Черненок Михаил

Шаманова Гарь

Михаил Черненок

Шаманова гарь

Однажды осенью, в начале хрущевской оттепели, мне по долгу службы в судоходной инспекции пришлось на небольшом катерке обследовать навигационную обстановку в верховье лесосплавной сибирской реки Чулым. Кроме меня и путевого мастера Акима Ивановича в состав нашей «экспедиции» входил моторист катера Петр Лукашкин. Широкоплечий, с добродушным, всегда улыбающимся лицом, молодой парень оказался заядлым охотником. Стоило нам причалить на ночевку к попутному обстановочному посту, моторист тут же брал ружье и уходил «обследовать» прибрежные озера. Возвращался он, как правило, в темноте, и всегда с двумя-тремя утками.

Несколько раз пробовал охотничью удачу и я. Однако мне не фартило. В один из вечеров, когда мы втроем в тесной каютке катера пили чай, Лукашкин взглянул на прислоненное к стене каюты ружье и, как бы утешая меня, сказал:

– Завтра мы с вами в Шаманову Гарь сходим. Там наверняка повезет!

Аким Иванович, будто поперхнувшись, кашлянул. Поставив на стол кружку, недовольно поднял лохматые брови:

– Ты хоть раз, Петро, был в Шамановой Гари?

– Ни разу не был! Но вы ведь сами, помню, говорили, что глухарей там – тьма! – Лукашкин повернулся ко мне. – Если на озерную дичь не везет, боровую попромышляем.

– Смотри-ка, какой промысловик нашелся, – осуждающе буркнул Аким Иванович.

Недовольство старого мастера было понятно. Шаманова Гарь слыла в районе, который мы обследовали, самым мрачным углом. О ней среди местного населения ходило множество противоречивых легенд, общим в которых было только то, что название Гари связано с таежным пожаром. Тяжелые мысли навевал сам ее вид. На протяжении нескольких километров вдоль берега торчали обуглившиеся стволы когда-то могучих деревьев. Между ними тянулась к небу молодая поросль, но черные великаны, как надзиратели, возвышались над зеленью. В прибрежной части Гари не водилось никакой живности. Только где-то в глубине ее, видимо, было нечто такое, что привлекало боровую дичь. По осени туда каждое утро тянулось множество матерых глухарей.

К Шамановой Гари наш катерок подошел на рассвете. Заслышав стук мотора, с песчаного берега то и дело взлетали один за другим глухари и, тяжело пролетев над рекой, скрывались за черными стволами. Черно-сизых крупных птиц было так много, что, несмотря на ворчливое недовольство Акима Ивановича, я все-таки поддался охотничьему азарту и сам сагитировал Лукашкина пойти в Гарь.

– Если заблудитесь, стреляйте вверх, – видя, что нас не отговорить, посоветовал Аким Иванович. – Я сиреной с катера буду сигналить. На мой сигнал и держитесь в случае чего…

Мы заверили мастера, что все будет нормально, и, спрыгнув с узенькой палубы на берег, стали пробираться к тому месту, где, по нашим предположениям, должны были отсиживаться глухари. Под ногами путалась устеленная пожухлыми листьями трава, крупные обгоревшие сучья торчали почти на каждом шагу. Время и ветер, дожди да снег стерли с обуглившихся стволов сажу, и теперь они походили на отшлифованные столбы из черного камня.

Лукашкин отдал мне свою двухстволку и шел стороной, в нескольких метрах. До меня доносился хруст сушняка под его ногами. Чтобы ненароком не разойтись в разные стороны, мы изредка перекликались.

– Глухарь! – внезапно закричал Лукашкин. – Не зевайте!..

Машинально вскинув ружье к плечу, я тотчас увидел тяжело взлетающую птицу. Гулко ударил выстрел и раскатистым эхом затих в глубине Гари. Глухарь, осев на одно крыло, вильнул за молодую сосенку и скрылся из виду.

Позабыв обо всем, в порыве охотничьего азарта я бросился вперед сломя голову. В стороне, будто напуганный сохатый, ломился через заросли хвойного молодняка Лукашкин. Высохшие сучья царапали руки. Влажная от утренней сырости паутина неприятно липла к лицу, больно стегали колючие ветки. Я твердо верил, что вот-вот наткнусь на подстреленного глухаря, и отчаянно лез все дальше и дальше в заросли. Неожиданно под ноги мне попало что-то твердое, похожее на камень. Нагнувшись, я раздвинул рукой траву и сразу отпрянул назад – у самых ног, уставившись в небо пустыми глазницами, лежал человеческий череп.

– Петро-о-о!.. – позвал я Лукашкина.

– О-о-о-о… – эхом откликнулась Гарь.

– Сюда-а! – снова крикнул я.

– А-а-а… – глухо ответила Гарь, и от этого по спине поползли противные мурашки.

Кусты рядом со мной затрещали, из них выглянул вспотевший Лукашкин.

– Есть один?.. – запыхавшись, спросил он.

Стволами ружья я указал на землю – череп чернел пустыми глазницами и хищно щерил редкие гнилые зубы. Рядом с ним в траве желтели ребра скелета.

– Из охотничьего ружья, пулей… – тихо проговорил Лукашкин, разглядывая круглое отверстие в правом виске черепа. – Сразу наповал…

– Пойдем назад, – сказал я, начисто забыв о подстреленном глухаре.

– Пошли, – мигом согласился Лукашкин.

Аким Иванович встретил нас хмуро. Ворчливо упрекнул, что напрасно потеряли время. Узнав о том, как мы наткнулись на древний скелет, ничуть не удивился и приказал Лукашкину заводить мотор. Весь день разговор шел только о деле. Катер наш тарахтел без остановок. Вечером, когда солнце спряталось за угрюмой стеной прибрежной тайги, путевой мастер, пересиливая шум мотора, громко проговорил, повернувшись ко мне:

– Заночуем у бакенщика Иготкина! – И показал на приближающийся обрывистый берег, над которым темнел кряжистый кедр, а под его мохнатыми лапами светилось окно постового домика.

Видимо, услышав моторный гул идущего по реке катера, на берегу появился рослый сутуловатый человек. Подождав, пока мы причалили, он спустился по узкой лесенке с обрыва к самой воде. Узнав Акима Ивановича, заметно обрадовался. Это был довольно крепкий старик, которому, если бы не седые волосы и такая же белая окладистая борода, можно было дать не больше шестидесяти лет. Из-под распахнутого брезентового плаща виднелась флотская тельняшка, плотно обтягивающая могучую грудь.

– Вот это и есть Степан Егорович Иготкин, – знакомя нас, сказал путевой мастер.

– Ну, паря, Акимушка, спасибо тебе, что мимо меня не проскочил. Я словно нутром чуял гостей. Такую стерляжью уху заварил, аж у самого слюнки текут, – протягивая для рукопожатия широкую ладонь, проговорил старик. – Пойдемте, пари, в мою хижину! Ушицу похлебаем, чаек пошвыркаем. Редко ить такие желанные гости ко мне заглядывают.

«Хижина» старика ничем не отличалась от жилья других бакенщиков, но вот стены, тускло освещенные керосиновой лампой, были почти сплошь увешаны Почетными грамотами. В таком количестве мне не приходилось видеть их ни на одном обстановочном посту. В аккуратно застекленных рамках они висели, как на выставке. Среди прочих выделялась одна, в которую была вставлена цветная фотография морского офицера, очень похожего на Степана Егоровича.

…Когда котелок с ухой, а затем и чайник с душистой травяной заваркой опустели, мы с Лукашкиным поудобнее устроились на топчане, стоявшем рядом со столом, достали папиросы и одновременно протянули пачки Иготкину.

– Спасибо, пари, – отказался Степан Егорович, развязывая свой кисет. – Я к махорке привык, от нее мозг вроде светлее работает.

Сытный ужин и тепло, исходящее от жарко топящейся печки, разморили нас. Хотелось лечь прямо на голые доски топчана и тут же заснуть. Лукашкин сидел, прислонившись спиною к стене, низко опустив голову. Неожиданно он посмотрел на меня и тяжело вздохнул:

– Интересно все-таки, кого убили в Шамановой Гари?..

При этих словах Иготкин удивленно повернулся к нам и вроде бы насторожился. Аким Иванович взял у старика кисет. Неторопливо сворачивая толстую самокрутку, будто извиняясь, сказал:

– Парни глухарей стрелять в Гарь ходили…

– Там на человеческий скелет наткнулись, – добавил Лукашкин. – В черепе такая дырка, как от пули из охотничьего ружья…

Наступило молчание. В печке потрескивали смолевые дрова. Чуть вздрагивал язычок пламени в керосиновой лампе. Иготкин в плотно обтягивающей крепкие плечи тельняшке сидел ссутулясь, дымил самокруткой. Махорочный дым, выгибаясь причудливыми кольцами, вился над его белой головой, медленно уплывая к потолку.

– Ты бы, Степан Егорович, рассказал парням… – вдруг попросил путевой мастер и опять словно извинился перед стариком: – Понимаю, бередить давнюю рану вроде и не стоит, но годы-то идут… Забывать стали люди то время. Легенды разные про Гарь сочиняют…

Иготкин несколько раз кряду затянулся махоркой, прищурился, будто дым защипал ему глаза:

– Верно, Акимушка, верно. Непрочная штука – людская память. Каких только сказок про Гарь не сочинили, а ведь, если разобраться, то случившееся не так уж и давно было…

– Вот и расскажи правду! – оживился Аким Иванович. – Парни как-никак дольше нас с тобою проживут, своим потомкам перескажут…

* * *

В хорошем месте расположилось охотничье село Лисьи Норы. Со всех сторон – сибирская тайга с приметными названиями: Мудринская, Соболиная, Бурундучья. Рядом с селом – река, а за рекой опять таежная глухомань – Тунгусская. Тайга для лисьенорцев – что дом родной. Она их растила, кормила, а некоторых и хоронила.

Особенно богата дичью и зверем была Тунгусская тайга. По преданиям стариков, в ней кочевали енисейские тунгусы, среди которых шаманил некто Васька. Этот ловкач был не только шаманом, но и смекалистым дельцом. Бессовестно обирал тунгусов, выгодно сбывал меха рыскавшим по таежным стойбищам купцам. Поговаривали даже, что он имел связи с заграничными торговцами, облюбовавшими Сибирь за ее неисчислимые богатства. На темных махинациях шаман сколотил большое состояние и неведомыми путями раздобыл гербовую бумагу от самого томского губернатора, в которой значилось, что весь участок Тунгусской тайги переходит в его, шаманово, пользование.

С завистью смотрели лисьенорцы на Тунгусские кедрачи. Пробовали, как прежде, ходить туда на промысел, но редко кому удавалось вернуться с добычей. Только одного из лисьенорцев не трогал Васька – смелого и решительного промысловика Егора Иготкина.

Докатившаяся до Лисьих Нор весть о революции напугала Ваську-шамана. Чтобы не потерять свои владения, распустил он среди охотников слух, будто всех, кто пойдет в Тунгусскую тайгу, постигнет несчастье. Совсем приуныли лисьенорцы, лишь Егор Иготкин не побоялся Васькиных запугиваний. В первый же сезон после революции ушел отважный охотник в шамановы владения промышлять соболя. Ушел и не вернулся. Сильно уважали в Лисьих Норах Иготкина. Поэтому самые лучшие промысловики отправились на поиски односельчанина. Через неделю привезли домой его застывшее, пробитое из самострела тело.

Не перенесла смерти любимого мужа жена Егора. Тоскуя, день и ночь ждала единственного сына Степана, который нес воинскую службу на далеком Балтийском море. Но так и не дождалась.

Когда Степан Иготкин вернулся со службы, окна отцовского дома были заколочены. Лисьенорцы показали ему на сельском кладбище две завьюженные снегом могилки с лиственничными крестами. Тяжко было Степану в пустом родительском доме. Безысходная тоска скрутила его в бараний рог. Дальнейшая жизнь казалась бессмысленной.

Единственным утешителем Степана стал живущий по соседству преданный друг отца. Пятидесятилетний хант Темелькин знал почем фунт лиха. Сам недавно похоронил свою русскую жену и остался вдвоем с дочерью, которую за добрый и отзывчивый характер односельчане ласково звали Дашуткой. Вечерами он приходил к Степану, усаживался возле раскаленной печки-буржуйки и, посапывая набитой самосадом трубкой, по-своему философствовал:

– Пошто, паря, шибко тоскуешь?.. Выкинь тоску, плюнь… Девку тебе искать надо. Карошую девку!..

– Разве в глухомани хорошую найдешь, – чтобы хоть как-то поддержать разговор, вяло отвечал Степан.

– И-и-и, паря, пошто нет?.. Бери мою Дашку! Шибко сочный девка, послушный. Говорить ладно умеет. Самый раз замуж! Мордой совсем белая, как русский. Вся – в матку. Год-два много-много детей настрогаешь…

– Не до женитьбы мне сейчас.

– Эк, паря, упрямый, как бык-сохатый. Остепенись мало-мало. Не хочешь брать Дашку – тайгу ходи. Самый шибкий лекарства – тайга…

Поддавшись в конце концов настойчивым уговорам, Иготкин отыскал в кладовке широкие охотничьи лыжи, взял отцовское ружье и отправился в тайгу. За день еле-еле осилил с десяток километров, хотя до службы часто отмахивал добрых полсотни. Вернулся из тайги словно разбитый, без добычи, но вроде бы немного схлынула с души безысходная тоска. В следующий раз он почувствовал себя увереннее. Даже удалось подстрелить увесистого глухаря и трех рябчиков. День ото дня веселел взгляд Степана. Ослабшее от душевной боли тело стало крепнуть.

В один из дней, петляя по тайге, наткнулся Степан на свежую лыжню. Лыжня была неглубокой, вроде проскользил по сугробу подросток. Обрадованный близким присутствием человека, Иготкин поддал ходу. Увлекшись, задумался. Вывел его из задумчивости хлесткий, как щелчок пастушьего кнута, выстрел мелкокалиберной винтовки. Вздрогнув от неожиданности, Степан огляделся. Невдалеке между деревьев увидел невысокую фигурку. Сразу подумалось, будто подрастающий лисьенорец пробует охотничью удачу, но, приглядевшись к овчинному полушубку с беличьей оторочкой и пуховой шали на голове, сообразил, что стреляла молодая охотница.

– Здравствуй, землячка, – подкатившись на лыжах к ней, сказал Иготкин.

– Здравствуйте, – спокойно ответила девушка, отряхивая снег с подстреленного рябчика.

– Кажись, метко стреляешь, а?..

– Слава Богу, из однопульки не мажу.

– Давно охотишься?

– С детства.

– Сколько ж тебе сейчас годков?

– Уже восемнадцатый.

Степан вгляделся в молодое лицо. Порозовевшие от мороза щеки, алые, чуть припухшие губы, выбившийся из-под шали на лбу посеребренный инеем завиток русых волос и черные, как переспевшая смородина, глаза с лукавым прищуром делали девушку похожей на красавицу с цветной рождественской открытки.

– Ты чья, такая славная? – спросил Иготкин.

– Темелькина, – строго ответила девушка. – Не узнали?..

– Нет, не узнал. Стало быть, ты – Дашутка?

– Стало быть, так, – девушка улыбнулась. – А вас, Степан Егорович, я сразу узнала. Вернулись со службы, да?..

– Вернулся, – с внезапной веселостью проговорил Степан.

Последний раз он видел Дашутку еще до призыва на флот и теперь поразился тому, как выросла она за прошедшие годы, как похорошела.

Доктора и время вылечивают самые тяжкие раны. Со временем затянулась и душевная рана Степана Иготкина. А доктором стала Дашутка. Она заполнила в его душе ту пустоту, которая образовалась после смерти самых близких людей: отца и матери.

Весной Степан с Дашуткой справили свадьбу. Дашутка с небольшим узелком приданого пришла в дом Степановых родителей и в один день навела в нем порядок: желтизной засветился выскобленный пол, заголубели вымытые стекла окон, повеяло в доме теплом и уютом, памятным Степану с отроческой поры. Темелькин жить с молодыми отказался – не захотел покидать свою избу.

Через год у молодоженов родился сын. В честь погибшего деда новорожденного нарекли Егором, а Дашутка стала звать сына Егорушкой.

Когда в семье согласие да радость, время летит незаметно. Село Лисьи Норы находилось в стороне от больших дорог, жизнь здесь текла тихо, будто и не было в России революции. Изредка лисьенорцы, ездившие в губернский город, привозили смутные слухи о том, что началась какая-то новая политика, называемая НЭПом, что опять появились купцы, которые скупают пушнину для продажи ее за границу. Иготкин, занятый своим хозяйством, политикой не интересовался, а слухам, тем более сомнительным, не верил.

Однажды, в сумерках возвратившись из тайги, Степан грелся у теплой печки. Дожидаясь, пока Дашутка соберет на стол ужин, присматривал за сыном, резво бегающим по кухне. Неожиданно на крыльце послышался громкий разговор, затопали валенки. В распахнувшейся двери появился Темелькин, а следом за ним рослый мужчина в морской одежде.

– Дружка, паря Степан, тебе привел, – снимая меховую шапку, сказал тесть и, присаживаясь у порога на скамейку, как всегда сразу полез в карман за трубкой.

Короткий зимний день был на исходе. Лампу еще не засветили, и Степан не мог толком разглядеть лицо вошедшего моряка.

– Не узнаешь, едрено-зелено? – басом проговорил тот.

– Федос?.. – неуверенно спросил Степан, смутно припоминая своего сослуживца по эскадронному миноносцу «Самсон».

– Он самый, – пробасил моряк. – Федос, по фамилии Чимра. Забыл?..

– Как же забыть?!

Обнялись старые друзья, расцеловались.

За ужином Иготкин пробовал начать разговор, однако, заметив, что друг сильно голоден, умолк. Только когда Чимра наелся и поблагодарил хозяйку, Степан спросил:

– Какая нелегкая занесла тебя в нашу глухомань?

Чимра ответил уклончиво:

– Сытно живете. – И показал на стол: – Мясо, поди, не выводится?

Иготкин усмехнулся:

– Тайга кормит.

– А в России голод. Знаешь об этом?

– Краем уха слышал что-то такое…

– А я, Степан, своими глазами видел. Страшное это дело – голод, очень страшное.

– Не было бы революции, и не голодала бы Россия.

– Трудно сказать, что было бы и чего не было…

– Почему трудно? Вспомни, как на флоте кормили при царе. И мясо, и масло, и какао, и шоколад давали. Как только большевики смуту учинили, сразу моряцкое довольствие село на щетки. На селедку с черным хлебушком да на кипяток морячки перешли. Поменяли, как говорится, шило на мыло.

– Ты, Степа, с такими разговорчиками будь поосторожней, – тихо предупредил Чимра. Помолчал и заговорил медленно, рассудительно, как когда-то на эсминце уговаривал матросов поддержать народную власть большевиков. – Революций без разрухи не бывает. Прекратим эту тему. Слушай меня внимательно. Трудное, Степан, сложилось в России положение, очень трудное. Продовольствия не хватает, топлива нет. Люди от голода пухнут, мрут, как мухи. Тиф захлестывает. Надо самым спешным порядком восстанавливать порушенное хозяйство, а для этого придется покупать за границей машины, станки…

– На какие шиши их купишь, когда жрать нечего? – спросил Иготкин.

– Ты, едрено-зелено, слушай. За границу мы можем продать те товары, без которых сможем прожить безболезненно. Меха, например, пушнину… Смекаешь?

– Их еще надо добыть.

– Вот за этим я и приехал в вашу глухомань, – решительно сказал Чимра и повернулся к молчаливо слушавшему Темелькину. – Как, отец, считаешь, добудем?..

Темелькин, польщенный вниманием гостя, утвердительно закивал:

– Добудем, паря, добудем. Тайга большой народ кормить может.

Чимра посмотрел на Степана:

– Слышал, что умудренный жизнью человек говорит?

Степан улыбнулся:

– Не пойму, Федос… С какой стати ты, балтийский моряк, приехал в Сибирь заготавливать пушнину? Военных кораблей здесь нет…

– С кораблями я распрощался в Гражданскую войну. Памятью о флоте только одежка осталась.

– Где же ты теперь служишь?

– Партия поручила мне создать в Томске акционерное общество «Сибпушнина». Отыскал я старых скорняков, и они рассказали, что в ваших краях самый лучший промысел. К тому же качество беличьих и соболиных шкурок здесь отменное.

– А ты отличишь белку от соболя? – подколол Степан.

Чимра будто не заметил колкости:

– Белка – коричневая, соболь – черный.

Иготкин вздохнул:

– Федос, растолкуй мне, таежному человеку… Может ли получиться что-то путное в той державе, где стряпать пироги станет сапожник, а сапоги тачать – пирожник?

– Что имеешь в виду?

– Ну, вот ты – военный моряк – будешь заниматься заготовкой пушнины, горожане начнут выращивать зерно, а крестьяне подадутся на заработки в город. Что из этого получится?..

Чимра нахмурился:

– Придержи язык за зубами. За такие контрреволюционные разговорчики ОГПУ ставит к стенке даже порядочных людей. Проблема, Степа, в том, что у советской власти пока нет хороших специалистов. Старые разбежались по миру, как крысы с тонущего корабля, а новые сами не рождаются. Приходится идти на риск в кадровом вопросе. Почему, думаешь, я к тебе приехал? Ты, опытный таежник, разве откажешь в дельном совете корабельному другу?

– Конечно, не откажу.

– Вот и давай толковать по делу…

Долго проговорили в тот вечер Иготкин и Чимра. Темелькин слушал их разговор молча, посапывал трубкой. Только, когда начали обсуждать, где лучше вести промысел, старый хант вынул из прокуренных зубов трубку и сказал:

– В Шаманову тайгу ходить надо.

Упоминание о Шамановой тайге напомнило Степану смерть отца. Темелькин это заметил и быстро заговорил:

– Пошто, Степан, надулся? Плюнь на шамана! Большим народом пойдем, артелью! Много-много людей шаман боится. Плюнь!..

Степан невесело улыбнулся. Тесть его умел считать только до трех. Один, два, три, а дальше у ханта шло «много» и «много-много».

…Следующим вечером потянулись лисьенорцы к дому Иготкина. Заходили в прихожую, здоровались и молча рассаживались по лавкам. Изредка перебрасывались скупыми словами между собой, чадили самосадом. Старики, повидавшие на своем веку самых плутоватых купцов, смотрели на нового заготовителя с любопытством. Ухмыляясь в бороды, покашливали.

Чимра заговорил спокойно, уверенно. Охотники не перебивали его. Но когда речь зашла о закупочных ценах на пушнину и дичь, старик Колоколкин, считавшийся в Лисьих Норах одним из удачливых охотников, ядовито заметил:

– Высокие цены, паря, даешь. Однако ловко надуваешь нашего брата?..

– Это не я даю, – посмотрев старому таежнику в прищуренные глаза, ответил Чимра. – Это, отец, советская власть дает.

– Какая нам разница, советская или немецкая? Все власти любят сласти, – съязвил старик.

Другие мужики на него зашикали. Еще гуще плеснулся к потолку табачный дым. Перебивая друг друга, заговорили охотники все враз об условиях заготовок, о начале промысла. Лишь Колоколкин молчал, пыхтел самокруткой. Вдруг он спросил:

– А как, господин-товарищ, будет насчет уравниловки?

– То есть?.. – не понял Чимра.

– Ну, вот, мил человек, расскажу совсем недавнюю быль. Под Томском живет мой двоюродный брат-хлебопашец. По указанию партейных мудрецов там всей деревней объединились в коммуну. И учудили: уравнялись в чинах-званиях, в еде – тоже. В одном не сумели уравняться – в работе до седьмого пота. Ну и что вышло?.. На первом же году проелись коммунары в пух и прах и пошли, горемыки, по миру с котомками за плечами. Не стало ни бедных, ни богатых. Все стали нищими.

– Коммуну создавать мы не собираемся, – ответил Чимра. – На промысел пойдем артелью. Разве, отец, у вас так раньше не охотились?

– Охотились. Но артель подбиралась как? Сильный – к сильному, слабый – к слабому. Теперь же, мил человек, как понимаю, ты хочешь собрать нас всех скопом. Значит, скажем, меня уравняешь с Сенькой. – Колоколкин небрежно показал на самого неудачливого охотника Семена Аплина. – И опять же сурьезный вопрос: где такой артелью промышлять?

– Получать будет каждый за свою добычу, – вмешался в разговор Степан Иготкин. – А места в Шамановой тайге всем хватит.

Будто передернуло Колоколкина.

– В Шамановой?.. – переспросил он ехидно. – Пусть в нее идет тот, кому жизнь – копейка! Аль забыл, Степан Егорович, где твой папаша сложил голову?..

Не успел Иготкин ничего сказать, как заговорил Темелькин:

– Зачем на Сеньку тыкаешь пальцем, Иван Михалыч? Сенька в Бурундучьей тайге ходит, потому плохой. Там совсем худой охота. А ты, Михалыч, часто в Шаманову ходишь. Ваське-шаману ясак платишь! Зачем народ стращаешь?!

Побагровел Колоколкин. Резко поднялся и, протиснувшись сквозь толпу, скрылся за дверью. Следом вышмыгнули еще несколько человек. Основная же масса охотников осталась обсуждать необычный способ промысла – большой артелью. Расходились по домам с первыми петухами, а через неделю из Лисьих Нор вышел первый промысловый обоз.

Сезон начался на редкость удачно. Белки и соболя в Шамановой тайге было столько, что даже самые бывалые промысловики удивленно качали головами. Дичь тоже расплодилась за лето славно. Никогда раньше не охотившийся Чимра и тот приносил каждый день по нескольку глухарей.

Через месяц нагрузили десять санных подвод растянутыми на пялках шкурками и дичью, задубевшей от мороза, как камень. В числе других охотников сопровождать подводы до Томска отправились Степан Иготкин, Семен Аплин и Темелькин. Когда проезжали Лисьи Норы, в окне колоколкинского дома увидел Степан седую бороду Ивана Михайловича. Старик смотрел через примороженное стекло. Вероятно, от этого лицо его казалось искаженным и злым.

На приемном пункте «Сибпушнины» охотников встретили радушно. Хорошие деньги выручили лисьенорцы за добычу. На долю неудачника Аплина пришлась такая сумма, какой в другие времена он и за два промысловых сезона не выручал. Темелькин сиял от радости. По случаю удачи старый хант не преминул «царапнуть» чарку и почти каждому односельчанину задавал один и тот же вопрос:

– Кто дурак: Темелька или Ванька Колоколкин?

– Ванька дурак, – посмеивались охотники.

– Правда твоя! Шибко злой Ванька Колоколкин, потому дурак. Людей не любит – тоже дурак.

На обратном пути, возвращаясь на промысел, заночевали в Лисьих Норах. Дашутка встретила Степана тревожно. Едва они остались вдвоем, подала сложенный треугольником листок и, скрестив на груди руки, замерла в ожидании. Степан хмуро развернул записку.

«СТЕПКА УВОДИ СВОЮ АРТЕЛЬ ИЗ ТАЙГИ ЕЖЕЛИ НЕ УВЕДЕШЬ ПОЛУЧИШЬ ТО ЖЕ ЧТО ПОЛУЧИЛ ТВОЙ БАТЬКА», – без всяких знаков препинания было нацарапано крупными печатными буквами.

Дашутка грамоты не знала, но женским сердцем чуяла что-то недоброе. Пока Степан читал, она внимательно смотрела на его лицо, и он, заметив этот пристальный взгляд, спросил как можно спокойнее:

– Кто принес записку?

– На крыльце нашла, – тихо ответила Дашутка. – Что там, Степа?

– Так… – махнул он рукой. – Пустяки.

Всю ночь не мог заснуть Степан Иготкин. Ворочаясь, перебирал в памяти всех, кому мог стать поперек горла выход лисьенорцев на промысел в Шаманову тайгу. Больше других думалось о Ваське Шамане. Однако после смерти Степанова отца Шаман будто в воду канул, и уже около пяти лет Ваську никто не видел. Вспомнилось странное поведение Колоколкина, его злой взгляд сквозь примороженное стекло, когда по селу проходил обоз с добычей. Лишь под утро забылся Степан тревожным сном. Из дому Иготкин уехал с тяжелой думкой. Темелькина он оставил в Лисьих Норах охранять семью.

Чимра, прочитав привезенную Степаном записку, заволновался. Стал настаивать, чтобы Иготкин немедленно вернулся домой.

– Пойми, твой тесть прекрасный охотник, но против бандита старик, как ребенок, – убеждал он Степана.

В результате долгой беседы с глазу на глаз решили все-таки с недельку подождать. Не станет же «бандит» немедленно исполнять свою угрозу.

…Несчастье всегда приходит внезапно. Так случилось и на этот раз. Рано утром, когда охотники еще спали, на стан заявился Темелькин. Старик осторожно разбудил Степана, сел к потухшей за ночь печке и молчаливо стал ее растапливать.

– Ты чего, отец, ни свет ни заря прибежал? – тревожно спросил Степан.

– Плохой весть принес.

– Что случилось?

– Дарью хоронить надо.

– Что?!

– Померла Дашка, совсем померла, – путаясь в словах, с трудом выговорил Темелькин, и по его щекам покатились слезы.

* * *

Ночь, когда произошло несчастье, была тихой и морозной. Выщербленный серп луны висел в звездном небе, тускло освещая спящее село. Утром, перед первыми петухами, Темелькин надел полушубок, вышел во двор и засмотрелся на небо. Холодило… Поежившись, старик хотел было вернуться в свою избу, но как раз в этот момент в доме зятя ударил глухой выстрел. Старик растерянно замер… Какой-то сгорбленный человек быстро перебежал на противоположную сторону улицы, к дому Колоколкина. Метнувшись в избу, Темелькин сорвал со стены ружье. Мигом выскочил на мороз и дуплетом пальнул в воздух. Ахнуло над Лисьими Норами эхо. Громко залаяли собаки.

Темелькин перезарядил стволы и заковылял к зятеву дому. Дверь оказалась открытой. Старик прислушался: в доме навзрыд плакал ребенок.

– Дарья! – позвал старик. – Дочка!..

Темелькин торопливо нащупал в кармане полушубка спичечный коробок. Забыв об осторожности, вошел в дом, – засветил спичку и попятился – Дашутка лежала посреди прихожей навзничь. Левая половина ее груди была залита кровью. Рядом на полу сидел орущий от страха Егорушка. Старик схватил внука на руки, запахнул его в полушубок и выскочил на крыльцо. К дому сбегались разбуженные стрельбой лисьенорцы.

Хоронили Дашутку в хмурый морозный день. Студеный северный ветер тянул над кладбищем поземку, завивал снежные кольца за бугорками могилок. Зябко ежились в полушубках мужики, концами полушалков вытирали глаза лисьенорские бабы. Степан без шапки, склонив голову, стоял у свежей могилы. Неудержимо катившиеся из его глаз крупные слезы падали на стылую землю ледяными дробинками.

Со смертью жены будто оборвалось что-то в груди Степана. Голос стал глухим, сердце саднило невыносимой болью. Через девять дней, с трудом отведя поминки, Степан вообще слег. В бреду звал сына, метался. Под надзором Темелькина пролежал он в постели больше месяца.

Отшумели над Лисьими Норами зимние ветры с метелями. Наступило предвесеннее затишье, когда, несмотря на крепкие ночные морозы, полуденное солнце выжимает с крыш первую капель. Вскоре белка начала линять, и потянулись к домам охотники – в тайге делать стало нечего.

Лисьенорцы вернулись с богатой добычей. Готовили большой обоз для отправки в Томск и ждали только Семена Аплина, который выходил из тайги последним. Дорога с каждым днем портилась, а Семена все не было. Чимра нервничал. В конце концов он вынужден был уйти с обозом, не дождавшись последнего из артельных охотников.

Вскоре после ухода обоза к Степану заглянул тревожный Темелькин. Показывая через окно на свисающую с карниза длинную сосульку, заговорил:

– Вот-вот, паря, дорога совсем негодной станет. Надо искать Сеньку. Шибко худо, видать, Сенькино дело.

Степан и сам догадывался, что не от хорошего задержался в такую пору Аплин в тайге. Пересиливая слабость, он решил идти с Темелькиным на поиски, оставив Егорушку у соседей.

Тайга встретила запоздалых охотников печальным шорохом. Под сырым ветром деревья лениво шевелили ветвями. Снег во многих местах просел, и лыжи шли по твердому насту с трудом, будто по наждаку. Воздух казался настоянным на терпком запахе смолы. Степан временами дышал глубоко, всей грудью, и чувствовал, как от пьянящего запаха весны начинает кружиться голова.

К месту стоянки артели добрались только на вторые сутки. Тайга хмурилась. Лишь перед станом светились еще сероватые пятна уходящего дня. Срубленный из толстых бревен стан, припорошенный снегом, казался заброшенным, а когда Степан отворил скрипучую дверь, оттуда пахнуло холодом и запахом покинутого людьми жилья.

В темноте ничего нельзя было разглядеть. Скупое пламя зажженной лучины робко выхватило из мрака земляной пол. Охотники растерянно переглянулись… На полу, чуть поодаль от дверей, разбросив руки и задрав в потолок реденькую бороденку, лежал мертвый Аплин. Чья-то безжалостная жестокая рука расправлялась с лисьенорцами.

Сняв шапки, в молчании замерли охотники возле безжизненного тела. Степан чувствовал, как трудно становится дышать. Задыхаясь, выбежал он из стана. Сжав ладонями виски, остановился, бессмысленно глядя на деревья. Неожиданно слабый металлический щелчок нарушил таежную тишину. Степан резко повернулся на звук – в каких-нибудь десяти метрах, из-за толстого кедра, прямо на него уставились прищуренные глазки на бородатом старческом лице и направленный в грудь винтовочный ствол.

«Конец» – мелькнуло в мозгу. Первым желанием было: броситься вправо, за угол стана, но другая, подсознательная, сила толкнула в противоположную сторону. Падая, Степан услышал резкий звук винтовочного выстрела. Отлетевшая от сруба острая щепка больно ударила по щеке. Лицо и шею обдал холодом колючий ноздреватый снег. Прежде чем Бородатый успел передернуть затвор винтовки, Степан был на ногах. Из стана выскочил Темелькин и навскидку пальнул из обоих стволов в мотнувшийся от кедра сгорбленный силуэт. Густо осыпая хвою, дробь стеганула по ветвям, но оказалась бессильной против человека, скрывшегося за деревьями.

Степан, не раздумывая, схватил ружье и лихорадочно стал надевать лыжи. Однако опытный хант тревожно остановил его:

– Стой, паря, стой! Тайга не любит глупой головы. Куда в потемки бежать? Как дурак на пулю наскочишь!..

Уложив тело Семена Аплина на сдвинутые вместе скамейки, Степан с тестем всю ночь просидели в стане у раскаленной печки. Мучились догадками. Насколько Иготкин мог разглядеть, Бородатый походил на старика Колоколкина. Темелькин дымил трубкой. Закрыв глаза, тоже думал.

– Однако, похожий, крючком горбатый, зверь завалил нашу Дарью, – уже под самое утро сказал он.

– Это не Колоколкин был? – спросил Степан.

– Ни-ни… Ванька Михалыч не зверь. Однако Шаман злобой лютует. Ловить дурака надо. Иначе еще шибко большой беда будет.

Утром Степан с Темелькиным пошли по следу.

Бородатый предчувствовал погоню и старался запутать след. Несколько раз охотники плутали на одном месте, с трудом различая направление лыжни. Опасаясь друг друга, ни Степан с Темелькиным, ни Бородатый не разжигали костров, чтобы согреться и хотя бы чуть-чуть оттаять замороженный хлеб. По ночам сторожко дремали в логовах из пихтовых веток. Иногда Степану казалось, что дальше идти он уже не может. В такие минуты перед глазами всплывало бледное лицо мертвой Дашутки. Временами вспоминался Семен Аплин, когда они вместе сдали первую артельную добычу. На глазах промысловика, редко знавшего охотничью удачу, тогда светились слезы радости. И снова появлялись силы. Ненависть поднимала Степана, и он все шел и шел по следу убийцы.

На третьи сутки Иготкин окончательно ослаб. Пот заливал глаза, а все тело колотил морозный озноб. Стало трудно дышать. С силой Степан втягивал в себя воздух. От этого в груди леденело, как будто в легкие попадали острые кусочки льда.

Противный привкус крови вызывал тошноту, вдобавок, вечером с гулом и свистом закружил над тайгой свирепый ветер. Сорванный вихрем с деревьев снег стал засыпать лыжню. «Все пропало», – с отчаянием подумал Иготкин и обессиленно прислонился к замшелому кедру.

Остановившийся рядом неутомимый Темелькин настороженно заводил носом. Новый порыв ветра обдал охотников острым запахом смолистого дыма. Степан невольно подался вперед, отодвинул с пути мохнатую кедровую ветвь и в нескольких метрах от себя увидел огромный навал сушняка. Раздуваемые ветром языки огня въедливо лизали смолевые сучья, раскидывая по сторонам дымящие искры. Вблизи взметнулось еще одно желтое пламя. Гулко затрещав хвоей, огонь стремительно пополз к вершине высокой пихты. Воздушный вихрь рванул кусок пламени, большим шматком бросил его на вековой соседний кедр. Будто живой вздрогнул таежный великан и в считанные секунды превратился в гудящий гигантский факел.

Дальнейшее Иготкин видел как в тумане. Лихорадочным взглядом искал он среди огненного хаоса поджигателя. «Спалит тайгу!» – с ужасом думал Степан. На какое-то мгновение в стороне от пожара мелькнула черная сгорбленная тень Бородатого. Словно разъяренный медведь-шатун, рванулся Иготкин за тенью. Обессиленный многодневной погоней, Бородатый ушел недалеко. Как загнанный зверь, он повернулся к настигающему Степану и вскинул винтовку. В тот же миг голова его дернулась, а туловище медленно стало оседать на снег. Степан почти не слышал звука темелькинского выстрела. Гудящий огненный ветер подхватил этот звук и унес в вышину, в неслышимость.

«Вот и все, – равнодушно подумал Степан. – Молодец тестюшка. От верной смерти меня спас». Тяжело передвигая лыжи, подошел к убитому. Мучительно долго смотрел в оскаленное лицо и очнулся только тогда, когда рядом стоявший Темелькин громко заговорил:

– За Дарью!.. За Сеньку Аплина, за всех людей, собака-Шаман!..

– Это он?.. – через силу спросил Степан.

– Он, собака, он! Много-много брал у меня соболя за один бутылка водки.

Отвернувшись от оскаленного лица, Степан взял с кедровой ветви пригоршню мокрого снега, поднес к воспаленным губам. Неимоверная усталость навалилась на плечи, погружая сознание в забытье. Словно из тумана, глухо заторопился голос Темелькина:

– Не спи, паря, не спи!.. Бежать надо! Шибко скоро бежать – иначе сгорим!.. Вместе с Шамановой тайгой сгорим!..

– Куда бежать, отец?.. В какую сторону? – обреченно проговорил Степан.

– Чулым-река близко! Лед не горит! Шибко побежим – успеем! Спасемся!..

Тайга уже полыхала вовсю. Тугой весенний ветер с сатанинской удалью рвал с разлапистых кедров охапки пламени, длинными языками вскидывал их к черному небу, закручивал в гигантские искрящиеся свечи и в дикой ярости швырял на соседние деревья. Трескучий гул, разрастаясь, превращался в хрипящее рычание.

Иготкин в полубреду, подняв воротник полушубка, прятал лицо от обжигающего жара и двигался, двигался вперед, смутно различая перед собой худенькую спину Темелькина. Каким чудом старый хант нашел дорогу из этого пекла, Степан так и не понял. Пришел он в себя, когда скатились с крутого берега на чулымский лед, и впереди черным пологом раскинулась весенняя ночь, а за спиной до самого поднебесья бесновалось свирепое море огня…

* * *

– И что же потом было? – спросил Лукашкин, когда старый бакенщик надолго замолчал. – Что стало с Чимрой, с Темелькиным, с вашим сыном?

Степан Егорович ответил не сразу. Сначала свернул новую самокрутку. Раскурив ее от настольной лампы, задумчиво потеребил бороду, как будто старался вспомнить бесконечно далекое время. Наконец, прищурившись от табачного дыма, стал рассказывать дальше.

…Тайга горела долго. С той недоброй поры закрепилось за ней название Шаманова Гарь. Много зверя и птицы погибло в огне. Заметно оскудела добыча лисьенорцев, но артельный промысел сохранился. Потомственные охотники даже в неблагоприятную пору находили в таежных урманах и соболя, и белку, и дичь. Обозы с добычей регулярно отправлялись из Лисьих Нор в Томск. Мало-помалу таежники стали богатеть. У промысловиков появились отличные импортные ружья «Зауэр» и «Зимсон», в домах заиграли патефоны.

Федос Чимра руководил «Сибпушниной» сноровисто. На всех аукционах возглавляемое им акционерное общество выручало хорошие деньги. Разрушенная революцией да Гражданской войной держава стала поправляться, а поникший было духом народ воспрял и засучил рукава в работе. Чимра помнил свой первый охотничий промысел и постоянно называл лисьенорцев земляками. Особо он благоволил к Степану Иготкину. Помог ему устроить подросшего Егорушку в школу-интернат для народов Севера, где обучение проводилось полностью за государственный счет. После этого уговорил Степана возглавить в Лисьих Норах промысловую артель. К тому времени Степан полностью избавился от душевной болезни, окреп телом и, как говорится, с головой окунулся в дело.

Смутная, необъяснимая тревога появилась у Иготкина в середине тридцатых годов, когда газеты и радио затрезвонили о врагах народа, а в Лисьи Норы зачастили хмурые оперуполномоченные НКВД. Чего или кого искали чекисты в таежной глухомани, было непонятно. Почти с каждым днем ужесточались советские законы. Охотников обязали всю добытую пушнину и мясо лосей сдавать только государственным заготовителям. Даже заячьи шкурки, которые стоили-то плевые копейки, и те приходилось везти в заготпункты. Малейшее укрытие считалось браконьерством, о чем раньше промысловики и слыхом не слыхивали.

Первым из лисьенорцев попался на браконьерстве Темелькин. Случилось это так. Подстрелил старый хант сохатого. Разделал тушу матерого быка. Оставил мясца себе на пропитание в зиму, а излишки лосятины повез по первопутку в Томск, чтобы продать на базаре. Там его и прихлопнули стражи порядка. Отобрали вырученные за лосятину деньги, а в придачу еще и штрафом пригрозили. Милицейский начальник, составляя штрафной протокол, сурово посмотрел на правонарушителя в поношенном тулупчике: «Когда уплатишь штраф?» – «Однако как-никак, паря, уплачу», – ответил растерянный Темелькин. «Деньги у тебя дома есть?» – опять зыркнул суровыми глазами начальник. «Пошто нет? Еще сохатого завалю – деньги будут», – торопливо ляпнул наивный, как ребенок, хант. Такая откровенность, видимо, и спасла его от дальнейшего наказания. Не лишенный юмора милицейский чин, вдоволь нахохотавшись, отпустил старика без штрафа, но предупредил, что при повторном задержании браконьера посадят в тюрьму.

В Лисьи Норы Темелькин вернулся темнее тучи. Отогреваясь с мороза у печки, рассказал Степану свою невеселую историю, попыхтел трубкой и горько вздохнул:

– Шибко строгий советский власть стал. Старый царь-батька лучше был. Мало-мало народ обижал. Новый батька Сталин много-много обижает.

– Почему в «Сибпушнину» не заехал? – спросил Степан. – Чимра за тебя заступился бы.

– Заезжал, паря. Однако пропал Чимра.

– Как пропал?..

– Сказали, в тюрьме сидит. Враг народа.

– Не может быть!

– Такой строгий власть все может…

Не поверил Иготкин тестю. Подумалось, что старик чего-то напутал, или какой-то злой конторщик разыграл доверчивого ханта, чтобы побыстрей избавиться от никчемного посетителя. Но вскоре в областной газете, приходившей к лисьенорцам с недельным опозданием, Степан ошеломленно прочитал заметку, где сообщалось, будто в «Сибпушнине» разоблачена большая группа врагов народа во главе с Ф. Чимрой. Вредители много лет сотрудничали с японской разведкой. Выдавали секретные сведения о промысле и систематически саботировали заготовку необходимого социалистической республике мехового сырья. Преступники находятся под арестом, скоро предстанут перед справедливым советским судом и понесут заслуженное наказание.

Вслед за газетой на добротном породистом жеребце, запряженном в легкую кошеву, подкатил к дому Иготкина молодой щеголеватый оперуполномоченный НКВД. С веселой улыбочкой чекист поговорил о том, о сем, а в общем – ни о чем. Затем попросил Степана рассказать о Чимре. Иготкин откровенно поведал энкавэдэшнику все, что знал о корабельном друге: как служили на балтийском эсминце, как Чимра агитировал матросов выступить за большевиков и как впоследствии организовывал в Лисьих Норах промысловую артель. Уполномоченный слушал внимательно, не перебивал вопросами. В конце улыбнулся:

– Все это органам НКВД известно.

– А больше мне сказать нечего, – ответил Степан.

– Не торопитесь с выводами. Поспешность нужна при ловле блох, да и то не всегда. Чимра не заводил с вами разговоров о Японии?

Не отличавшийся набожностью Иготкин вдруг перекрестился:

– Истинный Бог, разговоров о японцах у нас с Федосом не было.

– Подумайте лучше…

– Тут и думать нечего. У нас серьезных забот по горло хватало.

– О том, что Чимра – японский шпион, вы не знали?

– Ну, надо же такое придумать! – воскликнул Степан.

Оперуполномоченный нахмурился:

– Органы НКВД сказок не придумывают. К нам поступает информация. Мы проверяем ее и, когда факты подтверждаются, проводим объективное расследование.

– Чимра убежденный коммунист, не двурушник. Зря на него телегу катите. Попусту потратите силы – и только.

– НКВД попусту сил не тратит, – сухо сказал оперуполномоченный и сразу спросил: – Чимра не предлагал вам вступить в коммунистическую партию?

– На службе предлагал, но я отказался.

– Почему?

– Какой из меня партиец?.. Образование имею скотско-приходское. В политике ни бельмеса не петрю. Живу в тайге. Словом, ненужным балластом стал бы для партии.

– Органам известно, что среди таежников вы пользуетесь большим авторитетом. Могли бы разъяснять охотникам партийную линию.

– Трудно разъяснять то, в чем сам не разбираешься.

– Не любите советскую власть?

– Она не женщина, чтобы в любви ей объясняться. По мне, любая власть терпима, если не раздевает мужика до нитки. Коренной сибирский таежник я. Как только промысловый сезон наступает, забываю обо всех властях и партиях.

– Напрасно, напрасно забываете… – то ли с упреком, то ли с каким-то намеком сказал оперуполномоченный. Поскрипывая новенькими фетровыми бурками, он прошелся по комнате и опять сел к столу. – Значит, о шпионской деятельности Чимры говорить не хотите.

– Нечего мне об этом сказать.

– Тогда признайтесь откровенно: кто надоумил вас уничтожить пожаром самую продуктивную часть Шамановой тайги?

Иготкина словно бес за язык дернул:

– Ты что придумал, парень?!

– Тыкать не надо. Мы на брудершафт не пили, – обиделся чекист.

– Извините, – смутился Степан. – Случайно сорвалось.

– Случайностей не бывает. В преступлениях – тем более. Расскажите-ка, как вы учинили самосуд над гражданином Василием Шамановым…

– Какой еще самосуд?

– Иными словами, убийство без суда и следствия.

Степан побледнел:

– А вам известно, сколько бед натворил этот сукин сын Шаман?..

– Вопросы, гражданин Иготкин, задаю я. Ваша обязанность – отвечать без уверток.

– Чего мне вертеться? Убийцей себя не считаю.

Оперуполномоченный положил ладонь на красную папку, которую за время разговора ни разу не открыл:

– НКВД – не шарашкина контора. Самый хитроумный мудрец не обведет нашу фирму вокруг пальца. Органам известна распространенная среди охотников версия о поджоге тайги. Все в ней вроде бы убедительно, но… Пожар мог возникнуть и по другому поводу…

– Это по какому же? – опять не удержался от вопроса Степан.

– Например, чтобы замести следы убийства, вы решили сжечь труп Шаманова. Не так ли?..

– Не так.

– Чем докажете?

Иготкин опустил голову:

– Нечем мне доказать.

– Вот видите… А мы свою версию докажем. Найдем свидетелей…

– Каких? Их же не было!

Оперуполномоченный посмотрел на Степана то ли с сожалением, то ли с грустью:

– Вы, таежный промысловик, разбираетесь в повадках зверя и птицы, но плохо знаете людей. Свидетели всегда найдутся. При необходимости дадут письменные показания о том, что Степан Егорович Иготкин и его тесть Темелькин свели с гражданином Шамановым старые счеты.

– Это же будет подлог, оговор…

– Как сказать… Что написано пером, не вырубишь и топором. Выбирайте одно из двух: либо даете показания о шпионской деятельности Чимры, либо НКВД привлекает вас к ответственности за умышленный поджог Шамановой тайги…

Степан почувствовал, как кровь прихлынула к лицу. В висках гулко застучало. Собрав всю силу воли, чтобы не сорваться, он тихо спросил:

– За кого, гражданин оперуполномоченный, меня принимаете?

– За нормального человека, который дорожит собственной жизнью, – спокойно ответил чекист.

– Значит, ради спасения собственной шкуры я должен оклеветать невинного человека?..

– Вы слишком много задаете вопросов. Отвечайте: да или нет?

– Нет! – запальчиво рубанул Иготкин.

– Решение окончательное?

– И бесповоротное!

– Не пожалеете?..

– Никогда! Даже, если к стенке поставите…

Оперуполномоченный долго молчал, словно не мог сообразить, как вести разговор дальше. Видимо, ничего не придумав, он положил в портфель папку, которую ни разу так и не раскрыл. Проскрипел бурками к вешалке у порога. Надел шапку с красной звездочкой и шинель с малиновыми квадратными петлицами. Поверх шинели натянул мохнатую собачью доху и только после этого сказал:

– Ну что ж, Степан Егорович, любопытно было с вами познакомиться… – чуть подумав, вроде бы с сожалением добавил: – Оказывается, живете вы еще в старом измерении. Если не избавитесь от принципиальности, не сносить вам головы…

Ушел оперуполномоченный не попрощавшись, и Степан не понял: к добру это или к худу. Через окно он видел, как чекист сел в кошеву и направил застоявшегося на морозе жеребца прямиком к дому Колоколкина.

«Неужели Иван Михайлович пойдет на поводу у опера и накатает под его диктовку на меня донос?» – мелькнула тревожная мысль. Облокотившись о стол, Степан сдавил голову руками. Задумался. Колоколкин был одним из уважаемых в Лисьих Норах промысловиков. Мужик гордый, зажиточный. Зря его подозревали в темных связях с Шаманом. И все из-за того, что не любил таежный следопыт оправдываться. Вспыльчив был, как порох, но и отходчив. Не носил злобу за пазухой. Побузив на первом собрании, когда создавалась промысловая артель, Иван Михайлович после удачливого сезона оценил выгоды коллективной охоты и добровольно вошел в общее дело.

«Что за жизнь такая пошла, бестолковая? Отчего беда за бедой валится на меня? Кому я заступил дорогу? Или Господа Бога ненароком обидел?» – мучительно рассуждал Иготкин и ни на один свой вопрос не находил ответа.

Вспомнилась последняя встреча с Чимрой. Прошлой осенью Степан приезжал в «Сибпушнину» заключать договор на предстоящий зимний сезон. Федос выглядел тогда болезненно. Лицо его было усталым, с набрякшими отеками под глазами и покрасневшими, словно от бессонницы, веками. Заговорили о промысловых планах. Степан посетовал, что по всему Чулыму началась массовая вырубка прибрежной тайги. Лес без разбору валят заключенные Сибирских лагерей, коротко окрещенных в народе «Сиблагами». А Сиблагов этих вдоль Чулыма становится все больше и больше. Сколоченные на скорую руку бараки, обнесенные колючей проволокой и сторожевыми вышками, с реки не видны, будто и нет их вовсе. Скрываются они в тайге, и на много верст вокруг лагерей запрещен охотничий промысел. Да и всякая живность разбегается от лесопорубок.

– Скоро вообще негде будет промышлять, – пожаловался Степан.

– Да, браток, круто, очень круто завинчивают нам гайки, – с тяжелым вздохом согласился Чимра. – Царские опричники Малюты Скуратова кажутся слепыми котятами по сравнению с всевидящими борзыми из НКВД. Если и дальше так будет продолжаться, то советское бесклассовое общество вот-вот разделится на две равные половины: заключенных и охранников.

– Что теперь делать, Федос? Как жить?

– Эх, Степа, кабы я знал, что да как… – Чимра посмотрел Иготкину в глаза. – Никому не задавай этого вопроса, ибо никто тебе на него не ответит. И о политике ни с кем – ни звука! Зажми язык за зубами, иначе придется тебе, браток, на жидких харчах очень долго валить лес…

Это были последние слова Чимры, сказанные Степану при расставании. «Ох, Федос, Федос… Меня предупреждал, а сам не уберегся от лесоповала, – мрачно рассуждал теперь Степан. – Какие же секреты ты, заядлый коммунист, выдал японской разведке? Количество заготовленных шкурок соболя? Так почти все соболиные шкурки идут за границу, и сосчитать их – пара пустяков. Или мороженые рябчики, закупленные шведами, составляют государственную тайну?.. Нет, мой корабельный друг, не японская разведка тебя подкузьмила. Чем-то другим не угодил ты советской власти… А меня хотят упечь в кутузку за компанию с тобой, дескать, два сапога – пара»…

От тяжких раздумий отвлек Степана внезапно пришедший Темелькин. Обметая голиком у порога заснеженные валенки, старик любопытно спросил:

– Зачем, паря, милиция приезжала?

– Это оперуполномоченный НКВД, – сказал Степан.

– Однако штрафанул тебя? Совсем темный сидишь.

– Хуже, отец…

Иготкин рассказал тестю суть разговора с чекистом. Темелькин, привычно усевшись у печки, достал из кармана полушубка кисет с самосадом и трубку.

– Пошто не сказал упалнамоченному, мол, дурной Темелька завалил Шамана? И тайга, мол, Темелька спалил…

Степан еще больше нахмурился:

– Ты понимаешь, что за это будет?..

– И-и-и, пустяк будет… Много бед – одна ответ. Кому мой жизнь надо? Бабы нет, дочки нет. Совсем один живу. Шибко долго живу. Надоело. Тьфу!..

– Выкинь такие мысли из головы. Живи, пока живется. Умереть никогда не поздно, – глядя в окно, строго проговорил Степан.

– Тюрьме помирать лучше. Казна землю зароет.

– Не мудри, отец. Начинай-ка готовиться к большому промыслу. На будущей неделе уйдем всей артелью в тайгу до самой весны…

Оперуполномоченный пробыл у Колоколкина больше часа. На крыльце он пожал руку вышедшему его проводить хозяину, запахнул полы мохнатой дохи, сел в кошеву и наметом умчался из Лисьих Нор. Столь теплое расставание еще больше встревожило Иготкина. «Знать, угодил Иван Михалыч чекисту. На кого же они накатали донос: на меня или на Чимру?.. А может быть, на обоих сразу?» – мучился в догадках Степан, хотя прекрасно понимал, что угадать это невозможно.

Сверх всяких ожиданий Иготкин узнал отгадку вечером этого же дня. В потемках, когда в избах засветились керосиновые лампы, пришел к нему Колоколкин. Был Иван Михайлович невесел. Разговор завел какой-то никчемный. Вроде и сказать что-то важное хотел и как будто чего-то остерегался. Степан не любил влезать собеседникам в душу, поэтому от прямого вопроса воздержался и заговорил о предстоящем промысловом сезоне. Узнав, что выход артели в тайгу планируется уже на следующей неделе, Колоколкин неуверенно возразил:

– Пожалуй, рановато, Егорыч. Надо бы еще с недельку повременить, пока погода устоится.

– По моим предположениям, пока доберемся до промысловых мест, с погодой все станет нормально, – ответил Иготкин.

– Человек предполагает, а Бог располагает.

– Кажется, ты сегодня не в духе?..

Колоколкин вздохнул:

– Эх, Егорыч… Живем пнями в лесу, молимся колесу и не ведаем, что вокруг творится. Промышляем зверя да птицу, а НКВД нас, будто несмышленых куропаток, в свои силки запутывает да под пулю подставляет…

«Откровенная провокация», – подумал Степан и, памятуя наказ Чимры – не ввязываться в политические разговоры, строго сказал:

– Не пойму, Иван Михалыч, куда ты клонишь…

– А клоню, Егорыч, к тому, что попали вы с Темелькиным на крючок НКВД и положение ваше, прямо сказать, незавидное. Энкавэдист, который сегодня с тобой калякал, доводится мне родным племянником. За обеденным столом распили мы с ним поллитровку и потолковали по-сродственному. Из уважения к тебе под великим секретом скажу, что песенка Федоса Чимры, считай, спета, а твоя судьба висит на волоске.

– Значит, вместо промысла мне надо собирать сидор с сухарями и добровольно шагать на отсидку? – хмуро спросил Степан.

Колоколкин крутнул седой головой:

– Повремени. Почти битый час я втолковывал племяннику, что их версия насчет тебя с Темелькиным выеденного яйца не стоит. Глупость, мол, несусветная! Он со мной согласился и пообещал затормозить дело. Вопрос теперь заключается в том, удастся ли ему этот фокус?.. НКВД тоже работает по плану. Нам вот «Сибпушнина» устанавливает, сколько соболя добыть, сколько белки и так далее. А энкавэдистам сверху дается твердое задание, скажем, к такому-то числу разоблачить такое-то количество врагов народа. Если не разоблачишь, значит, работаешь спустя рукава, не помогаешь советской власти очищаться от вредителей. Стало быть, место твое не в теплом следовательском кабинете, а за решеткой или на лесоповале. Представляешь, какая петрушка, а?..

Иготкин усмехнулся:

– Вряд ли твой племянник из-за меня и моего тестя сменяет теплый кабинет на лесоповал.

– Дураку понятно, что такая замена – не конфетка, но… Племяш – парень не глупый, из породы Колоколкиных. А Колоколкины, как тебе известно, никогда властям не угодничали и совестью своей не торговали. Авось племянник не испоганит колоколкинский род… – Иван Михайлович помолчал. – Насчет раннего выхода на промысел ты, Егорыч, правильно смикитил. Утащимся поскорее всей артелью в тайгу. Там до весны никакой НКВД нас не разыщет. А к весне, может, полегшает непримиримая борьба государства с народными вредителями…

…Промысловый сезон лисьенорцы провели хотя и не так успешно, как в былые годы, но установленный «Сибпушниной» план по добыче соболя и белки выполнили. В круговерти таежных забот Иготкин почти совсем забыл о нависшей над ним угрозе. Противное чувство тревоги стало появляться с приближением весны. Не верилось, что чекисты проявят милосердие и упустят возможность для выполнения своего плана шутя разоблачить сразу двух «врагов». Возникло навязчивое предчувствие, что арестовать его должны вот-вот, стоит только ему появиться в Томске. Поэтому, когда пришла пора отправлять из Лисьих Нор обоз в «Сибпушнину», отправил Степан вместо себя за старшего Ивана Михайловича Колоколкина.

Невеселые вести привез из Томска Колоколкин. Оказывается, Федоса Чимру расстреляли еще в декабре прошлого года, а контрреволюционное дело о поджоге Шамановой тайги по распоряжению начальства недавно забрал от племянника другой оперуполномоченный, который всем подозреваемым приписывает одну и ту же, расстрельную, статью.

– Такие вот, Егорыч, паскудные обстоятельства, – беседуя с Иготкиным наедине, мрачно подытожил Колоколкин.

– Выходит, амба нам с Темелькиным? – спросил Степан.

– Если будете сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, каюк верный.

– Теперь хоть сиди, хоть ходи. В ногах тоже, говорят, правды нет. Может, посоветуешь что?..

– Советы – штука очень опасная, – вроде бы намекнув на советскую власть, ухмыльнулся в бороду Иван Михайлович. – Но не так черт страшен, как его малюют. Племянник мне по секрету сообщил, что с нынешней весны на Чулыме планируется большой лесосплав. Как только река взломает лед, заготовленную в зимнюю стужу сиблаговцами древесину начнут сплавлять к Оби-матушке. Там загрузят ее в пароходы и по Северному морскому пути отправят за границу. Заключенным доверять такую работу нельзя. Прикинь в уме, сколько вольных людей понадобится для этих дел?..

– Предлагаешь скрыться от НКВД на лесосплаве? – догадался Степан.

– Оборони Бог, чего-то предлагать! – словно испугался Колоколкин. – Собственной головой, Егорыч, кумекай. А об этом разговоре забудь крепко и навсегда. Ненароком проговоришься – хана нам с племянником. Поверь, мы тебе зла не желаем.

– Спасибо, Михалыч…

Ранним студеным утром следующего дня Степан Иготкин и Темелькин, закинув за спины котомки с разобранными ружьями да провиантом, навсегда покинули Лисьи Норы.

* * *

– Не догнали вас чекисты? – нетерпеливо спросил Лукашкин, когда старый бакенщик принялся молча сворачивать очередную самокрутку.

– Они, борзые, не знали, в какую сторону за нами бежать, – лизнув кончиком языка газетный лоскуток, ответил Степан Егорович. – Зато мы в первое лето набегались до соленого пота. Документов у нас никаких не было. Жили на птичьих правах. Как зайцы, скакали с места на место. Чтобы не примелькаться начальству, больше месяца ни на одном сплавучастке не задерживались. По непролазной тайге пешим ходом сотни верст одолевали. На временную работу устраивались под вымышленными фамилиями. После трехлетних мытарств Темелькин начал слабеть. Да и мне такая собачья жизнь стала невмоготу. К тому времени на Чулыме развелось судоходство, появились обстановочные посты. Плюнули мы на все предосторожности и официально устроились на речную путейскую службу бакенщиками. С той поры и живу здесь в глуши, – Степан Егорович обвел взглядом стены, увешанные почетными грамотами. – Глядите, сколько почестей заработал!..

– А Темелькин умер? – снова задал вопрос Лукашкин.

– Погиб мой тесть по неосторожности. В пяти километрах от нашего поста находился большой Сиблаг. Выслеживая зимой зайчишку, увлекся старик и подкатил на лыжах к колючей проволоке. Увидав человека с ружьем, часовой с вышки заорал: «Стой! Стрелять буду!» То ли не расслышал Темелькин окрика, то ли с перепугу бросился наутек, и получил в спину пулю. Зарыли его на лагерном кладбище, где погребены многие сотни заключенных, скончавшихся от измождения и непосильного труда. Там и теперь еще можно разглядеть догнивающие могильные столбики с номерами. А на просевшей могилке тестя стоит большой крест. За мешок мороженой стерляди выпросил я у начальника лагеря разрешение на такую почесть для невинно загубленного человека.

– Что часовому было за это убийство?

– Ничего. Если б он застрелил, к примеру, лося, наверняка осудили бы за браконьерство. А человеческая жизнь в ту пору ломаного гроша не стоила. Составили акт, что охранник добросовестно выполнил свой служебный долг. Вроде бы даже несколько премиальных рублевок ретивому службисту выдали.

– Ну, надо же… А промысловая артель в Лисьих Норах после вашего ухода сохранилась?

– Совсем ненадолго.

– Кто ее возглавлял?

– Иван Михалыч Колоколкин, Царство ему Небесное. В тридцать седьмом году расстреляли за невыполнение плана по добыче соболя.

– И племянник-чекист не помог?

– Племянника самого за мягкосердечие к «врагам народа» отправили из органов на лесоповал.

– Ну, дела-а-а… – нараспев протянул Лукашкин.

– Дела, паря, в те годы были, как сажа бела… – Степан Егорович раз за разом затянулся махорочным дымом. – Теперь, когда Хрущев разоблачил культ личности, заядлые сталинисты внушают людям, мол, брехня все это. Никаких репрессий, дескать, не было, а была твердая власть, без которой российский народ жить не умеет. Если бы заступники того режима сами испробовали вкус сибирских лагерей да на собственных ребрах испытали твердую руку чекистов, запели бы они, голубчики, совсем другую песню.

– Я вот, Степан Егорыч, о своем отце размышляю. Если бы папаша не возглавил артель, миновал бы его тот страшный год или нет?.. – внезапно проговорил путевой мастер Аким Иванович, и тут только на ум мне пришла его фамилия – Колоколкин.

– Эх, Акимушка… – вздохнул бакенщик. – После тридцать седьмого такие же, нелегкие, годочки покатились. Навряд ли всегда имевшему свое мнение Ивану Михалычу удалось бы сберечь голову. Тогда ценилось единомыслие. Все обязаны были думать только так, как думает великий вождь. Малейшее вольнодумство каралось самым строгим образом. Пощады не было ни старым, ни малым… Не приведи Бог, чтобы такое жестокое время хоть в малой толике повторилось вновь. Расстреливали не только придуманных врагов, но и семьи их уничтожали под корень. Я, откровенно сказать, ушел в бега не ради того, чтобы сберечь свою горькую жизнь. Главной моей заботой была судьба сына, учившегося в школе-интернате. Если б оказался я в числе врагов народа, пришлось бы моему сынку мотаться по лагерям, как вражескому потомку. А так вот, избежав судимости, сохранил я сыновью биографию чистой. Разыскали мы друг друга лишь после смерти Сталина. Из-за отсутствия родственников Егорушка постоянно вел переписку со школой-интернатом. Закончив школу, он поступил в военно-морское училище. В Отечественную воевал на Балтике. Много орденов и медалей заслужил. После войны прошел полный курс в академии. Командовал крейсером. Адмиральское звание получил. Теперь в Москве при морском штабе служит.

– А меня после расстрела отца из комсомола исключили, и всю нашу семью на поселение в Нарым сослали, – с горечью сказал Аким Иванович.

– Благодари судьбу, что не в лагерь за колючую проволоку, – ответил Степан Егорович. – Так-то вот, пари, жилось при твердом режиме…

Лукашкин посмотрел на цветную фотографию бравого морского офицера:

– Это ваш сын, да?..

– Он самый, Егор Степанович Иготкин, – с гордостью ответил бакенщик. – Оправдал мои надежды сынок. Не зря я мытарился. Прошлым летом приезжал сюда. Уговаривал к себе, а я от насиженного места оторваться уже не могу. Отвык от многолюдья, да и все вокруг своим кажется. Взять, к примеру, тот же кедр, что возле избушки. Он же будто живой родственник мне. Многое мы с ним повидали и обговорили, вот только семьями не обзавелись… – В голосе Степана Егоровича послышалась грустная нота. – Ладно, пари, исповедался сегодня перед вами от души. Спать, однако, пора.

Время на самом деле давно перевалило за полночь. За окном посвистывал осенний ветер. Мягко шебаршило что-то по крыше. Наверное, кедр разлапистыми ветвями ластился к нашей избушке. Все молча стали укладываться на покой. Погасив лампу, Степан Егорович, покряхтывая, устроился на своей лежанке возле натопленной печи. Кашлянув, обратился к путевому мастеру:

– Что, Акимушка, нынче официальный прогноз обещает? Когда река станет?

– На третью декаду октября дают ледостав.

– В декаде-то десять дней. Точнее не говорят?

– Когда синоптики точнее говорили…

– Они, конечно, на это спецы… А я вот так скажу: в самый раз первого ноября на моем перекате сплошь ледок затянет. К тому дню и навигацию завершим.

– По моим приметам, так же выходит, – путевой мастер глубоко вздохнул. – Утречком напомни, чего тебе на зиму завезти.

– А чего мне, Акимушка, на зиму-то… Вези, как всегда. Лишь мучицы мешок добавь, чтобы не экономить. Да не забудь, пожалуйста, батарейки к радиоприемнику. Без радио скучно. Можно человеческую речь забыть.

– Мясной тушенки не надо?

– Нет. В тайге негоже консервами питаться. Нынешний год урожайным был. Клюквой, брусникой я впрок запасся. Грибов полную кадушку насолил. Шиповника для чайного настоя заготовил. А мясца захочется – в любой день глухаря, рябчика либо зайчишку добуду. Раньше, бывало, запасался и сохатиной, и медвежатиной. Теперь на большого зверя не хожу. Хотя сноровка пока имеется, но потребность в мясной пище уже не та… Одним словом, перезимую, – будто подвел черту Степан Егорович.

Прислушиваясь к ровному дыханию бакенщика, я лежал и думал о великом терпении и выносливости многострадального сибирского мужика. Жестоко обошлась с ним злодейка-жизнь. Каких только бед и издевательств не выпало на его горькую долю!.. А ведь не сломился в житейском катаклизме Человек, устоял, словно неподвластный буре могучий кедр…

Content

Черненок Михаил Шаманова Гарь

Михаил Черненок Шаманова гарь