Юрий Клименченко

Дуга большого круга

Глава I. «Айвар»

1

«Айвар Лунке», маленький старый пароход с тонкой некрасивой трубой, счастливо вышел из Таллина за двое суток до того, как город заняли немцы. В его трюмах благополучно добрались до Ленинграда сотни раненых, хотя на переходе судно несколько раз попадало под бомбежки.

Потом, до самого наступления морозов, пароход делал рейсы по Морскому каналу в Ораниенбаум, доставляя туда продовольствие, оружие, батальоны морской пехоты. Ночью он покидал Ленинград, выгружался в Ораниенбауме и затемно уходил из порта, чтобы вернуться в Ленинград до рассвета. Но не всегда это удавалось. Немецкие батареи обстреливали фарватер. В корпус парохода попало много снарядов. В борту виднелись пробоины, наскоро заделанные досками и цементом. Скрипели проржавевшие шпангоуты, судно плохо слушалось руля, останавливалась изношенная машина. «Айвару» давно запланировали капитальный ремонт, но помешала война.

В ноябрьские ночи на заливе штормило, маяки были потушены, а пароход, похожий на залатанную кастрюльку, напрягая последние силенки, все еще продолжал плавать. В декабре появился лед, и судно поставили на прикол к заводу, на острове. Из топок выгребли жар. «Айвар» остывал, как обескровленный человек. Борта побелели, покрылись инеем, а скоро и ледяной коркой. Пароход прочно вмерз в лед.

Стояли невиданные морозы. Днем над городом поднималось оранжево-сиреневое марево. К ночи мороз усиливался. На небе появлялись далекие звезды. У бортов потрескивал лед. Бураны заметали пароход снегом. Он завалил все проходы, палубу, мостик. Жизнь замерла. Душа отлетела от судна. Оно стояло темное, одинокое, заброшенное.

Но так только казалось. В обледеневшей кают-компании дымил, единственный на всем судне, камелек, сделанный пароходными механиками. Черт знает чем его топили! Щепками, угольной пылью, бумагой. Настоящее топливо на судне давно кончилось. На диване, одетый в тулуп, дремал вахтенный. К восьми часам появлялась команда. Всего семь человек. Одна треть тех, кто плавал раньше. Некоторые ушли на фронт, кое-кого перевели в ремонтные бригады, другие ослабели и не могли уже двигаться. Команда рассаживалась вокруг камелька, молчала, грела обмороженные руки у печки. Все в засаленных ватниках, шапках, стоптанных валенках. Трудно было отличить одного от другого. Где капитан, где матрос?

Их оставили здесь для того, чтобы законсервировать машину, кое-что подремонтировать и стоять вахты. Они верили, что «Айвар» понадобится весной, выйдет в Финский залив, будет снова перевозить оружие, боезапас и помогать военному флоту. Только бы пережить зиму.

— Пошли. Берите коптилки… — и они спускались в машину.

Так начинались дни, а ночью надо было добывать топливо для камелька…

2

Дули свирепые норд-остовые ветры. Они носились по всем закоулкам порта, заметали его снегом, хлопали незакрытыми дверями, гремели оторвавшимся кровельным железом. Движение транспорта прекратилось. Дороги занесло. Повсюду валялись остатки грузов, которые еще не успели вывезти, — котлы, детали машин, ржавые чугунные чушки. Причалы опустели. Замолкли неутомимые краны. Разбросанные по порту суда стояли молчаливыми памятниками прошлой жизни.

Грозно поднимали к небу пушки ошвартованные к стенкам военные корабли. Отсюда они вели огонь по неприятелю. Немцы засыпали порт бомбами. Горели дома, склады, рушились стены.

Над головой пролетел снаряд. Роман подождал, пока затихнет вой, перебежал по льду Морской канал и остановился у парохода.

Первое капитанство! Было немного обидно начинать с такого судна. Капитан на пустой, дырявой банке! Не очень лестно, но другого сейчас ожидать не приходилось. Весь флот, израненный и замерзший, стоял у причалов.

После гибели госпитального транспорта «Онега», на котором он плавал старшим помощником капитана, Роман остался без судна. Он ходил к начальнику пароходства, просил послать его куда угодно, где он сможет активно действовать, но тот отказал: «Ты в резерве. Наркомат должен распорядиться. Людей осталось мало. Не могу».

А вчера Романа назначили на пароход «Айвар», вставший на консервацию. То, что его повысили в должности, сделали капитаном, — не радовало. Лучше плавать старшим помощником на действующем судне, чем быть капитаном на таком корыте.

Роман стоял и неприязненно смотрел на пароход. Покренившийся, обледенелый, по мостик засыпанный снегом «Айвар» выглядел жалким. Роман сразу заметил неопрятные дырки в борту от артиллерийских попаданий. Почему-то возникла странная ассоциация. Пароход напомнил ему простуженного человека с флюсом. Что можно сделать с таким судном? Зачем на нем нужен капитан? Для наблюдения достаточно вахтенных матросов.

Роман обошел пароход кругом. С палубы спускалась покосившаяся сходня без лееров. На ней лежал слой чистого снега. Видно, сегодня никто не сходил на берег и не поднимался на палубу. Никаких признаков жизни.

Роман еще раз обошел судно и вдруг вспомнил, как выглядел «Айвар» до войны.

С белой надстройкой, блестящим черным корпусом, палевыми стрелами и надраенной деревянной палубой, он гордо поднимал к небу свою трубу-макаронину. Аккуратный, чистенький старичок. Пароход весело пенил воды Балтики, заходил в Швецию, Данию, Финляндию, перевозил различные грузы, выполнял план. Несколько раз он встречался Роману в море, и они обменивались сигналами. «Айвар» приветствовал тонким, смешным гудком. Сначала из свистка с шипением вырывался пар, потом появлялся слабый звук, становившийся все громче и пронзительнее.

Да, он был старым, испытанным бойцом, настоящим «пахарем моря», много повидавшим на своем веку, мореходным, надежным и проверенным. Роман знал о его героических рейсах в Ораниенбаум.

И чувство неприязни к судну, появившееся у Романа в первый момент, уступило место острой жалости. Как-то всегда становится не по себе, когда ты видишь заброшенную, поломанную машину. Она еще могла бы работать, в ней скрыты десятки лошадиных сил. Сколько пользы она принесла бы! А тут пароход… К пароходу испытываешь особые чувства. Весь вид «Айвара» говорил, что он просит помощи и еще будет служить человеку, если люди не останутся к нему равнодушными.

Роман подошел ближе, дотронулся до краев зазубренной пробоины. «Ну что ж, — подумал он. — Поставим заплаты. И ты снова сможешь принимать груз. Будешь плавать…»

Роман поднялся на палубу, с трудом открыл примерзшую дверь. В кают-компании было пусто. Он прошел на машинные решетки, наклонился, крикнул:

— Есть кто живой?

Снизу глухой голос ответил:

— Есть. Сейчас…

По металлическому трапу поднялся человек в шапке и ватнике, подпоясанном тонким ремешком. Запавшие черные глаза равнодушно, без любопытства смотрели на Романа.

— Чего вам?

— Назначен сюда капитаном.

— Ах, капитаном, — человек в ватнике усмехнулся. — Командовать-то некем. Будем знакомы: Травников Ростислав Владимирович. Старший механик.

Он протянул руку.

— Нас здесь шестеро. Вы седьмой. Все работают в машине. А что будете делать вы?

— То же, что и все. Начальник говорил, что судно должно плавать весной. Есть надежда?

Механик оживился:

— Безусловно. Кое-что надо сделать в машине, залатать и…

— Пойдем в кают-компанию, — предложил Роман. — Там расскажете.

Они уселись на холодный диван.

— Понимаете, — начал механик, — мы обязательно должны поставить его на ноги. Это очень удобный пароход. Маленький, незаменимый для плавания в канале. В него труднее попадать. Ведь все цело. Износилось, правда. Подремонтируем — и пошли. Сил вот у нас только мало.

— Рассчитывайте во всем на меня, — сказал Роман. — Я вижу, что сейчас капитан не очень-то и нужен. Ну, как организационное начало и официальный представитель судна, может быть, а так… Буду работать со всеми наравне.

— Спасибо, Роман Николаевич. — Глаза у механика потеплели. — Каждый человек мне дороже золота. Нам говорили, что пришлют капитана, и я боялся… Ну, словом, хорошо, что у вас правильный взгляд на вещи. Пойдемте в машину, я познакомлю вас с ребятами.

В машинном отделении на железных плитах палубы гулко отдавались шаги. Здесь было как-то особенно мрачно, холодно и темно. Огромные шатуны паровой машины замерли с застывшими подтеками коричневого масла. Борта, как и снаружи, покрывал лед.

— С коптилками работаем. Света не хватает, — сказал механик, видя, что капитан неуверенно, ощупью пробирается вперед. — Я привык. Эй, ребята, идите-ка сюда!

Откуда-то из темноты вылезли два человека. Один очень высокий, худой, давно не бритый, другой коренастый, в ушанке, завязанной на подбородке, и шарфе, обкрученном вокруг шапки, как у ребенка. Оба держали в руках коптилки. Их лица было трудно разглядеть при слабом свете, но Роман все же увидел, что первый, молодой, не по возрасту морщинистый, смотрит на него с неприязнью и насмешкой. Второй не проявил интереса к новому человеку.

Простуженным голосом он спросил механика:

— Ну чего вызывал, дед?

— Капитан новый пришел. Вот, познакомьтесь.

— Очень приятно. Дубов — машинист.

— Засекин. Матрос первого класса, — сунул Роману грязную руку второй. — Теперь все в порядке. Капитан есть, значит в рейс пойдем, — и, отвернувшись, громко проговорил: — Прислали бы лучше еще одного машиниста. Дураки.

Роман нахмурился.

— Недоволен? Ты когда-нибудь живое судно видел без капитана?

— Так наше-то ведь мертвое.

— Не считают мертвым, если прислали капитана.

— Много себе позволяешь, Засекин. Прислали, — значит, надо, — строго сказал стармех.

— Надо! А уродоваться в машине не надо? И так сил нет. Еле ходим. Хлеба бы прибавили…

— Где боцман? Позовите-ка его, — распорядился стармех.

Дубов кивнул и скрылся за машиной. Через минуту появился человек с усталым, бледным лицом, тоже в ватнике и валенках. Глаза у него были неспокойные, встревоженные, он часто моргал. Узнав, что Роман прислан капитаном, обрадовался:

— Теперь как на настоящем судне. И капитан есть. Как вы думаете, товарищ капитан, не расщелкает нас немец у причала, пока мы тут ремонтом занимаемся? Ведь каждый день обстрелы. Жуть! — Он зябко поежился.

Роман пожал плечами.

— Кто его знает. Не должен бы. Сторона неопасная.

— Я тоже так думаю, — согласился боцман. — Не должны бы.

— Вот чудак, у всех одно и то же спрашивает. Боится он обстрелов, товарищ капитан, — вмешался Засекин. — А еще «драконом» называется.

— Да брось ты, — устало и беззлобно сказал боцман. — Не слушайте этого трепача. Кому охота без пользы погибать? Пошли лучше.

— Ну вот, — сказал механик, когда матрос и боцман ушли, — есть еще двое. Один на вахте, камелек топит, другой спит после ночной. Якименко и Калиновский. Вот и вся «армия». Мало, а работы вагон.

Роман ничего не ответил. Обстановка на судне была ясной. Механик понял молчание капитана по-своему.

— Мало людей, но они труженики, — с уважением сказал стармех. — Ворчат, но ведь в каких условиях работают, сами понимаете. Я с этим Засекиным до войны плавал. Такой шалтай-болтай был, а теперь дисциплинированный, хотя вечно всем недоволен. Так я с вашего разрешения включу вас в график? Потом его вам принесу, если не понравится — изменим.

— Включайте. Вижу, не легко вам приходится.

— Не легко, иначе оставили бы вас в покое. Капитан все же. Итак, до вечера. Каюта ваша открыта. Там, по-моему, и теплая роба есть. От Карла Федоровича осталась.

Роман прошел в капитанскую каюту. Видимо, в ней давно никто не жил. На диване лежало заиндевевшее шерстяное одеяло. В шкафу висел полушубок, ватник, ватные брюки, стояли валенки.

В каюту заглянул молодой человек. В руках он держал ведро с обледеневшими грязными щепками. Увидя Романа, он улыбнулся:

— Новый капитан? Здравствуйте. Второй механик. Якименко. На вахте. Вот топлю, — он кивнул на ведро. — Труба с топливом. Вы одевайтесь теплее, а то замерзнете. Вам будет впору. Карл Федорович… Хороший был старик. Не повезло. В последний рейс осколком…

— Вы давно на судне? Много работы? — спросил Роман.

— Года два. И видите, все ничего. «Айвар» знаете какой пароход? Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… А работы? Работа есть. Нам его к весне пустить надо. Он очень нужный, не то что громадина какая-нибудь. Пустим, не сомневайтесь. Парораспределение проверим, скалки заменим… — Якименко стал с увлечением рассказывать, что предполагает сделать в машине.

«Славный парень, — подумал Роман. — Если все здесь такие — пароход будет готов. Выдержали бы».

Якименко ушел в кают-компанию. Роман слышал, как он возится с камельком.

3

Роману Николаевичу Сергееву недавно исполнилось тридцать лет. Людям, видевшим его впервые, он казался этаким рубахой-парнем. Но достаточно было встретиться с ним взглядом, и сразу же появлялась мысль: «Нет, парень этот не простой».

В пароходстве Роман слыл «трудным». Он требовал неограниченной самостоятельности в работе, а это не всем нравилось. Некоторые капитаны предпочитали иметь более послушных помощников.

Знали в пароходстве такой случай, когда Роман, плававший вторым штурманом на пароходе «Курск», посрамил ирландскую фирму.

«Курск» выгружал фанеру в Белфасте. Ирландцы заявили, что не хватает двадцати трех пачек.

— Будем делать пересчет. Я уверен, что груз в порядке, — спокойно сказал Роман.

— Что вы, Роман Николаевич, ведь надо пересчитать несколько тысяч пачек! — испугался капитан. — Если мы окажемся неправы — все валютные расходы по пересчету пойдут на наш счет. Платит ошибившийся.

— Я настаиваю. Мы правы. Если нет — пусть высчитывают с меня.

Стивидор неодобрительно покачал головой:

— Я тоже думаю, лучше записать недостачу… Со временем разберемся.

— Будем считать.

Всю ночь Роман и представители фирмы считали выгруженную и уже сложенную в склад фанеру. Пароход стоял на простое. Капитан нервничал. Команда с нетерпением ждала результата. От него зависел заработок. Недостача — все лишаются прогрессивки.

Счет сошелся — пачка в пачку! Убытки понесла фирма. Команда ликовала. Второй помощник оказался прав.

Года два назад соученика Романа Василия Шаримова капитан списал с судна. Расстроенный Шаримов зашел к Роману.

— Худо дело, Рома. Теперь выгонят из пароходства. А я ведь ни в чем не виноват. Просто личная антипатия. Я старался не допускать ни одного промаха, но капитан все-таки поймал меня на мелочи — вовремя не заполнил чистовой вахтенный журнал. Вокруг этого он и завернул… Ну пусть выговор, приказ, лишение премии… ну, я не знаю что, только не увольнение…

— Больше ничего не было?

— Ничего. Можешь спросить у наших штурманов.

Роман переоделся в форменный костюм и отправился на судно, на котором служил Шаримов. В кают-компании двое играли в шахматы.

— Мне нужен капитан, — обратился к ним Роман.

Один из игравших молча показал пальцем на дверь. Роман постучал и вошел в каюту. На диване сидел шарообразный человек в полосатых пижамных штанах и майке.

— Вы капитан? — спросил Роман.

— Если я нахожусь в этой каюте в таком виде, значит — я капитан. Чем могу служить?

— Я пришел попросить вас за Шаримова. Может быть, вы найдете возможным оставить его на судне…

— А вы, собственно, кто такой? — глаза капитана стали настороженными.

— Друг и соученик Василия Георгиевича.

— Ах вот что! Тогда сообщаю: не нахожу возможным оставить вашего приятеля. Еще есть вопросы?

— С Шаримовым мы кончали мореходку. Он отлично учился, был хорошим комсомольцем. Товарищи его любили. Жаль парня, непонятно, чем он мог заслужить увольнение.

— Я не обязан давать вам объяснения, уважаемый, но если вы настаиваете, — капитан встал и дурашливо раскланялся перед Романом, — ваш Шаримов ничтожество. Мне начхать, каким он был комсомольцем и как учился. На мостике он — нуль. Понимаете, нуль. Он считает, что я для него недостаточно грамотен. Сам он ни черта не знает. Не умеет взять высоту солнца, путает пеленги, спит на вахте…

Роман молча слушал.

— Он всегда был дисциплинированным, — наконец осторожно сказал Роман.

— Об этом позвольте судить мне. Когда вам будет дано право подбирать себе помощников, — капитан покосился на две нашивки Романа, — вы возьмете его к себе. А пока… пока я здесь хозяин, и никто не заставит меня плавать с неучем. Заявил на собрании, что судно может брать на двадцать стандартов леса больше, чем мы берем обычно. Он, видите ли, подсчитал. Вы знаете, как это называется? Ну нет! Со мной разговор короткий. Шар об шар и — в стороны, — капитан спохватился, что сказал лишнее, и продолжал другим тоном: — Конечно, каждый должен думать о том, как перевезти больше груза, но голословно заявлять, не посоветовавшись со мною, это слишком!

«Вот в чем дело, — мелькнуло у Романа. — Тебе не подходит умная Васькина голова».

— Товарищ капитан, — проговорил Роман, — возможно, Шаримов что-нибудь сделал не так… Но вы, опытный человек, вспомните время, когда вы сами были молоды… Оставьте Василия. Ведь его уволят из пароходства.

— Давно пора. От балласта надо освобождаться, — буркнул капитан.

— Ну что ж, — сказал Роман. — Тогда я пойду. Вы чувствуете себя сильным и правым, но мы будем искать справедливости. Такие «хозяева», как вы, теперь не в моде.

Капитан побагровел.

— «Мы»! Кто это «мы»? Такие же неучи, как ваш Шаримов, — задыхаясь, закричал он. — Плевать я хотел на всех вас. Я капитан.

Роман поднялся.

— Вижу, что напрасно побеспокоил вас. Думал, иду к человеку… — и, не договорив, он вышел из каюты.

Шаримова восстановили.

4

Капитан пытался заснуть. Он закрыл глаза, вздохнул. Пар вырвался изо рта. В каюте было холодно, как на улице. У медных «барашков» образовались толстые ледяные наросты. На переборках поблескивал иней. Синие морозные сумерки вползали через заиндевевший иллюминатор.

Роман Николаевич повернул голову. Черт! Шапка примерзла к стенке. Надо бы развязать тесемки и отодрать ее. Но двигаться не хотелось. Под тулупом уже скапливалось тепло.

…Если завтра он сможет, то пойдет за остров ловить рыбу. Подледный лов! Голод, проклятый голод вынуждает мерзнуть на ветру. Есть хочется всегда. Днем, ночью. Когда он спит, снятся горы всякой снеди… Он уже несколько раз ходил за остров, но ничего не поймал. Только однажды повезло: попалось несколько мелких ершей. Они были такими вкусными, эти ерши. Куда девалась вся рыба из Невы? Но он все же пойдет. Пусть попадется хоть один ерш… можно сварить кружку ухи…

Вчера днем немецким снарядом снесло левое крыло мостика. Порт обстреливают каждый день. Придется ремонтировать. Чем, как? Людей и материалов не хватает. Хорошо, что из команды никто не пострадал… Почему-то вчера не пришел Якименко. Что с ним случилось? Он ни на что не жаловался, правда последнее время выглядел неважно, пожалуй хуже других. Большая потеря будет. Он хороший парень и механик — золотые руки.

Обязательно надо организовать поход в Угольную гавань за топливом. Иначе в камельке нечем будет поддерживать огонь. Пойти завтра ночью. Днем нельзя. Немец обстреливает. Взять санки, мешки. Далеко идти… Люди слабые. Сколько они увезут? Да есть ли там что-нибудь? Весь порт туда ходит. Последний раз они собирали угольную мелочь. Пыль, крошку… Осенние дожди, потом морозы превратили все в каменные глыбы. Рубили кирками и долбили ломами. Все равно надо идти. Он пойдет тоже. Камелек — их жизнь…

У Дубова погиб сын на фронте. Вчера пришло сообщение. Роман видел, как машинист плакал… Сейчас редко кто плачет! Надо как-то поддержать Дубова. А что скажешь?.. Сколько людей сейчас умирает…

Вот с Игорем тоже… Последнее время Роман часто думал о нем. Игорь Микешин друг его детства. «Тифлис» — теплоход, на котором плавал Игорь, — выгружался в немецком порту Штеттин, когда гитлеровцы напали на Советский Союз. С тех пор прошло около полугода, а о моряках, захваченных в Германии, известий не было. Недавно в пароходстве он встретил жену Игоря — Женю. Она смотрела сухими, тревожными глазами.

— Только что была у начальника. Ничего! Хотя бы маленькое сообщение…

Он постарался утешить ее. Сказал что-то о международном праве, защите интернированных, но сам не очень-то верил тому, что говорил. Они постояли, помолчали. Роман смотрел на Женю, на ее руки, на светлые волосы, выбившиеся из-под платка…

Мысли путались, перескакивали с одного на другое, превращались в цепь отрывочных воспоминаний. Сон не шел.

Перед глазами возникла его комната на Мойке. В ней пусто и неуютно. Валя работала в госпитале. Она бывала дома редко, только когда удавалось получить увольнительную, а главный врач не любил их давать.

— Военное время. Какие тут увольнительные? — ворчливо говорил он. — После войны. Все после войны…

В декабре Роман совсем перебрался на «Айвар». Дома так же холодно, как и в каюте, а от Мойки до порта далеко, и не стоит тратить драгоценные силы на длинный переход. А тут встал — и на работе.

Три дня назад он с трудом дотащился до Мойки и не застал Вали. А она обещала в этот день быть дома. Наверное, не смогла уйти из госпиталя. Эх, военврач, военврач! Поженились-то совсем недавно и почти не видим друг друга.

Роман натянул тулуп на голову. Надо заснуть, а то завтра не хватит сил пойти за остров ловить рыбу.

5

Перед глазами расстилался Финский залив, покрытый льдом. Над головой серое, скучное небо. Ветер гнал снежную крупу, и у ног Романа образовались два холмика. Холод пробрался под полушубок, от неподвижного сидения закоченели ноги. Он чувствовал, как остывает тело, но уйти не хотел. Нельзя возвращаться с пустыми руками. Он уже мерз около двух часов. Во что бы то ни стало надо поймать рыбу. В черной маслянистой лунке неподвижно стоял поплавок. Несколько раз Роману казалось, что рыба взяла наживку. Он подсекал и вытаскивал пустой крючок. Ничего. Опять ничего! Подождать, еще подождать немного. Должна клюнуть. В заливе — они ловили с «Онеги» — очень неплохо…

…Роман пошевелил замерзшими ногами. Черная лунка, как застывший глаз циклопа, холодно смотрела на него. Руки стали деревянными. Что это? Удочка, воткнутая в снег, дрожит, натянулась, стала двигаться. Неужели рыба водит? Роман осторожно подергал леску. Почудилась тяжесть на крючке. Он начал медленно тянуть. Не зацепить бы крючком о лед. Ну еще, еще. Не торопись! Спокойнее. Если сорвется, он никогда не простит себе этого. Он сварит себе уху с лавровым листом и будет есть ее, горячую как огонь. Ну…

Роман резко дернул за леску, вытащил ее из лунки. На крючке бился большой серебристый окунь с красными плавниками. Роман хотел схватить его, но руки не повиновались. От радости и холода. Рыба подскакивала на снегу, у самой воды. Уйдет!

Роман потянул леску в сторону. Окунь извивался, прыгал. Ну, все. Никуда не денется. Роман подул на руки, отцепил рыбу, бросил подальше от лунки. Теперь он посидит еще. Может быть, здесь остановился косяк? Он наловит много рыбы и сварит уху для всей команды.

Закрепив удочку, Роман потоптался на снегу, похлопал себя по спине. Стало немного теплее. В Мурманске, он помнит, прямо в порту ловили треску на согнутый гвоздь. Час — и полное ведро. А когда взрываются мины, на поверхности плавает оглушенная рыба. Только собирай… Но когда взрываются мины, никто не думает об этом… «Онега» подорвалась на мине… Она ходила на острова Финского залива, еще не занятые немцами. Принимала на борт раненых. В один из октябрьских рейсов, на фарватере между Лавенсаари и Ленинградом, судно наткнулось на плавучую мину… Ее сорвало и принесло ветром…

Роман помнил непонятный, очень сильный удар под ноги, он шел на бак к якорям… Его перебросило через фальшборт, и он глубоко ушел под воду. Последнее, что осталось в памяти, — падающая стеньга и огромное оранжевое пламя…

…Роман подергал леску. Начало смеркаться. Нет, больше он ничего не поймает. Надо идти на судно. Хорошо, что есть окунь. Он большой и жирный. Скорее варить уху. Ветер дул теперь в лицо. Было трудно идти. Глаза слезились. Но Роман не замечал этого. Он думал про горячую уху. Сейчас он придет, поставит воду на камелек и через полчаса опустит в нее рыбу. Положит лавровый лист. У него еще есть сухарь. Это будет настоящий пир…

Роман поднялся на борт. В кают-компании было необычно холодно. Он дотронулся до камелька. Печка давно остыла. И тут он услышал голос вахтенного:

— Топить нечем, Роман Николаевич.

6

Засекин, стармех, Роман и Рюха по льду Морского канала шли в Угольную гавань. Кочегар тащил за собою сколоченные из досок сани. На них пустые мешки, приготовленные под уголь.

Дорожка, протоптанная в снегу, выписывала причудливую кривую. Вдалеке изредка тарахтел пулемет. Застрекочет, замолчит, и снова станет очень тихо. Немцы еще молчали, но Роман знал, что они обязательно начнут обстрел Угольной гавани, как делали ежедневно, всегда в разное время.

Шли молча. О чем говорить? Кажется, переговорили обо всем. Немцы, конец войны, хлеб, топливо. Жизненные интересы сузились до предела.

— Отдохнем, — попросил механик. — Помедленнее надо. — Он уселся на сани.

Засекин недовольно проворчал:

— Так никогда не дойдем, — но, взглянув на сгорбленную спину стармеха, участливо спросил: — Что с вами, дед? Совсем идти не можете? Тогда возвращайтесь.

— Нет. Отдохну, и пойдем. Возвращайтесь! Мы на полдороге.

Он посидел еще минут пять. Потом тяжело поднялся.

— Пошли.

Заскрипел снег под ногами. Скрип-скрип. Темень. Ни огонька кругом. Луна сегодня закрыта тучами.

— Кончится когда-нибудь это? — с тоской спросил Рюха.

— Кончится, — отозвался Роман.

— Только доживем ли?

Никто не ответил кочегару. Да и кто знал? Механик снова начал отставать. Роман замедлил шаг.

— Что-то мне нехорошо, Роман Николаевич, — сказал стармех, останавливаясь. — Вы идите, а я останусь здесь. На обратном пути заберете меня.

— Замерзнете.

— Я тепло одет. Вот так.

Стармех сел прямо в снег.

— Так не пойдет. Замерзнете.

Роман посмотрел вокруг. На каменной дамбе канала по густому черному пятну угадывалось строение. «Пост карантинной службы», — вспомнил Роман.

— Вставайте, Ростислав Владимирович. Подождете нас на пикете. Там теплее. Ветра нет. Вставайте.

Механик встал и, поддерживаемый с двух сторон, пошел за Романом. Они остановились у кирпичной будки заброшенного пикета.

— Идите, ребята. Мне уже лучше. Мотор что-то прихватило. Надо же в такой момент… Я все время чувствовал себя прилично, — огорченно проговорил стармех.

Засекин скинул полушубок, остался в ватнике.

— Возьмите, дед.

Механик благодарно кивнул.

— Никуда не уходите отсюда, — сказал на прощание Роман. — Мы скоро вернемся.

Через двадцать минут дошли до Угольной. Поднялись со льда на стенку. Черным, огромным крабом из темноты возникло основание портального крана. Ветер подул сильнее, мел по земле снегом.

— Встретимся здесь через час. — Роман показал на кран.

Он взял мешок и кирку. Мысль о механике не давала покоя. Не случилось бы чего. А как поступить иначе? Тащить больного сюда бессмысленно.

Роман споткнулся о бугор и обрадовался. Наверное, уголь. Он присел на корточки, начал долбить киркой. Скоро он увидел, что откопал сломанную шестерню какой-то машины. Роман с раздражением отбросил ее ногой, прислушался. В отдалении как будто стучал дятел. Знакомый звук. Это люди искали уголь. Роман двинулся вперед.

Около небольшого холмика копошились три закутанные в платки фигуры. Роман подошел ближе. Девушки. Тут же стояли сани и валялись мешки. Роман поздоровался.

— Откуда вы, девушки?

— С триста седьмого. Стационар. Знаете? — отозвалась одна, бросая ломик. — Вы тут не располагайтесь. Это наше место. Мы нашли. Да не думайте, что для себя собираем. Для больных. Пар чтобы поддерживать в каютах.

— Пусть собирает, — сказала другая, по самые глаза завязанная платком. — Тоже ведь замерзают люди. Вы с парохода?

Роман спросил, много ли их пришло в Угольную с триста седьмого.

— Все, кто еще может работать. Человек двадцать.

— Уж ладно, — усмехнулся Роман. — Пойду добывать свой уголь. Прощайте.

Он шел и думал о встретившихся ему девушках. Вот, значит, откуда они. С триста седьмого.

В конце января в порту произошло чудо. Большое пассажирское судно, стоявшее законсервированным в ковше против острова, ожило. Это было невероятно! Заработали генераторы, внутри появился электрический свет, забулькала в батареях отопления горячая вода. На камбузе в больших эмалированных котлах варилась похлебка…

Когда человек входил в вестибюль, он попадал в удивительный мир прошлого. Ослепительно светили лампы, было тепло, тихо, ноги шли по мягкой ковровой дорожке. В каютах — красивая мебель, койки застелены чистым бельем, можно принять душ. А потом давали поесть. Если и не совсем досыта, то значительно больше, чем человек получал на берегу. И это — когда вокруг стояли корпуса обмерзших пароходов, когда весь город был погружен во тьму и люди мертвыми падали на улицах!.. Пароходство сделало невозможное — ввело строжайшую экономию продовольствия, обратилось за помощью к городу и открыло этот стационар — лечебный и питательный пункт для ослабевших моряков.

Больные начали прибывать сразу. Измученные, обтянутые кожей скелеты, распухшие от голода, изнуренные цингой. Они редко приходили сами. Чаще их привозили на саночках родственники или друзья. Упавших на улицах приносили на носилках. На судне они оживали.

Но стационар отапливался углем. Где взять топливо? И команда, которая еще могла двигаться, отправлялась с мешками в Угольную гавань собирать примерзшие куски угля, оставшиеся после тысяч тонн топлива, еще так недавно горами лежавшего на всех причалах гавани. Это судно под номером 307 поддерживали своею кровью, своею жизнью…

Подойдя к району, где когда-то высились горы антрацита, Роман увидел еще нескольких человек с ломами. Они долбили слежавшийся снег. Роман не остановился. Он прошел еще метров сто к западу и, облюбовав место, принялся разбивать снежную корку. К счастью, он нашел уголь, перемешанный со льдом. Угля было мало. Видимо, здесь уже раньше побывали люди. Но Роман не прекратил работы. Хоть немного есть.

— Роман Николаевич! — окликнул его кто-то шепотом.

Роман оглянулся. В темноте он не сразу разглядел человека, но тот подошел ближе, и капитан узнал Засекина.

— Роман Николаевич, — повторил матрос так же тихо. — Бросайте. Пойдем со мной. Я там такие залежи обнаружил! Через полчаса наберем полные мешки и айда обратно к деду.

Роман поднялся и пошел вслед за матросом. Тот вел его в отдаленный конец гавани, где раньше стояла деревянная контора угольного района. Ее давно разобрали на дрова.

«Никогда здесь угля не бывало. Всегда на причалах лежал», — удивленно подумал Роман.

Засекин возбужденно и радостно шептал Роману на ухо:

— Теперь мы топливом обеспечены. Только ни слова никому. Опять запрячем, снегом забросаем. Ни один черт не отыщет. Понимаете, случайно нашел. Провалился в воронку. Матерюсь, хочу вылезти, цепляюсь за края, и вдруг в руках куски. Уголь! Я — разрывать. Уголь. Почему он тут оказался? Фокус какой-то. Наверное, приготовили для отопления конторы, а снаряд прямо в кучу угодил. Вдавил его, потом снегом замело. Там мешков двадцать будет.

Около воронки работал Рюха. Он уже набрал один мешок. Теперь кочегар бросал куски во второй. Рюха даже не обернулся, когда подошли Роман и Засекин. Все бросал и бросал, яростно, торопливо, как бы боясь опоздать, не успеть.

— Вот! — гордо показал на воронку Засекин.

Роман принялся за работу. Разгребал снег, доставал куски угля, очищал, бросал в мешок. Он заполнил его быстро. Жадность охватила Романа. Он запихивал кусок за куском в уже переполненный углем мешок. Когда стало видно, что он не завяжется, Роман устало отер лоб и выбросил верхний слой. Вдвоем с Рюхой они пытались завязать мешок. Тянули его, встряхивали. Угля было слишком много. Пришлось отсыпать еще.

— Много останется, — с сожалением проговорил Роман. — Надо хорошо засыпать яму снегом. Чтобы никто не нашел.

Он был возбужден, не чувствовал усталости и хотел только одного — насыпать, насыпать, насыпать мешки, привезти побольше угля на «Айвар».

Три полных мешка с трудом подняли, уложили на сани, забросали воронку снегом и двинулись в обратный путь. Сани тащили еле-еле. Сил не хватало.

Поравнявшись с тремя девушками, которые все еще разрывали свой бугор, моряки остановились.

— О! Вот удача. Вам повезло, — крикнула та, что предлагала Роману собирать уголь вместе. — Где это вы столько набрали?

— Нету там больше, девушки. Ни грамма. Все до крошки взяли, — торопливо сказал Засекин.

— А у вас как дела? — спросил Роман.

— Да плохо. Вот видите, почти ничего…

Она показала на полупустой мешок. Две другие девушки ожесточенно долбили.

— Ну, пошли, пошли, — заторопился Засекин. А то дед у нас замерзнет. Человека бросили на полпути, на канале. Бывайте, девушки.

Моряки взялись за веревки.

— Раз, два, сильно!

Сани скрипнули, тронулись. Вот теперь моряки почувствовали, как перегрузили сани. Но надо дотянуть их во что бы то ни стало. Позади слышались редкие удары ломиков. Наверное, девушки с триста седьмого устали.

«Пусть берет. Ведь они тоже мерзнут…» — вспомнил Роман глуховатый девичий голос. Собирают уголь для больных… Рискуют своей жизнью, каждый день приходят сюда… А они? Зарыли уголь, как когда-то зарывали хлеб кулаки. Для своих же товарищей пожалели. Эх, во что превращается иногда человек.

— Стоп, ребята, — сказал Роман, останавливаясь. — Подло мы все же поступили. Не кажется?

— Чего это? — напряженно спросил Засекин.

— Да вот с углем. Ведь они не для себя собирают. Стационар отапливают. Надо было…

— Ничего не надо, ничего. Я нашел. Мой уголь. Никому не дам, — Засекин, задыхаясь, злобно бросал слова. — Завтра придем, послезавтра, и все. Мало его там осталось.

— Подло, ребята, — упрямо повторил Роман. — Давайте исправлять, пока время не ушло.

— Ничего не подло, — поддержал Засекина Рюха. — Для них это капля в море, на два дня, а для нас, может быть, на два месяца. Получается так — отдай жену дяде, а сам иди… Что же мы…

— Пошли обратно, — приказал Роман. — Чтобы завтра в глаза друг другу могли смотреть.

— Не валяй дурака, — угрожающе надвинулся на Романа кочегар.

Роман ничего не ответил, повернулся, пошел к причалу. Засекин постоял, посмотрел, плюнул и поплелся за ним.

Девушки все еще ковырялись на прежнем месте. Увидя Романа и Засекина, они бросили работу.

— Вы чего это? Забыли что-нибудь?

— Мои ребята хорошее место нашли. Вот он… — Роман показал на Засекина. — Решили вам показать. Там вы больше соберете. Идем.

— Спасибо большое. А то здесь угля почти нет. Все выбрано.

Дошли до воронки.

— Вот здесь, — сказал молчавший всю дорогу Засекин.

Одна из девушек спрыгнула в яму, и тотчас же оттуда раздался радостный крик:

— Ой, как его тут много! Надо всех наших сюда позвать. Мигом наберем. Беги, Зинка! — Она вылезла из воронки. — Спасибо, — обернулась она к Засекину. — От всех, кто там на триста седьмом, спасибо. Мы ведь понимаем. Вы настоящий товарищ.

— Не за что, — буркнул Засекин. — Тронулись, Роман Николаевич.

К своим саням возвращались молча. Рюха понуро сидел на мешках. Взялись за веревки, потащили. Бухнула пушка. Завывая, пролетел снаряд, и тотчас же впереди полыхнуло желтое пламя, раздался взрыв.

— Начали, — проворчал Рюха. — Теперь скорее надо.

Дошли до пикета. Механик сидел скорчившись, укрывшись полушубком. Увидя вошедших, он встал.

— Жив, Ростислав Владимирович? — радостно закричал Роман. — Замерз? Идти можешь?

— Могу. Отпустило. Я уж пожалел, что не пошел с вами. Возьми, Виктор, свой полушубок. Он меня спас. А вы быстро… Ну, поехали.

Когда моряки уже подходили к острову, Засекин сказал:

— В общем, правильно сделали. Вот что произошло, дед, — и он рассказал механику, как отыскал угольные залежи и что было дальше. — Ведь правильно решили? Верно?

— А ты думал, что можно было иначе? — усмехнулся стармех. — Нельзя, милок.

— Можно было и для себя оставить, — вмешался в разговор Рюха. — Но ведь не по-товарищески так. Если бы они для себя собирали, тогда еще… Сначала я тоже был против. Потом…

— А ведь жалко все-таки уголь? — насмешливо спросил Роман. — Только честно.

— Конечно, жалко, но ничего не поделаешь. Надо было показать. А то, верно, как куркули какие-то. Это вы правильно… — сказал Засекин.

В его голосе не слышалось сожаления. Роман улыбнулся в темноте. Сани не казались такими тяжелыми. Немцы изредка постреливали, неприцельно бросая снаряды. Скоро они замолкли совсем. За поворотом показался «Айвар».

7

Шесть человек сидело вокруг камелька. Вчера опять ходили в Угольную, хотели пополнить запас топлива, но не дошли. Немцы узнали, что Угольная гавань источник жизни для порта, и начали интенсивно обстреливать район ночью. Люди с «Айвара» вернулись ни с чем.

— Умер Якименко, — тихо сказал старший механик.

— Все подохнем! — выкрикнул Засекин. — Ведь нам работать надо! Роман Николаевич, неужели нас так и будут держать на этом пайке? На нем долго не проживешь.

— Разве мы лучше других, Засекин? Другие тоже работают, и побольше нашего.

Матрос безнадежно махнул рукой.

— Да понимаю я все…

— Говорят, скоро хлеба прибавят, — неуверенно сказал машинист Дубов. — Новые талоны будут.

— Жди, прибавят тебе. Откуда взять? Не видишь, что делается? Вон на «Даугаве» вторую команду сменили. Первая полностью вымерла. И с нами так же… — опять захныкал Засекин.

— Не ной ты, без тебя тошно. Рано панихиду затянул» — сердито сказал механик. — И чего ты все ноешь?

— А хлеба прибавят обязательно. Я тоже слышал в пароходстве, — поддержал машиниста Роман, хотя на самом деле он ничего не слышал.

— Нашим морякам, которые на оборонных строительствах, паек дают, — сказал механик. — Тыловой. Вот нам бы тоже…

— У Якименко кто-нибудь остался? — спросил Роман. — Вы к нему сами ходили?

— Никого у него не было в Ленинграде. Так, одна… женщина. Она его и похоронила.

— Надо взамен его человека взять.

— В пароходстве знают. Пришлют.

— Как вы думаете, товарищ капитан, переживем мы зиму или… Надолго война?

— Переживем. А насчет войны — не знаю. Во всяком случае, весной по Финскому заливу плавать будем.

— Ходили за остров, Роман Николаевич?

— Поймал окуня.

— Мы тоже ловили. На троих — два ерша. Совсем плохо клюет.

— Я помню, до войны грузились мы в Аалезунде селедкой. Ну, и грузоотправитель подарил команде бочку за аккуратную погрузку. Бочку поставили на корме. Бери кто хочет и сколько хочет… Ешь от пуза, — мечтательно проговорил маленький, как огрызок карандаша, кочегар Калиновский. Раньше он был толст, очень силен и носил прозвище «Рюха».

— Было время, и получше едали…

— Вот окончится война, всех ленинградцев будут переселять в Одессу. На три года. Греться. За то, что мы так сейчас мерзнем, — не улыбаясь, сказал Засекин.

— А одесситов? — спросил Дубов.

— А их в Ленинград.

— Им сейчас тоже не сладко.

— Знаю. Зато там тепло.

— Рыбу за островом ловить надо, — сказал молчавший до сих пор боцман. — Сам вчера видел, как Сухопаров с пятьсот тридцать девятого поймал большую щуку.

— Сидеть на морозе я не могу. Лучше за город съездить. А вот после вахты ездил в район Всеволожской. Поменял кое-какое барахло на мороженую картошку. Такая удача! — похвастался стармех.

— Ну? Как же вы туда добрались? Не верится прямо.

— На Финляндском вокзале в эвакопункте сидит Колька Привалов. Знаете? Да штурман наш пароходский, на «Пятилетке» плавал вторым. Попросите — он вас посадит. А вот обратно — труднее. Тут надо ловить эшелон с Борисовой Гривы. Ходит нерегулярно. Или на попутной машине, но на это почти нет надежды. Не берут.

— Сегодня во что бы то ни стало надо пробраться в Угольную, а то кончится топливо, погибнем от холода. Погреться будет негде. Чья очередь? — спросил Роман.

— Вчера кто ходил? Боцман, капитан, Дубов, — стал перечислять, оглядывая присутствующих, Засекин. — Значит… сегодня — я, стармех, Якименко…

— Ты Якименко не считай. Отходил.

— Все равно. Они вчера ничего не привезли, так им опять идти, я считаю…

— Ладно, Засекин, не торгуйся. Пойдем, — сказал стармех. — Только мало двух. Еще одного надо.

— Я пойду третьим, — проговорил Роман, вставая. — Что вчера говорили на заседании в пароходстве, Ростислав Владимирович?

— Ругали начальство. Деталей-то нет для ремонта. Не собрали вовремя, а немец их разбомбил. Теперь где взять? Глупость какая!

— Вот уж глупо, действительно, получилось, — согласился Роман.

— Вас тут не было, — снова начал стармех. — Рабочие приходили из мастерских заплаты ставить на дырки в бортах. Так мы все вместе листа не могли поднять. Силенки не хватило. Конечно, ребята слабые, пришли — на палочки опираются. Да и мы какие помощники? Сказали, что так или иначе поставят. К весне «Айвар» будет в порядке.

— Ну ладно… — кивнул Роман. — Как стемнеет, идем в Угольную. Думаю, проберемся. А сейчас давайте со стармехом в машину.

В кают-компании остался один капитан. Сегодня он не пошел помогать в машину. У него была работа с ведомостями. Он приготовил счеты, бумагу, но не взял в руки карандаш. Опустил голову на сжатые кулаки и сидел так, не двигаясь. Тревожные мысли одолевали его.

Роман видел — люди очень истощены. Пайки получают мизерные, сил для работы не хватает. И все-таки пытаются что-то делать. Отдают судну последнее. Иногда теряют бодрость, хнычут, но героически работают.

Роману были понятны эти внезапные вспышки раздражения, приступы пессимизма, бессмысленные ссоры. Его самого все раздражало. Стало трудно общаться с людьми. Они почерствели, привыкли к человеческому горю, их уже не трогали смерти, как в первые месяцы блокады, они все время хотели есть, много думали о еде, мерзли… Но объединяла всех одна главная цель. Цель ясная — не пустить немцев в Ленинград.

Только бы его команда не потеряла веры в то, что приносит пользу. Нельзя допустить, чтобы моряки вдруг прекратили работать, опустили руки, почувствовали, что из-за слабости уже ничего не могут. Люди должны знать, что без их помощи нельзя победить. Они нужны. Необходим «Айвар»… На днях Роман долго сидел со стармехом в холодной каюте. Консервацию давно закончили. Остались ремонтные работы.

— Ростислав Владимирович, — говорил Роман, — обязательно будем соблюдать хоть какую-то видимость рабочего дни, собираться к восьми утра, намечать план на день. Работать, пусть мало, но работать. В этом наше спасение…

— Понимаю. Делаем, Роман Николаевич. И будем делать. Но вы знаете, как все трудно.

…А то, что Засекин заныл сегодня, так он всегда ноет. Такой уж характер. Привыкли. Это не страшно. Роман сам слышал, как недавно матрос набросился с руганью на какого-то жителя острова за то, что тот сказал:

— Так дело пойдет — весь город вымрет.

— Мы помрем, другие останутся. Не может быть такого, — задыхаясь, кричал Засекин, вращая голодными, злыми глазами. — Не бывать этому. Понял? И в следующий раз не треплись…

Нет, он не должен беспокоиться. На «Айваре» крепкие ребята. Негнущимися, отвыкшими от карандаша пальцами капитан принялся писать.

Загрохотали выстрелы тяжелых орудий. Слышно было, как воют снаряды, пролетая над судном. Военные корабли начали обстрел дальних немецких позиций.

8

…Роман потер окоченевшие, распухшие руки. Сегодня он особенно мучился от холода. Камелек на «Айваре» не топили уже два дня. Доставать угольную крошку становилось все труднее и труднее. Заболел Засекин, и «экспедиция» в Угольную опять сорвалась. «Схожу к Верескову, погреюсь», — подумал Роман, и от одной мысли ему стало теплее. Не тревожа прикорнувшего в углу дивана вахтенного, он вышел на палубу. По скрипучему трапу спустился на лед. Над портом висел холодный и злой маленький месяц. Протоптанная через канал дорожка вела прямо в ковш, где стоял стационар, выкрашенный в белый маскировочный цвет. Там у Романа был знакомый — Валериан Афанасьевич Вересков. Когда-то Вересков плавал с Романом на пароходе «Курск» штурманским учеником. Роман помогал ему изучать мореходные науки. Они не виделись много лет и неожиданно встретились в проходной порта. Вересков сказал, что служит на стационаре, приглашал заходить, посмотреть, как они живут, помыться в душе. Приглашение было заманчивым. Роман пришел, вымылся горячей водой. Он уже забыл, какое ощущение испытывает человек, стоящий под теплым дождиком душа. Посидел в тепле, выпил настоящего чаю. Вересков болтал без умолку, острил. Романа разморило, хотелось закрыть глаза и ни о чем не думать. Пусть будет очень тихо, а тут Вересков что-то спрашивает, ждет ответа.

В свои следующие, очень редкие посещения стационара Роман всегда просил Верескова:

— Вы на меня не обращайте внимания, Валериан Афанасьевич. Я погреюсь, подремлю. У вас, наверное, много дел всяких?

Вересков отмахивался:

— Какие там дела! «Пассажиры» тихие, не беспокоят.

Роман торопился. Он предвкушал тепло, которое через несколько минут разольется по всему телу, пройдет боль в суставах, он закроет глаза и окунется в блаженное состояние покоя. Может быть, Вересков угостит его чаем, хотя Валериан не очень щедрый хозяин.

Роман выбрался на причал у самого стационара. Сказав вахтенному, кто ему нужен, он поднялся на вторую палубу, где помещалась каюта Верескова. Постучал в дверь. Некоторое время никто не отвечал, потом щелкнул замок. Роман увидел Верескова. Его лицо выглядело смущенным. На столе что-то стояло, прикрытое наспех наброшенными газетами.

— Ах, это вы, — здороваясь, облегченно проговорил штурман. — Очень кстати. Сегодня у меня маленькое торжество. День рождения. Двадцать восемь стукнуло. Закончу приготовления, и приступим к трапезе. Никого не приглашал. Хотел один… А то, знаете, разговоры, что, почему…

— Так, может быть, и я не ко времени?

— Нет, что вы. Как раз хорошо, что пришли. Мы ведь старые друзья…

Вересков сдернул со стола газеты. Роман увидел роскошное угощение: банку тушенки, полбуханки хлеба, кусок старого, желтого сала и бутылку, заткнутую бумажной пробкой. Валериан Афанасьевич мыл стаканы под краном умывальника.

— Так, — весело сказал он, запирая дверь на ключ. — Пир? А? Хорошо все же, что вы пришли. Не могу, вернее не люблю, пить один, а вы?

— Могу.

— Держите палец. До какого уровня наливать? Имейте в виду — разведен по широте полярного круга.

Вересков разлил спирт. Быстрыми движениями перочинного ножа он ловко вскрыл банку, поднял стакан.

— Будем здоровы. За то, чтобы эта катавасия поскорей кончилась.

Роман тяжело посмотрел на Верескова, залпом выпил свой спирт.

Вересков усмехнулся.

Он тоже выпил спирт и нехотя ковырял тушенку ножом.

— Сейчас схожу на камбуз за чаем.

Приятное тепло разлилось по телу. Роману сразу захотелось спать. Пришел Вересков с алюминиевым чайником. Они принялись пить чай. Жидкий, мутноватый, без сахара, но очень горячий.

— Где достали? — показал глазами на бутылку Роман.

— Надо уметь. Извлекать пользу даже из такого поганого существования, как наше. Где народ, там и спирт. Выпьете еще?

— Нет, не буду. Спасибо.

— Как хотите. А я еще дерну. Тогда перейдем к следующему номеру программы. К дружеской беседе. А вы ешьте, ешьте…

Глаза Верескова заблестели. Лицо лоснилось.

— Я, пожалуй, пойду. Что-то мне нехорошо. Отвык пить, — сказал Роман, вставая, но Вересков жестом остановил его.

— Невежливо, Роман Николаевич, сразу же отойти от стола. Посидим хоть для приличия с десяток минут. Хочется поговорить по душам, а то ведь не с кем… Я ничего не могу понять…

— Чего именно?

— Ну вот скажите, — доверительно наклонился Вересков к Роману. — Скажите, что, по-вашему, творится? Мы всюду отступаем, суда наши топят, послали пароходы в Германию перед самой войной. В чем дело?

Роман взглянул на Валериана Афанасьевича.

— Я не хотел бы говорить на эту тему. Главным образом потому, что самому многое непонятно. Не стоит заниматься пустыми домыслами.

— Боитесь! — закричал Вересков, блестя пьяными глазами. — А я вот ничего не боюсь. Тяжело и больно видеть все это. Не могу терпеть! Надо давить гитлеровских гадов, давить, чтобы выжить самим. Где-то кроется предательство. В чем причины нашего поражения? — Вересков задыхался от возбуждения. — Нет, нет… Надо выжить. Любой ценой…

— Слушайте, Валериан Афанасьевич, — раздраженно прервал штурмана Роман, — подумайте, что вы говорите? Любой ценой! Цена-то ведь может быть разная. И подлость цена.

Вересков усмехнулся.

— Вам только помполитом плавать. Сразу бороду пришиваете. Я не имел в виду подлость. Не надо все понимать буквально. Я просто считаю, что мы должны стараться не попасть в мясорубку.

— Мне кажется, что чем меньше вы будете думать о своей собственной персоне, тем легче перенесете все происходящее. Если бы вы один были в таком положении, а то ведь миллионы людей… Поздно выискивать причины. На нас напали, и мы должны защищаться. Иначе придется чистить гальюны у какого-нибудь толстомордого бюргера.

— Вы правы, конечно, — испугавшись своей откровенности, сказал Вересков. — Ненавижу немцев и считаю, что всех их до единого нужно уничтожить. Никаких там пленных. А вообще… уйду я с этого стационара. Не поймешь что! Не воюем, а отсиживаемся. Нет настоящего боя, нет возможности самому стрелять гадов. Ведь на кого руку подняли! на великий Советский Союз. Сунулись все же со своим свиным рылом в наш советский огород. Ну дадим же мы им…

Вересков скосил глаза, посмотрел на Романа.

— Уйду. Вот, слышал, партизанский отряд из моряков организуется. Попрошусь туда. Хоть автомат подержу в руках. Несколько человек уничтожу, и то дело…

— Ну что ж. Решение благородное, — сказал Роман. — Но мне помнится, вы не в отряд, а во Владивосток все собирались. Что, передумали?

— Эх, Роман Николаевич, правда, в первые дни войны я хотел на Восток. Хотел, не отрекаюсь. Но потом, когда своими глазами увидел… как все развивается, то понял, что мое место на переднем крае, с автоматом в руках. Бить их всеми силами, — Вересков с ненавистью скрипнул зубами. — А то вот такие, как я — здоровые парни с толстыми рожами, — окопались на всяких стационарах у бабьих юбок, вместо того чтобы с оружием в руках идти на врага…

Вересков встряхнул бутылку и вылил остатки к себе в стакан.

От съеденного сала, хлеба и тушенки Романа с непривычки поташнивало. Голова отяжелела. Ему вдруг показались омерзительными самодовольное лицо Верескова, его разговоры, фамильярный тон. Захотелось уйти. Но он остался сидеть. Ноги сделались слабыми, ватными.

Вересков развалился в кресле. Он совсем опьянел, Роман уже жалел, что принял участие в пиршестве. Ему вспомнилась кают-компания на «Айваре», команда, сидящая вокруг камелька, Якименко… Якименко больше не придет… Такой механик умер… Почему так случается, что в первую очередь умирают хорошие люди, а всякая дрянь живет? Он почувствовал себя предателем. Вот он тут сидит с электрическим светом, в тепле и жрет, именно жрет, продукты, неизвестно каким образом попавшие к Верескову. Не может быть, чтобы ему их выдали. А его люди там голодные мерзнут… Почему он не подумал об этом раньше? Соблазнился возможностью поесть и выпить. Дурак. Ведь не напрасно Вересков запирался на ключ, никого не пригласил. Штурман, не обращая внимания на Романа, что-то мурлыкал себе под нос. Внезапно он встрепенулся, наклонился к Роману и шепотом спросил:

— Хотите, я вас осчастливлю?

Не дожидаясь ответа, он нетвердыми шагами подошел к шкафу, выдвинул ящик. Закрывая собой от глаз Романа содержимое, он рылся там, гремя банками и шурша бумагой.

«Толчется, как курица у кормушки», — неприязненно подумал Роман.

Вересков повернулся, захлопнул дверцу шкафа. В руках он держал две банки мясных консервов.

— Вот, берите. Ешьте сами. Никому не давайте. Это вам не пайковый хлеб! Помните Верескова. Я вот всегда помню, как вы меня астрономии учили.

Руки Романа потянулись к банкам, а в голове закопошилась подленькая мыслишка. Взять консервы, и на несколько дней он будет иметь еду! Жирную, душистую мясную похлебку. Консервы можно распределить на неделю. Черт с ним! Наплевать на то, где Вересков достал банки…

Но он пересилил себя. В эту минуту Роман ненавидел Верескова. Повернувшись к Валериану Афанасьевичу, он спросил:

— Откуда у вас такое богатство?

— И вы тоже — «откуда»? Я думал, что хоть вы из деликатности спрашивать не будете, — пьяно захохотал штурман. — Откуда? Жить в таком «раю» — кое-что должно быть.

— Украли? — неожиданно для самого себя грубо спросил Роман.

Глаза у Верескова потрезвели. Он зорко посмотрел на Романа.

— Не надо так, Роман Николаевич. Слишком резко. Не употребляйте громких и обидных выражений. Я достал продукты.

— Где?

— Задаете вопросы таким тоном, как на допросе. Гость называется! Достал, и все. На этом закончим. А уж если вы такой принципиальный, не ели бы сало с хлебом. Вы, надо сказать, поднавалились на закуску, бог свидетель! На полный желудок принципиальничать, конечно, легче.

Сергеев с трудом поднялся. Он прекрасно понимал двусмысленность своего положения. Что он мог ответить Верескову? Тот совершенно прав. Раньше надо было задавать вопросы.

Роман принялся натягивать полушубок.

Вересков спросил:

— Консервы, значит, не хотите брать? Напрасно. Я вам от души… Ладно, мне больше останется, — и, видя, что Роман не отвечает, вдруг закричал, дернув себя за ворот свитера: — Да знайте вы, что продукты я выменял. Понимаете? Вы-ме-нял. На свои личные вещи. Костюмы, ботинки, часы.

— Тот украл, а вы у него выменяли? Часы, кстати, у вас на руке.

— Уж где он взял, извините, не знаю и знать не хочу. В теперешнее время неважно знать, где взял. А часов у меня было две пары.

— Именно в теперешнее время это важно знать. Прощайте. Благодарю за угощение. Извините, что много съел.

Роман уже хотел выйти, но Вересков преградил ему дорогу.

— Не будем ссориться, Роман Николаевич, — не то просительно, не то с угрозой проговорил он. — Прошу не забывать, что вы были моим гостем и участником пира. Не надо болтать лишнего.

— Буду болтать, — злорадно сказал Роман. — Буду. Сволочь вы, оказывается, Вересков.

Роман, покачиваясь, пошел по коридору. Шумел генератор, и он уже не слышал, что говорил ему идущий позади Вересков. Роман знал, что больше сюда не придет, как бы холодно ему ни было. Он спустился на тропинку, оглядел белый стационар и зашагал к своему маленькому, замерзшему «Айвару». На душе было муторно.

9

Роман пошел на Мойку. Хотелось посмотреть на жену, услышать ее голос. Может быть, застанет ее дома. По субботам чаще всего давали увольнительные. В проходной главных ворот порта девушка-охранница притоптывала подшитыми валенками. Она внимательно читала пропуск Романа, вглядывалась ему в лицо, сверяла фотокарточку. У здания, где помещалось пароходство, снарядом отбило угол. Через разрушенную стену виднелись внутренности комнат. Висели искореженные балки, оборванные обои, пласты штукатурки с дранкой. Ветер поднимал в воздух оставленные бумаги, и они кружились в опустелых комнатах, иногда вылетая на улицу.

Роман шел долго. Останавливался, отдыхал. Дом, где жили Сергеевы, опустел. Одни воевали, другие эвакуировались. В комнате стояла стужа. Вали опять не было. На столе лежали завернутые в газету несколько сухарей, кусочки сахара, кулечек с ячневой крупой, махорка. Валя получала военный паек. Ей жилось сытнее, чем Роману. Он сел у стола, принялся машинально жевать ячневую крупу, ощущая во рту вкус затхлой мешковины. Думал о том, что напрасно проделал такой длинный путь. Валю он сегодня не увидит, и брак у них какой-то не настоящий, но все впереди — вот кончится война, и все хорошее придет. Он доел крупу, сунул сухари и махорку в карман, написал на клочке бумаги: «Жив. Не беспокойся. Пожалуйста, мне ничего не оставляй. Ешь больше. Не забывай, что ты не одна…»

Обратно идти было труднее. Теперь он не ожидал никакой встречи.

Роман решил поехать за город. Мысль о картошке не давала ему покоя. Рассказ стармеха о его поездке не выходил из головы. Картошка!

Он собрал ненужную одежду и обувь. Узнав, что Сергеев собирается ехать, капитан Зарубин попросил взять с собою сына. Сам Зарубин ехать не мог. Сильно опухли ноги. Роман колебался. Мальчишка был обузой. Но больному товарищу отказывать не хотелось.

На Финляндский вокзал Сергеев пришел к условленному сроку.

Мальчик уже ждал его. Худой, большеглазый подросток с тощим рюкзаком за плечами.

— Вячеслав, — представился он, протягивая синеватую, как куриная лапка, руку. Глаза у него были усталые и грустные, Роман разыскал эвакопункт и штурмана с «Пятилетки».

— Видите, что делается? — сказал он, показывая на толпу, осаждавшую начальника пункта. — Вам куда? Ну, понятно. Пойдемте.

Через служебный выход вывел их на перрон к стоящему там поезду. В переполненном людьми вагоне дышалось трудно. Они остались в тамбуре. Скоро паровоз загудел. Поезд тронулся. Ехали молча. Мальчик попался неразговорчивый. Часа через два вышли на маленькой станции.

— Пойдем, — сказал Роман. — Это здесь.

До деревни они добрались быстро, но когда вышли на главную улицу, у Романа упало сердце. Дома неприветливо смотрели заколоченными окнами. Нигде ни дымка, ни живой души.

— Кажется, напрасно мы с тобой сюда… — сказал Роман и тут же увидел женщину в черном городском пальто, закутанную в платок. Она вышла из-за угла.

— Эй, гражданочка, погоди минутку, — обрадовавшись, закричал Роман.

Женщина оглянулась, остановилась.

— Скажите, здесь вообще живут люди? — спросил Роман. — А то, похоже, все дома нежилые.

— Живут. Мало, — коротко ответила женщина.

— Говорили, здесь можно вещи на картошку обменять. Можно?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Нет. Тут Прохоровы уезжали, так кое-что из одежды наменяли, а так — нет. Пойдемте ко мне, кипятком хоть вас напою. Закоченели, поди? Ваш? — она посмотрела на мальчишку.

— Приятеля. Тоже за картошкой.

Они вошли в дом. Пахнуло кислым овечьим запахом.

— Посидите, я быстренько.

Хозяйка ушла, и Вячеслав спросил:

— Роман Николаевич, значит, без картошки будем?

— Наверное, брат. Что же поделаешь? Обидно, конечно, в такую даль тащились.

Женщина вернулась с миской и чайником. В миске лежали четыре картофелины.

— Вот, кушайте, пейте. Только сахара нет.

Вячеслав осторожно взял холодную картофелину, разломил надвое и, как была в кожуре, принялся жадно есть. Женщина печально стояла в углу, наблюдая, как они едят.

— Ну, спасибо, — сказал Роман, собирая на ладонь крошки. — Спасибо. Пойдем мы.

Они встали, оделись, вскинули на плечи рюкзаки. Женщина заметалась:

— Как же так? С пустыми руками обратно. Там же ждут вас. Нехорошо. Ах, как нехорошо. Подождите.

Она выбежала за дверь и снова появилась, держа в руках огромную покрытую землей брюкву.

— Вот, возьмите. Берите.

Вячеслав жадно посмотрел на брюкву, потом на Романа, но ничего не сказал.

Роман развязал свой рюкзак, предложил:

— Выбирайте, хозяйка, что вам нужно.

— Не надо, — устало сказала женщина. — Ничего мне не надо.

Брюква была холодная как лед, видно мороженая.

— Прощайте, — сказал Роман, — добрая у вас душа.

Они вышли на дорогу. Роман пытался остановить несколько грузовиков. Редкие машины неслись мимо, не сбавляя скорости.

— Не возьмут. Военное время, — сокрушенно сказал Роман. — Может быть, на железной дороге повезет?

Короткий день подходил к концу.

На станции их встретил железнодорожник в полушубке и с винтовкой в руках.

— Чего надо? — грубо спросил он, подозрительно оглядывая Романа.

— В Ленинград хотели попасть. За картошкой приезжали.

— Эшелон ушел. Больше, наверное, совсем не будет.

— Не будет?! — испуганно воскликнул Роман. — Что же нам делать?

— Не знаю, что вам делать. Идите пешком.

Роман огляделся вокруг. На отдаленном пути пускал пар одинокий паровоз да стояло несколько вагонов с неосвещенными окнами.

— Пошли, — решительно сказал Роман. — Пошли.

— Дойдем мы? — спросил Вячеслав.

— Попробуем. Может быть, на какой-нибудь станции оказия подвернется.

Они пошли по железнодорожному пути. Кругом лежала унылая снежная пустыня. Кое-где торчали голые черные ветлы. По шпалам идти было неудобно, но свернуть в снег значило провалиться в него по пояс. Роман ругал себя за то, что так легкомысленно послушался механика, поехал в такую даль. Наступали сумерки. Идти стало труднее. Они уже шли часа два. Роман посмотрел на мальчика. Тот с трудом переставлял ноги.

— Ну как ты, Вяча? — спросил Роман, останавливаясь. — Отдохнем немного?

— Отдохнем, — еле слышно ответил мальчик, садясь на рельс.

Сзади послышался далекий гудок паровоза.

— Поезд идет! — радостно закричал Вячеслав, но тут же испуганно добавил: — Не возьмет он нас, не увидит.

Роман прислушался. Где-то действительно гудел паровоз. Скоро в серой мгле появились два синих глаза. Шел поезд.

«Не остановится. Надо задержать», — подумал Роман.

— Сойди-ка с рельс, парень.

Вячеслав отошел, по колено провалился в снег. Роман остался на шпалах. Он выдернул из кармана «кряку» — электрический фонарик с динамкой.

Поезд приближался. Роман размахивал фонарем. В голову пришла нелепая мысль — машинист может быть пьян и тогда не заметит его. Но уйти с пути он не мог. Это была последняя надежда. Им не дойти до Ленинграда, нет… Зачем он послушался механика?

Поезд уже громыхал совсем близко, и тогда Роман услышал пронзительный крик Вячеслава:

— Стой! Стой!

Паровоз угрожающе загудел, но Роман не двинулся с места. Куда ему прыгнуть, когда не хватит воли стоять так? Паровоз еще раз дал гудок, теперь уже совсем близко, и начал замедлять ход. Он остановился в нескольких метрах от Романа. Выскочил чумазый машинист. Подбежав к Роману, он начал неистово ругаться, замахиваясь на него гаечным ключом.

— Ты что, спятил? Поезд остановил! Да я тебя в трибунал отдам. Дать тебе по башке, тогда будешь знать…

Роман молчал. Только что пережитое все еще держало его.

— Ну чего молчишь? — закричал машинист.

— Погоди, браток, не ругайся, — наконец сказал Роман. — Ты уж прости. Попали в такое положение. Никак выбраться не можем. Подвези до Ленинграда. Будь друг. Не дойдем мы пешком.

Машинист, совсем молодой парень, напуская на себя солидность, посмотрев на Романа, строго сказал:

— Много вас тут таких, если каждый будет поезд останавливать… Ладно, садитесь быстрее в первый вагон.

Роман и мальчик, подпрыгивая на шпалах, вскочили на подножку первого вагона. Машинист влез в вагон за ними.

— Эй, Карасев! — крикнул он кому-то в темноту. — Пойди сюда!

Подошел пожилой красноармеец.

— Вот этих граждан сдашь в Ленинграде в комендатуру. Для проверки. Понял? Поезд остановили.

— Понял. Сдам.

Машинист соскочил на снег. Через минуту паровоз загудел. Поезд тронулся.

— Зачем вы поезд остановили? — спросил красноармеец.

Роман объяснил.

— Ладно, идите в тот конец. Сидите там. Выходить не разрешаю.

— Уф! — облегченно вздохнул Роман, когда они уселись на желтую облезлую скамейку. — Повезло нам. А то бы шли мы с тобой три дня.

В вагоне было темно. Только в переднем купе, попыхивая махорочными самокрутками, сидели красноармейцы. Они вполголоса о чем-то говорили. Роман прислушался.

— …на фронте, сообщают, тихо. Немец измором решил взять. Ну, думаю, наши что-нибудь придумают. Не дадут ему Ленинград. Хотели зимой войти, теперь на весну перенесли…

Глаза слипались. Роман, укачиваемый тряским вагоном, быстро заснул. В Ленинград они приехали утром. В комендатуре их держали недолго. На вокзале попрощался с Вячеславом.

— Расскажи отцу, что съездили неудачно, почему задержались. И потом…

Он вытащил из своего рюкзака брюкву, открыл складной нож. Вячеслав неподвижно смотрел на блестящее лезвие. Роман вздохнул, отложил нож в сторону, протянул ему брюкву.

— На вот, передай ему от меня. Пусть поправляется. Прощай.

— Спасибо, — чуть слышно сказал Вячеслав. — Самим-то ведь тоже надо?

А глаза его говорили другое: «Только не передумай, только оставь мне эту брюкву, ее не стоит делить. Ведь она маленькая».

— Бери, раз дают. Знаешь пословицу: бьют — беги, дают — бери. Вот и бери. Прощай.

Роман пожал руку мальчику и побрел на Мойку.

В комнате было пусто и, как всегда, нетоплено. На столе лежала записка.

«Ваша жена заболела. У нее тиф. Нина — медсестра».

Роман тяжело опустился на стул. Он сидел так, не двигаясь, ни о чем не думая. Тяжелая усталость навалилась на него.

Валя болела больше месяца. Когда наконец Роман увидел жену дома, она была еще очень слаба. Худая, с повязанной платком остриженной головой.

Валя подошла к зеркалу, поправила платок, глаза ее сделались печальными.

— Страшная я, да?

— Не думай об этом, Валюша. Ты для меня всегда самая красивая.

Солнце начинало пригревать. С крыш со звоном падали сосульки, капала вода от растаявшего снега. Под водосточными трубами образовались лужицы, от них ползли веселые ручейки, упорно пробираясь к спускам канализации. Начиналась весна.

10

На Морском канале образовались черные извилистые трещины. Стало опасно переходить с острова на городскую сторону. Лед пожелтел, сделался грязным и пористым. Подул холодный восточный ветер. Он завывал несколько суток. По ночам было слышно, как ломается лед. У бортов он шуршал, торошился, двигался. Утром Роман вышел на палубу и обрадовался. От Невы плыли отдельные льдины. Их выносило в залив. Канал очистился.

— Можно в плавание, — сказал стармех, когда команда, как обычно, собралась в кают-компании. Их по-прежнему было шестеро. Седьмого, вместо умершего Якименко, так и не прислали. Команде стали выдавать дополнительный паек. Зиму пережили.

— Никуда мы не пойдем. Зря старались, — сказал боцман, скручивая козью ножку.

— А ты откуда знаешь? Тоже мне пророк, — наскочил на него Засекин. — Судно готово.

О плаваньи теперь говорить не любили. Все понимали, что «Айвар» никуда не пойдет. В Финском заливе все еще хозяйничали немцы. В порт не подвезли ни крошки угля. Какое уж тут плавание!

В начале апреля Романа и стармеха вызвали в пароходство. В кабинете у начальника сидел усатый, очень худой флотский командир и что-то горячо доказывал, прикладывая руку к сердцу. Когда капитан с механиком вошли, он замолчал.

— Хотим послать вас в рейс, — не дожидаясь, пока они сядут, сказал начальник. Он выжидающе посмотрел на Романа.

— Я вас слушаю, — сказал Роман.

— Надо перевезти грузы из порта на военные корабли и тут еще недалеко, в пределах города. Вы сможете?

— Сможем. А уголь?

— В этом все дело. Угля для ваших рейсов нет.

— Тогда как же?

— Мы хотели предложить топить котлы дровами…

Механик протестующе поднял руку.

— У нас топки приспособлены для угля. Да в наших котлах дрова будут гореть как порох. Поднимешь пар, дашь ход, и он сядет. Что тогда?

— Значит, нельзя? — вмешался в разговор военный.

Механик сердито сказал:

— Все можно. Только…

— Что?

— Где дрова?

— Это уж второй вопрос, — усмехнулся начальник. — Важно, что можно. А дрова… Дрова… Я дам разрешение на разборку поврежденного снарядами склада. У вас на острове. Правда, там дерева не хватит, нужного количества не наберете, ну, древесину на Неве ловить можно. Ее сейчас плывет много.

Роман спросил:

— О каком складе вы говорите? Тот, что напротив причала?

— Да, о том.

— Прекрасно. Это рядом с судном. Кто будет ломать?

— Вам самим придется. Знаете ведь, рабочих в порту нет.

— Нас всего шесть человек…

— Ничего, Роман Николаевич, — вдруг сказал механик, — как-нибудь. Уж если мы с вами зимой сумели кое-что сделать, то и тут не опозоримся. Хоть наш «Айвар» пользу принесет, а там, смотришь, и уголь подвезут, будем в Ораниенбаум ходить…

— Дней за десять соберете дрова? — спросил военный. — Срочно надо.

— Думаю, что соберем.

— Тогда начинайте, — сказал начальник, поднимаясь. — Вот вам распоряжение охране, чтобы не чинила препятствий к разборке склада. Когда будете готовы — сообщите.

Возвращались на судно оживленные, озабоченные, полные планов. Стармех, размахивая руками, говорил:

— Трудновато, конечно. Кое-что с топками придется сделать. Маленько переоборудовать. Но дров надо будет уйму. Порох! Ну, ничего, ничего. Все сделаем.

Пришли на пароход и объявили:

— Идем в рейс.

Люди недоверчиво молчали. Роман рассказал о предложении начальника пароходства.

— Не набрать нам столько дров, — усмехнулся Засекин. — Ведь десятки кубометров надо.

— Наберем, раз надо, — безапелляционно заявил Рюха. — Склад рядом. Потом на Неву шлюпочку пошлем. Оттуда большие бревна плывут. Я вот сегодня для камелька одно поймал.

— Простое дело. На реке долго на дровах плавали, — сказал боцман. — Ничего удивительного.

Решено было на время подготовки к рейсу всю «верховную власть» передать стармеху. Роман превратился в послушную рабочую силу. Его время еще не настало. На следующий день Роман и Засекин, вооруженные баграми и хорошим крепким концом, выехали на шлюпке ловить дрова. Остальные разбирали склад, носили дрова на судно. Так распорядился стармех.

По Неве плыли обломки, бревна, почерневшие от воды доски, наверное остатки разбомбленных немцами эстакад и причалов. На шлюпке поднялись к мосту. Засекин зацепил багром бревно, Роман закрепил его концом к шлюпке. Вода в реке была ледяная, руки коченели.

— Ну, здорово мы, Роман Николаевич, — сказал Засекин, когда за кормой уже образовался солидный плот из бревен. — Тут кубометров десять будет. Интересно, сколько они натаскали? Поехали.

Течение медленно несло шлюпку в канал. Толстые, пропитавшиеся влагой, тяжелые бревна тормозили ход. Роман и Засекин почти не гребли. Отдыхали, дули на замерзшие руки. На «Айваре» вооружили стрелу и вручную, по одному, поднимали бревна на палубу. К концу дня все выбились из сил, но на втором люке лежала куча бревен. В кают-компании пылал камелек. Было жарко. Возбужденные люди шутили.

— Если так будем работать и дальше, наберем топлива до самого Лондона, — довольно говорил стармех.

— Что, Роман Николаевич, кубометров пятнадцать собрали? — спросил Рюха.

— Да ты что, здоровый или больной? Мы одни с капитаном больше десяти привезли, — возмутился Засекин.

— Пилить ведь еще будем…

— Ну, пилить, наверное, на двухметровку? Как, Ростислав Владимирович?

— Короче не требуется.

— На заводском дворе я видел — колосниковая решетка валяется, видно никому не нужная. Специально под дровяное отопление. Притащить ее на борт?

— Я думаю, мы быстро соберем…

На следующий день появилась усталость. С таким напряжением люди работать не могли. Они не рассчитали свои силы. Работа пошла значительно медленнее. Меняли рабочие места, по очереди ловили бревна со шлюпки, разбирали склад, но от такого перемещения легче не становилось. Все сделалось трудным. Поднять полено, донести его до судна, застропить, подняться по трапу. Люди измучились, еле переставляли ноги, работали вяло. Стармех последним кончал работу, приходил в кают-компанию и долго отлеживался на диване. Роман тоже чувствовал, что пройдет еще день-другой и он свалится. От беспрерывной работы с древесиной руки были в занозах, распухли, больно саднили.

— Ростислав Владимирович, — отозвав в сторону стармеха, сказал Роман, — давайте поднимать пары. Дров хватит. Невмоготу. Посмотрите на людей. Надо сделать передышку.

— Видите, я сам еле живой. Дров хватит на два рейса, а нам их три или четыре делать. Как быть?

— Сделаем два, а потом снова на заготовки…

— Нет, лучше уж сразу отмучиться. Сейчас у нас все приспособлено, налажено, привычка… Немного еще осталось.

— Ладно, вы правы, — согласился Роман.

Кочегар Рюха занозил себе руку. Он трехэтажно выматерился, швырнул полено на палубу.

— Довольно… Не буду больше. Сколько можно мучить людей? Хватит.

На его слова никто не обратил внимания. Продолжали молча работать. Кочегар пососал палец, как-то жалобно крякнул, поднял свое полено, понес на люк.

Только через три дня на «Айваре» прекратили собирать топливо и начали пилить дрова. Их складывали в угольный бункер.

А спустя неделю, в перерыв, стармех объявил:

— Ночью будем огни закладывать, ребята. Шабаш. Пока все. Готовьтесь, Роман Николаевич. Давайте распределим «армию». Мне в машину надо трех человек. Вам остается один. Достаточно?

— Если больше нет, достаточно, — подумав, ответил Роман. — Давайте мне боцмана.

— Теперь так. Пар дадим только на главную машину и рулевую. На брашпиль и кормовую лебедку открывать не будем. Полного хода не ждите. В лучшем случае — средний. Но хорошо, если обойдетесь малым. Во время погрузки пар закроем. Сколько времени потребуется на переход — туда, к кораблям, и снова под погрузку?

— Малым ходом?

— Да.

— Часа два-три, я думаю.

— На такое время пара хватит. Потом снова придется поднимать. На стоянке. Ну, так… Все ясно? Дубов, Засекин, Калиновский — ко мне в машину. До ноля — отдыхать.

Близилось время, когда «Айвар» начнет двигаться. Немцы не прекращали обстреливать порт, но на это давно не обращали внимания. Перестали ходить в убежище, несмотря на приказ капитана. Да и он сам не выполнял его.

Роман сообщил начальнику пароходства, что «Айвар» завтра подойдет к причалу.

— Отлично. Пришлем краснофлотцев на погрузку, — обрадованно проговорил начальник. — Это очень важно. Очень… Мы и так запоздали.

Ночью в топки заложили огни, а утром из трубы «Айвара» уже поднимался пока еще жиденький черный дым. Команда повеселела, чувствовалось приподнятое настроение.

Больше всех волновался стармех. Он ходил по всему судну, проверял клапана и сальники — нет ли утечки пара. Кое-где парило. Ростислав Владимирович чертыхался, подкручивал, подвинчивал, менял прокладки. Наконец он осмотрел все, проверил рулевую и сказал капитану:

— Ну, Роман Николаевич, как говорят, с богом. Я иду в машину.

На палубе остались Роман и боцман. Два человека! Все-таки «Айвар» был не катером, а пароходом. Он поднимал около восьмисот тонн груза. Надо отдать и принять швартовые, стоять на руле, управлять машиной. Но капитан уже обдумал, как он должен действовать. Он все учел: и течение в канале, и легкий отжимной ветер. Свой план он объяснил боцману.

— Сначала ты отдашь носовой конец. Потом, как сумеешь, быстро на корму — отдашь кормовой и беги на руль. А я пока на мостике управлюсь. Сумеешь конец один выбрать?

— Постараюсь.

— Главное — кормовой на палубу вытащить, чтобы не попал под винт. Он короткий, дуплинем заведен. А носовой… Если тяжело будет, черт с ним, трави в воду.

— Все ясно, Роман Николаевич. Вы свистните, когда отдавать носовой.

Роман поднялся на мостик. Не наломать бы дров! Ему впервые приходилось отходить от причала при таких обстоятельствах. Он переложил руль «право» и махнул рукой боцману.

— Отдавай!

Нос начало отжимать от причала. Боцман ушел на корму и копался с концом. Наконец он поднял вверх скрещенные над головой руки. Знак означал: «За кормой чисто!»

Роман с опаской переставил ручку телеграфа на «малый вперед» и подбежал к штурвалу. Он услышал, как заплюхал под кормой винт. Нос сильнее покатился вправо. На мостик пришел боцман, стал на руль.

— Идем, Роман Николаевич! Прямо удивительно.

Судно вышло в Неву. Развернулось и пошло обратно в канал. Наверное, со стороны оно ничем не отличалось от настоящего парохода, солидно идущего по каналу малым ходом, как это и полагается.

«Айвар» прошел так с полчаса, как вдруг Роман увидел, скорее почувствовал, что ход, и без того малый, совсем уменьшился. Вдалеке уже виднелся склад, к которому должен ошвартоваться «Айвар». Сделать поворот, подойти к стенке носом было несложным делом, если бы капитан имел возможность маневрировать. А тут винт почти не крутился. «Айвар» повернул и как-то боком потащился к причалу. Винт вращался все медленнее и медленнее, и капитан со страхом заметил, что судно уже не двигается вперед, его сносит ветром.

— Слушает руля? — крикнул он боцману.

— Слушает пока, но плохо.

До причала оставалось каких-нибудь сто метров, когда остановилась машина. На мостике стало тихо.

— Не слушает! — закричал боцман, и тотчас же раздался тревожный свисток из переговорной трубки.

Роман приложил ухо к раструбу.

— Пар сел! Упустили! Дрова очень сырые! — услышал он отчаянный голос стармеха. — Немного придется подождать. Минут с десяток. Сможете?

Роман огляделся вокруг. Причал недалеко, но ветер дует с берега и места для дрейфа достаточно.

— Отдадим як… — сказал Роман, но тут же вспомнил, что на брашпиль пара не будет. Он ответил механику: — Всего сто метров от причала. Ход нужен на несколько минут. Поднимайте пар скорее.

«Айвар» потихоньку дрейфовал на середину бассейна. Теперь опасным был не причал, а затопленная на середине бассейна шаланда. Ее нос и мачта зловеще торчали из воды. На них сносило «Айвар». Достаточно прикоснуться бортом к острым, покореженным листам железа, как старый пароход получит пробоину и сам начнет тонуть.

Где-то в стороне грохнул орудийный выстрел. Над головой отвратительно заныло, и позади затонувшей шаланды поднялся столб воды.

«Неужели по нам? — мелькнуло у Романа, но раздумывать уже не было времени. За первым снарядом упал второй, затем третий. — Фашистские морды! Заметили движение в порту. По нам лупят…» Следующий снаряд разорвался в затонувшей шаланде. Полетели осколки, обломки дерева. Стоявшие на берегу люди исчезли.

Роман подбежал к телеграфу. Он несколько раз прозвонил «полный вперед». Телеграф молчал. Что же делать? Что же делать, черт возьми! Он еще раз злобно перебросил ручку телеграфа. Бесполезно! Ведь знают в машине, что начался обстрел, слышат. Молчат. Значит, еще пара недостаточно нагнали, чтобы двигаться. Бездействие угнетало. Если немцы пристреляются, тогда неизбежен конец. Они засыпят пароход снарядами. Почему-то он не думал о гибели людей и своей собственной. Было отчаянно жаль дров, которые горой громоздились на палубе. Пропадет все дерево, собранное с таким невероятным трудом!

Он повернулся к рулевому. Боцман вцепился в штурвал, рот у него неестественно перекосило, лицо побледнело. Капитан должен что-то сказать, подбодрить, успокоить, и Роман, как мог спокойнее, сказал:

— Не дрейфь. Обойдется.

Боцман ничего не ответил.

Роман набрал в легкие воздух и что было силы дунул в переговорную трубку. Из машины долго не отвечали. Когда капитан услышал голос стармеха, он крикнул:

— Немец обстреливает! Как пар?

— Знаем. Давайте ход!

Капитан с силой, так что отлетел медный ограничитель, опустил ручку телеграфа на «полный вперед». Внутри судна заворочались шатуны, зашлепал по воде винт. «Айвар» повернул носом на причал. Впереди упал снаряд. Романа обдало водой.

«Близко! Не дойдем…» — подумал Роман. Пароход не шел, а плелся, но все-таки он подходил к причалу.

На берегу снова появились краснофлотцы.

— Подавай! — кричали они.

— Иди, — сказал Роман боцману, вставая на руль.

Он видел, как боцман добрался до полубака и принялся раскручивать бросательный конец. Роман перебежал от штурвала к телеграфу, дал «ход назад». Машина не отработала. Снова сел пар. Нос «Айвара» не сильно ударился в деревянную обшивку причала. Конец приняли и закрепили. Обстрел внезапно прекратился. Что-то отвлекло гитлеровцев. В стороне Кронштадта началась канонада. Судно ошвартовали. Из машины вылезли стармех и Засекин. Мокрые от пота, перепачканные сажей, они тут же уселись на палубу. Оба тяжело дышали. Роман спустился с мостика. Старший механик виновато посмотрел на него.

— Упустили, Роман Николаевич. С непривычки. Ничего, наладим. Больше такого не повторится.

Роман увидел измученные глаза стармеха и понял его состояние.

— Все хорошо кончилось, Ростислав Владимирович.

— Знаете, как трудно было, Роман Николаевич? — быстро заговорил Засекин. — Бросай и бросай в топку, а они тяжелые, заразы, сырые. По двое брали… Не горят, а тлеют.

Из машины вышли Дубов и Рюха и тоже сели на палубу.

Краснофлотцы уже открывали трюма. Слышался стук сбрасываемых на палубу лючин, разговоры. Роман пошел к себе в каюту. Ему хотелось побыть одному. Вот, оказывается, как бывает.

Когда Роман плавал старпомом на «Онеге», судно подвергалось и бомбежкам, и пулеметным обстрелам. Становилось страшновато, но он всегда действовал. У него обострялось чувство «маневра», и Роман отлично вел судно, зная, куда повернуть руль, когда дать ход назад, как уклониться от бомб и поставить «Онегу» в наиболее безопасное положение.

Зимой, стоя у острова, он привык к ежедневным обстрелам, приучил себя не обращать на них внимания, если снаряды не рвались очень близко. И сегодня, на мостике, Роман испугался не обстрела, а своей полной беспомощности. Наверное, самое отвратительное чувство у капитана, когда он не знает, что ему делать. А может быть, он рано встал на мостик? Поторопился принять на себя командование, а вместе с ним ответственность? Капитан… Человек, которому доверены жизни людей и судно. Он должен стараться все предвидеть, все случайности. Да, именно предвидеть. Если он научится этому, то будет хорошим капитаном. Всегда знать, что делать, — вот в чем главное. Сегодня он получил хороший урок… И все же пароход грузится. Не напрасно они мерзли, голодали, таскали дрова, ремонтировали машину… С палубы уже слышались крики: «Вира!», «Майна!» и скрип оттяжек, на которых поднимали груз.

* * *

«Айвар» сделал пять рейсов. Полные тревоги и напряжения переходы от причала к причалу, к военным кораблям и обратно в порт. Было трудно поддерживать давление пара в котлах, но механик не обманул. Они приноровились. Скоро «Айвар» снова поставили на старое место, к острову, но держали в готовности. Прислали кое-кого из недостающих по штату людей. Теперь в кают-компании собиралось пятнадцать человек. Вспоминали зиму, подледный лов, первый рейс на дровах… Командование осталось довольно работой «Айвара» и вынесло экипажу благодарность. Ею очень гордились. В порт понемногу начали завозить уголь.

Появилась надежда, что в недалеком будущем на «Айваре» поднимут настоящий пар.

Неожиданно из Москвы пришло распоряжение — Сергееву срочно выехать в Архангельск. Романа с группой моряков посылали на действующие суда.

Начальник пароходства и Роман поехали в санитарный отдел флота, просили, чтобы Вале дали перевод в Архангельск.

Начальник госпиталя возражал, не хотел ее отпускать, но доводы были убедительными, и в конце концов он согласился.

Дома Роман коротко сказал жене:

— Собирайся, Валюха. Ты тоже едешь. Были сегодня у медицинского начальства. Командование учло состояние твоего здоровья после тифа, будущего сына и дало разрешение на перевод.

Глава II. «Гурзуф»

1

Поезд прибыл в Архангельск ночью. В маленьком неуютном здании вокзала скопилось много народу. Ждали пароходик «Москва», который перевозил пассажиров на правый берег Двины, в город. Сказали, что раньше утра он не придет. Что-то сломалось в машине.

Роман с трудом нашел место в углу возле женщины с двумя детьми. Ребята спали в обнимку, тесно прижавшись друг к другу. Он устроил сверток с одеялами под Валину голову. Она сейчас же уснула. Роман попытался вытянуть ноги. Это не удалось: они уперлись в чье-то тело. Он сидел в неудобной позе, с закрытыми глазами, но заснуть не мог. Что ждет их в Архангельске? На фронте шли тяжелые бои. Немцы стояли под Москвой, Ленинград был окружен, враг пробивался к Волге, к Кавказу… Все казалось невероятным, необъяснимым…

Он вспомнил Жорку Гладышева, штурмана с «Аурании». Его мобилизовали в военный флот. За день до выхода в море Гладышев зашел к Роману на «Онегу». В щегольской форме старшего лейтенанта Жорка выглядел бравым военным, но глаза у него были печальными.

— Завтра уходим, Рома. Первое боевое крещение, так сказать. Через неделю должны вернуться… Радио слушаешь? Неужели все правда, что говорят? Да, конечно, правда. Чего там. Преувеличивать свои потери не будем. Не могу найти никаких объяснений. Знали мы, что немцы собираются напасть на нас или не знали? Знали. С приходом Гитлера к власти только об этом и говорили. В начале июня заходили в Данциг. Видел я там всю их собачью свадьбу — скопление военных кораблей, нагруженные войсками транспорты, солдат, вооруженных до зубов. Когда вернулся домой, сообщил об этом. Говорят — «против Англии». Теперь видно, против какой Англии. Ведь не один я видел… И в Штеттине, и в Любеке, и во всех портах Балтики они готовили войска. А мы им — суда с хлебом! Прямо думать не хочется… Впрочем, думать теперь поздно, воевать надо. Давай на счастье выпьем по рюмке…

Он не вернулся, Жорка Гладышев. Весельчак, балагур, любимец девушек. Тральщик, на котором он плавал, подорвался на минах в первые дни войны… Сколько их погибло, его товарищей, при эвакуации Таллина, в Ленинграде, в партизанском отряде торговых моряков…

Все значительно сложнее, чем говорил Жорка, но в одном он прав — поздно раздумывать, надо воевать и победить. Другого конца быть не может, иначе не стоит жить.

2

В Архангельске Романа назначили капитаном на теплоход «Гурзуф». В пароходстве сказали, что судно примет участие в конвое, пойдет в Англию. Когда? На то будет особое указание.

После долгих поисков Сергеевы нашли комнатенку в небольшом деревянном доме. На следующий день Валя поступила в госпиталь. Врачей и здесь не хватало. Ее приходу обрадовались.

— Ну вот и устроились, — сказал Роман. — Ты довольна?

— Довольна. Мне будет очень тоскливо без тебя…

Он посмотрел ей в глаза и только сейчас заметил, как жена изменилась за этот год.

Вспомнилась их первая встреча, да так ясно, будто все было вчера. Они познакомились в клубе моряков, на выставке мариниста-любителя.

Проходя по залу, Роман очутился рядом со светловолосой девушкой. Она внимательно рассматривала картину. На песчаном берегу, у костра, над которым подвешен котелок, стоит босоногий мальчишка в закатанных до колен штанах. Он смотрит на море, где, скренившись на борт, стремительно идет под полными парусами четырехмачтовый барк.

Тоска по неведомому, зависть затаились в глазах у мальчика. Он забыл про все, что окружает его. Про рыбу в котелке, про костер, про то, что его давно уже ждут дома… Сейчас он там, на мостике, командует парусником, отдает приказания, готовится к бою с пиратами…

— Хорошо! — сказал Роман вслух.

Девушка обернулась, и он увидел ее лицо. Маленький, хорошего рисунка рот, круглый подбородок, серые глаза…

— Хорошо, — согласилась девушка. — Может быть, это будущий капитан?

— Вы угадали. Я знаком с автором.

— Правда? — заинтересовалась девушка. — Кто он?

— Капитан.

— Капитан и художник. Какое необычное сочетание. — Она посмотрела на нашивки Романа. — Вы тоже моряк?

— Да. А вы?

— Я врач.

— Совсем непохожи…

— А на кого же я похожа? — засмеялась девушка.

Роман пожал плечами.

— Не знаю… Только не на врача.

— Слушайте, и у вас так было?

— Что именно?

— Как у этого мальчишки. Вы тоже слышали зов моря или поступили на корабль в силу сложившихся обстоятельств?

— Слышал. Оно стучалось ко мне по ночам. Во сне. Если бы вы знали, какими судами я командовал, когда мне было двенадцать…

— Вы романтик, оказывается, — обрадовалась девушка. — Не люблю людей, которые выбрали себе профессию из-за выгоды. Вас не утомляет море?

— Нет, я привык. Часто даже радуюсь, когда ухожу в рейс. Смотрите, вот интересная картина! «Столкновение «Товарища» с итальянским пароходом «Алькантара». Подлинный случай.

Он рассказал ей историю столкновения. Они переходили от картины к картине.

— Ну, кажется, все посмотрели, — сказала девушка, когда они подошли к столу, на котором лежала книга отзывов. — Напишем? Что-нибудь хорошее. Мне понравилось.

Она вытащила из сумочки перо. Быстрым, мелким почерком написала несколько строк и поставила разборчивую подпись: «Валентина Звягина, Фурманова, 17».

— Ставьте мою фамилию тоже, — сказал Роман, называя себя.

— Вот и познакомились, — улыбнулась Валя, — а теперь пошли.

На улице она протянула руку Роману.

— Вы были хорошим экскурсоводом. До свидания.

— Подождите, Валентина… Валентина…

— Михайловна, — подсказала Валя.

— Проводить вас?

Девушка покачала головой.

— Когда хотят что-нибудь сделать, то не спрашивают. Не надо. Трамвай довезет меня почти до дому.

Они попрощались. Роман с сожалением посмотрел вслед девушке. Симпатяга. А он — действительно шляпа… Да… Вот такая тогда была Валя! Веселая, сияющая, казалась совсем юной…

3

Немцы изредка бомбили город. Двадцать три лесозавода, переполненные лесом, улицы с деревянными домами представляли завидную цель. Взметались языки пламени, трещали обуглившиеся бревна и доски, черный дым застилал небо. Жители и специальные команды бросались на огонь, тушили пожары.

Жизнь в Архангельске не походила на ленинградскую. Первое время Роман с удивлением смотрел на порт, на трамваи, на людей. Он ходил и не верил, что вот так может спокойно идти по улице, не видеть падающих от голода людей. И он чувствовал себя неловко, иногда останавливался, оборачивался, заметив чье-нибудь улыбающееся лицо… Он ходил по Архангельску, как по сказочной стране, населенной другими существами. Ему казалось странным, что можно налить стакан воды из крана или зажечь вечером лампу, а не коптилку, и что может пройти день, ночь и еще день и не будет обстрела, бомбежки… Он радовался каждому проявлению нормальной жизни, и вместе с этим росла боль и гордость за ленинградцев. Он сравнивал свою жизнь с жизнью тех, кто остался там, на судах, и тогда начинал понимать, как милостиво обошлась с ним судьба.

Роман был еще слаб, неуверенно ступал по деревянным тротуарам, но постепенно силы возвращались к нему.

Ждали отправки конвоя. Она почему-то задерживалась. Роман волновался. «Гурзуф» был первым судном, на котором ему придется идти в сложный рейс капитаном. Предстояло плавание в конвое. Он не имел о нем никакого представления. Пришлось сразу же приняться за изучение разных инструкций и положений.

На свое судно он ездил каждый день. Оно стояло далеко от порта на причале, носящем название «Экономия», добираться до него было долго и трудно.

На «Экономии» кроме «Гурзуфа» конвоя ожидали несколько союзных судов — американских и английских.

Как-то в морском клубе свободных мест не оказалось, и он подсел к двум морякам с английского парохода. Оба сидели за столиком нахохлившиеся, мрачные. Роман поздоровался, попросил разрешения сесть.

— Присаживайтесь, капитан.

Один из офицеров подвинул Роману стул. Оба они оказались штурманами с транспорта «Пасифик».

— Как идет жизнь? — спросил Роман.

Тот, что был постарше, засмеялся.

— Жизнь, жизнь. Какая это жизнь. Прозябаем. Курите, — он протянул Роману пачку сигарет. — Скучно у вас, однообразно. Продуктов достать нельзя. Свежих овощей, фруктов, парного мяса… Мечтаю о хорошем бифштексе с кровью. Даже девочек здесь приходится искать, как это у вас говорят, «днем с огнем». Мы привыкли к другому. Наше командование просило открыть дома, где моряк мог бы отдохнуть после тяжелого похода, но ваше пуританское правительство отказало.

Может быть, в другое время Роман ответил бы англичанину шуткой, но сейчас слова офицера звучали насмешкой.

Перед глазами Романа встал блокадный Ленинград.

Он шел с Валей из госпиталя по заваленному снегом, настороженному городу.

— Отдохнем, Рома, — умоляюще попросила она, останавливаясь. — Совсем идти не могу. Видишь, какая стала.

Они остановились у серого, мрачного дома. Темные, забитые фанерой окна неприветливо смотрели на улицу. Валя прислонилась к мужу. Где-то в отдалении ухала пушка. Изредка по небу чертил луч прожектора. Замирал на минуту и исчезал. Роман обнял жену.

— Что с нами будет? — тихо спросила Валя. — Не вовремя началась наша любовь…

Он ничего не ответил, только крепче прижал ее к себе.

— Рома, — прошептала Валя, — если доживем до конца… никогда не будем расставаться. Ведь я не знаю тебя по-настоящему. Всё минуты, урывки…

Так они постояли еще несколько минут.

— Пошли, — наконец сказала Валя, и добавила: — Знаешь, когда кончится война, будем есть только картошку и черный хлеб. Это самое вкусное, что есть на свете. Самое вкусное.

А тут фрукты, бифштексы.

Роман еле сдержался, чтобы не наговорить резкостей. Инструкция обязывала быть вежливыми с союзниками. Они наши гости!

Его знакомый старший лейтенант, приехавший из Полярного, с возмущением и горечью рассказывал ему, как на английском минном заградителе «Адвенчур» привезли негодные взрыватели. Ни один из них не взорвался. На этом же судне находились мины для глубин в двадцать пять метров, совершенно непригодные и бесполезные для нас. Наше командование заказывало глубоководные мины.

Но он знал и другое. Английские моряки храбро воевали, приводили корабли с оружием, гибли в конвоях… Англичане с большим уважением относились к русским. Эти двое были исключением.

Потому Роман постарался ответить как можно спокойнее:

— Вы правы, чиф[1]. Нам сейчас не до развлечений. Пока придется смириться с сухими фруктами и овощами. Надо считаться с военным временем. Полагаю, что команда «Пасифика» не погибнет от того, что некоторое время будет есть бифштексы из мороженого мяса… Что же касается публичных домов, действительно, у нас они не приняты.

— Если вам не надо, подумайте о нас…

— С такими союзниками пропадешь, — буркнул молодой англичанин с нашивками второго помощника.

Роман вспылил. Он забыл про инструкцию и учтивость.

— Знаете что? Я не удивлюсь, если вы схватите чемодан и покинете свой «Пасифик» сразу же, как он получит первый снаряд в борт. Вам следовало сидеть дома, есть свежие овощи и фрукты, а не плавать в конвоях. Девочек тоже можете получить дома. Мы не на пикнике, а на войне.

Роман чувствовал, что говорит не то, грубит и, вероятно, англичане пожалуются на него, но остановиться уже не мог. Он говорил громко. Сидящие за столиками повернули головы. Удивленные непривычным тоном, собеседники Романа молчали, а он уже не помнил себя.

— Я никогда не стал бы требовать того, что требуете вы…

Из-за соседнего стола, где сидело несколько американских моряков, поднялся рыжеволосый высокий человек с капитанскими нашивками. Он встал рядом с Романом и сердито сказал, обращаясь к англичанам:

— Слушайте, парни, нам не нравятся ваши разговоры. Вы ставите нас в неловкое положение. Не обижайтесь на них, капитан, они плохо воспитаны, — обернулся к Роману рыжий.

— Я не сказал ничего обидного. Всё факты. Что, скажите, вы довольны пребыванием в Архангельске?

Англичанин торжествующе посмотрел вокруг.

— Доволен я или недоволен, неважно. Но мы находимся в союзной стране. Ее надо понимать и уважать. России сейчас очень трудно.

— Неизвестно, кто несет основную тяжесть войны, — ворчливо проговорил англичанин. — Ковентри, Лондон, многие наши города превращены в развалины. В мой дом в Гримсби попала бомба… Ежедневно гибнут десятки наших судов на всех морях… Да не в этом дело. К нам относятся здесь не так, как нужно было бы…

За столиком, у которого сидел рыжий, засмеялись.

— Ну вот, начинается старая, надоевшая всем песня. Вы не оригинальны, Шоу.

Англичане встали.

— Не хочется спорить с вами, О’Конор. Мы лучше уйдем. Пользуйтесь тем, что нас двое.

Большинство голосов будет на вашей стороне. Извините, капитан, если мы чем-нибудь обидели вас. Поверьте, мы не хотели этого. Пойдемте, Барт.

— Идите, идите, Шоу, и подумайте об учебном заведении, где сможете брать уроки хорошего тона.

Под насмешливые замечания американцев англичане пробирались к выходу.

Роману стало не по себе. Он привлек всеобщее внимание. А рыжий стоял как ни в чем не бывало под одобрительный смех своих приятелей. Потом он повернулся к Роману.

— Прошу вас, капитан, не считайте нас такими же дураками, как те двое. Мы думаем иначе и понимаем, как все сейчас сложно. Меня зовут Патрик О’Конор, капитан парохода «Оушен Войс».

Роман пожал руку американца.

— Пойдемте к нашему столику, капитан. Мы принесли с собой пару бутылок хорошего «олд скотч».

Роман поблагодарил, но от приглашения отказался. Выйдя на улицу, он вдохнул свежий, пахнущий сосновыми досками воздух. Стояла северная светлая ночь. Пустынная прямая улица с блестящими полосами рельсов уходила вдаль, теряясь где-то между низеньких деревянных домиков. Холодный ветер обвевал разгоряченное лицо. Роман думал о только что происшедшей в столовой ссоре. Ему было приятно, что его поддержали. Но какой-то осадок остался.

Из-за позднего времени трамваи уже не ходили. Он медленно брел по деревянным мосткам. Позади послышались шаги. Роман обернулся. Его догонял О’Конор.

— Кэптен! Застопорьте ход, — крикнул американец, увидев, что Роман его заметил.

Роман остановился.

— Слушайте, мастер[2], товарищи просили меня еще раз сказать вам, что они огорчены. Им показалось, что вы ушли обиженным.

Роман покачал головой.

— Нет. Но инцидент неприятный.

О’Конор нахмурился.

— К сожалению, есть всякие, но мы честно воюем и не жалеем жизни, когда требуется. Я буду рад, если вы зайдете ко мне на пароход. Вы ведь с «Гурзуфа»? Наши суда стоят рядом. Или я приду к вам?

— Приходите.

На следующий день О’Конор появился в каюте у Романа. Они долго сидели за обедом. Американец рассказывал о последнем конвое из Англии в Мурманск.

— Вы не можете себе представить, капитан, что это был за рейс. Дьявольская погода! Никакой видимости, всю дорогу снежные заряды и штормяга. Мой «Оушен Войс» не маленькое судно, но и он почти не вылезал из-под воды. Волны накрывали его до средней надстройки. Приклепанные к палубе стальные трапы оторвало и снесло за борт, вентиляторы срезало, две шлюпки разбило… Вот в такой обстановке продвигался наш «PQ-13»[3].

— А как себя чувствовали корабли охранения? — спросил Роман.

— Еще хуже, чем мы. Эсминцы трепало так, что они могли сломаться или опрокинуться. Длинные, узкие… Милях в ста пятидесяти от берегов Мурмана конвой атаковали.

Флагман, английский крейсер «Тринидад», не успел отклониться от торпед. Он получил большие повреждения, но, несмотря на них, командир крейсера все же вступил в бой. Тут к нему на помощь подскочили два русских эсминца. «Сокрушительный» и «Гремящий». Надо было их видеть! Эсминцы выбрасывало из воды, потом они исчезали в пене. Казалось, что они никогда больше не вылезут из-под беснующихся валов, но они снова появлялись и, мало того, вели точный прицельный огонь. Если бы не они, «Тринидаду» пришлось бы плохо. Немцы ушли восвояси…

Тридцать первого марта транспорта уже входили в Кольский залив и воздавали хвалу господу, что все кончилось хорошо, как гитлеровцы повторили нападение на конвой с подводной лодки. Еще раз эсминцы показали, что они — надежные защитники. Пока тяжело груженные суда неуклюже маневрировали, «Гремящий» ринулся на лодку. Она погрузилась, не успев атаковать. С «Гремящего» сбросили глубинные бомбы, да так удачно, что через несколько минут на поверхности плавали соляр, обломки, масло. Не успел конвой построиться в походный ордер, как прилетела группа «юнкерсов». «Гремящий» встретил их огнем зениток. Один самолет сбили, а остальные не решились продолжать бой…

Роман с интересом слушал американца. Ведь все, о чем рассказывал О’Конор, может быть, предстоит и ему.

С этого дня началась дружба между моряками. Они чувствовали взаимное расположение. Роман пригласил О’Конора к себе домой. Американец явился торжественный, от него пахло духами. Принес шоколад, сигареты, бутылку виски.

— Ваш — первый русский дом, который я посещаю, — сказал он, пожимая руку Валентине. — Я очень счастлив.

Валя не понимала, что говорит О’Конор, но чувствовала — пришел хороший человек, смеялась, пытаясь произнести несколько английских слов, которые знала. Американец рассказывал про свою жизнь в Калифорнии, о родителях, о сестрах. Отец его работал лоцманом в Сан-Франциско. Роман переводил.

Уходя, Патрик сказал провожавшему его Роману:

— У вас славная жена. Вам тяжело уходить в море?

— Ей, наверное, труднее. Она очень беспокоится за меня.

4

Конвой собрали. За несколько дней до выхода в море экипажам судов запретили сходить на берег. Роман попрощался с Валей. Слезы появились у нее на глазах. Она улыбнулась жалкой усталой улыбкой, обняла Романа и стояла молча, а он целовал ее глаза, губы, шею. Так и не сказали они друг другу ни слова. Оба понимали, что никакие слова не смогут изменить неизбежное.

— Ну, я пошел, — сказал Роман, с трудом отрываясь от жены, и, не оборачиваясь, вышел.

Суда вывели на рейд. Они стояли, готовые к выходу в море. Роман с удовольствием отметил, что «Оушен Войс» отдал якорь недалеко от «Гурзуфа». На судне его встретил старший помощник Мельников, молодой человек с удивительно светлыми волосами. Мельников нравился Роману. В его неторопливых движениях и разговоре — говорил старпом с певучим северодвинским акцентом — чувствовалась уверенность в себе.

— Давно плаваете? — спросил Роман, усаживая старпома перед собой, в первый день их знакомства.

— Я-то! Да, считай, что со дня рождения. Мать на корабле родила, — и, увидев недоумение в глазах Романа, улыбнувшись, сказал: — Отец плавал механиком на «пригородке», ну а мать ехала к врачу рожать. Пригрелась на котельных решетках, там тепло, да и не доехала… Какая-то пассажирка меня принимала.

— Потомственный моряк, значит?

— Да. Мы соломбальцы коренные. В Архангельске нас все знают. Я сначала на «пригородке» с отцом плавал, потом на буксирах в порту, ну и теперь в дальнем с десяток лет. Старпомом четыре года.

— Ну что ж, отлично. Будем готовиться к отходу.

— Есть готовиться, товарищ капитан.

В последующие дни Роман наблюдал, как немногословный и казавшийся флегматичным Мельников удивительно толково распоряжался на судне. Он с вечера давал боцману план на следующий день, умело составляя — что было очень важно — очередность работ. Иначе могли засосать повседневные мелочи, которых на каждом судне великое множество.

Он все умел, все мог показать своими руками — как сращивать стальные концы, как подготовить цементный раствор или раскроить шлюпочные паруса… А однажды, когда Роман был занят с представителем военного командования, в каюту постучал Мельников.

— Предлагают сейчас идти за бункером. Разрешите, я перейду?

Роман разрешил. В иллюминатор он наблюдал, как без громких команд и суеты «Гурзуф» отдал швартовы, принял топливо и вернулся на прежнее место.

Мельников управлял судном очень хорошо… На старпома можно было положиться. Теперь, встретив капитана у трапа и вежливо взяв из его рук чемодан, Мельников доложил:

— Все готово, Роман Николаевич. По всему видно, скоро пойдем.

Ночью конвой снялся. Белое море еще было покрыто льдом. Медленно ползущий караван представлял великолепную мишень для гитлеровских пикировщиков, но они почему-то не появлялись.

Роман нервничал. Он не верил этому спокойствию. Вот так же было тогда на «Онеге»… Какая-то гнетущая, настороженная тишина, идеально спокойное море, но где-то на фарватере их поджидала «рогатая смерть». Грохот, огонь, крики гибнущих людей…

«Онега». Он всегда будет помнить это судно. Бывают же такие неожиданности!.. Роман вообще не думал встретиться с Валей, после выставки мариниста совсем забыл про нее, а она неожиданно появилась на госпитальном судне «Онега». Валя была в ладной флотской шинели и форменном берете. Взяв «под козырек», она звонко отрапортовала:

— Товарищ вахтенный штурман! Военврач Звягина прибыла в ваше распоряжение.

Роман не верил глазам.

— Садитесь, Валентина Михайловна. Как вы сюда попали?

— Из-за вас, — засмеялась Валя. — Все очень просто. Вызвали в военкомат, послали в армейскую часть. При мне одного врача назначали на ваше судно. Он не хотел, упрашивал послать его в другое место, а я вспомнила, что у меня на «Онеге» есть знакомый человек. Я к этому врачу: «Давайте меняться. Попросим военкома». Врач обрадовался. Оказывается, его укачивает. Военком ни в какую — предписание, распоряжение, приказ. Все-таки мы его уломали. Так и попала.

Роман пожал плечами.

— Вы недовольны, что я пришла?

— Скорее рад. Вам следует явиться к начальнику госпиталя. Я вас провожу.

Они вышли из каюты и сразу же попали в поток носилок. Два санитара, потряхивая носилками на ступеньках трапа, несли раненого. Он матерно ругался, кричал:

— Тише вы, барбосы! Легче! О, мочи нет…

Валя остановила санитаров.

— Вы что делаете? Ведь раненый, а вы как мешок несете. Поставьте носилки. Роман Николаевич, берите. Куда нести?

Роман не успел опомниться, как уже вместе с Валей тащил носилки. Смущенные санитары шли рядом.

Присутствие Вали на судне как-то незаметно изменило привычную жизнь Романа. Он стал больше обращать внимания на свою внешность, зачастил в лазарет.

Изредка Валя заходила к нему в каюту. Садилась на диван, закрывала глаза и молча сидела вытянув ноги. Роман понимал, что она устает, знал, что спит урывками, что каждую минуту ее могут позвать в операционную.

Но чаще они встречались по службе.

Вале приходилось обращаться к старшему помощнику по многим вопросам. То требовались дополнительные помещения для тяжелораненых, то не хватало посуды, то нужно было срочно изготовить шкаф для лекарств. Иногда между ними происходили ссоры. Требования врача Звягиной казались старшему помощнику, обремененному тысячью забот, несвоевременными, чрезмерными, а подчас и ненужными.

Тоном, не допускающим возражений, он говорил:

— Не будет, Валентина Михайловна. Все люди заняты на ответственных работах. И не просите.

— Нет, будет! — кричала Валя. — Надо! Вы поймите, странный вы человек, я прошу не для себя. Для больных людей. Надо построить двадцать пять дополнительных коек в третьем классе. Люди валяются на палубе. А там есть место. Вот у вас, слава богу, руки-ноги целы, а вы поставьте себя на их место. Поставьте!

С Валей было трудно спорить. Она могла убедить кого угодно.

— Слушайте, стоит ли тратить на эти разговоры так много времени. Неужели ваши дела пострадают, если вы выделите в мое распоряжение трех человек? На четыре часа, не больше. Отказываете? Я иду к капитану, и пусть вам будет стыдно. Вы черствый сухарь, кусок льда… — И вдруг улыбалась так, что появлялись ямочки на щеках. Лицо становилось милым и лукавым. Валя брала руку Романа в свою и говорила: — Ну я вас очень прошу, Роман Николаевич. Сделайте, пожалуйста.

И Роман, проклиная настырную докторшу и свою непонятную мягкость, выполнял все ее просьбы, стараясь, чтобы не пострадал намеченный план работ…

«Онега» сделала несколько рейсов. Потом этот страшный взрыв, удар под ноги… и он приходит в себя в жарком, переполненном людьми кубрике.

Слышны стоны, приглушенные разговоры. Здесь те, кого подобрал катер из воды.

Не верится, что на таком маленьком судне можно поместить столько народу. Кубрик набит до отказа. Люди лежат на койках, рундуках, примостились на палубе. Нельзя пошевелиться, чтобы не задеть соседа. Роману плохо. Его тошнит. Соленая вода переворачивает внутренности. Надо бы сунуть два пальца в рот, но он не может подняться, а рядом люди… Все тело болит, как избитое. Все-таки нужно попытаться встать… Роман оглядывает кубрик и видит Валю. Девушка лежит на палубе подогнув ноги. Валя во флотской тельняшке, в ватных брюках и почему-то в больших валенках с красными галошами. Глаза у нее закрыты.

Устало ворочаются мысли Романа: «Ее подобрал тот же катер… Надо спросить, что с «Онегой». Может быть, она видела…» Он хочет позвать ее, но отвратительный приступ тошноты снова подступает к горлу. Потом…

Роман напрягает силы, встает и, не обращая внимания на стоны лежащих, пробирается на палубу. Когда он возвращается, то видит очнувшуюся Валю. Она смотрит на него тусклыми, усталыми глазами. Только где-то в глубине зрачков он замечает радость.

— Роман Николаевич! — шепчет она. — Живы!

— Что с «Онегой»? Видели?

— Погибла. Много раненых тоже… Не могу вспоминать. — Вот-вот расплачется.

— Не надо, Валентина Михайловна.

Он раздвигает лежащих на палубе, садится рядом…

«Морской охотник» подошел к Ленинграду ночью. Посты СНИСа долго запрашивали у него позывные и пароли. Сигнальщик чертыхался, по нескольку раз повторяя сочетания букв. Наконец катер впустили в порт. Рыча моторами, он быстро пробежал по Морскому каналу, завернул в Гутуевский ковш. Старший лейтенант, командир «охотника», застопорил ход. Сразу наступила тишина.

— Вот и приехали, — довольно сказал командир, обращаясь к Роману. — Можно считать, благополучно.

— За это вас благодарить надо… Скажите, вы видели, как погибла «Онега»? Спасли людей?

Командир тяжело вздохнул.

— Она тонула минут пятнадцать. Многих спасли.

Роман вынул из кармана зажигалку, которую когда-то купил в Японии. На ней были нарисованы три женские головки — черная, рыжая и русая.

— Возьмите на память…

— Да что вы! Не надо ничего, — отказался старший лейтенант.

— Прошу вас, сделайте мне удовольствие, возьмите.

— Ну ладно, — усмехнулся моряк. — Уж больно славные мордашки.

— Вас как зовут?

— Доходько Георгий Александрович.

— Запомню. Ну, ни пуха вам ни пера.

— Подождите минутку, — сказал старший лейтенант, — вот возьмите. Пригодится. — И он сунул Роману маленькую плоскую бутылку со спиртом.

Роман спустился вниз, где он оставил Валю. Все уже разошлись.

— Валентина Михайловна! — тихо позвал он, трогая ее за рукав. — Надо идти домой.

Валя посмотрела на красные галоши.

— Как же я… в таком виде? — спросила она. — Ведь вещи отдать надо.

— Вам их матросы подарили. Берите, — сказал Роман.

Они поднялись на палубу. Моросил дождь. Роману хотелось курить, но табаку не было.

«Онеги» больше не существует… Всего сутки назад он проходил по палубе, шутил с ранеными, ободрял их, обещал завтра привести судно в Ленинград… Перед самым взрывом он разговаривал с матросом-зенитчиком. Тот все подбрасывал в воздух пятачок. «Орел» — не потопят, «решка» — хана. Несколько раз выходил «орел». Зенитчик радовался. Удалось ли спастись матросу? Кто остался жив из команды «Онеги»? Старший лейтенант говорил, что и другие суда подбирали людей…

— Куда теперь? — спросил Роман.

— Я не знаю, — безразлично сказала Валя.

— Может, ко мне? — нерешительно предложил Роман. — Затопим печку, согреем чаю….

— Куда хотите. Мне все равно.

Роман взял Валину руку. До проспекта Газа шли пешком. Оба молчали. Дождь не прекращался. На углу они сели в переполненный трамвай. Он нудно тащился, громыхая и скрежеща. На перекрестках вожатый вылезал, ломом переводил стрелки. При свете синей лампочки Валино лицо казалось бледным, глаза, неподвижные, равнодушные ко всему, уставились в одну точку…

Из нежилой комнаты пахнуло холодом.

— Вот мы и дома. Сейчас все наладим. Садитесь, Валечка. Ну, что с вами?

Валя стояла посреди комнаты и плакала. Роман подошел к ней, обнял. Она прижалась к нему.

— Я отсюда никуда не пойду. Вы как хотите. У меня в Ленинграде никого нет…

— Вам не нужно никуда идти.

Роман подвел ее к дивану, положил, укрыл старым материнским одеялом и пошел растапливать печку. Скорее согреться!

Когда он вскипятил чайник, Валя спала, тяжело вздыхая и вздрагивая. Роман не стал ее будить. Он вспомнил про подаренный командиром катера спирт, достал его, выпил крошечный стаканчик, запил чаем, а потом долго сидел и смотрел на горящие в печке дрова…

В первый свободный день Валя и Роман пошли в загс. В огромной, нетопленной, пустой комнате гулко отдавались шаги. Женщина в полушубке, закутанная платком, с удивлением посмотрела на них. Посиневшими от холода пальцами она полистала большую книгу, записала фамилии, покачала головой и долго выписывала брачное свидетельство.

Так началась их семейная жизнь, если только ее можно было назвать семейной.

Суда благополучно выбрались в Баренцево море и оттуда повернули на север под самую кромку льда. Курс проходил далеко от норвежских берегов, где базировались немцы. Неустойчивая весенняя погода помогала конвою. Часто налетала пурга, поднимался туман, и караван шел под их прикрытием. На восьмой день напряженного плавания, так и не увидев противника, конвой достиг английских берегов.

«Гурзуф», «Оушен Войс» и еще несколько судов направили в исландский порт Рейкьявик, где они должны были принять военные грузы и ждать обратного конвоя на Мурманск.

Рейкьявик — столица Исландии, суровый городок с островерхими крышами, очень похожий на норвежские города, встретил суда конвоя дружелюбно. Здесь текла другая, спокойная жизнь. Не было воющих сирен, бомбежек, лампочек затемнения. Немцы сюда не летали. По улицам ходили здоровые, краснощекие, крепкие люди.

Суда приняли груз быстро. Началось бесконечное ожидание — англичане формировали конвой. Нужно было собрать достаточное количество транспортов, для которого не жалко рискнуть мощным охранением. Считали, что караван должен состоять не менее чем из шестидесяти крупнотоннажных судов, а пока их насчитывалось двадцать. Да и военный флот его величества занимался другими делами.

Роман часто ходил в штаб. Узнавал, когда же предполагается выход конвоя. Англичане пожимали плечами. Трудно сказать, такие сведения секретны. Точную дату определить невозможно. Внезапность — успех похода.

Сегодня командир конвоя контр-адмирал Дейв Коллинз, против обыкновения, разговаривал с Романом неохотно. Он смотрел на него усталыми от бессонницы глазами и ждал, когда уйдет русский капитан.

Увеличение сил противника в фиордах Норвегии беспокоило. Гитлеровцы готовились всерьез взяться за конвой. Надо было принимать меры.

— Придется вооружиться терпением, — на прощание сказал Коллинз. — Немцы сосредоточили большие силы в Альтен-фиорде. Разведка донесла, что туда прибыл «Тирпиц», гордость их флота. Мы должны быть способны отразить любые атаки. Подтянем сюда наши корабли, тогда…

Роман соглашался с объяснениями адмирала, но ему казалось, что все делается слишком медленно.

— В Мурманске очень ждут прибытия конвоя, господин адмирал.

— Мы делаем все быстро… насколько это возможно. Пока ходите в офицерский клуб, развлекайтесь, — адмирал улыбнулся, но, посмотрев в глаза Романа, серьезно закончил: — Да, конечно, я понимаю вас, но бессилен ускорить дело, капитан.

Возвращаясь из штаба, Роман зашел на «Оушен Войс». Суда стояли у одного пирса. Патрик О’Конор часто приходил на «Гурзуф». Смотрел кинофильмы, судил футбольные игры или ухаживал за молоденькой буфетчицей «Гурзуфа» Марией Павловной. Он называл ее на английский манер — Мэри. Она учила его русскому языку. Каждый раз американец приносил своей учительнице какую-нибудь безделушку или сладости.

— Эти маленький презент за рюсски урок. Да?

— Нет, мистер Патрик. Я вас учу бесплатно.

Долг союзника, — смеясь говорила Мария Павловна…

Команда «Оушен Войс» еще в Архангельске подружилась с командой «Гурзуфа». В красном уголке теплохода постоянно толкался кто-нибудь из американцев. Играли в шахматы, домино, листали журналы. Устраивали футбольные матчи. Такая дружба скрашивала однообразие стояночной жизни.

— Послушайте, Патрик, бросьте эту дурацкую привычку задирать ноги, — сказал Роман, входя в каюту к американцу. — Меня коробит от такой позы.

— Напрасно, — засмеялся О’Конор, снимая ноги со спинки стула. — Кроме эстетики есть еще и здоровье. Врачи утверждают, что в таком положении ноги отдыхают. Потом я был один. При дамах и гостях я так не сижу. Что новенького? Были в штабе?

— Был, — устало опустился в кресло Роман. — Все еще не могут собрать нужное количество судов. Появился «Тирпиц». Черт знает как надоело!

— Соскучились по жене?

— Очень, — серьезно отозвался Роман. — Но не это главное…

— А я вот чувствую себя отлично. Правда, у меня нет жены. Стаканчик виски?

— Пожалуй.

О’Конор вскочил, достал из шкафа бутылку и стаканы.

— Прошу, угощайте сами себя. Так что говорит «старик»?

— Да ничего не говорит. Ждать.

— Действительно, надоело до чертей. Хоть бы уже скорее сняться на Мурманск. Мне кажется, что у нас недостаточное охранение.

— А что будешь делать? Фронт задыхается без боезапаса и оружия. Не ждать же, когда сюда соберется весь британский флот.

— Все я понимаю. Вы счастливее меня, Ром. Воюете за свою страну, а я за что? Ну вот так, честно, скажите, зачем мы ввязались в драку на вашем материке? Можно было ее избежать. И сидел бы я тихо дома, плавал на хорошей линии, женился… Вы видели мою девушку? — О’Конор достал из ящика стола фотографию. — Красавица, из богатой семьи… Чего мы ввязались, не пойму.

— А вы спросите президента Рузвельта. Он вам объяснит, если сами так слабо разбираетесь в политической обстановке.

— Вы считаете? Я кончил колледж с отличием.

— Не имеет значения. Хотя война с фрицами и продолжается около года, вы еще плохо представляете себе, что такое фашизм.

— Ну нет. Это вы напрасно. В Америке фашизм успеха иметь не может. Мы, американцы, не терпим насилия над свободой личности. Не обижайтесь, Ром, если я скажу, что нам не очень приятен и ваш режим… А вам? Только честно.

— Родина в опасности. Это главное. А что касается насилия над личностью, то вы его терпите и еще как терпите. Скажите лучше, отчего не открывают второй фронт?

— Но все-таки! Неужели то, что писали наши газеты до войны о Советской России, было ложью? Какая-то доля правды есть? Ну хорошо, не сердитесь. Почему не открывают второй фронт? Откровенно — не знаю.

— Вот видите, как многого вы не знаете, хотя и кончили колледж с отличием. Ладно, Патрик, не будем говорить о политике, не то поссоримся. Одно совершенно ясно. Надо разгромить Гитлера, и как можно скорее.

— Согласен. Что же касается политики, то ну ее к черту. Она меня совсем не интересует.

Роман засмеялся.

— Очень уж вы, американцы, не любите политики и всего с нею связанного, а жаль. Без нее трудно правильно оценивать события.

— А вы, кстати, здорово научились говорить по-английски. Акцент еще сильный, ошибки делаете, но говорите почти свободно.

— Трачу много времени на ученье. Нужно, иначе трудно работать.

— Ну что? Пойдем в клуб?

— Нет. У меня какое-то паршивое настроение. Знаете, бывает так без причины.

— Вот это уже скверно, капитан. Читайте советы адмирала Джервиса. Там есть и хорошие. Помните? «Командир должен быть всегда примером для подчиненных, и если он вял, мрачен, расхлябан, и команда будет такая же». Вы не должны позволять себе иметь плохое настроение. Примите сейчас американскую формулу: «Улыбайтесь!» — О’Конор оскалил зубы в улыбке. — Все будут думать, что у вас прекрасное настроение. И еще способ. Выпейте как следует.

— Не хочу. Пойду к себе. Почитаю еще правила плавания в конвоях, приказы и тогда, наверное, скоро засну. Скучная материя. Заходите, Пат. Я всегда рад вам.

— Спасибо. Завтра матч «Гурзуф» — «Оушен Войс». Придете смотреть?

— Наверное. До свидания.

— Я не буду вас провожать. Хорошо?

По затемненной палубе Роман прошел к трапу, Матрос, одетый в теплую канадку и вязаный шлем, увидя его, козырнул, весело улыбнулся.

— Добрый вечер, мистер кэптен. С вашего разрешения, мы придем на «Гурзуф» смотреть кино, Парни нас пригласили.

Роман кивнул головой.

— Ладно, приходите.

На палубе «Гурзуфа» было пустынно, тихо и темно. Иллюминаторы наглухо закрыты щитами затемнения. Романа встретил рулевой с повязкой вахтенного на рукаве.

— Скоро пойдем? — с надеждой спросил он, заглядывая в глаза капитану.

— Не знаю, Фокин. Надоело стоять?

Капитан поднялся к себе в каюту. Не успел снять плащ, в дверь постучали. Вошел помполит Снетков.

— Ты что хотел, Андрей Федорович? — спросил Роман, когда помполит уселся в кресло.

— Новостей хотел.

Роман развел руками.

— Понятно. Потом, тут тебя исландки ждут.

— Женщины? — удивился Роман.

— Три.

— Зачем они пришли?

— Узнаешь. Они кинофильм посмотрят, а потом к тебе зайдут. Не бойся…

— Все шутишь, Андрей, а мне, знаешь, тошно. Какое-то тяжелое чувство. Я все ищу причину. Вроде бы из-за того, что мы ничего не делаем. Стоим, в футбол играем, белый хлеб жуем… Два месяца…

— Верно. Но ведь тут обкома нет. Собрались и пошли жаловаться. Разговоры с нами вести не будут.

— Не будут.

— Ну вот видишь. Так не пойдешь вниз?

— Нет.

Помполит вышел, а Роман сел к столу.

Женщины пришли со Снетковым. Одна пожилая и две молодые розовощекие девушки, в брючках и ярких свитерах. В руках они держали большие пакеты.

Роман пригласил всех сесть.

— Господин капитан, — сказала пожилая, — мы хотели просить вас передать эти вещи, — она показала на пакет, — вашим солдатам, которые воюют на севере. Им, наверное, холодно. Здесь хорошие вещи. Часть мы вязали сами, а часть купили. Свитера, перчатки, белье. Передайте от исландских женщин…

Девушки улыбались и согласно кивали головами.

Что-то дрогнуло в сердце у Романа, когда он посмотрел в грустные серые глаза исландки. «Мать», — решил он и спросил:

— У вас кто-нибудь в армии?

— Сын. Единственный. Он служит во флоте. А эти девочки — мои соседки, Они помогали мне. Собирали вещи. Меня зовут Хельге Торнгрим. Не обижайтесь, господин капитан. Подарки от чистого сердца.

— Спасибо, миссис Торнгрим, — поблагодарил Роман, — я все передам.

— Мы понимаем, что наши вещи не решат исхода войны, но пусть хоть нескольким солдатам будет теплее и они вспомнят добрым словом исландок.

Женщины стали прощаться. Хельге Торнгрим протянула руку Роману.

— До свидания, господин капитан.

Неожиданно для себя Роман наклонился и поцеловал смуглую сухую руку. Женщина в смущении ее отдернула.

Через неделю суда, стоящие в Рейкьявике, получили приказ перебазироваться в Хваль-фиорд. Пустынный фиорд очень напомнил Роману бухту Баренцбурга на Шпицбергене, в которой он бывал до войны. Те же величественные и мрачные остроконечные горы вокруг, та же серая спокойная гладь моря. Теперь было ясно, что выход конвоя скоро. Суда стояли на якорях в готовности «номер один».

5

Из Хваль-фиорда конвой выскользнул неожиданно. Ночью прибыл катер с флагманского корабля, и офицер связи приказал сниматься согласно ордера. Конвой состоял из сорока судов разных национальностей. Шли двумя колоннами под прикрытием нескольких крейсеров, десятка эсминцев и корветов. В Северном море вошли в туман. Он оседал на палубе, надстройках и поручнях, сразу же превращаясь в холодные капли.

На мостике «Гурзуфа» в молчании стояли капитан, помполит Снетков и мрачноватый военный комендант транспорта лейтенант Антонов. У арликоков[4], тихо переговариваясь между собой, дежурили матросы пулеметных расчетов. Тишину нарушал только мерный стук дизелей.

— Так… Пошли, значит, — сказал Снетков, доставая папиросы.

Роман, накинув на фуражку капюшон плаща, надетого на теплую канадку, устроился в крыле мостика. Наступил самый ответственный момент плавания. Сейчас Роман перебирал в памяти все, что он сделал, чтобы подготовить свое судно к этому моменту. Экипаж натренирован. Недаром на «Гурзуфе» так часто объявлялись учебные тревоги. Роман не жалел людей. Как бы ни ворчала команда, считая, что уже все постигла, тревоги проводились каждый день. Заделка пробоин, борьба с пожаром, оставление судна… Люди должны были действовать как автоматы. Знать, где что лежит, находить все нужное — днем, ночью, в абсолютной темноте. Он сам руководил учениями и замучил ими людей. И не напрасно. Теперь он уверен в них. Машина работает отлично. Об этом ему докладывал старший механик Шамот.

Кругом лежало море. Спокойное серое море. Казалось, что оно ничем не угрожает каравану. Как всегда, работали машины, форштевень разрезал воду, поднимая впереди невысокие пенные усы, на палубе боцман готовил шланги. Но в привычной для всех обстановке затаилась опасность. Люди разговаривали вполголоса, как будто боялись, что их услышат, старались оставаться спокойными, но напряженные лица выдавали тревогу. Все знали, что именно сейчас можно ожидать атак вражеских подводных лодок. Караван шел к норвежским берегам, где в Альтен-фиорде стояла немецкая эскадра. Глаза неотступно следили за поверхностью воды. Но море было спокойным…

— В такой туман вряд ли кто вылезет, — сказал Снетков, скорее для того, чтобы успокоить самого себя. — Нам бы Альтен-фиорд проскочить….

На мостик поднялся Шамот. Он был, как и все, в надувном спасательном жилете. Постоял, посмотрел на воду и, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Да… Туман…

Ему никто не ответил. Механик потоптался в крыле, потер озябшие руки.

— Ну, я пойду.

Роман повернул голову.

— Хотели что-нибудь сказать, Соломон Иосифович?

Он задал этот вопрос по привычке, зная, что «дед» приходит на мостик редко, только когда ему нужно что-нибудь доложить капитану.

— Нет. Просто решил посмотреть, как у вас тут наверху…

Капитану показалось, что дизеля стучат слишком громко, но он ничего не сказал. Туман. Наверное, от этого. Он вернулся к своим мыслям. Который уже раз Роман думал о своей команде.

Еще в Архангельске в первый день своего прихода на «Гурзуф» он собрал экипаж. Коротко рассказал о предстоящем рейсе, особенностях плавания в конвоях и закончил словами:

— Я думаю, что объяснять важность наших рейсов не надо. Вы все понимаете сами.

В столовой согласно зашумели. Слова попросил помполит Снетков. Был он очень высокий, худой, с продолговатым смуглым лицом, черными глазами, над которыми нависли густые, сросшиеся на переносице брови.

— Мне кажется, ребята, — Снетков сказал именно «ребята», а не официальное «товарищи», — что мы можем без всякого хвастовства заверить капитана в том, что на нас можно положиться — не подведем. Роман Николаевич — капитан молодой, но бывалый. Воевал на Балтике, подорвался на минах, тонул. Смерть в глаза видел. А это сейчас важно. Так что, Роман Николаевич, еще раз говорю — не подведем.

После собрания капитан пригласил Снеткова к себе в каюту. Они долго говорили о разных судовых делах, об Англии, где, наверное, придется долго стоять, о команде. Помполит давал каждому короткую характеристику. Роман заметил, что, несмотря на лаконичность, характеристики отражали самое главное, выхватывали из многообразия человеческих черт основное. Снетков говорил:

— Чехонин. Моторист. Золотые руки. Работяга. Семейный. Трусоват, но не хочет показать этого товарищам. Вместе со всеми горы перевернет. В одиночку — не воин. Анощенко Виталий. Матрос. Первый год на море. Из детдомовских ребят. Безрассудно смел. Хочет быть героем. Лезет в самые опасные места. Надо присматривать. Может натворить глупостей…

О себе Снетков сказал:

— Я до войны служил на военном флоте электриком. Ну, потом политшкола, и вот попал на торговые суда. Сначала как-то странно себя чувствовал, а теперь ничего, привык. Даже полюбил службу. Некоторые смеются, поп ты, говорят. Ну а какой я поп? Электрик я.

Снеткова на судне любили. Роман заметил это сразу. Помполит никогда не бывал без дела. Он всегда находил себе работу. Если команда красила судно, мыла или обивала ржавчину, Андрей Федорович обязательно делал то же. Ну, а если уж случилось что-нибудь с брашпилем, лебедками или рулевым приводом, Снетков переодевался в робу и вместе с судовым электриком копался в сложных электромеханизмах. Все это он умел совмещать со своей основной работой.

Первое время моряки обращались только к помполиту и, казалось, совсем не замечали нового капитана. Роман даже немного «ревновал» Снеткова к экипажу, но потом оценил его популярность. Он был великолепным помощником. То, чего не мог сделать Роман или Мельников административными мерами, легко удавалось Снеткову. Поговорит, пошутит с командой, и дело сделано. Он знал «душу» каждого человека на «Гурзуфе», знал, о чем мечтают люди, что их тревожит и как живут семьи моряков.

Снетков был лет на пять старше Романа. Над высоким ростом помполита подтрунивали.

— Без беседки трубу может красить, — говорил с завистью боцман Тихон Пархоменко. — Вот дает же бог счастье человеку.

Боцман — невысокого роста, сухой, быстрый, сильный. «Южный» горбатый нос придавал его лицу хищное выражение. Когда Пархоменко повязывал бритую голову красным платком, то становился похож на пирата, болтающийся на поясе широкий канадский нож дополнял впечатление. Он отличался бешеной вспыльчивостью, тогда глаза его становились дикими. В такой момент он мог дать и затрещину. Мальчишки-матросы его боялись и не любили.

— Настоящий корсар. Фома Ягненок, — смеялся старший механик Соломон Иосифович Шамот, вспоминая роман Клода Фарера. — Ему бы лет двести назад родиться.

Шамот — огнеупорная глина. Пожалуй, что-то было в стармехе от этого слова. Вероятно, темный цвет кожи. Всегда веселый, аккуратно одетый, бритый «царь Соломон», как называли стармеха, вызывал восхищение у всей команды.

— Вот дед! Какой кофе пьет! От одной такой чашечки нормальный человек дуба врезает. А он хоть бы что!

Шамот имел свой серебряный кофейник с длинной ручкой и сам варил крепчайший черный кофе.

Судовую машину Шамот любил, знал каждый винтик, каждый стук клапана, но копаться в двигателях не хотел, считая, что он за свою жизнь достаточно наработался. Механики ему это прощали и с гордостью говорили:

— Дед из своей каюты больше видит, чем многие в машинном отделении. Мастер.

Обратил внимание Роман на матроса Фокина. Щуплый, с бледно-зеленоватым лицом, с темными кругами под глазами, с рахитично скроенной фигурой — большая голова и кривые ноги, — Фокин производил неприятное впечатление. На руле он стоял отлично. Судно шло как по ниточке.

Через три дня по выходе из Архангельска Фокин спас судно от взрыва. Роман услышал, как он спокойным, безразличным, но громким голосом доложил:

— Мина справа.

Вахтенный штурман проглядел зловещий шар, внезапно вынырнувший по борту. Не видели его и сигнальщики. Роман срывающимся голосом крикнул: «Лево на борт!» — и сразу же, как только судно покатилось влево, взял «право». Мина прошла рядом. Все произошло мгновенно.

— Молодец, Фокин! — похвалил Роман рулевого, утирая платком лоб. — Глаза у тебя — никакого бинокля не надо.

— С вас приходится, товарищ капитан, после вахты зайду, — со смешком проговорил Фокин. — Грамм сто пятьдесят заработал?

Казалось, что проплывшая мина не произвела на него никакого впечатления.

Вечером Мельников жаловался:

— Фокин где-то набрался. Драку хотел учинить. Глупости всякие болтал. Жизнь ему не дорога, на смерть наплевать…

— Я виноват, Олег Владимирович, налил ему. Буду знать впредь.

Говорил Роман о Фокине и со Снетковым.

— Странный парень. Пьянчужка, сквернослов, бабник. Но смелый. Показал себя несколько раз. Что-то у него есть, чего я не знаю, — сказал Снетков. — Неустойчивый какой-то…

Или Витька Анощенко. Ему едва стукнуло семнадцать. Мечтает о подвиге… Ну был бы крупный, сильный, ладно. А то маленький, худенький, как заморыш, цыпленок… Носит всякие американские курточки с погончиками, учит английский. Хочет быть внешне похожим на американца. Смешной парнишка. Но волевой. Перед самой Англией «Гурзуф» затралил своим параваном какой-то предмет. Надо было срочно спустить человека за борт на беседке и обрезать параван. Первым вызвался Анощенко. Пошел и сделал. На ходу судна.

Среди команды много ребят, только что окончивших школу юнг. Его экипаж… Как они поведут себя в трудную минуту? Если бы знать, что ждет их впереди…

На вторые сутки плавания совсем некстати разъяснило. Позади траверза лежал Альтен-фиорд. В очень прозрачном и холодном воздухе взошло оранжевое солнце. После тумана все вокруг приняло радужный, праздничный вид. Море тихо плескалось у бортов, небо голубое, без облаков, висело над головой. Солнечные лучи играли в каплях воды, покрывавшей все судно от еще не успевшего просохнуть тумана.

Подравнявшиеся суда конвоя шли двумя стройными колоннами. Грозно поднимая дула зенитных пушек и пулеметов, проходили корабли охранения. Казалось, все идет хорошо, но именно эта радостная обстановка таила в себе смерть, ужас, тонущие корабли. Напряжение, владевшее людьми, усилилось. Никто не хотел оставаться в помещениях. Тот, кто был свободен от вахты, оделся потеплее, вышел на палубу.

Враг появился внезапно. Сигнальщик доложил:

— Самолеты справа. Курсовой сто двадцать!

Раздался сигнал боевой тревоги. Люди разбегались по местам, задирая головы. На большой высоте черными едва заметными точками появились самолеты.

* * *

Военный комендант Антонов подает команду зенитчикам. Они быстро вращают маховики наводки. Роману кажется, что все самолеты летят на «Гурзуф», но это только кажется. Каждый выбирает себе жертву и с ревом пикирует на нее. Только один летит на «Гурзуф». Роман кричит рулевому:

— Десять градусов право! Так держать! Лево на борт!

Самолет входит в пике. Ничего не слышно, кроме страшного воя. Он заставляет сжиматься сердце, воля слабеет. Видно, как из-под крыльев отрываются маленькие груши-бомбы. Они тоже воют в воздухе, но уже по-другому — визгливо, свистяще, как будто уши сверлят тонким бором. Почему они так медленно падают? Уж скорее бы! Бомбы взрываются в море недалеко от «Гурзуфа». Грохот прокатывается по воде, вокруг поднимаются высокие белопенные столбы. Смолкают зенитные орудия. Лейтенант Антонов, вытирая лоб грязным куском ветоши, говорит:

— Первую атаку отразили. Сколько их еще?

На мостик поднимается Снетков.

— Все в порядке. Повреждений никаких. Люди держатся хорошо.

Роман оглядывается вокруг. Все ли суда конвоя целы? Все на местах, все идут.

В небе нарастают знакомые звуки. Снова летят самолеты. На этот раз их много. Они приближаются с разных направлений.

— Самолеты!

Воздух содрогается от звука зениток. Стреляют все транспорты, все корабли охранения. Небо покрывается черными облачками разрывов. Фашистские летчики пытаются прорваться через сплошную стену огня. Непрерывно ведет зенитный огонь и «Гурзуф». Теплоход все время меняет курсы. Бомбы падают рядом, пока не причиняя ему вреда. Но вот над «Гурзуфом» появляется самолет.

— Огонь! — задыхаясь, кричит Антонов.

Трещат зенитки, и вдруг самолет начинает быстро снижаться, за ним тянется густой черный хвост. Потом он вспыхивает, как бенгальский огонь, и падает в море.

— Ура! Есть один! Наш, «гурзуфский»! — радостно кричит Антонов. — Добрынин сбил. Орел!

Отбомбившись, самолеты улетают. Наступает тишина. Несколько судов каравана сильно повреждены, горят. Но враг не оставляет конвой в покое. Снова слышится рев приближающихся самолетов. Свист падающих бомб, грохот орудий и зениток… Роман маневрирует…

— Право, лево, прямо руль!

Пикировщик стремительно падает на «Гурзуф». С воем летят бомбы… Грохот взрыва. Теплоход сотрясается, дрожит, приседает к воде. Что-то рушится, трещит. Длинный язык пламени взмывает к небу. Черный дым вырывается из носовой части «Гурзуфа» и окутывает все судно. Роман ничего не видит. «Сейчас будет взрыв», — думает он.

Перед ним вырастает старпом Мельников.

— Роман Николаевич, обстановка такая. Полубак горит. Пробоина в районе второго трюма. Вода поступает интенсивно. Люди на местах, работают. Я иду в трюм.

Старпом исчез в клубах дыма так же внезапно, как появился.

Команда «Гурзуфа» работала слаженно и четко. Пожарная группа боролась с огнем. Из нескольких шлангов тугими струями била вода. Моряки подносили песок и огнетушители. Откуда-то из стены черного дыма вынырнул второй помощник Кубус, закричал:

— Сюда, сюда, несите огнетушители! Начинайте с малярной. Там очаг. Рубите все дерево и выбрасывайте за борт. Да живее.

На передней палубе матросы подводили пластырь.

— Да не тащи ты его за один угол! Трави, трави больше! — сердито командовал боцман.

В трюме несколько человек разбирали ящики, стоя по пояс в воде.

— Никак не подобраться. Здорово хлещет. Хотя бы пластырь подвели скорее. Можно было бы работать, — ворчал моторист Кольцов, откидывая в сторону тюки.

Каждый знал, что и как ему делать.

Роман заметил, что в соседний пароход попала бомба. Катера охранения стаей неслись к нему. Видно было, что повреждения невелики. Судно оставалось на плаву. Машина работала. Под винтом пенилась белая струя, но скоро она прекратилась. Значит, машину застопорили. На палубе появились люди. Они лихорадочно спускали шлюпки, скользили по талям вниз, отгребали от судна навстречу идущим катерам.

«Покидают пароход», — понял Роман. Вскоре на палубе не осталось ни одного человека. Пароход накренился градусов на десять и так продолжал стоять на воде.

Роман искал глазами «Оушен Войс», но суда конвоя рассредоточились, и теперь уже нельзя было разобрать, кто где идет. Порядок ордера нарушился. Суда шли самостоятельно. Над «Гурзуфом» пролетела волна самолетов. Поднялся вой, грохот артиллерийской и зенитной стрельбы. Корабли охранения выплевывали сотни снарядов. Оставленный командой транспорт покачивался недалеко от «Гурзуфа». Крен на правый борт увеличился, но судно держалось. Роману было некогда наблюдать за ним. Из-под полубака «Гурзуфа» все еще вырывался густой черный дым, поднимался высоко в небо, образуя огромное облако.

«Может быть, дым спасает нас? Фашистский летчик заснял картину пожара, дым и записал победу». Тут Роман увидел Пархоменко. Он вел из-под полубака Фокина. На боцмане горел ватник. Кто-то накинул ему на плечи чехол от вьюшки. Пархоменко отмахнулся, подхватил матроса и понес его к надстройке.

Самолеты бомбили левую группу конвоя. Измотанный беспрерывными налетами, Роман действовал почти автоматически. Назад, вперед, вправо, влево!

Вдруг он увидел, как вражеский самолет ринулся на оставленный английский транспорт.

— Что делают, что делают! — сказал оказавшийся рядом Снетков. — Ты посмотри, Роман Николаевич. Сразу и не разберешь, кто его топит.

Не более как в двух кабельтовых от покинутого судна полным ходом шел английский крейсер «Аванти» и бил прямой наводкой из среднего калибра по одинокому пароходу. Фашистская бомба тоже попала в цель. Объятый пламенем транспорт разломился надвое и ушел под воду.

— Ведь совсем целое судно! Пропали тысячи тонн боезапаса и пароход, — зло проговорил Снетков.

— Они действуют по инструкции. Такова инструкция английского адмиралтейства — добивать поврежденные фашистами транспортные суда. Моряки здесь ни при чем.

Снетков махнул рукой.

— Пришел тебе доложить, Роман Николаевич. Пожар стал слабее. Фокин умирает от ожогов. Полез с огнетушителем в самое пекло.

— Ты был в машине? Как там?

— Пока все нормально. Стармех сам у реверсов.

— Роман Николаевич, подите сюда, — позвал капитана третий помощник.

У левого борта покачивался английский корвет «К-7». Третий помощник пытался объясниться с офицером, который что-то кричал, размахивая руками.

— В чем дело?

— Поговорите с ним. Я не улавливаю, чего он хочет, — смущенно проговорил третий помощник, уступая место капитану.

Роман перегнулся через перила:

— В чем дело?

— Капитан? Черт возьми, где вы так долго пропадали? Адмирал приказал всему экипажу немедленно оставить судно. Я вас подброшу на крейсер. Поторопитесь, а то, чего доброго, взорветесь и взорвете меня.

Из-под полубака вырвались языки пламени.

Взрыв! Самое страшное взрыв. Накалится палуба, переборки и тогда… Но он не будет снимать людей. «Гурзуф» на плаву, машина исправна, команда работает и не думает уходить с теплохода. Нет никакой паники…

— Положение «Гурзуфа» не так плохо, как вам кажется. Мы ликвидируем повреждения… — уверенно сказал Роман англичанину.

— Не говорите глупостей, капитан, — раздраженно прервал его офицер, — выполняйте распоряжения Коллинза и не губите людей. Через полчаса ваш транспорт если не взорвется, то затонет.

Роман устало подумал: «Ну что объяснять этому англичанину. Капитан не имеет права уйти, пока верит, что судно еще можно спасти. «Гурзуф» должен быть спасен. Сейчас каждый грамм взрывчатки дороже золота. Да ведь не поймет он».

— Передайте командиру конвоя, что я не могу выполнить его распоряжения, так как не считаю «Гурзуф» в безнадежном состоянии. Мы постараемся его спасти.

— Передам, но это безумие… Подумайте о ваших людях и их семьях.

— Я уже думал и запрещаю кому бы то ни было покидать судно, — твердо сказал Роман.

Сказал и вдруг со всей неумолимостью почувствовал: если теплоход взорвется — путь к спасению отрезан безвозвратно. Тяжелым бременем легла на его плечи ответственность за принятое решение.

К нему подошел матрос Чуркин. В руках он держал чемодан.

— Роман Николаевич, что, можно садиться на корвет?

— Можно, Чуркин, — насмешливо и зло ответил капитан. — Вы будете единственным из команды «Гурзуфа». Передайте в Мурманске наш привет.

— Как, разве кроме меня никто не идет? — удивился Чуркин, оглядывая корвет. — Тогда я тоже не пойду. А черт с тобой!

Матрос размахнулся, хотел бросить чемодан за борт, но передумал. Он аккуратно поставил его за продуктовый ящик и побежал вниз.

Роман послал третьего помощника к Мельникову узнать, как идет борьба с пламенем.

— Кое-где огонь подавили. Но горит еще здорово, — сообщил третий помощник, тяжело дыша.

— Вижу, что вы упрямы как черт, капитан. Желаю благополучия! — крикнул командир корвета.

Заработали моторы. Корвет, поднимая за кормой высокий бурун, помчался в сторону от «Гурзуфа».

— С флагмана передают: «Полный вперед! Следовать за мной!» — доложил сигнальщик.

— Хорошо, — безучастно отозвался Роман.

— Правильно, Роман Николаевич. Все правильно, — услышал капитан тихий голос Снеткова. — Не могли мы иначе поступить. Что бы ни было.

Роману стало легче. Немного слов сказал Снетков, но это были именно те слова, которые хотел услышать капитан.

На мостик пришел боцман.

— Подвели наконец пластырь, Роман Николаевич. Разрешите позвонить в машину, чтобы усилили откачку воды?

— Звоните, Пархоменко. Видите, конвой уходит, — проговорил капитан, испытующе взглянув на боцмана.

— Уходит?.. В машине! Давайте донку на полную. Все, что можете! — закричал в телефонную трубку боцман. — Да, да. Завели… Уходит? Ну и нехай уходит. Доберемся сами как-нибудь. Ну, я побегу.

Роман против воли улыбнулся. Пархоменко — «хитрый хохол», как его называли на судне, вечный скептик, «пират» и муж «гарной жинки», жившей где-то на юге в маленьком собственном домике, — даже не подумал о том, какой опасности подвергается он с уходом конвоя, не подумал о том, что можно бросить судно. Ему сейчас пробоину заделывать надо! Других мыслей, наверное, и нет. Все они такие — его команда. Вон на передней палубе Чехонин неистово месит цемент и кричит:

— Колька, давай пресной воды. Да поворачивайся, поворачивайся, тюлень!

Этот Колька только что пришел на судно из школы юнг. Пацан. И Чуркин здесь.

Огненные языки, вылетавшие из-под полубака, исчезли. С пожаром справляются. Скверно, что повреждена радиостанция. «Гурзуф» без связи.

Роман выпрямился и поднял голову. На горизонте еще были видны суда конвоя… «Гурзуф» покачивался на внезапно появившейся зыби. Пошел мокрый снег. «К лучшему», — подумал Роман.

6

Командир конвоя контр-адмирал Коллинз поднес к глазам бинокль. Только что его суда отразили девятую атаку вражеских самолетов. Теперь, вероятно, скоро не прилетят. На спокойной, серой поверхности моря плавали мелкие куски льда, оторвавшиеся от близкой кромки.

Катера из английского охранения подбирали попавших в воду людей, снимали их с поврежденных судов и шлюпок. Кое-где виднелись корпуса, объятые пламенем и дымом, некоторые накренились на один борт или, задрав к небу нос, уходили кормой под воду.

Корветы наводили порядок, устанавливали разбежавшиеся во время налета суда согласно походным ордерам следования.

Контр-адмирал нервничал. Он боялся новых налетов. Суда конвоя сильно потрепаны. Нужно как можно скорее уходить дальше, соединяться с русскими военными кораблями. Плохая видимость — снег, туман, пурга — явились бы спасением. Но людей подобрать надо. Поэтому конвой движется средним ходом. Коллинзу казалось, что катера работают очень медленно, а тут еще этот русский теплоход! Пылает как факел, вот-вот должен взорваться, но не высаживает экипаж. Адмирал дал твердое указание покинуть судно, а потом уничтожить его. Эти русские вообще странные люди — все стараются сделать сами, ничего не просят, предпочитают поменьше говорить. Вообще-то они ему нравятся. С ними мало забот. Но, черт возьми, в конце концов, что же медлит капитан «Гурзуфа» Сергеев? Так, кажется, его фамилия. Казался таким прекрасным, дисциплинированным моряком…

— Радио с «Семерки», сэр! — прервал размышления контр-адмирала адъютант, протягивая ему бланк.

Коллинз пробежал глазами текст и чертыхнулся:

— Послушайте, Джефри, что сообщает командир «Семерки».

«По моим наблюдениям, «Гурзуф» серьезно поврежден. Продолжать следование не может. Вероятен взрыв. Капитан категорически отказывается высаживать людей и покидать корабль. На уничтожение поврежденного судна не согласен. Ваше приказание не выполняет». Ну что вы скажете? Как остальные суда?

— Готовы следовать дальше, сэр.

Коллинз взглянул на часы.

— Передайте этому безумцу — мы уходим. Я не могу ждать.

Адъютант вышел, тотчас же вернулся и доложил, что распоряжение командира выполнено.

— Совершенно непонятные действия. Как вы думаете, Джефри, почему русские вопреки здравому смыслу так держатся за свои суда?

— У русских мало судов. Так я полагаю.

— Не знаю. А если у нас было бы мало судов, — кстати, их осталось не так уж много, — что-нибудь изменилось в наших действиях? Дайте бинокль. Так и есть. «Семерка» возвращается. Поднимите сигнал «полный ход». Пусть фанатик пеняет на себя. Жаль людей, но ждать нельзя.

На рее флагманского судна взвился трехфлажный сигнал, крейсер, вздрогнув, прибавил ход. За ним потянулись суда конвоя.

7

«Гурзуф» медленно шел среди плавающих льдин. Теперь вся надежда была на плохую видимость. Если снегопад не прекратится или, что еще лучше, снова накроет туман, противнику трудно обнаружить одиноко идущий пароход.

После непрерывного грохота, рева, воя и свиста тишина казалась неправдоподобной. Заваленную обломками палубу никто не убирал. С мостика был виден черный выгоревший полубак. Искореженные пламенем листы железа завернулись в причудливые трубки.

Невероятная усталость охватила Романа, и он, поколебавшись, сказал третьему помощнику:

— Я лягу на часок в рубке. Если что-нибудь тревожное, будите немедленно.

Третий, сам невыспавшийся и усталый, понимал, что капитану обязательно нужно дать несколько часов отдыха. Вахты сменяли вахты, люди как-то ухитрялись вздремнуть, а капитан двое суток не сходил с мостика. Сколько раз видели его в шубе, в шапке, склонившего голову на штурманский стол у невыпитого, остывшего стакана чая. Он дремал так несколько минут и снова выходил на мостик. Сейчас Роман спал, притулившись на коротком диванчике, но капитанский сон чуток. Он сразу же проснулся от крика сигнальщика: «Силуэт корабля прямо по носу!»

Когда помощник вбежал в рубку, Роман был уже на ногах. Сквозь редкий снег привычными, цепляющимися за все глазами капитан различил темное пятно. Он не мог еще сказать, что оно собою представляет — военный корабль или транспорт, но одно было очевидно — впереди враг. Уже раздались по всему судну звонки громкого боя, люди занимали места по боевому расписанию, как сигнальщик закричал:

— Впереди транспорт. Дает прожектор. Слева, курсовой десять.

Роман повернулся, увидел тусклый, расплывчатый свет прожектора, который, мигая, пробивался через снежные заряды. Не требовалось много времени для того, чтобы разобрать слова: «Я «Оушен Войс», я «Оушен Войс». Как ваше состояние?» Это было так неожиданно, что Роман сначала усомнился, нет ли здесь подвоха, но быстро отбросил подозрения. Подпись «О’Конор» развеяла сомнения. Через несколько минут суда сблизились настолько, что можно было разговаривать. На мостике в зеленой канадке и лихо сдвинутой на затылок фуражке, улыбаясь во весь рот, стоял Патрик О’Конор, а рядом с ним набилась в узкий проход свободная от вахты команда.

— Хелло, Ром! Как ваши дела? — закричал О’Конор. — Можете двигаться самостоятельно или взять на буксир?

Роман, не отвечая на вопрос, крикнул в мегафон:

— Как вы очутились здесь, Патрик? Что-нибудь случилось?

— Все в порядке. Думали, если вам придется плохо, мы заберем вас к себе.

— Спасибо, Патрик. Но ведь «старик» не простит вам такого самовольства.

Американец захохотал.

— Я сообщил, что у меня машина не в порядке и пароход не может выдерживать скорость конвоя. Он выругался и приказал двигаться самостоятельно. А какова моя банда? — О’Конор с гордостью хлопнул по плечу кого-то из своих матросов. — Как один просили подождать «Гурзуф»… Так можете двигаться самостоятельно?

— Да, конечно.

— Тогда вперед. Торчать здесь не следует. Я буду держаться рядом. До встречи в Мурманске. Следуем рекомендованными курсами.

Роман услышал, как на «Оушен Войс» зазвонил телеграф. Американец прибавил ход.

— Неужели нарочно отстали из-за нас? — спросил рулевой, когда капитан вошел в рубку.

— Из-за нас.

— Молодцы! Вот ребята! — восхитился рулевой, поворачивая штурвал.

Люди повеселели. Чувство одиночества исчезло.

Снег пошел гуще. От воды пополз туман. Израненный «Гурзуф» бодро шел, выжимая свои двенадцать миль. Роман постоял несколько минут на мостике. Если продержится тихая погода и стармех не сбавит оборотов, они за сутки пройдут опасный район. Капитан передал командование третьему штурману. Очень хотелось спать. Он снова устроился на коротком диване в рубке. Глаза слипались. Капитан увидел Снеткова, склонившегося над картой, хотел сказать ему, чтобы он постоял на вахте вместе с третьим, но глаза закрылись, и он заснул.

8

Конвой контр-адмирала Коллинза пришел в Мурманск без дальнейших потерь, удачно использовав туманную погоду.

Коллинз побрился, надел парадный мундир и съехал на берег для доклада члену Военного Совета.

— Должен вам сказать, сэр, — говорил контрадмирал, сидя в кресле и выпуская клубы сигарного дыма, — рейс был тяжелым. Наши корабли отразили более двадцати налетов германской авиации. У Медвежьего острова мы потеряли семь единиц, в том числе и советский теплоход «Гурзуф». Команда отказалась сойти с судна. Не пришел пока в порт американский пароход «Оушен Войс», отставший от конвоя из-за неисправности машины. Конечно, могло быть хуже…

— Вам не удалось спасти ни одного человека с «Гурзуфа», адмирал? — прервал англичанина член Военного Совета.

— Мы могли снять всех. Теплоход находился в безнадежном положении. Но капитан «Гурзуфа» запретил команде покидать судно. Ничем не оправданный поступок, хотя и заслуживающий уважения…

— Насколько я понимаю, теплоход был на плаву, когда вы видели его в последний раз?

— Да. «Гурзуф» горел и с минуты на минуту должен был взорваться. Вот текст ответа на мое приказание.

Коллинз положил на стол копию радиограммы.

— Вы уверены, что судно погибло, адмирал?

— Безусловно. Только чудо могло спасти его.

Член Военного Совета задумчиво курил.

— Продолжайте, пожалуйста. Я вас внимательно слушаю, адмирал.

* * *

«Гурзуф» пришел в Мурманск через сутки. У него начисто выгорел полубак. Левый борт закрывал огромный парусиновый пластырь. В некоторых местах бортовое железо вспучилось.

Коллинз сидел у себя в каюте, когда в дверь постучали.

— Войдите, — откликнулся он.

— Прошу извинить меня, сэр. В порт пришли «Оушен Войс» и «Гурзуф»… — проговорил адъютант, появляясь в дверях.

— «Гурзуф»? Вы шутите, Джефри?

— Посмотрите в правый иллюминатор, сэр. Контр-адмирал встал с кресла. Справа от флагманского корабля на якоре стоял «Гурзуф».

— Удивительно! — пробормотал Коллинз. — Как он мог прийти? Но великолепно, черт возьми!

Контр-адмирал подошел к столу и быстро принялся писать на радиотелеграфном бланке.

— Джефри, передайте на «Гурзуф» и все суда конвоя, — сказал адмирал, — «Командиру «Гурзуфа». От имени Военно-Морских Сил Великобритании я рад поздравить вас и вашу команду с отличной дисциплиной, стойкостью, храбростью и решительностью, которые были проявлены в непрерывных боях.

Поведение теплохода «Гурзуф» было великолепным. Мы глубоко сожалеем о тех, кто погиб в этих боях.

Старший командир конвоя контр-адмирал Коллинз».

Адъютант наклонил голову.

— И еще. Запишите на завтра. К двенадцати часам собрать всех свободных офицеров с английских судов и судов конвоя. Сюда на крейсер. Пошлите катер на «Гурзуф» и пригласите капитана Сергеева ко мне к одиннадцати тридцати.

А Роман тем временем докладывал члену Военного Совета о рейсе.

— В общем, пришли. Люди вели себя великолепно, — закончил Роман, вставая. — Разрешите представить особо отличившихся к награде? Они достойны ее.

— Непременно, Роман Николаевич. Я буду первым поддерживать награждение. Экипаж «Гурзуфа» проявил большое мужество и отвагу. Прошу вас как можно быстрее представить списки.

Вернувшись на судно, Роман застал у себя О’Конора. Американец был весел и немного на взводе. Увидя Романа, он бросился обнимать его.

— Читали радио «старика», Ром? Нет? Вот, читайте.

Он вытащил из кармана смятый бланк.

— И нас всех приглашают на «Аванти» завтра к двенадцати. Наверное, он хочет поздравить вас лично, со всей торжественностью. Ну, я очень рад.

Роман находился в приподнятом настроении. Радушный прием, оказанный ему членом Военного Совета, обещание наградить его команду, радио Коллинза — все было приятно. Но главное — «Гурзуф» был спасен. Роман крепко пожал руку О’Конору.

— Вот что, Патрик. Сегодня я подаю своему командованию списки людей, которые особенно отличились при спасении «Гурзуфа». Позвольте мне внести туда и ваше имя? Я уверен, что вы получите высокую награду.

Американец нахмурился.

— Большое спасибо, Ром. Но, пожалуй, не стоит. Знаете почему? «Старик» услышит, что я сознательно отстал, что машина была в полном порядке, ну, тогда держись. Будут большие неприятности. А так отстал и отстал. Благополучно пришел, и все. Так что не надо.

— Наверное, вы правы. Ну тогда мы закатим всей вашей команде обед на «Гурзуфе». Наш повар постарается.

— Ладно, — засмеялся О’Конор. — Это дело другое. Спасибо, пожалуйста, — сказал он по-русски. — Сейчас отправляюсь на берег. Гуд бай!

На следующий день, точно в одиннадцать тридцать, катер командира конвоя привез Романа на флагман. Контр-адмирал встретил его лично. Это была большая честь.

— Очень рад видеть вас живым и невредимым, — говорил Коллинз, пожимая руку капитану, — прошу вас ко мне.

В каюте у контр-адмирала стоял стол, накрытый на две персоны. Отражая электрический свет всеми цветами радуги, сияли и переливались хрустальные рюмки и бокалы.

— Я хочу выпить за ваше здоровье, — проговорил Коллинз, наливая бокал. — За русских моряков.

Они выпили.

— Расскажите, как вам удалось спасти судно, — сказал контр-адмирал.

О том, как пришел «Гурзуф» и как его спасли, капитан мог рассказать много. Рассказать о том, как заделывали пробоину, как шестнадцать часов в ледяной воде работали боцман Пархоменко и пять человек аварийной партии, как носили в кают-компанию обожженных при тушении пожара людей, как погиб Фокин, как он сам почти двое суток не сходил с мостика, пробираясь к родным берегам, как до Мурманска не вылезал из машинного отделения и дежурил у насосов старший механик, как, пренебрегая сном, едой, отдыхом, беззаветно работал экипаж, движимый одной мыслью: привести судно в свой порт…

Но Роман не стал рассказывать об этом.

— Его спас не я, а команда, — ответил он. — Что может сделать капитан, если ему не поможет в тяжелую минуту команда?

Коллинз на минуту задумался.

— Хорошо сказано. Экипаж должен помочь своему командиру в тяжелую минуту. Но все-таки вы проявили большую выдержку.

Зазвонил телефон. Контр-адмирал взял трубку.

— Построены, Джефри? Да, сейчас идем. Я задержу вас ненадолго, капитан. Прошу вас пройти со мной.

Коллинз встал, открыл дверь и предупредительно пропустил Романа вперед. Когда они прошли на переднюю палубу, необычная картина представилась глазам капитана.

По правому и левому бортам ровными рядами выстроились английские офицеры. В полной парадной форме, блестя золотым шитьем и нашивками, стояли командиры кораблей, их помощники, командиры боевых частей.

Адмирал остановился, окинув взглядом замершие шеренги.

— Господа, я много плавал и много видел, — сказал он, — и всегда уважал доблесть и мужество. Джефри!

Адъютант протянул контр-адмиралу синюю коробочку.

— Примите, капитан, эту награду от Англии в знак уважения. В вашем лице я награждаю весь ваш доблестный экипаж, — и Коллинз прикрепил к груди Романа белый крест — орден Виктории.

Роман стоял смущенный и взволнованный. Во втором ряду он увидел сияющее лицо О’Конора.

Через несколько дней стало известно, что советское правительство наградило всю команду «Гурзуфа» орденами.

Глава III. Пароходство

1

Война кончилась, а Романа не отпускали с Дальнего Востока. Валя с дочкой жила в Ленинграде. Он стосковался по семье и дому. Поэтому Роман был счастлив, когда неожиданно получил приказ немедленно выехать в министерство в Москву. Кроме того, в Ленинграде его ждал Игорь, которого Роман не видел с довоенного времени.

Валя писала — Микешин вернулся из Германии живым. Вытащил счастливый билет.

Поезд долго простаивал на станциях, пропуская какие-то составы. Соседи по купе, два пожилых майора, все время где-то пропадали, разыгрывали «пульку» или «давили банку». Большую часть времени Роман находился один. Он курил, смотрел на мелькающие за окном деревья и думал.

…После торжественного вручения наград, поздравлений, банкета «Гурзуф» поставили на ремонт в Росту[5]. «Оушен Войс» посылали обратно в Англию. Перед отходом конвоя О’Конор зашел попрощаться с друзьями. Он долго держал руку Марии Павловны в своей руке, коверкая русские слова, говорил:

— Вы есть… как это …файн, прити девушка, Мэри. Много помогал мне рюсски языка. После война приеду вас э… женить. Гуд?

Мария Павловна невесело улыбалась. Почему-то все чувствовали себя подавленно. После того, что сделал «Оушен Войс», гурзуфовцы относились к американской команде особенно дружески. Все надеялись, что «Гурзуф» и «Оушен Войс» пойдут в одном конвое, а тут пришлось разделиться. Патрик несколько часов сидел в каюте у Романа.

— Жаль с вами расставаться, Ром, — сказал американец. — Хороший вы парень. Ну, будем прощаться. Мне нужно идти. Если придется быть в Штатах, во Фриско, не забудьте мой адрес. Мерчант-стрит, сто восемьдесят два. Не застанете меня — валите прямо к отцу. Он будет всегда рад вас видеть. Я писал о вас. Только бы вылезти из этой каши живым. Прощайте, Ром. Счастливых ветров в ваши паруса!

Он ушел не улыбнувшись, как это делал обычно, следуя американской традиции: улыбаться во всех случаях жизни.

Через сутки конвой вышел, а «Гурзуф» остался в Мурманске. Несмотря на большие повреждения, нехватку рабочей силы, частые налеты немцев, судно через месяц ушло в рейс.

«Гурзуф» направили на Дальний Восток Северным морским путем. Роман хорошо помнил трудное плавание во льдах Арктики. Где-то поблизости пиратствовал гитлеровский рейдер «Адмирал Шеер». Поступали тревожные сообщения. Потоплен «Сибиряков». Рейдер подошел к острову Диксон, но был отогнан огнем наших батарей и судов, стоявших в бухте. «Шеер» выслеживал идущий на восток караван. Суда продвигались с ледоколами, беспомощные, лишенные возможности свободно маневрировать. Бесконечные ледяные просторы перед глазами. Лед слепил. Каждая черная точка ясно выделялась на белом снегу. Скрыться было некуда. Солнце светило круглые сутки. А шли таким малым ходом, что пешеход мог обогнать судно. Крейсеру так и не удалось обнаружить караван. Он пробрался через Берингов пролив благополучно.

«Гурзуф» поставили на линию Владивосток — Ванкувер. Здесь плавание стало значительно спокойнее, чем в конвоях. В этих районах гитлеровцы почти не появлялись.

…Проехали Омск. Поезд пошел быстрее. Мелькали названия знакомых городов.

У Романа было странное, какое-то двойственное состояние. Он радовался тому, что едет к жене, и в то же время чувствовал, как теряет что-то очень для него дорогое, близкое. Накануне отъезда он долго бродил по судну, заглядывал во все уголки.

Вот тут был развороченный бомбой полубак, теперь он отремонтирован, и только внимательный глаз может заметить умело закрашенные новые листы…

Сколько часов он провел на этом диванчике в штурманской рубке? Много, очень много… А вот место на мостике между телеграфом и обносом, где он обычно стоял. Черное пятно на белой краске так и осталось от его полушубка… Его каюта… Тут наедине с собой он безжалостно критиковал свои действия, сомневался, принимал решения…

В памяти одно за другим проходили лица… За три года чего не случалось… Но теперь все казались хорошими, плохое не вспоминалось. Казалось, что никогда он не встретит таких людей, не будет командовать таким прекрасным судном. Многие сожалели об его уходе, некоторые даже считали отъезд капитана предательством, смотрели на него укоризненно: «Эх ты, покинул нас. Мог бы ведь остаться».

Моторист Зверьков зашел к нему в каюту и, держа руки за спиной, смущенно проговорил:

— Вот, Роман Николаевич, машинное звено просило передать вам на память… — Зверьков подал ему маленький, искусно выточенный из нержавеющей стали якорь, укрепленный на полированной дубовой дощечке. — Надпись-то посмотрите, — сказал Зверьков.

На пластинке было выгравировано: «Помни «Гурзуф». Мы не подвели. Т/х «Гурзуф». Машинное звено. 1942 г.».

Торжественный повар, в накрахмаленном халате и колпаке, преподнес ему огромную коробку печенья. Роман хотел его отдать к вечернему чаю, на общий стол, но кок обиделся и потребовал, чтобы капитан отвез печенье жене.

— Наверное, всю войну таких не ела. А может быть, и до войны. Ведь я первым кондитером в Одессе слыл.

Каждый чем-то хотел показать свое уважение к нему. В последний час собрались в столовой.

— Роман Николаевич, не забывай нас, — сказал Снетков. — Мы еще встретимся…

— Спасибо за все, ребята, — растроганно сказал Роман. — То, что мы пережили вместе, не забывается. Буду рад плавать с вами еще.

— Мы — тоже, Роман Николаевич, всегда с вами, — зашумели моряки.

«Царь Соломон» подошел к Роману, пожал руку.

— Что же, дорогой Роман Николаевич, видно, вам самому не хочется уходить от нас. Ничего не поделаешь. Утешайте себя тем, что оставляете о себе прекрасную память, я говорю серьезно и без лести. А если понадобится вам настоящий механик, то вызовите Шамота.

Роман засыпал под однообразный лязг поезда. На душе у него было грустно и радостно.

2

В Москве он сразу попал в людской поток. На улицах преобладали военные шинели. Город выглядел грязным, запущенным. Зато лица у людей были счастливые. Кончилась война! И завтра не прилетит самолет, и не упадет бомба, и жизнь твоя не оборвется…

Роман остановился в гостинице, где с трудом получил номер. Он вымылся горячей водой, побрился, надел форменный костюм и, привинтив ордена, направился в министерство.

Когда он проходил по коридорам, на него поглядывали с уважением. Заслуженный человек! Он прошел в приемную замминистра. Немолодая секретарша тоже посмотрела на ордена Романа и с сожалением сказала:

— Придется немного подождать. Василий Иванович занят.

Роман сел на стул у двери. Его клонило в сон. Наконец двери открылись. В приемную, продолжая неоконченный разговор, оживленно жестикулируя, вышли двое с широкими золотыми нашивками на рукавах.

— Одну минуточку, я доложу, — сказала секретарша, направляясь к двери. Через минуту она вернулась. — Прошу вас. Заходите.

Роман очутился в большом кабинете. Шелковые кремовые шторы были опущены. Солнце щедро било в окна, и от этого комната наполнялась мягким, приятным светом. Навстречу ему шел замминистра, невысокий человек с темными волосами. Он улыбался, приготовив руки для объятий. Это был привычный жест и улыбка, которыми замминистра обычно встречал передовых капитанов, знатных крановщиков и механизаторов, но он никогда не обнимал их. Излишнюю фамильярность допускать незачем. Так было и сейчас. Не дойдя двух шагов до Романа, замминистра остановился.

— Ну, молодец, Роман Николаевич! Герой, герой. Поддержал, можно сказать, честь торгового флота. Немного среди нас таких, как ты.

Роману стало не по себе от потока хвалебных слов. Он старался понять, чего можно ожидать от такой горячей встречи, что скрывается за ней. Так просто его в министерство не вызвали бы.

— Садись, Роман Николаевич. Есть серьезный разговор, — пригласил замминистра. — Специально для него и распорядился, чтобы ты завернул к нам, — и, не давая Роману возможности задать вопрос, торопливо сказал: — Надо тебе принять Невское пароходство.

— Как пароходство? — не понял Роман.

— Так. Начальником.

— А Королев?

Замминистра недовольно нахмурился.

— Ему мы другое место подыскали. Он организатор хороший. Вот пусть и организовывает новое пароходство. Уже уехал… на ДВК. Не встречались?

— По-моему, он… — начал было Роман, но замминистра прервал его.

— С ним решено. Давай лучше о тебе. Согласен?

Роман молчал. Предложение было неожиданным, заманчивым и почетным.

— Да прямо не знаю, Василий Иванович, — наконец сказал Роман, называя замминистра по имени и отчеству, считая, что этот неофициальный тон задал сам замминистра. — Не знаю. Не думал о такой должности.

— А тут думать нечего. Все уже согласовано. И там тоже, — замминистра улыбнулся, поднял палец кверху, — твою кандидатуру все одобрили. Вот так.

— Если согласовано, то меня и спрашивать нечего, — нахмурился Роман. — Когда прикажете ехать, товарищ замминистра?

— Если не очень устал, то сегодня же.

— Есть выехать сегодня. Разрешите идти?

— Давай, давай. — Замминистра покровительственно похлопал Романа по плечу. — Трудно будет — поможем. Если что… Москва не за горами. О всех подробностях расскажет тебе Анисим Захарович. Начальника эксплуатации знаешь?

Роман кивнул.

— Ну, будь здоров. Желаю тебе успехов и помни: мы не за горами.

«Это я хорошо знаю. Вы не за горами!» — улыбнулся про себя Роман.

Он попрощался и вышел.

* * *

В Ленинград Роман приехал рано утром. Трамваи еще не ходили. Он брел по залитому холодным солнцем Невскому проспекту, мысленно здороваясь с каждым домом. Все они были старыми знакомыми с юности. Он радовался, что дома уцелели. Кое-где Роман заметил пустыри, но в общем, разрушений было немного. Когда он очутился на Мойке, пошел медленнее.

Вот тут, у горбатого мостика, много лет назад они дрались с Игорем, с этого спуска отправлялись в первые походы на своей лодке «Волна», на Зимней канавке одержали победу над Колькой-булочником… Как давно это было, но все ярко в памяти. Вот окно комнаты Игоря в первом этаже, куда они, презирая дверь, влезали, считая, что так удобнее и быстрее. А потом, когда поступили в Мореходку, Роман заходил за приятелем, чтобы идти вместе в училище.

У ворот дома стояла старуха. Она внимательно взглянула на Романа.

— Кажись, Ромка. Так и есть, — проговорила она, не выказывая ни удивления, ни радости. Роман усмехнулся, поздоровался.

— Здравствуйте, тетя Клаша.

— Здравствуй, здравствуй. Целый вернулся?

Это была дворничиха из дома, в котором жил Роман. Она знала его с детства.

Ему открыла Валя. Сонная, теплая, она обхватила его шею руками, прижалась и заплакала. Он гладил ее волосы, приговаривая:

— Ну что ты, что ты, Валюта. Ведь все хорошо. Не надо, — а у самого комок подступал к горлу.

Потом они сидели за столом и Валя, счастливая, со смехом, перемежающимся слезами, бессвязно рассказывала ему о том, как жила без него. Дочь посапывала в кроватке. Он держал огрубевшую руку жены в своей и думал о том, как много пришлось пережить ей одной с ребенком.

— Все-таки дожили, — наконец сказал Роман. — Дожили, Валюша. А ведь могло быть по-иному… Мы счастливые…

— Что же ты теперь будешь делать? Неужели опять в море? Нет, я не пущу тебя больше. Не хочу.

Роман засмеялся.

— Будет по-твоему. Не пойду в море. Перед тобой сидит уже не капитан, а начальник пароходства. Поняла, военврач третьего ранга?

— Не поняла. Не надо шутить.

— Я не шучу, — он подробно рассказал о своей поездке в Москву.

— Значит, будешь дома? — спросила Валя, когда он кончил. — Боже, какая я счастливая! И мы сумеем поехать втроем за город, в лес, походить по театрам, каждый день видеться? Не верю. Слишком хорошо.

— И будем есть картошку и черный хлеб! Помнишь, как шли из госпиталя? — в тон ей добавил Роман.

— Всю жизнь, — радостно улыбнулась Валя. — Более вкусного нет на свете. Утверждаю и теперь.

— Ну, что Игорь? Приходил?

— Да. Я познакомилась с ним. Славный. Сейчас он в плавании. Говорил, что вернется дней через двадцать.

— Жаль. А я-то думал — сегодня встретимся. Гошка Микешин… «Капитан великого плавания». Помнишь, я рассказывал тебе, как мы с ним начинали? Командовали деревянной лодкой, сколоченной из трех досок. Ссорились, кому быть капитаном… Гошка… Его очень не хватало мне все это время. Откровенно говоря, я не думал, что мы увидимся когда-нибудь.

— Я понимаю, Роман, но он не должен вытеснять меня из твоего сердца, — шутливо сказала Валя. — Хорошо?

3

Порт был пустынен. У причалов стояло несколько старых пароходов. Сиротливо выглядели давно не ремонтированные, разрушенные склады. Захламленная территория вызывала уныние.

Роман ходил по знакомым портовым набережным. Ему становилось не по себе, когда он вспоминал довоенный порт. Тогда жизнь здесь била ключом. Носились автомашины, гудели краны, и десятки судов вываливали на причалы тысячи тонн различных грузов… Кирпичное здание, где помещалось пароходство, до сих пор не было восстановлено. Но больше всего Романа огорчило почти полное отсутствие флота. Пароходство стало маленьким. Правда, в Москве ему обещали пополнить флот новыми судами.

Роман принял пароходство. Сразу посыпались жалобы от сотрудников на тесноту. Комнат не хватало. Просили скорее отремонтировать правое крыло. Но люди работали охотно, «запойно». Кое-кто из работников уже вернулся из эвакуации. Многие провели блокаду в Ленинграде, ежедневно ходили на службу, мерзли в комнатах, но расстаться с пароходством, в котором проработали многие годы, не могли.

Некоторые еще не освободились из армии и приходили показаться в отделы в необычной для моряков форме и обмотках, в бумажных гимнастерках, в пилотках, с орденами и медалями на груди. Война раскидала людей по самым необычным местам. Понемногу они возвращались.

Об уходе Королева сожалели. Он хорошо относился к людям, давно работал, сам вышел из моряков, но, когда выяснилось, что начальником назначен капитан Сергеев, повеселели. Это был свой человек, которого давно знали.

Роман помнил время, когда сам приходил то в диспетчерскую, то в коммерческий отдел или морскую инспекцию — приходил к «начальству», как говорили на судне. Иногда седовласый морской инспектор журил его за непорядок, замеченный на пароходе при очередном осмотре.

Теперь, когда он входил в какой-нибудь отдел, все вставали, в том числе и морской инспектор. Роману становилось неловко. Ему казалось такое правило ненужным, и он сразу же отменил его. Пусть себе работают спокойно. Все хорошо знали историю «Гурзуфа» и за что Сергеева называют героем. Одно это вызывало к нему уважение. Так что на первых порах Роман чувствовал вокруг себя доброжелательную атмосферу с некоторой долей настороженности.

Никогда нельзя знать, как поведет себя, освоившись, новый начальник, хотя бы он и был хорошо известным лицом. Его знали как помощника капитана, а теперь…

— Поживем — увидим, — говорил старейший служащий пароходства Ползиков. — Новые они все хорошие.

У него была любимая фраза: «Начальники уходят, а мы остаемся». Действительно, он пережил многих начальников пароходства, бессменно занимая свою должность в коммерческом отделе. Начальники же больше двух лет почему-то не засиживались.

При Королеве, несмотря на малое количество судов, пароходство выполняло план. Все служащие и плавающие на судах получали ежемесячные премии. Это тоже имело немаловажное значение в отношении работников пароходства к своему начальнику.

Сдавал пароходство Роману «врио» начальника Бахтиар Варламович Шакдогурский. При Королеве он занимал должность заместителя. Он был обижен, что его самого не назначили начальником, а оставили заместителем у «мальчишки», как он за глаза называл Романа. Шакдогурскому уже давно исполнилось пятьдесят.

Презрительно оттопыривая нижнюю губу, с издевательской почтительностью, он спрашивал Романа:

— Понятно ли я объяснил, товарищ начальник? Думаю, не стоит тратить на это время. Постепенно разберетесь в деталях сами. Итак, пошли дальше…

Роман увидел, что от Шакдогурского настоящей помощи ждать не приходится. Больше он к нему не обращался, зато часто вызывал начальников отделов и, не стесняясь, дотошно вникал в дела. Он приходил домой поздно, Валя сердилась:

— Посмотри, на кого ты похож? Куришь много, спишь мало. В конце концов, я как врач вмешаюсь в твою работу. Нельзя так.

Роман по-настоящему уставал, но от замечаний жены отмахивался:

— Ладно, Валюша, ладно.

Понемногу он начал разбираться в сложном и многообразном хозяйстве пароходства. Он старался ладить с людьми, и ему это удавалось. Не понравился ему только его заместитель по кадрам. Сразу не понравился, с первого взгляда, но работать надо было дружно и слаженно. Роман понимал это и потому внешне никак не проявлял своей антипатии.

А заместителю по кадрам, Борису Васильевичу Багликову, было совершенно все равно, как к нему относится новый начальник. Он чувствовал себя уверенно. Багликова назначило министерство по рекомендации одного ответственного работника. Иногда в разговоре Борис Васильевич любил ввернуть что-нибудь вроде:

— Сегодня звонил, — он называл фамилию важного лица, — спрашивал о делах пароходства…

И хотя названное важное лицо никакого отношения к пароходству не имело, все понимали, что оно может поинтересоваться и пароходством. Поэтому люди почтительно молчали.

Роман видел, что сослуживцы боятся заместителя по кадрам. В его присутствии языки становились деревянными. Все предпочитали молчать. Сергеева раздражало такое поведение служащих, но сделать он ничего не мог.

Вскоре у Романа произошло столкновение со старшим диспетчером Виктором Александровичем Малышевым. Этот немолодой уже человек работал в пароходстве давно и эксплуатацию флота знал в деталях.

Флот, которым владело пароходство к моменту прихода Романа, был очень мал. За время войны пароходство потеряло много судов. Часть уничтожили гитлеровцы, часть, незадолго до начала войны, передали северным пароходствам. Уцелело лишь несколько старых пароходов да трофейные суда, которые прибывали время от времени.

Роман никак не мог понять, почему пароходство, имея сравнительно большой план перевозок, постоянно перевыполняло его. Это казалось странным еще и потому, что часть судов обычно стояла в незапланированном ремонте. Старые машины то и дело выходили из строя. Пятнадцать судов, которые работали на линиях, никак не могли перевезти того количества грузов, которое указывалось в сводках. Тем не менее тонны эти существовали, лежали на причалах в порту, вывозились автомашинами и вагонами. По этому вопросу он и вызвал к себе Малышева. Главный диспетчер вошел подтянутый, в старом, но аккуратно отглаженном костюме, с улыбкой на лице.

— К вашим услугам, Роман Николаевич. Разрешите сесть?

— Прошу вас. Я хотел, чтобы вы мне кое-что объяснили. Меня интересуют перевозки, — и Сергеев прямо начал говорить о своих сомнениях.

Малышев серьезно слушал, согласно и понимающе кивал головой, не прерывая начальника. Когда Роман кончил, Малышев сказал:

— Мне понятно ваше недоумение. Сейчас вы все поймете. Здесь маленькая уловка, — Малышев мягко улыбнулся. — Ну, если хотите, «секрет» нашего пароходства. Дело в том, что через нас из Германии идет трофейный и репарационный флот, предназначенный на Каспий, иногда на Черное море и Дальний Восток. Он приходит сюда доснабжаться и доукомплектовываться командой. Обычно пароходы отправляют в балласте[6]. Так вот. Все такие суда, идущие к нам, мы загружаем за границей своим грузом. Им все равно, а нам процент выполнения…

— Одну минутку, Виктор Александрович. Насколько я вас понял, эти суда планом не учитываются?

— Конечно, нет. Практически очень трудно. Суда поступают нерегулярно. Но одно-два судна почти наверняка приходят. Вот вам десяток тысяч тонн груза. Ну, пусть пять тысяч. Уже сверхплановый груз…

Роман нахмурился.

— А вам не кажется, что это настоящее очковтирательство?

Малышев пожал плечами.

— По-моему — рационализация. Не гонять же суда балластом, если их можно загрузить? По-государственному подходим.

Роман внимательно посмотрел на Малышева. Тот сидел свободно, все еще с улыбкой глядя на начальника, только в глазах появилось беспокойство.

— У меня другое мнение, — холодно сказал Роман. — Суда загружать, конечно, надо. Но будем называть вещи своими именами. В Москве знают, что мы имеем пятнадцать пароходов. Планируют. Мы все время перевыполняем, получаем премии. Там считают, что мы хорошо работаем, а на самом деле? Скажите, если бы не было «приблудных» судов, выполнили бы мы план?

Малышев снова пожал плечами.

— Наверное, нет.

— Министерству известно о такой системе, принятой в нашем пароходстве?

— Думаю, что не знают. Но предполагают, и смотрят сквозь пальцы. Пароходство выполняет план, и это уже хорошо. Криминала здесь нет…

— Есть, — сказал Роман. — Мы обманываем государство.

— Что же вы предлагаете? — уже с явным беспокойством спросил Малышев.

— Предлагаю продолжать загружать чужие суда, но в сводке проставлять грузы, фактически перевезенные только нашими пароходами. А для тех завести особую графу.

— Тогда пароходство ничего не заработает, — разочарованно протянул Малышев. — Люди привыкли к ежемесячному выполнению плана. Такое новшество произведет плохое впечатление и в министерстве. С них ведь тоже спросят. Понимаете?

— Понимаю. Ведь из-за того, что люди привыкли к такой системе, они развращаются. Кончать надо трескотню. Вы думаете, мне было бы неприятно ежемесячно докладывать в Москву, что пароходство хорошо работает? Поверьте, приятно, но работать надо честно. Попросим пересмотреть план. Нам ведь здесь на месте видней. Если мы представим веские доводы, там должны обязательно согласиться.

— Попробуйте. Я не берусь. Если по справедливости, то нам надо скинуть процентов десять минимум. Вот тогда еще кое-как потянем. Напрасно вы собираетесь ломать старую систему. Ну, если тут, согласен с вами, и есть чуточку обмана, то ведь он никому не вредит.

Роман положил на стол свои большие руки, пошевелился в кресле и стал похожим на собравшегося в комок ежа. Челюсти как-то по-особенному сжались, нижняя губа полезла на верхнюю. Лицо сделалось злым. Верный признак того, что Роман сдерживает гнев. Увидя такое выражение на лице капитана, на судне говорили «забульдожил» и старались не попадаться ему на глаза.

— Так вот, Виктор Александрович, в будущем месяце мы покажем только то, что действительно перевезли. Без всяких «приблудных». Поняли?

— Понял, товарищ начальник, — официально сказал Малышев, заметя перемену в тоне Романа. — Но все же не советую. Боюсь, что в министерстве останутся недовольны таким оборотом дела. Еще раз обращаю ваше внимание, что и с него спрашивают.

— Пусть. Наше дело добиться реального плана и его выполнять. Вы свободны. Благодарю вас.

— Может быть, не стоит так резко поворачивать? — с надеждой, уже в дверях, спросил Малышев. — По одному чужому судну будем писать ежемесячно. Так незаметно подойдем к истине, а?

— Нет. Рубить — так сразу.

Вскоре в кабинет пришел Шакдогурский. Он начал издалека, осторожно подводя разговор к плану. Роману надоела его дипломатия, он прямо спросил:

— Вы что, по поводу плана пришли? Малышев передал вам мое решение?

— И по поводу плана тоже, — шутливо сказал Шакдогурский. — Нельзя так, Роман Николаевич. Вы, извините, человек еще не очень опытный. Послушайте старого зубра…

— Так вот, Бахтиар Варламович, — перебил его Роман. — Мы тут с главным диспетчером потолковали и решили, что грузы, перевозимые «приблудными» судами, — вы понимаете, о чем идет речь, — в план пароходства не включать. Так, по-моему, будет правильнее, и в министерстве лучше узнают наши реальные возможности.

Шакдогурский отрицательно покачал головой.

— Я в корне не согласен. Во-первых, пароходство не выполнит план, во-вторых, в Москве будут недовольны.

— Мне уже говорил Малышев. Что ж, придется идти на такую меру.

— А каково мнение начальника политотдела?

— Я с ним еще не говорил. Но уверен, что он будет согласен со мной.

Шакдогурский ушел недовольный. В середине дня Романа вызвали по «ВЧ» из министерства. Он ждал такого звонка. На другом конце провода очень знакомый голос весело поздоровался с ним.

— Как дела, Роман Николаевич? Не узнаешь? Хе-хе. Вересков. Да, Валериан Афанасьевич. Давно не виделись. Жив-здоров… Поднимай выше… Как получилось? Судьба. Воевал, был ранен. Встретимся — расскажу подробно…

Вересков! Романа покоробил его фамильярный тон. Кажется, на «ты» они никогда не были…

— Ты что замолчал, Роман Николаевич? Боишься разговаривать с начальством? Стоишь, наверное? — шутил Вересков. — Можешь сесть. Я вот по какому вопросу. Дошел слушок, что ты считаешь свой план завышенным. Правда, меня этот вопрос не касается. Я тебя как друга хочу предупредить. Не лезь на рожон. Не настаивай на пересмотре плана. У Королева, ты посмотри старые сводки, ежемесячно большие перевыполнения были. Так что не советую поднимать вопрос на коллегии, понял?

Роман терпеливо слушал Верескова. Как обращаться к нему? На «вы» или «ты»? Решил на «вы».

— Понял. Поставлю. Считаю, что нужно. Я на днях пошлю вам письменно все свои соображения по поводу плана…

Роман услышал уже недовольный голос Верескова:

— Пожалуйста, не присылай. Я тебе ничего не говорил. Вопрос не моей компетенции. Адресуй начальнику главка. До свидания.

Роман положил трубку. Вересков в Москве! В министерстве! Ну и ловкач! Все идет, как он предполагал. Шакдогурский уже сообщил в Москву о его намерениях. Там забеспокоились. Ну, теперь надо бороться за начатое дело. Роман на минуту закрыл глаза. Он всегда делал так, когда хотел сосредоточиться. В конце концов его должны поддержать в министерстве.

На следующий день на расширенном диспетчерском совещании Роман первым поставил вопрос о плане.

В просторном кабинете начальника пароходства все стулья, стоявшие у стен, были заняты. Собралось много народу. Чувствовалось нервное возбуждение. Роман сидел за своим столом, крепко ухватившись за резные подлокотники кресла, слушал. Большинство выступало против его предложения, считая, что все равно «эти грузы повисают в воздухе» и куда-нибудь их надо приписать, поэтому лучше приписать их пароходству. Так практиковалось, и все были довольны. Вскочил групповой диспетчер Уралов и, жестикулируя короткими руками, горячо заговорил:

— Давно надо было так сделать. Правильное решение. Сплошная липа — все эти проценты перевыполнения…

— Что же вы раньше молчали? — спросил кто-то с места. — От премии, наверное, не отказывались?

— Верно, не отказывался, молчал. Поддержки не было. Попробовал бы я Ивану Васильевичу Королеву такое предложить… Ого!

— У нового начальства хочет авторитет заработать, — хихикнул сменный диспетчер Хилков.

— Не авторитет, товарищ Хилков. А просто каждому честному человеку ясно, что решение правильное. Вот и все.

Попросила слова бледная маленькая девушка из планового отдела и, заливаясь краской от смущения, сказала:

— Я согласна с Ураловым. Когда-то надо исправлять ошибки. Все равно, рано или поздно, пароходство оказалось бы в отстающих. За реальный план надо бороться.

Выступили еще два эксплуатационника. Они говорили о том, что будет значительно лучше, если пароходство добьется реального плана, а то трофейный флот кончится, и тогда уж ни о каком выполнении разговоров быть не может.

Руководящие работники недовольно молчали, всем своим видом показывая начальнику пароходства, что они думают: «Ты новый человек, с тебя не очень-то будут спрашивать, а вот что нам говорить?»

Но в общем Роман остался доволен тем, как протекает диспетчерское. Он ожидал худшего. В конце совещания Роман взял слово:

— Попробуем, товарищи, показывать в сводках фактическое положение, а я постараюсь добиться в Москве пересмотра плана. Думаю, что так будет правильно.

Люди расходились по отделам, обсуждая диспетчерское совещание.

— Значит, прогрессивочка тю-тю! — присвистнул Ползиков, когда ему рассказали о совещании. — Может быть, так и лучше. Все равно потом докопались бы…

В течение нескольких дней пароходство бурлило. Во всех отделах обсуждали решение начальника. Оно сразу стало известным всюду. Отношение к нему было разное. Некоторые считали, что Сергеев хочет показать свою принципиальность только для того, чтобы выслужиться, другие говорили, что все сделано правильно и вовремя, потом, мол, хуже будет. С нетерпением ждали, как примет новшество Москва. Спустя несколько дней Роману позвонил замминистра.

— Рассмотрели вашу докладную, Роман Николаевич. Очень правильно сделали. Зачем нам дутые цифры? Не надо. Мы сами удивлялись и предполагали, что тут какие-то королёвские штучки. Всё руки до настоящей проверки не доходили. Так и оказалось. В общем, министр доволен.

Роман торжествовал.

— А с планом как? Пересмотрели?

— Пересмотрим. Все в свое время. Будьте здоровы.

Правильно! Он не сомневался в этом. Роман позвонил Шакдогурскому.

— Бахтиар Варламович? Только что звонил из Москвы первый зам. В министерстве полностью поддерживают наше решение. Вот так. С планом? Пересмотрят. Ну-ну, не надо быть скептиком.

Он положил трубку, все еще улыбаясь.

А в следующем месяце пароходство не выполнило план на десять процентов. В ведомственной газете появилась статья «По наклонной плоскости», в которой недвусмысленно обвиняли нового начальника пароходства в неумелом руководстве. Премиальные не выплатили. Служащие ходили недовольные. Противники нового подсчета процентов выполнения злорадствовали:

— Ну что? Говорили вам? Сами подрубили сук, на котором сидели.

Роман несколько раз звонил в министерство, спрашивал, когда же он получит откорректированный план, но ответы получал неопределенные. Он пытался поговорить с самим замминистра, но тот всегда оказывался занятым. Все это действовало на нервы, раздражало. Наконец его вызвал к телефону начальник главка. Роман обрадовался. Теперь, наверное, все выяснится, но начальник главка сухо сказал:

— План остается прежним. Он составлялся в расчете только на те суда, которые вы имеете. Так что надо выжимать.

— Вы не учитываете, что флот очень старый и половину времени простаивает, а обещанного количества новых судов мы пока еще не получили. Вот здесь, наверное, кроется просчет министерства. Такой план нам не выполнить.

— Как знаете. Будете отвечать.

Роман обозлился.

— Готов отвечать. Думаю, что на коллегии меня поймут.

4

Игорь пошел к Роману сразу же после того, как «Арктурус» пришвартовался к причалу. Он поставил судно под погрузку, закончил портовые формальности, дал распоряжения старпому. Вечер оказался свободным. Микешин уже знал, что Сергеев назначен начальником пароходства. За месяц отсутствия Игоря в Ленинграде произошли большие изменения. Ну что ж. Роман дельный парень. Знает работу.

Снова радость охватила его. Он свободен. Никто не орет на него, нет сзади немца с автоматом, который может его ударить в спину, а если вздумается, и выстрелить… Не будет больше серых, дождливых рассветов, когда кусочек неба виден через решетку… Всюду он слышит родную речь. Все кажутся ему такими приветливыми, милыми… Он сам готов делать для людей только приятное… Рот растягивается в улыбку. Ему очень хорошо.

Трамваи весело позванивают, громыхают на рельсах… Автобусы и машины разноголосо сигналят. Раньше он никогда не обращал внимания на то, что у них приятные «голоса». Девушки улыбаются ему. Какие они свежие, нарядные… Игорь не замечает, что платья у большинства старые, не модные, ведь совсем недавно кончилась война…

Мир прекрасен! Стучат каблуки по асфальту. Игорь идет по улице. Свободный… Проспект залит вечерним теплым солнцем. Все выглядит, как праздник… Игорь нарочно не садится в автобус. Пройти Невский пешком, только пешком. Продлить себе удовольствие. Наверное, еще долго он будет испытывать волнение от самых простых, обыденных вещей…

Игорь шел, и нетерпение его росло. Но какая-то непонятная тревога мешала, портила ожидание радостной встречи. Что же? Рейс прошел удачно. Он вернулся на сутки раньше, чем определял план. С командой он живет дружно. Как будто все хорошо. И все-таки что-то не так. На причале «Арктурус» встречали морагент, снабженец, диспетчер. Все люди, связанные с работой судна. Даже заместитель начальника по кадрам Багликов зашел к нему на теплоход. Игорь считал, что Багликов относится к нему неважно, как-то презрительно смотрит на него, а тут он был очень любезен, спрашивал о погоде в рейсе, шутил, интересовался командой. С ним пришел молодой темноволосый человек с большим от лысины лбом. В разговор он не вмешивался, сидел молча. Наверное, какой-нибудь знакомый Багликова.

Прощаясь, Багликов пристально посмотрел в глаза Игорю.

— У вас дела в порядке, товарищ Микешин? Если сразу вдруг придется передавать судно, — и добавил: — может быть, переведем на большой пароход.

Вот это. Да, именно этот взгляд Багликова тревожил его сейчас. Не просто был задан вопрос. Микешин ответил:

— Мне не хотелось бы уходить с «Арктуруса». Я только что начал привыкать к людям…

Багликов усмехнулся.

— А это уж как начальство прикажет. Ну-ну, учту ваше желание.

Что имел в виду Багликов? Ведь на «Арктурусе» Игорь сделал всего два рейса. Может быть, Роман уже распорядился, чтобы его перевели на судно побольше? Так надо ему сказать, что он не хочет.

Вот и мостик через Мойку. Игорь поворачивает и прибавляет шаг. Виден старый дом с облупившейся зеленой штукатуркой. Дом, в котором он так долго жил… «Дом Фаберже» называют его старожилы. Игорь уже приходил сюда, но всегда, когда он видит дом, его охватывает волнение. Сейчас он встретится с Ромкой…

Миновав свой бывший дом, Игорь позвонил у двери, обитой рваной черной клеенкой. Как хорошо знал он эту дверь и двор, через который только что прошел, темноватую площадку лестницы и нишу с кладовкой, с деревянными дверцами. Тут они хранили весла от лодки. Теперь ниша была без дверей. Наверное, их сожгли в блокаду.

Ему открыл Роман. Он втащил Игоря в комнату.

— Гошка! Ну дай на тебя посмотреть…

Они молча стояли друг против друга. Все, что связывало их — детство, школа, море и большая настоящая дружба, — с новой силой вспыхнуло в сердцах. Пережитое стремительно пронеслось перед глазами. Многое вспомнилось в эти секунды — и лодка «Волна», яхт-клуб, старая Мореходка, и плавание на «Товарище», и первая самостоятельная вахта…

— Жив, значит, «капитан великого плавания». Не думал тебя увидеть…

У Романа по щеке поползла слеза. Он недовольно вытер ее рукавом. Роман смотрел на похудевшее лицо Игоря, на тонкую шею, вылезавшую из воротника рубашки, на седые виски и думал: «Сколько ты, брат, выстрадал. Хоть бы здесь тебе жилось хорошо…»

Игорь улыбался, счастливый от сознания, что вот теперь, кажется, он получил все обратно… Все, о чем мечтал, даже Ромку.

Еще мгновение продолжалось молчание, потом друзья обнялись коротким мужским объятьем.

— Жив, — запоздало сказал Игорь. — Жизнь начинается снова… Только вот… Мама умерла за несколько месяцев до моего возвращения… Мать — единственная, кого не могла мне вернуть судьба. Как у тебя?

— Хорошо. Ты с Валей познакомился? Видел, какая она у меня?

Микешин кивнул.

— Познакомился. Понравилась.

Роман с грустью смотрел на друга, на его седые виски.

— Да… здорово они тебя… Килограммов шестьдесят весишь? И седой совсем. Ну, ничего, все придет в норму.

— Поседел в первый день войны. Сначала борода, потом волосы…

Игорь погладил ордена на груди Романа.

— Герой! Прямо не верится, — с хорошей завистью сказал Игорь. — О Сахотине знаешь? Остался. Не захотел возвращаться.

— Слышал. Помнишь, что я говорил о нем еще в Мореходке? Негодяй. Ладно, Гоша. Стоя — это не разговор. Жаль, Валентины нет. Ну, ничего…

Сейчас я все сооружу сам. Сядем, и вот тогда…

— А как твои старики?

— Здоровы, живут на Урале. Заезжал к ним в прошлом году. Они, может быть, приедут сюда, когда будет полегче. Пока я буду накрывать на стол, рассказывай, как же ты там жил.

Роман ушел на кухню.

— Как жил? Лучше, чем тысячи военнопленных, хуже, чем интернированные других национальностей. Немцы создали нам специальный режим… Ну хорошо, все по порядку. Двадцать второе июня застало нас в Штеттине. Пароход грузился. Но еще за десять дней до начала войны немцы перестали выпускать наши суда из порта. Под разными предлогами. То на фарватер англичане набросали мины, то заняты тральщики для вывода судов, то военное командование запретило движение по каналу…

Задерживали погрузку, не давали рабочих. В общем, как могли, тянули резину. Утро двадцать второго выдалось тихое, жаркое. Я проснулся рано. Посмотрел в иллюминатор — по берегу у трапа шагает солдат с автоматом. Раньше этого не было. Ну, думаю, ладно — военное время. Не успел я умыться, как слышу топот, крики… Выскочил на палубу, а там полно немецких военных моряков. Сразу я ничего не понял, но тут прибежал стармех: «Машинное отделение, говорит, занято фашистами. Наших всех выгнали из машины».

Солдаты привели Виталия Дмитриевича Дрозда, моего капитана. Офицер кричит: «Спустите советский флаг, капитан. Война. Ваше судно захвачено как приз».

Война! Как будто что-то полыхнуло перед глазами. А мать, жена, сын, Ленинград? Как они там будут без меня? Первое время я совсем растерялся. Уж больно все было неожиданно. А Дрозд очень спокойно сказал:

— Флага не тронем. Военный приз захватывают в море, а это грубое насилие. Я заявляю протест.

Немцы сорвали флаг сами. Тяжелые минуты. Наш флаг! Я чуть не разревелся. Да и не один я. У людей, стоявших на палубе, текли слезы. Не успели мы прийти в себя, как подъехал грузовик с эсэсовцами. Что тут началось! Нас загнали по каютам. Кладовки грабят, продукты рассовывают по карманам, по шкафам шарят. Дали пять минут на сборы. Орут, толкают, угрожают. Посадили в грязные самосвалы и повезли. Начались наши скитания по гитлеровским лагерям. Сначала в Штеттине, потом в Берлине — все обещали обменять на немцев, оставшихся в Советском Союзе. Мы надеялись, ждали, ох, как ждали…

— У нас, кажется, ни одного немца не осталось. Все убрались под разными предлогами недели за две до начала войны, — сказал из кухни Роман. — Да и немецких судов не было в порту. Ну, дальше.

— Наконец стало ясно, что обмена не будет. Мы упали духом. Значит, остаемся до конца войны…

Погрузили нас в тюремные вагоны. Куда-то везут, а куда — не говорят. Поезд остановился на маленькой станции Вартенбург. Мы успели заметить, что это недалеко от Нюрнберга, километров пятьдесят. Вот куда завезли. В центр Баварии. Вартенбург — средневековый городишко, узкие улочки, черепичные крыши. На перроне нас пересчитали, построили. Бог мой! Охраны раза в три больше, чем интернированных моряков. Толпы любопытных жителей. Им интересно! Первые пленные прибыли. Вывели нас из города и лесной дорогой погнали в гору. Мы, усталые, голодные, ослабевшие, еле тянемся. Охранники начали подталкивать прикладами. А подъем все круче и круче.

Наконец колонну остановили. Перед нашими глазами старинный замок. Высоченные двадцатиметровые стены, вокруг глубокий ров, подъемный мост. Распахнулись ворота, и мы очутились во дворе. Все окна замка в решетках. Ну, ясное дело. Тюряга. Вокруг здания колючая проволока. Где-то недалеко лают и грызутся собаки. Когда мы шли по городу, там было тепло, солнечно, а тут холод, ветер, дождь. Высоко, значит, загнали. Развели нас по камерам. По тридцать человек в каждой. Трехъярусные койки, посредине камеры печь. В потолке ввернута синяя лампочка. Сыро, холодно, угрюмо. Распределили, снова выгнали на двор, построили в две шеренги. Вышел комендант. Ты бы слышал его речь! Примерно она звучала так: «Мы знаем, что представляют собой советские моряки. Вы — банда шпионов, и через три месяца, когда великая Германия победит, мы вас уничтожим. Кто хочет умереть раньше — может».

Дал путевку в новую жизнь. Начали мы «осваивать» тюрьму. Смотрим, дело наше дрянь. Комендант свое слово держит. Убивает нас голодом. Кормят свекольной ботвой, крапивой, двести граммов хлеба-эрзац, десять граммов маргарина. Так изо дня в день. Трудно выдержать. За нарушение правил поведения — смертная казнь. Да и без нее люди начали умирать. Первым умер наш механик Курсак.

До сих пор не могу забыть его шепот: «Бульончику бы мне куриного… так хочется».

Люди пухли от голода. Для того чтобы его заглушить, мы пили огромное количество воды. Лица стали как маски, ноги как бревна, глаза заплыли. Угля почти не давали. Кажется, от холода мы страдали больше, чем от голода. Погода стояла отвратительная. Ветер ревет, или снег, или дождь лупит не переставая. Беспросветно.

А фрицы веселятся. Гитлеровские газеты сообщают: «Русская армия уничтожена. Доблестные войска фюрера стоят под Москвой. Еще несколько дней и…» Представляешь наше состояние? Невозможно слушать, верить.

Пожалуй, это было самое тяжелое для нас время. Да еще зима началась настоящая, морозная. В камерах стужа. Соберемся вокруг холодной печки, завернемся в бумажные одеяла, одно название, что одеяла, сидим, молчим, ждем чего-то… Надеяться не на что. Неужели подохнем здесь? Фашисты глушили нас своей пропагандой, никакой связи с внешним миром не было, мы не слышали ни одного правдивого слова за многие месяцы.

Не знаю, почему сняли коменданта. Пришел другой. Увидел, что моряки вымирают. Наверное, испугался. А вдруг придется отвечать? Все-таки интернированные, формально находятся под защитой международного закона. Стали выгонять на работу. Вот тут мы немного ожили. Связи с населением завели…

— Кормить-то лучше стали? — спросил Роман.

— Нет, только больше баланды давали. А так мы сами промышляли. Игрушки стали простенькие делать, менять их на картошку…

Но самое главное произошло спустя несколько месяцев после нашего выхода на работу. Ребята ухитрились украсть сломанный радиоприемник. Притащили его по частям в тюрьму. Ну, радисты у нас были первоклассные. Наладили аппарат. И вот однажды ночью мы услышали Москву: «…от Советского Информбюро. Сегодня наши танки уничтожили в районе…» Голос Родины! Представляешь? За слушание радио — смертная казнь. А за украденный приемник — в первую очередь. Но зато на следующий день все знали слово в слово, что передала Москва. Все сразу переменилось. И голод стал казаться не таким уж мучительным, повеселели люди, головы поднялись. Несколько месяцев мы ежедневно слушали Москву, потом все же засыпались. Унтер нашел приемник. Начались репрессии, но мы уже знали что к чему. Я волнуюсь, не могу все так последовательно рассказать. Хотели нас в армию предателя Власова определить. Прислали агитатора. Пришел он к нам в камеры, чистенький такой, в немецкой форме, под охраной двух унтеров.

— Друзья мои, меня ничем не обидела советская власть, у меня есть награды… Вы будете сыты, если…

Мы стояли молча. Потом кто-то свистнул, и все побежали во двор. Унтера пытались нас загнать обратно, но увидели, что этого не стоит делать, все равно никто в РОА не пойдет. Так и уехал «агитатор» ни с чем.

Мы фрицам доставляли много хлопот. Не работали, больше вредили. Сыпали песок в буксы вагонов, ломали машины, крали все подряд, писали листовки для людей, насильно вывезенных из России… Делали все ловко, не подкопаешься. Не сдавались. Хотели хоть чем-нибудь быть полезными.

Но все-таки тюремный гестаповец почувствовал, что есть у нас организация, которая руководит всем. Что, кто — неизвестно. Тогда он решил отправить всех помполитов в «КЦ». Наш помполит с «Тифлиса» Чумаков, когда садился в машину, закричал:

— Не теряйтесь. Все равно мы победим! Фашизму нет места на земле!

Мы запомнили его слова и не терялись. Высоко несли свой флаг до конца. Никакой специальный режим не сумел сделать из нас подлецов. Нет, Рома, нам нечего стыдиться перед Родиной. Всего не расскажешь. Как-нибудь постепенно. Этот разговор на несколько дней, а может быть, и недель.

В общем, двадцать пять процентов умерло от голода в первый год войны. Вот так и жил. Страшное дело оторваться от Родины. Вы тут все плечо к плечу, плохо, но все вместе. А мы, отрезанные от мира, в лапах у этих сволочей. Что хотят, то и сделают…

— Понимаю.

— Ребята наши держались прекрасно. Может быть, нас это и спасло. Мы потом уж узнали, что происходило на фронте. Отступление, победы гитлеровцев, захваченные армии. Не к этому мы готовились, и не этому нас учили. Но мы твердили, что так надо, и считали предательством, если кто-нибудь говорил о недостатках. Заставляли себя не верить ничему, что так упорно навязывали нам фрицы. Подпольное бюро работало в полную силу. Люди каждую минуту рисковали жизнью. Многие из них погибли…

— Давай садись. Первую поднимем за тех, кто не вернулся.

Роман налил две большие стопки. Они выпили до дна. Помолчали. Игорь вспомнил, как хоронили умерших товарищей. На мусорной телеге вывозили трупы за ворота тюрьмы и закапывали в жидкую грязь. Да, многие не вернулись.

А Роман видел взрывы, горящие суда, задранные кверху носы… Людей, обожженных, без рук, кричащих от боли, умирающих на палубе. Он слышал крики тонущих людей, которым не мог помочь… Да, многие не вернулись.

— Ну, хорошо, — Роман тяжело вздохнул, потер подбородок. — Кто же вас освободил?

— Американцы. Больше месяца продержали в лагере. Предлагали остаться плавать в американском флоте, но ни один человек из наших не захотел. Кое-кто запугивал: «Не уезжайте в Союз. Пропадете. Покажут вам, где раки зимуют». Вот только Сахотин убежал в день нашего отъезда. А мы все вернулись. Кто остался в живых. Причем вернулись знаешь как? Готовыми командами. Бери и сажай на пароход. Шесть готовых команд. Там, в тюрьме, находили силы подготавливать из матросов штурманов. Верили, что попадем на море снова, что будут нужны люди… Так оно и вышло. Не напрасно старались.

— А как приняли у нас? — Роман испытующе посмотрел на Игоря.

— Приняли отлично. Королев позаботился. Теперь большинство плавает. Правда, один из проверяющих очень удивился, что мы вернулись живыми. Все добивался, почему нас не уничтожили. Ну так это один…

Роман нахмурился.

— Не всем верят… вернувшимся оттуда. Все не так просто. Ты меня прости, ну понятно — возвращаются миллионы. Среди них может затесаться какая-нибудь сволочь… Но ведь между ними встречаются настоящие герои.

Роман сидел опустив голову, вертел в руках пустую рюмку.

— Я могу говорить только о себе, — сказал Игорь. — Повторяю, нас отлично приняли. Я капитан «Арктуруса», ты, конечно, знаешь. Между прочим, сегодня был у меня твой зам Багликов. Ты ему ничего не говорил? Намекнул, что хочет перевести на большой пароход.

Роман отрицательно покачал головой.

— Ничего не говорил. Я его пока мало знаю, но уже не люблю. Ты доволен судном?

— Очень. Теплоход маленький, но другого не надо. Никуда уходить с него не хочу. Так что имей в виду. Ты знаешь, я так стосковался по судну, что, посади меня на любую лохань, буду счастлив. Сколько бессонных ночей я помню, когда казалось, что мы никогда не встанем больше на палубу, не увидим моря, погибнем забытые вдали от родной земли… Приходили и такие мысли. Всякие были мысли. Мучило, что все приносят какую-то пользу Родине, а мы нет. А, да ладно вспоминать. Что еще человеку нужно? Ничего. Мне ничего. Такое желание работать. Кажется, горы могу своротить. Только там, в тюрьме, понял, какое счастье ходить по улице, дышать, смотреть на море и чувствовать палубу под ногами… Тебе не понять. Нужно побыть за решеткой, тогда… В общем, — засмеялся Игорь, — теперь ты мой начальник. Я рад. Неожиданно у меня оказалась «большая рука». Не боишься работы?

— Как тебе сказать… И боюсь и нет. Я на нее не просился, но и не отказывался. Кому-то надо работать. Наконец, меня не спрашивали особенно, хочу я или нет. Назначили, и разговор короткий. Еще есть причина: хочется пожить дома.

Глаза Романа потеплели, он посмотрел на часы.

— Скоро Валюха должна прийти из больницы. Она нам все по-другому устроит, — он показал на стол. — А почему Женька не пришла?

— Придет. Сегодня у нее вечерние занятия.

— Слушай, — Роман оживился. — Давай выпьем за Женино здоровье. Мужественная она у тебя.

Он снова наполнил рюмки.

— Мужественная, — согласился Микешин.

Они чокнулись.

— Недавно я встретил Милейковского, — сказал Роман. — Помнишь, учился с нами такой хлюст. Дружок Сахотина.

— Ну, ну?..

— Так, понимаешь, выправился. Капитан. Плавает на Дальнем Востоке. Важный такой.

— Еще кого видел?

— Володька Коробов погиб. Пантелеев в военном флоте — капитан второго ранга. Михеев всю войну пробыл в Англии представителем министерства — умный парень…

— Ну, а Бармин, наш начальник Мореходки?

— Бармин на почетной пенсии.

Друзья долго сидели и вспоминали свою юность. Наконец Игорь стал прощаться.

— Валя твоя что-то не идет, а мне пора домой, — сказал он. — Завтра приду с Женей.

— Кстати, сколько твоему Юрке? — спросил Роман.

— Восемь лет.

— Жених. Моей четыре года. Как раз, а? Так завтра обязательно, чтобы никаких там дел, вместе с Женей были бы у меня. Приказ начальника. Ясно?

— Есть, товарищ начальник, буду.

Утром за окном еще синели сумерки, когда раздался резкий, продолжительный звонок.

— Кто в такую рань? — спросила Валя сонным голосом. — Рома, посмотри.

Роман, шлепая стоптанными туфлями, прошел в кухню, открыл дверь. На пороге стояла Женя.

— Женька? Что-нибудь случилось?

— Игоря арестовали, — каким-то деревянным голосом сказала Женя, продолжая стоять в дверях.

Роман взял ее за руку, ввел в кухню. Лицо ее было бледным, но спокойным.

— Пойдем в комнату. Рассказывай. — Он принялся расстегивать пуговицы на ее пальто. — Ты не волнуйся. Рассказывай.

— Я не волнуюсь, — все тем же деревянным голосом сказала Женя. — Ночью пришли два парня, сделали обыск. Небрежно, для проформы. Ну и сказали, что увезут Игоря… Я считаю, что произошло недоразумение. Все должно выясниться. Игорь, когда уходил, улыбнулся мне: «Ты не беспокойся, скоро вернусь. Это недоразумение. Ошибка». Как ты считаешь?

— Я уверен, — горячо сказал Роман. — Ну ничего. Не дрейфь, Женька… Самое страшное осталось позади. Тут дома, не в Германии, как-нибудь разберемся. Я постараюсь что-нибудь узнать. Главное — спокойствие. Что же это может быть?

— Я знаю только, что он честный человек, — сказала Женя. — Пойду.

Роман вернулся в комнату.

— Кто приходил? — спросила Валя.

— Женя. Игоря арестовали.

Валя вскочила с постели.

— За что? Почему?

— Не знаю. Наверное, ошибка какая-то.

— Что ж теперь делать? Надо как-то помочь…

Роман тяжело опустился на стул. Он как-то сразу постарел, лицо стало угрюмым. Кто-то сводит личные счеты, пишет доносы в своих грязных целях, а им верят…

— Что же ты решил? — со слезами в голосе спросила Валя. — Надо что-то делать…

— Прежде всего узнать, почему арестовали Игоря, а потом уже действовать. Я очень надеюсь на то, что он сегодня уже вернется домой. Сейчас только шесть утра. К десяти я все должен узнать…

5

Как только Роман приехал в пароходство, он сразу же позвонил Багликову. Через несколько минут тот уже входил в кабинет начальника. Зеленый китель и галифе кадровик сменил на щегольскую морскую тужурку с одной широкой нашивкой на рукавах. Так полагалось по должности заместителя. Лицо со вздернутым носом, светлыми подозрительными глазами казалось сегодня холодным и надменным. Он как-то снисходительно посмотрел на начальника. Роман заметил это.

— Слушаю вас, Роман Николаевич.

Багликов сел в глубокое кожаное кресло, стоящее у стола, и тотчас же утонул в нем, так что видной оставалась лишь голова с редкими, зачесанными кверху волосами. Он был мал ростом.

— Так что с Микешиным? — без предисловия спросил Роман.

Багликов развел руками.

— Сообщили мне — арестован. Следовало ожидать.

— Следовало, по-вашему?

Багликов высунулся из кресла. Так ему был лучше виден начальник.

— Я имею кое-какие сведения… — многозначительно сказал он. — Следовало. Я вообще…

— Доложите, что вам известно.

— Сведения неофициальные и оглашению не подлежат. Позвонил тут одному товарищу, работали вместе… В общем, если я вам говорю, что следовало ожидать, можете не сомневаться.

— А я вот сомневаюсь, — грубо, неприязненно, с явным вызовом глядя на Багликова, сказал Сергеев.

Багликов выдержал взгляд и с видом превосходства спросил:

— Не верите? Напрасно. Королев, кстати, был очень дальновидным человеком, а чем кончилось? Погорел. Я ведь его предупреждал по-хорошему.

— Что, и меня уже предупреждаете?

Багликов промолчал.

— Так о Микешине ничего добавить не можете? Вернее, не хотите?

— Ну, не то чтобы не хочу, а ничего официального не знаю.

— Тогда я вас больше не задерживаю.

Багликов соскользнул с кресла, встал, одернул тужурку, но уходить, видимо, не собирался. Роман вопросительно посмотрел на своего заместителя.

— У вас еще что-нибудь ко мне?

— Я хотел бы вернуться к вопросу, по которому не смог договориться с Королевым. Он имеет непосредственное отношение к Микешину…

— Именно?

— Надо снять с судов кое-кого. Я имею в виду интернированных, которые прибыли из Германии. Недостаточно проверенных. Иначе мы будем получать сюрпризы, как сегодня с капитаном Микешиным. Прошу вашего разрешения.

Роман тяжелым взглядом смотрел на Багликова. В эту минуту он люто ненавидел его. Бездушного тупицу, чиновника, перестраховщика, но наверное считающего, что он делает правое и нужное дело, на пользу Советского государства. Хорошо, если так. А если он просто карьерист, строящий на чужом горе свое благополучие? Он ненавидел его еще и за то, что чувствовал перед ним свое бессилие. Прогнать его с должности? Посадить на это место человека с душой? Здесь без души нельзя. Но он не может так сделать. Нет формальных оснований, а назначили Багликова инстанции повыше…

— Прошу разрешения, — он снова услышал как бы издалека голос Багликова, — снять их всех с судов и пока поставить в резерв. Ну, а потом постепенно, чтобы не было шума, придется с ними расстаться. Так будет лучше.

— Не разрешаю, — яростно отрезал Роман. — Не разрешаю. Флот оголить хотите?

Багликов с удивлением посмотрел на начальника.

— Считаю преждевременным, — повторил, успокаиваясь, Роман. — Торопитесь.

— Как бы поздно не было, Роман Николаевич, — уже в дверях, с чуть заметной угрозой проговорил Багликов. — Королев тоже все предлагал подождать…

После ухода Багликова Роман долго сидел неподвижно. Думал.

В кабинет вошла секретарша с папкой бумаг.

— Вот тут срочное. Подпишите…

Начался обычный, заполненный разными делами день.

Вечером к Роману зашел Багликов. Он выглядел еще более надменным.

— Роман Николаевич, забыл совсем, у меня для вас посылочка лежит. Я ее сейчас принесу.

— Какая там посылочка? — удивленно спросил Роман, но Багликов уже вышел из кабинета. Через несколько минут он снова появился, держа в руках картонную коробку.

— Вот, прошу вас, получите подарочек, — не скрывая насмешки, проговорил Багликов.

Роман взял в руки коробку.

— Как она к вам попала?

— Сегодня наш «Семипалатинск» вернулся из Гамбурга, из английской зоны. Там на судно приходил какой-то американец и все выспрашивал капитана, не знает ли он Романа Николаевича Сергеева, а когда узнал, что знает, принес посылку и просил передать ее вам. Я встречал «Семипалатинск» в порту, приехал туда на машине и сказал капитану, что доставлю посылку.

— Ничего не понимаю, — нахмурился Роман, — ну, посмотрим.

Он принялся развязывать бечевку. Багликов с любопытством наблюдал за начальником. В коробке лежало два блока сигарет, банка какао, несколько плиток шоколада и письмо.

— Ого! — многозначительно воскликнул Багликов. — Дефицит.

Роман разорвал конверт, вынул письмо, посмотрел на подпись. Его нахмуренное лицо прояснилось.

— О’Конор! Жив, значит, чертяка!

— Кто это? — быстро спросил Багликов.

— Капитан, хороший парень. Воевали вместе на Севере. Что же он пишет?

Роман принялся читать письмо.

«Дорогой Ром, совершенно случайно узнал, что вы живы. Как видите — я тоже. Помню, что вы иногда любили курить наши сигареты, а остальное передайте вашей милой жене. Кажется, у вас с продуктами еще трудновато. Всего вам хорошего. Мы обязательно должны встретиться.

Искренне ваш, Патрик».

— Ну что? — спросил Багликов.

— Да ничего. Сопроводительная записка.

Роман распечатал пачку сигарет, закурил и протянул ее Багликову.

— Хотите?

— Нет уж, благодарю. Курите сами. Я как-нибудь нашими обойдусь.

Роман взглянул на заместителя и все понял. Он бросил сигареты на стол, лицо его снова стало официальным.

— Ладно. Давайте мне телефон товарища, который занимается моряками, вернувшимися из Германии.

Багликов назвал номер и ушел.

Роман поднял трубку. Он, волнуясь, говорил о том, что нельзя снимать сейчас людей с судов, что моряков нехватает, что эти люди «золотой фонд» пароходства. На другом конце провода терпеливо слушали, потом приятный мужской баритон с сочувствием сказал:

— Мы понимаем, но помочь пока ничем не можем.

Роман уехал из пароходства с тяжелым чувством.

Ежедневно приходила Женя. Она стояла в дверях и в комнату не заходила. В глазах ее светилась надежда.

— Ну что, Рома?

Он брал ее руки в свои. Хотелось утешить, сказать что-нибудь такое, от чего ей стало бы легче. Но надо было говорить правду.

— Пока ничего не известно, Женька. Скоро коллегия, поеду в Москву, уверен, что мне удастся… Все будет хорошо. Ты ему сейчас ничем не поможешь, а тебе… Тебе надо что-нибудь? Мы с Валей все сделаем.

Она отрицательно качала головой.

— Ничего пока. Спасибо.

Он понимал ее. Четыре года она провела в ожидании. Надеялась, теряла надежду… От Игоря не было никаких вестей. И вдруг радость! Живой, целый вернулся…

6

Через неделю Романа вызвали на коллегию. Перед тем как уйти из пароходства домой, он зашел к начальнику политотдела.

— Ну вот, сегодня еду, Алексей Васильевич, — сказал Роман, тяжело опускаясь в кресло. — Буду доказывать нашу правоту.

Начальник политотдела пристально посмотрел на Романа.

— Поезжай, Роман Николаевич. Помни, что я полностью на твоей стороне. Очень жалею, что не разобрался во всем раньше. Беда, что я не эксплуатационник. Трудно тебе там придется. Поезжай. Успехов тебе.

Они обменялись крепким рукопожатием.

Первое, чем Роман решил заняться в Москве, было дело Игоря. Прямо с вокзала он поехал в центр. В большом красивом здании бюро пропусков он долго сидел перед закрытым окошечком. За деревянной дверкой дежурный кому-то звонил, называя его фамилию вполголоса. Наконец дверка со стуком распахнулась, дежурный позвал:

— Сергеев! Возьмите пропуск. Не забудьте подписать при выходе.

Роман ждал против двери с номером 236 — кабинет, который был помечен в его пропуске. Дверь открылась. Роман увидел плотную фигуру военного.

— Товарищ Сергеев, прошу.

Подполковник — Роман различил погоны — прошел за стол, подвинул к себе папиросы и вопросительно посмотрел на него.

— Слушаю вас.

— Я пришел узнать о капитане Микешине, которого арестовали месяц назад по неизвестным причинам. Вы, конечно, в курсе дела?

Подполковник заглянул в какой-то листок.

— Да, в курсе, Роман Николаевич. Против него имеются материалы. Он вел себя в Германии скверно.

— Этого не может быть, — твердо сказал Роман.

— Мы допросили свидетелей. К сожалению, они подтверждают. Правда, я не совсем верю этим показаниям. Сейчас, сразу после войны, люди склонны к преувеличениям. В деле Микешина еще много неясного. Надо разобраться. Надеюсь, вы понимаете, что я говорю с вами как с руководителем пароходства, лицом, облеченным доверием…

— Товарищ подполковник, давайте я расскажу вам о Микешине? — Роман закурил. — Микешина я знаю с детства…

— Вот как? Это интересно, — оживился подполковник. — Говорите.

Роман начал подробно рассказывать об Игоре, о его матери, о том, как они с Игорем учились в школе, в Мореходке, где и на чем он плавал.

Подполковник слушал, понимающе наклонял голову, иногда делал пометки в блокноте. Роман притушил в пепельнице папиросу и сказал:

— Я прошу приобщить к делу и мое мнение, участника Отечественной войны, коммуниста. Я ручаюсь за Микешина. Готов нести за него партийную ответственность.

Подполковник с любопытством посмотрел на Романа.

— Мы, — сказал подполковник, — ценим ваши заслуги, Роман Николаевич, но… люди под влиянием голода, мучений, унижений меняются. Мы еще не знаем всего… Все выяснится, образуется…

— Когда я мог бы увидеть капитана Микешина? — спросил Роман.

Подполковник развел руками:

— Вероятно, после окончания следствия. И потом… Учтите, если Микешин ни в чем не виноват, он будет отпущен.

Подполковник взял пропуск, повертел в руках, внимательно, как-то по-новому, доброжелательно посмотрел на Романа и не торопясь подписал.

— До свидания, Роман Николаевич. Вы надолго в Москву?

— Приехал на коллегию.

— Ах, на коллегию… Понимаю, — сочувственно кивнул подполковник. — Значит, докладывать будете. Ну, желаю успеха… А с Микешиным… подождите немного. Надеюсь, что все будет в порядке. Это очень важно, что вы рассказали.

7

На коллегию Роман пришел на два часа раньше назначенного времени. Он заглянул в кабинет к Верескову. Валериан Афанасьевич работал в отделе загранкадров. На нем был форменный китель с нашивками, держался он просто, чуть-чуть покровительственно.

— Роман Николаевич! Рад тебя видеть. Сколько пережито за это время! Слышал о твоих подвигах, слышал. Ну, а я, так сказать, по административной линии пошел. Так уж вышло. Хотел плавать, но не дали. Заставили здесь работать, — Вересков вышел из-за стола и, нажав на плечи Романа, посадил его в кресло. — В ногах правды нет.

Видно было, что Вересков смакует свое положение министерского работника и ему приятно показать Роману, что он тоже кое-чего добился за эти годы.

— Много пережито… — продолжал Валериан Афанасьевич. Лицо у него стало меланхоличным. — Ужас, не хочется вспоминать. Блокаду в Ленинграде пережил… Ранен был осколком.

— Не пошли в партизаны? — спросил Роман.

Вересков подозрительно взглянул на собеседника.

Серьезно спрашивает или издевается? И, увидев глаза Романа, ответил:

— В то время уже никаких партизанских отрядов из наших моряков не было. Оставшихся в живых разослали по портам. Кого во Владивосток, кого в Архангельск. На сытую жизнь. А мне вот не повезло… Зато теперь… видишь? Начальство относится хорошо… выдвигает. Только в кадрах надоело работать, по Ленинграду скучаю. Хочу к вам в пароходство. Возьмешь главным диспетчером?

Роман промолчал, а Вересков, не заметив этого молчания, продолжал болтать.

— Часто вспоминаю «Курск». Хорошо все же мы плавали. Молодость, молодость… Астрономии меня учил… Помнишь стационар? Как ты рассердился тогда… Чудак! А я свои последние вещи выменял, голый остался. Обиделся я на тебя, дело прошлое… — Глаза Верескова кольнули Романа.

— Валериан Афанасьевич, — прервал разговорившегося Верескова Роман, — ну, как тут настроение? Что предполагается — коллегия с «выносом»? Долбать меня будут?

Вересков посмотрел на него с удивлением.

— Ругать?.. Не то слово. Понимаешь, пароходство систематически не выполняет план. Одно твое пароходство. Из-за этого не выполняет план и министерство. Понятно?

— Так почему же, черт возьми, не пересмотрят план? Я все провода оборвал, докладывал, одних рапортов кипу написал. Ведь должны же понимать люди! — распалился Роман.

— Значит, не ясно? Ну, пойдешь на коллегию, тебе там объяснят. К сожалению, ты всегда отличался упрямством. Надо уметь в сложные моменты… — Вересков сделал ладонью жест, напоминающий движение рыбьего хвоста.

— Не умею.

— Опыта мало.

— Слушайте, Валериан Афанасьевич, вы не могли бы помочь в одном деле? Капитана Микешина знаете?

— Слышал. Что-то у него нехорошо получилось? У немцев был?

— Был.

Вересков нахмурился:

— Ну и что дальше?

Роман терпеливо повторил все об Игоре.

— Вот так… Помочь надо парню. Я за него головой ручаюсь. Как коммунист, как начальник пароходства…

— Ты что? Опомнись! — испугался Вересков.

— Я знаю, что говорю.

— Вот что, Роман Николаевич, — Вересков перешел на «вы». — Не занимайтесь донкихотством. И не лезьте не в свои дела. Разберутся без нас с вами. На вас и так материальчик есть очень непрезентабельный… Извините, надо к коллегии кое-что подготовить. Еще увидимся.

Роман, не попрощавшись, вышел. Зачем он обратился к Верескову? Ведь знал…

До начала заседания оставалось более сорока минут. Время тянулось томительно медленно. Наконец стрелки часов подползли к двум.

Роман вошел в зал, где собиралась коллегия. Ждали замминистра. Роман огляделся. Поклонился знакомым. В зале стоял негромкий гул. Разговаривали вполголоса. Наконец из боковой двери появился замминистра. Все встали. Замминистра знаком посадил присутствующих, сел сам в центре стола. Он что-то негромко сказал почтительно склонившемуся к нему человеку. Когда наступила тишина, тот объявил:

— Начинаем, товарищи! Прошу занять места.

Двигая стульями, начальники отделов стали пробираться к столу, рассаживаться по обе стороны от замминистра. Вересков с папкой последовал туда же. Кое-кого Роман знал, многие были незнакомы. Замминистра, отыскав глазами Романа, сказал:

— Сегодня коллегию буду проводить я. Министр в командировке. Заслушаем начальника Невского пароходства товарища Сергеева. О причинах систематического невыполнения плана. Двадцати минут хватит?

Роман кивнул головой. Собрав подготовленные листки, он поднялся, прошел к столу. Теперь весь зал у него перед глазами. Ему показалось, что все смотрят на него с любопытством, а некоторые сочувственно. Во рту сразу же пересохло. Лица стали сливаться в одно сплошное белое пятно. «Так. Значит, мнение уже составлено. Ну, ладно. Пусть послушают. Бояться нечего. Надо взять себя в руки. Правда на моей стороне», — подумал он.

Роман начал спокойно, но потом его охватило возбуждение. Только здесь и именно сейчас он должен доказать, что прав! Замминистра нахмурился, изредка поглядывая на часы. А Роман говорил о том, какая будет польза, если пароходство откажется от показухи и получит реальный план. Неожиданно для Романа прозвучал голос замминистра:

— Ваше время кончилось. Вы все сказали?

— В основном все.

Роман собрал листки с цифрами и сел на стоявший рядом стул.

— Ну что же, товарищи, — начал замминистра, — мы заслушали товарища Сергеева. Он правильно сделал, отказавшись от приписок за счет не принадлежащих пароходству судов. Правильно… — В зале одобрительно загудели. — Но кто ему дал право не выполнять план? План, продуманный и подсчитанный в министерстве? Ссылки на то, что у него старый флот, что половина судов простаивает на ремонтах, не серьезны. Ремонтировать надо быстро, жать надо, людей мобилизовать на выполнение задач, а не просить пересмотреть план…

Замминистра уже гремел. Он встал, энергично разрубая воздух рукой.

— …так мы, товарищи, докатимся черт знает до чего! Вместо того чтобы сплотить вокруг себя свой аппарат, вы игнорируете его. Решаете все единолично. Не слушаете советов старых, опытных работников.

Роман почему-то вспомнил Багликова.

Замминистра продолжал греметь:

— …мне план нужен, а вы тут невинность свою демонстрируете… Всего два месяца работаете, и так завалить дело!

«Что он говорит? — думал Роман. — Ведь все же ясно как дважды два. Из пятнадцати судов эффективно ежемесячно может работать только половина. Вот и все. Ведь так просто. Только бы доложить, отрапортовать, а как там дело идет фактически, никого не интересует. Нет, тут что-то есть еще. Ну, послушаем».

В нем начинала подниматься непримиримая вражда ко всем этим закулисным интригам.

Конечно, Шакдогурский и Багликов прислали сюда какие-то свои тенденциозные заявления, представили все не в том свете. «Жаль, что нет самого министра. Тот понял бы лучше».

— Кроме того, — продолжал замминистра, успокаиваясь, — мы знаем еще о совершенно недопустимых фактах. Прошу вас доложить коллегии, Валериан Афанасьевич, — повернулся замминистра к сидящему на углу стола Верескову.

Вересков открыл папку.

— Не дальше чем сегодня товарищ Сергеев просил за Микешина. Мало сказать просил, ругался.

Все головы повернулись к Роману.

— Разрешите, — стиснув зубы, попросил Роман. Замминистра отрицательно качнул головой.

— …по сообщению заместителя начальника по кадрам, товарищ Сергеев не желает очистить пароходство от неподходящего элемента, он всячески тормозит проведение необходимых мероприятий, намеченных его заместителем товарищем Багликовым, — продолжал Вересков. — Решение всех вопросов начальник пароходства берет на себя, не считаясь с советами таких опытных помощников, как Шакдогурский, Малышев, Багликов… Отсюда следствие. Под крылышком начальника в пароходстве благоденствуют люди, которым сейчас там не место. Может быть, с ними товарищ Сергеев надеялся выполнить план? Если так, то его надежды не оправдались. План горит!

— Эти люди выросли в пароходстве, — уже не владея собой, крикнул Роман. — Они знающие моряки. Все плавали по многу лет и ничем себя не запятнали.

— Ну, вот видите? — сказал замминистра. — Ошибок своих признать не хочет. И если бы не большие заслуги товарища Сергеева, может быть, мы посмотрели бы на него другими глазами. Но мы доверяем ему.

Роман встал. Он был бледен, синяя жила набухла на виске, нижняя губа поползла на верхнюю.

— Вы должны мне доверять, товарищ замминистра, — хрипло сказал он. — А Микешин человек честный. Я его с детства знаю…

Замминистра недовольно поморщился. В зале стало очень тихо. Вересков завязывал тесемки у папки.

Замминистра сокрушенно покачал головой:

— Жаль, что у такого заслуженного человека, как товарищ Сергеев, притупилось партийное чутье. Глубже надо смотреть на вещи.

Объявили перерыв. Роман подошел к замминистру.

— Анисим Захарович, ведь мы собрались обсудить вопрос с планом, а получается что?

Замминистра отчужденно посмотрел на Романа.

— Всё звенья одной цепи. Не оправдал доверия, Роман Николаевич, не оправдал. Переоценил свои силы. Так работать нельзя.

— Начальник политотдела тоже за реальный план, Анисим Захарович…

— Начальник, начальник! Нет уже твоего начальника. Освободили. Пусть на низовке поработает, подумает, как надо руководить. Такую кашу заварили! Политически неверно…

— Мы…

— Что вы? Завалили план, вот что вы!

В коридоре к Роману никто не подошел. Не глядя на него, мимо быстро пробежал Вересков. Все старались не замечать Романа.

Только один малознакомый человек, работник министерства, задержал его и тихо сказал:

— Молодец, Роман Николаевич. Принципиально и смело. Но плохо вам придется.

— Шли бы вы к… — зло сказал Роман. — Об этом громко надо говорить.

Возвращаясь в Ленинград, он прекрасно понимал, что песня его спета. Его, конечно, снимут, но не это тревожило его. Судьба Игоря больше всего занимала мысли. Чем же можно помочь?

Поезд гремел на стрелках. Давно перевалило за полночь. Соседи по купе улеглись спать. За окном пролетала темнота. По стеклу ползли скучные струйки воды. Изредка мелькали желтые расплывчатые огни. Сон не приходил. Тихо, чтобы не потревожить соседей, Роман вышел в коридор покурить. Здесь качка казалась сильнее, грохот поезда громче. Все же он прав. Что будет с ним самим? Уволят?

У Шакдогурского все было бы по-иному. Занимался бы очковтирательством… Роман так не может. Пусть его считают упрямцем, тупицей. Валя будет огорчена. Ей, правда, не нравилась должность начальника пароходства. Заседания, поздние возвращения, портфели неразобранных бумаг, ночная работа дома. Но она была рада, что он с ней, что к нему можно подойти, прижаться, потрепать волосы. Сознание, что он придет, делало ее спокойной. Валя несколько раз говорила ему об этом. Теперь она очень огорчится.

Валя выслушала Романа неожиданно спокойно.

— Ты вел себя как нужно, Рома. Я понимаю, что иначе поступить ты не мог. Мы должны все-таки оставаться людьми и верить в людей. Если считать всех подлецами, не стоит жить.

— Спасибо, Валюта. Мне очень важно то, что ты мне сказала. Вероятно, снова придется идти плавать…

— Я готова ко всему.

— Ну и ладно. Не будем больше об этом. Вот Игорь с Женей — бедняги… Не знаю, что ей сказать… Но почему-то я уверен, что Игоря скоро освободят. Так мне показалось, когда я говорил о нем в Москве.

* * *

— Что на коллегии, Роман Николаевич? На щите или со щитом? — стараясь придать своему голосу благодушие, спросил Шакдогурский, когда зашел в кабинет начальника. Он с нескрываемым любопытством смотрел на Романа.

— Вам, наверное, лучше меня известно, что было на коллегии. Поэтому рассказывать не буду.

— Ошибаетесь. Я ничего не знаю. Мне не докладывают, — обиженно проговорил Шакдогурский.

— Зато вы докладываете, — грубо сказал Роман. — Бросьте, Бахтиар Варламович. Не считайте меня идиотом.

— Я не привык, чтобы со мной разговаривали в таком тоне. Извините, — напыщенно проговорил Шакдогурский и, раскачивая свой живот, вышел из кабинета.

«Знает больше меня. Не стал бы так демонстративно вести себя. Ну что ж, буду понемногу готовить дела к сдаче. Приказ не замедлит прийти».

После Шакдогурского в кабинет пришел Багликов.

— И вот тут подготовил приказик в ваше отсутствие, — сказал начальник кадров. — Может быть, подпишете, Роман Николаевич, учитывая веяния?.. Имею неофициальные сведения, скоро получим предписание…

Багликов протянул лист. Роман мельком прочитал текст и вернул Багликову. Это был приказ о снятии с судов моряков, вернувшихся из Германии.

— Не подпишу. Я, по-моему, ясно выразил свою точку зрения по вопросу об интернированных моряках.

Багликов неторопливо положил бумагу в папку.

— Хорошо, Роман Николаевич. Подождем. Я думал…

На следующий день Роман получил официальное распоряжение сдать пароходство Шакдогурскому. Ему самому предложили место начальника порта в одном из отдаленных пунктов Крайнего Севера.

— Не поеду, — решительно отказался Роман. — Прошу дать пароход.

Шакдогурский позвонил в министерство. Ответ пришел немедленно. Романа назначили капитаном на «Никель», теплоход Заполярного пароходства.

— Гигант. Поднимает шестьсот тонн, — съехидничал Шакдогурский. — Венгерской постройки.

— Подойдет. Спасибо, что в своем пароходстве не оставили. Рад, что больше не увижу вас… — процедил Роман.

Шакдогурский возмущенно пожал плечами.

Сдача дел не заняла много времени. Шакдогурский хвастливо сказал:

— Я пароходство знаю так же хорошо, как свою жену. Остается только подписать необходимые документы.

Теперь нужно было ехать в Мурманск, куда через неделю придет «Никель».

— Вот все и кончено, — сказал Роман Вале, когда вернулся из пароходства, подписав последний документ. — Послезавтра еду. Татку отправим к старикам, а ты, как только сможешь, приедешь ко мне. Ничего, Валюша, Мурманск недалеко…

Из Ленинграда он уезжал наспех. Забежал к Жене, не застал ее дома, оставил ей денег. Но она не зашла к нему.

Глава IV. «Никель»

1

Оформив документы в Заполярном пароходстве, Роман отправился в порт. У причалов выгружалось и грузилось несколько советских судов. В стороне рыбной базы поднимались густые пароходные дымы. Роман вспомнил кипучий Мурманск военных лет. Транспорта, корабли охранения, военные миссии, веселого капитана с «Оушен Войс». Где-то теперь О’Конор?

«Никель» стоял у лесного мола. Увидев теплоход, Роман горько усмехнулся. После большого, красивого «Гурзуфа» «Никель» казался пигмеем. Судя по линиям корпуса, надстройки и трубы, теплоход был новым, но на всем судне лежал отпечаток запущенности. За бортом болтались неубранные концы, висела швабра, раскачивались на ветру незакрепленные стрелы, у трапа отсутствовал вахтенный матрос… Краска кое-где облупилась, по корпусу сползали ржавые подтеки.

Роман поднялся на борт, открыл одну из дверей и сразу же очутился в крошечной кают-компании. Команда обедала. За столом сидели в грязных робах, ели грязными, не вымытыми после работы руками. Все это заметил Роман. Он поздоровался и спросил капитана. Человек в засаленном кителе, с круглым одутловатым лицом и маленькими набрякшими глазами, сидевший во главе стола, встал:

— Я капитан. Что вы хотите?

— Приехал сменить вас. Вот приказ.

Капитан «Никеля» почти выхватил из рук Романа листок.

— Наконец-то, — радостно закричал он, — наконец-то меня освобождают от каторги, от проклятой коробки… Сколько я рапортов подал! Ну, пойдемте ко мне в каюту, я вам все расскажу, передам документы, и чтобы моего часа лишнего здесь не было…

Сидящие за столом не проронили ни слова, только поднимаясь за капитаном «Никеля» по трапу, Роман услышал, как кто-то довольно громко и презрительно сказал:

— Новый гастролер прибыл. Штрафник какой-нибудь. На исправление. Ну, мы его тут исправим.

В капитанской каюте было грязно и не убрано. Койка с серыми простынями, сбитыми в кучу, на столе остатки закуски, граненые стаканы и зеленоватая пустая бутылка.

— Вот так и живем, — сказал капитан «Никеля», заметив брезгливый взгляд Романа. — Ничего, привыкнете. Меня зовут Вадим Васильевич, а сокращенно на судне — Вадвас. Понимаете, целый год мучился на этом дерьме… Ну да ладно, с такой радости надо сначала выпить.

Капитан «Никеля» схватил стаканы, бросился к умывальнику, открыл кран. Вода не шла.

— Вот всегда так. Сколько раз говорил механикам, чтобы воду с утра качали. Как об стенку горох…

— Да вы не беспокойтесь…

— Ничего, ничего, я сейчас, — Северов открыл дверь и крикнул кому-то вниз: — Петрович!

Через несколько минут в каюту без стука вошел мальчишка в засаленном поварском колпаке и таком же переднике.

— Ну, чего вам? — грубо спросил он, не глядя на своего капитана.

— Петрович, ты убери быстренько всю гадость со стола, помой стаканы да принеси какой-нибудь закуски. Ладно? Чего там у тебя есть?

— Что, опять трескать огненную воду будете? — спросил Петрович, убирая со стола.

Роман еле подавил смех, а Вадвас сделал страшные глаза.

— Ты, брат, не очень-то забывайся. С капитаном разговариваешь.

— Да знаю я…

Когда мальчишка ушел, Северов обиженно сказал:

— Вот изволите видеть. Наш шеф-повар. Ни черта, кроме макарон и каши, готовить не умеет, а как разговаривает? И все так. Почему? Потому что знают — худшего судна нет. Никто на нем плавать не хочет. Что бы ни сделали, все равно не уволят.

Петрович вернулся, поставил на стол два мутных стакана, толсто нарезанный хлеб, желтые соленые огурцы, картошку с мелко накрошенным луком и собрался уходить, но капитан задержал его.

— Налить маленькую, Петрович?

Повар хмуро буркнул:

— Знаете ведь… Не надо.

Северов достал из шкафа непочатую бутылку водки, сдернул жестяной колпачок, разлил по стаканам.

— За ваше счастливое плавание. Правда, я не очень-то верю, что оно будет приятным.

Роман отхлебнул из стакана, пожевал горький огурец. Пить ему не хотелось, но почему-то было жаль Северова. Обидится, чего доброго. Какой-то беспомощный человек.

Вадвас, чавкая, закусывал. Роман молчал.

— Теперь я вам все подробно, по порядку, — облизывая губы, сказал Вадвас. — «Никель» ходит: Мурманск — Териберка — Кандалакша — Печенга, ну и еще в несколько мелких становищ. Рейсы дерьмо, заработков никаких. План мы не выполняем. Команда — дерьмо. Большинство — мальчишки безвизники. По окончании ФЗО им сулили Рио-де-Жанейро. Собрали документы, обещали провизировать и забыли. Скоро, ждите, мол… Вот и ждут все, когда «семафор» откроется. А он приржавел. Хе-хе-хе! Мальчишки уж и надеяться перестали. Больше года прошло. Есть и штрафники, посланные сюда за разные провинности. Представляете, что с такой командой можно сделать? Работников нет. Вот так. Я вам все откровенно выложил. Не знаю, куда меня пошлют, но уверен — хуже не будет.

— Неприглядную картину вы мне нарисовали, Вадим Васильевич, — задумчиво проговорил Роман. — Ну, а начальство как на все это смотрит?

— Начальству что? Есть суда передовые, есть отстающие. «Никель» какой год в отстающих. Привыкли.

— Так, так. Помощники? Помполит?

— Помполит не полагается. Помощники хлам. Тоже работать не хотят… Вот «Никель» уже двое суток стоит здесь. Ему дали десять суток на профилактический ремонт, но я не уверен, уложатся ли механики. Не вижу никого из них на борту. Одни мотористы чего-то ковыряются там.

Вечером Роман подписал акт о принятии «Никеля». Северов лихорадочно собирал вещи. Комкая, запихивал в чемодан мешки и коробки. Видно, боялся, чтобы новый капитан не передумал и не убежал раньше его. Он уже сожалел, что так разоткровенничался.

Никто не вышел проводить капитана. Роман помог ему спустить чемоданы на причал. На прощание Северов помахал рукой. Роман остался на палубе один.

Вернувшись в каюту, Роман задумался. Неужели все так плохо на «Никеле», как говорил Северов? Теплоход дрянь, заработки дрянь, команда дрянь… В каюте стоял кисловатый запах долго не проветриваемого жилья. Роман распахнул все иллюминаторы. Свежий холодный ветер ворвался в помещение. Роман принялся убирать каюту. Он с ненавистью выбрасывал через иллюминатор в воду пустые бутылки. Ими были наполнены все нижние ящики шкафа и дивана. Коробочки, пузырьки из-под сердечных капель, бумажки трехлетней давности, которых тоже накопилось изрядно, полетели вслед за бутылками. Капитану хотелось, чтобы здесь не оставалось ничего от старого, очевидно под корень прогнившего быта. Его каюта должна хоть отдаленно напоминать каюту на «Гурзуфе». Роман открыл чемоданы. Он поставил на полку любимые книги, с которыми не расставался, повесил над койкой рамку с фотографией жены и дочки, достал чистые блокноты, карандаши… Потом спустился в кают-компанию. Сейчас там было пусто. По столу, покрытому коричневым линолеумом, полз жирный таракан. Из окошечка в камбуз доносился шум передвигаемых кастрюль, лязг ножей. Роман заглянул в камбуз. Петрович что-то готовил.

— Эй, парень, выйди-ка на минутку, — позвал капитан.

Петрович подозрительно взглянул на Романа.

— Некогда мне, макароны переварятся, — ворчливо сказал он, но все же через минуту появился в кают-компании.

— Тебя как зовут? — спросил Роман.

— Ну, Зимин Алексей Петрович.

— Ты что же, Зимин, как трубочист выглядишь? Ведь на камбузе работаешь. Может быть, пароходство колпаков и фартуков недостаточно дает, а?

— Дает. Редко у нас в стирку возят. Времени не хватает, — со злостью сказал поваренок. — Все больше, как придем в порт, водку жрут. Ух, и ненавижу ее.

— Это хорошо. Ну ладно, к твоему виду еще вернемся. Кто у вас тут каюты убирает и белье выдает?

— Есть один деятель. Ваняшка Буров. Вы погодите, я вот макароны выну, его позову.

Роман уселся в тесное деревянное креслице, принялся терпеливо ждать. Кают-компания, — она же и столовая команды, — выглядела, как и все на судне, неопрятной и запущенной. На иллюминаторах — грязные репсовые занавески, палуба — черная, замасленная, давно не мытая. Вся обстановка вызывала отвращение.

Скоро появился Ваняшка Буров, длинноногий чернявый матрос. Круглые карие глаза и отставленные от тела руки придавали ему сходство с пингвином.

— Что прикажете, товарищ капитан? — весело блестя глазами, спросил Буров. — За пол-литром смотаться, что ли? Это я мигом.

— За пол-литром? Что, праздник сегодня какой или радостное событие?

— Да я думал, что свое назначение праздновать будете, товарищ капитан, — хихикнул Ваняшка.

— Белье мне нужно. Каюту убрать. Палубу вымыть. Вот пока все, что надо.

— Сейчас сделаем, товарищ капитан.

Он вернулся с ведром, щеткой, мылом. Не говоря ни слова, уборщик поднялся в каюту капитана. Роман услышал, как Буров начал шаркать щеткой. Уборка началась. Роман вышел на палубу. У брашпиля копался бодрый старик в зимней шапке с отвислыми ушами, в старом ватнике и, несмотря на сравнительно теплую погоду, в валенках с галошами. «Боцман», — догадался Роман, подходя.

— Здравствуйте, боцман, — поздоровался капитан. — Что один работаете? А где остальные?

— Выходные, товарищ капитан. Да, впрочем, есть они или нет — все едино. Сачки. Вахту стоят, и ладно.

— Вы давно на «Никеле», боцман?

— Месяца четыре. Я раньше на хорошем судне плавал. Не повезло. Якорь с тремя смычками потеряли. Ну, комиссия признала, что недосмотр. Соединительное звено разомкнулось. Говорят, что не зашлинтовано было. В общем, сняли меня и старпома. Теперь уж на хорошее не пошлют. Возраст не тот.

— Оставьте. С таким опытом, как ваш, — пошлют. Здесь начинающему боцману работать надо. Вы, наверное, всю жизнь плаваете?

— Верно. Начал с зуйка. На иолах с дядькой в Норвегию плавал, — с видимым удовольствием и гордостью согласился боцман. — На Севере фамилия Хабаровых известная.

— Ну вот видите. Не навечно вас сюда. На пенсию не собираетесь? Нет? Пойдете еще на большой пароход.

— Товарищ капитан, готово! — услышал Роман голос Бурова. Он стоял на спардеке и махал ему рукой. В кают-компании Ваняшка сказал:

— Сейчас белье принесу, и будете жить, как в номере люкс в гостинице «Арктика».

— Между прочим, Буров, — спросил Роман, — ты кают-компанию когда-нибудь моешь?

— А чего ее мыть, товарищ капитан? Все равно, мой не мой. Мазут, соляр, солидол хоть в ведра собирай.

— Так по шею зарастешь, пожалуй.

— Вы им скажите, чтобы ботинки снимали, робу чистую надевали, тогда буду мыть, а так бесполезно.

— Ладно, скажу. Тащи белье.

После усилий Бурова и Романа каюта приняла приемлемый вид. В ней стало даже уютно. Роман приказал Ваняшке позвать к нему старшего механика.

Старший механик тоже оказался молодым человеком. Тощий, с худым испитым лицом серо-зеленого цвета — видно, накануне злоупотребил спиртным — он по внешнему виду никак не подходил к должности руководителя машинной команды. На нем был засаленный ватник (Роман подумал: «Что они все в грязных ватниках? Форма, что ли, у них такая? Или другой робы нет?») и стоптанные, тоже засаленные, тапочки. Войдя в каюту, стармех представился Евгением Назаровичем Рудневым и без приглашения сел.

— Вызывали?

— Да. Хотел выяснить, как идет дело с ремонтом.

— Делаем, — неохотно ответил механик.

— Успеете окончить в срок? Иначе опять план не выполним.

— А его и так и так не выполним.

— Почему же?

— У нас то стрелы не готовы, то трюма не убраны, то в шторм попали, то рабочих нет… Потом, все тут временные.

— И вы тоже?

— И я. Что же вы думаете, я на такой лоханке всю жизнь плавать буду? Нет. Подожду еще с месяц-другой, не дадут приличного парохода — уйду на берег. Хватит.

— А на «Никеле» кто плавать будет?

— А кто хочет. Меня не интересует.

Роман неодобрительно покачал головой.

— Пока вы на судне старший механик. Поэтому я требую, чтобы ремонт закончили в срок. У вас диплом какого разряда?

— Первого, — сказал механик, снисходительно посмотрев на капитана.

— Сила! — довольно улыбнулся Роман. — С таким дипломом — машина не может работать плохо.

— Требовать, конечно, нужно, но, думаю, напрасно горячитесь, товарищ капитан. Даже если «Никель» выполнит план, в пароходстве процентов недосчитают. Одно слово — «Никель», — уныло проговорил механик, вставая. — Вас сюда за какие провинности послали? За это? — Руднев выразительно щелкнул себя по горлу.

Роману стало весело.

— Совсем за другое. Я водку не вовремя не признаю. А вас за что? За нее?

— Нет. У меня только сегодня такая рожа. Вчера переборщил. Раньше я совсем не пил. А вот тут приучился. Все пьют. Скучно жить. Вот иногда и заложишь… Послали меня сюда временно. Обещали разобраться, да вот уже больше полугода разбираются.

— А… ну, мне понятно. Вы меня извините, Евгений Назарович, что, у вас нет приличного форменного костюма? Ходите как гопник, а не стармех.

— А зачем? Меня и так знают. В нашивках в машине работать не будешь.

— Я имею в виду подвахту, обед, ужин.

Стармех пожал плечами, скучающе взглянул на Романа.

— Ведь команда на нас смотрит, — продолжал Роман. — Как мы себя поведем, так и они. Если мы будем выходить к столу как полагается…

— Да бросьте вы, товарищ капитан, — вдруг вспылил стармех. — Мы проповедей слышали много. Все надо. И пример показывать, и работать на «отлично», и нарушений не иметь… и многое другое. Вы же понятия не имеете, что это за судно и как на нем работать. Знаете, в школе иногда бывают нелюбимые ученики, он из кожи лезет, а у него все не удается, никто не поможет. Потом он плюнет на все и на самом деле становится никудышным. А воспитатель доволен. Я, мол, говорил. Вот и наш «Никель» такой. В пароходстве его, по-моему, ненавидят. Гадкий утенок.

— Почему же?

— Бог знает почему. Повелось так, что всех штрафников да таких, как я, сюда направляют. Вот и стяжал теплоход себе славу. Ремонт в последнюю очередь, снабжение в последнюю очередь, районы плавания самые паршивые, а вы форменный костюм… Какая, подумаешь, разница.

— Ладно, Евгений Назарович. Пока прошу подготовить все к выходу. И не надо так мрачно смотреть на жизнь. Все делают люди, все зависит от людей… Спокойной ночи.

Долго ворочался Роман на жесткой, еще не обжитой капитанской койке.

Послать бы все к черту. Министерство, «Никель», команду… Поехать домой, пусть себе плавает без него. Ведь надо же было придумать подобное издевательство. Бывшего начальника пароходства назначить на такое судно! Был бы еще приличный пароход, а то какая-то козявка. Судно, рейсы, команда — все под стать. Сознательно сделано. Вот тебе, мол, получай! Сам просил пароход. Не захотел ехать в Певек… Поднял хвост, а тебе по хвосту… «Никелем» командовать может любой штурман. Даже штурман малого плавания — больших знаний не требуется. Ему следовало отказаться. Могли бы уволить… Ну и дьявол с ними. Пусть увольняют. Найдет он себе работу. К рыбникам пойдет.

Роман вскочил с койки, вытащил из-под дивана чемодан, откинул крышку и вынул лежавшую под рубашками бутылку «лечебного» коньяку. Он раскрутил ее, ловко стукнул краем донышка о палубу. Пробка вылетела. Он налил себе три четверти стакана и выпил. Закуски не было. Запил водой, со злостью швырнул стакан в угол. Он звонко треснул и разбился.

«Тут Северовым недолго стать, — подумал Роман. — Ну, я не стану».

Он убрал бутылку, лег на койку. Ему стало жарко, зашумело в голове. Настроение понемногу поднималось.

Вообще «Никель» теплоход неплохой! Новый, красивый. Есть такие необихоженные телята. Худые, грязные, в репейнике, со слипшимися кусками навоза на шерсти. Вымой, вычисти, накорми такого, смотришь, он весь заблестит, не узнаешь. То же и с судном. Руки приложить, будет красавчиком. Сложнее с командой. Почему из «Никеля» сделали какой-то исправдом? Хорошо бы исправдом. Посылали бы людей на какой-то срок, а то никто не знает, долго ли ему здесь плавать.

Спал Роман неспокойно, ворочался на койке, снились ему какие-то пароходы, Багликов, а потом вдруг возник расплывчатый Северов…

2

Капитан спустился в столовую ровно в половине восьмого. В это время на всех советских судах подают утренний чай и завтрак. От выпитого вчера коньяка болела голова. В кают-компании никого не было. На столе стоял закопченный алюминиевый чайник, в глубоких тарелках, похожая на замазку, с черными точками неочищенного проса, лежала пшенная каша. Нарезанный толстыми кусками сухой черный хлеб горой высился в соломенной корзинке. «Неаппетитно, прямо надо сказать», — подумал капитан, наливая себе чай. Чай был заварен вместе с кипятком и сахаром. Роман отодвинул стакан, тихо позвал:

— Зимин, пойди-ка сюда.

В камбузе загремели посудой. Поваренок высунулся из окошечка.

— Что, товарищ капитан?

— Иди, иди сюда.

Петрович, вытирая руки о фартук, предстал перед Романом.

— Слушай, Алексей Петрович, неужели тебе самому не противно разводить такую мерзость на столе? Начнем с каши. Разве нельзя ее получше сварить, каждому подать горячую, чтобы хлеб свежий был. Заварку отдельно и кипяток отдельно. Сахарницу на стол поставить. Масло чистое подать. Смотри, вся твоя грязная пятерня на нем отпечаталась, не надо Шерлоком Холмсом быть, чтобы узнать, кто его резал… За стол не хочется садиться.

Кок молчал, шмыгая носом. Потом поднял на капитана мальчишеские глаза и басом сказал:

— И так срубают. Не аристократы какие-нибудь.

— Товарищей не уважаешь и работу свою тоже…

— Да не моя работа это, товарищ капитан! Ну какой я кок? В жизни никогда не готовил. Окончил ФЗО на матроса первого класса. Диплом получил. Меня вызвали в отдел кадров и говорят: «Никель» в рейс уходит. Там кок сбежал, сходишь на один рейс». Я отказывался, говорил, что готовить не умею, потом, дурак, согласился. И застрял. Сколько раз ходил в кадры! Никто и разговаривать не хочет. Поваров нет, а на «Никель» палкой не загонишь. Я бы ушел, да жаль, хочется матросом поплавать. Самовольно уйдешь — выгонят навсегда. Презираю я камбуз, товарищ капитан.

— Вот оно что, — сочувственно проговорил Роман. — Дело поправимое. Только с этим безобразием кончать нужно, Петрович. Я тебе помогу, а ты попробуй — ненадолго — ударно-показательным коком стать. Чистоту наведи и вообще…

Петрович недоверчиво посмотрел на Романа.

— Чем вы мне поможете? Я ведь знаю, поваров нет. Заменить меня некем.

— Как это некем? А если бы ты, предположим, умер? Тогда что — «Никель» на прикол ставить?

Петрович засмеялся.

— Ну, если бы умер, тогда нашли бы.

В кают-компанию вошел пожилой моряк, кивнул капитану, уселся за стол. Он с ненавистью посмотрел на тарелки.

— Опять каша. Задавить хочешь, Петрович?

Кашу он есть не стал, налил себе чаю, принялся жевать хлеб. Роман посмотрел на часы. Они показывали пять минут девятого. По одному, все в тех же ватниках, зевая и потягиваясь, собиралась команда.

Нехотя здоровались с капитаном и молча принимались ковырять кашу. Пришли два помощника, которых Роман узнал только по фуражкам, брошенным на шахматный столик. Вчера Северов мельком представил ему второго штурмана. Старпома не было на судне. Сейчас он сел на диван по правую руку от капитана. Он выглядел усталым и невыспавшимся. Синяки лежали под глазами. На лбу — стиляжная челочка. От него пахло одеколоном. Глаза неспокойные. Руки с тонкими нервными пальцами все время в движении. Они то постукивают по столу, то катают хлебные шарики, то крутят ложку. Завтрак прошел быстро. Люди ели молча, иногда перебрасываясь ничего не значащими фразами.

— Ну как вчера на танцах?

— Законно. Двух чувих подхватили…

— Алешка опять козу выкинул…

— «Минск» с рейса пришел. Ребята здорово отоварились…

Казалось, их совсем не интересует новый капитан, но Роман заметил острое любопытство, сквозившее во взглядах, время от времени бросаемых на него.

Когда из-за стола поднялся первый человек, Роман сказал:

— Прошу всех остаться в столовой. Хочу вас спросить. Что же, так и будем жить в таком гадюшнике?

— Да вы знаете, товарищ капитан, «Никель» какое судно? Мы тут все… — жалобно заговорил краснолицый парень.

— Знаю. Все знаю. И кто тут плавает, и что за теплоход «Никель», и как зарабатываете…

— А вы что нам, новый пароход построите? — насмешливо спросил старпом, продолжая барабанить пальцами по столу. — Зарплату прибавите?

— Если захотите, сами себе прибавите.

— Слыхали…

— Вы что же думаете, деньги вам на тарелочке принесут? Вы посмотрите, на что судно похоже! Мерзость запустения. Старпом, когда белье меняли?

— Как положено.

— Семнадцать дней назад, — сказал боцман, — а положено через десять.

— Ну вот что, товарищи, прошу меня внимательно выслушать, — жестко проговорил Роман. — На эту тему я говорю в первый и последний раз. Надо приводить судно в порядок. Тот стиль работы и взаимоотношений, который у вас был принят, придется забыть.

— Расшаркиваться друг перед другом будем, — хихикнул кто-то.

— С сегодняшнего дня прошу в столовую являться в чистой подвахтенной робе и ботинках, к завтраку приходить ровно в половине восьмого, запрещаю распивать на судне спиртные напитки…

— Пришел, увидел, победил… — тихо сказал тот же голос. — А от самого водкой несет…

Роман покосился, поискал глазами говорившего, но не нашел. Все лица были одинаково хмурые.

— Кто не хочет работать и выполнять требования устава, может подать мне заявление об увольнении. Того, кто будет мешать нам работать, — уволю.

— Так всю команду разгоните, товарищ капитан, — иронически заметил старпом.

Роман ему не ответил.

— Все понятно?

В кают-компании все заговорили разом.

— Сначала надо, харч чтобы был! Белье чтобы вовремя! Сколько нам тут мучиться, пусть скажут. Пошлют когда-нибудь на хорошее судно или так на «Никеле» и сдохнем? Уволить легче всего…

В гуле голосов Роман уловил надежду на лучшее будущее, он почувствовал, что люди будут работать, если увидят справедливое отношение к себе, и он уже совсем другим тоном, задушевно сказал:

— Все будет, ребята. И загранплавание, и хорошие пароходы… Все будет. Я верю в то, что…

— И дудка, и свисток, — опять вмешался тот же голос.

Теперь Роман увидел говорившего. Иронизировал круглолицый, курносый парень с широко расставленными глазами и пухлыми, очень красными губами.

— …верю, что не может так все оставаться долго. Не может быть такого штрафного судна и людей, которые плавали бы на нем годами. Но, для того чтобы требовать изменений, надо иметь основания. Посмотрит кто-нибудь на наш «Никель», обязательно скажет — так им и надо. Сначала докажем, что мы не хуже других, а потом уж…

— «Докажем, сделаем» — слыхали уже не один раз, — сказал курносый. — Знаете, приехал в паршивый колхоз новый председатель. Хороший. И что бы вы думали? Через несколько месяцев колхоз стал передовым. Во! В жизни так не бывает. У нас, на «Никеле», кажется, «ситуэйшен» похожая, да?

Кто-то засмеялся.

«Не верят. Мне не верят, в себя не верят, — и опять мысль уйти с «Никеля», послать все к чертовой матери с новой силой зашевелилась в голове. — Для чего я буду с ними тут возиться? Разложились вконец. Что мне — больше всех надо?» — подумал Роман, но сказал другое:

— Как ваша фамилия? Баранов? Так вот, Баранов, судя по вашим репликам, вы мне не верите? Так? Между прочим, насчет председателя вы напрасно смеетесь. Хороший председатель может сделать многое. Если не все, то многое. Конечно, если его поддержат люди. Ну, а насчет «Никеля» совсем уж просто. Что, нельзя разве привести теплоход в порядок, зажить в чистоте и уюте, как живут на всех наших судах?

— Привести можно, а потом что? Будем сидеть на нем всю жизнь? Печенга — Мурманск? А мы плавать хотим по всему миру. Поймите вы это…

— Вы пессимист, Баранов. Ладно, давайте на спор. Я утверждаю, что не более чем через год, если экипаж «Никеля» покажет себя, все изменится.

Команда заинтересованно слушала.

— Через год, — разочарованно протянул Баранов. — Курочка в гнезде… Ну, давайте.

Матрос протянул руку. Спорщиков разнял Петрович.

— Запомните, Баранов, сегодняшнее число.

— Проиграете, товарищ капитан, — усмехнулся боцман, но в этом «проиграете» слышалась надежда.

— Посмотрим. Что же касается наших внутренних дел — наладим. Можно расходиться. Кстати, зовут меня — Роман Николаевич Сергеев.

Роман вспомнил Снеткова и подумал: «Вот бы мне его сейчас сюда на помощь. Андрей владел золотым ключом от сердец…» Роман поднялся к себе. Не напрасно ли он так твердо пообещал команде изменения в их судьбе? Далеко не все зависит от капитана. Прослывет болтуном, тогда уж ничего не исправишь. Никто не станет ему верить. Неужели Баранов и другие скептики окажутся правы? Не может этого быть! Им овладел азарт человека, мечтающего во что бы то ни стало выиграть. Он переделает «Никель». Через год судно должно быть неузнаваемым. При желании все возможно!

Пусть в министерстве не очень злорадствуют всякие Вересковы и иже с ним… «Послали Сергеева на «Никель», а он спился, переживал все… Ай, ай». Не будет так. Он докажет, что в любых условиях остается тем, кто он есть. Ничего, что он «битый», как это модно теперь говорить. «За битого двух небитых дают». Вот он и докажет… Склонить голову, опуститься, считать, что он навсегда обижен? Ни в коем случае.

Кто поддержит его в борьбе за новый «Никель»? Кто из «мальчишек»? Среди них были хорошие, с пытливыми юношескими глазами, удивленные и любопытные… Его обязательно должны поддержать. Кто-то станет с ним рядом. Пока неизвестно кто. Но он уверен, что не останется одиноким.

3

С утра капитан отправился в отдел кадров. Начальник принял его как старого знакомого.

— Я вас, Роман Николаевич, еще с сорок первого знаю. Тут в Мурманске служил, в КПП. Носил один «кубарь». Вы меня, конечно, не помните. Моя фамилия Кузанков, Владимир Филиппович. Вас-то сюда запихали, ой-ой. Да вы не расстраивайтесь. Перемелется, мука будет. Так чем я могу быть полезен?

— Повар нужен.

Кадровик с сомнением покачал головой.

— Трудное дело. Поваров нет и не предвидится. По два года отпусков не даем. Может быть, сами подыщете, а мы оформим?

— Скажите, Владимир Филиппович, почему у вас «Никель» какое-то особое судно? Вроде ссылки, что ли?

— Ну уж и вроде ссылки. Просто направляем на него людей, чтобы в резерве не болтались. При деле все-таки.

— За всякие провинности посылаете?

— И это бывает. Временно.

— Никто не знает, на какой срок. По-моему, уж лучше бы набрать на него команду, не давая никаких обещаний. А то все чего-то ждут, считают себя временными, а от этого и отношение к судну.

Кузанков нахмурился.

— Ничего, пусть пока поработают. Разберемся. Кто-то ведь должен на «Никеле» плавать.

Не добившись ничего в кадрах, огорченный Роман пошел в город. Он понимал, что начинать надо с повара.

В столовых и ресторанах, куда заходил капитан, качали головами и говорили, что ничем помочь не могут. Никто не хотел бросать работу на берегу и идти плавать в каботаж. Только в столовой № 16 толстый заведующий сказал:

— Есть тут у нас одна. Уволил вчера. К двум должна подойти за расчетом. Поговорите с ней, если хотите.

— За что уволили?

— Характер невозможный. С другими женщинами работать никак не может. Подралась с шеф-поварихой. Ни из-за чего, можно сказать.

— А готовит она как?

— Готовит нормально. Только предупреждаю: характер — ой-ой…

Роман остался ждать в каморке заведующего. В начале третьего дверь открылась и в комнату вошла девушка, очень молодая, сильно подкрашенная, модно одетая. Совсем не походила она на повариху.

— Заведующий к вам послал?

— Ко мне. Садитесь.

Девушка села, положив ногу на ногу. Она сидела свободно, без тени какого-либо смущения.

— Плавать ко мне не пойдете поваром? — спросил Роман.

— За границу?

— Нет, тут по побережью.

— Ну, тощища. Мурманск — Териберка. Не пойду. Интереса нет.

Роман забеспокоился. Кажется, эта девушка была единственным шансом найти повара.

— Почему «тощища»? Судно везде судно. Познакомитесь с моряками, с морскою жизнью.

— С ними я давно знакома. Жоржики… Не люблю их.

Роман улыбнулся.

— За что же такая немилость? По-моему, ребята они хорошие… Как вас зовут?

— Вероника Александровна Самарина.

— Звучная фамилия. Ну ладно… Шли бы вы все-таки к нам на «Никель». Знаете, как вы меня выручите? Навечно буду вам благодарен. Идите хоть на три месяца. Я у вас помощи прошу. Надо поднять дух в этих мальчишках. А какой может быть дух, если их каждый день как поросят кормят. Не понравится — сразу уйдете. Ну?

Вероника молчала, сидела важно, слушала. «Солидный капитан» с золотыми нашивками — и вдруг просит у нее помощи.

— Платить сколько будете?

— Сколько положено. Больше, чем вы зарабатывали здесь.

— Если приставать будут, уйду.

— Не будут.

— И потом, если не понравится, чтобы сразу… Не задерживали.

— Обещаю.

Вошел заведующий столовой.

— Ну как, договорились? Ты смотри там, Самарина, свои номера забудь… Не позорь нас… Тебя под суд по-настоящему отдать было надо.

— Отдавайте, подумаешь! Еще неизвестно, кто виноватым будет: я или ваша хваленая Фроська. Боюсь я вас очень…

— Ладно, ладно, прекрати. Видите, товарищ капитан, язык какой? — обратился заведующий к Роману. — По производственной линии у нее порядок, а вот уж…

— Так договорились, Вероника? — спросил Роман.

— Договорились.

Девушка протянула ему руку.

— Приходите завтра к восьми в проходную порта. Пропуск будет вам оставлен. Позже оформим вас окончательно. Не подведете?

— Приду. Всего, Петр Павлович. Привет Фроське. — Она кивнула заведующему и вышла.

4

На следующее утро у камбуза «Никеля» стояла Вероника в ярко-голубом пальто со щегольским чемоданчиком в руках. Ни дать ни взять артистка, приехавшая на гастроли.

— Краля! — восхищенно воскликнул Петрович, высунув голову из двери. — Настоящая краля.

Девушка подвинулась ближе и угрожающе сказала:

— Я вот тебе сейчас дам — «краля», пацан несчастный. Ты кем работаешь вообще? Кочегаром? Черви у тебя еще тут не завелись, «краля»? Руки, наверное, на прошлой неделе мыл? Давай-ка чисти кухню, кастрюли чтобы блестели, банки-склянки — все вымыть. Иначе принимать не буду.

— Ты чего, ты чего? — обиженно начал было Петрович, но потом вдруг сообразил, что пришел новый повар. — Вы повар? Камбуз принимать будете? Сейчас или после обеда? Вот хорошо-то! Я вам все выдраю, как чертов глаз будет блестеть. — Петрович не верил своему счастью.

Вероника вошла в камбуз, осторожно, чтобы не запачкать пальто, подошла к плите, подняла крышку, брезгливо потянула носом.

— Ты что варишь? Ну и бурда. На голову тебе команда не выливает такую стряпню?

Петрович смущенно улыбался.

— Кости у меня тут перележали. Забыл про них совсем. Вот немножко запах…

— Эх, ты, «немножко». Давай показывай каюту. Я переоденусь.

Прибежал Ваняшка Буров.

— Это кто? — спросил он Петровича. — Повариха?

— Ага. Во! — Петрович поднял большой палец.

Вероника появилась в камбузе в узких брючках и пестрой кофточке.

— Вы так запачкаетесь, девушка, я вам сейчас халатик белый принесу. И колпак, — желая сразу завоевать расположение поварихи, предложил Ваняшка.

— Обождем. Сначала приведем в порядок столовую и кухню. Тебя как зовут? Алексей? Иван? Алексей, ты займись с кастрюлями, а мы с Иваном — столовой. Иван, тащи ведра, мыло, щетки.

— Бесполезно. Ходят в грязном. Сейчас вымоем, после обеда опять мыть, — начал было Ваняшка свою песню, но Вероника не дала ему закончить.

— Давай, давай, неси. Много не разговаривай тут.

— Раскомандовалась, — буркнул Ваняшка, но все же побежал за ведрами.

Скоро камбуз и столовая представляли собою поле битвы. Лились потоки грязной воды и серой мыльной пены. Петрович неистово тер песком котлы, чайники и сковородки. Если кто-нибудь из команды заглядывал в столовую, Ваняшка кричал:

— Не лезь! Аврал!

Через два часа кают-компания блестела. В камбузе еще был ералаш. Петрович не успел сделать всего, что требовала повариха. Надо было накрывать на стол. Приход Вероники на «Никель» произвел большое впечатление. Матросы и мотористы то и дело совали головы в кают-компанию, прищелкивали языками, шушукались. Такая девушка — и на их затрушенном «Никеле». Невероятно!

Обедать все пришли в подвахтенной робе. Роман спустился вниз.

Он с удовольствием оглядел сидевших за столом, досмотрел на Веронику, благодарно кивнул ей.

— Вот, товарищи, наш повар, Вероника Александровна Самарина. Будет нас кормить.

Дверь хлопнула, и в кают-компанию вошел Баранов, по-прежкему в грязном ватнике, хотел пробраться на свое место, но капитан остановил его:

— Вероятно, вы плохо поняли меня, Баранов. Вчера я сказал, что прошу в столовую в грязном не ходить.

— Да чего там, товарищ капитан, — развязно начал Баранов, — полчаса всего на обед осталось. Со следующего раза буду приходить.

Он демонстративно сел. В кают-компании стало тихо. В глазах Романа появился холод, нижняя губа полезла на верхнюю.

— Выйдите, Баранов, — негромко сказал капитан. — Немедленно.

Матрос встал, оглядел присутствующих, ища поддержки, встретился глазами с капитаном, вышел.

— Что мы, для таких чумазых целый день работали? — фыркнула Вероника.

За столом из-за инцидента с Барановым все чувствовали себя провинившимися. После обеда к капитану пришел Петрович.

— А меня куда теперь, Роман Николаевич?

— Как куда? Камбуз сдал? В матросы. Я уже сказал старпому, чтобы зачислил. У нас два свободных места.

— Вот спасибо! Вырвался наконец. И кормить вас теперь будут лучше. А то самому есть было неохота.

Модест Иванович Коринец, старший помощник капитана теплохода «Никель», попал на судно в наказание за систематическое пьянство. До «Никеля» он плавал за границу на теплоходе «Ураллес», но дважды не вышел на вахту, устроил дебош в иностранном порту и был с позором отправлен в отдел кадров. Его долго держали в резерве на полставки, потом направили на «Никель», ничего не обещая в будущем. «Хотите — плавайте здесь, хотите — берите расчет», — сказали ему.

Если в море Коринец не представлял собой ценности, то на берегу он являлся вообще бесполезной личностью. Он это прекрасно понимал и потому предпочел остаться на «Никеле». Коринец совершенно не интересовался судном. Какой там был порядок, как кормили, как несут вахту, в каком состоянии корпус или надстройка, все ему, как он говорил в кругу друзей, было «до лампочки». Он тянул лямку. С капитаном Северовым, его безнадежностью и пессимизмом, Коринцу было удобно. Вместе с Вадвасом они частенько «трескали огненную воду», по выражению Петровича, и потом, напившись до зеленых чертей, пели хриплыми голосами. Петрович презрительно говорил:

— Уже нарезались.

Кое-как отстояв вахту, Коринец уходил на берег. Что в это время делалось на судне, ему было безразлично. Приход капитана Сергеева пришелся ему явно не по душе. Новый капитан, а значит, и новые порядки. Новые порядки — беспокойство, изменение привычной рутины жизни. Он почувствовал, что решительная хватка Сергеева заставит работать и его. Но работать не было ни сил ни желания. А вот повариха ему понравилась. Такая пампушечка тут рядом, на судне. Но язык — не дай бог!

С утра до вечера раздавался звонкий, насмешливый голос Вероники. Она постоянно кого-то шпыняла за мат и грубость, кого-то за неопрятный вид.

— Эй ты, Сюркуф, гроза морей, — кричала она, — ну чего лаешься? Не видишь, что женщина рядом? А еще в кино приглашал. Да кто с тобой пойдет, с таким?

— Простите, Вероника Александровна, не заметил вас. Не буду, — сконфуженно говорил провинившийся, стараясь как можно скорее уйти от насмешек девушки.

Готовила она отлично. Команда, объевшаяся кашей и макаронами Петровича, не находила слов, чтобы похвалить новую повариху.

— Вот это да! Здорово! Пальчики оближешь! Молодец! — только и слышалось со всех сторон.

Ей помогали все. Чистили овощи, разжигали камбуз, кипятили утром воду. По просьбе Вероники Буров сделал два фанерных плаката: «На камбуз вход воспрещен», «Вход только в чистой робе». Первый повесили на палубе у камбузных дверей, где всегда маячил кто-нибудь из команды, но теперь не смел переступить заветного порога, а второй — на двери в столовую.

Не обошлось и без скандальчика. Вероника приготовила на ужин вкусный морковный гарнир. Бурову гарнир не понравился. Он что-то сказал. Вероника выхватила из-под носа у растерявшегося Ваняшки тарелку и швырнула в открытый иллюминатор.

— Ты что? Рехнулась? — закричал испуганный парень. — Психичка. Давай второе.

— Второе пойдешь есть в «Арктику». Там лучше готовят. Ну чего смотришь? Подумаешь — не понравилось. Не голодал, видно, никогда. Или у себя в деревне одними «девалями» питался? Наверное, кроме картошки, ничего и не видел, лаптем щи хлебал, а тут пришел фыркать.

За столом засмеялись. Роман, подавив улыбку, — уж больно смешной вид был у матроса, — строго сказал:

— После обеда, Вероника, зайдите ко мне.

— Вы, товарищ капитан, не волнуйтесь. Тарелку и ложку я завтра куплю. Инвентарь не пострадает. А этот пусть в «Арктику» топает. Не дам ему второго.

Только после приказания капитана повариха выдала провинившемуся Бурову злополучную морковку.

— Вероника Александровна, второе вы сегодня приготовили очень вкусно, — осторожно проговорил Роман, когда девушка поднялась к нему в каюту, — но прошу вас больше таких представлений не устраивать. Денег у вас не хватит на посуду…

Вероника, надув губы, молчала.

— Несправедливо. Ведь сами говорите, что вкусная морковка была. Так зачем языком шлепать? — наконец сказала повариха.

— Все равно посудой бросаться не надо.

— Ладно, не буду.

Вскоре Вероника еще раз показала свой характер. С ее приходом на судно немедленно появились ухажеры. В кают-компании каждый вечер толкался кто-нибудь из них в своем лучшем выходном костюме и поджидал, когда повариха кончит работу на камбузе.

— Вероника Александровна, я взял билеты в Дом культуры. Замечательная пьеса, «По ту сторону». Про разведчиков. Пойдемте?

— Верочка, пойдем потанцевать в «Арктику»…

— Мировая картина идет в кино…

Вероника никому не отдавала предпочтения. Она охотно принимала приглашения, но всегда ходила окруженная веселой компанией. Никто не мог похвастаться, что провел с ней вечер вдвоем. Ухажеры приуныли. И не без основания. После истории с мотористом Лобуко всем стало ясно, что от Вероники надо держаться подальше. А произошло вот что.

Утром, когда команда собралась завтракать, Лобуко, высокий светлоглазый парень, считавшийся на судне покорителем дамских сердец, появился за столом с огромным синяком под глазом. Это сразу заметили.

— На кулак нарвался, Тимка?

— Хорошего «бланша» заработал. Кто это тебя так здорово?

Не успел Лобуко ответить, как в камбузное окошечко высунулась голова Вероники.

— Это я его, товарищи.

— Брось трепаться, Верка. А то и вправду подумают, что ты, — закричал внезапно покрасневший моторист.

— Трепаться? Посмотрите на эту рожу, ребята. Герой-любовник! Выпил для храбрости и ночью ко мне в каюту целоваться полез. Вот я его и поцеловала. Этим… — Вероника высунула в окошко маленький твердый кулак. — Что, не так разве было, Тимка?

Возмущенный Лобуко вскочил с места.

— Да не ври ты! Мне такая шкидла и даром не нужна. У меня другие помоложе и получше есть. Навалом.

— Получше! — передразнила Вероника. — Может быть, и лучше. А тут рядом. Никуда ходить не надо. Как удобно! Эх ты, недотепа! Я жениха сама себе выберу. Запомните, кого это касается.

Роман, присутствовавший при этой сцене, нахмурился. Как бы повариха не бросила фартук и не ушла с судна. Тогда прощай вкусные обеды и хорошее настроение экипажа.

— Лобуко, было это? — спросил он моториста.

— Врет она все, товарищ капитан. Не верьте ни одному слову.

— Все правда, Роман Николаевич. Я напрасно говорить не стану.

— Придется вас наказать, Лобуко. Вы ведь судовые порядки знаете? Что можно и что нельзя.

Моторист сидел красный, опустив голову.

— Не надо его наказывать, Роман Николаевич. Что ж делать. Не устоял перед моей красотой. Я его сама наказала. Больше не полезет. Верно, Тимка? Я нарочно хотела при всех… Не думала, что вы его наказывать будете, а то бы не говорила.

— Ладно, — проворчал Роман. — Выводы, наверное, будут сделаны всеми?

— Ну и ну! — восхищенно хлопнул себя руками по ляжкам Буров. — Вот это баба!

Но все же после обеда капитан решил поговорить с мотористом. Лобуко не стал больше отпираться.

— Было, товарищ капитан. Вот, чертова девка, бесстыжая. Запалила при всех! Я, конечно, перехватил малость. Не нужна она мне совсем. Больше не повторится.

— Хорошо, Лобуко. Только имейте в виду — в последний раз. Надеюсь, понимаете?

— Есть, товарищ капитан.

На ухажеров случай с Лобуко подействовал отрезвляюще. Наиболее ретивые перестали надоедать девушке. Побаивались. Черт его знает, что вздумается взбалмошной бабенке!

Присутствие женщины на «Никеле» чувствовалось во всем. Какой-то неуловимый дух соперничества появился в команде. Каждый, несмотря на возраст, хотел понравиться хорошенькой и бойкой поварихе. Стали следить за собой, меньше ругались, в некоторых каютах начали мыть палубу и застилать койки. А вдруг зайдет, тогда не оберешься насмешек. Посыпятся всякие обидные прозвища — «Мойдодыр», «Чушка», «Чернопуп». Приклеит — не отдерешь!

Все это было на руку капитану.

Каждое утро Роман надевал комбинезон и сам лазил по судну. Он побывал во всех закоулках. Везде был беспорядок. Неожиданно у Романа появились ревностные помощники. Петрович и Буров как завороженные смотрели на капитана, не отходили от него. Оживился и старший механик. Он уже дважды просил капитана нажать на мастерские, которые опаздывали с ремонтом топливного насоса. Из-за этого может задержаться выход в море. Но большинство людей работали вяло и неохотно. Роман видел, как по вечерам группки моряков сходят на берег и держат путь в «Арктику». Возвращались они на рассвете, горланя песни.

Капитан садился в кресло в своей маленькой каюте, закуривал и мучительно раздумывал о том, как расшевелить команду. Может быть, твердой рукой навести порядок? Одному выговор, другого уволить в назидание остальным, потребовать от кадров заменить кое-кого? Станет легче. Его будут побаиваться. Но результат может быть и обратный. Люди озлобятся, и тогда от них нечего ждать поддержки. А она необходима. Один он ничего не сделает. Нет, нужно что-то другое. Но что?

В свободное от работы время Вероника устраивалась в кают-компании, метила судовое белье, шила себе переднички или просто болтала. Ее всегда окружали молодые моряки.

Как-то Руднев попросил капитана:

— Роман Николаевич, вы бы нам устроили вечер воспоминаний о военных днях. Ребята очень интересуются.

— Что ж, с удовольствием. Скажите, когда соберетесь. Я всегда готов.

Собралась почти вся команда. Роман сел на свое место.

— Вот когда я пришел на «Гурзуф» и увидел людей, — начал он, — смотрю, в основном молодежь, мальчики. Ну, конечно, было несколько пожилых, опытных моряков. Так мне беспокойно стало. Боялся, что в тяжелую минуту сдадут. Только об этом и думал. И на мостике, и когда отдыхал, все время думал о том, как люди поведут себя при встрече с гитлеровцами. И вот первый налет…

События прошлого вставали перед ним в мельчайших подробностях. Роман увлекся и часа два рассказывал об участии «Гурзуфа» в конвое, о героизме команды, спасавшей израненное судно, о том, как все-таки дошли до родных берегов.

— Дошли-то дошли. А если бы взорвались? — усмехнулся Коринец.

— У всех была вера, что мы можем спасти судно. У всех, понимаете? А это великое дело.

— Важно, что машина осталась неповрежденной.

Если бы она подвела — не спасти судно, — проговорил Руднев.

— Почему не спасти? Взял бы на буксир тот американец, — вмешался в разговор Буров, — и дотащил до порта.

На него зашикали: — Как просто: «взял, дотащил». Кругом подводные лодки, самолеты рыщут, а он — на буксир. Специалист!

Завязался спор. Роман понял, что его рассказ понравился команде. Вспомнили и другие случаи военного времени. Разошлись поздно.

На следующий день Роману принесли письмо. Оно было от Игоря. Роман не поверил себе. От Игоря! Он схватил убористо написанные листки и не читая их заглянул в конец:

«…теперь мы с Женей и сыном отдыхаем на юге. Я как будто бы родился заново. Набираюсь сил, потом возвращаюсь в пароходство. На судно. Я уже был в главкадрах. Про тебя мне рассказала Женя. Спасибо за все…»

Роман облегченно вздохнул.

«Кончилось, значит. Ах, как здорово! Я знал, что так будет. Игорь не мог сделать ничего плохого. Выяснили, что к чему».

Он принялся читать дальше. Игорь писал:

«…все позади, Рома. За эти три месяца я многое понял. В сложное время мы живем. Ты был прав, когда говорил, что все не так просто, как кажется. Особенно сейчас, когда из-за границы катится обратно такой мощный человеческий вал. Поди разберись кто честный, кто подлец? Я знал, что ни в чем не виноват, а потому был убежден, что меня освободят. Верил в это. Так оно и вышло. Когда мне возвращали документы, начальник отдела, подполковник, на прощание пожимая мне руку, сказал:

— Не сердитесь, Игорь Петрович, на нас. Надо было разобраться. Хороший у вас друг, между прочим…

— Какой друг?

— Роман Николаевич Сергеев.

— Разве знакомы?

— Немножко…

Откуда ты его знаешь? Мне он этого не сказал, все улыбался. В общем, правда победила…»

Письмо было длинным, бессвязным и радостным. Роман бросил листки на стол.

«Эх, Гошка, Гошка, — подумал он. — «Капитан великого плавания». Вечно у тебя в жизни какие-то «траболсы». Выпью-ка я за твое здоровье хорошую рюмку. Сегодня — стоит».

5

Механики закончили ремонт в срок. «Никель» вышел в рейс. Судно направили в Кандалакшу за прессованным сеном.

— Опять в Кандалакшу, — ворчали в команде. — Хоть бы в Архангельск сходить.

Погода выдалась тихая. «Никель» весело бежал по гладкому серому морю. В ходовой рубке было так тесно, что Роман с непривычки все время задевал то за угол штурманского стола, то за нактоуз компаса, то цеплялся за ручку двери. После «Гурзуфа» все казалось игрушечным. Но, в общем, капитану было приятно вновь почувствовать под ногами дрожащую палубу, услышать постукивание дизеля, а перед глазами увидеть бескрайнее море, далекую линию горизонта. Как-то отошли на задний план все неприятности последних месяцев, и только мысль об Игоре не давала ему покоя. Что еще предпринять в его защиту? Кажется, он сделал все, что мог. Оставалось только ждать.

Без всякого сожаления капитан вспоминал время своего пребывания на посту начальника пароходства. Но возмущение тем, что не захотели исправить вред, наносимый делу неправильным планированием, желанием отрапортовать цифру побольше, намерением уволить хороших работников, не проходило. Здесь он считал себя правым и не понимал, почему же все-таки восторжествовала косность, рутинерство, показуха? Ведь на коллегии было много знающих, умных и честных людей, прекрасно отдающих себе отчет в том, что он поднял важный и нужный вопрос. Почему никто не поддержал его? Неужели так привыкли подчиняться одному вышестоящему? Увидели, что замминистра против предложения Романа, и все стали против, вопреки своим собственным мыслям.

Роман делал три шага от крыла до рубки и возвращался обратно. Даже по мостику негде походить на таком теплоходе!

Надо приводить судно в порядок. Оно сильно запущено. Роману очень хотелось вызвать к себе Валю, но показать «Никель» в таком виде он не мог. Пусть уж жена приедет, когда теплоход заблестит, как игрушка на витрине магазина. Да и организация службы требовала коренных изменений. Роман заметил, что Коринец во время движения судна в море уходит с мостика, оставляет рулевого одного. Роман сделал ему замечание.

— Ну чего особенного? — удивился Коринец. — Я ведь на минутку. Вадим Васильевич разрешал.

— Если бы вы кончили ветеринарный институт, тогда я объяснил бы вам, что такое положение недопустимо и почему, — язвительно сказал Роман, — но поскольку у вас диплом штурмана, я просто запрещаю впредь покидать мостик даже на секунду.

Старпом что-то проворчал себе под нос.

Второй помощник был молодой, нечесаный, кудлатый парень, в широких синих «дунгари»[7] и свитере невероятной расцветки, когда-то нарядном, а теперь очень грязном. Он походил на татарина из-за приплюснутого носа и немного раскосых глаз. Звали его Геннадий Александрович, а на судне непочтительно — Гешка. Он беспрестанно курил и не расставался с прилипшей к губе папиросой. Отец его, капитан дальнего плавания Сербиянов, жил в Москве. По его просьбе Гешку по получении диплома отправили в Мурманск набираться ума-разума. Отец считал, что суровая служба на Севере, где он сам долго плавал, выработает в сыне качества настоящего моряка. Но, кажется, он ошибся. Роман уже дважды замечал, что Гешка приходил на судно пьяненьким. Парень сбивался с курса.

Гешка любил вставлять в разговор фразу: «Мы, Сербияновы, известные моряки, нашей фамилией острова названы». Вахту Гешка стоял хорошо, с удовольствием. Он был внимателен, часто определялся и, по-видимому, любил морскую службу. Роману Гешка понравился. Капитан как-то сердцем почувствовал, что парнишка неплохой, а дикий вид, разговоры, поведение — все это наносное.

— Вот придем в Кандалакшу, я тебе, Геннадий Александрович, дам трояк, и в приказном порядке иди в парикмахерскую, — сказал Роман второму помощнику, как-то поднявшись на мостик на его вахте. — Нельзя таким дикобразом ходить. Ты же официальное лицо.

— Это что, тоже по уставу? Такая прическа запрещена? — насмешливо отозвался Гешка. — Я же не говорю вам, чтобы вы, например, челочку носили.

— Вот когда я под твое командование попаду, ты мне будешь указания давать. А пока не дорос. И вообще, если еще раз тебя выпившим увижу, напишу отцу. Честное слово, напишу. Пусть порадуется, какой у него оболтус вырос.

— Ну и пишите, подумаешь, — буркнул Гешка.

— В общем, постригись, постирайся. От тебя как от козла воняет…

— А вы не нюхайте, — опять заершился Гешка.

— Тебе скоро в старпомы выходить, а ты все в какого-то дурака играешь, хватит!

— Ну да, скоро. Кто это вам сказал?

— Сколько вторым уже плаваешь? Два года? Кстати, ты вот второй помощник, а знаешь, сколько тонн положить на палубу «Никеля», чтобы она не прогнулась?

Глаза у Гешки оживились.

— Нет. Искал в справочниках. Там все сложные расчеты, а мне надо, чтобы немедленно вопрос решить. Можно?

— Можно. Приходи после вахты в каюту. Расскажу.

* * *

В Кандалакшу заход шхерный, Кругом десятки островов, покрытых лесом. Среди них «Никель» казался еще меньше. Команда идет сюда уже не в первый раз. Никого не интересует природа.

Только Вероника задумчиво смотрит из двери камбуза и шепчет:

— Красота-то какая!

Огромный диск солнца спускается к горизонту. Море, острова, лес — все окрашивается в золотистый, мягкий цвет. На воде — ни рябинки. Остановись теплоход — и в воде тотчас же появится его отражение. Солнце быстро погружается в воду…

В порт «Никель» приходит ночью. Ночь в это время года здесь понятие относительное. Светло. Не успели полюбоваться морем и небом после захода солнца, как начинается рассвет. Крепят швартовы. Руднев останавливает машину. Заспанный Коринец идет на берег выяснять, когда начнется погрузка. Через полчаса старпом возвращается. Он хмур. Весь его вид говорит о том, что погрузки сегодня не будет.

— Рабочих нет, — докладывает он Роману. — Начнут, когда окончат вон ту коробку, — он показывает на пароход, который грузят лесом, — так что все разговоры — «нажмем, выполним, добьемся» — все так, в пользу бедных.

— То есть как нет рабочих? Ждать, пока погрузят тот пароход? Да на нем не меньше чем на двое суток работы, а у нас всего шестьсот тонн! Безобразие!

Капитан хватает с крючка фуражку и сам идет на берег. Коринец злорадно ухмыляется.

— Пойди, пойди. Это тебе не пароходством командовать. Нажал кнопки — прошу, пожалуйста.

Когда капитан возвращается на борт, на палубе, кроме вахтенного, никого нет. Все уже давно спят.

— Ну как, Роман Николаевич? — спрашивает вахтенный.

— В порядке.

Четыре часа утра. Солнце светит вовсю. Через три с половиной часа завтрак.

За завтраком, когда в кают-компании собралась вся команда, Роман сказал:

— Вот, друзья мои, как обстоят дела. Рабочих, действительно, нет. Порт предлагает грузить самим…

— Новое в технике! Что мы, грузчики? — недовольно протянул Баранов.

— Порт на нашей шее будет план перевыполнять? А мы, как дурачки, уродуйся? Нет уж, — поддержал матроса Коринец.

— Как хотите, товарищи. Не будем грузить — стоять нам здесь не менее двух-трех суток. Кроме того, порт обязуется платить нам, как он платит своим грузчикам…

— Платить? Тогда дело другое. Какие расценки у них за тонну? — деловито осведомился боцман.

— А деньги как распределять? Ведь кто будет грузить, кто в машине на вахте, кто на палубе, Вероника на камбузе, — спросил один из мотористов. — По-моему, надо на всех делить поровну.

— На всех, на всех! — раздались голоса.

— Да вы погодите. Сначала надо решить, кто на каком трюме будет работать. Сейчас мы со стармехом все организуем, — сказал Гешка. — Смотри сюда, Евгений Назарович, чтобы потом претензий не было.

Гешка и Руднев склонились над листом бумаги. К девяти часам к борту подвезли первые тюки прессованного сена. Весело загрохотали лебедки. Погрузка началась.

К вечеру «Никель» нагрузили. Взяли полные трюма, уложили несколько рядов на палубу. Гешка пошел рассчитываться с портом. Вернулся довольный, потряхивая портфелем.

— Похвалили. Сказали — молодцы. На пять процентов превысили норму погрузки. Пару копеек за это накинули. Как, сейчас деньги выдавать или в Мурманске?

— Лучше в Мурманске. Сейчас отходить будем. Команде по местам! — сказал Роман, поднимаясь на мостик. — Задерживаться тут нечего.

Перед самым приходом в Мурманск к капитану зашел Гешка.

— Роман Николаевич, вы извините, я в Кандалакше постричься не успел. Сами знаете, как работали. Ну да в Мурманске сбегаю. Я по другому делу пришел. Мы тут говорили с ребятами, все хотят теперь и в Мурманске сами выгружать… Как вы смотрите?

— Понравилось? Судно у нас удобное, маленькое, как раз по нашим силам… Согласен, но с одним условием. «Никель» должен быть приведен в порядок. Как, когда — меня не интересует. В идеальный порядок, и быстро.

Губы у второго помощника вытянулись в трубку.

— Значит, отрабатывать?

— Ну, а как же? Если мы только будем грузить и выгружать, кто же займется обслуживанием теплохода? Чисткой, уборкой, ремонтом?

— Да, вообще-то, это правда. Ладно, я поговорю с ребятами. Потом вам доложу.

Второй штурман ушел, но скоро вернулся опять.

— Все согласны, Роман Николаевич. Договоритесь, пожалуйста, с портом в Мурманске, что мы сами…

— Поговорю, только имейте в виду, Геннадий Александрович, если я увижу, что мое условие не выполняется, судовые работы не делаются — конец вашим заработкам.

— Не беспокойтесь.

В Мурманске «Никель» тоже выгружала команда. Главным организатором и «закоперщиком» всего дела стал Гешка. Он очень умело распределил силы. Кое-кого оставил на судовых работах, обещав им пай за выгрузку.

Впервые за полгода «Никель» выполнил план. Команда была довольна. В кармане лежали неожиданно заработанные деньги. После окончания работ устроили поход в «Арктику». Гуляли весело. Коринца привезли к борту на телеге. Из-за «банкета» задержался отход. Рейс снова был на Кандалакшу. Роман рвал и метал, клялся, что больше не допустит подобного. К обеду гуляки вышли смущенные, молчаливые. У Коринца под глазом темнел огромный синяк.

Роман ел, уткнувшись в тарелку. Наконец он сказал:

— Ну вот что, братцы. Видимо, в отделе кадров вас знают лучше, чем я. Разве можно выпустить вас в иностранном порту? Себе на позор! На себя в зеркало смотрели, Модест Иванович? Сейчас вы можете с успехом позировать для сатирической газеты «Боевой карандаш». Короче говоря, — в голосе Романа зазвучали официальные ноты, — команда «Никеля» больше участия в погрузочных работах принимать не будет. Деньги для вас — зло.

Никто не ответил капитану. Даже Коринец сидел потупя глаза. Расходились мрачные.

В Кандалакше «Никель» ждали. Как только подали на берег трап, диспетчер порта поднялся на палубу и разыскал Гешку.

— Что, секонд[8], опять сами будете выгружать? Мы на вас, откровенно говоря, бригады не запланировали. Знаете ведь — затирает с рабсилой.

Гешка мотнул головой:

— Не будем. Судовых работ много.

— Так ведь недолго. Не больше суток. Груз у вас спорый. Чугун. Обратно — сено.

Разочарованный диспетчер ушел. Гешка решил собрать комсомольцев. На «Никеле» комсомольская организация существовала формально. Был секретарь — Ваняшка Буров, было и бюро, которое собиралось всего один или два раза, было одно собрание — и то по приказанию с берега. А комсомольцами была почти вся команда «Никеля». Теперь Гешка видел единственную возможность исправить положение в том, чтобы вынести строгое решение и дать обещание капитану уже от организации. Должен поверить.

Он разыскал уборщика.

— Давай срочно, немедленно собирай комсомольцев. Надо упросить капитана, чтобы разрешил работать. Порт подводим — они уже груз подготовили. И сами себе нагадили сверх головы. Капитан в сильном «пузыре».

— Все проклятая выпивка, — говорил на собрании Петрович, — кончать с водкой нужно. Только по большим праздникам разрешать. На Первое мая и Седьмое ноября.

— Ему хорошо, он не пьет, а если погулять сходить, потанцевать с девахой, — возмущался моторист Костин. — Что, преступление?

— Вы из себя здесь дурочку не стройте. Проступки ваши ясны. Напились, задержали отход. Всё. Из-за этого команда «Никеля» опозорена. Один раз план выполнили и уже обмарались.

— Правильно. Или плюнуть надо на дело, или кончать с кавардаком. Начали понемногу выходить в люди, надо и дальше так…

— А что вы все запричитали? Чего особенного? Ну выпили, повеселились. Подумаешь! Вот что опоздали — плохо. Ничего, нагоним, — сказал Баранов. — Заплакали.

Но его никто не поддержал.

— Давайте решение собрания. С ним пойдем к кэпу, — предложил Тешка. — По-моему, такое… Коротко и ясно. Ни одного нарушения труддисциплины. Обязуемся. Пиши, Ваня, и голосуй.

Обязательство приняли большинством. К капитану вошли втроем: Сербиянов, Буров и Костин, как представитель «машины».

— Вот, Роман Николаевич, — проговорил Ваняшка Буров, подавая капитану протокол.

Роман внимательно прочел и посмотрел на делегацию.

— Очень хорошо, — сказал он. — Если не будет только на бумаге.

— Разрешите нам выгружать, Роман Николаевич. У комсомольцев нарушений больше не будет…

— А с деньгами что предполагаете делать? Опять в «Арктику»?

— Придумаем что-нибудь… В «Арктику» не пойдем.

— В универмаге продают исландские свитера. Красивые и теплые. Видели?

— Видели. Дорогие очень.

— Не дороже денег. Давайте купим свитера всей команде на заработанные за грузовые операции деньги. Если немного не хватит, я добавлю авансом из вашей зарплаты. Как вы смотрите? Ведь всем нужны.

— Давайте. Думаем, согласятся, ну, а кто не согласится, пусть другое покупает из вещей. Каждому что-нибудь надо.

— Итак, как будто бы все ясно. Стороны пришли к полному взаимопониманию, как пишется в дипломатических отчетах, — сказал Роман, когда делегация собралась уходить. — Делаю последний эксперимент и выступаю в роли доброго дядюшки. С шестнадцати начинайте работать.

6

«Никель» выбивался в люди. В пароходстве на доске показателей, в графе проценты выполнения, после названия теплохода стояла цифра 101. Экипаж «Никеля», как игроки одной футбольной команды, ходили в одинаковых пушистых исландских свитерах. Это была идея Гешки.

— Покупайте все синие с белым. Пусть знают, что мы с «Никеля».

К обязательству привести судно в порядок относились с жестокой требовательностью. Кончали работу на два часа позже. В море, сменившись с вахты, шкрабили ржавчину, красили надстройки. За «сачками» зорко следили. Был случай, когда Ваняшка Буров не захотел мыть стрелы после вахты.

— Отработаю в следующий раз, — сказал он и направился в каюту.

— Постой, — задержал его Баранов, — уговор был такой: каждый отрабатывает ежедневно.

— Да отработаю я. Чего пристал?

— Иди мой стрелы. Не пойдешь — не дадим грузить.

Ваняшка знал, что это не пустая угроза. Он нехотя, ругаясь, взял ведра и отправился работать.

Что-то новое появилось в облике людей. То ли они перестали себя считать на задворках жизни, почувствовали, что кому-то нужны, то ли сознание того, что они не хуже других, согнало с их лиц скептические нагловатые улыбки. Выражение «нам все до Фени, все равно хуже не будет» исчезло из обихода.

«Поверили в свои силы, а вместе с этим и в лучшее будущее», — думал Роман, видя, как дружно матросы шкрабят ржавчину после вахты, поднимая по всему судну невероятный скрежет.

В местной газетке «Моряк Заполярья» появилась коротенькая заметка о «Никеле». Гордый и очень важный, второй помощник принес ее капитану.

— Вот почитайте, Роман Николаевич.

В заметке было написано:

«Ранее отстававший по всем показателям теплоход «Никель» уверенно хочет занять место среди передовых судов. В последний месяц судно выполнило план на 103,2 %. Экипаж «Никеля» взял на себя ценную инициативу в трудный период помочь порту. Работники Кандалакшского участка просили передать через нашу газету благодарность команде теплохода».

— Прекрасно. Я бы подчеркнул заметку красным карандашом и повесил газету в кают-компании, — улыбнулся капитан.

— Мы так и сделаем.

Насчет спиртного держались крепко. Может быть, на берегу кое-кто и выпивал, но на судно являлись всегда трезвыми. Роман старался оставаться в тени. Как-то само собой получилось так, что все делалось без капитанского приказа. Он — только наблюдал. Иногда приходили советоваться.

Роман долго присматривался к Коринцу и наконец решил списать его с судна. Старпом был неисправим. В изменениях, происходящих на «Никеле», он видел только причину, мешающую ему спокойно жить. Он продолжал пьянствовать. Каплей, переполнившей чашу капитанского терпения, явился двухсуточный прогул Коринца в порту. Роман вызвал его к себе.

— Модест Иванович, вы мешаете нам работать, — сказал он, поймав мутный взгляд старпома. — Уходите с судна. Я пришел к такому выводу не сразу. Ждал, следил за вами… Уходите с судна, и чем скорее вы это сделаете, тем лучше…

— То есть как это «уходите»? — нагло, чувствуя, что капитана ему уже не переубедить, спросил Коринец. — Вы что, хозяин на судне? Капиталистический мир вспомнили? Рожа не понравилась — вон. Так у нас не бывает.

«Наглец. Ну, ничего», — подумал Роман и сказал:

— Бывает. За систематическое пьянство, прогулы, за разложение.

— Нет, товарищ капитан, не выйдет. Вы со мной ни разу не побеседовали, не пытались воспитывать. А так сразу — «уходите».

— Стыдитесь. Вы должны воспитывать, а не вас. С завтрашнего дня можете на работу не выходить. Явитесь в отдел кадров с моим приказом о вашем увольнении. Понятно?

— Ну ладно. Посмотрим еще, чья возьмет. В Невском пароходстве напортачили, теперь тут свои порядки заводите! Понятно, почему вас вышвырнули из начальников.

— Идите, Коринец. Свои изыскания по подбору руководящих работников делайте в другом месте, идите.

Старпом вышел, сильно хлопнув дверью.

На следующий день Роман зашел к Кузанкову, рассказал ему историю с Коринцом.

— Не подходит он команде «Никеля». Подыщите мне другого старпома, Владимир Филиппович.

Начальник отдела кадров побарабанил пальцами по столу.

— Нет старпомов в резерве, Роман Николаевич. Потом, вообще, неладно вы его уволили. Формальная сторона у вас не выполнена. Где предыдущие взыскания? То-то и оно.

— Я, конечно, допустил здесь ошибку. Но, понимаете, не хотелось мне его перед командой позорить. Все надеялся, что поймет человек, увидит, что другой дух на судне. Ведь Коринец старпом. Первое лицо после капитана. А тут надо было один выговор, второй, третий. Думал я, что он сам поймет, и вот ошибся.

— Может быть, все же оставить его на исправление?

— Нет, — убежденно проговорил Роман. — Ему не место на «Никеле». Где-нибудь в более определившемся коллективе, сработавшемся. Чтобы взяли его в железные лапы.

— А как же без старпома?

— Вот что, Владимир Филиппович. Переведем Сербиянова временно. Судно маленькое. Полагаю, что справится. Посмотрим вообще, несколько рейсов. Штурман он неплохой. Второго пришлете. Договорились?

— Ладно, попробуем. А с Коринцом морока еще будет. Знаю я его. Склочник.

Действительно, старпом ходил жаловаться во все инстанции. На «Никель» приезжала комиссия, опрашивала команду, но ничего хорошего про Коринца люди не сказали, да и в пароходстве он был известен. Кончилось дело тем, что Модест Иванович попал вторым штурманом на портовый буксир «Торос» с последним предупреждением.

Гешка Сербиянов, получив новое назначение, крайне удивился. Он спросил Романа, не произошло ли здесь какой-нибудь ошибки, и, узнав, что все правильно, сказал:

— Хорошо, что временно. А то, может быть, и не справлюсь.

Но с момента появления в кают-компании приказа о его назначении старпомом он сразу же переменился.

Теперь Гешка уже с утра ходил по судну в своем единственном парадном форменном костюме с двумя золотыми нашивками. Исчезла его папуасская прическа и засаленные «дунгари». В лице появилась холодная независимость. Видимо, его совсем не смущало высокое положение, в которое он попал.

Но в душе Гешка страшно боялся, что не справится. Доверие, оказанное ему капитаном, было совершенно неожиданным. Гешка ждал всего, только не такого назначения. Старпом! Первое лицо после капитана! И такой молодой. Теперь положение обязывало. Надо показать, на что он способен. Не дай бог, капитан пожалуется кому-нибудь: «Вот назначил мальчишку старпомом, а ему только третьим и плавать. Завалил хозяйство…» Нет, он не допустит такого позора. Они узнают Гешку.

Новому второму помощнику, совсем юнцу, только что окончившему мореходное училище, он сказал:

— Зовут меня Геннадий Александрович Сербиянов. Если что покажется непонятным, обращайтесь прямо ко мне. Кэпа не беспокойте.

Вскоре за обедом произошел разговор, который очень понравился Роману.

Баранов попросил старпома:

— Геша, ты, может, переставишь меня на другую вахту, с восьми до двенадцати?

Гешка покраснел.

— Вот что, товарищи, я обращаюсь ко всем. Был Гешка, а стал Геннадий Александрович. Не потому, что я там зазнался, загибаюсь или что-нибудь в этом роде. Совсем нет. Я остался прежним. Но положение у меня сейчас другое. На берегу, когда пойдем гулять, зовите как хотите, а на судне уж прошу…

Петрович и Буров прыснули от смеха. Старпом строго посмотрел на них. Матросы притихли. После обеда Буров подмигнул Петровичу:

— Ну ты, повар вульгарис, понял, какой у нас теперь старпом?

— А ты и по-латыни, оказывается, рубишь?

— Я на всех языках, кроме иностранных, — засмеялся Буров. — Пошли уродоваться.

Очень скоро капитан заметил, что новый старпом без шума и лишних разговоров поджимает гайки. Теперь уже никому не приходило в голову величать его Гешкой, и хотя его звали еще на «ты», но он уже прочно завоевал себе право называться Геннадием Александровичем. Старпом завел порядок ежедневного обхода жилых помещений, сделал новое, очень толковое расписание тревог, даже проверял ночных вахтенных. Роман видел, что Сербиянов работает с увлечением, что ему хочется показать себя, привести «Никель» в образцовый порядок.

Для того чтобы добиться краски и олифы, он дошел до заместителя начальника пароходства, начальника отдела снабжения он ловил на всех углах до тех пор, пока не получил согласия на выдачу нужных для судна материалов.

— Верно сделали, Роман Николаевич, что Сербиянова старпомом назначили. Молодой, работать хочет. Молодец! — сказал как-то капитану боцман. — И команду как подменили. Прямо не пойму, что с ними сделалось. Теперь без палки все чистят, подкрашивают, скоблят.

Боцман сказал правду. Команда «Никеля» решила вывести свой теплоход на первое место.

В последний приход «Никеля» в Мурманск на борт прибыла комиссия с инспекторским осмотром. Залезали всюду, выискивали грязь и непорядки. После долгого совещания в каюте капитана вынесли заключение: «хорошо». Старпом ворчал, делал вид, что недоволен, говорил, что оценку занизили, что на «Никеле» все на «отлично», но в душе очень гордился, так же как и вся команда.

— Ничего, на следующем осмотре получим «отлично», — уверенно заявил Геннадий Александрович.

Теперь капитан не боялся, что может произойти какая-нибудь задержка по вине команды. К приходу в порт все бывало готово. Стрелы, трюма, такелаж. Если задерживал порт, то старпом, второй помощник, кто-нибудь из комсомольцев бросались на участок и, упирая на свои «заслуги», требовали: «Давайте выгружайте. Когда вам было трудно, мы вам помогали! А теперь вы нам все портите, да?» И эти доводы имели успех.

Из Ленинграда приехала Валя. «Никель» стоял у причала, блестя свежей краской.

— Ну что же, очень симпатичный теплоходик, — заявила она, окинув судно придирчивым взглядом человека, понимающего в морском деле, и как-то странно взглянула на Романа. — Я почему-то думала, что он значительно хуже.

— Кое-что сделали… — улыбаясь, сказал Роман.

Войдя в свою крошечную каюту, он обнял жену.

Валя не ответила на его поцелуй. Она стояла посреди каюты, опустив руки, устремив взгляд в открытый иллюминатор. На переносице появились две глубокие морщинки. Роман знал — они появлялись, когда жена о чем-то сосредоточенно думала.

— Что с тобой? Ну, не надо хмуриться.

Она подняла на него глаза. В них стояли слезы.

— Куда они тебя запихали! После «Гурзуфа», после такого положения, какое ты занимал… После всего… Это не судно, это шлюпка, самая настоящая шлюпка. Только в насмешку могли сделать такое… Бедный ты мой, — Валя прижалась к нему.

— Тебя беспокоит престиж капитана? Меня — нисколько. «Никель» хорошее судно, на нем мне стало интересно работать…

— Ты не понимаешь. Не в этом дело. Само назначение. Мелкая месть. Вот мы, мол, Сергеева как. Несмотря ни на что…

7

Прошло полтора года, с тех пор как Роман пришел на «Никель». Давно экипаж теплохода не работал на грузовых операциях. У порта стало достаточно рабочих, но главное заключалось в том, что маленький, ходкий и удобный «Никель» все время выполнял план. Механики привели машину в порядок.

Руднев с гордостью заявлял:

— Работает как часы.

Старпом добился такой подготовки трюмов, стрел, лебедок, что в порту не могло быть ни минуты простоя по вине судна.

В один из очередных приходов «Никеля» в Мурманск Романа вызвали к начальнику пароходства. Он принял капитана приветливо. Усадил в кресло, предложил папиросы, интересовался жизнью на судне, командой.

— Очень у вас здорово получилось с «Никелем», Роман Николаевич. Откровенно говоря, я никогда не думал, что он выйдет на одно из первых мест. Отчасти, конечно, и мы допустили оплошность. Махнули на теплоход рукой. Но считаю, что во всем виноваты капитаны, которые до вас стояли во главе экипажа.

— Нет, Юрий Александрович, по-моему, дело не в капитанах. Из судна сделали какой-то штрафбат. Люди так к нему и относились, так и работали…

— Ну, может быть, может быть. Я вас вызвал по такому вопросу. Скоро откроем регулярную линию между Тромсе и Мурманском. Будем возить из Норвегии селедку. Для этой цели подходят «Никель» и «Апатит». Суда маленькие, удобные для сбора бочек в мелких портах.

— Понимаю. Но команда на «Никеле» невизированная. В том числе и я.

— Ну, о вас разговор особый и, пожалуй, наиболее сложный. Но полагаю, что мне удастся добиться положительных результатов. А вот с командой… Команду, видимо, придется менять.

Роман сделал протестующий жест.

— Надо оставить команду, Юрий Александрович. На «Никеле» работают хорошие ребята. Вы представляете, что будет, если их сейчас снимут с судна? У людей пропадет вера. А это самое страшное… Они почувствуют себя обманутыми.

— Я не настаиваю, Роман Николаевич. Если кадры не будут возражать, я согласен оставить команду на «Никеле». Зайдите к Кузанкову. Времени у него для комплектации еще достаточно.

* * *

— Будем вас визировать, Роман Николаевич, — сообщил Кузанков, как только капитан вошел к нему в кабинет. — Приказ начальника пароходства… Вот видите…

— Я знаю, — улыбнулся Роман. — Он мне только что об этом говорил. А вот что вы думаете относительно команды?

— Команду снимать…

— Почему снимать?

— Да ведь знаете, кого на «Никель» посылали? — замялся Кузанков.

— Кого?

— Почти все люди не оформлены в дальнее плавание.

— Почему?

— Да так уж вышло…

— Разрешите вас спросить, Владимир Филиппович, кто вывел теплоход «Никель» на одно из первых мест? Кто получил вымпел пароходства за отличное состояние судна? Кого наградил знаменем профсоюз? Команду «Никеля». А вы хотите ее снимать. Несправедливо.

— Вообще-то вы правы, Роман Николаевич. Несправедливо. Но я задам вам один вопрос. Вы ручаетесь за каждого из команды?

Роман пожал плечами.

— Ручаться не то слово. Я считаю, что каждый из команды может остаться на «Никеле», если его пошлют в Тромсе. Я достаточно наблюдал за людьми. Они совсем не те, которых вы посылали когда-то на теплоход. Вы не узнаете их.

Кузанков доброжелательно улыбнулся.

— Ну что же, Роман Николаевич, давайте попробуем. С завтрашнего дня начнем готовить документы. В нашем распоряжении три месяца.

— Если не пройдут, на норвежскую линию надо поставить другое судно. Нельзя снимать команду с «Никеля».

— Тут уж я бессилен. Решит начальник пароходства. Вы пока на теплоходе не говорите ни слова. Но я вас поддержу.

Через два месяца из пароходства на «Никель» принесли записку. «Капитана просят срочно зайти к тов. Кузанкову». Романа встретил начальник отдела кадров.

— Поздравляю, Роман Николаевич. Ваша команда почти полностью идет в Норвегию.

— Почему почти?

— Двоим не успели оформить документы.

— Кому?

— Потехину и Быстрову. Пока переведем их на пассажирский теплоход «Олёкму». Одно из наших лучших судов. И им обидно не будет. Пришлите ребят ко мне, я им разъясню положение.

— Жаль. Хорошие парни… Ну что же, и так многого добились. Спасибо за помощь, Владимир Филиппович.

— Да уж тут вас все поддержали: и начальник пароходства, и моринспектор.

На теплоход Роман возвращался довольный.

Теперь можно подвести итоги. Все, что он обещал, — выполнено. Он не оказался болтуном. За ужином капитан оглядел команду. Вот они сидят, его ребята.

— Что новенького в пароходстве? — задал свой обычный вопрос стармех.

— Новенькое есть. Как дела в машине?

— Машина в порядке.

— А на палубе, Геннадий Александрович?

— Порядок. Хоть в Бразилию можем идти.

— В Бразилию не пойдем, а вот в Норвегию за селедкой — может быть, — с деланным равнодушием сказал Роман, принимаясь за котлеты.

— Куда? — поперхнулся старпом.

— В Тромсе.

— Покупаете нас, Роман Николаевич. Не выйдет.

— Никак нет. Правду говорю.

— Знаем, знаем. А как виза?

— Визы получили все, кроме Быстрова и Потехина, которым не успели оформить документы.

— Роман Николаевич, — закричал Петрович, — дайте честное слово!

— Честное слово.

— Вот здорово!

— Нет, вы серьезно, Роман Николаевич? — все еще не веря словам капитана, переспросил стармех.

— Абсолютно.

— Ну, ребята, кончился тот «Никель». Помните, как мы упирались, когда посылали на теплоход? Кончился. Чтобы никто, не подкачал, — проговорил Баранов.

— Ты за себя беспокойся, сам не подкачай, — закричали со всех сторон. — Какой беспокойный нашелся!

— Кстати, Баранов, помните наш спор года полтора тому назад?

— Сдаюсь, Роман Николаевич, — Баранов поднял руки кверху. — Полностью выиграли. Готов отдать проигрыш.

— Мне достаточно вашего публичного признания, Баранов, — засмеялся Роман. — Надо верить в хорошее, тогда оно сбывается.

8

Тромсе — маленький норвежский город в северных шхерах. Бункерная база. Здесь пополняют угольные запасы суда, идущие на север. Аккуратный причал, один кран, остроконечные ровненькие горки угля разного сорта. Надписи на английском языке. Городишко расположен на скалах. Асфальтированные улицы идут вверх, спускаются вниз. Домики чистенькие, выкрашенные яркими, веселыми красками. Есть кафе, ресторан, кино. Девушки в брючках, свитерах и платочках. Здоровые, краснощекие. Кругом поросшие вереском камни. Рыбаки из окрестных местечек свозят сюда селедку. Она упакована в небольшие белые бочки, которые ровными штабелями громоздятся на крохотном деревянном пирсе. Тут же склад. Двери выходят прямо к причалу. Грузят бочки непосредственно склад — судно.

«Никель» стоит у склада. Петрович, в чистой робе, в своем исландском свитере, с блокнотом в руках, считает груз. Рядом с ним счетчица фирмы, молоденькая девушка. Она тоже считает бочки. Грохочут лебедки. Лебедчики — все из команды «Никеля». Как только груз поднимается в воздух, девушка кричит Петровичу: «Фифтин!» Он заглядывает к себе в книжку и важно отвечает: «Райт. Фифтин!» Так сказал ему старпом. Если счет сходится, надо говорить: «Райт». Норвежка очень нравится Петровичу, но по-английски он знает только слова команды, и потом он очень застенчив. Вот если бы на его месте был Буров, он, наверное, без языка объяснялся со счетчицей. Но все равно Петровичу приятно стоять рядом, заглядывать к ней в книжку, сверять счет. Иногда по причалу проходит Геннадий Александрович. Он важен. Сияют три золотые нашивки на его новой тужурке. Он подходит к Петровичу, делая вид, что совсем не смотрит на счетчицу, строго говорит:

— Ты, Зимин, не очень-то на нее глаза пяль.

Пропустишь бочку, тогда будет дело. Они нарочно хорошеньких ставят, чтобы внимание таких, как ты, отвлекать… — говорит он и сам поглядывает на девушку.

— Не пропущу, не бойтесь.

Все-таки старпом не выдерживает и спрашивает девушку:

— What is your name?[9]

Счетчица охотно отвечает:

— Маргарет Педерсен.

Старпом тычет себя в грудь.

— Дженадий.

Он не знает, как перевести свое имя на английский, но думает, что так тоже сойдет.

Девушка кивает головой, повторяет:

— Дженадий.

Вот и познакомились. Петровичу завидно. Ясно, у Гешки три нашивки. А все девчонки любят форму. Ничего, пройдет время, и он станет штурманом. Будущей осенью он попробует поступить в мореходное училище.

— Фифтин! — кричит норвежка.

Ах, черт, замечтался и пропустил! Подъем уже в воздухе. Не пересчитаешь. У Петровича на лбу выступает холодный пот.

— Стой! Стой! — кричит он лебедчикам. — Стойте! Подъем не сосчитал!

Лебедки останавливаются. Сетка раскачивается в воздухе.

— Травите на берег! — облегченно кричит Петрович.

Через минуту все налаживается. Петрович утирает лоб. «Надо быть внимательным, а то беда», — решает он и старается не смотреть на Маргарет.

Роман вышел на мостик. Облокотился на поручни. Воздух чистый, пьянящий. Мимо, стуча «болиндерами», проплывают рыбачьи лодки. Проходя у самого борта «Никеля», рыбаки поднимают руки в знак приветствия. У капитана отличное настроение. Он наблюдает, как работает команда. Завтра «Никель» уйдет. Долго ли набросать пятьсот тонн? По лицам людей Роман видит, как они довольны. Улыбки у всех. Заработали они в этот рейс сущие пустяки. По нескольку крон. Но дело не в заработке.

Капитан закуривает. Струйка голубого дыма тянется из трубки. На причал по трапу сбежала Вероника. В модном пальто, белых сапожках… Ну и ну! Прямо картинка из журнала. Вон норвежцы даже перестали катать бочки. Смотрят на нее, улыбаются, переговариваются между собой. А она не обращает на них внимания, бежит в город. У нее мало времени. Через два часа надо раздавать обед.

На мостик поднимается матрос Баранов. Его недавно выбрали предсудкома.

— Роман Николаевич, разрешите вечером пустить экскурсантов. Просят рабочие показать судно.

— Я не знаю, что тут показывать? Такого «клопа»? Ну был бы большой, а таких судов у них самих предостаточно.

— Почему «клопа»? — обижается Баранов. — Зато какой «клоп»! Им же интересно. Относятся они к нам хорошо.

— Ну, если вы считаете, что интересно, пожалуйста, пустите после работы.

Капитану приятно, что у Баранова такое отношение к своему судну. Да и то правда: приход судна в Тромсе — целое событие для города.

Вечером «Никель» переполнен гостями. Пришли девушки, юноши с челками и шотландскими бородами, пожилые люди. Бесцеремонно ходят по всему теплоходу. Открывают двери, заглядывают в каюты. «Никелевцы», радушные хозяева, показывают норвежцам все, стараются объяснить. В кают-компании народу набилось битком. Молодой норвежец в морской фуражке что-то по-английски рассказывает Веронике. Она кивает головой. Делает вид, что понимает. Петрович преодолел смущение и не отходит от Маргарет Педерсен. Она тоже пришла после работы посмотреть на «Никель». У Романа в каюте сидят пожилые муж и жена. Он угощает их чаем, печеньем и конфетами. Они рассказывают о тяжелом военном времени. Тогда в Тромсе хозяйничали немцы…

Течет дружеская беседа… За иллюминаторами чуть-чуть темнеет. Здесь, как и в Мурманске, солнце не заходит. Оно только ушло ненадолго за скалы. А времени уже много. Завтра надо на работу. Понемногу гости расходятся. Теплоход пустеет. Наступает тишина. Только слышно, как у трапа ходит вахтенный.

«Первый рейс, — думал Роман, укладываясь на свою узенькую койку, — за ним последуют другие, Со временем разбредется экипаж по разным судам… Но школа «Никеля» не должна пройти для них даром…»

Глава V. «Киренск»

1

В конце 1954 года Сергеева вызвал к себе начальник кадров.

— Ну, Роман Николаевич, — весело сказал Кузанков, — срочно в Москву. Сегодня же пошлю вам замену. На самолет — и всего вам хорошего. Думаю, больше сюда не вернетесь.

В общем, в Заполярном пароходстве Роману работалось неплохо. После «Никеля» он плавал за границу на разных судах. Начальник пароходства приложил много усилий, чтобы в Москве утвердили новое назначение. Роман знал, как это было трудно. Он дружески распрощался с работниками управления.

В министерстве многое изменилось. Его принял новый министр.

— Что ж, Роман Николаевич, будем исправлять ошибки. Можем предложить вам пароходство или другое место. Надеюсь, за это время вы не потеряли боевого духа?

От пароходства Роман отказался, попросил судно в Ленинграде. Министр не стал его уговаривать.

— Хорошо. Я дам распоряжение в Невское пароходство. Поезжайте.

Когда Роман уже стоял на пороге, министр окликнул его:

— Минутку, Роман Николаевич, — сказал он, заглядывая в какой-то листок. — Мы назначим вас на «Киренск». На одном из заводов заканчивается постройка нового теплохода Невского пароходства. Самое крупное судно бассейна. Не возражаете? Уверен — останетесь довольны. Поезжайте в Ленинград, подберите себе команду и сами быстро на завод. Там уже нужен капитан.

2

В Ленинграде Роман пробыл два дня. Роясь в личных карточках резерва и отпускников, он наткнулся на фамилию Шамота. Шамот Соломон Иосифович! «Царь Соломон». Не раздумывая ни секунды, Роман записал его старшим механиком в судовую роль «Киренска». Потом отыскал еще нескольких человек, плававших с ним в разное время. Команда на «Киренск» должна прибыть через месяц после приезда туда капитана. Ему же надо отправляться немедленно.

В порт, где достраивался «Киренск», Роман приехал вечером. Он поселился в гостинице «Первомайская». Окно комнаты выходило на реку. Из него Роман видел противоположный берег, на котором, он знал, располагался завод. Но густые деревья, посаженные на бульваре, скрывали стапеля и причалы. Южная мягкая осень была в разгаре. Здесь все сияло и искрилось от лучей вечернего, но еще горячего солнца. Теплый ветер залетал в открытое окно, стучал кольцами занавесок. После сурового климата Мурманска Роман чувствовал себя в другом мире. Он отвык от юга. Капитан снял суконный китель, остался в одной рубашке. Было приятно не чувствовать на себе тяжести одежды.

Роман походил по комнате, полистал газету. Дела надо начинать завтра с утра. Сейчас поздно. Заводоуправление, наверное, закрыто, администрация разошлась. Что ж? Поужинать и лечь спать, чтобы утром быть свежим и работоспособным. Капитан вышел в коридор. Ресторан — на первом этаже. Но неожиданно для себя он переменил решение. Желание посмотреть на свое новое судно оказалось сильнее, чем разумные мысли об отдыхе.

Нетерпение владело им всю дорогу, пока он ехал в поезде. Он еще не представлял себе, каков «Киренск». Роман знал о нем очень немного. Знал, что теплоход поднимает около семнадцати тысяч тонн и строится по новейшим, современным чертежам. Для капитана таких сведений мало. Надо увидеть все самому, облазить каждый отсек, оценить архитектурные линии, проверить приборы, опробовать теплоход на ходу. Все это он сделает, а пока капитан взволнованно ожидал встречи с «Киренском». Каким оно будет, его новое судно? Поймут ли они друг друга, станут ли друзьями? Роман всегда испытывал такие чувства, когда приходил на новый корабль. Валя смеялась:

— Уж очень ты очеловечиваешь свои пароходы, Рома. Характер, повадки, внешность. Может быть, и настроение у них меняется?

Роман серьезно отвечал:

— Меняется. Оно зависит от того, как люди ухаживают за ними.

Она считает такой взгляд смешным, но он ничего не может поделать с собой. Моряк поймет его. Судно — как доброе или злое существо…

В его жизни было несколько случаев, когда положение казалось безвыходным, капитанское уменье исчерпанным, все меры принятыми… Но авария была почти неизбежна. Взять хотя бы случай на Темзе несколько лет назад. «Беломорск», на котором он плавал, несло на баржи, ошвартованные у берега. Капитан не мог дать ход из-за стоявших под кормой судов. Руль положили право на борт, но пароход неумолимо катился влево. Его подбивало течением. Сейчас он навалится на баржи… Треск, обломки, крики, валютные расходы.

Роман Николаевич ничего не мог предпринять. Он стоял, обхватив побелевшими руками планширь», и шептал, обращаясь к своему судну, как к живому:

— Иди же право. Десять метров право, и мы пройдем чисто. Право!

Чудо произошло. Внезапно движение влево прекратилось, на несколько секунд нос остановился, и судно медленно покатилось вправо. Мимо барж прошли в нескольких метрах. Роман вытер вспотевший лоб, одобрительно похлопал рукой телеграф.

— Молодец! Спасибо, выручил. Молодец!

Стоявшие на мостике не удивились, что капитан разговаривает с судном. «Чуду» легко находилось объяснение: подул ветер, ударил в высокую кормовую надстройку и отвалил нос вправо. Вот и все. Но такое объяснение хорошо для людей, лишенных фантазии, а капитан на «Беломорске» был романтиком.

— Что бы там ни говорили, у каждого судна есть душа, — шутил Роман.

Капитан переехал на другой берег в допотопном, просторном и устойчивом баркасе. Перевозчик, дед с сивыми хохлацкими усами, лениво перебирал веслами, направляя лодку против течения. Оно незаметно сносило ее к деревянному причальному плотику.

В бюро пропусков Роману не хотели оформлять пропуск, ссылаясь на позднее время, но, узнав, что он капитан «Киренска», выдали. В проходной Роман предъявил пропуск и спросил, где стоит теплоход. Охранник удивленно посмотрел на него.

— «Киренск» — то? Вон он, за литейным цехом, — с гордостью сказал он, показывая на красную крышу, за которой виднелся белый мостик судна и две треноги-мачты.

Роман прибавил шаг. То, что он увидел, превзошло все его ожидания.

«Киренск» стоял ошвартованный бортом к деревянному пирсу. Огромный, светло-серый корпус возвышался над ним многоэтажным зданием. Белые, обтекаемые, наклоненные назад надстройки и труба, скошенный форштевень придавали судну удивительную легкость и стремительность. Казалось, что «Киренск» рвется со швартовов вперед. Роман представил, как будет выглядеть теплоход в море, в полном грузу, когда высота борта значительно уменьшится. Он станет еще красивее. Капитан прошел по пирсу от носа до кормы. Под закругленным кормовым свесом виднелось мощное перо руля и прилив на ахтерштевне, рассчитанный на плавание во льдах. И корпус имеет ледовое подкрепление. Никакой шторм не страшен такому судну.

— Красавец, — вслух произнес Роман.

Именно о таком корабле мечтал капитан. Иногда они встречались ему в море, надменно проходили мимо и быстро исчезали за горизонтом.

Роман Николаевич взошел на палубу по дощатому, грубо сколоченному рабочему трапу. Повсюду, похожие на лианы, свисали и ползли воздушные резиновые шланги и кабели. Откуда-то из глубины доносились приглушенные очереди пневматического молотка.

Прежде всего Роман поднялся на закрытый ходовой мостик. Тут ему придется провести много беспокойных часов. Он сразу оценил простор мостика, большие широкие окна с вращающимися стеклоочистителями, отличную видимость вперед и с бортов. Электронавигационные приборы расположены удобно. Два локатора, эхолоты, электролаги, гирокомпас. Сложная система звуковой и световой сигнализации, начинающая автоматически действовать при возникновении пожара или поступлении воды. Дистанционное управление. Все блестело медяшкой, никелем, нержавеющими сплавами.

Роман подошел к еще мертвому телеграфу, взялся за удобные эбонитовые ручки. Они привычно прильнули к ладоням. Как будто капитан и теплоход обменялись первым рукопожатием. На мостике было чисто и прибрано. Монтаж приборов уже закончен. Осмотрев мостик, штурманскую и рулевую рубки, Роман прошел в капитанскую каюту. Ого! Целая квартира. Три комнаты и ванна. Помещения команды привели его в восторг. Для экипажа одноместные каюты, столовая, как модный ресторан, обставлена финской мебелью. Стулья и столы покрыты цветным пластиком. Отведено специальное место для киноустановки. Все просто, красиво. А какие кладовки для продуктов и материалов, какие рефрижераторы! Туда можно уложить целый магазин.

Чем дольше ходил Роман по судну, тем больше оно ему нравилось. Главное он узнает, когда оживет «Киренск», заработает машина, полетит из трубы синеватый газ, задрожит под ногами мостик и капитан даст первый ход. Тогда он познакомится с «характером» своего судна. Но это произойдет значительно позже. Пока на теплоходе еще кругом хаос. Повсюду валяются обрывки проводов, куски дерева, стоят банки с краской, ведра со шпаклевкой, тянутся провода электросварки.

Роман ушел с завода, когда совсем стемнело.

3

Начались напряженные дни. Как всегда, перед сдачей судна обнаружилось много всяких неполадок, недоделок, неудачного монтажа, Все надо было исправить и ничего не пропустить, чтобы потом, в море, не проклинать строителей. Роман, одетый в спецовку, больше походил на заводского рабочего, чем на капитана этого гигантского корабля, залезал во все дыры и щели. Ничто не укрывалось от его опытных глаз. Он безжалостно воевал с прорабами за каждый небрежно ввернутый шуруп, плохо покрашенную переборку, неплотно пригнанный иллюминатор. Он вносил изменения в чертежи, сам рисовал эскизы, появлялся в цехах, наблюдая за изготовлением деталей. По его вызову приехал старший механик. Он был совершенно необходим: в машине заканчивали работы.

С Шамотом Роман не виделся со времен «Гурзуфа». «Царь Соломон» поседел, постарел, но выглядел бодрым и свежим, хотя ему давно перевалило за шестьдесят.

— Ну, снова вместе, Роман Николаевич, — приветствовал механик капитана, пожимая ему руку. — Я очень рад. А судно-то какое! Восторг! Делать на нем будет нечего. Курорт…

Роман кивнул. Действительно, на «Киренске» легко плавать, не то что тогда на «Гурзуфе».

— Кофе еще пьете, Соломон Иосифович? Кофейник взяли? — спросил, улыбаясь, Роман.

Шамот засмеялся.

— А то как же? Какое плавание без кофе. Угощу вас «сантосом».

Пришел день ходовых испытаний. С раннего утра на заводе чувствовалось необычное оживление. Волнуются строители, волнуется сдаточная команда. От теплохода отсоединяются шланги и провода. Заводской капитан давно на мостике, проверяет телеграфы и сигнализацию. Матрос перекладывает руль с борта на борт.

Крутятся антенны локаторов. По всему судну раздаются звонки, хрюкают ревуны аварийной системы, репродукторы надрываются: «Проба, проба. Раз, два, пять, три, десять, один! Проба!» Работает машина. Дрожит корпус судна. Официантки из заводской столовой носят корзинки с закусками, термосы с обедами, бутылки с лимонадом. «Киренск» выходит на «ходовые». Надо кормить в течение нескольких суток много людей. Рабочих на судне целая армия. На каждый механизм по нескольку человек. Неполадки должны быть устранены на месте.

Появляется главный строитель. Он высокий, седой, невозмутимый. Но по тому, как он отрывисто разговаривает с прорабами, как блестят у него глаза, видно, что и он волнуется.

— Ну, Роман Николаевич, пошли? — говорит главный строитель, увидев капитана. — Как говорится: три фута под килем.

Они поднимаются на мостик. Дует свежий ветер и рябит реку. В море, наверное, качнет. Небо покрыто облаками. Накрапывает теплый дождь. От завода до выхода в море восемнадцать миль.

Роман еще не подписал приемочных актов, он не «хозяин» судна, но тоже волнуется. Почему-то отход задерживается. К главному строителю подбегает «машинный» прораб и что-то тихо говорит ему. Лицо у главного делается сердитым. Он недовольно машет рукой. На мостик приходит Шамот. Механик в коричневом английском комбинезоне, вытирает руки белой, как пена, обстрижкой.

— У масляного насоса прокладку пробило, — докладывает он Роману. — Сейчас заменят. Минут двадцать еще.

Неожиданно раздается низкий, бархатный, мощный звук. Это голос «Киреиска». Рабочие пробуют тифон. Роман доволен. У такого судна должен быть музыкальный «голос». Было бы смешно, если бы на нем стоял писклявый тифончик, какой когда-то был у «Айвара». А тут «за один гудок работать можно», как шутят обычно моряки.

Судовая команда «Киренска» дублирует заводскую. Все на своих местах. Они еще ничего не делают и не имеют права вмешиваться в работу сдатчиков, они только смотрят, но пройдет несколько дней, и им самим придется управлять всей этой сложной техникой. Помощи ждать неоткуда. Вот почему моряки так внимательно наблюдают за механизмами, которые они будут обслуживать.

К Роману подходит его старпом, молодой, одетый в хорошо сшитую форму Виктор Семенович Ракитин. Капитан еще плохо знает Ракитина. Его рекомендовали в отделе кадров как серьезного, знающего штурмана. Очень уж молод… Но Роману нравится парень. У него хорошая морская хватка и веселый нрав. За короткий срок он поладил с людьми. А это важно!

Старпом не может скрыть восхищения.

— Роман Николаевич, какой теплоход! Никак не думал, что мне придется на нем плавать.

Роман Николаевич согласен с ним, но говорит:

— Подождем хвалить. Как еще покажет себя в море.

Раздается команда: «Убрать трапы! На концах стоять!» Наконец-то! Заводской капитан подходит к телеграфу. Не оборачиваясь к рулевому, говорит:

— Лево немного! Отдать все концы!

Проходит минута напряженного молчания. С бака и кормы репродукторы сообщают: «Чисто!» Ручка телеграфа останавливается на делении «малый вперед». Первый ход! Судно вздрагивает, из трубы вылетают голубые кольца газа, «Киренск» медленно отваливает от причала.

Уже третий день проходят испытания. В море штормит. Высокие волны поднимаются вокруг теплохода. Ветер срывает гребешки, но «Киренск» идет, как по тихой воде. Отработала машина на разных режимах, «проутюжена» мерная миля, экономическая скорость семнадцать узлов — на одну десятую больше, чем предполагалось; отгрохотали отданные якоря, проверены все системы и приборы. Показатели везде высокие. Все работает отлично. Улыбается главный строитель.

— Как, Роман Николаевич?

Кое-где появляются веселые лица рабочих, уже сдавших свои «узлы». Хватили по стопке «сдаточного» спирта. Сдача судна… Настоящий праздник. Более года стоял он на стапелях, более года сотни людей жили, волновались, работали для него, и вот теперь их детище уходит с завода навсегда. Оперившийся орел покидает свое гнездо. Радостно и немного грустно. Правда, грустить долго нельзя. На стапелях уже заложен другой корпус, еще более мощный, еще более современный и красивый. Счастливого плавания, «Киренск»! Твое здоровье!

— Ну как, Роман Николаевич?

— Отлично, Олег Федорович.

— Еще суточки походим — и к дому? Серьезных замечаний, кажется, нет. Постоит на заводе денька три-четыре, выполним все ваши пожелания, и владейте. Сигар мне привезете с Кубы. Как премию за хорошую работу. Не забудете?

Далеко впереди виднеется белая точка.

— «Пассажир» топает с туристами, — говорит Роман Николаевич, опуская бинокль.

Судно быстро приближается. Вот оно уже на траверзе и можно прочесть название. «Дюнкерк». Идет под французским флагом. Видно, как пассажиры перешли на один борт, разглядывают «Киренск», машут платками, шляпами… Вахтенный офицер долго смотрит на теплоход в бинокль. На мостике «Дюнкерка» несколько человек. Показывают руками, о чем-то говорят. Суда расходятся на близком расстоянии.

— Хороший ходок, — говорит Роман.

Главный строитель хитро подмигивает:

— Может, погоняемся? Нам все равно куда идти. Туда или обратно. Принимайте командование.

— Сомневаюсь, что мы его догоним. «Пассажир» все же. Увидит, что мы замышляем, прибавит несколько оборотов и покажет кончик. Стоит ли конфузиться?

— Посмотрим. Он в годах, а мы новорожденные. Поворачивайте, давайте полный, самый полный ход. А я спущусь в машину. Попытка не пытка.

Заводской капитан уходит покурить в рубку. Роман Николаевич командует рулевому:

— Лево на борт!

«Киренск» описывает плавную кривую и ложится на параллельный курс с «французом». Тот уже успел уйти вперед не меньше чем на полмили. Роман Николаевич дает «самый полный вперед». Палуба под ногами начинает вибрировать сильнее, выхлопы из трубы чаще.

Стрелка тахометра дрожит, переходит на деление 105, потом на 115. Это уже значительно выше нормальных оборотов.

Проходит полчаса. «Киренск» заметно нагоняет «француза». Сначала никто не обращает внимания на увеличение хода. Судно на испытаниях. Но скоро вся палуба заполняется людьми. Поняли, чего хотят на мостике. Все с интересом смотрят на «Дюнкерк». Роман подворачивает поближе к нему. На «Дюнкерке» тоже заметили намерение советского теплохода. Пассажиры что-то возбужденно кричат. Вот один из них бросается на мостик. Жестикулирует, показывает штурману на «Киренск». Наверное, просит прибавить ход. Видно, как забурлила вода под винтом у французского лайнера. Там тоже прибавили ход, но «Киренск» явно нагоняет. Азарт охватывает стоящих на палубе. Люди поднимают головы, смотрят на капитана.

— Давай, давай! Жми, «Киренск»! — кричат болельщики.

Роман Николаевич всем телом наваливается на планширь. Хочется толкнуть теплоход вперед.

Тахометр показывает 118! Наверное, главный строитель наблюдает за состязанием из машинного иллюминатора и выжимает из двигателей все. «Киренск» неуклонно, минута за минутой, выходит вперед.

Слышно, как на «Дюнкерке» от возбуждения ревут туристы. На «Киренске» стоит сплошной крик. Последние метры — и «Киренск» обгонит «француза».

— Давай вперед! Готовь конец!

Матрос бежит на корму, разворачивает манильский швартов. Теперь уже нет сомнений, что «Киренск» идет быстрее. Туристы неистовствуют. Вахтенный штурман на «Дюнкерке» демонстративно отворачивается. Человек не любит, когда его обгоняют.

А тут еще шутники показывают с кормы «Киренска» конец манильского троса. Не очень учтиво, конечно.

Проходит еще минут сорок. «Француз» остался позади. На «Киренске» снова сбавляют обороты до нормальных. Роман передает командование заводскому капитану. Чудо что за судно! Возвращается из машины главный строитель. Он в одной рубашке, совершенно промокшей от пота.

— Жарко! А вы сомневались… Здорово? — тяжело дыша, говорит он капитану. — В море так не ходите, Роман Николаевич. Не надо перенапрягать двигатели, хватит вам хода. Это можно позволить себе на испытаниях, но если прижмет когда-нибудь, помните — у «Киренска» большой запас скорости.

— Сколько же вы дали?

— Я считаю, миль восемнадцать.

5

С тех пор как капитан Сергеев подписал приемочный акт и принял командование над «Киренском», прошло около пяти лет. За это время они сделали много рейсов, и ни разу «Киренск» не подвел капитана. Ни в шторм, ни в туман, ни во время сложных швартовок. Роман узнал цену своему теплоходу.

В отпуске он скучал по судну. Ему недоставало шума динамомашин, запахов свежей краски и горячего машинного масла, ветра, плеска воды у бортов — всего, к чему он привык за годы плаваний. Возвращаясь, он шел по причалу быстрым шагом, нетерпеливо ожидая, когда же покажется из-за склада нос «Киренска». Шел, как влюбленный на свидание. И теплоход ждал капитана. Он приветствовал его коротким гудком, когда тот после долгого отсутствия поднимался на борт. Такой порядок завел старпом, зная, что это доставит удовольствие Роману.

Сейчас, сверкая ходовыми огнями, «Киренск» подходил к Гибралтарскому проливу.

Роман Николаевич по внутреннему трапу поднялся в штурманскую. В рубке было темно, только круглое пятно света от привернутой к переборке, похожей на паука лампы падало на карту. Капитан посмотрел на часы, циркулем измерил расстояние и прошел в рулевую. Матрос изредка нажимал на рулевые кнопки, и тогда раздавалось тихое гудение соединившихся контактов где-то в глубине колонки, да щелкали при своем движении репиторы гирокомпаса. Увидев капитана, матрос выпрямился.

Роман толкнул наружную дверь. В лицо пахнуло холодным ветром. В правом крыле он заметил светящуюся точку папиросы старпома.

— Ну что, Виктор Семеныч? Гибралтар не открылся еще?

— Пока нет.

Роман Николаевич взял из ящика бинокль, пошарил по горизонту. Кругом чернота, но маяк должен скоро открыться. Мерно и мощно стучали дизеля.

Капитан поднялся на верхний открытый мостик. Здесь ветер чувствовался сильнее. Если пройти от правого борта на левый сто раз, будет около полутора километров. Моцион ему рекомендовал врач. Во время таких прогулок есть время подумать о разном. На берегу ходить приходится мало. Как будто бы все хорошо… Вот только последнее время начало пошаливать сердце, запретили курить и пить. От вина он отказался легко, а вот курить так и не смог бросить. Как только выходит на мостик, рука тянется в карман за папиросами. В каюте и на берегу он почти не курит. Но надо собраться с силами и бросить совсем… И с Валей тоже не все ладно. Когда она приезжала к нему в Одессу, была хмурой и недовольной. Расплакавшись, говорила всякие обидные слова.

— Не могу я больше так жить. Хватит гоняться за тобой по портам. Два-три дня вместе — и снова месяцы разлуки. Нет семьи. Танька без тебя выросла. Ну, скажи, что ты дал ей, отец? Что? Ты думаешь больше о своем «Киренске» и команде, чем о нас…

Она долго не могла успокоиться. И говорила неправду. Он очень много думает о них. Но море есть море, и капитану нельзя сидеть на берегу. Она прекрасно знает об этом. Говорят, что у женщин в ее возрасте появляются раздражительность, повышенная нервозность… Раньше она никогда не была такой. Раньше, в молодости, она все понимала…

Наверное, и у него изменился характер, но ему это незаметно. А вот возраст он начал чувствовать. Быстрее утомляется, часто тянет полежать, волосы поседели… Уже не хочется сделать красивый маневр, так чтобы ахнули товарищи… Лучше обойтись без риска. Безопасность прежде всего. Зачем портить репутацию.

Так… Пятьдесят три раза прошел по мостику. Все-таки Валя его беспокоит… Сколько же они прожили вместе? Около двадцати лет. «Не замотайте серебряную свадьбу!» — смеялся Игорь.

Недавно они получили отдельную квартиру. Просторную, светлую, в новом доме. Валя так радовалась, приложила много сил, чтобы в комнатах было уютно… У них очень хорошо… И Ленинград стал таким красивым. Кварталы огромных домов, цветы на улицах…

Вроде бы все хорошо…

Высоко в черном небе проплыли два огонька — красный и зеленый. Далекой пчелой ровно гудел мотор. Летел пассажирский самолет. Через минуту звук затих, огни исчезли. Но Роман Николаевич уже не ощущал того спокойствия и безмятежности, которые владели им недавно… Вот так же где-то далеко рождался звук… Сначала он был еле слышен, потом нарастал, переходил в воющий рев, и десятки гитлеровских самолетов неслись на судно…

Только бы не было войны. А вчера иностранный военный самолет дважды облетел «Киренск». Пикировал, грозно проносился над самыми мачтами. Чего он хотел? Запугать? Тренировал экипаж к будущим боям? Мир неустойчив… Только бы не было войны… Мысли о ней приходят к нему часто. Он до сих пор не может забыть ее… Хотя времени прошло много…

Когда «Киренск» заходит в Ленинград, каждый раз на причале его встречает Танька. Ластится, целует: «Папуля, папуля…» Выросла незаметно. Недаром все мальчишки с «Киренска» стараются попасться ей на глаза, когда она приходит на судно. А «папуля» все еще считает ее ребенком. Взрослая, совсем взрослая. У девочки своя жизнь, наверное скоро выйдет замуж.

Дочь уже несколько раз настойчиво спрашивала его, нетерпеливо заглядывая в глаза:

— Как, папа, нравится он тебе? Нравится? Ну, говори же.

Что он может сказать? Важно, чтобы она была счастлива, и он отвечал:

— Кажется, парень хороший.

Роман, заложив руки за спину, ходил по мостику.

Справа по носу «Киренска» еле заметно блеснул огонь. Роман Николаевич остановился. Вспышки повторялись. Он начал считать.

— Раз, два, три… Маяк. Виктор Семенович, Гибралтар открылся.

— Вижу, — отозвался из темноты старпом. Все в порядке. Хорошо идет судно.

Капитан спустился к себе в каюту. На столе лежал розовый бланк радиограммы: «Примите меры к выходу в море 31. От этого зависит план пароходства».

Все еще продолжается система выталкивания судов в последний день месяца. Хоть в 23 часа, но выйти! Любой ценой. Тогда груз будет засчитан в прошедший месяц, а выйдешь в час ночи следующих суток — груз перейдет на будущий месяц. Нелепость. Формальность. Но так уж заведено. Нужно выходить — иначе начальство недовольно. Они вышли вовремя. 31 января. Взяли четырнадцать тысяч тонн руды. В порту торопились тоже. Грузили быстро. Смерзшаяся руда падала в трюмы. Стоял сильный мороз. Редкостный для этого южного порта. Теперь «Киренск» спускается к югу. Скоро станет тепло. А там и весна недалеко. Весной «Киренск» обязательно направят в Ленинград… Роман Николаевич посмотрел на фотографию, стоящую на столе. На ней молодая Валя улыбалась застенчиво и печально. «Ну чего ты такая грустная, Валюша? — мысленно обратился Роман Николаевич к жене. — Скоро «Киренск» придет домой. Еще месяца два. А там мы поедем в отпуск. Таньку не возьмем с собой. Ей с нами будет скучно. С тобой вдвоем…»

Раздался тихий свист. Роман протянул руку, выдернул блестящий свисток из переговорной, похожей на гофрированный шланг противогаза, трубы.

— Определились. Мы на курсе, — услышал капитан голос старпома.

— Отлично, — довольно отозвался капитан. — Так пока и пойдем.

…Пройдут Гибралтар и возьмут курс на Сан-Винцент. Оттуда он проложит дугу большого круга. По ней «Киренск» поплывет в Панаму.

Дуга большого круга… Она похожа на жизнь. Человек, как корабль, идет по ней, отклоняется, подправляет свой курс и снова выходит на нее, чтобы в конце концов достичь цели… Ну, ладно. Он еще успеет подремать часик до смены курса.

Капитан прилег на удобный поролоновый диван. Если бы не непрекращающееся тиканье приборов над столом, можно было подумать, что он лежит у себя дома. Небольшая качка почти не ощущалась. Судно шло плавно и спокойно. Так же спокойно было и на душе у Романа. Он верил своему кораблю.

Часы показывали девять вечера. Недавно закончился ужин. Капитан в подробностях знал, что делается сейчас на его судне.

В столовой крутят кинокартину, в машине, сверкающей сталью и слоновой костью, в чистом коричневом комбинезоне, несет вахту третий механик, на мостике — старпом. Он уже не зайдет в рубку. Настоящий моряк Виктор. Любит и знает службу. Ему несколько раз предлагали капитанство. Нет. Отказался. Не захотел расстаться с «Киренском».

Тикает счетчик лага. Неторопливо текут мысли. Разные суда. Тысячи пройденных миль… И люди, с которыми пришлось плавать.

Недели три назад пришла радиограмма от Игоря Микешина. Из Карибского моря… Плавает на хорошем судне.

Тик, тик, тик… Щелкает счетчик лага. Миля за милей остаются за кормой «Киренска». Роман лежит на диване. Спать не хочется. Глаза открыты. В руках незажженная сигарета…

…Недавно «Киренск» ходил на Кубу. В Гаване он встретился со своим бывшим старпомом с «Гурзуфа» Мельниковым. Они обнялись, как родные. Мельников плавал капитаном на теплоходе «Дивногорск». Он водил Романа Николаевича повсюду, хвастал: «Вы только посмотрите, что за красавец!» Теплоход был хорош. Небольшой, современный. Роман Николаевич похвалил судно, чем доставил Мельникову большое удовольствие. Потом они долго сидели на палубе в креслах под теплым звездным небом, пили крепкий кофе.

— Вы не устали еще от моря? — спросил Мельников, когда они, отодвинув чашки, закурили.

Роман Николаевич помолчал.

Он подумал о том, что могло бы заменить в его жизни море, моряков и суда, к которым он относился как к людям?..

— Нет, не устал.

— А жена, дочь, дом?

Это был трудный, наболевший вопрос. И сразу перед ним возникло Валино лицо.

Надо бы побыть с нею подольше дома… Но сейчас о переходе на берег не может быть и речи. Да и Валя не захочет, чтобы он ушел с любимой работы. Именно сейчас, когда наступила пора зрелости, когда он командует таким судном и чувствует себя сильным, опытным и спокойным.

Но если посчитать, она во всем права. Он почти не был дома. Сколько месяцев из двадцати лет он провел с женой? И когда он начинает вспоминать свою жизнь, в первую очередь в памяти встают пароходы, и уже вокруг них начинают нанизываться все события и случаи… Да и как может быть иначе?

Прошлым рейсом они грузились в Новороссийске. Там его навестил «роскошный» моряк. Огромная фуражка с золотой эмблемой, форменный пиджак и одна ослепительная золотая нашивка.

— Прошу разрешения!

Капитан обомлел.

— Петрович, ты ли это?

— Я, Роман Николаевич, я, — смущенно улыбаясь, сказал Петрович, не зная, куда положить фуражку.

Капитан усадил гостя. Теплым ветром прошлого) повеяло на обоих.

— А помните, Роман Николаевич, — смеялся: Петрович, — как я коком был? Помните? Вот умора. А Гешку помните?

Вопросы, вопросы… Им нет конца. Петрович рассказал, что кончил в Мурманске рыбную Мореходку и теперь вот первый год плавает третьим штурманом на рефрижераторе.

Гешка Сербиянов уже капитан. В пароходстве его хвалят. Командует маленьким судном. И Руднева он встречал, тот тоже ушел в дальнее плавание, а вот боцман не захотел покинуть «Никель», так на нем и остался. Вероника, после того как Романа пере вели в Ленинград, ушла с «Никеля». Вышла замуж за капитана траулера. Живет в Мурманске.

— Вероника… Вот девушка, — с каким-то благоговением произнес Петрович. — Была бы помоложе, я сам бы на ней женился. С закрытыми глазами.

Роман Николаевич долго не отпускал Зимина. Когда прощались, молодой штурман заглянул капитану в глаза:

— Роман Николаевич, я вас никогда не забуду…

Усыпляюще гудел вентилятор. Роман закрыл глаза.

«Киренск» давно миновал Гибралтар и теперь шел курсом на мыс Сан-Винцент. От него начинался Бискайский залив, но плавание в этом бурном и опасном районе океана не тревожило Романа Николаевича.

Температура воздуха повысилась. По-прежнему дул свежий ветер. Небо покрылось тяжелыми, свинцовыми тучами.

Днем барометр начал падать, а к ночи усилился зюйд-вест. Он быстро набирал силу. Сначала ветер засвистел в вантах и потом как-то очень быстро перешел в беспрерывный вой. Появилась крупная, частая волна. Она яростно била в левый борт «Киренска». Судно начало покачивать. Качалось оно плавно, почти не причиняя неудобств команде. Шторм не беспокоил никого. Пусть дует даже десять баллов, «Киренск» не потеряет хода. У него еще есть миля в запасе, которую «царь Соломон» вытащит из резерва, если того потребует обстановка.

Роман Николаевич поднялся на мостик. Вода в океане кипела, как в котле. Ветер с силой гнал ее к берегу. Капитан стоял, засунув руки в карманы теплого пальто, внимательно наблюдая за поведением судна. В душе он еще раз похвалил «Киренск» и подумал о том, что на таком судне ничто не страшно.

Ветер крепчал. Теплый, влажный, он яростно давил на «Киренск», стараясь прижать его, положить на воду… Волны помогали ветру. Нескончаемой чередой набегали они на судно, забрасывали гребни на палубу, разбивались о надстройку, поднимая облака водяной пыли.

— Разыгрался, — сказал вахтенный штурман, отряхивая капли воды с плаща. Он на минуту зашел в рулевую рубку. — Стоять на открытом мостике трудно.

Роман Николаевич сидел на маленьком кожаном диванчике. Недавно подправили курс, взяв несколько градусов на ветер, и капитан мог идти к себе в каюту, но почему-то не хотелось уходить. Он сидел молча. Ему было покойно и привычно здесь, на этом диване, среди негромко щелкающих репиторов, около рулевого, в теплой рубке, освещенной только разноцветными глазками приборов. Все успокаивало его, вызывало приятное желание подремать. Над головой монотонно гудел пропеллер вентилятора.

6

Он проснулся оттого, что почувствовал сильный удар в борт. «Киренск» резко накренился, полежал и медленно начал выпрямляться.

В рубку ворвался помощник и закричал:

— Здорово дало! Ну и зюйд-вест! Атлантика верна себе…

Судно выравнялось… Оно продолжало идти, слегка переваливаясь с борта на борт, так же плавно и спокойно, как прежде, но капитан вдруг ощутил какую-то неловкость, что-то мешало ему снова усесться на диван, задремать.

Роман подошел к передним окнам рубки, прижался лбом к стеклу. Белая шипящая пена катилась с бака по палубе. Как будто все было по-прежнему. Капитан старался сбросить охватившее его чувство неловкости. Но оно не проходило. Бинокль, висевший на длинном ремешке, вдруг качнулся, ударился о переборку и замер так на несколько секунд. И тотчас же капитан понял, что встревожило его. «Киренск» значительно дольше, чем обычно, лежал на правом борту.

Роман подошел к кренометру, привернутому над входом в штурманскую рубку. Тяжелый маятник указывал малейший крен судна.

Так. На левый борт — семь градусов. Указатель пошел обратно. На правый — пять, семь, десять… Левый — семь, правый — десять… Значит, теплоход получил крен на правый борт? Отчего? Раньше его не было. Наверное, механики неравномерно берут топливо или воду из междудонных цистерн. Надо выяснить. Роман снял телефонную трубку. Через несколько секунд он услышал, как далеко внизу стучат дизеля, и глухой голос механика ответил:

— Машина слушает!

— Замерьте топливные и машинные водяные танки. Мне кажется, что вы неравномерно берете из них, поэтому теплоход получил крен на правый борт.

— Есть. Сейчас замерю и доложу.

Шум моторов прекратился. Механик положил трубку. Роман Николаевич еще раз взглянул на кренометр. Сомнений не было. Судно имеет крен на правый борт. Капитан открыл дверь на мостик, окликнул вахтенного помощника.

— Юрий Степанович, вызовите матроса, пусть замерит воду в балластных цистернах. Немедленно.

Штурман свистком вызвал матроса. Стрелки на часах показывали половину четвертого. Начинался рассвет. Зазвонил телефон. Из машины сообщили, что топливо и вода на обоих бортах в равных количествах. Крен не из-за этого. Скоро в рубке появился матрос с грязноватой бумажкой в руках, протянул ее капитану:

— Замеры.

Капитан вошел в штурманскую, включил настольную лампу, развернул листок. Матрос стоял в дверях. Замеры правого и левого бортов были одинаковыми.

— Ты не ошибся, Воскобойников? — повернулся капитан к матросу.

— По два раза замерял. Могу еще…

Роман Николаевич махнул рукой:

— Иди.

Теперь надо было решить, отчего же возник крен. Капитан перебирал в уме все причины, которые могли его вызвать. Он подошел к окнам. Посветлело. Хорошо стало видно бурное море, красная, блестящая от воды палуба. Серые, зловещие тучи низко неслись над теплоходом. Стал явственно виден горизонт.

На нижнем мостике вахтенный пробил склянки. Звук растворился в ветре. Капитан услышал лишь отдаленные, слабенькие удары в колокол. Четыре часа утра. Старпом не вошел, а влетел в рубку. Он обтер ладонью влажное лицо.

— Ну дает! — с восхищением сказал он, поворачиваясь к капитану. Штурман хотел что-то добавить, но, увидя лицо Романа, промолчал.

Когда вахта сменилась и второй помощник, пожелав счастливого плавания, спустился вниз, капитан поманил старпома в штурманскую рубку.

— Вот что, Виктор Семенович. Проверьте груз в трюмах. «Киренск» имеет постоянный крен пять градусов.

— Наверное, вода или топливо, — беспечно предположил старпом.

Капитан покачал головой.

— Проверяли в машине и на палубе. Разбудите стармеха.

— Есть! — Старпом не стал задавать лишних вопросов.

Вскоре Роман услышал своеобразный шум. Это на палубе отодвигали стальные крышки люков. Капитана охватило нетерпение. Ну что они там копаются? Залезть и вылезти из трюма дело десяти минут! Но он ничем не выразил своего беспокойства, продолжал стоять так же, как и стоял, засунув руки в карманы пальто, прижав лоб к стеклу. Он видел, как боцман и старпом, выждав момент, когда судно поднималось на волне, бросались к очередному люку. Правильно делает Виктор. Хочет осмотреть все трюмы, чтобы не возвращаться больше к этому вопросу. Вот наконец они вылезают из последнего, бегут к надстройке. Старпом вошел в рубку, бессильно опустился на диван.

— Ну что? — тихо спросил капитан.

Рулевой, не поворачиваясь, весь подался назад.

Ему хотелось услышать, что скажет старпом, и он услышал шепотом сказанное:

— Подвижка груза…

— Не может быть, — встревоженно проговорил Роман. — Где боцман?

— Он внизу, у второго люка.

— Я проверю сам.

Капитан натянул на голову капюшон, вышел на мостик. Ветер толкнул его в спину, Роман схватился за поручни трипа и, минуя ступеньки, скользнул вниз. Так, переходя с трапа на трап, он достиг передней палубы. У люка боцман налаживал переносную люстру.

— Сейчас, Роман Николаевич. Идите вниз. Я подам вам свет.

Капитан ступил на скоб-трап и привычными движениями стал спускаться в бездонную черноту трюма. Полоска неяркого света падала из узкой щели, слабо освещая руду. Ослепительно вспыхнул электрический свет. Это боцман спустил люстру. Теперь капитан видел весь трюм. Он крепче ухватился за трап. Грязно-красная масса, похожая на железный сурик, лежала невысокой пологой горой. Роман спустился ниже, спрыгнул на руду. Ноги его тотчас же провалились, выдавили воду… Груз стал подвижным. Капитан сразу понял, что теперь только чудо может спасти его судно. Пока медленно, но все ускоряя невидимое движение, руда переползала на правый борт. Чем больше будет крен, тем быстрее поползет руда. Причина? Сейчас Роману было не до причин. Он быстро начал подниматься по скоб-трапу. Надо было испробовать все для спасения людей и судна. Капитан взбежал на мостик. На него с надеждой смотрели рулевой и старпом.

— Положение серьезное. Руда ползет… — задыхаясь, сказал капитан. Он никак не мог отдышаться. — Объявите водяную тревогу. Соберите людей в столовой. Старшего механика и радиста немедленно ко мне.

Старпом нажал на кнопку и включил микрофон. Во всех уголках судна зазвучал резкий непрерывный звон. Когда он затих, старпом несколько раз повторил в микрофон:

— Всем собраться в столовой, всем собраться в столовой! Стармеху и радисту явиться на мостик.

Он посмотрел на капитана. Роман кивнул:

— Идите в столовую. Расскажите команде, в чем дело. Приготовьте шлюпки обоих бортов к спуску. Пошлите побольше людей задраивать иллюминаторы, двери, все бортовые отверстия. Команде надеть спасательные нагрудники. Идите, выполняйте.

Старпом громче, чем обычно, ответил:

— Есть! — и исчез за дверями.

Роман подошел к карте. Самый близкий от курса «Киренска» порт — Кадис. Сто миль. В лучшем случае шесть часов хода. За это время многое может случиться. Но все равно сейчас поворачивать туда нельзя. Если лечь на Кадис, ветер будет дуть прямо в борт и увеличивать крен. Поэтому есть только один выход. Держать нос против зыби. Пока придется действовать так, а там, может быть, ветер переменит направление, и тогда удастся зайти в порт… Капитан проложил новый курс, скомандовал рулевому:

— Держите 225°.

— 225! — хрипло отозвался рулевой.

Теперь ветер стал встречным. Теплоход почти перестал качаться. Стал ощутимее крен на правый борт. Роман Николаевич посмотрел на кренометр. Шесть градусов! Пока терпимо. Мозг, как всегда в минуты опасности, работал напряженно, мысли были ясными. В его распоряжении еще оставались средства борьбы с креном.

— Вызывали, Роман Николаевич? — услышал капитан голос старшего механика.

«Царь Соломон» пришел по внутреннему трапу.

Он был в шлепанцах и рубашке с закатанными рукавами.

— Начните перекачивать балласт из правых цистерн в левые, Соломон Иосифович. Будет мало — качайте топливо на левый борт. Надо поставить судно на ровный киль. Руда перемещается. Почему-то она дала воду.

— Уже знаю. Сейчас пустим все насосы. Я думаю, мы поставим его… У нас в танках много воды.

Радисту капитан приказал немедленно вызвать пароходство.

— Сообщите вот что… Пишите: «Наблюдается подвижка руды. Судно имеет крен на правый борт шесть градусов. Постепенно увеличивается. Ветер зюйд-вест девять. Пока лежим дрейфе. Возможности следую Кадис перештывки груза. Прошу подтвердить. КМ Сергеев». Да не забудьте дать координаты на шесть часов.

Вернулся старпом. Лицо у него было озабоченное, но спокойное.

— Все сделано, Роман Николаевич. Люди в поясах, готовы к авралу. Набралось двадцать лопат. Шлюпки вывалены за борт, подготовлены к спуску. Отверстия задраивают. Что еще?

— Пока ничего. Ждать. Следите за креном. Сейчас перекачивают балласт. Если это не выправит крен, попробуем перештывать руду…

7

Телефонный звонок разбудил начальника пароходства. Он посмотрел на часы. Половина седьмого. Что-то случилось. Он снял трубку. Звонил дежурный диспетчер.

— Хомяков слушает… Не понимаю. Крен? Шесть градусов? Так, так…

Лицо начальника стало брезгливо-недовольным. Оно всегда становилось таким, когда начальник решал, что сообщают что-нибудь не заслуживающее его внимания.

— Ну, все ясно, — начальник усмехнулся. — В Кадис захотелось… — он прижал трубку к плечу, чиркнул спичкой, с удовольствием затянулся, приготовившись к длинному разговору.

Надо объяснить молодому диспетчеру, чтобы в следующий раз не названивал. Так и инфаркт недолго получить. Разбудил в такую рань. Ничего страшного пока нет, надо быть поспокойнее.

— …да вы поймите, Александр Львович, ну что такое крен шесть градусов для «Киренска»? Конечно, нехорошо, согласен, но ведь он, как начнет перекачивать свой балласт, сразу выравняет судно… Тем более, вы говорите, у него груз неполный. Сколько можно накачать воды на противоположный борт!.. Ну-ну, пока ничего страшного. С заходом? Подождем. Я подъеду в пароходство, и тогда решим. Вот так.

Начальник положил трубку, замял папиросу и юркнул под одеяло. Надо вздремнуть часок. Он закрыл глаза, но сон больше не приходил. В голове неотвязно копошилась мысль о «Киренске». Подумаешь, шесть градусов крен! Для такого гиганта с мощными средствами. Недалеко Кадис, есть причина зайти, вот и изменил курс Сергеев. Вообще много себе позволяет. Без разрешения пароходства изменил курс. Не мог дождаться, когда начальник подтвердит ему… Придется сделать замечание.

Конечно, Сергеев не кто-нибудь, но все же дисциплина есть дисциплина… Подвижка руды. Он не помнит такого случая. Обычно она спрессовывается так, что иногда приходится разбивать ломами. Что-то тут не то…

Начальник повернулся, натянул на голову одеяло. Может быть, удастся все же заснуть? Нет, сон прошел. Им уже овладело беспокойство. Он нервно сорвал трубку телефона.

— Александр Львович? Ну что там «Киренск»? Ничего больше не сообщает? Ясно. Буду, как обычно, к девяти.

Много лет назад Василий Григорьевич Хомяков сам был капитаном. Он командовал маленьким пароходом «Сорока», перевозил лес из наших северных портов. Судно выполняло план, и Хомяков ходил в передовиках. Кому-то в наркомате пришла мысль перевести Хомякова в аппарат, и он механически начал подниматься по службе. Так шло… Последний десяток лет он успешно руководил разными пароходствами.

Хомяков забыл многое из того, что случалось с ним в жизни, он забыл свою юность, забыл неприятности и радости, которые приходили к нему, забыл десятки людей, с которыми встречался, но с удивительной ясностью помнил Василий Григорьевич первый рейс на маленькой «Сороке». В норвежских шхерах пароход, нагруженный досками, неожиданно повалился на борт и получил крен в двадцать один градус. Как метался тогда Василий Григорьевич по судну, искал причину, боялся, чтобы «Сорока» не перевернулась. Каким страшным казался ему тогда крен и судно, лежащее на борту…

Василий Григорьевич откинул одеяло, спустил на коврик ноги. Спать больше не хотелось. Тревога, которую он почувствовал, росла.

«Ну что может случиться? — успокаивал себя Хомяков. — Гигант. Крен шесть градусов. Пустяки. Тогда было двадцать один… Все обошлось. Надо разрешить заход».

Хомяков снова снял трубку.

— Александр Львович, дайте радио Сергееву за моей подписью. Заход в Кадис разрешаю. Нового ничего? Десять градусов? Увеличивается? Сейчас еду.

Хомяков начал лихорадочно одеваться. Дело принимало скверный оборот. Сергеев сообщал, что, несмотря на перекачанный балласт, крен растет…

Через полчаса Хомяков уже сидел в своем огромном кабинете. Привычная обстановка: набор разноцветных телефонов на столе, приборы, мерцающие лампочки коротковолнового передатчика, а главное, люди вокруг — несколько успокоила начальника. Он приказал непрерывно следить за сигналами с «Киренска», послал ему на помощь суда, идущие в том же районе, — к сожалению, все были на значительном расстоянии от терпящего бедствие судна. Теперь оставалось только ждать сообщений капитана. Он регулярно докладывал о тех мерах, которые принял для спасения судна. Капитан все сделал правильно. Даже морской инспектор не мог посоветовать что-нибудь еще. Сейчас на «Киренске» пробуют перештывать руду. Если эта мера не даст результатов, то… Зазвонил телефон. Диспетчер сообщил:

— Крен достиг двенадцати градусов. Ветер снова усилился до девяти баллов. Заходит на зюйд-зюйд-вест.

Хомяков закрыл глаза. Он мысленно перенесся на «Сороку». Двенадцать градусов?.. Как они выглядели тогда? Он помнит двадцать один…

Василий Григорьевич нервно потер руки.

— Вызовите Верескова, — приказал он стоявшему рядом с ним дежурному диспетчеру.

Через минуту в аппаратной появился располневший Валериан Афанасьевич. Он исполнил свое желание, о котором когда-то говорил Сергееву, перебрался в Ленинград и уже года два работал в Невском пароходстве главным диспетчером.

— Слушаю вас, — склонился он перед начальником.

— Про «Киренск» знаете?

— Напрасно беспокоитесь, Василий Григорьевич. Я с Сергеевым давно знаком. Плавали вместе. Водку пили у меня в каюте… Упрям до глупости. Помните его послевоенную историю? Раз он захотел зайти в Кадис, то уж зайдет. Дело-то ведь ясное. Валюту истратить нужно. А крен… Что же крен? Выправит.

Вересков не успокоил начальника пароходства. Отпустив главного диспетчера, Василий Григорьевич остался в аппаратной. Ждал…

8

Вся команда уже около часа находилась в трюмах. Двадцать лопат ожесточенно пытались перебросить руду на левый борт. Необычно серьезны были люди. Ни смеха, ни шуток, ни веселой подначки. Бесполезность работы стала скоро очевидной, но люди работали вопреки здравому смыслу. Надеялись… а руда переползала на правый борт.

Старший механик уже давно доложил капитану, что все цистерны левого борта заполнены топливом и водой. Сейчас заканчивают откачку воды из цистерн правого борта. Крен пока не удалось уменьшить. Кренометр показывает уже двадцать пять градусов. Стало трудно ходить по палубе. Ветер опять зашел на зюйд-вест. «Киренск» уже потерял ход, но продолжает держаться против зыби. До порта еще далеко.

Роман Николаевич тяжело вздыхает. Надо прекратить перештывку руды. Она ничего не дает, а люди теряют силы. Капитан повернулся к стоящему рядом помощнику.

— Дайте команду отставить работу в трюмах. Пусть все люди выйдут наверх и отдыхают, — устало сказал капитан. — Старпома пришлите сюда.

Старпом появился весь засыпанный красноватой рудой. Он работал с командой в трюмах.

— Бесполезно, — махнул он рукой.

Капитан ничего не ответил. Казалось, что он забыл про штурмана.

Виктор Ракитин, как большинство людей, назначенных на «Киренск», был очень доволен, когда его послали старшим помощником на такой прекрасный теплоход. Он гордился судном, отдавал ему все свободное время, наводил блеск и чистоту, делал все, чтобы судно выглядело еще лучше… Сейчас, стоя рядом с капитаном на накренившемся мостике, с трудом удерживаясь, чтобы не соскользнуть на подветренный борт, он ненавидел теплоход. Ракитин понимал, что они находятся на грани гибели. Пройдет еще два-три часа, и люди должны будут покинуть судно. Если они успеют, если судно внезапно не опрокинется. Ракитин проклинал тот момент, когда, радостный, держал узкую бумажку приказа о своем назначений. Несправедливо и нелогично он во всем винил «Киренск». Ненавидел его за то, что такой современный, такой мощный, огромный теплоход оказался таким беспомощным. Предал его, Ракитина, и весь экипаж. Но, будучи настоящим моряком, Ракитин думал не о себе, а о спасении людей. Он знал, что является первым заместителем капитана и на нем лежит большая ответственность. Раньше он всегда хотел очутиться в таком положении, когда сумеет доказать, что он действительно правая рука капитана, на которую можно опереться. Но сейчас он сознавал свою бесполезность. Он ничего не мог посоветовать капитану, ничем не мог помочь… В голове была лишь одна мысль: «Надо оставлять судно, иначе будет поздно. Сейчас я скажу об этом…» Но, увидев лицо капитана, он понял, что говорить ничего не надо. Судно еще идет. Нелепо будет, если он предложит сейчас оставить судно, а с другой стороны… Ракитин проглотил слюну, хрипло сказал:

— Роман Николаевич… Может быть…

Капитан вздрогнул, непонимающе взглянул на старпома. Ах, да… Он хотел послать его…

— Идите к команде, Виктор Семенович, — сказал капитан. — Будьте пока там. Успокойте людей. В нашем распоряжении еще сорок градусов крена. По документам опасность наступает после шестидесяти пяти градусов. Так что мы успеем… Крен увеличивается медленно. В машине еще не закончили перекачку.

— Надо, по-моему, снимать людей, — все-таки сказал Ракитин.

Капитан не повернулся, но старпом услышал, как Роман Николаевич очень тихо, раздельно проговорил:

— Идите к команде. Не беспокойтесь, я не пропущу момент… Идите.

Навстречу Ракитину попался радист.

— Ну что, Михалыч, есть что-нибудь новое? Подтвердили заход в Кадис?

Радист кивнул головой.

— Подтвердили. Наши суда идут на помощь. Но все очень далеко… Французские спасатели вышли.

9

Начальник пароходства уже два часа не покидал радиостанции. Радисты слушали «Киренск». Теплоход молчал.

— Зовите «Киренск» беспрерывно, — говорил Хомяков, нервно шагая по тесной аппаратной. — Что последнее сообщал Сергеев?

— Крен двадцать восемь. Ветер тот же. Туман. Это было час назад.

— Хорошо. Зовите его.

Точки, тире, тире, точки… Дрожит розово-сиреневый свет неоновой лампочки, когда радист нажимает на ключ. Неподвижно сидит в кресле начальник пароходства. Как хочется, чтобы появилось одно из судов, идущих к «Киренску» на помощь! Но пока им нечего сообщить. Далеко. Никого нет поблизости от аварийного судна.

— Василий Григорьевич, — слышит начальник взволнованный голос дежурной радистки. — «Киренск» дает SOS. Радист сообщил, что большинство команды по приказу капитана на шлюпках оставило судно. Осталось пять человек. Крен сорок градусов.

Главные машины остановлены. Теплоход дрейфует по ветру. Рация еле-еле работает.

Василий Григорьевич молчит. Что он может сказать? Чем помочь?

10

…Теплоход лежал на борту. Руда медленно перетекала. Ничто не могло ее остановить. Уже весь балласт был перекачан на противоположный борт, а крен не уменьшался. Надо снимать людей. Но есть ли у капитана право снять их с судна, не имеющего повреждений? «Киренск», гордость флота, лежит на воде, беспомощный, жалкий… Кого провожали дети и жены?

Роман Николаевич перечислял в уме всех, кого он видел на причале. Вахрушев, Ларин, Савельев, Зельцер… Родные ждут их возвращения. Снять немедленно, в первую очередь…

В памяти капитана возникли события прошлого года. В море взорвался танкер «Махачкала». Положение судна казалось безнадежным. Взрывались танки, наполненные горючими парами. Взрывались один за другим. Опасались еще более сильного взрыва, который привел бы судно и людей к гибели. Команда танкера ничего не могла больше сделать. Капитан Проскуряков решил спасти экипаж. Он распорядился оставить судно. Сам сошел последним. Свежий ветер быстро отогнал шлюпки от танкера. Измученных, обожженных людей подобрал какой-то иностранец. А «Махачкала» вопреки всем ожиданиям остался на плаву. Взрывы неожиданно прекратились. К танкеру подошло советское судно «Жатай», и его команда высадилась на «Махачкалу».

Спасла его. Танкер привели в порт. Капитана Проскурякова обвинили в трусости. Сняли с капитанской должности. Перевели в старпомы.

Роман Николаевич присутствовал при разговоре Проскурякова с начальником пароходства. С каким презрением смотрел он на капитана, цедил слова сквозь зубы, а Проскуряков, виноватый, бледный, стоял перед ним, как провинившийся школьник. У него седые волосы и хорошее лицо спокойного, волевого человека. А как выглядел тогда! Проскуряков вышел от начальника, стараясь ни на кого не смотреть, и быстро пошел к выходу. Его провожали сочувственные и насмешливые взгляды. Есть разные люди. Как же! Он бросил судно! Струсил. Другая команда спасла его. Но разве мог знать Проскуряков, что будет с танкером через несколько минут? Капитан решил правильно. Надо было спасти людей… И все-таки, несмотря на эти разумные доводы, есть что-то такое, что вызывает осуждение Проскурякова. Что же именно? Ведь «Жатай» подошел, когда уже было очевидно, что взрывов больше не последует. «Жатай» крутился у танкера несколько часов. Все выжидал. Это уже проще, легче… И все-таки…

Удар волны чуть не сбил Романа с ног. Она с грохотом и шипением перевалилась через поднявшийся борт, ринулась на подветренный борт, сметая все на своем пути.

Ветер заметно крепчал. Машинная команда «Киренска» еще боролась с креном, пытаясь перекачивать балласт.

— Роман Николаевич, — услышал капитан позади себя голос. — Пока света не будет. Крен большой. Что-то там сместилось. Попробуем наладить. Какие будут приказания?

Электрик Вахрушев стоял, держась за планширь, умоляюще глядя на капитана. В его глазах Роман Николаевич увидел страх. Вахрушеву так хотелось, чтобы капитан вот сейчас приказал уйти с судна, и тогда все станет по-другому, не будет видно нависшего огромного борта, который вот-вот должен задавить их всех, он больше не услышит зловещего шороха перетекающей руды, не надо будет идти в темный провал машинного отделения, но капитан сказал другое:

— У меня в шкафу коньяк, Вахрушев. Возьмите и дайте тем, кто работает внизу. Понемногу, для бодрости.

От обыденного голоса капитана Вахрушеву стало спокойнее. Он крикнул:

— Есть взять коньяк! — и как-то боком — иначе мешал крен — сполз с трапа.

Прервавшаяся было цепь мыслей вновь начала свое движение.

…Проскуряков… Может быть, и его ждет такая судьба? И он будет так же стоять перед начальником пароходства? Ну что ж. Он готов стоять перед ним, но не так, как Проскуряков. Он считает, что судно находится в таком положении, когда нужно снимать людей. Что бы ни произошло с ним впоследствии, он решает снять большинство людей. Останутся только добровольцы, те, кто необходим…

На мостике появился старпом.

— Не поднять нам «Киренск», Роман Николаевич. Я слышал, как «дед» кричал, что балластные насосы остановились. Разрешите…

Лицо у Ракитина было красным, глаза блестели. «Спирту выпил для храбрости», — подумал капитан без всякого гнева.

— Разрешите спускать шлюпки? — закончил старпом и выжидающе посмотрел на капитана.

Да, пожалуй, Ракитин прав, дольше тянуть нельзя. Капитан облизнул сухие губы, спросил:

— Все люди в нагрудниках?

— Все.

— Проверьте еще раз и доложите. Пусть соберутся у шлюпок. Я сейчас спущусь.

Ракитин ушел. В голове — всплески отдельных разрозненных мыслей. Отрывочные воспоминания, лица… Вот улыбающийся О’Конор… Его слова: «Капитан всегда одинок». Неправда! Он и тогда спорил с ним. Разве он одинок сейчас, хотя и стоит один на этом накренившемся мостике? Незримые, но крепкие нити связывают его с людьми, которые работают внизу. Разве он был одинок на «Гурзуфе»? Тогда действовала единая воля экипажа. Снаряды стали дороже людей? Нет, не дороже. Но команда понимала, что значил в то время боезапас. Они считали себя солдатами, готовыми принять смерть, как на фронте. Война… Он оставил людей, теперь он их снимет… Ветер несколько ослабел и переходит на норд. Волны реже ударяют в наветренный борт, но это не спасет положения.

Когда капитан сошел на ботдек, люди в нагрудниках понуро стояли у шлюпок. Крен не давал стоять прямо, и потому все держались за какие-нибудь предметы.

— Все здесь? — спросил капитан.

— Все, — ответил чей-то голос.

Роман Николаевич посмотрел на свою команду. Со всеми прожит кусок жизни… Шамот, Вахрушев, Шура Стеблина, Андрианов…

— Я считаю, — спокойно сказал капитан, — что большинство команды должно покинуть судно. Крен увеличивается, и не надо подвергать людей риску. Остается надеяться на то, что судно примет какой-то максимальный крен и останется в таком положении на некоторое время. А там, может быть, подоспеет помощь. Начался туман, ветер переменил направление и затихает… Думаю, что пяти человек хватит для того, чтобы следить за судном и принять буксир, если подойдут спасатели. Больше не надо. Добровольцы, выходи!

— Я останусь, — крикнула Шура Стеблина.

Роман Николаевич покачал головой:

— Нет, Шура, ты сойдешь.

Люди выступали вперед. Один, два, пять, десять… Кажется, вся команда сделала шаг вперед. Капитан посмотрел в глаза морякам. У всех что-то разное. Страх, решимость, странная, неуместная сейчас улыбка, закушенная губа, сжатые челюсти… Но все вышли вперед. Никто не захотел остаться во втором ряду. Различные чувства двигают ими… Не все герои, конечно. Некоторые боятся осуждения товарищей, позорного слова «трус», некоторые… Кого взять? Холостых. Но ему нужны радист, механик, боцман… Все семейные. Как будто читая его мысли, боцман сказал:

— Мне нужно остаться. Все ключи от помещений у меня. Да и вообще, как без боцмана.

— Рация хотя и не работает в полную силу, но все же действует. По уставу я должен остаться, — проговорил радист, становясь рядом с боцманом.

Капитан молча смотрел на людей, и ему казалось, что стоящие перед ним считают его человеком, который вправе распоряжаться их судьбой, и ослушаться его нельзя, он может еще спасти их или погубить, «бог», который все знает, и от его слова зависит их жизнь.

Так, собственно, и было, и в этот момент Роман Николаевич еще раз почувствовал всю тяжесть капитанской ответственности.

Он знал, что останется каждый, на кого падет выбор, все стояли в первом ряду, никто не попросился на шлюпку, но в глазах читал надежду: «Может быть, не меня?»

— Останутся на судне, — наконец сказал капитан, — старший механик, боцман, радист, матрос Вялов.

Вздох облегчения вырвался у людей.

— Остальные — в шлюпки и держитесь дальше от судна, — закончил Роман Николаевич.

— А меня, значит, не берете. Думаете, не нужен? — с обидой проговорил старпом. Его лицо сделалось хмурым.

Капитан раздраженно сказал:

— Глупости говорите, Виктор Семенович. Вам шлюпки вести надо. За людей вы отвечаете. Надо помнить об этом.

Начали спускать вываленные за борт шлюпки. К капитану подошел Ракитин.

— Роман Николаевич, прощайте. Встретимся ли? Дайте я обниму вас, — шептал он. Слезы бежали по его щекам. — Я ведь все понимаю.

Капитан невесело усмехнулся.

— Ну, ладно, ладно, Витя. Садись в шлюпку. Не зевай, волна большая. Держи против зыби. Я знаю, ты моряк хороший…

Шлюпки отвалили от борта. Они сразу же исчезли в тумане. Слышны были только удары волн. Теперь их осталось пять человек. Пять человек…

Стармех тронул капитана за рукав.

— Роман Николаевич, — громко, так, чтобы слышали все, сказал Шамот. — По-моему, крен прекратился. Посмотрите на кренометр. Сорок градусов. Так было и полчаса тому назад. Значит, прекратился. Может быть, так и будем плавать?

— Соломон Иосифович, хорошо бы запустить динамо. Остальным — еще раз проверить, нет ли где поступления воды через двери, иллюминаторы и другие отверстия. А вы, Иван Михайлович, повторяйте сигнал бедствия. Вот пока и все.

Люди разошлись. Капитан снова остался один на мостике. Большая часть команды сошла с судна. Он почувствовал тягостное одиночество. Правильно ли он поступил? Может быть, не все еще потеряно? Вот застучал насос. Вероятно, «царь Соломон» пытается еще что-нибудь откачать с правого борта. Рация работает слабо. Нет уверенности в том, что сигналы «Киренска» слышат.

Сейчас, когда капитан стоял на уже никому не нужном мостике, у него было время думать. С того момента, как Роман вступил в командование своим первым судном, когда впервые подписал документ, поставив перед своей фамилией короткое слово «капитан», он был готов к тому, что покинет судно последним. Это был непреложный закон, и он автоматически вступал в силу, как только бывший старпом становился капитаном. Поэтому Роман Николаевич был морально подготовлен к тому, что случилось сегодня. Но если разумом он был готов ко всему, то сердце его не могло принять случившегося.

Многолетняя привычка рассматривать свою жизнь вместе с жизнью своего судна теперь доставляла почти физическую боль. Капитан никак не мог согласиться с тем, что современный теплоход, его «Киренск», вдруг оказался в таком бедственном положении.

Он любил «Киренск». Судно надежно служило капитану, пронося его сквозь тысячи миль океанских просторов. Вместе они сражались со штормами, мокли под дождем, грудью встречали ветер. В зимние холодные ночи их засыпало снегом, они вместе пробивались через тяжелые льды Арктики или грелись под теплым тропическим солнцем… Теплоход повиновался каждому его желанию, был добрым и верным товарищем. Теперь еще сильный, но поверженный, «Киренск» был жалок. Казалось, что он взывает о помощи. И капитану мучительно хотелось хоть чем-нибудь помочь ему. Но он уже ничего не мог…

Капитан пытался анализировать чудовищную аварию, которая произошла с «Киренском». Как же все это случилось?

Грузили обработанную марганцевую руду. Промытую, освобожденную от пустой, легкой породы. Руда была похожа на слежавшуюся пыль. Стояли морозные дни. Когда судно перешло в районы с высокой температурой, влажная руда оттаяла и превратилась в подвижную массу. Но ведь марганцевую руду перевозили и до «Киренска» много раз. Значит, она имела слишком большой процент влаги. Страшное стечение обстоятельств? Халатность грузоотправителя? Мороз на юге? Может быть.

Вот так, наверное, погибали корабли, пропавшие без вести. Они переворачивались внезапно, не успев дать «SOS», и никто не узнал, что с ними произошло. Без сомнения, это одна из причин… Только бы вернуться… Он сам примет участие в поисках нового. Все поднимутся, после того как узнают, что случилось с «Киренском», — и министерства, и научно-исследовательские институты, и Регистр… Не будет больше аварий из-за перемещения груза… Человек изобрел более сложные вещи. Люди не должны так бессмысленно погибать.

Волна ударила в днище. «Киренск» качнулся и вдруг быстро начал валиться на борт. Роман Николаевич судорожно ухватился за поручни. Он понял, что это конец, что судно больше не встанет. Мостик уходил из-под ног. Над головой он увидел нависшую громаду судна. Палуба становилась подволоком. Капитан почему-то вспомнил, что не купил дочери вязаный свитер, который обещал…

Резанула мысль о том, что с ним гибнут еще четыре человека, гибнут бессмысленно, и что надо было…

Палуба надвинулась на него вплотную, чудовищная сила рванула его. Стало очень страшно, так, как не было еще никогда раньше. Роман Николаевич разжал руки и выпустил планширь обноса…

* * *

Спустя двадцать минут, вращая антенной локатора, подавая туманные сигналы над местом, где утонул «Киренск», прошел итальянский «спасатель».

На воде плавали надувные плоты, доски, деревянные решетки… Капитан застопорил ход.

Протяжный, заунывный звук судового тифона разрезал туман, уносясь к далекому берегу. «Спасатель» прощался с погибшими моряками. Тот, кто был на палубе, обнажил голову…

— Люди в воде! — вдруг закричал впередсмотрящий. — Справа по носу плот!

В рассеивающемся тумане капитан-итальянец разглядел бело-красный плот. На нем лежали три черные, скорчившиеся фигуры.

Когда людей подняли на борт, итальянец спросил:

— Капитан?

— Он остался на судне, — с трудом разжимая губы, сказал один из спасенных.

Итальянец поднялся на мостик, дал ход. И еще долго «спасатель» утюжил море в районе гибели «Киренска», но больше никого не нашел.

Примечания

1

Чиф (англ.) — старший офицер.

2

Мастер (англ.) — капитан.

3

PQ — условное обозначение конвоя.

4

Арликон — многоствольный пулемет.

5

Роста — поселок в Мурманске.

6

В балласте — порожняком.

7

Дунгари — синие рабочие брюки с пришитым нагрудником и лямками.

8

Секонд (англ.) — второй.

9

What is your name? (англ.) — Как вас зовут?

Content

Юрий Клименченко
Дуга большого круга

Глава I. «Айвар»

Глава II. «Гурзуф»

Глава III. Пароходство

Глава IV. «Никель»

Глава V. «Киренск»

Примечания