Инсаф Давлитов

Чеченская пыль

Лишь ветер осенний свищет

между могильных плит.

Юность страны на кладбищах

сном беспробудным спит…

И. Гиматов

Пролог

Однажды в 95-м один стриженый солдат решил кардинально сократить срок службы, написал заявление — «доброволку» и отправился на Северный Кавказ. Война оказалась тяжелой, непонятной и нестерпимо долгой.

Хотя день шел за два, отслужить быстрее не получилось. Зато здесь он встретил много хороших людей. Вместе с ними солдат месил грязь, глотал густые чеченские туманы, замерзал на постах, ввязывался в сомнительные предприятия, усыпал незнакомую землю стреляными гильзами и терзал ее гусеницами бронетехники.

С тех пор, кажется, прошла вечность. Иногда тот солдат возвращается мыслями в прошлое и берется за карандаш. Писать оказывается нелегко.

С чего начать? С того страшного боя, в котором им приказали расстрелять подбитую БМП с еще живым экипажем, чтобы машина не попала в руки противника? Или с невзрачного парня-снайпера, который убивал мирных жителей, добывая деньги для лечения престарелой матери? Мысли путаются, обо всем рассказать невозможно. Везде было одно и то же. Редкий день тогда обходился без стрельбы и смертей. В итоге рождается собирательный образ войны, но все равно портрет этой мерзкой старухи далек от оригинала.

Лучше бы его не видеть совсем.

1

В пункте временной дислокации мотострелкового полка царит неразбериха. Отчаянно газуют, выползая из капониров, танки и БМП, срывают горло офицеры, согбенные солдаты бегом таскают ящики с боеприпасами. Колотят по позвоночнику закинутые за спину автоматы, раскачиваются на потных шеях медальоны-«смертники». Все охвачены нервной лихорадкой. После недолгого затишья в зоне ответственности полка произошло ЧП.

Всему когда-нибудь приходит конец. Еще вчера ребята гадали, сколько продлится благословенное время расслабухи. Хотелось бы подольше, ан нет. Не судьба пацанам пожить спокойно. Хорошо еще, успели соскрести с себя грязь, привести в порядок потрепанную форму, достать курево.

Замечаний по поводу внешнего вида никто не делает. Не до этого сейчас. Не в показушном, в действующем полку служат. Любой ценой «берут», «удерживают», «развивают» и «закрепляют». А когда бегаешь под пулями, становится начхать на облепившую тебя мерзость, въедливую копоть, ободранное обмундирование и прожженный бушлат.

Просто самим не хочется опускаться. Для того и ждут не дождутся передышки, чтобы человеком себя почувствовать.

Среди скопления бараков, палаток, хозяйственных складов стоит автомобильная техника, увешанная простреленными бронежилетами с бурыми пятнами. Война прожорлива, как смрадная гиена. Она поедает людей в яростных лобовых атаках, обстрелах, засадах, жадно разрывает плоть, смакует кровь, пережевывает кости и не давится. Вот и полк является полком только номинально. Наверное, лишь два полновесных батальона наберется. Пополнения почти нет: сильно сказывается хроническая нехватка желающих служить. В новорожденной стране, вставшей на капиталистические рельсы, это в одночасье стало непрестижным. Продается и покупается все: заводы, высокие должности, военные билеты. Недокомплект в «армейке» наблюдается почти повсеместно. Приходится воевать теми силами, что есть. А это срочники после учебки, бесшабашные контрактники первого «чеченского» набора и кучка добровольцев из различных воинских частей. В особо тяжелых ситуациях пехоту выручают братья-десантники и спецназ. Элита наравне со всеми лезет в пекло и тоже безвозвратно теряет своих.

Войне без разницы, кто ты. Накрывает саваном и крутых спецов, и новичков. Но последних все-таки чаще.

Пока суд да дело, не обходится без несчастного случая. Правда, легкого. Без огнестрельных поражений и наездов бронетехники по шапке никому не достанется. В суматохе радист роняет свою станцию на ногу и выбывает из строя. Криворукого связиста меняют. Вновь назначенный радист плюется, медленно набивает подсумки автоматными рожками и гранатами. Радист всегда находится возле командира, хочешь не хочешь, а придется становиться целью для снайперов. Будь они неладны, хладнокровные агенты алчной вездесущей смерти.

— Что, брат, не хочется воевать? — подзуживают его остающиеся товарищи. — Если что, не забудь радиостанцию уничтожить. Чтобы духи наши переговоры не прослушивали.

— Да пошли вы! — отмахивается радист. Разобравшись с боеприпасами, он любовно протирает компакт-кассеты, заворачивает их в белую тряпочку и прячет за пазуху. Радист — уважаемый всеми ди-джей местного пошиба. Будет время, порадует пацанов музыкой. Она здесь — великое благо. Помогает отвлечься от окружающего гнета.

Происходит замена и по врачебной части. Сорокапятилетний майор-медик оказывается с похмелья. В таком же нехорошем состоянии и медбратья.

Спирт вроде не пропадает, откуда они достают выпивку — непонятно.

Злостных нарушителей дисциплины сажают в яму. Очень удобно: закрыл решетку на замок, и часовых можно не приставлять. Арестантам при этом не позавидуешь. Днем солнышко жарит, ночью — холод собачий.

Здесь залетчиков продержат день или два, а потом выпустят. Надо же кому-то присматривать за больными, которых из-за плохой воды набралось полбарака.

Майор порывается выполнять долг, клянется, что к обеду будет в норме, но его не слушают. Даже прошлые заслуги не засчитывают в оправдание. Пьяные и похмельные на войне только увеличивают собственные потери. С месяц назад двое бойцов, набравшись в пикете паленой водки, геройствовали на бруствере, шмаляли почем зря в сторону духовских позиций из автоматов, обе «мухи» туда же разрядили. Нормальные, испытанные ребята, а тут развезло и переклинило их после недавней преисподней, откуда полк вышел с большими потерями. Пока начальство разбиралось в причинах стрельбы на переднем крае, прилетела мина, и солдаты досрочно отправились домой в цинковых гробах. Отцы-командиры, конечно, стараются вылавливать сивуху, но пьяные «подвиги» с трагическим финалом нет-нет, да происходят.

Медицинской подготовки у солдат никакой нет, только жгуты на прикладах намотаны. Но этого недостаточно. Случись что серьезное, ни себе, ни ближнему помочь не смогут. Иной раз даже промедол нормально вколоть не получается. То игла согнется, то капсулу шприц-тюбика проткнуть забудешь. Раз такое дело, сопровождать колонну отряжают санинструктора Ксению. «Отстегнут» потом на безопасном удалении от места стычки.

Девушка славится добрым нравом и исключительной старательностью. В беспросветной чеченской мгле умудряется создать для окружающих какое-то подобие уюта и тепла. По всему видно, хорошей хозяюшкой будет. У нее ладная фигура, приятное лицо и черные-черные глаза, полные некой тайны. В полк пришла недавно, но уже стала всеобщей любимицей. Воздыхатели изыскивают шоколад, другие сладости, стараются найти к ней подход. Мысли военнослужащих, в общем-то, понятны. Не каменные истуканы, чай. Однако счастливчиков, добившихся благосклонности Ксении, пока не наблюдается.

Наконец, колонна сформирована. Бойцы рассаживаются на броне. По единодушному мнению, лучше получить очередь из кустов, так хоть есть шанс выжить, чем оказаться в братской могиле при подрыве. На убитых механиков-водителей и наводчиков-операторов насмотрелись достаточно.

Минные дуэли здесь идут полным ходом. Российские военнослужащие щедро, размашисто устанавливают минно-взрывные средства против боевиков, боевики — против российских военнослужащих. Смертоносные «сюрпризы» засовывают даже под трупы, а уж про дороги и говорить нечего.

Дается команда на выход. Ощетинившийся стволами транспорт с лязгом трогается. Сначала укатывает БМП с головным дозором.

Механ-контрактник там бодрый, ездить по-взрослому еще в Грозном научился, потому и не сожгли его до сих пор. С места берет так, что десант едва не падает. Затем идет остальная бронетехника, разбавленная одной зенитной установкой. Без этого скорострельного агрегата в бою никак. Выдает свыше двадцати выстрелов в секунду.

Минута работы — и у противника все в дырках. Захватить исправную зенитку — голубая мечта духов. С ней можно и против легких «коробочек» бороться. Дырки в броне должны получаться не хуже, чем в укрепленных строениях. Чего уж там надеяться на тонкостенное железо, если «зушка» бетонные столбы легко срезает.

Уходящих крестит духовный наставник из Ставропольской семинарии Николай. Священника обдают облака удушливой пыли, но иерей не сходит с обочины. Что ему эта пыль? Люди навстречу непредсказуемой судьбе идут, в геенну огненную. Он поднимает глаза к неподвижному серому небу и едва шевелит губами:

— Уповаю на милость Твою, оборони ратников от пуль да осколков вражеских, дай силу и мужество им…

Вместе с полком Николай прошел не один горячий участок, отпел множество погибших, он знает, чем может быть чреват каждый день, каждый час на этой немирной земле. Православных в боевых порядках федеральных сил подавляющее большинство. Но к его молитвенной защите прислушиваются и мусульмане в погонах. Здесь есть ребята из Татарстана, Башкирии. Бог един, рассуждают они. Может и спасет в черный час.

Начальник колонны находится в одной из бэшек, он нервничает и без конца курит. Сигареты самые дешевые, без фильтра, других здесь нет.

Тяжелые они, никотинового эффекта хватает надолго. Но сейчас не тот случай. Есть отчего волноваться. Вышли наобум, наудачу. В идеале стоило провести предварительную разведку маршрута и иметь пару вертолетов огневой поддержки над головой. Чувство надежности, когда сверху прикрывают Ми-24, не передать словами. Двигаешься по трассе король королем, а вся нечисть заранее разбегается, чтобы в клочья ее не разнесли.

Но когда тут придерживались всех правил военного искусства? Бывало, ходили на штурм укрепрайонов, а вместо этого сами оказывались в окружении, где и сидели бестолково, озабоченные собственной охраной и выживанием. Да и время, как всегда, не терпит. Один из населенных пунктов, за которые отвечает полк, перешел в руки противника.

Товарищи по оружию блокированы в административных зданиях, ведут тяжелый бой. Село кишит боевиками. По последним данным, они выгоняют из домов местных жителей и теснят их на центральную площадь.

Не иначе, будут хвалиться своей силой и обещать страшные муки «предателям», сотрудничающим с федеральными властями.

2

Павлик аккуратно наводит снайперку на цель, шмыгает от волнения носом. Тайга смотрит на гибкую тоненькую фигурку, двигающуюся по пыльной дороге, и ждет развязки. Сейчас грянет рукотворный гром, маленькая фигурка дернется и рухнет. Будет мучиться, гадает Тайга, или сразу умрет? Цель — это местная девушка. Наверняка со вкусом одетая и красивая. Очень хочется увидеть ее лицо, но отсюда не получается: слишком далеко.

— Куда лучше пальнуть? — лихорадочно спрашивает совета Павлик. — В голову?

— Промажешь ведь, — усмехается Тайга. — В корпус бей. Выстрела два-три, чтоб с гарантией.

Они лежат в наблюдении, где-то за полкилометра от линии своей обороны. Вторые сутки уже лежат, забыли, видать, о них. Или на базе стряслось что. А девицу Павлик присмотрел еще раньше, когда остатки их мотострелкового полка окопались на этой проклятой земле.

Нехорошее дело задумал сейчас напарник, но Тайга ему не мешает. Хотя может выбить юнцу зубы и опустить почки, чтоб не подставлялся зря.

Но старый контрач терпит. Как бы там ни было, Павлик со всеми его закидонами лучше врагов. А они здесь — в любом обличье.

Волки-оборотни… Держаться надо вместе на этой паскудной войне, рассуждает Тайга, авось и поживем еще на белом свете.

— Нет, не могу, — вздыхает Павлик и откладывает снайперку.

Сволочь! Собрался стрелять, так стреляй! Баба была как на ладони!

Тайга хватает винтовку, прижимается к потному наглазнику прицела.

Надо прекращать этот цирк с охотой за сокровищами. Но уже поздно, девушка скрывается в железном павильоне автобусной остановки.

Павлик тихо воет и бьется лбом об сухую окаменевшую землю.

— Все равно я тебя сниму, — шепчет он. — Рано или поздно сниму, слышишь?

— Ладно, — успокаивает его Тайга. — Потом девчонку застрелим, когда обратно пойдет.

Напарник немного оживает. Его лицо светлеет от надежды.

— Правда? — недоверчиво, как ребенок, спрашивает он. — Может, сам ее замочишь? А я сбегаю потом, жмурика обчищу.

Павлик говорит о золотых украшениях, которыми якобы увешана девица.

Напарник Тайги хоть и смахивает на ненормального, но по части обогащения далеко не промах, ничем не гнушается. Наверное, за крупинкой драгметалла даже в могилу залезет. На полевой базе его нычка уже полна всякой ценной мелочевкой. Если жив останется, миллионером на гражданку вернется.

— Так и быть, — соглашается Тайга. — Сам ее убью, если у тебя кишка тонка.

Предвкушая добычу, Павлик растягивает губы в идиотской улыбке и благодарно трясет Тайге руку. Потом прячет дурную голову за вещмешок с продовольствием и налаживается покемарить.

Девушку с остановки забирает ржавый «ПАЗик». В автобусе полно народу. То ли беженцы это, а может, на базар все в одночасье собрались. Тайга отщелкивает магазин СВД, выбрасывает все патроны и заново его снаряжает. Не хватало еще облажаться, когда время стрелять придет.

3

На марше возникает задержка. У колодца, что находится на развилке с брошенной шашлычной, стоят старенькие «Жигули». Машину и водителя уже проверили пацаны с головной БМП. Все чисто, никаких тебе «произведений» подрывника или оружия с боеприпасами. Тут же машет руками, умоляя остановиться, славянская женщина. Начальник дает «добро», и колонна замирает. Он спрыгивает на землю и идет разбираться.

Выясняется, что легковушка сломалась. А женщина ищет сына, еще в декабре попавшего в плен под Хасавюртом. Добрые люди сказали, что его увезли в горы, но перед этим пленного держали в том населенном пункте, куда движется колонна.

Женщина показывает подошедшим мотострелкам фотографию, плачет.

Карточку прислал сын после принятия присяги. Фото просто отличное, снимал профессионал. Парень серьезен, в новенькой, еще не обмятой форме, белый подворотничок торчит ровно на толщину спички. Почему-то эта деталь сразу бросается в глаза. Видать, сержанты в его части хорошо молодых воспитывали. Приехать на присягу мать не смогла, уж больно далеко. Кто же знал, что все так получится? Теперь она отправилась в куда более долгий и тяжелый путь. Впереди неизвестность, но она мать, она верит в лучшее.

Гражданских лиц брать в военную колонну запрещено. Однако сердце начальника не выдерживает, да и правила нарушать не впервой. Он слышал о горькой судьбе того подразделения из полка Внутренних войск. Духи перегородили дорогу женщинами и стариками, пошла толкотня и разоружение солдат, так и перетаскали по одному человеку к себе.

Несчастную мать определяют в БМП к санинструктору. На обочине находят две фанерки, на которых жирно выводят гуталином: «Не стреляйте! Здесь мирные жители». Импровизированные аншлаги крепятся на обоих бортах боевой машины. Враги, они хоть и уроды отъявленные, но тоже люди, до сих пор такие объявления срабатывали.

Воспользовавшись заминкой, солдаты хватают пластиковые бутылки, канистры и нагло, без разрешения, кидаются к колодцу. Старшие по званию не возмущаются. Самим хочется свежей, живой воды, а не той коричневатой жидкости, что доставляют раз в неделю на базу в замызганных автоцистернах. Ее обеззараживают кипячением и пантоцидом, но желудки все равно не выдерживают. Водитель-частник, везший русскую женщину, из местных, поэтому он благоразумно ретируется подальше от служивых. Схватят еще по подозрению в пособничестве партизанам, пропадешь с концами.

Неожиданно ни с того ни с сего у источника начинается избиение.

Здоровенный боец, воспользовавшись столпотворением, сбивает с ног молодого парня и со всей мочи несколько раз пинает упавшего. Кто-то стреляет из пистолета в воздух. Офицеры живо разгоняют кучу-малу.

Хватит, попили водички, раз поведение хромает. Пострадавшего солдата зовут Ильдар, и ему плохо. Кажется, у него повреждены ребра.

— Кто тебя избил, Фахрутдинов? — допытывается командир.

— Не могу знать, — отвечает тот. — Лица не запомнил.

— Найду этого обуревшего, на «губу» отправлю! — кипит лейтенант. — Дурачье ненормальное! Вам же вместе в бой идти!

Ильдар кривится от боли, но обидчика не выдает. В конце концов Фахрутдинова уводят к санинструктору.

— Ладно, друг, — улыбается ему один из сопровождающих, Рафа. — Не переживай. Проучим мы как-нибудь этого бугая.

В десантном отсеке БМП теперь трое пассажиров: Ксения, женщина-попутчица и Ильдар. Скарба внутри бэшки — печек там, шмотья разного, палаток — никакого нет. Жить можно.

Колонна трогается. Водитель из местных с облегчением вздыхает и возвращается к «Жигулям». Похлопывает свою ласточку, обеспокоенно теребит репу. День что-то не задался. Заработать семье на пропитание не смог, не посмел взять с русской женщины, ищущей пленного сына, денег за оборванную поездку. Да еще и застрял вдали от дома. Где тут сейчас буксир найдешь?

4

Ксения дает пострадавшему болеутоляющее средство, накладывает давящую повязку на корпус. Прикосновения ее рук будоражат, но в то же время и дарят блаженное спокойствие. Пахнет духами из далекого, почти сказочного мира. Ильдару становится лучше, насколько это вообще возможно после того, как тебя покатали по земле тяжелыми армейскими ботинками.

— Что не поделили? — заботливо спрашивает Ксения. — Вроде трезвые все. Из-за чего подрались?

— А-а-а, — уклончиво тянет Ильдар. — Сам не понял, как это произошло.

Он украдкой рассматривает девушку. Да, Ксения — настоящая красавица.

Этого у нее не отнять. Нравится всем. Только как простым солдатам завести знакомство с такой эффектной особой? Некоторые, обжегшись, со зла не дают ей прохода, отпускают похабные реплики. Больше всех досаждает Ксении тот самый здоровяк. Как-то Ильдар не выдержал и велел ему заткнуться. Детина рассвирепел, но от расправы над срочником тогда его удержали приятели-контрактники. Не захотели устраивать побоище: рядом кучковались пацаны из татарского землячества.

Ксения перебирает медикаменты и перевязочные материалы. Потом будет некогда. Как пойдет стрельба, к ней начнут доставлять раненых. И тут нужно действовать быстро, о каждом иссеченном, истекающем кровью позаботиться, приободрить. Одни солдаты будут слушаться, другие — брыкаться и рваться обратно в бой, кричать, что всех гребаных душков сейчас порвут. Шоковое состояние — оно такое. Ей говорили, что наибольший урон здесь наносит минометный и гранатометный огонь. К сожалению, так оно и есть, осколочные ранения стали бичом каждого столкновения с противником.

Женщина достает из своего узла какую-то выпечку и протягивает ее спутникам:

— Вот, угощайтесь.

Это чебуреки. Плоские треугольные пирожки с начинкой из мяса с луком. Ильдар быстро проглатывает свою порцию. Уж очень вкусно, хоть и на мясе местные кулинарные дарования сэкономили. Еще бы таких, штуки три-четыре… Ксения же ест аккуратно, стараясь не ронять крошки. На ее запястье поблескивают часики с витым браслетом. Глядя на молодежь, женщина грустно улыбается:

— Не страшно, дочка, на войне-то?

— Меня мальчишки защищают, — сердечно отвечает Ксения. — А я им доверяю.

Женщина отворачивается. Провожая сына в армию, она больше всего боялась разгула дедовщины. Тогда о ней трезвонили на всех углах.

Солдаты молодого пополнение, не выдерживая издевательств, бежали, расстреливали своих мучителей, вешались, вскрывали вены, литрами поглощали соленую воду и глотали иголки с гвоздями.

А потом из телевизора и радио посыпались неизвестные доселе слова:

«сепаратисты», «зачистка», «спецоперация», «восстановление конституционного порядка». И оказалось, что есть вещи страшнее распоясавшихся дедов и дембелей. Да, в казармах остервенело дрались на нунчаках и дужках от кроватей, отбирали продукты и деньги, заставляли на себя работать, били молодых в кровь, порой и вгоняли в инвалидность, но намеренно не убивали. В Чечне же заполыхала война, оттуда пошли скорбные рейсы с «грузом 200», госпитали в стране наполнились покалеченными людьми с поврежденной психикой и ранней сединой.

Мать снова плачет. Ильдар стискивает зубы. Чем тут поможешь?

Машинально ощупывает «именную» гранату. Нет уж, если прижмут капитально, в плен он не сдастся. Дело нехитрое. Собрался с мыслями, выпрямил усики, вытащил чеку, отпустил прижимной рычаг. И гуд бай, Америка! Быть бы только в сознании. Ксения приобнимает женщину за плечи и старается успокоить.

У девушки тоже есть мама, переживающая за свою кровинку. Пишет регулярно письма, просит беречься, а еще лучше — перевестись в формирование, стоящее в центральной части России. Но как Ксения может оставить воюющих сослуживцев? Предательство получится, по-другому не назовешь. Нельзя бросать людей, которым и так тяжело приходится без медицинской помощи. Поэтому она всегда отвечает, что пробудет здесь столько, сколько потребуется.

Колонна идет споро. Дорога пока позволяет.

5

Монотонный шум и проплывающий мимо однообразный пейзаж берут свое.

Незаметно мысли улетают в доармейское прошлое. Были бы дико уставшими, так еще бы и прикорнули на ходу. Даже несмотря на опасность обстрела или превращения в лепешку под гусеницами. Когда организм вырубается от нехватки сна и нагрузок, отключается и сознание. На постах для профилактики командиры накрывают спящих плащ-палаткой и принимаются душить. Жестко, но действенно. На броне же начальство может только раздавать подзатыльники.

По чьей злой воле здесь собралось столько разных людей? Вот, например, бывший студент. А сейчас — 19-летний пулеметчик, прошедший огонь и воду. Его дважды, после липких от крови атак-отступлений, заочно хоронили. И каждый раз он выбирался в расположение своих сил.

Глаза у него закрыты. Может показаться, что спит, обнимаясь с ПК. Но нет, составляет в уме письмо на родину. Или вот новичок. Это его первый боевой выход. Сразу заметны неприкаянность и некоторая растерянность в незнакомой ситуации. Да и натянутая улыбочка выдает с потрохами. Оно и понятно. Скоро произойдет самый настоящий бой, где кого-то из них могут ранить или даже убить. С отрешенным лицом, сжимая в зубах дымящуюся сигарету, покачивается ветеран-контрактник.

Человек, успевший повоевать еще до Чечни, сущий дьявол. В одном из окружений, когда готовился прорыв и замаячил вопрос о добровольце-смертнике, он, не задумываясь, вызвался пойти на «переговоры» к главарю духов, заминированный по полной программе.

Потом говорил, что отмазал таким образом молодежь, которой еще жить да жить.

Что ни говори, а прошлое у ребят-срочников было разным. В нем хватало и расстройств, и воодушевлений. Но одинаково приятным по сравнению с настоящим. Хотя и сейчас терпимо. Грех жаловаться: руки-ноги целы, голова на плечах сидит, кормежка есть. О чем еще мечтать? Можно, конечно, представить себе светлое будущее, которое наступит после осточертевшей войны, но об этом лучше пока не загадывать. Сглазишь еще. Беда рядом ходит, а смерть за спиной стоит.

6

Тайга следит за дорогой уже несколько часов. Никакого движения, все спокойно. На однополчан, сидящих в тылу, никто не покушается. Раз так, надо пожевать. Он вскрывает жестянку с тушенкой, зачерпывает штык-ножом гущу из хрящей и редких мясных волокон, медленно жует.

Пригоршнями отправляет в рот сухари, запивает все это дело теплой водой из помятой фляги. Увлекшись чревоугодием, чуть было не пропускает прибытие знакомого «ПАЗика».

Получив толчок сапогом, Павлик выныривает из объятий Морфея. Тайга показывает в сторону остановки:

— Ну что, не передумал?

— Что ты? — удивляется тот. — Как можно передумать? Ты только шлепни ее нормально.

Девушка идет обратно. В прицел Тайга видит ее лицо и даже забывает, где находится. Как будто и не было трех месяцев войны, трех месяцев повального сумасшествия. Милое лицо, ясные глаза, черные волосы, выбивающиеся из-под косынки. Красавицу уже можно выдавать замуж. За него, старого сорокалетнего контрача, она вряд ли пойдет. А вот с Павликом вполне могли бы составить пару, потому как ровесники. Около двадцати обоим. Но не составят, застрелит он ее сейчас, невестушку местную. Э-э-эх!

Тайга останавливает перекрестие прицела на левой стороне девичьей груди. Плавно давит на спуск. И не понимает, что происходит. Пуля попадает местной жительнице в живот. Он пытается добить несчастную.

Но выходит еще хуже. Следующие две пули попадают ей в бочину, почти отрывают руку.

— Какой урод намудрил с оптикой?! — орет Тайга и в сердцах швыряет винтовку в Павлика. Она разбивает ему губы и падает на землю. Это уже не оружие. Теперь из этой снайперки только салют в честь всех усопших отдавать.

Павлик нисколько не обижается. Как завороженный, он смотрит на бьющееся в пыли тело, спокойно сплевывает кровь, хлопает Тайгу по плечу:

— Прикрой, братан, — просит он. — Я мигом.

— Давай, — кривится от злости Тайга. — Только пристрели ее сначала, чтоб не надрывалась зря.

Павлик хватает винтовку и бежит к их жертве. Девушка страдает недолго. Напарник приставляет дульный срез к ее виску, а дальше от головы мало что остается. Тайга смотрит, как Павлик суетится вокруг тела, вспоминает девичьи глаза. До этой паршивой войны, может быть, и пожалел бы такую красоту губить. А сейчас словно переродился.

Плевать на все. Нечего тут жалеть местных, российским солдатам тоже не всем суждено отсюда выбраться. Павлик стаскивает тело в кювет, скребет лопаткой щебень, пытается засыпать убитую.

Тайга снова берется за жестянку с тушенкой, приступает к прерванной трапезе, выливает в глотку остатки влаги из фляжки. Все-таки надо было воды побольше брать.

— Смотри, что надыбал! — хвастается юный мародер по возвращении. — Нехило, а?

Золотые сережки с красными камушками, цепочка с кулоном, два колечка. «Улов» действительно неплохой.

— Собираем манатки! — распоряжается Тайга. — Хорош здесь вылеживаться. Еще вчера должны были нас сменить. А насчет девчонки…

Если всплывет убийство, говорим, что угрожала нам гранатой. У нас этого добра немеряно. Отделаемся как-нибудь.

— Да-да, конечно, — поддакивает Павлик, любовно перебирая цацки.

7

Впереди — опасный участок, прикрываемый взводным опорным пунктом внутренних войск. Укрепление стоит на господствующей высотке. При виде ВОПа с российским триколором на флагштоке у солдат теплеет на душе. Они не одиноки на чужой настороженной земле. Здесь свои, если что — помогут.

Начальник колонны решает оставить Ильдара и женщину на попечение вэвэшников. Ему не нужна лишняя головная боль. Травмированного бойца заберут позже, а женщина доберется до нужного села после наведения там порядка. Солдат с сожалением выбирается наружу. Какого приятного общества лишился!

— Будь аккуратнее, — наставляет его Ксения. — Избегай резких движений, лучше полежи.

— Спасибо, — кивает Ильдар. — Еще увидимся. До встречи!

Лейтенант сопровождает его в периметр. Ильдар оглядывается вокруг и не находит ничего нового. Ему приходилось бывать на таких объектах.

Этот ВОП мало чем отличается от своих собратьев, разбросанных по территории мятежной республики. Он также рассчитан на круговую оборону и зиждется на закрытых огневых точках автоматчиков и пулеметчиков. Брустверы и блиндажи замаскированы дерном, затянуты маскировочной сетью, подходы заминированы и перекрыты проволочным заграждением. Кроме того, «точка» усилена расчетами ЗУ-23 и АГС-17.

Позиции обложены крупными камнями и изношенными покрышками. Резина связана между собой проволокой «четверкой» в три нити, чтобы не разлеталась при попаданиях из крупнокалиберного оружия.

Одним словом, на шару ВОП не взять. Обороняющиеся мигом дадут отпор, покрошат за милую душу, потерь не оберешься. А ночью так вообще к опорному пункту лучше не подходить без оповещения. В темноте могут и своих забросать пулями и снарядами, не разобравшись.

Еще на «точке» имеется БТР. Машину вэвэшники доработали. Это уже неожиданно. На бортах колесного чудовища — кустарные противокумулятивные решетки из арматуры, за которыми ящики с песком.

Какая-никакая, а дополнительная защита от партизан-паскудников, то и дело ищущих цель для своего ПТУРа или гранатомета, не помешает.

— Как дальше? — интересуется начальник войсковой колонны у капитана в выцветшем кепи. — Пройти сможем без задержек?

Вообще-то погоны у всех пустые, знаков различия нет. Ни к чему форсить звездочками под прицелом. Офицеры — желанная цель духов.

Выбил наглухо руководство — считай, бой выиграл. Случается, прибегает от соседей взъерошенный пацан и начинает искать и крыть матом идиотов, пуляющих по его людям. О том, кто перед тобой, узнаешь только после представления. «А ты кто такой вообще?» «Я кто?! Так вас и растак!» «Извините, товарищ лейтенант, не признали».

Командир вэвэшников, судя по всему, тертый калач. Высокий, жилистый, в видавшей виды афганке. На лбу и скулах следы от хороших ожогов, их даже загар не берет. За плечом — сильно поцарапанный автомат со спаренными магазинами.

— Есть несколько больших воронок, но их более-менее засыпали. Можно проползти.

— Что еще можешь сказать?

— На подходе к селу сходите с центральной дороги, — советует капитан. — Там наверняка посадили засаду и утыкали все фугасами.

Спокойно войти вам не дадут. Разделяйтесь и втягивайтесь туда с околиц. На обратном пути тоже не расслабляйтесь, будьте начеку.

Они еще не знают, но обратной дороги уже не будет. Армейская колонна исчезнет, растворится в недрах этой вонючей чеченской войны.

Улыбающиеся молодые лица останутся только в памяти выживших друзей, да на пленках дешевых китайских «мыльниц». Похоронки на ребят уже заполнены судьбой.

Скоро все оборвется. Мечты, надежды, страхи и желания многих людей превратятся в пустоту. Пока же мотострелки, пользуясь скоротечной остановкой, азартно меняются с контингентом ВОПа продуктами. У вэвэшников оказываются свежая зелень и репчатый лук, за них дают консервы. Те, кто не сталкивался с нехваткой витаминов, не поймут происходящего ажиотажа. Кто-то кружит вокруг прихорашивающейся Ксении. Радист гоняет на древнем кассетнике записи группы «Кино». Он блаженно щурится и кивает в такт музыке. Песни отличные. Классным мужиком был Виктор Цой.

8

Ильдар провожает уходящую колонну взглядом. Два танка, три БМП, зенитная установка. Да лихая бэшка с разведдозором. Всего порядка сорока человек. Кого-то из них сегодня могут не досчитаться.

Необязательно лезть в гущу боя, чтобы тебя не стало. Неугомонная смерть поджидает повсюду. Может припечатать в походе за дровами, вылазке за продовольствием, и во время банального построения на территории базы она тебя может достать. Зыбко здесь все, иногда одуванчиком себя чувствуешь.

Перед отправкой на войну Ильдар и не представлял, что его ждет.

Увиденное ошарашило. Вереницы залитых кровью санитарных машин, невообразимая каша из грязи и снега, вши, собаки-людоеды. И все это происходит в двадцатом веке. Когда люди носят белые рубашки, учатся в университетах, спасают тюленей и китов от вымирания. Потом пообвыкся, перестал забивать голову посторонними мыслями. Вокруг варварство, средневековье? Ну и черт с ним, лишь бы домой вернуться быстрее.

Дом… Для затурканных войной солдат это предел всех мечтаний. Даже не верится, что где-то есть мир и совсем не стреляют. Домой бы скорее.

Там можно спокойно выспаться, не опасаясь, что повяжут во сне, и не прятаться от снайперов, так и норовящих снести любую неосторожную голову. Еще там не бывает страшных лобовых атак и не заходятся в крике раненые люди. Там нет по утрам неприятных предчувствий нового, жуткого дня. Дома здорово.

Капитан назначает Ильдара на кухню, перебирать гречку для каши. На легкий труд, так сказать. Здесь уже корпит над крупой один боец с перебинтованным плечом. Солдаты знакомятся. Кто, откуда, сколько служишь? Обычный обмен информацией, с которого и начинается общение в армии. А поговорить есть о чем. Интересно же, как и чем живут другие.

Во внутренних войсках, оказывается, то же, что и везде. Никто не хочет умирать раньше времени, но ведут себя люди перед лицом опасности по-разному. Те, кто послабже, бегут, самострельничают, симулируют психические расстройства.

Посмотришь на иных, вроде можно доверять. Но это только видимость.

Внутри у них пусто, поэтому они так и останутся навсегда пустышками.

Суровая действительность уже ничего не исправит, не вылепит из них настоящих мужиков. Вот и стараются смыться всеми правдами и неправдами поскорее из зоны риска. Но это и к лучшему. Пускай отсеиваются. На гражданке такой «воин» спасует перед хулиганским кулаком, на войне последствия будут тяжелее. Смалодушничает и бросит в ответственный момент пулемет, оставит сослуживцев без прикрытия.

Или вверенный пост покинет молчком и заныкается, когда духи попрут реванш брать. Короче, убьет товарищей своим бездействием.

Как и везде, на передовой остаются самые упертые и решительные. И их, ребят с характером хватает.

— Вот вернемся из Чечни, сразу всем откосившим дедам навешаем в части, — делится планами вэвэшник. — Полы до самого дембеля мыть будут, из нарядов не вылезут. Знаешь, сколько здесь наших поубивало, пока те козлы хитроумные шкуру свою берегли?

Ильдару ли не знать о потерях. Много их было, чаще бессмысленных, смертей, слишком много. Иногда от людей и мокрого места не оставалось. Домашним на родину нечего было отправить. А насчет того, чтобы припахать дедов… Ильдар оценивает напарника. А что? Так оно и будет. Были бы только живы-здоровы все. Одна рота вот таких злых, стреляных солдат всю часть построит. Причем невзирая на негласную иерархию. Дембеля точно поедут домой в синяках, замотанные тяжелой армейской службой в обнимку с сантехническим инвентарем.

9

В пункте временной дислокации Тайга с Павликом, не дрогнув, выслушивают разнос командира за самовольное оставление поста. «Сам такой, — еле слышно бормочет Павлик. — Иди-ка, тоже посиди двое суток под открытым небом». Ему не терпится поскорее поесть и запрятать награбленное.

Настроение у командира хорошее. А то мог и в яму бросить. Бойцов всего лишь отряжают копать «котельные» для обогрева личного состава.

Есть такое полевое изобретение. В земле отрывается щель метр на два, глубиной в полтора метра. Потом, ближе к холодной ночи, в углублении разводится костер из разного древесного хлама. А когда он прогорит, над пышущей жаром ямой встает БМП и в десантный отсек набивается пехота. Тепло, отражаясь от днища, обволакивает машину со всех сторон. Спать можно вполне комфортно. Лишь бы только выстрел из РПГ в такую «гостиницу» не угодил. Вылезти тогда никто не сможет. По правде сказать, надобности в этих ямах пока нет. Неужели до зимы здесь куковать будут?

Итак, их проступок командование оценивает в четыре ямы-«котельные».

А может, заправиться сначала чем-нибудь горячим? Тайга с Павликом идут на другой конец лагеря к полевой кухне. Пищеблок, занавешенный какими-то нелепыми дерюгами, не работает. Шеф-повар Вован со своими подручными прячутся в окопчике. У них трехлитровая банка с самогоном и игральные карты. Они и не думают кормить оголодавших на далеком посту.

— Эй, мужики, вы чего? — возмущается Тайга. — Хорош борзеть, жрать давайте.

— Не стоял бы ты там, — спокойно отзывается шеф-повар. — У нас уважительная причина. Снайпер по кухне работает.

— И что теперь? — не понимает Павлик. — Сухпаем, что ли, нам питаться? Спасибо, наелись уже.

Раздобревший от выпитого Вован машет рукой:

— Вон в тех котлах пошерудите. На вас хватит. А по поводу снайпера… Размажут его сейчас. Командир расчет АГС обещал задействовать.

Тайга смотрит на ближние холмы, поросшие редким лесом. Где-то там сидит сволочной стрелок и зарабатывает бабки. Можно, конечно, отловить его, но кто будет этим заниматься? Тем более он наверняка не один, а под защитой автоматчика.

— Уж лучше из танка в «зеленку» шарахнуть. Сразу в себя придут.

— Ага-ага, — улыбается Тайге Вован. — Иди бате это скажи. АГС и то дождаться не можем. Вмажете, что ли?

Павлик к спиртному еще не привык. Ну и ладно, нечего молодежь портить. Тайга же охотно спрыгивает в окопчик и принимает побитую эмалированную кружку:

— Ну будем, мужики!

— Давай! Будем! За нас! — вразнобой поддерживают его кухонные работники, протягивая свои посудины.

Самогон проваливается в Тайгу моментально. Эх, хорошо! Пора и провиант поискать. Чувствуя себя слегка навеселе, контрач шарит по котлам.

Дзинь! Дзинь! Дзинь! С поварского инвентаря сыпятся искры, как будто электросварка фурычет. Тайга присаживается за грудой ящиков и достает сигарету. Затягивается приятным горьким дымком.

— Бронебойными, падла, бьет, — делится наблюдениями.

— А ты что думал? — доносится из окопчика хмельной голос Вована. — Мы люди крепкие. Боится, гад, что обычные не возьмут.

Докурив, Тайга намечает пути отступления.

— Ладно, братва! — прощается с пацанами. — Лучше в следующий раз зайду.

— Пока! — смеются в окопчике. — Каску одолжить?

Тайга опускается на землю, переползает к дощатому складу, а оттуда, по канавке, добирается до стоянки бронетехники. Здесь уже можно распрямиться. Павлик сидит за старым, облезлым танком, ковыряется в ногтях штык-ножом.

— Вот и поели, — грустно произносит он.

— Ничего, сейчас начпрода за жабры возьмем. Пошли!

Начпрода они находят в его владениях, за позициями штатной минометной батареи Родионова. Матерый вор начинает отнекиваться, но не тут-то было. Этот ублюдок Тайге слишком много должен. Недавно под соседним селом сожгли полковой грузовик с продовольствием. Водитель и двое солдат, приняв неравный бой, погибли. А начпрод, паскуда, бросил оружие и смылся. Потом сказки всем рассказывал, как его «контузило». А в том ГАЗ-66 закадычный дружок Тайги ехал. После боя ему, еще дышавшему, голову отрезали.

Тайга ощущает приступ бешенства. Редко это случается, но уж если накатит… Он стаскивает с ноги сапог и наотмашь бьет эту складскую крысу в жирную грудь. Плевать, что тот офицер. Начпрод пищит, умоляющее закрывается от побоев руками. С удовольствием бы «застучал» Тайгу, но знает: проживет после этого недолго.

Контрачей из его партии здесь хватает, подловят ночью в сортире и зарежут или в башку выстрелят из автомата через скатанное одеяло.

Тайга еще пару раз оттягивает сжавшегося в комок урода тяжелым сапогом. Пытается успокоиться. Живучая все-таки мразь. У другого бы уже давно кости потрескались, а этому хоть бы что.

Напарники набирают жестянок с тушенкой и кашей, рыбных консервов, сухарей. Еще берут несколько пригоршней пакетиков с крупяным киселем. Ужас как соскучились по сладкому.

— Не жалко начпрода? — спрашивает Павлик, когда они идут к месту своей «трудовой вахты». — Видал, как рука у него обвисла? Наверное, ключицу ему сломал.

— А чего его жалеть! — цедит Тайга. — На войне таких гадов в первую очередь мочить следует.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением качает головой его напарник. — Наш все-таки, свой человек. Не то, что эти…

10

Примерно через час с той стороны, куда ушла колонна, доносятся интенсивные взрывы, начинается беспорядочная стрельба. Старуха-война проснулась, зачавкала, стерва слюнявая.

— Так и есть, — напрягается капитан. — Встретили, уроды…

На ВОПе по тревоге облачаются в бронежилеты, нахлобучивают стальные шлемы, занимают огневые позиции, впиваются из амбразур в заранее пристрелянные подступы к своей «точке», спешно заводят бронетранспортер. Ильдар с новым знакомым оставляют хозработы до лучших времен. Вэвэшник бежит на свое боевое место, мотострелок же лезет на броню. Он тоже готов идти на выручку зажатой где-то братве.

Капитан его не гонит.

Выбрасывая из-под колес комки засохшей глины, БТР выходит на дорогу.

Механик-водитель старается вовсю. Благо машина в хорошем состоянии.

Подшаманили недавно, заодно выкрасили. И все равно подмога опаздывает. Стрельба и грохот впереди прекращаются, воцаряется тишина.

Ильдар со страхом ждет встречи с теми, кто ушел на помощь блокированным в далеком селе товарищам. Черные клубы дыма все ближе.

Вот становится видно и разбитую технику. Это уже металлолом, восстановлению «коробочки» не подлежат. Худшие опасения подтверждаются. Дело — дрянь. Колонна вдоволь накупалась в собственной крови. И колонны уже нет, совсем нет.

Прибывшие оцепенело смотрят на останки машин, на разбросанные тела, на дорогу, исковерканную воронками. Снова, уже в который раз с начала войны, появляется противное чувство нереальности происходящего.

Постепенно становится понятно не все, но многое. Нападающие обрушились на транспорт из «зеленки». Они пропустили головной дозор и сосредоточенным огнем нескольких РПГ уничтожили один из танков. И, похоже, выбраться экипаж не смог, в пепел превратился. Прибило танкистов на месте кусками разорванной брони. Когда солдаты спешились и залегли в кювете, боевики привели в действие фугасы на обочине. Одним махом, особо не напрягаясь, уйму бойцов на тот свет отправили. То ли артиллерийские снаряды это были, то ли куски труб, начиненные взрывчаткой и поражающими элементами. Многие из погибших ребят имели изрядный боевой опыт, а тут такое… Все это время зенитная установка наугад кромсала заросли, но невидимые пулеметчики или снайперы, стреляя практически в упор, быстро выбили расчет грозного четырехствольного оружия. Уцелевшие танк и БМП, положив несколько снарядов в кусты, подобрали живых и начали уходить с места засады. Но и их сожгли. В машинах сдетонировала боеукладка, башни посворачивало и раскидало во все стороны.

— Из огнеметов по ним шарахнули, а когда народ полез из горящих машин, взяли пленных, — подытоживает капитан.

И все равно он в недоумении. Почему напали именно в этом месте?

Слишком далеко, чтобы блокировать подход подкрепления к захваченному селу. Неужели другие бандиты были, «коммерческие»? В темном омуте войны водятся и такие экземпляры. Разжились оружием, боеприпасами, захватили уцелевших солдат и быстро ушли. Сделали бизнес, одним словом. Рабы и оружие здесь — ходовой товар. За них платят вожделенными долларами. Ну а доля мертвецов распределяется между оставшимися боевиками.

Вэвэшники начинают собирать убитых. Раненых нет совсем. Видимо, их добили на месте. Ильдар находит троих друзей со следами контрольных выстрелов в голову. Перед каждым замирает, мысленно прощается:

«Пока, Санек. Пока, Андрюха. Пока, Рафаэль». Заряжающему с зенитки, уже мертвому, боевики старательно расплющили, растоптали пальцы рук.

Видать, пацаны с «зушки» успели наделать из духов фарш. Обнаруживают и изуродованного радиста, сидящего в ямке. Его грудь разворочена, с внутренней стороны каски еще срываются тягучие красные капли, исковерканная аппаратура забросана окровавленными ошметками. Черная шутка, прозвучавшая утром в пункте временной дислокации, материализовалась. Он подорвал себя вместе с радиостанцией.

— Слышь, пехота! — окликают Ильдара. — Кто это?

Ильдар подходит. Смотрит на обезглавленное тело, на отделенную голову. Это его командир. Залитый кровищей лейтенант связан по рукам и ногам. Перед казнью он был тяжело ранен. Ильдар впервые видит человека, принявшего такую мученическую смерть. Он и прежде об этом слышал, но отказывался верить. Думал, что «старики» просто байки травят, пугают молодых. Оказывается, это правда.

— Скоты, ублюдки поганые!..

Как скотину зарезали, сволочи… Пристрелили бы лучше, как остальных.

Издеваться зачем? Ствол его автомата медленно поднимается. Вэвэшники разбегаются и бросаются на землю. Что, если боец не в себе? Крыша, например, поехала? Тогда рядом с шальным вооруженным солдатом лучше не находиться. В «зеленку» улетает короткая очередь. От боли в груди Ильдар скрючивается. Все-таки дают о себе знать поврежденные ребра.

Рядом возникает капитан. Он отбирает у Ильдара оружие и подсумки с боеприпасами, отвешивает крепкую оплеуху:

— Прекращай истерику! Еще не хватало своих подстрелить.

Мотострелок летит на землю, падает в рыхлую от недавних разрывов почву. Подбирает отлетевшую каску, поднимается в три приема, двигает к своим, уже мертвым однополчанам.

Тела убитых, безжалостно нашпигованные осколками и пулями, складывают на пыльной обочине. Оторванные конечности сносят на отдельную плащ-палатку. Скоро ребята полетят домой. То-то «радости» там будет… Неожиданно накатывает дикое отчаяние. Хочется кричать от боли и безысходности, кричать так, чтобы голосовые связки лопнули и дрогнули небеса. Только бесполезно это, не услышат тебя в Москве большие начальники. Ильдар переводит дыхание. Смотрит в остывающие лица, вымазанные в крови и покрытые хлопьями гари. Здесь точно нет здоровяка-контрактника, начальника колонны и Ксении. Может, в куски порвало их, может, в «коробочках» заживо сгорели.

Ильдар медленно идет прочь. В горле стоит ком. Наверное, это пыль, горькая чеченская пыль. Он вытирает глаза грязным камуфляжным рукавом. И тут в скудной травке какой-то блеск. Ильдар с трудом наклоняется и что-то поднимает. Нет, не сгорела Ксения, жива она. На его ладони лежат ее часики с витым браслетом. Они тикают.

11

Выполнив печальную миссию, вэвэшники оставляют на дороге караул и уходят обратно. Прапорщик с пятью солдатами врывают в землю пулеметы, сооружают окопчики, выставляют на растяжки гранаты, тщательно и энергично занимают круговую оборону до прихода санитарной авиации. Их не надо подгонять. Знают: прочнее устроишься, дольше проживешь. Столько людей на несоблюдении этой мудрости уже погорело, лучше не вспоминать…

Хорошо, хоть сухо. Когда идут дожди, все вокруг раскисает. Пока закрепишься на голом месте, вымажешься, как черт, оружие запачкаешь.

Да еще и простуду подхватишь в сырой одежде и мокрых сапогах. Потом неделю мозги будешь высмаркивать без антибиотиков. Тяжело, конечно, но в непогоду тоже на совесть окапываются. Как говорится, лучше измазаться грязью, чем собственной кровью.

Позже к этой группе выйдут несколько пехотинцев. Шатающихся, закопченных, полностью деморализованных. Чтобы вовремя признали своих и не расстреляли ненароком, один из них будет петь осипшим голосом: «У солдата выходной — пуговицы в ряд…» Бесцветно, подавленно петь, спотыкаясь, то и дело пропуская слова. Вытянуть из них что-либо не получится. О том, чему стали свидетелями, через что прошли, они будут молчать всю жизнь. Как мертвые, что лежат сейчас на пыльной чеченской обочине под защитой караула прапорщика Гизатуллина.

12

Там, наверху, есть особое место, куда слетаются души убитых на войне. Солдаты всех армий ищут знакомых, друзей и держатся вместе.

Так надежнее, так привыкли, пока служили плечом к плечу. Они поют любимые песни, ругаются с непримиримыми и уже безобидными врагами, много молчат. И никто не обсуждает свой последний бой. Это не табу, они его просто не помнят. Иногда убитые солдаты тихонько плачут. Что же их гложет? Знать бы…

Может, болит у них что или забыли о них? А может, глухо там совсем, как в комнате с заложенными оконными проемами? Или от обиды какой плачут солдаты? Кто объяснит? Тогда бы помогли им, успокоились и просветлели бы солдатские души.

Есть тут какая-то причина. Слез просто так не бывает. Особенно у воевавших, привыкших к ударам судьбы, к невзгодам, умеющих довольствоваться самым малым. Сигаретой на троих, пустым кипятком, задушевной беседой в благостные минуты тишины.

13

— Любую работу надо начинать с перекура, — изрекает Тайга и бросает шанцевый инструмент около будущей ямы-«котельной». — Давай присядем.

День длинный, успеем еще руки наволдырить.

Пункт временной дислокации живет обыденной жизнью. Бегают посыльные, ремонтники ковыряются в неисправной технике, такие же залетчики, как и Тайга с Павликом, потеют на своих участках трудотерапии. На плац привезли и показывают в назидание молодым, которые еще не поняли, куда попали, остов сожженного армейского грузовика.

Покурив по два раза, напарники приступают к рытью ям. Спустя несколько тяжелых часов старый да малый решают притормозить. И так поработали от души, даже трусы мокрые. Два готовых углубления — тоже неплохо. Ни к чему надрываться. Выполнишь план, а тебя еще отправят бреши в обороне колючкой закрывать.

Мимо, стараясь не привлекать внимания, шествуют двое контрактников.

Ребята идут купаться в ближайший овраг с затхлой водой. А что?

Нормальная идея. Тайга с Павликом присоединяются.

Самовольщики просачиваются за периметр через южный пост, соединяются тут с остальными членами небольшой группы нарушителей устава. Бойцы, торчащие здесь по долгу службы, пробуют было препятствовать несанкционированному выходу личного состава во внешний мир, но у них мало что получается. Пока идут дебаты, Павлик всматривается во враждебные просторы, замечает в овраге подбитую БМП с размотанной гусеницей.

Наконец, все вопросы улажены. Самоходчики, оскальзываясь на камнях и поднимая пыль, гуськом спускаются в овраг. Оказавшись у воды, решают купаться в два захода. Одна партия моется, другая — контролирует прилегающую местность. Тайга, которому пейзаж этого импровизированного пляжа уже примелькался, привычно усаживается на пригорок и откладывает в сторону автомат. Павлик же поначалу недоверчиво озирается вокруг, потом расслабляется и следует примеру старшего товарища.

Смотреть на плескающихся в воде завидно. Хоть и не первой свежести содержимое водоемчика, все равно хочется скорее окунуться самому.

Павлик скидывает афганку, стягивает майку и подставляет под солнце спину. Говорит, словно оправдываясь:

— Загореть хочу. А то на вас всех посмотришь, и сразу ясно, что вы с передовой. Я один словно из тылового блиндажа вылез.

Загорелый до черноты Тайга косится на плечи Павлика, белые, как снег, успокаивает:

— Ничего страшного, скоро потемнеешь, как негр. В этом климате белизна быстро проходит.

— На ту бэшку можно глянуть? Как она вообще сюда залетела?

— Здесь до нас вроде мотострелковая бригада проходила. Они и оставили.

— Так я сбегаю?

Тайга согласно кивает. Что с него взять? Пацан еще совсем.

Подойдя ближе к объекту исследования, Павлик не останавливается, а идет вокруг БМП. Груда горелого железа молчит той особенной тишиной, которая поневоле навевает невеселые мысли и скрывает тайну чьей-то жизни и смерти. Уничтоженная машина, запечатлев в себе судьбу экипажа, превратилась в памятник. Не скоро, похоже, исчезнут такие невеселые монументы с этой истерзанной земли.

Павлик не может удержаться, вскарабкивается на броню и долго рассматривает чеченское небо, поглаживая зияющий люк выжженной бээмпэшки.

14

На ВОПе Ильдар ищет капитана. Тот сидит в блиндаже и вызывает вертолет для эвакуации погибших. В глаза мотострелку сразу бросаются краповый берет и гитара с витиеватой синей надписью «Bagram», висящие на бревенчатой стене. Афганистан, по ходу прихватил командир вэвэшников. Выполнял служебно-боевые задачи в каком-нибудь славном полку, душманов гонял по пустыням да горам, а после вывода ограниченного контингента — во внутренние войска ушел. Только споткнулся где-то, звание для его лет невысокое.

Завершив сеанс радиосвязи, капитан смотрит на мотострелка.

— Сегодня транспортник будет. Заодно и тебя отправим в санчасть.

В нагрудном кармане Ильдара тикают часики Ксении. Их ход становится все громче и громче. Словно отчаявшаяся хозяйка милой вещички стучит в его сердце. Какая тут санчасть после того, что произошло? Дела делать надо.

— Нужно эту банду остановить, — произносит Ильдар. — А людей наших вытащить.

Капитан недовольно качает головой. И куда лезет этот боец? Щегол еще совсем, чтобы старших учить. Командир молчит, размышляет о чем-то своем. Мысли наслаиваются друг на друга. Была колонна — расстреляли ее, людей в форме извели, уцелевших забрали с собой. Не в первый раз уже наши попадают в лапы боевиков. И ничего тут не поделаешь. В круговерти войны всегда будут попавшие в неволю.

Предположим, можно людей отбить. Да нет, нереально это… Вокруг не кино идет, а настоящая военная работа со своими проблемами и подводными камнями. Противник тоже не лыком шит, с кондачка его не возьмешь, как думали многие в начале боевых действий. Всю жизнь горцы бандитизмом занимались, далеко не школьники.

А впрочем… Чем черт не шутит? По большому счету, парень дело вещает.

Если в верхах людей не ценят, можно хоть на своем уровне за них постоять. Знать бы только их местонахождение и насколько силен враг.

Неожиданно для себя капитан начинает разговаривать с Ильдаром на равных:

— Сам об этом думаю. Только как?

— Если вы не поможете, я один пойду. Возьму тесак, которым здесь дрова рубят, и уйду.

Капитан хмыкает. Дурак, сумасшедший, герой? Или всего понемногу намешано? Что им движет? Зачем лезет на рожон? И почему он, офицер, идет навстречу сомнительным желаниям рядового?

— Не дури! Эту местность месяцами можно прочесывать. А ну постой-постой… — Капитан прищуривается. — Есть рядом старец один.

Говорят, много всего знает. Если поможет, мы ту банду накроем.

И тут до капитана доходит. У парня есть стержень. Таких людей видно сразу, и им безоговорочно веришь. Потому что сам такой.

Неравнодушный, прямой, боящийся только бесчестия. В жизни таким сильно достается. На войне же им цены нет.

15

Старик живет в развалинах близлежащего аула. Откуда он пришел в мертвое селение, не знает никто. Пробавляется охотой, ведет натуральное хозяйство.

В деревню бойцы входят осмотрительно, изготовившись к немедленному открытию огня. По ходу движения берут на прицел возможные огневые точки, тыл прикрывает пулеметчик. Вдруг за прошедшее время духи здесь гнездо свили? Навалятся внезапно и замесят, не то что «мама» сказать, моргнуть не успеешь. Но все спокойно.

Вот и землянка единственного жителя. Рядом с ней ухоженный огородик.

Именно с него вэвэшники постоянно покупают зелень, так и спасаются укропом и петрушкой от авитаминоза. Торчит на иссушенной жерди одинокий скворечник. Заслышав шум двигателя, старец выходит на улицу.

— Здравствуйте, — приветствует хозяина капитан. — Вот, проведать пришли.

На старике латаный-перелатанный ватный халат, седую голову венчает круглая шапочка-тюбетей. Вроде и знакомы уже не первый день, но зоркие глаза все равно внимательно ощупывают военных.

— Проходите, — наконец приглашает он. По-русски говорит чисто, без акцента. Наверное, служил в Советской Армии, потом строил города-поселки в необъятной тогда стране, поднимал целину.

В землянке капитан раскладывает на низеньком столике привезенные подарки: сухари, тушенку, чай, сахар, соль, спички, немного спирта.

Настоящее богатство для тех, кто живет в отрыве от цивилизации.

— Сегодня бой был за моим участком, — говорит капитан. — Разгромлена колонна, наши люди в плен попали. Помощи у тебя просим. Подскажи, где сейчас тех пленных искать.

Старик медленно перебирает четки. Невидящим взглядом смотрит сквозь собеседника. Что в душе у этого провидца, живущего бирюком? Не угадаешь. Хоть и продает вэвэшникам результаты своего труда с огорода, не прост старик.

— Если я вам помогу, снова может кровь пролиться. Ни к чему это.

Пусть все идет своим чередом.

— Там девушку схватили молодую, — произносит капитан. — Помоги, отец. Нам, мужикам, на роду написано тяготы выносить. А она, она чем провинилась?

— И что же вы женщин на войну таскаете? — вопрошает старец.

Ответить ему нечего. Так сложилось. Аксакал прикрывает глаза. В землянке повисает долгая тишина. Капитан терпеливо ждет. Может, и повезет. Даст старик наводку на своих единоверцев, рубящихся за деньги. Его ведь тоже женщина родила.

— По лесу девушку ведут, в безымянный аул на той стороне возвышенности, — через добрые полчаса сообщает старик. — И остальных пленных тоже. О Гиблой лощине слыхали? Будут там через день, к следующему вечеру.

Командир вэвэшников не перебивает. Отделять зерна от плевел будут потом. Пока нужна хоть какая-то зацепка.

— Ваши враги уже разошлись, — продолжает провидец. — Пленных пять человек, их ведут десять охранников. Не трогайте никого. Предложите жизнь в обмен на пленных. Они согласятся. Все запомнили? Убьете охранников — не будет вам здесь удачи.

Слишком все просто получается. Есть ли вероятность ошибки в необъяснимых технологиях провидца? Офицера обуревают множество мыслей, но он продолжает почтительно молчать. Расскажешь кому потом, не поверят, что за разведданными к ясновидящему ходил. Или ненормальным сочтут. Может, так оно и есть. Все тут немного психами стали.

— Вижу, что медик она. Потому и помогаю вам.

— Спасибо большое, отец, — благодарит капитан. — Ты ведь охотник? И СКС у тебя вроде имеется?

— Да, есть у меня такой карабин, — подтверждает старик.

Капитан вытаскивает из разгрузки автоматный рожок и отщелкивает хозяину дюжину армейских патронов:

— Спасибо, отец, пойдем мы.

— Бывайте, — прощается старец. — Как-нибудь зайду к вам, зайцев принесу.

Зайцы — это хорошо, отстраненно думает командир. Не все же время тушенкой и солониной питаться. Иногда и свежатинка не помешает.

16

Всю дорогу до ВОПа лицо капитана непроницаемо. Людей нужно выручать, это ясно. Обрыдло уже все это бессовестное предательство своих своими. Если информация, полученная от старика, достоверная, тогда…

А если нет? Как проверить? Черт возьми, опасно это, но, видимо, придется разбираться по ходу дела. Командир вертит ситуацию с пленными и так и сяк. По всему выходит, что просить помощи у вышестоящего начальства бесполезно. Там замотают вопрос, время уйдет, пленные сгинут. А было бы неплохо принять из резерва дивизии три БТРа и солдат, чтоб в глазах зарябило от камуфляжа. Но… В этой авантюре надо надеяться только на свои силы. Как тогда, в Грозном, во время захвата боевиков для обмена на тела своих павших.

— Приходила вертушка, — докладывает ему замком. — Убитых забрали. С ними отправили и выживших. К Гизатуллину четверо вышло. Совсем никакие, но двоих раненых все-таки приволокли.

— Что в захваченном селе?

— Подошла рота из районной комендатуры. Боевики рассеяны. У наших потерь нет.

Вот так вот. Практически никогда не воевавшие командачи благополучно дошли до места назначения и даже разогнали духов, а армейской колонне, составленной из бывалых бойцов и лучше вооруженной, не повезло. Да уж, никогда не знаешь, когда придет твой черед променять короткую жизнь на вечное черное безмолвие.

— Хорошо. Строй взвод.

На пятачке перед флагштоком вытягивается личный состав ВОПа. Капитан вглядывается в подчиненных. Через неделю придет смена. Его команду снимут и выведут на отдых. Всем, да и ему тоже, хочется держаться подальше от выстрелов. Кто же из этих людей согласится пойти вытаскивать пехоту из беды?

— Нужно три добровольца на опасную операцию, — чеканит слова капитан. — Требуется перехватить банду, взявшую сегодня пленных.

Операцию проводим на свой страх и риск. Наград не обещаю.

Награды, награды… Здесь никто на них и не надеется. Солдаты и офицеры честно делают свое дело, а там — как получится. Не карьеристы, простые трудяги войны. Ордена и медали часто приходят посмертно. В качестве сувенира безутешным родителям. Лежат потом эти увесистые металлические изделия в шкатулках и красных картонных коробочках, об убитых детях напоминают.

Вышедшие из шеренги бойцы изрядно понюхали пороха. Половина из них побывала в городских боях, другие плотно поработали на зачистках.

Хорошо, что молодые не вызвались: первыми погибают неопытные. Да капитан и не взял бы их. Успеют еще навоеваться. Войны хватит на всех.

— Со мной пойдут Никифоров, Борисов и Кузнецов. Остальным — разойдись!

Командир предельно собран, стискивает погонный ремень висящего за плечом автомата. С этого момента на него ложится двойное бремя ответственности. За оставляемую «точку» и за людей, что отправятся с ним в неизвестность. Решение принято, назад дороги нет.

Названные — проверенные старые солдаты. Взять хотя бы Никифорова.

Отменный снайпер. Как-то антенну у духовского БТРа отстрелил, когда на равнинной части еще только начинали воевать. Боевики подняли свой флаг с волком и раскатывают туда-сюда. Думали Никифоров хотя бы дырок наделает в тряпке. А он взял да и завалил всю антенну целиком с двух выстрелов. Борисов с Кузнецовым тоже нехило обращаются с оружием, проверено.

ВОП ослаблять нельзя. Поэтому капитан и берет людей по минимуму. Но и это уже значительная сила. Лучше выйти вдвоем против десяти, чем одному против двоих, считает командир. Он собирает отобранную троицу в своем блиндаже. Вызывает и Ильдара:

— Готов с нами идти?

Ильдар счастлив: с командиром кашу, оказывается, сварить можно. Не робкого десятка, наверняка в Афгане боевую школу прошел.

— Так точно, товарищ капитан!

— Для тебя будет особое задание. Поработаешь временной базой.

Командир роется в своих бумагах. Не так давно из расположения ВОПа действовал спецназ. Разведчики искали базы и схроны боевиков. Сутки напролет ползали по «зеленке», а потом наводили на обнаруженного противника ударную авиацию. Орлы, ничего не скажешь, около двадцати наемников в тот раз положили. Обстрелы, которым подвергалась вэвэшная «точка», сразу прекратились. Огребать по второму разу духам явно не захотелось, поэтому и перестали высовываться. Вот тогда, на отвальной вечеринке, за столом с трофейными «Сникерсами» и китайской вермишелью, капитан и перерисовал себе карту разведчиков. Он достает нужный лист и начинает водить по нему пальцем:

— Гиблая лощина примерно вот здесь. Через нее есть тропа на безымянный аул, что стоит на той стороне. Вдогон идти смысла нет.

Почуют погоню и оторвутся. След свой заминируют. Лучше обойти и засесть у них на пути.

Бойцы изучают бумагу, исчерканную красным карандашом и синей шариковой ручкой, запоминают основные ориентиры. Переплетение грунтовок, деревушки, речка, обширная «зеленка», неведомая Гиблая лощина. Перед ними — их предстоящий маршрут, который они пройдут почти вслепую. Особенно тяжело будет в незнакомом лесу. Вся надежда на компас, чутье командира и свое военное счастье.

— Вопросы есть?

А что спрашивать? Каждый берет штатное оружие и — «Вперед, славяне, алга, мусульмане! С нами Аллах и три пулемета!»

— Выдвигаемся через полчаса.

Начинается подготовка. Капитан ставит БТР к шлагбауму. Здесь с машины снимают кустарную защиту: сейчас будет важна скорость передвижения. В десантный отсек загружают ПК, два РПГ, боеприпасы, вещмешки с продовольствием.

— А для чего продуктов так много берем? — интересуется Ильдар.

Никифоров усмехается:

— Как говорят в разведке, «уходя на день, уходи на неделю». Не слышал, что ли?

Он одет в самопальный маскировочный костюм из лоскутков крашеной мешковины, лицо вымазано углем, за плечами — СВД.

Появляются и Борисов с Кузнецовым. Первый весь обмотан патронными лентами и несет на плече ПК, второй вооружен автоматом с подствольником.

На «точке» усиливают бдительность. Капитан дает последние указания своему заму, проверяет готовность группы. Потом занимает место механика-водителя, остальные устраиваются на броне. Офицер с солдатами замирают. Сидят на своих местах, молчат перед дорожкой. В такие тревожные минуты думается о многом. По идее, направление движения и количество противника относительно известны, дело должно выгореть.

Ильдар смотрит на шлагбаум. На нем кривая надпись «Стоять насмерть!», нацарапанная каким-то шутником из отбывшей команды.

Наверное, сейчас он уже дома. Расслабляется там с подругами, о своей службе во всех красках заливает. А может, и вовсе о ней помалкивает, чтобы никого не испугать. Неожиданно сильно тянет домой. Если начистоту, подустал он здесь, голова кругом идет. Но надо как-то держаться. Война, она ведь скидок не делает. Ей по барабану твои хотения. Попал в котел — вот и варись.

«Стоять насмерть!» Подобных изречений видано-перевидано: «Спасибо за ночлег!», «Добро пожаловать в ад», «Аллах акбар!», «Русские, сдавайтесь!», «Хана вам, духи!». На стенах обугленных многоэтажек, дверях разграбленных квартир, бетонных заборах. Как пещерные люди, обе стороны вдоволь поупражнялись в «наскальной» росписи.

— Ну что, погнали? — выдыхает капитан.

И жмет на газ.

17

Ночью в пункте временной дислокации полка под навесом из рваного брезента тарахтит дизельная электростанция, питая жилые помещения начальства и пару прожекторов. Работать ей осталось немного, запас топлива почти исчерпан. Надеяться на своевременную доставку очередной партии ГСМ не приходится. По словам командиров, российская армия попала не только в неприглядное положение, но еще и в топливный кризис. Ко всему прочему в войсках начались проблемы с продовольствием. Говорят, скоро всему контингенту ПВД придется перейти на подножный корм. Жрать змей, например. Или заняться мародерством, думают про себя наиболее ушлые солдаты.

Павлик лежит не спине, заложив обе руки за голову и скрестив ноги.

Сон не идет. Опустив руку под нары, он достает оттуда консервную банку, доверху набитую бычками. Закуривает. Нет, надо сходить к Тайге.

Стараясь не нарваться на патруль, Павлик крадется по затихшей базе.

В свете прожекторов можно разглядеть обкошенную еще днем территорию.

Тут и там шныряют тени. Ночная жизнь, хоть и не бьет ключом, но все же есть. У палатки контрактников Павлик объясняется с дежурным, потом заходит и, осторожно толкая нужную лежанку, тихо зовет:

— Эй, Тайга.

Старый контрач переворачивается, открывает глаза и таращится на Павлика, который смущенно улыбается и просит:

— Расскажи о своей мечте.

— Что-что?

— О чем ты мечтаешь, могу я спросить?

— Что за допрос?! — вполголоса возмущается Тайга. — Тебе это очень нужно знать?

Павлик неопределенно пожимает плечами.

Контрактник приподнимается и садится, ставит босые ноги на земляной пол.

— Ладно, дай сигарету. И… что там тебе хотелось узнать?

Павлик повторяет вопрос, заинтересованно глядя на старшего товарища.

Прежде чем ответить, тот делает несколько затяжек и стряхивает пепел. Смотрит через плечо на спящих соседей. Павлик ждет.

— Я мечтаю поскорее снять военную форму и побриться настоящей острой бритвой. Свежего мяса бы еще поесть… А ты?

— Мне мать подлечить надо, совсем плохая она. Во сне уже снится.

— Говоришь, что снится, а писем не пишешь, — замечает Тайга.

— Специально не пишу, не хочу тревожить.

— Так ты еще больше ее тревожишь. Напиши лучше. Мол, жив-здоров, служу там-то, за меня не беспокойся.

— Да-да, — с готовностью подхватывает Павлик. — «За меня не беспокойся, меня трудно убить. Но на всякий случай цинковый гроб я себе уже приготовил». Так, что ли, писать?

Тайга докуривает, плюет на окурок и говорит без всякого выражения:

— Голову тебе нужно проверить. Бред какой-то несешь.

— Да пошутил я, — начинает объяснять Павлик. — Не понял, что ли?

— Тебя хрен поймешь.

Тайга укладывается обратно и демонстративно засыпает. Павлик морщится и возвращается к себе. За стенкой соседней палатки раздается характерный металлический шум. Какой-то ненормальный посреди ночи разбирает, чистит и смазывает автомат.

18

Полевые дороги, лесочки, набегающий ветер, неизбежная тряска, обидные жесты в спину от случайных встречных. Стрелять вдогонку никто не осмеливается: светло еще, так можно и свинцовой сдачей захлебнуться. Под смерч из КПВТ лучше не попадать: ни одно светило потом не соберет и не сошьет. Местных и вправду невозможно понять.

Одни помогают от всей души. Во время заварух прячут у себя раненых и отбившихся солдат, собственной жизнью рискуют. Другие — гадят, как только могут. Строгают кустарные версии РПГ, бомбы лепят из подручных материалов. И при каждом удобном случае пускают их в ход.

В общем, БТР рычит, военнослужащие ведут с брони наблюдение за местностью, — боевой выход как боевой выход. Только сейчас бойцы действуют в отрыве от основных сил. И их всего пятеро. Нет, их целых пятеро. Звучит пафосно, но бронетранспортер везет настоящих солдат, видевших войну изнутри. Они обожжены ее пламенем, проверены тяжелыми испытаниями, они умеют быть самоотверженными и отдавать долги. На войне всегда кто-то кому-то бывает обязан. Когда-то их тоже вытаскивали полуживых из-под огня, спасали от верной смерти. Поэтому они до сих пор живы и идут за своими. Нельзя оставлять людей в плену. Не по-человечески это.

— На стрельбах смотрят, кто хорошо стреляет, отмечают лучших, — старается перекричать шум бэтээра Никифоров. — Меня и отобрали для подготовки. Потом вместе с инструктором закинули в район боевых действий. Произвел три выстрела на поражение. Так и стал снайпером.

Ишь ты, серьезно все. Ильдар вспоминает одного знакомого, Павлика.

Так тому просто снайперскую винтовку всучили — и воюй, родной.

— Да-а, — тянет Ильдар. — Тяжело, наверное, в первый раз было?

— Это точно. Лежу весь в поту, духов рассматриваю в прицел. Кругом развалины, дым столбом. Инструктор рядом лежит и командует. А я выстрелить не могу, ну никак. Потом смотрю, три наших пацана бегут.

С той стороны снайпер одного ранил, ногу прострелил. Если бы сразу уложил, то двое оставшихся еще бы прорвались, а так они за своим вернулись. Снайпер этого и ждал. Второго ранил, третьего… Только потом начал в голову бить. Я как это увидел, сразу прицел перевел и первому же духу пулю в череп загнал.

— Хуже нет в городе биться, — соглашается Ильдар. — Врага ни черта не видишь. Зажимают большими силами на перекрестках — и все. Ни вперед, ни назад. Кранты. Помню, нашли в подвале уцелевшего танкиста, так ему пришлось пальцы силой разгибать, чтобы автомат забрать от греха подальше.

Глубокой ночью БТР подходит к лесному массиву. Вэвэшники загоняют боевое «такси» подальше от чужих глаз, оставляют под присмотром Ильдара и углубляются в чащу. До рассвета им нужно выйти в заданную точку и занять позиции.

Задача у мотострелка простая. Не обнаруживая себя, приглядеть за машиной. Увести государственное имущество своим ходом духи не смогут, капитан поснимал с движка полмешка железяк, зато «гостинцев» насуют вволю. Замучаешься потом людей по кусочкам собирать.

19

Пятьдесят минут ходьбы, десять минут отдыха. Снова и снова. Еще раз и еще. Немного помогает луна. А то бы глаза на сучках оставили. Не подводит и здоровье, хотя груз несут немаленький. Вроде сидят сиднем на «точке», где можно и жиром заплыть, но капитан не дает бездельничать. На опорном пункте проводятся занятия, боевая подготовка, все поголовно на «физуху» налегают. Солдат должен ежедневно готовиться к войне, любит повторять командир, даже если она трудновообразима в этом столетии.

Наконец, группа сидит на тропе. Хоть и не спецназ, привыкший к ночным рейдам, тоже неплохо получилось. До появления боевиков, если верить старику-провидцу, еще целый день. Так что спят по очереди, сменяясь через каждые два часа. Спальники тащить не стали, не туристы. Да и погода милостива. Вполне можно обойтись подстилкой из веток.

Место здесь и впрямь гиблое. Деревья и кустарник чахлые, как будто кислотный дождь прошел. Не видать, не слыхать живности. И сны какие-то дурные наваливаются. В них столько всего намешано!

Невероятный калейдоскоп из прошлого и настоящего, в котором беснуется не пойми кто. Просыпаешься и не можешь вспомнить, что видел.

Ожидание томительно, но это мелочь. Вэвэшники ждут своих людей, падающих в бездну, именуемую пленом. А ради этого можно сто лет в засаде просидеть. Командир с подчиненными грызут сухпай, еще и еще раз прокручивают основной и запасной варианты предстоящей операции.

С основным все понятно, а вот запасной вариант связан с огромным риском для пленных. Решено, если боевики не пойдут на компромисс, вэвэшники откроют огонь на поражение. При этом вполне могут зацепить своих. Тошно от этого, но в таком случае смерть соотечественников будет легкой. Пленным все равно уже крышка, если оставить их у боевиков. Живые мертвецы, которым суждено рассыпаться от болезней и побоев на принудительных работах. Не сейчас, так потом убьют перед видеокамерой, чтобы зря не кормить выдохшихся рабов. Шансов, что россиян обменяют когда-нибудь на махровых чеченских уголовников мало. А девушку вообще измочалят оголтелой толпой, замучают так, что небеса об избавлении будет молить. Бить, бить надо духов везде и всегда, отучать шакалов позорных за чужие спины прятаться.

Говорят, война все спишет. Все ошибки, зверства, любую несправедливость. Неправда это. Чем ближе к часу «икс», тем становится зябче. Но этот нервный озноб нужно перебороть. Если сработает нежелательный вариант, вэвэшники пойдут до конца. Мужик должен быть мужиком, вот и все.

20

Разведдозор боевиков из двух человек бесшумно выныривает из чащи, принюхивается, крадется по Гиблой лощине. Исчезает из вида. Капитан с подчиненными подбираются, расстегивают на разгрузках клапаны магазинных и гранатных отделений, снимают оружие с предохранителей.

Сейчас начнется…

Вскоре появляется долгожданная вереница. Впереди идет рыжебородый боевик в панаме и американской полевой форме. За ним следуют российские военнопленные, связанные друг с другом толстой веревкой.

Их действительно пятеро. Среди них выделяются здоровяк в расхристанном обмундировании, офицер в годах и девушка, закутанная в какую-то рвань. Здоровяк нагружен оружием, как добрая лошадь. Его товарищи по несчастью также несут поклажу. Лишь девушка налегке, да и кто взвалил бы на нее тяжесть? Она едва держится на ногах.

Конвоиров восемь. Все сходится, не обманул старик-чеченец.

— Господа бандиты! — зычно окликает капитан вооруженных людей. — Тормози, приехали!

Боевики открывают плотный огонь на голос, валят на землю пленных, прикрываются ими. Пули веером разлетаются по лощине, сбивают ветки, вонзаются в плоть деревьев, рикошетят и кувыркаются, поют, ищут свою жертву.

— Хорош палить! — приказывает капитан. — Нас здесь две роты! Хрен уйдете!

Услышав условленный сигнал, Борисов долбит из пулемета поверх голов залегших. Вэвэшники мастерски укрылись. Противник никого не видит, оставляет в покое спусковые крючки и начинает совещаться. Если это и впрямь «коммерческие», то биться в невыгодном для себя положении, рисковать жизнью не будут. На то и расчет. Лишь бы он оправдался.

Если же духи «идейные» — будут прорываться. Тактика у них всегда одна и та же. И тут уж мочи, стреляй напропалую, не жалей патронов, чтобы ни одна гнида не уползла.

— Предлагаю оставить пленных и уходить! На раздумье одна минута!

Потом всех перевалим!!!

Нельзя давать время на подготовку возможного прорыва. Минуты для принятия решения хватит любому соображающему бандюку. Борисов успевает осторожно перебраться на запасную позицию ко второму ПК и снова подтверждает пулеметной очередью слова командира. Этот прием окончательно прочищает мозги блокированным духам. Из-за скопища тел показывается рука, размахивающая куском медицинского бинта, гортанный голос просит:

— Дайте переговоры!

Борисов, не дыша, поправляет пулеметную ленту, плавно кладет указательный палец рабочей руки на спуск. Где-то в стороне, в толще прошлогодних листьев, прильнул к прицелу снайперки Никифоров, готовый в случае подвоха без промедления разрядить в залегших боевиков весь магазин.

— Выходи! — разрешает капитан. — Кладет оружие и иди прямо! Рукава закатать!

Боевик в панаме поднимается с поднятыми руками. Шагает вперед. Его принимает Кузнецов, браво выпрыгивающий из бурелома. Так нужно, сейчас блеф заменяет вэвэшникам целую сотню стволов. Стороны быстро договариваются об условиях сделки. Суть такова: бандитов беспрепятственно пропускают с личным оружием. Они же оставляют пленных и все захваченное на кровавой дороге вооружение.

— Давай! Пошли! — командует капитан.

Озираясь, боевики, спина к спине, осторожно уходят по Гиблой лощине к безымянному аулу. Вэвэшники им и впрямь не препятствуют, не накрывают огнем. Пленных вытащили, теперь дай Бог самим убраться подобру-поздорову. В чеченский тыл залезли как-никак.

21

Ильдар держит за успех предприятия кулаки. Случиться может все, что угодно. Чтобы все пропало, вэвэшникам достаточно немного ошибиться — и банда пройдет мимо, или нарваться на крупный отряд «лесных братьев», коих шастает здесь немало. В конце концов Ильдар решает лучше не думать обо всем этом. Рубикон перейден.

Вокруг тихо. Парень поднимается из зарослей, чтобы размять ноги. И лицом к лицу сталкивается с боевиком.

Что можно сделать с врагом на войне? Его можно застрелить, подорвать, заколоть в горячке боя штыком, зарубить саперной лопаткой, размозжить прикладом голову. Еще врага можно раздавить гусеницами, завалить или сжечь интенсивным артобстрелом в укрепленных сооружениях. Но как уничтожить врага без звука? Так, чтобы другие враги, которые могут оказаться поблизости, не уловили потери в своих рядах?

У Ильдара нет прибора бесшумной и беспламенной стрельбы, нет и знания хитроумных приемов. Есть только ненависть к бандитам, хорошо «повеселившимся» на той проклятой дороге, и горячее желание не подвести группу. Ильдар бросается на врага. Хватает противника и вцепляется зубами в его горло. Стискивает челюсти до онемения. И держит. Держит, как бульдог. Крепче, злее бульдога. Боевик хрипит, достает нож. Бьет неистового российского военнослужащего в бок, в спину. Да только без толку. Ильдар превращается в неодушевленный капкан. У него свой джихад. За всех товарищей. Убитых, растерзанных в самом начале жизни, обратившихся в прах, в ничто. За казненного лейтенанта, радиста со стареньким магнитофоном и за того незнакомого человека в Грозном, который передал пресекающимся голосом в наполненный грохотом и матерной бранью радиоэфир: «…У нас десять «двухсотых» и четырнадцать «трехсотых». Я тоже «трехсотый». У меня нет глаз».

Часы в нагрудном кармане отсчитывают последние минуты жизни двоих людей, которых свела война в этом недобром чеченском лесу. За безмолвной схваткой с дерева наблюдает сорока. Она не трещит и не скачет, словно ее парализовало.

С боевиком покончено. Ильдар подбирает его нож и даже не вонзает, а вдавливает клинок в сердце противника. Форменная ткань лопается, плоть выкидывает булькающую бурую струйку. Потом он ползет к БТРу, но тело его не слушается. Земля вертится, Ильдар куда-то летит.

Перед тускнеющим взором мелькают родители и сестренка, гримасничает простреленным лицом земляк Рафа, улыбаясь, поправляет волосы Ксения, в клубах поднятой чеченской пыли читает молитву священник Николай.

Мертвые остаются лежать рядом.

22

У освобожденных солдат потрясенные лица. Они еще не поняли, что произошло. Вэвэшники поднимают бедолаг с земли, обрезают путы, трясут, чтобы привести заново родившихся в чувство. С мужиками вроде все в порядке, а вот на Ксению страшно смотреть. Избитое в кровь лицо, почти нагая, тело в синяках и ссадинах. Дрожащую девушку укутывают своими афганками, ужасное рубище-покрывало выкидывают.

Наконец, спасенные начинают что-то говорить, появляется подобие эмоций. Их вытащили, спасли, они живы. Есть, есть все-таки и свет, и добро, и Бог на земле. Капитан наливает каждому по полкружки разведенного спирта. Этот антишок — их первый шаг на долгом пути к моральному восстановлению. Люди натерпелись не на шутку. Лишь бы головой никто не повредился от пережитого, думает командир вэвэшников. Такие случаи бывали.

— Н-на-ше с-се-ло? Ч-что? К-как т-там? — заикается контуженый начальник колонны.

Жесткое лицо капитана смягчается.

— Там все нормально, — отвечает он. — Все нормально.

Вэвэшники со знанием дела сооружают из молодых березок носилки, укладывают окончательно обессилевшую Ксению. Она молодец, хорошо заботилась о больных и раненых, не слышала от них ни одного упрека.

Теперь нужно позаботиться о ней самой. Освобожденные вооружаются.

Удивительно, но они находят свои личные автоматы. Капитан распределяет остальной груз. Затем пополневшая группа спешно уносит ноги. Гиблая лощина снова превращается в пустыню.

23

Пикет, который оставили самовольно Тайга с Павликом, вырезали сразу.

Тела сменивших их срочника и сержанта-контрактника принесли в ПВД на плащ-палатках, приспустили в знак траура флаг. Командование начало было готовить акцию возмездия, но тут стало не до этого. Колонна, что ушла на освобождение захваченного села, попала в серьезную засаду и была уничтожена, да и самих достаточно плотно обложили. Уже известно, что пункт временной дислокации атакуют совместные силы отборной чеченской полевой бригады, отряд наемников-иорданцев и подразделения самообороны из двух ближайших сел.

База затянута дымом. По территории сейчас передвигаются только перебежками, от укрытия к укрытию, либо под защитой брони. Противник бьет из всех видов оружия, кричит в громкоговорители, что настал смертный час всех русских. В санитарный барак то и дело доставляют раненых бойцов. Убитых же просто стаскивают в полуразрушенный ход сообщения, что ведет к разбитому штабу.

Павлика зацепило, когда он разгружал на передовой боеприпасы.

Осколок попал в позвоночник, и в грудь еще, кажется, добавило. В тот момент Тайга находился в крайней стрелковой ячейке среди ящиков с гранатометными выстрелами, работал из подствольника по наступающим цепям. Рядом с малым легкобронированным тягачом, который доставил к соседнему блиндажу патроны с гранатами, разорвался снаряд. Тайга оставил оборону на откуп пулеметчику в вылинявшей спортивной шапочке с надписью «Reebok», метнулся собирать раненых. Так и встретился с переломанным Павликом.

Сейчас боец лежит в санитарном бараке на осклизлой от крови клеенке и силится услышать стрекот спасительных вертушек. Ему вкололи ударную дозу промедола, боли Павлик не чувствует. Тайга сидит рядом, смотрит в бледное лицо товарища и ободряюще стискивает тонкую мальчишескую ладонь, вспоминает недавний ночной разговор о мечте и слова Павлика о приготовленном цинке. Конечно, он шутил. Но шутил мрачно, нехорошо шутил. Неужели человек может чувствовать приближение насильственной смерти?

— Давай к нашим, — наконец говорит Павлик. — Кажись, снова полезли.

Из-за огромного слоя бинтов он похож на мумию. Только бинты эти бордовые. И тянет от них не царскими почестями, а скорой кончиной.

Тайга кивает, берет автомат и выходит из барака. На улице майор-медик с отцом Николаем принимают новую партию искромсанных людей. Когда носилки с ранеными заносят в барак, майор присаживается у грязной стенки, закрывает лицо руками. Потом, словно опомнившись, встает, исчезает внутри. У многих тяжелые повреждения внутренних органов, перебиты конечности. Это тебе не грибок залечить в полевых условиях раствором хлорамина, но майор бьется за каждого пациента.

Вцепляется в страдающих и держит их здесь, на земле.

Старый контрач ловит попутную БМП и уезжает на передний край.

Механик в разорванном тельнике на ходу жадно курит, наводчик-оператор что-то орет в шлемофон и ведет беглый огонь через головы своих. Противник прет буром, наши пулеметчики едва успевают менять раскаленные стволы. Хорошо еще, жива минометная батарея Родионова, и фыркают АГСы.

Тайга трясется на пыльной броне. Кроваво-черные разрывы все ближе.

«Возможно, еще поживем, — стучит в его голове. — Еще поживем…»

24

На временной базе, в точке вчерашней высадки, что-то не так. Вроде и БТР цел и невредим, и маячки из сухих веточек не сбиты, но Ильдар не откликается на условленное посвистывание.

— Вылезай, пехота, — осторожно зовет капитан. — Свои.

Ильдар лежит ничком у зарослей и не шевелится. Его спина искромсана, форма насквозь пропитана кровью. Подле убитого солдата — распростертое тело «лесного брата» с торчащей из груди рукояткой ножа.

Капитан устало приваливается спиной к корявому стволу, глотает из фляжки. Ему нужно отдохнуть, чуть-чуть отдохнуть. Скоро и его свалит где-нибудь, на передовой долго не живут. А если и посчастливится уцелеть, тоже радости мало. Что ждет его в стране, где люди только средство? Будет бутылки по урнам искать на старости лет? Как он давно понял, отдельно взятый человек интересует государственную машину только в двух случаях. Когда человек разбогател, и его нужно потрясти, и когда требуется умирать по приказу. Тут о тебе сразу вспомнят, отберут деньги или поставят под ружье. А до тех пор до тебя дела нет.

Командир с усилием отрывает себя от дерева. Надо собрать личные вещи Ильдара и не забыть обшарить боевика. У этого связника наверняка много интересного в рюкзаке.

В нагрудном кармане Ильдара находят залитые кровью маленькие женские часы с витым браслетом. Это Ксениина безделушка. Капитан идет к ней, съежившейся в десантном отсеке бронетранспортера. Девушке сейчас тяжелее всех остальных. Ее бы не беспокоить. Но часы жгут командиру вэвэшников руки, ждать другого случая он не может.

— Вот, у Ильдара на хранении были, — виновато говорит капитан, протягивая часы. — Жаль, что прожил он мало…

Ксения никак не реагирует на его присутствие и слова. Но девушку все же понемногу отпускает весь ужас последних дней. Глаза становятся мокрыми. У Ильдара? Это же боец их полка. Смуглый решительный парень, девчата говорят, как-то вступился за нее на базе. В одной БМП с ним двигались на захваченное село. Она принимает наспех очищенные от крови часики обеими руками, прижимается к ним щекой.

Словно любимого встретила.

Убитого мотострелка поднимают на пахнущую свежей краской броню, накрывают плащ-палаткой. Боевика закапывают. Нет смысла его возить на изучение да опознание, явно не главарь. Похороны не занимают много времени. Земля в лесу мягкая, покойников принимает хорошо. На могильный столбик повязывают головной платок цвета хаки с арабскими письменами. Земной путь двоих людей закончен.

25

Иногда возвращение бывает тягостным. Когда приходится ехать в одной машине с убитыми, которых знал. Мертвые лежат себе спокойно, ничего уже не хотят, ничего их не волнует. И это спокойствие давит на нервы сильнее чувства постоянной опасности. Недавно они разговаривали, перебегали от укрытия к укрытию, стреляли. А теперь — застыли, отгородились от живых тяжелыми веками, стали серыми и чужими.

Вэвэшники везут не только освобожденных пленников и погибшего солдата, еще они добыли ценные документы, валюту, образцы экстремистской литературы, трофейные импортные сигареты. С бумагами будут работать вышестоящие чины, сигареты выкурят сами. Давно таких не пробовали. Штабисты обойдутся, у них наверняка обеспечение получше будет.

На «точке» для Ксении отгораживают угол в командирском блиндаже. От еды она отказывается. Через силу пьет воду и затихает за занавеской.

Четверо мотострелков после горячей еды и крепкого чая отключаются в помещении для личного состава. Убитый пехотинец лежит в десантном отсеке бронетранспортера. Можно, конечно, поместить тело поближе к матери-природе, в нишу кольцевой траншеи. На свежий воздух, поближе к ясному звездному небу, под которым родился и умер. Но нельзя, могут обгрызть мыши.

Опорный пункт накрывает частая гостья — тоска. Многим не спится. За углом солдатского блиндажа кто-то тянет под гитару: «…над горой стоит туман. Знаешь, мама, здесь не страшно. Просто здесь Афганистан…» Песни о новой войне еще не написаны, но они обязательно будут.

Кто-то просто сидит на голой земле и смотрит в черную ночь. Новостей никаких нет. Разве что на какой-то развилке раздавили танком легковушку вместе с водителем-чеченцем. Стоял там, дурак, голосовал чего-то. А мимо как раз мотострелки из того самого полка ехали, братву которых на днях перебили на марше из засады. Вот и отыгрались на первом встречном.

До рассвета остается несколько часов. А до конца войны еще Бог знает сколько.

26

Капитан пишет рапорт. Во время его отлучки на ВОП нагрянуло высокое начальство. Выясняли обстоятельства расстрела колонны, громыхали легкими по поводу неслыханной самодеятельности, озабоченно шелестели бумажками, грозились побег с хищением оружия и угоном техники приписать. Теперь командиру вэвэшников эта экспедиция-самоволка дорого обойдется. К тому же вернулся с потерями, чужого подчиненного не сберег.

Замком до сих пор красный. Влетело ему от штабных воителей по первое число. Старый добрый друг смолит сигарету за сигаретой из красивой яркой пачки, старается не смотреть на командира. На душе паршиво.

Расправа над неугодными в армии происходит быстро. Тем более давно на капитана зуб точат, считают оборзевшим и неконтролируемым.

Разжалуют, сгноят на зоне за ржавой колючкой, превратят заслуженного человека в пустое место. Горько это, когда не можешь помочь.

Капитан пишет всю правду. Дисбат так дисбат. Его не страшат дезертиры, мародеры, убийцы, самострелы, прочая пена неспокойного времени. На войне несладко приходится. Главное — у него еще есть время. Надо успеть поставить памятник на месте гибели армейской колонны, дописать письмо домой, выспаться. Памятник — это просто так говорится. На обочине всего лишь установят полувертикально крышку от башенного люка, выведут на ней белой краской номера уничтоженных «коробочек».

Он чешет лицо, заросшее трехдневной щетиной. Силится поймать какую-то очень важную мысль.

— Где женщина, что сына пленного ищет?

— Не усидела. Пешком ушла, — отвечает замком.

Пешком… На освобожденное недавно село… Отсюда километров эдак…

Капитана сваливает сон. Мгновенно исчезает все: заботы, тяжелые думы, война. В мире воцаряется абсолютная пустота. Становится очень спокойно, и только где-то, далеко-далеко, тихонько плачут призраки убитых, умерших в госпиталях, не вернувшихся из плена, пропавших без вести солдат.

Эпилог

Да, всему когда-нибудь наступает конец. Человек приходит в жизнь, радуется и страдает, встречается и расходится на жизненном пути с множеством других людей. И хорошо, когда о них остается добрая память.

Продолжать службу Ксения не смогла, ее комиссовали по состоянию здоровья. В родные края девушку провожали с цветами. Сейчас она замужем за ветераном-«чеченцем». У них растут замечательные мальчишки.

Капитан, боевой офицер и настоящий человечище, отделался строгим взысканием. При разбирательстве обстоятельств дела причины его самовольной отлучки были признаны уважительными. Говорят, спустя два месяца после описываемых событий убит под Самашками. Но в это не верится. Может, напутали чего солдаты-вэвэшники, торчавшие тогда на кизлярском жд вокзале в ожидании погрузки в эшелон?

Начальник разбитой армейской колонны также благополучно вернулся с полком домой, на место постоянной дислокации. Все провоняли порохом, вымотались до невозможности, но были безмерно счастливы. Игра в гляделки со смертью закончилась.

После окончания активных боевых действий священник Николай возглавил приход на Ставрополье. Духовно окормляет паству, молится за души всех убиенных на той кровопролитной войне. Майор-медик с чеченской полковой базы уже в отставке.

Судьба остальных неизвестна. Надеюсь, у них все хорошо.

Билет в Пацифиду

Ночь морозная.

Тих покой перекрёстка.

Я один у окошка,

Ни гостя, ни друга не жду.

Вся равнина покрыта

Сыпучей и мягкой извёсткой,

И деревья, как всадники,

Съехались в нашем саду.

С. Есенин.

Мы сидим в баре «Счастливый баркас». Это заведение находится на границе. Между частным сектором и многоэтажной застройкой. Сам бар разрушен, как и весь Карфаген, скалящийся в зимнюю пустоту чёрными глазницами выжженных развалин. Бомбовые удары были массированными, но подавить сопротивление всё же не смогли.

По всей видимости, до войны «Счастливый баркас» был фешенебельным местом. Остатки дорогой обстановки и сейчас впечатляют, кроме того, в подсобных помещениях обнаружились запасы дорогого алкоголя.

Мы жжём костёр посреди банкетного зала и изучаем красивые бутылки. Несколько дней назад в мирных краях был большой праздник — Новый год. Тогда мы не смогли его отметить, так хоть сейчас это сделаем. И всех наших помянем.

Мы — это Паша-пулемётчик, радист Лёня, механик-водитель БМП-2 Лёха, и я — писарь делопроизводства. Мне везёт на хороших людей. Встретились на сумбурной переформировке бригады, вместе попали в плохо слаженный батальон. У каждого из нас была своя дорога на войну. Но сейчас не до воспоминаний, живём одним днём.

Да, спиртного здесь завались. Ещё бы поесть чего было. Для этого мы, собственно, сюда и забрались. Однако улов небогат. Нашли только пару пачек макаронных изделий, гречневую крупу и ещё что-то по мелочи.

Не успевает разогреться жестянка с кашей, как Паша, дежурящий у пролома в стене, подаёт сигнал тревоги. Мы мигом забываем о вкусной еде, залезаем, кто куда горазд и изготавливаемся к бою.

Тревога оказывается ложной. К нам в гости заходят ребята из соседнего мотострелкового полка. Они возвращаются из разведки с неутешительными известиями. Батальон нашей отдельной мотострелковой бригады и часть их полка окончательно отрезаны от основных сил, а впереди, где при поддержке танков дерутся разрозненные группы морской пехоты и дэшэбэшников, творится что-то невообразимое.

Угостившись символическим количеством каши и приложившись к самой пузатой бутылке, разведка уходит к своим. Мы тоже сворачиваемся и двигаем в расположение батальона.

Великий Карфаген тонет в едком дыму. Когда-то это был красивый, полный солнца и жизни город. Теперь он подурнел и обезлюдел. В Карфагене гремит канонада и всё горит. На огромном пространстве властвуют только смерть, горе и страдания.

* * *

В нашем квартале идёт сооружение точечных баррикад. Бронетехника выдёргивает и таскает с сопредельной стороны плиты, столбы и прочий крупногабаритный хлам. Спешим, нам ни к чему неприятности в виде прорвавшихся грузовиков, набитых атакующими повстанцами. В угловом доме, откуда можно вести огонь в нескольких направлениях, «прописываются» снайпер, Паша-пулемётчик и расчёт АГС-17.

Около полудня, нежданно-негаданно, к подвалу, где разместилось командование батальона, подкатывает УАЗик с замазанными опознавательными знаками. Машину пропустили, поскольку признали своего. На заднем сиденье — цинки с патронами и… хорошенькая маленькая девочка, которую прислала жена комбата.

Это просто чудо какое-то, что водитель с девочкой добрались до нас через исступлённо стреляющий город. Ошарашенный комбат долго не выпускает дочку из объятий, потом стискивает водилу. Тот смущённо кривится и торопится обратно в штаб группировки, и так долго пропадал.

Чёртова неразбериха военного времени. Кто же это там «догадался» сплавить ребёнка на передовую?

Девочку зовут Вика. Её селят в подвале, рядом с отцом. Благодаря этому взрослые начинают воздерживаться от курения и брани. В спокойные часы, когда нет огневых налётов, она играет за нашим домом, на полузаснеженном пустыре, ограниченном с двух сторон бетонным забором.

Потом, через много лет я видел этот пустырь по ТВ. По всей видимости, запись сделали уже после нашего ухода. На углу улицы огромным нефтяным факелом пылала боевая машина пехоты, а на пустыре поднимали из снега двух солдат. Они были без патронов. Им нанесли побои и увели в неизвестность.

Я всячески опекаю девочку. И вообще стараюсь, когда это возможно, быть рядом. Выстругал штык-ножом снеговую лопатку из тонкой дощечки, и сейчас Вика увлечённо строит домик, а может, просто горку.

Как же это удивительно… Тут корчится и рушится всё, стальные балки сворачиваются как пластилиновые, люди уже мало похожи на людей, а ребёнок всё равно жизни радуется. Тому, что папа рядом, тому, что мама скоро приедет… Хотя, как признался вчера комбат, мама к ним уже не приедет. Открестилась она от них.

Мимо, нервно подёргивая хвостом, пробегает Рыжий с мышью в зубах. Дерзкий полосатый кот с белой грудкой нашёл у нас пристанище. Любит греться у печки и путаться под ногами.

— Смотри, смотри! — кричит Вика. — Рыжий мыша поймал!

Девочка внимательно следит за хищником, о чём-то напряжённо думает. Кот скрывается за углом.

— А у мышей мама есть?

— Есть.

— А почему они с мамой не ходят?

Вика не по-детски серьёзна, смотрит снизу-вверх, она верит, что я знаю всё на свете. Но что, что я мог ей ответить?

Девочка медленно возвращается к своему снежному сооружению, и я вижу, что у неё дрожат губы. Мне становится обидно и больно за Вику. Ладно, мы. А ей здесь совсем не место.

Неожиданно я понимаю, как мне сильно повезло в жизни. Моё детство проходило в мирных условиях. По выходным у меня был ЦПКиО, а там — карусели, мороженое, лимонад «Саяны» и ещё много чего хорошего.

Ещё я думаю о том, что дни становятся холоднее. Надо бы найти Вике варежки.

* * *

Простите меня, если где-то я перегнул палку, но я расскажу, что должен. Я обязательно должен рассказать об инкассаторе со служебным пистолетом и двумя пустыми обоймами к нему. Всех его коллег из регионального управления инкассации убили в первые дни войны. Они обслуживали филиалы госбанка в разных районах города. Иван вдоволь здесь настрелялся и уже имел трофейный АКМ, но не бросал закреплённого за ним оружия. Он хорошо знал город и всегда нам помогал. Потом Иван собрался домой, к своим близким. Его никто не удерживал. Ни приказом, ни простым человеческим словом.

Почему всё так несправедливо получается? Дома его так и не встретили. В тот самый момент, когда мы вытаскивали своих из очередной передряги, Иван наткнулся на крупные силы повстанцев, и никто не пришёл ему на помощь. Иван засядет в развалинах школы на безымянном перекрёстке и примет неравный бой. О том, что с ним сделали после боя, лучше не говорить.

Ещё я помню худенькую и бледную девушку в красном, которая изъяснялась на иностранном языке и двумя руками, крепко-крепко, держалась за раскуроченную легковую машину неизвестной мне марки. Девушку пытались увести в укрытие, а она очень хотела остаться. Это было понятно и без знания языка. Ещё она проливала тихие слёзы. Девушка осталась рядом с машиной, в которой находились мёртвые люди. Её там же и положили, на той чёртовой дороге, в окрестностях станции «Сортировочная».

Я многое помню. Но изложить здесь, увязать всё в единое целое, нет, сделать это я не в силах. Всё, что я могу сейчас — это отдать дань памяти всем павшим на той тяжёлой, непонятной и нестерпимо долгой войне.

* * *

Всё гораздо хуже, чем пишут на родине в газетах. Немногим позже, в госпитале, я читал дистиллированные вырезки, которые собирала для нас медсестра Варя. На самом деле, вакханалия продолжается. Губительный огонь войны не стихает. Гвардия, ополченцы и наёмники стреляют в нас. Мы — в гвардию, ополченцев и наёмников. Обескровленный батальон практически не выходит из затяжных столкновений.

По вечерам я завожу наручные часы ещё на одни непредсказуемые сутки, лихорадочно веду личные записи. Будет глупо умереть, ничего после себя не оставив, не рассказав о пережитом. Но зафиксировать все события я не в силах.

Какой же я был дурак, когда надеялся на бумагу! Мои записки погибли вместе со всей документацией уже через несколько дней, в нашей развороченной головной БМП.

Беда пришла с неприметного проспекта Щорса. На этой линии не происходило значительных боёв, и мы всегда относительно свободно там передвигались, используя эту «артерию» для манёвров и связи с соседями.

Потом же, пытаясь вызволить на этом проспекте бээмпэшку, свалившуюся в ров при неизвестных обстоятельствах, четверо наших бойцов вместе с экипажем машины попали в плен. Как же их так угораздило? Этого мы никогда не узнали.

Захватив несчастных, противник немедленно сжёг безнадёжно застрявшую БМП, вышел на нашу частоту в радиоэфире и потребовал к себе комбата. Встречу назначили на площади Свободы, в развороченном театре с шестью колоннами-огрызками. В стан врага майор не пошёл.

Словно в бреду, я передал Лёхе свой автомат, это чтобы избежать потерь оружия, наговорил командиру дерзостей и был готов появиться на переговорах вместо него. Не получилось. Меня схватили и повязали. Всю ночь я пролежал под арестом.

В эту ночь батальон не сомкнул глаз. Все на что-то надеялись. И в эту долгую бессонную ночь противник, не дождавшись комбата, казнил наших товарищей.

Следующим тусклым рассветом мы снимали обезображенные тела с фонарных столбов на том же самом злосчастном проспекте. Скорбные работы прикрывала лёхина БМП с полной боеукладкой. Совсем рядом, на расстоянии выстрела, решетя небо из автоматов и ручных пулемётов, злорадствовали смазанные лица. Ничего, мы до них ещё доберёмся.

Когда мёртвых принесли в расположение, на комбата было страшно смотреть. На душе у меня и так невыносимо тяжко, а стало ещё хуже. Зря я тогда окрысился на майора, у него же дочка есть. И о ней надо заботиться.

А затем, размахивая куском медицинского бинта, к боевому охранению вышел парламентёр, желающий встретиться с командиром.

* * *

Я присутствовал при том его разговоре с комбатом. Карфагенский наёмник говорил, что населённый пункт рано или поздно падёт, что они выходят из игры и потому боятся мести защитников города, просил дать проход в обмен на имеющуюся у него ценную информацию по огневой системе и узлам сопротивления противника.

Скрыть это не удалось. Весть о том, что скоро мимо пройдут побросавшие оружие карфагенские наёмники, те самые, у которых руки по локоть в крови наступавших передовых частей, облетела весь батальон.

Когда они появились, пошла стихийная бойня. Народ бежал отовсюду. С постов, из жилых помещений, от скопления неисправной техники. Наёмников неистово убивали кирпичами, ломами и кирками, всем, что попадало под руку.

Комбат не вмешивается. Значит, военная прокуратура побоку, и в дальнейшем, если что, он будет всех покрывать. Я не знаю, как к этому относиться. Я не имею права никого осуждать. Я просто ёжусь от происходящего. Испуганная Вика, как мышка, прячется в своём занавешенном углу подвала.

Четверо стрелков и экипаж боевой машины были отомщены. Только легче от этого на душе не стало.

Пацифида, моя голубая мечта, примешь ли ты меня после этой кровавой войны?

* * *

В гулких и каменно-тяжёлых снах я часто вижу прошлую жизнь. Андрея, морпеха Рафу, Санька. Последний радуется предстоящему выходному. Его афганка отутюжена, белый подворотничок торчит ровно на толщину спички, пахнет хорошим парфюмом. Санёк смеётся и зовёт меня на дискотеку в городской парк. Его лицо ещё чистое, не испорчено ударами металлического рамочного приклада и контрольным выстрелом в упор. Андрюха с Рафаэлем тоже куда-то собираются, но куда, я не могу уловить. Просыпаюсь мокрым. Вспоминаю число и текущий год. Они ведь все уже мёртвые. Почему приходят ко мне?

Случается, я вижу другой сон. С неба летят мины, плотно, друг за другом, летят прямо в меня. Они ложатся совсем рядом, но я не вижу разрывов и ничего не слышу, кроме щелчков контактных взрывателей. Мины только оставляют воронки в окаменевшей от холода земле. И я иду, а потом ползу по тому гиблому полю, обшариваю эти воронки руками, и никого не нахожу. Я раскапываю их, эти воронки, пальцами, копаю так, что из-под ногтей сочится кровь, и никого, совсем никого не нахожу. Кого я там ищу? Зачем мне всё это?

* * *

Утром поступает приказ готовить раненых для отправки в тыл. Позади нас всё перекрыто, но комбат надеется проскочить, а на обратном пути доставить топливо и боеприпасы. Автоцистерну ему, конечно, никто не даст. Точно пропадёт под обстрелом. Привезёт в полубочках и канистрах.

К подвалу подходит БМП-2 с треснувшей башней и выведенным из строя вооружением. Механик-водитель Лёха без настроения. Вчера убило его наводчика-оператора, и тот лежит сейчас вместе с Андрюхой, Саньком, маленьким морским пехотинцем Рафаэлем и другими ребятами, которых мы потеряли накануне во время обороны своего квартала. Ладно, на дворе зима и тела могут какое-то время сохраниться.

Комбат ждёт, когда военврач заполнит свой журнал. Потом прощается с Викой и лично возглавляет чересчур опасное предприятие.

— Ну что, доедем?

Голова Лёхи забинтована. Он что-то неопределённо мычит, косится в сторону нашего морга, всё-таки собирается с мыслями:

— А убитых когда? Вывозить будем?

— Вывезем, всех вывезем, — обещает комбат. — Ты главное живых довези нормально.

БМП со скрежетом разворачивается, берёт с места и быстро набирает скорость, застилая всё вокруг сизой выхлопной гарью.

На это жутко смотреть, как одинокая безоружная машина уходит по заваленной обломками улице, вдоль голых и чёрных скрюченных деревьев, мимо выгоревших домов, но я не отрываю от неё глаз. Всё-таки, двенадцать душ на борту.

Мы видим товарищей и командира в последний раз. Вырваться из города они не смогли. Через несколько кварталов бэшку уничтожили сосредоточенным огнём нескольких РПГ. Выстрелы пришлись точно в место механика-водителя, в моторное отделение, в корму. БМП врезалась в дом. В машине начался пожар. Контуженные люди, отчаянно поддерживая друг друга, пытались спастись в той же самой полуразрушенной четырёхэтажке. Всех отловили и учинили расправу. Обугленного Лёху и изуродованные тела его пассажиров найдут только в марте, при разборе городских завалов.

В составе взвода мы пошли на помощь, действуя в пешем порядке через незнакомые дворы, но только надорвали сердце от собственного бессилия, когда прохлопали сильный заслон и сами едва не оказались в смертельной западне.

Вечером я сидел у подвала, обнимал стальной шлем и прятал лицо в рукав замызганного, оборванного бушлата. Слишком много всего навалилось за эти несколько дней. Я держался утром 1 января после первых ужасающих потерь, держался второго и третьего числа, держался на проспекте Щорса… А сегодня вот что-то совсем меня развезло.

Я думал, что привык уже ко всему. К стрельбе, взрывам, к виду настигнутых смертью людей, лежащих в неестественных позах на станции «Сортировочная», в частном секторе, в городской застройке. Оказывается, это не так.

— Почему ты плачешь, дядя Ильдар?

— Мне плохо, Вика.

— А от чего? Там Серый волк был?

— Да, Вика. Там Серый волк был.

— Не бойся, дядя Ильдар. И не плачь. Я Серого волка прогоню. Я тебя защищать буду.

Сирота наша… карфагенская. Чем она могла помочь мне, всем нам? Ей бы самой уцелеть в этом горниле. Девочка продолжала что-то говорить. И тогда я, весь увешанный оружием, вымазанный в грязи и крови взрослый человек заплакал по-настоящему, не скрываясь. Вика стояла рядом и терпеливо гладила меня по заскорузлой непокрытой голове.

* * *

В доме Заремы тепло и спокойно, как в благословенной Пацифиде. Я уже сложил на указанное место принесённый в подарок ворох деревянных обломков и теперь наслаждаюсь тишиной, наблюдаю, как женские руки быстро накрывают на стол.

Этот побелённый дом с небольшим садом и колодцем во дворе стал нашим спасением. Вода в местной реке отравлена нефтью и телами павших. А снег в Карфагене не очень, чтобы топить. Слишком мало, да и грязный он почти повсеместно от копоти и сажи.

Я знаю Зарему совсем немного, а мне кажется, я знаю её целую вечность.

Милое лицо, ясные глаза, чёрные волосы, выбивающиеся из-под косынки. Отец и братья Заремы пропали без вести с началом боевых действий. Теперь она одна, но дом бросать не хочет. Вздрагивает от любого шума за стеной, но не уходит. Каждый день ждёт родных.

— Здесь есть оружие, Зарема?

— Какое?

— Ну… Автомат, винтовка, пистолет.

— Почему спрашиваешь? — удивляется она.

— Это очень важно. Если в доме есть оружие, сегодня же от него избавься. Если наши войска возьмут тебя с оружием в руках, ни на что не посмотрят. Смерть на месте. Я знаю.

Зарема легко прикасается к складкам бесформенной длиннополой одежды:

— У меня только кинжал.

Кинжал — это ещё терпимо. Из-за него она не должна пострадать.

Кушать подано. На столе дымится варёная картошка, в мелких тарелках — домашние соленья, есть и свежевыпеченный хлеб. Зарема просто волшебница.

Я беру всего понемногу. Сама она к еде не притрагивается. Я многого не понимаю. Что у неё в голове? И почему ко мне относится так по-доброму?

— Тебя земляки не осудят?

— За что?

— За то, что врагам помогаешь.

Зарема неожиданно становится печальной.

— Какой же ты враг? Ты хороший.

Хороший… Знала бы она что мы сотворили с теми наёмниками.

Очень вкусно. Беру ещё одну картофелину. Щедро посыпаю её солью. Чисто армейская тема. Так кажется вкуснее и сытнее. Особенно, когда хорошо, до жёсткого состояния формы, пропотеешь, а на бронике выступает высол.

— Уходить тебе из Карфагена надо, Ильдар. На вашем направлении наши ополченцы сильно закрепились. Поклялись, что никто не пройдёт.

— Я тоже клятву давал. И свою братву здесь не брошу.

Наверное, я был резок. Зарема едва заметно вздыхает и больше уже не говорит на эту тему.

Я благодарю за угощение и отодвигаюсь от стола. Мне совестно. Пусть эти продукты лучше Вика съест. Она голодная.

— Знаешь, у нас в батальоне девочка живёт. Можно я твои деликатесы с собой заберу?

— Сколько ей?

— Пять.

— Пять лет? — поражается Зарема. — Вы же её там совсем заморозите! Конечно я соберу ей продукты и одеяло тёплое дам. Вы вместе приходите. Обязательно приходите! Приглашаю.

Мы долго молчим. На улице смеркается.

— Расскажи о чём-нибудь, — просит Зарема. — Одичала я тут одна.

— Ты слышала о Пацифиде?

— Нет. А где это?

Я прикрываю веки и начинаю рассказывать о далёкой Пацифиде, почти недосягаемом материке в Тихом океане. Холодный и немилостивый Карфаген куда-то исчезает. Перед нами встают колоссальный порт, грандиозные дворцы и храмы. Мы видим небо, не тронутое дымом пожаров, тысячелетние земли, по которым никогда не ступали вооружённые люди. Вокруг только мир и спокойствие.

Зарема прямо расцветает.

— Пацифида — это правда? Туда можно попасть?

— Конечно. Только на билет надо долго копить.

— Хоть бы одним глазком посмотреть на такое счастье, — мечтательно произносит Зарема. — Когда совсем не стреляют…

Где-то дважды бабахает самоходка, ветер носит обрывки автоматных очередей.

* * *

8 января в городе шёл снег. Я помню его как сейчас. Мелкий, редкий, сухой, он летел наискось. В этот день я проснулся с тяжёлым сердцем. Слухи о предстоящем наступлении подтвердились. Сегодня нас бросали на штурм детской библиотеки.

Радист Лёня, принявший приказ, собирает нехитрое имущество. Заметно осунувшаяся Вика тоскливо ела сбережённый для неё сухарь, пила вскипячённую воду. Никакой другой еды в батальоне уже не оставалось.

У неё было больное ушко и последние два дня в зимнем Карфагене она страдала особенно сильно. Нашего дорогого, добрейшего военврача уже не было в живых. Помочь Вике делом никто не мог. Я рылся в медикаментах, но не рискнул ничего использовать кроме всем известного анальгина и компресса из подогретой водки.

В конце-концов, умирающий лейтенант, рвущийся невесть куда с лежанки в госпитальном помещении, пожертвовал девочке свой располосованный миномётными осколками бушлат. Сказал, едва шевеля губами на искажённом от боли лице:

— Дважды в этот бушлат уже ничего не попадёт. Пусть Вика носит.

Лейтенанту кололи промедол. Промедол его не брал, лейтенант редко впадал в забытье и не ушёл во сне. Перед смертью он был в сознании, продиктовал почтовый адрес родных и успел со всеми попрощаться.

Его бушлат сшили суровыми нитками, укоротили отрезанием полы и рукава, прикрыли бурые пятна заплатами, перешили пуговицы, приделали верёвочные завязки к воротнику. Так Вика получила дополнительную защиту от пронизывающего холода. Бушлат ей надевали перед улицей, поверх жалкой болоньевой куртки, в которой её бросила мама.

На мне висит батальонная документация. Я разбираю книги учёта, жгу в железной печке ставшие уже ненужными бумаги, оставляю только необходимый юридический минимум.

Всё-таки классный у нас был батальон… Хоть и недоукомплектованный, хоть изначально мы составляли полторы роты, но мы всё же назывались батальоном. Пробегаю глазами фамилии живых. Батальона уже почти нет. Осталось 18 человек. Из них — ни одного офицера, выбили всех снайперы. Скоро лето. Это так, просто вспомнил, что есть хорошие вещи в жизни.

Упаковав документы, преодолевая себя, скорее пошёл прочь из такого родного подвала, в котором можно было просидеть хоть всю войну, до самого награждения.

Прибежала встревоженная Зарема. Бледная, в сбившемся платке, бросилась мне на шею:

— Не ходи туда. Вас всех убьют. Даже близко не подойдёте. Наши ополченцы ночью гаубицу привезли для стрельбы прямой наводкой. Пожалуйста.

И снова я, сам того не желая, был с ней резок:

— Рано ты нас хоронишь. Мы ещё повоюем.

Снимаю и протягиваю Зареме смертный медальон с личным номером и личными данными, нацарапанными на оборотной стороне — Ф.И.О., год рождения, группа крови.

— Вот, возьми на память. Бог даст, после войны встретимся.

Что ещё я мог сделать? При самом плохом раскладе хоть нашим военным потом передаст. Ей здесь легче уцелеть. Всё-таки она девушка и никто не посмеет в неё стрелять.

Зарема сразу сникает, отворачивается. Ну вот, довёл до слёз бедную…

— Я поесть принесла. Как ты любишь.

Господи, как же я хотел остаться тогда с Заремой! Она удалилась совершенно растерянная, то и дело оглядываясь и что-то порываясь сказать. Мне становится неимоверно плохо. Я шатаюсь, расстёгиваю пуговицы, глубоко вдыхаю и выдыхаю горький карфагенский воздух, вытираю холодную испарину со лба.

Этот день, последний день моей войны в Карфагене, стал самым отвратительным днём в моей жизни. Если бы я только знал, что случится дальше. Я бы оставил батальон, а потом без колебаний пошёл бы под суд по обвинению в трусости и малодушии, в дезертирстве с хищением оружия, только бы уберечь Зарему. После нашей встречи девушку вздёрнули в её же собственном фруктовом саду. Безглазая, иссохшая, с обглоданными ногами Зарема висела там вплоть до 2-го февраля. Её сняли военнослужащие Внутренних войск, прибывшие зачищать сломленный после ожесточённых январских боёв Карфаген.

Моя любимая, моя самая-самая любимая Зарема! Она ведь даже не успела принарядиться тогда, когда спешила предупредить нас о подстерегающей опасности…

Всё время, пока идут сборы, Вика ходит за мной как привязанная. Она хорошо поела из зареминого узелка и немного повеселела. Бережно носит плоскую картонную куколку, самодельную, которую мы вчера вместе соорудили и разрисовали синей шариковой ручкой. Наконец я спохватываюсь и присаживаюсь перед ней на корточки.

— Что тебе привезти? Хочешь настоящую игрушку?

— Ничего не надо. Ты сам возвращайся, дядя Ильдар. Вы все возвращайтесь! Я спать не лягу, буду ждать.

— Спасибо, Вика.

Девочка некоторое время держит меня за рукав, не отпускает, на что-то решается. Потом шёпотом сообщает «страшную-престрашную» тайну-мечту:

— Скоро мама приедет и мне вкусный сок привезёт. Я тебе тоже дам попробовать.

Я невольно улыбаюсь, поправляю ватку в её левом ушке, и пристально смотрю в её чёрные-чёрные глаза, так не похожие на уродливый обугленный город, который сейчас заносит снегом. Лишь бы Вику спасли, а там, глядишь, и семья хорошая подберётся. Прижимаю девочку к себе. Не заплакать, главное не заплакать от всего этого, а то она расстроится. Пусть знает, что мы сильные, внутренне самые сильные.

— Ты ведь писарь, Ильдар. Оставь, что ли, метку какую-нибудь.

Это Паша-пулемётчик. Держит головёшки из нашей железной печки.

Киваю, хорошая мысль. На обшарпанной силикатной стене появляется надпись:

«Здесь сражался 1-й батальон.

Помните нас.

Счастья всем!

(Карфаген, 31 дек. — 8 янв.)».

Вот и всё. Осталось только честно поделить патроны. Получилось негусто.

Радист Лёня, сидя за сильно побитой бронёй двух чудом уцелевших боевых «колесниц», вдумчиво разливает по кружкам водку. Ребята молчат. Кто знает, может, в последний раз выпиваем в таком составе.

Зарема сказала, что мы все умрём ещё на подступах к библиотеке, но что из этого? Я слишком сильно устал, чтобы думать обо всём сразу. И, кажется, даже уже не мечтаю о Пацифиде. Пора завязывать. Я хочу скорее закончить эту проклятую войну и никогда её больше не видеть. Для этого сегодня нужно очень постараться.

Спустя час, сложив у себя огромный погребальный костёр, политый солярой и моторным маслом, к нам подошли остатки соседнего подразделения. Удерживать свои перепаханные позиции они уже не могли. Павших сожгли, чтобы уберечь тела от глумления.

— За девчонкой смотрите, пацаны. И Зарему не трогайте.

— Всё сделаем. Не беспокойся.

— Держитесь. Сюда «ленточка» уже вышла. Часа через 3–4 должны пробиться. Встречайте, поддерживайте огнём.

— Всё сделаем. Удачи вам!

Когда вновь прибывшие заняли оборону на рубежах нашего сгинувшего батальона, мы, все 18 человек, погрузились на две БМП и поехали воевать в район детской библиотеки.

А девочка… Девочка стояла на исковерканной мёрзлой обочине, мужественно глотала слёзы и махала нам на прощание рукой. Маленькая, потерянная, заметаемая снегом, в бушлате убитого лейтенанта, и махала, махала нам озябшей рукой. Варежки ей я так и не нашёл.

* * *

Я пережил очень многих. Значит, есть в этом какой-то смысл. Недавно встретился с боевыми друзьями. Мы сидели за одним столом, вспоминали прошлое и общих знакомых. О покинувших нас не говорили, но я и без этого помнил их всех. Радиста Лёню, Пашу-пулемётчика, наводчика из второй бээмпэшки, которому после боя, уже мёртвому, старательно растоптали, расплющили пальцы рук. Он молодец, оперируя 30-мм автоматической пушкой и штатным пулемётом, успел наделать дел. По прошествии лет я ничего и никого не забыл. Продолжаю искать Вику.

Надеюсь, что увижу Пацифиду. Хотя, куда это я так разогнался? Может, уже давно нет меня? И жизнь после войны только привиделась в короткий отрезок времени, пока мы выдвигались на тряской, испещрённой пулями и осколками броне БМП к детской библиотеке.

* * *

Из служебного донесения:

«Остаток светового дня штурмовая группа вела огневой бой, из которого не вышла. На данный момент факт гибели личного состава ШГ в количестве 18 человек установлен. Тела опознаны и переданы на этап эвакуации».

Январь 2010 г.

P.S.  Гаубица, которую приволокли ночью повстанцы, всё-таки выстрелила. Головная БМП почти развалилась надвое. Потом был военный госпиталь, долгое лечение и вхождение в мирную жизнь.

Когда мне становится совсем невмоготу, когда беспокоят черепно-мозговая травма, покалеченная левая рука и компрессионный перелом позвоночника, я вспоминаю те дни в Карфагене. Знакомство с Викой меня научило стойкости, человечности. Поэтому я терплю.

По поводу того, жив я или нет… Я не знаю этого до сих пор. Официальные бумаги, они ведь тоже бывают неточными. Я сам писарь, я знаю. Вроде всё.

Content

Инсаф Давлитов

Чеченская пыль

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог

Билет в Пацифиду