Терентьев Александр Николаевич

Золотой мотылек

Александр Терентьев

Золотой мотылек

1928 год. Советско-финляндская граница

– Уходит, гад! Уходит!.. Еще полсотни метров – и он у финнов, на той стороне и хрен его там достанешь! Что же делать, черт… Гони, что смотришь?!! – крепкий невысокого роста военный мельком глянул на бойца, сжимавшего вожжи, и вновь вскинул к глазам мощный морской бинокль, высматривая черную фигурку лыжника, неумолимо приближавшуюся к синевшему вдали густому ельнику. Хлесткий выстрел трехлинейки ударил неожиданно, гулкое эхо прокатилось до опушки и затихло, утонув в пушистых лапах равнодушных елей. Военный резко обернулся, мазнул полным бессильной ярости взглядом по виновато заморгавшему красноармейцу, рванул застежку потертой кобуры и выхватил наган.

– Ты… ты… С-с-снайпер! Под трибунал… – военный махнул рукой и, выхватив из рук возницы вожжи, хлестнул ни в чем не повинную лошадь, обиженно рванувшую легкие беговые санки и понесшую седоков к месту падения неудачливого лыжника…

Даже неспециалисту было понятно, что пуля лишний раз доказала, что она не дурнее молодца-штыка, – раненый лежал совсем некрасиво, как-то боком, дышал неестественно часто и хрипло, а на спине темнела безобидная на первый взгляд дырочка. Военный подскочил к беглецу, рванул с его плеча пухлый вещмешок и сноровисто высыпал содержимое сидора на снег. Какие-то тряпки, кусок сала в чистой холстинке, хлеб…

– Где?! Ценности где, гнида?!!

В ответ на нехорошо побелевшем лице раненого мелькнула кривая усмешка, а пальцы медленно сложились в неуклюжий, но вполне различимый кукиш.

– Все, кончился… – мрачно констатировал старший пограничного наряда, заметив тоненькую ниточку крови, скользнувшую по щеке убитого…

На обратном пути к заставе молчали. Старший наряда мрачно наблюдал за монотонно поблескивающими подковами бодро трусившей впереди лошади, отворачивался от летевших в лицо комьев снега и, прикидывая, куда же его могут теперь заслать служить, перебирал в уме места, куда «Макар телят не гонял»; провинившийся боец тоскливо размышлял о грозном трибунале и пытался вспомнить, что же за ругательство такое «снайпер» – это контрреволюция или еще что похуже? Военный устало, уже без всякой злобы посматривал на старшего наряда и его двух деревенского вида бойцов и мысленно составлял телеграмму хозяину очень серьезного кабинета на Литейном. Хотя и так было ясно – как ни подбирай слова покруглее, а важное задание он провалил. Курьер все-таки «ушел» и оборвал все ниточки…

Срочно. Секретно. Ленинградское ОГПУ. Тов. Алкснису. Сведения не подтвердились. Курьер пустой. Недоразумению убит переходе границы. Агент 2‑го разряда Васильев.

…Начало 1928 года никак не обещало молодой стране Советов радужного благополучия.

К этому времени товарищ Ленин уже мирно почивал в еще деревянном мавзолее, а власть сосредоточилась в руках вождя нового – товарища Сталина. Бухарин пока еще считался «настоящим большевиком-ленинцем», но Каменев, Зиновьев и главный оппозиционер Лев Троцкий еще в конце 27‑го были отстранены от высоких должностей и из ВКП(б) исключены. Пока Троцкий горевал в ссылке в далекой Алма-Ате, переживая свое поражение в схватке с «примитивным горцем», Сталин намеревался вышвырнуть «болтуна» из страны и на деле доказать, что строительство социализма вполне возможно в одной стране, вопреки уверениям «великого оратора», наркомвоенмора и много еще чего теперь уже «бывшего». Уже отшумели деловито XIV и XV съезды партии, принявшие курс на индустриализацию и коллективизацию соответственно, и страна, сама того не подозревая, замерла на пороге великих перемен. Уже принят первый пятилетний план, уже строятся Днепрогэс, автогигант в Нижнем Новгороде, масса новых заводов, электростанций и прочих великих строек. Время НЭПа, введенного Лениным и накормившего страну после голода и разрухи, вызванных Первой мировой войной, двумя революциями семнадцатого и войной Гражданской, заканчивалось. Все еще было впереди: и тридцать седьмой, и сорок первый, и культ личности, и многое-многое другое, а пока люди просто жили и строили доселе невиданное в истории «царство свободы, труда и справедливости». До светлого царства было еще далековато, а пока перед страной вновь замаячил призрак голода и в начале двадцать восьмого тов. Сталин лично выехал в Сибирь, чтобы вытрясти из хитрых и прижимистых крепких сибирских мужичков «излишки хлеба», без которого вся идея великого строительства не стоила и гроша. Невзирая на самые красивые и правильные лозунги, стране были остро необходимы весомые деньги-валюта и старая добрая буханка ржаного хлеба…
Где-то в тех же краях затерялась маленькая деревушка Герасимовка, по пыльным улочкам которой бегает еще никому не известный мальчонка Пашка. Это чуть позже взрослые дяди сначала невольно бросят его под нож убийц, потом сделают из него пионера-героя, а еще позже объявят «стукачом и мерзким доносчиком». А пока Павлик Морозов помогает взрослым в поле, гоняет лошадей в ночное, ворует с мальчишками яблоки, ловит раков и лучшим лакомством на свете считает молоко с хлебом – с хорошо пропеченной черной горбушкой, щедро натертой чесноком и присыпанной крупной солью…
Дамочка-секретарь неопределенного возраста «слегка около сорока» на секунду прекратила терзание потрепанного «Ундервуда» и, равнодушно скользнув взглядом по малиновым петлицам с двумя кубиками, суховато сообщила:

– Проходите – товарищ Алкснис ждет вас…

Кабинет зам. начальника губотдела ГПУ был невелик – стол с неизбежными письменным прибором и лампой под зеленым стеклянным абажуром, пара стульев, железный ящик сейфа да вешалка с сиротливой шинелью. Хозяин кабинета, довольно-таки костлявый и, вероятно, высокий мужчина в такой же, как и у посетителя, темно-зеленой гимнастерке с накладными карманами и темно-синих галифе с малиновым кантом – вот разве только сукно получше да в петлицах по начальственному ромбику – блеснув круглыми стеклами очков в тонкой стальной оправе, радушно пригласил, прерывая официальный рапорт:

– Здравствуйте, товарищ Орехов, вижу, вижу, что «прибыл». Присаживайтесь… Вот, ознакомьтесь… – Замнач протянул Орехову несколько листочков бумаги и неторопливо закурил, рассеянно понаблюдал за голубовато-серыми струйками дыма и через несколько минут поинтересовался: – Ну, как? Что вы обо всем этом думаете?

– А если это просто провокация? – Орехов осторожно тронул листочки. – Неизвестный «доводит до сведения органов ОГПУ», что доверенное лицо Агафона Фаберже нелегально повезет чуть ли не ведро бриллиантов и прочих ценностей в Харбин, чтобы уже оттуда переправить их в Финляндию, куда этот самый Агафон сбежал еще пару месяцев назад. Что же он – пустым ушел? А несметные ценности доверит какому-то курьеру?

– В том-то и дело, что почти «пустым»: несколько безделушек да коллекция марок – правда, очень, говорят, дорогая. А «несметные сокровища Фаберже» где? Что-то наши чекисты еще в восемнадцатом-двадцатом изъяли, часть дипломаты датские вульгарно сперли… Сам Карл Густавович умер в двадцатом в Лозанне. В нищете, кстати! Сыновья – Александр, Евгений и Николай эмигрировали. Пусть что-то они с собой увезли, по-мелочи… Младший Агафон работал у нас оценщиком в Эрмитаже – по приказу Троцкого ему вернули коллекции, мебель и черта лысого, а все равно ушел, контра! Но пустой ведь ушел! Марки, пусть и дорогие, – это тьфу! Где остальное?! Говорят, у доверенных лиц, которые своих «друзей и отцов родных» и обобрали… Одна история с чемоданом бриллиантов, якобы спрятанных этим… как его… Евгением на какой-то даче в Левашово под Питером, чего стоит! Чекисты все перерыли-проверили – пусто!

– Так если «нигде и ничего», так, может быть, это… донесение и не врет? – Орехов еще раз пробежал взглядом по строчкам. – Мы на финской границе курьеров ловим, а они решили всех перехитрить – кружным путем пойти. Резон. А вот этот… Марк Наумович Штейн – мол, он работал у Фаберже и может опознать курьера… некоего Лещинского. А есть вообще-то такой?

– Есть… – Замнач нажал крохотную кнопочку у края стола, и тут же в кабинет неслышно вплыла дамочка из приемной. – Штейна привезли? Пригласите… вежливо. И чаю нам!

Марк Наумович Штейн оказался сухоньким старичком в чуть мешковатом, но опрятном костюме, в чеховском пенсне, за стеклами которого настороженно-опасливо щурились умнющие глаза много повидавшего и давно уже ничему не удивляющегося человека. Сходство с великим доктором и писателем дополняла ухоженная шевелюра и бородка аккуратным клинышком. «Интересный дед… А борода-то как у товарища Калинина… Вроде бы на контрика не очень-то похож…» – Орехов не скрываясь оглядел старика и остался в общем-то доволен.

– Здравствуйте това… или гражданин начальник? Осмелюсь полюбопытствовать, за что меня арестовали? – Штейн суетливо пробежал руками по карманам. Извлек большущий платок и нервно промокнул совершенно сухой лоб.

– Ну что вы, товарищ Штейн! – голос Алксниса звучал дружелюбно и чуточку укоряющее. – Никто и не думал вас арестовывать. Но если честно, то пригласили мы вас в надежде на вашу помощь. Вот ознакомьтесь, пожалуйста…

Пока старик боязливо вчитывался в строчки «донесения органам», дамочка внесла стаканы с заманчиво дымившимся чаем и тарелочку с крохотными сухариками.

– И что вы думаете по этому поводу? – замнач хрустнул сухариком и со вкусом отхлебнул крепкого чая.

– Если позволите, то это – я ужасно извиняюсь, – самый обычный донос…

– Ну, не будем дискутировать о терминологии, – Алкснис поморщился и продолжил: – Вы работали у Фаберже? Работали… Вопрос прост: вы знаете этого «пана» Лещинского? При встрече сможете его опознать?

– На фирме Карла Густавовича я конечно же работал, – несколько растерялся старик. – И Лещинского, мне кажется, припоминаю – он был вроде бы гравером, но, вы ведь понимаете: столько лет прошло – и, извиняюсь, каких лет! – а вдруг я его не узнаю? Да еще и в другом… э-э, донесении кто-то ужасным почерком пишет, что за этим гравером-курьером охотятся еще и самые настоящие бандиты! Кстати, товарищи начальники, вас не настораживает сразу два доноса так нечаянно вместе?

– Мы разберемся… Так вы нам поможете, товарищ Штейн? – слегка нажал голосом замнач.

– Вы хотите, чтобы старый Штейн отыскал, опознал и арестовал здоровенного Лещинского, а попутно скрутил парочку налетчиков с большими маузерами? Я конечно же рад помочь советской власти, и мне очень не хочется вас огорчать, но, боюсь, они меня просто убьют самым вульгарным образом, и тогда для власти не будет никакого гешефта, да и мне это будет немножечко неприятно…

– Так вы не против? А «скручивать налетчиков» найдется кому… Вот, например, краском Орехов – очень сильный и боевой товарищ, так что вам, уважаемый Марк Наумович, ровным счетом ничего не грозит. Ну, или почти ничего.

– Ну да, ваше «почти» я кажется понимаю… Боюсь, выбор у меня не велик. Конечно же «да»!

– Тогда обсудим детали… Вы отправляетесь в Москву, где сядете на курьерский «Москва – Владивосток». Вы, Марк Наумович, поедете вроде как по делам, а товарища Орехова мы переоденем в нэпмана средней руки – вроде ваш помощник и компаньон…

– Ужасно извиняюсь… э-э-э…

– Можете называть меня Отто Янович.

– Отто Янович, я совсем не чекист, я – ювелир, но, извините, вы с меня смеетесь – ну какой из товарища нэпман? Любой мазурик взглянет в эти чистые и правдивые глаза и сразу поймет, что этот «нэпман» – чистая липа, и у него начнут копошиться нехорошие подозрения, может быть, даже насчет ОГПУ! Оно вам надо? Давайте уж он будет просто военный – какой-нибудь списанный командир эскадрона или еще какой пехоты…

– Что ж, согласен, – лукаво усмехнулся замнач. – По-моему, Марк Наумович, мы с вами кашу-то сварим… Да, Орехов, на время операции вы прикомандировываетесь к московской ОГПУ. Так что, смотрите там…
Около часа обсуждали детали «предприятия», затем в канцелярии были получены командировочные бумаги, деньги и прочие мелочи; Штейна отвезли домой, Орехов отправился в свое общежитие, а в окнах кабинета замнача Алксниса еще долго горел неяркий зеленоватый свет…
Вокзалы Никита Владимирович Орехов терпеть не мог еще с четырнадцатого года, когда грязноватая теплушка под бодрые звуки «Прощания славянки» увезла его в далекую Галицию, где всего за несколько дней боев молодой солдатик растерял всю детскую наивность, большую часть патриотизма и полностью утратил веру в то, что он и тысячи ему подобных участвуют в благородном деле. Война – это прежде всего ужас, грязь, боль, смерть, а патриотические речи и бравурные марши – это для восторженных дамочек и дельцов, наживающих на кровавой бойне бешеные миллионы. В окопах-то и грязных госпиталях загибаются не заводчики и князья-министры, а простые неграмотные ваньки… Мысли о несправедливости и подлости войны не мешали честно исполнять присягу «Вере, Царю и Отечеству», и за несколько месяцев боев и передышек Никита успел дослужиться до унтера, заработать Георгиевский крест и пару раз «отдохнуть» в госпиталях, где было тихо, почти уютно, и можно было каждый день видеть не только грубых, пропахших потом, махоркой и кровью солдат, но и нежных ангелоподобных сестричек милосердия, среди которых почему-то не было ни одной некрасивой! В госпитале-то и познакомился Никита с лихим казаком-бородачом, разъяснившим молодому унтеру, что такое «империализьм», а что такое «правильное дело, которым заправляет агромаднеющего ума человек по имени Ленин»… Дальше все было просто: февральская революция, потом Октябрь, а дальше была служба в РККА – самой что ни на есть народной Рабоче-Крестьянской Красной Армии, а потом – непростая работа в ЧК и в ее преемнике – ОГПУ. За время службы всякое бывало, но невинной крови на руках Никиты не было. Врагов рубил и стрелял, но с бабами и ребятишками, к счастью, воевать не пришлось…

Стойкий запах креозота, мокрого угля, лязг вагонных сцепок, чухание и свист черно-масленых огромных паровозов, стрелки-семафоры-водокачки и бестолковая муравьиная суета. Масса разношерстного народа – обросшие и оборванные перепуганные, пришибленные городскими шумом и суетой крестьяне, купчики-нэпманы – то неприятно-юркие, то солидно-неторопливые и важные, рабочие и беспризорники, агенты угрозыска и просто милиционеры, здорово напоминавшие подзабытых уже городовых, откровенно бандитского вида личности в кепочках-малокозырочках, рваных тельняшках и «прохорях» гармошкой… Весь этот «Вавилон» жил какой-то особой вокзальной жизнью, и пиком суеты становилось прибытие или отправка очередного поезда. «Штурм Измаила махновцами…» – обычно именно такое определение приходило в голову, и Никита Владимирович всегда старался побыстрее уйти с замусоренного шелухой семечек и прочей дрянью перрона, занять или отвоевать свое место в вагоне и хоть как-то спрятаться от вокзального «дома дорожной скорби»… Именно так было в Ленинграде при посадке на московский поезд, но вот в Москве… Сам Рязанский вокзал уже приятно удивил относительной чистотой и порядком – видимо, и «власти» дальневосточных ворот столицы дело свое знали, и милиция даром казенный хлеб не ела. Граница между вокзалом, с его суетой и стылой неуютностью продуваемых морозным ветром перронов, и «другой жизнью» пролегала, как оказалось, всего через одну ступеньку входного тамбура мягкого комфортабельного вагона – Орехов, чуть оробев, ступил на красную ковровую дорожку, устилавшую залитый ярким светом длинный, узкий проход вдоль скромно отблескивающих благородным лаком раздвижных дверей купе. В купе царила все та же вызывающая роскошь – стекло, дерево, кожа и лак…

– М-да, давненько я не путешествовал с таким комфортом и приятностью, – Штейн деловито разложил скромный дорожный скарб и с удовольствием расслабился на мягком диване. – А служба в ЧеКа, оказывается, имеет свои приятные стороны! Шучу-шучу… Хотя, знаете, уважаемый товарищ Орехов, думаю, те, кто раньше разъезжал в таких царских вагончиках, никогда не смирятся с вашей победой и потери такой вот жизни вам не простят, да-с!

– Я, Марк Наумович, обычно ездил в «скотовозах» третьего класса, а то и еще в чем похуже… А тут… не знаю – как в церкви… Вот для того мы и революцию сделали, чтобы любой трудящийся человек мог ездить куда хочешь и именно в таких вот вагонах!

– Дай-то бог… – взгрустнул отчего-то Штейн. – Только вряд ли это будет – не хватит на всех таких вагонов… Кстати, вы позволите называть вас просто Никита? А то по званию – неконспиративно, по фамилии – слишком казенно. А меня можно просто Марк. Как вы?

– Верно вы все это! А то вроде соседи и ехать нам долго… Послушайте, Марк, а ведь здесь еще два места – значит попутчики будут? Вообще-то жаль…

Попутчики не заставили себя ждать. Сначала в дверь деликатно постучали, а затем она откатилась в сторону, и в купе сразу как-то потемнело и отчего-то показалось тесновато.

– Дэнь добрий, панове! Звиняйтэ, товарищи, будь ласка, но принимайтэ еще одного чумака, ха-ха… – в купе бочком протиснулся толстый дядечка в теплой толстовке, едва не лопавшейся на огромном пузе. Что-то вроде кожуха дядечка сжимал в руках вместе с необъятных размеров портфелем. Украшали круглое с парой подбородков лицо невероятно живые глаза со смешинкой и хитрецой, да роскошные запорожские усы частично компенсировали солнечную ясность «прически», лишенной всех волос. – Ось будэмо знакомы: Мыкола Горобець – скворец по-вашему. Батька Тарасом кликали… Вы ще не вечеряли? От и добре, зараз и сообразим… Це дуже гарное дило! Я с вашего позволения…

Горобец деловито определил кожух на вешалку, распахнул недра своего «погреба», и на столик начали шлепаться кулечки, промасленные свертки, и прочие мелочи, распространявшие запахи настолько невероятные, что Орехов несколько раз невольно сглотнул, чтобы самым смешным образом не захлебнуться слюной. В конце «номера» на столик была торжественно выставлена объемистая бутыль, в которой гордо сверкало чистотой и прозрачностью «нечто»…

– Вот… – толстяк нежно огладил стеклянный бочок. – Не смирновочка и не шустовский коньяк, но, честное благородное слово, не хуже! А ковбаса! Боже ж мий – такой вы никогда не едали! Когда я колю кабанчика, моя Горпына сразу берет…

– Похоже, товарищи, я не очень опоздал, – в дверях возник в сопровождении проводника четвертый «член экипажа» – лет пятидесяти мужчина с чисто выбритым, крепко обветренным лицом. Тужурка с петлицами горного инженера позволяла предположить, что едет человек куда-нибудь за Урал на очередной строящийся завод. – Иван Семенович Ребров, инженер. Раз у вас, похоже, банкет по случаю прощания с Первопрестольной, то будет ли мне позволено, так сказать, внести свой пай и принять посильное участие?

За окном звякнул раз-другой вокзальный колокол, паровоз пронзительно свистнул, зашумел-зашипел, двинул мощными шатунами, лязгнули сцепки, и вокзал медленно поплыл куда-то назад. Поезд еще долго мотался по стрелкам, оставляя позади склады, пакгаузы, бесконечные пригородные поселки и, наконец-таки, вырвался на простор и, издав победный сиплый гудок, устремился на такой далекий Восток…

Посильный пай охотно внесли все, хотя щедрого украинца, отправляющегося, как оказалось, в Сибирь договариваться насчет какого-то тонкомера для крепежа породы в шахтах, перещеголять не удалось никому. К счастью, приятное застолье так и осталось приятным, не перетекая плавно в безобразную пьянку, как это иногда бывает. Понемногу выпивали, изрядно закусывали, потом проводник принес довольно-таки приличный чай в фирменных сверкающих подстаканниках, а потом вполголоса дружно «заспивали писни». Пели и про «сотню юных бойцов», и про «белую армию, черного барона, которых Красная Армия сильней», и даже какие-то невероятно красивые украинские песни – слов почти не понимали, но подтягивали Николаю Тарасовичу дружно, с чувством. Перезнакомились, называли друг друга запросто – Николай, Никита, Марк и Иван. Как укладывались спать, Орехов помнил уже слабовато, но помнилось, что Горобец долго еще что-то бубнил про крепеж, какое-то «шахтинское дело» и, строжая голосом, призывал крепить бдительность, поскольку «враг не дремлет». Причем, ругая врагов, толстяк почему-то через слово поминал и «Горпыну»…

Путешествие в комфортабельном купе было приятным во всех отношениях, за исключением одной довольно-таки неприятной мелочи – никого, хотя бы отдаленно похожего на гравера Лещинского, обнаружить пока не удалось…

– А может, мы, как говорится, пустышку тянем? – несмело предположил Марк Наумович, осторожно прихлебывая за столиком вагона-ресторана обжигающе-горячий чай. Свои скромные домашние запасы путники уже «подмели» и обедать-ужинать ходили в чистенький, по-домашнему уютный ресторан. Кормили не осетрами и не фазанами по-царски, но сытно и относительно недорого.

– Все может быть, – задумчиво протянул Орехов. – В нашем вагоне ничего похожего. Я по другим присматривался – то же самое…

– А двое строгих молодых людей из крайнего купе? Кто-то, возможно, просто не выходит оттуда? Почему двое? Купе-то четырехместные…

– Это дипкурьеры – им так положено. Вы же видите, что они и питаются раздельно, и все остальное. Нельзя им вместе купе покидать.

– Понятно. «Товарищу Нетте – человеку и пароходу». Кстати, Никита, вам не знакома вон та дамочка за третьим столиком? По-моему, она второй день старается попасть в ресторан вместе с нами и думает, что никто не замечает, что смотрит она только на вас…

Никита чуть повернул голову и незаметно окинул даму взглядом. Обыкновенная барышня, молодая, прилично одетая, пожалуй, красивая, но совершенно незнакомая.

– Думаю, вам показалось, – пожал плечами Орехов.

– Ну-ну… – хмыкнул старик и вполголоса добавил, внушительно подняв палец: – Мой юный друг, бойтесь и не доверяйте женщинам. О, сколько они выпили из меня крови! Кроме того, не забывайте – мы ведь с вами на ответственном и архиважном задании…

– И рад бы… Не беспокойтесь, товарищ Штейн, я помню! Дело-то вот в чем: у нас с вами предписание следовать до Челябинска – руководство надеялось, что за пару дней нам удастся все выяснить и обнаружить курьера… Как будто это так просто… Тем более что о повальных обысках и проверках даже и речи быть не может – это ведь не поезд с мешочниками образца восемнадцатого года… А вот пана Лещинского с «товаром» им вынь да положь!
– Так в чем проблема? В Челябинске дайте им телеграмму, попросите разрешения следовать до…ну, не знаю… до Хабаровска, или хотя бы до Благовещенска. Вы знаете, Никита, у меня такое мерзкое ощущение… Иногда мне кажется, что никакого курьера и нет, а иногда начинаю подозревать даже наших милых соседей по купе… Нет, мой юный друг, как сказала бы моя мудрая мама, эта дамочка определенно положила на вас глаз!..
Москва. Начальнику отдела ОГПУ тов. Белову.

Курьер не обнаружен. Прошу вашего разрешения продлить командировку до Хабаровска.
Сотр. особ. поручений Орехов.
…Колеса неутомимо наматывали сотни километров, высокий, длинный и стремительный паровоз серии «С» легко тянул за собой десятки вагонов, победно посвистывая на полустанках и, привычно оставляя позади леса, степи, мосты через реки и речушки, все мчал светящиеся уютными огоньками вагоны к далекому и могучему океану…

Как-то само собой получилось, что уже на следующий день Орехов оказался за столом еще с совершенно незнакомой ему женщиной, и в считанные минуты выяснилось, что даму зовут Надеждой, она медицинская сестра и едет в Благовещенск к мужу-военному и собирается служить при тамошнем госпитале. Никита неожиданно для себя обнаружил, что существуют женщины, с которыми, оказывается, можно беседовать обо всем, о чем угодно – и беседовать с неослабевающим интересом! И еще обнаружилось… Внешностью Надежда вроде бы и не блистала, но вот глаза… Наверное, именно про такие в старинных романах писали: «Он утонул в сладком омуте ее необыкновенных глаз, излучавших нежный и ласковый загадочный свет…»

Кто сможет внятно объяснить простыми и понятными словами, почему вдруг в человеке загорается едва приметный, чуточку тревожный, одновременно беспокоящий и приятно волнующий огонек? Почему вдруг человек, с которым ты, быть может, чуть ли не тысячу лет знаком, открывается тебе с какой-то другой, непонятной стороны и ты – опять же вдруг! – начинаешь понимать, что готов часами смотреть на эти глаза, волосы, губы… и тебе не надоедает! Самое обычное движение, поворот головы, мягкая улыбка – все это непонятно почему преисполняется неизъяснимой прелести, чудесной, чарующей грации и присущего лишь одному в мире человеку совершенства. Еще вчера, казалось бы, ты спокойно с ним здоровался; почему же сегодня при виде знакомого силуэта вдруг становится пусто в груди и сердце начинает стучать как-то сильнее и «неправильнее». Почему еще вчера совершенно равнодушный к природе человек сегодня вдруг замечает, что на свете есть солнце, весенние душистые ночи, заросли цветущей сирени и сказочно-прекрасные песни соловья под загадочно-лукавой луной? Слишком много «вдруг» и «почему»… Потому что любовь всегда бывает «вдруг» и потому что еще никто так толком и не объяснил – «почему»?.. Потому что никто не знает, откуда прилетает и куда порой исчезает хрупкий золотой мотылек по имени Любовь…

За окном проплывал опушенный серебром лес, густо синели сумеречные тени, и красное, озябшее солнце, опускаясь все ниже и путаясь в густых кронах заснеженных сосен, все еще пыталось «бежать» за поездом, но, видно, все-таки утомилось и завалилось спать, уступив место холодной ночной синеве, подсвеченной лишь далекими звездами, огнями поезда да веселыми роями искр, вылетавших из паровозной трубы.

…– Замуж выскочила как-то по-глупому быстро. Красный командир, герой… Но герой оказался пьяницей и искренне считал, что может себе позволить любое хамство, интрижки с какими-то бабами, а жена… жена обязана все терпеть, да и куда, мол, она денется! А я, дурочка, воспитанная на старом принципе «я мужу Богом отдана и буду век ему верна», почему-то терплю. Да и деваться действительно вроде и некуда… Сама не понимаю, зачем я все это вам рассказываю… – Надежда прижалась виском к холодному стеклу, рассеянно всматриваясь в ночную темноту. – Так ехала бы и ехала… К сожалению, даже самая длинная дорога когда-нибудь заканчивается. Вы, наверное, устали от меня, и вам смертельно хочется спать. Да-да, пора! На нас уже и так неодобрительно посматривают… Спокойной ночи вам, Никита…

Надежда чуть тронула ладошкой руку собеседника и неожиданно, словно подчиняясь внезапному порыву, торопливо поцеловала его в твердую щеку, затем так же быстро скрылась за дверью своего купе. Орехов в легкой растерянности постоял у окошка несколько минут, потом озадаченно потер еще, казалось, горевшее место поцелуя и отправился к себе. Лежа на полке, «сотрудник особых поручений» упорно пытался думать о деле, вновь перебирал в памяти пассажиров, проводников и даже машинистов паровоза, пытаясь угадать таинственного курьера, но стоило прикрыть глаза и все «умные» мысли мгновенно улетучивались, а воображение услужливо рисовало образ девушки в каком-то нежно-золотом туманном ореоле и необыкновенные глаза светились чарующе и маняще…

В дверях купе появился Горобец с полотенцем, накинутым на могучую шею.

– Ой, хлопцы, яка гарна дивчина стоит в коридоре. Уся такая печальная и папироску в пальчиках вертит – верно, чекае кого-то, кто спички принесет… – Николай лукаво взглянул на молчавшего Никиту, хмыкнул и улегся на диванчик. Повозился, поосновательнее устраиваясь, и добавил: – Повторяю для особо сообразительных: «чекае» – это по-русски «ждет». Козак ты или не козак?! Забодай меня петух рогами и убей кошка задом, но не понимаю я, как ты ротой своей командуешь? Неси ей спички!!

– Так я же не курю, Николай Тарасович… Бросил еще полгода тому…

– Ни, зовсим дурна дытына… Я тебя что, тютюн, курить посылаю?! Гэть отсюдова!!!

Когда за Никитой закрылась дверь, Горобец удовлетворенно крякнул и мечтательно произнес:
– Все, пропал хлопчик, влюбывся… Эх, мне бы скинуть пуда два да рокив пятнадцать – я бы и сам такой кралечке всю ночь спички чиркал бы…
Долго-долго просто стояли рядом и молча смотрели в окно, за которым царствовала стылая зимняя ночь. Пару раз мимо проходил по каким-то своим делам пожилой проводник, озабоченно хмурясь и что-то сварливо бормоча себе в усы. На третий раз приостановился метрах в десяти, пошарил руками по карманам, чертыхнулся и вскинул взгляд на Орехова.

– У вас спичек случаем не будет, товарищ командир? – взяв коробок у подошедшего Никиты, неторопливо прикурил и, все так же озабоченно хмурясь, тихо произнес: – Стоите тут и стоите… Я к приятелю схожу… Поболтаем по-стариковски, почаевничаем. Два-то часа точно просидим. А то и все три… Купе мое не заперто. А за спички, солдатик, спасибо! – добавил уже громче и направился в соседний вагон.

– Что он вам сказал, Никита?

– Да так – ерунда…

– А вот врать вы совсем не умеете. Смешные вы, мужики! У него был такой заговорщицкий и таинственный вид, а у вас – как у мальчишки, пойманного в чужом саду. Я все слышала…
Надежда вдруг крепко взяла Орехова за руку, и через минуту в двери купе проводника сухо щелкнул замок…
Оказывается, счастье – это иногда просто возможность сидеть за простым столиком в вагоне-ресторане мчащегося поезда, слушать, как нежно позвякивают ложечки в чайных стаканах, и болтать всякий смешной вздор, а самое главное и важное читать в конечно же самых необыкновенных на свете глазах напротив. Жизнь так уж устроена, что иногда даже самые добросовестные сотрудники ЧК напрочь забывают о невероятно ответственных заданиях. Орехов настолько расслабился, что даже не сразу понял, о чем ему говорит чуть встревоженная Надежда.

– Вы знаете, Никита, по-моему, вашему спутнику угрожает опасность…

К столику Штейна подсели двое товарищей наружности явно не профессорской и уж тем более не пролетарской: даже непосвященному такие характерные лица с настороженно-волчьими и одновременно нагло-вызывающими глазками говорили одно – уголовники, шпана и прочая блатная шелупонь. «Особая» тягучая речь, словечки, наколки – у «гостей» старика присутствовал полный набор.

– Граждане, в чем дело? Марк Наумович?
– А тебя, фраерок, вроде никто и не звал… – тот, что постарше и покрепче окинул подошедшего Орехова оценивающим, неприязненным взглядом. – Мы тут культурно, можно сказать, ведем промеж старых товарищей беседу, никого не трогаем… пока… а ты сразу кипежь начинаешь подымать. Некультурно. Ну, раз ты, солдатик, такой нервный, то мы пока пойдем… в картишки перекинемся. А ты дед думай, да поскорей, а то мы ведь вместо хрустов можем и тебя на кон поставить. Или вот фраерка твоего… Шутю я, не бледней, пехота…

Уголовник не спеша поднялся, из жестяной баночки выудил и бросил в рот леденец, нехорошо улыбнулся, сверкнув железом зубов, и важно удалился. У напарника при всем старании важность и грозность изобразить никак не получалось, и семенил он позади вертлявой походочкой мелкой шавки при солидном барбосе. Отчего, правда, менее опасной «шавка» не становилась…

– Чего они хотели от вас, Марк Наумович?

– Никита, по-моему, мы влипли в нехорошую историю. Помните, в кабинете вашего начальника мы читали в бумажках, что за Лещ… ну, за курьером охотятся и уголовники тоже? Так, я думаю, это они и есть. Один из этих поцов, оказывается, когда-то видел меня в магазине на Большой Морской! Они что-то там прикинули и, похоже, решили, что я знаю курьера и могу им его указать! Когда я попытался объяснить им, что товарищи ошибаются, они и вовсе намекнули, что курьер – это, может быть, даже и я! Вы представляете?! Товарищ Орехов, вы же слышали про карты – они ведь меня запросто прирежут! И я вас спрашиваю: кто тогда поможет вам найти и вернуть молодой республике бриллианты?

Жизнь в поездах дальнего следования, как правило, не отличается разнообразием: изо дня в день одно и то же – встали, умылись, позавтракали, потом кто-то вновь дремлет, кто-то рассматривает пейзажи за окном, кто-то читает или ведет неспешные разговоры с попутчиками… Очередной день подошел к концу, пассажиры потихоньку укладывались, Орехов, украдкой поглядывая на часы, предвкушал ночное рандеву в коридоре у окошка, разрисованного морозными узорами. Штейн, допоздна листавший какую-то потрепанную книжку, наконец-то отправился «совершать вечернее омовение», которое по уже сложившейся традиции проделывал позже всех и неизменно подолгу и со вкусом. Однако в этот вечер ювелир отсутствовал буквально несколько минут, затем дверь купе с треском распахнулась, и в проеме двери возник нелепо размахивающий полотенцем Марк Наумович – бледный, взъерошенный и очень напоминающий перепуганного воробья.

– Вот! Вот!!! Я говорил, что этот вояж не доведет нас до добра! Никита Владимирович, у нас большая радость! То есть, что это я несу…

– Марк Наумович, что стряслось-то? Толком говорите…
– Там… в тамбуре… Эти биндюжники-налетчики все-таки поубивали друг друга!
С первого взгляда человеку понимающему все было ясно. Двое громил валялись на затоптанном полу тамбура в позах, для живого человека совершенно не естественных. Пол был устлан рассыпанными игральными картами и запятнан кровью. У худого с правой стороны торчала под ребрами рукоятка ножа, а лоб его дружка украшала маленькая и совсем не страшная дырочка от пули нагана. Наган тоже «имел место быть» – почти вывалился из расслабившихся пальцев худого.

– Как же это они, а? – растерянно, дрожащим голосом спросил Штейн.

– Очень, думаю, просто… – мрачно отозвался Орехов, осматривая еще пару часов назад таких грозных и опасных урок. – Играли, повздорили. Один обвинил второго в мухлеже, слово за слово, тот за нож, ну а дружок – за наган. Не повезло, однако, обоим. Шустрые ребята! Ну что ж – баба с возу… Надо срочно доложить проводнику, а он уже пусть с начальником поезда милицию вызывает. На станции их тихо-незаметно снимут и… все. Вы правы – повезло нам…

Поскольку поезд был все-таки международного значения, а «пострадавшие» мало напоминали иностранных подданных, профессоров и партработников, то все произошло даже проще, чем предполагал Орехов. Без лишнего шума трупы сняли с поезда, уложили на самую обычную тележку, споро накрыли рогожкой, и дюжий мрачный носильщик с бляхой на фартуке укатил «багаж» куда-то в глубь вокзальных закоулков. Молоденький, но очень серьезный агент транспортного угрозыска задал свидетелям буквально два-три вопроса, поинтересовался документами, ознакомившись с которыми, удовлетворенно и уважительно кивнул, козырнул коротко и пожелал счастливого пути.
– Извините, товарищи, – служба, – и, почему-то виновато пожав плечами, добавил: – Жиганьё, мать их за ногу…
В Благовещенске Орехов как-то скомкано простился с Надеждой, старательно прятавшей во время расставания глаза и все норовившей всплакнуть. Простился, чего уж там греха таить, с тяжелым сердцем, понимая, однако, – жена вернулась пусть и к плохому, но к законному мужу. Немножечко повеситься, тем не менее, хотелось, тем более что совершенно ясным стало и другое – вместо курьера «кузнецы сковали пшик!». А потом… А потом исчез старик Штейн и вешаться Никите решительно расхотелось – чего-то подобного он подспудно и ожидал на протяжении всех последних дней…

Главпочтамт Благовещенска выглядел немножечко скромнее своего столь солидного наименования – обычное почтовое отделение при старом, тоскующем хотя бы о косметическом ремонте здании железнодорожного вокзала. При почтамте имелась и крохотная камера хранения, в которой запыленный старичок в обтерханной кепке, промасленной телогрейке и почему-то в бухгалтерских нарукавниках выдавал посылки, бандероли и прочие «почтовые отправления». Старик равнодушно взглянул на очередного посетителя культурного вида и буркнул: «Вам чего, гражданин?»

– Марк Наумович, здравствуйте! Сколько лет, сколько зим… Признаться, заждался я вас, голубчик… – Орехов вынырнул из какого-то закутка и решительно оттеснил слегка растерявшегося Штейна на улицу, где и усадил на решетчатую привокзальную скамейку. – Поговорим, Марк Наумович? Только вот давайте без лихих фокусов – у меня наган в кармане смотрит как раз вам в бок, а стреляю я очень-очень быстро… За посылочкой пришли?

– Как вы… И на чем же это я… прокололся? – Штейн зябко повел плечами, как-то весь съежился-ссутулился и хмурым невидящим взглядом устремился куда-то вдаль.

– Вы? А ни на чем… Вы все придумали и продумали просто великолепно! Да чего там скромничать – гениально! Всякие там глупые контрабандисты крадутся ночами через границы, волокут на себе тюки с товаром, жизнью рискуют… А вы оказались посмышленее темных спиртоносов и мануфактурщиков. Вы накарябали парочку доносов на самого себя, потом открыто пришли в ОГПУ, слегка поломались, потом милостиво позволили себя уговорить прокатиться за казенный счет в комфортных условиях именно туда, куда вам и было нужно! А доблестное ГПУ, которое, кстати, сбилось с ног, разыскивая мифического Лещинского, тщательно охраняло и сдувало пылинки с вас – настоящего, подлинного курьера господина Фаберже! Нет, вру чуть-чуть… Охранял я вас не очень – бандитов вам пришлось прикончить самому. Кстати, как и, главное, зачем? – Никита с нескрываемым любопытством и даже несколько уважительно окинул взглядом далеко не богатырскую фигуру старика.

– Так на чем же все-таки я прокололся?

– А, вы опять об этом… Да говорю же: вы – ни на чем. Во всем виноват ваш пиджак.

– Кто?! То есть, что?.. – во взгляде Штейна была такая искренняя растерянность и какие-то поистине детские обида и непонимание, что на какое-то мгновение Орехову стало смешно.

– Да вешалка у вашего пиджака оборвалась, он упал, из кармана выпал кошелек, еще какие-то бумажки… Смотрю – квитанция почтовая… Тут до меня, как говорится, и дошло: мы, дураки, землю роем, курьеров и тюки с золотом ищем, а вы преспокойно послали на свое имя посылочку в славный город Благовещенск и отправились туда же, да еще и под охраной ОГПУ. Ей-богу, я по вашим карманам не шарил – простая случайность. Что ж вы такую ценную бумаженцию так небрежно хранили?

– М-да, камень на дороге способен изменить судьбу империи…

– Это вы про квитанцию? Да, не повезло вам… Как говорят, «и на старуху бывает проруха!». Так что там с бандитами, «товаришч» Штейн? Только не рассказывайте мне неубедительную «сказку о двух повздоривших уркаганах». Если у человека нож вдруг «появился» под ребрами, то при всем желании не может он выстрелить врагу прямехонько в лоб – слишком короткая дистанция, да и не до того умирающему… Точно так же человеку с дыркой во лбу не до глупостей вроде размахивания ножом… Вы подошли вплотную к «худому» и ткнули его ножом, а в следующую секунду развернулись и влепили пулю «пахану». Удар ножом был в правый бок – так мог ударить только левша. А вы помните, как во время первого застолья с нашими попутчиками резали колбасу левой рукой, да еще и смеялись – мол, они у меня взаимозаменяемые? Вижу, помните… Да и кроме вас вроде и некому – никому они не мешали…

– Я работал с ними некоторое время, – поморщился Штейн. – Нет, я не ходил с ними на «гоп-стоп», я помогал иногда… реализовывать вещи… «ювелирку и прочее рыжевье».

– Да не стесняйтесь вы, говорите проще: «скупка и продажа краденого-награбленного»…

– Черт с вами, пусть так. Короче, были у меня долги перед ними. Я и позвал их с собой. Сочинил легенду о «жирном карасе», который повезет кучу золота и валюты… Опять же думал, если что не так, то они помогут и…

– От меня избавиться, да? А «хабар» вы делить не собирались ни с кем, а уж тем более с ними! Урки обман или еще что-то почуяли, наглеть начали, да? И тогда вы их…

– Ну да, да! Когда-то в юности я был неплохим фехтовальщиком и стрелком.

– Не скромничайте, Марк Наумович, – вы и сейчас еще ого-го! Вы так ловко прятали свои нож и наган, что даже я, человек вообще-то опытный, ничего не заметил! Ну что, господин курьер, идемте сдаваться?

– Послушайте, Никита… У меня есть другое предложение, – старик задумчиво посмотрел куда-то за спину Орехова и затем очень серьезно – ему в глаза. – Я предлагаю вам послать к черту эту страну и вместе уходить в Харбин. С ценностями, естественно…

– Вместе? Да вы, Марк Наумович, я смотрю, как-то резко поглупели… Это мне, чекисту, с вами вдвоем бежать за кордон?

– Ну почему вдвоем? Втроем… – раздался за спиной негромкий голос. Голос, который Никита никогда не перепутал бы ни с чьим другим. Орехов почувствовал, как медленно леденеет затылок, неприятно затихло в груди, а под ложечкой разливается холодная пустота – как перед штыковой атакой…

– Говорили мне, что я еще не знаю женщин и должен бояться их как огня. Что они лживые, подлые… – Никита не отрываясь смотрел в еще вчера такие родные и самые милые на свете глаза и чувствовал, как что-то умирает в нем – что-то, не имеющее четкого и ясного определения, но важное и дорогое невероятно, без чего и жизнь не в жизнь… – Вы всё лгали мне…

– Нет, Никита, – Надежда горько усмехнулась и посмотрела с нескрываемым вызовом, – в главном я вам не лгала! Здесь не время и не место для подобных объяснений, но я все же скажу: вы лучший из всех, кого я когда-либо знала, и если бы вы позвали бы меня куда угодно, хоть на край света, я бы пошла! Папа, ну что ты молчишь! Мы должны его уговорить!

– Ах, так вы еще и «папа». Семья – во как!.. Значит, поскольку я вас, мадам, на край света не зову, вы предлагаете мне с вами… и с папой, разумеется!.. прихватить чужие бриллианты и «сбечь» в Харбин… Здорово! Только вот есть крохотное «но» – ничего не получится!

– Ну почему?! Да и бриллианты никто воровать не собирается – папа за небольшие комиссионные переправит их в Финляндию законному владельцу…

– А ценности-то тю-тю – они уже в местном ОГПУ и «владеть» ими будет трудовой народ, а без цацек зачем я вам? Увы, господа…

– Никита… Да и черт с ними, с цацками! Идемте с нами… со мной. Ну что вас здесь держит?

– Да нет, ребята… – Орехов неспешно закурил, глянул на мрачно молчавшего Штейна, потом долго смотрел в глаза Надежде и наконец промолвил: – Я-то вас понимаю… Поймите и вы меня: если вы уйдете за кордон – вы всего лишь поменяете страну; если с вами я уйду – я стану предателем… Понимаете? А Орехов предателем никогда не был и не будет!

– Надюша, молодой человек по-своему прав, – Марк Наумович еще больше сгорбился-съежился и мрачно пробубнил: – Ты забыла про товарища Гоголя… Наш Никита скорее Остап, а не глупо-романтичный Андрий и даже ради прекрасных глаз милой полячки предателем не станет, не говоря уже о каких-то «буржуйских» червонцах… Кстати, Никита, вы же не курите! Или… ну да… Вы… поведете нас в ГПУ?

Пауза бала такой долгой, что позавидовать ей мог бы и сам Станиславский… Наконец Орехов отбросил недовольно рассыпавшийся искрами окурок, как-то зябко поежился, затем плечи расправил и решительно выдохнул:

– Уходите… Несколько дней переждите в городе, а потом пробирайтесь в свой Харбин. Вряд ли вас будут усиленно искать – ценности у нас, а вы… кому вы нужны… кроме меня. Все, уходите!

В глазах Штейна светилась столетняя печаль его мудрых предков, смешанная с легким ожиданием какого-то изощренного подвоха, а Надежда просто подошла к Никите вплотную, долго смотрела в его глаза.

– Прощайте, Никита… Вот, возьмите… на память… Прощайте! – несмело, словно опасаясь чего-то, обняла и крепко поцеловала…

Много позднее Орехов прочтет про поцелуй, «который помнится не только до могилы, но и за ней», и будет горько и страшно удивлен, что какой-то там эмигрант Бунин писал рассказ про какую-то Иду, а получилось-то про них. Про ее поцелуй…
…Никита раскрыл сжатый кулак – на ладони «сидел» крохотный золотой мотылек с хрупкими ажурными крылышками…
Обратный путь Орехов вместе с бесценным грузом проделал, по особой договоренности, в купе дипкурьеров. Очень серьезные и неразговорчивые молодые люди «несли службу», четко следуя каждой букве инструкции, Орехов же большую часть времени лежал на верхней полке, тупо рассматривал вогнутый потолок вагона и тягостно размышлял, пытаясь найти ответ на мучительный вопрос: он честно, как и подобает настоящему бойцу революции и доблестному работнику органов ВЧК-ОГПУ, исполнил свой долг, или он просто дурак, упустивший нежного волшебного золотого мотылька, на мгновение присевшего на его плечо? Искал и не мог найти ответа…

– Молодец, товарищ Орехов! – полноватый начальник одного из московских отделов ОГПУ, ухоженный мужчина в чуть мешковатом френче с двумя ромбами на петлицах одобрительно рассматривал содержимое аккуратно вскрытого почтового ящика. – Вы прекрасно справились с заданием. Думаю, ваше руководство надлежащим образом отметит вас – мы походатайствуем… Вот! Каждая из этих буржуйских безделушек – это валюта! А валюта, товарищ Орехов, – это винтовки, аэропланы, трактора и электростанции, так необходимые сейчас нашему молодому государству! Еще раз спасибо вам – и от себя лично и от имени руководства.

– Служу трудовому народу! Да ведь особо и не за что, товарищ начальник отделения… – Никита чуть смущенно помялся и добавил: – Курьера-то я все-таки упустил…

– А, это… Ерунда! Вот, кстати, ознакомьтесь с телефонограммой – сегодня утром прислали товарищи…

Никита осторожно взял со стола листок бумаги и, как-то плохо воспринимая смысл слов, сложенных из кривоватых буквочек, прочел: «…застрелены пограничным нарядом при попытке нелегального перехода советско-китайской границы. Приметы одного из нарушителей соответствуют приметам некоего Штейна, разыскиваемого органами ОГПУ. Личность второго нарушителя – молодой женщины – устанавливается…»

– Товарищ Орехов! Вы меня совсем не слушаете… Устали? Еще раз благодарю вас за службу и можете быть свободны. Наши ребята устроят вас в гостиницу, а завтра можете отбывать в Ленинград… Идите!

Начальник отдела проводил взглядом посетителя, подождал, пока плотно прикроется дверь, и вновь принялся изучать содержимое ящика. Несколько сафьяновых футляров, мешочки с монетами, камнями – часть ценностей была тщательно упакована, часть – просто россыпью.

Мужчина долго любовался радужной игрой голубовато-искристых алмазов, густо-красных рубинов, нежной зеленью изумрудов и холодной синевой сапфиров, потом деловито и решительно отобрал несколько «милых безделушек», аккуратнейшим образом упаковал их во фланелевую тряпицу и сунул сверточек в темную глубину сейфа. Затем нажал кнопку звонка и объявил появившейся на пороге кабинета женщине-секретарю:

– Елизавета Андреевна, вот опись… там есть маленькие неточности. Пожалуйста, перепечатайте наново, ну и все остальное – печати, подписи… Ну, вы понимаете… И еще: подготовьте приказ о поощрении этого Дубова.

– Орехова, – бесстрастно поправила дама.

– Что? А, ну да – Орехова. Ордена ему, конечно, многовато будет, а вот зол… нет, серебряные часы, думаю, в самый раз! С дарственной надписью герою и все остальное, как там обычно полагается. Что-то я еще хотел… Да, голубушка, и сделайте-ка мне чайку – покрепче и непременно с лимончиком!
«Господи, какой же идиот этот Орехов! Рядом была граница… М-да, типус… Ну что ж, на таких земля держится, с такими мы точно социализм построим. Вот только… Мир-то переделать, пожалуй, на какое-то время можно, а вот человека – никогда! Был он свиньей – свиньей и останется! – мужчина бросил потеплевший взгляд на сейф. – Товарищи хотят, чтобы радуга стала красной – „цвета мировой революции“, про которую все талдычил этот придурок Троцкий. И где теперь „товагищ Тгоцкий“?! Нет, ребята, радуга во веки веков останется цветной! Как дорогое ожерелье из алмазов, рубинов и изумрудов. И носить эти ожерелья будут самые-самые, избранные, а не всякие там кухарки, как мечталось дорогому товарищу Ульянову…»
– Мама, дядя плачет? Ему больно, да? Его на войне ранили?

– Ничего, миленький, у дяди, наверное, раны болят, но он ведь настоящий красный командир, он справится… Товарищ, вам плохо? – миловидная женщина сочувствующе и чуть тревожно вглядывалась в лицо Орехова. Крепкощекий малыш цепко держался за мамину руку и не сводил любопытных ясных глазенок с такого большого и сильного дяди, который, похоже, плакал – ну совсем, как и он сам, когда расшибал коленку.

– Нет, спасибо вам, все в порядке…

– Все пройдет, молодой человек, поверьте мне. Как когда-то очень давно сказал один мудрый человек – «все проходит и возвращается на круги своя…». До свидания… Идем, Никитушка, нам домой пора…
Хм, тезка… Да, все пройдет и все вернется на круги своя… Вот только… только золотые мотыльки не возвращаются… Никогда. Господи, больно-то как…
Уважаемый читатель, все события и герои этой маленькой повести от начала и до конца выдуманы автором, но если все же когда-нибудь вы обнаружите в старых вещах вашего прадеда серебряные часы с дарственной надписью «от Председателя ОГПУ тов. Менжинского», не спешите с негодованием и легкой брезгливостью прятать их в самый дальний уголок шкафа, поминая недобрым словом репрессии, ГУЛАГ, тов. Берия и «проклятые страшные времена». Ведь в большинстве случаев нам совершенно не в чем упрекнуть наших дедушек и бабушек – они не хуже нас с вами знали, что такое Честь, Долг, Отечество и Любовь. Так что, это честные часы, и они показывают правильное время…

Content

Терентьев Александр Николаевич Золотой мотылек

Александр Терентьев Золотой мотылек

1928 год. Советско-финляндская граница