморск.

Еще издали Козлов увидел: экскаватор и бульдозер, которые должны были без устали до прихода основных сил готовить подъездные пути, стояли без дела.

— Ты посмотри, что подлецы делают! — возмутился Козлов, хотя подлецы как раз ничего и не делали, и изящно, в три коленца, с раскатом выругался.

Свежий майский гром — тьфу в сравнении с этой фразой. Запахло озоном. Козлов был поэт матерщины. И тот, кто понимал в ней толк, млел от восторга, когда мощно, напористо, громоподобно козловские слова обрушивались на чью-то голову.

Как-то вышла с ним презабавная история. Был он по делам в областном центре. Мирно стоял на автобусной остановке, что напротив пединститута, никого не трогал, как вдруг промчалась мимо белая «Волга» и окатила народ водой из прилегающей лужи. Ну, он и выдал ей вслед! И тут стоявшая рядом интеллигентного вида старушка достает из сумочки блокнотик, ручку и, мило улыбаясь, говорит: «Простите великодушно, молодой человек, не могли бы вы повторить помедленнее?». И без того смущенный собственным красноречием Козлов шарахнулся от сумасшедшей старушонки. А бабуся не отстает, семенит следом с блокнотиком наизготовку и канючит: повтори да повтори. Оказалось, филолог. Всю жизнь собирала материал к книге «Русский мат». Козлов же своей импровизацией привел ее в полный восторг. Но повторить слова, идущие от сердца, не смог. Во-первых, застеснялся, а во-вторых, и сам не помнил, что сказал. Несомненно, Козлов был натурой творческой. Он редко повторялся в яростном негодовании. И воспроизвести слова, рожденные вдохновенным кипением разгневанной души, никому не удавалось. Исчезала волнующая свежесть первой майской грозы. Есть вещи, которые звучат только в авторском исполнении.

Услышав козловский «уазик», из траншеи выглянул Марат Аубакиров. Тельняшка, джинсы, солдатская панама — все на парнишке выцветшее, дырявое, обильно украшенное масляными пятнами. Природа наделила его беличьей непоседливостью. Даже во время сна он тратил столько энергии, переворачиваясь с боку на бок, брыкаясь и бормоча, что иному увальню хватило бы на всю рабочую неделю. Да и на выходные тоже. Ну, а как он мельтешил на футбольном поле, этого вообще не передать. Не зря болельщики «Степноморца» прозвали его «Мотоциклом без мотоциклиста». Было за что. Да и мотоциклистом он был лихим. Его красный ИЖ «Юпитер-спорт», предмет зависти мальчишек Степноморска, стоял у самого края обрыва, словно раздумывая — прыгнуть или нет?

Пулей выскочил Марат из траншеи и бросился навстречу пылящей машине:

— Пал Ович! Пал Ович! Посмотрите, что мы раскопали!

Пыльный хвост нагнал машину и на некоторое время скрыл происходящее. В рыжем облаке сверкнула молния. Это наэлектризованная душа Козлова действовала по объективным законам ее природы. Раскаты грома нарастали, схлестывались, перекрывали друг друга, а заключительный аккорд был настолько мощным и непередаваемо ветвистым, что, казалось, само небо упало на землю. Пыльное облако осело, и наступила абсолютная тишина. Выхлестнув из души эмоции, Козлов стал скучным и вежливым, как Бурля после весеннего паводка.

— Почему стоим?

Тихие, обычные слова после поэтического неистовства вызывали у собеседников ощущение глухоты.

— Вот, — продемонстрировал Марат булыжник невнятной формы, — зуб нашли.

— Ты что, Аубакиров, экскаваторщик или стоматолог?

— Пал Ович! Зуб мамонта!

— А хоть бы и динозавра. Что с того?

Козлов взял в руки серый булыжник. Повертел. И присвистнул. В окаменевшем зубе он увидел дупло. Замычал и спросил мрачно:

— Ты знаешь, Аубакиров, отчего вымерли мамонты?

— От браконьеров?

— Какие там к черту браконьеры. От зубной боли. Не чистили, понимаешь, зубы хоботом, не обращались своевременно к стоматологам. И вот результат.

— Ну, теперь сюда разные палеонтологи, архиолухи понаедут, — размечтался Марат, оскалив не знавшие пока бормашины зубы. — Не каждый день такие находки.

— Фактически — факт, — выглянул из-за его спины тихий, чисто выбритый бульдозерист Небрейборода и сдержанно поздоровался с начальством. Это был страстный пожиратель газет. Он читал все — от передовицы до выходных данных, не пропуская ни строчки. Речь его была настолько интеллигентной, что старый товарищ однажды не выдержал и пригрозил: «Еще раз скажешь «тенденция», морду набью».

— И чему вы так радуетесь? — не понял их настроения Козлов.

— Так там, может быть, весь мамонт. Да вдруг еще и не один. Вдруг здесь стоянка была? Пещерные люди жили, беспармак из мамонтов кушали. Здесь, Пал Ович, осторожно надо — совочком, ножичком, кисточкой, по пылинке, по соринке.

— Фактически факт, — поддержал Марата бульдозерист.

Посмотрел на Козлова и снова спрятался за спину экскаваторщика.

— Долго же они совочками ковыряться будут, — нахмурился Козлов.

Он рассматривал зуб исполина, и медленно закипала в нем ярость. Подумать только: за сколько тысячелетий этот зверюга готовил пакость Козлову!

Марат между тем, жестикулируя всем телом, развивал мысль о бесценном вкладе в науку. Флегматичный Небрейборода интеллигентно кивал головой, повторяя рефреном: «Фактический факт. Тенденция, однако».

— Ну, вот что, профессора, поболтали — и по машинам. Работать надо. План выполнять, — прервал Козлов научную беседу.

— По костям, что ли, рыть? — не поверил собственным ушам Аубакиров.

— Да, может быть, и нет там никаких костей, палеонтолог.

— Фактически — не факт, — поддержал начальство Небрейборода.

Но ковш за что-то зацепился.

Марат выпрыгнул из кабины с ломом наперевес. Поддолбил землю. Обнажилось нечто черное, гладкое, с бурой продольной трещиной.

— Бивень. Факт, — постучал Небрейборода костяшками пальцев по находке.

— Черт с ним, с мамонтом! Все мы по костям ходим. — Козлов прогромыхал очередным вдохновенным экспромтом. — Весь шарик похрустывает. На цыпочках, как балерина, ходить? Ты знаешь, сколько в зону затопления могил попало? Археологи говорят: три тысячи лет назад в пойме реки плотность населения выше, чем сегодня, была. Что за люди жили, куда ушли, никто не знает. Так что теперь, воду из моря спускать? Лег этот мастодонт поперек прогресса? Лег. Застопорил строительство? Застопорил. Мы зарплату не за мамонтов получаем. Согласен, Небрейборода?

Бульдозерист приподнял кепку и в глубоком сомнении поскреб затылок. Судя по круглой лысине, сомневался он часто.

Марат же, напротив, не сомневался ни в чем и никогда:

— Надо в район сообщить. Не нам с вами, Пал Ович, такие дела решать.

Помрачнел Козлов, напыжился, сдерживая чувства, но прорвало плотину, и на кости мамонта посыпалось такое буйство искрящихся слов, что, казалось, еще два-три коленца — и воскреснет зверь, отряхнет прах и, в ужасе бряцая окаменевшими мослами, драпанет в березовый колок, синеющий вдали.

Но, увы, мамонт остался лежать на месте, а слегка остывший Козлов подвел черту дискуссии:

— Завтра завезут железобетон. Договорились: мы этот клык не находили. Мы его не заметили. Вперед, а там разберемся!

— Лично я по костям рыть не буду, — заупрямился Марат.

— Наука не простит. Факт, — выразил солидарность Небрейборода.

Козлов швырнул зуб на заднее сиденье, в сердцах хлопнул дверцей «уазика» и полез в промазученную кабину экскаватора. Железная клешня с натугой вгрызлась в спрессованную веками землю. Экскаватор взвыл от напряжения, пытаясь вырвать кусок земной плоти. Затрещали тысячелетние кости. С печальным осуждением наблюдали за палеонтологическим погромом Небрейборода и Марат, да одинокий коршун, высматривающий с высоты добычу среди рыжих сопок. Когда пошел чистый грунт без примеси мамонтовых костей, Козлов задрал вверх хобот ковша.

— Давай, ковбой! Нам не о прошлом, о будущем надо думать.

— Куда уж нам, Пал Ович! Мы, Пал Ович, пешки… — промолвил обиженный за науку Марат и в сердцах так пнул камешек, что тот перелетел через край обрыва и долго падал в каньон, но, куда упал и упал ли, не было слышно.

— Но, но… Что значит пешки? Странно такое слышать от студента. Пусть даже заочника. По этому мосту трубы для самого, прикинь, протяженного в мире водопровода повезут, комбайны, шифер, понимаешь, кирпич…

— Унитазы, — грустно продолжил перечень Марат.

— При чем здесь унитазы?

— Верная примета цивилизации. Трудно без них представить будущее.

Марат поднял обломок мамонтовой кости и спросил грустно:

— Скажите, Пал Ович, а если бы здесь человеческая могила была?

— Кончай треп, — нахмурился Козлов, — до обеда далеко, а мы с тобой философию разводим. В рабочее время работать надо, а философствовать — на экзамене по историческому материализму. Все по костям роют. А если бы этого не делали, по земле до сих пор ходили бы динозавры, а не философствующие лентяи.

— Мы для них, — Марат кивнул в сторону березового колка, полагая, что именно оттуда за ними наблюдают сонмы будущих поколений, — мы для них тоже будем мамонтами. Они тоже по костям рыть будут. С хрустом.

— И правильно, — одобрил Козлов грядущее варварство потомков, — лично я предпочитаю, чтобы над моими костями не дурацкая тумба стояла, а завод, допустим, железобетонных конструкций. Вот это я понимаю — памятник!

— Или унитаз, — в тон ему добавил Марат, — тоже, понимаю, памятник.

Тишайший бульдозерист Небрейборода не имел привычки махать после драки кулаками. Особенно в присутствии начальства. Он сосредоточенно ковырял носком кирзового сапога грунт возле норки тарантула и молчал о чем-то важном. В душе он был художник и все свободное время вырезал сапожным ножом голубей. Голуби, несмотря на разные породы дерева, были до скуки похожи друг на друга.

Можно было бы долго рассказывать о талантах Небрейбороды, если бы челюсть Козлова не пронзила ни с чем не сравнимая боль. Он замычал и бросился к «уазику». К Галине, никуда не сворачивая, на максимальной скорости к Галине… На обратном пути в Степноморск он планировал заехать на Козловский залив — искупаться и пару раз забросить спиннинг. Но зубная боль была сильнее даже рыбацкой страсти.

— Бу-бу-бу-бу, — сказал Козлов.

Галина сверкнула очками из-под белой паранджи и усмехнулась.

— Нет, Козлов, я не могу выйти замуж за человека с такими зубами.

— Бу-бу-бу? — удивился Козлов.

— Потому что мой муж должен быть человеком культурным.

— Бу-бу-бу? — не понял Козлов.

— Культурный человек, — объяснила Галина, — следит за своими зубами, и у него никогда не бывает насморка.

— Бу-бу-бу! — возразил Козлов.

— Про насморк — это так, к слову. Открой пошире рот и помолчи.

Игла с хрустом вонзилась в десну.

Нет ничего труднее, чем объясниться в любви стоматологу.

Козлов потом часто думал, как бы сложилась его жизнь, если бы не проклятый мамонт и дикая зубная боль, загнавшая его в сверкающее никелем и фаянсом логово самого изящного истязателя на планете. Не только его жизнь, но, возможно, судьба страны потекла бы по другому руслу, не разбуди он спящего зверя и не успокой его страдания женщина в снежных одеждах с холодным взглядом милосердной садистки. Она изменила его судьбу, а мамонт потряс основы всего государства.

С годами человек становится мистиком.

Но в тот день, сидя с широко открытым ртом в стоматологическом кресле, Козлов был ни в чем не сомневающимся, бесшабашным материалистом. Упругое бедро Галины прижалось к его локтю, и он погрузился в полный покой.

Из окна зубоврачебного кабинета был виден город, в сотворении которого не последнее участие принимал сидящий с открытым ртом Козлов. Город строился на холме, покрытом зеленой шерстью травы в рыжих проплешинах дорог и тропинок. Ревели и лязгали гусеницами бульдозеры, пылили «КамАЗы», скрипели краны, суетились и кричали люди, перестреливались отбойные молотки. Закроешь глаза — война войной, а вырвешься за пределы этого хаоса — кажется, что мир оглох, и все спят.

На торце ближнего здания, раскачиваясь в люльке, художник Гофер рисует огромную тень, якобы падающую от маленького березового прутика. Этой авангардистской гиперболой он как бы утверждает: «…я знаю-м город будет-м, я знаю-м саду-м цвесть…». Этот маленький человек с восторженным лицом прозревшего слепца исповедовал странную философию. По его словам, все люди на планете подключены к одному большому общему разуму. «Ты — это я», — убеждал он первого встречного и не верил людям, которые утверждали, что не могут рисовать. Это подрывало его мировоззрение. Он горячился, не понимая, для чего они притворяются. Как это: не уметь рисовать? Зачем это: не уметь рисовать? Художник мыслит пространственно и любое дело, любой предмет, любой замысел представляет весь сразу, целиком, поэтому он может сделать все. А человек, не умеющий рисовать, даже самую простую вещь способен постигать лишь по частям. Гофера оскорбляла такая неполноценность, он был уверен, что самым главным предметом в школе должно стать рисование. Пытаясь доказать, что все дети художники, он стал педагогом. Но так горячо принялся за дело, что вскоре был изгнан из школы за рукоприкладство.

В открытую фрамугу с четырех сторон сквозь приглушенный шум стройки доносился голос Высоцкого: «Парус, порвали парус…».

Строящиеся в глуши города производят впечатление поселений на чужой планете. Замкнутый в себе мир. Да и жители их смахивают на внеземные существа. Раньше Козлов думал, что дело в постоянной новизне, меняющемся пейзаже стройки. Нервы, напряженные ожиданием пытки, подсказали ответ, поразивший его своей очевидностью. У молодого города, в отличие от Оторвановки, перевезшей своих мертвецов на новое место, НЕ БЫЛО СВОЕГО КЛАДБИЩА, и потому он ничем не был связан с землей, на которой стоял.

С одеревеневшим языком и онемевшей челюстью Козлов смотрел на призрачные от белого кирпича дома, ажурную телевышку и красную трубу центральной котельной, Дворец культуры, прозванный театром на Поганке, поскольку стоял он над оврагом, по дну которого протекал захламленный строительным мусором ручей. «Паша, я сегодня по дороге в школу двенадцать кранов насчитал, — говорил с важным глубокомыслием седогривый учитель пения Давыдов, сдувая с кружки пивную пену. — И это только в нашем маленьком городке. Скоро, скоро мы коммунизм построим». — «Скоро, — соглашался Козлов. — Пиво допьем, тринадцатый кран завезем — и построим». — «Не будь циником, Паша. Тебе это не идет, — хмурился Давыдов, но, отпив глоток холодного пива, продолжал восхищаться действительностью: — А наши пиво научились делать. Нигде я не встречал пива лучше степноморского». Валерка Сысоев краснел от смущения и, с треском разминая сушеного «морского» чебака, оправдывал родной пивзавод: «Да это нам агрегат такой замкнутого цикла из Германии завезли. Чуть чего не доложишь или чего переложишь, он, зараза, сразу останавливается. Мы к нему и так, и эдак, а он — только по инструкции». Больше всего на свете любил Сысоев долгую, задушевную беседу, но пива не пил. Людей изумляло такое извращение. «А ты чего не пьешь?» — сердились они. «Мне нельзя. У меня аллергия на алкоголь», — с печальной гордостью отвечал Сысоев и, чтобы посрамить не верящих, отпивал маленький глоток из запотевшей кружки. Тотчас же лицо его покрывалось красными пятнами, и он шмыгал носом, задыхался и чихал. Есть же на свете такие замечательные болезни!

Бронзовотелые, бессмертные боги, любили они возлежать в жаркий субботний день в дырявой тени берез пляжной рощи и ждать, пока над янтарным пивом осядет снежная пена. Хозяйка желтой бочки, сдобная тетя Лена в белом халате, надетом на влажный купальник, считала смертным грехом разбавлять напиток водой. Правда, она не была совсем уж святой и слега недоливала. Разговорчивый Гофер имел обыкновение комментировать впечатления первой кружки. В ячменном степноморском пиве были растворены души импрессионистов. После первого большого глотка в нем просыпался Гоген, и художник переселялся на райский остров Таити. Березы наливались густой, плотной зеленью. Купальники женщин вспыхивали тропическими цветами. Шум, смех, плеск, сочные удары по мячу доносились сквозь зной приглушенно. Солнце растекалось по песку, резко очерчивая смуглые тела пляжниц. После второго глотка в Гофера вселялась прохладная душа Сезанна. Мир делался чище, но туманнее, клубился космическими массами и новой тайной. В бездонной голубизне моря отражались кубы облаков и плотины. Насладившись глубиной и объемом, Гофер делал третий глоток, и тяжелая, цельная прозрачность материи дробилась на искрящиеся, брызжущие атомы цвета пуантелиста Синьяка. Вода вибрировала синими каплями, а пляж — золотыми песчинками. Затем мир начинал кружиться в эротическом вихре Дега. Тела, деревья, песок, вода и небо приходили в движение, краски смазывались и светились инверсией. Чтобы остановить это неистовое вращение и увидеть мир глазами Ренуара, Гофер делал маленький-маленький глоток. Наступало сладкое умиротворение. Тела женщин, стволы берез, проплывающие байдарки и само солнце светились теплым фарфором. Наступало таинство последнего глотка, и в душе расцветал золотой подсолнух Ван Гога. Глаза увлажнялись от знойного, непереносимого счастья. Тело Гофера сливалось с волнением Земли, которое ни один из импрессионистов так и не смог передать в своих полотнах, а душа — со всем человечеством.

Козлов обратил взор на парк, который был, собственно, диким лесом, окруженным оградой. В нем выделялись два пятна: озеро и стадион. Посредине озера — резиновая лодка. Какой-то лентяй ловит карасей. Уж сразу бы закидывал удочку с балкона. Стадион странно безлюден. По полю бегают друг за дружкой две собачки. Трубач из окна Дворца культуры забавляется беседой с заблудившейся коровой. Просунув морду между прутьями ограды, она в вожделении мычит, соблазненная зеленым газоном футбольного поля, и трубный глас сострадания вторит ей. Странно. Сегодня же наши играют с «Зарей».

Застрекотал зеленый кузнечик. Над крышей отчего дома пролетел Колька Дубровный, помахав двойными крыльями папке с мамкой. Дом стоит у хлебозавода и вкусно пахнет хлебом. Из окна своего кабинета грозит кулаком участковый Тарара, мечтающий установить на крыше РОВД зенитную установку для борьбы с воздушным хулиганом. «Кукурузник» улетел за плотину, где Степное море сливается с небесами, чтобы поздороваться с заслуженным тренером республики фотографом Сатуняном. Седой человек с биноклем на большом волосатом животе степенно ответил на приветствие с вышки, пацаны на байдарках и каноэ помахали самолету веслами. Бабочки разноцветных парусов скользят по синеве, «днестрянка» ритмично вспенивает воду веслами — чемпионы республики по народной гребле готовятся к союзу.

За эллингом залив. Затопленная березовая роща. Прибежище щук, магнит для спиннингистов. По берегу идет Кумпалов, время от времени забрасывая в прохладные глубины привязанную к леске звезду. Там, на дне, деревья увешаны блеснами, как елки новогодними игрушками. Белый срез сопки отражается в воде. Затопленный карьер. С десятиметрового обрыва прыгают пацаны. Большинство солдатиком — ногами вниз, и лишь самые отчаянные — ласточкой. Над пляжем Дубровный делал вираж, чтобы выразить восхищение и напомнить о себе шоколадным степноморским девчонкам.

Летит Колька, пугая стаи диких гусей и уток, над живой картой родного захолустья. И там, где Бурля, прорезая каньон в сопках, вливается в Степное море, светится белая юрта. Директор совхоза «Целинный» Ибраев встречает одноклассника-космонавта. И видит летчик удивительную картину: Ибраев фотографирует земляка на память в собственных шортах. И такие это шорты, что в одной штанине умещается сам космонавт, а в другой — его жена. За устьем Бурли в прибрежную сопку врезают новое здание насосной станции и одновременно укладывают трубы в рост человека, тут же пряча в насыпной грейдер[1]. Стрела дороги ведет в никуда. К перспективному месторождению урана. Эту тайну знают только КГБ, ЦРУ и каждый степноморец.

Самолетик превратился в комарика и растворился в синеве.

По гребню плотины, расчесывающему седые волосы реки, длинной вереницей, дерево за деревом, мимо мозаичного панно, воспевающего героический труд первоцелинников, переезжает в Степноморск из посадок в Ольховом урочище лес. На возвышении у будки охранника стоит демиург здешних мест Есим Байкин. Заложив руки за спину и выпятив живот, он зорко высматривает — не схалтурил ли кто с поддонами, на всех ли деревцах повязаны тряпочками ветки, направленные на юг. Березы и сосны держат равнение на начальство и мелко дрожат листочками и иголочками.

Плотина бурлит и воркует. Под мостом над водопадом одичавшие голуби занимаются любовью, раскрашивают бетон гуано и высиживают птенцов.

Человек толстый и добродушный, Байкин, когда дело касается озеленения Степноморска, становится жестоким тираном. Перед горожанами стоит утопическая задача — догнать и перегнать по количеству деревьев на душу населения Алма-Ату. Душе беспартийной достаточно взрастить три дерева, душе партийной — не менее десяти. В нетерпении увидеть город-сад, Есим повелел высаживать взрослые деревья. Скептиков много. Особенный пессимизм вызывают зимние посадки. Вырытые экскаваторами ямы на улицах города, куда опускали переселенцев из леса, зовут братскими могилами. Улицы и переулки поделены между организациями. Каждая ограждает свои деревья от посягательств домашнего скота штакетником, выбеленным известью. Посадки метятся табличками, напоминающими кресты. На них краской-серебрянкой выведены фамилии руководителей, отвечающих за определенное количество насаждений в целом. К стволам, как бирки к ногам покойников, привязаны ярлычки с фамилиями людей, непосредственно отвечающих за конкретные деревья. Ранним утром, заложив руки за спину, несет Есим, не спеша, свой живот на работу — пешком, всякий раз другим маршрутом. А чуть сзади и немного сбоку верной женой катит потихонечку черная «Волга». И горе тому ответственному, на участке которого стоит засохшее дерево. Коровья же лепешка на асфальте приводит Байкина в ярость. Он самолично обучает домохозяек частного сектора, как прививать коровам культуру поведения. Идет сзади за буренкой и, едва та вознамеривается поднять хвост, тут же прижимает его шваброй. Через пятнадцать дней такого воспитания ни одна степноморская корова не позволяет себе вольностей. Терпела до городской черты.

Где-то за пределами зрения Козлова стучала металлическими инструментами Галина. Райский предвечерний свет лился через широкое, во всю стену, окно. Век бы сидел в этом кресле и флиртовал со стоматологом:

— Бу-бу-бу?

— Лучше помолчи, Козлов, а то ведь возьму и соглашусь.

— Бу-бу-бу? — не поверил он.

— А почему бы и нет? Если, конечно, курить бросишь.

— Бу-бу-бу! — поклялся Козлов.

— Открой рот и помолчи.

Козлову уже вырезали все, что можно было вырезать без особого ущерба для фигуры, — аппендицит, гланды. И он знал: любая операция страшна лишь в воображении. Не надо представлять, как будут резать твою живую, трепещущую плоть, ковыряться холодным скальпелем в твоих внутренностях, как будут рваться волокна, отслаиваться ткани и сочиться кровь из разорванных капилляров. Чтобы подавить страх, нужно вытеснить эти мысли из головы — и ты будешь чувствовать лишь боль. А любую боль можно вынести. Под отвратительный звук бормашины, тошнотворный запах паленой кости он дал себе зарок никогда не курить, никогда не пить спиртного, никогда не есть сладкого и трижды в день чистить зубы. «Конечно, хорошо бы иметь личного стоматолога», — подумал Козлов и сосредоточился на тепле, проникающем через локоть от упругого бедра женщины, сверлящей его зуб.

Металл задел оголенный нерв, и Козлов взревел.

— Тихо! Тихо! Потерпи! Терпеть можешь?

Терпеть он не мог. Но терпел.

Истерзанный Козлов, чувствуя привкус крови во рту и легкое головокружение, вышел из кабинета Галины и попал в плотную, кипящую от возмущения толпу. Люди не были безнадежно больными. Напротив — пышущие здоровьем парни и девчонки, мужчины среднего возраста, крепкие старички и одна интеллигентная старушка в кружевной шляпе, с «Глиняной книгой» Олжаса Сулейменова. Сквозь гам слышался звук рассыпаемого гороха. По паркету в нетерпении и волнении перетаптывались три десятка бутс на алюминиевых шипах. В толпе выделялись белые и голубые футболки с огромными красными цифрами на спинах. Здесь были две команды в полных составах, с запасными и судьями. В трусах и гетрах. С болельщиками.

Закрыв телом двери донорского пункта, весь в белом, как ангел у врат господних, стоял главный врач Найман и потрясал руками, пытаясь успокоить бузящих. Глаза его были полны усталости и укора.

— Прошу тишины, мы не на стадионе, — громоподобно басил он. — Фогель, чего прешь, как лосось на нерест? У тебя какая группа? Не знаешь? Надо бы знать. Вторая. А у Аубакирова четвертая. Это редкая группа. Твоя не годится.

— У меня тоже не вода из колодца, — обиделся Фогель.

Козлов протиснулся через толпу.

— Господи, Козлов, и ты туда же…

— Бу-бу-бу! — объяснил свое безобразное поведение Козлов.

— Ну, твой рабочий. Что дальше?

— Бу-бу-бу! — затряс перед носом Наймана четырьмя пальцами Козлов.

Врач тяжело вздохнул и открыл дверь:

— Таня, возьми у него кровь, — распорядился он тоном одолжения.

Толпа зашумела, требуя справедливости.

Миловидный вампир Таня похвалила вены Козлова и, вонзив иглу, в двух словах рассказала об аварии. Марат торопился на матч. На заринском повороте не удержал руль и свалился с грейдера. Состояние тяжелое. В коме.

С перетянутой жгутом рукой Козлов лежал на кушетке, смотрел в потолок, на котором волновалась тень кленовых листьев, и не мог избавиться от нелепой мысли: это месть мамонта. Не надо было тревожить его кости. Передряга, в которую попал Марат, была на его совести. Не вмешайся он в событие, оставь в покое вымершего зверя, все бы пошло другим чередом.

Сдав кровь, Козлов шел по коридору вдоль донорской очереди и мрачно мычал, здороваясь со всеми подряд — футболистами, судьями и болельщиками.

За автобусной остановкой прятался от орлиного взгляда хирурга Каражигитова режиссер народного театра «Степноморье» Владислав Кнюкшта, лишенный на днях слепой кишки. Он напоминал пескаря из сказки Салтыкова-Щедрина, но пескаря уже выпотрошенного. Белая пляжная панама, черные очки, фрак, больничные штаны арестантской раскраски и сандалии на босу ногу. Под мышкой, естественно, «Литературная газета». Из кармана торчит «Курьер ЮНЕСКО». Лицо в конспиративных целях прикрыто «Театром». Неотложные творческие задачи вынудили его на побег.

Козлов указал головой на сиденье рядом с собой.

Кнюкшта осторожно, как беременная женщина, сел, придерживая маленькое, но круглое брюшко двумя руками.

— Репетиция, — объяснил он, — но им, живодерам, разве объяснишь? — Посмотрел на профиль Козлова и встрепенулся: — А знаете, вы очень похожи на белогвардейца.

— М-м-м? — удивился странному комплименту Козлов.

— У нас нет актера на роль белого офицера. Подошел бы Парамонов, но Парамонов играет комиссара. Пробовали Ермакова, да он и сам просится, но какой из него белый офицер? Нос картошкой, «чокает», я уже молчу о походке. Выручайте.

— М-м-м! — запротестовал Козлов.

— А у кого оно есть, свободное время? В нашей стране, увы, безработицы нет. Приходите. Пьесу написал самодеятельный драматург. Некто Медведев. Человек с богатым жизненным опытом. Бывший осужденный. Можно сказать, политический. На дуэли из охотничьих ружей стрелялись с комсоргом из треста. Ухо отстрелил. Его теперь зовут Ваня Гог. Шерше ля фам, шерше ля фам. Работает кочегаром в центральной котельной, или, как говорят в народе, ЦК. Очень интересная пьеса. На местном материале. Специально к спектаклю в содружестве с местным поэтом Малыхиным пишет песни местный композитор Шахимарденов. Это будет бомба! На областном смотре мы просто обречены на успех! Рванет так, что в Москве услышат. Спектаклем заинтересовалась республиканская молодежная газета, — слово «республиканская» Кнюкшта произнес в нос. — А люди какие играют! Элькин, Сабитов, Сметухина, Арнгольд, Шарипов, Гайворонский, Гердт — вся молодая интеллигенция города. Кстати, вашему стоматологу доверена роль Маши, сердце которой разрывается от любви, с одной стороны, к красному комиссару, а с другой — к белому офицеру…

— М-м-м? — заинтересовался Козлов.

— Так зачем же откладывать? Сейчас же и едем!

Козлов осторожно похлопал по челюсти: не помешает ли?

Режиссер слегка отстранился и, прищурившись, с минуту изучал Козлова, как некое произведение искусства.

— А что если в сцене прощального свидания с Машей у Малинина жутко болит зуб? — поделился он творческим озарением. — Это добавит образу новые краски. Сделает его более трагическим.

— Замечательную вещь написал, Медведь, — подсел Козлов к мрачному драматургу, с ревнивой досадой наблюдавшему за сценой.

С подозрением покосился автор «Первой борозды» на льстеца и насторожился.

— Густо, сочно, остро…

— Ты что — проголодался?

— С чего ты взял?

— Термины у тебя какие-то кулинарные.

— Нет, правда, классика. Современная классика. Один маленький недостаток.

— Ну? — не поверил местный классик.

— Совсем маленький. Но досадный. В сцене прощания Маши с белогвардейцем Малининым. Конечно, он ее классовый враг, козе понятно. Но она же его любит. Так? Почему бы ей на прощанье не поцеловать его — страстно, долго, прямо в губы? Прильнуть, понимаешь, всем телом, а потом как бы с трудом оторваться. Прощай, вражина, навсегда, вырвала я тебя из своего сердца, как молочай из огорода. Через это всю трагедию классовой борьбы можно передать. А? Согласен?

— Поцеловать, говоришь? — задумался драматург, забарабанил черными от въевшейся угольной пыли пальцами по крутому лбу. — С трудом оторваться? А что? Но у него же зубы болят.

— В том-то и дело! — энергично зашептал Козлов в ухо драматурга. — Это только подчеркнет мощь чувства, которое сильнее всего. Даже зубной боли.

Медведев поскреб в замешательстве массивную челюсть и крикнул из темноты:

— Алле! Владислав! Можно на секунду прервать репетицию?

И пошел враскорячку вниз, к освещенной сцене.

Когда он вернулся, Козлов спросил:

— Убедил Мейерхольда?

— А куда он денется? Я — автор.

— А вот в сцене первого свидания в вишневом саду. Там так и напрашивается первый поцелуй, — совсем охамел Козлов.

— А вот хрен тебе горький вместо поцелуя, — осерчал Медведев.

— Жалко тебе, что ли?

Драматург скрестил на груди руки и молчал с надменной обидой.

— Ну, нет так нет. Хотя пьеса от этого, несомненно, проиграет.

— Вот что я скажу тебе, Козлов. Во-первых, Козлов, я скажу, что ты Козлов. А во-вторых, Козлов, я скажу, что только дурак женится на красивой женщине. Хочешь совет? Увидишь красивую — отвернись и зажмурься. Я в твоем возрасте тоже в каждой курице жар-птицу видел.

— Талантливый ты человек, Медведь, проницательный, но злой, — опечалился Козлов, — а талант должен быть добрым. Согласен?

— Отвали.

— Значит, договорились?

— Ладно, будет тебе первый поцелуй. Но учти, — Медведев погрозил пальцем, — это все. И запомни: нет ничего печальнее счастливого конца.

— Извини, Медведь, я был не прав, — покаялся Козлов, — ты не талантливый, ты гениальный.

И он в волнении поспешил на сцену репетировать свой первый поцелуй со стоматологом Галиной. Святое искусство!

В ночном небе протарахтел знакомый мотор. Это местный Антуан де Сент-Экзюпери летел в ночи спасать хлебороба, которому требовалась срочная операция. С высоты Степноморск выглядел маленькой галактикой в кромешной тьме. Невидимый Дубровный помахал крыльями знакомому фонарю, всем знакомым девчонкам и растаял в космосе. На залитой светом плотине замерли в бесконечном поцелуе влюбленные, не обращая внимания на водителей большегрузных машин, считающих своим долгом высунуться из кабин и щедро поделиться личным опытом. В спортзале сердцем города взволнованно и гулко стучит баскетбольный мяч, азартно орут игроки. У подъездов домов с грохотом забивают «козла» и чешут затылки над шахматными партиями женатые люди. Холостяки, как мошки на огонь, спешат к летней танцплощадке, прозванной нерестилищем. Заслышав раскатистое: «Раз… Раз… Два… Три… Проверка!» — с моря и окрестных озер слетаются тучи вампиров. Едва слышный писк сливается в коллективный рев бомбардировщика дальней авиации. Комарам нравится мини. Комары без ума от мини. Гитары вопят мартовскими котами, музыканты трясут патлами. Ребята они неплохие, но есть у них одна заморочка: любят петь по-английски. Студотрядовцы из иняза визжат от восторга: так им нравится степноморское произношение. Гремит и стонет ВИА, сотрясая вселенную.

Но стоило сделать несколько шагов в темноту из этого уютного светового облака — и ты погружался в другое тысячелетие. Там, влажные от невидимых туманов, дули над реками и озерами без названий древние ветры. Тревожно шелестела листва, шуршали травы под ногами крадущихся зверей, тоскливо кричали ночные птицы, и стогами свежего сена на фоне молодой луны темнели силуэты мамонтов.

Затонувший ковчег

…Белая степь содрогнулась от подземного взрыва, и одинокий колок разверзся. Березы вперемешку с осинами, сбросив с ветвей туман инея, рассыпались веером. Разрывая древесные корни, из темных недр в облаке пара восстал лохматый зверь. Стряхнув с себя по-собачьи комья мерзлой почвы, снег, изломанные стволы, он поднял к тусклому холодному небу хобот и хрипло протрубил час возмездия. Темные бивни, изогнутые лирой, вибрировали от яростного напряжения.

Мамонт колыхнулся стогом зимнего сена и, шурша слежавшейся шерстью, трубя и размахивая хоботом, двинулся прочь в пустоту степи, оставляя за собой глубокие синие следы.

Козлов знал, куда ведут следы. Рано или поздно этот разгневанный клубок непричесанной шерсти с налитыми кровью глазами настигнет его и пронзит черным бивнем, а потом будет долго топтать безжизненное тело.

Козлов слышал хруст собственных костей, и звук этот был невыносим…

Козлов проснулся от гулкого, раскатистого грохота и с недоумением посмотрел на ледяное бельмо окна. Рановато для первого грома. Оттаяв заледеневшие усы и бороду ладонью, он вытянул губы трубочкой и выдохнул вчерашний перегар, целясь в авоську с булкой хлеба. К досаде мышей она была подвешена на обрывке обесточенного провода. Вместо люстры. Струя пара окутала на мгновенье авоську и кольцом растеклась по потолку, проросшему иглами инея.

Кому — хоромы, а кому и стог соломы.

Скосив глаза на буржуйку — переделанную в печь металлическую бочку из-под солярки, — он увидел разорванный изнутри замерзшим чаем заварник. Шоколадный лед повторял его формы. Лишь носик и крышка белели на ледяной скульптуре. Пол был усеян фарфоровой скорлупой.

Надо было вставать и идти в спальню, где в четыре ряда сложены поленницы дров. Но для этого требовались героические усилия. А Козлов, увы, не был героем. Он закрыл глаза, пытаясь погрузиться в теплый омут дремоты. Вот так бы уткнуть нос в овчину и спать, спать до майского тепла. Вспоминать приятное, летнее. Рыбалку. Грибы. Красивых женщин на пляже за плотиной. Но снилась всякая гадость: лежит он в вечной мерзлоте, а над ним — только белая степь и белое небо. А кости ноют, ноют.

Снова загрохотало. Будто накрыли железной бочкой и ударили обухом по дну. Косматый мамонт вонзил бивень в угол промерзшей квартиры и потряс весь дом.

Козлов сел, сбросив с себя два одеяла с торчащими клочьями ваты и полусъеденный молью персидский ковер. Спал он на полу совершенно по-дикому: в овчинном полушубке, унтах, сшитых из собачьей шкуры, шапке и рукавицах. Очень удобно в смысле экономии времени на раздевание и одевание.

Отворив заледеневшую дверь, он услышал сквозь скрип дрожащей лестничной клетки оглушительный бас: «Поберегись!». И тотчас же, гулко считая ступени, на него покатилась чугунная батарея отопления. Она словно удирала от преследующего ее мата. В проеме дверей соседней квартиры визжала ножовка по металлу, и лом ритмично крушил плитку. Батарея между тем развернулась с мерзким звуком и застряла, повиснув на ребре.

Сверху, тяжело отдуваясь, спускался участковый Тартара. Скособочившись, он волок обитую дерматином входную дверь с номером «13».

Кобура съехала на середину живота и болталась листиком на чреслах Адама.

— Привет, Ович, — сурово поздоровался он, перешагивая через батарею.

— Что случилось, Еич?

— Да ну их, мародеров, — переводя дух, печально пожаловался Тартара. — Я уж и так, я уж и сяк. Даже пистолетом грозил. Ноль внимания. Тащат все, что под руку попадется, прихватизаторы хреновы. Метут все подряд. Главное — доску выломают, две покорежат. Ни себе, ни людям. А ты разве в пятнадцатый не переехал? Туда же вроде все остатки со всего микрорайона свезли. Гляди, как бы оторвановцы твою квартиру не разбомбили. Рубановскую выскоблили — один бетон остался. Я ж им еще говорил: вернутся люди летом из Тюмени — как им в глаза смотреть будете?

И разочарованный в земляках Тартара заспешил прочь, выскребывая рубановской дверью на промерзшей стене китайские иероглифы.

— Посторонись! — заорал на Козлова нездешний мужик зверской наружности. Он догнал наконец-то сбежавшую батарею и теперь, прижав ее обжигающий холодом бок к обнажившемуся пузу, торопился на улицу, по-медвежьи раскачиваясь из стороны в сторону и покряхтывая. Потная морда искажена мученической гримасой. Глаза сумасшедшие. Дорвался человек до халявы, того и гляди, пупок отморозит.

Шустрая бабенка в драной фуфайке, испачканной навозом и известью, прошмыгнула в подъезд и, с ходу отпихнув Козлова, влетела в квартиру. Схватила со стены зеркало и ринулась вон.

— Ты это куда? — удивился тот и растопырил руки, пытаясь остановить грабеж.

— Отстань, дурак бородатый! — протаранила его по-хоккейному костлявым плечом бабенка, прижимая добычу к груди, и была такова.

В запорошенном снегом лестничном пролете загудели колокола. С верхних этажей волоком спускали чугунные ванны, и они бились днищами о заледеневшие ступени. Зазвенело разбитое окно. «А-а-а, козел слепошарый! Ты ж мне ногу сломал!» — перекрыл грохот погрома жалобный вопль. Козлов закрыл дверь с табличкой «Не влезай — убьет!», не желая разделить участь неизвестного добытчика, раздавленного ванной. Подошел к окну и выскреб в толстом слое льда прорубь. Соседний дом угрюмо уставился на него пустыми глазницами десятков оконных проемов.

Нет цвета чернее, насыщеннее и безнадежней, чем эти провалы в бетонных черепах. Словно сама вечность прячется в разграбленном и обреченном здании.

Кроме этой черноты и бетона, от здания ничего не осталось. Были содраны балконные решетки, водосточные трубы, и лишь кусок пожарной лестницы страшно повис на уровне третьего этажа. Довершая разгром, по крыше ползали юркозадые удальцы, ошалевшие от дармовщины. И все — кривые, хромые, колчерукие. И куда только девался веселый, бесшабашный народ, некогда населявший эти места? Инвалиды азартно срывали кровельное железо и сбрасывали вниз. Обнажившиеся стропила торчали ребрами доисторического животного. Оцинкованные листы планировали подбитыми птицами и втыкались в сугробы, где с риском для жизни их подхватывали пацаны и тут же грузили на крышу обшарпанного «Запорожца». Передние и задние стекла его были разрисованы трещинами-паутинами, но защищены от слепого попадания теми же листами железа. Часть сорванной кровли застревала в ветвях старой березы, чудом уцелевшей в холодную зиму прошлого года. Пацаны карабкались по корявому стволу и трясли ветви. Работа кипела с невиданным энтузиазмом. Брезгливую жалость вызывали эти люди, доведенные до крайней нищеты и наконец-то допущенные к приватизации — разграблению ничейного города.

Мимо окна промелькнула батарея отопления и провалилась в сугроб. А вслед за ней заложил крутой вираж лист шифера, едва не разбив стекло. Ударился плашмя о дорогу и, растрескавшись, осыпал осколками приватизаторов.

Немощный старик, скользя подшитыми валенками по обледеневшей дороге, пытался тащить самодельные санки. Но силенок едва хватало на то, чтобы отрывать от земли громадные самокатные пимы. Деревянные полозья скрипели и трещали под тяжестью добычи: чугунная ванна, в ней — две батареи, сверху — рама, поперек — половые доски. Концы их расщеплены. Видно, выдирались в спешке. Старушка-воробышек подталкивает сани сзади. Груз плохо закреплен и рассыпается, застопорив проезд. Деда ругают спешащие соседи, объезжая место аварии по сугробу, дед ругает старуху. Ему непременно хочется сделать еще один рейс к ничейным руинам. В этом нищем, одержимом жадностью старом хрене с печальным удивлением Козлов узнал Парамонова — знаменитого некогда в Степноморске актера народного театра, механика машиносчетной станции. Он играл лирических героев — передовиков производства, по которым сходили с ума девушки. Удивительное насекомое — человек!

Мимо на красных мохнатых лошадках, запряженных в розвальни, привидениями из другой эпохи проносились жители окрестных деревень и аулов с трофеями павшего города. Вереницей тянулся пугачевский обоз в просвет между брошенных и разграбленных домов, туда, где за синей дымкой кладбищенской рощи призрачно белел элеватор. Грандиозное строение, ныне также разворовываемое. Его видно за сорок верст. Покруче египетских пирамид. И такое же теперь бесполезное. Местный небоскреб. Точнее, недоскреб. Незавершенка. Последний объект Козлова.

Да, много, много всего понастроили. Долго еще будут ломать и растаскивать.

Угрюмо смотрел Козлов из окна умирающего дома на убогую, разграбленную свою родину. Серые шиферные крыши, мерзлые котяхи на обледеневших дорогах, обломанные деревья, некрасивые люди вызывали невыносимую тоску по красоте.

Поэты и философы рождаются на свалках.

Налюбовавшись азартом массового мародерства, Козлов принес из спальни несколько полешек березовых дров. Ободрал бересту, настругал ножом щепы. Разжег буржуйку и стал ждать, когда в комнате потеплеет. Последний житель мертвого города мрачно размышлял, отчего так долго тянется самый короткий месяц в году. Еще вчера он думал, что хуже уже ничего не случится. И вот прошла ночь. А что будет завтра? Дом без крыши долго не стоит. И как пережить тоску, которая затопит дом, когда разойдутся по своим заасфальтным хижинам уставшие грабить дармовое добро оторвановцы, а по темным развалинам микрорайона зашуршит февральская метель. Он вспомнил дикое поле на месте, которое сейчас занимает черная дыра библиотеки, и Грача, увиденного через объектив нивелира — с белой рейкой в красных и черных полосках. Грач стоит вверх ногами, вниз головой над пугающей пустотой неба. Нивелир не врал. Грач гордо носил рейку, а он — связку колышков и топор. И топали они по планете, заросшей полынью и ковылем, вниз головой, смешно подпрыгивая, как намагниченные, на каждом шагу. Работа в геодезической партии была мистическим занятием. Там, где они вбивали колышки, потом вырастали, как грибы, дома. Они, пацаны, строили этот город, словно сея споры многоэтажных грибов…

В тот год Козлов переболел жестоким приступом ностальгии. Реку перегородили плотиной, и Ильинка, словно Атлантида детства, погрузилась на дно Степного моря. Конечно, конечно — водохранилища. Но в то время любили давать прозаическим объектам романтические имена. Воды сомкнулись над родительским домом, школой, речными заводями, грибными лесами, вишарниками. И не было дня, чтобы с тоской, разрывающей душу, он не вспоминал любимые закоулки, плетни и огороды, заветные места — старицы, острова на реке, друзей, живших на их краю. Если человек уезжает навсегда, это все равно что он умер… Они всей семьей переехали в строящийся город и погрузились в веселую суматоху стройки. Ее шум глушил ностальгию. Стройка была комсомольско-молодежной. Но комсомольско-молодежной она была лишь наполовину. Самый романтический объект — плотину — к досаде добровольцев, строили проворовавшиеся бухгалтеры, водители, совершившие неумышленные наезды на пешеходов, злостные хулиганы и другие правонарушители. Трудно сейчас передать его молодое тщеславие: они с Грачом были единственными мальчишками, которым дозволялось входить на запретную территорию. Хотя ничего запретного там не было. Такие же люди. Такая же стройка. Вспомнил он мордастого зэка, который всякий раз просил принести ему баночку черной ваксы. Украдкой передавая контрабанду, Козлов с удивлением смотрел на нечищеные сапоги нового друга, теряясь в догадках, сколько же у него пар обуви. Но однажды его просветили, сообщив рецепт, как при помощи куска серого хлеба извлечь из ваксы спирт.

В дверь постучали.

Дико было слышать вкрадчивый, интеллигентный звук в разоряемом доме.

На пороге стоял бледный отрок. Весь в черном. Без перчаток. Черная сумка через правое плечо и электрогитара в черном футляре — через левое. Черная шапочка натянута до бровей. Не по сезону легкие черные полуботинки с тупыми носами. По лицу не определишь, где у человека больше родственников — в Азии или в Европе. Его можно было бы назвать обаятельно некрасивым, если бы не глаза неопределенного цвета, в которых тускло тлел усталый цинизм пожилого уголовника.

— Ты откуда такой жаркий?

Парнишка откашлялся в кулак, с некоторым испугом оглядывая убогое жилище звероподобного хозяина. Больше всего его поразил запах — резкий, неприятный.

— Из Алма-Аты, — сказал он простуженным голосом.

— А что — поезда еще ходят? — мрачно удивился Козлов и пригласил: — Присаживайся к огню, оттаивай.

Парнишка поискал глазами, куда бы поставить вещи: пол был не очень чист. На стене в темном пятне, оставшемся от одежного шкафа, висел велосипед, из-за простоты конструкции прозванный колхозником. Весь в летней пыли. В углу стояли лом, кайло, совковая и штыковая лопаты. И железо, и кленовые черенки в наплывах смерзшейся глины. Чуть поодаль — хорошо тронутый ржавчиной ледобур. Он повесил гитару на гвоздь, оставшийся от уворованного зеркала, а сумку после недолгого колебания поставил на единственный в квартире табурет, после чего присел на чурбан у буржуйки и протянул к огню красные, окоченевшие руки. Проследил глазами трубу, выходящую через жестяную форточку на улицу, и спросил:

— Курите?

— Когда угощают, — ответил Козлов уклончиво.

Парнишка, пошуршав за пазухой, достал пачку «Соверена» и металлическую зажигалку. Занятная штучка — приятно тяжелая, гладкая, с откидной крышкой. Вещь. А сигарета — дрянь. Вата, а не табак. То ли дело был кубинский «Партогас». Затянешься — и атомный взрыв в легких.

— К Рубанам приехал? — попытался Козлов по лицу парнишки определить степень его родства с соседями и проинформировал вкратце, упреждая вопросы: — Месяц назад стариков в Полярск увезли. Просили за квартирой приглядеть…

Козлов поперхнулся нежным дымом и в некотором смущении развел руки.

Парнишка снова пошарил за пазухой и молча протянул конверт.

Конверт не был запечатан.

«Козлов!

Ты — моя последняя надежда.

Руслан — твой сын.

Он наркоман.

Физическую зависимость с него сняли, но некоторое время ему необходимо побыть вне своего круга. Хотя бы год. Положение очень серьезное. Трое из его друзей умерли от передозировки, один покончил жизнь самоубийством, одного осудили как наркоторговца.

Он славный, талантливый мальчик, но слабохарактерный.

Помоги ему.

Гуля».

Парнишка стянул с головы шапочку. Под ней обнаружилась короткая бархатистая шерстка, как у месячного щенка. Такие прически любят спортсмены, бандиты и люди искусства. Цвет волос апельсиновый, с седыми разводами. На затылке выстрижено «666». Весь внутренний мир наружу.

— Инвентарный номер? — спросил Козлов без выражения.

Парнишка хмыкнул. Он сидел, сгорбившись и ожидая неприятной беседы, с гримасой досады смотрел, как беснуется в буржуйке огонь. С него можно было писать портрет неудачника: крайнее слабоволие при непомерном тщеславии и слабо выраженной одаренности. Время от времени он выдувал в открытую дверцу струю дыма, и лицо его при этом делалось мстительным и холодным. Противным. И оттого беззащитным и жалким.

Козлов аккуратно вложил записку в конверт и бросил его в огонь.

— Я — алкаш, ты — наркоман. Вот и будем друг друга перевоспитывать, пока дом не рухнет, — сказал он, бросая вслед за письмом очередное полено.

Руслан посмотрел на него по-птичьи, не поворачивая головы: и это все?

— А мама говорила: у вас здесь рай. Золотая середина между городом и деревней. Все блага цивилизации и парное молоко каждый день. С севера бор, с юга река. Вместо центральной площади — роща. А в ней — земляника, грибы, дикая вишня и озеро. Караси на берег сами выпрыгивают. Только сковородку подставляй. А люди все такие добрые-добрые, такие добрые, что у каждого по два нимба над головой светится, и еще один, запасной. Дома на вешалке висит.

— Все правильно. Райцентр. Центр рая. Тем более, лет двадцать назад. Тем более, летом, отпуск. А насчет нимбов… Нимбы на рога перековали. Легко в раю порхать. А ты попробуй с белыми крылышками вокруг котлов со смолой покрутиться. Ангелы со СМУ «Райстрой» давно отсюда смотались. А нас, алкашей, по рассеянности забыли. Зачем нам рай? В раю самогона не гонят. В каком классе учишься?

Руслан нахмурился, оскорбившись:

— На первом курсе медицинского.

— Выгнали?

— Академический отпуск…

— Стоматологом будешь?

— Почему стоматологом? — фыркнул Руслан.

В соседней комнате послышались шлепающие звуки, и в кухню вошел, переваливаясь, пеликан. С неудовольствием посмотрел он на Руслана и остановился возле Козлова. Хозяин снял с крышки ведра кирпич, пошарил рукой в воде и выловил чебачка. Пеликан глотал рыбешку за рыбешкой и пританцовывал от нетерпения.

— Извини, брат, больше нет, — повинился Козлов. — И так мой обед сожрал. Я понимаю: для тебя это — семечки. Потерпи — вечером схожу под плотину, принесу еще.

Пеликан не поверил и сунул свой сачок в пустое ведро. С укоризной посмотрел на хозяина. Обиделся. В зоологии Руслан не был силен. Но не настолько, чтобы его не удивило появление южной птицы в суровом северном крае.

— А этот откуда здесь? — спросил он в легком смятении.

— С осени два на море залетели. Должно быть, от стаи отбились, а компас забарахлил. Заблудились. Смотрят — рыбы валом, зачем куда-то лететь? Жили на море до морозов. Лед стал — поселились на протоке под плотиной. Там вода не замерзает. Народ толпами ходил. Что за твари носатые? Узнали, что птица несъедобная — интерес резко упал. Им мороз по фигу. Была бы открытая вода. Перезимовали бы. Правда, протока глубокая, а ныряют они хуже уток. Рыба по дну ходит. Много сачком не наловишь. Приноровились воровать. Сидишь над лункой, смотришь на кивок, а они сзади подкрадутся, рыбку стащат — и в развалку к протоке. Одна беда — снег на мокрые перья намерзает. И столько его под брюхом поназамерзало, что уже летать не могли. Как-то прихожу — одного нет. Лиса утащила. А может быть, не все знали, что пеликан — птица несъедобная. Пришлось взять. Квартирует до весны. Жилец спокойный. Вот только жрет много и гадит. Всю поленницу известью раскрасил. Давно я так тепла не ждал. Есть у меня большая и светлая мечта — выпустить засранца и квартиру проветрить. Петькой зовут. Хотя кто их, пеликанов, разберет — Петька он или Полька.

Выслушал пеликан свою печальную повесть, брызнул на пол белой известью и с достоинством поковылял к себе на поленницу.

В дверь забарабанили.

— Ну, вот добрались райские жители и до моей берлоги, — вздохнул Козлов и швырнул дощечку, а следом окурок в печь, — ангелы голозадые, горький хрен бы им поперек морды.

Но на пороге стояла вполне приличного вида старушка с заплаканными глазами. В руках она держала черную полиэтиленовую сумку с изломанным волнами Сены отражением Эйфелевой башни.

— Ой, чем это так пахнет?

— Французскими духами, Павловна. Что случилось?

— Выручай, Ович, Григорий помер, — и запричитала, сморкаясь в шаль. — Последний мужик был на вдовьей улице. Весь бабий курмыш к нему бегал: Гриша, прикрути, Гриша, приколоти. Я — к Федору, а он заломил три тысячи. Да где ж я возьму три тысячи? А его тоже надо понять: на одну солярку какая прорва денег уходит. Да Надя посоветовала: сходи к Козлову, Козлов хороший человек, не откажет. Я тут сальца, яичек немножко принесла да «Медведя». А у вас, я погляжу, дом-то крушат, аж гул по всей Оторвановке стоит.

— Ленинград, чистый Ленинград, — согласился Козлов, принимая сумку. — Одна радость — с самолетов не бомбят. А так — хуже блокады.

— Где сам-то жить собираешься?

— До дождей здесь останусь, а там видно будет, — ответил Козлов с мрачной беззаботностью.

— Ой, я со свету-то совсем ослепла! Это кто у тебя? Здравствуйте.

Руслан поднялся с чурбана и представился степенно, хотя и неопределенно:

— Родственник.

— Уж не Валин ли сынок? — снедаемая неистребимым женским любопытством спросила начинающая вдова, забыв на мгновенье о горе.

Но Козлов вернул ее к главной теме разговора:

— Место определили?

Старушка всхлипнула и снова принялась теребить угол шали.

— Определили, определили. Между Марией и Иваном. Хорошее место. Сухое. Не скучно будет Григорию со своими.

Проводив Павловну, Козлов поставил сковороду на покрасневшую от жара буржуйку. Зашкворчало сало. Пять золотых солнц слились в олимпийскую эмблему и мелко задрожали в белом сиянье, распространяя по стылой бетонной пещере, сотрясаемой ломами и кувалдами райских жителей, неземной аромат.

Козлов смахнул рукавицей со стола на пол остатки предыдущей скудной трапезы, проворчав в изумлении: «Ты посмотри — и холод их не берет! Должно быть, беженцы. Мои-то давно с голода передохли. И перестройка им, понимаешь, нипочем. Живучие твари. Что ни говори, а таракан — это звучит гордо». Тотчас же из-под поленницы выбежала мышка, но на полпути к крошкам остановилась и вопросительно посмотрела на Руслана.

— Это Машка, — представил ее Козлов, — существо воспитанное, интелли-гентное. Многодетная мать. Обижать ее не надо.

Ободренная Машка схватила кусочек хлеба и шмыгнула в дровяную спальню.

Козлов подставил под хлебную люстру табуретку, и, взгромоздясь, достал из авоськи булку — серый второсортный кирпич, слегка подмороженный и заиндевевший.

Долго с легким презрением рассматривал он бурого медведя на этикетке прозрачной бутылки.

— Вообще-то мы с Машкой как существа интеллигентные по утрам воздерживаемся. Как правило, — поделился он своими сомнениями, — но уж слишком много всего случилось в это утро. Ты-то как относишься к этой вредной привычке?

Руслан неопределенно пожал плечами:

— Не каждый день с отцом знакомишься.

— Да ты, я погляжу, совсем продрог, — внезапно пробудился родительский инстинкт в Козлове.

Он пошарил в шкафу и достал два игрушечных ведерка из пластмассы. Одно белое, другое желтое. Обдул их и поставил на стол — желтое себе. Подумал-подумал и поменял на белое.

— Ну, по ведру за встречу — и за работу. А тебе мой совет — пить пей, но никогда не похмеляйся. Это мне перед смертью дед завещал. Егором звали. Если бы вовремя дали похмелиться, до сих пор бы жил…

Выпили и не поморщились. В душах пробудилась взаимная симпатия.

Промерзшая берлога стала довольно уютным местом.

Козлов ножом прочертил границу по сковороде: себе отделил два яйца, Руслану три. Руслан взял нож и разрезал нечетное яйцо надвое. Потом самокритично стукнул себя кулаком по короткошерстной голове и раскрыл сумку. Промерзшую, провонявшую пеликаном Петькой квартиру заполнили запахи южной осени.

— Да, — сказал Козлов с уважением, — такую красоту и есть жалко.

— Апорт, — пояснил Руслан, — с нашей дачи. Такое и в Алма-Ате сейчас не увидишь. Вырождается.

Козлов отер лезвие ножа хлебной коркой и нарезал яблоко на ломти, как арбуз.

— Батя… Можно я тебя батей буду звать? Это ничего, что я к тебе приехал?

Козлов поднял руку в неопределенном жесте.

— Живи. А станет невмоготу — автобусы еще иногда ходят.

— Батя, а когда ты меня в последний раз видел?

Козлов перестал жевать и, уставившись на хлебную люстру, задумался, дирижируя вилкой в такт исчисляемым годам. Наконец, подбив итог, сказал:

— Ну, в общем, я тебя сегодня в первый раз и увидел.

Настала пора разглядывать хлебную люстру Руслану.

— В смысле, я еще не появился, когда вы с мамой разбежались?

Козлов снова посмотрел на люстру, подергал себя за бороду и сказал сурово:

— В общем, так. Отдыхай. Заодно и барахло постережешь. А я малость поработаю. Приду — добеседуем.

— А где ты работаешь?

— О! Работа у меня важная. Работа нужная. Работы много. Могилы я рою.

Руслан выпил свои полведерка, подергал себя за нос, сдерживая гримасу отвращения. Уж лучше на кладбище прогуляться, чем нюхать духи пеликана Петьки.

— Я с тобой.

— Как раз в таких туфлях могилы и роют, — одобрил его намерения Козлов.

Полез в шкаф и вытащил валенки. Из одного извлек хорошо початого «Медведя», из другого вытряхнул мышку. Мышка была незнакомая, безымянная. Представлять ее он не стал. Переворошил в шифоньере с оторванной дверцей кучу тряпья и выбрал нечто, похожее то ли на большой платок, то ли на маленькую скатерть. Критически осмотрел ткань на просвет и разорвал надвое. Получились замечательные узорные портянки с китайскими драконами. Затем выдернул из-под ковра и двух одеял тулуп, служивший матрацем, встряхнул и сказал одобрительно:

— Совсем другое дело. Одевайся, на человека будешь похож.

И спрятал бутылку из валенка и початую бутылку от Павловны на полку.

Руслан посмотрел на обрамленные поленницей из березовых и осиновых дров коричневые корешки переплетов. Затертым золотом на них были оттиснуты фамилии старых философов. Бердяев, Федоров, Соловьев. Отдельно стояли две особо потрепанные книги — «Мамонты» и «Вечная мерзлота». Библия, Коран. «Путь Дао». Руслан относился к людям, которых очень легко занять. Достаточно подвести к книжной полке. Но вниманием его завладел предмет, стоявший между «Мамонтами» и «Вечной мерзлотой», который он принял за пепельницу. Из углубления торчали зубная щетка и наполовину скрученный тюбик пасты. Человек, который чистит зубы, отметил Руслан, не совсем пропащий человек. Он взял серый булыжник в руки. Козлов замычал, схватившись за челюсть.

— Положи на место, — попросил он поспешно.

Руслан поставил булыжник на полку, и по лицу старшего Козлова растеклась благодать.

— Что это? — спросил Руслан.

— Зуб.

— Я имею в виду это, — протянул он руку к булыжнику.

— Не трогай! — взмолился Козлов. — Я же говорю — зуб. Зуб мамонта.

— Нет, экскаватор на кладбище — как-то не по-человечески. А еще хуже, когда баллоны жгут, чтобы мерзлоту растопить. Копоть, грязь. Не кладбище, а свалка. Мертвых людей уважать надо. Они это заслужили.

— Чем это они заслужили? — спросил Руслан.

— Умерли вовремя. Лежат себе тихо. Про будущее не врут. На прошлое не плюют. Гадостей никому не делают, землю не засоряют. Хоть и мертвые, а все равно люди. Кладбище — архив истории. Жил такой Федоров, библиотекарь, так он вообще говорил — музей. Хранилище.

— Чего — хранилище?

— А людей. До воскрешения.

— Чему там воскресать? — не поверил Руслан, разглядывая пожелтевшую фотографию старика на жестяной пирамиде.

— Может быть, и так, — согласился без энтузиазма Козлов, вытаптывая в сугробе правильный прямоугольник.

Аккуратно вырезал штыковой лопатой кирпич из плотного снега и пояснил:

— Чем грязнее работа, тем чище надо работать. Для самоуважения. В нашей профессии без самоуважения нельзя.

Руслан взял совковую лопату. По тому, как неуклюже отбрасывал снег, было видно, что делал он это не очень часто. А может быть, не делал никогда.

Когда обнажилась земля, Козлов острым концом лома наметил границы могилы, одновременно прикидывая ее размеры: «Главное — продолбить верхний слой, мерзлоту. Хочешь погреться? Подолби. А я схожу кормильцев проведаю».

И он пошел вдоль выглядывающих из сугробов крестов и звезд, оставляя в скрипучем снегу глубокие следы, а в синем небе белые облачка дыхания. Солнце слегка золотило их. И они растворялись над могилами без следа: золотое в белом, а белое в синем. Неуловимые, как души лежащих под настом и мерзлотой людей. Следы наполнялись небесной синевой. Попетляв между занесенных снегами памятников, он остановился у могилы без особых примет. Белое облако дыхания сменилось голубым табачным дымом. Руслан, долбя железом мерзлую броню планеты, между делом поглядывал на сутулую спину чужого существа, которое было его отцом, и думал, что мужик, которому приятно быть на кладбище, конченый человек. Козлов думал о том же, но в обратном смысле: хорошо бы, если бы люди, от которых зависит судьба народа, почаще бывали на кладбище. И не на столичном, где надгробья ставятся для тщеславия. А на родном деревенском погосте, где в забвении лежат близкие люди. Без свиты и охраны постоять над милым прахом, посмотреть на себя глазами мертвецов, которым уже нет смысла притворяться, и подумать о вечном. Какой отчаянной смелостью должен обладать обыкновенный человек, чтобы взвалить на себя страшную ношу Бога — ответственность за судьбы людей. Нужно быть наивным ребенком, сумасшедшим, мошенником или святым. Но в то, что среди пастырей народа когда-то были, есть или будут святые, Козлов не верил.

Он обошел три могилы, на которых была написана его фамилия, но остановился у Ярыгина. Белобрысый мальчишка, прищурив глаза от летнего солнца, улыбался в заснеженное пространство.

Брошенный любимой женщиной, он спился бы в тот же год, если бы не Ярыгин.

Козлов терялся в догадках: кому нужно совать нос в его почтовый ящик? Вот уже второе письмо от брата в течение месяца было вскрыто.

Возвращаясь с работы, застал с поличным добровольного цензора. Им оказался чумазый соседский мальчишка. На лбу его химическим карандашом было написано: «Ярыгин дурак». Несмотря на такую характеристику, он производил впечатление степенного человека. Из-за пазухи выглядывал одноглазый щенок.

— Послушай, Ярыгин, что ты делаешь в моем почтовом ящике? Это мое письмо. Его прислали мне. Понимаешь?

— Понимаю. А я прочитаю и назад положу.

— Нехорошо читать чужие письма, — строго сказал Козлов. — Вот тебе было бы приятно, если бы твои письма читали чужие люди?

— Мне никто не пишет, — грустно пожаловался Ярыгин.

Со скрипом открылась дверь. Послышался детский плач. Дверь хлопнула, словно выстрелила, и плач стих. Непричесанная женщина в резиновых сапогах на босу ногу, проходя мимо, переложила мусорное ведро из правой в левую руку и залепила Ярыгину затрещину. На всякий случай. Щенок юркнул за пазуху и заворчал из темноты.

Ярыгин не обиделся и не удивился.

— Вы уж извините его, — печально попросила Козлова женщина, отворяя плечом входную дверь, и пояснила, — хулиган он у меня.

Мать-одиночка, женщина нервная, задерганная, была она обременена тремя разноцветными детьми. Старший Ярыгин — любитель чужих писем — беловолос, средний — огненно-рыж, младшая Индира — смуглая, как индианка.

— Ну, прощай, Ярыгин, — Козлов протянул руку за письмом.

Но Ярыгин по-своему расценил этот жест. Держа детскую ладонь в своей руке, Козлов почувствовал слабый удар тока, на долю секунды парализовавший дыхание.

Кто это ему на лбу афишу нарисовал?

Вечером следующего дня у почтовых ящиков случился большой переполох. В подъезде бурно митинговали жильцы. Из ящиков струился густой дым, по подъезду летали черные бабочки — лохмотья сгоревшей бумаги. Румяный пенсионер левой рукой потрясал спичечным коробком, а правой крепко держал за ворот Ярыгина.

— Поджигатель! Бандит! — выкрикивал он зычным командирским голосом.

Полуподвешенный Ярыгин держался с достоинством. Руки по швам. Глаза не бегают, а внимательно смотрят в рот очередному оратору. Одноглазый щенок крутится под ногами и тявкает. Пискляво, но звонко.

— А может быть, это не он? — засомневалась однорукая тетя Зоя.

— А это что? — румяный дед с удвоенной энергией затряс коробком.

Тетя Зоя мыла подъезды, поэтому чаще других общалась с пацанами.

— Валерка, скажи — ты поджег? — спросила она Ярыгина.

Полузадушенный Ярыгин тихо, но очень убедительно отверг обвинения:

— Я не поджигал, я тушил.

— Дайте-ка спички, — попросил Козлов главного обвинителя.

В коробке спал Вася-Вася-Василек, божья коровка. Лежали трупики высохшей пчелы без жала и красивой бабочки с обтрепанными крыльями. Были там еще две бирюзовые бусинки. В смущенной тишине жильцы разглядывали сокровища Ярыгина.

— Что же ты, Петрович, напрасную бочку на Валерку катишь? — воспрянула духом тетя Зоя, выразительно жестикулируя единственной рукой. — Он что, пальцем газеты поджег?

Розовый пенсионер с большой неохотой отпустил ворот ярыгинской фуфайки, но Валерка остался в подъезде — дослушать, чем кончится канитель. Жизнь научила его относиться к подзатыльникам и прочим обидам как к чему-то неизбежному и естественному.

Через неделю позвонили в дверь. Козлов открыл. На пороге стоял Ярыгин.

— Вас вызывает Лариса Васильевна.

— Кто такая? — удивился Козлов.

— Да училка, — протянул Ярыгин с легкой досадой.

— Не понял.

— Да это… Подушечкой окно разбили… Ну, она мокрая была, а Енко нагнулся. А она говорит: приведи отца, — невнятно пояснил Ярыгин.

— А я при чем?

— Да это… Мамка дерется сильно.

— Так, — задумался Козлов, — ну, проходи, поговорим. Два стекла высадил?

— Одно.

— Уже лучше.

Ярыгин подвел Козлова к хрупкой женщине и галантно представил:

— Вот.

— Вы его папа? — удивилась она, разглядывая Козлова через стекло, которое он держал в руках.

— Мама. Куда стекло вставлять?

Учительница смутилась.

— Идемте, — и застучала каблучками по коридору.

На юбочке — ни складки. Идет и вся звенит, как колокольчик. Век бы шел за ней.

Осторожно положил Козлов стекло на преподавательский стол, достал из кармана стеклорез и рулетку.

— Иди, погуляй, Ярыгин, пока мы с Ларисой Васильевной о твоем поведении поговорим.

Ярыгин положил на стекло металлический метр и выпорхнул вон из класса.

— Кем вы ему приходитесь?

— Самый близкий человек — сосед по лестничной площадке.

— Это не разобьют, — сказала она с сомнением. — В два раза толще прежнего.

— Разобьют, — разуверил ее Козлов. — А вы замужем?

— Замужем, — ответила она холодно. — Я, собственно, не о стекле хотела поговорить. Но, как я поняла, вы ему совершенно посторонний человек.

— Все мы братья и сестры. Все от одной мамки. Хороший пацан. Животных любит. А что стекло разбил, с кем не бывает. Ярыгин!

Хмурый Ярыгин тотчас же явился на зов и стал внимательно, с некоторым изумлением изучать наглядное пособие: «Падеж дополнения при переходных глаголах с отрицанием».

— Будешь еще окна колотить? — спросил Козлов, при этом алмаз, царапая стекло, издал препротивный звук, от которого учительница сморщила красивый носик.

— Гадом буду! — поклялся Ярыгин и добавил, подтверждая искренность и серьезность своих намерений. — Продам всех вождей за одну копейку!

— Верю, — сказал Козлов, но не уточнил, чему он верит: то ли тому, что Ярыгин станет гадом, то ли тому, что по крайне низкой цене готов торговать уважаемыми людьми.

— Стекло — ладно. Стекло вставить можно, — печально вздохнула Лариса Васильевна и строго посмотрела на Ярыгина. — С успеваемостью у него плохо. Боюсь, на второй год останется.

— Так ты двоечник? — удивился Козлов.

Ярыгин скосил глаза, пытаясь разглядеть кончик собственного носа.

— Скажи, Ярыгин, о чем ты мечтаешь? Что бы ты больше всего желал в жизни?

Ярыгин думал недолго.

— Подводное ружье, — прошептал он в смущении и глубоком унынии, осознавая всю несбыточность своей мечты.

Козлов прикусил губу, пытаясь скрыть улыбку, и подумал: как легко сделать счастливым человека, не искушенного роскошью.

— Хорошо, — хлопнул Козлов в ладоши, — будет тебе ружье, ласты и маска.

— И еще трубка, — поспешно добавил Ярыгин.

— И трубка. Если закончишь год без троек. Ты, кстати, в каком классе?

— В пятом, — ответила за Ярыгина классная руководительница, изумленная вопросом родителя-самозванца.

— Договорились?

— Договорились, — ответил без особого энтузиазма Ярыгин.

Легко сказать — без троек. Тройку тоже еще заработать надо.

В молчании возвращались они домой. Козлов думал о ножках классной руководительницы. Ярыгин мрачно размышлял о грандиозности поставленной перед ним задачи.

— А ты о чем мечтаешь? — поинтересовался двоечник Ярыгин.

— Я уже ни о чем не мечтаю, — посмотрел сверху вниз на маленького заморыша Козлов. И в этот самый миг понял, что кривит душой. Ему хотелось сына. Пусть даже двоечника. Это внезапное желание удивило его. Рука совершенно самостоятельно опустилась на голову Ярыгина и потрепала соломенные вихры.

За разговорами они не заметили, как за ними увязался щенок. Маленький, чумазый, кривоногий. Он шел с гордым видом существа, находящегося при исполнении важного дела.

— Пошел домой! — строго сказал Козлов и для убедительности топнул ногой.

Иногда, чтобы оставаться в счастливом неведении, хорошо не знать язык. Песик замотал хвостом, засеменил лапками, обрадованный уже тем, что на него обратили внимание. Отбежал и спрятался за березу. Из-за ствола выглядывала лукавая мордашка и торчал подрагивающий в азарте кончик хвостика.

— У него, наверное, дома нет. В прятки играет, — объяснил Ярыгин, знаток собачьих душ, и, в свою очередь, спрятался за березу на другой стороне аллеи.

Песик лохматой торпедой вылетел из укрытия и закружился вокруг Ярыгина, визжа и подпрыгивая. Крепился Козлов, крепился, но не удержался от игры.

— Погоди, я тебе сосиску вынесу, — сказал у подъезда запыхавшийся Козлов псу.

Щенок сидел с сосиской во рту, как Черчилль с сигарой, и проникновенно смотрел в глаза. Сосиска — хорошо, но мне, такое дело, хозяин нужен.

— Ну, иди, гуляй, — сказал Козлов, чувствуя себя отчего-то неловко.

Через час в дверь заскреблись. На площадке сидел щенок и стучал хвостом по полу.

— Пошел! — прикрикнул Козлов и замахнулся.

Пес лег и поднял вверх лапы.

— Ну, что с тобой делать? Звать-то тебя как?

— Дядь Паш, назови его Черчиллем, — посоветовал снизу невидимый Ярыгин.

Пес, не дожидаясь приглашения, прошмыгнул между ног Козлова в квартиру.

Козлов курил у могилы Ярыгина. Отчего так печально вспоминать самые приятные минуты прошедшей жизни?

…В дверь осатанело тарабанили. Козлов с досадой оторвался от сладостного, как сон, занятия: излияния ностальгии на бумагу. Он был из последнего поколения, которое еще что-то помнило о затопленной деревне. Уйдет оно, и его родовое гнездо растворится без следа в проточной воде и недолгой, неблагодарной памяти земляков. Он люто ненавидел грабителя, посягнувшего на редкие и тайные минуты удовольствия, когда рука сама выводит строчку за строчкой. А умиленная душа отдыхает в благодати воспоминаний. И без того не очень правильные черты исказила желчная гримаса. Козлов поспешно, как аристократ надкушенный бутерброд, прикрыл общую тетрадь книгой. Однажды он увидел, как Сашка Шумный шлифовал ногти дамской пилкой. Вот таким же неприличным для мужика занятием представлялась ему его писанина.

И любовь к затопленной родине, и любовь к сбежавшей от него женщине Козлов старательно, но безуспешно лечил работой и этой летописью. Да, он страдал редкой по нынешним временам болезнью — ностальгией, любовью к родной глуши. И хотя никто, кроме психиатров, ее, как и просто любовь, за болезнь не считает, страдал ужасно. Первый приступ случился с ним в детстве, когда семья переехала на соседнюю улицу. Дни напролет с тоской смотрел он с сарая нового дома на крышу старого, будто с Луны на Землю, и душа его разрывалась. В те годы мир представлялся ему пространством, которое можно было обозреть с вершины самого высокого тополя в селе. Мир включал в себя Ильинку, полукружье реки, Полынную сопку, Бабаев бор и был накрыт голубым стеклянным колпаком. Но однажды эту уютную иллюзию нарушил вертолет, приземлившийся возле большой лужи между базаром, больницей и рестораном «Колос». Утки и гуси в панике покидали лужу, люди со всех сторон бежали к шумной машине, окружая ее плотной любопытной толпой. «Космонавт! Космонавт!» — дико орали мальчишки, пробегая мимо плетня, за которым прятался маленький Козлов. Из серебряного радиоколокола, висящего на столбе посередине лужи, раскатистый, захлебывающийся от восторга голос диктора сообщал об успешном приземлении. То, о чем говорило радио, Козлов видел в щель между тальниковых прутьев. Солнечный свет слепил. Делал нереальным привычный мир. Ноги, как картофельная ботва, вросли в землю. Он стеснялся предстать перед глазами внеземного существа и страшился большого, НАСТОЯЩЕГО мира, привезенного в Ильинку в чреве вертолета. Привкус паслена на синих губах. Из залитого солнцем вертолета вышел человек. Над головой его светился нимб офицерской фуражки. Он помахал рукой, сел в белую «Волгу» и уехал в райисполком разговаривать с правительством. Лужа и дикое поле за плетнем, из-за которого подсматривал за космонавтом Козлов, в тот день были центром мироздания. С тихим звоном трескался и рассыпался на осколки голубой колпак неба.

Тяжело перенес Козлов затопление Ильинки. Боль разлуки усиливалась чувством вины — к ее гибели и он приложил руку, строя Степноморск как надгробный памятник родным местам. Поступив в строительный институт, вскоре перевелся на заочное отделение. Не мог жить без родной дыры. Бывают такие странные болезни и такие странные люди, не способные на измену, им на роду написано быть неудачниками. Вы, надеюсь, ностальгией не страдаете? Вот и славно. Хотя, с другой стороны, что в этом хорошего — не любить родные места? Впрочем, никто о странных болезнях и тайных увлечениях Козлова не подозревал. Все знали его как хмурого молчуна, хорошего специалиста и виртуозного матерщинника. Прекрасная характеристика для настоящего мужика.

Проходило время, душа покрывалась коростой. С угрюмым усердием он выполнял и перевыполнял производственные планы, строил город, а по вечерам читал тяжелые книги в серых переплетах. Философия — мрачная наука. Утешения ее были безысходны: мир в целом устроен еще бессмысленнее, чем твоя отдельная, жалкая жизнь. С каждым прочитанным томом он становился все угрюмее. Но других книг, кроме разве что справочников по строительству, не признавал. В свое время его смешили слезы, проливаемые Галиной над романами о несчастной любви.

— Человек врет, а ты расстраиваешься, — сердился он, ревнуя ее к очередному сочинителю.

— Что ты понимаешь, Козлов, в художественной литературе! — смотрела на него Галина глазами, полными страдания и укора. — Это не вранье, это вымысел.

Ты — как мальчишка на каникулах.

Она пыталась, но не могла объяснить прямолинейному и серому, как его мосты и микрорайоны, Козлову, что, когда речь идет о душе, правда и ложь имеют совсем другое измерение. Есть книги, выдуманные от первого до последнего слова, а все в них — правда. А самые лживые книги как раз те, что лишены вымысла. Она говорила и говорила, помогая себе руками, путаясь и сбиваясь, злясь на собственную запальчивость и неумение облечь простую и ясную ей мысль в слова, понятные саркастически ухмыляющемуся Козлову. А он упрямо твердил одно и то же: «Вранье — всегда вранье, для души оно или для гонорара».

Трудно земному человеку понять инопланетянку.

«Как? Ты не читал «Прощание с Матерой»? — пришел в ужас художник Гофер. — Ты, переживший затопление своей деревни? Извини, Козлов, но, пока не прочтешь, я с тобой разговаривать не буду». И, не допив свою кружку пива, убежал за книгой. Не так уж много оставалось в Степноморске людей, с которыми можно было поговорить по душам. Пришлось прочесть. Книга затопила его ностальгией. Он все еще жил там, в подводной деревне, которая представлялась ему ковчегом, лежащим на дне. Другой родины, кроме этой милой утопленницы, у него не было. Ему захотелось воскресить все, что осталось в памяти. Пусть хотя бы на бумаге. На своей короткой жизни он заметил: прошлое всегда остается без свидетелей. И судить его по своему усмотрению может любой самозванец. Он обязан был оставить свои показания.

В дверь забарабанили с новой силой.

«Да это, должно быть, Индирка, — сообразил Козлов, — конечно, Индирка, чертенок. Не может дотянуться до звонка. Надо открыть, не то дверь выломает».

Она. Под носом две зеленых сопли. Черные влажные глазищи сияют. Стоит на пороге Чебурашкой, растягивает руками уши, улыбается.

— Уйди, Чельчиль, всю соплями измажешь, фу! — сердится она и отворачивается от щенка, который в припадке радушия визжит и подпрыгивает, пытаясь лизнуть гостью в нос.

Это не Индира. Это само счастье в образе Индиры.

— А мне мамка дылки в усах плоколола! Сельги повесит! С камусками!

Вот в чем дело! Действительно, в мочках ушей аккуратные розовые дырочки. Козлов угрюмо кашлянул. Черт знает что. Пойти сейчас и отстегать эту мамку резинками от эспандера.

— Дай-ка сюда нос, Софи Лорен.

Софи Лорен, все так же растягивая уши, клюет носом в платок.

— А ты все писыс, — с осуждением разглядывает заваленный бумагой стол младшая сестренка Ярыгина. — Луцсе бы делом занялся. Гол как сокол, — повторяет маленькое косноязычное эхо чужие слова.

— Не очень-то ты сегодня вежлива.

— Везливые пелевелись, — скороговоркой выпалила она очередной афоризм.

— Вот как. И куда же они перевелись?

— Не знаю, — беззаботно пожимает плечами гостья.

Козлов кладет на стул советскую энциклопедию, словарь русского языка, сопромат и усаживает на эту интеллектуальную поленницу восточную красавицу.

— Уши-то отпусти. Оборвешь. Вот тебе карандаши, вот тебе блокнот. Давай поработаем.

— Лабота не волк, в лес не убезыт, — бормочет она, как говорящая кукла, черкая что-то в блокноте, — луцсе ласказы мне сказку. Уйди, Чельчиль, блысь!

Сказки Козлов все позабыл. Приходится выдумывать на ходу.

— Жила-была сопливая девочка. И был у нее ночной горшок. Да не простой, а из чистого золота…

Звонок. Спасите наши души — для тех, кто знает азбуку Морзе. Условный знак. Это Ярыгин. Работать сегодня не будем. И сказки, слава богу, рассказывать не будем. Сегодня будем готовиться к контрольной по математике. Уж очень сильно мечтает Ярыгин о подводном ружье.

— А сказы, если в суглоб сахал полозыть — получится молозеное?

Звонок.

— У вас мои приблуды?

Соседка. Но не растрепанная, как всегда. Волосы уложены, губы подкрашены, клипсы, бусы, декольте. Роскошная, оказывается, женщина.

— А ну, марш домой! Нашли ровню. Замучили они вас? — И Черчиллю: — Хороший песик, славный песик!

— Они мне не мешают.

Ярыгин с сестренкой молча подчинились. Проходя под рукой матери, инстинктивно пригнули головы в ожидании подзатыльника. Медвежата и медведица.

— Растут без отца — вот и липнут к хорошему человеку, — говорит она, — вы уж извините.

— Да не за что.

Но она не уходит.

— Я смотрю — порядок-то у вас холостяцкий. Давайте я вам хоть комнаты приберу.

— Спасибо, не надо, — испугался Козлов.

Но женщина решительно двинулась в ванную.

— Да у вас и тряпки нет, — растерялась она, — погодите, я за своей сбегаю.

Вернулась она быстро и с ходу, в праздничном наряде, преодолев отчаянное сопротивление Козлова, ринулась наводить чистоту.

Опешивший от такого напора Козлов стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел, как она яростно мыла пол. И чем дольше смотрел, тем больше она ему нравилась. Журчала выжимаемая вода, сочно и влажно шлепалась о пол тряпка, раскачивались обтянутые тонкой материей тяжелые бедра, сверкали клипсы, позвякивали бусы, волнующе пахло домашней женщиной. Звонко тявкал удивленный не меньше Козлова странным занятием соседки Черчилль. Она оглянулась через плечо, и Козлов не успел отвести взгляд. И в эту опасную, откровенную секунду он физически почувствовал, как ему не хватает женского тепла. Даже колени дрогнули. Женщина мыла пол у самых дверей, и теплая волна от ее разгоряченного работой тела окатила Козлова, словно пар из каменки. Он отступил, пропуская ее в спальню, но коридор был тесен, и, проходя мимо с ведром, она коснулась его.

— Вы не стесняйтесь, — сказала она, с томной жалостью окинув взглядом его убогую, плохо застеленную кровать. — Если надо белье постирать, мне это нетрудно.

— Да что вы! Зачем? — в ужасе запротестовал он, смутившись. — Пойду чай поставлю. Хотите чаю?

С этого вечера она приходила к нему часто. После двенадцати, дождавшись, когда уснут дети, в халате и комнатных тапочках. Тихой мышкой скреблась в дверь, опасаясь звонком разбудить любопытство соседей по площадке.

«А что, — думал Козлов, — почему бы и не жениться? Усыновлю Ярыгина, Индирку, Рыжего. Пусть будут Козловыми. Какая разница? В моем возрасте о таких принцессах, как Лариса Васильевна, уже не мечтают. Все мои принцессы скоро бабушками станут. Баба она теплая, славная. Жизнь ее, конечно, поломала. А кого она не ломала? Вся вина, что жила нараспашку. Женюсь. Вот станет Ярыгин отличником — и женюсь».

Отличником Ярыгин не стал. Страстно мечтая о подводном ружье, он старался изо всех силенок. Но силенок было маловато.

— Ну, тройка тройке рознь, — утешил его Козлов. — Тройки-то твердые?

— Твердые, — с робкой надеждой заверил его Ярыгин.

И стал счастливым обладателем подводного пневматического ружья.

Всю жизнь Козлов клял себя за этот подарок.

Ярыгин утонул, заряжая в воде ружье. Не хватило силенок дожать гарпун до упора, и сорвавшаяся стрела пробила ему легкое.

Охотился он в Щучьей заводи, густо заросшей камышом, у острова за вторым бродом. Крик его услышал моторист насосной станции. Но отыскать мальчишку среди лабиринта протоков было непросто. Обнаружили по струйке крови. Слишком поздно.

Козлов замкнулся. Жил, как речная ракушка, плотно сомкнувшая створки. Порвал отношения с матерью Ярыгина. Индирка иногда заходила к нему. Но нос он ей уже не вытирал и сказки не рассказывал. Вспоминая маленького заморыша, которому он хотел стать отцом, скрипел зубами. Жизнь для него кончилась. Кто-то сжигает за собой мосты. Он сжег рукопись об утонувшей деревне.

С этих пор и стал донимать его по ночам лохматый. Особенно часто после того, как сдох Черчилль. Случилось это в год, когда развалилась большая страна. Событие это из своей глуши Козлов воспринял как еще одну, всеобщую измену, окончательно перечеркнувшую его жизнь. Он не верил холеным людям больших городов, сжигающим свои партбилеты перед телекамерами. Они говорили о свободе, но уже требовали, чтобы их называли господами.

Сначала Козлов не обращал внимания на мамонта. Снится и снится. Мало ли что кому снится. Но затем стал замечать тревожные совпадения: стоило ему увидеть ночью зверя, непременно умирал кто-нибудь из знакомых. От мрачного вестника иного мира не спасала и бессонница. Козлов постоянно жил в предчувствии беды. Это делало его похожим на нервного обитателя сейсмической зоны, то и дело в испуге обращающего свой взор на люстру, чтобы найти подтверждение внутренним страхам. Вымершее животное, кости которого когда-то Козлов раздробил ковшом экскаватора, неутомимо преследовало его в сумеречных закоулках родного захолустья.

«Нет, мамонты мне не являются, — с достоинством отмел Грач подозрения, когда Козлов поделился с ним бедой. — Бывает, с чертиками поругаешься — это да. А до мамонтов я никогда не допивался. Видно, здорово ты кого-то обидел».

«Мамонта и обидел».

«Ну, это не страшно. Мамонты давно вымерли».

«По-настоящему никто не живет, и никто не умирает».

«Это точно», — согласился Грач, ничего не поняв.

Козлов стоял уже на нейтральной полосе у границы сумасшествия, когда однажды понял, зачем по ночам приходит к нему мамонт. Так он стал могильщиком.

На кладбище у Козлова было больше близких людей, чем в мертвом городе. После Ярыгина он обошел их всех, задержавшись у пирамидки, сваренной из листового железа.

— Друг, — хмуро объяснил, вернувшись. — Как у себя над могилой постоял. Мы с ним в стройотряде любили раствор замешивать. Самое интеллектуальное занятие. Замешиваешь, а сам о чем-нибудь высоком думаешь. Завезли ли, допустим, портвейн в сельпо, и какого номера. Камни далеко не разбрасывай. Все равно назад возвращать. Человека хоронить — все равно что дерево сажать.

— Ну, ты сравнил, — не поверил Руслан. — Что из ЭТОГО вырастет?

— Из тела душа прорастает. А ты скинь, скинь тулупчик. Запаришься.

Минут через десять, хорошенько продрогнув, он сказал:

— Ну, хватит, покури. Дай мне погреться. Тулупчик, тулупчик надень.

Почва под толстым сугробом промерзла неглубоко. Пошел мягкий чернозем, который можно было нарезать штыковой лопатой. Вскрытая от твердой корки, земля парила на морозе и сильно пахла землей. Только зимой на стерильных снегах можно почувствовать этот дикий, первобытный запах. Земля кладбища пахла прошлым. Полынью и мамонтами. Сменяя друг друга, они закончили работу. Могила получилась аккуратной, с ровными краями, с четкой границей чернозема и глины.

— Сам бы лег, если бы дяде Грише не нужна была, — сказал старший Козлов с печальным удовлетворением. — Заслужил человек место на планете.

Снег, скрывший под собой осеннюю грязь, сиял райской чистотой. Непривычная, холодная тишина в душе городского человека оставляла гнетущее чувство случившейся катастрофы. Скрип только оттенял эту бескрайнюю, безнадежную глухомань. Они поднялись на насыпь, отделяющую Оторвановку и кладбище от мертвого города. Дорога была занесена снегом, и лишь посередине чернел звуковой дорожкой с неровными краями асфальт — от горизонта до горизонта, через всю планету. Словно меридиан, прочерченный ногтем Бога. Ни одной машины, ни одной живой души. И эта пустота дороги, пустота черных глазниц мертвого города под онемевшим, замерзшим небом вызывала такую бесприютную, такую безнадежную тоску, какую может испытать только душа, покидающая тело.

— Батя, — спросил Руслан в спину отцу, — зачем ты в этой дыре торчишь?

— Не все ли равно, где сейчас мне торчать, — ответил тот, не оборачиваясь. — Я — последний мамонт. Где торчать мамонту, как не в дыре?

Помолчали каждый о своем. И когда Руслан уже забыл о разговоре, отец сказал:

— Свои преимущества. Ни газет, ни телевидения. Один на один с небом. Здесь вымирать приятнее.

Потом Руслан не раз замечал эту особенность: Козлов никогда не прерывал беседы и мог вернуться к ней через день, а то и неделю. За долгие годы одиночества он привык беседовать сам с собой. Это обстоятельство способствовало тому, что, как правило, он говорил то, что думал. Но слова были полны тумана: они предназначались для личного пользования и не были рассчитаны на понимание собеседника. Он говорил как бы готовыми ответами, не обременяя себя доказательствами.

Во дворе деда Григория выла дворняжка, нареченная им Муходавом.

Но среди одинаково занесенных снегом домов жилище покойника выделялось не только собачьим воем. Тропинка в сугробе шире прокопана. Слишком много следов для обычного дня. Печальное место это накрыто невидимым облаком смерти.

— Беда, — встретила их вдова, — ходила к свояку, а он уже с утра только с третьего раза в дверь попадает. Куда ему по гвоздю-то попасть. Некому и гроб сколотить. Что делать и не придумаю.

Козлов снял с плеча лопаты. Прислонил к стене сарая. Закурил, погладил дрожащего Муходава и выпустил в небо, словно собственную душу, облако дыма:

— Гроб — дело нехитрое. Был бы материал да инструмент. Без инструмента и вошь не убьешь.

— Есть материал, есть, — опечалилась вдова и промокнула глаза углом шали. — Григорий новую лодку к лету собирался делать. Доски на чердаке лежат. Все говорил: подальше положишь, поближе возьмешь. Только от смерти где спрячешь? Все приберет. Хорошие доски, сухие. Лет десять в тени выдерживались.

— Я достану, — вызвался Руслан и позвал Муходава: — к-с-с, к-с-с.

Песик посмотрел на него умными, темными от обиды глазами — что за шутки в такой день? — и отвернулся. Стыдно стало Руслану.

Подвешенные за хвостики к стропилам, свисали паутины вентерей. Между ними зелеными птицами примостились березовые веники. Переложенные жердями доски лежали вдоль крыши. Верхние были сильно пропылены, но под ними древесина отсвечивала золотом.

— Жалко такое добро на гроб переводить. Да кому оно теперь нужно? Не дорыбачил свое Григорий. Сумеешь ли? — засомневалась вдова.

— Гроб — не лодка, — успокоил ее Козлов. — А было дело — и лодки делали.

Строгали доски во дворе. Золотые стружки падали на снег. Горько пахло смолой. Мимо, всхлипывая и причитая, черными тенями мелькали старушки. Бабья улица суетилась в печали, готовя проводы своему последнему мужику. Каждой из них, не отрываясь от скорбного дела, Козлов кивал, печально размышляя о странных метаморфозах, которые переживает женщина, становясь старухой. Он помнил их красивыми и молодыми. Они следили за модой, красили губы, работали учителями, бухгалтерами, секретаршами, малярами. И вдруг наступает день, когда женщина словно возвращается в прошлый век — надевает дошку, подвязывает по-старушечьи шаль и начинает говорить на певучем языке девятнадцатого века.

Ульяна Петровна была его первой учительницей. Он, как и все мальчишки в классе, был тайно влюблен в нее. Загадочное, необъяснимое притяжение строгости и женственности волновало его пацанячье сердце.

Петух, прижатый к окровавленному чурбану, вырывается, хлопает крыльями. Чувство достоинства его оскорблено. Подслеповатая баба Уля держит наизготовку топор с прилипшими к лезвию перьями, щурится, прицеливаясь, пытаясь разглядеть жертву через запотевшие линзы очков.

— Потерпи, мой родной, потерпи, мой красавец, — уговаривает она несчастного петуха, — сейчас мы из тебя супчик сварим. Какой из тебя вкусный супчик получится!

Тюк топором — полклюва нет.

— Что ж ты, мой хороший, вертишься, — выговаривает она, сострадая. — Так-то больнее будет.

Тюк — и на снег летит роскошный гребень.

Две бабушки стоят в соседнем дворе и ругают через забор бабу Улю.

— Ульяна Петровна, хорошая моя, что ж вы животное мучаете…

Баба Уля предпринимает еще одну отчаянную попытку лишить петуха жизни. И на снег летит его борода.

Руслан не выдерживает. Берет из рук бабы Ули несчастную, истекающую кровью птицу, топор с треснувшим топорищем и — чак! — милосердно отсекает голову.

Безголовый петух, страшно хрипя кровавым горлом, вырывается из рук, перелетает забор и бежит по сугробам, разбрызгивая по снегу красные вишни. Взвизгнув, в ужасе убегает от него дворовый пес Муходав.

Странная жизнь, первобытная жизнь открывается Руслану. В ней самые мрачные, самые трагические моменты красивы и полны юмора. Несочетаемое, несовместимое на самом деле неразделимо. Украдкой приглядывается и прислушивается он к вдовьему народу, похожему на инопланетян. Этот народ говорил на понятном, но все же другом языке. И дело не в акценте, не в строе речи, а в особой интонации, музыкальной теме, доверительной и обреченной. В любом замкнутом сообществе образуется нечто ни на что не похожее. И довольно быстро. Изолируйте этот мертвый город — и через несколько поколений появится новый народ, разговаривать с которым нужно будет через переводчика.

Во дворе стало тихо. В доме совершался страшный обряд обмывания покойника. Руслану хотелось спросить у Козлова: что это значит и моют ли мертвецу голову. Но так и не спросил. Любопытство в такие минуты неприлично.

Незнакомый Руслану дед Григорий был большим шутником. На всех фотографиях он улыбался. Даже на той, что была вклеена в старый советский паспорт. Ни одного серьезного снимка для похорон не оставил человек.

С появлением его могилы на кладбище стало веселее.

Странные это были похороны. Следом за гробом, мимо развалин мертвого города, шли тенями из прошлого старушки. Тихо всхлипывали, перешептывались, печально завидуя покойнику: «Отмучился Григорий Трофимович». Три старика шаркали подшитыми пимами в хвосте и рассказывали друг другу истории деда Григория. Покойник был неистощимым анекдотчиком. Не жалким пересказчиком, а сочинителем.

— Приезжает он в «Овцеводческий», а там, на площади, у конторы мужиков бараньими ножницами стригут. Не только то, что на голове растет. Все. Стригут, а они то плачут, то смеются. Спрашивает Григорий: «Чего слезы льем, мужики?» — «Совхоз план по шерсти не выполнил, вот товарищ Байкин и велел всех наголо. Больно, понимаешь, вот и плачем». — «Ну что ж, дело нужное, хорошее дело. А смеетесь почему?» — «Товарищ Байкин от нас на Заринскую птицефабрику поехал, а там, слышь, план по яйцу не выполнили».

— Идем с ним как-то по городу, а впереди нас дама. Бедра шире коромысла. Григорий и говорит: «Обрати внимание, Сергей Терентьевич, какие крепкие зубы у этой женщины». — «Да где ты зубы увидел? Она же спиной к нам идет». — «С гнилыми зубами такую фигуру не отъешь».

Историю о том, как охотился Алексей Акст на диких гусей, знали все. И каждый поправлял рассказчика, обращаясь за поддержкой к самому Аксту.

Вез якобы Алексей в Новостаровку водку, алюминиевые тазы, полотенца и хлеб. Только проехал озеро Кривое, глядит — казарка, тундровый гусь, летит. Туча. А ружья нет. Что делать? Наливает он в тазы водку, крошит хлеб, расставляет все это вдоль берега, а машину в тугаи прячет. Гуси покружились, снижаются. Наклевались до потери бдительности — кто крыльями землю подметает, кто в тазу купается, кто друг другу клювы чистит, а кто и спит. Тут-то Акст к ним и подползает по-пластунски, тащит за собой тюк полотенец, и давай вязать окосевших птиц.

Алексей грустно поправляет завравшегося рассказчика:

— Не полотенца, косынки…

На самом деле ничего не было, кроме того, что когда-то, еще в старой Ильинке, он работал на автолавке. Но никто никому не говорит: что ж ты врешь-то, как газета.

Неразумный старик этот Акст. Вернулся прошлым летом из Германии, не выдержав размеренного, сытого счастья. По огурцам с медом соскучился. Приехал на старую пасеку в Бабаевом бору, упал на колени и стал посыпать голову старой листвой. Думали: рехнулся. «Что ты делаешь, Алексей, опомнись». А он плачет и кричит: «Моя земля, что хочу, то и делаю!» Воздух, видите ли, на родине сладкий. Ну, дыши, дыши, дурья башка. Он пока еще бесплатный. Выкупил назад дом, пасеку и прозябает довольный тем, что умрет там, где родился.

Как и каждый хороший мужик, Акст неуловимо напоминает пса: глаза у него совершенно собачьи — без всякой задней мысли.

Замыкает процессию пес Муходав, искреннее существо. Семенит по враждебной территории на коротких ножках, поджав хвост, оглядывается. Опасается чужих собак.

В молодости дед Григорий не просто выдумывал побасенки и небылицы, он ставил их на потеху ильинцев, как пьесы. Не на клубной сцене, а посреди улицы.

Разразился как-то над Ильинкой небывалый ливень. На площади перед райисполкомом скопилась большая лужа. Час был ранний, Григорий возвращался с ночной рыбалки. Нес в ведре трех язей. Нацепил весь улов на донки и пустил в лужу.

Петухи заорали. Недолюбленные сердитые бабы погнали в стадо коров. Григорий на них орет: куда претесь, всю рыбу распугаете. А сам выбирает из лужи закидушку. По воде крутые буруны, спина у язя черная, бока серебром сверкают.

Бабы рты и разинули.

Снял Григорий с крючка язя, тот в ведре бултыхается, а на двух закидушках колокольчики заливаются.

Бабы коров — в стадо, а сами — за бредень и давай, подоткнув подолы, бороздить лужу перед райисполкомом вдоль и поперек.

С утра похмеленный дед Задорожный башкой трясет: что такое, с чего бы это — то черти мерещатся, то бабы в луже. Микеланджело Буонарроти! Сумасшедшая деревня! Один нормальный человек на весь райцентр, да и тот в стельку пьяный. Вы бы, дуры голоногие, лучше на Береговую шли. Там Ваня Пепс уже час как зимней удочкой в колодце окуней ловит.

Не было в процессии человека, который бы не прослезился, но старики плакали от смеха. Кто-нибудь вспоминал очередной розыгрыш деда Григория, и идущие рядом, зажимая рты ладонями, тряслись в беззвучных конвульсиях, так похожих на рыдания. Старая, вымирающая Ильинка хоронила себя весело. И похороны нынче — праздник.

— Ну вот, — сказал Козлов над свежей могилой, — еще один ильинец ушел в страну ископаемых, к мамонтам. Скоро все в небесную Ильинку переселимся.

«Небесная Ильинка» — это, конечно, красиво. Но правда еще невероятнее. На свете одна Ильинка, и она — подводная.

Барабанной дробью застучали комья смерзшейся глины о лодку деда Григория, в которой он отправлялся в свое последнее, вечное плавание под причитания старух вдовьей улицы и суровые напутствия постаревших друзей детства. Уткнув нос в косматый воротник шубы, сквозь редкие снежинки в оцепенении смотрел Руслан на лица последних жителей затонувшей Атлантиды, стоявших у края могилы — последнего причала короткой земной жизни. В печальном прозрении он думал, что, хороня кого-то, человек всякий раз хоронит себя.

Завыл прощальную песнь беспородный пес Муходав, добровольный плакальщик. Такого искреннего горя, такого безнадежного отчаянья не могли выдержать даже закаленные невзгодами старушечьи души.

— Цыц! — прикрикнула на пса одна из бабушек. — Мужики, прогоните собаку.

Но никто не бросил камень в дворнягу.

На поминках сказали то, что говорят на всех поминках, утешая себя и вдову последней надеждой на загробную жизнь. Но вспоминали земную, грешную жизнь деда Григория.

Человек, схоронивший другого человека, уже никогда не будет прежним. Руслан, не мигая, смотрел на язычок керосиновой лампы. В тихом пламени ему смутно открылось то, что трудно оформить в слова. Он подумал: предполагаемая вечная жизнь ничем не отличается от прошлого. Живому человеку одинаково недоступна дорога в оба конца. Эти измерения одинаково невероятны. И, возможно, вечное прошлое и вечное будущее — одно и то же. Должно быть, человеческие души, если они есть, освободившись от тела, попадают именно туда, где нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего, а есть нечто, что известно только душе. Может быть, сейчас дед Григорий стоит у порога старого дома своей Ильинки…

От этих ускользающих, как сон, мыслей его отвлек журчащий говорок Акста.

— В Новостаровке мужик жил. По фамилии Зацепило. Хреном торговал. У него от этого хренового дела сберкнижка была толще, чем «Капитал» у Маркса. Весь огород одним хреном засевал. Специализация. Хрен тогда был в большом дефиците. Башковитый мужик был Зацепило, но хреновый. Зимой снега не выпросишь. Григорий ему в крещенские морозы полный кузов снега продал.

— Не продешевил? — спросил Сергей Терентьевич, не удивившись.

— Возил он бухгалтера Пьюшкевича по денежным делам в область, — продолжал Акст. — Это потом бухгалтеры поусохли, а тогда, до хрущевской реформы, они посолиднее были. Наш Пьюшкевич на Петра Первого походил, разве что чуток попузатее да поусатее.

На обратном пути метель началась. «Придется, — говорит Пьюшкевич, — в Новостаровке заночевать. Ишь, как метет. Так с грейдера и сдувает. У тебя в этом селе знакомых нет?»

Григорий сразу о Зацепило вспомнил. Остановил машину у первого сугроба. Нарезал лопатой снег кубиками и загрузил кузов.

«В порядке ли твоя голова, — спрашивает Пьюшкевич, — давно ли ты проходил медкомиссию? Зачем тебе этот снег? Разве мало этого добра в Ильинке?»

Укрыл Гриша пологом кузов и отвечает: «Продавать буду».

«Двадцать лет работаю бухгалтером и скажу тебе: снег зимой не имеет никакой потребительской стоимости. Я съем свои почти новые фетровые валенки вместе со старыми калошами, если ты выручишь хотя бы копейку». — «Посмотрим!»

Подъехали они к Зацепило. Дом у него из сосны, под железом. Ставни на ночь болтами закручены. Пьюшкевич побежал в ворота тарабанить, а Григорий спустил воду из радиатора, рукоятку на плечо и ходит дозором вокруг машины. Охраняет. И часу не прошло, как Зацепило вышел. Шуба на плечи накинута, рукой за поясницу держится.

«Пусти переночевать, хозяин», — говорит Пьюшкевич. А тот ворчит: «Нашли гостиницу. Вы, случаем, не взрывчатку для нового котлована везете? Пусть водитель подальше, к соседнему дому отъедет».

«Снег мы везем», — отвечает Пьюшкевич.

«Какой такой снег?»

«Белый».

«Зачем?»

Пьюшкевич плечами пожимает.

Зацепило — мужик башковитый. «Как же, снег, — думает. — Должно быть, дефицит, если в метель водитель возле машины крутится с рукояткой».

«Взойди в хату!» — кричит он Грише.

«Не могу, мне за этот груз башку оторвут. Сам видишь, не Змей Горыныч, башка в одном экземпляре».

Зацепило ворота отворяет: «Загоняй во двор, у меня понадежнее сторож есть».

В крытом дворе волкодав цепь рвет. Лохматый, злой. Шкуры на пару унт хватит, да еще и на рукавицы останется. Посмотрел Гриша на пса и за груз успокоился. Загнал машину во двор, обмели они снег с валенок и в сени направились.

Хозяин — шмыг под полог: снег… Пощупал — снег… Лизнул — все равно снег.

Сели за стол. Зацепило кричит хозяйке: принеси борщ, что с обеда не доели. И удочку закидывает: «Сколько живу, а в первый раз вижу, чтобы зимой снег возили. Куда вы его, если не секрет?»

«В больницу», — отвечает Гриша.

«А что, у вас в Ильинке снега нет?»

«Снег есть. Много снега. Только наш снег и этот снег — две большие разницы. Это крымский снег. Раз в сто лет выпадает. Целебный. Ему цены нет. Им рак, туберкулез, грипп и радикулит лечат». Как услышал Зацепило про радикулит, говорит хозяйке: «Что это ты, мать, гостей прокисшим борщом угощаешь? Дай-ка нам бутылочку да пельмени с мороза занеси».

Выпили за здоровье хозяйки по стопке, пельмешками закусили. Зацепило интересуется: «И как же крымским снегом, к примеру, радикулит лечат?». Григорию выписать рецепт — раз плюнуть: «Протопить баньку. В котел залить три ведра дистиллированной воды, двести граммов медицинского спирта. Смесь довести до температуры кипения. Добавить восемьсот пятьдесят четыре грамма крымского снега, две таблетки аспирина и тертый хрен. По вкусу. Чем больше, тем лучше. Запариваешь веник. Только не березовый, а еловый. И хлещи свой радикулит на здоровье».

«И помогает?»

«Посмотри на товарища Пьюшкевича. Человек двумя ногами в могиле стоял. Смотреть было страшно — весь скрюченный, кочерга кочергой. А после трех сеансов хворь как рукой сняло. Он теперь после парной в прорубь бултыхается».

Наливает Зацепило по второй стопке и говорит:

«Слушай, земляк, а не продал бы ты мне маленько крымского снега?»

«И разговору на эту тему не должно быть. Мало тебе своего, новостаровского, снега? Возьми в огороде да лечись».

Хозяин обиделся: «Нашим снегом сам лечись».

Наливает Зацепило третью стопку и осторожные намеки делает, к мысли подводит: ваш снег белый, мой снег белый — кто заметит?

Гриша, конечно, сопротивляется, но слабо. Рад бы помочь. А вдруг экспертиза? Да и начальник не разрешит. Видишь, какой у него портфель. А в портфеле на каждый кусок снега — специальный бланк. Каждый грамм на строгом учете.

Пьюшкевич: нельзя, говорит, учет, говорит.

Зацепило давай Пьюшкевича уламывать.

После второй тарелки пельменей душа у бухгалтера мягкой сделалась, как перина. Да тут еще сальце с мороза занесли. Да с хреном, да с чесночком.

«Эх, была не была! — говорит Григорий. — Разрешим, товарищ Пьюшкевич, взять хозяину один кусок снега? Земляки как-никак».

«Для хорошего человека не жалко», — отвечает.

«Пропадай наши калоши!»

И по рукам ударили.

Тут Пьюшкевич и вспомнил про свое обещание. Как ни крути, придется обувь есть. А валенки фетровые, новые, да и калоши, хоть и старые, а им сноса нет.

Ночью спустился Григорий с полатей воды попить и до морозу сходить. Слышит: шуршит кто-то во дворе. Вышел в сени, приоткрыл тихонечко дверь и видит в щель: хозяин с хозяйкой крымский снег в предбанник носят, а вместо уворованного грузят снег из огорода.

— Раскудрит твою по лестнице! Чтоб у тебя язык на пятке вырос, — сказал Сергей Терентьевич с одобрением, — как говорить, так разуваться.

…Душевные получились поминки. Редко собирались старики вместе. Один повод — похороны. О ком будет балагурить в следующий раз Акст, неправильный немец? А может быть, и о нем кто-нибудь что-нибудь веселенькое расскажет.

Руслан выложил вдоль смежной с кухней стены поленницу в три ряда, чуть выше колена. Уложил на нее дверцу от шкафа. На дверцу бросил полушубок шерстью вверх. Получилась замечательная постель. Он растянулся на ней, не раздеваясь. Приятно ныли мышцы и душа, изнуренная печальными хлопотами похорон.

Козлов, презиравший роскошь, привередничать не стал — лег по-старому на тулуп, расстеленный по полу у буржуйки. Подложил под голову полено. Открыл дверцу печурки, прикурил от уголька. После чего разломил заложенную щепкой книгу и, хмуро прищурившись, углубился в чтение.

Читал он «Закат Европы». Отблески живого огня бегали по страницам.

— Глаза испортишь, — сказал Руслан из темноты.

— Тебе свет мешает? — спросил Козлов.

— Не мешает. Я вообще без света спать не могу. Ты давно один живешь?

— Один? — не отрывая глаз от книги, Козлов показал рукой на книжную полку. — Есть с кем поболтать. У меня к старой власти никаких претензий, кроме одной: не познакомила она меня с ними раньше. Если бы не они, я бы в последний день Помпеи с ума сошел. Работы нет, все бегут, все рушится. Стал читать — отлегло. И водки не надо. Прочитаешь страницы две и ходишь весь день, как пьяный. Пока лоб в лоб с Грачом не столкнешься. Тут уже, конечно, другая философия начинается.

Зуб мамонта и корешки книг мерцали в неровном свете буржуйки, то исчезая во тьме, то вспыхивая тусклым золотом букв.

— И кто у тебя самый любимый философ?

— Волк.

— Волк?

— А ты слышал, как воет волк? Лес. Ночь. Глушь. Темень. Ни души. И вой волка. Это самая честная философия.

Руслан долго смотрел на косматый шар башки, из которого торчали лишь нос да сигарета. Струйка дыма, изгибаясь, исчезала в открытой дверце буржуйки.

Карл Маркс. Только растрепанный и бомжеватый.

— Когда я сюда на автобусе из областного центра ехал, старичка на дороге подобрали, — сказал Руслан, с иронией глядя на отца. — Мороз. Поле справа, поле слева. Ни одной тропинки, ни намека на человеческое жилье. Снег, белое безмолвие, короче, и он по обочине вдоль сугроба косолапит. Валенки выше колен, шубейка латаная, на голове малахай, за спиной рюкзачок из китайского мешка. Водитель остановился, дверь открыл, а старичок говорит: «Денег нет», — и улыбается. «Залезай, дед. Разбогатеешь — отдашь». Старичок сел на кондукторское место. Достал из рюкзачка книгу на английском языке, словарь, тетрадку, карандаш. Читает, губами шевелит. Слово в тетрадку выпишет, глаза закроет, повторяет про себя. Странный какой-то.

— Человек учит английский язык. Что же здесь странного?

— Так этому человеку лет семьдесят, если не больше.

— Ну и что? Он без очков читал?

— Без очков.

Козлов сердито перевернул страницу.

— Что-то я тебя не пойму, — поделился Руслан своими наблюдениями. — Читаешь Шпенглера, а роешь могилы.

— Самое честное занятие для философа — рыть могилы. Вся философия началась с кладбища.

— Могила всегда пригодится, — согласился Руслан. — Из могилы не выселишь. Могилу не бросишь. Рыть могилу — лучше, чем строить город, в котором никто не живет.

— А я ни о чем не жалею, — спокойно ответил Козлов, — мне и такая жизнь нравится.

— Ты это называешь жизнью? — удивился Руслан.

— Вот когда кажется, что жизнь кончилась, она только по-настоящему и начинается.

— Это как «по-настоящему»?

— Ты когда-нибудь смотрел на всю эту суету глазами мертвого человека? Человека, которому уже ничего не страшно и ничего не надо? Только тогда и доходит, что же это такое — настоящая жизнь.

— Ничего не понимаю, — сказал, зевая, Руслан.

— Поймешь, — печально утешил его Козлов, но засомневался: — Хотя есть люди, до которых это никогда не дойдет.

Потрескивали дрова в буржуйке, гудела труба. Изредка шелестели страницы. На своей поленнице бормотал что-то пеликан Петька.

Сквозь ледяное бельмо окна пробивался посторонний звук. Руслан прислушался. Тоскливый, безнадежный вой доносился из темноты мертвого города.

— Слышишь — волк, — сказал он, приподнимаясь на локте.

— Собака, — не отрываясь от книги, успокоил его Козлов, — сейчас их здесь много, бездомных. Хозяин на север уехал, вот она и тоскует. Что туда увезешь, кроме себя да чемодана? Товарищ недавно уезжал. Собака у него была — немецкая овчарка. Прощался — плакал. Соседям оставил. Через забор жили. К людям привыкла. Перенесли будку. Ночью цепь оборвала — и к себе во двор. Новых хозяев не впускает, не выпускает. Пристрелили. Сколько их здесь за верность перестреляли.

Он заложил страницу щепкой и прислушался.

— А может быть, и волк.

Сладко и грустно засыпать после похорон в мертвом городе у раскаленной буржуйки под одинокий вой волка, который может рассказать о жизни больше, чем все мудрые книги на земле. За ледяными окнами — мрак, тоска развалин, чужая вечность, а ты медленно уходишь в сон, как в другое измерение, где светло и покойно, где ждут тебя любимые люди.

Вой стих. Мертвая морозная тишина опустилась на мертвый город.

Из черноты ночи черный мамонт, не мигая, смотрел на освещенную неровным огнем пещеру человека, висящую в черном небе.

В студеном безмолвии брошенных домов кто-то играл на фортепиано. И звуки классической музыки были так беззащитны, так нежны и откровенны, что даже у человека без слуха наворачивались слезы.

Задыхаясь от ужаса, пыли и усталости, Руслан выбрасывал из ямы землю. Но косматые тени по краям могилы снова засыпали его мерзлыми комьями. Колючие крошки земли забивались под одежды, проникали с морозным воздухом в нос и легкие. Пыльные тени пахли холодным пеплом и полынью, дышали хрипло и азартно. Чем быстрее откапывался Руслан, тем энергичнее работали они. В последней надежде Руслан подумал: если он остановится, они тоже перестанут швырять в него землю, смешанную со снегом. Но он ошибся. Все так же скрежетали лопаты, и с шорохом разбивались о спину комья…

Сквозь затянутую льдом прорубь окна просеивается тоска. Смертельной радиацией проникает она через промороженный бетон стен. Полное отсутствие привычных шумов пробуждения: многоступенчатого водопада сливаемой из бачков унитазов воды, утробного урчания труб, невнятного бормотанья телевизора за стеной, гула машин за окнами. Глухая морозная тишина впитывала в свою бездонность лишь скрежет совка и шорох пепла, ссыпаемого в ведро.

На коленях перед раскрытой дверцей поддувала стоял чужой человек с белыми от инея бородой и усами. Выгребая из остывшего нутра железной печи золу, он воспитывал пеликана, словно Наполеон на барабане, сидящего на буржуйке. Приводя в пример скромные запросы мыши, примостившейся на хозяйском плече, человек укорял эгоистичную птицу в чревоугодии. Изо рта его поднимались облачка пара, похожие на пузыри в комиксах, в которые карикатуристы вписывают реплики. Петька спокойно выслушивал попреки, но вдруг растопырил с треском крылья и надменно поднял голову. То ли изображал немецкий герб, то ли просто сушил перья.

Большой лохматый человек, разговаривающий с пеликаном и мышью, — его отец. А в той комнате, забитой поленницами дров, он, наверное, и был зачат в любви. Это безмолвное пространство, этот отстойник тоски и есть его родина. Ужасно, ужасно навсегда остаться в городе-кладбище. Болели мышцы от вчерашней работы и жесткого ложа, ныла изнуренная впечатлениями душа.

Опасное это занятие — смотреть из утренней мглы холодной квартиры в промороженное окно без штор. Человек растворяется в бессмысленности собственного существования и сливается со временем. Только время это не течет из прошлого в будущее, а бесследно испаряется. В приступе утреннего морока мир выглядит именно таким, какой он есть на самом деле, — холодным, чужим, временно населенным странными формами жизни.

— Доброе утро, — сказал Руслан так мрачно, что человек, не знавший русского языка, мог принять эти слова за что угодно, только не за приветствие.

— Какое есть. С хрена ль ему добрым быть? — ответил Козлов.

Руслан, храня убогое тепло, свернулся в позу зародыша. Он вспомнил, как нес из компьютерной мастерской процессор, а из щели дисковода на слякоть мостовой выпал таракан. Вот таким же испуганным тараканом чувствовал себя и Руслан. Потрясение от внезапного перехода из привычного виртуального мира в неуютную реальность было столь сильным, что от жалости к самому себе защемило сердце. Что-то подобное, наверное, испытал первый астронавт, увидевший с пепельной поверхности Луны родную Землю. Руслан представил себя бегущим по утреннему морозцу на автовокзал, и мысль эта его согрела. Но ненадолго. Со дна души поднялся мутный осадок обиды. Вернуться — значит простить. А простить он не мог. Между тем как набирал силу огонь в буржуйке, наросты льда, покрывшие стекла окна, наливались теплым золотом.

— Ты не знаешь, когда автобус в город идет? — спросил Руслан.

— Зачем тебе автобус? — ответил Козлов скучным голосом. — Не успеешь до автовокзала дойти, извозчики на части изорвут. Решил вернуться? Правильно. Здесь одни неликвиды вроде меня остались, порожняк. Отходы, отруби, жмых, лузга. Живому человеку в мертвом городе делать нечего. Не город — аппендицит.

— Ты меня не провожай. Не люблю, когда провожают.

— А кто любит?

По накатанной дороге мимо безмолвных развалин, отвернув от морозного ветра сердитое лицо, ехал на велосипеде старик в шубе и валенках. Уши подвязанной шапки и ресницы белы от инея. На багажнике — красный газовый баллон. Велосипед, покрытый изморозью, скрипит и стонет. Еще немного — и металл растрескается от холода. Зябко выглядел велосипедист на снегу.

Старое здание автовокзала было пропитано многолетней печалью разлуки.

Эта печаль въелась в пыльные трещины стен, в тусклые окна, щербатые плиты пола, в схему автобусных маршрутов района за восемьдесят пятый год, давно не соответствующую реальности. Автобусы в села не ходили, да и многих сел уже не было. Пружины заскрежетали, и дверь захлопнулась с необратимостью гильотины, отсекая морозные клубы пара. Положив друг другу руки на плечи, десять допризывников окружали рыжего гитариста и весело орали: «О-е-е! Шире Вселенной горе мое!..» Но по голосам и лицам рекрутов было видно, что горе их не столь безбрежно. Они были не прочь вырваться из этой студеной дыры куда угодно.

— В город? — спросил человек невнятным голосом заговорщика.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и пристально смотрел в щель между ондатровой шапкой и поднятым воротом полушубка. Руки в карманах, ноги, обутые в собачьи унты, скрещены. Руслан кивнул.

— Налево за углом «Жигули». Только тихо.

— Автобус скоро отходит, — засомневался Руслан, озадаченный конспирацией.

— Догоним и перегоним, — успокоил его шепотом человек. — Охота тебе четыре часа по ухабам трястись. Возьму как за билет в автобус.

«Жигуленок» был присыпан снегом. Бока красные, а сверху от капота до багажника — белая перина. В салоне, как в сугробе, съежившись, уже сидели два утомленных ожиданием человека: одноглазый дед на переднем сиденье и закутанная в шаль женщина. Была она таких размеров, что возникали сомнения: поместится ли еще один пассажир. Руслан поздоровался, но ему не ответили. Женщина посмотрела на него недоброжелательно и спросила сердито:

— Долго еще ждать?

Руслан, сдержав раздражение от немотивированной и ровной, как мороз, враждебности незнакомых людей, пожал плечами, пристраивая гитару между колен.

— Бросил бы в багажник, — посоветовал дед.

Из зеркала на Руслана неодобрительно смотрел единственный, но зоркий глаз.

Водитель пришел через час.

— Заправиться надо, брат. Рассчитаемся, — обернулся он к Руслану и, отсчитывая сдачу, поведал леденящую кровь историю о коварстве пассажиров. — В прошлый раз довез четырех. Вот, говорят, останови у того проходного двора. Остановил. Они дверцы раскрыли и — фьють! — в разные стороны. За свой счет прокатил. Ну, поехали!

Поехали окольными путями, но доехали, однако, недалеко. Въезд на грейдер возле заметенной снегом будки ГАИ перегородили зеленый «Москвич» и черные «Жигули». Дверцы захлопали, как затворы. Четыре серьезных мужика, сердито скрипя снегом, шли сквозь редкий снегопад. Сразу видно: не хлеб-соль предлагать. Водитель с тихой тоской выругался и, улыбаясь, вышел навстречу со словами:

— Мужики, свояков в город везу, гадом буду.

Хмурые, мужественные лица стражей мертвого города заглянули в салон.

— Свояков, говоришь? Мы тебя, Бидон, предупреждали. Морду разбить или фару? — спросил человек, похожий голосом и лицом на артиста Караченцова.

Выбор был не простой.

— Лучше морду, — подумав, решил извозчик-нелегал, похитивший клиентов у ревнивых обладателей патентов.

И в тот же миг желание его исполнилось. Впрочем, досталось и фарам.

— Миша, у тебя сколько клиентов?

— Два, бригадир.

— Забирай еще двоих. А ты, — обратился бригадир к Руслану, — полезай в черную машину. Ты с ним расплатился? Деньги! — заорал он густым басом на конкурента, лишившегося в одночасье из-за пагубной страсти к незаконной наживе одного зуба, двух фар, чувства собственного достоинства и веры во все человечество.

И повезли Руслана в качестве трофея, отбитого в бою, назад к автовокзалу.

— Долго ждать? — спросил Руслан, разглядывая осиротевшее здание разлук и березовую аллейку, засыпаемую снегом.

— Плати за четырех — и хоть сейчас поедем, — облокотясь о руль, ответил, зевая, без особой надежды боевой бригадир частных извозчиков. — Тебе теперь какая разница. Автобус ушел. Куришь? Кури, пока некурящий клиент не подошел.

Часы проходили за часами, пачка таяла, бригадир дважды засыпал здоровым сном, храпел и чмокал во сне, а клиент все не шел. Небо набухало вечерней мглой, и снегопад переходил в буран. Начиналась очередная репетиция конца света.

— Ну, кажется, приехали, — скрипучим со сна голосом сказал водитель.

— Родина! Я вернулся! — в сердитом отчаянье прокричал Руслан снежному ветру, развалинам мертвого города и распростер руки для объятий.

— Эй, блудный сын, дверцы кто за тебя будет закрывать? — не разделил его чувств суровый бригадир частных извозчиков.

Окно квартиры Козлова тускло светилось сквозь буран неровным и грустным огнем. А под ней и над ней в сквозных дырах продуваемых этажей гудела метель.

Смерть окружала этот затухающий огонек. Смерть хозяйничала в оккупированном ею темном пространстве.

Руслан задохнулся от внезапной и короткой, как пощечина, жалости к угрюмому, одинокому человеку, южной птице и маленькой мышке, так легко брошенным им у жалкого тепла буржуйки. Белые вихри кружили в долгом вальсе развалины мертвого города, остатки березовых и сосновых аллей. От тебя ничего не зависит, скулила метель, и от меня ничего не зависит, и ни от кого ничего не зависит. И это единственная настоящая независимость, которой добиваются глупые люди. Тебе уже никогда не вырваться из этих руин, окруженных белым бесконечным ветром. За этот буран, в этих руинах можно спрятаться от всех. От прошлого, от будущего, от настоящего. От самого себя. Здесь тебя никто не найдет. Здесь тебя никто не будет искать. Здесь ты никому не нужен.

Сладкая, мстительная обида на мать и отчима, выставивших его за дверь, как нашкодившего щенка, наполняла душу надменной гордыней тяжелого рока. Как хорошо быть никому не нужным. Даже самому себе. Промахнуться мимо тусклого огня, подвешенного в буране, и уйти в ночь, куда толкают его колючие лапы ветра. Раствориться навсегда безымянной снежинкой в чужом гудящем пространстве.

Но трудно промахнуться мимо слабо мерцающего окна, если за ним не видно других огней.

Утром к Козлову зашел Яшка Грач, старый приятель. Шуба и унты скрипели от мороза, а ледобур, который он снял с плеча, впитал в себя столько холода, что температура в квартире сразу понизилась на несколько градусов.

— Где твой птеродактиль, — спросил нежданный гость первым делом, с опаской выглядывая из коридора. — Ты бы прикрыл свой дровяной склад.

И убедившись, что враг за дверью, вытащил из-за пазухи котенка. Белого, как первый снег:

— Увидел Бог: одинок человек — и создал кошку с собакой. Вот подарок принес.

— Ну, ты там, если что-нибудь хромое, подбитое встретишь, так тащи, нам только этого и не хватает, — мрачно поблагодарил Козлов и тут же сделал неутешительный прогноз: — Теперь или он Машку сожрет, или Петька его заклюет.

— Что ты машешь крыльями, старенькая мельница? Я же от души…

Слегка обиженный холодной реакцией на подарок Грач снял когда-то мохнатую, но сильно облезшую шапку, и под ней обнаружилась обширная лысина.

— Здорово, — сказал он Руслану и тут же поинтересовался у Козлова: — Кто такой?

— Сын, — кратко ответил Козлов.

— Иди ты! — не поверил Яшка и протянул руку Руслану. — Яков Грач, специалист по аэрокосмической съемке.

Познакомившись, снял с ноги необметенный унт и поставил его на стол.

— Разве это шов? — спросил он с горечью.

Внимательно осмотрев подошву, Руслан честно сознался, что в сапожном ремесле разбирается слабо.

— Только дратву переводит, — хмуро разъяснил Яшка. — Видишь — шов не заглубил. Через неделю сотрется. А почему?

— Почему?

— Совести у человека нет, вот почему. А я в прошлом году на Линевом на сети его наткнулся и — веришь, нет — не снял. Нет, с такими нельзя поступать благородно.

Козлов внезапно вспыхнул.

— Что значит «нельзя поступать благородно»? — фыркнул он. — Человек благородный в любом случае поступит благородно. А если ты, извини, чмо, то и поступишь как чмо.

Козлова всякий раз бесило, когда смысл прятали за пустые фразы. В таких случаях он непременно обдирал слова донага, до сути. Как шелуху с лука, пока не начинало резать глаза. Грач возразил. И завязался яростный спор. Причем если Козлов рассматривал проблему подлецов и благородства больше с этической и философской стороны, то Грач переводил разговор в плоскость практическую: надо ли у нехорошего человека воровать сети или достаточно просто вытрясти их.

Уставший спорить Грач махнул рукой, достал из кармана штопаной-перештопаной шубейки мятую пачку «Примы», закурил, стряхнул пепел на пол и спросил с укоризной:

— Курить-то можно?

Козлов пригласил его к чаю. С недоумением осмотрев стол, гость спросил растерянно:

— Ты что же — завязал?

Смутившись, Козлов подтвердил это страшное предположение. При этом похлопал, оправдываясь, ладонью по груди слева.

— Молодец, — с осуждением похвалил Яшка и загрустил.

— А что за праздник сегодня? — поинтересовался с легкой досадой Козлов.

— Ты меня знаешь, Бивень. Я праздников не признаю, — ответил Грач с холодным достоинством, — у меня всего один праздник: первый день оставшейся жизни.

Настроение у гостя окончательно испортилось.

— Что-то тебя давно не было видно, — сказал Козлов.

— В Каратале у свояка гостил. Цветной лом собирали. Он на тракторе гусеницами трубы поливальных агрегатов плющил, чтобы в кузов больше вошло, а я грузил. Считай, месяц культурное пастбище громили.

— Как они там зимуют?

— Ваську помнишь? — спросил Яшка, помолчав.

Козлов кивнул.

— Повесился, — сказал гость, как показалось Руслану, с одобрением. — А Федьку?

Козлов пожал плечами.

— Схоронили. Земля промерзла, как камень. Баллоны жгли, чтобы оттаять. Петьку знаешь?

— А что с ним? — испугался Козлов.

— С ним как раз ничего. Такими смерть брезгует. Волкодава у свояка застрелил и шкуру ободрал на унты. А потом мне же их и продал. Хорошая была собака. Сидела на цепи, никого не трогала. Посмотри, какая шерсть. С такой шерстью только в снегу спать, — печально погладил унт Грач. — Банзаем звали.

Гость все больше мрачнел. Пришлось доставать «Медведя» из валенка. После первого тоста за упокой души Банзая Яшка заметно ожил:

— Ничего, родина прокормит.

Большую часть своей безработной жизни он проводит в лесах, на реке, озерах. Рыбачит, охотится, собирает грибы да ягоды. Тебенюет, короче. Этот подножный корм Яшка и имел в виду, говоря о кормящей его родине. В мертвом городе он хандрил, вел себя по-скотски, но стоило ему оказаться один на один «с родиной», как становился вполне приличным человеком. Настолько более приличным, насколько безлюдней и диче были места. Его лежбища в глуши, где не ступала нога нормального человека, породили множество легенд о снежных людях и беглых каторжниках. Собственно, после первой божественной рюмки Грач ни о чем другом и не мечтал. Обрасти бы густо рыжей шерстью. Разучиться говорить. Уйти в перевитые хмелем тугаи. Стать снежным человеком и окончательно слиться с родиной.

— В прошлый год все лето батрачил. Дрова старушкам колол. Сто тенге за кубометр. Трубы какой-то гадостью посчастливилось красить. Зеленый ходил, как лягушка. Получил шиш без масла, — закончил печальную повесть Яшка, — а родина, она не обманет. Поедем со мной в Ковылевку окуней ловить? Неделю назад кум мешок привез. Промерз, как сосулька. Теперь лежит, соплями оттаивает. Как один — горбачи. Меньше килограмма нет. Завтра свояк в Пески за товаром собирается, подбросит нас к бабе Вере. Из города южного в сторону вьюжную.

— Не могу, — отказался Козлов, — Петьку надо кормить. Я его и так на голодном пайке держу.

— Ну и вонючая птица, — сморщил нос Яшка. — Ладно, нюхай. А мы со студентом смотаемся. Хоть чистым воздухом человек подышит.

— Грач, а что это ты пепел в тарелку стряхиваешь? — рассердился Козлов.

— А что такого? — удивился Яшка такому чистоплюйству.

— Да нет, ничего. Тарелка-то моя.

— Извини, перепутал.

Звероликий Яшка был частью природы и, как она, врал редко. На следующий день свояк вез его и Руслана на дребезжащем «Жигуленке» доперестроечного возраста по пустынной трассе. Яшка решил с вечера заехать к бабе Вере, переночевать, а с утречка пробурить лунки на заветном месте, о котором под страшным секретом сообщил ему кум, по-видимому, никогда меньше мешка не ловивший.

Вдоль дороги клубами замерзшего тумана тянулись лесополосы, временами надолго исчезая. Их захлестывала волна бесконечного сугроба. На выглядывающих из снега кустах метров через тридцать — пятьдесят сидели сороки. Навстречу лишь однажды попался возок. Лошадка с белой от инея гривой. Возница и дама — в тулупах. Лошадиное и человеческое дыхание смешивается в одно облачко.

Они сошли в том месте, где от основной трассы отходил грейдерок, занесенный снегом. Просто один длинный сплошной сугроб.

— А кто б его чистил? — позабавился удивлением Руслана Яшка. — Его уж который год не чистят. Забытые люди, — кивнул он в мглистую даль, где в печальном одиночестве сжалась, как собака в пургу, утонувшая в снегах деревушка.

Вдоль невидимого под снегом грейдера стояли столбы. Были они без проводов и казались распятиями. Начиналась поземка. И столбы, и далекая деревушка словно висели в воздухе. Даже тропинки не было протоптано к жилью.

Над затерянным миром стоял морозный вечер, разрывающий душу печальной красотой. Грач, привыкший к безмолвию и первобытности пейзажа, медведем торил тропу в глубоком снегу. За плечами — старенький рюкзак, на плече — самодельный ледобур. Чем пристальнее смотрел Руслан из-за Яшкиной спины на деревню, тем большее испытывал беспокойство. Казалось, они шли не по круглой планете, как коза к колышку, привязанной к солнцу, а по маленькому, заснеженному астероиду, бесцельно пронзающему холодные пространства. На этом каменном обломке, кроме деревушки, ничего не было.

— Ни огней не видно, ни дыма, — поделился он своими сомнениями.

— Где не живут, — успокоил его Яшка, — а где керосин и дрова экономят. До тепла еще далеко.

Нет ничего радостнее и одновременно печальнее одинокого собачьего лая в вечерней деревушке. Они шли по сугробам единственной улицы. Все было бело от снега, и только окна темнели. В нежилых домах с выломанными рамами они зияли космической чернотой. Поземка переходила в метель. В акациевом квадрате увидел Руслан пирамидку. Студеный ветер, разрезаемый звездой из листового железа, жалобно скулил. Напротив памятника и стоял дом бабы Веры. С улицы по самые окна он был занесен снегом. Под сугробом были и калитка, и двери, и ворота крытого двора.

— Да нет, — развеял страхи Руслана Грач, — баба Вера с черного входа живет, с огорода.

С переулка через пролом в плетне они вошли в огуречник, но и здесь перед дверью был наметен свежий сугроб. На этот раз заволновался и Грач.

— Может, уехала куда? — предположил Руслан.

— Отсюда одна дорога, — хмуро показал Грач глазами на небо.

Из черной дыры, протертой в заледеневшем окне, за ними следил зеленый недоверчивый, немигающий глаз.

Внутри крытого двора скрипнуло, стукнуло, звякнуло, зашелестело.

— Это каких мне гостей метель намела? — строго спросила из темноты старушка.

— Дров-то до весны хватит? — спросил Грач, прислушиваясь к психоделическим звукам занимающегося в печи пламени.

— Солопову избу дожигаем, — вздохнула баба Вера, — а не хватит, за Симонову примемся. Народу много свои хаты побросало. Не на одну зиму хватит.

— Поди, опять, баба Вера, кашей из отрубей угощать будешь? — грубовато пошутил Грач.

— Да когда я тебя, бесстыдник, отрубями кормила? — обиделась старушка. — Картошки полон погреб. Мешок пшеницы натерла.

— Это как «натерла»? — спросил Яшка, подмигнув Руслану.

— А то не знаешь? — не удосужила его ответом хозяйка, застеснявшись незнакомого человека.

— Баба Вера у нас — что твоя мышка-норушка: по колоску, по колоску — полный ларь натаскала, да ладошками и обшелушила. А это гостинец тебе от кумы.

Грач вытащил из рюкзака кусок сала.

— Ой, да куда столько, — всплеснула руками старушка, не сумев скрыть радости. — Вот мы на нем сейчас картошку и поджарим.

Она поставила на плиту большую сковороду и как человек, долго молчавший, все говорила, говорила и не могла наговориться:

— Когда семья ПОЛНАЯ была, я на этой сковороде жарила. А когда остались одни с Толиком, все по привычке на большую семью готовила. Нажарю, сяду перед сковородой и плачу. Всех вспомню. И Мишу, и Таню, и Федю. Была бы работа, разве б Федя уехал? Может быть, все еще образуется, все наладится. Вернутся — а дом цел.

— Может быть, и образуется, — мрачно сказал Грач.

Баба Вера зажгла керосинку, и ее грустный свет вырвал из сумерек пожилого зеленоглазого человека, совершенно лысого и безбородого, с лицом пятилетнего ребенка. Он сидел в углу, закутанный в шаль, и сосредоточенно крутил кубик Рубика.

— Как жизнь, Толик? — бодро приветствовал его Грач.

Толик не ответил, ниже нагнул голову и еще быстрее стал вращать игрушку.

— Толик у нас молодец, — похвалил его Грач. — Толик у нас настойчивый. Толик у нас упорный. Десятый год крутит кубик. Крути, крути, может быть, что и получится.

— Одна у него забава, — вздохнула баба Вера. — Вот так весь день сидит в уголку тихонечко, крутит свой кубик. Да и в темноте крутит. Помру, что с ним-то будет?

— А не помирай, — посоветовал Грач, убавляя фитиль в керосиновой лампе, — ты, баба Вера, на радостях весь керосин на нас сожжешь.

Трещали дрова в печи. Буран бил мягкой лапой в окно. Суетилась у плиты старушка, рассказывая метельным гостям истории из своей жизни. И каждая история была веселее предыдущей. В плохо протопленной избе она ходила в пимах, дошке и шали. Но по мере того, как становилось теплее, потихоньку снимала верхнюю одежду.

— А где же дед Иванов, старый самогонщик, — спросил Яшка, бодро потирая руки. — Я ж ему зимнюю блесну и мормышки привез. Обмыть бы надо.

— Помер, добрая душа. Две недели как помер, — пригорюнилась баба Вера.

— Схоронили, значит, деда Иванова, не половит больше окуней на новую мормышку, — опечалился Грач. — Пропала деревня — выпить не с кем.

— Да как же схоронишь по таким морозам? Нас здесь и осталось — три старухи да две калеки. Могилу вырыть некому. Лежит дед в своей хате до тепла.

Тихо и пусто стало в душе и доме. Будто всего и осталось на Земле людей, что Грач, Руслан, убогий Толик со своим кубиком-рубиком, баба Вера да покойный дед Иванов. Где-то далеко-далеко были свет, тепло, газеты и телевидение, над ночной метелью кружили спутники, но отсюда, из забытой деревни, все это воспринималось как нечто, не относящееся к делу. Виртуальной реальностью. Оставалась лишь философия существования. Тихая борьба покорных, терпеливых людей за жизнь.

— Вот, баба Вера, из Алма-Аты, — протянул Руслан последний апорт, который намеревался съесть на морозе у лунки.

Старушка взяла в слабые руки румяное, крупное яблоко с далекого юга.

— Надо же, — сказала она, любуясь этим чудом, — зимой — и яблоко. Такую красоту и есть жалко. Посмотри-ка, сынок.

Толик забеспокоился, не зная, как взять яблоко, не выпуская из рук кубик. Баба Вера помогла ему разобраться в этой неразрешимой задаче. Обнаружив в руках яблоко, он принялся сосредоточенно вертеть его.

Грач аккуратно разгладил газетный лист, в который было обернуто яблоко, и долго в тусклом свете керосиновой лампы с глубоким вниманием читал мятые строчки. Закончив чтение, сказал:

— Надо же, какие приятные газеты бывают. В какой, оказывается, замечательной стране живем. Прямо самому себе завидуешь.

Ночная метель волнами сугробов укрыла убожище нищеты. В воздухе поблескивала снежная взвесь.

— Видишь столбы? Пойдешь по створу через камыши, наткнешься на вешку. Там и бури лунку, — объяснил Грач.

Но на рыбалку они не пошли, а пошли на кладбище. Место вечного упокоения было занесено буранами. Из обнесенной штакетниковой оградой белой пустыни торчали темные кресты и ржавые звезды. Расчистили место с краю.

В чистом после метели поле, смотря под ноги и мелко семеня рыжими пимами, торил замысловатые тропы Толик. Был он одет в овчинный полушубок и крест-накрест, как дошкольник, перевязан шалью. Руки в вязаных рукавицах свисали без движения.

— Что он делает? — спросил Руслан.

— Письма инопланетянам пишет, — сухо ответил Грач.

— Инопланетянам?

— А кому еще? Последняя надежда на них. Вот так натопчет письмена и будет кубик вертеть до следующего бурана или снегопада.

— Интересно, что он им пишет?

— Кто ж его знает. У него своя азбука, — сказал Яшка, постукав землю ломом. — Так ее не возьмешь. Надо бы баллоны пожечь.

Пока прикатили из заброшенной бригады шины, пока ждали, когда они прогорят, черня белые снега копотью, пока рыли могилу, перевалило за полдень.

Похоронили деда Иванова в предвечерний час.

Обнажив лысину, Яшка сказал полагающуюся в таких случаях речь, которую со вниманием выслушали все жители села, — несколько старушек, приблудная семья из мест, охваченных межнациональным конфликтом, и маленькая рыжая собачка непонятной породы. Толик не пришел прощаться с соседом. Он занимался более важным делом: вытаптывал в снегу знаки, видимые и понятные лишь существам, смотрящим на него сверху.

На поминки метельные гости не остались.

— Свояк должен подъехать, волноваться будет, — объяснил Грач ситуацию бабе Вере.

И они пошли вдоль снежного вала, вдоль столбов-распятий к трассе. Тропинку, которую они протоптали вчера, занесло ночной метелью. Оглядываясь, Яшка махал бабе Вере: иди домой, не морозься. Но старушка не уходила, махала в ответ слабой рукой, прощаясь. Маленькая черная точка в белых снегах, рядом с забытой деревней.

— Как полярница на льдине, — сказал Яшка простуженным голосом.

Снял меховую рукавицу и оттаял ладонью льдинки с ресниц.

Бабу Надю в эту зиму обворовывали несколько раз. Украли поганое ведро. Кто на него позарился? Таскали дрова. Сперли мясо, вынесенное в сени на мороз. В безработном городке, стремительно вырождающемся в деревню, воровство считалось не преступлением, а народным промыслом. Стоило вывесить белье на просушку, оставить во дворе топор ли, лопату и отвернуться на минуту, как все это мгновенно исчезало. Было — и нет. Ветром сдуло. Тащили все подряд. Но чаще всего посягали на живность: поросят, телят, гусей, уток, кроликов. После первых потерь в профилактических целях баба Надя привязала Бимку поближе к курятнику. Затявкает — она к окну. Да что через ледяные узоры в безлунную ночь разглядишь? То ли хозяйка спала крепко, то ли пес лаял тихо. Наутро только и осталось оплакать кур.

У местных сыщиков и участкового Тарары богатый опыт — раскрывают дела, как семечки щелкают. Беда только, что дел — выше крыши. Вот и приходится самим потерпевшим разыскивать пакостников. Одну бабусю так и прозвали — комиссар Каттани. Трижды у нее воровали уток, и трижды она находила преступника по свежим следам. Причем во всех случаях — одного и того же. На первый раз, настращав, простила, как водится. На второй слегка прибила поленом, но пожалела. А уж на третий сдала милиции. Тьфу ты, полиции.

И надо сказать, что именно в соседях у бабы Нади как раз и живет комиссар Каттани, неутомимая охотница за уткокрадами.

Пришла, осмотрела место преступления и говорит:

— Не горюй, кума, найдем супостатов. Главное, чтобы они улики не успели съесть.

Измерила шагами расстояние от Бимкиной будки до взломанной двери и спрашивает:

— А собака, значит, не лаяла? Так, так… Если собака не лает, что она делает? Хвостом виляет. Думаю, в сарай забрался твой хороший знакомый. Может быть, даже родственник.

— Что ты говоришь, — замахала на нее руками баба Надя, — как можно такое думать! Собака у меня доверчивая, интеллигентная. Она даже на чужих не лает.

Главный свидетель, Бимка, сидел тут же между старушками, внимательно слушал разговор, поворачивая голову от бабы Нади к Каттани. Обвисшее ухо закрывает глаз, хвост подметает снег. Выражение морды счастливое. Все, что говорила о нем баба Надя, было, увы, правдой. Этот страж пережил крайнее для собаки унижение: однажды у него украли цепь вместе с ошейником.

Посмотрела на него с осуждением комиссар Каттани, покачала головой.

— Весь в тебя, — укорила она соседку и строго наказала на будущее: — Сейчас, Надежда, такое время, что и самому себе верить нельзя.

Не раскрывая творческий метод комиссара Каттани, скажем, что к вечеру проницательная старушка вычислила похитителей и накрыла их с поличным как раз за поеданием улик. Но чтобы сдать негодяев правосудию, нужно было заявление потерпевшей. Баба Надя заволновалась: так их из-за меня в тюрьму посадят?

— Да почему из-за тебя? — удивилась соседка. — Не из-за тебя, а из-за ворованных кур. Посмотрите на чокнутую: ее же обокрали, и ей же неудобно. Я бы таких, как ты, кума, штрафовала.

Всю ночь баба Надя не спала. А утром решила сходить к грабителям. Посмотреть им в бесстыжие глаза и пристыдить. Не совестно, мол, одинокую пенсионерку обворовывать? Уговорила за компанию комиссара Каттани, пошли.

Дом без ограды, без сарая. Одна калитка лежит — в снег вмерзла. Вроде решетки, о которую в грязь ноги чистят. Крыша от снега прогнулась, вот-вот обвалится. Одно окно досками заколочено и соломой забито.

А когда вошли внутрь, баба Надя едва не расплакалась. Она и не думала, что люди так могут жить. Хуже, чем куры в ее сарайке. На кровати в фуфайке, шапке и валенках, отвернувшись к стене, лежал мужчина. Он кашлял, изо рта шел пар. Девочка лет тринадцати растапливала ломаным штакетником печь. На плите в ожидании тепла сидели мальчики помладше, бледные и сердитые. На них была одна шуба. Они выглядывали из нее сиамскими близнецами. Кроме расшатанного стола и табуретки, в доме ничего не было. Даже занавесок. На подоконнике стояла посуда — пол-литровые банки, обрезанные под стаканы пластмассовые бутылки и кастрюля без ручек.

Девочка, волчонком взглянув на бабу Надю, отвернулась.

Мужчина с кряхтеньем повернулся, посмотрел на незваных гостей печальными и угрюмыми глазами.

— Сашка, Петька, вы бы табуретку поставили, что ли, — укорил он сидящих на плите чумазеев.

Но пацаны посмотрели на него с недоумением и остались сидеть на плите.

— А хозяйка где же? — спросила баба Надя.

— К маме уехала. Погостить, — ответил мужик, сбрасывая руками ноги с кровати.

— Погостить, — передразнила его девочка, вытирая грязными ладонями глаза, и сердито уличила отца во вранье: — Бросила она нас. Зачем мы ей, безногие да двоечники?

— Кто двоечники? — возмутился младший из братьев. — Какие мы двоечники, если в школу не ходим?

— Вот я сейчас встану да ремнем тебя перетяну, — пригрозил отец дочери.

Он наконец-то сел и, изнуренный усилиями, тяжело дышал.

— Встанешь ты, — снова передразнила его девочка, — лежи уж, вставало.

Мужчина посмотрел на нее, на старушек, на свои ноги и сказал:

— Вы уж простите их. Они у меня хорошие. Все из-за меня.

Сердце у бабы Нади разрывалось. Чувствуя, что вот-вот расплачется, она потянула соседку за рукав: «Идем…».

Возвращались старушки молча. Только снег сердито скрипел под ногами.

Долго баба Надя не находила себе места. Сидела у окна, смотрела на заснеженные яблони-дички, на незнакомых птиц, клюющих побитые холодом яблочки, и плакала. Потом откинула край скатерти, взяла лежавшие под ней деньги, пересчитала, прикинула и пошла в дежурный магазин. Купила три булки хлеба, немного крупы, немного вермишели да сахару и отнесла все это в дом без ограды.

— Когда нечего будет есть, — наказала она девочке, — не воруйте, а приходите ко мне. Много ли нам надо. На хлеб денег не будет — картошка есть.

Так баба Надя взяла на себя функции государства. Всю зиму она снабжала похитителей кур дровами и продуктами. Нашила из старого тряпья одежду для детей и настояла, чтобы они снова пошли в школу.

— Жалей их, жалей, — ворчала суровая комиссар Каттани, потерявшая веру в человечество, — отблагодарят они тебя, как же! Держи карман шире. Остудись, кума. Чего за других-то потеть?

Впрочем, однажды вечером баба Надя видела собственными глазами, как эта гроза грабителей грузила в санки Петьке и Федьке дрова из своей поленницы. При этом сердито ворчала: «Только бабке своей придурошной не разболтайте. А то знаю я вас, куроедов».

Наученная горьким опытом баба Надя беспокоилась о квартире сына. Как и многие учителя-степноморцы, жил он с семьей большую часть года у полярного круга, а домой наезжали лишь в летние каникулы. Квартира же в многоэтажном доме оставалась под присмотром соседей. Конечно, баба Надя навещала ее время от времени, проверяя сохранность имущества. Разграбление козловского дома сильно напугало ее. И на саночках, потихоньку она стала перевозить посильные вещи из городской квартиры в свой домик, в Оторвановку. Однако же были там неподъемные для нее Светино пианино, книжный шкаф и массивный стол с выдвижными ящиками.

— Какие деньги, тетя Надя, — обиделся Козлов, — мы же с вашим Витей друзья были. Почти родственники. Перевезем. Вот найдем салазки попрочнее — и перевезем.

Хорошие салазки были у художника. Сварены из нержавейки, полозья широкие. Он на них по ночам ворованные дрова из парка возил.

Квартал, где жил художник, обитавшие в бараках первостроители Степноморска прозвали бар-городком. Коттеджи для специалистов, возводивших плотину, были построены вокруг березовой рощи и напоминали дачный участок. Энергетики откочевали строить очередную ГЭС, и дома их заняли постоянные начальники. Когда же город стал потихоньку вымирать, здесь появился народ попроще. Художник, живший в одном из уцелевших коттеджей с гордой, но странной для вымирающего поселения надписью через всю стену: «Не продается», прирабатывал редкими заказами. Писал по фотографиям портреты покойников. Прошло благодатное для живописцев время, когда, как грибы после дождя, вырастали клубы, школы, детские сады и библиотеки. Каждому нужно было панно. Человек хрупкий, невысокого роста, любил он рисовать крепких людей и резвых коней, скачущих с развевающимися по ветру гривами в степном раздолье. Большой спрос был на портреты членов Политбюро. Кабинет без вождя — все равно что церковь без иконы. Денежная была халтура. Памятником ушедшему благополучию из сугроба выглядывал ржавеющий остов «Москвича». Из-под снежного одеяла торчали лишь серебряные рожки оленя, заимствованные у «Волги».

Но сейчас его, как и Козлова, кормили покойники. Ну и что? Все искусство вышло из кладбища. Все, что делает человек, — только надгробья. Он же не пишет смерть. Напротив: своей кистью воскрешает мертвецов. Этим можно было утешиться.

Художник был одет в фуфайку с желтыми заплатами на локтях и ватные штаны с брезентовыми наколенниками. Он церемонно отставил ногу, словно собираясь склониться в изысканном поклоне и обмести рыжим малахаем подшитый валенок, но ограничился лишь тем, что снял овчинную рукавицу и протянул через забор руку.

— Гофер — существо без родословной. Национальность — человек.

Он не представлялся. Он дарил себя, как редкую книгу, с изящным автографом.

Руслан представился, но Гофер не разжимал кисть. Карие, большие, как у существа, ведущего сумеречный образ жизни, глаза жаждали общения. Крылья носа вздрагивали, жадно обоняли незнакомца. Пухлые губы загадочно улыбались в надежде на ответное любопытство. Не дождавшись интереса к своей персоне, художник спросил:

— Не встречал людей с такой фамилией?

Руслан отрицательно покачал головой и попытался освободить озябшую руку.

— И я не встречал. Одна фамилия на всю планету, — опечалился художник, но тут же просиял: — Гофер — это дерево, из которого Ной построил ковчег. Странная фамилия, не правда ли?

Изнуренный долгим рукопожатием Руслан пожал плечами.

— Должно быть, в детдоме что-нибудь перепутали, — успокоил странный человек нового знакомого и тут же намекнул: — Не подкинули же меня инопланетяне.

Соскучившийся по новым людям и общению художник Гофер был сделан из прозрачного стекла и открывал душу первому встречному.

Старожилы знали о его несчастье: красивой жене, которая не могла простить ему прозябания в этой дыре и при каждом удобном случае подчеркивала его ненужность, всячески унижала при посторонних. В молодости звал он ее своей музой. Ехидные соседки до сих пор за глаза — Муза Карапуза. Зная о такой напасти, Козлов отклонил приглашение хозяина войти в дом. Они беседовали, опершись с двух сторон о штакетниковую ограду, и Козлову было печально видеть, как сильно поредела березовая роща за эту зиму. Еще год-два и от нее вообще ничего не останется. Скуку тихо умирающего городка время от времени сотрясали дичайшие, бессмысленные преступления, а раз в год кто-нибудь непременно вешался. И, как правило, на одной и той же березе, прозванной в народе виселицей. Ее хорошо было видно со двора художника. Старое и необыкновенно красивое дерево: кряжистое, разлапистое, узловатые корни, словно когти хищной птицы, вцепились в землю. На ее ветвях вырос целый город вороньих гнезд. Роща бар-городка была практически вырублена на дрова, но эту красивую березу с мрачной историей не тронули. Директор местного краеведческого музея Кузьмич души в ней не чаял. Огородил жердями и повесил табличку: «Памятник природы. Охраняется государством». А какой-то мрачный шутник дописал: «Вешаться категорически запрещено!» Однако дерево с неотвратимой силой притягивало самоубийц. Оно плодоносило покойниками. И снимали этот страшный урожай в самые мрачные месяцы — в феврале и ноябре. Все чаще тоскующие глаза Гофера пристально вглядывались в ее печальную крону. Несколько раз он принимался писать ее с натуры и даже придумал название: «Грачи улетели», но всякий раз на крыльцо выходила жена и говорила тоном учительницы начальных классов: «Ты бы лучше делом занялся».

Художник не стал жадничать, но, когда он выкатил из сарая свои замечательные салазки, на крыльцо вышла жена и сказала, не поздоровавшись с Козловым и Русланом:

— Ты бы сначала навоз вывез.

Гофер беспрекословно повиновался. Когда жена ушла в дом, печально пожаловался шепотом, отряхивая рукавицами снег с ватных брюк:

— У меня нет имени. «Ты бы почистил у коровы…», «Ты бы принес воды…», «Ты бы подмел двор…». Тыбы, да Тыбы. А еще: «Ну-ка, наколи дрова, ну-ка, подай, ну-ка, сбегай…». Что это за Нука? Нука Тыбович. Как можно у человека отнимать имя?

— Терпи, — утешил его Козлов, — что нам, безработным, остается делать?

А сам подумал: если мужик жалуется на жену посторонним людям, совсем плохи, должно быть, его дела.

— Вот тут ты не прав, — возразил, нахмурившись, художник. — Человек с талантом никогда без работы не останется. Другое дело, денег за работу не получит. А работать будет. Работу у него из глотки не вырвешь.

Козлов спорить не стал. Перевернул санки и стал елозить по снегу, оттирая от свежего навоза, чтобы не запачкать пианино.

Печальный художник обнажил голову. Растер лысину снегом. И снова натянул малахай, делающий его похожим на самурая. Такие странные вещи он делал время от времени, чтобы избавиться от унылого чувства обыденности. Когда-то он носил рыжую копну волос, пуловер, связанный, по его утверждению, из шерсти мамонта, был свободен, как ветер, и ничто ни с кем его не связывало, кроме дружеских уз. Воспитанный в детском доме, был он неприхотлив, бескорыстен и лишен преступного, унижающего человека инстинкта собственника. Единственное, чего ему недоставало, — дома, родительского тепла. В поисках семьи объездил в свое время всю страну. Он не любил большие города, а маленькие деревни ненавидел. Но когда впервые увидел Степноморск, сразу понял: нашел то, что искал. Особенно когда заглянул в парикмахерскую. Самую красивую девушку, живущую в раю, звали Раей. Он покорил ее сердце тремя сонетами Шекспира, которые декламировал исключительно в подлиннике. Звучание иноземной речи очаровало юную парикмахершу. Рыжий, спеленатый простыней принц сидел на вращающемся троне, и парикмахерская была полна венчальным звоном хрустальной туфельки. Через несколько лет Рая спросила: «Ты не собираешься уезжать из этой дыры?» И он ответил: «Дорогая, из рая не уезжают. Из рая изгоняют». Он еще не знал, что рай очень легко превратить в ад.

— А я шесть холстов накрасил, — печально похвастался Гофер, — идемте, покажу.

— В другой раз. Торопимся, — отказался от приглашения Козлов, опасаясь косого взгляда хозяйки.

— Подождите минутку.

Художник ушел в дом и вскоре вернулся с охапкой картин. Прислонил их грудой к ограде и стал расставлять в снегу, вдоль сугроба.

— Рая ругается: материал перевожу. Пейзажи сейчас действительно спросом не пользуются. Но у меня этих холстов — как гуталина у Матроскина. Когда в организациях портреты выбрасывали, я их все подбирал. Сейчас милое дело — пишу по вождям. Одно плохо: краски нынче дороги.

На сугробе один за другим появлялись летние пейзажи: подпирающие небо богатырские березы — одинокие в поле, редкие в перелесках, сгруппированные в густые рощи. Краски чистые, плотные. Дрожь пробирала от этого обильного цветения на хрустящем от мороза снегу. На всех полотнах сочно горела радуга. И небо, полуденное и на закате, и трава, щедро обрызганная полевыми цветами, и белоствольные березы были выписаны слишком правильно. От этой правильности на душе становилось грустно и трогательно. Было забавно думать, что из-за этих трав и берез строго смотрят сейчас серьезные люди, руководившие некогда большой страной. Но если внимательно приглядеться, картины действительно были наполнены прозрачными, как мыльные пузыри, людьми, которые не застили собой пейзажа. Сквозь их невесомые тела просвечивали травы и деревья, дожди и воды, небо и радуга. Душами умерших и уехавших, не пожелавшими покинуть знакомые места, были эти светлые и печальные призраки.

— Красиво, — сказал Руслан, чтобы сделать приятное художнику, и шагнул в снег, желая разглядеть особенности мазка.

— Красиво, — грустно согласился Гофер, — когда издалека. Райский пейзаж: озеро, березы, золотая поляна. А подойдешь поближе — болото. Дохлая корова смердит. На поляне — консервные банки, свалка. Молодые деревья на веники обломаны. Лучше издалека любоваться. И к человеку, и к картине близко подходить не надо. Тайна, дымка пропадает. Обязательно какую-нибудь гадость обнаружишь и подумаешь: а спасет ли красота этот мир? И надо ли спасать этого урода? Вот ты говоришь — красиво. А для чего красота, в чем ее смысл? Красота без смысла, без цели — пошлость. Красота цветов и женщин, запахов, красок, всего живого имеет один смысл, одну цель — продолжение жизни. Нас через эту красоту заставляют любить еще не рожденные дети. Красивые картины, красивые книги пропитаны спермами новых книг, новых картин, новых жизней. Вот что такое красиво.

Гофер внезапно помрачнел и закончил уныло:

— Конечно, в этом мире не так уж много смысла. Поэтому он вынужден время от времени притворяться красивым, чтобы выжить. Для этого и нужны художники. Бог — великий живописец. Одни закаты чего стоят.

— А почему везде радуга? — боясь обидеть художника, спросил Руслан.

Но Гофер не обиделся. Весь просияв, он торжественно процитировал:

— «И будет радуга в облаке, и Я увижу ее, и вспомню завет вечный между Богом и всякою душою земною во всякой плоти, которая на земле», — и, отряхнув от снега понравившуюся Руслану картину, протянул ее через ограду: — Дарю.

— Еще чего, — испугался Козлов внезапной щедрости живописца.

— От подарков не отказываются, — обиделся Гофер.

Козлов сконфузился.

— Ну, спасибо. Пусть пока у тебя повисит. Стены побелим — заберем.

Фотография в рамочке, выпиленной лобзиком из фанеры, висела между книжных полок. Девочка стояла в проеме двери балкона. Кто-то зеленым фломастером подрисовал ей лихие гусарские усики. За спиной ее падал снег, и смутно прорисовывался молодой город. Снег, судя по настроению, был тоже молодой, первый. Тот самый, что излечивал тоску и поднимал душу в небеса. Руслан посмотрел в запыленное окно и увидел развалины того же города. Их тщетно пытался заштриховать сегодняшний снегопад. Но он не поднимал душу в небеса. Ветер часто менялся, и колючие снежинки перечеркивали бездонную черноту пустых окон крест-накрест.

Красивые люди смущали Руслана. Они отражали божественное, недосягаемое совершенство и жили особой, недоступной ему жизнью. Встречаясь с красивым человеком, он испытывал скованность, чувствовал себя едва ли не неполноценным. Украдкой посматривал он на девочку, а когда отец и баба Надя отвлеклись, замеряя размеры пианино, поскольку сильно сомневались, можно ли вынести инструмент в дверь, Руслан снял фотографию со стены и сунул во внутренний карман куртки.

О таинствах любви, как и большинство его ровесников, Руслан узнал из порнофильмов. Он смотрел на женщин с презрительной, циничной осведомленностью оскорбленного ранним прозрением мальчишки. Есть вещи, о которых нужно узнавать вовремя. Слишком раннее или слишком позднее откровение может сломать человека. Но в этой пустой, холодной квартире с ним произошло нечто, не имеющее отношения к физиологии, да и вообще к женщинам. Никогда он не переживал первый снег так, как тот, что увидел за спиной незнакомой девочки на забытом в пустой квартире снимке.

Баба Надя вспомнила, что пианино заносили через балкон, и Руслана послали к Павловне за веревками. Впрочем, веревки не понадобились. Пианино, не без труда, но вынесли все-таки через двери. При этом Руслану отдавили ногу, да так, что ноготь на большом пальце почернел. Но это не испортило ему настроения. Он чувствовал себя праздничным разноцветным шаром, готовым в любую секунду сорваться и улететь в небеса. Впрягшись в салазки, тащил через мертвый город сквозь усиливающийся снегопад черное пианино, и оно екало нутром, а ему слышался в случайном сотрясении струн замечательный мотив. Он насвистывал его всю долгую дорогу до домика бабы Нади и подбирал слова. Получилась песенка о петухе с отрубленной головой. Руслан не любил бардовскую песню, и его очень удивило, что с тех пор, как стал жить в мертвом городе, он только тем и занимался, что изменял самому себе.

Пока счастливая окончанием хлопот баба Надя вкусно шумела на кухне, Руслан бренчал на расстроенном инструменте, пытаясь совместить в одно целое слова и музыку. Он еще не догадывался, что к настоящим словам музыку придумывать не надо, она появляется вместе со словами.

Петух с отрубленной башкой,

Куда ты побежал, родной,

Рябиной брызгая на снег?

О, как стремителен твой бег!

Сверкая радугой хвоста,

Бежишь. Какая лепота!

Петух с отрубленной башкой,

Гляжу я вслед тебе с тоской.

Как ты несешься вдоль плетня

Все дольше, дальше от меня,

Изящно так и так легко…

Но не забыл ли ты чего?

Петух с отрубленной башкой,

Бежать тебе туда на кой?

Остепенись. Уже ты труп.

Прямой дорогой в жирный суп

Несешься мимо свежих дров,

Пугая серых воробьев.

Петух с отрубленной башкой,

Неведом нам с тобой покой.

Жизнь — коротка или длинна –

Всегда кончается она.

Пора, дружок, остановись.

Остепенись, остепенись.

О, петушиная башка,

Чего ты смотришь свысока

И с юмором на петуха?

Тебе не нравятся бега?

Поснисходительнее будь,

Прокукарекай: «В добрый путь!»

Петух бежит от топора.

Конец плетню — взлетать пора

За тын, за синие леса,

За поле — прямо в небеса,

Где солнце — золотая рожь,

Там счастье наконец найдешь.

Давно у Руслана не было такого счастливого дня, но к вечеру настроение его внезапно переменилось. Он подумал, что люди в его положении не имеют права на простые поступки. Например, не имеют права портить жизнь красивым девушкам. Передается ли наркозависимость с генами? А почему нет? Несомненно, склонность к никотину передалась ему от Козлова. Для наркомана и прокаженного банальное стремление завести семью, стать отцом — преступление против человечества.

— Батя, ты как думаешь, имеет право наркоман жениться?

Посмотрел Козлов странным взглядом Иоанна Грозного и ничего не сказал. А вечером, когда каждый лежал на своем тулупе, а по промороженным стенам северным сиянием бегали сполохи от раскаленной буржуйки, ни с того ни с сего ударился в воспоминания.

— В крещенские морозы я похоронил Федора Перятина, а через месяц — Игната Ермакова. Фронтовики. Один без рук, другой без ног. Руки по плечи. Ноги — по самый корешок. Протез не за что зацепить. До войны часто дрались друг с другом. То ли девок поделить не могли, то ли силу девать некуда было. Меня, понятно, в те годы в пятилетних планах еще не было. Я это так, со слов старушек говорю. А помню их уже инвалидами. Жили в соседях, огород к огороду, двор ко двору и баня общая. В деревнях соседи редко дружат. То жены полаются, то скотина плетень повалит и на чужой огород забредет, то кот кота обижает. Мало ли причин пособачиться. А эти — не разлей вода. Тетя Фрося, жена Федора, так говорила: «Эх, мужики, сложить бы вас вместе, какой мужик получится! Да еще и на маленькую собачку останется».

Они друг друга иначе как Обломками не звали. Игнат повеселей был, а Федор, безрукий, часто не в духе пребывал. Сойдутся вместе — и ну друг друга подкалывать. «А скажи-ка, Федя, как ты со своей Фросей спишь?» — «Зашибись. А вот как ты от своей убегаешь?» — «Да с чего мне от нее убегать?» — «Ну, это уж у Нюрки твоей надо спросить. Есть, значит, причина».

У них разделение труда. Если куда за чем сбегать, Федор на два двора старается. Если чего простругать, приколотить, вырубить — тут уж Игнат отдувается.

Рыбаки были заядлые. Еще солнце не встало, бабы коров в стадо не выгнали, а безрукий безногого уже несет по переулку Овражному к Заячьей губе, где у них лодка к жернову прикована. Усаживает Федор Игната в плоскодонку. Тот воду вычерпает, замок отомкнет, весла в уключины вставит. Федор животом в нос уткнется, оттолкнет посудину от берега, ждет, пока однополчанин лодку кормой развернет. Заплывут в камыши под сопку Полынную на прикормленное место. Игнат цепью кол обмотает, удилища настроит, жмых в воду побросает и достает «Беломор-канал». Ничего нет слаще первой папиросы на рыбалке. Да, если бы первой сигаретой, первой рюмкой наш брат мог успокоиться… Две затяжки, десять капель — оно, может быть, и полезно. Так мы пачками, стаканами. Проглоты! Ну вот, прикурит Игнат и Федору в губы вставит. Место там было красивое. Сопка в синих окнах отражается. Камыш густой, высокий, лилии белые. Тишина. Курит Федор, смотрит на поплавок из гусиного перышка. Страсть как хочется самому язя выудить. Аж трясется. «Подсекай, — шепчет, — подсекай… Эх, раззява! Ты до пяти про себя досчитал, нет ли? Сколько я тебя учил: как поплавок в воду уйдет, считай до пяти — тогда и подсекай. Ты ж ему червя заглотить не дал».

Вот так смотрит, смотрит на поплавок, губу закусит, поморгает, поморгает да и скажет: «Что за жизнь — ни язя вытащить, ни ширинку застегнуть. Петлю сделать и то не могу. Вчера так в носу зачесалось, а почесать нечем. О комарах, фашистах, я уж молчу. Вот так бы свалиться за борт — и на дно…»

«Давай, давай, прыгай, — говорит Игнат, — я тебя еще и веслом по башке огрею, нюня ты ильинская».

Великий был утешитель.

А Федор опять за свое: «Помнишь, как я на гармошке играл?» — «Мне ноги, а не голову оторвало. А помнишь, какой я был танцор?» — «И нет чтобы наоборот: тебе, скажем, руки, а мне ноги оторвало». — «Размечтался. Уж лучше кому-нибудь одному — и руки, и ноги. Тебе, допустим. Кончай, Федя, из соплей сгущенку делать. Какие мы с тобой калеки? Башка есть? Есть! Орудие главного калибра имеется? Имеется! Осечку не дает? Я тебя спрашиваю». — «Да вроде бы нет». — «Не слышу». — «Никак нет, не дает осечки». — «Чего же нам плакаться? Ты лучше посмотри, какая красота вокруг. Рай, чистый рай. По сто граммов фронтовых?»

Федор голову запрокинет и рот, как птенец клюв, раскроет. Игнат из фляжки в крышечку отмерит дозу и другу в колодец зальет. Федор крякнет, посмотрит просветленными глазами на окружающую действительность — действительно красота!

Я пацаном у Заячьей губы с берега рыбачил. Часто с ними встречался. Помню, один раз сильно есть захотел, а хлеба попросить стыдно. Вот я и кричу: «Дядя Игнат, вы на червя или на хлеб рыбачите?» — «На «кобылку»». — «А у меня хлеб кончился. Хлеба не дадите?». Он из буханки пятерней мякоть вырвал, смял, смял и бросил мне. Ну, а ручки, сам понимаешь, какие на рыбалке бывают. Пролетел хлебный мякиш через камыши и в песок упал. Отряхнул я его, слегка сполоснул в воде и слопал. До чего вкусный был, до сих пор помню. Тугой, песок на зубах поскрипывает. Что ты! Это так, к слову. Я-то с берега мелюзгу ловил — пескаришек, окуньков, чебачков, ершей, а они с лодки хороших язей таскали. Место было хорошее, прикормленное.

Так и жили, друг за друга цепляясь. Правда, у них и жены золотые были. Те, послевоенные женщины совсем другого сорта были. Хотя, с другой стороны, особого изобилия и разнообразия в мужиках не наблюдалось. Да и деревня другой была. Надо кому дом построить, только свистни — вся Ильинка соберется, и к вечеру человек уже новоселье справляет.

И на свадьбах, и на похоронах мужики всегда рядом. Игнат — рюмку себе в рот, рюмку — Федору. После третьей — все, брат, довольно. Железный был человек. А Федор в этом смысле послабее. Знай, канючит: «Ну, еще по одной». — «А вот, Федя, хрен лучше пожуй. Тоже в нос шибает». — «Сам жуй, — обижается Федор, — вот из таких, как ты, и формировали заградотряды».

Но как пели! Как затянут: «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…». Вся женская половина Ильинки слезами умывается.

Разлучили мужиков, когда Ильинку в Степноморск перевозили. Степноморск, собственно, из трех частей состоит. Сам город. Это то, что сейчас в развалинах. Потом — старое село, прибрежная часть, старожилы. И Оторвановка. Заасфальтье. Там, за грейдером, как за китайской стеной, сейчас и обитают остатки основного народа, бывшие ильинцы. И вот, когда дома перевозили, жена Федора выбрала место рядом с родителями, в старом селе. А Игнат поселился в Оторвановке. Федор и запил.

— Как же он запил без рук? — спросил Руслан.

— Дурное дело не хитрое. Бабка брагу, допустим, заведет, а он зубами трубочку протиснет под крышку фляги и посасывает, лежа на печи, ночь напролет. Мурлычет на пару с котом. Бабка поинтересуется: подошла ли к празднику бражка? Подошла. На дне немного густого сусла. Ну, а потом, дело такое, много сочувствующих, всегда калеке помогут, нальют. В общем, не просыхал человек. Особенно, когда Союз развалился. Все поминки по стране справлял. И умер в метель. Нашли в сугробе под забором. Воткнулся в снег головой, а подняться без рук по пьяному делу не смог.

Очень сильно Игнат затосковал после похорон. У него кроме основного увечья масса сопутствующих ранений. Весь в дырках. На солнце поставить — просвечивается, как сито. Говорят, осколок был под сердцем. Короче, недолго после Федора протянул. Перед смертью сказал: «Похороните меня рядом с этим придурком. На том свете хоть полаяться будет с кем».

Только тем мужики и держались, что друг друга подпирали. Если бы Ильинку не затопили, может, до сих пор бы друг друга подкалывали.

Руслан представил, как Ильинка, выныривая из вод Степного моря, посуху, дом за домом, ковчег за ковчегом длинной вереницей по разбитому грейдеру мимо березовых перелесков переезжает в Оторвановку. Из печных труб струится дым — хозяйки, не теряя времени даром, готовят ужин.

Но переезд был не таким веселым делом. Сначала из дома выносили икону, если она была, и мебель. На стенах и полу оставались темные, пыльные отпечатки вещей. По кирпичику разбирали печь. Срывали половые доски и под ними находили давно потерянные, милые мелочи — монеты другой эпохи, кольца, крестики. Вынимали рамы. Старые запахи выветривались, словно душа дома покидала его навсегда. Разбирали крышу. Затем каждое бревнышко помечали цифрами и сруб раскатывали. И эти бревна, доски, кирпичи, шифер — расчлененное жилище — вывозили на новое, чужое место. От дома оставался квадрат черной земли, которая очень быстро зарастала коноплей, травой забвения.

— Батя, а ты всю жизнь прожил на одном месте?

— Ну, почему. Учился. В Свердловске. В армии служил. В Советской гавани. Путевку в Болгарию предлагали. Я не поехал.

— Почему?

Козлов долго молчал, но, когда Руслан решил, что он уже заснул, заговорил туманно:

— Все мы плутаем по закоулкам собственной души, все бредем через пустыню. Раньше я жил вместе со всеми в этой стране, в этом городишке. А однажды проснулся — один на чужой планете. Зачем куда-то ехать, возить по странам пустые глаза, если человек самого себя не знает? Не интересуется человек самим собой. Он сам себе чужой. Иной раз и поговорил бы с собой, познакомился, да язык, на котором с душой разговаривают, забыл. Душа тебе не доверяет. И пароль забыл. Так и умирает человек, себя не узнав. Да, редко мы в себя заглядываем. Вот так заглянешь, а это уже не ты. Какой гадости только не нанесло. А себя чистить — не снег с крыши сбрасывать. Постараться надо. Беда не в том, что себя не узнаешь. Беда в том, что в тебе уже чужой человек живет.

Руслан приподнялся на локте, пытаясь в гаснущем свете буржуйки разглядеть лицо Козлова — вечного странника, пересекающего в одиночестве пустыню жизни, не двигаясь с места.

В провинции интересен только первый день. Раскрываешь толстую старинную книгу с захватывающим предисловием — листаешь, листаешь, а ничего, кроме этого предисловия, в ней и нет. Один и тот же день повторяется снова и снова.

В буржуйке ревело пламя, шуршала за окном вьюга. Эти звуки сливались в один, до того безнадежный, бесконечный шум, что хотелось выть от жалости к самому себе и одинокой, затерянной в темных мирах планете, такой же случайной и ненужной, как и ты сам. Красноватые сполохи озаряли темную комнату, бельмо окна и человека, лежащего на поленнице дров под тулупом лицом к стенке.

Человек умирал. Его хриплое дыхание не нарушало печальной гармонии захолустья.

Руслан сидел перед печуркой на табурете, перебирал немые струны бесполезной без электричества гитары. В этом центре рая было хуже, чем в ссылке. Нужно узнать, есть ли в этой дыре больница, отвести отца, пока в нем теплится жизнь, и бежать, спотыкаясь, на первый же автобус. Если они, конечно, еще ходят.

Как в ссылке… Его вдруг поразил надменный, оскорбительный снобизм больших городов, ссылающих своих грешников в места, где живут люди. Просто живут, ни в чем не виновные. Страдальцы за народ воспринимают как наказание жить среди народа. Мрачные, циничные мысли под безголосую гитару кружились в голове метелью и складывались в смутный текст под музыку бесконечной ночи. В чем смысл наказания? В том, что человек испытывает холод? Голод? Жажду? Боль? Ерунда! Самое страшное для человека остаться один на один с собой. Человеку страшен он сам.

По-настоящему, кроме душевного покоя, человеку ничего не надо. Только этого он и добивается. Зачем ему дуэль с самим собой? Он трус. В самого себя не промахнешься. Два начала во мне: сатана и святой. Я убит на дуэли с самим собой. Озноб стянул голову на затылке. Бросить бы себе в морду перчатку.

Подошел гордый пеликан Петька и, склонив голову набок, стал слушать безголосую гитару.

— Тебя-то как сюда занесло, чудо в перьях?

Пеликан ничего не ответил и стал чистить перья.

— Молодец, — похвалил его Руслан, — ты бы еще за собой убирать научился.

Руслан закрыл глаза. Спрятался внутри себя в черной бездне космоса. Шум вьюги. Треск огня. Глушь. Покойно и уютно. Он почувствовал себя собакой, дремлющей в пургу в теплом сугробе. Ему не хватало лишь вечерней беседы с отцом, когда из противоречивого сумбура вдруг отливалась горячая, вся в окалине, брызжущая искрами мысль. О чем они спорили в прошлый раз? Козлов утверждал, что сегодня свобода для мира и человечества невозможна, гибельна, потому что дикая свобода нарушает необходимые для выживания законы. О свободе вспоминают, когда нужно что-нибудь сломать, разрушить. Расчистить место для нового рабства. Где деньги, там нет свободы. Где власть, там нет свободы. Где толпа, там нет свободы. Любая революция, любой переворот, любая буча начинается с грехопадения. С преступления против свободы во имя свободы. Разве не так? Все кричат о свободе, и всем наплевать на мою свободу. Свобода разная бывает. И добрая, и злая. Есть люди, которым свобода нужна лишь для того, чтобы меня сделать своим рабом. На хрена мне ваша свобода, если меня лишают человеческого достоинства? Возможна только одна свобода — свобода разума. Освободить человека — освободить его разум от чужих мыслей и научить думать самостоятельно. Тебе нужно научиться жить одному. Свобода — это одиночество. Никто, кроме тебя, тебя не освободит, никто, кроме тебя, тебя не сделает рабом. Никто, кроме тебя, не может заставить тебя что-то сделать или не сделать. Свобода — освобождение от самого себя. Души от тела. Ты думаешь: свобода — делать то, что тебе хочется? Нет. Свобода — не делать того, чего тебе не хочется. Почему я должен жить, как муравей? Только потому, что я муравей? Козе понятно. Вот только если все муравьи освободятся от себя, муравейнику конец. По-твоему, самый свободный человек — это бомж? А кто тебе сказал, что свобода — чай с малиной? Ничто так не угнетает человека, как свобода. Она — наркотик. Стоит один раз почувствовать и — полная зависимость. Свобода неизлечима. Ломать будет всю жизнь. А зачем она тогда нужна? Разные вещи — личная свобода и свобода для всех. Сегодня свобода для всех — вранье. Свобода отдельного человека — крест, который он тащит, чтобы приблизить настоящую свободу, когда человек из твари станет творцом. Богом. Это уже не философия. Это философская сказка. А сказок нет. Есть только предчувствие. Все, что возникает в человеческой башке, рано или поздно становится скучными, привычными вещами. Свобода — это как Бог. Одни говорят — есть. Другие — нет. Но никто ее еще не видел. Быть свободным — быть Богом. Свобода — форма существования Бога. Если зверь стал человеком, почему человеку не стать Богом? Человек обязан стремиться стать Богом. Только так он сможет остаться человеком.

Да, философия — последнее утешение для неудачников.

Шумела буржуйка. Бредил, отвернувшись к стене, Козлов. Вечерняя тоска заполняла квартиру.

По метельным улицам брели седые мамонты. Они шли друг за другом нескончаемой вереницей. Не отворачивая морды от колючего снега. Подталкивая бивнями замешкавшихся на перекрестках. Безмолвные, как солдаты в строю. В спящем городке, сотрясаемом бесконечным стадом, звенели стекла в окнах и посуда в шкафах.

Козлов был зажат косматыми, холодными телами в центре бредущего в неизвестность стада. Он тоже подталкивал бивнями идущих впереди, и его подталкивали. Он задыхался, в гневе пытаясь вырваться из потока живого холода, из топота и шуршания, хриплого дыхания. Но вырваться было невозможно. Лавина тел уносила его все дальше в ночь. Ярость зажгла его, и шерсть стала пламенем. Он сгорал, сотрясаясь от холода, и замерзал, сгорая.

Мертвый город доживал свой век по инерции, без цели и смысла. Как петух с отрубленной головой.

— Да куда ж мы его положим, родной мой, — обиделся румяный человек, которого Руслан по одежде принял за главного врача, — если у нас весь корпус разморожен? Разве что в морг. Морг работает, там тепло не нужно. А больных мы еще в январе, после Нового года по домам распустили.

— А что же теперь делать? — растерялся Руслан.

— А не болеть, — охотно подсказал человек и похвастался: — Мне вон скоро шестьдесят, а я, что такое грипп, не знаю. Спроси почему? Не пью — раз, не курю — два и каждый день головку чеснока съедаю.

— Это понятно, — согласился слегка опешивший Руслан, — ну, а если заболел?

— Так это, родной мой, тебе к врачам надо. Только у нас врачей с гулькин нос осталось. Одни пенсионеры. Вся молодежь на север укатила, куда раньше ссылали.

— А вы кто?

— Я-то? Я-то истопник, — с гордостью представился румяный человек.

— Что ж вы топили-то так плохо?

— Топили хорошо. Уголь быстро кончился.

Пустующую больницу с мертвым городом соединяла тропа, проходящая через лесопарк. На залитой лунным светом поляне Руслан почувствовал пристальный взгляд. Среди сказочных скульптур, вырубленных из дерева, волна сугроба захлестнула ржавый остов катера. Ковчег, заброшенный в чащу северного леса. Тихо. Он оглянулся. Метрах в пятидесяти от него стояла большая собака. Несколько раз он свистел ей, приглашая идти рядом по ночной тропе, но она предпочитала держать дистанцию. Даже хвостом из вежливости не помахала.

Проводив его до конца парка, собака села у последней березы и, подняв голову, завыла.

Отчего, воя, волки смотрят на небо?

Руслан запрокинул голову. Древняя жалоба зверя. Столб света от фар одинокой машины. В зеленой бездне над одичавшим парком и развалинами мертвого города, где сейчас умирал его последний житель, висел золотой шар, окруженный ореолом — холодной ночной радугой. Все было так безысходно и так прекрасно, что он позволил себе то, что можно позволить, когда ты один. Совсем один. Он заплакал. Приступ внезапного, беспричинного счастья наполнил его легкие волчьим воем, и отчаявшаяся душа в крайнем своем, невыносимом одиночестве слилась со скорбной судьбою мира.

Никто еще не составлял инструкции для предателей. Но когда-то она непременно появится. И первым ее пунктом будет: если ты, гад, решил бросить беспомощного человека, делай это сразу. Замешкаешься на секунду, чтобы подать стакан воды, и ты пропал.

Предательство и преданность — не просто похожие слова. Между ними, несомненно, существует связь. Как в песочных часах. Даже в душе прирожденного предателя, самого эгоистичного сукиного сына есть пустоты для верности. В этом мире нет ничего приятнее, чем, отрешившись от себя, спасать другого человека. Варить для него суп из китайских пакетиков быстрого приготовления, просыпаться в тревоге среди ночи, вслушиваться в тяжелое дыхание и топить, топить круглые сутки маленькую буржуйку. Но что же в этом может быть приятного? Только то, что за этими заботами забываешь о себе, и они дают право отдохнуть от своих проблем? Отчего из двух заболевших людей легче переносит болезнь тот, кто лечит другого? Нет-нет, в этом есть особая радость. Именно радость. Невидимая рука ложится на плечо, и кто-то в самые тяжелые минуты говорит: мужик, ты делаешь то, что должен делать. Это как древний инстинкт, которому невозможно сопротивляться, который делает тебя сильным. Ведь что такое стать сильным? Защитить слабого. Спасти беззащитного. Даже малыш в эти мгновения чувствует себя Гераклом. Сыном Бога. В нем впервые просыпается отец. Защитник. Ты защищен радостью, когда делаешь то, что должен делать человек. Конечно, есть изнеженные душевным комфортом люди, ни разу не испытавшие жертвенного счастья спасать другого человека. Впрочем, среди подобных особей встречаются и другие извращения. Но отчего эгоистичные, себялюбивые люди полны уныния, цинизма, брезгливого пессимизма? Они брюзжат, они недовольны всем миром, они раздражительны, обидчивы, желчны, злы беспричинно. Отчего, если все личные запасы любви и заботы они направляют исключительно на себя? Да именно оттого, что лишают себя радостей самоотречения. Спасатель чуть ближе к Спасителю. Спасая, спасаешься. Спасется только спасающий. Тебе кажется, ты никому не нужен? Значит, ты никого не спасаешь.

Грач потрогал лоб Козлова и сказал:

— Если бы такой жар да у вашей печурки был. А то жрет много, а толку мало. Полено бросишь, пых — и нет. Как камыш. Надо бы вам водяное отопление поставить. — Он обстукал костяшками пальцев холодные трубы и батареи, попутно рассуждая: — Этот стояк отрезать и заварить. Здесь закольцевать. Сюда печь с котлом врезать. Работы на час. Зато с вечера протопишь, до утра заботы нет.

Руслан рассердился: что зря говорить, где ее возьмешь, печку?

— Да проблем нет. За пятнадцать тысяч Пышкин на одной ноге прискачет.

На обратную дорогу у Руслана оставалось пять тысяч.

— Тоже деньги, — нахмурился Грач, напяливая треух, — ничего, поторгуемся. А то вымрет Бивень, как мамонт.

Через час за окном загрохотало железо. Руслан помог втащить мужикам сварочный аппарат, массивную, как башня танка, металлическую печь, и трезвый, а потому жутко деловой Грач сказал сурово:

— Три тысячи будешь должен мне. Давай деньги. — Отслоив бумажку, протянул: — Дуй в «дежурный». Значит, так: возьмешь «Медведя» и полбулки хлеба.

Когда Руслан вернулся, квартира была полна сизого дыма, запаха карбида и сгоревшего металла, шелеста горелки и густого мата. Козлов был накрыт куском рубероида, по которому пощелкивали искры.

— А не зажарить ли нам птеродактиля? — размечтался повеселевший Грач, потирая в предвкушении руки.

— Да ну, — испугался Руслан, — батя нас самих потом поджарит.

— Если оклемается, — мрачно утешил его Грач. Взял со стола чебака и с треском разломил, разбрызгивая чешую. Попробовал мясо с ребрышка и поморщился.

— Ты что — рыбу вверх головой сушишь? — спросил он в великом потрясении.

Мужики приостановили сварочные работы и с суровым презрением посмотрели на Руслана.

— Какая разница, — легкомысленно ответил тот.

— Рыбак, твою тещу! — возмутился Грач. — Запомни раз и на всю оставшуюся жизнь: рыбу сушат вверх хвостом. А это, — он потряс разорванным чебаком, — не рыба!

Пристально посмотрел Руслан в пустую кастрюлю, посмотрел на многодетную мать Машку, в недоумении обнюхивавшую постный воздух, на гордого пеликана Петьку, теребящего его за штаны, взял гитару и пошел на базар.

Идет по оторвановской улице, а на каждом третьем из ворот мелом написано: «Продается». Снежок падает. Тихо. Безлюдно. Собаки стаями бегают, смотрят на него без уважения.

Оглянулся: мертвый город, как в глухой снеговой пещере. В воздухе поблескивает морозная взвесь. Снежная пыль занавесила пугающую пустоту неба и сделала мир меньше, уютнее и печальнее, а живые существа больше и ближе друг другу. Судя по пороше, с утра, кроме собак, по улице никто не ходил. Согнутая в бумеранг старушка, намечая путь бамбуковой лыжной палкой, торила тропу навстречу. Облезлая дошка, шаль, торчащая капюшоном, и негнущиеся пимы придавали ее фигуре забавный и одновременно жалкий вид. Встретившись, не подняла глаз, но, пройдя мимо, остановилась и долго смотрела вслед.

Базар — единственное место в городке, где еще как-то теплится жизнь. Помимо кладбища, разумеется. Но поскольку старикам еще не выдали пенсии, теплится она еле-еле. Мужик обметает рукавицей розовые ломти мяса. Мороженые окуни пирамидками навалены прямо на снегу. Заснеженные бабки застыли перед мешками с жареными семечками. У каждой на голове боярская шапка снега. Синицы, воробьи и сороки с оград, деревьев и крыш переговариваются, советуются, как бы чем без ущерба для здоровья поживиться на халяву. Старик безуспешно пытается продать всякую рухлядь — ржавые вентили, ключи без замков, драные бутсы, оба на правую ногу и разных размеров, детали от швейной машинки, старинный магнитофон, велосипедную цепь, фотобачок без крышки. Под навесами пестрый иностранный товар. Тоже барахло, но в упаковках ярких, как перья тропических птиц. Широкозадые, плечистые, прямоглазые челночницы в шерстяных заиндевевших гамашах отбивают чечетку. Особая рыночная порода людей, произошедшая из бывших ударниц, активисток, передовиков производства. Героический труд, превративший их самих в подобие безразмерных, туго набитых товаром китайских сумок, еще ждет своего певца. Нам же остается лишь пожалеть этих несгибаемых женщин, пожертвовавших личной жизнью ради скромного достатка своих семей. Возвращаясь с барахолок чужедальних городов, они не могли вспомнить ничего, кроме цен на товары.

На футляре аккордеона сидел одичавший интеллигент, скорее всего учитель пения. Мрачно посверкивая круглыми очками разночинца, он с элегантностью скрипача точил о брусок узкое и длинное лезвие ножа. Зловещий звук производился в целях рекламы, дабы обратить внимание возможных клиентов на табличку в багетовой рамке, висящую на груди: «Услуги квалифицированного забойщика крупного рогатого и крупного безрогого скота. Безотходная обработка туш. Цена договорная. Возможны варианты: мясо, сало, требуха. Музыкальное сопровождение свадеб, похорон и других торжеств». Солдатский полушубок и серые валенки в бурых пятнах. На седых, по плечи, власах — каракулевая папаха. Дед Мороз, уволенный по сокращению штатов.

Встал Руслан рядом с жизнерадостной, улыбающейся мордой свиньи и рулоном сала, над которым заснеженным пиком Хан-Тенгри застыл мужик в тулупе. Желтогрудая, потерявшая страх и совесть синичка топчется на вершине заснеженной шапки и с вожделением смотрит на бело-розовые залежи сала и чистенький пятачок. Раскрыл Руслан чехол, стоит, ждет покупателя. Только видит — вряд ли дождется. Народ все больше пенсионного возраста и, похоже, прохладно относится к тяжелому року.

— Последнее дело инструмент продавать, коллега, — выводя ножом по бруску душещипательную мелодию, осудил Руслана профессиональный убийца с музыкальным уклоном. — Человек без инструмента разве человек? Так, существо.

Руслан смутился и спрятал гитару в чехол.

Однако меняла, которого все звали очень странно — Лупльдвасать — заинтересовался инструментом. Дремал он у самого входа на раскладном стульчике с картонкой в руках, на которой было написано одно слово: «Меняю». Не скоро из дальних краев наедут в отпуска молодые степноморцы с рублями и долларами. Но с утра приходил меняла с рыбацким стулом и садился в надежде на удачу у врат рынка. В ковбойской шляпе поверх лыжной шапочки, дубленке и унтах. Долго, борясь со сном, присматривался издали к инструменту. Наконец с усилием, как штангист рекордный вес, поднял собственный живот, подошел, покружился и спрашивает:

— Скоплосиш?

— Двести пятьдесят долларов, — хмуро ответил Руслан.

Меняла взял товар, вытащил инструмент из футляра и прикинул на вес.

Черная гитара в руках мужика на фоне белого снега, дымов из печных труб, полушубков, шалей, саней, валенок и свиных ляжек смотрелась странно, как летающее блюдце над акиматом.

— Двасать, — сказал меняла, будто сделал великое одолжение.

Руслан молча взял гитару за гриф и потянул к себе. Меняла не отпускал.

— Трисать. Больсенитонедас. Баба Уся, купи гиталу, — крикнул он старушке, спящей над запорошенным снегом мешком с семечками.

Баба Дуся встрепенулась, вспугнув воробьев, и, сердито посмотрев на менялу, Руслана и инструмент, охотно согласилась:

— Ага, только гитары мне и не хватало.

Руслан снова потянул гитару к себе:

— Футляр и то больше стоит.

Меняла цепко держал ее.

— Тлисапять.

Гороподобный мужик в тулупе, хозяин свиной головы, повернулся. С шуршанием с кожаного треуха лавиной обрушился снег. Перепуганная синица улетела прочь. Взял мужик гитару и положил рядом со свиной головой на прилавок.

— Пятьдесят, — сказал он мрачно.

— Я покупал за триста, — попытался возразить Руслан.

— Пятьдесят пять и голова в придачу.

Руслан посмотрел на довольную рожу свиньи, вздохнул и махнул рукой. Торговаться времени не было. Поди, печь уже прогорела.

— У человека без инструмента остается только шляпа, — с высокомерной горечью прокомментировал сделку киллер-музыкант, пробуя ногтем лезвие.

Пришел Грач. Принес мороженых окуней. Посмотрел на Козлова, удивился и сказал с осуждением:

— Э, да Бивень никак за асфальт собрался. Зря мы на печь затратились.

Посвистел задумчиво.

— Не свисти, — призвал его к порядку поднаторевший в народных приметах Руслан, — кого-нибудь из дома высвистишь.

— Слушай больше старух. Чем быстрее передохнем, тем больше пользы родине, — отмахнулся Грач, однако свистеть перестал. — Надо за Мэлсом идти.

В маленьком худеньком, ласково улыбающемся человеке Руслан узнал попутчика, изучавшего в дороге английский язык. Человек поздоровался, снял шубейку и малахай, извлек из карманов бумажные кульки и разложил их на столе. Причесался обломком женской гребенки. Свитер с разноцветными латками на локтях. Седые волосы по плечи. Юноша-старик. Нечто среднее между Эйнштейном и индейским вождем. Посмотрел издали на Козлова и спросил:

— Чайник есть? Поставь воду на огонь.

— Вы врач? — осторожно поинтересовался Руслан.

— Всякое образование на девяносто процентов самообразование. Я геодезист, — ответил маленький человек и улыбнулся. — Давно куришь? Почему не бросишь? Силы воли нет? Э, зачем так говоришь? Минуту не курить можешь? Значит, бросишь. Я молодой был — тоже много курил. Две пачки в день. Пять раз бросал.

— И всякий раз удачно, — поддержал его Грач.

— Первый раз бросил обманом. Организм обманул, — пояснил народный целитель, высыпая в чайник сушеные травы, отчего запахи леса и поля смешались в чудный коктейль с миазмами пеликана Петьки, — стал много селедки есть. Жажда появилась. Пить хочу, курить — нет. Три месяца организм обманывал. На селедку смотреть не мог. Врачи сказали — вредно так бросать, диабет мог заработать. Однако год после этого не курил. На сенокос поехали. Сидим вечером у костра, а дед Симонов из районной газеты вот такую самокрутку свернул. От уголька прикурил да как пыхнет в мою сторону. Самосад! Да и по рюмочке пропустили. Вот я и попросил: «Деда, скрути и мне». Как не бросал. И недели не прошло, а мне опять две пачки на день мало. У других легкие от никотина быстро очищаются, а у меня сразу сажей, как печная труба, забиваются. Плохо мне. Дышать не могу. Голова болит. Бросать надо.

— И побежал за селедкой, — предвосхитил события Грач.

— Э, нет, — поднял палец вверх Мухамеджанов, — организм дурак, но второй раз его не обманешь. Я воду применил.

— Какую воду?

— Обыкновенную. Но очень холодную. Специально отпуск зимой взял. Захотелось курить — выбегаю голым на мороз и обливаюсь из ведра.

— Бр-р-р-р! — зарычал Грач и головой замотал.

— Вот организм и думает: ага, захочу курить, он меня снова обольет. Лучше с ним не связываться. За месяц желание пропало. Два года не курил. Потом старого друга встретил. Пошли на речку. Банка пива в родничке. Жара. Пиво холодное пьем, детство вспоминаем. Хорошо! А он закуривает «Казбек», да как пыхнет…

— Понятно, — сказал мечтательно Грач и полез за сигаретой.

— Третий раз — самый приятный был. По реке на плотах плыли. Было нас восемь человек, и только двое — я да Колодник — курили. Отплываем. Колодник распечатал пачку «Стюардессы», вытащил сигарету, прикурил. Остальное в воду бросил: все, говорит, последняя. Я — в карман. Достаю мятую пачку «Шипки». Смотрю — а в ней одна сигаретка. Да и то наполовину выкрошена. Тоже закуриваю, а пустую пачку в реку бросаю. И что ты думаешь? Колодник в тот же год закурил, а я пять лет держался. Была у нас в геодезической партии такая роскошная женщина. Мира Лапшина. Человек-праздник. Весь коллектив споила. А курила как красиво! Пальчик отставит, на фильтре — след от губной помады. Сидим после работы в «Волне», отдыхаем, и тут она в мою сторону тоненькой струйкой подула…

Крепившийся до этой струйки Руслан заволновался, сунул в рот сигарету и полез в печку добывать уголек.

Вздохнул Мухамеджанов: трудно проповедовать в вертепе, но продолжил битву с никотиновой зависимостью.

— А потом уже навсегда бросил. На одной психологии. Такой метод, хоть клинику открывай. Надо представить, что ты ДОЛЖЕН сделать то, чего тебе делать не хочется. Вроде того, что руку себе отрезать. Или, допустим, есть у тебя такой человек, с которым ты на одном поле не сядешь, а ты ДОЛЖЕН съесть его дерьмо.

— Тьфу на тебя и на твою методу! — сморщился Грач, поплевал на окурок и бросил его в печурку.

— Ага! Не нравится! — обрадовался Мухамеджанов. — А ты ДОЛЖЕН. Но можешь и не есть. Если курить не будешь. И так приятно бросать курить, просто удовольствие.

— Болтай, болтай, мы сказки любим, — поощрил его Грач и, скривив циничную гримасу, стрельнул сигарету у Руслана.

— Есть у меня одна задумка, — отмахиваясь от дыма, задушевно сказал искоренитель зла, — лечебная водка и лечебные сигареты. Никаких уколов, никаких таблеток. Человек как пил, так и пьет, как курил, так и курит и неожиданно для себя бросает курить и пить. А? Есть у меня на примете одна травка…

Грач оторопел от такого коварства и поперхнулся.

— Ты еще не запатентовал идею? — спросил он, откашлявшись. — Смотри, Шумный с Акопяном узнают — киллера подошлют. Алкаши-испытатели не нужны? Я согласен во имя науки водку на халяву попить. Жертвую собой ради человечества.

— Вот сколько тебе лет, Грач? — со скорбным участием посмотрел на него народный целитель.

— Да уж скоро полтинник, — с печальной гордостью ответил тот.

— Пацан еще, а по лицу не меньше семидесяти.

— Жизнь тяжелая была.

— Жизнь здесь ни при чем. Доктор Айболит что пел: это даже хорошо, что нам очень плохо.

— Дурак твой доктор Айболит.

— Не скажи! — в глазах лекаря засветились веселые искорки вдохновения. — Плохая жизнь очень даже полезна для здоровья! Голодом и холодом лечатся. Человек изнеженный умрет, а нас хоть дустом трави — выживем. Не от тяжелой жизни стареют. Человек сам себя губит. Меньше надо водку кушать и табак курить, а не на тяжелую жизнь жаловаться. И по пустякам не расстраиваться.

— Страну развалили — пустяки? — угрюмо вскипел Грач.

— Катастрофа, конечно. Но сравнить со взрывом солнца — не такая большая, — стоял на своем народный целитель. — Да и взрыв звезды — пустяк по сравнению со столкновением галактик.

Мысль была странная, вздорная и обидная. Но спорить сраженный глобальностью мышления оппонента Грач не стал. Лишь хмуро посмотрел на улыбающегося в ожидании контрдоводов веселого старичка и пробормотал внушительно, но непонятно:

— Так-то оно так, но опять же… Обидно. Всю жизнь ты, допустим, корячился, а какой-то раздолбай за твой счет живет.

— Не надо завидовать. Зачем убивать себя завистью? Лучше радоваться за других, чем завидовать. За себя когда порадуешься? А если за других чаще радоваться, больше здоровья будет. Надо радоваться. Даже за тех, кто тебя обворовал. Хоть какая-то польза. Надо чужое счастье как свое переживать. Человек одну секунду живет. И как только умудряется за эту секунду стать несчастным?

Напоил Мухамеджанов Козлова отваром и стал одеваться.

— Забавный старичок, — сказал, проводив его, Руслан.

— У, еще какой забавный! — поддакнул Грач. — Сам себя от рака вылечил. Врачи на него рукой махнули, отправили домой умирать, а он умирать не захотел. Каждый год по месяцу ничего не ест, только воду из родника пьет. По утрам холодной водой на снегу обливается. По лесам, как олень, бегает, травы, коренья собирает. Синюю глину нашел. Глину ест. Мыло не признает. Песком обтирается. Квадратные помидоры выращивает. Зачем ему квадратные помидоры?

Дом Мэлса Мухамеджанова стоял в тупичке у самой рощи, между школой и мрачными развалинами общественной бани, погребенной под горами шлака. Типовой особнячок, слегка реконструированный хозяином. Материалы, пошедшие на ремонт, говорили о невеликом достатке. В основном это были бортовые доски со старых кузовов. Но при этом жилище и двор составляли гармонию. Дом был функционально красив. Соразмерен. В продуманной простоте и прочности строений проглядывался японский стиль. Палисадник — кусочек северного леса. Руслан узнал калину, боярышник и шиповник. Остальные деревья и кустарники, видимо, также относились к разряду лечебных растений. Крышей хозяйственных пристроек служила теплица. Вдоль стен выложены поленницы дров. Стожок сена под снегом, словно облит сметаной. Все, что видел Руслан, можно было назвать нищетой. Но нищета эта была чиста, опрятна, аккуратно залатана, и оттого ее уже нельзя было назвать нищетой. Скорее, благородным аскетизмом.

Невероятных размеров пес, дремавший в клетке, достойной льва, встал на ноги. Долгое, нарастающее рычание завершилось троекратным, оглушительным лаем. Лай перешел в рычание. Просто Шаляпин среди собак.

— Проходи, не бойся, — донеслось с веранды.

Пес встал на задние лапы, потрясши передними сетку-рабицу.

Веранда представляла собой столярную мастерскую. Вкусно пахло морозцем и стружкой.

— Да вот табурет старуха заказала, — объяснил Мухамеджанов.

Руслан поднял тонкую и длинную, как лента, стружку и посмотрел на свет. Хоть в окна вставляй. Взял с верстака ножку, полюбовался узором. Гладкость дерева приятно поразила его. Словно дотронулся до женской руки. Пазы были выдолблены с точностью, допустимой для космических аппаратов.

— Вы этот табурет прямо как скрипку делаете.

— Люблю построгать, — сознался, словно оправдываясь, Мухамеджанов. — Знаешь самое лучшее лекарство? Радость. Лучшего лечения нет. Только радость чистой должна быть. Другой выпьет и радуется. А это дурная, грязная радость. Один вред от нее. Чистая радость — что-то сделать своими руками. В лесу ягоды собирать — радость. Хорошее дело для хорошего человека сделать — большая радость. Эту радость, как жир, надо в себе копить. Плохие времена без радости не пережить.

Внутренность дома была заполнена тоскливой пустотой. Кроме гнетущей тишины и самых необходимых предметов, в комнатах ничего не было. Даже занавесок на окнах. Старушка в халате и шали странно посмотрела на Руслана и не ответила на приветствие.

В темном углу на деревянном диване лежал густо обросший черной бородой человек. Цвет его лица и то, как он лежал, испугали Руслана. Неподвижно, расслабленно, уставившись отрешенным взглядом в потолок. Руслану показалось, что это покойник, но на всякий случай он поздоровался и с ним. Человек не ответил.

— Проходи в мой кабинет, — пригласил Мухамеджанов, открывая застекленную дверь, и Руслан попал в другой мир.

Стены маленькой комнаты, исключая дверной и оконный проемы, сплошь до потолка заставлены книгами, кореньями, банками, мешочками. Посредине — круглый стол без скатерти, на котором лежат две стопки ученических тетрадей. Одна чистая, другая исписанная. Между ними — раскрытая, наполовину заполненная крупными старческими каракулями. Березовый чурбак вместо стула. У окна, под лимонным деревом — топчан. Запахи леса и библиотеки. Из окна, занавешенного золотыми тропическими плодами, виден сугроб, осыпанный пеплом, и изнанка глухого забора.

— Кто это? — шепотом спросил Руслан.

— Сын, — громко ответил хозяин.

— Заболел?

— Нет. Просто лежит. Пятый год уже лежит. Программистом в РИВСе работал. Организацию закрыли. Невеста уехала. Пришел — лег. День лежит, другой лежит. Хватит лежать! Устал, говорит. Думали: полежит, пройдет. Нет, не встает. Чем больше ничего не делал, тем больше уставал. Я с ним разговаривал, старуха на него кричала — лежит, молчит, смотрит в потолок. Бриться перестал, зубы чистить перестал. Мыться перестал. Кроме хлеба и воды ничего не ест. Раз в неделю в туалет идет, штаны рукой держит. Резинка пять лет назад лопнула. Тапочки не надевает, сапоги не надевает. В грязь, в снег — босиком. А потом ложится с грязными ногами и смотрит в потолок.

— Понятно — депрессия. Лечить не пробовали?

— Если человек не хочет вылечиться, никто его не вылечит, — вздохнул народный целитель и пожаловался: — Одни лентяи в семье. Прямо сонное царство.

— А сколько ему лет?

— Тридцать три.

Руслан смотрел через стеклянную дверь на бородача, достигшего возраста Христа, гадая о смысле великого лежания, пятилетнего изучения трещинок на потолке.

— По чайной ложке на стакан кипяченой воды три раза в день, — протянул ему баночку Мухамеджанов. — Ты тоже пей. Бледный очень. Не помешает. Курить бросай.

Неприлично заглядывать в чужие рукописи, но Руслан не удержался:

— Мемуары?

Лицо старика осветилось озорной иронией.

— Гении не должны оставлять мемуаров. Их жизнь должна оставаться тайной, как у Гомера и Шекспира. У великих нет биографий, только дела. Полезную книгу хочу написать, — целитель перестал улыбаться и, тяжело вздохнув, разъяснил: — Какие человек за свою жизнь ошибки делает, по годам — с рождения до смерти. Неправильно живем, много ошибок делаем, а потом детям как мудрость передаем. Много у человечества заблуждений накопилось.

Руслан почесал нос, пытаясь скрыть улыбку. Его развеселила забавная затея неукротимого старика из захолустья исправить пороки всего человечества.

— Книгу сейчас трудно издать, — сказал он, — разве только за свой счет.

— Сейчас не нужна, потом пригодится, — ответил Мухамеджанов с грустным оптимизмом, — хорошее дело не пропадает. Тяжело идет. Мысли есть, а дара слова нет, — и неожиданно рассердился: — Неужели так трудно правильно спать, правильно есть, правильно ходить, правильно одеваться, правильно говорить, работать без спешки, с удовольствием? Не умеем работать. Через силу работаем, по нужде. Надрываемся, сами себя камчой подстегиваем, загоняем. А кто совсем работать не любит, в начальники выбивается. Чтобы мешать тем, кто умеет работать.

Они вышли на крыльцо. В тесном дворике, как арестант на прогулке, ходила по кругу красная корова. Старушка стояла в центре и, вращаясь вокруг собственной оси, направляла ее хворостиной. Хозяин цыкнул на пса. Тот с недоумением посмотрел на него и лег. Но рычать не перестал. Утробные звуки сотрясали волкодава-чревовещателя, словно на холостых оборотах работал трактор.

Руслан попрощался, но у калитки остановился.

— Знаете, — сказал он, — я, кажется, придумал, как его растормошить. Я сейчас.

Вернулся Руслан через полчаса.

— Наклейте это на потолок над его головой.

Мухамеджанов развернул скрученную в трубочку иллюстрацию из старого «Огонька» и долго смотрел на Мону Лизу. Она его пересмотрела. Насмешливо проницательный взгляд ее говорил: мы не знакомы, но я знаю о тебе все.

— Я что-то гитары не вижу, — сказал Козлов.

— Гитара? Зачем нужна гитара без электричества? — Руслан махнул рукой. Жест был полон разочарования, досады и пренебрежения. Ему не хотелось продолжать этот разговор. Гулко и резко звучали слова в бетонной пустоте квартиры, лишенной бытовых шумов и ненужных, но уютных пустяков, поглощающих звуки: покрывал, штор и цветов на окнах.

— Никто из стариков не заходил, пока я валялся? Это хорошо.

— Почему тебя зовут Бивнем? — спросил Руслан.

С подозрением покосился Козлов на Руслана и сказал с неудовольствием:

— Спроси у тех, кто зовет. Наверное, Яшка Грач насвистел? Баламут.

— Ну, извини.

— Да чего там. Зовут и зовут. Какая разница? Хотя, — задумался он, — имя — это как аванс, а прозвище — получка. Прозвище за особые заслуги перед человечеством дается. За выполненный объем работы. — Он ощерился и показал пальцем дыру, чернеющую на месте клыка. — Дело давнее. Случилась командировка в область, и зашел я как-то в ресторан. С дамой. Полез в карман рассчитываться — кошелька нет. И занять не у кого — ни одного знакомого. Отвел в сторонку официанта, спрашиваю: «Золотом возьмешь?» Расшатал зуб и вырвал с коронкой.

— Чем же ты его вырвал? — не поверил Руслан.

Козлов продемонстрировал руки, на одной из которых отсутствовал мизинец.

Руслан внимательно осмотрел пальцы с желтыми от никотина ногтями.

— И вот что интересно, — не первый раз удивился старому обстоятельству Козлов, — никого из земляков в ресторане не было, а стоило вернуться домой, все уже знали: Козлов золотым бивнем в ресторане расплатился.

— Ну, один-то земляк был, — возразил Руслан.

— Пойдем к отшельнику, — сказал Козлов, забрасывая за плечи рюкзак, — далеко, конечно, но таких окуней ты в жизни не видел.

— Кто такой отшельник?

— Враг человечества. Живет один на Ильинском острове. Рядом со старым кладбищем. Питается рыбой и никого на ружейный выстрел не подпускает.

— А нас подпустит?

— А зачем он нам нужен? Мы не в гости к нему пойдем. Мы на клевое место пойдем. Там под водой озерко есть секретное, затопленное. Глубина, конечно, коряги. Но горбач в самой чащобе и обитает.

Мартовская ночь, морозная и в то же время влажная, лежала над морем. Хруст снега летел к звездам и, отразившись от хрустального свода, возвращался назад. В лунном свете ровными швейными строчками темнели на снегу свежие следы лисички, дозором обходящей лунки в поисках забытых рыбешек.

— Красиво, — поделился впечатлением Руслан.

— Красиво, — охотно согласился Козлов, — и чем темнее ночь, тем красивее.

— А что этот отшельник, откуда он?

— Местный мужик, ильинский. Когда деревню утопили, как котенка в луже, в Городецкий переехал. Вместе с домом. Комбайнером работал. Героя получил. То ли больше всех хлеба намолотил, то ли новый метод придумал, не помню. А когда все посыпалось, у него тоже жизнь и так, и сяк, и наперекосяк пошла. Дом сгорел. Не знаю, что уж там еще случилось, только тараканы в башке завелись. С Богом разговаривает. Давно с головой в разводе живет. Вырыл землянку на Ильинском острове, рядом со старым кладбищем, отгородился от всего человечества и бедует один.

— Чем отгородился?

— Плетнем. Говорят, золотой колокол нашел, вот его и заклинило.

— Колокол?

— Да так, местная легенда.

Добрались затемно. Пришлось подождать, пока можно было определить тайные ориентиры на берегу и острове, в перекрестии которых обнаруживалось невидимое озеро. Козлов пробурил сразу несколько лунок, чтобы подобраться к окуню методом минометного обстрела.

— Истончал лед, — поделился он наблюдением и предупредил: — Ближе к берегу полынья скоро откроется.

Руслан ни разу не был на зимней рыбалке.

— Наука невелика, — успокоил его отец, — насаживаешь на мормышку бормаша и опускаешь в лунку, опускаешь, пока леска не ослабнет. Чуть-чуть над дном приподнимаешь и ждешь, когда кивок клацнет. Можно немножко подразнить, подергать. Он — хищник, на движение реагирует.

— Интересно, куда на зиму червяки деваются? — задумался Руслан, с омерзением нанизывая на крючок бокоплава, похожего на мокрицу.

— На юг уползают, — авторитетно соврал старший Козлов.

Равнодушный, дремал Руслан над лункой, в которой слегка пульсировала, дышала темная вода, пока не почувствовал сопротивление лески. Где-то там, подо льдом, в холодной и темной глубине на тонкой паутине повисла живая тяжесть и пробудила в нем древние инстинкты.

— Пореже руками размахивай, — предупредил его Козлов, — и так торчим, как две трубы над баней. Сейчас налетят, как мухи. Да и пузырь у окуня изо рта вылезет. Глубина здесь большая.

Жутковатое существо глубин, сделанное из ночной тьмы и тумана, извивалось у ног короткой жирной змеей. У существа был лягушачий рот и отсутствовала чешуя.

— Ты смотри, налим, — удивился Козлов.

Руслан, издав вопль дикаря, исполнил танец удачливого охотника.

— Потише, потише, не мельтеши, — охладил его пыл Козлов и огляделся в тревоге. — Налетят сейчас, налетят. Хоть маскхалаты надевай. Подсек и стал перебирать леску руками, как сурок, который чешет себе живот. За сотню метров не разберешь, что он делает и делает ли что вообще. Темно-зеленый окунь, широко раскрывая рот, запрыгал, как на сковородке, обвалявшись в снегу, словно в муке.

— Да кому здесь налетать? Нет никого, — беспечно ответил Руслан.

— От жадных глаз не спрятаться. Они всегда за тобой подглядывают.

Люди, которые плохо думают о других, чаще всего, увы, оказываются правы. Клев был невероятный. Лунки обрамляли круги из живой зелени. Руслан размахивал руками, как дирижер симфонического оркестра. Но со стороны Степноморска на приличной скорости к ним уже мчалась «Нива». В бинокль они, что ли, из окопа наблюдали? Козлов вскочил на ноги и стал энергично отмахивать руками: влево, влево, козел, сворачивай. Но «Нива» ему не верила и мчалась по прямой. Вылетела на чистый лед и закружилась в вальсе: увидела беду, да поздно. Лопнул под ней темный лед, как оконное стекло под кирпичом, и ушла она под воду. Глупо, страшно и красиво. Носом вверх. А несколько секунд спустя полынья вздулась пузырем воздуха. И тут впервые Руслан узнал о таланте своего предка. Мир содрогнулся от раскатов вдохновенного мата.

— Всплыло! Там что-то всплыло! — перебил он извержение нехороших слов.

То, что всплыло, шевелилось. И очень даже активно.

Козловы наперегонки рванули к полынье.

Под синью мартовского неба, в ослепительном сиянье последнего снега, в темной, как космос, воде барахтался Енко, один из самых фартовых людей Степноморска. Удачливые, они всегда всплывают.

Руслан лег на тонкий, с живыми пузырями воздуха лед, зеленоватый, как стекло шампанского, и пополз навстречу судьбе. Он полз бы еще быстрее, если бы догнавший его Козлов не вцепился, матерясь, в его ногу.

— Ну и глубина, — поделился, отфыркиваясь, впечатлением Енко, — чуть у самого пузырь изо рта не выскочил.

Судя по квадратным глазам, был он изрядно напуган, но держал себя в руках и даже пытался руководить собственным спасением.

— Не торопись, Ович, сбегай за буром. Надо его в крепкий лед ввернуть для подстраховки, а то я вас за собой утащу.

Сине-красный намокший пуховик пузырился, капюшон налезал на глаза. Опираясь на локти, не теряя времени, он ломал хрупкий лед, чертыхаясь и отплевываясь. Крепкий северный мужик с завидным самообладанием.

— Тебя только за водкой посылать, — поругал он Козлова.

— Ишь, развыступался, — удивился наглости утопленника запыхавшийся Козлов, вворачивая бур в лед. — Будешь выступать, до мая купаться останешься.

Он накинул на торчащий из снега бур лямку рюкзака, в другую лямку просунул носок валенка. Скинул с себя полушубок и передал Руслану:

— Бросишь этому тюленю — пусть за рукав цепляется, а я тебя подержу.

План был просто замечательным, если бы пимы на ногах Руслана не были столь просторными. Как только Енко потянул к себе шубу, пытаясь взгромоздиться на лед, Руслан был выдернут из валенок и, секунду спустя, плескался в ледяной купели.

— Спасатели, мать вашу! — разволновался Енко. — Замучаешься вас спасать.

Он помог Руслану выкарабкаться на лед, и, поскольку после этой суеты был взломан значительный участок, длины двух Козловых вполне хватило для спасательных работ. Держась за голые красные ноги Руслана, Енко был втянут на лед, как загарпуненный кашалот на борт китобоя.

— Прыгай в пимы и бегом к Отшельнику, — Козлов махнул рукой в сторону острова, — а я свою шубу соболиную попробую спасти.

Енко грузной рысцой припустил к острову. Вода стекала с него, как с половой тряпки. Унты чавкали.

— Со стороны моря заходи, — крикнул вслед Козлов, — увидишь прорубь — выйдешь по тропе к хижине, — и поторопил Руслана, пытаясь ледобуром зацепить плавающий в темной воде овчинный полушубок: — Беги, пока в сосульку не превратился.

Руслан сунул онемевшие ноги в пимы. Они наполнились влагой. Через несколько шагов он почувствовал свежие мозоли. Мерзкий, промозглый холод стягивал кожу, закручивая ее на затылке.

Прищурившись от вонючего дыма, склонив голову набок, Отшельник обухом топора выковывал из медали «За освоение целинных и залежных земель» зимнюю блесну. Наковальней служил камень, зажатый между колен. По старой привычке нелюдимый дед ругался сам с собой. А когда ударял по пальцам, ссора переходила в яростный скандал.

Вторжение мокрых людей его не обрадовало.

— Дверь, дверь, клык моржовый! — проворчал он, не отвлекаясь от занятия.

— Деда, ты зови меня просто: господин Енко, — оскорбился строптивый утопленник.

— Господин — Господь один, а ты клык моржовый, — упорствовал в своем заблуждении упрямый дед.

Ничто уже не могло удивить и напугать этого человека. Загляни в лачугу сам водяной, ему тоже бы досталось как молодому.

— Нам бы, деда, погреться, — смирившись со здешним этикетом, сказал Енко бодрым, хотя и слегка дрожащим голосом, сморщил нос и добавил: — Ап-чхи!

Дед одарил его взглядом исподлобья и проворчал нечто невнятное.

Большую часть тесной хижины занимала печь. Источая блаженный жар, в ней полыхал топляк, твердый, как саксаул. Пламя с синим оттенком. Енко с Русланом сняли с себя подмороженные одежды и развесили по бокам печи. Пришедший позже Козлов в ожидании очереди на просушку бросил свою шубу в угол.

— Ты смотри, — удивился Енко, поправляя пуховик, — не разбилась.

И вытащил из кармана плоскую бутылку.

Отшельник встрепенулся. В тусклых глазах его блеснул интерес к жизни.

— Сел-присел, чтоб не висел, — обратился он к Енко.

— Деда, у тебя стаканы есть? — спросил голый Енко без особой надежды. Он стоял спиной к огню с грустно обвисшим пузом, оглядывая убогое жилище, где не было даже стола. Роль кресла выполняла коряга, но на ней восседал хозяин.

Дед забормотал нечто ироничное, его явно забавляла странная прихоть гостя.

— Ну нет, из горла я пить не буду, — с мрачной гордостью и долей разочарования протянул Енко. — Ап-чхи!

— Зачем же из горла, когда яйца есть? — воспрянул духом Козлов.

Отшельник посмотрел на иностранную бутылку, на коробку яиц, как бы сравнивая их ценность, и забормотал нечто двусмысленное: «Ходят всякие, хрен бы им». Было ясно, что человеку хочется выпить, но выпить он предпочитает с дармовой закуской. Для человека, владевшего островом, дед был большим жмотом.

— Яйца, яйца… При чем здесь яйца? — грустно обиделся Енко.

И голая публика с гордым достоинством посмотрела на Козлова.

Он взял яйцо, осторожно расколупал с тупого конца и выпил содержимое. Получилась изящная рюмочка.

Все повеселели и принялись делать рюмочки из яиц. Дед Игната достал из темного угла жилища помятую алюминиевую кружку. Дунул в нее и протянул Енко.

— Одно плохо, — разлив по яйцам виски, вздохнул Енко, — чокаться нельзя.

Все, кроме Отшельника, заулыбались. А Енко, помрачнев, добавил:

— Давайте, помянем Хохла.

Скорлупка в руках Козлова лопнула, и он спросил с досадой:

— А что с Хохлом случилось?

— Что случилось, что случилось, — рассердился Енко, — а то и случилось — спал Хохол на заднем сиденье.

— Что же ты молчал? — нахмурился Козлов.

— А ты бы что — нырять стал? — ответил вопросом на вопрос Енко. — Там глубина — все тридцать метров. Как получилось: я успел дверку открыть, а с полводы меня пузырем воздуха вытолкнуло. Все перепонки полопались. А «Нива» так и ушла туда.

— Так за помощью надо бежать, — сказал Козлов в некотором недоуменье.

— …голой задницей сверкая, — закончил за него мысль Енко. — Пока добежишь, пока машину найдешь… Как раз к вечеру и вернешься. Ну, приедет Тарара, и что? Его оттуда уже без водолазного костюма не достанешь. Или вместе с машиной. Дохлый номер. Лед сам видел какой. Любой кран провалится, да и где его возьмешь, кран? Хохла, конечно, жалко. Такого напарника мне не найти. Блин, «Ниву» только купил…

— Кто купил?

— Хохол.

— У кого?

— У меня. За полцены отдал.

В безнадежном молчании выпили по яйцу. Напиток в малых дозах пьянил качественнее, не давал впасть в уныние. Одежда, развешенная на печи, парила, увлажняя воздух в землянке. Погоревали, погоревали мужики о Хохле, вспомнили, каким лихим был он и безотказным человеком, пьяницей и охотником до чужих баб, и незаметно перешли от покойника, лежащего в километре от хижины на дне моря, к другим, более веселым темам.

— Не жалко медаль? — спросил Руслан Отшельника, и тот неожиданно внятно заговорил:

— А на хрен она теперь кому нужна? Люди никому не нужны. Не сегодня завтра сдохну. А так хоть какая польза.

Енко наполнил яйцо иноземным напитком и, икнув, покачал головой, не соглашаясь с этой точкой зрения:

— Если тебе медаль не нужна, можно продать, хоть что-то получишь.

— Хрен я чего ОТ НИХ получу, — не поверил ему Отшельник.

— Тут ты не прав, — возразил Козлов. — Как раз именно хрен ты от них и получишь.

Отшельник обнажил дыру рта с двумя желтыми клыками:

— Ты ИХ не слушай, ты меня послушай. Они наговорят. Все врут. Другой кроме своих очков ничего не видел, а врет. Целина… На хрен, мол. А ты мне не рассказывай, ты вон октябрятам рассказывай. Они ничего не знают, они поверят.

— Деда, какие октябрята? — ласково вразумил его Енко. — Не то что октябрят, пионеров давно нет.

— Молчи, болтун, — рассердился дед, потеряв нить мысли. — Чего я видел, ты не увидишь. Как трактора на левобережье загудели, как стали рвать лемехами землю, суслики так и побежали. Тьма. Ступить некуда.

— Куда же они побежали?

— К реке. Топиться. Так и прыгали с кручи в воду. — Старик ткнул крючьями коричневых пальцев в сторону скованного льдом водохранилища и сказал, обращаясь к Руслану: — Как пройдешь через школу, в заборе дыра. Иди прямо, не сворачивая, мимо продмага. За садом, где библиотека, налево в Овражный переулок свернешь. Там на отшибе хата над старицей стоит. Огород без плетня.

— Тяжелый случай, — сказал с мрачной усмешкой Енко.

Случай действительно был тяжелый. Дед все еще жил в старой Ильинке, игнорируя воды, поглотившие ее.

— И что в той хате? — спросил Енко.

— Бездетная женщина ДО ПОТОПА жила. Марией звали. Билеты в клубе продавала. Жаловалась: поставит с вечера стулья к круглому столу, а утром смотрит — стоят как попало. Дверь проверит, ставни на окнах, вьюшку закроет, кота на кухне запрет. Комар без билета не пролезет. А стулья по-другому стоят.

К ней Прохор ходил. Электриком у нас работал, баламут. Уговорила она его. Остался на ночь. Под кровать спрятался. Заснула Мария. Самое темное время пришло. Прохор лежит, усмехается: «Что я под кроватью зря лежу? Пойду разбужу Марию». Тут комната осветилась. Выглянул он из-под кровати, а лампочка-то не горит. Одно сияние без источника. Как бы воздух светится. Сидят за столом четыре старца. Беседуют. Один и говорит: «Что делать с ними будем? Как их нам погубить?». Другой отвечает: «Сами себя погубят жадностью да завистью». — «А как же быть с Ильинкой? Опять расплодятся». — «Утопим».

Тут один из старцев и говорит: «А ты чего под кроватью прячешься, подслушиваешь? Выходи. Садись на пятый стул. Давно тебя ждем». Выполз Прохор. Ни жив, ни мертв. Сел за стол и беседовал со старцами. Перед светом они ему наказали: «Никому про нас не рассказывай». И пропали вместе с сиянием. Вышел Прохор с утра на работу и до обеда молчал. А после обеда не вытерпел, все разболтал. Пять минут не прошло — его током убило. А через три года ПОТОП случился.

Отшельник сурово посмотрел на пустую бутылку, поставил кружку на пол, взгромоздил на колени камень и застучал, выковывая из награды блесну.

Руслан протер запотевшее оконце. Вид преунылый: кусты, кусты, а между ними — запорошенные снегом кресты. Землянка Отшельника, собственно, была одной из могил. Яма со стенами-плетнями, обмазанными глиной. С глиняным же полом. Крыша, крытая нарезанными из земли пластами, напоминала могильный холмик. Только вместо креста над ней торчала печная труба. Ильинка из этого окошка представлялась мифической страной, Атлантидой, которая затонула, не оставив после себя ничего, кроме странных людей, вроде его отца и Отшельника, тихо вымирающих ныне.

Все правильно. Все честно. Жить прошлым — жить на кладбище.

Странно: и Отшельник, и Енко, и отец, и он сам вроде бы находятся в одном месте, проживают одну и ту же секунду, а каждый в своей эпохе. Какое-то слоистое время — одно на всех, но у каждого свое. Старые люди знают то, чего мы никогда не узнаем. Они знают прошлое. По-настоящему узнать то, чего не пережил сам, невозможно. Даже когда мы видим одно и то же, они видят это по-своему, потому что у них глаза смотрят из прошлого. У каждого своя память и своя история.

— Плохим электриком был твой Прохор. Правила безопасности соблюдать надо, — сказал задумчиво Енко. — А что касается потопа, здесь старцы ни при чем. Потоп Козлов устроил. Это же он плотину сооружал.

Сумасшедший старик встрепенулся. Долго сверлил недоверчивым взглядом лохматого гостя и, погрозив ржавым топором, сказал зловеще:

— Недолго стоять твоей плотине. Ой, недолго. Не освятили запруду зэковскую? С трещинкой плотина-то. Зазвонит еще по вашим душам золотой колокол. Раскаетесь, да поздно будет.

Нет пророка без порока.

Енко взглянул через плечо Руслана в окно и спросил:

— А что, дед, соседи по ночам не заглядывают?

— Бывает, — ответил тот.

— Не страшно?

— Страшно там, у вас. Все с мертвецами воюете? А в моей деревне народ порядочный. Жизнь прожили, что такое замок не знали. Мне из могилы видней ваш бардак. Грешат одни, а каются другие. Гуляйте, гуляйте. Все в старую Ильинку вернетесь.

— Ну, ладно, — сказал Козлов, — вы тут сушитесь, беседуйте, а я налегке сбегаю Тарару предупредить.

— А скажи, дед, где золотой колокол? — спросил Енко в нос, склонившись над ухом Отшельника.

— Бу-бу-бу, болтай, болтун, — рассердился, насупившись, старик.

Енко поднял с пола упавшую блесну, повертел, разглядывая.

— Да, дед, сейчас на эту медальку только окунь и клюнет. А звездочка у тебя осталась? Звездочку я у тебя бы купил.

— Щука оборвала, — хмуро сказал старик, вырывая из рук Енко блесну. — Жалко. Уловистая была.

Лемеха рвали ковыльную целину, а к обрывистым берегам реки лохматыми волнами катились стада мамонтов. Земля содрогалась под их ногами, и планета вот-вот готова была сойти с орбиты.

Последний мартовский снегопад всю ночь укрывал чистотой руины мертвого города, старое село, Оторвановку, кладбище и весь этот отживающий мир.

Утром Козлов выглянул в окно и, просветлев лицом, сказал:

— Пойдем откапывать тетю Надежду. У нее дверь наружу открывается.

Степноморск превратился в сверкающее райское облако. Из белых сугробов в чистое небо поднимались редкие столбы дыма. Белые деревья вылеплены из снега. Безработные степноморцы еще спали, и пушистый снег не был истоптан.

— Ишь как завалило, — сказал Козлов с уважительным одобрением, оглядывая сугроб, скрывший под собой дом Мамонтовых. — Надо бы снег с крыши сбросить да от стен откидать, не то поплывет баба Надя.

Всю жизнь из окна своей комнаты в просветах алма-атинских улиц Руслан видел горы. Он свыкся с ними, как с непременной, необходимой деталью пейзажа. И сейчас, взобравшись на сугроб крыши, посмотрел на восток, ожидая увидеть знакомые пики. В унылой пустоте равнины, ущербной гладкости горизонта было что-то от увечья, ампутации. Чужая, плоская, как заснеженная льдина, планета плыла в густой синеве безбрежного пространства, одинокая и беззащитная.

Замечательная это работа — сбрасывать снег с крыши. Бросаешь комья в солнце. Золотится снежная пыль. Подрезал сверху, ударил ногой по снежной доске, и, шурша и убыстряя ход, сползает в палисадник лавина.

Баба Надя стоит у ограды, смотрит из-под руки. Переживает, как бы с крыши не упали. А чего переживать — снегу внизу по грудь. Подходит к ней красивая и вредная жена художника Гофера. Здоровается.

— А мой в Астану уехал, — говорит бабе Наде, но так, чтобы слышно было и на крыше. — Свояк заказ нашел — школу расписывать. Не знаю, как снег отбросать. Боюсь высоты.

— Отбросаем, — кричит ей Козлов и Руслану вполголоса: — Сходи, тут всего ничего. Один управлюсь.

Лишенная белой шапки шиферная крыша уныло торчала в окружении заснеженных берез. Своим убожеством она оскорбляла синеву неба, сводила на нет тщетные усилия природы сделать этот мир красивым.

Руслан обмел утиным крылышком валенки, вошел в дом и попал в вечнозеленую рощу. Сквозь стены, двери и даже шкафы прорастали березы. Из простенков между окнами продавливались стволы с настоящей берестой, и только ветви, расходящиеся от них, были нарисованы. Настенная живопись уводила в перспективу леса, раздвигая малое пространство комнат до бесконечности. Между светлых деревьев, дразня изобилием, просматривались заросли дикой вишни, костяника устилала землю, грузди, лисички и подберезовики манили в глубь чащи. Старик с лицом Леонардо да Винчи отдыхал на пеньке. У ног его стояло лукошко с грибами. Печь-голландка в зале была закамуфлирована под зеленый ствол старой осины с растрескавшейся корой, на которой сидела желтая бабочка. Плетеные абажуры свисали с белых облаков, пронзенных яркими радугами. Иллюзию полуденного июньского леса нарушал лишь старый персидский ковер над кроватью.

Жена художника, так не понравившаяся Руслану при первой встрече, оказалась милой гостеприимной женщиной. Пригласила попить чаю. Но сначала постригла.

— Ишь, какой одуванчик отрастил, — сказала она, запустив во влажные от пота волосы Руслана мягкие, теплые пальцы. — Да ты не бойся. Я пятнадцать лет в районной парикмахерской проработала. Пока не закрыли. Свадебные прически делала — и женихам, и невестам. Где они теперь стригутся? Поди, так лохматыми и женятся. Хотя кто сегодня свадьбы справляет? Одни старики да калеки остались…

Руслан застеснялся, отказываясь. Но она усадила его в кресло перед трюмо. И трюмо, и кресло, и старый пульверизатор в металлической сетке, видимо, были из той закрытой парикмахерской.

Жена художника была местной Афродитой. Но обильная красота ее сотворена не из пены морской, а из белой северной вьюги. В восхитительно холодных глазах жило колючее презрение к миру, не оценившему ее очарование. С годами к этому презрению добавилось отчаяние стареющей женщины, оскорбленной неотвратимостью увядания. Она мечтала поделиться своей красотой со всем человечеством, стать актрисой, телеведущей. Но досталась невзрачному человеку, черт-те кому, и всю жизнь проработала парикмахершей в маленьком городе, который так же безвозвратно исчезает с лица земли, как и ее красота.

— Что будем делать? — спросила хозяйка, ероша стерню на его голове.

— Оставьте полсантиметра равномерно по всему шару.

На этом свете не много дел приятнее, чем сидеть укутанным по горло в простыню перед зеркалом, предаваясь профессиональным ласкам решительных женских рук. В раю стригутся, наверное, три раза в день. Руслан закрыл глаза и погрузился в волнующий аромат облака, исходящего от зрелой женщины. По веселому пощелкиванию ножниц в покойной тишине он чувствовал, что работа доставляет ей удовольствие. Такое же, какое испытывал он от прикосновений ее теплого тела.

— Ты еще не бреешься? — спросила она. Руслан устыдился своего возраста, но она не дала ему ответить. — Нет ничего хуже колючей щетины. Б-р-р-р. А девушка у тебя есть? Девушки не любят лохматых. Все лохматые неудачники. Ну, вот — другое дело.

Руслан открыл глаза и в оболваненном уроде не узнал себя.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Не за что. Приходите еще, — сказала она, придирчиво разглядывая его отражение в зеркале.

Глаза их встретились, и они улыбнулись друг другу.

— Сейчас приберемся и будем пить чай.

Рыжий кот, возлежавший на кровати, с мрачной подозрительностью смотрел на Руслана. Взгляд этот смутил его. Кот спрыгнул на пол, с достоинством тигра прошелся по комнате и, встав на задние лапы, принялся яростно драть бересту на березе, вмонтированной в настенную роспись.

Смущали Руслана и портреты, частью готовые, частью не законченные, но все одинаково глазастые. Смотрели они на него пристально, сурово. Особенно один старик. В нем только и были выписаны глаза. И глядел он сквозь решетку клеточек, будто хотел сказать Руслану что-то очень важное и неприятное. Люди на портретах были покойниками. Это придавало лесной тишине дома настроение зловещей подозрительности. Неуютно под этими взглядами. Отвернешься, а чувствуешь: смотрят. В недописанном старике Руслан узнал деда Григория, которого они с отцом хоронили в первый день его приезда. Лежит он сейчас, засыпанный глиной, а глаза живут, наблюдают за живыми. Осуждают. Вот вы здесь чаи распиваете, а нам каково?

Хозяйка внесла поднос с чебуреками. Без зимней одежды была она не столь толстой и не такой уж старой. Женщины, пока они женщины, старыми не бывают. Помимо воли он представил ее без одежды и не мог избавиться от внезапного наваждения — неконтролируемого влечения к пышному, теплому телу без всякого интереса к душе, обитавшей в нем. Он не знал, как нужно вести себя с замужней женщиной, которая угощает водкой. Украдкой косил глазами на стареющую красавицу и думал: жизнь человека — секунда. И как нелепо, глупо делить эту секунду на детство, юность, зрелость, старость.

— Вы не стесняйтесь, ешьте, — голос у нее был глубокий, теплый, а глаза холодные, понимающие. — Выпейте водочки, согреетесь. Давайте и я с вами за компанию.

Руслан хмуро жевал сочный чебурек, пытаясь сдержать голод и испытывая неловкость от собственной скованности. Жена художника ела с большим аппетитом. Жевала она так энергично, что в ушах подрагивали и звенели серьги. Невежливо есть молча, надо о чем-то говорить. Но о чем, он не знал.

— А у вас дети есть? — наконец спросил он и смутился от собственной бестактности.

— Дочка. В институте учится. На первом курсе, — и добавила с печальной гордостью: — В Москве.

Она легко, импульсивно, как это могут делать только женщины, вспорхнула из-за стола и вернулась с фотографией. Руслан смотрел на девочку в джинсовом костюме и медленно краснел. Женщина, которую он мысленно раздел, была ровесницей его мамы. «Скот, — подумал он о себе, — а я ведь даже не сообщил ей: доехал ли, встретился ли с отцом».

Как и у любого наркомана, у него были сложные отношения с матерью. «Да лучше бы ты умер! Один раз бы отмучилась, чем мучиться всю жизнь». Ему казалось, что этих слов он ей никогда не простит. Обиделся. За что? За то, что довел ее до таких слов? Маленькую, хрупкую женщину, которую медленно и долго убивал изо дня в день, которой испортил жизнь. Накатило внезапно бессмысленное, неотвратимое колесо жизни, с хрустом ломало ее налаженный мирок. Но он не только не понимал ее и не сочувствовал ей, он презирал ее растерянность и боль. Он не хотел жить так, как живут мама и отчим. Но не знал, как надо жить, и глушил эту серость и тоску тяжелым роком. «Все твои музыканты — извращенцы и наркоманы, — кричала мама, — ты кончишь тем, что будешь бренчать в переходах, а перед тобой будет лежать шляпа». Отчим молчал. Но молчал, сочувствуя маме. Выждав время, он обнимал его за плечи и задушевно толковал, что хотела сказать своей истерикой мама. «Пойми: она хочет лишь одного, чтобы у тебя была серьезная профессия. Кто знает, добьешься ли ты успеха как музыкант. В этой жизни нет ничего надежного. К тому же расплодилось их слишком много. А врач — во все времена востребован. Кто тебе мешает потом, когда у тебя будет диплом врача, заняться музыкой?» — «На пенсии?». Отчим обладал даром не слышать вопросов, которые ему не хотелось слышать. «Хотя, знаешь, мама в чем-то права, — говорил он, протирая очки рубашкой, — какие-то они все невзаправдашние. Взрослые ребята, а ведут себя как пятиклассницы перед зеркалом». — «Это сценический образ», — бурчал Руслан, стыдясь за отчима, не понимающего элементарных вещей. «Ну да. Маски. Но когда маску носишь постоянно, она становится лицом. Так вот дурачишься, дурачишься, а потом вдруг понимаешь, что уже и дурачиться не надо». Отчим… Всю жизнь Руслан считал его отцом. Но однажды достал их. И они послали его к настоящему отцу…

Зазвонил телефон.

Хозяйка выбежала в соседнюю комнату.

— Да? — сказала она мило. — И это было единственное слово, произнесенное доброжелательным тоном. — А то ты не знаешь. Да что здесь может произойти? Ничего здесь не происходит. Снег выпал. Как у тебя? Сколько раз тебе говорить: требуй предоплаты. Сам виноват. Олух, ой, олух… Вот и будешь всю жизнь покойников за копейки рисовать. Ты бы слушал, что тебе говорят, если своей головой думать не умеешь. Когда возвращаешься? Ну, все, о чем еще с тобой говорить.

Она вернулась, мило улыбаясь, с румянцем негодования на красивом лице.

— Ешьте, ешьте, а то остынет.

— От вас можно в Алма-Ату позвонить? — спросил Руслан тихо.

Лучше бы он не звонил.

Руслан долго смотрел на свое отражение в окне. Морщился в досаде. Мерзко и стыдно вспоминать прошлое. В голове — звон, гул, шум, щелчки, в животе — урчание. Это и есть твой внутренний мир. Между стеклами на собственной паутине висел засохший паук. Оболочка мертвого насекомого под легким сквознячком едва заметно шевелила лапкой. Манила. Чужое повисшее в черноте лицо пристально рассматривало его из мрака. Он не знал и не хотел знать его. Он не хотел иметь с ним ничего общего. С улицы, зависнув бесплотным привидением на высоте третьего этажа, на него смотрел другой человек. Человек из прошлого. В этом не было мистики. Для того чтобы отразиться в стекле, излучению, исходящему от его плоти, требовалось какое-то время. Отражался не он, отражалось его прошлое. Не такое далекое. Но какая разница — разделяют ли их тысячелетия или невообразимо малая доля секунды, если тот, другой, смотрит из прошлого, избавленный от невыносимой боли вины, укрывшийся за необратимостью времени. Почему я должен отвечать за его глупость? У человека в темном стекле дрогнули губы в циничной ухмылке. Руслан размахнулся и ударил кулаком в омерзительную морду.

Брызнуло двойное стекло, и осколки полетели в темноту. В разбитое окно сквозняком затянуло редкие снежинки. Паук раскачивался на своей виселице.

Застучала весенняя капель.

Из правого рукава на пол капала кровь. Руслан поднял руку, вытащил из запястья стекло. Кровь потекла быстрее. Толчками. Руслан посмотрел под ноги на темную лужу, затекшую под правый валенок. Отступил. Пошаркал подошвой, избавляясь от липкой жидкости. Сходил за тряпкой, стал вытирать пол. Оставив тряпку в лужице, пододвинул табурет к стене. Сел.

Кровь стекала на штанину. Материя мерзко набухала и липла к ноге. Он встал, подошел к книжной полке. Снял энциклопедический словарь. Раскрыл, стараясь не забрызгать кровью. Взял левой рукой фотографию Светы в самодельной фанерной рамочке. Поставил словарь на место. Кровь потекла по руке к локтю. Осмотрел комнату. Не обнаружив гвоздя, поставил фотографию на подоконник. Взгляды пересеклись. Он увидел себя глазами совершенного существа и ужаснулся, как если бы темный мозг смертельно опасного насекомого на мгновенье озарился вспышкой разума и несчастная ядовитая тварь впервые осознала свое уродство.

Он вернулся к полке. Снял зуб мамонта. Сел на табурет, чтобы не видеть в стекле своего отражения. Подставил под ноющее запястье зуб. Кровь заполняла дупло. Голова слегка кружилась.

Света улыбалась ему. У нее были роскошные зеленые усы. За ее спиной несколько лет подряд падал снег. Снежинки пролетали мимо лица, падали в красное пятно на полу и сразу исчезали, будто пронзая материю.

К лужице подкрался белый котенок. Понюхал. Звонко цокая языком, стал лакать. Беззвучные редкие снежинки, портрет и котенок делали комнату уютной. Правая рука мелко дрожала. Левой Руслан достал из пачки сигарету. Зажав коробок под правой мышкой, чиркнул спичкой. Прикурил. В голове зазвенело. Черная кровь ударила в глаза.

Пощечина

— Жив, стекольщик? — с грубоватым покровительством спросил бесполый голос. Сквозь толстые линзы на него смотрят огромные глаза. — Что же ты так неаккуратно? Скажи спасибо отцу. Кровь-то у вас редкая. Четвертая группа. Загадка эволюции. Если бы не отец, летел бы ты сейчас на белых крылышках по черному небу.

Руслан сфокусировал взгляд, пытаясь разглядеть, кто с ним говорит — женоподобный мужчина или мужеподобная женщина, но так и не понял. Некий близорукий ангел в белом. На фоне черного квадрата окна.

Ангел распрямился, обнаружив мощные женственные формы, заслонившие белизной черноту. Руслан повернул голову. Справа от него лохматым лешим сидел Козлов. Из его набухшей руки к онемевшему изгибу локтя Руслана тянулась прозрачная вена, наполненная кровью. В висках Руслана стучала тяжелая кровь Козлова.

Близорукая старая женщина с редкими черными усиками по краям губ нагнулась и вырвала вену из руки Козлова.

— Не рано? — спросил он.

— Хватит. Всю отдашь, а тебе где донора найду? Часик отдохните и вперед — дальше стекла вставлять. — Женщина открыла дверь и, боком протиснувшись в узкий для нее проем, навсегда исчезла из жизни Руслана.

— Курить хочется, — зевая, сказал Козлов. — У тебя с собой сигареты?

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить?

Стеклорез ровно хрустел, оставляя прямую борозду вдоль рейки, и лишь на конце стекла противно взвизгнул.

— Спросить? — удивился Козлов.

— Ну, как я стекло разбил.

Козлов поморщился. Он не любил мужиков, которые раскрывают душу.

— Разбил и разбил, велика беда. Вставим, — сказал он, аккуратно выравнивая белую царапину с краем стола и упреждая возможные откровения, постукивая стеклорезом по бороздке, и добавил: — Был у меня друг. Однофамилец, кстати. Так у него такие правила были: никогда не подставляй другого; никогда никого не грузи своими проблемами; никогда ни с кем не делись планами. Планы хороши, только когда выполнены. Никогда ни с кем не делись горем. Нет силы терпеть — ступай куда-нибудь в глушь и повой на луну. Никогда ни с кем не делись радостью. Радость нельзя из себя выплескивать. Ее надо медленно растворять в себе — в крови, в костях, в мясе. Запасать на черный день. Короче, если ты мужик, никогда не будь бабой. А когда тебе плохо, сделай назло себе кому-нибудь что-нибудь хорошее. — При этих словах стекло треснуло по царапине, намеченной стеклорезом, и лишь с краю остался небольшой выступ. Нахмурившись, он сосредоточенно принялся обламывать его. Стекло взрывалось пылью, приятно хрустело, и мелкие осколки шуршали, осыпаясь на газету.

— Понятно, — сказал Руслан, поглаживая забинтованное запястье. — Только зря ты со мной кровью поделился. Напрасная жертва.

Мрачно посмотрел Козлов через плечо и ничего не ответил.

— Я тебе про Машку не рассказывал? — Руслан посмотрел на подоконник, куда поставил портрет Светы. Его там не было. Он подошел к книжной полке. Снял словарь. Фотография лежала между его страницами. Девочка по-прежнему улыбалась. Краешек рамки был запачкан красным пятном. Руслан захлопнул книгу и поставил на место. Отчаянье захлестнуло его с новой силой. — В нашем классе все кололись. Кроме меня и Машки. А потом и я. Она мне говорит — брось, дурак. Не могу. Как «не могу»? Ты человек или существо с глазами?

— Не понимаю, как это взять и проткнуть себе железом вену. Для меня сестричка со шприцем страшнее, чем фашист с автоматом. Я этих уколов с детства боюсь. А тут самому. В вену, — с брезгливым омерзением фыркнул Козлов.

Руслан молчал, ероша жесткую щетину на голове. Козлов примерил стекло к раме. Чуть больше, чем надо.

— А потом и она укололась.

— Понятно, проходили, — сказал Козлов с мрачной печалью, — укололась, чтобы доказать тебе, что можно бросить.

— Это я ее на иглу посадил.

Руслан так плотно зажмурился, что, казалось, еще чуть-чуть — и веки вдавят глазные яблоки в мозг. Нет ничего страшнее, ничего самоубийственнее чувства вины. С ним не сравнятся ни ревность, ни стыд, ни физическая боль. С ним невозможно жить. Может быть, поэтому люди научились так быстро избавляться от этого чувства.

Козлов, взглянув на эту жуткую, отвратительную маску, едва не выронил стекло.

— Ну, — пробормотал он, смутившись, — ты же бросил. И она бросит.

— Уже бросила, — подтвердил Руслан, отвернувшись, — навсегда. Три ступени до лестничной площадки не дошла. Утром мама выходит, а она сидит. Голова на коленях. Плечом к перилам прижалась. Маленькая такая.

Руслан замычал. Это был неприятный звук — то ли брошенный щенок скулил, то ли провода гудели в безлюдной степи. Слышать его было невыносимо.

— Перестань, — поморщился Козлов и стал зло обламывать край стекла. Крошки летели на пол.

Все так же стоя к нему спиной, Руслан сказал чужим голосом:

— Два дня назад умерла. У наших дверей.

— Два дня назад?

— Я домой звонил.

— Она что — рядом с вами жила?

— Нет.

— Дружили?

— Одной иглой кололись, — сказал он зло. — Зря ты свою кровь в меня перекачивал. Наркоман — это как олимпийский чемпион, звание дается раз и навсегда. Я человек конченый. Таких, как я, надо каблуком давить. С отвращением. Если бы не ты со своей кровью, я бы уже все проблемы решил. Запомни на будущее: никогда не верь наркоману. Особенно, когда он с тобой по душам говорит.

Козлов снова примерил стекло. Чуть доломал низ. Вставил в раму. Елозя молотком по стеклу, вколотил в пазы треугольнички жести.

— Ну, извини. Только резать вены стеклом — пижонство. Не знаю, как на твой вкус, но и вешаться как-то не по-мужски. Топиться? Нет, топиться, травиться — бабское дело. Мужчина должен стреляться. Я бы на твоем месте застрелился.

— Из чего? — удивился Руслан странному повороту разговора.

— Из пистолета. Могу дать напрокат, — Козлов сложил газету с осколками стекла, скомкал и бросил в буржуйку.

— Очень смешно, — обиделся Руслан.

— Да какой смех. Человек не хочет жить. Человеку нужно помочь.

С этими словами он ушел в дровяную комнату, возбудив у пеликана Петьки сначала напрасные надежды, а затем глубокое разочарование. Погремев некоторое время поленьями, вышел с тряпицей в руках. Развернул — действительно пистолет.

— Откуда он у тебя? — не поверил своим глазам Руслан.

— От верблюда, — охотно объяснил Козлов.

Он вынул обойму, выщелкал на ладонь патроны. Подставил табурет к шкафу. Высыпал патроны в коробку и спросил сверху:

— Одного хватит? Не промахнешься? — Спрыгнул, протянул было пистолет, держа его за ствол, но передумал. Спрятал под ремень за спину. — Потом квартиру не отмоешь, — объяснил он, — знаешь, как это бывает — кровь, мозги на стене до потолка. Стреляться лучше на природе. Там и кровь, и мозги как-то к месту. Куда пойдем? Я бы посоветовал на Камни. Но сначала давай пообедаем.

Руслан посмотрел на него с мрачным подозрением и пожал плечами.

Обедали, как всегда, впятером — Петька со Снежком сырой рыбой, Руслан с Козловым — жареной, мышка Машка довольствовалась хлебными крошками.

— Интересно, — сказал Козлов, посмотрев на Снежка, — он вообще теперь мышей не будет жрать или только для Машки исключение? Как думаешь?

С угрюмым недоумением посмотрел Руслан на Снежка, на Козлова и отстраненно пожал плечами.

— Я думаю — жизнь заставит, — продолжал размышлять Козлов. — Коты — народ особый. Как только на чердак потянуло, хвост трубой — и пропал навсегда. Очень они свободу любят, анархисты. А свобода всем хороша, только кормить там тебя никто не будет. Не до хороших манер, придется мышей жрать.

Иней, шурша, опадал с деревьев и проводов. С тех пор как, ударив человека в стекле, Руслан порезал вену на запястье, он жил в нездешнем, слегка звенящем, покачивающемся и кружащемся мире. Самому себе казался невесомым и прозрачным. Как отражение в ночном окне. Они прошли по-над обрывом Ковыльной сопки, мимо первого брода и спустились к каменному пляжу.

— Ну, вот здесь будет хорошо, — придирчиво осмотрев причудливые нагромождения древней потрескавшейся лавы, указал Козлов на камень, похожий на кресло, и ногой расчистил его от снега.

Руслан сел, прислонившись спиной к рыжему от лишайника валуну. Этому лишайнику было, возможно, несколько тысяч лет. Козлов взмахнул рукой, словно раздвинул штору, и рекомендовал со сдержанной гордостью:

— Просторный вид. Здесь и застрелиться приятно. Держи.

Руслан взял в левую руку пистолет и, держа его между колен, огляделся. На вершине заснеженной сопки вырастала из снега, как из облака, береза — небесное дерево. Прозрачная и невесомая, растворялась в синеве. Белая волна берега нависла над матовым льдом. Остров посередине. Журчит и переливается хрусталем незамерзающий перекат. Протока дымится паром. Кажется, горят камни среди тихо бормочущей воды. Река замерзала в ветреную ночь, и лед схватился волнами. Развалины старой мельницы на другом берегу врезаны в обрыв. Скол сопки. Тишина.

Над всем этим ослепительным хрупким миром возвышалась серая громада плотины. Холодная плоть ее была иссечена ледяными молниями трещин. Сугробы под мостом слегка дымились, будто флаги над горными вершинами. В темной протоке плавали дикие утки, патриоты здешних мест. Берег со стороны старого села топорщился щетиной вырубленного краснотала, был неприятно гол, словно побрит перед операцией по поводу аппендицита.

Стреляться не хотелось. Но застрелиться было надо. Руслан поднял приятно тяжелую машину убийства к груди, оттопырил локоть. Сердце под стволом загудело тяжелым колоколом. Коктейль из его и козловской крови зашумел в голове. Палец лежал на спусковом крючке, но нажать на него не было сил. Палец закостенел. Не успев выдохнуть старый воздух, Руслан набирал новую порцию, и легкие, как два воздушных шарика, все раздувались, раздувались, готовые вот-вот взлететь в синеву вместе с человеком, пока тот еще не продырявил себя. Мизинец заледенел. И начиная с мизинца медленно превращались в лед рука и все тело, чуть слышно потрескивая и ноя. Печально и страшно было исключать себя из родственного мира живых.

— А ты взвел пистолет? Ну, кто же так стреляется?

Козлов освободил его руку от тяжести. Но взводить не спешил.

— Я что думаю, — размышлял он вслух, сдвинув стволом шапку на затылок и почесывая косматый висок дулом, — зачем стреляться здесь, если можно застрелиться на кладбище? На чем я тебя через весь город повезу? На салазках? Я бабушке Рубцовой могилу вырыл. Рядом с дядей Гришей, под дикой яблоней. Под древом познания. Знаешь, почему — древо познания? Потому что никто яблоки с него не срывает. Там тебя и прикопаю, а сверху бабушку положу. Компания хорошая. Бабка славная. Самоубийц за оградой хоронят, а я уж тебя по блату, возьму грех на душу.

Заснеженная планета под ногами Руслана поскрипывала и слегка дрожала. У линии горизонта за синими полосками лесов угадывались другие земли, другие миры. Он думал об отверстии, которое продырявит в нем пуля, и той части тела, что вылетит вместе с расплющенным о кости свинцом. Конечно, какая разница мертвому? Но он не мог думать об этом с точки зрения мертвеца. Не мог решить, куда стрелять — в сердце или в голову. И то, и другое было неприятно. Ему хотелось умереть без увечья.

Козлов шел рядом, заложив руки за спину, и что-то тихо бормотал. Руслан перестал думать, что лучше — дыра в груди или дыра в черепе. Козлов говорил странные вещи. В каждом поколении есть свой Христос, но его распинают задолго до тридцати трех лет вместе с другими неизвестными. И он приходит неузнанным и уходит неузнанным. Потому что Бог чурается рекламы. Говорят, в каждом человеке есть частица Бога, и, убивая себя, человек убивает Бога. Вздор, наверное. Неужели и в убийцах скрывается Бог? Возможно, Он в генах? Да, если Бог есть, Он — в генах. Правильно ли самому себя распинать на кресте? С одной стороны, кто другой лучше тебя знает твои грехи? Но одно дело судить себя, а совсем другое быть палачом.

Слова захолустного философа шелестели умиротворяющей метелью.

Они подошли к свежей могиле, раскрытой, как нежное рыжее лоно на белом теле земли. Козлов закурил и сдержанно попрощался.

— Ну, до встречи, — сказал он сухо, опустил уши шапки Руслана и подвязал их под подбородком на петельку, пояснив: — Будешь в висок стрелять, не так изуродует.

Немного подумал и решил, что рациональнее всего Руслану лечь на дно могилы и там застрелиться. Во-первых, сам устроится, как ему удобнее, а во-вторых, выстрел из-под земли не так слышен. А он уж его забросает глиной и слегка притопчет, чтобы родственники бабушки Рубцовой ничего не заподозрили.

Руслан спрыгнул в могилу, и Козлов передал пистолет. На этот раз, чтобы не вышло недоразумения, он сам взвел его.

Небо, увиденное из нелегальной могилы, было прекрасно. Голубой прозрачный колокол раскачивался над ним, тихий звон оседал на землю.

Умирать не хотелось. Умирать было мерзко. Стыдно. Убивать себя — гнусное извращение. Он подумал, что на самоубийство решаются крайние жизнелюбы. Ему хотелось жить. Ему ничего не надо было от этой жизни. Ему достаточно было просто жить среди милых развалин мертвого города, куда по ночам приходят выть волки, а чья-то призрачная душа играет на пианино. Медленно читать по вечерам трудные книги. А днем размышлять о жизни, копая могилы. Но он виновен. И вину эту уже не исправить. Ее можно лишь заглушить, выстрелив себе в голову. Он сам вынес приговор и сам должен привести его в исполнение. Его еще теплое, дрожащее от холода тело протестовало. В чем я виноват? Разве я создал коноплю, разве я придумал героин, разве я наживался на этом пороке? Это зло, как заразная болезнь, передавалось из поколения в поколение, когда меня еще не было на свете. Да, я тоже жертва. Это была спасительная мысль. Но он не смог ухватиться за эту соломинку. Жертва, жертва… Лишь до тех пор, пока был просто носителем заразы. Но ты стал ее разносчиком. У тебя нет другого выхода. Убить себя — значит убить зло, которое в тебе, обезопасить от него других. И если есть Бог, он должен понять и простить. Минуту назад его не волновало, есть ли Бог. Ему было все равно. Но сейчас, чувствуя пальцем холод спускового крючка, он хотел, чтобы Бог был, понял и простил ему его выбор. Страх наполнял тело холодом и ознобом. Это был многоплановый, безысходный страх. Он страшился нажать спусковой крючок и боялся не найти в себе сил сделать это. Ужасно было умереть, но еще ужаснее — остаться жить. Если нет смысла жить, есть ли смысл умирать? Самое справедливое было бы вот так всю оставшуюся жизнь держать пистолет у виска, мучая себя непереносимым чувством вины. Дело не в том, хорошо или плохо убивать себя. Дело в том, что он не имеет права жить, если его существование несет смерть. Его жизнь сама по себе — зло.

Человеку нужно прививать чувство вины до того, как он наделает глупости, чтобы потом не терзать себя бесполезным раскаянием всю жизнь. Если бы можно было раскаяться до греха…

Руслан приставил дуло пистолета к виску, но локоть уперся в стену. Он подумал, что под таким углом нанесет себе рану, от которой не скоро умрет, и отодвинулся к противоположной стене могилы. Желание жить было столь мучительным, столь невыносимым, что он, жалобно замычав, судорожно нажал курок.

Мертвая тишина наступила после грохота. Словно сама природа содрогнулась в испуге. Полная тишина. Все было вроде то же — зев могилы, уходящей в небо, окаймленный белым квадратом снега, — лишь слегка изменился цвет. Как же так, вот я умер, а все вижу. Он видит все это глазами души. Глазами мертвого человека. Его тело скоро станет глиной, а душа поднимется над землей и сольется с ноосферой, чистой сферой разума. И будет смотреть с высоты на ею брошенное тело. Жалкий, глупый кусочек мертвой плоти, которому был дан редкий шанс двигаться, думать, жить, любить и страдать наравне с другими теплыми существами — птицами, собаками…

— Ну, что — застрелился? — услышал он Голос. — Тогда вставай. Простудишься.

С неба к нему протянулась рука. Еще не понимая в чем дело, он сел, понюхал ствол пистолета. Пахло приятно.

— Левую, левую давай.

Что левую? Ах, да! Левую руку. Потому что правая порезана стеклом.

— Как там, на том свете? Хреново? Хреново. Но тут такое дело: пока сам не побываешь ТАМ, ничего не поймешь. Пойдем домой?

Сначала мелко завибрировало горло, потом затряслись колени, плечи, челюсть. Его заколотило всего. Эту дрожь нельзя было подавить. А между тем Руслана переполняла дикая радость. Она сотрясала душу и тело, переполняла. Внутри бушевал пожар. Я живу, я живу, я живу! Но, стиснув зубы и закрыв глаза, он не позволил и искорке этого огня обнаружить себя. Сжавшись, он ждал, пока в этом огне прогорит мерзкое, злое, противное, что мешало ему жить, — человек из прошлого.

— Себя убить — не покаяться. Это легко. Нажал на курок и избавился от раскаяния. Спрятался. Пуля грехи не отпускает. Раскаиваются по-другому. Всю жизнь. Посадил человека на иглу — снимай с иглы других. Что толку сопли пузырями пускать? У тебя теперь один вариант — закончить медицинский и лечить наркоманов. Срубил дерево — сажай лес в пустыне. Загубил девочку — спаси тысячу. Вот это раскаяние.

Скажи Козлов эти слова час, минуту назад, они бы остались просто словами. Мертвой листвой, без пользы опадающей с дерева. У каждой секунды свой смысл и свои слова. Молитва не ко времени может погубить, а мат к месту спасти. Это было то, что Руслан хотел услышать. За это можно было ухватиться. С этим было можно жить.

— А его мы давай похороним.

Козлов взял из руки Руслана пистолет и бросил на дно могилы бабушки Рубцовой, обрушив вслед комья рыжей глины.

Пусть покоится с миром на тихом кладбище оружие, вернувшее человека к жизни.

На Земле все оставалось по-прежнему, и все неузнаваемо изменилось. Человека, только что вернувшегося с того света и все еще смотрящего на мир глазами мертвеца, поразил теплый, печальный цвет крестов, железных звезд и деревьев на холодном и чистом, рериховском закате. Никогда он не видел такого многоцветного, такого сиротского неба. Это был не закат, а палитра с красной дырой солнца. Неужели до этого он видел мир практически серым, каким его видят волки и собаки?

В окно ударился грязный снежок. Козлов открыл форточку.

Внизу стоял Яшка Грач и кричал на весь мертвый город:

— Козлов, идем к плотине. Пелядь водопадом бьет. Кум вчера мешок сачком насобирал. С лодки. Промок. Хворает теперь. Я сачок у него взял, а лодку, жмот, не дает. Да мы по бережку пойдем. Битую рыбу к бережку прибивает.

— Чего орешь? Заходи.

— Птеродактиля своего не выпустил?

— Недельку еще поживет.

— Я вас здесь подожду.

— Понятно: болотные сапоги пропил. Откажешься — бродни попросит, — сказал Козлов Руслану. — Прогуляйся, может быть, что-нибудь для Петьки и принесешь.

Прогноз обещал большой паводок. Опережая его, спускали воду. Плотина ревела, как вселенская стиральная машина. Страшно было стоять на дрожащем мосту. Ветер задувал с реки водяную пыль. В лесах лежал снег. На море матово блестел голубой ноздреватый лед, торосы сотрясали быки, а река была чиста. Облака пены плыли по ней, верхушки притопленной талы гнуло течением.

— Пойдем к камням, — стараясь перекричать водопад, орал Грач, — там река поворачивает. Вся глушенная рыба там.

Серебряная пелядь лежала на боку в грязной пене между прутиков талы. Руслан, подняв забинтованную руку вверх, спустился к ней по скользкому берегу с сачком.

— Вычерпывай, что смотришь?

— Дохлая.

— Какая разница? Птеродактиль сожрет.

Не без брезгливости взял задеревеневшую рыбу Руслан и обмыл ее в мутной и холодной воде. Грач подставил мешок, держа его руками и зубами.

— Хорошо, что не поленились пойти через плотину, — кивнул Грач в сторону противоположного берега, — рыбы поменьше, зато и народа нет.

Казалось, весь Степноморск высыпал на реку. Люди подбирали пелядь сачками, «пауками», петлями на конце палок. Дрожащие от холода мальчишки бросались за проплывающими на боку подранками в ледяную воду и тут же бежали с добычей отогреваться к кострам.

— И судороги не боятся, стручки, — сказал Грач с одобрением. — Мы тоже после ледохода воду грели. У кого дури больше, кто первым прыгнул, тот и герой.

Они прошли километра три, но подобрали всего три рыбины: течение сносило мусор к левому берегу. Грач, пошарив за пазухой, вытащил початую бутылку, сказав:

— Грех не выпить за удачную рыбалку.

У каждого порока свой пророк.

— Не хочу, — поморщился Руслан.

— Брезгуешь из горла? — Грач извлек из бездонного кармана пластмассовую воронку с делениями: — Учись, студент.

Он зажал большим пальцем носик и, держа воронку перед глазами против солнца, налил до нужной отметки. Запрокинул голову, поднес носик к открытому рту и убрал палец. Закрыл глаза и поднял вверх палец, прислушиваясь к ощущениям.

— Б-р-р-р! Гигиена! — зарычав, похвалил он себя. — Я из этого сосуда с прокаженным пил — и хоть бы хны. — Запустил руку в карман штанов, достал несколько семечек, пощелкал. — В чем смысл выпивки? — спросил он, отсыпая Руслану три семечки, и сам же ответил: — В хорошей закуске.

Руслан снял черную шапочку, и ветер, насыщенный запахом подтаявшей земли, половодья, полный простуды и надежды, расчесал волосы и выдул из головы нудные мысли.

— Яков Сергеевич, а ты помнишь, когда первый раз напился?

Глаза Грача налились есенинской синью, и приятно зашелестели страницы его беспутной жизни в обратном порядке. У каждого уважающего себя пьяницы есть своя легенда, оправдывающая сладкий порок.

— Можешь мне не верить, но пять лет тому назад я был трезвенником. — Сказано было сильно. Грач умел подсекать. — Представь: сентябрь, осенние грибы, листопад. Иду с полным лукошком белых через рощу. Тогда там еще дорожка была и мостик через овраг. Дорожка растрескалась, мостик сгнил. Да… Иду, загребаю кирзовыми сапогами листья. Думаю: может быть, кто-нибудь кошелек потерял. В тот год развал только начинался. И вообще, и в личной жизни. Ждали праздника, а вышли похороны. С женой развелся. На экономической почве. Ты, говорит ласково, вообще не мужик, если семью содержать не можешь. Таких судить надо. Посмотри на других. Посмотрел. Действительно, есть люди, которые достойным делом занимаются: грабят и разваливают родное государство. Дай, думаю, попробую. Как ни старался вывернуться наизнанку, не получается. Передовые люди живут под лозунгом: обдери ближнего, ибо дальний приблизится и обдерет тебя. А у меня в башке всякая ерунда: человек человеку — брат, миру — мир, раньше думай о родине, хлеба горбушку и ту на двоих… Попробуй с таким воспитанием стать бизнесменом. Все равно что пол сменить. Хорошо тем, кому выворачиваться не надо было. Они давно вывернутыми жили. Играешь, допустим, в футбол. Вдруг выбегает на поле мужик, хватает мяч руками и бросает его в ворота. Гол. Ты ему: это не по правилам. А он: правила изменились. Кто изменил? Я. Короче, если ты не умеешь воровать, какое ты имеешь право заводить семью? В НИИ сокращение штатов. Кто в первых рядах? Грач, птица весенняя. А было время, не поверишь, хотя бы год безработным мечтал побыть. Работы было, как сейчас перхоти в рекламе. Сбылась мечта. Вот я и прилетел в Степноморск к старикам на родное гнездовье — тогда еще живы были — крылья почистить и хрен к носу в тишине прикинуть: что делать и кому морду бить.

Иду, шуршу листьями. Тогда еще развалин не было. Народ не шуганный. Правда, самые мудрые уже смотались — кто куда. Поднимаю глаза и вижу: через мостик идет она, Эмка из 10-го «Б». А рядом — пацан в бейсболке, клетчатых шортах, гетрах. Ну, у меня и пацан, и весь мир — в области слепого пятна. Я одно вижу: глаза ее, печальные, откровенные. Коровьи, с поволокой. А ты не смейся. Знаешь, какие глаза у коров бывают? Не глаза — два омута. Увидел — и утонул. Это мы их коровами обозвали. На самом-то деле — антилопы. А волосы, знаешь, седые. И так ясно стало, что жизнь прожита. И прожита не так, не там и не с теми. И сделано-то — хрен с мелочью, а ошибок — на десятерых. Вот идет навстречу она, с кем нельзя было разлучаться, а прожили мы врозь, и ничего, кроме трех поцелуев, у нас не было.

Не дай бог тебе, студент, такое сожаление испытать.

Грач отвернулся, прикуривая. Как у каждого стареющего человека, скудные факты собственной биографии со временем наполнялись для него особым, почти библейским значением. Он замолчал, переживая нахлынувшие воспоминания. Душа его, изъеденная многолетней коррозией скепсиса, заныла от наивных чувств. Какие молодые, НЕЗДЕШНИЕ метели кружились в те годы в строящемся городе. Они выходили из школы и погружались в это белое, подвижное марево всем классом. Лохматый в ту пору Грач, как паровоз, тащил за собой в воющее снежное пространство состав одноклассников. Пацаны и девчонки держат друг друга за хлястики, прикрывают лица портфелями, стараются перекричать метель и смеются без особой причины. И только Грач, щурясь, всматривается в колючую белизну. По долгому маршруту, сквозь пустыри и строительные площадки, хаос бетонных плит и березовые рощи разводит он по домам одноклассников, пока не остается один. Мир полон ветра, смеха и мечты. Когда это было? В другой стране, в другое время. В следующем году исполнится тридцать лет после выпускного бала. Собраться бы всем, посмотреть друг на друга. Откопать шампанское, что зарыли на углу школы. Прокисло, поди. Только фиг соберешь всех. Кто за полярным кругом, кто в Якутии, кто вообще в Германии, а кого и нет уже. Остались в родном захолустье лишь Сашка Шумный, Пашка Козлов да он, Грач. Три мушкетера. Ничего, он от этих огрызков десятого «Б» не отстанет. Прокисло — нет шампанское, дело не в этом. Возьмем чего-нибудь посущественнее. Посидим у спаленной молнией березы в старой роще. Вспомним утренние кроссы к дуплу, где, может быть, до сих пор спрятаны их шпаги. У него была ивовая. У Шумного — из боярышника. У Козлова — черемуховая. Перестук деревянных шпаг в тумане осеннего леса. Один за всех, и все за одного. Впереди вечность… Прикурив, Грач продолжил рассказ, стоя спиной к Руслану и глядя на реку, несущую облака пены:

— Сердце колотится — вот-вот оглохну. Лукошко — шмяк на землю. Побежал я и на середине мостика обнял ее. Держу в руках и думаю: «Ни хрена, Грач, Бог есть, жизнь не кончилась. Нет у нее мужа — хорошо, есть — отобью». Понимаешь, смысл появился. А пацаненок ее за руку трясет и что-то ревниво по-немецки лопочет. «Что он говорит?» — «Спрашивает: что этому старичку надо?». Старичку? Положил я афганку на перила, три волосинки на лысине пригладил. Сделал стойку на руках и в таком положении пять раз отжался. Отряхнул руки и говорю: «Переведи сынку: если отожмешься хотя бы один раз, можешь называть меня старой развалиной». — «Это не сынок, — говорит Эмма, — это внук». Представляешь? Но малыш крутой оказался. Вызов принял. Поднатужился, поднатужился, но только и сумел что пукнуть. Засмущался.

«Где ты? Как ты? Надолго здесь?» — спрашиваю и глаза от ее глаз не могу оторвать. А сам думаю: жаль, конечно, что такое чудо проворонил, но ничего — жить не так мало осталось. Осенние грибы — самые крепкие. А она смотрит на меня издалека-издалека и так печально отвечает: экскурсия бывших советских немцев, ностальгический тур по местам молодости, своим ходом из Германии…

В это время и позвала ее труба. Смотрю: сквозь желтые деревья краснеет двухэтажный автобус, а вокруг пестрый народ толпится. Наши иностранцы. Руками машут и на часы показывают. Ну, проводил я ее до автобуса…

Ты боксом занимался? Знаешь, когда хорошо зацепят, ты вроде и в сознании, и на ногах, а плывешь, ничего не соображая. Она что-то говорила, а я уже и с русского без перевода ничего не понимал. Жизнь одновариантна. Что тут поделаешь. Помню только, что-то она про нашу дикую северную вишню говорила. Да тут еще меня иностранец по плечу хлопает, отвлекает: «Здорово, Яшка». Смотрю на него с досадой. Ну, знаешь, как туристы одеваются — будто на взрослого дядю костюмчик пятилетнего пацаненка напялили. Морда в штаны не влазит. Все яркое, в глазах рябит. И приятно так одеколоном пахнет. Не мужик, а клумба. Довольный, как после бани. «Федор?». Морщится и поправляет свысока: «Теодор». Да хрен с тобой, какая разница. Кличка у него раньше была Райбугай. Пунктом осеменения крупного рогатого скота заведовал. «Ты уже познакомился с моим внуком?» — спрашивает. Причем, рожа славянская, с акцентом. Выпендривается. На комплимент напрашивается. Ох, в детстве я его лупил! Мало, видно.

Но тут их с посадкой поторопили. А я, как дурак, все пытался ей корзину с грибами всучить. И покатил автобус по бывшей улице Ленина, по кленовой аллее в параллельный мир, в другую вселенную. А в темном стекле — одна ладошка белеет. Вывернул автобус за березовую рощу, куда тридцать лет назад мы бегали с Эммой целоваться на большой перемене, и пропал навсегда. Стою посредине лужи, один на этой облезлой планете, а вокруг маленькими желтыми лебедями плавают кленовые листья. Вот в тот день я и нажрался до упора. Планета — креном. Сел в эту лужу и все пытался вспугнуть желтых лебедей, чтобы на юг летели.

Ну да, конечно, можно было бы придумать что-нибудь и получше. Скажем, стать нобелевским лауреатом или, мечтать так мечтать, новым русским и однажды прикатить в Германию… А что? Алкоголь тогда еще мозги не сожрал, профессию не забыл. У меня в свое время даже статейка в журнале «Геодезия и картография» была тиснута. С портретом лица. С шевелюрой. Это было недавно, это было давно. Мне, безработному, уже было за сорок, как выглядит планета с птичьего полета, никого не интересовало, плешь — в полшара. И я подумал: может быть, и хорошо, что так вышло? Себе жизнь испортил, так хоть ей не навредил. Пошел и нажрался.

— Вспугнул? — спросил Руслан.

— Кого? — не понял Грач.

— Желтых лебедей.

— А, это, — серьезно ответил Грач, — не помню.

Грач дунул в порожнюю бутылку и, быстро завинтив пробку, бросил ее в реку.

— Ты что сделал? — спросил Руслан.

— Что? — испугался Грач, оглядываясь.

— Зачем в бутылку дунул?

— А, это… Желание загадал.

— Какое желание?

Грач смутился.

— Желание не положено говорить. Не сбудется. Или ты думаешь, что у меня уже и желаний нет? — Он посмотрел с подозрением в глаза Руслана, но, не увидев в них ничего подозрительного, затосковал по водке. — Жизнь, студент, нужно прожить секунду за секундой. И каждую секунду смаковать, обсасывать, как рыбью косточку к пиву. А мы все светлое будущее строили. Здравствуй, будущее, здравствуй… Ничего там, кроме старческого маразма, тебя не ждет.

Прямо Омар Хайям.

Бутылку с запечатанным желанием вынесло на середину реки и закружило в пенном водовороте.

— Ничего! — пригрозил кому-то Грач с мрачной решимостью. — Мы еще услышим звон золотого колокола.

Ветер с реки задувал на мост водяную пыль. Руслан попытался дотронуться рукой до радуги, сочно горящей в холодной взвеси. Но не достал. Тогда он взобрался на перила, сделал шаг — радуга отодвинулась. Он пошел вслед за ней над белой ревущей пропастью, балансируя руками. Идиотизм прозябания в мертвом городе иногда подталкивал живых людей к подобного рода поступкам.

— Слезь, дурак! — заорал на него Грач, — Разобьешься — Бивень меня убьет.

— Слезу, — заверил его Руслан, — вот дойду до конца — и слезу.

— Здесь триста метров по длине и тридцать по высоте, чтоб ты знал. Внизу — всякий хлам, арматура, бетонные плиты, — пугал его Грач, — перила мокрые.

— Не мешай: я загадал.

— Что загадал?

— Дойду до конца — все будет хорошо.

— Не дури! Дойдешь не дойдешь, а все будет, как будет.

Руслан дошел до фонаря и, обхватив его дрожащими руками, посмотрел вниз, в ревущую бездну. Это было место первой смерти в Степноморске. Именно здесь, не выдержав мук неразделенного чувства, десятиклассница перелезла через перила и бросилась с тридцатиметровой высоты, оставив туфельку с вложенной в нее запиской. Девчонки много лет назначали свидания «у Наташкиной туфельки», веря, что это место убережет их от измен. Грач попытался стащить Руслана с перил, но пальцы соскользнули с мокрой резины бродней.

— Отойди — спрыгну, — пригрозил Руслан.

Посмотрел ему в глаза Грач и отступил.

Оторвался Руслан от влажного железа и пошел по дрожащим перилам вслед за то исчезающей, то вновь вспыхивающей радугой к следующему фонарю. Что он загадал, Руслан и сам не знал. Но был уверен: если дойдет по скользким перилам до того берега, все изменится. Изменится он, изменится Козлов, Грач, весь мир, а бессмысленная серая жизнь мертвого города наполнится смыслом.

Грач шел рядом, то яростно матерясь, то обращаясь к Богу, в которого не верил, но рев заглушал слова и лишь отдельные фрагменты его речи долетали до слуха Руслана. Стайка пацанов забежала вперед и, пятясь задом, щебетала в восторге, предвкушая скорое падение Руслана. Чайка села на перила и побежала впереди, переваливаясь и помогая себе крыльями. Может быть, его собственная душа семенила впереди на тонких ножках, то ли ободряя, то ли прощаясь.

Холодно и отчаянно весело.

В тени электростанции после десятого фонаря радуга исчезла. Когда он соскочил с перил, из будочки, разглаживая усы, вышел незнакомый дед и молча залепил ему подзатыльник, после чего повернулся и снова ушел в свой скворечник, так ничего и не сказав. Ноги дрожали. Стучали зубы, и тело гудело, как высоковольтные провода. Бессмысленный поступок не казался ему бессмысленным. Он чувствовал себя совсем другим человеком, не тем, каким был на том берегу.

— Идем кормить птеродактиля, — сказал Грач, — пусть нажрется от пуза пеляди перед свободой.

— Ну вот, — сказал Козлов, открывая окно, — кажется, настоящая весна пришла. Пора прощаться с Петькой. — Пеликан, услышав свое имя, вышел из спальни. Остановился возле Козлова и раскрыл клюв. — Лопай, лопай, дармоед, — ворчал Козлов, бросая в розовый мешок рыбу, — поди, и летать за зиму разучился.

Пеликан не терпел фамильярности и был очень недоволен, когда Козлов взял его на руки, но отпущенный на землю улетать не торопился. Козлов показал рукой на пустующее здание, бывшее некогда районной типографией, и сказал:

— Балхаш в той стороне.

Посмотрел на него Петька одним глазом и раскрыл клюв.

— Все, брат, лафа кончилась. Теперь сам будешь корм добывать. Лети.

Пеликан осмотрелся и, расставив огромные крылья, побежал к луже, оставляя на грязи четкие отпечатки лап. Лужа была мелкой и грязной. Пробороздив ее из конца в конец, Петька успокоился и попытался изловить рыбу.

— Лети, лети. Здесь ловить нечего, — крикнул ему Козлов.

У этой большой, тяжелой, некрасивой птицы был удивительно красивый полет. Словно белый ангел парил над мертвым городом. Весело и грустно было на душе.

— Вот дурак, — расстроился Козлов, — он же на север полетел. Совсем неправильная птица.

— Они в стаях живут, — сказал Руслан. — Всю жизнь, наверное, со стаей за вожаком летел. Откуда ему знать, куда лететь?

Петька исчез за развалинами дома.

Пусто стало в небе и на душе.

Золотой колокол

По ровному снежному полю шел рыжий мамонт. За ним семенил мамонтенок. Безбрежная белизна перетекала в мглистое небесное поле с белесым кругом холодного солнца. Мамонтенок ковылял из последних сил. Порой он останавливался и капризно гудел, прося подождать его. Старый мамонт угрюмо скрипел снегом, не обращая внимания на жалобы малыша. Мертвое поле, где под настом не было жухлой травы, тревожило его, и он спешил пересечь до темноты опасную равнину.

Голодный мамонтенок, помахивая маленьким, как хвостик, хоботком, догонял мамонта, некоторое время шел рядом, но снова отставал и снова жаловался на усталость.

Поле исторгло звенящий стон и вздыбилось под ногами старого мамонта острыми голубыми льдинами. Провалившийся в темную воду зверь затрубил последнюю песнь смерти, прося помощи. В отчаянии пытался он ухватиться за белесый круг солнца. Силы покинули его, и воды сомкнулись над головой.

Мамонтенок, семеня маленькими ножками, кружил вокруг черной дыры. Он звал старого мамонта и жаловался. Но жаловаться было некому. Ему было одиноко и страшно. Он лег на снег и стал ждать, когда вернется большой мамонт.

Обломки льда состыковались и успокоились. Черные трещины между ними затягивало холодом. Небесное поле стало серым и поглотило безмолвное солнце. Падал снег, укрывая мамонтенка.

Молодая часть Степноморска образом жизни напоминала диких гусей. С той лишь разницей, что на лето гуси летели на север, в тундру, а степноморцы, наоборот, с севера на юг, к родному гнездовью. Хотя и не покидая севера.

Молодые прилетали счастливыми стаями, превращая руины в курортный город. Правда, с каждым годом их возвращалось все меньше и меньше. Вот уже третье лето из четырех братьев Мамонтовых приезжал только один.

Баба Надя давно ждала своих, но нагрянули они, как всегда, неожиданно. Вдруг ночью дом залил свет фар, глухой переулок наполнился шумом мотора, смехом, а на занавеске запрыгали знакомые тени. Грозно затявкал пес.

— Бимка! Своих не узнаешь? — И лай сменился счастливым визгом.

Выскочила баба Надя во двор в домашних тапочках, накинув на ночнушку кофту.

— Ой, Витя!.. Люба!.. Света!.. Антон!.. — от счастья другие слова позабыла.

— Баба Надя, ты так не радуйся. Тебе радоваться нельзя. Опять давление поднимется.

Ввалились шумной оравой в избу, наполнив ее беззаботной атмосферой старого Степноморска, и тут же принялись распаковывать сумки с подарками — теплые тапочки, кофты, чудо-печь, болотная ягода клюква в полиэтиленовых бутылках, рулоны обоев для ремонта.

Оставив в коридоре баулы, Антон ринулся в спальню, нырнул под кровать, извлек пыльные велосипедные колеса и направился на веранду.

— Куда ты на ночь глядя? До утра не дотерпишь?

— Мы же с утра хотели на Линевое, — изумился странному вопросу Антон.

— Ма, па! Баба Надя пианино перевезла, — хлопнула крышка, и радостно полились в ночь печальные звуки полонеза Огинского.

Сладко засыпать в старом доме, пропитанном янтарной смолой, в мягких, как облака, перинах, подложив под голову маленькие подушечки, набитые хмелем. Эти подушечки из цветастого ситца, на которых белыми нитками баба Надя вышила инициалы родных людей, были полны заветных снов. Запахом хмеля струились они в ночной тишине, клубились и перемешивались пряным туманом. Случалась, что Света смотрела сон из маминой подушки, и наоборот.

Виктору Николаевичу снилась Ильинка, какой она была до затопления. Снились ее белостенные избы, акации и жители, большинства из которых уже давно не было в живых. Сон был простой и ясный. Едет он на старом велосипеде вдоль плетней, из-за которых свисают в переулок золотые головы подсолнухов, на Барашево. Концы березовых удилищ елозят по теплой пыли, звенит на руле алюминиевый бидон.

Антону снилось… Впрочем, прилично ли заглядывать в чужие сны? Пусть отсыпаются с дороги.

Эти кладовые сновидений каждый год Мамонтовы увозили с собой на север. Но там, в районе вечной мерзлоты, они теряли свою чудесную особенность.

Утром их разбудил Сергей Васильевич Тучка. Трудовик.

— Вы еще на учет не встали, засони? — спросил он басом.

— На какой учет?

— В паспортном столе, темнота! Теперь это называется миграционной полицией.

— Еще чего не хватало, чтобы я дома на учет вставала. Нашли иностранку, — возмутилась мама Люба. — Опять ты со своими шуточками?

— Напрасно так думаешь, — осудил такое настроение Тучка, — оштрафуют тебя через три дня. Какие могут быть шутки? Бегом с повинной в паспортный стол.

— Это ты, Серега, тоску наводишь? — послышался со двора голос Виктора.

— А ты откуда такой веселый, с бородой и гитарой?

Из бани, разумеется. С первого дня каникул Мамонтов не брился, и вскоре, если бы не очки, пролысинка и рыжие волосы, его нельзя было бы отличить от легендарного бунтаря Че Гевары. Именно в старой бане жила мамонтовская муза. В полумраке предбанника вдыхал он березовый аромат веников и сочинял песни. Корявые, но душевные. Закрыв глаза, он долго перебирал струны, пока не проникся настроением:

Мы с тобою плывем налегке:

Заблудиться нельзя на реке.

Нас с пути водяной не собьет,

А теченье домой принесет.

Мы поем, мы беспечны с тобой,

Не разлить нашу дружбу рекой.

Крепок киль и надежно весло —

Скоро дом и родное село.

Но куда завели берега?

Заливные чужие луга,

Не знакомы ни омут, ни брод.

И другой обитает народ.

Камыши и туманы густы,

Шеи гнем под чужие мосты.

Здесь враждебны слова и глаза,

Вязок ил и горька рогоза.

Вот наш дом, вот родное крыльцо,

Но в окошке чужое лицо.

Говорят на другом языке:

«Вы чужие на этой реке».

Мы обиду снесем — уплывем

По теченью с тобою вдвоем.

Уплывем, повторяя в тоске:

«Заблудиться нельзя на реке».

Прошло пять лет, как они покинули умирающий город, но печаль исхода все еще жила в их душах. Это были домашние гуси, обреченные на ежегодную тоску перелетов.

Виктора Николаевича Мамонтова, преподавателя физики Степноморской довольно средней школы № 2, коллеги считали чудаком: он отказался от старой оценки знаний и разработал свою систему. Ученик мог получить 0,29, а мог и 4,56. Низшим баллом был ноль. Двойку еще надо было заслужить. Но дело даже не в этих странных баллах. Он имел серьезные намерения вообще отказаться от оценок. Мамонтов помнил себя школьником и знал: среди нормальных детей не может быть отстающих. Для него оставалось обидной загадкой, отчего неутолимая любознательность ребенка исчезает сразу, как только его усаживают за парту? Задачу преподавателя он видел не в том, чтобы под страхом двойки, а следовательно, родительских подзатыльников, насильно, карательными мерами навязывать знания детям, но исключительно в том, чтобы поддерживать в них природную любознательность. Из человека, не умеющего разжигать сырые дрова в печи, никогда не получится учителя. Когда первый из бывших безнадежных второгодников поступил в «бауманку», школа долго не могла прийти в себя от изумления. Через пять лет класс, где он был руководителем, поступил весь, без единого исключения, и большинство — в технические и физико-математические институты. Виктор Николаевич был убежден: есть одна наука — физика, все остальное — фантики. Но, несмотря на такое заблуждение, его признали лучшим учителем области. Если разобраться, он был тем самым всесторонне и гармонически развитым человеком, скорое появление которого, мало в это веря, предрекали ученые-обществоведы. В Степноморске и на просторах, к нему прилегающих, подобный человек изредка встречался. В основном среди молодых учителей — морозоустойчивой, головастой, выведенной в рискованной зоне породы целинных интеллигентов с телами атлетов и мозолистыми лапами пахарей. Эти парни не только профессионально исполняли свои обязанности, что-то изобретали и сочиняли по ночам, но могли правильно вбить гвоздь, накосить сено, а между делом занять первое место на районных соревнованиях по десятиборью. Каникулы они проводили в традициях студенческих отрядов, зарабатывая деньги на свои задумки. Впрочем, за отпуск успевали с севера на юг пересечь на велосипедах республику или сплавиться по родной реке, чтобы детально изучить ее экологическое состояние, а потом надоедать властям и газетам.

У кого-то часы всегда спешат, у кого-то всегда отстают. У Мамонтова часов вообще не было. Он никуда не боялся опоздать. Степноморск совпадал с его характером: не вполне город и не совсем деревня. Золотая середина удерживала Виктора Николаевича, страстного любителя природы и ненавистника суеты, искушаемого соблазнительными предложениями, от переезда. Его приглашали на преподавательскую работу в пединститут, настоятельно рекомендовали изложить педагогический опыт в брошюре. Все это очень смущало Виктора Николаевича. Не мог же он сказать: ребята, нет никакого опыта, просто я живу в свое удовольствие. Как объяснить людям, которым давно осточертела ежедневная долбежка, что вести урок — это так же интересно, как собирать грибы, ловить рыбу, играть на гитаре, плавать на байдарке, скользить на лыжах, жонглировать мячом, писать маслом космические пейзажи, конструировать веломобиль, плести кресло-качалку, просто смотреть на ночное небо. Кроме этих занятий, сближавших его с детьми, Мамонтов втайне баловался бардовской песней. Не признаваясь в авторстве. Само сочинительство он, человек рационально мыслящий, считал неприличным. Метафора для него была ложью. «А вы слышали такого Морковкина? — предварял он очередную премьеру вопросом. — Не слышали? А вот послушайте». И кисти рук скользили по струнам, как два проворных тарантула. Пальцы на левой руке заметно длиннее, чем на правой.

Вокруг этого мрачноватого и слегка рассеянного человека, вызывая ревность у физруков и учителей пения, всегда роились пацаны с гитарами, велосипедами, нотами, копьями, бутсами, лыжами, сумасшедшими идеями и книгами. Для него же внеурочная возня с мальчишками была лишь спасительным прикрытием собственных увлечений. Строго говоря, он никого не пытался воспитывать, напротив, жил довольно замкнуто, сам по себе. Василий Кузьмич, работавший в ту пору директором школы, определял его метод как явление природы, вроде смерча, который помимо воли втягивает в свою круговерть всех, кто оказывается рядом.

Когда подоспели времена перемен, на августовской конференции случился учительский бунт. Его выбрали представителем — спросить у начальства, с чего это вдруг вот уже полгода учителя работают бесплатно? Начальство удивилось: и не совестно приставать с глупостями в исторический момент перехода от тоталитаризма к демократии? А что изменилось? Дважды два уже не четыре? Отменили закон сохранения энергии? Вы, дармоеды, вспылило начальство, вообще помолчали бы — вас кормят доярки и скотники. Как они кормят, если сами ничего не получают, да и ферм почти не осталось? Начальство не смутилось и заговорило о временных трудностях, чувстве долга и родине с очень большой буквы. Мамонтов согласен был потерпеть во имя независимости и неизбежного процветания отчизны. Но у патриота, такая беда, тоже есть чувство собственного достоинства. Все решил маленький эпизод, последняя капля. В драной телогрейке лучший учитель области вез с поля на раме велосипеда мешок картошки, а навстречу на сверкающем, как рояль, джипе ехал сын начальника, обвинившего учителей в дармоедстве. Семиклассник. Свернул с правой стороны дороги и обрызгал своего учителя грязью из лужи.

«Здесь ловить нечего, — авторитетно говорил сосед, работавший вахтовым методом на нефтепромыслах. — От тепла и воды вас уже отключили. Вчера иду от свояка, смотрю — роют прямо во дворах, на волейбольных и хоккейных площадках. Чего, спрашиваю, роете? Уборные, отвечают, роем и колодцы. Одна радость — зарплату не выдают, так что особенно часто бегать на двор не придется. Свояк бизнес наладил — буржуйки из бочек делает. Ты, кстати, буржуйку не заказал?».

Этот город всегда казался учителю Мамонтову надежным, прочно сколоченным ковчегом. Но вот случился потоп, и во все щели хлынула вода. Ковчег тонул. Нужно было спасаться вплавь. А времени учиться плавать уже не было.

Степноморск жужжал растревоженным ульем. Произошло нечто невероятное, чего нельзя было даже вообразить: исчезла работа. Одно за другим закрывались предприятия. Уезжали люди. И отъезд был похож на паническое бегство. Люди, еще вчера кричавшие: время, вперед! — с тем же энтузиазмом скомандовали: «Время, стой! Кругом! Шагом марш!». Знаменитая степноморская передвижная механизированная колонна сорвалась цыганским табором и своим ходом всем составом укатила в сопредельную республику. Внезапно нарушилось хрупкое равновесие золотой середины. Молодое поселение, едва став городом, в одночасье было отброшено в девятнадцатый век, стремительно деградировало в деревню. В школах занятия шли в одну смену, и было ясно, что две из четырех школ придется закрыть. Исчез книжный магазин, а затем — районная библиотека. В центральную котельную не завезли уголь — и стали исчезать ближайшие березовые колки, грибные леса. По всему городу звенели пилы и стучали топоры. Забытые деревенские звуки. Народ заготавливал на зиму топливо для буржуек. Мамонтовы тоже пилили дрова. Лиственницу, заготовленную для строительства мастерской-обсерватории. Была у них с Антоном такая давнишняя мечта. Телескоп был готов. Полгода шлифовали линзы. Но какая там обсерватория? У всех знакомых перелетная тоска в глазах. Эти бревна когда-то давным-давно были церковью в Ильинке. Крест на ней в год рождения бабы Нади срубили, и обезглавленный храм стал клубом. Перед затоплением села сруб раскатали и перевезли в строящийся Степноморск. Собрали музыкальную школу. И вот за ненадобностью разломали, а бревна раздали учителям. Тем, разумеется, кто согласился получить зарплату бревнами и при этом раскатать здание. Пилят Мамонтовы лиственницу, восхищаются старыми мастерами. Виртуозно владели мужики топором. Жалко бревна. Ценнейшая порода. Сколько дождей, снегопадов, капелей, сколько холодов и зноя вынесли, а древесина стала лишь плотнее, тверже. Грех сжигать лиственницу в печи. А что делать? Рубить деревья в заповедном бору?

Пилит Мамонтов старую церковь, клуб, музыкальную школу и недостроенную обсерваторию. Рвет душу железом. Не нужен он здесь. Полгода не видел зарплаты. Рыбачил, собирал грибы и ягоды не для удовольствия. Для пропитания. Надо выживать, уезжать на север. Приходят молодые учителя. Приносят в ученических тетрадках свои данные. Год рождения. Стаж. Предмет. Виктор Николаевич, напишите: есть ли потребность в химиках. Разор. Запустение. Предполетная тоска. Все рушится, крошится, гниет, покрывается плесенью, ржавчиной, патиной. Что их ждет там, за полярным кругом? Ничего, кроме неизвестности. Надо перевезти семью с самым необходимым скарбом к матери, наколоть дрова на зиму и готовиться к отъезду. Вчера ходили с Антоном в свою квартиру за стиральной машинкой. В подъезде встретили заслуженного тренера республики Сатуняна. Некогда интеллигентное лицо — просто очень старое лицо больного человека. Изможденное нуждой и обидой, затравленное беспросветной тоской. Приватизировали его эллинг, разворовали байдарки, каноэ и лодки. Лестничные пролеты без перил. Со стен обвалилась штукатурка. Разбитые двери. Плохой запах. Плешивая персидская кошка с выбитым глазом. Подняться на четвертый этаж и не подумать об отъезде невозможно.

«И думать нечего, — сказал хмуро старший брат, безработный инженер Валера, — остаться — себя не уважать». «А ты?» — «У меня жена немка. Если ехать, то в Германию. Не одно и то же. Я же, если раз в год не попробую нашей северной вишни, с тоски помру. Впрочем, надо решаться». Сели перед дорогой. «Самое главное забыл — кошелек», — вспомнил Виктор. «Да у тебя его никогда и не было», — усмехнулась Люба. Действительно, Мамонтов все эти годы как-то обходился без кошелька. Отношение к деньгам у него было советское: оскорбительно презрительное. Донесет, сколько дадут, в кармане и бросит в вазу, стоящую на телевизоре. Валерий достал свой видавший виды кошелек, вытряхнул содержимое на стол и очень удивился, обнаружив в нем дыру. «Антон, принеси-ка цыганскую иглу и леску ноль-один». Старший брат штопал прореху в кошельке, а все молча наблюдали за ним.

Промозглым осенним вечером к дому подъехали старенькие «Жигули», и Мамонтов с заштопанным кошельком, оставив после себя неуютную пустоту, уехал в ночь, полную нехороших предчувствий и сомнений, туда, откуда наплывали тяжелые предзимние облака, царапая свинцовые брюхи о колючую стерню на полях.

В той, доперелетной жизни у Мамонтовых был один повод для раздоров — велосипед. Для Виктора Николаевича он был не просто средством передвижения, а образом жизни. Характером. Ведь что такое велосипед? Металлический скелет, абстрактный зародыш первомашины. В нем все на виду, нет тайны, а есть лишь простота, крайний аскетизм, сочетающийся с совершенством идеи. Единственная из машин, которая не противоречит природе, вписывается в нее, словно создана ею. Ни у одного из механизмов нет такой степени свободы. Для велосипеда не нужно топлива, гаража, даже дорог. Пока он тебя везет, едешь на нем, если дороги нет, несешь его ты. Эта машина — само равноправие, сама справедливость. На ней невозможно застрять. Ею трудно нанести вред. Велосипед как бы вне времени. Сквозь его простоту просвечивается вечность, бессмертие. С этим средством передвижения Виктор Николаевич практически никогда не расставался. Велосипед и он срослись в одно существо — велокентавра. Велосипед использовался в самых невероятных целях. На нем возили сено, мешки картофеля с поля, дрова и детей, пока они не подрастали до своего первого велосипеда.

Непозволительная любовь к велосипеду вызывала раздражение у жены Мамонтова, учительницы химии Любви Тарасовны. И когда на зиму он прятал колеса под супружеское ложе, чтобы шины не потрескались от морозов, она непременно спрашивала: «А почему не в кровать?».

Я или велосипед — вот как поставила вопрос Любовь Тарасовна и объявила закат велосипедной эры, решив, что в самом ближайшем времени они купят машину. Виктор Николаевич был не только лучшим учителем области. Каждую осень он работал две-три недели на комбайне «Нива», помогая Ильинскому совхозу убирать урожай зерновых, и работал до такой степени неплохо, что очередь на машину ему была положена по условиям соревнования. (В сентябре вся школа, начиная с семиклассников, привлекалась к работе на току. Городок был пропитан запахом хлеба. Общая забота о хлебе сплачивала население в народ.) Хорошо иметь машину, кто спорит, но то ли дело велосипед. Нет, серьезно. Для поездок в радиусе двадцати километров машина вообще не нужна. На рыбалку, за грибами, ягодами — лучше велосипеда ничего и не придумать. В такую глушь, в такую чащобу можно забраться, куда ни один вездеход не пройдет. Плечо под раму — и хоть по пшеничному полю, хоть вброд через реку. Да и в хозяйстве — незаменимая вещь. «Витя, люди же смеются. Ну, что это такое: учитель везет мешок картошки на велосипеде? Штанина прищепкой пришпилена». — «Пусть смеются. Смех полезен».

Но в разгар этих споров их настигла ужасная весть: у Антона, первенца, обнаружили порок сердца. Повезли его в Алма-Ату, к знаменитому хирургу. И по дороге между отцом и сыном состоялся разговор. Виктор Николаевич никогда не сюсюкал с детьми, своими и чужими. Сколько бы лет ни было человеку, он всегда говорил с ним как с человеком. Мамонтов вообще полагал, что учитель не имеет права на вранье. Может быть, поэтому он не стал ни историком, ни литератором, но избрал именно математику и физику, предметы, исключающие ложь.

Ехали они по бескрайним степям в скором поезде, пили чай, смотрели в окно и разговаривали о разного рода кораблях, преимущественно парусных. Антон впервые так далеко и так надолго уезжал из Степноморска. Степное море, не отпуская его, растекалось параллельно поезду, слившись с небом. А по нему, накренившись под ветром, скользили под парусами облаков корабли. Беседа постепенно перетекла в мечту. Мечтали на всю катушку. Виктор Николаевич пообещал сыну построить парусный корабль, когда они после операции вернутся домой.

Операция прошла успешно. Отец и сын обложились литературой по кораблестроению. Когда значительная часть денег, отложенная на машину, пошла на покупку брусьев и досок, у Виктора Николаевича состоялся разговор с женой.

«Не смеши людей, очередь на машину подошла, а ты выбрасываешь деньги на разные глупости». — «С машиной придется повременить». — «Ну, зачем тебе корабль?». — «Я обещал». — «Постройте лодку». — «Я обещал корабль». — «Построй корабль. Маленький». — «Я дал слово построить настоящий корабль». — «Ничего не случится, если один раз нарушишь». — «Ничего? Я обману Антона». — «А мое мнение тебя уже не интересует?» — «Я думаю, ты меня поймешь». — «Ты просто ненормальный, Мамонтов».

Попробовала Любовь Тарасовна разрушить союз кораблестроителей и однажды завела разговор с Антоном. Зачем нам корабль, жили же без корабля, да и зимы у нас долгие, а денег не так чтобы много. На что Антон, насупившись, ответил, что он и один построит корабль. «На какие шиши?» — не удержалась мать. «Ну, знаешь, не задавай глупых вопросов». «И в кого вы, Мамонтовы, такие упрямые?» — удивилась Любовь Тарасовна и больше не приставала к мужикам.

Чем дольше живешь на свете, тем больше убеждаешься: смысл жизни знают только мальчишки.

Кажется: ну, глупейший поступок, а станешь вспоминать — ничего, кроме этого, и не вспомнишь. Ничего лучше и важнее не было.

Корабль строили три года во дворе у бабы Нади. Так случилось, что к этому легкомысленному делу стихийно подключилось много серьезных земляков. Кто-то, как мастеровой Тучка, принимал непосредственное участие: пилил, стругал и конопатил. Кто-то, вроде прораба Козлова, добывал особо дефицитный стройматериал. Многочисленные братья Мамонтовы посвящали строительству флагмана Степного флота отпуска. Путались под ногами друзья Антона и ученики Виктора Николаевича. В райбыткомбинате за божескую цену сшили брезентовые паруса. Большинство же помогали, естественно, советами. Вскоре корабль занял весь бабушкин двор и напоминал библейский ковчег. Окрестные коты устраивали здесь свадьбы. Он очень понравился петуху, любившему по утрам поорать с бушприта. Куры, голуби и воробьи добровольно занялись малярными работами. Хотя директор пригородного совхоза Иоганн Садыкович Беккер подарил флягу бордовой, влагозащитной и морозоустойчивой краски, какой покрывают комбайны, птицы настаивали на белом цвете. Наконец законопатили и просмолили последнюю щелочку. Блоха без билета не пролезет. Покрасили и стали придумывать имя кораблю. Обсуждали долго. В конце концов все сошлись во мнении, что лучше всего назвать его попросту — «Мамонт». Во-первых, красиво, во-вторых, зверь был действительно могучий, а в-третьих, название прозрачно намекало на строителей корабля.

Для того чтобы вывезти корабль к заливу Крестовому, директор АТП Рассоленко выделил трейлер и кран. Пришлось разгородить плетень, срубить один тополь и на время снять провода со столба.

Корабль был провезен по главной, закрытой для автотранспорта улице-аллее. Сам Тарара на трехколесном «Урале» сопроводил его к заливу у плотины. Время от времени посредством мегафона он громоподобно призывал горожан к осторожности, что придавало событию особую торжественность. При большом стечении народа с небольшой, ядреный корень, пробоиной в правом борту, слава богу, выше ватерлинии, «Мамонт» был спущен на воду. Залатали дыру. Подняли брезентовые паруса. И Степное водохранилище действительно стало морем. Этот момент, запечатленный фотокором районной газеты, до сих пор волнует Мамонтовых. Снимок висит в самодельной, вырезанной лобзиком из фанеры рамочке над кроватью Антона.

«Мамонту» была суждена яркая, но недолгая жизнь. Степноморцы до сих пор с теплотой вспоминают этот корабль, весомое доказательство несерьезного подхода к жизни учителя Мамонтова.

Честно сказать, корабль был неказист, пузат, слегка кривобок, и вряд ли кто из профессиональных моряков смог бы определить его тип. Корабль, между нами, вообще был уродом. Но, тем не менее, вызывал у степноморцев небывалое восхищение. Если вы когда-нибудь что-нибудь делали своими руками, то должны понять Мамонтовых и их добровольных помощников, которым он казался красавцем. В особенном восторге были те, кто испытал его беззвучное скольжение по водам Степного моря.

Прославился «Мамонт» борьбой с браконьерами. Это его и сгубило.

Рыбинспектор Асылхан Мурзасов, прозванный в народе за крутой нрав и небывалые амбиции Сухопутным Адмиралом, к несчастью, был школьным другом старшего Мамонтова. Однажды он привел на борт «Мамонта» отряд юных друзей рыбинспектора, сформированный исключительно из трудных подростков. Нарекли их, естественно, мурзилками. И, как-то так получилось, Адмирал со своими пиратами захватил на судне власть. Отныне команда «Мамонта» была призвана наводить ужас на браконьеров.

В первое же свое плавание с командой мурзилок «Мамонт» выловил из морских вод более километра браконьерских сетей. Конфискованный улов шел на прокорм юных, но прожорливых друзей рыбинспектора Мурзасова. С триумфом вернувшись к родным берегам, мурзилки выгрузили добычу на пляже пионерского лагеря «Аютас» и вечером устроили показательное аутодафе, бросивши в костер под аккомпанемент грозной речи Адмирала запрещенные орудия лова. В последующие рейды улов был не столь велик. Завидев издали паруса «Мамонта», напуганные инквизиторским костром браконьеры в спешке вытаскивали сети и скрывались в неизвестном направлении. Коварный Мурзасов, используя страх, производимый «Мамонтом» на браконьерские массы, проводил параллельно морским налетам сухопутные операции. В момент, когда, спасая сети, браконьеры обнаруживали себя и устремлялись к своим машинам, Адмирал выходил из прибрежных кустов и, застав перепуганных нелегалов врасплох, брал их голыми руками, конфискуя не только сети, но и плавсредства. Браконьерам на Степном море приходила полная хана. Особенный урон флот браконьеров потерпел на нерестилище у острова Ильинского. Это была славная виктория. В камышовых протоках были взяты на абордаж сразу полтора десятка криминальных рыбаков.

Вскоре после этого «Мамонт» сгорел. Ярко и быстро. Снопы пламени рвались в черное небо и отражались в черной воде. «Мамонт» напоминал метафорическую свечу, подожженную с двух концов. Паруса шьются долго, а сгорают они быстро…

Со Степного моря уплыл «Мамонт» в небесный океан и вечно дрейфует теперь белым облаком в его просторах без мелей и рифов. С каждым годом он все красивее, все белее и выше его паруса. Вместе с «Мамонтом» уплыло время бескорыстных людей, время старого Степноморска. Раз в год проплывает «Мамонт» над мертвым городом, над зацветающей лужей водохранилища, сдерживаемой треснувшей плотиной, но редко кто видит его: люди все реже смотрят на небо.

Сквозь звон и душный аромат июньского полдня по просеке через вишарник, шурша и сотрясаясь на мягких неровностях почвы, от Пушкина удалялись две копны. На верхушке одной из них подрагивал букет полевых цветов. Над ним порхали большие бабочки нездешней расцветки. Из другой копны антенной торчал хлыстик спиннинга. Догнать стожки было трудно: Пушкин, хромая, вел велосипед со спущенной камерой за рога, а они катились под уклон на туго накачанных шинах.

— Антон! Виктор Николаевич! — отмахиваясь от комаров, закричал Пушкин во весь голос, как уже не кричал целый год, и добровольное эхо зычно подхватило зов, дробясь о стволы по обе стороны дороги.

Копны колыхнулись и медленно остановились. Накренились друг к другу. Из-за одной из них выглянула потная физиономия Антона со следами укусов и окровавленными трупами комаров, размазанных по лбу и щекам. Встреча с Мамонтовыми страшно обрадовала Пушкина. Еще бы не обрадоваться: раз они здесь, значит, Света приехала.

— Хорошо, что я вас встретил, — пыхтя и утирая пот, с воодушевлением сказал он. — У вас насос есть? Забудешь насос — обязательно камера спустит.

— Чего хромаешь? — спросил Антон.

— На створку ракушки наступил, — пожаловался Пушкин. — Нарывает. Такое впечатление, что сердце в пятке стучит.

Виктор Николаевич и Антон подошли к пушкинскому велосипеду, а копны, прислонившись друг к другу, чудесным образом остались стоять. Недостаток волос на голове учителя покрывался зелеными стеблями трав. Запутавшись в бороде, жужжало крылатое насекомое. Это было лицо лесного божества, и даже очки не портили это впечатление. Такой интеллигентный леший.

Камера не просто спустила. Она была пробита. А клея не было.

— Набьем шину травой, — принял решение Виктор Николаевич.

Разбортировали заднее колесо. Антон вытащил из копны серп. Пушкин скручивал траву в жгуты, а Виктор Николаевич набивал ею шину, втискивал под обод отверткой и семейным ключом.

Почему Сашку звали Пушкиным? Во-первых, Александр Сергеевич, во-вторых, Пышкин, в-третьих, был он смугл, кучеряв, худ и мал ростом. Между прочим, к поэзии Александр Сергеевич Пышкин не имел ни малейшего отношения. Пушкин был серьезным человеком и мечтал стать милиционером.

Девчонки после долгой разлуки визжат, прыгают и целуются. Парни выражают радость сурово: задирают друг друга, а от особого прилива восторга и счастья тузят кулаками. Но, поскольку Санька был практически инвалидом, Антон сдерживал чувства.

— Под плотиной судака ловят. Ночью, на светящуюся рыбку, — сообщил самую главную новость Пушкин, последний из друзей Антона, оставшийся в Степноморске.

— Судака? Ври. Откуда он здесь взялся? Сроду его здесь не было. А разве пускают в запретную зону?

— Забудь! Хоть динамитом рыбу глуши — никто ничего не скажет. Один дед Перятин в будке спит с перерывами на чай с малиной.

— И большой судак?

— Чугун на двенадцать килограммов вытянул. На базаре продал — неделю гуляет. Приходит каждый вечер под плотину без спиннинга и всем рассказывает, как дело было. В славе купается.

— Ну вот, — сказал Виктор Николаевич с удовлетворением, — хоть сейчас на Тур-де-Франс.

И покатили они по лесной дороге дальше — две копны и Пушкин на травяном колесе. Велосипед скрипит печально, словно курлычет отставший от стаи журавль. Ветер пахнет сенокосом. Конечно, ехать на травяном колесе — удовольствие ниже среднего. Каждую кочку чувствуешь. И так жалко и пожеванную шину, и обод, и спицы, и весь этот много претерпевший на своем веку велосипед. Не на колесе, а на собственном сердце подпрыгиваешь на колдобинах.

Остановились посоветоваться — подняться на грейдер или ехать короткой полевой дорогой? Место было мрачноватым и одновременно красивым. Мрачность ему придавало забытое кладбище, заросшее волчьей ягодой, дикой вишней и черемухой. Сквозь заросли просматривались каменные надгробья. Жутковато: человеческие жилища исчезли без следа, а могилы остались. Отсюда открывался такой простор, что, казалось, планета внезапно увеличивалась в размерах. Земля прогнулась гигантским провалом старого русла, стены которого поросли ярусами: наверху вековые березы, затем осины, а внизу черемуха и тала. В сквозной дыре каньона виднелось небо на обратной стороне планеты. Это было озеро Линевое, защищенное от всех ветров высокими берегами. Сюда, в комариную столицу, Мамонтовы ездили за родниковой водой. И на этот раз пластмассовые емкости с холодной влагой были прижаты резиновыми жгутами к багажникам над передними колесами. На рулях — берестяные короба с дикой земляникой, из сумки, набитой влажной травой, торчит щучий хвост.

Пушкин простер руку над пойменными зарослями и сказал торжественно:

— Вон, за рекой, у озера Кривого, дорога просматривается, видите? Месяц назад Тарара там милицейскую фуражку потерял. Ехал себе, ехал на мотоцикле, вдруг кто-то как даст по башке — фуражка и улетела. Оглядывается, а за ним гонится снежный человек. Рост — три метра, косматый, зубы желтые. Без штанов. Тарара газанул, а он не отстает. Да там особенно и не разгонишься, видите, как петляет.

— А чего ж он из табельного оружия огонь не открыл? — не поверил Антон.

— По-твоему надо сразу палить во все, что на тебя не похоже? — удивился кровожадности однокашника Пушкин. — Да к тому же Тарара никогда пистолета в кобуре и не носит. Потерять боится. Он у него за иконой всегда лежит. А в кобуре у него морковка. Очень морковку Тарара любит.

— По-моему, не морковку, а чекушку возит в кобуре твой Тарара.

Вместо пшеничного поля, которое некогда пересекала дорога, они въехали в странный лес. Это была голубая полынь выше человеческого роста, такая густая и душная, что Антон не сдержал восхищения: вот где партизанить — фиг кто найдет. И как бы подтверждая его слова, заросли бурьяна зашевелились, затрещали, и на дорогу вышла черная вислоухая свинья. В мрачном изумлении застыла она на мгновение, рассматривая странные существа, хрюкнула и снова исчезла в зарослях.

— Что это было? — удивился подслеповатый Пушкин.

— Снежная свинья, — предположил Виктор Николаевич.

— Вот вы не верите, а об этом даже в газетах писали. Да вы сами у Тарары спросите.

Бурьян кончился, и открылась опушка леса с домиком, огороженным от дороги колесами поливальных установок. Трубы были использованы для сооружения громадного сарая-шалаша. Мрачно проводил их взглядом небритый мужик с вилами, не ответивший на приветствие.

— Невозможное пекло. Хоть бы дождик прошел. Так и пышет, так и пышет. В огороде все горит. Вон как помидоры уши-то опустили, — пожаловалась баба Надя.

У женщин, особенно пожилых, сложные отношения с погодой. Они, как и мужьями, никогда вполне не бывают довольны климатом. Еще день назад та же баба Надя сердито выговаривала неизвестно кому: «Собрались тучки в кучку — быть грозе. Ну, сколько можно лить? В огороде все плывет, картошка гниет на корню. Хоть бы солнышко выглянуло, землю подсушило».

Стоя возле плиты, баба Надя бдительно следила за тем, чтобы все было съедено, но при этом ругала приготовленные блюда: тесто у нее не вышло, мясо пересолено, и вообще — все пригорело. Баба Надя себя оговаривала, напрашиваясь на комплименты. Не было в мире повара, которому бы она уступила пальму первенства в приготовлении любимых Антоном чебуреков, пельменей и беляшей. Не всякому доверяла она скалку. А если и доверяла, то поминутно советовала: «Раскатывай тоньше. Чтобы сквозь сочень узор на клеенке было видно». Худенькая баба Надя была убеждена, что здоровый человек непременно должен быть толстым. А чтобы хорошо отдохнуть, необходимо много спать. Будь ее воля, ребята бы спали и ели, спали и ели и лишь изредка ходили на реку — подышать свежим воздухом, нагнать аппетит.

— Что это за отдых? — расстраивалась она. — Встали ни свет ни заря, ничего не съели и сразу дрова колоть. Прямо беда.

В этот раз завтрак был испорчен маленьким, но неприятным происшествием.

Взвизгнув, Света выскочила из-за стола:

— Тимка мышь принес, — сказала она, побледнев от ужаса.

Антон заглянул под стол, отобрал у кровожадно заурчавшего кота добычу и продемонстрировал обществу:

— Это не мышь, это воробей.

— Вот мерзавец! — возмутилась мама Люба. — Мыши пешком по дому ходят, а он воробьев ловит.

На женщин не угодишь. Антон, держа умерщвленного воробья за крылышко, вынес его во двор. Мерзавец Тимка, задрав голову и хвост, выбежал следом. Только все успокоилось, как Антон поднял тревогу:

— Тарантул! Тарантул! В Светкин тапок заполз!

Света снова взвизгнула, но на этот раз в два раза громче и, опрокинув табурет, выскочила из-за стола.

— Антон! Сколько можно? Что за глупые шутки! — рассердилась мама. — Оставь ребенка в покое.

— Мне правда показалось — тарантул, — оправдывался Антон, но по глазам было видно: врет, подлец, ничего ему не показалось.

— Да какие же сейчас тарантулы? — удивилась баба Надя. — Садись, Света, не бойся. Тарантулы в дом осенью, по холоду полезут. Нашел о чем за столом говорить.

— Знаешь, Антон, — сказала Светлана в сердцах, — иди в малину!

Она знала и более ужасное ругательство: иди в крыжовник. Воцарился мир, и баба Надя, бросив последний чебурек в большую, как таз, чашку, сказала задумчиво:

— Перед вашим приездом приключилось со мной… не знаю, что и подумать. Полезла я на баню. Курица повадилась на чердак. Вот я и подумала: должно быть, яйца кладет. Смотрю — что-то блестит в соломе, а со свету не пойму что. И что вы думаете? Банка трехлитровая. А на ней бумажка приклеена: «Не трогать. Не открывать». Открыть я не посмела, а только пыль протерла и на свет посмотрела. Даже не придумаю, как сказать, что в ней. Паутина не паутина. Как бы тень. А вдоль банки, от крышки до дна, ленточка приклеена, а на ней черточки — по годам. Забоялась я: колдовство какое-то, уж не домовой ли шалит?

— Кроме домового, у нас некому шалить, — сказал Мамонтов-старший.

Света подняла голову и выразительно посмотрела на бабушку. Антон посмотрел на Свету и оскалился.

— Дурак! — сказала она ему, вспыхнув румянцем, и выскочила из-за стола.

— Что это она? — строго посмотрела мама на Антона. — Опять?

— Что опять? — удивился Антон.

— Только не делай вид оскорбленной невинности. Почему она убежала?

— Банку перепрятывать, — прыснул Антон и расхохотался. Он хохотал долго — до слез в глазах, до боли в животе. Но, встретившись глазами с отцом, мгновенно стал серьезным.

— Помните — тетя Аня раком заболела? Я тогда в пятом классе учился. Светка у всех допытывалась: есть лекарство от рака? Я ей и говорю, чтобы отстала: «Есть. Надо килограмм комариных ножек собрать, высушить, растолочь и смешать»… забыл, с чем. Кажется, с рыбьим жиром. Вот она комариные ножки до сих пор и собирает. — Он снова было вознамерился повеселиться, но посмотрел на отца и нечеловеческим усилием воли сдержался.

— Ты еще кому-нибудь расскажи об этом, — мрачно посоветовал ему отец.

— Так она, значит, столько лет собирала комариные ножки, чтобы приготовить лекарство от рака? — до слез умилилась баба Надя. — Золотое сердце. Опять чужого котенка слепошарого принесла. У нее в беседке целая поликлиника. Вороненка у кота отняла. Крылышко лечит. — И поделилась сомнениями: — Уж больно она тихая для своих лет. До сих пор со Зверевой Наташкой в куклы играет. А уж скоро школу кончит. Поступать-то куда решила, в медицинский? Время сейчас какое. Как одну в город отпускать?

— За ней Антон присмотрит, — с некоторой долей сарказма успокоил ее сын.

Затявкал Бимка. Откинув тюлевую занавеску от мух, вошел Козлов и постучался в косяк.

— Спасибо, тетя Надя, я уже позавтракал, — отказался он от приглашения, но к столу все-таки сел. — С приездом.

— Да ты подстригся! — изумилась Люба. — А я смотрю и не пойму, с чего он так изменился?

— Руслан обкорнал. Тетя Надя, наверное, рассказала: сын ко мне приехал. Взяли бы вы его в свою компанию.

— Посмотрите на него: довольный такой, так и светится, — прокомментировала выражение козловского лица Люба.

Любимое женское занятие — заглядывать без спросу человеку в душу.

Козлов кашлянул в кулак, нахмурился, но не смог сдержать улыбку. Чем мрачнее человек, тем приятнее он улыбается.

— Велосипед есть? А бардачок? Как зачем? А рыбу куда складывать? — спросил Виктор. — Ну, если есть, о чем речь. Мы сегодня к вечеру на Карасевое едем. Антон, ты дяди Валерину черную лодку заклеил?

Когда Козлов ушел, Любовь Тарасовна, сморщив носик, сказала:

— Фу! От него пахнет покойниками. Витя, открой окно.

— Ну, что ты выдумываешь? Ничем от него не пахнет, — возразил Виктор Николаевич.

Но окно открыл.

Настежь распахнулась дверь, и во двор выбежала Света, на ходу надевая шлепанцы.

— Па, посмотри, — сказала она и замотала головой.

Зазвенели в ушах рыбацкие колокольчики.

— Теперь не потеряешься, — оценил новые сережки отец, но тут же перевел внимание на более важные вещи. — Антон, ты подтянул спицы?

На секунду встретились глаза Руслана и Светы. В ее взгляде не было ни смущения, ни тайны, ни глупого девчоночьего кокетства. Это был простой, ясный взгляд счастливого существа, не озабоченного тем, что о нем подумают другие. Руслан кивнул ей, поздоровавшись. И она кивнула ему в ответ, отчего снова зазвенели колокольчики. Все краски, вся музыка мира сосредоточились в одном человеке, а все вокруг стало серым и беззвучным, как в черно-белом немом кино. Но как странно преобразился старый двор, когда он отвел взгляд. И береза с боксерской грушей, и поленницы дров, и пес, взобравшийся на будку, чтобы лучше видеть, что происходит за оградой огуречника, и Антон, выправляющий «восьмерку» в переднем колесе, и даже развалины мертвого города, выглядывающие из-за диких яблонь, — все излучало золотое сияние смысла. Этот двор с внезапным появлением рыжеволосой девочки-колокольчика стал центром мироздания, оазисом в пустыне, единственным в мире местом, пригодным для жизни.

— В заднем колесе пять спиц лопнуло, — печально сказал Антон, приставил лестницу к недостроенной обсерватории и полез на чердак за старым колесом в надежде найти запчасти.

Сверху открывался потрясающий вид на государство бабы Нади. Государство было большим. Оно насчитывало пятнадцать соток. В его пределах, не скучая, можно было провести каникулы. Все вещи здесь пропитаны ностальгией, кисло-сладким вкусом северной вишни, предчувствием последнего лета. Со стороны огуречника бабушкин дом оплетен до самой трубы хмелем, в сплошной зелени которого прорубями темнеют окна. В летнем тепле старого двора Мамонтовы отогревают промерзшие за полярным кругом кости.

В лабиринте березовых поленниц пряталась круглая беседка, где по ночам сочинял песни неизвестный миру бард Морковкин, пощипывая струны и освещая налобным фонариком пюпитр, сколоченный из кленовых жердей. Днем в беседке проходят курс интенсивного лечения цыплята, котята и щенята вдовьей улицы.

Над дверью сидит пациент Светы — вороненок Взяточник. Крылышко склеено скотчем. Лапка перебинтована. Входящих в дом Взяточник приветствует горловым пением. Не получив съестного, пикирует и клюет по темечку. Даже для бабы Нади не делает исключения. Вот она и ходит весь день в соломенной ковбойской шляпе.

У окна — колодец, в который невозможно упасть. Вместо сруба из земли торчит накрытая крышкой от кастрюли труба, некогда бывшая составной частью поливного агрегата. Диаметром не более тридцати сантиметров. Соответствует ей и совершенно авангардистское ведро — узкое и длинное. Когда, накручивая на ворот тонкий трос, его извлекают из земных недр, жутковато прекрасный космический гул наполняет двор. Давным-давно на улице перед домом был вырыт настоящий колодец — с деревянным срубом, под навесом. Но вскоре подвели водопровод, и его поспешили завалить глиной. От того колодца осталась лишь песня Мамонтова: «На дне колодца плавает звезда…».

За беседкой, укрывая ее подолом листьев, растет старая береза, полная птичьего свиста и ветра. Кряжистый ствол служит одной из стоек турника. По мере того как подрастали дети, подрастала и она, все выше поднимая перекладину. Приходилось менять лишь одну стойку. На этом турнике Антоном установлен рекорд двора — шестьдесят подъемов с переворотом. На десять больше, чем у отца. С ветвей свисают качели, кольца, самодельная боксерская груша. К стволу приколочен баскетбольный щит с корзиной из обода детского велосипеда и сетки-авоськи. В кроне скрывается гнездо, в котором в знойные дни прячутся от домашних хлопот Антон и кот Тимка.

В глубине двора — баня. К ней примыкают мастерская и недостроенная обсерватория. Оббитые жестью, они расписаны картинами в стиле Пиросмани. Здесь и коты с рыбами в зубах, и пышные девы под зонтиками, и псы с костью, и рыбаки, запутавшиеся в сетях, и яблоки величиной с собачью конуру, а также кентавры, кентаврицы и кентаврята.

В дальнем лабиринте-поленнице — стол, магнит для мух, кошек и котов из соседних дворов. На нем чистят и разделывают рыбу. Время от времени Пушкин распространяет по городу жуткий слух: «Во дворе у Мамонтовых отрезанную голову под газетой нашли». И спустя некоторое время уточняет: «Щучью».

Здесь у каждого предмета своя история, своя тайна. Но самое интересное — чердак над баней. В нем не сушат грибы и ягоды, не развешивают веники и вентери. Там хранятся идеи и мечты. Их так много, что самовольная рябая курица с трудом смогла найти место, где можно снести яичко. Для постороннего это лишь куча хлама, покрытого тенетами и пылью. Но у посвященного щемит сердце от нахлынувших воспоминаний. Вот эта конструкция — недоделанный веломобиль. Его бы, конечно, доделали следующим летом, если бы не увлеклись дельтапланом. Вот видите — трапеция, составные алюминиевые трубы. Обязательно бы полетели в следующем году, но загорелись соорудить подводную лодку. Замечательная идея, замечательная, хотя водные лыжи — лучше. Не те, на которых скользят, буксируемые катером, а те, на которых бегут по воде, как по снегу. У всех этих конструкций один автор. Но порой ему кажется, что у каждой недоделанной мечты, у каждого лета был свой Антон. Мальчишки, каким он был когда-то, прячутся привидениями в закоулках двора и, обиженные, с укоризной шепчут ему: что же ты, пацан, забыл о нас? Отчего забросил такие интересные дела? Разве не жалко тебе, что уже никогда не взлетит с Полынной сопки дельтаплан и не погрузится в Степное море подводная лодка?

Антон, погремев металлом, извлек из свалки подводное ружье. От всех прочих подводных ружей оно отличалось тем, что имело два ствола, а два фала наматывались на маленькие барабанчики. Вытянув руку, Антон прицелился. Двор погрузился в сумрачные воды Степного моря. Из-за печной обвитой хмелем трубы выглянула пудовая щука. Проплыла над крышей и спряталась в густую прохладу старой березы.

Двор тявкает, мяукает, орет ревнивым петухом. Кудахчет, воркует, чирикает. Шумит листвой, рябит солнечными пятнами, звенит гитарой, перекликается знакомыми голосами. Старый двор, увитый хмелем, укрытый тенью берез, диких яблонь, тополей и кленов, родовое, разоряемое временем, но упрямо сопротивляющееся этому разорению гнездо. Как рыбный стол притягивает соседских котов, так двор зовет каждое лето всех Мамонтовых, разбредшихся по лицу земли. Зовет, да не всех дозовется.

Нет, лето это не время года. Лето — это совсем другая планета.

Антон еще не расставшийся с беззаботными затеями детства, не ведая о том, пребывал в самом счастливом периоде своей жизни. Его сердце, помеченное скальпелем хирурга, к счастью, еще не было обожжено первой любовью, первым предательством, его не коснулся цинизм, свойственный людям его возраста. Это было последнее лето его долгого, полного приключений детства. Да, он все еще был ребенком, но лишь в том смысле, что жил по законам бессмертия — без забот о завтрашнем дне, без зависти и унылых комплексов. Быть бессмертным — беззаботно скакать в потоке времени в азартной погоне за мечтой, оседлав единственную, вечную секунду, которая дана тебе с рождения. Настоящее — уже прошлое. Чужой, непонятный мир отживающих людей. Бессмертный живет в будущем. Каждый взрослый разочаровавшийся человек переживал это время бессмертия. Было это давно и совпадало, как правило, с летними каникулами. Если бы они могли длиться вечно, долгие дни полного, абсолютного счастья с досадными, но редкими минутами огорчения. Рыба сорвалась, на ржавый гвоздь наступил. Пустяки, короче. Проходит время, и месяцы бессмертия сменяются днями, дни — часами, часы — минутами. И вот ты начинаешь забывать, как чувствуют себя боги. Начинаешь пить, чтобы снова пережить хотя бы секунды абсолютного счастья. Но тщетно.

На самом деле неважно, бессмертный ты или нет. Важно жить как бессмертный. Все достойное человека на земле создано людьми в краткие часы их бессмертия.

— Нашел спицы? — доносится в заоблачную высь с далекой земли.

Что? Какие спицы? Ах, да…

На то, как Мамонтовы собирались на первую рыбалку, по давней традиции приходила посмотреть вся вдовья улица. Бабушки рассаживались на скамье под березой, а разномастные коты со всего околотка — на заборах. Антон с Русланом укладывали на багажники велосипедов мешки с резиновыми лодками, весла, удилища, садки и перетягивали все это резиновыми жгутами. Виктор Николаевич сосредоточенно набивал старый рюкзак банками с червями, пакетами с прикормкой, коробками с запасными лесками, крючками и грузилами. Но самое деятельное участие в сборах принимала баба Надя. Она вынесла из дома охапку свитеров, лыжных шапочек и шерстяных носков. Развешала весь этот гардероб по велосипедам и сурово приказала: наденьте!

— Ба, я не понял, а где шубы? — возмутился Антон.

— Мама! — нахмурился старший Мамонтов. — Ты бы еще валенки вынесла.

Но баба Надя такие глупости даже слушать не хотела.

— Одевайтесь, — сердито настаивала она. — Ишь, чего выдумали! Посиди-ка в маечках над водой. К вечеру прохладно будет.

— Ты сама подумай, — сопротивлялся Виктор Николаевич, — напялим мы все это на себя и десять километров будем крутить педали по жаре. Вспотеем. Приедем, разденемся и простынем…

— …тяжело заболеем и скоропостижно умрем, — закончил мысль Антон, но послушно натянул на себя все три свитера, а зеленую шапочку с красным помпоном нахлобучил по самые глаза, упрятав под нее уши.

— Витя, надень свитер! — непреклонно твердила баба Надя, не обращая внимания на глупые насмешки. — А плащи вы взяли?

Старший Мамонтов извлек из рюкзака три пакетика с полиэтиленовыми накидками и молча продемонстрировал их.

— Ну, придумали! Что это за плащи? Смех один, — заволновалась баба Надя и побежала в дом.

— Одевайтесь. Все равно не отстанет, — тихо посоветовала, сочувствуя, Любовь Тарасовна. — У нее материнский инстинкт проснулся. Терпите теперь до отъезда.

— Антон, смотри — снег не ешь, — наказала Света и прыснула в ладошку, зазвенев сережками колокольчиков. Грозно посмотрел на нее Антон и с мудростью, редко встречающейся в его возрасте, сказал отцу:

— Надень, пап. Свернем за угол, разденемся.

— Поехали, — отдал команду старший Мамонтов, закидывая за спину рюкзак.

Ох и расстроилась баба Надя, выбежав во двор с новой охапкой плащей и курток. Вот неслухи какие. Теперь жди да переживай. А вдруг дождь пойдет?

— Не размокнут, — успокоила ее Любовь Тарасовна и вздохнула печально. — Началось. Привезут рыбу, чисти ее всю ночь.

— Поможем, — хором успокоили ее старушки, а коты разом облизнулись.

Странным показалось Руслану, что поехали Мамонтовы к плотине не короткой дорогой через мертвый город, а окольной, в объезд. Лишь изредка посматривали они в сторону развалин, как смотрят дети на дом покойника. Они жили своей маленькой перелетной стайкой и не хотели тревожить себя воспоминаниями. Антон не любил тоскливое прозрение, которое приходило к нему в мертвом городе. Все, что казалось важным, неотложным, без чего нельзя было прожить, что волновало, радовало, вызывало обиду или стыд, вдруг оказывалось никому не нужным, забытым. Вроде бы ничего и не было. Все — плохое и хорошее, что вызывало смех и слезы, что казалось вечным, незыблемым было даже не сном. Пустотой. Вакуумом. Просто был ветер, прошелестел — и ветра нет. Но избежать встречи было нельзя. Они проезжали мимо дома, выходящего на главную улицу. Пролом. Свисающие плиты перекрытия. Груды битого кирпича, завалившие первый этаж. Три комнаты, одна над другой, зияющие пустотой. И груда кирпича, и пустые комнаты, и крыша поросли травой. Бетонные балки свисали на арматуре, как серьги в ушах. Антон увидел плюшевого мишку, прибитого пылью и дождями. Из распоротого живота забытой игрушки прорастал татарник, хулиган растительного мира. Это квартира Лены Кнюкшты. Ее отец носил галстук-бабочку. Где они теперь? А над ними жили Леонгарды. Уехали в Германию.

В этих развалинах жили когда-то одноклассники и одноклассницы. Это было давно. В другой жизни. Когда человек уезжает навсегда, и ты никогда не узнаешь, где он и что с ним, это все равно, как если бы он умер.

По старой растрескавшейся бетонке выкатили на плотину и затормозили разом: в летнюю жару тревожным сновидением вклинилась зима. Вдоль бордюров по всей протяженности моста белели сугробы снега. Не зря волновалась баба Надя. А между тем на щербатом валу верхнего бьефа загорали потерявшие страх и совесть пацаны. Мокрый песик, задрав лохматую морду, сердито лаял на велосипедистов.

Летний снег смутил Руслана, а Антона привел в уныние.

— Все, — расстроился он, — клева не будет.

Плотина была завалена трупами мотыльков, слетевшихся прошлой ночью на свет фонарей. Жизнь этих невесомых существ длилась всего несколько часов. Они только и успели что родиться, позаботиться о следующем поколении. И умереть.

— Набери пакет, — старший Мамонтов придержал велосипед Антона, — попробуем с прикормкой смешать.

По извилистому проходу в камышах, шурша, продирались три резиновые лодки. У каждой на носу — велосипед. Камышинки хлестали по звонкам, и над озером, перебивая плеск, плыл мелодичный перезвон.

— Долго еще до чистой воды? — спросил Руслан, высвобождая веслом из-под крыла велосипеда набившийся камыш.

— Километра полтора. Прошлой осенью в этих камышах заблудился один. Всю ночь кричал. А к утру замерз. Только на чистой воде делать нечего, — сказал Антон, первым пробиваясь сквозь камышовые джунгли. — На чистой воде карась не клюет.

— Надо было велосипеды на берегу оставить, — сказал Руслан, снова запутавшись в камыше.

— Оставляли. Потом пешком по темноте топали, — неутомимо вспенивая веслами воду, ответил Руслан. — Знаешь, какой народ в Больших Малышках живет вороватый? Хуже, чем в Малых Козлах. Моргнул — шнурков нет. Вот хорошее оконце.

Старший Мамонтов снял рубашку, достал из рюкзака ножницы и, погрузив руку в воду, принялся выстригать камыш, отгребая отрезанные стебли в сторону. Спину его облепили рыжие комары, постепенно делаясь красными.

— Ну, вот здесь и рыбачь, — сказал старший Мамонтов, — только с кормы. Через велосипед неудобно. Карась будет часто срываться. Дай-ка удочку.

Он настроил ее, проверил глубину, насадил червя и показал, как надо забрасывать, чтобы не цепляться за камыш. Передав Руслану удилище, Виктор Николаевич достал из рюкзака пакет с прикормкой. Смешал с мотыльками. Набрал пригоршню и бросил, целясь в поплавок. Пареная пшеница прошуршала дождем.

— Возьми, — передал он пакет, — вначале хорошо прикорми, а потом, если вдруг клевать будет плохо, подбрасывай понемножку. Щепотку — и хватит.

Мамонтовы, взбурлив воду, исчезли в камышах, тихо переговариваясь. И растворились в шуршании.

В уютную камышовую комнату, крытую небом, заглянула черная птица — вроде утка. Плыла она порывистыми движениями, кивая головой, будто здороваясь. Увидела Руслана и спряталась в тростнике. Но недалеко. На камышитовый плотик взобралась ондатра и, держа в лапках корень рогозы, принялась поедать его.

Хорошо. Тихий, солнечный рай в комарином аду. Нирвана. Не хотелось ни думать, ни шевелиться. Просто смотреть и слушать, как трещат прозрачными крыльями стрекозы, бормочут и плещутся в камышах птицы. Хорошо и печально. Словно после долгих скитаний по мрачным безднам вселенной вернулся человек на маленькую теплую планету, где когда-то был зачат, но увидел впервые. Он растворился в ее уютной малости, сам стал этой беззащитной, грустной планетой.

Поплавок лег набок и поплыл в сторону. На конце золотой паутинки в темной озерной воде билось тяжелое, испуганное сердце. Медным самоваром мутно замерцала чешуя и снова растворилась в придонном сумраке.

— Антон? Руслан? — забеспокоился справа невидимый среди камышей Виктор Николаевич.

— Рыба сорвалась, — объяснился голосом, полным страдания, Руслан. — С крючком.

— Большая? — невидимый из камышей слева спросил Антон.

— Большая.

— Наверное, рукой за леску взялся? Не надо было рукой за леску браться, — мудро, а самое главное вовремя посетовал Антон. — Здорово плеснулась.

— Да это я велосипед утопил, — повинился Руслан.

— Пусть лежит, — утешил его унылый голос справа, — выплывать будем — поднимем.

Руки у Руслана так тряслись, что пять минут он не мог вставить леску в дужку крючка. Прошло еще немного времени, и сидящие в камышах справа и слева от Руслана крайне взволновались плеском, треском и странными криками.

— Руслан? — спросили с двух сторон.

— Черную птицу поймал, — объяснил случившуюся панику Руслан.

— На червя? — спросил ехидный голос слева. — Теперь час ее распутывать будешь. Всего исклюет и спасибо не скажет. Везет тебе сегодня.

— Хорошая рыбалка — не тогда, когда много рыбы поймаешь. Хорошая рыбалка, когда есть что вспомнить, — философски заметил старший Мамонтов.

Катит Шлычиха на старом велосипеде к бучилу за мельницей у старого моста. На руле подойник колоколом звенит, на багажнике табурет гремит, конец привязанного к раме удилища по дороге шлепает. Фартук в горошек, болотные сапоги, солдатская панама, в зубах беломорина. Бабуся — пых-пых, велосипед — скрип-скрип. Картина! Мельницу давно наводнением разрушило, мост с появлением плотины никто не ремонтировал, и он давно сгнил. Одни названия. На месте запруды, на шумном перекате остались три камня-острова. Водоросли колышутся в темной воде, как бороды водяных. Сидишь посредине реки. Перекат шумит, камни воду на пенные усы разрезают. По бокам — водовороты, а между ними тихий, глубокий омут. Такие язи по утрам берутся — удилища ломают. А окуни! Кулак в пасть входит. Чайки кричат. Ветерок. Поплавок из гусиного перышка над темным омутом. Рай.

Но в тот день на законном бабкином месте сидел Шумный, директор Ильинской средней школы. Впрочем, давно нет Ильинки, да и Шумный который уж год на пенсии. Такой большой, такой грузный человек, с таким смуглым, непроницаемым лицом, что сравнить его можно только с камнем, на котором он сидел. Даже седина на его громадной башке не портит впечатления. Вроде бы как чайки хорошо посидели. А в руках у него вместо серьезного удилища — тоненький хлыстик.

Досадно бабке. Она, видишь ли, прикармливает, мосток выкладывает, а он, поглядите на него, ловит. Да что делать: место хозяина не ждет, собака не караулит. Стоит Шлычиха посреди переката, опершись о велосипед, думает, куда бы податься. На соседнем камне Сухостой — чтоб тебя ерш замучил! — расставил свои березовые удилища на полреки, как паук, злорадствует:

— Весь клев проспала, бабуся. Что же вы заходите, мимо не проходите? Проходите, проходите.

Придется с берега, с плиты удить. Место тоже неплохое, рыбное. Березки прямо из камня растут. Одна беда: водопой рядом. Весь берег в коровьих лепешках.

А утро занималось благодатное. Перекат шумит. Сухостой самокрутку курит, дым до неба. На соседнем камне Шумный сидит памятником, без движения. Должно быть, рыбы червя обглодали. На дальнем камне — тихий безбородый человек по кличке Полтора Ивана. Нет-нет да и взлетает удилище, выдергивая из светлой утренней воды серебро. А над всем этим высится голубая плотина. Дрожит маревом. Бесшумно проплывает по ней крошечная машина.

Да вдруг посреди покоя — гром с ясного неба. Земля содрогнулась во внезапном припадке. Река покрылась всплесками перепуганной рыбы. А над плотиной вырос дымный груздь.

— Опять все окна на Береговой потрескаются, — схватилась Шлычиха за сердце.

— Какие окна! У меня вон очки и те потрескались, — заскрипел Сухостой.

— Да разве это взрыв, — крикнул со своего камня, перекрывая шум переката, Полтора Ивана и сплюнул с презрением, — вот когда я на Семипалатинском полигоне служил, там взрыв так взрыв. Будто ломом по пяткам вдарит.

— И что за манера камень рвать в самый клев! — не мог успокоиться Сухостой. — Унял бы ты, Васильич, сынка. Уж и плотина раскололась.

Василий Васильевич Шумный сидел, не шелохнувшись, только уши от стыда горят — вот-вот вспыхнет соломенная шляпа. Человек он суровый, но чрезвычайно тихий. Обладая громоподобным басом, говорит редко, кратко, вполголоса. Комплекцией и невозмутимостью нрава напоминает борца сумо. Земляки, мало знакомые с японскими традициями, сравнивают его обычно с бугаем. С войны он вернулся полковником, с пудом орденов, медалей, звездой Героя и женой немкой. Была она золотовласа и ослепительно красива. Особенно рядом с Василием Васильевичем, не отличавшимся божественными пропорциями. Истории этой любви мы не будем касаться: по причине скрытного и мрачного характера полковника запаса Шумного нам о ней ничего не известно. Кроме того, что Василию Васильевичу она стоила воинской карьеры. Звал он Маргариту Генриховну без посторонних ласково — Трофейчиком. Василий Васильевич Шумный не любил бряцать наградами. Лишь по большим праздникам прикалывал звездочку, а на День Победы — еще и колодку орденских планок. Но когда раскололся Союз, стал надевать ордена значительно чаще. Никто не слышал от него мнения о развале страны, но награды звенели с вызывающей печалью. Однажды он назвал это событие Большим Взрывом по аналогии с теорией расширяющейся вселенной. Возможно, это определение было преувеличением. Но вскоре взрывная волна докатилась до тихого Степноморска и разметала его жителей по дальним и ближним зарубежьям.

Александр Васильевич Шумный, золотоглавый, высокий человек с манерами аристократа и характером прораба, в отличие от замкнутого отца громко переживал похмелье беловежской попойки, но, зная по опыту, что против лома нет приема, вовремя смирился с новыми обстоятельствами. Пока ровесники, теряя работу и почву под ногами, пребывали в растерянности, он бросился в новую жизнь, как в прорубь после парной. И этот контрастный душ ему понравился. Начал он с того, что приватизировал станцию технического обслуживания, работой которой руководил до перелома. Затем стал хозяином автозаправочной станции, стоящей по соседству. Открыл первый в Степноморске коммерческий магазин. Прибрал к рукам разграбленный пивзавод и открыл в компании с веселым кавказцем цех по розливу водки — источник основного преуспеяния. Но любимым детищем его стал участок сопки у плотины, где он добился права разработать карьер. Участок этот лежал в водоохранной зоне, и при других обстоятельствах к нему бы его не подпустили. Но все возможно во времена перемен. К тому же Александр Васильевич обладал бронебойным обаянием. С первой встречи нужный человек делался его другом. Женщины, увидев его впервые, непременно спотыкались.

Александру Шумному часто перемывали косточки. Но лишь Шлычиха из старого села знала то, чего не знали другие: истинную правду. Не на бензине, водке, китайском барахле и щебне разбогател Саня. Колокол он нашел золотой. Это же его дед крест с Ильинской церкви спилил. Ну? Крест-то сбросил, а колокол припрятал до других времен. Вот они и пришли. Ну! Не все разделяли версию первоначального накопления. Но с некоторых пор этот колокол сильно тревожил воображение земляков. Не один местный Шлиман тронулся рассудком от его золотого звона.

Большая часть участка, выделенного под карьер, представляла собой пологий склон сопки, поросшей реликтовой сосной. Деревья росли между мшистыми валунами. Узловатые корни змеями оплетали бурые камни. Роща была красива и необычна сама по себе, но особенно неожиданно она смотрелась в этом степном краю, где старожилы делили деревья на две породы — березу и не-березу.

Первым, кому Шумный предложил руководить работой карьера, был Козлов.

Но повел он себя неправильно. Вместо того чтобы спросить, когда начинать, или, на крайний случай, поинтересоваться зарплатой, сказал: «Подумаю».

— Он подумает, — удивился, обидевшись, Шумный. — Ты знаешь, Паша, сколько в городе безработных? О чем здесь думать? Да я только свистну — весь город прибежит.

— Ну, свистни, свистни, — угрюмо согласился Козлов, — прибегут. Куда им деваться?

Вначале Шумный подумал, что Козлов набивает себе цену, и дал ему ночь на размышления. Но наутро Козлов не пришел. Встретил его Шумный через неделю. Проезжал мимо кладбища, смотрит — дорогу переходит. Сапоги в глине, на плече — лом и лопата. Тоскливое зрелище: человек вроде бы еще живет, а жизнь его уже прошла. И неприятнее всего, что этот человек твой ровесник. Словно из прошлого в свое будущее заглянул. Шумный посмотрел на себя в зеркало заднего вида и успокоился. Таким он станет еще не скоро.

— Ну, что? Надумал? — спросил, притормозив, не выходя из машины.

Окинул его Козлов нездешним взглядом и сказал:

— Не по мне работа. Тут, Саша, такое дело: или жить по-человечески — или остаться человеком.

— Не понял, — насторожился Шумный.

— Нельзя сопку взрывать. Плотина рядом. Да и рощу жалко, — объяснил Козлов.

— Хорошо устроился: баклуши бьешь — и честный? А я кручусь, как бобик на проволоке, людей работой обеспечиваю — и подлец, да? Ну, и хрен с тобой, — оскорбился Шумный, — копай могилы дальше.

— Да уж лучше могилы копать, — согласился с ним Козлов.

— Ты, Козлов, как карась зимой: зарылся в ил и ждешь половодья. Не дождешься. Шестнадцать лет нам уже не исполнится: время назад не повернет. Плыви по течению. Река во что-то да впадает, а стоячие воды до дна промерзают.

Хлопнул дверцей и рванул с места. В зеркале дрожал и уменьшался Козлов. Жалко дурака. Сам себя закапывает. И с пронзительной грустью вспомнил Шумный, как Козлов, он и Грач в восьмом классе основали партию. Партию ломовиков. Теория ломизма как всепобеждающего учения была разработана ими во время утренних кроссов, завершавшихся поединками на деревянных шпагах. Грач обобщил дискуссии в общей тетради. Получился фундаментальный труд «Теория лома», в котором неопровержимо доказывалось, что центральное место в истории человечества занимает лом. Обезьяна стала человеком, когда взяла в руки палку. А что такое палка? Деревянный лом! С лома начинается любой процесс. Историю делают ломовики. Если просверлить в ломе дырочку, что получится? Правильно, ружье. А вы знаете, какую роль в истории человечества играет ружье? А что такое авторучка, как не лом, заряженный чернилами? И т. п., и т. д. Учение заканчивалось фразой, брызжущей энергией и оптимизмом: «Победа ломизма неизбежна, поскольку против лома нет приема!» Они бы могли стать массовой партией, но росту рядов препятствовал параграф первый Устава: «Членом партии может стать любой, независимо от пола, возраста, национальности, вероисповедания, вида и подвида, способный в знак верности делу ломизма проглотить лом». Естественно, на отцов-основателей этот параграф не распространялся. Несмотря на монолитность рядов, партию ждало тяжелое испытание: Грач и Шумный влюбились в Наташку из параллельного класса. И каждый на правах друга потребовал от Козлова, чтобы тот как человек справедливый рассудил по совести и повелел сопернику уйти с дороги. Школьный вечер. Сидят они на гимнастической скамье под шведской стенкой, хмуро смотрят в одну точку — вот-вот задымится и вспыхнет пол. Ждут соломонова решения. Козлов все думает, думает: тяжело бремя справедливого человека. И вот заговорил: «А чего вы ко мне-то пристали, уроды? Пусть Наташка сама и выбирает». Белый вальс. Идет к ним Наташка. И выбирает Козлова. Жизнь — только танец. Только танец.

Шумный усмехнулся, притормозил и сдал назад.

— Слушай, Паша, на следующий год тридцать лет как школу закончили. Собраться бы надо, бутылку шампанского откопать. Сколько ей там еще лежать?

— Можно и откопать, — без особого энтузиазма поддержал его Козлов, — только собирать-то некого. Остались три карася в этой старичке: ты, я да Грач.

Печально закивал головой Шумный и сказал почти задушевно:

— А насчет работы ты все-таки подумай.

Но Козлов промолчал.

Шумный поехал на иномарке по неотложным делам, Козлов побрел в мертвый город. Но вспоминали они одно и то же. Весенний лес. Березовый сок бродит в крови. Травы на болотных кочках, как зеленые ежики. На каждой травинке нанизано по росинке. Мальчишеские забавы. Шумный вскарабкивается на тонкую березу и, ухватившись за вершину, спускается вниз, как на парашюте. Треск и падение. Пять километров, сменяя друг друга, несут одноклассники на своих спинах сломавшего ногу Шумного в больницу. Дружный был класс. А сейчас и фамилии не вспомнишь. Где они все? Помнят ли клятву, что давали над бутылкой шампанского, зарытой после выпускного бала у фундамента школы? Юные, влюбленные. Впереди — вечность… Много ли радости встретить их сейчас — лысых дядек и толстых теток?

В самой середине обреченной рощи коричневой шевелящейся пирамидой высился муравейник выше человеческого роста. Это был даже не город, а настоящая муравьиная страна. Миллионы крошечных неутомимых существ содержали рощу в комнатной чистоте. Гостей города непременно водили к этому чуду. Особо важных персон сопровождал Кузьмич и рассказывал преданья старины глубокой. По легендам муравейнику исполнилась тысяча лет, а в его основании лежали кости медведя, некогда обитавшего в этих краях. Не зря же местность называлась Аютас. Были и другие легенды. Но об одной из них Кузьмич не говорил никому. По этой легенде под муравьиной пирамидой был спрятан золотой колокол с ильинской церкви.

И правильно делал, что не говорил. Всегда найдется человек, который захочет проверить достоверность мифа. Зная нехороший обычай местных рыбаков ловить белую рыбу на муравьиные яйца, директор краеведческого музея Кузьмич вместе с юннатами обнес муравейник изгородью из жердей, а на столбиках прибил таблички, обращенные к четырем сторонам света: «Памятник природы. Охраняется государством». Чтобы даже до самых тупых дошло, о чем речь, эти сухие слова дополнялись красочным плакатом: «Берегите РОДНУЮ природу!» Слова в общем-то правильные, но было неясно, что делать с неродной природой. Впрочем, даже у самого заядлого рыбака и без этих шаманских заговоров не поднялась бы рука на муравьиное чудо. Правда, порой страждущие приходили сюда и, раздевшись донага, ложились на муравейник, да мальчишки лакомились муравьиной кислотой, слизывая ее с ошкуренных веточек ракиты. Но это не наносило большого урона родной природе.

Чтобы избежать козней Кузьмича и бунта подстрекаемых им народных мстителей — пенсионеров, Александр Шумный быстренько вырубил реликтовую рощу, а ценную древесину продал то ли японцам, то ли корейцам. Короче, увезли степноморскую сосну в страну, где бережно относились к родной природе. Муравейник облили бензином и подожгли. Потом заложили под него с четырех сторон заряды и взорвали. Разлетелась муравьиная страна на все стороны света, но уцелевшие муравьи еще долго досаждали «карьеристам». Ни медвежьих костей, ни золотого колокола под ней не оказалось. Вся ценность муравейника заключалась в самом муравейнике. Но разве поймешь, пока не взорвешь?

Карьер обнесли двойным рядом колючей проволоки. Денно и нощно его сторожили свирепого вида охранники и цепные псы. Охранялась, конечно, постоянно грохочущая и дробящая камень техника. Но богатые воображением земляки не верили, что в карьере добывается щебень. Большинство сходилось на полудрагоценных камнях, а самые отчаянные вруны намекали даже на алмазы. Во всяком случае, Степноморск и плотину сотрясали взрывы, а младший Шумный построил на отшибе трехэтажный особняк под черепичной крышей, прозванный Спасской башней. Из-за забора, отдаленно напоминавшего кремлевскую стену. Жили Шумные до такой степени богато, неприлично богато, что Василий Васильевич стеснялся получать пенсию.

Семью, однако, раздирал изнутри классовый конфликт.

Была еще одна причина для переживаний. Младший сын Александра Шумного с рождения был калекой. Болезнь сделала его замкнутым, хрупким существом, мир которого был ограничен каменным забором, напоминающим крепостную стену. Мир этот был не так уж плох, особенно летом. Большую часть его занимал сад с бассейном, в котором плавали речные рыбы. В саду росли яблони с необычно крупными для северных мест плодами, колючие кусты крыжовника, малины, смородины. С самого рождения бабушка общалась с Костей по-немецки, мама — по-казахски. И говорить он начал сразу на трех языках. Он был любимцем в семье, но никогда не имел опыта общения со сверстниками. В холода и слякоть проводил время в библиотеке, читая книги на трех языках, и с нетерпением ждал лета, когда можно было, уединившись в укромных уголках сада, рассматривать через увеличительное стекло фантастически красивую и жестокую жизнь маленьких существ и маленьких растений. Он видел, как оса пожирает личинку колорадского жука, страшно двигая жвалом. Как изящное крылатое насекомое откладывает яйца в гусеницу, парализованную ядом. Он мог часами караулить появление мохнатого тарантула, жившего в норе под крыжовником. Однажды он увидел то, во что невозможно поверить, — крылатого муравья.

Но неутолимое любопытство, свойственное людям его возраста, манило за ворота дома. В шуме далекой плотины, доносимом попутным ветром с моря, слышались голоса сирен. За сиренами следовали взрывы. В дни, когда карьер не работал, дед Вася по старой бетонной дороге отвозил внука в инвалидной коляске на мост, под которым ревел водопад, разделяющий море и реку на две планеты.

В пасхальный день со дна водохранилища, сквозь толщу вод поднимался звон золотого колокола. Отражение играющего солнца слегка раскачивалось в глубине, словно золотой линь шевелил плавниками, источая золотой гул.

— Вот по этому отражению и можно определить, где спрятали колокол, — говорил, опираясь о ржавые перила плотины, дед Вася и щурился от подводного сияния, — если знать, откуда смотреть и в какое время.

— А ты знаешь? — спрашивал Костя, и сердце колоколом гудело в ушах.

— Конечно. Кто этого не знает? — скучно отвечал дед Вася. — Видишь белый камень на Полынной сопке? Вот с него и надо смотреть в Пасху на море.

Рыжие прибрежные сопки, как мамонты на водопое. По затененному шляпой лицу деда плыли золотые волны.

— Только не каждый человек его услышит.

— А кто его услышит?

— Тот, кто никому не завидует.

— Дед, поехали на белый камень!

Дед Вася улыбнулся. Рассказав легенду о золотом колоколе, он, как и каждый педагог его возраста, счел своим долгом тут же ее и развенчать. Но Костя опровержению не поверил. Он слышал подводный гул. И такой это был чистый, печальный звук, что золотой озноб еще долго сотрясал его хрупкое тело.

Давным-давно, когда не было моря, деда Васи и никого из живущих сейчас людей, поселился в Ильинке чужой человек. Был он стар, страшен глазами и нелюдим, а богатство свое добыл душегубством. Когда же пришло время думать о собственной душе, понял: не отмолить ему грехов. И тогда отлил он из награбленных золотых монет колокол. А чтобы не вводить в искушение земляков, раскаявшийся разбойник покрыл золото медью.

Золото можно скрыть под медью, только золотой звон не спрячешь. Не было другой церкви на свете, чей колокол звучал бы чище и печальней ильинской. Словно душа разбойника просила помиловать ее.

Не раз и не два лихие пришлые люди покушались по ночам на звонницу, но каждый раз неведомая сила сбрасывала их с церковной крыши. Ангел ли охранял колокол, непрощенная ли душа разбойника — кто знает?

Но однажды пасхальным днем веселые безбожники вскарабкались на купола и под проклятья и плач старых людей сбросили вниз кресты. Они не верили в небесный рай, но верили, что могут построить рай на земле. А чтобы Бог не отвлекал народ от строительства земного рая, они поступили с ним так, как поступили бы с прочей контрой. «Ну, где ваш бог? — кричали они с обезглавленной церкви. — Почему не поразит нас огнем небесным? Потому что его нет, и нет другого рая, кроме нашего райцентра!».

В ужасе молились старые люди, ожидая Божьего гнева. Но веселые святотатцы даже не поцарапались. Когда же они спустились по лестнице вниз, на крыше разоренной церкви появился черный старик и, потрясая руками, проклял ильинцев. «Воды сомкнутся над вашими могилами, — кричал он, сверкая страшными глазами, — а потомков ваших разнесет ветрами по лицу земли, как перекати-поле!»

Окружили безбожники деревянную церковь, полезли на крышу ловить контру. Все обыскали, а человека нет. И колокол пропал. Не послужил строительству новой жизни. Долго его искали по клуням, сараям, погребам и огородам, но так и не нашли.

Было ли, не было — живых свидетелей не осталось. А легенда она и есть легенда. Правда, проклятья черного старика сбылись. Но люди, привыкшие думать собственной головой, знают: все мифы и пророчества сочиняются задним числом.

Асия, жена Александра Шумного, была дочерью от второго брака всесильного и грозного озеленителя Степноморска Байкина. Из столичного рая в районный ад он был сослан из-за любви, в результате которой и появилась Асия. В те годы любовь женатых начальников, разрушающая ячейку общества, считалась моральным преступлением. Но Степноморску повезло. При Байкине город расцвел, обогнав столицу по количеству лесонасаждений на душу населения.

По обычаю тех лет, с завершением карьеры люди его ранга получали квартиры в столице. Но жизнь персонального пенсионера вскоре наскучила ему. Оставив квартиру сыну, он вернулся на родину — в отдаленный аул — заведовать отделением совхоза. В скором времени степное селение, в котором не было ни одного деревца, стало зеленее не только Алма-Аты, но и самого Степноморска. Когда же пришли времена перемен, Байкин, имея большие связи, побрезговал участвовать в пире гиен — раздирании трупа страны, но упрямо продолжал, уже во враждебном капиталистическом окружении, строить коммунизм в отдельно взятом ауле Жана Жол. Странное название. В конце концов любая новая дорога становится старой…

Надо сказать, что старший Шумный не очень роднился со сватом, когда тот был в вождях, но непреклонная верность Байкина старым идеалам сделала их друзьями.

— Иметь преимущества и не пользоваться преимуществами — вот это и есть порядочность, — математически точно сформулировал Шумный линию поведения Байкина, презирая себя за малодушие, которое заключалось в том, что он переехал из умирающего города в возмутительно роскошный дворец сына.

На что младший Шумный ответил не столь изящно, но откровенно:

— Таких твердолобых на Земле остались двое — ты да Байкин. Знаете, кого вы мне напоминаете? Осликов, которые всю жизнь вращали ворот. Их давно отпустили, а они все ходят по кругу.

— Осликов? — оскорбился Василий Васильевич.

— Ну, зайцев в свете фар, если тебя это больше устраивает.

В последний раз Байкин приезжал к ним год назад. На частном извозчике. Есим Байкенович сидел на переднем сиденье. Сзади разместилась семья бывших степноморцев, в летний отпуск ехавших навестить родные места. Муж с женой и двое детей. Малыши дремали на коленях родителей, а взрослые смотрели в окна на полузабытые пейзажи.

— Смотри, — говорила жена, — от ферм одни ребра остались… Столбы без проводов… Как здесь люди живут?

На обочинах возле редких остановок перед ведрами с грибами и картошкой сидели унылые старожилы.

Замечание о столбах без проводов задело молодого водителя.

— Время сейчас хороший, — возразил он, обращаясь больше к Байкину, и объяснил, чем же оно хорошо: — Воровай да продавай, воровай да продавай. Никто тебя сажай не будет. Только не лентяйствуй. — Он помрачнел и сказал с сожалением: — Только северный казахи ленивый народ. Мало воровай делают. Сейчас воровай не будешь, завтра ишачить будешь, на тех, кто не лентяйствует. Вот немес из Степноморска, фамилия Шуман, другой дело. Ему завтра на Германия уезжай, а он вечером дров продавай. Молодес-с-сволыш! — не смог он сдержать восхищения. В лобовое стекло ударилась молодая ворона. — Третий, — после энергичной фразы и скрипа тормозов в сердцах сказал водитель. — Дурной птица — дурной привычка: нет на сторона летай, обязательно перед машина перелетай.

Всю дорогу Байкин сидел без движения и выражения на лице, молча смотрел на дорогу, и, лишь когда проезжали по плотине мимо тихо гудящей турбинами электростанции, грузно повернулся в угрюмом изумлении. Человек на лесах, стуча молотком по зубилу, сбивал с фасада станции мозаичное панно. Он уже сколол часть неба, головы двум первоцелинникам и подбирался к солнцу. Более неотложных дел, чем крушить мозаику, в умирающем городе, конечно, не было.

Можно было бы доехать до дома Шумных, но Байкин решил пройтись по знакомым местам. Дорога от автостанции до «Спасской башни» проходила через мертвый город. Вдоволь насмотревшись на пустые глазницы окон, на вырубленные аллеи, Есим Байкенович сел на березовый пень и долго массировал сердце. Поднял с земли табличку: «Ответственный за лесонасаждения А.П.Козлов». Кто такой А.П.Козлов? Деревьев нет, может быть, и самого человека нет, а табличка осталась. Скоро от того, что он делал, ничего не останется, даже развалин, а люди будут судить о его времени по этим табличкам. Самодур, скажут, был этот Байкин.

Старик поднял голову и увидел то, что можно увидеть лишь во сне: тень от срубленной березы на торце полуразрушенного здания. Синяя, потрескавшаяся от времени тень, пережившая дерево.

Если бы не эта прогулка, может быть, и не случилось ссоры с зятем, которого он уважал за хозяйственность. Хотя и полагал, что человека, преуспевшего во времена всеобщего обнищания, уже нельзя считать вполне порядочным человеком.

— Загубили город, Вася, — обнявшись со старшим Шумным, пожаловался Байкин.

Старики печально кивали головами. Младший Шумный смотрел на предков с покровительственной иронией. Ах, ах, какая беда: ящерице хвост оторвали. Бедная, бедная ящерица. Давайте пришьем хвост ящерице. А вслух утешил:

— Не переживайте, Есим Байкенович. Коробки и коробки. Что в них такого хорошего было?

Байкин посмотрел на него в недоумении тяжелым взглядом профессионального лидера и объяснил, что такого хорошего было в типовых коробках: люди.

— Да, разъехались кто куда, — согласился младший Шумный и тут же предложил решение проблемы: — Взорвать бы эти развалины и парк разбить.

— Бюджета области не хватит все вывезти, — хмуро возразил Байкин, — много мы всего в свое время понастроили.

— Пригласить американцев фильм про Чечню снимать, они за бесплатно все разнесут, — пошутил младший Шумный.

Шутка Байкину не понравилась.

Сели за стол в круглом зале под хрустальной люстрой, которая и для дворца культуры была бы великовата. Царственным взглядом Екатерины Второй смотрела с портрета Маргарита Генриховна, неделю назад уехавшая в Германию навестить родственников. От старшего Шумного скрывали, что уехала она не просто погостить, а готовить плацдарм. Но он о чем-то подозревал и был не в духе. Асия вкатила сервировочный столик, поблескивающий никелем и стеклом. Красная и черная икра светились изнутри. В каждой зернинке горела маленькая свеча. Горка маслин сверкала гигантской икрой. Пламенело жаркое из лисичек. Каждый грибок со шляпку гвоздя. Тонкими ломтиками нарезаны лимоны, карбонат, конина. Много чего еще было на этой вагонетке. Ну, и, конечно, запотевший графин. Байкин залюбовался дочерью. Дети, рожденные в любви, отличаются особой красотой. Огромные глаза. Зрачки во весь хрусталик. И такие ресницы, что моргнет — ветерок свечи гасит.

— Есим Байкенович, что ж вы не позвонили, я бы сам Вас привез. — На этом бы младшему Шумному и замолчать, но он не замолчал. Сказал в общем-то безобидную фразу: — Странно все-таки: у Байкина — и нет машины.

Посмотрел на него тесть отрешенно и совсем было пропустил реплику мимо ушей, да вдруг взорвался:

— Стыдно быть богатым, когда люди варят кашу из комбикорма.

— Стыдно быть нищим, — интуитивно отреагировал Александр, как боксер, уклонившийся от удара.

— Нищим?! — принял это на свой счет Байкин, побагровев. — Я построил этот город. Я построил эту плотину. Отсюда начинался самый протяженный на Земле водопровод. А что сделали вы? Развалины из моих домов? Пни из моих деревьев? Бурьян на моих полях? Дыру возле моей плотины? Ты на этой «нищете», как поганка на навозе вырос! Трупоеды! Только и умеете прошлое пожирать. Да еще и клянете его. Сегодня, чтобы стать богатым, достаточно перешагнуть через совесть. Некоторым, правда, повезло: им и перешагивать не через что. Ты думаешь — тебе завидуют? Тебя презирают. Твое богатство — как чирей. От грязи. Гниение плоти. Кому оно пользу принесло? Зачем тебе все это среди развалин?

— Для ваших внуков, — холодно ответил младший Шумный. — Вы-то не очень большое наследство оставили.

Старший Шумный при этих словах ударил кулаком по столу. На пол полетела чаша под хохлому с красной икрой.

— Молчать! — впервые за послевоенную жизнь затрубил он своим полковничьим басом. — Да, мы напрасно жили, потому что нашу жизнь обгадили такие, как ты. Изменники, предатели! По тебе штрафной батальон плачет, щенок!

Александр Шумный побледнел:

— Может быть, сразу к стенке? Это я изменник? Все в жизни меняется. Любое изменение — измена. Не я изменился. Сама жизнь изменилась. Только вы не изменились. Знаете почему? Потому что вы — мамонты.

Старики онемели.

— Пойдем, Есим, — тихо сказал отставной полковник. — Я, может быть, мамонт. Но почему у меня родился динозавр?

Они поднялись и вышли вон — два седых мамонта, которым пришло время вымирать.

В словах младшего Шумного была обидная правда. Любую измену можно оправдать прогрессом, исторической справедливостью, революцией и другими высокими мотивами. История вообще — череда измен. И в этом смысле большая измена ни в каких оправданиях не нуждается.

Больше Байкин к Шумным не приезжал. И не потому, что обиделся.

Просто умер.

Времена перемен омрачены всеобщим предательством. Но самое страшное предательство — измена человека самому себе. В такие времена не предать себя почти невозможно. Изменяется мир, и ты вместе с миром должен или измениться или умереть. Не обязательно физически. В такие времена остаться самим собой — подвиг. Или глупость.

Хоронить его приехало неожиданно много народа. На черных «мерседесах», обшарпанных автобусах, велосипедах. Многие добирались от грейдера пешком.

Чин из области с гладким от благополучия лицом, бывший подчиненный Байкина, сказал:

— Этот человек не верил в Бога, но он хотел построить рай на Земле. Многие его считали тираном, многим от него доставалось. Он и не догадывался, сколько людей любили его — мусульмане и христиане, католики и атеисты. Он не верил в Бога, но Бог простит его за это. Бог судит человека по делам. Иначе какой же он Бог. Для таких, как он, Бог найдет место в своем небесном коммунизме.

Где еще говорить красивые слова, как не на кладбище. Где еще искать справедливости, как не на том свете?

Старший Шумный стоял каменной глыбой, и по лицу его невозможно было прочесть, о чем он думает. Младший Шумный плакал. Он тоже произнес несколько прощальных слов. Называл Байкина отцом, говорил, как многим ему обязан, и обещал поставить на могиле мраморное надгробье. Хотя, говорят, гранитное долговечнее.

Построить коммунизм в отдельно взятом ауле Байкину так и не удалось.

По карнизу сарая на задних лапках шла крыса. В передних она несла ослепительно белое яичко. Старший Мамонтов, музицирующий под старой березой, накрыл струны гитары рукой.

— Антон, — позвал он ровным голосом, боясь спугнуть крысу, — неси камеру.

Послышался топот босых ног по полу, и в дверях появился заспанный Антон с видеокамерой наизготовку. Виктор Николаевич прижал палец к губам и глазами указал на крысу. Антон резко нагнулся в поисках тяжелого предмета.

— Снимай, — одним тоном осудил его поведение отец.

Через минуту-другую Антон, захлебываясь от восторга, уже рассказывал женщинам, пропалывавшим картошку:

— Представляешь, ма, идет на задних лапках, а в передних яичко несет.

— Ах ты, зараза такая, — разволновалась баба Надя, — опять на чердак повадилась, — и спросила с надеждой: — Вы ее прибили?

— Да ты что, ба! Убить такую гениальную крысу? Может быть, она на всю планету одна такая, как Эйнштейн.

По штакетниковой ограде, как балерина на пуантах, прошел кот.

— А ты куда, дармоед, смотрел? — напустилась на него баба Надя.

— Заелся, — ответила за него Света, — он теперь карасей без сметаны не ест.

Медленно занималась скука летнего дня, которая потом в убитых холодом полях будет вспоминаться раем. Первоочередная задача — подготовить бабу Надю к очередной зимовке. Подремонтировать дом. Привести в порядок погреб, баню. Запасти сено и комбикорм для живности. Из всех домашних хлопот Антону меньше всего нравилось пилить дрова. Нудное занятие. Совсем другое дело — раскалывать толстенные чурбаны. К этому делу он никого не подпускал.

— Отдохни. Дай мне, — говорил Мамонтов-старший, которому тоже не терпелось пощелкать дрова, как семечки. Но Антон прятал за спину колун с приваренной железной трубой вместо топорища:

— Погоди. Сейчас еще одну расколю.

Однако слова своего не держал. Расколет пять чурок, подтянется раз двадцать на турнике, зажимая ногами колун, якобы для отягощения, и — снова за чурбаны.

Любимым занятием Бимки было смотреть, как Антон колет дрова. Лежит на земле, высунув язык, и башкой кивает вверх — вниз, вверх — вниз, сопровождая настороженным взглядом клюющий дрова колун. Голова огромная, волчья. Грива белая, как у шотландской овчарки. А огненные уши от сеттера. Туловище таксы, но покрыто медвежьей шерстью. Спина черная, брюхо белое. Кривые лохматые ножки напоминают галифе лилипута. Рыжий лисий хвост не вмещается в будку. Красавец. Очень не любит Бимка деревянный гребень, которым баба Надя вычесывает его. Не раз похищал и закапывал в землю. Но носки получались замечательные: теплые, трехцветные. Бимкина шерсть грела Мамонтовых в лютые полярные морозы.

С особым азартом Антон принимался за сырые кряжи, с плотной, туго переплетенной волокнами древесиной. Чурбан не поддавался, Антон приходил в ярость. С остервенением раз за разом опускал он на упрямый кряж тяжелый колун и при этом рычал и обзывал его скотиной.

— Сдавайся, — подзадоривал отец, чем вызывал еще большее рвение.

— Да брось ты этот пень, все жилы порвешь, — уговаривала баба Надя. — Выпей лучше молочка.

От молочка он не отказывался. Выпивал литровую банку, но при этом зажимал металлическое топорище между колен, чтобы отец не увел его. В конце концов он сдался и пошел в сарай за клином. Бимка сорвался с места и, злобно лая, набросился на чурбан. Он носился вокруг него, поднимая пыль, и даже время от времени злобно кусал. Баба Надя хохотала, прикрыв рукой беззубый рот, а старший Мамонтов одобрял Бимкино поведение и науськивал.

Во двор вошел Пушкин.

— Чего это он растявкался?

— Весь день всей семьей один чурбан расколоть не можем, — объяснил старший Мамонтов, — уже и Бимка подключился. Подхалим. Все правильно: враг моего хозяина — мой враг. Ночную смену отрабатывает. Днем, когда все дома, никому прохода не дает. А ночью забьется в конуру и не тявкнет. Выноси что хочешь. Жизнь дороже.

— Ты что, Саня, имидж сменил? — спросил Антон.

— Я не имидж сменил. Я штаны сменил, — степенно ответил Пушкин. — Их еще папка, когда за мамкой ухаживал, носил. Сегодня у них совершеннолетие. Вот я и вывел их в свет. Показать, какие штаны нынче носят.

Хилый Пушкин поднял с земли колун, тюкнул по чурбану — и тот развалился сразу на четыре части.

— На Козловском карась пошел, — сообщил долгожданную весть Пушкин.

— Рыбалка подождет. Надо печь переложить, — сказал Виктор Николаевич.

— Зачем перекладывать? — возразил, в смущении разглядывая расколотый чурбан, Антон. — Отец Пушкина железную печь сварит. Сгоняешь, Саня?

— А он что, уже не пьет? — спросила осторожная баба Надя.

— Завязал, — уверенно сказал Пушкин, — мамка с ним психотерапию провела.

— Какую психотерапию? — спросила доверчивая баба Надя.

— А у ней одна терапия — прямой слева и хук справа.

Отец Пушкина приехал тотчас же с угрюмым напарником Гошей. Гоша был лыс, безбров и печален. Лысина и часть лица, прилегающая к ней, носили явные следы недавних ожогов.

— Да так, пустяки, — сказал он, стесняясь, — баллон взорвался, когда у Юндиных сварку делали.

Мастера осмотрели место работы, выгрузили с громом и чертыханием из «пирожковоза» заранее сваренную печь, автоклав, густо воняющий карбидом, наковальню, молот, разводные ключи, и дядя Сережа отозвал Виктора Николаевича в сторонку. Проникновенно заглянул в глаза и попросил аванс.

— Да проблем нет, — замялся, смутившись, Мамонтов, — только я бы советовал на трезвую голову работать.

— А Гоша на трезвую работать не умеет. Юндины пожадничали — и на тебе. Как только дом цел остался. У Гоши на трезвую голову шов получается неровный.

Действительно, похмеленный Гоша заметно повеселел, засвистал соловьем. Правда, слуха у него не было. Но слух от него и не требовался. А сварщик он, по всему видать, классный. Дядя Сережа был при нем менеджером. Обязанности его заключались в том, чтобы найти клиента и путаться под ногами у Гоши.

Не считая мелкой неприятности — опять едва не взорвался автоклав, но Гоша, проявив чудеса героизма и отделавшись легким сотрясением мозга и парой ссадин, не дал совершиться трагедии — все прошло гладко и довольно быстро. Мужики опробовали печь, и дядя Сережа похвалил работу. Получив деньги, предприниматели погрузили инструмент в «пирожковоз» и быстро уехали в веселом настроении.

Вечером на велосипеде со спицами, оплетенными цветной проволокой, приехал Пушкин и спросил, давно ли уехал от Мамонтовых отец. Узнав, что прошло пять часов, Пушкин растревожился за судьбу родителя: «Ну, все, — сказал он в крайнем смятении, — мамка его убьет».

— Надо было деньги Вале отдать, — сказала мудрая задним числом баба Надя.

— Ну вот, еще чего, — невнятно возразил Виктор Николаевич.

Антон вывел с веранды свой велосипед, и они поехали вместе с другом Пушкиным искать потерявшийся «пирожковоз». Вернулся он за полночь и, неприлично веселясь, поведал печальную повесть о приключениях дяди Сережи и Гоши.

— Там у них в кузове разного железа навалом лежало. Весь фургон — как иголки у ежа. Короче, «пирожковоз» восстановлению не подлежит.

— Сами-то живы остались? — всплеснула руками баба Надя, выслушав рассказ о жуткой аварии.

— У Гоши две шишки на лбу, а у старшего Пушкина даже шишки не было. Пока тетя Валя с ним не поговорила. Теперь у него больше шишек, чем у Гоши.

— Вот обормоты! — расстроилась баба Надя. — Это надо же — за пять часов пропить пятнадцать тысяч теньге.

— Это если разбитую машину не считать, — вставил Антон.

Камешек отскочил от лысой шины, наполовину затянутой песком, и булькнул у поплавка из гусиного перышка. Козлов обернулся. На краю обрывистого берега в инвалидной коляске сидел Костя Шумный и, перегнувшись, смотрел вниз. Чуть-чуть сместится центр тяжести — и полетит Костя вслед за камешком. Ветер трепал белые волосы. Белое облако за его спиной снежным пиком врезалось в синеву летнего неба.

— Извините, — сказал Костя, — я нечаянно.

Страх усыпляющим газом парализовал большое тело Козлова. Язык не повиновался ему. Боль от тупой и холодной спицы, проткнувшей сердце, не проходила. Он поднялся и пошел вверх по тропинке, дыша, как альпинист в зоне смерти. Ноги плохо слушались. Козлов вскарабкался на кручу и некоторое время стоял с закрытыми глазами, когда же открыл их — белое, пухлое облако стало черным. Из набухшей кровью черноты по склону сопки катилась инвалидная коляска с седым мальчишкой в ослепительно белой рубашке. Козлов побежал навстречу. Он поймал коляску и долго стоял, тяжело дыша, нависнув лохматой громадой над хрупким существом.

— Вам плохо? — испугался Костя.

Козлов трясущимися руками достал из кармана помятую пачку «Примы».

— Ты что же, один приехал? — выпустил он дым в сторону снова побелевшего облака.

— Я уже не маленький, — ответил Костя с обидой.

— Хочешь порыбачить? Ты уже ловил рыбу?

Костя кивнул головой. Он не стал уточнять, что рыбу ловил в своем саду. На рыбалку дед Вася ходил с десятилитровым ведром и выливал улов вместе с речной водой в маленькое Костино озеро. Со дна из шланга поднимались серебряные пузырьки воздуха, и была видна каждая рыбка. Но разве сравнишь бассейн в саду с рекой? Там не было шелеста камыша, крика чаек, отражения сопки на другом берегу и волнующего запаха тины.

Удилище для него было слишком тяжелым. Козлов вырезал в тальнике длинную рогатину-подпорку и воткнул в песок перед инвалидной коляской.

Козлов проверил донку. Закатав штанины и рукава рубахи, вошел в воду и, пошарив по дну, достал ракушку. Вскрыл складным ножом створки и вырвал упругую живую плоть. Насадил и, раскрутив свинцовое грузило над головой, забросил. Грузило летело долго, вытягивая за собой кольца лески, и, едва не вырвав из земли колышек, упало на середине реки.

— А ракушек едят? — спросил Костя.

— Не пробовал, — ответил Козлов, вставляя леску в расщеп зеленой талинки, воткнутой в песок. — Надо попробовать.

Он скатал шарик из глины и нацепил его на леску, отнесенную течением в сторону. Сел на автомобильную шину. Тупая боль без следа растворилась в груди. Хорошо и печально было на реке и в душе. Напрягая силенки, мальчишка в инвалидной коляске выуживал плотвичку. Перехватил леску с трепыхающимся серебром, но не удержал удилище. Отцепил крючок. Некоторое время разглядывал плотвичку, а, налюбовавшись, бросил ее в воду, забыв на секунду, что рыбачит не в своем бассейне.

— Извините, — сказал он, покраснев.

— Я тоже маленьких отпускаю, — утешил его Козлов, поднимая оброненное в пылу отчаянной борьбы удилище.

Закинуть удочку для Кости было проблемой, но Козлов не помогал ему, боясь оскорбить участием. Смущаясь собственной неловкости, Костя после каждого неудачного заброса косился на него, но Козлов, подперев подбородок кулаком, сосредоточенно рассматривал леску донки, провисшую под тяжестью комка глины. Отвлекался он от этого занятия лишь для того, чтобы нанизать на кукан рыбешку.

— Пора по домам. До вечера клева не будет. Поехали?

Покидать реку Косте не хотелось, но он был воспитанным человеком. А воспитанный человек умеет смирять желания.

— Я еще ни разу не был в мертвом городе, — сообщил печальный факт из своей биографии Костя, впрочем, ни на что не намекая. — Вас как зовут?

— Дядя Паша.

— А меня — Костя.

— Знаю. Мы с твоим отцом город строили.

— А зачем?

— Не понял.

— Зачем вы строили мертвый город?

Для Кости загадочный, ни разу не виданный им город всегда был мертвым.

— Никто не строит мертвые города. Так получилось.

Они въехали в пестрый сумрак дикого парка. На ржавом колесе обозрения сидела ворона и с подозрением косилась на них. Из молодого подлеска торчала изогнутая бетонная стела, выкрашенная бронзовой краской, успевшей растрескаться и обшелушиться. То ли десятиметровый пропеллер, вонзившийся в землю, то ли абстрактный миг последнего движения человека, пронзенного пулей.

Ворона перелетела с колеса обозрения на обелиск и разглядывала Костю поочередно то правым, то левым глазом, пока коляска не скрылась в воротах стадиона.

Левые трибуны обуглены давним пожаром. С правых содраны доски. В пустых окошках табло корчат рожи мальчишка и девчонка. В центральном круге пасется корова, привязанная на длинной веревке к колышку. Коза стоит в штрафной площадке без ворот, срубленных на хозяйственные нужды, и тревожно блеет. Беспокоится за козлят, прыгающих по остаткам трибун.

Пересекли поле от углового до углового. Открылись развалины.

Мертвый город Косте понравился.

— Смотрите, смотрите, дядя Паша, — в восторге кричал он, — деревья на крышах растут! А почему город мертвым называется?

— Люди в нем не живут, — хмуро отвечал Козлов, не разделяя его восторгов.

— Слышите — музыка. Фортепиано.

Козлов остановился, прислушавшись. Над полынным полем, над сонными, знойными развалинами рассыпались солнечные, жизнерадостные звуки.

— Чайковский. «Времена года». «Песнь косаря», — сказал Костя.

С удивлением посмотрел Козлов на мальчишку. Козлов был равнодушен к классической музыке. Во времена, когда по радио часто транслировали мелодии из концертных залов, он не вычленял эти звуки из общего потока шумов, сопровождающих жизнь: шелеста дождя, шипенья газовой плиты, гула машин за окном, ссоры соседей за стеной. Но сейчас, в обеззвученных руинах мертвого города, эта едва слышная робкая россыпь застала его врасплох и странно волновала. Казалось, что звуки рождались в его душе, что он сам был автором этих мелодий. Стоило Косте сказать: «Охота» или: «Осенняя песнь», и настроение осеннего леса, пустого поля нежной болью сжимало сердце. Только что он кусал губы, прислушиваясь к октябрьскому шелесту безысходных дождей, пытаясь сдержать слезы, и вот уже полный надежды летит по заснеженному лесу на тройке к дому, где его ждут родные люди, и березы мелькают мимо.

Дослушать «Времена года» им не дали. Черный джип прошуршал сквозь заросли полыни, хлопнула дверца, и женщина закричала:

— Саша, не надо!

Козлов оглянулся. Рядом стоит Александр Шумный. Лицо искажено яростью. В руках у него саперная лопатка.

— Я тебе, скотина, башку сейчас раскрою! — кричит он, замахиваясь лопаткой.

— Папка! — это Костя.

Шумный бросает саперную лопатку на землю. Отшвыривает с колен Кости пакет. Из пакета вываливаются рыбешки. Окуньки еще живы и прыгают в пыли. Удилище летит в полынь. Женщина подхватывает плачущего Костю на руки и несет к машине, что-то шепчет ему на ухо, успокаивая.

— С тобой мы еще поговорим, — обещает Шумный и уносит инвалидную коляску в машину. Хлопают дверцы. Джип, яростно разбрасывая из-под задних колес комья земли, разворачивается.

В мертвом городе тихо звучит двенадцатая пьеса из цикла «Времена года». Козлов никогда не узнает, что называется она «Святки». Он не слышит музыки. Стоит и смотрит вслед машине.

Джип возвращается. Шумный подбирает рыбу, складывает в пакет. Поднимает удилище.

— Извини, — говорит он, протягивая пакет и удилище.

— Рыбу Костя наловил, — отвечает Козлов и берет удилище. — Лопату не забудь.

Большой, лохматый, сутулый, он уходит прочь. Шумный поднимает саперную лопатку, швыряет пакет в заросли полыни. Некоторое время смотрит вслед Козлову. Догоняет его.

— Вот возьми, — протягивает он деньги.

Козлов, не останавливаясь, смотрит на деньги, на Шумного.

— Знаешь, кто самый богатый человек на свете? — спрашивает он и сам же отвечает: — Тот, у кого ничего нет и кому ничего не надо.

— Извини, — говорит Шумный.

— Проехали. Забудь.

В глухом ущелье брошенных домов мертвого города в луже плавали три диких утки. Они не боялись одинокого человека, принимая его за безобидное существо вроде коровы. Козлов долго смотрел на беззаботных птиц. Вот так подойдет осенью мужик с ружьем и бабахнет в упор. Он поднял камень и швырнул в лужу. Пусть знают, что такое человек на самом деле. Пока не поздно. Тревожно крякая, шурша и посвистывая крыльями, утки стремительно пронзили косую тень в проеме домов.

Гремя велосипедом, запыхавшийся Руслан вломился в квартиру и весело заорал:

— Батя, спорим, ты такого язя еще не видел! — Он подошел к столу и высыпал из старенького рюкзака рыбу вместе с травой. — Посмотри, какой натюрморт!

Из травы серебрился бок язя, выглядывали два золотистых леща, белое брюхо щуки, иглы спинных плавников и ярко-красные хвосты окуней.

Три дня вместе с Мамонтовыми, Индейцем и Пушкиным жил Руслан на Тальниковом острове в устье Бурли. Обрывистые, каменистые сопки стояли на краю земли. За ними открывался простор, в котором не было ничего, кроме голубой пустоты: воды Степного моря сливались с небом. До восхода и перед закатом они выплывали к вешкам на прикормленные места. Самую крупную рыбу присаливали. Остальную поджаривали на костре. В солнцепек играли в водный волейбол. От острова в водохранилище выдавалась длинная песчаная коса. На отмели на двух жердях Мамонтовы повесили дырявую рыбацкую сеть. Ничего азартнее Руслану не доводилось испытывать. Кроме водного футбола, конечно. Плеск, брызги, крики чаек и игроков, сочные удары, то и дело приходилось падать в воду, доставая мертвые мячи. Мир звенел и вертелся пестрым колесом. Наигравшись, они устраивали гонки вокруг острова на резиновых лодках и, вконец обессилев, падали в раскаленный песок, впитывая в прокопченные тела солнечный витамин D. Но самым большим развлечением было наблюдать, как подкрадывался к стае диких уток с кленовым бумерангом в зубах Индеец, безуспешно пытаясь добыть на ужин селезня. Райскую, первобытную жизнь туземцев омрачали лишь оводы да комары. Солнце, ветер, тишина, перемежающаяся прибоем и шорохом камыша, сделали Руслана частью этой знойной благодати. Прокаленный летом, он погружался в таинственную прохладу глубины, переплывал протоку и карабкался на сопку. Он снова был захлебывающимся от беспричинного восторга ребенком, живущим по законам бессмертия. Закон этот — едва переносимое счастье существа, узнавшего, что смерти нет, наслаждение простыми вещами — зноем, ветром, шелестом трав и чистой кровью, стучащей в висках. Он не верит в смерть, он смеется над смертью. Острый клык обожженной солнцем скалы, способный выпотрошить его, как язя, проносится мимо в нескольких сантиметрах от живота. С шумом, пеной, как в шампанское, погружается он в булькающие, ухающие сумрачно-зеленые воды. Они смыкаются над ним воротами космоса. И тело его шипит, охлаждаясь. Он выходит на берег, выжимает плавки и, подняв их на древко, как флаг, идет по дикому, невероятно дикому, безлюдному месту, не чувствуя своей наготы, как любое дикое существо.

Козлов, по обыкновению лежащий на полу с книгой, не разделил восторгов Руслана. Он даже не поднялся, чтобы посмотреть улов.

— Ты не заболел? — слегка обиделся Руслан, но, увидев на лопатах свежую глину, спросил: — Кого хоронил?

Козлов поднялся, закурил, подошел к окну и только тогда ответил:

— Гофер умер.

— Как умер? — вскричал Руслан, не поверив в саму возможность смерти в такие счастливые, замечательные дни.

— Вот, на память взял, — не отрывая взгляд от окна, Козлов ткнул дымящейся сигаретой в угол, где в самодельной рамке стояла у стены картина. Одинокая береза под радугой. Мир после дождя за минуту до появления солнца. — На такой же березе и повесился.

Радуга, завет вечный между Богом и всякой душой земною, отчего же ты не появилась вовремя над отчаявшимся художником, странным человеком с глазами сумеречного существа?

— Дочь он очень любил, — сказал Козлов.

— А что с ней случилось?

— С ней? Ничего особенного. В институт не поступила. Домой возвращаться не захотела. Написала, что поступила. Зарабатывала на жизнь проституцией. Говорят, он ее по телевизору увидел.

Руслан подошел к окну. Они смотрели на одно и то же, но каждый видел свое. Руслан видел то, что есть на самом деле: развалины захолустного городка. Любопытный клен просунул ветвь, сотрясаемую воробьями, в пустую глазницу окна. Для Козлова в этих руинах была вся жизнь. Часть самого себя. Это были его дома. В черных проемах, как на картинах Гофера, все еще продолжали жить призрачные души умерших и навсегда уехавших людей. Он помнил их лица и голоса, их детей, собак и кошек, веселые и печальные события. Ему казалось, что этим пустым коробкам еще только предстоят отделочные работы, а молодые, веселые новоселы в нетерпении ждут акта приемной комиссии, предвкушая шумное вселение.

Они долго молчали, забыв про рыбу, лежавшую на столе.

Руслан подошел к картине, взял в руки. На обороте холста рукой покойного художника была сделана дарственная надпись: «Райским жителям. Жизнь — прекрасная катастрофа!»

Старый каменный пляж защищен от северных ветров растрескавшейся стеной плотины. Шумит перекат. Прокаленные солнцем, утонувшие в густой траве, замшелые валуны давно не делились своим теплом с купальщиками. Лишь стаи гусей плавают между каменными островами. Тревожно гогоча, старая гусыня выплывает на берег и, прикрыв выводок серыми крыльями, смотрит на небо. Что она там увидела? Старую газету, занесенную в заоблачные выси внезапным смерчем.

Светлана сидит в каменном кресле. В том самом, где зимой с пистолетом в левой руке сидел Руслан. Она смотрит на «божью коровку», ползущую по ее руке. На спинке кресла возлежит Индеец. На шее его — шнур. На шнуре нанизаны пять «куриных богов». Бедный Саша Пышкин выискивает на перекате самые красивые гальки, втайне просверливает в них дырки и незаметно подбрасывает Свете, чтобы сделать ее счастливой. Но эти дырявые камешки всегда находит Индеец. Он парнишка не жадный и готов поделиться своим везеньем, но «куриного бога» дарить нельзя. Хочешь не хочешь, а вся удача — твоя. Саша сидит в ногах у Светы и думает, куда бы скрытно подложить очередной камешек, чтобы на этот раз его непременно первой увидела она. Разве что в босоножку?

Глазами мертвого человека с завистью смотрит на игры детей Руслан. Они в том возрасте, когда разница в два-три года кажется непреодолимой пропастью. Его безвольная плоть врастает в зернистый камень. Он в той странной и страшной нейтральной полосе между границами сна и яви, когда человек с опасной непринужденностью может управлять и сном и реальностью. В этом состоянии человека посещают великая музыка, гениальные открытия и прозрения, способные изменить судьбу мира. Глаза его нарисовал художник Гофер. Он видит все. Он знает все. Даже то, что думает «божья коровка», ползущая по руке Светланы. Ни к кому, даже к этой девочке, вылепленной из первого снега, нельзя подходить слишком близко, потому что ты увидишь то, чего тебе не хочется видеть — самого себя. На свете лишь одно существо, странным образом раздробившееся на миллиарды копий. И ни в одной из этих копий нет тайны. Человек умудряется наполнить миг своего дробного существования невыносимыми страданиями только потому, что полагает, будто живет отдельно от единого, общего существа. Он — «божья коровка», и сейчас раскроет панцирь, расправит мятые крылышки и улетит.

Погрузившись в лето, как в безмятежный сон, спит на своем камне Антон.

Каникулы. Время свободы. От зимы, весны и осени прячешься под одежды. И только перед летом раскрываешься. Жадно впитываешь его горячее дыхание, растворяешься в нем без остатка. Странным образом теряешь тело, и в тебе остается только чистое движение. Ничего, кроме шумного, пахнущего летом вихря. Температура твоей крови приходит в гармонию с температурой ветра. Ты просто знойный ветер над прохладным перекатом, прохладный ветер в душной пестроте леса. Ты просто уснувший ветер, растревоженный на высоте облаков крыльями белых голубей.

Сквозь горечь полыни пробивается печальный, как предчувствие, запах богородской травы: все, все, что еще не случилось, пройдет. Кроме забвения.

Света смотрит на воду, искрящуюся солнечными бликами, как когда-то очень-очень давно, пять долгих лет тому назад.

…Был апрель. На середине моря еще плавали льдины. Перекрытая плотиной река раздулась синим удавом, проглотившим большое село. Заброшенная дорога ныряла в водохранилище. Хотелось сбежать по ней, как со скучного урока, из пахнущего снегом и сырой землей мира в подводную деревню. Спрятаться от всех.

Журавлиные крики холодили ее разбитое сердце. Ветер ерошил бурые травы, сквозь вылинявшую кошму которых пробивались белесые веснушки подснежников. Отсюда было видно далеко-далеко окрест, всю сиротскую округлость земного шара сразу — степное море, березовые колки, плотину и белый город под темным небом.

Маленькая белая туча заблудилась над большой планетой. Она давно ищет ее — маленькую девочку из маленького города, чтобы под доброе ворчанье грома пролиться над ней волшебным дождем. И случится чудо: рыжие, жесткие волосы станут мягкими, золотистыми, она выйдет из дождя высокой, красивой. Может быть, она уже рядом, на том берегу, над Бабаевым бором. Кончиком пальца девочка очертила профиль лица, представляя, какими будут у нее брови, губы, шея. Не выдержав искушения, раскрыла портфель и достала круглое зеркальце. Рыжая, ржавая! Мальчишеский высокий лоб, обиженные на весь свет зеленые глаза исподлобья. Как несправедливо, что она родилась некрасивой! Ни у кого бы не убыло, если бы на свете одним красивым человеком было больше.

Рассердилась Света на зеркальце и выбросила вон. На секунду замерло оно в невесомости между небом и водой. Ей стало жаль ни в чем не виноватое стеклышко. Но было поздно. Невесомая секунда оборвалась, и зеркальце стремительно, ребром падало вниз. В последний раз сверкнуло зайчиком и без брызг врезалось в море.

Медленно опускается зеркальце на дно, а в нем — ее отражение.

Глупая туча не нашла ее. Она пролила волшебный дождь в степное море. И нужно быстрее окунуться в него, чтобы на ее долю досталось несколько дождинок.

Грустно шумела плотина.

Придерживаясь за обнажившиеся корни березы, Света спустилась к каменной плите, полого уходящей в море. Она скинула сапожки. Камень хранил в себе холод недавно растаявшего снега. Озноб прошел по позвоночнику.

Степное, студеное море тихо ждало девочку. Тяжелая вода, в которой все еще было что-то ото льда, обожгла и звонко сомкнулась над ней…

— Смотри, что я нашел, — вынырнувший из сумрака воды Руслан протянул ей ладонь, на которой лежал круглый камень, покрытый тиной.

— Что ты нашел? «Куриного бога»?

Это было зеркальце. Из подводного сумрака на нее смотрела зеленоглазая девушка с длинной шеей. Правда, рыжая, но Свете она нравилась и такой.

Сутулый Индеец возник за ее спиной, как приведение.

— Свет, а ты почему не купаешься? Пойдем море раскачивать.

— Не хочу.

— Идем. Вода теплая.

— Не хочу.

— Потом жалеть будешь. Скажешь: зачем я тогда не искупалась? В Полярске не искупаешься.

— А бассейн?

— Да в нем больше хлорки, чем воды. Пойдем, искупаемся.

«И что пристал к человеку? — подумал Руслан. — Он, наверное, и не догадывается, что женщины устроены немного по-другому». И почувствовав себя лишним, поплыл к Антону и Пушкину помогать раскачивать море.

Слепой гром сотрясает безоблачную скуку неба и каменный пляж. В урочный час из кратера Медвежьей сопки поднимаются клубы дыма. За взрывом не слышно глухого хруста внутри плотины, но трещина становится на несколько миллиметров глубже. Края ее, покрытые зелеными водорослями, чуть сильнее сочатся влагой.

Нет мира уютнее, чем тот, что создает костер в ночи. Этот мир окружен непроглядными стенами из темноты и накрыт звездным небом. В нем есть все, что необходимо человеку: тепло от огня, вечность и долгая беседа.

Между двух палаток стояли, прижавшись к стволу осины, вершина которой растворялась в ночи, велосипеды, посверкивая рулями и спицами. То появлялись, то снова исчезали в черноте камыши и кусты черемухи. Изредка свет костра выхватывал бесшумный полет совы.

— С первого заброса зацепил корягу, — рассказывал Пушкин, помогая себе телодвижениями. — Кручу катушку — с натугой идет, но ровно. Подтаскиваю к берегу, хватаюсь за леску. Коряга как рванет! Блин! Чуть палец не отрезало. Как полное ведро в колодец сорвалось. Хватаю спиннинг, думаю: все, слабину дал, ушла. Леска так кольцами на земле и лежит. Наматываю — как дернет! — и ручкой по костяшкам до крови. Ну, коряга! Час с этой корягой мучился. К берегу подтаскиваю, встала она на хвост, пасть раскрыла и давай головой трясти. Крокодил!

— Вот я крокодила видел, твой крокодил рядом с ним — щурогайка, — перебивает его Антон. В выпученных глазах — ликующий ужас: — Плыву вдоль камыша. Вода коричневая, видимость — метра два. Чувствую: кто-то на меня смотрит. Неприятно так. Гляжу — прямо подо мной донная щука. Бревно бревном. Руками не обхватишь. Морда больше ведра — черная, плоская, хвост в сумраке теряется. Лежит на дне и снизу вверх пристально так за мной наблюдает. Бли-и-и-ин! Я чуть не захлебнулся…

— И что ты не стрелял в своего крокодила? — спросил Руслан.

— Я и про ружье забыл. Неожиданно так из ниоткуда появилась и растворилась в темноте. Один хвост на границе видимости мерцает. Медленно так. Да я бы ее догнал, но она к лодкам поплыла. На меня как заорали все: кончай рыбу пугать.

— Что-то плохо сегодня на червя бралось, — сказал Козлов, обдувая себя сигаретным дымом.

— Ничего, с вечера прикормили, утром должно клевать, — утешил его старший Мамонтов. — Ну что, Саша, неси свою корягу, мы ее сейчас на решетке поджарим.

— Блин, жалко фотоаппарата нет. Станешь рассказывать, скажут — не заливай, — печально пожаловался Пушкин, растворяясь в темноте.

Тишину нарушил долгий нарастающий треск, стон и глухой удар о землю. Затихли голоса ночных птиц. Все обернулись на шум, напряженно всматриваясь в темноту.

— Что это было? — спросил Руслан.

— Старое дерево упало, — предположил Козлов.

— С чего бы оно упало? Ветра нет, — не поверил Антон.

— Должно быть, ствол подгнил. Время пришло — вот оно и упало.

— Без причины?

— Может быть, комар на ветку сел. Они сегодня тяжелые от нашей крови. Может быть, зверь почесался о ствол.

— Да здесь крупнее ондатры зверя нет, — сомневался Антон.

— Может быть, корова заблудилась, может быть, лось из тайги забрел, может быть, мамонт. Все может быть, — сказал Козлов, подбрасывая в огонь сухие ветки.

Из темноты вышел встревоженный Пушкин, волоча щуку на кукане, как пса на поводке. Она была жива и оказывала яростное сопротивление.

— Все мамонты здесь, — сказал он мрачно. — Помните, я вам про снежного человека рассказывал, а вы мне не верили.

Снова затрещало.

— Сюда идет, — прошептал Пушкин голосом, полным зловещих предчувствий.

Все молчали в ожидании.

Из мрака проявился рыжий, усыпанный белыми пятнами пес с ушами, обвисшими под тяжестью репейника, и сказал фамильярно, слегка картавя:

— Здорово, рыбаки!

И пока сидящие, лежащие и стоящие у костра думали, как достойно ответить на это хамоватое приветствие незнакомого пса, из ночной тьмы материализовался гений удилищной ловли, легендарный Чугун — невысокий, широкоплечий человек на хроменьких ножках, с лицом Сократа. Огромный выпуклый лоб, маленькие печальные, стекшие к скулам глазки, крошечный носик и массивная челюсть. Рот подковой. Концами вниз. Как и большинство гениев, Чугунов был несчастен в браке. Супруга, желчная женщина гренадерского роста, считала его лентяем и никчемным человеком. «Уработался? Устал кислую морду на тоненьких ножках носить?» — заботливо интересовалась она, когда супруг отлынивал от домашних хлопот. Ничего серьезнее рыбалки в этой жизни для него не было. Человечество Чугун делил на рыбаков и не-рыбаков. И если кому-то хотел выразить крайнюю степень презрения, то говорил в гневе: «Да ты не рыбак!». Суровее приговора и чудовищнее оскорбления он не знал.

— Это ты, кум, деревья валишь? — приветствовал ночного гостя Козлов.

— И не говори. Шастает кто-то по ночам в тугаях. Мухомор скулит, в шалаш лезет, спать мешает. Вот к вам привел. Ну и кострище разожгли. С Луны видно. Смотрю: что такое? Сухая осина так и светится. Думал — пожар.

Мухомор, с заискивающим дружелюбием размахивая хвостом, обнюхал всех по очереди, отскочил, ворча, от трепыхнувшейся щуки и, удовлетворенно вздохнув, лег у ног хозяина. Положил голову на передние лапы и уставился желтыми печальными глазами в костер. В человеческой стае ночь была не так страшна.

Чугунов аккуратно приставил к стволу осины чехол с телескопическими удилищами, рюкзак и, вытащив из нагрудного кармана штормовки полотенце, вытер им лицо и шею. От прочих местных рыбаков он отличался невероятной чистоплотностью. Во время ловли это полотенце всегда висело на его шее белым шарфом. Насадит на крючок червя, обмакнет его в пузырек с секретной жидкостью, забросит снасть и непременно, сполоснув в воде руки, оботрет их насухо.

— Сетешки на Крестовой сторожишь? — спросил Козлов.

Оставленные без присмотра сети в этих краях считались законной добычей.

— Сетешки? — обиделся тот, презрительно оттопырив нижнюю губу. — Сроду сетей не ставил. Я и на удочку наловлю сколько донести смогу.

Это была правда. Чугунов презирал сети. А рыбу он ловил даже тогда, когда у других не клевало. Талант. Однажды на реке за своим огородом чуть не утонул, перегрузив резиновую лодку язями. Так и несли с тестем улов в лодке, как гроб, вверх по переулку, отдыхая через каждые десять метров.

— Смотрите, что эта коряга заглотила! — в восторге вскричал Пушкин, извлекая из вспоротого складным ножом брюха еще одну щуку. Выпороток немногим уступал размерами пообедавшей им хищнице. Проглотила она его, видимо, совсем недавно: тело еще было свежим. И лишь от хвоста до середины чешуя была переварена, а туловище приобрело пепельно-голубой цвет.

— Повезло тебе, Саня: за один заброс сразу две щуки поймал.

Все, включая Мухомора, обступили Пушкина, и лишь Чугунов остался невозмутимым. На каждую историю у него находилась своя. Но рыба в ней была чуточку больше.

— Это что, — сказал он степенно, — вот я в прошлом году щуку на блесну из серебряной ложки поймал, так это была щука. Втащил ее в лодку, смотрю — из пасти хвост торчит. Я еще подумал, чего это она сдуру на железку с полным брюхом кинулась? Дома на безмене взвесил — пуд без ста граммов. Вспорол брюхо — щука. Целая еще. Взвесил — пять килограммов. Дай, думаю, ради интереса посмотрю, что у этой в брюхе. Вскрываю — щука…

— Стоп! — сказал Козлов. — Третьей брюхо не вскрывай.

— Почему? — удивился Чугунов.

— Перебор будет.

— Смотрите, смотрите, — закричал Антон, — эта щука тоже щурогайку проглотила.

Обиженный Чугунов, которому не дали дорассказать историю, поглядел на студнеподобного выпоротка и сказал:

— В этом озере должен линь водиться. Щуки линем брезгуют, а другую рыбу, видать, истребили, раз друг друга едят.

— Линь на удочку не пойдет, — приуныл Козлов.

— У кого не пойдет, а у кого пойдет, — двусмысленно хмыкнул Чугунов.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался старший Мамонтов, пламенно сверкнув очками.

Завладев вниманием рыбаков, Чугунов уселся на поваленный ствол и стал делиться линевыми тайнами. По его словам, чтобы наверняка поймать линя, нужно заранее в густом камыше выкосить небольшое оконце, присыпать дно чистым песком, прикормить место пареной пшеницей, выкрасить удилище в зеленый цвет и соблюдать абсолютную тишину, даже поплавком не булькать. Были и другие, менее трудоемкие способы, но о них он поведал весьма туманно, скороговоркой.

Старший Мамонтов снял с огня ведро, парящее ароматом смородины, разровнял угли, укрепил над ними решетку, присолил рыбину и разрезал на полешки.

— А это тебе, Саня, — протянул он щучью голову Пушкину.

— ? — посмотрел на него тот, ожидая подвоха.

— Засушишь, лаком покроешь и будешь всем показывать.

— Давай и эту поджарим, — предложил Антон, держа за жабры щуку, извлеченную из желудка «коряги».

— Вот я еще выпоротка не ел, — рассердился Пушкин, — брось его Мухомору.

Мухомор брезговать выпоротком не стал.

Народ внимательно слушал Чугунова, но смотрел на шкворчащую, истекающую жиром над углями щуку.

— Надо было ее глиной обмазать и в землю закопать, а уж потом костер разводить, — поделился запоздалым советом Чугунов.

— А ты что же, пешком пришел? — спросил Козлов.

— Зачем пешком? Я велосипед у дороги спрятал.

— Уведут.

— Да какой дурак в тугаи попрется? Кому рыба нужна — у плотины наловит. А я не люблю у плотины рыбачить. Так только, когда времени нет. Выложишь из камней мысок, прикормишь с вечера рыбу, а утром придешь — уже сидит какой-нибудь дед на твоем месте. Хрен выгонишь. Да и вообще я плотину не люблю. Вы знаете, что в ней человек замурован?

— Какой человек? — встрепенулся Антон.

Чугунов не спеша достал пачку «Примы», закурил, выдул дым за пазуху, изгоняя комаров, и только тогда продолжил рассказ:

— Лежит он на треть от воды, как раз там, где проходит трещина, как фараон в египетской пирамиде.

— Что ты сочиняешь, никто там не лежит, — нахмурился Козлов, — я там два года каждый день с теодолитом ходил.

— Ты там с теодолитом ходил, а мне бывший зэк рассказал. Да вы его знаете. Дед Петров. Он в те годы в Степноморской зоне за неумышленное убийство сидел. Человека в кочегарке сжег.

— Ничего себе неумышленное убийство! — удивился Пушкин.

— Убил-то он его нечаянно, а уж потом испугался и в топку бросил. Вот он мне недавно и рассказал под этим делом, когда мы с ним на Соленом озере ряпушку ловили. Тот человек тоже зэком был. Хорошо с лагерным начальством жил. Не понравилось это корешам, они его и замуровали в бетон.

— Живого? — спросил Антон.

— Зачем живого? Ломом сзади по голове — и бетоном залили. А начальству сказали: сбежал. Камышинку в зубы — и уплыл против течения. Конечно, были подозрения, только кто будет бетон долбить, когда пятилетку нужно выполнять и перевыполнять? Ну, если бы точно знали, где его замуровали, расковыряли бы. Только зэки молчали, а плотина большая. Так что лежит он там до сих пор. Дед Петров мне и фамилию назвал, но я, врать не буду, сейчас не вспомню. А ты говоришь: сочиняю.

— Может быть, и лежит, — не стал спорить Козлов.

— Да, могила… — задумался старший Мамонтов. — Такой могиле и фараон позавидовал бы.

— Вспомнил! — обрадовался Чугунов. — Кличка у него была — Чирей. Пострадал от советской власти. За растление малолеток сидел.

Рыбаки молча смотрели на угли костра, думая о замурованном в плотину плохом человеке. Руслан лежал на спине и смотрел на млечный путь в морской бинокль, подаренный Антону черноморским дядей. Густой жар шел от углей вселенского костра. Никогда он не испытывал такого печального восторга. Эта звездная страна была его родиной, а он — космическим существом, временно задержавшимся на маленькой уютной планете. На этой планете только и было, что костер, пес Мухомор, шесть человеческих существ, секретное, никому не ведомое озеро без названия и огромная донная рыба в его глубине.

Как государственную тайну, берегли Антон с Русланом от посторонних глаз самодельное пружинное ружье для подводной охоты. Спрятав его в рюкзак вместе с ластами и масками, крутили они педали по заросшим дорогам в места, недоступные для удильщиков. Самое кошмарное и красивое из которых — остров за третьим перекатом. Продираешься друг за другом через душную пойму, сквозь талу, черемуху, волчью ягоду, шиповник, ежевику и хмель к обрывистому берегу. Накачиваешь лодку и переправляешь на остров через быстрину велосипеды.

Остров разделяет на две части невидимая с берега протока. Над ней смыкаются кроны краснотала, образуя сумеречный зеленый туннель, полный птичьего щебета, солнечных пятен и сверкания серебряной чешуи. Замаскировав велосипеды, они выплывали по протоке в камыши и попадали в щучью заводь. Плыть надо на солнце, чтобы не пугать своей тенью рыбу. Ласты — на мокрые носки. Тогда они не скрипят. А чтобы не запотевало стекло, необходимо поплевать на него и растереть, а затем на некоторое время погрузить в воду — маску и лицо. Уравновесить температуру реки и тела. Обнаружив рыбу, ни в коем случае не наводить на нее ружье. Надо по-волчьи разворачиваться к ней всем корпусом. Не спешить за уходящей в подводный мрак добычей. Пусть сердце колотится от азарта, пусть от недостатка кислорода темнеет в глазах — плыви спокойно, медленно. Стреляй наверняка.

Погрузившись впервые под воду, Руслан едва не захлебнулся от восторга. Это была другая планета, другое измерение. Да и сам он был другим. Черным линем, растворяющимся в сумрачной глубине. В этом полном опасности и тайны невесомом мире он летал. После зноя приятна была придонная прохлада. Невзрачные с берега водоросли в солнечном пятне сияли тропическими красками. Увеличенные стеклом маски коряги, валуны, стаи мальков выглядели фантастическими существами. А когда в прохладном сумраке глубины он увидел алый щучий хвост, медленно растворившийся во мраке, от кошмарной, дикой красоты перехватило дух.

А вынырнешь на солнце, на звуки, на ветер, на запахи — будто впервые все это видишь. Это тоже была другая планета. Когда-то он был глубоководным существом, и таким же жутковатым, опасным казался ему мир наверху.

До шестнадцати лет надо жить в деревне. Пролетел Руслан мимо детства. Первую щуку он увидел, всплывая из темной глубины протоки в теплые воды заводи. Она пряталась за три стебелька щучьей травы. Дородная, сытая, в полной уверенности, что надежно замаскировалась. Увеличенный маской хищный силуэт казался огромным.

Дернулось в руке ружье, серебряной молнией сверкнул гарпун, потянув за собой инверсионный след фала и пузырьков воздуха. Навылет пронзила стрела темный силуэт, и на долю секунды капроновый шнур провис. Мощно колыхнулась тень, развернувшись белым брюхом. Алый тюльпан хвоста расплескал окровавленное солнце, и по воде пошли золотые круги. Рыба исчезла, и шнур потянул Руслана в густые заросли водорослей. Он увяз в покрытых мутной взвесью, водяной пылью травах. Шершавые, холодные руки душили шею, оплели тело. Невидимая щука натягивала шнур, судорожно билась в глубине, увлекая в кошмарное царство сумерек и травы. Руслан ударил ластами, продираясь сквозь зеленый косматый ужас к бесформенной кляксе солнца. Треск рвущихся водорослей резонировал в голове. На последней, критической секунде он разбил головой солнце, и воздух ворвался в легкие, едва не разорвав их. Они боролись с полчаса. Она уходила, забиваясь в травы и коряги, наматывая на фал водоросли. Руслан выбился из сил, но, когда решил, что ему уже не выбраться на берег и пришла пора утонуть, ноги коснулись дна. Все это время он боролся за жизнь на отмели.

Он волок ее к протоке, разделяющей остров, и у самого берега наступил на холодное, скользкое тело. Налим черной змеей — спина над водой — метнулся сквозь извивающиеся на течении водоросли в глубину.

Такой страх Руслан испытал в то лето на море, когда поднырнул под затопленную баржу, лежавшую вверх днищем. Он долго не решался залезть в ее черное чрево. Баржу затянуло илом, и лишь под кормой был маленький лаз, узкий, как волчья нора. В этом заливе они охотились на горбачей, зеленых морских тигров. В отличие от щук, они не были столь беспечно самоуверенны. Висит такая стая в полводы, но стоит подплыть к ним на выстрел — и, резко развернувшись, окуни уходят на глубину, растворяясь в темноте. После нескольких неудачных попыток Руслан решил нырнуть под баржу: там обязательно должны были прятаться налимы. Забитые никотином легкие на все про все оставляли ему не больше минуты. Внутри баржи было темно и холодно, как в колодце. Ощупью продвигался он вглубь, а когда повернулся назад, не увидел выхода. Поднятый ластами ил застил видимость. Он поплыл по наитию, пока не ударился лбом о железо. В воде боль не чувствуется. Мокрый хруст и пятна перед глазами. Ужас замкнутого пространства едва не лишил его рассудка. Изо всех сил колотя ластами, он поплыл вдоль борта, ощупывая ладонью изъеденный ржавчиной металл. Ему повезло: он нашел дыру. Вынырнул. Мир был зловеще красен. Кровь с рассеченного лба залила стекло маски.

Нанырявшись по очереди до посинения, они обнимали горячие, вибрирующие под ними камни и рассказывали друг другу дребезжащими голосами удивительные истории, приключившиеся с ними под водой. О щучке размером с карандаш, которая перехватила поперек ельца в два раза больше ее и, страшно гордясь собой, так и плавала, виляя хвостиком, похожая на бабу с коромыслом. Но из зарослей темной торпедой вылетела «пернатая» и — ап! — проглотила охотницу вместе с добычей. Об огромном, со сковороду, и тощем, как блин, карасе, который обитал, не поверишь, в реке. Об удачном выстреле, поразившем сразу две щуки. О туче серебристых мальков, которую пас яркий, как подводный петух, окунь.

Но все эти разговоры сводились к одному — к мечте загарпунить самую большую щуку, которая водилась в здешних водоемах, огромную, как акула.

Хозяйственный Индеец не уважал рыбалку. Дни напролет он проводил под старой дедовской «победой», пытаясь реанимировать ржавую рухлядь. Пушкин не изменял спиннингу. И до поры до времени Руслан с Антоном делили тайну на двоих. Но однажды их нагнал на дамском велосипеде захлебывающийся от соплей и восторга головастик с ушами-радарами. В полном вооружении: за спиной — чехол с ружьем, на багажнике — ласты, на руле — маска. Ему не обрадовались. Но Андрейка — быстроглазый, конопатый пацан — был преисполнен такого почтения, так восторженно заглядывал в рот и с такой готовностью ел землю, клянясь, что ни одна живая душа… Пришлось кратко ознакомить его со своим уставом: мелочь не бить, подранков не оставлять, под гарпун поперек батьки не лезть, добычей не хвастать.

В первый же день он нарушил все пункты. Пока они основательно готовились к погружению, замачивали ружье и маски в воде, Андрейка первым плюхнулся в реку и всю ее перебаламутил. Нырял он, как жирная домашняя утка. Погрузит голову в воду, выставив зад, и колошматит, что есть силы, ластами по воде.

Вылез на берег через час, весь в мурашках, синий, как утопленник. На гарпуне — малек размером с окурок, в глазах разочарование, голос вибрирует.

— Королевский выстрел, — похвастался он и доложил: — Здесь больше ничего нет, поедем под Коктерек. Там Чугун на спиннинг щуку на десять килограммов поймал.

— Грейся, чадо, — без особого дружелюбия сказал Антон и без брызг, тюленем, погрузился в воду. Через минуту голова его бесшумно появилась у кустов камыша. Он фыркнул и снова ушел под воду, не оставив после себя даже кругов. Чтобы опуститься на дно, совсем не обязательно выпрыгивать дельфином, достаточно просто согнуть ноги в коленях. Его не было минуты три, но когда Андрейка уже начал паниковать, Антон всплыл у самого берега.

Увидев щуку, синий Андрейка тут же плюхнулся в воду. В прохладные глубины его тянула не жажда приключений, а азарт матерого заготовителя. Из таких засранцев и получается цвет нации — олигархи.

Вернулся он еще более разочарованный и обиженный. Дрожа, занудил:

— Здесь одна щука и была, да и ту ты подстрелил. Поехали под Коктерек.

Руслан добыл большого окуня. Не просохший Андрейка снова без очереди бросился в реку. В тот день он испортил им охоту. Поднимал ластами штормовую волну, лез под гарпун. А когда его гнали на безопасное расстояние, хлюздил: «Боитесь, что вашу рыбу возьму, да?». Получив третью часть добычи, расценил этот дар как взятку за молчание.

На следующий день конопатый растрезвонил по всей Оторвановке, как славно поохотился с Антоном и Русланом, какую огромную щуку подстрелил с первого раза. И с оравой пацанов покатил охотиться на пляж. Наладил бизнес: сдавал ружье напрокат по времени за плату. Пацаны ничего, кроме домашней утки, не добыли, но тайна перестала быть тайной. Не мальчик — заноза в пятке. Такому человеку была одна дорога: катиться колбаской по Малой Спасской. Именно это направление и указал Андрейке Антон, поддав коленом под зад для ускорения.

Но не так-то легко было отвязаться от конопатого. Частенько подкарауливал он их в засаде. Выедет из-за кустов на своем скрипучем дамском велосипеде. О, привет, вы тоже на Солохин залив собрались? Какая неожиданная и приятная встреча. «Отстань, зубная боль!» — отвечал Антон и, привстав, крутил педали. Оторвавшись, за поворотом они с Русланом сворачивали в лес и уходили лесными дорогами на реку.

Но ни от зубной боли, ни от Андрейки не убежишь. Только выкатили из прогалины велосипеды — знакомый свист. Стоит над обрывом и манит рукой, оглядываясь. Они сделали вид, что оглохли и ослепли. Тогда Андрейка, оставив велосипед на круче, с шумом, пылью и комьями земли низвергся.

— Что я знаю, пацаны, что я знаю! Уговор — зубы на крючок. Ешьте землю.

— Спасибо, пообедали, — мрачно поблагодарил Антон.

— Что было, что было! — от волнения покрылся пунцовыми пятнами Андрейка. — Не поверите, что было. Дед Петров из тюрьмы пришел, — выпалил Андрейка.

— Верим.

— Он в тюрьме двадцать лет сидел…

— Замри! — прервал его восторги Антон и хлопнул по спине, объяснив: — Овод.

— Овод, овод, — обиделся Андрейка, — чуть хребет не сломал. Двадцать лет дед Петров в тюрьме сидел, а за это время Ильинку затопили.

— Ильинку затопили? Не ври, — не поверил Антон.

— Ой, как смешно. Короче, в четверг я ездил понырять на остров Ильинский.

— Разумеется, на нерестилище…

— Да ладно тебе. Подъехал, гляжу — сидит на Трубе у Камышовой заводи дед Петров, плачет…

— Ага, значит, все-таки на нерестилище…

— Я поздоровался, а он мне и говорит: «Гроб для меня сколотишь?» — «Зачем?» — «А затем — сейчас мырну и не вымырну». Там утонешь, думаю, воробью по колено. У него удельный вес, как у воды. Кости полые, как у птицы. А он: «Хотел, — говорит, — на старости пожить, а они дом затопили». И тут он мне рассказал…

Андрейка с подозрением посмотрел на хохочущего мартына и перешел на гундосый шепот:

— Этот дед перед тюрьмой в чулане клад спрятал…

— А-а, ну конечно — клад, — сказал Антон с легким разочарованием.

— Да я сам не поверил. Он же пьяный был. Говорит, достался ему от деда, секи, золотой колокол с ильинской церкви. Столько, говорит, весит, что я весь ваш паршивый городок вместе с Караталом мог бы купить. Да еще на плотину с трещиной осталось бы. И кулаком по башке стучит. А потом и говорит: ладно, не хочешь мне гроб делать, не надо, я и без твоего гроба обойдусь. Нос пальцами зажал, нырнул и…

У Андрейки перехватило дух. Он пучил глаза и молчал, хлопая губами.

— И?

— …и не вынырнул. Я подождал-подождал, на велик и — к вам.

— А чего не нырнул за дедом?

— Что я, дурак? Там знаешь какая трава.

— Ты не дурак, ты трус. Наврал тебе дед Петров про золотой колокол. А если и нет, кто теперь знает, где стоял его дом. Ильинка большая деревня была. Не врешь?

Андрейка, в возмущении тараща глаза, бросил в рот щепотку песка, с хрустом пожевал, почистил язык о зубы, сплюнул и заорал:

— Гадом буду! К Кузьмичу надо идти! В музее должна быть карта Ильинки!

Без стука открылась дверь, и в прохладный кабинет директора музея ворвался теплый шелест берез. В проеме, опершись плечом о косяк, стоял невероятно большой и тучный человек. Его тело заняло все пространство двери, а громадная согбенная голова упиралась в притолоку. В левой руке он держал перевязанную тесемкой коробку из-под ботинок, а правую прижимал к сердцу.

— Василий Васильевич? — удивился Кузьмич и, шаркая пимами по облезшему крагиусу, заспешил навстречу гостю.

В музее было сыро, и Кузьмич даже летом использовал валенки вместо комнатных тапочек. Посетители заходили редко. Можно сказать, совсем не заходили. Это, разумеется, без передачи Кузьмичу. Обидится. А старик он замечательный. Который уж год, без зарплаты, с вечной простудой, охраняет бесценные, по его мнению, экспонаты по истории родного района. Времена изменились, старая история никому не нужна, новую еще не придумали, но бывший учитель истории, как солдат, которого забыли сменить на посту, исправно несет службу. Тратит свою мизерную пенсию на ремонт барака и ищет спонсоров среди бывших учеников. Жертвуют Клио не многие и не много.

Худенький и хрупкий Кузьмич, обликом похожий на академика Лихачева, был ярким представителем погрязшей в бескорыстии и альтруизме, гордо вымирающей старой степноморской интеллигенции. Один из тех чудаков, что свято верили в то, чему учили детей. Чужих и своих. Теперь он пожинал горькие плоды просвещения. Воспитанные в библейско-социалистическом духе два сына и дочь окончили школу с золотыми медалями, получили красные институтские дипломы и оказались совершенно непригодными к новой жизни. Воспитай он из них подлецов и негодяев, давно бы в лоснящемся «Мерседесе» увезли его из умирающего города в более пригодные для жизни края. Но, увы. Пошли они по стопам отца и теперь честно прозябали на нищенскую учительскую зарплату.

Дошаркал наконец-то Кузьмич до посетителя, взял его слабыми пальцами за локоток и препроводил к стульчику. С сомнением посмотрел гость на ветхую мебель: выдержит ли? Стул протестующе скрипнул, но не разломился.

— Водички принести? — спросил Кузьмич.

Шумный отрицательно мотнул огромной своей головой.

— Нет, — сказал он угрюмо, осторожно наклонившись, чтобы поставить на пол коробку, — только стаканы.

— Что же ты людей пугаешь, молодой человек, что же ты все притворяешься? — с ласковой укоризной спросил директор музея.

— Есть, Кузьмич, такая неизлечимая болезнь. Жизнь называется. Выпьем?

— Ты же знаешь, не пью, — всем своим тщедушным видом извинился интеллигентный Кузьмич.

— А кто пьет? — проворчал Василий Васильевич и, сопя, полез во внутренний карман пиджака.

Солнечный грустный луч зажег изнутри «Медведя» тяжелым янтарным шаром. И такой это был особый, завораживающий свет, что два старика долго не могли оторвать от него глаз. Для любой, самой банальной, самой пошлой вещи, как, впрочем, и для любого самого никчемного человека, наступает миг откровения, когда просвечивается их сущность. Нечто вечное, печальное и очень красивое.

Громадная, как совковая лопата, лапа Шумного обхватила бутылку, и тайна исчезла. Буднично, как воду, выпил он стакан водки. Посидел малость с закрытыми глазами, медленно багровея, отчего казалось, что волосы его стали еще более седыми.

— Вот, — поднял он с пола и поставил на стол коробку, — для твоего музея цацки.

Коробка звякнула. Кузьмич просвечивающимися на солнце пальчиками развязал тесемку, поднял двумя руками крышку и остолбенел, будто была это не коробка, а саркофаг с мумией фараона. Золотые блики играли на его изумленном лице.

— Ты что, Василий Васильевич, с ума сошел? Как можно?

В коробке грудой лежали ордена, медали, орденские планки и другие знаки отличия. И было их так много, что вполне можно было наградить армию небольшого независимого государства за выигранную войну.

— Бери, бери, пока дают. Не выбрасывать же.

— С чего это вдруг выбрасывать? — сердито удивился Кузьмич.

— А что мне их прикажешь в Германию везти? Хорош я там буду с этими цацками. Только разве что для смеха…

— Так все-таки уезжаете?

— Ну, за твое здоровье, Кузьмич. Увидимся, нет ли до отъезда. Прощай, на всякий случай.

Он выпил и расплылся грудой. Тяжело пыхтя, достал из кармана куртки грецкий орех и оглядел кабинет Кузьмича, одновременно служивший запасником, в поисках тяжелого предмета.

У стен был свален сор прошумевшей и без следа исчезнувшей истории. Лишь крохи ее застряли в сите музея. Железное колесо первого в этих краях трактора. Полусгнившая соха. Коричневая ступа. В углу стояли потемневшие, растрескавшиеся и слегка обугленные козлы. Вместо одного из рогов вбит ржавый трехгранный штык. Кузьмич не посмел выпилить свидетеля гражданской войны из трухлявой древесины. Симбиоз оружия и дворовой утвари представлял куда большую ценность. Это был пласт жизни, история в развитии, сгусток времени, поэтический образ, странно волновавший воображение. Вольные хлебопашцы Ильинки не были воинами. И хотя в музее был раздел «Красные партизаны», подвиг прадедов заключался лишь в том, что, когда к селу подходили потрепанные части колчаковцев, мужики призывного возраста мужественно побежали прятаться в Бабаев бор. Жены и матери носили им по ночам горшки с кашей, чтобы герои не умерли с голода. Конечно, в те дни пролилось много крови, но в этом были повинны не классовые сражения, а лесные комары.

Держа в ладони орех, Шумный подошел к полке, на которой в тени зеленых от патины благодушных самоваров лежал обрез. Инвалид классовой борьбы с темной историей. Однажды ночью из его ствола вылетел кусочек свинца, пробивший стекло и висок первого председателя сельсовета. Врага народа быстро нашли и расстреляли. Само же орудие преступления обнаружили много десятилетий спустя, когда, расчищая ложе водохранилища, сносили Ильинку. Ржавый и тихий, он прятался в тайнике между звеньев сруба совсем не в той избе, где его когда-то искали. От обрубка все еще пахло порохом, и черное дуло с угрюмой издевкой смотрело на новых людей. Несколько лет урод лежал на стенде музея, но однажды исчез. В то время у мальчишек была опасная забава: поджоги. Схожесть оружия классовой ненависти с самодельными пистолетами, которые заряжались серой, соскабливаемой со спичек, не могла не обратить на себя внимание пытливых умов. И обрез выстрелил еще раз. Похитивший его подросток выбил глаз своему лучшему другу. Нечаянно. Мальчишки приходились правнуками убийцы и его жертвы. Случайное это совпадение потрясло Кузьмича. История, сделав мертвую петлю, вернулась на круги своя. После долгой волокиты улику вернули в музей. Но на этот раз ствол залили расплавленным свинцом. И вот Шумный колет этим тяжелым стволом грецкий орех. Скорлупа треснула. Ядрышко оказалось гнилым.

— Веришь, нет — на фронте не пил. А сейчас пью. Что за жизнь, Кузьмич! Сначала нашу с тобой Ильинку утопили. Как кутенка в луже. Малую, так сказать, родину. Гнездо разорили. И нас с тобой не спросили. Ладно, там еще понять можно было. Село утопили — город построили. Потом развалили большую родину. И войны не было, а от города одни руины. Теперь вот меня, как старого попугая, увозят черт-те куда на потеху. Я до этого Берлина по всей Европе на брюхе прополз.

Кузьмич молчал. Руки скрестил, ноги вытянул. Смотрит поверх очков в сторону и ничего не видит. Мир преломился в слезе.

— Значит, не уговорил сына остаться?

— И что бы ты на моем месте сказал? Я, Кузьмич, не литератор и не историк. Я математик. Что вижу, то вижу. Нет у меня контрдоводов, нет. Есть только обида. Не знаю на кого. Вот и твой музей. Прости меня, конечно, старпера, кому он здесь нужен? Города нет, а ты — музей, музей… Ну, проскрипишь еще, дай Бог тебе здоровья, со своей вечной простудой лет десять. А потом? Кому это нужно? Вот объясни мне, историк, нынешний исторический момент. Мы что — плохо жили? Для чего расплодили нищету, как тараканов на кухне? Ради какой великой цели загубили город?

— Ну, история — вещь долгая. Мы с тобой старики, Вася. Опавшие листья в заповедном лесу истории. Мы смотрим на мир глазами из прошлого. Это уж молодым решать — для чего. Вырастут новые люди, для которых эти развалины были всегда. Руины не будут напоминать им о напрасно прожитой жизни, унижать человеческое достоинство. И тогда…

— Листочки, лепесточки… Хреновые мы с тобой учителя были, Кузьмич. Так бы и сказал: навоз на полях истории. А я тебе объясню исторический момент. В людях убивают память. В людях убивают бескорыстие. Весь этот город, вся эта страна держалась на бескорыстии. А сегодня хороший человек — враг общества. Не то беда, что город разрушили, людям души наизнанку выворачивают — вот что страшно. Сегодня подлецам везде у нас дорога и ворам везде у нас почет. Люди гордятся тем, чего должны стыдиться. И стыдятся того, чем надо гордиться. Что они могут построить? Ты посмотри — все разворовали, все разрушили. Ну, ладно — социализм им мешал. Фермы зачем ломать? Коровы что — членами партии были?

— История, Вася, — наука о развалинах. Нет развалин — нет истории. Степноморск был обречен. Почему? Потому что в таких городах золотой середины, в отличие от столиц и глухих деревень, зарождалось общество, которого в принципе не должно было быть. Его не должно быть, а оно было! Мы с тобой старые, дряхлые романтики, старые мальчишки. Отправили Бога на пенсию по возрасту и всю жизнь, как могли, строили рай на земле. Утопию. А Бог не любит, когда его отправляют на пенсию. Пришли другие люди. Им тоже кажется, что они справятся с работой Бога. Отрицание отрицания. От истории не убежишь. Догонит. Ты представляешь, что чувствовали мужики, когда их раскулачивали? Дело не в том, хорошее или плохое общество мы построили, дело не в том, плохие мы были или хорошие и сколько всего в жертву принесено. Историю это не интересует. Ей все равно — золотой век, средневековье — придет время и растопчет. И хорошее, и плохое. Это нам казалось, что будущее только светлым бывает. Не мы первые, не мы последние. Человечество такие катастрофы ждут, что нам еще завидовать будут. Ты знаешь, что здесь люди селились три тысячелетия назад? Что за люди? Откуда пришли? Куда ушли? Никто тебе не скажет. От них даже развалин не осталось. Одни кости.

— А от меня в этой земле даже собственных костей не останется, — сказал Василий Васильевич мрачно.

— Германия — страна хорошая, — утешил его директор музея.

— Да мне сейчас хоть в Германию, хоть на Марс. Я ведь давно в себя уехал. Бывают, Кузьмич, такие времена, когда стыдно быть человеком. С нашим воспитанием сейчас и шагу не сделаешь. Что ни шаг — через себя перешагиваешь. Свобода, независимость… Слова. Чего мы действительно добились, так это независимости от совести. Права воровать, брать взятки, продавать должности, делать крепостными старых товарищей. Ты правда думаешь, что воры могут построить демократию? Честно скажи: в перспективу веришь?

— Ну, — замялся директор музея, — если там, — поднял он глаза вверх, — воровать и должности продавать перестанут, жизнь наладят по честным правилам, и если здесь, — опустил он глаза вниз, — народ перестанет ждать, когда его начнут кормить с ложечки, и научится вкручивать шуруп, а не забивать его молотком… Главное — человеком остаться. Кто знает, что завтра случится? Кто мог подумать, что Союз развалится? Может быть, нас еще и Возрождение ждет. Все меняется. И довольно неожиданно. Ты знаешь, что динозавры не вымерли? Они просто превратились в птиц.

— А я не верю, — затосковал Шумный. — Город можно четыре года изо дня в день бомбить, камня на камне не оставить. Но любая война кончается. Вылезут люди из подвалов и построят новые дома. А нас никто не бомбил. Сами себя бомбили. Мы просто здесь никому не нужны. Посмотри на мертвый город. Кто его отстраивать будет? Геростраты города не строят. Плохое время, плохое…

— Лекарство сладким не бывает. Это мы потом узнаем: плохое или хорошее.

— Хорошая страна — это страна, где хорошим людям хорошо живется. А плохая, где хорошо живется плохим людям, — разъяснил Шумный. — Плохо, когда хороший человек не может приспособиться к новым временам. Что-то не то или с человеком, или со временем. А мы, провинциалы, в ладоши хлопали: перестройка, перестройка… Все прохлопали. Смотрели на себя чужими глазами, верили людям, которые, ничего не зная о нас, судили нас. Вот говорят: коммунизм — миф. Согласен, миф. А демократия вдвойне миф. Потому что настоящая демократия — это и есть коммунизм…

— Жизнь человека не делится на социализм, капитализм. Жизнь человека — просто жизнь.

В дверях зашуршало.

— Кто там? Заходите, — пригласил удивленный Кузьмич: в этот день в музее не было отбоя от посетителей.

Вошли Антон с Андрейкой. Застеснялись.

— Вам чего, ребята?

— Василий Кузьмич, мы хотели карту Ильинки посмотреть. Есть у вас в музее карта Ильинки?

Гордо поднял Кузьмич одуванчик головы и с победной укоризной посмотрел на Шумного глазами, увлажненными слезой.

— Нет, Вася, если молодые люди историей интересуются, значит…

И махнул рукой, не договорив. Расчувствовался старик.

Раз в год, в летнее равноденствие, в белую ночь воды Степного моря размыкаются. Делаются прозрачными и призрачными, как воздух. И открывается Ильинка. С садами, огородами, домами. Вся в дымке, без теней, сонная и тихая.

Как раз накануне этого дня по растрескавшемуся асфальту, ведущему в затопленную деревню, охваченные ознобом золотой лихорадки, крутили педали пять велосипедистов. Самый нетерпеливый из них — Андрейка — танцуя на педалях, приставал ко всем с одним чрезвычайно глупым вопросом:

— Антон, а ты что купишь? — догнал он предводителя кладоискателей.

— Блесну.

— Блесну? Да этих блесен миллион можно будет купить.

— Это особая блесна. Без лески, без спиннинга — бросишь ее в воду, свистнешь, а она самостоятельно к тебе плывет, как собачка. Отлип!

— Ври, — не поверил Андрейка.

Приотстал и пристроился к Индейцу:

— А ты, Вань, что купишь?

— Отстань.

Андрейка еще приотстал.

— Пушкин, а ты?

— Береговую улицу.

— Нет, правда…

— Ну, еще Овражный переулок прикуплю. Отцепись.

— А ты Руслан?

— А ты?

— Харлея, — откинувшись на сиденье и издав губами рокот, Андрейка изобразил, как он будет носиться на мотоцикле по родному бездорожью.

Из-под шуршащих шин обильными брызгами разлеталась жирная саранча, потрескивая и посверкивая сиреневыми крылышками. Вкусно пахло диким полем. Теплый ветер дул в спину. Солнце нежно плавилось, и земля смотрелась ясно, без дымки. Выкатили на сопку. Дух захватило от простора. Степное море, бор, небо. Было видно, что Земля — планета. И планета красивая. Очень редко бывает, чтобы земное место высвечивалось так полно, так душевно. Вдоль исчезающей в тени леса дороги вальсировал, шурша травами и посвистывая, сорный вихрь.

— Ведьмы свадьбу справляют, — разъяснил с неодобрением природное явление Антон и добавил: — Если нож бросишь, на нем кровь останется.

Пушкин зажал зубами лезвие самодельного ножа, гикнул и, привстав на педалях, погнался за смерчем.

— Только тот, кто нож бросит, долго не проживет, — печально вздохнул ему вслед Антон. Но жуткая примета не удержала остальных от погони за ведьмами. Закружило их лето, как спицы в колесе, наполнило беспричинным восторгом легкие. Странное время круговерти. Жить не успеваешь. Так и хочется попасть в три места разом. Спроси их, что делается в мире, кто с кем воюет, как зовут президента, посмотрят на тебя, как на чудака. На свете происходят куда более важные вещи: на Восьмой бригаде щука берется на желтую блесну, под Малыми Козлами карась пошел, а за Шортаем в посадках ягода поспела. Дребезжат старые велосипеды. Летит, накреняясь, зеленая планета под синим парусом неба, туго надутым знойным, полынным ветром.

Свернул Пушкин с дороги, припустил по целине наперерез вихрю и метнул нож. Взвизгнули ведьмы, бросились в лес и растаяли в его утробе с шелестом и стоном. В чаще мужик голову задрал: кто там, в вершинах, хулиганит? Набивает мужик мешки лесной землей для огуречника, сдирает, леший, грибницу. Так бы и дал по шее, если бы не штыковая лопата в его руках. Ладно, пусть пока живет.

Возвращается Пушкин, ножом над головой помахивает. А лезвие красное.

— Дай-ка, — не поверил глазам Антон.

Лизнул. Сладкая у ведьмы кровь. Земляничный сок напоминает.

За такими приятными разговорами и приключениями доехали они до места, где асфальт круто заворачивал в тальниковую просеку и уходил под воду. Быстро накачали лодку. Усадили Андрейку. И, наказав хранить равновесие, как на штырь, нанизали на него велосипеды. Сидел Андрейка весь в цепях и железе, как Пугачев в клетке. Распихали между колес и рам одежду, ласты и маски, а сами поплыли налегке, толкая перед собой плавсредство.

К улице Целинной можно было выплыть по протокам-лабиринтам в камыше или обогнув остров со стороны моря. Там берег был чист, и ветер сдувал в кусты оводов и комаров. Но кладоискатели решили продвигаться к цели скрытно. Выплыли они на чистую воду и ошалели. Над Целинной улицей было заякорено не менее полусотни резиновых лодок, автомобильных камер, плотов и один надувной матрац. Над водой то и дело появлялись отфыркивающиеся головы и шлепающие ласты. Ветром в сторону острова сносило взбаламученный ил, водоросли и слишком прямую для художественной литературы речь. Над островом кружились встревоженные нашествием одичавшие голуби затонувшей Ильинки. За многие поколения домашние птицы научились жить без людей и садиться на деревья.

Антон посмотрел на Андрейку.

— Гадом буду! — обиделся Андрейка.

Но обиделся не сильно. Неискренне обиделся.

— Болтун, — не поверил ему Антон.

Они вытащили лодку с велосипедами на косу, легли на горячий песок и стали мрачно наблюдать за кладоискателями. Кроме них в поисках золотого колокола не принимали участия еще два человека. Опершись о палку, у своей хижины-могилы стоял Отшельник и, прикрыв глаза ладонью, ревниво наблюдал за суматохой чужаков, вторгшихся на его территорию. А на топляке, опустив ноги в воду, сидел незнакомец в сатиновых трусах по колено и читал газету.

— Есть! Нашел! — разнесся над вольным простором вопль человека, сошедшего с ума от счастья.

Вода закипела под веслами и ладонями ныряльщиков, устремившихся к орущему. Команда Мамонтова вскочила на ноги. Незнакомец поднялся с топляка, сложил газету и проворчал, потрясенный статьей: «И живут же на свете такие прохиндеи». Газета звалась лихо — «Вперед!» и издана была еще при социализме.

— А вы, пацаны, чего не ныряете? — спросил он опоздавших на пир кладоискателей.

Хмурый Андрейка оглянулся и заорал:

— А-а-а-а-а-а…

Он орал и тыкал пальцем в чужака с газетой под мышкой. Незнакомец был синим от татуировок. Весь в вождях. Голова синего человека была совмещена с солнцем, отчего казалось, что над его темной лысиной горел золотой нимб. Это был утонувший дед Петров.

— А-а-а-а-а-а… — продолжал орать Андрейка.

Дед Петров изобразил рукой захлопнувшийся утиный клюв — и Андрейка выключился.

— Вы же утонули, — едва выговорил он деревянными от ужаса губами.

— Утонул, — печально кивнул головой дед Петров и указал желтой газетой себе за спину. — Только утонул я эвон где, а ищут меня вона где. И захихикал ехидно: — Хе, хе, хе! Ихтиандры хреновы. Колокол они ищут. Как же, искали бы, иуды, кабы не из золота. Хе, хе, хе! Чего нашли-то?

С моря послышался коллективный ропот разочарования. Нашли диск от автомобильного колеса. Вещь довольно тяжелая. Но не золотая.

Махнул синий дед на эту суету желтой газетой и пошел в глубь острова, к поджидавшему его Отшельнику. Только и было слышно неразборчивое бормотанье да похехекиванье. Свет не видел противнее утопленника.

Веселый народ жил в Ильинке. Даже покойники любили подурачить земляков.

Возвращались кладоискатели в молчании. Уныло поскрипывали велосипеды.

— По-моему, колокола из золота не льют, — озарило Пушкина.

— Козе понятно, — согласился Индеец, — нерентабельно. На фига попу «калашников»?

— Не в том дело. Высшая проба у золота какая? 0,999, так? Переверни, что получится? 0,666. Знак дьявола. Ни один поп такой знак над церковью не повесит.

Все в смущении закивали головами, и только Андрейка был иного мнения:

— Теперь фиг найдешь, — пробормотал он, — они его уже перепрятали.

— Кто они?

— Дед Петров и тот дед, что в могиле живет.

Легенды не умирают.

Хорошо, раскинув крестом руки, лежать на синей речной воде под жарким синим небом, растворившись в летней неге, жмуриться от солнца и, чувствуя под собой прохладную глубину, слушать, как перестукиваются о валуны приближающегося переката гладкие речные камешки. Пять резиновых раскаленных зноем лодок плывут гуськом по камышовым протокам со скоростью полдневного облака. Велосипеды на корме, одежда на велосипедах, весла на одежде. Доверившись течению, лежат в лодках, смежив веки, отец и сын Мамонтовы, разомлевший Индеец слегка похрапывает. Пустая лодка Руслана развернулась залатанным боком. Один Пушкин трудится в поте лица: с выражением скуки на бронзовом лице без устали швыряет блесну направо и налево в чистые заводи.

Счастливый человек не знает, что такое счастье. Что такое счастье, знает только глубоко несчастный человек.

Так хорошо, так красиво, так покойно. И вдруг — рябь по воде, внезапный озноб. Вот он, самый счастливый миг в твоей жизни — прошел и никогда больше не повторится. Что-то происходит, что-то случится. Не ветер, а сама тревога ерошит травы, шуршит камышом и листьями, несет во внезапно побледневшую пустоту неба клочья старых газет. Ветер далекой, неотвратимо надвигающейся волны. Скоро осенний листобой унесет твоих друзей, и все здесь изменится. От самого счастливого лета остался крошечный непрожитый кусочек. Уже в прошлом и путешествие на велосипедах вокруг Степного моря в день рождения Антона, и каньон за Двойниками. Едешь — ровное поле. И вдруг — овраг. Посмотришь вниз — голова кружится. На камнях среди искривленных стволов берез греются гадюки. По дну течет ручей. А в нем гольяны не гольяны, вьюнки не вьюнки. Эндемики. Заводь в устье Бурли под стеной бурых скал. «Вы слыхали, как поют язи?» — Антон поднимает весла. Оглохнуть можно от хорового чавканья язей, лещей и морских чебаков в траве. Переправа велосипедов по штормящему морю в лодках на левый берег к разбитому асфальту. Волны перехлестывало через борт. Ветер в спину. Страшно и весело.

Уже никогда не повторятся ночные беседы во дворе Мамонтовых. Гитара, телескоп. Разговоры обо всем. Смех. «Дай мне посмотреть», — Света отодвигает его щекой от окуляра. От нее пахнет семечками. «Руслан, а Антон еще не курит?» — спрашивает Любовь Тарасовна. «Ма! — в голосе Антона укор и предостережение. — Если хочешь знать, Руслан, когда ныряет, не курит». И пусть ему отрежут язык, если это неправда. Ни разу он не видел, чтобы Руслан погружался в воду с горящей сигаретой. Ничего обидного в вопросе Светиной мамы нет, но Руслан чувствует себя прокаженным в детском саду. «Ты на нее не обижайся, — говорит Антон, провожая его до границы мертвого города, — она ничего не имела в виду». Руслан закуривает, смотрит на падающую звезду и говорит: «На всякий случай: я наркоман». «На какой случай?» — растерялся Антон. Жутковато. Все равно что «я вампир». «На всякий. Знаешь, в средние века прокаженный обязан был предупреждать о себе колокольчиком». — «Ну, ты особенно-то не звони». — «А я и не звоню. Об этом знает только отец и теперь ты. Наточи гарпун и, если что, стреляй».

Глинистый обрыв берега со следами недавнего обвала. Вывороченные корни осины. Распарываемый острыми сучьями поток. А чуть дальше каменный остров режет реку на два пенных переката. Дикая красота вызывает страх. За ней всегда прячется тоска вечности.

— Эй, засони, просыпайтесь! — кричит Пушкин. — Днища о камни пропорете.

В дожди Мамонтовы плели корзины и пели под гитару песни собственного сочинения. Поскольку большинство песен сочинялось также в дождливую погоду, были они задушевны, если не сказать печальны.

— Да, — сказал Пушкин, — а это не так просто. Все руки исколол.

На половиках ворохом лежали ивовые прутья и пахли рекой, а вокруг — на диване, на стульях, на полу — сидели Мамонтовы со товарищи. У каждого в руках — зеленое ивовое солнце с упругими, хлесткими лучиками — днище выплетаемой корзины.

— А раньше, между прочим, это было обычным делом, — сказал Антон.

— Раньше — это когда? — спросил Пушкин.

— Ну, совсем раньше.

— И с чего ты это взял?

— Вот говорят: лыка не вяжет. То есть человек настолько пьяный, что не может заниматься даже таким простым делом, как плетение лыка, то есть лаптей. Ты бы, брат Пушкин, и трезвым не смог сплести лапти, — объяснил Антон. — И вообще раньше человек все мог: дом построить, лодку сделать, шубу сшить, валенки скатать. Все. А сейчас пусти тебя, Пушкин, в городской парк с компасом, ты заблудишься и пропадешь.

Он знал, что говорил, потому что в отличие от остальных плел короб из бересты.

В открытой форточке шумел дождь, и время от времени долетали раскаты грома. Изредка порывом ветра с улицы заносило несколько дождинок, и они сотрясали букет полевых цветов, стоящих в стеклянной банке на журнальном столике. Кроме обычных дикоросов он был составлен из веточек лесной вишни с крупными красными ягодами, усатых колосьев и огромных белых шаров, похожих на одуванчики. Руслан сидел на полу, мучаясь со своим тальниковым солнцем.

— Черви, должно быть, на асфальт повылазили, — сказал Антон, посмотрев в окно, — надо бы сходить пособирать. — Но никто не откликнулся на его предложение. — Па, а где твои болотные сапоги?

Он, конечно, знал, что сапоги стоят на веранде. Где же им еще быть. Но плетущие корзины сделали вид, что не поняли, для чего он это спросил. Не дождавшись добровольцев, Антон вздохнул, отложил короб и вышел. Белый голубь вылетел из ковчега разведать: кончился ли потоп. Через минуту он постучал в окно. Полиэтиленовый плащ с капюшоном сделал из него прозрачное невесомое существо. Антон скорчил рожу и исчез в дожде.

— Вы когда уезжаете? — спросил Тучка.

Из форточки дохнуло близкой осенью, журавлиной грустью расставания. Рай в аду не может длиться долго.

— Двадцать пятого, — кратко ответил Виктор Николаевич, холодно сверкнув очками. Повисла пауза.

— А что там новенького сочинил Морковкин? — спросил Пушкин.

Старший Мамонтов отложил корзину и, не вставая с дивана, нагнулся за старой «гэдээровской» гитарой. Пока он настраивал инструмент, остальные продолжали заниматься паучьим ремеслом. Зеленые солнца крутились в руках, постукивая лучами о пол. Эти корзины у бабы Нади были повсюду — в кладовой, в сарае, в погребе, на чердаке. Из тальниковых прутьев сплетены короба, напольные вазы, хлебница и даже люстра. Корзины раздаривались потом всему вдовьему курмышу. Хорошо в них собирать картошку. Наберешь полную корзину, встряхнешь — земля сквозь прутья и просеется. А картошка чистая получается.

Жить в деревне у нас стало сложно.

Прошлой ночью — ну что за дела —

Мне приснилась чужая таможня

На границе родного села.

Голос у Мамонтова не сильный, с хрипотцой. Но когда он пел, закрыв глаза, вокруг него словно бы появлялось легкое золотое сияние.

А таможенник, старый приятель,

Вместе с ним мы прошли Крым и рым,

Конфискует в полнеба закаты

И тумана березовый дым,

Контрабандные запахи поля,

Грохот грома и шелест дождя,

Цвет черемух и вольную волю

Да тоскующий крик журавля.

Что творишь ты, товарищ мой старый?

Как прокрался в предутренний сон?

У кого конфискуешь гитару

И серебряных струн перезвон?

Я проснулся. На сердце тревожно.

За околицу вышел, скорбя.

Там стояла чужая таможня,

Старый дом отделив от меня.

— Что-то темно стало. Пушкин, посмотри — есть ли свет?

Под тальниковой люстрой загорелась лампочка, превратив комнату в заросли. На стены легли тени от прутьев. Сидишь, как в шалаше у костра. Вошел Антон в плаще, с которого скатывались капли дождя. Но вернулся он не с масличным листом.

— Там их тьма, — сообщил он в полном восторге. И стал демонстрировать всем по очереди стеклянную банку, в которой копошились дождевые черви. Повисла грустная пауза: для последней рыбалки червей было слишком много.

— Антон, — укорила его мама, — трудно снять плащ? Посмотри, какую лужу наделал. Увидела червей и совсем осерчала: — Сейчас же убери эту гадость.

— Гадость? — обиделся за червей Антон. — Ты только посмотри, какая красота.

Рядом со мной ни друзей, ни любимых,

Лишь листопад да плач журавлиный.

Позднею осенью выйду из дома —

Всюду солома, солома, солома.

На огородах жгут лета приметы,

Как демократы свои партбилеты.

А от парома до аэродрома —

Всюду солома, солома, солома…

Ветер предзимний в листьях последних

Снова обманет песнею летней.

Но оглянусь я на голос знакомый —

Всюду солома, только солома…

В поле безлюдном копна золотая.

В небе вечернем клин пролетает.

В серых глазах золотая истома —

Всюду солома, солома, солома…

Из кухни вышла баба Надя. Руки, осыпанные мукой, она держала навесу. Прислонилась к косяку и стала слушать песню. Самый счастливый человек на планете в предчувствии скорой разлуки. В приоткрытую дверь спальни было видно, как Любовь Тарасовна и Света, сидя на полу, загодя собирают вещи.

— Надо елочные игрушки взять, — сказала Света, — всякий раз, когда елку наряжаем, вспоминаем про старые игрушки, а как приедем — забываем.

Кот подошел. Потрогал лапой старую газету, в которую был обернут серебряный шар, и, не найдя ничего интересного, ушел на свое место — на спинку мягкого кресла. Он достиг возраста мудрости. Его интересовало только то, что можно было съесть. Все несъедобное было ему неинтересно. Как резко изменятся в этом доме вещи и животные после отъезда. То, что наполнено теплом и смыслом, станет чужим, бессмысленным и диким. Желтые глаза кота излучали смертельную радиацию тоски.

— Так и не успели старую квартиру попроведать, — пригорюнилась баба Надя.

— Ну, Мамонтовы, вы даете! — удивился Тучка. — Вы же ничего, кроме рыбы, не видели. Самое интересное пропустили. С бывшей Советской асфальт содрали, на перекрестках по четыре арки во все стороны света, дорогу мостят, ну, этим, подскажите, сейчас модно…

— Брусникой, — подсказала баба Надя.

— Во, во, брусчаткой, — обрадовался Тучка и продолжал с еще большим энтузиазмом: — Представляешь: дома без крыш, развалины, березы на балконах растут — и розовая мостовая. Кремль отдыхает.

— Делать им нечего, — не разделила его энтузиазма баба Надя.

— А действительно — зачем? — спросил Мамонтов-старший. При этом лицо его стало таким забавным, что все рассмеялись.

— Как зачем? Племянник акима наладил производство брусчатки, а ее, беда такая, никто не берет. Рассыпается быстро. Вот и подвернулся последний день города.

— В отпуске есть одна отвратительная сторона, — вздохнула Любовь Тарасовна, — он быстро кончается. Не успеешь приехать, а уже надо уезжать.

— Может быть, вся наша жизнь — один маленький отпуск, — сказал Мамонтов.

— А мы с Ванькой ждем не дождемся, когда в Полярск приедем, — потянулся Тучка. — На следующий год уговорю Ларису на настоящее море съездить.

— А мы переезжаем, — сказал Пушкин угрюмо.

— Куда? — спросил Антон.

— На Алтай, к деду.

— Когда?

— Завтра.

— А чего молчал?

Пушкин пожал плечами и сказал сердито:

— Может быть, больше никогда не увидимся.

В прохладный вечер в конце августа тарантул выкарабкался из сырой норы, укрытой колючим кустом крыжовника. Настороженно и нерешительно земляной паук забегал около черного отверстия, замирая от дрожи земли. Шаги, хрустящие по мелкой гальке за оградой, шелест велосипедных шин отдавались землетрясением. Чуткие волоски вибрировали от поскрипываний, звяканья, всплесков, собачьего ворчания, утиного бормотанья и человеческих голосов. Все опасное, от чего лохматый прятался в темноте, казалось еще опаснее: ему страшно было спуститься назад, в нору, откуда его выгнал промозглый холод надвигающегося ненастья. Мир медленно впитывал сумерки. В золотистом пятне окна раскачивались тяжелые шары астр. От стен дома тянуло теплом, которое могло почувствовать только очень замерзшее существо.

Жить — искать тепло, ползти в тепло, даже если там страшная неизвестность.

Среди бесконечного множества живых существ, объединенных равным правом жить в этот день и разъединенных границами и образом своего отдельного краткого существования, подобные страхи и щемящую тоску по теплу испытывал человек.

Руслан сидел за столом, опершись подбородком на скрещенные руки и, не мигая, смотрел исподлобья на портрет Светы. От него пахло первым снегом. Перед уставшими глазами вспыхивали в темноте некрасивые хищные цветы. Страшно было оторвать взгляд от милого лица. Он опускался в тесном батискафе с оборванными проводами на дно глубоководной впадины. Хрупкие стены сферы гудели и потрескивали от чудовищного давления. Навечно потопленный в темноте маленький зародыш в яйце планеты, из которого уже никогда не проклюнуться. Он чувствовал ее как живое косматое существо — эту спасительную, бездонную черноту, в которой можно было раствориться навсегда. Бесследно. А высоко-высоко над ним, где кончалась граница беззвучной темноты, в едва слышной музыке тянулись в холодную предосеннюю синь озябшие березы, в ветвях которых запутались облака света. Нужно было совсем немного усилий, чтобы попасть в этот желанный мир. Просто оторвать взгляд от фотоснимка и выйти из темной квартиры. Пройти через пространство, полное осеннего грустного шороха, прощального щебета умирающих листьев.

Невыносимо чувствовать себя влюбленным тарантулом.

Человек сжался в комок, как бездомная собака, спящая под холодной батареей в незнакомом, залитом тусклым, равнодушным светом подъезде.

Субботний вечер стелился прозрачным дымом горящей ботвы. Собачий лай чисто и гулко звенел в его умиротворенной созерцательной тишине. Важная, но до сих пор никем не прочитанная, ясная и грустная мысль была начертана звездной клинописью в прохладном, наливающемся вечностью небе. Щемило сердце от предчувствия долгожданного и печального события, и, как живое существо, было жалко этот угасающий день, хрупкие плетни, обезглавленные подсолнухи, сладкий дым уходящего лета. Мать и дочь стояли возле поленницы березовых дров у матового от испарины оконца баньки, вдыхали прохладную свежесть, испытывая одно и то же щемящее, очень женское чувство. Любовь Тарасовна тронула дочь за плечо:

— Идем. Скоро мальчишки с рыбалки приедут.

В баньке прятался знойный летний полдень, сухим облачком укрывал потолок. Еще живые зеленые листья веников, казалось, ждали солнца. Раскаленная каменка с треском и шипеньем превратила в пар выплеснутую из медного ковшика воду. И по-особому приятна была эта влажная жара при мысли о первых заморозках.

— Мама, помнишь, как ты мыла мне голову, когда я была маленькой?

Халатик скользнул невесомо и повис на горячем гвоздике. Она все еще чувствовала себя девочкой и стеснялась молодого женственного тела. Мама чмокнула ее в мочку уха:

— Ах ты лентяйка!

Любовь Тарасовна мыла голову своей девочке. Они щебетали о пустяках, как две подружки, и вдруг сквознячком девушку ознобила мысль: когда-то мамы не станет, и никто не будет так понимать и любить ее. Она порывисто прижалась к ней.

— Фу ты! Как ты меня напугала, сумасшедшая! Все глаза мылом забрызгала.

— Мама, а ты любила папу?

— Что значит любила? Я и сейчас его люблю.

— А как ты узнала, что полюбила?

— Дай-ка я тебе глаза промою холодной водичкой. — Любовь Тарасовна окатила чистой водой голову дочери. — Однажды, перед экзаменом на ЧЕТВЕРТОМ КУРСЕ, мне приснилось, что я родила ребенка. И он очень был похож на папу.

— А кто это был — мальчик или девочка?

— А ну-ка, посмотри на меня. Тебе еще никто не снился?

— Давай я тебе голову помою.

— Спасибо, я сама.

Самое важное с человеком происходит именно тогда, когда кажется, что с ним ничего не происходит.

Руслан с усилием оторвал взгляд от исчезающего портрета. Пальцы его гладили шероховатую поверхность фотоснимка. Ему не нужен был свет, чтобы видеть ее. С какой радостью он согласился бы стать мухой, жужжащей в паутине, чтобы избавиться от этой муки — думать о том, как близка и как недосягаема, запретна для него эта девочка, ради которой только и стоило жить.

Странный, отвратительно монотонный звук наполнял комнату. Где-то рядом скулила издыхающая собака. Он не сразу понял, что скулил он. Руслан порывисто встал. Пытаясь движением заглушить отчаянье, бессмысленно заходил по темной комнате. Ему хотелось бежать, бежать на пределе сил. Но бежать было некуда. Он подошел к окну и застыл, прижав лоб к холодному стеклу. Не было ничего, чего бы он не сделал ради счастья этой девочки. Но что он мог сделать? И вдруг ясно понял что. Не лезть в ее жизнь. Не тревожить ее. Не позволить себе даже намеком обнаружить то, как он к ней относится. Да, это самое лучшее, что он может сделать для нее.

Руслан взял со стола ее портрет, зажег спичку. Слабый огонек ослепил привыкшие к темноте глаза. Он поднес язычок пламени к краешку снимка. Неровная, коричневая граница огня ползла по фотобумаге, медленно пожирая самую дорогую для него вещь. Сгорая, она улыбалась ему. Горели ее кофточка, ее шея, ее волосы. Сгорели улыбка и зеленые усики на губе. Сгорели глаза и первый снег за ее спиной. Как бы он хотел, чтобы от этого огня вспыхнули его пальцы и он весь, медленно, долго, сантиметр за сантиметром, осыпался пеплом. Но огонь погас в его руках, и комната погрузилась в черную бездну. Он растворился в темноте, и только боль от ожога свидетельствовала, что он еще жив.

В замочной скважине долго скрежетал ключ. Открыв наконец открытую дверь, вошел невидимый в темноте Козлов. Загремели лопаты. Он посмотрел на огонек сигареты и спросил:

— Что это ты без света сидишь? — Зажег керосинку. Мельком взглянул на лицо Руслана. Нахмурился. — Буколова похоронили, — сказал он. — Хороший был мужик. Слово умел держать. Сказал: брошу пить, и бросил. Попросил жену в доме его закрыть, чтобы алкаши не смущали. Взял кухонный нож, наточил и вспорол себе живот. А потом сердце проткнул. Есть хочешь? Я холодец принес.

Руслан не шелохнулся.

— Когда Мамонтовы уезжают?

— Двадцать пятого. — Помолчали. — Что? В самом себе заблудился? — спросил Козлов с веселым сочувствием и посоветовал: — Хочешь себя помучить — бросай курить.

Руслан достал из кармана пачку сигарет и бросил на стол. Козлов взял ее в руки. Повертел, разглядывая. Вытащил было сигарету, но вставил назад. Подошел к окну и выбросил пачку в форточку.

— Давай мучиться вместе. — Расстелил на полу тулуп. Лег, подложив руки под голову, и стал слушать, как зудит растревоженная светом керосинки злая осенняя муха. — Хорошо бросать курить, — сказал Козлов через минуту, тяжело вздохнув. — Руслан промолчал. — Когда бросаешь курить, время тянется медленно, — пояснил мысль Козлов. Не дождавшись ответа, продолжил размышления: — Это хорошо. Чем медленнее тянется время, тем дольше проживешь. Чувствуешь: совсем остановилось. — Руслан упрямо молчал. Но Козлов не оставлял попытки разговорить его: — Время остановилось, значит, наступило бессмертие. Как ты думаешь?

— Если время остановилось, значит, остановилась жизнь, — ответил Руслан.

— Весело! — обрадовался Козлов. — По-твоему, бессмертие — это смерть? — Руслан хмуро посмотрел на отца и пошел к двери. — Ты куда?

— Сигареты подберу, а то ты всю ночь философствовать будешь.

На этот раз промолчал Козлов.

— Нашел? — спросил вечность спустя Козлов.

— Нашел. Ты их в лужу запулил.

— Что нам теперь делать?

— А что нам остается делать? О бессмертии философствовать.

Козлов выругался и хлопнул себя по щеке.

— Мухи стали кусаться, — объяснил он, — скоро осень.

Скованный страхом тарантул замер в спасительной темноте под книжным шкафом. В теплом чужом мире нерешительность и страх удвоились. Маленький лохматый кусочек живой материи сжался, ожидая неминуемого нападения. У тарантула было огромное преимущество перед человеком: он не осознавал своего уродства и не страдал рефлексией. Он просто хотел жить.

Забравшись с ногами в мягкое кресло, прижав руками колени к груди, Света отрешенно смотрела на экран телевизора. Влажные волосы укрывали ее всю — рассыпались по плечам и ногам, по белой просторной рубашке. Из огненного шалаша собственных волос она смотрела телевизор, но видела совсем не то, что мельтешило в пестром квадрате. Рассеянный мягкий свет метался по комнате. Через плотно закрытую дверь из кухни доносился приглушенный шум, голоса, потрескивание и шкворчанье. Когда человек остается один и забывает о себе, по его лицу можно безошибочно судить о характере и душе. Ожидание, смущение и нежность были на ее лице. Она хотела, чтобы этой ночью ей приснился ее ребенок — маленький мальчик, похожий на Руслана.

Тарантул наконец решился и заводной механической игрушкой засеменил к черному дверному провалу спальни. Дремлющий на диване кот навел радары чутких ушей на едва уловимое цоканье и встрепенулся. Повинуясь охотничьему инстинкту, он спрыгнул на пол и побежал обнюхать странное существо.

— Мама! — обернувшись на шум, в ужасе вскрикнула девочка.

Вспыхнул свет, и тарантул побежал навстречу своей смерти.

— Ах ты злодей! — баба Надя, первой примчавшаяся спасать внучку, прихлопнула несчастного паука тапочкой. Ругая паучье племя за обычай по осени забираться в дом, она принесла из кухни полынный веник, смела раздавленный трупик на газету и унесла во двор, чтобы сжечь супостата. Запах паленого гребешка еще долго волновал Бимку. Он принюхивался к пеплу, сердился и ругался по-собачьи. Баба Надя верила, что этот запах отпугнет других пауков.

Земляника на кладбище

Тело плотины сотрясалось и гудело. Молнии трещин раскалывали ее вдоль и поперек. Серые глыбы осыпались и падали в темную воду, вскипающую от частых ударов. Замурованное существо в приступе клаустрофобии яростно пыталось стряхнуть с себя тяжесть и мрак бетона. Обломанный бивень с грохотом проломил серую скорлупу, и плотина обрушилась, рассыпавшись на куски.

Сдерживаемая ею стена воды хлынула в пролом, сдирая с мамонта вместе с бетонной коростой, въевшейся в рыжую шерсть, шкуру и мясо. Подняв над ревущим, красным от крови потоком голову, зверь трубил древнюю тоскливую песнь дикой свободы. Хобот и расщепленные бивни судорожно содрогались. Бледная дрожащая радуга насыщалась цветом.

Мутный вал воды, бетонного крошева и рыбы прокатился по мертвому городу, взрывая руины, выдирая деревья и срывая почву. Море мелело, и с обнажающегося дна медленно всплывала мертвая деревня.

Дрожащий мамонт не в силах был освободить ноги из бетона. Сквозь раны на окровавленных боках белели, вздрагивая от тяжелого дыхания, ребра. Трубный вибрирующий стон умирающего гиганта детской жалобой проносился над пустыми пространствами осенней степи и растворялся в равнодушном безмолвии неба.

Тронутый ржавчиной автобус, грузно качнувшись, выехал на грейдер и покатил по разбитой дороге в темный омут северного неба. В черном овале заднего стекла трепетала чья-то ладошка. Дождь смыл все краски. Справа — серые развалины мертвого города. Слева, за неприятно белыми стволами редких берез, — густые кресты сумрачного кладбища. Когда провожаешь близких людей, а душа подсказывает, что никогда их больше не увидишь, делаешься маленьким и беспомощным в масштабах необратимо увеличивающегося пространства, разделяющего тебя с ними.

Мамонтовы уезжали на север.

Расставание — неизбежная расплата за встречу. Проводы — репетиция похорон.

— Надо было не слушаться вас, докопать картошку, — с сердитым треском Любовь Тарасовна раскрыла над свекровью зонт.

— Кто же в августе картошку убирает, — возразила баба Надя, — чтобы она в погребе сгнила?

— Ну зачем вам столько картошки? Пусть лучше сгниет, чем потом по грязи одной убирать. Все равно раздарите соседям. И вообще — хватит вам одной куковать. Живешь там и не знаешь, что с вами. Витя на зимних каникулах приедет.

— Никуда я не уеду, — сказала упрямая баба Надя. — Уеду — вы уже никогда вместе не соберетесь.

— Хотя бы на зиму.

— Вот еще придумала! Чтобы я дом бросила? Да его не то что на зиму, на день нельзя покинуть. Вон Наталья Константиновна к дочери съездила. Вернулась — там не то что мебели, окон нет. Может быть, все еще и образуется. Вернетесь — и дом цел.

Виктор Николаевич посмотрел на небо, подставив лицо под дождь.

— Отъезжаем, — без выражения сказал пожилой водитель. Он всю жизнь проработал на одном и том же маршруте. С него можно было писать портрет скуки.

Сквозь запотевшие стекла очков изгнанный из рая смотрел на автостанцию, стоящую посреди лужи, на маленькую хрупкую старушку в клетчатом пальто. Вот сейчас они уедут, а она останется — одна в пустом доме. Как на другой планете. Он закрыл глаза, но стало еще хуже. Ковшик теплого молока — вот что он увидел. Это молоко сегодня утром мама подогревала на плите и по рассеянности вылила ему в умывальник. Автобус тронулся. И невидимый резиновый жгут, связывающий сердца старой матери и сына, стал растягиваться. По опыту прошлых разлук Виктор Николаевич знал, что этот чрезвычайно эластичный и прочный жгут лопнет где-то на сотом километре. Больно обожжет сердце, и тоска медленно перельется в долгую печаль и страх ночного звонка. Автобус ровно катил по территории спасительной ностальгии. Мимо темных вод земли и неба, шумящих перелесков, полынной скорби пустых предзимних пространств. Что бы он был без этой тоски? Без хранительницы ее, обрекающей себя на одиночество. Без старого дома, без ожидания нового лета.

Руслан стоял рядом с бабой Надей. Старушка улыбалась и плакала одновременно. Хорошо прощаться в дождь. Слез не видно.

— Ну вот, — сказала она, — теперь будем ждать июня.

До июня было далеко. Близился вечер. Ветер выжал над Степноморском грязную тучу, как белье, разорвал и разметал останки. Но с севера черной стеной поднималось новое ненастье.

Проводив бабу Надю, Руслан, укрывшись капюшоном из полиэтиленового мешка, возвращался домой через руины брошенного города. В предосеннем, пронзительном ненастье он чувствовал себя космонавтом, навсегда улетающим с обрывком фала от станции. Она видна еще через затуманенные стекла скафандра, но скоро растворится в бесконечной тоске. Блесна — елочная игрушка — зацепила сердце и тащила его по темному вселенскому омуту. Это лето, словно белый вальс, обещало чудо. Но пришла, елозя ведром по полу, уборщица осень и проворчала: выметайтесь, кончились танцульки. Только человек, провожавший на глухой станции друзей, знает, что такое одиночество. Они уехали все вместе в свой прекрасный, светлый мир, а ты остался один в глуши, где грустно светят редкие огни убогих жилищ и воет собака. На автостанции он болтал о пустяках с Антоном и боялся встретиться глазами с его сестрой. Но не мог не думать о ней, девочке первого снега. Он сжег все, что могло напоминать ее. Но, чтобы забыть, нужно было сжечь самого себя.

Есть в развалинах необъяснимо притягательная, сладкая тоска. Вот стояли бы эти типовые многоэтажки, дома как дома — серые и скучные. Но стоило им подвергнуться живописной работе запустения, как они превратились в произведения искусства, декорации шекспировской трагедии, излучающие жуткую, почти смертельную дозу ностальгии. О прошлом всегда судят по развалинам. Но в прошлом этих развалин не было. Развалины — это не камни, покрытые зеленью, не раскрошенный кирпич, не полынь на тротуарах. Развалины — это само время…

Самое страшное — не развалины. Самое страшное — привычка жить среди развалин, когда руины проникают в душу, и в ней начинают происходить те же необратимые процессы, что и в заброшенном доме.

Сквозь пелену дождя он увидел в мертвом городе три горящих окна. Над ними мерцала зелеными светлячками надпись: «Бар «На графских развалинах»». В дверях стоял Енко и всматривался в сумерки, прислушиваясь к приближающемуся чавканью сапог Руслана.

По стенам бара хорошо погуляла веселая кисть покойного Гофера. Тут было все, что душе угодно: березки, лебеди, камыши, старинные замки. И, естественно, радуга. За стойкой, искусно отделанной узорами из крагиуса, героически борясь со сном, стояла грудастая тетка в кокошнике из картона и тюля. За ее спиной на книжных стеллажах сверкали затейливыми этикетками разнокалиберные бутылки. На приветствие она не ответила. Вместо столов в баре стояло пять школьных парт. На «камчатке», уронив голову на скрещенные руки, спал Яшка Грач, наемный убийца. На его тускло сверкающей лысине прихорашивался жирный таракан.

— Не трогай его — пусть спит. Меньше шума, — предупредил Енко. — Не люблю я таких мужиков. Ладно бы лишнее, последнее пропивает.

Енко, подобно Богу, всех хотел переделать по своему образу и подобию. Как и большинство недалеких людей, он был уверен в своем совершенстве.

— Садись, — приказал он, подвигая к стойке противно скрипнувший стул. И когда Руслан сел, спросил с бесцеремонной простотой:

— Я чего-то тебя не понимаю. Вроде неглупый парень, а торчишь в этой дыре. От армии косишь? — и не дождавшись ответа: — Мамонты откочевали?

— Да, вот проводил.

— Ну, все — отлетела последняя стая. Теперь до весны — одни старики. Спячка под сугробами. Тоска. Пива выпьешь?

— Выпить-то выпью, да кто мне даст.

— За счет заведения. Грача потом проводишь, а не то в первой луже утонет, шпион хренов. Агент ноль-ноль-ноль.

— Почему шпион?

— Только что заливал: знаешь, говорит, кто Кеннеди хлопнул? Нас, говорит, на звук и цвет учили стрелять. А на запах тебя стрелять не учили?

Грач, не поднимая головы, пробормотал:

— Человек! Ведро водки и два огурца!

С первыми морозами он собирался стать убийцей: колоть длинным ножом свиней, заказанных старушками и бывшими интеллигентами, боящимися крови. Дело было верное, прибыльное. Но беда в том, что никогда прежде Грач не убивал теплокровных животных. Он убеждал себя: ткнуть лезвием в сердце — проще простого, хорохорился, рассказывал о себе ужасные вещи и, набираясь храбрости, много пил.

Тетка подвинула кружку с таким презрением, что Руслану расхотелось пить.

— Так что, — повторил Енко, — от армии в нашей дыре прячешься или как?

— Или как.

— Люблю откровенных людей. Что не пьешь?

— Грача я и без пива отведу.

— Пей. Какие планы? И дальше стариков собираешься хоронить? — и одобрил: — Вечный бизнес.

Руслан скосил глаза в одну сторону, рот в другую и пожал плечами.

— А я при первых заморозках в Полярск покачу, — вздохнул Енко.

Руслан встрепенулся. Только что, шлепая по грязи, он мечтал о крыльях пеликана Петьки.

— В Полярск? — переспросил он.

— Поедешь? Мне как раз надежный напарник нужен. Малопьющий.

— Что делать?

— Ну, не могилы, конечно, рыть. Хотя работа не так чтобы очень престижная. Мясо на нефтепромыслы возить. Говядину. Наших ребят там от оленины воротит. Здесь закупаем, там продаем. Везем своим ходом. Машину водить умеешь?

— Умею. Прав нет.

— Права дело наживное. Купим. Сейчас купить можно все: должность, звание, верную жену, неподкупных друзей, любовь народа. Проблема одна: где взять деньги? Работа не мед. Только я так тебе скажу: хорошая работа та, за которую хорошо платят. Согласен?

Бар в развалинах, да и сами развалины, даже грудастая тетка показались Руслану милее.

— Константин Миронович, закрываться не пора? Клиента-то нет, — сказала сердитая тетка неожиданно певучим голосом, не принимая в расчет Руслана.

— Пора, Фаина, пора. Ударят морозы — мясную лавку откроем.

Руслан растолкал Грача. Тот поднял голову, попытался сфокусировать взгляд и спросил важно:

— Пить будешь? Нет коллектива! Скрипка играет на одной струне. Ты кто?

— Дед Пихто, — представил Руслана Енко.

— Пихто? — задумался Грач. — Не знаю такого.

— Знаешь, не знаешь — выметывайся.

Зависимому от водки безработному, блин, какой прок от того, что живет он в независимом правовом государстве?

Они шли сквозь бурьянный бурелом, мелкий дождь и сквозняки мертвого города, шлепая по лужам и чавкая грязью.

— Слышишь? — спросил Грач, останавливаясь. — Музыка. Шопен.

— Шопен, — разозлился на него Руслан, — идем.

Однако действительно в мертвом городе чуть слышно звучала живая музыка. Где-то играли на фортепьяно. Руслан обошел вокруг Грача, вглядываясь в темень, но ничего не увидел. Музыка смолкла.

— Здравствуй, белая горячка, — икнул Грач. — Бывает.

И они пошли, ориентируясь на собственные представления о пространстве и времени, но точно определить в этой кромешной тьме могли только верх и низ. Впрочем, Грач был свободен и от земного протяжения — самому себе он казался зеленым шариком, надутым едким сигаретным дымом.

Музыка заиграла вновь, и Грача неудержимо потянуло на волнующие душу звуки. Устав с ним бороться, Руслан, придерживая его за ворот, как волкодава за ошейник, позволил тащить себя в неведомое. Но пройдя вброд водное препятствие, они уткнулись в глухую стену. Стена, видимо, была китайской и долго не кончалась. Когда же, наконец, путешествие было завершено, в черном и влажном небе им открылось тускло освещенное окно, из которого щедро лилась божественная мелодия.

— Идем, — решительно сказал Грач и провалился в яму, заполненную водой.

Руслан извлек его из западни, но мокрый Грач продолжал неудержимо стремиться к прекрасному.

— Надо переодеться, — уговаривал его Руслан, — что же мы припремся — мокрые, грязные, без галстуков. Это тебе не пивнушка — искусство. Без галстука нельзя.

— Людям будет приятно, — настаивал Грач, — а галстука у меня все равно нет.

— Возьмем у отца.

— У Бивня тоже нет.

— А вот и есть.

— А вот и нет.

Пока они выясняли, есть ли, нет ли у Козлова галстука, музыка оборвалась, а вскоре погас свет в окне. Мир снова стал черным, непроницаемым, глухим, лишенным ориентиров. И повлек Руслан разочарованного в мире, а более всего в своем поводыре Грача в непроглядываемую точку пространства, где, по его предположениям, должен находиться дом Козлова. Обиженный Грач разговора не поддерживал, на вопросы не отвечал и лишь иногда ворчал с иронией, переходящей в сарказм: «Галстук, галстук… Вот тебе и галстук».

Нет занятия таинственней и тревожней, чем ловля налима холодной осенней ночью. Человек, не знакомый с этим видом рыбалки, совершенно не знает темную сторону жизни. Сидишь в кромешном мраке на охапке соломы, держишь в руках березовое удилище. Ты его не видишь. Лишь чувствуешь тяжесть в руках. На толстой короткой леске — зимняя блесна. На крючке — кусок сала для запаха. Подергиваешь слегка. Трясешься от холода. Невидимая в черноте плотина нависла сырой громадой над невидимой протокой. Все, в том числе и ты, состоит из густой, непроницаемой тьмы и запаха осенней реки. И лишь где-то в полнеба над головой тускло светит сквозь туман фонарь на мосту. Его отсветы змеятся на невидимых волнах. Плотина издает печальные резонирующие звуки пустой общественной бани: влажные всплески, шорохи, журчание, вздохи. Холод и печаль невидимых вод пронизывают тело. Река, небо, плотина, налимы у каменного дна — все сливается в одну темноту, в один космос.

Невидимые, как души утопленников, в предчувствии первого снега сидят рядом Козлов и Руслан. Два мертвеца над рекой мертвых в надежде изловить из вечного мрака черную рыбу удачи.

— «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою», — высморкавшись, мрачно процитировал Козлов.

— Ты веришь в Бога?

Человеку, на глазах которого умер город, построенный его руками, трудно сохранить веру. Но в последнее время у него появилась надежда. Эта надежда сидела рядом, невидимая и вопрошающая.

— Да хотелось бы, чтобы он был, — после долгого молчания ответил Козлов.

— Значит, не веришь?

— Нет, я не атеист. Я человек, огорченный отсутствием Бога. Никогда никому не задавай этот вопрос.

— Почему?

— Неприлично. Есть вещи, которые никого не касаются. Да и все равно ничего не узнаешь. Он есть, и его нет. Для человека, который верит, есть, а не верит — нет. Бог ни к кому в друзья не набивается.

Из влажной темноты послышался вкрадчивый плеск.

— Если Бог есть, то живет он в провинции, — сказал Козлов, прислушиваясь к ночным звукам. — Загубят провинцию — все загубят.

Посередине тьмы вспыхнула золотая копна, просветив до дна речные тайны. Тень остроги черной молнией мелькнула на покрытой трещинами плотине, и полились в ночь богохульные речи раздосадованного промахом браконьера.

В свете «карбидки» увидел Руслан у своих ног порождение тьмы — черного кота. Ночной охотник пристально вглядывался в мелководье, ожидая момента, когда одним прыжком можно будет добыть рыбешку. Глаза прародителя новой породы котов, не боящихся воды, алчно горели.

Лодка скрылась в протоке за островом, и ночь стала еще темнее.

— Батя, вот ты говорил: смотри на жизнь глазами мертвого человека. Как это?

— Просто. Прошло сто лет. Тебя нет. И никого, кто жил в твое время, нет. А то, что ты видишь сейчас, воспоминания о прошлом. Ты все это видишь, а ничего уже нет.

— И что от этого меняется?

— Все. Что казалось важным, оказывается суетой. А какой-нибудь пустяк, на который раньше не обращал внимания, это и есть самое главное. Все меняется. И ты уже другой. Мертвый человек не знает зависти и злобы. Начинаешь жалеть даже тех, кого не любил. «Да не завидует сердце твое грешникам…»

— Но, если ничего нет и все уже прошло, я могу делать все, что хочу.

— А смысл? Этого же ничего нет.

Утром в мертвый город пришел Александр Шумный.

— Паша…

Больше он ничего не смог сказать. Двухметровые мужики, обнявшись, молча стояли посредине тускло освещенной комнаты, и плечи их беззвучно сотрясались.

— Не хочу, чтобы экскаватором, — говорил Шумный чужим, странно ровным голосом. — Я тебя прошу — пригляди за Костей. Мы уедем, он один здесь останется…

— Не волнуйся, Саша. Пригляжу.

Руслан отвернулся. За окном стояла предзимняя пустота захолустья. Глухая и ясная тоска ожидания первого снега. Обреченная покорность была во всем — в облетевших озябших березах, в серых развалинах, в лужах, тронутых хрупким ледком, в самом воздухе, наполненном холодным и сухим запахом полей. Остывшая земля, мертвый город, и люди впадали в анабиоз. Печально жить в этом мире, но еще печальнее навсегда покидать его.

В ровном свете утренней серости на фоне черного пролома ярко желтел воздушный шарик, застрявший в голых ветвях березы. Маленькая частица далекого праздника, занесенная в чужую глухомань. В тонкой золотой оболочке все еще хранилось чье-то дыхание. Душа. Возможно, этот шарик надул Костя Шумный. И вот Кости нет, а его дыхание все еще здесь. Остывает в предзимнем оцепенении.

Под первым тяжелым снегом обломилась ветвь тополя и упала на крышу.

— Витя давно говорил: давай спилим, да я не дала, — корила себя баба Надя. — Жалко было. Его еще Витин отец посадил.

Тополь рос с улицы под углом и опасно нависал над домом.

— Пустяки, — успокоил Козлов старушку, — работы на пять минут.

Но когда они с Русланом сбросили вниз ветвь, обнаружилось, что от удара растрескались три листа шифера. Беда. Пошли в мертвый город. Ни одной стропилины, ни одной целой шиферины. Вернулись — стоят во дворе старушки вдовьей улицы, обсуждая случай, а у стены прислонены три листа шифера.

— Я тебе, Надежда, так скажу: дерево надо спилить. Ладно сук свалился, а как все рухнет? От дома ничего не останется, — уговаривает бабу Надю комиссар Каттани.

— Да как же? Память все-таки, — заволновалась та.

— Все пилить, может быть, и не стоит, а укоротить надо, — принял соломоново решение Козлов.

Старушки дружно закивали: и дом целым останется, и память о Николае сохранится.

— Да как же его укоротить? — испугалась баба Надя. — Подпилишь — он и упадет на крышу.

— Не упадет, — заверил ее Козлов. — Мы его сверху по частям обкорнаем и на веревке по веточке, по чурочке спустим. Сними-ка, теть Надь, цепь с Бимки.

Для работы наверху Козлов выбрал самодельную ножовку из полотна пилы. Развел зубья, подточил. Соорудил страховочный пояс из собачьей цепи.

— Тоже мне, воробышек нашелся. Где ты видел, чтобы мамонт по деревьям лазил? Дай-ка сюда цепь, — сказал Руслан.

Комиссар Каттани поддержала его:

— Сынок-то полегче, половчее будет. А ты взгромоздишься — дерево как раз и подломится.

— Ой, да ну его это дерево! Оно еще сто лет простоит, — забеспокоилась баба Надя. — Не дай бог сорвется парень.

— Помолчи, кума, — приструнила ее комиссар Каттани, — что же ты такие вещи под руку-то говоришь?

Как Бог с небес на грешную землю, посмотрел Руслан вниз на старушек, стайкой стоящих у ограды, на задранное вверх лицо отца, травившего веревку.

— Обмотай цепью ствол… Проверь: надежно ли? — руководил снизу Козлов. — Веревку за верхнюю ветвь привяжи… Перекинь через сук… Пили, не бойся, я держу.

Надпиленная ветвь затрещала, клонясь вниз. Руслан дорезал волокна, и она повисла на веревке. Дрожь прошла по стволу. Козлов, стравливая веревку, нежно уложил ветвь на крышу. Поднялся по лестнице и стащил вниз. Подскочили старушки и поволокли ее во двор. Хлыстики шуршали по снегу.

— Дров-то сколько, кума, сэкономишь. Здесь тебе на месяц топить печь хватит.

Медленно сползал Руслан вниз, по фрагментам укорачивая тополь, оставляя после себя пустоту. Приятная и печальная работа. Приедут летом Мамонтовы, а от самого высокого дерева во вдовьем околотке торчит обрубок.

Подошла женщина в белой шали и солдатском бушлате. Грудь табуреткой. На груди лежит бинокль. Посмотрела на Руслана из-под ладони, покачала с осуждением головой и навела бинокль на столб, где под фарфоровыми чашечками висел счетчик. Записала в тетрадку цифры. Старушки пошли — каждая к своему столбу. Недоверчивая комиссар Каттани заглянула в тетрадку учетчицы и перепроверила цифры, самолично осмотрев счетчик в бинокль.

Вот тебе и «работы на пять минут». Пока заменили треснувший шифер, допилили и покололи тополь, прошло полдня. Баба Надя накрыла роскошный стол — сковорода жареной картошки, беляши, глазунья, соленые грузди, помидоры.

— Может быть, водочки? — спросила она. — А то бы я сбегала.

— Это лишнее, теть Надь, — сказал Козлов не совсем уверенно.

— Вот и правильно, — слишком быстро одобрила старушка.

Она все-таки убежала, но вернулась не с «Медведем», а с тяжелой иконой. С почерневших досок коричневый, стертый временем лик пристально посмотрел на Козлова пугающе живыми, пронзительными глазами. Всю радужную оболочку заполняли большие, сияющие, как сливы после дождя, зрачки.

— Это еще что за экстрасенс? — удивился Козлов.

— А ты не смейся, — робко укорила его, слегка застеснявшись, баба Надя, — ты его попроси, он тебе поможет.

Встретившись с недоуменным взглядом Козлова, смутилась и объяснила чудодейственную силу святого, прозрачно намекая, что должно просить у него. Век тому назад прадедушка бабы Нади помолился перед иконой, и она навсегда избавила его от запоев. С тех пор в доме, где висел лик, никто из мужчин не пил водку и не курил табак. А однажды случился пожар. Дом сгорел, а икона осталась цела. На досках действительно были запечатлены следы давнего огня.

Козлов и Руслан с веселым интересом посмотрели на антиалкогольную несгораемую икону, но чтобы не обидеть бабу Надю, перекрестились. При этом Руслану почудилось, что святой подмигнул ему. Однако бабе Наде этого показалось мало, и она настояла, чтобы они приложили уста к лику. Облобызав глазастого святого, Козлов заодно поцеловал и бабу Надю, в умилении пробормотав нечто невнятное. Старушка вздохнула и с легкой душой унесла старую икону, смешная и трогательная в уверенности, что святой навсегда исцелил Козлова от алкогольной зависимости.

Руслан заглянул в комнаты и не узнал их. Вещи стояли на привычных местах, но сиротливая музейная тишина окружала предметы, которыми давно никто не пользовался. В черной крышке пианино скучно отсвечивалось предвечернее окно.

— Баба Надя, а я скоро в Полярск с Енко поеду, — сказал он.

Для Козлова это была новость. Слегка обидная.

— Вот хорошо, — обрадовалась старушка, — а я думала, с кем бы мне баночку груздочков нашим передать. Чугунов только через месяц на вахту поедет. Да и много ли с ним передашь? Человек-то он безотказный, да уж больно много заказов. Тот посылочку, другой посылочку, а рюкзак не безразмерный. Я уж и не прошу его. Письмо передаст — и ладно.

Козлов не любил Енко. Он вообще не любил людей, которые беспричинно пинают животных. Прошлой зимой в сорокаградусный мороз — телеграфные столбы трескались — не пустил в дом собаку. Она выла всю ночь, царапалась в дверь, спать мешала. Не поленился, вышел и пнул ее. А утром выходит — лежит псина у дверей калачиком, морду хвостом накрыла. Пнул ее, чтобы место знала, а она ледяная. Молчал бы, живодер. Нет, всем подряд рассказывал и хохотал. Смешно, что за живую принял и чуть ногу не сломал. Но историю эту Козлов рассказывать не стал.

— Батя, а ты веришь, что икона исцелить может? — спросил по дороге в мертвый город Руслан.

Козлов пожал плечами, хмыкнул:

— Икона что. Так, крашеные доски. Вот баба Надя — другое дело. Святой человек.

Странно. Это глазастое лицо на старых, изъеденных древоточцем, опаленных огнем досках не выходило из головы. Оно не было нарисовано с натуры. За ним вообще никого не было. И в то же время в его сознании жил коричневоликий святой с пронзительным, разбойничьим взглядом. Жил тот, кого не было. Как золотой колокол: даже если его нет, он все равно есть. Странно.

Вечером в мертвый город с портретом под мышкой пришел Енко.

— Да, — сказал он, оглядев квартиру Козлова, — пьеса Горького «На дне». — Приставил портрет к стене изнанкой наружу и распорядился: — Собирайся. Завтра с утра выезжаем.

— Баба Надя посылочку передала, — сказал Руслан.

— Начинается, — заворчал Енко, — одна посылочку, другая посылочку — рессоры полопаются. Большая посылка? Ладно, это довезем. Но больше — на будущее — никаких посылочек. Умиляют меня эти старухи. Я вашей бабе Наде так и сказал: что ты здесь торчишь, милая, поезжай к старшему сыну на Алтай, пока зовет. Как можно, отчий дом, они без меня вместе не соберутся… Теть Надь, говорю, а ты думаешь, им так хочется каждое лето тащиться в эту дыру? А может быть, им на Черное море хочется съездить.

— Зря ты ей это сказал, — нахмурился Козлов, — она этой мыслью за жизнь только и цепляется.

Енко хмыкнул, махнул рукой: что, мол, с вас, убогих, возьмешь. И повернул портрет.

— Я у вас батю на время оставлю. Выбросят, пока меня нет. Всех достал. Ленка спать перестала. Не нравится ей, как он смотрит. В детскую перевесил — пацан во сне кричать начал и в койку прудить. Вынес в чулан — еще хуже. Выйдешь, а он смотрит. К стене повернул — тоже не дело. Батя все-таки. Если что, можно к стене повернуть.

— Да пусть смотрит, — хмуро сказал Козлов.

Руслан переставил портрет на грустный свет керосиновой лампы. Чужими глазами из другого мира с мрачным укором на него смотрел Енко. В солдатской гимнастерке, с тремя медалями на груди.

— Гофер рисовал? — спросил он.

— А кто еще? Так все вроде правильно. Вот только глаза он рисовать не умел.

Енко был не прав. Глаза-то как раз Гофер рисовал не по клеточкам, а от души. Они напоминали глаза антиалкогольного святого бабы Нади. Смотрит, как с того света.

— А тебе он не снится? — спросил Козлов.

— В жизни снов не видел. Бух мордой в пух — и как обухом по голове. А как только повернул его лицом к стене — является. Встанет перед кроватью и всю ночь на меня смотрит. И молчит. Я его спрашиваю: чего надо, батя? А он смотрит и молчит.

— Мутанты, — сказал Енко с презрением. — Это же надо — последнюю корову за мешок сахара отдать!

— А зачем им сахар? — спросил Руслан, изнуренный впечатлениями дня.

— Самогон варить, — объяснил Енко. — Говорю же — мутанты. Я вообще бы лицензии на отстрел алкашей и наркоманов выдавал. Да еще бы и приплачивал за каждую голову.

Растворяясь в собственном безмолвии, уставший от долгого осеннего ненастья мир укрывал себя первым снегом. Из светлой мглы проявлялись и тут же исчезали в невесомом мельтешенье хлопьев высокие распятия — столбы без проводов.

— Ты говори, говори, — зевнул Енко, — а то я на этом вираже заснуть боюсь. Сейчас мы еще по пути в Бессадовую заедем, прикупим еще одну коровку и рванем к вечной мерзлоте. Домой возвращаться не будем. Что без толку бензин жечь.

Свернули с грейдера у покосившегося столба дорожного указателя. Из раскрошившегося бетона выгибается скрученная неведомой силой арматура. На ржавом листе жести выцарапано: «До Луны 384 400 км».

То, что осталось от деревеньки, соответствовало ее названию. Среди развалин торчали три обшарпанные хижины без оград и плетней. Они выглядели бесприютно, сиротливо и ненужно на голом пространстве — как пугало в убранном огороде.

— Прощай, Манька, — хлопнул старик корову по грязному боку.

Она посмотрела на него с укором томными глазами красавицы — что за фамильярность такая — и презрительно фыркнула. На ресницах белые снежинки. Старик поспешно закурил, отвернулся.

— Вы уж сами, где-нибудь за леском, чтобы старуха не видела, — он махнул неопределенно рукой, — а я уж потом подойду, разделаю.

— Мы так не договаривались, — нахмурился Енко, — я покупаю мясо. Зачем мне живая корова?

— Да я ж ее теленком знал, — оправдывался старик, — рука не поднимается. И попросить некого. От деревни три хаты осталось. Кроме меня, и мужиков нет. Да я бы ее и не продавал. Сено не заготовил. Совсем обезножил.

Руслан посмотрел в глаза корове и почти с ужасом подумал, что это безобидное, припорошенное первым снежком живое существо вскоре перестанет жить.

— Весь график нам сбиваешь, — сердился Енко, — а это что такое?

Ноги и бока коровы были покрыты свежими шрамами.

— О лед порезалась, шалава. Еле со старухой из болотца вытащили.

— Ладно, шкура твоя. Только, извини, цена другая. Эх, дед-дед, на кол надет.

— Нервы, — объяснил старик, смутившись, — хоть и скотина, а жалко.

— Хрен с тобой, тащи веревку.

И повел Руслан в последний путь корову к редкому леску, как собаку на поводке. Манька шла, понурив голову, печально вздыхая, по-старушечьи виляя тощим задом, думая свои коровьи мысли. Даже животным тоскливо жить на этом пепелище. Грустная корова с боками, измазанными собственным навозом, и прекрасными глазами мадонны. Он привязал скотину к стволу березы и отвернулся, страшась встретиться с ее взглядом. В темных зрачках обреченного существа была сосредоточена вся скорбь вселенной.

Подъехал Енко. Подошел с «вертикалкой» на плече к привязанной корове.

— Не люблю я нож, — объяснил он хмуро. — Варварство. Лучше уж ствол в ухо. Раз — и отмучилась.

Прицелился, широко расставив ноги. Корова дрогнула мохнатым ухом, когда ствол коснулся шерстинок, но не отпрянула, а лишь одарила таким интеллигентным взглядом, что стало не по себе.

Грохнуло так, что у Руслана потемнело в глазах, а с веток осыпался иней. Передние ноги Маньки подломились, и она рухнула мордой в сугроб. По мере того как снег набухал кровью, задние ноги судорожно скребли землю, будто животное хотело спрятаться под белое покрывало.

Чем отличается убийство животного от убийства человека? Ничем.

Хлопнула дверца. Старик, шаркая подшитыми пимами, подошел к мертвой корове:

— Мне бы того, водочки немножко.

Неприятно длинное лезвие ножа в его руках слегка дрожало.

— Знаю я это немножечко, — проворчал Енко, выбрасывая из ствола дымящуюся гильзу. Но сжалился, сходил за водкой и плеснул в пластмассовый стаканчик. Выпил старик, сморщился, вырвал из сугроба горсть снега и зажевал горечь.

От распластанного ножом тела сладко пахло плотью и навозом.

— Что же ты говорил, что яловая, — укорил Енко старика, — вон и теленочек. — Он посмотрел на Руслана и усмехнулся: — А ты думал, из чего бифштексы делают? Думаешь, мне приятно на это смотреть? Сидел бы я сейчас в спортзале со свистком в зубах… Да. А что делать? Мужик обязан кормить семью. Я нашу нищету не понимаю. Что это за мужики, если не могут обеспечить семью? Если надо, я бы и в киллеры пошел, чем на жизнь жаловаться и смотреть на пустые тарелки. Согласен? Поторапливайся, дед, нам еще ехать и ехать.

Досадно, что он так груб в своих суждениях. Но еще досаднее, что прав.

Старик снял шапчонку и утер ею потное бабье лицо, обнажив лишенный растительности, морщинистый затылок. Поодаль, принюхиваясь, стоял тощий пес. Ноги его в нетерпении подрагивали. Ноздри жадно ловили запах крови, смешанный с запахом пороха. В низко опущенной голове и поджатом хвосте было что-то от гиены.

Руслан смотрел на розовое мясо, на отделенную от туловища голову. Противоестественная, жуткая красота убийства, от которой слегка подташнивало, но отвернуться не было сил.

— Ну, дед, ты до весны будешь вошкаться, — Енко отобрал у старика нож и принялся отделять от освежеванного трупа ногу.

— А ты чего стоишь? Относи в кузов, — сердито посмотрел он через плечо на Руслана, отпихивая отчлененную ляжку.

Мясо было теплым и скользким. Руслан ухватил ногу за копыто и поволок к машине.

— Фартук надень, — крикнул вслед Енко, — не хватало еще кабину испачкать.

— Требуху заберете? — с надеждой на отрицательный ответ спросил старик, пытаясь прикурить красную самокрутку трясущимися окровавленными руками. Пальцы его при этом были расставлены совершенно по-дамски.

— Забирай, — милостиво разрешил Енко и бодро пробасил голосом Высоцкого, — эх, не пробовал я суп из требухи! И на фиг мне это нужно?

Тяжело переваливаясь по целине, грузовик, до верху набитый расчлененными трупами коров, выезжал на проселочную дорогу. Старик тащил по белой степи к селенью без садов и огородов шкуру Маньки, груженную ее перламутровыми кишками и отрезанной головой. Тощий пес жадно пожирал снег, набрякший кровью.

— Жалко стариков, — поморщился Енко, — считай, задаром свою Маньку отдал. А что делать? Нам с тобой тоже навар нужен. Бизнес есть бизнес. Пожалеешь — сам требуху будешь жрать. Согласен? Руслан молчал. Енко остановил машину. Открыл дверцу и замахал початой бутылкой водки:

— Деда! Помяни свою Маньку, — и бросил бутылку в мягкий снег. В молчании проехали они несколько километров. — Лучше с барымтачами дело иметь, — поделился своими мыслями Енко. — Всю душу эти старики вымотают.

— С барымтачами? — спросил Руслан.

— А я их не осуждаю, — сказал Енко мрачно, — каждый зарабатывает, как умеет.

Гул мотора убаюкивал. Руслан посмотрел в окно на вечернюю степь и затерянную вдали деревеньку. Привычная картина. Два сугроба вдоль дороги. За сугробами — дома без особых примет. Дымы над трубами. За домами лишь утонувшие в снегах плетни и белая пустота. Кромка леса у горизонта.

Слово «Полярск» на дорожном указателе было перечеркнуто, а ниже прыгающими корявыми буквами написано от руки: «Степноморск».

— Полгорода — земляки, — объяснил повеселевший Енко, — нашего брата, северного казаха, здесь ценят. Пахарей везде ценят.

В морозной дымке, как на старинной фотографии, проявлялся город. Дома его, обороняясь от враждебной природы, выстроились кругом. Он напоминал фургоны американских переселенцев, готовых защищаться от набега индейцев. Вдали, где мгла неба сливалась с планетой, горели багровые факелы.

— Вот таким и был когда-то наш Степноморск, только без этой гари, — сказал Енко с неожиданной грустью. — Здесь все эти лещенки, винокуры бывают чаще, чем в Москве. Нефть. Деньги. В средней школе народные артисты выступают. Да я бы и в бане пел арию Ленского, лишь бы платили. Тебя сейчас у Мамонтовых высажу, а сам к Салману заеду, разгружусь. Вот передай пакет. Скажи — пусть пельмени готовят.

Руслан дышал, как перед прыжком со скалы. Было весело и страшно. Еще чуть-чуть — и он увидит знакомые лица. Но среди этих лиц ему больше всего хотелось увидеть одно. Он позвонил в дверь. И первой, кого он увидел, была Света.

— Мама, Руслан приехал! — крикнула она и бросилась ему на шею.

— Я с мороза. Простынешь, — сказал он чужим голосом.

В одной руке банка груздей, в другой — заледеневший кусок мяса. Ресницы склеены льдом.

В коридор выходили три двери. И все они разом открылись. Из одной вышли Тучки, из другой — Мамонтовы, из третьей — незнакомые люди. Все улыбались. Всем приятно было видеть земляка и не терпелось услышать, что такого необыкновенного случилось на родине. В коридоре стало тесно, как в лифте.

— Дайте человеку раздеться, — солидно распорядился Индеец, один сохранивший хладнокровие, и оттеснил Свету от Руслана. — Ты с кем приехал?

— С Енко.

— Дядя Андрей, готовь мясорубку, — приказал Индеец, изымая из рук Руслана мясо. — Днем раньше с Антоном бы встретились. На краевую физико-математическую олимпиаду уехал.

Под глазом у Индейца сияла трехцветная, похожая на государственный флаг Германии, радуга.

— Тут еще грузди баба Надя передала.

Руслана раздели в шесть рук, и младший Тучка повел его в ванную.

— Тебе бы с дороги под горячий душ, — сказал он, — да у нас в ванной дядя Андрей рыбу солит.

Заглянул незнакомый мужик.

— Кто знал, что гости приедут, — сердито пробормотал он.

И закрутилась веселая праздничная суматоха. На кухне не протолкнуться. Готовят мясорубку, открывают банку с груздями, оттаивают под горячей струей из крана мясо, заводят тесто. Звон, гам, смех, суета, нож падает на пол. Значит, мужик придет. А нож-то тупой… Руслан не мог избавиться от странного и сложного ощущения. Казалось, он попал в прошлое, все эти люди были ему семьей, но эта семья жила на космической станции. Тесная веселая квартира крутилась на орбите высоко над ночной Землей. Руслан вместе со всеми вращался в этом водовороте, где ему были рады, и он был рад видеть всех. И ничего не надо было, кроме этой взаимной радости.

— Пойдем, пошарим по интернету, — потащил его за рукав Индеец, — а то раздавят, как таракана, и не заметят.

Комната, где жили Тучки, напоминала купе. Две кровати, между ними — стол перед зашторенным окном.

— Откуда у тебя синяк? — спросил Руслан, когда они остались одни.

— Да так. Пусть первыми не лезут. Детство, короче. Придумали с Антоном один прикол. Увидим: пацан идет, и топаем за ним. Куда он, туда и мы. Антон говорит: «Сматры: какой карошый малшык». А я говорю: «Давай этот малшык зарэжым?». Антон так ласково, ласково: «Малшык, ыды сюда…» Из-под шарфов одни глаза торчат. Мальчик сразу — топ, топ, топ. Короче, всех расшугали. Идет один. Метр с папахой и каблуками. Мы опять: какой карошый малшык, ыды сюда… Он поворачивается, как прыгнет, и мне пяткой в глаз — на!

— Как он только достал? — удивился Руслан.

— Я сам удивляюсь, — печально согласился Индеец. — Антон ему: «Ты что? Шуток не понимаешь?» А этот шкет снова — прыг. И пяткой Антону в нос — на! Короче, мы с Антоном — топ, топ, топ! Каратист, блин, оказался. Без юмора.

Хорошую отмазку придумал Индеец. Не рассказывать же всем, что из-за Светки подрался.

Вошел мрачный Енко и, сухо поздоровавшись, пожаловался с порога:

— Жизнь, блин! Как у крашеного яйца на пасху. Лоб об лоб — и у кого башка треснет.

— Что случилось? — спросил Виктор.

— Конкуренты цены сбили. Почти даром мясо отдал. — Горя его никто не разделил. — Андрюха, опять ты здесь путину устроил. Ох, не я с тобой живу! Ох, я бы тебя быстро воспитал, — зарычал гость из ванной.

Оробевший Андрюха изображал бровями смятение чувств.

— А вы когда назад, Константин? — спросил он ласково.

— Не волнуйся, — утешил его Енко, — завтра с утра укатим. Надо проскочить до бурана. Но еще раз приеду и этот пистархоз увижу — самого в ванне засолю. Бельмейда?

Раздвижной стол был прекрасно сервирован. Тазик пельменей, от которых шел густой ароматный пар, грузди и бутылка грузинского вина. Говорили все разом и смеялись вместе. «Бросить бы все, да на недельку к маме. Сколько уж лет зимний Степноморск не видела». — «Поехали. В кузове места много. Только смотреть там особенно не на что. Тоска. Анабиоз». — «Что она там сейчас делает?» — «Да то же, что и все — лета ждет». — «Как там вторая школа?» — «Без комментариев. Квартиру когда получите?» — «Лет пять придется подождать» — «Да вы, батенька, большой оптимист».

Из рук в руки передавали гитару.

Город как в пещере снеговой.

Дворник соль на тротуары крошит.

На душе надежда и покой:

Порошит, порошит…

Снег на деревах и проводах,

Снег на шапках и плечах прохожих,

Снег на моих прожитых годах:

Порошит, порошит…

Как уютен этот снегопад.

Он забыть нам прошлое поможет.

Заметает снег дорогу в ад:

Порошит, порошит…

И рисует строгий пассажир

Пальцем на стекле смешные рожи.

Вот и остановка «Детский мир»:

Порошит, порошит…

Нет вражды и дрязг среди людей.

Каждый вас утешит и поможет

Кормят дети белых голубей:

Порошит, порошит…

Золото церквей и грязь дорог

Засыпает снег по воле божьей.

В мир приходит добрый старый Бог:

Порошит, порошит…

Тем, кто сомневается, есть ли у человека душа, следует чаще смотреть на лица поющих людей. А еще лучше — петь вместе с ними. Разве может не быть души у существа, поющего с душой? Настроение первого снега, божественной чистоты, робкой надежды на то, что этот мир устроен для счастья. Как приятны, как печальны стремительно тающие секунды, набитая людьми квартира в доме на вечной мерзлоте, на краю Земли, на краю Вселенной. Он любил их всех. Даже толстяка Андрюху, имеющего странную привычку солить рыбу в ванне. Даже Енко.

Но все тонуло в золотом мерцании ее волос.

Для Енко разложили раскладушку на кухне. Руслану Индеец предлагал постелить в ванной, накрыв емкость с солящейся рыбой досками. Но этот вариант с негодованием отвергли, поскольку санузел был совмещенным. Ему определили кровать Антона в комнате Мамонтовых. Индейцу это не понравилось до такой степени, что он готов был пожертвовать частью своего ложа, но, узнав, что Света поменяется местами с Виктором Николаевичем, успокоился.

Странная ночь. Ночь на другой планете. Матовое от мороза окно время от времени мерцало всполохами. Возможно, северное сияние. А возможно, световая реклама в доме напротив. Или горящие в ночи факелы. Окно выходило на улицу, по которой проходил полярный круг. Трудно заснуть, чувствуя под собой полярный круг. Всю ночь наливались сумеречной радугой и медленно гасли ледяные кристаллики окна. Забытое откровение первого снега, чистоты и покоя переполняли его. Так чувствует себя человек, выздоравливающий от неизлечимой болезни или раскаявшийся грешник перед казнью. Светла полярная ночь среди безмятежно спящих людей, в простом стремлении сохранить свои души повторяющих судьбу мамонтов. Нежданная катастрофа выгнала их из мертвого города на границу вечной мерзлоты, в ледниковый период. Что будет с ними? Он хотел быть одним из этих мамонтов. Выжить или умереть вместе с ними. Но это была не его семья. У каждого свой тотем.

— Такие дела, партнер: лопнул наш бизнес. Нет навара. Не одни мы с тобой такие умные. А когда много умных на одно дело, все в дураках. Никакого смысла мотаться по морозу, — Енко набрал в легкие воздуха и с километр выдыхал его в глубокой печали, аж стекла запотели. — Батя у меня всегда говорил: «Надо жить скромно, надо жить экономно. Опять свежий хлеб лопаешь? А кто черствый будет доедать?». Всю жизнь черствый хлеб и ели. А свежий в это время черствел. Не хочу я своих спиногрызов черствым хлебом кормить. Пусть белый трескают. С маслом. Ничего! Что-нибудь придумаем.

Ровно гудел мотор. Мрачно смотрел на дорогу Енко. Руслан закрыл глаза, чтобы ни снег за окном, ни мрачный Енко не мешали думать о Свете.

— Есть такой товар!

Руслан открыл глаза. Золотой пепел заката осыпался за горизонт. Небо набухало тоской ночи. Взволнованный светлой перспективой, Енко бурно, но туманно философствовал:

— Деньги, партнер, из дураков делают. А ты думал, почему так много газет, политиков, паленой водки, дешевых сигарет, попсы, сериалов и дрянных книжек? Дураков много. Это хорошо.

«Я у бабы Нади» — было написано углем на двери.

Очень не понравились эти слова Руслану. В гости к старушкам Козлов ходил редко и только по очень печальным поводам.

Скверы и аллеи Оторвановки, давно лишившиеся оград, производили впечатление дикого леса. И было непонятно, как в эту чащу без особого ущерба для деревьев вклинились дома, палисадники и огороды. Улицы, не считая скрипа Руслановых валенок и скучного лая собак, были безмолвны. Разграбленный мертвый город странным образом оживил новую Ильинку, подпитав ее собственной истерзанной плотью. Нарушая деревенский стиль, бросались в глаза, словно пересаженные органы, слишком большие окна, ограды из балконных решеток, новые крыши из старого железа, водосточные трубы, белый огнеупорный кирпич развалин, пошедший на отделку стен. Кряжистые, приземистые деревенские дома клещами вцепились в тело земли. Рядом с многоэтажными руинами они казались особенно надежными и прочными. Возле ворот свалены подгнившие останки старых срубов. Бревна в гвоздях, дранке и штукатурке. Дома-каннибалы пожирали в своих печах не только окрестный березняк, но и брошенные избы. Дымы из труб стелились параллельно поземке. Словно мчались на всех парах сквозь поскрипывающие сосны, березы, тополя и клены деревянные и кирпичные паровозики в сторону холодного красного солнца, из которого дули белые ветры. Попробуй — сковырни нас, бросали вызов дома времени и начинающемуся бурану. Стога. Сараи. Погреба. Поленницы. Сугробы, сугробы, сугробы. Люди зимовали, переживали холодную смерть, как сто и тысячу лет назад. И по-прежнему деградирующие в надменном снобизме бледные города-вампиры подпитывались живой кровью вымирающих деревень.

Дом бабы Нади не был накрыт смертным облаком. Бимка, гремя цепью, вылез из укрытой сугробом будки и, заскулив от распирающего дружелюбия, исполнил темпераментный ирландский степ на снегу, подхлестывая себя лисьим хвостом. Собаки покойников так себя не ведут.

Руслан заглянул в окно. Не изменяя давней привычке, на полу возле дивана, задрав ноги на табурет и подложив под голову полено, лежал отец. Мрачно насупив брови, он читал «Похождения бравого солдата Швейка». Руслан постучал. Козлов закрыл книгу, заложив ее пальцем, и показал рукой: заходи, открыто.

От трех заиндевевших велосипедов, стоявших в сумраке веранды, повеяло летней грустью воспоминаний.

— Я как знал, что ты сегодня приедешь, — сказал Козлов из кухни, — баню истопил. Давай раздевайся — и в парную.

— А где баба Надя? Мамонтовы ей ведро клюквы передали.

— Приболела немножко. Картошку «в мундире» будешь или потолочь?

Руслан, промерзший, как окунь на льду, вошел в кухню. Нет приятнее музыки, чем услышать с холода треск горящих в печи дров. Шапка нахлобучена по глаза. Рыжая шерсть на поднятом воротнике полушубка поседела от инея. Под мышкой — окаменевшая, звонкая от мороза коровья ляжка. Будто обсыпана крупной солью.

— Это зарплата, — важно сказал Руслан, сгружая со стуком скрипящую ляжку на стол и подталкивая бедром.

В жутком волнении прибежал заспанный кот и, подняв вопросом хвост, стал рисовать восьмерки, крутясь между ног Руслана. За печкой, отгороженная поленьями, черная и робкая, как монашенка, лежала курица с обмороженными ногами и тихо бормотала, словно рассуждая вслух.

— «Мундиры» в отставку, — обжигая холодом пальцы, Козлов поставил ляжку «на попа» контрабасом — толстый конец на столе, тонкий на плече. Надавливая двумя руками на лезвие и рукоять длинного, как смычок, ножа, с вдохновенным хрустом принялся выстругивать божественную, неземную музыку. Длинные ломтики замороженного мяса скручивались в красивые стружки.

Держась за стенку, в кухню вошла баба Надя.

— Антоша, — сказала она с укором, — что так поздно? Уроки давно кончились, а тебя все нет и нет. Все сердце изболелось.

— У нее микроинсульт был, — пояснил тихо, не отвлекаясь от дела, Козлов, — память затуманилась. Целыми днями смотрит на фотографии, вспоминает детей, внуков. В тетрадку имена записывает, — и повысил голос: — Теть Надь, это Руслан. Зачем вы встали? Вам отдыхать надо. А тапки почему не обули?

Он положил коровью ляжку на стол, вытер руки о полотенце, висевшее на дверной ручке, и, обняв за плечи старушку, повел в спальню.

— В Полярск сообщили? — спросил Руслан.

— Ну, бабу Надю знать надо. Имена-то она подзабыла, но то, что детей волновать нельзя, помнит. Наказала не сообщать. Ничего, поправится. Она уже таблицу умножения вспомнила. Теть Надь, сколько будет трижды три?

— Десять? — ответила старушка.

— Правильно, — бодро поощрил ее Козлов. — Давление будем мерить?

Руслан прошел в зал. Открыл крышку пианино. Постучал пальцем по клавише. Сел, пододвинув стул. Погрел под мышками руки.

«Город, как в пещере снеговой…»

Пальцы его касались не холодных клавиш, а пальцев девочки, живущей на границе вечной мерзлоты.

За хрустальным туманом березового редколесья просветилось небо в молочных столбах дыма и белые высокие крыши двухэтажных теремов на зеленом фоне сосновых посадок. Архитектурная сказка.

— Лаевка, — объяснил Енко, — байкинская затея. Потемкинская деревня. Десять проектов: финских, венгерских, чехословацких, прибалтийских. Старик вторую звездочку мечтал получить. Каждый совхоз один дом финансировал. Кстати, твой Козлов строил. Байкин всех директоров собрал и говорит: отныне строить только так. Будете строить хуже — башку оторву. Самому чуть башку не оторвали за перерасход. Красиво, да толку-то. Коммунизм кончился. Кроме красоты ничего не осталось. Ни работы, ни света, ни смысла. Три дома уже пустые стоят. Делать нам здесь нечего. Мы в Зарослье поедем. Вот обрадуются обормоты.

В оглохшей от тишины лесной деревушке Зарослье даже собаки тявкали весело, приветливо помахивая хвостами. Истомленные покоем, обрадовались редкому поводу защитить родину от пришельцев.

— Как дела, Соха? Не сгорел еще от водки?

Косоглазый Соха застеснялся, улыбаясь. Был бы хвост, хвостом бы повилял. Выскочил он на мороз без верхней одежды и теперь приплясывал, растирая уши.

— Да какие наши дела.

— А ну-ка принеси из машины.

Увидев спиртное, Соха обрадовался гостю с новой силой. Был он худ, сутул и тщедушен. С трудом удерживая перед собой ящик красными руками с побелевшими костяшками, заковылял к дому.

— Постой, не спеши. — Соха, улыбаясь, вернулся. — А это тебе, — бросил Енко в ящик на горлышки приятно зазвеневших бутылок три пачки патронов.

— Вот за это спасибо, Мироныч. — И снова заспешил к крыльцу. Но щедрость Енко не имела границ.

— Куда бежишь? Не отнимут.

Соха вернулся. Енко положил в ящик четыре палки колбасы.

— А то знаю я ваше застолье: ведро водки и два соленых огурца. Так что зови загонщиков на халяву. Ну, что стоишь? Все. Беги, пока уши не отвалились.

И Соха побежал, трясясь хилым телом и поочередно прижимая уши к плечам. Едва не умерев от переохлаждения, он все так же улыбался. Долго же ему придется размораживать улыбку.

— Галчонок! — с порога позвал Енко хозяйку. — Подставляй подол. — И, перегружая в ее фартук водку из ящика, наставлял: — Это припрячь. А то накушаются до изумления, а утром лыжи задом наперед.

У жены Сохи была точно такая же улыбка. Видимо, одна на двоих. А может быть, и на все Зарослье общая. Люди в глухих местах отличаются особым суетливым радушием, не знающим границ. Енко хамил так, что в любом другом месте ему бы давно набили морду, но эти тихие люди млели от удовольствия. Таков уж местный этикет: гость не гвоздь, в стенку не вобьешь. Терпи, если ты хозяин.

Загонщики один за другим входили в дом, и каждого, как обухом по голове, Енко одаривал остротой. Мир не видел такого вселенского хама, но люди в фуфайках и полушубках с коричневыми от мороза лицами были сердечно рады ему, и каждая его реплика вызывала одобрительный хохот. Народ сбрасывал одежду на супружескую кровать, расчесывал растопыренными пальцами слежавшиеся под шапками волосы и в предвкушении выпивки оживленно обсуждал виды на завтрашнюю погоду.

Енко уселся на хозяйское место под галереей семейных фотографий и взял бразды застолья в свои руки.

— Всем по полному, — распорядился он, но себе и Руслану налил на треть из ОТДЕЛЬНОЙ бутылки.

— Э-э-э, — загудели с осуждением мужики, удивленные малостью порции.

Енко простер над столом руку, и все подняли граненые кубки на уровень сердца. Корявые крестьянские пальцы, держащие стаканы, глаза, в которых искрилось предчувствие праздника, улыбки детского ожидания на морщинистых лицах, чистая скатерть в честь гостей, добрые глаза хозяйки, стоящей в дверях с подносом крупно нарезанного хлеба, убогая обстановка избы — все вызывало у Руслана сострадание и неловкость. Они ввалились в отброшенное к средневековью, униженное нуждой сельцо для забавы. А на кладбище свадьбы не устраивают.

— Уговор: каждый следит за своим стаканом. За королевскую охоту, мужики! Не торопись, Иван, а то не догоним. Давайте выпьем за то, чтобы завтра не перестрелять друг друга. Запомните: зайчик маленький, беленький, ушки торчком, а я беленький, большой и без ушей. До дна.

Уговаривать никого не пришлось. Пили мужики, как работали, по-русски: все скопом, в охапку и за один раз. Так, чтобы пупы трещали. Лошадиная доза на голодный желудок мгновенно преобразила мир. Он стал уютнее, пушистее, теплее. Захрустел на зубах лук, заскрежетали о дно тарелок вилки. Все разом заговорили о заветном, почувствовав себя в кругу самых близких друзей. Задымили дешевыми папиросами.

Из-за сизого табачного облака с полатей, прикрыв ладошками веселые рты, за шумным застольем украдкой наблюдали два стеснительных ангела.

— А ты молодец, — склонившись к уху Руслана похвалил Енко, — уважаю людей с силой воли.

— В смысле?

— Молодец, что с дурью завязал. — Руслан проглотил непрожеванный ломтик колбасы и помрачнел лицом. — Да ты на своего пахана не обижайся. У всех по пьянке язык чужой.

Есть люди, которые улыбаются лишь для того, чтобы показать зубы.

Руслан молчал, переживая внезапную, как подножка, весть о предательстве отца. Сквозь взрывы хохота из другой галактики доносился шепот:

— Слушай, какое дело. Есть у меня человек. Очень интересуется этой дурью. Вот я и подумал, чем мотаться по деревням, обменивать коров на мешок сахара, может быть, рискнуть один раз? Да тут и риска никакого нет. — Руслан молчал. — Ты закусывай, закусывай. Твое дело — купить и привезти. Все. Само собой, не даром. За одним и Алма-Ату проведаешь. Славный городок. Отцу ничего говорить не надо. Пьющему человеку — на будущее — вообще доверять нельзя. Он после Чернобыля сильно пил. Радиацию из организма изгонял. Родине нужны герои — бабы рожают дураков, — и, неожиданно рассердившись, закончил с сарказмом: — Спасатель! Ты сначала себя спаси. У самого дом горит, а он чужой пожар тушит. Пусть каждый себя спасает, тогда и спасать никого не надо будет.

— Он был в Чернобыле? — не поверил Руслан.

— А ты не знал? — удивился Енко. — У-у, доброволец! Первым в военкомат прибежал. Без повестки. Прикрыл голым задом мирный атом. Таких героев и в дурдоме еще поискать. Уехал мужиком, вернулся евнухом.

Мужики, выжигая в рано состарившихся почерневших телах остатки души и памяти самопальной водкой и никотином дешевых сигарет, в тысячный раз пересказывали друг другу обиды и забавные случаи из бедной событиями жизни. Человек с ромбиком, свидетельствующим о среднетехническом образовании, отвернув свирепое лицо вбок, рванул старую гармошку. Бедный инструмент взвизгнул и застонал, не выдержав пытки. Громко клацали клавиши. Накатилась тяжелой хмельной волной и захлестнула избу угрюмая песня: на диком бреге Иртыша…

У людей, живущих в глуши, растворено в крови ощущение вечности. И это чувство гнетет, напоминает о бренности, временности жизни на земле, ввергает в безнадежную тоску. Мужики пели, как стонали, закрыв глаза и опустив головы. На потных висках и жилистых шеях вздувались вены. У них все было в прошлом. Руслан подумал: пройдет лет двадцать, и он тоже станет таким же человеком без надежды. Он жалел этих людей и одновременно злился на них, не понимая причины раздражения.

— Соха! — заорал Енко, перекрывая угрюмое веселье. — Козлы в урочище не заходили? Давно мы на козлов не охотились.

Лес спал. Кроны берез покрыты игольчатым, хрупким, едва слышно звенящим инеем. Местные называли его «кухтой». Шелестели лыжи, палки с утробным звуком пробивали наст. Этот чистый, прозрачный мир безмятежного покоя мог только присниться. И оттого, что это был не сон, мир казался еще невероятнее.

Охотники вышли к границе леса. Открылся безбрежный океан снега. Енко в белом маскхалате, перепоясанном патронташем, обшарил биноклем цепочку болотцев. Окруженные туманным кустарником, атоллами тянулись они в мглистый рассвет.

— Дай-ка, Соха, свою кривостволку Руслану. А сам — вспомни молодость, зайчиков погоняй.

— Да я и стрелять не умею, — спрятал руки за спину Руслан, смутившись.

— Стрелять и дурак умеет, — протянул ружье с прикладом, обмотанным медной проволокой, Соха. — Чего здесь уметь? Жми на курок — и все дела.

Наверное, и во сне этот человек улыбался.

— И маскхалат сними. В загоне он ни к чему. — Соха безропотно подчинился. Енко опустил бинокль. — Мы с Русланом сядем на целине за седьмым болотцем. Как только подойдем, начинайте. Маскхалат надень.

Два человека в белых одеждах отделились от серой стаи загонщиков. Отстегнув лыжи, они сели спиной к белой дюне сугроба. Солнце, взошедшее за их спинами, зажгло снег и иней на деревьях крупными новогодними искрами. Енко взял у Руслана старенькое ружье Сохи.

— Снимаешь с предохранителя. Совмещаешь прорезь со стволом и зайцем. Нажимаешь курок. Целься с упреждением. Твоя главная задача: загонщика не подстрелить. Рассредоточились.

Руслан взял ружье и отошел метров на двадцать в сторону. Слепящую солнечную тишину нарушил далекий дуплет. Проснувшиеся болотца застрочили сорочьими очередями.

— Куропаток у третьего болота подняли, — сказал Енко, глядя в бинокль.

Из-за кустов ракиты выбежала лиса и остановилась, подняв узкую мордочку. Обнюхав воздух, она круто повернулась и побежала по полю.

— Учуяла, зараза рыжая! — проводил ее взглядом Енко, опуская ружье. — Убежал воротник.

Белым комком страха прямо на них мчался заяц.

— Первый — мой, — сказал Енко и выстрелил, почти не целясь. Заяц подпрыгнул, но продолжал бежать. Он пронесся в трех метрах от Руслана, разбрызгивая вишни, но, не осилив сугроба, на пологом вираже оросил его полукругом крови и скатился вниз, жалобно вереща и загребая снег задними ногами.

Пока Руслан, мучимый состраданием, наблюдал его конвульсии, один за одним с долго затухающим эхом прогремели четыре выстрела.

— Подстрахуй, пока перезаряжу, — крикнул Енко.

Руслан поднял ружье. Снежное поле перед ним было испачкано пятнами крови. Слышались далекие крики загонщиков и деревянный перестук. Вдоль кустов зигзагами, шарахаясь из стороны в сторону, бежал заяц. Порой он останавливался, прислушиваясь к нарастающему шуму, и снова припускал. «Дурак, отверни в сторону». Но заяц боялся голой степи и жался к зарослям болотца. Руслан поймал его на мушку, но Енко опередил его. На снегу, медленно растекаясь, появилось еще одно пятно.

Белые, пушистые, они бежали и бежали к роковой черте и падали один за одним под дождем дроби. Енко стрелял из своей пятизарядки сосредоточенно, без азарта и лишних движений. Казалось, этому побоищу не будет конца, но, осыпав иней с куста, из зарослей вышел черный человек и, замахав руками, весело закричал:

— Не стреляй, Мироныч! Свои!

Загонщики разбрелись по полю, собирая убитых зайцев. Закурили, окружив окровавленный сугробик. Сдвинули шапки с мокрых лбов на затылки. Затравили охотничьи байки.

— Топтун, покажи свою задницу, — попросил, сплевывая табак с губ, гармонист с техническим образованием. И все, кроме Руслана и Енко, расхохотались, а Топтун, нахмурившись, предостерег:

— Не буди во мне человека, Поплавок!

— В прошлом году на косачей ходили, — проигнорировав угрозу, продолжал гармонист, сдерживая смех, как тошноту. — А с нами очкарик один был. Петька Жоров. Снайпер, мать его. С двух метров в корову не попадет. Ну, обмыли, как водится, трофеи. Вот Топтун и решил над ним подшутить. Выковырял из патрона дробь, заряжает ружье и говорит: «Спорим на бутылку: с десяти метров мне в задницу не попадешь». А Жоров такой человек — водкой не пои, а дай поспорить. Очки на носу поправил: «Становись!». Топтун нам подмигивает. Отсчитал десять метров и встал буквой «г». Сзади, беда такая, глаз нет. Что там, за спиной, делается — не видит. А Жоров ружье переломил, патрон вытаскивает. Мама родная! Картечь! Я же ему все седалище разворочу. Достает из патронташа «единичку» — и в ствол…

Договорить гармонисту не дали. Один Топтун не принимал участия в общем веселье. Мрачно косился по очереди на пустосмехов и с осуждением покачивал головой.

— До вечера булавкой дробь выковыривали! — перекричал хоровой хохот гармонист.

Один из загонщиков схватился за живот и, как подкошенный, сел на снег. Смеяться он не мог, а лишь икал и вытирал слезы.

— Хорошо поохотились, — сказал, улыбаясь, Соха, — мимо тебя, Мироныч, хрен проскочишь.

— Это что! — сказал Енко, зачерпнув горсть чистого снега, — вот три года назад под Двойниками была охота! Снег еще не выпал, а лед встал. Земля черная, твердая, как железо, а зайцы уже побелели. А там, кто знает, вдоль Бурли старички. Ну, и погнали их на меня. Двое по льду, двое по берегам, остальные — прямо через кусты. Такой треск стоял. Только зарылся в скирду — высыпают. Беленькие, пушистые — по черному полю. Веришь, нет — стволы красные стали. Чуть не расплавились. По пять с лишним штук на брата завалили, а одних загонщиков было пятнадцать человек.

Енко снегом стал оттирать капли крови с маскхалата.

— А я больше рыбалку люблю, — сказал, улыбаясь, Соха. — Рыба — она холодная. Поймаешь — ни крови, ни крика. А зайчика подстрелишь — кричит, как ребенок.

В ночь после охоты Руслану приснился шуршащий крысами подвал. Он перетягивает резиновым жгутом руку выше локтя и чувствует, как она немеет, тяжелеет, набухая кровью. Но рука эта не его. Он поднимает голову и видит Свету. Ржавый шприц протыкает голубую вену. Крысы слизывают кровь.

Руслан проснулся со страхом, знакомым людям, бросающим курить, когда в ночном кошмаре они нарушают запрет. Козлов стоял на коленях перед печкой, со скрежетом выгребая из поддувала золу. Зимой в серый час до восхода солнца деревенские дома полны сумрачной тоски и скуки, проникающих с морозных пространств через затянутые льдом проруби окон. В некоторых семьях проснувшемуся человеку желают доброго утра, оберегая от смертельной радиации предутреннего безвременья. Но Козлов не признавал этого обычая.

— Сегодня ночью Булат Мухамеджанов повесился, — бесстрастно проинформировал он о последних событиях мертвого города.

Пахло золой. Руслан прижал раскрытую ладонь к окну и держал, пока тепло руки не прожгло лед до стекла. Все, с кем близко сводит его судьба, плохо кончают.

С тех пор как Мэлс Мухамеджанов воскресил Козлова, дом целителя стал для Руслана библиотекой. Поначалу он лишь просматривал книги методом быстрого чтения, но со временем пришлось изучать разного рода системы оздоровления досконально, поскольку старик не только интересовался его мнением, но и горел желанием поспорить. В библиотеке Мэлса не было лишних книг. Он все любил. И каждую одевал в новый переплет. Особо ценные прятал в деревянные обложки, оббивая их жестью. Книги запирались на крючки, засовы и напоминали сундуки с кладом. Передавая их, целитель, заглядывая в глаза Руслана, умолял обращаться с ними осторожно и всякий раз обертывал пожелтевшей газетой. Возвращалась книга в той же газете. И были они столь аккуратны, что ее хрупкая плоть почти год обращалась между домами. Мухамеджанов признал в Руслане человека интеллигентного на том основании, что он не оставлял пометок, не загибал страницы и не переламывал варварски книги для удобства чтения. К тому же как человек, окончивший школу с языковым уклоном, в меру сил помогал целителю овладеть английским.

Всякий раз, проходя в кабинет нового друга, Руслан здоровался с Булатом, и никогда бородач не отвечал ему. Но однажды, когда они с целителем пытались беседовать по-английски, Руслан спиной почувствовал взгляд великого молчуна. Уходя, он по обыкновению попрощался с ним, и в ответ, к его удивлению, Булат кивнул головой. Руслан присел на краешек дивана и, коснувшись руки лежачего, спросил:

— Почему вы все время молчите?

Тот посмотрел на него долгим, отстраненным взглядом существа из другого мира и ответил тусклым голосом, лишенным живых интонаций:

— Говорить — значит обманывать.

— Почему? — удивился Руслан.

— Слова — ложь, — промолвил Булат, закрыл глаза и тяжело задышал, утомленный долгим разговором.

Надо ли было лезть в чужую душу, не разобравшись со своей? С этого дня Руслан заходил к Мухамеджановым столь часто, что свирепый волкодав перестал обращать на него внимание. Если при прощании Булат не отвечал ему, Руслан молча уходил, но если кивал, можно было поговорить. В таких случаях отец Булата, чтобы не потревожить своим присутствием тонкую паутинку общения, уходил на улицу и там дожидался Руслана. «Сегодня вы говорили шесть минут», — шептал он, провожая гостя до калитки.

Вскоре Руслану открылась тайна пятилетнего молчания Булата. События личной жизни и развал большого государства убедили его: слова пусты, слова лживы, они ничего не значат, и за ними ничего не стоит.

Если бы слова не были ложью, не было бы столько языков. Потому что каждая вещь, каждое явление должны называться только одним, ИСТИННЫМ словом. Все бы разговаривали на одном, истинном языке, и не было бы между людьми обмана и непонимания, потому что истинный язык передает смысл без искажений. Появление множества языков было странным, непонятным делом. Ведь все народы на Земле — дети одной африканской мамки. Разлад и обособление — вот начало нового народа. В мире столько наций и языков, сколько людей. Любая пара, отделившись, может дать начало новой нации и новому языку. Даже если люди договорятся и будут общаться на одном из мировых языков, все равно в мире будет столько языков, сколько людей, потому что одно слово, если оно не истинно, каждый понимает по-своему.

Вначале Руслан не понимал, что имел в виду Булат, протерший взглядом до дыр потолок, под единым языком. Эсперанто? Досада в утомленных пятилетним размышлением глазах была ему ответом. Это не единый, это еще один лживый, может быть, самый лживый из всех языков, потому что придуманный. Но ведь есть же такие компьютерные программы, что мгновенно переводят тексты с одного языка на другой? Когда одну ложь переводят на другую ложь, в словах все меньше и меньше истины. Никакого единого языка в компьютере нет.

Истинный язык, о котором пять лет размышлял Булат, не надо было придумывать. Он есть, он существует с самого зарождения жизни. Это язык единого Бога. Но ни один человек не знает его. Никто даже не подозревает о нем. В начале было Слово. Истинное слово. И истинность его была такова, что стоило его произнести и появлялось то, что оно обозначало. Когда люди заговорят на едином, истинном языке, они не смогут врать, предавать и воевать друг с другом. Они станут как Боги.

Негаснущие сумасшедшие искры несгибаемой веры в глазах Булата ужаснули Руслана. Пять лет онемевший пророк сверлил глазами потолок в поисках единого, изначального языка. Достаточно было найти лишь одно нелживое слово, равное истинному смыслу какого-то одного предмета, и мир, озарившись, в то же мгновение преобразился бы. Днями рассматривал он собственную ладонь, испещренную загадочной клинописью морщин, и перебирал в уме сочетания звуков, надеясь случайно открыть, как звучит «рука» на истинном языке. Пять лет он думал о всеобщем, первородном языке, понятном любому живому существу. На нем можно говорить со зверями, птицами, инопланетянами, с самим Богом. На этом языке разговаривали первородители. Но люди одной семьи, раздробившись на племена и погрязнув во лжи и пороках, забыли его. Они даже забыли о том, что истинный язык когда-то существовал. Но он вспомнит его.

Булат лежал на спине и пристально всматривался в собственную ладонь, пытаясь постичь божественный смысл материального мира. Каждый шорох в доме, каждый звук, доносящийся с улицы, воспринимался его воспаленным, гудевшим от чудовищного напряжения мозгом как катастрофа. Ложь была во всем. Настоящий, истинный мир был окутан ложным туманом слов. Тома лжи стояли на книжных полках. Ветер носил прах лживых слов.

Иногда во сне он говорил на истинном языке. И мир являлся ему таким, каким был на самом деле. Он просыпался, переполненный непереносимым счастьем, и все забывал. Отчаянно пытался вспомнить последнее, ускользающее в черный провал памяти слово на языке Бога, но не мог.

Однажды женщина, наблюдавшая за ним с потолка, устав от изнурительной игры в «кто кого переглядит», перестала улыбаться, часто заморгала и, потупив взгляд, спросила: «Ты тот, кто хочет говорить на языке Бога? Но почему ты думаешь, что Бог говорит с помощью звуков, которые научился извлекать из своей гортани человек? На свете есть многое другое, кроме человеческого косноязычия, в чем можно выразить истинные слова». Мысль эта опустошила и ужаснула его. Если она права, ему никогда не найти истинного языка, никогда никому не спасти мир от лжи. Проснувшись, он долго смотрел на женское лицо, в котором за печальной насмешкой скрывались сострадание и скорбь мира. Она тоже знала о существовании забытого языка, но она знала больше: Бог не хотел, чтобы люди говорили на его языке. Истинный язык откроет человеку все тайны: и смысл жизни, и смысл смерти, и путь бессмертия. Каждый будет жить по правде. Каждый станет Богом. Но зачем Земле шесть миллиардов Богов?

Ему никогда не вспомнить истинный язык. А если так, зачем жить?

Вошел отец и сказал:

— Дышать нечем. Давай откроем форточку.

Булат любил тишину и не терпел уличных шумов. Но в открывшуюся дыру вместе с ветром влетели в комнату далекие, едва слышные звуки фортепиано. Они были так нежны, так чисты, что Булат заплакал. Он понял, почему так волнует его эта музыка. Она приближалась к языку Бога.

Он поднялся и, шаркая, придерживая руками брюки, вышел за калитку. Впервые за пять лет. Как охотничий пес по струе запаха, шел он на тихие звуки единого, понятного всем языка мимо редких прохожих. Они вздрагивали, увидев его, и долго смотрели вслед. Но он ничего и никого не видел, весь обратившись в слух.

Когда музыка смолкла, Булат остановился и огляделся. Со всех сторон его окружали развалины многоэтажных домов. В пустых проемах черных, как тоска, окон гудел ветер. Сквозь холмы обрушившегося кирпича и бетона прорастали искалеченные деревья. Дома без смысла, деревья без смысла. В проемах домов спешили куда-то унылые люди, обреченные на вечную ложь. Пустой мир, в котором нет души и нет истины. Его тело было изнурено долгим путешествием, а душа опустошена. Он опустился на пень, оставшийся от спиленной березы, и в миг, когда глаза застлали слезы отчаянья, УВИДЕЛ истинное слово. Оно было похоже на призрачную оболочку души, готовой наполниться весомой материальностью. Стоило произнести это слово — и мертвый город оживет, зазвучит человеческой радостью и печалью, плачем и смехом, лаем и звоном. Он и секунды не сомневался, что именно так все и произойдет…

Пророк повесился на собачьей цепи в дощатом туалете, сколоченном из горбыля, так и не поведав миру о своем откровении, поскольку понял, что истинный язык ему не откроется, а говорить на мертвом языке мертвого города он не хотел.

За оградой из труб и колес поливальных агрегатов стоит в безмолвии восточный город из «Тысячи и одной ночи». Впервые увидевшие его рядом с трущобами Степноморска, убогими деревеньками и аулами недоумевают: отчего людям, прожившим нелегкую жизнь в скудном достатке и некрасивых домах, после их смерти, продав последнюю лошадь, родственники строят великолепные дворцы? Вопрошающие не верят в вечную жизнь и думают, что было бы правильнее использовать деньги, потраченные на посмертные мавзолеи, для строительства гаражей и особняков. Может быть, может быть… Но как расстаться смертному человеку с последней надеждой на вечную жизнь? Неужели он родился и жил ради этой трещины в плотине, этой дыры на месте Медвежьей сопки, развалин мертвого города?

Среди мавзолеев вечного города затерялась скромная могила человека, о тихой жизни и великом лежании которого мало кто слышал. Лишь два-три человека знают о его поисках истинного языка, но не могут решить: был ли он сумасшедшим или гениальным провидцем. Мало кто верит в вечную жизнь, но кто о ней не мечтает. Там, в раю, наверное, все души говорят на едином языке, сотворившем мир. Неужели и там что-то их разъединяет?

Смерть недоверчивого человека, открывшего ему свою сокровенную тайну, ввергла Руслана в тяжелую тоску. Он снова смотрел на мир глазами бездомной собаки. Мир был сер и пах серой крысой. Жизнь казалась организованным бредом, где люди без устали занимались производством дорожной пыли. Все, что оставляет после себя человек, рано или поздно превращается в пыль. Каким бы бесконечно большим ни казался человеку мир, всегда найдется точка обзора, откуда его просто не существует. Мы живем в нуле. Сама вечность прячется в нуле. Никто больше не строит ковчег, потому что плыть некуда.

Это была мрачная философия мертвого города, особенно безысходная оттого, что Руслан не мог поделиться этими мыслями с Козловым. Просто потому, что перестал разговаривать с ним.

К счастью, время от времени природа сходила с ума, начинался буран. В метельные дни Руслан без цели бродил по мертвому городу. Снежный ветер перемешивал привычную скуку, превращая развалины домов, обрубки деревьев и остатки оград в расплывчатые видения. Редкие прохожие, снежные люди, внезапно возникали из белого и навсегда пропадали в белом. В один из метельных вечеров сумасшедший ветер загнал Руслана в «Графские развалины», и Енко возобновил разговор, начавшийся в накуренной избе лесной деревушки.

А почему бы и не съездить? Посмотреть на маму, отчима, старого кота Фильку.

«А если я ЭТОГО не найду?» — «А ты постарайся». — «Постарайся… Не китайские тряпки на барахолке купить». — «Ну, в крайнем случае тряпки и привезешь».

Вот и хорошо, привезу ему две сумки барахла. Но сопутственно этим размышлениям и, как ему казалось, безотносительно к предстоящей поездке Руслан думал: хорошо бы заработать денег. Сразу и много, чтобы построить дом отцу, чтобы хватило на учебу. В развалинах мертвого города жил Соблазн, лохматое существо, тоскливо воющее по ночам. Его гнусавый вкрадчивый голос искусителя вплетался в завораживающий скулеж вьюги, в треск горящих в печи поленьев, проникал в сны. Что ты делаешь в этой дыре среди стариков, у которых ничего впереди, кроме кладбища, не осталось? Эта маленькая планета не принадлежит никому. Но кто-то живет в мертвом городе, где мороз по ночам разрывает стволы деревьев, а кто-то летит в Париж, чтобы заказать костюм на один вечер. Никто не вытащит тебя из этого захолустья. Так устроена эта проклятая жизнь. Пойди и возьми то, что тебе нужно. Ты не лучше и не хуже других. Просто надо иметь смелость отнять у других то, что не принадлежит никому. Посмотри на собак, разрывающих тушу, и ты поймешь, по каким законам устроено человеческое общество. Разница лишь в том, что претензии голодного пса ограничены объемом его желудка.

Впервые увидел Руслан родной город глазами человека из провинции. Знакомая улица после развалин Степноморска удивила никчемной роскошью рекламных щитов, горящими разноцветьем вывесками на латинице, мерцанием светящихся гирлянд на деревьях, плотным стадом иномарок с непроницаемыми стеклами. Он попал в другую страну, благополучную и чужую. Этот город был лишен привычных запахов, привычного настроения. Горожане, разговаривающие по мобильным телефонам, сидящие в кафе и выходящие из иномарок, выглядели иностранцами. Он был изгнан отсюда всего год тому назад, но в городе жил уже совсем другой народ. Впрочем, обвинять город в замкнутости и надменности было несправедливо. Таким же обособленным государством жили Степноморск и, вероятно, другие населенные пункты. Но и это была не вся правда. Каждый человек был отдельной страной, объединенной с другими людьми лишь взаимным недоверием.

Капитализм густо прорастал первыми этажами, пластик и ложный мрамор обвивали старые здания, словно тропические лианы — знакомые тополя. Светились изнутри бутики и кафе, полыхали фейерверками казино. Эти светящиеся ниши под темной тяжестью старых зданий, казалось, были лишены несущих стен и оставляли впечатление опасной хрупкости. Тряхнет посильнее — и верхние этажи обрушатся на искрящееся изящество витрин. Новые здания вклинивались в знакомые улицы. Казалось, они были перенесены из благополучной Европы. Но, приглядевшись, Руслан узнавал знакомые с детства дома. Они просто были одеты в чужие одежды. Город напоминал попугая.

Дома и люди изменились, но деревья остались самими собой. Им все равно, при каком обществе расти. Было бы достаточно влаги.

И только темные громады производственных корпусов тронуты проказой запустения. Сквозь них просвечивались пустоглазые развалины мертвого города. Становилось тревожно и печально от мысли, что этот красивый и уже немножко чужой город — лишь оазис в нищей пустыне.

Давно не ездил Руслан в городском транспорте и нельзя сказать, чтобы очень соскучился по нему. Он втиснулся в тестообразную массу пассажиров. Если самых воспитанных граждан самой цивилизованной страны впихнуть в замкнутое душное пространство, мало что останется от их знаменитой толерантности. Даже в святом просыпается зверь.

— Э, мужики, что за дела! На бутылку нашли, а на билеты денег нет? Выходите!

— Бу-бу-бу…

— Давайте, мужики, выходите. Миша, останови автобус…

Руслан стоял на нижней ступени, придавленный к скользким от человеческого пота поручням, пытаясь вырвать защемленную дверьми сумку. В спину пихнули, вытолкав во встречный поток. И закрутился он в человеческих яростных волнах, как коряга в горной реке. Когда на очередной остановке из автобуса выскочило несколько парней с подлыми манерами, у Руслана беспричинно испортилось настроение. Он не знал, что случилось, но чувствовал — произошло нечто непоправимое. Интуитивно хлопнул ладонью по куртке. Кошелька не было.

— Остановите! — закричал он.

Но в общем гвалте нескольких одновременно разгорающихся ссор его не сразу услышали. Когда же наконец он выбрался из железного чрева, было поздно. Кошелек с енковскими деньгами пропал.

— Что же ты не позвонил? — спросила мама, пристально вглядываясь в его лицо, пытаясь обнаружить следы порока. — Ничего не случилось? — Страх и радость были перемешаны в ее глазах и голосе.

— Ну что ты на пороге к человеку пристаешь? Дай ему раздеться, — пожурил ее отчим, поднимая очки на лоб.

Запел звонок, и мама схватилась за сердце.

— Кто там? — спросила она с радушным опасением.

В этой нервной женщине всегда боролось несколько чувств одновременно.

— По объявлению, — пробасили за дверью, — вы стенку продаете?

Вошли маленький робкий мужчина и полная решительная женщина на полголовы выше своего спутника.

— Здравствуйте. Мы не вовремя? — сказала она, холодно посмотрев на Руслана. Бас принадлежал именно ей.

— Проходите, не разувайтесь, — пригласил пару отчим и улыбнулся. Он всем улыбался одинаково. И Руслану, и незнакомым людям.

Женщина, стуча каблуками, прошла за мамой в зал. Отчим, дождавшись, пока стеснительный мужчина разуется, последовал за ним. Оставшись в коридоре один, Руслан повесил куртку поверх маминого пальто, снял ботинки и мрачно посмотрел на палец, выглядывающий из старого носка. В зале захлопали дверцы шкафов.

— Сколько ей лет? — сурово пробасила женщина.

— Десять, — ответила мама, как бы извиняясь за почтенный возраст стенки, — но она все еще как новая. Днем у нас эта половина окна всегда зашторена, на нее ни разу солнечный луч не попадал.

— Я ее сам собирал, — добавил отчим, — ни у одного шурупа резьба не сорвана. Жена ее раз в неделю полирует. Она у нас как член семьи. Вот, кстати, инструкция по сборке, паспорт.

— Жалко продавать, — подтвердила мама, — если бы не обстоятельства, мы бы ее ни за какие деньги не продали.

По ее голосу было ясно: действительно жалко. Дверцы захлопали с новой силой.

Руслан, не обнаружив в привычном месте тапочек, прошел босиком в свою комнату. Все в ней оставалось на своих местах, но комната казалась чужой. Книги на полке составлены в шеренгу по росту, как солдаты в строю. Его недавние рок-кумиры напоминали портреты государственных деятелей. Крышка стола отсвечивает чистотой операционной. Больничной стерильностью веет от покрывала без складок. По подоконнику стучит непривычная для северного уха зимняя капель, и, вторя ей, за стенкой глухо строчит швейная машинка. На процессоре компьютера лежит кот Филька и смотрит на него с большим подозрением. Забыл хозяина комнаты. А может быть, наоборот, вспомнил, как тот, забавляясь, пускал ему дым в нос. Теперь он был здесь хозяином и смотрел на бывшего владельца как на чужака.

— Не узнаешь? — спросил его Руслан.

Кот спрыгнул на пол и, полный достоинства, вышел вон от греха подальше. Должно быть, вспомнил.

С грустью подумал Руслан, что вырос из этой комнаты. Дело не в том, что не узнал себя. Дело в том, что в его теле был уже совсем другой человек. До мертвого города он жил как бы понарошку. Несерьезно. Как живет избалованный Филька, не знающий жизни бездомных котов, или золотая рыбка, рожденная в аквариуме.

Покупатели ушли подумать над ценой, но пришла сумасшедшая тетя Зульфия. Вытащила из полиэтиленовой сумки порезанную на ленточки материю и сказала важно:

— Мне нужно четыреста рублей.

— Ты только что получила пенсию, — рассердилась мама за порезанную блузку.

— Мне надо.

— Опять, поди, бусы купила?

— Нет, я две шляпки купила.

— Зачем тебе две шляпки? У тебя две головы, что ли?

— Мне надо к сезону.

— К какому сезону, горе мое?

Тетя Зульфия была уже старухой, но вела себя и одевалась, как девушка. До шестнадцати лет она была нормальна и ослепительно красива. Потом случилась несчастная любовь, рождение и смерть ребенка, смерть матери и — сумасшествие. Жила она одна в старой квартире и целыми днями шила из старых маминых вещей свадебные наряды. Сошьет и разрежет на аккуратные ленточки.

Руслан пошел на кухню. Кастрированный кот Филька сидел на подоконнике и внимательно смотрел за снующими внизу машинами. Подоконник был его дачей. Здесь стояли банки с зеленым овсом, который он время от времени ел. При этом морда его делалась совершенно звериной. На старый ясень шумной ватагой прилетали воробьи и дразнили Фильку. Услышав их чириканье, кот начинал дрожать. Он издавал странные птичьи звуки. Далекие дикие предки его были лесными охотниками и, видимо, подманивали таким образом добычу. Руслан встал рядом, созерцая знакомую улицу. Кот посмотрел на него серьезным взглядом умудренного жизнью существа, ожидая от Руслана какой-нибудь недостойной Филькиного возраста глупости, обнюхал, сказал на своем кошачьем языке: «Не лезь ко мне», — и снова уставился в окно. Отчим любил Фильку как личность, и его очень обижало мнение соседа, знатока кошачьих родословных: «Ты где его подобрал? У мусорного бака? Уж если заводить животное, то породистое». — «Не люблю я этих породистых уродов, — фыркал отчим и продолжал задушевно: — Другое дело Филька. Посмотри: простое русское лицо».

Подошел отчим. Погладил кота и обнял Руслана за плечи. Кот замер, уставившись в потолок. Отчим так же пристально посмотрел туда же и сказал:

— Что-то они видят, чего мы не видим.

— А когда успели новый дом построить? — спросил Руслан.

— Где? — не понял отчим. — Ах, это. Ты что, не узнал? Это же НИИ. Сейчас банк. Странно: для чего нищей стране столько банков?

— Для банкиров.

— Я вот иногда смотрю на этот банк и думаю: а может быть, не надо было все ломать? Ты помнишь, каким серым был НИИ? Что они сделали? Поставили красивую ограду, замостили плиткой тротуар, заменили кровлю, окна и покрасили здание — колонны белые, стены салатные. И все. Архитектура та же. А здание совершенно другое. Вот это я понимаю — перестройка. А мы? Камня на камне не оставили там, где нужно было всего лишь кое-что заменить, а кое-что перекрасить. — Глаза отчима были полны унизительной, скучной тревоги пожилого человека, страшащегося жить в потерявшем равновесие мире. Он вздохнул и сказал совсем о другом: — Легко строить построенный дом, не заботясь о тех, кто в нем жил и кто его строил. Выгнать всех к черту и заменить вывеску. Это просто. Головой думать сложнее. Идем, посмотрим десять минут ужасов. Кто сколько наворовал, кого убили…

Как и каждый человек его возраста, болезненно переживший шизофренический бред распада страны, он с некоторой брезгливостью относился к газетам и телевизору. Но кто-то должен был нести тяжкий крест здравомыслия во времена повального сумасшествия. Новости уже прошли. Отчим защелкал пультом. По всем каналам шла реклама. С экрана застонала поп-звезда. Гримаса сострадания исказила лицо отчима:

— Да, действительно — быть знаменитым некрасиво. Ни голоса, ни мелодии, ни слуха. Ничего, кроме известности. Купи время — и читай таблицу умножения. — Он переключил канал, с минуту послушал лысого человека с блудливыми очами неверного мужа и выключил телевизор, пожаловавшись: — Как она надоела, эта болтология. Пойдем завтра в горы, в наш вагончик. Послушаем лучше, как никому не известные старички-профессора под гитару «Милую мою» поют.

— В такой день веришь, что Бог есть, — сказал отчим и вдохнул воздух, словно выпил стакан французского вина. — Гора — великий учитель. Тот, кто поднимался на вершину, знает, как жить, как работать, как добиваться успеха. Ты знаешь правило четырех «П»? Постоянство, последовательность, постепенность, правильность…

Снежное сияние и усыпляющий воздух высоты не позволяли говорить о низменном, но Руслан все-таки решился.

— Мне нужны деньги. Взаймы.

— И много? — спросил с некоторым разочарованием отчим. Руслан назвал сумму. Отчим снял очки и надолго замолчал, тщательно протирая стекла белой шапочкой. — Понимаешь, мы с мамой думаем сменить гражданство. Другими словами, решается вопрос о нашем переезде в другую страну. В дальнее зарубежье… — Сосредоточенно подбирая слова, он говорил о визах, визитах в посольство, бюрократизме и мздоимстве чиновников и все не мог подступиться к главному. — Ты знаешь, мы небогатые люди, а чтобы обосноваться на новом месте, понадобятся деньги. И деньги немалые. А их у нас, можно сказать, нет.

— Понимаю, — холодно прервал его Руслан, считая разговор оконченным.

Но отчим уже не мог остановиться.

— Мы вынуждены продать нашу трехкомнатную квартиру. Для тебя мы решили купить однокомнатную. Где-нибудь в микрорайоне. По-моему, это будет правильно…

— Да, конечно. Три разделить на три будет один. Правильно, — согласился Руслан. Обиделся он не столько на отчима, сколько на мать, посчитавшую нужным сделать тайну из переезда. — А Фильку вы с собой берете?

— Фильку? — смутился отчим. — Ну, мы не завтра уезжаем.

Он стал делать много лишних движений. Поднял на лоб очки. Снова опустил. Проверил крепления. Расстегнул и застегнул комбинезон. Никогда Руслан не видел его таким суетливым. Оказывается, все это время он обдумывал судьбу кота.

— Фильку возьмет к себе Геннадьевна. Недавно ее кошку съели бомжи.

— Значит, Филька не будет менять гражданство, — глубокомысленно уточнил Руслан, оставшись равнодушным к трагической судьбе соседской кошки. Отчим промолчал. Руслану тоже следовало бы замолчать. Но обида выворачивала его наизнанку. И он сказал то, чего не надо было говорить: — Ты скажи мамке — пусть не прячет от меня золото. Я на самом деле больше не колюсь. И квартира мне не нужна.

— Это вопрос решенный, — побледнел отчим, — мы не можем оставить тебя без угла. А там уже твое дело, как распорядиться квартирой и собой. И вызов пришлем. Обязательно. Устроимся на новом месте и пришлем. Что касается золота. Обручальное кольцо и бабушкину цепочку, если помнишь, ты обменял на наркотики. Все остальные золотые запасы ушли на твое лечение в Бишкеке. Извини, я не хотел тебе напоминать об этом.

Руслан словно из-под горячего душа попал под холодный и снова под горячий. Так быстро обида сменилась стыдом и снова обидой.

— Что — любуетесь?

Щелкнул отбойник, и, неслышный за ровным шелестом троса, на своей монолыже нарисовался безногий горнолыжник. Подпершись палкой, он спрятал бугель в кожаную кобуру. Это был виртуоз равновесия.

— Я тоже хоть раз за день, но поднимусь в небо. Умиротворяет. Да, постарели ребята: давно не топчут вторую трассу. Жалко: отберут у нас эту красоту. Ниже по ущелью уже отель начали строить. Дорогу шлагбаумом перегородили. Скоро придут к вагончику, вежливо постучатся и скажут сразу на трех языках фразу из трех слов: «Гет на хрен, комрады!». Что возразишь? Прав тот, у кого больше денег. А на Чимбулаке много не накатаешься. Кто ж за один раз полпенсии отдаст? — сказавши это, он оттолкнулся лыжными палками и ринулся вниз — полчеловека на узком седле, соединенном с лыжей короткой ножкой. Он катился по прямой, слегка откинувшись назад и задрав обрубки ног и нос лыжи, оставляя в пухлом снегу глубокую борозду. Склон был крут и Руслану, стоящему на двух лыжах, было страшно смотреть вниз, а этот, безногий, летел и орал от восторга. Жутко было представить, что случится, если он упадет, намертво привязанный к лыже. Лыжник просквозил сквозь ельник и исчез в ущелье. Словно сорвался в пропасть. Его долго не было. Наконец крошечным муравьем он вылетел на противосклон и остановился, подняв облако снежной пыли. Руслан видел, что он машет им рукой, но палки в его руке уже не мог разглядеть.

— Покатили? — спросил отчим.

Катился он красиво. Туловище оставалось неподвижным, а ноги выписывали виражи, словно в невесомости — легко, без усилий. Что он будет делать там, в каменистой пустыне исторической родины без этих гор, где даже атеист верит в Бога. Этого человека с печальными глазами инициативного неудачника он считал своим отцом до тех пор, пока не узнал о Козлове. Свою жизнь отчим посвятил бабочкам. Хрупким созданиям, подвергающимся невероятным метаморфозам. Странное занятие для мужчины. Однажды эти эфемерные создания едва не подняли его на ярких чешуйчатых крылышках к вершинам мировой славы. Он обнаружил бабочку, гусеница которой способна была уничтожать индийскую коноплю. Случилось это во времена, когда «Плаха» потрясла общественность, поведав о зловещем растении Чуйской долины. Ученому, предложившему биологический метод борьбы с надвигающимся злом наркомании, выделили сотрудников и деньги. Он был в полушаге от славы. Потребовалось три полевых сезона, пока не подтвердилось общее правило: никто из живых существ, исключая человека, не рубит сук, на котором сидит. Жизненный цикл убийцы конопли был так мудро устроен, что, став бабочкой, она с лихвой восполняла урон. На опытных участках зловредное растение становилось лишь гуще. Заботясь о будущих поколениях, бабочки выступали в роли неутомимых сеятелей и в короткий срок удваивали плантации конопли. Исследования были свернуты, засекречены и все силы брошены на уничтожение бабочки. Увы, сделать это было непросто. В конечном счете, отчим прославил свое имя. Но это была не та слава, за которую дают звания и премии.

Руслан катился параллельно следу монолыжи в яростном кураже идущего на таран, мрачно презирая себя и опасность. Этот сумасшедший склон действовал как обезболивающее. Чем головокружительнее и круче спуск, тем спокойнее на душе. Встречным ветром из головы выдуло все неприятности — и деньги, пропавшие в автобусе, и смерть Булата, и отъезд за границу близких людей, смертельно уставших от него. Он твердо решил не посвящать их в свои неприятности.

Два крошечных человечка, поджидавшие его внизу, стремительно увеличивались в размерах. Отчим и безногий горнолыжник выбросили навстречу ему руки. Осыпав их снежной пылью, Руслан, опьяненный спуском, впечатал по очереди свою ладонь в ладони людей, только что испытавших такое же божественное наслаждение, как и он.

Вечером из сумрака верхней полки Руслан смотрел вниз на частично седых, а частично лысых обитателей вагончика, сидящих вокруг свечи, слушал их разговоры и недоумевал: если время, в котором жили эти старики, было таким ужасным, откуда же появилось столько хороших людей? Горнолыжники, показавшиеся при первой встрече старыми и занудными, стремительно молодели по мере того, как он узнавал их. Нет, пролысины не зарастают, морщины не разглаживаются. Но сквозь грубую оболочку начинает просвечивать душа человека. А душа, если она есть, навсегда остается ребенком. Безногий лыжник взял гитару, и тотчас же на табурет из темноты прыгнул беспородный пожилой пес Чарли. Он обожал бардовские песни и считал своим долгом подпевать в особо задушевных местах. Это был мудрый пес, знающий, как отдает честь пьяный прапорщик. Чарли любил горные лыжи. Достаточно было посмотреть на его счастливую морду, выглядывающую из рюкзака хозяина, скользящего вниз по склону.

Как странно устроена человеческая память. Он не помнил, когда слышал эти старые песни и слышал ли их вообще, он просто знал слова. И они волновали его.

Ночью его разбудил неутомимый грызун, обитавший в полостях стен вагончика. Руслан вышел на воздух. Золотое сияние полной луны так ярко освещало ущелье, что можно было кататься на лыжах. Снег слепил глаза. Интересно, как выглядит заснеженная Земля с Луны? Наверное, так же, как и миллионы лет назад. Невидимая в высоких елях, шумела река. В светящемся небе парил Лавинный пик. Было так чисто, хрустально, волшебно, что Руслана не удивило бы появление на заснеженной крыше вагончика горнолыжников Серебряного Копытца. Так вещественна и притягательна была эта несовместимая с человеческой жизнью красота, зрелище для божества, что Руслан едва удержался от желания разбудить спящих.

Мир был прекрасен. И все, что было связано с этим миром, прекрасно: заслуженные и незаслуженные обиды, боль в травмированной ноге, тоска похорон, чувство вины, обреченности, отчаянья, безысходности и ненужности, сожаление о напрасно потраченном времени, стыд, раскаяние — все эти страдания казались Руслану лишь невидимыми сторонами невыразимо печального счастья.

Мать и отчим говорили что-то, но он плохо слышал их. Все его внимание было поглощено щенком бойцовой породы. Муж и жена стояли на перроне чуть порознь, а песик разрывался между ними. Он подбегал к мужчине, тот брал его на руки, и песик, крутя хвостом, как пропеллером, и облизывая хозяина, на мгновение успокаивался. Но вскоре, обнаружив отсутствие другого родного существа, начинал скулить и проситься на землю. Мужчина отпускал его, и, лавируя между людских ног, он мчался к хозяйке.

— Мамина рабенка, — коверкая слова, поощряла его женщина и, присев на корточки, целовала во влажный нос. Так повторялось бесконечное число раз. И Руслану захотелось подойти к мужчине и хорошенько врезать по шее.

Щенка везли в южный город. Продать человеку, живущему собачьими боями.

Известие об украденных деньгах крайне раздосадовало Енко.

— Говорил же тебе: застегни карман булавкой. Вот, блин, козловская порода. Что же ты едалом-то щелкал? — бушевал он.

Долго расстраивался, сверля недоверчивым взглядом Руслана, до синяков в отчаянии исхлестал себе ляжки. В конце концов, разрядив душу жуткими оскорблениями в адрес ни в чем не повинного Бога, в глубокой печали принялся ломать себе пальцы. Суставы трещали, как сухой хворост.

— Что будем делать? Деньги немалые, — сурово спросил он.

— Верну, — буркнул Руслан, потрясенный неутешным горем партнера.

— Вернешь. Куда денешься.

Разговор шел в баре «У графских развалин» под презрительно убийственным взглядом Фаины. Енко посмотрел на нее глазами обманутого мужа и головой показал на дверь. Фаина извлекла из-под стойки овчинный полушубок, с треском и искрами облачилась и с достоинством вышла вон.

— Ты историю Рима хорошо знаешь? — спросил Енко. Руслан пожал плечами, не находя нужным отвечать на отвлеченные вопросы. — Человек, которому ты не вернул долг, имеет полное право сделать тебя своим рабом. Справедливо? — Руслан снова пожал плечами. — Ладно. У нас не Рим. У нас хуже. Отработаешь. Слушай сюда. Такая у меня мечта: взять в аренду Линевое. Напряги извилину: что в этом озере самое ценное?

— Рыба?

— Рыба сегодня есть, завтра подо льдом задохнулась. Самое ценное — ряска. Ты видел, сколько там ряски? На лодке грести замучаешься. Мысль понял?

— Уток разводить?

— Утки — тьфу. И мороки много. Свиньи тоже ряску любят. Огороди Линевое колючей проволокой, загони свиней — никаких проблем. Пусть жрут ряску и размножаются. Весной запустил, осенью забил. Никаких затрат, одна прибыль!

— Они же там все перетопчут.

— Свинья — не человек, все не перетопчет. Проблема в другом: как свиней от людей уберечь. Вот ты за ними и присмотришь. Два-три сезона отработаешь — и мы в расчете. Зарплату, считай, уже получил.

Рыть могилу — занятие у самой границы вечности. Но печальная эта работа у человека, не лишенного души, вызывает умиротворение.

Козлов, стоя у края последнего жилища своей первой учительницы, не мигая, смотрел в спину Руслана, с мрачным ожесточением вышвыривавшего наверх землю.

— Ты будто погреб копаешь, — сказал Козлов с укором, — отдохни.

Руслан зло посмотрел на него через плечо. Комья глины разлетелись с силой взрыва, рассыпавшись у ног Козлова. Он отступил. В порывистых движениях Руслана чувствовалась ярость. С человеком что-то происходило. Но не в обычае Козлова лезть в душу без спроса. Молчит. Время придет — скажет.

— Хватит. До воды дороешь. Подай черенок, я тебя вытащу.

Самому из могилы вылезти трудно. Но если человек хочет, пусть попробует выкарабкаться. Дождавшись, Козлов спрыгнул вниз подровнять дно и стены могилы.

— Зачем ты рассказал Енко, что я наркоман? Сказать, что я о тебе думаю?

— Да мне все равно, что ты обо мне думаешь. Важно, что я о себе думаю. — Некоторое время они с обидой смотрели друг на друга. — Что случилось? — жестко спросил Козлов.

Выслушав Руслана, он долго молчал, уставившись в иссеченную лезвием лопаты стену могилы. Взгляд его был страшен.

— Это хорошо, что у тебя деньги украли, — наконец сказал он, — значит, Бог есть. Деньги — ерунда. Деньги мы этой паскуде вернем.

— Где мы их найдем? — потупился Руслан.

— Займем, — усмехнулся Козлов.

— У кого?

— Есть такой человек.

По тону, каким Козлов произнес эти слова, можно было понять, что человек, у которого он собирался занять деньги, был последней дрянью.

Весь вечер Козлов тщательно стругал ножом палку, оббивал молотком острые края банки из-под тушенки. Выдернул из стены гвоздь и, насвистывая, выпрямил его на березовом полене. Зажал палку между колен, примерил банку. Пробил гвоздем дно и, приставив к шляпке зубило, вколотил до основания. Запихнул в банку бересту, пожеванную велосипедную камеру и остался доволен своей работой.

Особняк Енко стоял через дорогу от мертвого города. Стены выложены белым огнеупорным кирпичом с узорами из красного. Дом и дворовые постройки — два гаража, сеновал, мастерская, баня, сараи — врезались в березняк. Этот лес вместе с небольшим озерцом входил в приусадебный участок и был окружен оградой из штакетника. Здесь енковская пацанва собирала грибы и дикую вишню. В озерце водились караси.

Редкий прохожий непременно останавливался и задирал голову, озадаченный странным дымом, клубящимся из печной трубы особняка. Уголь не уголь, дрова не дрова? Голову сломай, а не угадаешь. Третий год в печи енковского дома жарко горела районная библиотека. Пока жалкие остатки степноморской интеллигенции, пережившей ледниковый период, горячо обсуждали пути спасения тысячетомных запасов мудрости и удивлялись, как такое вообще могло произойти в самой читающей стране, практичный Енко в несколько рейсов на своем грузовике вывез книги и сложил их в поленницы по всем гаражам и сараям. Библиотека в вымершем городе была большая. Книг, пожалуй, хватит еще на несколько зим.

Солнечным, пушистым от инея утром к особняку подошел Козлов и некоторое время смотрел, как с легким шуршанием, распадаясь на тьму букв и перемешиваясь в общий дым, клубились над трубой философские трактаты, стихи и проза, прозрения и заблуждения человечества.

— Васька, отец дома? — окликнул он мальчишку, игравшего во дворе в хоккей с собакой.

Юный пес, гремя цепью, азартно гонялся за шайбой, пытаясь схватить ее зубами. Но проворная клюшка всякий раз уводила ее из-под носа. Это заводило и расстраивало азартного пса. Он рычал на шайбу и лаял с обидой на Ваську.

— Дома. Пельмени ест, — ответил Васька, не отвлекаясь от игры.

— Позови. Скажи: машину угоняют.

Васька побежал в дом. Пес схватил шайбу и, не выпуская из зубов, зарычал на Козлова. Дверь не успела закрыться за Васькой, как тут же с треском распахнулась, и на крыльцо, жуя пельмень, выскочил Енко с поленом в руке.

— Что за шутки? — спросил он с полным ртом и отбросил полено.

— Здорово, — сказал Козлов и поджег факел.

Из бака грузовика свисала смоченная бензином ветошь. Енко выплюнул пельмень. Пес выплюнул шайбу, подбежал и, чавкнув, проглотил недожеванное хозяином. Васька подобрал шайбу и вбросил ее в игру.

— Сколько тебе Руслан должен? — спросил Козлов.

— Отойди от машины! — взревел Енко и побежал к калитке, но споткнулся о клюшку и рухнул, перепугав Ваську и пса. Двор огласился проклятьями и лаем. С ближайшей березы, серебрясь, осыпался иней.

Поднялся Енко и, растирая на ходу колено, заковылял к ограде. Козлов протянул факел в сторону бака. Енко остановился, гримасничая и дрыгая ногой.

— Чего тебе надо? — спросил он, застонав.

— Сколько стоит твоя колымага?

Енко, прищурившись, посмотрел на факел и сказал мрачно:

— Чего ты хочешь?

— Хочу подарить тебе эту машину, — задушевно ответил Козлов. — А еще я не буду ломать тебе ребра за то, что ты пацана с понталыку сбиваешь, наркоторговец хренов. У тебя сколько всего ребер? Вот и подсчитай — медицина-то нынче не бесплатная — за каждое ребро по сто долларов. Да! Похороню бесплатно. Но только, чур, своих свиней ты сам пасешь и к пацану больше не пристаешь. Договорились?

— Васька, неси ружье! — взревел Енко.

Васька побежал в дом, гремя клюшкой по ступеням крыльца.

— Значит, не договорились, — разочаровался Козлов. — Жаль. Хорошая была машина. Дорогая.

— Постой! — взмолился Енко. Пес сел на землю и, задрав морду, завыл. — Заткнись, дармоед! — рявкнул на него хозяин. Пес посмотрел на него с обидой и, понурив голову, затрусил в конуру.

— Значит, договорились: ты больше не лезешь к Руслану, а я не жгу машину и не ломаю тебе ребра. Подойдешь к пацану ближе, чем на сто метров, — ты меня знаешь.

— Договорились. Отойди от машины.

Спорные вопросы по поводу священного права собственности в мертвом городе решались проще, чем в Древнем Риме.

Козлов воткнул горящий факел в снег и, не спеша, пошел прочь в сторону многоэтажных руин. Большой, нескладный. Под подшитыми валенками скрипит снег. Из прорехи на спине шубы торчит клок бурой шерсти.

— И живут же на свете такие козлы! — изумился несовершенству мира Енко и плюнул в сердцах на свежий снег. — Вот народ, а? Хочешь завести врагов — сделай кому-нибудь добро.

Из дверей дома выбежал Васька. В одной руке — клюшка, в другой — ружье.

— Ты чего так долго? Тебя только за смертью посылать.

— Мамка пимы снять заставила.

— А патроны где? Балда! Кому нужно ружье без патронов?

— Принести?

— Отнеси назад, — в сердцах сунул Енко ружье сыну.

Послушный Васька побежал в дом. Хромая, Енко обошел машину. Отбросил, предварительно обнюхав, ветошь и завинтил крышку бака. С портрета, приставленного к заднему колесу, на него с легкой ехидцей смотрел отец.

— Васька, где ты там! Открой ворота.

Енко затушил факел, воткнув его горящей банкой в снег, приставил портрет к решетке ограды и полез, поморщившись от боли, в кабину. Загнал машину в просторный гараж, закрыл двери на амбарный замок и пошел в дом.

— Где тебя носило? Пельмени остыли, — сказала жена.

— Да подавись ты своими пельменями! — рявкнул на нее Енко так, что мирно дремавший на диване кот рыжей молнией взлетел по ковру до самого потолка и, кровожадно заурчав, прыгнул на люстру. Зазвенел хрусталь.

— Убью! — заорал на кота хозяин.

А во дворе продолжался беспримерный в истории хоккея матч, прерванный досадным происшествием. Азартно сопел Васька, щелкала о шайбу клюшка, рычал и звенел цепью пес. Внимательно смотрел из сугроба за игрой Васькин дед.

Почти три недели баба Надя жила в счастливом прошлом. Сидела у окна, поджидая своих из школы, волновалась, что так поздно-то. Но однажды утром к ней вернулась память. Как только рассеялся туман внезапного забвения, она замкнулась, погрузившись в себя. Укутавшись в шаль, часами сидела перед окном на старом диванчике, тихо покачиваясь с угнетающей равномерностью часового механизма. Синички, румяными чирикающими яблоками рассевшиеся на ветвях дички, не радовали старушку. Печальное это выздоровление очень не понравилось Козлову. Он попытался разговорить ее, сообщив взволновавшую Оторвановку новость:

— Теть Надь, вода-то теперь платная. Ведро — тенге, фляга — пять. Над колонками будки вроде туалетов поставили. На дверях замок, над замком расписание. Отпускают утром, в обед и вечером. По часу. Не успел — оттаивай на плите снег. В будке человек сидит, буржуйку топит. Заплатишь, он тебе шланг в окошечко подает. Весь курмыш в твой колодец за бесплатной водой ходит. Скоро воздух приватизируют.

Новость старушку не взволновала. В потухших глазах не было интереса, а лишь мелькнула тень досады на докучливого человека, мешающего ей думать. Мысли с навязчивым однообразием вращались вокруг фразы, вскользь оброненной Енко накануне ее болезни: «Вы что думаете, им уж так хочется каждое лето торчать в этой дыре? А может быть, им на настоящее море хочется съездить?»

Баба Надя была из тех женщин, которых в деревнях зовут «клушками» и никогда не задумывалась о смысле своего отдельного существования. Она давно отрешилась от собственных забот и понимала себя как часть жизни ее детей и внуков. Даже оставаясь на долгие месяцы одна, она никогда не чувствовала одиночества как жалости к себе, а лишь изводилась тоской по близким людям. Неистребимый материнский инстинкт переносился на оберегаемый дом ее детей. Старый ковчег, в котором несколько поколений семьи пережили не один потоп.

Странные перемены происходят с тихой курицей, когда она становится клушкой. Робкая, невзрачная птица вдруг превращается в бесстрашное существо, готовое с яростью ястреба защищать свой выводок. Но когда цыплята перестают нуждаться в ее защите, она снова делается беззащитной, безучастной ко всему курицей, которую безнаказанно могут клевать все, кому не лень. С внезапной и жестокой ясностью слова Енко открыли истину: в ней давно нет необходимости. Взрослые дети обходятся без ее забот. Они лишь притворяются, что не могут обходиться без нее и скучают по дому.

В мыслях этих не было обиды — лишь отчаянье и печаль. Она знала, что дети жалеют ее, но и в этом чувствовала свою вину, поскольку одним фактом своего существования заставляла их беспокоиться.

Козлов подсовывал ей фотографии детей и внуков, надеясь растормошить старушку. Но невыразителен был ее взгляд, даже когда глаза увлажнялись слезой. Холодно встречала она и подружек с вдовьей улицы. Разговоров не поддерживала и сердилась, когда ее уговаривали переехать в Полярск. А когда соседки уходили, ворчала: «И чего ходят? Поди, печи прогорели, а они лясы точат». Разговоры о переезде расстраивали ее. Невесомым привидением бродила она по столетнему дому, гладила морщинистой, почти прозрачной рукой старые вещи. Вот здесь, у окна, где стоит пианино, она родилась. Эту кровать сделал отец. На ней же он и умер. Тысячью нитей она была связана с домом. И ей больно было думать, что пришло время оставить его чужим людям. В этом было что-то неправильное, нехорошее.

Она выходила во двор, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, и не могла без слез смотреть в глаза Бимке. Казалось, сам дом смотрел на нее с печальным укором преданными собачьими глазами: неужели ты оставишь нас, как мы будем жить без тебя? Она не бросила дом, когда затопляли Ильинку. Как можно? Для нее он давно был живым существом, беззащитным, как ребенок, который не умел говорить, а мог лишь смеяться и плакать. Душа старушки разрывалась между тоской по детям и жалостью к старому дому. Вот если бы можно было перенести его вместе с двором, старой березой, Бимкой, знакомыми запахами и звуками в далекий Полярск…

Все чаще она думала о смерти. Точнее, о стеклянной банке, спрятанной ею на дне погреба от возможных грабителей. В нее она складывала деньги, оставляемые детьми, отдельно сортируя рубли, тенге и доллары в полиэтиленовые мешочки. За многие годы их накопилось столько, что с трудом закрывалась крышка. «Мама, вы не знаете, что такое инфляция! — сердилась Люба. — Солить их собрались? Вы же не храните, а хороните их. Тратить надо, тратить, пока не обесценились» — «Ну, еще чего придумали». Баба Надя не знала и знать не хотела про инфляцию. В ее погребе деньгам никакая инфляция не страшна. А умрет она, будет на что похоронить и съездить на настоящее море. Смерть не пугала ее. В ней была лишь одна неприятная сторона: горе, которое испытают ее дети. Загостилась она на этом свете. Не зря же которую ночь снится ей один и тот же сон. Будто ветер выдул все из лесов и гудит над голым полем, уносит ее вместе с половой в черную тень обрыва, куда сыплется золото листьев. И вот она падает, падает, падает в бездну, а ей конца края нет. И только в последнюю секунду, когда видит уже камни, о которые неминуемо разобьется, вспоминает, что у нее есть крылья. И просыпается.

Совсем собралась старушка в мир иной. Но когда казалось, что ей уже не избавиться от мрачных мыслей, приковыляла, опираясь на палочку, соседка и запричитала: «Беда, Надежда Петровна, Тамара Ивановна помирает, идем, хорошая моя, попрощаться с тобой хочет».

Баба Надя встрепенулась, засуетилась и убежала, не застегнувши пальто. Вернулась она через полчаса, бодрая и очень озабоченная. Не снявши валенок, даже не отряхнув с них снег, пробежала в зал к шкафу, где в берестяном туеске хранилась аптечка. Выбирать нужное лекарство не стала, а, прихватив все запасы вместе с тонометром и «Медицинской энциклопедией», засеменила к двери.

— Не ждите меня, — предупредила на ходу, — я у Тамары Ивановны заночую. Ишь ты, какая умная — умирать придумала. Я ей умру! — И была такова. Ей больше некогда было думать о таких пустяках, как смысл жизни и смысл смерти. Она снова кому-то была нужна.

Смысл жизни знают не желчные философы, днем и ночью изводящие себя этим проклятым вопросом, а простые старушки, ни разу в жизни его себе не задававшие.

— Ожила баба Надя, — успокоился Козлов и в свою очередь засобирался. — Пойду Грача проведаю. Говорят, ногу подвернул. Лежит, наверное, не жравши.

На хозяйстве остался Руслан. К обеду была заказана уха, и, тяжело вздохнув, он принялся чистить окуней. Тот, кто хоть раз занимался этим противным делом, может представить выражение его лица. Чешуя разлеталась по всей кухне, рыба так и норовила выскользнуть из пальцев, исколотых о шипы спинных плавников, изрезанных о жаберные крышки, исцарапанных теркой. Руслан щурился, отворачивался от колючих брызг и ругался, как кондуктор на безбилетника.

В дверь постучались. Вошла, судя по шагам, женщина.

— Проходите, не разувайтесь, — не особенно радушно пригласил он, с остервенением приступая к самой опасной части окуня — спине.

Он взглянул на женщину, молча стоявшую у двери, и с таким трудом очищенный окунь шлепнулся на пол. Тотчас же на него, кровожадно урча, набросился кот. Все, что падало со стола, он считал своей законной добычей.

— Мама?!

— Вот ключи от квартиры привезла, — сказала она, улыбаясь непослушными губами и часто моргая.

Он обнял ее, оставляя на пальто сверкающие чешуйки.

— Ты мне очки сломаешь.

— Извини. Раздевайся. Я тебя всю перепачкал. Я сейчас, только руки вымою, — засуетился он. — Как ты нас нашла?

— Жуть, жуть, — сказала она, поправляя прическу перед зеркалом, — что же ты не рассказал, что стало со Степноморском? Я с автостанции подхожу к дому — окон нет, крыши нет, стена обвалилась.

— Обвалилась? — удивился Руслан. — Вовремя мы переехали.

— Господи, как вы там жили, — всплеснула она руками, — вас же могло завалить.

Маленькая хрупкая городская женщина, раздавленная развалинами мертвого города, под обломками которого осталась ее молодость, взволнованная близкой разлукой с сыном, тревожным ожиданием встречи с человеком из ее прошлого, хаосом воспоминаний и забот. Рухнули декорации, дрожало и деформировалось искаженное слезой отражение в зеркале. Руслан прижался губами к ее затылку. Поседевшие волосы пахли знакомыми духами.

— Сейчас уху сварю. Хочешь ухи? Скоро отец придет.

— Как вы с ним? Ладите?

— Нормально, ма, нормально. Как папа?

Не оборачиваясь, она взъерошила ему волосы, оценив его деликатность.

— Ты очень изменился, Руслан. Папа хотел приехать, но остались кое-какие дела. Надо успеть все уладить.

— Когда уезжаете?

— Скоро, — она сняла очки, стала моложе и беззащитней. — Идем уху варить.

Вошел Козлов. Лохматый, огромный, с белым котенком в руках.

— Здравствуйте, — сказал он гостье и опустил котенка на пол. — Вот Грач еще одного нахлебника навязал.

— Здравствуйте, — ответила мама, мельком взглянув на него, котенка, и отвернулась к окну.

Руслан в недоумении переводил взгляд с матери на отца.

— Ребята, вы что — ослепли?

Они посмотрели на него, друг на друга и снова на него.

Козлов, сутулясь, протаптывал тропу в нехоженом снегу. За ним, потупив голову, шел Руслан. Он шаркал ногами, пробивая перегородки между следами Козлова. Маленькая хрупкая женщина, одетая не по-северному, придерживая воротник пальто руками, осторожно ступала последней. Она тоже смотрела под ноги и лишь изредка искоса поглядывала на заснеженные кресты, между которыми извивалась тропа. Они молчали. В кладбищенской тишине скорбно скрипел и шуршал снег.

Козлов остановился у металлической оградки. Утоптал ногами наст, освобождая вход. Открыл калитку. Подошел к пирамидке. Стряхнул с нее снег и отступил в сторону. Руслан, все так же шаркая валенками, приблизился к сугробу, под которым лежали кости человека, давшего ему жизнь. С фотографии за треснувшим стеклом, улыбаясь, смотрел на него незнакомец. Проникшие через трещину пылинки снега налипли на старый выцветший снимок, закрыв часть лица.

Женщина осталась стоять за оградой.

— Как он умер? — спросила она.

— Сердце, — ответил Козлов.

Что он мог рассказать еще? Как Сашка Козлов, небритый, потемневший от хмеля, стоял у дежурного магазина и каждому входящему говорил сиплым голосом, протягивая брючный ремень: «Займи или помоги повеситься». Зачем ей это знать?

— Идем, Руслан, — сказала женщина и пошла по тропе, не оборачиваясь, все так же придерживая руками воротник. Не поднимая головы, Руслан последовал за ней. Козлов не шелохнулся.

Нескладный, слишком большой угрюмый человек в потертом полушубке. По старой привычке, забыв, что бросил курить, он обхлопал карманы. Стрельнуть было не у кого. Хотя курящих людей на кладбище лежало много.

Прежняя жизнь представлялась Козлову долгим плаванием на большой барже по полноводной реке. Он плыл с шумной командой и как-то особо не задумывался: туда ли? На реке не заблудишься. Это была размеренная, предсказуемая жизнь матроса, где день походил на день. Так же медленно, незаметно и скучно растут деревья и дети, течет равнинная река, однообразно звенит летний день. Но однажды ночью он проснулся от гнетущего ощущения глухоты и неподвижности. Пока он спал, река сменила русло. Его прочная баржа, зарывшись днищем в ил, стояла посредине мелкой старички. А на борту, кроме него, никого не было. Привычная скука сменилась безысходной тоской. Над ним не было неба, под которым он чувствовал себя защищенным. Вместо непробиваемой сферы зияла дыра, в которую засосало немногих друзей, старые привычки и мелодии, заботы, планы на остаток жизни и саму душу. Все навсегда пропадало в этой черной дыре, пахнущей сырыми сквозняками. Он тосковал о вчерашней скуке, которая теперь казалась настоящей жизнью.

С появлением Руслана небо вернулось на место. В его жизни появился смысл. Он снова чувствовал себя нужным. И вот…

— Ты что, батя, в лифте родился? Почему двери не закрываешь?

— Как ты сказал? — с трудом повернулся Козлов. Он сидел в шубе и шапке за столом, на котором не было ничего, кроме лежащего на боку «Медведя», набитого окурками, и пустой пачки «Примы».

— Двери у тебя открытые. В прихожей сугроб намело.

— Двери?

— О, посмотрите на него! Водку пьем, да? Курим, да? Молодец! И печь холодная. Еще раз молодец. А где Тимка?

Кружки на плите зашевелились, и из печной утробы кот пожаловался на жизнь. Руслан открыл дверцу, но Тимка не спешил покидать теплое место. Лишь высунул наружу черную от сажи мордочку и мяукал, как разговаривал.

— Заморозил тебя батя, — посочувствовал ему Руслан, — голодом заморил…

Ободренный Тимка выпрыгнул из печи и отряхнулся, наполнив кухню едким пеплом. Козлов посмотрел на испачканного сажей и пеплом страшного кота, зажал сложенные ладони коленями и, склонив голову набок, стал разглядывать собственный валенок. Застеснялся.

— Ты не уехал? — спросил он.

Руслан, заталкивая в печь полено, посмотрел на него с иронией.

— Если бы я уехал, меня бы здесь не было. Где спички?

— Спички? Твоя мама сильно на меня рассердилась?

Руслан поджег бересту.

— За что на тебя сердиться? Просила передать, что ты замечательный человек. Она бы и сама тебе это сказала. Просто торопилась на автобус. Ты ее должен понять. Навалилось все сразу. Да еще мороз. Понимаешь?

— Ты сказал: батя…

Руслан подошел к Козлову, положил руки на его плечи. Плечи мелко тряслись.

— У меня три отца. Одного я не знаю. Другого мне нашла мама. А тебя я сам нашел. Первого отца уже нет. Второй уедет. Тебе от меня не отвертеться. Даже не думай. Давай так договоримся: ты меня усыновил, я тебя убатерил. Дождемся Мамонтовых, сдадим под расписку бабу Надю — поедем в Алма-Ату. Я буду учиться, а ты устроишься в «Элитстрой». Будешь дворцы для богатеньких буратино строить.

— Какой из меня теперь строитель. Все позабыл, — возразил Козлов, массируя ладонями лицо. — Лучше я для них могилы буду рыть.

— Не возражаю, — одобрил его намерения Руслан, — было бы дело по душе. А летом в гости к бабе Наде будем приезжать.

— Летом у нее и без нас гостей полон дом. Куда она нас поселит? На чердак?

— Зачем на чердак? Купим палатку, поставим рядом с Бимкиной конурой. Представляешь: выйдет баба Надя утром во двор, стоит перед Бимкиной конурой чашка, а перед нашей палаткой — две тарелки.

— Глубокие, — уточнил Козлов, но, подумав, отверг этот вариант. — Нет, меня уже не выкорчевать. Вот получат Мамонтовы квартиру в Полярске, заберут к себе бабу Надю, а я останусь домовым старый дом сторожить. Будете на лето сюда слетаться.

— А где ключи? — заволновался Руслан.

Козлов похлопал себя по карманам, подумал-подумал и сказал:

— На гвозде не висят? Опять, наверное, Бимка украл да в снег закопал. Ишь, моду взял. Ищи теперь по всему двору.

* * *

У бабы Нади запела рябая курица. Сквернее приметы не бывает. Изловила ее старушка и во избежание беды зарубила.

Не успели доесть куриный суп, как заплакала антиалкогольная икона.

— Как бы хуже не было, — заволновалась баба Надя.

— Хуже не будет, — успокоил ее Козлов, — хуже уже не куда.

Но он ошибался.

Хотя младший Шумный в свое время ел горстями жирный степноморский чернозем, клянясь, что работы на карьере не влияют на тело плотины, ему мало кто верил. Его скорый отъезд в Германию ни для кого не был тайной. Козлову не зря снился замурованный в плотину мамонт. Взрывы основательно сотрясли ее, и трещина определенно была не поверхностной. После каждой зимы разлом становился все заметнее. Вначале плотина едва сочилась, как икона, заплакавшая у бабушки Мамонтовой, потом появилась маленькая струйка. Как грудной ребенок пописал. Ее можно было закрыть мизинцем. Но когда заструился ручеек, умирающий, давно равнодушный к напастям Степноморск осознал угрозу, встрепенулся и зашумел, страшась повторить судьбу Ильинки. Второй потоп — это уж слишком. Зашумели старики, не желающие быть смытыми вместе с оставшимися домами и кладбищем. И тогда младший Шумный привез из Алма-Аты эксперта. Для ознакомления с результатами инспекции народ собрали в Доме культуры. Он уже несколько лет стоял закрытым. Внутри пахло сыростью, по догнивающей сцене было страшно ходить. Исчезли кресла, батареи отопления, занавес, даже ручки на дверях. Печальной пустотой своей здание напоминало заброшенную и разграбленную церковь. Эксперт попытался взойти на сцену, но первая же ступенька обломилась, и, не рискуя жизнью, он на цыпочках, поддерживаемый за локоток Шумным, прошел в центр зала по наклонному полу, скрип досок которого свидетельствовал о грибковом заболевании. Веселое лицо эксперта составляло разительный контраст с печальным событием, по поводу которого собрался народ. Он много шутил, вкусно икал и пообещал построить домик на островке перед плотиной, настолько был уверен, что она простоит вечно.

Успокоенные, хотя и сомневающиеся в добросовестности специалиста по трещинам в плотинах степноморцы разошлись по домам. Веселый эксперт домик на острове строить не стал, и в тот же день Шумный отвез его на своем джипе в аэропорт областного центра. А вскоре и сам Шумный, похоронив сына, уехал в Германию.

Ночью Степноморск проснулся от шума.

Из тела плотины хлестала пенная струя. Впрочем, водяной сноп, дугой вырывающийся из зеленого от водорослей бетона, уже нельзя было назвать струей. Он в считанные минуты смыл красивый островок, на котором вкушал шашлык и собирался строить домик эксперт по щелям в плотинах. На месте острова в образовавшейся воронке темным пивом бурлила вода.

Аким приказал завалить дыру в плотине камнями из того самого карьера, который и послужил причиной беды. Но пока решали, как это сделать и на чем подвозить камень, произошло обрушение, и трещина превратилась в провал, но самое печальное — над бурлящим потоком рухнули перекрытия моста. Поскольку карьер был хотя и рядом, но на противоположной стороне, а вода в реке ниже плотины поднялась до уровня прежних весенних паводков, не только скрыв броды, но и смыв все мосты до самого областного центра, добраться до карьера было невозможно. Оставалось материться, молиться богам и в панике спасать барахло на тачках, скрипучих велосипедах, собственном горбу.

Беда разрешилась сама собой. Вода из «моря» пролилась, как жидкий суп из солдатского котелка, пробитого шальной пулей, и вернулась в прежнее русло. Настала тишина опустошения, когда радость спасения и печаль потери перемешались в душах бессильных что-либо предпринять людей в горький коктейль равнодушия и боли. Власти решали, кто виноват и что делать — латать дырявую плотину или окончательно ее доломать и лишний раз не беспокоиться по поводу весенних заторов. Народ же хлынул на грязное пространство обнажившегося дна водохранилища — кто с бреднем, кто с наскоро сделанным сачком, кто просто с вилами, но все с мешками: разноцветными китайскими и латаными-перелатаными отечественными с фамилиями владельцев. Словно встарь, вышли люди в поле за картошкой.

Дно пахло тиной и гниющими водорослями. Голубоватый ил был вязок и прилипчив, напоминая по консистенции мазут. Черные стволы деревьев торчали на месте когда-то затопленных лесов. Река, вошедшая в свои берега, казалась хилым ручейком среди безбрежной грязи.

Козлов и Руслан выехали на велосипедах на место затопленной Ильинки. Черное дно моря сверкало тысячами осколков крошечных луж. Над волнующей вонью ила, водорослей и гниющей рыбы кружились белые чайки. Это грязное пространство создавало впечатление молодого мира, юной планеты, на которой только что зародилась жизнь. Дорога, еще вчера странным образом уходившая в море, зарывалась в ил, утыканный бессчетным количеством умирающих речных ракушек.

Грязные и мокрые, бродили они по мутным лужам в квадратных ячейках заиленных фундаментов, и Козлов с вилами наизготовку философствовал по привычке:

— Вот так же и страна: думали на пятнадцать государств расколется, а она на миллионы отдельных людей рассыпалась. Как горох из мешка. И каждый оказался в своей луже, как этот язь.

С этими словами он яростно нанизал на вилы рыбину и вскинул вверх, чтобы она не соскользнула. Язь засверкал на солнце мутным серебром, и Руслан подставил мокрый перепачканный голубой грязью мешок, раскрыв его руками и зубами. Стряхнув рыбу, Козлов продолжал развивать мысль, полную презрения к себе и всему человечеству, погрязшему в глупости и жадности:

— Живешь, как карась в вонючей луже, как червяк в горшке, как таракан на космической станции.

— А ты думаешь, они там живут? — засомневался Руслан.

— Они везде живут — в газетах, в телевизорах, в башке у каждого. Где человек, там и таракан. Их не выведешь. Он, сволочь, чем силен? Думает только о себе, под пули за других не подставится…

— Странные, батя, у тебя требования к таракану. С чего бы ему под пули подставляться?

— Так они, суки, все, что я делал, порушили. От домов — руины, от деревьев — пеньки, плотину и ту продырявили…

— Тараканы?

— А кто же они после этого?

— Чего ж ты плотину такой хилой слепил?

— Ну, если в водоохранной зоне камень рвать, какая плотина устоит? Да если бы в одной плотине трещина. Она везде. В любой вещи, в каждом человеке. У всех в душе — трещина. Разлом, — нахмурился Козлов и перевел разговор: — Чего там народ толпится? Чего они там нашли? Кита, что ли?

Покрытая илом «Нива» лежала на боку. Перемазанные грязью люди окружали ее, размышляя, как вытащить машину через непролазную грязь. «Думаешь, еще поедет?» — спрашивал одноглазый мужик, считая себя собственником машины по праву первооткрывателя. «А хрен ли ей сделается?» — отвечал совершенно двуглазый, но слегка хроменький мужичишко. И по тону было ясно, что он тоже претендует на находку. «Промыть бензинчиком, протереть — поедет, как новенькая», — поддакивал третий, без видимых изъянов. Он тоже положил глаз на эту никелированную рыбину. Впрочем, как и все остальные. Их слегка раздражал мертвец на заднем сиденье, как ненужный свидетель, хотя и не живой, а все-таки помеха.

В молчании поднялись на вершину Полынной сопки, откуда далеко просматривались и черное пространство, бывшее некогда Степным морем, и остров Ильинский, переставший быть островом, и плотина с провалом посередине, и мертвый город, окруженный деревенскими домами. Руслан подошел к краю обрыва, с которого прыгали они прошлым летом. Голова закружилась. Темные скалы от границы схлынувшей воды круто уходили вниз, к узкой и длинной старичке. Сорвавшийся из-под ноги камень долго падал в пропасть, а всплеск прозвучал глухо, как в колодце. С такой высоты уже не прыгнешь.

Руслан, занятый своими мыслями, спускался к дороге и не сразу заметил, что идет один. Он оглянулся. Козлов, подпершись черенком вил, стоял у белого камня на вершине сопки. Нехорошо стоял. Глаза его были закрыты.

Руслан вернулся.

— Ты чего? — спросил он.

— Все нормально, — ответил Козлов одними губами, не открывая глаз, — еще поживем. Еще построим…

Руслан обнял его за плечи и спросил тоном, каким говорят взрослые, тронутые забавным лепетом ребенка:

— Что ты построишь?

— Церковь. На старом месте.

— Ты же не веришь в Бога.

— Есть Бог, нет Бога — это не важно. Церковь у людей должна быть.

Руслан окинул взглядом черное ложе водохранилища, где в вязкой тине копошились крошечные человеческие фигурки. Чайки кружились над ними и ревниво кричали.

— Из чего ты ее построишь?

— Из мертвого города.

— Она им нужна? Построишь — снова затопят.

— Это не важно.

Сердце трепыхалось, как задыхающийся в грязной луже язь, в голове гудел золотой колокол.

У могильного, заросшего травой холмика с покосившимся темным крестом, на котором была вырезана изъеденная временем надпись «Здесь покоится ребенок безымянный», ползал чумазый пацан лет пяти. Руки, колени и мордашка его были перепачканы красным земляничным соком. Глазенки ненасытно шарили по траве в поисках сочных ягод. Найдет — и тут же направит в рот. Счастливец в райском саду благоуханной жизни, возросшей на печальном поле смерти. Маленький человеческий детеныш был так поглощен сладким делом, что ничего, кроме земляничной поляны, не видел. Он торопился съесть все, пока на нее не наткнулись другие, не подозревая, что по ягоды на кладбище ходить не принято. Иногда его отвлекал странный, неприятный звук. Он вставал на колени столбиком и оглядывался встревоженным сусликом, но ничего из-за плотно стоящих крестов, пирамидок со звездами, каменных плит и деревьев, росших в оградках, разглядеть не мог. И снова опускался на четвереньки. Безмятежный пасущийся звереныш.

У могилы на краю кладбища, где сразу за рвом начинался березовый лес, прислонившись спиной к давно не крашенной ограде и тупо уставившись на собственные ноги, сидел Грач. Стоя к нему спиной, босой человек в синих трусах и белой майке, потемневшей по хребту от пота, наждачной бумагой шлифовал плохо очищенную от ржавчины тумбу. Его костюм, брюки, рубашка, галстук и туфли были развешены на ограде.

— Что же ты, Яша, могилу-то так запустил? — тихо, но сердито ворчал он. — Руки бы не отвалились раз в год подкрасить.

Грач с трудом поднял голову, сфокусировал взгляд на стертых подошвах туфель, между которыми висел черный галстук, и ответил неожиданно осмысленно:

— Заботиться, брат, надо о живых. Мертвым забота не нужна.

— Живые — они тоже рано или поздно мертвецы. Даже фамилию ржа съела, — переживал человек. — Ну, что бы тебе один день не попить. Пей, пей. Сдохнешь где-нибудь под забором.

Грач саркастически хмыкнул и, уронив голову, ответил с достоинством:

— Ты вперед меня сдохнешь. И черви тебя сразу — ням, ням — съедят. А меня, сколько лежать буду, ни один червь не тронет.

Человек в майке выпрямился, отряхнул руки, попятившись от рыжего облачка. Стараясь не запачкать костюм, достал двумя пальцами из кармана сигарету и коробку спичек. Закурил. Оглядел кладбище.

— Кому-то еще могилу роют, — сказал он без печали, обдувая себя дымом.

Хорошо на кладбище. Спокойно, безветренно, зелено. Кукушка, усевшись на крест, щедро считала годы. В этом городе не знали зависти. Каждый был доволен своей судьбой.

Не поднимая головы, Грач сказал:

— Это Руслан Козлов могилу отцу роет.

— Сын отцу? — удивился человек в майке. — Родственникам вроде бы не положено могилы копать.

— Положено, не положено, а кому-то могилы рыть надо.

Человек в майке пожал плечами: какое мне до этого дело.

— Вот ты говоришь: не пей. Так? — Грач изобразил губами крайнее презренье. — Возьмем Козлова. Пить бросил — раз, курить бросил — два. И помер.

— Ну, положим, умер он не оттого, что пить бросил, — возразил человек в майке, — а оттого, что раньше пил.

Грач наморщил лоб, обдумывая слова брата.

— Не спорю, — согласился он, — но факт есть факт. А ты знаешь, какой человек был Козлов?

— Откуда мне знать?

— О! — важно сказал Грач и обвел непослушной рукой кладбищенское пространство. — Он здесь главный могильщик был. Каждая вторая могила его. Со старушек денег не брал. Яички там, выпить-закусить — это да. Не такой это был человек, чтобы старушек за деньги хоронить. А знаешь, как умер? Копал могилу бабке Красотиной и умер. Приходят, а он в могиле сидит. Думали — устал, отдыхает. А он умер. Могилу докопал и умер. А ты думал легко могилы рыть?

— Да, — сказал нездешний человек, — история… — Затушил послюнявленными пальцами окурок, оглянулся — куда бы его выбросить. Но выбрасывать не стал. Втиснул в спичечный коробок, а коробок положил в карман пиджака. Поднял наждачную бумагу и зашуршал ею по ржавому металлу.

Пацан у безымянной могилы снова встал столбиком, прислушиваясь к странному звуку, не переставая жевать.

Острое лезвие лопаты с тихим, приятным шелестом врезалось в грунт. Руслан работал размеренно, сосредоточенно. Ничего нельзя было прочесть по его лицу, а то, что творилось в душе, никого не касалось. Пот заливал глаза, но сама мысль об отдыхе страшила его. Он хотел лишь одного: чтобы эта работа никогда не кончалась, потому что не знал, что делать, когда могила будет готова. Он копал и копал — аккуратно, не оставляя на дне комьев. Выбросит наверх и тщательно, до крошки, подберет осыпавшуюся землю. Он готов был зарываться в эту податливую почву до самого огненного центра планеты, но любое дело, как и печальный труд могильщика, рано или поздно приходит к своему завершению. Пришло время обтесать стены.

Лезвие лопаты заскрежетало. Ладонью он очистил темную выпуклость. Это была кость. Старая потемневшая кость, впитавшая в себя цвет земли. Для человеческой она была слишком массивна. Руслан обцарапал ее по краям. Стена обвалилась пластом, обнажив бивень. Задолго до того, как это поле выделили под кладбище, здесь уже была могила мамонта.

Руслан сел на рыжее дно ямы, прислонившись спиной к прохладной стене.

Неутомимая кукушка обещала бессмертие. Пахло солнечной пылью, полынью и сырой глиной.

Не мигая, смотрел он на современное небо из далекого времени мамонта. Тысячи и тысячи лет забвения разделяли его с одиноким белым облаком.

Запах свежей земли напомнил ему вкрапления обреченных на снос деревень в черте родного города. Узкие кривые улочки, толевые крыши, глухие заборы, теснота домов и деревьев, стиснутых, раздавливаемых высотными зданиями. Вот так же всепланетный город, разрастаясь, поглощает страны-деревни с дикой природой и искренними, непредсказуемыми людьми. Скоро живого человека можно будет встретить лишь там, где на сотовом телефоне высвечивается надпись: «Нет сети». Но все меньше таких мест. Придет время — и вся планета будет одним городом, где все продумано, просчитано. Рационально. Но в этом городе не будет живых людей, а только двуногие компьютеры, включенные в одну Всемирную сеть. Одинаково правильные и предсказуемые. Война уже началась. И неправильные живые люди с их ошибками, любовью и ненавистью, дикой природой уже обречены в неправильных городах и деревнях на вымирание.

Тоска сменилась печальным покоем.

Хороший сосед у Козлова. Здесь, на краю старого кладбища, никто не потревожит их кости. Они будут лежать рядом тысячелетие за тысячелетием, два существа с одинаковой судьбой. Последний житель мертвого города, мрачный человек с добрым сердцем, честно вымер, когда пришли другие времена, лишившие его привычной среды обитания. И никто не догадывается, как тяжела эта потеря.

Этому жестокому миру так будет не хватать мамонтов, загубленных им.

В раскрытую могилу заглянул ангел с лицом, испачканным земляникой.

— Эй, — сказал он в изумлении, — а что ты здесь делаешь?

— Живу, — хмуро ответил Руслан.

— Ага, бреши, — не поверил ангел, — в могилах не живут.

Пришло тепло, и отпала необходимость топить печь. За месяц до приезда Мамонтовых Руслан попрощался с бабой Надей и гоферовской березой под радугой. С призрачными душами, окружавшими ее. Пришла пора выбирать: жить на кладбище или сажать деревья в пустыне.

Сложил в дорожную сумку одежду, постоял перед полкой с книгами Козлова. Долго вертел в руках зуб мамонта.

Зуб лежал на старой амбарной книге со стертой и засаленной обложкой. Руслан подошел с ней к окну и долго листал. По серой бумаге металась легкая тень: за окном стоял прозрачный человек и пытался разглядеть через стекло страницы.

В амбарной книге грубой рукой профессионального строителя были нарисованы дома. Многоквартирные и особняки. Поселки и маленькие города, увиденные сверху. На одной из страниц в шариковой ручке кончилась паста, и бумага была изорвана до дыр. Набросок дорисовывался обожженной спичкой.

Бессонными ночами скучавший по настоящей работе Козлов строил дома. Как говорил покойный, даже кастрированного кота тянет на чердак.

Руслан представил, как в метельной ночи перед открытой дверцей буржуйки сидел последний житель мертвого города с этой замусоленной тетрадью на коленях, и замычал, пытаясь заглушить жалость к большому, сильному и беззащитному человеку.

— Что с тобой? — испугалась баба Надя.

— Зуб болит.

— Как же ты поедешь больной? — забеспокоилась баба Надя.

— Пустяки. Не смертельно.

У калитки Руслан обнял старушку.

— Не провожайте меня, баба Надя.

— Да как же? Вся жизнь наша — встречи да проводы. Не по-людски будет не проводить-то, — часто заморгала она. Крепилась. Слезы на дорогу — плохая примета.

— Мне еще в одно место зайти надо.

— Попрощайся с отцом, попрощайся. Хороший был человек. Безотказный. Говорила я ему: «Не ходил бы ты могилу копать, поберег бы сердце». А он: «Ничего, тетя Надя, скоро у меня свой врач будет».

Непослушные слезы самовольно потекли из глаз, не дали договорить. Старики умирают, молодые уезжают. Который уж год в мертвом городе не рождались дети. Который уж год он не становился родиной ни для одного нового человека. Грустно-то как. Скоро не останется рядом ни одного близкого человека. И она уедет или умрет. А дом останется пуст. Чужие люди разберут крышу, выломают окна. А потом порушат сруб на дрова и сожгут в печи. В последний раз согреет он своим теплом чужих людей. И останется от старого дома, от родных людей, живших в нем, одна пустота.

Уезжать тяжело, а провожать близких людей еще тяжелее.

Маленькая старушка долго сквозь печальный туман, застилавший глаза, смотрела вслед одинокому человеку, навсегда уходившему из ее жизни. Спохватившись, поспешно перекрестила в спину. И как раз вовремя. Через миг опустела вдовья улица.

Дорога на кладбище проходила через мертвый город. Руслан остановился перед домом с замурованными подъездами и долго вглядывался в пустые глазницы окон козловской квартиры. Безветрие. Чужой сумрак знакомой квартиры. Тишина пустоты. Тишина предчувствия. Запретная зона после взрыва нейтронной бомбы: есть город, есть дома, а людей нет. В этом было что-то неприятно жуткое, словно только что на твоих глазах домашний пес сожрал маленького белого котенка.

На этот раз мертвый город действительно был мертвым: последний житель покинул его. Ушел в страну мамонтов. Он был нелепым, неуклюжим, лохматым, суровым и слишком большим, чтобы пресмыкаться перед каждой тварью.

Над тоскливым безмолвием пустых коробок затрепетала «Песнь жаворонка». Руслан поднял голову, пытаясь среди белых облаков разглядеть небесное фортепиано. Чья-то живая душа радовалась жизни в брошенных развалинах.

В доме с обвалившимися балконами, с тополями, растущими на крыше, не был замурован крайний подъезд, а на четвертом этаже угловой квартиры в окнах отсвечивали белые шторы. Он постучал в дверь.

— Заходите. Открыто, — не прекращая играть, откликнулась пианистка.

Она сидела у белого фортепиано — седоволосая полная женщина. Со спинки стула свисала белая шаль. Залитый светом зал был пуст и чист, и лишь над окном бежевые обои потемнели от воды, протекшей с потолка. Женщина улыбнулась ему и глазами показала на стул. Где-то он уже видел это открытое, милое лицо с простым и ясным взглядом без тайны и кокетства.

— Вы что-то хотели?

— Нет. Просто услышал музыку.

— Разве на улице слышно? — удивилась женщина. — Я и форточку не открываю. Боюсь сквозняков.

— Вы здесь живете?

— Нет, живу я за асфальтом, у кладбища. Свекровь болеет, ей тишина нужна. А музыкальную школу на дрова разобрали. Вот я и попросила оставить инструмент в старой квартире. Хороший звук. Тишина. Никому не мешаю. Иногда прихожу размять пальцы. Я вас знаю?

— Нет. Просто я иногда приходил сюда послушать, как вы играете.

— Почему не зашли раньше?

Руслан пожал плечами.

Каждый вечер он приходил к этому дому. Садился на пень от спиленной сосны. И ждал. Чаще всего напрасно. Но иногда окно на четвертом этаже начинало мягко светиться. Оно было впечатано в само небо. За ним скрывался совсем другой мир. Насколько он был другим, можно было судить по звукам, лившимся невидимым водопадом сверху. Руслан прятал лицо в ладони и уплывал с этими звуками в страну, где живут души. Иногда в голову приходила мысль подняться на четвертый этаж. Но он тут же отгонял ее: стоит войти — и тот, другой мир за призрачным окном исчезнет. И может быть, навсегда.

Женщина посмотрела на дорожную сумку у ног Руслана и улыбнулась печально:

— Понятно. Покидаете нас. Что бы вы хотели послушать?

— «Песнь жаворонка».

Женщина подняла брови, вмиг превратившись из доброжелательной, пожилой учительницы в удивленную и задорную девчонку. Наверное, такое же молодое, чуть усталое лицо через много-много лет будет у Светланы Мамонтовой. Вот так же, накинув на плечи белую шаль, склонится она над клавишами, а вокруг будут сидеть ее дети и внуки. Не его дети и не его внуки.

Удивительный инструмент фортепьяно. Даже самые жизнерадостные мелодии звучат в нем печально. Радость и боль, отчаяние и надежда смешаны в странной гармонии. Наверное, вот так же звучит одинокая душа, затерянная в вечности.

Слегка покачиваясь, Грач стоял перед прилавком дежурного магазина и сосредоточенно обшаривал пустые карманы. Нашел обожженную спичку и долго разглядывал ее в недоумении.

— А выпить хочется, — прочитала его мысли проницательная, но ехидная продавщица.

— У тебя сердце есть, рыжая? Я верну. Завтра. Хочешь — деньгами, хочешь — рыбой.

Сердца у рыжей не было. Людям она не верила. Да и рыбу не любила.

Совсем было приуныл Грач. Но в это время из подсобки вышла сменщица и, на ходу застегивая блузку, сказала печально:

— Сегодня моя последний экзамен сдает. Пойду платье к выпускному дошивать. Ума не приложу, куда ее пристроить.

И Грач вспомнил о бутылке шампанского, закопанной много лет назад после выпускного бала на углу школы. От того десятого «А», поклявшегося раскопать ее, в Степноморске остался только он. Можно считать, все в сборе.

Бутылка была набита жухлыми листьями. Огорченный, Грач нехорошо помянул неизвестного шутника. Но посмотрел через зеленое стекло на свет, и истомленное алкоголем сердце сладко трепыхнулось. Словно корпусный голубь, перевернувшись в небесной синеве, хлопнул белыми крыльями. В тревоге оглянулся Грач по сторонам, спрятал холодную, не отертую от земли бутылку за пазуху и быстро зашагал в сторону мертвого города.

Затаившись в пустой комнате брошенного дома, он с минуту стоял, прислушиваясь к шелесту листьев и собственному дыханию. Тихо. Выглянул из провала окна. Никого. Сжал горлышко, зажмурился и ударил бутылку о стену. На захламленный кирпичной крошкой пол вместе с осколками стекла посыпались свернутые в трубочки доллары. Среди вороха опавшей валюты Грач обнаружил записку.

«Козлов, гордый человек, это не для тебя. Это твоему сыну. На учебу. Не для себя живем, не для себя грешим. Поделись с Грачом. Много не давай. Все равно пропьет. За шампанское извини. Выпил за твое здоровье. Шумный».

Среди алкоголиков тоже встречаются честные люди. Конечно, первым делом он побежал на базар и обменял у Лупльдвасать стодолларовую бумажку на родную валюту. Жажда есть жажда. И не сказать, чтобы на следующий день, однако же зашел к бабе Наде узнать, куда уехал Руслан. Точного адреса старушка не знала, а Алма-Ата город большой. Посчитав, что долг свой исполнил, Грач с чистой совестью принялся пропивать свою долю. Иногда он приходил к Козлову и, чокнувшись с могильным камнем, обещал однокласснику разыскать сына. Завтра же купит костюм поприличнее и поедет. Человек не иголка в стогу сена. В конце концов для чего существуют адресные бюро? Но, как известно, завтра никогда не наступает.

Дни ли прошли, месяцы, годы? Однажды он очнулся в бурьяне с разбитой головой. Один на планете. В черной бездне над ним дрожал зев золотого колокола. Такой массивный и тяжелый, что казалось странным, как он там гудит, ни за что не привязанный. Над золотыми безглазыми развалинами мертвого города тихая, как молитва, звучала в ночи фортепьянная музыка. Грач с трудом сел. Печальные звуки не взволновали его. Пошарил по карманам и ничего, кроме обожженной спички, не обнаружил. В избитом теле было так же пусто, как в карманах. Он пропил последнее, что у него было. Душу. Порожнее тело заполняла великая пустота вселенской скорби. Запрокинув голову, он завыл.

Семью рыжими копнами вокруг воющего человека молча стояли мамонты.

Примечания

1

Грунтовая дорога, построенная при помощи грейдера (разг.).

Content

Николай Веревочкин
Зуб мамонта
Летопись мертвого города

Камертон

Небоскреб из Самана

Вкус дикой вишни

Затонувший ковчег

Пощечина

Золотой колокол

Земляника на кладбище

Примечания