Ивик Олег

Женщины-воины: от амазонок до куноити

Олег Ивик

Женщины-воины: от амазонок до куноити

От авторов

О мифическом народе амазонок писало множество древних авторов. Их упоминает Гомер, о них сообщают Геродот, Эсхил, Плутарх, Помпей Трог, Стефан Византийский… Известно, что в поход на амазонок ходил Геракл… На амазонке был женат Тесей… Войско амазонок осаждало Афины… Амазонки участвовали в Троянской войне на стороне троянцев, и их царица пала от руки Ахилла… У Александра Македонского был роман с амазонкой… Пожалуй, ни один народ из тех, что жили по краю античной Ойкумены, не удостоился такого пристального внимания греческих и римских историков и литераторов.

И тем не менее именно амазонки являются самым, наверное, малоизученным и спорным народом. Прежде всего мы до сих пор не знаем, существовали ли на самом деле народ и страна амазонок. Археологические раскопки в тех регионах, о которых говорят античные авторы, ничего подобного не обнаруживают. Женщин с оружием археологи, конечно, находят, но мужчин с таким же примерно оружием в этих же местах в это же время было больше. И это достаточно обидно для всех, кому хочется верить в государство женщин-воительниц, — ведь как сказал в свое время по поводу страны джиннов «Джиннистана» Эрнст Теодор Амадей Гофман, «ни для человека, ни для целой страны не может приключиться ничего худшего, как не существовать вовсе». Не исключено, что для страны амазонок именно это «худшее» мы и можем предположить.

Но тогда совершенно непонятно, почему античные авторы с удивительным упорством сообщают об амазонках достаточно непротиворечивые сведения. Более того, если даже амазонок и не существовало, то существовал (и неплохо существовал) в степях Восточной Европы народ савроматов, который, если верить Геродоту, произошел от брака амазонок (выброшенных на берега Азовского моря кораблекрушением) со скифскими юношами. Их женщины, по утверждению многих античных авторов, действительно отличались воинственностью.

В течение многих лет историки в той или иной мере пытались отождествлять савроматских женщин с амазонками, хотя амазонки, согласно большинству древних авторов, во-первых, жили значительно раньше, во-вторых, не в европейских степях, а на территории Малой Азии, и, в-третьих, не выходили замуж, скольких бы врагов они ни убили. Археологи находили в степях Южной России множество савроматских захоронений, в которых традиционно женские атрибуты — зеркала и косметические костяные ложечки — соседствовали с боевым вооружением. Эти захоронения считались женскими, пока в конце двадцатого века вопросом их половой принадлежности не занялись антропологи. Выяснилось, что по крайней мере некоторые мужчины-савроматы тоже охотно смотрелись в зеркала, пользовались ложечками (хотя, возможно, и не для косметических целей) и, видимо, собирались делать это и в загробном мире. И археологическая статистика по вооруженным женщинам оказалась под сомнением.

Историки и археологи занимаются «проблемой амазонок» много лет, однако картина не проясняется. Но загадочные женщины-воительницы от этого становятся ничуть не менее, а может быть, даже более интересными в глазах любого, кто познакомится с ними поближе.

Под псевдонимом Олег Ивик пишут два автора: Ольга Колобова и Валерий Иванов. Авторы настоящей книги не предлагают своего ответа на вопрос, были ли амазонки на самом деле (хотя им лично хочется верить, что были). Но они постарались по возможности интересно и достоверно изложить все то, что узнали об амазонках из сообщений древних авторов и современных археологов. Тем более что к теме амазонок они имеют прямое отношение. Одна из авторов этой книги вместе с доктором Джаннин Дэвис-Кимбэлл (США) участвовала в работе над фильмом «Amazon Warrior Women» («Амазонки, женщины-воительницы»), который снимался в археологических экспедициях на юге России и в Монголии. Кроме того, авторам и самим приходилось раскапывать наполненный оружием курган савроматского воителя (воительницы?). Курган оказался кенотафом — могилой без покойника, который, вероятно, остался на чужбине и не мог быть похоронен. Поэтому вопрос о том, был ли хозяин кургана мужчиной или женщиной, остается открытым. Впрочем, с амазонками всегда так: вопросов больше, чем ответов.

Помимо «настоящих» амазонок, о которых писали античные авторы и которым в значительной мере посвящены первые главы этой книги, едва ли не каждый народ, когда-либо живший на земле, может похвастать женщинами-воинами; где-то они были традицией, где-то — исключением. Причем почти в любом обществе мужчины уверяли, что война — не женское дело и что они не любят «амазонок». Кретьен де Труа в двенадцатом веке писал в своем знаменитом романе «Ивэйн, или Рыцарь со львом»:

Сражаться даме не пристало.

Кровопролитный блеск металла

Не для прекрасных женских рук.

Хороший нужен ей супруг…

Но, как ни странно, именно для того, чтобы найти себе хорошего супруга, женщинам порой приходилось брать в руки оружие. Женщины-воительницы всегда были неуловимо притягательны для мужчин (как бы те ни утверждали обратное). Для того чтобы найти достойного мужа, выходили на бой с богатырями поляницы из русских былин. Савроматские девушки, по сообщению античных авторов, не имели права выйти замуж, пока не убьют врага. Кельтские, раджпутские, японские и многие другие женщины в особо опасные времена шли в бой рядом со своими женихами и мужьями…

О женщинах-воинах разных времен и народов (а не только о мифических амазонках) и написана эта книга. Поскольку тема «амазонок» необозрима, авторы выбрали те эпохи и народы, которые им больше знакомы. Кроме того, они постарались по возможности ограничиться обществами, для которых женщины-воины были более или менее характерны, и не стали останавливаться на таких ярких, но исключительных случаях, как, например, Жанна д’Арк или Надежда Дурова.

Книга написана для широкого круга читателей, поэтому авторы иногда намеренно упрощают специальные вопросы. Например, сегодняшняя археология едва ли не каждый день предлагает новые версии о том, как и где могли жить скифы, савроматы, сарматы и их воинственные жены; пересматривается и степень воинственности этих жен. Но такие подробности, пожалуй, выходят за рамки научно-популярной книги. Из тех же соображений при цитировании исторических документов авторы намеренно убрали скобки, которыми отмечены сомнительные или темные для перевода места, — таким образом, текст, без изменения его смысла, стал легче читаться. Авторы надеются, что эти и другие подобные упрощения не вызовут нареканий со стороны серьезных читателей — им авторы рекомендуют обратиться к списку использованной литературы, приведенному в конце книги, и изучить вопрос по более солидным источникам.

Дочери Ареса

Настоящие амазонки — не просто женщины-воительницы, а те самые знаменитые наездницы, дочери Ареса, которые сражались под стенами Афин и Трои, которых Гомер называл «мужеподобными» и которые покоряли, несмотря на это, сердца ахейских героев, — были существами мифическими. Это не значит, конечно, что их не было на самом деле. Это значит лишь, что основные сведения о них донесли до нас античные мифографы. Историки тоже писали об амазонках, но у наиболее совестливых из них эта тема обычно изливалась в стыдливые параграфы о сомнительности приведенных сведений. «Отец географии» Страбон на рубеже эр, подробно излагая историю амазонок, писал тем не менее:

«Со сказанием об амазонках произошло нечто странное. Дело в том, что во всех остальных сказаниях мифические и исторические элементы разграничены. Ведь старина, вымысел и чудесное называются мифами, история же — будь то древняя или новая — требует истины, а чудесному в ней нет места или оно встречается редко. Что же касается амазонок, то о них всегда — и раньше, и теперь — были в ходу одни и те же сказания, сплошь чудесные и невероятные. Кто, например, поверит, что когда-нибудь войско, город или племя могло состоять из одних женщин без мужчин?»

Сомнения знаменитого географа и историка в том, что женщины могут жить без мужчин, достаточно обоснованны. Тем более что примерно в те же времена, когда, по уверениям мифографов, государство амазонок переживало период расцвета, жизнь (или мифология) поставила еще один эксперимент по самостоятельному существованию прекрасного пола. Речь идет об острове Лемнос, где женщины, возмущенные массовой изменой своих мужей, перебили их всех до одного (кроме престарелого царя, которого его дочь, Гипсипила, тайно спасла и отправила прочь по морю). После этого они взяли бразды правления в свои руки и собирались жить независимо и счастливо. Быть может, они так и жили, но когда к острову причалил корабль, на котором оказались пять десятков мужчин, предводительствуемых Ясоном, все население Лемноса кинулось на берег. А когда пристыженные Гераклом аргонавты решили продолжить свое плавание, им пришлось тайно пробираться к своему кораблю и отплывать под вопли все-таки примчавшихся в гавань женщин.

Неудивительно, что само допущение о существовании амазонок, которые в аналогичной ситуации могли еще и «делать набеги на чужую землю» и дойти до Ионии и Аттики, вызывает у Страбона справедливые сомнения. Он считает, что «это допущение равносильно тому, если сказать, что тогдашние мужчины были женщинами, а женщины — мужчинами».

Мужчины времен Беллерофонта, Геракла, Тесея и Ахилла (а именно этих героев прежде всего связывают с амазонками) женщинами, конечно, не были, хотя надо отметить, что и Гераклу (в рабстве у Омфалы), и Ахиллу (когда он спасался от воинской повинности) случалось носить женское платье. Но самый лучший аргумент в пользу существования племени амазонок приводит, с точки зрения авторов настоящей книги, римский историк Арриан. Он пишет: «Что вообще не существовало племени этих женщин, этого я не допускаю: столько и таких поэтов их воспевало!»

Поэты действительно воспевали амазонок, чаще всего не особенно задаваясь вопросом об их реальности или мифологичности. И даже Гомер уделил им несколько строк (впрочем, не слишком восторженных). Именно об этих, воспетых поэтами и мифографами амазонках (а не о реальных воительницах, которые спят под курганами евразийских степей) и пойдет речь в настоящей главе.

Первым греком, которому довелось столкнуться с воинственным народом амазонок, был, судя по всему, некто Беллерофонт — внук знаменитого Сизифа. Его деда, который был обречен в загробном мире заниматься «сизифовым трудом» — вечно вкатывать в гору тяжелый камень, неизменно скатывающийся обратно, — знают, наверное, все. Беллерофонт известен чуть меньше, хотя он и свершил немало подвигов. Но первое его деяние было, увы, отнюдь не героическим — юноша нечаянно убил собственного брата. Для того чтобы очиститься от скверны убийства, Беллерофонт отправился к царю Тиринфа — Пройту. Но здесь будущего победителя Химеры ожидали очередные неприятности: в него влюбилась жена Пройта. Поскольку страсть царицы осталась безответной, женщина оклеветала юношу перед мужем, обвинив его в попытке достичь того, от чего он на самом деле категорически отказался. Тогда оскорбленный супруг вручил Беллерофонту письмо, адресованное Иобату, царю Ликии (на южном побережье Малой Азии). В этом письме Пройт предлагал своему тестю убить юношу.

Иобат, который принял Беллерофонта как гостя, счел неудобным лично выполнять столь деликатную просьбу и решил дать внуку Сизифа какие-нибудь опасные и маловыполнимые задания, как то: убить чудовищную Химеру, победить живущий поблизости народ солимов и, наконец, сразиться с амазонками. Беллерофонт блестяще выполнил все три поручения (для чего ему пришлось предварительно поймать и объездить крылатого коня Пегаса) и не только остался жив, но и женился в конце концов на дочери Иобата, унаследовав впоследствии царство тестя. Об этой истории пишут многие античные авторы; упоминает Беллерофонта и Гомер, сообщающий, что «в бою перебил амазонок он мужеподобных».

Мы знаем, что Беллерофонт жил за два поколения до Троянской войны, т. е. примерно в начале тринадцатого века до нашей эры. И это дает основание думать, что в те времена народ воинственных женщин уже существовал, причем именно в Малой Азии. Забегая вперед, скажем, что о том, где жили амазонки, существует множество гипотез. И античные авторы, и современные исследователи размешают их едва ли не по всем окраинам Ойкумены. Особенно часто упоминаются в этой связи Кавказ и берега Танаиса (нынешний Дон). Без сомнения, женщины, владевшие оружием и время от времени пускавшие его в ход, действительно жили по крайней мере в некоторых из этих мест. Но государство «настоящих» амазонок не могло отстоять так далеко от греков.

Беллерофонт жил за одно поколение до того, как первопроходец Ясон с компанией из пятидесяти лучших героев Греции отправился в неведомые земли далекой Колхиды. Фрикс, еще раньше, первым из греков попавший на Кавказское побережье, прилетел туда, как известно, по воздуху — на златорунном баране. Поэтому отправлять Беллерофонта воевать с кем бы то ни было на Кавказе или на берегах Танаиса Иобат, при всей его злокозненности, вряд ли стал бы. Правда, Беллерофонт тоже мог достичь северного побережья Черного моря по воздуху (он был владельцем Пегаса), но у Иобата воздушного транспорта не было, как и у абсолютного большинства тогдашних греков, и живи амазонки на Кавказе или в Предкавказье, а тем более в степях Северного Причерноморья, никто бы о них и слыхом не слыхивал по крайней мере до возвращения аргонавтов. Кроме того, Иобат был, судя по всему, человеком практичным: два другие подвига, на которые он отправил юного Беллерофонта, надлежало совершить непосредственно на территории Ликии или на близлежащих землях. Именно здесь жила Химера, бывшая непосредственной угрозой для подданных Иобата, а быть может, и для него самого. Народ солимов, покорение которого вменили в обязанность герою, тоже жил неподалеку и мог представлять для царя Иобата — мужа хоть и злокозненного, но мыслящего державно, — самый практический интерес. Нет оснований думать, что после этих двух подвигов царь вдруг отправил бы героя на край Ойкумены убивать ни в чем не повинных женщин. А вот амазонки, жившие на территории Малой Азии, действительно могли представлять серьезную угрозу для Ликии.

Кстати, дальнейшая история амазонок тоже говорит о том, что они жили достаточно близко и к Афинам, и к Трое, под стенами которых им довелось воевать в ближайшие сто лет. Трудно поверить в то, что царь Приам, при всем нашем уважении к его дипломатическим талантам, мог иметь союзников, которые пришли к нему на помощь из-за Большого Кавказского хребта, преодолев для этого без малого две тысячи километров. Поэтому авторы настоящей книги принимают за рабочую гипотезу тот факт, что амазонки, по крайней мере во времена их контактов с греческими героями, жили на черноморском побережье Малой Азии. Именно там, у устья реки Термодонт (или Фермодонт; ныне Терме-чай), стоял их город, Фемискира (или Темискира). Правда, некоторые историки, древние и современные, делают попытки привязать название Термодонт к рекам Кавказа и туда же перенести Фемискиру. Но это представляется сомнительным еще и потому, что уже во вполне историческое время город с таким названием существовал на северном побережье Малой Азии. Аппиан в «Митридатовых войнах» упоминает, что его осаждал римский полководец Лукулл.

Вслед за многими мифографами историк Диодор Сицилийский, автор «Исторической библиотеки» (I век до н. э.), поместил амазонок в устье Териодонта. Правда, взявшись за описание амазонок, добросовестный историк предупреждает читателя, что рассказ его, «быть может, вследствие своей невероятности, покажется похожим на сказку». Кроме того, он, как и некоторые другие древние авторы, связывает происхождение амазонок со скифами, которых во времена Беллерофонта еще не существовало (хотя можно допустить, что он имеет в виду вообще степняков-кочевников). Но как бы то ни было, Диодор пишет:

«Жил у реки Термодонта народ под управлением женщин, которые наравне с мужчинами занимались военными делами. Говорят, что одна из них, имевшая царскую власть, отличалась мужеством и силой; составив войско из женщин, она стала обучать его военному искусству и покорила кое-кого из соседей. Приобретая все более и более доблести и славы, она постоянно делала набеги на соседние племена и, возгордившись вследствие удач, провозгласила себя дочерью Ареса, а мужчинам предоставила прясть шерсть и домашние женские работы; затем она издала законы, которыми женщин вызывала на воинственные состязания, а мужчинам предоставила смирение и рабство. У детей мужского пола они калечили ноги и руки, чтобы сделать их непригодными к военной службе, а у девочек выжигали правую грудь, чтобы в пору телесной зрелости она не выдавалась и не мешала им; по этой причине племя амазонок и получило это название».

Слово «амазонка» некоторые древние авторы действительно выводили от слова «безгрудая». Согласно другой версии, оно означает «жавшие в поясах», т. е. выходившие на полевые работы вооруженными. Правда, не совсем понятно, зачем было амазонкам таскать на себе оружие, если, согласно тому же Диодору, границы их государства простирались достаточно далеко и мирная амазонка, вышедшая с серпом на свое поле, могла не опасаться вражеского набега. Историк продолжает:

«Отличаясь вообще умом и военными талантами, царица построила большой город при устье реки Териодонта, по имени Фемискиру, выстроила славный дворец и, во время походов обращая большое внимание на дисциплину, сначала покорила всех соседей до реки Танаиса. Совершив эти подвиги, она, как говорят, геройски окончила свою жизнь, мужественно сражаясь в одной битве».

Авторам настоящей книги представляется, что Диодор несколько польстил воинственной царице. Царству, простиравшемуся от Териодонта до Танаиса, пришлось бы включить в себя не только малоазийское побережье Черного моря, но и кавказское (побережье современной Грузии), и степи между Кавказом и Доном. Впрочем, согласно Диодору, дочь замечательной царицы покорила еще большие территории, создав империю, сравнимую разве что с державой Александра Македонского. Диодор пишет:

«Дочь ее, унаследовавшая царство, в доблести подражала своей матери и в отдельных подвигах даже превзошла ее: девиц она с самого юного возраста приучала к охоте, каждый день обучала военному искусству и установила пышные жертвоприношения Аресу и Артемиде по прозванию Таврополе. Отправившись войною в страну за рекой Танаисом, она покорила все соседние племена вплоть до Фракии (современная Болгария. — О. И.) и, возвратившись домой с богатой добычей, построила великолепные храмы упомянутым богам и своим кротким управлением снискала себе величайшую любовь своих подданных. Затем она отправилась войной в другую страну, приобрела большую часть Азии и распространила свое владычество до Сирии. После ее кончины родственницы, наследуя царскую власть, властвовали со славою и возвысили силу и славу племени амазонок».

Правда, под Азией во времена Диодора понимали лишь те земли, которые мы сегодня зовем Малая Азия. Тем не менее подвиги воительницы потрясают воображение.

Похожую историю рассказывает о происхождении и нравах женщин-воительниц и римский историк I века н. э. Помпей Трог (труд которого дошел до нас в кратком изложении Юстина). Он тоже, причем напрямую, возводит их род к скифам, которых в те далекие времена, когда амазонки появились на исторической арене, еще не существовало. Но в первой половине второго тысячелетия до новой эры в Грецию и Малую Азию действительно хлынула волна переселенцев. Откуда они пришли, никто толком не знает, и версия о том, что они были выходцами из причерноморских степей (хотя, конечно, и не скифами), во всяком случае, существует не только в рамках мифологии. Так или иначе, согласно Трогу, двое скифов, «двое юношей царского рода, Плин и Сколопит, изгнанные из отечества вследствие происков вельмож, увлекли за собой множество молодых людей и поселились на берегу Каппадокии Понтийской около реки Термодонта, заняв покоренную ими Темискирскую равнину». Переселенцы стали жить грабежом, а поскольку конницы в те времена еще попросту не существовало, а флота бывшие степняки не имели, то грабить им оставалось только соседей. В конце концов местные жители заманили пришельцев в засаду и перебили.

«Когда их жены увидели, что к изгнанию прибавилось еще и вдовство, они взялись за оружие и стали защищать свои владения; сначала они только оборонялись, а потом и сами стали нападать на соседей. От браков с соседями они отказались, говоря, что это будет не брак, а рабство. Осмелившись на то, чему не было примера в веках, они без мужчин, вернее, даже презрев мужчин, стали защищать свое государство».

Поскольку в засаду в свое время угодило большинство пришельцев, но не все, кое-какие мужчины у овдовевших женщин все-таки имелись. Но поделить их, видимо, было трудно, и раздоры ослабляли боеспособность женщин. Поэтому формирующееся племя амазонок приняло поистине мудрое решение: «Чтобы одни из них не казались счастливее других, они убили и тех мужчин, которые оставались дома». А для того, чтобы род их не прекращался, они стали вступать в кратковременные связи с соседями, с которыми в конце концов «оружием добились мира».

«Когда у них рождались мальчики, они их убивали. Девочек они воспитывали по своему примеру, не приучали их ни к безделью, ни к прядению шерсти, а к оружию, к коням, к охоте, еще в младенчестве выжигая им правую грудь, чтобы она не мешала стрелять из лука. Отсюда и произошло название амазонок. Было у них две царицы — Марпезия и Лампето. Они разделили войско на две части и, уже прославившись своей силой, стали по очереди вести войны и защищать границы своих владений, а чтобы своим успехам придать больше значительности, они говорили, что отец их Марс. Покорив большую часть Европы, они завладели также некоторыми азиатскими государствами. Основав там Эфес и многие другие города, они отослали на родину часть своего войска с громадной добычей; другая часть, которая осталась, чтобы сохранить власть над Азией, вместе с царицей Марпезией была перебита объединившимися варварами. Вместо Марпезии вступила на царство дочь ее Синопа. Кроме исключительного знания военного дела, она вызывала всеобщее изумление тем, что в течение всей своей жизни сохранила девство».

Девственность Синопы поразила и воображение Орозия, написавшего в пятом веке «Историю против язычников», хотя, казалось бы, на христианского писателя, жившего в эпоху, когда уже зарождалось монашество, это не должно было произвести такого ошеломляющего впечатления. Он пишет:

«…Она стяжала вечной девственностью исключительную славу. Народы, услышав об этом, были охвачены таким восхищением и страхом, что даже Геркулес, когда по приказу своего господина должен был доставить оружие царицы амазонок, собрал всю славную и знатную молодежь Греции, снарядил девять длинных кораблей и все же, неудовлетворенный испытанием сил, предпочел отправиться неожиданно и застать амазонок врасплох».

Восхищение народов девственностью замечательной амазонки еще можно как-то понять, по поводу же причины страха между авторами данной книги возникли разногласия — считать ли таковой девственность Синопы или же описанные двумя параграфами выше захватнические войны ее матери и тетки. «Всеобщее изумление», о котором пишет Трог, тоже кажется странным, но других источников нет, поэтому остается лишь поверить уважаемым авторам древности. А вот покорение амазонками «большей части Европы» однозначно представляется маловероятным. Причем не с точки зрения реальной истории (о ней мы в этой главе стараемся вспоминать как можно реже), но и с точки зрения логики самого мифа. Царство амазонок, при всей храбрости и воинственности его населения, было все-таки не слишком большим и могущественным. Амазонок, как мы уже знаем, разгромил одиночка Беллерофонт, у которого не могло быть армии и который отправлялся на свои подвиги в лучшем случае со случайно набранной ватагой авантюристов. Да и позднее, как ни обидно это может показаться для феминисток, амазонок били все кому не лень. Античные авторы много и охотно говорят об абстрактных победах амазонок, но как только речь заходит о конкретных боевых действиях, то оказывается, что все сражения, в которых они участвовали, были ими проиграны. Но к этим битвам мы еще вернемся, когда до них дойдет очередь в нашем повествовании, выстроенном в хронологическом порядке.

Что касается основания амазонками множества городов, то действительно несколько малоазийских и греческих городов возводили свое начало к женщинам-воительницам. Среди них Марпесса в Троаде, Эфес, Смирна, Синопа… Но города эти находятся в Малой Азии, а отнюдь не распределены по «большей части Европы», и это еще раз говорит о том, что власть амазонок за пределы Малоазийского полуострова не распространялась. Впрочем, и там скорее всего она ограничивалась равниной Термодонта.

Страбон описывал страну амазонок как плодородную равнину, которая «с одной стороны омывается морем, находящимся приблизительно в 60 стадиях (примерно 12 километров. — О. И.) от города». С другой стороны ее ограничивает подошва горной цепи, богатой лесом и пересекаемой реками. «Одна река по имени Фермодонт, наполняясь водами всех этих рек, протекает через эту равнину, другая же, подобная ей река, вытекающая из так называемой Фанареи, течет через ту же равнину и называется Иридой… В силу этого равнина всегда росиста и покрыта травой; она может прокормить стада коров, так же как и табуны лошадей. Земля принимает там в весьма большом или, лучше сказать, в неограниченном количестве посевы проса и сахарного тростника. Ведь обильное орошение преодолевает всякую засуху, поэтому голод никогда не постигает население этих мест. С другой стороны, местность по склону горы дает так много дикорастущих плодов, именно: винограда, груш, яблок и орехов, что в любое время года люди, посещая лес, находят там в изобилии плоды, то висящие еще на деревьях, то уже лежащие сверх или под насыпанными большими грудами опавшей листвы. Здесь благодаря обилию кормов постоянно можно охотиться на всевозможных зверей».

Аполлоний Родосский в своей «Аргонавтике» сообщает, что неподалеку, в море, находится «остров с берегом гладким», заселенный множеством «птиц весьма непристойных».

Здесь перед битвой Аресу каменный храм учредили

Антиопа с Отрирой, амазонок царицы.

Кстати, остров этот и по сей день носит два названия: Гиресун и остров Амазонок (Amazon Adasi). Что касается птиц, то являются ли они и сегодня «весьма непристойными», этого авторы настоящей книги сказать не могут. Но остров Гиресун действительно считается орнитологическим заповедником и местом размножения чаек, больших бакланов и других птиц, а также местом остановки перелетных птиц.

В отличие от большинства античных авторов, называющих один город амазонок, Фемискиру, Аполлоний пишет:

Не в городе общем они обитают,

Но в широких полях, по трем племенам разделяясь.

Те из них, где царит Гипполита, жили особо,

Ликастийки отдельно, и хадисиянки отдельно,

Славные боем копья…

Соответственно этим трем племенам амазонки Аполлония живут в трех городах, названия которых он не указывает. О занятиях и происхождении амазонок поэт пишет:

Ведь амазонки совсем не добры и не ценят законы.

Все они живут в цветущей Дойантской долине,

И занимает их дерзость лихая с делами Ареса.

Даже свой род они ведут от Ареса и нимфы.

Имя же нимфы Гармония. Дев этих войнолюбивых

Нимфа богу войны родила, сочетавшись любовью

В зарослях дальних рощи густой Акмонийской на ложе.

Амазонки считались у греков изобретателями верховой езды. В те времена, когда сами греки еще сражались только на колесницах, у амазонок уже имелась боевая конница. Стремян в те времена еще не изобрели, а удила были очень примитивными — сражаться верхом было нелегко, это требовало особых навыков. Амазонки в бою традиционно пользовались прежде всего луком (недаром их покровительницей греки считали богиню-лучницу Артемиду). Процитированный выше Аполлоний, кроме того, пишет, что они сражались копьями. Греческие художники часто изображали амазонок вооруженными легкими секирами особой формы — такие действительно встречаются среди археологических находок в районе равнины Термодонта.

О том, как и где именно амазонки общались с мужчинами, существуют разные точки зрения: либо они вступали в связь с представителями соседних племен, а потом отдавали мальчиков отцам, либо у амазонок имелись мужья в своем собственном племени. Но мужья эти были не только бесправны, но и искалечены. В приписываемом Гиппократу трактате «О переломах и о членах» говорится:

«Некоторые рассказывают, что амазонки калечат детей мужского пола тотчас по рождении: одни переламывают голени, другие — бедра для того, чтобы они были хромыми и чтобы мужской пол не восставал против женского. Они пользуются мужчинами как ремесленниками для работ кожевенных, медных или других, требующих сидячего образа жизни. Я не знаю, правда ли это; но знаю, что это возможно, если искалечить члены у детей тотчас после рождения».

Впрочем, предание говорит, что такие мужья вполне устраивали воинственных женщин. Плутарх в собранном им своде александрийских пословиц и поговорок рассказывает об одной поговорке, которая, по его словам, обязана своим происхождением амазонкам. Историк сообщает, что скифы, желая заключить мир с амазонками, предложили им скрепить политический союз союзами брачными. Женихи подчеркивали, что в этом случае женщины смогут наконец вступить в брак с мужьями «не увечными и не обезображенными». На что Антианира, предводительница амазонок, сказала им в ответ: «Хромой отлично действует».

Но вернемся к последовательному изложению истории амазонок. Авторы настоящей книги утверждают, что первым известным нам греком, вступившим в контакт с амазонками, был Беллерофонт. Придирчивый читатель мог бы попытаться опровергнуть это заявление. Действительно, существует малодостоверная версия о том, что на амазонке еще раньше был женат некто Кадм — сидонец родом, но основатель греческих Фив. Об этом пишет, в частности, Палефат в своем трактате «О невероятном». Целью этого трактата, созданного в четвертом веке до н. э., было дать уныло-рационалистическое объяснение всему тому, что представлялось Палефату в достаточной степени невероятным. Так, невероятным ему представлялось существование сфинкса — существа с женским лицом, львиным туловищем и птичьими крыльями, — задававшего путникам сложные с точки зрения греков загадки и бросившегося в пропасть после того, как их разгадал хитроумный Эдип. Но не признавая права на существование для сфинкса, Палефат никаких сомнений не высказывает по поводу обитавшего на этих же землях дракона… Как бы то ни было, такая точка зрения тоже имеет право на существование, и каждый удивляется по-своему. Поэтому предоставим слово и рационалисту.

«Кадм, будучи женат на амазонке по имени Сфинга (слово „сфинкс“ в греческом языке женского рода и звучит как „сфинге“. — О. И.), явился в Фивы и, убив дракона, получил во владение царство вместе с его сестрой по имени Гармония. Сфинга, узнав, что он женился на другой, убедила многих граждан отправиться вместе с ней, похитила множество царских сокровищ и захватила быстроногого пса, которого привел с собой Кадм. Вместе с верными ей людьми она удалилась на гору, называемую Фикион; отсюда она стала вести войну с Кадмом. Устраивая засаду, она время от времени истребляла тех, кого удавалось похитить. Засаду же кадмейцы называют загадкой. Итак, граждане говорили, негодуя: „Свирепая Сфинга похищает нас, укрепившись в загадке. И сидит она на горе. Разгадать же загадку никто не может, а сражаться с ней впрямую невозможно. Она не бегает, а летает, и одновременно и женщина, и собака“. Тогда Кадм возвещает, что он даст много денег тому, кто убьет Сфингу. И вот Эдип-коринфянин, славный в военном деле, явился на быстром коне, составил отряды из кадмейцев и, выступив ночью и устроив в свою очередь засаду Сфинге, нашел загадку и убил Сфингу. Вот как было дело, а все остальное придумано».

С точки зрения авторов настоящей книги такая трактовка событий достаточно остроумна и вполне возможна (дракона оставим на совести Палефата), и в этом случае нам пришлось бы отодвинуть первые контакты греков с амазонками по крайней мере лет на сто в соответствии со временем, когда мог бы жить Кадм. Но дело в том, что Эдип, который, по словам Палефата, является современником Кадма, с точки зрения большинства мифографов, был его праправнуком… Таким образом, реконструкция Палефата оказывается «построенной на песке», даже если допустить существование амазонки Сфинги, которая, в нарушение всех законов своего племени, вышла замуж. Но самое интересное, что, рассказав про злокозненную амазонку Сфингу, автор трактата буквально через несколько абзацев относит к области невероятного и самих амазонок. Он пишет:

«И про амазонок я утверждаю следующее: это были не воинственные женщины, а мужчины-варвары, которые носили хитоны до пят, как фракиянки, на головах — митры, а бороды сбривали, как и теперь патариаты, живущие у Ксанфа (река на юге Малой Азии, на территории уже упоминавшейся Ликии. — О. И.). Поэтому враги и звали их бабами. Вообще же амазоны были племенем доблестным в сражениях. А чтобы когда-нибудь существовало женское войско, невероятно, и сейчас нигде такого нет».

Завидная уверенность Палефата была бы хороша, если бы не его же утверждение, что Кадм женился на амазонке. Допущение о том, что почтенный патриарх Кадм, основатель Фив, законодатель и отец нескольких детей, был введен в заблуждение длинным хитоном и женился на мужчине-варваре, прельстившись его бритым подбородком и нарядной митрой, авторам настоящей книги представляется слишком вольным. И по совокупности обстоятельств они решили при рассмотрении истории амазонок не принимать сведения античного рационалиста во внимание, хотя, для полноты картины, и познакомили с ними читателей. Итак, Беллерофонт был первым греком, которому довелось сразиться с амазонками. Но уже через двадцать-тридцать лет, при жизни следующего поколения героев, разразились несколько войн, в которых греки и амазонки сражались по разные стороны фронта.

Первой из этих войн можно считать поход Геракла за поясом Ипполиты. Напомним, что Геракл в свое время женился на дочери фиванского царя Мегаре и имел от нее троих сыновей. Но однажды в припадке гнева, которым герой был весьма подвержен, он убил своих детей, а заодно и детей своего брата Ификла. Мифографы утверждают, что герой был не виноват, ибо приступы гнева насылала на него злокозненная Гера. Но бог Аполлон был другого мнения — устами Пифии он возвестил, что Геракл во искупление своих преступлений должен двенадцать лет служить царю Микен Эврисфею и совершить по его приказанию двенадцать подвигов.

Одним из приказов, которые дал герою владыка Микен, было отправиться в земли амазонок и добыть там пояс царицы Ипполиты. Аполлодор в своей «Мифологической библиотеке» пишет: «Ипполита обладала поясом, принадлежавшим Аресу: этот пояс был знаком того, что она являлась главной среди всех амазонок. Геракл и был послан за этим поясом, потому что им хотела обладать дочь Эврисфея — Адмета».

Впрочем, о том, как звали царицу, правившую воинственными женщинами в дни вторжения Геракла, разные мифографы говорят по-разному. Разными именами они называют и амазонку, которая по доброй воле или же в качестве пленницы стала женой Тесея. Не вполне понятно и то, зачем жрице Геры, дочери трусливого Эврисфея, мог понадобиться воинский символ власти. Впрочем, царица Лидии, Омфала, которая, как и Адмета, боевыми подвигами похвастаться не могла, тоже любила наряжаться в доспехи Геракла… Так или иначе, Геракл «приплыл в гавань города Темискиры. Здесь явилась к нему Ипполита, спросила, зачем он прибыл, и обещала отдать пояс. Но богиня Гера, приняв облик одной из амазонок, прибежала к ним и закричала: „Царицу насильно увозят приехавшие чужестранцы!“ Амазонки в полном вооружении поскакали на конях к кораблю. Когда Геракл увидел их вооруженными, он решил, что это произошло в результате коварного замысла, и, убив Ипполиту, завладел ее поясом. После сражения с остальными амазонками Геракл отплыл и причалил к Трое».

Диодор излагает эту историю несколько иначе:

«Получив приказ добыть пояс амазонки Ипполиты, Геракл отправился в поход против амазонок. Приплыв к Понту, названному им Эвксинским (современное Черное море. — О. И.), и проплыв по нему до устья реки Фермодонта, он разбил стан у города Фемискиры, столицы амазонок. Сначала Геракл потребовал у них пояс, за которым был послан, а когда амазонки ответили отказом, вступил с ними в битву. Войско амазонок сражалось с его спутниками, против самого же Геракла устремились славнейшие из них и вступили с ним в ожесточенную схватку. Первой в бой с Гераклом вступила Аэлла, получившая такое прозвище за свою стремительность, однако противник ее оказался еще проворнее. Второй была Филиппида, которая получила смертельную рану в первой же стычке и сразу скончалась. Затем в битву вступила Профоя, которая, как говорят, семикратно побеждала вызванных ею на поединок противников. Она тоже была убита, а четвертой Геракл сразил амазонку по имени Эрибея, доблесть которой в ратных делах дала ей основание похваляться, что она не нуждается ни в чьей помощи, но при встрече с более могучим противником похвальба ее оказалась пустой. Следующими были Келено, Эврибия и Феба, сопутствовавшие на охоте Артемиде и всегда бившие дротиком без промаха. Теперь же они все вместе не смогли поразить одну цель, но, сражаясь плечом к плечу, полегли все трое. Затем Геракл одолел Деяниру, Астерию и Марпу, а также Текмессу и Алкиппу. Последняя дала обет навсегда оставаться девой: клятву она сдержала, но жизнь свою сохранить не сумела. Предводительница амазонок Меланиппа, которая вызывала восхищение своей доблестью, была лишена власти. Одолев самых знаменитых из амазонок и обратив в бегство прочее войско, Геракл убил большинство из них и тем самым окончательно разгромил это племя. Из числа пленных амазонок Антиопу он подарил Тесею, а Меланиппу отпустил на свободу, отняв у нее пояс».

Еврипид в трагедии «Геракл» вспоминает эту историю, но уверяет, что произошла она у берегов Меотиды — так греки называли Азовское море.

Через бездну Евксина

К берегам Меотиды,

В многоводные степи,

На полки амазонок

Много витязей славных

За собой он увлек.

Там в безумной охоте

Он у варварской девы,

У Ареевой дщери.

Златокованый пояс

В поединке отбил:

Средь сокровищ микенских

Он висит и доселе.

Впрочем, авторы настоящей книги берут на себя смелость поправить знаменитого драматурга. Во времена Еврипида Меотида и тем более Эвксинский Понт действительно были уже хорошо знакомы афинянам. Более того, здесь в эти годы уже жили скифы, чьи женщины хотя и не отличались особой воинственностью, но все же брали порой в руки оружие. И уже появились на левом берегу Северского Донца (приток Дона) действительно воинственные женщины племени савроматов. Но во времена Геракла, то есть в середине тринадцатого века до н. э., ни о какой Меотиде и тем более Северском Донце (который позднее вместе с низовьями Дона получил название Танаис) греки еще слыхом не слыхивали, ни скифов, ни савроматов не существовало, и контактировавшие с греками амазонки, как мы уже писали, могли жить в единственном месте на земле — в Малой Азии. Позднее, в четвертом веке н. э., Аммиан Марцеллин, «солдат и грек», как он себя называл, а заодно и римский историк, описывая черноморское побережье Малой Азии, сообщал, что здесь до сих пор еще «находятся памятники славным мужам, где погребены Стелен, Идмон и Тифий: первый — спутник Геракла, насмерть раненный в битве с амазонками…».

Но где бы ни жили на тот момент амазонки, в бою с Гераклом они потерпели второе (если учитывать стычку с Беллерофонтом) знаменитое военное поражение. Впрочем, они от него достаточно быстро оправились. Диодор противоречит сам себе, утверждая, что Геракл «окончательно разгромил это племя», потому что не прошло и нескольких лет, как амазонки, желая отомстить за свое поражение, вышли в поход и в скором времени осадили Афины. Тот же Диодор пишет:

«…Уцелевшие амазонки, собрав свои силы у реки Фермодонта, попытались воздать эллинам за зло, которое причинил им поход Геракла. Наиболее же сильную ненависть питали они к афинянам по той причине, что Тесей увел в неволю предводительницу амазонок, которую звали Антиопой, а по мнению некоторых писателей — Ипполитой».

Ряд античных авторов считает, что Тесей был участником похода Геракла и получил свою пленницу в качестве добычи из его рук. Впрочем, Плутарх уверяет, что Тесей никакого отношения к походу Геракла не имел и приплыл к устью Термодонта позже, а пленницу захватил не силой, а хитростью. Он пишет:

«От природы амазонки мужелюбивы, они не только не бежали, когда Тесей причалил к их земле, но даже послали ему дары гостеприимства. А Тесей зазвал ту, что их принесла, на корабль и, когда она поднялась на борт, отошел от берега».

Но так или иначе, независимо от того, оказалась ли захваченная амазонка жертвой своего мужелюбия или военной добычей, она была увезена в Афины и стала наложницей или женой властителя Аттики. А ее подруги по оружию отправились ей на выручку. Диодор сообщает:

«Вступив в союз со скифами, амазонки собрали внушительные силы, с которыми предводительницы амазонок переправились через Боспор Киммерийский и прошли по Фракии. Пройдя значительную часть Европы, амазонки вторглись в Аттику и разбили стан в том месте, которое в память о них называется ныне Амазонием».

Боспором Киммерийским греки называли нынешний Керченский пролив. На первый взгляд кажется странным, что амазонки избрали такой окольный путь, чтобы дойти до Аттики. Но в Илиаде есть строки, которые, возможно, объясняют, почему амазонки не предпочли форсировать намного более близкий Геллеспонт (ныне пролив Дарданеллы). Троянский царь Приам, вспоминая молодость, говорит, что некогда ему пришлось побывать «во Фригии, богатой лозами». Там ему довелось находиться в объединенном войске, составленном из «быстроконных фригийцев» (имеется в виду не конница, а колесницы), а также «народов Отрея и равного богу Мигдона». Приам сообщает:

У берегов сангарийских тогда они станом стояли.

Был я союзником их и средь воинства их находился

В день, как отбили они амазонок, мужчинам подобных.

По-видимому, в те времена контролировавшая переправу Троя и ряд других малоазийских народов были с амазонками в недружественных отношениях. (С исторической точки зрения, значительную часть территории Малой Азии тогда занимала хеттская держава, согласием которой и требовалось заручиться амазонкам на пути к Геллеспонту. Но поскольку греческие мифы, за исключением пары спорных упоминаний, хеттов игнорируют, не будут о них говорить и авторы настоящей книги.)

Интересно, что здесь Приам выступает против амазонок. Но потом он, видимо, заключил с ними союз, потому что позднее, во время Троянской войны, амазонки пришли на помощь осажденному городу (правда, сделали они это лишь на десятом году войны, причем без особого успеха).

Итак, согласно Диодору, «вступив в союз со скифами», амазонки переправились через Боспор Киммерийский и, пройдя значительную часть Европы, вторглись в Аттику, осадив Афины.

Вступить в союз со скифами амазонки, конечно, не могли (за отсутствием в те времена скифов), но причерноморские степи в это время были достаточно густо населены, и амазонки вполне могли найти там союзников, желающих пограбить богатые греческие города. О том, что амазонки избрали окружной путь, косвенно говорит и тот факт, что пока их войско дошло до Афин, у их царицы, ставшей женой Тесея, успел родиться сын Ипполит. Диодор пишет:

«Узнав о нашествии амазонок, Тесей выступил против них с городским ополчением. Вместе с Тесеем была и амазонка Антиопа, родившая ему сына Ипполита. Вступив в сражение с амазонками, афиняне превзошли их доблестью. Войско Тесея одержало победу: часть вторгшихся амазонок пала в бою, а прочие были изгнаны из Аттики. Однако случилось так, что Антиопа, сражавшаяся вместе со своим мужем Тесеем и отличившаяся в битве, геройски пала в бою».

Ход этой войны подробно описывает Плутарх. Правда, он предупреждает читателя, «что история блуждает в потемках, повествуя о событиях столь отдаленных». И все же знаменитый грек жил почти на две тысячи лет ближе к описываемым событиям, чем авторы настоящей книги. Поэтому предоставим ему слово. Описав похищение Антиопы Тесеем, Плутарх пишет:

«Таков был повод к войне с амазонками, которая, по всей видимости, оказалась делом отнюдь не пустячным, не женскою забавой. И верно, амазонки не разбили бы лагерь в самих Афинах… если бы сначала не овладели всей страной и не подступили безбоязненно к городским стенам. Что они, как сообщает Гелланик, пришли в Аттику, перебравшись через Боспор Киммерийский по льду, поверить трудно, но о том, что они стояли лагерем почти в Акрополе, свидетельствуют названия многих мест и могилы павших. Долгое время обе стороны медлили, не решаясь начать, но в конце концов Тесей, следуя какому-то прорицанию, принес жертву Ужасу (божество войны, спутник Ареса. — О. И.) и ударил на противника. Битва происходила в месяце боэдромионе (вторая половина сентября и первая половина октября. — О. И.), в память о ней и справляют афиняне праздник Боэдромии. Клидем, стараясь быть точным во всем, сообщает, что левое крыло амазонок растянулось до нынешнего Амазония, правым же они надвигались на Пникс вдоль Хрисы. С правым крылом афиняне и завязали бой, спустившись с Мусея, и могилы убитых находятся на улице, ведущей к воротам подле святилища героя Халкодонта, которые ныне зовут Пирейскими. В этой схватке афиняне отступили перед женщинами и были уже у храма Эвменид, когда другой их отряд, подоспевший от Палладия, Ардетта и Ликея, отбросил амазонок до самого лагеря, нанеся им большие потери. На четвертом месяце войны противники заключили перемирие благодаря посредничеству Ипполиты (Клидем называет подругу Тесея не Антиопой, а Ипполитой); впрочем, у некоторых историков говорится, что эта женщина пала от копья Молпадии, сражаясь рядом с Тесеем, и памятник подле храма Геи Олимпийской воздвигнут над ее телом… Гробницу амазонок показывают у себя и мегаряне…»

Надгробный памятник Антиопы, по словам Павсания, составившего в середине второго века подробнейшее «Описание Эллады», еще в его время можно было видеть «при входе в Афины». Кстати, согласно Павсанию, Геракл одержал победу над амазонками именно благодаря предательству полюбившей Тесея Антиопы. А неподалеку, в Мегарах, по словам того же Павсания, стоял надгробный памятник Ипполиты, которую он называет сестрой Антиопы и которая возглавляла пришедшее в Аттику войско; «по внешнему виду ее памятник похож на щит амазонки».

По сообщению Диодора, «уцелевшие амазонки решили не возвращаться на родину и ушли в Скифию вместе со скифами, среди которых и поселились». О переселении амазонок «в Скифию», а точнее в Северное Причерноморье или же на Кавказ, сообщают многие авторы. Но есть основания думать, что произошло это переселение значительно позже, чем пишет Диодор. Ведь при жизни следующего поколения амазонки под предводительством царицы Пенфесилеи пришли на помощь осажденной Трое — маловероятно, чтобы для этого они вернулись в Малую Азию из Скифии. Такую помощь можно ожидать от соседей, но не от народа, живущего в тысячах километров пути… Поэтому о переселении амазонок на север мы поговорим позднее (как, впрочем, и о Троянской войне), потому что сначала произошли другие события, в которых воинственные дочери Ареса принимали непосредственное участие.

Аполлодор упоминает еще одну военную стычку афинян с амазонками. По его версии, жена Тесея не только осталась жива после первой осады Афин «дочерьми Ареса», но и каким-то образом сохранила с бывшими соплеменницами дипломатические отношения. Впрочем, этот вариант не должен казаться странным, если учесть, что, возможно, она досталась Тесею в качестве военной добычи и в обороне Афин не участвовала, поначалу считая его врагом. Но потом чувства, а быть может, и «мужелюбие», о котором сообщал Плутарх, взяли свое. Аполлодор пишет:

«Хотя амазонка уже родила ему сына Ипполита, Тесей позднее взял в жены при содействии Девкалиона дочь Миноса Федру. Когда уже праздновалась свадьба Федры, амазонка, бывшая его первой женой, сопровождаемая вооруженными амазонками, напала на пирующих с целью перебить всех. Но пирующие быстро заперли двери и убили ее. Некоторые сообщают, что она во время схватки погибла от руки Тесея».

Против этой версии возражает Плутарх. Он пишет: «Что же касается рассказа… о восстании амазонок против Тесея, женившегося на Федре, о том, как Антиопа напала на город, как следом за нею бросились другие амазонки, жаждавшие отомстить обидчику, и как Геракл их перебил, — все это слишком похоже на сказку, на вымысел…» Плутарх считает, что Тесей женился на Федре уже после смерти Антиопы, и никакими кровавыми событиями свадьба ознаменована не была. Но в одном все мифографы и историки сходятся: в описании дальнейшей судьбы похитителя амазонки и их сына Ипполита. Аполлодор сообщает:

«Федра же, родив Тесею двух сыновей, Акаманта и Демофонта, влюбилась в сына амазонки Ипполита и предложила ему сойтись с ней; но Ипполит, ненавидевшей всех женщин, уклонился от этого. Тогда Федра, боясь, как бы он не рассказал обо всем своему отцу, выломала двери своего брачного покоя и порвала на себе одежду, после чего ложно обвинила Ипполита в попытке совершить над ней насилие. Тесей поверил в это и взмолился Посейдону, чтобы бог погубил Ипполита. Когда Ипполит ехал на колеснице и проезжал вдоль морского берега, Посейдон выслал из пучины быка. Перепуганные кони разбили колесницу, а запутавшегося в вожжах Ипполита потащили по земле, и он погиб. После того как тайна страсти Федры была раскрыта, она повесилась».

О походе амазонок в Аттику сообщает так называемый «Паросский мрамор». Эту каменную плиту археологи обнаружили на острове Парос в Эгейском море. В свое время она служила чем-то вроде хронологической таблицы — на ней были выбиты даты значимых с точки зрения жителей острова событий мировой истории, заканчивая третьим веком до н. э. Есть на камне и такая надпись: «После похода амазонок в Аттику, а случилось это во время царствования в Афинах Тесея, прошло 992 года». Поскольку последние события, о которых сообщает камень, известны историкам, то легко определяется и год установки камня — 264/263 до н. э. Зная это, нетрудно подсчитать, что поход амазонок в Аттику состоялся в 1256/1255 году до н. э. А через тридцать восемь лет после него, если верить тому же Паросскому мрамору, грянула Троянская война.

Вообще говоря, по поводу точной даты Троянской войны имеются разные точки зрения. Широко известные и достаточно убедительные подсчеты Эратосфена предлагают считать годом падения Трои 1184 год до н. э. Значит, началась эта война, длившаяся неполные десять лет, в 1194 или 1193 году, т. е. на двадцать четыре года позже, чем сообщает Паросский мрамор. Но какова бы ни была точная дата начала этой войны, греки пришли под стены Трои-Илиона примерно на рубеже тринадцатого — двенадцатого веков (что вполне совпадает с данными археологии). А через девять лет, на последнем году войны, к «крепкостенному граду Приама» на помощь осажденной Трое пришла армия амазонок под предводительством царицы Пенфесилеи.

Амазонки бывали под стенами Трои и раньше. Задолго до этой войны на равнине перед городом уже стоял курган «проворной Мирины». Гомер пишет:

Есть перед городом Троей вдали на широкой равнине

Некий высокий курган, отовсюду легко обходимый.

Смертные люди курган тот высокий зовут Батиеей,

Вечноживущие боги — могилой проворной Мирины.

Гомер не сообщает, кто такая Мирина, хотя резонно думать, что «высокий курган» мог быть воздвигнут в честь царицы, причем эпитет «проворная» или, в некоторых переводах, «легконогая» мог быть дан властительной даме лишь в том случае, если она участвовала в битвах. В противном случае столь легкомысленное прозвище царице явно не пристало. А поскольку троянки, согласно Гомеру, воинственностью не отличались, то курган мог принадлежать лишь пришлой воительнице. Этой же точки зрения придерживается и Страбон. Он пишет:

«Мирина была, как рассказывают, заключая из эпитета, одной из амазонок; лошади, говорят, назывались „хорошими скакунами“ из-за их скорости. Поэтому и Мирина называлась „легконогой“ из-за быстроты управления своей колесницей».

Быть может, курган Мирины стоял под Троей как память о давней войне между троянцами и амазонками, пришедшими с равнины Фемискиры, — войне столь давней, что сведений о ней не сохранилось. Но возможно также, что этот курган насыпали над своей павшей царицей амазонки из Ливии, которые, согласно Диодору, жили значительно раньше своих тезок с Термодонта, «свершили замечательные дела», но «полностью исчезли за много поколений до Троянской войны». Диодор считает, что амазонки с Термодонта своей популярностью в значительной мере обязаны ливийским воительницам, поскольку «унаследовали славу своих предшественниц».

Историк сообщает, что царицу амазонок из Ливии звали Мирина и она, пройдя через Египет, покорила Аравию и Сирию, приняла заверения в покорности от перепуганных киликийцев и завоевала племена, жившие в горах Тавра, хотя они славились «исключительным мужеством». Потом она победоносно прошла по землям южного побережья Малой Азии и дошла до реки Каик на западном. На завоеванных территориях Малой Азии Мирина основала города, которым дала имена Кима, Питана и Приена. Покорила амазонка и несколько островов. На острове Лесбос она основала город Митилена, названный в честь ее сестры, тоже принимавшей участие в походе. На необитаемом острове, который амазонки назвали Самофракия, или Самотраки — «священный остров» (это имя он носит и по сей день), они построили святилище в честь Матери богов.

Но пока Мирина укрепляла свои позиции в покорившейся ей Малой Азии, с другого, европейского берега Геллеспонта (Дарданелл) в ее владения неожиданно вторгся фракиец Мопс. Он был изгнан из Фракии и отправился искать себе место под солнцем в компании других таких же изгнанников. В битве полегла большая часть амазонок, погибла и сама Мирина. Точных сведений о том, где произошло решающее сражение, Диодор не оставил. Но было это на западе Малой Азии, причем скорее всего на побережье, поскольку трудно предположить, чтобы Мирина, имевшая большую армию, позволила захватчикам без боя продвинуться в глубь страны. Скорее всего битва произошла на равнине перед Троей, и в кургане, который с тех пор носил имя Мирины, действительно была погребена царица ливийских амазонок (авторы настоящей книги напоминают, что в этой части книги исходят из мифологических предпосылок; что же касается того, могли ли исторические выходцы из Ливии сражаться под стенами Трои за много поколений до Троянской войны, — этот вопрос выходит за рамки настоящей главы)… Участвовали ли в этой битве жители Трои, а если да, то на чьей стороне, — об этом Диодор умалчивает. Оставшиеся в живых амазонки вернулись в Ливию, но уже не смогли возродить былого могущества.

И вот в самом начале двенадцатого века до н. э., на десятом году Троянской войны, новые амазонки, на этот раз с берегов Термодонта, пришли под стены «священного Илиона». В поэме «Эфиопида», написанной в восьмом веке до н. э. предположительно Арктином Милетским, от которой сохранилось только несколько отрывков, сказано:

…амазонка,

Дщерь веледушного мужеубийцы Ареса, явилась

Пенфесилея, прекрасная ликом дочерь Отреры.

На помощь осажденной Трое Пенфесилея явилась по зову долга: некоторое время назад она нечаянно убила амазонку Ипполиту, и царь Приам очистил ее от скверны убийства. Теперь царица должна была поддержать своего союзника. Собиралась Пенфесилея долго — больше девяти лет. Но в конце концов она пришла со своей армией и вступила в бой с ахейцами. Амазонки (это уже стало традицией) потерпели поражение. Сама Пенфесилея вступила в бой с Ахиллом и была убита героем. По обычаю победитель забирал себе доспехи побежденного; когда Ахилл снял с убитой амазонки шлем, он был поражен ее красотой. Оказавшийся тут же грек Терсит стал издеваться над трупом воительницы, и Ахилл в гневе убил его. Убийство соратника не могло остаться безнаказанным, и предводителю мирмидонцев пришлось отправиться на остров Лесбос и принести там искупительные жертвы богам, лишь после этого Одиссей очистил его от скверны убийства.

Интересно, что с Троянской войной связан еще один эпизод, в котором участвовали воинственные женщины (хотя они и не принадлежали к племени амазонок). Когда войско ахейцев после долгих сборов, ожидания попутного ветра и принесения в жертву злосчастной Ифигении отправилось наконец в Троаду (т. е. троянские земли), выяснилось, что никто толком не знает, где же эта Троада находится. Причалив ночью к берегам Мизии и решив, что цель достигнута, ахейцы немедленно бросились грабить прибрежные селения. А царь Телеф, их старый союзник, не поняв, что за пришельцы разоряют его владения, пошел на них с наспех собранным войском. Ошибка разъяснилась только утром, а всю ночь союзники исправно убивали друг друга, причем местные женщины принимали участие в битве. Греко-римский писатель Филострат пишет в диалоге «О героях»: «…Мисийские женщины сражались с колесниц вместе с мужчинами, словно амазонки, и предводительствовала этим конным войском жена Телефа — Гиера». Бой на колеснице требует немалого умения и постоянной практики, и это значит, что женщины Мизии были вполне профессиональными, обученными воинами.

По окончании Троянской войны амазонки на некоторое время исчезают с исторической (или мифологической?) арены. Чем они занимались в последующие несколько веков, не вполне понятно (по крайней мере авторам этой книги). Но через некоторое время они, судя по всему, были вытеснены колонизировавшими Фемискирскую равнину греками. Часть амазонок перебралась на Кавказ, другую — меньшую — превратности судьбы забросили на берега Меотиды. Об этом рассказывают уже не мифографы, а историки (хотя и о мифических амазонках, как мог заметить читатель, античные историки тоже любили поговорить, и сведения их об амазонках «исторических» изрядно напоминают мифы). Во всяком случае, теперь история амазонок более четко привязана к конкретным местам, событиям и именам, а иногда даже подтверждается данными археологии. Об этой, третьей по счету (считая за первую жительниц Ливии) волне амазонок — наша следующая глава.

Степь

В начале первого тысячелетия до н. э. греки начинают осваивать берега Черного моря. Раньше считалось, что путь к нему заграждают коварные Симплегады — сталкивающиеся скалы, которые давили проплывавшие между ними корабли. Это место в свое время с большим трудом преодолел знаменитый Арго — корабельщики пустили впереди себя голубя, а когда птица проскочила, оставив Симплегадам половину хвоста, и скалы начали расходиться, корабль успел промчаться между ними раньше, чем простодушные Симплегады поняли, в чем дело. Сухопутную дорогу к южным берегам моря, в том числе к долине Термодонта и месту обитания знаменитых амазонок, преграждало могучее, воинственное (и значительно более реальное, чем Симплегады) Хеттское царство. Поэтому экспедиции греков на берега Черного моря можно было посчитать на пальцах: Фрикс, долетевший до Колхиды по воздуху; Ясон с товарищами, добравшийся туда морем; Геракл и Тесей, плававшие в Фемискиру; Ифигения, перенесенная в Тавриду волей Артемиды; Орест и Пилад, вернувшие Ифигению обратно в Грецию… Вот, пожалуй, и все греки, побывавшие на негостеприимных берегах Черного моря.

Сначала это холодное и суровое с их точки зрения море греки и впрямь называли негостеприимным — Аксинским. Но после разрушения Трои, контролировавшей путь через Геллеспонт (Дарданеллы), и падения Хеттского царства дорога стала доступнее. Коварные Симплегады уже не крушили корабли (согласно воле богов, пропустив хотя бы один корабль, они должны были стать неподвижными). И вскоре греки настолько освоились в новых местах, что даже переименовали ранее нелюбимое ими море: теперь оно называлось Эвксинским — гостеприимным.

В восьмом веке до н. э. начинается активная колонизация берегов Эвксинского Понта, а столетием позже греки основывают первые колонии на его северных берегах. Около 640 года до н. э. возникло греческое поселение на острове Березань в устье Днепра, чуть позже — Ольвия в устье Буга, Пантикапей на Керченском полуострове, Херсонес в Крыму. В седьмом веке до н. э. греки основали поселение Кремны на берегах Меотиды (возле нынешнего Таганрога), а двумя веками позже в устье Танаиса возникла торговая фактория, название которой до нас не дошло (это поселение сегодняшние историки окрестили Елизаветовским городищем). В середине третьего века неподалеку от нее вырос крупный город-крепость Танаис, в котором греческие купцы (выходцы с Боспора Киммерийского) торговали с местными степняками…

По мере того как берега Черного моря включались в границы Ойкумены, загадочным и не вполне реальным амазонкам места там уже не находилось. Амазонок требовалось срочно «переселить» куда-нибудь подальше, что и было сделано мифографами и историками. И те, и другие стали (часто — задним числом) помещать царство амазонок и даже вполне реальную малоазийскую речку Термодонт на Кавказ или в степи Северного Причерноморья. Некоторые теперь считали, что амазонки с самого начала жили в этих местах. Но более логичной выглядит теория переселения амазонок, которые оставили насиженные земли в долине малоазийского Термодонта и ушли на Восточный Кавказ или же в степи, на северные берега Меотиды.

На рубеже восьмого и седьмого веков до н. э. на Кубани действительно появились скифы, позднее перебравшиеся в Северное Причерноморье; их женщины в большинстве своем воинственностью не отличались, но для греков, чьи жены ничего опаснее веретена в руках, как правило, не держали, скифянки, скакавшие верхом на конях и умевшие при случае пустить в ход оружие, представлялись образцом воинской доблести. А в пятом веке до н. э. на берегах Танаиса появились савроматы, женщины которых, по свидетельству античных авторов, действительно охотились и сражались наравне с мужчинами. Некоторое время скифы и савроматы жили в неспокойном соседстве, граница между ними проходила, возможно, по Северскому Донцу, притоку Дона.

В эти годы (пятый век до н. э.) в Северное Причерноморье приезжает знаменитый греческий путешественник Геродот. О том, что на малоазийском побережье никаких амазонок давно уже не наблюдается, Геродот не знать не мог — он сам писал, правда, по другому поводу, о «сирийцах, живущих на реках Фермодонте и Парфении, и их соседях-макронах». Версия о том, что амазонки были изгнаны из Малой Азии греками, возможно, бытовала и до Геродота. Теперь историк из первых рук узнал о воинственном племени савроматов (сам он по Танаису не поднимался, ограничившись, вероятно, пребыванием в Кремнах). Во всяком случае, два факта были налицо: на месте бывшего государства амазонок на Термодонте живут греки и сирийцы, а в Северном Причерноморье неизвестно откуда появился народ, чьи женщины своими повадками очень напоминают исчезнувших амазонок. В результате возникла убедительная история о том, как амазонки, разгромленные греческими завоевателями, очутились на берегах Танаиса. Геродот излагает эти события настолько образно и убедительно, что у авторов настоящей книги не поднялась рука пересказывать ее своими словами или сокращать, и они взяли на себя смелость надолго передать слово «отцу истории».

«О савроматах рассказывают следующее. Эллины вели войну с амазонками (скифы называют амазонок „эорпата“, что по-эллински означает мужеубийцы; „эор“ ведь значит муж, а „пата“— убивать). После победоносного сражения при Фермодонте эллины (так гласит сказание) возвращались домой на трех кораблях, везя с собой амазонок, сколько им удалось захватить живыми. В открытом море амазонки напали на эллинов и перебили всех мужчин. Однако амазонки не были знакомы с кораблевождением и не умели обращаться с рулем, парусами и веслами. После убиения мужчин они носились по волнам и, гонимые ветром, пристали наконец к Кремнам на озере Меотида. Кремны же находятся в земле свободных скифов. Здесь амазонки сошли с кораблей на берег и стали бродить по окрестностям. Затем они встретили табун лошадей и захватили его. Разъезжая на этих лошадях, они принялись грабить скифскую землю.

Скифы не могли понять, в чем дело, так как язык, одеяние и племя амазонок были им незнакомы. И скифы недоумевали, откуда амазонки явились, и, приняв их за молодых мужчин, вступили с ними в схватку. После битвы несколько трупов попало в руки скифов, и таким образом те поняли, что это женщины. Тогда скифы решили на совете больше совсем не убивать женщин, а послать к ним приблизительно столько молодых людей, сколько было амазонок. Юношам нужно было разбить стан поблизости от амазонок и делать все, что будут делать те; если амазонки начнут их преследовать, то они не должны вступать в бой, а бежать. Когда же преследование кончится, то юноши должны опять приблизиться и вновь разбить стан. Скифы решили так, потому что желали иметь детей от амазонок.

Отправленные скифами юноши принялись выполнять эти приказания. Лишь только женщины заметили, что юноши пришли без всяких враждебных намерений, они оставили их в покое. Со дня на день оба стана все больше приближались один к другому. У юношей, как и у амазонок, не было ничего, кроме оружия и коней, и они вели одинаковый с ними образ жизни, занимаясь охотой и разбоем.

В полдень амазонки делали вот что: они расходились поодиночке или по двое, чтобы в стороне отправлять естественные потребности. Скифы, приметив это, начали поступать так же. И когда кто-нибудь из юношей заставал амазонку одну, женщина не прогоняла юношу, но позволяла вступить с ней в сношение. Разговаривать между собой, конечно, они не могли, так как не понимали друг друга. Движением руки амазонка указывала юноше, что он может на следующий день прийти на то же место и привести товарища, знаком объясняя, что их будет также двое и она явится с подругой. Юноша возвратился и рассказал об этом остальным. На следующий день этот юноша явился на то же место вместе с товарищем и застал там уже ожидающих его двух амазонок. Когда прочие юноши узнали об этом, они укротили и остальных амазонок.

После этого оба стана объединились и жили вместе, причем каждый получил в жены ту женщину, с которой он впервые сошелся. Мужья, однако, не могли выучиться языку своих жен, тогда как жены усвоили язык мужей. Когда наконец они стали понимать друг друга, мужчины сказали амазонкам следующее: „У нас есть родители, есть и имущество. Мы не можем больше вести такую жизнь и поэтому хотим возвратиться к своим и снова жить с нашим народом. Вы одни будете нашими женами, и других у нас не будет“. На это амазонки ответили так: „Мы не можем жить с вашими женщинами. Ведь обычаи у нас не такие, как у них: мы стреляем из лука, метаем дротики и скачем верхом на конях; напротив, к женской работе мы не привыкли. Ваши же женщины не занимаются ничем из упомянутого, они выполняют женскую работу, оставаясь в своих кибитках, не охотятся и вообще никуда не выходят. Поэтому-то мы не сможем с ними поладить. Если вы хотите, чтобы мы были вашими женами, и желаете показать себя честными, то отправляйтесь к вашим родителям и получите вашу долю наследства. Когда вы возвратитесь, давайте будем жить сами по себе“.

Юноши послушались жен и так и поступили: они возвратились к амазонкам, получив свою долю наследства. Тогда женщины сказали им: „Мы в ужасе от мысли, что нам придется жить в этой стране: ведь ради нас вы лишились ваших отцов, и мы причинили великое зло вашей стране. Но так как вы хотите взять нас в жены, то давайте вместе сделаем так: выселимся из этой страны и будем жить за рекой Танаисом“.

Юноши согласились и на это. Они переправились через Танаис и затем три дня шли на восток от Танаиса и три дня на север от озера Меотида. Прибыв в местность, где обитают и поныне, они поселились там. С тех пор савроматские женщины сохраняют свои стародавние обычаи: вместе с мужьями и даже без них они верхом выезжают на охоту, выступают в поход и носят одинаковую одежду с мужчинами.

Савроматы говорят по-скифски, но исстари неправильно, так как амазонки плохо усвоили этот язык. Что касается брачных обычаев, то они вот какие: девушка не выходит замуж, пока не убьет врага. Некоторые умирают старухами, так и не выйдя замуж, потому что не в состоянии выполнить обычай».

История эта могла произойти не ранее конца седьмого века до н. э., поскольку раньше ни скифов, ни поселения Кремны на берегах Меотиды не имелось.

Савроматы и скифы действительно были родственными племенами с достаточно близкой культурой. Хотя по поводу того, как возник народ савроматов, сегодняшние ученые имеют свое мнение, отличное от мнения Геродота. Во всяком случае, савроматы пришли с востока, а не появились единовременно на берегах Меотиды в результате коллективного брака скифских юношей. Но вот обычаи савроматских женщин, судя по сообщениям древних авторов, во многом напоминали обычаи амазонок. И пишет об этом не один только Геродот. В другом трактате, ошибочно приписываемом Гиппократу, утверждалось даже, что савроматской девушке, прежде чем выйти замуж, надлежало убить не одного врага, а трех. Впрочем, несмотря на подобные небольшие расхождения, античные авторы дружно считали женщин племени савроматов наследницами амазонок. Псевдо-Гиппократ писал:

«В Европе есть скифский народ, живущий вокруг озера Меотиды и отличающийся от других народов. Название его — савроматы. Их женщины ездят верхом, стреляют из луков и мечут дротики, сидя на конях, и сражаются с врагами, пока они в девушках; а замуж они не выходят, пока не убьют трех неприятелей, и поселяются на жительство с мужьями не прежде, чем совершат обычные жертвоприношения. Та, которая выйдет замуж, перестает ездить верхом, пока не явится необходимость поголовно выступать в поход. У них нет правой груди, ибо еще в раннем их детстве матери их, раскалив приготовленный именно с этой целью медный инструмент, прикладывают его к правой груди и выжигают, так что она теряет способность расти, и вся сила и изобилие соков переходят в правое плечо и руку».

Когда савроматы, просуществовав в степях Танаиса немногим более ста лет, были вытеснены сарматами, захватившими огромные территории от Ирана, где они основали могучее Парфянское царство, до северных лесов, воинские доблести были автоматически перенесены на их женщин. Римский географ начала первого века, Помпоний Мела, писал о жителях Сарматии:

«Это воинственный, вольный, необузданный и до такой степени дикий и суровый народ, что даже женщины у них принимают участие в войне. Чтобы женщины были более ловки, когда рождается девочка, ей сразу прижигают правую грудь. После этого правая грудь не отличается от мужской, и правая рука может свободно наносить удары. Девочки занимаются у них стрельбой из лука, верховой ездой и охотой. Достигшие зрелости девушки обязаны убить врага. Не сделать этого считается позором, и провинившуюся в виде наказания обрекают на вечную девственность».

Что же касается савроматских женщин, Помпоний Мела помещает их на берегах Каспия. Он пишет: «У Каспийского залива живут скифы и амазонки, причем последние прозваны савроматидами…» О том, что амазонки из Малой Азии переместились на Восточный Кавказ и даже к самым берегам Каспия, сообщают многие авторы (хотя Помпоний ошибался: к савроматам жительницы этих мест не имели отношения). Но об этом мы еще будем говорить в главе «Кавказ». А пока что вернемся к воинственным женщинам причерноморских степей.

Описанный Геродотом путь амазонок и их новоявленных скифских мужей анализирует Б. А. Рыбаков в своей книге «Геродотова Скифия. Историко-географический анализ». Он считает, что кочевья амазонок должны были находиться «на северо-западном (по нашему счету) берегу Меотиды, восточнее Кремн, где, согласно легенде, амазонки высадились на берег». Соответственно через Танаис (Дон) новое племя переправлялось с правого берега на левый, причем переправа «должна была состояться у самой дельты Дона, т. к. дальнейшие отсчеты ведутся от Азовского моря. Переправившись через Танаис, юные скифы и амазонки оказывались за пределами той земли, на которую простиралась власть царских скифов».

Б. А. Рыбаков пишет, что стороны света в представлении Геродота отличались от «нашего счета». Греческий историк считал, что Танаис течет с севера на юг (тогда как мы знаем сегодня, что Дон в нижнем течении направлен с востока на запад и лишь слегка уклоняется на юг). Поэтому «„Три дня пути на север от озера Меотиды“ мы можем понять только как движение вверх вдоль Дона, по его левому берегу. Три геродотовских дня приводят нас к месту слияния Северского Донца с Доном». Б. А. Рыбаков подчеркивает, что «Танаисом, рекой… отделяющей Европу от Азии, на основании устойчивой тысячелетней традиции следует называть Северский Донец плюс нижнее течение Дона (от устья Донца до моря)». Именно вдоль этой реки и проходила, по словам Геродота, граница между скифами и савроматами. Причем, как пишет Б. А. Рыбаков, слова «за рекой Танаисом» могли бы быть поняты и как определение левого берега Дона. Но далее Геродот говорит: «Савроматы занимают полосу земли к северу, начиная от впадины Меотийского озера, на пятнадцать дней пути, где нет ни диких, ни саженых деревьев. Выше их обитают, владея вторым наделом, будины». Это утверждение, по мнению современного ученого, помещает земли савроматов между правым берегом Дона и левым берегом Северского Донца.

Б. А. Рыбаков сообщает: «Между верховьями Северского Донца и Доном есть много савроматских памятников действительно в большом удалении от Меотиды, что почти соответствует 15 дням по прямой». Впрочем, савроматские памятники есть и в среднем и нижнем течении Северского Донца; встречаются они и на левом берегу Дона — «именно здесь, по Манычской впадине, и проходила юго-западная окраина обширного сарматского мира, тянувшегося далее на восток через Сальские степи к Волге». Б. А. Рыбаков пишет: «Не придираясь особенно к геродотовским указаниям на страны света, которые и не могли тогда быть точными, не упрекая историка за то, что он не знал всех извилин рек, мы должны признать, что савроматы жили действительно за Танаисом — Северским Донцом, на восток от него, в междуречье Донца и Дона, а также и на юго-восток от излучины Танаиса — Донца (совр. устье Донца) на три дня пути, т. е. в Сальских степях по Манычу…» Таким образом, рассказ Геродота о савроматах имеет некоторое археологическое подтверждение.

Савроматы пришли в степи Танаиса с северо-востока, с земель, расположенных между Волгой и Уралом. Именно этих пришельцев Геродот и счел потомками скифов и амазонок. Профессор В. И. Гуляев[1], много лет руководивший раскопками скифских курганов и поселений, в интервью журналу «Новый Акрополь» рассказывал:

«Сначала все это считали мифом. Но между Волгой и Уралом стали находить савроматские погребения женщин с оружием, предметами культа. Антропологи определили, что это женщины, причем молодые. Они были достаточно вольнолюбивыми и занимали в обществе высокий статус. Они были жрицами, в могилах у них находят алтарики. Часто женский курган — основа всей могильной группы. В них находят предметы культа и оружие. Предполагали даже, что у савроматов был матриархат. Правда, мы точно этого не знаем: скорее всего правили мужчины, а женщины имели определенный социальный статус и в религии, и в общественной жизни, и в военных делах. Очевидно, это было потому, что мужчины уходили со стадами, в военные походы и т. д., и надо было кого-то оставлять на защиту. Поэтому определенные возрастные группы — молодые жен-шины, девушки, обученные с детства воинскому делу, — выполняли роль защитников… Я думаю, что „амазонками“ были не все. Это социальная группа среднего и высшего слоя».

В середине двадцатого века обширные раскопки, проведенные в местах обитания савроматов, дали сенсационный материал: огромное количество женских погребений с оружием. Советский археолог К. Ф. Смирнов, монография которого «Савроматы» несколько десятилетий оставалась настольной книгой для исследователей этого народа, писал: «…У савроматов достоверно женских погребений с оружием или конской сбруей значительно больше (не менее 20 % от всех могил с оружием и конской сбруей), чем у других древних народов нашей страны».

Но в конце века эти результаты были пересмотрены. Дело в том, что по внешнему виду скелета очень трудно с уверенностью сказать, принадлежал он женщине или мужчине, — для этого требуется антропологический анализ, проводимый специалистом, а такой специалист есть далеко не во всякой экспедиции. И по окончании раскопок кости тоже далеко не всегда направляются на экспертизу. Чаще всего сложный вопрос о том, кому же принадлежала могила — женщине или мужчине, — археологи решают, изучив лежащие в ней предметы. В середине двадцатого века традиционно считалось, что, например, зеркало или костяная ложечка — это чисто женский атрибут. Ложечки, как утверждали ученые, употреблялись для растирания косметики, ну а для того, чтобы эту косметику наносить, савроматские воительницы смотрелись в зеркала… Тот же Смирнов писал: «Наиболее характерным признаком инвентаря женских погребений являются предметы туалета: бронзовые зеркала, раковины с различными минеральными красками, растиральники и костяные ложечки для растирания румян, белил и прочих красящих веществ».

Исходя из этой нехитрой посылки, археологи, обнаружив погребение, в котором меч и наконечники стрел соседствовали с зеркалом и костяной ложечкой, относили его к «женским». Так в археологических отчетах и статьях (научных и популярных) появилось множество «савроматских воительниц», которые владели оружием (как на этом, так и на том свете), не забывая при этом заботиться о своей женской привлекательности. Ряды этого загробного женского воинства росли и множились, пока в конце двадцатого века ученые не решили проанализировать ситуацию еще раз. Из огромного количества (около 500) савроматских захоронений, раскопанных между Волгой и Уралом, были выбраны и изучены шестьдесят три, для которых проводился антропологический анализ пола. И к изумлению археологов выяснилось, что савроматские мужчины тоже смотрелись в зеркала или же использовали их как предметы культа. Из десяти зеркал, найденных в указанных захоронениях, одно принадлежало мужчине. Обнаружили в мужских погребениях и раковины, которые раньше считались чисто женским символом. Что же касается костяных ложечек, то из шести штук, присутствующих в этой выборке, мужчинам принадлежали пять. Правда, использовали их савроматские воины вопреки ранее существовавшему мнению не для изготовления косметики, а для чего-то другого. Единственная «женская» ложечка действительно была найдена вместе с туалетным набором и красками, а ложечки из мужских погребений почему-то сохранились в колчанах, вместе с наконечниками стрел… Но так или иначе, теперь вся археологическая статистика, которая уверенно говорила о множестве женских погребений с оружием, в результате этого исследования оказалась недостоверной. Теперь уже невозможно сказать, кому принадлежали те многочисленные савроматские могилы, в которых оружие соседствовало с зеркалами, раковинами и костяными ложечками, — женщинам или мужчинам.

В уже названной выборке из шестидесяти трех захоронений лишь в одном женском погребении было найдено оружие, причем определение пола именно в нем вызывает некоторые сомнения — оно было сделано только на основании замеров черепа, а такие определения, по мнению антропологов, могут дать ошибку в 10 процентах случаев.

Таким образом, воинственность савроматских женщин оказалась под некоторым вопросом. Теперь она подтверждается уже не столько данными археологии, сколько сообщениями античных авторов и косвенными свидетельствами. Так, Б. Н. Граков, крупнейший специалист по скифской и сарматской истории, отмечал, что слово «амазонки», по-видимому, скифское: оно имеет явные иранские корни. А поскольку переводится оно как «госпожи мужчин», то, значит, не только далекие греки, но и ближайшие соседи савроматов, скифы, отмечали необычное положение их женщин в общественной жизни. Впрочем, высокий статус савроматских женщин археологией не оспаривается. Быть может, они и не были столь воинственными, как об этом писали греки, но их могилы часто имеют богатый инвентарь, в том числе и такой, который говорит о высоком жреческом сане.

А вот по поводу скифянок ситуация сложилась обратная. Сегодня археологи все чаще сообщают о погребениях скифских женщин с оружием. Что же касается античных авторов, то они не имели единого мнения на этот счет. Если верить Геродоту, то скифские женщины «не охотятся и вообще никуда не выходят». Псевдо-Гиппократ писал о скифянках, что для них характерны «тучность и сырость тела», что «сами они не выносят трудов, отличаются тучностью, живот у них холоден и мягок» и, наконец, что они «отличаются удивительно сырой и слабою комплекцией». Все это не слишком соотносится с воинственностью. В то же время многие античные авторы так или иначе связывали амазонок со скифами, называли савроматов «скифским» племенем и даже амазонок с малоазийского Термодонта считали выходцами из Скифии…

Но к концу двадцатого века археология расставила свои акценты. В. И. Гуляев в уже упомянутом интервью говорил, что на территории только одной Украины найдено более сотни погребений скифских женщин с оружием. Причем речь идет о погребениях, пол которых определен с достаточной точностью. 70–80 процентов этих женщин были молоды (двадцать — двадцать пять лет) и принадлежали к среднему и высшему классу. Это, по мнению ученого, соответствует рассказам античных авторов о том, что у степняков воевали незамужние девушки. Но археологи находят и вооруженных женщин средних лет. Так, В. И. Гуляев рассказал о захоронении тридцатилетней женщины с двумя детьми — скифянка была «при полном вооружении и со следами ранений». Встречаются и вооруженные женщины сорока и даже пятидесяти лет. Профессор сообщил, что его экспедиция, раскопав сорок скифских курганов, обнаружила в них пять «амазонских» погребений. Причем женщин этих не просто хоронили с оружием — для них проводился тот же ритуал, что и для мужчины-воина, включая тризну. Ученый сказал:

«То, что скифские женщины не только участвовали в сражениях, но и погребались в полном соответствии с обычаями воинского сословия, подтверждают уже довольно многочисленные женские захоронения с оружием, для которых имеются антропологические определения. Эти захоронения, открытые совсем недавно (в 60–90-х гг. XX в.), дают нам бесспорные доказательства того, что некоторые группы женщин занимали довольно высокое положение в обществе и играли немалую роль в защите родных очагов и имущества в тех случаях, когда их отцы и мужья, братья и сыновья уходили далеко от дома (военные походы, сезонные кочевания со стадами скота)».

В те годы, когда савроматы со своими воинственными (или не очень?) женщинами только направлялись в междуречье Дона и Северского Донца, а потом кочевали по их берегам, не смея пересечь границу Скифии, в самой Скифии, в дельте Дона, возникло уже упоминавшееся Елизаветовское городище. А рядом с ним, соответственно, большой курганный могильник, где местные жители, скифы и меоты, хоронили своих покойников. На сегодняшний день археологи уже исследовали здесь больше трехсот курганов, в которых обнаружено более четырехсот погребений. Антропологический анализ их, как водится, проводился не всегда, тем более что плохая сохранность костей порой делала его невозможным. Но для двадцати девяти погребений анализ все-таки выполнили. Изучив предметы, найденные с людьми, чей пол был известен, ученые смогли понять закономерность: какие именно вещи в этой местности и в это время могли принадлежать исключительно женщинам. Список оказался достаточно солидным: жен-шины и только женщины забирали в мир иной пряслица, веретена, иголки или проколки, сосудики для благовоний, зеркала, серьги или височные подвески, камни для пращи, раковины каури и, наконец, ожерелья из бус (единичные бусины встречались и в мужских могилах).

Теперь археологи могли установить пол любого человека, погребенного в курганах Елизаветовского могильника, включая и тех, кто был раскопан давным-давно и чьи кости были утрачены (в отличие от вещей, хранящихся в музее и описанных в отчетах). И выяснилось, что по крайней мере двадцать восемь местных жительниц (каждая третья из тех, что были удостоены отдельной могилы) имели оружие и, видимо, умели им владеть. Праща была здесь специальным женским оружием (мужчины ею не пользовались). При этом женский арсенал отличался разнообразием. Три воительницы, похороненные в пятом веке до н. э. в отдельных могилах, взяли с собой полное воинское снаряжение: меч, копье, стрелы… Важно, что пол двух из этих воительниц подтвержден антропологами (пол третьей «амазонки» определили по инвентарю). Еще одна женщина была похоронена рядом с мужчиной, вероятно, с мужем, причем оба супруга имели по полному набору наступательного оружия.

Античные авторы донесли до нас имена нескольких «амазонок» из степного пояса Евразии. Причем в отличие от малоазийских амазонок здесь речь идет о женщинах, чья реальность почти не вызывает сомнений. Это не героини мифов, а реальные люди, быть может, лишь слегка приукрашенные фантазией древних историков. Среди них Томирис, царица массагетов и предводительница их войска.

Массагеты были племенем, живущим в закаспийских степях. Их нравы и обычаи подробно описаны Геродотом, который среди прочего пишет: «Иные считают их также скифским племенем». О воинственности массагетских женщин историк не говорит — единственное его сообщение, которое касается прекрасного пола, повествует о брачных традициях:

«Об обычаях массагетов нужно сказать вот что. Каждый из них берет в жены одну женщину, но живут они с этими женщинами сообща. Ведь рассказы эллинов о подобном обычае скифов относятся скорее к массагетам. Так, когда массагет почувствует влечение к какой-нибудь женщине, то вешает свой колчан на ее кибитке и затем спокойно сообщается с этой женщиной».

Вероятно, такая свобода нравов была по вкусу массагетским дамам, потому что, когда персидский царь Кир Великий послал к их вдовствующей царице Томирис сватов, она отказала властителю могучей державы. Впрочем, Геродот считает, что перс попросту «домогался царства массагетов», и это не понравилось Томирис. Так или иначе, Кир получил отказ, обиделся и «открыто пошел войной на массагетов», начав строить понтонные мосты через реку Араке.

Некоторое время противники вели переговоры о том, на какой стороне реки произойдет генеральное сражение. Томирис предоставила решение этого вопроса Киру. Она благородно обещала, что в случае, если перс захочет биться в ее владениях, она отступит на три дня пути и предоставит врагу возможность спокойной переправы. Но если бы персы пожелали принять бой на своей территории, она ждала от них такой же уступки. Томирис вела войну по «рыцарским» правилам, и в этом была ее ошибка. Лидиец Крез (чье былое и к этому времени утраченное богатство вошло в поговорку), находившийся в ставке персов, дал царю следующий совет:

«Киру, сыну Камбиса, было бы постыдно и нестерпимо подчиниться женщине и позволить ей вторгнуться в твою страну. Так вот, по-моему, нам следует перейти реку и затем проникнуть в глубь страны, насколько враги отступят, а затем попытаться одолеть их, поступив вот как. Как я узнал, массагетам совершенно незнакома роскошь персидского образа жизни и недоступны ее великие наслаждения. Поэтому-то нужно, думается мне, устроить в нашем стане обильное угощение для этих людей, зарезав множество баранов, и сверх того выставить огромное количество сосудов цельного вина и всевозможных яств. Приготовив все это, с остальным войском, кроме самой ничтожной части, снова отступить к реке. Ведь если я не обманываюсь в своем суждении, то враги при виде такого обилия яств набросятся на них и нам представится возможность совершить великие подвиги».

Неизвестно, счел ли Кир, уже завоевавший полмира и носивший титул Великого, что победа над пьяными массагетами действительно зачтется ему в качестве «великих подвигов», но он охотно согласился со своим советчиком. Геродот пишет:

«Оставив на месте только слабосильных воинов, сам царь с лучшей частью войска снова отступил к Араксу. Тогда третья часть войска массагетов напала на оставленных Киром воинов и, несмотря на храброе сопротивление, перебила их. После победы, увидев выставленные в стане персов яства, массагеты уселись пировать. Затем они наелись досыта, напились вина и улеглись спать. Тогда пришли персы, перебили большую часть врагов, а еще больше захватили в плен. В числе пленников был и сын царицы Томирис, предводитель массагетов, по имени Спаргапис.

А царица Томирис, узнав об участи своего войска и сына, велела отправить вестника к Киру с такими словами: „Кровожадный Кир! Не кичись этим своим подвигом. Плодом виноградной лозы, которая и вас также лишает рассудка, когда вино бросается в голову и когда вы, персы, напившись, начинаете извергать потоки недостойных речей, — вот этим-то зельем ты коварно и одолел моего сына, а не силой оружия в честном бою. Так вот, послушайся теперь моего доброго совета: выдай моего сына и уходи подобру-поздорову из моей земли, после того как тебе нагло удалось погубить третью часть войска массагетов. Если же ты этого не сделаешь, то клянусь тебе богом солнца, владыкой массагетов, я действительно напою тебя кровью, как бы ты ни был ненасытен“.

Кир, однако, не обратил никакого внимания на слова глашатая. А сын царицы Томирис — Спаргапис, когда хмель вышел у него из головы и он понял свое бедственное положение, попросил Кира освободить его от оков. Лишь только царевич был освобожден и мог владеть своими руками, он умертвил себя. Так он скончался.

Томирис же, узнав, что Кир не внял ее совету, со всем своим войском напала на персов. Эта битва… была самой жестокой из всех битв между варварами… Сначала, как передают, противники, стоя друг против друга, издали стреляли из луков. Затем исчерпав запас стрел, они бросились врукопашную с кинжалами и копьями. Долго бились противники, и никто не желал отступать. Наконец массагеты одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир. Царствовал же он полных 29 лет. А Томирис наполнила винный мех человеческой кровью и затем велела отыскать среди павших персов тело Кира. Когда труп Кира нашли, царица велела всунуть его голову в мех. Затем, издеваясь над покойником, она стала приговаривать так: „Ты все же погубил меня, хотя я осталась в живых и одолела тебя в битве, так как хитростью захватил моего сына. Поэтому-то вот теперь я, как и грозила тебе, напою тебя кровью“».

Надо сказать, что победа над Киром Великим, основателем великой персидской державы, покорившим Вавилон и Малую Азию, действительно делает честь царице Томирис. Геродот пишет, что из многих рассказов о кончине Кира этот кажется ему наиболее достоверным. Впрочем, у авторов настоящей книги некоторые сомнения по поводу его достоверности вызывает тот факт, что Кир Великий, при каких бы обстоятельствах он ни погиб, был похоронен в городе Пасаргады, древней столице Ахеменидов, где его мавзолей можно видеть до сих пор (правда, в конце четвертого века до н. э. он был разграблен). Но если Геродот прав, то сами похороны Кира становятся весьма маловероятными. Трудно представить, чтобы мстительная Томирис выдала персам тело своего врага.

Кстати, по поводу действий Томирис как стратега в войне с персами существует и диаметрально противоположная версия. Полиэн в своей книге «Стратегемы», посвященной военным хитростям всех времен и народов, писал во втором веке н. э., что не персы подпоили массагетов, а наоборот, хитроумная военачальница Томирис предложила персам обильное угощение, которым те и воспользовались.

«Томирис, когда Кир пошел на нее походом, притворилась, что сдается врагам. Она бежала из массагетского лагеря, пришла в персидский и захватила в своем лагере много вина, еды и жертвенных животных, которыми персы беспрепятственно воспользовались и обильно угощались всю ночь как победители. Когда же после обилия вина и еды они легли спать, Томирис, придя, убила лежащих неподвижно персов вместе с самим Киром».

Другая «амазонка», о которой сообщает Полиэн, звалась Тиргатао. Историки утверждают, что она жила в степях Северного Причерноморья в начале четвертого (по другой версии — в начале третьего) века до н. э. Тиргатао была меотиянкой, но замуж вышла за Гекатея, царя соседнего племени синдов, тоже живущего на берегах Меотиды. Замужество не принесло женщине счастья: сначала ее супруг потерял власть, а когда тиран Боспора Сатир помог ему вернуться на трон, «благодетель» пожелал, чтобы на этом троне рядом с Гекатеем оказалась дочь самого Сатира. Слово «тиран» в те годы не означало ничего особенно плохого: тирания была попросту одной из форм государственного управления; мудрые и гуманные тираны встречались ничуть не реже, чем мудрые и гуманные цари. Но Сатир оказался тираном в современном понимании этого слова. Причем он, как выяснилось, не был сторонником многоженства, поэтому Гекатею было предложено умертвить первую супругу. Любящий муж оказался в сложном положении, из которого нашел половинчатый выход. Он женился на дочери тирана, но первую жену убивать не стал, потому что, по утверждению Полиэна, сильно любил ее. Его любви хватило на то, чтобы заключить Тиргатао в крепость и приставить к ней стражу.

Однако Тиргатао умудрилась бежать от любящего мужа и добраться до племени иксоматов, которое одни ученые считают сарматским, а другие меотским. Но кем бы ни были иксоматы, у Тиргатао оказались среди них родственники. Они не остались равнодушны к судьбе брошенной жены, и Тиргатао «подвигла иксоматов к войне». Опальная царица не ограничилась местью своим обидчикам, но, войдя во вкус войны, «подчинила многие из воинственных народов вокруг Меотиды». Хотя, конечно, землям бывшего мужа и злополучного тирана доставалось больше всего. Измученные набегами Гекатей и Сатир послали к Тиргатао масличные ветви, украшенные белой шерстью, в знак мира и передали ей заложника — сына Сатира. Но, видимо, тиран не слишком высоко ценил жизнь собственного ребенка, потому что подослал к Тиргатао убийц под видом перебежчиков. Те напали на царицу во время мирной беседы, но ее боевой пояс, обшитый металлическими бляхами, спас ей жизнь, приняв удар на себя. Стража задержала неудачливых убийц, и они под пытками признались в своем замысле.

Узнав о коварстве Сатира, «Тиргатао тотчас же предприняла войну, убив заложника и наполнив страну всеми ужасами грабежа и убийства до тех пор, пока сам Сатир не умер, впав в отчаяние, сын же его Горгипп, унаследовав власть, сам, придя в качестве просителя и дав ей величайшие дары, не прекратил войну».

Полиэн пишет и об еще одной степной царице, жившей в первой половине второго века до н. э. Это была Амага, жена Медосакка, царя сарматов. Муж ее «погряз в роскоши и пьянстве», поэтому царица «сама часто вершила суд, сама же поставила и стражей страны, отражала набеги врагов и сражалась вместе с местными жителями, которым наносили обиду». Когда херсонеситы, живущие на Таврике, стали терпеть притеснения со стороны своих соседей скифов (и лично их царя, которого Полиэн тоже называет Скифом), они обратились за помощью не к спившемуся Медосакку, а к его воинственной жене. Амага отправила Скифу письмо с требованием воздержаться от нападений на Херсонес, но царь «это презрел». Тогда Амага взяла сто двадцать человек «наиболее сильных душой и телом», дала каждому по три коня и, проскакав за сутки тысячу двести стадий (почти 250 километров), напала на дворец несговорчивого соседа. Она «перебила всех, бывших перед воротами», после чего «скифы были приведены в замешательство как бы неожиданным ужасом» и решили, что нападающие значительно многочисленнее, чем они были на самом деле. Амага же, одержав со своей горсткой воинов победу над превосходящими силами противника, убила самого Скифа и «бывших вместе с ним родственников и друзей». После чего она благороднейшим образом «вернула землю херсонеситам, сыну же убитого вручила царство, повелев править справедливо и удерживаться от нападений на живущих по соседству эллинов и варваров…»

Является ли Амага лицом историческим — вопрос спорный. Но сегодняшние историки считают, что в целом подобные события происходили в описываемом регионе, и даже привязывают время нападения Амаги на Скифа к договору 179 года до н. э. между царем Понта и его малоазийскими соседями. Царство Медосакка располагалось между Днепром и рекой Молочной. Здесь действительно находят немало курганов, в которых погребены женщины с оружием. Что же касается Амаги, то, по словам Полиэна, «слава ее была блистательной среди всех скифов».

В раннем средневековье знамя скифских, савроматских и сарматских женщин подхватили жившие на территории Хазарского каганата алано-болгарские воительницы. Каганы подчинили себе огромные территории от Волги и Каспия до Крыма, но собственно хазар на этих землях было не так уж и много, особенно на западных окраинах государства. Здесь продолжали жить самые разнообразные народы — и кочевые, и оседлые. Среди них были и аланы — потомки сарматов, вместе с болгарами оставившие археологам памятники так называемой «салтово-маяцкой» культуры. К этой культуре относится знаменитый Дмитриевский могильник, расположенный в лесостепи, в верховьях Северского Донца. Основную массу его погребений археологи датируют девятым веком.

Около трети женщин, похороненных в Дмитриевском могильнике, взяли с собой в загробный мир оружие, преимущественно боевые топорики. Интересно, что чаще всего вооруженными оказались или очень молодые, или пожилые женщины. Впрочем, это естественно: беременным или кормящим матерям воевать все-таки не сподручно. Возраст молодых воительниц из Дмитриевского могильника (18–25 лет) совпадает с возрастом воительниц из скифских погребений на той же территории. В отличие от пожилых женщин юные «амазонки», кроме топориков, часто имели при себе и полный набор оружия: луки, стрелы, ножи-кинжалы и даже сабли.

В одиннадцатом-двенадцатом веках в степи южной России и Украины приходят половцы. Об их воинственных женщинах славяне слагали легенды. Исследователи считают, что знаменитые поляницы, с которыми сражались и на которых часто женились русские богатыри, — это половецкие девушки. Впрочем, авторы настоящей книги вернутся к этому вопросу в главе «Славяне»… Половцы оставили в причерноморских степях огромное количество статуй — «каменных баб». Интересно, что значительная часть этих «баб» — мужского пола, с явственно видными усами и разнообразным оружием. Но есть и женские «бабы», без усов и в женской одежде.

В краеведческом музее города Николаева хранится половецкая каменная статуя женщины-богатырши высотой около трех метров. «Баба» имеет полный комплект воинского вооружения: саблю, колчан, кинжал. Грудь у нее подтянута (в отличие от отвислых грудей обычных женских «баб»), ее «защищают» вытесанные на ней изображения специальных круглых блях, типичных для мужского воинского костюма. На рукавах кафтана изображены нашивки, свидетельствующие о высоком общественном положении половецкой «амазонки».

Пока в европейских степях господствовали половцы (и половчанки), у их соседей по Степи, кочевников-огузов, складывались эпические сказания, которые в итоге составили записанную уже в пятнадцатом веке «Книгу моего деда Коркута». Судя по этой книге, среди огузских девушек встречались воительницы, которые могли не только сравняться со своими сужеными, но и превзойти их. Один из героев книги, юный воитель Бейрек, обращается к своему отцу со следующими словами: «Отец, возьми для меня такую девицу, чтобы, пока я еще не встал с места, она уже встала; чтобы, пока я еще не сел на своего черного богатырского коня, она уже села, чтобы, пока я еще не вышел на битву, она уже принесла мне голову врага; такую девицу возьми мне, отец».

Девица, обладающая столь редкостными достоинствами, среди огузов нашлась, ее звали Бану-Чечек, дочь Бай-Биджан-бека. Когда жених под чужим именем явился к шатру воинственной невесты, стоявшему в поле, она тоже решила скрыть свое настоящее имя и представилась собственной служанкой. Девушка вызвала Бейрека на состязание, предложив ему соревноваться в конных скачках, стрельбе из лука и борьбе. Вызов со стороны скромной прислужницы не удивил воина — видимо, рукопашная с заезжим богатырем считалась среди юных огузок делом обычным.

«Оба сели на коней, выехали на ристалище, пустили коней — конь Бейрека обогнал коня девицы; выпустили стрелы — Бейрек рассек стрелу девицы. Девица говорит: „Слушай, джигит, моего коня еще никто не обгонял, моей стрелы еще никто не рассекал; теперь давай поборемся с тобой“. Тотчас Бейрек сошел с коня; они схватились, обхватили друг друга, подобно двум богатырям; то Бейрек поднимает девицу, хочет сбросить на землю, то девица поднимает Бейрека, хочет сбросить на землю. Бейрек ослабел; он говорит: „Если эта девица одолеет меня, то среди остальных огузов моим уделом будут насмешки и обиды“. Так сказав, он воспылал гневом, схватил девицу, взял ее за повязку, ухватился за ее груди, обнял девицу; на этот раз Бейрек овладел стройным станом девицы, связал ее, сбросил ее спиной на землю. Девица говорит: „Джигит, Бану-Чечек, дочь Бай-Биджана, это я“. Так она сказала; Бейрек ее трижды поцеловал, один раз укусил. „Да принесет нам свадьба счастье, ханская дочь!“— сказал он, снял со своего пальца золотой перстень, надел его на палец девицы…»

Примерно в те годы, когда потомки огузов в Азербайджане записывали сказания о воинственной Бану-Чечек, в далекой Монголии правила не менее воинственная императрица по имени Мандухай-хатун. Овдовев в возрасте двадцати пяти лет, молодая правительница взяла бразды правления в свои руки, поскольку у ее покойного супруга не было сыновей. Дальновидная вдова не торопилась повторно выходить замуж, справедливо опасаясь, что это будет стоить ей трона. Вместо этого она поселила при дворе малолетнего сироту, единственного оставшегося в живых наследника юаньской династии (потомки Хубилая, сына Чингисхана), с тем, чтобы выйти за него замуж, когда ребенок подрастет, и возвести его (а вместе с ним и себя) на монгольский ханский престол. А пока жених был еще слишком мал, чтобы заниматься ратными делами, ими занималась сама Мандухай-хатун.

Уже на втором году правления вдова лично участвовала в военной операции против западных монголов — ойратов, возглавляя конный отряд собственного войска. А еще через два года, взяв крепость Тас, окончательно привела их к покорности. Юная императрица составила целый кодекс поведения, которому были обязаны следовать подчиненные народы: в частности, им было запрещено называть свои юрты дворцами и носить на шлемах кисти длиннее двух пальцев. Перед ханом им надлежало опускаться на землю, преклоняя колени. Мандухай-хатун регламентировала даже правила поедания мяса, запретив резать его ножом и повелев откусывать. Правда, последнее показалось ойратам непереносимо обидным (или неудобным?), и они обратились к императрице с просьбой смягчить суровое предписание, что она и сделала.

Когда юный жених императрицы достиг девятнадцати лет, Мандухай-хатун вторично вышла замуж и тут проявила себя не только воителем и государственным деятелем, но и редкостной женой: она родила мужу семерых сыновей (причем три раза у нее рождались двойни) и одну дочь. Даже беременная Мандухай-хатун продолжала участвовать в битвах.

Мандухай-хатун была не единственной воинственной монголкой. Потомки покоренных ею ойратов, откочевавшие в начале шестнадцатого века на запад, вошедшие в историю под именем калмыков и до сих пор живущие к западу от Волги, пронесли традицию женской воинственности через века.

Англичанин Самуэль Коллинс в середине семнадцатого века провел девять лет при московском дворе, будучи врачом царя Алексея Михайловича. В своем труде «Нынешнее состояние России» он сообщал в Лондон: «Калмычки также воинственны, как и их мужья. Многие калмыки признают себя царскими подданными. В нынешнем году калмычки решились отмстить за детей и пленников, отбитых крымцами: собрались, напали на татарское войско, взяли множество пленных и разбили татар наголову. Храбрые воительницы! Они достойны стать наряду с славными амазонками».

Еще столетием позже в Средней Азии совершали свои подвиги знаменитые «сорок девушек». Сегодня, конечно, уже трудно сказать с уверенностью, было ли их сорок на самом деле и существовали ли они вообще. Память о девушках сохранил каракалпакский эпос, который молодой народ создавал в восемнадцатом веке. В те времена в Хорезм вторглись завоеватели — джунгары и иранский шах Надир. Конечно, для того чтобы справиться с таким мощным натиском, сорока девушек было явно недостаточно. Но у эпоса свои законы, поэтому один из центральных эпизодов поэмы рассказывает, как в бой с завоевателями, которыми руководит калмыцкий хан Суртайша, вступает отряд из четырех десятков молодых воительниц, возвращавшихся домой с воинских учений.

Сорок дней и сорок ночей

Вдалеке от родной земли

Сорок девушек провели.

Сорок дней и сорок ночей

Радовались воле своей,

Закаляя борзых коней

И учась ремеслу войны.

Ремеслу войны девушки учились не зря, потому что, вернувшись домой, они обнаружили, что их край разорен войсками «кровавого разбойника» по имени Суртайша. И «сорок соколиц» под предводительством своей «старшей сестры» Гулаим снарядились в поход, дабы «утолиться всласть местью». Скоро один из отрядов Суртайши был настигнут.

Гулаим рубила сплеча,

Била, стаскивала с седла

Диких ратников Суртайши.

Ликовала, конем топча

Их растерзанные тела.

Дева храбрости — Сарбиназ

В этом незабвенном бою

Сотни сотен и сотни раз

Обагрила кровью их

Смуглую десницу свою.

Бой кипел семь дней и семь ночей, после чего противники «сорока девушек» потерпели поражение, а их предводитель раскаялся в совершенном набеге, обозвал самого Суртайшу (правда, заглазно) ишаком и пообещал устроить пляски на его погребении. Разбойники, оставшиеся в живых, возвратились домой в самом неприглядном виде:

Всадники без коней,

Пращники без пращей,

Меченосцы без мечей,

Лучники без луков и стрел…

Но «сорок девушек» не удовлетворились первой победой и осадили город Суртайши. Пока шла осада, Гулаим встретила свое женское счастье — познакомилась с богатырем Арысланом, женой которого она вскоре стала. Тем не менее в единоборство с главным врагом Суртайшой вступает не Арыслан, а его юная супруга. Трое суток рубятся они на мечах, но ни один не может одержать победы. Тогда противники «бросают мечи в ножны» и приступают к борьбе. Как это ни удивительно, но именно в этом уж совсем не женском единоборстве побеждает Гулаим:

Ногти в чреве врага сомкнув,

К солнцу Суртайшу подняла

И метнула вниз

И в песок

Вбила головой по крестец.

Тут ему и пришел конец.

Но повествованию, равно как и подвигам Гулаим, конец на этом не приходит. Теперь воительнице надо отразить нападение иранского шаха Надира. Для такого подвига, даже и по законам эпоса, сорока девушек уже явно недостаточно. На шаха идет армия, которой руководят оба супруга. Они освобождают Хорезм от завоевателя, после чего Гулаим останавливает войну, чтобы избежать ненужных жертв.

На территории Каракалпакстана до сих пор сохранилась древняя крепость, носящая название Кырк-кыз-кала — «Сорок девушек».

Кавказ

Когда амазонкам (скорее мифическим, чем реальным) пришлось оставить Малую Азию, далеко не все они оказались на побережье Меотиды. Туда, как утверждает Геродот, выбросило лишь греческие корабли с пленницами. Что же касается остальных амазонок, которые на эти суда не попали, то есть основания думать, что они переселились на Кавказ. Как они туда попали — это особый вопрос. Некоторые авторы говорят об исходе амазонок с берегов малоазийского Термодонта. Другие просто сообщают, что племя их обитает (и всегда обитало) на Кавказе. Есть и такая точка зрения, что амазонки были выходцами с Кавказа, некоторое время жили на Термодонте, а потом вернулись на свою историческую родину.

О том, где обитали амазонки в прошлом и куда им надлежит переселиться в будущем, говорит Эсхил в трагедии «Прикованный Прометей» (конечно, имеется в виду «будущее» с точки зрения Прометея, жившего достаточно давно). Автор помещает своего героя «в Скифии у Кавказской горы», где осужденный титан прикован к «скалистоверхим кручам». Поскольку окружающим народам видны (или, во всяком случае, известны) страдания героя, то они страдают вместе с ним. В частности, Эсхил упоминает некое «племя девушек-наездниц», которые «топчут травы» в Колхиде и одновременно плачут над участью титана. Кроме этого не вполне понятного девичьего племени, в округе имеются и настоящие амазонки. О них Прометей рассказывает возлюбленной Зевса Ио, которая, приняв облик коровы и гонимая злобным оводом, забрела к месту страданий героя. Прометей объясняет своей рогатой собеседнице дорогу и в том числе сообщает, что после того, как она перейдет «хребты, соседящие звездам», и направит свой шаг «к полудню», т. е. к югу, ей «амазонок войско встретится, враждебное мужчинам». К сожалению, поскольку в трагедии не указано, где именно был прикован Прометей, это сообщение не позволяет привязать земли амазонок к реальной географии. Да и все дальнейшие указания, которые дает герой растерянной корове, нельзя назвать понятными. По крайней мере авторы настоящей книги, даже пользуясь современной картой, не смогли в них разобраться, и остается только удивляться тому, что злополучная Ио в конце концов действительно достигла цели своего путешествия и попала в Египет, где и родила от Зевса чернокожего сына Эпафа. Но так или иначе, земли амазонок, согласно Эсхилу, лежат не так далеко от Большого Кавказского хребта (не говоря уже о племени девушек-всадниц из Колхиды).

Есть в словах Прометея одно интересное указание. Говоря об амазонках, он сообщает, что «в Фемискире жить они у Фермодонта будут». Комментирующий Эсхила В. Н. Ярхо считает, что титан говорит о будущем переселении амазонок с Кавказа в Малую Азию. Поскольку беседа Прометея с Ио, исходя из генеалогии потомков знаменитой коровы (в частности, Геракла — потомка Ио в десятом поколении), могла происходить примерно на рубеже пятнадцатого-шестнадцатого веков до н. э., не исключено, что предсказанная Прометеем миграция амазонок действительно произошла ко временам их первых известных контактов с греками — к рубежу четырнадцатого-тринадцатого веков до н. э. У амазонок, если верить Эсхилу, было достаточно времени, чтобы уйти с Кавказа и освоить новые земли.

Впрочем, с равнины Термодонта им все равно пришлось в конце концов вернуться на историческую родину. Аммиан Марцеллин писал об амазонках (не уточняя, впрочем, где эта историческая родина находилась):

«В древние времена амазонки непрерывно опустошали кровавыми вторжениями области своих соседей. Возгордившись от своих успехов, в сознании превосходства своих сил над соседями, на которых они часто нападали, они зашли слишком далеко, пробившись через множество народов, вступили в войну с афинянами. В жестокой сече они были убиты, и так как лишились своих коней, то и пали в бою. Когда стало известно об их гибели, остальные, оставшиеся дома, как не годившиеся для войны, оказались в очень трудном положении и, спасаясь от губительных нападений соседей, мстивших им за прежние обиды, перешли на более спокойное местожительство на Териодонте. Там их потомство очень увеличилось, и с мощной ратью они вернулись в родные места, став впоследствии грозой для народов не одного с ними племени».

Таким образом, выстраивается достаточно непротиворечивая, хотя и мифическая, картина того, как племя амазонок, переселившееся с Кавказа в Малую Азию не раньше начала пятнадцатого века до н. э., было в конце концов изгнано обратно. Возможно, их возвращение совпало с разгромом амазонок греками, о котором пишет Геродот. Плененные амазонки были выброшены течениями и штормами на берега Меотиды. А остальные воительницы, не выдержав греческой экспансии, вернулись на историческую родину.

Плутарх, живший во второй половине первого — начале второго века н. э., писал в настоящем времени: «Амазонки живут в той части Кавказа, что простирается до Гирканского (Каспийского. — О. И.) моря… они не граничат с альбанами (или албаны; племя, не имеющее отношения к современным албанцам. — О. И.) непосредственно, но между ними обитают гелы и леги. С этими племенами они ежегодно встречаются на реке Фермодонте и проводят с ними вместе два месяца, а затем удаляются в свою страну и живут там сами по себе, без мужчин».

Признаться, авторам настоящей книги не вполне понятно, зачем амазонки назначали своим непосредственным соседям по Кавказу любовные свидания на реке Термодонт, отстоящей от них на добрую тысячу километров. Кроме того, во времена Плутарха долина Термодонта была густо заселена, и трудно представить себе, чтобы местное население позволило пришлым амазонкам предаваться любви со столь же пришлыми гелами и легами на их нивах и пастбищах. Но какие бы места ни выбирали амазонки для своих брачных игр, жили они к этому времени, по уверению множества авторов, действительно на Кавказе.

Страбон, бывший на век старше Плутарха, высказывает сомнения в том, что племя воинственных женщин дожило до его времен. Он пишет: «Что касается теперешнего местопребывания амазонок, то только немногие сообщают об этом лишь бездоказательные и неправдоподобные сведения». Но сомнения эти не мешают географу дать подробный очерк быта и нравов именно современных ему амазонок, а заодно и достаточно четко разместить их на карте Кавказа. Он тоже считает, что амазонки пришли на Кавказ из Малой Азии, откуда «были изгнаны».

«Река Мермода (возможно, Страбон, плохо знавший географию этих мест, имел в виду Кубань или Терек. — О. И.), с шумом низвергающаяся с гор, протекает через страну амазонок Сиракену (территория племени сираков. — О. И.) и через всю лежащую между ними пустыню и впадает в Меотиду. Гаргарейцы вместе с амазонками, как говорят, поднялись в эти места из Фемискиры; затем, однако, начали восстание и стали воевать против амазонок вместе с какими-то фракийцами и евбейцами (которые в своих кочевьях доходили до этих мест); впоследствии, прекратив войну, они заключили соглашение на… условиях: будут общаться друг с другом только для того, чтобы иметь детей, жить же каждое племя будет самостоятельно».

Страбон считает местом обитания амазонок «горы над Албанией». К современной Албании это никакого отношения не имеет — так называли в древности горную часть современного Азербайджана. Географ пишет, что соседями амазонок являются албанцы и скифские племена гелов и легов. Он сообщает, что по одной из версий амазонки живут на берегу реки Мермадалида (очевидно, та же Мермода), но «…другие писатели, тоже прекрасно знакомые с этими местами… утверждают, однако, что амазонки живут в соседстве с гаргарейцами в северных предгорьях тех частей Кавказских гор, которые называются Керавнийскими».

Так или иначе, Страбон однозначно помещает современных ему амазонок на Кавказе. Быт и нравы воинственных женщин в описании великого географа мало отличаются от тех, которые существовали на Термодонте. Страбон пишет, что кавказские амазонки десять месяцев в году «употребляют только для себя, выполняя отдельные работы, как пахота, садоводство, уход за скотом и в особенности за лошадьми; наиболее сильные из амазонок занимаются главным образом охотой верхом на лошадях и военными упражнениями».

«С детства у всех них выжигают правую грудь, чтобы свободно пользоваться правой рукой при всяком занятии и прежде всего при метании копья. У них в ходу также лук, боевой топор и легкий щит; из шкур зверей они изготовляют шлемы, плащи и пояса. Весной у них есть два особых месяца, когда они поднимаются на соседнюю гору, отделяющую их от гаргарейцев. По некоему стародавнему обычаю и гаргарейцы также восходят на эту гору, чтобы, совершив вместе с женщинами жертвоприношение, сойтись с ними для деторождения; сходятся они тайком и в темноте, кто с кем попало; сделав женщин беременными, гаргарейцы отпускают их домой. Всех новорожденных женского пола амазонки оставляют у себя, младенцев же мужского рода приносят на воспитание гаргарейцам. Каждый гаргареец принимает любого принесенного ему младенца, считая его по неведению своим сыном».

Интересную интерпретацию дает сообщениям античных авторов современный историк Хасан Бакаев. Он пишет:

«Если вдуматься в эти сведения, легко понять, что гаргареи и амазонки являлись двумя ответвлениями одного и того же племени, живущими большую часть года раздельно. Совершенно очевидно, что отцом каждой амазонки являлся гаргареец, а матерью каждого гаргарейца — амазонка. Следовательно, это был единый народ, в котором, следуя странному обычаю, мужчины и женщины жили раздельно, за исключением двух месяцев в году. О единстве происхождения гаргарейцев и амазонок свидетельствует и то, что они, по словам Страбона, в давние времена совместно переселились на Северный Кавказ „из Фемиксиры, что на Териодонте“… Мужчин и женщин, переселяющихся совместно из одних мест, живущих рядом и являющихся общими родителями по отношению к детям, едва ли правомочно называть „двумя племенами“. Это — одно племя. И определив этническую принадлежность („национальность“) одной части этого племени, мы, естественно, определяем национальность и второй части; узнав, кем были в этническом отношении гаргарейцы, мы сможем узнать, кем были амазонки, на каком языке они разговаривали».

В рассуждениях Бакаева есть некоторая логика, хотя для того, чтобы признать два племени принадлежащими к одному народу, необходимо установить еще и общность культурных традиций. Что же касается гаргарейцев (гаргаров), то о них действительно не так уж много известно помимо того, что они входили в союз двадцати шести албанских племен.

Подобную точку зрения отстаивает и доктор исторических наук Э. Берзин. Он пишет:

«То, что гаргарейцы действительно пришли на Северный Кавказ из Малой Азии, подтверждается данными античной топонимики. У Эгейского моря находился эолийский город Гаргары. Гаргаром в „Илиаде“ называется горная вершина близ Трои, на которую опускались боги. Главное же в сообщении Страбона то, что оно впервые проясняет структуру отношений амазонок с их „союзниками“. На самом деле… гаргарейцы, судя по всему, отнюдь не были союзниками амазонок, а составляли другую половину того же племени».

С Кавказа, точнее, с кавказских берегов Каспия происходила и знаменитая амазонка Талестрис (в другом произношении Фалестрия), которой множество античных литераторов приписывали связь с Александром Македонским. Правда, по поводу достоверности этой истории сомнения возникали не только у авторов настоящей книги, но и у тех самых античных авторов, которые вдохновенно описывали любовные отношения знаменитого царя с непонятно откуда явившейся амазонкой. Александр жил во вполне историческое время, и государству воинственных женщин на карте Евразии места в те годы уже не было. Но царь был очень знаменит, а его любовная жизнь, как назло, оказалась крайне бедна приключениями. Историки и литераторы не могли согласиться с таким вопиющим противоречием, и на свет появилась Талестрис. Откуда именно она появилась, было настолько непонятно, что большинство авторов старались обходить этот вопрос недомолвками, смутно намекая на берега Каспия.

Римский историк Квинт Курций Руф, написавший одну из наиболее полных биографий Александра, был, по-видимому, образованным человеком и государственным деятелем, немало поездившим по свету. Руф не мог не знать, где находится Гиркания (а находится она у южного и юго-восточного побережья Каспия) и где протекает река Термодонт. Не мог он не знать и того, что земли, раскинувшиеся вдоль Термодонта, никак не могут граничить с Гирканией и уж тем более не могут лежать «между Кавказом и рекой Фасис» (современная Риони). Но историк, видимо, решил проигнорировать эти противоречия, потому что, расположи он амазонок в любом другом месте Ойкумены, противоречий меньше не стало бы. Поэтому Руф пишет в простоте:

«…C Гирканией граничило племя амазонок, населяющих поля Темискиры вдоль реки Термодонта. У них была царица Талестрис, правившая всеми живущими между Кавказом и рекой Фасис. Желая видеть царя, она выступила за пределы своего царства и с недалекого уже расстояния послала Александру известие, что прибыла царица, страстно желающая видеть его и познакомиться с ним. Она сейчас же получила позволение прибыть. Приказав остальной части своей свиты остановиться и ждать ее, она приблизилась в сопровождении 300 женщин; увидев царя, она соскочила с коня, держа в правой руке 2 пики. Одежда амазонок не полностью покрывает тело; левая половина груди обнажена; все остальное закрыто, но одежда, подол которой они связывают узлом, не опускается ниже колен. Они оставляют только одну грудь, которой кормят детей женского пола, правую же грудь они выжигают, чтобы было удобнее натягивать лук и бросать копье. Без всякого страха Талестрис смотрела на царя, внимательно изучая его внешний вид, совсем не соответствовавший его славе; ибо все варвары чувствуют уважение к величественной внешности и думают, что на великие дела способны только люди, от природы имеющие внушительный вид. На вопрос, не желает ли она просить о чем-нибудь царя, она, не колеблясь, призналась, что хочет иметь от него детей, ибо она достойна того, чтобы наследники царя были ее детьми: ребенка женского пола она оставит у себя, мужского — отдаст отцу. Александр спросил ее, не хочет ли она сражаться на его стороне, но она, оправдываясь тем, что не оставила охраны для своего царства, настойчиво просила, чтобы Александр не обманул ее надежд. Страсть женщины, более желавшей любви, чем царь, заставила его задержаться на несколько дней. В угоду ей было затрачено 13 дней. Затем она отправилась в свое царство, а Александр — в Парфиену».

Рассказ о том, что любвеобильная Талестрис каким-то образом обитала на Термодонте и в Прикаспии сразу, при всей своей противоречивости, видимо, чем-то пленял сердца античных авторов, потому что повторял его не один только Руф. Но находились и скептики. Страбон писал:

«Что касается теперешнего местопребывания амазонок, то только немногие сообщают об этом лишь бездоказательные и неправдоподобные сведения. Таков, например, рассказ о царице амазонок Фалестрии, с которой, как говорят, Александр вступил в сношения в Гиркании и даже сошелся, чтобы иметь от нее детей. Ведь этот рассказ не все принимают за достоверный: из множества источников те, кто более всего любит истину, ничего не говорят об этом, а те, кто заслуживает наибольшего доверия, вовсе не упоминают об этом, даже те, которые сообщают этот факт, рассказывают о нем по-разному. По словам Клитарха, Фалестрия даже прибыла к Александру от Каспийских Ворот и Фермодонта, между тем как расстояние от Каспийской области до Фермодонта больше 6000 стадий».

Луций Флавий Арриан — древнегреческий историк и географ, легат Римской империи и автор наиболее достоверной из дошедших до нас историй Александра — описывает встречу македонца с амазонками совсем иначе, но тоже выражает большие сомнения по поводу достоверности всей этой истории. Описав возвращение Александра в Вавилон после похода в Индию, он продолжает:

«Рассказывают, что Атропат, сатрап Мидии, привел тут к нему (Александру. — О. И.) сотню женщин; это были, по его словам, амазонки. Одеты они были как мужчины-всадники, только вместо копий держали секиры и легонькие щиты вместо тяжелых. Говорят, что правая грудь у них меньше; во время битвы она у них наружу. Александр велел убрать их из войска, чтобы македонцы или варвары не придумали чего-либо в издевку над ними, но велел передать их царице, что он сам придет к ней, так как желает иметь от нее детей. Обо всем этом нет ни слова ни у Аристобула, ни у Птолемея, вообще ни у одного писателя, рассказу которого о таком исключительном событии можно было бы поверить. Я же не думаю, чтобы племя амазонок сохранилось до времени, предшествующего Александру, а то Ксенофонт должен был упомянуть о них, упоминая и фасиан, и колхов, и другие варварские племена, по чьим землям эллины прошли, выйдя из Трапезунта или еще не дойдя до него. Здесь они наткнулись бы на амазонок, если бы амазонки тогда еще жили… А если Атропат показал Александру женщин-наездниц, то, думаю, показал он ему каких-то варварок, умевших ездить верхом и одетых в одежду, которая считалась одеждой амазонок».

И все-таки женщины, которым случалось держать в руках оружие, на Кавказе, видимо, жили. Римский историк Аппиан в книге «Митридатовы войны» пишет о том, как Гней Помпей Великий воевал с кавказскими племенами и «Ороз, албанский царь, и Арток, царь Иберии, с 70 000 воинов подстерегли его около реки Курна (Кура. — О. И.), которая двенадцатью судоходными устьями впадает в Каспийское море». Римлянин победил варваров. «В Риме он справил триумф и над ними. Среди этих заложников и пленных было много женщин, имевших не меньшие раны, чем мужчины. Считалось, что это амазонки, то ли потому, что амазонки были отдельным племенем, соседним с ними, призванным тогда на помощь, или потому, что вообще воинственных женщин здешние варвары называют именем амазонок».

Интересно, что предания об амазонках Кавказа существовали не только у греков и римлян, но и у самих горцев. Фредерик Дюбуа де Монперэ, совершивший в 1830-х годах путешествие по Кавказу и написавший об этом книгу, сообщает эти предания (правда, не со слов местных жителей, а со слов этнографа и географа второй половины восемнадцатого века Рейнеггса и «правдивого исследователя Ив. Потоцкого»):

«В те времена, говорят кабардинцы, когда наши предки обитали по берегам Черного моря, они часто воевали с эммечами, народом женщин, которые жили в местности, где горы Черкесии и Сванетии образуют угол, и распространялись до современной Малой Кабарды. Они не допускали в свою среду никаких мужчин, но принимали каждую смелую женщину, если она желала участвовать в их походах и вступить в их товарищество. После одной длительной войны без всякого решительного успеха для той или другой стороны оба войска снова встретились для того, чтобы начать битву, когда вдруг предводительница эммечей, владевшая даром пророчества, потребовала тайного свидания с Тульмом, вождем черкесов, который также обладал даром провидения. В пространстве между двумя войсками раскидывают шатер; туда отправляются пророк и пророчица; несколько часов спустя пророчица выходит и объявляет своим воинственным подругам, что она побеждена и желает взять Тульма себе в мужья; вражда прекращена, и она советует им поступить так же, как она, и избрать себе мужа среди врагов; так и случилось: черкесы, наши предки, радостные вернулись со своими новыми подругами в свои жилища».

Народная кабардинская сказка «Красавица Елена и богатырь-женщина», записанная в 1889 году, рассказывает о том, как юный князь по имени Занэ женился на красавице Елене, которая оказалась ему неверна. Пока князь раздумывал, что же делать с изменницей, его случайный спутник и товарищ по странствиям, которого Занэ ошибочно посчитал юношей, решил проблему по-своему, без малейшего сожаления разрубив красавицу пополам: «в одну сторону повалилась голова с прорубленной грудью, а в другую остальная часть туловища». Князь был «поражен ужасом», но его мужественный спутник нимало не смутился, «поднял туловище Елены и бросил его в море», а обманутому мужу посоветовал просватать за себя сестру неких братьев Барахуновых.

Занэ послушался совета и отправился к братьям, которые тоже оказались князьями и ничего не имели против равного им по статусу жениха. Однако Барахуновы предупредили гостя: «Наша сестра обладает богатырской силою; она не только горда, но и жестока. Никто из нас не решится сообщить ей о твоем сватовстве; да и никто из нас не дерзнет переступить порога ее терема». Но такая преамбула не смутила настойчивого жениха, а младший брат невесты заявил, что готов рискнуть жизнью и сообщить сестре о том, что ее руки просит заезжий князь.

Ко всеобщему удивлению, красавица благосклонно отнеслась к сватовству, все, включая жениха и брата, остались живы, и свадьба была сыграна. Когда же настала первая брачная ночь, молодой муж притворился спящим и увидел, что его супруга встает с постели и направляется в смежную со спальней залу. «В зале она открывает сундук и вынимает оттуда панцирь, шишак, гятэ (меч. — О. И.) и лук с колчаном, наполненным стрелами. Привычною рукою она надевает на себя доспехи и прячет под шишаком свою золотистую косу. Перед удивленными взорами Занэ предстал настоящий рыцарь с воинственной осанкой».

Новоявленный рыцарь вышел из дворца, оседлал коня и пустился в путь. А изумленный Занэ пустился за ним следом. В конце концов оба оказались в глухом овраге, где уже собрался большой отряд вооруженных людей. «Не замеченный никем Занэ смешался с толпою и стал наблюдать за тем, что творится. Затевался набег на соседний город, и всем делом, как оказалось, руководила его жена». План действий, разработанный разбойниками, был прост и сводился к тому, что их тэт (вождь) «богатырской своей рукой станет сдерживать напор врагов», в то время как остальные будут заниматься грабежом. Этим вождем, которому выпала самая опасная и самая воинственная роль, оказалась, естественно, юная новобрачная. Ее спутники все исполнили буквально, и молодой жене одной пришлось биться с превосходящими силами противника.

«Согласно уговору богатырь-женщина громит врагов, напирающих на нее отовсюду большою толпою. Но их число растет все больше и больше; стеною подступают они к одиноко борющейся женщине. К своему ужасу заметил Занэ, наблюдавший со стороны за исходом борьбы, что его жена как будто изнывает в неравной борьбе. Недолго думая он бросается в свалку. Вдвоем они совершают чудеса храбрости». Когда же Занэ, чье лицо было скрыто, получил рану, богатырша перевязала ее своим платком.

После того как набег завершился победой и добыча была поделена, супруги, не раскрывая своего инкогнито, поодиночке вернулись домой, но в конце концов правда вышла наружу, и они открылись друг другу. Как следует из текста сказки, участие в воинских набегах все-таки не было типичным для горянок: богатырша в порыве откровенности признается супругу, что раньше она «не была похожа на других женщин». Она также сообщает: «…По ночам я выезжала тайно от всех, чтобы принять участие в набегах, и пропадала по целым неделям и месяцам, совершая в разных местах геройские подвиги». Попутно выяснилось, что давний спутник Занэ, который покарал его преступную первую жену, и вторая жена Занэ — это одно и то же лицо. Впрочем, такая новость лишь растрогала князя, который с радостью узнал черты своего старого друга в своей новой супруге.

Радость его была тем более полной, что богатырша добровольно пообещала мужу поменять образ жизни на более женственный и подобающий княжеской жене. Она заявила: «До сих пор я была богатырь-женщиной; но найдя богатыря-мужчину, превосходящего меня своею силою, я покоряюсь ему, бросаю свои привычки и возвращаюсь к занятиям, свойственным другим женщинам: домашнему хозяйству, пряже и рукоделиям. Я хочу быть слабой женщиной; так будет лучше как для тебя, так и для меня».

Женщины-воительницы часто встречаются в нартском эпосе — сказаниях о героях-богатырях нартах. Эти сказания в стихах и в прозе создавались в разных вариантах многими народами Кавказа. Осетинский эпос повествует о том, как нартские девушки сражались со страшными черноголовыми великанами уаигами. Правда, «девичье войско» потерпело поражение, но победа досталась уаигам не вполне честным образом.

Дело началось с того, что мужчины-нарты в один прекрасный день отправились на охоту и не вернулись обратно. Оставшиеся нарты встревожились тем более обоснованно, что поблизости от них жили «могучие насильники», черноголовые уаиги. «Это беспощадное и здоровое племя победило всех людей, что жили по соседству с ними. Непобежденными остались одни только нарты — удалой народ». Но от «удалого народа» в тот момент остались только женщины, старики и дети. И тогда нартская девушка Агунда «быстро собрала нартских невест и девушек-подростков», нарядила их по-мужски, «чтобы не путаться в наших длинных платьях», и «нартское девичье войско вышло на розыски своих людей».

«Ехали долго. И однажды вечером добрались до дикого леса. Раньше чем в него вступить, они остановились на отдых. Сказала Агунда своему девичьему войску:

— Приготовьте оружие к бою!

И нартские девушки приготовились. По-мужски подтянули свои доспехи и с утра вступили в дикий лес».

Тем временем жестокие уаиги окружили нартское селение, оставшееся полностью без охраны, и потребовали дани. Пока растерянные нарты совещались, великаны «пустили своих коней по несжатым нивам, а нартское селение превратили в свою конюшню». Они начали расхищать скот и имущество нартов, а жителей угонять в плен. Тогда мудрая Шатана взяла золотую свирель и проиграла тревогу. Девушки услышали зов своих близких.

«Повернуло обратно девичье войско, и у выхода из ущелья встретили они черноголовых уаигов. Узнали девушки свои табуны, которые угоняли уаиги, и вступили в бой с насильниками. Долгое время ни одна сторона не могла одолеть другую. Три дня и три ночи проливалась кровь, а потом старший уаиг Дзанга предложил:

— Пусть выйдет ваш предводитель, сразится со мной, — кто первый упадет, войско того будет побеждено.

— Будь ты проклят на всю жизнь, если ты не сдержишь своего слова! — сказала Агунда и сама выступила вперед.

Сначала сразились они на пиках, и у Дзанги пика в двух местах надломилась. Взялись за мечи, меч Агунды выскочил из рук ее. Затем схватились врукопашную. Нещадно наносили они друг другу удары, и вдруг у Агунды соскочил с головы ее стальной шлем. И увидел Дзанга, что перед ним девушка. Прекратил он борьбу и сказал:

— Ну и удалые нарты! Сами не посмели с нами драться, так девушек своих послали.

И тут уаиги, закрутив нартским девушкам руки за спину, погнали их в плен».

Победа, разумеется, досталась уаигам не самой честной ценой. Ведь девушки, ожидавшие конца поединка, не были готовы к сопротивлению. Но в конце концов злокозненные уаиги были наказаны по заслугам. Шатана вновь заиграла боевую тревогу, которую наконец услышали нартские охотники — они, как выяснилось, были живы-здоровы и просто задержались в пути. Разгневались нарты и снарядили большой поход в Страну черноголовых уаигов. Великаны потерпели сокрушительное поражение, погиб и коварный Дзанга.

«Нарты пустили стрелы и попали в переносицу Дзанге. Он умер. Освободили нарты своих девушек, сожгли укрепления черноголовых, угнали с собой весь их скот. Потом вернулись они к себе в Страну нартов. Долго пировали и резали скот насильников-уаигов».

Девушки нартов оказались все-таки не самыми лучшими воительницами. Тот факт, что они выдержали трехсуточный бой с великанами, вызывает удивление. Ведь они отправились не в боевой поход, а на поиски своих задержавшихся отцов и братьев. И даже мужскую одежду они надели лишь потому, что опасались в пути нарваться на обидчиков. О том, что юные воительницы имели хоть какую-то боевую подготовку, эпос не сообщает.

А вот их соседи, причем не богатыри-нарты, а самые обычные люди, о которых тоже повествует нартский эпос, прославились тем, что из их числа вышла настоящая армия «амазонок». В сказании «Смерть Бархуна, сына Ноза», входящем в собрание текстов, обработанных знаменитым народным сказителем Б. Ф. Андиевым, говорится о том, как некто Бархун разгромил не покорившееся ему селение, уничтожив почти всех его жителей. Уцелели только девушки села во главе с дочерью некоего Даргавсара. Они похоронили своих павших сородичей и дали клятву отомстить за них, после чего собрали оставшихся коней, ушли в лес и приступили к воинскому обучению.

Стрела и меч знакомы девам стали,

Из лука все без промаха стреляли,

Готовились без устали к сраженью,

Их вдохновляло будущее мщенье.

Девушки потратили на воинскую подготовку один год, после чего «вскочили на объезженных коней» и отправились на битву с ненавистным Бархуном. Год непрерывных тренировок не прошел зря. Противник был полностью разбит в конном сражении, а голову самого Бархуна девушки отрубили и повесили на склеп, где покоились останки их близких.

Одержав первую победу, дочь Даргавсара не оставляет ратные труды. В следующем сказании, «Смерть Болатборзая», она со своим войском приходит на помощь нартам, которые вместе со своими союзниками бились с великанами семигорья.

Дочь Даргавсара на скале стояла

И к девичьему полчищу взывала:

— Кто уклонится от святого боя,

Позором тот навек себя покроет.

Смотря, как нарты истекают кровью,

Ужели мы не поведем и бровью.

Скорей вперед! Здесь робким места нет,

От храбрых дев я жду один ответ.

Девичье войско «по-мужски сражалось с врагами», причем сама дочь Даргавсара чуть было не нашла в этой битве свое женское счастье. Она билась рядом с нартом Болатборзаем, который сперва принял ее за юношу, но потом, когда с головы воительницы упал шлем и волосы ее рассыпались по плечам, полюбил свою прекрасную соратницу. Впрочем, счастье юной пары длилось недолго: в бою нарт спасает девушку, но гибнет от рук великанов. Тогда дочь Даргавсара, которой было не впервые мстить за своих близких, вызывает одного из великанов на поединок и побеждает его, после чего остальным уаигам приходится убраться восвояси.

Кстати, в текстах, обработанных Б. Ф. Андиевым, есть упоминание и о нартских девушках-воительницах:

Отчаянно все нарты защищались,

В рядах мужчин и девушки сражались…

В армянской народной героической поэме о богатыре Давиде Сасунском тоже действуют воительницы-богатырши, причем они, подобно поляницам из славянских богатырских былин, о которых мы поговорим позже, нередко облачаются в доспехи, чтобы в бою добыть себе суженого. Одной из этих воинственных девушек была Хандут-хатун, дочь капуткохского царя. Принцесса славилась красотой, как и положено царской дочке и героине эпоса. Странствующие певцы-гусаны пели о ней:

Как райские двери, уста у нее,

Нет, краше, нет, краше еще!

Журавлиные перья — ресницы ее,

Нет, легче, нет, легче еще!

А бела Хандут, будто снег на горе,

Нет, белее, белее еще!

А душиста она, как цветок на заре,

Нет, душистей, душистей еще!

Словно кедр, она высока и стройна,

Нет, стройнее, стройнее еще!

Но заканчивались эти славословия (целью которых было привлечь к невесте завидного жениха Давида) несколько неожиданно:

Как семь буйволов, наша Хатун сильна,

Нет, сильнее, сильнее еще!

Привлеченный известием о невесте, сильной, «как семь буйволов», Давид отправляется в ее дворец. Знакомство молодых начинается с того, что эмансипированная девушка схватила героя за ворот и ударила об стену так, что у того пошла носом кровь. Правда, таким образом добродетельная героиня отомстила Давиду за непрошеные поцелуи. Но потом Хандут смягчилась, и когда однажды Давид, отправившийся сражаться со своими врагами, не вернулся в срок, богатырша отправилась к нему на выручку.

«На рассвете она встала, надела на себя мужские одежды, вооружилась и понеслась на поле битвы с тем, чтобы или прийти Давиду на помощь, или взять его тело, поплакать над ним и предать его земле». Хандут прискакала на поле боя, но битва уже кончилась, и богатырша стала боевым копьем переворачивать тела павших в поисках своего возлюбленного. За этим занятием ее и застал Давид, решивший слегка отомстить красавице за побои, которые от нее недавно претерпел. Он закрыл лицо платком и измененным голосом сообщил девушке, что убил Давида и взял себе его коня, а голову положил в сумку. Безутешная богатырша вызвала врага на единоборство:

«— Если ты убил Давида Сасунского, так убей и меня. Только через мой труп ты сможешь проехать, я тебя не пущу. Мы должны биться.

— Биться?.. Добро!

И завязался у них бой. Кони землю копытами взрыхлили, боевая пыль поднялась, небо затмила. Бойцы кружили, взмахивали палицами — перевеса ни на чьей стороне не было.

Давид бил шутя, Хандут била, не помня себя от ярости, била насмерть.

Наконец Давид сказал:

— Коней жалко! Давай врукопашную!

Сошли они с коней, сцепились. Давид повалил девушку, коленом ее прижал.

— Ой, удалец, не убивай меня! — взмолилась Хандут-хатун. — Я — женщина!

Рассмеялся Давид.

— Я знаю, что ты женщина! — сказал он. — Это я тебе отомстил за то, что ты меня — помнишь? — кулаком двинула по лицу, так что кровь потекла».

Противники помирились, причем примирение было настолько полным, что закончилось обручением. Но тут в дело вмешалась другая богатырша, с которой любвеобильный Давид имел неосторожность обручиться за некоторое время до этого. Когда свадебный поезд Давида направлялся в его родной Сасун, путь ему преградила первая невеста Чымшкик-султан, которая готова была отстаивать свои права с оружием в руках. Она заявила герою: «Почему ты меня разлюбил? Коли так, должны мы с тобою биться. Или я тебя убью и мы с Хандут останемся вдовами, или ты меня убьешь и тогда женись себе на Хандут-хатун. Пока я жива, тебе другой жены не видать, так ты и знай!»

Давид, оказавшийся в щекотливом положении, подумал: «Если я стану биться с ней и убью, пойдет молва по свету: Давид Сасунский убил женщину. Да и как мне сражаться с женщиной при Хандут-хатун?» В конце концов герой испросил себе отсрочку на неделю и поклялся вернуться для битвы, в которой должна была определиться его семейная жизнь. Впрочем, надежды Чымшкик-султан не оправдались, и она напрасно готовилась к бою: «как скоро Хандут-хатун заключила в свои объятия Давида, забыл он ту клятву, что дал Чымшкик-султан, и не вспоминал о ней ровно семь лет». Не только сказочные, но и реальные горянки часто умели владеть оружием. Так, учитель и по совместительству этнограф К. Хачатуров, несколько лет проживший среди курдов и покумившийся с ними, уже в конце девятнадцатого века писал:

«Жена курда заменяет курду товарища как в домашнем быту, так и на войне. Если мужчины отправляются на войну, то дома женщины защищают скот и хозяйство. Часто на курдские поселения, где нет мужчин, нападают другие, с ними враждебные, курдские племена, но тут женщины поселения, с оружием в руках, выходят против нападающих, и нередко грабители вынуждены бывают ни с чем вернуться восвояси. Так, говорят, одна вооруженная курдинка может справиться с четырьмя вооруженными мужчинами из другого народа… Если женщина не сумеет защитить свое добро, то она лишается почета и уважения своих единоплеменников. На дочери такой слабой матери ни один молодой человек не согласится жениться. Этот взгляд на женщин довольно древний, и таким образом выработался среди курдов тип храбрых и бесстрашных женщин, которые ни в чем не уступают мужчинам».

Кельты

Древние кельты считали, что война — дело весьма женское. Средневековый ирландский текст, в котором вспоминаются далекие языческие времена, гласит:

«Работа, которую приходилось исполнять лучшим из женщин, — это идти в битву и на поля сражений, участвовать в стычках и жить в лагерях, биться и сражаться, ранить и убивать. Она должна была на одном плече нести мешок с провизией, на другом ребенка. Ее деревянное копье у нее за спиной. Длина его была тридцать футов, и железный серп был на его конце, его она запускала в волосы женщины вражеского отряда. Муж ее шел позади нее, в руках он нес кол, он бил ее, подгоняя в битву. Ибо в те времена женская голова или две ее груди служили трофеями».

У авторов настоящей книги имеются немалые сомнения в том, что войны между древними кельтами происходили именно так, как это описано у средневекового защитника прав женщин. Судя по другим источникам, мужчины-кельты были прекрасными воинами и в бой шли не только позади своих жен. И девятиметровое копье за спиной у женщины (или у кого бы то ни было другого) тоже вызывает некоторые сомнения. Но тем не менее кельтские женщины принимали самое активное участие в битвах. И даже в кельтском пантеоне войной (в разных ее проявлениях) ведали многочисленные богини. Среди них неистовая Бадб, ядовитая Немаин, злобная Фи, персонификация битвы — Маха. Знатоками военного искусства были божества Ану и Каиллех Берри. Последняя, правда, в позднем фольклоре утратила своею божественную, а равно и воинскую сущность и даже стала «монашенкой из Берри». Изменилась к лучшему и главная богиня войны Морриган, или Морригу. В средние века она превратилась в фею Моргану — часто злокозненную, но все же не слишком воинственную и даже весьма недурную собой. А было время, когда Морригу в обличье старухи-ведьмы носилась над полями сражений. В поэме о битве при Маг Рат (637 год) она вьется над головой героя Домналла, сына Айнмире, предвещая ему победу:

Над головой его она вопила,

Подскакивала и металась ведьма,

Паря над копьями и над щитами;

О, то была седая Морригу.

Ирландцы отождествляли седую Морригу с серой вороной, обличье которой она нередко принимала. Кроме того, богине-воительнице случалось становиться и другими животными: угрем, волчицей и даже столь мирным существом, как корова, точнее, «белая красноухая телка». Впрочем, несмотря на свой возраст и почтенные седины, Морригу не чуждалась радостей любви и при случае могла превратиться в рыжеволосую красавицу, которая проводила ночь с приглянувшимся ей воином, а потом помогала ему на поле брани. Интересно, что красавица эта ездила не на боевом коне или колеснице, что было бы типично для воина, а верхом на корове. Впрочем, древние ирландцы, как это ни странно, не знали верховой езды — они освоили ее лишь к пятому веку нашей эры, — хотя колесницами и пользовались.

Богини войны не только вдохновляли воинов на битву, но и сражались сами. Так, в знаменитой Битве при Маг Туиред, когда. Племена Богини Дану покоряли Ирландию, пала знаменитая Маха, дочь Эрнмаса. Она была сестрой самой Морриган, иногда пользовалась ее именем (богиню войны вместе с ее сестрами, Махой и Бадб, иногда называли «три Морриган»), и даже головы воинов, павших на поле битвы, звались у ирландцев «желудями Махи». Но ни родство, ни боевое искусство не уберегли богиню: она пала от руки некоего Балора.

«Книга захватов Ирландии» сообщает, что позднее, когда очередные завоеватели, предки нынешних ирландцев, во главе с сыновьями Миля приплыли из-за моря и вступили в борьбу с Племенами Богини Дану, в битве при Слиаб Мис «сражена была Скота, дочь фараона, правителя Египта, что приходилась супругой Эримону, сыну Миля». «Дочь фараона», вероятно, появилась в тексте уже в средневековье, когда ирландские монахи пытались как-то согласовать ирландскую историю с мировой. К тому же для Древнего Египта воинственные женщины нетипичны… Но откуда бы ни происходила Скота, она была не единственной женщиной-воином в войске Сыновей Миля — в той же битве при Слиаб Мис погибла и некая Фас, жена Уна.

Ирландские сказания при описании едва ли не любой битвы называют женские имена. Так, когда Кормак, сын умершего короля Конхобара, в бою отстаивал свое право на трон, в списке его соратников упомянуты несколько женщин. Эти воинственные ирландки на равных бьются с мужчинами. «Кайндлех, дочь Гаймгелта, женщина-воин, приемная мать Кормака, пала у Муйне Кайндлиге от руки Мане, сына Айлиля и Медб. Луан, сын Суанаха, пал у Ат Луайн, отчего и зовется так этот брод. Буйдех, дочь Форгемена, сразила Луана…»

Древняя столица племени уладов, жившего на севере Ирландии, Эмайн Маха, по преданию, была названа по имени воинственной королевы, завоевавшей власть с оружием в руках. Об этом рассказывается в саге «Сватовство к Эмер», входящей в уладский цикл ирландского эпоса. В самой саге речь идет о временах уже почти исторических — главный ее герой Кухулин жил примерно на рубеже эр. Но вставной рассказ, которым Кухулин развлекает своего возничего Лаэга, возвращаясь от невесты, переносит читателя в далекую древность.

Некогда Ирландией правили «три короля из уладов». Правили они по очереди, каждый по семь лет. Причем смена власти обеспечивалась поручителями: семь друидов связали королей магическими заклятиями, семь ученых-филидов должны были в случае нарушения клятвы «возвести на них позор и поношение», семь вождей должны были «изранить и убить их, коли не оставит один из них власть через семь лет»… Короли, судя по всему, оказались долгожителями, поскольку к каждому из них бразды правления успели перейти трижды. Но потом один из королей, Аэд Руад, то есть Аэд Рыжий, все-таки умер, сыновей у него не было, и когда пришла его очередь править, дочь усопшего властителя, носившая имя воинственной богини Махи и прозвище Рыжеволосая, пожелала занять его место. Другие короли возразили, ибо «не годится отдавать королевскую власть женщине». «И тогда случилось между ними сражение, и досталась в нем победа Махе. Семь лет после того правила она страной».

Между тем умер второй король, по имени Диторба. У него было пять сыновей, и они потребовали у Махи передать им власть, ибо положенные ей семь лет истекли. Но королева заявила, «что не отдаст власти, ибо не по поручительству добыла ее, но на поле битвы». Вопрос о престолонаследии был решен силой оружия, «и победила Маха, истребив многих». Впрочем, неудачливых принцев победительница пощадила и отослала «в пустынные места Коннахта» — государства на западе Ирландии, с которым улады вели непрерывные войны.

Укрепив свою власть, королева решила выйти замуж. Она выбрала в мужья третьего оставшегося в живых короля-соправителя. Поскольку вся троица правила в общей сложности шестьдесят три года, а потом в течение семи лет трон удерживала сама Маха, то жениху было уже по крайней мере за восемьдесят. Но это не смутило рыжеволосую королеву: сага говорит, что она «взяла… в мужья Кимбаета, дабы стать предводительницей его войска».

После этого Маха отправилась в Коннахт проведать своих прежних противников, сыновей Диторба. Дела у опальных принцев, судя по всему, шли неважно, ибо королева, прикинувшаяся прокаженной старухой, и «покрыв лицо месивом из ржи и торфа», сумела тем не менее соблазнить всех пятерых. Насилия почтенной старушке, подсевшей к их очагу, принцы не чинили, они накормили ее мясом и готовы были решить дело «по любви». Но злокозненная королева не оценила порыва юношей. Она поочередно уводила их в лес и там почему-то вступала с каждым из принцев не в любовную, а в боевую схватку. Чем именно не угодили бедные юноши рыжеволосой властительнице, авторы настоящей книги так и не поняли. Но она одолела их всех и, «связав одним ремнем, отвела к уладам». Улады предложили убить пленников, но усовестившаяся Маха сказала, что «это будет против правды короля». Она сделала принцев невольниками и заставила их построить стену вокруг крепости, которая с тех пор была столицей Улада и носила имя Эмайн Маха вплоть до ее разрушения в 323 году н. э.

Знаменитый герой Кухулин, рассказавший эту историю своему вознице, сам учился воинскому мастерству у женщины, сражаться с женщинами ему тоже приходилось. Причем первое столкновение героя с прекрасным полом окончилась весьма бесславно. Совсем еще юный Кухулин отправился в приграничные земли и убил своих первых врагов. Когда мальчик возвращался обратно, жители Эмайн Махи издали увидели колесницу с одиноким воином, везущим окровавленные головы. Король уладов, Конхобар, испугался, что ребенок еще не насытился битвой и может продолжить резню в родном Уладе. Правда, юному Кухулину еще не исполнилось и восьми лет, но у эпических героев свои законы. Для того чтобы нейтрализовать воинственного ребенка без кровопролития, король выслал ему навстречу «трижды пятьдесят обнаженных женщин… чтобы показали они ему свою наготу и срам». Юный воитель смутился и спрятал лицо, после чего его противницы «отняли его от колесницы и погрузили в три чана с ледяной водой, чтобы погасить его гнев».

Так Кухулин потерпел поражение от женщин. Впрочем, для героя ирландского эпоса это было не слишком постыдно. Ведь позднее Кухулин обучался военному делу именно у женщины — богатырши Скатах. Судя по всему, Скатах была лучшим мастером боевых искусств не только в Ирландии, но и в окрестных государствах. Кухулин еще до встречи с богатыршей «славился своими боевыми приемами». Однако некто Форгал заявил, что «если бы Кухулин отправился в Шотландию к Домналу Милдемалу, то от того возвеличилось бы его боевое искусство, а если бы довелось ему побывать у Скатах, дабы обучиться боевым приемам, то превзошел бы он великих бойцов всей Европы». Злокозненный Форгал мечтал спровадить героя из Ирландии, чтобы тот не женился на его дочери, однако наставников он назвал верно. Кухулин прошел школу у Домнала, который в том числе научил его «взбираться по воткнутому копью до самого наконечника и стоять на нем». Но и это еще не было вершиной мастерства: Домнал и сам признал, «что не закончено будет его обучение, если не побывает он на севере у Скатах».

Обучение военному делу было поставлено у богатырши на широкую ногу. Сага говорит о целом «лагере, где жили воспитанники Скатах». Стал постигать богатырскую науку и Кухулин. Когда его обучение уже подходило к концу, «случилась распря между Скатах и чужими племенами, что были под властью королевы по имени Айфе». Айфе тоже славилась своим воинским мастерством, «…не было в целом мире воительницы страшнее ее». Сначала добросердечная Скатах не хотела вмешивать своего юного ученика в военные разборки великих воительниц. Она «дала ему сонный напиток, дабы не вступал он в сражение и не случилось бы с ним беды». Но Кухулин быстро пробудился и вышел на бой рядом с сыновьями Скатах. После нескольких побед, одержанных героем в единоборстве с лучшими воинами Айфе, ему довелось сразиться с самой королевой. Собственно, Айфе вызвала на поединок Скатах, но Кухулин решил заменить свою наставницу. На честную победу он не надеялся и решил пойти на хитрость.

«Выступил Кухулин навстречу Айфе, но перед боем пожелал узнать, что для Айфе дороже всего на свете. И ответила ему Скатах:

— Больше всего любит она своих двух коней, колесницу и возничего.

Тогда сошлись на боевой тропе Кухулин и Айфе, и начался между ними поединок. Разлетелось от ударов Айфе оружие Кухулина, и меч обломился у рукояти. Вскричал тут Кухулин:

— Горе! Возничий Айфе опрокинул коней и колесницу в долине, и все они погибли!

Услышав это, обернулась Айфе, и тогда набросился на нее Кухулин, обхватил ее тело под грудями и, взвалив на себя, словно мешок, отнес к своему войску. Там опустил он ее на землю и занес над нею свой меч. И сказала тут Айфе:

— Жизнь за жизнь!

— Исполни за то три моих желания, — отвечал ей Кухулин.

— То, что ты пожелаешь, будет исполнено, — сказала Айфе.

— Вот каковы мои три желания, — молвил Кухулин, — поручись перед Скатах, что никогда больше не будешь ты с ней воевать, стань в эту же ночь моею перед входом в твою собственную крепость и, наконец, принеси мне сына.

— Обещаю тебе это, — сказала Айфе».

Знаменитая «амазонка» исполнила обещание, данное победителю. Не исключено, что она сделала это достаточно охотно. Ведь про Кухулина было известно, что «превыше всех прочих любили его женщины Улада за ловкость в играх, отвагу в прыжках, ясность ума, сладость речей, прелесть лица и ласковость взора. Семь зрачков было в глазах юноши — три в одном и четыре в другом, по семи пальцев на каждой ноге да по семи на каждой руке. Многим был славен Кухулин». Волосы у него были трех цветов: черные, кроваво-красные и золотые. На щеках у него виднелись четыре ямочки: «желтая с зеленой да голубая с красной». Когда же герой «приходил в боевую ярость, один глаз его так глубоко уходил внутрь головы, что журавль не мог бы его достать, а другой выкатывался наружу, огромный, как котел, в котором варят целого теленка». Все это настолько поразило воображение уладских женщин и дев, что они не только влюблялись в него, но и «кривели на один глаз ради сходства с ним, из любви к нему…». Так что Айфе, хотя она и была побеждена, досталась завидная доля разделить любовь столь ослепительного героя, не рискуя во имя этой любви окриветь.

Другой знаменитой противницей Кухулина была королева Медб — владычица Коннахта, с которым родной Улад Кухулина находился в состоянии постоянного соперничества. Королева избрала себе в мужья некоего Айлиля, заявив: «Как бы жила я с супругом трусливым, коли всегда побеждаю в сражении, бою, поединке, где трус заслужил бы позор и насмешки». Впрочем, хотя королева и выбрала мужа, равного себе, но главенства в Коннахте она ему не уступила. Вместе с мужем, а иногда и лично она руководит боевыми действиями, а временами и сражается сама. Сага «Похищение быка из Куальнге» сообщает: «В ту же пору сразилась Медб против Дун Собайрхе с Финдмор, женой Келтхайра, убила ее и разорила Дун Собайрхе».

Когда королева Медб не поделила с жителями Улада знаменитого быка из Куальнге, она посылает против Кухулина шестерых своих бойцов, причем среди них были «трое мужчин и три женщины». «Вступил с ними в битву Кухулин и поразил всех до единого». Сама Медб на единоборство с Кухулином выйти не рискнула и посылала против него одного за другим своих лучших бойцов. Но в битвах королева участвовала. Воин Кетерн, вернувшись из сражения и показывая свои раны лекарю Фингину, рассказывал о ней: «Приблизилась ко мне женщина, высокая, прекрасная, длиннолицая, бледная, с золотистыми прядями волос. На ней был пурпурный плащ, а в нем на груди золотая заколка. Прямое остроконечное копье сверкало в ее руке. Нанесла она мне эту рану, да и я легко ранил ее».

Интересно, что воинская слава Медб оказалась недолговечна. Правда, саги сохранили рассказ о ее деяниях. Но в мифологии ирландцев воинственная Медб к семнадцатому веку превратилась в королеву Маб, повелительницу фей. Шекспир писал о том, как скромно завершилась ее карьера:

Она родоприемница у фей,

А по размерам — с камушек агата

В кольце у мэра. По ночам она

На шестерне пылинок цугом ездит

Вдоль по носам у нас, пока мы спим.

В колесах — спицы из паучьих лапок.

Каретный верх — из крыльев саранчи.

Ремни гужей — из ниток паутины,

И хомуты — из капелек росы.

На кость сверчка накручен хлыст из пены,

Комар на козлах — ростом с червячка,

Из тех, которые от сонной лени

Заводятся в ногтях у мастериц.

Ее возок — пустой лесной орешек.

Ей смастерили этот экипаж

Каретники волшебниц — жук и белка…

Она в конюшнях гривы заплетает

И волосы сбивает колтуном,

Который расплетать небезопасно.

Перевод Б. Пастернака

Ирландский эпос рассказывал не только о воинственных женщинах, но и о женщинах, которые, подобно амазонкам, жили вдали от мужчин. Но если амазонки, описанные античными авторами, нисколько этим не тяготились, то жительницы кельтской Страны Женщин, судя по сагам, регулярно появлялись в Ирландии и заманивали мужчин в свою замечательную, но однополую страну. Страна эта располагалась на островах, или на острове, далеко в море. Там была «неведома горесть и неведом обман», там можно было слушать «сладкую музыку» и пить «лучшее из вин», на лугах там паслись желто-золотые, красные и небесно-синие кони, а люди жили «без скорби, без печали, без смерти, без болезни, без дряхлости».

Радость вселяет страна эта

В сердце всякого, кто гуляет в ней,

Не найдешь ты там иных жителей,

Кроме одних женщин и девушек.

Но как ни была чудесна жизнь на волшебном острове, его истомившиеся жительницы регулярно появлялись в Ирландии и сладкими песнями манили мужчин за собой. И если Кондла Красный прыгнул в стеклянную ладью к прекрасной незнакомке один, то его последователи уже отправлялись в плавание целыми группами. Так, в саге «Плавание Брана, сына Фебала» рассказывается о том, как вдогонку за незнакомой красавицей отправился на Острова Женщин король Бран, прихватив с собой «трижды девять мужей». Правда, Бран и его спутники, погостив на острове, в конце концов пустились в обратное плавание. Но есть основания думать, что они заметно повлияли на демографическое состояние Страны Женщин, и после их визита быт кельтских островных «амазонок» претерпел заметные изменения.

Говоря об амазонках из кельтских легенд, нельзя не упомянуть знаменитую Кольну-дону из одноименной поэмы Оссиана. Правда, давно установлено, что поэмы древнего кельтского певца Оссиана, сына Фингала, написал в девятнадцатом веке Джеймс Макферсон, который, будучи закоренелым сторонником романтизма, сделал таким же твердокаменным романтиком и ни в чем не повинного кельта. Но тем не менее хоть в какой-то мере Макферсон на древние сказания опирался. В результате получился рассказ, замешенный на облачных чертогах, белоснежных персях и горных потоках. Но героиня этого рассказа носит кольчугу и щит, поэтому авторы настоящей книги предлагают историю Кольны-доны вниманию читателей.

Дочь короля Кольна-дона, чье имя означало «любовь героев», жила на берегах «мятежного потока Кол-амона, мрачного скитальца далеких долин». «Очи ее были звезды блестящие, руки — белая пена потоков. Перси тихо вздымались, словно волна океана зыбучая». Некто Тоскар оказался в гостях у отца Кольна-доны, увидел деву, «осененную длинными кудрями», и любовь «сошла на смятенную душу его, словно луч на океан мрачно-бурный». Однако столь бурные чувства не подвигли героя на то, чтобы сделать предложение, и он покинул замок красавицы. Через некоторое время, когда Тоскар «устремился по следу косуль», т. е., говоря простым языком, отправился на охоту, ему повстречался «юноша со щитом и копьем без острия». Тоскар вспомнил свою любовь и поинтересовался у юноши о судьбе «прекрасной владычицы арф». Юноша ответил, что «теперь ее путь в пустынях с королевским сыном, с тем, кто сердцем ее завладел, когда блуждало оно в чертоге». Тоскар решил немедленно устремиться на битву с соперником, причем так торопился, что не стал заезжать за доспехами и выхватил у юноши щит, которым тот старательно прикрывался. Выяснилось, что незнакомцу было что прикрывать: Тоскар увидел, как «…дивно вздымались пред ним перси девы, белые, словно лебеди грудь, плывущей по быстро несущимся волнам». Оказалось, что это сама Кольна-дона гуляет по лесу в полном боевом вооружении. Почему ее копье было «без острия» и что она собиралась с ним делать, авторам настоящей книги неизвестно. В остальном же случай с прекрасной королевной подтверждает обычай кельтских дев пользоваться оружием и доспехами.

Подтверждается воинственность кельтских женщин и более надежными источниками. Аммиан Марцеллин в четвертом веке н. э. не без юмора писал о галлах: «Когда один из них поссорится с другим и ему станет помогать его жена, которая сильнее его и голубоглаза, то целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда та, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнет наносить кулаками и ногами удары не слабее снарядов катапульты, выбрасываемых при помощи скрученных жил».

О королеве британского племени иценов Боудикке, в 61 году поднявшей восстание против римлян, писали историки Тацит и Дион Кассий. Наместником римской провинции Британия в это время был Гай Светоний Паулин, проводивший агрессивную завоевательную политику. Он, в частности, напал на остров Мону, где его встретило, по словам Тацита, стоявшее в полном вооружении вражеское войско, «среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия». «Новизна этого зрелища» потрясла римлян, которые сражаться с женщинами как-то не привыкли. Наконец, «вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов».

Но не успели римляне закрепить свою победу на острове Мону, как провинцию охватило новое возмущение. Король иценов Прасутаг, бывший союзником римлян, для того чтобы сохранить свой род, завешал королевство не только двум своим дочерям, но и римскому императору, назначив его сонаследником. Обычно римляне признавали такую практику и оставляли правителям-наследникам по крайней мере некоторую независимость. Но за дочерьми Прасутага захватчики права наследования не признали. Тацит пишет, что «вышло наоборот, и царство стали грабить центурионы, а достояние — рабы прокуратора, как если бы и то, и другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее, у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться, как с рабами».

В отместку боги послали римлянам самые зловещие знамения, центром которых стал захваченный ими город Камулодун (современный Колчестер): «статуя Виктории в Камулодуне безо всякой явной причины рухнула со своего места и повернулась в противоположную сторону, как бы отступая перед врагами. И впавшие в исступление женщины стали пророчить близкую гибель; в курии камулодунцев раздавались какие-то непонятные звуки, театр оглашался воплями, и на воде в устье Тамезы явилось изображение поверженной в прах колонии; Океан стал красным, как кровь, и на обнаженном отливом дне виднелись очертания человеческих трупов».

Тем временем Боудикка, ставшая предводителем и знаменем грядущего восстания, собирала племена британцев для борьбы с завоевателями. Тацит пишет:

«Боудикка, поместив на колеснице впереди себя дочерей, когда приближалась к тому или иному племени, восклицала, что британцы привыкли воевать под предводительством женщин, но теперь, рожденная от столь прославленных предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но как простая женщина за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что их натиска и ударов. И если британцы подумают, сколь могучи их вооруженные силы и за что они идут в бой, они убедятся, что в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве».

Войска восставших разгромили Камулодун, сожгли недавно основанный римлянами Лондиниум (Лондон) и Веруламиум (Сент-Олбанс). Всего в трех городах было убито около семнадцати тысяч человек. Боудикка не брала пленных и вела войну с исключительной жестокостью. Тацит пишет: «…Восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя». Впрочем, королеву иценов можно если не оправдать, то понять. Но ее триумф длился недолго. Римские легионы разгромили восставших, среди которых, по утверждению Тацита, было «больше женщин, чем боеспособных мужей». Сама Боудикка «лишила себя жизни ядом».

Интересно, что на территории Британии сражались не только местные женщины. К изумлению историков, раскопки в Бруэме (графство Камбрия) обнаружили останки двух вооруженных женщин, по-видимому, воевавших в составе римских вспомогательных войск. Сами раскопки были проведены еще в 60-х годах двадцатого века, но детальное изучение материала стало возможным только в начале века двадцать первого. Женщины были сожжены на погребальных кострах. Их возраст приблизительно оценивается между двадцатью и сорока пятью годами. Помимо обычных украшений и посуды, в одном из погребений были найдены кости лошади и в обоих — обкладки ножен. Захоронения датируются примерно между 220-м и 300 годом. Историки предполагают, что воительницы пришли в Британию с берегов Дуная. Именно оттуда, судя по другим находкам и сохранившимся надписям, происходили сарматские нумерии — вспомогательные подразделения римской армии. А поскольку женщины сарматов славились независимым и воинственным нравом и, как мы уже упоминали в главе «Степь», сражались наравне со своими мужьями и братьями, нетрудно допустить, что сарматские «амазонки» могли завербоваться и в римскую армию.

Но таких женщин, конечно, были единицы (всего, по оценке современных историков, в Британию было переведено пять с половиной тысяч сарматов). Значительно больше воительниц на Британских островах входило в состав местных армий. Так, в Ирландии воинская повинность для женщин была уничтожена только в конце седьмого века стараниями монаха Адамнана (или Адомнана), впоследствии причисленного к лику святых.

Средневековый текст гласит, что однажды Адамнан и его мать Роннат путешествовали по Ирландии. Монах предложил матери понести ее на спине, но та отказалась от помощи, объяснив свой отказ тем, что Адамнан — непочтительный сын. «Кто может быть почтительнее меня! — возопил монах. — Я надел на грудь кушак, чтобы переносить тебя с места на место, оберегая от грязи и воды. Я не знаю долга, который мужчина мог бы выполнить для своей матери и который я не выполнил бы». Из дальнейшего разговора выяснилось, что единственное, чего Адамнан не делал для своей матери, — это не пел, ибо был полностью лишен голоса. Но для того чтобы компенсировать этот недостаток и ублажать свою родительницу музыкой, он завел губную гармошку. Однако Роннат была непреклонна: «Твоя исполнительность хороша, но это не тот долг, которого я жажду; ты должен для меня освободить женщин от боевых стычек и жизни в военных лагерях, от сражений и битв, от ран и убийств…»

Тем временем монах и его мать подошли к полю, где в это время как раз шла битва с участием женщин. Здесь они увидели «самое трогательное и жалостное: голову женщины, лежащую отдельно от тела, и ее маленького ребенка на груди у тела, по одной щеке у него текла струйка молока, а по другой — струйка крови». Опечаленный монах приложил голову женщины на место, сотворил крестное знамение, и незнакомка ожила. Сам же Адамнан, понукаемый матерью, написал закон, так называемый «закон Адамнана», освобождающий женщин от воинской службы и защищающий их, детей и монахов от произвола во время военных действий. Закон этот был принят на собрании кельтских и пиктских вождей в 697 году.

Германцы и скандинавы

Знаменитый датский летописец Саксон Грамматик, живший на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков, в своей обширной хронике «Деяния данов» писал о том, что в былые времена среди его соотечественников нередко встречались женщины, которые «одевались, чтобы выглядеть, как мужчины, и посвящали почти все мгновения своих жизней поиску войны». Эти женщины «забыли о своем природном положении» и не были отравлены «инфекцией роскоши». Они «предпочитали войну объятиям, вкус крови предпочитали поцелуям и армию предпочитали амурам. Они посвящали копьям свои руки, созданные для ткацкого станка, они поражали своими пиками мужчин, которых могли бы смягчать своими взорами, они думали о смерти, а не о любви».

Летописцу, конечно, виднее, тем более что его отделяло от датских «амазонок» значительно меньше веков, чем авторов настоящей книги. И все же возьмем на себя смелость считать, что знаменитый датчанин несколько польстил (или наоборот?) своим соотечественницам. Женщины германо-скандинавских народов воевали реже, чем, например, женщины кельтов. Для них война была исключением, а не правилом. Воинственные валькирии, конечно, носились по небу на своих боевых конях, но обычно германские дамы придерживались знаменитой формулы «трех „К“» — «Kinder, Küche, Kirche» — «дети, кухня, церковь». Формула эта, как вычитали авторы настоящей книги в «Энциклопедическом словаре крылатых слов и выражений», изначально включала в себя четвертую «К», «Kleider» — наряды. Авторство ее принадлежит, конечно, не Саксону Грамматику и даже не Бисмарку, которому ее обычно приписывают, а последнему германскому императору Вильгельму II Гогенцоллерну. Сформулировано знаменитое правило было примерно на полторы-две тысячи лет позже тех времен, о которых ведут речь Саксон Грамматик и авторы настоящей книги. Неизвестно, насколько древние германки увлекались нарядами; церковь они в те времена посещать еще, конечно, не могли, хотя в религиозной жизни участвовали и даже нередко исполняли роль прорицательниц. Что же касается «детей», «кухни» и прочих семейных ценностей, то они для германских и скандинавских женщин, безусловно, всегда стояли во главе угла.

Правда, в древности при вступлении в брак германские невесты получали от своих мужей в подарок не кольца, не наряды и даже не кухонную утварь, а полный набор боевого вооружения. Но пользоваться этими подарками женщинам, как правило, не приходилось, и они имели значение чисто ритуальное. По крайней мере об этом с полной уверенностью пишет на рубеже первого и второго веков н. э. римский историк Тацит:

«Приданое предлагает не жена мужу, а муж жене. При этом присутствуют ее родственники и близкие и осматривают его подарки; и недопустимо, чтобы эти подарки состояли из женских украшений и уборов для новобрачной, но то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей (дротик. — О. И.) и мечом. За эти подарки он получает жену, да и она взамен отдаривает мужа каким-либо оружием; в их глазах это наиболее прочные узы, это — священные таинства, это — боги супружества. И чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о доблестных подвигах, непричастной к превратностям войн, все, знаменующее собою ее вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время, и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что он; это возвещает ей запряжка быков, это конь наготове, это — врученное ей оружие. Так подобает жить, так подобает погибнуть; она получает то, что в целости и сохранности отдаст сыновьям, что впоследствии получат ее невестки и что будет отдано, в свою очередь, ее внукам».

Германские жены сопровождали своих мужей на войну. Правда, в битву они, как правило, не шли, но их близость вдохновляла бойцов. Тацит пишет: «…K матерям, к женам несут они свои раны, и те не страшатся считать и осматривать их, и они же доставляют им, дерущимся с неприятелем, пищу и ободрение… Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его ни страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах… Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями».

Впрочем, при необходимости германские женщины не ограничивались советами, но брали в руки оружие. Римский историк Флор в своей книге «Эпитомы» описывал решающую битву римского полководца Гая Мария с кимврами в 102 году до н. э. Вообще Флор, как и подобает римлянину, варваров не жаловал и некоторые действия противника объяснял «варварской глупостью». Но о женщинах кимвров даже он пишет с уважением:

«Битва с женами варваров была не менее жестокой, чем с ними самими. Они бились топорами и пиками, поставив телеги в круг и взобравшись на них. Их смерть была так же впечатляюща, как и само сражение. Когда отправленное к Марию посольство не добилось для них свободы и неприкосновенности — не было такого обычая, — они задушили своих детей или разорвали их на куски, сами же, нанося друг другу раны и сделав петли из своих же волос, повесились на деревьях или на оглоблях повозок».

Во второй половине третьего века римский император Аврелиан праздновал триумф, отмечавший его победы в нескольких войнах сразу. Это был, как писал примерно век спустя неизвестный автор книги «Жизнеописания Августов», триумф «над Востоком и над Западом». В том числе Аврелиан отмечал и свою победу над готами. Поэтому среди пленных «вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин было убито; надпись указывала, что они из рода амазонок: впереди несли надписи, указывавшие названия племен».

По поводу «рода амазонок» триумфатор, видимо, решил себе польстить — куда бы ни помещали античные авторы мифических амазонок, но среди германцев их до тех пор явно не наблюдалось. Вероятно, в плен к римлянам попали готские женщины из обоза, которые, по традиции, взяли в руки оружие, когда положение стало угрожающим. Но гордому римлянину показалось, что победа над «амазонками» будет выглядеть более достойно. Тем более что по поводу этого триумфа ему уже пришлось выслушать упреки, связанные с сирийской царицей Зенобией: «Некоторые упрекали его в том, что он, храбрейший муж, вел в своем триумфе женщину, словно какого-то полководца». Впрочем, воительница Зенобия действительно была выдающимся полководцем и прекрасным солдатом. Она не только руководила боевыми действиями, но и бывала на солдатских сходках, «которые она всегда посещала, словно мужчина». Она появлялась перед солдатами, «набросив себе на плечи императорский военный плащ… со шлемом на голове». Она скакала на конях, совершала пешие походы со своими пехотинцами, «охотилась… со страстностью испанцев» и «часто пила с вождями». Император Аврелиан писал о ней:

«Слышу, отцы сенаторы, что меня упрекают, говорят, что вести Зенобию в моем триумфе было делом, не достойным мужчины. Право, те, кто упрекает меня, не находили бы для меня достаточных похвал, если бы знали, что это за женщина, как разумны ее замыслы, как непреклонна она в своих распоряжениях, как требовательна по отношению к воинам, как щедра, когда этого требует необходимость, как сурова, когда нужна строгость. Могу сказать, ее достижением было то, что Оденат (пальмирский царь, муж Зенобии. — О. И.) победил персов и, обратив в бегство Сапора, дошел до самого Ктесифона. Могут утверждать, что все восточные народы и египтяне испытывали такой страх перед этой женщиной, что ни арабы, ни сарацины, ни армяне не смели пошевельнуться».

Но вернемся к германцам, а именно к славному народу лангобардов, о котором в восьмом веке подробно писал их историк, Павел Диакон.

Павел Диакон, как и триумфатор Аврелиан, тоже допускает мысль, что «в самых глухих местах Германии» существует племя амазонок, хотя это и представляется ему маловероятным. С ними, по преданию, сражался один из легендарных королей лангобардов — Ламиссион. Впрочем, история этого монарха с самого начала полна изумительных событий.

Диакон сообщает, что примерно в четвертом веке нашей эры, в правление короля Агельмунда, «некая блудница родила одновременно семь младенцев, и жестокая мать, отказавшись от них, бросила их, как зверей, в водоем». Тех, кто усомнился в возможности родить семерых детей одновременно, историк отсылает к «старым историям», утверждая, что и девять детей «сразу» родить нетрудно — «подобное чаще всего случалось у египтян». Проезжавший мимо этого водоема Агельмунд вытащил одного из младенцев и, «движимый милосердием, предсказал ребенку великое будущее».

Король не обманулся в своих ожиданиях насчет мальчика, которому дали имя Ламиссион (от слова «лама» — водоем). «Возмужав, он превратился в столь крепкого юношу, что сделался самым воинственным и после смерти Агельмунда стал править королевством». Однажды, когда Ламиссиону во главе своего войска довелось пересекать реку, «амазонки запретили им переход». Спор двух племен (и полов) постановили разрешить поединком между королем и одной из женщин: «было условлено, что если амазонка победит Ламиссиона, то лангобарды отступят, а если ее победит Ламиссион, как и случилось, то они разрешат им свободно переправиться через реку». Поединок проходил в воде, и Ламиссион, как истинный сын водной стихии, победил: «сразился в реке с самой храброй из них, убил ее и этим… добыл большую славу лангобардам» — очевидно, воинственные женщины считались у германцев серьезными противниками.

Впрочем, описав подвиг короля лангобардов, летописец тут же подвергает его, а заодно и само существование амазонок вполне обоснованному сомнению. Он пишет: «Но очевидно, что этот рассказ недостоверен. Ведь все, кто сведущ в древней истории, знают, что народ амазонок, даже если существовал когда-то давно, исчез, а если подобный род женщин и сохранился до этого времени, то историки его не знали или едва могли описать. Но все же я от некоторых слышал, что до сегодняшнего дня в самых глухих местах Германии существует этот народ».

Интересно, что тот же Павел Диакон, рассказывая о происхождении народа лангобардов, приводит миф о том, как женщины их предшественников винилов уподобили себя мужчинам, завязав свои длинные волосы под подбородками наподобие бороды. Возможно, древним воительницам германских племен действительно приходилось с помощью столь нехитрого маскарада вводить в заблуждение противников. Но согласно Павлу Диакону, это было сделано для того, чтобы обмануть самого бога Годана (Одина). Правда, в изложении летописца не вполне понятно, почему будущие лангобарды не могли в этой ситуации обойтись силами, точнее, бородами самих мужчин. Но эта история, видимо, все же заслуживает доверия, поскольку, кроме Павла, ее излагает и анонимный автор текста «Происхождение народа лангобардов»:

«Существует остров, называемый Скадан, это значит „на севере“, и там живут многие народы. Между ними был небольшой народ, который звали винилами, и у них была женщина, именем Гамбара, у нее было двое сыновей; один звался Ибор и другой — Айо. Вместе со своей матерью Гамбарой властвовали они над винилами. Но поднялись против них герцоги вандалов, именами Амбри и Асси, вместе с их народом и молвили винилам: „Или платите нам дань, или готовьтесь к войне и сражайтесь с нами“. На это ответили Ибор и Айо с их матерью Гамбарой и рекли: „Для нас лучше снарядиться к битве, нежели платить дань вандалам“. И взмолились тогда Амбри и Асси, герцоги вандалов, Одину, дабы дал он им победу над винилами. Один, отвечая, сказал: „Кого первым увижу я при восходе солнца, тому и присужу победу“. В то же время просила и Гамбара и оба ее сына Ибор и Айо, что были князьями винилов, Фрейю, супругу Одина, чтоб помогла она винилам. И дала Фрейя совет: когда начнет вставать солнце, должны прийти винилы, и их женщины должны счесать свои волосы на лицо на манер бород и прийти со своими мужьями. И обошла, когда посветлело небо и солнце должно было всходить, Фрейя, супруга Одина, вокруг кровати, в которой лежал ее муж, и повернула его лицо на восход, и разбудила его. И когда открыл он глаза, то увидел винилов и их женщин, чьи волосы висели перед лицом. И сказал он: „Кто эти длиннобородые (Langbaerte)?“ И сказала Фрейя Одину: „Господин, ты дал им имя, дай же теперь им и победу“. И дал он им победу, так что защищались они по совету его и одержали победу. С того времени стали винилы зваться лангобардами (Langobarden)».

Надо отметить, что Фрейя (кстати, чаще ее называют женой не Одина, а Ода) в этой ситуации взяла на себя несвойственные ей функции. В германо-скандинавской мифологии войной ведали боги-мужчины и валькирии (которые были низшими божествами или даже смертными девушками). Высшие боги-асы сражались сами, ведали людскими войнами и готовились к последней, заранее обреченной на поражение битве с хтоническими чудовищами — Рагнарёку. Для этой битвы Один и собирал в своих чертогах — Вальгалле — погибших воинов эйнхериев. Жены асов в военные дела не вмешивались. Хотя Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде» и говорит о богах-асах: «Но и жены их столь же священны, и не меньше их сила», — эту силу богини предпочитали употреблять в мирных целях.

Правда, сама Фрейя, ведавшая плодородием, красотой и любовью, имела одно на первый взгляд странное, противоречащее ее основным занятиям пристрастие. В своих чертогах она тоже собирала павших воинов, деля убитых пополам с Одином. Снорри пишет: «Владения ее на небе зовутся Фолькванг (Поле боя. — О. И.). И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина Одину». Снорри вторит «Старшей Эдде», которая сообщает о Фолькванге:

…Там Фрейя решает,

где сядут герои;

поровну воинов,

в битвах погибших,

с Одином делит.

Но противоречие, связанное с тем, что богиня любви и плодородия ездит по полю битвы и собирает себе армию, — лишь кажущееся. Ведь в чертоги Фрейи попадали не только воины, но и девушки, умершие до замужества. Таким образом, Фрейя превращала свои палаты не в казарму, а скорее в «дом свиданий». В. Петрухин в книге «Мифы древней Скандинавии» пишет: «Эти занятия Фрейи, связанные с загробным миром, кажутся далекими от культа плодородия и любви, но в действительности она покровительствует любви и на том свете…» Да и по полю битвы Фрейя ездит не на боевых конях, а на двух кошках, впряженных в колесницу… Таким образом, единственная германо-скандинавская богиня, имевшая, на первый взгляд, отношение к войне, оказывается существом сугубо мирным.

Правда, в так называемом втором Мерзебургском заклинании (заговоре, написанном на рубеже тысячелетий и направленном против хромоты коня) упоминается некая богиня Синтгунт, имя которой переводится как «(в) пути битву (имеющая)». Богиню эту отождествляют с солнцем; в заклинании она вместе с другими богами и богинями должна была ограждать «от вывиха кости, и от вывиха крови, и от вывиха сустава: кость к кости, кровь к крови, сустав к суставу да приклеятся». Но на какую именно битву намекало имя богини-целительницы и чем она, кроме лечения лошадей, должна была в этой битве заниматься — неизвестно.

Упоминается в «Младшей Эдде» и некая сверхъестественная старуха Элли — мастер борьбы. С ней вступает в единоборство Тор — второй по значимости бог пантеона, знаменитый боец, защитник богов и людей от великанов. «…Чем больше силился Тор повалить старуху, тем крепче она стояла. Тут стала наступать старуха, и Тор еле удержался на ногах. Жестокою была схватка, да недолгою: упал Тор на одно колено». Но потом выяснилось, что Тор зря старался — старуха была непобедима, ведь она воплощала отнюдь не воинские доблести, а старость, бороться с которой бесполезно. Поэтому приравнять ее к богиням, имеющим хотя бы отдаленное отношение к войне и битвам, можно лишь с очень большой натяжкой.

Но мирный нрав германо-скандинавских богинь с лихвой искупался характером и обычаями дев-воительниц валькирий. Правда, валькирии — не только воительницы. Снорри пишет, что они «прислуживают в Вальгалле, подносят питье, смотрят за всякой посудой и чашами». Но кроме того, «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения». Недаром слово «валькирия» переводится как «выбирающая убитых».

В «Старшей Эдде», в «Речах Гримнира», Один говорит:

Христ и Мист

пусть рог мне подносят,

Скеггьёльд и Скёгуль,

Хильд и Труд,

Хлёкк и Херфьётур,

Гейр и Гейрёлуль,

Рандгрид и Радгрид

и Регинлейв тоже

цедят пиво эйнхериям.

Имена некоторых валькирий неясны, другие — поддаются расшифровке. Так, Хильд означает «битва», Труд — «сила», Хлёкк — «шум», «битва», Херфьётур — «путы войска». Есть и не слишком воинственные имена: Христ значит «потрясающая», а Мист — «туманная». Кроме того, Снорри называет еще трех валькирий: Гунн (битва), Рота (сеющая смятение) и Скульд (долг). Последняя по совместительству является младшей из норн — богинь, прядущих нити судьбы.

Остальные валькирии тоже не чужды рукоделия, хотя и достаточно своеобразного. «Сага о Ньяле» рассказывает о том, как в 1014 году, в день битвы при Клонтарфе (в которой король Ирландии Бриан ценой собственной жизни победил норманнского конунга Сигтрюгга и его союзников), некто Дёрруд увидел, что двенадцать всадников подъехали к дому, где женщины занимаются рукоделием, и вошли внутрь. «Он подошел к этому дому, заглянул в окошко и увидел, что там внутри сидят какие-то женщины и ткут. У станка вместо грузил были человеческие головы, утком и основой были человеческие кишки, нить подбивалась мечом, а вместо колков были стрелы». Ткачихи пели:

Соткана ткань

Большая, как туча,

Чтоб возвестить

Воинам гибель.

Окропим ее кровью.

Накрепко ткань,

Стальную от копий,

Кровавым утком

Битвы свирепой

Ткать мы должны.

Сделаем ткань

Из кишок человечьих.

Вместо грузил

На станке черепа,

А перекладины —

Копья в крови.

Гребень — железный,

Стрелы — колки.

Будем мечами

Ткань подбивать.

Валькирии далее сообщили, что ткут боевой стяг, «мечи обнажив», и что им предстоит выбирать, «кто в сече погибнет». Они предсказывают итог предстоящей битвы, пророчат смерть «Бриану-конунгу» и сообщают, что «Сигурда-ярла копья пронзят». Впрочем, валькирии не только сеют смерть — они же обещают защитить жизнь конунга Сигтрюгга.

Страшно теперь

Оглянуться. Смотри!

По небу мчатся

Багровые тучи.

Воинов кровь

Окрасила воздух, —

Только валькириям

Это воспеть!

Интересно, что валькирии, как некогда амазонки, не пользовались седлами. Они пели:

Мечи обнажив,

На диких конях,

Не знающих седел,

Прочь мы умчимся.

Только амазонки греческих мифов ездили без седел по той причине, что седла еще не были изобретены. А почему ездили таким неудобным образом валькирии — в эпоху, когда уже существовали не только седла, но и стремена, — остается загадкой… Завершив работу, воинственные ткачихи «разодрали свою ткань сверху донизу и порвали ее в клочья, и каждая из них взяла то, что у нее осталось в руке». Потом они «сели на коней и ускакали, шестеро — на юг и шестеро — на север».

Надо отметить, что, хотя основным занятием валькирий была забота о сражающихся и павших воинах, сами они тоже могли принимать участие в битвах. Об этом говорит, например, такой эпизод. Когда конунгу Хельги однажды в целях конспирации пришлось переодеться рабыней и молоть зерно на ручной мельнице, его недруги обратили внимание на то, что рабыня вертит жернова с отнюдь не женской силой. На что один из присутствующих возразил:

Дива тут нет,

что грохочет основа, —

конунга дочь

жернов вращает;

носилась она

над облаками,

сражаться могла,

как смелые викинги,

прежде чем Хельги

в плен ее взял…

В песнях «Старшей Эдды» повествуется о валькирии Сигрдриве, которая, надев кольчугу, спит на горе в ограде из щитов. Валькирия рассказала разбудившему ее Сигурду, что она нарушила приказ Одина и в бою отдала победу не тому, кому велел верховный бог. Один обещал победу старому конунгу Хьяльм-Гуннару, а Сигрдрива пожалела его противника Агнара, которого «никто не хотел взять под свою защиту». Добросердечная валькирия спасла незадачливого Агнара (причем совершенно бескорыстно, ибо ни о какой любви у них речь не шла), а Хьяльм-Гуннара погубила. За это Один «уколол ее шипом сна и сказал, что никогда больше она не победит в битве и что будет отдана замуж». Против замужества как такового валькирия ничего не имела, но она «дала обет не выходить замуж ни за кого, кто знает страх», после чего перспективы брака для нее отодвинулись на неопределенное время.

Видимо, воина, который совсем не знал бы страха, найти было достаточно трудно, поскольку о замужестве Сигрдривы далее ничего не говорится. Но в следующих песнях «Эдды» Сигрдрива каким-то неуловимым образом превращается в деву-воительницу Брюнхильд, которая живет в доме своего брата Атли. Атли предупредил сестру, что она получит свою долю наследства только в том случае, если выйдет замуж. Воительница пришла в смятение:

…Убивать ли бойцов мне?

Кольчугу надев,

Разить ли дружинников

Брату в подмогу?

В конце концов Брюнхильд выполняет волю брата и выходит замуж. Но в результате козней и путаницы в мужья ей достается не великий герой Сигурд, о котором мечтала воинственная невеста, а некто Гуннар, который хотя и был знатным конунгом, но подвигов, равных подвигам Сигурда, не совершал. После того как Сигурд, который волею судьбы стал мужем другой женщины, погибает, Брюнхильд надевает кольчугу и пронзает себя мечом. По дороге в Хель, царство мертвых, она вспоминает, как была валькирией, — теперь «Эдда» отождествляет ее с героиней песен о Сигрдриве.

Этот же сюжет лег в основу «Саги о Вёльсунгах», записанной в тринадцатом веке. Здесь опальная валькирия Брюнхильд, дочь и сестра конунгов, — не только воительница, но и в рукоделии «она искуснее всех женщин». Ей были ведомы «руны и прочие знания на всякие случаи жизни». При этом она «носила шлем и броню и ходила в бой», имя ее происходит от слов «брюн» — «броня» и «хильд» — «битва». Она называла себя «девой шита» и так говорила о себе: «…ношу я шлем с конунгами ратей; им прихожу я на помощь, и мне не наскучили битвы… Сражалась я в битве вместе с русским конунгом, и окрасились доспехи наши людской кровью, и этого жаждем мы вновь».

«Песнь о нибелунгах», написанная на схожий сюжет в эпоху победившего христианства, уже не могла считать Брюнхильд (в русском переводе «Брюнхильда») валькирией. Ни Вальгаллы, ни Одина, собирающего воинов для последней битвы богов, к этому времени уже не было. Не было и валькирий, по небу же теперь летали только ангелы. Поэтому в «Песни о нибелунгах» Брюнхильда — вполне земная женщина. Но воинственность ее от этого не уменьшается, скорее наоборот. И валькирии, которые помимо прочего прислуживали эйнхериям, разливали пиво и охотно одаривали героев своей любовью, кажутся скромными девочками на фоне норовистой богатырши.

Царила королева на острове морском,

Была она прекрасна и телом, и лицом,

Но женщины сильнее не видел мир досель.

Она могла, метнув копье, насквозь пробить им цель

И, бросив тяжкий камень, прыжком его догнать.

В трех состязаньях с нею был верх обязан взять

Любой, кто к королеве посвататься решался,

Но, проиграв хотя б одно, он головы лишался.

Король Гунтер, мечтавший о браке с воинственной королевой и готовый рискнуть головой, едва не отказался от поединка, когда увидел, как Брюнхильда снаряжается на битву:

Хоть щит ее широкий из золота и стали

Четыре сильных мужа с натугой поднимали

И был он посредине в три пяди толщиной,

Справлялась с ним играючи она рукой одной.

…Затем велела дева копье себе подать.

Она его умела без промаха кидать.

Огромно было древко тяжелого копья

И остры наконечника каленые края.

На то копье железа истратили немало —

Четыре с половиной четверика металла.

Три воина Брюнхильды несли его с трудом,

И горько пожалел король о сватовстве своем.

Державный Гунтер думал: «Да что же здесь творится?

Сам черт живым не выйдет из рук такой девицы…»

Трудно сказать, что бы случилось в этой ситуации с чертом, но Гунтер, во всяком случае, не сносил бы головы, если бы не его друг Зигфрид, который, укрывшись плащом-невидимкой, принял участие в сражении. В результате бились двое против одной, да и применение волшебного плаща явно не служило к чести обоих героев. Но победа над воинственной королевой была одержана, и свадьбу сыграли. Однако в первую же ночь новобрачная обиделась на мужа, который во время свадебного пира не ответил на ее вопрос. Снести такого оскорбления «амазонка» не могла и решила отказать супругу в радостях брачной ночи.

Сорочку на Брюнхильде король измял со зла.

Стал брать жену он силой, но дева сорвала

С себя свой крепкий пояс, скрутила мужа им,

И кончилась размолвка их расправой с молодым.

Как ни сопротивлялся униженный супруг,

Он был на крюк настенный повешен, словно тюк,

Чтоб сон жены тревожить объятьями не смел.

Лишь чудом в эту ночь король остался жив и цел.

Для того чтобы воспользоваться своими супружескими правами, королю вновь пришлось прибегнуть к помощи друга. Зигфрид пообещал, что смирит королеву в темноте, но лишать ее девственности не будет, предоставив это законному супругу. Но и такая упрощенная задача не сразу удалась «храбрейшему из мужей».

Как Зигфрид ни боролся с могучею женой,

Ей удалось его зажать меж шкафом и стеной.

«Увы! — храбрец подумал. — Пропали все мужья,

Коль здесь от рук девицы погибну нынче я:

Как только разнесется везде об этом весть,

Забудут жены, что на них управа в доме есть».

Впрочем, семейная жизнь германцев в результате урона не потерпела — в конце концов Зигфрид справился со своей противницей, после чего скромно удалился, предоставив мужу воспользоваться плодами чужой победы. Но обман не прошел даром: правда всплыла наружу, и ссора двух королев, Брюнхильды и жены Зигфрида, прекрасной Кримхильды, привела к самым печальным последствиям. Однако это были уже чисто женские интриги, хотя и обернувшиеся большой войной и гибелью королевства, но уже не имеющие отношения к теме «амазонок».

Похожую брачную ночь устроила своему супругу еще одна воинственная героиня скандинавского эпоса, королева Олёв, о которой рассказывает «Сага о Хрольве Жердинке и его воинах». Олёв была правительницей Саксланда. «Она вела себя как конунг-воитель, ходила со щитом и в кольчуге, подпоясанная мечом и со шлемом на голове. Нрав ее был таков: видом милая, а душою суровая и неприступная. В те времена люди говорили, что она была лучшей невестой в Северных Странах, о которой только знали люди, но она, однако, не хотела выходить замуж. Вот конунг Хельги прослышал об этой гордой королеве и посчитал, что его великая слава возрастет, если он женится на этой женщине, хотелось бы ей этого или нет».

Конунг отправился свататься, прихватив с собой целую армию, и застал королеву врасплох. Она поняла, что не успеет собрать войско и дать отпор настойчивому жениху. Свадьба была сыграна в тот же день. «Вечером тогда много пили, до самой ночи, и королева была очень весела, и никто не мог бы сказать, что она не рада этому браку». Но расчет Олёв оказался правильным: новобрачный на радостях хватил лишнего и оказался не способен ни к каким битвам — ни любовным, ни военным. «Королева же воспользовалась этим и уколола его сонным шипом». После чего «она сбрила ему все волосы и измазала дёгтем. Затем она взяла один кожаный мешок и положила туда немного одежды. После этого она затолкала конунга в этот мешок… и велела отнести его к кораблям. Тогда она разбудила его людей и сказала, что их конунг идет к кораблям и хочет отплывать, потому что сейчас хороший попутный ветер».

Пока похмельные соратники конунга выясняли, что за огромный кожаный мешок появился на борту их драккара и куда же делся сам конунг, пока они извлекали молодожена из мешка и смывали с него деготь, королева Олёв успела собрать многочисленное войско, «и конунг Хельги увидел, что теперь нет возможности напасть на нее. Они услышали с берега звуки труб и боевой сигнал. Конунг увидел, что наилучшим будет как можно быстрее убраться восвояси».

Саксон Грамматик, с упоминания о котором началась эта глава, приводит в своей обширнейшей хронике биографии нескольких «амазонок» из народа данов. И хотя реальность этих женщин историки ставят под сомнение, но по крайней мере в одном из пластов реальности — в мире саги и эпоса — «амазонки» знаменитого хрониста, уж во всяком случае, были ничуть не менее реальны, чем, например, преступная валькирия Сигрдрива. Поэтому авторы настоящей книги последуют за историком данов и перескажут с его слов замечательную биографию Алфхильды, принцессы, пиратки и королевы.

Алфхильда была дочерью короля готов Сиварда, жившего примерно в пятом веке. Будущая пиратка славилась исключительной скромностью и даже ходила в чем-то наподобие паранджи, «дабы ее красота не будила страсти в окружающих», что отнюдь не считалось обязательным для германских дев. Но и такая экстремальная скромность казалась королю Сиварду недостаточной защитой для дочери, и он заточил ее в уединенных палатах, охраняемых ядовитыми змеями. А на случай, если какой-либо мужчина, не убоявшись змей и прельстившись зрелищем паранджи, попытался бы проникнуть в палаты, королем был издан приказ рубить нечестивцу голову и выставлять ее на колу на всеобщее обозрение к устрашению окружающих. Впрочем, головы рубили только тем, чьи попытки проникнуть к принцессе оканчивались неудачей. Смельчаку, который сумел бы преодолеть заслон, была обещана амнистия. И такой смельчак нашелся. Им оказался некто Алф, сын короля данов Сивальда. Уничтожив змей и пробравшись в заветные покои, принц потребовал руки красавицы. Однако Сивард, как это ни удивительно, оказался поборником женской эмансипации и объявил, что не может неволить дочь: она сама должна сделать свой выбор. Вообще говоря, выбирать принцессе было особо не из кого, ибо Алф оказался единственным выжившим претендентом и на второго такого надежды не было. Поэтому Алфхильда в разговоре с матерью весьма благожелательно отозвалась о своем поклоннике и о его смелости. Но королева придерживалась другой точки зрения. Быть может, ей попросту не хотелось расставаться с дочерью, во всяком случае, она обвинила принцессу в распутстве и в том, что та пленилась красивыми глазами жениха. Почтенная матрона объяснила девушке, что ее добродетель находится под угрозой. Но эта воспитательная акция привела к совершенно непредсказуемым последствиям: Алфхильда «поменяла женскую одежду на мужскую и, не будучи более скромнейшей из девиц, начала жизнь воинственного морского разбойника».

Алфхильда собрала шайку девушек, которые «придерживались таких же взглядов», и вместе с ними отправилась туда, где банда разбойников оплакивала своего погибшего в битве главаря. Паранджу принцесса к этому времени, судя по всему, сняла, потому что разбойники, увидев девицу, немедленно «сделали ее своим пиратским капитаном за ее красоту». Пираты сильно рисковали, выдвигая такой странный критерий для столь серьезного дела, как морской разбой. Но на этот раз фортуна оказалась на их стороне: Алфхильда быстро освоилась и «свершала дела, которые выходят за пределы женской доблести».

Отвергнутый жених тем временем пустился вдогонку за бежавшей невестой. В конце концов флот королевского сына столкнулся в море с превосходящими силами пиратки. Люди Алфа протестовали против неравной битвы, но принц придерживался строгих представлений о чести. Бой был принят. На стороне пиратов помимо Алфхильды сражались и другие женщины. Быть может, дрались они и неплохо, но, несмотря на численное превосходство, победа оказалась за мужчинами. Впрочем, о том, кто одержал окончательную победу в этой битве, сказать трудно. Один из соратников Алфа, Боргар, сбил шлем с головы Алфхильды и, «увидев гладкость ее подбородка, заявил, что предпочитает сражаться поцелуями, а не оружием». Об убитых Саксон Грамматик не сообщает. Но он повествует о том, как в конце концов захвативший Алфхильду Алф «заставил ее сменить свою мужскую одежду на женскую, а потом родил с ней дочь Гуриду». Что же касается Боргара, то он женился на пиратке Гроа и родил с ней сына Харальда.

Вторая «амазонка», о которой пишет Саксон Грамматик, знаменитая Ладгерда, жила в девятом веке. Предание, а вслед за ним и автор «Истории данов» связывают ее имя с легендарным датским конунгом из рода Инглингов по имени Рагнар и по прозвищу Лодброк, что значит «волосатые штаны». Но прославился Рагнар отнюдь не только замечательными штанами. В те годы шведский конунг Фре победил Сиварда, конунга Норвегии, и для пущего посрамления поверженного противника «заковал жен из рода Сиварда в оковы, поместил в бордель и предал их публичному поруганию». Рагнар, приходившийся внуком поверженному Сиварду, решил отомстить и за него, и за поруганных женщин. Когда он прибыл в Норвегию, многочисленные женщины, которые уже пострадали от насилия или же опасались его в будущем, «рьяно устремились в его лагерь в мужском облачении, заявляя, что они предпочтут смерть позору». Среди этих женщин была и некая Ладгерда — «умелая воительница, которая, будучи девушкой, обладала мужеством мужчины и сражалась в передних рядах среди храбрейших воинов, распустив волосы по плечам. Все поражались ее свершениям, потому что женщину в ней выдавали только ниспадающие на спину локоны».

Когда Рагнар отомстил убийце своего деда, он решил выяснить, что за «амазонку» он видел в передних рядах своего войска, и объявил, что приписывает свою победу этой единственной женщине. Узнав, что она была благородного происхождения, Рагнар отправил к ней сватов. «Амазонка» отвергла сватовство с внутренним презрением, которое побоялась высказать открыто. Она оставила королю надежду на то, что его страсть будет удовлетворена, но приказала, чтобы у ее порога с тех пор сидели на привязи медведь и собака, «надеясь охранить себя от пылких поползновений поклонника с помощью зверей». Но победителя шведов медведем было не запугать. Он силой оружия прорвался через заслон и сделал несговорчивую «амазонку» своей женой, родив с нею двух дочерей, чьи имена до летописца не дошли, и сына Фридлейфа.

Через некоторое время воинственная жена наскучила Рагнар. Он решил жениться на Торе, дочери шведского короля Геродда. Что же касается первой супруги, то Рагнар «вспомнил, что она когда-то давно натравила на него самых свирепых зверей, чтобы они убили его». Такого воспоминания супружеская любовь Рагнара не выдержала, и он уехал в Швецию и женился на другой. Но через некоторое время в Дании вспыхнула гражданская война, в которой Рагнар решил принять участие. Ему понадобилась военная помощь, и он вспомнил о первой жене. Ладгерда со вторым мужем и взрослым сыном собрала флотилию из ста двадцати кораблей и отправилась на зов. В боях Ладгерда вновь покрыла себя воинской славой. Но как жена и королева она оказалась не на высоте. Быть может, старая любовь оказалась сильнее новой. Так или иначе, вернувшись из битвы, Ладгерда спрятала под одеждами наконечник копья и ночью заколола своего второго мужа, узурпировав его титул и трон.

Скандинавские саги довольно часто рассказывают о воинственных женщинах. Как правило, это королевы, которые держатся за свою власть и не желают делиться ею с возможными женихами. Тема отвергнутого сватовства чаще напоминает бродячий сказочный мотив, чем реальную жизнь. И археологические находки на территории скандинавских стран не слишком часто говорят о северных «амазонках». И все-таки погребения женщин с оружием здесь встречаются. Так, в одном из датских погребений девятого века в Гердрупе была найдена могила современницы коварной Ладгерды. Женщину похоронили с копьем. Видимо, она прекрасно могла постоять за себя, потому что убитый с нею раб оружия не имел и предназначался не для охраны, а для услуг. А в Норвегии, в Оснесе, было найдено погребение десятого века, где голова вооруженной женщины покоилась на боевом щите. Это наводит на мысли о «девах щита» — именно так в германо-скандинавском эпосе назывались девушки, которые предпочитали меч и битву ткацкому станку и играм с подругами. И если реальность валькирий, носившихся по небу на своих конях, вызывает резонные сомнения, то «девы щита», безусловно, существовали, хотя и было их, судя по всему, очень немного.

Славяне

Такая диковинка, как женщины с оружием в руках, как, впрочем, и другие чудеса — одноглазые и козлоногие люди, люди с песьими головами, гигантские муравьи, добывающие золото, и грифы, его стерегущие, — всегда располагались, с точки зрения путешественников и историков, на окраинах цивилизованного мира. Интересно, что историки церковные в этом смысле не являлись исключением. Знаменитый Адам Бременский в своей книге «Деяния архиепископов гамбургской церкви», написанной в одиннадцатом веке, не ограничился описанием деяний архиепископов (хотя и они чудесны) и сообщил читателям о чудесах другого рода.

«С востока к Свеонии (нынешняя Швеция. — О. И.) примыкают Рифейские горы с их пустынными местностями и глубокими снегами: доступ в те края закрывают стада звероподобных людей. Там живут амазонки, циноцефалы и циклопы, у которых во лбу один глаз».

Впрочем, если информация о циклопах и выходит за тематические рамки книги об архиепископах, то об амазонках этого сказать нельзя, ибо они, по словам Адама Бременского, послужили в свое время во славу Церкви: «За то, что свеоны изгнали назначенного к ним епископа, их постигла небесная кара. Королевский сын Анунд, который был послан отцом завоевывать Край женщин, погиб вместе со всем своим войском от яда, подмешанного амазонками в водные источники». Кроме того, в стране разразилась засуха. И тогда злосчастные свеоны, наказанные амазонками и погодой одновременно, «отправили к архиепископу послов, прося простить их и вернуть изгнанного епископа, которому они обещали свою верность». Так амазонки-отравительницы способствовали духовному просветлению свеонов.

Как подлинный ученый Адам Бременский, отвлекшись ненадолго от основной темы своей книги, сообщает читателям ряд полезных сведений по этнографии амазонок:

«Говорят, где-то на берегах Балтийского моря обитают амазонки, их страну называют теперь Краем женщин. Иные рассказывают, что амазонки становятся беременны, выпив воды. Другие говорят, что они зачинают либо от проезжающих купцов, либо от тех, кого берут в плен, либо, наконец, от чудовищ, которые в этих землях не редкость. Последнее, полагаем, наиболее вероятно. Когда же дело доходит до родов, то оказывается, что, если плод мужского пола, это циноцефал, а если женского, то совершенно особая женщина, которая будет жить вместе с другими такими же, презирая общение с мужчинами. Если же в их край приезжает какой-нибудь мужчина, они изгоняют его совершенно по-мужски. Циноцефалы — это те, которые носят на плечах песью голову. Их часто берут в плен в Руссии, а говорят они, мешая слова и лай».

Сами славяне, рядом с землями которых средневековые авторы охотно «размещали» амазонок, тоже имели представление о воинственных женщинах. Но и они, в свою очередь, отодвигали амазонок подальше от границ известного им мира. Созданная в двенадцатом веке «Повесть временных лет» — самый ранний из дошедших до нас древнерусских летописных сводов — давала обзор разных племен и народов с кратким описанием их нравов. О некоторых из них летописец отзывался похвально, о многих, прежде всего отдаленных, сообщал, что они «всякое бесстыдство творят, считая его добродетелью». К «творящим бесстыдство» «Повесть» относит и амазонок:

«Амазонки же не имеют мужей, как скот бессловесный, но единожды в году, близко к весенним дням, выходят из своей земли и сочетаются с окрестных земель мужчинами, считая то время как бы неким торжеством и великим праздником. Когда же зачнут от них в чреве — снова покидают те места. Когда же придет время родить и если родится мальчик, то убивают его, если же девочка, то вскормят ее и прилежно воспитают».

Описывает автор и народы, у которых женщины, не являясь амазонками в полном смысле этого слова, все же «мужские дела совершают». Среди них он называет скифское племя «гилии». Вообще говоря, к тому времени, когда создавалась «Повесть», никаких скифов на свете уже не было. Но, видимо, слава об их замечательных женах продолжала жить в народе и волновать умы:

«Другой закон у гилий: жены у них пашут, и дома строят, и мужские дела совершают, но и любви предаются сколько хотят, не сдерживаемые вовсе своими мужьями и не стыдясь; есть среди них и храбрые женщины, умелые в охоте на зверей. Властвуют жены эти над мужьями своими и повелевают ими».

В отличие от историков едва ли не всех времен и народов чешский хронист Козьма Пражский помещает амазонок не на окраину известных ему земель, а на землю своей родины и возводит к самовластным и воинственным женщинам собственный народ. «Чешская хроника» Козьмы была написана приблизительно в ту же эпоху, что книга Адама Бременского и «Повесть временных лет», — в конце одиннадцатого и начале двенадцатого века. Она повествует о том, как некогда племенами, жившими на территории будущей Чехии и Словакии, управляли три сестры, «которых природа щедро одарила мудростью не меньшей, чем обычно наделяет мужчин». Старшая из них, по имени Кази, «в знании трав, в искусстве прорицания… не уступала Медее Колхидской, в искусстве же врачевания — Пеонию (мифический древнегреческий врач, исцелявший, в частности, богов. — О. И.), даже Парок (богини судьбы, — ред.) она часто заставляла прекращать свое нескончаемое занятие». Средняя сестра, Тэтка, «выстроила град и назвала его своим именем — Тэтин». Кроме того, Тэтка «научила глупый и невежественный народ поклоняться горным, лесным и водяным нимфам, наставляла его во всех суевериях и нечестивых обычаях». Интересно, что толерантный Козьма хотя и называет обычаи, введенные язычницей Тэткой, «нечестивыми», но о самой деве отзывается благожелательно:

Достойна хвалы была Тэтка, рожденьем хотя и вторая.

Женщина тонкого вкуса, свободно, без мужа жила.

Третья сестра, «по рождению самая младшая, но превосходившая всех мудростью», звалась Либуше. Она тоже выстроила город, которому дала свое имя, — Либушин, где стала правительницей и судьей. «При рассмотрении тяжб, возникавших в народе, она никого не обижала, со всеми была обходительной и даже более — любезной. Либуше была гордостью и славой женского пола». С особой осмотрительностью Либуше разбирала тяжбы, в которых были задействованы мужчины. Но все ее достоинства не спасли правительницу от гендерной дискриминации. Однажды истец, проигравший дело в ее суде, заявил:

«О, оскорбление, непереносимое для мужчин! Эта ничтожная женщина со своим лукавым умом берется разрешать мужские споры! Нам ведь хорошо известно, что женщина, стоит ли она или сидит в кресле, не располагает большим умом, а еще меньше его у нее, когда она возлежит на подушках! Поистине, пусть она в таком случае лучше имеет дело с мужчиной, а не принимает решения, касающиеся воинов. Хорошо ведь известно, что у всех женщин волос долог, а ум короток. Лучше мужчинам умереть, чем терпеть подобное. Природа выставила нас на позор народам и племенам за то, что мы не имеем правителя и судьи из мужчин и над нами тяготеют женские законы».

Оскорбленная Либуше не перенесла такого заявления и решила отказаться от власти. Она созвала народ на вече. «Когда все собрались, женщина, сидевшая на высоком престоле, обратилась к грубым мужчинам: „О, народ, ты несчастен и жалок, ты жить не умеешь свободно“». После чего потребовала, чтобы горожане сосватали ей мужа, каковому она передаст бразды правления, что и было исполнено. С этого времени правлению женщин на чешской земле пришел конец. А через некоторое время было покончено и с их личной независимостью. Хронист описывает, как именно это произошло. Правда, рассказанная им история очень напоминает ту, что некогда была описана Геродотом. Авторы настоящей книги подробно пересказали ее в главе «Степь». Но раз уж мы предоставили слово Геродоту, у нас нет никаких оснований отказать в этом поборнику прав женщин и весьма уважаемому хронисту Козьме Пражскому. Что мы и делаем:

«В то время девушки этой страны достигали зрелости быстро: подобно амазонкам, они жаждали военного оружия и избирали себе предводительниц; они занимались военным делом так же, как и молодые люди, и охотились в лесах, как мужчины; и поэтому не мужчины избирали себе девушек в жены, а сами девушки, когда желали, выбирали себе мужей и, подобно скифскому племени, плавкам (Plauci) или печенегам, они не знали различии между мужской и женской одеждой. Смелость женщин возросла настолько, что на одной скале, недалеко от названного града, они воздвигли себе град, защитой которому служила природа, и дали этому граду название Девин, от слова „дева“. Юноши, видя все это, очень рассердились на девушек и, собравшись в еще большем числе, выстроили неподалеку град на другой скале среди чаши, на расстоянии не более чем звук рога; теперешние люди называют этот город Вышеградом; в те же времена он носил название Храстен, от слова „чаща“. Так как девушки нередко превосходили юношей в хитрости и умении обманывать, а юноши часто были более храбрыми, чем девушки, поэтому между ними то возникала война, то наступал мир. И однажды, когда был заключен между ними мир, обе стороны решили собраться для общей еды и питья и в течение трех дней без оружия веселиться в условленном месте. Что же дальше? Юноши стали пировать с девушками, как хищные волки, которые ищут добычи и стремятся ворваться в овчарню. Первый день они провели весело; шел пир, происходило обильное возлияние.

Унять пока жажду хотели, жажда возникла другая,

Юноши жажду свою сохранили до часа ночного.

Ночь наступила, луна землю с небес озарила.

Один из юношей, затрубив в рог, тем самым подал знак и сказал:

„Всласть наигрались мы днем, довольно уж ели и пили,

Встаньте, нас рогом зовет своим золотая Венера“.

И каждый юноша тотчас похитил по девушке. Когда же наступило утро, между воевавшими был заключен мир; еда и питье — дары Цереры и Вакха — были унесены из города Девина, пустые же стены его — отданы во власть… Вулкану. С той поры, после смерти княжны Либуше, женщины находятся под властью мужчин».

В Братиславе до сих пор можно видеть развалины замка, называвшегося Девин, и Девичьей башни. Это все, что осталось от города амазонок.

При всем уважении авторов настоящей книги к средневековым хронистам лично они придерживаются той точки зрения, что амазонок в полном смысле слова (если понимать под ними женщин, создавших свою государственность) среди славян Восточной Европы все-таки не было. А вот женщины, бравшие в руки оружие, встречались, хотя и были очень редким исключением. Их, например, упоминает Никифор, патриарх Константинопольский, живший во второй половине восьмого — начале девятого века. В своей книге «Краткая история со времени после царствования Маврикия» патриарх описывает осаду Константинополя объединенными силами аваров и славян в начале седьмого века. В войске славян были и женщины. Авары атаковали город с суши, славяне на лодках-однодеревках — со стороны реки, впадающей в залив Золотой Рог. Защитники города послали свою флотилию для перехвата лодок противника. «Увидев знак, славяне от реки, именуемой Барбисс, устремились и пошли по направлению к городу. Те же налетели на них, загнали их в середину и сразу же опрокинули, так что и морская вода сильно закрасилась кровью. Среди трупов убитых оказались и славянские женщины».

Женщины, о которых сообщает Никифор, были, вероятно, добровольцами, а быть может, и просто подругами воинов; возможно, они намеревались покинуть челны до начала битвы, но не успели это сделать из-за неожиданной атаки противника. Во всяком случае, воинскому призыву славянки в отличие от кельтских женщин не подлежали. Но известна ситуация, когда русским женщинам приходилось браться за оружие в обязательном порядке. Причем она была связана отнюдь не с войной, а с судопроизводством. По законодательству некоторых городов (например, Новгорода и Пскова) представительницы прекрасного пола должны были отстаивать свои права на судебных поединках.

До наших дней дошла «Псковская судная грамота» — компилятивный свод, объединивший княжеские законы с «псковскими исконными обычаями» и принятый на псковском вече в 1397 (по другой версии в 1467) году. «Грамота» очень часто предлагает судебные поединки. Их надлежит проводить и в целом ряде земельных тяжб, и в спорах между купцами о разделе прибыли, и при отказе от возврата долга или взятого на хранение имущества, и даже «если перехожий рабочий, нанимающийся в сельской волости пахать землю или пасти скот, возбудит иск о хранении или о хлебе».

В ряде случаев «Грамота» предлагает драться не истцу или ответчику, а послуху, т. е. свидетелю. Именно послуху надлежало доказывать правоту своих показаний в «деле о побоях или грабеже», а также если предметом насилия оказалась борода потерпевшего: «Если кто-нибудь вырвет у другого бороду, а послух засвидетельствует это, то послух должен принести присягу и драться с виновным на судебном поединке».

Не освобождались от судебных поединков и представительницы прекрасного пола. Правда, в большинстве случаев они могли выставить вместо себя наемного бойца: если «истцом окажется женщина, или малолетний, или человек престарелый, или больной, или с каким-либо увечьем, или монах, или монахиня, то такие истцы имеют право выставить за себя на судебный поединок наемных бойцов; тяжущиеся должны, однако, лично давать присягу, а наемники могут только сражаться на поединке. Ответчику в свою очередь предоставляется право, если он не желает выходить на бой с подставным бойцом истца, также выставить против него своего наемника». Но такие послабления предлагались только в том случае, если женщине предстояло драться с мужчиной. Одна из последних статей «Грамоты» гласит: «Если две женщины приговорены к судебному поединку, то ни одна из них не может выставить вместо себя наемного бойца». Женские поединки, как, впрочем, и другие положения «Грамоты», внедрялись в жизнь «по благословлению отцов своих попов всех пяти соборов, и иеромонахов, и дьяконов, и священников, и всего Божьего духовенства».

Но чаще всего в землях славян женщину с оружием в руках можно было встретить все-таки не в войске и не на «поле», где проводились судебные поединки, а в былине или песне. С тех пор как скифы, савроматы и сарматы покинули причерноморские степи, погребения воительниц с оружием стали редкостью. Но в эпосе «амазонки» продолжали жить и совершать славные подвиги. Часто их называли поленицами или поляницами. Вооружением, стилем боя, а иногда и образом жизни поляницы были похожи на былинных богатырей, которых, кстати, неизменно побеждали. Кроме того, им, как и германским валькириям, полагалось быть девственницами — выйдя замуж, богатырша нередко теряла свою воинскую силу и могла погибнуть в поединке, если все-таки в него ввязывалась. Случалось, что поляница при замужестве принимала крещение — по мнению некоторых исследователей, это косвенный намек на то, что изначально она была язычницей, степнячкой. Иногда она, несмотря на славянское имя, происходила из Золотой Орды или Литвы. Собственно, даже не важно, откуда именно, важно другое — для славян она все-таки была чужая, пришлая.

Крупнейший отечественный специалист по археологии и истории степняков С. А. Плетнева[2] писала по поводу национальной принадлежности поляниц:

«Не могло быть речи в XI в. о каких-то „поляницах“— русских девушках. Это, несомненно, были молодые половчанки. Характерно, что былинный Добрыня Никитич встретил „поляницу“ в „чистом поле“, т. е., видимо, в степи, сидящей на добром коне. Победив Добрыню, „поляница“ сунула его в кожаный мешок, притороченный к седлу. Это тоже, несомненно, кочевнический образ, тем более что девушка не ранила Добрыню, а „сдернула“ его с седла, что также является типичным приемом кочевников… Добрыня, после того как был извлечен из кожаного мешка, под угрозой позорной смерти… согласился жениться на „полянице“, и когда привез ее в Киев, то прежде всего девушку „привели в верушку крещеную“. Таким образом, она прошла обычный путь девушки-половчанки, взятой из степи замуж за русского князя или простого воина: ее прежде надо было окрестить (дать ей христианское имя), а потом уже вести под венец».

Что же касается того, что поляницы в русских былинах обыкновенно носят славянские имена, С. А. Плетнева пишет: «…Следует помнить, что имя половцев уже давно стерлось из памяти народной, женские тюркские имена не были распространены на Руси и не попали в эпос».

Былина «Добрыня и Настасья», записанная в разных вариантах, повествует о том, как «молодец Добрынюшка Никитич млад» поехал «гулять да в полё чистоё». Там он увидел землю, взрытую копытами богатырского коня, и «поехал по следу да богатырскому». Далее авторы былин расходятся в описании событий. В одном из вариантов Добрыня догоняет своего будущего противника и наносит ему несколько богатырских ударов палицей по голове, не понимая еще, что перед ним женщина. В другой записи Добрыня пытается совершить свой «подвиг», уже поняв, что перед ним «девица либо женщина», что, впрочем, не помешало славному богатырю трижды ударить незнакомую даму палицей по голове.

Наезжает он богатыря в чистом поле:

А сидит богатырь на добром коне,

А сидит богатырь в платьях женских.

Говорит Добрыня сын Никитьевич:

«То ведь не богатырь на добром коне,

То же поляница знать удалая,

А кака ни тут девица либо женщина».

И поехал тут Добрыня на богатыря,

Ударил своей палицей булатной

Тую поляницу в буйну голову…

В какой-то мере героя оправдывает лишь то, что ему оказалось не под силу справиться с богатыршей. Впрочем, до боя как такового дело не дошло:

Говорит же поляница да удалая:

«Думала же, русские комарики покусывают,

Ажно русские богатыри пощелкивают!»

Ухватила тут Добрыню за желты кудри,

Сдернула Добрынюшку с коня долой,

А спустила тут Добрыню во глубок мешок…

Судьба славного богатыря могла бы оказаться весьма плачевной, и неизвестно, кто бы в дальнейшем охранял русскую землю от татар и служил посыльным у князя Владимира, но в дело вмешался конь поляницы. Он человеческим голосом заявил, что нести двух богатырей ему не под силу. Тогда девушка (как выяснилось, ее звали Настасья) вынула богатыря из мешка:

«Если стар богатырь — я голову срублю,

Если млад богатырь — я в полон возьму,

Если ровня богатырь — я замуж пойду».

Увидала тут Добрынюшку Никитича.

«Здравствуй, душенька Добрыня сын Никитьевич!»

Бывшие противники разговорились, выяснили, что Настасья знает своего пленника:

Я видала тя, Добрынюшку Никитича;

А тебе же меня нынче негде знать.

А поехала в чисто поле поляковать,

А искать же я себе-ка супротивничка.

Возьмешь ли, Добрыня, во замужество?

Впрочем, вопрос этот оказался чисто риторическим, поскольку воинственная дева заранее предупредила своего жениха, что будет с ним в случае отказа:

На ладонь кладу, другой сверху прижму,

Сделаю тебя да в овсяный блин!

Благоразумный богатырь не стал спорить с более сильным противником. Да и по всем законам воинской чести побежденному спорить не полагалось. Поэтому он послушно заявил:

Я приму с тобой, Настасья, по злату венцу!

И единоборство двух богатырей закончилось трехдневным свадебным пиром в стольном городе Киеве, у князя Владимира.

Другие былины, повествующие о русском богатыре Дунае Ивановиче и девушке-полянице, заканчиваются не столь радостно. Дунай Иванович по поручению Владимира Красно Солнышко отправляется сватать князю невесту. Едет он либо в Литву, либо прямиком в Золотую Орду. Сватовство завершается удачно, но, кроме скромной и домовитой невесты для князя, Дунай Иванович привозит в Киев и невесту для себя самого. Это сестра будущей княжеской супруги, в разных вариантах ее зовут либо Авдотья Семеновна, либо Настасья-королевишна. Причем Авдотью Дунай изнасиловал, застав ее спящей в дорожном шатре, после чего девушке ничего другого не оставалось, как согласиться на за мужество. Что же касается Настасьи, то ее богатырь тоже застал спящей, но насиловать не стал, а вызвал на поединок. Как выяснилось позднее, его противница для того и выехала в поле, чтобы биться с проезжими богатырями, впрочем, питая при этом самые пристойные для юной девицы замыслы:

Я у батюшки-сударя отпрошалася, —

Кто мене побьет во чистом поле,

За того мне, девице, замуж идти.

Но в отличие от героини предыдущей былины противница Дуная оказалась не слишком сильна в военном деле. Впрочем, для тех целей, которые она преследовала, это и не требовалось. Дунай даже не стал биться с ней боевым оружием:

Скочил он, Дунай, со добра коня,

Воткнет копье во сыру землю.

Привязал он коня за востро копье,

И горазд он со девицею дратися, —

Ударил он девицу по щеке,

А пнул он девицу под гузна, —

Женский пол от того пухол живет,

Сшиб он девицу с резвых ног,

Он выдернул чингалище булатное,

А и хочет взрезать груди белые.

Втапоры девица возмолилася:

«Гой еси ты, удалой добрый молодец!

Не коли ты меня, девицу, до смерти…»

После обручения Дунай отобрал у поляницы ее оружие и «панцирь с кольчугою» и велел облачиться в простую женскую одежду. Свадьбу играли в Киеве. И здесь воинские таланты молодой жены обернулись против нее. Как выяснилось, будучи слаба в рукопашной, она прекрасно стреляла из лука. Пьяный молодожен пожелал состязаться с новобрачной, причем один из противников должен был в качестве мишени «на главе золото кольцо держать».

Держит Дунай на главе золото кольцо,

Вытягала Настасья калену стрелу,

Спела-де тетивка у туга лука,

Сшибла с головы золото кольцо…

После этого собрался стрелять муж. И гости, и жена уговаривали Дуная отказаться от состязания, тем более что молодая уже была беременна. Но богатырь был непреклонен.

А и первой стрелой он не дострелил,

Другой стрелой перестрелил,

А третьего стрелою в ее угодил.

Так победа поляницы обернулась ее поражением, и она погибла на собственной свадьбе… В другом варианте былины Дунай на свадебном пиру, «во хмелю», оскорбляет изнасилованную им самим невесту, называя ее «худыма словами». Женщина отвечает ему:

Кабы я была в доме батюшка родителя,

Я бы съездила по твоей шее белой саблей вострою,

А топерь ты надо мной изгиляишься,

Изгиляишься, да искитаишься,

Надо мной, над красной девицей, ломаишься.

Но поляница, побежденная мужчиной и потерявшая свое девство, уже не может сопротивляться, ее сакральная боевая сила утрачена. И пьяный Дунай убивает молодую жену прямо на свадебном пиру.

Тут взял Дунай Авдотью выше буйной главы,

Бросил ей да о кирпишат пол —

Тут Авдотье смерть случилося.

С той со ярости с великоей

Вынимал он чинжалище — булатен нож,

Распорол у Авдотье живот и груди белые,

А когда завидел во чреве двух отроков,

Не мог стерпеть тогда он этого —

Разрезал свои груди белые.

Тут Дунаю смерть случилася.

Авдотья была дочерью «Семена, царя Лиховитого», т. е., согласно условностям былинной географии, родом из Литвы. Вообще говоря, для былины достаточно, чтобы поляница происходила из каких-нибудь не вполне славянских земель. Литва вполне удовлетворяла этому требованию: в литовских землях было много славян, оттуда вполне могла происходить девушка по имени Авдотья, но все-таки это была «заграница».

Интересно, что в Литве существовало народное предание о своей «амазонке», по имени Гражина, жене Новогрудского князя Рымвида. Внешняя политика князя, желавшего заключить союз с немецким Орденом меченосцев (впоследствии Ливонский орден), не устраивала его патриотически настроенную супругу. Поэтому, когда послы от меченосцев прибыли к ним для переговоров, Гражина без ведома мужа отослала их прочь. После этого она надела боевые доспехи мужа и, выдав себя за него, повела войско в битву. Рым-вид тем временем мирно спал, не догадываясь, что политика его княжества успела поменяться. К тому времени, когда он проснулся, дело было уже сделано, и он успел только принять последнее «прости» от своей смертельно раненной жены. Этот сюжет лег в основу поэмы Мицкевича «Гражина».

Когда былинные времена подошли к концу, воинственные женщины из эпоса перекочевали в песни. Теперь они уже не поляковали, а исполняли свой гражданский долг, как правило, заменяя старика-отца, который попадал под мобилизацию. Если поляницы часто выходили в поле, чтобы найти себе мужа-богатыря, то и девица-воин порой получала мужа, причем далеко не худшего. В польской песне «Король сзывает на войну» героиня идет в армию вместо отца. Она говорит ему:

Я, тятенька, я пойду,

Я сердца жестокого,

Я убью всякого…

Девица выдала себя за мужчину, отправилась в армию и сдержала свое обещание:

…Как на войну пришла,

Триста пруссаков убила.

Такой подвиг действительно можно считать выдающимся, особенно если учесть, что в те годы не было ни оружия массового уничтожения, ни даже многозарядных ружей. Поэтому он обратил на себя внимание польского короля.

Король этому удивлялся,

Потом сказал дружине:

«Это молодец ловкий,

Это парень пригожий,

Кабы он был девицей,

Стал бы он моей женой».

Естественно, что «амазонка» тут же поймала венценосца на слове:

Государь, я — девица,

Сдержи слово, я твоя.

На эту же тему есть волынская песня, которая, правда, заканчивается весьма двусмысленно. В ней Настуся, мать которой получила предписание поставить от своего двора одного солдата, идет на войну после того, как от этого отказались старшие сестры. Мать просит дочь быть осторожной и беречь себя. Но «амазонка» поступает по-своему:

Настуся матери не слухала,

Поперед войська выйахала,

Половыну войська звоювала.

«Звоюванное» Настусей войско оказалось турецким.

Ой то выйихав царь турецькый:

«Ой а що-ж бо то за такое,

Що Настуся войсько звоювала?»

Ой узяв коня за грывойку,

Ой а Настусю за ручейку…

На этом песня заканчивается. Но по логике развития сюжета, Настуся закончила свою жизнь в гареме турецкого султана. Впрочем, для скромной сельской девушки это можно считать неплохой партией.

Российский этнограф конца девятнадцатого — начала двадцатого века Н. Янчук в статье «К истории и характеристике женских типов в героическом эпосе» пишет:

«В Смиляншине (околоток местечка Смелы, Черкасского у., Киевской губ.) о женщинах-правительницах, своего рода амазонках, много ходит старых сказок, хотя все оне коротки и однообразии. Откуда взялось название м. Смила? От смелой защитницы бывшей здесь польской крепости княжны Любомирской. Подступил Зализняк к крепости и, встретив сильный отпор, спрашивает у пленных: „Кто ваш довудца? Большой он рыцарь и на высоком я его дубу повешу, когда он попадет в казацкия лапы“. И слышит ответ: „Довудца у нас не рыцарь и не пан, а сама светлая пани ксенжна Любомирская. Она и крепость боронит, и пушки наводит, и на вылазку нас водит, а ежели Бог даст, сама тебя, хлопа, и на осину повесит своими вельможными руками“. Бился, бился Зализняку крепости — надоело. „Та исмилаж баба!“ — похвалил он на прощание Любомирскую и пошел дальше. С той поры, говорит предание, от слова Зализняка и стала наша Смила…»

Правдива эта история или нет, но город Смела до сих пор существует в Черкасской области Украины под тем же названием.

Все славянские воительницы, о которых авторы настоящей книги говорили до сих пор, при всем уважении к их подвигам, все-таки в прямом смысле слова амазонками не были. А были они богатыршами, поляницами, княжескими женами или рядовыми действующей армии. Но в конце восемнадцатого века в России появилась целая сотня настоящих «амазонок». По крайней мере именно так они именовались в государственных документах, с которыми авторы настоящей книги спорить не рискуют. В 1787 году в Крыму по инициативе светлейшего князя Потемкина была создана так называемая «Амазонская рота».

После победы над турками в 1774 году к России отошел целый ряд южных земель и крепости по берегам Керченского пролива. Вскоре эти территории начинают заселяться приглашенными императрицей Екатериной греками, а в 1783 году весь Крым входит в состав России. Обустройством этого края занимается князь Потемкин. Г. Дуси в «Записке об амазонской роте», опубликованной в 1844 году, писал:

«Екатерина II, вознамерясь обозреть вновь присоединенный к России Крым, имела разговор с светлейшим князем Потемкиным, который между прочим выхвалял храбрость греков и даже жен их. Государыня, смеясь храбрости женщин, спросила — чем он может доказать выхваляемую их храбрость? Потемкин обещался государыне уверить ее в сем на месте — в Крыму. Дав такое обещание, он прислал из Петербурга повеление подполковнику Балаклавского греческого полка Чапони непременно устроить амазонскую роту из вооруженных женщин. Повеление сие получено в марте, а императрицу ожидали в мае.

Подполковник Чапони был в большом затруднении исполнить такое повеление; но, посоветовавшись с капитаном Сардановым, решился предложить всем военным дамам участвовать в амазонской роте. Так как Сарданов был старшим ротным капитаном, то Чапони предложил жене его Елене быть ротным капитаном амазонской роты. Сто дам собралось под ее начальство.

Наряд амазонок составили так: юбки из малинового бархата, обшитые золотым галуном и золотою бахромой, курточки зеленого бархата, обшитые также золотым галуном; на головах тюрбаны из белой дымки, вышитые золотом и блестками, с белыми страусовыми перьями. Вооружение состояло из одного ружья и трех патронов пороху».

Рота под началом девятнадцатилетней Елены Сардановой была сформирована за два месяца. «Амазонок» обучили стрелять, фехтовать, скакать верхом, держать строй и перестраиваться. Впрочем, предоставим слово самой Сардановой: «Амазонская рота была составлена по ордеру (приказу. — О. И.) светлейшего князя Потемкина-Таврического, последовавшего на имя командира Балаклавского полка премьер-майора Чапони, и состояла из благородных жен и дочерей балаклавских греков, в числе 100 особ, в марте-апреле месяцах 1787 года… Встретить императрицу должно было близ Балаклавы у деревни Кадыковка, и рота под моим начальством была построена в конце аллеи, уставленной апельсиновыми, лимонными и лавровыми деревьями. Прежде приехал римский (австрийский. — О. И.) император Иосиф верхом осмотреть Балаклавскую бухту и руины древней крепости. Увидав амазонок, он подъехал ко мне и поцеловал меня в губы, что произвело сильное волнение в роте. Но я успокоила моих подчиненных словами: „Смирно! Чего испугались? Вы ведь видели, что император не отнял у меня губ и не оставил своих“. Слово „император“ подействовало на амазонок, которые не знали, кто был подъехавший. Осмотрев бухту и окрестности, венценосный путешественник возвратился к императрице и уже приехал во второй раз к Кадыковке с ее величеством и князем Потемкиным в ее карете. У Кадыковки императрица была встречена протоиереем Балаклавского полка о. Ананием. Не выходя из кареты, государыня подозвала меня к себе, подала руку, поцеловала в губы и, потрепав по плечу, изволила сказать: „Поздравляю вас, амазонский капитан! Ваша рота исправна: я ею очень довольна“».

Императрица пожаловала амазонкам десять тысяч рублей ассигнациями — это были огромные деньги. Лично Сарданова получила бриллиантовый перстень и чин капитана, став первой женщиной-офицером в русской армии. Но, как и многие начинания светлейшего князя, «амазонская рота» разделила участь «потемкинских деревень» — вскоре после того, как императрица полюбовалась на российских амазонок, рота была расформирована.

Индия

Индийским женщинам особая воинственность не свойственна. И в пантеоне индуизма воинскими подвигами тоже в основном славились мужские божества (хотя в этой запутанной с точки зрения европейца системе, где одни боги часто являются ипостасями других, понятие пола достаточно зыбко). Богини, которым поклонялись и поклоняются индийцы, равно как и героини индийского эпоса, обычно ведают мирными делами. Сарасвати, бывшая в ведический период рекой, стала позднее женой Брахмы и богиней мудрости. Лакшми всегда управляла богатством, красотой и счастливыми предзнаменованиями. Сита, изначально бывшая богиней пашни, превратилась ко временам «Рамаяны» в верную супругу героя Рамы… Но существует женское божество, которое своими воинскими подвигами и кровожадностью с лихвой искупает пацифизм остальных богинь индуизма. Это Деви, супруга бога Шивы.

Собственно, сама по себе Деви, культ которой восходит к культу богини-матери, в далекое доведическое время, судя по всему, если и сражалась, то на ложе любви, а не на поле брани. Но позднее она стала женой бога Шивы, причем, придерживаясь индуистской традиции, не только женой, но и персонификацией его божественной энергии шакти. А поскольку сам Шива (а равно и его шакти), несмотря на то, что его имя переводится как «приносящий счастье», периодически вместо счастья приносит в мир разрушение, то и его супруге пришлось с этим сообразовываться.

Деви имеет несколько ипостасей. Есть среди них и мирная Парвати, прославившаяся своими духовными подвигами, совершенными во имя любви Шивы, и «богатая пропитанием» Аннапурна… Но очень часто богиня выступает в грозных воинственных обличьях, среди которых наибольшую популярность снискали кровожадная Дурга и Кали, которую иногда рассматривают как ипостась не только Деви, но и Дурги.

В священном тексте «Девимахатмья», входящем в состав «Маркандея-пураны» и почитаемом в культе Кали, рассказывается о том, что богиня появилась на свет, а точнее, была создана специально в военных целях. Некогда демоны асуры под предводительством некоего Махиши напали на богов и прогнали их с небес. Сам Махиша, нимало не смущаясь того, что имел на плечах голову буйвола, воцарился на троне царя богов Индры. А свергнутые боги отправились к божественной триаде (Брахме, Шиве и Вишну) с просьбой о возмездии. Против Махиши следовало выставить поистине могучего воина, какового среди богов того времени не имелось. И тогда пламя гнева изошло из уст верховных богов, и из этого огненного облака явилась грозная богиня, получившая имя Кали (Дурга).

В книге «Мифы древней Индии», в которой эти мифы впервые систематически изложены на русском языке, сотворение и экипировка богини описываются так:

«Пламя Шивы стало ее лицом, силы Ямы — ее волосами, мощь Вишну создала ее руки, бог луны сотворил ее грудь, ее опоясала сила Индры, могущество Варуны даровало ей ноги, Притхиви, богиня земли, создала ее бедра, пятки ей создал Сурья, зубы — Брахма, глаза — Агни, брови — Ашвины, нос — Кубера, уши — Ваю. Так возникла грозная богиня. Боги отдали ей и свое оружие. Шива дал ей трезубец, Вишну — боевой диск, Агни — копье, Ваю — лук и колчан, полный стрел, Индра, владыка богов, — свою знаменитую ваджру (орудие, метающее молнии. — О. И.), Яма — жезл, Варуна — петлю, Брахма даровал ей свое ожерелье, Сурья — свои лучи, Вишвакарман дал топор, искусно сработанный, и драгоценные ожерелья и перстни, Химават, Владыка гор, — льва, на котором ей ездить верхом, Кубера — чашу с вином.

„Да победишь ты!“ — вскричали небожители, а богиня издала воинственный клич, потрясший миры, и, оседлав льва, отправилась на битву».

Естественно, что богиня, оснащенная и вооруженная столь замечательным образом, одержала над воинством злокозненного Махиши убедительную победу. Тем более что у нее, помимо всего прочего, была тысяча рук, из ее дыхания возникли сотни грозных воинов, да и сам лев, на котором она восседала, внес свою лепту в общее дело, опрокидывая колесницы и терзая воинов и даже слонов. Сама богиня проявила себя великолепным бойцом, она «рубила могучих асуров своим мечом, ошеломляла их ударами палицы, колола копьем и пронзала стрелами, а на некоторых набрасывала петлю и волочила за собой по земле».

Войско асуров было рассеяно. Дольше всех сопротивлялся сам Махиша. Он превращался то во льва, то в человека, то в слона, то в буйвола… Но Кали-Дурга «взвилась в воздух исполинским прыжком и сверху обрушилась на великого демона. Ногой она ступила на его голову и пронзила его тело копьем. Когда же Махиша, стремясь ускользнуть от гибели в новом облике, высунулся наполовину из собственной пасти, богиня немедля мечом отсекла ему голову».

Так богиня-женщина одержала победу, о которой могли лишь мечтать боги-мужчины. Перед тем как исчезнуть, Кали пообещала, что и впредь будет приходить, если ее военная помощь понадобится для поддержания мирового порядка. И действительно, через некоторое время асуры, которых ничему не научил пример злосчастного Махиши, вновь взбунтовались. Двое братьев-асуров Шумбха и Нишумбха победили богов и изгнали их в северные горы, к истокам священной реки Ганги (точнее, туда, где она, как известно, низвергается с неба). И тогда боги вновь воззвали к той, «чье могущество равно силе всего небесного воинства».

На этот раз у Кали была возможность одержать бескровную победу. Шумбха, предводитель асуров, был пленен красотой богини и предложил ей руку, сердце и совместную власть над миром. Но Кали жаждала воинской славы и объявила, что выйдет замуж только за того, кто победит ее в бою. Шумбха не захотел сражаться с женщиной и стал посылать против Кали свои войска, но Кали без особого труда уничтожала их. Ей пришли на помощь и другие боги, в частности Брахма, летевший на колеснице, запряженной лебедями, и Сканда, скакавший на павлине. Но главных врагов — могучего демона Рактавиджу, а также самих Шумбху и Нишумбху — богиня сразила лично. Особенно трудно оказалось управиться с Рактавиджей — из каждой капли пролитой им крови на поле брани появлялся новый воин, поэтому раны, наносимые зловредному демону, лишь умножали силы вражеской армии. Сначала, пока с Рактавиджей сражались боги-мужчины, этот факт изрядно деморализовал небесное войско. Но Кали оказалась мудрым стратегом: она не просто поразила врага своим мечом, но и выпила его кровь, окончательно лишив противника его мобилизационных ресурсов.

Несмотря на такой впечатляющий божественный пример, индийские женщины в массе своей остались чужды воинским доблестям. Знаменитый философ Малланага Ватьсьяяна, живший предположительно в третьем-четвертом веках нашей эры, утверждал: «Твердость и порывистость считаются достоинством мужчины; беспомощность, избегание боли и бессилие — женщины». Он же писал: «…женщины подобны цветам и требуют очень нежного обхождения». Правда, согласно традиционной точке зрения, Ватьсьяяна был аскетом-молчальником и, казалось бы, не мог разбираться в вопросах пола. Но поскольку ни аскетизм, ни обет молчания не помешали ему написать знаменитый трактат «Камасутра», то авторы настоящей книги во всем, что касается индийских женщин, готовы положиться на мнение сексуально продвинутого аскета.

Ватьсьяяна писал о представителях разных полов: «Иногда благодаря влечению и особым обычаям происходит перемена ролей, но ненадолго: под конец природа снова берет свое». Правда, он имел при этом в виду любовные, а не военные битвы. Но одно непосредственное упоминание о воинственности женщин аскет все же оставил. Искусство боя входит в список из шестидесяти четырех искусств, которые автор «Камасутры» рекомендует изучать девушке. Конечно, прежде всего Ватьсьяяна перечисляет танцы, рисование, плетение гирлянд, приготовление ложа и напитков, «знание правил приличия», «украшение повозки цветами», «обучение попугаев и скворцов разговору» и прочие «знания, примыкающие к Камасутре». Не обойдены вниманием «плотничанье, строительное дело, проба серебра и драгоценностей, металлургия… искусство ухода за деревьями» и даже «устраивание боев баранов, петухов, перепелов…». В самом конце списка, перед последним пунктом, рекомендующим «телесные упражнения», стоит «искусство побеждать». Авторы настоящей книги подумали было, что речь идет о духовных или в крайнем случае любовных победах, но в комментариях к весьма солидному изданию «Камасутры» на русском языке этот пункт недвусмысленно расшифровывается: «искусство побеждать — т. е. военное искусство».

Правда, как именно должна юная индианка постигать военное искусство, не вполне понятно. Ведь Ватьсьяяна советует: «Пусть девушка тайно, в уединении занимается шестьюдесятью четырьмя искусствами — их изучением и применением. Наставники же девушки это: молочная сестра, выросшая вместе с ней и уже познавшая мужчину; или такая же подруга, с которой можно безопасно говорить; сестра матери, одного с ней возраста; старая доверенная служанка, занимающая место последней; или же давно знакомая нищенствующая монахиня и сестра, на которую можно положиться…» Впрочем, если уж допустить, что в уединении, под руководством старой служанки, можно изучать «устраивание боев баранов», то приходится допустить, что под этим руководством можно изучать и военное дело. Здесь же, вероятно, следует искать и объяснение тому факту, что индийские женщины слабо продвинулись в военной науке — видимо, «знакомые нищенствующие монахини» оказались не самыми лучшими учителями «искусства побеждать». Тем более что в монастырях Индии в отличие, скажем, от Китая боевым искусствам особого внимания не уделялось.

И все же в Индии тоже были свои «амазонки», хотя и очень немногочисленные. Примерно за шестьсот лет до того, как Ватьсьяяна рекомендовал индийским женщинам постигать воинское искусство, в стране уже существовала императорская гвардия, состоявшая из женщин-лучников. Она принадлежала первому объединителю Индии, основателю династии Маурьев, императору Чандрагупте.

О происхождении Чандрагупты существуют разные версии. Во всяком случае, он не был законным наследником ни одной из существовавших в раздробленной тогда Индии династий, и за власть ему пришлось бороться долго и упорно. Став правителем Пенджаба на развалинах державы Александра Македонского, Чандрагупта выдержал упорную борьбу с империей Нанда. Огромные армии были мобилизованы с обеих сторон. Как сообщает буддистский текст «Милинда-панха», написанный примерно через век после описываемых событий, в решающей битве пало около миллиона солдат, десять тысяч боевых слонов и сто тысяч лошадей. Получив власть, Чандрагупта пополнил свое войско, набрав на завоеванной территории еще четыреста тысяч воинов и четыре тысячи слонов, после чего подчинил себе громадные территории: не только почти всю современную Индию, но и нынешние Пакистан, Афганистан и Бангладеш…

Короче, этого императора было кому охранять, и в том, как организовать войско и собственную гвардию, он, судя по всему, разбирался неплохо. Опираясь на его опыт (или, возможно, нарабатывая этот опыт совместно со своим другом и государем), ближайший советник Чандрагупты мудрец и политик Каутилья (Кауталья) написал знаменитый политический трактат «Артхашастра», что в переводе означает «наука о достижении полезного». Значительная часть этого трактата посвящена детальнейшему описанию того, как надлежит охранять священную особу царя от разнообразных напастей. Каутилья описывает потайные лестницы и проходы в стенах, по которым надлежит спасаться в случае опасности; спальню, «где посредством машины опускается пол»; подземное обиталище, на дверях которого изображены охраняющие монарха божества; попугаев и сорок, которые кричат, «когда есть подозрение на присутствие змей или яда»; «охранные войска, надзирающие за женскими покоями»… Он запрещает любые контакты обитателей дворца с «живущими вне его» и говорит, что «всякий отмеченный при вносе и выносе предмет, проверенный, должен уходить или приходить во дворец, снабженный печатью с указанием места назначения». Недоверчивый сановник рекомендует царю даже с царицей видеться «во внутренних покоях только после того, как она осмотрена старухами» на предмет обнаружения оружия или же яда, не замеченного попугаями.

Естественно, не обошел этот древний руководитель службы безопасности и тему личной гвардии царя. Он пишет: «Как только царь встанет, пусть он будет окружен отрядами женщин с луками, во втором дворе — служащими тюрбаноносцами, евнухами, домашними слугами, в третьем — горбатыми, карликами, горцами, в четвертом — советниками, родственниками и привратниками-копьеносцами». Интересно, что «женщины с луками» составляли, видимо, основу гвардии, потому что помимо них из всего списка охранять царя могли разве что привратники-копьеносцы. А поскольку дело охраны было поставлено Каутильей на широкую ногу, то его «амазонки», безусловно, представляли собой многочисленный и великолепно обученный отряд, пользовавшийся к тому же полным доверием как самого Чандрагупты, так и его предусмотрительного советника.

Непонятно, почему именно в Индии, в стране, где женщины испокон века держались в стороне от воинских упражнений, существование отряда «амазонок» оказалось не только возможным, но и рекомендованным для последующих поколений монархов. Возможно, сказалось влияние Александра, который непосредственно перед Чандрагуптой был властителем значительной части Индии. Предание говорит о том, что будущий император Чандрагупта был лично знаком с великим македонцем. А тот, в свою очередь, опять-таки согласно преданию, общался с амазонкой Талестрис. Вообще говоря, амазонок (если понимать под этим словом воительниц, царство которых на берегах Черного моря описано античными авторами) к этому времени давно уже не существовало. Поэтому трудно с уверенностью сказать, с кем именно общался Александр в Гиркании, — об этом мы уже говорили в главе «Кавказ». Но так или иначе, рассказы о прекрасных лучницах могли быть популярны среди воинов Александра. Не исключено, что это и оказало влияние на формирование личной гвардии Чандрагупты.

Рассказ о женщинах, охраняющих индийских царей, повторяет римский географ и историк Страбон. Правда, он в своем подробном описании Индии ссылается в основном на греческого путешественника Мегасфена, который за три века до него посетил двор императора Чандрагупты с дипломатическим поручением от царя Селевка I Никатора, одного из наследников державы Александра Македонского. Мегасфен описал свои впечатления от диковинной страны в книге «Индика», которая не сохранилась до нашего времени. Но Страбон был с нею знаком и со слов Мегасфена сообщает:

«Уход за особой царя возложен на женщин, также купленных у родителей. Личная охрана царя и остальное войско расположены за воротами. Женщина, убившая пьяного царя, в награду вступает в супружество с его преемником, а их дети наследуют царскую власть. Царь не спит днем и даже ночью вынужден от времени до времени менять ложе из боязни злого умысла. Из невоенных торжественных выходов царя — один выход в суд, где ему приходится слушать дела целый день, и нисколько не меньше, даже если наступает время ухода за его особой. Уход этот состоит в растирании палочками, так как царь одновременно слушает дела и растирается с помощью четырех массажистов, стоящих вокруг. Второй торжественный выход царя — для принесения жертв. Третий — на охоту, некоторым образом вакхический; при этом царь выступает в окружении женщин, а вне круга женщин идут копьеносцы. С обеих сторон путь процессии огражден веревками. Тому, кто зайдет за веревку к женщинам, грозит смерть. Впереди идут барабанщики и несущие колокольчики. Царь охотится в огороженном пространстве, стреляя из лука с помоста (рядом с ним стоят 2 или 3 вооруженные женщины), а в неогороженных местах царь охотится со слона. Женщины же следуют за ним одни на колесницах, другие — на конях, третьи — на слонах со всякого рода оружием, подобно тому как они выступают с царем в поход».

Судя по всему, под «женщиной, убившей пьяного царя», Страбон подразумевает не охрану, а обитательницу гарема (по крайней мере Каутилья в «Артхашастре» поименно называет царей, убитых своими женами). Таким образом, жизнь царя проходила в том, что он спасался от одних женщин с помощью других… Интересно, что индийские амазонки в отличие от амазонок малоазийских освоили не только верховую езду, но и езду на колесницах и боевых слонах. Если верить словам Страбона, то это были уже не просто телохранители, а целое женское войско. Впрочем, при всем уважении авторов настоящей книги как к Страбону, так и к Мегасфену, они не советуют излишне доверчивым читателям принимать сообщаемые ими сведения слишком буквально. Да и сам Страбон предваряет свое описание Индии следующими словами:

«Читателям приходится снисходительно принимать сведения об этой стране, так как она находится дальше всех от нас и только немногим из наших современников удалось ее увидеть. Однако даже и те, кто видели, видели только какие-то части этой страны, а большинство сведений передают по слухам. Более того, даже то, что они видели мимоходом во время военного похода, они узнали, подхватив на лету… Нередко все эти писатели противоречат друг другу. Но если они так расходятся в своих отчетах о виденном, то что же следует думать о том, что они сообщают по слухам?»

И поскольку наряду с рассказом о войске индийских амазонок Страбон передает сообщения греческих авторов о живущих здесь же муравьях «величиной не меньше лисиц», которые вырывают из земли золото и охраняют его от людей, преследуя похитителей и убивая их «вместе с вьючными животными», об одноглазых людях с собачьими ушами и о прочих сомнительных диковинках, то к сообщению о женщинах «на слонах со всякого рода оружием» тоже стоит отнестись с осторожностью.

В начале второго тысячелетия нашей эры в Южной Индии, на территории Керала, возникло боевое искусство, получившее название «калари паятту». Оно предусматривало как рукопашный бой, так и владение оружием: от простой палки до такого экзотического устройства, как гибкий меч «уруми». Новый вид боя немедленно получил огромное распространение в регионе. Позднее первые европейские колониальные историки писали, что в Керале калари паятту изучали почти все жители, независимо от пола, касты и социального положения, и что знание этого искусства было так же распространено, как умение читать и писать. Полагалось изучать калари паятту и девочкам, правда, они обычно занимались искусством боя лишь до достижения половой зрелости и, видимо, смотрели на него скорее как на гимнастику. Тем более что калари паятту действительно включает огромное количество гимнастических упражнений и массаж.

Но индийские средневековые баллады Северного Мала-бара донесли до нас истории о знаменитых женщинах-воительницах, которые продолжали заниматься калари паятту многие годы и достигли в нем значительных высот. Среди этих женщин была некая Унниярха. Она была мастером гибкого меча «уруми» и, как и положено воительнице из средневековой баллады, славилась замечательной красотой. Правда, красота ее привела к гибельным последствиям: отвергнутый поклонник Унниярхи погубил ее брата, тоже замечательного бойца, Аромала Чекавара. Как ни странно, ни брат, ни сестра, несмотря на все свои воинские доблести, не справились со злокозненным женихом. Но это сумел сделать подросший сын воительницы, и справедливость восторжествовала. Сама же Унниярха хотя и не смогла одолеть несчастного поклонника, но сумела спасти женщин своей деревни от пленения во время вражеского набега.

О том, что индийские женщины нередко владели по крайней мере приемами самообороны, косвенно говорят традиционные женские украшения. Ручные и ножные женские браслеты было принято остро затачивать по внешнему краю, и они превращались в прекрасное оружие, равно пригодное для метания и для удара. А широко распространенная модель браслета «швадамштра», что в переводе означает «собачий клык», имела снаружи острые шипы и делалась хотя и из серебра, но из самого прочного.

Владеть оружием — не заточенными браслетами, а настоящими мечами — часто умели женщины раджпутов — военного сословия, живущего в Северной Индии, на территории нынешнего штата Раджастхан. В фольклоре раджпутов встречаются образы женщин, которые поражают воображение героев не столько красотой, сколько храбростью и силой. Так, в созданной в двенадцатом веке Алха-кханде — цикле баллад, объединенных общими героями, — рассказывается о том, как две юные девушки-пастушки растащили за рога диких буйволов, готовых наброситься на людей. Присутствовавшие при этом два раджпутских воина решили, что у таких женщин должны родиться могучие сыновья, и, презрев кастовые предрассудки, немедленно женились на силачках. Молодые мужья не раскаялись в своем поступке — пастушки действительно родили знаменитых героев индийского эпоса.

Еще одно предание говорит о знаменитой раджпутской принцессе Хари Рани. Ее супруг ушел на войну, страдая от грядущей разлуки, и молодая жена понимала, что любовь к ней занимает его мысли значительно больше, чем воинские подвиги. Свято блюдущая раджпутскую воинскую честь принцесса считала это недопустимым позором. И когда супруг отправил к жене посыльного с просьбой передать что-нибудь на память о ней, принцесса схватила меч и собственными руками отсекла себе голову, предварительно заручившись обещанием, что эта голова будет передана любящему мужу… Муж прекрасно понял символику жениного подарка. Он устыдился собственной слабости, приторочил голову к седлу и отправился воевать, более не томясь по семейным радостям.

В раджпутских домах и замках часто можно видеть живописные изображения женщин с мечом и щитом — их размещают над входом. Считается, что нарисованные дамы охраняют жилище от зла. Живые раджпутские дамы в отличие от нарисованных, хотя и имели представление о том, как обращаются с оружием, выходить на бой могли только в исключительный случаях. Чрезвычайно строгие представления о воинской чести не разрешали раджпуткам сражаться, пока были живы их мужья. Считалось абсолютно недопустимым, чтобы женщина оказалась в ситуации, когда ее честь может оказаться под угрозой, — это было не только позором для нее, но и накладывало отпечаток на карму мужа. Поэтому раджпутки, особенно знатные, вели затворническую жизнь и уж тем более не выходили на поля сражений. Но если все мужчины клана погибали (а такое, учитывая бесконечные войны, случалось достаточно часто), женщины брали в руки оружие, чтобы защитить своих детей. О защите самих себя речь не шла, поскольку раджпутки не могли пережить своих мужей и при всех условиях должны были покончить жизнь самоубийством.

Кроме того, раджпутские женщины, не имевшие детей, могли выходить вместе с мужьями на жертвенную битву «шака». Ее объявляли воины клана, проигравшего войну и осажденного врагами в родовой крепости, без надежды на победу. Они распахивали ворота и выходили на последний, действительно смертный бой. Даже победив в «шака», раджпуты не могли остаться в живых — они сражались друг с другом, а последний уцелевший кончал жизнь самоубийством. В этой битве рядом с мужьями иногда сражались их жены.

Впрочем, женщины, которые не сражались в «шака», все равно были обречены на еще более страшную смерть. В то время как воины погибали в жертвенной битве, все остальные женщины клана совершали великую жертву «джаухар» — самосожжение. Для этих целей в большинстве раджпутских замков были специальные залы с огромными очагами. Некоторые женщины живыми прыгали в огонь, другие предварительно закалывали себя.

В одной только крепости Читор в нескольких джаухарах погибло в общей сложности более пятидесяти шести тысяч человек. В 1568 году, при осаде ее моголами, после того, как безнадежность ситуации стала ясна, в огонь в присутствии воинов клана вошли 1700 женщин и детей. А на следующий день ворота крепости распахнулись, и из них вышли последние оставшиеся в живых защитники Читора — восемь тысяч воинов. Среди них были и женщины. Рядом со своим женихом и сыном сражались невеста и мать юного полководца Фатеха Сингха Сисодии, который возглавил оборону крепости после того, как пали старшие представители клана. В последней жертвенной битве погибли все до одного защитники Читора — и мужчины, и женщины.

Китай

Воинственные устремления китаянок испокон веков находились под влиянием диаметрально противоположных тенденций. С одной стороны, китайская традиция отказывала представительницам прекрасного пола в женственности. «Женщина сильнее мужчины», — говорит пословица китайских крестьян. В древности одежда и обувь жительниц Поднебесной практически не отличались от мужской. Да и позднее, когда эти отличия появились, они были минимальны. Китаянки носили широкие в поясе штаны и халаты, скрадывающие фигуру. На рисунках эпохи Тан (во второй половине первого тысячелетия нашей эры) можно часто видеть светских дам, которые, облачившись в мужские костюмы, участвуют в скачках или выезжают на охоту… Казалось бы, китайские феминистки, жаждавшие проявить себя на поле брани, имели для этого все предпосылки. Но в жизни все было не так просто.

«Жена, на которой женился, и лошадь, которую купил, — это чтобы ездить на них и плеткой учить», — гласит старая китайская пословица. Китаец признавал за своей женой немалую силу (чем и пользовался), но категорически не хотел признавать за ней какие бы то ни было права, кроме права работать и рожать детей. Женщина в Китае всегда находилась в приниженном положении, и воинственность ее не приветствовалась.

И наконец, несмотря на то, что традиция предлагала мужу «ездить» на жене, начиная с десятого века, после прихода к власти династии Сун, «ездить» на женщинах стало весьма затруднительно, потому что в Поднебесной распространилась мода на бинтование ног у девочек. Этот варварский обычай возник сначала в аристократической среде одновременно с модой на миниатюрных, хрупких и изысканных женщин. Девочкам, начиная с пятилетнего возраста, накладывали на ноги тугие повязки, которые притягивали все пальцы, кроме большого, к пятке, а саму ступню выгибали наподобие лука. Иногда, чтобы усилить эффект, кости дробили палкой. Крохотные туфельки, которые надевали на искалеченные ноги, запрещалось снимать даже на ночь. Ногу освобождали лишь для того, чтобы обработать загнивающую плоть квасцами. Через несколько лет гнойники заживали, стопа принимала нелепую форму, но сохраняла длину около десяти сантиметров. Все эти годы девочки проводили почти без движения, потому что ходить на кровоточащих культях было больно. Но и потом каждый шаг вызывал проблемы. Кровообращение в ногах нарушалось, походка уродовалась, изменялась форма бедер… Знатная китаянка с трудом делала несколько шагов с помощью слуг. По улицам ее носили в паланкине. Считалось, что беспомощность придает даме особое очарование в глазах мужчины.

В сатирическом эссе, написанном в 1915 году по поводу обычая «бинтования ног», говорится: «…Я китаец, типичный представитель своего класса. Я слишком часто был погружен в классические тексты в юности, и мои глаза ослабели, грудная клетка стала плоской, а спина сгорбленной. Я не обладаю сильной памятью… Среди ученых я невежда. Я робок, и голос мой дрожит в разговоре с другими мужчинами. Но по отношению к жене, прошедшей обряд „бинтования ног“ и привязанной к дому (за исключением тех моментов, когда я беру ее на руки и несу в паланкин), я чувствую себя героем, мой голос подобен рыку льва, мой ум подобен уму мудреца. Для нее я целый мир, сама жизнь».

Женщины из простых семей уродовали своих дочерей ровно настолько, чтобы они могли выполнять домашнюю работу или выходить в поле. Но бегать и уж тем более заниматься воинскими упражнениями китаянки были не в состоянии. Традиция бинтования ног соблюдалась практически всеми женщинами Поднебесной (кроме жительниц «варварских» окраин) в течение почти тысячи лет — у девушки со здоровыми ногами не было шансов на замужество. И лишь в начале двадцатого века обычай стал выходить из моды.

Поэтому, несмотря на пристрастие к мужской одежде, несмотря на декларируемую силу китайских женщин, «амазонки» среди них встречались лишь в далекой древности. Но зато это были настоящие воительницы, которые не только владели оружием, но и управляли армиями.

Во втором тысячелетии до нашей эры на равнине реки Хуанхэ существовало могущественное царство Шан-Инь. Его владыки совершали успешные завоевательные походы, обычно во главе трех-пятитысячного войска, хотя при необходимости его численность могла возрасти до тридцати тысяч. Наибольшего расцвета государство достигло в конце тринадцатого — начале двенадцатого веков, при У Дине, который вел множество завоевательных войн. Его армия состояла из профессиональных лучников и копейщиков, иногда ее усиливали мобилизованными крестьянами. Активно использовались и боевые колесницы. Одним из военачальников У Дина была некая «Державная праматерь Восьмая», или Фу Хао (Госпожа Хао). Эта дама, по мнению некоторых ученых, была женой императора-завоевателя. И она же возглавила крупнейшую из его военных экспедиций.

Могила воинственной китаянки в знаменитом иньском городище Аньяне была исследована археологами. Здесь найдены огромные по тем временам богатства: 6000 раковин каури, заменявших в иньском Китае деньги, до полутора тысяч изделий из бронзы, нефрита, слоновой кости, около двухсот ритуальных сосудов, два громадных квадратных парных чана с именными надписями, весом по 117,5 кг каждый… Госпожа Хао взяла с собой в иной мир бронзовые зеркала (древнейшие на территории Китая) и музыкальные инструменты. Впрочем, и то, и другое не говорит о ее женственности: и зеркала, и музыкальные инструменты могли использоваться в ритуальных целях. А вот огромное количество самого разнообразного оружия, уложенного вместе с царицей, скорее всего должно было служить своему прямому назначению. Конечно, воевать в загробном мире могла не только Фу Хао, но и ее приближенные — вместе с «Державной праматерью Восьмой» были убиты и похоронены шестнадцать мужчин, женщин и детей. Но о том, что сама царица тоже была далеко не чужда военного дела, говорит найденная здесь же гадательная кость.

Традиция гадания на костях уходит корнями еще в неолит, но гадательные кости, относящиеся к эпохе Шан-Инь, насчитываются многими тысячами. В одном только городе Аньян их было найдено около двадцати тысяч. Шанцы использовали для гадания лопатки животных или пластроны (нижние части панциря) черепах. Гадатель нагревал участок кости с помощью раскаленного стержня и по форме трещин пытался дать ответ на заданный ему вопрос. Но что самое главное: и вопрос, и полученный ответ, и дату гадания, и имя гадателя, а иногда и информацию о том, сбылось ли предсказание, на этой кости записывали. Поэтому кости сохранили бесценный материал о том, какие вопросы волновали шанцев, прежде всего шанских правителей, и как они пытались разрешить свои проблемы… Одна из гадательных костей, найденных в Аньяне, сообщает о женщине-воительнице, возглавившей войско численностью тринадцать тысяч человек. Ученые считают, что этой женщиной была Госпожа Хао.

В другом женском захоронении Аньяна найден бронзовый наконечник копья. Судя по всему, Фу Хао была далеко не единственной «амазонкой» Иньского Китая.

С падением государства Шан-Инь и приходом ему на смену царства Чжоу воинственность китайских женщин стала падать. Зарождавшаяся классическая традиция считала женщину существом подчиненным, воевать ей не полагалось. Впрочем, царству Чжоу тоже со временем пришел конец, наступил период всеобщей раздробленности. Связать это напрямую с приниженным положением женщины было бы, конечно, слишком смело. И все же, будь в руководстве чжоуской армии воительницы, подобные Фу Хао, быть может, оно продержалось бы на карте мира несколько дольше. Но теперь таких женщин в Китае быть не могло. А в шестом веке до нашей эры великий учитель Кун окончательно указал жительницам Поднебесной их скромное место в этом мире.

Женщины по нормам конфуцианской морали — это существа глупые, коварные и тщеславные, и давать им волю ни в коем случае нельзя. Конфуций выступал за почти полную их изоляцию, по преданию, он даже запретил мужчинам и женщинам ходить по одной стороне улицы и сидеть за одним столом. В семьях добрых конфуцианцев мальчикам и девочкам не разрешали играть друг с другом, сестры воспитывались в духе покорности братьям. Каждый шаг женщины находился под строжайшим контролем семьи; смыслом и целью ее жизни было рожать детей (прежде всего сыновей) и угождать мужу и его родне. Поэтому проявлять какую бы то ни было воинственность или обучаться обращению с оружием для большинства жительниц Поднебесной было абсолютно немыслимо.

Жены правителей времен Конфуция не только не возглавляли войска, но вообще избегали показываться на глаза мужчинам. Предание сохранило историю о визите учителя Куна к одной из таких женщин. Когда мудрец гостил в царстве Вэй, местный правитель был женат на даме, чья репутация считалась небезупречной. Но царицу заинтересовал знаменитый учитель, и она пожелала увидеть его. Дважды Наньцзы присылала Конфуцию приглашения, и дважды мудрец под благовидными предлогами отказывался от аудиенции. Когда же пришло третье приглашение, отказаться было уже невозможно, и Конфуций тайно от учеников, которые могли бы осудить его за нарушение им же заповеданных моральных норм, отправился во дворец.

Скрытно вошел мудрец в покои царицы, поклонился и некоторое время стоял недвижно. Наньцзы смотрела на него сквозь узорчатый занавес. Это была своенравная женщина, привыкшая удовлетворять все свои прихоти, но даже для нее было немыслимо выйти из-за полога или заговорить с незнакомым мужчиной. Насмотревшись на мудреца, Наньцзы поклонилась за своей занавеской. Ее яшмовые подвески звякнули, и Конфуций понял, что аудиенция окончена. Он в свою очередь молча поклонился и покинул дворец. Но визит его стал достоянием гласности, и ученики Конфуция, при всем их уважении к учителю, были возмущены таким вопиющим нарушением приличий… Понятно, что в эту эпоху поставить женщину во главе войска уже было немыслимо.

Впрочем, знаменитый историк Сыма Цянь на рубеже второго и первого века до нашей эры в своих «Исторических записках» подробно описал, как полководец Сунь-цзы, предположительно современник Конфуция, формировал армию из княжеского гарема. Но это была достаточно печальная история.

Китайский полководец Сунь-цзы носил имя У, что означало «воинственный». Он был уроженцем княжества Ци, но воевать хотел в государстве, чье имя совпадало с его собственным. Написав «Трактат о военном искусстве», он решил предложить его вниманию владыки княжества У — Хэ Люю. Хэ Люй хотя и управлял государством со столь боевым названием, но о военном деле имел, судя по всему, устаревшие представления. Он захотел на практике проверить способности стратега, но по странной прихоти решил сделать это на базе собственного гарема. Сыма Цянь сообщает:

«…Вызвали из дворцовых покоев всех красавиц, их набралось 180 человек. Сунь-цзы разделил их на два отряда, во главе каждого поставил одну из любимых наложниц вана и приказал всем взять в руки алебарды. Отдавая им распоряжения, он спросил: „Знаете ли вы, где находится ваше сердце, правая и левая рука, спина?“ Женщины ответили „Знаем“. Сунь-цзы продолжал: „При команде „вперед!“ обратитесь лицом туда, куда смотрит сердце; при команде „налево!“ обратитесь в сторону левой руки; „направо!“ — обратитесь в сторону правой руки; „назад!“ — обратитесь в сторону спины“. Женщины ответили „Понятно“».

Полководец, оказавшийся во главе столь необычной армии, дважды объяснял своим новоявленным «солдатам», как и куда они должны поворачиваться. После чего решил проверить их исполнительность на деле.

«Затем он подал барабанным боем сигнал „направо!“, но женщины только рассмеялись. Сунь-цзы сказал: „Если распорядок неясен и команды не усвоены — это вина военачальника“. Он вновь подробно и тщательно все объяснил и подал барабанным боем сигнал „налево!“, а женщины снова рассмеялись».

Но если бы жены князя знали, насколько серьезно относился великий стратег к своим обязанностям, они смеялись бы значительно меньше. Сыма Цянь пишет:

«Сунь-цзы сказал: „Если распорядок уже ясен, но ему не следуют, — это вина командиров“. И решил казнить командиров правого и левого отрядов. Уский ван, наблюдавший за происходящим с террасы дворца, очень испугался, увидев, что собираются казнить его любимых наложниц. Он поспешно послал вниз гонца с распоряжением: „Я уже убедился, что вы, полководец, умеете управлять войсками, но без этих двух наложниц мне еда не будет сладка. Я не хочу, чтобы их казнили“. Сунь-цзы ответил „Я уже назначен командующим. Когда командующий находится в войсках, не все приказы правителя являются для него обязательными“. Затем он отрубил головы командирам отрядов в назидание другим и назначил новыми командирами двух следующих наложниц. Тогда он снова стал отдавать распоряжения барабанным боем, и женщины стали поворачиваться налево и направо, двигаться вперед и назад, становиться на колени и вставать в соответствии с распорядком, не осмеливаясь издать ни звука».

Таким образом, армия в составе гарема, если не боеспособная, то, во всяком случае, дисциплинированная, была знаменитым полководцем создана и обучена в течение одного дня. Правда, методы управления ею не вполне согласовывались с теми, которые были заявлены Сунь-цзы в его «Трактате о военном искусстве». Ведь он писал: «Если будешь смотреть на солдат, как на своих детей, сможешь отправиться с ними хоть в самое глубокой ущелье; если будешь смотреть на солдат, как на любимых сыновей, сможешь идти с ними хоть на смерть…»

Неизвестно, довелось ли Сунь-цзы ходить на смерть со своим новым «войском», — о дальнейшей судьбе мобилизованного гарема историк не сообщает. Но сам стратег после своих подвигов в деле обучения наложниц действительно был назначен главнокомандующим княжества У. Правда, сначала у него возникли по этому поводу некоторые разногласия с Хэ Люем.

«…Сунь-цзы послал гонца доложить вану: „Войско уже приведено в порядок. Ван может спуститься для личной инспекции. Как бы правитель ни пожелал его использовать, оно пойдет в огонь и в воду“. Уский ван сказал: „Вы, командующий, заканчивайте учение и отправляйтесь домой, я не желаю спускаться для инспекции“. Сунь-цзы на это сказал: „Вам, правитель, нравятся лишь рассуждения о войне, вы не в состоянии применить их наделе“. Тогда Хэ Люй понял, что Сунь-цзы умеет управлять войсками, и в конце концов назначил его командующим».

«Трактат о военном искусстве» Сунь-цзы стал краеугольным камнем сперва восточной, а затем и мировой военной науки. Но дошедшие до наших дней списки о женщинах в армии не упоминают…

Почти тысячелетием позже попытка создать армию в составе гарема повторилась, на этот раз с большим успехом. Северный Китай в начале четвертого века был захвачен кочевниками, и на его территории наступила так называемая «Эпоха пяти племен». Страну раздирали войны и междоусобицы. Одним из государств, возникших на ее территории, было Позднее Чжао, власть в котором в середине века перешла к некоему Ши Ху.

Ши Ху был правителем не самым легитимным. На трон он взошел благодаря государственному перевороту, уничтожив наследников своего названого брата императора Ши Лэ. Впрочем, Ши Лэ, бывший раб, доросший до императора, тоже не мог похвастаться особой легитимностью своей власти. В общем, Ши Ху чувствовал себя в царском дворце не вполне уверенно. Подданные считали его тираном (что соответствовало действительности), а этнические китайцы еще и варваром, что тоже было правдой как в прямом, так и в переносном смыслах этого слова. В стране вспыхивало восстание за восстанием, на границах тоже было неспокойно. Главная военная сила Позднего Чжао — хуннские всадники — была наполовину уничтожена в гражданской войне, а подданные-китайцы отнюдь не собирались идти на смерть ради собственных завоевателей… Короче, Ши Ху надо было решать кадровые вопросы, причем как в армии, так и в собственной службе безопасности.

Второй из этих вопросов Ши Ху решил достаточно просто. Во дворце, который достался новому правителю от его предшественника, обитали десять тысяч девиц, в основном не имевших определенных занятий. Китайский обычай предписывал императору мобилизовывать их для придворной службы, но такое количество наложниц и служанок было явно избыточным. И тогда Ши Ху приказал выбрать среди них тысячу наиболее подходящих, обучить стрельбе из лука и одеть в специальную форму из шелка и бархата.

Китайцы, давно забывшие об инициативах Сунь-цзы и тем более о воинственных царицах эпохи Шан-Инь, были возмущены таким непрофильным использованием гарема. Словно в подтверждение их чувств страну поразила засуха, после которой никто уже не сомневался в том, что Небо гневается на императора, нарушившего конфуцианские нормы и исказившего естественный порядок вещей. Население роптало, но сам Ши Ху, видимо, оказался доволен своей новой гвардией, потому что через некоторое время он решил увеличить ее численность еще на тридцать тысяч человек. По стране началась массовая мобилизация девушек, которым предстояло променять радости семейной жизни на военную службу. Кроме всего прочего, это было вопиющим нарушением религиозных и этических норм.

Чаша терпения народа переполнилась. От государства отделился правитель Наньшаня. Император двинул на мятежника войска (видимо, все же состоявшие из мужчин), но они были разгромлены. Вскоре вспыхнуло восстание в Шэньси. Страну сотрясали мятежи, с которыми уже не могла справиться ни обычная армия, ни армия «амазонок» (если она вообще принимала в этом участие). Заболевшего Ши Ху сменил его преемник, но он не продержался на троне и трех месяцев. А через шесть лет после того, как император издал указ о мобилизации женщин, власть над бывшими владениями Ши Ху перешла к новой династии — Янь.

Позднее в истории Китая время от времени упоминались имена воинственных женщин, но они были редчайшими исключениями и в литературе встречались чаще, чем в жизни. Например, в шестом веке была создана поэма (не дошедшая до наших дней) о Хуа Мулань, девушке, которая выдала себя за мужчину и пошла на войну, чтобы заменить своего призванного в армию старого отца. Этот сюжет использовали многие китайские писатели, а совсем недавно компания Диснея сняла по этой легенде полнометражный мультфильм. Но сама Хуа Мулань, по всей видимости, чисто литературный персонаж.

Информация о китайских «амазонках» часто отличалась не слишком высокой достоверностью. Так, китайцы рассказывают о Янь Юнчунь, или Винчун, дочери монаха из Южного Шаолиня. Предание говорит о том, что девушка на основе учения то ли своего отца, то ли некой продвинутой монахини создала боевую технику Винчун (Вечная Весна). Техника эта, не требующая большой физической силы, действительно во многом подходит для женщин. Но монастыря Южный Шаолинь, о котором повествует предание, судя по всему, никогда не существовало. Во всяком случае, ни достоверных документов, ни развалин от него не сохранилось (в отличие от «просто» Шаолиня, который, несмотря на сложности, вызванные китайскими революциями, в том числе «культурной», существует и по сей день). Исследователь истории ушу Тан Хао считает, что предание о Южном Шаолине обязано своим возникновением средневековому приключенческому роману «Вань нянь Цин» («10 000 лет здравствовать императору династии Цин!»). Поскольку в Старом Китае литературные произведения часто за деньги пересказывались на рынках, грань между сказкой и вымыслом стиралась. Безграмотная аудитория, наслушавшись рыночных сказителей, продолжала передавать их истории уже под видом реальных событий. Так в народном сознании возник Южный Шаолинь, реальность которого жители отдаленных районов огромной страны не могли оспорить. Но если этого монастыря никогда не существовало, то и существование девушки с романтическим именем Вечная Весна тоже оказывается под большим сомнением.

Несколько более достоверны сведения о другой воинственной китаянке, вошедшей в историю под именем Вдова Чинга. После смерти супруга, известного пирата, безутешная вдова решила посвятить остаток жизни делу своего мужа. Как женщина она любила порядок, учет и аккуратность. Вдова лично составила регламент, соблюдения которого требовала на подчинявшихся ей судах и нарушение которого карала смертью. Предание говорит о том, что эскадра предприимчивой китаянки пиратствовала тринадцать лет, пока императорский флот не положил конец ее деятельности. Борхес пишет, что вдова полностью раскаялась в содеянном, получила прощение императора, после чего посвятила себя мирной торговле опиумом, приняв новое имя, в переводе означающее «Блеск истинного образования».

К сожалению, у авторов настоящей книги имеются некоторые сомнения в достоверности сведений, которые многочисленные литераторы сообщают о знаменитой китаянке. Сведения эти живописны, но крайне противоречивы, а источники их, как правило, смутны и восходят к европейским книгам с романтическими названиями. Поэтому мы не рискуем сообщать дальнейшие подробности из жизни замечательной вдовы. Так или иначе, она была редким исключением. В целом золотой век «амазонок» на территории Поднебесной закончился три тысячи лет назад с падением царства Шан-Инь.

Япония

Одной из первых воительниц на территории Японии была, вероятно, полумифическая правительница Химико. Но сведения о ней недостоверны и противоречивы, причем вызывают сомнения и имя воинственной государыни, и время ее правления, и даже сам факт ее воинственности. Китайская официальная историческая хроника Саньгочжи («Записи о Трех царствах»), составленная в конце третьего века нашей эры, рассказывает о некоей Бимиху (в японской традиции — Химико), которая в первой половине того же века правила страной Нюй-ван-го, или Ямато, находившейся на территории нынешней Японии. Китайский историограф обошелся с правительницей не слишком почтительно. В «Разделе о восточных варварах» он рассказал о государстве «людей-карликов», которыми управляет «королева-шаманка», «обманывая народ чарами». По сообщению китайца, королева-обманщица тем не менее признала власть императора династии Вэй и дважды отправляла к нему послов с данью, за что ей были пожалованы золотая печать, одежда и бронзовые зеркала. На амазонку Химико была не похожа. Правда, она осталась незамужней, и свиту ее составляли одни женщины (единственным мужчиной, имевшим доступ в ее покои, был брат Химико). Но правительница вела затворническую жизнь, никогда не выходила на люди и, уж во всяком случае, ни в каких битвах не участвовала.

Позднее, уже в восьмом веке, японцы, которым, видимо, показалась обидной такая трактовка и которые захотели иметь у истоков своей государственности кого-нибудь повоинственней, написали в историческом своде «Нихон сёки» о женщине с именем Окинага-тараси-пимэ-но микото, что в переводе означает Госпожа Дыхание Долгое — Изобильная Дева. Впрочем, это имя оказалось слишком длинным даже для японцев, и знаменитая государыня вошла в историю под своим китаизированным посмертным именем Дзингу.

Дзингу, если верить «Нихон сёки», правила на сто лет позже, чем Химико. Однако авторы древнего текста объединили оба персонажа, приписав новой правительнице то, что китайцы сообщали о ее предшественнице, но наделив ее немалой долей воинственности. Так, Дзингу, по их сообщению, совершила успешный завоевательный поход против южнокорейского государства Силла. Однако сами корейцы имели другую точку зрения на этот счет. Корейская хроника «Самгук саги» («Исторические записи трех государств»), созданная в XII веке, сообщает о японской правительнице Бимиху, которая всего лишь прислала в Корею посла с визитом. Правда, корейская хроника помещает эту дипломатическую акцию во вторую половину второго века н. э.

Позднее некоторые японские историки тоже стали охотно сдвигать время правления полумифической правительницы Дзингу назад с тем, чтобы утвердить древность японской государственной традиции. В результате всех этих пертурбаций в народном сознании (как, впрочем, и в сознании ряда историков) возник образ грозной женщины, стоявшей у истоков японской государственности, — предводительницы воинов и завоевательницы Кореи.

Наиболее подробно (и наиболее воинственно) Химико-Дзингу предстает в японском тексте «Нихон сёки». Несмотря на свои последующие воинские подвиги и на то, что в походах государыня носила мужскую прическу и, как она сама выразилась, принимала «мужской облик», японская «амазонка» была по натуре весьма женственна. Хронист пишет: «С малых лет она отличалась дарованиями и мудростью и по красоте превосходила обычных людей». Поначалу воинские дарования юной красавицы никак не проявлялись, но ее красота и мудрость, видимо, прельстили государя Ямато, и она, став его третьей по счету женой, была провозглашена «государыней-супругой».

Царственная чета жила в мире и согласии, но однажды кумасо — жители местности на юге острова Кюсю — «перестали доставлять дань ко двору». Тогда «государь повелел сановникам составить план, как поразить кумасо», и вознамерился лично подавить бунт. Но супруга его воспротивилась. Хронист, впрочем, сообщает, что не сама Дзингу посмела спорить со своим венценосным супругом по поводу предстоящей военной операции (что было бы неприлично для юной женщины, еще неопытной в ратном деле), но некое божество, которое говорило ее устами.

«А было тогда одно божество, оно вселилось в государыню и такое наставление рекло: „Зачем, государь, ты печалишься о неповиновении кумасо? Земля их бесплодна. Стоит ли ради нее собирать войско и нападать? По ту сторону моря есть страна, сокровища которой далеко превосходят страну кумасо, сравнить ее можно с бровями прекрасной девы. В той стране есть ослепляющее глаза своим блеском золото, серебро, несметные многоцветные сокровища. Зовется она страна Силла, что как белоснежная ткань из бумажного дерева. Если ты прилежно исполнишь обряды в мою честь, то подчинишь себе эту страну, не обагряя меча кровью. И кумасо тебе подчинятся…“»

Выслушав жену (или божество), «государь засомневался в сердце». Он не поленился вскарабкаться на высокий холм и удостоверился, что никакой обещанной земли по ту сторону моря не видно. Плыть за горизонт он не осмелился и после очередных пререканий с женой (или с божеством) «отправился воевать с кумасо и вернулся без победы». После чего «внезапно занемог и на следующий день скончался… Государыня же и великий министр Такэути-но сукунэ скрыли траур по государю и правили Поднебесной».

После смерти супруга Дзингу приняла жреческий сан и прежде всего решила выяснить, что за божество ее устами давало государю стратегические советы. Запросив оракул и получив исчерпывающий ответ, она заодно спросила, какие еще боги имеются в мире. Выяснилось, что достоверно есть еще двое, что же касается остальных, то «имеются ли, нет ли — неведомо».

Успокоившись таким образом насчет богов и совершив в их честь положенные обряды, молодая государыня переключилась на дела земные. Во-первых, она, несмотря на ею же изреченные предостережения, все-таки решила довершить дело покойного мужа и разгромить злополучных кумасо. Это она поручила одному из своих приближенных. Впрочем, кумасо уже поняли, что бразды правления перешли в суровые, хотя и женские руки, и «сами подчинились». Но не все подданные молодой государыни явили столь достойный пример законопослушания.

«… В деревне Ноторита жил человек по имени Пасиро-кумаваси. Этот человек был силен и храбр, к тому же у него на теле были крылья, и он часто взмывал в воздух и летал высоко над землей. Он не подчинился велению государыни и часто нападал на людей и грабил их». Тогда молодая правительница «прибыла в Сосоки-но, собрала войско, напала на Пасиро-кумаваси и убила его». Победа, несмотря на то, что противник умел летать, а она, судя по всему, нет, далась ей легко; единственной серьезной потерей в этой битве хронист называет шляпу государыни, которую унесло порывом ветра. Местные жители в память о битве «наименовали то место Микаса» — шляпа. А молодая правительница, вдохновленная легкой победой, «перебралась в угодья Ямато и убила там Табура-ту-пимэ из племени тутикумо». На этот раз ее жертвой пала женщина. Чем провинилась она перед Дзингу, хронист умалчивает. Но ее имя, которое переводится как «обманщица», говорит само за себя. Старший брат «обманщицы» «собрал войско и вышел навстречу государыне. Но услышав, что его младшая сестра убита, бежал».

Получив первые навыки в ратном деле, Дзингу решает отправиться на завоевание страны Силла, от которого так бесславно отказался ее покойный муж. Но сначала надо было выяснить волю богов.

«Изогнув иглу, государыня сделала крючок, взяла зерна вареного риса, из юбки нить выдернула и сделала лесу, встала на камень посреди реки, забросила крючок и обет-клятву укэпи рекла: „Ныне собираюсь я искать западную страну сокровищ. Если задуманное мне удастся, то речная рыба проглотит мой крючок“. Вот подняла она удилище, а на крючок и вправду попалась форель».

Вообще говоря, реки Японии изобилуют форелью, поэтому считать поимку форели знаком свыше было рискованно. Видимо, поэтому Дзингу совершила еще и другие обряды и получила дополнительные благоприятные знамения от богов. В конце концов она вышла к морю, «распустила волосы и стала море молить: „Следуя наставлению богов Неба, богов Земли и обретая опору в душах государей-предков, я собираюсь переплыть синее море и сама завоевывать Запад. И вот, сейчас я опущу голову в воду морскую. Если дано мне получить знак о благоприятном исходе, то — волосы мои! сами собой разделитесь надвое!“. Вот, вошла она в море, опустила в него голову, и волосы ее сами собой надвое разделились».

Волосы, разделенные на два пучка, носили мужчины. Таким образом, море само предложило воинственной государыне вступить на мужской путь воина.

«Завязала она тогда волосы в два пучка, сделала мужскую прическу мидура и рекла приближенным вельможам: „Это очень важное событие для страны — собрать войско и повести всех воинов в другое место. От этого будет зависеть — покой ли воцарится, или опасные треволнения, суждена нам победа или поражение. Сейчас нам предстоит битва. В этом я всегда полагалась на своих министров. Но если дело не удастся — вина будет на вас. И очень из-за этого болит душа моя. Я всего лишь женщина, и ум мой незрел. Однако хочу я на время принять мужской облик и сама пойти на ратное дело. Вверху будут мне опорой души богов Неба, богов Земли, внизу — помощь моих министров, я подниму войско, поведу его через крутые волны, ладью снаряжу и отправлюсь искать землю сокровищ. Если задуманное удастся, заслуги я поделю с министрами, если же нет, то одна я буду нести вину. Таково мое намерение. Давайте теперь вместе об этом подумаем“.

Услышав такое заявление, министры обрадовались, что государыня не собирается возлагать на них вину за возможное поражение, и „с благоговейным трепетом“ приняли появление новоявленного военачальника.

Скоро „во все провинции был разослан приказ — снаряжать ладьи и обучаться обращению с оружием“. Хронист признает, что „в те времена собрать солдат было нелегко“. Однако у молодого полководца имелся прекрасный резерв: Дзингу воздвигла храм и поднесла божеству в дар меч и копье, после чего „войско собралось само собой“.

„Вот, гаданием определили день, когда государыне можно выступить в поход. И государыня самолично, схватившись за боевой топорик, повелела трем своим воинствам: „Если золотые барабаны бьют не в такт и стяги стоят не по порядку, воины тоже не будут в готовности. Если стремиться лишь к тому, чтобы овладеть сокровищами, если алчность чрезмерна, если жалеть себя и думать лишь о себе самом, то непременно попадешь в руки врага. Не надо презирать и недооценивать врагов, даже если они малочисленны. И не надо склоняться перед ними, даже если они сильны. Не прощайте тех, кто насильничает над женщинами. Не убивайте того, кто сдастся сам. Если мы одержим победу, всех ждет награда. Если же кто отступит, то сам и будет виноват““».

Все были готовы к выступлению. Но тут случилась неожиданная заминка: полководцу пришла пора родить. Со дня смерти ее мужа прошло около семи месяцев, так что со стороны нравственности все было в порядке. Но идти в морской военный поход с грудным ребенком на руках было, пожалуй, слишком смело даже для такой женщины, как Дзингу. Почему она не захотела родить и оставить младенца с кормилицами, авторам настоящей книги не вполне понятно. Но факт остается фактом: из всех возможных вариантов воительница выбрала самый нелегкий — она отправилась в море, будучи на девятом месяце беременности. А для того чтобы ненароком не родить в бою, «…взяла государыня камень, положила между бедер и стала молиться: „Родись в этой местности, в день моего возвращения после похода!“»

Молитва помогла, камень тоже, и роды благополучно задержались, как и просила государыня. Боги благоприятствовали беременному военачальнику. «…Бог ветра вызвал ветер, а бог моря вызвал волны, и все большие рыбы морские всплыли и стали помогать ладье. И великий ветер стал попутным, парусник побежал по волнам, и так, не работая ни веслом, ни рулем, ладья приплыла в Силла… Воины, сошедшие с ладьи, заполнили море, засияли военные стяги, раздался перестук барабанов, затряслись все горы и реки. Увидел это издалека ван Силла, подумал — и впрямь несметное воинство сейчас погубит мою страну, — и помутился его разум, лишился он всех чувств».

Противник сдался прекрасной «амазонке» без сопротивления. Ван Силла «связал себе белым шнуром руки сзади за спиной» и «бия головой об землю» пообещал доставлять захватчице обильную дань до тех пор, пока «камни речные, вверх поднявшись, не станут небесными звездами». Что касается его собственной судьбы, то он попросил победительницу назначить его своим конюшим. В этом имелось некоторое несоответствие, ибо, став конюшим Дзингу, побежденный ван никак не мог проконтролировать отправку дани из родной Силлы. Возможно, потому один из приближенных государыни предложил казнить пленника. Но она твердо держалась законов воинской чести.

«„Когда божество давало мне наставление и когда я решила захватить страну золота и серебра, я отдала приказ трем воинствам — „не убивайте того, кто сдастся сам“. Сейчас мы уже овладели страной сокровищ. И люди ее сами решили мне подчиниться. Поэтому убийство вана будет неблагоприятным с точки зрения дальнейшей судьбы“. Поэтому она развязала на нем шнуры, сделала своим конюшим, затем продвинулась в глубь страны, опечатала склады с богатыми сокровищами, забрала карты и посемейные регистры. А потом свое копье, которое служило ей посохом, воткнула в землю у ворот вана, в знак для последующих поколений. Это копье и доныне стоит у ворот вана».

Благодарный ван выдал государыне заложника и «дань в виде золота, серебра, цветных каменьев, узорного шелка, тонкого шелка, из тонкой нити тканого шелка на восемьдесят кораблей нагрузил». Ваны двух соседних стран, узнав о блистательной победе молодой «амазонки», «стали тайком разузнавать, какое у государыни войско, поняли, что на победу надежды нет, и по собственному почину пришли к лагерю государыни и стали биться головой об землю, говоря: „Отныне и впредь пусть нас вечно именуют западными соседями; мы никогда не перестанем приносить дань“».

С тех пор, как сообщает японский хронист, все эти три корейские страны решено было считать владениями Японии. Впрочем, как мы уже писали, у корейцев была на этот счет своя точка зрения, отраженная в хронике, написанной несколько позже.

Что же касается воинственной государыни Дзингу, она вернулась из похода и, как и было запланировано, «соизволила родить государя Помута-носумэра-микото». Потом она оказала должные почести почившему мужу, отстояла престол от покушавшихся на него принцев, рожденных другими женами, и много лет управляла страной в качестве регентши. В военные походы она больше не ходила, но войска при необходимости посылала. Дожила она до столетнего возраста.

Сын знаменитой воительницы, более известный под именем Одзин, оказался достоин воинских подвигов матери. Более того, он был обожествлен, и ему стали воздавать почести как богу войны Хатиману. Для него по всей стране было построено множество храмов и часовен. Мать Хатимана, «амазонку» Дзингу, японцы тоже помнят и чествуют. Один из ежегодных национальных праздников посвящен в Японии памяти героев. В этот день родители по традиции показывают детям картинки и кукол, изображающих знаменитых японцев, рассказывают о совершенных ими подвигах. При этом Дзингу, несмотря на то, что она была красивой женщиной и прекрасной женой и матерью, помешают среди мужских персонажей. Имеется в виду, что она должна явить образец для подражания прежде всего не девочкам, а мальчикам. И тем не менее многие японские девочки за долгую историю страны в той или иной мере приобщались к пути воина.

Женщины, принадлежавшие к сословию самураев, с детства учились владеть оружием. Правда, при этом вовсе не предполагалось, что они будут выходить на поле брани. Но защитить в случае необходимости свою честь женщина могла. По традиции с наступлением зрелости — в день двенадцатилетия — девушка получала от своих близких подарок-кинжал кайкен. Умение владеть им входило в число добродетелей дочери и жены самурая. Кайкен всегда носили с собой — в рукаве или за поясом. Он был пригоден и для ближнего боя, и для метания. И если даже женщина не могла поразить этим кинжалом своего обидчика, она, во всяком случае, была способна вонзить его в собственное тело, чтобы избежать позора. В конце девятнадцатого века самурай Инадзо Нитобэ в своей адресованной европейскому читателю книге «Этика самурая» пишет: «Девушке стыдно было не знать, как правильно покончить с собой. Например, как ни мало она знала анатомию, она должна была знать точное место, где перерезать горло, как перевязать ноги поясом, чтобы после смертельной агонии ее тело было найдено в целомудренной позе». Ритуальное самоубийство женщин называлось «дзигай» и было распространено так же широко, как и «сэппуку» у мужчин. Известны случаи, когда женщины при нападении врагов и угрозе позора, перед тем, как совершить «дзигай», убивали своих детей и тех мужчин клана, которые почему-либо не могли или не желали сделать это сами. Случалось, что самурайские женщины принимали на себя обязательство мести, если ее не могли совершить мужчины.

Помимо кинжала, женщине надлежало владеть мечом и особенно нагинатой — клинком на длинном древке. Длина древка, позволявшая держать противника на безопасном расстоянии, сделала это оружие особенно привлекательным для женщин. В шестнадцатом веке, с появлением огнестрельного оружия, ослаблением значения конницы и усилением роли пеших копейщиков, нагината вышла из употребления у мужчин-воинов. С этого времени она стала специализированным женским оружием для самообороны. Женские нагинаты легче мужских, часто они пышно декорированы. Начиная с семнадцатого века и по крайней мере до конца девятнадцатого нагината была важной частью девичьего приданого. В доме самурая ее размещали над входной дверью — это было почетное место; кроме того, женщина могла в любой момент обратить нагинату против незваного гостя. Здесь же могло висеть и копье, которым женщины тоже нередко умели пользоваться. В женский арсенал также входил нож танто (буквально — короткий меч). Известен вариант танто, замаскированного под веер.

Женщины учились владеть оружием не только для того, чтобы защищать свой дом и свою честь. Это преследовало и еще одну, чисто семейную цель: для того, чтобы воспитать из своих сыновей настоящих воинов, женщина и сама должна была иметь представление о военном деле.

Но встречались в истории Японии и женщины, которые выходили на поле брани с оружием в руках. Их было относительно немного, но история сохранила их имена.

Хангаку Годзэн, известная также под именем Итагаки, была дочерью самурая из клана Тайра. Она славилась как мастер нагинаты. Во время войны кланов Тайра и Минамото на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков Итагаки командовала гарнизоном замка Торидзакаяма. Замок был осажден войском клана Ходзё. Под началом у Итагаки было три тысячи воинов; армия противника насчитывала десять тысяч бойцов. Но знаменитая дочь не менее знаменитого клана свято блюла законы воинской чести — бусидо. Она вывела свое войско из замка и приняла бой. Ее поражение стало ее моральной (а заодно и женской) победой. Раненую «амазонку» захватили в плен и отвезли в ставку противника, к сёгуну ненавистного клана Минамото. Здесь она встретилась с самураем Асари Ёсито, который влюбился в Итагаки и добился разрешения сёгуна жениться на ней. Для знаменитой «амазонки» это было тем более кстати, что ее собственный клан Тайра к тому времени был уже окончательно разгромлен: потерял остатки былого влияния и был в значительной мере уничтожен физически. Итагаки вышла замуж и, как истинная амазонка, родила девочку.

Современницей Итагаки была другая прославленная воительница — Томоэ-годзэн. Она тоже участвовала в борьбе двух знаменитых кланов, но на стороне Минамото. Правда, в отличие от Итагаки реальность Томоэ ничем не подтверждается. Ее имя появляется в японском эпическом романе «Повесть о доме Тайра», созданном в тринадцатом веке. Повесть эта дошла до нашего времени во множестве вариантов, некоторые ее части бытовали как самостоятельные произведения. Когда-то история борьбы Тайра и Минамото передавалась из уст в уста, певцы-сказители декламировали ее, аккомпанируя себе на лютне «бива». Теперь о некоторых из героев эпоса уже трудно с уверенностью сказать, жили они на самом деле или же были лишь плодом воображения многочисленных авторов. В четырнадцатом веке Кэнко-хоси в своей книге «Записки от скуки» писал по поводу достоверности знаменитой повести: «…монах Юкинага создал „Повесть о доме Тайра“ и обучил слепца по имени Сёбуцу рассказывать эту повесть. А Сёбуцу, уроженец восточных провинций, расспрашивал воинов-самураев о ратных делах и о них самих и помог Юкинаге все это описать».

Про Томоэ сказано, что она была «…белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, славной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю — с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, отважно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую пропасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой панцирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о ее подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге…».

Томоэ была женой (либо, в другом варианте, вассалом) некоего Ёсинаки из клана Минамото. Сам Ёсинака сначала исправно воевал с кланом Тайра, чем, собственно, занимались в те времена все члены клана Минамото. Но после того, как он одержал блистательные военные победы и стал претендовать на лидерство, другой вождь клана Минамото, Ёритомо, решил на время забыть о ненавистных Тайра и переключился на борьбу с бывшим соратником. Томоэ, ранее сражавшаяся бок о бок с Ёритомо против клана Тайра, осталась верна своему сюзерену (либо мужу) и с той же яростью обратила оружие на Ёримото. Когда в решающей битве войска Ёсинаки были разбиты превосходящими силами противника, он приказал Томоэ спасаться бегством:

«„Ты — женщина, беги же прочь отсюда, беги скорей, куда глаза глядят! А я намерен нынче пасть в бою. Но если будет грозить мне плен, я сам покончу с жизнью и не хочу, чтоб люди смеялись надо мной: мол, Ёсинака в последний бой тащил с собою бабу!“ — так говорил он, а Томоэ все не решалась покинуть Ёсинаку, но он был непреклонен».

Несмотря на то что военачальник столь непочтительно отозвался о своей соратнице (а может быть, именно поэтому), Томоэ решила напоследок еще раз проявить себя бравым воином. Битва была безнадежно проиграна, и речь шла уже не о победе, а о воинской чести.

«„О, если бы мне встретился сейчас какой-нибудь достойный противник! — подумала Томоэ. — Пусть господин в последний раз увидел бы, как я умею биться!“ — и, с этой мыслью остановив коня, стала она поджидать врагов. В это время внезапно появился прославленный силач Моросигэ Онда, уроженец земли Мусаси, и с ним дружина из тридцати вассалов. Томоэ на скаку вклинилась в их ряды, поравняла коня с конем Онды, крепко накрепко с ним схватилась, стащила с коня, намертво прижала к передней луке своего седла, единым махом срубила голову и швырнула ее на землю. Потом сбросила боевые доспехи и пустила коня на восток».

О дальнейшей судьбы воительницы разные авторы сообщают по-разному. Некоторые утверждают, что она все-таки погибла в последней междоусобной битве клана Минамото. Другие — что она скрылась с поля боя, захватив с собой голову своего сюзерена. Есть и такая точка зрения, что, несмотря на всю воинственность Томоэ, ее дальнейшая жизнь была вполне обычной для почтенной японки из знатной семьи: она вышла замуж за своего победителя, а после его смерти сменила путь воина на «восьмеричный путь», заповеданный Буддой, и удалилась в монастырь, где закончила свои дни в мирном подвижничестве.

В семнадцатом веке ведущей идеологией Японии стало конфуцианство, которое и раньше было известно в стране, теперь же получило официальную поддержку правящего клана Токугава. Новая идеология не признавала за женщинами права на воинственность (как и вообще каких-либо прав помимо права, оно же и обязанность, на семейные добродетели). Интересно, что в последней из решающих войн, в которых сегуны клана Токугава отстаивали свою власть и свою идеологию, на стороне их противников воевал женский корпус. При защите осажденной Осаки в 1615 году им руководила Ёдогими, мать военачальника Тоётоми Хидэёри. После того, как крепость пала, и Хидэёри, и Ёдогими совершили ритуальное самоубийство.

С этого времени положение японских женщин начинает определяться заветами Конфуция. О том, что думали по поводу прекрасного пола сам знаменитый учитель и его китайские ученики, авторы настоящей книги говорили в главе «Китай». Но моралисты Японии подхватили знамя, поднятое в Поднебесной, и довели идеи своих западных наставников до блестящего логического совершенства. Уже в семнадцатом веке японский конфуцианец Кайбара Эккен написал трактат, озаглавленный «Величайшее поучение для женщины». По крайней мере до конца девятнадцатого века его детальнейшее изучение, в том числе регулярное переписывание, было обязательным для любой японской девушки. Авторы настоящей книги хотя и не являются японскими девушками, но тоже внимательно изучили этот трактат и пришли от него в полное восхищение. Замечательный моралист исчерпывающе объяснил, что женщина не способна к какой-либо осмысленной деятельности по причине «прирожденной глупости». «Природа женщины пассивна, — пишет Кайбара. — Пассивность же, будучи одной природы с ночью, темна. Отсюда и выходит, что неблагоразумие женщины мешает ей понимать свои прямые обязанности». Даже частое посещение храмов женщиной, не достигшей сорока лет, Кайбара считает недопустимым. Впрочем, предоставим слово самому моралисту.

«Пять самых дурных болезней духа присуши женщине: непослушание, вечное недовольство, любовь к клевете, ревность и глупость. Без всякого сомнения этими пятью болезнями страдают семь или восемь из десяти женщин, и уже отсюда ясна низменность природы женщин сравнительно с природою мужчин. Женщина должна лечить эти болезни с самоуглублением и самоосуждением… Так велика прирожденная ей глупость, что ей надлежит во всех мелочах не доверять себе самой и слушаться своего мужа…

Женщина должна смотреть на своего мужа, как на господина, и должна служить ему с благоговением и почтением, никогда не позволяя себе думать о нем с неодобрением или легкомысленно. Великий долг женщины во всю ее жизнь есть послушание. При обращении к мужу как выражение лица жены, так и манеры ее должны быть вежливы, скромны и кротки и отнюдь не своенравны и сварливы…

Когда муж делает распоряжения свои, жена никогда не должна ослушаться его. В сомнительных случаях она должна переспросить его и послушно следовать его указаниям. Если когда-либо муж обратится к ней с вопросом, она должна внимательно и точно отвечать ему. Необдуманный ответ есть признак грубости. Если когда-либо муж разгневается, то жена должна слушать его со страхом и трепетом, а отнюдь не сердиться на него и не озлобляться против него. Жена должна смотреть на своего мужа, как будто он само небо, и никогда не уставать думать о том, как лучше подчиниться ему и тем избежать небесной кары…

Если муж поступает дурно и неблагоразумно, она должна, прежде чем увещевать его, добиться кроткого выражения лица своего и смягчения своего голоса…

Почитая своих собственных родителей, она ни секунды не должна переставать думать о родителях мужа. Женщина не должна переставать ни днем, ни ночью отдавать им должное почтение. Никогда не должна она отказываться ни от какой работы, совершения которой они потребуют от нее… Во всем она должна спрашивать позволения свекра и свекрови и следовать указанному ими направлению… Женщина, если даже они найдут удовольствие ненавидеть тебя и оказывать над тобой насилие, то не сердись на них и не ропщи на них».

Японским женщинам, выраставшим под сенью нравственных законов замечательного конфуцианца, было не так-то легко проявить воинственность, и «амазонки» стали встречаться в Стране восходящего солнца все реже. Но зато с шестнадцатого века японки получили возможность проявить себя на другой, тоже не слишком мирной стезе: на пути куноити — женщин-ниндзя.

Предание гласит, что первая в Японии сеть куноити была создана в шестнадцатом веке некой Мотидзуки Тиёмэ. После того как ее муж Мотидзуки Моритоки пал в бою, вдова решила продолжить дело своего супруга и поддержать политические устремления его семьи. Поскольку род Мотидзуки издавна контролировал деятельность мико — женщин-шаманок в синтоистских святилищах, — Тиёмэ решила сочетать духовное с военным. Она организовала нечто вроде школы мико, куда собирала со всей округи беспризорных девочек-сирот или младенцев из бедных семей. В глазах окружающих благотворительность Тиёмэ служила к ее вящей славе. Сиротки приобщались к храмовой деятельности, учились лечить болезни, играть на музыкальных инструментах и исполнять ритуальные танцы. И даже близкие люди не знали, что помимо этих второстепенных искусств почтенная вдова преподает юным девственницам шпионские навыки и умение убивать.

Куноити называли «отравленными цветами». Их методы отличались от методов, которыми пользовались мужчины-ниндзя: важнейшее место в их арсенале занимали женские чары. Главной задачей куноити был сбор информации, распространение слухов… Они часто применяли яды. Но оружием, в том числе самым необычным, они тоже владели прекрасно. Куноити использовали иглы — их выдували из крохотной бумажной трубочки. Иглы потолще, с кисточками из разноцветных шелковых нитей, носили у пояса в маленьких бумажных ножнах — такую иглу можно было всадить в какую-нибудь уязвимую точку тела. Оружием часто служили заколки для волос, их могли использовать для метания. Иногда эти заколки были отравлены. Традиционным оружием куноити были кольца с шипами, цепи с грузиками на концах…

Куноити избегали пользоваться мужским оружием и вступать в открытые поединки. Они скрывали свои воинские таланты, выдавая себя за артисток, гейш, проституток… Часто куноити носили монашеское одеяние, и, глядя на них, можно было подумать, что эти женщины в полной мере соблюдают завет моралиста Кайбары: «Единственные качества, приличные женщине, это — кроткое послушание, целомудрие, сострадание и спокойствие».

Индейцы

О том, существовали ли в Америке до прихода туда европейцев воинственные женщины, мы знаем преимущественно от самих европейцев. Поэтому прежде чем говорить о Новом Свете, поговорим сначала о Свете Старом.

В Европе эпохи Великих географических открытий избытка «амазонок» не наблюдалось. Как раз в те годы, когда Христофор Колумб плыл по Атлантике, надеясь достигнуть берегов Индии, во Франции неизвестный автор сочинял знаменитый трактат «Пятнадцать радостей брака». Каждая из описанных остроумным французом «радостей» приводит к тому, что несчастный муж «в горестях окончит свои дни» — этим рефреном заканчиваются все до единой главы трактата. Но отнюдь не воинственный нрав современных ему женщин навел автора на столь печальные мысли. Напротив, жена с его точки зрения похожа на курицу:

«…Поглядите-ка на эту последнюю: она знай себе только жиреет, неся яйца каждый Божий день; это ведь глупому петуху забота — с утра до ночи искать для курицы корм да совать ей в клюв, а той и делать больше нечего, кроме как есть, да кудахтать, да довольною быть. Таково же поступают и все добрые почтенные женатые люди, и за то они похвалы достойны».

Впрочем, далеко не все европейцы сравнивали женщин с курами. В те годы еще были сильны традиции куртуазного взгляда на прекрасный пол. Но и эта точка зрения полностью отказывала дамам в воинственности. Поэт и философ Франческо да Барберини писал, ссылаясь на некую графиню де Диа:

«…Мужчина сотворен или создан из глины и грязной земли, а женщина создана из благороднейшего человеческого ребра, уже очищенного попечением Господа… Вот почему мужчина, словно наемный слуга, который должен услужать женщине, был создан отважным и сильным; женщина, однако, поскольку ей должно господствовать и стремиться лишь к благородному и прелестному, была создана нежной и прекрасной, и Бог позаботился вложить в нее только то, что способствует ее красоте. Вот почему… жены пребывают у себя дома, тогда как их мужья сражаются и предаются трудам».

В общем, европейские дамы той эпохи воинственностью не отличались. С тем большим энтузиазмом авторы путевых заметок и географических трактатов населяли «амазонками» окраины цивилизованного мира, где, с точки зрения европейцев, было самое место разнообразным диковинам.

Христофор Колумб, попав на острова Карибского моря, хотя и посчитал их частью известной всему миру Индии, тоже не удержался от рассказов о чудесах. В своих докладах испанским монархам Изабелле и Фердинанду он уверяет высочайших адресатов, что нашел местонахождение земного рая (не в переносном, а самом прямом с точки зрения благочестивого христианина смысле). Находясь, судя по всему, в море, напротив устья реки Ориноко, он сообщает в Испанию:

«Мне еще никогда не приходилось ни читать, ни слышать, чтобы такие огромные потоки пресной воды находились в соленой воде и текли вместе с ней. Равно и мягчайший климат подкрепляет мои соображения. Если же не из Рая вытекает эта пресная вода, то это представляется мне еще большим чудом… В глубине души я вполне убежден, что именно в тех местах находится земной Рай…

Я не направляюсь туда не потому, что невозможно было бы добраться до наиболее возвышенного места на Земле, не потому, что здесь непроходимы моря, а поскольку я верю — именно там находится Рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения».

Несмотря на близость рая, великий мореплаватель охотно верит, что эти же земли населены разнообразными «людьми-чудовищами». Он сообщает: «…есть там на западе еще две провинции, которые я не посетил, одну из них называют Ауау, и там люди рождаются с хвостами».

Не забыл Христофор Колумб упомянуть и о традиционной диковинке, которая с точки зрения европейцев должна была находиться в экзотических морях, — острове воинственных женщин. Мореплаватель называет его Матинино и считает первым островом на пути из Испании в Индию. Сам Колумб на нем так и не побывал. Тем не менее он описывает остров, «где нет ни одного мужчины». Населяющие его женщины «не признают обычных женских занятий, вооружаются луками и стрелами, как мужчины — тростниковыми копьями, а заместо доспехов у них пластины из меди, каковой там много».

Великий мореплаватель не сообщает, от кого рожали детей жительницы замечательного острова и куда они девали мальчиков, но на это в его письме есть косвенные намеки. «Амазонки» Колумба имели сообщение с жителями соседнего острова, «населенного людьми, которые на всех прочих островах слывут весьма жестокими, и говорят, они едят человечину. У них имеется множество каноэ, на коих они объезжают все острова Индий, грабя и забирая все, что могут. Люди эти с виду не безобразнее других, разве что у них в обычае ходить с длинными, как у женщины, волосами, они вооружены луками и стрелами, тоже из тростника, с деревянным наконечником, ибо железа у них нет. Они отличаются свирепостью от прочих племен, которые сверх меры боязливы, я, однако же, нисколько не склонен ценить их выше прочих. Они общаются с женщинами с Матинино».

Современные исследователи не знают, какой именно остров имел в виду великий генуэзец; можно лишь уверенно предполагать, что он относился к группе Малых Антильских. Впрочем, другие первооткрыватели размещали «амазонок» Нового Света по всей Южной Америке. В тридцатых годах шестнадцатого века испанские королевские чиновники Хуан де Сан Мартин и Антонио де Лебриха отправились в поход по территории нынешней Колумбии (тогда этой местности еще только предстояло получить название Новая Гранада) под предводительством конкистадора Гон-сало Хименеса де Кесада. Добросовестные испанцы сообщали в Мадрид:

«Когда лагерь находился в долине Боготы, мы получили известия об одном народе женщин, живущих самостоятельно, без проживания у них индейцев [мужчин]; посему мы назвали их амазонками. Эти, как говорят те, кто нам о них сообщил, от некоторых рабов, ими купленных, они зачинают детей, и если рожают сына, то отправляют его к его отцу, а если это дочь, то растят ее для увеличения этой их республики. Сказывают, что они используют рабов только для зачатия от них, коих сразу же отправляют обратно, и потому в подходящий момент их отсылают, и точно так же они в нужный момент у них имеются».

Любопытный Кесада немедленно отрядил на поиски амазонок своего брата «с кое-какими людьми, пешими и конными, чтобы посмотреть, было ли оно так, как сказывали индейцы». Отряд испанцев двинулся в глубь континента, причем по мере приближения к загадочным незнакомкам их интерес подогревался слухами о том, что они «очень богаты на золото и что от них приносится то самое золото, что есть в этом краю». Однако «из-за множества густопоросших гор, встречавшихся на пути», испанцы так и не добрались до места назначения. Они утверждали, что им оставалось проделать всего три или четыре дневных перехода, но это последнее расстояние они не преодолели. Правда, по пути конкистадоры открыли «долины с большими поселениями», но там жили обычные индейцы, а любительницы рабов так и остались существовать лишь в отчетах и в пылкой воображении испанцев.

Несколькими годами позже конкистадор Гонсало Писарро (брат Франциско Писарро, завоевателя Перу, и троюродный брат не менее знаменитого Эрнандо Кортеса) решил отправиться из Кито на поиски местности, изобилующей, по слухам, корицей. К его экспедиции присоединился и его дальний родственник, Франциско де Орельяна. Перевалив со страшными потерями через Анды и оказавшись в заболоченных джунглях, испанцы построили небольшую «бригантину», а вернее сказать, большую лодку для спуска по реке Напо. Писарро остался в лагере, а Орельяна с командой из пятидесяти семи человек отправился вниз по течению за продовольствием, которое рассчитывал найти в нескольких днях пути. Но он ничего не обнаружил и вместо того, чтобы вернуться обратно, решил продолжать путь на свой страх и риск в надежде добраться до испанских колоний на атлантическом побережье.

12 февраля 1542 года испанцы выплыли к месту слияния трех рек, одной из которых еще только предстояло получить название Амазонка. Ширина ее здесь такова, что противоположный берег не был виден. Бурное течение и водовороты делали плавание опасным. Позднее, в устье, конкистадоры познакомились с редким явлением, которое индейцы называли «поророка», — стремительное течение самой реки, столкнувшись с приливным океанским течением, вызывало волны высотой до пяти метров, сметавшие все на своем пути.

Испанцам пришлось построить более надежное судно; на нем они и продолжили путь по реке, которой поначалу дали имя Орельяны, руководителя экспедиции. Меньше всего в этом походе конкистадоров интересовали женщины, тем более воинственные. Они предпочитали золото, которое, судя по словам индейцев, в изобилии имелось ниже по течению реки. Но выяснилось, что путь к золоту охраняется народом местных амазонок, называемых «конья-пуяра», или «великие сеньоры». По крайней мере именно так рассказали им индейцы, а случившийся в экспедиции доминиканский монах, брат Гаспар де Карвахаль, выполнявший роль летописца, подробно описал как слухи и россказни о «великих сеньорах», так и их самих.

Брата Гаспара, как монаха, амазонки, конечно, интересовать не могли. Золото тоже не должно было его интересовать: орден доминиканцев был основан как нищенствующий, его членам вменялось в обязанность отказаться от имущества и жить подаянием (обязанность эту, правда, отменили лет за двадцать до экспедиции). Если говорить о миссионерской деятельности, то, судя по оставленному братом Гаспаром трактату, она сводилась преимущественно к вымениванию у индейцев продовольствия и непрерывным перестрелкам. Гонсало Писарро, в окружении которого состоял монах до того, как волею судеб оказался в отряде Орельяны, прославился массовым уничтожением индейцев, превзойдя в этом едва ли не всех своих собратьев по Конкисте. И сам брат Гаспар без всякого смущения писал: «…после Бога только арбалеты поддерживали в ту пору наше бренное существование». Но каковы бы ни были мотивы, заставившие скромного служителя Церкви отправиться в экспедицию, поместившую Бога и арбалет в одном смысловом ряду, к своей задаче летописца он отнесся с полной добросовестностью. Много внимания уделил он и поиску амазонок.

«Индейцы с превеликим вниманием выслушали то, что им сказал капитан, и сказали нам, что если мы желаем увидеть амазонок… то прежде должны взять в толк, на что отваживаемся, ибо нас мало, а их много, и они нас перебьют. Лучше всего, по их мнению, нам остаться на их, индейцев, земле, а они, мол, позаботятся обо всем, в чем мы испытываем нужду».

Однако амазонки, а точнее, принадлежавшее им золото продолжали манить испанцев. И после долгих поисков они оказались в индейском селении, которое, по словам его жителей, входило во владения воинственных женщин.

«В тот день мы пристали к селению средних размеров, обитатели которого вышли нам навстречу. В этом селении была очень большая площадь, а посреди нее большущий щит со сторонами, равными десяти пье (примерно 280 см) каждая, и на нем рельефно был вырезан город, обнесенный стеною с воротами. У ворот стояли две очень высокие островерхие башни с окнами, и в каждой башне было по воротам, приходившимся друг против друга, и у каждых ворот стояло по две колонны, и вся эта диковина покоилась на двух страшно свирепых львах, которые поддерживали ее своими лапами и когтями, оборотив головы назад, как бы подстерегая один другого, а в самой середине щита была круглая площадка, и в центре ее зияло отверстие, через которое индейцы вливали „чичу“ и приносили ее в дар солнцу; „чича“ — это вино, которое они пьют, а солнце — это то, чему они поклоняются и что почитают своим богом, и в заключение могу лишь сказать — все это сооружение было истинным загляденьем, и сия удивительная штука всех нас так поразила, в том числе и капитана, что он осведомился у одного из индейцев о том, что на ней изображено, что это такое или хотя бы в ознаменование чего это у них поставлено на площади. Индеец отвечал, что они подданные и данники амазонок, что служат амазонкам не чем иным, как только украшая крыши своих домов-капищ перьями попугаев… что все селения, которые амазонкам подвластны, устроены точно так же, и это сооружение установлено у них в их честь, и они поклоняются ему, как памятному знаку своей владычицы, повелительницы всей страны упомянутых жен».

Но капище, украшенное перьями попугая, оказалось единственным свидетельством наличия в этих землях загадочных амазонок. Самих женщин испанцы так и не обнаружили и продолжили свое путешествие вниз по реке, которая еще не была обозначена на картах и которой Орельяна без ложной скромности присвоил свое имя.

«Вот так мы и плыли и начали себе приискивать подходящее для стоянки место, где можно было бы тихо-мирно отпраздновать праздник достославного и блаженного святого Иоанна Крестителя, и, по соизволению Всевышнего, обогнув выступ берега, вдающийся в реку, мы увидели на суше впереди себя много больших селений, белевших издали. Так мы неожиданно набрели на благодатную землю и владение амазонок».

Празднование святого дня, однако, не прошло так «тихо-мирно», как мечталось ученому доминиканцу. Индейцы при виде плывущего корабля высыпали навстречу незваным гостям. Правда, Орельяна, по словам брата Гаспара, «надеялся уладить дело миром и стал кричать им, убеждая их в нашем миролюбии». Но индейцы в миролюбии испанцев не были убеждены в достаточной мере. Они разрешили им пройти через свои земли, но предупредили, что впереди их уже поджидают, захватят в плен, а затем «препроводят к амазонкам». «Мы, однако же, не убоялись, — сообщает доминиканец, — и направились к селениям… И вышло так, что, когда мы высаживались, индейцы стали на защиту своих жилищ…»

Служитель Церкви, несмотря на свое намерение «тихо-мирно» отметить святой праздник, принял участие в набеге и даже пострадал: был ранен стрелою в бок. Но складки сутаны ослабили удар, и рана оказалась неопасной. Он пишет:

«Битва, здесь происшедшая, была не на жизнь, а на смерть, ибо индейцы перемешались с испанцами и оборонялись на диво мужественно, и сражались мы более часа, но индейцев не покидал боевой дух, скорее наоборот — казалось, что в бою их смелость удваивается. Хотя немало тел устилало берег, их соплеменники шли прямо по трупам, и если уж отступали, так только затем, чтобы снова ринуться в драку».

В этот день испанцам наконец «посчастливилось» увидеть тех, кого они так долго и безуспешно искали в джунглях будущей Амазонки. Доминиканец пишет:

«Я хочу, чтобы всем ведома была причина, по которой индейцы так защищались. Пусть все знают, что тамошние индейцы подданные и данники амазонок и что, узнав о нашем приближении, они отправились к ним за помощью, и десять или двенадцать явились к ним на подмогу. Мы видели воочию, что в бою амазонки сражаются впереди всех индейцев и являются для оных чем-то вроде предводителей. Они сражались так вдохновенно, что индейцы не осмеливались показать нам свои спины. Того же, кто все-таки показывал врагу свою спину, они убивали на месте прямо у нас на глазах своими палицами. Именно по этой причине индейцы стойко оборонялись».

Ни горячка боя, ни свежая рана не помешали любознательному монаху рассмотреть своих противниц:

«Сии жены весьма высокого роста и белокожи, волосы у них очень длинные, заплетенные и обернутые вокруг головы. Они весьма сильны, ходят же совсем нагишом — в чем мать родила, и только стыд прикрывают. В руках у них луки и стрелы, и в бою они не уступают доброму десятку индейцев, и многие из них — я видел это воочию — выпустили по одной из наших бригантин целую охапку стрел, а другие — может быть, немногим меньше, так что к концу боя бригантины наши походили на дикобразов».

Однако в конце концов индейцы, несмотря на помощь женщин, потерпели сокрушительное поражение от рук испанцев.

«Господь наш смилостивился над нами, приумножив наши силы и мужество, и нашим товарищам удалось убить семерых или восьмерых из тех амазонок, и мы сами были очевидцами этого, и индейцы, видя их гибель, совсем пали духом и были разбиты и рассеяны».

Конкистадоры, опасаясь многочисленности индейцев, предпочли покинуть разоренное ими селение. Но их интерес к амазонкам удовлетворен не был. И когда они вскоре после этого захватили в плен индейца, Орельяна стал расспрашивать его о тех, с которыми ему только что довелось сразиться.

«Индеец сказал, что это были женщины, которые живут внутри страны в четырех или пяти днях пути от побережья реки, и что они пришли ради местного сеньора, их вассала, чтобы защитить от нас побережье. Еще капитан спросил его, были ли они замужними и есть ли у них мужья сейчас, и индеец сказал, что мужей у них нет».

Индеец также сообщил, что женщины эти очень многочисленны — он смог перечислить по памяти названия семидесяти их селений, в некоторых из которых бывал сам. «Капитан спросил, не из соломы ли строят они свои жилища, и индеец ответил, что нет — не из соломы, а из камня и устраивают в них ворота и что из одного селения в другое ведут дороги, огороженные как с одной, так и с другой стороны, и на тех дорогах в некотором удалении друг от друга устроены заставы, где размещается стража, коя взимает пошлины с тех, кто дорогами пользуется. Капитан спросил его, очень ли велики их селения, и индеец ответствовал, что да — очень велики».

Естественно, что испанцев весьма интересовал вопрос о том, рожают ли эти женщины. «…Индеец сказал, что рожают, и тогда капитан удивился: как же это возможно, могут ли они родить, если живут незамужними и среди них нет мужчин. Индеец ответил, что они вступают в общение с мужчинами в определенную пору и когда им на то приходит охота. Мужчины же происходят из некой провинции одного очень важного сеньора, которая сопредельна с землею оных женщин; они — белые, только что нет у них бороды, они и приходят к тем женщинам, чтобы с ними общаться. Капитан не мог взять в толк, приходят ли они по доброй воле, или их приводят силою, и живут ли они у них только некоторое время и затем уходят. Говорят, если эти женщины, забеременев, рожают мальчика, то его убивают или отсылают к отцу; если же у них рождается дочь, то ее пестуют и холят с превеликой радостью; и говорят, что у этих женщин есть главная сеньора, которой все остальные повинуются, и зовут ее Корони».

Но информация, которую индеец, а за ним и доминиканец приберегли на конец своего рассказа, затмила подробности о демографической политике амазонок Нового Света. «Индеец сказал также, что там полным-полно золота и других богатств и что все важные сеньоры и знатные женщины пьют и едят на золоте, и у каждой в доме огромные сосуды тоже из золота… Он сказал, что в городе… имеется пять „домов солнца“, где они держат идолов из золота и серебра в образе женских фигур, а также много всякой посуды для этих идолов, и что сии дома со всех сторон, от самого своего основания и до половины человеческого роста в высоту, выложены серебряными плитами, и что сиденья в этих домах из такого же серебра, и поставлены они перед серебряными же столами, за которыми амазонки сидят в часы своих возлияний… Сии женщины носят одежду из шерсти, так как, по словам индейца, у них много овец, таких же, как в Перу; все они также носят на себе много золотых украшений…»

Вдохновленный то ли образами прекрасных воительниц, то ли мыслями о золоте, которым они владели, Орельяна переименовал открытую им реку в Амазонку. Он прошел по реке от истоков до устья — чем и вписал свое имя в список великих путешественников, — а вернувшись в Испанию, добился права завоевания и колонизации открытой им страны и звания ее правителя. Но вторая экспедиция с самого начала «не задалась». Не хватало людей, снаряжения, провизии… Из трех кораблей один затонул на переходе через Атлантику. Два других, достигнув устья великой реки, отправились вверх по течению. Испанцы страдали от тропических болезней, нехватки продовольствия и постоянных стычек с индейцами. Вскоре умер и сам Орельяна. Но он не был последним искателем амазонок, а главное, их золота.

В 1596 году в Англии вышла книга «Открытие богатой, обширной и прекрасной Гвианской империи», автором которой был Уолтер Рэли — английский джентльмен, путешественник, пират и поэт. Совершив несколько исследовательских (и, попутно, пиратских) плаваний к берегам Северной Америки, в 1592 году он угодил в опалу, какое-то время даже просидел в Тауэре, а выйдя оттуда, организовал очередную полупиратскую экспедицию — на сей раз в Америку Южную. Теперь флот Рэли действовал у побережья современной Венесуэлы и на реке Ориноко. Якобы открытая им «Гвианская империя» была разукрашена фантазией Рэли так, что скромная реальность была за ней почти неразличима, но, как отмечают современные исследователи, кроме рекламных вымыслов, в его книге содержится и множество верных наблюдений. На этом сверкающем золотом фоне рассказ об амазонках выглядит достаточно скромно. Рэли пишет:

«…На южном берегу главного устья Ориноко живут арваки, за ними каннибалы, а южнее их — амазонки… Я расспросил самых старых и более всего путешествовавших индейцев оренокепони и получил сведения о всех реках между Ориноко и Амазонкой и весьма стремился узнать истину об этих воинственных женщинах-амазонках, потому что некоторые в них верят, другие же нет. И хотя я отклоняюсь от цели, но все же изложу то, что мне рассказали об этих женщинах (а я говорил с касиком, или властителем, орено-кепони, сказавшим мне, что он был на этой реке, а также и за нею). Племена этих женщин живут на южном берегу реки в провинциях Топаго (возможно, департамент Бояка в современной Колумбии. — О. И.), а главные их укрепленные места и убежища — на островах, расположенных южнее входа в нее, примерно в шестидесяти лигах к югу от устья… Те, что живут неподалеку от Гвианы, соединяются с мужчинами один раз в год, на протяжении месяца, который, как я понял из объяснений индейцев, соответствует апрелю. В это время собираются все короли приграничных стран и королевы амазонок, и после того как королевы сделают свой выбор, остальные мечут жребий на своих Валентинов. Этот один только месяц они веселятся, танцуют и пьют свои вина в изобилии, а когда месяц кончается, все они уходят в свои провинции. Если амазонки понесут и родится сын, они отдают его отцу, если же дочь, то выкармливают ее и оставляют у себя, и сколько родится у них дочерей, столько они посылают отцам подарков, ибо все хотят, чтобы их пол и род увеличивались в числе. Однако я не нашел подтверждения тому, что они отрезают правый сосок на груди. Мне рассказывали затем, что если они во время войны берут пленных, то имеют обыкновение соединяться с ними когда бы то ни было, но потом обязательно убивают их, потому что амазонки, как говорят, очень кровожадны и жестоки, особенно к тем, кто пытается проникнуть в их земли. У амазонок также много этих дисков из золота, которые они добывают в обмен главным образом на некую разновидность зеленых камней, которые испанцы называют пьедрас ихадас. Мы применяем их при болезнях селезенки, при каменной болезни их ценность также велика. Я видел много таких камней в Гвиане, и обычно у каждого короля или касика есть один камень, который, по большей части, носят его жены, и они считают эти камни великой драгоценностью».

Как и Орельяна, Рэли совершил и вторую экспедицию в открытые им земли. Но между первой и второй экспедициями в Англии произошли большие перемены — умерла королева Елизавета, ее преемник Яков I, сын казненной Елизаветой Марии Стюарт, ревностный католик, был сторонником мира и дружбы с Испанией, Испания же претендовала на владение всем Новым Светом. Рэли получил королевскую инструкцию: действовать лишь на землях, не контролируемых испанцами. Разумеется, столкновение было неизбежным, но опальный флибустьер рассчитывал на успех — «победителей не судят». Увы, на этот раз победителем он не стал — его атаки на испанские укрепления были отбиты. Посол Мадрида в Лондоне заявил протест и потребовал покарать преступника, что Яков I с удовольствием и исполнил — по возвращении в Англию Рэли был обезглавлен.

С тех пор никто не встречал в тропических лесах Амазонки ни высоких светлокожих воительниц, ни их многочисленных городов, изобилующих золотом. О них напоминает в Новом Свете только название величайшей водной артерии мира.

В Северной Америке с амазонками дело обстояло значительно скромнее, чем в Южной. Колонизаторы не писали ни о государствах воинственных женщин, ни об их городах, полных золота. Здесь никто не сталкивался в бою с нагими белокожими красавицами. Правда, около 1550 года португальский писатель Васко де Лобейра «населил» Калифорнию грифонами и амазонками — но его амазонки были черными, а книга — не географическим трудом, но рыцарским романом. Те немногие индианки, которых бледнолицые встречали на тропе войны, имели такой же цвет кожи, что и их соплеменники, одеты были сообразно боевым традициям своего племени, и золота на них висело не больше, чем на прочих. И именно поэтому сведения о них воспринимаются со значительно большим доверием.

Впрочем, таких женщин было немного. У большинства племен, живших на территории нынешних Соединенных Штатов и Канады, женщины непосредственного участия в боях старались не принимать. Но поскольку индейцы непрерывно воевали между собой, а потом и с бледнолицыми, индианки волей-неволей оказывались втянуты в боевые действия. Войны велись с исключительной жестокостью, мужчин в плен вообще не брали, а если и брали, то только для того, чтобы подвергнуть пыткам и в конце концов убить. Что же касается женщин, нравственные законы индейцев отнюдь не предписывали галантного отношения к пленницам, а значит, и самим женщинам поневоле приходилось брать в руки оружие.

Один из вождей пиеганов высказывал в конце восемнадцатого века предположение, что эпидемия оспы, поразившая его племя, была наказанием за то, что его соплеменники слишком часто убивали вражеских женщин.

Эдвин Дениг, всю жизнь проживший в тесном общении с индейцами и дважды женатый на индианках, писал в середине девятнадцатого века в своих заметках об индейцах кроу: «…B битве они по возможности берут в плен женщин и детей вместо того, чтобы размозжить их головы, как это делают представители других племен. Они и их друзья и братья хидатсы — единственные из известных нам племен, проявляющие подобный гуманизм». Тот же Дениг писал, что «черноногие, сиу, кри и ассинибойны убивают женщин и детей и пляшут над их скальпами точно так же, как над мужскими».

Конечно, пленниц убивали не всегда. Иногда они могли стать и законными женами, все зависело от обстоятельств. Но чаще их насиловали, скальпировали, превращали в бесправных наложниц, дарили друзьям…

Джон Данн Хантер, проведший девятнадцать лет в плену у индейцев Запада, был свидетелем того, как вождь племени омахов, попавший в плен к канзам, похвалялся перед их вождем: «Это я захватил твою жену прошлой осенью. Мы ослепили ее, вырвали язык и обращались с ней как с собакой. Сорок наших молодых воинов…» С точки зрения индейцев, это был весьма достойный монолог. Но закончить рассказ вождю не дали — в самом патетическом месте раздался выстрел.

В целом индианки не имели особых оснований проявлять гуманность по отношению к представителям враждебных племен. Поэтому, даже и не участвуя в военных действиях, женщины тавакони, тавехаши, канзов, осейджей, пауни, кроу и многих других племен постоянно обагряли свои руки кровью — им было принято отдавать на расправу пленников.

Очень часто в индейских селениях стоял специальный столб, который в дни войны красили в черный цвет. После того как мужчины приводили пленников, женщины и дети выстраивались возле столба с дубинками и камнями в руках, образуя живой коридор. Жертвы должны были бежать по этому коридору, осыпаемые градом ударов, причем многих забивали до смерти.

В начале девятнадцатого века Энтони Гласс, торговец, бывший полуофициальным представителем правительства Соединенных Штатов среди индейцев Техаса, писал об индейцах тавехаши:

«Метрах в двухстах от деревни в землю врыт столб. Пленников раздевают догола и привязывают к нему. Они остаются там некоторое время, и все люди приходят посмотреть на них. После этого женщины и дети забивают их палками до смерти. Затем они срезают с костей мясо и развешивают его в двух разных концах деревни».

Вообще о том, как индейцы, в том числе женщины, обращались с пленниками, можно было бы писать долго и эмоционально, а читать с большим и не вполне здоровым интересом. Но авторы настоящей книги вполне согласны с неким евроамериканцем, которого (не называя его имени) цитирует Юрий Стукалин в своей «Энциклопедии военного искусства индейцев Дикого Запада»:

«Зверства, которым они подвергают пленников, так велики, что даже рассказ о них вызовет ужас и сделает рассказчика причастным к ним».

Поэтому, дабы не сделаться причастными к пыткам, которым подвергали своих врагов прекрасные скво, перейдем к значительно менее кровавому рассказу об индианках, которые просто брали томагавк и выходили на тропу войны вместе со своими мужьями и братьями.

У некоторых индейцев было принято, чтобы женщины сопровождали мужчин в набегах. С воинами племени омахов обычно шли несколько скво, которых называли «сестрами». «Сестры» готовили для мужчин и заботились об их одежде. Им причиталась доля из общей добычи… Ходили на войну и женщины племени понков. Им дозволялось участвовать в воинских плясках и надевать на себя соответствующие регалии. Например, те, кто угонял вражеских лошадей, танцевали с кнутом в руках… Жены хадитасов, ходившие в походы со своими мужьями, получали право по возвращении нанести на свое лицо черную краску-знак победы… В племени манданов женщины, отличившиеся в бою, носили те же знаки отличия, что и воины-мужчины. Во время Пляски Скальпов индейские «амазонки» похвалялись своими подвигами наравне с мужчинами. Многие индианки гордились тем, что им доводилось в бою «посчитать ку». Это означало дотронуться до врага рукой или любым предметом, например, специальным шестом для подсчета ку. Убивать врага было при этом не обязательно, подсчитанное ку подразумевало опасность, которой подверг себя посчитавший, и служило показателем его храбрости.

Часто принимали участие в битвах индианки племени шайенов — обычно вместе со своими мужьями или братьями. Индеец по имени Бизоний Горб рассказывал: «Храбрая женщина из южных шайенов поехала на битву вместе с братом. Под ним подстрелили лошадь, и он не мог подняться с земли. Женщина осталась рядом с ним и отбивалась от врагов, пока не прискакал другой воин, который взвалил ее брата на своего коня и вывез с поля боя».

Шайенки участвовали в дележе добычи и образовывали свои сообщества, нечто вроде союзов «амазонок», в которые не допускали посторонних. Воинственные скво настолько свято хранили свои секреты, что этнографы до сих пор толком не знают, чем же они там занимались. Членом одного из таких союзов была шайенка Эхиофста, что в переводе означает Женщина с Желтыми Волосами, или попросту Блондинка. Откуда взялась блондинка среди шайенов, теперь понять трудно. Отцом ее был индеец по имени Стоящий в Лесу, дядей — другой индеец, зовущийся Бык с Плохим Лицом. Но от кого бы ни унаследовала Блондинка золотые волосы, характером она пошла в своих самых воинственных индейских предков.

Сохранились воспоминания о битвах, в которых участвовала Блондинка. Она начала свою военную карьеру в 1868 году, в битве на Бичер-Айленд, когда шайены и сиу восемь дней осаждали отряд войск США под командой полковника Форсайта. Но такого «боевого крещения» было недостаточно для вступления в женский военный союз. В него Блондинка была принята после своей первой битвы с шошонами (всего она сражалась с шошонами по крайней мере дважды). Это случилось вскоре после битвы на Бичер-Айленд. Однажды мужчины-шайены ушли на охоту. Женщины и дети, оставшиеся в лагере, могли стать легкой добычей ненавистных шошонов, поэтому для их защиты была оставлена группа воинов, в числе которых была и Блондинка. Воины спрятались в засаде, и когда шошоны, прельстившись мнимой беззащитностью врагов, напали на лагерь, шайены ринулись из укрытия. Блондинка сражалась верхом, спешиваясь лишь для того, чтобы снять скальп с поверженного ею врага. Битва закончилась полной победой шайенов, но вскоре выяснилось, что несколько шошонов бежали и прячутся среди скал. Опасности для лагеря они уже не представляли, но добить их все же требовалось, и златокудрая скво выговорила себе право на одного из беглецов. Пленника притащили к Блондинке, и она, подняв его руку, нанесла ему смертельный удар в подмышку, а потом оскальпировала.

В знаменитой битве на Роузбад 17 июня 1876 года с одной стороны сражались сиу и шайены, а с другой — войска Соединенных Штатов и индейцы кроу и шошоны. Эта битва прославила двух женщин из числа принявших в ней участие. Шайен по имени Вождь Появляется в разгар боя приблизился к шеренге вражеских солдат, и лошадь под ним была убита. Смельчаку грозила гибель, но его сестра Тропа Бизонихи поскакала за ним под шквальным огнем и вынесла брата из-под обстрела. С тех пор шайены так и называли это сражение — «Битва, в которой девушка спасла брата». А сама героиня получила второе имя — Смелая Женщина. В том же году она сражалась рядом со своим мужем Черным Койотом в битве на Литтл-Бигхорн, в которой войска США потерпели самое серьезное поражение за все время войн с индейцами. Шайены не сомневаются, что именно Тропа Бизонихи выбила из седла командовавшего американскими войсками генерала Джорджа Кастера, убитого в этом сражении.

В уже упомянутой битве на Роузбад, но на стороне кроу приняла участие девушка по имени Другая Сорока. В отличие от своих соплеменников она отправилась в бой без винтовки, вооруженная лишь ножом и шестом для счета ку. Ее сопровождала подруга, чье имя — Находит Их и Убивает Их — говорило само за себя. Другая женщина-кроу, чье имя, Красивый Щит, тоже было достаточно выразительным, рассказывала о сражавшихся в этой битве соплеменниках: «Я видела двух женщин, Находит Их и Убивает Их и Другая Сорока, скачущих и поющих вместе с ними… У Другой Сороки был длинный шест для счета ку, с пером на тонком конце». Женщины увидели, что один из кроу, по имени Бычья Змея, был сбит с коня и попал в окружение. Они кинулись ему на выручку, и Другая Сорока посчитала ку на воине сиу, убила его и скальпировала. Добытый ею скальп был одним из одиннадцати, которые воины кроу взяли в этой битве. Она разрезала его на куски и раздала соплеменникам, чтобы они привязали их к шестам во время Пляски Скальпов. Красивый Щит поведала, что Другая Сорока имела весьма воинственный вид: лоб ее покрывала желтая боевая раскраска, а на голове было закреплено чучело дятла.

Индеец племени бладов, по имени Хвост Ласки, рассказывал американскому этнографу Джону Юэрсу о том, как в молодые годы, пришедшиеся на середину девятнадцатого века, он участвовал в набегах, чтобы угонять лошадей. Его жена, которую звали Бросающая Вниз, обычно отправлялась вместе с ним, пока не родился их первый ребенок. Хвост Ласки говорил: «Она сказала, что любит меня, и, если мне суждено быть убитым, она хотела бы, чтобы ее убили вместе со мной. Моя жена была со мной в пяти битвах. Она носила шестизарядный револьвер и умела с ним обращаться. Однажды она угнала у врагов лошадь с седельной сумкой, полной боеприпасов, и боевой дубинкой». Хвост Ласки говорил, что его жене не приходилось заниматься в этих походах женской работой. Она была воином, а для приготовления пиши и прочих хозяйственных дел вождь брал с собой юношей от четырнадцати до двадцати лет.

Жена верховного вождя бладов Красная Ворона, участвуя вместе с мужем в военном походе, отобрала ружье у вражеского воина — это считалось величайшим военным подвигом.

В 1776 году войска генерала Резерфорда вели бои с индейцами чероки в Северной Каролине. Война шла на уничтожение, бледнолицые сожгли тридцать шесть индейских поселений. После одного из сражений солдаты обнаружили в числе убитых индейцев женщину, одетую как воин, в полной боевой раскраске, с луком и стрелами.

В то время как одни бледнолицые уничтожали индейцев, другие столь же активно обращали в христианство тех, кто остался в живых. Монах-иезуит Николас Пойнт приехал в Северную Америку в тридцатые годы девятнадцатого века. Отец Николас принес индейцам не только крест, но и карандаш: он любил рисовать, а его паства охотно позировала. Рисунки монаха сохранились по сей день и были опубликованы. На них среди прочих можно увидеть изображение женщины на коне, в боевом вооружении и с томагавком в руках. Считается, что это — портрет воительницы по имени Куиликс. Монах оставил не только альбомы с рисунками, но и путевые записки, в которых рассказал о своих путешествиях по Скалистым горам и о знакомстве с «молодой женщиной из племени пан д’орей, известной за неустрашимость в битвах». Она возглавляла группу воинов своего племени в войне с черноногими. И хотя художественно одаренный монах изобразил воительницу не в самой удобной для сражения одежде (возможно, из соображений благопристойности), но томагавк, которым потрясает Куиликс, не оставляет сомнений в серьезности ее намерений.

Воинственные женщины вдохновляли на творчество не только святого отца. Рисовал их и известный индейский художник Амос, сын Быка Злое Сердце. В своей «Пиктографической истории оглалов-сиу» он изобразил группу воинов-сиу, отправляющуюся в военный поход. Из восьми членов группы двое — женщины. Идут они, правда, сзади, как и подобает скромным скво, но ведь бой еще не начался…

Еще один художник, Рудольф Курц из Швеции, в середине девятнадцатого века провел пять лет на Миссисипи и в верховьях Миссури. Курц оставил множество зарисовок из быта индейцев. К сожалению, амазонок на этих рисунках нет. Но зато Курцу довелось познакомиться со знаменитой Женщиной Вождем, которая в течение многих лет возглавляла военные экспедиции кроу. Швед встретил ее в фактории Форт-Юнион. Он писал в своем дневнике: «В полдень появилась знаменитая амазонка кроу. М-р Дениг позвал меня в свой офис, чтобы дать мне возможность взглянуть на нее. Она не выглядела ни дикой, ни воинственной. Напротив, когда я вошел в комнату, она сидела, сложив руки на коленях, как делают при молитве. Ей около 46 лет; она кажется скорее скромной и добросердечной, чем скорой на ссору».

Амазонка не вдохновила художника на создание портрета, вместо этого он выпросил на память скальп, снятый ею с врага. И в этом Курц ошибся, потому что скальпов до наших дней и без него дошло немало, а вот портретов знаменитой амазонки не сохранилось ни одного. И теперь можно только гадать, в какой мере Женщина Вождь действительно была женщиной. Эдвин Дениг, оставивший краткую биографию воительницы, писал, что в молодости «она довольно неплохо выглядела». Но поскольку сам Дениг знал свою героиню лишь последние двенадцать лет ее жизни, его комплимент остается весьма сомнительным. В то же время Дениг признавал, что Женщина Вождь в юности не вызывала нежных чувств у молодых воинов. Можно было бы сказать, что она осталась старой девой, но это заявление не вполне корректно, ибо, прославившись и разбогатев, воительница взяла в жены девушку. Официальной целью этой женитьбы было освободить Женщину Вождя от хозяйственных хлопот. Но, видимо, молодая супруга плохо справлялась с хозяйством, потому что через некоторое время воительница обзавелась гаремом, взяв еще трех жен. Но как бы ни складывалась семейная жизнь знаменитой амазонки, ни слова «Женщина», ни слова «Вождь» в ее имени никто не оспаривал.

Женщина Вождь была родом из племени гровантров. В десятилетнем возрасте она попала в плен к индейцам кроу и стала приемной дочерью в одной из семей. Уже тогда она мало интересовалась домашним хозяйством, зато прекрасно скакала на коне, стреляла из лука и увлекалась охотой на птиц. Позднее она научилась стрелять из ружья и стала равной, если не первой охотницей среди молодых мужчин-кроу. Повзрослев, девушка превосходила своих сверстниц ростом и силой. Она могла за один раз убить четыре-пять бизонов, разделать их без посторонней помощи и погрузить на коней. Но одевалась она всегда как женщина.

Когда ее приемный отец умер, девушка взяла на себя заботу о семье, заменив младшим детям и отца, и мать. Уже в первом своем бою она проявила себя не только как воин, но и как вождь. Палатки кроу, стоявшие возле торгового поста бледнолицых, были атакованы черноногими. Оставшиеся в живых кроу укрылись за стенами форта. Черноногие вызвали кроу на переговоры, но никто из воинов не решился пойти на риск, и только будущая Женщина Вождь рискнула выехать навстречу врагам. Черноногие недолго соблюдали дипломатический этикет: пятеро парламентеров открыли стрельбу. В ответ девушка сразила одного из них выстрелом из ружья, а двоих ранила из лука, после чего благополучно скрылась за стенами форта. С этих пор кроу стали слагать песни о ее необыкновенном мужестве.

Через год Женщина Вождь отправилась в свой первый военный набег на черноногих. Она убила одного врага, на втором посчитала ку и захватила трофейное ружье. Ее воины пригнали домой табун из семидесяти лошадей. Военная удача продолжала сопутствовать амазонке, и она была избрана в Совет племенных вождей, заняв там третье по статусу место из ста шестидесяти. С тех пор она и получила свое знаменитое имя Женщина Вождь.

Знаменитая амазонка продолжала водить отряды на черноногих и возвращалась с огромной добычей. Кроме того, она увлекалась охотой на гризли, причем предпочитала охотиться в одиночестве. Ее богатства и влияние росли, но Женщину Вождя влекла дипломатическая карьера. После двадцати лет боев и походов она решила заключить мир между кроу и своим родным племенем гровантров. В сопровождении четырех воинов она отправилась на север от Миссури и встретилась с группой гровантров, возвращавшихся домой после визита в Форт-Юнион. Знакомство прошло мирно и даже сопровождалось совместным курением трубки. Женщине Вождю и ее свите было предложено отправиться в главный лагерь гровантров. Но в пути враги вспомнили былые обиды, и делегация кроу во главе со знаменитой амазонкой была расстреляна.

Другая скво, которая прославилась тем, что возглавляла военные набеги индейцев, была в отличие от Женщины Вождя весьма женственна. Ее звали Бегущий Орел, и она происходила из племени черноногих. В юности Бегущий Орел вышла замуж, но ее муж пал от руки кроу. Безутешная вдова обратилась к Солнцу с мольбой о мести. Божество оказалось сговорчивым и пообещало сделать скво великим воином, но потребовало за это цену, которую слабая женщина в конце концов не смогла заплатить. Отныне она должна была под угрозой гибели воздерживаться от мужской любви. О любви женской Солнце вдову не предупредило, но с этой стороны у Бегущего Орла все было традиционно, по крайней мере в отличие от Женщины Вождя жен она не брала.

Поначалу все шло прекрасно. Великой славы Женщины Вождя Бегущий Орел не снискала и в Совет вождей не вошла, но ее воинские успехи вызывали уважение у соплеменников. Она совершала набеги на плоскоголовых во главе отрядов из нескольких десятков человек, и эти набеги всегда были успешны. Бегущий Орел в разговоре со своими подчиненными любила подчеркивать, что она — всего лишь слабая женщина. В походе она выполняла всю женскую работу. Ее воины пытались протестовать, уверяя, что предводителю отряда, идущего войной на плоскоголовых, неприлично готовить еду и чинить чужие мокасины. «Я женщина. Вы, мужчины, не умеете шить», — отвечала Бегущий Орел. Перед боем она молилась: «Солнце! Я не мужчина. Но ты дало мне эту силу делать то, о чем я мечтаю!» После этого она шла на врага и сражалась вполне по-мужски. Как в поведении, так и в одежде Бегущий Орел умело сочетала мужские и женские элементы, выбирая то, что ей было удобно. Но все-таки она оставалась прежде всего женщиной. И погибла она, как говорили, именно потому, что не смогла преодолеть голос пола. Она преступила табу, и один из молодых воинов стал ее возлюбленным. Гнев Солнца обрушился на нарушительницу.

Бегущий Орел, как ей и было предсказано, погибла от вражеской руки. Во время очередного набега она пробралась в лагерь плоскоголовых. Мужчина, увидев незнакомую женщину, заговорил с ней, но Бегущий Орел не знала языка своих врагов и была застрелена.

По мнению антрополога Беатрис Мэдисин, индианки по происхождению, родившейся в резервации в Южной Дакоте, индейцы Равнин не чинили препятствий женщинам, которые хотели идти путем воина. Это был путь, доступный для всех, и любая женщина могла его выбрать. Другое дело, что таких желающих находилось немного.

Авторам настоящей книги неизвестно, как в сегодняшней Америке обстоят дела с путем воина для скво. А вот с путем вождя все обстоит достаточно просто. Получив высшее образование, индианки все чаще претендуют на ведущие роли в своих племенах. Например, в 1985 году во главе племени чероки встала женщина-вождь Уилма Менкиллер. Ее фамилия переводится на русский язык как «убийца мужчины». Мужчин Уилма не убивала, а вот управлялась она с ними очень уверенно, пробыв на посту верховного вождя чероки целых десять лет.

4 марта 2010 года главой племенного Совета мохеганов (не путать с могиканами) была избрана женщина Линн Малерба. Занять эту должность ей предстоит в августе того же года, так что сейчас, когда вы читаете эту книгу, женщина-вождь уже исполняет свои новые обязанности, а заодно и носит новое имя, которое ей по этому случаю присвоили. Теперь пятидесятишестилетнюю мохагенку должно называть Мутави Мутахаш — «много сердец». Впрочем, если имеются в виду сердца ее подданных, то их не так уж и много — мохеганы племя немногочисленное. Но зато это одно из самых богатых племен Соединенных Штатов: ему принадлежит гостинично-игорный комплекс «Мохеган сан», в котором трудится почти десять тысяч человек, что в шесть раз превышает численность мохеганов. Сама Много Сердец, хотя и избрана вождем индейского племени, человек не воинственный. И профессия у нее до того, как она стала верховным вождем, была самая мирная: Линн Малерба — медсестра по образованию.

Послесловие

Любой народ, любая страна имели своих «амазонок». Но стран на свете очень много, а народов еще больше — рассказать обо всех невозможно. И это крайне удручает авторов настоящей книги. Не имея возможности посвятить всем по главе, они решили хотя бы в послесловии упомянуть некоторых «амазонок», о которых сказать очень хотелось, но не получилось.

Древние египтянки, сколь известно, не участвовали в войнах. И это несмотря на то, что женщины в Египте пользовались очень большой (для древнего мира) свободой: они имели право развода, сами представляли свои интересы в суде, сами владели и управляли своим имуществом. Но воевать египтянкам не приходилось. Впрочем, может быть, это и было проявлением их свободного выбора. Однако прекрасная Нефертити, символ женственности, на некоторых изображениях лично крушила головы то ли врагам, то ли пленникам.

Впрочем, это изображение могло носить лишь символический характер.

Легендарная вавилонская царица Семирамида, по свидетельству Полиэна (который, правда, жил примерно на тысячу лет позже и писал с чужих слов), купалась, когда ей сообщили о нападении сирийцев. Царица не стала тратить время даже на то, чтобы обуться и причесаться — босая, с незаплетенными волосами она выступила на врага и победила. На ее стеле, как сообщает Полиэн, было написано следующее: «Природа сделала меня женщиной, я же деяниями оказалась ничем не хуже доблестных мужей…»

Почти такая же история приключилась, по словам Полиэна, с парфянской царевной Родогуной. Приготовившись купаться, она распустила волосы. Но тут ей сообщили, что «восстал подчиненный народ». Царевна не только не стала домывать волосы — она села на коня, вывела войско и дала клятву, что не будет мыться, пока не победит восставших. «И долгое время воюя, она одержала победу. После победы она вымылась и отмыла волосы».

В Древней Греции было не слишком много воинственных женщин — возможно, потому греки и придумали амазонок, живущих на краях Ойкумены, что их собственные жены и дочери сидели в гинекеях и пряли шерсть. Это, кстати, тем более странно, что среди трех божеств, ведавших войной у греков, были две богини. Причем в отличие от кровожадного рубаки Ареса Афина ведала мудрой стратегией, а Артемида — искусством стрельбы из лука, она же считалась покровительницей амазонок. И все-таки в Греции тоже были свои героини. Когда спартанский царь Клеомен, перебив в сражении семь тысяч аргосских мужей, подступил к Аргосу, оборону города возглавила танцовщица по имени Телесилла (Плутарх называет ее поэтессой). Она вооружила жительниц города, и они, встав на брустверы и защищая стены, отразили врагов и спасли Аргос. Полиэн пишет, что в честь этого события аргосские мужчины в первый день месяца Гермия (его соответствие современному календарю точно неизвестно) наряжались в женские пеплосы, а женщины надевали мужские хитоны и хламиды.

Карийская царица Артемисия была союзником персидского царя Ксеркса в его походе на Грецию в 480 году до н. э. Ее корабли входили в состав персидского флота; Артемисия участвовала в знаменитом морском сражении у Саламина и лично руководила боевыми действиями своих кораблей.

Вергилий в «Энеиде» описывает борьбу жителей Италии с пришельцами из-под Трои, которых возглавлял прародитель римского народа Эней.

Вместе с мужами пришла и Камилла из племени вольсков,

Конных бойцов отряд привела, блистающий медью.

Руки привыкли ее не к пряже, не к шерсти в кошницах,

Дева-воин, она трудов Минервы не знала,—

Бранный был ведом ей труд и с ветрами бег вперегонки.

(…)

Там, где сеча кипит, амазонка ликует Камилла:

Левая грудь открыта у ней, колчан за плечами.

То посылает она все чаще гибкие дроты,

То боевой свой топор рукой неслабеющей держит;

Лук золотой за спиной звенит — оружье Дианы.

Даже когда отступить заставляет Камиллу противник,

Стрелы она посылает назад, на бегу обернувшись.

Спутниц отборный отряд окружает Камиллу: Ларина,

Тулла несется за ней и Тарпея с медной секирой;

Лучших Италии дев избрала она — украшенье

Войска, и в мирные дни, и в бою надежных помощниц.

Сражалась Камилла вполне по-мужски. Она повергла самых могучих мужей из племени тевкров — союзников Энея. Одному из них она вонзила в шею копье. Второго увлекла притворным бегством, и затем

Мужа, что гнался за ней, догнала и, мольбам не внимая,

Дважды удар нанесла секирой тяжкой по шлему.

Медь и кость разрубив, так что мозг полился из раны…

В конце концов Камилла пала в бою, но случилось это не потому, что ее одолел более сильный противник, а потому, что ее гибель была заранее предопределена богами.

Но и на грани смерти воительница думала только о том, как обеспечить победу своих соратников.

И, умирая, она обратилась к одной из ровесниц —

Акке, которой всегда доверяла всех больше, с которой

Все заботы делить привыкла, и так ей сказала:

«Силам приходит конец, сестра моя Акка. От раны

Я умираю, и мрак пеленой мне глаза застилает.

К Турну беги, передай мое последнее слово:

Пусть он меня заменит в бою и тевкров отбросит…»

Так погибла италийка, которая пыталась не допустить будущих римлян на землю Италии.

У самих римлян «амазонки» если и встречались, то очень редко; хотя римлянки нередко проявляли такие достойные воинов качества, как твердость и решительность, — но не на поле боя; по крайней мере авторы настоящей книги примеров воинственных римлянок найти не смогли. Но зато одно из двух основных божеств войны у жителей Вечного города было женского рода — ее звали Беллона, и она была сестрой или женой бога войны Марса. Кроме того, женщины принимали участие в гладиаторских играх, зачастую по собственному желанию. Среди гладиатрис встречались и знатные матроны. Тацит в своих «Анналах» писал о 63 годе н. э., что этот «год также отмечен устройством гладиаторских игр, не уступавших в великолепии предыдущим; но при этом еще большее число знатных женщин и сенаторов запятнало себя выходом на арену». А Ювенал, римский поэт-сатирик рубежа первого-второго веков, писал:

Кто на мишени следов не видал от женских ударов?

Колет ее непрерывно ударами, шит подставляя,

Все выполняя приемы борьбы, — и кто же? — матрона!

Ей бы участвовать в играх под трубы на празднике Флоры;

Вместо того не стремится ль она к настоящей арене?

Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме,

Любящей силу, презревшей свой пол? Однако мужчиной

Стать не хотела б она: ведь у нас наслаждения мало.

Вот тебе будет почет, как затеет жена распродажу:

Перевязь там, султан, наручник, полупоножи

С левой ноги; что за счастье, когда молодая супруга

Свой наколенник продаст, затевая другие сраженья!

Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке,

Нежность их жжет и тонкий платок из шелковой ткани.

Видишь, с каким она треском наносит мишени удары,

Шлем тяжелый какой ее гнет, как тверды колени,

Видишь, плотность коры у нее на коленных повязках.

Смейся тому, как, оружье сложив, она кубок хватает.

История сохранила имена множества женщин, которые участвовали в крестовых походах и сражались наравне с рыцарями. Во время Второго Крестового похода Ида Австрийская билась бок о бок с герцогом Вельфом Баварским и пропала без вести в Гераклейской битве, в которой крестоносцы потерпели поражение. Имад аль-Дин писал, что в дни осады Акры под стены города прибыла европейская аристократка, возглавлявшая собственную армию из пятисот конных рыцарей и водившая ее в атаку.

Список этот можно продолжать почти бесконечно. Но поскольку книга бесконечной быть не может, ее авторы завершают рассказ об амазонках прошлого и хотят буквально несколькими цифрами охарактеризовать амазонок настоящего времени. На начало двадцать первого века в армии США служило 220 000 женщин, 34 000 из них — офицеры. Женщины составляли около 14 процентов американской армии. В израильской армии их было около 20 процентов, в канадской — чуть меньше 11 процентов, во французской — 8,3 процента, в бельгийской — 7 процентов, в английской — 6 процентов, в немецкой — 1,2 процента. В российской армии количество женщин в конце двадцатого века неуклонно росло и в начале века нынешнего составляло примерно 10 процентов. Среди этих российских амазонок было около четырехсот старших офицеров, из них около двадцати полковников… Так что есть женщины не только в русских селеньях, но и в российской армии.

Библиография

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. 4. Интернет-публикация:

http://www.vostlit.info/Texts/rus/adam_br/frameadam_buch4.htm.

Аммиан Марцеллин. Римская история. Пер.: Ю. А. Кулаковский, А. И. Сонни. М., 2005.

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Пер.: В. Г. Борухович. Л., 1972.

Аполлоний Родосский. Аргонавтика. Пер.: Н. А. Чистякова. М., 2001.

Аппиан. Римские войны. Пер.: С. П. Кондратьев. СПб., 1994.

Арриан. Поход Александра. Пер.: М. Е. Сергеенко. СПб., 1993.

Артхашастра. Пер.: В. И. Кальянов. М., 1959.

Барберино, Ф. да. Комментарий к «Предписаниям любви». Пер.: А. С. Бобович, М. Б. Мейлах // Жизнеописания трубадуров. М., 1993.

Берзин Э. Западные индийцы и загадка амазонок. Интернет-публикация: http://nauka.rehs.ru/10/0507/10507104.htm.

Богаченко Т. В. Амазонки — женщины-воительницы // Донская археология, № 1, 1998.

Борхес Х. Л. Проза разных лет. М., 1989.

Былины. М., 1988. (Б-ка русского фольклора. Т. 1).

Былины. В 25 т. T. I: Былины Печоры: Север Европейской России. СПб.-М., 2001.

Васильев Л. С. История Востока. T. I.M., 1998.

Вашурина З. П. Служба женщин в Вооруженных Силах России // Военно-историческая антропология. 2002. М., 2002.

Вергилий Марон П. Энеида. Пер.: С. Ошеров // Публий Вергилий Марон. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1971.

Властелины Рима. Пер.: С. Н. Кондратьев. М., 1992.

Геродот. История. Пер.: Г. А. Стратановский. М., 1999.

Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Античная версия исторического события, отраженного в KUB XXIII, 13 // Вестник древней истории, № 1, 1986.

Гомер. Илиада. Пер.: В. В. Вересаев. М.—Л., 1949.

Горбылев А. М. Когти невидимок. Минск, 1998.

Горбылев А. М. Путь невидимых. Минск, 1997.

Гордезиани Р. В. Проблемы гомеровского эпоса. Тбилиси, 1978.

Граков Б. H. ΓYNAIKOKPATOYMENOI: Пережитки матриархата у сарматов // Вестник древней истории, № 3, 1947.

[Гуляев В. И., интервью] Дон — река амазонок // Новый Акрополь, № 5, 2002.

Гумилев Л. Н. Хунны в Китае. СПб., 1994.

Дворкин А. Гиноцид, или Китайское бинтование ног//Антология гендерной теории. Минск, 2000.

Диодор Сицилийский. Греческая мифология (Историческая библиотека). Пер.: О. П. Цыбенко. М., 2000.

[Записал Дуси Г.] Записка об амазонской роте // Москвитянин, № 1, 1844.

Еврипид. Геракл. Пер.: И. Анненский // Еврипид. Трагедии. Т. 1. М., 1999.

Ирландские саги. Пер.: А. А. Смирнов. М., 1929.

История боевых искусств. Неизвестный Восток. М., 1996.

История Древнего мира. T. I. Ранняя Древность. М., 1989.

Кальчева А. Томоэ-годзэн: женщина-воин. Интернет-публикация: http://leit.ru/modules.php?name=Pages&pa=showpage&pid=1407.

Камасутра. Пер.: А. Я. Сыркин. М., издательство «Наука», 1993.

Кельтская мифология. Энциклопедия. М., 2002.

Книга моего деда Коркута. Пер.: В. В. Бартольд. М.—Л., 1962.

Козьма Пражский. Чешская хроника. Пер.: Г. Э. Санчук. М., 1962

Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Пер.: П. Киреевский, Н. В. Соловьева, И. А. Осипов //Утверждение династии. М. 1997.

Колумб X. Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду о результатах третьего путешествия. Пер.: Я. М. Свет // Хроники открытия Америки. Книга I. М., 2000.

Колумб X. Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду об открытии Индий. Пер.: Я. М. Свет // Хроники открытия Америки. Книга I. М., 2000.

Копылов В. П., Яковенко Э. В., Янгулов С. Ю. Погребения «амазонок» в курганах Елизаветовского могильника // II Международная конференция «Скифы и сарматы в III–II вв. до н. э.», посвященная памяти Б. Н. Гракова. Азов— Ростов-на-Дону, 2004.

Красавица Елена и богатырь-женщина // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. 12. Тифлис, 1891.

Кржижановский Ю. Девушка-юноша (к истории мотива «перемена пола») // Русский фольклор. Вып. 8. Л., 1963.

Ксенофонт. Анабасис. Пер.: М. И. Максимова. М., 1951.

Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, 1980.

Кун Н. А. Легенды и мифы Древней Греции //Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима. М., 1990.

Латышев В. В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе // Вестник древней истории, № 1–4, 1947; № 1–4, 1948; № 1–4, 1949.

Мак-Леннан К. Женщины-крестоносцы [фрагмент]. Пер.: Г. Росси. Интернет-публикация переводчика: http://globalfolio.net/archive/viewtopic.php?t=27.

Макферсон Дж. Поэмы Оссиана. Пер.: Ю. Д. Левин. Л., 1983.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. М., 2003.

Матюшина И. Г. О жанровой эволюции рыцарской саги //Древнейшие государства Восточной Европы. 1999 г. Восточная и Северная Европа в средневековье. М., Восточная литература, 2001.

Миннакири Дзёю. Томоэ Годзэн. Интернет-публикация: http://www.sengoku.ru/archive/library/history/personality/214012.htm.

Мифы древней Индии. Литературное изложение В. Г. Эрмана и Э. Н. Темкина. М., 1975.

Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. I–II. М., 1992.

Младшая Эдда. Пер.: О. А. Смирницкая. Л., 1970.

Монпере Ф. Д. de. Путешествие вокруг Кавказа. Том I. Пер.: Н. А. Данкевич-Пущина. Сухуми, 1937.

Национальный эпос армянского народа «Давид Сасунский». Пер.: H. М. Любимов. Интернет-публикация: http://armeniantales.narod.ru/epos.htm.

Никифора патриарха Константинопольского краткая история со времени после царствования Маврикия. Пер.: Е. Э. Липшиц// Византийский временник. Вып. 3 (28). М. 1950.

Нитобэ И. Этика самурая. Пер.: Т. М. Шуликова // Нитобэ И., Норман Ф. Японский воин. М., 2009.

Нихон сёки — анналы Японии. T. I. Пер.: Л. М. Ермакова, А. Н. Мещеряков. М., 1997.

Носов К. С. Вооружение самураев. М., 2002.

Носов К. С. Гладиаторы. СПб., 2005.

Орозий. История против язычников. Пер.: В. М. Тюленев. СПб., 2004.

Открытие великой реки Амазонок. Хроники и документы XVI века о путешествиях Франсиско де Орельяны. Пер.: С. М. Вайнштейн. М., 1963.

Очерки из прошлого и настоящего Японии. Сост.: Т. Богданович. СПб., 1905.

Павел Диакон. История лангобардов. Пер.: Ю. Б. Циркин. СПб., 2008.

Павсаний. Описание Эллады. T. I–II. Пер.: С. П. Кондратьев. М., 2002.

Палефат. О невероятном. Пер.: В. Н. Ярхо // Вестник древней истории, № 3, 4, 1988.

Паросский мрамор. Пер.: О. П. Цыбенко // Бартонек А. Златообильные Микены. М., 1991.

Перну Р. Крестоносцы. Пер.: А. Ю. Карачинский, Ю. П. Малинин. СПб., 2001.

Песнь о нибелунгах. Пер.: Ю. Корнеев. СПб., 2001.

Петрухин В. Я. Мифы древней Скандинавии. М., 2001.

Петрухин В. Я. Варяжская женщина на Востоке: жена, рабыня или «валькирия» // Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996.

Пинк И. Древний Китай на войне // Рага Bellum. № 10. СПб., 2000.

Плетнева С. А. «Амазонки» как социально-политическое явление // Культура славян и Русь. М., 1998.

Плетнева С. А. Половцы. М., 1990.

Плутарх. Александр. Пер.: М. Н. Ботвинник, И. А. Перельмутер// Плутарх. Сравнительные жизнеописания. T. II. СПб., 2001.

Плутарх. Помпей. Пер.: Г. А. Стратановский // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. T. II. СПб., 2001.

Плутарх. Тесей. Пер.: С. П. Маркиш // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. T. I. СПб., 2001.

Повесть временных лет. Пер.: О. В. Творогов // Библиотека литературы Древней Руси. Т. I: XI–XII века. М., 1997.

Полиэн. Стратегемы. Пер. под ред. А. К. Нефёдкина. СПб., 2002.

Помпоний Мела. О положении Земли. Пер.: С. К. Апт //Античная география. М., 1953.

Похищение быка из Куальнге. Пер.: Т. Михайлова, С. Шкунаев. М., 1985.

Предания и мифы средневековой Ирландии. Пер.: С. Шкунаев. М., 1991.

Происхождение народа лангобардов. Пер.: Thietmar. Интернет-публикация:

http://www.vostlit.info/Texts/rus9/Origo_Lang/text.phtml?id=l155.

Прядь от Хельги. Пер.: Т. Ермолаев. Интернет-публикация переводчика: http://norse.ulver.com/src/forn/hrolf/helga.html.

Пятнадцать радостей брака. Пер.: Ю. Л. Бессмертный //

Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV вв. М., Наука, 1991.

Рамсей Р. Открытия, которых никогда не было. М., 1977.

Руф К. К. История Александра Македонского. Пер. под ред. А. А. Вигасина. М., 1993.

Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия. М., 1979.

Рэли У. Открытие богатой, обширной и прекрасной Гвианской империи. Пер.: А. Дридзо. М., 1963.

Сага о Вёльсунгах. Пер.: Б. Ярхо // Корни Иггдрасиля, М., 1997.

СагаоНьяле. Пер.: С. Д. Кацнельсон, В. П. Берков, М. И. Стеблин-Каменский // Исландские саги. T. II. СПб., 1999.

Самгук-саги. T. I. Пер.: М. Н. Пак. М., 2001.

Сан Мартин X. де и Лебриха А. де. Доклад о завоевании Нового Королевства Гранада и основание города Богота (июль 1539 год). Пер.: А. Скромницкий. Интернет-публикация переводчика на сайте http://bloknot.info.

Селиванова Л. Л. Боспорские амазонки: исторические и мифические // X Боспорские чтения. Боспор Киммерийский и варварский мир в период античности и средневековья. Актуальные проблемы. Керчь, 2009.

Сергеева В. С. Женские образы в английских средневековых балладах: от персонажа к героине // Традиционная культура, № 4, 2008.

Серов В. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. М., 2003.

Сказания о нартах. Пер.: Ю. Либединский. Владикавказ, 2000.

Скрипник Т. А. Амазонки в античной традиции // Известия Ростовского областного музея краеведения. Вып. 5. Ростов-на-Дону, 1988.

Смирнов К. Ф. Савроматы. М., 1964.

Соловьев А. И. Оружие и доспехи. Сибирское вооружение: от каменного века до средневековья. Новосибирск, 2003.

Сорок девушек. Пер.: А. Тарковский. Нукус, 1983.

Старшая Эдда. Пер.: А. Корсун. СПб., 2001.

Страбон. География. Пер.: Г. А. Стратановский. Л., 1964.

Стрижак М. С. К вопросу о дифференцировании женских и мужских комплексов в «савроматской» культуре на территории Южного Приуралья и Нижнего Поволжья // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 8. Волгоград, 2006.

Стукалин Ю. В. Энциклопедия военного искусства индейцев Дикого Запада. М., 2008.

Сунь Цзы, У Цзы. Трактаты о военном искусстве. Пер.: Н. И. Конрад. М., 2001.

Сыма Цянь. Исторические записки. T. VII. Пер.: Р. В. Вяткин. М., 1996.

Тацит П. К. Анналы. Пер.: А. С. Бобович // Публий Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. История. М., 2003.

Тацит П. К. О происхождении германцев и местоположении Германии. Пер.: А. С. Бобович // Публий Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. История. М., 2003.

Топорова Т. В. Язык и стиль древнегерманских заговоров. М., 1996.

Трейстер М. Ю. Малоизвестный эпизод истории сарматов: сарматы в Британии // Проблемы истории и культуры сарматов. Тезисы докладов международной конференции. Волгоград, 1994.

Труа К. де. Ивэйн, или Рыцарь со львом. Пер.: В. Микушевич // Средневековый роман и повесть. М., 1974.

Успенская Е. Н. Раджпуты: рыцари средневековой Индии. СПб., 2000.

Успенская Е. Н. Раджпуты: Традиционное общество. Государственность. Культура. СПб., 2003.

Флор Л. А. Эпитомы // Немировский А. И., Дашкова М. Ф.

Луций Анней Флор — историк Древнего Рима. Воронеж, 1977.

Фомин М. Греки на службе у Российской империи. Интернет-публикация: http://rus-sky.com/gosudarstvo/army/greeks.htm.

Хачатуров К. Курды, черты их характера и быта // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. 20. Тифлис, 1894.

Черевкова А. А. Из воспоминаний о Японии // Исторический вестник, № 5, 1893.

Черепнин Л. В., Яковлев А. И. Псковская Судная грамота // Исторические записки. Вып. 6. М., 1940.

Шекспир В. Ромео и Джульетта. Пер.: Б. Пастерак // Шекспир В. Трагедии. М., 1951.

Эсхил. Трагедии. Пер.: Вяч. Иванов. М., 1989.

Эфиопида // Эллинские поэты. М., 1999.

Ювенал. Сатиры. Пер.: Д. С. Недович, Ф. А. Петровский. СПб., 1994.

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historia Philippicae» // Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historia Philippicae». Диодор. Историческая библиотека. Книга XVII. Рязань, 2005.

Янчук Н. К истории и характеристике женских типов в героическом эпосе//Юбилейный сборник в честь В. Ф. Миллера. М., 1900.

Diodorus Siculus. The Library of History. Translated by Oldfather. Cambridge — London, 1935.

Ewers J. Deadlier than the male. Интернет-публикация: http://www.americanheritage.eom/articles/magazine/ah/1965/4/ 1965_4_10.shtml.

Ewers J. Plains Indian History and Culture: Essays on Continuity and Change. Norman, 1997.

Hennessey W. M. The Ancient Irish Goddess of War. 1870. Интернет-публикация: http://www.sacred-texts.com/neu/celt/aigw/aigw01.htm.

Hunter J. Memoirs of a captivity among the Indians of North America… London, 1824.

Jones D. E. Women Warriors. Dulles, 1997.

Jones M. Celtic Encyclopedia. Интернет-публикация автора: http://www.maryjones.us/jce/jce_index.html.

Journal of Anthony Glass. Trading Journey to Texas. 1808. Интернет-публикация: http://www.tamu.edu/ccbn/dewitt/glassanthony.htm.

Meyer K. Cain Adamnain. An Old-Irish treatise on the Law of Adamnan (Oxford, 1905). Интернет-публикация: http://www.fordham.edu/halsall/source/CainAdamnain.html.

Native American Women: A Biographical Dictionary, Second Edition. Интернет-версия: http://www.bookrags.com/browse/tf0203801040.

Roscoe W. Changing Ones: Third and Fourth Genders in Native North America. Palgrave/St. Martin's Press, 1998.

Rutherford Harding G. General Griffith Rutherford. Интернет-публикация:

http://freepages.genealogy.rootsweb.ancestry.com/~rutherford/general_griffith_rutherford.htm.

Smith L. Women warriors from Amazon fought for Britain's Roman army // The Times, December 22, 2004.

The Nine Books of the Danish History of Saxo Grammaticus. Translated by O. Elton. New York, 1905.

Примечания

1

Профессор В. И. Гуляев является также крупным специалистом по цивилизациями американских индейцев. См. его книги «Доколумбовы плавания в Америку» и «Загадки индейских цивилизаций», вышедшие в 2010 г. в серии «История. География. Этнография» издательства «Ломоносовъ». — Прим. ред.

2

См. книгу С. А. Плетневой «Половцы» в серии «История. География. Этнография» («Ломоносовъ», 2010) — Прим. ред.

Content

Ивик Олег Женщины-воины: от амазонок до куноити

Олег Ивик Женщины-воины: от амазонок до куноити

От авторов

Дочери Ареса

Степь

Кавказ

Кельты

Германцы и скандинавы

Славяне

Индия

Китай

Япония

Индейцы

Послесловие

Библиография

Примечания