Гамбурд Мириам

Менялы для прекрасной Лалы

Стадо беглых египетских рабов, сколоченное в народ Синайским откровением, голубоглазым быть не могло. Скорее оливковый колер подходит для жителей тех широт, оливковый, как переспелые маслины сорта «сури», которые не годятся для отжима на масло — только для засолки. Неплох для пустынников карий или пегий в крапинку цвет глаз, как оперение перепелов, спускавшихся на стан израилев по вечерам. Перепела съедались без соли и без лука, ведь лук репчатый и лук-порей, горшки с мясом и хлеб досыта остались в светлом рабском прошлом. А как насчет черного как африканская ночь? — тоже годится. Но голубой — нет. Тогда откуда у евреев голубые глаза? Подходящим может быть еще желтый цвет нильской воды в дни праздника полноводия, когда все ушли на праздник, а жена Потифара осталась, заболела якобы. Вместе с ней в огромном пустом хозяйском доме остался управляющий имением молодой раб Иосиф, тот самый, которого православная традиция зовет Прекрасным, а еврейская — Праведником. Хозяйка влюблена в своего раба, но он отказывает ей во взаимности. Остался он в доме чтобы исполнить свои обязанности — привести в порядок счета хозяина. Остался исполнить супружеские обязанности хозяина! — считают авторитеты Талмуда. Так о чем это я? Да, о голубом цвете глаз. Об этом существует легенда — и нет, как известно, ничего достоверней легенды — о казаках Богдана Хмельницкого, промышлявших продажей девушек, выкраденных в украинских, тогда еще польских, еврейских местечках, богатой и процветающей еврейской общине Стамбула. Выкуп пленных — важная заповедь и дело богоугодное, и община регулярно выкупала несчастных пленниц, которые после нескольких дней пребывания на казачьем судне частенько прибывали на турецкий берег беременными. Их дети, появившиеся на свет, по законам Галахи считались евреями. Казаки умыкали только молодых и красивых, таких можно было продать и в гарем, тем самым создавая здоровую конкуренцию между гаремом и еврейской общиной. Цены на пленниц диктовал огромный невольничий рынок, расположенный рядом с портом. Сюда в XVII веке переместился багдадский женский рынок, столетием раньше бывший самым большим на Востоке. Молодые женщины шли по тысяче курушей за особь, мужчины — за восемьсот, пожилые женщины — за двести, старики спросом не пользовались, поскольку товарной ценности не представляли. Лошадь, к примеру, стоила пять тысяч курушей. Закупщики из гарема платили за красавиц чуть дороже рыночной цены, представители общины накидывали еще несколько монет за каждую девушку. Торг шел яростный. Евреи должны были незамедлительно выкупить пленниц и таким образом соблюсти заповедь, волокита приравнивалась к кровопролитию, но, согласно предписаниям Талмуда, им запрещалось переплачивать, чтобы тем самым не возбуждать алчность продавцов и не провоцировать новые похищения. Галаха предписывала выкупать сначала мужчин и только потом — женщин, потому что проституция — удел женщины, но не мужчины. То, что пленники обоих полов подвергнутся насилию, у законников не вызывало сомнения. Казаки мужчин не крали, может, не были сведущи в еврейских законах, но, скорее всего, мужчины-евреи не представляли для них никакого сексуального интереса. Другое дело, перепуганные девушки, оказавшиеся против своей воли на казачьем фрегате в открытом море. Угроза бросить непокладистую пленницу за борт в набежавшую волну обычно смиряла сопротивление даже самых строптивых. Растерянные заплаканные девушки сходили на берег, стараясь ничем не выдать своей постыдной тайны, увы, заранее известной встречающим. Представители еврейской общины отсчитывали надлежащую сумму и уводили только что выкупленных молодых польских евреек навстречу новой жизни, а казаки грузили на свое судно дорогое инкрустированное турецкое оружие, конскую упряжь работы искусных ремесленников Османской Порты, штуки парчи, бархата и атласа, сафьяновую обувь, керамические расписные изразцы и пахлаву. Отлаженный эксклюзивный промысел процветал не один год, но иногда случались сбои.

Старшая дочь вдовца, резника Шломы, пропала год назад, поговаривали, что ее утащили казаки. Это случилось в Судный день, когда малочисленные мужчины местечка на голодный желудок молились в синагоге, и кто-то из женщин видел, как двое евреев выкрестов, из тех, что ушли жить в Сечь к казакам, приторочили ее к седлу, и как совсем мальчишка казачок Микита вскочил на коня и конь понес его с поклажей прочь. Через год Микита привез несчастному отцу письмо от дочери. Заслышав о письме, Шлома, как был — с ножом в одной руке и только что зарезанной курицей в другой, выскочил из резницы, приветствуя казака снопом перьев и брызгами куриной крови. Дочь писала о том, что живет она в Хаскойе, еврейском квартале Стамбула, что замужем, что в месяце таммузе у нее родился сын и мальчик, как положено, был обрезан на восьмой день жизни, что муж у нее инвалид, но добрый, и что она никак не может привыкнуть к здешней еде и готовит на субботу цимес, такой, как готовила дорогая покойная мама, да будет ее душа вплетена в связку жизни, а муж ее за это ругает. Резник бросился целовать гостю руки, на столе тотчас появилась горилка, казанок с тушеным мясом и черносливом и хала, оставшаяся от субботы. Дочь писала правду: община заботилась о сватовстве и замужестве выкупленных пленниц и снабжала их хоть и скромным, но все-таки, приданым. Рассчитывать на хорошую партию ни они, ни их потомки в нескольких последующих поколениях не могли. Никому бы не пришло в голову сватать их за сыновей уважаемых семейств, но на обочине жизни богатой стамбульской общины водилось много нежелательного люда: новообращенных, бывших преступников, калек, умственно отсталых и просто бедняков, за которых никто не хотел идти. Их-то и получали в мужья беременные от казаков польские еврейки.

В семье резника подрастала младшая дочь Ривка. В ее пятнадцать у нее уже три года как были месячные, и в эти дни цветы никли в ее присутствии и соленья скисали. Когда Микита впервые увидел ее девичье перепуганное лицо с широко открытыми голубыми(!) глазами и яркими веснушками, то испытал с трудом преодоленное желание заключить в объятия младшую, а не старшую сестру, которой тоже всего-то минуло шестнадцать и чей день свадьбы был назначен сразу после праздника Суккот. В засаде их ждали два перехрыста, и молодой казак не решился своевольно нарушить уговор, но теперь он зачастил в гости к резнику. Когда Шлома заметил щербинку на переднем зубе младшей дочери (не успела созреть, подумал, а уже вянет) и решил не тянуть и подыскать ей жениха, дочь уже была крещена в православную веру, обвенчана с Микитой и беремена. Молодые вынашивали план: Ривку похитят, продадут стамбульской общине, Микита получит свою долю и они славно заживут. Где? Найдется для них место под солнцем. Дружки уважили просьбу Микиты и во время плавания не покусились на его дивчину: ее рвало от морской болезни, и аппетита она ни у кого не вызывала. На борту среди девушек была пленница куда как интересней. Лея — красавица-еврейка с польским гонором. Перехрысты заманили ее на судно обманом, посулив девушке встречу с якобы оставшейся в живых матерью, в действительности зарубленной во время погрома, — и Лея поверила. За услугу они взяли всего ничего — только колечко с брильянтом. Перехрыстами звались евреи-выкресты, которые с семьями уходили жить в Запорожскую Сечь. Спасаясь от погромов, шли к погромщикам, похоронив убитых, шли к убийцам чтобы выжить самим. Так они кончали с непосильной, унизительной, жестокой еврейской судьбой. В Сечи занятий для них хватало: от врачевания и торговли до всех видов посредничества, и некоторые быстро обучались непривычному делу — владению оружием. «Чем человек виноват? — сказал жид Янкель из повести «Тарас Бульба». Там ему лучше, туда и перешел». Неполных три века спустя евреи из тех же мест шли в революцию, и это было легче — не требовалось креститься и порывать с еврейством. Евреи из черты оседлости уходили в революцию от унизительной судьбы, от невыносимой затхлости местечковой жизни, от уродливой нищеты, от гнетущей безнадежности, от накопившейся веками обиды, от беспомощности и страха. Да и как было устоять перед великим соблазном променять все это на власть? Тем более что идеи равенства и демократии не чужды иудаизму, и ребенок выносил их из хедера вместе с навыками диалектического мышления, словесной эквилибристики и вшами.

Лея, с детства ее звали Лалой за звонкий голос, была из богатой семьи, разоренной и уничтоженной погромами. Ее отец начинал управляющим, и со временем стал арендатором поместья и сельскохозяйственных угодий крупного шляхтича и поселился с семьей в господском доме. Хозяин жил в Варшаве, и отец с любимой дочкой несколько раз в году ездили к нему отчитываться в делах. Арендатор сам собирал подати с крестьян и во время погрома крестьяне голыми руками разорвали его на части. Старший брат Лалы изучал медицину в Падуе. За год до своей гибели отец возил ее туда навестить брата и показать Италию. Она, конечно, не зашла в собор, еврейка ногой не ступит в христианский языческий храм, да и что там, кроме голого распятого, можно увидеть? Хлеб итальянцы выпекают на свином масле — от одного запаха тошнота подступает к горлу. Ткани у них, правда, красоты сказочной, но сплошной шаатнез: кайма на шерстяном отрезе из хлопка, безобразие. Тамошние евреи не говорят ни на польском, ни на идише, бедняги. Незнание этих двух языков не помешало сыну местного торговца корабельным лесом посвататься к видной польской еврейке и получить отказ. Лала развернула вправо свою красивую голову с туго заплетенной косой так, что подбородок коснулся ключицы, и выбросила голову влево вверх, как будто наотмашь сказала «нет». Коса, хлестнув по спине, смирно улеглась меж ее лопаток. Это было не первое отвергнутое сватовство. Маринуй, маринуй свое лакомое блюдо, как бы, смотри, оно не скисло — судачили злые языки. Два других (тоже старших) брата учились в иешивах, один в Люблине, другой в Кракове. Оба погибли от казачьих сабель.

Перехрысты нашли Лалу слонявшейся, как сомнамбула, по разграбленному и наполовину выгоревшему барскому, для нее родному, дому. Девушка представляла собой легкую добычу для мародеров-убийц, в изобилии шнырявших после погромов по местечкам и латифундиям, арендованным евреями. «Есть там кто, при ней?» — «Никого, господа казаки. Слуги-евреи все перебиты, христиан она нанять не может — закон не велит. На ней норковая шубка и кое-что из украшений, подаренных молодым паном. Он с детства влюблен в нее». — «Так что, гарна жидовочка скоро станет католичкой и женой шляхтича?» — «Вертит хвостом, требует от пана принять иудейскую веру, если уж он ее так любит». — «Так что, паныч, выходит, обрежется?» Хохот, грянувший после этих слов, прекрасно изобразил Илья Ефимович Репин на своей знаменитой картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». «Ой, мы избавим паныча от обрезания, — стонали казаки, — и от меховой свитки мы избавим дивчину, и еще от кое-чего мы ее избавим». Было уж как соблазнительно насолить пану и отведать яство с его стола.

«Письмо турецкому султану» являет собой образчик сочной и вдохновенной нецензурной ругани. Так, к примеру, респонденты обращаются к султану: «Самого гаспида (черта) внук и нашого хуя крюк…» и далее: «Чорт высирае, а твоэ вiйско пожираэ». Происхождение этого уникального документа туманно— подлинника не сохранилось, есть только копия, да и та — поздняя. Кто писал письмо и писал ли его кто-то вообще? Было ли оно отправлено адресату? Сложные и, прямо скажем, неоднозначные отношения были у Малоросскаго гетмана с турецким султаном. Репина можно обвинить в исторической недостоверности, но патриотическая ориентация художника безупречна. Османская Порта всегда оставалась опасным и враждебным южным соседом России, и даже в мирные годы крымские ханы из рода Гиреев, вассалы Турции, совершали жестокие набеги на русские земли и угоняли в ясырь целые деревни.

Лала на казацком судне и за ней глаз да глаз нужен, того и гляди, бросится за борт. Казаки сдергивают с нее батистовую шемизетку с расшитым лифом, обнажив маленькие круглые груди с острыми сосками, и связывают блузкой девушке руки за спиной. Голый по пояс, рыхлый, неатлетического вида, крупный чубатый казачина с жирным загривком — он сидит на картине Репина слева в пол-оборота к зрителю — намотал Лалину косу вокруг ладони и сжал ее в кулаке, как возница вожжу. На картине рядом с ним на столе лежит колода карт. Казаки во время игры снимали рубахи — в рукава ловкие шулера умели припрятать картишку.

Не в картах дело, художнику писать обнаженное выразительное тело интересней чем одетое, и голый персонаж легко становится композиционной доминантой. Судно сильно качает, и Лале не удается сохранить равновесие. Казак вертит ее головой, прикованной к его ручище, и девушка задыхается. Пытку ужесточает застоявшийся запах конского пота и водочного перегара. «Не желала полюбовно, а сейчас ты нас желаешь?» Укротитель несколько раз толкнул ее голову вперед так, что получилось «да, да, да». А вот и «нет» — ему понравилась забава и он принялся мотать голову жертвы из стороны в сторону. «Кончай балаган, панночка заждалась своего жениха. Вот мы устроим ей брачную ночь!» Отрывистый смех пробежался по кольцу плотно обступивших Лалу и сменился нервной тишиной. Державший жертву на привязи всем своим видом вопрошал: ну, что дальше? Тишина тотчас наполнилась хриплым боевым кличем, как будто звал бравых хлопцев в атаку на ляхов центральный персонаж репинского полотна. Вот он, чуть правее центра картины нависает над писарем, немолодой матерый вояка с внешностью кошевого атамана, «Жидовки шьют себе юбки из поповских риз<…> Зашумели запорожцы и почуяли свои силы». Атаман делает шаг к жертве и, рванув на себя ее пояс, турецким обоюдоострым ханджаром рассекает плотную ткань верхней и тонкую нижней юбок. Казаки отпрянули и кто-то даже осенил себя крестным знамением. Свят-свят…нечиста сила. Русалка-оборотень, змея подколодная… Лала стиснула бедра и сплела колени и голени, тонкие напряженные пальцы ног усилили сходство нижней части ее тела с рыбьим хвостом. Она превратилась не то в русалку, не то в крупную змею, которой наступили на голову, и она всем телом пытается высвободиться.

Замужние женщины в ашкеназских общинах брили головы и носили парики, чтобы в момент опасности изнасилования сдернуть парик с головы. Лысая женщина представляла в те времена непривычное зрелище. Уродливая, больная, оборотень? Наивный защитный маневр охлаждал, бывало, похотливый порыв.

Лала движением таза привела в действие «хвост» и хлестнула им стоявшего ближе других второстепенного персонажа репинской вакханалии, смуглого, в красной папахе, задиристого на вид казака. Для этого ей пришлось спиной тесно прижаться к полуголому палачу, и тот с готовностью обхватил ее тонкую талию свободной рукой и, постанывая, принялся тереться брюхом о ее тело. Смуглый хватил девушку по щиколотке, она вскрикнула, отдернула ногу, «хвост» распался, и русалка исчезла. Хохот облегчения, качка и выпитое для храбрости свалили вояк на палубу. Хлопцы и тот, что держал жертву на привязи, попадали, держась за животы от смеха. Самый молодой, он стоит на картине слева, как бы в стороне от происходящего, — ему очень нравится своевольная цурка, но страх сплоховать перед дружками и оказаться мазунчиком сильнее — он тоже валится на пол, подползает к Лале и затыкает ее крик поцелуем. Поцелуй получается долгим и страстным. Девушка обхватывает его губы своими и видно, как она ласкает его язык своим, ее горло ходит ходуном как будто она жадно пьет воду. Улюлюканье, хлопки в ладоши, эй, мы тоже хотим, горяча жидовочка, оставь и нам, Андрий! Не отрываясь от Лалы, молодец пытается стащить с себя шаровары, он возьмет Лалу первый! Мешают сабля и колесцовый мушкет, бренчит притороченная к поясу фляжка, стесняет большой кожаный кошель, а поцелуй затягивается, и парень первым начинает проявлять признаки беспокойства. Он мычит все громче и громче, и это жуткое мычанье совсем не похоже на стон наслаждения. Судно качнуло, казак отпрянул с прокушенным языком, и девушка выплескивает ему в лицо полный рот крови и ругательств: «Свиняча морда, кобиляча срака, рiзницька собака, нехрещенный лоб, мать твою в'йоб». Лала цитирует здесь знаменитое письмо, хотя несчастная сего письма и в глаза не видала. Так украинские крестьяне провожали ее отца, когда он сдирал с них пошлину с дыма. Молодой казак, как пес в жару, вываливает распухший язык и, согнувшись вперед, со спущенными портками, корчится и отплевывается кровью.

Подельники, протрезвев, с лязгом выхватывают сабли. Толстый седоусый казачище, Репин одел его в красный кафтан и белую папаху, замахивается, и девушка сама бросается на острие сабли — и перерубила бы себе шею, не отдерни возница ее голову в сторону и не разверни казак в красном саблю тупым ребром к ней. Удар пришелся по ключице и перешиб плечо. Боль, яркая, как беспощадный слепящий яркий свет, вытеснила собой все вокруг. Жертва больше не сопротивлялась. «Рыбам ее теперь скормить, что ли? Совсем потеряла товарный вид». Молодцы подтягивали шаровары и завязывали шнуры-очкуры. «Скормить жидовку рыбам мы всегда успеем», — точно, как в «Тарасе Бульбе»: «Жида будет всегда время повесить, когда будет нужно», окончательно решает Лалину участь хмурый среди общего репинского веселья казак в черной кучме. — Пусть еврейская община выкупит». Знатоки репинского творчества утверждают, что для шедевра художнику позировали его друзья: академики, музыканты, журналисты, коллекционеры-меценаты. Как же вам не стыдно так себя вести, интеллигентные люди все-таки?

Циля, единственная из девушек, радовалась своему пребыванию на казачьем судне, она сама разыскала перехрыста и попросила устроить так, чтобы казаки ее украли. «А не боишься, что тебя продадут в гарем?» — «Что такое гарем?» — «У султана несколько сотен жен — это и есть гарем». — «Гарем мне и нужен». — «Ну, раз ты хочешь в гарем, то это будет стоить дороже». — «Я отдала вам все, что у меня было». — «А в кармане юбки, что ты там припрятала? Я так и знал — еще один злотый. Некрасиво лгать, твоим покойным родителям было бы за тебя стыдно. Я их близко знал. Какое горе, какое горе! А почему ты хочешь в гарем?» — «Если у султана столько жен, то он приходит к каждой только раз в несколько лет», — был ответ. Замужество виделось ей адом — это, как ее мать постоянно рожать. Трудное, отвратительно ритмичное пыхтение по ночам за перегородкой, мать выбивается из ритма, детский плач ей мешает. Роды: крики за перегородкой, крики, предвещающие смерть, а не начало новой жизни. Кыш, кыш, детей выгоняют во двор, но роды длятся часами, и дети возвращаются домой, едят и играют под страшные крики и стоят, и смотрят на перегородку. Отец бормочет молитвы. Крик новорожденного. Отец молится с новой силой и благодарит Всевышнего. Однажды Циля видела, как отец спрашивал о чем-то у раввина. Ни в коем случае, ответил раввин, зера ле-батала (разбазаривать семя впустую) — большой грех, ты делай свое дело, а Бог, благословенно Его имя, сделает свое. Бог сделал свое дело — всех порубили казаки.

При подходе к турецкому берегу, запорожцы почуяли удачу. Обрывки разговоров в таможне, о смысле которых они догадывались, уважительные взгляды и почтение к своим персонам, которое они с удовольствием отметили, — все говорило о том, что пробил их звездный час. Они привезли ценный дефицитный товар. На невольничьем рынке сложилась как нельзя более благоприятная для них ситуация. Ряды, обычно заполненные белокожими рабынями, были почти пусты, и цены на белый товар подпрыгнули до небес, тогда как негры, мужчины и женщины, не переставали прибывать. Негров вывозили в Турцию из Центральной и Восточной Африки через Красное море. Голландия, Франция, и Англия основали компании по торговле живым товаром, вывозившие рабов из Западной Африки. Пираты отбивали черных рабов у их «законных» владельцев — Вест-Индской компании— и продавали их в Малой Азии. Испания объявила торговлю неграми королевской монополией как самый прибыльный торговый промысел.

Среди торговцев белым товаром нарастало недовольство. Обычно нагайцы, потомки племен Золотой Орды, и татары привозили ясак — большие партии русских, но сейчас русским удалось выкупить всех своих пленных еще до того, как они попали на рынок. Правда, посредники обещают скорое прибытие нового груза, он, дескать, уже в пути, но разве можно положиться на их обещания. Пусто, нечем торговать, а ведь еще недавно здесь продавались валахи, а вон там поляки вместе со своими евреями. Как они потешно ссорились, не хотели стоять рядом с жидами. Казаки, украинцы, болгары, шведы, литовцы, западные славяне, черкесы — и на каждый товар свой покупатель! И кому это мешало? Англичане год назад пригнали сюда целую флотилию кораблей с ирландцами, целый народ. Тридцатилетняя война в Европе, какие поставки!

Тридцать лет воевали, что же вам мешает — воюйте себе дальше. После каждой битвы рынок ломился от нового товара. Разве это плохо, продавать пленных в рабство? Убивать их, что ли, лучше? Ваш Освенцим что ли лучше? Вот казаки Хмельницкого расточительно порубили и изничтожили своих евреев, а крымский хан, с которым гетман расплатился польскими землями, продал сорок тысяч украинских евреев, и их всех выкупили еврейские общины Стамбула, Салоник и Измира. Евреи Венеции, Рима и Амстердама тоже внесли деньги на выкуп своих братьев. Сколько было радости! А потом они все перессорились, одни, видите ли, — сефарды, а другие — ашкеназы, и даже браки между ними сегодня редкость. Пришлось, конечно, уступить в цене, сделка-то оптовая. Сейчас этот самый гетман, ходят слухи, заключил союз с русским царем, они больше не воюют друг с другом — вот и пусто на рынке. Но долго казаки без войны не могут, мир они ненавидят, и правильно, что в нем хорошего? — одни убытки. Здесь их покупают обычно в султанскую янычарскую гвардию; не так давно мы целый казачий курень распродали в янычары.

Представители еврейской общины Стамбула — банкир, держатель крупного пакета акций Вест-индской компании; оружейник, поставщик булатных клинков европейским армиям (секрет литья булатной стали хранился на Востоке, а европейские мастера изготовляли лишь рукояти); таможенник, чья семья придержала потомственные грамоты — бераты— на откуп морских и наземных таможенных пошлин; общинный казначей и главный раввин стамбульской общины — все они встречали прибывших в порту. Солидные бородатые вальяжного вида господа, они выглядели как челеби, зажиточные турки, только халаты подлиннее и черные островерхие испанского фасона шляпы — отличительный знак евреев Османской Порты, заменивший желтый тюрбан, на головах. Все как один безоружные. Немного поодаль от них новой партии товара ждала закупочная комиссия от гарема — двое черных евнухов из службы безопасности гарема, рыжий вертлявый еврей ашкеназской наружности и двое янычар, вооруженных болтавшимися у самой земли мамлюкскими секирами с полукруглыми лезвиями. Янычары стояли, широко расставив ноги, и спали на ходу от скуки. Увидев девушек, они оживились, но ненадолго. Лала почти ничего не видела из-за разъевших глаза слез, но ей показалось, что в рыжем еврее она узнала своего дядю, отплывшего в Турцию по торговым делам, когда она была еще ребенком, и не вернувшегося назад.

Респектабельные господа держались уверенно, стараясь ничем не обнаружить того, что покупательная способность общины сильно подорвана последними политическими событиями. Венецианский флот держит блокаду Стамбула, морской кордон выставлен при входе в город, враг у ворот, и община, как всегда, несет бремя военных расходов Турции плюс налог на блокаду в дополнение к постоянным налогам; еще и баш харадж — ежегодную подушную подать, и рав акчесы — налог на право иметь своего раввина, и еще многое другое. Выкуп пленных — важная заповедь, и для ее исполнения можно потратить деньги, скопленные на строительство новой синагоги, можно даже продать камни и балки, заблаговременно приобретенные для строительства. Но синагога уже возведена и недавно освящена внесением Торы в ее пределы, а вот кредиты на строительство не погашены и обрастают процентами. Ссуды хоть и получены от своих банкиров, но отдавать-то их все равно надо, а просрочишь, мало не покажется. Нынче евреи потеряли свои привилегии почти во всех ремеслах, турки научились не хуже них чеканить монеты и гранить драгоценные камни. Только в книгопечатании и во врачебном и аптекарском делах им все еще нет равных. Искусство врачевания — коварная вещь, чуть что не так, сразу — убийцы в белых халатах! Нищает община, еврейки уже не разгуливают по Стамбулу увешанные драгоценностями, в панбархате и парче средь бела дня, навлекая на себя зависть и на свой народ — гнев. А ведь однажды евреи Османской Порты чуть не погибли из-за их кокетства, но разве с женщинами поспоришь? А тут еще объявился мессия Саббатай Цви, как всегда, не вовремя, и провозгласил погромы Хмельницкого родовыми муками мессианской эры.

Казначей еврейской общины обращается через переводчика к запорожцам:

«Уважьте нас, достопочтенные казаки, мы же ваши постоянные клиенты, а постоянными клиентами надо дорожить, завтра вы снова привезете товар, кто знает, как сложится ситуация, в следующий раз мы пойдем вам навстречу».

«Никак не можно. Вон те (жест в сторону закупщиков из гарема) — плотют».

«Побойтесь Бога, помилосердствуйте, панове казаки, в два, в три раза, но не в пять же раз дороже за каждую девушку? Где это видано, чтобыцурка стоила так дорого, как лошадь?! Что в них хорошего, в этих девицах? Посмотрите, какие они замухрышки, заплаканные и перепуганные, худые, кому они, вообще, кроме нас, нужны?»

«Те говорят, худые — не страшно, мясо нарастет».

«Но они же не всех купят, вы же их знаете, отберут себе нескольких…»

Вперед выступает рыжий еврей, уполномоченный из гарема:

«Мы берем всех, кроме вон той (жест в сторону Лалы): она на ногах не держится, почему опирается на костыль, у нее изуродована голень, что у нее с плечом? Нам калеки не нужны. Мы — сераль, а не благотворительное общество, вы, — тычет указательным пальцем в лицо казначею, — известны своей благотворительностью, вот вы ее и покупайте».

Казаки: «Всех или никого. Мы продаем штучный товар, но оптом. Девушки в цене нонче».

Закупщик: «Калеку мы не покупаем, не навязывайте ее нам, за остальных платим полную цену».

Казак в овчинном тулупе: «Калеку уступим за полцены».

Казак в красном халате: «Да она же красавица!»

Закупщик, паясничая, декламирует на древнееврейском: «О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая». Переходит на украинский: «Она длинноногая, это некрасиво, к тому же сильно хромает. Кажется, одну ногу ей придется укоротить. И живот совершенно плоский, голодом, вы ее морите? С товаром надо обращаться бережно».

«На них провианта не напасешься».

Раввин: «Девочки, наверняка, ничего не ели, боялись нарушить кашрут, только овощи и фрукты…»

«А фрукты-то нонче дороги».

Раввин обращается к закупщику на джудесмо, языке турецких евреев: «Беньямин, послушай, ты же хороший еврей, несмотря на то, что поляк, нельзя продать девушек в гарем, подумай сам, там же их обратят в ислам».

Закупщик: «Зато там хорошо кормят. Белокожие, блондиночки, рыженькие. Велено за ценой не стоять — брать товар. Сказали, ничего, султан обложит общину налогом на гарем. Ха, ха, скоро у вас будет новый налог!»

Оружейник и таможенник в один голос: «Почему у вас — у нас! Ты же один из нас».

Закупщик поворачивается и кричит казакам на украинском: «Вы только на них посмотрите, это я один из них!? Я приехал сюда нищим эмигрантом без кола и без двора, а они с меня во какие проценты за ссуду на дом выжимают! Это я один из них?! Это у меня, выходит, наследственные привилегии на откуп таможенных пошлин, на торговлю оружием, на черт знает что еще?! — Хмельницкого на них нет! Переходит на турецкий: А сейчас эти богачи хотят лишить меня честного заработка! Обращается к банкиру: Вот ты, заплати за несчастных пленниц, тебе же это раз плюнуть, для тебя же это гроши, выкупи их за свои кровные, подари им свободу, они так надеются, ну!»

Банкир: «Да как можно? Я сейчас при исполнении общественного поручения, на меня возложена ответственная миссия, я стою на страже общинных интересов, при чем здесь мои личные капиталы? Это не этично смешивать общественное и личное. И вообще, все мои деньги в обороте. На мелкие расходы нет наличных, только векселя. Жена месяцами не платит жалование прислуге — в доме совершенно нет денег.

Раввин: «Закон Торы не разрешает переплачивать за пленных, это можно только, когда их жизни угрожает опасность. В трактате Гиттин Вавилонского Талмуда сказано…»

Закупщик: «Так измените закон. Что, кишка тонка? Вот идет на вас мессия, он изменит. — К казакам через толмача: — Ну как, по рукам, господа казаки?»

Раввин: «Хотя в другом месте того же трактата высказывается совершенно противоположное мнение по этому поводу, любопытно, что Шульхан Арух…»

Как только завязался торг, Микита начал сильно нервничать, а теперь и вовсе распоясался, схватил гаремного закупщика за грудки, кричал ему в лицо: «Рассобачий жид, твое счастье, что ты здесь, в Турции, под защитой закона, а не то я тебя прибил бы, как собаку, да я таких, как ты…там…убирайся, недоверок, не для твоего гарема наши честные еврейки!»

Микиту оторвали от рыжего и отправили следить по накладным за погрузкой товара. Потея, с трясущимися руками, сходя с ума от волнения за Ривку, полуграмотный, он с трудом продирался сквозь кириллицу и арабскую вязь. Пять рулонов рытого бархата, десять штук альтабаса, що це такэ, а, вот, стриженый бархат, оксамит — это тоже бархат, восемь рулонов золотого бархата, нет, пять — золотого, откуда мне знать, какой из них рытый? Могилу я бы тебе вырыл, нехристь жидовская, ишь чего задумал, гарем! Порт погрузки, здесь написано Царьград, а здесь Истанбул — опять путаница.

Казаки с поклоном извинились перед закупщиком: мол, простите великодушно, многоуважаемый пане жид, молодо-зелено.

Через почти равные промежутки времени торг прорезал крик. Это Лала, наступив на искалеченную ногу, издавала звонкое девичье «ой-ой-ой», звук густел и переходил в тоскливый и страшный густой низкий рык раненого зверя. «Обопрись на меня, подруга, я маленькая, тебе будет легче» — предложила ей Циля на идише. «Ты мне не подруга», — отрезала Лала по-польски и развернула голову своим привычным движением, означающем чеканное «нет», но вскрикнула от боли в перебитой ключице.

Торжище гудело так, что посторонний мог бы подумать, что это митингует большая толпа. Турецкие евреи переговаривались между собой на ладино иджудесмо, гаремщики говорили по-турецки, и те и другие через толмача с казаками — на украинском, девушки между собой — на идише, казаки — по-украински: гомон прорезали реплики на польском, русском и арабском, древнееврейском, арамейском и испанском языках. К казакам подошел евнух и о чем-то тихо спросил. Все девственницы, — был ответ, — под гарантию.

Лала оставалась камнем преткновения. Седоусому в красном халате вздумалось полезть к ней в рот, чтобы показать покупателям ее здоровые зубы. Это было обычной процедурой при покупке рабыни, но он судорожно отдернул руку, вспомнил увечье, причиненное его подельнику.

«Не пытайтесь нам всучить калеку. Бракованный товар не для нас. Вот та маленькая, с красными пухлыми губками и курносыми большими пальцами ног, или вот эта, с грудью прямо под подбородком и усиками над верхней губой, — в самый раз. И та худенькая, в гареме ты быстро подернешься розовым жирком, как тебя зовут, Циля? «Стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные гроздья», — приплясывает, подняв руки над головой. — у нас ты сразу перейдешь в ислам и получишь новое имя, и эта, с ягодицами, как полные луны. «Округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного мастера». Хорош товар. А хромая нам не нужна. Что это у нее за борозды через все лицо, слезы прожгли?»

Раввин: «Не округление, Беньямин, а округлость. Мы читаем Песнь Песней по субботам, но вы, ашкеназы, только и знаете, что коверкать священные тексты».

Закупщик продолжает плясать: «Глаза твои голубые».

Раввин: «Не голубые, Беньямин, голубиные. Песнь Песней, глава далет, строфа алеф».

Казак: «Да она краше всех, а мы отдаем за гроши».

Закупщик: «Что лилия меж колючек, то возлюбленная моя меж дев». Какая там строфа?»

Раввин: «Ее кровь что ли краснее?»

Казак, смывавший с палубных досок кровавые плевки и девственную кровь: «А откуда нам знать, какого цвета ее кровь?»

Раввин употребил широко известное талмудическое выражение, у всех, мол, кровь красная, все равны.

Девушки, в сопровождении эскорта из евнухов под охраной янычар, затерялись в толпе, какое-то время широкие затылки янычар еще были видны, но потом и они исчезли. Все еврейки, кроме Лалы, были проданы в гарем. Запорожцы и рыжий закупщик, довольные сделкой, обменивались рукопожатиями и подписывали бумаги.

«Дядя Беньямин, — Лала обратилась на идише к закупщику, — ты меня не узнаешь?»

«Кто такая? С трудом от тебя отвязался!»

«Я — Лея, дочь твоей сестры, Ципоры».

«Сестра жива?»

«Нет, все погибли, только Моше с семьей живы, они остались в Италии».

«Так я и думал. Видишь, как я тебе помог, благодаря мне ты на свободе. Не будь здесь меня, ты бы отправилась в гарем, а так, община тебя выкупила. Потому что все евреи — одна большая семья, и мы должны помогать друг другу, и Бог нам поможет. Почему ты не вышла замуж, тебе ведь уже должно быть лет восемнадцать? Вот и доигралась. Но я тебя не оставлю, сиротинушка — пойду завтра в синагогу и буду за тебя молиться. А дом, вы жили в роскошном доме, кому он достался?»

«Не знаю, дом был арендованным».

«Жаль, что не собственным, очень жаль. Твой отец был недальновидным человеком, я предупреждал Ципору…»

Микита вернулся, когда девушек и след простыл. Друзья тянули его к кадушке, смотри, твоя доля, никогда столько не было. Они с удовольствием жменями пересыпали монеты, ворошили звонкое месиво из цехинов, дукатов, реалов и злотых. Микита не слушал, где она? Смотри дружок, твоя доля! Где она? Куда увели? Дворец Топкапы, сераль, где это?! Он побежал, плутая, продираясь сквозь толпу, ошибаясь дорогой, сабля мешала, била по ногам, — где? куда? — поскользнулся, упал, люди добрые, помогите, вскочил, потерял направление — и опоздал. Девушки вошли в Ворота Счастья, выход из которых был заказан, и ворота уже закрылись на засов. Микита колотил в ворота, жинка моя, жинка моя, коханка, жинка, выхватил саблю и стал рубить ею по воротам, но даже не поцарапал их. Он опустился на землю и заплакал. Там и остался. Он и сегодня сидит, прижавшись к воротам, дряхлый старик, его показывают американским и японским туристам. Они заходят внутрь, а его не пускают — у него нет билета. «Ривку, Ривку вы видели там?» — спрашивает он выходящих. «О, йес, Ребекка, конечно, видели». И он счастлив и его лицо озаряют благодарность и умиление. Туристы бросают ему мелкие монеты, но старик не берет их. «Он не притрагивается к деньгам. Когда-то очень давно он потерял любимую из-за денег», — поясняет гид. И туристы понимающе кивают головами.

Сделка была совершена и участники еще не успели разойтись, как началась высадка взятых татарами в полон русских женщин и на пристани стало тесно. Татары пришвартовали щебеку, судно средней величины, и молодые русые женщины, востребованный товар, сходили на пристань. Перед ними бегал низкорослый, как карлик, кривоногий и большеголовый татарин, играя длинным плетеным хлыстом. Он, как цирковой дрессировщик, то выписывал хлыстом в воздухе замысловатые фигуры, то волочил его за собой по грязной к вечеру мостовой стамбульского порта. К его плоскому лицу была припечатана гримаса радостного смеха, а изо рта, как частые залпы короткой ружейной стрельбы вылетало «ха, ха, ха, ха, ха». Женщин разлучили с семьями, оторвали от них грудных детей, рассортировали по возрасту и перед высадкой на берег, как скот, окатили водой для придачи товарного вида. У нескольких в дороге случился выкидыш, заболевших и оказывавших сопротивление просто выбросили за борт — неизбежные производственные издержки. Некоторые были нагие, другие — в разодранной одежде. Слезы и крики первых дней плена сменились воем, который стоял над ними плотным столпом до небес. Их разместили в женских рядах невольничьего рынка, и к утру цены на белокожих рабынь поползли вниз.

Запорожцы все как один, набычив шеи и насупив брови, исподлобья наблюдали позорный парад славянок. Они цедили сквозь зубы проклятия и угрозы и сжимали рукоятки сабель. Татарва, погань бусурманская.

«Достопочтенные господа казаки, — обратился к ним толмач, — челеби банкир хочет познакомить вас с последним еврейским изобретением — страховкой кораблей и грузов на случай пиратского захвата или кораблекрушения».

«А шо це такэ, страховка, это что, когда страх?»

«Что вы, панове казаки, это без страховки страшно, с ней-то как раз и не страшно. Вот вы везете ценный груз и солидную сумму наличными. В цивилизованных странах не принято возить деньги в бочонке, это неудобно, и вас могут легко ограбить. Если вас возьмут на абордаж пираты…»

«Это ты брось, у нас семипядные пушки-пищали, мы сами кого хошь ограбим.»

«В этом мы не сомневаемся. Но не исключена возможность кораблекрушения. Черное море очень коварно».

«Наша Христова вера нам помогает. Верно я говорю, братове?»

«В том-то и дело, что на Бога надейся, а сам не плошай. Мы предлагаем вам, дорогие паны, возмещение убытков в случае кораблекрушения и даже, не приведи Господи, вашей гибели. Ваши семьи получат полную стоимость груза».

«Это ты брось. Как же мы это проверим, коли нас не буде? Вы, жиды, хоть черта проведете».

«А как насчет векселя? Вы можете вложить ваши деньги в наш банк, а когда вы, даст Бог, приплывете в следующий раз, то получите по векселю все ваши деньги плюс двадцать процентов годовых — кругленькую сумму! Не прилагая никаких усилий, вы заработаете много денег. Примите наши гарантии, с этого момента вы становитесь нашими партнерами. Ну, как мы можем вас обмануть?! Это все равно, что обмануть самих себя, мы же с вами партнеры».

Казаки между собой: «Ну, что я вам говорил, евреи делают деньги из воздуха! Жидовское племя мошенников. Ну и хорошо, что делают, це наши деньги! А как обманут? Шеи свернем. Шибко большой навар получается. Не можно отказаться. Никак не можно. А как обманут? Не обманут, мы же снова с товаром приплывем. Не можно отказаться».

«Ну, добре. Клянемся крестом святым, обманите — шеи свернем».

Циля после обращения в ислам стала Наджлей («широкоглазой»). В гареме ее обучили турецкому и арабскому языкам, Корану, каллиграфии, рисованию, томным танцам и хорошим манерам. Сераль выгодно отличался от института благородных девиц уроками изощренных любовных игр и невыгодно — жестокими казнями тех его обитательниц, кому этот земной рай был не по душе. В интригах Наджля не принимала никакого участия и не объедалась сладостями как ее товарки. Скука, бич гаремной жизни, ее не коснулась, она была всегда занята: Циля-Наджля часами сидела без движения, сложив ноги по-турецки, с широко открытыми голубыми (и эта — голубоглазая!) глазами и смотрела ей одной видимый, всегда один и тот же фильм.

Только однажды ей выпало счастье стать гезде — удостоившейся взгляда султана, и черный евнух торжественно уведомил ее об этом. Наджлю отвели в хамам и искупали в розовой воде, натерли ее тело благовониями, вплели в волосы нити жемчуга и закапали в глаза капли, расширяющие зрачки. Но султана отвлекла неудачная попытка турецких военных кораблей прорвать надолго затянувшуюся морскую блокаду Стамбула и Салоник. Венецианцы наглели с каждым днем и нанесли уже изрядный ущерб экономике и престижу Османской империи. Они препятствовали заходу в порт иностранных кораблей, и ни одному казачьему судну больше не удавалось пришвартоваться к стамбульской набережной. Правитель был так огорчен, что позабыл о Наджле, и ему не решились напомнить, а та, не подавая виду, в душе порадовалась такому повороту событий. Теперь она могла снова вернуться к просмотру любимого фильма.

Это был день стирки, Циля собрала белье по домам и ушла на реку с рассветом. Когда полоскали белье, она поймала на себе очень странный взгляд прачек-хохлушек и услышала шепот «батько… мамо», но они замолчали, когда она подошла к ним, чтобы узнать что случилось. Вечер, она идет домой по проселочной дороге, поспевает за своей длинной тенью, спине тепло от солнечных лучей, а грудь холодит прохлада. Натруженные руки гудят, но это ничего, она заработала немного, и можно будет купить мяса на субботу. Она любуется оттенками осенних кленовых листьев, от бледно-оранжевого до ярко-красного. Издали девушка замечает, что дверь их мазанки открыта. Из дома выскакивает собака с большим куском мяса в зубах. Почему это мать уже купила мясо, ведь до субботы еще далеко? Собака смотрит на нее совершенно так же, как прачки на реке. Циля заходит в дом и видит всех порубанными. Весь тяжкий труд, боль, крики, субботние молитвы — все порубано саблями. Голова матери валяется в изголовье сестренки, так что получается очень смешно, будто у сестренки огромная голова. Ноги отца, одна брошена на порог, другая закинута на печь, как будто отец шагает семимильными шагами. Маленькие тельца накрошены, как для жаркого, и разбросаны по полу, а какие-то куски тел плавают в казане. На лежанке для пыхтения — гора рук, маленьких и больших. Циля слышит писк и замечает шевеление. Вздутый живот мертвой матери, почему-то зашитый нитками, шевелится. Быстрее, быстрее, девушка хватает кухонный нож, разрезает нитки, быстрее, ребенок еще жив — и вытаскивает из материнской утробы мокрую от крови издыхающую кошку.

В хранилище Национальной библиотеки Турции обнаружена уникальная рукопись XVII века. Она написана женщиной по имени Циля-Наджля, прожившей большую часть жизни в султанском гареме и по достижении 30 лет, то есть пожилого возраста, выданной замуж за имперского сановника. Новобрачный был немало удивлен, обнаружив, что его новая жена — девственница. Специалисты считают, что перед нами первый в истории сценарий. Он написан по-турецки, витиеватым слогом, какому обучали в гареме. Текст в мельчайших подробностях живописует один день из жизни героини. На полях рукописи размещены несколько сотен рисунков, которые иначе как раскадровкой не назовешь, и она начинается словами: «Это был день стирки»- и заканчивается припиской на идише: «Если Бог так жесток, то его нет. Аллах ко мне добрей».

И пока Израиль, Польша и Украина оспаривают у Турции право владеть бесценным документом, в печать просочились слухи о том, что в Голливуде начались съемки фильма по сценарию Наджли.

Через девять месяцев после того, как община выкупила ее, Лала родила сына, отказалась его кормить и ни разу не повернула головы посмотреть на ребенка. Мальчика отдали кормилице. На восьмой день жизни он был обрезан и наречен красивым еврейским именем Эльнатан — «Богом данный», то есть Богдан. (А глаза, какого цвета были глаза у Леиного сына? Пойди разбери, какого цвета вообще глаза у младенцев. Кстати, иудаизм не придает никакого значения цвету глаз и чистоте крови). Ребенка усыновила богатая бездетная семья, и прожил бы он счастливую жизнь, купаясь в любви и деньгах, если бы приемные родители не поверили лже-мессии Саббатаю Цви и не пустили бы все свое состояние по ветру, уповая на то, что их ждут куда большие радости. Еврейские священные книги не сохранили ни имен разорившихся, ни имен богачей — только имена духовных лидеров.

Известны две концовки Леиной истории. Первая: ее жизнь обрывается трагически — Лея умирает после родов от родильной горячки. Вторая полна горького сарказма: кривая из-за плохо сросшейся ключицы, тощая и хромая на правую ногу, она гоняется за своим мужем, хромым на левую ногу, угрожая ему костылем, и осыпая смачной казацкой руганью, а уличные мальчишки потешаются над ними.

Обе версии, разумеется, абсолютно исторически достоверны и подтверждены документально.

А как же легенда? Она, выходит, никак не объясняет, какое отношение имеют казаки к еврейским голубым глазам. Ну, это потому, что до казаков были крестоносцы, а еще раньше — греки: погромы на Рейне и многие другие погромы тоже внесли свой немалый генетический вклад в состав колера еврейских глаз. Воины-победители получали покоренный город на разграбление и насилие в качестве премии за боевые заслуги и тяготы ратного дела. Погром — это премия за подвиги без особых тягот, и крестоносцы, как известно, перед тем как отплыть освобождать Святую землю от неверных, жестоко громили еврейские общины у себя дома. О крестоносцах существует легенда, и нет, как известно, ничего достоверней легенды…

Некоторые слова и выражения, приведенные в тексте курсивом, позаимствованы из повести Н.В.Гоголя «Тарас Бульба».

Бес в ребро

Известие о беспорядках и уличных кровопролитиях в Кении в связи с фальсификацией результатов парламентских выборов подбросило израильского художника Коби Эльдада как на трамплине. Приземлившись, Коби забегал по мастерской, не находя себе места. Ящики с тщательно упакованными портретами членов кенийского парламента, отправленные художником три месяца назад на адрес африканского филиала берлинской галереи Арт Диллер, должны были вот-вот прибыть в Найроби, и может быть уже прибыли.

Грандиозное по замыслу и исполнению предприятие по возмещению материальных убытков, нанесенных Эльдаду романом с молоденькой красавицей из бедняцкого района Найроби, было под угрозой срыва. Идея создать портреты членов кенийского парламента и продать каждому из них его собственное изображение за пять тысяч долларов пришла ему в голову во время одной из поездок к возлюбленной. Наладить личный контакт с портретируемыми и обойтись без посредников оказалось невозможным. Галерея Арт Диллер затребовала треть от суммы сделки за посредничество, восемь тысяч долларов за рекламу вне зависимости от результатов дела и предоставила художнику по его просьбе фотографии всех членов парламента за дополнительное денежное вознаграждение.

Коби попытался подключить к своему проекту отдел по культурным связям с заграницей израильского МИДа, но не был понят. Кения, ответили ему, проголосовала против Израиля на последнем заседании ООН, и мы не понимаем, каким образом портреты кенийских парламентариев могут способствовать, как вы утверждаете, сближению между нашими странами, и кто кроме вас в таком сближении вообще заинтересован. Эльдада покоробила глухота чиновников к искусству, но впереди маячила серьезная прибыль, и неудача не погасила его энтузиазма. Контейнеры с портретами пришлось отправить морем и сэкономить на страховке. Но ведь сегодня суда не тонут, так что риск не велик, правда?

Приступая к работе, художник знал, чего хочет: портреты будут написаны сухой кистью в духе портретов советских вождей. Такие носили на первомайской и октябрьской демонстрациях вместе с лозунгами и транспарантами. Эти вещи сегодня продаются на аукционах Сотсбис за большие деньги и эксперты устанавливают их подлинность. Ушла эпоха, а портреты марксов-брежневых, как ни крути, определяли ее суть и стиль. Друзья порекомендовали дешевого «русского», специалиста по вождям, но тот успел зазнаться и требовал аванса до начала работы и полной суммы в пятьсот долларов за каждый портрет по окончании. Аванс он получил. Два самых важных портрета, президента и главы оппозиции, удались «русскому» на славу, ну прямо как живые, над остальными Коби Эльдаду пришлось корпеть самому.

Создавая галерею образов лидеров кенийского народа (политологи считают, что никакого кенийского народа нет и никогда не было, есть враждующие африканские племена, искусственно объединенные в государство-конгломерат), Коби ощутил неподдельный творческий экстаз. Он упивался примерами таких великих придворных живописцев как Веласкес и Гойя, обложил себя альбомами Домье, в свое время вылепившего тридцать шесть гротескных скульптурных портретов-миниатюр по числу членов французского парламента. Приобрел у букиниста «Торжественное заседание Государственного Совета» Репина. Не была забыта «Равенская мозаика», где непревзойденный анонимный мастер запечатлел императрицу Феодору со свитой. Художник достал где-то большую репродукцию «Коронации Наполеона» Жака Луи Давида и повесил ее у себя в мастерской. Ничего не помогло. Парламентарии получились все на одно лицо. Хоть криминалиста и близкую родню зови для опознания. Не помогали ни позументы, ни регалии, ни погоны, у каждого свои. Сдержанная и официозная сухая кисть была давно похерена и в ход пошел нервный пастозный мазок Ван-Гога — все напрасно. Делать нечего, пришлось снова приглашать «русского». Тот долго курил, ворчал, слонялся по помещению, разглядывал холсты, поскреб записанное полотно ногтем, полистал Репина, затребовал водки, выпив, источал отвратительный запах, склабился щербатым ртом, потом собрался и несколькими ударами кисти придал каждому портрету требуемое сходство. Его визит утомил Коби, и он раздраженно захлопнул за гостем дверь, пообещав ему сто долларов.

Что за люди? С такими зубами и с таким ивритом ты же, дорогой, тянешь на асоциального типа. Сам ничего не стоишь, кто же тебе заплатит за твою работу? Ты что, этого не понимаешь? Черта с два — не понимаешь, все ты прекрасно понимаешь: без зубов тебе легче выпрашивать пособия. Я — плати налоги, а ты — получай пособия! Хорошо хоть на этот раз он не стал делиться со мной своими первыми впечатлениями от Израиля. «Вышел я, мол, в Тель-Авиве на улицу и чуть в собачье дерьмо не наступил. Смотрю, всюду на тротуаре кучки собачьего дерьма. Куда я приехал? Это не важно, Сергей, говорю я себе. Важно другое — важно найти в себе еврея».

Почему он по делу звонит в субботу и в Йом Кипур? Это так он ищет в себе еврея? Хорошо еще, я не пощусь в Йом Кипур, а если бы постился? Какого это человеку на голодный желудок слышать, что он должен деньги? Хуже арабов! Араб, он хоть свое место знает, а этот: «познакомь меня с богатой израильтянкой», тьфу ты! Да будь у меня на примете богатая израильтянка, я бы ее для себя приберег.

Для Коби и его коллег перепоручать работу «русским» было делом обычным. Несколько изящных скульптурных композиций, выполненных бывшим киевским анималистом по заказу приятеля Коби Надава, были выставлены в Музее Тель-Авива и вошли в музейные каталоги под именем Надава. Удачное сотрудничество на этом не кончилось. Надав: «Я скупил у него оптом работы, привезенные из России, и выставил их в галерее Миннет. Почему под его именем? Под моим. Мне очень удались эти вещи. Любое арт-действие можно представить как концептуальный процесс. Акт покупки, акт экспозиции в корне меняют природу этих в сущности не простых скульптур. В свете теорий постмодернизма не тот художник, кто исполняет, а тот, кто инициирует произведение. Мы живем в эпоху, где нет плагиата — есть цитаты без кавычек».

Надав ведет курс творческого мышления в художественном колледже ха-Мидраша. Начинал он как художник протеста — копировал на огромных холстах рисунки из палестинских книжек для детей: израильского солдата, отнимающего игрушку у арабского ребенка, того же солдата, разнесенного в клочья игрушкой, начиненной взрывчаткой. Критика приветствовала эти работы за их неоднозначность. «Сочувствует ли художник солдату- оккупанту или осуждает его и одобряет справедливую расправу над ним?» — писала газета левых интеллектуалов Ха-Арец. Подули иные политические ветра и стало модно осуждать солдата- оккупанта, а Надав, похоже сам того не осознав, превратился из художника протеста в придворного художника. Не он один обменял первородство бунтаря на чечевичную похлебку лакея. Целая плеяда молодых бунтарей претерпела эту весьма благодатную для кармана метаморфозу. Заграницей полюбился новый тип про-палестински настроенной израильской творческой интеллигенции. Режиссеры, писатели, художники с готовностью бросились поставлять востребованный и хорошо оплачиваемый товар.

Занятия Надава со студентами походят на дрессировку цирковых зверей. «Гоп, и ты запрыгнул внутрь! Ты состоялся! А не запрыгнешь сейчас, может быть, никогда не запрыгнешь. Гоп, и ты внутри! Вот он, вчера он был среди нас, а сегодня он «внутри» и его выставляют на бьеннале в Каселе». Кроме сеансов дрессировки курс состоит из раздачи полезных советов и нужных адресов.

В колледже был такой случай: старшекурсник заказал свою дипломную работу у первокурсника. Работа получила приз Музея Герцлии, затем — первое место на интернациональном конкурсе в Амстердаме и это открыло дипломнику зеленую дорогу в современное искусство. Сегодня его выставляют в крупных музеях мира, и работы ему продолжает делать все тот же студент, которого все зовут «первокурсником», хотя он уже закончил славное учебное заведение ха- Мидраша. Жаль парня, совсем сошел с рельсов — наркотики, депрессия, попытка самоубийства. Такой талантливый… Кто талантливый? Конечно, тот, кто сделал блестящую карьеру. А вы думали — неудачник? Все педагоги знают про этот случай, и когда Мириам Гамбурд, которая тоже там преподает, сказала на заседании дипломной комиссии, что считает случай неэтичным для учебного заведения, над ней так потешались, и поделом. После заседания (с ее слов) коллеги подходили пожать ей руку за смелость, но что-то таких никто не заметил.

Фигуры у здания биржи видели? Их лепил бывший москвич. Его имени как никто не знал, так и не знает, потому что это произведение знаменитого израильского скульптора Офера Кабуди. Список можно продолжить.

Коби Эльдад не причислял себя к подобным ловкачам. «Тружусь как осел и, знаешь, набил руку, — делился он с приятелем — день — и пять тысяч долларов, еще день — и еще пять тысяч! И все ради моей любви к ней. Спрашиваешь, где она меня подцепила? Она пришла к нам убирать квартиру, а потом исчезла. Я знал, что она здесь в Израиле нелегалка, так вот, ее живо арестовали с дальнейшей депортацией обратно в Кению. Я бегал в тюрьму с передачами и сделал все, что смог, чтобы ее выпустили — черта с два. У моего отца друзья в верхах, старая гвардия, а у мамы все подруги в разных общественных правоохранительных организациях. Отец вмешаться отказался, он меня все время попрекает, что я транжирю семейные сбережения, а мама сказала, что никогда не видела мальчика, меня, то есть, таким влюбленным и села обзванивать подруг — не сработало. Рейчел отослали домой без права снова здесь появляться. Я — за ней в Найроби. Билет — тысяча семьсот долларов на три платежа без процентов, на пять — с процентами. Гостиница — еще две тысячи долларов. Страна нищая, но для туристов все втридорога. Остановиться у нее? Нельзя, не принято, чтобы у незамужней женщины останавливался посторонний мужчина. Но даже если бы можно — ни электричества, ни туалета. Какая там горячая вода? — лачуга из фанеры. Как в такой нищете могла вырасти красавица? Мордашка очаровательная, не черная, а молочного шоколада, фигурка манекенщицы, ноги подкачали немного — совсем палки, хотя это модно сегодня. Но даже с такими ногами она выдоила из меня немало денег. Ее мать ей насоветовала, пусть, дескать, тратит на тебя как можно больше. Когда мужчина вкладывает деньги в женщину, он начинает ощущать ее своей собственностью. Он же не захочет, чтобы его копилка досталась другому.

Я в нее много вложил, но молоденькие израильтянки такой красоты как правило не интересуются разведенными мужчинами моего возраста. Израильтянки очень прагматичны и знают себе цену. Они вообще знают точную цену всем и вся. За свои деньги я получил неплохой товар. То, что она негритянка из бедной страны и сама бедна как церковная мышь, кстати, она убежденная протестантка, значительно повысило мои шансы и определило ей цену, но я все-таки переплатил и это досадно. Бедная, ясное дело, но хоть долгов у нее нет — кто ей даст! Ее на порог банка не пустят. Иная израильтянка из приличной семьи может быть обвешана долгами как гирями, мало не покажется. С такой быстро ко дну пойдешь. Надо быть очень осторожным.

Я купил ей две коровы, чтобы было молоко — для семьи и на продажу. Оказывается, у них количество коров определяет общественный статус женщины. Одна корова родила теленка, вернее телочку, и с ней все в порядке. Рейчел тоже хочет от меня ребенка, девочку. А вторая корова дает очень мало молока. Визит ветеринара — пятьдесят долларов. Снова я плати. Чем меньше молока, тем больше денег я ей посылаю, но сколько бы я ей ни посылал, она шлет мне эсемэски «голодна». Эта прорва, ее родня, сжирает все мои деньги.

Во время моего первого визита в Кению она была со мной очень жесткой. Взяла и уехала на неделю к больному отцу в деревню. Я пригрозил ей, не оставляй меня одного, всякое может случиться. А она — отец болен, это долг. Я — твой долг, говорю. Не послушалась. Остался я один, спустился в бар, там меня склеила негритяночка проститутка, совсем девочка. У нее дочка пяти лет, негодяй- голландец заделал ей ребенка, а сам смылся. Я провел с ней ночь. Такая трогательная, ну прямо хорошая еврейская душа. Всего три слова по-английски знает, а всю свою жизнь рассказала. Она брала за ночь десять долларов, просто оказия! А за пять ночей предлагала ночь бесплатно — очень выгодно. В общем, как не сэкономить, ты меня понимаешь? Она так ко мне привязалась, рассказала мне о своем брате, мальчик хочет учиться, но год обучения стоит триста долларов. Я дал ей эти деньги. В конце концов если бы я здесь дома провел с проституткой столько времени, это стоило бы дороже. Так что я не прогадал. С тех пор она меня любит. Я посылаю ей деньги и, когда бываю в Кении, встречаюсь с ней. Ты думаешь, она вымогательница или любящая душа? И то и другое, говоришь. Идиотизм требовать от нее бескорыстия? Почему? Я ищу любви, я не хочу, чтобы меня любили из-за денег, тем более, что у меня их нет. Хорошо еще, что в кенийском парламенте 220 членов, но сейчас эти беспорядки. Подавить мятеж! Почему армия бездействует?! Нет, Рейчел ничего об этой, как ты говоришь, интриге не знает. Убьет соперницу? Ерунда. Такое бывает только в кино.

Сначала Рейчел не верила, что я хочу на ней жениться. Когда я позвонил ей и сообщил, что развелся, она была так счастлива, сказала, что хочет венчание в церкви. Я не могу в церкви, я — еврей. «А что такое «еврей», — спрашивает. Ты же христианка, твой бог Иисус Христос — еврей. «Мне об этом никто не говорил, — отвечает, — мне говорили, что евреи его распяли». Тогда я рассказал ей о кровавом навете и о страданиях еврейского народа. «Этих людей, конечно, очень жаль, но почему из-за них мы не можем венчаться? Венчание — это так красиво, я об этом мечтала, я думала, ты израильтянин, а ты оказался евреем». В моем случае, говорю, это одно и то же. «Ты просто все время не хочешь того, чего хочу я».

Брак мы зарегистрировали в мэрии, здесь я не уступил, но свадьбу пришлось сыграть как она хотела. Не только всю ее родную деревню пришлось кормить, из соседних деревень набежала прорва. Одного риса — на триста долларов, овощей там всяких гору. Корову она купила на оптовом рынке крупного рогатого скота где-то в провинции. Корова шла на свадьбу два дня, чтобы быть съеденной. Оказалась очень вкусной. О том, чтобы свою корову, ну, ту, которую я ей купил и которая все равно не дает молока, зарезать и сэкономить на этом, не было и речи. Я, дескать, скупой и посягаю на ее статус. Три бочки чанги прикатили за мои деньги, одной мало.

Чанга — это что-то вроде самогона из кукурузы и сахара, только крепче, гадость страшная, в рот нельзя взять. Видел бы ты приготовления к свадьбе — этнографический фильм да и только! Стопы и ладони Рейчел разрисовали терракотой. И ты знаешь, что я тебе скажу — мне было очень кайфово! Вот оно, счастье, а я мог его никогда в жизни не узнать. Я — прямо Ротшильд, со всех сторон почет и уважение и красотка невеста льнет ко мне. Ни незнакомой близкой родни, ни троюродных теток, с их истеричными еврейскими чувствами и пожеланиями, ни тебе обязательных четвертей курицы на каждого гостя. Правда, «жирных» чеков в конвертиках тоже нет. Музыканты играли за харчи. Так старались, что даже без усилителей далеко было слышно. Свадьба обошлась мне по цене вечеринки с друзьями где-нибудь в ресторане в Тель-Авивском порту. Очень рекомендую негритянок. Могу познакомить с девственницей под гарантию. Нет, нет, не собираюсь я открывать брачную контору — хлопотно, я вот жду известий, как там приплыли мои картины в порт Момбаса, а оттуда еще по суше через всю страну — в Найроби. Эти выборы сильно спутали мои карты, оппозиция меня подвела — выборы, дескать, сфальсифицированы. А я считаю, что нет! Менять состав парламента?! А куда я дену портреты бывших членов парламента? Ну, введите в парламент новых людей, я согласен написать их портреты. Вчера приходил «русский», интересовался насчет работы. То, что выбрали президентом Мваи Кибаки второй раз — это замечательно. Он, пустили слухи, ставленник Америки. Какая мне разница, чей он ставленник, раз его портрет очень здорово вышел. Кибаки обязательно его купит.

Убит Дэвид Тото, член парламента от оппозиции, застрелен, передавали, в Эльдорете на западе страны. Я заготовил портреты нескольких оппозиционеров, но его — не успел, так что, не велика потеря. Заготовил, конечно, портрет главы оппозиции Райлы Одинга, он — очень амбициозный политик. Обязательно купит. Его портрет я хотел бы оставить у себя как лучший, я поднялся в нем до уровня настоящего искусства, но мне это не по карману.

Ты только послушай, как я намучался после свадьбы. Вернулся я один полтора года назад и по сей день добиваюсь разрешения израильских властей на въезд в страну моей жены. Вы, говорят мне в министерстве внутренних дел, привезете ее, а потом она будет на вас работать. Ваш брак фиктивный — и все тут. Вы все декларируете законный брак, а потом эксплуатируете этих женщин. Мы этот сценарий наизусть изучили. Мы с этим боремся. Она — человек, несмотря что черная. Вам предстоит отдавать долги, вы взяли несколько банковских ссуд. Вот она и будет на вас работать за то, что вы устроили ей въезд в Израиль. На нее заведено дело в полиции, она была выдворена отсюда без права въезда в страну. Такие платят за брак больше обычного. За сколько вы на ней женились? По любви? Сексуальные услуги иногда входят в сделки такого рода. Это нам известно. Вы вот тут ее подписали, что в случае развода она отказывается от любых претензий к вам: претензий на вашу недвижимость, на алименты, если родятся дети. Такая подпись как раз и говорит о фиктивном браке. Брак с израильтянином стоит от трех до пяти тысяч долларов. Несколько лет она отрабатывает долг и расплачивается с «мужем». С чего вы живете? Вы называете себя свободным художником. Нет такой профессии. Слышали о статье «торговля живым товаром»? Правильно, проституции в Израиле нет, но налоги с нее поступают огромные, а стране нужны деньги, страна воюет. Не горячитесь, не горячитесь, никто не делает из вас сутенера, никто вас не оскорбляет. Мы не хуже вас знаем, что африканки работают по уборке помещений и проституцией как правило не занимаются. Там в основном русские, украинки, молдаванки. Мы думаем, что нам сойдет с рук то, как мы с ними обращаемся? Мы не задумываемся о том, что они вернутся домой ярыми антисемитками, и по праву! Мы ведем себя так, как будто Бог нас не видит.

Что касается филипинок, то они — по уходу за стариками. Самая грязная работа им нипочем: моют задницы, подтирают блевотину, и счастливы, что хорошо устроились. Как только подопечный умирает, их немедленно вышвыривают из страны — таков закон. Поэтому они очень старательно за стариками ходят, иногда продлевают им жизнь на много лет, чудеса гериатрии творят, безнадежных с того света возвращают — только бы подольше здесь остаться. Им хорошо платят. Хотите анекдот? Собираются девяностолетние на встречу одноклассников. Каждого привозит в инвалидной коляске его филиппинец или филиппинка. Один старик говорит другому: слушай, я что-то не припомню, чтобы в нашем классе училось так много филиппинцев. Ха, ха, здорово! Почему вы не смеетесь?

Она тоже там в Кении добивается выезда. Каждый шаг — взятка. А они хотят, чтобы я смеялся! Каждый документ — пятьдесят долларов и будет готов через две недели, хотите получить его на месте — с вас еще пятьдесят долларов. Сколько денег она из меня этими взятками вытащила, как я могу проверить, что пошло на взятки, а что ее родня прорва ненасытная сожрала? Сколько она из меня выдоила! Я тебе коров купил — их дои! На мне ссуды, на мне алименты, на мне пластинка для выпрямления зубов для дочки за две тысячи долларов на семь платежей. Моя квартира осталась бывшей жене, сам живу в мастерской, машина тоже ей осталась, дети — тоже ей, и еще она выклянчила двадцать тысяч долларов единовременным платежом. А почему, ты думаешь, она согласилась на развод? Но я не испытываю к ней влечения, а с тех пор, как она отпустила седую прядь, прямо с души воротит. В мастерской — это временно. Я наследую две квартиры в центре Тель-Авива, они пока еще не мои, эти квартиры. Родители живы, слава Богу, а недвижимость — самая надежная инвестиция. Со времен провозглашения государства квартиры только и знают, что расти в цене. На пороховой бочке сидим, а они себе растут, так что родители пусть будут здоровы. Потому что нет у человека никого ближе родителей.

Контейнеры с портретами, отправленные Коби Эльдадом, благополучно прибыли в Найроби в тот момент, когда, как сообщали СМИ, «волна насилия захлестнула страну». Кровавые беспорядки начались с объявления оппозицией результатов только что прошедших парламентских выборов сфальсифицированными. Вышло так, что второй по численности в Кении этнос луо, представляемый оппозицией, не получил мест в парламенте и оказался отстраненным от управления страной (кандидат на пост президента США Барак Обама тоже луо, но это просто к слову). Власть полностью захватил этнос кикуйю, что означает «многочисленные». Западные провинции заселены в основном луо, которые, требуя соблюдения демократических норм, принялись расправляться с кикуйю, изгонять их из домов, жечь дома и угонять скот. В Эльдорете кикуйю собрали около ста детей и женщин в христианской церкви — там, им казалось, они будут вне опасности. Луо сожгли церковь вместе с детьми.

Толпа возмущенных кикуйю выглядит так, как будто она разграбила богатый этнографический музей. Люди вооружены граблями, топорами, орнаментированными предметами неизвестного назначения, деревянными мечами, заостренными палками, ножками столов с гвоздями и … инструментами для обрезания. Кикуйю практикуют обрезание, но здесь они применили его как изощренную казнь. Десятки луо были насильно обрезаны, а точнее — кастрированы, и скончались от потери крови. В провинции сторонники оппозиции применяют лук и отравленные стрелы. Раненые валяются на обочине дорог и на городских тротуарах, стонут, истекают кровью. Никто не оказывает им помощи. Телекамера скользит по лицам и телам несчастных: молодой негр с перерубленной топором ногой, женщина пытается оттащить с дороги в сторону труп мужа, мальчик лет семи плачет возле раненой матери и зовет на помощь, какие-то люди проходят мимо них обыденным шагом. Эти кадры жестоки и завораживают — глаз не оторвать от экрана. На срочном заседании ООН говорят об опасности геноцида и гуманитарной катастрофы в Кении.

Первый контейнер распечатал для таможенного досмотра один из луо. Он кипел гневом, жаждой демократии и кровной племенной мести. Убийство члена парламента от оппозиции Дэвида Тото в Эльдорете и кровавая расправа с законодателем-оппозиционером Мугабе Уэром спровоцировали волнения в бедняцких районах Найроби, и он видел себя среди повстанцев. Гнев душил его, руки чесались и только долг перед многочисленной семьей, живущей на его жалование, удерживал таможенника на нестерпимо скучной сейчас работе. Луо ослабил гайки, оттянул на себя крышку ящика и остолбенел — из темного нутра на него в упор смотрел ненавистный президент Мваи Кибаки.

Лицо президента размером два метра на метр восемьдесят, тщательно прописанное маслом, лоснилось и совершенно живые глаза смотрели высокомерно. «Вот ты где скрываешься, ставленник! Тебя ищут повсюду, говорят, ты удрал в Штаты, а ты здесь!» Обалдевший луо кинулся на президента и стал дырявить и кромсать его глаза отверткой и бить молотком по лицу. Искалеченный лик врага — последнее, что он видел в жизни. Удар тупым предметом по затылку — и луо завалился вперед в продырявленные останки Мваи Кибаки. Набежавшие отволокли его в сторону и тотчас забыли о нем. Несколько кикуйю вытащили на свет божий поврежденный лик мартира, исколотого как святой Себастьян стрелами, и вслед за поруганным президентом из ящика вылезла наглая физиономия ненавистного главы оппозиции Райлы Одинга. Кикуйю было много и они в мгновение ока раскромсали его в лохмотья. Один яростный сторонник вновь избранного президента и ненавистник его соперника оторвал себе лоскут холста с мясистыми губами лидера оппозиции и прикладывал его к своему заду, сопровождая действие звуками поцелуев и другими не столь невинными звуками, другой плевал оппозиционеру в вырванный глаз, третьему кикуйю досталось только ухо, да и то в профиль, зато с большим куском фона в придачу. Он оттащил ухо в сторону за ангар, чтобы не мешали, и старательно вбивал в него кол. Тем временем группа таможенников тащила куда-то другой запечатанный ящик, отстреливаясь на ходу. Ящиков было много и в каждом прижатые лицом к затылку впереди упакованного стояли коалиция впритирку с оппозицией, но коалиция преобладала.

Когда подоспела новая массовка, поле боя представляло из себя мешанину из кусков холста, переломанных деревянных подрамников и свежих трупов. Фрагменты лиц членов кенийского парламента были запятнаны кровью и вывалены в грязи.

Подоспевшие состояли из кикуйю и им повезло. В следующем ящике они обнаружили сплошь своих людей, кроме убитого накануне законодателя Мугабе Уэра. Несчастному пришлось погибнуть вторично. Кикуйю подняли спасенные портреты над головами и понесли их как портреты руководителей партии и правительства на советской демонстрации. Шествие ширилось, в него вливались новые люди, колонна полнилась и над ней плыли лики народных избранников, а впереди всех — побывавший в бою раненый, но живой лик вновь избранного законного президента. Осаждаемые бедняцким мятежным элементом из района трущоб Кибера, кикуйю прошли под барабанный бой по всей столице, оставляя убитых по сторонам шествия. День вошел в историю Кении как «День большого перелома». Страсти достигли апогея и пошли на спад.

Конфликт помог уладить самолично прибывший в Найроби бывший генеральный секретарь ООН Кофи Аннан. Он способствовал формированию нового кабинета министров, в котором пост премьера достался Райле Одинга, а пост президента был закреплен за Мваи Кибаки. Аннан убедил Одинга отказаться от демонстраций и перенести прения в парламент.

Ни одного портрета ни на следующий день, ни вообще никогда найдено не было. Галерея Арт Диллер за грузом, отправленным из Израиля на ее адрес, не явилась и никаких претензий не предъявила. Вместе с портретами исчез депутат парламента Кихара Мванги. Ходят слухи, что его похитила секта Мунгики, которая сдирает с пленников кожу.

В районе отелей, где останавливаются туристы, был найден труп молодой женщины. Одни говорили, что это проститутка и у нее дочь от голландца, другие — что не от голландца, а от француза, и не дочь, а младшая сестра, но все сходились в том, что она принадлежала к племени камба, которое не имело кандидата в парламенте и в беспорядках участия не принимало.

Кения не успела еще сойти с первых газетных полос, как мировая пресса забыла о заживо сожженных детях и заговорила об убытках в миллиард долларов, нанесенных туризму и знаменитому кенийскому экспорту живых цветов.

В природном Парке Озеро Накуру появился на свет детеныш черного носорога. Это исчезающий редкий вид носорогов. Новорожденный получил кличку «Кофи Аннан» в благодарность бывшему генсекретарю ООН за помощь в разрешении острого политического конфликта.

Матерый колдун из Момбасы призвал мародеров вернуть награбленное и пригрозил ослушникам смертью — и действительно, у грабителей сразу начались проблемы со здоровьем. Так что появилась надежда, что портреты отыщутся. Обязательно отыщутся!

Автопортрет в зеркале

Она смотрит на меня из зеркала и выбирает для этого минуты моей слабости, усталости, скверного настроения или недомогания. Я не люблю ее присутствие, но с возрастом она появляется все чаще и мне приходится с ним смириться. Смотрит она в пол-оборота тяжелым почти мужским взглядом немолодой еврейки горькой души. От подобного взгляда в спину впору обернуться прохожему.

В нашей семье были красивые женщины и я с удовольствием замечаю в себе их присутствие. Жизнерадостными их не назовешь, моих обеих теток, но в них жило сознание женской избранности, естественное и торжественное. Регина, мамина сестра, обликом и поступками оправдала свое имя — королева, и Аннушка, младшая папина сестра, — она была так похожа на Мону Лизу Джаконду, что висевшую в отцовской мастерской репродукцию Джаконды я принимала за ее изображение. Тетки существовали более в моем воображении, чем наяву. Регина с семьей обитала за тридевять земель в Прекрасной Франции, и, едва научившись писать, я многие годы вела с ней задушевную переписку, а Аннушка жила в нескольких кварталах от нас, но никогда мной не интересовалась и я отвечала ей полной взаимностью.

С постоялицей из зеркала я знакома по рисунку. И не будь этого рисунка, откуда бы мне знать, кто она, обладательница тяжелого взгляда, и почему так цепко за меня держится. «Портрет матери художника» (под таким названием рисунок вошел в монографии) — лучший рисунок моего отца, а рисовальщиком он был превосходным.

Какой изысканной могла бы получиться выставка одного рисунка, ведь бывают же спектакли одного актера. Этот маленький рисунок на листке из блокнота размером 6 на 9 сантиметров смотрится крупным. Всего несколько снайперской точности прикосновений к бумаге плоской стороной угля и мягкой линией эти прикосновения- пятна энергично и бережно собраны. Мастерство, если подлинное, отступает в тень, мол, не в нем дело. Дело в другом: портрет обладает редким по мощности эффектом присутствия и мог бы держать в поле своей плотной ауры пустой зал, где ничего, кроме него не должно быть выставлено, и стены пусть будут выбелены, как в том доме, где мне не пришлось побывать — он сгорел до моего рождения.

Дом в бессарабском селе Ниморены был крестьянским добротным под толстой как перина соломенной крышей. К дому прилегал пруд и виноградники. В погребе стояли бочки с вином для себя и на продажу и керамические высокие широкогорлые кувшины, одни с солениями, другие с брынзой. В амбаре — мешки с кукурузной мукой грубого и тонкого помола, мешки с шерстью, в углу — два ярма для воловьей упряжи. Под навесом развешаны для просушки гирлянды табачных листьев. Все любовно ухожено и учтено. Окажись хозяйство не в Бессарабии, а на противоположном левом берегу Днестра, ждала бы его участь кулацких хозяйств. Но здесь была Румыния.

Бессарабии не отыщешь на карте мира, Молдавия расположена на Мальдивских островах в Индийском Океане (так считают мои студенты), но Кишинев знают все. Кишинев — это погром. Громкая слава Кишиневского погрома 1903 года значительно превзошла его масштабы. Не опубликуй Хаим- Нахман Бялик свою поэму «Бе ир хаарига» («В городе резни», в русском переводе Зеэва Жаботинского — «Сказание о погроме»), он остался бы всего лишь каплей в кровавом море еврейских трагедий прошлого века. Бялик бросил тяжелое обвинение не в лицо погромщикам, а в лицо жертвам — он обвинил их в малодушии. Поэт последовал великой еврейской традиции — так пророки говорили со своим народом.

Современный израильский политолог, прибывший в Молдову на «празднование» столетия погрома, продемонстрировал модный, так называемый, объективный, подход к событию. Выступая на конференции перед кишиневской аудиторией, неискушенной в парадоксальном израильском элитарном мышлении, напоминающем вульгарный антисемитизм, гость отметил «сугубо положительные аспекты погрома и его далеко идущие последствия». Говорил он на иврите, языке мне понятном, и я с интересом наблюдала за комической картинкой: маски слушателей застыли в гримасе праведного гнева, приличествовавшему моменту, а физиономия переводчика выражала полную растерянность.

Нет, я не стану раскладывать пасьянс «причина — следствие» — дьявол наслаждается этой игрой. Терминология ученого гостя пусть останется на его совести, так не к месту возжелавшей непредвзятости, и на профессиональной совести бедняги толмача, переведшего «положительные аспекты погрома» так: «вообще-то…ну, конечно, лектор хотел выразить…хотя и не всегда», но далеко идущие последствия погрома — бесспорны.

«Сказание о погроме» Бялика болезненно резануло сионисткое сознание, но это не все — кишиневское событие не оставило царскому сомодержавию шанса на выживание. Еврейские американские банкиры финансировали японский флот, разбивший царскую эскадру при Цусиме, и на Россию были наложены санкции и эмбарго. Погромщики газет не читали и большой политикой не интересовались. В 1905 году в Кишиневе снова случился погром…, но уже не такой знаменитый.

Израильский поэт Ашер Райх как-то в шутку назвал меня «порождением погрома». Должна разочаровать читателя — нет такой красочной детали в истории нашей семьи. Не насиловали громилы мою бабушку. В апреле 1903 года (погром «по традиции» произошел на Пасху) бабушка была на третьем месяце беременности. Мой отец родился в Кишиневе 2-го октября.

Столетие со дня рождения Мастера Национальный художественный музей Молдовы отметил его огромной ретроспективной выставкой.

Во время погрома были убиты 42 человека, из них 4 христиан, и погром знаменит повсюду (кроме как в самом Кишиневе!). В период немецкой оккупации в городе было расстреляно 30 000 евреев, они почти не упомянуты в новой экспозиции Музея Холокоста «Яд ва-шем» в Иерусалиме. У событий, как у людей, свои судьбы и свой «успех». Бессарабские евреи жили также в местечках и в деревнях и занимали второе после Эрец Исраэль место по занятости в сельском хозяйстве. У тех, кто не эвакуировался, шанс выжить был ничтожным.

Получилось, что в 2003 году на мою долю выпал еще один столетний юбилей — Centenaire парижского «Осеннего салона». Салон немало гордится своей славной историей — еще бы, ведь среди его участников значатся Роден, Кандинский, Модильяни, Камилла Клодель, Шагал, Сутин, Бранкуши, Пикассо и иже с ними. Салон не прекращал своей деятельности на протяжении столетия, несмотря на Большую войну (так французы именуют Первую мировую) и оккупацию Парижа немцами (1940–1944). При входе в огромный «надувной» зал-шатер на одинаковых стендах были выставлены увеличенные афиши Осеннего Салона со дня его основания. На ранних — шрифт рисованный по канону Арт-Нуво, затем, элегантный печатный. Новые сработаны по правилам компьютерной графики. Афиши 1940, 41, 42,43,44 годов…

Президент Салона назвал открытия выставок в период оккупации «Сопротивлением». Как легко, оказывается, передернуть карту и откровенный коллаборационизм назвать «Сопротивлением» — «La Resistance». Сопротивление непременно было бы подавлено гестапо, а вот коллаборационизм всячески приветствовался. Французы и не скрывают коллаборационизма многих видных деятелей своей культуры. Празднование столетия знаменитого Салона…, но об этом я расскажу позже.

Сейчас я должна вернуться в Кишинев, на этот раз в Кишинев 1941 года. Паника и до сдачи города немцам остаются считанные дни, мост-переправа через Днестр взорван, но еще можно втиснуться в переполненный вагон эшелона, отбывающего в глубь страны — поезда попадали под воздушный обстрел —, еще можно поймать машину и выбраться из города, назавтра нанять телегу, запряженную волами, — большая удача. Волна беженцев двинулась на восток и на юго-восток, используя любые средства передвижения, включая собственные ноги. Воловьи упряжки тащились медленно, не быстрее пешеходов, и, проделав иногда немалый путь, — некоторые добирались до Ростова — оказывались проглоченными линией фронта, дышавшей им в спину. В 1943 году в Москве отец начнет работать над монументальным полотном «Проклятие», изобразив трагедию тех дней. Картина выставлена сегодня в постоянной экспозиции Национального художественного музея Молдовы и составляет посмертное признание художника. Ее уменьшенные копии преподносились особо важным гостям Молдавии, и при музее трудился копеист, непревзойденный мастер по «Проклятию» Гамбурда. Но художник ничего этого тогда не знает, ему предстоит два года воевать, потом (о, счастье!) вместе с женой его приглашает в Москву находившееся в столице молдавское правительство. Мама напишет там свою лучшую серию гуашей — виды Москвы военного времени с высоты птичьего полета. Супруги обласканы и отцу даже простили учебу в Бельгии, успех в Бухаресте и космополитизм, и, прежде всего, особый облик — отметину европейского интеллигента, и нельзя предположить, что через 9 лет после окончания войны художник погибнет: откажется от предложенной властями игры и наложит на себя руки и маму, любившую его, затянет за собой в смерть. Это мне, сидящей за компьютером в июле 2007 года в обратной временной перспективе видна последовательность событий их жизни, иногда видна так четко, что кажется, я вот-вот пойму что к чему. Но это только иллюзия, я выстраиваю всего лишь литературную версию.

Где же в суматохе того дня я оставила моего героя? Сейчас он забирается в кузов попутного грузовика, едущего в сторону Ниморен, чтобы увести оттуда родителей. Но стоит глянуть на «Портрет матери художника», чтобы понять: напрасно. Незадолго до гибели своих родителей он угадал и запечатлел в рисунке ее знание конца.

Грузовик не доезжает до Ниморен и последние километры отец, худой горбоносый еврей, влюбленный в эту землю, идет пешком через поля и виноградники в мареве сумасшедшего аромата бессарабского лета. Он останавливается передохнуть в тени орехового дерева, огромного — стадо овец укрылось под ним от полуденного солнца — и любуется пластичной позой пастушка и белым палевым цветом его рубахи, через которую бьет солнце так, что пастушок оказывается весь в ореоле света. Крестьяне, потупив как обычно взгляд, здороваются с идущим: «буна зиуа», и, наконец — их виноградники, дом еще не виден, но уже кто-то из крестьянских детей бежит предупредить о его приезде.

— Собирайся, мама, скорее, возьми самое необходимое! Где папа? Кишинев бомбят. Немцы будут здесь через…

— Как хорошо, что ты приехал, Моня. Хаим с рассвета на винограднике, к обеду вернется. В этом году будет хороший урожай, и все оттого, что он не послушал тебя с этими твоими новыми методами прививки лозы. Зачем рискованные новые, когда есть проверенные старые. Ты пообедаешь с нами, сынок, как я рада. С субботы осталась рыба, молдаване наудили в нашем пруду, ты знаешь, Хаим разрешает, так они наудили для себя и для нас, я сварю мамалыжку, смотри какая сметана, заглядение, и молодой чеснок. Илянка живо спустится в погреб за простоквашей.

— Какая простокваша? Война, мама! Ты что не слышала о вероломном нападении Гитлера на Советский Союз?!

— Всего год, как зашли Советы, а ты уже разговариваешь совсем как они. Они что, заказали у тебя картину? Так я и знала, что нет. Когда отец дал тебе денег, чтобы ты поехал в Бельгию и выучился на инженера, что ты сделал? Ты поступил там в свою Брюссельскую Академию художеств и выучился на художника.

— Собирайся, ты слышишь, не мешкай!

— Он приехал, чтобы кричать на родную мать!

— Румыны будут здесь…

— Так я скажу румынам «давно не виделись». Отец ни на день не может отлучиться, каждую лозу надо обласкать, иначе она тебе отомстит. Виноградник как малое дитя, за ним глаз да глаз нужен и за работниками тоже.

— Это неважно сейчас. Надо запрячь волов.

— Это важнее всего. Земля… А волы в работе…Хаим не позволит.

— Вы не можете оставаться. Женечка и ее родители ждут вас, мы едем…

— Куда?

— Ты спрашиваешь «куда», это уже лучше.

— Я спрашиваю «куда», потому что — никуда.

— Мама, сядь, я не кричу, послушай, это — пикуах нефеш.[1] Не хочешь думать о себе, подумай об отце. Ты знаешь, что немцы и румыны делают с евреями?!

— Тоже мне ребе! Вспомнил пикуах нефеш! Было бы лучше, если бы ты стал раввином. Нашел себе еврейскую профессию — художник! Вот так взять и уехать? А табак что, сам будет сушиться, а если он пересохнет, не дай Бог, что тогда? А жалование работникам? Когда живешь среди сплошных молдаван надо быть очень честным и надо ходить на их свадьбы, правда есть там почти ничего нельзя, даже в голубцы они крошат свинину.

Флорика ткет для нас ковер, я вместе с крестьянками красила шерсть отварами из кукурузных початков, луковой шелухи и кожуры дуба. Это коричневые цвета, а голубую и алую краску мы купили в городе. Флорика выткет в нижнем углу фигурки хозяина и хозяйки, это — мы с Хаимом.

Ковер…

— Вот видишь, мама, и ты тоже — художник.

— Ковер — это очень важная вещь, он греет дом и душу. Зачем нужны твои картины? Ковер все равно красивее их, потому что в нем есть радость, а в твоих картинах — нет.

— В этом ты наверно права, мама. Так заплати ей за ковер и собирайся в дорогу?

— Он же не закончен. Это что, как с твоими картинами только наоборот? Когда у тебя что-то купили наконец с выставки в Бухаресте, ты картины отдал, а денег получить не успел. Ты, конечно, не виноват, Советы зашли в Бессарабию без церемоний, и вы с женой могли застрять в Бухаресте. Хотя другой на твоем месте… Да, сестра Флорики Ленуца осенью справляет свадьбу, почему ты не спрашиваешь, за кого она выходит. Мы приглашены и ты с женой тоже. Их семеро детей в семье, вас у меня тоже было семеро, а подняли мы с Хаимом только троих. Оставить могилки… В газете, в той, из Бухареста, тебя называют «певцом бессарабского крестьянства», певцом, но ведь у тебя нет ни голоса ни слуха, это у Абрашечки был голос, когда он плакал в колыбельке, все соседи говорили: «ничего себе голосок у вашего ребенка». Если бы он выжил в той проклятой эпидемии, он бы выучился на инженера. На свадьбу не вздумай дарить им портрет, не позорь нас, ну тот, ты писал портрет их матери и все время называл ее «Мадонной». Где ты только набрался этих гойских слов?

Таким или иным был их последний разговор, откуда мне знать, ведь это было задолго до моего рождения, но даже если бы мне довелось его услышать, я бы все равно ничего не поняла — они говорили на идише. Семейные обиды, пережившие обидчиков, реплики, не предназначенные для моих детских ушей, старые письма и новые догадки послужили материалом, из которого лепилась эта сцена. Может быть все было по иному. Бабушка послала за мужем. Дед, бородатый, библейской внешности крепкий мужчина, лицо, шея и руки до локтей покрыты сероватым молдавским загаром, в отвороте рубахи видна белая кожа, ничего не стал объяснять сыну. Многие годы тяжелого физического труда бок о бок с крестьянами сделали его немногословным и замкнутым. Бабушка была сурова, как всегда полна горечи и не нашла ласковых слов для прощания. В одном я уверена, она смотрела вслед сыну хорошо знакомым мне взглядом.

Первое время их прятали крестьяне, потом кому-то приглянулся дом и на них донесли. К тому времени евреев в округе уже не осталось, и транспорта специально для двух стариков полицаи не стали вызывать. Стояла осень. Из всех подворотен текли ручьи свежеотжатого виноградного сока, слышался глухой спотыкающийся барабанный бой и высокие голоса скрипок — совсем рядом третий день гуляла свадьба. Их вывели на окраину села и расстреляли у дороги при единственном свидетеле. Им был деревянный Иисус Христос, пригвожденный к высокому кресту, орудию его казни.

Ничего никому не досталось. Дом сгорел, колхоз выкорчевал дедовские капризные европейские сорта винограда, — они не вписывались в общий массив и за годы войны совсем захирели, и запретил ловить рыбу в пруду. Только портрет, который упомянула бабушка, выжил и находится в собрании Государственной Третьяковской Галереи под названием «Крестьянка». Нашла я его в пригороде Хайфы в одной румынской семье, где портрет продержали за шкафом в пыли более полу-века.

Передо мной газетный лист из семейного архива. Прямо под заголовком центральной румынской реакционной газеты «Universul» за 22 мая 1940 года — две большие репродукции картин еврея Макса Гамбурда. На обороте листа — репортаж о параде войск вермахта на Елисейских Полях в Париже, выдержанный в бравурных тонах. Румыния была союзницей Германии. Каждый раз, когда я разглядываю этот ветхий листок, чудится, как кривая рожа (не лик ли это эпохи?) подмигивает мне — не доглядел, мол, редактор…

Париж… Здесь, пожалуй, самое время дорассказать о парижском Салоне. Организаторы назвали экспозицию антимузейной, дескать, сто лет назад она была антимузейной и сегодня исповедует тот же ставший традицией принцип. Салон родился как прибежище для бунтарей, которых музеи на свой порог не пускали и чьи имена сегодня — украшение этих самых музеев. Ничего странного, культура сплошь пестрит именами канонизированных еретиков и прирученных бунтарей. Современные музеи научились распознавать революционеров от искусства в зародыше и даже пестовать их в лабораторных условиях. Так бунтарей подпитывают премиями и лишают их бунтарской искры Божьей, а художников протеста превращают в придворных художников. Оппозиции нет и быть не может. Ведь свобода творчества, какая же оппозиция свободе? На этом фоне знаменитый Осенний Салон действительно выглядит антимузейным, он выставляет те виды искусства, которые сегодняшние институции не жалуют: скульптуру, живопись, графику.

По части многолюдных тусовок, когда шальная удача нет-нет, да и просвистит рядом с ухом, Солон — мастак. На шикарном ужине по случаю празднования столетия я чувствовала себя легкой, молодой и остроумной, и профессор, биограф Камиллы Клодель, так мило старомодно за мной ухаживал.

— Вы знаете, моя очаровательная спутница, что такое «Кир»?

— Конечно, персидский царь Кир Великий (древнееврейское имя — Кореш) завоевал Вавилон и через 70 лет после того как царь вавилонский злодей Навуходоносор разрушил Храм в Иерусалиме и угнал еврейский народ в плен, разрешил евреям вернуться на родину. Большинство успело прижиться на чужбине и осталось. Они канули и растворились где-то там в древней истории. Вернулись только, как бы сказали сегодня, фанатики. Мы и есть их потомки.

— Mais non, madame!

— Mais oui, monsieur! Кир по наитию свыше даже отдал иудеям награбленную ритуальную храмовую утварь — в общем, хороший был царь.

— Лучше, чем Вы думаете, потому что кир — это вино, это то вино, которое мы с Вами сейчас пьем, точнее, особый коктейль из белого бургундского вина с добавкой черносмородинного ликера «Крем де кассис». Полюбуйтесь его цветом, — розовый с нежным сиреневым отливом. Можно добавить ликер в бургундское игристое или в шампанское и тогда получится «Кир Руаяль» — королевский, ну, чтобы доставить Вам удовольствие, царский кир, здесь и до персидского царя недалеко.

Празднество вокруг нас набирало силу. Между столиками сновали энергичные официанты. Бутылки кира как игральные кегли торчали у них из подмышек. После третьего бокала и второй перемены блюд легкость оставила меня, а специалист по Камилле Клодель перестал казаться галантным кавалером и превратился в стареющего брюзгу. И вообще, Клодель — посредственный скульптор и звезда, сфабрикованная феминистками. Близость к Родену и с Роденом, раннее безумие и 40 (если не ошибаюсь) лет в психиатрической клинике. Грех не раскрутить эффектную биографию. В фильме с Депардье — Роденом Камилла переколотила все свои скульптуры. Очень умный ход. Дескать, не дошли до нас ее шедевры, потому что создательница их разбила. А если разбивать было нечего, просто всего и вылепила, что несколько дилетантских вещичек?

Но какое отношение имеет моя бедная бабушка — ведь о ней сказ — к Осеннему Салону? В том-то и дело, что никакого.

Стены парижских ресторанов обычно забраны зеркалами — это позволяет оптически увеличить пространство. В нашем зале зеркала были вмонтированы в стены под углом, что создавало эффект мультипликативности — великое множество гостей сидело за одинаковой трапезой и одинаковым жестом опрокидывало в рот содержимое бокалов. До десерта было еще далеко, но мне захотелось выйти на улицу одной и поймать такси. У профессора были, кажется, другие планы. Я с удивлением заметила, что он держит мою руку в своей, а свободной наполняет киром мой бокал.

И тут я увидела ее (как же она здесь очутилась, ведь никогда за пределы Бессарабии не выезжала?). На ней был элегантный брючный костюм, который, я догадалась, смотрелся намного дороже денег, заплаченных за него, массивное серебряное колье в псевдо-египетском духе ей очень шло, наряд дополнял яркой расцветки скользкий натурального шелка длиннющий шарф, прикупленный вчера в бутике в Латинском квартале — в общем, она выглядела весьма эффектно, только прическа заставляла желать лучшего, и это из-за пристрастия к фетровым шляпам. Могла бы хоть здесь в Париже перестать преследовать меня — куда там. Она привела сюда целые полчища себе подобных, одетых в униформу, выстроившихся рядами, веером расходящимися в пространстве. На каждой был элегантный брючный костюм и яркий шарф, подобный приспущенному штандарту, и прическа каждой несколько кособока.

Она смотрела на меня, помноженная бесчисленными зеркалами, смотрела хорошо знакомым тяжелым взглядом. Могла бы стать дружелюбней и смириться с моим отражением. Нет, в ее взгляде я уловила упрек: что же ты изменяешь нашему густому терпкому красному и пьешь что попало, кир какой-то, яйн несех[2], будь то хоть сам Кир Великий, царь персидский и благодетель иудеев? Ни ему, ни, тем более, его вину доверять нельзя.

Айн Пнимит [3]

Центр Иерусалима был оцеплен — только что произошел теракт. Автобус теперь пойдет петлять по еврейским религиозным кварталам, обогнет Старый город и мусульманские анклавы и только потом выползет на самое высокое в городе место — Хар ха-Цофим, где расположены университет и Академия художеств «Бецалель». Профессор нервничал, он опаздывал на лекцию. Оставалось взять такси, но и здесь сложности, не каждый шофер согласится «туда» ехать. Настаивать не принято, да и бесполезно. «Если господин хочет рисковать — его дело, но мне там искать нечего». В долине при въезде на территорию академии залегла враждебная деревня, крайние ее дома подползают к дороге на расстояние снайперского выстрела, так что можно схлопотать пулю или камень в ветровое стекло, в последнее время эти случаи участились. Но профессору везет, таксист кивает головой в знак согласия. В машине заходится криком радио: теракт взорвал шлюзы политической риторики, и теперь эти мутные воды будут бурлить и пениться в свое удовольствие.

Панорама за окном разворачивается по восходящей спирали: массивный золоченый купол мечети Эль-Акса — пуп раздора — на повернутой затылком к Еврейскому университету Храмовой горе, виток — и становятся видны горы Моава и запавшее в низине меж лунных сопок и соляных столбов Мертвое море. При въезде на территорию академии патруль проверяет багажник, заглядывает в лица. Арабская деревня справа под откосом кажется необитаемой. Черные проемы окон, чахлые кустики. С чего бы это? Соседний холм с четко очерченной монументальной башней Аугусты-Виктории на вершине зелен и свеж по-зимнему. В долине солнце выхватывает лишь одну стену каждого дома, остальные растушеваны тенью. Беленные солнцем стены стоят как кладбищенские надгробья, развернутые под одним углом. Уж не вымерли ли жители в самом деле?

Пассажир, зазевавшись было на библейский пейзаж, спохватывается и, расплатившись, как в ледяную воду, ныряет в просушенный знойным хамсином воздух. Такси исчезает из виду, прежде чем он успевает укрыться в безопасном портале академии.

«Ба, да вся деревня — она здесь!» Конечно, ему ведь говорили, весь наш обслуживающий персонал — из соседней деревни. Есть электрик Джихад, он и восемь его старших братьев трудятся в «Бецалеле». Джихад любит работать с обнаженной моделью — там, где позирует натурщица, всегда неполадки с электричеством, и тогда он — тут как тут. Есть завхоз Арафат. «Ключи у Арафата, Арафат починит, Арафат выдаст, договоритесь с Арафатом, он подпишет…» С этим Арафатом, очевидно, можно договориться. Профессор спешит в буфет запастись бутылкой минеральной воды. Нервничая, нажимает в лифте не на ту кнопку и оказывается в кухне. Под его ногами — груда фаянсовых осколков. Молодой араб в ярости колотит посуду. Хватает тарелку и швыряет ее об пол. Рядом с ним стоит напарник — в руке крупный кухонный нож-тесак.

Доктор философии подергал ручку у себя за спиной, увы, лифт ушел, и услышал свой сильно помолодевший голос. Так, в бытность учителем средней школы, он журил расшалившихся учеников: «А ну-ка, ребята, наигрались и будет, а сейчас дайте пройти!» Расступились — прошел. За перегородкой в кафе — гомон, суета, раскаты смеха, сигаретный дым, какая-то громкая музыка, запах недорогой университетской еды.

Зал, где молодежь собралась на лекцию, был полон и бурлил.

— Самовольная расправа, линч! — один из студентов ораторствовал со сцены. — Полицейский выстрелил в террориста, а не взял его живым, чтобы можно было предать того суду. Если бы суд признал палестинца виновным, я был бы рад полюбоваться, как он корчится на электрическом стуле, а так — он убит незаконно!

— Офир! — пытался перекричать говорящего студент из зала, — ты не в Америке, у нас нет электрического стула. Ты что предлагаешь, чтобы террористов казнили? Не ожидал я от тебя такой негуманности!

Профессор остановился в дверях, в одной руке — пластмассовый стаканчик с кофе, в другой — бутылка минеральной воды, на плече — сумка с книгами. Он подумал, что кто-то из присутствующих возразит, мол, террорист успел расстрелять и ранить несколько десятков человек, и если бы полицейский не уложил его, тот успешно продолжал бы свое дело. Но нет, никто не возразил.

Лектор (его пригласили в качестве гостевого профессора) поднялся на невысокую сцену, сел к столу, зачерпнул белой пластмассовой ложечкой кофе, судорожно глотнул, передернулся отвращением, отвинтил крышечку бутылки, жадно отпил треть, закрутил крышечку, издал горестное дребезжащее «э-э-э» и забылся.

— Бог умер! — профессор взвился под потолок, как сказочный джинн, и грузно сел на стул, — это не я сказал, это — Ницше.

Вторая из трех его лекций (он только что опубликовал свою новую книгу «Исторические и философские предпосылки концептуального искусства») началась, и слушатели устраивались покомфортней. Одни развернули принесенные из дома бутерброды, другие сняли обувь и закинули ноги на спинки передних кресел, третьи — не снимая обуви — прямо на свободные сиденья.

— Гегель считал… выключите телефоны, пожалуйста.

Мобильные аппараты требовательно названивали в ритме позывных несколько мелодий одновременно: вступительные аккорды Первого концерта Чайковского, Марш тореадора и хасидскую песню.

— Гегель считал, что искусство, утратив связь с религией, лишилось питавшего его религиозного источника духовности…

— Я не могу выключить телефон, господин, мне должны позвонить из гаража, моя машина уже два дня там торчит, безобразие!

— …духовности и стало совершенно ненужным, так как выполнило до конца свою высокую миссию.

— Мне не удалось дозвониться домой, и родители ищут меня, конечно, по больницам и в морге. Я ведь всегда жду автобуса на той остановке, где борец за свободу палестинского народа открыл огонь и погиб как герой. Так что телефон я выключать не стану!

— Искусство, попросту говоря, кончилось, во всяком случае, тот вид человеческой деятельности, который именуется пластическим искусством. Джозеф Бойс утверждал, и это большое откровение, я хотел бы процитировать по тексту…

— Джозеф Бойс был нацистским летчиком, — реплика из зала.

— За что мы его и любим, — ответная реплика.

Смех заглушил голоса и телефонные трели.

— Потом, молодой человек. Запишите ваш вопрос и задайте его по окончании лекции. Я постараюсь ответить.

— Это не вопрос. Бойс был сбит над Крымом, его полумертвого нашли в снегу татары, пособничавшие немцам, и отходили войлоком и теплым воском. Эти материалы он сакрализовал в своем творчестве.

— Верно, верно, так вот, смысл бойсовского откровения таков: искусство еще не родилось. Мы оказались свидетелями пустоты, досужих игр, украшательства. Вот здесь, я отметил для вас, — лектор вытащил закладку и полистал книгу. Его внимание привлекло что-то интересное и он углубился в чтение, время от времени подавая голос: «Надо же, именно так я и предполагал…»

Сначала он намеревался поделиться открытием со студентами, но порыв этот глох в зародыше, будто гость боялся утерять мысль, которую прежде безуспешно искал, а вот сейчас она сама просится в руки, замечательно логически выстраивается, и было бы непростительно ее упустить. Он раскрыл несколько книг и пробегал глазами тексты, бросая интригующие взгляды в ряды слушателей, мол, вот-вот изумлю вас. Затем так далеко забрел в своих умозаключениях, что посвящать в них посторонних уже не представлялось возможным, и он потерял интерес к аудитории. Профессор гладил свою длинную старческую бороду, струил ее в кулаке, скреб по-мальчишески бритый затылок и накручивал пейсы на палец. Студенты и телефоны не выказывали признаков нетерпения и молча ждали, когда гость выскажется. Наконец, он пробубнил себе под нос:

— Вот ведь как, обретя независимость от религии, искусство начинает свой стремительный путь к полной деградации — оно слепнет.

Мобильные аппараты проснулись и разом заголосили на все лады.

— Я прошу выключить телефоны или покинуть зал!

— Ни за что не выйду! Учитель, мне очень нравятся твои лекции, — студентка, обняв обеими руками огромный противень, покрытый металлической фольгой, взбиралась на сцену. — Послушай, моя сестра рожает девочку, у нее уже есть два сына, такие милые, жаль, что ты их не видел, а теперь — девочка, вот здорово! Мы все так рады. Я испекла пирог и разрезала на кусочки, так что всем хватит. Но не сейчас, как только мне сообщат, что она благополучно родила, — тогда. Ты любишь, профессор, яблочный пирог?

Доктор философии сделал отчаянный жест, защищаясь от пирога:

— Вы мне мешаете, сядьте. С приходом эпохи Раннего Возрождения меняется текст документа — дарственной на строительство и украшение церквей. Архитектура, витражи, мозаика, скульптуры — все это требовало солидных капиталовложений. В период средневековья денежные пожертвования служили способом отбеливания капитала. Я имею в виду духовного «отбеливания». Ведь кто жертвовал? Пользуясь современным языком, «нувориши». Часть награбленного в удачных военных походах, пиратских набегах и других промыслах, часть «черного» капитала, сколоченного на крови, насилии и грязных махинациях было принято жертвовать на искусство. Таков перегной, питавший культуру, святая красота настояна не на самых чистых соках. Так вот, донаторы заполняли что-то вроде стандартной анкеты: жертвую такую-то сумму, чтобы искупить свои грехи. В четырнадцатом веке в Италии был изменен текст анкеты. Жертвователь дает деньги, «чтобы наслаждаться красотой». Это и есть момент отхода искусства от религии, еще не вполне осознанный, но уже чреватый губительной самостоятельностью. Заметьте, моральный аспект, монополию на который держала религия, здесь упраздняется, искусство как бы освобождается от груза стыда — совести.

Профессор отхлебнул из ложечки остывший кофе и скорчил гримасу: брови полезли вверх, губы сложились как для воздушного поцелуя, отвинтил крышечку, сделал глоток из бутылки, завинтил крышечку.

Философ был мужчиной лет пятидесяти, роста выше среднего. Лицо замкнуто маской отчужденности и сдержанности. Руки спешили разболтать о том, что мускулы лица приучились скрывать. Пальцы складывались, презирая законы анатомии, гнулись вбок у основания, и когда он жестикулировал, уподоблялись маленьким недоразвитым крылышкам. «Отростки крыльев» то смыкались, то распадались, и тогда каждый палец извивался по-своему, игнорируя собрата и, вероятно, в такт изгибам мыслей хозяина.

Разительное несоответствие между лицом и кистями рук превращало благообразного профессора в предательскую карикатуру на самого себя, но и придавало его облику черты беззащитности и доверчивости. Одет он был в джинсы, терракотового цвета рубашку и спортивные туфли. Профессор прошелся по сцене, сейчас он говорил слаженней и увлеченней, чем раньше, то и дело вовсе теряя связь с аудиторией. С самого начала своей лекции он заметил в третьем ряду с краю студента, который слушал его с жадным напряженным вниманием. Сейчас этого было достаточно, и оратор обращал свое послание туда, где сидел паренек.

Зал между тем жил своей жизнью. Студенты беспрерывно выходили и возвращались, жевали, первый ряд спал. Девушка перед самым носом профессора боролась с дремотой, засыпая, деревенела и цельным бруском укладывалась набок на стулья, касаясь которых бодро-ошалело вскакивала и вытягивала шею в сторону лектора — вся внимание. Сквозь дремоту она иногда различала имена: Гейне, Кафка, Ницше, Вальтер Беньямин, Марсель Дюшан, Деррида.

— Служение единому абстрактному Богу требует гипертрофированного душевного напряжения, часть которого может быть снята и переложена на изображение, воспринимаемое зрением. Таким образом, в христианской религиозной практике, в отличие от еврейской, молитва расщепляется, будучи направленной по двум руслам: одна ее часть адресована воображаемой абстрактной Божественной субстанции, другая — зримому материализованному средствами искусства образу-иконе.

Внимание студентов тоже, надо сказать, было направлено по двум руслам: сидящая в центре аудитории влюбленная пара составляла серьезную конкуренцию доктору философии. Иуда, усатый молодой человек, умело загримированный под Мэрилин Монро, Яков — в серьгах, ногти покрыты ярким лаком, с кокетливо покачивающейся ноги спадает туфель на каблуке. Оба праздничные, они то и дело прикасались друг к другу руками, и эти прикосновения электризовали атмосферу в зале. В последнем ряду сидел Гад, отвергнутый любовник Иуды, он старался не смотреть на счастливого соперника. В аудитории было много девушек, среди них несколько настоящих красавиц, но все они выглядели скучными и неприбранными. Рядом с влюбленными, подвернув ноги по-турецки, в глубине тенистого шелкового шатра своих волнистых волос восседала Лия, давно и безнадежно влюбленная в Гада. Девушка посещала дорогого частного психолога, который считал, и справедливо, что неразделенная страсть плохо влияет на здоровье. Лия держалась очень прямо, на ее скрещенных лодыжках лежала тетрадь, в которую мелкими ровными буковками справа налево левой рукой (более половины студентов, сидевших в аудитории, были левшами) она конспектировала лекцию. Оливковые глаза молодой женщины были прекрасны, даром что звалась она Лией[4], и судя по тому, как далеко от тетради располагалась ее удивительно соразмерная голова на изящной шее — и зрение отменно. Дописав строку, Лия механическим и в то же время танцевальным движением перебрасывала руку к началу строки, будто продергивала нить, и тогда казалось, красавица ткет маленький коврик.

Завтра она подарит Гаду копию своего конспекта — он будет рад. Ему понравилась предыдущая лекция профессора своим, как он определил, «поэтическим надрывом». Гади так тонко чувствует, какой он удивительный, ее Гади! А психолог — отталкивающий грязный тип, провоцирует Лию представлять в деталях, как ее возлюбленный совокупляется с мужчинами. Да он вообще говорит о Гаде только пакости. Это недопустимо — относиться так плохо к человеку только потому, что тот гомосексуалист! «Искусство, — записывала она, — служанка. Иудаизм видит в ней пришлую чужого рода-племени паганку из язычников. Оманут[5] — ее имя. Она расцветает там, где практикуют оргии, человеческие жертвоприношения, идолопоклонство. Госпожа Яхадут[6] никогда не принимает эту девку к себе в услужение. И не потому, что та, ясное дело, перепортит всех сыновей в доме и привьет им на всю жизнь вкус к греху. Яхадут предвидит такой ход событий и не очень им обеспокоена. Она прозорливей — заранее исключает саму возможность создания чреватой ситуации, когда вчерашняя рабыня станет вольноотпущенницей и посягнет на ее, госпожи, место. Вот что недопустимо!

Итак, чем неистовей служит Оманут своим хозяевам, тем опасность того, что эстетическое наслаждение подменит собой религиозный пыл, вероятнее. Страх подмены «искупления грехов» «любованием красотой» издавна знаком христианам. Примеры тому: отсутствие в православной литургии инструментального сопровождения, упрощение католической мессы, иконоборческие законы в Византии (вот-вот Русь примет христианство и уже сложился канонический тип иконы, которую назовут «византийской», а иконе вновь грозит запрет!). Кальвинизм (16-й век, Нидерланды) добивается исчезновения «святых сцен», в живописи остаются только пейзаж и жанр. В кальвинистских церквях стены обнажены, обнаженной плоти не сыскать…»

— Зато в Сикстинской капелле мяса, как в богатой мясной лавке, а у входа заставляют туристов кутаться в какие-то идиотские тряпки, чтобы прикрыть тело. Я была в шортах — не пропустили, вот лицемерие! — реплика из зала.

— Монах Савонарола в приступе ветхозаветного рвения волок на костер прекрасные полотна своих современников. Волны атавистического иудейского рвения время от времени смывали фрески со стен христианских соборов. Но фрески выживут. Низкая грамотность европейского населения (не забывайте, евреи — единственный народ средневековой Европы, в среде которого мужская грамотность составляла сто процентов) — вот залог их сохранности. Григорий Великий назвал живопись на стенах церквей «Библией для неграмотных». Список примеров можно продолжить. Ло рак зэ (не только это), ло рак зэ!

Последнюю фразу гость выкрикнул, раскатив каркающее «р-рак», поднялся в воздух, но неудачно, слишком низко, смазал крылом лапсердака по головам, перевернулся на спину, производя неловкие беспорядочные движения конечностями, кое-как развернулся по направлению к сцене и грузно шмякнулся об пол, будто свалился с высокого табурета, опрокинув его. Студенты бросились поднимать философа.

— Денк[7], не беспокойтесь, денк, — он стряхнул пыль с джинсов, смущенно поправил коротко стриженные волосы, присел на услужливо пододвинутый стул и только сейчас впервые всмотрелся в лица студентов: вот кому, быть может, выпадет судьба стать художниками в период между уже свершившейся смертью искусства и еще не наступившим его рождением. Он, давясь, проглотил остатки холодного кофе, выхлебал всю воду, запрокинул голову и долго тряс пустую бутылку над открытым ртом, затем закрутил крышечку, поставил бутылку рядом с книгами и продолжил как ни в чем не бывало:

— Паганические чувственные искусства, которые Малевич в своем знаменитом манифесте именует «зеленым миром мяса и кости», имея в виду, я полагаю, плоть растений, животных и плоть человека, ретировались и уступили место умозрительной игре. Искусство превращается в заведомо не подлежащий разгадке ребус. Вспомните Марселя Дюшана с его знаменитым большим стеклом. Талмудическая диалектика, когда вопрос рождает вопрос, а не предполагает получить ответ на заданный вопрос, занимает почетное место в арсенале концептуалистов. Изображение остается, но лишается самоценности. Визуальное искусство больше не будоражит зрительный нерв, оно апеллирует к внутреннему зрению, «айн пнимит» и есть обиталище иудейского абстрактного Бога. Художник, бывший глазами своего поколения, а талантливый художник — глазами эпохи, слепнет.

Зал опустел, одни ученики выходили незаметно, другие — шумно сдвигая кресла, начиналась следующая «пара».

— Самое важное, я не успел сказать самого важного: иудаизм победил, не ввязавшись в игру. Сам же он остался в стороне от своей победы, ствол не признал собственной ветви. Как не занимали иудаизм паганические искусства, так же не занимают его и концептуальные. О, это старая жестоковыйная история, ведь иудаизм никогда не признает своих бастардов. Так было и с иудейской идеологической диверсией в эллинистический мир, которая привела к возникновению христианства, не замеченного раввинами.

Профессор вновь открыл какую-то книгу и, теребя пейсы, увлекся чтением, но спохватился, принялся запихивать книги в сумку, заметил кусочек яблочного пирога, пробубнил «Мазаль тов, родила, значит, свою дочку», и съел пирог.

Суп из топора

Семья вора-рецидивиста — жена и двое детей — жила в подвале в комнате без входной двери и без туалета. Вор был совестлив, медлителен и лишен творческой жилки — совершенно профессионально непригоден. Последнюю в своей жизни дерзкую операцию по ограблению билетной кассы кинотеатра «Буревестник» он провалил и сел с конфискацией имущества. В тюрьме его прирезали.

Глубокая как колодец грязная лестница вела вниз и заканчивалась дырой дверного проема. Рискнувший спуститься в подвал как о запертую дверь ударялся лицом о жесткую завесу запаха мочи. Преодолев завесу и оказавшись в квартире, где никакой мебели, кроме продавленных матрасов, не было, пришедший лишался зрения — комната была заполнена белесым паром. Пар оседал на стенах и низком потолке. В центре комнаты на земляном полу сидела еврейка средних лет, одетая в дранное панбархатное платье вишневого цвета и варила что-то на примусе в огромной кастрюле с дребезжащей крышкой. Гостя ждал еще один сюрприз.

Едва завидев постороннего, хозяйка вскидывала голову и посылала ему навстречу ликующий взгляд олимпийской чемпионки, завоевавшей золотую медаль.

Ничего, кроме воды, в кастрюле не было. Мать семейства целыми днями варила воду — так, ей казалось, она скроет нищету. Случайный гость застанет ее за приготовлением наваристого супа. Гости в подвале были редкими: иногда заходил кто-нибудь из соседей, как-то раз пришла учительница из школы жаловаться на неуспеваемость дочери и хулиганское поведение сына, но выскочила из преисподней, подхлестнутая ликующим взглядом хозяйки, зажав рот и нос ладонью и выпучив глаза. Дочь нескончаемым скулежем пыталась отвадить мать от расточительного занятия — жалкие копейки, которые достаются семье, уходят на керосин. Сын- хулиган ударом ноги своротил кастрюлю и кипяток ошпарил ноги матери. Вечером она вышла на угол, где просила милостыню, плача, с волдырями и ожогами на босых ногах, и собрала самый большой свой гонорар, но варить воду не перестала. Отхожим местом семье служил дощатый домик-развалюха над выгребной ямой в глубине двора за соседским огородом. Огород стерегла цепная собака, которая считала своим долгом заодно охранять и сортир — бросалась на каждого, кто приближался к нему. Длины цепи хватало чтобы обдать лица пришлых и завсегдатаев вонью собачьей пасти и обрызгать свирепой слюной.

Героиня рассказа, оказывается, не одинока. Аналогичным образом жена рабби Ханины «варила суп из топора» в трактате Таанит Вавилонского Талмуда. «Хозяйка перед каждой субботой разводила огонь в печи, чтобы шел дым, потому что было ей стыдно. Была у нее зловредная соседка. Сказала та: ведь я знаю, что у них ничегошеньки нет, так что же это такое? Пошла и постучала в дверь. Застеснялась та и спряталась в чулане. Случилось ради нее чудо, и увидела та (соседка) печь, полную хлебов, и квашню, полную теста. Закричала ей: тетушка, тетушка! Неси лопату, а не то подгорят твои хлебы. Сказала ей: я за ней и пошла».

Таков перевод отрывка с арамейского. Корявость языка подлинника сохранена по мере возможности. Раввин Адин Штейнзалц поясняет: «Хозяйка надеялась, что случится чудо и спасет ее от позора».

Позор голода — «херпат раав» — ивритская идиома. Не складываются по-русски эти два слова. Голод — он бич, напасть, беда, трагедия, все что угодно, но не позор. Вот «позор (не чего, а чему) сытости!» — это звучит как революционный лозунг, понятный советскому человеку.

Описание голода как позора есть у норвежского писателя Кнута Гамсуна в автобиографическом романе «Голод», принесшем ему мировую славу. Роман— стенограмма галлюцинаций и страданий умирающего от голода человека не в пустыне или в концлагере, а в относительно благополучном обществе среди, нет, не преступников, но добропорядочных равнодушных сограждан. Герой романа, молодой литератор, держится за стыд быть уличенным в голоде — потеряв его, он превратится в животное. Позор голода более чем сам голод диктует поведение героя. Очевидно, неприятие Гамсуном общества, где подобная ситуация возможна, подтолкнуло писателя в годы Второй Мировой войны встать на сторону нацистов. Чуткий к позору голода лауреат Нобелевской премии по литературе не ощутил позора своего поступка.

Но вернусь к детям подземелья. Мальчик в школе почти не появлялся, девочка по имени Софа, напротив, сидела, не двигаясь, за партой и даже во время перемен отказывалась выходить из класса. На уроках математики она спала или впадала в транс — абстрактные величины, которые обозначались цифрами, и действия с этими цифрами оставались далеко за пределами ее сознания и интереса. Абстрактное мышление вообще предполагает высокий уровень интеллектуального развития. В Африке по сей день есть племена, чуждые абстрактному мышлению. Пять раковин — это понятно, но что такое просто пять? Диву даешься, как это древние евреи, маленькая кучка кочевников в море языческих народов, выбирает своим Богом абстракт, великое «Все и Ничто». Сверхчеловеческая задача — постоянно удерживать в воображении божество без формы и образа, мыслить Всевышнего «Ничем», когда много легче — старцем с головой Карла Маркса в ночной рубашке в свободном полете. Не мудрено, что весь Ветхий Завет — это объемный обвинительный приговор евреям: преступаете, блудите с чужими богами, снова предаете Единого. Иудаизм и сегодня одинок в своем непримиримом единобожии, и только за исламом он признает следование той же идее. Христианство с его триединством…(Но я увлеклась— это ведь притча, а не теологическое эссе). И все же, абстрактный Бог — какой космический прорыв в человеческом сознании!

Так вот, с Софой все получилось как раз наоборот. Она сделала великое открытие: тошнотворные безликие абстрактные цифры — это на самом деле деньги, звонкие желанные и очень конкретные. Случилось это, когда она по дороге в школу нашла сумку, и в ней — десять рублей и еще три рубля мелочью во внутреннем кармашке. На тридцать копеек было тут же куплено мороженное — какое вкусное! — и выпит стакан газировки с вишневым сиропом, потом она купила пирожок с ливером и, давясь, запихала его в рот. Любопытно, что девочка, едва ей перепадают случайные гроши, распоряжается ими также, как герой романа Гамсуна — покупает лакомства. Первым уроком была математика, и написанный мелом на доске пример неожиданно заинтересовал Софу. К десяти нужно было прибавить три и вычесть несколько дробей с общим знаменателем сто. Остаток в точности совпал с суммой денег, зажатых в ее грязном кулачке. Дальше на доске происходили страшные вещи: злые люди делили остаток (как это так «поделить»? это мое, почему делить?!). Жуткое пророчество не замедлило сбыться: в тот же вечер брат отобрал все до копейки и у нее на глазах разделил деньги с дружками. У Софы не осталось ничего кроме уверенности, что цифры — это деньги. Деньгам в ее жизни неоткуда было взяться, но ими стало возможно, как сказали бы сегодня, виртуально манипулировать. Арифметические действия превратились для девочки в тайную азартную игру.

Со временем у нее появились «сбережения» и их надо было пристроить. Процент в школе не изучали, и она сама изобрела его и выгодно «вложила» деньги.

Семья в числе первых уехала в Израиль. Эмиграция лишила многих профессии, статуса, регалий, счетов в банках, имений, корпораций, заводов, газет, пароходов…Каких еще пароходов лишила эмиграция конца шестидесятых годов советских евреев? Ну, пароходов, может быть, и не лишила, но всего остального — наверняка. Эмиграция как пар из той самой кастрюли вытолкнула семью вора из подвала и швырнула ее в нестройные ряды равных среди равных и даже, если хотите, равнее других. Ведь они были семьей погибшего в советских застенках… «диссидента?»— спросила чиновница, «да» — ответила Софа. Что значит «диссидент» она не знала, но уловила почтительную интонацию в голосе работницы Сохнута. Дурной запах, которым бала спеленута семейка, исчез: его вытравили солнце и новый свежий пот. Море и хорошая еда довершили дело.

У истории счастливый конец: Софа отслужила в армии, окончила престижный коммерческий колледж и работает директором банка на улице Эвен Гвироль в Тель-Авиве. Ее брат — крупный строительный подрядчик. Он, в отличие от своего отца, удачлив в воровстве и мошенничествах и изобретателен, а в отличие от матери, никакого позора никогда не ведал и не ведает. Коллеги считают его прекрасным предпринимателем и уважают за умение поставить зарвавшегося клиента на место. На постоянные жалобы о неполадках и текущих в новых домах крышах, он резонно отвечает: «Конечно, крыша течет, ведь был дождь». Брат женился на религиозной, сам стал религиозным и взял Господа Бога в подельники. Так что, если и рухнет какое-нибудь перекрытие по причине несоблюдения строительных норм — на то воля Божья. Главное — сиюминутная прибыль. Заручиться Высшим покровительством оказалось легче чем привлечь на свою сторону Софу — та категорически отказалась финансировать бизнес брата. С тех пор они не поддерживают никаких родственных отношений и даже не встречаются за праздничным пасхальным столом.

Ну а мать семейства, что с ней? Все замечательно — она пристроена в дорогой дом престарелых и может варить свой суп сколько захочет. «Откуда у Вас на ногах шрамы от ожогов?», — спросил врач. «А, шрамы? Что значит «откуда»? Когда мы с мамой бежали от немцев, земля аж прямо горела под ногами». Это было истинной правдой, только к шрамам отношения не имело. Соседке из комнаты напротив, иракской еврейке, она любит рассказывать на идише, которого та не понимает, какой богатой культурной жизнью она жила раньше и как любила ходить в театр, и та кивком головы одобряет эти рассказы. Все обитатели дома наслышаны о том, какие у нее хорошие дети, дружные, любящие. Они навещают ее каждый день. «Что значит — почему их здесь никто никогда не видит? Раньше, когда мы жили в отдельной квартире, так вы бы не посмели совать свой нос в мою кастрюлю».

Иосиф Прекрасный

Хорошие девочки из приличных голландских семей приезжают в кибуц на месячишко-другой поработать волонтерами на сборе апельсинов, самую малость вкусить израильской экзотики — и, случается, застревают здесь надолго. Они влюбляются в смуглых еврейских юношей, выходцев из стран Востока, и это переворачивает всю их жизнь. Ничего удивительного, молодые сефарды иногда чудо как хороши.

О, золотистая бронза его плеч! Прохладная в жару ночей гладкая кожа, нежный, напряженный и плоский, как египетский рельеф, живот, кисть его ноги, именно кисть, веками не знавшая иной, кроме сандалий, обуви, кисть, а не слепок туфли, как у европейцев. О, певучая линия его шеи, преодолев острый кадык, она огибает точеную кость нижней челюсти и подбирается к бархатистой мочке уха. О, его тугие ягодицы матадора! О, литая бронза его чресел! О, пульсирующая нетерпеливой змейкой вздутая вена, обвивающая его фаллос! О, о, о!

Йоси Коэн был мал ростом, лысоват, говорил отрывисто, точно лаял, оборачивался и смотрел через плечо злобно и недоверчиво, и передний зуб потерял на ухабах жизни. Огромные, как лыжи, пластмассовые пляжные шлепанцы волочил за собой, пальцами ног вцепившись в них спереди. Он недавно освободился из тюрьмы и в кибуце находился на перевоспитании.

Выглядел Йоси так отталкивающе, что Сюзанну Ван Дер Вельде было просто невозможно заподозрить в плотском влечении к нему. То была любовь.

Первый акт их драмы разворачивался на фоне пардеса и был напоён запахами цитрусовых и курятника. Затем Йоси сбежал из-под кибуцной опеки: «Э, да катитесь, падлы эти, со своим супом из дохлых кур, извращенцы левые, ишь, всю страну арабам отдать вздумали! Прежде поднимите свои ашкеназийские жопы! На чем сидите — на землях арабской деревни! Э, привязались, маньяки, на фиг вы мне сдались». Сюзанна подалась за ним в Тель-Авив. Она устроилась на работу архитектором в проектное бюро, он, не работая, часть ее зарплаты жертвовал на любимую футбольную команду.

До отсидки Коэн честно трудился в секторе арабского наркобизнеса, был связующим звеном между одной из яффских хамулл и рядовым потребителем, пока не произошла та самая авария, в которой погиб глава клана Мухаммед. После тяжелого ранения он прожил еще несколько дней, весь обвешанный капельницами, и, вообразив себя пророком Мухаммедом, призвал своих братьев вернуться на путь истинного ислама. Что они и сделали: все как один стали истово верующими. Семейный бизнес заглох, а Йоси оказался не у дел и попал в тюрьму.

Сюзанна сняла квартиру, оплатила любимому услуги стоматолога и после года упорных занятий прошла гиюр и завела в доме кошерную кухню. Есть эту ее стряпню Йоси отказался, он предпочитал хумус, который готовил неопрятный грузный иракец в забегаловке на углу. Напрасно тщилась Сюзанна, ставшая после перехода в иудаизм Саррой, разделить с ним эти трапезы — ее желудок, увы, противился каше из тертых бобов. Попытки соблюдать субботу и вовсе провалились — по субботам Йоси любил смотреть по телевизору футбольные матчи.

Семья Коэнов — пять братьев и старуха мать — прослышали о блондинке-чужачке. Братья, один — старьевщик в Яффо, специалист по скупке краденого, трое — совладельцы гаража и один профессор-окулист, — постоянно враждовали друг с другом, но перед лицом врага сплотились: все были против Сюзанны-Сарры (и окулист тоже). Не родня она коэнам! Напрасно волновались — речи о свадьбе не было.

Когда Сюзанна забеременела, Йоси требовал аборта, потом осыпал проклятиями ее живот, а перед родами исчез. Ребенок родился смуглым и рыжеволосым, ну прямо как царь Давид, которого «зарыжила» прабабка Руфь. Давидом его и назвали. Появился Йоси через два года, наверное, до него дошли слухи о том, что растет удачный сын, и подарил малышу игрушку-зайчика. Встреча с отцом потрясла Давида. У всех были папы, только у него — нет. А тут вдруг оказывается, что и у него есть — самый настоящий собственный папа Йоси. Первой осмысленной фразой ребенка была: «Я хочу всегда жить у папы». Коэн признал отцовство, и суд обязал его платить алименты.

Алименты он не заплатил ни разу — «нет денег, нигде не работаю», но нашел необходимую сумму, чтобы нанять адвоката и закрыть Сюзанне с сыном выезд из страны под предлогом того, что иностранка собирается выкрасть ребенка.

Почетный ректор архитектурного института и магистр масонской ложи господин Ван Дер Вельде приехал в амстердамский аэропорт встречать прилетавших на пасхальные каникулы дочь и внука, а встретил чемодан и детскую складную коляску. Сюзанну сняли с рейса в последние минуты перед вылетом. Объяснений никаких он не добился, дочь увел полицейский — вот и все. «Подождите минуточку, мы запросим израильские службы». Пожилой джентльмен вообразил скверную историю, связанную, конечно, с отцом своего внука, и в этом не ошибся. «Сюзанна арестована, ребенок… где же ребенок?» Кто-то подхватил оседающего господина, вызвали «скорую», и отец Сюзанны скончался в машине, не доехав до больницы. События совпали с праздником Песах. Сюзанна металась от одних запертых канцелярских дверей к другим, чтобы снять запрет на выезд.

Похороны откладывались дважды. Адвокат Йоси предложил ей съездить одной, мальчик останется у Коэнов, там за ним присмотрят. Она поступила опрометчиво — согласилась. Сына Сюзанна увидела только через полтора года. О Давиде она знала лишь, что он жив. Полиция в дело не вмешалась — все решит суд. Судебные заседания постоянно переносились, казалось, они для того только и собирались, чтобы назначить новое число. «Решение такого важного дела, как судьба ребенка, не терпит поспешности, гражданочка». Адвокат пошел навстречу клиентке и брал с нее полцены за отмененные заседания.

Как-то раз Сюзанна оказалась в переполненном судебном зале ожидания вместе с семьями пострадавших от теракта, родственниками подсудимых и телевизионными съемочными группами. Арабская хамулла привлекала внимание тележурналистов больше, чем пострадавшие: она охотней позировала и выглядела несравненно живописней. Грузная арабка, по всему — мать террориста, шумно набирала полные легкие воздуха и выдыхала его криком. Подле нее суетились несколько молодых стройных девушек, задрапированных в глухие халаты. Они плескали в лицо кричащей воду из пластиковых двухлитровых бутылок. Унять кричащую пыталась девочка-полицейская, но безуспешно.

Пол в зале быстро превратился в грязную лужу, и арабские мальчишки радостно резвились, били плашмя сандалиями по грязи, прыгали и дразнили съемочные камеры растопыренными рогаткой в форме буквы «V» пальцами. В переполненном зале на скамье напротив, крепко обнявшись, совершенно неподвижно сидела пожилая супружеская пара. Жена, ростом поменьше мужа, опоясала его крупное туловище руками, сцепив их сбоку наподобие пряжки, и прижалась щекой к мужниному животу. Мужчина обнимал жену за плечи. Незнакомая с сигаретой подошла вплотную к Сюзанне и скосила глаза в сторону скорбящих: «У них погибла дочь, старшая, мать говорит, она светилась радостью, как солнышко. Террорист, вы слышали, он научился изъясняться на иврите без акцента и обладает европейской внешностью, я видела, он похож на француза, ненавижу французов!» — «Почему?» — «Потому что они ни за что не хотят говорить по-английски! А вам не мешало бы тоже избавиться от акцента. Вы что, пострадавшая или проходите как свидетель?»

Сюзанна белкой в замкнутом колесе вертелась, не прекращая поисков: полиция, социальные службы, частные детективы, адвокаты, полиция… Когда в третий раз попала к одной и той же социальной работнице, один глаз которой смотрел на правое, другой на левое ухо несчастной подопечной так, что лицо Сюзанны находилось постоянно вне ее поля зрения, — не выдержала и, всегда сдержанная, суховатая и вежливая, разрыдалась и раскричалась не на шутку. Силы, время, деньги, много денег затянула в себя судебная воронка, прежде чем Сюзанна, выбившись из сил, постарев, заболев, потеряв работу, отыскала ребенка. Хорошо еще суд в конце концов разрешил ей видеться с сыном, «которого мать бросила с высокой температурой под дождем одного прямо на улице», а братья Коэны его чудом нашли, «потому что Бог, будь свято его имя, не оставил бедного мальчика тогда, когда родная мать его оставила, а сама уехала в Амстердам развлекаться. Там одни публичные дома и наркотики, у этих гоев. Так вот она… Какой отец умер? нам об этом ничего не известно. А даже если и умер, это что, детей надо бросать? У нас в семье такого не принято. Просим оставить Давида в приюте, чтобы он мог учить Тору. У матери все равно нет средств его растить — ее уволили из-за прогулов. К тому же она не соблюдает субботу — соседи слышали, как по субботам она включает телевизор. Где Йоси? Ну, вам ведь известно — он в тюрьме, где же еще».

Социальная работница на запрос суда охарактеризовала Сюзанну как истеричную, лицемерную, имея в виду, наверное, ее излишнюю вежливость, и очень агрессивную женщину.

* * *

С Йосефом Бар Меция Сюзанна познакомилась случайно. Бар Меция был районным ухажером и поэтом. Поэтом его считали старомодным, и чем больше он силился казаться современным, тем вернее это словечко прилипало к нему. Когда-то давно он получил приз за подборку стихов, но печатался мало и популярностью не пользовался. Признания он ждал всю жизнь, и оно случилось… в Албании. Местный классик, остро нуждавшийся в деньгах (Бар Меция отвалил ему крупную по албанским — скромную по израильским меркам — сумму), перевел его по подстрочнику, и книжица стихов стала событием в местной культурной жизни. Национальный албанский поэт придал стихам Йосефа космичность и трансцендентность, которых там отродясь не водилось. Йосеф с покорностью склонил голову и позволил надеть на себя лавровый венок. На творческом вечере в Тиране он расчувствовался и проболтался, что не успел получить заказанный для этого случая парик и так и приехал лысым. «И вот таким меня, оказывается, все равно любят в Албании». Сидящие в зале не привыкли к подобным вольностям. Одни решили, что перед ними отважный диссидент, борец за свободу слова, другие приняли его за клоуна.

Дома в Израиле албанская слава ни на кого не произвела впечатления. Албания — мусульманская коммунистическая отсталая страна. Кстати, где она находится? Успех там лишь доказывает, что поэт он несовременный, раз пришелся им по вкусу.

В молодости Йосеф был худым, собственно, таким он и остался, если не считать огромного вздутого живота, делающего его похожим на тощую беременную женщину. Шея его была длинной, и на загривке из-за ворота рубашки выбивался клок светлого пуха. Круглая голова, сплошь покрытая разнообразной формы и величины пигментными пятнами, напоминала школьный глобус, у южного полюса украшенный ленинской бородкой. Суетливые полусогнутые в коленях ноги заносили хозяина невесть куда, и тогда он останавливался и удивленно вертел головой в разные стороны — ни дать ни взять курица-голошейка. Вся эта нестройная картина успешно приводилась в порядок глубоким звучным красивым голосом и огромной разделенной любовью к самому себе.

Если не поэзией, то он был знаменит все же двумя своими бывшими женами. Первая, актриса и красавица, увы, закончила свою карьеру, успев сняться в нескольких фильмах и став любимицей своего поколения. Сейчас она почти не выходила из лечебницы для душевнобольных. Вторая, юрист, член Кнессета, бойкий политик, напротив, вела активную жизнь. Она крикливо и дерзко сражалась за права неимущих и свою огромную зарплату слуги народа. Йосеф, включая телевизор, всякий раз подвергался опасности оказаться с ней наедине. Избегнуть встречи со «злодейкой» было невозможно — она глядела с агитационных щитов, плакатов и предвыборных листовок. Как-то раз он заметил валявшуюся на тротуаре газету с ее портретом на весь лист и старательно вытер об нее ноги. Жена до сих пор вызывала у поэта приступы ярости и скачки давления. Куда спокойней ему было в обществе одиноких подруг, которыми он окружил себя.

В молодости с женщинами у Йосефа не клеилось. У обеих жен как-то неприлично быстро после свадьбы и рождения детей обнаружились любовники. Его интрижки заканчивались, едва начавшись, после двух-трех постельных эпизодов. Первый раз все женщины как одна его подбадривали, мол, это даже льстит им, такое волнение, но в дальнейшем у них проступало одинаковое виноватое выражение лиц сродни признакам какой-то постыдной болезни, и роман издыхал, едва родившись. Как будто не ясно, как бы они липли к нему, сучки похотливые, любительницы поэзии, окажись он достойным кобельком.

Сейчас все было совершенно по-иному — он держал в напряжении добрую дюжину одиноких женщин и ни с одной из них не спал! Мысль о постели вызывала в нем спазм отвращения. Своих подопечных он не баловал цветами и подарками и никогда ни одну из них не приглашал в ресторан. Расточительность он ненавидел не меньше постельных отношений. Первый этап знакомства разворачивался под лозунгом «наконец-то мы нашли друг друга» и требовал проявления с его стороны большого энтузиазма. Затем выбрасывалась на стол козырная карта: «Только Вам, потому что Вы мне близки и дороги, я могу рассказать о своем горе — мой сын покончил с собой… Я так одинок…»

Какая женская немолодая душа не дрогнет от такого признания? Затем следовали объятия в парке или на лестничной площадке, но ни в коем случае не в квартире. Кульминационный момент приближался: подруга случайно (от него самого) узнавала, что у нее есть соперница, и не одна. «Я врать не стану», — Бар Меция гордился своим врожденным правдолюбием. Упреки, истерики, причитания «Какая же я дура!» — именно эти конвульсии агонизирующей любви были ему слаще оргазма.

Случались иногда осечки. Как с той сумасшедшей вдовой. Они так славно выпили по бокалу вина и закусили салатом, он взял ее руку в свою, прочел два новых (десятилетней давности) стиха и поведал о сыне-самоубийце. «О, как мой Ицик, как он! Это сблизит нас!» Вдова резко рванулась к нему, стул, на котором он сидел, поехал задом по гладкому плиточному полу к дивану, женщина опрокинула поэта вместе со стулом на диван и подмяла его под себя. Сопротивлялся он яростно, но это только вдохновляло наездницу. «Я не могу», — задыхался он. «И я, и я не могу больше!» — «Это слишком быстро, мы еще не знакомы!» — «Да, медленней, вот так, вот так!» Ее руки рвали на нем одежду. «Как мой Ицик, как мой покойный муж, так же ушел из жизни, это судьба, общее горе нас сблизит». — «Я люблю…» Смачный благодарный поцелуй кляпом запечатал его рот и нос. Йосеф понял, что вот-вот задохнется, собрал последние силы, рванулся и выкрикнул: «Я люблю миниатюрных блондинок!» Вдова отпрянула, шлепнулась на стул, тот поехал задом, опрокинул книжный стеллаж и уперся в стенку. Женщина стряхнула с себя сборнички стихов, книги по современной французской философии, поддала носком том Достоевского на иврите в твердом переплете, встала, одернула юбку и направилась к двери, надменно неся свою совсем еще не старую голову породистой крупной брюнетки.

«Уф… кто бы мог предположить… Надо будет сказать русской, которая приходит убирать, чтобы не натирала пол, а то вот что получается. Кстати, эта русская — милашка, но при ней муж, вроде бы даже не еврей. Давно пора ужесточить закон о репатриации, а злодейка ратует о его послаблении. Всегда она против его интересов».

Еще одна досадная неувязка случилась в его в общем-то успешной практике. Сначала ничто не предвещало провала, напротив, шло гладко. Уже был пройден момент «сын-самоубийца» и заказаны (еще не куплены) билеты на рейс в Италию. «Этого путешествия вместе я ждал многие годы!» Новая подруга пригласила его на свой день рождения, и Йосеф с удовольствием согласился, но если можно, он придет в сопровождении любимой женщины, а за ней он закрепит один день в неделю, среда ей подходит? Бывшая жена, она его по-прежнему очень любит, он иногда поднимает трубочку, и как только она слышит его голос, сразу несется к нему, совсем сумасшедшая, такой она всегда была. Ее ведь все знают, милитантная особа — только и делает, что борется за мир! Есть еще одна женщина, она принимает его за плату, ну, когда ему очень нужно, за умеренную плату — исключительно порядочная женщина — ей чужого не надо. И есть одна…

Слез и истерики не последовало. Дама пришла в «свой» день, разложила какие-то выписки и открыла книгу «Сексуальные поведенческие модели» на английском, нацепила очки и прочла: «Недееспособный мужчина, тип поведения «Молодой Казанова», испытывает навязчивую потребность в новых и новых романтических знакомствах, но избегает интимных отношений, широко рекламирует свои амурные победы, часто вымышленные. Сексуальное удовольствие получает от интриги. Пациент, вы никого не узнаёте? — «Нет». — «Ваш случай классический». — «Вы на что намекаете? Вы что думаете, если вы психолог…» — «Не волнуйтесь так, я хочу вам помочь». — «За что?» — «Импотент не всегда…» — «Вон отсюда!» — «…не всегда понимает, что с ним происходит…» — «Убирайтесь! Вон! Вон!»

У Йосефа Бар Меция остался пренеприятнейший осадок: какая гадость, наглость, клевета! Привыкла, небось, что ее сразу в постель тащат, красивых отношений не понимает! А ведь как вначале клюнула на «кушеточку». «Это я хорошо придумал: «Мы переставим кушеточку вот сюда — так нам будет удобнее смотреть телевизор»». Слава Богу, не перевелись еще женщины, которым нужны тепло и любовь. А «кушеточку» не мешает взять на вооружение — никаких обязательств и обмана никакого. Ведь не скажет же она потом: «Ты обещал передвинуть кушеточку, хи-хи».

Всего этого Сюзанна не знала. Она пришла на литературный вечер («Вытаскиваю себя из болота за волосы, как барон Мюнхгаузен», — говорила она), купила свежий номер журнала и подошла за автографом к одному из авторов. Им оказался Йосеф Бар Меция. Спросил об акценте. «Голландия, надо же», а вот он — шестое поколение в стране. «Чувствуется, — заметила про себя Сюзанна. — Превосходный иврит и безобразно одет — подкладка пиджака неряшливо провисает, а под ним — линялая, мятая, порванная у шеи маечка. На вечер пришел все-таки… Сейчас он спросит, сколько лет я в Израиле». — «Сколько лет вы в Израиле?» — «Сейчас скажет, что я не смогу понять всех тонкостей его поэзии, потому что иврит — не мой родной язык». — «Вы знаете, жаль, что вы не сможете понять всех тонкостей моих стихов — ведь иврит не ваш родной язык». — «Сейчас он скажет, наверное, я очень скучаю по Голландии». — «Я хотел бы спросить… не разрешите ли вы мне проводить вас?» Карманы его брюк были нагружены книгами и ключами и, когда он встал, поехали вниз под тяжестью этих предметов. Сюзанна хихикнула в душе над раздутыми спадающими галифе своего нового кавалера и тотчас упрекнула себя в придирчивости.

Всю дорогу они проговорили. Сильный запах цветущих цитрусовых деревьев, вызывающий аллергию у восприимчивых людей, мешал Сюзанне, она чихала и смущалась. Не прошло и получаса после того, как они расстались, как он позвонил, и они проговорили несколько часов. «Это прекрасно, что вы — архитектор. Сегодня каждый-всякий — художник или поэт, архитектор — это специальность. Вы знаете, Сюзанна, нет, нет, имя Сарра вам совсем не подходит, я буду называть вас «Сюз», вы разрешите, мне ведь теперь часто придется произносить ваше имя. Между поэзией и архитектурой так много общего, хорошие стихи — архитектоничны, да, да, вот именно, построить строку, выстроить абзац. И все-таки, почему такая маленькая хрупкая женщина выбирает мужскую профессию? Потомственные «вольные каменщики», масонская ложа? И отец, и дед, рассказывайте, прошу вас, это так интересно; конечно, знаю, их преследовали нацисты так же, как евреев. Сюз, милая, сколько у нас с вами общего. Где вы были, когда я был молод, где вы были все эти мои одинокие, эти долгие годы? Не говорите, что это не имеет значения, мой возраст. Ваш голос, нет, акцент придает прелесть вашей речи. Знаете, ваша яркая личность заявляет о себе и сквозь грамматические ошибки, и сквозь акцент».

На следующий день он позвонил ей и прочел новое стихотворение, написанное под впечатлением их встречи. В нем говорилось о любви — птице, которая залетела в его комнату и мечется, думает, что он хочет ее поймать. Но нет, он хочет ее отпустить. Йосеф чуть было не проболтался, что это стихотворение, переведенное на албанский, имело большой успех, но спохватился.

Они встречались часто, его интересовало абсолютно все в ее жизни, «что связано с вами, важно для меня». Сюзанна раскрывалась медленно, но он был настойчив, заботлив, терпелив, мягок. Они смеялись, взявшись за руки, гуляли по берегу моря. Вместе посещали Давида, и Йосеф даже купил ребенку игрушку — плюшевого слоника.

То, что прелюдия затягивалась, не беспокоило ее нисколько, но начало серьезно тревожить Йосефа. «Сегодня я решил сказать вам что-то очень важное для нас». Он был так взволнован, что Сюзанна сочла бестактным смотреть ему в лицо, потупила глаза и замерла. «Очень для нас важное — мы с моей женой снова вместе!» Она подняла взгляд: Йосеф выглядел, как школьник, которого застукали за запретным и чрезвычайно приятным занятием — онанированием под партой. Глаза слезились, рот кривила и размазывала ухмылка. Сюзанна застыла ошарашенная: это не было игрой — он наслаждался. Она повернулась, чтобы поскорей уйти, он больно схватил ее за запястье. «И еще, я врать не люблю, у меня роман на стороне». — «На чьей стороне?..»

Случай Сюзанны-Сарры не был исчерпан полностью и таил в себе еще некий нереализованный потенциал. «Сюз, милая, не кладите трубку, какая жена? мы с ней расстались, на этот раз окончательно. Роман? Ну зачем вы называете романом мимолетный флирт, надо быть снисходительней к людям, не так строго судить. Жена, она воспитывалась в кибуце, и когда приходили родители забирать своих детей из садика, она ко всем тянула руки, ко всем. Какой ужас, правда? Сын? Вы что-то путаете, Сюзанна, никакого сына у меня нет и не было. Есть две дочери, о каком сыне-самоубийце вы говорите? Господь с вами! Да, жена, своей больной матери она не подала стакан чаю (ее мать ужасно готовила, все сжигала!) и не открыла дверь. Их соседка, очень толстая несчастная женщина, — никаких других свидетельств несчастья соседки, кроме полноты, оратор не упомянул, — так вот, эта женщина подала больной стакан чаю. Поэзией не заработаешь на жизнь, у них с женой есть несколько квартир, и это — источник дохода. Так вот, она сдала свою, а потом нашла других квартирантов, которые заплатили ей чуть больше, так она выставила на улицу предыдущих. А ведь у нее огромная зарплата члена Кнессета, — его голос полнился гражданским пафосом, — сколько голодных можно было бы накормить, сколько жилья построить для неимущих, сколько оружия приобрести!» — «И вооружить им палестинцев!» — хотела вставить Сюзанна, но как всегда промолчала. Затем Бар Меция попросил перевести статью о его творчестве на голландский, она не откажет, правда? Предложил заплатить, запнулся, извинился. «Но ведь вы согласитесь разделить со мной ужин в хорошем ресторане? Какую кухню вы предпочитаете? Нет, конечно, не мексиканскую, она для нас с вами слишком острая, итальянскую, ну вовсе не обязательно спагетти, они замечательно готовят мясо с овощами, а ньоки, вы знаете, что это такое? Похоже на маленькие вареники, только вкуснее, нет, в Италии я не был, но мы поедем туда вместе, я завтра же закажу билеты, все расходы я, разумеется, беру на себя, Сюзанна, дайте мне привыкнуть к вам, я испытываю влечение к крупным брюнеткам, Кармен — мой тип, это не зависит от меня, дайте мне время».

Обсуждение меню предстоящего ужина заполняло теперь их разговоры. Ужин в ресторане как-то незаметно «сполз» в обед. «Прекрасная идея, почему бы не обед? Это так по-семейному». Ресторан был выбран китайский, его очень хвалили в пятничном газетном приложении. Цены там не малые, но, как считал корреспондент, они себя оправдывают. По будням можно заказать фирменные блюда по цене обычного ленча. Туда и направилась наша пара. «Посмотрите, открылась новая столовая, а я и не знал». Действительно, рядом со входом в китайский ресторан притулилась неказистая дверь и над ней на куске фанеры надпись от руки: «Хумус». Не успела Сюзанна воспротивиться, как они уже сидели за покрытым газетной бумагой столиком и перед каждым — пластмассовая тарелка протертой бобовой массы. Пиво кавалер заказал одно на двоих. «Слишком дорого для такого заведения — пиво я вам советую покупать в магазине — это дешевле». В углу у самого потолка был закреплен телевизор. Несколько мужчин и хозяин забегаловки в их числе навалились на столы, грузно вдавив в них локти и грудь, и живо обсуждали транслируемый футбольный матч. За соседним столиком смуглая крашенная в блондинку пожилая женщина с мобильным телефоном громогласным шепотом, перекрывающим шум, рассказывала подруге: «Когда я увидела, что он сильно потеет, испугалась, ты ведь знаешь меня, когда я нервничаю, то начинаю икать. «Прекрати икать», — требует он. Почему ты говоришь, что он был прав? Икать — это естественно, это облегчает. Я ему отвечаю, тебе, мол, потеть, что, можно, а мне икать нельзя? И что ты думаешь? Смотрю — умер».

Йосеф быстро и жадно съел хумус, протер тарелку питой, не скрыл отрыжку, откинулся на спинку стула и со знанием дела подробно принялся описывать воспаление в мочеточниках, которым он страдает еще с той поры, когда они с женой жили как семья. Одно присутствие злодейки провоцировало боли. Он посвятил Сюзанну в характер выделений, резей и перешел к методам лечения. Сюзанна больно выгнула шею и не спускала глаз с экрана телевизора, так тарелка хумуса оставалась вне поля ее зрения.

«Я и не знал, что вы любите футбол, — вот как удачно мы сюда зашли».

Хозяин давно подсунул под пустую пивную бутылку счет на мятом клочке бумаги, а кавалер и не думал расплачиваться. Сюзанна в смущении достала кошелек. «Не стану возражать, вы хотите заплатить, я согласен, но только тогда за нас обоих, это такие гроши! Феминизм совсем испортил женщин — они все время доказывают свою самостоятельность. Но в дорогой ресторан подругу опасно приглашать — а вдруг она не намерена платить, это, скажу я вам, Сюз, очень опасно…»

Когда до нашей героини дошли слухи о том, что Бар Меция госпитализирован, Сюзанна поехала навестить его, хотя к тому времени они давно расстались и она знала — Йосеф был увлечен новой интригой. У входа в отделение толпились женщины, и она услышала часто повторявшееся имя «Бар Меция». Сначала посетительницы настороженно поглядывали друг на друга, но довольно быстро разбились на группки, и в каждой оказалось осведомленное ядро. Злодейка уже находится внутри, так утверждали, и врачи разговаривают только с ней. Дамы сменялись, одни уходили, другие, новенькие, появлялись, завязывали знакомства, обменивались номерами телефонов, разговоры вертелись уже не только вокруг больного — обсуждались государственный бюджет, предстоящая война в Ираке и ночной теракт в поселении. Время от времени слышались раскаты смеха или чей-то неподобающе громкий для больничной обстановки голос. Энергичная особа, оказавшаяся журналисткой, прорвалась внутрь и через несколько минут вернулась, излучая осведомленность: будут впускать, но только по трое.

Йосеф лежал, подключенный к аппаратуре. Руки схвачены в запястьях и «прикованы» к кровати, две побулькивающие трубочки поднимались из ноздрей к вискам, как сальвадоровские усы, и придавали ему лихаческий вид. Он следил за парадом, приоткрыв один глаз, на лице блудила знакомая Сюзанне улыбка. Когда она подошла и встала в ногах кровати, он едва скользнул по ней взглядом, и вдруг хрип ужаса огласил больничную палату — за спиной Сюзанны крупная брюнетка давилась рыданиями: «Как мой Ицик, как мой покойный муж, вот и он так же!» Кармен прижимала к груди вазон с тропическим хищным цветком, она оттолкнула Сюзанну и ринулась к больному. Произошло замешательство, суета, забегали сестры, и обе женщины были немедленно выдворены вон.

Великие города обращены лицом к морю и горды этим, Тель-Авив — спиной. Когда бы Сюзанна ни бродила по городу, она мысленно реставрировала и приводила в порядок дома. Было достаточно сохранившейся детали, балкона или входной двери, чтобы безошибочно определить стиль и вообразить дом в его первозданном виде. Все эти здания-калеки непрестижных приморских улиц, изуродованные, запущенные, обшарпанные, выстраивались в ее воображении в уютные проспекты. Сейчас это ее «хобби» показалось Сюзанне нелепым. В конце концов, именно в таком виде Тель-Авив являет собой пример эстетики безобразия, которой можно наслаждаться. «Я становлюсь израильтянкой…» Сюзанна шла по бульвару Бен-Цион к морю. «Какой холодный март в этом году». Она в который раз подивилась тому, что улица не спускается, а поднимается к морю, и значит, эта часть города должна быть затопленной, но нет, этого не происходит. С самого утра Сюзанна чувствовала сильную радость — вечером она увидит сына. Первое время мальчик дичился, кричал: «Уходи, уходи, шлюха!» — и царапал ее по лицу, игрушки и книжки вырывал у нее из рук и убегал с ними. Но теперь он стал мягче и позволяет даже обнять себя. Рыжие пейсы, смуглое личико, все говорят — прямо царь Давид.

Реди-Мэйд

Ready-made — «из готового» (англ.). Так, согласно определению словаря терминологии современного искусства, именуется предмет, обычно каждодневного пользования, который включается художником в его произведение без изменений, таким, каков он есть.

На моей выставке в муниципальной галерее им. Константа я использовала стол в качестве этого самого «реди-мэйда». Он должен был выглядеть рабочим столом скульптора, столом патологоанатома и кухонным столом одновременно. Инструменты, разбросанные на нем, рождали мысль об их пригодности для скульптора, хирурга, мясника, повара…

Вот как критик вскрыл мой замысел: «Металлический прямоугольный в натуральную величину стол с лежащими на нем тазовой костью, человеческими стопами, режущим инструментом (для расчленения плоти, но это ведь и инструменты скульптора — а чем он, собственно, занимается, как не режет и не мнет тело своих работ?!) и раковиной (для стока крови?). Блеск холодной злой стали, ужас смерти на фоне стерильно белых стен. Здесь звучит жуткая тишина прозекторской»[8].

Два дня я присматривалась и приценивалась к металлическим столам и подержанному кухонному оборудованию на Блошином («Клопином»- на иврите) рынке, прежде чем стол был куплен. Ряды кухонного оборудования для столовых, ресторанов и фабричек готовых продуктов питания являли собой нестройное, разномастное, топорщившееся воинство потертых и покореженных, залатанных, отремонтированных и нет, надраенных до блеска и ржавых, поставленных на попа и сваленных в кучи, подпертых деревянными костылями, разобранных на части — ножки отдельно, раковина отдельно — столов. И только цены в единодушном порыве штандартами взмывали ввысь.

— Смотри, как удобно вот здесь резать мясо, а здесь — обмывать тушки. Что тебе «не выглядит» как надо? Я продаю столы двадцать лет не для того, чтоб они «выглядели».

От соблазнительных предложений приобрести то, что мне не подходило, на баснословно выгодных условиях я отмахивалась, а значит, упускала «свое счастье».

Наконец нужный стол был куплен за 800 шекелей, и хозяин обязался (в устной форме, потому что «честным людям ни к чему все эти писульки») взять стол обратно по окончании выставки.

Неужто обманул? Не может быть!

«После оцепенелого молчания разделочного (или как он у патологоанатомов называется?) стола здесь возникает звуковой объем, органное звучание».

Реди-мэйд оказался невостребованным, как советские таланты в Израиле. Он сиротливо топтался рядом с чьим-то складом, загораживал собой проезжую часть улицы, упирался, не хотел лезть в дверь моей мастерской и всем мешал. К столу начали стекаться старьевщики, все с незаинтересованными, как у браминов, лицами. Один из них подошел ко мне и представился:

— Я — Коэн.[9]

Правый глаз господина Коэна был полузакрыт и безучастен, бровь над ним величаво застыла сломанным крылом; левый ерзал, изнывал прохиндейством, косил к переносице и насмехался над больным собратом.

— Очень приятно, я — Гамбурд.

— Я — коэн во Израиле[10]. Ты что, о коэнах не слышала? Я люблю помогать людям. Вот эту твою рухлядь я продам для тебя в начале недели шекелей так за семьдесят, больше она не стоит — красная цена. За хранение ты мне заплатишь мелочь, всего двести шекелей — я с соседей много не беру. Зато ты будешь спать спокойно. Главное — здоровье.

Коэн во Израиле — хозяин обширного углового балкона напротив окон моей квартиры. Там стихийно и самопроизвольно выстраиваются мудреные композиции — так нащупывают и захватывают ветки растущего куста соседнее свободное пространство, чтобы заполнить его своим объемом. Потертый манекен без головы соседствует с метровым красным ключом, рядом с ними — детская ванночка, в ней на боку — античная каменная колонна из пластмассы, вместо капители — терновым венцом моток колючей проволоки, впритык к ней — массивный обнаженный мотор, извлеченный из утробы какой-то машины и весь опутанный тонкими проводками. На нем — роскошная клетка из сказки в форме восточного дворца, в ней — заводной плюшевый попугай, задирающий прохожих. Заботливый хозяин подсадил к механическому двух живых попугайчиков, чтобы не скучал, — с тех пор не умолкают крикливые склочные междоусобицы — птицы оспаривают друг у друга право на жизненное пространство. Попугаю-старожилу уже не до прохожих, он прекратил свои шалости и выглядит озабоченным и невыспавшимся. Освистали беднягу. Так и хочется дать ему телефончик очень честного и знающего адвоката, который возьмет недорого. Рулоны материи воткнуты в груду предметов, словно деревянные шпильки — в волосы гейши на картинках в книге «Эротик арт оф Джапан», ставни, решетки, зеркала закреплены так, что перспектива в них приобретает фантасмагорические свойства: улица спускается с небес на землю, ну прямо не улица, а лестница Иакова. В зеркалах плещется Средиземное море, горят нефтяными скважинами закаты и прозябает Яффо, легендарный и убогий город.

Однажды поверх этих богатств вскарабкалась надувная лодка под ярким парусом с орнаментом в центре в виде подсолнуха. Парус хлопал на ветру с такой яростью, что, казалось, дом вот-вот снимется с места. Как-то зимой лодка свалилась и села на мусорный бак. Кошки ласточками выпорхнули из его недр. Мусорный бак осторожно снялся с якоря и поплыл под парусом в неведомое.

Перед выборами хозяин накрыл балконную экспозицию лоснящимся портретом Нетанияху. Глава правительства пустился строить гримасы и заигрывать с публикой: надувал щеки, растягивал улыбку, подмигивал и лучился. Проиграв сопернику, заметно сник, постарел и сморщился, выцвел, порвался на куски, криво и жалко отвесив нижнюю челюсть, и… слинял вовсе. Но мы верим, что он вернется.

Балконная панорама меняется все время, и только один элемент в ней остается постоянным — это израильский флаг. Под летним испепеляющим солнцем и под зимними ливнями стяг гордо реет серой рваной тряпкой.

Что это: верноподданничество, охранная грамота или насмешка над державой?

С внешней стороны балконных перил хозяин тщательно закрепил полочки, расставил на них вазоны с цветами и ухаживает за ними.

Это — для красоты.

Крыша дома и проемы окон пустующих квартир облюбованы популяцией голубей. Раздобревшие на отбросах «птицы мира» обильно гадят на балконные богатства заблудившегося в дебрях времен ааронита.

— Господин Коэн, а куда вы мой стол денете, на балкон, не боитесь, что рухнет?

— Чего вдруг рухнет? Все это только лишь объем — веса никакого. Тяжелые и ценные вещи я храню дома. У меня есть предметы иудаики, серебро, даже арон ха-кодеш из дуба. Заходи, приведи своих друзей-художников. Люди искусства — мои постоянные клиенты.

— А деревянные скульптуры у вас есть?

— Что? Ни в коем случае, я языческой нечистью дом не опоганю. Скульптуры — это идолы! Мне, коэну, нельзя к ним прикасаться, и тебе — не советую.

Короткий пятничный день всегда чреват слишком ранним приходом субботы и наполнен лихорадочной суетой последних предсубботних приготовлений. Соседка с верхнего этажа хлопочет — моет балкон. Струя грязной воды обрушивается в центр стола, заставляя столпившихся отскочить в стороны. Стол приходится отволочь куда-то за угол. Трудолюбивая женщина принимается чистить второй свой балкон и снова оплескивает аукцион внизу.

Мелкие слесарные, столярные, обивочные мастерские, ресторан «Ицик ха-гадоль»[11] (внушительных размеров владелец ресторана стоит при входе, так что все могут воочию убедиться в его величии) закрываются.

Последние посетители уже оставили щедрые чаевые в рыбном ресторанчике — сюда съезжаются в пятничные полуденные часы на свежий морской улов деловые компьютерные люди из стерильных кондиционированных районов северного Тель-Авива. Они любят снять недельное напряжение хорошим обедом, поговорить на сытый желудок о законных правах арабов на Яффо и ополоснуть глаза бесконечными морскими далями перед субботним семейным затворничеством. Фабричка «Кровать моей мечты», гаражи, пекарни, некошерный русский колбасный магазинчик — всё закрывается.

С грохотом и непреклонностью судебного приговора, без права обжалования обрушиваются гильотинами железные жалюзи.

Оторванные конечности и головы, но ведь они же — археологические обломки скульптур, которые нам так милы на музейных стендах. «Эти головы — чрезвычайно выразительный элемент экспозиции — покоятся на необычно, под углом поставленных полках-пюпитрах, так что лица этих пожилых поживших людей, в коих отражена, впечатана вся их жизнь, буквально читаются».

Мимо нас прошаркала группка пожилых католических монахинь (бледные лица, не знающие косметики, волосы убраны под платки-наколки, пепельно-серый цвет, бестелесность) и протопал взвод из трех молодых арабок с выводком детей (платья-халаты, волосы убраны под платки-реалы, широкие, сочные, небрежно вылепленные лица, тоже не знающие косметики, дешевая грубая обувь).

«Брокеры» тонко чувствовали ситуацию и уверенно играли на понижение. Акции моего предприятия падали. Цена реди-мэйда неумолимо приближалась к той черте, за которой мне придется доплатить, только бы кто-нибудь добрый прихватил стол с собой в качестве субботнего подарка.

Спасение возвестило о себе звонком мобильного телефона. Оно имело образ хмурого грузного торговца. Торговец достал из кармана засаленных рабочих брюк крошечный изящный телефон последней модели, открыл элегантную крышечку и прижал мясистую ладонь, на которой только что хрупко красовался телефончик, к уху. Аппаратик исчез — его поглотила пятерня. Мужчина подошел к стенке и отвернулся, будто собрался справить малую нужду. Но нет: крики и угрозы перекрыли жужжание торга. Это подошедший корил свою ладонь за невыполнение каких-то важных условий. Не переставая сквернословить, как продавцы икон на Измайловском рынке в Москве, горлопан зажал телефончик на этот раз между ухом и плечом, отчего его массивная голова оказалась криво и неестественно прижатой к туловищу, и таким образом высвободил обе руки. Затем он подошел к столу и ощупал его по-хозяйски, как цыган лошадь на бессарабском базаре. Проверил суставы, погладил, потрепал и похлопал по гладкой стальной поверхности, поглядел в пасть. Затем опустился на землю в позе молящегося мусульманина — анусом в небо, — чтобы заглянуть столу в пах, и, кряхтя, втиснулся под стол целиком.

Скованность и неудобство смирили его дух и расположили к компромиссам. Вылезал он из-под стола похорошев и подобрев. Пожелав своему плечу «Шабат шалом!», он достал из нагрудного кармана пачку стошекелевых купюр, перетянутую аптечной резинкой, выдернул из нее две сотни, сунул их мне в руки, взвалил стол на спину и уволок прочь.

— В добрый час, поздравляем, видишь, никогда нельзя падать духом! Мы за тебя все время болели, — несостоявшиеся покупатели спешили разделить со мной удачу. А Коэн даже подмигнул — ты что, думаешь, он так просто пришел, увидел, купил? Как бы не так — это я его привел, потому что я люблю помогать людям. От природы карий, здоровый глаз потомка священнослужителей голубел небесной непорочностью.

Один из доброжелателей поманил меня в сторону, ухватил за локоть и стал шептать:

— Не огорчайтесь, геверет художник, вы мне лучше скажите, вы картину маслом написать можете? А то у меня есть очень серьезный заказчик. А с этими дела не имейте — жулики! Мой заказчик хочет богатую картину про Кишиневский погром и в дорогой раме под золото. Он желает, чтоб было много фигур и очень много обнаженного тела.

— А обнаженное тело тут при чем?!

— Как «при чем»? Ведь во время погрома насиловали! Надо знать и любить свою историю! Зря вы отказываетесь, очень выгодный заказ.

Реди-мэйд незамедлительно конвертировался в скромное количество продуктов, бутылку красного сухого вина и букет цветов, украсить субботу.

Старьевщики еще долго не расходились, обсуждая разыгравшуюся на их глазах сцену продажи стола.

«Ай-яй-яй, какой убыток, вы только подумайте». «Продешевила, ой как продешевила. Такая порядочная женщина, ее дочь служит в МАГАВ[12], как и мой старший. Тяжелая и опасная служба». «Да нет, ее дочь — манекенщица, какую газету ни откроешь, везде ее фотографии». «Это другая дочь, а та, о которой вы говорите, учится в университете в Иерусалиме». «У нее что, три дочери?» «Все вы путаете, у нее — одна-единственная дочь, пусть будет здорова. Приезжает к матери по субботам». «А сама, сама-то — разведенная?» «Вдова вроде бы». «Это хорошо, что вдова, а не разведенная — повезло бабе, а то трех дочек в университете обучать — это сколько же денег надо?!» «А чем она занимается?» «Искусством, говорят, она художник, скульптор». «Ее счастье, что художник, говорю я вам, а то ведь в торговле — здесь обязательно талант нужен».

Диплом со свастикой

В состоятельных бессарабских семьях было принято посылать детей учиться в Западную Европу. Высшее техническое образование Самуил Дойч получил в Мюнхене во второй половине тридцатых годов. Как же ему, еврею, это удалось? Может быть немецкая фамилия помогла? Вовсе нет, почти все Дойчи, как известно, — евреи. Инженерную Академию он закончил с отличием и диплом, украшенный гербовой черной свастикой сверху в центре листа в обрамлении готических букв хранил при себе в заветном чемоданчике все лихие советские годы с риском для жизни. Как он выжил во время войны? Был ли мобилизован в Советскую армию? Не спрашивайте — не знаю. В послевоенные годы Дойч то занимал высокие ответственные должности — был главным инженером Госпрома Молдавии, то пускался в бега и отсиживался за печкой у дальней родни в Краснодаре. Он был поджарым, тонкогубым и близоруким, ступал осторожно, как канатоходец, и совершенно не разбирался в людях. «Самуил снова привел в дом какого-то подонка и уверяет меня, что тот — порядочнейший человек», — жаловалась жена. Ей случалось заставать мужа за нелепой беседой с почтальоном или сантехником. «Как здоровечко, товарищ главный?» — интересовался сантехник, прочищая трубу от унитаза. «Нет, нет, любезный Вы мой, как Ваше здоровье — это куда важнее, расскажите мне об этом поподробнее, прошу Вас». В голосе хозяина звучала нездешняя доброжелательность. После ухода инсталлятора семья обычно не досчитывалась гаечного ключа или отвертки. У подчиненных велеречивый стиль вызывал оторопь, куда большую, чем хамские окрики или развязная фамильярность других руководителей, и всякий раз после подобного приветствия они ждали беды. Начальника прозвали «иезуитом». Прозвище закрепилось за ним и сохранилось даже со сменой страны проживания, сам он об этом не знал.

Его мучили иные прозрения и догадки. Он подозревал, что зубной врач вмонтировал ему под коронку передатчик, считывавший мысли. Тогда-то он и заметил, что «транслирует» на немецком — любое его действие подчинялось ритму заученных с детства любимых стихов Шиллера, Гете или Рильке. Открытие заставило его похолодеть, и с этого момента он был постоянно занят тем, что «глушил» свои декламации бравурными советскими маршами. «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» — распевал он в уме, доказывая свою политическую лояльность. Немецкая классика, надо сказать, отступала под натиском противника, но вскоре снова возвращалась на прежние позиции.

Вся эта возня так занимала его, что на воспитание единственного сына, толстого истеричного мальчика, сил почти не хватало. Но даже то малое, что он преподал ребенку, было строго систематизировано. Прежде всего, и он был в этом неколебимо уверен, мальчику следовало привить аристократические европейские манеры. Урок хорошего тона всегда начинался одним и тем же наставлением, им же и заканчивался: если тебе подали чай с лимоном, чай выпей, но лимон ни в коем случае не ешь — так поступают плебеи. Дальше дело не шло, сын быстро терял терпение и убегал драться во двор. Через несколько минут оттуда доносился густой рев, и жена баллистической ракетой в горизонтальном полете прошибала дверь и устремлялась на помощь избиваемому младенцу.

Лимон мальчик за все свое детство видел всего лишь раз, когда семья посетила соседку в больнице, и специально для нее где-то достали лимон. Больная равнодушно выпила чай, а ломтик лимона оставила на донышке нетронутым в лучших традициях европейского этикета, потом закрыла глаза и умерла.

В возрасте тридцати лет сын с престарелыми родителями перебрался в Израиль, где цитрусовых ешь — не хочу, чай пьют не с лимоном, а с наной, и вести себя по-плебейски считается нормой.

По приезде в Израиль господин Дойч подал просьбу о прохождении специального экзамена. Немецкое правительство учредило солидные пособия-компенсации «лицам немецкой культуры, пострадавшим от нацизма», и тем самым поставило немецких выше остальных евреев, «просто» пострадавших от нацизма. К просьбе были приложены ксерокопия диплома со свастикой и справка о первой семье Дойча, погибшей в концлагере в Транснистрии в 1941 году. О гибели родителей и младшей сестры, расстрелянных в том же 41-ом, никаких документов не было. Они жили на севере Бессарабии в живописном городке Сороки и владели водяной мельницей. Дело вел отец, мать, элегантная дама родом из Австро-Венгрии, к мукомольному производству никакого отношения не имела — ее интересовали венская мода и поэзия. В то утро, когда евреев согнали и выстроили в колонну, она, рассказывали, завела беседу с немецким офицером (может быть, о литературе?..), и они даже улыбались друг другу. «Вы доставили мне огромное удовольствие, фрау… я очень сожалею, но…» Это, конечно, выдумки очевидцев. С чего бы немецкому офицеру нарушать устав и разговаривать с еврейкой? Кто-то даже помнил, что он ударил немолодую женщину прикладом, когда та обратилась к нему на родном для обоих наречии — так-то достоверней.

За год до этих событий, когда, как говорили в Бессарабии, «зашли Советы», хозяин мельницы незамедлительно отдал дело на хорошем ходу новой власти. Компаньон заартачился — его с семьей, как говорили в Бессарабии, «подняли», что означает — выслали, но через много лет он вернулся.

В комиссию по компенсациям входили пожилой профессор новейшей истории Гейдельбергского университета (интересно, чем он занимался во время войны? — да простится мне бестактный и совершенно неуместный вопрос), и молодой доцент, защитивший докторскую диссертацию на тему «Немецкие евреи и Холокост», и бдительные чиновники, в задачу которых входило выявление фальшивых соискателей. «У Вас нет оснований для получения нашей компенсации — какой же Вы человек немецкой культуры? Вы связать двух слов на немецком не можете», — замечал чиновник. «Но я говорю на идише, и это — диалект немецкого! И, потом, вся моя родня погибла во время оккупации». «За них Вы уже получили то, что Вам полагалось. Мы очень сожалеем, но…»

Наш экзаменуемый к подобной досадной категории просителей не относился. Он предстал перед взыскательными судьями и прочел наизусть на безупречном немецком тоном истинного ценителя высокой поэзии первые страницы Фауста Гете. Декламировал он долго, но никто его не перебил, и, дочитав, низко как актер поклонился. Экзаменаторы аплодировали стоя, потом послышались восклицания: «О, это восхитительно!», «Вы доставили нам огромное удовольствие, господин Дойч!». Он вышел на улицу совершенно счастливым. Ему даже показалось, что он вернулся в предвоенную Германию — он молод, удачлив, в воздухе — тревога, предчувствие грозных событий, и это придает остроту любви и вкус еде, и проникновенность музыке, и… — окрик на иврите вернул его к действительности.

Вожделенную ежемесячную компенсацию Самуил Яковлевич Дойч успел получить всего два раза, по наследству она не передавалась — члены его семьи лицами немецкой культуры не были.

Фигаро

«Фигаро был моим другом, он любил меня, он шутил и балагурил со мной, он был всегда верен мне. Если бы я встретила такого на двух ногах, я не была бы лесбиянкой. А вот теперь он умирает».

Угасающий пес ливретка — филигранной готической работы скелет, обтянутый прохудившейся на ребрах от долгой болезни ветхой обивкой — тонул меж двух свежайших подушек цвета чайной розы. Острые лопатки торчали крыльями химеры, рискуя продрать нежную собачью шкурку. Вокруг него валялись катышки испражнений. Майя собрала их без брезгливости. «Потерпи, милый, они скоро приедут». Фигаро приподнял голову и, ныряя носом, принялся прокладывать дорогу к ласковой хозяйской ладошке.

Грузная высокая женщина ветеринар в сопровождении подруги ростом поменьше прибыла обследовать больного и отобедать. Высокая, владелица питомника ливреток и арбитр на собачьи смотрах и конкурсах красоты, была одета в светло-песочного цвета тренировочный костюм. Вся объемная и круглая, как критский расширенный книзу кувшин светлой глины с узким длинным горлом. На спине у нее черным по песочному был оттиснут изящный силуэт ливретки: хвост закорючкой адреса электронной почты, спинка колесом, длинные ноги и маленькая головка — птичьи. Вторая гостья критским изыском отмечена не была. Гончар выкрутил ее равнобедренные формы из грубой глины и горлышко отсек низко у самого туловища. Ноги в мужских штиблетах она ставила по-чаплински и в руке как веник головой вниз держала яркий букет.

Ветеринар и Майя уходят к больному псу.

В духовке с прозрачной дверцей, вращаясь, поджаривалась баранья нога — великолепный кусок незамутненного жиром мяса с костью, нашпигованный крупными чесночинами. На столе стояла глубокая фаянсовая миска зеленого салата, заправленного оливковым маслом и лимоном. Круглый яблочный tarte разделен на четыре сегмента-куска по числу присутствующих. В центре стола — несколько бутылок бордо. Гостья откупорила одну из них.

— Рекомендую Вам бордо двухтысячного года, тогда было достаточно солнца и не слишком много дождей. Моя Эвелин — красавица, правда? Она не только удивительно хороша собой, но и одарена деловыми качествами, Вы, я полагаю, знаете, что она держит собачий питомник. Своих собак Майя приобрела у нее. Нет, Вы ошибаетесь, дорогая, дело не прибыльное. Почему? «Всех аристократов мы повесим! Всех аристократов — на фанарь!» Эдит Пиаф, небось, любите? Ну вот. Ливретка была некогда любимой породой французского двора, но потом произошла Великая буржуазная революция и все такое… Моя Эвелин, она — знаток и арбитр, и когда ее приглашают судить, я ее сопровождаю как секретарша, чтобы помочь ей и быть с ней.

Иногда с ней едет старшая дочь. У нее трое детей. Нет, когда мы познакомились, она была уже разведена. Бросила мужа из-за меня?! Как Вам такое могло прийти в голову? Я бы не допустила распада семьи. Вы, что, скульптор как Майя? Художники, я знаю, не отличаются особой моралью.

Мы с Эвелин не любим искусство. Вам интересно знать, чем я занимаюсь? У меня была сеть ресторанов в долине Луары. Ну почему обязательно французская кухня? Нет, итальянская. Какой там доход? Зарабатывай — плати, зарабатывай — плати официанткам, поставщикам, поварам, судомойкам. Всю жизнь — нет, я никогда не была замужем — плати, и чем больше зарабатываешь, тем больше платишь. Налоги, во Франции огромные налоги. В Израиле тоже? Не знала. Но теперь я все закрыла и вышла на пенсию. С меня хватит.

— Вам, конечно, пришлось заплатить компенсации уволенным работникам?

— Все заплачено.

— Продать или сдать помещения и оборудование?

— Все сдано.

— Так, значит, отдых?

— Какой там отдых? Ведь не сидеть же, сложа руки? Нам с Эвелин надо много средств, сейчас все дорого, а мы не любим себе ни в чем отказывать. Я открыла несколько ресторанов. Ну почему обязательно французская кухня? Нет, итальянская: твердые сыры, ривиоли, фетучини. Не искать же новых поставщиков в самом деле.

— Получается, все — как прежде.

— Как Вы можете так говорить?! Теперь я не одна, у меня есть Эвелин. Я нашла свое счастье. Майе желаю того же. Она, кажется, снова влюблена. Надеюсь, на этот раз — в порядочную женщину.

Моя собеседница закуривала сигарету за сигаретой, заходилась кашлем, захлебывалась хохотом, запивала хохот вином, зевала в голос, потягивалась и проделывала поднятыми на уровень плеч руками движения, очень напоминавшие утреннюю школьную зарядку.

Аромат баранины смешивался с паром из кастрюли-котла, на плите варились индюшачьи окорочки без чеснока и специй. Это — для собак. Собак в доме-мастерской было много: живых и лепленных в глине, отлитых в бронзе, терракотовых, законченных и в процессе работы, восковых в стадии доработки и подготовки к литью. Всамделищные ливретки повизгивали в ожидании кормежки, залезали к нам на колени, дрожали в своих тонких замшевых шкурках, суетливо перекомпановывались в тряпичных лукошках, обычно по три в каждом лукошке, но сейчас одно место оставалось свободным — не хватало Фигаро. Собаки-скульптуры тоже не оставались равнодушными к предстоящей кормежке, они жадно косили в сторону бурлящего варева.

Майя забегает на минутку, чтобы притушить огонь на плите, включить для нас видео и бросить на ходу:

— Посмотрите пока фламенко. Анхела, она с возрастом только лучше. Мы не можем оставить сейчас Фигаро одного.

На экране появляется стайка мелких нетерпеливых самцов и теснит ее, величавую и равнодушную. Она подпускает их совсем близко и отбрасывает назад весь косяк одним движением, небрежным и прекрасным движением Анхелы Моралес — атака отбита. Тогда выходит вперед самый маленький, остальные остаются на месте. Они сердятся на дощатый пол сцены и колотят его каблуками. Маленький показывает ей, как он будет любить и ласкать ее. Он так старается, что зеленая расстегнутая на груди шелковая его рубаха чернеет от пота. Но напрасно — снова уже знакомый жест ребром ладони от себя и вверх, жест несогласия. Камера забывает о них и выхватывает из глубины сцены по-крестьянски тяжеловесного грубоватого мужчину. Он аккомпанирует танцорам на гитаре и поет. Его песня, почти речитатив, вся — из хриплых выкриков отчаяния. Он одет так же, как и танцоры, и видно, как неудобно ему в тесных сценических туфлях, костяшки пальцев ног выпирают. Брюки подпоясаны широким красным кушаком, несколько раз туго обмотанным вокруг живота, который стесняет и без того затрудненное дыхание. Гитарист неуклюж и безыскусен — так безыскусны бывают только большие артисты. Это Хорхе — муж Анхелы.

Она на весь экран: натруженные ноги, широкие в икрах и тонкие в щиколотках, спина, раздавшаяся и захватившая низ шеи, очень важной для танцовщицы фламенко части тела. Волосы стянуты вверх туго до боли, так, что затылок побелел. Танец давно возобладал над танцовщицей как живое существо и проделывает с ней, покорной, все, что хочет: тащит ее, крутит, швыряет. Сейчас Анхела дразнит стаю. Что ей этот молодняк? Она — в безопасности своего возраста, когда рискованная и чреватая для женщины многими бедами игра уже позади. Голова испанки наклонена бодливо — лбом чуть вперед, брови суровы и сходятся к переносице, кисти рук, она держит их далеко перед грудью, играют кастаньетами, стан прям и напряжен.

Это та самая танцовщица, в которую была жестоко влюблена Изабелла. Девушка даже пыталась покончить с собой, не встретив взаимности. Влюбленная ученица — эка невидаль! Анхела Моралес удивилась бы, наверное, не окажись при ней положенной по рангу свиты влюбленных девиц. Когда Изабелла, измучившись, смогла выговорить: «Я люблю Вас», та ответила утвердительно: «Конечно», и, услышав о попытке самоубийства, якобы, из-за любви к ней, с трудом вспомнила, о ком речь.

Изабелла была единственным и обожаемым ребенком, и родители тяжело переживали вместе с ней эту историю. Вторая и счастливая любовь дочери…

Ветеринар появляется в дверях хозяйской спальни, гордая своей компетентностью: «En train de mourir», обнимает подругу за плечи, прикуривает от ее сигареты, та заходится благодарным кашлем, и возвращается к больному.

С Изабеллой я познакомилась на лесбийской вечеринке у Майи. Собираясь туда, я представляла себе сцены утонченного разврата, разбросанные повсюду резиновые фаллосы (а может быть, эти фаллосы я придумала сейчас, когда пишу свой рассказ, и для пущей красочности). Нашла я общество женщин, в основном эмигранток, их связывали какие-то сложные отношения, и румынского строительного рабочего, занятого ремонтом камина в выставочном зале. Он возникал каждые несколько минут пропустить стаканчик. Мужские члены можно было легко найти на метафорическом уровне. Маленькая Майя: короткая стрижка, всегда удивленное и обиженное выражение лица и толстая сигара во рту, вторая сигара-фаллос заткнута за отворот кармана на курточке.

Если встреча с двуногим существом мужчиной, обладающим качествами пса Фигаро, любимца хозяйки, в майиной жизни не случилась, то счастливая и редкая встреча художника со своей темой состоялась. Все ее скульптуры собак очень хороши, а лучшие и вовсе достигают уровня древних образцов анималистической пластики. Майя сохранила яркое свежее чувство, ценное для художника, оно обычно притупляется, а то и исчезает вовсе с приходом мастерства. Первовозникшее чувство в ее работах сопрягается с глубокой пластической культурой и добротным исполнением. Кроме этих бесспорных достоинств скульптуры обладают еще одним — товарным видом.

Надо полагать, Майя приобрела хутор во французской глубинке и частично переоборудовала крестьянские постройки: амбары, хлев, силосный склад высотой в двенадцать метров с глухой стеной серого дикого камня, потолочными балками из мощных в два обхвата стволов (Бранкуши позавидовал бы таким древесным конструкциям!), под мастерские, выставочный зал, жилые помещения, теплицу для экзотических растений, где всегда влажно и жарко, «это мой Израиль», на те гонорары, которые поступают от коллекционеров, галеристов и кураторов музеев. Увы, нет. Мир потерял интерес к пластике. Остались еще редкие знатоки-выродки, которые любят хорошую скульптуру, но у них обычно нет денег на ее коллекционирование. Хутор, однако, реален и приобретен на сумму, выплаченную страховым агентством после аварии, в которой погибла Каролин, возлюбленная Майи. Сама Майя получила травмы и ранения, от которых уже никогда вполне не оправилась. Вела машину Майя, и мысль о том, что это она виновата в гибели подруги, с которой была счастлива, стала наваждением. Перед домом — бронзовый портрет Каролин, голова в три натуры.

Вещи интересней, чем ожидаемые мной картины разврата, нашла я на той вечеринке. Вот немолодая, угловатая экстравагантная женщина, которой никак не удавалось собрать углы и плоскости своего тела в уравновешенную композицию — то колено выпирало под дисонантным углом, и та запихивала его куда-то вбок, то костистый подбородок выстреливал вперед, натягивая дряблую кожу шеи. Ее беспокойные движения сопровождались позвякиванием браслетов, серег и ожерелий, так что даму окружала аура перезвона. Рядом с ней полулежала девушка. Она с дочерней покорностью и обожанием, не отрываясь и не моргая, смотрела на свою партнершу. Хотя где вы сегодня отыщите дочернюю покорность и что это вообще такое? Угловатая, казалось, не обращала на молодуху внимания, лишь время от времени, не прерывая болтовни, резко разворачивалась к подруге и окатывала ее звоном монист. Девушка была бледна и плохо себя чувствовала после аборта. Вот те на, лесбиянка, ведь, при чем тут аборт?! Нагуляла, изменила супруге, поддалась зову пола? Ничего подобного. Беременность была желательной и тщательно спланированной. Специалист — гинеколог точно рассчитал день и время года, наиболее благоприятные для зачатия ребенка. Все получилось удачно и она понесла с первой попытки. А почему бы и нет? Ее организм не был сбит с толку применением гормональных противозачаточных пилюль. Семя упало в девственную почву.

Идея родить ребенка принадлежала гомосексуальной паре, которая отыскала подходящую лесбийскую пару и сделала ей предложение. Семейная жизнь у мужчин складывалась счастливо, вот только детей у них не было, а обоим очень хотелось сына или дочь. Для осеменения выбрали партнера помоложе, и его сперма из пробирки была введена во влагалище молодой женщины в клинических условиях за соответствующее денежное вознаграждение. Проще и дешевле было бы воспользоваться традиционным методом делания детей, но не экономить же на таких важных вещах? Да и непорочность зачатия к удовольствию сторон была соблюдена.

Старший из мужчин, архитектор, начал планировать общий дом: отдельные спальни для каждой пары, центральное пространство станет игровой площадкой для малыша и четырех его родителей, у каждого, и у ребенка в первую очередь — по компьютерной комнате, даже бассейн будет непременно с лягушатником. Вчетвером будущие родители поехали отдыхать на Cote d'Azure. Грядущей матери шагу не давали ступить без опеки, хотя чувствовала она себя прекрасно. Младший партнер, скрипач и лауреат фестивалей клейзмерской музыки, играл для нее, чтобы ребенок еще до рождения слушал музыку. Он впервые всерьез заинтересовался женщиной: радовало ее присутствие, хотелось, не отрываясь, смотреть ей в лицо, угадывать желания и смену настроений, и дарить цветы. Банальные, но от этого нисколько не менее волнующие признаки влюбленности. Молодые плавали вместе по утрам до завтрака, резвились в воде как дети, и их смех был слышен старшим, сидящим на берегу в шезлонгах несколько поодаль друг от друга.

Музыкант являл собой хрестоматийный пример Эдипова комплекса, и любое сравнение знакомых девушек с непревзойденной мамой было для него попросту смехотворным и отдавало кощунством. Мама играла огромную роль в его жизни, и на дежурную просьбу журналистов, расскажите, мол, о том, как Вы стали скрипачом, всегда отвечал:

«Благодаря маме. Мое детство прошло в маленьком румынском городке на берегу моря, и когда сверстники убегали купаться и мне, конечно, тоже очень этого хотелось, мама набирала полный таз воды из-под крана и говорила: вот тебе море, мой мальчик, опусти ноги в таз, но не переставай играть. Так я стал скрипачом».

Угловатая, модельер одежды, привыкшая всегда быть в центре внимания, почувствовала себя не у дел. На прошлой неделе на показе коллекций зимней одежды, она представила свои новые модели по туркменским мотивам и получила заказ на них от крупной торговой фирмы. Но когда в семейном кругу подняли бокалы по этому поводу, все, кроме нее, забыли, что, собственно, празднуют, и пили за здоровье младенца и его очаровательной мамы.

Все решил маленький эпизод, даже не эпизод, а жест, обыденный жест, хорошо знакомый замужним беременным женщинам. Муж сидит и читает газету, жена проходит рядом, суетится по хозяйству, и муж, не отрываясь от чтения, кладет руку на женин живот. Музыкант непроизвольно у всех на виду положил ладонь на живот девушки — та застыла, не решаясь пошевелиться. На ней был бикини, только трусики, лифчик на пляжах Французской Ривьеры не носят. Живот еще совсем плоский, но грудь, как это бывает в первые месяцы беременности, сильно налилась. Тело чуть тронуто загаром, и там, где просохли капли морской воды, следы соли на коже.

По требованию старшей, супружницы немедленно отбыли в Париж. Младшая подчинилась. Любимая женщина не хочет ребенка — его не будет. Договор из тридцати параграфов, определяющий систему прав и обязанностей отцов и матерей по отношению к ребенку, разработанный адвокатом, видным борцом за права гомосексуалистов и лесбиянок, и подписанный четырьмя заинтересованными сторонами, такого поворота событий не предусмотрел. Отец ребенка и его муж горевали так, будто у них погиб уже родившийся ребенок.

Если описанные мной лесбиянки походили на мать и дочь, то пара рядом с ними наводила на мысль о бабушке и внучке. Старшая, известная израильская художница, много лет живущая в Париже, больная, припадающая на одну ногу, растрепанная гениальная старуха-алкоголичка. Критики в один голос признавали за ней первенство в передаче цвета и света Леванта, но любили ее не за это, а за поддержку борьбы палестинского народа. Журналисты с готовностью предоставляли ей трибуну — в любой политической ситуации она умела точной и злой репликой против своей страны потрафить европейской интеллектуальной элите и заодно расквитаться с давнишними обидчиками — в Израиле ее ни в грош не ставили, пока не пришла парижская слава. Поговаривали, и не без оснований, что смена сексуальной ориентации к старости — это точно рассчитанный ею рекламный трюк.

Сейчас, чем больше она пила, тем трезвее становился ее взгляд — цепкий взгляд прагматичной пожилой еврейки. При ней — стройная девушка, говорившая по-французски с сильным испанским акцентом — Изабелла. Женщины жили вместе несколько лет и хорошо ладили. Недавно Изабелла представила возлюбленную своим родителям. Католическая буржуазная семья, мечтавшая о молодом респектабельном женихе для своей дочери, приняла художницу… Это была вторая и счастливая любовь танцовщицы.

Старуха сидела на одиноком стуле, параллельно, как египетский фараон, расставив отечные ноги, и поглаживала бронзовую ливретку. Живая собака примостилась у нее на коленях, крупно дрожа всем телом и тычась носом женщине в лицо. Девушка-танцовщица пульсировала движением как ртуть, разносила угощение, кружилась, пританцовывала и гибко и легко опускалась на пол возле своей матроны. Были там еще…

Бутылка бордо двухтысячного года, когда было достаточно солнца и не слишком много дождей, осушена и запах баранины давно превратился в пытку.

А вот паренька-актера в бархатном пиджачке, майиного воспитанника и завсегдатая скульптурной мастерской, на сей раз я здесь не встретила. В какой-то период его жизни Майя заменила ему родителей, с которыми у него не было духовного общения. Подросток был одержим поиском себя и нашел — перешел в ислам. Обычно Майя покупала плетеные подносы креветок во льду и белого вина, и мы славно просиживали за трапезой вечер, и он декламировал нам свои роли. Теперь вино, скульптуры и маллюски для него— грех.

На этот раз хозяйка и дама-ветеринар появляются вместе. Майя достает баранину из духовки, ловко поддевает весь кусок огромной вилкой, похожей на вилы, нарезает его на крупные ломти, ставит дымящееся блюдо на середину стола, ее руки заняты, она не утирает слез и они капают на мясо, наполняет бокалы, «Santé», оборачивается ко мне и глухо говорит по-русски: «Фигаро только что умер».

Падение Диктатора

Диктатор был свергнут и казнен. Его огромная тяжелая голова свалилась к подножию колонны, расколола лбом одну из облицовочных плит пьедестала, лениво развернулась и уткнулась расквашенным носом в землю, взрыхлив ее по пути. Сочный кусок дерна с нежно желтеющим среди зеленых травинок одуванчиком залепил правую глазницу тирана. Глубокая трещина поползла от виска к нижней челюсти через обширную щеку, приоткрыв чернеющее нутро. Рядом с обезображенной головой валялось раздутое мясистое ухо, отлетевшее при падении. На упрямом набрякшем затылке цвета менструальной крови обозначился след от страшного удара. Костяк был перебит, и из горла торчали поврежденные узлы креплений…

Падение Диктатора не явилось для меня неожиданностью. Директриса музея новой метлой подчистую выметала все, что создал ее предшественник, и было ясно, что моей скульптуре не сдобровать.

Когда я поняла, что Диктатор обречен, то согласилась поставить свою подпись под его смертным приговором. Мне в письменном виде обещали установить другую мою работу вместо этой, но я потеряла ко всему этому интерес и не стала суетиться: мной овладело предательское равнодушие.

В конце концов, он сам был ответственен за свои действия.

Задуманный как карикатура на всех диктаторов, он вторгся на чужую территорию, и его дни были изначально сочтены.

Карикатура, как и всякий иной юмористический жанр, категорически противопоказана монументальной скульптуре. Крупные формы не приемлют юмора.

Кратковременному правлению Диктатора предшествовала изнурительная и ответственная церемония инаугурации. Специально заказанный для этой цели подъемный кран поднял его апоплексическую голову, закрепленную мощными ремнями, охватившими нижнюю часть лица и по-жабьи раздутый второй подбородок, наподобие намордника. Ремень поменьше косо пересек физиономию, прикрыв глаз, что сделало Диктатора похожим на Кутузова или сильно располневшего Моше Даяна. Правитель парил на фоне яркого южного неба, с отвращением созерцая людишек внизу.

Затем его голова была осторожно опущена на капитель в форме подушки и коронована тяжелым прямоугольным блоком.

Прохожие, проявляя обескураживающую политическую безграмотность, поочередно узнавали в Диктаторе Муссолини, Сталина, Бен-Гуриона, Горбачева, Иди Амина, Ленина, Черчилля, Саддама Хусейна и даже Понтия Пилата, оставляя меня в полном недоумении относительно того, удалась ли моя затея.

Сработанный как карикатура на тиранов вообще, пародия, он был скинут с пьедестала одновременно со своими настоящими прототипами в Восточной Европе и разделил их судьбу.

Бесславная кончина непомерно расплодившихся памятников монстрам от революции стала и его концом.

Не отчаивайтесь, собратья-скульпторы! Грядут новые диктатуры. То-то работы будет!

Сувенирная эпидемия

Разгром нашего дома «на сувениры» начался сразу же после маминых похорон. Малознакомые чужие люди и близкие, не известные нам ранее родственники, заходили прихватить что-нибудь на память. Сначала стали исчезать картины, краски, книги по искусству, затем в ход пошло столовое серебро, одежда, обувь. В доме было много дверей и некоторые из них никогда не запирались. Даже ночью появлялись любители сувениров и, не стесняясь, уносили с собой все, что попадалось под руку. «Я так любил Гамбурдов, им, конечно, было бы приятно, если бы они знали, что у меня останется что-нибудь в память о них…» Бабушка была слишком стара, а я — слишком мала, чтобы пресечь это нашествие. Книжные полки жалобно зияли пустотами, словно дырами выбитых зубов.

Однажды, вернувшись из школы, я и вовсе застала книжные шкафы почти пустыми. Это были высоченные, до самого потолка шкафы, потерявшие стекла во время бомбежек военных лет, но не потерявшие своего величия. В одном из них на полке лежали две школьные тетрадки в клеточку, а в них — подробный перечень альбомов по искусству с их ценами. Бабушка продала почти все отцовские картины и родительскую библиотеку Республиканскому художественному музею.

Редкие книги, привезенные отцом из Брюсселя, где он учился в Академии искусств в конце 20-х годов, чудом сохранившиеся во время оккупации Кишинева, прекрасные альбомы, многие с дарственными надписями, — все исчезло. Так бабушка спасала, как могла, то, что уцелело от сувенирной эпидемии.

Позднее я не раз пробовала вернуть библиотеку, но безуспешно. Кое-что из книг все же осталось: музей не заинтересовался юридической библиотекой деда-адвоката.

— Когда зашли советы, — любила рассказывать бабушка, имея ввиду аннексию Бессарабии Советским Союзом в 1940 году, — Яшу как юриста сразу же арестовали. Я надела шляпку от мадам Попеску, вы, конечно, помните ее магазин на Александровской, и пошла к комиссару. «Что же вы делаете, господин комиссар, — сказала я ему, — мой муж — известный специалист. Был царь — он работал на царя, были румыны — он работал на румын, зашли вы — он будет работать на вас». И Яшу сразу же отпустили.

Неумеренно благополучный бабушкин рассказ поражал меня, пионерку, своей политической безграмотностью, но в магическую силу шляп я уверовала на всю жизнь. Дедовские книги научили меня многим важным вещам, например, тому, что закон и справедливость — не суть одно и то же, хотя могут и совпадать в редких, особо удачных случаях, а также, читая их, я поняла, что как в суде, так и в искусстве версия много важнее правды.

Едва кончилось сувенирное нашествие, как началось новое бедствие — вселение. Родственники являлись с чемоданами «только поставить их в углу», оставались «немного погостить» и, в конце концов, задерживались очень надолго «в этих ужасных казармах». Постепенно они оккупировали почти все комнаты, переставили мебель, возвели нелепые перегородки из шкафов, женились и привели с собой новых жильцов.

При жизни родителей в доме царили энергия любви и душевная приподнятость. Скудость тех послевоенных лет, в которой мы жили, запомнилась мне царской нищетой. Теперь здесь угнездились мелочность, интриги, склоки, потянуло мелкими неудачами. Кто-то повесил тяжелый темно-зеленый театральный занавес, и он оскорбительно обезобразил интерьер, заслонив свет из окна. Предметы стали отбрасывать лживые неверные тени. Жилье обрело уродливые формы, в свою очередь, исказились отношения между людьми, обессмыслились их разговоры. «У нее была такая легкая смерть, — слышалось из-за занавеса, — она легла спать живая, а утром проснулась мертвая…» «Где же она жила?» «Она жила там 40 лет». «На 40 лет ВЛКСМ?» «Да, да, именно там». «Вы что, жили раньше на временной квартире? И вас это устраивало?» «Все зависит от точки зрения — ведь и жизнь-то временна…» «Жизнь может быть временной — квартира должна быть постоянной!» «А что вы такая скупая?» «Вы ведь знаете, что у меня нет денег!» «Вот я и говорю — надо тратить. Их есть для того, чтоб их не было!»

(Много лет спустя, в середине 80-х годов, я сняла огромную квартиру в арабском доме в Яффо. Высокий потолок, двустворчатые двери, венецианские окна и дивный аквариум мягко и мощно освещенного пространства этой квартиры напоминали мне наш дом таким, каким он был в годы моего детства. Однажды я поймала себя на мысли: «Ну вот… всех выселила… наконец-то».)

Впрочем, меня все меньше и меньше интересовало происходящее: ведь вот-вот мы с бабушкой получим разрешение и уедем жить во Францию, к старшей маминой сестре Регине.

«Их отпустят, конечно, отпустят, — шушукались родственники. — Не имеют права не пустить племянницу к тетке! Они не имеют права!»

Долгожданный ответ пришел так: учительница русского языка, она же — классный руководитель вошла в класс в сопровождении двоих неизвестных с подчеркнуто равнодушным выражением лиц. Меня без предупреждения вызвали к доске.

— Ты хочешь жить в стране, где человек угнетает человека?! — Сара Давыдовна сделала отчаянное ударение на слове «хочешь». Оно было произнесено с ужасом, возмущением и, как мне показалось, с мольбой.

— Нет, — услышала я в полной тишине свой уверенный и звонкий голос хорошо успевающей ученицы, — я хочу в лагерь.

— Лагерь…? — тихо выдохнул один из сопровождающих.

— Да, в пионерский лагерь.

(Бабушка не отпускала меня в пионерлагерь, опасаясь, как бы я там не завшивела.)

«Старуха может отбыть к дочери в Паринье л'Эвек (Франция) на постоянное место жительства. Советская же пионерка выразила желание остаться», — гласил официальный ответ.

Не знаю, кому понадобился тот спектакль в школе. Шел 1957 год, и никого не отпускали в страны, где человек угнетает человека. Через несколько дней мне была вручена льготная (как сироте) путевка в пионерлагерь «Коммунальник». Бабушка отказалась воспользоваться разрешением на выезд к дочери во Францию. Ее несознательные протесты против пионерских и вообще лагерей не были приняты во внимание. Может быть, потому, что к тому времени она уже давно перестала носить шляпки?

Суд Соломона

«Суд Соломона» в производство не годился: постановка фигур, драпировки, детализация кистей рук и стоп, аксессуары — все это было слишком сложно для формовки и перевода в серебро. Нехотя отсчитав сумму, меньшую, чем мы договаривались, и проворчав что-то о том, что он, дескать, не социальная помощь, заказчик уложил все фигурки в коробку из-под ботинок и унес ее с собой.

«Суд» был одной из многих композиций на темы из Танаха[13], которые, согласно подписанному договору, я обязалась выполнить для небольшой фабрички ювелирных изделий. Работа устраивала меня: можно было оставаться дома с годовалой дочкой и не спеша лепить из плотного воска маленькие фигурки — Давида с Голиафом, Самсона с Далилой и Адама с Евой, можно — со змеем (он оплачивался как пол-фигуры), и Лота с женой. Жену Лота надлежало частично или полностью превратить в соляной столб, что, конечно, соответствовало сюжету и уменьшало объем работы, но, увы, и заработок. Все это было растиражировано, переведено в серебро или бронзу и еще долго продавалось в разных лавочках для туристов на улице Бен-Иегуда в Тель-Авиве, принося прибыль моим работодателям.

«Суд Соломона» в дело не пошел и пылился где-то на полке.

Между тем, это была единственная вещь, которую мне хотелось сохранить. Сработанная как разборная изящная игрушка, — каждая фигурка закреплялась отдельно на своем месте, — композиция выстраивалась в знаменитую сцену из Танаха. Сам царь Соломон восседал на троне в центре. Описанный в мидрашах[14] трон Соломона был очень сложен: он кишел русалками и прочей живностью. В общем, удалось скомпилировать некое сооружение в духе позднего ампира, но кто видел воочию трон Соломона, чтобы оспорить мой вариант? О двух матерях: одной — истинной, другой — фальшивой можно было бы сочинить поэму в духе жестокого романтизма. Истинная билась, завернутая в лохмотья, у подножья трона, в мольбе простирая к царю руки (они были особенно трудны для формовки). Фальшивая же стояла разодетая, самоуверенно взирая на происходящее, ее платье (разрабатывая фасон платья, я черпала вдохновение из последней экранизации оперы «Кармен») тяжелыми складками дорогой материи спускалось на стопы и ниспадало на пол.

Младенец лежал на подушечке, задрав ручки-ножки. Над ним высился солдат-наемник с мечом (спиной к женщинам и царю). Солдафона я одела в короткую тунику и снабдила коротким же мечом, он был наголо обрит: ни усов, ни бороды, безволосый его череп лоснился (я протерла плотный воск скипидаром, и он блестел, как полированный). Наемник походил на римского легионера, совершенно не соответствовал исторической правде, но прекрасно отвечал моему замыслу: потенциальный убийца ни в коем случае не должен выглядеть евреем! С Соломоном тоже пришлось повозиться; все, вроде, в порядке — восседает властно и перстом тычет в настоящую мамашу, ан нет, не Соломон — и все тут. Что-то в нем свидетельствовало о царе-пораженце. Оказалось, затылок был слишком тощим. Я уплотнила шею сзади, прибавив справа и слева немного воска, и сразу превратила Соломона в царя-победителя.

Так вот, эта группа не давала мне покоя. Через несколько лет, давно закончив деловые отношения с заказчиками, я пришла на фабрику, чтобы выкупить «Суд Соломона». Хозяин принес знакомую мне коробку из-под обуви и осторожно достал фигурки. Любовно поглаживая каждую, он озарил нас — меня и мое произведение — лучистой улыбкой:

— Какая красота, правда?

Я протянула ему сумму в долларах, когда-то полученную мною за эту работу.

— Что?!

— Господин Ицхаки, мы ведь говорили с вами по телефону. Вы, насколько я поняла, согласны продать мне мою же работу. Вы говорите, она только собирает пыль и занимает место, а за место вы платите и лишнего места у вас нет.

— Верно. Но это же произведение искусства, что ж ты мне тычешь в лицо эти жалкие гроши?

— Но…

— Какие могут быть «но», скажи мне, вот ты, скульптор, скажи, только честно, кто сегодня способен сделать такую прекрасную вещь? Вывелись, а, вывелись мастера!

— Но ведь я сама…

— Вот я и говорю, ты сама погляди, как сделаны детали.

— При чем тут детали… я, да что особенного в этих деталях?

— Как что особенного? Не ценишь труд художника, не ценишь! А лица, любо-дорого смотреть: какие разные лица!

— Трудно, что ли, внести разнообразие в характеры?

— Тебе легко говорить, а сделать это? А владение анатомией — это же сколько учиться надо!

— Знание анатомии никогда не учитывалось в оценке стоимости произведения…

— Оценке? А ты знаешь, сколько художник работал — три месяца!

— Неправда, гораздо меньше, всего две недели.

— Ну и что, что две недели, зачем талантливому человеку работать больше? Он и за две недели сделает то, что другой…

— Какой «другой», это же я вылепила.

— Прекрасно знаю, что ты, сам у тебя заказывал. Но, признайся, за это время ты встала на ноги, с нашей, конечно, помощью, и теперь тебе плевать на свою давнишнюю работу. А мы ее ценим… и очень высоко. Мы ее никому не отдали, даже за очень большие деньги.

— Разве кто-нибудь собирался ее купить?

— Нет. Но сейчас хотят. Один Соломон чего стоит. Ты что, хочешь, чтобы я нашего царя за гроши отдал?

— Погодите, что же вы заворачиваете все обратно?

— Сколько труда, сколько знаний, а таланта, сколько таланта вложено! Ничего не ценят, что за люди? Ну ладно, только для тебя, на самом деле все это стоит гораздо дороже.

И он назвал сумму, многократно превосходившую ту, что я получила от него когда-то за миниатюрную сценку из Танаха под названием «Суд Соломона». Забракованную и неудачную.

Трофейный Будда

Полихромная скульптурка Будды выточена из легчайшего дерева и покрыта матовым лаком, сваренным из натуральных смол. Статуэтка принадлежала подполковнику медицинской службы нейрохирургу Инне Ефимовне Хейфец, крупной властной блондинке армейской выправки, близкой подруге моей покойной матери. Инна Ефимовна решила удочерить меня после смерти моих родителей.

Помните ставшую хрестоматийной сцену из фильма «Сладкая жизнь» Феллини? Роскошная пышногрудая Анита Эксберг взмывает ввысь на крепких руках низкорослого лицедея, и он кружит ее над головой, массивную и легкую. Совершенно очевидно, что и без его участия актриса могла бы зависнуть в воздухе, распластав для равновесия руки, держась лишь на ошеломительной волне собственной дивной энергии.

Дорисуем портрет Инны Хейфец, упомянем о ее удивительной манере хохотать, запрокинув голову далеко назад, да так раскатисто, что стены дрожали, и заменим цвет крашеных волос Аниты Эксберг на натуральный русый Иннушки. Мое с ней знакомство предварил чей-то восторженный рассказ: Иннушка оперировала раненых без передышки, и иногда ей не удавалось выкроить минутку, чтобы выйти в туалет, — тогда она мочилась прямо под себя, стоя за операционным столом и продолжая работу.

Эта картина потрясла мое детское воображение: именно так должен выглядеть военный врач-герой.

Еще один примечательный эпизод, связанный с Инной Хейфец, обсуждался в моем присутствии. В 1948 году она, подполковник медслужбы положила на стол свой партбилет и попросила у властей разрешения репатриироваться в Израиль: «Я военный врач, я там нужна». «Мы помогаем молодому еврейскому государству, — гласил доброжелательный отказ, — но не живой силой».

Впервые я увидела ее, приехавшую погостить в Кишинев, одетой в узкую юбку цвета хаки и ладно подогнанный по фигуре армейский китель с погонами. Форма выглядела на ней элегантным костюмом. Я влюбленно не отходила от гостьи ни на шаг. Мы вышли вместе прогуляться, я крепко сжимала ее горячую руку. «У тебя очень холодные руки, девочка, — результат замедленного кровообращения. Немудрено, что ты так часто простуживаешься».

Мы повстречали старушку, тихо заговорившую с Иннушкой на идише, вкрадчиво, опасливо и забавно озираясь. Она все пятилась к обочине тротуара — подальше от чужих ушей и глаз. Инна ответила ей на немецком, вызывающе громко, держа голову выше обычного, не выходя из центра людского потока.

«Господи, шпионка, принявшая облик советского военного хирурга! Да нет же, наша советская разведчица, владеющая немецким и посвященная в тайны врага. Немецкая подлая наша доблестная разведчица!»

Какая досада, что человечество задолго до меня успело изобрести и расплодить двойных агентов!..

Язык, на котором заговорила Иннушка, не был немецким — это был идиш, звучавший несколько непривычно. Семья доктора Хейфеца, отца Инны, переселилась в южно-бессарабский городок Аккерман из Литвы. Военные четкие нотки, характерные для речи Инны, придали идишу сходство с немецким, знакомым мне только из военных фильмов тех лет.

Весть об аннексии Бессарабии Советским Союзом, или об освобождении Бессарабии от румыно-боярского ига в 1940 году (читатель выберет формулировку, соответствующую его политическим воззрениям) застала Иннушку, только что окончившую хирургическое отделение медицинского института, в Бухаресте. Бессарабским евреям не пришлось долго раздумывать, пакуя чемоданы, — путь на столь любимый ими Запад был невозможен: уже шла война. Рискуя оказаться отрезанными от родителей границей, многие поспешили вернуться в Кишинев. В свои неполные 24 года Инна очутилась на фронте. Она прошла всю войну и закончила ее главным нейрохирургом Манчжурского фронта.

Дальний Восток очаровал Инну Хейфец ландшафтом, образом жизни, искусством. Статуэтка Будды, другие скульптурки, посуда, разнообразные поделки, акварели, одежда, покрывала, привезенные оттуда, сопровождали ее затем всю жизнь. Дома она носила удивительно шедшее ей кимоно из натурального плотного шелка и с удовольствием демонстрировала желающим всю свою коллекцию кимоно, расписанных и сшитых вручную.

«Девочка, неужели ты не видишь как это великолепно? Что значит «да»? Как в семье художника могла вырасти дочь, столь глухая к красоте?!»

«Я не советую тебе заниматься искусством: генетические коды не включают талант. Надеюсь, тебе это известно».

«Прими от меня в подарок антологию английской поэзии — ты совершенно девственна в английской литературе, мне бы пришлось по душе, если бы ты потеряла эту, а не ту девственность, которую ты так торопишься потерять!»

Переехав жить в Молдавию с целью усыновления ребенка, Инна Ефимовна пошла на большую жертву: ведь она вернулась туда, где во время оккупации погибли все ее близкие. Жертва, как и положено, оказалась напрасной. Мы не поладили и расстались злыми врагами — «Твоим родителям, Мира, было бы за тебя стыдно…». Но через восемь лет мы снова встретились и стали добрыми подругами.

Раньше Инна, завидев меня в дверях своей квартиры, выхватывала кусок ваты и, смочив его в спирте, набрасывалась на меня и энергично протирала мне шею, нисколько не смущаясь присутствием посторонних. Вата, признаюсь, стерильной никогда не оставалась. В полном молчании Инна демонстрировала присутствующим позорное доказательство моей злостной, конечно же, и моральной, нечистоплотности. Затем ловким профессиональным жестом она отправляла клочок ваты в мусорную корзину.

Теперь ее приветствие было иным:

— Садись, — предложила она мне, когда я пришла навестить ее, приехав из Ленинграда домой на студенческие каникулы, — ты, конечно, уже слышала, у них снова большие потери на сирийской границе. Я — военный врач, я там нужна.

Она, казалось, совсем не постарела. Волосы, поседев (они и раньше были очень светлыми), не изменили тоновых соотношений в ее облике. Горечь и тень беды, которые с генетическим упорством проступали на лицах знакомых мне еврейских женщин и которые с ранней молодости я безуспешно пыталась стереть с собственного лица, ее не коснулись. Она всегда казалась мне сделанной из лучшего, чем я, материала: Инна Ефимовна могла работать ночами, нисколько не уставая, а затем бодрствовать весь день. Для меня же простая встреча Нового года превращалась в пытку.

В нее влюблялись врачи-коллеги, пациенты, молодые, пожилые, холостяки и мужья подруг. Не припоминаю, чтобы она ответила кому-нибудь взаимностью, хотя поклонением наслаждалась и считала его естественным.

У меня хватило глупости пригласить ее, когда она приехала в командировку в Ленинград, на вечеринку. В тот вечер все девушки остались без партнеров. Я кипела от досады, почти физически ощущая волны обаяния, исходившие от нее. И добро бы она покоряла мужчин вдвое младше себя силой зрелого ума или (это было бы всего простительней) своим героическим прошлым. Ничуть не бывало! «Боже, какое ароматное дыхание у Инны Ефимовны! Вот это женщина — не то что вы, пигалицы!» — такое признание услышала я на следующий день от своего друга.

Иннушка все еще переживала свою большую неудачную послеармейскую любовь, случившуюся, когда она приехала в Ленинград прямо с фронта; он же, «презренный тыловик», бахвалился броней по состоянию здоровья. «У него были трофические язвы на ногах, что, якобы, и послужило причиной желанного освобождения от воинской повинности. Наверняка он был никудышным в постели! Карьерист, правда, талантлив, да, он был талантлив, этот официозный скульптор, сталинский выкормыш. Еврейский юноша-переросток, он жил вместе с мамой. Дома у него не было ни единой скульптурки, ни единого эскиза — все в мастерской. Я спрашиваю тебя, Мирка, разве мог этот человек любить искусство? Оно было для него работой — и только. Я подарила ему статуэтку Будды. Он, скульптор, отказался… Представляешь, он сказал, что это — культовая религиозная вещица, и он не заинтересован хранить ее у себя. Осторожность — вот что обеспечило его карьеру! Он сказал еще, что не станет прикасаться к награбленному. Каково, а?! Тыловая крыса, дрожавшая за свою шкуру всю войну… Он посмел сказать это мне!» Презрение было так велико, что Инне не оставалось ничего иного, кроме как жестоко влюбиться.

Она добивалась взаимности несколько лет с жаром страстной женщины и трезвостью военного стратега. Но напрасно…

«Я позвонила ему в 6 утра, это после вечера, проведенного с ним у него в мастерской. Я ушла от него рано, он и не задерживал меня, и потребовала ответа: хочет он, чтобы я стала его женой? «Я должен ответить «нет». Господи, что он имел ввиду под этим «должен»?» Поражение было полным. Кампанию пришлось бесславно свернуть.

Будучи студенткой скульптурного факультета, я была с ним знакома. Народный художник, профессор, маститый скульптор. Выглядел он вальяжно — высокий пожилой господин с продолговатым, в меру семитским лицом и ровным глубоким доброжелательным голосом.

Набравшись смелости, я как-то заговорила с ним об Инне. Он вспомнил ее с большим трудом. Называл какие-то другие имена, ошибался, и, наконец: «Да, да, конечно же, она привезла трофейные скульптурки из Японии и очень ими восхищалась. Я никогда не увлекался японщиной. А вам, Мириам, этот вид пластики разве близок?» Он поинтересовался, не знаю ли я, почему она оставила Ленинград. Я знала: Инна Хейфец была уволена в связи с «делом врачей» и переехала в Новгород, где ей посчастливилось быть принятой на должность нейрохирурга (учлись фронтовые заслуги).

«Я — военный врач…» Все остальное стало фоном, только в этой фразе сконцентрировалась надежда. В 60-е годы уехать по вызову было невозможно — массовый выезд начался позднее. Инна Ефимовна готовилась к побегу. Каждый год она проводила свой отпуск в какой-нибудь социалистической стране и, довольная, возвращалась.

Однажды, бросив в чемодан кое-что из одежды, фотографии близких и любимую статуэтку Будды, благо та ничего не весила, все же остальное с легкостью оставив, дабы не вызвать подозрений властей, врач Хейфец уехала в составе туристической группы в Париж. Там она зашла в израильское посольство, и через несколько дней приземлилась в Лоде. По Кишиневу долго ходила байка о том, что в Париже Инна Ефимовна встретила известного израильского археолога, недавно овдовевшего, свою старинную девичью любовь, и он увез ее с собой в Хайфу. Это была неправда: мы вместе с Иннушкой разработали эту «дезу».

Возможно, именно таким ей и хотелось видеть свое будущее.

Стать израильским военным врачом ей не пришлось: не тот возраст, не та школа. Она работала в поликлинике врачом-геронтологом: занималась стариками (пригодилось знание идиша), что не так уж и плохо… но, конечно, было не то.

Через два года после приезда Инна Ефимовна Хейфец покончила с собой, перерезав себе вены.

Она завещала свое тело мединституту. Статуэтку Будды мне передал кто-то из общих знакомых.

Будда не перестает удивлять меня контрастом между превосходно уравновешенными визуально тяжелыми объемами и его реальной физической легкостью. Этот парадокс заставляет меня сомневаться в рукотворной природе японской трофейной статуэтки.

Яффо и Венеция

В Яффо, как и в Венеции, явственно ощутимо присутствие смерти. Знаменитый венецианский пейзаж подернут стеклянной пеленой тления. В Венеции смерть заявляет о себе сладковато-тошнотворным запахом гниения, вкрадчивым и неотвязным, проникающим под одежду, примешивающимся ко вкусу еды в дорогих ресторанах. В Яффо — вонью луж, сочной и бесстыжей, дерзкой и наглой, бесцеремонной, как ругательство, выплюнутое в лицо.

Я снова снимаю квартиру в Яффо.

Венеция умирает, как старая аристократка, окруженная внуками, говорящими шепотом. Яффо хочется сравнить с раненым животным, корчащимся в яростном желании выжить любой ценой. Взгляду предстает жестокая картина: конечности красавицы-газели схвачены самым дрянным гипсом по открытому перелому, в трещинах гипса сочится гной. Сухожилия и провода связаны в безобразно-тяжелые узлы: мертвые и живые в одной гирлянде. Кишечник и канализация продырявлены, залечены на скорую руку, покрыты язвами ржавчины изнутри и снаружи. Предплечья и балконы ампутированы топором, кое-где швы проходят по глазам и окнам, слепя их.

Гармоничное единство внешнего и внутреннего великолепия венецианских палаццо рождает соблазн продолжить любование, входя во дворцы, наглядевшись на них извне. Трущобы Яффо отталкивают снаружи, но вас ждет шок и немота восхищения перед сказочными интерьерами, которые могут раскрыться за обветшалыми фасадами.

Венецианская архитектура сохраняется бережными руками в ее первозданности: нигде пластмасса не заявляет о преимуществах своей практичности и дешевизны. Красота первична, удобство вторично. Яффские же окна вырваны с корнем, витражи заткнуты фанерой и досками. Замурованные проемы, рассеченные, заколоченные, заклеенные, залитые бетоном, забитые мусором.

Упрямая хищная необходимость приспособить дворец под нищенское жилье. Жизнь первична, эстетика… Впрочем, неуместность этого термина здесь граничит с неприличием.

Не на пользу архитектуре передел мира на более справедливый… Юридические, социальные, политические тупики образуют не поддающиеся прохождению лабиринты: турецкие «кушаны»[15] и английские сертификаты, церковные документы на владение недвижимостью; наследственные права бежавших арабов, представляемые опекунами, и израильские записи в «табу»[16] — питательная среда обитания нервных маклеров и адвокатов.

Какого же черта я снова поселяюсь в Яффо? Скребу и отмываю прекрасно сохранившийся изразцовый пол, на редкость богатый орнаментами, в многочисленных залах моего временного правления. По нему впору кататься в карете. Соскребаю старую, присохшую, как клей, краску на высоких створках оконных рам и распахиваю их. Внизу, под горой шевелящегося и кишащего кошками мусора, угадываются мусорные баки. Прямо передо мной — дерево в нежно-сиреневом цвету. На его ветках повисли старое одеяло, выброшенное когда-то с верхнего этажа или с крыши, мужской туфель, чье-то платье. Вся эта роскошь венецианского карнавала густо переплетена серпантином магнитофонной пленки, тихо шелестящей на ветру. Вдали я вижу кирху, чей-то со вкусом реставрируемый дом под черепичной крышей, минарет, асбестовый навес кустарной мастерской, мрачные задворки заброшенного жилища, еще дальше — по пустоте, перехватывающей дыхание, и по цвету неба угадывается море.

Ночью мне снятся сны о жестоком султане, казнящем евнухов и милующем одалисок. Участников разыгравшейся кровавой сцены мало смущает включенный на полную мощность телевизор, транслирующий приключенческий фильм из жизни индейцев, дублированный на арабский. Гортанные резкие крики и мольбы о пощаде взмывают вверх, к потолку. Их сопровождает нежнейший перезвон тысяч крохотных колокольчиков.

Это добрососедски настроенные арабы за стеной тихо-мирно улаживают небольшую семейную неурядицу. Колокольцами же дребезжат струящиеся альпийскими ручьями канализационные воды в изъеденных ржавчиной дырявых от времени трубах во внутреннем дворе.

Сквозь огромное дворцовое окно площадью в 30 кв. метров, выходящее во двор, я вижу непросыхающую лужу, занимающую всю поверхность двора. В лужу сбрасывают из окон мусор, в мусоре стоят мотоциклы. Здесь же, под одной из величественных арок ворот, их ремонтируют и моют. Черные водяные струи обильно текут по изысканному орнаменту стен.

Мавританско-венецианский и арабский архитектурные стили почти идентичны. Трехарочные дверные-оконные проемы выходят на балконы. Стрельчатые арки в Яффо принадлежат арабской архитектуре, полукруглые — напоминают о нашествии крестоносцев. Мусульмане считают круг совершенной формой и, поскольку абсолют — прерогатива лишь одного Бога, в быту избегают пользоваться этой формой. Архитектор «ломает» полукруг арки, решая таким образом и теологическую, и строительную проблемы. Так создается стиль.

Пустующие венецианские палаццо бережно консервируются в ожидании реставрации; бездомные яффские дворцы стоят непогребенными мертвецами: в каждый новый сезон дожди необратимо размывают мраморные лестницы, изразцовые полы, подтачивают изящные колонны, разъедают стены…

…И все же я снова поселяюсь в Яффо, потому что очень люблю эти брошенные в 48-м арабские дома, и еще потому, наверное, что дивный свет, струящийся в окна моей съемной квартиры, точно так же наполняет собой высокий аквариум щедрого пространства анфилады комнат, как свет в кишиневском доме моего детства, лившийся из многостворчатого окна, именовавшегося в нашей семье «венецианским».

Стопроцентная свинина

Самолет израильской авиакомпании «Аркия» совершил посадку в парижском аэропорту Орли. Пассажиры протискивались к выходу.

Расфасованная еда, пледы и подушечки, салфетки, нехитрые игры и цветные мелки, чтобы занять детей во время полета, газеты и журналы, использованные памперсы, пластиковые стаканчики, подносы, ножи и вилки, наушники, пакетики со специями — все было брошено как попало, надорвано, расквашено, заткнуто за сетки передних сидений, залито напитками, хрустело под ногами и липло к ручной клади, вмазано в сиденья и ковровую дорожку, словом, брошено в беспорядке и спешке прямо-таки стихийного отступления.

Ну почему, соплеменники, вы так упрямо стремитесь соответствовать антисемитскому расхожему клише «грязные евреи»?! Вот ведь в какую клоаку превратили салон самолета.

Но зрелище никого не коробило и даже вовсе не занимало. Стыдно? Перед кем это стыдно? Здесь все свои. Может быть, перед иностранцами? Не нравится — могут не пользоваться услугами наших компаний. Все равно они будут летать нашими самолетами — наши лучше защищены от террористов и поэтому предпочтительней.

Рейс опаздывал на два часа, тоже, как нам объяснили, в целях безопасности. Отдохнуть, как мне очень хотелось, не придется. Времени у меня оставалось — взять такси и ехать прямиком на радио, где было назначено интервью со мной об израильском разделе в знаменитом «Осеннем салоне». Я была куратором раздела.

Город, как и всегда прежде, захватил меня сразу. Спустились осенние долгие прозрачные сумерки. В ближневосточных краях вечер длится всего несколько минут. Ночь набрасывается на день, впивается ему в загривок и стремительно пожирает его живое и жаркое тело, что называется, на ходу, как тигр — буйвола в фильмах из жизни животных на телеканале «National Geographic».

Я пьянела от всего вокруг и готова была проявить несвойственную мне уступчивость и простить Парижу то, что Сена вдвое уже Невы, мосты расположены слишком близко друг к другу, а вода в реке осенью темно-желтая. Будто Париж стоит на берегу Янцзы…

В сумерках знаменитая Эйфелева башня подсвечена так, что кажется смонтированной из светящегося ажурного материала: севший на грунт в центре Парижа огромный космический корабль-пришелец. Жилая пятиэтажная за-стройка девятнадцатого века едва достает до его нижнего отсека. В башне неустанно пульсирует и движется вверх-вниз кабинками лифтов грозная, чужая и непредсказуемая жизнь. Башня-ракета подминает под себя пространство и искажает его. Вблизи нее не действуют законы перспективы и топографии. Дворец Трокадеро, который находится на противоположной стороне Сены на вершине одноименного холма, оказывается где-то внизу меж ее опорных пилонов, а должен был бы выситься над ней. И если идти по зелени травяного поля в сторону Ecole Militaire и внезапно оглянуться, чтобы не дать башне прикинуться тем, чем она является на самом деле — детищем от счастливого брака по расчету между эстетикой и математикой, — башня так и увидится прозрачной ящеркой, каких можно лицезреть на стенах наших израильских домов в особенно знойные летние ночи, только не малюткой, а целым ящером — динозавром на четырех устойчивых, широко расставленных могучих лапах, с трапециевидной дырой живота, длинной нелепой шеей вместо туловища и колпачком на почти отсутствующей глупой головке. Вот и сейчас такси спускается с холма Трокадеро к Сене, и Эйфелева башня играет с нами в прятки: появляется то справа, то слева, а то — исчезает вовсе…

Роман с Францией — самый продолжительный из всех моих любовных романов. В нем присутствует все: ожидания, разлуки, недосягаемость, обожествление, надежды, встречи, разочарования, привыкание к иному, по сравнению с воображаемым, лику. Чем не роман?

Правда, присутствие в этой истории в качестве режиссеров-затейников авторитетных советских органов, долгие годы запрещавших девочке-сироте вместе с бабушкой, а затем и мне одной — уже взрослой — выезд из СССР, кладет серую тень досады на любовный трепет, описанный в предыдущем абзаце.

Все мое детство пропахло ароматом свежевыпеченных круассанов, которые ела на завтрак моя французская родня. Этот запах многократно усиливался, пробиваясь сквозь железный занавес. Он не оставлял сомнений: такие запретные сладкие рогалики могли созревать только в раю.

«Телятина — говядина» и «неофашизм» — эти две темы с головой занимали французов, когда, около двадцати лет назад, я впервые посетила страну моих грез. Первая — забастовка потребителей, не удовлетворенных качеством мясных продуктов, вторая — возрождающийся фашизм. Для того, кто знаком с ритуальным отношением французов к еде, не составит труда угадать, какая из двух волновала их больше.

Возрождающийся фашизм заявил о себе взрывом в синагоге на улице Коперника в Париже, где погибло несколько человек. Я пошла тогда на многолюдную демонстрацию протеста в Ницце оказалась в толпе красивых, смуглых, прекрасно щебечущих на французском, хорошо одетых и довольных (без проявления вульгарности) жизнью евреев, выходцев из бывших французских колоний. «Le fascisme ne passera pas!» Рядом со мной шла пожилая женщина: «Вы знаете, деточка, тот же лозунг мы скандировали в тридцатых годах».

Мое внимание всегда приковано к Франции, и я жадно слежу за происходящим там. Мне совсем не безразлично и то, как французы видят нас. Узнать об этом не трудно.

Существует телеканал, финансируемый правительствами Франции и Германии, что позволяет ему работать почти без рекламы. «Арте-культура» — канал, на котором можно увидеть самые новые спектакли, репортажи о выставках, дискуссии на актуальные, исторические, религиозные темы. Почти все — высококачественная продукция. Уже несколько лет передачи «Арте» транслируются на Израиль. Знание французского позволяет мне в полной мере ими наслаждаться. Характеристика канала не будет полной, если не добавить, что «Арте» — это проеврейский и антиизраильский канал.

Обилие фильмов о Катастрофе европейского еврейства, о преследованиях евреев в оккупированной Франции, обзор выходящих в свет книг, исторические экскурсы — все это подается с большой симпатией к евреям.

Совсем иную позицию занимает «Арте» по отношению к израильтянам и Израилю. Арабо-израильский конфликт всегда освещается с позиций арабов. Палестинская тема не сходит с экрана: «Арте» познакомил меня с палестинской кинематографией, о существовании которой я не подозревала, литературой, археологией, обрядами и — самое важное — с вековыми чаяниями арабского народа Палестины. Ни о каком разделе и сосуществовании речи нет. Палестинцы видят Ближний Восток свободным от нашего присутствия, и на «Арте» говорят об этом вполне открыто. У палестинцев есть лица, глаза, полные слез, морщины — свидетельницы горя; израильтяне — это армейские ботинки, затылки, автоматы наперевес. (Заезженный визуальный штамп, но тем вернее он действует на зрителя.)

Примеры «творческого содружества» израильских и немецких режиссеров не редкость. Фильмы-мутанты, плоды таких связей, бичуют Израиль особенно яростно.

К 50-летию образования государства Израиль на «Арте» была показана серия «Израиль — арабы: 50 лет войны», похожая на серию 1-го канала израильского телевидения «Ткума» («Возрождение»). Но если «Ткума», вызвавшая столько порицаний из-за пропалестинской позиции, которую ее авторы обозначили «постсионистской», может быть определена как очень спорная работа, то сериал, показанный на «Арте», — бесспорен в своем стремлении не оставить Израилю права на существование. Эта работа могла бы тоже быть названа «Возрождение», только она проникнута пафосом (это мы стесняемся выглядеть патетичными, но не палестинцы) иного возрождения — палестинского. Молодой Арафат, горящие глаза, лихо заломленная куфия: «Мы создали палестинский народ!» С ним трудно не согласиться — увы, с нашей помощью… Сюрприз ждал меня в конце показа первой серии — фильм оказался продукцией 2-го канала израильского телевидения…

«Арте-культура», таким образом, делает политику. Тем, кто считает, что культура автономна от политики, советую смотреть «Арте» и убедиться в обратном. Палестинцы получили завидную трибуну. Не забывайте, речь идет об одном из лучших каналов европейского телевидения, отражающем и формирующем мышление передовых (без кавычек!) западноевропейских кругов. Больно…

Антисемитами, в традиционном смысле этого слова, их никак не назовешь. «Арте» любит евреев… мертвых.

Земной Париж не соответствует Парижу небесному — но реальности и не пристало походить на мечту. Действительность, случается, весьма бесцеремонно хлещет по щекам, но даже и тогда незначительный штрих-эпизод может заставить меня испытать любовное ликование.

…Я веду за руку двух прехорошеньких девочек. Одна, моя дочка Юдит, шатенка, вторая — дочь двоюродного брата (наполовину француженка) — блондиночка. Мы отправляемся посидеть в открытом кафе на Promenade des Anglais в Ницце. Девочки взбираются на кресла и молча и серьезно ждут лакомства. Обе глядят на море и болтают не достающими до пола ногами. Юдит выбрала мороженое из зеленого лимона с миндалем, Анн-Дебора — шоколадное с цукатами. Я, уставившись в меню, выдерживаю заранее проигранный с собой бой и решаю: сыр или сухую сырокопченую тонко наструганную колбасу — что же взять к бокалу бордо? Меню заверяет меня в том, что колбаса — стопроцентная Pur роrc.[17]

К нам подходит официант, смотрит на меня, на девочек, похожих друг на друга, но разномастных, заглядывает лукаво мне в глаза и шепчет, разгадав мою тайну: «Les fleurs de vos deux amours?»[18]

«Цветы», именно цветы, а не какие-то вульгарные плоды. Как он это замечательно, как по-французски сказал! Я испытываю такой прилив умиления, что заказываю и сыр, и колбасу вместе.

Потом официант почему-то кладет руку мне на плечо и трясет его: «Мадам, да проснитесь же вы, приехали!» Еврейское радио действительно находится вот в том доме, таксист прав. На торцовой стене здания граффити — огромными неровными буквами: «Sale juivs, 100 % роrc!»[19] Это нас, нас смеют так оскорблять?! Это мы, выходит, грязные! Глядите, три грамматические ошибки, получается что-то вроде «грязный еврейки». Ну, ясное дело, кто писал — приблудное отребье, обозленные безграмотные подонки общества! Конечно, как всегда, эта сволочь нас атакует! Отыскали виновных в своих бедах, нас отыскали, еще бы! Чернь фашиствующая!

«Успокойся, — говорю я себе, — вот ведь как они тебя задели. Успокойся — тебе предстоит выступать в открытом эфире. Ты ведь представляешь не только себя, но и группу израильских художников. Почему, собственно, группу — израильское искусство вообще. Неуместно сейчас скромничать, когда художники выставляются за границей, они — лицо страны. Да что страны — всего еврейского народа! Избранного и великого народа».

В радиостудии мне предлагают, пока я жду, послушать записываемую передачу. Речь идет об актуальных событиях: «Мы, французские евреи, не ответственны за действия израильского правительства, да, мы евреи, но мы являемся гражданами Франции…» — «Так прекратите же хотя бы грызню с мусульманской общиной в нашей стране и не драматизируйте события!» — «Простите, синагоги не горели во Франции со времен Холокоста! Ситуация достаточно драматична, вы не находите?» — «Вчера состоялась встреча главного раввина Франции с муфтием французских мусульман, она проходила в присутствии президента республики господина Жака Ширака. Встреча закончилась рукопожатием и поцелуем глав общин. Вам, французским евреям, не следует привносить во внутреннюю политику страны ближневосточные распри».

После беседы, которая продолжалась в том же духе, следовало сообщение о применении на корм скоту муки из костей коровы, зараженной бешенством. «Бешеная корова» и «Поджог синагог». Вопрос о том, что волнует французов больше, по-прежнему совершенно риторичен.

Пикассо и вы, дорогая мадам!

Письма, извещения, рекламные проспекты, счета, накопившиеся за время моего пребывания во Франции, посыпались из плотно набитого абонентного ящика, едва я открыла створку. Выхватила из груды несколько писем наиболее, как мне показалось, важных и принялась читать их здесь же, на почте.

«Сезанн, Роден, Гоген, Боннар, Ван Донген, Шагал, Сутин, Пикассо, Брак, Тулуз-Лотрек, Дюфи, Матисс, Камиль Клодель, Кандинский, Леже, Фужита, Ле Корбюзье, Цадкин, Вазарелли… и десятки художников, которые составляют сегодня славу и честь музеев во всем мире, были представлены публике в Salon d'Automne.

А теперь и Вы, дорогая Мадам, значитесь в числе постоянных участников «Салона», и это дает Вам право на персональную выставку в его рамках».

Неужто Парижу изменяет его пресловутое чувство меры, вкус и, всего обидней, чувство юмора? Очевидно другое: письмо предполагает наличие чувства юмора у получателя.

Париж, отдадим ему должное, прекрасно умеет использовать звучные имена тех, кого когда-то уморил равнодушием и голодом. Импресарио, коллекционер, маршал, игрок, шулер — город, если разобраться, не менее талант-лив, чем честолюбивые провинциальные юноши, возведенные им, многие посмертно, в ранг super star. Счастливым их альянс с Парижем не назовешь, судьбоносным — наверняка. Вот и снимает город по-хозяйски вольготно дивиденды и сливки с прославивших его имен.

Сегодня «Осенний салон» изрядно утратил прежнее высокое реноме, потому, видимо, что слишком долго и интенсивно его эксплуатировал. «Салон» — разросшийся мастодонт, без меры всеядный и самодовольный (700 участников из 25 стран).

И все же я рада стать постоянным членом ассоциации. Ведь «Салон» проходит под эгидой музея Гран Пале. Ежегодно дирекция организует грандиозную встречу художников с галерейщиками, и шальная удача, бывает, просвистит возле уха…

— Эй ты, ты что, оглохла, я к тебе обращаюсь! Уезжала, да? А то исчезла вдруг.

Мужчинка небольшого роста, смуглый, тонкокостный и бесцеремонный (весь этот поток эпитетов прекрасно заменим одним словечком «плюгавый»), радостно осклабясь, рассматривал меня в упор. Я, женщина значительная, вызываю прилив восторга у такого типа мелюзги.

— Всегда ты здесь крутишься, я тебя вижу в разное время дня, это значит, у тебя нет работы. Что, в институте преподаешь? Да не стесняйся, нет у тебя работы. Это там вы все в институтах преподавали, знаем, знаем. Русская-то русская, а сережки наши, йеменские носишь. Хочешь, я тебе еще одни сережки подарю? Нет, лучше слушай, у нас семейное дело в Неве-Цедеке — йеменская столовая. Так я возьму тебя туда мыть посуду. Будешь покладистой, через год станешь официанткой. Гарантирую!

Второе прочитанное мною письмо было как раз с места работы. Меня поздравляли с продвижением и, соответственно, прибавкой к зарплате. «Вы числитесь среди немногих педагогов, которым предлагается подать документы на звание доцента. Через год, мы надеемся (но не гарантируем), Вы сможете получить это звание».

После смерти поэта

Поэт умер в своей квартире в самом центре Тель-Авива, или, если пользоваться ивритской идиомой, «в сердце Тель-Авива». Через четыре дня после его смерти девушка, приходившая раз в неделю убирать и готовить, открыла своим ключом дверь, обнаружила труп и вызвала полицию.

«Нет, не знала, не звонил, никогда ничем не делился, друзья? нет, не знакома, видела иногда, откуда мне знать, был ли чем-то взволнован? я вообще была в Эйлате, вот билет, да, вежлив, нет, не мое это дело, я же вам говорила».

Поэт, бывший когда-то одиозной личностью, в последние свои годы стал нелюдим и совсем отошел от каверзной богемной жизни. Его фотографии и стихи, напротив, стали попадаться в газетах чаще прежнего. С фотографий смотрело лицо, сочетавшее в себе красоту и уродство и казавшееся голым и незащищенным. Крупный, нависающий надо ртом нос, тонкая верхняя и мясистая, всегда влажная, нижняя губы, яркие девичьи глаза и какая-то кустистая неровная растительность на подбородке. Декламируя стихи, он сильно походил на влюбленную Бабу-Ягу.

Журналисты появились в квартире почти одновременно с полицейскими и тоже принялись допытывать девушку.

«Да не бойся ты нас, ради Бога, звонил ли он тебе, чтобы пожаловаться, что плохо себя чувствует? да спрячь ты этот свой билет в Эйлат, мы его уже видели, а кому достанется его квартира? если бы была женщина, ну, совсем не обязательно — жена, можно и подруга, с которой он жил вместе, квартира могла бы достаться ей, никаких женщин, говоришь, не видела ни разу, а ты-то, такая красивая девушка, он ведь был одиноким мужчиной, не старым, совсем еще не старым, не обижайся, ну вот, обиделась, ты просто нас неправильно поняла, мы совсем не это имели в виду, не читал ли он тебе, скажем, свои неоконченные стихи? кому все-таки достанется квартира? детей у него вроде бы не было, жаль, если государство приберет к рукам квартиру, у него, ты, конечно, знаешь, отношения с государством были не ахти, что ты говоришь, читал, советовался, потрясающе, а разве ты смыслишь в поэзии? ну вот, ты снова обиделась, прости, пожалуйста, рассказывай дальше, можно тебя сфотографировать, здесь, в его кабинете, лучше на фоне книжных полок и портрета его матери, это ведь фотография его матери, что значит, не знаешь, так чья же, если не матери?»

На следующий день страна узнала об утрате, которую понесла ивритская литература. Неприлично было бы отделаться кратким сухим некрологом, да и не хотелось разочаровывать публику, привыкшую связывать с именем Поэта пикантные и двусмысленные истории, поэтому девушку, приходившую убирать, тоже не забыли:

«Дафна была единственной, кто разделил с поэтом последние дни его жизни. Ей он читал свои неоконченные произведения, с ней делился радостью удачно найденного слова. Будучи тяжело больным, отойдя от светской жизни и расставшись со всеми своими бывшими друзьями, поэт находил в этой неприметной и некрасивой девушке, которая так напоминала ему его мать, большую душевную красоту. Ей доводилось первой слушать его только что написанные стихи, как говорится, из первых рук. Как горько сожалеет она о том, что не уловила в его голосе признаков надвигающейся трагедии, когда он звонил ей в Эйлат. Ведь это был его последний звонок. Как просил он ее приехать поскорее. Он был так одинок в свои последние часы…»

Успех выпал на долю Поэта вместе с выходом в свет его сборника стихов «Ручей, текущий вспять». Книга была отмечена литературной премией главы правительства, и ее появлению сопутствовал скандал. Незадолго до этого скульптор Игаль Кухаркин позволил себе откровенно признаться во всеуслышание: «Когда я вижу ультрарелигиозного еврея, я понимаю нацистов». Поэт, хотя и был человеком нерелигиозным, возмутился и в телеинтервью по поводу выхода в свет его новой книги скаламбурил: «Когда я вижу еврея скульптора Кухаркина, — сказал он, — я понимаю нацистов». В ответ скульптор подал иск в суд и потребовал возмещения за нанесенное ему публичное оскорбление. Сумма материальной компенсации за моральный ущерб, требуемая пострадавшим, была весьма впечатляющей. Игаль Кухаркин привык мыслить крупными формами.

Суд доходчиво растолковал скульптору, что он не прав, что зарвался, что сумма слишком велика, и вынес решение о том, что обидчик обязан выплатить истцу значительно меньше, чем тот требовал, плюс — судебные издержки. Штраф, таким образом, всего в три раза превысил почетную литературную премию главы правительства Леви Эшколя.

Поэт был потрясен несправедливостью судебного решения, совершенно потерял контроль над собой и прокричал в услужливо подставленные микрофоны журналистов, что он понимает нацистов, да, он их еще как понимает, когда видит это идиотское государство Израиль с его трахнутой судебной системой.

После чего с Поэтом случился инфаркт, и он попал в больницу. Не успев как следует оправиться, он узнал, что награжден государственной премией «За развитие культуры». В кратком резюме о деятельности Поэта и основаниях для присуждения премии наряду с литературными достижениями была отмечена его острая конструктивная критика постсионистского общества.

«Никогда, никогда, вы слышите, я не приму от государства эти деньги!» — заявил Поэт и премию взял.

Ультрарелигиозные евреи не стали подавать в суд на скульптора Кухаркина — он для них просто не существовал, так же, как и телевидение.

Игаль Кухаркин отбыл в Германию устанавливать там монумент жертвам Холокоста. Он был возмущен тем, что суд так низко оценил его поруганное достоинство, и считал процесс проигранным.

В послеинфарктный период Поэтом были написаны его лучшие стихи о старости и тщете существования. Емкие, горькие и точные, они значительно превосходили его раннюю любовную лирику.

На вечере памяти Поэта выступили профессор ивритской литературы, специалист по «поэзии после Освенцима», артисты, чтецы. На собравшихся произвела впечатление речь Дафны, той, кому Поэт доверял самые сокровенные мысли, той, которая была его Психеей, его голубкой, его последней музой. Говорила она от всего сердца, незамысловато и горячо, и многие не удержались от слез.

Вскоре после похорон прилетела из Англии бывшая жена Поэта, балерина. По дороге из аэропорта она первым делом заскочила в банк и только затем направилась в квартиру в сопровождении адвоката и нескольких старых знакомых. После посещения банка женщина выглядела усталой и удрученной. Наверное, ее утомила дорога. Ни на кого не обращая внимания, она села и углубилась в изучение банковских распечаток. И вдруг резко встала, обвела присутствующих гневным взглядом и взметнула высоко над головой руку с пачкой раскрывшихся веером квитанций. Всем показалось, что бывшая жена собирается исполнить танец фламенко. Она, действительно, застыла на мгновение в танцевальной позе, затем сделала полный круг по квартире, пнула ногой, обутой в изящную лаковую туфлю на шпильке, дребезжащий от старости холодильник, рухнула в кресло, красиво подломив под себя ноги, и прикрыла глаза веером счетов.

«Я… я надеялась, все эти премии, — дама с трудом владела голосом, в котором звучали слезы большой утраты, — но что же это выходит, всю эту рухлядь мы когда-то купили вместе… значит… трудно поверить, с тех пор он совсем не продвинулся!»

Дафна подала в суд, она решила оспаривать у жены Поэта, с которой тот расстался двенадцать лет назад, когда ее карьера резко пошла вверх и она была приглашена в лондонскую труппу современного балета, права на квартиру «в сердце Тель-Авива». Девушка утверждает, что состояла в граждан-ском браке с Поэтом. Ее позиция подкреплена впечатляющими статьями из центральных газет. Знакомые уже засвидетельствовали то, что она действительно вела с Поэтом общее хозяйство. Правда, их никто не видел вместе вне дома — в кафе или, к примеру, в театре, но ведь и сам Поэт редко появлялся на людях, а в последние месяцы жизни и вовсе не выходил из дома.

Талмуд и литературоведение

Талмуд — первое, я думаю, литературоведение в истории человечества. Столь основательное и разветвленное — наверняка первое. Каждый литературовед — талмудист. Текст для него — данность. Текст можно и должно анализировать, толковать, но ничего в нем менять нельзя.

Текст сакрален, значит, неприкосновенен.

Русская духовная жизнь всегда черпала из литературы, еврейская — базировалась на литературоведении.

Раввинистический иудаизм исповедание Талмуда считает обязательным условием принадлежности к еврейству. Караимы или эфиопские евреи евреями не признаются. Они исповедуют Танах (Библию), но не Талмуд. Таким образом утверждается, что комментарий важнее первоисточника.

Литературоведческий текст жаждет состояться, преодолев зависимость от оригинала. Как и Талмуд, он стремится сам стать каноническим и обрести/обрасти комментариями, чтобы те, в свою очередь… и так до бесконечности.

Эстетика концлагеря

Нас обвиняют в том, что мы забыли о Катастрофе европейского еврейства. Зря: мы храним в действии память об этом. Вся страна опутана колючей проволокой. Военные объекты — это понятно, но кибуцы! Кто же заключенные, кибуцники или окружение? Бассейн «Гордон» — охлажденная морская вода, зеленая ухоженная травка, чистота — обвит кольцами колючей проволоки. Рай — за колючей проволокой, вход — 40 шекелей. Частные предприятия, тренировочные площадки, сторожевые будки, склады, дворы, знаменитый рыбный ресторан Маргарет Тайяр с видом на море — колючая проволока вокруг. Вокруг ресторана — совершенно бесполезная, только частично натянутая, так сказать, декоративная. Посетители едят самую дорогую в Тель-Авиве рыбу и любуются морским пейзажем через обрывки колючей проволоки. А нам говорят, забываем про концлагеря. Почему хотя бы вокруг ресторана никто не распутал и не отнес на свалку колючие ошметки? А зачем, кому они мешают, их ведь никто все равно не замечает. Предположим, что маловероятно, — не видят. Колючая проволока колет глаз, действует на подсознание, вызывает чувство затравленности, способствует агрессивности. Разве наша жизнь так спокойна и благополучна, что все это не имеет значения?

— Чего тебе сдалась эта несчастная проволока? Мирный процесс под угрозой, страна на грани войны. Уже воюет, можно сказать. Где ты видела войну без колючей проволоки?

— Где воюет, между Рамат-Ганом и Бней-Браком?..

Любительской колючей проволоки наверчено где попало и как попало: рулонами, полотнами, сетками, узлами. Профессиональные же проволочные заграждения, — там проволока крепится на стояках в форме перевернутой хоккейной клюшки, — точная копия нацистского дизайна. Зачем изобретать новую форму — и эта вполне подходит, а главное, дорога еврейскому сердцу. В Европе этой колючей гадости не найти — это потому, что они забыли, а мы — нет. Так что упреки в наш адрес несправедливы.

Говоря об эстетике, уместно поговорить и об этике. А вот этика концлагеря налицо: чтобы выжить, нужно пройти селекцию. Чтобы пройти селекцию, ты должен быть «своим», так сказать, чьим-то родственником или знакомым, в крайнем случае. С протекцией не борются — это было бы грубым нарушением лагерных норм.

А вы говорите, забыли…

У российского консульства

Наконец-то я первая! Одной рукой опираюсь о стенку перед собой, силясь выдержать давление сзади, другой — вцепилась в телефонную трубку. Глухо застекленное окошко расположено, согласно замыслу садиста-проектировщика, слишком низко, и, чтобы увидеть чиновника, я нагибаюсь и ору в трубку. На мне лежит молодой хищный красавец-палестинец. Он одет в черную с широкими желтыми полосами рубашку, это подчеркивает его тигровую красоту. Скалится, обнажая клыки. Ягодицами и спиной я чувствую жар его тела, плотно прижатого к моему, и на своем затылке — его дыхание. При других обстоятельствах я не преминула бы выразить свое недовольство или же, наоборот, одобрение, но не сейчас, не после двухдневного изматывающего ожидания и когда я наконец первая в очереди. На палестинце лежит его жена — простенькая хорошенькая русская девочка. На ней — студент в очках, в разношенных библейских сандалиях, на вид левый интеллектуал и путешественник. На студенте — милая пожилая петербургская супружеская пара. На супружеской паре… дедка на репке, жучка на внучке.

— Заполните анкеточку, молодой человек, — работница консульства подбегает к палестинцу с бумагами, — вот здесь, здесь подпишитесь. Значит, так, вы хотите взять гражданство вашей жены?

— Да, хочу, — отвечает саблезубый араб по-русски.

— Вам необходимо указать причину. Почему вы решили стать российским гражданином?

— Она не нрависа.

— Вам не нравится Россия?

— Нет, что вы, — русская девочка вступается за мужа, — что вы, Ахмеду очень нравится Россия и все русское. Это я не хочу оставаться здесь.

— А чем вы собираетесь заниматься в России, у вас есть специальность?

— Бомбы он там будет делать — это его работа по специальности! — громко шепчет кто-то.

— А жена ваша кем работает?

— Детский садик.

— Вот и применение его бомбам найдется, — реплика из очереди.

— Поглядите, у него оранжевый паспорт, не такой, как у нас, израильтян, — студент обращается на иврите к впереди и сзади стоящим (лежащим) гражданам, — паспорт другого цвета! У нас голубой, а у него — оранжевый! Не удивительно, что они взрывают наши автобусы. Когда палестинское государство будет создано — а оно будет создано! — они сами, вы понимаете, сами решат, какого цвета будут их паспорта. А пока палестинцы страдают от дискриминации, унижений, безработицы. Вы, конечно, очень страдаете от дискриминации?

— Я, — недоумевает Ахмед, — почему страдаю? Я не страдаю. Я — русский!

Шепот крепнет, и иронизируют уже над студентом:

— …и от медицинского обслуживания на высоком уровне, которое им предоставляет Израиль, и от оружия страдают, которым их снабдил Израиль, и от международного мнения, которое всегда на их стороне, какую бы каннибальскую акцию эти страдальцы ни предприняли…

— Тр-р-р-ры! — Ребенок, скажем, Хасан-Алеша таранит очередь, словно израильского врага, врезаясь без разбору в ноги стоящих под умильные родительские взгляды.

— Помогайте бабе, помогайте! — Бабуля рязанского вида в платочке потеряла свое место в очереди, и ее не пускают обратно.

— Где вы стояли?

— За мужчиной.

— А куда делся этот мужчина?

— Ушел…

— Вот и вы уходите.

— Так я же стояла, вот беда какая!

— Что-то вас не видели, за кем же это вы стояли?

— За мужчиной.

— А куда делся мужчина?

— Ушел…

— Вот и вы уходите.

На бабкино горе отзывается долговязый религиозный старик-еврей. На фоне цветной толпы он — как черно-белая с желтизной, недопроявленная фотография в стиле ретро. Серо-желтая борода, такого же цвета пейсы, совершенно идентичные по цвету лицо и рубашка. Его можно было бы назвать «благообразным», если бы не не в меру оттопыренные уши. Они будто поставлены задом наперед, так, как если бы лицо находилось на затылке. Старик пытается раздвинуть очередь и вклинить бабусю в строй. Неудача. Вторая попытка — никакого эффекта. Тогда религиозный человек устанавливает пожилую женщину перед собой и ритмичными ударами своего таза умело вколачивает ее в строй.

— И-и, взяли!

— Спасибо, добрый человек!

— И-и, взяли!

— Спасибо, соколик!

Рязанская бабушка втиснута на вожделенное ею место и застывает — вся благодарность.

Посетителей в помещение российского консульства впускает порциями по несколько человек охранник — вертлявая кукла на разболтанных шарнирах: крутится вокруг своей оси, припадает то на одну, то на другую ногу, хватается то за гениталии, то за кобуру с пистолетом, проверяет, наверное, все ли на месте, орет:

— Тафсику балаган о ло этен ле аф эхад лехиканес! Ани кан махлит![20]

Очередь понимает только «балаган», строится, замирает на несколько мгновений. Но тут уже какие-то энергичные тетушки пробиваются вперед, тычут ему в лицо свои документы и, захлебываясь, пытаются посвятить его в свои проблемы.

— Иврит, — кричит, — иврит, ло мевин русит![21]

К охраннику время от времени подбегает нетерпеливая тощенькая девица, показывает на часы, мол, скорей бы! Она обнимает парня за шею и виснет на нем, вытягивает губы хоботком-присоской и обозначает на лице счастливчика мелкие поцелуи. Потом они долго смотрят друг другу в глаза, забыв обо всем на свете, кроме своей любви.

Чиновник, исчезнувший с моим паспортом минут на двадцать, возвращается:

— Мы получили для вас приглашение из Министерства культуры России, из Москвы, но ваша виза еще не заверена. Вам придется прийти еще раз.

— Но ведь я лечу послезавтра!

— Придете завтра.

— Очередь меня не пропустит, да и охранник тоже!

— Вот вам талончик «Без очереди».

Милая петербургская пара (пришли встать на консульский учет):

— Вас можно поздравить? Все с вашей бесплатной визой улажено?

Мы едва знакомы, но они настойчиво приглашают меня у них остановиться и диктуют адрес.

— Мы покажем вам наш Петербург.

— И я покажу вам свой Петербург…

— Так что же с визой, получили?

— Не совсем. Придется прийти снова, но мне выдали талончик «Без очереди».

— Поглядите, вон там — очередь тех, кто получил талончики «Без очереди».

Длинная вереница плотно прижатых друг к другу суровых людей скрывалась за углом. Значит, мне снова придется прийти сюда, чтобы встать в очередь, которая называется «Без очереди»… последней.

Иосиф Прекрасный

Хорошие девочки из приличных голландских семей приезжают в кибуц на месячишко-другой поработать волонтерами на сборе апельсинов, самую малость вкусить израильской экзотики — и, случается, застревают здесь надолго. Они влюбляются в смуглых еврейских юношей, выходцев из стран Востока, и это переворачивает всю их жизнь. Ничего удивительного, молодые сефарды[22] иногда чудо как хороши.

О, золотистая бронза его плеч! Прохладная в жару ночей гладкая кожа, нежный, напряженный и плоский, как египетский рельеф, живот, кисть его ноги, именно кисть, веками не знавшая иной, кроме сандалий, обуви, кисть, а не слепок туфли, как у европейцев. О, певучая линия его шеи, преодолев острый кадык, она огибает точеную кость нижней челюсти и подбирается к бархатистой мочке уха. О, его тугие ягодицы матадора! О, литая бронза его чресел! О, пульсирующая нетерпеливой змейкой вздутая вена, обвивающая его фаллос! О, о, о!

Йоси Коэн был мал ростом, лысоват, говорил отрывисто, точно лаял, оборачивался и смотрел через плечо злобно и недоверчиво и передний зуб потерял на ухабах жизни. Огромные, как лыжи, пластмассовые пляжные шлепанцы волочил за собой, пальцами ног вцепившись в них спереди. Он недавно освободился из тюрьмы и в кибуце находился на перевоспитании.

Выглядел Йоси так отталкивающе, что Сюзанну Ван Дер Вельде было просто невозможно заподозрить в плотском влечении к нему. То была любовь.

Первый акт их драмы разворачивался на фоне пардеса[23] и был напоён запахами цитрусовых и курятника. Затем Йоси сбежал из-под кибуцной опеки: «Э, да катитесь, падлы эти, со своим супом из дохлых кур, извращенцы левые, ишь, всю страну арабам отдать вздумали! Прежде поднимите свои ашкеназийские жопы! На чем сидите — на землях арабской деревни! Э, привязались, маньяки, на фиг вы мне сдались». Сюзанна подалась за ним в Тель-Авив. Она устроилась на работу архитектором в проектное бюро, он, не работая, часть ее зарплаты жертвовал на любимую футбольную команду.

До отсидки Коэн честно трудился в секторе арабского наркобизнеса, был связующим звеном между одной из яффских хамулл[24] и рядовым потребителем, пока не произошла та самая авария, в которой погиб глава клана Мухаммед. После тяжелого ранения он прожил еще несколько дней, весь обвешанный капельницами, и, вообразив себя пророком Мухаммедом, призвал своих братьев вернуться на путь истинного ислама. Что они и сделали: все как один стали истово верующими. Семейный бизнес заглох, а Йоси оказался не у дел и попал в тюрьму.

Сюзанна сняла квартиру, оплатила любимому услуги стоматолога и после года упорных занятий прошла гиюр и завела в доме кошерную кухню. Есть эту ее стряпню Йоси отказался, он предпочитал хумус, который готовил неопрятный грузный иракец в забегаловке на углу. Напрасно тщилась Сюзанна, ставшая после перехода в иудаизм Саррой, разделить с ним эти трапезы — ее желудок, увы, противился каше из тертых бобов. Попытки соблюдать субботу и вовсе провалились — по субботам Йоси любил смотреть по телевизору футбольные матчи.

Семья Коэнов — пять братьев и старуха мать — прослышали о блондинке-чужачке. Братья, один — старьевщик в Яффо, специалист по скупке краденого, трое — совладельцы гаража и один — профессор-окулист, постоянно враждовали друг с другом, но перед лицом врага сплотились: все были против Сюзанны-Сарры (и окулист тоже). Не родня она Коэнам! Напрасно волновались — речи о свадьбе не было.

Когда Сюзанна забеременела, Йоси требовал аборта, потом осыпал проклятиями ее живот, а перед родами исчез. Ребенок родился смуглым и рыжеволосым, ну прямо как царь Давид, которого «зарыжила» прабабка Рут[25]. Давидом его и назвали. Появился Йоси через два года, наверное, до него дошли слухи о том, что растет удачный сын, и подарил малышу игрушку-зайчика. Встреча с отцом потрясла Давида. У всех были папы, только у него — нет. А тут вдруг оказывается, что и у него есть — самый настоящий собственный папа Йоси. Первой осмысленной фразой ребенка была: «Я хочу всегда жить у папы». Коэн признал отцовство, и суд обязал его платить алименты. Алименты он не заплатил ни разу — «нет денег, нигде не работаю», но нашел необходимую сумму, чтобы нанять адвоката и закрыть Сюзанне с сыном выезд из страны под предлогом того, что иностранка собирается выкрасть ребенка.

Почетный ректор архитектурного института и магистр масонской ложи господин Ван Дер Вельде приехал в амстердамский аэропорт встречать прилетавших на пасхальные каникулы дочь и внука, а встретил чемодан и детскую складную коляску. Сюзанну сняли с рейса в последние минуты перед вылетом. Объяснений никаких он не добился, дочь увел полицейский — вот и все. «Подождите минуточку, мы запросим израильские службы». Пожилой джентльмен вообразил скверную историю, связанную, конечно, с отцом своего внука, и в этом не ошибся. «Сюзанна арестована, ребенок… где же ребенок?» Кто-то подхватил оседающего господина, вызвали «скорую», и отец Сюзанны скончался в машине, не доехав до больницы. События совпали с праздником Песах. Сюзанна металась от одних запертых канцелярских дверей к другим, чтобы снять запрет на выезд.

Похороны откладывались дважды. Адвокат Йоси предложил ей съездить одной, мальчик останется у Коэнов, там за ним присмотрят. Она поступила опрометчиво — согласилась. Сына Сюзанна увидела только через полтора года. О Давиде она знала лишь, что он жив. Полиция в дело не вмешалась — все решит суд. Судебные заседания постоянно переносились, казалось, они для того только и собирались, чтобы назначить новое число. «Решение такого важного дела, как судьба ребенка, не терпит поспешности, гражданочка». Адвокат пошел навстречу клиентке и брал с нее полцены за отмененные заседания.

Как-то раз Сюзанна оказалась в переполненном судебном зале ожидания вместе с семьями пострадавших от теракта, родственниками подсудимых и телевизионными съемочными группами. Арабская хамулла привлекала внимание тележурналистов больше, чем пострадавшие: она охотней позировала и выглядела несравненно живописней. Грузная арабка, по всему — мать террориста, шумно набирала полные легкие воздуха и выдыхала его криком. Подле нее суетились несколько молодых стройных девушек, задрапированных в глухие халаты. Они плескали в лицо кричащей воду из пластиковых двухлитровых бутылок. Унять кричащую пыталась девочка-полицейский, но безуспешно. Пол в зале быстро превратился в грязную лужу, и арабские мальчишки радостно резвились, били плашмя сандалиями по грязи, прыгали и дразнили съемочные камеры растопыренными рогаткой в форме буквы «V» пальцами. В переполненном зале на скамье напротив, крепко обнявшись, совершенно неподвижно сидела пожилая супружеская пара. Жена, ростом поменьше мужа, опоясала его крупное туловище руками, сцепив их сбоку наподобие пряжки, и прижалась щекой к мужниному животу. Мужчина обнимал жену за плечи. Незнакомая с сигаретой подошла вплотную к Сюзанне и скосила глаза в сторону скорбящих: «У них погибла дочь, старшая, мать говорит, она светилась радостью, как солнышко. Террорист, вы слышали, он научился изъясняться на иврите без акцента и обладает европейской внешностью, я видела, он похож на француза, ненавижу французов!» — «Почему?» — «Потому что они ни за что не хотят говорить по-английски! А вам не мешало бы тоже избавиться от акцента. Вы что, пострадавшая или проходите как свидетель?»

Сюзанна белкой в замкнутом колесе вертелась, не прекращая поисков: полиция, социальные службы, частные детективы, адвокаты, полиция… Когда в третий раз попала к одной и той же социальной работнице, один глаз которой смотрел на правое, другой — на левое ухо несчастной подопечной так, что лицо Сюзанны находилось постоянно вне ее поля зрения, — не выдержала и, всегда сдержанная, суховатая и вежливая, разрыдалась и раскричалась не на шутку. Силы, время, деньги, много денег затянула в себя судебная воронка, прежде чем Сюзанна, выбившись из сил, постарев, заболев, потеряв работу, отыскала ребенка. Хорошо еще суд в конце концов разрешил ей видеться с сыном, «которого мать бросила с высокой температурой под дождем одного прямо на улице», а братья Коэны его чудом нашли, «потому что Бог, будь свято его имя, не оставил бедного мальчика тогда, когда родная мать его оставила, а сама уехала в Амстердам развлекаться. Там одни публичные дома и наркотики, у этих гоев. Так вот она… Какой отец умер? Нам об этом ничего не известно. А даже если и умер, это что, детей надо бросать? У нас в семье такого не принято. Просим оставить Давида в приюте, чтобы он мог учить Тору. У матери все равно нет средств его растить — ее уволили из-за прогулов. К тому же она не соблюдает субботу — соседи слышали, как по субботам она включает телевизор. Где Йоси? Ну, вам ведь известно — он в тюрьме, где же еще».

Социальная работница на запрос суда охарактеризовала Сюзанну как истеричную, лицемерную, имея в виду, наверное, ее излишнюю вежливость, и очень агрессивную женщину.

С Йосефом Бар Меция Сюзанна познакомилась случайно. Бар Меция был районным ухажером и поэтом. Поэтом его считали старомодным, и чем больше он силился казаться современным, тем вернее это словечко прилипало к нему. Когда-то давно он получил приз за подборку стихов, но печатался мало и популярностью не пользовался. Признания он ждал всю жизнь, и оно случилось… в Албании. Местный классик, остро нуждавшийся в деньгах (Бар Меция отвалил ему крупную по албанским — скромную по израильским — меркам сумму), перевел его по подстрочнику, и книжица стихов стала событием местной культурной жизни. Национальный албанский поэт придал стихам Йосефа космичность и трансцендентность, которых там отродясь не водилось. Йосеф с покорностью склонил голову и позволил надеть на себя лавровый венок. На творческом вечере в Тиране он расчувствовался и проболтался, что не успел получить заказанный для этого случая парик и так и приехал лысым. «И вот таким меня, оказывается, все равно любят в Албании». Сидящие в зале не привыкли к подобным вольностям. Одни решили, что перед ними отважный диссидент, борец за свободу слова, другие приняли его за клоуна.

Дома, в Израиле, албанская слава ни на кого не произвела впечатления. Албания — мусульманская коммунистическая отсталая страна. Кстати, где она находится? Успех там лишь доказывает, что поэт он несовременный, раз пришелся им по вкусу.

В молодости Йосеф был худым, собственно, таким он и остался, если не считать огромного вздутого живота, делающего его похожим на тощую беременную женщину. Шея его была длинной, и на загривке из-за ворота рубашки выбивался клок светлого пуха. Круглая голова, сплошь покрытая разнообразной формы и величины пигментными пятнами, напоминала школьный глобус, у южного полюса украшенный ленинской бородкой. Суетливые, полусогнутые в коленях ноги заносили хозяина невесть куда, и тогда он останавливался и удивленно вертел головой в разные стороны — ни дать ни взять курица-голошейка. Вся эта нестройная картина успешно приводилась в порядок глубоким, звучным, красивым голосом и огромной разделенной любовью к самому себе.

Если не поэзией, то все же двумя своими бывшими женами он был знаменит. Первая, актриса и красавица, увы, закончила свою карьеру, успев сняться в нескольких фильмах и став любимицей своего поколения. Сейчас она почти не выходила из лечебницы для душевнобольных. Вторая, юрист, член Кнессета, бойкий политик, напротив, вела активную жизнь. Она крикливо и дерзко сражалась за права неимущих и свою огромную зарплату слуги народа. Йосеф, включая телевизор, всякий раз подвергался опасности оказаться с ней наедине. Избегнуть встречи со «злодейкой» было невозможно — она глядела с агитационных щитов, плакатов и предвыборных листовок. Как-то раз он заметил валявшуюся на тротуаре газету с ее портретом на весь лист и старательно вытер об нее ноги. Жена до сих пор вызывала у поэта приступы ярости и скачки давления. Куда спокойней ему было в обществе одиноких подруг, которыми он окружил себя.

В молодости с женщинами у Йосефа не клеилось. У обеих жен как-то неприлично быстро после свадьбы и рождения детей обнаружились любовники. Его интрижки заканчивались, едва начавшись, после двух-трех постельных эпизодов. Первый раз все женщины как одна его подбадривали, мол, это даже льстит им, такое волнение, но в дальнейшем у них на лицах проступало одинаковое виноватое выражение сродни признакам какой-то постыдной болезни, и роман издыхал, едва родившись. Как будто не ясно, что они липли бы к нему, сучки похотливые, любительницы поэзии, окажись он достойным кобельком.

Сейчас все было совершенно по-иному — он держал в напряжении добрую дюжину одиноких женщин и ни с одной из них не спал! Мысль о постели вызывала в нем спазм отвращения. Своих подопечных он не баловал цветами и подарками и никогда ни одну из них не приглашал в ресторан. Расточительность он ненавидел не меньше постельных отношений. Первый этап знакомства разворачивался под лозунгом «наконец-то мы нашли друг друга» и требовал проявления с его стороны большого энтузиазма. Затем выбрасывалась на стол козырная карта: «Только вам, потому что вы мне близки и дороги, я могу рассказать о своем горе — мой сын покончил с собой… Я так одинок…» Какая женская немолодая душа не дрогнет от такого признания? Затем следовали объятия в парке или на лестничной площадке, но ни в коем случае не в квартире. Кульминационный момент приближался: подруга случайно (от него самого) узнавала, что у нее есть соперница, и не одна. «Я врать не стану», — Бар Меция гордился своим врожденным правдолюбием. Упреки, истерики, причитания «Какая же я дура!» — именно эти конвульсии агонизирующей любви были ему слаще оргазма.

Случались иногда осечки. Как с той сумасшедшей вдовой. Они так славно выпили по бокалу вина и закусили салатом, он взял ее руку в свою, прочел два новых (десятилетней давности) стиха и поведал о сыне-самоубийце. «О, как мой Ицик, как он! Это сблизит нас!» Вдова резко рванулась к нему, стул, на котором он сидел, поехал задом по гладкому плиточному полу к дивану, женщина опрокинула поэта вместе со стулом на диван и подмяла его под себя. Сопротивлялся он яростно, но это только вдохновляло наездницу. «Я не могу», — задыхался он. «И я, и я не могу больше!» — «Это слишком быстро, мы еще не знакомы!» — «Да, медленней, вот так, вот так!» Ее руки рвали на нем одежду. «Как мой Арик, как мой покойный муж, так же ушел из жизни, это судьба, общее горе нас сблизит». — «Я люблю…» Смачный благодарный поцелуй кляпом запечатал его рот и нос. Йосеф понял, что вот-вот задохнется, собрал последние силы, рванулся и выкрикнул: «Я люблю миниатюрных блондинок!» Вдова отпрянула, шлепнулась на стул, тот поехал задом, опрокинул книжный стеллаж и уперся в стенку. Женщина стряхнула с себя сборнички стихов, книги по современной французской философии, поддала носком том Достоевского на иврите в твердом переплете, встала, одернула юбку и направилась к двери, надменно неся свою совсем еще не старую голову породистой крупной брюнетки.

«Уф… кто бы мог предположить… Надо будет сказать русской, которая приходит убирать, чтобы не натирала пол, а то вот что получается. Кстати, эта русская — милашка, но при ней муж, вроде бы даже не еврей. Давно пора ужесточить закон о репатриации, а злодейка ратует о его послаблении».

Еще одна досадная неувязка случилась в его в общем-то успешной практике. Сначала ничто не предвещало провала, напротив, шло гладко. Уже был пройден момент «сын-самоубийца» и заказаны (еще не куплены) билеты на рейс в Италию. «Этого путешествия вместе я ждал многие годы!» Новая подруга пригласила его на свой день рождения, и Йосеф с удовольствием согласился, но, если можно, он придет в сопровождении любимой женщины, а за ней он закрепит один день в неделю, среда ей подходит? Бывшая жена, она его по-прежнему очень любит, он иногда поднимает трубочку, и как только она слышит его голос, сразу несется к нему, совсем сумасшедшая, такой она всегда была. Ее ведь все знают, милитантная особа — только и делает, что борется за мир! Есть еще одна женщина, она принимает его за плату, ну, когда ему очень нужно, за умеренную плату — исключительно порядочная женщина, ей чужого не надо. И есть одна…

Слез и истерики не последовало. Дама пришла в «свой» день, разложила какие-то выписки и открыла книгу «Сексуальные поведенческие модели» на английском, нацепила очки и прочла: «Недееспособный мужчина, тип поведения «Молодой Казанова», испытывает навязчивую потребность в новых и новых романтических знакомствах, но избегает интимных отношений, широко рекламирует свои амурные победы, часто вымышленные. Сексуальное удовольствие получает от интриги. Пациент, вы никого не узнаёте?» — «Нет». — «Ваш случай классический». — «Вы на что намекаете? Вы что думаете, если вы психолог…» — «Не волнуйтесь так, я хочу вам помочь». — «За что?» — «Импотент не всегда…» — «Вон отсюда!» — «…не всегда понимает, что с ним происходит…» — «Убирайтесь! Вон! Вон!»

У Йосефа Бар Меция остался пренеприятнейший осадок: какая гадость, наглость, клевета! Привыкла небось, что ее сразу в постель тащат, красивых отношений не понимает! А ведь как вначале клюнула на «кушеточку». Это я хорошо придумал: «Мы переставим кушеточку вот сюда — такнамбудет удобнее смотреть телевизор». Слава Богу, не перевелись еще женщины, которым нужны тепло и любовь. А «кушеточку» не мешает взять на вооружение — никаких обязательств и обмана никакого. Ведь не скажет же она потом: «Ты обещал передвинуть кушеточку, хи-хи».

Всего этого Сюзанна не знала. Она пришла на литературный вечер («Вытаскиваю себя из болота за волосы, как барон Мюнхгаузен», — говорила она), купила свежий номер журнала и подошла за автографом к одному из авторов. Им оказался Йосеф Бар Меция. Спросил об акценте. «Голландия, надо же, а вот он — шестое поколение в стране». — «Чувствуется, — заметила про себя Сюзанна. — Превосходный иврит и безобразно одет — подкладка пиджака неряшливо провисает, а под ним — линялая, мятая, порванная у шеи маечка. На вечер пришел все-таки… Сейчас он спросит, сколько лет я в Израиле». — «Сколько лет вы в Израиле?» — «Сейчас скажет, что я не смогу понять всех тонкостей его поэзии, потому что иврит — не мой родной язык». — «Вы знаете, жаль, что вы не сможете понять всех тонкостей моих стихов — ведь иврит не ваш родной язык». — «Сейчас он скажет, наверное, я очень скучаю по Голландии». — «Я хотел бы спросить… не разрешите ли вы мне проводить вас?» Карманы его брюк были нагружены книгами и ключами, и, когда он встал, брюки поехали вниз под тяжестью этих предметов. Сюзанна хихикнула в душе над раздутыми спадающими галифе своего нового кавалера и тотчас упрекнула себя в придирчивости.

Всю дорогу они проговорили. Сильный запах цветущих цитрусовых деревьев, вызывающий аллергию у восприимчивых людей, мешал Сюзанне, она чихала и смущалась. Не прошло и получаса после того, как они расстались, как он позвонил, и они проговорили несколько часов. «Это прекрасно, что вы — архитектор. Сегодня каждый-всякий — художник или поэт, архитектор — это специальность. Вы знаете, Сюзанна, нет, нет, имя Сарра вам совсем не подходит, я буду называть вас Сюз, вы разрешите, мне ведь теперь часто придется произносить ваше имя. Между поэзией и архитектурой так много общего, хорошие стихи — архитектоничны, да, да, вот именно, построить строку, выстроить абзац. И все-таки, почему такая маленькая хрупкая женщина выбирает мужскую профессию? Потомственные «вольные каменщики», масонская ложа? И отец, и дед, рассказывайте, прошу вас, это так интересно; конечно, знаю, их преследовали нацисты так же, как евреев. Сюз, милая, сколько у нас с вами общего. Где вы были, когда я был молод, где вы были все эти мои одинокие, эти долгие годы? Не говорите, что это не имеет значения, мой возраст. Ваш голос, нет, акцент придает прелесть вашей речи. Знаете, ваша яркая личность заявляет о себе и сквозь грамматические ошибки, и сквозь акцент».

На следующий день он позвонил ей и прочел новое стихотворение, написанное под впечатлением их встречи. В нем говорилось о любви — птице, которая залетела в его комнату и мечется, думает, что он хочет ее поймать. Но нет, он хочет ее отпустить. Йосеф чуть было не проболтался, что это стихотворение, переведенное на албанский, имело большой успех, но спохватился.

Они встречались часто, его интересовало абсолютно все в ее жизни, «что связано с вами, важно для меня». Сюзанна раскрывалась медленно, но он был настойчив, заботлив, терпелив, мягок. Они смеялись, взявшись за руки, гуляли по берегу моря. Вместе посещали Давида, и Йосеф даже купил ребенку игрушку — плюшевого слоника.

То, что прелюдия затягивалась, не беспокоило ее нисколько, но начало серьезно тревожить Йосефа. «Сегодня я решил сказать вам что-то очень важное для нас». Он был так взволнован, что Сюзанна сочла бестактным смотреть ему в лицо, потупила глаза и замерла. «Очень для нас важное — мы с моей женой снова вместе!» Она подняла взгляд: Йосеф выглядел как школьник, которого застукали за онанированием под партой. Глаза слезились, рот кривила и размазывала ухмылка. Сюзанна застыла ошарашенная: это не было игрой — он наслаждался. Она повернулась, чтобы поскорей уйти, он больно схватил ее за запястье. «И еще, я врать не люблю, у меня роман на стороне». — «На чьей стороне?..»

Случай Сюзанны-Сарры не был исчерпан полностью и таил в себе еще некий нереализованный потенциал. «Сюз, милая, не кладите трубку. Какая жена? Мы с ней расстались, на этот раз окончательно. Роман? Ну зачем вы называете романом мимолетный флирт, надо быть снисходительней к людям, не так строго судить. Жена воспитывалась в кибуце, и когда приходили родители забирать своих детей из садика, она ко всем тянула руки, ко всем. Какой ужас, правда? Сын? Вы что-то путаете, Сюзанна, никакого сына у меня нет и не было. Есть две дочери, о каком сыне-самоубийце вы говорите? Господь с вами! Да, жена, своей больной матери она не подала стакан чаю (ее мать ужасно готовила, все сжигала!) и не открыла дверь. Их соседка, очень толстая несчастная женщина, — никаких других свидетельств несчастья соседки, кроме полноты, оратор не упомянул, — так вот, эта женщина подала больной стакан чаю. Поэзией не заработаешь на жизнь, у нас с женой есть несколько квартир, и это — источник дохода. Так вот, она сдала свою, а потом нашла других квартирантов, которые заплатили ей чуть больше, так она выставила на улицу предыдущих. А ведь у нее огромная зарплата члена Кнессета, — его голос полнился гражданским пафосом, — сколько голодных можно было бы накормить, сколько жилья построить для неимущих, сколько оружия приобрести!» — «И вооружить им палестинцев!» — хотела вставить Сюзанна, но, как всегда, промолчала. Затем Бар Меция попросил перевести статью о его творчестве на голландский, она не откажет, правда? Предложил заплатить, запнулся, извинился. «Но ведь вы согласитесь разделить со мной ужин в хорошем ресторане? Какую кухню вы предпочитаете? Нет, конечно, не мексиканскую, она для нас с вами слишком острая, итальянскую, ну вовсе не обязательно спагетти, они замечательно готовят мясо с овощами, а ньоки, вы знаете, что это такое? Похоже на маленькие вареники, только вкуснее, нет, в Италии я не был, но мы поедем туда вместе, я завтра же закажу билеты, все расходы я, разумеется, беру на себя, Сюзанна, дайте мне привыкнуть к вам, я испытываю влечение к крупным брюнеткам, Кармен — мой тип, это не зависит от меня, дайте мне время».

Обсуждение меню предстоящего ужина заполняло теперь их разговоры. Ужин в ресторане как-то незаметно «сполз» в обед. «Прекрасная идея, почему бы не обед? Это так по-семейному». Ресторан был выбран китайский, его очень хвалили в пятничном газетном приложении. Цены там не малые, но, как считал корреспондент, они себя оправдывают. По будням можно заказать фирменные блюда по цене обычного ленча. Туда и направилась наша пара. «Посмотрите, открылась новая столовая, а я и не знал». Действительно, рядом со входом в китайский ресторан притулилась неказистая дверь и над ней на куске фанеры надпись от руки: «Хумус». Не успела Сюзанна воспротивиться, как они уже сидели за покрытым газетной бумагой столиком и перед каждым — пластмассовая тарелка протертой бобовой массы. Пиво кавалер заказал одно на двоих. «Слишком дорого для такого заведения — пиво я вам советую покупать в магазине — это дешевле». В углу у самого потолка был закреплен телевизор. Несколько мужчин и хозяин забегаловки в их числе навалились на столы, грузно вдавив в них локти и грудь, и живо обсуждали транслируемый футбольный матч. За соседним столиком смуглая крашенная в блондинку пожилая женщина с мобильным телефоном громогласным шепотом, перекрывающим шум, рассказывала подруге: «Когда я увидела, что он сильно потеет, испугалась, ты ведь знаешь меня, когда я нервничаю, то начинаю икать. «Прекрати икать», — требует он. Почему ты говоришь, что он был прав? Икать — это естественно, это облегчает. Я ему отвечаю, тебе, мол, что, потеть можно, а мне икать нельзя? И что ты думаешь? Смотрю — умер».

Йосеф быстро и жадно съел хумус, протер тарелку питой, не скрыл отрыжку, откинулся на спинку стула и со знанием дела подробно принялся описывать воспаление в мочеточниках, которым он страдает еще с той поры, когда они с женой жили как семья. Одно присутствие злодейки провоцировало боли. Он посвятил Сюзанну в характер выделений, резей и перешел к методам лечения. Сюзанна больно выгнула шею и не спускала глаз с экрана телевизора, так тарелка хумуса оставалась вне поля ее зрения. «Я и не знал, что вы любите футбол, — вот как удачно мы сюда зашли».

Хозяин давно подсунул под пустую пивную бутылку счет на мятом клочке бумаги, а кавалер и не думал расплачиваться. Сюзанна в смущении достала кошелек. «Не стану возражать, вы хотите заплатить, я согласен, но только тогда за нас обоих, это такие гроши! Феминизм совсем испортил женщин — они все время доказывают свою самостоятельность. Но в дорогой ресторан подругу опасно приглашать — а вдруг она не намерена платить, это, скажу я вам, Сюз, очень опасно…»

Когда до нашей героини дошли слухи о том, что Бар Меция госпитализирован, Сюзанна поехала навестить его, хотя к тому времени они давно расстались и она знала — Йосеф был увлечен новой интригой. У входа в отделение толпились женщины, и она услышала часто повторявшееся имя Бар Меция. Сначала посетительницы настороженно поглядывали друг на друга, но довольно быстро разбились на группки, и в каждой оказалось осведомленное ядро. Злодейка уже находится внутри, так утверждали, и врачи разговаривают только с ней. Дамы сменялись, одни уходили, другие, новенькие, появлялись, завязывали знакомства, обменивались номерами телефонов, разговоры вертелись уже не только вокруг больного — обсуждались государственный бюджет, предстоящая война в Ираке и ночной теракт в поселении. Время от времени слышались раскаты смеха или чей-то неподобающе громкий для больничной обстановки голос. Энергичная особа, оказавшаяся журналисткой, прорвалась внутрь и через несколько минут вернулась, излучая осведомленность: будут впускать, но только по трое.

Йосеф лежал, подключенный к аппаратуре. Руки схвачены в запястьях и «прикованы» к кровати, две побулькивающие трубочки поднимались из ноздрей к вискам, как сальвадоровские усы, и придавали ему лихаческий вид. Он следил за парадом, приоткрыв один глаз, на лице блудила знакомая Сюзанне улыбка. Когда она подошла и встала в ногах кровати, он едва скользнул по ней взглядом, и вдруг хрип ужаса огласил больничную палату — за спиной Сюзанны крупная брюнетка давилась рыданиями: «Как мой Арик, как мой покойный муж, вот и он так же!» Кармен прижимала к груди вазон с тропическим хищным цветком, она оттолкнула Сюзанну и ринулась к больному. Произошло замешательство, суета, забегали сестры, и обе женщины были немедленно выдворены вон.

Великие города обращены лицом к морю и горды этим, Тель-Авив — спиной. Когда бы Сюзанна ни бродила по городу, она мысленно реставрировала и приводила в порядок дома. Было достаточно сохранившейся детали, балкона или входной двери, чтобы безошибочно определить стиль и вообразить дом в его первозданном виде. Все эти здания-калеки непрестижных приморских улиц, изуродованные, запущенные, обшарпанные, выстраивались в ее воображении в уютные проспекты. Сейчас это ее «хобби» показалось Сюзанне нелепым. В конце концов, именно в таком виде Тель-Авив являет собой пример эстетики безобразия, которой можно наслаждаться. «Я становлюсь израильтянкой…» Сюзанна шла по бульвару Бен-Цион к морю. «Какой холодный март в этом году». Она в который раз подивилась тому, что улица не спускается, а поднимается к морю, и значит, эта часть города должна быть затопленной, но нет, этого не происходит. С самого утра Сюзанна чувствовала сильную радость — вечером она увидит сына. Первое время мальчик дичился, кричал: «Уходи, уходи, шлюха!» — и царапал ее лицо, игрушки и книжки вырывал у нее из рук и убегал с ними. Но теперь он стал мягче и позволяет даже обнять себя. Рыжие пейсы, смуглое личико, все говорят — прямо царь Давид.

Примечания

1

Пикуах нефеш (иврит) — предписание в иудаизме, позволяющее для спасения жизни нарушить все запреты, кроме трех: убийства, кровосмешения и идолопоклонства.

2

Яйн несех (иврит) — некошерное, изготовленное неевреями вино.

3

Внутреннее зрение (иврит).

4

Библейская Лия, сестра Рахиль и жена Иакова, страдала болезнью глаз.

5

Оманут — искусство (иврит).

6

Яхадут — иудаизм (иврит). Оба слова женского рода.

7

Денк — спасибо (идиш).

8

Здесь и далее — цитаты из статьи Эдуарда Шнейдермана «Хвост ангела» («Вести», «Нон-стоп», май 2000 г.).

9

Коэн — священник. Носители фамилии, образованной от этого корня, считаются потомками храмовых священнослужителей — ааронитов.

10

Деревянный шкаф — вместилище для свитка Торы в синагоге.

11

«Большой (великий) Ицик» (иврит).

12

МАГАВ (Мишмар ха-гвуль, аббр.) — пограничные войска (иврит).

13

Танах (ивр.) — Библия; в христианской традиции — Ветхий завет.

14

Мидраши — общее название раввинистических толкований Библии.

15

Кушан — юридический документ, закрепляющий право на недвижимость в Османской империи.

16

Запись в израильском Земельном управлении, производимая при приобретении недвижимого имущества.

17

Чистая свинина (фр.).

18

Цветы ваших двух любовных романов? (фр.).

19

Грязные евреи, 100 % свиньи! (ломаный фр.).

20

Прекратите балаган, а то никого не впущу! Я здесь решаю! (иврит)

21

Не понимаю по-русски! (иврит)

22

Сефарды(סְפָרַדִּים, сфараддим; ед. число סְפָרַדִּי, сфарадди) — субэтнос евреев, тысячелетиями (со времён финикийской колонизации) живших в Испании; их потомки ныне проживают в разных странах по всему миру.

23

Пардес (ивр. פרדס‎, букв. «фруктовый сад») — акроним («ПаРДеС»), включающий 4 различных уровня понимания и толкования Торы в иудаизме. Также — поэтическое название Торы.

В каббалистической традиции Пардес считается олицетворением Божественной мудрости.

24

Хамула — это на языке средиземноморских арабов расширенная семья, то есть, клан.

25

Руфь, (ивр. — Рут) — знаменитая библейская праведница, именем которой названа «Книга Руфь».

Content

Гамбурд Мириам

Менялы для прекрасной Лалы

Бес в ребро

Автопортрет в зеркале

Айн Пнимит

Суп из топора

Иосиф Прекрасный

Реди-Мэйд

Диплом со свастикой

Фигаро

Падение Диктатора

Сувенирная эпидемия

Суд Соломона

Трофейный Будда

Яффо и Венеция

Стопроцентная свинина

Пикассо и вы, дорогая мадам!

После смерти поэта

Талмуд и литературоведение

Эстетика концлагеря

У российского консульства

Иосиф Прекрасный

Примечания