Кузьмина Людмила

Марья без Ивана

С обеих сторон пустынного парка полыхали кострами осенние клены, вздыбленные ветром. Под его порывами нарядные оранжевые листья срывались с веток и, покружившись в воздухе, густо обклеивали черную, мокро блестевшую асфальтовую дорожку.

Ветер дул в спину Виктору Сергеевичу и Марии, которые вдвоем несли набитую картошкой сетку. Любуясь причудливыми лиственными аппликациями у себя под ногами, Виктор Сергеевич старался не раздавить их ненароком, обходил, переступал и тем самым сбивал с четкого шага Марию, отчего чувствовал себя виноватым и все время смущенно улыбался, изредка поглядывая на нее. Но она недовольства своего вслух не выражала, только крепче сжимала ручку сетки при каждом его рывке. В отличие от него, ни на что внимания не обращала и на Виктора Сергеевича тоже не смотрела, держалась прямо, ступала со степенным достоинством бывшей деревенской жительницы, чуждой городской суеты, и голову свою, коронованную косой, несла высоко.

У выхода из парка они остановились, вместе поставили сетку на скамейку. Пора было расставаться, но оба медлили. Виктор Сергеевич, как всегда, искал предлог, чтобы подольше задержать Марию.

Взяв натруженную Мариину руку, он почтительно приник к ней в поцелуе.

И тогда в бесстрастно-неподвижном лице Марии что-то дрогнуло, с затаенной нежностью, готовой прорваться наружу, обласкала она быстрым взглядом склоненную перед ней голову Виктора Сергеевича, посеребренную сединой, но стоило ему распрямиться, тут же отвела глаза. И наткнулась ими на юную парочку, беззастенчиво глазевшую из-под козырька газетной будки. Мальчишка с девчонкой были в одинаковых джинсовых костюмах, только прическами и отличались: у него — пушистые девичьи локоны, у нее — колючая мальчишеская челка. Застигнутая врасплох Мария отметила это про себя мимоходом, поспешно выдергивая свою руку, которую все еще держал Виктор Сергеевич.

Мальчишка и девчонка переглянулись, прыснули, после чего удалились в обнимку, так и не замеченные Виктором Сергеевичем — он тем временем взвешивал на вытянутых руках сетку, прикидывал се тяжесть на одного.

— Может, все-таки до дому донести, Машенька?

— Нет уж, не надо, — наотрез отказалась Мария.

Он с сожалением опустил сетку на то же место.

— Все соседей стесняешься…

— А ты как думал? Ну кто ты такой? Мне ты ие муж, сыну моему не отец!

— Так ты же сама не хочешь, — разволновался Виктор Сергеевич. — Который уж год тебя уговариваю, а жизнь-то проходит…

— Считай, прошла уж, — вздохнула Мария при лестном для нее упоминании о том, что она по-прежнему нужна ему больше, чем он ей, и внезапно преображенная, словно ожившая статуя, сошедшая с пьедестала, начала вглядываться в него со странным выражением лица, как будто оценивая заново. — По-другому ведь ты не можешь, а?

— То есть как это по-другому? Не силой же тебя заставлять!

— А почему бы нет? — Некоторое время она еще глядела на изумленного Виктора Сергеевича, потом призывный блеск в ее глазах погас, притушенный ресницами, черты лица затвердели. — Шучу я, шучу, Виктор Сергеевич. Все равно ведь к тебе не поеду, на готовенькое-то, не мною нажитое. Хоть моя квартира и поплоше твоей будет, а все же в ней я хозяйка.

— Собственница ты, Маша. Моя квартира, мой сын…

— Ну, сына ты не касайся! Выродила, выходила, да не мой?

— Он мне ведь тоже как родной сын, твой Ванюшка.

С болезненной ревностью матери, на которую пала вся ответственность воспитания ребенка без отцовской помощи, она оборвала:

— Нет у него родни, кроме меня, ясно, Виктор Сергеевич? Одна я!

Схватила сетку с картошкой, обогнула его, словно досадную помеху на пути, и зашагала крупным шагом, размашисто, стремительно, будто была налегке, так что он не сразу догнал ее. Пошел рядом, заговорил примирительно:

— Послушай, Маша, Ванюшка-то ведь взрослеет, он же не девушка, он юноша…

— Ну и что?

— Ты пойми, сейчас тебе, как никогда, нужен мужчина в доме, для него нужен прежде всего!

— Да ты с бабой совладать не можешь, где ж тебе с парнем справиться, — усмехнулась Мария, и тут же ее сочные губы поджались при виде хмельного прохожего. Проводив его взглядом, полным негодования, она заспешила. — Ни одному мужику не верю!

Обескураженный Виктор Сергеевич послал уже вслед ей:

— Я же не виноват, что твой супруг спился!

— А я виновата? — вполуоборот обронила она.

В парке, куда вернулся Виктор Сергеевич, он сел на скамейку, расстегнул верхнюю пуговицу плаща, ослабил узел темного галстука на светлой рубашке и утомленно прикрыл выпуклые веки. Неустроенность одинокой жизни разом навалилась на него, согнула почти пополам. Всплыла в памяти вымученная улыбка смертельно больной жены.

Черные волосы разметались по белой подушке, слова шелестят, как сухие, убитые морозом травы:

— Не надо было мне… слушать врачей… Родила бы тебе сына или дочку.

— Что ты, что ты, — испугался он в предчувствии неотвратимого конца. — Тебе же нельзя!

— А теперь вот… одного тебя оставляю…

Отгоняя тягостное видение, Виктор Сергеевич затряс головой.

— Курии, браток, — проник в его сознание чей-то сочувственный голос, как зов самой жизни.

Он открыл глаза.

Ему протягивал распечатанную пачку сигарет тот самый хмельной прохожий. Здоровяк, каких мало. На щеках рыжеет недельная щетина, поросшая дремучей, какой-то звериной шерстью, грудь бесстрашно выставлена из-под брезентовой куртки, а под ней — ни рубашки, ни майки.

— Спасибо, — с признательностью поблагодарил его Виктор Сергеевич, — только, видите ли, нельзя мне. — Махнул безнадежно рукой, достал сигарету, прикурил и жадно затянулся.

— Почему нельзя, больной, что ли? — После утвердительного кивка Виктора Сергеевича хмельной прохожий смачно сплюнул мимо урны, задумчиво почесал под мышками и произнес: — Д-да… с такой бабой заболеешь, это уж точно.

— Да нет, давление у меня…

— Я и говорю. Ты вот что, — деловито посоветовал он, — по роже ей дай.

— Простите, как?.. — Виктор Сергеевич поперхнулся дымом.

— Ну под зад коленом, ежели рожу ей портить не желаешь. На баб это действует, их бить надо, чтобы они нас уважали.

— Так вы что же… Свою жену?..

— Я-то, слава те господи, в разводе.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — рассвирепел вдруг хмельной прохожий. — Интеллигенция задрипанная! Набаловали нам баб. ни к одной не подступишься!

А Мария уже проходила по своему двору, статная, величавая, ничуть не клонясь от десятикилограммовой ноши — сетки с картошкой. Соседи первыми здоровались с ней. Она кивала с чувством собственного достоинства, но не всем одинаково приветливо, а каждому с той долей уважительности, какую он, по ее мнению, заслуживал. Лизку, соседку с нижнего этажа, ответным приветствием и вовсе не удостоила, будто не слышала ее робкого «здравствуйте». Лишь осуждающе глянула на осколки под Лизкиным окном, те, что Лизка собирала в газету, свернутую наподобие кулька. Словно застигнутая на месте преступления Лизка сначала замерла, потом руки ее задвигались в лихорадочной спешке, плохо подчиняясь ей. Неосторожное движение — и из порезанного пальца брызнула кровь.

С легким вскриком Лизка принялась обсасывать порез, пригвоздив каблуком выпавший из рук запятнанный кровью кулек.

Только поэтому сострадательная Мария снизошла до совета Лизке:

— Рукавички надеть надо было.

— У меня только перчатки, — прошептала благодарная Лизка.

— Ну перчатки, не то покалечишься. Опять чья-нибудь супружница счеты с тобой сводила?

Лизка так и вспыхнула.

— Это мальчишки! Нечаянно!

— Значит, стекла тебе больше не бьют? — уточнила Мария. — Давно пора остепениться.

Дома сын не выскочил навстречу Марии как обычно, не забрал у нее из рук сетку. Оставив ее на кухне, Мария тут же заглянула в комнату, где он сидел над учебниками, непривычно тихий, как будто затаившийся.

— А я уж думала, тебя до сих пор нет. Что-нибудь случилось?

— Все в порядке, ма, — не отрываясь от учебника, ответил Ваня.

Прежде всего она поставила варить картошку, чтобы покормить его, затем переоделась, накинула халат, сунула ноги в домашние тапки и распустила тяжелую, оттянувшую голову косу. Расчесываться пошла в комнату.

Ваня уже забросил учебник. Маленькими маникюрными ножничками он подравнивал перед зеркалом бакенбарды.

— Ма, а я женюсь.

Вот это да!

Но она никак не проявила своего отношения к ошеломившему ее известию, сделанному сыном с нарочитой небрежностью.

Ваня скосил глаза на мать, прислушался к тому, как умиротворенно потрескивают под расческой материнские волосы, и перевел дыхание: главное сказано и как будто принято к сведению без гневного протеста.

Заметив, что мать смотрит на него, Ваня улыбнулся ей в зеркале.

— Так я позову ее, ма?

— Зови, — разрешила Мария.

Он засобирался, а она стала с лихорадочной поспешностью перебирать в памяти знакомых девушек, тех, что забегали к ним иногда. Мила? Ну что же, серьезна и держит себя достойно. Только вот очень уж общественными делами занята, совсем не домашняя. Может, Верочка? Она хохотунья, ласковая, как котенок. Хотя ведь ласками тоже замучить можно, если они сверх меры… Нет, скорее всего это Светлана. Вот где пава — что походка, что повадки. Не станет ли только такая одну себя холить, пренебрегая мужем?

Эх! Матери, они в этом одинаковы: дорого сынов своих ценят. Все-то девушки недостойны их. Ну да девушки, когда тоже матерями станут, поймут матерей.

— Дай галстук поправлю, ишь, скособочился, — потянулась к сыну Мария, которой мучительно захотелось дотронуться до него, как будто его уже отрывали от нее. — Ты надолго?

— Что ты, ма! Заскочу за ней и домой! Ты жди нас, ма, ладно?

От сдержанного кивка матери Ваня просиял. Нагнулся к ней благодарно и, переждав, пока она закутает ему шею теплым шарфом, потерся щекой о ее щеку, как в детстве. Мария заморгала, чтобы скрыть набежавшую слезу, — плакать она себе и в одиночестве не позволила бы. А уж сыну вообще знать ни к чему, что бывают и у нее, Марии, минуты слабости.

— Господи, ты у меня совсем еще дите малое…

Он не стал разуверять ее. Если ей угодно так считать — пожалуйста. Лишь бы не отговаривала жениться. Полдела уже сделано — факт изложен. Вот бы и вторая половина дела — представление невесты — прошла столь же успешно! Все зависит от матери, а она с характером. Из-за этого самого характера, небось, и Виктор Сергеевич на ней не женится…

Все эти мысли промелькнули в голове Вани, пока он любовался властной статью матери,

— А ты смотришься, ма! Классная женщина!

— Ах ты, подлиза…

Уже от двери он весело запротестовал:

— Нет, честно. Макси-прима-экстра-супер-люкс!

Выпроводив сына, Мария пошла на кухню. Надо чайник вскипятить, да свежего чаю заварить. За столом и разглядит она ту, кого приведет Ваня. Интересно все-таки, знает ее или нет? Если и знает, все равно заново присмотреться следует: уже не как к чужому человеку, а как к той, что, возможно, судьбой Ваниной станет. Вполне возможно. Если она, Мария, ее одобрит… Конечно, девушки сейчас не те, что были в пору Марииной молодости. Хотя бы саму Марию взять. Уж как на свекровь обижена была^ а угождала ей. Потому что так полагается. Не Марией заведено, не Марии отменять.

Какую обиду нанесла ей свекровь на свадьбе!

Давно это было, но запомнилось навсегда…

На Марииной свадьбе в лихой пляске с надрывом дробила пол перед Иваном зареванная Пелагея — закадычная подружка Марии, влюбленная в ее жениха, — а потом придушенно крикнула:

— Горько!..

Гости подхватили ее крик, затопали, захлопали с требованием немедленно «подсластить».

— Горька-а-а!

Сграбастав стеснительно уклонявшуюся Марию, Иван поцеловал ее напоказ долгим поцелуев Она не знала, куда деваться от нескромных шуток подвыпивших гостей, а ему хоть бы что, сам шутил и хохотал. Но и он притих, когда встала его мать, свекровь Марии, закутанная в черную траурную Шаль с кистями, будто не свадьба справлялась, а хоронили кого-нибудь.

В пояс, уважительно поклонилась ей Мария.

— Никого у меня нет, Алена Васильевна… Будьте мне заместо матушки.

Вороньими крыльями взметнулись концы сброшенной свекровью шали.

— Не пара ты моему сыну! Вот Пашка, — она ткнула указательным пальцем в замершую за столом Пелагею, — пара, а ты нет!

Зашушукались гости. Пелагея схватила полную рюмку самогона и опрокинула себе в рот.

— Маманя! — взмолился Иван, загораживая собой потрясенную Марию.

— Не бери ее в жены, сынок, засушит она тебя, царевна-несмеяна…

Ничего себе, благословила молодых! Может, с того свекровьего приговора и пошла у них жизнь вкривь да вкось? И раньше-то Марии не с чего было веселиться, с малолетства на одну себя надеялась…

Бросилась она тогда вон из-за свадебного стола, не помня себя. Иван опрометью за ней — с укоризненными словами матери:

— Просил же я вас, маманя!

Догнал он Марию за избой возле врытой в землю лавочки, где росли ель с березой. Насильно усадил к себе на колени, начал укачивать как маленькую.

— Смотри, — кивнул на деревья, — тоже ведь разные, а вместе уживаются. Да мы с тобой назло всем счастливыми будем!

Долго она смотрела сквозь слезы на деревья. Снизу стволы их тесно прижались друг к дружке, вроде бы даже срослись, но верхушки у них — каждая на особицу. Березовые светлые листочки трепыхались беззаботно, тогда как сумрачная еловая хвоя хоть бы шелохнулась.

— Иван да Марья! — погладил их Иван поочередно.

И правда, если грациозно изогнутая, будто в шутливом полупоклоне береза чем-то напоминала веселого Ивана, то прямоствольная строгая ель похожа была на Марию.

Углубленная в воспоминания Мария не сразу услышала звонки в дверь. Тем более, что звонили тихо, неуверенно. Кто бы это мог быть? Ване за такое время не обернуться, к тому же у него ключ есть. Скорее всего, Виктор Сергеевич. Он до того деликатный, что нажать покрепче на кнопку звонка и то себе не позволит. Не мужик, кисель молочный. А все же не послушался ее — заявился! Правда, некстати…

Оказалось — вовсе не он, а соседка по подъезду Лизка.

— Чего стоишь на пороге, проходи, раз пришла, — сказала Мария, видя, как та переминается с ноги на ногу.

— Я вот тут принесла, Мария Филатовна…

Лизка притискивала к нарядному платью картонный рулон, в котором угадывались Ванины чертежи.

— Опять за моего сына чертила? — покачала головой Мария. — Ладно, положи там, в комнате.

Лизка бочком-бочком и в комнату, на тахту. Глазки потуплены, ни дать ни взять — смиренница. Вроде и не она мужиков меняла, не ей бабы во дворе косточки перемывали.

— Ты ват что, Лизавета, рассиживаться мне с тобой некогда. Помоги-ка лучше на стол собрать, за делом и скажешь, с чем пожаловала. А я пока пол протру. Гости у меня нынче будут.

Встрепенулась Лизка. Остренькую козью мордочку приподняла, каблучками-копытцами по линолеуму зацокала. Стаканы с подстаканниками, ложки чайные, вазочки — мигом все приготовила. Не забыла праздничную скатерть постелить и сверху ее прозрачной этиленовой пленкой закрыть, чтобы от пятен уберечь. Даже банку с любимым Марииным вареньем в буфете разыскала. Да так ловко действовала, что Мария диву давалась. Скажите, пожалуйста, как только сумела освоиться в квартире за несколько минут? Будто век здесь домашними делами занималась! Еще и успела сообщить, что Ваню на лестнице встретила. Ои в гастроном за сухим вином зайдет. Так и просил передать.

— Догадался, — улыбнулась польщенная Мария. — Не захотел, чтобы мать ноги била. А ты, Лизавета, не балуй мне. больше сына. Наказывала же тебе: не черти за него, не приучай чужими руками жар загребать. Пусть сам!

— Так ведь сам он сколько промучается? Известно, студент! А я у себя за кульманом раз-раз и готово. Вы ведь, Мария Филатовна, тоже иногда его балуете…

— Я ему мать, — строго напомнила Мария.

— Конечно, конечно, — поспешно согласилась Лизка.

— К тому же, если делаю что для него, всегда оговариваю это. Пусть кумекает: на дармовщину среди людей не проживешь. А у тебя он чертежи берет с таким видом, будто обязана ты ему, есть разница? Эх, Лизавета, Лизавета, всем-то подряд услужить ты готова! Разве можно так?

Лизка сконфузилась:

— Такая уж я…

Ну что с ней делать! Разбранить, нашлепать, как девчонку, бабу эту несуразную? Ишь ведь, заморгала как. Еще, чего доброго, разревется тут.

Не дала Мария жалости овладеть собой. Жалеть Лизку — только портить. Хотя что уж там портить-то!

— Ты сколько раз замужем была, Лизавета?

— Два…

— И оба мужа тебя бросили?

— Первый ушел от меня. А второго сама выгнала, не любила я его.

— Так уж только из-за того, что не любила? — не поверила Мария.

Изумилась Лизка:

— Разве этого мало?

Будто не слыша ее, Мария продолжала:

— И потом ты погуливала, так?

— Так…

Хоть с запинкой, а прямо ответила Лизка, не стала выкручиваться, себя выгораживать, чем и подкупила Марию.

— Ладно, дело прошлое. Ты вот что, Лизавета, сплетникам-то лучше говори, что по делу к тебе приходили, ясно? Мол, товарищи по работе. И все.

— Нет.

— Что нет?

— Кто же не знает, зачем мужчины к женщине по ночам ходят…

Мария так и обомлела. Бросила полотенце, которым протирала рюмки, и уставилась на Лизку, как на ненормальную. Бесстыдная или наивная? Все-таки, наверное, она не от мира сего. Другие, может, и не такое вытворяют, да все у них шито-крыто. А у этой душа нараспашку, за что и страдает. Известны мужья-то ее — шваль безответственная. Оттого, небось, и в разгул ударялась…

— Скажи, пожалуйста, зачем ты перед всеми открываешься, а, Лизавета?

— Я не перед всеми, — прошептала Лизка. — Я перед вами…

— А я тебе кто? Какая-такая родня?

Молчание Лизки, теребившей в замешательстве кружевную отделку у платья, распалило Марию.

— Брось портить вещь! — прикрикнула она. — Вот уже бесхитростная ты, соврать про себя и то не можешь… Ведь не ходят больше к тебе!

— Не ходят.

Лизка вскинула глаза, и Мария обнаружила с удивлением, что они у нее прозрачно чисты, густой незамутненной голубизны.

— Вот что, Лизавета, не обижайся на меня, предупредить тебя последний раз хочу. Чтобы чертежей твоих больше я у сына моего не видела! Ясно? Тебе, может, все равно перед кем подолом трясти, но он у меня — парень серьезный. Ни к чему ему на твои фигли-мигли смотреть! К тому же, возможно, женится скоро… Ты плачешь, что ли?

Из круглых глаз Лизки катились мелкие слезинки. Она давила их костяшками пальцев, трясла кудряшками и все старалась унять дрожь в теле.

Лизкино раскаянье было столь очевидно, что в Марии перевернулось что-то; захотелось защитить Лизку от самой же Лизки. Она привлекла ее к себе, и та сразу же доверчиво припала к Марииной груди, как к материнской. Порывисто, со всхлипом вздохнула, будто пожаловалась на судьбу свою нескладную.

— Эх, бабонька… — У Марии тоже комок в горле застрял. — Распускаться-то нам с тобой никак нельзя. Это мужикам все дозволено, а нам — нет. Мы с тобой, бабонька, за всех про всех в ответе. И за детей, и за мужей, и за себя, так уж получается.

Они не заметили, как вошел Ваня. Появился перед ними неожиданно, довольный собой, в сверкающих каплях дождя на болоньевой куртке.

— Договорились! — воскликнул он. — Ну разве не прав я был, Лиза, что без меня вы скорее поймете друг друга? Как точно все с магазином рассчитал!

Стыдясь своей чувствительной позы, Мария отстранилась от Лизки, не вникая в слова Вани. Но где-то в подсознании у нее они, видимо, все-таки застряли, потому что, заглядывая за Ванину спину — где же невеста? — и поправляя встрепанную косу, — размякла дуреха! — она силилась ухватить какой-то смысл в происходящем. Лизка исподтишка подавала Ване знаки, а он отмахнулся от нее, затеребил мать:

— Ма, свадьба как, тут будет или в ресторан закатимся?

— Свадьба? — Мария отступила вглубь комнаты и притянула к себе, не глядя, стул, будто хотела отгородиться им от того, что неотвратимо надвигалось на нее. — Так на ком же ты женишься?

Ваня сгреб Лизку и шагнул с ней к матери.

— Так это она — твоя невеста? — спросила Мария спокойно, слишком спокойно, уже обо всем догадываясь.

Ваня заметил наконец что-то неладное.

— Ма, что с тобой? Ты слышишь меня, ма?

Лизка метнулась в кухню и тут же вернулась со стаканом воды.

— Выпейте, Мария Филатовна! Ванечка, ей прилечь нужно…

Лишь когда Лизка коснулась Марии и та почувствовала от этого легкого прикосновения нестерпимую боль где-то внутри, отдавая уже полный отчет себе в том, что это происходит с ней, а не с кем-нибудь, и наяву, а не во сне, материнское отчаянье прорвалось наружу:

— Вон!

В этом вопле Марии перемешались угроза — с мольбой. И несбывшиеся надежды, и обманутое доверие, и еще много-много всякого такого, чего сама Мария объяснить бы не смогла. От него, от этого вопля, как от удара, покачнулась Лизка. Спотыкаясь, побрела к выходу.

— Куда?! — крикнул Ваня. — Я же люблю ее, мама!

— Вон из моего дома, — отчетливо произнесла вдогонку Лизке Мария.

И тогда Ваня, который вначале метался между двумя дорогими ему женщинами, сделал свой окончательный выбор — он пошел за Лизкой. По-отцовски поджатые губы сына разжались, чтобы кинуть матери:

— Эх, ты!

И Мария осталась одна.

Чего только не бывало у нее в жизни. Но бессонная ночь выдалась впервые. Господи, откуда ей было знать, что ночи так нестерпимо длинны? И нет никакого средства укоротить их! Один на один с бедой… Сын, ее единственный сын, выпестованный ею, ушел. А как он взглянул на нее в дверях — будто на врага заклятого. Все Лизка! Так вот для кого она, Мария, отцовское упрямство в сыне ломала… Но почему, почему он выбрал ие мать, а Лизку? Хотя мать приказывала ему остаться, тогда как Лизка ни о чем не просила. С чего это он вдруг взбунтовался против матери?.. С чего? Да знает Мария, с чего! Ведь ее Ваня — плоть от плоти Иванов сын. Отстранила она его от отца, увезла из деревни в город, а отцовская-то месть и настигла их…

Ох уж этот Иван! В то последнее их лето он по соседним колхозам на шабашках зарабатывал, а деньги с дружками пропивал, с бабенками прогуливал. Ей приходилось тянуть и сына и свекровь, спасибо, хоть огородик выручал. Приехал как-то муженек — во всем новом — и к сыну:

— Кровинка моя, Ванюшка…

А маленький Ванюшка от него так и шарахнулся. Спрятался за Марию, в рев ударился. Совсем отвык от отца-то.

Скрипнул зубами Иван, выскочил за порог.

Нашла его Мария у дома на лавочке. Сидел неподвижно, вцепившись ручищами в поредевшие кудри. Но стоило ей подсесть к нему на лавочку, так и передернулся весь:

— Ты, все ты! Разве не уговаривал тебя: уедем! Вместе! Почему не поехала со мной?

— Куда? — попыталась образумить его Мария, тоже едва сдерживаясь, чтобы не закричать, как он. — На поклон к чужим людям? Чтобы я у кого-то угол снимала! Тут не встань, туда не повернись… А хозяйство?

Он хрипло расхохотался. Ткнул жестким кулаком в заплату на ее подоле, обтянувшем колени:

— Много дало тебе твое хозяйство!

Она прикрыла заплату лопушком, которым отмахивалась от комаров. Ответила рассудительно:

— Много ли, мало ли, все-таки оно нас кормит.

— А, попрекаешь? — взвился Иван. — Ведьма ты! Правду про тебя маманя говорила… Тебе лишь бы на своем настоять! Чтобы все по-твоему было! Но не на того нарвалась, слышишь? И ничем ведь не прошибешь тебя, ведьму, все тебе на пользу идет… — Он кривлялся перед ней, взъерошенный, жалкий, каким она раньше никогда не видала его, дышал на нее самогоном и табаком. — Чего смотришь, не хорош стал, а? Все из-за тебя, из-за твоей гордости проклятой! Ты вон лучше на наши деревья глянь, да не вниз, а вверх…

Раньше-то ей, вечно занятой, некогда было вокруг себя оглянуться, только сейчас по мужниной подсказке, к удивлению своему, разглядела, что береза рядом с заматерелой елью подсыхать начала. Пожелтели ее листочки среди лета, привяли, а еловая хвоя загустела, во все стороны топорщится, будто не одно солнце им светит, не один дождь их поливает.

Пока Мария гадала, с чего бы это, Иван притащил из дома топор и со всего маху хватил им по ели.

— Ты что?… — кинулась к мужу Мария.

А топор отскочил от дерева, словно от железа, только маленький рубец забелел на его смуглой коре.

— Так и ты из меня, как эта елка из березки, все соки вытянула, — пьяно всхлипнул Иван.

Бросил топор и ушел в избу.

Больше они не видались. Поддавшись уговорам единственного родственника — Виктора Сергеевича, двоюродного брата мужа, приезжавшего на похороны свекрови, Мария с Ванюшкой перебрались в город. Бухгалтер строительного треста, он и ее на работу рядом с собой устроил — счетоводом. Услугу эту вынуждена была принять она, скрепя сердце, так как больше всего боялась в зависимость от кого-нибудь попасть. Виктор Сергеевич давно овдовел, детьми в свое время не обзавелся и оттого, должно быть, привязался к Ванюшке. Впрочем, Мария позаботилась, чтобы Ванюшка, в свою очередь, не очень-то привязывался к Виктору Сергеевичу. Ведь это был ее сын, только ее.

Еще не забрезжил рассвет, а она уже поднялась. Наощупь оделась и причесалась — не было никакого желания смотреть на себя в зеркало. Ее руки сами все делают, за ними контроль не нужен: беспорядка они не потерпят.

Виктор Сергеевич жил в добротном кирпичном доме — не чета ее панельному. Третий этаж, пятый подъезд, две комнаты с большой кухней, все удобства. Могла бы и она здесь поселиться. Могла, да не захотела. Больше всего после мужа боялась привязаться к кому-то. Вдруг опять рвать придется, как с мужем, в муках и корчах? Второй раз ей такое не пережить… А объяснять это Виктору Сергеевичу — все равно что в своей беззащитности бабьей признаться. Нет уж! Слабого всякий обидеть норовит, сильного — поостережется.

Открыл он ей так, будто ждал ее — сразу после звонка, нисколько не мешкая. И это растрогало Марию.

— Витенька, — выдохнула она, враз ослабев оттого, что нашелся человек, готовый принять на себя часть ее тяжести, — сын от меня ушел… Вместе с этой беспутной Лизкой!

— Да, да, — бестолково засуетился Виктор Сергеевич, снимая с нее плащ и пристраивая его на вешалке. — Ты, Машенька, не волнуйся, все обойдется…

Он еще толковал ей что-то, но она уже не глядела на него. Остекленелый взгляд ее был устремлен туда, в комнату, где сидели на диван-кровати и держались за руки Ваня с Лизкой. Так вот где ее сын! Вон куда от родной матери скрылся!

Мария дернула крючок на вороте блузки, душившем ее, и вырвала с нитками из гипюра.

— Такие вот дела, — неопределенно произнес Виктор Сергеевич, все еще не решаясь провести Марию в комнату.

Она отстранила его, и сама пошла туда. К ним. Разве она не была Марией? Подрубить ее можно. Но свалить совсем — никогда.

— Доброе утро, сын.

— Доброе утро, мама.

Что это он в сторону смотрит? Не хватает храбрости прямо на мать взглянуть? Напрасно гнева ее опасается, ни словом, ни жестом не выдаст она себя. И нечего Лизке к телевизору отпрыгивать. Впрочем, кому ж, как не Лизке, по-козьи скакать? Не было в Лизке никогда вальяжности и не будет, порода не та. «Забрела коза в чужой огород», — хмыкнула про себя Мария. Когда же Лизка совсем в коридор убралась, даже признательностью к ней прониклась. По крайней мере, разбирается, где чье место, не мешает людям отношения выяснить.

На цыпочках, с затаенным дыханием проследовал мимо Марии Виктор Сергеевич, умостился возле Вани на диван-кровати. Демонстрация мужской солидарности! Вдвоем против одной. Мужики против бабы. Объединились…

— Что же, сынок, на твою долю девушки не хватило? — первая нарушила тягостное молчание Мария. — Выбрал-то кого!

— На кой мне твои девушки, — огрызнулся Ваня. — Для жизни настоящий друг нужен.

И старший поддержал младшего, да еще как:

— Пойми ты, Маша, ведь любит он ее…

— За что?!

— Эх, мама, — с сожалением произнес Ваня, — все ты знаешь, но ничего не понимаешь. Любят не за что-нибудь, а просто так, потому что любится, ясно? Лиза, где ты там! — позвал он.

Лизка явилась на его зов без промедления. Пристроилась с другой стороны Вани, повозилась и прочно утвердилась на месте, как бы закрепляя его за собой навсегда.

И Мария услышала от нее:

— Если хотите знать, Мария Филатовна, так это не он меня выбрал, а я его.

Час от часу не легче!

Глядя на молодых, Виктор Сергеевич тоже расхрабрился. Пустился даже в нравоучения:

— Такое уж время сейчас, Маша, нельзя же не считаться с эмансипацией. Нашему Ванюшке еще повезло, потому что за Лизонькой он как за каменной стеной будет.

Подумать только, она для него уже Лизонька!..

— Не смей наговаривать на моего сына!

— Да что в этом дурного? — впервые выразил вслух свое несогласие с Марией Виктор Сергеевич.

— Сынок, — взмолилась она, — почему за тебя дядя Витя говорит?

— Не все же тебе одной. — Ванины глаза насмешливо сощурились, и во внезапном озарении открылось Марии, что она, оказывается, совсем не знает своего сына. — Сначала ты, теперь он.

— А потом Лизка?.. — холодея, спросила Мария.

— Между прочим, Лиза не хуже тебя соображает.

Лучше бы не спрашивала! Зачем допытываться, когда и без того ясно, что говорят и делают за него другие. А возможно, и думают… Но нет, свои мысли у него все-таки были. Он доказал это, выложив ей одну из них напрямик при Лизке и Викторе Сергеевиче:

— Выходила бы ты замуж, мама.

— Замуж? — горьким смехом, похожим на рыдание, захлебнулась Мария. — А за кого, сынок?

Он пожал широкими, натренированными спортом плечами, обтянутыми «олимпийкой», внимательно поглядел сначала на возвышавшуюся над диван-кроватью мать, потом на съежившегося, вжавшегося в спинку Виктора Сергеевича.

— За мужчину, конечно.

— А где они? — Мария тоже глянула сверху вниз на Виктора Сергеевича, удрученного и оттого как бы уменьшенного в размерах. — Перевелись мужики, сынок! Уж я ли не мечтала вырастить из тебя мужика? А ты собираешься за каменной стеной отсиживаться, под Лизкину юбку прятаться…

— Маша! — предостерегающе подался к ней Виктор Сергеевич, распрямляясь и обретая уверенность в себе.

— Ну что «Маша», что?

— Он же твой сын!

— А если мой, так почему тогда как ветка под ветром в любую сторону клонится?

— Гнула ты его сильно, вот и раскачался, — вздохнул Виктор Сергеевич, сразу объяснив ей этим то, чего никак не могла уразуметь она сама.

А Ваню с Лизкой словно ничего не касалось — оба не воспринимали больше никого, кроме самих себя, поглощенные друг другом. Обособленные, в блаженной расслабленности после всего пережитого, с боем отвоевав свое право сидеть вот так рядышком, не таясь, они безмятежно покуривали одну сигарету на двоих, пока Мария мучительно копалась в открывшейся ей правде.

— Выходит, это из-за меня сын такой?..

Это было свыше сил Виктора Сергеевича — видеть Марию растерянной.

— Ну какой такой, Маша? Хороший у нас сын, замечательный! И заметь, в плохую сторону его не согнешь, только в хорошую!

— Накурено-то у вас как.

Мария рванула к себе створки окна, распахнула их настежь, глотая холодный утренний воздух, которого ей не хватало в ставшей для нее тесной комнате. Перед ней, между двумя крышами домов с крестами телевизионных антенн, кровенело восходом небо. Нарождался новый день, сменивший, как и полагается, ночь. В природе все шло своим чередом, а в Марииной жизни больше не было разумного порядка, во что всегда неколебимо верила она. Надо было по-другому жить дальше, но как?

Она не слышала позади себя шагов Виктора Сергеевича, но руку его на своей напряженной спине узнала сразу. Не стесняясь больше никого, он гладил ее. И под бережной его лаской Мария отмякла постепенно. Повернулась к нему, все ниже клонясь царственно гордой головой в короне тяжелой косы.

Content

Кузьмина Людмила Марья без Ивана