Дунский Юлий Теодорович

Фрид Валерий Семенович

Время собирать камни

Сюжет этого сценария подсказан авторам кинорежиссером Павлом Чухраем. — Авт.

По улице немецкого города, прямо по разбитой снарядами и гусеницами танков брусчатой мостовой шел человек в серой вермахтовской форме. Офицерские погоны и нашивки были спороты, а на голове у немца довольно нелепо сидела клетчатая штатская кепчонка.

День был летний, солнечный, но над городом висел туман: это держалась в воздухе известковая пыль от зданий, искалеченных недавними боями и вновь потревоженных только что начавшимися ремонтными работами.

Среди руин копошились немцы и советские солдаты — разгребали обломки. Двое солдат оттащили на носилках в сторону что-то длинное, накрытое брезентом. Человек в клетчатой кепке глянул в ту сторону и ускорил шаг.

Возле афишной тумбы, оклеенной поверх фашистских воззваний плакатами, призывающими строить новую свободную Германию, и распоряжениями советской комендатуры, стоял уличный музыкант. Он был в солдатском серо-зеленом кителе и пилотке; на незрячих глазах — синие очки. Слепой играл на флейте «Хорст Всссель лид» — играл громко и словно с вызовом. У ног его дремала тощая овчарка-поводырь и лежал расстеленный носовой платок с горсткой монет.

Перед музыкантом остановился пожилой советский майор, послушал и спросил укоризненно:

— Ты зачем фашистское играешь, а?.. Зачем фашистскую песню? Нельзя!

Прохожий в клетчатой кепке подошел поближе и перевел музыканту слова майора. Слепой буркнул что-то в ответ и снова приложил флейту к губам. Прохожий пожал плечами, перевел, медленно подбирая слова:

— Он сказал, другие песни не знаю.

Майор постоял в нерешительности, потом тоже пожал плечами и пошел своей дорогой…

Немец в клетчатой кепке шагал уже по другой улице, поглядывая на номера домов. После номера «17» почему-то сразу шел «61». В недоумении немец остановился. Он не сразу понял, что это не «61», а «19» — только опрокинутое, повисшее вниз головой на одном гвозде. Дом № 19 как раз и был нужен.

Встав на цыпочки, немец вернул номер в правильное положение и толкнул дверь подъезда.

Поднявшись по засыпанной битым стеклом лестнице, человек в клетчатой кепке постучался. Дверь квартиры открылась не сразу — даже не открылась, а приоткрылась. Через щелку смотрел на посетителя настороженный женский глаз.

— Лейтенант Онезорг, — назвался немец.

Тогда женщина откинула дверную цепочку. На руках она держала грудного младенца.

В комнате, куда женщина провела Онезорга, было трое мужчин. Один запихивал какие-то пожитки в чемодан, второй наскоро брился, поставив тазик с водой на комод красного дерева, а третий молча слушал гостя.

— Я все думаю: а может, рассказать русским? — вполголоса говорил Онезорг. — А? Как тебе кажется?

— Что рассказать?

— Ну… Где и что мы оставили. Наша команда.

Хозяин комнаты не поверил своим ушам.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, что ты. Просто хочу посоветоваться, обсудить… Если бы, допустим, пойти вдвоем? Вдвоем как-то легче…

— Ты уже совсем спятил? — Хозяин повернулся к женщине, которая с отрешенным лицом покачивала младенца. — Эмма! Слышишь, что он плетет?

Женщина ничего не ответила. Остальные двое будто и не слышали разговора, продолжали заниматься своим делом. Хозяин комнаты схватил Онезорга за плечи, тряхнул:

— Да они тебя сразу в Сибирь! Будешь гнить в тюрьме, пока не подохнешь!

— Ну почему в Сибирь? — неуверенно запротестовал Онезорг. — Я ведь хочу помочь… Чтоб не гибли невинные люди!

— Пускай гибнут! Наших мало погибло? Так и хочется дать по этой дурацкой роже! — Хозяин даже зубами скрипнул, но взял себя в руки. — Мы все трое уходим на Запад. Мой тебе совет — идем с нами.

— Нет, я останусь, мне надо подумать.

— Думай, думай! Кретин…

Посетитель повернулся к двери, но хозяин окликнул его:

— Ну и вид у тебя! Куда дел фуражку?

— Потерял.

— На, возьми мою. А мне отдай кепку. Мне как раз нужна.

Надо сказать, что хозяин и остальные двое были в штатском — в каких-то случайных, с чужого плеча вещах. Онезорг безропотно отдал свою клетчатую кепочку и получил взамен офицерскую фуражку.

Когда он вышел на лестничную площадку, следом за ним выбежала Эмма — по-прежнему с ребенком на руках.

— Онезорг, ты меня помнишь? Я приходила к Вернеру в лазарет.

— Помню, — кивнул Онезорг.

— Я ведь тоже остаюсь. Он не берет меня с собой. У него там жена, в Гамбурге… Знаешь что? Переезжай ко мне.

— Я? К тебе? — растерялся Онезорг.

— Да, да… Ночью они уйдут, и квартира будет совсем пустая, — торопливо шептала женщина, боясь, что Онезорг не захочет слушать или что ее позовут назад в квартиру. — Сейчас так трудно одной, так страшно, просто невозможно!

— Видишь ли, я…

— Тебе же надо стирать, варить, — перебила его женщина, но вдруг остановилась. — Или у тебя кто-то есть?

— Никого, но я…

— Смотри, что он мне оставил! — снова не дала договорить Эмма. Она достала из лифчика носовой платок, завязанный узелком. Развязав узелок зубами, Эмма показала Онезоргу три серых камешка. — Это алмазы! Если огранить, за них дадут большие деньги!..

Она стала завязывать платок, и Онезорг, воспользовавшись паузой, ответил наконец:

— Нет, нет. Ничего не выйдет… Я сам не знаю, где я буду завтра и вообще, что со мной будет.

Он двинулся вниз по лестнице, а женщина, уже без надежды, шептала ему вслед:

— Может быть, ты не хочешь из-за Труди? Но ты же видел, какой она тихий ребенок. Ни разу не заплакала… И ночью не кричит, дает спать до утра…

Опять Онезорг шел по улице, поглядывая на номера домов. Посреди мостовой стояла армейская полевая кухня и два советских солдата раздавали немцам пищу — по черпаку супа и по ломтю черного хлеба. Голодная, но чинная очередь двигалась быстро. В руках у немцев были кастрюльки, миски, но чаще — фаянсовые или фарфоровые супницы из сервизов. Онезорг потянул носом, посмотрел заинтересованно, но задерживаться не стал.

Ои нашел нужный дом и, войдя в подъезд, стал подниматься по лестнице. До площадки третьего этажа оставалось четыре ступеньки, когда Онезорг вдруг остановился. Замерев на месте, он прислушался к чему-то, потом повернулся и быстро, чуть не бегом, стал спускаться вниз.

Дверь квартиры на третьем этаже с шумом распахнулась, на площадку выскочил солдат с автоматом.

— Стой! — закричал он по-русски. — Стой, стрелять буду!

Онезорг помчался вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Загрохотала автоматная очередь — невыносимо громкая в колодце лестничного пролета. Со звоном посыпались разноцветные осколки: это разлетелся витраж в полукруглом окне над первой площадкой. Но немец уже успел выскочить на улицу. Низко пригнувшись, он побежал вдоль домов и нырнул в проходной двор.

На лестничной площадке старший лейтенант выговаривал солдату:

— Ты зачем стрелял? Шибко нервный?

— Так он побежал, — оправдывался солдат.

— Это ж не тот. Тот длинный, хромой.

— А пускай не бегает!

И снова Онезорг стоял перед чужой дверью. Он осторожно постучался, но никто не открыл. Тогда он постучал громче. Изнутри послышалось:

— Заходите! Открыто,

Онезорг толкнул дверь, прошел через неприбранную прихожую и зашел в комнату, освещенную керосиновой лампой. Лампа была старинная, с красивым зеленым абажуром. И вся комната была заставлена старинной дубовой мебелью. В кресле с высокой спинкой сидел молодой человек в таком же, как у Онезорга, офицерском мундире.

— Руди! — обрадовался он вошедшему, но не встал навстречу. — Возьми стул, садись.

Гость садиться не стал.

— К тебе никто не приходил? Я имею в виду русских.

— Нет…

— А у Шнайдера на квартире засада. Я еле убежал.

— Зачем тебя понесло к этой скотине? — нахмурился человек в кресле.

— Хотел попросить у него чертежи, схемы…

— Да на что они тебе?

Онезорг помотал головой, вытер пот со лба.

— Извини. Я волнуюсь и не с того конца начал. Дело в том, что я решил все рассказать русским — про Шнайдера, про нашу работу… Вернее, почти решил. А теперь не знаю, как быть. Ведь если они хотят арестовать его, так значит, и меня могут? А, плевать! Все равно пойду. Меня это давно грызет, еще с того времени. А теперь просто спать не могу. Лежу и думаю, думаю… А если засну, мне снятся взрывы.

— Время бросать камни и время собирать камни, — пробормотал сидящий б кресле.

— Что?

— Нет, это я так… Руди, ты правильно решил. И ничего они тебе не сделают. Наоборот, спасибо должны сказать.

— Так давай пойдем вместе? — обрадовался Онезорг.

Молодой человек невесело улыбнулся:

— Я бы пошел, честное слово… Если бы мог ходить. Помнишь, в ту ночь, в подвале, солдат меня стукнул прикладом по спине?

— Нет, не помню.

— Стукнул. Тогда я и внимания не обратил, а теперь отказали ноги. Никуда не гожусь, даже встать не могу.

— А я и не знал, — огорчился Онезорг. — Слушай, Вилли, а кто за тобой ухаживает?

— Хозяйка. Хорошая старуха.

— Ужасно, ужасно, — пробормотал гость. — Но может, еще пройдет?

— Может, пройдет, — не стал спорить хозяин. — Руди, у тебя нет чего-нибудь поесть? Хлеба?

— Ничего нету… Хочешь, я тебе денег дам?

— Деньги у меня у самого есть.

Когда за Онезоргом закрылась дверь, Вилли вздохнул и раскрыл лежавшую у него на коленях книгу — толстую, в кожаном переплете и с медными уголками. Полистав страницы, он начал читать вполголоса:

— Всему свое время и время всякой вещи под небом. Время разрушать и время строить. Время разбрасывать камни и время собирать камни. Время войне и время миру…

Возле лютеранской кирхи — бездействующей, потому что в нее угодила авиабомба, — функционировала маленькая толкучка. Спекулянты, в основном подростки, предлагали прохожим сигареты, кусочки сахара, чашечки эрзац-кофе. Сюда пришел и Рудольф Онезорг. Но его не интересовали ни торговцы, ни их соблазнительный товар. Ни на кого не глядя, он прошел в церковь.

К его неудовольствию там не было пусто: мальчишки-спекулянты устроили себе в кирхе что-то вроде штаб-квартиры. Расположившись кто на полу, кто на скамьях, малолетние деятели черного рынка делили выручку, готовили к продаже очередные партии товара, пищали, ссорились, ругались, не обращая никакого внимания па вошедшего. Они были похожи на осмелевших от голода крыс, которых не пугает даже появление человека.

Кто-то резал на кусочки толстый американский шоколад, кто-то проделывал ту же операцию с мылом, а двое, растянув на полу парашют, кроили из шелка носовые платки.

Заморыш лет восьми подошел к Онезоргу и предложил папиросу «Беломор» с привязанной к ней спичкой:

— Десять марок!

Но Онезорг отмахнулся. Он пришел сюда молиться. Чтобы не смотреть на торгующих в храме, он поднял глаза к потолку. Прямо над его головой зиял пролом, виднелось синее чистое небо. Ничто, даже церковная крыша, не мешало его общению с богом.

Глядя в синеву небес, Онезорг стоял и беззвучно шептал слова своей молитвы.

Еще издали Онезорг увидел двухэтажный особняк с красным флагом на крыше — советскую комендатуру. Увидел и невольно замедлил шаг.

К комендатуре подъезжали машины, входили и выходили люди. Онезорга обогнала маленькая яростная толпа: человек семь русских, худых и оборванных, вели, осыпая пинками и подзатыльниками, рослого немца в штатской одежде. Скорее всего, это были бывшие военнопленные, в чьи руки попал кто-то из их мучителей. Здоровенный немец шел быстро; заморенные конвоиры с трудом поспевали за ним, но все равно не отказывали себе в удовольствии подгонять его кулаками. Так они и проследовали в комендатуру.

Онезорг остановился в нерешительности. Он стоял долго. Часовой у входа даже посмотрел на него с подозрением. Собравшись с духом, Онезорг прошел мимо часового в открытую дверь.

— Я хочу говорить с советским комендантом, — сказал Онезорг дежурному офицеру с красной повязкой на рукаве. — Очень поспешное военное дело.

Дежурный оценивающе посмотрел на немца. Серьезное, даже торжественное лицо Онезорга вызывало доверие.

— Пойдемте, — сказал офицер.

Они прошли мимо русских и немцев, ожидающих приема, и дежурный офицер скрылся за дверью комендантского кабинета.

…Комендант, лысоватый коренастый подполковник, сидел за столом и слушал Онезорга. Немец говорил, то и дело спотыкаясь на сложностях чужого языка:

— Один год назад я… э-э… носил службу в шпециальной команде капитана Шнайдер… Через это в России могут гибнуть невиноватые люди… Очень много людей.

— Погодине, — нахмурился подполковник. — Так у нас дело не пойдет. Петр Степаныч, позови переводчика и Кирюшкина.

Дежурный офицер вышел, а комендант сказал:

— Вы сядьте, сядьте. А откуда вы русский язык знаете?

Онезорг, стоявший до этого навытяжку, сел.

— Мой отец и моя мать были прибалтийские немцы. Они приехали на Германию в… э-э… в тысяча девятьсот двадцать одном году.

В комнату вошел лейтенант-переводчик, а за ним очкастый сержант с блокнотом и остро отточенными карандашами.

— Рассказывайте по-немецки, — велел Онезоргу комендант. — Вам будет легче.

И Онезорг во второй раз начал свою историю, по уже по-немецки:

— Год назад я служил в особой саперной команде капитана Шнайдера. По пути отступления нашей армии мы минировали различные объекты, военные и гражданские…

Командующего дивизией, моложавого генерал-майора, комендант перехватил, когда тот уже собирался уезжать. Генерал сидел в камуфлированном «виллисе», а комендант стоял на мостовой и рассказывал:

— Они минировали заводы, вокзалы, театры… Даже больницы… И всюду оставляли мины замедленного действия…

— Погоди. Когда это было? — перебил генерал.

— В августе прошлого года.

— Так эти объекты давно взлетели на воздух.

— В том-то и дело, что нет, товарищ генерал. Если, конечно, верить немцу… Он говорит, там стоят взрывные устройства с замедлением на десять-двенадцать месяцев.

— Это что-то новое, — с сомнением сказал генерал.

Комендант энергично кивнул:

— Вот именно. Ихний командир по фамилии Шнайдер ставил устройства своей собственной конструкции. Этот Шнайдер закоренелый фашист, мерзавец высшей пробы. Расчет у него такой: кончится война, начнется мирная жизнь, люди вернутся на свои места — тогда и пойдет рвать. Он своим минерам так и говорил: «Чтобы вспомнили нас и больше никогда не забывали!».

Водитель и сидевший рядом с ним адъютант голов не поворачивали, но слушали разговор с напряженным вниманием.

— А этот твой немец? — спросил генерал. — Как он тебе показался?

— Затрудняюсь сказать, товарищ генерал… Вроде, не врет, но в душу ведь не залезешь.

— Поедем к тебе. Сам посмотрю па него, — решил генерал и повернулся к адъютанту: — Позвони Харитонову, что я задерживаюсь. Садись, подполковник.

Комендант сел рядом с генералом, и «виллис» тронулся. Сзади ехал пустой «БМВ» коменданта.

— Захватим по дороге дивинжа и кого-нибудь из особистов. — Генерал подпрыгнул вместе с «виллисом» на ухабе. — Комендант! Мостовые надо чинить. Твоя святая обязанность.

Теперь в кабинете коменданта собралось много народу. Рудольф Онезорг стоял посреди комнаты, и со всех сторон на него сыпались вопросы:

— А что привело вас к нам? — спрашивал седой замполит. — Вы немецкий коммунист?

— Я немецкий лейтенант. — Онезорг, естественно, робел от такого количества высших офицеров, но говорил отчетливо и твердо, переводчику легко было переводить за ним. — Ни в какой партии я не состоял.

— Но вы, по-видимому, сочувствуете новой демократической Германии? — продолжал допытываться замполит. Он был настроен к немцу доброжелательно.

— Не знаю… Мне неизвестно, какая она будет. А пока не увидишь своими глазами, как можно судить? Но конечно, я надеюсь на перемены к лучшему.

Этот ответ произвел неблагоприятное впечатление. Замполит нахмурился. «Дивинж», дивизионный инженер, поглядел на генерал-майора:

— Разрешите, товарищ генерал? — Он повернулся к немцу: — Сколько объектов заминировала ваша команда?

Не ожидая перевода, Онезорг ответил по-русски:

— Восемь… Большие фугасы.

— Какой характер взрывных устройств?

— Химические взрыватели, инерционные… — Это Онезорг говорил уже по-немецки. — Магнитные… Все мины ставились на неизвлекаемость. В двух случаях дублировались минами-сюрпризами, которые должны взорвать основной заряд. Взрывные устройства нестандартные, конструкции капитана Шнайдера.

Дивизионный инженер только головой покачал. Со своего места встал майор-особист:

— Разрешите, товарищ генерал? Этого капитана Шнайдера мы как раз разыскиваем. По другим делам. Им занимается старший лейтенант Кудин.

— Вызовите Кудина, — велел генерал и повернулся к Онезоргу: — Вы же прекрасно понимали, что от ваших мин погибнут ни в чем не повинные люди — женщины, дети, может быть… Как у вас рука поднялась?

Глядя в пол, Онезорг ответил:

— Я выполнял приказ. Если бы я отказался…

— Но ты ж мог саботировать! — раздраженно перебил генерал. — Разъединить какой-нибудь проводок. Хотя бы предупредить кого-то из местных. Ты ведь говоришь по-русски!

Онезорг поднял на него глаза:

— Мог… Наверно, мог… Но как бы вам объяснить? На войне человек не ведет себя по-человечески.

— Смотря какой человек, — буркнул комендант.

А Онезорг продолжал:

— Это было как психическая болезнь, как припадок буйства. А теперь я очнулся. Теперь мне стыдно и страшно.

— А вы понимаете, что мы вас можем судить как военного преступника? — спросил молчавший до этого полковник.

Со всех сторон на немца смотрели глаза русских офицеров — жесткие, враждебные, испытующие. Онезорг вытер пот со лба.

— Да. Это я понимаю. Я об этом думал, когда шел сюда.

Приоткрылась дверь. — Товарищ генерал, по вашему вызову прибыл! — На пороге стоял старший лейтенант, тот самый, что отчитывал солдата, стрелявшего в Онезорга. Увидев немца, он даже забыл о субординации. — Поймали все-таки?!

— Он сам пришел, — объяснил комендант.

А особист сразу заинтересовался:

— Ты откуда его знаешь, Кудин?

— Мы дожидались Шнайдера на квартире, товарищ майор, а этот поднимался по лестнице, но до площадки не дошел. Видно, что-то заметил, побежал вниз и скрылся.

— Почему побежали? — резко спросил генерал.

Онезорг развел руками:

— Не могу объяснить. Почувствовал засаду, и ноги сами побежали.

— А как почувствовал? По какому признаку? — допытывался особист.

— Запах русского табака. Махорки.

Генерал хмыкнул, а особист свирепо поглядел на старшего лейтенанта:

— Хорошо ты, Кудин, выполняешь инструкцию! Ладно, потом потолкуем. Что со Шнайдером?

— Вторую неделю не приходит, товарищ майор.

— Наверно, смылся, — нахмурился майор. — А вы, Онезорг, зачем ходили к Шнайдеру? Какие у вас с ним дела?

— Хотел просить у него схемы и формуляры минирования.

— Так у вас что, никаких документов? — Генерал даже привстал с места. — Я полагал, вы нам передадите конкретные сведения. А что же получается? Покаяться пришел, облегчить совесть?

— Вы меня не поняли, господин генерал, — сказал Онезорг дрогнувшим от обиды голосом. — Я пришел просить, чтобы меня послали в Россию. Я хочу сам, своими руками, обезвредить мины. По памяти. У меня очень хорошая память.

Наступило молчание. Комендант переводил глаза с Онезорга на генерала. А тот после долгой паузы сказал:

— Отведите его куда-нибудь и пускай посидит, подождет. Под охраной, раз он бегать любит. А мы тут обсудим.

Комнатка с зарешеченным окном — наверно, бывшая кладовка — служила в комендатуре гауптвахтой. В комнатке стояли две железные кровати и тумбочка. На одной из кроватей сидел в мрачном раздумье офицер лет тридцати. Дверь открылась, и дежурный по гауптвахте ввел Онезорга.

Увидев серый немецкий мундир, офицер вскочил на ноги:

— Это еще что?

— Посидит с вами, товарищ капитан, — дружелюбно улыбнулся дежурный. — Временно.

— Ну нет! С фашистом я сидеть не буду! Убирай его отсюда; куда хочешь.

— Товарищ капитан, зря вы лезете в бутылку. Это генерал-майор приказал.

Дежурный хотел закрыть дверь, но капитан, схватив Онезорга одной рукой за шиворот, а другой за штаны, выкинул его в коридор с такой яростью, что немец стукнулся о стенку. А фуражка его слетела с головы и осталась в комнатке. Капитан с наслаждением наступил на нее, как будто давил огромное и вредное насекомое, и как панцирь насекомого с хрустом раскололся под сапогом лакированный козырек. Только тогда капитан пинком выкинул фуражку в коридор.

— Плохо себя ведете, товарищ капитан! — обиделся дежурный. — Я доложу!

— Иди докладывай! Беги на полусогнутых! А гестаповцев мне не надо! Я советский офицер, знаю свои права. Имей в виду, сержант: сунешь его ко мне — удушу, а тебе отвечать!

Расстроенно крякнув, сержант запер дверь гауптвахты и показал Онезоргу на скамейку в коридоре:

— Ладно, посиди пока тут. — И, боясь, что его не поймут, перешел на немецкий язык: — Фриц! Зиц!

Онезорг поднял с пола свою искалеченную фуражку и послушно сел туда, куда ему велел сержант.

В кабинете коменданта продолжалось обсуждение проблемы.

— Это ведь может оказаться и провокацией, — говорил майор-особист. — Вы, товарищи, прекрасно знаете, какими изощренными методами пользуются иностранные разведки. Может, этот Онезорг имеет задание: проникнуть на территорию Союза, проехать по определенному маршруту и наладить контакты с Оставленной агентурой.

— Ну, это маловероятно, — покачал головой замполит. — Он же должен понимать: никто его одного не пошлет, все время будет находиться под наблюдением. Конечно, полностью исключить нельзя, но маловероятно.

— Разрешите, товарищ генерал? — поднялся кто-то из офицеров. — А может быть, у него личная причина? Фашисты на оккупированных территориях грабили напропалую. Возможно, и этот нахватал драгоценностей, золота — припрятал, а вывезти не успел. И вот придумал легенду, чтобы добраться до своих тайников.

— Это уже арабские сказки, — буркнул генерал. А дивизионный инженер задумчиво сказал:

— Вообще-то странная история… Взрыватели с замедлением на год. Я такого в своей практике не встречал.

— Но технически выполнимо? — спросил генерал.

— Технически выполнимо.

— Разрешите, товарищ генерал? — встал со стула комендант. — Мне кажется, немец не врет. Высказывается откровенно, независимо себя держит. Но, может, он немножко того? Всю войну минировал, взрывал, а теперь переживает, раскаивается, а на этой почве родилась больная фантазия, Ко мне на прием столько психов приходит!

— Все бывает, все бывает, — нетерпелива перебил генерал. — Но для пользы дела давайте считать, что он говорит чистую правду. Пока мы его будем обследовать да проверять, пойдут один за другим взрывы, погибнут люди. Этого мы допустить не можем.

Сердитый капитан по-прежнему сидел на гауптвахте — вернее, не сидел, а нервно расхаживал из угла в угол. Распахнулась дверь.

— Товарищ капитан! На выход! — объявил капитану дежурный.

— Доложил, не вытерпел? — ядовито усмехнулся капитан.

Сержант огорчился:

— Обижаете, товарищ капитан. Может, вам амнистия вышла.

Капитан вышел в пустой коридор — Онезорга уже перевели куда-то, — получил свой ремень, кобуру с пистолетом и, не прощаясь, пошел к выходу.

…Он сидел на фигурной железной скамье в садике перед зданием комендатуры, с удовольствием вдыхал летний воздух и слушал дивизионного инженера.

— Просто ушам своим не поверил, — удивлялся дивинж. — Спрашиваю, где Демин, мне говорят: на губе… За что? За систематическое уклонение от медкомиссии. Я вас считал дисциплинированным офицером, ставил в пример, а тут такое мальчишество. Бегаете, как школьник от прививки.

— Да нет, товарищ подполковник. Какая там прививка, — уныло сказал Демин. — Я потому уклоняюсь, что точно знаю, они меня спишут вчистую.

— Почему? Что вас со здоровьем?

— Да я здоровее их всех! Но они как начнут стукать своими хитрыми молоточками, обязательно достучатся. У них в талмудах записано, что при контузии поврежден позвоночный нерв и еще что-то. Пока шла война, был годен, а теперь — в отставку.

— Позвоночный нерв? — пожал плечами дивинж. — Я про такой нерв не слыхал, но это неважно. Ну, предположим, спишут. Вернетесь домой, к семье. Сейчас многие офицеры об этом просят.

— Вот они пускай и едут к семье, — невежливо перебил Демин. — А мне ехать некуда!

Собеседник удивился:

— У вас, по-моему, была жена?

— Была, да сплыла. В общем, без армии я для себя жизни не вижу.

Дивинж был человек интеллигентный и не стал проявлять участия, расспрашивать, что да почему. Вместо этого он сказал:

— Тогда вам повезло. Я вас решил послать в Союз с ответственным заданием. Так что вопрос о медкомиссии пока отпадает. Но, положа руку на сердце, вы действительно здоровы?

— Как штык, товарищ подполковник!

У себя в кабинете комендант беседовал с Деминым. Сбоку сидел майор-особист.

— Характер задания мне ясен, — говорил Демин. — Маршрут тоже. А где получить документацию? Формуляры, схемы, привязки?

Комендант и особист переглянулись.

— Вот в этом и загвоздка, — признался комендант. — Документации практически нет никакой. С тобой поедет человек. Он все знает, все покажет.

— Ну, это как-то несолидно… А что за человек? Толковый хоть?

Не ответив, комендант попросил особиста:

— Пригласите его, Борис Николаевич. Майор вышел в соседнюю комнату и вернулся с Онезоргом. Немец поправил фуражку, ту самую, которую топтал капитан Демин, и щелкнул каблуками.

— Это же фриц! — возмутился капитан. Особист усмехнулся, подмигнул коменданту:

— Наблюдательный!

Но Демин шутливого тона не принял:

— Фашист, гитлеровский недобиток! Да я с ним на одном поле…

— Полегче, капитан, — перебил особист. — Он по-русски хорошо понимает.

— Тем лучше! Пускай знает, что я про него думаю.

— Демин, Демии, — попытался урезонить его комендант. — Проявляй такт. Задание у тебя не только военное, но и, можно сказать, дипломатическое.

— Вот и послали бы дипломата! Он вам, товарищ подполковник, и разминирует, и такт соблюдет!

— Разминировать будет вот он, гражданин Онезорг, — сказал комендант уже жестко. Строптивый капитан начал его раздражать.

— А я тогда зачем? Для блезиру?

— Вы будете наблюдать, контролировать. А исполнителем будет он. Он эти хитрые мины сам ставил, — объяснил особист.

— Ну я так и чувствовал, — со злобным удовлетворением кивнул Демин. — У него на морде написано.

— Товарищ капитан, прекратите! — перешел на «вы» комендант. — Не к чему сейчас доказывать свою непримиримость, ненависть к врагу.

Демин сердито дернул плечом, так что звякнули ордена и медали на его гимнастерке.

— Я, по-моему, и раньше доказывал.

— Доказывал и доказал. Но сейчас другие времена.

— Времена другие… А они? Тоже другие? — Капитан Демин не мог допустить, чтобы последнее слово осталось не за ним.

В купе немецкого вагона из шести мест занято было пять. На шестое место Демин положил свой планшет. Капитан ерзал на обтянутом пыльным плюшем диванчике и нетерпеливо поглядывал на часы.

А Онезорг, сидевший напротив, смотрел в окно, за которым беззвучно, как на экранчике немого кино, прощались отъезжающие и провожающие.

Дверь с непривычным стеклянным верхом отодвинулась, и в купе заглянул лейтенант-артиллерист.

— Товарищ капитан! — сказал он жалобно. — Ну, где ж ваш переводчик? Может, он вообще не поедет?.. Я сяду?

— Не придет, сядешь, — буркнул Демин.

За окном в последний раз ударил вокзальный колокол, ему ответил свисток паровоза, и, вздрогнув, поезд тронулся в путь. Демин пожал плечами и забрал со свободного места планшет. Но не успел артиллерист со своим солидным чемоданом протиснуться в купе, как за его спиной послышалось вежливое:

— Разрешите?

И в купе вошла хорошенькая молодая женщина. Скользнув взглядом не по лицам, а по погонам сидевших в купе, она обратилась к капитану:

— Товарищ Демин? Я ваш переводчик. Погодина Нинель Александровна.

И Демин впервые за все время заулыбался, расцвел.

— Не повезло тебе, лейтенант! А мне, я считаю, крупно повезло.

Он взял из рук новой пассажирки саквояж, закинул его иа багажную полочку и только тогда представился:

— Демин Виктор Степанович. Но можно просто Виктор.

— А меня можно Неля… А где…

— Вот он.

Демин показал подбородком на Онезорга, который был в черном плаще поверх мундира и без фуражки. Онезорг встал, поклонился. Неля вежливо кивнула в ответ.

Поезд шел по Германии мимо аккуратных почти не тронутых войной станций, лесочков; хуторов. Рудольф Онезорг по-прежнему смотрел в окно, трое попутчиков — два майора медицинской службы и пожилой железнодорожник — играли в преферанс, выкладывая карты на чемодан, а Демина и Нели не было.

Они стояли в коридоре у окна и курили.

— Последние три дня настроение было самое поганое, — говорил Демин. — А тут еще сказали, переводчиком поедет женщина. У меня даже сомнений не возникло: обязательно Клару Ивановну дадут, из штаба полка. Такая кикимора! И вдруг вы, Прямо как луч света в темном царстве.

Но Неля не слушала эти лестные для нее высказывания. Она глядела на дверь соседнего купе. Демин тоже посмотрел и увидел сквозь стекло, как молоденький солдат кормит другого, такого же молодого. У того, которого кормили, обе руки были толсто забинтованы и лежали бесформенными белыми комками на коленях. Его товарищ резал десантным ножом хлеб с салом на ровненькие кубики и на кончике того же ножа подносил ко рту инвалида.

Демин и Неля одновременно отвернулись, чтобы не подсматривать. Они помолчали, потом Неля сказала грустно:

— Какой медленный поезд.

— На границе пересядем в советский, — напомнил Демин. — И быстрей поедем, и вообще…

Насчет «быстрей поедем» Демин погорячился, не угадал. Дальше их повез сборный состав: половина вагонов пассажирские, половина — теплушки. Демин со своей маленькой командой ехал теперь в общем вагоне. Попутчики были уже другие, но тоже военные, демобилизованные. Неля и Демин обедали — ели холодную свиную тушонку из одной банки. Потом Неля убрала оставшуюся еду, вытерла чистой тряпочкой стол и только тогда к трапезе приступил Онезорг. Он ел такую же тушонку с таким же серым хлебом (продукты по аттестату они получали в одном месте), но отдельно: Демин немца в компанию не принимал.

Поезд остановился ни с того ни с сего посреди свежеумытой дождем березовой рощи. Ничего, кроме деревьев, не видно было кругом, но вдоль вагонов промчался ошалелый от радости солдат, выкрикивая во все горло:

— Ребята, Россия!.. Товарищи, Россия за мостом!

Из вагонов, словно по команде, высыпали пассажиры. Не сговариваясь, люди срезали ветки, срубали острыми саперными лопатками молодые деревца и украшали ими открытые проемы теплушек, двери и окна пассажирских вагонов. Поезд тронулся без предупреждения, но это только прибавило веселья. Солдаты прыгали на ходу, подсаживали друг друга, втаскивали за руки неуклюжих. Во всех вагонах играли аккордеоны, во всех вагонах пели — разное и вразнобой.

Состав миновал железнодорожный мост. Неля и Демин прилипли к оконному стеклу. Они ехали в последнем вагоне и не сразу поняли, почему вдруг смолкли крики «ура!», почему утих радостный гомон, не слышно стало смеха и песен, почему тихий испуганный гул прокатился вдоль состава. А потом они увидели: мимо окна проплывала сожженная дотла деревня. Из черных квадратов на месте спаленных изб торчали неживые черные печки; кирпичный остов коровника уцелел да каменная церквушка со сбитым куполом.

Онезорг тоже смотрел в окно. По его побледневшему лицу катился пот. Демин сказал ему севшим от злобы голосом:

— Любуешься?.. Аккуратная работа, немецкая.

Онезорг ничего не ответил. Притихший поезд катился дальше, а по обе стороны полотна мелькали закопченные печки, огрызки съеденных войной домов.

И все-таки встреча с родиной была радостной. На той станции, где Демин со своей командой сошел с поезда, собралась густая толпа. Большинство людей пришло наугад: а вдруг вернулся с войны кто-то из своих? Так в те дни встречали все эшелоны с победителями, возвращавшимися домой. Здешних, местных, высадилось на этой станции человек восемь, и сразу вокруг них закрутился радостный водоворот. Немолодые люди целовались, как молодожены; кому-то совали в руки родившегося без пего ребеночка — сына или внука; в сторонке уже плясали под неизбежный аккордеон. Кто плакал от счастья, кто — от горя: две женщины успели узнать от приезжих, что к ним никто не вернется.

Среди этого кипения чувств Онезорг в своем черном плаще и офицерской немецкой фуражке торчал, как пугало. На него косились, но никто не подходил, не любопытствовал — не до немца сейчас было.

Демина и Нелю согревала чужая радость. Но все-таки сердце покалывала печаль: их здесь никто не встретил и не мог встретить, а поезд, к которому они успели привыкнуть, попрощался коротким гудком и отправился дальше без них. И вдруг Демина кто-то дернул за рукав.

— Капитан, не признаешь? А я тебя враз определил. Ты с девятой десантной. Помнишь, в одной палате лежали?

Сопалатник Демина — это был старшина с пустым рукавом гимнастерки, заправленным за ремень, — говорил лихорадочно быстро и безостановочно, перекрывая своим резким голосом музыку и веселый шум.

— Починили тебя, как человек ходишь.

А у меня, видишь, — вот… А ты женился. Жена у тебя красивая, поздравляю. А у меня — вот. Отрезали насовсем… Ты немца конвоируешь. Правильно, сторожи, вези. Пускай ему намотают на всю катушку. А у меня, понимаешь, все равно болит. Нету руки, а она ноет. Каждый пальчик болью чувствую. Крутит и зудит, и мурашки по ней бегают…

— Это пройдет. Это фантомные боли, — успела вставить Неля.

Но старшина не принял утешения:

— Какие еще понтонные? Не знаешь, так молчи! — Он понизил голос. — А я точно знаю. Сам дошел, своими мозгами. Доктора мою руку не похоронили, как следовает, кинули небось на помойку. Ее мухи едят, муравьи по ней ползают — вот мне и отдастся. Но я как решил? Направление возьму в военкомате, вернусь в Германию, найду и похороню честь по чести.

Вот тогда пройдет!

Демин и Неля переглянулись. Глаза у старшины были совершенно сумасшедшие, и спорить с ним не следовало.

— Ну, бывай! Жену, смотри, не обижай, а немца сторожи. Упустишь — я с тебя спрошу по всей строгости.

Старшина исчез в толпе, а Демин вздохнул и пошел к двери с табличкой; «Военный комендант».

Беззвучный, но от этого еще более страшный взрыв поднялся к небу столбом огня и черного дыма. Летели по воздуху стулья, кровати, медленно проплыла, раскинув пухлые ручки, девочка с волнистыми золотыми волосами…

Онезорг рывком сел на деревянной раскладушке. Десятки раз видел он этот сон и десятки раз просыпался в холодном поту.

Демин, которому постелили на диване в этой же комнате, тоже не спал: сидел, зажав ладони между коленями, покачивался взад-вперед и поскрипывал зубами от боли. Но когда он увидел, что немец проснулся, то выпрямился и закинул ногу на ногу. Признаваться немцу в том, что у него нестерпимо болит спина, Демин считал для себя постыдным.

Некоторое время оба сапера, немецкий и русский, смотрели друг на друга, как два сыча, и молчали. Потом капитан взял со стола пачку «Дели» и пошел наружу — будто покурить.

На цыпочках он прошел через смежную комнату, где спала Неля, и оказался на крыльце.

Только здесь он позволил себе согнуться, скрючиться, чтобы как-то утишить боль. Но тут за его спиной скрипнула дверь, и Демин поспешно распрямился.

— Виктор Степанович, вы почему не спите? — спросила Неля. В плащике, накинутом вместо халата, которого у нее не было, она подошла к перилам и стала рядом с Деминым.

— Да вот, покурить захотелось, — Демин сунул в зубы незажженную папиросу. — Люблю ночью выкурить папиросу-другую, поразмышлять о жизни.

— Зачем вы меня обманываете? Я год при госпитале работала. У вас поврежден-позвоночник. И, наверно, боль ужасная.

— С чего вы это взяли?

— Ну, я же вижу, как вы садитесь, как встаете. Сейчас я вам пирамидон принесу.

— Не надо. Пирамидон мне, как слону дробинка.

— Может, помассировать спину?

— Нет, нет. Что вы, не надо, — испугался Демин.

Они стояли, глядя на дымный предрассветный горизонт, слушая давно не слышанные и приятные деревенские звуки, которыми был полон этот маленький городок. Мычали коровы, перелаивались собаки, где-то рядом пробовал голос петух.

— Хорошая у нас компания. Немец не спит, его кошмары мучают. Даже орет во сне. У меня действительно позвонки смещены, лежать больно. А вы-то чего не спите?

— Я… Я очень боюсь, — смущенно призналась Неля. Демин сразу насторожился:

— Кого, фрица этого?

— Да нет же! Я за вас боюсь. И за него тоже. Все время представляю себе: вот вы открываете какую-то дверь, а там в темноте спряталась смерть. Только и ждет, чтобы вы ее выпустили наружу. И такая страшная смерть — взрыв, и ничего от человека не осталось, совсем ничего. Будто он и не жил, будто его и на свете не было.

— Богатое у вас воображение, — удивился Демин. — А по сути, работа как работа. Если могли заминировать, значит, можно и разминировать. Я этим всю войну занимался. Саперы — это ведь разные специальности: есть строители, есть понтонеры, а я минер. И Онезорг тоже минер. Конечно, если он набрехал, что помнит все без документации, тогда труднее,

— А вы обязательно должны оба?

— А как иначе? Я от него ни на шаг.

Неля помолчала, потом у нее против воли вырвалось:

— Ну хоть завтра не ходите! У меня предчувствие.

Демин строго посмотрел на нее:

— Вот это не надо было. Зачем под руку говорить?

Городская ТЭЦ и прилегающие к ней дома были оцеплены солдатами, а кое-где и веревками с красными флажками — предупреждение о возможности взрыва. Многочисленные зрители — в основном это были семьи, временно эвакуированные из домов в опасной зоне, — расположились за линией оцепления. Некоторые сидели на узлах с пожитками. Все они, и солдаты тоже, в почтительном и испуганном молчании провожали глазами двух саперов, направлявшихся на объект. Две маленькие фигурки подошли к зданию ТЭЦ и скрылись за железными воротами…

Молоденький лейтенант с красной повязкой на рукаве объяснял Неле:

— Вы, гражданочка, вполне взрослый человек и должны понимать: никого, значит — никого!

— А мне можно! — настаивала Неля. — Я переводчица при капитане Демине!

Она сунула лейтенанту свое удостоверение и, пока он читал, говорила сердито:

— Я обязана там быть. Просто опоздала немножко… Если без меня что-нибудь случится, знаете, кто будет отвечать? Вы!

Лейтенант подумал секунду, потом поднял веревку, пропуская Нелю. И она побежала туда, где чернели трубы ТЭЦ…

Подвал освещала одна пыльная лампочка, заключенная в проволочную арматуру. Демин и Онезорг стояли около ржавой, заросшей паутиной решетки вентиляционного короба.

— Надо вертеть назад это, это и это, — говорил немец, показывая на болты по углам решетки.

— Отвинтим. — Демин достал из сумки с инструментом разводной ключ. — А там что?

— А там тротиль. Три ящика. Так, так, так. — Он показал руками, что ящики стоят один на другом.

— Взрыватель химический?

— Да, да… Дер хемиш цундер… И еще два такие, чтобы нельзя достать. На боку и на низу.

— Элементы неизвлекаемости, — кивнул Демин. — Дополнительные взрыватели, донный и боковой… Понятно.

Послышались быстрые шаги. Оба сапера в удивлении обернулись. Это была Неля.

— Что такое? Что случилось? — Демин шагнул навстречу переводчице.

— Я не могу там. Я должна быть с вами.

— Зачем?

— Ну как зачем? Вдруг Рудольф что-нибудь скажет, а вы не так поймете.

— Я пойму! Сапер сапера всегда поймет! Мне вас труднее понять, когда вы про барокко-рококо рассказываете. Идите и никогда не нарушайте дисциплину.

— Но почему вы не хотите… — начала Неля.

Но капитан не дал ей договорить:

— Да я вас отчислю! Отправлю с такой характеристикой, что сто лет не отмоетесь! Марш отсюда! Вам понятно?

— Нет.

— Тогда пошла к чертовой матери! Теперь понятно?

Неля повернулась и ушла, негодующе стуча каблучками по ступенькам. Демин посмотрел на часы и хмуро улыбнулся Онезоргу:

— Придется подождать десять минут. Вот дура-баба!

…Неля стояла за линией оцепления и ждала. Солнце уже поднялось высоко над трубами ТЭЦ, тени стали длиннее, а зрителей стало меньше.

Наконец из железных ворот вышли две фигурки. Остановились, закурили каждый свое и неторопливо пошли дальше. Неля вгляделась в их лица, но не обнаружила ни радости победы, ни гордого сознания выполненного долга, ни облегчения от того, что миновала опасность. Просто возвращались с работы два человека.

Демин и Неля сидели на веранде. Капитан с удовольствием делился своими познаниями:

— Обычная мина отчего взрывается? Задел ногой, дернул за проволочку — и привет. Значит, при разминировании надо осторожненько разрезать проволочку. Казань бы… Но бывает, что проволочку отрежешь и мина тут же взрывается. Там взрыватель на пружине, и проволочка ее сдерживала. Такой взрыватель называется «цугцундер». Видишь, я и по-немецки могу.

На «ты» Демин перешел с Нелей при неприятных обстоятельствах, но и теперь, в благодушном настроении, продолжал говорить Неле «ты».

— Поэтому при разминировании прежде всего мы вставляем предохранительную чеку и вынимаем взрыватель. Теперь так. Мины замедленного действия могут быть с часовым механизмом — то, что в старину называлось «адская машина». А могут быть с химическим взрывателем.

— То есть как? — испугалась Неля. — При взрыве вылетают ядовитые газы?

— Совсем не то! Там взведенный ударник удерживается стальной проволокой. А проволока эта проходит через баллончик с кислотой. Когда кислота разъест проволоку, ударник освободится и взрыватель сработает. И вот этот капитан Шнайдер, у которого служил наш фриц…

— Он не фриц, а Рудольф, — поправила Неля.

— Да знаю я, знаю. Этот Шнайдер ставил химические взрыватели своей конструкции. Проволока потолще, кислота послабее, расчет такой, чтобы рвануло через несколько месяцев.

— Но если знать, так не очень сложно обезвредить?

— Ну как сказать. Такие мины ставят, как правило, на неизвлекаемость: кроме основного, есть дополнительные, хорошо замаскированные взрыватели. Тебе кажется, ты все сделал, а станешь поднимать ящик или даже чуть стронешь — и взрыв. Но Онезорг знает, где что. — Демин потянул носом. — Кушать охота до смерти!

— Спасибо. Я начинаю немножко понимать. — Неля помолчала, а потом задала совсем не наивный вопрос. — Но вот минер вынимает такой химический взрыватель. А проволока в нем уже почти разъедена кислотой. И от сотрясения взрыватель срабатывает. Бывает такое?

— Бывает, что и медведь летает, только невысоко, — улыбнулся Демин.

Вошла хозяйка и пригласила:

— Обедать, пожалуйста. Все на столе.

…Обед хозяйка приготовила замечательный. Из деминского пшенного концентрата сварила суп, нажарила своей картошки и еще принесла с огорода зеленый лучок и редиску. Она сделала только одну ошибку: накрыла на троих. И Онезорг уже сидел за столом. Неля тоже села, с улыбкой обернулась к Демину. Но капитан стоял посреди комнаты с обиженным и злым лицом и садиться не собирался. Раньше бы он просто погнал фрица от стола, а после их сегодняшней работы так поступить было нельзя.

— Есть совсем не хочется, — объявил он и пошел к себе в комнату, но по дороге не выдержал, взял со стола кусок хлеба.

…Демин сидел у себя на кровати, ел этот хлеб и с неудовольствием слушал, как звякают ложками Неля и фриц, как хрустят редиской, как болтают весело и дружелюбно по-немецки. Чаще других повторялись слова: «Гёте, Шиллер, битте, пролетариат»…

Под вечер Демин и Неля прогуливались по пустырю за домом. Кто-то скосил здесь траву для коровы, и свежее сено лежало рядками, подсыхая.

— Два запаха самые лучшие на свете, — говорил Демин. — Свежее сено и свежий, только что из печи хлеб.

— Про хлеб это вы потому, что голодный?

— Ничего подобного. Но раз уж ты затронула, я скажу: меня прямо покоробило, что ты с ним села есть. Нашла компанию!

— Война кончилась, — напомнила Неля.

Капитан сердито дернул плечом.

— Для тебя да. Потому что ты сбоку стояла. На тебе ни царапины нет. А для других не кончилась.

Неля помолчала — не хотелось спорить. Но потом все-таки сказала:

— Снаружи ни царапины. А внутри… У меня мать с голоду умерла в блокаду. А отец еще в сорок первом погиб: он пограничник был.

— Тогда… Тогда я тебя окончательно не понимаю, — в замешательстве проговорил Демин.

В этот момент к ним подошел, вернее, подскакал инвалид на костыле. При каждом скачке медали на его мятом пиджачке весело побрякивали. И сам инвалид был навеселе.

— Нет, нет, нет, нет! — закричал он, заранее пресекая возможность отказа. — Прогулочки опосля, а сейчас прошу, пожалуйста, за мной! У Клавки Мухиной радость: муж вернулся, на которого похоронка была!

— Да мы ж их не знаем, — начал было Демин, но инвалид и слушать не стал:

— Вы и не обязаны знать. Зато вы для них самые дорогие люди! Прошу к нашему шалашу!

В квартире Мухиных играл патефон, гости шумели, какие-то женщины носились с тарелками на веранду и обратно; но первый, кого еще из дверей увидел Демин, был Рудольф Онезорг. Он сидел в своем мышином мундире, положив ладони на стол, и задумчиво, даже грустно наблюдал за весельем.

— И товарища вашего я доставил, — кричал за спиной Демина инвалид. — Тоже не хотел идти, но от меня не вырвешься!

Не давая Демину опомниться, Неля взяла его за руку и повела к столу.

Клавка Мухина — сорокалетняя, вся в веснушках — и ее муж, усатый солдат с нашивками за ранения, сидели в торце стола. Клавка плакала счастливыми слезами, прижимаясь щекой к погону мужа. Он тоже нет-нет да и смахивал слезинку. А сосед справа доверительно шептал ему в ухо:

— Ты, Василий, не сомневайся. Клавдия вела себя исключительно хорошо!

— Да я не сомневаюсь, — улыбнулся Василий и спросил у инвалида с костылем, пробиравшегося к своему месту: — Константин! Это ты немца приволок? На хрена?

— Он с капитаном, он ТЭЦ разминировал. Этот немец антифашистский! — успокоил хозяина инвалид.

Патефон на этажерке пел задушевным хрипловатым голосом:

У меня есть сердце, а у сердца — песня,

А у песни — тайна, хочешь, разгадай!..

Рядом сидел баянист. Он был обижен тем, что ему предпочли Утесова, но все-таки машинально подыгрывал патефону.

— Пойдемте танцевать, — сказала Демину Неля.

Танцевали в основном женщины с женщинами. Рыжая девушка кружилась в паре с таким же рыжим подростком — наверно, братишкой.

В комнату вошел запоздавший гость — седоватый, в очках. Он увидел немецкий мундир Онезорга и оторопел. Потом подошел поближе и спросил с надеждой:

— Дойче коммунист?

— Нет, я не коммунист, — отвечал Онезорг по-русски. — Я немецкий сапер.

— Он демократ, антифашист, — объяснили с разных сторон вновь пришедшему.

Удовлетворенный, он обошел стол и подсел к хозяину:

— Василий Никитич! Чтобы ты ничего не думал, я тебе скажу: в период твоего отсутствия Клавдия была на безупречной высоте.

— Да не думаю я ничего, — с некоторым уже раздражением отвечал хозяин.

Теперь патефон играл «Брызги шампанского». Баянист подыгрывал и напевал слова, сочиненные на эту музыку под оккупацией:

Новый год, порядки новые,

Колючей проволокой лагерь обнесен,

И на меня глядят глаза суровые,

И смерть голодная подкралась, словно сон…

Под завистливые взгляды девушек капитан Демин танцевал с Нелей.

— Ты мне с первого дня понравилась, — говорил он. — И с каждым днем все больше.

— Я это поняла, — Неля смотрела на него веселыми глазами.

— Когда?

— Утром, когда вы меня к черту послали.

— А-а… Так это ж я для твоей пользы. Но если тебе обидно, могу извиниться.

Инвалид выбрался из-за стола и тоже пошел танцевать. Держа костыль перед собой, словно партнершу, он обнимал его, Поглаживая, прижимал к груди — словом, как мог потешал присутствующих, а сам веселился больше всех.

— А он тоже сапер, лейтенант, на мине подорвался, — рассказывал Демин, танцуя с Нелей. — Осколками был весь прямо нафарширован. Его, конечно, списали вчистую. Я и говорю: ты саратовский, там у вас мои в эвакуации — жена и дочка. Будь другом, отвези им кой-чего, расскажи про меня, успокой. Ну, он и успокоил. Раз пришел, другой пришел, а потом и вовсе остался.

— Откуда вы знаете? — неуверенно спросила Неля. — Может, это так, сплетни.

— Она сама мне написала. Чего, чего, а хитрости в ней никогда не было.

— Горько! Горько! — ни с того ни г сего заорал кто-то из гостей. Клавдия и ее муж поцеловались. Кругом захлопали в ладоши.

— Но, может, у вас еще наладится, — сказала Неля, чтобы что-нибудь сказать.

Демин даже зубами скрипнул:

— А зачем? Не дай бог встречу, не знаю, что с ней сделаю! Аттестат я перевел на дочь и на этом поставил точку.

— Война, — тихо сказала Неля. — Кому руку оторвало, кому ногу. А у вас вот семью.

— Ну, давай спишем на войну, — криво усмехнулся капитан. — Мне от этого легче? Помнишь старшину на станции? Ему руку напрочь оттяпали, а она все равно болит.

Не зная, чем утешить Демина, Неля приподнялась на цыпочки и поцеловала его в чисто выбритую щеку.

Клавдию и ее мужа обняла сзади подвыпившая соседка — та, у которой квартировал Демин со своей командой.

— Васенька! Тебе золотая жена досталась! Так себя держала, так держала! Кого хошь спроси!

Василий стукнул кулаком по столу:

— Да что вы долбите одно и то же?

И талдычат, и талдычат! Клавдия, признавайся, было у тебя что-нибудь? Лучше сразу скажи, я ведь так и так дознаюсь!

Клавдия залилась слезами обиды.

— Васенька, как ты можешь? Как ты только можешь?

— Нет, ты гляди мне в глаза!

Демин и Неля тем временем вышли погулять на пустырь. Сюда слабо доносились шум и музыка. Сено на ночь сгребли в душистые копешки. Было очень соблазнительно посидеть на такой копешке, отдохнуть. Так они и сделали.

— До чего же хорошо! — вздохнула, Неля,

А Демин вдруг обхватил ее за плечи и опрокинул в сено. Она боролась с ним, пытаясь вырваться, но он, навалившись грудью, не пускал и целовал ее шею, щеки, рот.

Только после того как Неля до крови укусила Демина за руку, ей удалось откататься в сторону. Она вскочила на ноги, стряхивая сено с платья:

— Ты что, с ума сошел?

Демин сидел на сене и глядел на нее в полном недоумении:

— Ты ж меня первая поцеловала?

— Ну и что?

— Как это ну и что? Целовала или не целовала?

— Я совсем по-другому. Я просто по-человечески. И никогда, слышите, никогда больше так не делайте!

Не глядя друг на друга, они вернулись квартиру Мухиных. Теперь там плясали русского под баян, без всякого патефона.

В центре внимания были Василий и Клавдия. Счастливо улыбаясь, они вытанцовывали друг перед другом, кружились, притоптывали каблуками. Из своего угла Онезорг смотрел на них, удивляясь перепадам супружеских отношений.

Неля и Демин молча сели на свои места. Капитан украдкой поглядел на укушенную ладонь и спрятал ее под стол. Потом налил себе полстакана и выпил залпом.

Хозяин пошел вприсядку, гости дружно хлопали в такт музыке — и тут громом ударил выстрел, разлетелось вдребезги оконное стекло, отчаянно завизжали женщины. Висевшие над головой Онезорга часы-ходики свалились, рассыпав по полу свои медные кишочки: пуля угодила пряно в них.

На ходу вытаскивая пистолет, Демии вышиб сапогом оконную раму — из нее торчали осколки стекла — и выскочил на улицу. Но на пустыре никого не было. Только валялось на земле одноствольное охотничье ружье.

К месту происшествия уже бежали другие гости.

— Никитинское ружье! — закричал инвалид на костыле. — Сейчас, сейчас! Сейчас я его, бандюгу, сюда доставлю!

И он умчался в темноту. С ним побежали еще двое гостей.

Среди общего смятения только Онезорг неподвижно сидел на своем месте.

— Вы не ранены? Вы не ранены? — спрашивала Неля по-немецки.

Онезорг грустно покачал головой.

— Серегу Никитина ведут! Поймали! — послышалось за разбитым окном.

В дверь вошел сначала Демин, запихивая в кобуру оказавшийся ненужным «ТТ», за ним инвалид с никитинским ружьем, а затем ввели стрелявшего.

Это был мальчик лет двенадцати, щуплый, с лицом, покрытым пятнами зеленки, — от болячек. Он не плакал, не оправдывался, — молча смотрел в пол.

— Ну? Как же тебя казнить, негодяя? — спросил инвалид. — Голову оторвать?

— Надо бы, надо бы, — подтвердили гости. — В человека стрельнул!

— Шут с тобой, беги к матери, — решил инвалид. — А вот ружье твое я предам смертельной казни!

И, ухватив старенькое ружье за ствол, он стукнул его о подоконник так, что отлетел приклад, развалилось цевье.

Кто-то из гостей объяснял Демину с Нелей:

— И ведь додумался: вместо дроби шарикоподшипник заложил. Медведя убить можно!

Клавдия с мужем подсели к Онезоргу — чувствовали себя в ответе за происшедшее.

— У него отца ваши в колодец бросили, — оправдывалась Клавдия. — А подойти никому не дают. Ну, тот кричал, кричал… кричал, кричал, потом утоп… Ферштейн?

Онезорг кивнул, показывая, что понял. Лицо у него было серое, как у тяжелобольного. А Василий, хорошо выпивший, извинялся по-другому: налил немцу полный стакан, поднес.

— Выпей! И закуси! По-нашему, по-русски.

Онезорг пригубил, поставил стакан на стол.

— Что, не привык? За четыре-то года? Ладно, будь здоров, не кашляй! Мы к тебе ничего не имеем, вот пригласили — сиди, кушай наше. Четыре года кушал, еще покушай… В общем, кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет — тому два… Мы тебя понимаем. Но и ты тоже обязан пас понять!

Беззвучный, но от этого еще более страшный взрыв поднялся к небу столбом огня и черного дыма. Летели по воздуху стулья, кровати, медленно проплыла, раскинув пухлые ручки, девочка с волнистыми золотыми волосами…

Как всегда, Онезорг проснулся на этом месте кошмара. Над ним покачивалось синее небо — подрагивало вместе с подводой, на которой он лежал, укрытый платом. Немец повернулся набок, укрылся с головой и попробовал снова заснуть. На передке телеги сидела женщина в ватнике, курила самокрутку и правила парой худых лошадей. Чемоданы, сумка с инструментом, миноискатели, похожие на сачки, но только без марлевых колпаков — все это имущество тряслось на подводе. А Демин и Неля решили размять ноги, пройтись немного пешком.

Держа в руках туфли, Неля с удовольствием ступала по мягкой теплой пыли босыми ногами. Демин шагал рядом и молчал, только искоса поглядывал на задумчивое Нелино личико. Потом вдруг спросил:

— О чем размышляешь?

— О Рудольфе… Об Онезорге.

— А я об нас с тобой… Правильно ты меня тогда!.. Девушка так и должна. Я тебе больше скажу: если бы у нас вчера случилось, ты бы не услышала то, что сейчас услышишь.

— Виктор, я вас очень прошу: на эту тему…

— Да это совсем другая тема, — перебил Демин нетерпеливо. — Я ночью не спал, думал и пришел к такому решению; давай поженимся.

От неожиданности Неля остановилась. А Демин продолжал серьезно и даже торжественно:

— Понимаю, на некоторые вещи мы с тобой смотрим по-разному, и возраст у тебя другой, и образование другое. Но жизнь покажет, кто прав. А вообще, я думаю, ты будешь хорошей женой. Да и такие, как я, тоже на дороге не валяются.

— Ничего у нас не выйдет, — Неля смотрела в сторону, туда, где луг полого спускался к реке.

Демин взял ее за руку, повернул к себе:

— Обожди! Чего ты так сразу? Я думал, ты умнее… Надо же понимать ситуацию. Конечно, ты девушка симпатичная — не скажу, красавица, но очень симпатичная. Да только сейчас таких симпатичных — пруд пруди, а мужиков не густо. У тебя ж никого на целом свете… Так и будешь загорать одна?

— Посмотрим. Надеюсь, что нет. Есть человек, которого я люблю, и он это знает. Когда он демобилизуется…

Капитан отпустил ее руку.

— Все ясно. Больше мы к этому разговору не вернемся. Как говорится, сапер ошибается только один раз.

…Теперь Неля и Демин сидели на подводе, свесив ноги, и не глядя друг на друга. Онезорг по-прежнему дремал, накрывшись плащом. Их обогнала полуторка, в кузове которой, перекатываясь, тарахтела пустая бочка. С придорожного камня на развилке дорог поднялась старушка, пискнула жалобно: «Родненький, подвези!» Но грузовик, бессовестно пыля, промчался мимо. Старушка снова опустилась на камень. Когда подвода поровнялась с ней, она сказала беззлобно:

— Не берут… По своему делу торопятся… Может, вы, деточки, подвезете?

— А далеко тебе? — поинтересовалась возчица.

— Колхоз Буденного.

— Нет, не по дороге.

— Доченька, милая, да всего-то две версты! Это и не крюк! — говорила старуха, еле поспевая за подводой. — Я бы и пешки дошла, да ноги не ходят.

— Может быть, подвезем все-таки? — Неля нерешительно посмотрела на Демина, Тот нахмурился:

— У нас свой маршрут.

— Но ведь всего два километра, — настаивала Неля. — Старый человек, больной.

На старушке был мужской клетчатый пиджак до колен и солдатские ботинки сорок четвертого размера. Несмотря на этот клоунский наряд, глядеть на нее было не смешно, а наоборот, грустно. Демин поглядел и махнул рукой:

— Ладно, бабка, садись.

В это время разбуженный голосами Онезорг откинул плащ, сел. Увидев немецкий мундир, бабка испуганно охнула и попятилась от подводы.

— Ну, долго тебя ждать? — раздраженно сказал Демин. Старуха замахала руками:

— Не, не, боюсь… Побьет.

— Кто тебя побьет?

Бабка боязливо показала на Онезорга. Демин разозлился всерьез:

— Садись, не придуривайся! А то уедем!

Теперь они ехали впятером, если считать возчицу. Опасливо поглядывая на Онезорга, старуха рассказывала:

— Я и автобан строила, и на заводе, и у баура батрачила…

— Аутобан это шоссе, — объяснила Неля возчице. — А бауэр — крестьянин, фермер.

— В сорок втором угнали и только сейчас воротилась. Домой еду! А думала, помру в этой Германии.

— Натерпелась, бабуля? — спросила возчица.

Старушка прижала палец ко рту и показала на спину Онезорга. Но потом все-таки не выдержала, зашептала:

— Я его боюся… После расскажу! Я ведь, доченька, даже удавиться мечтала.

— Бабушка, а к кому вы едете? У вас родные есть? — поинтересовалась Неля.

— А как же! Сестра, сестры сын. Крестная, если живая.

Когда подвода ехала по лесной дороге, навстречу попалась полуторка, груженная мешками и ящиками. Разъехаться было трудно; водитель притормозил, открыл дверку:

— Вы в Буденного? Через мост не проедете, его в паводок снесло. Через Ольховку езжайте, там брод.

— Ах, японский бог, — заругалась возчица. — А далеко?

— Километров шесть… А может, восемь.

Не имела баба хлопот, — пробурчал

Демин и выразительно посмотрел на Нелю.

Пока шли эти переговоры, старуха встала на подводе, пощупала, что в мешках, которые вез грузовик. Там было что-то круглое, тверденькое — вроде картошки, но не картошка.

…Когда шум грузовика стих вдали, бабка радостно улыбнулась и распахнула свои пиджак. На шелковую заграничную подкладку был криво нашит огромный холщовый карман. Такие карманы неодобрительно называли «цыганскими». Карман был набит чем-то круглым, тверденьким вроде картошки, но не картошкой. Это оказались мятные пряники

— Кушайте, кушайте, деточки… На всех хватит!

— Ты откуда взяла? — насторожился Демин.

— А с полуторки. Мешок развязала да взяла, — продолжала радоваться старуха.

Капитан даже задохнулся от возмущения:

— Так ты, значит, воровка? И не совестно тебе?

Старуха удивилась такому непониманию.

— А по-другому как прожить? Сама не возьму, кто же мне даст?

— Это в Германии так было, — стал объяснять Демин. — Там я понимаю. А здесь ты воруешь народное добро. Выкинь к чертям эти пряники и никогда не смей!

Старуха прижала карман обеими руками и всхлипнула. За нее заступилась возчица:

— Чего теперь выкидывать? Не хотите, не ешьте, а она пущай кушает! Вот какая доходная — все косточки на виду.

Тем временем Неля по-немецки объяснила Онезоргу смысл происходящего. Немец с неодобрением поглядел на старуху, которая продолжала всхлипывать, но уже грызла пряник. Демин не выдержал:

— Неля! Пройдемся немножко…

Приотстав от подводы, капитан начал:

— Не подумай, что я к тебе цепляюсь, потому что обиделся. Давай считать так: мы товарищи и товарищами останемся. Но должен тебе сказать, что с немцем ты себя ведешь неправильно.

— А что такое? — не поняла Неля.

— Все ему переводишь, все выкладываешь. Что он теперь про наших людей подумает?

— Но он же спрашивает. Да и сам по-русски понимает.

— А ты объясни: это они между собой шутят, пряники ей шофер подарил. Ты и раньше, я заметил, про то, что сахару нет, мыла… Во-первых, это временное явление, а во-вторых, его вообще не касается. Наше внутреннее дело.

— Значит, врать?

— Кто тебя просит врать? Это не вранье, — убежденно сказал Демин. — Это гордость, которая должна быть у каждого человека.

Колхоз имени Буденного оказался невелик — одна деревня, да и та наполовину из землянок. Жили в них те, у кого дома сгорели в войну. На одном из пепелищ плакала, билась об землю старуха.

Онезорг стоял тут же, опустив голову, сжав губы, а Неля и возчица хлопотали возле старухи, утешали, как могли. Высокая худая колхозница объясняла Демину:

— Как ихний дом сгорел, Дуся землянку копать не стала. Взяла Мишку и уехала под Архангельск, завербовалась.

— Адрес знаете?

— Не… Да они и не ждут Нюрку, думают, померла.

Прибежал председатель колхоза — низенький, с одутловатым больным лицом и синими губами. Кто-то ему уже рассказал про приезжих и про старуху.

— Алевтина, — сказал он худой колхознице и закашлялся. — Алевтина! Нюрку поведи пока что к себе, отпои водой… А вам, товарищ капитал, спасибо огромное, спасибо до земли!

— За что это? — застеснялся Демин. — Ну, подвезли…

— При чем гут подвезли? — замахал руками председатель. — Спасибо, что приехали наконец! Я вас как солнышка ждал!

— Так мы не к вам приехали, мы случайно.

Но председатель не дал Демину договорить:

— Ты ж сапер! Вот у тебя миноискатель на подводе. Сколько я заявок посылал, а говоришь, случайно!

Он опять закашлялся гулким астматическим кашлем, а отдышавшись, объяснил:

— Земля! Чувствуешь, земля даром пропадает! Самое родючее поле, а я его пальцем тронуть не смею — всё в минах… У меня ячмень припасен. Достал, выплакал, всю зиму берег, как мать ребеночка! А сеять некуда. Разминируй, я тебе в ножки поклонюсь!

— У нас свой маршрут, серьезное задание, — решительно сказал Демин. — Задерживаться не имею права.

— Не может у тебя быть задания серьезней! Разминируешь, успею посеять! — опять перешел на крик председатель. — Ячмень ведь! Не посею, чем скотину кормить?! Значит, резать? Нет, уж лучше ты меня зарежь! Вот прямо сейчас — вынай наган, стреляй мне в грудь!

— Извини, председатель, не могу.

— Да я тебя не отпущу! Лягу на дорогу, и езжай через меня! Вот на тебя люди смотрят, у них другой надежды нету!

Действительно, поодаль собрались кучкой колхозники — женщины, дети, два-три старика. Они внимательно прислушивались к спору своего заводного председателя е хмурым капитаном. И Демин неохотно сдался:

— А формуляр у тебя есть? С привязкой?

Председатель только руками развел.

…Подвода стояла на краю колхозного поля. Оно же было и минное поле, огороженное вехами — кольями с пучками соломы. Из-под миноискателей капитан вытащил щуп — обыкновенную палку с проволочным хоботком на конце.

— А как же искать без формуляра? — беспокоилась Неля. — Это все равно, что с закрытыми глазами. Один шаг в сторону.

Демин усмехнулся:

— Ну, не совсем так. Погляди на поле. Какого цвета трава?

— Зеленая.

— А что она где светлее, где темнее, видишь? Нет? А я вижу. Там, где мины закопаны, трава немножко другая выросла… И земля кое-где чуть просела. Видишь?

— Нет, — честно призналась Неля.

— А я вижу. Все поле как будто в оспинках.

Подошел Онезорг со щупом в руках, молча встал рядом с Деминым.

— Неля, скажи ему, что он не обязан.

Онезорг ответил по-немецки, и Неля перевела:

— Он знает, но говорит, что хочет помочь.

Капитан улыбнулся немцу — скупо, коротко, но все-таки улыбнулся.

— Ну что ж, спасибо… Быстрей уедем.

Они уже ступили на минное поле — одинаковыми осторожными шагами, когда Неля крикнула им вслед:

— Почему вы без миноискателей?

— Миноискатель хорош, когда мины металлические, — терпеливо объяснил Демин. — А тут, скорее всего, противопехотные, в фанерных корпусах. Тут со щупом надежнее.

Саперы шли, держась метрах в двадцати друг от друга, осторожно пробуя землю острыми штырями щупов. Время от времени то один, то другой опускался на колени, разрывал землю осторожными движениями пальцев — как садовник, боящийся повредить нежные корни, — и каждый раз из-под разрыхленной почвы вылезали угловатые очертания мины.

Самая сложная часть задачи состояла в том, чтобы аккуратно ввести предохранительную чеку в отверстие ударника и так же аккуратно извлечь взрыватель из корпуса мины.

Сделав это, Демин и Онезорг выкапывали свои мины из земли. Немец действовал саперной лопаткой, а капитан — десантным ножом.

На краю поля стояла Неля и с тревогой, которую ничем не могла побороть, следила за действиями саперов. А они неторопливо делали свою работу, похожую на прополку, и казалось, не будет ей конца: такое большое было это поле.

И тут произошло нечто непредвиденное, Онезорг вставил предохранительную чеку, вытащил из корпуса мины взрыватель и готовился положить эту безобидную на вид трубочку в сумку (там уже было десятка два таких же), как вдруг проволочная чека выскользнула из отверстия ударника и упала на землю.

Онезорг успел ухватиться пальцами за хвостик стержня, не давая ударнику уйти внутрь и разбить капсюль-детонатор. Пот холодной росой выступил у него на лбу. Немец повернулся к Демину, но от волнения не мог выговорить ни слова — ни по-русски, ни по-немецки.

Какое-то шестое чувство заставило Демина посмотреть в его сторону. Мгновенно поняв, что произошло, капитан кинулся к Онезоргу, крича на бегу:

— Держи! Крепче держи!.. Сейчас!

В руке у Демина уже была предохранительная чека. Прижав для верности побелевшие пальцы Онезорга своими, Демин вставил чеку в отверстие ударника и хлопнул немца по плечу:

— Порядок!.. Ну, ты молоток, не растерялся!

А Онезорг еще несколько секунд не мог разжать закостеневших пальцев. Потом, виновато улыбнувшись, сунул взрыватель в сумку. Подбежала Неля:

— Что случилось?

— Стой, дальше не ходи! — предупредил Демин. — У него взрыватель в руке чуть не взорвался. Чека выпала… Как он сумел ударник удержать, просто не понимаю.

— Оторвало бы руку? — с ужасом спросила Неля.

— В лучшем случае.

…К тому времени, когда работа была окончена, солнце уже садилось. Колхозницы под руководством Онезорга сносили мины в одну кучу на краю поля. Женщины клали эти покоробленные фанерные ящички опасливо, аккуратно, а Онезорг швырял их небрежно, как булыжник. Помогала таскать мины и Неля. А Демин стоял, привалившись к подводе, и украдкой потирал разболевшуюся спину.

— Онезорг! Иди-ка сюда!

Онезорг и Неля удивленно переглянулись: первый раз за все время капитан назвал немца не «фрицем», а по фамилии. А то, что произошло дальше, было еще удивительней. Демин достал пачку папирос, протянул немцу:

— Посиди, перекури.

Онезорг вылез из оврага и направился к опушке леса. От опушки к оврагу тянулся тонкий проводок. Демин и председатель колхоза ждали немца за деревьями. У ног Демина стояла индуктивная подрывная машинка — это от нее шел проводок.

— Какая силища пропадает! — сетовал председатель. — Лучше бы взорвали, где я говорил, и получился бы котлован под силосную яму. Или бы запруду взрывом устроили. Или хоть рыбы наглушили бы для общего прокормления… Нельзя, говоришь?

— Нельзя. Инструкция не позволяет. — И Демин повернулся к подошедшему Онезоргу: — Порядок?

Немец кивнул, и капитан крутанул ручку машинки. Раздался тяжелый взрыв, над оврагом поднялась и снова осела земля.

— Истребили, — констатировал председатель. — Теперь на повестке дня ужин. Два петуха окончили жизнь в вашу честь! Сварены с лапшой. Плотвичек вам нажарили. Самогонка — вы такой не видели! Прямо шампанское! И еще — сейчас я тебя, капитан, удивлю — зеленые огурчики!

Демин действительно удивился:

— Огурцы-то откуда?

— Теплица! Одна теплица на весь район, и, конечно, у меня!

— Ну, спасибо. Ужин — это дело хорошее.

— Это вам спасибо! — закричал председатель. — Такое спасибо, что даже не знаю, чем вас наградить!

— О чем ты говоришь? — отмахнулся Демин. — Я тебя об одном прошу: старуху эту не обижай. Найди ей жилье, дай работу полегче.

Председатель перестал улыбаться. Он смотрел на Демина, как будто тот с луны свалился.

— Да нету у меня легкой работы! Погляди кругом: видишь, какие у меня работники? А я их заставляю, и они делают. Жилы рвут, а делают! — Он закашлялся, а отдышавшись, договорил: — Землянку помогу вырыть, а работает пускай, как все.

— Так нет же у нее сил! — набычился Демин. — В Германии остались!

— А у меня есть?

— Ну, ты тип! — разозлился Демин. — К тебе по-человечески, а в тебе, я вижу, человеческого ни грамма не осталось!

— Чем ты меня попрекаешь? Я, как заяц, в поле сплю! Ем на бегу! На сто кусков разрываюсь! Тебе хорошо, твоих солдат армия накормит, напоит — ты только командуй. А моих кто накормит, если не я? Не будет Нюрке Капитоновой никакой привилегии!

Нюрка Капитонова, в своем нелепом клетчатом пиджаке, снова сидела возле сгоревшего дома и тихонько плакала. Так, наверно, и проплакала весь день.

С грохотом подкатила подвода. На ней сидела деминская команда — все голодные и злые.

— Бабка, вставай! Поехали! — приказал Демин.

Старуха ошалела от радости:

— Ой, правда? Возьмете меня, не бросите?

Ей помогли вскарабкаться на подводу, и лошади тронулись. Подбежал запыхавшийся председатель, закричал вслед подводе:

— А ужин?.. Огурчики?

— Пошел ты со своими огурчиками! — крикнул в ответ Демин. — Куркуль! Живоглот!..

Подвода катилась по знакомой лесной дороге, но в обратном направлении. Ехали в мрачном молчании. Демин уже раскаивался в том, что назло председателю взял с собой старуху. А она потихоньку копошилась в своем необъятном кармане. И вдруг капитан почувствовал, что ему потихоньку суют что-то в руку. Это был пупырчатый белозеленый огурец. Другой огурчик, поменьше, старуха так же тихо вложила в ладонь Неле, а третий, самый маленький, стала грызть сама. А Онезоргу ничего не дала.

Чемоданы и миноискатели были аккуратно сложены на тротуаре. Неля, старуха и Онезорг ожидали Демина возле двухэтажного здания, украшенного новенькими табличками: «Горком», «Горисполком».

— Нюра, а как вас по батюшке? — спрашивала Неля. — А то как-то неловко.

Старуха хихикнула:

— Да меня по батюшке и не величают.

Все больше по матушке! Вообще-то я Анна Константиновна.

Тем временем Демин беседовал с председателем горсовета.

— Опоздали, товарищ капитан. Опоздали, — говорил тот.

— То есть как? — у Демина голос даже изменился: он знал, какой будет ответ.

— Взрыв произошел неделю назад. Полностью выведен из строя хлебозавод. Хлеб возим черт-те откуда… Но это не самое плохое. Семь человек погибло.

Демин молчал, не зная, что сказать. Председатель горсовета написал что-то на бумажке, отдал капитану:

— Идите в Дом колхозника, отдыхайте. А утром дам машину, поедете дальше.

Глаза у предгорсовета были красными от усталости, треснувшее стекло очков заклеено узенькой полоской пластыря.

Комнату, отведенную деминской команде, украшали плакаты военного времени и довоенные фотографии быков-рекордистов. Онезорг и Демин ходили из угла в угол, встречаясь друг с другом и снова расходясь. Лицо у немца было несчастное, губы дергались.

Неля сидела на одной из четырех одинаковых коек и зябко ежилась/хотя вечер был теплый. Потом вдруг спросила:

— Почему она взорвалась? Ведь Рудольф говорил: взорвется осенью.

— Мало ли почему? — угрюмо ответил Демин. Он перестал ходить, сел рядом с девушкой. — Кто-нибудь обнаружил, пытался разминировать «без ума… А может, сама преждевременно сработала. Химический взрыватель точно не рассчитаешь. Температура влияет и другие факторы… Да что сейчас гадать? Этих семерых не воскресишь.

Онезорг, не переставая ходить, заговорил по-немецки быстро и взволнованно. Неля еле успевала переводить:

— Ужасно, ужасно… Ведь когда мы ставили эти мины, я утешал себя тем, что служу своему народу, своей стране. Теперь легко быть умным: мы узнали вещи, о которых раньше и не догадывались. Но тогда, тогда — что мы тогда слышали, кроме нашей пропаганды? Если десять лет подряд все газеты, радио, учителя в школе, армейское начальство, даже твои родные, все долбят одно и то же — человек может поверить во что угодно!

— Что ж ты, не знал про Бухенвальд, про Аусшвиц? — жестко спросил Демин. — Про душегубки не знал, про то, что людей травят газом и жгут в печах?

— Я не знал, — отвечал Онезорг по-русски. — Ты можешь мне не верить, но я не знал.

— Конечно, не верю, — недобро усмехнулся Демин.

А Неля вздохнула и отошла к окну:

— А я вот верю.

И снова наступило молчание. Только Онезорг продолжал вышагивать взад-вперед, как часовой.

— Виктор, смотрите, это к нам? — обернулась от окошка Неля.

Демин подошел, поглядел.

Действительно, прямо напротив их окна, посреди мостовой стояли три женщины, переговариваясь о чем-то.

— Да, нет, вряд ли, — решил капитан. — А где наша старуха? Может, это она начудила?

— Более чем вероятно, — согласилась Неля. — Она, знаете, куда пошла? На базар.

Между тем к трем женщинам на мостовой присоединились еще три и с ними инвалид на костылях. Они показывали пальцами на деминское окно.

— Ну, точно, бабкины дела! — мрачно сказал Демин. — Только этого не хватало.

А кучка людей на улице все увеличивалась и превратилась наконец в толпу. Состояла она в основном из женщин, но там были и инвалиды — кто с палочкой, кто с перевязанной рукой. На второй этаж к Демину доносился враждебный гул. Потом кто-то крикнул:

— Эй, капитан, выходи!

И Неля вдруг поняла, зачем собрались эти люди.

— Виктор, не ходите! Не надо!

Но Демин уже надел фуражку, одернул гимнастерку и двинулся к двери. На ходу он сказал:

— Неля, ты тоже спустись. Закроешь за мной.

Они спустились по лестнице. Капитан отодвинул щеколду и шагнул на улицу. А Неля снова заперла дверь и осталась, чтобы, когда понадобится, впустить Демина обратно.

Демин стоял на крыльце, окруженный взбудораженной толпой. Женщин и инвалидов было уже человек тридцать.

— Где немец? Немца давай сюда! — крикнули из толпы.

Капитан был человек опытный и знал, как обращаться с вышедшей из-под контроля человеческой массой. Прежде всего надо было снизить накал страстей. Поэтому он неторопливо достал пачку «Дуката», ловко выщелкнул наружу папиросу, примял, как полагается, мундштук и только тогда спросил:

— Какого немца?

Он похлопал себя по карманам, улыбнулся:

— Ах, черт, спички забыл… Товарищи! Кто даст огоньку?

Нехитрая стратегия сработала. К Демину вполне дружелюбно потянулись руки с самодельными, из винтовочных гильз, зажигалками. Но кто-то в толпе не унимался:

— Немца давай! Который хлебозавод взорвал! Сейчас мы с ним разберемся!

Демин опять улыбнулся, хотя улыбаться не хотелось.

— Это какая-то ошибка, товарищи. Со мной специалист, который, наоборот, производит разминирование. — Он протянул руку с пачкой «Дуката». — Ребята, кому закурить? Налетай!

Его спокойная уверенность да и соблазн покурить фабричную папиросу подействовали: пачка таяла на глазах.

И вдруг из-за спин людей протянулся алюминиевый костыль и яростно выбил пачку из рук капитана. На Демина глядело небритое лицо с желтыми бешеными глазами.

— Кончай пудрить мозги! — заорал инвалид. — Отдавай фашиста, мы его на куски!..

И настроение толпы опять качнулось и опасную сторону.

— Чего он резину тянет! Подкиньте ему, кто там поближе!..

В коридоре Дома колхозника висел на стенке телефон. По этому телефону сейчас звонила Неля.

— Станция! Станция! — кричала она в трубку. — Дайте горсовет! Председателя!., Ну, тогда квартиру!

…Демин стоял, прижавшись спиной к двери, отталкивая ладонями напирающих людей.

— Прекратить безобразие! — его зычный командирский голос перекрывал общий шум. — Расходитесь по-хорошему, я в последний раз предупреждаю! Нету здесь никакого немца! Уехал!

В эту секунду дверь отворилась, и на крыльцо вышел Рудольф Онезорг. В своем сером мундире, застегнутом на все пуговицы, в офицерской фуражке, он стоял навытяжку, словно подсудимый, ожидающий приговора. В лицо ему ударил гневный рев:

— Фашист! Сволочуга! Душегуб!

Демин схватил немца и с такой силой толкнул его на дверь, что та распахнулась, и Онезорг влетел обратно в Дом колхозника. А Демин, уперевшись руками и ногами в дверной проем, заорал:

— А ну назад! Все назад!!!

Но его не слушали. Тот же алюминиевый костыль врезал ему по скуле, женщины, плача, выкрикивая обидные слова, молотили капитана кулаками по груди, по лицу. А он был беспомощен: не хвататься же за «ТТ», не стрелять же по своим?!

Избавление пришло неожиданно. К Дому колхозника, пронзительно гудя, подъехал камуфлированный грузовичок. Из кузова на ходу выскочили трое автоматчиков, а из кабины вылез председатель горсовета.

Быстро и решительно солдаты оттеснили толпу от крыльца.

— Все живы? — крикнул предгорсовета, близоруко щурясь; в суматохе с него сбили очки. — Давай, капитан, грузи своих и езжайте от греха!

Демин, Онезорг и Неля на глазах у притихшей толпы влезли в кузов, грузовик тронулся. И вдруг раздался жалобный крик:

— А Нюрку-то? Нюрку забыли! Как же вы, деточки?

Из людской гущи выбралась старуха и затрусила вдогонку за грузовиком. Перегнувшись через передний борт, Демин крикнул водителю:

— Подай назад!

Машина попятилась, и Онезорг с Нелей втянули Анну Константиновну в кузов. При этом из карманов у нее сыпались какие-то морковки, луковицы.

Толпа, погудев еще немного, рассеялась. Ушел и патруль. А председатель горсовета стоял один и горестно рассматривал свои очки. Теперь и второе стеклышко было разбито.

Грузовик ехал под ясной луной вдоль темно-синих сосен. Неля обтирала платочком кровь со щеки Демина. Осторожно трогая синяк под глазом, капитан говорил:

— Вот расскажи мне кто-нибудь год назад, что я буду немца защищать от своих, от русских, я бы даже обиделся. А ведь случилось. Еще и по физии схлопотал!

Он засмеялся и сморщился от боли. Немец молчал — его била нервная дрожь. Внимательно поглядев на него, Демин открыл свой чемодан, порылся в нем и вытащил бутылку водки. Налив до краев эмалированную кружечку, он протянул ее Онезоргу.

— На, выпей. Тебе сейчас надо.

Немец взял, но пить ему было трудно: зубы клацали о край кружки.

— Пей, пей, — серьезно советовал Демин. — Всю выпей, до самого дна. Это как лекарство: успокоишься, заснешь.

Онезорг выпил кружку до дна, ошалело помотал головой и улегся на дно кузова. Неля положила ему под голову вещмешок, накрыла плащом.

— И чего он вылез? — размышлял вслух Демин. — Исус Христос нашелся. Вот дурная башка!.. Но не трус, не трус.

— Виктор, — тихонько сказала Неля. — А что мы будем делать с Анной Константиновной? Куда ее девать?

Демин покосился на старуху, прикорнувшую в углу кузова, и пожал плечами. Вдруг Онезорг откинул плащ и встал в полный рост.

— Почему? Почему? — сказал он по-русски, но не удержался на ногах в подпрыгивающем кузове н шлепнулся на пол. Сидя, он продолжал уже по-немецки: — Почему на земле нет гармонии, нет справедливости? Я хочу исправить зло, хочу помочь. А на меня смотрят, как на бешеного волка. Если б я знал, что будет так тяжело. Господи, как мне тяжело!

Онезорг быстро и сильно захмелел, но водка, вместо того, чтобы успокоить, утешить его, еще сильнее растравила боль. Он ткнул пальцем в Демина:

— А хуже всех ты! Ты ненавидишь меня за то, что я немец. Но ведь немцы разные! Попробуй понять, разные! Хорошие, плохие, никакие. Они только говорят на одном языке. И русские разные. И французы, и турки. Есть хорошие, есть плохие.

Неля переводила, с опаской поглядывая на капитана: как он будет реагировать. Но тот слушал, не перебивая. А немец продолжал:

— Ты можешь думать обо мне, что хочешь, но я тебе скажу одну вещь: на войне я видел много страшного, много печального. Но чаще всего я буду вспоминать этого мальчика, который стрелял в меня. Буду вспоминать и жалеть, как своего сына!

Он замолчал, с вызовом глядя на Деми-на. Но капитан только вздохнул и сказал:

— Ложись спать… Гутен нахт.

Следующим объектом, подлежащим разминированию, был кузнечный цех большого завода. В войну оборудование демонтировали, вывезли, и завод еще не был восстановлен. За линией оцепления, обозначенной веревками с флажками и охраняемой солдатами, как всегда толпились любопытные. Тут же стояли и Неля с Анной Константиновной. С привычной уже тревогой Неля глядела туда, где громоздились кирпичные корпуса. А старуха допытывалась:

— Нель, а Нель! Почему народ не пускают?.. Это немец не велит?

Из двери кузнечного цеха вышел Демин с жестяным рупором в руке.

— Переводчик! — закричал он в рупор. — Давай сюда! Быстро!

Обрадованная неожиданным приглашением девушка помчалась к кузнечному цеху…

— Ты хотела присутствовать, — недовольно сказал капитан, — вот и вышло по-твоему. Тут какое-то осложнение, а по-русски он не может объяснить.

Они втроем стояли у железной двери, ведущей в подвал. Дверь была заперта на висячий замок, но из замка торчал ключ: открывай и входи. И замок и ключ заросли лохматой паутиной.

— Здесь поставлена мина-сюрприз, — говорил Онезорг, а Неля переводила. — Взрыватель сработает, когда попробуют открыть дверь. К двери изнутри прикреплена проволочка.

— Да это я понял, — нетерпеливо перебил Демин. — Дверь открывать не будем. Ацетиленом вырежем лючок и влезем аккуратненько… Но он что-то еще говорил!

Онезорг энергично закивал и снова заговорил — быстро, взволнованно. Неля перевела дрогнувшим от испуга голосом:

— Он говорит, что услышал тиканье… Думает, что это включился взрыватель с часовым механизмом.

— Часовой замыкатель, — механически поправил Демин.

— Он такого не ставил. Может быть, это сам капитан Шнайдер поставил, тайно от всех. А теперь часовой механизм включился. Оттого, что вы дотронулись до двери или до замка.

— Неприятно, неприятно, — нахмурился Демин. — Но лично я ничего не слышу. А ты?

Неля прислушалась и отрицательно покачала головой. Тогда Онезорг достал врачебный стетоскоп — костяную трубочку — и приложил раструбом к двери.

— Сейчас я тоже не слышу, — признался он.

Демин подошел поближе:

— Ничего не слышишь?

— Опять слышу!

Демин тоже прижался ухом к стетоскопу.

— Точно… Теперь и я слышу, — сказал он встревоженно. — Беги отсюда, Неля, в любую минуту может рвануть!

— Виктор! — сообразила вдруг Неля. — Это же ваши часы тикают!

— Какие еще часы? Не понимаешь, так… — он замолчал на полуслове. — А ведь правда, часы…

Большие, переделанные из карманных, часы на запястье Демина громко тикали, как будильник. Они-то и ввели в заблуждение бдительного Онезорга.

Неля засмеялась первой, за ней Демин, а за ними захохотал и Онезорг. Отсмеявшись, Демин приказал Неле:

— А теперь брысь под лавку. Начинаем работать.

Он первый раз говорил с ней шутливо — после того неприятного объяснения. И девушка обрадовалась.

…Узкое сиреневое пламя ацетиленовой горелки лизало дверь, взрезая железный лист, как консервную банку. Когда в двери образовалась большая круглая дыра, Онезорг с помощью Демина осторожно, чтобы ничего не стронуть с места, пролез внутрь. За ним полез и Демин.

…Неля опять терпеливо ждала за линией оцепления. Из дверей кузнечного цеха показались Демин и Онезорг. Демин крикнул в рупор:

— Отбой!.. Забирайте взрывчатку.

И две зеленые армейские повозки, запряженные гладкими лошадьми, двинулись к цеху, вывозить обезвреженную взрывчатку.

На сцене городского Дворца культуры стояли две койки — для Нели и для старухи. А койки мужчин помещались в зале. Стулья еще не были расставлены и громоздились в три этажа у задней стены. Деминская команда поднялась на сцену: там лежали их вещи, там имелся и стол с табуретками.

— Попроси у завклубом кипяточку, — сказал Демин Неле. Она пошла за сцену.

В гримерной на широкой полке перед зеркалом гудел примус: жена заведующего клубом жарила пирожки. Тут же на керосинке кипел большой медный чайник.

— Можно взять кипятку?

— Ой, ну что вы спрашиваете! — Жена завклубом была совсем молоденькая, лет восемнадцати. — Вы у нас еще переночуете?

— Нет… Через два часа машина.

— Жалко! Знаете, как приятно с интеллигентными людьми.

С чайником в руках Неля вернулась на сцену, сообщила:

— А его жена пирожки жарит, С зеленым луком и яйцами. Но не угостила!

— Они голоднее нас, — рассеянно сказал Демин. Он вертел в руках боксерские перчатки — тренировочные, восьмиунцовые. — Смотри, что у них есть! Я до войны увлекался. Второе место по области держал.

— А я был победитель школы офицеров, — подал голос Онезорг.

Демин обрадовался:

— Ну да? Давай побалуемся!

— А где другой пара?

— Нету. Одной обойдемся. На тебе правую, я левша.

Онезорг сиял мундир, Демин — гимнастерку, надели каждый по перчатке и подошли к Неле, зашнуровать. Завязывая шнурки, Неля удивлялась:

— Почему мужчины никогда не взрослеют? Вы же ужинать хотели.

— Да мы одну минутку, пока ты нарежешь… Давай, Рудольф!

— Виктор, а спина? — напомнила Неля.

Но мужчины уже стояли друг против друга в боксерской стойке. Они начали работать мягко, осторожно, делая выпады только рукой в перчатке, а открытой ладонью парируя чужие удары. Неля, нарезая хлеб, смотрела на них с веселым интересом.

Но постепенно темп боя и накал поединка усилились. Противники уже не улыбались, глаза их стали жесткими. Жесткими стали и удары. Неля почувствовала эту неприятную перемену и забеспокоилась:

— Хватит! Хватит! Садитесь ужинать!

А Анна Константиновна, наоборот, подзуживала:

— Сыночек, бей его!.. Дай ему по сусалу!

Но Демин и без этого старался. Он вкладывал в удары свирепую силу и получал в ответ такие же безжалостные. В ход пошли и руки, не защищенные перчатками. У Онезорга бежала из носу кровь. И у Демина лицо было в крови: немец рассек ему бровь.

— Перестаньте же! — Неля кинулась между дерущимися и отлетела в сторону; чья-то перчатка задела ее по плечу. Но это отрезвило противников. Тяжело дыша, они разошлись, скинули с рук перчатки. Не глядя друг на друга, сели по разные стороны стола.

Неля тоже села и вдруг, уронив голову на стол, заплакала:

— Господи, как же мало надо! Как мало надо!.. — Она вытерла слезы и сердито приказала: — Помиритесь!

— Да мы и не ссорились, — буркнул капитан. Он уже стыдился своей неожиданной вспышки.

— Все равно, помиритесь!

— Детство какое-то… Ну, пожалуйста. — Демин сконфуженно протянул руку Онезоргу, и тот так же сконфуженно пожал ее. Потом мужчины взяли полотенца и отправились умываться…

…Ужин уже подошел к концу, когда на сцену прибежал завклубом — такой же молодой, как его жена. Он поставил в угол ведро с краской и снял с кудлатой головы пилотку, сделанную из газеты.

— Значит, уезжаете? Все уже взорвали?

— Мы не взрываем, а наоборот, — уточнил Демии. Бровь у него была заклеена за неимением пластыря почтовой маркой. А у

Онезорга из ноздри торчала вата. Но завклубом таких мелочей не замечал: помыслы его были направлены на другое, куда более высокое.

— Жалко, что вы едете… Если получится, на обратном пути заверните к нам. Вы этого клуба не узнаете!.. Закончу ремонт, секции начнут работать — волейбол, штанга, шахматы!.. Драмкружок будет такой, что городской театр умоется! Драмкружок Оля поведет, а я сколочу хор. Я ведь по образованию хоровик.

— А я пела в хоре, — неожиданно сказала старуха. — Такой хороший хор был! На всю область знаменитый. И в Псков нас возили, и в Москву готовили — да тут война.

Демин и Неля смотрела на старуху с недоверчивым удивлением, а завклубом сразу сделал стойку, как молодой охотничий пес.

— Вы пели в хоре?

— В сопранах сидела. И солисткой была.

— А вы не могли бы что-нибудь спеть? Правда, инструмента нету.

— А я и окопело спою, — охотно согласилась старуха.

Неля тихо объяснила капитану:

— Окопело это «а капелла»… То есть, без аккомпанимента.

Старуха между тем откашлялась, расправила плечи и запела неожиданно сильным и чистым сопрано:

Окрасился месяц багрянцем

И море бушует меж скал.

Поедем, красотка, кататься,

Давно я тебя поджидал!..

Звонкий молодой голос заполнил собой весь зал. Из-за кулис выглянула удивленная Оля с недомытой тарелкой в руках, толе стала слушать. Когда старуха умолкла, завклубом закричал:

— Оля, ты слышала? Ты слышала? — Он подбежал к старухе: — Послушайте, я не знаю ваше имя-отчество, вам обязательно надо уезжать?

— Анна Константиновна ее зовут! Ей не обязательно! Она может остаться, может! — закричали, перебивая друг друга, Неля и Демин.

— Тогда решено. Я ее беру.

— А где она будет жить? — осведомился практичный Демин.

— Тут, в клубе. Как мы. Оформлю сторожихой. Бабушка, у вас такой свежий голос! Сколько вам лет?

Анна Константиновна подумала, вспоминая:

— Я с пятого года.

— Какого? — не поверил завклубом. — Выходит, вам сорок лет?

— Сорок, — смущенно улыбнулась старуха. — На Покров сравняется.

Завклубом, Неля и Демин смотрели на Анну Константиновну с жалостью и испугом.

Вечером Демин, Неля и Онезорг грузили свои пожитки в обшарпанный «виллис». Из Дворца культуры выбежала Анна Константиновна, подала Демину замасленный сверток:

— Деточки, не поминайте лихом! Вот вам на дорожку.

Демин развернул сверток и прямо застонал: там были пирожки.

— Где взяла?

— А напекла, — ответила Анна Константиновна н виновато заморгала.

Демин сунул сверток ей в руки:

— Неси назад!.. Как брала, так и положи — потихоньку… Ведь выгонят они тебя! Куда пойдешь? Побираться? — Он взял вещмешок с общим пайком и без колебаний отдал Анне Константиновне. — На, только не воруй!

«Виллис» тронулся. Обернувшись, Неля смотрела на Анну Константиновну. Та достала из свертка пиролюк и стала есть. Свободной рукой она махала вслед отъезжающим, и по щекам ее текли слезы.

Освещая неровный асфальт фарами, «виллис» катился по пустынному ночному шоссе. Пассажиры дремали, привалившись к неуютным бортам.

Утром они ехали по проселочной дороге. Неля сидела рядом с водителем, а Демин и Онезорг — на заднем сиденье. Они уже успели поспорить.

— Сейчас многие оправдываются: «У нас, у немцев, уважение к приказу в крови», — говорил Онезорг, а Неля переводила. — Но я так не считаю. Просто, когда вся нация в угаре и верит своему вождю, как богу, любому приказу подчиняются с радостью, не задумываясь о смысле!

— А если бы тебе приказали родную мать зарезать? — презрительно усмехнулся Демин.

Немец понял и ответил по-русски:

— Такие приказы я не получал. — И снова перешел на немецкий. — Но вообще-то простой человек, далекий от политики, не всегда может сам разобраться, что правильно, что неправильно. Представь себя на моем месте.

— Ну, знаешь! — взорвался Демин. — Ты не путай хрен с морковкой!

— Что, что? — по-русски переспросил Онезорг.

— Ничего. Проехали. Я говорю, кончай фашистскую демагогию!

— Я не фашист и сказал тебе это десять раз, — не на шутку обиделся Онезорг. — Наци звали меня в свою партию, но я отказался.

— Тогда сними к чертовой матери этот мундир! Все неприятности от него!

— Нет. — Немец упрямо покачал головой. — Не надо забыть. Кто я был, тот я был.

Впереди, на обочине, показались три странные фигуры. В середине шел человек, раскинувший руки крестом, будто распятый, а по бокам ковыляли двое каких-то скрюченных, цепляющихся пальцами за воздух. Неля поежилась:

— Ой, что это? Прямо Брейгель какой-то.

Только когда они подъехали поближе, все разъяснилось: это несли большое зеркальное стекло.

— Брось, а то уронишь! — весело крикнул солдат-водитель и притормозил.

Распятый повернул к нему счастливое лицо:

— Не бойсь, не оброним!.. Три бутылки за нее отдал. Витрину теперя застеклим!

«Виллис» поехал дальше. Дорожная встреча не то чтобы развеселила всех, но улучшила настроение. За поворотом показалась река, перегороженная серой бетонной стеной.

— Вот она! — сказал Онезорг. Это была плотина, которую нм предстояло разминировать.

— Эта стенка фальшивый, — объяснял Онезорг, осторожно поглаживая кирпичную переборку. — За ним камера, в камере триста кило тротиль.

Они находились в одном из подсобных помещений плотины. В квадратном люкс возле их ног поблескивала вода.

— Стенку разобрать можно? — осведо-милея Демин.

— Нет. Если трогать, будет взрыв… Мы пойдем там. — И он показал носком сапога на люк в полу.

— Гидравлический замок? — догадался Демин.

Немец кивнул и достал из кармана кусок мела. Присев на корточки, он стал чертить на бетонном полу схему.

— Здесь этот люк. Здесь камера. Там второй люк. — Короткой дугой он соединил первый люк со вторым. — Надо плавать три или четыре метра.

Они разделись. Демии остался в трусах, а немец — в армейских кальсонах. Потом капитан достал из сумки с инструментами моток веревки, и оба сапера обвязались по поясу концами веревки, как альпинисты.

В клеенчатый кисет Онезорг сложил самое необходимое — непромокаемые саперные спички, огарок свечи, предохранительные чеки, плоскогубцы — и повесил кисет на шею рядом с серебряным образком. Образок этот заинтересовал Демина.

— Ты, что ли, в бога веришь?

— Да.

— Ну и дурак, — беззлобно сказал Демии. Но немец обиделся:

— А твой отец верил?

— Ну, верил.

— Значит, тоже был дурак?

— Умнейший был человек. Но если бы не верил, был бы еще умнее. И вообще, ты моего отца не трогай!

На этом очередной спор окончился. Онезорг нырнул в отверстие люка. А Демин остался ждать. Через несколько секунд веревка, связывающая их, дернулась три раза. Тогда нырнул и Демин.

Он вынырнул из такого же люка, подтянулся, вылез. Каморку без окон и дверей освещали свеча и медленно горящая спичка в руке у Онезорга. У кирпичной стенки стояли штабелем ящики с тротилом.

— Здесь очень просто, — сказал немец, стуча зубами от холода. Он передал свечу Демину, а сам пошел к ящикам.

Онезорг легко обнаружил дополнительные взрыватели, от которых шли проволочки к стене, обезопасил их, вставив чеки, и перекусил плоскогубцами проволочки. Затем так же уверенно вскрыл один из ящиков и достал оттуда основной взрыватель — химический,

— Порядок! — сказал он, невольно повторяя словечко Демина.

Три гудка известили население о том, что опасность миновала, и сейчас же целая орда ребятишек кинулась к песчаному берегу, откуда их изгнали на время разминирования. День был жаркий, и дети, скидывая на ходу одежку, вбегали в воду.

…Неля встретила Демина и Онезорга у самой плотины.

— Я загадала: если все будет хорошо, мы пойдем купаться!

— Забудь ты эти свои «если», — улыбнулся Демин. — А идея неплохая. Немец-перец-колбаса, пошли, купнемся!

— Не имею костюм, — строго сказал Онезорг и пошел к «виллису». А Неля с Деминым спустились к воде.

— Хорошая жизнь. Второй раз сегодня купаюсь, — хмыкнул капитан.

Неля вышла из кустов уже в купальном костюме, придерживая верхнюю половинку руками.

— Витя, завяжите, пожалуйста. Я уже разучилась, — смущенно сказала она и погнулась к Демину спиной.

Костюм был старомодный: не с пуговками на спине, а с тесемочными завязками. Демин молча глядел на покатые Нелины плечи, на ложбинку между лопатками, покрытую светлым пушком, на родинку по-выше линии трусиков. Смотрел — и вдруг сказал с удивившей его самого злобой:

— Да не буду я ничего завязывать! Чего ты меня дразнишь?

Неля в растерянности обернулась к нему:

— Я? Дразню?

— Ну, не дразнишь, так смеешься надо мной! Ведь сказала: ничего между нами быть не может. Вот и не надо ничего!

— Виктор, но что тут особенного, я не понимаю…

— Не понимаешь, значит, и не поймешь никогда!

И Демин, не оглядываясь, зашагал по берегу. А Неля осталась стоять, придерживая злополучный купальник.

— А-а-а! — Онезорг закричал во сне, проснулся от своего крика и сел на постели. Демин тоже не спал. Сидел уже одетый и мрачно похрустывал костяшками пальцев. Было раннее утро, за окном слышался бодрый птичий гомон — домик, где они ночевали, стоял на окраине города.

— Опять приснилось? — спросил Демин. Немец кивнул.

— Да… Спина болит? Хочешь, буду потирать?

Демин безнадежно махнул рукой. Тогда немец пошел умываться.

…Они сидели за голым столом, обсуждая предстоящую работу. Онезорг говорил:

— Мы имеем впереди четыре объекта. Сегодня очень, очень просто, нет никакая проблема. Дальше… Э-э-э…

Тут вошла Неля с крынкой и бумажным фунтиком в руках. Как всегда, Онезорг при ее появлении встал.

— Я на базаре была. Сидите, сидите, Рудольф! Купила молока, земляники…

— Это потом, — оборвал Демин. — Садись, займемся делом.

Неля подсела к столу, и Онезорг стал объяснять, рисуя по ходу разговора на обороте какой-то справки:

— Сегодня простой объект, его минировали наспех. И следующий — мельница — тоже несложный. А вот третий объект — водонапорная башня, там будет очень трудно.

Неля переводила деловито и сухо; Демин первый предложил такой тон.

— Там капитан Шнайдер поставил самое сложное взрывное устройство, — объяснял Онезорг и показывал на рисунке. — Химический взрыватель заключен в бронзовую коробку. Она закрыта на два секретных замка. Чтобы открыть их, надо набрать цифровой код.

— А этот код ты помнишь? — поинтересовался Демин.

— Да. Это день рождения фюрера: двадцать, ноль четыре, восемь девять… Но начинать надо не с верхнего замка, а с нижнего — первые три цифры. А если начать с верхнего, сразу сработает дополнительный взрыватель. Но это еще не все. Вот тут имеется инерционный взрыватель. Его надо замкнуть магнитом. Только тогда можно открывать коробку.

— Хитро, хитро, — покрутил головой Демин.

— Его тревожит, — перевела напоследок Неля, — что там в помещении очень сыро. Это могло повлиять на взрывное устройство самым неожиданным образом.

Нахмурившись еще больше, Демин повертел рисунок в руках, отдал Неле:

— Положи в папку к другим бумажкам. Ладно, поживем — увидим. Хорошо, хоть сегодня простая работенка.

Из подъезда двухэтажного особняка выводили детей: больших, поменьше и совсем маленьких. Маленькие не хотели идти парами, баловались. Демин и Онезорг терпеливо ждали, пока детей выведут за линию оцепления.

— Детский-то дом зачем было минировать? — неприязненно спросил Демин.

Немец объяснил:

— Раньше это не был детский дом. Это был клуб советских офицеров.

— Дом офицеров, — поправил Демин.

В комнате, уставленной детскими кроватками, Онезорг отмерил четыре шага от подоконника и топнул ногой:

— Здесь.

Вместе с Деминым они отодвинули две кроватки. Достав из кармана мелок, Онезорг нарисовал на полу прямоугольник, разделил его на три равные части и отметил крестиком одну из них.

— Здесь так, — сказал он, слегка хвастаясь своей памятью. — Три коробки тротиль и один взорватель.

Действуя саперной лопаткой и топориком, они легко вскрыли пол, отложили половицы в сторону, и Демин увидел — точно там, где предсказывал Онезорг, — три зеленых ящика со взрывчаткой. К одному была прикреплена короткая алюминиевая трубка — кожух химического взрывателя.

В коридоре давно уже звонил телефон — переставал и снова начинал звонить. Демин подошел, снял трубку:

— У аппарата!..

В трубке послышался возбужденный Нелин голос. Послушав немного, капитан скрипнул зубами от злости:

— Ведь обещал же он! На чем мы теперь поедем?.. Куда уходит? Полчаса он может подождать?.. Ну, хорошо, задержи его на пять минут, я сам подойду… Машину не дают, — объяснил он Онезоргу через открытую дверь.

— Иди, иди, — кивнул немец. — Я буду ждать.

Военкомат помещался недалеко от бывшего Дома офицеров — почти сразу за линией оцепления. Демин и Неля вышли из дверей вместе с несколько смущенным военкомом. Попрощавшись с капитаном за руку, военком сел в пролетку и уехал по своим делам. А Демин быстро зашагал к Дому офицеров, ставшему детским домом.

— Мало ли что не давал! — говорил он еле поспевавшей за ним Неле. — Дал же, как миленький… Следующий раз беги прямо в горком. А если и там не пойдут навстречу…

Земля под их ногами дрогнула, раздался нестерпимый, рвущий уши грохот. Со звоном разлетелись стекла. Столб огня и черного дыма поднялся над двухэтажном особняком.

Плыли по воздуху кроватки, детские игрушки. Одна из них — кукла с волнистыми золотыми волосами — упала к Нелиным ногам, раскинув пухлые целлулоидные ручки.

Демин кинулся навстречу пыльному горячему ветру взрыва, крича:

— Рудик!.. Рудик!

Впервые он назвал так немецкого сапера, и Рудольф Онезорг, если бы услышал, был бы доволен. Но услышать этого он уже не мог.

Военком нервно переставлял с места на место сорокапятимиллиметровую гильзу, в которой у него содержались карандаши, и старался не глядеть на сидевшего по ту сторону стола Демина. Лицо у капитана обтянулось, застыло, как неживое.

— Вы считаете, это будет правильно? — с сомнением проговорил военком.

— Я считаю, только так и нужно.

— Ну, не знаю… Попробую согласовать.

На кладбище, где крестов было мало, зато много фанерных обелисков с красной звездочкой наверху, хоронили Онезорга — вернее, хоронили почти пустой гроб.

Отделение автоматчиков, подняв к небу стволы, выпустило короткую очередь. Военком не подвел, согласовал, и немца хоронили с воинскими почестями.

Народу на кладбище собралось немного: Демин, Неля, военком и представитель горсовета. И саперы — они принесли и теперь опускали в могилу гроб.

Койка, на которой спал прошлой ночью Онезорг, стояла голая — даже тюфяк унесли. А на другой койке, одетый, не скинув сапог, лежал поверх одеяла капитан Демин.

Потом Демин сел, поискал по карманам папиросы, не нашел и сразу забыл про них; он оперся локтями о стол и снова застыл в неподвижности. Потом стукнул ладонью по столу и застонал, как от зубной боли. В приоткрытую дверь заглянула Неля:

— Спина разболелась?

— Какая там спина! Ты мне скажи: зачем я тогда ушел?!

— А погибли бы оба — это лучше? — Неля подошла, села рядом с ним.

Но Демин как будто не услышал ее ответа.

— И этот бокс идиотский. Что я последнее могу вспомнить? Как бил его без пощады. Вот этим кулаком!

И вскочив, капитан саданул кулаком в стену. Ударил так сильно, что на костяшках показалась кровь.

— Перестань! — закричала Неля. — Ну что у тебя за характер? Из крайности в крайность! То терпеть его не мог, оскорблял совершенно напрасно, а теперь… Будто ты виноват, что он погиб.

— А кто, если не я?

— Никто! Судьба. Он же сам хотел гармонии, справедливости. А какая для него могла быть гармония? Такой человек, как Рудольф, не смог бы жить с этим грузом на душе.

— Ну, рассуждай, рассуждай, — глухо сказал Демин. — Неужели в тебе жалости нет совсем?

— Пока он был жив, я его жалела больше, чем ты. Понимала его и уважала.

Демин тяжело сел на койку.

— Побежал машину выбивать, помчался. Хоть бы шевельнулось что, хоть бы какое-нибудь предчувствие!

Неля хотела что-то сказать ему, утешить, но слова застряли в горле. Она обхватила Демина за плечи, прижалась к нему и беззвучно заплакала.

— Ну что ты, что ты? — Демин погладил ей волосы, потом обнял ее, поцеловал мокрую щеку. Потом поцеловал в один глаз, в другой, обнял еще крепче,

Неля вздохнула и сказала:

— Потуши свет, я разденусь.

Капитан Демин спал, по-детски положив ладони под щеку, и лицо у него было спокойное, умиротворенное, как у спящего ребенка. А Неля, уже одетая, сидела за столом и не отрываясь смотрела на Демина.

То ли от этого взгляда, то ли оттого, что солнце упало ему на веки, спящий проснулся. Посмотрел на часы, он никогда не снимал их с руки на ночь, и благодарно улыбнулся Неле:

— Вот это дал!

Он встал и подошел поцеловать Нелю. Она, правда, чуть отвернула лицо, так что поцелуй пришелся больше в щеку, чем в губы, но Демин этого не заметил.

— Все-таки эгоистичная скотина человек! — сказал он, виновато улыбнувшись. — Вот проснулся и не сразу даже вспомнил, что вчера было. То есть хорошее помнил, конечно, а плохое на минутку забыл,

…Поставив ногу на верхнюю ступеньку крыльца, капитан чистил сапоги — и без того блестящие, как казалось Неле.

— Хватит! Они и так, как лакированные, — уговаривала она. — Ну, давай я, тебе же больно нагибаться!

Демин отдал ей бархотку, с удовольствием разогнул спину. Пока Неля доводила сапоги до совершенства, он рассказывал:

— Наверно, доберутся до меня медики. Уволят в запас. Тем лучше, сразу поженимся. Если оставят, тоже неплохо. Будешь офицерская жена. А говорила, ничего у нас не выйдет, есть один человек, он ждет. Наврала про человека?

— Нет, правду говорила. Он действительно ждет.

— Ну, если ему нравится, пускай ждет.

Демин проговорил это со снисходительной усмешкой победителя. Неля смотрела на него снизу, откинув голову. С каждой секундой труднее было сказать то, что ей сейчас предстояло сказать.

— Витя, ты не понял. Я его люблю.

Она выпрямилась, поправила волосы.

— Не сходи с ума, — не поверил, вернее, не захотел поверить Демин. — Ты меня любишь! Меня!

Неля молчала. Тогда капитан отступил на шаг и сказал внезапно севшим голосом:

— Его любишь, а со мной… Разве так бывает? Кто же ты после этого?

— Так случилось. Но больше не случится.

— Обожди. Все-таки я тебя не понимаю. Если ты правду говоришь, зачем же мы вчера… — Но прежде чем она сумела ответить, Демин понял сам, и его прямо передернуло от боли: — Пожалела, что ли?

— Нет. Это больше, чем пожалела.

— Больше, меньше! Нечего меня жалеть! Жалей кого-нибудь другого.

— Вот, вот… — обиделась и Неля. — Знакомый мотив: «терпеть не могу, когда меня жалеют, не унижайте меня жалостью». Господи, да хоть бы меня кто унизил жалостью! Я бы терпела, я бы спасибо сказала.

Демин уже взял себя в руки:

— Любишь ты порассуждать об умном. Так и будешь всю жизнь рассуждать! — И спокойным деловым голосом он закончил разговор: — Неля, достань нашу папку и все его заметки переведи. Каждое слово… В письменном виде.

— Зачем? — Неля не была готова к такому неожиданному повороту.

— Так надо. Для порядка.

На пустой площади стоял двухместный шарабан. Кучер помогал Демину прилаживать на задке его пожитки: чемодан, миноискатели, сумку с инструментом. Потом оба они взобрались на сиденья, уселись рядом. И в это время к шарабану быстрым шагом подошла Неля.

— А я на чем поеду? — удивленно спросила она.

— Ты не поедешь. То есть поедешь, но позже. За тобой придет подвода, отвезет к поезду.

Какие-то люди остановились неподалеку от шарабана. Покосившись на них, Неля сказала:

— Это я понимаю. Но ты-то почему сейчас?

— Я еду по старому маршруту.

— Как это, по-старому? — испугалась Неля. — Ты собираешься сам разминировать? Один?

— А что такого? Где надо, помогут.

— Но ведь Рудольф говорил — там один объект очень трудный. Он даже сам боялся!

Людей на площади стало больше. Они, правда, не смотрели на Демина и Нелю, но, может быть, прислушивались. Понизив голос, Неля продолжала:

— Ты не имеешь права рисковать! Ты обязан доложить командованию. Можно эвакуировать эти объекты, и тогда пускай взрываются! Люди не пострадают.

— Неля, это моя работа, и ты в ней ничего не понимаешь. — Чем больше волновалась девушка, тем спокойнее и суше говорил Демин. — Есть его заметки, есть рисунки по каждому объекту. Прекрасно все разминирую.

А народ прибывал. Площадь, еще недавно пустая, была заполнена людьми — как будто весь городок пришел проводить капитана Демина в его опасную поездку.

— Тогда возьми меня с собой, — чуть не со слезами сказала Неля. — Я буду рядом и помогу.

— Поможешь? Чем? — пожал плечами капитан.

— Всем! Всем, чем ты захочешь.

— Мне пора. Давай прощаться. — И с некоторым трудом Демин добавил: — Желаю счастья.

— Я тебя не отпущу одного! Поеду с тобой, поеду!.. Я ведь понимаю — ты меня жалеешь, боишься, что взорвешься на моих глазах!

— Опять пошла философия, — нахмурился Демин. — Ты же любишь, когда тебя жалеют? Ладно, пора.

Шарабан тронулся, и в ту же секунду ожили, задышали репродукторы, установленные на столбе посреди площади. Торжественный, даже торжествующий голос диктора объявил:

— Говорит Москва! Говорит Москва!.. Работают все радиостанции Советского Союза!

Это передавали Парад Победы: было двадцать четвертое июня сорок пятого года. Шарабан, увозивший Демина, медленно пробирался через толпу. Люди стояли, подняв головы к небу, словно видели в черных жерлах репродукторов то, о чем рассказывал взволнованный голос из Москвы: маршала Жукова на белом коне, сводные полки фронтов, впереди которых шли прославленные полководцы, фашистские знамена с широкоплечими орлами, брошенные к подножью мавзолея.

Слушала Неля, затерявшаяся в толпе.

Слушал и капитан Демин. Правда, для него война не кончилась — ему еще предстояло победить или умереть. Но сейчас это было не важно. Сейчас важнее всего был Парад Победы.

Людские беды и горести отступили перед этой всеобщей, всесветной радостью. Раскатами «ура», громом оркестров сегодняшний парад окончательно утверждал великую Победу. Победу, которой так долго ждали люди, собравшиеся на площади, и за которую они так дорого заплатили.

МАСТЕРА СЦЕНАРНОГО ИСКУССТВА

С Юлием Дунским и Валерием Фридом мы сделали четыре фильма: «Гори, гори, моя звезда», «Сказ о том, как царь Петр Арапа женил», «Экипаж» и совсем недавно — «Сказку странствий». Согласитесь, все это ленты, совершенно различные по теме и жанру, по месту и времени действия, по кругу персонажей. Ю. Дунский а В. Фрид написали немало сценариев для других кинорежиссеров и студий, и в каждом был свой мир, своя, нисколько не похожая на другие драматургическая коллизия. Эта разноликость тем и жанров могла и насторожить: неужели нет в их сочинениях ничего такого, что отражало бы цельность творческой натуры автора? Да, да, именно автора, в единственном числе! Потому что все мы в течение многих лет, до последнего дня жизни Ю. Дунского, привыкли воспринимать их обоих как одного. Они были неотрывны друг от друга, и я уверен, что никто — может быть, даже они сами — в конце концов не смог бы определить, что внес в тот или иной сценарий Юлий, а что — Валерий. И это творческое слияние в сопоставлении с разноликостью их произведений еще более озадачивало.

У них была твердо устоявшаяся репутация профессионалов высокого класса. А что это означает — профессионализм драматурга? Расчетливый опыт? Широкая палитра ремесленных навыков в сочетании с изворотливым и ловким на вымысел умом? Как бы не так! До чего же поверхностно мнение, что профессия драматурга, мол, сродни инженерному делу — придумай, подсчитай, составь детальный проект и передай исполнителю. Не спорю, добротный проект — штука нужная; полезная. И действительно, нет в нашем деле никаких чудес — кроме одного. Волнение, которое было в первый миг озарения, какими-то странными, прихотливыми ходами в конце своего пути достигает другого человека. Была заложена страсть в начале пути, она может вспыхнуть в конце. Не было — никого не обманешь пиротехническим блеском мастерства. Профессионализм Ю. Дунского и В. Фрида— это артистичность, способность вспыхнуть и оживить огнем души и заселить живыми персонажами страну воображения. И привести все детали этого мира к единству замысла. В начале каждого их фильма было слово. Оно рождалось от взволнованных ударов двух сердец, от увлеченного, самозабвенного погружения писателей в мир их героев.

Ю. Дунского и В. Фрида соединяла дружба такая верная и крепкая, какой, мне до знакомства с ними наблюдать не доводилось. Началась она еще с детских лет, закалилась в пору тяжких невзгод и выдержала столь опасное и длительное испытание, как совместное творчество. Но видели бы вы их во время работы! Они ожесточенно ругались из-за реплики, из-за интонации, из-за слова в ремарке. Ругались так, будто это был последний день их совместного труда и надо было успеть бросить в лицо соавтору все самое обидное. Природа не обделила обоих ни остротой ума, ни словесной меткостью, и поэтому эти стычки зачастую превращались в каскад крошечных остросюжетных спектаклей. С той только разницей, что исполнители больше походили на гладиаторов, чем на актеров. С яростной обидой расходились они по разным комнатам и потом еще долго не разговаривали друг с другом.

Сначала я удивлялся: зачем же так? Подумал даже, что они изобрели такой своеобразный способ творческого самовозбуждения. Мало ли странностей бывает у людей! Но нет, все было проще и естественней. В каждом из них на первом этапе работы рождался свой мир героев. И один мир должен был прирасти к другому нервами, мясом, кровью. Тут компромисс был невозможен, он попросту не дал бы ничего дельного. И бушевали страсти, сыпались язвительные остроты, пока не рождалось единство, пока два представления об одном и том же не срастались в гармоничное целое, без швов и насильственных стыков.

Они думали над каждым словом и этим сберегали свои сценарии от непонимания, неточной экранной интерпретации, смещения акцентов. Оба блестящие мастера диалога, они знали цену и паузе, и молчанию, и пластике. Они дорожили найденным ими словом, но я не помню случая, чтобы возникшее во время работы решение заменить слово пластическим образом вызывало их резкий протест. Одного они требовали неукоснительно: чтобы при этом не терялась ясность. Тут они были непримиримы.

На мой взгляд, нет никакой необходимости комментировать публикуемый в альманахе сценарий «Время собирать камни», в нем самом есть та предельная ясность, какой отличались все произведения Ю. Дунского и В. Фрида. Горько лишь сознавать, что это была последняя работа Юлия Дунского…

Александр Митта,

Заслуженный артист РСФСР, кинорежиссер.

Content

Дунский Юлий Теодорович и др Время собирать камни