Исаак Башевис Зингер

Сатана в Горае

Повесть о былых временах

Книга I

Глава 1

РАЗРУШЕНИЕ ГОРАЯ

В тысяча шестисот сорок восьмом году, когда полчища злодея Хмельницкого осадили Замостье, но не смогли взять город, окруженный мощной стеной, казаки устроили резню в Томашове, Билгорае, Краснике, Туробине, Фрамполе и в Горае, крошечном горном местечке. Резали, живьем сдирали с людей кожу, убивали детей, насиловали женщин, а потом вспарывали изнасилованной живот и зашивали туда кошку. Многие бежали в Люблин, многие были крещены или проданы в рабство. Горай, славившийся своими мудрецами и праведниками, совсем опустел. Круглая рыночная площадь заросла травой, синагога, в которой солдаты держали лошадей, была завалена навозом. Большинство домов сгорело. Еще не одну неделю после резни на улицах валялись мертвые тела, и некому было их похоронить. Только одичавшие собаки рвали их на куски, да коршуны и вороны кормились человеческим мясом. Малочисленные поляки, оставшиеся в живых, покинули город. Казалось, Горай уничтожен навсегда. Но прошло несколько лет, и жители стали понемногу возвращаться в родные места. Молодые поседели, как старики, раввины и ученые приходили с нищенскими сумами, одетые в лохмотья. Кто-то сбился с пути, кто-то впал в отчаяние. Но так уж устроен мир, со временем все становится так, как было. Одни за другими открывались заколоченные ставни; кости собрали, свезли на оскверненное кладбище и похоронили в общей могиле; потихоньку, робко отворялись двери лавчонок; ремесленники залатали прохудившиеся крыши, подправили печные трубы, оштукатурили стены, забрызганные кровью и человеческими мозгами. Почистили пересохшие колодцы, достали из них останки убитых. И вот уже торговцы стали ездить по окрестным деревням, привозить рожь, пшеницу, овощи и лен. Крестьяне, большей частью православные, до недавних пор боялись появляться в полном бесов Горае, но теперь стали приезжать на телегах, покупать соль и свечи, ситец на женские платья, ватные камзолы, глиняные горшки и мониста. Горай всегда был оторван от мира, на многие мили вокруг тянулись горы и густые леса. Зимой по дорогам рыскали медведи, волки и кабаны. После резни людей стало меньше, и расплодились дикие звери.

Последними, кто вернулся в Горай, были старый раввин Бинуш Ашкенази и глава общины реб Элузер Бабад, когда-то богатейший человек в городе. Реб Бинуш привез почти всю свою семью. Он снова поселился в своем доме у синагоги и сразу начал следить, чтобы в городе ели кошерное, чтобы женщины вовремя ходили в микву, чтобы опять, как прежде, изучали Тору. Двух дочерей и пять внуков похоронил он в Люблине, где жил до возвращения в Горай, но привычки раввина не изменились. Он вставал до восхода, изучал Талмуд при свете сальной свечи, окунался в холодную воду и встречал рассвет молитвой в синагоге. Реб Бинушу было уже за семьдесят, но лицо у него было гладким, седые волосы не поредели, и все зубы были целы. Когда он, вернувшись, впервые переступил порог синагоги — высокий, широкоплечий, с длинной, округлой, курчавой бородой, в бархатном кафтане до пят, меховая шапка на затылке — все поднялись с мест, бормоча: «Благословен Ты, Господь, воскрешающий мертвых». Ходили слухи, что реб Бинуш погиб в Люблине во время погрома. Кисти на турецком талесе реб Бинуша свисали до щиколоток, на нем были короткие белые штаны, белые чулки и туфли. Большим и указательным пальцами он приподнял лохматую бровь, чтобы лучше видеть, осмотрел закопченные, облезлые стены, пустые книжные полки и громко сказал:

— Все пропало… Видно, такова воля Всесильного, придется нам начинать заново…

Реб Бинуш происходил из старинного рода горайских раввинов. Он написал несколько книг, заседал в суде Ваада четырех земель[1], его считали одним из величайших знатоков Талмуда. Когда-то к нему, в захолустный Горай, ездили брошенные жены, чтобы получить разрешение снова выйти замуж: реб Бинуш знал законы до тонкостей и мог найти способ. Не раз приезжали к нему и посланники из больших городов, просили, чтобы он стал у них раввином, и уезжали, ничего не добившись. Реб Бинуш хотел прожить свои годы там, где раввинами издавна были его предки. Теперь он снова жил в своем доме, который чудом почти не пострадал. Сохранились два дубовых шкафа с книгами и рукописями, старые кресла, обитые желтым атласом, медные светильники, доставшиеся от прадедов. На чердаке слоем в локоть лежали исписанные листы пергамента, и говорили даже, что там спрятан глиняный Голем, когда-то, в трудные времена, спасший евреев Горая.

Реб Элузер Бабад привез с собой только младшую дочь. Старшую, замужнюю, казаки изнасиловали, а потом убили пикой. Жена умерла от чумы, а единственный сын пропал без вести, никто не знал даже, где покоятся его останки. Нижние комнаты в доме реб Элузера были разграблены, и он поселился наверху. Когда-то реб Элузер Бабад славился своим богатством. Даже в будни он носил шелковую одежду. Когда в городе играли свадьбу, невесту приводили к его дому и музыканты играли в его честь. В синагоге кантор не начинал без него молитву, по субботам у него на столе была серебряная посуда. Не раз к нему приезжал в карете помещик и закладывал украшения жены за золотые дукаты. Но теперь реб Элузер Бабад стал не тот. Высокое, худощавое тело ссутулилось, как подтаявшая свеча, острая клинышком бородка поседела, изможденное лицо приобрело красновато-кирпичный оттенок. Острый нос облупился, близко посаженные глаза навыкате будто все время высматривали что-то под ногами. Теперь реб Элузер носил старую шапку из овчины и тряпичный халат, подпоясанный веревкой, а ноги обматывал онучами, как бедняки, а то и нищие. В синагоге он не появлялся, сам делал всю работу по дому, убирал, готовил еду себе и дочери, даже ходил на рынок купить на грош укропу. Когда кто-нибудь пытался подступиться с расспросами, что он поделывает, как ему жилось на чужбине, реб Элузер вздрагивал, будто вспомнив что-то ужасное, съеживался, отводил глаза в сторону и отвечал:

— Да ну… О чем говорить? Что было, то было…

Некоторые говорили, что реб Элузер замаливает какой-то давнишний грех. Благочестивая Тема-Рухл рассказывала, что однажды она поздно вечером проходила мимо его дома и увидела в окне, как реб Элузер тяжело шагает из угла в угол, напевая что-то плачущим голосом. Другие шептались, что реб Элузер Бабад тронулся умом, что он спит в одежде и ночью кладет в головах длинный нож, как роженица. Его дочери Рейхеле уже исполнилось семнадцать. Она прихрамывала на левую ногу и поэтому редко выходила на улицу, больше отсиживалась у себя в комнате. Высокая, бледноватая девушка, очень красивая, с длинными, до колен, черными волосами. Поначалу, как только реб Элузер приехал, к нему стали ходить сваты: не пристало девушке ее лет быть без мужа. Но реб Элузер не отвечал ни «да», ни «нет», и сваты устали понапрасну обивать порог. К тому же быстро узнали, что Рейхеле ведет себя как-то странно. Когда гремел гром, она с воплями забивалась под кровать. Если соседские девушки заходили ее навестить, она, слова не говоря, выталкивала их на улицу. С утра до вечера она сидела в одиночестве, вязала чулки или даже читала на святом языке книжки[2] которые привезла с собой. Иногда она заплетала косы и становилась у окна. И скользил над крышами домов взгляд ее огромных, темных глаз, широко открытых, блестящих, будто она видела что-то такое, чего не видят другие.

Несмотря на ее хромоту, мужчины частенько думали о ней, а женщины шептали друг другу на ухо:

— Сирота, бедняжка, да еще и калека…

— Людей сторонится…

Глава 2

РЕБ БИНУШ И ЕГО ДОМОЧАДЦЫ

В Люблине у реб Бинуша не было ни одной свободной минуты. После резни Хмельницкого тысячи женщин потеряли мужей, и судьи не раз отступали от буквы закона, чтобы позволить им снова выйти замуж. В здании, где реб Бинуш и другие великие раввины вершили суд, все время слышался женский плач. Многие женщины ходили из города в город и в записях погребальных братств искали имена своих мужей. Некоторые не хотели выходить замуж за деверя[3] и приезжали жаловаться, что он требует за освобождение от брака слишком высокую плату. То и дело случалось, что после свадьбы объявлялся первый муж: ему удалось вырваться из татарского плена, или еврейская община Стамбула выкупила его из рабства и переправила в Польшу. Возле здания Ваада крутились сваты, подыскивали пары, выпрашивали задаток, нищие хватали прохожих за полы, полусумасшедшие и сумасшедшие хохотали, плакали, пели. Бездомные валялись во дворе, голодные, покрытые коростой, просили милостыню, выкрикивали непристойности. Что ни день, приезжал посланник какой-нибудь общины и рассказывал о бедствиях, причиненных казаками Хмельницкого и шведскими солдатами. Не раз реб Бинуш просил Бога забрать его на тот свет, уже не было сил все это видеть и слышать. А в Горае была благодать. Никого не надо судить, с вопросами приходят редко. Заработок невелик, но зато свободного времени хватает. В помещении раввинского суда, отделенном от других комнат перегородкой, было тихо и спокойно. Жужжала муха, билась в оконное стекло. Скреблась мышь под полом. Сверчок за печкой то начинал стрекотать, то замолкал, как бы прислушивался к эху и начинал опять, будто плакал о какой-то давней беде, которую никак не забыть. Потолок почернел от копоти, на заплесневелых стенах по ночам вырастали грибы, белые, хрупкие и призрачные, будто из другого мира. На столе валялись листы бумаги и гусиные перья. Реб Бинуш часами сидел, погруженный в размышления, хмурил высокий лоб, иногда отодвигал желтую занавеску и выглядывал в окно, словно кого-то ждал. Хотя больше половины городка спаслось и уже вернулось в родные места, человеческая речь или детская возня редко доносились с улицы. Казалось, люди скрываются, боятся, как бы враг не пришел снова.

Реб Бинуш хорошо знал свою общину. Хоть он и был постоянно занят мыслями о вечном, он все держал в голове, всех, даже женщин, помнил в лицо и по именам. Когда реб Бинуш приехал, стояло лето и город слегка оживился. Из леса привозили бревна, скрипели пилы, стучали молотки. Детвора путалась под ногами. Девушки ходили в лес и приносили полные ведра черники и брусники, тяжелые вязанки хвороста, целые корзины грибов. Помещик разрешил ловить в реке рыбу, в каждом доме сушили овощи, делали запасы на год. Когда раввин вечером ходил на молитву, в воздухе стоял запах парного молока и печного дыма, запах человеческого жилья. Реб Бинуш поднимал глаза к небу и благодарил Бога, что Он уберег своих овец, не дал им совсем пропасть, как случилось с другими общинами. Теперь, после Кущей, с приближением холодов, разруха стала более заметной. Разбитые окна заколачивали досками или затыкали тряпьем. У детей не было теплой одежды, и они сидели по домам, перестали ходить в хедер. После дождей по всему местечку стояли огромные, мутные лужи, в них отражались облезлые домишки с кое-как залатанными крышами. Урожай оказался скудным. Собрали немного ржи, но негде было ее смолоть: еврей, который арендовал у помещика мельницу, погиб со всей семьей. Шлюзы разрушились, колесо рассохлось. Зерно толкли в дубовых ступках и выпекали толстые, грубые лепешки. Во многих домах уже позабыли вкус настоящего хлеба.

В довершенье бед в семье реб Бинуша не прекращалась давняя ссора. Она началась еще до резни и то тихо тлела, то вспыхивала с новой силой.

Старший сын раввина, реб Ойзер, был никчемным человеком, невеждой и бездельником. Ему уже было почти сорок, а он вместе с женой и детьми все сидел у отца на шее. Это был высокий, тощий, сутулый человек, быстрый и злобный. Лохматая шапка всегда сдвинута на затылок, рубаха нараспашку, засаленный кафтан расстегнут. Крючковатый нос, похожий на птичий клюв, большие птичьи глаза, соломенная борода будто растрепана ветром. До резни он целыми днями просиживал в шинке или в заезжем доме, играл в шахматы, а то и в кости с такими же, как он сам, непутевыми людьми, и развлекался тем, что собирал всякие сплетни и слухи. О жене и детях он не думал, ни о чем не заботился. В пальцах он постоянно вертел кусочек мела и на всех шкафах и столах в доме делал какие-то расчеты, ставил непонятные черточки и закорючки. Раввин терпеть не мог сына, почти с ним не разговаривал. Вдобавок ко всем своим достоинствам Ойзер любил сидеть на кухне с женщинами, грелся у печки, заглядывал в горшки. Мать гоняла его оттуда веником и кричала:

— Юбочник! Стыд-то какой!.. Пошел отсюда!

Другой сын, Лейви, тридцати с небольшим лет, был полной противоположностью старшего брата: низенький, черный, как цыган, опрятный и чванливый. Округлая бородка расчесана, пейсы щегольски завиты. Он привез из Люблина дорогую одежду и разгуливал по убогому Гораю в шелковом цветастом халате с бархатной оторочкой, женских туфлях с кистями и новенькой, с иголочки, меховой шапочке. Держался он высокомерно, родных сторонился, к отцу заходил редко. Мать души в нем не чаяла, посылала ему в дальнюю комнату всевозможные лакомства, что вызывало бешеную зависть у Ойзера и его детей. К тому же Лейви заполучил в жены единственную дочь богатых родителей. Ее отца в Нароле убили казаки, и она выросла у родственников в Люблине. Молодая жена, Нейхеле, вела себя так же, как прежде, в хорошие времена: до полудня валялась в постели и ждала, пока свекровь не пришлет ей чашку молока с пенкой. Даже то, что она бездетна, она считала своим достоинством, эта невестка Нейхеле. Она носила в будни шелковый чепчик и огромные золотые серьги, ее тонкие пальцы были унизаны кольцами. Худая, болезненная чистюля с маленькой грудью, нездоровым румянцем и заплаканными глазами, она не переставала твердить, что попала в ужасную семью, вечно что-то бормотала тонкими губами, поводила носом, будто принюхиваясь. Комнату, которую ей выделили, она украсила по своему вкусу. На стенах висели салфетки, вышитые по канве: Исаак на жертвеннике, Моисей со скрижалями, Аарон в облачении священника. На кроватях лежали маленькие подушки. Окно было занавешено тяжелыми шторами, и в комнате всегда царил полумрак. Нейхеле, как помещичья дочка, расхаживала в расшитом фартуке, гусиным крылом сметала пыль и паутину, что-то выговаривала своему мужу Лейви, и из комнаты потихоньку расползался огонек раздора.

Жена и дети Ойзера одевались бедно, жили в тесноте, ели на общей кухне вместе со служанками. Кроме них, в доме были дети дочерей раввина, умерших в Люблине во время эпидемии, и еще одна его дочь, оставшаяся в живых, разведенная. Они сообща вели тихую войну против Лейви и его жены, перенося свою ненависть и на жену раввина, за то что она была на стороне Лейви. Кроме того, непрерывно враждовали друг с другом: Нейхеле и ее свекровь, Нейхеле и ее золовка, братья Ойзер и Лейви, сироты-внуки с бабкой, с дядьями, с тетками и между собой. Говорили, что Нейхеле приворожила мужа, поэтому он ее любит и во всем ей потакает. Жена Ойзера клялась, что каждую субботу вечером Нейхеле ходит собирать какие-то травы, а однажды видели, как она заходит в дом колдуньи Кунигунды, что живет на окраине местечка, возле христианского кладбища. В прежние годы раввин пытался примирить домочадцев, знал, что ссоры — это грех, и боялся, что на дом обрушится наказание. Но теперь у старика не было на это сил. Жить осталось недолго, а сделать нужно было много. Предстояло закончить несколько книг. Мало того, ужасы резни и погромов пробудили в нем давние вопросы о вере и знании, о свободе выбора, о праведнике, в котором пребывает зло. Реб Бинуш сидел, запершись, больше не приходил вечером к жене в спальню. Бывало, кто-нибудь из домашних врывался к нему с жалобами и доносами. Тогда реб Бинуш вставал, выпрямлялся во весь рост, его борода шевелилась, как живая, одна рука с грохотом опускалась на дубовую столешницу, другая указывала на дверь.

— Во-о-он! — кричал он. — Не желаю слушать!.. Ничтожества!..

Глава 3

СТРАННЫЕ СЛУХИ

Уже несколько лет в Польше ходили странные слухи.

Реб Бинушу еще в Люблине доводилось слышать необычные известия. Рассказывали, что некто Бурех-Год, сборщик пожертвований из Иерусалима, в своих странствиях пересек реку Самбатион[4] и привез оттуда написанное на пергаменте письмо от десяти исчезнувших колен. Письмо это якобы написал еврейский царь Ахитойв бен Азарья, и в нем говорилось, что конец уже близок. Несколько евреев из Палестины, которые разъезжали повсюду и собирали деньги для тамошней общины, показывали людям отрывки из этого письма.

Величайшие каббалисты Польши и других стран находили в «Зогаре» и прочих древних книгах намеки на то, что дни изгнания сочтены. Резня, учиненная Хмельницким, была муками рождения Избавителя. Высчитали, что они должны были начаться в пять тысяч четыреста восьмом году[5] и продлиться до конца нынешнего, четыреста двадцать шестого года, когда наступит полное освобождение.

Эти вести передавали друг другу тихо, втайне, чтобы не будоражить умы женщин и простолюдинов. Но чернь на свой лад тоже говорила об освобождении, которое ожидает всех евреев.

Почти в каждом местечке был человек, который ходил по домам и рассказывал о грядущем избавлении. Одни кричали, что уже слышат, как трубит рог Мессии. Другие призывали к покаянию, вспоминали собственные и чужие грехи. Третьи в великой радости танцевали на улицах под бой барабанов.

Женщины видели необыкновенные сны: им являлись умершие родственники и рассказывали о чудесах, которые вскоре свершатся. Тут и там, во сне и наяву, видели бедняка на белом осле, слышали голос пророка Ильи: «Освобождение приходит навеки!» Где-то спустилось с неба огромное облако, все евреи с женами и детьми забрались на него и полетели в Иерусалим, а впереди парили синагоги и дома учения. Одна служанка из Быхавы рассказала, что, задремав, увидела огненный дворец, яркий как солнце, а вокруг дворца стояли на коленях и пели евреи в шелковых одеждах и праздничных меховых шапках. Хозяин девушки, ученый человек, сразу понял, что она удостоилась увидеть небесный Храм со служителями. Теперь он возил ее по общинам, чтобы она поведала всем о своем сне. Даже христианские звездочеты и прорицатели сообщали, что на востоке появилась звездочка: она маленькая, но каждую ночь сражается с другими звездами, проглатывает их, становится все больше и будет расти, пока не станет величиной с луну. Конечно, это знамение, что самый малочисленный и угнетенный народ скоро возвысится и будет властвовать надо всеми. Были даже христианские священники, которые утверждали, что видели в небе войну Гога и Магога и победу народа Израиля.

Что-то непонятное творилось в мире. Нищие, бродяги скитались по стране и рассказывали, что в Чехии выпал каменный град, а в Турции во время дождя свалился с неба огромный змей и раздавил несколько городов, при этом погибло множество тех, кто ненавидел евреев. Водоносу из Щебрешина был голос с неба, а в Пулавах рыба выкрикивала молитвы, пока ее чистили для субботнего обеда. Много говорили о случаях, когда кто-то слышал голос, идущий прямо с горы Хорев[6]: «Вернитесь, дети-отступники!»[7] Один грешный лекарь, услышав эти слова три раза подряд, оставил семью, облачился в рубище и пустился в странствия. Стоило ему явиться в какой-нибудь город, он ложился там у дверей синагоги, и все, кто входил или выходил, должны были пинать его и плевать ему в лицо, а он при этом со слезами каялся в своих дурных поступках. Говорили также, что именно сейчас, когда всюду мучают и притесняют евреев, многие стали переходить в еврейскую веру. Все чаще бывало, что христианин тайно делал обрезание и принимал на себя бремя Торы, несмотря на жестокую кару правительства. Все это свидетельствовало о том, что длинной, темной ночи рабства приходит конец и близится время освобождения.

Но больше всего говорили о великом, святом человеке, которого зовут Саббатай-Цви. Несомненно, он тот, кого ждут уже семнадцать столетий, и скоро он должен раскрыться. Одни считали, что Саббатай-Цви — это Мессия из рода Иосифа, и, как написано в святых книгах, он будет убит. Другие утверждали, что Мессия из рода Иосифа — это человек по имени Аврум-Залмен, погибший смертью мученика в Тышовце, а Саббатай-Цви — Мессия из рода Давида[8]. Чего только о нем не рассказывали! Одни говорили, он живет во дворце в Иерусалиме, другие — что он уединился со своими учениками где-то в глубокой пещере. Одни думали, что он разъезжает на коне с шелковым седлом и перед ним всегда бегут пятьдесят рабов, а другие — что он постится от субботы до субботы и истязает свое тело. Кто бы ни приехал, все приносили разные вести. Турецкий еврей, добравшийся до Люблина, клялся, что Саббатай-Цви высок, как кедр, что он носит золотые и серебряные одежды, украшенные драгоценными камнями, и что на его лицо невозможно смотреть: так ярко оно сияет. А пришлый ешиботник проговорился, что Саббатай-Цви перессорился с раввинами и они за богохульство отлучили его от общины. Говорили также о девушке из Польши по имени Сура, которой удалось спастись от казаков. После этого в ней пробудился пророческий дар, она увидела, что станет женой Мессии, и вышла замуж за Саббатая-Цви. В то время как одни утверждали, что она богобоязненна и благочестива, другие судачили, что ей довелось побывать в веселом доме.

Реб Бинуш все это слышал, но помнил слова пророка «Безмолвствует в эту пору благоразумный»[9] и молчал. Все время, пока раввин жил в Люблине, он вел себя так, будто ничего не знает. Еще за много лет до резни реб Бинуш Ашкенази понял, что польские евреи идут неверным путем. Слишком любят копаться в тайном, слишком мало пьют из открытого источника Торы. Пятикнижие и святой язык забросили, в комментарии заглядывают редко. Глуповатые людишки путались в хитросплетениях Талмуда, на тысячу вопросов пытались дать один высосанный из пальца ответ, превращали учение в игру. Ничего толком не знающие юнцы брались изучать «Эц-Хаим»[10], «Сейфер-Разиэл»[11], «Зогар», рассуждали о творении Колесницы[12]. Мужья бросали жен и пускались по свету в поисках духовного очищения, мальчики, которым еще не исполнилось тринадцати, окунались в холодные миквы. Среди евреев развелось множество отшельников, проповедников и чудотворцев. Человек ясного ума, мыслитель, знаток «Мойре-Невухим»[13] и «Кузари»[14], реб Бинуш в душе считал учение Ари ворожбой и заклинаниями, чтобы не сказать кощунством. Еще до резни реб Бинуш следил у себя в Горае, чтобы «зараза», как он это про себя называл, не слишком распространялась. Каббалистические книги в деревянных переплетах он потихоньку уносил из ешивы и припрятывал дома. Он сам проводил уроки и требовал, чтобы ученики как следует усваивали пройденное, а не прыгали с пятого на десятое. Он заставлял их заучивать Пророков и Писания наизусть и даже разъяснял им древнееврейскую грамматику, хотя это считалось в Польше чуть ли не святотатством. Если бы так делал какой-нибудь молодой раввин, его прогнали бы из города палками, но к реб Бинушу Ашкенази относились с почтением. Те, кто постарше, крепкие хозяева, любившие спокойствие и здравый смысл, были согласны с реб Бинушем в том, что касалось «этих умников». Если молодой еврей начинал слишком задаваться и совать нос куда не следует, его могли и выпороть, а то и вовсе изгнать из синагоги, покуда он не приходил босиком и не обещал, что больше не будет считать себя умнее других. Иногда в Горае появлялся каббалист-чудотворец, который цедил вино из стены или исцелял больных, но реб Бинуш не позволял ему надолго задержаться в городе. Если он не уходил сам, его с позором прогоняли. Кое-кто роптал, недоброжелатели твердили, будто реб Бинуш не верит, что «Зогар» написал рабби Шимон бар Йохай. Случалось, кто-то вывешивал в синагоге листок с разными сплетнями о реб Бинуше, но раввин оставался тверд и повторял:

— Пока я жив, Горай не будет служить идолам!..

Обрушившиеся бедствия реб Бинуш воспринял как наказание за то, что евреи свернули с правильного пути. Он был уверен: как только несчастья закончатся, жизнь пойдет по-прежнему. Теперь же, увидев, что его ожидания не сбылись, раввин замкнулся в себе. Провидение направило судьбу мира в другую сторону. Реб Бинуш принял это с покорностью, но не мог понять, чего хотят на небесах, и совсем опустил руки. Каждый день приносил новые известия, все время разные, зачастую противоречивые. В еврейском народе начался раскол, даже величайшие умы не могли прийти к согласию. К тому же одна за другой вспыхивали эпидемии, и реб Бинуш вернулся из Люблина в Горай, в захолустное местечко, затерянное среди гор, полуразрушенное и отрезанное от всего мира. Здесь старик заперся в четырех стенах, как Ной в ковчеге, чтобы пережить недобрые времена. Лишь изредка реб Бинуш выходил за порог, оглядывался по сторонам, останавливал водоноса или мальчишку и спрашивал:

— Чем это кончится, а?.. Чего хочет Всевышний?..

Глава 4

ГОРАЙ ДО РЕЗНИ

Стояла глубокая осень. Уже неделю шел проливной дождь, а по ночам дул такой ветер, будто повесилось сразу семь ведьм. Вода заливала подвалы, размывала штукатурку на стенах, гасила огонь в печах. Деревья в лесу выворачивало с корнем. Где-то обрушился берег реки, и она вышла из берегов, затопила низины. Мельничные крылья поломались, и мука вздорожала. Несколько горайских богачей, которые уже успели сделать запасы на зиму, заперлись в своих домах и перестали ходить в синагогу, чтобы не видеть бедняков и не слышать их жалоб. Зажиточные хозяева дремали под пуховыми перинами, наслаждались вкусной горячей пищей, курили табак, вспоминали прошлые ярмарки и сумасбродных помещиков, соривших дукатами. Опасаясь грабителей, свет по ночам не зажигали, были готовы в любую минуту спрятать добро и бежать. А в бедных домах горшки были пусты, печи остыли. Дороги размыло, никто не приезжал в город. Лишь изредка забредал крестьянин с котомкой за плечами, ходил от одной лавки к другой, по щиколотку увязая в грязи. Долго колебался, продавая горстку муки. Женщины в огромных мужских сапогах и дырявых платках выползали к нему, как черви из земли, рвали у него котомку из рук, торговались, пока беззубые рты не синели от холода.

— Дорого, хозяин! — бормотали они, мешая еврейский язык с украинским. — Дорого, чтоб тебя черти взяли… Казни египетские на твою голову!..

В Горае было неспокойно. Маклер, который еще на Кущи отправился в деревню, до сих пор не вернулся, и поговаривали, что его убили за тридцать грошей, которые были у него с собой. Парень-перекупщик, ночевавший у мужика в амбаре, среди ночи услышал, как крестьянин точит топор, чтобы его убить, и спасся только чудом. Люди слабели, болели и умирали. Синагогальный служка Гринем ранним утром обходил местечко и дважды ударял деревянной колотушкой во все двери, давая знать, что нужно вылить воду из бочек[15] и собираться на похороны. Реб Бинуш пытался поддержать бедняков. Он распорядился, чтобы те, кто побогаче, отдавали им десятую часть хлеба и крупы, бобов, гороху, масла и дров. По вторникам старосты с мешками обходили дома, но нужда сделала людей скупыми, и они стали прятать пищу. Мяса не видели уже давно, весь скот пришлось распродать по дешевке: местный резник погиб, а новый в Горае так и не поселился. Не гонять же скотину за много миль в другой город, чтобы там зарезать.

Горай, старый еврейский город, было не узнать. Когда-то здесь шла спокойная, налаженная жизнь. Мастера и поденщики работали, купцы вели торговлю. Зятья получали в доме тестя пропитание и могли изучать Тору. Мальчики ходили в хедер, а к девочкам приходили учительницы. И за всем присматривали большие люди во главе с реб Элузером Бабадом. Стоило кому-то согрешить, как его тут же вызывали на суд к раввину. А если он не подчинялся решению суда, били палками или приковывали цепью к позорному столбу у синагоги. По четвергам и пятницам нуждающиеся ходили с сумой по домам. По субботам у каждого на столе были свежий хлеб и мясо, рыба и овощи. Для бедной невесты община собирала приданое, девушку выдавали за сироту или за вдовца, и семья не один год могла жить только за счет свадебных подарков. Потом муж начинал заниматься каким-нибудь ремеслом в городе или уезжал на заработки, получив от общины сопроводительное письмо. Не все, конечно, шло гладко. Бывало, муж с женой ссорились и ехали разводиться в Янов, ведь у реки в Горае было два названия, и не знали, какое из них писать в разводном письме. Случалось, человек уезжал и пропадал без вести, а его покинутая жена даже через много лет не могла выйти за другого, потому что никто не знал, умер или жив ее пропавший муж. Каждый раз перед Пейсахом вспыхивала ссора. Пшеницу для мацы община отдавала на откуп кому-нибудь из уважаемых людей, а он подмешивал в муку отруби. Все его проклинали, но через год происходило то же самое. На Симхас-Тойру в синагоге портных всегда случались драки, а погребальное братство напивалось и колотило посуду. Пару раз в год бывали эпидемии, и могильщик Мендл зарабатывал несколько злотых. Но ведь такое происходит всюду. С мужиками из окрестных деревень жили мирно, а в самом городе христиан почти не было: один следил за баней, другой выполнял по субботам разные поручения, да еще несколько жило на окраинных улочках за высокими заборами, чтобы не слишком бросаться в глаза. Правда, перед христианскими праздниками евреи продавали вино бочками.

На ярмарки в город съезжалась вся округа. Ржали лошади, мычали коровы, блеяли козы. Лошадиные барышники, здоровенные еврейские парни, зимой и летом в ватных камзолах и мохнатых овчинных шапках, хлопали по шее разгоряченных жеребцов, покрикивали, как деревенские мужики, низкими, хриплыми голосами. Мясники, с острыми ножами за поясом, с окровавленными руками, тащили за рога упиравшихся быков, уже негодных для плуга. В амбарах, доверху набитых зерном, пировали разжиревшие мыши. Шинкари разбавляли водку целыми ведрами воды. Простолюдины веселились на свой лад. Танцевали с деревенскими девками, сидели в корчме на полу, распевали, присвистывая, похабные песни. Девки визжали, парни бились на кулаках. Чем только евреи не торговали! Цветастым ситцем на женские платья, баранками и калачами, детскими игрушками, сапогами, пряностями и орехами, гвоздями, лемехами и прочим железом, будничной и праздничной одеждой, колотушками для ночных сторожей и масками, в которые гои рядятся на Рождество. Хотя реб Бинуш не раз запрещал торговать тем, что связано с церковью и христианскими праздниками, евреи все равно втихаря продавали трефные молитвенники в деревянных переплетах с позолоченными застежками, восковые свечи и даже лики святых с нимбами. Где-то в задних рядах стояли малочисленные горайские гои, продавали кроваво-красную колбасу и белое свиное сало, похожее на жир, из которого делают свечи. Бывало, заезжий шляхтич зажимал с отвращением нос и бормотал:

— Господи Иисусе, что они жрут… За милю воняет!..

К вечеру крестьяне разъезжались. Пьяные мужики валялись в канавах, бабы вытаскивали их оттуда, ставили на ноги и за ухо волокли домой. Просторная, круглая площадь была полна мусора, конского навоза и уютных деревенских запахов. В еврейских домах зажигали масляные лампы, свечи, лучину. Довольные женщины в широких фартуках с глубокими карманами, поплевав на ладони, чтобы не сглазить, пересчитывали медные монеты и клали их в горшки, а кто-то не считал, ведь благословение не приходит на то, что сосчитано. Много нужд у горайских евреев. Кто-то должен содержать зятя, чтобы он мог изучать Талмуд, кто-то должен купить подарок к свадьбе дочери. Нужны атласные кафтаны и крытые бархатом шубы на праздник, меховые шапки и женские чепчики, чистая мука для мацы, турецкие талесы с длинными кистями, ханукальные светильники из золота и серебра, шкатулки для благовоний, чтобы украсить заповеди. Требовались деньги, чтобы задабривать жестоких и жадных помещиков и уберегать себя от наветов. Не раз приходилось отправлять ходатая в Люблин. Опять же общинные дела. Надо содержать раввина с помощником, казначея, синагогальных служек и ешиботников, богадельню, микву и баню. Сколько раз Горай, эта дыра, выручал деньгами другие общины, пострадавшие от грабежей или пожара!

В те времена реб Бинуш был в Горае царем. С легкими вопросами шли к его помощнику. К самому раввину приходили только с трудными, а также на суд. Реб Бинуш закатывал рукава шелкового кафтана, вникал в дело и выносил приговор строго по закону, не считаясь ни с кем. Нередко по пятницам служка Гринем ходил по городу, стучал в ставни и предупреждал, что миква сегодня нечиста и к женщинам, вернувшимся после омовения, прикасаться нельзя. Случалось, реб Бинуш только потом понимал, что ошибочно признал скотину кошерной, и полгорода било глиняную посуду и прокаливало на огне металлическую, выливало суп и выбрасывало мясо.

Теперь Горай обеднел. Лучших, крепких хозяев перебили, осталась только молодежь да женщины. Хотя в стране и установился какой-то порядок, страх не проходил. Хуже всего было то, что именно сейчас, когда надо было держаться вместе, каждый шел своим путем, не желая поддерживать других. Сколько реб Бинуш ни собирал народ в синагоге, люди дремали или смотрели в потолок. Ничего не получается, никому ничего не надо, даже слова не с кем сказать. Конечно, у реб Бинуша были сыновья, но сейчас он ненавидел их больше, чем когда бы то ни было. Ойзер, пустая голова, целыми днями торчит на кухне оборванный, грязный. Играет с детьми в волка и козу или препирается с матерью, почему она не дает ему поесть того, что он любит. Лейви с женой, злые на весь мир, сидят запершись в своей темной комнате, и кажется, что они, как два огромных паука, плетут ядовитую паутину, чтобы кого-нибудь поймать и высосать кровь…

Глава 5

НЕОБЫЧНЫЕ ГОСТИ

Слухи о том, что времена Мессии приближаются, понемногу пробудили затерянное среди гор местечко.

Некая женщина, уже несколько лет ездившая по стране в поисках пропавшего мужа, рассказала, что вся Польша говорит об избавлении. В пустынях Святой Земли стали расти деревья, приносящие чудесные плоды, в ее соленом море вдруг появились золотые рыбы. Странница ходила из дома в дом. Ее лицо было морщинистым, как капустный лист, но на нем блестели молодые черные глаза. Атласные ленты пламенели на высоком чепце, позвякивали длинные серьги в ушах. Без устали разносила она утешительные вести. В каждом доме пробовала варенье, которое наварили за лето расторопные хозяйки, громко сморкалась, широким шелковым рукавом вытирала слезы, блестевшие на ее увядших щеках и падавшие на широкополую бархатную шубу. От женщины пахло пряниками и весельем, дальними еврейскими городами и добрыми известиями. О Стране Израиля она рассказывала так, будто только что оттуда вернулась, говорила, что Святая Земля, еще недавно тесная, узкая, как ссохшаяся шкура оленя, с каждым днем становится все больше, все просторней. Мечети проваливаются сквозь землю, и турки бегут оттуда или принимают еврейскую веру, пока не поздно. Даже польские паны стали оказывать милость евреям, засыпать их подарками, ведь они тоже слышали, что сыновья Израиля скоро возвысятся над всеми народами. Женщины толпой ходили за странницей, не уставая расспрашивать ее, и она отвечала, вставляя словечки на святом языке, как мужчина. Она молилась в синагоге во весь голос, и стали даже поговаривать, что она носит талес. Богачи давали ей золотые монеты, и она аккуратно, не спеша завязывала их в платок, будто собирала деньги не для себя, а для кого-то другого. Когда реб Бинуш узнал о ней, он послал служку, чтобы тот привел женщину к нему, но было слишком поздно: она уже сидела в санях, готовая к отъезду. Ее укутали платками, укрыли ноги соломой. Дали в дорогу пирога и кувшинчик вишневой наливки. Ее длинный, горбатый нос покраснел от мороза и благочестия. Женщина сказала:

— Передайте раввину, что мы с ним, даст Бог, встретимся на Святой Земле… У ворот Храма…

Странник, который из года в год появлялся в Горае еще до резни, поведал, что на Волыни евреи от радости танцуют на улицах. Домов больше никто не покупает, а шубы и тулупы повыбрасывали, ведь в Стране Израиля всегда тепло. Свадьбы откладывают, чтобы сыграть их в Иерусалиме. В Нароле все учат Иерусалимский Талмуд, а в Модлибожице один богач раздал беднякам все свое добро.

Еще один пришелец, который не ел мяса, не пил вина, спал на голой скамье и босиком ходил из города в город, рассказал, что в Малой Польше объявился пророк по имени Нехемья. Он одевается в рубище, а когда пророчествует, падает ниц, и никто не может выдержать его голос. Он предсказывает, что скоро евреи соберутся со всех концов света и начнется воскресение мертвых. Величайшие раввины и мудрецы верят ему и относятся к нему с почтением.

Но самый большой переполох произвел в Горае сборщик пожертвований, сефардский еврей.

Это было в середине зимы, вечером. За день ветер намел на улицах высокие синеватые сугробы, как в поле. Вороны прыгали на коротких лапах, клевали замерзшую кошку, негромко каркали, взлетали, хлопая крыльями, снова садились. На кое-где уцелевших оконных стеклах выросли морозные деревья, кривые, будто поломанные бурей. Над низкими крышами вросших в землю домов поднимался белый как молоко дымок, вился, буравил небо. Голубые и зеленоватые звезды сверкали, легко подрагивая в бесконечном пространстве. В перламутровых кольцах, переливавшихся всеми цветами радуги, желтела луна, словно глаз, который сверху наблюдает за миром. Евреи спешили на молитву. Вдруг послышался звон колокольчика, и на площадь выехали широкие сани. Из саней вылез человек с заиндевевшей бородой и длинными пейсами. На нем была красная феска и шуба с хвостиками. Черными блестящими глазами он посмотрел по сторонам и спросил:

— Где тут синагога?

Когда он вошел, дневная молитва закончилась, собирались читать вечернюю. Он остановился у порога, стянул меховые сапоги и остался босиком. Затем снял шубу, под ней оказался длинный кафтан с черными полосами. Пришелец был подпоясан белым шелковым кушаком с кистями. Он долго омывал руки и ноги из медной кружки, молился на арамейском языке. Потом спокойно поднялся на биму[16], повернулся к восточной стене и нараспев сказал:

— Евреи, я принес вам добрую весть! Из святого города Иерусалима!..

Весь Горай тут же узнал о необычном госте. Народ кинулся в синагогу, началась давка, парни и девушки забирались на столы, чтобы лучше видеть. Наконец толпа затихла, навострив уши. Пришелец заговорил дрожащим голосом, будто его душили слезы.

— Евреи, — начал он, — я только что приехал из нашей Святой Земли… Мои братья послали меня, чтобы я сообщил вам: великий змей, обитающий в водах Нила, подчинился Саббатаю-Цви, Мессии, нашему царю… Скоро он раскроется и наденет корону султана… Евреи с реки Самбатион уже готовы к войне Гога и Магога… С неба спускается лев, на нем уздечка — скорпион о семи головах, огонь вырывается из его ноздрей. Мессия въедет на нем в Иерусалим… Мужайтесь, люди, готовьтесь!.. Благо тому, кто это увидит!..

В синагоге стало тихо. Было слышно, как единственная муха жужжит и бьется о стекло. Женщины ломали руки, всхлипывали, будто не зная, плакать или смеяться. Евреи стояли, открыв рты, вытаращив глаза. Но вот толпа зашевелилась, поднялся шум, как на молитве в Рош а-шана, когда начинают трубить в рог. Посланник смотрел по сторонам горящими черными глазами, словно кого-то искал.

— Великие чудеса творятся в Иерусалиме… Огненный столп поднялся от земли до неба… А на нем черными буквами написаны имена Всевышнего и Саббатая-Цви… Прорицательницы видели на голове Саббатая-Цви корону царя Давида. Горе тем, кто не верит! Они уже на пороге ада…

— По-мо-ги-и-и-те! — раздался внезапно крик, будто кого-то придавили. Толпа вздрогнула. Кричал хромой Мордхе-Йосеф, каббалист, постоянно постящийся, вспыльчивый и злой человек с огненно-рыжими волосами и густыми, как щетка, бровями. На молитве он бился головой о стену, бывало, падал на пол, как делали в старину, и рыдал во весь голос. Мордхе-Йосеф произносил речи над умершими, накануне Йом-Кипура истязал себя в синагоге. Когда он впадал в ярость, мог ударить не только молодого, но и старика, и все боялись с ним связываться. Сейчас, коренастый, неуклюжий, с растрепанными пейсами и зелеными глазами, он пытался вскарабкаться на стол, испуская сдавленные вопли. Несколько человек подняли его и поставили на ноги. Реб Мордхе-Йосеф стукнул костылем. Его засаленный кафтан был расстегнут, рыжие патлы развевались, как на ветру. Он хрипло, с воодушевлением заговорил:

— Люди, что ж вы молчите? Идет избавление!.. Мы спасены!..

Вдруг он хлопнул себя по лбу и пустился в пляс. Стучал дубовый костыль, заплетались кривые ноги в тяжелых сапогах. Хватая ртом воздух, он все выкрикивал одно и то же слово, которое никто не мог разобрать. Посланник смотрел на него во все глаза. А реб Мордхе-Йосеф плясал, полы кафтана трепались в воздухе, талес раздувался. Он поднял лицо к потолку, так что ермолка чудом держалась на голове, вытянул в стороны руки со скрюченными пальцами, будто что-то ловил. Женщины завизжали, кто-то попытался его схватить. В тот же миг раздался глухой стук: реб Мордхе-Йосеф всей тяжестью рухнул на пол и затих. Синагога качнулась вместе с народом, вместе с запотевшими стенами. Кто-то крикнул:

— На помощь! Он без сознания!

Глава 6

РЕБ МОРДХЕ-ЙОСЕФ

По вечерам реб Бинуш обычно молился дома. Как только он услышал, что произошло, он тотчас отправился в синагогу. Но там уже никого не было, после речи посланника все быстро, как после поста, разошлись по домам, чтобы скорей передать родным радостное известие. Некоторые отправились с посланником на постоялый двор, другие отнесли домой реб Мордхе-Йосефа. Там его долго растирали снегом, кололи булавками, щипали, пока он не пришел в себя. Он полулежал на ветхой кровати, его поддерживали под руки, а он с рыданиями в голосе рассказывал, что, пока он был в забытьи, Саббатай-Цви явился к нему и воззвал: «Вставай, Мордхе-Йосеф бен Ханина, потомок священников! Ты еще будешь приносить жертвы в Храме!» В тесный домишко с земляным полом набилось несколько десятков мужчин и женщин. Свечи не нашлось, и старая жена Мордхе-Йосефа зажгла на треножнике несколько сухих веток. Они трещали, постреливали искрами, в красном свете тени танцевали на неровных известковых стенах, прыгали по низким балкам, положенным вдоль и поперек. В углу на куче тряпья сидела единственная дочь Мордхе-Йосефа, слабоумное, уродливое существо с телячьими глазами. В отблесках пламени мокрая борода Мордхе-Йосефа сверкала, как расплавленное золото, зеленые глаза светились, как у волка. Он прорицал, словно умирающий, который в последний раз обращается к своим близким:

— Яркий свет прольется на землю!.. В тысячи раз ярче солнечного!.. Злодеи и насмешники ослепнут, только избранные спасутся…

Реб Бинуш не спал всю ночь.

Ставни в его комнате были заколочены, в двух гнутых латунных подсвечниках горели толстые свечи. Реб Бинуш тяжелыми шагами ходил из угла в угол, иногда останавливался, прислушивался к шороху за стеной. Ветер пытался сорвать крышу, стонал, как человек. Деревья потрескивали от мороза, протяжно выли собаки. На секунду звуки затихали, потом все начиналось опять. Реб Бинуш вытаскивал из шкафа одну книгу за другой, смотрел, листал, искал признаки того, что должен прийти Мессия. И хмурил от досады высокий лоб, потому что одна фраза опровергала другую, в разных книгах сообщались разные приметы. Время от времени раввин садился за стол, с силой прижимал ко лбу холодный ключ, чтобы прогнать сон, но все же через минуту начинал похрапывать. Он тут же вскакивал с багровым отпечатком между глаз. Снова шагал по комнате, натыкаясь на мебель, и две его тени метались по потолку, скользили по стенам, будто боролись друг с другом. Хотя печь была жарко натоплена, в доме тянуло холодом. Когда поутру служка Гринем пришел подбросить дров, реб Бинуш посмотрел на него так, словно не узнал сразу, и приказал:

— Приведи сюда посланника!..

Сборщик пожертвований спал в заезжем доме, и Гринему пришлось его будить. Было очень рано, в небе еще стояли звезды. Шел снег, мелкий, сухой, как соль, ветер горстями бросал его в лицо. Реб Бинуш натянул шубу и вышел на улицу встретить посланника. Раввин поднял бобровый воротник, спрятал руки в рукава. От холода он переминался с ноги на ногу, крутился на месте. И вот среди сугробов, как среди барханов пустыни, показалась облепленная снегом фигура. Дорога то вздымала ее, то скрывала, затем фигура появлялась снова, будто плыла по волнам. Реб Бинуш поднял глаза к светлеющему небу:

— Господи, помоги!

Никто так никогда и не узнал, что говорил реб Бинуш, что отвечал ему посланник. Узнали только одно: в то же утро, ни с кем не простившись, сборщик пожертвований уехал на тех санях, на которых прибыл. День уже был в разгаре, когда прошел слух, что посланник исчез. Гринем сам рассказал об этом в синагоге, будто по простоте душевной, но хитро улыбаясь и щуря глаз. Реб Мордхе-Йосеф, который, как обычно, пришел на рассвете и сидел в углу, изучая «Сейфер-Йециро»[17], смертельно побледнел. Он сразу смекнул, чьих рук это дело, и его волосатые ноздри раздулись от гнева.

— Евреи, это все Бинуш! — закричал он и поднял костыль, будто хотел кого-то ударить. — Это Бинуш его прогнал!..

Реб Мордхе-Йосеф был давним недругом раввина. Он ненавидел реб Бинуша за ученость, завидовал его известности и никогда не упускал случая сказать о нем что-нибудь плохое. При каждой ссоре перед Пейсахом он подначивал народ перебить реб Бинушу стекла, кричал, что раввин думает только о себе, а до города ему дела нет. Но больше всего реб Мордхе-Йосефа злило, что раввин запрещает изучать каббалу, и он всегда называл его просто по имени, без слова «реб». Сейчас Мордхе-Йосеф стучал кулаком по столу, разжигая пламя ссоры.

— Бинуш ни во что не верит! — кричал он. — Злодей среди народа Израиля!

Один из прихожан, человек раввина, подбежал к Мордхе-Йосефу и отвесил ему две затрещины. У того потекла кровь из носа. Молодые повскакивали с мест, хватая пояса. Кантор стучал по столу, пытаясь навести порядок, но никто не обращал на него внимания. Молитва была прервана. Евреи с филактериями на головах, с широкими кожаными ремнями, намотанными на руку, заговорили все разом. Высокий, почти до потолка, черноволосый человек с редкой бородкой раскачивался, как дерево на ветру, и кричал:

— Что делается! Кровь в синагоге!

— Бинуш — безбожник! — заревел Мордхе-Йосеф, наклонился и вдруг бросился с костылем вперед, как на врага. — Вырвать его! С корнем!

По его ярко-рыжей бороде бежали струйки крови, глубокие морщины прорезали низкий, желтоватый, как из пергамента, лоб. Реб Сендерл, тоже давний враг раввина, подхватил:

— Не может реб Бинуш, этот маловер, идти против всего мира!

— Сволочь! — крикнул кто-то, и было непонятно, о ком он: о раввине или о его противниках.

— От таких все наши беды!

— Из-за их грехов!

— Скотина!

— Горе нам, евреи! — махал кулаками Мордхе-Йосеф. — Эта сука Бинуш не верит в Мессию!..

— Саббатай-Цви — лжемессия! — вдруг крикнул кто-то тонким мальчишеским голосом.

Все обернулись. Это был Ханина, молодой парень, уже успевший жениться и развестись, из тех, кто недавно поселился в Горае. Высокий, близорукий, с продолговатым бледным лицом и пучками рыжеватых волос на подбородке, он жил за счет общины и был одним из лучших учеников реб Бинуша. Его кафтан всегда был расстегнут, камзол тоже, так что виднелась тощая, волосатая грудь. Он стоял, опершись на стол, моргал маленькими, подслеповатыми глазами, глупо улыбался и ждал, что сейчас кто-нибудь подойдет и начнет с ним спор. Тогда-то он и покажет свои знания. Мордхе-Йосеф давно недолюбливал Ханину за то, что тот помнит наизусть сотни страниц Талмуда и вечно лезет, куда не просят. Он подскочил к Ханине с неожиданным проворством калеки, который настолько разозлен, что позабыл о своем увечье.

— И ты туда же, падаль вонючая? — взвизгнул он. — А ну, хватайте его!..

Несколько сторонников Мордхе-Йосефа подбежали, схватили Ханину за лапсердак и потащили. Ханина вопил, вырывался, крутил головой на длинной шее, махал руками, как утопающий. Кафтан повис на нем клочьями, ермолка упала на пол, всклокоченные пейсы болтались на коротко остриженной голове. Он сопротивлялся, как мог, но его держали крепко и месили кулаками, как тесто. Сам Мордхе-Йосеф — не упускать же такой случай! — тоже помогал тащить Ханину, вцепившись ему в ногу и не забывая плевать в лицо. Ханину повалили на стол, завернули полу кафтана. Мордхе-Йосеф был первым, кто его угостил.

— Вот тебе раз! — сказал он, закатал рукав, как мясник, и отвесил такой удар, что бедный Ханина тут же разрыдался как ребенок.

— Вот тебе два! — выкрикнул Мордхе-Йосеф и ударил снова.

— А вот тебе три! — отозвался кто-то, и затрещины градом посыпались со всех сторон. Ханина захрипел, закашлялся и затих.

Когда его сбросили со стола, лицо Ханины было сплошь синим, рот в крови. Принесли ведро воды и окатили его с головы до ног. Ханина дернулся, вытянулся и остался лежать на полу, как мертвый. На людей напал страх. Единственная женщина, которая молилась за перегородкой, разрыдалась, припав к зарешеченному окошку. Мордхе-Йосеф отошел, хромая, стукнул костылем о пол. Его лицо в обрамлении рыжих волос было белым как мел.

— Имя нечестивых сгниет![18] — сказал он. — Пусть знают, есть еще Бог на свете…

Глава 7

РЕБ ЭЛУЗЕР БАБАД И ЕГО ДОЧЬ РЕЙХЕЛЕ

Реб Элузер Бабад редко бывает дома. У него появилась привычка ходить по деревням. Он надевает старый ватный сюртук, напихивает в башмаки соломы, в одну руку берет мешок, в другую посох и отправляется в путь. Как нищий, отбивается палкой от собак, ночует у крестьян в амбарах и на сеновалах. Одни думают, он ходит собирать давнишние долги. Другие утверждают, что он пытается искупить какой-то грех, терзающий его сердце. Рейхеле, его дочь, остается дома одна. Целыми днями она сидит у печи на низенькой табуретке и читает книжки, которые привезла с собой. Говорят, она прекрасно знает древнееврейский язык. Ходят даже слухи, что в Люблине она брала у врача уроки латыни. Горайские женщины пытались с ней подружиться, приходили в гости, но она встречала их неприветливо, никогда не предлагала сесть. Молодые женушки, почти все на сносях, заглядывали к ней, пытались ее расшевелить, играли в бабки, заводили разговоры о свадьбе, о семейной жизни. Некоторые приносили шкатулки с украшениями, чтобы немножко похвастаться, или даже клубки шерсти и спицы, чтобы показать свое мастерство, но Рейхеле, когда к ней входили, ни разу не поднялась навстречу гостям, не обтерла для них грязную скамью. Она путала их имена и держалась так спесиво, что женщины стали над ней смеяться. Как-то раз, когда гостьи уходили, последняя обернулась на пороге и сказала:

— Чем ты так гордишься, Рейхеле? Твой отец был большим человеком, но теперь-то он нищий!..

Но ведь Рейхеле больная, бедняжка, поэтому ей многое можно простить. Маленькая женщина, которая каждый четверг ходит по домам и месит тесто для субботней халы, говорит, что Рейхеле ест совсем чуть-чуть, как птичка, и что кровотечения у нее раз в три месяца. Она спит допоздна, а на ночь подпирает дверь колом, чего-то опасаясь. Вдова, которая живет по соседству с реб Элузером, рассказывает по секрету, что Рейхеле никогда не выходит на двор по нужде…

Рейхеле родилась в Горае за несколько недель до резни. Когда казаки осадили Замостье, мать схватила ее на руки и бежала из города. После долгих странствий они добрались до Люблина. Когда Рейхеле было пять лет, ее мать скончалась. Реб Элузер со всей семьей переселился во Влодаву, но Рейхеле осталась в Люблине у своего дяди-вдовца. Дядя был резником. Он был высокий, с густыми бровями над злыми красными глазами, с черной бородой до пояса, угрюмый и молчаливый. В тесном сарайчике, где он резал скот и птицу, всегда стояла лохань с кровью и летали куриные перья. Днем там было темно, как в сумерки, по вечерам горела тусклая масляная лампа. Во дворе крутились мясники с ножами за поясом, в кафтанах, покрытых бурыми пятнами. Зарезанных кур швыряли на влажную землю, и они махали крыльями, будто, уже мертвые, пытались взлететь. Заколотые телята со спутанными ногами клали друг на друга головы и еще долго подергивали раздвоенными копытцами. Однажды Рейхеле видела, как два мясника, все в крови, свежевали козу, а потом она лежала, ободранная, с удивленно выпученными глазами, оскалив белые зубы, будто в улыбке.

Реб Зайдл-Бер звали дядю, и Рейхеле боялась реб Зайдл-Бера. Второй жены он не взял, детей у него не было. Хозяйство вела его теща, старуха без малого ста лет, глухая, с желтым, как воск, морщинистым лицом, усеянным пучками мерзких рыжеватых волос. Каменный дом, в котором они жили, был очень древним, с толстыми стенами и маленькими окошками под сводчатым потолком. Он стоял на окраине, возле кладбища. В доме была низкая, глубокая, как пещера, арка, узкая дверца в воротах выходила в тупик. Под аркой, на изрытой, ухабистой земле, валялось всякое тряпье, гусиные крылья, гнилые мешки. У реб Зайдл-Бера было две комнаты. В задней спал он сам, там стояла широкая кровать под балдахином из облезлого красного бархата, конторка и книжный шкаф. Когда дядя не был занят работой, он сидел в своей комнате на круглой, как у сапожника, табуретке, правил ножи на большом, плоском оселке, проводил единственным острым ногтем на указательном пальце правой руки по зеленоватым лезвиям, прислушиваясь длинным, волосатым ухом, не осталось ли зазубрины. Или же мычал, глядя в книгу, или дремал, уткнувшись лбом в кулак. В передней комнате стоял бочонок с водой, чтобы мыть посуду, и два длинных стола, мясной и молочный. В углу был веник, под ним высилась горка мусора. Старуха готовила на огромной печи, шуровала в ней длинной кочергой и не переставая бурчала себе под нос. Когда Рейхеле пыталась выскользнуть поиграть во двор, старуха костлявой рукой хватала ее за волосы и шипела, как змея.

— Сиди, бесстыжая!.. — И она щипала ее до крови. — Чтоб ты сдохла, черт бы тебя побрал…

Рейхеле была упрямым ребенком. Она не хотела терпеть бабкины притеснения, а та колотила ее поленом. В бадье с помоями всегда размокала розга, которой бабка секла девочку за плохое поведение. Каждую пятницу бабка мыла Рейхеле: хватала ее и совала головой в горячую воду, а Рейхеле кричала что было сил. Чтобы девочка сидела дома и не рвалась на улицу, старая нагоняла на нее страху.

Она рассказывала, что через ворота туда-сюда летают души мертвецов и ищут, в кого бы вселиться. Она надевала на девочку широкий передник, чтобы в нее не вошел дибук, и вешала ей на шею льняной мешочек с волчьим зубом. Уходя куда-нибудь, старуха подпирала дверь колом. Сквозь узкое, пыльное окошко проникало слишком мало света, и в тесной комнате в черепке с маслом все время горел фитиль. Постоянно слышался шорох и мышиная возня, будто невидимая рука шарила в темноте. Иногда печь начинала дымить, и тогда приходил трубочист, залезал наверх, засовывал руку во вьюшку. Огромные белки сверкали на его перекошенном, черном, как у беса, лице. Бабка стояла внизу и махала кулачком.

— Выше! — кричала она по-польски скрипучим голосом. — Выше! Еще выше!

Когда трубочист был в доме, Рейхеле пряталась под кроватью. Она боялась его щеток, боялась толстых, закопченных веревок, смотанных в клубки, она бледнела, когда слышала, как в дымоходах осыпается сажа. Бывало, трубочисты приходили вдвоем: высокий, усатый, похожий на жука, и другой, низенький. Один поднимался на крышу, второй залезал головой в топку. Когда он что-то кричал напарнику, его голос звучал, как из могилы. После них на полу оставались черные следы босых ног. Входил резник с ножом в руке. Его задубевший, облепленный перьями кафтан хрустел, когда он наклонялся, чтобы не удариться о притолоку.

— Сколько дала этим сукам?

— Грош и еще горсть отрубей, — шамкала старуха беззубым ртом, выпячивая нижнюю челюсть.

По вечерам Рейхеле было страшно. Она спала с бабкой на одной кровати. Дядя в соседней комнате хрипел во сне, будто его душили. Старуха долго молилась, бродила из угла в угол. От нее пахло горелыми перьями и мышами. Иногда она задирала на девочке рубашку, ощупывала ее горячее тело мертвой рукой, пыхтела с какой-то грязной радостью:

— Теплая какая… Огонь-девица!..

Лежа под одеялом в темноте, она рассказывала истории о диких зверях, о драконах, о разбойниках и колдуньях, которые живут в могилах, о людоедах, которые поджаривают детей на вертеле, о великане с одним глазом во лбу, который всюду ходит с еловым бревном в руке и ищет пропавшую принцессу. Засыпая, старуха бормотала непонятные, отрывистые, бессмысленные слова. У Рейхеле волосы шевелились от страха, она будила ее, что было сил трясла за плечо:

— Бабушка, что ты говоришь? Я боюсь, бабушка…

Глава 8

РЕЙХЕЛЕ В ЛЮБЛИНЕ

Когда Рейхеле было двенадцать лет, старуха умерла. Три дня умирала она в передней комнате на деревянной кровати. Маленькая голова старухи была повязана красным платком, лицо застыло, как у покойника, подбородок заострился, выпученные глаза с огромными белками смотрели не мигая. Это было перед Йом-Кипуром. Из сарайчика во дворе слышалось кудахтанье кур, женские голоса. Почти никто не заходил в комнату, все были заняты. Только зять, реб Зайдл-Бер, иногда забегал, с ног до головы вымазанный кровью, борода растрепана, покрасневшие глаза моргают под густыми бровями. Он вынимал из-за пазухи гусиное перышко, подносил к ноздрям умирающей, чтобы увидеть, дышит она или нет, всматривался опытным взглядом и каждый раз вздыхал:

— М-да… Пора бы ей уже…

Он был зол, дядя Зайдл-Бер, как всегда перед Днем искупления: он режет и режет, а женщины выводят его из себя спешкой и болтовней. К тому же у Рейхеле пригорало все, что она пыталась приготовить, она была совсем измучена. От страха Рейхеле не тушила ночью фитиль, сидела, закутавшись в шаль, не могла уснуть. Как всегда, нудно пиликал сверчок за печкой, словно чего-то требовал. Дядя храпел в кровати, бормотал во сне, будто разговаривал с кем-то невидимым. Рейхеле знала, что дом до самого потолка полон нечисти. Вещи шевелились в углах, по стенам, как призраки, скользили тени. Иногда верхняя губа умирающей приподнималась, и казалось, что старуха улыбается жуткой улыбкой. Однажды она высунула из-под одеяла руку, помахала ей в воздухе и судорожно сжала пальцы, будто что-то поймала.

Умерла старуха утром, накануне Йом-Кипура. Пришли женщины в широких фартуках, проворно нагрели воды для обмывания. Дом наполнился густым паром, мокрыми тряпками и соломой. Одна из женщин открыла сундук, достала оттуда погребальное облачение, которое старуха приготовила для себя загодя. Другая принесла черные носилки. Рейхеле отправили к дальней родственнице Зайдл-Бера. Похоронили наскоро, реб Зайдл-Бер прочитал поминальную молитву. Вечером он послал за племянницей. Когда она вернулась домой, пол уже был подметен и посыпан песком. Горели три свечи, воткнутые в ящик с землей. Посреди комнаты стоял дядя в белом халате и суконных туфлях, на голове — белая шапка с бахромой, расшитая золотыми нитками. Черная борода, еще влажная после миквы, тщательно причесана, качаются пейсы, длинные, как женские косы. Сейчас он выглядел точь-в-точь как один из праведников, про которых Рейхеле читала в книжках. Зайдл-Бер возложил руки ей на голову и нараспев произнес:

— Да сделает тебя Всесильный подобной Сарре, Ревекке, Рахили и Лее. Будь же благословенна, дитя мое, храни тебя Бог!..

Рейхеле хотела ответить, но дядя распахнул дверь, так что свечи чуть не погасли, и стремительно вышел из дома. Рейхеле осталась одна посреди комнаты и с удивлением огляделась, будто оказалась здесь впервые. Сквозь окошко под потолком смотрело небо, красное как кровь, и доносились крики сотен людей: по узким улочкам Люблина в закатном солнце спешили евреи в белых халатах, словно мертвецы в саванах. Все женщины были в белых платьях со шлейфами, шелковых пелеринах, все надели жемчуг, золотые цепочки. Переливались брошки, качались, сверкали тяжелые серьги. Те, кто в этом году овдовел или потерял детей, метались, раскинув руки, будто кого-то ловя, рыдали, охрипшими голосами выкрикивали, как безумные, одно и то же. Соседки, которые весь год ссорились, теперь обнимались и не отпускали друг друга, как будто прощались и не могли расстаться. Молодые женщины шагали быстро и решительно, в одной руке сжимая молитвенники в золоченых переплетах, другой поддерживая шлейф платья, они смеялись сквозь слезы, бросались друг другу на шею. Четыре служанки несли на носилках столетнюю старуху, которая уже не могла идти сама. Ее золотистое платье сверкало в закатных лучах, как огонь, драгоценные камни на высоком чепце играли всеми цветами радуги, атласные ленты трепетали на ветру. Маленький горбатый старичок с белой развевающейся бородой стоял, опираясь на костыли, протягивал, как слепой, бледные, дрожащие руки и благословлял прохожих, всех, от мала до велика. На синагогальной улице повсюду стояли столики с мисками для пожертвований. Безногие, немые, парализованные сидели на низеньких табуретках, пересчитывали серебряные и медные монеты, которыми народ искупал свои грехи. Кающийся Ерихем, из года в год босой, в расстегнутой рубахе, стоял у дверей синагоги и рыдал, ломая пальцы:

— Простите меня, евреи! Прости-и-и-те!..

Но здесь, на окраинной улочке, за толстыми стенами, Рейхеле слышала только слабые отзвуки. Она долго не двигалась с места, стояла, напрягая слух, и ее зрачки становились все шире. Чтобы вечером перед Йом-Кипуром она осталась одна, такое было впервые. Каждый год бабка приглашала подружек Рейхеле побыть с девочкой. Прижавшись друг к другу, они сидели за столом, заплетали косы, перешептывались. Ночь на Йом-Кипур — страшное время. Не раз бывало, что помещики врывались в еврейские дома и насиловали девушек. Если наклонится свеча, надо было бежать искать гоя, чтобы он ее выпрямил. Нередко случались пожары, и маленькие дети погибали в огне. Все помнили, как в большой синагоге кто-то крикнул, что в городе пожар, люди кинулись к выходу, началась давка, и многих затоптали. Кроме того, известно, что в канун Йом-Кипура воздух полон душами тех, кто не может получить прощения на том свете. Однажды Рейхеле с подружками видела, как такая душа проплыла перед пламенем свечей и исчезла в печи… После этого огоньки долго дрожали и коптили.

Теперь, в ночь на Йом-Кипур, всего лишь через несколько часов после того, как из дома вынесли покойника, Рейхеле осталась одна-одинешенька. Она хотела бежать на улицу, звать людей, но боялась открыть дверь. Хотела закричать, но крик застрял в горле. Не помня себя от испуга, Рейхеле бросилась на кровать, зажмурила глаза, сжалась в комок, накрылась с головой одеялом. Из-за стены доносился слабый шум. Звук шел, как из-под земли, и ей казалось, что поют молитву. Рейхеле поняла, это молятся мертвецы. Она знала: кто это услышит, не доживет до конца года.

Рейхеле уснула. Во сне ей явилась бабушка, оборванная, растрепанная, будто за ней гнались. Платок на голове испачкан кровью. Она совала девочке в лицо пучок соломы и кричала:

— Рейхеле!.. Рейхеле!..

Рейхеле вздрогнула всем телом и проснулась в холодном поту. В правом ухе звенело, сильно болело в груди. Хотелось плакать, но слез не было. Страх понемногу отпустил. Она слышала, как кто-то ходит по дому, шарит в углах, тихо произносит отрывистые слова. Горшки на печке и на столах двигались, приподнимались в воздух. Ящик со свечами крутился и пританцовывал. Стены были багровыми, все вокруг кипело, бурлило, трещало, будто дом был объят пламенем…

Когда дядя Зайдл-Бер вернулся ночью из синагоги, он увидел, что Рейхеле лежит без сознания, с остекленевшими глазами, с крепко стиснутым ртом. Реб Зайдл-Бер поднял крик, прибежали соседи. Разжали девушке зубы, влили в рот несколько капель вина. Женщина, которая хорошо знала, что делать в таких случаях, стала ногтями царапать Рейхеле лицо, с силой дергать ее за волосы, пока девушка не застонала и не начала дышать. Но до конца она уже никогда не оправилась.

Первое время она не могла говорить. Потом речь к ней вернулась, но полностью она так и не выздоровела. Реб Зайдл-Бер хотел жениться на Рейхеле, ведь она была красавица, да еще и знатного рода, и он ухаживал за ней, как за собственной дочерью. Он нанял для нее служанку, испробовал все лекарства, все средства. Ее пытались лечить заговорами, растирали тело мочой, ставили пиявки. Рейхеле была так слаба, что не могла сидеть, и приходилось ее поддерживать. Чтобы она позабыла пережитые страхи, реб Зайдл-Бер покупал ей книжки и даже втайне занимался с ней Торой. Доктор-поляк, который приходил пускать ей кровь, немного научил ее читать по-латыни. В конце концов девушке стало лучше. Она снова могла ходить, но приволакивала левую ногу. Внезапно реб Зайдл-Бер умер, и Рейхеле вернулась к отцу, реб Элузеру Бабаду. К тому времени он уже потерял и жену, и сына…

С тех пор Рейхеле стала не такой, как все. Странный недуг поселился в ней навсегда. Люди шептались, что Рейхеле одержима бесом. В Горае реб Элузер совсем от нее отдалился, все реже возвращался домой из своих странствий по деревням. Когда с ним пытались заговорить о его единственной дочери, сироте, он виновато опускал глаза и испуганно отвечал:

— Что ж тут поделаешь?.. Нет совета и нет разума…[19]

Глава 9

КОРОБЕЙНИК ИЧЕ-МАТЕС

В Горай явился коробейник с полным мешком книг и лапсердаков, филактерий и ермолок, оберегов от дурного глаза, мезуз и поясов. Обычно коробейники — люди суровые, не любят, когда роются в товаре, а покупать не собираются. Потихоньку, по одному подходили ешиботники, с любопытством смотрели, что там на лотке у торговца. Поплевав на пальцы, осторожно, чтобы его не рассердить, листали книги. Но пришелец, кажется, был человек не злой. Позволил им перебирать и ощупывать товар сколько душе угодно, спрятал руки в рукава и молчал. Коробейники странствуют по свету и знают все новости. Евреи подходили, здоровались за руку, спрашивали:

— Как вас зовут?

— Иче-Матес.

— Что новенького слышно в мире, реб Иче-Матес?

— Все хорошо, слава Богу.

— Говорят что-нибудь об избавлении?

— Конечно, повсюду…

— Может, реб Иче-Матес, вы какое-нибудь письмо принесли?

Ни слова не отвечает реб Иче-Матес, будто не слышит, и все тотчас понимают, что об этом не надо говорить открыто.

— Вы же тут еще побудете, а?

Реб Иче-Матес маленького роста, с округлой соломенной бородкой, на вид ему лет сорок. Облезлая фетровая шляпа надвинута на влажные глаза, тонкий нос покраснел от насморка. Он одет в ватный кафтан, такой длинный, что полы подметают землю, на поясе — красный кушак. Ешиботники уже вовсю копаются в книгах, как в своих собственных, вырывают страницы, а коробейник молчит. Мальчишки играют с талесами, примеряют расшитые ермолки. Оказалось, у него в мешке, на самом дне, лежит свиток в деревянном футляре, рог и мешочек с беловатой землей из Страны Израиля. Почти никто ничего не покупает, но все роются в товаре, и кажется, нарочно пытаются вывести торговца из себя. А он стоит, будто окаменел. Скажет кто-нибудь святое слово — чуть дрогнут его рыжеватые усы. Спросят о цене — он приставит ладонь к уху, как глухой, и задумается, глядя в сторону.

— Это? — говорит он наконец тихим, хрипловатым голосом. — Давайте, сколько не жалко…

И придвигает жестяную кружку, будто не продает, а собирает пожертвования.

Вечером Лейви, сын раввина, пригласил торговца на ужин. Он, Лейви, втайне на стороне отцовских противников. У него собираются каббалисты, только избранные, ведь все чуют, что коробейник должен рассказать что-то важное. Пришел и реб Мордхе-Йосеф, враг реб Бинуша. Нейхеле, жена Лейви, закрывает ставни, запирает дверь на замок, чтобы не подглядывали дети Ойзера. Гости рассаживаются вокруг стола. Нейхеле подает тоненькие лепешки с луком, ставит бутылочку водки. Реб Иче-Матес съедает только кусочек хлеба, проглатывает не жуя. Затем велит собравшимся укрепить душу, выпить по стаканчику. Все уже видят, что реб Иче-Матес — человек непростой, ученый. Все его слушаются. Лбы блестят от пота, в глазах надежда. Близятся лучшие времена! Реб Иче-Матес расстегивает кафтан, вынимает из-за пазухи пергаментный свиток. Это письмо Авраама Яхини и Шмуэля Примо[20] из Святой Земли. Оно подписано сотнями раввинов, большинство из них — сефарды с необычными именами, звучащими, как имена мудрецов Талмуда. Становится тихо-тихо, даже сыновья Ойзера, которые подслушивают за дверью, боятся шелохнуться. Потрескивает фитиль в глиняном черепке, дрожат, качаются тени на стенах. Нейхеле стоит у печи и жжет лучину. Вечно бледные щеки разрумянились, как яблочки, она смотрит на мужчин и ловит каждое слово.

Реб Иче-Матес сидит ссутулившись и говорит тихо, почти шепотом. Одну за другой открывает он величайшие тайны. Он рассказывает, что искры святости заключены в оболочку и силы ада стучатся в нее, потому что иначе они не могут существовать. Но Саббатай-Цви ведет с ними войну, скоро все искры вернутся к своему источнику, и тогда настанет царство Божье. Больше не будет заповедей, материя станет духом, и из верхнего мира, из-под небесного трона, опустятся новые души. Не надо будет есть и пить, не надо будет плодиться и размножаться, жизнь будет проистекать из святого имени. Больше не будут изучать Талмуд, останется только тайная Тора. День будет долог как год, мир наполнится божественным светом. Ангелы будут петь хвалебную песнь, с праведниками и праведницами будет говорить сам Всевышний. И наслаждению не будет границ…

Коробейник Иче-Матес сыплет цитатами из «Зогара», называет имена ангелов, зачитывает по памяти отрывки из «Сейфер-Гилгулим»[21] и «Сейфер-Разиэл», ему знакомы все небесные чертоги. Ясно, что в город пожаловал великий праведник, но пока это должно оставаться в тайне. Пусть он переночует у благочестивого реб Гудла, который сидит тут же за столом, а утром будет видно. Реб Гудл берет гостя под руку и уводит к себе домой. Он хочет уступить великому человеку свою кровать, но реб Иче-Матес желает спать на печи. Реб Гудл расстилает тулуп, дает гостю подушку, а сам уходит в другую комнату, где стоят кровати. Но он не может сомкнуть глаз. Всю ночь с печи доносится монотонное бормотание. Реб Иче-Матес учит Тору, и в комнате светло, будто светит луна, хотя там и окна-то нет. Рано утром реб Иче-Матес слезает с печи, поливает на пальцы водой и хочет незаметно уйти в синагогу. Однако благочестивый реб Гудл даже не раздевался на ночь. Он тихо приближается к гостю, берет его за локоть и шепчет:

— Я все видел, реб Иче-Матес…

— Что вы такое видели! — отвечает реб Иче-Матес и опускает плечи, как под тяжелой ношей. — Молчание приличествует мудрецам…[22]

В синагоге реб Иче-Матес снова раскладывает товар и ждет покупателей. После молитвы он оставляет мешок в углу и ходит по Гораю из дома в дом, проверяет мезузы. Ведь коробейники часто еще и каллиграфы. Найдет изъян, тут же подправит гусиным пером, возьмет грош и пойдет дальше.

Так он ходит по городу, пока не попадает в дом Рейхеле. Мезуза у Рейхеле очень старая, даже плесенью покрылась. Реб Иче-Матес вынимает из кармана щипчики, вытаскивает гвозди, разворачивает листок пергамента, подходит к окну и смотрит на свет, все ли в порядке. В одном месте имя Бога вообще стерлось, в другом не хватает буквы. У реб Иче-Матеса начинают дрожать руки, он строго спрашивает:

— Кто живет в этом доме?

— Мой отец, реб Элузер Бабад, — отвечает Рейхеле.

— Реб Элузер Бабад? — переспрашивает Иче-Матес и трет ладонью лоб, пытаясь вспомнить. — Он ведь, кажется, глава городской общины?

— Когда-то, — говорит Рейхеле, — был главой общины, а теперь нищий…

И вдруг громко, визгливо рассмеялась.

Чтобы еврейская девушка так громко смеялась, реб Иче-Матес слышит впервые. Он смотрит на нее широко расставленными, застывшими глазами, холодно-зелеными, как у рыбы. У Рейхеле косы распущены, как у колдуньи, в волосах перышки и солома. Одна щека красная, будто она ее отлежала, другая бледная. Она стоит босая, в старом красном платье, сквозь прорехи видно тело. В левой руке глиняный горшок, в правой — пучок соломы, которым она оттирала сажу. Прядь упала ей на лицо, из-под волос безумным блеском искоса сверкают черные зрачки. Иче-Матес понимает: что-то тут не так. Он спрашивает:

— Вы замужем или еще нет?

— Не замужем, — не смутившись, отвечает Рейхеле. — Жертва Господу, как дочь Иеффая…

У реб Иче-Матеса мезуза выпала из рук. Сколько он живет на свете, такого ему слышать не приходилось. Он чувствует, как холод разливается у него в животе, будто кто-то притронулся ледяной ладонью. Колени коробейника дрожат. Бежать отсюда! Но он тут же понимает, что это не выход. Он садится на сундук, вынимает линейку, чернильницу, очиняет стеклышком перо, обмакивает его в чернила и… вытирает о ермолку.

— Нехорошо это, — говорит он неуверенно. — Господь не желает, чтобы люди приносили себя в жертву… Надо замуж выйти…

— Никому я не нужна, — отвечает Рейхеле и, прихрамывая, подходит к нему так близко, что он ощущает запах ее тела. — Разве что сатана в жены возьмет!..

И снова рассмеялась, но вдруг запнулась, всхлипнула, и огромные слезы побежали из глаз. Горшок упал на пол и разлетелся на черепки. Реб Иче-Матес хочет что-то сказать, но язык прилип к гортани. Все кружится перед ним: шкаф, стены, пол, потолок. Он снова берет перо, но рука дрожит, и на пергамент падает клякса. Реб Иче-Матес наклоняет голову, морщит лоб, моргает. И вдруг понимает, что кроется во всем этом. Он сжимает кулаки, смотрит на побелевшие ногти и тихо говорит себе под нос:

— Такова, значит, воля Божья…

Глава 10

РЕБ ИЧЕ-МАТЕС ПРИСЫЛАЕТ СВАТОВ

И вот реб Иче-Матес посылает к Рейхеле своих людей. Пусть скажут: жених — вдовец, человек простой, все имущество — один ватный кафтан для будней и праздников, лапсердак на голое тело, суконные штаны, талес да филактерии. Но Создатель милостив, питает все живое от буйвола до гниды. За сорок дней до того, как Рейхеле родилась, на небесах постановили: дочь реб Элузера — в жены Иче-Матесу. Так что ж тут раздумывать? Пусть она скорее скажет «да», и созовем гостей на помолвку, а за подарками дело не станет.

К Рейхеле отправились каббалист реб Мордхе-Йосеф, сын раввина Лейви и его жена Нейхеле. Реб Мордхе-Йосеф, постукивая костылем о пол, говорил, что реб Иче-Матес — святой, постится от субботы до субботы. Большая честь стать женой такого человека. Лейви покусывал нижнюю губу и не спускал с девушки глаз. В конце концов Нейхеле выпроводила мужчин и взяла все в свои женские руки. На плечах у нее была турецкая шаль, на голове шелковый платок, как в субботу. Тяжелые золотые серьги покачивались в ушах, проколотых во многих местах — сразу видно, дочка богатых родителей. Нейхеле с важным видом уселась на скамью и указала девушке место напротив. Затем громко высморкалась, вытерла пальцы о подол и заговорила так:

— Гордиться, Рейхеле, тебе нечем, твой отец — простой человек. Он оставил тебя на милость Божью… К тому же ты, бедняжка, больная… Люди о тебе судачат, смеются… Нашелся охотник, так покрывай голову. А если не уживетесь, всегда можно написать двенадцать строчек…[23]

Растерянная Рейхеле закрыла лицо ладонями и плачет над своей несчастной судьбой. Ее длинные волосы почти касаются пола, вздрагивают узкие плечи. Нейхеле говорит, а Рейхеле все всхлипывает, дрожит, не может ответить. Но Нейхеле привыкла и к стонам рожениц, и к рыданиям невест. Она дает девушке выплакаться и поднимается со скамьи.

Умная, холодная улыбка играла на губах Нейхеле, когда она потом говорила мужчинам:

— Что ж, вовсе она не сумасшедшая и далеко не дура. Пусть только реб Элузер вернется, а мы свое дело сделаем…

И вот каббалисты, друзья реб Иче-Матеса, собирают несколько грошей и посылают гонца отыскать реб Элузера и привести домой. Проходят дни, а от посланника ни слуху ни духу. Начинают уже шептаться, что не иначе как ни посланника, ни реб Элузера нет в живых. Есть в одной деревне колдун, он заманивает к себе людей и отрубает им головы…

Тем временем реб Иче-Матес сидит в темной комнате у благочестивого реб Гудла и ждет. Целый день он раскачивается над «Зогаром». Поздно вечером, когда все засыпают, он крадучись выходит из дома и направляется к бане между богадельней и старым кладбищем. У дверей богадельни стоят прислоненные к стене носилки, ждут покойника. В лунном свете белеют покосившиеся надгробия, похожие на огромные грибы. Реб Иче-Матес заходит в баню, зажигает лучину и поднимает ее, как факел. Стены покрыты копотью. Кошки с горящими в темноте глазами прыгают по полкам, шныряя бесшумно, как бесы. Холодные, почерневшие камни грудой лежат на печке, будто после пожара. Реб Иче-Матес снимает одежду. Худощавое тело густо поросло рыжеватым волосом. Оно покрыто блошиными укусами и синяками от самоистязаний. Реб Иче-Матес медленно спускается по каменным ступеням, входит, не дрожа, в ледяную воду, без всплеска окунается с головой и исчезает на несколько минут. Наконец из воды появляется рыжая макушка, будто выныривает какое-то животное. Так он окунается двадцать семь раз подряд и идет домой читать ночную молитву.

До утра реб Иче-Матес ходит по комнате, предоставленной ему благочестивым реб Гудлом. Масляную лампу не зажигает, чтобы не сердить хозяйку. Он посыпает голову пеплом и шагает из угла в угол, молится, рыдает о разрушенном Храме, взывает к Всевышнему. Между молитвами ненадолго останавливается и затихает, словно ловит слабые звуки из других миров, слышные только ему, реб Иче-Матесу. На улице дует ветер, стучится в ставни, приносит крик больного ребенка и материнский плач. Реб Гудл просыпается в своей постели, будит жену и говорит шепотом:

— Это большая честь для нее, для Рейхеле… Реб Иче-Матес — святой человек… Да, может, она и сама праведница…

Прошло уже больше недели, а реб Элузер и посланник как в воду канули. Стоит крестьянину забрести в Горай, у него начинают выспрашивать:

— Может, Иван, ты знаешь что-нибудь об Элузере, хозяине этого дома? А может, встречал где-нибудь Лейба Банаха, он скупает конские хвосты?

Но мужик сдвигает на затылок овчинную шапку, трет лоб, смотрит в небо, пытаясь вспомнить, и говорит:

— Нет, не видал, не слыхал…

И уходит, оставляя в грязи глубокие следы.

Еще одна женщина в Горае осталась без мужа, еще одной сиротой стало больше. Об этом говорят на каждом углу, только реб Иче-Матес ничего не знает. Никто ему не рассказывает, не хотят его огорчать. Жена Лейба Банаха, посланника, уже справляет траур. Рейхеле все глаза выплакала. Женщины крутятся вокруг нее, утешают, готовят в маленьких горшочках еду, перешивают для нее старые платья. Праведница Хинкеле ночует у девушки, оберегает ее от бесов.

Рейхеле больна. Она почти не пробует кушаний, которые ей приносят, не занимается домашними делами. Часами она мечется по комнате, как по клетке, заглядывает во все углы. То ни с того ни с сего слезы брызнут у нее из глаз, как капли дождя с дерева, то вдруг она рассмеется так громко, что звук отдается эхом во всех пустых комнатах огромного дома. Вечером, перед сном, она завешивает окна старой одеждой, ей страшно лунного света. Но бледные лучи проникают сквозь щели, по облезлым стенам движутся серебристые пятна. Рейхеле, в одной рубашке, слезает с кровати, прислушивается к шороху мышей за печкой. Бывает, на улице глухо закаркает проснувшаяся ворона. Как-то на рассвете Рейхеле почудилось, что заснеженные каштаны перед домом вдруг расцвели среди зимы…

Не раз Рейхеле слышала по ночам мужской смех. Как только Хинкеле засыпает, Рейхеле дергает ее за рукав.

— Хинкеле, не сердись, — говорит она виновато. — Что-то мне неспокойно…

— Вот погоди, выйдешь за реб Иче-Матеса, и все у тебя будет хорошо, — отвечает Хинкеле. — Он святой человек, его тебе небо послало, чтобы он тебя спас…

— Хинкеле, милая, я так его боюсь! — твердит Рейхеле, и ее голос дрожит. — Глаза у него мертвые…

— Тьфу, полоумная! — начинает злиться Хинкеле. — Врагам бы моим все эти ночные страхи, чтоб им пусто было… Ладно, иди сюда, ложись рядом. Я заговор знаю…

Рейхеле ложится возле Хинкеле, и та произносит заговор. Вскоре праведница Хинкеле начинает посвистывать длинным носом, но тут тряпка, которой завешено окно, падает на пол, и в доме становится светло как днем. Все видно, горшки на печи, паутину на потолке, картинку на стене: оскаленные львы с задранными кверху мордами и высунутыми языками. У Хинкеле один глаз приоткрыт, другой крепко зажмурен. На него падает тень, и кажется, что он вытек. В уголках рта праведницы собрались морщинки, будто она смеется во сне. Рейхеле села, уткнулась в колени лицом и ждет, когда закричит петух. Кости ноют, голова отяжелела, и мысли жужжат в голове, как мухи. Девушка выпрямляется, пустыми глазами смотрит в окно, в снежную, зеленоватую, светлеющую даль, и, вздрагивая, как от укусов, шепчет:

— Сил моих нет! Господи, забери меня к Себе…

Глава 11

ПИСЬМО ИЗ ЛЮБЛИНА

Прибыл гонец из Люблина, привез реб Бинушу Ашкенази письмо на святом языке. Письмо было написано на листе бумаги мелким бисерным почерком и запечатано круглой черной печатью.

«С величайшим почтением мудрецу и праведнику, на коем держится мир и дом Израиля, светочу Торы, украшению и гордости нашего поколения, могучему молоту, сокрушающему горы, нашему учителю и наставнику реб Бинушу Ашкенази, да не угаснет вовеки свет его мудрости, да проживет он долгие годы, и да хранит его Всевышний. Аминь.

Слух дошел до меня, и задрожал я всем существом своим, боль поразила меня, как роженицу, и возопил я криком великим и горестным, ибо пришли люди грешные и бесстыжие и сказали: „Порвем путы, сбросим с себя тяжкое бремя святой Торы и Всевышнего, благословен Он“. И оперлись они на треснувший посох. Грешен тот человек и других сподобляет на грех, как Иеровоам, сын Навата. Саббатай-Цви его имя, да будет он вычеркнут из книги жизни. Уже давно возвещает он, что близятся времена Мессии. И воссияли новые пророки, звездочеты и толкователи снов, и говорят: „В пять тысяч четыреста двадцать шестом году явится наш избавитель, перейдет реку Самбатион и возьмет в жены тринадцатилетнюю дочь учителя нашего Моисея, а затем приедет на льве, поведет великую войну со всеми народами и восстановит разрушенный дом Давида“. Сам же я, ничтожный, никогда не прислушивался к ним, не верил их речам, для которых нет оснований в словах наших мудрецов, благословенна их память. Эти речи почерпнуты из „Зогара“ и других подобных сочинений, о коих я лучше умолчу, чтобы не обжечься их пламенем, ибо их укус подобен укусу лисы и скорпиона. Великое смущение посеяли эти речи в шатрах Израиля по всей Польше, поскольку свежа еще память о бедствиях, причиненных убийцей Хмельницким, да сотрется имя его, и прочими злодеями. Никогда не испытывал народ Израиля таких страданий, с тех пор как мы были изгнаны из нашей страны. Повсюду пробудились торопливые, легкомысленные люди, неспособные отделить зерна от мякины, и попали в сети, которые этот злодей для них расставил. Но туда попало и множество мудрых, или же они замкнули свои уста из страха. Ведь твоя милость знает, что немало времени проходит, прежде чем наших ушей достигают известия из стран, находящихся под властью турок, и эти известия столь туманны, что невозможно понять, где в них кончается правда и начинается ложь. Однако же изо дня в день плодятся новые слухи, неясные и пугающие, от которых сердца размягчаются, как воск. Есть свидетельства, что Саббатай-Цви произнес имя Всевышнего, а также овладел именами бесов и теперь может с помощью колдовства изменять установленный в мире порядок, дабы поверили в него и в его учение. А свои послания он подписывает: „Я, ваш бог Саббатай-Цви“. Горе тем, кто это видит и слышит, ведь это величайшее богохульство, и о таких, как он, сказано: „Иссякнет огонь в аду, но не иссякнет в них“. Я, ничтожнейший из ничтожных, пытался выяснить, где кроется корень этих бедствий. Но кто, желая найти жемчужину в груде песка, может пойти против черни, готовой заживо проглотить любого, кто заронит сомнение в ее извращенной вере? Кто знает, не стремится ли Саббатай-Цви стать идолом, подобно Мухаммеду и прочим, исказившим слово Божье и осквернившим мир? Мы, мудрецы Польши, защитники поколения, могли бы повести войну во имя Всевышнего, выступить, вооружившись Торой, против сего человека и его учения и сражаться, пока он не будет уничтожен. Но, к нашему величайшему огорчению, у нас пока нет против него убедительных доказательств, и мы вынуждены ждать, что принесет нам грядущий день. И хотя многие великие мудрецы и праведники сбились с пути, я клянусь, что Саббатай-Цви — не избавитель, которого мы ожидаем всем сердцем уже без малого две тысячи лет, ибо его уста изрекают ложь. Он — обманщик и совратитель, который говорит: „Я уничтожу Якова и опустошу его жилище“. Но он потерпит сокрушительное поражение, ибо кто поднялся на вечность Израиля и устоял? Ужасен будет его конец, ведь на его голову падут все бедствия и все проклятия, которые Иисус Навин обрушил на Иерихон. Да будет на то воля Божья. Аминь.

Я бы не стал все это писать, поскольку, как я сказал выше, не настало еще нам время выступить, однако случайно до меня дошла весть, что в вашу благословенную общину прибыл человек по имени Иче-Матес. Человек этот — нечестивец и лжец, который притворяется праведником, как делают все ему подобные. Он роет яму молодым и старым, показным благочестием ловит людей в свои сети. Говорит, что постится от субботы до субботы, без конца совершает омовения (правда, не может избавиться от собственной мерзости), всячески истязает свое тело, но все это обман, которым он уводит праведных с прямого пути и повергает в глубочайшую бездну безверия, как об этом сказал царь Соломон: „Все, кто туда попал, больше не вернутся на путь истинный“. И не Божественной силой воздействует этот человек, но силами ада и колдовством. Он разговаривает с мертвецами и водит дружбу с дьяволом, как выяснили великие этого мира, наши цари — раввины. Всюду, где ступает его нога, он раздает лекарства и амулеты, исцеляет больных и изгоняет бесов, как поступают чудотворцы и те, кто вошел в Божественный сад и вышел с миром. Но истинные ученые, посвященные в тайную Тору, исследовали его амулеты и нашли, что он использует в них имена чертей и нечистых духов, да сохранит нас от них Всевышний. Амулеты Иче-Матеса не только не помогают, но становятся причиной того, что невинные дети, еще не познавшие греха, и богобоязненные люди умирают от непонятной болезни. Те, кто носит его амулеты, заключаются в нечистую оболочку, поэтому волосы на их голове слипаются и твердеют, как кора, а потом эта оболочка срастается с душой и оскверняет ее. Не раз раввины, мудрые и благочестивые, предупреждали этого Иче-Матеса, ибо нельзя наказывать, не предупредив, но он глумится над словами праведников и рычит, как злобный пес. Он ста пятьюдесятью способами пытается очиститься от скверны, но втайне служит сатане и его жене Лилит и приносит им жертвы. Бесам служит он, а не Господу. В кармане Иче-Матес носит поддельные письма великих раввинов, а его уста источают ложь. Говорит он гладко, но яд капает у него с языка. А чтобы причинить еще больше зла, этот лжепророк надел на себя личину скромности, корень которой в разврате, как сказано в святых книгах. В каждом городе он соблазняет женщину, соединяется с ней узами брака, но его намерение — осквернить ее и обесчестить. После свадьбы женщины удаляются от него из-за его дурных привычек, ведь он сам попал в сети собственного колдовства и лишился мужской силы: он строит дом, но этот дом не будет стоять… Однако же он не дает им развода, но бросает их, и слезы текут у них по щекам, их плач сотрясает небо, но ничто не может им помочь. Горе ему и его несчастной душе, и да будет он проклят вовеки веков.

И я прошу твою милость: не смотри на сосуд, но исследуй его содержимое. Не допусти, чтобы злодей пустил корни в твоей благословенной и славной общине, подобной чистейшему маслу и ароматным благовониям. Не верь его лжи, вырви его с корнем! Порази его, изгони зло, как сделали, с Божьей помощью, в других благословенных общинах. Ведь нет в нем ни капли святости, но он с головы до ног покрыт гнойными ранами и отвратительными язвами. Сорви с него маску, освяти имя Всевышнего и воздай грешнику по заслугам, да падет на его голову кровь, которую он пролил! Да сотрется память о нем, а ты отгородишься от злого соседа и избежишь несчастья. Изгони его с великим позором, как поступили великие раввины в других городах. Пусть он знает, что есть Судия над миром, что не покинут народ Израиля. Ведь вода уже поднялась до горла, нет больше сил терпеть обманщиков и лжепророков, которые хотят уничтожить наших ученых и праведников. Слишком мал лист бумаги, не все я смог сказать, однако мудрый поймет сам. Да поможет нам Бог и очистит мир от змеиного яда. На этом, с болью в сердце, я заканчиваю свое письмо.

Ничтожнейший из ничтожных, недостойный быть прахом под ногами мудрецов, жалкий червь, позор нашего народа, Янкев, сын праведного реб Нухема, благословенна его память. Некогда был я главой раввинского суда в святой общине Пинчова, ныне же обитаю в святой общине Люблина, да хранит ее Бог».

Глава 12

РЕБ БИНУШ НАЧИНАЕТ ВОЙНУ

Реб Бинуш готовится к войне. Он приказал Гринему выяснить, чем занимается коробейник Иче-Матес, а также вывесить на заборе синагоги запрет читать послания, которые привозят из других городов. Раввин велел, чтобы все, у кого есть амулеты, принесли их ему. Он должен их посмотреть, до него дошли сведения, что в этих амулетах использованы имена бесов, а также имя Саббатая-Цви. В субботу после утренней молитвы реб Бинуш произнес в синагоге речь, привел стих «Не будите и не тревожьте любовь, доколе не пожелает она»[24], напомнил, что торопиться с освобождением — грех, рассказал о лжеизбавителях, явившихся раньше срока, и о бедствиях, которые претерпел из-за них народ Израиля. А чтобы ешиботники, которые увлеклись каббалой, не могли собираться по ночам, как они делали это в последнее время, раввин приказал запирать вечером синагогу и баню.

Теперь реб Иче-Матесу негде совершать омовения перед ночной молитвой. Он идет на реку, захватив топор, чтобы прорубить лед. Его сопровождают двое ешиботников, освещают фонарем скользкий, ухабистый путь. В руках у реб Иче-Матеса «Сейфер-Йециро», чтобы отгонять бесов. Он молча раздевается и ныряет. Чтобы он, не дай Бог, не потерял прорубь, ему дают в руку конец веревки. После омовения он не сразу надевает одежду на продрогшее тело, он еще катается в снегу, перечисляя свои грехи. Реб Иче-Матес кается даже в том, что мать испытала из-за него боль, когда рожала.

— Лицемер, — говорит о нем реб Бинуш.

У старого раввина неспокойно на душе. С тех пор как саббатианцы укрепились в Горае, реб Бинуш часто кричит на родных, злится на женщин, которые приходят с вопросами. Он перестал здороваться с гостями, старается не появляться на общественной молитве, будто от кого-то скрывается. Высокая фигура ссутулилась, как под тяжелой ношей. Появилась привычка дремать средь бела дня, чего раньше никогда не было. Ночью реб Бинуш будит домашних, чтобы кто-нибудь поправил ему постель, он не может уснуть, у него болят все кости. Как только начинает темнеть, он приказывает закрыть ставни. Он пишет письма, но не отправляет их, и они валяются на столе и на полу. Ему приносят с кухни обед, но еда остывает, а он к ней не притрагивается. Он забросил занятия с учениками и приказал вынести из спальни свою кровать, как делал во время каких-нибудь бедствий: голода или эпидемии. Его лицо побледнело и покрылось морщинами. В последнее время раввин сильно сдал. Однажды он просидел целую ночь, составляя завещание, а утром сжег его в печке. В другой раз он созвал десять человек из своих сторонников и объявил им, что остается при своей вере, а все, что он скажет на смертном одре, не имеет никакого значения. Затем реб Бинуш записал это гусиным пером на пергаменте и потребовал, чтобы свидетели поставили подписи. В городе много дней судачили об этом, никто не мог понять, зачем раввин это сделал. Потом в сборнике предсмертных молитв кто-то нашел, что сатана с обнаженным мечом в руке является умирающему и требует, чтобы тот отказался от Бога. Стало ясно: реб Бинуш готовится к смерти.

Тем временем в Горае происходят странные события.

Поговаривают, что каббалист Мордхе-Йосеф на чердаке синагоги лепит Голема, чтобы он пришел евреям на помощь, когда начнутся родовые муки избавления. Кто-то видел собственными глазами, как Мордхе-Йосеф с двумя ешиботниками тащил туда мешок глины. О реб Иче-Матесе говорят, что каждую ночь его душа возносится на небо, и там сам Ари обучает его каббале. С тех пор как Иче-Матес появился в Горае, люди обратили сердца к раскаянию. Мужчины встают до зари и читают псалмы, женщины постятся по понедельникам и четвергам и посылают еду в богадельню. Одна женщина как-то покаялась перед всеми в синагоге, что лежала с мужем во время месячных. А некоторые каждую ночь собираются у благочестивого реб Гудла, и реб Иче-Матес раскрывает им тайны Торы.

В начале января у Рейхеле устроили пир в честь ее помолвки с реб Иче-Матесом. В одной из комнат расставили столы и скамейки, отдельно для мужчин, отдельно для женщин. В последнюю минуту девушка вдруг расплакалась и заявила, что не хочет замуж. Но ее быстро успокоили, преподнесли подарки, и она снова согласилась. И вот она уже сидит с женщинами за столом, одетая в шелковое платье, с праздничным платком на голове, в жемчужном ожерелье, которое одолжила ей Хинкеле. Рейхеле улыбается сквозь слезы, а гостьи, чтобы ее подбодрить, наперебой говорят, какая она красивая, гладят ей волосы, подносят ей ложечки прошлогоднего варенья. Реб Иче-Матес в шелковом кафтане сидит в окружении мужчин. Жарко натоплено, стены запотели, тают свечи в керамических подсвечниках, то и дело приходится снимать нагар с фитилей, чтобы было светлее. Сегодня реб Иче-Матес в прекрасном настроении, его лицо раскраснелось, глаза сияют. Он рассуждает о Божественной сущности брака, сыплет цитатами, наливает гостям водку и вино. Он даже разрешил женщинам танцевать, чтобы развеселить невесту. Хинкеле встает и велит отодвинуть стол. Она родом из Богемии и привыкла к тамошним обычаям. Над ней начинают хихикать, но она не обращает внимания. Хинкеле раскидывает худые руки в широких рукавах, поднимает лицо к потолку, кружится и поет:

Жениха и невесту, Всевышний, храни,

И пусть царь наш Мессия придет в наши дни.

С молодыми Дух Божий пребудет навеки,

Чтобы праведны были они!

Хинкеле разошлась. Она тянет женщин танцевать, но они смущаются, прячутся друг за дружку. Она зовет танцевать даже хромоножку Рейхеле. Но тут поднимается жених, реб Иче-Матес. Он вытирает рукавом пот со лба и приближается к Хинкеле. Вынимает из кармана платок и протягивает ей:

— Беритесь за край! Это радость для Всевышнего…

Реб Иче-Матес заворачивает полы кафтана, так что становятся видны белые льняные штаны и кисти на талесе, прикрывает левой рукой глаза, будто собирается читать «Шма Исраэл», и начинает, шаркая ногами, пританцовывать на месте. А Хинкеле подбирает шлейф атласного платья и движется перед женихом в одну сторону, потом в другую, притопывая остроносыми башмачками. Ее бусы сверкают, щеки разрумянились, слезы радости дрожат на ресницах. Сначала все смотрят потрясенные: не грех ли это? Но тут же начинают понимать: это неспроста, нечто великое совершается у них на глазах. Все умолкли, слышно, как потрескивают свечи. Гости застыли, стоят вокруг, смотрят во все глаза. Тощий, кожа да кости, долговязый парень с острым кадыком широко раскачивается, как на молитве, вперед-назад, до хруста сжимает пальцы, щурится, будто его слепит яркий свет. Реб Мордхе-Йосеф стоит в углу, опираясь на костыль. Его трясет, как в лихорадке. Рыжая свалявшаяся борода пылает огнем, горят зеленые зрачки, пот течет по лицу. Уже больше часа танцуют оба, но усталости нет, и видно, что их поддерживает высшая сила. Рейхеле облокотилась на спинку кровати, закрыла лицо руками, кажется, она беззвучно плачет. Вдруг она подтянула парализованную ногу, будто желая сделать шаг, села и громко, бесстыдно расхохоталась. Все вздрогнули, повернулись, и в ту же секунду Рейхеле упала на спину, испустив сдавленный крик. Помутневшие глаза закатились, руки и ноги трясутся, пена идет из злобно перекошенного рта. Хинкеле хватает кружку, зачерпывает воды из бочонка и выливает ей на голову. Девушка съеживается, от нее валит пар, как от потушенных углей…

Реб Иче-Матес ничего не замечает, продолжает танцевать с платком в руке, его ноги заплетаются, будто он пьян. Лицо сияет, шелковый кафтан насквозь промок, капли пота катятся по бороде, падают на обнаженную волосатую грудь. Пояс развязался и волочится по полу, голова запрокинута, словно он, не отрываясь, смотрит на что-то сквозь низкий закопченный потолок. Реб Мордхе-Йосеф больше не может сдерживаться. Крякнув, он ударяет костылем о пол и пускается в пляс, неуклюже подпрыгивает и кричит:

— Давайте же танцевать, евреи! Не опоздать бы нам! Небесное воинство ждет!..

Глава 13

МЕСТЬ

Было уже за полночь. Ветер, будто веником, гнал сухой снег, наметал огромные сугробы. Местами обнажилась промерзшая земля, белые крыши домов вдруг стали зелеными от мха, покрывавшего гнилой гонт. С треском ломались ветки голых деревьев, испуганно каркали разбуженные вороны. Среди черных, рваных туч летела маленькая, бледная луна. Казалось, город исчезнет в снежном смерче, еще до того, как взойдет солнце.

Сегодня реб Бинуш лег позже, чем обычно. Он лежал в своей комнате на деревянной кровати, в одежде, обложившись тремя пуховыми подушками, укрывшись теплым одеялом, и не мог уснуть. Ветер выл в трубе, стонал, как чья-то грешная, страдающая душа. С чердака, заваленного листами пергамента, доносился шорох и глухое постукивание, будто там двигали что-то тяжелое. Печь была хорошо натоплена, дверь заперта, окна утеплены соломой и ватой, но старику было холодно.

Реб Бинуш пытался размышлять о Торе, как делал всегда, когда сон не шел, но в этот раз мысли бежали слишком быстро, путались, обгоняли друг друга. Он зажмуривал глаза, но они снова открывались. В полудреме ему чудилось, будто несколько человек ведут упрямый, жаркий спор, бесконечный спор о Саббатае-Цви, о Мессии, об избавлении. Реб Бинуш почувствовал, что проваливается в небытие, голоса стали понемногу затихать. Но вместо них внезапно послышался стук в окно. Раввин сел на постели и испуганно спросил:

— Кто там?

— Ребе, это я… Простите…

— Кто «я»?

— Гринем.

У реб Бинуша помутилось в голове, мурашки побежали по коже. Он понял, что ему принесли плохую весть. Однако он тут же совладал с собой и ответил:

— Сейчас!

Раввин встал, нашарил в темноте туфли, набросил на плечи ватный халат и пошел открывать. Второпях он наткнулся на косяк, на лбу вскочила шишка. Дрожащей рукой реб Бинуш снял цепочку, отодвинул засов, повернул ключ в замке. Замерзший Гринем ввалился в комнату, тяжело дыша, будто за ним гнались.

— Ребе! — заговорил он, отдуваясь. — Тысячу раз прошу прощения!.. Там мужчины, женщины, все вместе… У реб Элузера Бабада… Собрались, танцуют… Творят невесть что!..

Реб Бинуш не поверил своим ушам. Чтобы в Горае зашли так далеко? Все же он молча, не мешкая начал одеваться. Нашел в темноте брюки, запахнул тулуп, затянул кушак. Несколько раз опрокинул стул, ударился об угол стола. Раввин чувствовал непривычную тяжесть в ногах, поясницу ломило, спину кололо, как стальными иголками. Он даже закашлялся, чего с ним не случалось уже многие годы. Глаза у старого Гринема светились, как у кошки.

— Ребе, простите… — начал он снова.

— Пошли! — почти выкрикнул реб Бинуш. — Быстро!

Реб Бинуш поднял воротник. Колени дрожали, будто он впервые встал с постели после долгой болезни. Он думал, что на улице будет темно, но, кажется, уже начинался рассвет. От мороза у раввина перехватило дыхание. Ледяные иглы, то ли дождь, то ли снег, впились в лицо, ресницы тут же заиндевели. Раввин огляделся, словно не узнав местечка, хотел взять Гринема за руку, чтобы не поскользнуться, но сильный порыв ветра неожиданно толкнул реб Бинуша в спину и погнал под гору. Раввин, стараясь сохранить равновесие, пробежал несколько шагов. Меховая шапка сорвалась с головы, взлетела, как черная птица, упала на землю и быстро-быстро, подпрыгивая, покатилась, как живая, к колодцу. Реб Бинуш обеими руками схватился за ермолку. Земля качалась у него под ногами.

— Гринем! — закричал реб Бинуш не своим голосом.

Позже он так и не смог понять, как все произошло. Гринем погнался за шапкой вниз по склону, попытался изловить ее, упав на нее животом, затем поднялся, снова побежал и вдруг исчез с глаз. Реб Бинуш с тревогой оглянулся и понял, что дело плохо. Он повернул обратно к дому, но в тот же миг ему запорошило глаза, будто кто-то кинул в лицо горсть песку. Ермолка упала, ветер, как пес зубами, рванул полу тулупа, подхватил реб Бинуша, протащил немного по скользкой дороге и швырнул на землю с такой силой, что кости затрещали. В голове пронеслась мысль: «— Все, конец…»

Это длилось лишь несколько секунд. Прибежал Гринем с шапкой в руках, но, не увидев раввина, подумал, что тот вернулся домой. Гринем принялся стучать в ставни, звать, но никто не открывал. Тогда он понял, что случилась беда, и стал кричать во все горло:

— Помогите! Ребе! Помоги-и-и-ите!

Первой услышала крик жена раввина и тут же растолкала невестку и внуков. Люди просыпались, выскакивали, полуодетые, на улицу. Сперва никто не мог понять, что случилось. У Гринема от страха отнялся язык. Служка только махал руками и мычал как немой. Со всех сторон открывались двери, кто-то решил, что в чей-то дом проникли грабители, кто-то — что начался пожар. Реб Бинуша нашли только через добрых полчаса. Он лежал под каштаном, в двадцати шагах от дома, почти засыпанный снегом. Увидев его, жена упала без чувств, женщины разом заголосили, как над покойником. Но реб Бинуш был жив. Он тихо стонал. Его подняли и отнесли домой. Лицо раввина посинело и опухло, рука была то ли сломана, то ли вывихнута, глаз не открывался. От заиндевевшей бороды шел пар, грузное тело дрожало, как в лихорадке. Его тормошили, спрашивали, что стряслось, кричали в ухо, как глухому, но он не отвечал. Наконец его с трудом раздели и уложили в постель. Зажгли восковую свечу, слабый огонек тускло осветил комнату. Чижа, жена Ойзера, смазала побелевшие губы раввина уксусом, кто-то растер ему виски.

Участники пирушки быстро узнали, что случилось с раввином. Услышав новость, многие расхохотались. Женщины украдкой, по одной стали расходиться.

Свечи догорели, только несколько сырых сосновых веток тлеют на плите, бросая на стены тусклый красноватый свет. Пол затоптан, как попало стоят раздвинутые столы и скамейки. С потолка капает, пахнет водкой и гарью, как после пожара. Рейхеле все еще не пришла в себя. Она лежит на кровати, стиснув зубы, мокрая, с растрепанными волосами. Праведница Хинкеле пытается привести ее в чувство. Вслепую нащупав крючки худыми, костлявыми пальцами, она расстегнула ей кофту, влила в рот несколько капель соку. Теперь она гладит девушку по голове, шепчет ласковые слова, тихо молится. Реб Иче-Матес стоит в углу, отвернувшись к стене, и лопочет что-то заплетающимся языком. Реб Мордхе-Йосеф, выпивший не одну кварту водки, толкает его под локоть и хрипло хохочет, довольный, что его враг Бинуш потерпел поражение.

— Пойдемте домой, реб Иче-Матес, — твердит он. — Уж теперь-то черти за него возьмутся… Да сотрется имя его!..

Глава 14

РЕБ БИНУШ ПОКИДАЕТ ГОРАЙ

Печь у реб Бинуша раскалена добела: с нее осыпается штукатурка, в лицо пышет жаром. Дверь на улицу заперли, и посетители проходят через весь дом, чтобы не выстуживать комнату. Визиты начинаются с раннего утра. На полу — грязные следы, пахнет болезнью и лекарствами. Мужчины толкутся в комнате, трут лбы, кусают бороды, спорят, что делать. Женщины с озабоченными лицами стоят по углам, говорят все разом, сморкаются в фартуки, громко вздыхают. Стол, за которым раввин больше пятидесяти лет изучал Тору, отодвинули в сторону. Дверцы книжного шкафа раскрыты настежь, тонкие резные ножки кресел уже не выдерживают веса многочисленных посетителей, трещат и ломаются, но никому нет до этого дела. Больной лежит под двумя одеялами, ноги еще и укрыты тулупом. На высоком лбу блестят капли пота, глаза закрыты, борода растрепана, как лен, лицо изменилось до неузнаваемости.

В доме раввина полный беспорядок. Жена ходит без платка, с красными, опухшими от слез глазами. Спина ссутулилась, острый подбородок, поросший редкими волосками, трясется, будто женщина, не переставая, что-то говорит. Она так растеряна, что носится по дому с горшком в руках. Дочь раввина, вдова, вместе с невесткой Чижей каждые несколько часов бегают в синагогу, зажигают свечи, открывают ковчег со свитками Торы и так вопят, что ешиботники зажимают уши. Все читают псалмы, женщины измеряют кладбищенскую ограду[25]. Даже Лейви, несмотря на вражду с отцом, путается под ногами у посетителей, позабыв старые счеты. Только Ойзер, как всегда, сидит на кухне, таскает украдкой еду из горшков и быстро, не жуя, глотает, чтобы его не поймали на месте. Лишь изредка он заходит в отцовскую комнату, расталкивает всех локтями и спрашивает, ни к кому не обращаясь:

— Ну, что там? Не лучше?

Испробовали все средства. Больную руку раввина окунули в горячую воду и обожгли кожу. Натерли солью, но стало еще хуже. Сиделка из богадельни заявила, что она-то знает: это не перелом, а просто вывих, и попыталась вправить сустав, но реб Бинуш от боли потерял сознание. Внуки бегали по домам, у всех просили совета. Принесли медовых лепешек, чтобы прикладывать к больному месту, собачьего сала для натираний, желтовато-зеленых вонючих мазей, молотой горчицы. У постели возились две женщины в широких передниках, платки сдвинуты на лоб, рукава закатаны. Разливали по мискам горячую воду, отмеряли ложечкой снадобья. Комната наполнилась паром, стоял такой запах, будто обмывают покойника. Когда у больного спрашивали, как он себя чувствует, он только чуть приоткрывал глаза, смотрел, словно ничего не понимая, и молчал.

Еще на рассвете двое посланников отправились в деревню, где жил крестьянин, который на всю округу славился умением вправлять вывихи. Им дали денег и бутыль водки и наказали привести мужика хоть силой. Пора бы уже им вернуться, до деревни всего-то с милю пути, но их все нет. Мальчишки выбегают на дорогу посмотреть, не идут ли они, и приносят разные вести. На горе виднеется черная точка, но непонятно, то ли это возвращаются посланники, то ли это чьи-то груженные дровами сани. С тех пор как пропали реб Элузер и Лейб Банах, люди стали бояться. Жены посланников с покрасневшими глазами сидят на кухне, уже готовые разрыдаться. Они жуют толстые куски хлеба с маслом и вздыхают, как вдовы. Холодает, но на рыночной площади полно женщин. Они собираются в кружки, стоят, закутавшись в шали, беспокойно переговариваются, как будто ждут, что сейчас вынесут покойника. Женщины переминаются от холода, притопывают ногами в тяжелых мужских сапогах. Раньше срока состарившиеся лица бледны от мороза и новых страхов, охвативших местечко. Все повторяют одно и то же:

— Это всё те… Черти…

— Их рук дело…

Говорят, что Нейхеле, невестка реб Бинуша, навела на него порчу. Кто-то видел, как она шепталась со старой ведьмой Кунигундой. Все знают, что Нейхеле держит в сундуке клок волос для колдовства и что она дает своему мужу Лейви пить воду, которой моет грудь, чтобы держать его на привязи. Глика, жена старосты, клянется, что всю ночь не смыкала глаз и сквозь шум ветра слышала женские голоса. Конечно, она поняла, что это слетелись бесы. А в тот самый миг, когда случилась беда с реб Бинушем, бесы расхохотались и захлопали в ладоши. Они обрадовались, что отомстили, что причинили зло человеку…

К вечеру наконец-то привели мужика-костоправа. Посланники рассказали, что он ни в какую не хотел идти, пришлось его как следует напоить, а потом тащить на себе. Это был маленький седой старичок с хитрыми красноватыми глазками, в лаптях, косматой овчинной шубе и высокой шапке, залихватски сдвинутой набекрень. Его повели в комнату, распахнули перед ним дверь, как перед великим целителем. Старик покачивался на ногах, хихикал, весело потирал руки и нес что-то непонятное.

— Еще рюмочку хочет! — шепнул кто-то хозяйке на ухо.

Мужику плеснули в кружку. Он вынул из кармана кусок засохшего сыра, закусил — аж слезы брызнули из глаз от удовольствия. Затем подошел к больному, взглянул на него так, будто тот притворяется, и схватил за руку с такой силой, что реб Бинуш вскрикнул и забился на постели, словно хотел вырваться. Мужик дернул руку, хрустнула кость. Пьяное лицо костоправа посинело от натуги и внезапной злости. Раввин глотнул воздух и потерял сознание. Мужик так разозлился, что с размаху швырнул на пол кружку.

— Черти собачьи! — закричал он, сжав кулаки. Он уже готов был броситься на больного.

Костоправа с трудом вытолкали на улицу. Нужно было отправить его обратно в деревню. В Горае боялись, что он замерзнет спьяну в поле. Гои тогда, чего доброго, скажут, что его убили евреи, и устроят в местечке погром. Надо было найти кого-нибудь, кто довел бы его до дому. Тем временем наступила ночь. Ударил такой мороз, какого даже старики не могли припомнить. Вода в колодце замерзла, бадья треснула. Земля вокруг колодца обледенела так, что страшно было к нему подойти: хватит одного неверного шага, чтобы поскользнуться и провалиться. Хотя во всех домах топились печи, дети плакали в колыбелях от холода. В такие ночи всегда случаются разные несчастья. У кого-то ни с того ни с сего заболел ребенок, посинел, начал задыхаться. Натерли ему животик водкой с перцем, но ребенку все хуже, и мать, надев мужской тулуп, завернувшись в две шали, бежит искать знахарку, чтобы она спасла малыша от сглаза. У кого-то вдруг так задымила печь, что в доме чуть не задохнулись, еле успели залить огонь. Где-то загорелась сажа в дымоходе, пришлось бежать за лестницей, лезть на покосившуюся, скользкую крышу и затыкать трубу мокрыми тряпками. Многие простудились, некоторые обморозились.

Посетителей в доме реб Бинуша становилось все меньше, наконец ушел последний гость. Теперь дом напоминал постоялый двор. После того как гой попытался вправить раввину руку, ему становилось хуже с каждой минутой. Сустав вздулся, кожа на нем приобрела нехороший жирный блеск. Поздно ночью реб Бинуш начал бредить. Он потребовал у жены полтораста злотых приданого, которые тесть так и не отдал. Потом вдруг вспомнил о давно умершем зяте, спросил, поужинал ли тот. Это был плохой признак, жена разрыдалась. Реб Бинуш приоткрыл глаза, на секунду пришел в себя и сказал:

— Увезите меня в Люблин… Ради Бога… Не хочу лежать в Горае…

Рано утром перед домом стояли сани, запряженные парой лошадей. Реб Бинуша одели потеплее, укрыли одеялами, укутали ноги соломой. С ним ехали Гринем и жена. Пришли даже недруги раввина, проводили его до моста. Женщины плакали и ломали руки, как на похоронах. Одна долго бежала за санями и кричала:

— Ребе, на кого ж ты нас оставил? Ребе! Ре-е-ебе!..

Книга II

Глава 1

СВАДЬБА

И вот наступил день свадьбы. Жених еле жив. Он занят самоистязанием. За три дня не проглотил ни ложки горячего. По ночам не ложится, без устали читает молитвы. Чтобы не заснуть, ставит босые ноги в корыто с холодной водой. Целыми днями он бродит в горах, по пояс проваливаясь в снег, будто ищет кого-то в пустых бескрайних полях. От холодной миквы его голос совсем охрип, глаза помутнели, погасли, как у слепца. Сегодня, в день свадьбы, он лежит на скамье в доме благочестивого реб Гудла, сторонники сидят вокруг, ждут, не скажет ли он чего-нибудь. Он для них пророк. Один из молодых каббалистов записывает каждое слово реб Иче-Матеса. А Рейхеле готовят к свадьбе женщины.

С тех пор как реб Иче-Матеса объявили в синагоге ее женихом, Рейхеле не смеет возражать, покорно выслушивает все, чему ее учат старшие. Она уже знает, как сохранять чистоту в супружеских отношениях, прочитала об этом все, что можно. С гладких щек Рейхеле не сходят красные пятна, похожие на следы от щипков. Праведница Хинкеле часами наставляет ее, гладит по голове, целует холодными губами, как родную дочь. Прошлым вечером Рейхеле впервые отвели в микву. Как и положено, невесту сопровождали музыканты. Женщины окружали Рейхеле, чтобы по дороге она не увидела собаку или свинью, ведь это очень опасно. Мальчишки-озорники кричали вслед непристойности. Когда невесту привели в баню, Ита, управляющая миквой, сразу взяла Рейхеле в оборот, раздела ее догола, ощупала ее бедра и грудь, чтобы посмотреть, не бесплодна ли она, тщательно постригла ей ногти на руках и ногах, чтобы под ними не осталось грязи, которая помешает омовению. Потом деревянным гребнем расчесала ей волосы, осмотрела тело девушки вплоть до самых укромных мест, проверила, не прилипло ли что-нибудь к коже, нет ли где мозолей. Женщины чувствовали себя в микве как дома, расхаживали вокруг, коротко стриженные, голые, с болтающимися, будто из теста, грудями, мощными бедрами, обвисшими от постоянных родов животами. Как гусыни, шлепали босыми ногами по лужам на каменном полу, хлопотали вокруг смущенной Рейхеле, давали ей советы, как пробудить в муже желание, учили, что надо сделать, чтобы родить мальчика, а не девочку. Совсем молоденькие жены с маленькими овечьими головками озорничали как дети, дивились волосам Рейхеле, с визгом бегали вокруг. В углу сидела лекарка, ставила пиявки и банки, пускала кровь, пол был залит, как на бойне. Женщины шутили, смеялись, одна старуха шепнула Рейхеле на ухо такое, что девушка чуть не упала в обморок от стыда.

Сегодня, накануне свадьбы, Рейхеле сидит, поставив ноги на скамеечку, и смотрит в книгу. Она постится, ей предстоит читать покаянную молитву. Ведь в день свадьбы, как на Йом-Кипур, прощаются все грехи. Тонкие губы девушки побелели, глаза уставились в окно. Лицо измученное, осунувшееся, будто после тяжелой болезни. Тут же две кухарки пекут халы, пряники, коржи, макают в масло гусиное крыло, наливают мед, толкут миндаль. Из соседнего местечка привезли рыбу и мясо. Над горшками поднимается пар, поварихи помешивают в них деревянными ложками, без конца снимают пробу. Уже испекли огромный калач, с которым будут танцевать на свадьбе, украсили его вылепленными из теста птичками, кружочками, квадратиками — на счастье. На кровати сидят портнихи, дошивают к свадьбе шелковое платье и белье. Блестят иголки в тонких исколотых пальцах, глаза не отрываются от работы, но губы то и дело улыбаются намекам, которыми сыплет вдова, старшая из мастериц. Кучей свалены на полу длинные рубахи с красной оторочкой, наволочки, простыни. Новый холст шуршит в руках, слепит глаза, как снег в солнечный день. Пахнет корицей, изюмом и инжиром.

Вечером в доме Рейхеле собираются девушки. Пол посыпан желтым песком, горят сальные свечи. Лекарь с сыном играют на скрипках, им подают бумажные деньги. Рейхеле сидит во главе стола, наряженная в белое шелковое платье, увешанная взятыми взаймы украшениями. На шее — тяжелая золотая цепь. В недавно проколотых мочках — длинные серьги с тусклыми камнями, потемневшие от древности. Две девушки, совсем юные, сидят по бокам невесты. Они должны охранять ее, не отходя ни на шаг. Свадебного шута в Горае не нашлось, вместо него — кривой бедняк сапожник Дудя. Он стоит у двери, испуганный, бледный, и что-то невнятно бормочет, будто хочет не развеселить, а нагнать тоску. Зрячий глаз сапожника таращится, другой, с бельмом, дрожит, словно кому-то подмигивает. Дудя показывает, как плачет старуха: закрывает лицо черными как сажа ладонями и блеет, как коза. Девушки толкаются локтями, хихикают, начинают танцевать то один танец, то другой, подбирают подолы, словно переходят вброд речку, холодно смотрят друг на друга, будто незнакомы. Когда их угощают, они долго ломаются, прежде чем взять со стола кусочек пряника или попробовать вишенку из варенья. Одни возмущаются, что сапожник не веселит гостей, как положено шуту на свадьбе, другие посматривают на сына лекаря, музыканта, одетого в нелепый женский кафтан и плюшевую шапку с наушниками. Он втихаря отпускает шутки, девушки ругают его, украдкой крутят у виска пальцем, смеются.

— Как неприлично! — говорят они и бросаются друг другу в объятья.

Рейхеле промокает глаза платочком. Ей вспомнился отец, реб Элузер, убитый где-то в странствиях и даже не похороненный по закону Израиля. Она грустит, что не смогла съездить во Влодаву, на могилу матери, и пригласить ее по обычаю на свадьбу. Вдруг начался переполох. Мужчины привели жениха, их шаги и голоса слышны на крыльце. Девушки пытаются запереть дверь, но она с грохотом распахивается, и гости стремительно входят в дом. Комната полна народу. Чтобы жениху, реб Иче-Матесу, не пришлось пройти между женщинами, их локтями оттирают к стене, освобождают дорогу, кричат:

— В сторону, в сторону! Пропустите!..

— Девушки, по домам!

Женщины поднимают визг, недовольные таким произволом. Входит реб Иче-Матес в рыжем тулупе до пола, в собольей шапке, сползающей на глаза. Борода от мороза побелела, как у старца, в тепле с нее падают капли. Прежде чем покрыть невесте голову, он долго читает молитву. Рейхеле чуть-чуть всплакнула. Когда ей покрывают голову, со всех сторон начинают бросать изюм и миндальные орехи, гостьи всхлипывают, сморкаются, утирают глаза. Маленький сапожник у двери встает на цыпочки, чтобы его заметили, и уныло тянет:

Злодей Хмельницкий гнал нас и мучил,

Казаки резали детей, мужчин убивали,

Женщинам вспарывали животы, кошек туда зашивали,

Горько плачем мы и просим:

Отомсти же им за рабов Своих!..

Как часто бывает на свадьбах, одна из женщин вдруг падает в обморок, ей брызгают в лицо водой. Завопил мальчишка, которого ненароком чуть не раздавили. Кто-то опрокинул бочку, кто-то разбил горшок. Сейчас жених поведет невесту к балдахину, который установили между синагогой и старым кладбищем. Весь синагогальный двор усеян холмиками. Здесь православные и татары закопали детей из хедера, которые предпочли мученическую смерть крещению или рабству. Жених надевает белый, как саван, халат и такую же белую шапку: в этот день надо вспомнить о смерти. Голова жениха посыпана пеплом, он стоит под балдахином, спрятав лицо в платок. Те, кто держит стойки, пританцовывают от холода, дышат на окоченевшие пальцы. Стало тихо. Мальчишка-сорванец пробует сзади кольнуть реб Иче-Матеса спицей, которую он стащил у бабки. Глубоко воткнул он спицу в тело жениха, но тот, кажется, ничего не чувствует. Он даже не вздрогнул, и у парня опускаются руки. Долго длится ожидание. Сквозь дыры в кладбищенской ограде глядят обломки древних, повалившихся друг на друга надгробий. Сейчас начнется веселье. Приближаются, дрожа, красные огоньки свечей. Лекарь с сыном заиграли свадебный марш. Ведут невесту. Девушки в белом, со свечами в руках, расступаются, чтобы ее пропустить. Лицо невесты скрыто вуалью. Рейхеле хромает сильнее, чем обычно, провожатые чуть ли не несут ее. Свадебную церемонию проводит саббатианец Лейви, младший сын реб Бинуша. Лейви бледен от мороза и страха, как бы его не постигло наказание за то, что он, а не старший сын Ойзер, занял место отца. Узкий стаканчик дрожит в руке, вино проливается на пальцы, когда он, растягивая слова, говорит:

— Благословен Ты… Который повелел нам не совершать кровосмешения, и запретил нам тех, с кем мы обручены, и разрешил их нам, когда они станут нашими женами… Благословен Ты… освящающий народ Свой…

Глава 2

ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

Уже три ночи миновало после свадьбы, а Рейхеле так и не стала женщиной. С утра пораньше, как только реб Иче-Матес уходит в синагогу, соседки заявляются к молодой жене разузнать, соединилась ли она со своим мужем. Рейхеле смущается, прячется под одеялом, но она ведь сирота, у нее нет матери, которая бы за всем приглядела. И женщины стаскивают одеяло, сосредоточенно осматривают рубашку и простыню, будто выполняют великую заповедь. И каждый раз спрашивают:

— Так и не ложился с тобой?

— Опять ничего не было?

Каждая собака в местечке знает об этом. Пол-Горая уже посмеивается над реб Иче-Матесом. От стыда он молится в синагоге за печкой, закрывает лицо талесом, чтобы не слышать насмешек черни. Сторонники пытаются ему помочь. Благочестивый реб Гудл приводит реб Иче-Матеса к себе домой, кормит его жареным чесноком и горохом без соли, чтобы придать сил. Нейхеле поучает девушку, как пробудить в муже желание. По обычаю, положено провожать молодых в постель до тех пор, пока они не станут мужем и женой. На вечернюю трапезу собирается вся компания. Женщины тоже приходят. Рейхеле, от смущения красная, будто ей надавали пощечин, сидит в белом подвенечном платье и украшениях, ведь она все еще невеста. Сапожник-шут пытается развеселить гостей. Чтобы расшевелить их, он даже позволяет себе несколько сальных шуток. Реб Иче-Матес, в атласном кафтане, то и дело утирает платком пот с горящего лба. Он едва пробует яства, которые ему подносят, глотает с отвращением, через силу. Видно, что куски застревают у него в горле. Когда с ним заговаривают о супружеском долге, он кивает головой, моргает своими рыбьими глазами и мямлит:

— Ну да… Конечно…

Днем к нему посылают ешиботников, чтобы они его приободрили. Гости загадывают друг другу загадки, играют в волка и козу, в шахматы и даже в кости. Одни показывают свое мастерство в каллиграфии, другие лепят из хлебного мякиша зверей и птиц. У кого есть голос, поют, прочие упражняются в остроумии. Есть и те, кто силен в светских науках. Они рассказывают о былых войнах, о которых прочитали в «Йосипоне»[26], о чудных обычаях герцогов и рыцарей, о польском князе Вишневецком, защитнике евреев, который сажал на кол казаков. С удовольствием рассуждают о люблинских ярмарках, где можно купить редчайшие книги и рукописи, золото и драгоценности, куда съезжаются богатейшие люди Польши и Литвы, Германии и Чехии, чтобы найти женихов своим дочерям. Кто-то даже принес скрипку, немного поиграл. Реб Иче-Матес сидит среди парней, усталый, безучастный, смотрит куда-то в сторону поверх голов. Время от времени выдергивает из бороды волосок, подносит к глазам, задумчиво изучает его и кладет между страницами «Зогара». В конце концов роняет голову на грудь и сидя засыпает. Его руки бессильно висят вдоль тела, бледный нос будто не дышит. Гости расходятся, посмеиваясь в кулак. Вечером реб Иче-Матеса вызывают на суд, твердят ему:

— Как же так, реб Иче-Матес?! «Плодитесь и размножайтесь!» Это ж основа основ!..

Кровати поставили в пустой комнате, печки там нет. Прежде чем раздеться, реб Иче-Матес дольше часа читает молитву по обычаю, установленному Ари, кается, сухим кулачком с силой бьет себя в грудь, рыдает горькими слезами. Потом долго выписывает круги по комнате. Рейхеле уже лежит в постели, ждет, пытается приободрить его ласковыми словами, как ее научили женщины. На улице завывают собаки, смолкают, начинают снова, будто великая тоска терзает их собачьи души, и Рейхеле знает, что по городу ходит ангел смерти. Ветер стучится в ставни, тянет холодом. Свечка коптит, еле светит и наконец догорает, становится темно. Реб Иче-Матес все бормочет и неслышными шагами ходит из угла в угол, будто что-то ищет. Рейхеле кажется, что, кроме него, в комнате есть кто-то еще, невидимый, осторожный. Волосы девушки начинают шевелиться от страха, она с головой накрывается одеялом. Но вот реб Иче-Матес тихо подходит к кровати. Его тело холодно как лед, оно пахнет водой миквы и мертвечиной. Он греет у нее на груди закоченевшие руки, колется бородой, стучит зубами, дрожит так, что поскрипывает кровать. Колени у него острые, ребра выступают, как обручи на бочке. Вдруг он хрипло, по-детски испуганно шепчет:

— Рейхеле, ты ничего не видишь?

— Нет!.. Что такое, Иче-Матес?

— Лилит! — отвечает реб Иче-Матес, и Рейхеле кажется, что он смеется над ней. — Вон там, смотри… С длинными волосами, как у тебя… Голая… Совсем голая…

Он произносит несколько отрывистых, непонятных слов, будто в насмешку… и вдруг начинает громко, с тонким присвистом храпеть. У Рейхеле мурашки бегут по спине.

— Иче-Матес! — вскрикивает она сдавленным голосом.

— А?

— Ты спишь?

— Я? Нет…

— А кто ж тогда храпит? — спрашивает Рейхеле, навострив уши.

Иче-Матес затихает и прислушивается. Его нос посапывает, будто продолжает спать, хотя хозяин бодрствует. У Рейхеле замирает сердце.

— Иче-Матес! — зовет она и отодвигается от него. — Что ты меня пугаешь? Мне и так плохо… Иче-Матес!

Всю ночь он не может успокоиться. Встает и ложится на другую кровать, опять поднимается, шарит в темноте, омывает руки, проливая воду на пол, и все время что-то шепчет. Утром он подходит к окну и смотрит в щель между ставнями, не начался ли рассвет. Едва на улице чуть светлеет, он одевается и уходит из дому. Наконец-то Рейхеле засыпает. Ее мучают дурные сны. Она видит отца. Он лежит на земле, глаза выколоты, вокруг летают стаи ворон. К ней подходит дядя Зайдл-Бер. На нем окровавленный саван, он размахивает длинным ножом и кричит со злостью:

— Кончилась твоя жизнь, Рейхеле! Полезай в могилу!..

По утрам она встает разбитая, измученная, словно непонятная болезнь съедает ее изнутри. Каждая ночь кажется ей длиннее предыдущей. Она не может понять, что было во сне, а что наяву. Голова болит, будто Рейхеле оттаскали за волосы, под глазами черные круги, все тело в синяках и ссадинах. Колени дрожат, она идет в свою комнату, долго стучит по кремню, наконец высекает огонь и зажигает фитиль. Рейхеле приступает к готовке, но забывается, и еда пригорает. После полудня из синагоги возвращается Иче-Матес, сгорбленный, подпоясанный широким кушаком, под мышкой — огромный мешок с талесом. Кладет на стол сухую корку хлеба, моет руки, тщательно вытирается полой кафтана. Сует хлеб в солонку, вынимает, снова макает — и так три раза. Достает из кармана головку чеснока. После благословения дремлет с четверть часа, упершись головой в край стола. Время от времени плечи Иче-Матеса вздрагивают, как от укусов. Вдруг он резко выпрямляется. На лбу красная полоса, сонные глаза удивленно таращатся. Рейхеле обращается к нему, но он не отвечает, кажется, он вообще ее не видит. И тут же Иче-Матес встает, три раза целует мезузу и уходит — до вечера…

Уже неделя прошла со дня свадьбы, а Рейхеле все еще девственница. Женщины говорят в синагоге, что бедняжку погубили. Все уже знают: на молодых навели порчу, чтобы они не смогли соединиться. Тщательно осмотрена вся одежда Рейхеле: не завязана ли узелком кисть на шали, не спрятано ли что-нибудь в складках платья. Из дома молодых забрали все веники и сожгли. Окурили постельное белье, по углам развесили амулеты, изгоняющие бесов. Реб Иче-Матеса отвели в баню и обследовали, есть ли у него все мужские признаки…

А подмастерья, которые сидят в заезжем доме и занимаются тем, что высмеивают всех подряд, придумали реб Иче-Матесу кличку. Они называют его пророк Безмудей.

Глава 3

РЕБ ГЕДАЛЬЯ

Незадолго до Пурима в Горай прибыл новый странник. Известия, которые он принес, всполошили все местечко.

Мессия Саббатай-Цви, рассказывал он, уже, с Божьей помощью, раскрылся и отправился в Стамбул, чтобы снять корону с головы султана, который властвует над Землей Израиля. Не с войском он идет, его сопровождают князья и пророки из-за реки Самбатион, они едут на слонах, леопардах и буйволах. Сам Саббатай-Цви, да возвеличится имя его, едет впереди верхом на льве, одетый в пурпурные одежды, украшенные червонным золотом и драгоценными каменьями, которые светятся в темноте. На его чреслах пояс из жемчуга. В его деснице царский скипетр, одежда благоухает ароматами райского сада. Море расступилось перед ним, как некогда перед пророком Моисеем, и он идет со своими провожатыми посуху. Огненный столп указывает им дорогу, следом летят с песнями ангелы. Цари и наместники послали полчища великанов со сверкающими мечами, чтобы взять его в плен, но на них упали с неба огромные камни, и великаны погибли. Весь мир уже знает об этом. Теперь иудеи в большом почете. Самые могущественные правители приходят воздать им почести, поклониться им в ноги. Как только Саббатай-Цви прибудет в Стамбул, великие перемены свершатся на земле и на небе. На Швуэс все евреи уже соберутся в Святой Земле. Храм будет восстановлен, скрижали вернутся в ковчег, первосвященник снова будет приносить жертвы, а Саббатай-Цви, наш избавитель, станет царем над всем миром…

Это известие принес не простолюдин, не какой-нибудь бродяга, а сам реб Гедалья, резник из Замостья, видный, уважаемый человек, высокий, полный, с выступающим животом и жирными складками на затылке. Его шуба из бобровых хвостов оторочена шелком, на голове соболья шапка, окладистая черная борода до пупа, волнистые волосы до плеч, всё как у приличных людей. В Горае его имя было хорошо известно, он славился знанием каббалы, и только из-за веры в Саббатая-Цви ему пришлось покинуть Замостье. Он прибыл в Горай, чтобы пробудить в людях веру, а заодно занять место резника, которое было свободно со времени убийств и погромов, учиненных казаками. Скот и птица в окрестных деревнях стоили гроши, и весь город стосковался по мясной пище. Лейви, нынешний раввин Горая, с почтением принял у себя реб Гедалью, усадил его в роскошное кресло и созвал своих людей на трапезу в честь гостя. Шинкарь-саббатианец принес бочонок кислого вина, простоявшего в подвале больше пятидесяти лет. Нейхеле поставила на стол пироги, грецкие орехи и варенье. Собравшиеся напевали новые мелодии, которые святой Саббатай-Цви услышал в райском саду и передал народу. Реб Гедалья привычно налил себе вина в высокий серебряный бокал, сложил на широком бархатном поясе толстые волосатые руки и принялся рассказывать новости.

Он рассказал, что в Германии евреи и христиане видели, как к берегу пристал корабль. Все его снасти были из белого шелка, матросы говорили на святом языке, а на реющем флаге было написано: «Двенадцать колен Израиля». В Измире три дня кряду слышали голос с неба: «Дорогу Моему помазаннику Саббатаю-Цви!» Пост десятого тевета стал праздником, днем веселья. Так повелел Мессия, и всюду, где знали о его приказе, в этот день ели мясо, пили вино и трубили в рог. В общинах Гамбурга, Амстердама, Праги мужчины и женщины танцевали на улицах со свитками Торы в руках, на свитках были серебряные короны. Музыканты играли, били в барабаны и бубны, по улицам носили белый свадебный балдахин. Отныне в субботу потомки священников благословляют народ, как в былые времена, и три раза в день кантор поет со всей общиной: «Господи! Силой Твоей радуется царь»[27]. Во всех странах появляются новые пророки. Чернь и вместе с нею даже христиане падают ниц и молят Бога, благословен Он, чтобы Саббатай-Цви, Его помазанник, освободил избранный народ. Те, кто гневил Всевышнего безверием, теперь раскаиваются, плачут горькими слезами, одеваются в рубище и странствуют по городам, чтобы искупить свои грехи и призвать к покаянию весь народ. Разбогатевшие выкресты бросают все, что они нажили, и падают в ноги раввинам, чтобы те позволили им вернуться к народу Израиля. Уже отстраивается Иерусалим, возрождается его красота. А во многих городах и вовсе перестали умирать…

Еще много чего рассказал реб Гедалья. Чем дольше он проповедовал, тем радостнее становились лица гостей, тем больше людей набивалось в комнату. Нейхеле и другие женщины, подававшие угощение, плакали от счастья, целовались, обнимались. Мужчины кивали головами, прислушивались, боясь пропустить хоть слово. Всех охватил трепет перед грядущими великими временами. Благочестивый реб Гудл попытался протиснуться поближе, взглянуть в лицо реб Гедальи, но застрял в толпе. Кто-то упал в обморок, его вытащили на улицу. Глаза ешиботников сверкали от воодушевления, пейсы развевались, как живые, лбы блестели от пота. Лейви хотел устроить трапезу только для своих, без лишнего шума, но в городе узнали о необычном госте. Парни и девушки осадили дом, заглядывали в окна, любопытная чернь ломилась в двери, толкалась у входа, чтобы скорей узнать новости, которые принес реб Гедалья. Вот он оперся на плечи двух ешиботников, взобрался на стол и повернулся к двери, туда, где толпился народ. Его прекрасный облик тут же приковал к себе внимание, и полилась простая ласковая речь.

— Не толкайтесь же, братья мои! — заговорил он мягким отеческим голосом. — Я остаюсь с вами… Даст Бог, мы еще долго будем радоваться…

Его появление успокоило Горай. День стоял морозный, солнечный. Сверкающий снег слепил глаза, земля и небо слились в едином блеске. Пахло Пейсахом и добрыми вестями. Узнав, что в местечке теперь есть резник, перекупщики, не мешкая, пустились по деревням покупать скот и птицу. Уже на другой день отовсюду слышалось блеяние, кудахтанье и петушиный крик. На кухнях снова запахло мясным бульоном. Из кладовок доставали заплесневевшую мясную посуду, горшки, шумовки, ножи. У полуразвалившихся, не один год пустовавших мясных лавок снова собирались хозяйки, и мясники разрубали топором кости, вырезали из туш легкие и печень. На заборе висели окровавленные шкуры, сохли на ветру. Даже христиане повеселели, ведь теперь они могли покупать по дешевке жир и те части, которые евреям не дозволены в пищу. На третий день, когда реб Гедалья явился в синагогу, все увидели, что он молится по-особому: молитвы он не читал, а пел. На его турецком талесе в трех местах были искусные вышивки: наверху, внизу и посредине. Ермолка была расшита золотом, как на праздник. Нюхательный табак реб Гедалья носил в табакерке из кости, а курительный в серебряной коробочке, и трубка у него была из янтаря. Он ласково щипал детей за щечку и нахваливал их отцов. Ученых людей он поражал своими знаниями, неученых веселил шуткой. После молитвы он послал за квартой водки и медовым коржом, сам нарезал угощение ножиком с перламутровой рукояткой, наделил каждого по его возрасту и положению, никого не забыл. Ко всем реб Гедалья обращался по имени. Разлив водку, он поднял пухлую теплую ладонь и пожелал:

— Чтоб нам встретиться в Иерусалиме… У ворот Храма…

Приезд реб Гедальи вдохнул в Горай новую жизнь. Город воспрянул духом. Вся компания во главе с Лейви тотчас позабыла мрачного Иче-Матеса, полностью доверившись реб Гедалье. Жена раввина Нейхеле восторгалась им в женской части синагоги и посылала ему пироги на субботу. Даже упрямые старики не выступали против него в открытую, они тоже нуждались в чашке мясного супа и делали вид, что ничего не видят и не слышат. Реб Мордхе-Йосеф стучал в синагоге костылем о пол, размахивал кулаком и кричал:

— Реб Гедалья — святой!

— На таких мир держится!..

Глава 4

ВЕСЕЛЬЕ В ГОРАЕ

Реб Гедалья творил чудеса. Во всех домах только и говорили о его мудрости, о его лекарствах и амулетах. Он носил с собой платок, на котором было выткано имя Саббатая-Цви. Стоило приложить этот платок к животу роженицы, и она легко разрешалась от бремени. У реб Гедальи были жемчужины и монеты, благословленные святым реб Михеле Немировером[28], мази от парши и пилюли, останавливающие кровотечение. С тех пор как реб Гедалья приехал в Горай, он спас уже не одного человека. Своими амулетами он изгнал из дома поселившуюся и расплодившуюся там нечисть, вернул речь ребенку, который онемел, испуганный черной собакой. На всю округу прославился реб Гедалья праведностью и ученостью.

Лейви молод и неопытен, и реб Гедалья быстро становится истинным главой Горая. Он разрешает сложнейшие вопросы, разбирается с общинными делами. Вместе с Лейви он съездил на мельницу, чтобы очистить ее к Пейсаху, внимательно осмотрел зерно, загодя приготовил купчую[29], обошел дома и собрал деньги на мацу для бедняков. Сколько стоит Горай, такой суммы с богачей еще ни разу не набирали, но красноречивый и обаятельный реб Гедалья сумел их уговорить. Мацу начали печь за две недели до праздника. Реб Гедалья сам наливал воду, показывал, как месить и раскатывать тесто, наблюдал, чтобы все было как должно. Бывало, закатав рукава, с ног до головы в муке, он работал у стола вместе с женщинами или брал лопату и становился к печи. И делал все это не мрачно и сосредоточенно, как реб Бинуш, но с удовольствием, с радостью, с шутками. Ни на минуту не выпускал из мясистых губ длинного чубука, за всем успевал присмотреть. Женщины, что постарше, беспрестанно его благословляли, твердили, что с ним пребывает Дух Божий. Молодые краснели, когда он смотрел на них, и старались вовсю. Реб Гедалья улыбался, показывая крепкие, желтоватые зубы, и покрикивал:

— Шевелитесь, милые… Через год мацу будут печь в Стране Израиля!.. Ангелы будут печь ее для нас!

В последнюю субботу перед Пейсахом Лейви произнес в синагоге речь, а потом слово взял реб Гедалья. Его проповедь была полна предостережений и утешения. Он напомнил, что дни изгнания сочтены, что уже последние души ждут у небесного трона, когда их отпустят в этот мир. Этим душам нужны тела. Так почему же столько парней и девушек не вступает в брак? Ведь это приблизит освобождение! Каббала учит, доказывал он, что все законы Торы — это намеки на заповедь плодиться и размножаться. Когда придет избавление, будет отменен не только запрет рабби Гершома[30], но и многие другие запреты, как сказано: «Тора от Меня выйдет»[31]. Каждая праведная женщина станет прекрасной, как Авигея, а месячных больше не будет, ведь нечистая кровь происходит из злого начала. Разрешено будет даже совокупляться с чужими женами. Более того, это станет заповедью, потому что каждый раз, когда мужчина соединяется с женщиной, Святой, благословен Он, воссоединяется с Его Духом. Реб Гедалья рассказывал притчи, цитировал по памяти «Зогар» и другие книги, уснащал речь примерами и доказательствами. Несколько раз он даже взглянул наверх, на балкон, где стояли женщины, а их там в эту субботу было больше, чем когда-либо. Все понимали: реб Гедалья сумел им понравиться…

За несколько дней до Пейсаха перекупщики пригнали из деревень целое стадо скота, привезли птицу. Мясо упало в цене, и реб Гедалья приказал, чтобы ели вволю, ведь это последний Пейсах перед избавлением. С раннего утра и до позднего вечера он стоял над ямой, наполненной кровью, и его длинный нож, не переставая, взрезал теплые шеи животных. Реб Гедалья резал телят и овец, кур, гусей и уток без числа. Весна была тихая, солнечная. В горах таяли остатки снега, глубокие водосточные канавы, которые тянулись через весь городок до самой реки, переполнялись, и талая вода заливала низины, через пороги затекала в дома. Голубое небо отражалось в лужах, от малейшего ветерка они тускнели, покрывались золотистой рябью. Мальчишки бегали босиком. Крестьянки, приехавшие из деревень продавать яйца и зелень, подбирали подолы и шлепали ногами по мокрой рыночной площади. Тут и там пробивалась первая трава. Во дворе, где работал реб Гедалья, было тесно и шумно. Хозяйки с дочерьми, закатав рукава, вычищали к празднику столы и скамейки, посыпали их золой и скоблили ножами, так что ушам становилось больно. В кипящем котле ошпаривали посуду. В обожженных ладонях приносили угли, кидали их в котел, и они шипели в горячей воде. Женщины и девушки толпились вокруг реб Гедальи. Перья, как снег, летали у него над головой, носились в клубах пара. Хозяйки толкались, шумели, со всех сторон к реб Гедалье тянулись руки со связанными птицами. Куры и утки хлопали крыльями, на лица и одежду брызгала кровь. Реб Гедалья, прислонившись к стволу старого каштана, ловко принимал монеты и при этом не переставал отпускать шутки. Грустить — не в его характере, он служит Господу в радости.

На Пейсах реб Гедалья проводил в синагоге праздничную трапезу. Он сидел на почетном месте, одетый в белый халат, на голове высокая шапка, влажные после миквы борода и пейсы тщательно причесаны. Огоньки свечей играли на золоченых стаканчиках с вином, на женских украшениях, на ермолках и бархатных рукавах. Женщины сидели вместе с мужчинами, так повелел реб Гедалья.

На столе — маца, мясо, клецки. Все едят, пьют, как одна семья. Реб Гедалья, вдовец, похоронивший четырех жен, откинулся назад, облокотился на стол. Он не против, если дети будут хором задавать вопросы, если тот, кто хочет, выпьет больше четырех бокалов вина — не беда, что он захмелеет. Пришел в синагогу и реб Иче-Матес со своей женой Рейхеле. Реб Гедалья усадил Рейхеле рядом с собой, по правую руку. Он рассказал ей о Суре, жене Мессии, которая красотой сводила с ума царей, сообщил по секрету, что ей довелось побывать среди блудниц. Реб Гедалья разговаривал с Рейхеле, как с человеком своего круга.

— Рейхеле, — говорил он, — твоя душа прекрасна… Ангелы завидуют тебе… Ты как праматерь Рахиль…

С тех пор веселье в Горае не прекращалось. Каждый, кого в праздничные дни вызывали к чтению Торы, должен был произнести молитву за здравие Саббатая-Цви, а потом кантор говорил: «Пусть Бог наш благословит, и сохранит, и укрепит, и возвысит, и возвеличит, и превознесет нашего господина, святого и праведного Саббатая-Цви, Избавителя Израиля!» После утренней молитвы реб Гедалья держал речь перед народом. Он приказал евреям выкинуть из домов собак, кошек и прочих нечистых тварей. После трапезы жители Горая танцевали в синагоге и во дворе. Мужчины и женщины встали в круг. Тут же носились мальчишки, кувыркались, прыгали, как козлята, и напевали: «Птицы в небесах поют, Избавитель будет тут!» Несколько парней подняли на руках реб Мордхе-Йосефа. Даже гои пришли посмотреть, как евреи веселятся. В каждом доме, где была девочка старше шести лет, устраивали помолвку, разбивали тарелку. Сразу после праздника в Горае узнали о чудесном событии: Саббатай-Цви перебил в Стамбуле всех турок, которые пытались ему сопротивляться, и поселился в крепости, которая ждала его с сотворения мира. Там он принес пасхальную жертву. Сура, жена Мессии, сидит на троне султана, ей прислуживают паши и калифы. Мудрецы и праведники целуют ей ноги и ловят каждое ее слово, а она раскрывает им тайны Торы. Саббатай-Цви носит корону царя Давида, его окружают праотцы, восставшие из мертвых. Каждый день он выходит на берег моря встречать посланцев, которые прибывают на кораблях из страны, лежащей за рекой Самбатион, и привозят в подарок от царя десяти колен полные бочки золота и драгоценных камней. Впереди едут пятьдесят колесниц, а следом бегут рабы и поют хвалебную песнь Всемогущему. Земля дрожит от их пения…

Противники саббатианцев притихли. Одни уже начали верить, другие боялись преследований. Ешиботники повторяли законы, по которым будет отстраиваться Храм, потомки священников изучали, как приносить жертвы, как брызгать кровью на жертвенник. Как только наступала ночь, в небе появлялись огненные светила. Однажды Рейхеле, заглянув в горшок на плите, увидела в воде семь дев с золотыми коронами на головах и услышала сладостное пение. Она никому не открыла своей тайны, но тотчас пошла к реб Гедалье, чтобы все ему рассказать. Реб Гедалья был один. В серебряном подсвечнике горела восковая свеча, на столе стоял кувшин вина, на серебряном блюде лежала жареная курица. Прежде чем Рейхеле успела что-нибудь сказать, реб Гедалья выпрямился во весь рост, бросился к ней с распростертыми объятиями и воскликнул:

— Добро пожаловать, праведница! Воистину, мне все известно!..

И запер дверь.

Глава 5

РЕЙХЕЛЕ ПРОРОЧЕСТВУЕТ

Как-то в начале лета, в полночь, когда Рейхеле, целый день постившаяся, лежала в кровати (реб Иче-Матес остался ночевать в синагоге), сквозь сон ей послышался шум ветра и хлопанье крыльев. Вспыхнул багровый свет, будто дом охватило пламя, и прозвучал голос:

— Рейхеле, Рейхеле!

— Говори, твоя рабыня слушает! — ответила Рейхеле. Она знала: в Торе написано, что так же Бог говорил с молодым пророком Самуилом.

— Мужайся, Рейхеле! Я Сандалфон, князь ангелов! — прогремел голос. — Я собрал в бурдюк твои слезы и принес их к небесному трону… Небеса раскалываются от твоих молитв… Пойди и передай богобоязненным слово Всевышнего: на Рош а-шана наступит избавление… А праведнику Гедалье скажи: его дела не остались незамеченными на небе, велики они, святые ангелы собирают из них корону для Духа Божьего…

Всю ночь, не умолкая, вещал голос, взывал к Рейхеле. Комната наполнилась дымом и пурпурным светом из высшего мира. Рейхеле чувствовала, что стены раздвинулись, потолок исчез и дом парит где-то над облаками. От страха она не могла пошевелиться, ее взгляд застыл, руки и ноги окоченели, как у мертвеца. Занялась заря, закричал петух, и голос умолк, но Рейхеле еще долго лежала, обессиленная, пока не взошло солнце. Только тогда женщина пришла в чувство, приоткрыла глаза. В ушах шумело, подбородок был мокрым от слез, тело — холодное, чужое, будто она очнулась от летаргического сна. Все же с трудом она встала с кровати, плеснула в лицо водой из бочки, потом долго мыла грудь, ноги, будто готовилась к чему-то важному. Затем надела праздничное платье, украшения, закрыла лицо вуалью и отправилась в синагогу. Прохожие удивлялись, встречая ее на улице. Одни думали, что в Рейхеле вселился бес, другие шли за ней посмотреть, что будет, ведь они понимали: это неспроста. Рейхеле переступила порог синагоги и упала ниц. Хотя шла молитва, ее заметили, поднялся шум. Молитва прервалась. Реб Гедалья сворачивал ремешки филактерий, да так и застыл с ними в руках. Несколько человек бросилось к Рейхеле. Они подумали, что она просто споткнулась, хотели помочь ей подняться, но вдруг Рейхеле заговорила. Ее голос разнесся по синагоге:

— Благо вам, евреи! Великий свет узрела я сегодня… Ночью явился мне князь ангелов Сандалфон… принес радостную весть… На Рош а-шана, даст Бог, праведники соберутся в Иерусалиме. Мужайтесь, евреи, близится избавление… И о святом реб Гедалье сказал… Скоро придет время, когда все увидят его праведность… Небесам угодны его дела, он удостоится лицезреть Дух Божий…

Рейхеле говорила, как во сне, и вдруг замолчала, будто проснувшись. В городе тут же обо всем узнали. Началась суматоха, торговцы оставляли лавки, прибегали ремесленники в фартуках, женщины бросали детей в колыбелях. Те, кто помоложе, в исступлении карабкались на столы, вставали на стопки книг, чтобы лучше видеть. Люди окружили синагогу. Кто-то лез в окно, кто-то наткнулся на светильник, толпа закричала, испугавшись, что сейчас начнется пожар. Старуха с парализованными ногами, которая сидела дома за прялкой, вскочила, услышав новость, и побежала посмотреть на пророчицу. Народ не мог поверить в чудо.

Тем временем Рейхеле лежала, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, и продолжала прорицать, раскрывала тайны, которых до сих пор не удостоился узнать ни один смертный, а тем более женщина. Она называла по именам ангелов, которые служат в небесах чертогах, разъясняла смысл слов из книги Даниила, тех, что выше человеческого разумения. Всем было ясно: в нее вошел пророческий дух. От испуга и духоты люди падали в обморок. Такого в Горае еще не видели, это был знак, что Бог сжалился над Своим народом и конец изгнания близок.

Все время, пока Рейхеле пророчествовала, реб Гедалья стоял над ней, склонившись. Его ноги стали ватными, тело тряслось как в лихорадке, от страха и собственной тучности стоять ему было тяжело, пришлось опереться на двух крепких мужчин. Наконец Рейхеле замолчала и осталась лежать как мертвая. Тогда он знаком велел, чтобы ему подали талес, завернул в него Рейхеле, взял на руки и понес на биму.

В синагогу набилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Но толпа все же раздвинулась, давая ему дорогу. Пока он шел, те, кто стоял поблизости, осторожно касались Рейхеле, а потом целовали кончики пальцев, как делают, когда проносят свиток Торы. С левой ноги пророчицы свалился башмачок, и благочестивый реб Гудл бережно поднял его, как святыню. Реб Гедалья положил Рейхеле на стол и приказал зажечь светильник. Когда зажгли свет, он наклонился к ней, у всех на виду поцеловал ее в лоб и воскликнул сквозь душившие его слезы:

— Рейхеле, дочь моя! Благо нам, ибо к нам возвратился Дух Божий, и благо тебе, ибо тебя Он избрал!..

Послышался женский всхлип. Народ затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Рейхеле на мгновение открыла глаза. Она дрожала, как от холода, зубы ее стучали. Казалось, она снова хотела что-то сказать, но последние силы покинули ее, и Рейхеле зашлась тонким, прерывистым плачем, как роженица. И тут же она вздохнула и замолчала. Тогда реб Гедалья выпрямился и поднял руки, требуя тишины. Его шелковый кафтан расстегнулся, шапка возвышалась на голове, как башня, весь его облик излучал праведность и величие. Сейчас реб Гедалья казался древним вождем Израиля.

— Евреи! — воскликнул он. — Совершилось великое чудо!.. Ангел Сандалфон говорил устами Рейхеле!.. Сбывается пророчество!.. Благословим же Господа!

— Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, Который даровал нам жизнь, и поддерживал ее в нас, и дал нам дожить до этого времени! — ответили все разом. Словно задрожали стены, словно бима качнулась.

— Надо отправить посланников! Пусть во всех общинах узнают!..

— Я пойду! — крикнул кто-то. Это был хромой Мордхе-Йосеф. — Все ноги сотру, но расскажу всему свету!..

— Ступай, Мордхе-Йосеф! — отозвался реб Гедалья. — И возьми с собой Иче-Матеса, мужа пророчицы! Не медлите, несите людям великую весть!..

— Где Иче-Матес?

— Иче-Матеса сюда! — заорал Мордхе-Йосеф и, как безумный, обеими руками схватился за голову, отшвырнув костыль, словно ненужную палку.

Сколько лет каббалист Мордхе-Йосеф ждал, что придет день, когда он сможет отправиться в путь! Однако до сих пор он боялся, что никто не будет слушать его проповедей, ведь его имени не знают нигде, кроме Горая. Но теперь-то к его слову прислушаются во всей Польше, в каждой общине. Он уже видел, как стоит в Люблине посреди ярмарочной площади, перед Ваадом четырех земель, и наставляет этих раввинов, праведников, богачей, мудрецов. Он мечет громы и молнии в тех, кто не признает Саббатая-Цви, он приказывает вязать их веревками и побивать камнями. Их книги и послания жгут на костре, и огонь достигает неба. Мордхе-Йосеф так размечтался, что начал проповедовать прямо здесь, в горайской синагоге:

— Евреи, клянусь вам нашим Мессией, пророчества Рейхеле истинны!.. Горе неверным!.. Пропали их души!.. Да будут они прокляты!.. Смерть им! Слышите, евреи? Искоренить их! И да возрадуются праведные!..

Он закашлялся. Реб Гедалья поднял Рейхеле и направился к выходу. Началось веселье. Народ пел, обнимался, целовался. Люди вышли на улицу, взялись за руки, стали танцевать. Мужские шапки и женские чепцы срывались с голов, но никто не обращал на это внимания. Гои, столпившиеся вокруг синагоги, попятились, словно их охватил страх перед евреями, и попадали на колени. Все восхваляли Господа. Ешиботники достали из ковчега свитки Торы, вчетвером сняли с него полог, натянули на шесты от свадебного балдахина и понесли над реб Гедальей и пророчицей Рейхеле. Никогда прежде не знал Горай такой радости. Привели даже больных и стариков из богадельни, чтобы они увидели этот праздник. Несколько подмастерьев до того разошлись, что притащили стол, на котором обмывают покойников, и сожгли его на площади, ведь люди больше не будут умирать.

В тот же день реб Мордхе-Йосеф и реб Иче-Матес затянули кушаки, взяли послания ко всем общинам, написанные на пергаменте реб Гедальей, забросили на спину узелки и отправились сообщать радостную весть всем, кто верит в Бога и в Саббатая-Цви, Его помазанника.

Глава 6

СВАДЬБА НА НАВОЗНОЙ КУЧЕ

Ушел реб Мордхе-Йосеф, ушел реб Иче-Матес. Они отправились в дальний путь, чтобы разнести по свету добрые вести. В Горае прикидывают, что они, наверно, уже благополучно пересекли польскую границу и сейчас где-нибудь в Германии или Чехии. А кто-то считает, что посланники сели на корабль и поплыли в Стамбул, чтобы увидеть Мессию. В Горае правит реб Гедалья. Он вводит новые законы взамен тех, по которым жили до сих пор. Хотя в местечке еще остались ученые люди, они делают вид, что не видят и не слышат, как простонародье следует за реб Гедальей. Несмотря на то что Рейхеле — замужняя женщина, он поселил ее у себя, живет с ней под одной крышей. Он приказал побелить для нее отдельную комнату, увешал стены оберегами, поставил туда шкаф со свитком Торы. Рейхеле носит белые атласные платья, закрывает лицо белой вуалью. Целую неделю она не видит никого, кроме праведницы Хинкеле, которая ей прислуживает. Только в субботу у нее собираются десять женщин-единомышленниц, и они молятся вместе, как мужчины. Так велел реб Гедалья. Одна из них ведет молитву, а потом реб Гедалья берет в руки книгу и читает нараспев. Он вызывает семь женщин к чтению Торы и не забывает каждый раз помолиться за здравие Саббатая-Цви и пророчицы Рейхеле.

Не только Горай, но и вся округа знает имя реб Гедальи. Хозяйки платят ему десятину птицей, яйцами, маслом и медом. Богатых он обложил особым налогом. От каждого теленка, которого он режет, он забирает и кишки с селезенкой, как принято, и всю заднюю часть. Потом удаляет из нее жилы, запрещенные в пищу, хотя уже никто не знает, как правильно это делать. Но не себе берет все это реб Гедалья. Сколько голодных он кормит! По субботам он устраивает в синагоге трапезу, из всех домов ему присылают его любимую перченую запеканку. Одни мужчины и женщины стоят у стола, другие сидят поодаль на скамейках. Реб Гедалья, напевая, сам делит студень, отрезает куски фаршированного желудка и подносит каждому бокал багрового вина. Вино пахнет имбирем, гвоздикой и шафраном. Реб Гедалья говорит, что такое вино пьют праведники в раю.

Чудеса творит реб Гедалья, всем известна его доброта. Беспрестанно совершает он благие дела, помогает бедным, ночью встает и идет навещать больных. Когда надо, этот великий человек сам закатывает рукава и не стыдится натереть спиртом или маслом тело хоть мужчины, хоть женщины. Он ободряет больных шуткой: те смеются и забывают о боли. Он показывает детям, как мычит корова, как щебечет птица. Он возвращает речь косноязычным. Даже те, кто уже совсем отчаялся, улыбаются, стоит ему побыть с ними немного. Чего только не умеет реб Гедалья! Складывает платок, и вдруг получается заяц, или велит связать ему поясом руки, а потом дунет на них и свободен. А пояс вытаскивает у кого-нибудь из-под лапсердака. Реб Гедалья знает много загадок, а еще так пишет на листке бумаги слова, что можно читать справа налево и слева направо, сверху вниз и снизу вверх. Хозяйки просят у него совета, как лучше варить варенье, девушкам он показывает, как вышивать по канве. Вечером он ходит на речку купаться, учит мальчишек плавать. Потом молится с народом здесь же, на берегу, под открытым небом. Как-то он собрал молодых парней и пошел с ними попугать девушек, которые купались дальше, у холма. Увидев их, девушки завизжали, те, что попроворней, успели прыгнуть в воду, а неловкие, медлительные так растерялись, что остались стоять голыми под мужскими взглядами и здорово опозорились. Много веселья было в тот вечер. И все же на реб Гедалью никто не обиделся, к его странностям уже успели привыкнуть. Только несколько тайных врагов продолжали злословить о нем между собой.

Немало плохого говорят они о реб Гедалье. С тех пор как он стал резником, он ни разу не признал скотину трефной, все у него годится в пищу. Реб Гедалья позволяет все, что угодно, разрешает женщинам сразу после месячных совершать омовение и совокупляться с мужьями, не дожидаясь, как положено, чистых дней. Он объясняет молодым женам, как пробудить в мужчине желание, и по секрету на ухо рассказывает, что теперь, когда Саббатай-Цви раскрылся как Мессия, кровотечения вообще не оскверняют, а мужьям можно меняться женами. Все знают, что Нейхеле, жена теперешнего раввина Лейви, принимает в своем доме молодых людей, засиживается с ними за полночь, поет для них похабные песни. Служанка, посланная подглядеть в замочную скважину, видела, что Нейхеле расстегнула кофточку и позволила гостям гладить и целовать ей грудь. А о Лейви говорят, что он насильно взял Глику, дочь своего брата Ойзера, а потом заплатил ему три злотых, чтобы дело не выплыло наружу. Даже в синагоге творятся непристойности, стало обычным делом во время молитвы, средь бела дня, забираться на балкон к женщинам. Мужчины совокупляются друг с другом, а то и с козами. По вечерам ходят в баню и припадают к дырке, которую провертели в стене, чтобы подсматривать за моющимися женщинами. Они подсматривают за ними даже в отхожем месте…

Но противников реб Гедальи осталось совсем мало, никто их не слышит. Одних он подкупил дорогими подарками, другим пригрозил, что отлучит их от общины или привяжет к позорному столбу у синагоги. Реб Гедалья прекрасно говорит по-польски. Он предстал перед владельцем Горая, и помещик пообещал ему защиту, сказал, что сурово накажет любого, кто захочет причинить ему зло.

Теперь захолустный Горай не узнать. Местечко прославилось на всю округу. Из Янова, Билгорая, Красныстава, Томашова, Туробина, Тышовце, Модлибожице и других городов едут к реб Гедалье и Рейхеле, к этим святым людям. Реб Гедалья объявил, что вода, которой Рейхеле мыла грудь, излечивает от всевозможных болезней. Такой воды у него в сенях целая бочка, к нему приходят больные, которые бродят по свету в поисках лекарства. У крыльца реб Гедальи собираются те, кто не может избавиться от постоянного кашля, громкого, как собачий лай, собираются женщины, которые хотят исцелиться от бесплодия, ждут покрытые коростой, чесоточные, прокаженные с полусгнившими телами. У дверей стоит праведница Хинкеле и по одному пропускает страждущих в дом. Реб Гедалья выдает амулеты, кусочки заговоренного янтаря, мази и пилюли. Детей он облизывает языком, женщин с больными суставами ощупывает пальцами и оставляет ночевать в своем доме. С каждым днем все больше женщин приходит за помощью к чудотворцу. Они дают доход лавочникам, ночуют в тех дворах, куда их пускают, и с любопытством слушают рассказы о пророчице Рейхеле. Они сидят на скамейках перед домами, крепко держат узелки с едой, лбы повязаны платками, на шеях висят мешочки с медными монетками. Молодые смущаются, боятся открыть рот. Пожилые вяжут чулки и охотно рассказывают о своих недугах и о снадобьях, которые они получили от волшебника и целителя. Для тех, кто рано утратил способность рожать, лучшее средство — съесть плод молодого дерева. Чтобы найти благосклонность в глазах мужчины, лучше всего помыть грудь водой и дать ему эту воду выпить. Чтобы вылечиться от падучей, надо срезать ногти на руках и ногах, замесить их в тесто и бросить его собаке. Некоторым из пришлых нравится вгонять девушек в краску сальными шутками. В последнее время сюда стали приходить и мужчины, всевозможные нищие и бродяги.

Много странных людей появилось в Горае. В поисках наставника, который обучил бы его каббале, до местечка добрался ешиботник из Турции. Пришел кающийся, который подкладывает себе в башмаки горошины для самоистязания. В городе крутятся прозелит из Амстердама, какой-то странник, давший обет молчания, музыкант, который всегда ходит с завязанными глазами, чтобы не смотреть на женщин, и босой насмешник-попрошайка, умеющий говорить непристойности в рифму. Они просят милостыню и ночуют где попало. Нечистые дела творятся в Горае. Однажды в город забрели нищий и нищенка, и толпа насмешников устроила им свадьбу на огромной куче навоза…

Глава 7

ВРЕМЯ СОЕДИНЕНИЯ

Год выдался засушливый. Солнце выжгло траву на пастбищах, и крестьяне распродавали скот по дешевке. Колосья на полях росли редко, зерна в них почти не было. Знойные ветра молотили несжатый хлеб, сбивали с деревьев плоды, не давая им созреть. Каждый день в Горай приходили толпы крестьян с женами и детьми и молились в церкви о дожде. У деревенских, по бедности одетых в рогожу, щеки ввалились от голода, глаза смотрят из-под кудлатых чубов испуганно, как у сумасшедших. Бабы, как цыганки, несут на спине завернутых в тряпки детей. Ступни покрыты пылью, голоса охрипли, и кажется, что люди провожают сами себя на кладбище… В деревнях ходят слухи, что это евреи, прежде чем отправиться к своему Мессии, сговорились с дьяволом извести христианский народ. Каждый день водяной похищает чьего-нибудь сына или дочь. По вечерам он всплывает на поверхность, огромный, как корова, и высматривает себе жертву, заманивая прохожих пением. Творит сатана и другие бедствия. Как-то он наслал полчища саранчи, так что она укрыла все поля. Потом собрал со всего света мышей, и пищащие твари заполонили амбары. Сторож, ночью охранявший поле, сам видел, как бес плясал возле мельницы, кружился, завывал и свистел. У него была козлиная бородка и гусиные лапы. А вместе с ним кружились в хороводе крылатые звери: лисы, хорьки, куницы, волки. Наконец они, как птицы, захлопали крыльями и с хохотом улетели. А когда молодая крестьянка пошла как-то вечером по воду, она ведром задела в колодце что-то живое и услышала:

— Иди сюда, моя красавица, продай мне душу… Сладким миндалем тебя угощу, бусы подарю… Царицей тебя сделаю…

Злы, молчаливы стали крестьяне. Каждый день точат топоры и серпы, хотя жать нечего. Ходят слухи, что народ готовится к бунту, хочет вырезать евреев и панов. Поговаривают также, что с Украины снова придут казаки, как во времена Хмельницкого, чтобы отомстить за страдания православных. Кроме того, расплодились колдуньи и ведьмы, которые насылают порчу на людей и скот. Почти всюду коровы перестали давать молоко, а люди страдают желтухой. В одной деревне мужики закопали ведьму заживо, а чтобы она не выбралась из могилы, прибили ей к левой ноге подкову и заткнули рот пучком маковой соломы. В другой деревне колдунью увели в лес, приковали цепью к дереву, сорвали с нее одежду и разожгли костер. Все деревенские стояли и смотрели, как ведьма крутится в огне и зовет на помощь сатану. От боли она кусала собственное тело, плакала, сыпала проклятьями, пока, обожженная, не свалилась на землю. Тогда четыре бабы разрубили обугленный труп на куски и закопали в поле. Холма они там не насыпали и креста не поставили.

Давно в Горае такого не было. Кусок хлеба стал редкостью, зато мяса — в изобилии. Каждый вечер к мясной лавке пригоняют целые стада телят, коз, овец. Приводят коров, которые уже не могут давать молока. Их тощие зады облеплены комьями навоза, ребра выпирают так, что их можно пересчитать, животы болтаются, как пустые мешки. Глупые черные морды вытянулись от голода и жажды. Город наполнен тоскливым мычанием. Коровы падают на землю с одного толчка и быстро истекают кровью. Реб Гедалья спешит. Ловко перерезает зеленоватым лезвием глотки, отпрыгивает назад, чтобы не испачкаться. Заколотые телята опускают на землю головы и закрывают глаза, будто засыпая от усталости. Видно, они до последней минуты не понимают, какая участь им уготована. Овцы, связанные соломенной веревкой, кладут друг на друга перерезанные шеи, словно стараются продлить свою жизнь. Мясники топором отрубают головы еще теплым животным, умело снимают шкуры, вспарывают животы, вытаскивают внутренности: красные бархатные легкие, желудки, пузыри. Легкие надувают и хлопают по ним рукой, чтобы увидеть, нет ли в них дыр, не трефная ли скотина. Реб Гедалья стоит посреди двора, сжимая нож в зубах. Пейсы растрепались, густая до пояса борода развевается, над заросшими скулами бегают черные, глубоко посаженные глаза. Он подгоняет мясников:

— Живее!.. Кошерная… Кошерная…

На реб Гедалье вся община, он должен беречь время. Предводители задерживаются на собраниях, чтобы выслушать его мнение. Жены старост советуются с ним, как собрать пожертвования для сирот. Помещик дал ему право облагать евреев налогами по собственному усмотрению. Посланники привозят ему письма из Замостья и Владимира[32]. Богачи из разных городов требуют его целительных мазей и отваров. К нему привозят девушек, одержимых бесом, больных детей со вздувшимися животиками. На столе в комнате реб Гедальи лежат листы пергамента, гусиные перья, упавшие с неба камешки, кусочки горной смолы. Стоит горшок с пиявками, пахнет тмином и мускусом. Здесь же лежит свиток, на котором записаны имена ангелов и бесов. Где-то в комнате даже спрятаны зеркальце в черной рамке и крестик на нитке бус. Сюда часто приходят ешиботники, и реб Гедалья изучает с ними комментарии Натана Газати[33] и Авраама Яхини. Еще он учит их, как добывать вино из стены и мгновенно переноситься в другое место…

Чистым и праздничным выглядит Горай. Каждые несколько дней тут справляют свадьбу. Двенадцатилетние женушки ходят с животами. Благочестивые женщины следят, чтобы их дочери и невестки добросовестно выполняли супружеские обязанности. Реб Гедалья вместе с Лейви выдали замуж всех брошенных жен. По расчетам реб Гедальи, в конце лета протрубит рог Мессии, а за три дня до Рош а-шана на землю опустится облако, все праведные люди взойдут на него и улетят в Страну Израиля. Каждый день между молитвами он рассказывает народу о чудесах, которые скоро произойдут. У каждого праведника будет по десять тысяч рабов из иноверцев, они будут прислуживать ему и омывать его ноги. Герцогини и княгини станут кормилицами и мамками в еврейских домах, как сказано у пророка Исаии. Трижды в день они будут подходить к своему господину и низко ему кланяться. Калеки исцелятся, уроды станут красавцами. Есть евреи будут на золоте, а пить только вино. Девушки будут купаться в бальзаме, и их тела будут благоухать на весь мир. Юноши будут носить на боку мечи и отстреливать из лука последних врагов Израиля. Помещики, которые делали евреям добро, спасутся со своими женами и детьми и станут слугами богобоязненных иудеев.

Чем ближе осень, тем крепче вера жителей Горая. Торговцы забросили лавки, ремесленники перестали работать. Никто не делает запасов на будущий год, доедают то, что осталось. Ходить в лес за хворостом неохота, и народ завел обычай разбирать на дрова собственные дома. Ведь зимой все уже будут в Иерусалиме. Люди ломают заборы, снимают с крыш гонт и жгут в печах. Спят теперь не раздеваясь. Вдруг облако опустится ночью? Не надо будет в спешке натягивать одежду. В доме благочестивого реб Гудла книги запакованы в узлы, как на случай пожара. Три раза в день он выходит на улицу и глядит на восток, нет ли в небе какого-нибудь знамения, прикрывает ладонью глаза и повторяет:

— Господи, скорей бы уже! Сил больше нет ждать…

Поздней ночью реб Гедалья заходит в комнату Рейхеле. Женщина уже лежит в постели и спит. С тех пор как Рейхеле стала пророчицей и поселилась в доме реб Гедальи, она почти перестала есть и совсем не справляет нужду. Ее кожа стала прозрачной, белой, как перламутр, от ее тела исходит легкий, но отчетливый запах, как от книжных страниц. Во сне ей являются ангелы, а еще рабби Шимон бар-Йохай и пророк Илья. Они учат ее всю ночь. Часто она не спит до утра, повторяет наизусть отрывки из «Зогара». Как-то раз она заговорила с реб Гедальей по-арамейски. Когда она смотрит в книгу, страницы переворачиваются сами собой. Иногда она протягивает руку, чтобы что-нибудь взять, и нужная вещь тут же плавно летит к ней по воздуху, будто она ее притягивает. В темноте ее кожа искрится, излучает свет, как драгоценный камень. Сейчас она лежит на трех подушках, один глаз полуоткрыт, бледный нос заострился, дыхания не слышно. Реб Гедалья входит совершенно голый, только ермолка на голове, в левой руке свеча. Его тело густо покрыто волосом, как звериная шкура. Он снимает с нее белое шелковое покрывало, целует ей ноги и будит ее дрожащим голосом:

— Рейхеле, полночь… Небеса раскрываются… Пора!.. Крепись, Рейхеле… Настало время соединения…

Глава 8

ЗОЛОЧЕНЫЕ КАФТАНЧИКИ И МАРЦИПАНЫ

Конец лета. Толпы женщин каждое утро посещают кладбище, прощаются с мертвыми, которые, когда придет Мессия, переместятся в Страну Израиля по подземным ходам и окажутся там позже, чем живые. Целыми днями женщины голосят на могилах, просят у умерших родственников и соседей прощения, клянутся им, что воскресение близко, просят заступиться за них на небесном суде. Зажиточные измеряют кладбище, а потом жертвуют синагоге на свечи, бедные поливают могилы слезами. Даже детей приводят с собой, и они играют среди надгробий. Кажется, живые поселились вместе с мертвыми. Дивятся цыгане, вставшие табором неподалеку. Радуются гои, они надеются, что им достанется еврейское добро. В синагоге трубят в рог. Благочестивый реб Гудл каждый раз вздрагивает и прислушивается, а вдруг это рог Мессии. От волнения реб Гудл не может усидеть дома, бегает по улице туда-сюда, будто кого-то поджидает. Уже несколько дней, как на востоке появилось облако, оно медленно движется к Гораю. Вечером оно вытягивается, становится похожим на чудовищную рыбу, утром краснеет, будто горит огнем. Днем оно принимает облик корабля с серебряными парусами, и кажется, что оно стало ближе. Реб Гудл, да и не только он, верит, что это то самое облако, о котором написано в святых книгах, но говорят об этом тихо, больше намеками, чтобы не взбудоражить чернь. Женщины не могут отвести от облака глаз, многозначительно кивают головами. Все понимают: пока об этом лучше молчать.

Но пролетает день за днем, а чуда не происходит.

Чем ближе праздник, тем тише становится в Горае, словно большинство жителей уже покинуло город. Занавески на окнах опущены, ставни закрыты. Лавки заперты, или в них сидят дети. Безлюдно на рыночной площади, золотистый песок раскален, как в пустыне. Весь город затаился в ожидании. Соседи, встретившись на улице, разговаривают шепотом, не смотрят друг другу в глаза. Никто ничего не видит, будто случилось солнечное затмение.

До праздника осталось три дня. По всем расчетам, рог Избавителя должен протрубить сегодня. Но солнце уже садится, а ничего не случилось. И к святому дню ничего не приготовили. Дети и взрослые ходят босые и оборванные, нет ни муки для белого хлеба, ни рыбы, ни меда. Пошли к реб Гедалье спросить, что это значит, но оказалось, что он отправился в горы молиться в одиночестве. Пророчица Рейхеле уже несколько дней погружена в глубокий сон, и Хинкеле никого к ней не пускает. В последнюю минуту отправили в ближайшие деревни людей закупить, что необходимо, но они всё не возвращаются. Печально стоят убогие домишки, облезлые, с прохудившимися крышами. Сквозь дыры видна паутина и старый, сваленный на чердаках хлам. За лето местечко пришло в упадок. Поотрывали половицы, порубили топором мебель. Реб Гудл уже начал разбирать на топку стены. Женщины ходили по будням в праздничной одежде, теперь она запачкана и порвана. Ни у кого даже целой рубашки не осталось.

Никогда еще в Горае не проливали столько слез, как в этот раз на праздничной молитве. Едва старый кантор запел, его ноги подкосились, он упал на пол и остался лежать. Когда дошли до слов «вершит суд Бог Якова», вся синагога разрыдалась. Старик бил себя кулаками по голове и кричал:

— Отец небесный, сколько ж можно нас испытывать? Покажи уже Свою силу!..

День накануне Рош а-шана выдался холодный и дождливый. Небо, все лето необычно высокое и голубое, за ночь стало низким, затянулось серыми тучами и висело над местечком, как залатанное полотнище шатра. Окрестные горы, ярко-зеленые, как в Стране Израиля, скрылись в тумане, будто вообще исчезли с лица земли. Печи дымили, словно трубы внезапно сузились и дым не хотел в них идти. Жалким и убогим стал Горай, вдруг проглянула вся его бедность. Казалось, городок очнулся от сна и сам удивился собственной нищете.

До сумерек люди не теряли надежды, что чудо все-таки произойдет. Ведь известно, что чудеса всегда совершаются, когда их не ждут. Может, за минуту до захода солнца вдруг прилетит облако и в один миг перенесет всех евреев на Святую Землю. Нашлись даже те, кто видел во сне, что освобождение произойдет именно так. Благочестивый реб Гудл оставался тверд и повторял: Бог посылает испытание, дабы убедиться, что в Него верят всем сердцем. Твердость реб Гудла довела его до того, что он накричал на домашних, когда те начали готовить еду, и собственными руками затушил огонь в печи. Он не сомневался: сегодняшний ужин будет в Стране Израиля. Только когда совсем стемнело и в просветах среди туч показались звезды, стало ясно: этот праздник придется справлять в изгнании. Женщины сидели, опустив руки, в неосвещенных домах. Мужчины шли в синагогу оборванные, неумытые, с нечесаными бородами. От стыда никто не разговаривал, люди тихо вставали и начинали читать запоздалую молитву.

Реб Гедалья вернулся час назад. Он молится, и его сильный голос прерывается плачем. Он с головой закутался в талес, при каждом его вздохе евреи склоняются, как деревья в бурю. Женщины голосят, будто оплакивают покойника. После молитвы все быстро расходятся, даже не поздравляют друг друга. Света в городке почти не видно, сидят по домам в темноте, только кое-где жгут лучину. На праздничной трапезе едят одно мясо, хотя оно уже застревает в горле. Те, у кого остался кусок хлеба, нарезают его тоненькими ломтиками. Дети плачут. Их обманули. Они хотят в Иерусалим… Они хотят надеть золоченые кафтанчики, они хотят крылья, чтобы летать в небе… Им обещали, что будут марципаны, что на дне чашки с супом каждого будет ждать золотая монетка… Отцы опускают глаза. Они едва пробуют еду, чтобы не получилось, что они постятся в Рош а-шана, читают, запинаясь, молитву и скорей уходят спать за печку, молчаливые, грустные. Матери успокаивают малышей, сидят у детских кроваток, сонными голосами рассказывают сказки, пытаются отвлечь детей, чтобы те не задавали вопросов. Несмотря на праздник, тихо ругаются друг с другом свекрови и невестки, матери и дочери, сестры и братья. Не раздевшись, люди засыпают в тревоге, как во времена казацкой резни, когда никто не мог быть уверен, что его назавтра не убьют.

Реб Гедалья проповедует в синагоге. Его лицо потемнело, как трутовик, глаза сверкают, но с каждым словом у людей становится легче на душе. Он утверждает, что сегодняшний омраченный праздник— это последнее испытание, которое Всевышний, да будет Он благословен, послал Своему народу. Реб Гедалья сравнивает настоящее с предутренними часами, когда становится совсем темно, чтобы солнце воссияло во всей красе. Он призывает народ не падать духом, не опускать рук накануне великого дня. Он клянется, что Саббатай-Цви — истинный Избавитель народа Израиля. Реб Гедалья велит отбросить печаль, вернуть себе надежду и радость. Он рассказывает, что ночью Рейхеле явились праматери, чтобы ее утешить, и передали, что сатана обвинил на небесном суде тех, кто недостаточно тверд в своей вере. Поэтому освобождение отложено до тех пор, пока не утихнет гнев Всевышнего. В заключение реб Гедалья кладет ладонь на голову всем молящимся и благословляет их. Детей он поднимает на руки, целует и напутствует:

— Ступайте домой и веселитесь… Скоро, в наши дни, будем на Святой Земле… Каждый под виноградником своим и под смоковницей своей!..[34]

Пора идти на берег, молиться об отпущении грехов. Люди надели лохмотья, оставшиеся от праздничных одежд, и двинулись к речке. Совсем ослабевшую Рейхеле несут на позолоченных носилках, по бокам идут самые почитаемые люди. Она выглядит, как икона, не рядом будь помянута, которую гои несут во время крестного хода… Девушки стоят на мостике и вытряхивают карманы — выбрасывают в воду накопившиеся за год грехи. Как всегда, начинают подшучивать над женщинами постарше и даже над мужчинами. Смеются над Нейхеле, женой Лейви, шепчут друг другу на ухо, что сейчас река переполнится ее грехами и выйдет из берегов… По дороге обратно парни колют девушек булавками в зад, отпускают грязные шутки. Благочестивый реб Гудл прикрикнул на них, но реб Гедалья махнул рукой: пусть немного развеются…

Вечером в местечке так тихо, будто жители вымерли. Воздух синеет, как страницы старых книг. Стоят полуразрушенные дома, словно после погрома. Служанки несут ведра с водой, и кажется, что собираются обмывать покойника. Тянет гарью и чем-то тухлым, как после пожара. Мужья сонными голосами читают псалмы в синагоге, будто молятся о тяжелобольном, жены толпятся у дверей. Говорят шепотом, оглядываются по сторонам, словно боятся, что услышит кто-то посторонний. Разрешают детям играть с бусами: пусть хоть порвут, лишь бы молчали. Одна из женщин заметила, что надо бы починить дом, да и вообще выкинуть из головы эти глупости: не придет Мессия в Горай… Но на нее накричали, погрозили кулаком и посоветовали закрыть рот. Напомнили, кто она сама и кто ее родители. Все говорят о том, что беспокоит каждого. Качают головами, сплевывают, сморкаются и повторяют:

— Чтоб это был последний испорченный праздник, Господи!

— Чтоб нам уже порадоваться после всех этих несчастий!..

Глава 9

ЗЛО ПРИХОДИТ В МИР

В третий день Кущей на Горай обрушился потоп. Дождь лил три дня и три ночи кряду. Река вышла из берегов, снесла мельничные шлюзы, прорвала плотину, затопила низины. Во всех домах женщины, закатав до колен подолы, горшками и ведрами вычерпывали воду, как на корабле, получившем пробоину, но это не помогало, вода тут же набиралась снова. Ледяной ветер срывал с крыш остатки гонта. Окна в домах были заткнуты тряпьем, трудно было найти хоть одно полено, чтобы растопить печь. Дети простужались, кашляли, чихали. Вернулись прошедшие за лето болезни, у кого-то снова потекло из ушка, у кого-то выступила сыпь на коже. От избытка мясной пищи у детей болели животы, многие страдали тошнотой или поносом. Матери прибегали в синагогу, зажигали свечи. Ученики хедера хором читали псалмы. И все же то в одном, то в другом доме ребенок вдруг синел и переставал дышать. По местечку ходил Йоэл из погребального братства. Детей умирало столько, что самых маленьких он просто заворачивал в тряпку, клал в свой огромный глубокий карман и уносил. Когда ливень немного ослабевал, появлялись стаи ворон, с карканьем летали над самой землей, выискивая падаль. Над желтым, как масло, болотом висели теплые клочья тумана, будто оно горело в глубине. Это было похоже на гибель Содома и Гоморры.

Даже старики не помнили такого праздника и не слышали ничего подобного от своих родителей. Вдруг ни с того ни с сего днем стало темно, как ночью. Люди ждали чего-то ужасного, казалось, наступает конец света. За день до Гойшано-Рабо[35] пошел град. Куски льда величиной с гусиное яйцо убили на заболоченных пастбищах немало коров, несколько пастухов погибло. Потом началась гроза, хотя такого никогда не случалось в это время года. Слепящий огненный шар залетел в синагогу, прокатился по столам, как мяч, затем нырнул в открытую дверцу печи и вылетел через трубу с таким грохотом, что несколько человек упало замертво. Потом шар залетел в церковь и тоже причинил немало вреда. Ночью произошло страшное событие: женщина вышла за водой, а черти столкнули ее в колодец. Обнаружили ее только наутро, она лежала там мертвая вниз головой. Той же ночью на рыночной площади черти напали на старого сторожа и вырвали ему полбороды.

В Шмини-Ацерес[36] на молитве ни с того ни с сего вспыхнула ссора, чего раньше в Горае никогда не бывало. Никто потом так и не смог толком объяснить, как все началось. Одни утверждали, что кто-то из врагов реб Гедальи вдруг подошел и ударил его по лицу. Другие распускали слухи, что тут дело нечисто, ведь среди молящихся видели незнакомца, который потом исчез, как в воду канул. Так или иначе, внезапно в синагоге поднялся крик, будто на нее напали разбойники, и завязалась драка, такая, что кровь лилась как вода. Саббатинацы с дикой яростью набросились на своих противников, начали избивать их, топтать ногами, рвать на них одежду. Женщины тоже дрались, царапались, срывали друг с друга чепцы и шали, вопили как безумные. Наконец реб Гедалья и еще несколько здравомыслящих человек с трудом разняли дерущихся и утихомирили народ. В драку ввязались даже старики. Благочестивого реб Гудла так избили, что все его тело было сплошь покрыто синяками и ссадинами. В побоище пострадали ни в чем не повинные дети и больные. Мало того, на другой день, на Симхас-Тойру, парни, ремесленники и подмастерья, собрались и начали творить невесть что. Сначала они ворвались в корчму, как грабители, и утащили бочонок водки. Потом стали с песнями ходить по домам и отбирать гусей и кур, горшки с вареньем и прочую еду и напитки, все, что попадалось им под руку. Не пощадили даже дом реб Гедальи, но он поступил умно: впустил их, открыл перед ними шкаф и кладовку и сказал, что они могут брать все, что душе угодно, на то сегодня и праздник, чтобы веселиться. Парням это понравилось, они не стали грабить реб Гедалью и даже назвали его «наш ребе». Потом, пьяные, они отправились на задворки, где обитает простонародье, и там продолжили осквернять праздник всевозможными бесчинствами.

С тех пор не проходило ни дня без какого-нибудь происшествия.

В конце осени ночью из-под земли донесся гром, дома закачались. Не одевшись, люди в страхе выбежали на улицу. Хотя гул вскоре утих, жители Горая побоялись сразу вернуться под крышу. После долгих часов на холоде многие сильно простудились. Через несколько дней в стене синагоги обнаружили трещину от фундамента до самого верха. Говорили, что молиться опасно, здание может рухнуть. Город пребывал в растерянности.

В начале зимы посреди утренней молитвы открылась дверь, и в синагогу вошли нежданные гости: реб Мордхе-Йосеф и реб Иче-Матес. Всех поразило, как они выглядели. Ноги реб Мордхе-Йосефа были замотаны тряпками, поясница обернута мешковиной, лацканы разорваны, словно он справлял траур. Реб Иче-Матес был бос, с головы до ног облеплен грязью, его лицо почернело, как закопченный горшок. От удивления народ онемел. Гости поздоровались, но никто не ответил. Когда все подошли ближе, столпились вокруг, реб Мордхе-Йосеф изо всех сил ударил костылем о пол, начал бить себя кулаком в грудь и кричать:

— Горе нам, евреи! Посыпайте голову пеплом!.. Великая беда случилась, горе нам!..

Он прислонился к стене, закашлялся, пена выступила у него на губах. Народ попятился, но реб Мордхе-Йосеф пришел в себя и снова заговорил:

— Турком стал!.. Отступник!.. Лучше б мы до этого не дожили!.. Пропали наши души!..

— Кто, реб Мордхе-Йосеф, что такое? — отозвались люди, чуя неладное.

— Мессия этот сраный! — взвизгнул реб Мордхе-Йосеф. — Саббатай-Цви, совратитель, и эта блядь Сура!.. Чтоб им сдохнуть!.. Чтоб им в аду гореть!.. Казни египетские им в печенку!..

Реб Иче-Матес сел на пол и закрыл лицо руками. Ватный кафтан висел на нем клочьями, разбитые ноги были измазаны глиной. Крупные, прозрачные слезы катились по бороде, он раскачивался вперед-назад, как над покойником. Глаза реб Мордхе-Йосефа горели огнем, густые брови топорщились, тряслась всклокоченная рыжая борода. Он походил на разъяренного льва, вырезанного на дверце ковчега. Реб Мордхе-Йосеф кашлял, отплевывался, размахивал волосатой рукой, всхлипывал, как когда-то, произнося речи на похоронах.

— Тюрбан надел, собака!.. Идолам служит!.. А сколько народу совратил!.. Горе нам! Позор на наши головы!..

Евреи склонились, как под тяжким грузом. Таких вестей никто не ожидал. Будто снова, как годы назад, люди услышали, что казаки и татары окружили город. Один побелел, как мел, и чуть не потерял сознание, но его подхватили и не дали упасть. Волосы у всех шевелились от страха. Даже дети замерли на месте. Толпа стояла, открыв рты, не в силах двинуться с места. Вдруг распахнулась дверь, и стремительно вошел реб Гедалья. Видно, он уже обо всем знал. Прямо с порога он насмешливо спросил:

— Что с вами, Мордхе-Йосеф? Орете, как роженица!

— Ты не сдох еще?! — метнулся к нему реб Мордхе-Йосеф. — Сволочь! Бес!..

— Вяжите его! Он с ума сошел!

— Ах ты… тварь развратная! — рычал реб Мордхе-Йосеф. — Свинья Саббатай кланяется идолам, а ты с чужой женой спишь!..

— Он богохульствует! — подскочил к нему реб Гедалья, и раздался звук оплеухи. — Проклинает помазанника Божьего!..

Реб Мордхе-Йосеф упал бы, если бы его не удержали. Из волосатого носа потекла красная струйка.

— Помогите! — завопил он. — У меня кровь!..

— Евреи, он лжет! — повернулся к толпе реб Гедалья. — Все, что он тут гавкал, — вранье! Это не Саббатай-Цви, а его тень!.. Так и сказано в «Зогаре»!.. Мессия вознесся на небо, скоро он вернется и спасет нас!.. Вот письма! От праведников!..

И он вытащил из-за пазухи пачку пергаментных листов.

Внезапно реб Мордхе-Йосеф растолкал всех, кто стоял у него на пути, с силой отшвырнул костыль, бросился вперед, как бешеный зверь… и тяжело рухнул на пол. Еще долго он бился в судорогах и причитал:

— Спасайтесь, евреи! Зло пришло в этот мир!.. Спасайтесь!..

Глава 10

САББАТИАНЦЫ И ИХ ПРОТИВНИКИ

Евреи во всем мире, во всей Польше и в захолустном Горае разделились на две враждующих стороны: на сторонников Саббатая-Цви и на их противников. Всюду горит адский огонь раздора. В ярмарочные дни одни проклинают других, трубя в синагогах в рог и зажигая черные свечи. Из городов изгоняют раввинов или увозят их на телегах, запряженных волами, уважаемых людей подвергают публичной порке. Бесчисленные гонцы ходят по дорогам, разносят настоящие и поддельные письма. Странствующие пророки и проповедники говорят каждый свое. В Люблине случилось несколько кровавых побоищ в синагогах и ешивах, и польские солдаты вынуждены были наводить порядок. Во Владимире мясники убили раввина, который запретил есть в пост десятого тевета. В Хрубешове саббатианцы оказались в меньшинстве, их стали избегать, как прокаженных, и вымазали им двери дегтем, чтобы никто не переступал их порога. К тому же запретили продавать им еду, пока они не покаются. Тех немногих, кто одумался, заставили надеть рубище и посыпать голову пеплом. Они лежали на полу у дверей синагоги, били себя в грудь и громко каялись в своих грехах, а каждый, кто входил или выходил, пинал их ногой или плевал в лицо… Были в Польше и те, кто пытался установить мир, но их быстро втянули в ссору, и пламя разгорелось еще сильнее. Вожди Израиля боялись, что множество народу отойдет от еврейской веры, как караимы в былые времена. Рассказывали о евреях, которые крестились целыми семьями. Ходили слухи, что в Вильно, в Иерусалиме и в других городах многие покончили с собой.

Но и среди саббатианцев тоже не было единства.

Одни считали, что праведным должен стать весь народ. Они без конца постились и не прикасались к женщинам, не менее ста раз в день упоминали Саббатая-Цви, вырезали его имя на дверях, ставнях, изголовьях кроватей и даже на собственных телах. Они верили, что Саббатай-Цви живым вознесся на небо, а стамбульский отступник, взявший в жены измаильтянку, — это сатана. Другие же доказывали, что Мессия, прежде чем раскрыться, должен спуститься к демонам и вывести оттуда сияние святости, как объясняют комментарии «Зогара». Ведь и пророк когда-то сказал: «И к преступникам причислен был»[37]. Значит, утверждали они, весь народ перед освобождением должен предаться греху, и старались сбить с пути всех от мала до велика. Они предавались разврату, ели свинину, нарушали законы субботы. В Щебрешине кто-то из евреев сбрил бороду и пейсы. В Краснике ночью взломали синагогу и испортили свитки Торы, стерев в них имя Божье. Оскверняли миквы, чтобы евреи ложились с нечистыми женщинами. Потомкам священников подбрасывали в дома человеческие останки[38]. Заходили к соседям и исподтишка капали в посуду свиным жиром, чтобы вся еда стала трефной. Резник из Крешова оставил на лезвии ножа зазубрину, чтобы мясо животных, которых он режет, было падалью. Он же делал в городе обрезание и умышленно не удалял у новорожденных крайнюю плоть. Когда это заметили, решили воздать резнику по заслугам, ночью окружили его дом, но он сумел бежать. С тех пор никто его не видел. Чтобы усилить вражду и ненависть, саббатианцы использовали клевету, распускали слухи, разрушали семьи. В пятницу вечером устраивали поджоги, чтобы евреям пришлось осквернить святость субботы. Подбивали женщин на разврат, крали деньги из кружек для пожертвований и покупали у христиан церковное вино. Дошли до того, что стали вызывать души умерших и заниматься колдовством.

Захолустный Горай совсем обеднел, пришел в полный упадок, но и здесь раздоры разгораются день ото дня.

Реб Мордхе-Йосеф, реб Гудл и кое-кто еще теперь раскаиваются в том, что последовали за лжемессией. Благочестивый реб Гудл носит рубище и по ночам стегает себя ремнем, чтобы искупить грех. С утра и до вечера он постится, поддерживая силы только кусочком хлеба и головкой чеснока. Реб Мордхе-Йосеф ходит по домам и проклинает бывших единомышленников. Он рассказывает о разрушении, которому они подвергли еврейские общины, перечисляет их преступления, предупреждает, что их надо остерегаться, ибо они нечисты. Только о Рейхеле он не говорит ничего плохого. Реб Иче-Матес повесил на себя тяжелую цепь, сидит на верхнем этаже в доме тестя и что-то пишет. Он не ходит на общественную молитву и вообще редко появляется на улице. Никто не знает, чем он питается. Ему приносят еду, но он отказывается от нее. Ходят слухи, что он создает голубей по «Сейфер-Йециро».

Реб Гедалья и Лейви все еще управляют Гораем. Они отлучили от общины реб Мордхе-Йосефа и его помощников, запретили подходить к ним ближе чем на четыре локтя. Из синагоги они унесли множество книг и сожгли их или закопали, оставив только каббалистические сочинения. Они подговорили своих сторонников избить реб Мордхе-Йосефа. Парни выследили его за баней, когда он отошел туда испражниться. Там они набросились на него, опрокинули на землю, вываляли в дерьме. Они пинали его ногами, пока реб Мордхе-Йосеф не затих. Только через несколько часов управляющая миквой обнаружила его и привела в чувство. Его одежда была пропитана кровью, оба глаза заплыли. Пару дней спустя избили реб Иче-Матеса, чтобы вынудить его развестись с Рейхеле, хотя в Горае нельзя написать разводное письмо, потому что у здешней реки два названия. Реб Гедалья не стал, как положено, ждать девяносто дней, а уже назавтра повел Рейхеле под свадебный балдахин. Так он в открытую нарушил закон Торы.

С тех пор Горай все быстрее падал в бездну, ведь теперь люди не сомневались, что каждое преступление — это ступень наверх, и совсем погрязли в грехах. Только единицы стояли в стороне и наблюдали, как сатана танцует на улицах города.

Страшные события происходят в Горае. Рассказывают, что по ночам саббатианцы собираются в укромном месте и в темноте, не зажигая свечей, совокупляются с чужими женами. Реб Гедалья втайне от Рейхеле прячет в доме блудницу-христианку, которую ему прислали из Замостья. На груди под талесом он носит медный крестик, а в кармане иконку. По ночам ему является Лилит со своими служанками. Накануне субботы он надевает красные одежды и тюрбан, как турок, и идет с учениками к заброшенному замку. Там они служат сатане и кланяются глиняному идолу, а потом пляшут вокруг него с факелами в руках. Сам рабби Йосеф дела Рейна[39] является туда в образе черного пса. Потом они заходят в замок и устраивают трапезу: зубами отрывают куски от живых птиц и пожирают с кровью. После трапезы отцы ложатся с дочерьми, братья с сестрами, сыновья с матерями. Нейхеле расхаживает между ними голая, а потом, на глазах у всего сборища и собственного мужа, совокупляется с извозчиком…

Горай стал городом порока, проклятым Богом и людьми. Старики боятся выйти из дома, ведь их дети тоже примкнули к саббатианцам, кидают камни в несогласных, вбивают гвозди в их скамьи в синагоге, чтобы старики порвали одежду, могут отрезать на улице цицес, калечат их коз. Как-то раз залезли на крышу и вылили в трубу ведро помоев, испортив хозяину посуду и еду. Дошло до того, что пишут друг на друга доносы властям, портят товар в лавках. В опасности даже дети. На окраине города парни подкараулили женщину, когда она возвращалась из миквы, и попытались ее изнасиловать, но она закричала, и насильники разбежались. Даже в окрестных деревнях говорят, что евреи предали свою веру и уподобились цыганам и лесным разбойникам. Попы подначивают темный народ, предсказывают, что скоро правоверные христиане поднимутся и перебьют всех евреев с женами и детьми, так что от них, не дай Бог, и следа не останется…

Глава 11

СВЯТОСТЬ И СКВЕРНА

С тех пор как до пророчицы Рейхеле дошли слухи, что Саббатай-Цви надел тюрбан, святые ангелы перестали ей являться. Ночью она часами лежит в кровати и ждет, что в ней пробудится пророческий дар. Она шепчет имена ангелов, мысленно взывает к их князю Метатрону, читает молитвы, пока силы не покидают ее. Но ответа нет. Еще недавно к ней приходили Вирсавия и Авигея и раскрывали ей тайны Торы. В полусне ей являлся Иосиф во всем своем великолепии и водил ее по небесным чертогам. Он показывал ей райский сад, врата ада и все триста десять миров, которые унаследуют праведники. После этого она вставала утром усталая, с болью в ногах. А теперь Рейхеле спустилась на низшую ступень. Она так несчастна, что не может съесть даже кусочек пряника, который подносит ей Хинкеле, или пригубить сладкого вина. Она перестала омывать руки, благословлять и молиться, хотя молитва осталась у нее в сердце. Ее горячее тело день ото дня становится все холодней, часто покрывается липким потом. Коротко постриженные волосы колются и причиняют боль, щеки ввалились, под огромными глазами темные круги. Нёбо пересохло, язык распух, челюсти сводит, будто она съела что-то очень кислое, ноги не слушаются, у нее пучит живот…

Поначалу реб Гедалья пытался успокоить Рейхеле. Он объяснял ей, что она спустилась, чтобы потом подняться еще выше, старался приободрить ее ласковыми словами. Он принес скрипку и поиграл для нее, отправил гонца купить ей бусы и браслет, разрешил девушкам в любую минуту заходить к ней в комнату, чтобы развлекать ее шутками и смехом. Он даже прислал к ней Лейви, чтобы тот рассказал ей, как теперь надо служить Всевышнему, и растолковал, что значат слова «И буду Я обитать среди нечистых». Но Рейхеле только взглянула на Лейви пустыми глазами, будто не узнала, и отвернулась. Казалось, ее душа парит где-то далеко, там, куда человеческие слова не могут долететь.

Что-то странное происходит с Рейхеле. Хотя дом протапливают два раза в сутки, ее постоянно знобит, ей кажется, что холод идет у нее изнутри. Иногда сердце начинает прыгать в груди, как живое существо. В животе что-то крутится, будто у нее там змея. Колени дрожат, нет сил поднять голову. Как только наступает вечер, Рейхеле падает на кровать и часами лежит неподвижно. Голова будто наполнена песком, во рту сухо. Вдруг Рейхеле вскакивает в испуге, как от резкого окрика. Она задыхается, словно ее душат. Кровь застывает, потом снова начинает двигаться в жилах. Рейхеле чувствует, что ее умершее тело возвращается к жизни.

Что же случилось с пророчицей Рейхеле? Куда подевалось ее благочестие? У нее пропало желание читать, ей неинтересно, что происходит в мире. Гостей она принимает холодно, путает их имена. Перестала мыться по утрам, не надевает украшений. Уже давно она слышит голоса, и эти голоса звучат у нее в голове. Кто-то задает вопросы, кто-то отвечает, идет долгий, запутанный, упрямый спор без начала и конца, он не прерывается ни днем, ни ночью. Все громче звучат голоса, говорят о святом и о будничном, возражают друг другу, никак не могут примириться. Рейхеле пытается понять, о чем этот спор, но смысл слов ускользает, будто они долетают до нее сквозь сон. Иногда она только слышит голоса, иногда ее посещают видения, но тут же исчезают, и она не может понять, что это было. Только раз Рейхеле разобрала, как один из спорящих выкрикнул:

— Бог умер! Зло будет царствовать вовеки веков!..

Это прокричал высокий человек, пепельно-серый, будто с головы до ног затянутый паутиной. Длинные кудри развеваются, на рябом лице дрожит злая, издевательская ухмылка. И тут же кто-то громко, певуче произнес:

— Я — Бог ваш! Я, и нет другого!..

Святость и скверна ведут друг с другом спор. У святости только лицо без тела. Это лицо горит, как после бани, обрамленное густой белой бородой и длинными развевающимися пейсами. Над высоким лбом — бархатная ермолка. Лицо молится, говорит с жаром, как когда-то реб Бинуш, спрашивает и дает ответы. Оно рассказывает притчи, укрепляющие веру, и спорит с безбожием. Лицо принимает пищу, благословляет, цитирует по памяти целые страницы из «Зогара», и все это — радостно, торжественно. Зажмуриваясь, Рейхеле видит это лицо прямо перед собой: оно покрыто тонкими морщинками, синеватые прожилки проступают на румяных щеках, в глазах — печальная улыбка, как у доброго, мудрого старца…

Скверну не разглядеть, вокруг нее темно, как в подвале. Она говорит очень тихо, почти неслышно, она окутана тенями и паутиной. Ее облик все время меняется: то она выглядит, как человек, то как летучая мышь или паук. Иногда Рейхеле видит только ее рот, черный, кривой, как у лягушки. Скверна прячется в темноте, как в пещере, издевается и глумится. От ее грязных шуток Рейхеле становится смешно, хотя она знает, что это большой грех.

Откуда у Рейхеле такие мысли? А скверна продолжает говорить непристойности, рисует отвратительные картины, извращает слова Торы, придавая им ужасный, похабный смысл. Не щадит ни праотцев, ни царя Давида, ни Вирсавию, ни царицу Эсфирь, рассказывает, как совокупляются друг с другом разные звери, или бык с женщиной, или мужчина со свиньей. Скверна рассказывает о женах, которые по ночам украдкой ходят к чужим мужьям, и о девушках, которые встречаются с нечистью. Она произносит заклинания, призывает бесов на латыни или вдруг начинает бормотать на совсем непонятном чужом языке и утробно хихикает, как от щекотки. Или насмехается над Рейхеле: «Рейхеле, твоя дыра от желания мокра».

Рейхеле страшно, ведь скверна все усиливается, все крепче опутывает ее своими сетями. Теперь, когда Рейхеле закрывает глаза, лик святости удаляется, становится все меньше и наконец исчезает. Рейхеле оказывается в каком-то незнакомом месте за забором. Она видит холмики, колючие кусты, камни, как на кладбище. Свет слабый, тусклый, под ногами глиняные черепки, рваные тряпки, мутные лужи. Перед ней домишко без окон, но с круглой дырой в стене, из дыры идет пар. Сквозь щели дома видно слабое мерцание и просматривается что-то красное, раздувшееся, как коровье легкое. Испуганная Рейхеле хочет убежать, но ноги будто налились свинцом. Она старается выбраться оттуда, но вдруг попадает в подвал с глухими стенами и низким, покосившимся потолком. Рейхеле карабкается наверх, падает, ползет по узким подземным ходам, подтягивается на ослабевших руках. Чем дальше, тем труднее дышать, вокруг становится все темнее. За ней гонится бородатый человек, голый, волосатый и вонючий, с длинными обезьяньими руками и оскаленной пастью. Он настигает ее, хватает и поднимает легко, как перышко. Вот они летят над вечерними узкими улочками, ухабистыми и грязными. Внизу стоят люди, призрачные, полутени, полутела. Они пускаются следом, а он несет ее над крышами с дымоходами и забитыми мусором водостоками. Он все сильнее прижимает ее к себе, он хочет ее. Он мнет ее грудь, пытается раздвинуть ей ноги острым коленом, шепчет хрипло, быстро, настойчиво:

— Рейхеле!.. Рейхеле!.. Пусти!.. Я хочу осквернить тебя!..

— Нет!.. Нет!..

— Рейхеле, соединись со мной!..

— Нет!.. Нет!..

— Рейхеле, ты нечиста!..

Он бросает ее вниз и падает на нее. Она кричит, но никто не слышит, и, вздрогнув, она просыпается. Рейхеле видит, что темная комната полна бесов. Они мечутся, прыгают, как на горячих угольях, качаются, молотят руками, будто месят тесто. На их мордах — злобная радость. Рейхеле не помнит, кто она, не знает, где она и что происходит вокруг. Голова тяжелая, как камень, тело покрыто холодным, липким потом. Реб Гедалья слышит, что она хрипит, как в агонии. Он хватает свечу, прибегает, натирает ей виски уксусом, дует на лицо, машет руками, будто пытается кого-то отогнать. Он озирается, словно ищет виновного. Сильные руки реб Гедальи дрожат, сало капает со свечи на простыню, он кричит ей в ухо, будто она оглохла:

— Рейхеле, очнись! Приди в себя!..

— Добрый сон видела!.. Добрый сон видела!.. Добрый сон видела!..

Глава 12

РЕЙХЕЛЕ ЗАЧАЛА ОТ САТАНЫ

В Горае голод. Торговки сидят в пустых лавках, дремлют, не зажигая света. Ремесленники не работают, никто им ничего не заказывает. На полях сжали почти пустые колосья, нет зерна даже на сев. Крестьяне оставили семьи и отправились побираться. Из конюшен выгоняют на волю отощавших лошадей, чтобы их задрали волки. Уже давно не знали такой нужды. На дорогах находят замерзших. Мельницы стоят, молоть нечего. Люди теряют последние силы, желтеют, как шафран, с трудом передвигают ноги, смотрят помутневшими глазами, будто ничего не видя. Лица опухли от голода, как от зубной боли. Не слышно смеха, не слышно шуток. Даже дети перестали озорничать, в их глазах забота, как у стариков. С утра до поздней ночи мужчины сидят в синагоге, греются у печи. Поначалу еще вели споры. Самые стойкие говорили, что Саббатай-Цви царствует в Стамбуле и уже отправил посланников к десяти коленам. Не надо бояться того, что случилось, ведь это испытание свыше. Уже вышли в море первые пятьдесят кораблей с могучими воинами, колесницами и оружием. Скоро начнется война. Но враги саббатианцев знали, что Саббатай-Цви, который теперь зовется Мухаммед-баши, стал калифом и жестоким гонителем евреев. Прежде в Горае не раз случались ссоры. Противники рвали на кусочки письма и комментарии, дрались до крови. Но теперь стало тихо, будто спорить больше не о чем, все доводы исчерпаны. Люди впали в отчаяние. Старики у всех на виду ищут вшей в складках одежды или спят на скамейках, храпят, как в заезжем доме. Ешиботники забросили книги, играют в волка и козу. Даже грешить перестали в Горае, даже зло уснуло. Забредет в город нищий, обойдет все улицы и уйдет с пустой сумой и проклятьями на устах.

Горе Гораю, все беды обрушились на него разом. Несмотря на зиму, участились пожары. Домишки ни с того ни с сего сгорают как свечи, остаются только печные трубы. На другой день женщины ходят по пожарищу, палками раскапывают золу. Чаще, чем в прежние годы, люди поскальзываются и ломают руки и ноги. Амбары пусты, и мыши заполонили дома. Хорьки таскают кур и даже нападают на маленьких детей. Жители окраин страдают от грабежей. На дорогах хозяйничают медведи и кабаны. Бесы разгулялись в городке. Благочестивый реб Гудл каждую ночь слышит стук в окно. Стоит зажечь свет, как на стене появляется тень костлявой руки с растопыренными пальцами. У Лейви в дымоходе кто-то стонет и кряхтит, как роженица. По четвергам бесы переворачивают кадушки и выливают закваску на пол, насыпают в еду соли, срывают с дверей мезузы и устраивают свадьбы. Едет еврей на телеге, а нечисть виснет на колесах или ослепляет лошадей. Черти принимают облик козлов и пляшут перед женщинами, когда те возвращаются из бани. Однажды вечером Хинкеле шла на молитву и в лунном свете увидела черного мохнатого зверя. Она бросилась бежать, а чудовище, поднявшись, как человек, на задние лапы, преследовало ее, пока она не упала в канаву. На другой день чудовище погналось за детьми, когда они шли из хедера, и дети слышали, как оно кричало что-то по-польски. В местечке объявился оборотень. Некоторые, правда, говорили, что это не кто иной, как сумасшедший помещик Замойский. Ведь как-то раз оборотень начал палить из пистолета и швыряться золотыми дукатами… Люди искали защиты у реб Гедальи и пророчицы Рейхеле, но их дом тоже захватила нечистая сила.

Рейхеле зачала от сатаны. Она сама призналась мужу, что дьявол ночью явился ей и взял ее. В ее чреве нечистый плод. Она попросила реб Гедалью осмотреть ее живот, вздувшийся и твердый, как барабан. Она рассказала мужу, что у нее нет месячных. Сначала реб Гедалья не верил и твердил, что ей все это почудилось. Вечером он пришел к ней в комнату, зажег свечи, развесил амулеты и обереги. Он хотел остаться с Рейхеле, но как только он лег с ней рядом, свечи вмиг погасли, и реб Гедалья почувствовал такую боль в висках, что упал с кровати. В темноте раздался голос:

— Не прикасайся к ней, она моя!.. Пошел вон!

С тех пор реб Гедалья не приближался к Рейхеле. Он выгнал Хинкеле и взял вместо нее немую служанку, чтобы никто не узнал о случившемся. С горя, что у него отобрали любимую жену, реб Гедалья стал пить. Спит он на скамье. Друзья отвернулись от реб Гедальи. Несомненно, его бы с позором изгнали, если бы не заступились мясники. Тем временем с Рейхеле происходит что-то страшное.

Каждую ночь сатана приходит ее мучить. Он черный, высокий, у него горящие красные глаза и длинный хвост. Тело холодное, губы шершавые, от него воняет смолой. Он много раз берет ее, пока она не лишается сил. Тогда он встает и начинает издеваться над ней. По одному вырывает Рейхеле волосы и наматывает ей на шею. Щиплет ей бедра, оставляет на груди следы острых зубов. Он плюет ей в рот, пускает струю на простыню, а потом смеется над Рейхеле, говорит, что это она обмочилась. Он велит ей показывать срамные места. Требует, чтобы она прокляла имя Божье. Когда наступает суббота, он заставляет ее рвать бумагу и зажигать огонь. Часто говорит ей непристойности, чтобы заставить смеяться. Среди ночи реб Гедалья слышит за стеной, как она громко, страшно хохочет. Как-то реб Гедалья хотел достать из ковчега свиток Торы и увидел, что чехол свитка изрезан ножом, а внутри навалена куча дерьма…

Все ужаснее мучения Рейхеле. Однажды нечистый надул одну из ее грудей, как пузырь. Нога у нее распухла, как бочка, шею не повернуть, на бедрах и под мышками появились мокрые гноящиеся язвы. Рейхеле выковыривает из них камешки, волоски и личинок. Хотя она уже давно не ест, ее часто тошнит, и она извергает червей. Иногда она начинает лаять, как собака, мычать, как корова, ржать, как лошадь, и рычать, как лев или леопард. Бывает, она целыми днями не открывает рта. Или у нее пропадает слух. Иногда у нее закатываются глаза и начинает заплетаться язык, она говорит что-то непонятное, как со сна. Когда Рейхеле дают лекарства, они застревают у нее в горле, она не может их проглотить и наконец выплевывает.

В местечке только о Рейхеле и говорят. Напрасно реб Гедалья пытается сохранить все в тайне, и стены имеют уши. В каждом доме рассказывают, что ночью, когда светит луна, Рейхеле выходит на улицу босиком, в одной рубашке. Как во сне, она идет на кладбище, бродит среди могил, руками выкапывает мертвых младенцев, забирается на надгробия. Видели, как она сидела на колодце и кричала петухом. Одна женщина клялась, что Рейхеле ехала верхом на метле, а следом летела черная собака. Рейхеле встречают на дорогах и в лесу, прачки видели, как она полощет белье на реке. Слухи о ней уже дошли до Янова, Туробина, Замостья, Красника и даже до Люблина, до всех мест, где она была известна как пророчица. Даже крестьяне в деревнях знают, что бес вселился в еврейку, говорят об этом на ярмарках и в корчмах. В доме реб Гедальи ставни закрыты круглые сутки, он почти не показывается на улице. Только когда темнеет, он надевает тулуп и идет туда, где некогда резал скот, с увесистой дубиной в руке и без фонаря, будто боясь людей и их насмешливых взглядов…

Глава 13

ГОРАЙСКИЙ ДИБУК

Ужасающая история о молодой женщине, в которую, Боже упаси, вселился дибук, поведана в сей увлекательной книге на будничном языке, дабы жены, и девы, и простые люди узнали об этом удивительном событии и обратили свое сердце к Всевышнему, и дабы они осознали, сколь великое наказание ожидает того, кто согрешил и, не дай Бог, запятнал свою душу. Пусть оградит нас Всемогущий от всяческого зла, и отвратит от нас Свой гнев, и изгонит сатану навеки веков. Аминь.

И БЫЛО это в городе Горае, что стоит среди гор недалеко от Замостья, Туробина, Красника и прочих городов. Горай славен своими мудрецами, благословенна их память, некогда там был раввином реб Бинуш Ашкенази, да оградят нас его заслуги. История же, которую мы собираемся поведать, произошла в тот год, когда содрогнулись опоры мира из-за деяний Саббатая-Цви, да сотрется память о нем, совершившем множество грехов, изменившем истинной вере, сбившем с пути благочестивых людей и разжегшем огонь во всех уголках изгнания. Пусть воздастся ему по его делам и заслугам, а мы удостоимся истинного избавления скоро, в наши дни, и скажем: «Аминь».

В ГОРОДЕ Горае жил муж, известный своей богобоязненностью, прекрасным обликом и добрыми делами, имя его было Гедалья. Сей муж был искушен в каббале и тайном учении: он умел добывать вино из стены и владел мудростью алхимиков, а накануне субботы создавал теленка, как святые мудрецы Талмуда. Кроме того, сей муж знал множество средств от разных болезней и своими познаниями, равно как и складными речами, снискал расположение в глазах людей. Но в действительности он был коварным злодеем и противился Господу, благословен Он. Ведь этот Гедалья использовал имена бесов, он поклялся служить Лилит и прочей нечисти, желая творить свою волю. Так он получил великие сокровища, золото, серебро и драгоценные камни. Он обманывал народ, и входил к чужим женам, и плодил незаконнорожденных. Из-за своих дурных наклонностей Гедалья совершил столько греховных поступков, что их невозможно описать в книге.

И ВОТ из-за его тяжких грехов его жена, которую он силой отнял у мужа, великого праведника, тоже попала в сети нечистой силы, и вселился в нее дибук. А поскольку она славилась благочестием и ей являлся пророк Илья, ни один из сынов человеческих не поверил этому известию, и всем стало любопытно, правда ли это. А было так, что эта молодая женщина (Рейхеле ей имя) лежала одна у себя дома обнаженная, и весь ее срам был раскрыт, и вся посуда разбита на черепки, а постельное белье разорвано. И она кричала громким и горестным криком. И когда все собрались, не смогли ее узнать, ведь ее вид совсем изменился, и лицо было как мел, и уста сведены судорогой, не про нас будет сказано, и зрачки ее глаз запали, что противно природе. А голос был не ее, ведь ее голос был голос женщины, а дибук говорил голосом мужчины, плачущим и страдающим. Страх напал на людей, и сердца дрогнули, и колени задрожали. А поскольку она лежала, разбросав ноги подобно роженице, это был позор в глазах мужчин, и ее укрыли, но одежды тотчас упали с нее, ведь нечистый их сбросил. А сила ее суставов была столь велика, что даже самые дюжие мужчины не могли ее одолеть, и все дивились этой загадке.

И КОГДА реб Гедалья увидал, что случилось, он сильно устыдился, и смущение покрыло его лицо, ибо он подумал: что скажут люди? Если нечистый имеет власть над женой реб Гедальи, а он не нашел против него способа, это значит, что он вовсе не праведник, и его обереги не имеют силы, и над ним будут смеяться и мстить ему. Поэтому он измыслил хитрость и сказал: «Вы же видите, она не в себе, и ее речи безумны». Тогда дибук начал кричать: «Горе тебе, злодей, творивший несправедливость и осквернивший себя недостойными делами! Ты ложился с блудницами и чужими женами, а теперь ты отрицаешь то, что видят твои глаза. Твои злодеяния неизвестны людям, ибо ты вводил их в заблуждение своей хитростью». Едва Гедалья это услышал, силы покинули его, однако он тут же собрался с духом и воскликнул: «Она безумна, и только!» Но люди больше его не слушали и не верили ему. И был там среди прочих благочестивый реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, который сперва погряз в грехах, но затем раскаялся и спасся. И разгорелся в нем Божественный гнев, и он поднял свой посох, и ударил Гедалью, и вскричал: «Злодей из злодеев! Больше ты не будешь пускать пыль в глаза людям. Ведь ты лжец и колдун, это из-за тебя несчастье постигло всех нас, и мы испили чашу бедствий». А гордец Гедалья хотел его убить, но люди заслонили его и защитили.

И ВОТ дибук стал кричать, и причитать, плача и стеная, и рассказывать о своих грехах. А женщина та подняла тяжелый камень и ударила им себя в сердце. И это было чудо, что она не поломала себе кости и не раздробила череп, ведь этот камень трое сильных мужчин не могли сдвинуть с места, а в ее руках он был как перышко. И стала она катать его туда и сюда по телу ото лба до кончиков пальцев, и так много раз. А благочестивый реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, препоясал чресла, как перед молитвой, и вопросил: «Почему ты кричишь и за что тебе выпало столько бедствий?»

И СКАЗАЛ дибук громовым голосом: «Как же мне не плакать и не кричать? Ведь когда я еще пребывал среди живых, я осквернял свою душу и нарушал законы Торы. Я родом из Люблина, и я был из тех, кто пьет пиво по трактирам и заходит в веселый дом. И я отвергал все заповеди Господа, и гневил Его. Я работал в святой субботний день, ел свинину и прочую недозволенную пищу и пил вино. Горе мне, ведь я полагал, что нет ни суда, ни Судии. Я не верил, что Тора дана Небом, и глумился над учеными мудрецами, проклинал их и натравливал на них собак, как поступают наглецы и насмешники. И вот меня постигло наказание: я стал столь слаб, что уже не мог подняться. Я прекрасно видел, что мне пришел конец. Но, как многие злодеи, я не подчинился и не оставил своего упрямства даже перед вратами ада. Перед смертью ко мне пришли мои поденщики и спросили: „Аврум (таково было мое имя), сожалеешь ли ты?“ И я ответил им с гордостью, что и теперь не верю, что есть на свете Создатель, и продолжал насмехаться, и с тем я отошел.

И ТОТЧАС, как только я умер, но прежде чем меня погребли, пришли ко мне трое чертей и начали меня истязать с великой жестокостью, и они топтали меня ногами и причиняли мне нестерпимую боль. И я увидел, что это мне в наказание, но было уже поздно. И пока я лежал под покрывалом, они доставляли мне такие мучения, что невозможно передать. И я воззвал к своим близким, чтобы они заступились за меня, но они не могли услышать моего голоса, ведь я уже был мертв, хотя еще не похоронен. А после похорон сбежались десятки тысяч бесов, и все это были мои дети, которых я зачал во грехе. Они называли меня отцом, и мой позор не имел границ.

И КОГДА меня опустили в яму и бросили последнюю горсть земли, явился ангел и ударил по моей могиле огненным прутом, и могила тотчас открылась. И ангел спросил на святом языке: „Как твое имя?“ А я не понял, потому что никогда не молился. И ангел воскликнул: „Ты, вышедший из зловонной капли, злодей в шатре Израиля, покинь, не медля, могилу и ступай в ад! Тебе не место на кладбище, где покоятся праведники и достойные люди“. И я пытался умолять его, но он сорвал с меня саван и изгнал меня огненным прутом.

А СНАРУЖИ уже поджидали полчища чертей, готовых наброситься на меня и порвать на куски. Они встретили меня злобными насмешками, и кинулись за мной, и свистели, и вопили, и гнали меня по безлюдным лесам. Я хотел скрыться от них, но для меня не находилось убежища, и они швыряли меня, как сорванный ветром лист. Один тянул меня вправо, а другой влево, они не оставляли меня в покое ни днем, ни ночью и радовались моим мучениям. Если бы небеса стали пергаментом, а вся вода чернилами, этого не хватило бы для описания даже тысячной доли моих страданий. И со страху я вошел в древесный лист, но и здесь мои бедствия не прекратились. Ведь когда дул ветер, я дрожал, как живой человек. И пока я пребывал в древесном листе, бесы не могли причинить мне вреда, но я должен был покинуть свое пристанище, потому что червь начал поедать лист и грызть меня. И как только я вышел, нечистая сила снова окружила меня и погнала в пустыню, полную скорпионов, драконов и змей. И я вошел в жабу, но и там мне не стало лучше, ведь человек не может находиться в жабе, которая обитает в смрадной болотной воде. Сама жаба от нее страдает, она покрыта бородавками, а ее живот раздут. Вот так я переселялся из одного создания в другое, а потом много лет пробыл в мельничном жернове, и, когда он крутился, он перетирал мои кости и моя боль не знала границ».

И СКАЗАЛ дибуку реб Мордхе-Йосеф: «Почему ты вошел в эту женщину? И как ты взял власть над ней?» И дибук ответил: «Знайте, что Гедалья не признает Всевышнего и совершает грехи назло. Он осквернил свою жену, поэтому я получил над ней власть. Однажды утром эта женщина захотела высечь кремнем огонь, но искры не зажигали фитиля, и она упомянула имя сатаны, а я услышал и вошел в нее».

И СПРОСИЛ реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, у дибука, через какое отверстие тот проник в женщину. И дибук сказал, что вошел в нее через причинное место.

ТОГДА реб Мордхе-Йосеф встал и начал бить Гедалью. И прочие люди тоже набросились на него, и били его до крови, и вырывали у него волосы из бороды, пока он не упал без чувств на землю. А реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, нанес ему сорок ударов, и кровь Гедальи текла как вода. И люди отвели его в темницу при синагоге, и там приковали цепью, и оставили его ожидать приговора польских властей. Ведь гои тоже судили колдунов и многих сожгли на костре. И поставили человека охранять его.

Глава 14

СМЕРТЬ ПРАВЕДНИКА

И БЫЛО так: когда злодея Гедалью отвели в темницу, реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, попросил сильных людей из тех, кто был при этом, отнести ту женщину в синагогу, чтобы изгнать из нее злого духа. Ведь дибук доставлял ей всевозможные мучения, да к тому же поминал имя Божье, чтобы его осквернить, и сострадание людей к несчастной было велико. И они подняли ее на руки и отнесли к синагоге. А женщина все это время молчала, ибо силы покинули ее и она была как ребенок. Но когда они приблизились с ней к дверям синагоги, дибук закричал жалобным голосом: «Не вносите меня туда, ведь я не переношу святого воздуха!» И далеко разнесся его крик, но люди не послушались его и внесли ее в синагогу против воли, ибо она начала сопротивляться, а сила ее была больше, чем у нескольких мужчин, поскольку исходила от нечистого, как сказано выше.

И КОГДА женщину положили на биму, дибук так зарыдал, что все зарыдали вместе с ним. Не только женские, но и мужские сердца переполнились жалостью. И дибук сказал: «Зачем вы делаете то, что доставляет мне страдания? Ведь вам известно, что каждое святое слово причиняет мне боль, как игла, которая впивается в живое тело. Посмотрите и скажите: разве я сделал этой женщине что-нибудь плохое? Ведь раньше она была больной и слабой, ее кормили с ложки бульоном, и она должна была опираться на палку, чтобы не упасть. А теперь благодаря мне она стала такой сильной, что может поднимать тяжести, и ходить по морозу без теплых одежд, и делать все, что ей захочется. Так что за нужда вам собираться и изгонять меня? К тому же я еврей и очень боюсь бесов. Некоторые из них выглядят, как свиньи о восьми головах, и яд, горячий, как огонь, капает с их рыл. У других острые рога, они подобны козлам, их шкура покрыта смолой и усеяна колючками, чтобы устрашать грешников. Прошу вас, позвольте мне остаться в ее теле. Клянусь, я буду беречь ее как зеницу ока, ни один волос не упадет с ее головы. С ней не случится ничего дурного. А когда чаша наполнится и я получу разрешение покинуть ее, чтобы искупить свои грехи в аду в течение года, я тут же уйду из ее тела и оставлю ее в покое».

НЕЧИСТЫЙ говорил это с хитростью, чтобы одурачить людей и посмеяться над ними. И нашлись там доверчивые, которые по своей простоте поверили, что слова дибука правдивы и будут исполнены. Однако благочестивый реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, разгадал коварный замысел нечистого, ведь он был великий мудрец, и сказал: «Нет, оставь ее сейчас же и вернись туда, где люди не ходят и скот не ступает, ибо тебе не подобает находиться среди живых». И когда реб Мордхе-Йосеф говорил эти слова, он призывал на помощь ангелов, как должно.

ТОГДА бес оставил сладкие речи и заговорил по-другому. Огонь вырвался из его ноздрей, и он вскричал так, что стены задрожали:

«КТО ТЫ, и кто твои предки, что ты решился выступить против меня? Неужто ты и правда считаешь себя мудрецом, сведущим в каббале? Нет, ты невежда, и ты ничего не сможешь сделать, и имена ангелов тебе не помогут». Он даже сказал: «Помогут, как мертвому припарки». И он проклинал реб Мордхе-Йосефа, благословенна его память, и насмехался, и говорил такое, чего никто не слышал с сотворения мира, и чернь смеялась над благочестивым реб Мордхе-Йосефом. И это было осквернение имени Божьего, потому что дибук говорил мерзкие речи и всячески глумился. И он напомнил каждому его скрытые грехи, и сыпал намеками, и спрашивал, не забыли ли они, что было тогда-то и тогда-то, там-то и там-то. И поднялся шум, ведь он вывел на чистую воду жен почитаемых людей, он рассказал, что жена раввина изменяет мужу, и оговорил множество семей, и все это с насмешками и издевками. И от стыда никто не мог ему возразить, ведь он смеялся им в лицо и раскрывал их тайные грехи. И про каждую женщину дибук сообщил, у какой какие приметы: у одной бородавка под грудью, у другой где-то родимое пятно, у третьей пучок волос, или шишка, или шрам. И рассказал он, кто о чем тайно говорил между собой. От этого он развеселился, стал петь песни, и всё в рифму, а народ стоял, пораженный, ведь не часто такое услышишь. А он высмеивал женщин и их привычки, то, как они благословляют свечи, и режут хлеб, и перебирают горох, и что они делают в микве, и как молятся. Бес делал это, чтобы они стали отвратительны в глазах мужей. И он называл благочестивых людей разными прозвищами на будничном еврейском языке: Чурбан, Паршивый, Бабник, Баран, Гнида, Козел и прочими, и также по-польски и по-русски. Он смеялся над тем, как играют свадьбу, как танцуют, а потом провожают молодых в постель, и подражал звукам флейты, цимбал, скрипки и других инструментов, и при этом заставлял женщину корчить рожи и гримасничать, и людям стало страшно. Были там те, кто прежде не верил, что дибук может вселиться в человека, но теперь, увидев это собственными глазами, они упали ниц и стали бить себя в грудь и рвать на себе одежду, столь велико было их потрясение.

И УКРЕПИЛ реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, свое сердце, и велел принести жаровню, и гвоздику, и воск, и ладан, и ароматные травы, и тлеющие угли. И он приказал зажечь черную свечу, и принесли стол, на котором обмывают покойников, а реб Мордхе-Йосеф запахнул белый халат, и еще десять человек надели талесы и филактерии и взяли рога для трубления. И он открыл дверцы ковчега, и достал свиток, и воззвал: «Изыди, я изгоняю тебя навеки!» И он бросил травы на жаровню, и взвился дым благовоний. Ведь всем известно: благовония истребляют нечисть. И было так.

КАК ТОЛЬКО бес почуял священное благоухание, он закричал и подпрыгнул до потолка. А женщина бросилась на пол, и пена пошла у нее изо рта, как в припадке, избави Бог. И бес назло швырнул на землю ее чепец и сорвал покровы с ее тела, и наклонил ее, чтобы стал виден ее срам и чтобы у людей появились грешные мысли. И она обмочилась в святой синагоге, и ее груди стали тверды, как камень, а живот так раздулся, что десять человек не смогли бы его обхватить. Левую ногу она забросила за голову, а правая вытянулась и окоченела, как деревянная, и язык вывалился, как у повешенной, избави Бог. И так она лежала, и крик ужаса из ее уст достигал небес, и земля раскалывалась от ее стонов. И она извергала кровь и гной и испускала ветры, и у нее текло из ноздрей, из ушей и из глаз. От отвращения люди падали без чувств, а она то хохотала, то рыдала, то скрежетала зубами. И из ее тела вырывался дым, как потом свидетельствовали многие благочестивые женщины, ибо бес сидел в ее чреве, как сказано выше. И она делала столь непристойные движения, что невозможно передать. А когда к ней подносили святую вещь, а именно свиток или нить из цицес, она поднималась в воздух и летала под потолком, и при этом гремел гром и сверкали молнии. И страх объял людей, дрожали их колени, и они кричали: «Горе нам, ведь скверна одолела святость, не дай Бог!»

И ТОГДА реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, повелел трубить, и прозвучал рог. А реб Мордхе-Йосеф воскликнул: «Я изгоняю тебя! Пусть все проклятья падут на твою голову, если ты немедленно не покинешь тело этой женщины!» И кантор проклинал нечистого и посыпал голову женщины пеплом. И, услышав шум, в синагогу явились даже гои со своим священником, и увидели, что это знамение свыше, и поклонились, и стали молиться своему идолу. И некоторые из них утверждали, что женщину надо умертвить, потому что она колдунья. И набилось столько народу, что яблоку негде упасть, и началась давка.

И ВСКРИЧАЛ дибук: «Сними с меня проклятие, и я уйду добровольно. Ведь я больше не могу противиться святости!» И реб Мордхе-Йосеф, благословенна его память, выполнил его волю, и пообещал ему, что будет читать по нему поминальную молитву, и утешил его, и снял с него проклятие. Но нечистый тотчас скрылся и сказал: «Нет, мне хорошо здесь, я не выйду». Тогда реб Мордхе-Йосеф снова начал изгонять его и проклинать. И длилось это несколько часов, потому что бес лгал, и молол языком, и хвалился, что не боится святости, и отрицал Всевышнего, благословен Он. И когда его спросили: «Почему же ты наказан?», он ответил: «Это все случайность, само собой так вышло». Так он и остался при своем упрямстве. Если бы мы захотели поведать всё, что говорил нечистый, передать все его насмешки и непристойности, слов не хватило бы, чтобы рассказать, и бумаги, чтобы написать. И каждый увидел воочию чудо, совершенное Богом, и обратил к Отцу небесному свое сердце, и освятилось имя Всемогущего.

И БЫЛ ВЕЧЕР, когда бес закричал: «Берегитесь, сейчас я покину тело этой женщины, ибо не могу больше переносить звуков рога и слов молитвы!» И он разрыдался и сказал: «Просите за меня Всевышнего, ибо тяжко мне». Уже смеркалось, потому что стояла зима и день был короток. И все стали читать псалмы, а некоторые даже говорить заклинания. И вдруг бес крикнул: «Дорогу, я выхожу!» От страха люди бросились в разные стороны, и некоторых затоптали. И в тот же миг все увидели, как из причинного места женщины вырвался язык пламени, и взметнулся к окну, и прожег в стекле круглое отверстие. От ужаса все застыли и онемели, а Рейхеле осталась лежать как мертвая, ведь она черпала силы у дибука, как сказано выше. И женщины поспешили укрыть ее, и отнесли ее домой, чтобы привести ее в чувство.

НЕСКОЛЬКО НОЧЕЙ после этого злой дух приходил к ней, стучал в окно и говорил ей ласковые слова. И еще говорил он: «Видишь, когда я был с тобой, ты была здорова, а теперь ты больна и слаба. Позволь мне снова войти в твое тело, сними оберег с шеи, и я доставлю тебе наслаждение». И прочие подобные речи говорил бес, но женщина его не послушала. А он пугал, что отплатит ей и отомстит. А когда утром третьего дня женщины пришли ее навестить, то увидели, что она мертва и ее тело уже холодно. И поступили они, как должно. А реб Иче-Матес, ее первый муж, произнес речь и прочитал молитву на ее могиле. Из-за великой любви к Рейхеле заболело его сердце, и он перед смертью завещал, чтобы его похоронили возле нее. И с Господним поцелуем скончался праведник, да оградят нас его заслуги.

А ЗЛОДЕЙ Гедалья уговорил сторожа, чтобы тот разомкнул цепь, пока никто не видит, и оба бежали. И Гедалья, не про нас будет сказано, крестился и стал у идолопоклонников епископом и гонителем евреев. Но некоторые говорят, что Гедалья был сам сатана и совершал преступления из тщеславия.

А эта история пусть нас научит: кто никогда не гневит Господа, да будет Он благословен, тот страшной участи избежит.

И пусть будут скоро повержены сатана и Лилит.

И да придет избавление в наши дни.

И будет установлен шатер Якова, и наступит час, когда Божественный свет с неба прольется на нас.

Аминь.

КОНЕЦ

Примечания

1

Центральный орган еврейского самоуправления, объединявший представителей Великой Польши, Малой Польши, Червонной Руси и Волыни (вторая половина XVI в. — 1764 г.). — Здесь и далее примеч. перев.

2

Умение читать на древнееврейском языке было среди женщин редкостью.

3

Если младший брат мужа не женат и не отказывается от брака, закон обязывает вдову выйти за него замуж.

4

Легендарная река, непреодолимая из-за бурного течения, но затихающая в субботу. За ней находится царство пропавших десяти колен Израиля.

5

По еврейскому летоисчислению, соответствует 1648 г.

6

Другое название горы Синай.

7

Иеремия, 3, 13.

8

Согласно традиционным представлениям, сначала должен прийти Мессия из рода Иосифа, обреченный на гибель, и лишь затем придет истинный Мессия из рода Давида.

9

Амос, 5 13.

10

«Эц-Хаим» («Древо жизни») — книга, написанная в 1573 г. рабби Хаимом Виталем, в которой он изложил взгляды своего учителя Ари (рабби Ицхока бен Шлоймо Лурии Ашкенази, 1534–1572), разработавшего новую систему изучения каббалы.

11

«Сейфер-Разиэл» («Книга тайного ангела») — каббалистическая книга, по традиции приписывается Адаму.

12

Одно из важнейших каббалистических понятий.

13

«Мойре-Невухим» («Наставник заблудших») — сочинение еврейского религиозного философа Рамбама (Маймонида, 1135 или 1138–1204). Рамбам считается основоположником рационалистического подхода к изучению Торы.

14

Философское сочинение еврейского поэта и мыслителя Иегуды Галеви (1075–1141).

15

Явившийся за человеком ангел смерти потом ополаскивает свой нож, поэтому, когда кто-либо умирает, необходимо вылить воду из всех открытых сосудов.

16

Бима — возвышение посредине синагоги, с которого читают свиток Торы.

17

«Сейфер-Йециро» («Книга творения») — основополагающее каббалистическое сочинение, приписывается Аврааму (около 2000 г. до н. э.). Согласно другой точке зрения, компиляция, составленная в III–IX вв. н. э.

18

Притчи, 10, 7.

19

Перефразированная цитата из Притчей (21, 30).

20

Последователи Саббатая-Цви.

21

«Сейфер-Гилгулим» («Книга переселений») — сочинение рабби Хаима Виталя.

22

Молчание приличествует мудрецам, а глупцам — тем более (Талмуд, трактат Псохим 996).

23

То есть развестись.

24

Песнь песней, 2, 7.

25

Чтобы помочь больному, измеряют длину кладбищенской ограды или могил. Так определяется размер пожертвования, которое необходимо сделать, чтобы человек выздоровел.

26

Анонимное историческое произведение на древнееврейском языке, созданное в Италии в X в.

27

Псалмы, 21, 2.

28

Раввин Ехиел-Михл бен Лейзер из Немирова еще при жизни славился как мудрец и праведник. Погиб мученической смертью 20 июня 1648 г., когда город был взят казаками Хмельницкого.

29

Так как еврею запрещено во время Пейсаха иметь квасное, его символически продают христианину, а после праздника выкупают.

30

Рабби Гершом бен Иегуда (ок. 960—1028) — поэт, ученый и комментатор Талмуда, духовный руководитель европейского еврейства. Запретил многоженство и развод без согласия жены.

31

Исаия, 51, 4.

32

Имеется в виду город Владимир-Волынский.

33

Вдохновитель и сподвижник Саббатая-Цви. Сохранил верность мессианским идеям даже после принятия Саббатаем ислама.

34

Третья книга Царств, 5, 5.

35

Седьмой день праздника Кущей.

36

Предпоследний день праздника Кущей, при этом является самостоятельным праздником.

37

Исаия, 53,12.

38

Священникам, служившим в Храме, и их потомкам запрещено прикасаться к мертвому телу, так как оно обладает способностью осквернять.

39

Испанский каббалист ХV в., пытался мистическими средствами приблизить приход Мессии.

Content

Исаак Башевис Зингер
Сатана в Горае
Повесть о былых временах

Книга I

Глава 1 РАЗРУШЕНИЕ ГОРАЯ

Глава 2 РЕБ БИНУШ И ЕГО ДОМОЧАДЦЫ

Глава 3 СТРАННЫЕ СЛУХИ

Глава 4 ГОРАЙ ДО РЕЗНИ

Глава 5 НЕОБЫЧНЫЕ ГОСТИ

Глава 6 РЕБ МОРДХЕ-ЙОСЕФ

Глава 7 РЕБ ЭЛУЗЕР БАБАД И ЕГО ДОЧЬ РЕЙХЕЛЕ

Глава 8 РЕЙХЕЛЕ В ЛЮБЛИНЕ

Глава 9 КОРОБЕЙНИК ИЧЕ-МАТЕС

Глава 10 РЕБ ИЧЕ-МАТЕС ПРИСЫЛАЕТ СВАТОВ

Глава 11 ПИСЬМО ИЗ ЛЮБЛИНА

Глава 12 РЕБ БИНУШ НАЧИНАЕТ ВОЙНУ

Глава 13 МЕСТЬ

Глава 14 РЕБ БИНУШ ПОКИДАЕТ ГОРАЙ

Книга II

Глава 1 СВАДЬБА

Глава 2 ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

Глава 3 РЕБ ГЕДАЛЬЯ

Глава 4 ВЕСЕЛЬЕ В ГОРАЕ

Глава 5 РЕЙХЕЛЕ ПРОРОЧЕСТВУЕТ

Глава 6 СВАДЬБА НА НАВОЗНОЙ КУЧЕ

Глава 7 ВРЕМЯ СОЕДИНЕНИЯ

Глава 8 ЗОЛОЧЕНЫЕ КАФТАНЧИКИ И МАРЦИПАНЫ

Глава 9 ЗЛО ПРИХОДИТ В МИР

Глава 10 САББАТИАНЦЫ И ИХ ПРОТИВНИКИ

Глава 11 СВЯТОСТЬ И СКВЕРНА

Глава 12 РЕЙХЕЛЕ ЗАЧАЛА ОТ САТАНЫ

Глава 13 ГОРАЙСКИЙ ДИБУК

Глава 14 СМЕРТЬ ПРАВЕДНИКА

Примечания