Есенжанов Хамза

Крутое время

Глава первая

Не разводя костра на снегу,

Чтобы зажарить наскоро дичь,

Не изломав всех рёбер врагу.

Цели герой не может достичь…

МАХАМБЕТ.

I

Из двадцати пяти пухлых папок генерал Емуганов выбрал одну — желтую. Вновь и вновь полистал председатель военно-полевого суда анкеты и протокол допросов, уточняя что-то для себя.

«Тридцать пять лет на поприще адвоката! — Он покачал головой. — Султан! Член Государственной думы! Депутат Степного края! Гхм-м!..»

Не отрывая глаз от толстой папки перед собой, генерал нашарил на старом дубовом столе серебряный колокольчик. Почти одновременно, как бы слившись с переливчатым звоном колокольчика, послышался подобострастный голос офицера у двери:

— Что прикажете, Ваше превосходительство?

Генерал не поднял головы.

— Приведите ко мне заключенного Каратаева, капитан.

— Слушаюсь, Ваше превосходительство!

Отдавая приказание, генерал ни на мгновение не оторвался от дела. Перед ним лежала анкета.

«…Родился я в 1860 году. Женат. Дети: сын гимназист, дочь во втором классе городской школы…»— В прошлом кадет! Хм-м… Сейчас член Российской социал-демократической партии! Выбран в Уральский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Комиссар.

Решительно перелистав несколько страниц, Емуганов увидел знакомое прошение степных биев. Он покачал головой и, шевеля губами, принялся читать.

«Ваше превосходительство! Высокочтимый, славный генерал казачьего войска господин Емуганов! Во многих добрых деяниях принимала участие казахская степь с тех пор, как оказалась под сенью благословенного белого царя. Она искренне желала владыке-царю могущества и славы перед лицом других государств, способствовала обогащению России. Старые времена распрей и бесконечной вражды канули в вечность. Сейчас время изменилось, изменились законы, свергнут и белый царь. Поэтому, воздав должное прошлому, мы с мольбой обращаем взоры к новым временам. Казахская степь и ныне ни на шаг не отступила в своем глубоком почтении к исконным соседям. Мы по-прежнему желаем нашему благожелательному соседу больших новых успехов и достижений. Ибо развитие, прогресс России означают, по нашему мнению, расцвет казахской степи. Поэтому при новой власти необходимо возродить, восстановить те порядки и законы правления, которые в прошлом были насильно изменены угнетателями Степного края. В этом — доброе стремление, желанная мечта всех казахов от мала до велика. То, что в казахской степи мало образованных сынов, Вам, уважаемый господин генерал, хорошо известно. Людей грамотных и опытных в общественной деятельности, сочувствующих простому народу, у нас можно пересчитать по пальцам одной руки. Султан Бахытжан Каратаев является всеобщим любимцем, советчиком для старших, добрым примером для молодых, человеком глубокого ума и большого сердца, надежной опорой и защитой своего народа, красноречивым и дальновидным мудрецом. Вот этот достойный сын отечества, наш мудрый старец томится сейчас в Уральской тюрьме. Он стал жертвой клеветы, жертвой произвола, ибо мы убеждены: султан Бахытжан Каратаев стремится только к добру и справедливости; он не позволит себе бесчеловечного поступка. Простые сыны казахов никогда не поверят в то, что он может стать бесчестием родного края, не усомнятся в праведности его пути. Поэтому мы, высокочтимый господин генерал, смеем надеяться, что Вы освободите из заключения почтенного советчика народа, его заступника султана Бахытжана Каратаева. Мы не сомневаемся в Вашей справедливости и доброте. С большим уважением обратились к Вашему превосходительству: бии рода Байбакты — Акжан Жубаналиев и Кенесары Омаров; народные учителя! Хабибрахман Казиев, Ихсан Изкулов и другие…»

То ли подобрев в душе к заключенному, то ли удивившись тому, что заключенный этот оказался весьма дорог для степняков, генерал благодушно откинулся в кресле, принял обычную позу. Чуть наклоня голову к правому плечу, он едва успел пробежать глазами остальные документы, как в кабинет уже постучал конвоир.

— Так-та-ак! — протянул генерал Емуганов, рассматривая бледное лицо и нелепо длинный халат арестанта. — Юрист Каратаев! Султан Каратаев! Гхм-м!..

Переступив порог, Каратаев, как бы здороваясь, слегка кивнул в сторону стола, за которым сидел генерал, и остановился. Он ждал, о чем заговорит высокое начальство, и молчал.

Усаживаясь поудобней, генерал с усмешкой спросил:

— Как прикажете понять то, что султан, потомок именитых хамов, образованный юрист пошел вместе с презренной чернью?

«Решил прибегнуть к старому приему допроса — состраданию», — заключил про себя арестант и подумал, что лучше ответить без обиняков, решительно и ясно:

— Испокон веков смысл жизни исчерпывался всего лишь двумя словами. Султаны и князья, юристы и генералы становились либо друзьями, либо врагами этих двух слов, господин генерал!

Председатель военно-полевого суда навострил уши.

— Эти два слова: свобода и равенство. Мы с Вами, господин генерал, это хорошо понимаем.

Генерал имел странную привычку в разговоре наклонять голову как-то набок, точно прислушивающийся к чему-то фазан. Трудно сказать, было ли это врожденным недостатком или просто-напросто устоявшейся привычкой. Вот и сейчас, не говоря ни слова в ответ, Емуганов склонил голову и уставился маленькими серыми глазками на необычного арестанта, так непохожего на других и речью, и всем своим обликом.

Только через некоторое время он дал знак двум конвоирам султана. И два солдата, как заводные, точь-в-точь повторяя одни и те же движения и в том же порядке, один впереди, другой позади, при подняв к плечам обнаженные шашки, вывели Каратаева из кабинета.

«Старый степной волк!»— процедил генерал после того, как вывели арестанта.

«Как ни тряси старое дерево, те листья, которые должны слететь, давно уже опали сами», — подумал про себя заключенный, шагая между конвоирами.

Снова «сорокатрубая» разинула свою пасть — тяжелые ворота бесшумно раскрылись, безмолвно проглотили его.

Массивная дверь одиночной камеры — два шага в длину — как бы соскучившись по заключенному, приняла его в свои объятия, цепкий замок щелкнул с лязгом, звуки улицы и тюрьмы мгновенно заглохли.

Ни шороха. Заключенный сел на край узкой плоской койки, вросшей железными ножками в цементный пол. Еще густая, еще мало тронутая сединой борода не скрывала красивого, продолговатого и чуть скуластого, худощавого лица. Волосы, зачесанные слева направо, тоже еще густые, как и борода, только слегка посивели; они обрамляли не слишком высокий, но широкий с мелкими морщинами лоб. Соразмерный нос с тонкими ноздрями придавал благородство умному лицу арестанта. Хмурые брови сошлись над переносицей, большие глаза излучали спокойный свет.

Бахытжан Каратаев. Баке — как почтительно называют его в здешнем краю. Главный арестант тюрьмы.

Каратаев — еще не старик. Хотя вот-вот исполнится ему шестьдесят, но годы не согнули Баке, он по-прежнему прямо держит свое сильное, ладное тело; движения легки, уверенны; подтянут и статен. Девять месяцев томился он за железной решеткой, но бодр духом, и мысль ясна. Он много читает, много думает. Вспоминает разные события, увиденные, пережитые за много лет. И сравнивает их с рассказами о прошлом, с тем, что поведал ему старый отец. Прошлое и настоящее, как кочевье-караван в степи, снова и снова проходит перед его глазами. Далекое и близкое мерещится ему как бесконечная горестная дорога. И оттуда, из покинутой дали, доносится глухой стон, слышится пронзительный плач в бескрайней, омраченной страшным горем степи. «Актабан-шубырынды»— годы великого бедствия — вспоминаются старому человеку.

Обезумевший народ в панике. Он лишился лучших своих сыновей; среди безутешных женщин и детей тащится сгорбленный старик. Впереди бесконечной вереницы людей облаком висит густая пыль — подняли ее копыта угнанных врагом табунов. Дорога усеяна телами воинов-казахов, пронзенными вражескими копьями. Плач сирот и вдов горестного кочевья, растянувшегося на семь перевалов, казалось, все нарастал под порывистым степным ветром…

Это было в прошлом, в далеком. А ближе?

Лязг двери соседней камеры перебил думы заключенного. Мысли о прошлом мигом перекинулись к настоящему, к тем, кто сидел за глухим застенком.

«Вот и его повели», — беззвучно прошептали губы Каратаева. — Тоже, видать, потребовал генерал, хочет прощупать. Неужели Емуганов надеется что-то выведать у Дмитриева, которого выковали сами рабочие Петербурга?! Уж лучше начинал бы сразу свой суд. Следствие окончено. Обвинительное заключение написано. Остался только суд. Военно-полевой суд. А что это такое военно-полевой суд? Это такой балаган, с помощью которого сейчас в России объявляют заранее подготовленный приговор. Выносят известные меры наказания. Их три: виселица, каторга, ссылка… Они стали обычаем, С тех пор как повесили, заковали в кандалы и отправили на каторгу в Сибирь рыцарей Сенатской площади, — прошло девяносто лет. А меры наказания остались теми же. А расстрел 1905 года? А Ленский расстрел, учинителей которого шесть лет тому назад защищал адвокат Керенский?! Нет, царская Россия неизлечима. Режим мракобесия!

Палачи прогресса, враги свободы, душители народа, разве они пощадят захваченных совдеповцев?! Дрогнет ли у них рука расстрелять горстку уральских большевиков?!

Генерал назвал его с издевкой султаном. Да, томящийся в застенке Войскового правительства Бахытжан Каратаев — внук хана Каратая. Каратай — сын хана Нуралы. Один из четырех сыновей, рожденных пленницей-калмычкой. Нуралы — один из многих сыновей Абильхаир-хана.

Генералы, которые служили в этих краях, хорошо знали предков Бахытжана. И казахскую степь знали как свои пять пальцев. И языком владели и разбирались во всех распрях и перемириях.

Но могут ли понять те, кто не изведал гнета, что означает неравенство? Чувствуют ли те, кто свободны, как бьется сердце томящегося в застенках? А те, кто, сидя на мягких коврах и подушках, объедаются жирным казы, разве подумают о сиротах, мечтающих о куске хлеба?! Представляют ли казачьи атаманы, как больно жгут душу обидные, издевательские прозвища «дикий киргиз», «орда»?!

«Султан, — с издевкой выговорил генерал, — как прикажете понять то, что потомок именитых ханов пошел вместе с чернью?»

Да, он султан. Султан, который тридцать пять лет наблюдал, как на чаше весов царского правосудия сторона беззакония всегда тянула вниз, а справедливость неизменно оказывалась легче пуха.

Каратаев долго сидел в думах на краю железной койки.

II

На военно-полевом суде не было ни прокурора, ни адвоката. Заседание суда напоминало спешку на пожар. Председатель генерал Емуганов торопливо вошел в зал с двумя полковниками-заседателями, уселся за стол и начал одно за другим перебирать дела.

— Обвиняемый Дмитриев здесь?

— Здесь, — ответил Дмитриев и встал.

— Имя, фамилия?

— Петр Иосафович Дмитриев.

— Признаете ли себя виновным в предъявленных обвинениях?

— Нет.

— Садитесь. Обвиняемый Червяков здесь?

— Здесь.

— Имя, фамилия?

— Павел Иванович Червяков.

— Признаете ли себя виновным в предъявленных обвинениях?

— Нет.

— Садитесь, — бросил генерал, открывая следующее дело.

Здание суда было оцеплено сотней казаков, а в зале, навытяжку, с обнаженными шашками стояли офицеры. Менее часа понадобилось генералу, чтобы «опросить» двадцать пять обвиняемых, так усиленно охраняемых казаками. Дольше и обстоятельнее других говорили в заключительной речи лишь Дмитриев и Червяков. Остальные произнесли по нескольку слов, неизменно заявляя, что не признают за собой никакой вины и требуют освобождения. Тяжело раненного Нуждина — у него была сломана рука — внесли на носилках. Речь его была самой короткой:

— На вопросы палачей революции не отвечаю.

Дошел черед до Каратаева.

— На предварительном следствии нас обвинили в том, что мы якобы сделали попытку свергнуть правительство, хотели с помощью оружия уничтожить законную власть.

Прокурор подтвердил это обвинение и внес предложение приговорить нас к высшей мере наказания согласно июньскому уложению. Вы, председатель военно-полевого суда, также всецело опираетесь на заключение предварительного следствия и обвинения. Без тщательного расследования, без объективного взвешивания мнений обеих сторон — обвинения и защиты, пренебрегая всеми судебными порядками, вы скомкали весь процесс и вменили в свою обязанность вынести лишь приговор — определить меру наказания. Поэтому, согласно заведенному порядку, я хотел бы воспользоваться правом самозащиты. Это будет, как вы сказали моим последним словом. Кроме обвинения в попытке свергнуть правительство, меня объявили виновным также и в том, что я подстрекал киргизский народ к бунту, намеревался поднять его против великодушного российского царизма. По поводу первого обвинения и по вине, указанной во втором пункте, я кратко скажу следующее: выступивший до меня председатель областного совдепа товарищ Петр Иссафович Дмитриев хорошо доказал несостоятельность приписанных нам обвинений. К этому можно добавить лишь одно положение: ваше правительство, которое якобы пытались свергнуть, было свергнуто уже давно — 12 февраля 1917 года. Его свергли не граждане города Уральска, а граждане всей России, рабочие, чьими руками создано богатство страны, и другой люд империи — крестьяне, солдаты и интеллигенция. К ним примкнули и представители буржуазии, стремившиеся захватить национальное управление в свои руки. Они доказали гнилость монархии и заставили отречься от престола императора Николая — последнего из династии Романовых, триста лет господствовавшей в России… Эта высшая справедливость осуществилась волею истории и всколыхнула весь мир. До уничтожения старых порядков, до тех пор, пока не собралось Всенародное Учредительное Собрание, временная власть перешла в руки представителей партии крупной буржуазии — Родзянко-Милюкова-Керенского. После того как Временное правительство не могло осуществить ни единой цели, к которой стремились девять десятых народа всей России, а именно: прекратить войну, передать землю крестьянам, положить конец произволу дворян-помещиков, Советы взяли власть в свои руки. Иначе говоря, было создано революционное правительство представителей российского рабочего класса, крестьян и солдат. Новая власть, начиная с Петербурга и Москвы, была установлена во всех крупных городах центральной России. Наш Уральский областной совдеп является частицей народной власти, детищем революции, ибо областной исполнительный комитет Советов был создан волей народных представителей всех уездов Уральской губернии. Следует обратить особое внимание на то, что отречение Николая Второго от престола произошло законно, об этом во всеуслышание объявил сам Романов. Что касается Временного правительства Родзянко-Керенского, то оно изжило само себя. Народ не одобрил его дальнейшего правления. Таков логический путь истории.

Теперь по существу второго обвинения — о моем подстрекательстве киргизского народа против великодушного российского самодержавия. Прежде всего: русское самодержавие не было великодушным, милосердным по отношению к киргизскому народу. Об этом можно судить по следующим историческим документам. Первый документ: решение Сената от 1744 года, принятое по предложению оренбургского генерал-губернатора Неплюева. Второй документ: труд тайного советника Левшина «Обзор истории киргиз-кайсаков». Третий документ: статьи писателей-либералов Н. Н. Середы и А. И. Добромыслова, напечатанные в «Русской мысли» в 1891, 1902 годах.

Из первого документа явствует, что по секретному постановлению Государственного Совета от 1744 года царизм решил полностью ликвидировать часть киргиз-кайсацкой орды, относящуюся к Оренбургу. Чтобы начать это кровавое злодеяние, генерал Неплюев стал спешно подтягивать в Оренбургский край, ко входу в казахскую степь, Оренбургский и Уральский казачьи полки, полки из Астрахани и Казани, а также казачьи и калмыцкие полки с Дона. Но к счастью казахского народа, в это время ухудшились отношения России с азиатскими странами, и злодеяние, задуманное генералом Неплюевым, не было осуществлено. Перед опасностью навлечь на себя гнев стран Азии, особенно соседних ханств — Турции и Персии, царица Елизавета была вынуждена отказаться от намерения истребить казахов….

— Неосуществленная идея не может быть законным документом.

— Господин генерал! Если бы эта идея была осуществлена, я бы не стоял сейчас перед вами. Видно, самой истории было нежелательно осуществление этого злодеяния…

Простите, я считаю, что имею полное право договорить свое последнее слово. Итак, вот первое доказательство, ясно говорящее, что русский царизм не был великодушным и милосердным. Второй документ рассказывает о восстании Каратая Нуралиева, моего деда, в 1805–1818 годах, о восстании султана Каипкали Ешимова и бия рода Берш Исатая Тайманова в 1829–1838 годах, о восстании батыра Есета Котибарова в 1847–1858 годах. А известные труды Середы и Добромыслова посвящены всеобщему восстанию казахов Младшего жуза против царского самодержавия, имевшего место пятьдесят лет тому назад — в 1869–1872 годах. Это последнее восстание прошлого столетия явилось протестом казахов против бесчеловечной колониальной политики русского царизма. Новое степное уложение царской власти от 1868 года лишило казахов их исконных земель. Отобрав землю — единственное средство существования степняка, — царизм стал теперь отдавать ее в аренду. Управление от прежних султанов перешло в руки уездного начальника, который отныне сам назначал волостных. В волости оставили по одной мечети, муллу тоже утверждал уездный начальник. Налоги и сборы увеличились в два раза. Вместе с угодьями были объявлены казенными озера, реки. Особо рыбные озера были раздарены отдельным чиновникам. По желанию губернатора, по указу правительства лучшие земли нарезались, как дар государя, особо почетным людям. Поэтому народ, лишенный земель, озер, рек, потерявший самоуправление, народ, даже вера которого оказалась под властью царского чиновника, поднял восстание. Вооруженные войска безжалостно его подавили. Тысячи людей погибли, живые остались без скота, без крова. Свыше четырехсот повстанцев были приговорены к смертной казни, сотни угнаны в Сибирь на каторгу, несчетно сгнили в тюрьмах. Как могут казахи после подобного насилия считать царское правительство гуманным, великодушным?! Поэтому казахская степь, изведавшая весь позор порабощения, неизменно мечтает о свободе. Об этом говорит и восстание 1916 года, эта агония степи, свидетелями, которой были мы с вами.

— Юрист Каратаев, вы считаете возможным сделать киргизов свободными лишь тогда, когда они выйдут из состава России и образуют самостоятельное государство?

— Нет, господин генерал…

— Тогда почему вы выступаете против Досмухамбетовых? Они борются за создание самостоятельной, равноправной автономии, делают благородное дело, действуют в союзе с Войсковым правительством.

— Свобода и равноправие достигается не только отделением от России. Тут важно, кто получит свободу, кто добьется равноправия. Суть свободы и равенства связана с уничтожением эксплуатации человека человеком. В одном государстве может быть девяносто наций, и все они могут быть равноправными. С другой стороны, государство может состоять из людей только одной «чистой» нации. Однако это обстоятельство не дает полной возможности для расцвета свободы и равенства, ибо свобода означает прежде всего свободу личности, свободу труда, уничтожение всякого рабства. Я собственными глазами видел открытое рабство. В Калмыковском уезде служил помощником начальника уезда Жаркинай Есниязов. Это был просвещенный человек, получивший и русское, и казахское образование. В доме Есниязова я увидел старика по имени Тулебай, мне было тогда пятнадцать лет, старику — семьдесят пять. Будучи подростками, Тулебай и Еснияз попали в плен к батыру Бопылдаку из воинственного казахского рода Серкеш во время его набега на туркмен. Бопылдак подарил Еснияза своему другу, а Тулебая оставил скотником у себя. Тулебай оказался услужливым работником. Позже он нашел себе невесту, очень красивую дочь казаха-бедняка, но богач и батыр Бопылдак оскопил раба Тулебая и сделал его красивую невесту своей токал[1]. Когда Тулебаю было уже семьдесят пять лет, его выкупил за шестьсот рублей у сыновей Бопылдака образованный сын Еснияза Жаркинбай. Вот вам одна из открытых форм рабства в казахской степи. Существуют и скрытые формы рабства. Я имею в виду тех несчастных, которые всю жизнь ради жалкого пропитания работают на всесильных биев и баев. Разница между ними и русскими крепостными невелика. Крепостное право на Руси было отменено при нас, в годы нашего детства. Только после огромных лишений, после кровопролитной борьбы освобождается народ от рабства. Товарищ Дмитриев, сидящий перед вами, сын бывшего крепостного Иосафа. Все это я говорю в связи с понятием свободы. А вы, господин генерал, говорите, что Досмухам-бетовы в Джамбейты образовали автономию и ратуют за создание независимого государства. Несомненно, их дело — шаг вперед по пути национального равноправия. Но всего лишь один шаг. Почему? — спросите вы. Во-первых, потому, что автономия — подобие Временного правительства Родзянко и Керенского. Нечто подобное создавалось уже в Коканде неким Мустафой Чокаевым, тоже адвокатом, как и Жанша Досмухамбетов. Автономии Жанши и Мустафы полностью опираются на содействие и поддержку наиболее влиятельных и богатых биев и богачей. В административном положении они всецело зависели от Керенского. Ибо, чтобы стать независимым государством, надо иметь деньги. Чтобы иметь свои деньги, надо образовать банковую систему, а основой банковой системы является национальная промышленность; для ее развития необходим внутренний и внешний рынок, пути сообщения с рынками, управление транспортом; для защиты всего этого, наконец, нужна своя национальная армия. Возвращаясь к прежней мысли, должен сказать: равноправие нации предполагает свободу личности, свободу труда. Если труд свободен, то самые драгоценные его плоды, созданные народом, перейдут в его же руки. Богатство нации создается трудом девяти десятых народа. И пока это большинство не возьмет власть в свои руки, не может быть ни свободы, ни подлинного равенства…

— Короче говоря, султан Каратаев против автономии Досхмухамбетовых! Он за большевистский режим, так ведь, арестант Каратаев? — с усмешкой спросил Емуганов. Два полковника недобро уставились на старого адвоката. На несколько секунд воцарилась тишина.

— Я имею право закончить свою речь, господин генерал. Почти за шестьдесят лет я многое пережил, перевидел, старался как можно больше узнать. Мои мысли о свободе и равенстве основаны на жизненном опыте. Подлинное социальное равенство и свободу я вижу в тех идеалах, к которым стремится русский пролетариат. Я считаю, что и русскому крестьянству только рабочий класс может дать истинную свободу, а изнывавшие в ярме колониальной политики царизма киргизы, татары и другие могут обрести справедливость, свободу, настоящее равенство лишь в тесном содружестве с рабочими. В этом я убежден, в это верю…

— Вы кончили, Каратаев, свою речь?

— Да, господин генерал. Мы скоро с вами покинем этот мир. Вместо нас придут другие люди, много новых людей. И со временем сбудутся их желания и мечты, таково требование неудержимой, как водопад, жизни. Поток будущего смоет вековой позор рабства и унижения. Настанут времена, когда все люди будут равны. Возможно, мы доживем до этого, а может быть — нет. Но так или иначе новое поколение не сегодня-завтра прочтет или услышит наши слова, все взвесит и все поймет. Ибо история убеждает в том, что чаяния народа, много терпевшего, много страдавшего, непременно сбываются. Я кончил, господин генерал.

— Встать! — тотчас крикнул секретарь суда.

Большевики один за другим поднялись с мест. Лишь

Нуждин остался лежать на носилках.

— Суд удаляется на совещание, — объявил Емуганов.

Опустив правое плечо, будто взвалив на себя тяжесть, генерал направился в соседнюю комнату. Два офицера последовали за ним.

Несколько минут совещания военно-полевого суда показались Каратаеву очень долгими. Мысли его снова вернулись к давним событиям в долине реки Жема. С удивительной ясностью представил он картину кровавой битвы, услышал залпы, топот коней и кличи, прогремевшие пятьдесят лет тому назад…

— Да-а, — проговорил старик самому себе и вздохнул. — Они были настоящими героями…

Заключенные, сидевшие рядом, не удивились тому, что пожилой казах разговаривал сам с собой. Отчаяние в такую минуту понятно и неосудительно, ведь через несколько часов последний миг… последний вздох.

— Где они теперь, бесстрашные? — спросил Каратаев, вскинув голову.

Взгляд его скользнул по винтовкам солдат, окруживших подсудимых, остановился на окошке здания суда, потом, казалось, проник через него и всматривался в бескрайнюю казахскую степь за Яиком, искал исчезнувших куда-то смельчаков.

Глава вторая

I

А смельчаки в это время бились в долине Яика повсюду: и вблизи, и вдали.

После того неудачного похода Нурум все лето ходил подавленный.

На разгорячившуюся было молодежь неудача подействовала угнетающе. Учителя Калена освободили легко, но джигитам дерзкого аула возвращаться назад, даже не замахнувшись камчой на своего извечного врага — волостного, было досадней, чем идти с охоты с пустыми руками. «Надо было хотя бы брата его прижать — припугнуть», — с сожалением думали многие. Но хаджи Жунусу на старости лет не по душе стали походы. «Кален вернулся. Пока все в порядке. Возвращайтесь домой», — приказал он джигитам, и большой отряд, не тронув врага даже пальцем, повернул обратно.

Нурум был удручен больше других. Горячий, порывистый, непременно достигавший своей цели, он чувствовал себя опустошенным: опять не выдался случай блеснуть ярким, разящим словом акына, безумной удалью в бою. Юноша Ораз, острый на язык, много повидавший, образованный, нередко говорил ему: «Нагаши, тебе надо быть всегда в гуще молодежи. Ты должен стать ее голосом, ее песнью». Запали в душу Нурума эти слова, все чаще стала тревожить его беспокойная мысль: «Что мне делать здесь, в ауле?» Но тут же являлась другая мысль: «А куда мне из аула податься?» Сейчас нет тех беззаботных вечеринок, где можно было, среди молодежи, как прежде, до утра петь песни и веселиться; нет шумных тоев в аулах, где можно поразвлечься, нет Хакима, с кем можно посоветоваться, нет рядом умного Ораза — один Нурум, как баксы, которого покинули вдруг духи. Одно развлечение — покос… Маячит перед глазами суетливый, неуклюжий Бекей. Бесконечны его вздохи, неутомим стрекот кузнечиков… Сегодня и степь показалась Нуруму особенно унылой. Каждый день на покос, на жнивье вдоль реки тянулись подводы, люди; сегодня их почему-то не видно. Только вон там, вдали, скачет одинокий верховой в сторону скособоченной землянки старухи, вдовы покойного Каипкожи, сыбызгиста. Даже не пытаясь разузнать, кто это может быть, Нурум завалился в тени копны. Задумался, ушел в себя и не заметил, сколько времени пролежал в забытьи.

— Сено лежит в копнах. Дождь нагрянет — все пропало, все сгниет, — недовольно пробурчал возле его уха Бекей. — Ты совсем распустился, лоботряс.

Нурум продолжал лежать, будто ничего не расслышал. Сам не зная с чего, вдруг начал шептать:

…Не разводя костра на снегу,

Чтобы зажарить наскоро дичь,

Не изломав всех ребер врагу,—

Цели герой не может достичь…

— Эй, парень, слышишь… обленился ты, говорю.

Нурум снова повторил полюбившиеся строки, словно разговаривая сам с собой. Он действительно не расслышал слов Бекея и удивленно уставился на него: «Что это Беке сегодня так разговорчив?» На лице ворчливого старика, минуту назад еле сдерживавшего свой гнев, вдруг появилось тревожно жалостливое выражение. Бекей со страхом заметил, как у Нурума шевелились губы. Ему даже показалось, что у юноши стали влажными глаза, точно у ребенка, собиравшегося заплакать. Заметив растерянность Бекея, Нурум чуть не рассмеялся, но тут же нахмурился.

— Астафыралла, аруак! — проговорил Бекей, еще более испугавшись. — Астафыралла! — Он отступил назад, не отрывая глаз от губ Нурума. Нурум только теперь понял, чего так испугался Бекей.

— Видать, бес вселился в меня. Ауп, ауп, ей, ауп! — задвигал лопатками Нурум.

Бекей давно заметил, что Нурума временами посещает нечистая сила. Когда тот заучивал стихи, новые песни, начинал вдруг шевелить губами и что-то бормотать про себя. Добродушный и недалекий Бекей приходил в ужас. И сейчас, увидев, как посинело темно-серое лицо Нурума, который к тому же весь день хмурился и работал спустя рукава. Бекей решил, что джигита корежит бес.

— Нурумжан, дорогой, помяни дух предков!

— Прошло, Беке, полегчало, — рассмеялся Нурум, подняв голову.

Ему расхотелось разыгрывать добродушного, как ребенок, старика. Он мигом согнал хмурь с лица, принял беззаботный вид.

— То-то, дорогой мой, ишь, как он сразу тебя отпустил.

Говори: ба-ба, помяни дух святых предков, — бормотал успокоенный старик. — А я думал, что ты лежишь и не встанешь…

Бекей улыбнулся, сочувствуя мучениям Нурума от нечистой силы.

Юноша встал, потянулся:

— Беке, страсть как хочется поиграть на домбре. Надо мне отправиться сегодня к Сулеке. Только не говорите старику, куда я ушел, ладно?

— Что ты, что ты! Зачем я буду говорить?! Мы тут и с Тояшем понемножку справимся, — легко согласился Бекей.

Этого как раз и ждал Нурум. Он схватил Бекея за пояс и легко, как ребенка, приподнял.

— Ну что скажешь: силен ли твой братишка, а? Подбросить тебя, как мячик, а?

— Ой, Нурумжан дорогой, отпусти. Отпусти, говорю, родной! Уронишь, ушибусь… — взмолился Бекей.

— Приподнять, а? — озорно спросил Нурум, выше плеч поднимая щуплого Бекея.

— Айналайн, Нурумжан! Ну, хватит, прошу тебя! Разобьюсь…

Нурум, все еще держа старика, заметил, как от землянки вдовы Каипкожи выскочил верховой, а впереди него суматошно несся какой-то мальчишка.

— Кто это там, Беке, с высоты видней, наверное? — спросил он, опустив Бекея на землю. — Вон про того конника спрашиваю.

Бекей сразу узнал:

— Это же Нурыш, хаджи Шугула сынок.

— А что он тут ищет?

— Он за мальчишкой Кали приехал. За своим пастушонком. Гонит его обратно…

Нурум помрачнел. Он живо представил, как везли тело Баки, как Шугул не позволил хоронить Баки на кладбище Ереке, где покоились предки хаджи, как волки разорвали валуха и мальчик Кали со страху бежал домой, а Нурум спас его тогда, не отдал в руки разъяренного джигита. Он вспомнил отчаянный визг забитого мальчишки: «Убьют меня, убьют!» Нурум побледнел, изменился в лице.

— Нурум… опять шайтан мучает тебя, — испугался Бекей. — Говори: ба-ба!.»

— Ба-ба… — Нурум скрипнул зубами. — Ба-ба… Что вы, как ребенок?

Бекей не знал, почему так неожиданно рассвирепел Нурум. А спросить — не решался.

— Говорить, «ба-ба» помогает… помогает, — невнятно пролепетал он.

Перепелкой метался мальчик впереди всадника и, поняв, что не уйти, круто повернулся и бросился назад. Нурыш, сделав вынужденный круг, настиг Кали и взмахнул камчой. Юлой завертелся мальчик и проскочил под брюхом лошади на другую сторону. Всаднику удалось резко повернуть коня; натянув поводья, он несколько раз кряду со свистом опустил камчу…

Нурум, не раздумывая, кинулся на помощь мальчику; Рослый джигит и шагом преодолеет немалое расстояние, а уж побежит — пусть враскачку, — ветер не догонит. Как буря, широко закидывая ноги, помчался Нурум. Предчувствуя беду, но не в силах ее предотвратить, Бекей лишь зачмокал губами:

— У-у, как несется, шайтан, глянь на него…

Не поймешь, кого он осуждал: то ли побежавшего Нурума, то ли преследователя Нурыша.

Нурыш не замечал Нурума. Словно сапожник, попеременно орудующий то шилом, то дратвой, он, не поднимая головы, злобно дергал поводья то влево, то вправо и, нацелясь, бил мальчика вшестеро плетеной камчой. Нурума он заметил, лишь когда тот появился рядом. Но, как благочестивый мулла, спутавший молитву, он только мельком покосился на подбежавшего, словно недовольный тем, что его напрасно отвлекли, и прохрипел:

— Оголтелое дурачье! Своей выгоды не понимают! Эх, черт, вот я тебя!..

В злобной суматохе, он даже не узнал Нурума и с удивлением глянул на него, как бы спрашивая: «Где это я тебя видел?» Потом, решив вдруг, что человек пришел ему на помощь, сказал:

— Поймай мне этого дурня, не знающего своей выгоды!

Пастушонок тем временем прибег к последней хитрости: стал вертеться у лошадиного хвоста. Мальчик тоже разозлился, он даже не плакал, стиснул зубы и не прочь был запустить камнем в своего обидчика. Но на плоской равнине Каракуги камня не сыщешь. Увертываясь от камчи, он все же умудрился как-то вырвать увесистый курай и хотел швырнуть его в лицо всадника, но тут заметил бежавшего во всю прыть Нурума. Увидев заступника, маленький беглец расхрабрился, точно козленок, в ярости бодающий верблюда, схватил обеими руками курай и приподняв левое плечо, широко размахнулся.

— Зачем трогаешь мальчонку?! Он ведь не убил твоего отца. И Шугул, кажется, жив?! — крикнул Нурум.

Его плечи поднимались как кузнечные меха, он еле переводил дыхание от ярости и быстрого бега. Нурыш на миг растерялся. Только теперь понял он, что перед ним известный забияка Нурум и что он спешил сюда не для того, чтобы взгреть мальчонку, наоборот, заступиться за него. Резкие слова вздорного Нурума, задевшие честь самого хаджи Шугула, будто насквозь пронзили Ну руша.

— Чего ты гавкаешь? Чего как собака бросаешься на верхового? Или тоже спина зачесалась, а? — взревел он, угрожающе приподняв витую шестихвостую камчу.

— Да, зачесалась… Попробуй!

Нурыш не стал долго раздумывать. Хотя он не слыл ни драчуном, ни задирой, но сейчас им вдруг овладело страстное желание огреть камчой необузданного Нурума. Ударив пятками коня, он вплотную подскочил к безоружному. Нурум не думал защищаться, скорей всего он собирался сам напасть: глаза следили за каждым движением всадника, а все тело настороженно сжалось, вспружинилось. Левой рукой он приготовился поймать камчу, а правой — ухватиться за ворот Нурыша. Испокон веков верховой чувствовал себя уверенней и сильней пешего. Нурыш, намереваясь сшибить конем этого долговязого черного джигита и уже потом огреть камчой, привстал на стременах и размахнулся. Но, оказавшись перед человеком, присевшим, будто тигр перед прыжком, конь вдруг испуганно шарахнулся, и камча, со свистом сделав в воздухе петлю и не задев Нурума, вяло хлестнула полу нанкового бешмета. Нурыш повернул коня вторично.

— А ты, оказывается, наглец! Опять мешаешь мне проучить пастушонка. Если отец твой бий, значит, можно тебе свою прыть показывать? — распалился он.

На этот раз конь безбоязненно двинулся на пешего. Зная, что если побежишь — догонит, будешь стоять — конь сшибет грудью, Нурум решил во что бы то ни стало ухватиться за всадника. Но спереди не дотянешься, надо попытаться прыгнуть на него сбоку. «Ах, черт, если бы на коне прискакать, тогда бы вырвал камчу и стянул бы самого с седла», — с досадой думал Нурум.

Подскочив почти вплотную к человеку, недобро изогнувшемуся перед прыжком, конь снова отпрянул в сторону. Снова взвилась камча и на этот раз хлестанула Нурума, обвилась вокруг правой руки выше локтя, а кончик звучно хлестнул по бедру. Когда всадник дернул ее к себе, рослый черный в броске ухватился за черенок. Плеть будто припаялась к сведенной судорогой руке — теперь она или оборвется, или Нурыш ее выпустит. Пробежав с разгона несколько шагов возле коня, Нурум на мгновение уперся ногами, изо всей силы потянул плеть к себе и, когда всадник накренился в седле, одним прыжком достал его и ухватился за полы бешмета. Камчу, однако, он не выпустил, опасаясь, что Нурыш хлестанет его по голове. Сидя на крепком коне, и сам не хлипкого сложения, байский сын не слетел с седла: как ребенок, ухватившись левой рукой за гриву, крепко прижав колени к бокам коня, он больно ударил скакуна пятками, намереваясь поволочить Нурума по земле, как козленка при козлодрании, и даже проволок его несколько шагов. Нурыш был в бешмете и поверх него еще в красном ватном чапане, так что Нуруму было за что держаться. По всему было видно, что Нурум не отпустит теперь сплоховавшего всадника, пока не стянет его с коня или не оборвет полы чапана вместе с камчой. От боли и позора, что его волочат как тушку при кокпаре, Нурум до бешенства рассвирепел: глаза налились кровью, лицо побагровело, в висках свело мышцы. Что бы там ни случилось, он должен стянуть, свалить, швырнуть на землю, подмять под себя надменного мурзу. Повидавший немало ссор и драк, но не участвовавший в них, Нурыш, хотя был силен и сидел на крепком коне, ничего не мог поделать с безоружным пешим джигитом. Уверенно действуя вначале, Нурыш теперь сник, даже робость охватила его. Он уже не думал растоптать этого ненавистного черного, а пытался всего лишь вырваться, без греха улизнуть; камчу он уже отпустил и старался высвободить бешмет. Свободной рукой захватив полы чапана, Нурыш снова ударил коня ногами. Испуганно захрапев, мелко дрожа, темно-серый конь, словно увидев перед собой овраг, взметнулся вдруг резко ввысь. Передняя подпруга с треском оборвалась, Нурыш, запрокидываясь, перелетел через голову Нурума и грузно, мешком бухнулся оземь. Вмиг облегченный, без всадника и сед-да, конь рванулся, но, наступив на повод, запутался и остановился, тревожно фыркая. А Нурум. сообразив, что случилось, только теперь выпустил полы чапана и наклонился над Нурышем: видимо, от ушиба, лицо его было сплошь в крови, а сам он лежал безмолвно, бесчувственно. «Не разбился ли насмерть?!»— промелькнула мысль у Нурума.

Не чувствуя ни жалости, ни досады, обомлев на мгновение, Нурум отвернулся и пошел в сторону землянки вдовы сыбызгиста Каипкожи. Маленький Кали, не выпуская из рук курай, почти добежал уже до торчавшей из-под земли трубы, откуда тянулся жидкий дымок. Нурум зашагал к Бекею, поджидавшему его у копны…

— По словам Бекея, он вывихнул плечо и, кажется, еще не совсем пришел в себя, — рассказывал вечером Нурум учителю Калену.

Кален покачал головой, но не стал осуждать Нурума. Совет его был короток:

— Сейчас все труднее становится бедняку доказать, что он не виновен, Нурум. К примеру, вспомни, как недавно взялись морочить мне голову. Пока здесь судят да рядят старшина и волостной, тебе лучше исчезнуть. Перемелется — вернешься, вот и весь мой совет.

— Значит, мне совсем уехать отсюда, Кален-ага?

— Да, — сказал Кален, помедлив. — Род Акберли тебе близок. А если захочешь узнать, что делается в городе, то там ведь живет твой нагаши, учитель Ихсан Изкулов. Он будет тебе и добрым наставником, и надежной защитой.

Наутро, когда пастухи погнали скот на выпас, Нурум оседлал белоногого мухортого коня Бекея и выехал из аула. Он не стал говорить отцу ни о причине своего поспешного отъезда, ни о том, когда думает вернуться. «Не впервой ведь уезжать из аула. Обо всем узнает после от Бекея», — успокаивал себя Нурум.

Он направил коня по дороге в город.

II

Неутомимый в верховой езде Нурум, выезжая из аула спозаранку, прибывал в уездный центр обычно задолго до вечера. И на этот раз уже после полудня он мог бы уже въехать на городскую улицу. Всю дорогу Нурум громко, на всю степь, пел песни, но перед самым городом вдруг смолк, запечалился, поехал медленней.

С детства рос он беспечным, никогда не задумывался о завтрашнем дне. Далекий от забот о семье, о скоте, занятый только собой, Нурум незаметно выскользнул из-под сурового влияния отца и жил беспечным весельчаком: среди молодежи пел песни, среди стариков был жырши — сказителем. Не тревожили его прежде и заботы путника: «Куда приеду, где остановлюсь?» А сегодня нет-нет да всплывала тревожная, назойливая мысль: «Куда, к кому, зачем я еду?» Иногда как будто голос со стороны спрашивал:

«Нурум, куда направился? Какая забота несет тебя в город?»

Ответить можно, конечно, не в первый раз уезжать из аула. Разве не гостил он в прошлом году целый месяц в далеком Акберли и Чулане?! А в позапрошлом? Разве не разъезжал он месяцами?! Разве не бывал всегда там, где той, где веселье?

«Нет! — снова упорно набегала тревожная мысль. — Прежде было совсем другое. А сейчас, признайся, ведь не настой, не на вечеринку спешишь?»

Как ни старался Нурум настроиться на беспечный лад, мучительные сомнения не покидали его. «А что будет, если сын грозного хаджи Шугула умрет, как Баки? Ведь Баки тоже, подобно Нурышу, слетел с коня. По словам Бекея, у него тоже будто бы вывихнулось плечо. Ай, трудно верить Бекею. Если б у Нурыша был просто вывих, лежал бы он так долго без памяти? Случится с ним беда — Шугул коршуном накинется на наш аул. Ни перед расстрелом, ни перед ссылкой, ни перед виселицей не остановится. И никто не станет винить Нурыша, хотя он и напал первым и сам свалился с коня», — думал про себя Нурум. И тут же ясно понял, что поездка его совершенно бесцельна, всего лишь жалкая попытка укрыться, спрятаться, уйти от расправы. Он беспокойно заерзал в седле. «Ты трус! Твоя жизнь пуста. Ты беспомощный сопляк, даже не можешь постоять за себя! Другие джигиты, сверстники твои, получили образование, служат, о крае родном заботятся. А ты? На что ты способен? Чем можешь похвастаться? Как перекати-поле, куда подует ветер, туда и катишься?»— корил он себя…

— Эй! Ты!.. — неожиданно окликнул его крупный, темнолицый вооруженный всадник, выскочивший вдруг из оврага возле Шидерты. — Ты, кажется, племянник Шагата, тот самый смуглый певец, а?

Нурум растерялся, увидев перед собой человека, о дерзких проделках которого говорила вся степь.

— Ассалаумагалейкум, Маке! — поздоровался Нурум, направляя к путнику коня и почтительно протягивая обе руки. — Вы тот самый Маке? Ой-пырмай…

— Едешь вступать в ханскую дружину? — спросил грозный путник, пожимая руку Нурума.

Не отрывая от всадника глаз, не зная, что ему ответить, Нурум молча застыл на коне.

— Тот самый, тот самый Маке… который взбудоражил всю волость… — пробормотал он.

— А ты не болтай. Говори: куда направился?

— В город, Маке. Я тоже немного потревожил аул…

— В городе тебя не ждут ни той, ни развлечения. Брось эту затею, лучше поедем со мной. Я не ошибся, ты ведь тот самый долговязый Нурум, певец Нурум, да?!

— Ой-бай, Маке-ау, объясни толком, куда зовешь меня? Куда тебя самого нелегкая несет?

— Там, где Мамбет, разве бывает спокойно? То же самое, что и в прошлом году. Но если тогда за мной погнался волостной, то теперь сам хан и вся свита на меня взъелись. Это долгий разговор, после узнаешь. Ну, а сейчас как, поедешь со мной?

— Куда?

— К старику Губайдулле.

— Я не знаком с ним. Может быть, скажешь все-таки, что случилось? Куда спешишь, куда меня зовешь?

Путник лишь махнул рукой, видать, действительно торопился.

— Недосуг болтать мне, дорогой. Завтра… нет, сегодня ночью увидимся. Ты, наверное, у Фазыла остановишься? Чего глаза вытаращил? Да, да, у Шагатова Фазыла. своего нагаши. Он ведь в городе живет, у него останавливайся. Я тоже туда заеду… Дом Фазыла недалеко от бойни.

Путник ударил коня и пустился рысью. Конь под ним был могуч, как и всадник; далеко закидывая передние ноги, вытянув гривастую шею, он несся легко, свободно, не чувствуя тяжести рослого, крепко сбитого Мамбета: хребет был чуть выгнут, мышцы на крупе ходили волнами. Нурум проводил его восхищенным взглядом. Все было загадочным: и неожиданная встреча с всадником, вывернувшимся из-за оврага, к торопливые его слова, за которыми чувствовалась тревога. Раньше Мамбет поражал всех своими выходками; сейчас же его непреклонный, решительный вид казался Нуруму особенно таинственным. Точно какой-то волшебник из сказки, появился и мигом исчез.

— Астафыралла! Ну и мчится! Не Мамбет — буря! Огонь! — воскликнул вслед ему Нурум.

Но Мамбет уже не слышал. Не успел Нурум опомниться, как всадник был далеко на увале.

Помедлив, покачав головой, Нурум шагом пустил коня по дороге в город. «Да благославит его всевышний! Хорошо, что встретил, он напомнил мне о Фазыле. А я и не знал, что нагаши в городе живет. Вот повезло, непременно у него остановлюсь», — подумал он облегченно.

Когда Нурум обернулся, Мамбет, рожденный для быстрой скачки, сын степей, нырнул в это время в редкий кустарник. Всадник показывался то здесь, то там. Нурум устал оглядываться, заболела шея. Мамбет долго не выходил из головы — один за другим вспоминались Нуруму события из бурной, полной приключений жизни Мамбета.

«Ну и Маке! Ну и Мамбет!»— расхохотался он вдруг, вспомнив один из случаев.

…О чем только не вспоминает человек, когда один в пути, да еще после долгих скитаний?! — рассказывал однажды Мамбет. — Когда я вернулся в родную степь, все прошлое так и стало перед моими глазами, как живое. Еду себе один, песни пою, чтобы путь сократить. Порой от хорошего настроения кричу, но иногда скучно становится, хочется с кем-то поговорить. Ехал, ехал и вспомнил: кажется, где-то здесь останавливался аул Курлена в осеннюю стрижку овец. Заеду переночевать. И еще вспомнил, как однажды Курлен оскорбил меня, унизил словами. Я тогда молод был, не слишком остер на язык, да и силенки не хватало, тонкий был, хрупкий. Все лето пас тогда скот богача Сорокина, а к осени возвращался домой. И вот как-то пр пути зашел я к Курлену. Стоял он возле своего дома.

— Ассалаумагалейкум, ата! — говорю. Он быстро обернулся, выпучил на меня глаза.

— С собакой иди здоровайся, наглец! — говорит.

«Что я ему сделал?»— растерянно подумал я. Почесываю затылок и топчусь на месте, не знаю, что дальше делать… Смотрю: оказывается, бай только-только справил нужду, завязывает шнурок подштанников.

— Что за невежда, здоровается с человеком, справляющим нужду?! Прочь отсюда! — взорвался он.

— Извините, ата. Не заметил… я так себе, божий гость. С той стороны иду. Можно заночеватьу вас? До аула еще далеко, а я устал, тридцать пять верст пешком… — вежливо ему объясняю.

Но бай снова рявкнул:

— Ты у русских работаешь. А от таких босяков добра не жди. Любой тихоня и тот — самое малое — чекмень твой сопрет. Сгинь, чтоб и духу твоего здесь не было!

По свирепым глазам его вижу, что это еще только цветики. Будто напуганный псом паршивый щепок, поплелся я дальше. А сам думаю: «Ну, подожди! Если только Мамбет не умрет, он еще о себе напомнит!» Вот раз ехал я домой из самого ада, убежал с окопной работы из-под Бобруйска. Там, как сурки, рылись тысячи солдат, а мне вдруг захотелось встретиться с Курленом и расплатиться с ним сполна за то давнишнее унижение. Еду и думаю: интересно, а жива ли его знаменитая бело-сивая кобылица Ак-Байтал? Наверное, ходят в табуне подросшие ее жеребята — сказочные скакуны. Эх, оседлать бы одного из них. Трусит себе заезженная кляча подо мной, то пущу ее легкой рысью, то снова шагом и вдруг вижу: за перевалом в низине пасется большущая отара. Пригляделся: овец куда больше тысячи. По краям отары — два чабана, оба пешие. А немного на отшибе, на холме, на рослом гнедом коне, надменный такой, застыл всадник. По всему видать: сам бай, хозяин отары. Спрашиваю у чабана поближе. Да, говорит, отара Курлена, а тот на холме, на гнедом скакуне, — сам Курлен. Ай, бывает же так, только захочешь — и мечта точь-в-точь сбывается! Не задумываясь, я направил клячу к знатному правителю-баю. Интересно, думаю, что он будет делать, если узнает меня.

— Ассалаумагалейкум, почтенный аксакал, — говорю.

— Уагалайкумассалем. Откуда будешь родом? Вид у тебя усталый, долог, видно, твой путь, — спрашивает он и глазами рыщет по моей одежде. А на мне — рваньем-рваньё.

Вижу, не узнает. Я молчу. Курлен взял в руки большую, богато выложенную серебром шакшу, собрался понюхать насыбай. Но с меня глаз не спускает — очень хочется ему знать, кто я такой.

— Аксакал, я издалека еду. Устал. Как только увидел вашу шакшу, не могу себя удержать. Можно мне хоть разок понюхать? — говорю ему.

Не отрывая от меня глаз, открыл шакшу, взял щепотку насыбая и снова закрыл крышку; потом подвесил шакшу к седлу и прижал коленом. И опять подозрительно уставился на меня, что-то припоминая. Побоялся мне шакшу в руки дать. Возможно, он догадался о моем намерении.

— Подставь ладонь, насыплю, — говорит.

Дерзкая мысль у меня промелькнула.

— Ну-ка! — говорю и протягиваю правую руку.

— Ладонь подставь. За мою шакшу, кроме меня, ни один смертный еще не держался, — заявляет Курлен.

— Ну что ж, и на том спасибо, — говорю.

Подъехал я ближе и протянул ладонь. Курлен повесил поводья на луку седла, уселся удобней и начал потихонечку сыпать насыбай на мою ладонь. Насыпал чуть — как псу на хвост, насыпал еще…

Я, как молния — раз шакшу и вырвал, ударил коня пятками и в сторону! Видать, я был на самом деле страшен: испугался Курлен, даже кричать не посмел и отобрать не пытался.

— Бесстыжий! Над старым человеком решил поиздеваться, — невнятно забормотал он.

— Ты, Курлен, известный всей округе правитель. А я Мамбет, сын Уразбая. Когда я пастухом работал у Сорокина, усталый и голодный возвращался как-то домой. А ты не разрешил мне переночевать и оскорбил. «Все вы конокрады, — сказал. — Самый тихоня и тот стащит чекмень хозяина». Помнишь? Забыл, а я тебе напомнил. Не вздумай пустить за мной погоню. Я твою шакшу не украл, я ее просто взял. Ты за нее ни гроша не платил, тебе ее подарил мастер, когда ты свирепствовал сорок лет управителем. Теперь шакша будет моей.

И тронул коня. Слышу, за спиной бормочет: «Злыдень… полудурок… У русских испортился… Иноверец!» Я не стал слушать, уехал. Потом надумал заехать к нему в дом и передать шакшу байбише. Зачем она мне? Первым среди смертных я подержался за шакшу и все, что надо, высказал хозяину. Кажется, теперь в расчете. Вошел, попросил у байбише кумысу. Старуха оказалась доброй, подала мне огромную чашу золотистого осеннего кумыса. Выпил я с наслаждением, поблагодарил старуху, вытащил шакшу.

— Передайте правителю, — говорю.

Отправился дальше. Но этим дело не закончилось. Проехал версту, слышу позади себя грозный клич:

— Аттан! Аттан!

Какие-то крики, гвалт. «В чем дело? — думаю. — Неужто бай и в самом деле пустил джигитов в погоню? Зачем? Я же оставил шакшу у байбише». Все ясней слышу топот коней и лай собак. Не успел отъехать версты две-три от аула, как увидел погоню — мчатся двое верховых с соплами в руках. Я не стал удирать, идет мой мерин труском. Но пригляделся, кто гонится. Один совсем мальчишка, другой — средних лет. Орут во всю глотку и мчатся галопом. Вижу, что уйти от погони невозможно, под мальчишкой вихрем несется Ак-Байтал. «Ба, да это же и есть знаменитая кобылица!»— изумился я. Забурлила в моих жилах кровь, решил я с ними схватиться и в сердцах огрел камчой свою клячу. Сивая кобылица камнем пролетела мимо меня — малый взмахнул длинной плетью, но меня не задел, промахнулся, видать, неопытный еще, лет четырнадцати-пятнадцати. Пока он, сделав круг, возвращался, сзади стал настигать меня верзила на гнедом. «Этот глупец решил, видимо, расшибить мне голову!»— подумал я и, глянув на соил, круто повернул клячу в сторону. Мне ничего не оставалось, как отбить соил и, если удастся, пустить в ход камчу. По всему видно, верзила надеялся не столько на ловкость, сколько на свою силу: по-бабьи обеими руками поднял несуразно длинный соил. А конь под ним, растянув брюхо, все набирал скорость. Раздумывать некогда — будь что будет, я наметом пустил клячу навстречу гнедому. В таких случаях удирать бесполезно, если тебя догонят — соил неминуемо опустится тебе либо на голову, либо на плечо. А сойдешься вплотную, соил, минуя голову, угодит либо по крупу лошади, либо с размаху уткнется в землю — и тогда горе самому преследователю: без увечья не обойтись. Я пошел на хитрость: разгорячил коня, прижался к гриве и, пока этот дурень готовился опустить соил, ловко подскочил вплотную. Мгновенно схватил его за правую ногу и стащил с седла. Конь его ускакал вперед, соил отлетел в сторону, сам он — в другую. А мне наплевать, я насчет сивой кобылицы уже прикидываю.

«Ну, дай-то бог удачи! — думаю про себя. — Догнать мальца невозможно, надо как-то обмануть». Рысцой поехал вперед, чтобы заманить. Не обращая внимания на свалившегося джигита, мальчик снова, как вихрь, пролетел мимо меня, размахивая камчой. Я и ухом не повел, еду себе потихоньку.

В третий раз мальчишка проскакал совсем близко. Но я опять будто не замечаю, еду дальше. В четвертый раз он пронесся почти рядом и кричит:

— Бросай шакшу!

Пока он проскакал вперед, я тем временем отвязал от седла тонкий длинный аркан, который всегда при мне, намотал один конец на левую руку, правой приготовил петлю. Лишь бы малый не заметил, думаю. Но тот увлекся скачкой, ему не до аркана.

— Отдай шакшу! Все равно не пропущу. Буду держать тебя, пока на подмогу не придут джигиты! — грозится он писклявым голоском.

«А мне того и надо, чтобы ты не отставал», — думаю. Наконец, сопляк так увлекся, так разошелся, что на десятом или — уж не помню на каком — заходе, чуть не задел меня стременем. И вот тут я и метнул петлю на шею сивой кобылицы и, упершись в стремена, изо всей силы потянул аркан к себе. Кобылица вздрогнула и остановилась как вкопанная. «Вот и все!»— закричал я громко. Сам тяну за аркан, все туже затягивая петлю. Слышу, как бедное животное уже хрипит. Мальчонка во все горло заревел. Я осторожно, будто изловил необузданного стригунка, не выпуская аркан, подъехал к застывшей на месте кобылице и ухватился за повод. Кобылица вся дрожит. На мальчике лица нет. Я спрыгнул наземь, снял петлю, погладил шею кобылицы, успокоил. Потом снял с клячи седло, перенес на кобылицу и поехал дальше на ней, а лихому преследователю оставил свою клячу…

Этот рассказ Нурум слышал от самого Мамбета. А сколько было таких историй в его неугомонной жизни!

«Ну и Маке! Ну и Мамбет! Твои дни, что вихрь в степи. Ты, наверное, опять угнал чужого скакуна? Или снова натворил такое, что уездное начальство не в силах опомниться, как в тот год, когда лишил покоя волостного Лук-пана? «Теперь сам хан и вся свита его взъелись на меня», — говорит. Значит, что-то натворил. Не спроста сказал», — думал Нурум.

Фазыл, сын Шагата, приходился Нуруму нагаши. Нурум и не знал, что он живет в городе.

Громко здороваясь, Нурум вошел в дом Фазыла.

— Эй, озорник! Певец-жиен! Проходи! Усаживайся! — обнимая и целуя его, радостно засуетился добродушный Фазыл. — Ой-пырмау, ты, наверное, каждый год на аршин вырастаешь. В прошлом году ты был как я, а теперь на целый аршин, нет, на два аршина вырос!

— Молодой растет, бедный богатеет, — ответил Нурум, неожиданно переиначив известную пословицу.

— Что-то я не видел, чтоб бедный богател, а вот что ты вымахал — вижу. Сестра и зять здоровы?

— Здоровы, привет передали, — выпалил Нурум и покраснел. Ему показалось, что он совершает грех, не сказав, что убежал из дому, что даже и не предполагал остановиться у Фазыла, а теперь вдруг торопливо говорит: «привет передали». Но греха его Фазыл не заметил.

— Ты тоже в войско записаться приехал, озорник-жиен? — спросил Фазыл, сделав озабоченное лицо.

Растерянному Нуруму этот вопрос снова напомнил Мамбета.

— Фазеке, по дороге я встретил Маке, он чем-то встревожен, гнал во весь дух куда-то. Он тоже спросил, не в войско ли записываться спешу. Иди, говорит, лучше в мое войско. Даже настаивал: иди да иди. Что, разве в город едут только для того, чтобы записаться в ханское войско? Вы, кажется, чем-то озабочены, недовольны…

Нурум изучающе оглядел кряжистую, чуть сутулую фи-гуру Фазыла, безбородое лицо в мелких красных прожилках, нахмурившиеся брови над тускловатыми глазами.

Фазыл насторожился.

— Что за Маке?

— Да тот самый Маке, не помню имени его отца.

— Мало ли на свете разных Маке?

— Нет, таких мало. Это известный Черный Маке.

— Мамбет, что ли?

— Да.

— Мамбет Уразбаев! Где ты его встретил?

Фазыл просветлел, брови удивленно приподнялись.

— Да, знаменитый Маке. Силач Маке. Домбрист Маке, — горячо подхватил Нурум. — А чему вы удивляетесь, Фазеке? Под ним был его могучий черный конь. И мчался так, что пыль столбом. «Разговор есть… вечером потолкуем», — бросил он. Сам понесся к учителю Губайдулле.

— Тшш! — прошипел Фазыл, будто кто-то мог услышать. — Тише говори, Нурум. Уж чего-чего, а слухачей сейчас хватает. Весь город сбился с ног — ищут Мамбета.

Нурум заговорил шепотом:

— А что он мог натворить?

— Об этом я не буду говорить, а ты не спрашивай. Страх! Не страх, а ужас один. Народ только об этом и говорит.

— Может быть, может быть. Маке на все способен. А все же что он наделал?

— Ты знаешь, когда произносят имя Мамбета Уразбаева, дети со страху перестают плакать. В начале лета он прибыл сюда с десятью джигитами и записался в отряд Жанши. Русский язык он знает, отважен и способен, поэтому назначили его начальником интендантской службы. Аргамаки самого Жанши, обученные кони командиров — вся конница в руках Мамбета. Захочет — даст коня, не захочет — самому Жанше не даст. Вчера Мамбета вызвал подполковник Кириллов и давай ругать: «Почему коней не хватает? Ты разболтался, разбазариваешь коней». «Я тебе не подчиняюсь, хватит мне гнуть спину перед казаками, — отвечает Мамбет. — И признавать тебя не стану!» Тогда Кириллов распорядился посадить его на гауптвахту. Но Мамбет избил двух солдат, которые пришли за ним, и ворвался в кабинет Кириллова. «Сейчас же убирайся отсюда, валяй к своему атаману Мартынову. Иначе башку срублю», — говорит. Кириллов за наган. Мамбет вырвал наган, связал подполковнику обе руки назад, плотно закрыл дверь и ушел восвояси. Казахи, стоявшие за дверью, ничего не слышали, а если и услышали, вряд ли посмели бы задержать Мамбета. После того как Кириллову развязали руки, он приказал: «Задержать и передать военному суду!» Но Мамбет как в воду канул. Ищут по всему городу, да что толку.

— Собственными глазами, возле Шидерты… — начал было Нурум, но Фазыл поспешно перебил:

— Держи язык за зубами! Не вздумай болтать: «Видел, слышал». Тюре Арон объявил, что он красный болшабай[2], бежавший с окопных работ, что он из числа измен-ников-кердеринцев, посланный для разложения ханского войска. Ты знаешь, кто такие изменники-кердеринцы?

— О, Фазыке, ведь Кердери — большой род. Откуда мне знать? — ответил Нурум и продолжал изумленно:

— Ай да Маке! Вот джигит!

— Кердеринцев много, но изменник-кердеринец, который на стороне красных, то есть на стороне Айтиева и Бахытжана Каратаева…

Нурум вскинул брови.

— Айтиев все лето был у нас. Точнее говоря, весной, около двух месяцев. Почему его называют изменником? Он любил простой народ. Истинный учитель, наставник нашего Хакима. Мой отец очень уважает его. Если Мамбет вместе с Айтиевым, то он нашел себе умного товарища, — горячо проговорил Нурум.

— Ну, это как сказать, — ответил Фазыл неопределенно, но последние слова Нурума, видать, пришлись хозяину по душе: он погладил голый подбородок, потом чуть закрутил кончики редких рыжеватых усов, помедлил и продолжал рассказывать о Мамбете:

— Что скажешь о таком джигите? Телом вон какой: крепкий, сбитый, как пень. Лицо тяжелое, изрытое оспой. Кулачищами может кол забивать. Там, где шагнет, все живое в сторону шарахается. Медведь, да и только! Верно?! А нрав? Однажды женщины аула, пожилые, молодые — все, собрались и решили поколотить Мамбета. «Давайте набросимся сообща на этого чертяку, снимем штаны из шкурок и наденем на его непутевую голову. А то совсем, дьявол, распоясался: где схватит — там синяк, начнешь отбиваться — свалит тебя и платье на голову натянет, хоть задохнись, припрячешь еду — нет, найдет да и тут же слопает. Давайте проучим его хорошенько!» Собрались они в одном доме, пятнадцать женщин, и пригласили Мамбета к чаю. Кое-кто из них даже веревку, рассказывают, приготовил, чтобы связать Мамбету ноги. Пришел Мамбет, уселся, уплетает за обе щеки лепешку с маслом, попивает чай, но тут одна из женщин, крепкая и острая на язык, пнула его в бок и говорит: «Да подвинься ты, чучело. Ишь раскорячился, сколько места занял». И тут все женщины, сидевшие наготове, разом навалились на Мамбета.

— Эй, посуду разобьете, сороки! Будь вас хоть тридцать, мне вы ничего не сделаете. Не троньте лучше, а то хуже будет, — предупредил их Мамбет.

Минуты через две-три встревоженный аул прибежал к дому, откуда доносился неистовый женский визг. Оказывается, Мамбет свалил в одну кучу, словно тюки, пятнадцать женщин и уселся верхом на них. Те, что попали вниз, уже задыхались, а которые наверху, визжали, что есть мочи. Стоило им чуть пошевельнуться, как Мамбет предупреждал: «Спокойно!»— и щипал за бедра то одну, то другую.

— Если пересказывать проделки Мамбета, можно весь вечер говорить и не перескажешь. А как он бежал с окопной работы! Целая история. Сказка! В скольких переплетах перебывал, чего только не вытворял, пока из далекой России не дошел до Яика?! История с сивой кобылицей случилась уже после того, как он перешел Яик.

— Да… — приготовился слушать Нурум, но хозяин раздумал продолжать:

— После расскажу. Когда с работы приду. Сейчас и я спешу, и тебе нужно отдохнуть. Поужинай и ложись спать.

Нурум вынужденно согласился.

— Жаль, что спешите, я бы с удовольствием послушал про Мамбета. Вы что — ночью работаете?

— И ночью, и днем. С тех пор, как образовали войско, работаем в две смены. Сегодня мой черед идти в ночную смену.

Фазыл торопливо допил чай и отправился на бойню. Нурум, оставшись один, задумался о своей судьбе. Ему смутно казалось, что и Мамбет, и его настойчивое «поезжай со мной!»— звали его, Нурума, к чему-то неясному, неизведанному,

И до ужина, и после встреча с Мамбетом не выходила из головы.

III

Нурум спал крепко. Дорога в шестьдесят верст утомила его. Волнения последних дней, частые тревоги напрягли нервы, словно струны домбры, — теперь все это осталось позади, и он спал спокойно, безмятежно.

— Дрыхнешь до самого обеда, а я, ей-богу, еле-еле спас твоего коня. Еще хорошо, что знакомый попался, — ясно донесся голос Фазыла, но слова не дошли до сознания Нурума, и он повернулся на другой бок.

Голос продолжал:

— А конь у тебя приметный: круп широченный и бугрится, как опрокинутый котел! А грудь-то, грудь необъятная! Навострил камышиные уши! Морда длинная, сухая, выхоленный, выхоженный, конь-огонь! Не раз, наверно, приходил первым на состязаниях твой белоногий мухортый! Красавец! Глаз не оторвешь…

«Фазыл говорит… Куда это я попал?..» Даже открыв глаза, Нурум не сразу сообразил, где очутился. Лишь когда Фазыл подошел в третий раз, он наконец опомнился.

— Нурум, дженге[3] твоя уже чай приготовила. Выспался?

— А мне казалось, что вы приснились, Фазеке. Вы говорили про моего коня? Он что; отвязался, убежал?

— Чуть-чуть не убежал. Если бы не я…

— Да, есть у него такая привычка. Домой небось подался?

— Хорошо, если домой. А как попал бы в лапы солдат, тогда вернуть его труднее вдовьей тяжбы.

— А что, солдаты облюбовали?

— У них разговор короткий: «Возьмем для казны»— и точка. Есть такой закон— без разговора забирать хороших коней. А кто из начальства не пожелает оседлать белоногого мухортого скакуна!

— Что за порядки?! В аулах милиция за коней людей избивает, в городе забирают коней в казну! — возмутился Нурум, быстро одеваясь.

— Все из-за вчерашнего смутьяна…

— Чего они так взъелись на Мамбета? I

— О, ты ещё не все знаешь. То, что я рассказал вчера, пустяки… — загадочно сказал Фазыл, усаживаясь на корточки.

— Еще что-то натворил?

— Ночью пришел в казарму и увел своих товарищей. Страшный тарарам поднял! «Не подчиняйтесь белым казакам! Свяжите Кириллова и гоните его в Уральск! Он хочет натравить нас против красных! Не поддавайтесь обману! Бейте белых офицеров!»— вот так кричал. А потом вдобавок увел семерых лучших коней вместе с белым аргамаком Кириллова…

— Да ну?

— Ой, страх один! Всю ночь рыскали сыщики по городу. Офицерье сбилось с ног. Но Мамбета и след простыл. Куда исчез — неизвестно…

Нурум не спускал изумленных глаз с Фазыла.

— Не найдут, — помолчав, сказал Фазыл. — Не так-то просто поймать Мамбета. Может быть, он уже там, где должен быть.

— А где он должен быть?

Фазыл внимательно посмотрел в глаза Нурума.

— У кердеринцев, — сказал он шепотом.

— А что шептать-то, Фазеке. Говорил же он, что нашел себе верных друзей.

— Видать, и ты примкнешь к Мамбету, — решил вдруг хозяин дома.

— Кто знает… Значит, Мамбет подался к кердерин-цам?

— К кердеринцам еще многие подадутся.

Нурум задумался. «И почему я не ушел с Хакимом?! Были бы вместе, шли бы плечом к плечу. Не вышло… Но где-то здесь находится Ораз. Надо повидаться с Оразом. Посоветоваться… К тому же у нас уговор», — думал Нурум умываясь.

За чаем он долго расспрашивал. Фазыл подробно объяснил, когда приехал Ораз, где он остановился, с кем встречается.

— Живет у портного Жарке, а работает в отделе войскового снабжения, недалеко от почты.

— Значит, вы хорошо знакомы с Оразом, — удивился Нурум.

Фазыл рассмеялся.

— Портного Жарке знает весь город. А потому знаем и тех, кто живет в его доме.

Нуруму почудился скрытый смысл в этих словах. Он догадывался, что Фазыл не просто рабочий скотобойни. У него, несомненно, есть большие связи, знакомства, недаром он знает все о делах в городе и даже о кердеринцах.

— Значит, Мамбета им не найти, говорите. По-вашему, Мамбет в руки им не попадется, Фазеке, да?.. — Нуруму хотелось узнать все подробности.

В комнату вбежала чем-то встревоженная Иба, жена Фазыла.

— Там солдаты кружатся возле коня жиена, ты бы, дорогой, вышел, поговорил с ними, — испуганно сказала она мужу.

Нурум и Фазыл бросились к выходу. К ним навстречу протиснулся в дверь маленький круглый человек.

— Фазыл, не я привел, видит бог, не я. Они сами с утра рыщут по городу, шарят по дворам, коней ищут. Пронюхали, что у тебя гость, им только покажи коня. Откуда гость твой, а? — залебезил он, оправдываясь перед Фазылом и одновременно стараясь выведать что-нибудь о Нуруме.

— Они же не собаки, чтобы по запаху учуять коня. Ты их и привел!

— Ей-богу, не я, ей-богу. Неужели я стану приводить солдат в твой дом? Милая, дорогая Ибажан, ну скажи Фазылу, что я раньше их пришел. Ты же видела, Ибажан.

Фазыл, поморщившись, махнул рукой, вышел во двор. Вслед за ним и Нурум, широко ступая длинными ногами, направился к мухортому, стоявшему на привязи в тени. Один из солдат, казах, уже успел отвязать повод.

— Чей конь? — важно спросил он Фазыла.

— Своего хозяина, — резко ответил Нурум.

— Жаке, это конь моего гостя, моего жиена, — вкрадчиво заговорил Фазыл, стараясь смягчить неуместную резкость Нурума.

— Вот как… — укоризненно протянул казах, нахохливаясь. — Значит, с-своего хозяина! Вот как отвечают человеку на казенной службе! А как зовут хозяина? Что он за птица?

Нурум пристально вгляделся в лицо важничавшего солдата и обомлел. «Тот самый рыжий негодяй…», — вспомнил он, ошарашенный встречей. И чтобы скрыть растерянность, отвернулся от рыжего.

— Что вы, что вы, Жаке? Жиен мой не знает, что вы начальник. Разве он осмелился бы… так говорить. Что вы, боже упаси! Он ведь сам доброволец. Приехал в город записаться в войско хана, — ловко ввернул Фазыл.

Нурум, боясь, что Фазыл может сказать лишнее, вступил в разговор.

— Меня послал старшина из волости Дуана, чтоб я записался в войско. А здесь солдаты мне угрожают: «Коня заберем, да кто ты такой?!» Ну и порядочки в вашем городе, Фазеке…

Взяв повод из рук солдата, он снова привязал коня к ограде.

Фазыл заметил, что Нурум на ходу придумал название волости, но не понял, зачем это ему нужно. На всякий случай решил подпевать Нуруму:

— Да, да, мой жиен приехал из далекой волости Дуана. С завтрашнего дня и конь, и сам он станут казенными, — пояснил он рыжему солдату.

Рыжий был не кто иной, как тот самый Маймаков, который летом в Анхаты пытался отобрать, кобылу Сулеймена и камчой избил хозяина. Но, к счастью, Нурума он не узнал, иначе не миновать бы сейчас беды озорнику хаджи Жунуса. Именно Нурум свалил тогда Маймакова с коня, обезоружил и прогнал.

Услышав слова рабочего бойни Фазыла о том, что гость приходится ему жиеном, рыжий самодур еще более поважнел.

— А, жиен, говоришь? Хорошо, хорошо, — великодушно протянул он. — Тогда другое дело. Если он записался в солдаты, можно воздержаться от мобилизации его коня. Ради тебя, я это сделаю. Да, да, ради тебя… А много ли скота забивают сейчас, Шагатов?

Все внимание Маймакова мигом переключилось на мясо. Лицо его смягчилось, расплылось в выжидательной улыбке. В голубоватых глазах светился намек: «Не найдется ли у тебя чего-нибудь?» О Нуруме он забыл и не отрываясь смотрел на Фазыла. Ненасытному сборщику налогов мясник Фазыл уже не раз подбрасывал жирные куски.

«Лишь бы пронесло… лишь бы отвязаться», — подумал он, видя, что Нурум почему-то растерялся, не назвал себя, соврал насчет волости.

— Жаке, скотину забиваем понемногу. Заработки неважные, но для еды, для сурпы хватает. Вечерком… — протянул Фазыл и глазами повел в сторону бойни.

Маймаков живо кивнул.

— Ну, пошли, — сказал он стоявшему рядом вооруженному джигиту. — Все из-за этого головореза, — пробурчал он, угрожая кому-то. — Ходишь теперь по дворам, высматриваешь.

«Кажется, пронесло», — облегченно переглянулись Нурум и Фазыл.

— Жаке, что это за «головорез»? — спросил Фазыл удивленно, отлично зная, что речь идет о Мамбете.

— Сколько раз я говорил, что от таких, как Мамбет, добра не жди! Вчера он подрался с начальником, а сегодня увел своих джигитов и пропал. Стервец! Из-за него теперь мотаешься ни свет ни заря по всему городу! Два отряда послали в погоню. Никуда не денется — поймают! Но я предупреждал: надо его судить! Прямо перед строем выпороть, сколько раз говорил! — распалился рыжий.

По правде говоря, Маймаков совсем не знал, куда исчез Мамбет и где его будет искать погоня. Имелся строгий приказ ни в коем случае не разглашать событие до тех пор, пока не схватят беглеца. Но желание показать свою власть перед Фазылом, дать понять, что и он непосредственно связан с важным правительственным делом, одержало верх, и чванливый сборщик даже не заметил, как нарушил приказ.

— Апырмай, а! — покачал головой Фазыл. — Кто бы мог подумать? Ведь он с оружием, его, черта, и схватить-то не так просто, он же сопротивляться будет.

— Жаль, у меня времени не оказалось. Иначе сам бы поймал, связал и приволок сюда. Сколько таких дурней на моем счету! Как-то летом в Анхаты я живо усмирил аул строптивого Жунуса. Сам всемогущий хаджи упал передо мной на колени. А что Мамбет? Сильнее джигитов из того аула? Чепуха! И пикнуть бы не посмел! — петушился Май-маков.

Фазыл не удержался, прыснул. Нурум от гнева побелел. «Что бы с этой собакой сделать? От первого же рывка слетел с коня, раскорячился, шлепнулся, как жаба! А теперь хорохорится, мразь!»— негодовал Нурум. Но, видя, что Фазыл смеется над враньем Маймакова, немного успокоился.

— Ладно, после заеду! — сурово заключил рыжий начальник, поднимаясь в седло.

— Тьфу, дурак! Ногтя Мамбета не стоит, мелюзга, а как пыжится-то за спиной хана, а! — сплюнул Фазыл брезгливо.

Нурум подробно рассказал, с какими «почестями» проводил Маймакова летом их аул.

— И сейчас бы повторил вздрючку, да жаль, что в городе у вас тесновато, — заметил он.

Снова появился, будто из-под ног, маленький и плюгавенький человек.

— Фазылжан, не подумай, что я вожу Маймакова из дома в дом. Ты же ведь понял теперь, зачем он пришел. А я… просто так… хочу еще раз проверить посемейный список. — Он прижал под мышкой тощую папку и, как бы показывая, что вся сила в ней, ласково поглаживал ее другой рукой.

— Спозаранку взялись за список? Боитесь, что люди разбегутся?

— Если не возьмешься с утра, днем никого дома не застанешь… У всех свои дела… Ну ничего, твою-то семью я знаю: ты да Иба. Фазылжан, а этот джигит?.. Кажется, я его знаю?

— Нет, он приезжий. Из Дуаны.

— Но… я его видел… где-то…

— Вы ошиблись, — сухо сказал Нурум, стараясь отделаться от прилипчивого незнакомца с бегающими воровскими глазами.

Заметив недобрый взгляд Нурума, маленький сразу осекся.

— Возможно, возможно… — засуетился он. — Я пойду…

Затравленно глянув на Фазыла, на Нурума, он пробурчал под нос:

— Много раз в Дуане бывал, не видел там такого джигита. Я всех там знаю…

Фазыл промолчал. Нурум гладил потемневший от пота круп коня, выжидая, когда непрошеный гость скроется за воротами.

— Подлая скотина, — сказал Фазыл, когда тот вышел. — Каждый божий день сует к нам свой нос, вынюхивает, расспрашивает. И что только не мелет языком? «Жанша с самим царем беседовал!» То шепчет на ухо: «Красные уже подошли, захватили Уральск. Вот-вот нагрянут в Джамбейты. Ты не знаешь, как найти кердеринцев?»

Нурум плохо слушал. Распутывая гриву коня, он думал все о том же:

«Мамбет… «Поехали со мной», — говорит. Апырмай, вот были бы дела, если поехать с ним…»

Глава третья

I

С бесстрашным и загадочным Мамбетом Нурум так и не встретился. Помешал тому совершенно невероятный случай.

В тот день, расставшись с Нурумом, Мамбет направился прямо к дому известного учителя Губайдуллы Алибекова. И зимовье, и джайляу — летовка Губайдуллы — находились рядом, на берегу озера Камысты, в семнадцати верстах от города Джамбейты. Для таких нетерпеливых, неугомонных путников, как Мамбет, досюда рукой подать. Бесцеремонно ввалившись в юрту учителя и даже не поздоровавшись, гость решительно выпалил:

— Губай-ака, если я не отрублю башку тюре и не приторочу ее к своему седлу, пусть забудут имя Мамбет!

Губайдулла хорошо знал безумства дерзкого Мамбета, того самого Мамбета, который в шестнадцатом году гонял, как теленка, волостного Лукпана, сбежал с окопных работ из дальних краев России и всегда достигал того, к чему стремился. Губайдулла не раз помогал советами, не раз отвлекал, отговаривал собрата от неблагювидных поступков, И сейчас не удивился суровому виду и резким словам Мамбета. Повернувшись к нему, привычным назидательным тоном учитель сказал:

— Давно тебя не видно, Мамбет, дел много? Почаще нужно выезжать в степь. Ты ведь не чиновник, чтобы зимой и летом сидеть в городе…

Потом учитель обратился к мальчику, с разинутым ртом глядевшему на необычного гостя:

— Мержан, подай-ка дяде кумыс, соскучился он по нему. — И продолжал спокойно сидеть как ни в чем не бывало.

Красивый остроглазый мальчик, больше похожий на мать, чем на крупнолицего отца, послушно вскочил, как ученик перед наставником, и, чуть склонив голову, вышел.

Губайдулла степенно погладил бороду, провел левой рукой по густым волосам. Войлочный полог юрты был поднят; учитель посмотрел в степь и, кажется, о чем-то вдруг вспомнил: хмурые, нависшие брови слегка расправились; чуть откинув голову, он уселся удобней. Хотя внешне казалось, что ему мало дела до горячих слов Мамбета, но учитель думал именно о нем. «Если не отрублю башку тюре и не приторочу к седлу, пусть забудут имя Мамбет!» Да, это он может: если надо — отрубит чужую голову и свою защитит. Случилось что-то серьезное. Я ведь знал, что пост начальника интендантской службы не по нему. Таким людям нужна горячая работа, боевая. Вот он и не поладил с начальством…»

Учитель сидел молча, и буря в душе Мамбета, казалось, немного улеглась. Он тоже молчал. Не спросив позволения хозяина, не дождавшись хотя бы молчаливого его приглашения, Мамбет широким шагом прошел в глубь юрты и опустился на коврик. В это время мальчик Мерхаир двумя руками осторожно подал ему большую чашу кумысу. Мамбет жадно припал губами и залпом выпил больше половины.

Губайдулла сидел на высоком стуле за столом в правам углу юрты. Восьмистворчатая юрта просторна, в ней свободно разместились бы человек сорок-пятьдесят, даже могучий Мамбет, сидевший поодаль от стола в глубине юрты, сразу стал меньше. Мамбет пил кумыс, а учитель о чем-то задумался. Они сидели в разных углах и, казалось, никакого отношения не имели друг к другу. Даже внешне — будто два человека из разных миров. Один — известный своей образованностью учитель, выпускник учительской семинарии, человек с европейскими манерами и внешне весьма представителен: широколицый, лобастый, с крупным носом, сросшимися бровями. Борода черная, густая. Сам он весь крепко сбит. Необычность облика подчеркивают длинные темные волосы. В те годы редко кто из здешних отращивал волосы, поэтому многие считали, что Губайдулла похож на Абугали Сину, познавшего тайны всех премудрых наук. Муллы и хаджи боялись его, чиновники сторонились. Ко всему Губайдулла был старшим из братьев Алибековых, известных своей ученостью, выходцев из состоятельного аула Алибек. Второй его брат, Хамидолла, получив образование в русско-киргизской школе, возглавлял волость, а самый младший, Галиаскар Алибеков, окончил реальное училище и, по слухам, оказался в стане красных, однако никто толком не знал, где он находится сейчас и чем занимается.

Другой — Мамбет, одна внешность которого на кого угодно страху нагонит и который вместо приветствия, объявил, что снимет голову тюре, тоже был широко известен.

Но по-иному Мамбет ни разу не перешагнул порога школы, хотя русский язык знал лучше многих учившихся; пережил и перевидел тоже немало. В молодости он нанимался к богатым казакам Приуралья пасти скот, осенью гонял табуны и отары на базары в крупные города. Он был не очень высок, но и не низок, не кряжист, но и не хрупок: всем своим обликом походил на рябую, в пестринах, сильную матерую щуку, не раз срывавшуюся с крючка и державшую озерное царство в страхе; рассвирепеет — с таким не сладить; и никогда, нигде, ни перед кем не унижался Мамбет; лицо смуглое, тяжелое, нос по лицу — крупный, лоб широкий; то ли ст ветра, от пыли, то ли от ушиба — белки глаз воспалены и в красных прожилках. Правое ухо с отметиной — хрящ заметно искривлен; хотя телом и не грузен, но сколочен крепко, мускулист, силен — не так-то просто сдвинуть его с места; точно степной карагач — ветвистый, корявый, не сгибающийся в бурях. Лет Мамбету, должно быть, около тридцати, потому что джигиты дзадцати-двадцатипятилетние, вроде Нурума, почтительно называют его «Маке» или «агай».

Казалось бы, ничто не связывало образованного учителя и необузданного степняка: ни в характере, ни в стремлениях, ни в духовом облике общего между ними не было. Но, точно конь, кружащийся на привязи возле кола, строптивый Мамбет нет-нет да и нагрянет к знаменитому учителю, когда особенно трудно приходится. И каждый раз ошеломит новыми проделками. Два года назад прискакал к учителю и выпалил с порога: «Взял волостного Лукпана за глотку и заставил исправить список. Собачий сын, выгородил своего брата, моего ровесника, от окопов, написал, будто ему тридцать пять лет»… В другой раз примчался с новой вестью: «Держал в руках серебряную с золотом шакшу надменного Курлена, которую не брал в руки ни один смертный. Из-под носа увел знаменитую сивую кобылу Курлена».

Оба случая привели к долгим тяжбам между двумя волостями, и кончилось тем, что Мамбет вынужден был покинуть родные края.

А теперь вот клянется: «Если не отрублю башку тюре и не приторочу ее к седлу, пусть сгинет мое имя». Одно хорошо, что это пока лишь угроза. Пришел узнать, что скажет учитель Губайдулла. Сейчас он молчит, не отрываясь от большой чаши, пьет терпкий кумыс, а опрятный смуглолицый ученик с удивлением на него уставился. То, что подросток учится, видно по костюму из тонкого черного сукна — такую форму обычно носят гимназисты, — по всему его учтивому виду, по учебникам — грамматике и задачнику, лежащим на краю стола.

Мамбет поставил чашу с остатком кумыса перед собой и испытующе глянул на Губайдуллу.

— Сосчитаны дни тюре, Губай-ака. Пусть пропадет имя Мамбета, если не отсеку ему башку и не приторочу ее к седлу!

Бровки Мерхаира тревожно нахмурились, он испуганно смотрел то на Мамбета, то на отца. На личике его появилась мольба: «Папа, ну скажи ему, чтобы перестал он». Видимо, учитель тоже решил, что надо умерить пыл грозного гостя, только теперь повернулся к нему и устремил взгляд на его лицо. В глазах пришельца светилась решимость, и учитель подумал: «Да, видать, он готов на все. Но о каком тюре он говорит? Если кто-то из больших правителей, разве так просто отсечь ему голову? А если голова слетит, то разве даром?»

— Ты, Мамбет, всегда вот так… — учитель заговорил спокойным, властным голосом. — Набедокуришь, а потом и говоришь: наломал я дров, натворил дел, что вы на это скажете? Конечно, хорошо, что прям и честен. Но сейчас ты даешь понять, что решился на какой-то неблаговидный поступок. Затея явно неразумная и тебе совсем не к лицу. Какому тюре решил ты снять голову? И к чему тебе такое черное дело? Скажи мне, кто достигал справедливости, отсекая чьи-то грешные головы?

Мамбет не задумался.

— В городе, Губа-ака, один лишь тюре — мерзавец. Его коварство всем известно. Мамбет не треплет языком впустую, сказал — сделал, не жилец на белом свете тюре!

Он гневно насупился и облокотился на подушку. Учитель с немым упреком сверкнул на него глазами, обычно он разговаривал напрямик и убедительно, но с Мамбетом он решил быть поласковей, мягче. Все-таки какого же тюре Мамбет имеет в виду?

— Раньше казахи называли тюре лишь тех, кто был ханских кровей или являлся султаном. Например: хан Нуралы, хан Джангир, хан Каратай, султан Айчувак именовались «тюре». Наши Кусенгалиевы тоже тюре. Поэтому…

— Я знаю только одного тюре! — перебил Мамбет. — Это известный наглец, кровопийца — тюре Гарун. Тот самый Гарун, который косяками отправлял джигитов на окопные работы. Именно его башку я и отрублю.

Мерхаир в испуге закрыл глаза, представил, будто полковник Гарун, которого он видел недавно в Джамбеиты, уже без головы.

— Выйди-ка отсюда, Мержан, — сказал учитель, заметив испуг на лице сына.

Мальчик почтительно склонил голову и медленно направился к двери.

— Да, Гарун-тюре большая фигура. Но какое отношение имеешь к нему ты? Разве твоя забота — не конница?..

Мамбет едва дал ему договорить.

— Из-за коней все и началось. Один из трех аргамаков, подаренных Ахметше, пропал. Бывает, уходят кони. Мог уйти туда, где его сытно кормили. А подполковник — это был его конь — накинулся на меня, будто я его сплавил… — И Мамбет рассказал о препирательстве с Кирилловым, о том, как тот приказал посадить его на гауптвахту, как Мамбет свалил двух солдат, ворвался к Кириллову, связал его и обезоружил.

— Кириллов меня давно знает. Он сын богатого казака из Мергеневки. Когда-то я пас их скот. Бывало, он не раз замахивался на меня, но я в долгу не оставался. Как-то раз за неуплату увел у них коня. Много лет прошло… А сейчас бывший мой хозяин стал орать на меня: «Конокрад!»— «Если ты такой сильный, то красным лучше покажи свою прыть! — сказал я в ответ. — Не то завтра они спустят с тебя штаны, надают горячих и заставят пасти лошадей». Ну и пошло, пошло…

— Повздорил с Кирилловым, а мстить решил Гаруну?

— С Кирилловым я в расчете. А Гарун должен исчезнуть с лица земли. Он копает мне яму. Все припомнил: и то, что я в шестнадцатом году гнал в шею волостного Лукпана, и то, что убежал с окопных работ, — все. Ты, говорит, снюхался с красными. Обещал повесить меня.

Об остальном Губайдулла не стал расспрашивать. Он живо представил себе, как этот неукротимый и дерзкий сын степей не только опозорил Кириллова — начальника штаба войск Жанши, но и не побоялся стычки с самим полицмейстером Гаруном. «Поймают его — будут судить. А как судят они — всем известно. Где бы его укрыть, как спасти? Ведь и со мной они считаться не станут…»

Мысли Губайдуллы перебил Мамбет.

— Губа-ака, скажи, где сейчас Галиаскар? Я присоединюсь к нему. И не один, а со своими приятелями из ханского войска.

Многоопытному учителю, неплохо разбиравшемуся в сложностях жизни, желание Мамбета примкнуть к Галиаскару показалось единственным спасением для него. «Но где сейчас Галиаскар? Как выведет Мамбет своих друзей из отряда хана? Вдруг попадется им в лапы? Вдобавок еще и Гаруна-тюре решил убить. Опасности там и здесь, надо основательно все продумать».

— Послушай, Мамбет. В укромном месте, в степи, стоит один наш хуторок, неприметный, чистенький такой — хорошо в нем. Советую пока устроиться тебе там. Кроме табун-щи ков, никто не заглянет. Пищу тебе доставят джигиты, а об остальном — поговорим после.

Помедлив, Мамбет согласился, хотя на уме у него были совсем другие планы. Он задумал такое, что вскоре удивит, ошеломит всех, об этом начнут с восхищением говорить во всей округе.

Он сразу выехал в сторону Кашарсойгана, в четырех-пяти верстах от озера Камысты, разыскал хуторок, внимательно оглядел окрестности, но не остановился здесь, а с наступлением сумерек отправился в город.

II

У некоторых людей завидная способность: сказано — сделано, задумал взять возьмет, обещал отдать — отдаст. Такие люди беспощадны к своим врагам, в долгу у них никогда не остаются: или растопчут ненавистного, или сами погибнут. Они обычно не склонны обдумывать каждый свой шаг, не взвешивают все трезво, а сразу приступают к действию. К таким людям принадлежал и Мамбет.

Добрый совет Губайдуллы: «Побудь пока на хуторке, об остальном поговорим после», Мамбет пропустил мимо ушей. Собственно, не за советом приехал он к учителю, а всего лишь по старой привычке, чтобы рассказать о случившемся и о том, что задумал. Но совет учителя пригодился, и если бы Губайдулла знал, для чего, то не советовал бы.

«Место, где стоит хуторок, неприступно, как крепость, за ним тянутся пастбища, там пасутся несметные табуны. Ты. Кириллов, назвал меня конокрадом. Подожди, голубчик, я покажу тебе, какими бывают настоящие конокрады! Угоню полковых коней, пешим тебя оставлю. Найди потом зернышко проса в жнивье! Ищи, свищи! Пригоню коней в табуны Кабыла и Наурызалы, через несколько дней перегоню их в горы Акшат, а потом дальше, за Акбулак в сторону красных соколов. Попляшешь, милый!»— думал Мамбет, пустив коня шагом, чтобы дать ему остыть. Сейчас он вовсе забыл о Гаруне-тюре, весь гнев его был обращен на Кириллова.

«Когда я свалил, подмял его под себя, он, собачий сын, лежал подо мной и говорил: «Отпусти, Мишка, я только в шутку назвал тебя конокрадом». Когда я отпустил, он собрал всех парней Мергеневки и меня до смерти избили в степи. Провалялся в степи я день и ночь и еле дополз до избушки деда Митрея».

— Вот след их зверства, — глухо сказал Мамбет. слегка дотронувшись камчой до изуродованного уха.

«Надо было взять вчера собаку за глотку и тут же прикончить. А потом посмотрел бы я на этих господ в погонах. Ладно, задним умом всякий крепок. Сам виноват, нечего было жалеть! А если теперь попадусь ему в когти, не задумается, сразу к стенке поставит!»

Сколько раз избивали Мамбета! Сколько лишений, жестоких терзаний он перенес! О таких людях говорят: прошел огонь и воду. А испытав все, он теперь ничего не боялся. Понятны его бесконечные стычки с высокопоставленными чинами — слишком глубоки и явны были бесчисленные обиды, боли, унижения и оскорбления, изведанные, перенесенные им с самого детства.

— Эх, черт! — скрипнул зубами Мамбет, все жалея, что не прикончил вчера Кириллова.

Мамбет бесцеремонно переступил порог, шагнул в глубь комнаты и, увидев красивую смуглую девушку, спросил:

— Где тюре?

При виде растрепанного, несмотря на военную форму, странного детины с пугающе воспаленными глазами девушка растерялась, но только на миг. Она повидала немало людей, и городских, и аульных, была грамотной и по натуре бойкой, поэтому быстро пришла в себя. Ей почудилось, что в комнату вошел тот сказочный богатырь, который один может выпить целое озеро и на ладони переставить гору с места на место. Женщины любят грубую мужскую силу, отдают предпочтение решительным и отчаянным, нежели нежным, осторожным, излишне ласковым. Женщины невольно тянутся к таким бесшабашным, храбрым и необыкновенным мужчинам, как Мамбет. Единственная дочь Га-руна-тюре, гимназистка Шахизада, относилась именно к числу таких женщин.

— Вы спрашиваете, где папа? — переспросила девушка, вскинув брови.

— Я спрашиваю господина Гаруна Каратаева, — пророкотал, словно гром из-за туч, Мамбет.

— Полковник, султан Гарун Ахметович на государственном совете на приеме главы Западного края господина Жаханши, — ответила девушка и, разглядев знаки отличия на гимнастерке Мамбета из черного сукна, полюбопытствовала — Вы… хорунжий, да?

Мамбет тоже внимательно оглядел ее. Он никогда не видел образованных женщин-казашек, а белотелых, нежных жен и дочерей казачьих офицеров в дохах и шелках, с золотыми кольцами на руках, открыто презирал, считая их уродинами. Красивая, смуглая девушка в доме тюре показалась ему райской девой, хотя на пальцах у нее тоже золотые кольца, в ушах — яхонтовые сережки, на ногах — красные сафьяновые сапожки, шитые золотом, и платье, видать, очень дорогое. Глаза необыкновенно ясные, лучистые, привлекательные. Никогда не думал Мамбет, что в доме полковника увидит неземную красавицу. Мамбет запнулся, не знал, что ответить, мигом вылетело из головы решение «снять башку тюре», да за всю свою неугомонную жизнь Мамбет никогда не убивал человека. Всю дорогу от дома Губайдуллы он думал о том, как бы угнать всех коней полка и заставить заклятого врага Кириллова ходить пешком.

— Красавица, ты дочь Гаруна-тюре? — спросил он неожиданно подобревшим голосом.

— Разве вы не бывали в офицерском клубе? — ответила она, слегка улыбаясь. Небольшая черная родинка в тон угольно-черным глазам, черным бровям и длинным ее ресницам тоже дрогнула от улыбки.

— Я не офицер… — невнятно пробубнил Мамбет, задетый тем, что не мог появляться в кругу знати.

— На вас петлички хорунжего, значит, вы тоже офицер. Только, возможно, не учились. Но если и не учились… — девушка запнулась, глянула на одежду Мамбета, на его лицо, как бы сожалея о его неопрятности. — Садитесь… Да, я дочь султана, полковника Гаруна. Отец, видимо, вер-нется поздно. Он ушел со своим адъютантом на чрезвычайное заседание.

— Садиться не буду! — прежним голосом пробурчал Мамбет. Он вспомнил, что сегодня же надо проникнуть в казарму и увести товарищей.

— А вы по какому делу пришли, господин хорунжий? Как я о вас скажу папе? — Девушка сделала шаг к нему, невольно показав, что неожиданный гость заинтересовал ее. — Сказать, что заходил офицер-казах… Один из храбрых, мужественных джигитов?

— Скажи, красавица, что Мамбет заходил. Твой отец… Твой отец вместе с подлецом Кирилловым меня преследуют. Если не успокоятся, предупреждаю — добром не кончится…

— Мамбет!.. Вы тот самый Мамбет, который подполковника Кириллова…

На лице девушки появились и восхищение, и удивление — тонкие, черные брови вскинулись, глаза блеснули огоньком, а родинка обозначилась еще ясней.

— В городе только и рассказов о том, как вы потешались над Кирилловым. Ольга-ханум говорит: «Так ему, хвастуну, и надо». Здорово вы его, Мамбет-ага, по рукам и ногам связали, как барана для жертвоприношения! Скажите, умоляю вас, как вам это удалось? Хочу непременно из ваших уст слышать. Садитесь, Мамбет-ага! Вы точно Хакан-батыр[4] нашего времени! Ну, садитесь же, присядьте!

Девушка потянула его за рукав. Она и не подумала о том, что этот человек может то же самое, если не похуже, сделать и с ее отцом.

— …Апыр-ай, ужас! Жуть! Никто бы на это не решился… Только вам… только такому богатырю, как вы… могло прийти такое в голову! Связать казачьего офицера, как ягненка, нет, это невиданная, неслыханная дерзость! Казака, главу войска, начальника штаба, подполковника!! Ужас!

Мамбет немного помолчал, потом снова глухо, как из-под земли, протянул:

— Нет, красавица, я не сказки сказывать сюда пришел… Я приехал рассчитаться с Кирилловым. Но если твой отец вместе с этим пройдохой не оставит меня в покое, то и ему перепадет…

Мамбет, не договорив, решительно направился к двери.

— Нет, Мамбет-ага, вы все-таки расскажите!.. Ну, лад-, но, если сейчас не хотите, расскажете в следующий раз. Приходите, Мамбет-ага, завтра. Придете?

Мамбет не обернулся, переступая через порог, покачал головой.

Девушка застыла на месте, проводив взглядом Мамбета: ей были непонятны и неожиданный приезд, и странные его слова. С тем же удивлением на лице она кинулась в другую комнату к татарке-служанке.

— Вы видали когда-нибудь Мамбета? Того самого, который связал подполковника Кириллова? — воскликнула она возбужденно.

— Нет. Что это за Мамбет такой?

— Неужто не слыхали, тетя? Мамбет! Бесстрашный Мамбет! Громадина-Мамбет! Только что вышел отсюда. Наверное, еще во дворе.

Девушка схватила служанку за руку и потащила ее к выходу. Но на улице уже было темно, ничего нельзя было разглядеть вокруг, лишь донесся топот удаляющегося всадника.

— Он еще к нам придет, тетя. Такие люди ничего не боятся. Только я скажу папе, чтобы он не трогал Мамбета, и он не тронет. Нельзя же из-за какого-то Кириллова судить такого смельчака-хорунжего, — как бы утешая себя и служанку, говорила девушка.

Но служанка не проявила интереса к пришельцу, ей было все равно.

— Придет — посмотрим, — равнодушно сказала она.

А через полчаса вернулся домой полковник Гарун и, выслушав рассказ дочери, ужаснулся. Стараясь ничем не выдать смятения, он велел дочери ложиться спать и вызвал к себе офицера Аблаева.

— Он что-то задумал. Немедленно отправьтесь к Кириллову. Возьмите с собой двоих-троих солдат и зорко следите за домом. Возможно, там и задержите смутьяна. Предупредите тюремную охрану, пусть смотрят в оба, от Мамбета всего можно ожидать. Если что, действуйте быстро и решительно! — распорядился Гарун.

Мамбет немедленно приступил к осуществлению своего плана. Первым делом он решил вывести товарищей из казармы. Из дома Гаруна он сразу направился к казарме, в северной части города. «Казахское правительство решило создать казахскую армию. Лучшие джигиты с оружием в руках должны защищать свое правительство. К оружию, братья! Оседлай коня боевого! За независимость! За самостоятельность!»

Этот клич, казалось, был обращен прямо к Мамбету. И весной вместе со своими товарищами он направился в город и первым записался в правительственное войско. Он хорошо знал русский язык, был деловит и известен своей смелостью, поэтому сразу выдвинулся в командиры. Учитывая, что у Мамбета нет никакого военного образования, его назначили первым помощником командира полка. Обеспечить полк строевыми конями, седлами, сбруей, позаботиться о конюшнях, об овсе и сене — вот сколько забот легло на плечи Мамбета. Пешим дружинникам он доставал коней, конных — брал на учет, начал строить казармы, заготавливать корм. Он свободно распоряжался полковым хозяйством, денег брал сколько потребуется, закупал коней сколько душа желала. Но привольная жизнь вскоре пришлась ему не по душе. Все началось с первой же встречи с подполковником Кирилловым.

— Что я, для того и родился, чтобы всю жизнь слышать казачьи окрики? — негодующе спросил он, ворвавшись однажды к самому Жанше, главе Западно-Казахстанского правительства. — Я-то думал, что нашел у вас свободу, стал вольным джигитом, а тут все остается по-прежнему!

О причудах Мамбета Жанша наслышался и поэтому не стал ни уговаривать его, ни пугать.

— Недаром ведь ты Мамбет-буян?! — расхохотался Жанша.

После этого Мамбет и сцепился с Кирилловым.

Товарищи были преданы ему беззаветно. Один из них, Ажигали, в шестнадцатом году попал вместе с Мамбетом на окопные работы, но Мамбет сбежал тогда, а Ажигали остался под Бобруйском. Лишь через полтора года друзья встретились вновь. Другой верный товарищ Мамбета — Жапалак, маленький и подвижный, неотступно следовал за ним, точно ординарец.

Мамбет вошел в казарму, где только что объявили отбой, и приказал дневальному:

— Разбуди Ажигали и Жапалака! Да поживей, чего заморгал, не узнаешь, что ли?!

— Сейчас, Мамбет-ага. Сейчас Жапалака разбужу, а Ажигали в конюшне, дежурит, — забормотал дневальный, услужливо направляясь в угол казармы.

Дневальный, конечно, не знал, что задумал Мамбет, хотя краешком уха слышал о вчерашнем событии. Он бы не осмелился возразить необузданному забияке.

— Жапалак, Мамбет-ага приехал! Проснись, Жапалак! — затормошил дневальный спящего в углу дружинника.

Тот быстро проснулся, вскочил.

— А? Что? Где Маке? Когда приехал? — закрутился он волчком.

Жапалак лежал под серым суконным одеялом, одетый и обутый, словно заранее подготовился к тревоге. Он кинулся к выходу, но дневальный все же успел раньше его.

— Разбудил, Мамбет-ага! Вот! — радостно доложил он.

— Ажигали в конюшне, Маке. Нас двоих достаточно? — осведомился Жапалак, будто знал все мысли Мамбета.

— Недостаточно, — буркнул Мамбет. — Подними жаугаштинца и букейца, жиена своего и растяпу рыжего. Чтоб с оружием были, Я буду ждать у Ажигали.

Мамбет не стал объяснять подробности. Кроме нескольких солдат в у?лу Жапалака, никто не поднял головы: после утомительных дневных учений аульные джигиты с непривычки спали ночью как убитые. А те, что проснулись, увидев Мамбета, недоуменно перекинулись спросонья:

— А говорили, что сбежал.

— Куда ему бежать-то? Вернулся, значит…

Мамбет не слышал их, не заметил даже, кто проснулся, кто говорил. Он взял одну из винтовок, составленных в козлы у входа, снял с дневального подсумок с патронами, нацепил на себя и как ни в чем не бывало вышел из казармы.

Жапалак мигом поднял названных Мамбетом джигитов, и все, словно на пожар, заспешили к конюшням.

— Бегите к коням, к Ажигали. Вас там дожидается Маке! — вот все, что сказал им Жапалак, и этого было достаточно: через мгновение все столпились вокруг Мамбета. Речь его была короткой и прозвучала как приказ:

— Я не хочу оставлять вас на произвол казачьих офицеров. Седлайте коней и — за мной. Пока я жив, никто вас пальцем не тронет. Отправимся в Акшатау. Захватите еще вот этих двух аргамаков и вороного жеребца. Ажигали, не оставляй ни одного хорошего коня! — распорядился

Мамбет, указывая на рослых остроухих коней, с хрустом жевавших измельченное шашками сено.

— Не оставлю! — отозвался Ажигали.

Через четверть часа джигиты галопом помчались за город, в степь.

Небольшая, но дерзкая своими действиями группа бросила вызов всему ханскому войску. Их смелый уход заставил многих задуматься и понять, что это лишь начало больших событий.

На поводу девяти смельчаков мчались два аргамака и вороной жеребец, а перед ними — целый косяк отборных, быстроногих коней.

III

Джамбейтинское правительство считало себя самостоятельным и независимым: создавалась, росла своя армия, имелись свои административные органы и полицейские управления, взвод охранников и своя тюрьма, свои прокуратура и суд. Однако руководителям степного велаята спалось неспокойно: народ был недоволен, возмущен жестокостью карательных отрядов, хаджи Жунус поднял джигитов и чуть не обрушился на волостное правление, отряд Абдрахмана Айтиева отбил караван, следовавший в Джам-бейты с оружием для дружинников. А теперь еще и Мамбет Уразбаев лишил их покоя. Два дня полиция рыскала всюду, пытаясь изловить бунтаря, а он вдруг неожиданно заявился в дом самого Гаруна, да еще с угрозами, а потом увел джигитов из казармы, угнал лучших коней полка.

«И всему причиной красные за рекой да подпольное действие их приспешника Айтиева на этой стороне. У него свой метод: проводить тайные собрания, настраивать голодранцев против нас, собирать вооруженные отряды. Буйный сынок Уразбая, конечно, дубинка в руках Айтиева. Только такие головорезы-бандиты могут избить средь бела дня своего командира и отобрать оружие, — рассуждал полковник Гарун, ломая голову над тем, как бы отомстить степному налетчику. — Куда мог направиться этот смутьян? После такого преступления он не сможет укрыться где-то в Уральской области. В аулах у нас немало надежных людей: волостные и старшины, судьи и сборщики; сыщики и агенты секретной службы сразу же нападут на след. Единственное для него спасение — податься к Айтиеву…. Надо успеть задержать его до Богдановки».

Еще ночью полковник Гарун спешно выслал нарочного в волость Кара-Оба, к Кабанбаю и в Какпакты. «Во что бы то ни стало задержите известного бандита Мамбета Уразбаева и передайте его в руки правительства», — говорилось в предписании. Потом, ничего не утаив, более того, назвав это событие бунтом, Гарун-тюре доложил обо всем главе Степного правительства юристу Жанше Досмухамедову.

Жанша задумался. Обычно он не медлил с принятием решения, но на этот раз, казалось, усомнился в заверениях полицмейстера.

— Послал погоню. Хоть из-под земли найду! Перед всем строем накажу смутьяна и дезертира! — уверял Гарун-тюре.

Жанша лишь покачал головой.

«Что это означает?»— недоуменно подумал полковник.

— Ладно. Посмотрим, — проронил Жанша.

Но едва Гарун вышел, как Жанша вызвал адъютанта капитана Каржауова.

— Наши работники совершенно не разбираются в людях. Не умеют их использовать. Найди лишь подход — и таких отчаянных и деятельных людей, как Мамбет, можно противопоставить тысячам наших врагов. Своей безрассудной храбростью он один обратит в бегство сотню. Именно такие смельчаки нам и нужны. А тюре оттолкнул его, словно псов натравил на строптивого коня. По-моему, Мамбет находится под влиянием уважаемых авторитетных людей, если и не под влиянием, то, во всяком случае, опирается на них. Я слышал, что он всегда советуется с учителем Губайдуллой. Надо попытаться приветливыми словами уломать, вернуть Мамбета. Хорошо бы мне самому поговорить с Мамбетом, мы ведь, с одной стороны, даже родичи…

— Сейчас я доставлю этого старого волка, — встрепенулся адъютант, но Жанша перебил:

— Нет, не вызывай. Сам поезжай к Губайдулле и скажи ему так: «Жанша с салемом прислал меня к вам. Борьба мнений, борьба взглядов должны привести к дружбе и единению, а не к вражде и разобщению. Правительство намерено перебраться в Уил, об этом Жанша просил сообщить вам. Глава правительства желает почтенному, уважаемому народом учителю здравия и многих лет жизни». Вот так и передай. Если между словом зайдет речь о Мамбете, скажи, что я, мол, говорил: «У народа всегда есть свои баловни. А заблуждения, баловство не в счет — лишь бы конь пристал к своему косяку. Мамбет — один из таких баловней».

Каржауов поскакал к Габайдулле.

Полковник Гарун по-своему понял двусмысленное «посмотрим» главы правительства. «Не сознает, что значит бороться с бунтовщиками. Привык упиваться собственным красноречием на суде. Способный пустослов. А до того, что Айтиев и его приспешники создали подпольную организацию, сколачивают вооруженные отряды и готовят мятеж, ему и дела нет», — ругал он про себя Жаншу. Гаруна серьезно беспокоило создавшееся положение. Надо поскорее осудить преступников, водворенных в тюрьму. Самого опасного — Мендигерея Ипмаганбетова — следует отправить в Уил и судить там. Содержать в здешней тюрьме рискованно. «Такие головорезы, как Мамбет, со временем не побоятся напасть и на тюрьму…»

Подполковник Кириллов горячей Гаруна ратовал за немедленную поимку Мамбета и вынесение ему самой суровой меры наказания.

— Это же известный конокрад! Матерый серый волк, рыскающий по степи. Мне давно знакомы его повадки. В ножки поклонюсь тому, кто его пристрелит. Удивительно, как могли такого разбойника подпустить к войску! И не только подпустили, но даже назначили явного бандита помощником командира. Только полный идиот мог додуматься до этого, — говорил Кириллов сослуживцам из штаба.

За вчерашний день Кириллов не раз вспоминал, как Мамбет когда-то работал у них пастухом, как не раз дрался с ним и однажды чуть не убил. «Пока не избавимся от такого отребья, не будет порядка ни в армии, ни в степи. Немало подобных типов и среди русских. Испокон веков поднимают руки на царя, на Христа, на веру», — думал про себя Кириллов, коренной уральский казак, богатый и знатный офицер.

Султан Гарун и подполковник Кириллов не зря считали Мамбета кровным врагом. Они сознавали, чувствовали, что корни этой вражды глубоки и древни и что о примирении не может быть и речи.

В тот же самый день в том же городе в одном из многочисленных казахских домов с плоской крышей вели между собор! беседу двое юношей. Они говори не о любовных похождениях, а о том же Мамбете, которого так жаждал изловить велаят. Джигиты были из молодых, да ранние. Один из них, Амир, сын большевика Мендигерея, пришел сюда на поиски отца, который томился сейчас в тюрьме Гаруна. О погроме, учиненном Аблаевым в поселке Улетты, он узнал от Хакима. Амир был очень осторожен, тщательно скрывался, иначе б его постигла та же участь, что и его родных, — одних каратели бросили в тюрьму, других изрубили шашками.

Второй юноша, Ораз, вышел из волости Дуана, что под Лбнщенском, побывал во мрогих русских поселках, под видом торговца охрой добрался до дома Абдрахмана Айтиева, о котором родные ничего не слышали целых три месяца, и рассказал им, что Абдрахман жив, сумел встретиться с Мендигереем на его тайной квартире, присутствовал на тайном съезде, сошелся с джигитами Жунуса, выступившими против волостного Анхаты, а теперь находится в городе.

Ораз, находчивый и смелый юноша, недавно окончил шестилетнюю школу в Карасу. Сделано им было еще немного, но под влиянием Айтиева и его товарищей из него складывался отважный борец за справедливость и свободу. К людям высокой цели, светлого ума, благородного сердца всегда, во все времена тянулись вот такие чистые, честные, талантливые юноши…

— «Дмитриев и Каратаев попали в лапы семиглавых драконов-атаманов. Вместе с народом мы освободим их. Ворота «Сорока труб» распахнутся вместе с воротами Уральска», — сказал товарищ Айтиев. Справедливы его слова. А мы должны во что бы то ни стало вырвать из застенка Мендеке! Ты должен любым путем найти Мамбета и поговорить с ним. А я посоветуюсь с Губайдуллой-ага. Эх, досада какая, не знал я раньше, что за человек Мамбет…

— Тс-с-с! — перебил Ораза Амир.

Дом принадлежал портному Жарке. С улицы вошла его жена и, не заметив, что помешала беседе юношей, бросилась к мужу с новостью:

— Ты слышал?

И юноши в маленькой гостиной, и хозяин дома, сидевший за швейной машиной у окна, насторожились.

— …О аллах, Мамбет угнал всех войсковых коней!

— Не болтай!

— Ай, милый, ты думаешь, я вру?! Как бы не так! Все только об этом и говорят. Как его, Кирилл, что ли, которого он, как овцу, связал?.. И его аргамака увел… и даже знаешь… — женщина перешла на шепот, — аргамака самого хана тоже, говорят, угнал. О боже, ну и баламут, что вытворяет, а?!

Джигиты в гостиной хмыкнули. Жарке, однако, не поверил.

— Выдумывают черт знает что» Вор, что ли, Мамбет, чтобы коней воровать?

— Ой-бай-ау, я, что ли, выдумала? Спроси вон нашего ученого джигита, если мне не веришь. Да что коней, он половину войска увел с собой.

— Значит, ты хочешь к этой сплетне еще и ученых парней приплести?

Молчаливый, замкнутый портной досадливо махнул рукой и снова застрекотал машиной. Но женщина не унималась: ее оскорбило неверие мужа. Она просунула голову в гостиную:

— Скажи-ка, деверек, я ведь правду говорю? Верно ведь, что Мамбет увел половину войска и угнал всех коней?..

— Не всех коней, женгей, — уточнил Ораз. — Это уже выдумки. А Жарке не поверил — так это понятно: рабочий человек не верит всяким побасенкам, — мимоходом похвалил он Жарке.

— Ну, ладно, хоть сколько-нибудь угнал, верно? А хозяин мой ничему не верит.

— Мамбет увел восьмерых товарищей и угнал около двадцати коней.

— Восемь человек — разве мало?! Завтра он восемнадцать уведет. Думаешь, еще не вернется? Думаешь, Мамбет побоится?! — распалилась женщина.

— Что правда, то правда, женгей, Мамбет не из трусливых. Сегодня он увел восьмерых, завтра уведет восемнадцать. Это тоже правильно заметили. Вот этого-то начальство как раз и боится больше всего.

Жарке остановил машину. Укоризненно покачал головой.

— Ну зачем тебе все эти дела? Лучше бы поторопилась с чаем для гостей. Им ведь на службу идти, в канцелярию, — сухо сказал он жене.

Женщина хорошо знала своего молчаливого, не любящего болтовни мужа и не стала перечить.

— Но ведь коней-то он все же угнал? Ясное дело, не мог же он угнать всех сразу, — успокоенно заключила она, то ли утешая себя, то ли хваля Мамбета.

За чаем Ораз познакомил хозяина со своим другом.

— Мой товарищ приехал устроиться на работу. Но по-ка ничего дельного не нашел. Я попытаюсь ему помочь, а пока советую ему поехать домой, в аул. Зовут его Амиргали.

— В тесноте, да не в обиде, говорят. Пусть живет у нас, сколько надо, — сказал портной, подумав, что юношам неловко напрашиваться.

Жарке не расспрашивал Ораза ни о Мамбете, ни о его товарищах. Он любил повторять «каждому своих хлопот достаточно» и никогда не вмешивался в чужие дела.

Оразу надо было идти по делу, и он посоветовал Амиру:

— Подожди меня здесь. Должен прийти Губайдулла-ага. Нам нужна его помощь, его совет… Я постараюсь пройти к аксакалу. Послушаю, что он скажет. А ты посиди дома, почитай книжку.

— Нет, я пройдусь в сторону больницы…

— Смотри, любопытных много. Если дело не к спеху., лучше не выходи.

— Письмецо одно есть, надо передать.

Ораз испытующе глянул на него, но промолчал, как бы говоря: «Дело твое». Выйдя из дому, Ораз отправился в интендантское управление, расположенное возле бывшей гауптвахты, нынешней тюрьмы. Сегодня в тюрьме он намеревался встретиться с аксакалом — Мендигереем Ипмаганбетовым, А сын Мендигерея, Амир, решил пойти в больницу, чтобы передать Мукараме письмецо от Хакима.

Глава четвертая

I

У каждого — своя мечта. У Мукарамы она тоже есть, совсем рядом, но мечта потому и мечта, — не всегда исполнима, неуловима…

После встречи с Хакимом девушка лишилась покоя. Все ее помыслы были там, с ним, на берегу Яика.

Возле светлого Яика, где когда-то она бегала босиком, купалась, ныряла, чтобы вырвать белый корень тростника!

Возле белого Яика, где розовощекая от мороза она когда-то возила санки, каталась на коньках.

А теперь так далек родной город, где она впервые пошла в школу, где выросла, читала книги, научилась танцевать.

Город той беззаботной первой юности, где вместе с Хакимом, держась за руки, она бегала, уверенная, что завтра ждет ее еще более радостный, более счастливый день…

Последняя встреча… Все она живо помнит! Все было необыкновенным! Необыкновенен был и Хаким, выросший, возмужавший, красивый. А какой сдержанный, умный! Как серьезно, озабоченно говорил: «Лучше пошла бы ты в степь, в аулы и лечила бы наших людей, чем обвязывать тут раны врагам. Мы ведь скоро вернемся!»

Девушка не сразу вникла в смысл его слов. Да разве могла она тогда думать о чем-то другом! Ее сердце ликовало тогда! Не хватало сил опустить руки с его плеч. Разве могла она спокойно ответить горячо любимому человеку? А тут еще разгневанная бабушка! Ощетинившийся штыками город! Полиция, следящая за каждым твоим шагом! Все как будто на них смотрели, торопили, были против.

— Не надо провожать. А то сразу тебя заприметят! — сказал Хаким, торопливо целуя ее. И поспешно ушел, без конца оглядываясь назад. Быстро прошел по Сенной и исчез в переулке.

А Мукарама? Истосковавшаяся, изболевшаяся по любимому, осталась оглушенной неожиданным счастьем, у ней будто отнялся язык от радости, и не успела, не в силах была поведать ему о своих думах, о самом дорогом, трепетно нежном, так и застыла у ворот с широко открытыми, растерянными глазами….

Радость встречи сменилась горьким расставанием. Девушка вошла в дом и, ошеломленная, долго сидела у окна. Все проходит, нет ничего вечного. Радость встречи, горечь расставания, печаль разлуки.

«Что мне мешает? Что меня здесь удерживает? Живу едали от родного дома. Холодный и загадочный брат также не близко. Что меня держит здесь? Почему я не с ним? Вместо того, чтобы рассказать свои тайны, лишь молча кивала головой? Отчего не сказала, что готова лечить революционеров, перевязывать раны от казачьих шашек? Почему не ушла ухаживать за Мендигереем и другими ранеными товарищами? Почему я не там, где Хаким? Есть же на фронте девушки, женщины, разве я хуже их?» Сомнения, думы тревожили, изводили Мукараму, не покидали и днем, и долгой ночью…

Шли дни. «Вскоре вернемся! Жди!»— говорил Хаким.

«Он сдержит слово! Он верен своему обещанию! Он герой! Он особенный! Он придет! Завтра придет!»— стучало сердце Мукарамы.

Шли дни, шли месяцы.

Веретено времени кружилось без остановки. Много дней пролетело с тех пор, как Мукарама уехала из Уральска. Пришла бурная весна, повернула в городе все вверх дном и умчалась. Пыльное, знойное джамбейтинское лето тоже пролетело мигом. Теперь вот на пороге унылая осень. Хмуро кругом, и земля лишилась тепла. Хмуро на душе, печальна девушка. И жизнь неуютна, неласкова.

Мукарама обычно вставала поздно, но сегодня поднялась на заре, вышла из дому. Улица неприглядная, унылая. Девушка подошла к умывальнику и вернулась в дом. Наспех вытерев лицо, руки, открыла маленькую форточку, проветрила комнату. Потом начала рыться в столике, нашла бумагу, карандаш. Присела к столу… На бумаге быстро появились бусинки букв, они слились в самые дорогие, сокровенные слова.

«Избраннику моего сердца, любимому другу Хакиму Жунусову низкий поклон…»

Нахлынули воспоминанья. Девушка нервно зачеркнула строки и уставилась в открытую форточку, откуда струилась утренняя прохлада.

Девичьи думы загадочны. Может быть, рука невольно выдала то, что творилось в душе и о чем девушка не решалась говорить? Либо это были случайные слова, говорящие не то, о чем думалось? Как бы там ни было, но строки, неожиданно легшие на бумагу, так же неожиданно были зачеркнуты.

Девушка долго смотрела в окно. Она любила смотреть в большие глаза Хакима, на его высокий, крутой лоб, и взгляд ее тогда был таинственным, задумчивым, а сейчас она уставилась на покосившуюся раму окна невыразительным, пустым взглядом. Мягкий, женственный подбородок, точеный небольшой нос, длинные трепетные ресницы, тонкие линии черных бровей — все было сейчас застывшим, печальным.

Мукарама представила, как по-осеннему грустно сейчас в степи… В утренних сумерках над долиной Уленты висел ущербный месяц, тонкий и нежный, словно девичья бровь. Рожь выбросила колос, гибкий чий в зеленой тюбетейке накинул на себя белое легкое покрывало из пуха. Старухи в белых жаулыках выбирают длинные тростники чия, складывают в рядок и связывают тонкой бечевой — делают циновки.

Полноводная весною река Уленты за лето стала мелкой, а местами вовсе высохла. Звезды Плеяды, вольно пройдясь по ночному небосводу, точно нежеребые кобылицы по степи, теперь снова заняли свое место…

К письму девушка уже не вернулась. Решимость исчезла, вспышка радости погасла.

Не дожидаясь утреннего чая, Мукарама отправилась в больницу. Девушка шла быстро, никого вокруг не замечала и не обратила внимания на Амира, поджидавшего ее возле школы.

— Подождите, Мукарама!

Девушка вздрогнула, обернулась и сразу узнала Амира, знакомого гимназиста, друга Хакима, о котором он постоянно ей говорил… «Откуда он? Неужто от Хакима?» Но девушка ни о чем не спросила, лишь молча посмотрела на смуглое, загорелое лицо юного джигита. Затаив дыхание, она ждала слов: «Хаким… привет вам передал». Но Амир тоже молчал. Он потянулся рукой к карману, но на мгновение замешкался, посмотрел на девушку. Красивая, опрятная, она стояла перед ним в напряженном ожидании и показалась Амиру еще более похорошевшей. Чистые черные глаза с длинными, чуть загнутыми ресницами словно хотели смутить его и глядели в упор.

«Интересный парень Хаким. В такой суматохе находит время писать девушкам письма! Или тут настоящая любовь? Впрочем, такой девушке невольно напишешь», — подумал Амир. От отвел глаза, глянул на грудной карман своей гимнастерки и вытащил сложенное в несколько раз и заклеенное по краям письмо. Девушка взглянула на письмо, потом вопросительно на Амира — что это может быть.

— Хаким Жунусов просил передать…

Мукарама почти выхватила письмо, торопливо сказала: «Спасибо» и пошла. Но, пройдя несколько шагов, остановилась.

— Амир, вы у кого на квартире? — спросила она оживленно.

Амир, уже зашагавший к городу, тоже остановился. «Сказать или не сказать?» Необыкновенная радость на лице девушки, ее ликующий голос заставили Амира ответить:

— У портного.

«Помнит мое имя, не забыла», — не без удовольствия подумал Амир, восхищаясь обликом Мукарамы и все же испытывая к ней легкую прежнюю неприязнь из-за того, что она дочь известного богача, Продолжать разговор на улице он счел неуместным и пошел дальше. Девушка нетерпеливо вскрыла письмо и стала читать на ходу. С первых же строчек бурно заколотилось ее сердце. Каждое слово, каждая строчка влекли ее з мир долгожданной, выстраданной, недоступной мечты.

«…Привет от всего сердца, истосковавшегося по тебе, Мукарама. Хотя в эту минуту я не вижу тебя, но мне кажется, что я рядом с тобой и крепко-крепко обнимаю и целую тебя. Много дней прошло с той последней встречи, но ты стоишь перед моими глазами так живо, будто все было только вчера. Я вижу тебя в твоей комнате, в твоём родном доме на большой улице в Уральске. Я так ярко представляю тебя, только руками не могу дотянуться, не могу прижать крепко к себе и горячо поцеловать. Я знаю, верю, что скоро-скоро настанет долгожданный, желанный, счастливый день. Были бы у меня крылья, вот сегодня, сейчас прилетел бы к тебе! Был бы птицей — по три раза в день прилетал бы к тебе.

Мукарама! Никогда не забуду дня, когда мы расстались с тобой. Это был самый незабываемый, самый славный день в моей жизни! Совершенно неожиданно я стал свидетелем великого события. Именно в тот день я понял, что нас много, что дело наше верное и святое, что нет такой силы, которая могла бы нас сломить. Я окончательно убедился, что дело, начатое нашими братьями, нашими современниками, ведет нас к свободе и равенству, к любви и счастью. Этот день указал путь к нашему с тобой счастью. Все передать в письме невозможно, можно только рассказать при встрече и как сказку передавать из поколения в поколение. Впечатление того дня я храню, чтоб передать только тебе одной. Храню как песню о бесстрашных и мудрых людях…

Письмо тебе передаст гимназист, которого ты знаешь. Он, наверное, ничего тебе не скажет, потому что ему нелегко говорить сейчас, он не имеет права раскрывать себя, да и вообще ему не до разговоров. Отец его в тюрьме заклятого врага… Личная свобода сотен и сотен людей неразрывно связана с тем великим будущим, которое близко… Завтра я увижу тебя, обниму тебя.

Я помню свое обещание: скоро-скоро, мы встретимся! Вот моя рука!

Любящий тебя твой Хаким»,

Словно пожав его руку, Мукарама крепко сжала ладонями письмецо Хакима — так и вошла в ворота больницы.

А за воротами среди толпившихся парней находился в это время еще один близкий для нее человек…

II

Огромный двор возле красного кирпичного здания Джамбейтинской больницы был заполнен чернявыми казахскими парнями. Они собрались — кто по своей доброй воле, а кто поневоле — из двенадцати волостей, чтобы стать солдатами ханского войска.

Большинство в заскорузлых, чекменях, кое-кто в длиннополых шубах с клочьями овечьей шерсти, а обтрепанные замызганные шапки из смушек так пестры, как бывают пестры ягнята у казахской овцы: черные и пегие, белые и серые. Одеты бедно: полинявшие, когда-то красные рубахи, вправленные в залатанные нанковые штаны, кажутся ханским одеянием рядом с нелепыми шароварами из шкурок и с бязевыми рубахами. Среди босоногих собратьев важно и гордо вышагивают парни в огромных сыромятных сапогах, отделанных грубым войлоком.

Девяносто пять из ста парней в разношерстной одежде никогда не видели города, не склонялись над книгами или бумагой, не держали в руках карандаша. Это были тихие, безобидные дети дремучей казахской степи из разных ее уголков и краев — из Кара-Куля и Каратау, Жалгиз-агаша и Тамды в стороне Мангистау, из Чингирлау и Бурли в стороне Оренбургской, из Косатара и Дуаны, из Анхаты и Ащисая под Яиком. Они толпились во дворе больницы, точно сбившиеся в кучу овцы. Нурым и его новый знакомый выглядели вожаками столь странной, случайной, разномастной толпы. Словно осиротевшие ягнята, поблескивая глазками, парни подобострастно заглядывают в рот своим вожакам, то простодушно расхохочутся над их шуткой, то обиженно нахмурятся, если заденут их насмешливым словцом.

— Эй, головастик, ты знаешь, почему город называется Кзыл-уй? — спросил Нурум сидевшего рядом джигита.

— Я, по-твоему, строил этот Кзыл-уй, или отец мне оставил город в наследство? Или ты думаешь, что я мудрец, ученый, чтобы знать, почему называют так, а не иначе, и когда и кто дал название? Теке — значит Теке, Кзыл-уй— Кзыл-уй, а Уйшик — значит Уйшик! Вот и весь разговор! Ты у серой кобылицы спроси, почему у нее жеребенок черный… — ответил коренастый крепыш.

У него и в самом деле была большая голова. Черную поношенную шапку парень небрежно засунул за пазуху просторного чекменя из верблюжьей шерсти.

— Ты же вырос возле Уленты, каждый день пылишь по улицам города, а почему он называется Кзыл-уй — не знаешь. Первым домом была здесь вот эта больница и вон та школа. Их построили из красного кирпича. Поэтому наши казахи и окрестили город «Кзыл-уй»[5]. Запомни…

Нурум сидел, обхватив колено, и смотрел в небо.

Коренастый неожиданно ткнул его в бок и насмешливо сказал:

— Ты, чумазый, что на небо уставился? Клад нашел? Взгляни-ка лучше в сторону ворот — забудешь и красный дом, и синий дом!

— Полегче, черт бы тебя забрал, печенку отбил, — огрызнулся Нурум и глянул в сторону ворот.

Во двор больницы, стуча каблучками, входила светлолица я с высокой грудью девушка, ноги у нее были стройные и прямые, нос чуть вздернутый. Нурум не видел ее прежде, но сейчас сразу догадался, что это и есть Мукарама. «Точь-в-точь, как говорил Хаким: высокая, стройная, словно тростник, круглый подбородок, белое лицо, брови угольные, словно чернение на серебре. А ресницы такие длинные, будто для того и созданы, чтобы щекотать душу…

Конечно, она — Мукарама. Не может быть двух таких красавиц в одной больнице! Говорили ведь, что Ихлас Шу-гулов взял ее к себе в больницу», — соображал Нурум, не отрывая от девушки глаз.

Мукарама, конечно же, не знала Нурума и не взглянула в его сторону. Вполне возможно, что она нелестно подумала об этих парнях: «Аульные оборванцы, отсталый сброд. Немытые, вшивые степняки в засаленных лохмотьях. Притащились на комиссию, столпились как бараны. О аллах, что они знают, кроме овец?!»

Она не впервой видела этих парней возле больницы, вот так, группами спавших на подстеленной одежде. Их нелегко отличить друг от друга по внешности, а знать по имени — кому это нужно? Девушка, не останавливаясь, не глядя по сторонам, прямая, горделивая поднялась по ступенькам крыльца и скрылась за дверью.

— Точь-в-точь вот такие лебедушки плавают у нас в затишье на озере Камысты каждое лето! Чтоб не запачкать кровью ее лебяжий пух, заманить бы ее в силки, а потом, — эх, братцы, — гладить бы по мягкой шейке! Ангел, — игриво вздохнул коренастый крепыш, только что толкнувший Нурума в бок.

Он пожирал девушку глазами, пока она шла через двор, поднималась на крыльцо, пока не скрылась за дверью. Нурума покоробили и двусмысленные слова, и бесстыжий взгляд коренастого. Непонятная ревность овладела Нурумом, будто Мукарама была для него близким, дорогим существом и он должен оберегать ее от чужих глаз, от ветра, от солнца. Ему почудилось, что балагур, по всему видать, бывалый парень, облапил эту миловидную девушку, прижал ее, припал толстыми, потресканными губами к ее нежной шее и поволок, будто голодный волк, в кусты. Нурум нахмурился и несильно толкнул коренастого.

— Размечтался о мягкой шейке! Ты бы сначала морду свою подлечил! Губы вон как растрескались. Налетят мухи с Уленты, обсидят, попляшешь потом…

После слов коренастого насчет «погладить бы по шейке» ребята вокруг похотливо осклабились, теперь же, после слов Нурума, все громко расхохотались. Коренастый чуть опешил, растерянно оглянулся. Такой злой шутки он не ожидал, наоборот, надеялся на поддержку своего нового знакомого. Губы у него и в самом деле потрескались, и он без конца облизывал их.

Этого словоохотливого общительного балагура Нурум сразу выделил из всех ребят в казарме. Вдали от родных мест большую радость доставляют человеку чья-либо шутка, улыбка, даже щепотка насыбая, протянутая чьей-то незнакомой рукой. Нурум и коренастый скоро нашли общий язык и почти ночь напролет говорили о проказах юности, вспоминали свои места, вечеринки и веселые события. И сейчас, чувствуя себя давнишними знакомыми, они безобидно потешались друг над другом, незлобно, но едко шутили.

— Что это ты взъерепенился? Оттого, что я подмигнул твоей тонкобровой, разнаряженной крале? Ишь завопил, точно чибис болотный! К какой-то русской мардже заревновал? Взбеленился, будто рыбу челкарскую делишь, турок ты чумазый! — не остался в долгу коренастый.

Нурум замешкался. Его новый знакомый мог быть или домбристом, или жырщи-певцом и за словом в карман не лез. Нурум понял, что острой шуткой его не возьмешь, и заговорил мягче, добрей:

— Можешь не распаляться, не загонять себя попусту б семь потов. Ты бы лучше разобрался вначале, кто марджа, а кто девушка, где русские, а где татары, — засмеялся Нурум, поняв, что его знакомый принял Мукараму за русскую. — Я думаю, такие красотки нам с тобой не по зубам, и не стоит из-за нее петушиться. Ты бы лучше сказал, что с нами будет, за чьим хвостом мы поплетемся завтра, точно псы облезлые, Вот напялят на нас серые шинелишки, нахлобучат на голову шапки с кокардой и погонят, точно стригунков с обрезанными хвостами, к казакам уральским. То времечко, когда мы беспечно попивали кумыс, подмигивали девушкам да бренчали на домбре возле молодух, видать, прошло.

— А ты-то что убиваешься? Тебе-то какая забота? Нас пригнали сюда, как щенят, а ты ведь, дурень, сам притащился. «Что с нами будет?!» Попадешь сюда к локтору[6], сразу все узнаешь: и куда погонят, и во что нарядят, — еще раз поддел коренастый Нурума. Потом он спокойно достал из-за голенища огромного, тупоносого, со сбитым, искривленным каблуком сапога бумажку с насыбаем и, взяв маленькую, едва заметную щепотку, осторожно понюхал, потом снова аккуратно сложил бумажку и опять подальше спрятал за голенищем. — Значит, не марджа, говоришь, а девушка. Ты что, резал ей пуповину и пеленал в пеленки, что так все знаешь? По-твоему, эта благородная девица — татарка? На местных татарских баб мы насмотрелись. А эта — с тонкой талией, прямыми ножками, горделивым взглядом чистокровного аргамака может быть только из Казани, в Теке и Джамбейты таких не водится, — уверенно сказал коренастый.

Нурум не хотел оставаться в долгу.

— У нас была одна дженге. Кадишой ее звали. Так она один кусочек курта три дня делила. А тебе щепотки насыбая, если так будешь нюхать, хватит, наверное, на полгода! Тебе бы бабой быть — более бережливой не найдешь. Впрочем, тому, кого погонят на чужбину, не мешает быть бережливым даже с насыбаем. А насчет девушки ты, дружище, все-таки путаешь: она татарка, я знаю и прошу не болтать при ней лишнее.

Нурум проговорился, стараясь оградить девушку от насмешек, неожиданно высказал свою тайну. Коренастый сразу же смутно что-то заподозрил, но не мог понять, как мог аульный джигит Нурум знать такую девушку. Он решил насмешками выведать тайну Нурума.

— Я думаю, тот локтор-казах в золотых очках втихомолку окрутит голубушку и в один прекрасный день — гм, гм — занюхает ее. Раз она твоя, Нурум, постарайся получить откупную за первую ночь, не проморгай. Говорят же: когда бык пьет воду, бедному теленку хотя бы льдинку полизать…

Нурума охватил гнев. Неизвестно, до чего бы дошли их дальнейшие подковырки, но тут казах в форме есаула, пригнавший новобранцев на комиссию, поднялся на крыльцо и скомандовал:

— Стройся по два у входа! Быстро! Марш!..

И разгневанный Нурум, не успевший ответить, и коренастый задира и острослов вскочили со своих мест и кинулись к крыльцу. Растерянные, неуклюжие парни из аулов, не имевшие понятия о строе, тоже ретиво шарахнулись за ними; «стройся по два» до них не дошло, они лишь поняли: «у входа», и поэтому каждый рванулся вперед, стараясь первым протиснуться к крыльцу…

— Ну, идите, ребята, начинайте вы! — загалдели чумазые парни вокруг Нурума и коренастого.

— Кто знает, что за локтор такой, — проговорил один из джигитов, явно оробев. — Слыхали, да не видали. Что он будет делать с нами?

— Разденет. Догола!

— Разде-е-нет, говоришь? До-го-ла?.. Вот где стыда не уберешься…

— О аллах, вот что значит к русским попасть! Сразу и раздевают!

— Да не русский, а казах ведь доктор, — зашумели в толпе.

— Как скотину ощупают тебя, заглянут в рот, посчитают зубы и прижгут тавро на ляжке, — нагонял страху коренастый.

Сам он, ничуть не робея, ворвался в приемную первым. Не смущаясь женщины, он разделся догола, будто не раз проходил всякие комиссии, и подошел к доктору.

— Как твоя фамилия? — спросил Ихлас, оглядывая налитое силой, мускулистое, здоровое тело джигита.

Чуть помешкав, тот ответил:

— Меня зовут Жолмукан.

— Жолмукан… а отца как? — спросил доктор.

Жолмукан только теперь сообразил.

— Э, локтр, сразу и спросил бы по-казахски. Отца зовут Барак.

— Ближе, ближе подойди, не бойся! Слова «фамилия» страшиться нечего. Завтра твой командир не станет спрашивать: «Как зовут твоего отца?» Там разговор короткий; «Фамилия? Марш!» Вот и все. Так что привыкай! — улыбнулся Ихлас, опустив руку на плечо Жолмукана.

Он видел, что джигит совершенно здоров, но все же осмотрел его, заглянул в рот, в глаза, потом уселся за стол и начал писать.

— Сколько тебе лет, Бараков?

— Кажется, двадцать пять.

— Семейное положение?

— Что?

— Семья есть, спрашиваю?

— Есть мать, локтр.

— Жена?

— Мне некогда жениться, локтр.

Ихлас покачал головой.

— Не локтр, а доктор надо говорить.

— Какая разница? И то и другое не по-казахски.

— Ты, я вижу, бойкий парень. По собственному желанию приехал, наверное, в дружину велаята? — «И телом ладен, и на язык остер!»— подумал про себя Ихлас, испытывая к джигиту расположение и глядя на него поверх золотого пенсне.

— Пока меня за недоуздок еще никто не тянул, доктор-доктор. Но если мне дадут хорошего коня и оружие, то с какой стати я буду противиться?

Улыбка исчезла с лица Ихласа, лицо стало серым.

— Значит, ты пришел ради хорошего коня и винтовки?

— Быстрый конь, роскошное седло, красивая одежда, меткое ружье какого молодца не украсят, доктор?!

Ихлас чуть заметно нахмурился. «Невежды, дикари, подавай им коня и ружье, чтоб рыскать по степи. Нет им дела до судьбы народа, до своего правительства, до национальной самостоятельности. Им все равно!»— с досадой подумал Ихлас, но тут же снова согнал хмурь с лица, как бы извиняя этого крепко сбитого джигита, так ловко скрывавшего за лукавыми словами свои истинные думы. Перед глазами врача вереницей встали аульные джигиты, которые вот уже несколько дней проходили комиссию: они были почти все невзрачны, нерасторопны, вялы, плохо сложены, подавлены суетой города, нерешительны, глаза у многих гноились, губы потрескались, кожа в прыщах… Рослый, видный доктор и разговаривать с ними не хотел.

— Чем ты занимался в ауле? — спросил Ихлас строго.

Жолмукан насторожился. «Неужели этот ученый дьявол разузнал о моем занятии?»

— Занятие — благо, джигит — что ветер. Ветер же дует и днем, дует и ночью. И никто ведь не спросит: «Зачем ты, ветер, дуешь?» И никто ведь не скажет, куда ведут его следы?! Вольному ветру в горах не бывать, ветра степного горам не сдержать… — невольно попадая в рифму, загадочно и лихо отрубил Жолмукан.

Поглядывая сквозь пенсне, стремясь уловить смысл ответа, Ихлас подумал: «Видно, это один из тех конокрадов, что средь бела дня не побоится угнать табун. Для этого ему и понадобились конь и оружие… Вот они, защитнички нашего велаята!..»

Доктор дал знак, чтобы новобранец вышел. Понял Жолмукан мысли доктора или нет — неизвестно. Он подмигнул Мукараме, стоявшей в углу, как бы говоря: «Глянь, каков я!», и направился к двери.

— Кто следующий? — раздался голос командира, и в дверь, ссутулясь, протиснулся Нурум. — Живей, Жунусов, живей! — подгонял есаул слегка замешкавшегося джигита.

«Неужели этот верзила сын смутьяна Жунуса? Он-то как сюда попал? Или уж совсем свихнулся?»— подумал Ихлас, почему-то краснея. На лице его появилось брезгливое выражение, высокий лоб нахмурился. А Мукарама, стоявшая в углу, невольно встрепенулась, ресницы вздрогнули, подбородок чуть приподнялся вперед. Девушка, не отрываясь, глядела на смуглое до черноты лицо Нурума. Губы ее заметно шевелились: «Жунусов… какой это Жукусов?!»

Доктор Ихлас, узнав его, остался недоволен. Мукарама, все еще не узнавая джигита, лишь задумалась над его фамилией, а Нурум, узнав обоих, растерялся. Но решительный и прямой по природе, он быстро оправился:

— Ихлас-ага, простите, мне некогда было прийти к вам домой и передать салем. Руки, что до сих пор держали лишь невинную домбру, никак не могут привыкнуть к оружию, а вольная голова, которой иногда и степь казалась тесной, никак не освоится с тесной, унылой казармой. Да тут еще и железный порядок не дает нам опомниться, — сказал он, скрывая, что не пришел в дом к нему из-за личной вражды.

— М-да, — еще более нахмурился доктор.

«Этот долговязый, видать, знаком с доктором. Ишь, времени, говорит, не было, чтоб зайти, — подумал есаул. — А может быть, они родственники?!»— и пригляделся внимательней.

— Не задерживай, Жунусов, раздевайся! А то еще многим надо пройти комиссию, — на всякий случай напомнил есаул, но на этот раз повелительные нотки исчезли в его голосе. Приказание его прозвучало как просьба. Чем черт не шутит, Нурум мог оказаться родственником «большого» доктора.

Нурум знал, что Ихлас работает в городе врачом, но не мог предположить, что встретится с ним при таких обстоятельствах. Особенно неловко было оттого, что Нурыш, сброшенный им с коня, остался с тяжелым увечьем. Собственно, из-за него ведь Нурум и скрылся из аула и решил вступить в войско. Конечно, есть и другие причины, погнавшие горячего джигита в шумный, тревожный город. Но все же главной причиной был Нурыш. «Этот, наверное, будет мстить за своего брата. Первым делом не даст вступить в войско. Ну и ладно, меня туда особенно и не тянет. Подумаешь… Найду куда податься. Лишь бы не затеял судиться со мной. Эх, жаль, не повидался я с Мамбетом. А то бы ушел с ним, помотался бы по степи, насмотрелся всякого бы», — думал Нурум, глядя на хмурого Ихласа.

То, что сын ненавистного Жунуса назвал доктора почтительно «ага» и извинился, что не смог зайти, казалось, немного смягчило Ихласа. Он не знал истинной причины увечья Нурыша, потому что тот тщательно скрывал случай в степи, стыдно было признаться, что пеший Нурум стянул его с коня; а кроме того, Нурыш побоялся отца. Узнай, что сын Жунуса сбросил его сына с коня и сломал ему руку, Шугул первым долгом жестоко наказал бы Нурыша. Обо всем этом Нурум не догадывался, не знал ничего и Ихлас. Узнав тогда о несчастье с братом, доктор выпросил черную машину Жанши, поехал в аул, вправил руку «упавшего с коня» Нурыша и успокоил напуганных родных.

— Когда приехал из аула? — спросил Ихлас.

— Вчера вечером, — солгал Нурум.

Доктор не стал его долго осматривать, избегал лишних расспросов. Он не сомневался, что этот долговязый, так же как и богатырского сложения Жолмукан, вполне пригоден для службы в войске велаята. Его тревожило лишь одно сомнение: «Для чего смутьян Жунус, подстрекавший народ к бунту против волостного правителя, отправил своего сына добровольно в дружину Жанши? Или и здесь у него какой-то коварный расчет?»

Доктор молча записал имя, фамилию, рост, внешние данные Нурума и как бы между прочим спросил:

— Сколько человек из вашего аула попало в список?

Голос доктора прозвучал мягко, вкрадчиво; Ихлас хотел выведать, как же Нурум прибыл сюда и вступил в дружину. Мягкий тон доктора успокоил Нурума, внимательно следившего за каждым движением Ихласа.

— А я не по списку прибыл сюда, Ихлас-ага! — самодовольно сказал джигит.

— По собственному желанию, значит!..

— Да! Неволить Нурума или взять его за жабры, точно рыбешку, пока еще никто не осмеливался!

— О! Силен, значит! На праведный путь встал!..

Нурум задумался. Он уловил явную насмешку в словах доктора, но, осознав, что и сам говорит излишне хвастливо, Нурум решил не оскорбляться.

— Ихлас-ага, ведомо одному аллаху, что нас ждет впереди. Услышав, что все джигиты седлают боевых коней, я не смог усидеть дома. Там, где собирается народ, ваш братишка не может стоять в стороне.

— Да, но это не сборище для веселья. Ты, наверное, слышал, что здесь учат железной дисциплине и военному искусству?

— Разумеется, Ихлас-ага.

— Вам, если хочешь знать, придется за нашу жизнь, за наших детей подставлять себя под град пуль.

— Кто разделся — воды не убоится, говорят. На народе и смерть красна, верно, Ихлас-ага? Были мы и детьми-сорванцами, бегали и за девками, и на тоях песнями, домброй народ веселили. Теперь среди бесстрашных воинов надо научиться владеть пикой батыра Махамбета.

Ихлас не стал больше говорить. «Этого не смутишь: у него всегда готовый ответ на языке. Как бы он не пошел по стопам головореза Мамбета! Офицеру надо быть осторожнее с таким…»

— Иди. Вполне пригоден, — пробормотал доктор, давая понять, что разговор окончен.

«Он меня похвалил? Или просто сказал, что годен к службе?»— не успел решить Нурум, как есаул хлопнул его по плечу:

— Жунусов, я возьму тебя в свою сотню и назначу во главе десятки!

III

Иногда в тихий летний вечер налетит вдруг озорной вихрь, и мигом закружится все вокруг. Неожиданная встреча с Нурумом встревожила сердце Мукарамы. Во время комиссии девушка так растерялась, что не знала, как быть, что сказать. Она не решилась спросить у Ихласа: «Какой это Жунусов?» Узнать у есаула, приведшего толпу оборванных, неотесанных степных парней, было тоже неудобно. Да и как она спросит? Кто она ему? Просто знакомая? Или так и объявить, что возлюбленная его брата? Нет, очень неловко. Но девушка не сомневалась, что этот Жунусов, конечно же, брат Хакима: слишком они похожи. Правда, он выше Хакима и темней лицом, внешне грубоват, как-то несобран, но все равно чем-то близок Мукараме. Ей все казалось, что он привез радостную весть, способен развеять все ее тревоги.

«Ну, конечно, он брат Хакима! — убеждала себя девушка. — И он непременно должен знать, где находится Хаким, и возможно, даже привез письмо мне. Он пристально на меня смотрел, но старался, чтоб этого не заметили ни доктор, ни есаул».

Чтобы окончательно убедить себя в том, что он старший брат Хакима, девушка припоминала его появление. «Ага, мне было некогда прийти с салемом к вам домой…»— говорил он Ихласу. Они с доктором из одного аула, даже как-то близки. Об этом говорил Хаким. Но почему я не спросила у Хакима там, в Уральске, есть ли у него брат? Да разве тогда до этого было?! Разве мы думали тогда о родственниках? Мы вообще не думали, что когда-нибудь расстанемся так надолго и окажемся так далеко друг от друга».

С этого часа девушка ни о чем другом не могла думать, все ее помыслы были об одном: узнать, кто такой Нурум, и, если возможно, встретиться с ним. «Ну, а как же это получилось? — всплыл вдруг перед ней вопрос. — Хаким вместе с революционерами, заодно с загадочным Айтиевым и его товарищами, вместе с несгибаемым Дмитриевым и теми смельчаками, которые не боятся ни пуль, ни виселиц, бесстрашно выступают перед толпой и зажигают своими речами тысячи людей!

Летом, не боясь вооруженных казаков, перехитриз их, Хаким приехал в Уральск и пошел в эту страшную тюрьму, где пулеметы на четырех углах, чтобы переговорить с Ду-сей, дочерью революционера. Только уверенные в своей правоте люди способны на такой поступок. Хаким — один из таких, целеустремленный юноша, он не свернет с избранного пути. «Мы скоро вернемся! Жди! Обязательно вернемся!..»— сказал он при последней встрече, а в письме снова напоминал об этом. Скоро настанет, нагрянет великий желанный день, и я верю ему! Он не нарушит своей клятвы! Я знаю, я верю, потому что люблю Хакима… А этот Жунусов, конечно, — старший брат моего Хакима. Хотя он и не образован, как Хаким, но тоже смел и непреклонен.

Но для чего он тогда вступает в дружину Жаханши, врага Хакима, врага всех революционеров? Просто по своей глупости? Руководители Джамбейты вооружаются заодно с казачьими атаманами. Тот раз офицер Аблаев попался, старался это скрыть, даже обедать не стал в юрте доктора Ихласа… Обо всем этом на другой день рассказала мне Ольга-ханум. Как же так? Неужели братья Жунусозы стали врагами? Или они не братья?»

Из больницы Мукарама пошла домой и снова, как и утром, присела у окна. Она еще раз прочла письмо. Куда ей теперь писать? По какому адресу? Горячие слова, вырвавшиеся утром кз самого сердца, погасли, не находя ответа на этот вопрос.

Счастливые минуты свидания предназначены объятиям, поцелуям, удивлению: «Сколько времени прошло!»— трогательной заботе: «О, как ты изменился!». В такие минуты нет места прозаическим словам: «А куда тебе писать письма?»

А теперь писать некуда. Да еще нежданно-негаданно появился новобранец Жунусов и взбудоражил девичье сердце.

Думы, глубокие, как омут, думы.

Бесконечные, нескончаемые…

Точно прохладным летним ветерком, повеет иногда на душу легкой приятной грустью. Вспомнится вдруг безоблачное, далекое детство, и сладкое желание — вернулось бы оно! — охватывает тебя всего. Чаще бьется сердце, кроткий, чистый луч счастья озарит лицо. И не сожаление о прошлом, а сладкая грусть по безвозвратному взволнует душу. Коротки эта минуты светлой грусти — будто ветерком приносит и также уносит их, и становится спокойнее. Ну, а если влюблен и если думы о любимом неотступно преследуют тебя? Если вспоминаешь каждый час, каждую минуту недавнего счастья?

Мукарама снова и снова вспоминала прошлую зиму в Уральске, тревожную весну и горькую разлуку с любимым.

— Нет! — сказала она вдруг громко и тотчас смутилась, подумав, что кто-нибудь услышал.

Но в доме, кроме нее, никого больше не было.

— Нет! — воскликнула девушка снова, нарочно сказала, как бы ободряя себя. — Найду, разыщу во что бы то ни стало! И Амира найду! И солдата Жунусова! И Хакима найду! Непременно найду!

Глава пятая

I

«Куда я попал?»— этот назойливый вопрос лишил Нурума покоя. Взгляд его блуждал вдоль стены узкой, длинной казармы, по деревянным, поставленным в ряд, койкам, по серым шинелям, по лицам смуглых степных джигитов, по серым суконным одеялам. Одни сидят на койках, другие стоят, и каждый чем-то занят: кто-то пришивает пуговицу к бязевой рубахе, кто-то натирает голенища тяжелых солдатских сапог, кто-то внимательно изучает диковинного орла на медной пуговице, кто-то задумчиво крутит кожаный ремень; есть и такие, кто поглаживает тонкие, черные, как крылья ласточки, холеные усики; кое-кто старательно вытирает пыль с деревянных коек, еще пахнущих свежими стружками, складывает полотенце и аккуратно кладет его под подушку. Одни прибивают еще гвоздики к вешалке, чтобы рядом с Шинелью повесить гимнастерку, брюки, другие прячут поглубже в карманы медяки, бумажки…

«Куда я попал?»

В первый день, оказавшись в непривычной обстановке, джигиты то и дело обращались к Нуруму:

— Нур-ага, давай, будь начальником, выручай своих, а то мы такой бани и во сне не видали.

— Нуреке, что сказал командир?

— Нурым, что это за бумажка? Написано, начерчено, а что к чему — не пойму.

Нурум как мог отвечал. Но уже на другой день растерялся и сам: началось ознакомление с винтовкой, как ее держать, как заряжать и целиться. Надо было уметь разбирать и собирать винтовку, выучить названия множества ее частей, учиться шагать в строю… Все это для безмятежного Нурума, Нурума-певца, Нурума-весельчака, было не легче, чем пройти по узкому шаткому мосту, по которому на том свете должны пройти все грешники через кипящую речку.

«Почему я с детства не хотел учиться? Чем я хуже Хакима или Ораза? А ведь они знают, видели и слышали столько, что мне и во сне не приснится. Овладели русским языком, набрались городской культуры, знакомы с хорошими людьми, слушают их мудрые советы и теперь сами борются за справедливость. Они нашли свое место в жизни. Оба справятся с любым делом, надо будет руководить народом — сумеют. Надо будет детей учить — смогут…

А я кто? Я обыкновенный дурень, один из многих невежд, ни к чему не приспособленный, — безжалостно осуждал он себя. — Вот мое место: деревянная койка в длинной казарме. А вчера моим делом было косить сено, пахать землю, петь песни, пасти скот. А путь моих братьев и вчера был иным, и сегодня цель их ясна…

Что это, зависть?.. Нет, не должен я завидовать. Ораз и Хаким — пример для нас, они наша гордость. У них свое место в жизни, у меня должно быть свое. Никто меня не неволил, сам пришел, сам записался в дружину. Конечно этому способствовали и Мамбет, и Фазыл. И всеобщая суматоха. Нет-нет… я останусь с тем шальным, как ветер, Мамбетом. Никто меня ;не свяжет по рукам. Я тоже свободен, я тоже должен что-то делать вместе с Хакимом и Оразом. Я тоже…

Рука Нурума потянулась к домбре, висевшей у изголовья. Эту домбру подарил ему вчера Фазыл со словами:

— Эта домбра твоего нагаши. Привез ее из аула, но тренькаю на ней редко. Теперь она нашла своего хозяина…

Услышав, как настраивают домбру, в казарме приутихли и все, кто пришивал пуговицы, крутил ремень, или поглаживал усики, повернулись к Нуруму. Те, кто прибивал гвозди, отложили молотки, кто лежал — подняли головы.

— Э-э, чем хмуриться целыми днями, давно бы взял домбру, — сказал Жолмукан. — А ну запой: я, Нурум, джигит чернявый, из чернявых — самый храбрый, и не страшен мне любой, смело я бросаюсь в бой! А ну?!

Неожиданный стишок Жолмукана напомнил Нуруму Карт-Кожака.

— Эй, Карт-Кожак, Карт-Кожак!

Сдержи коня ты, Карт-Кожак!

Осади коня, Карт-Кожак!

Ты горяч, но стар, Кожак!

Родилась я в лазурном Крыму

На зеленом морском берегу.

Знатный хан Акшахан — мой отец!

Я у матери-ханши в дому

Среди белых-дебелых гусынь

Белоснежным гусенком росла;

Самым нежным ягненком росла

Среди тучных курдючных овец;

В табуне резво-белых коней,

Молока парного белей,

Белолица и телом бела,

Кобылицей я белой была.

Ай, была я резва, весела!..

Хоть далек от Крыма Китай

(Сколько месяцев ехать — считай!),

Приезжали на игрища в Крым

И джигиты китайские к нам,

Каждый именем бредил моим…

…Если выйдешь в поле ты,

Наглядишься вволю ты

На молоденьких зайчат:

Как они в траве шалят,

Как легки прыжки у них,

Спины как гибки у них.

Так спина моя гибка,

Так и пляска моя легка!

И еще я сказать могу:

Что на свете земли чернен,

Что на свете снега белей?

Пал на черную землю снег,—

Полюбуйся-ка снегом тем,

Незапятнанным, белым, ты,—

Налюбуешься моим телом ты:

Чистым телом, как снег, я бела!

Что на свете крови алей?

Кровь на чистый снег пролей,—

С алой кровью на снегу

Я сравнить мой румянец могу…

Со всей казармы обступили джигиты Нурума, окружив его, точно перекати-поле в овраге.

— Дальше, дальше, агатай!

— О, среди нас, значит, и жырау есть!

— А ты разве домбру не видел?

— Кто бы мог подумать, что наш Нуреке — акын? Ведь домбра может быть и у простого парня, — загалдели вокруг.

— Ну-у, заблеяли, как овцы! — Жолмукан могучими руками оттиснул напиравших на койку Нурума. — Что столпились, будто ягнята у вымени? Это песня о Карт-Кожаке. Дальше, Нурум.

Нурум высоким голосом прокричал зачин, ударил по струнам.

— Эй, Карт-Кожак, Карт-Кожак!

Ты в пять лет уже, Карт-Кожак,

Из лозы мастерил сайдак,

Сам сплетал на тетиву

Волос конский…

Струны домбры, будто лопнув, издали глухой звук, рука Нурума застыла в воздухе, стремительная песня вдруг оборвалась. Взяв высокую, долгую ноту зачина, певец поднял голову, уставился глазами вдаль и заметил стоявшую в дверях Мукараму. Девушка, не отрываясь, глядела на него, застыв в изумлении, будто пугливая лань. Удивленные джигиты повернулись туда, куда смотрел Нурум, и тоже увидели девушку. На мгновение в казарме воцарилась растерянная тишина.

А девушка была поражена: она никогда не слышала певцов и не видела завороженной пением толпы. Самым удивительным было то, что такие неотесанные, такие разные парни, в большинстве невежды, сейчас, слушая певца, забыли обо всем на свете, всецело оказались во власти пески и простенькой домбры, точно убаюканное дитя в колыбели…

И все это — солдат Жунусов! Долговязый, черный, грубоватый аульный джигит, похожий на турка! Окружили его, будто пчелы, прильнувшие к меду. Значит, он такой искусный акын и домбрист. Неужели эти робкие и дикие степные парни чтут музыку и способны увлечься пением больше городских?

Восхищение схлынуло с лица Мукарамы под взглядом многочисленных черных глаз, уставившихся на нее. Девушка растерянно глянула в пустой угол казармы, делая вид, будто что-то увидела там. Неловкую тишину нарушил сообразительный Жолмукан:

— Если я не ошибся, эта красавица, что появилась среди нас, как праздник после долгой, изнурительной уразы… наш знакомый доктор! Она, наверное, пришла к нам, чтобы озарить блеском своей невинной красоты наши грубые души. Она словно долгожданный светлый дождик для иссохшей от зноя рыжей степи! Облегчи, милая, нашу дневную боль тела и вечернюю боль души! Добро пожаловать, наш почетный угол — вот здесь! — закончил он, указывая на место, где сидел Нурум.

Девушка узнала того самого джигита, который мигнул ей, выходя из кабинета доктора Ихласа. Она задержала на нем взгляд, но промолчала. Жолмукан снова заговорил:

— Утешение души — стихи и песня. А если к ним еще прибавить несравненную красавицу — значит, создатель осчастливил нас!

— Спасибо, — ответила девушка и подошла к Нуруму. — Я вас искала, Жунусов-мирза. Мне надо с вами поговорить. Если можно, проводите меня, пожалуйста.

— О-го-о! — воскликнул Жолмукан. — Создатель заметил только одного Нурума. Под счастливой звездой ты, парень, родился. Смотри, не робей…

Нурум исподлобья холодно глянул на Жолмукана, протянул ему домбру и направился из казармы вслед за Мукарамой.

II

Нурум редко терялся, он легко находил язык и с пожилыми, и с молодыми. А в аулах среди девушек и молодых женщин он был бессменным заводилой и затейником. Острое словцо, едкая насмешка так и сыпались из него, веселя людей и вызывая новые шутки. Без него не проходил ни один той, первым акыном, первым певцом непременно был Нурум. Общительный, задиристый острослов, душа тоев и веселых игрищ, Нурум перед Мукарамой стал вдруг неузнаваем, растерялся и смущенно крутил медные пуговицы несуразно сшитой шинели. Он даже не решался прямо взглянуть на красивую татарку. В суконной шинели с грубым солдатским ремнем, в тяжелых сапогах, в нелепо высоком шлеме, с обветренным до черноты лицом и мозолистыми длинными руками, он сам себе казался черным рабом, что сопровождают райских гурий в сказаньях. Отвечать басом на нежный голосок девушки казалось ему кощунством. Его широкий шаг, тяжелая, вразвалку, поступь никак не вязались с легкой походкой девушки.

«Зачем она пришла? О чем будет говорить? Что я ей отвечу? Моя грубая речь отпугнет ее сразу, как крик коршуна— гусят на озере. Она может подумать: если родной брат Хакима такой неотесанный, невежда, то что говорить о его родителях и родных? Ах, досада, лучше б она не знала меня пока. «Я вас искала, господин Жунусов». Значит, узнала, кто я».

Первой заговорила Мукарама.

— Вы не ждали моего прихода, Жунусов-мирза? И думаете, наверное: что это за бесстыжая девица такая, явилась к тысяче джигитов, да? — засмеялась она.

Голос ее, как и думал Нурум, струился будто серебристый ручеек.

— Нет, нет… что вы, я не думал… извините, локтр. Я… я совсем о другом думал…

— О, неприлично думать о постороннем, когда рядом с вами идет локтр, — снова тихо рассмеялась девушка.

— Вы не называйте меня «локтр», я не доктор. Я лишь выполняю поручения доктора.

Нурум промолчал. Он немного оправился, поняв, что девушка не думает насмехаться.

— Вы откуда родом? — спросила Мукарама.

Нурум назвал свой аул.

— Вы старший брат Хакима?

— А как вы об этом догадались?

Он знал как, но все же спросил — очень приятно было услышать, необыкновенная радость за брата охватила его. Красивая девушка, очень милая… «Хаким нашел себе дивную подругу, только бы не сглазить. Такой несравненной красоты я никогда не видел. Она воспитана и на словах не теряется. Татары вообще открытый, общительный народ. Наши девушки никогда бы не осмелились вот так прийти к нужному человеку и открыто заговорить с ним».

— Я догадалась по вашей фамилии… Там, в больнице, в разговоре с доктором Ихласом. Хаким как-то говорил, что они с Ихласом из одного аула, А кроме того, вы похожи на Хакима.

— Нет, я не похож на Хакима. Он моложе меня, — сказал, улыбнувшись, Нурум.

— Да, простите, это Хаким похож на вас, — сказала Мукарама, тоже улыбнувшись.

Вечер был лунный. Нурум видел лицо девушки ясно, как днем. Мукарама подняла голову, взгляд ее остановился на шлеме Нурума. Она вдруг неожиданно нахмурилась. Длинные ресницы чуть трепетали, нос, казалось, заострился, побледнел, шея была удивительно белой.

— Где сейчас… Хаким?

— Не знаю, — рассеянно ответил Нурум.

— Вы же родные братья, вы должны знать, где он, не скрывайте.

— Именем аллаха, не знаю, — поклялся Нурум.

— Нет, вы скрываете… А мне нужно… Я хотела написать письмо…

— Аллах судья, поверьте мне! Не знаю, где он сейчас.

Тонкие высокие брови Мукарамы изломом сошлись к переносице.

— Родные братья… — девушка запнулась и продолжала недовольным голосом — Вы зачем сюда приехали?

— Вступить в дружину, все парни записываются.

— По-вашему, родные братья должны зачисляться в разные армии?

— Хаким не в армии.

— Вы говорили, что не знаете, где он… Откуда же вам знать, в армии он или не в армии?

Нурум смешался. Не решаясь говорить о своих предположениях, он что-то невнятно пробурчал.

— Я хотел сказать, что… он не вступит в армию.

— Уже вступил. Да еще в какую! — капризно, точно ребенок, воскликнула Мукарама. — Я и без вас знаю! Напрасно скрываете. Я разыскала вас, пришла к вам в казарму, а вы…

Нурум понял, что девушка обиделась.

— Вы, Мукарама, не должны на меня обижаться…

— Я же не спрашиваю, что делает ваш брат? Это я и сама знаю. Мне нужен лишь его адрес, чтобы письмо написать.

— Не знаю, локтр… давно уже от него нет вестей. Оллахи, правда, — снова поклялся он, боясь, что Мукарама еще больше обидится. — Разве я скрыл бы от вас, если б знал? Вы спрашиваете: могут ли братья находиться в разных армиях? Я, честное слово, об этом не думал. Я даже ни с кем не советовался. Вот приехал — и сразу в дружину.

— Хакима тоже никто не заставлял! — сухо сказала девушка. — Каждый поступает самостоятельно. Я тоже по собственной воле приехала сюда…

Последние слова вырвались у нее случайно, Мукарама смутилась, опустила голову. «Ведь Минхайдар-аби послала меня… Вместе с доктором Ихласом. А я вот налгала. Зачем? Ведь не по собственной воле приехала. А этот Жунусов действительно приехал по своей воле и сказал об этом доктору Шугулову».

Нурум, конечно, не догадывался о причине смущения Мукарамы и обрадовался, видя, что гнев ее проходит.

— Я, локтр, могу разузнать о Хакиме у одного человека. Я завтра же постараюсь увидеть этого человека. Возможно, он знает, — как бы извиняясь, сказал Нурум.

— А кто этот человек? — встрепенулась девушка.

— Вы не знаете. Он служит здесь в отделе снабжения…

Нурум не хотел называть имя Ораза.

— Хорошо, — согласилась Мукарама, — но главное, узнайте точный адрес Хакима.

Слово «адрес» Нурум понял смутно, но все же ответил:

— Он должен знать, где Хаким, он сам недавно со стороны Яика.

— Завтра же мне сообщите, ладно?

— Хорошо, хорошо.

— Потом… — Мукарама задумалась. — Не называйте меня, пожалуйста, локтр. Я — сестра милосердия. И сестрой не зовите, а просто — Мукарама. — Она протянула руку.

Нурум опешил: он никогда не прощался с девушкой за руку.

— Давайте же руку, — строго сказала девушка.

Нурум, опомнившись, торопливо подал руку. Тонкими, длинными пальцами девушка взяла большую руку Нурума, слегка тряхнула ее и, повернувшись, пошла. Нурум растерянно застыл на месте.

III

Нурум не знал, что делать: то ли вернуться в казарму, то ли сейчас же найти Ораза и спросить о Хакиме. А если он не знает? «Завтра же мне сообщите», — сказала она. Апырмай, а если Ораз на самом деле не знает? Нет, они все друг о друге знают… Надо у Фазыла узнать квартиру Ораза.

Нурум направился в сторону бойни, но тут же остановился. В сумерках все еще видна была удаляющаяся Мукарама, и было слышно, как по мостовой стучали ее каблучки. «Еще подумает, что я за ней рвусь… Неловко, — решил Нурум, никогда прежде не смущавшийся. — Сначала надо предупредить джигитов в казарме».

— Я пойду на квартиру к родичу, где остановился, — сказал Нурум Жолмукану. — Слышишь, батыр? Надеюсь, никто меня искать не станет, слышишь?

— Слышу, слышу! Ступаешь как верблюд, да дышишь так, что, боюсь, казарма рухнет. Можешь не волноваться. Если спросят, скажем: Нурум ушел баюкать песней Ак-Жунус — первую красавицу города. На днях он выкрадет ее из дворца хана Жанши, и тогда даже Карт-Кожак не угонится за ним. Завтра, что ли, вернешься?

— Оставь свои шутки, Жолмукан. Девушка пришла ко мне по важному делу. После расскажу…

— Можешь не рассказывать, знаем мы эти дела. Порядочные девушки без дела спят у стенки за спиной родителей, а не шляются на ночь глядя в казарму за джигитом…

Не дослушав Жолмукана, Нурум вышел из казармы.

Узнав у Фазыла квартиру Ораза, Нурум уже. поздно вечером пришел к дому портного Жарке. Как и землянка Фазыла, дом Жарке оказался скособоченной лачугой, разделенной на комнатушку и кухонку; возле котла стоял кебеже, а на нем — сундук. Нурум вошел, низко пригибаясь, и сразу не разобрал, где тут кухня, а где комнатка для гостей. Он так и застыл у двери.

— Добрый вечер!

Хозяин низко склонился над каким-то шитьем при тусклом свете пятилинейки, повернул голову и медленно осмотрел Нурума, начиная с огромных солдатских сапог до остроконечного шлема. В глазах портного застыло выражение: «Ну и наградил тебя аллах ростом!» Нос Жарке оседлали очки, вместо одной дужки была черная нитка; в светлых глазах, смотревших поверх очков, сквозила смешинка, Нурум чуть замешкался, не зная, с чего начать. В правом углу возле котла женщина катала тесто, она даже не взглянула на позднего гостя, лишь быстрее задвигала скалкой.

— Если я не ошибся, это, кажется, дом портного Жарке? — спросил Нурум негромко.

— Разве не видно? — улыбнулся Жарке, указывая на старую машинку «Зингер» перед собой. — Ну, что скажешь, длинный незнакомец?

Поняв, что портной склонен к шуткам, Нурум ответил в тон:

— Оттого, что длинный, я и не заметил, что там внизу на полу. Вот сейчас вижу и вашу машинку, и бешмет, который вы шьете для такого же долговязого, как я.

— Верно, бешмет целых два аршина длиной. Но он не мужской, я его шью для прекрасного пола, — хмыкнул Жарке, но, подумав, что гость может обидеться, принял серьезный вид. — Говорят, рослый человек всегда честен и справедлив. Недаром Омар Справедливый был на голову выше всех в окружении пророка Мухаммеда. Не обессудь.

Нурум тоже посерьезнел..

— Извините, что я беспокою вас в поздний час. Я приехал со стороны Челкара, чтоб закупить тут чаю-сахару и всякой всячины. Есть и другие делишки. И к сестре заеду, и стригунка объезжу, говорят. Так и я. Узнал, что у вас живет один мой родственник, решил и его попроведать. Оразом его зовут…

— А-а, — протянул Жарке. — Есть такой. Проходи.

«Куда пройти-то?»— подумал Нурум, растерянно оглядываясь. Но долго думать ему не пришлось: из другой комнаты, услышав свое имя, вышел Ораз. Нурум просиял от радости.

— Еле нашел тебя, дорогой Оразжан!

Ничего не говоря, Ораз оглядел Нурума широко раскрытыми глазами.

— Ну, чему ты удивляешься, Оразжан? — спросил Нурум, заметив растерянность Ораза.

— У кого остановился? — спросил Ораз встревоженно.

— У Фазыла.

— Хорошо. Сейчас я выйду. Поговорим…

— У меня срочное дело…

— Там и поговорим, — шепнул Ораз.

Нурум внимательно посмотрел на него, покачал головой.

— Жиен, ты, я вижу, изменился в городе. В ауле ты был не таким. Боишься, что ли, меня? Или недоволен, что я стал дружинником?

— Да что ты! Нет, нет. Это очень хорошо, что ты стал дружинником. После обо всем и поговорим.

— Да у меня всего два слова. Срочное дело… — И Нурум, не обращая внимания на растерянность друга, выпалил:

— Мне надо узнать, где Хаким. Срочное письмо ему надо написать…

Ораз не на шутку испугался. Недобрые мысли пришли ему в голову: «Уж не попался ли этот простодушный певец на удочку полковника Гаруна? Зачем ему понадобился адрес Хакима? Разве можно ему писать? Что это все значит? Почему он пришел именно ко мне?..»

— Сейчас, Нурум, сейчас. Выйдем и на улице поговорим. Здесь неудобно.

Ораз снова кинулся в другую комнату. Стало слышно, как он там с кем-то пошептался.

«Что за тайна? Еще вчера был такой простой, разговорчивый джигит, а сегодня — сплошные секреты. Может быть, он моей шинели испугался?»— недоумевал Нурум.

Вскоре Ораз вышел, но по-прежнему в одной рубахе и даже расстегнул верхнюю пуговицу, как бы готовясь к разговору здесь.

— Жаке, вы бы посидели в другой комнате с Губеке. Этот джигит — мой нагаши, у него срочное дело, вы сами слышали… — несмело обратился он к портному. Тот живо согласился:

— Конечно, милый, конечно. Усаживай своего жиена вот здесь и спокойно говори с ним. Эй, жена, тебе бы тоже надо выйти.

На лице женщины появилось выражение недовольства.

— Куда мне на ночь глядя тащиться? Мне надо поскорее сготовить ужин, чтобы дорогой гость поел и отдохнул… — пробурчала она, еще яростней раскатывая тесто скалкой.

— Дженгей, вы можете остаться. Делайте свое дело, — сказал Ораз, поняв, что женщину не выпроводишь.

«Видать, у них важный гость. Я пришел некстати. Кто этот Губа-еке? «Дорогой гость», — говорит хозяйка».

Нурум обернулся к Оразу. Веселый, находчивый, умеющий поговорить и с пожилыми, и с молодыми, Ораз сейчас был молчалив и серьезен. Он чуть прикрутил фитиль пятилинейной лампы, но и в сумеречной комнате Нурум хорошо видел лицо Ораза, его широковатый книзу нос, высокий лоб, смолистые густые брови, похожие на крылья птицы, живые, умные глаза, волевой подбородок и упрямый рот. Нурум с восхищением разглядывал друга: «Наш старик говаривал: «Ум тянется к красоте, умные речи льются из прекрасных уст». Видать, прав был старик». Нурум решил не только узнать адрес Хакима, но и поговорить обстоятельно о многом. Он подошел к машинке Жарке, присел на скамеечку.

— Ты как-то говорил, что в Кзыл-уй поедешь, устроиться на работу. В каком учреждении работаешь, жиен? — спросил он.

— Я, нагаши, работаю в том учреждении, которое снабжает вас одеждой и едой, — коротко ответил Ораз. — А тебя можно поздравить со званием дружинника?

— Поздравления ведь не выпрашивают, дорогой жиен! — засмеялся Нурум, но, задетый за живое, сразу нахмурился. — Чтоб устроиться на работу, надо иметь знания. А у меня их нет, потому я и вступил в дружину. Хоть ружье потягаю, если ни на что не способен.

Ораз быстро взглянул на него, думая, что смелого джигита тяготит необразованность, он мечтает об ученье.

— Судьба одарила тебя немалыми способностями, Нурум. По-мусульмански ты грамотнее всех нас, только вот не учился в русской школе. А быть полезным народу может любой, это зависит прежде всего от тебя самого.

— Одного желания мало. Чтобы быть полезным, надо иметь ум, знания.

— Ум у тебя есть…

Нурум покачал головой.

Встреча с Мукарамой вызвала у него невеселые мысли.

«Другие джигиты в моих летах уже сотней командуют, а я так себе… пришей-пристегни. «Ум у тебя есть», — говорит Ораз. Насмехается?.. Нет, это он искренне сказал. Ораз не станет насмехаться. В ауле он меня похвалил: «Молодец! Пой песни Махамбета!» Нет, он хорошо знает, на что я способен». Ораз чуть помедлил.

— Можно тебя называть Нурумом?

Нурум усмехнулся.

— А как же еще? Называть «Нуреке» еще рановато.

Ораз покосился на женщину, которая, кончив катать, теперь резала тесто на длинные полосы, и заговорил тише:

— Почтительное «нагаши» более подходит к хаджи Жуке. А мы с тобой почти ровесники. Два-три года — разница небольшая… — он кашлянул, как бы прочищая горло, и наклонился к Нуруму. — Это я не просто так говорю. Жуке — очень умный человек.

«Куда он клонит?» — мелькнуло в голове Нурума.

— Очень умный человек Жуке. Этот человек однажды сказал, а я запомнил. Мудрые слова не забываются. «Наши предки предпочитали поднимать ханов не на дорогих белых кошмах, а на кончике копья», — говорил хаджи на одном меджлисе. Мы должны не только помнить эти слова, но и… Ты говорил о моем решении отправиться в Кзыл-уй, чтобы устроиться на работу. Следуя мудрым словам Жуке, я приехал сюда, в город, в самую гущу казахов, чтобы хоть пером, хоть словом исполнить завет Жуке. К этому сейчас стремятся все истинные сыны народа. Твой младший брат, мой ровесник и друг Хаким…

— Где он сейчас? — прервал Нурум.

— Где? После… после… — прошептал в ответ Ораз.

Нурум задумался. «Что это значит — исполнить завет Жуке? Или он мне не доверяет?»

— Никто меня не заставлял надеть вот этот чекмень, — Нурум дернул свою гимнастерку — Ты же сам, жиен, сказал мне: «Служи своим уменьем, пой свои песни». Вот я и приехал в ставку хана и мечтаю пойти по следам пламенного Махамбета. Думаю, что, «не разводя костра на снегу, чтобы зажарить наскоро дичь», мы ничего не добьемся.

— Как хорошо ты сказал! — Ораз с жаром обнял товарища.

Торопясь и сбиваясь, Нурум рассказал о встрече с Мам-бетом, о том, как стянул с коня Нурыша, как на комиссии струсил перед Ихласом, как встретился сегодня с Мука рамой и обещал ей разузнать адрес Хакима.

— Завтра же попытаюсь помочь тебе, — обещал Ораз и стиснул плечи Нурума. — Только смотри: никому ни слова. Врагов у тебя сейчас не меньше, чем друзей. Остерегайся.

Порешив на этом, Ораз проводил Нурума.

Глава шестая

I

У каждого свои опасения. Для главы велаята адвоката Жанши самым опасным из всех образованных и авторитетных людей был учитель Губайдулла Алибеков.

Один из вдохновителей известной группы Мендигерея Ипмаганбетова, которая на съезде интеллигентов края в Коспе открыто выступила против формы руководства автономией и налоговой политики правительства Жанши, учитель, человек уже немолодой (ему было под пятьдесят), по-прежнему оставался в ауле и учил детей. Его младший брат, Галиаскар Алибеков, после казачьего погрома в Уральске решительно перешел на сторону Мендигерея и Абдрахмана; он тайно создавал ячейки, вооруженные отряды, собирал вокруг большевикЬв казахскую молодежь. Жанша знал об этом, но, понимая, что такого известного, всеми почитаемого человека, как Губайдулла, весьма выгодно привлечь на свою сторону, глава велаята перед отъездом в Уил послал к нему своего верного помощника офицера Каржауова с наказом выведать истинные помыслы учителя.

Это было на другой день после того, как Мамбет всколыхнул всю казарму…

Утром учитель Губайдулла отправил своего сына Мер-хаира к тому хутору, куда вчера направился Мамбет. Мальчик вскоре вернулся и сообщил:

— Папа, ваш батыр не ночевал на хуторе. Никто его не видел, и никто не слышал о нем.

Исчезновение буйного джигита встревожило Губайдуллу. Своевольный сын степи, он мог и сам пропасть ни за что и навлечь погибель на своих товарищей. «Нехорошо, что я отпустил его, не указав верного пути. Он ведь спрашивал, где Галиаскар. Вот я и послал бы его туда, чтобы избавить от когтей Гаруна-тюре. В городе должны знать, где он сейчас», — подумал учитель и велел сыну запрягать коней, чтобы срочно выехать в город.

Губайдулла начал одеваться, когда Мерхаир снова вошел в комнату.

— Папа, какой-то офицер просит разрешения войти.

Учитель молча кивнул. Вскоре в юрту вошел капитан Каржауов, учтиво протянул учителю обе руки и направился к почетному месту.

Губайдулла хорошо знал его и как чиновника, и как человека. Когда-то Каржауов окончил шестилетнюю русскую школу, затем учительские курсы, однако учителем не стал, ушел в чиновники и сейчас возглавлял канцелярию велаята, был секретарем — помощником Жанши. Соответственно немалому чину он пользовался недоброй славой среди населения: был беспощадно жесток. В этом году, во время сборов средств для велаята и его армии, не осталось, наверное, человека в окрестностях, который не изведал бы камчи Каржауова. Хотя он и не трогал аул Губайдуллы, но в соседних аулах Булан и Кожакелды бесчинствовал, и учитель знал об этом. Неожиданный приезд свирепого служаки озадачил учителя. Первое, о чем он подумал, как принять нежданного гостя? Оказать ли ему все почести, или держаться неприступно-холодно? О чем беседовать за дастар-ханом? Неудобно сказать ему в глаза о его неприглядных поступках, но делать вид, что ничего не знаешь, и обмениваться любезностями, — вовсе подло. Губайдулла решил быть особенно осторожным в разговоре с этим «гостем», а при случае намеком, колкостью задеть и показать свое к нему отношение.

Чванливый Каржауов молчал недолго; усевшись за стол и по обычаю расспросив о здоровье хозяина и его семьи, он сразу заговорил о главном.

— Уважаемый старина, — официальным тоном начал он. — Вероятно, приезд человека, ни разу не бывавшего в вашем доме, показался вам следствием очень важных и неотложных дел. Ничего подобного, смею вас заверить, нет. Я приехал к вам с салемом мирзы Жанши. Господин Жанша решил перевести центр велаята в самую гущу казахов — в город Уил, куда он сам вот-вот выезжает. «Очень сожалею, что из-за множества дел не могу лично заехать к Губа-еке, — просил он передать вам свои слова. — Но где бы мы ни были — вблизи ли, вдалеке ли — мы постоянно с глубоким уважением вспоминаем вас…» Вот с этим приветом мирзы я и приехал к вам.

Губайдулла пытливо глянул в лицо офицера: оно было бесстрастным, вялым, глаза тусклыми, уголки губ брезгливо-высокомерно опущены; весь он был отталкивающе холоден. «Ты, видать, служака усердный, но бесчувственный, как железо. Возможно, ты и поверил, что твой хозяин захотел быть в гуще казахского народа, хотя на самом деле он попросту удирает в Уил, чувствуя грозную поступь Уральского фронта. Жестокость — следствие невежества, самодурство — признак ограниченности», — думал учитель, осуждающе поглядывая на самодовольную позу Каржауова.

Прежде чем ответить на слова гостя, учитель повернулся к сыну:

— Распорядись, Мержан, чтоб подготовили достойное угощение дяде правителю, редкому гостю.

Мержан понял по голосу отца, что следует зарезать барана. Но гостю, казалось, не было дела до беспокойства отца и сына. Словно стервятник, расправивший крылья, продолжал он сидеть за столом.

Мальчик на минуту замешкался, то ли надеясь, что гость откажется от угощения, сказав: «Спасибо, я очень спешу, мне некогда», то ли ожидая другого распоряжения отца, вопросительно взглянул на обоих мужчин, чуть поклонился, прошептал: «Хорошо» и вышел из юрты.

Каржауов заговорил снова. Он пожалел Губайдуллу.

— Губа-еке, ваше место ведь в двухклассной русско-киргизской городской школе. Что вам здесь делать в захудалом ауле? Здесь могли бы работать юнцы, только что окончившие курсы.

На этот раз учитель ответил сразу:

— Настоящему учителю все равно, где учить детей: в городе или в ауле. Ну, а если еще кое-кто считает, что аульные школы хуже городских, то это от пренебрежительного отношения к аульной школе некоторых высокомерных верхоглядов. Я считаю целесообразным открывать в аулах школы высшей степени. Шестилетние или девятилетние средние школы должны быть не только в городах. Их следует открывать и в аулах. И этой цели я посвящу остаток своей жизни.

— О, я вижу, вы обиделись.

— Нет, я не слишком обидчив. Я говорю то, что думаю, — спокойно возразил учитель и только сейчас вспомнил о «привете» главы велаята. — Спасибо, что мирза Жанша с уважением вспоминает меня. Еще раз благодарю за то, что он специально послал вас ко мне с салемом…

— Да, да, специально послал, — подхватил Каржауов. — Доставь, говорит, почтенному человеку мой салем.

— Но, должен сказать, что ваше сообщение о переезде в Уил меня, мягко говоря, поражает. Странное решение: ведь городок наш Джамбейты не в России находится…

Каржауов снова перебил:

— Конечно, не в России, но все же согласитесь, учитель, Джамбейты стоит не в густонаселенной казахской степи.

— Это вы… серьезно говорите? — спросил Губайдулла, в упор глядя на Каржауова.

Секретарь-помощник удивленно вскинул брови.

— Разумеется. Это ведь не тема для балагурства.

— Хотя я с вами никогда не встречался, однако всегда считал вас одним из видных руководителей. Центр велаята, расположенный вдали от торговых и культурных очагов, от базаров и школ Уральска и Оренбурга, не напоминает ли вам одинокое дерево в пустыне? Мне трудно поверить в то, что образованные люди во главе велаята не подумали об этом. Тут есть, видимо, какая-то другая причина.

— Нет, другой причины нет. Таково решение наших руководителей.

— В таком случае, это решение напоминает игру в прятки, когда дети прячутся за домом и кричат: «А ну, найди меня!..»

— Откровенно говоря, ваше сравнение, будто бы решение правительства похоже на детскую игру, меня тоже поражает.

Каржауов побледнел, Губайдулла крякнул, помедлил, отложил «Уральский вестник» и, взглянув на оскорбившегося офицера, тоже нахмурился.

— Я не люблю говорить намеками, господин Каржауов. Когда учительствуешь много лет, привыкаешь ясно, четко и открыто излагать свои мысли. Если Джамбейтинский велаят действительно переводится в Уил, то это напоминает мне басню Крылова о волке, убежавшем из лесу. Это, пожалуй, точнее, чем сравнение с игрой в прятки. Подумайте сами: на бухарской стороне Яика расположено множество волостей: Чингирлау, Бурли, Теректы, Ханку-лы, Косатар, Уйректы-Куль, Жезбуга, Карасу, Дуана, Ан-хаты, Большая и Малая, Тайпак, Уленты, Шидерты, Булдырты, Джамбейты, Сабынды-Куль, Кара-Тобе, Тамды. В самом центре этих волостей стоит Джамбейты. Потому царское правительство и выбрало Джамбейты уездным городком, географическим центром так называемого Западного велаята. Уехать отсюда на сто пятьдесят верст — значит, отделиться от этих волостей, намеренно податься в Мангышлакские степи. Следовательно, разговор об укреплении в самой гуще казахского народа — это явный обман для оправдания каких-то других намерений.

— Что вы хотите этим сказать, учитель? Это что, открытая недоброжелательность в отношении велаята? Или злорадство по поводу переезда правительства?

Каржауов побагровел, резко поднялся.

— Вы садитесь, господин Каржауов. Я говорю не для того, чтобы обидеть лично Вас или задеть ваше самолюбие. Вопрос этот касается интересов народа и нашей земли. Поэтому в решении этого вопроса не может оставаться равнодушным ни один честный человек.

— Нет, я не так понял… — промямлил Каржауов, снимая шинель. — Очень жарко у вас…

Гость сразу изменился, принял учтивый вид, уселся поудобней, готовясь выслушать хозяина.

Губайдулла попросил сына поскорее подать чай. В молчании опять задумался: «Ты, голубчик, из тех, что вместе с волосами готов снять и голову. Но оттого, что ты нервничаешь, я, конечно, не стану скрывать правды. Неспроста ты примчался сюда. Ни твое «уважение», ни салем правителя Жанши тут совершенно ни при чем. А, впрочем, возможно, ты выслеживаешь Мамбета…» Учитель провел ладонью по густым волосам, зачесанным на правую сторону. «Интересно, о чем он теперь заговорит?»

Принесли чай, и гость занялся им. Разговор явно не клеился. Через некоторое время в юрту вошел Хамидулла, начал расспрашивать о новостях в городе и, кажется, чуть-чуть приподнял настроение надутого разобиженного чиновника велаята.

Хамидулла легко находил язык и с детьми, и со старцами. Сейчас он, то ли желая разузнать истинное намерение высокого гостя, то ли считая целесообразным поделиться с ним думами, вдруг начал расхваливать Жаншу.

— Блестящий оратор, дальновидный, образованный юрист. Великое время рождает достойных сынов. Никто не может сомневаться в политической зоркости господина Жанши. Дело, начатое им, отвечает нуждам всего народа. Не только друзья, но и враги восхищаются тем, как Жанша за короткое время сумел создать способное, деятельное правительство и привлечь к управлению велаятом лучших казахов. Особенно восхищает всех его решительность в создании своей армии.

От такой похвалы Каржауов расцвел.

— Верные слова, Хамидулла, точная оценка. В мудрости Жанши не сомневаются даже недруги. Однако еще немало невежд, которым чужды его великие начинания. Вот, к примеру, только вчера некий безумец Мамбет вместо того, чтобы принести пользу родному велаяту, совершил мерзкий поступок: угнал лучших аргамаков нашего правителя. Да еще взбудоражил джигитов в казарме, — удрученно сообщил Каржауов.

Губайдулла насторожился, но промолчал. «Э-э, значит, этот упрямец сразу в город отправился. Теперь понятно, почему он не ночевал на хуторе», — отметил он про себя.

— Разве этот безумец не родственник Жанши? Он ведь тоже из рода Тана, — качал было Хамидулла, но Каржауов перебил:

— Верно говорится, что от одной кобылы рождаются и пегие и саврасые жеребята. В нашем роду Тана добрая половина — умные, образованные люди, а другая половина — сплошь жулье и негодяи, вроде этого самого Мамбета. Давно он баламутит народ, если бы попался мне в руки, я бы не пожалел, лично сам расстрелял такого, будь он хоть трижды родич!

Хамидулла сокрушенно покачал головой.

— Апырай, а! Надо же, не только коней угнал, но еще и джигитов взбудоражил!

Каржауов, кажется, понял, что проговорился, затеял совершенно неуместный разговор.

Он поспешно поправился:

— Да ну, куда ему будоражить-то! Разве сознательные джигиты послушают баламута? Ему бы лишь коней воровать. Разбойник, разбойник и есть.

— М-м-м, стольких коней ему девать некуда. Найдутся…

— Конечно.

Разговор брата и гостя не понравился учителю. Его раздражало то, что Хамидулла во всем поддакивал кичливому чиновнику и даже как будто согласился с тем, что Мамбет и в самом деле разбойник,

— Разбойником Мамбет никогда не был. А если угнал коней, значит, слишком велика его обида. Он бесстрашен, смел и, конечно, будет мстить, я это хорошо знаю, — сказал учитель.

— Да какая там у него обида? Поцапался с Кирилловым, наглец, вот и бесится.

Губайдулла заговорил с жаром:

— А разве это не причина? Не оскорбление? Если человек защищает свое достоинство и борется с произволом обнаглевших осрицеров-казаков, разве это плохо? Разве вы не разглагольствуете на каждом углу, что добились полной свободы? А между тем казаки бесчинствуют, как и прежде. Честь и хвала тем, кто действительно хочет быть свободным! И не только хочет, но и смело борется за высокое достоинство гражданина!..

— Вот-вот, именно такие подзуживающие речи образованных людей и сбивают с толку смутьянов, вроде Мамбета. Теперь все понятно… Верно догадался наш глава, что Мамбет именно здесь набирается крамолы… Понятно, все понятно! — взъярился Каржауов.

— Как изволите понять ваше замечание? Хотите меня одной веревочкой связать с Мамбетом?

— Вы сами себя выдали, почтеннейший учитель. — Каржауов резко поднялся. «Вот откуда зараза исходит. Мамбета натравил старый бунтовщик, он, только он! И брат его большевик, и сам он втайне им сочувствует», — со злобой подумал он. — Могу вам сообщить, что мы знаем, где сейчас Галиаскар Алибеков.

Помолчав, Губайдулла спокойно ответил:

— Уважаемый Каржауов, умный человек взвешивает каждое слово и за каждое свое слово должен держать ответ. Я не Мамбет, а Мамбет не я. У каждого свой путь, своя вершина. «…Мы знаем, где сейчас Галиаскар Алибеков», — заявляете вы. Такими словами не бросаются. Господин Жанша прекрасно осведомлен, кто я такой. С давних пор наши мнения кое в чем расходятся, но это вовсе не значит, что мы должны с оружием в руках идти друг на друга…

— Тогда почему же Галиаскар и Айтиев сколачивают отряды, захватывают оружие? Что вы на это скажете? Или Галиаскар вам не брат?

Губайдулла на мгновение задумался.

— Нет такого закона, по которому родственники должны придерживаться одних взглядов, иметь одинаковые мнения. Даже отец и сын иногда могут быть чужды друг другу. За примерами не надо далеко ходить. И Бахытжан, и Арон — Каратаевы. Оба султаны, оба образованны, однако они — люди совершенно разных идей. И даже есть слухи, что именно Арон-тюре выдал атаманам Бахытжана-тюре. Вполне допустимо, что у Галиаскара есть свои взгляды, свои идеи и цели. А мое отношение к нему — это дело сугубо личное. Одобряю я его или осуждаю, до этого нет никому дела, в этом судьей только моя честь и совесть. Совесть гражданина. Поэтому совершенно не к лицу образованному, мыслящему человеку укорять меня поступками брата.

— Перестаньте! И вы, и вы, прошу вас, перестаньте. Садитесь, дорогой гость. Чай остывает, — поспешил Хамидулла на помощь.

Но Каржауов садиться не стал, В юрте было много книг, связок газет и журналов. На стенке висели фотографии и образцы старинного оружия. Недовольный своим приездом, сердитый гость не осмеливался уходить сразу же и принял вид, что заинтересовался книгами: потом начал рассматривать фотографии, дожидаясь, пока уберут чай. Понимая настроение гостя, Губайдулла выразительно взглянул на брата, как бы говоря: «Ну зачем тебе расшибаться перед выскочкой», но обеспокоенный Хамидулла повернулся к гостю, готовясь сладкими словами уговорить офицера сесть.

Губайдулла, говоривший всегда правду в глаза, не любил лисьи замашки брата в разговоре с людьми. «В бурю хорошо иметь свое укрытие», — часто повторял тот, доказывая, что людей нужно брать лестью. «Если зол и хмур твой собеседник, нехорошо хмуриться и тебе. Пусть в таком случае твое лицо станет кротким и добрым — стужу смягчает теплынь. Скажи самому скупому человеку: «Господин, настало время всему народу показать вашу великую щедрость», и он растает, потому что мягкие, ласковые слова все равно, что сливки для потресканных губ», — говаривал Хамидулла. Вот и сейчас начал он улещивать разгневанного «гостя»:

— Дорогой мирза! Трудно, ой, как трудно быть во главе правительства. Особенно сейчас, в наше время. Обуздать смутьянов, вроде Мамбета, могут только такие джигиты, как ты. Побольше бы нам таких смелых, деловитых джигитов, тогда бы дела нашего народа быстро пошли в гору.

Губайдулла нахмурился и решил оборвать брата.

— Ты помолчал бы, Хамидулла! Тебе известно, что я не поклонник сладких речей… А вам, Каржауов… мирза, я бы хотел сказать вот о чем. — Губайдулла сделал паузу, и Каржауов быстро, злобно повернулся к нему. — Многое мне кажется загадочным, — продолжал учитель. — Деятельность Жанши, человека высокообразованного, знающего историю общества, мне непонятна. Ведь гонения, которым он подвергает передовых, мыслящих людей, не что иное, как варварство. Атаман Мартынов, к примеру, — ярый монархист. Поэтому вполне понятно, почему он расстреливает, вешает, сажает в тюрьмы людей, жаждущих свободы. Но как понять то, что Жанша, ратуя за национальное равноправие, жестоко преследует Бахытжана Каратаева, Мендигерея Ипмаганбетова, которые борются за свободу и счастье казахов? Или любовь к простому народу, беднякам-скотоводам, сиротам и вдовам предосудительна?

— Они не о казахском народе заботятся, они предали, продались русским босякам! — выпалил Каржауов.

— Ничего подобного, мирза Каржауов. Это Жанша поет старые песни, прикрываясь высокими словами о свободе, равенстве и независимости. И суть его песни ясна: это ненависть к нарастающей русской революции, а вместе с ненавистью недопонимание ее глубокого смысла. Одинокий кол не может удержать разлива реки, а русская революция сильнее самого могущественного разлива. И она, как неукротимое весеннее половодье, смоет с земли всякую нечисть. Называть это революцией босяков и считать ее поборников предателями — прямо-таки кощунственно. Если вспомнить прошлое, то русские бедняки-земледельцы испокон веков сочувственно относились к казахским беднякам-скотоводам. А атаманы, на которых опирается Жанша, были общими их врагами…

— Нет, больше я не могу слушать, я уезжаю, — хрипло сказал Каржауов Хамидулле. — С этим человеком я поговорю по-другому…

— Нет, нет, что вы! Уже овцу зарезали, — всполошился Хамидулла. — Покушайте свеженького мяса.

— Нет, не останусь! С этим человеком я не сяду за один стол!

II

Проводив рассвирепевшего начальника, Хамидулла тут же вернулся.

— Ай, Губа-еке, не зря говорили в старину: если твой начальник слеп, то и ты зажмурься на один глаз… — начал было он, но старший брат оборвал:

— Если таких, как этот гость, расхваливать, превозносить до небес, они и в самом деле подумают, что справедливее, умнее и важнее их нет людей на земле. А ты еще захотел, чтобы я поддакивал ему.

— Ласково поговоришь — и змея из норки вылезет. А ведь он может укусить. Сейчас много таких кусак развелось.

— Чем трусливо бежать от гадюки, лучше вырвать ей жало и избавить от беды и себя и других.

На этом разговор братьев кончился, и Губайдулла снова распорядился запрячь коня, посадил на козлы сына и отправился в город.

Когда путники выехали на большую дорогу, Губайдулла прислонился поудобней к мягкой спинке тарантаса и попросил сына не гнать шибко, чтобы не поднимать пыли.

«Лучше вырвать ей жало… — думал он о своих же словах. — Но как вырвать? Хамидулла прав, этот глупец может и ужалить. Власть тогда справедлива, когда она в руках мудрых. Власть же в руках Каржауовых — очень и очень опасна. Он может что угодно наговорить правителю велаята, сдерживаться не станет… Однако разве можно мои мысли, мои думы запрятать в тюрьму?..»

Только теперь Губайдулла встревожился. «Но какие у него доказательства, чтоб осудить меня? Кхм-м, впрочем, уж если они захотят, то очень просто осудят и невинного. Что значат факты, доказательства, справедливые речи для тех, кто привык творить произвол? А что это такое — про-извол? Несправедливость? А где справедливость? Где они — правда и кривда? Бунт Мамбета, не захотевшего быть бессловесным рабом Кириллова, давно измывавшегося над ним, — справедливо это или нет? Или, может быть, справедливость — это распоясавшийся офицер Каржауов, который и сегодня требует от Мамбета беспрекословного подчинения?! Кто их рассудит? Каждый понимает справедливость по-своему. Кругом обман. Целенаправленная ложь…»

Учитель машинально снял шляпу, провел по волосам и снова надел ее, не замечая, что делает; мысли его напряженно искали выхода, а рука невольно зажала ворот просторного чапана из верблюжьей шерсти, который он надел вместо пыльника поверх сюртука.

— Ложь! — прошептал он. — Но разве ложь не один из приемов управления народом? И получаются звенья одной цепи: власть — ложь — произвол. Это тяжкая болезнь степи, ее вековая мука. Нет, не болезнь степи, а насилие, пришедшее в степь извне…

В прошлом году зашел разговор о сборе средств для содержания управленческого аппарата и армии Западного велаята. Тогда группа учителей предложила облагать налогами только баев, а бедняков, сирот, вдов освободить от непосильных сборов. Руководители велаята рассудили иначе. «Поскольку правительство единое, общее для всех, — заявили они, — значит, все должны платить налоги в одинаковой мере». Сто рублей с каждого двора — таково было решение велаята. Вот один из примеров управления народом! Вот одна из несправедливостей велаята! А как собирали войско? Первыми в списке оказались дети бесправных бедняков. Среди защитников велаята не оказалось детей баев и волостных правителей, биев и ишанов. А если и были, то считанные единицы. Выходит, что велаят и кормят, и защищают одни только бедняки. А кто ими управляет? Одни только Каржауовы…

На этот раз учитель не дотронулся до шляпы, а сделал лишь движение правой рукой, будто отгоняя назойливую муху. На самом же деле никакой мухи не было, а от множества несправедливостей так просто не отмахнуться.

— Потише, Мержан, не спеши. Путь недолог, доедем.

Мальчик и без того не торопил коня. Он понял, что отец сказал это просто так, машинально, так что можно не отвечать.

Снова нахлынули думы. «Почему Каржауовы приносят народу одно только горе? Все их дела бесчеловечны, но попробуй перечить — затопчут, состряпают ложный донос и бросят в тюрьму. С какой целью? Чтоб показать себя, свою власть. И объясняется это одним: карьеризмом. Мерзким желанием любым путем стать выше других, важней, значительней. Чужая честь, мечта, чужое достоинство и в грош не ставятся».

На душе Губайдуллы было так тяжко, что. казалось, нет сил поднять головы. Он глядел на землю, но сейчас не замечал знакомой дороги между городом и Камысты-Кулем. Перед взором клубились обрывки мыслей.

Неожиданный приезд крупного чиновника велаята, его высокопарные речи, пренебрежение к гостеприимству дома взволновали Губайдуллу. О многом он передумал в дороге, осуждая правителей. Много повидавший на веку учитель не раз пытался найти корень зла, и каждый раз его мысли останавливались на одном и том же: «А что делать дальше?» Ответа учитель не находил.

«Ваши речи сбивают с толку таких смутьянов, как Мамбет!»— говорит Каржауов,

«Правительство, которое заточило в тюрьму Бахытжана, преследует Мендигерея, может легко и меня обвинить в преступлении», — подумал Губайдулла. Он не боялся, но ему вдруг очень захотелось поделиться своими сомнениями с добрым, умным человеком, хорошо разбирающимся в последних событиях, Хабибрахманом Казиевым, заведующим шестилетней двухклассной русско-киргизской школой в городе Джамбейты. Эта школа издавна славилась своими учителями, учениками, добрыми делами.

В роду Казиевых было много и ученых, и неучей. Хаби-брахман Казиев среди них стоял особняком. Он был полной противоположностью Салыха Казиева, бывшего знаменитого управителя, ныне почетного члена Джамбейтинского велаята. Правнуки легендарного казахского батыра Срыма, внуки красноречивого Казия, одного из двенадцати биев хана Джангира, дети не менее знаменитого отца, отпрыски славного, могущественного рода, оказались на разных жизненных путях. Салых Казиев был всемогущим бием, одно слово которого приводило в трепет всех байбактинцев; Хабибрахман Казиев долгие годы учительствовал, воспитал многих джигитов, которые в городах и аулах честно служили народу. Хабибрахман пользовался огромнейшим авторитетом и безграничным уважением. Грозного Салыха все боялись, редко кто осмеливался въезжать без разрешения в аул Салыха, а к Хабибрахману шли толпой, дом его был всегда полон гостями и просителями…

Крупнотелый, большеглазый, спокойный, представительный Хабибрахман сам встретил Губайдуллу и вежливо проводил его в свой дом — просторный, светлый и чистый особняк, построенный возле школы. Посадив почетного гостя в мягкое глубокое кресло рядом с большим письменным столом, хозяин почтительно поинтересовался его здоровьем.

— Вы, Губа-еке, редко приезжаете в город. Я очень рад видеть вас и весь к вашим услугам. Будьте мои гостем. За конем вашим есть кому присмотреть. И Мерхаиру, думаю, скучно не будет. Есть книги, есть журналы с картинками, — сказал хозяин, взглянув на мальчика в форме гимназиста, усевшегося на скамеечку возле двери.

Правая щека Хабибрахмана постоянно дергалась, особенно в разговоре, и мальчик, не отрываясь, глядел на учителя и на его щеку.

Хозяин дома учтиво ждал, когда заговорит более старший и уважаемый Губайдулла,

— Ну, как обстоит дело с учебой? — спросил гость.

— Туговато: не хватает средств. Деньги нынешние обесценены, да и непостоянны. Хотели в этом году принять дополнительно несколько учеников в первый класс, но желание наше не осуществилось. Дров достаточно, но питания в пансионе не хватает.

Помолчали. Потом Губайдулла рассказал о своих сомнениях, о приезде Каржауова, о его поведении, о «салеме» Жанши.

— Неприглядные поступки людей велаята отталкивают народ. Кому нужна такая автономия? Кому выгодна такая самостоятельность? Кругом ложь, обман, насилие, грабеж. Народ изнывает под тяжестью непосильных налогов. Над головами невинных все чаще играет нагайка. Аресты, ссылка, расстрелы. А ведь сколько красивых слов было сказано! Поднимем благосостояние и культуру народа! Все будут учиться, все будут свободны и равноправны! Земля и реки будут принадлежать всем! Будем заботиться о вдовах, сиротах! На словах одно, на деле другое. Насилие тревожит каждого честного человека, каждого гражданина, думающего о будущем народа. Вы сказали, что я редко приезжаю в город. Это верно. У меня нет желания приезжать сюда чаще, чтобы не видеть злодеяний, творимых здесь, — удрученно сказал Губайдулла.

Правая щека Хабибрахмана задергалась еще сильней. Надо было хорошенько подумать о словах уважаемого учителя, прежде чем ответить. Хозяин начал раскладывать дастархан, открыл отдушину самова: ра, расставил чашки на подносе. Со стороны было заметно, что все это он делает лишь для того, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. Движения его были неуклюжи, неуверенны, лицо оставалось напряженным, взгляд отсутствующим. Ясно, что гость приехал неспроста, а чтобы поделиться своей болью, и поэтому надо ответить ему вдумчиво, серьезно.

— Правда, Губа-еке. Неприглядных дел много, справедливость попирается на глазах… — тихо сказал Хабибрахман, чтоб поддержать разговор, и тут же, приглашая гостя немного повременить, добавил — Пейте чай, прошу вас.

Чай пили сосредоточенно, обмениваясь незначительными замечаниями, но едва убрали дастархан, как Губайдулла снова заговорил о том же:

— По-моему, руководители автономии зря опасаются русской революции. Молодой, неопытной автономии надо было приспособиться к этому могучему потоку и направить корабль по естественному течению. Так было бы дальновидней. Следовало бы подальше держаться от неосуществимой, сумасбродной идеи атаманов и царских генералов, мечтающих о поддержке монархии. Но как, скажите мне, как можно не осуждать слепцов, упрямо не замечающих поступи истории, этих самонадеянных, кичливых чиновников, способных только измываться над бесправными, забитыми. Поставь журавля воеводой — замучит своим курлыканьем. А эти — невежеством, глупым упрямством. До каких пор нам плестись в хвосте лжи, обмана, фарисейства? Когда же наконец мы пойдем к благородной большой цели?

Хабибрахман, склонив голову, изредка кивал, как бы соглашаясь с горькой исповедью. Он опять надолго задумался, слыша, как нетерпеливо покашливает гость. «Видать, старина хочет знать мое мнение. Так и быть, скажу…»— решил хозяин про себя, повернулся к Губайдулле, и вся правая щека его сильно-сильно задергалась, выказывая волнение.

— Губеке, — спокойным голосом начал Хабибрахман, — я хорошо помню, как вы однажды сказали: «Чтобы достичь истинного расцвета культуры и сознания нашего народа, мы должны прежде всего обучить и воспитать нашу молодежь». Эти слова запали мне в душу, потому что они, по-моему, определяют цель нашей жизни. Чтобы осуществить ее, я представил нынешнему инспектору просвещения проект, в котором предложил открыть высшие начальные школы в Джамбейты, Карасу и Кара-Оба, вашу школу и начальную школу в Уйректы-Куле превратить в шестилетние, а в следующем году открыть гимназию и специальную начальную школу для девочек. Если этот проект будет принят, то мы сможем выпускать ежегодно около ста человек со средним образованием; тем самым мы заложим основы будущей семинарии. Я считаю осуществление этих мероприятий началом великих преобразований. Что касается вашей большой думы о русской революции, то мое скромное мнение не удовлетворит вас. Кроме учебного, просветительного дела» я ни о чем больше не могу говорить. Скажу только, что мы, словно ласточка, несущая в клюве воду страждущим, но мере своих сил также боремся против несправедливости. Войсковому правительству Уральска мы отправили от имени биев и народных учителей письмо, в котором настоятельно просим освободить дорогого для всех нас Бахытжана Каратаева. А недавно я стал свидетелем очередной жестокости. Мне надо было на почту, и вот, когда я проезжал мимо гауптвахты, я услышал душераздирающий женский крик. Я подъехал к тюрьме. У самых ворот тюрьмы молодая женщина вопила во весь голос: «Где слыхано, чтоб правители народа начали воевать с бабами? Позор, позор! Пропустите меня к вашему Жанше!» Увидев меня, женщина заголосила еще громче: «Помогите мне, мирза! Эти убийцы, истребив мужчин, теперь решили воевать с бабами! Мы думали, что избавились от казачьей нагайки, но пришли изверги еще страшней1» Я не вытерпел, подъехал к офицеру, спрашиваю, в чем дело. Женщина оказалась женой Абдрахмана Айтиева, а окровавленный, лежавший без чувств на телеге мужчина был Мендигерей Ипмаганбетов. Их насильно привезли из самой Кара-Обы, чтобы заточить в тюрьму. Я немедленно поскакал к Жанше. «Прошу прекратить это бесчинство», — говорю ему. Глава велаята распорядился отпустить женщину, а к больному пленнику направить врача. С подобной несправедливостью сталкиваешься на каждом шагу. Наконец, мы собрались и от имени здешних учителей решили направить Жанше прошение: «Возможно, что Мендигерей и виновен перед атаманами, но своему народу он зла не желал. Просим его освободить из тюрьмы…»

Хабибрахман встал, прошел в соседнюю комнату и тут же вернулся с прошением в руках.

— Вы очень кстати приехали, Губа-еке. Прочтите, и если вы согласны, можете поставить подпись. Прошение от имени двенадцати учителей.

Губайдулла остался очень доволен и хозяином дома, и его делами. Он охотно подписал прошение и попросил Хабибрахмана использовать весь свой авторитет, не останавливаться ни перед какими трудностями и довести это дело до конца. Пока гостеприимный хозяин готовил почетное угощение, Губайдулла решил побывать у портного Жарке, чтобы встретиться с молодым человеком, снявшим в доме портного угол. Он хорошо знал, что молодой человек — посланец его брата Галиаскара. Этого не скрывал и сам Ораз.

Из беседы с Оразом Губайдулла узнал все подробности о Мендигерее. Тяжкой и горестной была его судьба, но его дела вызывали гордость у друзей и ненависть у врагов.

III

Печальной была его судьба.

Измученный побоями, обессиленный потерей крови, Мендигерей стал неузнаваем: скулы обострились под тонкой желтой кожей, глаза глубоко запали. На висках отчетливо проступили набрякшие вены, точно огромные синяки.

Везли его от самой Богдановки избитого, израненного, без остановок, без передышки, без воды. Тряская, долгая дорога, скрипучая арба окончательно измучили пленника. В городе его грубо стащили с телеги и полуживого швырнули в тюрьму. Два дня он провалялся без сознания в углу одиночной камеры. В тесной, сумрачной конуре не было живой души, которая могла бы подать ему глоток воды. Только на третий день кто-то осторожно повернул его и провел по пылавшим губам влажной тряпкой…

— Глотните… — смутно дошел до него женский голос.

Но пленник не сразу догадался, о чем его просят. Он потянулся рукой к стакану, поднесенному к губам, но не смог взять его. Чья-то заботливая рука чуть наклонила край стакана, и он почувствовал в горле прохладный и до боли приятный упругий глоток воды. Он пил долго и жадно, потом, обессилев, тихо лег с закрытыми глазами…

— Пейте… еще… — снова донесся женский голос.

Перед ним, опустившись на корточки, сидела незнакомая миловидная медсестра… «Откуда она?»— с удивлением подумал Мендигерей и опять закрыл глаза.

— Впустите женщину, которая принесла еду, — послы-" шалея голос сестры.

— Сейчас, локтр, — ответил далекий мужской голос.

«Кто они?»— еще больше удивился пленник, но открыть глаза и спросить у него не было сил.

Обо всем Мендигерей узнал лишь на другой день от Кульшан, снова пришедшей к нему с передачей. Он внимательно глянул на всхлипывавшую женщину, покачал головой, как бы прося ее успокоиться, и большими глотками выпил стакан молока. Приятная истома разлилась по телу, Немного помолчав, он повернулся к Кульшан, спросил:

— Тебя что… освободили?

Кульшан рассказала, что ее выпустили из тюрьмы на второй же день, что она нашла дом свояченицы Ергали-ага и вместе с нею уже два дня по разрешению доктора, девушки-татарки, приносит ему еду.

Мендигерей тихо сказал:

— Ты бы, родная, в аул вернулась. У тебя там дети, старик со старухой. Пропадут они без тебя.

Кульшан, казалось, знала, что именно так он и скажет.

— Никто старика и старуху, кроме самого бога, не заберет. Пока вы не встанете на ноги, я отсюда не уеду. Выпейте еще молока. А вечером я принесу сурпы. Скорее поправляйтесь. Вчера я ворвалась прямо к Жанше и бросила ему в лицо: «Вы что, говорю, теперь уже с бабами и больными решили воевать?!» Видать, стыдно стало: прислал сразу же доктора, разрешил носить вам передачи…

Мендигерей выпил остаток молока и долго смотрел благодарными глазами на Кульшан…

Даже после самой свирепой бури упрямо выправляется кряжистый степной карагач, закаленный ветрами, зноем и стужей. Мендигерей тянулся, рвался к жизни и через неделю уже без посторонней помощи мог стоять на ногах.

Кроме молока и сурпы он пил уже и кумыс и ел мясо. На лице появился слабый румянец, с каждым днем пленник чувствовал себя лучше. Но на висках все так же вились синие набухшие вены, глаза ввалились, щеки пылали, на лице оставались следы перенесенных мук.

Однажды за окном одиночной камеры раздался знакомый голос Ораза. Это было так неожиданно, что Мендигерей не сразу сообразил, откуда донесся зов. А Ораз тихо позвал его из окна самого начальника тюрьмы. Под предлогом неотложных интендантских дел он пришел к начальнику тюрьмы, и когда тот ушел на обед, остался по его разрешению в кабинете. Маленькое тюремное помещение Джамбейтинского велаята охранялось не очень строго, окна и дверь начальник оставил открытыми, и поэтому Оразу было нетрудно заговорить с Мендигереем.

— Менди-ага, — еще раз тихо позвал Ораз.

Пленник вздрогнул, обернулся и увидел Ораза в окне напротив.

— Отряд Белана разросся в батальон; наши джигиты с прибрежья примкнули к нему. Об этом сообщил Амир. А Беке сколотил тоже чуть ли не целый батальон, вышел из Темира и направляется сюда. Сейчас он где-то возле Чингирлау. Стремительно приближается и Красная Гвардия. Оренбург освобожден, вот-вот вышибут и уральских атаманов. Здешний велаят решил перебраться в Уил. Видать, почувствовали, что близок их час, — быстро и бессвязно сообщил новости Ораз. Часто оглядываясь, он торопливо рассказал все о Мамбете и, не переводя дыхания, спросил — Что же дальше делать?

Утомленное, измученное лицо пленника просветлело, глубокие глаза вспыхнули огнем, будто ветер вдруг раздул угасавшее было пламя.

— Хорошо! Все идет хорошо! Жаль, Мамбета от себя отпустили. Он, точно свирепый беркут, на любого врага ринется. Увести десятерых из четырехсот — это мало. Мамбет мог бы всколыхнуть всех дружинников. Они все недовольны диким произволом, палочными порядками велаята. Только некому их возглавить, некому зажечь. Постарайтесь, чтобы Мамбет не попался им в руки. Лучше его отправить к Абдрахману и привлечь к настоящей большой борьбе. Его путь — в Красную Гвардию. Но действуйте осторожно… Потом… за мной здесь ухаживает Кульшан, передачи носит. Я отправляю ее домой, а она говорит: чем терпеть измывательства Абила, лучше подамся в отряд Белана. Смелая женщина! Если можно, пусть Амир проводит ее к Абдрахману. Хоть с мужем рядом побудет, поможет ему. Амира отправляйте немедленно. Пусть скорее доберется до Абдрахмана. А Абдрахман пусть пришлет сюда «мирзу». Он поймет, кто такой «мирза». Ты все запомнил, родной? Смотри, береги себя! Не показывайся здесь часто.

Ораз кивнул головой. Посидел еще немного над своими бумагами в кабинете начальника тюрьмы и вскоре ушел по своим делам.

Борьба шла всюду. И открыто, и исподволь.

Глава седьмая

I

«Надеемся на вашу всестороннюю помощь в защите Уральска. Войсковое правительство: Мартынов, Михеев».

Вместе с телеграммой генералов пришло и письмо представителя Всероссийского правительства в Уральске комиссара Бизянова… Письмо обнадеживающее. В нем сообщалось, что адмирал Колчак захватил Дальний Восток и всю Сибирь, перешел Уральские горы и до осени намерен соединиться с армией генерала Деникина, захватившего Малороссию и Кавказ; далее комиссар Бизянов писал, что части алаш-орды на востоке и в Джетысу поддерживают непосредственную связь с самим адмиралом, а Джамбейтинскому велаяту необходимо иметь связь с Верховным правительством в Омске.

Жанша готовил ответ и на телеграмму, и на письмо. Со знаменитым, но необразованным бием Салыхом Омаровым, а также с хазретом Кунаем Жанша советоваться не стал: ничего дельного подсказать они все равно бы не смогли. Обойти же Халела глава джамбейтинской автономии не решился. Зная, что доктор Халел является ярым приверженцем строгих порядков, Жанша, улыбаясь и разглядывая на конверте печать Временного правительства, спросил:

— Доктор, как вы думаете? Мне кажется, комиссар Бизянов всячески бодрится и тщательно скрывает истинное положение, в то время как войсковое правительство взывает о помощи, а?

— Вы хотите сказать, Жанша-мирза, что Бизянов далек от правды, а новый правитель далек от цели возрождения своей державы? — холодно спросил Халел, как бы осуждая Жаншу за усмешку.

— «Уральский вестник» по своим материалам напоминает письмо Бизянова. «Храбрейший Дутов оставил город Оренбург… Колчак, освободив Западную Сибирь от красных мятежников, продолжает свой победный путь», — говорится в газете. Эти два сообщения опровергают друг друга и, точно ножки тагана, упираются в разные точки.

Халел задумался.

— Кому нужно это Центральное правительство, если от него нет никакой помощи? Не лучше ли протянуть руки к правителям в Семипалатинске и Тургае? Лишь сплотившись, встав плечом к плечу, мы сможем иметь какой-то вес.

Что останется от нашего велаята, если, как рак и щука в басне, Сыр-Дарья потянется к Коканду, а Джетысу — к Кашгарии?

— Это очень ценное замечание, доктор. Надежда на Центральное правительство не приведет нас к желанной цели, мы должны отдавать ему лишь долг вежливости. Поэтому у нас с ними не взаимоотношения, не действенные связи, а так себе… официальная видимость. Хан Абильхаир протянул руку государыне Анне не ради ее красивых глаз, а чтобы сблизиться с могущественным соседом, чтоб перенять культуру передовой страны; он присоединился к России не для того, чтобы стать ее рабом, а для того, чтобы укрепиться, набрать силы и противостоять дерзкой Джунгарии…

Слова Жанши пришлись Халелу по душе… Холодное брезгливое выражение сошло с его лица. Поглаживая холеную черную бородку, он удобнее. уселся в кресле, откинулся к спинке, необычно оживился.

— Конечно же! Поэтому бий Бериша Исатай и поэт Махамбет восстали против потомков Абильхаира, забывших об этой великой цели! Это был вызов самому Николаю Романову!

— Еще восемьдесят лет тому назад это событие доказало, доктор, что для того, чтобы бросать вызов, необходимо единство. Сейчас я боюсь, что действительно будет как в басне про щуку и рака.

— Вас, адвокат, тревожат междоусобицы чинодралов?

— Да, и междоусобицы, и их честолюбие.

— Ну, пока еще живы Алеке и Ака, никто из этих продажных чинов не осмелится разорвать алаш-орду на части. Поэтому кулак велаята должен быть крепок и тяжел! Учи ребенка с колыбели, а сноху — с первого дня, говорят. Я недолюбливаю Гаруна. Это — чиновник-монархист. Однако с пройдохами он достаточно суров и намерен жестоко расправиться с теми безбожниками, что попались ему в руки. В этом я полностью его поддерживаю.

Жанша быстро взглянул на доктора. Этого сурового, властного человека он всегда считал недальновидным в политике и излишне прямолинейным в своих решениях и поступках.

— Политика — тоже искусство, доктор. Она любит прилежных, сметливых, гибких и деятельных. Не забывайте об этом, — сказал Жанша, тихо рассмеявшись.

III

В тот день маленький городок, казалось, распирало от боганей и знаменитостей всего Западного края. Утром в город въехал с шестьюдесятью джигитами знаменитый Тоба-нияз из рода Адай. Головной фаэтон легко мчала пара сивых рысаков; впереди на небольшом расстоянии лихо гарцевал на огромном вороном коне худощавый смуглый джигит в высокой черной шапке, туго перехваченной белым платком. Сбоку, будто стараясь проглотить всю пыль от фаэтона, неотступно скакали еще трое всадников, также накрепко обвязавших головы платками; в руках этой тройки — лишь короткие, толстые плети — доир с ручкой из таволги; поджарые, с широким крупом кони под ними отливали вороненой сталью; белели у них только челки, больше не найдешь светлой щетинки. Джигиты скакали без седел; по бокам коней болтались их длинные ноги в мягких кожаных сапогах без каблука. Изредка они крутили над головой крепкими, туго плетенными доирами, как бы угрожая: «А по спине не хочешь?!» Это слуги и конюхи батыра и бия То-банияза. За каретой скачут остальные всадники, группами в пять человек, и все на конях одной масти.

В руках первой пятерки — пики, концы их держатся ка правом носке в стремени; за плечами остальных висят луки, сбоку колчаны. Кроме оружия у всех доиры. В самом кокне кавалькады катится еще один свободный фаэтон, запряженный парой вороных. На козлах сидит один лишь джигит-кучер.

Тобанияз выехал сегодня из дома известного правителя Салыха, но сам Салых, внук известного бия Казы, поехал в город отдельно, со своей свитой: видимо, он не захотел нарушить торжественной парадности въезда Тобанияза. Салых взял с собой сына Габдынасыра, бывшего гимназиста. Тобанияза, по распоряжению главы велаята, со всеми почестями встретили члены правительства в великолепном доме купцов братьев Мусы и Жанши. Салых остановился в доме своего знакомого — богатого татарина Уалия.

Кроме бия, богача, главы воинственного рода Адай Тобанияза и известного бия, помощника губернатора и члена Западного велаята Салыха Омарова приехало в городок множество биев и баев, хаджи и хазретов, ученых и чиновников-правителей.

— Собрание светлейших возглавит сам Жанша! Сам Жанша будет говорить речь!

— Зх, есть ли на свете человек красноречивее его!

— А Тобанияз? Говорят, стоит только Тобаниязу раскрыть рот, как утихнет даже ребенок в колыбели!

— Верно говоришь. Но он не красноречивостью, а своим могуществом силен. Почетнее в его роду нет человека. Без его воли ни один джигит не женится, ни одну девушку не выдадут замуж.

— Да, это тебе не простой казах!

— А Салых разве хуже? Он помощник губернатора, прогнавший со схода самого крестьянского начальника!

— Все они сильны своей властью, а наш Кабыл силен богатством! У него пять тысяч баранов, полторы тысячи верблюдов. Кабыл тоже перед твоим губернатором трусить не станет!

— А Ахметше из «Шеген кудыка»? Он владеет лучшей породы красными нарами и сивыми аргамаками, а кроме того, знаменит своей ученостью. Говорят, каждый аргамак его стоит тысячи рублей золотом. Попробуй-ка, вырасти таких коней!

— А хазрет Куанай служил имамом даже в мечети Ая-София!

— Эй, а почему забываете братьев Мусу и Жаншу?! Они, говорят, могущественней самого Карева из Уральска. В банках Петербурга у них лежат кучи золота и серебра!

Такие разговоры о собравшихся в город именитых баях, биях происходили в этот день по всему городку: и в магазинах, и возле мечети, и на базарной площади.

— Дорогие собратья! Глубокопочтенные, высокородные сыны Младшего жуза! Когда на свет появляется дитя, радуются отец и мать. Ликуют братья, светятся от счастья глаза сестер. Когда дитя начнет ползать на четвереньках, а потом встанет на ноги и впервые перешагнет порог дома и вступит в жизнь — радуется и торжествует уже весь аул. А когда он станет джигитом, соберет вокруг себя друзей, нукеров, сядет на коня и поднимет стяг, тогда уже радуется весь народ, считая, что у него есть надежда, что создатель осчастливил его, а судьба не покинула. В мире все соразмерно, все сопоставимо. Рождение мальчика можно; сравнить со стремлением казахов обрести самостоятельность, стать независимой автономией. Свое государство — это тоже дитя. Его тоже нужно растить, баюкать, пеленать, оно также нуждается в повседневной заботе, уходе, любви и внимании, его также необходимо воспитать, обучить гражданскому долгу, чести и ненависти… Государство и его органы управления переживают все времена роста и возмужания. Сейчас в Тургае, Джетысу, Сары-Арке зародились отделения нашего молодого правительства и уверенно встают на ноги. А Западный велаят на ваших глазах уже переступил порог и выходит в широкую жизнь. Он уже имеет свою администрацию, то есть свои органы управления, привел в порядок свою финансовую систему, образовал свою армию…

Так начал свою речь Жанша Досмухамедов.

Он говорил не слишком долго, но вниманием слушателей владел всецело, говорил красиво и вдохновенно, искусно разжигая национальное самолюбие присутствовавших.

— Казахский народ нуждается в самостоятельном государстве, подобном древним Иранскому и Туранскому царствам, Хивинскому и Бухарскому ханствам. Для этого у нас достаточно и богатства, и образованных людей. Требуется лишь целеустремленность, единство, гражданская честь и высокое сознание, а также убежденность в том, что наше государство не хуже всех других, — сказал Жанша в заключение.

На собрании присутствовали только избранные — вдоль стен просторного кабинета сидело всего лишь сорок семь человек. С правой стороны Жанши — члены правительства: хазрет Куанай, правитель Салых, доктор Халел; с левой стороны — почетный гость Тобанияз, бии и ученые Ахмет-ше и Даулетше. В самом конце длинного ряда, смущаясь и озираясь по сторонам, сидел бай Кабыл, а рядом с ним, вперя в ерзавшего Кабыла маленькие колючие глазки, величественно восседал хаджи Шугул.

Жанша закончил свою речь, но вместо аплодисментов хазрет Кунанай молитвенно произнес:

— Да хранит тебя аллах и ниспошлет тебе всяческие блага и почести, аминь!

Он раскрыл ладони, произнес молитву, а остальные нестройно поддержали:

— Аминь!

— Аллахуакбар!

Те, что столпились у дверей, напирали друг на друга, нетерпеливо спрашивая:

— Что он сказал? О чем там говорят?

В кабинете покряхтели, провели руками по бородам, зашевелились. «Кто теперь будет говорить? О чем он, интересно, скажет?»— думал каждый.

Жанша, садясь на свое место, мельком взглянул на хаз-рета Куаная, затем перевел взгляд на Ахметше, сидевшего ниже Тобанияза. «Теперь твой черед», — как будто сказал он. Но в это время возле двери хаджи Шугул накинулся вдруг на Кабыла:

— Чего ты вертишься, места себе не находишь, точно верблюд, объевшись дурной травой?! Или не терпится тебе сказать здесь что-нибудь сверхумное, чего еще отроду не говорил? Чем болтать, лучше бы пожертвовал сотней верблюдов в пользу велаята, а то тебе их уже девать некуда!

Все повернулись к Шугулу и Кабылу. Бай окончательно растерялся, затравленно озираясь вокруг. Потом опустил голову, обиженно пробурчал:

— Нет.

Что означало это «нет», мало кто понял: то ли он не хочет говорить, то ли ничего не даст.

— Слова хаджи своему соседу, почтенному аксакалу, относятся, я думаю, к каждому из нас, — начал Ахметше, делая вид, будто обращается к одному Тобаниязу. — Для развития, укрепления и расцвета нашего молодого государства, возглавляемого высокородным Жаншой и уважаемым доктором Халелом, членом Императорского петербургского общества ученых медиков, мы от всего сердца, достопочтенные господа, должны сделать все возможное и отдать все, что имеем. Поэтому я считаю необходимым поговорить сейчас о наших практических делах. О значении, сущности и целях нашей автономии, о которой народ мечтал в течение столетий, исчерпывающе сказал великолепный оратор и мудрец Жаханша. Лучше мы не скажем, более глубоких слов мы не найдем. Но есть другие вопросы, которые надо нам решить на собрании. Это вопрос о переводе нашего правительства в другое, более удобное место, в самую гущу казахов — в город Уил. Город Уил граничит с городами Уйшик и Мангистау, близок к Актюбинску и Иргизу и недалек от Тургая, Аральска, Казалинска, Акмечети. Лучшего центра для нашей автономии не найти. Лично я всецело за то, чтобы центр находился в Уиле. Я не только поддерживаю, но и обещаю оплатить все расходы по переезду, обеспечить всех лошадьми и подводами. Кроме того, дарю десять отборных аргамаков офицерам-выпускникам кадетского корпуса города Уила — защите и надежде молодой автономии.

— Спасибо, господин Ахметше! От своего имени, от имени присутствующих здесь членов правительства много раз благодарю вас за высокое чувство гражданства и за щедрость, — сказал Жанша.

— От меня, господин Жаханша-мирза, пятьдесят коней. Тоже дарю руководителям армии, — объявил с места Шугул. Сказав это, он снова устремил колючие глазки на Кабыла и продолжал — Вот этот бай из баев Кабыл спокойно может подарить двести коней. Это будет меньше его приплода за год. Давайте, пусть все объявляют свой дар! Позовите из прихожей баев Мукая и Коданбая. Пусть покажут свою щедрость! Калыбай, записывай!

— Хаджи, ваше дело — называть, мое дело — записывать. Пятьдесят — очень хорошее число. Но «сто» и называть приятней и записать удобней. Особенно, когда говорят: «Сто коней, сто верблюдов, сто овец…»— бойко приступил к своей обязанности Калыбай.

Кабыл засуетился, не зная, что сказать. Ему на выручку бросился какой-то толстяк, сидевший ниже Шугула.

— От хаджи он не отстанет. Запишите от Кабыла пятьдесят коней, — сказал он, взглянув на Калыбая.

— Пятьдесят коней, — объявил Калыбай. — От Кабыла Ахметова — пятьдесят коней. От вас, почтенный, тоже пятьдесят. Писать меньше пятидесяти неудобно, да и бумаги не хватит. Числа сорок семь, сорок восемь займут полстрочки, — бормотал интендант, доказывая толстяку преимущества цифр «пятьдесят» и «сто».

Немало времени ушло на составление списка. В кабинете оживились, поднялся шум, как на базаре.

— Теперь пойду к тем, кто остался в прихожей и во дворе, — и Калыбай устремился к двери.

— Писарь, подожди-ка, — остановил его Тобанияз. — Записывай. Сто джигитов в кадетскую школу Уила. Расходы по учебе ста джигитов — за мой счет. После окончания учебы всю сотню офицеров конями и седлами снабжаю я. Пиши. — Тобанияз взглянул на Жаншу. — Да сопутствует тебе удача! Пусть исполнятся твои желания! Род Адай поддержит тебя, мирза. К той сотне джигитов я добавляю еще по двадцать адайцев. Пусть это будет Адайский полк.

Он станет твоей опорой и защитой. Можешь всегда рассчитывать на мою помощь.

Жанша пожал Тобаниязу руку, искренно поблагодарил его.

III

Кульшан добилась наконец разрешения на ежедневные передачи и свидания с заключенным. Смелая, смекалистая женщина сумела напугать и надзирателей, и начальника тюрьмы угрозами пожаловаться Жанше. Она свободно проходила в камеру, подолгу сидела возле Мендигерея, перевязывала его раны, утешала рассказами и неизменно сообщала ему все городские новости.

Сегодня уже три дня, как не было Кульшан. И эти три дня показались Мендигерею тремя месяцами. Разговаривать не с кем, и на допрос не вызывают. О чем он только не передумал за эти дни! Пытался предугадать, чем кончится его дело, мечтал о лучшем, но рассудком все больше склонялся к худшему: «Уральский военный суд приговорит всех своих заключенных к смертной казни. От суда атаманов милостей ждать нельзя. Ну, а что будет делать Джамбей-тинское правительство? Подражать уральским палачам. Будет судить, наказывать… Если правительство собирается в Уил, то оно поспешит с судом. Но почему не допрашивают и не ведут следствия? Или без суда…» Эти думы не покидали его ни днем, ни ночью.

В камеру вошел солдат и приказал:

— Почтенный, одевайся! Быстро!

От неожиданности Мендигерей не сразу понял его.

День клонился к вечеру. Смеркалось. Ничего не говоря, Мендигерей задумчиво уставился на солдата, как бы силясь вспомнить, где он его видел.

— Одевайся, говорят тебе! Глухой, что ли?

Мендигерей смолчал. Открылась дверь камеры, показалась голова надзирателя.

— Ну, поживее!

Бывает, что от горьких мыслей, от подавленности или неожиданности человек как бы лишается дара речи и никак не может прийти в себя. В таком состоянии был сейчас и заключенный.

— Да в уме ли он? — спросил первый солдат надзирателя. Тот, не отвечая, медленно отчеканивая каждый слог, проговорил:

— Поч-тен-ный, бы-стро оде-ван-ся!

— Я готов, — помедлив ответил Мендигерей.

— Ну, тогда пойдемте. — Солдат повернулся к надзирателю. — В уме, оказывается.

Истощенный, мертвецки бледный заключенный с глубоко запавшими глазами мог и в самом деле показаться сумасшедшим.

— Ну, пойдемте, пойдемте, — уже мягче сказал солдат, довольный тем, что заключенный оказался в здравом уме.

— Куда?

— Потом узнаете.

Поверх рваной рубахи заключенный натянул старый пропыленный бешмет, который ночью служил ему одеялом. Шапка то ли осталась в маленькой комнатке, откуда выволокли его джигиты Аблаева, то ли уронил он ее в телеге — неизвестно. Шаровары он никогда не снимал.

Кульшан, потеряв голову от радости, что он жив, как-то и не подумала об одежде, а денег у нее не было, чтобы потом купить.

— Куда? — снова невольно вырвалось у Мендигерея, но только теперь он осознал полностью, что за люди пришли за ним.

Их дело маленькое. Скажут: приведи — приведут, прикажут: расстрелять — расстреляют, — думал он. — Куда ведут? На допрос? Или без следствия…»

— Быстрее шагайте! — приказали конвоиры.

Они направились к центру города. Заключенный отметил про себя, что конвоиры не очень суровы. «Наверное, все-таки на следствие…»

«Самое плохое — расправа без суда, лучшее в моем положении — следствие, допрос», — рассуждал Мендигерей. Уже в темноте его привели к воротам большого дома, и солдаты, отдав честь, передали его офицеру-казаху.

Не говоря ни слова, офицер привел заключенного в кабинет Жанши Досмухамедова.

Глава велаята не поздоровался, лишь жалостливо покачал головой. Измученному арестанту, который к тому же был старше Жанши, он не предложил даже сесть и сам тоже продолжал стоять сбоку своего большого стола, в упор разглядывая Мендигерея.

«Что это он, — власть свою хочет показать? Или строит из себя опытнейшего прокурора? Или думает унизить, нагнать страху?..»

Гнев охватил Мендигерея. Он забыл о своем тяжелом состоянии.

— Допрашивайте, мирза, коль вызвали! — жестко сказал Мендигерей, вперя в Жаншу ненавидящий взгляд.

Жанша даже не шелохнулся, молчал. Он смотрел на дверь комнаты в глубине, словно стараясь отвести от себя пронзительный взгляд арестанта. Мендигерей тоже взглянул туда. Дверь была открыта, но комнату скрывали тяжелые шторы. «Видно, там кто-то притаился».

Стало тихо-тихо. И глава правительства, и узник — оба молчали.

Времени прошло немного, но Мендигерею, нервно прислушивавшемуся к каждому звуку, к каждому шороху, показалось оно целой вечностью. Неожиданная встреча с этим высокомерным адвокатом, изваянием, застывшим у своего стола, загадочный прием не предвещали ничего доброго. «В своих речах сладко поешь о народе, а на деле выжимаешь последние соки из обнищавших, последнюю кровь высасываешь у несчастных, образованный лакей ханов и султанов!»— яростно думал Мендигерей.

Заключенный думал об одном, а правитель велаята — совершенно о другом. Жанша только сейчас беседовал с Халелом. Ни с одним словом Жанши Халел не согласился, и тогда глава велаята вызвал Мендигерея, чтоб Халел мог с ним поговорить с глазу на глаз.

Уже на другой день, после того как Мендигерея привезли в Джамбейты, Жанша подумал о том, что если в будущем он окажется на шатком мосту изменчивой судьбы, то не мешает заблаговременно, пока более или менее спокойно, заручиться спасительным канатом. Если большевики возьмут верх, прогонят с треском атамана Мартынова и генерала Толстова, то — кто знает — чтобы сохранить свою голову, придется протянуть руки к Абдрахману и Мендигерею… Поэтому он счел разумным обращаться с Мендигереем помягче, ласковей, не подвергать его пыткам и держать как бы в почетном заключении. Об этом Жанша не говорил Халелу открыто, но довольно ясно намекнул, сказав как-то: «В конце-концов настанет мир, мы все забудем о вражде, станем жить на одной земле и заботиться о ее благе, учтите». Он распорядился, чтобы в тюрьме Мендигерея содержали в чистоте, кормили хорошо и обращались вежливо.

Конечно, Мендигерей не знал этого, неприглядная деятельность Джамбейтинского правительства проходила на его глазах; и то, что под предлогом партизанского гнезда сожгли дотла села — Алексеевку и Александровну, и то, что дружинники Гаруна и Жанши расстреливают невинных, грабят, избивают, бросают в тюрьмы молодых и старых, детей и женщин — все это дело рьяных автономистов. Услужливый пес Гаруна — Аблаев прямо на глазах Мендигерея зарубил двух мальчиков из Фроловского. Даже Кульшан, беззащитную женщину, связали и увезли в город. Но «высокое начальство» освободило ее, видимо побоявшись слухов, что хан и тюре начали уже воевать с женщинами…

— Господин Жанша, — снова не выдержал Мендигерей. — Я — заключенный. Измывательство над невольником не делает чести образованному юристу. Если угодно, пли допрашивайте меня, или отправьте назад, в мою камеру.

— У меня к вам вопросов нет, доктор, — процедил Жанша, не оборачиваясь и по-прежнему поглядывая на дверь в глубине кабинета. Мендигерей удивился: Жанша хорошо знал, что он всего лишь фельдшер, для чего его именовать доктором.

— Вот это и называется измывательством над человеком. Зачем же тогда вызвали?

Жанша снова промолчал и настороженно, будто ждал кого-то, прислушался. Там, за дверью, отчетливо раздались шаги. Потом дверь открылась, вошли двое, а через мгновение один из них уже очутился в кабинете Жанши. Это был Халел Досмухамедов.

Как всегда прямой и резкий, он подошел к Жанше, затем обернулся к Мендигерею, стоявшему возле двери, впился в него глазами.

За год Мендигерей сильно изменился, был изможден и худ, но Халел сразу узнал его. Узнал, стрельнул глазами и гневно спросил:

— Зачем вы, Жанша-мирза, вызвали этого негодяя?

— Для вас, доктор…

— Зря беспокоились. С такими людьми разговор короткий, как в поговорке. Волк, прощаясь с волчонком, сказал: «Встретимся на тороке охотника». Чего ждать от таких отщепенцев, вместе с российскими босяками поганящих свой народ?! Или вы думаете, что он поумнел?

— Я тоже не в восторге от встречи, доктор. А что касается охотника, то это общая участь и матерого волка и неопытного волчонка. Разница лишь в том, что один будет приторочен к седлу справа, другой — слева. Однако я пока не приторочен. Настоящий охотник еще придет, да и зверь, за которым он охотится, другой… — ответил ему Мендигерей.

— Мне некогда заниматься словоблудием! — отрубил Халел и осуждающе глянул на Жаншу. Потом, подчеркивая каждое слово, веско заговорил — Агитацией, разговорами разношерстных казахов не объединить. Мы еще не доросли до такого уровня, Жанша-мирза. И напрасны ваши усилия поставить на праведный путь выжившего из ума Бахытжана и вот этого разбойника с большой дороги! Совершенно напрасны! — Только теперь Мендигерей стал догадываться, зачем его привели сюда. «Объединить всех казахов… праведный путь…» Но долго раздумывать над словами Халела он не мог. Не только слова этого резкого, самонадеянного доктора, но каждое его движение, даже дыхание раздражали Мендигерея. Он решил не выслушивать покорно ядовитые слова заклятого врага и сам бросился в наступление:

— Состязаться в красноречии мне с вами тоже недосуг, доктор. А смуту-сумятицу сеют среди казахского народа вот такие ученые мужи, как ты, отродье ханов, беков, султанов и тому подобная шваль. Не я отделил Западный Казахстан от восточных собратьев! Не я кричу на каждом углу: «Велаят!», «Ханство!», «Автономия!». Кто разобщает казахов? Вы с, вашим велаятом, Алихан со своей Восточной Автономией, Чокаев с Кокандским ханством и тому подобные герои? Или те, что хотят объединить Джетысу и Семипалатинск, Арку и Адай, Тургай и Яик и образовать республику? Кто из нас ближе к народу? Кто искренне заботится о нем? Те, что восстают против ханства и султанов, борются за подлинное равенство, хотят осуществить мечту лучших сынов народа — Срыма и Исатая? Или те, что измываются над несчастными, обездоленными казахами, бесчинствуют, насилуют, убивают, вдохновляемые правителем Салыхом, султаном Гаруном, имамом Куантаем и казачьими атаманами? А? Скажи-ка, кто из них друг, а кто враг народа? Кто защитник униженных и кто палач?..

— Спокойней, Мендигерей-мирза, не горячитесь, — примирительно сказал Жанша, приближаясь к Мендигерею. — Мы понимаем ваш справедливый гнев. Но это явное

недоразумение, мы просто еще не поняли друг друга и успели друг другу наговорить дерзостей. А ведь на самом деле мы преследуем одну цель и оба озабочены судьбой простого казаха. Можете называть как угодно — республикой, автономией, велаятом — все равно. Наша цель — поднять свой народ, дать ему независимость, самостоятельность. Важно, чтоб народ нас понял и поддержал. Не горячитесь: говорят, спокойствие — друг, гнев — враг…

Халел лихорадочно расстегнул пуговицы черного сюртука, порывисто снял очки и тоже подскочил к Мендигерею, готовый взорваться.

«Значит, за живое задел тебя, голубчик! — злорадно подумал Мендигерей. — Засуетились, в Уил собираетесь удрать! Почуяли, что Красная Армия подступает к Уральску! Один о примирении заладил, другой оскалил зубы, точно затравленный волк. — А-а, голубчики, еще не то будет!..»

Мендигерей волновался, на висках бились набухшие синие жилки. Его упрямство убивало Жаншу.

«…Да, сразу видать, непреклонный большевик! Иначе не достигнешь цели. Говорят, самое главное — непоколебимая вера, уверенность в правоте своего дела. И этим особенно, отличаются Мендигерей Ипмаганбетов и Абдрахман Айтиев. Их с дороги не свернешь! Фанатики, верят в большевизм крепче, чем мусульманин в своего пророка. Таких людей никаким словом не переубедишь, им нужно все доказать на деле. А что, если я у него спрошу: «Ну вот, наконец-то мы создали желанную автономию. Что теперь дальше, по-вашему, нужно делать? Как приобщить казахов к управлению автономией? Как создать передовое, культурное, образцовое государство со своими административными, судебными, управленческими органами, со своей финансовой системой? Каким образом открыть школы европейского типа, почтовый и торговый аппарат? Как перевести казахов на оседлый образ жизни? А что, если я ему предложу: «Садитесь вот за этот стол, возьмите власть в свои руки, ни в чем мешать вам не будем…» Согласился бы? Или скажет в ответ: «Нет, мы не должны отделяться, мы должны войти в состав России. Чтобы быть самостоятельным государством, необходимо иметь свои фабрики, заводы, железные дороги…» Ему можно возразить: «…Да, многое надо, чтобы быть независимым государством. Однако, неплохо хотя бы начать… Стать хотя бы чуть-чуть самостоятельной страной, пусть даже автономией, подобной Временному правительству Керенского… Пусть ненадолго, пусть разгонят потом большевики, но все же… Большевики! Захватили Самару, Саратов, Оренбург. Вот-вот и Уральск перейдет к ним. Нет, нет! Этого большевика-упрямца нельзя выпускать из рук. Лучше его попридержать в тюрьме. А там, как только переберемся в Уил, даже если и будет возражать Халел… надо предложить ему какой-нибудь высокий пост.

…Ведь, захватив власть, большевики намерены дать казахам свободу и самостоятельность. А мы тут как тут, вот вам автономия! Готовая! Вполне пригодная, независимая, организованная автономия! Но если предложат объединиться, войти в Россию…»— в который раз посещали Жаншу, тревожили подобные мысли.

Лицо Халела пылало гневом. Он угрожающе придвинулся к заключенному.

— Ты мне скажи сначала, кто ты такой? Откуда ты появился? Заладил тут: хан, бек, бий, хазрет, султан; запел: бедный казах-скотовод, бесправный, нищий, сирота, вдовы… Да мы и без тебя отлично знаем, что ханы и султаны угнетали бедный люд…

— Ну, коль знаете, тогда скажите, в чем отличие вот этого нового хана… — Мендигерей указал на Жаншу, — от хана Джангира с его двенадцатью визирами? И тогда бедняк-казах не имел ни пастбищ, ни скота, и сейчас ничего не имеет.

— Ты сначала пойми разницу между ханством и автономией, между девятнадцатым и двадцатым веками! А потом уж высасывай из пальца свободу, равенство, бедный люд, слуг и скотоводов! Иди, следуй за полудурком Бахытжаном и подлым Аргиншеевым! А я погляжу. Делите, рвите, натравливайте друг на друга казахов! Унижайте народ за его хазретов и биев! Уничтожьте его скот! Швырните его к своим ногам! Вырвите несчастного казаха из кровавых когтей русского царя и швырните его в руки нищих русских оборванцев! Посмотрим потом, что из этого выйдет! Ты думаешь, темные рабы заводов и голодранцы-крестьяне осчастливят твой народ? — желчно говорил Халел. — Кто ты такой, что так печешься о казахах?! И что ты, страдалец народный, сделал для них? Или тебя сам всевышний послал со святой миссией? Или ты умнее Алихана и Ахмета, прозорливей и мудрей Жанши, который не жалеет себя ради темных казахов, лишь бы вывести их в люди? Твоя цель: разобщить казахов, посеять среди них раздор и смуту, лишить их самостоятельности. Казахи — народ добрый, милосердный. Издавна у нас сын не перечит отцу, а младший брат не хватает старшего за шиворот. Казах испокон веков сострадателен к сиротам, нищим, вдовам. Случалось ли когда-нибудь, чтобы казах умирал с голоду или оставался в одиночестве, покинутый всеми в степи? Было ли когда-нибудь, чтобы казах был несправедлив к ближнему? Это лишь русские голодранцы-пахари да бессердечная чернь на заводах способны друг другу рвать глотку, терзать, предавать и обманывать. И первым долгом сожрут они завтра тебя и твой народ. Эта многочисленная презренная чернь, невежественная, голодная, дикая орда, эти рабы-разрушители нахлынут завтра ураганом и тебя же раздавят…

— Ты меня, Халел-мирза, не пугай, не страши своими россказнями. Я не младенец, что забивается в угол от выдуманного чудовища. Твой шестиглавый дракон, которым ты решил меня пугать, мне знаком. Это вчерашний кровопийца-царь. Это его манера держать народ в страхе. Это отзвук того времени, когда тысячи обнищавших крестьян не смогли набить брюхо одного помещика. Это картины того времени, когда атаманы и прожорливые казаки с шашками и нагайками творили дикий произвол, унижая маленькие народы, примкнувшие к России… Твое страшилище ушло в прошлое, сегодня его уже нет. Не шестиглавый дракон всколыхнул нынче Россию, а революция. И ты прекрасно знаешь, что сделали резолюцию вчерашние рабы помещиков, вчерашние голые и голодные рабочие. Знаешь, а пытаешься скрыть. И то, что смелые сыны бывших инородцев примыкают к ним, а те протягивают нам, казахам, руку дружбы и помощи, ты хочешь выдать за кошмар, за ужас. Ты хочешь отпугнуть нас от знамени трудящегося люда, они, мол, чужаки, наши недруги. Хочешь нас свернуть с пути справедливости, пытаешься осквернить мечту, омрачить надежду. Ну, а ты-то что можешь дать своему народу? Что? Ничего, кроме расстрела… виселиц… разбоя… избиений.

— Успокойтесь, господин Ипмаганбетов! — снова вклинился в разговор Жанша. — Вы сами себя расстраиваете, себе же вредите. Вам даже нельзя громко говорить, волноваться, вы же ранены. А политика — разговор долгий. За одну встречу ничего не решишь. Еще все впереди — и разговоры и споры. Я вас вызвал только для того, чтобы доктор на вас посмотрел. Доктор сейчас тоже в гневе. Немало причин для этого. Работы много, один понимает, другой — нет, поневоле сорвешься. Только будучи спокойными, терпеливыми, упорными, мы можем с честью исполнить свой долг. Об этом поговорим после.

Жанша чуть кашлянув, как бы обрывая разговор.

В дверях показался полковник Гарун.

— Султан, предоставьте этому человеку сегодня возможность отдохнуть, а завтра отправьте в путь, куда надо, — приказал Жанша полковнику.

Глава восьмая

I

Ветром пронеслись страшные слухи..

Уже целых два дня дружинники неустанно зубрили «Салауат хана». Нурум справился с «Салауатом» быстро: он вообще все легко запоминал, ему достаточно было один раз прочесть или хоть раз прослушать. На что был глух к стихам Жолмукан, но и он уже на второй день осилил «Салауат», а сегодня терпеливо обучал своих джигитов.

— Аллахи салла набию! Повторяй! Еще раз! Аллахи салла набию!

Но как ни усердствовали и Нурум, и Жолмукан, повторяя каждую строчку по пятнадцать раз, джигитам было легче накосить стог сена, чем выучить стишок. Выбившись из сил, Нурум начал втолковывать каждое слово.

— Слово «набию» означает «пророку». А вторая строчка значит: «Нашему военачальнику Галию». А дальше говорится, чтоб вы, олухи, молились нашим правителям, то есть Жанше и другим. Поняли? А ну давай теперь хором:

Ал-ла-хи сал-ла набию,

Войск защитнику Га-ли-ю

И вождям всесильным нашим —

Азаматам ты молись!

— Повторяй! Так. Дальше:

Тем, кто жизнь свою отдал,

Сил своих не пожалел,

Ради чести, ради славы,

Аза-ма-там поклонись!

До самого вечера остервенело зубрили дружинники «Салауат», пока не опротивело учение и им, и их онбасы[7] — Нуруму и Жолмукану. Вернувшись в казарму, приятели снова взялись подтрунивать друг над другом.

— Ты, Нурум, я вижу, крепко взялся за дело! — насмешливо заговорил Жолмукан. — Сначала я подумал, что ты приехал сюда позабавиться, показать свое искусство — петь песни да играть на домбре. А ты, оказывается, хочешь стать правой рукой хана.

— Ну, если я стану правой рукой хана, то ты, сроду делавший все наоборот, можешь быть его левой рукой.

— Ты вот уже настолько вырос, что стал даже корни слов в песне толковать. Нет, что ни говори, быть тебе правой рукой хана. Не только сам научился «И вождям всесильным нашим», но и джигитов обучил. Ну, а мои джигиты — олухи, как и я, точно быки, прут себе в одну сторону и, будто верблюд у брода, шарахаются назад перед каждой строчкой. Одну строчку задолбил, а другую уже забыл.

Широкоплечий, высокий и стройный, Нурум в военной форме выглядел весьма представительно. Ему пришлась по душе новая солдатская форма: уж слишком неприглядны были его зимние штаны из шкурок да грубая шуба из овчины. Теперь же френч из сероватого толстого сукна казался ему не хуже красивого кителя доктора Ихласа, а если поглядеть издали — можно было подумать, что Нурум — один из командиров. К тому же ладной своей фигурой, открытым, мужественным лицом Нурум заметно выделялся среди новобранцев. Дружинники были почти все неграмотны, поэтому жузбасы — сотник Жоламанов сразу же назначил Нурума и Жолмукана, неутомимого балагура, онбасы — десятскими. Составить список своих джигитов, организованно приводить их на учение было для Нурума делом нетрудным. А остальному военному искусству обучали дружинников сами командиры. Стать в строй, взять равнение, повернуться направо, повернуться налево, шагать строем — все это давалось Нуруму легко. Постепенно он научился владеть шашкой, обращаться с винтовкой, чистить оружие, стрелять и рубить. Самым трудным для джигитов-степняков было привыкнуть к строгому распорядку дня: поздно ложиться и рано вставать. Со временем Нурум привык и к этому, тем более, что и прежде сколько раз приходилось ему засиживаться до глубокой ночи, слушать, как поют на вечеринках, или веселить гостей своими песнями.

— Ей-богу, я не ошибся: стать тебе правой рукой хана. Скоро ты будешь всеми нами командовать. Слишком уж ты усердно изучаешь науку убивать людей, — снова съязвил Жолмукан, укладываясь спать.

Уже объявили отбой, но Нурум сидел на деревянной койке и сосредоточенно разбирал затвор винтовки.

— И с паршивой овцой надо уметь обходиться. На кой черт я буду тягать эту штучку, если не знаю каждую ее пружинку?! — ответил Нурум, щупая пальцем какой-то винтик.

— Ты говорил, что от скуки вступил в дружину, тебе и на самом деле, видать, скучно, — укоризненно покачал головой Жолмукан. — Лишь пустой человек может сам лезть в петлю.

— Чего ты все меня пилишь? Я же говорил тебе: лучше самому встать под курук, чем ждатть, пока насильно наденут на тебя узду. К чему без конца толковать об этом?

— Теперь не страшны ни курук, ни узда, когда сама петля затягивается на шее. Не веришь? Спроси у того рыжего, длинного парня. Сегодня к нему приехал родственник и такую весть привез, что лучше тебе не спрашивать, а мне не говорить.

— Что за весть, небо, что ли, на землю обрушилось?

— Хуже. Сама земля вот-вот на небо взлетит. Собственной пылинки не найдешь.

Нурум удивленно взглянул на Жолмукана. «Шутит, или в самом деле что-то произошло?» Жолмукан загадочно продолжал:

— Пора, пожалуй, припомнить мудрость предков казахов: пока еще в уме и здоров, найди свой край родной….

— Чего ты петляешь, мямлишь? Не можешь без загадок?

— Подойди-ка сюда, — шепнул Жолмукан. Нурум подсел к нему. — Тут многие уже весь день по углам шепчутся насчет прихода сюда мужиков из России…

— Что, красные пришли?

— Уральск окружили, говорят. Да пусть берут, мне-то какое дело? Только вот нас хотят погнать против них… под пули.

Нурум побледнел.

— Не врешь?

— Ни прибавить, ни убавить. Какой мне толк трепаться! Красные, говорят, ураганом налетели. Чтоб остановить их, выставляют нас всех: и русских, и казахов. Мы будем подсобной военной частью. Вот так-то, дружище…

II

Иногда и один человек может взбудоражить толпу.

Однажды утром подняли по тревоге всю Джамбейтинскую дружину. Новобранцы так и не успели привыкнуть к строгому порядку, и сейчас ханское войско, как и вначале, больше походило на разношерстную, крикливую толпу.

— Сотня! По правому флангу! — крикнул зычно Жола-манов. Все засуетились, затолкались, чей-то конь непослушно пятился назад, чей-то неудержимо вырывался вперед, а солдат на пегой кобыленке никак не мог поджать под ноги развевавшиеся полы шинели.

Сотник злился, ругался, спешил установить «железную дисциплину» до прихода высокого начальства.

— Онбасы Жунусов, приведи к порядку вон того, на пегой кобыленке, — взревел сотник.

— Он не мой, он Жолмукана! — ответил Нурум, выстраивая свою десятку,

— Я же тебе его отдал, он твой! — прокричал Жолмукан, сдвинув на затылок свой нелепый шлем. — Мои джигиты все в сборе.

— Ну если все, так этот дополнительный.

— Прекратить разговоры, Жунусов! — оборвал сотник.

— Есаул-ага, не я затеял этот разговор. Джигит на пегой кобыленке из десятки Жолмукана, — еще раз повторил Нурум.

— Жолмукан, посчитай свою десятку!

— В моей десятке — девять человек. Все на месте.

— Молчать! Что за десятка из девяти человек?! Безобразие!

— Растяпа, который не может справиться с конем, мне не нужен. Мне и девяти хватит, — отрезал Жолмукан.

Призвать к порядку онбасы было не так-то просто: дерзкий и острый на язык Жолмукан не боялся окриков сотника; об этом хорошо знали и джигиты и сам рассвирепевший Жоламанов. Поэтому сотник лишь гневно сверкнул глазами на непослушного Жолмукана и направился к бедному солдату, который наконец подобрал полы, застегнулся, но никак не мог поставить кобыленку в строй.

— Встань в ряд! — рявкнул Жоламанов и в сердцах огрел камчой кобыленку. Пегая рванулась, неуклюже лягнула и вклинилась в десятку Жолмукана.

— От этой паршивой кобыленки все равно не будет толку. Не могу же я ее, дуреху, под уздцы водить, — пробурчал Жолмукан.

— А ты не о пегой заботься, а смотри за джигитами, — поддел приятеля Нурум.

— Смотрю, смотрю, — отозвался Жолмукан. — Но ты мне лучше скажи, зачем нас построили? Строем на базар поведут, что ли? Или хотят бросить на помощь уральским казакам? Чтоб мы их от пуль заслоняли, да?

Он обращался к Нуруму, но сотник Жоламанов понял, что малоприятный вопрос предназначался ему.

— Бараков! Как строить войско и куда его направить — командир у солдата не спрашивает. Прекрати болтовню! — круто осадил его сотник. Голос его прозвучал недобро, и джигиты забеспокоились. Нурум насторожился, ожидая, что ответит сотнику Жолмукан.

— Но мы, кажется, не скот, чтобы нас гнали кому куда вздумается? Говори прямо: нас отправят в Теке или нет?

Опасение, что их отправят в Уральск и бросят в бой, всколыхнуло всех дружинников.

— Э, верно ведь не на базар поведут нас…

— Отправят нас щитом, а выйдем — толокном!

— Что толокно?! И кашей станешь…

— Э-э, друг, один мячик из пушки как бахнет над головой, все вокруг вверх дном опрокинет. А потом ни пылинки не найдешь ни от человека, ни от коня, ни от телеги!

— Упаси, аллах!

— Храни, аллах… — глухо загудели дружинники.

И дерзость Жолмукана, и унылый вид зеленых юнцов, охваченных страхом, не на шутку испугали Жоламанова. Но пресечь разговоры окриком он не решился, понимая, что руганью, криком таких джигитов, как Жолмукан, не устрашишь. Они достаточно сильны, могут постоять за себя, остры на язык, а при случае могут увлечь за собой и остальных. Жоламанов посчитал более целесообразным спокойно растолковать джигитам военные порядки.

— Куда и зачем вас поведут — такого разговора здесь не должно быть. Затевать подобные пререкания в строю, в торжественной обстановке, неуместно. Это раз. Во-вторых, сейчас сюда приедет сам командующий Белоус, он будет перед вами выступать. Мы выстроили вас, чтобы показать ему воинскую подготовку, выправку и дисциплину. Потом вы услышите решение военного суда о тех, кто изменил воинской присяге. Успокойтесь, не шумите, будьте примерными воинами.

Разволновавшиеся было всадники понуро опустили головы. Слова «приедет командующий», «объявит решение суда» невольно утихомирили их.

— Кто изменил присяге? — тревожным шепотом пробежало по цепи.

— А кто в темнице сидит? — тихо спрашивали другие.

Но никто не знал, кого сейчас держат в тюрьме и за какую вину.

Сотник кое-как установил тишину и порядок. Все смотрели в сторону города. Конница Джамбейтинской дружины выстроилась на небольшой площадке между садом и городом. Во время учений под копытами множества коней площадка стала рыхлой и пыльной.

Стояло безветрие, но тонкое облако пыли, точно кисея, уже окутывало всадников. Лишь между казармой и гауптвахтой, стоявшей несколько дальше, возле реки, не было пыли, там простиралась нежная голубизна речной глади, какая бывает лишь в тихую погоду. По широкой дороге за больницей гнали скот на выпасы, спешили в город люди на телегах, и за ними волочилась пыль, точно концы жаулыка у неряшливой бабы.

Вскоре со стороны гауптвахты появились двое верховых и один пеший. Один всадник ехал впереди, второй — позади пешего. Даже издалека было хорошо видно, что пеший в военной форме необыкновенно высок, шлем его был на уровне плеч всадника. Руки были связаны назад, а погоны сорваны.

— Этот долговязый, наверно, и есть преступник, — сказал кому-то Жолмукан.

— А кто он такой?

— Да кто бы ни был, ему хоть бы хны. Гляди: улыбается, рот до ушей.

— В самом деле, словно в слепого козлика идет играть: руки назад и ухмыляется…

Нурум узнал его с первого взгляда по высокому росту, длинному носу, оттопыренным ушам. Это был тот самый Каримгали, который вырос вместе с Нурумом и которого летом старшина Жол включил в список, а джигиты хана насильно угнали в волостное управление. Только вместо рваного чекменя сейчас на нем были серая солдатская рубаха, серые шаровары, а на ногах — сапоги. В солдатской форме он казался еще более долговязым.

«В чем он провинился, за что ему связали руки и пригнали сюда? Что хотят с ним делать? В эту самую… в Сибирь погнать? Вот уж закрутило несчастного: недавно умер отец, братишку прогнал Шугул, избил Нуруш, мать осталась одна, еле-еле перебивается, самого, беднягу, угнали в солдаты, а теперь — мало было — еще и в преступники попал».

Нурум, словно разгневанный беркут, оглянулся вокруг, но спросить было не у кого; подъехать к Каримгали не позволяла «железная дисциплина». К тому же только сейчас с большим трудом удалось, наконец, выстроить сотню, а снова нарушить строй не осмелился бы даже необузданный Жолмукан.

— Эй, Нурум, этот долговязый не твой родич? — спросил Жолмукан. — Смотри: и ростом, и носом он весь в тебя. Улыбается, будто к девушке идет, ишь, как сияет. Или это он, тебя увидев, расцвел? Надеется, что ты его освободишь?

Шутка его не понравилась ни Нуруму, ни джигитам, застывшим в тревоге.

— Мышонку — смерть, а кошке — забава. Не понимаю, зачем над несчастным смеяться, — недовольно сказал один из джигитов.

— Он от смеха вот-вот лопнет, а я должен за него горевать? — повысил голос Жолмукан.

Нурум нахмурился, жестко оборвал Жолмукана:

— Оставь при себе свою храбрость! В кандалах пригнали несчастного, задумали судить! Тут не смеяться, плакать надо! Только дурни могут зубоскалить.

— Ну тогда заплачь, начинай, может, кто-нибудь поддержит.

Нурум промолчал. Видя его гневное лицо, замолк и Жолмукан. Джигиты смотрели то на несчастного преступника, то на силача и певца-домбриста, поругавшихся из-за него; теперь их взоры обратились к высокому начальству, приближавшемуся к площадке.

— Равняйсь! Держи ряд! Выше головы! — прокричал сотник.

Все застыли на конях. На мгновение стало тихо-тихо. Подъехал грузный русский командир на вороном коне в сопровождении двух-трех всадников. Едва он осадил коня в центре круга, как к нему со всех сторон помчались сотники; коротко что-то приказав, командир махнул рукой, и сотники снова поскакали к своим местам.

— Ти-хо! Выше головы! Смир-р-рно! — зычными голосами старательно выкрикивали сотники. Но как ни старались и сотники, и сами дружинники, полной тишины установить не удалось; дружинники перешептывались, седла скрипели, позванивали кольцами уздечки, кони переминались с ноги на ногу, пофыркивали, и эти звуки сливались в общий тревожный, неспокойный и раздражающий шум, нельзя было понять, о чем кричали сотники; заговорил командир, задние ничего не слышали, передние улавливали лишь обрывки фраз, к тому же командир говорил очень скверно по-казахски, и косноязычную речь его джигиты еле понимали.

— Нарушители воинской дисциплины… и строгого порядка… будут крепко-крепко… наказаны. Осу… осю… осуждены!.. — искажая казахские слова, надрывался командир. Сотники одобрительно кивали, точно петухи на навозной куче, а сами потуже натягивали поводья.

Командир закончил речь, что-то сказал одному из адъютантов, тот дал какой-то знак группе пеших людей, стоявшей на краю площади. Там было человек шесть-семь, и среди них дружинники вдруг заметили хорошо знакомого им доктора Ихласа, худощавого и высокого, в своем обычном белом кителе, с золотым пенсне на носу.

— Смотри: локтр!

— И он прибыл сюда, зачем? — пронеслось по всему строю.

Нурум недоуменно смотрел то на статного, изысканно одетого Ихласа, то на стоявшего поодаль долговязого, со спутанными назад руками Каримгали.

«Видно, будут наказывать этого беднягу. Но как? За что? Неужто на расстрел привели? — обожгла Нурума догадка. — Ораз рассказывал, что в ту ночь, когда какие-то люди отбили обоз с оружием, офицер-мерзавец еле удрал, спасая шкуру. Неужели теперь хотят во всем обвинить Каримгали? Почему не наказывают офицера? Нашли на ком сорвать злобу! Все разбежались, а этот несчастный по глупости остался возле обоза и теперь во всем виноват».

III

Но это была горькая правда: во всем обвинили одного Каримгали.

«Мой маленький отряд бесстрашно бился с врагом, в десять раз превосходящим нас. В рукопашном бою погибло семеро джигитов, пятеро были тяжело ранены… Один джигит, дрожа за свою жизнь, спрятался под арбой, а на другой день, жалуясь и плача, пришел ко мне… Этот презренный трус рассказал мне, что ему говорили налетчики: «Мы — Красная Гвардия, бросай свое оружие и отправляйся в аул. Мы тебя прощаем». И его отпустили».

Так докладывал начальству офицер Аблаев после того, как группа Айтиева отбила вверенный ему обоз с оружием. На следствии Аблаев еще более усугубил «вину» Каримгали. Простодушный Каримгали рассказал Аблаеву, что он и прежде знал Хакима Жунусова. Откровенность Каримгали офицер Айткали Аблаев ловко использовал б своих показаниях: «Будучи в вооруженном отряде, сопровождавшем обоз, Каримгали Каипкожин видел агента большевиков Хакима Жунусова, однако мне об этом не доложил. Жунусов является родичем Каипкожина. В решающий момент этот солдат не поднял оружия против главаря большевиков, изменил воинской присяге, предал интересы велаята, бросил оружие. Таким образом, основная вина в пропаже обоза и гибели наших джигитов падает на Каипкожина».

— Обвиняемый Каипкожин, признаешь ли себя виновным в предъявленных обвинениях? — спросил его следователь.

Каримгали лишь молча улыбнулся.

Сын забитого, бесправного бедняка, Каримгали ничего не понимал, был жалок и несчастен. Ровесники, бывало, подшучивали над ним: «Скажи, кто сильней: старшина или волостной?» Каримгали отвечал, неизменно улыбаясь: «Всех сильней наш Жол». В его представлении самым сильным, самым почетным человеком на свете был старшина.

И наедине с собой он часто мечтал: «Эх, стать бы мне старшиной и разъезжать на коне по аулам!» Поэтому, когда Жол сказал ему: «Чем без дела слоняться по аулу, ты бы лучше сел на коня да взял бы оружие», Каримгали с радостью согласился. Получив желанную винтовку, он был уверен, что стал таким же могущественным, как старшина. А всякие посторонние вопросы насчет того, кто с кем воюет, ради чего воюет, понятия «правительство», «власть», «руководство»— все это его не интересовало, было выше его разумения. На все приказания Аблаева он только согласно кивал головой и не подозревал, что офицер может сделать ему что-либо плохое. Даже когда суд вынес решение за нарушение воинской присяги расстрелять его перед строем, он не удивился и, как всегда, широко улыбаясь, продолжал стоять, словно ничего не случилось. Кто знает, может быть, он был настолько забит, что ему и в голову не приходило возражать против чего-либо, а может быть, он сознавал полную свою невиновность и совсем не предполагал, что с ним могут обойтись так жестоко.

Дружинники смотрели теперь на полного, смуглого до черноты человека — председателя военно-полевого суда. Среднего роста, с усами, шинель на нем черная, длинная, до самых пят, и наглухо застегнута. Он подошел к строю ближе, снял черную фуражку с высокой кокардой, сунул ее под мышку и, повернувшись, что-то сказал секретарю суда. Писарь услужливо кинулся к нему, двумя руками почтительно протянул что-то похожее на папку. Черный неторопливо взял бумагу, небрежно подал свою фуражку писарю, погладил усы, расправил грудь и принялся ленивым, густым голосом монотонно читать приговор:

— «От имени автономии, именуемой Западным вела-ятом и созданной по желанию народа, единогласным решением малого учредительного меджлиса народных представителей, истинно справедливый военно-полевой суд, основанный на милосердных положениях шариата, под председательством судьи Копжасарова рассмотрел августа 28 дня 1918 года дело военнослужащего войск Западного велаята Каримгали Каипкожина, обвиняемого в тяжком преступлений — нарушении воинского устава…

За содеянное преступление — предательство интересов велаята, солдата Каримгали Каипкожина приговорить к расстрелу перед строем войск…»— закончил чтение приговора председатель суда, и взоры всех дружинников обратились на Каримгали…

Все ясно представили, всем сердцем почувствовали состояние невинного собрата, которому осталось несколько минут жизни под синим просторным небом. Все глянули на обреченного, несчастного джигита, у многих застыли тяжелые слезы на глазах, дрогнули сердца, гневно сошлись брови. Но на лице простодушного, ясного и тихого, как эта степь, джигита не дрогнул ни единый мускул, не появилось и тени испуга, отчаяния или сожаления. Он по-прежнему улыбался, безмятежно смотрел на могильно затихший строй солдат. Для него ничего не изменилось, ничего не произошло, все было, как прежде: и небо, и земля, и люди, и дома, и казарма… Зачем его убивать? Что он такое сделал? Ведь это — люди, как и он, с душой и сердцем, одни — родичи, другие — земляки, третьи — друзья, добрые приятели и знакомые…

Сотник вначале радовался, видя, что к нему попали деловые, способные и видные джигиты. Еще до формирования сотни он узнал, что Нурум — певец, смел, решителен да к тому еще и грамотен. Не раз он слышал, как высоким, чистым голосом пел Нурум и подыгрывал на домбре, иногда сотник вместе с джигитами одобрительно выкрикивал, поддерживая певца. Так было всего лишь несколько недель тому назад, когда еще только-только собирались со всей степи будущие солдаты. Потом, когда из новобранцев сформировали сотню, Жоламанов сразу назначил Нурума десятником — онбасы. Его приятель, кряжистый, своенравный Жолмукан, тоже с первого взгляда понравился сотнику. «Они вполне смогут держать в крепкой узде по десятку зеленых оборванцев», — решил он тогда про себя. Но когда сотня приступила к учениям, Жоламанов понял, что эти двое — совершенно разные люди. Нурум был послушен, но Жолмукан выказывал неукротимый вольный нрав. Окрики командира на него не действовали, наоборот, он еще больше дерзил.

Однажды Жоламанов решил приструнить десятника.

— Бараков, если вон тот твой джигит на сивой кобыле и дальше будет позорить сотню, я тебя посажу на гауптвахту! Почему не обучаешь как следует? — строго прикрикнул он.

Вместо обычного «Есть!» Жолмукан огрызнулся:

— Сам обучай, если тебе не терпится! А если не сможешь, отправляйся на гауптвахту!

От такого ответа кровь бросилась в лицо командира, но, увидев бычью шею Жолмукана, сотник обмяк, повернулся к другим онбасы. А про себя злобно подумал: «Дикий упрямец, не человек, шакал матерый: пальцем тронешь — за глотку ухватится». С тех пор сотник решил не связываться с «дикарем» Жолмуканом.

Командующий подозвал командира третьей сотни и приказал:

— Сотник Жоламанов, выдели десять солдат для исполнения приговора.

— Есть, ваше высокоблагородие, выделить десять солдат для исполнения приговора! — гаркнул Жоламанов, отдавая честь. Он повернул коня, примчался к своей сотне, взглянул на крутоплечего Жолмукана. «Этот не послушается», — мелькнуло у сотника, но все же он негромко приказал:

— Бараков, со своей десяткой приведешь в исполнение приговор суда!

Жолмукан заметил нерешительность сотника.

— Бараков пока еще не обучен проливать невинную кровь! — спокойно ответил он и, натянув поводья, вызывающе откинулся в седле.

«Я так и знал…» Сотник мельком взглянул на Нурума Жунусова, но Жолмукан, следивший за каждым движением сотника, точно кошка за мышкой, опередил:

— И Жунусов не пойдет. Тот улыбающийся долговязый — его родич. И не только Жунусов, и все джигиты не поднимут на него руку. А негодяя Аблаева хоть сейчас без приказа возьмем на мушку!

Жолмукан был внешне спокоен, но говорил сквозь зубы, от прежнего равнодушного тона не осталось и следа.

То ли сотник посчитал ответ Жолмукана вполне убедительным, то ли решил неудобным в такой ответственный момент вступать в пререкания, но только, ничего не ответив, он круто повернул коня и направился в другой конец сотни. Многие из джигитов не слышали ни приказа Жоламанова, ни ответа Жолмукана. Сотник повторил приказ рыжему онбасы на левом фланге, и его десятка вышла для исполнения приговора.

По длинному ряду в несколько сот джигитов пронеслась команда:

— Выше головы! Смир-рно!

Джигиты на конях смотрели вдаль, в глубину степи. Услышав команду, они затихли. Нурум, с особенной болью воспринимавший события на площади, заметил, что среди пятерых гражданских, направившихся к Каримгали, был и доктор Ихлас. Нурум не видел смертной казни, весьма туманно представлял, что такое суд, и потому ему показалось странным, неприличным участие доктора в этом кровавом деле. Он не знал, что доктор должен удостоверить смерть. «Неужели спесивый сын Шугула в черной шляпе и с золотым пенсне притащился сюда, чтобы поглазеть, как убьют несчастного сына бедняка Каипкожи?! Что за бессердечные, безжалостные люди! Зверье, любующееся смертью человека! Безбожники, отрешившиеся от доброты, человечности, от справедливости! Один нагло осуждает совершенно невинного простака, чтобы скрыть подлинного негодяя, другой приходит глазеть на смерть. У-у, стервятники! Слетелось, воронье, на падаль! — скрипел зубами Нурум, не отрывая взгляда от Ихласа. Но доктор не подошел к осужденному, а остановился чуть поодаль, возле председателя суда.

Нурум посмотрел на Каримгали. Возле него стоял полковой мулла Хаирша-кази в белой чалме и что-то говорил. О чем шла речь, Нурум не слышал, слишком далеко они стояли. «Наверно, заставил его читать имам…»— подумал Нурум. А Каримгали… Каримгали глядел на муллу и блаженно улыбался. Ему и дела нет до всего, что происходило вокруг. Такая, точно такая улыбка блуждала на его лице, когда с ним кто-либо разговаривал в ауле.

Нурум закрыл ладонями лицо, качнулся в седле. Мухортый конь под ним, будто стараясь удержать всадника, чуть расставил ноги, втянул брюхо и тяжело вздохнул.

Нурум вспомнил случай, происшедший летом на сенокосе.

… Тояш, Бекей, Нурум раньше других принялись косить высокий, сочный пырей в Шункырсае. Усердно поработав с самого утра, они к обеду пошли отдохнуть в тени зимовья. И тут заметили неуклюже шедшего к ним долговязого Каримгали. «Помочь нам собрался, но косой не владеет, копнить — еще рано, что же ему поручить?»— советовались косари. Кажется, Тояш сказал тогда: «Да вайте мы его отправим за харчами, а сами отдохнем здесь, чтобы зря не ходить в аул». Все согласились, уверенные, что Каримгали принесет из аула бурдюк айрана, и масло, и хлеб. «У тебя, Каримгали, наверное, от жажды в горле пересохло. На, выпей остатки айрана и отправляйся в аул за едой. Пусть это будет твоей помощью».

Каримгали согласно кивнул головой, не торопясь, вылил айран из бурдюка в деревянную большую чашу, одним глотком выпил «больше половины, взболтнул остаток на дне, выпил все, облизнулся и снова покосился на бурдюк. Все поняли, что он проголодался.

— Пей все, Каримгали, все равно сейчас за айраном пойдешь.

Каримгали выпил все и поднялся.

— Когда мне за едой идти? — спросил он.

— Хоть сейчас, — ответили косари.

Каримгали вскинул на плечи пустой бурдюк, собрался уходить, и тогда Нурум спросил, зачем он пришел к ним — помогать или просто от безделья?

Каримгали по своей привычке улыбнулся.

— Я пришел вам сказать, что умер человек по имени Каипкожа…

«О несчастный, — вздохнул Нурум, вспомнив, с каким беспечным видом сообщил он тогда о смерти отца. — Благодушное, неразумное дитя! Раскрылся перед негодяем-офицером и вот… сам себя угробил. Всю жизнь мыкал горе и ничего доброго так и не увидел, бедняга!..»

Нурум поднял голову. От грохота ружей, казалось, дрогнула вся долина, кони испуганно переступили ногами, насторожили уши, а некоторые тревожно заржали. Дружинники, впервые видевшие, как расстреливают человека, застыли, точно дикие козы; у кого-то невольно вырвалось: «О алла-а…» Там, где только сейчас стоял блаженно улыбавшийся Каримгали, густо всклубился серый дым и начал медленно оседать и рассеиваться, точно хвост пыли за арбой. В редком сероватом дыму Нурум ясно увидел крупное тело Каримгали: не в силах подняться, он странно пригнулся, приник к земле, словно опустился на колени молиться…

Остального Нурум не видел. Стиснув зубы, он смотрел пустыми глазами в сторону казармы и мчался среди подавленных дружинников, качаясь в седле, словно чучело.

Глава девятая

I

Казарма превратилась в шумную ярмарку. Ошеломленные утренним событием джигиты опомнились только в казарме. Длинный барак на триста коек потерял всякое подобие человеческого жилья. Прежде в бараке был склад для шерсти и шкурок и принадлежал он братьям купцам Мусе и Жаханше. Новое правительство спешно переоборудовало его в казарму для дружинников — железные сетки узких окон заменили стеклом, вдоль стен поставили деревянные топчаны, с обоих торцов прорублены огромные двери, после чего несуразно длинное строение, похожее на конюшню, превратилось в узкую, многолюдную улицу. Вечером после ужина в казарму, как бараны в овчарню, стекались солдаты велаята, и поднимался такой шум и гвалт, что немудрено было оглохнуть. Чтобы расслышать друг друга, поговорить, побеседовать, дружинники собирались группками по углам. Сегодня предметом шумных толков оказался Жолмукан. Многие смотрели на него с восхищением, его неповиновение сотнику считали отвагой, геройством. Более осторожные покачивали головами, боясь, как бы чего не вышло, но про себя тоже хвалили: «Коль родился джигитом — будь таким!» Одни жалели несчастного Каримгали, другие досадовали на самих себя: «Тряпье мы! Трусы! Были бы все такими, как Жолмукан, можно было бы спасти несчастного. Безвольным оказался Уки со своей десяткой. Эх, позор!» Джигиты постарше предостерегали горячих молодых: «Смотрите, ребята! А то еще попадете в список. Это вам не аул, не степь родная, где легко простят любое баловство. Здесь штрафным конем или чапаном не отделаешься!»

— Эй, Жолмукан! — К четырехгранному столбу, возле которого расположилась десятка Жолмукана, прислонился огромный рыжеватый джигит. — Ты, Жолмукан, зря храбришься, будь осторожней! Тебе могут влепить за невыполнение приказа.

— Что ты мне прикажешь сделать? Завернуть свою душонку в тряпочку и припрятать поглубже в карман?! — хмыкнув, спросил Жолмукан, облокачиваясь на свой топчан.

— Не шути, Жолмукан. Сам всевышний говорил: «Береженого аллах бережет». Храбрость, она тоже не всегда уместна. Послушай меня: давай поменяемся местами.

Я перейду на твой топчан, а ты — на мой.

— Ну и что? Разве на твоем топчане меня не найдут?

— Если и найдут, то не сразу.

— Ну, скажем, не сразу найдут, а дальше что?

— Надо подумать.

— Бежать, что ли, если за мной придут?

— Я тебе не говорю, бежать или не бежать. Я говорю: подумать надо.

— Если придут, тогда и подумаю. Какой я к черту Жолмукан, если стану дрожать заранее! Спасибо за совет, дорогой, не за того меня принял, — холодно сказал Жолмукан.

Молча подошел Нурум, воспаленными от гнева глазами посмотрел на рыжеватого джигита и повернулся к Жол-мукану.

— Жолым, я пойду в город…

— Счастливо, — коротко отозвался Жолмукан. Но едва Нурум вышел из казармы, как в другом конце барака раздался тревожный вопль:

— Идет! Идет!

Нурум остановился, оглянулся. Он не рассмотрел того, кто кричал, но на всякий случай зашагал к своему месту.

— Ой-бай! — завопил еще кто-то. — От Гаруна-тюре!..

Казарма. мигом смолкла, насторожилась. Тишину снова прорезал отчаянный голос:

— Джигиты, остерегайтесь! За нами идут!..

Те, что уже улеглись, испуганно подняли головы, те, что еще не разделись, вскочили с мест. Взбудораженная толпа хлынула к двери за оружием. Некоторые, не успев застегнуться, уже выхватили шашки, готовясь встретить неожиданного врага.

Степняки привыкли к подобным тревогам. Сколько раз приходилось слышать суматошные вопли: «Девушку увезли!», «Скот угнали!», «Чужой на покосе!». Сколько раз приходилось им участвовать в погонях, драках, барымте, жарких схватках, где свистели камчи, ломались копья, трещали головы и падали джигиты с коней. И сейчас, несмотря на «железную» дисциплину, перед незримой опасностью у них вновь, как и в степи, взыграла кровь.

— Бей! В кровь колоти, кто войдет!

— Огрей по морде негодяя!

— Гони, как собаку из мечети!

— Захотели над кем покуражиться, мерзавцы!

Разбушевавшаяся толпа ощетинилась, точно кошка перед собакой. С двумя вооруженными джигитами и с наганом в кобуре в казарму самоуверенно входил Аблаев. Не обращая внимания на зловеще застывшую толпу, он направился к тому месту, где расположились джигиты Жолмукана и Нурума.

Дружинники сразу почуяли, что офицер зашел к ним неспроста. Недаром всколыхнул их тревожный клич: «Идет! Остерегайтесь!»

— Бараков, выйди! — приказал Аблаев, подойдя к топчану Жолмукана.

Без шинели, без шлема, тот продолжал сидеть как ни в чем не бывало.

Метнув недобрый взгляд на Аблаева, Жолмукан холодно отозвался:

— Привет, господин Аблай, присаживайся. Поговорим, если у тебя дело ко мне.

Спокойный вид Жолмукана, его глухой, вызывающий голос взбесили офицера.

— Встать! Одевайся, скотина! — завопил Аблаев, притопнув в ярости ногой. — Перед офицером солдат должен вытянуться в струнку! Ишь, подлец, расселся, как на тое!

Нурум стоял, прислонившись к стене, внимательно наблюдал за Жолмуканом и Аблаевым. Он сразу понял, что Аблаев — это тот самый офицер, который приезжал в их аул, чтобы схватить Хакима. «Значит, пути наши опять встретились? Теперь он хочет схватить Жолмукана… За неподчинение приказу…» Нурум издали сверлил глазами Аблаева, будто стараясь запомнить каждое его слово, каждое движение.

Жолмукан поднялся, сделал шаг вперед и насмешливо поинтересовался:

— Куда ты меня зовешь? Может быть, ты стал сватом нашего аула и приглашаешь меня на той?

Аблаев окончательно рассвирепел.

— Связать его! Мерзавец, отказывающийся честно служить велаяту!

Заметив угрюмые лица кольцом стоявших дружинников и поняв, что им не сладить с кряжистым, крутоплечим джигитом, два солдата, сопровождавших Аблаева, беспомощно переглянулись.

Нурум узнал одного из солдат — маленького, тщедушного, с бегающими трусливыми глазками. «Это тот самый рыжий, синеглазый хлюпик. Летом он избил Сулеймена и хотел, наглец, забрать у меня коня!» Нурум стал выжидать, чем закончится стычка, и не решался приблизиться. Ему чудилось, что хмурые джигиты сейчас накинутся на Аблаева и двух солдат, а Жолмукан, не раздумывая, оторвет офицеру голову. Джигиты так просто не отдадут своего любимца Жолмукана. Ишь как разорался офицерик! Что он сделает, если сейчас его свалят и отнимут оружие?! Вслед за ним другой примчится? Пусть! Хоть целый десяток пусть прибежит, что они смогут сделать вооруженным джигитам?! Надо действовать!»— думал Нурум, еле сдерживая гнев.

— Связать, говорю! — взвизгнул Аблаев и притопнул ногой.

Маймаков быстро вцепился в левую руку Жолмукана, второй солдат кинулся на помощь, Жолмукан недобро глянул на солдат, потом на Аблаева и, коротко размахнувшись, звучно влепил Маймакову прямо в челюсть. Синеглазый, охнув, отлетел в сторону и шлепнулся в ноги дружинников. Даже не взглянув на него, Жолмукан прищурился на Аблаева.

— Бунт! Где онбасы? Где сотник? Где командиры? — завопил Аблаев, изменившись в лице. — Я покажу тебе, сволочь!..

— А ну, попробуй! — шагнул к нему Жолмукан. Офицер отступил. Жолмукан, сжав кулаки, вобрав голову в плечи, бесстрашно двинулся на него. Уже не надеясь на своих солдат, смертельно бледный офицер все пятился и пятился к двери.

Жолмукан никогда никого не трогал, если только его не задевали. А горячий, невоздержанный в подобных случаях Нурум сам не заметил, как очутился возле Аблаева. Офицер заметил, как к нему угрожающе подступил вдруг грозный, словно рассвирепевший верблюд, высокий и черный джигит. Отступать дальше было некуда. В растерянности он ухватился за кобуру. Нурум, тяжело дыша, подошел к офицеру вплотную:

— Я онбасы!

Казалось, ударили по пустой ступе — все вздрогнули от его голоса.

Как бы не веря, Аблаев взглянул на него и сказал неуверенно.

— Что за безобразие, онбасы! Этот джигит… из твоей десятки?

Чувствуя, что Аблаев струсил, Нурум сдержал себя. Если бы офицер еще раз повторил свой приказ, Нурум тут же связал бы его самого.

— Нет, он не из моей десятки… Однако, не скажите ли вы, офицер-мирза, з чем он провинился? — спросил Нурум как можно вежливей. — Почему вы считаете его сволочью? Он среди нас самый тихий, мирный джигит, никогда никого не обижал, делится последним куском со своими друзьями.

Аблаев пришел в себя. Высокий черный джигит, стоявший перед ним, показался ему надежным, дисциплинированным, строгим онбасы. По всему видно, он предан велаяту и должен поддержать распоряжение офицера.

— Здесь не место перечислять все его преступления, онбасы, да и закон не разрешает. Ты помоги мне исполнить приказ правительства. Я должен арестовать Баранова. Так приказал полковник султан Гарун. Приказываю: обыщи его! Есть ли при нем оружие?

Нурум вспомнил, что Аблаев по приказу султана Гаруна также приезжал арестовать Хакима, забрал прямо на сенокосе учителя Калена, измывался над всем аулом. «Встретился наконец мне, голубчик!» — злорадно подумал Нурум. Он покосился на наган офицера и поморщился.

— Вы оставьте эту штучку в покое, мирза, джигиты не особенно уважают такие игрушки. И в аулах ею размахивают, людей пугают, и здесь. Вон тот мирза Маймаков тоже не раз пытался палить…

— Ты, онбасы, не морочь мне голову побасенками, выполняй приказ. Обыщи Баракова!

— Не надо его трогать, он хороший джигит.

— Молчать! Как твоя фамилия?

— А зачем тебе, мирза добрый, моя фамилия? Джигиты хотят знать, в чем провинился Бараков! Кроме того, до нас доходят слухи, будто нас отправляют к казакам за Уральск. Верно?

— Молчать, не твоего ума дело!

— Я спрашиваю у вас, мирза, а не у себя!

— Я тебя в Сибирь загоню за такие слова…

— Значит, вы хотите арестовать Жолмукана? — скрипнув зубами, спросил Нурум.

— Место бунтовщика — в тюрьме. Другого места для него нет.

— Ах, вон ка-а-а-ак… — протянул Нурум, бледнея. — Значит, ты хочешь поступить с ним, как с Каримгали?!

Длинными руками Нурум схватил Аблаева за ворот, тряхнул его, швырнул от себя, а Жолмукан пнул офицера ногой в живот.

— Вяжите! — сказал Нурум обступившим джигитам, — Пусть узнает, каково быть связанным по рукам и ногам!

Несколько джигитов набросились на Аблаева, придавили его коленями, другие чуть не раздавили Маймакова, извивавшегося на полу, точно червь.

— Ой-бай, а третий удрал…

— Держите его! — победно загалдели в казарме.

Но третий солдат исчез в суматохе, и о нем, пошумев немного, забыли.

— Может быть, эту собаку привязать к двери, пусть сторожит? Как вы думаете? — спросил Жолмукан, указывая на связанного Аблаева.

— Убить его надо, — сказал кто-то сзади, за спинами.

Никто не стал выяснять, кто это сказал, но все как-то потупились, почувствовав жестокость такой кары. Некоторое время стояла тяжелая тишина. Первым ее нарушил Жолмукан.

— Слушай, певец, говорят, один казах, хорошенько отхлестав своего бодливого быка, сказал: «Катись, пучеглазый! И впредь будь осторожен, знай, с кем имеешь дело!» Может быть, с этой шавкой сделаем то же. Пусть прижмет свой хвост и уходит восвояси. А? — спросил Жолмукан хмуро молчавшего Нурума.

В разговор вклинился рыжий джигит, который предлагал Жолмукану поменяться местами.

— Убить надо было Кириллова, но Мамбет подарил ему жизнь. Правильно говорит Жолмукан. Надо знать меру. Аблай не сам все затеял, нашандык[8] его заставил. Пусть он передаст своему нашандыку: «Джигиты своего силача Жолмукана в обиду не дадут. Лучше его не трогать». Вот и все. Зачем нам лишние хлопоты, мы за справедливость.

— Верно, надо было прибить Кириллова. Это он устроил суд. Чтоб он корчился в аду, подлец, за невинно пролитую кровь Каримгали! — поддержал рыжего еще один из джигитов.

— Эй, джигиты, а где Мамбет? Вот бы с кем посоветоваться!

— Я бы тоже хотел увидеть его, но где его сыщещь? Мамбет уже не вернется… — со вздохом произнес Нурум и обратился к Жолмукану — Мне надо срочно сходить к родственникам. А с офицером что хочешь, то и делай. Хочешь — привяжи к двери. Не хочешь мараться из-за этой собаки — отпусти.

Нурум вышел из казармы, а Жолмукан сразу же после ухода товарища развязал Аблаева.

II

Ораз проснулся, поднял голову и, выглянув в маленькое окошко, прислушался. Сегодня он допоздна сидел в канцелярии над снабженческими документами и вернулся на квартиру, когда город уже спал. Сейчас Ораз не мог сразу определить, который час и скоро ли утро. На улице было совершенно темно, луна еще не взошла. Зыбкое мерцание редких фонарей на большой улице ничуть не освещало комнату; казалось, лачуга портного нарочно запряталась в ночной темени подальше от чужих глаз. До рези в глазах всматривался Ораз в темень, но ничего не увидел и не услышал ни единого шороха. Только в передней, возле печки, зашевелился вдруг хозяин дома. В темноте он поискал свои кебисы, не нашел и босиком пошлепал к двери. Ораз отчетливо слышал его шаги. «До ветру понадобилось хозяину», — подумал Ораз, но тут в дверь тихо постучали.

— Кто? — шепотом спросил портной, боясь разбудить жену и ребенка.

— Это дом Жарке?

— Да. Кто это?

— Откройте дверь, дело есть…

Портной отошел от двери, принялся зажигать лампу. Ораз слышал, как он шарил руками возле печки, чиркнул спичкой. «Кто там пришел?»— недоуменно подумал Ораз, но, не найдя ответа, снова улегся, чутко прислушиваясь К каждому шороху в прихожей.

От лампы-пятилинейки без пузыря потянулась к потолку тонкая струйка дыма. Потом желтоватое пятно на потолке поплыло к двери. Из-за печки Ораз не видел самого портного, его уродливая тень дрожала на потолке, ночного гостя Ораз тоже не разглядел. Нежданный пришелец вошел на кухню, поздоровался молодым высоким голосом. Возможно, путник не хотел разбудить спящих, возможно, он пришел с опасным и тайным поручением, поэтому говорил приглушенно:

— Простите за беспокойство. Я — от моего друга Га-лиаскарова. По его рассказу разыскал ваш дом.

Хозяин не стал больше ни о чем спрашивать.

— Хорошо… Очень хорошо. Вы одни? Как Галиаскар, жив-здоров? Сколько времени уже прошло… — пробормотал портной.

Ораз приподнял голову. «Галиаскар?.. Кто может прийти от Галиаскара?» Он быстро натянул брюки и посмотрел поверх печи на гостя. Узнав Капи, Ораз от радости чуть не вскрикнул «агай!», но сдержался, чтобы не выдать себя перед хозяином. Будто ничего не слышал, не видел, он снова улегся в постель. В передней тихо разговаривали.

— Большой и мнократный салем вам от Галиаскара. У него все хорошо. Он надоумил меня остановиться у вас. «У тебя знакомых в городе нет, говорит, ссылайся на меня, и тебя пустят переночевать». Еле-еле нашел ваш дом. По каким закоулкам я только не бродил!

— Да! Темно на улице. Хорошо, что нашли. Хоть и тесно у нас, но устроимся как-нибудь. У меня в доме еще один гость живет… — Портной повернулся к кровати. — Эй, жена, вставай, гость пришел, чай сготовь!

— Нет-нет, не надо будить, я не хочу чаю… Утром, бог даст, попьем. Сейчас уже поздно, мне лишь бы прилечь где-нибудь…

— Где прилечь, найдем, но чаю, дорогой, надо бы попить.

— Нет, нет, не беспокойтесь! — горячо отказался Капи. — Какой там чай среди ночи?! Не будите… Скажите, где мне прилечь, и все…

— Мм-м, в доме у меня гость. В одной комнате и переспите.

Ораз негромко покашлял, будто только что проснулся.

— Проходите сюда, — сказал он.

Ораз и гость, увидев друг друга, не спешили здороваться.

— Кажется, я где-то видел этого джигита, — как бы между прочим, сказал Капи хозяину.

— Проходите, проходите, — вежливо пригласил Ораз.

— Опырмай, надо было сначала чаю попить… — неуверенно пробормотал портной.

Гость, не отвечая, начал раздеваться.

— Смерть как спать хочется, — сказал он, усаживаясь возле окна и свертывая цигарку.

Хозяин дома притащил подстилку, одеяло, подушку, смущенно бормоча, что надо сначала попить чаю, а потом спать. Гость свернул цигарку, закурил. Ораз не знал, как начать разговор, молчал и ждал, что тот заговорит первым. Ораз впервые видел Капи в Теренсае, в Глубокой Балке, где летом тайно проходил съезд. Этот довольно известный человек был одним из организаторов съезда. Тогда, судя по речам Капи, по тому, как он держался, юный джигит решил: «Он, должно быть, очень умный товарищ». Теперь вот глубокой ночью он появился в городке, в самом центре алаш-ордынцев. Конечно, неспроста появился. Но Ораз не смел начинать откровенный разговор.

— В твоих краях, кажется, люди добывают охру? — спросил гость у Ораза.

— Да, Капи-ага.

Капи неторопливо курил.

— Это неплохое дело добывать охру. Хороший промысел. Ты здесь учился, в школе Казиева?

— Нет, Капи-ага. Я окончил школу в Карасу. Я ученик Молдагали Жолдыбаева.

— А-а-а…

«Чего он тянет? Или не верит мне? Не знает, что я здесь по распоряжению Мендигерея?»— нетерпеливо думал Ораз.

— Вы не видели Амира Ипмаганбетова? С ним Куль-шан-дженгей…

— А зачем тебе знать? — холодно спросил Капи.

— Он мне друг, Капи-ага. Отец его здесь, в тюрьме…

Капи посмотрел на Ораза, помедлил.

— Спи, парень. И завтра еще день будет… для разговоров.

Капи, едва коснувшись подушки, захрапел, а Ораз так и не смог уснуть. Поведение этого человека удивляло его, порой даже одолевали сомнения. «Капи — сын волостного Мырзагалия, а его отец могущественный Курлеш. Когда-то Капи окончил реальное училище вместе с Галиаскаром Алибековым. А потом еще где-то учился, кажется, в Саратове… Неужели он революционер?.. А может быть, все-таки потянуло его к своим?.. Нет, не должно быть! Это невероятно! Он был вместе с Айтиевым на тайном съезде. Он видный участник событий в Богдановке». Сомнения не дали Оразу уснуть до самого утра.

Капи проснулся, едва занялась заря. Как бы дождавшись его пробуждения, поднял голову и Ораз. Не сказав ни слова, Капи потянулся к табаку, свернул цигарку, неторопливо закурил. Ораз вскочил, быстро оделся, умылся, громко предупредил хозяина, что ему надо на работу пораньше. Гость, о чем-то задумавшись, все курил и курил. Ораза, казалось, он не замечал. И умываться не спешил. Выйдя во двор, долго чистил новые остроносые сапоги, стряхнул пыль с брюк и бешмета. Суетившийся Жарке сливал ему на руки воду, гость старательно вымыл с мылом руки, лицо, не спеша вытерся, расчесал волосы.

За чаем гость был подчеркнуто важен. Облокотившись на подушку, маленькими глотками отхлебывал из блюдца горячий крепкий чай.

— Мне необходимо поехать с салемом к учителю Гу-байдулле. Помогите мне найти татарина, у которого можно взять подводу, — попросил он ерзавшего за дастарханом Жарке.

Ораз опустил голову. «Странный человек. Цедит каждое слово, будто находится в юрте самого Курлеша», — недовольно отметил он.

— Найдем, найдем, — с готовностью откликнулся портной и повернулся к жене. — Чай твой остывает, замени угольки, подклади горяченьких. Наш гость — друг Галиаскара. С ним вместе учился. Издалека едет. Ухаживай за ним, как за самим Галиаскаром.

— А он жив-здоров? — спросила женщина.

Вместо того, чтобы ответить на вопрос, Капи обратился к Оразу:

— Ты, парень, где служишь?

— В интендантстве, Капи-ага.

Гость снова помедлил, отхлебнул чаю и процедил:

— Если ты работаешь в интендантстве, то должен знать Орака. Найди его и пошли ко мне. Он живо достанет подводу.

— Подводу найти нетрудно. А где работает ваш Орак? Я не знаю человека с таким именем.

— Не имя, это фамилия его. Он тут… по военному делу, младший офицер.

— Интересная фамилия — Орак. Хорошо, разыщу. Сказать, чтобы сюда пришел?

— Да. Пусть отвезет меня к Губайдулле. Вчера я из Мергеневки добрался на почтовой арбе Сагита.

Загадочным человеком показался Оразу Капи. «Если он приехал из Мергеневки, то он не знает Абдрахмана, не видел Амира. Или он не тот Капи, которого я видел летом? Или он принимает меня за мальчишку, не доверяет? Или…»— беспокоился Ораз, направляясь на службу. «Что бы там ни было, попытаюсь найти Орака», — решил он и пошел в штаб полка.

— Вы не знаете Орака? — спросил он первого встречного младшего офицера. Тот улыбнулся:

— Это я.

Перед Оразом стоял молодой, энергичный по виду казах среднего роста. Еще раз с удивлением подумав о его странной фамилии, юноша пристально оглядел офицера и передал ему просьбу Капи Мырзагалиева.

— В доме портного Жарке, говоришь? Сейчас, сейчас! — оживился вдруг офицер.

II

В эту ночь Мендигерей не сомкнул глаз. Неожиданное свидание с Жаншой, его странное поведение, двусмысленные слова, окрики ненавистного Халела, его злобный вид — все это взволновало изможденного узника. Его лишило покоя непонятное распоряжение главы велаята: «Отправьте его завтра в путь!» Как ни старался Мендигерей отвлечься от неприятных догадок, предположений, мрачные мысли не отставали.

До самой зари проворочался он на тюремном лежбище, и только когда заиграли первые лучи солнца, измученный арестант заснул. Но сон был птичьим. Чуткий, привыкший к тревожной жизни Мендигерей открыл глаза, едва услышал за дверью топот солдатских сапог.

Мендигерея отправили.

По большой торной дороге, по которой сейчас, рано утром, гнали скот на выпас, катился одинокий тарантас. Дорога шла через Булдырты в сторону Кара-Тобе. На козлах арбы сидел возница, по бокам верхами следовали два солдата. Сегодня они смягчились, не покрикивали без причины на пленника. Долгая дорога располагала к неторопливой беседе и размышлениям. Лениво трусили кони, о чем-то разговаривали солдаты. В задке телеги лежит большой хурджун, к седлу молодого солдата привязан второй. «В Уил, видать, везут, — подумал Мендигерей со вздохом и оглянулся. — А позади…»

А позади остался знакомый и родной городок Кзыл-уй, где собирались его друзья и строили планы на будущее. А еще дальше, за городком, остались Кен-Алкап, Жанлы-тубек, Яик, родственники и родной дом. Позади остались тревожные, полные опасностей дни, горечь потерь и радость борьбы… Все уходило, уплывало. Грусть, щемящая тоска разлилась по сердцу.

«Доберется ли Амир до своих бесстрашных друзей? Сможет ли верно передать положение в этом краю? Смогут ли они правдивым горячим словом, решительными действиями поднять народ? Или эти смелые, вольные джигиты так и погибнут от руки жестокого врага, не сумев, не успев сплотиться?!

Когда вернется Амир? Кульшан… смелая, благородная женщина. Встретится ли она со своим мужем?

Хотя конвоиры и не говорили, куда везут, но Мендигерей догадался — в Уил. «Красные подошли к Уральску и тем самым беспокоят Джамбейтинский велаят. Главари велаята решили вовремя смыться, податься ближе к белому генералу Толстову, укрепившемуся в Гурьеве. В Уиле у них — кадетская школа и часть административных учреждений. Значит, я первым въезжаю в будущую столицу!»— невесело усмехнулся пленник, уставившись на тощий круп гнедой клячи, потрухивающей мелкой рысцой.

Арестант сидел в большом пустом тарантасе, впереди погонял гнедуху незнакомый шаруа, сзади рысили верхом два солдата. Солдаты были уверены, что пленник, раненный в плечо, изможденный и бессильный, и не думает о побеге. Отъехав верст двадцать от города, они развязали Мендигерею руки.

Впереди лежала долгая унылая дорога.

Глава десятая

I

Утром полковник Гарун доложил Жанше о бунте среди солдат. Полковник во всем обвинял военное начальство.

— Ваше превосходительство, господин Жанша! Узнав о разнузданном поведении некоторых солдат, я строго-настрого предупредил командиров. Но безволие, малодушие, халатность полковника Белоуса и подполковника Кириллова привели к разложению войска. Да, да, к настоящему бунту. Вместо того, чтобы немедленно посадить на гауптвахту онбасы — десятника, отказавшегося выполнить приказ офицера, его несколько дней оставляли на свободе. Солдаты распустились до такой степени, что связали моего офицера, пришедшего в казарму арестовать преступника онбасы. Такое безобразие терпеть дальше немыслимо. Надо принять срочные меры, иначе войско превратится в сборище бунтовщиков. Виновных следует немедленно передать военно-полевому суду. Зачинщика онбасы необходимо изолировать. Я думаю, что создавшееся положение требует Вашего личного вмешательства. Вашего строжайшего приказа.

В эти дни глава велаята почему-то старательно избегал решительных мер, за которые так рьяно ратовал полковник Гарун. Он с явной неприязнью выслушал полковника, а про себя подумал: «Интересно, когда же перестанет этот служака-полицмейстер совать свой нос куда не следует? Он, наверное, не прочь засадить в тюрьму всех!»

— Я прошу вас, султан, посоветоваться по этому вопросу с самим полковником Белоусом. За солдат и за всех онбасы в первую очередь отвечает он, — холодно ответил Жанша.

Но вскоре примчался сам подполковник Кириллов.

— В казарме бунт, солдаты митингуют, читают воззвание. Большевистское воззвание! — оторопело сообщил он.

Жанша задумался. «Что творится на белом свете?»

В последнее время он мало сидел, даже с людьми разговаривал стоя. Оставшись наедине, скрестив руки и прислонившись к окну, глава велаята подолгу думал. И сейчас он остановился у окна, взвешивая прошедшее, пытаясь заглянуть в будущее.

«…Неужели все делается зря? Неужели несчастные казахи так и останутся одинокими, разобщенными, точно верблюды, бредущие по солончакам? Неужели народ и дальше будет влачить жалкое существование: на каждом холмике — по юрте, вдоль каждой балки — по аулу? Неужели не объединятся казахи со всей степи, не станут самостоятельным народом, передовым, культурным, со своими школами, базарами, искусством, экономикой? Мечтали о национальной свободе — созвали курултай, Учредительное собрание. Но не, договорились, размежевались. Многие учителя отказались — служить. С трудом создали автономию, но тут же со всех сторон поднялись смутьяны, отказались отдать своих джигитов на защиту автономии, своих коней, даже сборы, налоги оказались многим не по душе. Пошли жалобы, угрозы в уезд, в волость, в город. Бандиты стали грабить еще не оперившийся велаят; джигиты не захотели служить по доброй воле. Теперь вот солдаты, надежда и опора нации, бунтуют в открытую. О аллах, что творится на свете?! Где наше национальное самолюбие, чего стоят все разговоры о самостоятельности народа, если его образованные сыны не способны объединиться, если молодежь отказывается от воинской службы, а аульная знать самовольничает и избивает старшин и волостных управителей?»

— Объявите об экстренном совещании штаба… Нет, не надо, времени мало. Постройте солдат на площади. Я приеду, буду выступать, — отрывисто распорядился Жанша.

Кириллов поскакал в штаб.

II

А бунт, о котором сообщал подполковник Кириллов, начался так.

Начальник штаба Кириллов и командир полка Белоус собрали сотников и объявили им приказ командования. Первый пункт приказа гласил: «За неумелое командование снять с должности сотника Жоламанова, лишить его воинского звания и перевести в рядовые». Во втором пункте говорилось: «За нарушение воинской дисциплины, за отказ от выполнения приказа командира предать онбасы Жолмукана Баракова военно-полевому суду». Начальник штаба лично сорвал погоны с Жоламанова и отправил бывшего сотника в распоряжение онбасы Жунусова. Остальным сотникам было приказано немедленно выстроить солдат на площади.

В то же самое время перед казармой проходил митинг дружинников.

— От имени совета дружинников чрезвычайное собрание всех солдат и младших офицеров объявляю открытым. Есть предложение: для ведения собрания избрать дружинника Жамантаева, онбасы Баранова и младшего офицера Орака. Кто «за»— прошу поднять руки! — громко говорил Батырбек, стоя на огромной арбе.

— Ладно!

— Пусть будет так! — кричали со всех сторон дружинники.

Одни подняли руки, другие нетерпеливо спрашивали:

— Что он сказал?

В это время прискакали сотники.

— Разойдись! По коня-я-я-ям! Выходи строиться на площадь! — крикнул командир второй сотни.

В толпе зашумели, все с недоумением смотрели на сотника, приближавшегося к арбе.

— Первая сотня, слушай мою команду. Разойдись! По коням! На базарную площадь! — кричал вслед за командиром второй сотни писарь Студенкин.

— Кто это? — с удивлением спрашивали дружинники первой сотни, разглядывая писаря. — А где Жоламанов?

— Ой-бай-ау, куда дели Жоламанова? Кто пищит? Первая сотня, слушай меня, говорит?

— Ну, теперь, наверное, погонят в Теке!

Возбужденная толпа сразу ощетинилась.

— Тихо! — крикнул Батырбек. — Орак, Жамантаев, Бараков, проходите сюда!

Орак стоял рядом. Он легко прыгнул на арбу и поднял руку.

— Не шумите! Ти-и-ихо! С одного собрания на другое добрые люди не ходят. Это во-первых. Уводить куда-то сотни без согласия Совета солдат — отжившие порядки царских времен. Это — во-вторых… В-третьих, Батырбек сообщит вам сейчас о решении Совета дружинников. Слушайте!

Толпа успокоилась. Сотники переглянулись, им стало ясно: выполнить приказ Кириллова сейчас не удастся.

— Надо сообщить командиру.

— Да ну! Начнет орать и отошлет назад.

— А что делать?

— Придется подождать, пока кончится их митинг.

Пока сотники совещались, что им делать, Батырбек принялся читать обращение.

— Братья! Дружинники! Слушайте. К вам обращаются истинные сыны казахского народа. Яснее говоря, это воззвание Уральского совдепа, который весною был свергнут белыми казачьими атаманами. Уральский Совет на днях очистит свой город от белых казаков. Сообщая об этом, совдеп призывает вас к исполнению гражданского долга. Слушайте!..

«Джигиты! Казахи!

Царское правительство веками угнетало казахский народ, лишило его лучших земель, пастбищ и рек, распределив их между помещиками и баями. Народ жил в бесправии и бедности. Представитель царской власти, крестьянский начальник, самовольно назначал волостных правителей, а старшины всячески измывались над несчастным скотоводом. Обездоленные шаруа облагались непосильными налогами; плодородные земли, покосы, пастбища присваивали себе баи и бии, ходжи и муллы. Беднякам, батракам, сиротам и вдовам оставались одни бесплодные участки или вообще ничего.

Джигиты! Казахи!

Для сыновей и дочерей простых казахов школы были недоступны, в них учились в первую очередь дети всемогущих правителей, баев, волостных судей и высоких чиновников. Для бедняка-скотовода не было ни врачей, ни больниц. Народ остался сплошь безграмотным, всюду невежество и нищета. Казахскую молодежь не брали в солдаты, царское правительство не доверяло «инородцам». А когда началась война, царь погнал казахских джигитов, словно скот, на унизительные окопные работы. Нынешняя автономия Жанши и Халела Досмухамедовых ничем не отличается от бывшего царского режима. На словах они обещают казахам справедливость, а на деле велаят обложил бедняков налогами, а детей бедных скотоводов забирает в солдаты. «Автономия» Жанши идет на поводу все тех же баев, биев, она по-прежнему угнетает, грабит и убивает бесправный люд. Все их обещания оказались обманом. Они предали интересы простого народа. Поэтому народ решил взять власть в свои руки и образовал свою власть — власть Советов, власть бедняков, которая борется за истинную свободу и счастье всех обездоленных. Для достижения этой цели, для установления на земле справедливости создана Красная Гвардия, По всей необъятной России Красная Гвардия изгоняет бывших царских правителей — чиновников, помещиков и генералов и передает всю власть в руки рабочих и крестьян. Красная Гвардия освободила от беляков Самару, Оренбург, Саратов, сейчас окружила Уральск, чтобы дать последний бой белым казачьим атаманам. С распростертыми объятиями встречает всюду народ Красную Гвардию, свою освободительницу и защитницу. Готовьтесь и вы к встрече с Красной Гвардией. Прогоните обманщиков, смутьянов Досмухамедовых и всеми силами помогите Красной Гвардии установить Советскую власть в Джамбейты, в Уиле, в Жеме и Сагызе, Атырау и Уйшике — по всей казахской степи.

Во главе новой власти будут стоять сами скотоводы-батраки. Грамотные дети бедняков будут избраны в аульные, волостные, уездные комитеты. Для детей бедноты откроются школы, для больных построят больницы. Лучшие земли, пастбища, покосы будут распределены между бедняками, налоги будут платить только баи. Знамя Красной Гвардии—.знамя счастья, знамя борьбы, справедливости, свободы!

Встаньте под знамя свободы, друзья!

Пусть сгинет мрак на земле!

Да здравствуют красные смельчаки — борцы за справедливость и свободу!

От имени Исполнительного комитета Совета Уральской губернии

Бахытжан Каратаев, Петр Парамонов, Абдрахман Айтиев, Сахипкерей Аргиншеев.»

— Да здравствует свобода! — крикнул маленький Орак.

Батырбек, окончив чтение, спрыгнул с телеги и исчез в толпе. С открытыми ртами слушали его чернявые степные джигиты, кто-то даже крикнул несмело:

— Да здравствует свобода!

Толпа снова загудела и вдруг словно взорвалась: все хлынули вперед, давя и тесня друг друга.

— Эй, куда девался оратор?

— Вопрос хочу задать!

— Нас ведь хотели в Теке отправить. Как же теперь?..

Нурум, внимательно слушавший Батырбека, хмуро бросил:

— Мы не скот, чтоб нас гнали!..

«Этот джигит, наверное, один из тех, о ком говорил Хаким. Надо было хоть словечком перекинуться с ним…»— подумал Нурум и тоже ринулся вперед, но до телеги добраться не удалось: толпа оттиснула его.

— Пусть попробуют!

— Не скот, чтобы гнать нас, куда им захочется!.. — кричали возбужденные голоса со всех сторон.

— Где Мамбет? Почему он не приехал к нам?

— Отвечай, Орак! — громче других крикнул Нурум.

— Мамбет, говорят, в отряде Абдрахмана Айтиева, Галиаскара Алибекова, Капи Мирзагалиева! — из последних сил надрываясь прокричал Орак, сам не зная, однако, где точно находится Мамбет. — Со всеми своими джигитами он подался к ним и волком нападает на отбившиеся сотни белых атаманов. Он передает всем нам привет. Пусть, говорит, идут к нам джигиты, я сам их встречу. Хватит, говорит, быть наемниками убийцы Кириллова, дни казачьих банд сочтены. Сейчас отправимся в Уральск на помощь нашим друзьям и братьям. Освободим из тюрьмы Бахытжана. Пусть быстро собираются джигиты! Ждем их! Так передал Мамбет. Слышите?!

— Слышим!

— Молодец, пробился к своим все-таки!

— А как ты думал? Кто его удержит?!

— А тебя кто держит? Гоните мерзавцев из города и отправляйтесь к солдатам Абдрахмана! — опять крикнул Орак, обращаясь к джигиту возле Нурума.

Джигит растерянно молчал. Вместо него ответил Нурум:

— Теперь нас никто не удержит. Смерть Каримгали открыла нам глаза. Мы теперь знаем, где правда и где кривда.

— Тогда и нам лучше примкнуть к Мамбету! — горячо сказал джигит.

— Отправляйтесь сейчас в казарму. Подкрепитесь и ждите. Что делать дальше — сообщит Совет дружинников, — распорядился Орак.

Нуруму и Жолмукану он поручил охрану казармы, а сам снова отправился к Капи Мирзагалиеву.

III

От маленькой, как кончик иглы, искорки вспыхнул язычок пламени, в одно мгновение облизнул сухой стебелек травы, перепрыгнул от кустика к кустику и вытянулся узкой полосой по земле, словно разлитый кумыс на дастархане. Пока ты соберешься его потушить, налетит откуда-то шальной степной ветерок, словно шутя перекинет еще слабое пламя на жадный до огня ковыль, и не успеешь оглянуться, как уже змеится по степи ярко-красный огненный аркан. Ненасытное пламя, разрастаясь, моментально оголит все вокруг себя и заколобродит, заполыхает беспощадный, безудержный степной пожар, все глотая, сметая, уничтожая на своем пути в сатанинском исступлении. Мигом исчезают в его бездонном чреве огромные, как дома, скирды сена, а могучие тополя обугливаются, словно черенки старого ухвата. Степной пожар — безмолвная стихия, ужас, безумие природы, неотвратимая, как рок, беда…

Как немыслимо остановить знойным летом вспыхнувший в степи пожар, так невозможно было сохранить порядок среди взбудораженных джигитов ханской дружины.

Вскоре с одного конца казармы до другого, словно эхо, прокатилась команда:

— По коням!

— Джигиты, по ко-о-о-ня-ям!..

Это кричал Орак. Дружинники томились в казарме, не зная, что делать дальше. Услышав команду, все с облегчением бросились к выходу. Уж чего-чего, а с конем джигиты умеют обращаться с детства, тем более после всех учений. Они побежали к стоянке полковых коней, вскочили на них и закружились, завертелись в ожидании дальнейших распоряжений.

— На базарную площадь, марш! — скомандовал Орак.

На площади было пусто. Только возле моста одиноко стоял жаугаштинец с двумя арбами, груженными сеном. Выскочив со стороны почты, дружинники помчались прямо к нему и на всем скаку круто осадили коней у самого воза. Впереди несся Ораков со своей сотней, за ним джигиты Жолмукана, а потом — в строгом порядке — остальные дружинники. Жаугаштинец испугался, подумав, что конница приучалась отнять у него сено. Но статный, красиво сидевший в седле черноусый, смуглый джигит с блестящими глазами, тот, что первым подскочил к арбе, легко привстал на коне и прыгнул на сено. Другой джигит тут же схватил за узду его коня, а остальные — в двух-трех шагах от воза — стали плотным кольцом. В минуту вокруг арбы образовалась живая крепость из сотен конных солдат, а на сене, как на трибуне, стоял Орак. Первые его слова глохли в шуме и гвалте множества людей.

— Джи-ги-ты-ы! — надрываясь, кричал Орак, но до последних рядов доходили лишь отдельные ослабленные слоги.

Через некоторое время на площади немного стихло. Орак поднял правую руку, растопырил пальцы, словно требовал, чтобы их считали, потом резко сжал их в кулак и, будто кому-то угрожая, выбросил кулак вперед. Те, что стояли ближе, видели, как лицо оратора бугрилось от напряжения мышц. Но конных было столько, сколько бывает людей на ярмарке в воскресный день, и многие не слышали слов маленького офицера. Поняв это, Жолмукан отъехал немного от арбы и начал передавать задним слова Орака.

— Выберете руководство из трех человек!

— Выберете руководство из трех человек!..

— Пусть главой будет Жоламанов!

— Пусть главой будет Жоламанов!..

Подхватывая слова на лету, джигиты передавали их дальше.

— Помощником его пусть будет Орак, слышите джигиты?! Я предлагаю в помощники Орака! — закричал Жолмукан.

— Третьим пусть будет Батырбек!

— Батырбек! — передавалось по рядам.

Передние внимательно слушали каждое слово Орака.

— Прежде всего надо иметь единого начальника, которому все должны подчиняться. Иначе не будет толку, джигиты! Не будет порядка! — объяснял Орак. Не успели дружинники выслушать его до конца, как сзади кто-то за-полошно крикнул:

— Почта! Почта!

Толпа смолкла, не поняв, что означает этот вопль. Потом многих всколыхнула догадка.

— Почту надо захватить!.. — пояснил тот, кто кричал. — Айда, джигиты, на почту!

Группа верховых ошалело поскакала за ним.

Нурум стоял недалеко от воза и хорошо слышал Орака. Сейчас он подъехал к дружинникам Жоламанова и с джигитами своей сотни помчался к интендантскому складу полка. Ничего не могла сделать охрана склада против сорока-пятидесяти вооруженных конных джигитов.

Нурум сразу же узнал татарина, заведующего складом, прятавшегося в доме Уали.

— Милейший, давай ключи, иначе выломаем дверь, — сказал он татарину.

Имени татарина Нурум не знал, но в доме с флигельком видел его не раз, когда приходил к Оразу.

— Оллахи, я тут ни при чем, малый… — залебезил татарин. — Лучше бы вы разыскали самого Калыбая-афёнде. Мы с тобой, малый, немного знакомы…

Не успел Нурум ответить татарину, как из-за угла большого купеческого дома вышел Орак.

— Джигиты, это имущество общественное, значит, ваше, — заявил он. — А потому берите ключи от полкового склада. И поставьте охрану из надежных людей!

Орак подошел к Жоламанову и вполголоса о чем-то заговорил с ним.

— Жунусов, бери ключи от склада! — приказал Нуруму Жоламанов. — Вместе со своей десяткой будешь отвечать за сохранность имущества. Никого не подпускать! Если кто-либо из офицеров не подчинится — применяй оружие! Дальнейшие распоряжения я передам тебе лично.

— Есть! — коротко ответил Нурум.

Все еще удивляясь странному поведению Капи Мирзагалиева, Ораз пришел в интендантство и от неожиданности не поверил ни ушам, ни глазам своим. В дверях его встретил Нурум.

— Вход сюда запрещен, писарь-мирза. Одежда, обувь— все имущество в распоряжении военного комитета, — строго сказал он.

Ораз рассмеялся.

— Есть, онбасы Жунусов! — ответил он, лихо козырнув. — Можно к вам обратиться с просьбой?

Нурум смешался.

— Никого не пускать! — бросил он своим джигитам и кивком головы пригласил Ораза зайти в канцелярию.

— Кто тебя поставил? — спросил писарь шепотом.

— Орак.

— А кто он, ты не догадался?

Нурум ответил, что ничего не знает, что ни один дружинник не имеет права уйти из города без приказа комитета дружинников и что наши джигиты стоят на постах по всему городу.

— Просто глазам не верю, — почему-то удрученно произнес Ораз. — Хорошо, Нурум. Очень хорошо! Ну, я пошел. По своим делам…

Шквал событий, неожиданная тревога в городе, необычное оживление людей обеспокоили Ораза. Все это происходит по воле, человека или как попало, бессмысленно, случайно? Может быть, это просто стихия? С чего началось? Чем кончится? Кто такой Орак? Куда исчез Батырбек? К добру ли эта вспышка? А что будет, если для подавления восставших вышлют вооруженные отряды?

Хотя городок был небольшим, однако пешком пройти его из конца в конец было нелегко. Ораз устал, пока добрался до казармы. Здесь тоже царило необычайное движение: дружинники то входили, то выходили, толкались, суетились. Все возбуждены, никто никого не слушает. Ораз присел, вытер с лица обильный пот, понаблюдал за суетней солдат, понял, что и они толком не знают, что творится вокруг.

— Где ваши командиры? — спросил он у одного из дружинников.

— Какое нам дело до всяких командиров-самандиров, — ответил тот. — Теперь вся забота: как бы до дому добраться…

Никто в казармах не знал, где находятся Батырбек и Орак. Говорили, что за порядок в казарме отвечают онбасы, но и те отправились в столовую.

День уже клонился к вечеру. «Может быть, пойти домой? В такой суматохе и отдохнуть-то не удастся. Или зайти в тюрьму, попытаться поговорить с Мендигереем?..»— раздумывал Ораз. Но тут откуда-то появился Батырбек, а следом за ним из-за угла казармы выскочила группа конных, и один из них, по-видимому командир, с ходу закричал:

— Пятнадцать человек живо на коней и следуйте за Батырбеком! Пятнадцать солдат — за мной. Быстро! По коням!

Это был Орак.

Батырбек взглянул на писаря и спохватился:

— Ойбай-ау, ты что здесь делаешь? Где твой конь?

— Калеке на нем уехал, — ответил Ораз, оскорбленный тем, что остался пешим.

— Беги в конюшню! Бери любого коня и поезжай за мной!

Не чуя ног, Ораз побежал к конюшне.

— Сейчас мы освободим заключенных. Ты знаешь, кто приехал громить тюрьму? Сам Мамбет! — сообщил Батырбек скакавшему рядом Оразу.

Ораз молчал, усердно подгоняя полкового коня, которого заполучил так легко. Он не сомневался в том, что в этакой кутерьме без Мамбета не обойтись.

Ворота тюрьмы уже были открыты. Отряд конных солдат с большой группой освобожденных потянулся к интендантству. Батырбек подъехал к Мамбету.

— Интересно, есть ли там интендант Калыбай, или он удрал? — спросил Мамбет.

— Интенданта нет, но там дежурит наш джигит, Жунусов, — ответил Батырбек. Мамбет сразу насторожился:

— Какой Жунусов?

— Певец Нурум. Его фамилия — Жунусов.

— А, знаю. Чумазый певец.

Дальше говорить было некогда. Ораз восхищенно подумал: «Ну и Мамбет! Какая осанка! А сила! Одной камчой двоих запросто прибьет».

— Сколько вас человек? — спросил Мамбет у освобожденных.

— На перекличке было шестьдесят восемь. Сейчас, должно быть, меньше, — ответил кто-то в старой военной форме, выступив вперед.

— А почему меньше?

— Некоторые убежали…

— А, ну и пусть бегут. Сейчас вам каждому выдадут шинель и сапоги. Если есть желающие вступить в солдаты, дадим оружие, коня, седло. Понятно? — громко спросил

Мамбет.

— Поняли!

— Ну и хорошо, если поняли. Кто надумал вступить в дружину — выходи вперед!

Первым шагнул тот, что был в военной форме, за ним — еще пятеро джигитов в гимнастерках без погон, пуговиц и ремня.

— Мы с вами, Мамбет-ага, — в один голос заявили они.

— Жунусов, выдай им новые шинели, сапоги, седла, — приказал Мамбет.

— Хорошо, Маке, — с радостью откликнулся Нурум. — Наконец-то встретились, Маке…

Он подал знак своим джигитам, те бросились в склад за новыми шинелями и сапогами.

— Если вступить в дружину, то и коня с седлом дадут?

— Не только коня с седлом, но еще и ружье, и шашку, и вдобавок порох.

— А что, если и мы запишемся?

— За Мамбетом пойдешь?

— Даром пропадешь — хочешь сказать?

— Нет, но…

— А ты запишись, чего тебе терять? — переговаривались шаруа между собой. Заметив их нерешительность, Мамбет сказал:

— Ладно, вижу, не быть вам солдатами. Отправляйтесь лучше в аулы и наденьте узду на мерзавцев-старшин. Напоследок выберете себе по шинели и по паре сапог.

— Дают — бери, говорят. Нужный камень не тяжел. Спасибо, родной, — обрадовались шаруа, поспешно выбирая из кучи шинели и сапоги.

Джигит в военной форме скользнул голодным взглядом вдоль склада и, глянув на большой купеческий дом рядом, спросил Нурума:

— Ага, не найдется ли там чего-нибудь поесть?

Нурум, с тех пор как вступил в дружину, еще не ел досыта и сейчас искренне пожалел изможденного джигита.

— Жунусов, поручаю тебе: всех пятерых накорми хорошенько, обеспечь конями, седлами и пристрой к своей десятке, — велел Мамбет.

Отряд Мамбета направился к оружейному складу.

IV

На улицах Джамбейты появились всадники на куцехвостых конях.

Казалось, над маленьким, заброшенным в степи городком, вдали от больших дорог, пронесся смерч. Кроме конных дружинников, решительных и хмурых, на улицах не было ни души; наглухо закрыв окна и ворота, засели по домам горожане; купцы повесили на дверях лавок и магазинов огромные замки; покинув учреждения, исчезли, будто растворились, чиновники; из правителей велаята одни поспешно удрали, другие попрятались по чуланам, третьи кинулись в объятья мечети. Никто не знал, с чего начиналась заваруха и чем она теперь кончится. Все старались не попадаться на глаза дружинникам.

А повстанцы, захватив оружейный склад, почту, интендантство, носились по опустевшим улицам из учреждения в учреждение. С треском выламывали двери, вырывали косяки; под ударами прикладов трещали оконные ставни, со звоном летели стекла; ветер лихо гнал по улицам тучи бумажек: из затхлых канцелярий вырывались на простор многолетние «дела», точно пух из распоровшейся подушки; в здании земуправы и в правлениях огненные языки жадно лизали пухлые папки…

Группка офицеров пыталась было защитить штаб, но дружинники, не обращая внимания на тявкание наганов, легко опрокинули ее, одного офицера прибили прикладом, другого зарубили шашкой, а на двоих ловко закинули петли, точно на необузданных коней…

После этого офицеры уже не пытались наводить «железный порядок». Присутствие Мамбета вдохновило повстанцев, а на офицеров из штаба его имя нагоняло ужас.

Все чаще раздавались крики: «Довольно гнуть шеи перед атаманами!», «Долой казачьих офицеров!», «Долой убийцу Кириллова!», «Долой головорезов тюре!». Белоусу и Кириллову ничего не оставалось, как задуматься о своем спасении. До вечера они тряслись от страха в домике ветеринарного пункта, а с наступлением темноты сели на коней и умчались из города.

Отсутствие Мендигерея среди освобожденных из тюрьмы встревожило Ораза. Но грозному Мамбету он не решился говорить об этом. Некоторое время он молча следовал за толпой, потом обратился к Батырбеку:

— Батырбек-ага, почему мы не арестовали наиболее опасных врагов? Ведь они улизнут, опомнятся, а нас потом жалеть не станут.

Батырбек о чем-то задумался, не ответил.

— Хотя бы полицмейстера надо захватить, — снова подал голос Ораз.

Мамбет насторожился.

— Джигиты, за мной! — приказал он вдруг.

Все поскакали за Мамбетом. Однако ни Ораз, ни Батырбек не догадывались, куда он повел их.

Вслед за Мамбетом большинство джигитов ворвались в широкий двор к высокому дому со множеством окон. Красивый, просторный дом казался безлюдным, даже собаки не лаяли. Когда ворвались внутрь, стало ясно, что хозяева от страха забились по углам: в комнатках было прибрано, на столе стояла еда. Батырбеку и Оразу почудилось, что в одной из дверей промелькнула фигурка женщины. В это время раздался голос:

— Проходите сюда, Мамбет-ага!

Мамбет обошел стол в огромной гостиной и, широко ступая, направился к двери в глубине комнаты.

— Чей это дом? Как бы в ловушку нам не угодить? — шепнул Батырбек.

Ораз бросился за Мамбетом.

— Ну вот, говорила же я, что Мамбет-ага придет. Непременно придет. Я оказалась права. Проходите, милости просим, Мамбет-ага! — зачастила красивая смуглая девушка, одетая по-европейски.

Батырбек никогда не видел Шахизады. Не думал о встрече с такой девушкой и Ораз. Не зная, кто она, джигиты недоуменно застыли у двери. Мамбет не стал здороваться.

— Где тюре? Пусть выйдет! — резко произнес он.

Девушка ничуть не испугалась, даже не нахмурилась.

— Мамбет-ага, вы мой гость, верно? В тот раз, когда вы зашли, я приглашала и очень хотела, чтобы вы пришли. И вот дождалась наконец. Проходите, мой гость, — ласково проговорила она, чуть улыбаясь.

Голос Мамбета смягчился.

— Я пришел, красавица… Но мне нужно сначала увидеть тюре.

— Садитесь, садитесь. Вы тоже усаживайтесь, — обратилась она к джигитам у двери. — Ближе к столу.

— Я пришел к Гаруну-тюре, — нетерпеливо сказал Мамбет, опускаясь на скамейку.

Только теперь поняли Ораз и Батырбек, куда их привел Мамбет. И стало ясно, что арестовать одного из главарей велаята — дело нелегкое, рискованное. Теперь же, видя, как девушка заворожила ласковыми словами батыра Мамбета, они испугались, что могут промедлить.

— Сестрица, мы пришли сюда не в гости и не собираемся калякать за чаем. Скажите, где Гарун-тюре, пока мы сами его не вытащили!

— Джигиты, а ну-ка за мной! Маке, первым пойду я… — сказал Ораз, направляясь к ближней комнате.

— Его нет там, ага. Я сама вызову папу…

Девушка шагнула к выходу.

— Зови, — сказал Мамбет, удобней усаживаясь.

Девушка вышла. Ораз ткнул Батырбека в бок: «Что делать?» Батырбек промолчал. «Мамбет сам начал, сам закончит. Посмотрим», — решил Ораз.

Девушка не возвращалась. Никто не знал, о чем она говорила с отцом, Ораз волновался. Батырбек уже дважды понюхал насыбай. Напряженная тишина царила в доме.

— Сейчас папа придет, — сообщила девушка, неторопливо входя в комнату.

Вслед за ней вошел и Гарун.

Офицер Аблаев услужливо распахнул дверь перед полковником, То ли Мамбета смутила сверкающая форма высокородного тюре, то ли сказалась привычка службы, но, заметив Гаруна, он вскочил. Полковник хмуро оглядел Мамбета, скользнул взглядом по дружинникам и глухо протянул:

— Так, та-ак!

Мамбет устремил недобрый взгляд на Гаруна и Аблаева.

— Обоих вас арестовываю. Хватит, поиздевались над народом! А ты.. — Мамбет взглянул на Аблаева. — Ты не умеешь обращаться с шашкой и наганом. Снимай, живо!

Аблаев метнул испуганный, вопросительный взгляд на Гаруна, но полковник словно не замечал его, он видел только Мамбета.

— Ну, а потом? — спросил полковник.

— Потом — посмотрим. Что скажут солдаты, то и будет.

Ораз и Батырбек подали знак вошедшим джигитам, чтобы они отобрали оружие у Аблаева. Двое тут же бросились к Гаруну, но между ними стала девушка.

— Мамбет-ага! Мой папа желал народу только добра. Вы один из народных батыров. Если папа был в чем-то несправедлив, то простите его… Нет безгрешного человека…

— Грехов у него чересчур много.

— Батыр, подарите мне обоих — и папу и офицера Аблаева! — взмолилась девушка.

Мамбет быстро взглянул на нее, отвернулся и пробубнил невнятно:

— Ну и красотка!

В разговор вступил Ораз.

— Маке, вы спросите тюре, куда он дел Мендигерея. Если без суда погубил невинного человека, тогда ни о какой пощаде не может быть речи.

Гарун повернулся к Оразу, смотрел долго, взгляд его становился все тяжелей, все колючей.

— Вы, молодой человек… — начал было он, но потом, словно опомнившись, повернулся к Мамбету. — Мендигерей Ипмаганбетов преступник, приговоренный к смертной казни. Он осужден военно-полевым судом. По этому вопросу обратитесь в Войсковое правительство.

Мамбет сдвинул брови и глухо спросил:

— А кто он такой?

— Маке, это образованный человек, заступник народа, — объяснил Ораз. — Весною правители-атаманы рубили его шашками. На прошлой неделе я видел его в здешней тюрьме, в одиночной камере.

— А, значит и ты, голубчик, из тех же! Так-так! — произнес Гарун то ли угрожая, то ли уясняя для себя личность Ораза.

— Ты расстрелял его? — спросил Мамбет.

Гарун уклонился от прямого ответа.

— Он под следствием Войскового правительства.

— Зачем ты передал его в руки Войскового правительства? — запальчиво спросил Батырбек. — Мамбет правильно говорит — творили произвол! Ты, султан Гарун, расстреливал и вешал лучших сынов народа! Никогда еще казах так не измывался над казахами.

Гарун понял, что дело принимает дурной оборот, — он нашел хитрый ответ.

— Хорошо, братья. Коль вам понадобился Ипмаганбетов, я могу его вызвать. По распоряжению Жанши он отправлен в город Уил и сейчас находится там.

Батырбек и Ораз не разгадали сразу его коварства.

— Еще три дня тому назад он был здесь, — снова вклинился в разговор Ораз, но Мамбет не дал ему договорить:

— Чтобы за три дня, султан-тюре, доставил Ипмаган-бетова из Уила сюда! Не сделаешь — ответишь головой. От меня не уйдешь! Пошли, джигиты!

— Спасибо, Мамбет-ага! Офицер Аблаев выполнит ваше приказание, — сказала девушка вслед Мамбету. — Заходите к нам, ага. Гнев — враг, рассудок — друг. Уляжется ваш гнев — приходите. Для вас всегда наши двери открыты, герой-ага!

Через полчаса Аблаев помчался в Уил…

Весь день сновали по городу дружинники и даже к вечеру не все собрались в казармы. Одни возвращались со скатертями из различных учреждений, другие — с красивыми папками и портфелями под мышкой. Но никто не нарушил строгого приказа: «Не трогать вещей простого люда». Жалоб на дружинников не было,

На другой день спозаранку Мамбет выстроил десяток своих джигитов, спрыгнул с коня, вытащил из кармана большой складной нож. Схватив одной рукой хвост коня, коротко обкорнал его и обратился к джигитам:

— С этого часа, с этой минуты я навсегда отрекаюсь от Джамбейтинского правительства. Возврата нет. Отныне я большевик! Как и у них, мой конь— куцый. Приказываю всем дружинникам, начиная с правого фланга, укоротить хвосты коням! Кто не выполнит приказа — значит остается в ханской дружине. Такой пусть убирается своей дорогой! Ну, начинайте! — закончил он и глянул на правофлангового Нурума.

Нурум, спрыгнув на землю, взял у Мамбета нож и ловко отсек конец хвоста своему мухортому. Потом снова прыгнул в седло и стал в сторонке. Вслед за ним вышел другой джигит и повторил то же самое. Вскоре рядом с Нурумом выстроились все пятьдесят джигитов. Хвосты коней были коротко и аккуратно подстрижены. Как бы возвещая о новых порядках, Мамбет весь отряд провел по самой длинной улице.

Люди смотрели из окон и, ошеломленные зрелищем, шептали:

— Астафыралла!

— Спаси, аллах!

Дети галдели:

— Смотрите: конница бесхвостая!

— Бесхвостые болшабаи едут!

На прутьях, на палках, с гиканьем и свистом мальчишки бежали следом.

V

Говорят, порою чувство захлестывает рассудок человека. А чувство бывает разным. В отчаянии человек не страшится ни воды, ни огня. Не боится он ничего и тогда, когда окрылен великой целью, высокой мечтой. Нет, ничего подобного не испытывал офицер Аблаев в этот день. В нем все бурлило, будто неистовый ветер гнал по степи перекати-поле — в нем клокотала месть.

— Ну, подождите! — скрипел зубами он всю дорогу.

Решительные приказы султана Гаруна ему были больше по душе, чем беззубые распоряжения Жанши, Да и вообще, какой он, Жанша, глава правительства? Иного мерзавца бить бы надо, а Жанша провожает его с почестями. Других бы надо в тюрьме сгноить, а он с улыбкой, с извинениями отпускает их. Какой же это порядок?! Летом приказал Каржауову проводить учителя Калена! Да еще и подарить коня и чапан! А вчера отпустил безбожницу бабу, жену лютого врага велаята Абдрахмана Айтиева, которая тайком доставляла красным пропитание, и не посчитался с его, Аблаена, авторитетом.

— Тьфу, пентюх! — возмутился Аблаев, в сердцах огрев коня камчой. — Как будто агент этих самых красных… Ну, подождите. Погодите, голубчики! Я вам еще покажу! Приведу сюда весь кадетский корпус! Попляшете!

Аблаев спешил в Уил.

— Или умри, или проучи негодяев! — приказал ему Гарун. И Аблаев решил проучить. В Уиле в кадетской школе учатся триста пятьдесят человек — сплошь молодцы, отборные рубаки, воспитанные, обученные казачьими офицерами. Триста пятьдесят юнкеров! Бесстрашная, еще не битая, отважная молодежь! Он, Аблаев, бросит их против голодранцев-бунтовщиков! Надежда и опора велаята, воспитанники кадетского корпуса завтра ринутся в первый бой.

— Пусть свистят шашки над головами предателей! Никакой пощады! Только тебе доверяю я это дело, — наказывал Гарун..

«Совсем распустились, сволочи! Подождите! — яростно грозился Айткали Аблаев. — Верно говорят, что обнаглевший корсак станет рыть себе нору ухом. Один угоняет коней, другому плевать на дисциплину, третий набрасывается на офицера… А теперь, наглецы, подняли бунт в самой столице велаята! Ну, подождите!..».

Аблаев вспомнил все свои неудачи за последний год. Не слишком ли много их! Первый раз он споткнулся в ауле буяна-хаджи. В Анхаты он чуть было не схватил бунтовщика-студента, но в последнюю минуту тот сумел улизнуть, собака! Дальше начались сплошные неудачи. Жунусов кромешной ночью выдал обоз с оружием в руки красных. Это было самое досадное… «К счастью, мне еще удалось оправдаться перед Жаншой и Гаруном». Аблаев не знал, что в ту ночь, когда он в поселке Уленты изловил, наконец, Мендигерея, его жестоко отмолотил все тот же Жунусов. Поэтому к третьей своей неудаче он отнес бесчинство подонков в казарме. И тут ему вспомнилось, что один из вязавших его в казарме был… Нурум Жунусов. Ярость, бешенство охватили Аблаева.

«О Жунусовы! Или погибну, или кровавыми слезами зальетесь! Довольно, поизмывались! Один — там, другой — здесь! А старый волк-отец — в ауле смуту разводит! У, проклятые головорезы! Подождите! Я вас!..»

Галопом мчался Аблаев на своей саврасой, потом натянул поводья, перевел коня на рысь, расстегнул ворот кителя, чтобы свободней дышать. Вскоре конь перешел на шаг. Аблаев расслабил мышцы, успокоился, оглядел окрестности: ехал он по хребту Булдырты. «Доберусь до Кара-Тобе, переночую там. Дальше придется ехать с проводник ком, плохо знаю дорогу».

В сумерках он приехал в Кара-Тобе, дал передохнуть коню, а с рассветом снова двинулся в путь. Проводника брать не стал, хозяин дома, где он ночевал, проводил его до большой дороги за аулом и сказал!

— Эта дорога приведет вас, мирза, к Жаксыбаю, а дальше будут Аккозы и Сарбие.

Не доезжая до Жаксыбая, Аблаев заметил впереди на дороге каких-то путников, и подозрение охватило его. Он натянул поводья, посмотрел внимательно: двое ехали верхом, один сидел в телеге.

— За три дня всего лишь сто километров, сволочи! — прошептал офицер и гневно окликнул путников.

Аблаев не ошибся: это были конвоиры и заклятый враг велаята Мендигерей, отправленный три дня тому назад из Джамбейты в Уил. Офицеру опять вдруг вспомнилось все снова: и вчерашние события в Джамбейты, и бесконечные личные неудачи. Кровь бросилась в голову. Что-то решив про себя, Аблаев спрыгнул с коня, подтянул подпругу, поправил на себе ремень, жадно глотнул воздух и затем опять прыгнул в седло и ударил саврасую камчой.

— Ну, дай бог удачи! Поддержи меня дух Аблая! — прошептал он, пришпоривая коня.

Поджарый саврасый конь под ним был чистых кровей знаменитой жаугаштинской породы — голенастый, широко-ноздрый, тонкохвостый. Скачи на нем день — лишь кровь разгорячится. Скачи два — лишь резвее идет. До путников, беспечно рысивших впереди, скакун домчал захлебывающегося от ярости офицера в одно мгновение.

Доскакав, Аблаев с ходу приказал конвоирам:

— Остановите телегу и отойдите на десять шагов!

От неожиданной встречи со своим свирепым командиром солдаты опешили, подобрали поводья, робко откозыряли. Остановив подводу, они отогнали своих коней на десять шагов и со страхом стали ждать, что будет дальше. «Что случилось? Куда он так спешит?»— думали солдаты, подбирая полы шинелей и поправляя винтовки за спиной. Аблаев подскочил к ним со стороны ветра и снова прокричал:

— Оба поедете со мной, но сначала… — ветер отнес его слова, и ни Мендигерей, ни кучер не расслышали, что он кричал. Лишь последнее слово: «Приготовьтесь!»— как бы кувырком докатилось до них. Аблаев наметом домчал до телеги и озверело рявкнул:

— Слезай с телеги! — глаза его от бешенства побелели. — Слезай и помолись перед смертью, гад!..

Мендигерей сразу догадался, что неспроста примчался этот офицер-палач. «Видать, настал конец», — подумал он, плотно сжав губы. Вспомнилось ему, как летом на телеге зверски изрубили шашками двух мальчиков из Фроловского. Казалось, что он услышал предсмертный судорожный крик Икатая: «Апа! Апатай!» И тут же голова мальчонки покатилась с плеч…

Мендигерей медленно, очень медленно слез с телеги. Руки его были свободны. На привале ночью конвоиры надевали ему наручники, а в пути, в безлюдной степи, снимали их. Не узнав издали Аблаева, солдаты в суматохе не успели снова надеть наручники.

— Предатель! — взвизгнул Аблаев, выхватив из кобуры наган. — Высвободил, значит, руки? Высвобождай, голубчик! Теперь уже все равно! Сейчас получишь свободу! Читай предсмертную молитву — иман!

«…Смерть! Последний вздох!.. Враг. Заклятый враг… Беспощадный мститель!..»— промелькнуло в голове у Мендигерея.

От долгого сидения в тюрьме, от неподвижности тело отяжелело, нет сил передвинуть ноги. Что это вдруг черно стало вокруг? Или голова закружилась?.. На мгновение пленник закрыл глаза. Сколько пережито! Сколько пережито! Лихорадочно замелькали мысли, кружится-кружится земля.

Мендигерей пересилил себя, открыл глаза. И ноги как-то сразу окрепли, уверенно шагнули навстречу смерти…

Голос его звучал глухо, словно шел как будто из-под земли.

— Я знаю, что значит иман. Иман — это вера человека, его надежда. Тот, кто твердо верит в свое дело, не унижается перед врагом. Не станет просить пощады! Он верит в свою цель, и жизнь его ясна. Но есть люди без веры и без надежды. Они дрожат за свою подленькую жизнь. Умоляют своих врагов, вымаливают милосердие. Ты — один из таких. Смерть для живого человека означает прекращение жизни. Сейчас оборвется моя жизнь, завтра ли, через месяц ли потухнешь и ты. И перед смертью тебе нечем будет гордиться. И ты самому себе не скажешь, что погиб за благое дело… А я служил своему народу, он меня не осудит. Этим я счастлив, этим горжусь. А тебя народ клянет за убийство детей, за горе женщин, проклянет и за мою смерть…

— Хватит болтовни! — взревел Аблаев и повернулся к солдатам — Стреляй!

— Тебе не простят вот эти солдаты! Не простит джигит-кучер!

Тявкнул наган. Мендигерей вздрогнул, сделал несколько неуверенных шагов и с трудом выпрямился. Одновременно раздались еще два выстрела, и все затихло, оборвалось… Мендигерей беззвучно рухнул на дорогу и остался один в унылой степи. Ему даже не закрыли глаз, лишь степной ветер ласкал его измученное, осунувшееся лицо.

С двумя солдатами Аблаев отправился дальше. Он спешил в Уил, чтобы поднять весь кадетский корпус против четырехсот бунтовщиков.

Глава одиннадцатая

I

Вдоль У ила и Киыла через Кос-Кобду простирается до полуострова великого моря песчаная, пыльная древняя дорога. Извилистая, изъезженная, она хранит в себе тайны тысячелетий. Еще в седую старину тянулась по ней жизнь из Яика в Аральск, из Аральска к Аму-Дарье, из Аму-Дарьи в Хиву, а из Хивы еще дальше — в Бухару.

Кто только не ходил по этой дороге! Кто-то мчался, а кто тащился, кто-то изнемогал в пути от жажды, а кто-то несся по ней с победным кличем.

На быстром верблюде — желмая — рысил когда-то по ней вдоль реки Аму шейх Кутуби со знаменем ислама в руках.

Свирепые полчища внука хана Чингиза, поднимая тучи пыли, тоже пронеслись по этой дороге.

Ходил по ней и Железный хромец — Тамерлан, воздвигая по пути пирамиды из человеческих черепов.

Саранчой неслись по ней из Джунгарии к приволжским степям калмыки, принося казахам неисчислимое горе…

Беззаветных храбрецов, заступников народа, знала эта дорога; здесь сложил свою бесстрашную голову батыр Срым, поднявший копье на ханское отродье; здесь разбилась надежда гордого сына казахов Исатая.

Многих перевидела седая караванная дорога: и сильных, и слабых, и молодых, и старых, царей и нищих, всемогущих полководцев и блаженных софы, разодетых купцов и оборванных странников. Изъезжена дорога и похожа на изрезанный морщинами лик старца. Сегодня по ней потрухивал старый ослик, на нем сидел сухонький и древний, как сама дорога, старик.

На голове его пропыленная, полуистлевшая, серого цвета чалма, на плечах старый, выцветший на знойном солнце чапан, на ногах мягкие кожаные галоши — масы. Под чапаном виднеется серая от пыли рубаха с отложным воротником и с тесемками; корджун, перекинутый через седло, также весь в пыли, даже не различишь рисунка на нем.

Нещадный зной, неугомонный степной ветерок, редкие, но обильные дожди сделали степь серой, изнуренной. Лицо старика тоже серое, изрезанное вдоль и поперек глубокими морщинами. Густые брови, усы, редкая небольшая бороденка также обильно покрыты мелкой серой пылью. Всем своим обликом он похож на иссохшую южную степь, лишь набухшие вены на руках выделяются своей чернотой.

Старик этот на сером ослике ехал месяцами, летом он выехал из Хивы, был в Приаралье, а теперь направлялся в Уил. Чапан служил ему постелью, корджун — подушкой; в безлюдье старик ночевал под кустами, а в аулах — в любой юрте, как божий гость. Переночевав, он продолжал путь. Останавливался в мечетях, охотно гостил у имамов. Одни называли странника Календыром, другие — дервишем, третьи — святым на сером ослике. И не без оснований: за молитвы на людном месте или в мечети, а также на роскошных поминках знатных он порою получал немало жертвоприношений, но неизменно тут же распределял всю свою добычу среди бедных, нищих, несчастных. Подарит какой-нибудь бай ему рубаху, он отдаст ее хозяину лачуги на краю аула; расщедрится мирза, накинет ему на плечи новый чапан — странник осчастливит им первого же пастуха. Набьет его курджун добрая байбише куртом и иримшиком, он пригоршнями раскидает лакомство детишкам, и они с криком «Святой ата!» стайкой бегут за ним.

В степи возле Яика, в том месте, где сливаются две реки, стоит мечеть хазрета Куаная — конечная цель долгого пути странника. К знаменитому имаму Младшего жуза странник приезжал каждое лето, иногда навещал его осенью. В этом году он добрался до могущественного хазрета поздней обычного.

Мюриды хазрета низко склонили головы перед святым путником, потом почтительно прикрыли веки и отступили, пропуская старца. Хазрет Куанай беседовал со святым в своей гостиной один день и ночь.

Прошел слушок среди мюридов:

— К хазретам Хивы и Бухары снизошло с небес чудо-знамение. Святой старец на сером ослике приехал сообщить об этом всем мусульманам…

На другой день хазрет Куанай собрал правоверных в свою мечеть и после двукратного намаза произнес проповедь. Хазрет говорил о честности, справедливости и других несравненных достоинствах пророка, о мудрости Абубакира

Сиддиха, о правдивости Гумара, об учености Гусмана и храбрости Галия, о мужестве шахидов, погибших за мусульманскую веру в пустыне Кербала, Конец проповеди хазрет произнес ровным голосом, старательно избегая непонятных арабских слов:

— Исчезает на земле презренное племя, сомневающееся в единстве аллаха, в пророчестве Мухамбета, в непоколебимой истине корана. Жалкое поколение Яэита, поднявшее руку против могущественного пророка Мухамбета и его приверженцев, корчится в преддверии ада; до самого светопреставления ему суждено влачить мерзкое существование. Самый богатый человек на свете Харон-бай за то, что отказался платить закет своему создателю, заживо ушел под землю. Ученый Барсиса, четыреста лет воздерживавшийся от греха, на вечные времена отправлен в ад за то, что обратил свой взор на грешную блудницу. Сейчас все больше и больше людей находят утешение в истинной вере ислама…

— Правоверные! — продолжал хазрет Куанай, чуть помедлив. — К вам с поклоном прибыл верный раб нашего создателя, трижды посетивший на своем ослике Каабу в Мекке, побывший и на могиле Шахизинда в Самарканде, и в мавзолее хаджи Ахмета Ясави, беседовавший не раз с благочестивейшими имамами Хивы и Бухары, прошел путь незабвенного шейха Кутуби, читавший свои молитвы в мечетях Ирана и в знаменитых стамбулских мечетях Су-леймании и Айя-Софии, божий слуга, святой странник Куткожа…

Правоверные стояли на коленях с низко опущенными головами, при этих словах хазрета в толпе зашевелились, головы повернулись к возвышению. Все затаили дыхание, все превратились в слух.

— На святые земли Хорезма сошло знамение, божья весть. Так ведь, святой странник?

— Ялай, — подтвердил старец четким высоким голосом.

— «Слушай, божий раб Ахмет», — сказал дух. — Так ведь, святой странник?

— Ялай!

— …Всевышний послал своего слугу Мустафу на землю, чтобы направить единоверцев аллаха на истинно праведный путь, чтобы неустанными моленьями очистить душу от соблазнов грешного, обманчивого мира, чтобы распространить святые писания и обучить рабов своих пяти заветам корана, и призвать заблудших в мечети. Так ведь, святой странник?

— Ялай!

— …Теперь появился сатана-искуситель, который смущает правоверных и пытается насильно отлучить их от веры мусульманской…

Толпа вздрогнула от ужаса.

— Сатана этот натравливает людей друг против друга, ведет их к погибели. Он хочет уничтожить, истребить мусульманскую веру. Так ведь говорило знамение святому Ия Ахмету, божий странник?

— Ялай, хазрет.

— Правоверные! Это начало светопреставления…

— Алла!

— Алла! — испуганно пронеслось в толпе.

— …И сказало знамение: карликовые мерзкие существа наполнят землю. В грехе и праздности станут проводить они время. Пойдут сплошь пьяницы и блудодеи. Женщины — само сладострастье, на мужчин набросятся жадно. Сын восстанет против отца, дочь — против матери. Исчезнет добро, зло восторжествует. Нищий бросится на богатого, рабы — на господ. Власти не будет, веру предадут. Не поддавайтесь, мусульмане, нашептываньям вероотступников! Собирайтесь в мечетях, внемлите советам рабов божьих, служителей веры. Будьте стойкими, мюриды. Будьте верны, мусульмане, заветам корана! Пусть создатель милостивый не оставит народ казахский! Аминь!

— Аминь!

— Аминь!

Долго сидели люди в мечети. Снова и снова касались лбами молитвенных подстилок, софы сосредоточенно и важно перебирали четки. Потом хазрет двукратно прочел намаз и благословил кази Хаиршу.

— Доброго пути тебе, кази!

Полкового муллу кази Хаиршу, готовившегося отправиться к юнкерам в Уил, проводил из мечети сам имам.

II

Начальник Уилского гарнизона войсковой старшина Азмуратов получил телеграмму — приказ Жанши — еще утром. В тот же день после обеда прискакал к нему Аблаев. Он вручил старшине письмо от Жанши и доложил обо всех событиях. Начальник гарнизона тут же распорядился выстроить перед казармой четыреста курсантов и объявил им о чрезвычайном положении.

— Будущие военачальники велаята! Молодые офицеры! — начал Азмуратов. — В то время, когда казахи создали свою автономию, обрели самостоятельность, о которой мечтали веками, вы изучали военное дело, знания для руководства новой армией вы получили в суровое, ответственное время. То, чему вы научились в стенах школы, нужно показать теперь в бою. Настал час, когда вы сможете проявить вашу смелость, отвагу, решительность и находчивость. Перед вами боевое крещение. Вас ждет первый бой. Исход его всецело зависит от вас. Офицеры! Личная храбрость каждого, преданность делу, любовь к справедливости решат исход боя. Тот, кто готов ринуться в первую битву за офицерскую честь, за славу велаята и родного края, пусть выйдет вперед на десять шагов и встанет налево! — закончил свою речь войсковой старшина.

Таинственным, привлекательным показался совсем еще молодым юнкерам этот бой, чаще забились их молодые пылкие сердца, ведь войну они знали лишь по учебникам да полевым учениям. Откуда им было знать, что в бою будет пролита кровь многих невинных, что впереди смерть?! Юные, они рвались в бой за честь, за славу; мечтали легко взять любую крепость врага, блеснуть отвагой, геройством…

Не успел старшина оглядеть длинные шеренги, как вся школа юнкеров в едином порыве отмахала десять шагов вперед и застыла плечом к плечу.

Азмуратов покачал головой. Требовалось всего триста человек, а вышли все четыреста.

Вижу ваше искреннее желание исполнить свой воинский долг. Спасибо, юнкера! Приказываю: каждому четвертому выйти вперед на четыре шага!

Вышло сто курсантов; старшина отправил их в казармы, а остальным тремстам офицерам приказал:

— Даю полчаса на сборы. При себе иметь кавалерийское снаряжений, тридцать патронов, сухой паек на два дня. Задача будет объявлена после. Разойдись!

Через полчаса Азмуратов перед строем конных юнкеров объявил фамилии сотников и в заключение сказал:

— Перед трудным походом полковой мулла Хаирша хочет передать вам слова великой истины от главного имама хазрета Куаная и поблагодарить вас лично. Выше головы, сотни, и слушайте внимательно!

На возвышение поднялся Хаирша. Полковой мулла помнил святого странника Куткожу, его слова о начале светопреставления, о знамении, посетившем святого Кара из Хивы, о проповеди главного имама хазрета Куаная в мечети Коспа. Мулла волновался. Уставясь в небо, он заговорил медленно, с легкой дрожью в голосе:

— О многострадальные сыны мусульман, рабы всеединого создателя, верные слуги пророка! Поклянитесь священному писанию! Восхваляйте истинную веру! Не сверните с праведного пути!

Мулла сделал небольшую паузу, оглядел затихших юнкеров и снова уставился вверх…

Кони били копытами, фыркали, позванивали удилами, но юнкера глядели на муллу и старались не пропустить ни единого слова. На нем был светло-голубой чапан, на высокий с острым верхом малахай была накручена светлая чалма, в руке он держал длинный белый посох, на возвышении — минбе стоял один и казался еще длинней и благочестивее, словно новый святой, ниспосланный к воинам из мира блаженных. Черная округленная борода, тонкие, как ременная тесьма, черные усы, черные глаза и брови, казалось, были нарисованы углем на белой ткани.

Своим рассказом о том, что «с востока и запада идут темные силы Яхжуж и Махжуж, и наполнят землю маленькие мерзкие существа — людишки, и развратится народ, и останутся в живых из мусульман лишь те, что укроются в мечетях», полковой мулла превзошел главного имама и нагнал столько страху, что юные офицеры невольно поеживались…

В конце проповеди мулла сказал:

— За всеединого бога, за веру несметное число героев в прошлом времени оседлало коней, отправилось в бой. За мусульманскую веру, за детей, сирот и вдов многие сложили свои головы. Храбрейшие мужи всегда готовы отдать жизнь за свой народ. Тяжелые времена настали для нас, на путь злодеяния вышли безбожники и вероотступники. Они хотят уничтожить веру, надругаться над всем святым. Они поднимают руку на правителей народа, на избранных волей аллаха. Всевышний не простит им такой дерзости. Безбожников, выступивших против хазретов, против белого знамени пророка, ждет лишь одна кара — смерть. Одинокая смерть, без упокойной молитвы. Собачья смерть. Не щадите злодеев! Проклятие безбожникам! Давайте прочтем салауат.

Триста конных офицеров начали громко читать салауат хану:

Ал-ла-хи сал-ла набию,

Войск защитнику Га-ли-ю

И вождям всесильном нашим —

Азаматам помолись!

Тем, кто жизнь свою отдал,

Сил своих не пожалел

Ради чести, ради славы,

Аза-ма-там поклонись!

Кази вознес руки к небу.

— Владыке нашему молись! — закончил он, проводя ладонями по лицу.

— Владыке нашему молись! — громко повторил отряд.

Хаирша опустил голову, на мгновение утих. И отряд застыл в безмолвии. Вдруг Хаирша вскинул голову, указал посохом в сторону Сары-Арки, на голубеющий горизонт. Далеко-далеко звал солдат посох муллы…

— Сотни! В два ряда стройся! — скомандовал Азмуратов.

И через некоторое время:

— …Марш!

Отряд Азмуратова вышел в путь. В числе возглавлявших отряд офицеров находился и Айткали Аблаев.

III

Что может быть сильней и безумней возбужденной толпы? Сущий пустяк, мелочь иногда могут воспламенить ее. Стоит у брода какому-нибудь барану-вожаку в отчаянье броситься в воду, как вся отара кинется вслед за ним; и тогда овец немыслимо остановить, они, обезумев, с неистовым блеянием ринутся к противоположному берегу. Так зачастую бывает и с людской толпой. Ум будто меркнет, действует только инстинкт.

«Мы должны примкнуть к отряду Айтиева и встать под знамя свободы!» — таково было решение дружинников. Об этом, казалось, смутно мечтали все дружинники, согнанные сюда не по доброй воле из разных мест. Но…

Но с этого прямого пути свернул лишь один человек. Толпа бросилась за ним и оказалась в тупике.

— Пока не изловлю удравших правителей и не взгрею их хорошенько, я ни к кому примыкать не стану! — прокричал Мамбет толпе, растерянной от событий. — Я разгромлю сначала Уил и уведу за собой тамошних джигитов — юнкеров.

— Все за тобой пойдем! — всколыхнулась толпа.

Председатель комитета Батырбек молчал, понимая, что дружина непременно пойдет за Мамбетом.

— Поход в Уил достоин внимания, — наконец нерешительно заговорил Батырбек. — Там в кадетской школе немало наших джигитов. Если бы удалось перетянуть их на нашу сторону!.. Но этот путь сомнителен, Уил лежит в стороне, Отсюда до него — сто пятьдесят верст. А если мы повернем к Акбулаку, или хотя бы в сторону Чингирлау, не говоря уже о Темире, то приблизимся к Красной Гвардии. До Чингирлау меньше ста пятидесяти верст.

Батырбек не решился сказать прямо, — что единственно верный путь — двинуться сразу в Акбулак. А дружинники, увлеченные горячим призывом Мамбета, решили следовать только за ним. Ораз в последние дни не был среди солдат. Он раздавал чапаны, распределял шинели, вел интендантские дела. Сейчас у Ораза не было повода для выступления, но он остро почувствовал, что надо срочно что-то предпринимать. «Какая досада! Был бы сейчас хоть кто-нибудь из опытных товарищей! Загадочный Мирзагалиев показался и сразу исчез. Начнется тут теперь заваруха…»— с тревогой подумал он.

— Ну, джигиты, что решили? В Уил? — спросил Батырбек и взглянул на Орака.

Это было случайное, стихийное собрание дружинников возле казармы. То ли Орак не решался выступить после Мамбета, то ли у него были какие-то свои соображения, но на вопросительный взгляд Батырбека он не отозвался. Вместо него вышел вперед Ораз, но Батырбек будто не замечал его.

— Что же теперь получается? — обратился Ораз к Ба-тырбеку.

Батырбек быстро взглянул на него, растерянно пожал плечами.

— Братья! — воскликнул Ораз, поднимая руку и стараясь завладеть вниманием дружинников. — Родичи! Комитет дружинников решил соединиться с отрядом Айтиева-Вы же не против, так ведь?

В толпе молчали.

— Батырбек Альжанов верно подметил, что поход в Уил сомнителен. Правильно! И не только сомнителен, но и опасен. Вы спросите: почему? А потому, что мы сейчас еще очень слабы. Чтобы стать сильней и бесстрашно биться с врагом, надо примкнуть к отряду Айтиева. Мы должны научиться воевать, пройти хорошую школу. Это во-первых. Во-вторых: все правители валаята сейчас собрались в Уиле. И Жанша упрятался там, и Гарун, и офицеры штаба, и командиры— все удрали туда. В Уйшике[9] генерал Толстов сколачивает силы, а рядом, в Теке, стоят наготове аскеры наказного атамана. Неужели вы думаете, что Жанша не сообщил обо всем этом головорезу генералу? Безусловно, предупредил. Возможно, что против нас уже направлены казачьи сотни… — Ораз перевел дыхание, огляделся. Дружинники слушали внимательно. Это приободрило Ораза, и он заговорил громче — Джигиты, не следует забывать о том, что в Уиле находится офицерская школа. Трудно сказать, с кем они пойдут: с нами или с правителями велаята?

— Так что же, по-твоему, нам делать, милый оратор? — спросил насмешливо Жолмукан.

— Нам нужно немедленно отправляться туда, где собираются казахские джигиты, где развевается знамя свободы…

— Я подниму свое знамя. И в Уил твой не поеду, и б Акбулаке мне делать нечего. Я останусь здесь, в Уленты! — отрезал Жолмукан.

— Разве тамошний велаят сильнее здешнего? — проворчал Мамбет. — Откуда у Жанши столько силы, чтобы подняться против четырехсот джигитов? За один день разгромлю Уил! Кто со мной — выходи! — Мамбет решительно отъехал в сторону.

— Сказано — сделано! За тобой!

— Веди, Маке, в Уил! — нестройно закричали вокруг.

Хмурым вернулся Ораз на свою квартиру. «Эх, был бы здесь Абеке. Не так бы все кончилось. И Мендигерея нет. Да-а, рискованный путь выбрали дружинники. Со всех сторон их может окружить враг…»— удрученно думал Ораз.

— Прошлый раз меня искали вы, а сегодня я сам пришел к сам. А причина все та же — Хаким, — проговорил Нурум, сидя в маленькой комнатке Мукарамы.

Неожиданный его приход удивил девушку. «Очень стеснительный молодой человек, и как это он вдруг решился?»— подумала она, но после первых же слов джигита насторожилась.

— Может, вы от Хакима письмо получили? — спросила она, чуть улыбнувшись.

«Первый раз улыбнулась! Как царевна-несмеяна из сказки. Аульные девушки не только спрашивать, но даже по имени не назовут своего жениха», — отметил про себя Нурум и тихо рассмеялся.

— Чему вы смеетесь? — строго спросила Мукарама.

Нурум смутился.

— Мой смех, доктор, сестра, легкомысленный. Я что-то совсем другое некстати вспомнил. А пришел к вам проститься… Увидеть вас на прощание…

— Вы что, уезжаете?

— Не только я один, все дружинники.

— На войну?

— Нас хотели отправить на войну, мы восстали. Вы, наверное, слышали.

— Слышала. Дядя Уали говорит, что казахские джигиты никогда не воевали, поэтому отказываются и удирают по домам.

— Мы не хотим воевать — это верно. Но за свою свободу мы готовы отдать жизнь.

— Как это так? — не поняла девушка.

— Так, что мы будем биться за свободу. И смело пойдем в бой.

— Дайте вашу руку! — воскликнула Мукарама.

Нурум сконфузился. «Дать руку? Невеста его брата протягивает свою руку? Как же так?.. Значит, одобряет?..»

— Ну, чего вы смутились?

— Нет, просто… так, — Нурум вскочил и схватил руку девушки.

Тонкими, нежными пальчиками Мукарама стиснула мозолистую руку Нурума, Потом с заблестевшими глазами уставилась на растерянного джигита и, волнуясь, сказала:

— Настоящие джигиты!.. Хаким говорил мне: своими руками надо добиваться свободы, никто нам так просто ее не даст. Вот теперь я поняла, кто вы и ваши товарищи…

Румянец заиграл на ее щеках, длинные ресницы от волнения затрепетали, карие глаза, в которых появлялись прежде то страх, то надежда, сейчас тепло лучились.

Девушка выпустила его руку, стала хлопать в ладоши.

— Значит, одобряете… — пробормотал Нурум. — Спасибо!

— Да разве можно не одобрять смелость и мужество?! Знаете, я, может быть, больше других радуюсь. Я истосковалась по своим близким, а там, в моем родном городе, фронт… Очень, очень соскучилась я по своему краю… Сегодня весь день думала об Уральске.

«А что, если ее пригласить… с нами? — промелькнуло в голове Нурума. — Нет, это кощунство приглашать нежную девушку в поход с грубыми, неотесанными дружинниками. Вместе с нами не то что девушка — не всякий мужчина-доктор пойдет».

— Твердо решили — в поход, — опять сказал Нурум. — Если повезет — к нам примкнут другие казахские джигиты. А там — видно будет. Я зашел к вам… попрощаться.

— В какой город вы пойдете? Не в Уральск ли?

— Нет, не в Теке. В Теке, вы сами говорили, фронт. Мы пойдем в сторону Актюбинска. Руководители наши считают, что надо двигаться в город Темир. Это тайна, но от вас я не скрываю. В тех краях сейчас мой брат. В отряде Айтиева. Айтиев — это очень большой, ценный человек, он собирает казахов воевать за свободу.

— Тогда и я вместе с вами поеду! Ведь сестра милосердия всегда пригодится солдатам! Ура-аа-а! — точно ребенок подпрыгнула Мукарама.

— Вы… серьезно? — изумился Нурум, не зная, верить девушке или нет. — Вам трудно будет… Среди солдат… в дальней дороге…

— А я давно мечтала идти за воинами, помогать им. перевязывать им раны, лечить. Почему вы говорите о трудностях? Я же сестра. Хирургическая сестра. Мое место в армии. А к тому же я вместе с вами могу скорее добраться до своих родных и знакомых. Не могу же я вечно сидеть в этом унылом Джамбейты!

Девушка говорила искренне.

— Но вас не отпустит доктор Шугулов. Вы же в его подчинении. А он сторонник Жанши.

— Доктор Шугулов сейчас в Уральске. Заболел сам и поехал показаться городским врачам. Уже пятый день как уехал. А вчера прислал телеграмму — положили в больницу. Я с ним и советоваться не стану. Теперь я сама себе хозяйка.

— Ну, тогда прекрасно. Я передам Жоламанову, что вы хотите ехать с нами.

— Передайте. А я сейчас же начну готовиться, уложу необходимые лекарства, бинты, вату. Будет у нас кухня?

— С нами едет женщина-повар. Вместе со всякой посудой, чашками, ложками. Несколько подвод.

— Прекрасно! Я буду в обозе с кухней. Моих вещей хватит как раз на одну подводу. Всякие препараты, перевязочные материалы, лекарства… целый воз.

— Хорошо. Значит, вместе будем. Тогда — не прощаемся.

— Вместе, вместе!

Нурум кивнул головой и вышел. Он был счастлив от того, что Мукарама не остается в унылом, заброшенном городке, а будет рядом с ним.

Едва вышел Нурум, как девушка захлопала в ладоши, не находя себе места, забегала по комнате, широко открыла окна, тут же вытащила из-под кровати чемоданчик, стала складывать вещи, мигом перевернула весь дом. Прибежала испуганная шумом Майсара, Мукарама кинулась ей на шею.

— Апа, еду я, еду! В Уральск! Нет, не в Уральск, а к Яику. В сторону Оренбурга… — взволнованно говорила она. — Не одна, вместе с целым полком джигитов!

— И-и, алла-а, — удивленно протянула женщина. — А я так испугалась, так испугалась. Думаю: что за шум, что за тарарам. А это, оказывается, ты тут от радости прыгаешь. Ну, хорошо, счастливого пути тебе!

— Апа, будь здорова! Прощай, апа!..

— Неужели прямо сейчас едешь?

— Сейчас, апа, сейчас. Только что приходил господин Жунусов и сказал, что полк выступает.

— А когда вернешься, милая?

Мукарама опешила. «Когда вернусь? Зачем? Ведь я же в Уральск еду! В родной город!» Девушка отрицательно покачала головой.

— И-и, алла! — удивилась женщина. — Ну, тогда я сготовлю тебе кое-что на дорогу…

И, суетясь, апа отправилась на кухню. А Мукарама, собирая вещи, представляла, что сейчас дома…

Город окружен солдатами. И в самом городе солдаты. На каждом углу стоят караульные. Жители вооружены, все что-то делают. Одни роют землю, другие тащат бревна, третьи волокут мешки с песком. Суматоха. Как она доберется до дому?! Что будет там делать? Хоть что, но жизнь ее должна измениться…

Мчится по полю конница. Бесчисленная! Тьма солдат! Не остановить их! Конница спешит освободить Уральск. Впереди скачет Хаким. Отступают атаманы, удирают в панике. Вот отряд Хакима проскочил по мосту. Солдаты, размахивая шашками, преследуют врага. У самого моста стоит обоз, длинный обоз со знаменем, пушками, походной кухней, продовольствием… Впереди обоза — она, Мукарама, в шинели, белом берете, с белой сумкой… Проходит митинг. На трибуне — Хаким. Он говорит красиво и горячо. Все слушают. Потом аплодируют, все сильней и сильней, качают Хакима и на руках несут его к дому губернатора…

IV

Отряд дружинников вышел наконец в далекий и сомнительный поход.

Стояла осень. Дул резкий, холодный ветер, но к полудню погода смягчилась. Солнца не было, хмарь понемногу стала сходить С осеннего неба. Солдаты в легких шинелях с утра зябко поеживались, а сейчас слегка повеселели.

Обоз уже миновал кирпичное здание школы. Небольшими группками и в одиночку, легкой рысцой тянулись дружинники к площади между больницей и школой — к месту сбора. Отсюда, разделившись на сотни, в строгом порядке отряд должен отправиться в Уил. Когда исчезнет за горизонтом первая сотня, построится вторая, а за ней — с интервалом в полторы-две версты — третья. Таков приказ старшего командира Жоламанова. Такое построение было удобным: меньше поднималось пыли, а сотни в отдельности могли переходить на шаг, на рысь или в намет. Первую сотню возглавил Мамбет, вторую — Жоламанов, третью — Орак. Нурум попал в сотню Орака и решил, пока отправятся первые две сотни, зайти в больницу к Мукараме. Он не сказал командиру заранее о решении девушки. «Успеется. Надо еще раз поговорить с Мукарамой, предупредить о трудностях похода. Лучше пусть сам Хаким приедет за ней. После того как объединимся с отрядом Абдрахмана. Или, в крайнем случае, я сам приеду за ней после», — рассуждал Нурум, но сказать о своих мыслях Мукараме ему так и не удалось.

— Где подвода? — первым делом спросила девушка, выбегая навстречу. — Или я поеду верхом?

Нурум смутился.

— Я… хотел бы посоветоваться с вами, — неуверенно начал он. — Путь будет очень утомительным…

— Но ведь мы с вами договорились ехать в город, а не болтать о трудностях!

«Апырай, как она поедет на грохочущей телеге, в тучах пыли, среди горлопанов-солдат? Где ей ночевать на стоянках? Выдержит ли суровый путь? Кто за ней присмотрит? Хорошо, если доберемся до города или хотя бы до какого-нибудь жилья. А если поход затянется? А если столкнемся с врагом?»

Но девушке не было дела до тревог и сомнений джигита.

— Я не позаботился о подводе… — промямлил Нурум.

— В таком случае, я поеду верхом. Когда я была маленькая, аби учила меня ездить верхом. У нас тогда было несколько рысаков. По пятницам мы выезжали на прогулки в Ханскую рощу. А однажды мы с аби ездили верхом даже в Каменку, — горячо проговорила Мукарама, стараясь убедить Нурума в своем умении ездить на коне.

Она и одета была для верховой езды: в камзоле, в татарской шапке, в красных сафьяновых сапожках. Лицо ее сияло от возбуждения. В опрятном, удобном одеянии она была похожа на казахских красавиц, которые, по обычаю, возглавляют кочевья в пути. Небольшая соболья шапка слегка округляла ее продолговатое лицо, и сейчас девушка показалась Нуруму не светлой, а почему-то смуглой.

— Нет, нет! Я сейчас найду подводу. Вам нельзя верхом, тяжело, — сказал Нурум, собираясь уходить.

Мукарама заметила растерянность джигита и, нахмурив брови, сказала недовольно:

— Я надеялась, Жунусов, что вы уже все устроили. Я давно жду вас, с самого утра пришла в больницу. Упаковала необходимые медикаменты. Свои вещи сложила еще вчера вечером. А вы приходите будто для того, чтобы прощаться…

— Сейчас, сейчас же раздобуду подводу… — повторил Нурум.

Он быстро сел на коня и поскакал к Ораку.

— Девушка-доктор едет с нами. Нужна подвода… для лекарств… — запыхавшись, доложил он командиру. Тот даже не удивился.

— Нужный камень не тяжел, говорят. Пусть едет с обозом. Завтра, когда начнут болеть головы и ныть кости, свой доктор не помешает, — заметил командир.

Приказ его пришелся не совсем по душе Нуруму, но возражать он не стал. «Если Мукарама не согласится ехать с обозом, то попрошу кого-нибудь из джигитов пересесть на телегу, а ее посажу на коня», — беспокоился Нурум, и напрасно.

— На какую телегу? — только и спросила Мукарама.

Нурум посадил ее в самый крепкий тарантас.

— Смотрите, чтоб доктор пешком не шла. Так приказал командир! — предупредил Нурум начальника обоза.

Начальник понятливо кивнул. «Что ж, девушка-доктор только украсит мой обоз», — подумал он удовлетворенно.

Глава двенадцатая

I

Степь да степь. Бесконечная вьется дорога. В первый день шумливый отряд дружинников добрался до аулов вдоль Булдырты и там заночевал. Сегодня солдаты ехали по безлюдной степи. Ехали спешно, без остановок. Отставал лишь один джигит на пегой кобыленке, перешедший от Жолмукана в десятку Нурума. Пегая кобыленка — ленивая кляча, да и джигит на ней — недотепа. То пришпорит, пустит ее мелкой, неприглядной рысцой, догонит отряд и снова ослабит поводья, а кляча плетется в раздумье, не зная, дальше ли ей рысить, или уже довольно. Сегодня оглянулся как-то Нурум назад и изумился: на обочине дороги стояла пегая кобыла, лениво пощипывая траву, а джигит, опустив поводья, задумчиво уставился вдаль. «На этой кобылке, видать, всю жизнь пасли овец, а джигит, как и несчастный Кали, с самого детства, наверное, привык плестись за отарой», — грустно подумал Нурум. Заметив, что ему машут, джигит заколотил пятками по тощим бокам кобыленки…

«Эх, бедняжка, из-за своей нерасторопности погибнешь, как и Каримгали, в первом бою…»— вздохнул Нурум. Со вчерашнего дня на душе его была одна горечь. «Далеко забрались… Что нас ждет впереди, на чужбине, вдали от родных и друзей? Все вокруг незнакомо, да и поход какой-то неожиданный, опасный…» Но, увлеченный общим порывом, порою он забывал о сомнениях. Разговоры в пути, заботы по ночлегу отвлекали его от невеселых мыслей.

А таинственная рыжая степь манила солдат все дальше я дальше. Вместо затхлой, неуютной казармы — необозримый простор, над головой бездонное небо, а вокруг необъятная сказочная степь. То там, то здесь дремали холмы и тоже звали солдат куда-то.

Не испытав мытарств похода,

Не оседлав коня боевого,

Разве достигнет цели герой?!

Эти стихи Нурум впервые услышал от Игилмана, тот знал всего Махамбета наизусть. Нурум шептал эти строки про себя, и ему вдруг почудилось, что все дружинники — бесстрашные батыры, готовые, не задумываясь, ринуться на врага. Вот они мчатся все, как один, отборные храбрецы, отчаянные смельчаки, не какие-то аульные растяпы в широкополых чапанах и нелепых шапках, а ловкие наездники и опытные рубаки. Не обратив врага в бегство, не повернут они своих коней. Вот они несутся стремя в стремя, оглушая степь победным кличем. Как вы дороги сердцу Нурума, друзья!

Самый дорогой, самый близкий человек тоже сейчас с ним, в походе. В серой толпе она кажется дикой серной, отставшей от своей стайки. Вон сидит она, погруженная в сладкие думы. Одна среди хмурых, обожженных солнцем и стужей мужчин. Еще совсем юная, неопытная девушка-татарка решилась на трудный, изнурительный путь вместе с огрубевшими душой и телом воинами.

Но хмурые лица в серых шинелях не были чужими Му-караме. Будто озаренные светом девичьих глаз, все они слушались ее, как дети.

— Наша девушка-локтр, — с восхищением говорили джигиты, указывая на тарантас.

— Иди к девушхе-локтру, она перевяжет тебе руку, — слышалось среди солдат.

Как тут не гордиться Нуруму! Полюбившаяся всем «девушка-локтр»— не только его хорошая знакомая, но и близкий, родной человек. Он готов все сделать ради нее и старается держаться со своей десяткой поближе к тарантасу. Уйдет отряд вперед — Нурум придерживает коня, ждет, пока догонит обоз. Если же обоз уходит вперед, десятка Нурума догоняет его. Весь обоз с продовольствием, боеприпасами, походной кухней, с девушкой плотно оцепили солдаты.

Впереди в бескрайней степи замаячил одинокий всадник,

— Верховой несется навстречу!..

— Смотри: солдат!

— Да ну! Обыкновенный путник!

Солдаты оживились, вытянули шеи, уставились вдаль.

Впереди возвышался небольшой холм, через который тянулась дорога. Всадник ходко спускался по западному склону холма. Вскоре стало ясно, что это военный: одежда удобно облегала его, посадка легкая, кавалерийская, за спиной моталась винтовка.

— Охотник скачет! — решили вслух некоторые.

Между тем всадник повернул коня прямо к ним и, показывая, что очень спешит, он пускал коня то в намет, то крупной рысью.

— Нурум, бери одного из джигитов и скачи навстречу. Разузнай, военный ли? Если начнет расспрашивать, веди его ко мне, — приказал Жоламанов.

Хотя загадочный всадник выскочил откуда-то сбоку, сотник предполагал, что он из Уила. Через несколько минут отпали всякие сомнения: вёадник был военным. На нем была шинель, на боку висела сабля, всем своим обликом он походил на офицера. Нуруму показалось, что он даже поднес руку к виску, отдавая честь. «Кто он такой? Не гонец ли главарей Уила? Или разведчик? Хочет разузнать наш путь?..»

Из сотни Орака, ушедшей далеко вперед, прискакал к Жоламанову джигит, чтобы узнать, что за всадник. Солдат из третьей сотни не успел доскакать, как Нурум привел путника к Жоламанову.

Всадник оказался хорошо слаженным, коренастым джигитом с холеными черными усами. Глядел он открыто, смело и, судя по всему, был не робкого десятка.

— Счастливого вам пути, граждане! — обратился он ко всем, а Жоламанову отдал честь.

Цепким взглядом оглядев обступивших его джигитов, он стал ждать, что скажет командир.

Жоламанов был близок к братьям Алибековым, во всем равнялся на них. Он с самого начала был против жестокой палочной дисциплины среди казахских джигитов. На выходки буяна Жолмукана он старался смотреть сквозь пальцы, за что руководители штаба разжаловали его в рядовые. Но в день «большого бунта» Жоламанов решил смирных, чумазых казахских джигитов, за которых он всюду, где мог, заступался, повести в поход за свободу. Мамбет пользовался среди солдат большим весом, но был излишне горяч, не раздумывая, все ломал и рушил на своем пути. Жоламанов, напротив, был сдержан, рассудителен. Он решил расспросить всадника, а потом доложить Мамбету. «Не может быть, что это случайная встреча», — подумал Жоламанов.

— И вам также, незнакомый путник, доброй дороги! Случайная встреча не развяжет языки, говорят старики. Однако все же позвольте полюбопытствовать: куда путь держите? — холодно спросил сотник.

Всадник пропустил его вопрос мимо ушей, спрыгнул с коня, закинул повод на луку седла, чуть освободил подпругу, похлопал коня по шее, расправил спутавшуюся гриву, потрепал челку. Темный мухортый конь сначала казался обыкновенным кавалерийским конем, но опытный глаз Жоламанова заметил, что конь — смесь с аргамаком — высокий, стройный, тонконогий, широкогрудый, хвост жидковат — все признаки южной породы. По крутому крупу, по потному тебеньку было видно, что конь хорошо ухожен, отлично тренирован, силен и вынослив. Всадник не торопился с ответом, занятый своим делом. Всем своим видом он как бы говорил: вот такой я человек, как видишь, все у меня нормально, все в порядке, нет никаких причин для тревог и волнений, главное, чтоб сам был здоров и конь твой свеж. Успокоив разгоряченного коня, он еще раз оглядел удивленных его поведением джигитов и как будто только сейчас вспомнил о вопросе командира.

— Да будет легким ваш путь! Доброе слово — половина счастья, говорят. Вы мне тоже пожелали доброго пути, спасибо! — Всадник прямо взглянул на Жоламанова. — Путь мой кончился удачно. Встретившись с вами, я достиг того, чего хотел. Это вы… — незнакомец чуть замешкался, взглянул на знаки отличия Жоламанова… — старшина, возглавляете отряд? Будьте добры, слезьте с коня, мне надо с вами поговорить.

Жоламанов сдвинул брови. Офицерские замашки незнакомца не понравились ему.

— Мне нечего скрывать от своих джигитов. У нас у всех, господин прапорщик, одни думы, одни желания, один путь. Нет у нас ни особого начальства, ни безголосых подчиненных, — резко сказал он.

— Нет, нет, что вы! — воскликнул прапорщик. — У меня нет никаких секретов, просто я хотел поговорить по личному делу с сотником. Вы же, кажется, сотник?

— Ну, скажем, сотник. А что?

Прапорщик улыбнулся.

— Человек в пути всегда осторожен и недоверчив. Это понятно и… справедливо. Особенно сейчас. Понимаю вас, сотник, хорошо понимаю… Джигит в гневе все равно, что буря: хочется ему все смести и разрушить на пути. Я и сам опасался было в начале, но теперь восхищаюсь спокойствием и сдержанностью ваших джигитов. Скажу прямо: ваш поход — поход смелых и отважных. Путь бесстрашных джигитов под вашим командованием можно определить только словами: дерзание, мужество, доблесть…

Этот крепкий, очень ладный, смуглый молодой офицер был не только смел, но и умел складно говорить. Только Жоламанову не понравились лишние высокопарные слова — доблесть, мужество, дерзание. Он еще больше нахмурился, но большинство джигитов слушали с раскрытыми ртами. Некоторые удивленно переглядывались, как бы говоря: «Ну и хорош джигит!»

Незнакомец продолжал свою речь:

— Я прапорщик, это вы и сами заметили по моим погонам. Прапорщик — не такой уж высокий чин, к тому же я его не выпрашивал. В недалеком шестнадцатом году, когда казахских сынов погнали на окопные работы, я оказался в числе первых; я немного говорю по-русски, в меру своих способностей служил, видимо, все это учли и, хотя я был в тылу, мне дали воинское звание, нацепили погоны, сделали младшим офицером. Это, должно быть, смущает вас больше всего. «При царе выслужился, добился звания, а теперь стал офицером Западного велаята! Какое у него дело до нас?!»— так вы, наверное, думаете. Что ж, это вполне естественно. Однако, джигиты, с первого взгляда и медведь кажется самым страшным зверем, а приглядишься — ничего, тихое безобидное животное. Все мы, казахи, мечтаем о свободе, стремимся к самостоятельности, вера наша — мусульманская. Не так ли, братья?! Поэтому, если вы те самые герои, что вышли из Джамбейты, то я должен вам кое-что сообщить, предупредить вас по-дружески. Говорят ведь: яд принимать — так вместе с народом, мед лизать — так в одиночку…

Нурум взглянул на Жоламанова, как бы говоря: «Давайте послушаем!»

— То, что мы не с неба свалились, а вышли из Джамбейты, вам, господин, я думаю, вполне ясно! — все еще холодно заметил Жоламанов.

Сотник все больше настораживался. Как ни складно говорил прапорщик, восхищая окружавших его джигитов, Жоламанов, однако, не верил ему и не хотел особенно откровенничать. Чуть помедлив, он сказал:

— Что касается вашей хвальбы, господин прапорщик, то для нас это не новость. Наслушались и хвалы, и хулы! Нет у нас желания принимать яд, даже вместе с народом. Вы лучше ответьте: кто вы такой? Где остались ваши друзья-приятели? Или вы один?

— Я один, сотник, но один из многих. Я как разведчик вышел вперед.

Толпа надвинулась, Жоламанов уставился ка прапорщика, но тот будто не замечал, как насторожились вокруг.

— Если вы разговариваете, сидя на коне, то и я, пожалуй, сяду… — проговорил он и, закинув повод на седло, легко прыгнул на коня.

— Сколько вас? Куда путь держите? Или… — запнулся вдруг Жоламанов.

Все, затаив дыхание, вслушивались.

— Что он говорит?

— Много их?

— Целое войско, выходит… — заволновались джигиты.

— Слушайте, джигиты! — начал опять прапорщик, привстав на стременах и картинно откинув корпус. — Вы, вероятно, слышали, что в городе Уиле была открыта юнкерская школа для подготовки офицеров. Триста выпускников этой школы, триста джигитов-казахов три дня тому назад, так же, как и вы, подняли восстание. Они тоже хотят быть верными мудрости казахов: пока жив, ищи свой край. Вместо того, чтобы быть безвольной игрушкой, слепым оружием в руках ненавистных атаманов, лучше всем нам объединиться и позаботиться о себе и о своем народе. Поэтому надо примкнуть к казахам Актюбинска, Ак-Мечети и Казалы. Таким было наше решение. Мы прогнали из своих рядов казачьих офицеров, некоторых арестовали, наиболее ретивых прислужников обезоружили и тоже вышли в путь. Пока нас всего пятьдесят человек. Я — разведчик. Остальные едут в пятнадцати-двадцати верстах отсюда. Я не только разведчик, но и парламентер, мне поручено вести с вами переговоры. Как сказал сотник, вы не с неба свалились, а действительно дружинники из Джамбейты, верно?

— Верно, верно!

— Точно. Не ошибся… — облегченно загалдели дружинники.

— Не шумите! — приказал Жоламанов джигитам. — Ну, а дальше?

— А дальше… дальше я надеялся встретиться с вами. Отряд большой, думал я, не может быть, чтобы я его не заметил. Как видите, надежда моя оправдалась.

— Пятьдесят, говорите? А где же остальные юнкера? — спросил Жоламанов.

— Остальные в Уиле, — ответил прапорщик.

— А что они там делают, в Уиле?

— Ждут, пока мы вернемся с вестью о вас.

— А почему вас пятьдесят? Для переговоров хватило бы двух-трех?

Прапорщик ответил не сразу, улыбнулся.

— Вижу, вы опять засомневались. И опять скажу: это справедливо и естественно. Воин должен быть особенно бдительным и осторожным. Лишь все обдумав, тщательно взвесив, следует принять решение. Вы, собрат, мне очень нравитесь…

— Слушайте, прапорщик! Я, кажется, уже говорил, что мы наслушались и хвалы, и хулы!

— Нет, нет, извините, это я говорю искренне то, что думаю.

— Ну, хорошо! — сказал Жоламанов и повернулся к Нуруму. — Поезжай вместе с господином прапорщиком и узнай, что там за офицеры. Посмотри, сколько их, пятьдесят или больше, меньше. Мы будем ждать вон в том ауле. Туда и возвращайся, до вечера должен успеть.

Нурум увлек Жоламанова в сторонку,

— Одному ехать? — спросил он.

— Езжай один. Посмотри, где они, сколько их. А потом приведи сюда прапорщика, потолкуем вместе с Ораком и Мамбетом.

Нурум и прапорщик поскакали.

— Джигиты! — крикнул Жоламанов, обращаясь с столпившимся дружинникам. — Этот офицер приехал сюда с вестью, будто офицеры в Уиле решили примкнуть к нам. Многие из вас слышали это своими ушами, а те, кто не слышал, слушайте. Всего их будто бы пятьдесят человек. Чтобы выяснить все, я послал к ним певца Нурума. Моя к вам просьба: соблюдайте порядок, на привалах и ночлегах далеко не расходитесь, в аулах, среди народа, не роняйте солдатской чести, будьте осторожны. Куда ехать завтра, объявим вечером после решения комитета дружинников. О том, как нам быть с офицером, тоже поговорим вечером. Не волнуйтесь, не беспокойтесь! Без лишних разговоров, без паники продолжайте путь!

Отряд двинулся дальше.

II

Прапорщик оказался товарищем Хакима.

По тому, как он держался среди дружинников, по волевой осанке и ладной речи, Нурум сразу решил: «Видать, бывалый джигит и образованный, как наши Хаким и Ораз. И мой ровесник, примерно». Прапорщик ему понравился, но подозрительность Жоламанова перешла и к Нуруму. Почти всю дорогу джигиты молчали.

— Видать, похолодает… Чувствуете, какой колючий ветер, — начал было прапорщик, но Нурум сухо ответил:

— Что ж, время подошло.

— Жел токсан — месяц ветра, оправдывает свое название.

— Жел токсан — начало зимы, говорили казахи в старину.

— Старики, кажется, еще говорили: в эту пору сиди дома?

— Старики иногда наоборот говорят: глубокая осень — собирайся в путь…

Дальше погоды разговор не пошел. Даже из этих осторожных фраз Нурум понял, что его спутник — человек общительный.

Вскоре встретились с пятьюдесятью офицерами. Прапорщик радостно сообщил о встрече с дружинниками, однако командир офицерского отряда — серолицый, хмурый человек — выслушал его холодно.

— Выезд мой оказался удачным. Дружинники тоже, оказывается, искали встречи с нами. Господин старшина, если вы согласны, можно устроить общий привал и обо всем переговорить, — доложил прапорщик серолицему.

Лицо командира осталось непроницаемым. Он не обмолвился ни словом, лишь кивнул головой, как бы говоря: «Посмотрим».

Весь отряд по два в ряд стоял позади командира, никто не вырывался вперед, все застыли, сохраняя равнение. Нурум незаметно для серолицего кинул взгляд вдоль стройного ряда офицеров. Всего было двадцать четыре пары, вместе с командиром и прапорщиком ровно пятьдесят всадников. Шинели у всех новые, с иголочки, и не серые, как у дружинников, а светло-голубые; совершенно новыми, блестящими были и погоны; у всех — сабли, на боку — наган, рядом с седлом висят маленькие японские винтовки. Нурум с восхищением смотрел на подтянутый, внушительный отряд.

Прапорщик слез с коня, подтянул подпругу, снова поднялся в седло и сказал командиру:

— Я поеду, старшина, выбрать место привала.

Командир и на этот раз лишь кивнул головой.

«Что за порядки у них? Или они что-то скрывают? — удивился Нурум. — А командир-то? Первый раз такого вижу…» Говорить Нуруму было не о чем, отряд он увидел, пересчитал, однако молчком уехать было неловко. Командир с ним даже не поздоровался. Хмурые молчаливые офицеры, особенно сурового вида командир, удивляли Нурума.

Чтобы успеть до сумерек догнать ушедших вперед дружинников и добраться до привала, Нурум и прапорщик пустили коней крупной рысью. Лишь пройдя несколько верст, всадники поехали шагом.

— Ты откуда родом, джигит? — снова первым заговорил прапорщик.

Вместо ответа Нурум спросил:

— Этот серолицый главный у вас?

— Он — командир военной части в Уиле, войсковой старшина Азмуратов. Умный, знает военное дело. А молчит от усталости. Долгий путь изматывает любого,

— Неужели и начальники против Жанши? — спросил Нурум.

— Он — казах, — быстро ответил прапорщик. — Разве может настоящий казах покинуть молодых джигитов в трудный час?

Нурум промолчал. «Ведь Жанша — тоже казах. Но ведь он не на стороне дружинников. Тот же султан Гарун, те же толстопузые судьи, разве они не враги дружинников? А ведь все — казахи. И для защиты Уральска готовы отправить под пули всех нас». Но Нурум счел неприличным возразить спутнику. Немного помолчав, он сказал:

— Вы спросили, откуда я родом. Из Анхаты.

— Со мной в Уральском реальном училище учился один джигит из Анхаты, Хаким Жунусов. Не знаете его?

Нурум невольно натянул поводья, удивленно глянул на прапорщика. Но офицер неожиданно сконфузился, заерзал в седле. Вначале прапорщик говорил, что в шестнадцатом году его забрали на окопные работы и за безупречную службу присвоили звание младшего офицера, а теперь выпалил, что учился вместе с Хакимом. Но обо всем этом Нурум даже и не подумал.

— Если вы учились с Хакимом, то должны знать и его родных! — сказал Нурум и улыбнулся, протягивая офицеру руку.

— Он знает по рассказам о моей семье. Я — о его. Помню, что у Хакима был старший брат.

— Я и есть старший брат Хакима.

Только теперь догадался прапорщик, почему Нурум протянул руку.

— Значит, вы старший брат Хакима, певец, да?

— Тот самый. Нурум Жунусов.

— Да, да, Нурум, вспомнил, что ж, познакомимся…

Офицер, подъехав вплотную к Нуруму, энергично пожал ему руку. Потом оба улыбнулись, провели ладонями по лицам.

— Меня зовут Сальмен. Весной мы расстались с Хакимом. с тех пор я ничего о нем не знаю. Ну и ну! Кто бы мог подумать, что здесь, в степи, я встречу вдруг родного брата Хакима?! Вот уж действительно: гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется.

Нурум обрадовался: наконец, нашел человека, с которым можно поговорить по душам.

— Вы на сколько старше Хакима?

— На три года.

— О, тогда мы с вами одногодки. А где сейчас Хаким? У него была возлюбленная в Уральске, татарка. Очень красивая девушка, Мукарама… Достойная пара.

Нурум не верил своим ушам.

— Хаким за Яиком, — только и смог ответить Нурум.

— Тогда он не хотел оставаться в Уральске. Где-то в земстве работал какой-то его родственник. Хаким говорил, что поступит к нему на службу.

— Мне кажется, он с теми смельчаками, которые против атаманов… Он, наверное, у кердеринцев…

Нурум гордо приосанился, ударил коня камчой, крикнул:

— Ну, понеслись!

Прапорщик пришпорил коня, помчался вслед за Нуру-мом. Породистая кобыла под ним летела легко, красиво и скоро обогнала мухортого скакуна Нурума.

— Ну и кобылица у вас! — похвалил Нурум. — Ветер! В скачках участвовали?

— Первый раз на ней, еще плохо знаю повадки. Но рысь легкая, — ответил Сальмен.

Помолчав, Нурум сказал:

— Девушка Хакима едет с нами в обозе.

— Что ты говоришь! — воскликнул Сальмен. — А впрочем, ничего удивительного! Нынешняя весна, точно могучий разлив, все перевернула. Но как Мукарама у вас очутилась?

Нурум рассказал, что с весны она работала в Джамбейтинской больнице, а потом сама попросилась в отряд дружинников и сейчас стала «локтром».

Жоламанов не поверил прапорщику, а Нурум раскрыл ему всю свою душу, ничуть не сомневаясь в дружеских намерениях нового знакомого. Выросший среди песен, веселья, беззаботных вечеринок, добродушный и доверчивый, Нурум не мог относиться к человеку с холодным подозрением.

— Юная красавица едет навстречу своему счастью. Она на крыльях летит к Хакиму. «Путь суров, Мукарама, ты бы лучше осталась», — говорил я, а она стояла на своем. Какал же я, говорит, медицинская сестра, если не смогу перевязывать раны воинам, помогать им в беде! Чистая, невинная, как ангел… — рассказывал Нурум.

Сальмен помрачнел. Нурум ни за что бы не поверил в эту минуту, что где-то рядом их поджидает черная беда. Нет, в своем новом знакомом он не ошибся. Беда подкралась к Нуруму и его товарищам с другой стороны…

III

Когда отряд приблизился к темневшему впереди аулу, солнце уже заходило. У самого горизонта небо будто прорвалось, и показалась узкая, как трещина, алеющая полоска. С запада подул студеный ветер. Степь лишилась своей красоты, зябко съежилась; люди и кони стали сразу странно маленькими. Точно эбелек — перекати-поле, гонимый, ветром к затишью, продрогшие дружинники поспешили скорее в овраг, хоронясь от жгучего дыхания осени.

Когда вернулся Нурум, сотня Орака уже успела устроиться на ночлег. Дружинники заняли половину небольшого аула, расположившегося вдоль оврага. Но, узнав, что сюда едут пятьдесят юнкеров, Орак перевел свою сотню в дальний конец. Юнкерам оставили пять-шесть домишек у самого входа в аул. Крайним стоял большой опрятный дом, сюда и направились командиры вместе с женщинами — сестрой милосердия и поваром. Дом принадлежал зажиточному шаруа. Во дворе бродил скот, из трубы валил дым, но дверь долго не открывали, как будто зимовье было заброшено.

— Кто-нибудь есть? Откройте! Наши женщины замерзли! — прокричал Орак, заглядывая в окно.

Убедившись, что стучит казах, в доме засуетились. Испуганно взвизгнул ребенок.

— Откройте, не бойтесь, мы мирные путники, — подала голос Мукарама.

В доме была одна молодая женщина с маленькой дочерью. Муж и свекор ее уехали за сеном. Заметив солдат издали, она даже не успела загнать овец, не закрыла ворот, испуганно метнулась в дом, наглухо закрыла дверь, а окна быстро завесила половиками, скатертью и жайнама-зом — молитвенным ковриком. Девочка стояла рядом, держась за материн подол, увидев незнакомых людей, она завопила во весь голос.

— Иди сюда, не плачь. Не трону я тебя, — начал было утешать Орак, но тут Мукарама подхватила девочку и быстро прошла в комнату. Ребенок мигом успокоился и начал улыбаться.

Однако хозяйка смотрела на Мукараму недоверчиво. «Наверно, русская, знает по-казахски, а может быть, ногайка», — думала она.

Продрогшая Мукарама кинулась к печке. В большом казане что-то булькало, а под казаном с треском горел крупный, сухой камыш. При вспышках по стенам плясали причудливые тени. Давно уже зашло солнце, над аулом повис мрак, но лампу еще не зажгли. Пока горела печка, в доме обходились без лампы и тем самым сберегали керосин. Женщина-повар тоже подсела к печке рядом с Мукарамой и, поеживаясь, держала руки перед огнем.

— Так, бывало, накалялся камин нашего дома в Уральске, — сказала Мукарама.

Молодая хозяйка с удивлением посмотрела на нее.

— Я мусульманка, дженгей, не бойтесь, — сказала Мукарама, чтобы успокоить молодуху.

Женщина посмотрела на свою дочку, такую же черноглазую, как и сама.

— Тетя по-нашему говорит, Зауреш, — сказала она девочке, вертевшейся вокруг Мукарамы.

Зауреш взобралась гостье на колени, потянулась ручонками к ее белой шапке. Мукарама сняла шапку, надела ее на голову девочке и начала с ней играть, будто старая знакомая. Молодуха зажгла лампу-пятилинейку без пузыря, поставила на край печурки. В доме стало сразу светлей, и уютней, и теплей.

В полумраке за длинной печью гости не сразу заметили вторую комнату. Хозяйка, взяв лампу, прошла туда.

— Проходите, пожалуйста, — сказала она красивой гостье, взглянув при этом на Орака и Нурума.

В гостиной было чисто, пол деревянный, на нем расстелена кошма, поверх кошмы — мягкие коврики. На почетном месте для гостей были разложены одеяла, тут же лежало несколько пуховых подушек.

— Нам было бы удобней возле печки, — сказала Мукарама, указывая на переднюю.

Если немного отодвинуть ведра, чашки, горшки, седла, хомут, уздечки, вожжи, разбросанные вокруг, возле печки могли бы спать и Мукарама, и повариха, и хозяйка дома со своей дочерью. Ее поддержали джигиты, согласившись ночевать в гостиной.

— Как насчет ужина? — спросил Жоламанов, пришедший позже всех.

В самовар налили воды, разожгли его. В казан спустили мясо, в огонь подкинули кизяку. В прихожей стало совсем жарко, как в бане.

— Ночью, джигиты, по очереди дневалить! — распорядился Жоламанов.

За ужином Жоламанов заговорил с Ораком:

— Нам нужно сначала решить — доверять юнкерам или нет.

Орак покачал головой.

— Я думаю, лучше разделить пятьдесят человек по трем сотням, и пойдем дальше, к Темиру. По пути и приглядимся.

— А если они не согласятся?

— Зачем они тогда искали нас?

— Я уже послал нарочного к Мамбету и Батырбеку. Попросил их по возможности приехать сюда ночью или, в крайнем случае — к утру. Они где-то недалеко, видимо, остановились у Калдыгайты. Отсюда верст двадцать.

После ужина Жоламанов обошел дозорных. Потом, не раздеваясь, лег, а в полночь снова вышел на улицу и долга вслушивался в ночные шорохи.

Первая ночь прошла спокойно.

IV

Сальмен проснулся от испуга. Он говорил во сне, но о чем — забыл. Юноша-джигит, спавший рядом, уже надел шаровары и, кряхтя, натягивал сапоги.

— Я что-то говорил во сне? — спросил Сальмен.

— Вы много говорили, Сальмен-ага. Кого-то очень звали на митинг. А сейчас сказали: «Хаким, давай и мы сходим туда!»

Сальмен снова закрыл глаза, но уснуть не смог. Он вспомнил заботы долгого похода, волнения вчерашнего дня, события в Уральске. Перед глазами пролетели беспокойные дни весны, беспорядочные выстрелы, бешеный топот коней, на широких улицах конные казаки в черных папахах… Даже открыв глаза, он не сразу отвлекся от нахлынувших видений.

«Хаким, давай и мы сходим! Где я говорил так? Ах, да, в Уральске, в тот день, когда большевики открыли съезд и приходил маленький чернявый джигит… гимназист, приятель Хакима. А вспомнилось, наверное, оттого, что встретил вчера его брата».

Он начал яростно тереть лоб, стараясь избавиться от тяжелых воспоминаний.

«Здесь Нурум, певец, здесь красавица Мукарама. Джигиты, добродушные сыны степей, молодые казахи, смелые повстанцы. Неужели они все обречены? Неужели их ждет холодная земля? За что? За какую вину? За то, что они хотят свободы?..»

— Буди джигитов! — приказал он юноше.

Каждое утро он говорил так, поднимая молодых офицеров.

— Джигиты уже одеваются, Сальмен-ага. Какой будет приказ насчет завтрака?

Юноша не был ни слугой, ни адъютантом Сальмена, но в походе незаметно прислуживал ему, на стоянках ухаживал за его конем, перед дорогой седлал. Когда Азмуратов отправил Сальмена в разведку, юноша хотел поехать вместе, но старшина не разрешил. Здесь, в овраге Ащисай, он устроился рядом с Сальменом. Ни Сальмен, ни юноша не были опытными вояками. Один из них после Уральского реального училища, побывав летом в родном ауле, устроился писарем-интендантом в юнкерской школе Уила. Человек способный, предприимчивый, он вскоре получил чин младшего офицера. А юноша, которому едва исполнилось семнадцать, окончил четырехгодичную русско-казахскую школу в Кзыл-Куге и только что поступил в кадетский корпус. Звали его Жанкожа.

Жанкожа терпеливо ждал распоряжений Сальмена, но тот лишь махнул рукой и вышел на улицу. Юноша не догадывался, что офицера что-то тревожит. Через минуту Жанкожа тоже выскочил на улицу, огляделся вокруг. Сальмена не было. Навстречу юноше показался какой-то незнакомый офицер с обвязанной головой и сердито приказал:

— Позови Аманбаева, живо! Командир требует.

Жанкожа знал, что офицер с обвязанной головой прискакал в Уил с секретным донесением.

— Сальмен-ага только что вышел, а куда — не знаю, — невнятно проговорил Жанкожа.

— Хоть под землей разыщи его! — гаркнул офицер.

Жанкожа, не смея возразить, быстро обошел все четыре дома, где остановился отряд, но Сальмена нигде не было. Жанкожа, робея, отправился к Азмуратову. «Сердитый офицер теперь обругает и Сальмена-ага…» Но в доме оказался один Азмуратов, он стоял у окна и пил из стакана чай.

Жанкожа вытянулся в струнку, поднес правую руку к виску.

— Старший командир чрезвычайного отряда, господин войсковой старшина! Прапорщика Аманбаева нет на квартире, не оказалось его и в домах, отведенных для юнкеров. Жду ваших приказаний, — доложил он.

Азмуратов поставил стакан на подоконник, оглядел молодого юнкера и совсем некстати спросил:

— Ты по собственному желанию пошел с нами или тебя увлекла всеобщая суматоха?

— Так точно: по собственному желанию, господин войсковой старшина! — выпалил Жанкожа.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, господин войсковой старшина!

Старшине стало жаль, что безусый малый ни за что погибнет в предстоящей схватке (а что будет дикая рубка, Азмуратов не сомневался). Он долго испытующе глядел на Жанкожу и сказал решительно:

— С этой минуты будешь моим вестовым. Все, что видишь, о чем услышишь. — немедленно докладывай мне.

— Есть, господин войсковой старшина, докладывать, о чем услышу! — звякнув шпорами, отчеканил Жанкожа.

А тот офицер, что приказал найти прапорщика хоть под землей, сам отправился на поиски Сальмена. Он сделал себе перевязку заново, и теперь бинты скрывали пол-лица. Низко опустив на лоб мохнатую, из хорошо отделанной шкурки шапку, он углем подвел круги под глазами, приподнял воротник и стал совершенно неузнаваемым. Он прошел мимо домов, где остановились юнкера, и направился к зимовью, где вчера расположились дружинники.

Тяжелые тучи плотно обложили небо. Было хмуро и зябко, казалось, вот-вот посыплется снежная крупа. Но в маленьком ауле вдоль оврага было оживленно: в затишье приземистых, неказистых домиков, возле загонов и скирд сена толпились кони. И дети, и озабоченные хозяева, и дружинники, лишенные покоя, невольно жались к домам, к теплу.

Из низеньких, скособоченных труб лениво тянулся к студеному небу жиденький кизячный дымок.

С первого взгляда казалось, что на зимовье остались лишь кони, но вскоре офицер заметил, что за углами домов и сараев то здесь, то там притаились дружинники. Навстречу офицеру вышел рослый, смуглый джигит.

— Кого вам нужно? — спросил он.

— Вы не видели, случайно, нашего прапорщика? — спросил офицер, глядя из-под повязки, точно фазан из-за колючего тростника.

— Тот самый, что был вчера у нас? — уточнил джигит. — Он недавно прошел вон к тому дому с двумя трубами. Там остановился наш сотник.

Не сказав больше ни слова, офицер зашагал к указанному дому. Он спешил.

За домом тянулась невысокая изгородь. За изгородью виднелась овчарня без крыши, стенки ее были сплетены из крупного тала; одной стороной она примыкала к зимовью. В просторном дворе, позванивая удилами, стояли кони.

Офицер хотел зайти во двор, но вдруг как вкопанный остановился: он услышал негромкий говор за углом дома. «Что делать, если кто-нибудь из этих мерзавцев узнает меня?»— подумал офицер. Опытного сыщика сдерживало чувство осторожности, а с другой стороны подталкивало любопытство: «Иди! Узнай, о чем говорят!».

Офицер этот был Айткали Аблаев.

Разгадав и внутренне одобрив коварный план Азмуратова, этот верный слуга полковника Гаруна не жалел сил для его осуществления. «Ни один дружинник не должен знать, что я среди юнкеров. Если провалится план Азмуратова, он во всем обвинит меня», — рассуждал Аблаев. Еще в Уиле, перед тем, как отправиться в дорогу, он обвязал себе голову. На то была причина: когда дружинники свалили его, чтобы связать, Аблаев ударился лбом и содрал кожу.

Аблаев наконец решился, подошел к двери, но услышал за ней чьи-то быстрые шаги. Он резво отпрянул, завернул за угол и пошел невозмутимой походкой, будто случайный прохожий. Тот, кто вышел из дома, пошел в обратную сторону; по быстрым, легким шагам офицер догадался, что вышла женщина. Аблаев незаметно оглянулся и безошибочно узнал ее: стройный, высокий стан, свободная, горделивая походка, обута в красные сафьяновые сапожки… Аблаев остолбенел, видя, как Мукарама стремительно шла кому-то навстречу.

— Сальмен!.. Жунусов! — донесся ее голос. — Почему вы не сказали?..

Аблаев выглянул из-за угла и увидел, как девушка горячо обняла Сальмена.

— Значит, к Хакиму едешь, в Уральск?! Молодчина! — воскликнул Сальмен, одобрительно погладив плечо девушки.

— Теперь вместе поедем. Мне Жунусов сказал о вас, — проговорила Мукарама, глядя на стоявшего рядом Нурума.

— Иди в дом, замерзнешь, Мукарама. Я скоро вернусь. Поговорить есть о чем, только не здесь.

Аблаев по задворкам побежал к Азмуратову. «Предатель!»— шипел Аблаев, задыхаясь от ярости.

Сальмен не догадывался, что кто-то следит за ним, но беспокоился, что Азмуратов станет искать его.

Едва Мукарама отошла, Сальмен сказал Нуруму:

— Прости, я вчера солгал. Ни на каких окопных работах я не был. И то, что мы взбунтовались, тоже ложь… Об этом я и хотел сказать тебе. Об остальном расскажу после. Через часок забегу к вам.

Неторопливой походкой он пошел на свою квартиру, сразу успокоившись от того, что скинул тяжесть с души. «Нет, не для того мы учились, чтобы убивать добродушных детей степи. Наоборот, мы должны бороться за их будущее. Почему я не подумал об этом раньше? По глупости отправился в этот поход. Дай бог в будущем стать умнее…»

На квартире Сальмен умылся, причесался, и тут к нему, прибежал встревоженный Жанкожа.

— Сальмен-ага, вас ждет войсковой старшина, — доложил он упавшим голосом.

Удивленный унылым настроением юноши, Сальмен внимательно взглянул на него, но расспрашивать ни о чем не стал.

— Сейчас, Жанкожа, пойду. А ты пока приготовь чаекг приду — попьем с удовольствием.

— Меня он назначил своим вестовым…

— Кто?..

— Господин Азмуратов.

— И это тебя печалит, Жанкожа? Ничего, наоборот, для тебя только лучше.

— Нет, Сальмен-ага, другое меня печалит…

— Ну, ладно, ладно, после поговорим, — бросил на ходу Сальмен и пошел к командиру в соседний дом.

Азмуратов пристально оглядел Сальмена. За спиной командира стоял Аблаев.

— Вас что-то не было… Или вы ведете переговоры с босяками-дружинниками?

— Нет, — коротко ответил Сальмен. Презрительный тон командира задел его, и он продолжал — С босяками-дружинниками я вел беседу вчера, а теперь, думаю, ваш черед с ними разговаривать.

Азмуратов уловил усмешку в ответе прапорщика. Аблаева передернуло.

— Ладно, ступайте, — сдержанно проговорил Азмуратов.

Едва Сальмен вышел, как Аблаев взорвался:

— Сразу видно — врет! Мерзавец, успел все выложить им! «Значит, к Хакиму едешь? В Уральск?! Молодчина!»— говорит. А та, подлюка, отвечает: «Вместе, вместе теперь едем!» Эта сучка — невеста Жунусова, агента большевиков. А рядом с ней — брат Жунусова. Своими песнями он сеял смуту среди дружинников. С ними заодно еще и Мамбет, известный головорез. Это он, разнузданный негодяй, набросился на Кириллова, ворвался в дом султана Гаруна и орал там. Это он сманил голодранцев на сторону большевиков. А ваш прапорщик снюхался с подонками и пакостит вам как только может. Насчет предательства они собаку съели, подлость — их любимый прием. Эта банда связана и с теми партизанами, которые под Богдановной отбили обоз с оружием. Теперь они спешат в Уральск, к Айтиеву. Вот их планы!.. Собачье отродье! — Аблаев сплюнул от злости.

— Жанкожа, позови Аманбаева! — приказал Азмуратов.

— Зовите его или не зовите, господин командир, а намерения его уже известны, — прохрипел Аблаев и кивком головы указал на шагнувшего к двери юношу, как бы говоря: «С этим тоже будь осторожней».

— Ладно, подожди звать! — отменил свой приказ командир.

Ему понравилось, что Аблаев не доверял и молодому юнкеру. Помолчав, командир сказал Аблаеву:

— Последите, чтобы никуда не уходил.

Аблаев с готовностью кивнул. Он уже обдумал, как будет сторожить Сальмена на квартире.

Глава тринадцатая

I

Жоламанов и Ораков почтительно вскочили, когда огромный Мамбет ворвался в дом. Среди сотников Мамбет был старшим и по возрасту, и по чину, в свое время ворочал всеми интендантскими делами Джамбейтинской дружины.

— Ну, где твой Кара-Таяк?[10]— спросил Мамбет Жоламанова, едва переступив порог.

Кара-Таяком он называл офицера из Уила, но Нурум не сразу сообразил и с улыбкой глянул на Жоламанова, как бы спрашивая: «А это еще кто такой?»

— Кара-Таяк сейчас на квартире, в доме возле речушки, — доложил сотник. — Мы с Батырбеком ждем вас, чтобы обсудить это дело.

Нурум залюбовался Мамбетом: «Ну и наградил тебя аллах силой! Мышцы так и распирают одежду. А говорит-то как?! Словно колотушкой бьет… Сердце у него, наверно, львиное, не знает страха…»

— Зови! — зычно сказал Мамбет.

Жоламанов отправил двух джигитов за старшиной юнкеров.

— Будьте повежливей. Они сейчас вроде наши гости, — предупредил сотник джигитов.

Жоламанов стал делиться с Мамбетом своими соображениями.

— Офицер у них образованный, такой же высокородный чистоплюй, как братья Досмухамедовы и Гарун-тюре. Вопят о свободе, о равенстве, а сами презирают простых казахов. Я не верю, что они поднялись против велаята и хотят присоединиться к нам!

Батырбек покосился на Мамбета.

— Ты разве не из таких? Тоже офицер, но пришло время — ты отделился от своего косяка, от Кириллова к нам пришел. Разве не так? — спросил Мамбет, в упор глядя на Жоламанова.

Такого оборота Жоламанов не ожидал.

— Это совсем другое дело, Маке. Я — не «белая» кость, а такой же, как и вы и по образованию, и по натуре. Тут и говорить нечего… — запнулся Жоламанов, обидевшись.

— Значит, обмануть нас хотят? Зачем? Что им надо, как по-твоему? — резко спросил Мамбет.

— Настоящий враг изворотлив, хитер…

— Ни черта они нам не сделают! — отрезал Мамбет.

Он шагнул к окну, стал смотреть на улицу. Батырбек и Орак молчали, но подозрение Жоламанова смутило их, оба нахмурились.

Совершенно разными по характеру были эти пятеро джигитов, выросшие в различных уголках на первый взгляд однообразной степи.

Мало-мальски осознав себя, уже полных двадцать лет Мамбет шел наперекор всему, не глядел по сторонам, точно сорвавшийся с крючка рассвирепевший сазан. Всем своим видом он сейчас говорил: «Всколыхнул я всю Орду, замордую строптивых! Вот и чванливое офицерье потянулось ко мне!» Поход в Уил был для него пройденным этапом, теперь он хотел провести отряд туда, где лучшие сыны казахов хотят водрузить знамя свободы.

Жоламанов, не обладая решительностью Мамбета и находчивостью Орака, порою стеснительный, мнительный, сейчас мечтал об одном: скорее добраться до Галиаскара, до большевиков. Вполне возможно, что Жоламанов стал сотником у повстанцев по совету своего родственника Гали-аскара. Когда Джамбейтинский велаят принял решение оказать помощь казахам, захватившим Уральск, большевик Алибеков прислал к Жоламанову человека с наказом — поднять дружинников на восстание. Восстание вспыхнуло само по себе, но довести начатое дело до конца стало теперь главной заботой Жоламанова. Сейчас он не верил ни одному офицеру и был убежден, что Уильский кадетский корпус коварно хитрит. Он весьма сухо обошелся с прапорщиком и нетерпеливо ждал Батырбека и Мамбета. А теперь вот долгожданный Мамбет рубит с плеча: «Разве ты не из таких же?!» Что ему скажешь? Объяснить, что я сочувствую большевикам? Разве и так не видно, кто кому сочувствует?!»

— Прапорщик — хороший друг нашего Хакима, — подал голос Нурум. — Зовут его Сальмен. Сейчас он придет сюда, с ним можно обо всем потолковать.

— Сальмен, говоришь?! Сальмен Аманбаев, который в Теке учился?! — встрепенулся Батырбек.

— Да, Сальмен Аманбаев. Вместе с Хакимом учился.

— Так я его хорошо знаю!..

— В его искренности нельзя сомневаться, — ревниво сказал Нурум.

— Ойбай-ау, это превосходный джигит. Друг наш! — радостно поддержал его Батырбек.

Батырбек был единственным сыном пастуха Альжана.

Почти всю жизнь Альжан пас скот богатых казахов возле Борбастау. Батырбек окончил русско-казахскую школу, с детства был близок к Мендигерею, Сахипкерею, Абдрахману и к другим образованным людям прибрежья Яика. Летом он помог отряду Абдрахмана захватить обоз с оружием. Недавно его избрали председателем комитета дружинников. Джигиты полюбили его, называли «Наш Батырбек». Был он худ, бледен, из-под гимнастерки выдавались хрупкие плечи, но горяч, порывист, горой стоял за юношей-казахов и не жалел сил ради их хорошего будущего.

Когда руководство дружиной перешло к властному Мам-бету, Батырбек обрадовался. Мамбет казался ему казахским сказочным батыром, прирожденным полководцем, способным без страха ринуться на врага и обратить его в бегство. Перечить решениям героя Батырбек считал непозволительной шалостью, детским баловством.

II

Большую комнату, в которой могли бы свободно разместиться за дастарханом тридцать-сорок аульчан, сейчас заполнили люди в военной форме и при оружии. Одни выходили, другие заходили. До прихода Азмуратова Мамбет перекинулся несколькими словами со своими товарищами и разлегся на коврике, подложив под руку подушку. Могучая его фигура заняла весь простенок между окнами. В правом углу, ближе к печке, сидел на корточках Батырбек; как только улегся Мамбет, он тоже сел, скрестив ноги. Ораков о чем-то рассказывал Нуруму. Жоламанов задумчиво прислонился к стене возле двери.

В доме имелись две двери, обе выходили в небольшие сенцы. Незнакомый быт казахского аула, встреча со старым знакомым Сальменом привели Мукараму в восторг. С утра она обошла несколько домов, узнавая, нет ли больных среди дружинников. Девушке не терпелось поговорить обо всем с Сальменом, но она не знала, где он остановился.

— Певец-ага, — позвала она Нурума, входя в дом. Щеки ее пылали румянцем от холода и возбуждения. — Что-то нет Сальмена. Обещал, а не идет. Проводите меня к нему, хочу узнать уральские новости.

Нурум встал, приподнял голову и Мамбет.

— Сальмен должен прийти, мы его тоже ждем, — ответил Нурум с улыбкой.

Мамбет недовольно сдвинул брови. Девушка ему не понравилась. «Прошлый раз в городе вклинилась в разговор дочь Гаруна-тюре, здесь околачивается среди нас какая-то татарка. Неужели без этой красавицы не решатся мужские дела?»— раздраженно подумал он.

— Брат Нурума, оказывается, жених нашей девушки-доктора, — объяснил Орак. — Вполне возможно, вам, Маке, еще придется стать главным сватом.

— Брат — ученый джигит? — пробасил Мамбет.

— Образованный. Сейчас здесь товарищ Хакима Жунусова по учебе, один из руководителей уильских офицеров.

Открылась дверь, и вошел Азмуратов. Все уставились на него. Был он среднего роста, строен, худощав, серолиц, нос небольшой, крючковатый, глаза глядят в упор, по виду за тридцать, в новой совершенно шинели, с блестевшими золотом погонами. Вслед за ним вошел юный джигит и остановился у порога. Минуты две стояла настороженная тишина.

Азмуратов обвел острыми глазами сидящих командиров, недоуменно скользнул по фигуре девушки. Он не поздоровался.

— Проходите, — сказал Орак, кивком указывая на передний угол.

— Мне и здесь неплохо, — кичливо ответил Азмуратов.

Воцарилась неловкая тишина.

— Садись! — грубо бросил Мамбет.

— Я пришел не сидеть, а говорить с начальником дружинников. Кто из вас командир? — невозмутимо спросил офицер.

— Я, — стараясь смягчить голос, отозвался Мамбет.

Азмуратов недоверчиво посмотрел на огромного человека, разлегшегося на ковре, заметил его изуродованное ухо. «Как отметина у верблюда», — подумал офицер и неожиданно спросил по-русски:

— Какое училище вы окончили? Ваше звание?

— Окончил Мергеновский кадетский корпус с отличием. Офицер действующей дружины, — ответил Мамбет тоже по-русски.

— Такого кадетского корпуса не было.

— Я его сам создал. И сам закрыл.

Орак не удержался, хмыкнул. По вызывающему тону Мамбета Азмуратов понял, что говорить с ним будет трудно.

— Я об этом спросил потому, что в военное время за жизнь солдата отвечает командир. Знания и способности командира решают исход боя. Мне хотелось бы знать о маршруте вашего похода и о ваших целях.

Мамбет ответил прямо:

— Я не умею красиво говорить. Весь твой отряд пойдет с моей сотней, а ты останешься с моими джигитами. Сколько вас человек?

— Чтобы объединиться с вашей сотней, мне нужно знать о ваших целях.

— Ты мне скажи короче: хотят офицеры Уила объединиться с нами или не хотят?

— Офицеры Уила примкнут к вам или, наоборот, вы примкнете к нам — это должна решить степень боеспособности каждого отряда. Но вы не ответили на мой вопрос: какая у вас цель? Какой маршрут? Мне, как командиру отряда, это необходимо знать.

— Как ты сказал? — недобро переспросил Мамбет, приподнимаясь.

— Какова ваша конечная цель? — повторил Азмуратов.

Батырбек опасался, что вот-вот вспыхнет скандал, поэтому, выждав момент, он заговорил:

— Маке, насколько я понимаю, офицер Азмуратов «хочет сказать, что оба отряда состоят из казахов, жаждущих свободы. Но какой путь окажется наиболее верным — вот о чем надо поговорить…

Мамбет оборвал Батырбека:

— Ты, парень, не вмешивайся… Я хорошо понял, что хочет сказать господин офицер. Он, мол, офицер, а мы должны перейти под его командование, он будет нас обучать. Вот что хочет сказать офицер!

— Правильно говорите, — согласился Азмуратов. — Вы только вчера взяли оружие в руки, а мои офицеры знают военное дело, должны основательно обучить ваших солдат. Для этого нам следует всем вместе отправиться в Уил, где есть условия для военных учений…

Мамбет вскочил.

— Я хочу привести джигитов туда, где казахи поднимут знамя свободы. Я не желаю отправлять их в Уил с поклоном к Кириллову! Поэтому, господин Азмуратов, ты распределишь людей по моим сотням и сам поедешь с нами. Не желаешь — скажи прямо!

Азмуратов понял, что этого упрямца не удастся склонить на свою сторону и лучше прибегнуть к последней уловке:

— Ладно, я разделю офицеров по твоим сотням. Но для этого мне нужен недельный срок.

— Да одного часа хватит! — одновременно воскликнули Мамбет и Батырбек.

— Самое меньшее — неделя, — твердо сказал Азмуратов. — Здесь всего лишь пятьдесят юнкеров, остальные двести пятьдесят в Уиле. Два дня на дорогу туда, денька два-три на сборы, два дня на обратный путь. Значит, самое меньшее — неделя, а то и целых десять дней.

Орак и Жоламанов глянули на Мамбета.

— Маке, мы тогда сами… — начал было Батырбек, но Мамбет не дал ему договорить.

— Даем неделю! Чтоб через неделю были здесь. Без всяких опозданий и оправданий.

— Я сам приведу офицеров и постараюсь за неделю успеть, — пообещал Азмуратов.

— Встретимся здесь или в тридцати пяти верстах отсюда, в Чингирлау. Там стоит полк Айтиева.

— Нет, лучше дождитесь здесь. Сначала объединимся, хорошенько подготовимся к дальней дороге. Военный поход — это не перегон скота на базар. Неделя не такой уж большой срок, вы пока отдыхайте.

Лицо Азмуратова смягчилось. Внимательно наблюдавший за ним Жоламанов заметил, как на бескровном лице офицера проскользнуло подобие улыбки.

— Ладно! — решил Мамбет. — Место встречи — здесь!

Азмуратов чуть заметно наклонил голову, неопределенно сказал:

— До встречи! — и повернулся к двери.

Мукарама молча слушала разговор командиров. Резкие слова, властный тон, еле сдерживаемая бесшабашность Мамбета привлекали девушку больше, чем кичливость и высокомерие офицера, но тем не менее она обратилась к Азмуратову:

— Господин командир, не могли бы вы прислать сюда

Сальмена Аманбаева?

Тот круто повернулся к девушке, поклонился и, не задумываясь, ответил:

— Время не позволяет, красавица, извините. Аманбаев сию же минуту отправится вместе со мной в Уил. Как только вернемся, я отдам его в полное ваше распоряжение.

— Тогда я сама зайду к нему. Вы, конечно, разрешите? — улыбнулась Мукарама.

— Личные разговоры во время похода не к лицу ни офицеру, ни военному врачу. А вы, как я догадался, врач, — сухо ответил Азмуратов, звякнул шпорами, еще раз поклонился и вышел.

Мукарама растерянно замолчала.

Единолично приняв решение, Мамбет хмуро оглядел товарищей, мрачно помолчал, потом прогудел:

— Я поеду в Чингирлау. А вы дождитесь офицеров из Уила. Пока они притащатся, и я вернусь. Чем здесь валяться неделю, я попытаюсь разузнать, где сейчас Айтиев и Галиаскар. Может быть, даже встречусь с ними.

Мамбет решительно поднялся.

Жоламанов укоризненно покачал головой, но Мамбету ничего не сказал, зная, что любые разговоры теперь бесполезны.

III

Мамбет разозлил Азмуратова. «Или моей или твоей голове быть притороченной к седлу! А тут еще Аманбаев оказался предателем», — негодовал офицер. Прийдя на квартиру, он тут же приказал своему новому вестовому Жанкоже:

— Зови Аманбаева! И сам готовься в путь.

Жанкожа услужливо побежал. Загадочность военных походов всегда волновала юношу.

— Сальмен-ага, вас зовет старшина Азмуратов, срочно! — доложил он. Заметив, что прапорщик чем-то подавлен, юноша решил порадовать его новостью — Сальмен-ага, мы объединяемся с дружинниками.

Жанкожа сиял, ко те, кто сидел в комнате, по-разному восприняли эту весть. Таинственный офицер с повязанной головой, сверлящим взглядом уставился на Жанкожу, а на лице Сальмена выразилось удивление. Оба, не сказав ни слова, встали и пошли к выходу.

— Сальмен-ага, — шепнул уже на улице Жанкожа. — Берегитесь перевязанного, он следит за вами.

Чем-то озабоченный Сальмен ласково взглянул на юношу, но промолчал. «Спасибо, родной, я и сам догадался, — хотелось ему сказать, но слова застряли в горле. — Неужели правда, что мы объединимся с дружинниками? Неужели раб велаята отказался от своих черных намерений? Как неожиданно все обернулось! Где правда, где ложь?!» Но ответа Сальмен не находил и поспешил к командир}', чтобы узнать от него все.

— Господин Аманбаев, срочно отправляйтесь за остальными офицерами в Кара-Тобе. Мы договорились, — сказал Азмуратов.

На сухом, словно онемелом лице командира мелькнула улыбка. Жанкожа, вошедший вслед за Сальменом, вспыхнул от радости.

— Я не понял, господин старшина, с кем вы договорились?

Азмуратов улыбнулся еще шире.

— С братьями. Я понял, что враждовать несправедливо. Надо немедленно привести сюда остальных офицеров и создать один мощный отряд.

«Он клялся уничтожить бунтовщиков. Только вчера отправил меня с приказом обмануть джигитов. А теперь… За один час вдруг отказался от злодеяния?!»

— Среди них, оказывается, есть красавица, — продолжал Азмуратов. — Ее можно пригласить к офицерам.

Сальмен догадался, что он имел в виду Мукараму.

— Я вас не понимаю, господин Азмуратов, — твердо сказал Сальмен.

Улыбка сошла с лица офицера. Помрачнев, он сдавленно проговорил:

— Господин прапорщик, вы имеете полное основание обвинить меня в предательстве и с этого часа считать, что наши пути, разошлись.

Сальмен не сдержался:

— Вы хотите проверить меня? Гонец Гаруна-тюре из Джамбейты тоже следит за каждым моим шагом.

— А, — поморщился Азмуратов. — С ним разговор короткий. Один полицейский — небольшая потеря. Никто его оплакивать не станет.

— Ну, а дальше что? Как я все это объясню офицерам?

Если они не поверят и оторвут мне голову?

Азмуратов понял, что Сальмен попался в его ловушку. Теперь надо было только уследить, чтобы жертва не сорвалась с крючка.

— Справедливые опасения, господин Аманбаев. Об этом, признаться, я не подумал. Офицерам лучше не объяснять, а приказывать. Поэтому, видать, мне лучше самому ехать. Вас посылать опасно. Офицеры, связанные клятвой перед велаятом, могут взбунтоваться.

Чувство радости и досады одновременно мучили Сальмена. Неужели мечта, лишившая его покоя со вчерашнего дня, так легко, неожиданно осуществилась? Неужели теперь они будут вместе с теми простодушными, добрыми джигитами в походах и на привалах? Вместе будем бороться. чтобы горе никогда больше не омрачало лица наших детей и жен. Протянем руку дружбы тем смелым джигитам, нашим братьям, которые мужественно перенесли на чужбине все лишения ради свободы своего народа! Но почему мы раньше об этом не думали? Ради чего мы клялись проливать невинную кровь? Над кем занесли шашки на проклятие друзей, на смех врагу? Хорошо, что мы все же опомнились вовремя. Нас, кстати, осенила мудрость предков: тот не заблудился, кто снова пристал к своему косяку. Создатель не покинул нас, озарил наш путь…

Сальмену вспомнился дом в Уиле, двухлетний сын, молодая жена, отец с матерью…

— О чем задумались, господин прапорщик? — насмешливо спросил Азмуратов. — Я сам поеду, не беспокойтесь.

Но Сальмен не расслышал насмешки в голосе офицера, счастье ослепило его. Он порывисто подошел к Азмуратову, стоявшему к нему спиной у окна, и заговорил — со всей искренностью:

— Я не могу себе простить, господин командир, что так поздно понял всю правду. Так тяжело было на сердце, будто я совершил ужасное преступление. Вы сделали первый смелый шаг навстречу справедливости. Не все отдают себе отчет в том, что такое гражданский долг. Только немногие посвящают народу свою короткую сознательную жизнь. Извините, я не думал, что вы один из этих немногих. Вы оказались истинным сыном народа. И я рад, и горд, что в вашем лице нашел старшего брата, который удержит меня от ошибок, а в трудный час защитит… Я ждал и верил, что найдется такой человек, который вырвет из когтей опасности невинных, тихих и скромных сынов степи. Когда я вместе с отрядом выехал из Уила, не думал, что встречу безобидных людей, единокровных братьев. И только сегодня ночью донял, что считать врагом обездоленных, лишенных знания и культуры бесправных людей — кощунство, подлость, преступление. Поднять на них руку, все равно что поднять руку на родную мать. Вы с меня сияли тяжкий грех, тысячи благодарностей вам! И если для такого единения потребуется моя маленькая жизнь — я готов ею пожертвовать. Я готов поехать за остальными офицерами и уговорить их.

— Нет, нет, я сам поеду, — резко сказал Азмуратов.

Сальмен волновался, лицо его горело.

«Подлец! Предатель! — думал между тем Азмуратов. — Прав был Аблаев. Оказывается, мерзавец, пакостил втихомолку. Не зря ходил к дружинникам…»

— Собери юнкеров перед домом! — приказал он? Канкоже.

Его продолговатое бледное лицо осталось непроницаемым, горячие слова Сальмена даже не задели его. Он по-прежнему смотрел на прапорщика, как змея на завороженного воробья.

Когда Жанкожа, торопливо объехав пять зимовий, собрал юнкеров, Азмуратов вышел из дому, сел на темномухортого коня.

— Славные офицеры! Я отправляюсь в путь, чтобы привести сюда всех наших джигитов. В мое отсутствие командовать вами будет офицер Аблаев. Он старше всех вас и по возрасту и по званию. Выполняйте его приказания беспрекословно. До встречи, джигиты!

Азмуратов пришпорил коня, за ним следом поехал Жанкожа. Отъехав на несколько шагов, офицер придержал коня, обернулся.

— Капитан Аблаев! — крикнул он. — Вместе с прапорщиком Аманбаевым проводите меня до устья реки.

— Хорошо! — откликнулся Сальмен.

Аблаев только кивнул и направился к оседланному коню.

За речушкой Ащисай возвышался Черный бугор. Его хребтина за знойное лето высохла и побурела. Легкой рысью подъехал Азмуратов к бугру и остановился у подножия. Быстрая породистая кобыла Сальмена могла доскакать сюда раньше, но прапорщик был так восхищен Азмуратовым, что счел неприличным обогнать командира. Он ехал рядом с Аблаевым и Жанкожой. Как только Азмуратов остановился, Сальмен придержал коня и стал чуточку за ним.

— Симпатичная докторша вам, случайно, не знакома? — спросил Азмуратов.

— Да, господин старшина! Только она не доктор, а медсестра. Я еще в Уральске знал ее. Она невеста моего друга, с которым вместе учились. Сестра известного в

Уральске Курбанова. Брат отправил ее в больницу Шугу-лова для хирургической практики. А сейчас она вместе с дружинниками. Хорошая девушка, мусульман понимает,

— Значит, невеста, говорите?

— Да, невеста. Оба красивы. Оба друг друга любят. Прекрасная пара!

— А где этот ваш друг? Как его фамилия?

— Жунусов, зовут Хаким. По слухам, он сейчас в полку Айтиева. Весной во время мятежа атаманов сидел в тюрьме.

— Разве у Айтиева есть полк?

— Да. И дружинники хотят примкнуть к нему.

Азмуратов насупился.

— А откуда этот полк возьмет оружие?

— Чего-чего, а оружие раздобыть нетрудно. По слухам, они бьют атаманов их же оружием.

— Давно ли вы сочувствуете Айтиеву?!

Сальмен рассмеялся.

— Быть сторонником Айтиева разве не счастье, господин Азмуратов?..

— Значит, красавица-девица тоже большевичка?

И, не дожидаясь ответа, Азмуратов подозвал к себе Аблаева.

Бледный до синевы капитан одним прыжком подскочил к командиру.

— Через два дня на третий рано утром я буду здесь, господин капитан. Ваши опасения подтвердились. Сальмен Аманбаев оказался другом большевиков.

Аблаев отъехал и остановился сзади Сальмена. Азмуратов подал ему знак. «Что это значит?»— молнией промелькнуло в голове Сальмена. Он не успел повернуться, как за спиной раздался выстрел.

Сальмен вскрикнул и опустился к гриве коня. Породистая кобыла встала на дыбы.

— Сальмен-ага! — истошно крикнул Жанкожа, бросаясь к прапорщику…

Хмурый офицер, преследовавший Сальмена со вчерашнего дня, сам вынес приговор и сам же привел его в исполнение.

Сальмен, однако, не свалился с коня; будто стараясь усесться поудобней в седле, он уперся обеими руками о шею кобылы и поднял голову.

— Эх!.. Жаль! Обманули меня, Жанкожа!..

И снова бессильно припал к гриве.

— Сальмен-ага! — не слыша себя, прокричал юнкер. — Прощай, ага!..

Сальмен простонал, с усилием поднимая голову, посмотрел на юного джигита. Ветер относил в сторону его предсмертные слова:

— Обманули меня… Жанкожа… Расскажи Жунусу… и всем… прощай!.. Я чист перед вами, Хаким! Проща-а-а-ай!..

Раздался второй выстрел, но Сальмен уже не видел, как упал с коня его юный друг Жанкожа и как из его детского рта тонкой струйкой потекла кровь.

Глава четырнадцатая

I

В эти дни Хаким находился между жизнью и смертью.

Он попал в окружение хмурых, безжалостных людей, от которых веяло ледяной стужей, и лишь на лице одного русского, с острой бородкой, Хаким заметил робкое человеческое тепло. На него-то он и поглядывал с надеждой.

Когда седлали коней, остробородый шепнул Хакиму: «В Бударино тебя хотят убить». Его слова точно молния ударили Хакима, но шепот мужика обнадеживал, невидимой нитью связывал с жизнью. Будто стужа и пламя одновременно обожгли юношу.

«Кто он? Ангел-хранитель среди жестоких зверей? Или он такой же, как я, несчастный, попавшийся им в лапы? По оружию, по виду похож на казака, но говорит по-казахски. В глазах светится милосердие, в голосе слышится сочувствие. Нет-нет, он совсем не похож на тех, как небо не похоже на землю…» Хаким старался держаться поближе к этому русскому, потрухивающему на коне в конце отряда. Ему хотелось услышать от него еще хоть одно доброе, теплое слово…

Хаким не знал, что остробородый русский, похожий на крестьянина, был Гречко, тот самый русский, который на речке Ямбулатовке спас от верной смерти Мендигерея, а если бы знал, то заговорил бы с ним открыто, как со старым знакомым, и посоветовался, попытался бы что-нибудь предпринять.

Последняя попытка! Разве можно не думать о ней? Бездонными глазницами уставилась на Хакима смерть. Какое живое существо согласится так просто расстаться с жизнью?! Нелегко покидать навеки родной край, отца, мать, братьев и сестер, друзей и товарищей! Разве согласишься отдаться смерти, не увидев, не обняв, не поцеловав в последний раз любимую?! Безвозвратное всегда страшит. Ничто живое не хочет нырять в безмолвную пучину смерти! Горячие слезы выступили на глазах Хакима. Но враг не увидел их: юноша как бы невзначай провел рукавом по глазам…

«Досадно, что попался им в руки, — шептали его замерзшие губы. — Случайно, врасплох схватили. Исподтишка подкрались, застали безоружным, подлые твари, иначе бы я так просто не сдался. Но разве предугадаешь коварство злой судьбы?..»

Мысли его перебил подхорунжий.

— Эй, киргиз, слезай с коня! — приказал он остановившись.

Остановились и другие. У Хакима внутри похолодело. «Неужели сейчас?»— промелькнула догадка. Не отрываясь, смотрел он на спешившегося подхорунжего.

— Сейчас, господин подхорунжий, — сдавленно произнес Хаким, силясь удержать овладевшую им дрожь. С коня он спрыгнул легко. «Неужели… конец?»

— Снимай седло! — долетело до ушей Хакима. Он не сразу пенял. — Живо!

— Сейчас, — ответил Хаким, догадываясь, чего хочет подхорунжий. Сердце сразу успокоилось. «На сивую кобылу, собака, позарился. Мог и раньше об этом сказать!»

Хаким поспешно расстегнул подпругу, стянул седло и взглянул на коня подхорунжего, думая, что теперь придется ехать на нем. Конь показался ему неплохим, выглядел бодро, был ширококруп, выше сивой кобылы, но короче корпусом. Подхорунжий протянул повод своего коня русскому с острой бородой. Тот понял, спрыгнул с коня, взял повод вороного и стал снимать с него седло.

— А ваше седло на кобылу? — спросил остробородый.

Подхорунжий, рассвирепев, визгливо заорал:

— А куда же еще, дурак?! Или тебя самого, дубина, оседлать?

Подхорунжий ругался, пока остробородый молча седлал сивую кобылу. Ругань больно задевала Хакима, он виновато поглядывал на странно покорного русского, так похожего на крестьянина. Всей душой сочувствовал ему Хаким, но заступиться не мог. «Дела этого несчастного, видать, не лучше моих. Он, наверное, просто невольник, слуга этих злодеев. Присматривает, бедняга, за их конями, прислуживает. Они измываются над ним, потому он и посочувствовал мне», — думал Хаким.

— А ты чего ждешь, киргиз-большевик? — накинулся на него визгливый подхорунжий. — Или надеешься, что я тебе буду седлать коня?!

— Я не понял, какого коня вы даете мне, господин подхорунжий.

— Смотри, он не понял! — ядовито усмехнулся тот.

Решив, что лучше не связываться, Хаким схватил седло и подошел к вороному. Конь слегка поджимал переднюю ногу. Накинув седло и затянув подпругу, Хаким заметил крупное, с пшено, бельмо на глазу коня.

«Значит, с этой стороны конь пуглив», — отметил Хаким.

Жалко было терять сивую кобылу, но это небольшое событие позволило Хакиму сделать два открытия. Покорный русский, должно быть, насильно мобилизованный крестьянин. Возможно, он батрак одного из этих свирепых казаков. А может быть, просто переселенец. Но кто бы он ни был, он, несомненно, сочувствует красным. Значит, надо, улучив момент, поговорить, с ним…

После недолгого молчания Хаким, осторожно крякнув, спросил:

— Извините, как вас звать-величать?

Мужик, будто не расслышав, дернул повод и уставился в даль дороги; казалось, он прислушивался к тем, кто ехал впереди.

— Лошадь-то, оказывается, с бельмом, — снова сказал Хаким, не дождавшись ответа..

Остроносый бессмысленным взглядом скользнул по нему и ничего не ответил.

Отряд спустился в балку Жалгансай. По ее склону тянулась каткая, наезженная дорога, но конные казаки спустились ниже и поехали по тропинке среди густого кустарника; мелькали одни лишь головы поверх кустов. Высыхавшую за лето речушку, ее бугристое дно и извилины Хаким знал, как свои пять пальцев. Знакомы были ему и ее все притоки, покрупней и поменьше. Впереди, у самого устья, стоял большой аул — Сага, с мечетью и медресе. Здесь жили рыбаки, пользуясь щедрым даром великого озера и в падающих в него рек. Если бы отряд остановился здесь, Хаким сумел бы передать, что казаки арестовали его, и может быть, джигиты сумели бы отбить его…

— Может быть, заедем в аул, отогреемся? — спросил Хаким по-русски грузного чернявого казака, ехавшего впереди.

— Нет, — резко ответил тот. — Веди нас до Солянки, прямо!

Сердце остановилось у Хакима. «Даже Кажимукана и Асана не удастся предупредить. Придется через Хан-Журты — Стойбище хана — идти прямо в Сасай. А кто там мог бы сообщить о моей беде?»

— Здесь киргизы живут? — спросил чернявый, указывая на Сагу.

— Да. Здесь есть школа, мечеть, дома, где можно остановиться, магазин есть, — начал перечислять Хаким, стараясь заинтересовать казака.

— Поедем прямо в Бударино. Там и передохнем,

Хаким отрицательно покачал головой.

— До Бударина шестьдесят верст. Без передышки кони не выдержат.

Чернявый задумался.

— Захар! — крикнул он подхорунжему и подъехал к нему. — Этот киргиз говорит, что до Бударина шестьдесят верст. Где будем останавливаться?

— Неужто шестьдесят? — переспросил визгливый Захар.

Чернявый пытливо взглянул на Хакима:

— А не врешь, киргиз?!

— Так люди говорят. Может быть, немного больше, немного меньше.

— Проедем верст тридцать, там найдешь удобное местечко для отдыха. А сейчас веди нас, где людей поменьше, — решил подхорунжий.

Хаким кивнул. Теперь он окончательно убедился, что казаки — дезертиры и спешат попасть в Бударино, опасаясь каждого аула, избегая встреч.

«Эти безбожники удрали из военной части и хотят меня утащить на край света. Неужели Бударино — конец моего пути?!» В глазах Хакима потемнело, когда он подумал, что стал невольно проводником своих убийц. Отряд проехал мимо Саги по оврагу и по низине Хан-Журты направился к одинокой могиле Ереке.

Надгробие стояло на большом холме. У самой его подошвы раскинулся аул хаджи Шугула, а справа простиралось величественное озеро Шалкар. Между холмом и озером вдоль устья Ащи тянулась большая караванная дорога. По ней-то и вел сейчас Хаким отряд разбойников-казаков. Уныло трусила под ним, припадая на одну ногу, вороная лошаденка.

Мимо большого зимовья хаджи Шугула проехали спокойно, впереди показались отроги горы Кара-Омир. За горой откроется широкая равнина Ащи. Там уже не увидишь ни одной юрты. Хакиму подумалось, что за горой, похожей на баранью морду, оборвется его жизнь!

Позади остались и Стойбище хана, где в детстве играли в асыки, и шумная, многолюдная Сага, за которой смутно темнели аулы Акпан и Кентубек. Там старая мать и маленькие братья. «Увижу ли вас, родные места?» Хаким обернулся назад. С озера Шалкар подул студеный ветер, вызывая на глазах слезы.

А впереди двигались ненавистные попутчики: толстошеий, черный от солнца и ветра, грузный казак без устали бил пятками по брюху рыжего коня, привыкшего к мягким кебисам своего бывшего хозяина Кадеса. Словно торопясь доставить визгливого подхорунжего поскорее до места, не отставала от рыжего и сивая кобыла Хакима, Остальные кони шли подпрыгивающей волчьей рысью, в такт рыси хлюпали в седлах солдаты и маячили на сером осеннем небе их островерхие шапки…

«О создатель! Сколько унижения ты мне уготовил?! — шептал Хаким. — За что ты меня так караешь? О святые духи! О хранители небесные, неужели я обречен на смерть?»

Вдруг он встрепенулся, увидев, как со склона горы падучей звездой наперерез мчался одинокий всадник.

Вначале Хаким подумал, что это охотник травит лису — полы просторного чекменя развевались по ветру, сам всадник низко-низко приник к гриве коня. Конь летел, распластавшись над землей, диким наметом, осатанело, а всадник торопил его вдобавок.

Возможно, он не замечал, что мчался навстречу солдатам. Остроглазый Хаким узнал его издали. «Аманкул. Это его привычка, прижавшись к шее коня, скакать во весь дух. Но почему он хочет опередить нас? Или он узнал, что я в беде? А может быть, что-нибудь случилось?»

Безумно мчавшийся Аманкул только сейчас увидел вооруженных верховых, да к тому же еще казаков. Он тут же круто осадил коня и застыл, воровато оглядываясь по сторонам, точно загнанный заяц.

— Что этому киргизу нужно? — крикнул, остановив коня, подхорунжий.

Остробородый взглянул на Хакима — дескать, узнай!

Хаким повернул коня, но Аманкул метнулся прочь.

— Стой! Аманкул, стой! — закричал Хаким, ударив вороного камчой. — Это я, Хаким!

Аманкул, не веря своим ушам, придержал коня и удивленно оглянулся.

— Меня угоняют, Аманкул… — вырвалось у Хакима.

— Я слышал: солдаты идут. Всех коней, говорят, забирают. Вот я и скачу по аулам предупредить.

Хаким, не расспрашивая больше, резко повернул коня и помчался к казакам, нещадно колотя вороного.

— Враг!.. Враг идет! Красные!.. — не жалея глотки, завопил Хаким. — Целый полк забрал за горой табун лошадей! Господин подхорунжий, красные!.

Хаким, торопя коня камчой и поводом, помчался из последних сил, стараясь вырваться вперед.

Перепуганные казаки обезумело понеслись вслед за Ха-кимом. Визгливый подхорунжий на сивой кобыле вскоре опередил всех. Любимая кобыла Хакима, хотя не отличалась выносливостью, но на коротком расстоянии ее трудно было обогнать. Кобыла пулей летела впереди встревоженных дезертиров. Чернявый казак на рыжем коне Кадеса не хотел отставать и ошалело молотил каблуками. По дороге гулкой дробью застучали копыта пятнадцати коней.

Аманкул, точно пугало, застыл на месте от изумления. Что они понеслись, будто бешеные? Чего это Хаким орет? Ничего не понятно.

Казаки стали по-одному опережать Хакима. Десятый… Одиннадцатый… Четырнадцатый… Хаким чуть придержал коня и, увидев, что позади уже никого нет, быстро повернул и поскакал обратно к Аманкулу.

Остробородый русский, заметив, что Хаким помчался обратно, тоже повернул коня. Казаки скакали, не оборачиваясь.

Неожиданно прогремел выстрел. Хаким припал к гриве коня, подумав, что стреляют в него. Пуля просвистела высоко. Стрелял остробородый, неотступно следовавший за

Хакимом. Услышав выстрел, казаки оглянулись. На горе, на самой верхушке, сбился большой табун. Он показался дезертирам отрядом красных, а на самом деле это пасся табун Аманкула. Казаки понеслись, как отара овец, преследуемая волком, к темневшей впереди балке Ащи.

Неожиданный выстрел насмерть напугал Аманкула, однако табунщик тут же решил, что пуля сначала настигнет Хакима, а потом его. Увидев, что Хаким уже совсем близко. Аманкул огрел коня камчой и через минуту вырвался вперед на расстояние полета пули.

— Ойбай, русский догоняет, ойбай! — завопил табунщик.

Измученный долгим походом, вороной Хакима скакал тяжело и устало храпел. «Больше не стреляет, видать, шашкой зарубить решил, — подумал Хаким. — Казаки всегда шашкой орудуют. О духи предков, поддержите!»

В гору вороной поднялся резво, но на спуске вместо то го, чтобы мчаться наметом, пошел пугливо, то' и дело приседая. Не помогали ни камча, ни узда, ни удары каблуков Хаким со страхом понял, что ему не уйти от погони. Он начал кричать и махать Аманкулу, надеясь взять у него копя, но Аманкул ускакал далеко. Хаким стал махать шапкой, но табунщик не видел. Он доскакал до одного косяка, пригнал его ко второму. Стригунки и кони-трехлетки, взмахивая хвостами, заплясали впереди косяков. Вскоре весь табун всколыхнулся и понесся, оглушая пригорье гулким топотом.

«Неужели конец?»— лихорадочно подумал Хаким.

II

Гречко, тихий крестьянин, попав вместе со всеми казаками села Требухи под всеобщую мобилизацию, служил денщиком у молодого подхорунжего, сына известного богача Калашникова, он прислуживал не только Захару, но и Архипу Волкову, казаку-односельчанину с поистине волчьим нравом, и первым старался угодить Архипу. Тот безнаказанно измывался над всеми, кто послабей. Гречко скоро понял, чью правду защищает Войсковое правительство. Он видел, как казаки расправились с Игнатом Быковым, который создал в селе сельсовет. Там, в селе, остались жена, дети, дом, хозяйство Гречко. Поэтому Гречко страстно хотелось, чтобы обезумевший мир наконец-то утихомирился. Он дошел до далекой Ташлы и там собственными глазами увидел, как Красная Гвардия в пух и прах разбила известный Бородинский полк. И не только видел, но и на себе испытал: будто щепка, отлетел в сторону от своей сотни и пристал к горстке головорезов — дезертиров. Куда он едет? От кого бежит? Красная Гвардия теперь, наверное, уже взяла Уральск. Председатель Быков, возможно, снова вернулся в село. Вышибли, видать, атаманов, офицеров и установили снова свою власть. Куда же теперь Гречко, бесправный, забитый крестьянин, бежит от своей власти?..

Гречко в последнее время стал молчалив, замкнут, он все чаще думал о том, что бессмысленное бегство надо бы прекратить.

Кто такой Хаким, он не знал. Но то, что некоторые киргизы, как Айтиев и его товарищи, бьются за свободу, ему было известно. Им он сочувствовал, потому и спас Мендигерея от верной гибели. А когда молодой джигит, встретившись с табунщиком-киргизом, вдруг истошно закричал: «Враг! Красные идут!»— Гречко поверил. «Пусть идут! Пусть нахлынут! Надо сдаться им. Но как нам с этим киргизом от казаков спастись?» Раздумывая, он вдруг увидел, что Хаким поскакал назад. Вначале это его поразило, но крестьянская смекалка тут же подсказала: «Вместе назад… К красным!» И на всякий случай выстрелить, мол, погнался за беглецом.

Лишь взобравшись на хребет, Гречко спокойно огляделся. Сверху было видно, как вдалеке, по широкой дороге Ащи, в четырех-пяти верстах, неслись перепуганные казаки. А вокруг не было никаких красных, пасся мирный табун, а киргиз на вороном торопливо спускался с горы, тщетно подгоняя усталого коня. Только сейчас остробородый догадался, что никаких красных и в помине не было. «Хитрец! Ловко обманул казачков! Молодец, киргиз!» — улыбнулся он и тут же закричал:

— Стой, джигит! Не бойся меня!

Хаким не слышал и продолжал колотить каблуками заупрямившегося коня.

Под Гречко был испытанный на крестьянской работе выносливый конь. Расстояние между ними сокращалось.

— Стой, джигит! Я не враг тебе! Стой! — во всю глотку орал Гречко.

Но Хаким отчаянно рвался вперед, стремясь догнать бойкого табунщика в чекмене. Гречко, подняв винтовку прикладом вверх, снова закричал:

— На, возьми винтовку! Не бойся!

Когда Хаким обернулся, Гречко швырнул винтовку в сторону. Она ударилась прикладом о камень и отлетела в траву.

Хаким, увидев, как Гречко отбросил винтовку, теперь только понял, что мчался за ним тот самый остробородый. который желал ему только добра. Его сильный рыжий конь, звонко цокая копытами по мерзлой земле, скоро поравнялся с вороным Хакима.

— Если дру-уг, то скачи за-за-за мной, аксакал, — заикаясь, проговорил Хаким.

Некоторое время оба ехали молча. Потом Гречко спросил:

— Почему сюда едешь, а не в аул?

Хаким с отчаянием, глянул на него.

— Разве не видишь, конь-то совсем… обезножил.

— Ну, в ауле его и оставишь.

— Пока до аула доберешься, вон те… — Хаким показал камчой в сторону казаков.

Аманкул, петляя по-заячьи, исчез в гуще табуна.

— Аманкул! Эй!

Хаким, не переставая, махал ему, кричал, звал.

Любопытный Аманкул, по два раза в день объезжавший окрестные аулы в поисках новостей, давно бы подъехал к Хакиму без его зова, но боялся русского, который гнался за Хакимом, а теперь поехал рядом, стремя в стремя. Аманкул не мог понять, почему Хаким ехал вначале с русским отрядом, потом ускакал от них.

— Коня! Быстро, Аманкул, лови коня! — прокричал Хаким изумленному табунщику.

«А-а, им, оказывается, кони нужны. Это, видать, и есть настоящие большабаи. Хаким давно уже большабай. Если вам кони нужны, я пригоню весь табун хаджи Шугула. Выбирай любого!»

Аманкул поскакал к шести коням, что кучкой паслись в сторонке от табуна, и вихрем пригнал их к «большабаям». Кони были как на подбор: статны, выхолены, серо-пегой масти, гордость хаджи.

— Какого? — крикнул Аманкул и, не дожидаясь ответа, отогнал от шести двух. Сделав небольшой круг, табунщик легко спрыгнул, бросил повод на траву и, посвистывая, пошел коням навстречу.

— Киш-киш! — негромко позвал он.

Кони доверчиво взглянули на табунщика, запрядали ушами, а один, темно-серый, как бы поразмыслив, пошел на зов.

— Киш-киш! — звал его Аманкул. Приподняв полы чекменя и держа их перед собой, точно торбу с овсом, он быстро подошел к коню и ухватился за гриву, потом, тихо уговаривая коня, ловким движением накинул ремень на его шею.

— Браток… Дорогой мой, — тяжело дыша, проговорил Хаким. — Бери, родной, вот этого вороного себе навсегда.

Аманкул начал рассказывать о новостях в аулах.

— Хаджу, отца твоего, Хаким, проводили в последний путь. Земля пусть будет ему пухом…

— Я знаю, Аманкул, слышал… Я ведь был дома.

— А остальные пока живы, здоровы. Но плохих вестей много. Вчера приехал Нурыш из Кзыл-уя. Что там творится — ужас! Все аскеры стали большабаями. Обкорнали коням хвосты и пошли в погоню за ханом Жаншой. Всех казаков перебили, подняли знамя и поехали в Теке, к тамошним большабаям. Ихлас-агай, говорят, заболел и уехал в Теке. А Жамал Нурыш привез в аул неделю тому назад. В аулах — шум, крик, суета. Хаджи Шугул хотел погнать свои табуны в Уйшик, а Нурыш не позволил: говорит, в Уйшике рыскают казаки и забирают всех коней. Хаджи лишился сна, меня вызывает каждый божий день, иногда два раза, спрашивает про табун. Держи, говорит, в Мыншукыре, в аул не пригоняй и от Кос-Обы, говорит, подальше держись…

— Подожди, Аманкул, подожди, — перебил Хаким. — Сначала коня оседлай.

Он быстро снял седло с вороного, оседлал темно-серого и прыгнул на него.

— Садись на свою кобылу и проводи нас до Кос-Обы. По пути обо всем расскажешь, — сказал Хаким.

Едва отъехали на несколько шагов, как табунщик снова обрушил на Хакима поток новостей.

Гречко решил выяснить, куда они теперь едут.

— Меня зовут Иван Андреевич Гречко, — заговорил он. — Я казак из села Требухи. Мои попутчики были плохие люди. Теперь я от них ушел навсегда и хочу вернуться в родное село.

— Там сейчас, наверное, фронт? — спросил Хаким осторожно.

— Из Требухи, я думаю, уже выгнали казачьих атаманов. Денька два назад я проезжал мимо. Красные уже под Уральском стояли.

Хаким внимательно посмотрел на Гречко, вспомнил о событиях в Требухе, о судьбе Мендигерея.

— А кого вы знаете из тамошних казахов?

— Всех знаю. И Айтиевых, и Ипмаганбетова, и их товарищей

— Айтиевых? Где они сейчас?

Хаким спросил с умыслом, но Гречко ответил искренне:

— Я знаю, они большевики. Я тоже хотел вступить в отряд Белана, но не удалось.

— Так он же красный, — сказал Хаким улыбаясь.

— Думаешь, что я ничего не понимаю? Скоро красные все возьмут в свои руки. Кого больше, те и побеждают. Да ты и сам хорошо знаешь.

— Значит, это вы, Иван Андреевич, притащили раненого киргизского комиссара к Абильхаиру Айтиеву, вместо того, чтобы столкнуть его в прорубь? — спросил Хаким.

— А ты откуда знаешь?

Вместо ответа Хаким протянул ему обе руки.

— Поехали, Иван Андреевич. Я вас приведу прямо к Белану.

Аманкул не понял, о чем они говорили по-русски. Но, увидев, что Хаким пожал русскому руку, тоже решил выразить свое почтение.

— Тамыр, аман, — сказал он, подавая руку. — Тебе конь нужен? У меня коней много. Бери!

Гречко снисходительно улыбнулся.

— Для меня и мой рыжий хорош. В беде не оставит, — ответил он по-казахски.

— Вот, здорово! Совсем, как казах, говоришь! — обрадовался Аманкул. — Айда в наш аул. Барана зарежу, той сделаем. Мы тоже станем большабаями. Они Кзыл-уй захватили. И Теке взяли. Баи драпают. Их марджи, старики удирают со своими манатками. Многие до устья Кердери-Анхаты дошли.

Но Хакиму было не до рассказов Аманкула, он все еще опасался, как бы казаки не кинулись вдогонку.

— Ты махни-ка, Аманкул, на Змеиный хребет, посмотри, не видно ли русских? Если они сюда едут, быстро скачи назад. А мы пока двинемся к Кос-Обе и по низине повернем к аулу.

— Там где-то винтовка лежит, — сказал Г речко. — Подобрать ее надо, пожалуй.

— Зачем винтовку бросать… — проворчал Аманкул. — Ай-ай, тамыр-ай, ну прямо как ребенок!

И Аманкул помчался. Он дважды обскакал бугорок, потом слез с коня, поднял винтовку, привязал ее к седлу и понесся дальше. Пока Аманкул взбирался на Змеиный хребет, Хаким и Гречко спустились в Мыншукыр и остановились, наблюдая за Аманкулом.

Хаким, так неожиданно избавившись от смерти, действовал теперь особенно осторожно. Вначале он даже хотел не возвращаться в аул, а сразу ехать в Богдановку, но потом решил, что о случившемся надо сообщить учителю Калену. К вечеру добраться до аула, а утром отправиться в свой отряд. Теперь он убедился, что Гречко надежный человек.

Хаким готов был обнять и расцеловать остробородого только за то, что он шепнул тогда: «Тебя хотят убить». Хаким и не подозревал, что именно этот тихий, мирный мужик когда-то спас от смерти Мендигерея. «Он, как хранитель, посланный мне судьбой», — думал Хаким.

— Вы мой избавитель, Иван Андреевич. Спасибо, — сказал он, волнуясь.

— Я хотел помочь тебе ночью бежать, на привале. И сам хотел заодно с тобой. Но ты опередил, так что себя благодари, не меня. Как зовут тебя, сынок?

— Хаким, а фамилия — Жунусов.

Хаким ехал не спеша, чтобы Аманкул не потерял их.

«Значит, Хаким пристал к большабаям, — думал между тем Аманкул. — Далеко пойдет, высоко взлетит. Даже самого хана Жаншу красные вышибли из Кзыл-уя. Теперь не сын толстосума Шугула, а сын хаджи Жунуса станет править народом. Он добьется! Не зря с детства в Теке сидит. Недаром все в рот ему заглядывают, когда он говорит. Да-а, покойный отец тоже не был простаком. В словесной схватке самого Шугула в пот загонял. И сын, дай бог время, всем уездом управлять будет. Не зря назвали его Хакимом»[11].

Он поднял винтовку, хотел было выстрелить разок, но не осмелился. «Попаду еще в кого-нибудь, беды не оберешься. Да еще и прикладом стукнет. Даже дрянное ружьишко, из которого птиц бьют, и то как даст — кувырком летишь. Винтовка верблюда свалит за версту», — самому себе говорил Аманкул, осторожно поглаживая ствол.

Табунщик догнал всадников и сразу заговорил с Гречко:

— Тамыр, не успеешь сварить мясо, как твои братья доскачут до устья Ащи. Сейчас, дай бог не соврать, они, бедняжки, скакали мимо зимовья Сасая Омиралы. А до зимовья Омиралы отсюда, из Кара-Мектепа, самое малое — десять верст. В прошлом году, во время курбан-анта[12], мы на скачках оттуда коней пускали. А куда эти скачут? Неужели мимо Шалкара отправятся в Теке?

Аманкул ничего не понял из происшедшего. Но Хакиму понравились бойкость и любопытство табунщика. «А что, если взять Аманкула с собой в отряд? Из него получится отличный связной: куда надо — мигом доскачет, что надо — достанет. Джигит он верный, ездить на коне никогда не устанет».

— Аманкул, насчет Кзыл-уя ты ничего не приврал? — спросил Хаким.

Аманкул обиделся.

— Из-за того, что Жанша удрал, я же у тебя денег не прошу! Или тебе не нравится, что казаки удрали из Теке? Если я вру, так почему Шугул хочет свои табуны в Уйшик угнать? Если у его знатного сына все было бы прекрасно, зачем ему перевозить сноху в аул? Ты как маленький рассуждаешь. А я-то надеялся, что из тебя выйдет большой начальник! — возмущенно выговаривал табунщик.

— Молодец, Аманкул! Но только ты так и не догадался, что вон те русские чуть не убили меня. Если бы не ты, может быть, я лежал бы с пулей во лбу. Они дезертиры, драпают из Теке.

— Я так и думал! — цокнул языком Аманкул. — А почему этот тамыр бросил винтовку?

— Если хочешь, могу тебе ее подарить, — сказал Гречко. — Бери!

Амахйкул вспыхнул от счастья. Он был уверен, что винтовок достойны только воины.

— Бери, Аманкул. Храброго джигита оружие украшает. Учись защищать себя и других, — сказал Хаким.

Глава пятнадцатая

I

Тяжелые времена настали для Калена.

Обезумевшие от страха домашние рассказали ему о Хакиме, попавшем в лапы казаков-дезертиров.

Кален направился к дому хаджи Жунуса, чтобы узнать, как забрали казаки Хакима, и, если возможно, послать за ним погоню. Едва показался учитель в двери, как старуха Балым заголосила:

— Забрали моего Хакима!.. Нурума тоже нет! Одна осталась с двумя ребятишками…

Мальчики испуганно прижались к зарыдавшей матери. Маленький Адильбек, расторопный, бойкий на язык, удивленно уставился на учителя черными глазенками.

— Учитель-ага, я русских не испугался ни чуточки. Как увидел, что из дома Акмадии едут к нам трое русских, я взял все бумаги и алтыатар[13] Хакима-ага и спрятал в подпол. Много бумажек!

— Очень хорошо сделал, Адильбек, ты настоящий джигит. Как это сказать по-русски?

— По-русски? По-русски… — начал Адильбек и запнулся.

— По-русски в таких случаях говорят: «Молодец!». Молодец, Адильбек!

Разговаривая с учеником, учитель старался скрыть от него свои слезы.

— Ты, Адильбек, уже настоящим джигитом стал. Когда нет твоих старших братьев, ты во всем можешь помочь матери. Очень хорошо, что ты спрятал бумаги брата. А алтыатар никому не показывай.

— Нет, нет, не покажу. Чтобы не заржавел, я его положил в старую войлочную шляпу, — сказал мальчик.

Учитель одобрительно погладил его по спине и обратился к старухе:

— Успокойтесь, дженгей, бояться, я думаю, нечего. Казаки отстали от своего полка и попросили Хакима показать дорогу.

— Ай, не знаю, о чем думать — не знаю… Разбрелись мои сыночки-верблюжата…

Всхлипывая, старуха принялась разжигать для учителя самовар.

— Я сейчас пойду к Асану, дженгей, и отправлю его за Хакимом. Если казаки проедут мимо Саги, значит, они остановятся в Дуане. Асан опередит их и на остановке встретится с Хакимом. Я еще и Сулеймена с ним пошлю.

Пока Кален утешал старуху, Адильбек юркнул в подпол и вытащил кипу листовок.

— Вот, учитель-ага, желтые бумажки Хакима-ага.

Кален взял листок желтой грубой бумаги, которой обертывают махорку, пробежал по первым строчкам воззвания совдепа и взглянул на подписи. «Опять Бахытжан. Первым подписался. Жив, значит, старик. Сидит в тюрьме, а голос по всей степи расходится».

Учитель пошел к Асану и попросил его с порога:

— Асан, постарайся догнать ХакимаI Если надо будет, не оставляй его, поезжай вместе.

Проводив Асана, учитель заторопился домой: надо было прочесть воззвание рыбакам и отправить листовки дальше, к учителям школы Уйректы-Куль.

По дороге домой ему опять повстречался Адильбек. Кален встревожился.

— Случилось что-нибудь, мой мальчик?

— Да нет, ничего не случилось, учитель-ага. Я Жумаю кучелябу принес. Мы на лисиц охотимся, — точно опытный охотник, ответил Адильбек. — Вчера я ездил на песчаный холм и видел там двух лисиц. Земля промерзла, в долинах сплошной лед. Мышей стало мало, и лисицы пойдут на приманку. Как только выпадет снег, они к самому аулу подойдут и будут скулить, как голодные щенки.

Кален покачал головой: его всегда поражало, что самый маленький его ученик рассуждал, как взрослый.

— Ну, а при чем тут кучеляба, Адильбек-ау? Разве капкан хуже?

Мальчик понял, что учитель не смыслит в охотничьем деле, и снисходительно объяснил:

— Лисица хитрая и осторожная, в капкан не попадет. Поэтому мы ее травим кучелябой, в мясо кладем. Меня Су-леймен научил. В прошлом году они с Нур-ага хотели отравить собаку. Положили кучелябу в бараньи легкие и зарыли в золу. Через три дня легкие стали черными от яда. Я тоже нашел у матери в торбе под изголовьем кучелябу, отрезал кусочек, завернул в мясо. Завтра с утра отправим-с я к Красным Пескам. До самой Кос-Обы дойдем, там много лисьих нор.

Толковый мальчик отвлек учителя от тягостных раздумий.

… В сумерках прискакал Аманкул. Он даже не поздоровался: новости, казалось, распирали табунщика.

— Кален-ага, я привел Хакима. Он зашел домой. С ним один русский. Остальные испугались меня и умчались в сторону устья Ащи. Решили, что я самый главный красный большабай. Даже не оглянулись, как зайцы. Приехал с добычей: русский подарил мне винтовку!

— Ты серьезно или шутишь? — спокойно спросил учитель.

— Оллахи, правда, Кален-ага, — побожился Аманкул. — Я с другими могу шутить, но только не с вами. Сын хаджи вернулся. Если не верите, могу позвать. Всего было пятнадцать русских. А испугались они, как телята, поскакали, задрав хвосты. Четырнадцать удрапали, а один приехал с Хакимом.

Кален покачал головой, не зная, верить или не верить. «Какие же это казаки испугались Аманкула? Тут что-то не то». А Аманкул все рассказывал взахлеб, убежденный, что казаки приняли его за красного.

— Если враг бежит, то его и баба напугает. Казакам со страха показалось, что я большабай. А тут еще Хаким закричал: «Красные идут!»— продолжал Аманкул.

Учителю хотелось поскорее увидеть Хакима. В знак уважения к памяти покойного хаджи он решил сам зайти к его сыну. А Хаким от радости потерял голову. Он крепко обнял мать, расцеловал двух братишек и побежал к Калену.

Учитель одевался. Всегда спокойный, сдержанный, сейчас он заметно волновался. Он горячо обнял Хакима и поцеловал в лоб. Глаза Калена заблестели от слез.

— Слава богу, живым-здоровым вернулся. А у нас кругом несчастья. Хаджи проводили навсегда. — Учитель помолчал, немного успокоился. — С первого дня после рождения челозек идет навстречу последнему часу. Это неотвратимо, но об этом не думают. Страшно умирать, не сделав при жизни ничего доброго. Хаджи может спать спокойно. Он прожил хорошую жизнь. Вас воспитал, обучил, растил без нужды и лишений. Вы ему благодарны, он был доволен вами.

Он подробно расспросил, как схватили Хакима казаки, как он спасся. И остался очень доволен находчивостью Хакима.

— Значит, Аманкул прав: казаки, действительно, перепугались, — улыбнулся Кален. — Скоро они побегут отовсюду вместе с правителями из Кзыл-уя. Там восстал полк дружинников, прогнали офицеров велаята и всех чиновников. Сейчас полк отправился в Уил, чтобы прихватить по пути молодых юнкеров кадетской школы и присоединиться к красным. Говорят, что сегодня-завтра освободят от атаманов и город Теке.

— Значит, и в этом Аманкул был прав, — рассмеялся Хаким. — О событиях в Джамбейты я от него узнал. Это радостная весть. Объединятся все разбросанные отряды… Об этом давно уже все мечтают.

Последние слова особенно заинтересовали Калена.

Хаким стал рассказывать обо всем, что знал,

— Абдрахман Айтиев вместе с братом и несколькими джигитами отправился в А. кбулак, а оттуда — в Темир. Там он поднял джигитов из рода Тама, Табын, Алим, собрал тысячи добровольцев. Летом захватили целый обоз с оружием, винтовок и патронов хватит на целый полк. Поднять дружинников и связаться с Букеевской Ордой было поручено Капи Мирзагалиеву, что он и сделал. Теперь Капи приведет сюда полки из Орды Жанакала.

— Тогда и мы не будем сидеть сложа руки, — сказал Кален. — Пусть, начиная с рыбаков, все способные джигиты оседлают коней. Лучшие станут солдатами отряда Абе-ке, остальные будут поварами, снабженцами. Ты когда едешь?

— Завтра с утра.

— Счастливого пути! Возьми с собой Аманкула. Он будет хорошим спутником. Лучшего связного не найдете. Передай привет Абеке. Скажи, что найдем все: и джигитов, и коней, и подводу, и продовольствие.

На другой день, еще до зари, Хаким отправился в далекий путь вместе с Г речко и Аманкулом — в отряд Айтиева.

III

Хаким спешил в отряд Абдрахмана Айтиева.

Помимо поручения, полученного им в Богдановне, он собрал немало ценных сведений. Он не только доставил воззвании, подписанные лично Бахытжаном, и объявления подпольного штаба учителям, сочувствующим большевикам, но и узнал о восстании джамбейтииских дружинников и о том, что свыше трехсот вооруженных джигитов отправились навстречу отряду Айтиева. Об этом говорили и Аманкул, и учитель Кален, и многие другие, побывавшие в последние дни в Джамбейты. «Надо выслать навстречу гонца, чтобы указал дорогу в отряд. Нужно хорошо встретить храбрых дружинников. Если увижу Нурума и, может быть, Мукараму, я стану самым счастливым человеком! Что бы там ни было, я пойду со всеми в Уральск. Город непременно освободят, эта радость не за горами. Увидеть бы Дусю и ее отца! Послушать бы пламенную речь Дмитриева! Скорее бы!»— мечтал Хаким, проезжая мимо Есен-Анхаты в сторону Кабанбая.

Хаким уже забыл о том, что только вчера еле вырвался из когтей смерти. Лицо его сияло, в глазах играла радость. То и дело он шевелил губами: в душе складывались красивые, светлые слова. Он улыбался мягкой, нежной, как шелк, улыбкой,

«Гречко, друг Гречко. Он спас не только Мендигерея, он и мне помог избавиться от верной смерти. Не будь его — кто знает, как бы все обернулось! Если бы он не предупредил меня, я бы поехал с этими головорезами до самого Бударина. А там… Хороший Г речко, с добрым сердцем. Таких сострадательных людей не всегда найдешь. Кстати, он говорил, что видел разгром Бородинского полка, даже был участником этого сражения, на своем горьком опыте узнал стремительный натиск Красной Гвардии. Надо его поскорее привести к Айтиеву, пусть расскажет о Красной Армии. Это всколыхнет добровольцев! Надо спешить, спешить!»— Хаким пришпорил серого скакуна, подаренного ему Аманкулом из чужого табуна.

Хаким опередил с Гречко Аманкула и крупной рысью вырвался вперед. Словоохотливый Аманкул все выжидал удобного случая, чтобы заговорить с Гречко. Его очень забавляла казахская речь тихого с виду русского мужика. Он тщательно выговаривал слова и украшал свою речь казахскими поговорками.

— Почтенный урус, вы очень вкусно говорите. У нас есть Акмадия, когда он говорит, всегда причмокивает губами, не сразу его поймешь. А вы, ей-богу не вру, похожи на муэдзина Айкожу. У него такая же острая бороденка, как у вас, но только не рыжая, а черная. И посадка такая же, словно не в седле сидит, а на иголках. И даже поводья держите одинаково: руки вперед вытягиваете. Неужели руки не устают?! У меня бы давно отвалились. Айкожа тоже худой. Но по летам он, наверное, чуточку старше вас. Ему уже пятьдесят. А вам сколько? — неожиданно спросил Аманкул.

Выяснилось, что Гречко хорошо знает казахское летоисчисление. Аманкул же был убежден, что и русские определяют свой возраст по животному циклу.

— Нынешний год — год змеи. Я родился в год змеи и еще встречал его дважды, значит, мне тридцать девять, — степенно начал объяснять Гречко. — Ты говоришь: на Ай-кожу я похож. Ты тоже похож на других табунщиков, но поехал с нами, цель у тебя другая.

Аманкул не знал, что сказать. Он заглядывал в лицо Гречко, стараясь как бы показать, что ему не все понятно.

— Ты любишь свободу, а свободу дадут только красные. Я вот тоже еду к красным. Значит, желания наши с тобой одинаковы — мы с тобой похожи.

Аманкул восхищенно цокнул.

— Почтенный урус, ты умный человек, умнее нашего хазрета Хамидоллы. Даже самого Шугула умнее. По уму, пожалуй, ты сравняешься с Каленом-ага. Дети у тебя есть?

— Есть. Чтобы они были свободны, я удрал от разбой-ников-казаков. Я русский кедей, ты казахский кедей.

— Ты тоже пастух?

— Нет, я не пастух, бедный крестьянин. У меня есть конь, корова, клочок земли. Хорошую землю казаки не дают, хорошую траву косить не позволяют. Если им конь нужен — твоего берут; арба у них сломается — твою запрягают. А если человек нужен — атаман тебя погонит, куда захочет, да еще и оскорбит. «Хохол не ровня казаку. Что хохол, что киргиз — одинаково скоты», — говорит. А на войну насильно отправляют. Я их должен поить, кормить, пасти и седлать их коней, обед варить, дрова носить, ну прямо малай, да и только!

Аманкул покачал головой. Жизнь тихого русского показалась ему чересчур жалкой.

— Кокол — это карашекпен? — поинтересовался он.

— Хохлами называют украинцев, а карашекпен — это оседлый шаруа, который землю пашет и сеет. Богатый казак считает себя выше и тех и других — выше всех.

Ехали они подальше от аулов, по степи, по пастбищам, по ковыльной холмистой степи, по долинам, где косяками паслись табуны. Здесь было интереснее, чем на однообразной унылой дороге. Останавливались у табунщиков, приютившихся в затишье кургана, делились скудным содержимым торсуков и корджунов, а ночевали в одиноком зимовье. Случайно встретившись с волостным, они назвались нарочными, едущими с донесением велаята в Актюбинск. Волостной принял их с большим радушием. А беднякам они рассказывали, что служат в отряде Айтиева, скоро сюда вернутся и принесут свободу. Времена баев и тюре прошли.

На третий день до них дошел слух, что возле Чингирлау стоит большой отряд дружинников. Путники заспешили туда, Хаким и Гречко еще издали увидели необычное оживление возле родника.

— Между крайним большим домом со скирдой и двумя зимовьями б долине без конца носятся верховые. Это неспроста, — сказал Хаким. Гречко посмотрел, сощурясь, и решил:

— Там, должно быть, штаб. А те двое, что поскакали в степь, видать, разведчики.

Хаким направил коня прямо к большому дому.

Навстречу вышел солдат в шинели, в старой изношенной шапке, в тяжелых казахских сапогах с войлочными чулками внутри и потребовал документы.

— Веди нас в штаб. У меня есть секретное донесение, — сказал ему Хаким.

Ни о чем не спрашивая, солдат в огромных сапогах повел их к дому.

— Наверное, важная птица, этот русский? — полюбопытствовал солдат, кивая на Гречко.

— Это я его поймал, — объяснил Аманкул. — Налетел на них с горы, а они давай драпать. У кого были хорошие кони — убежали, а этот на кляче отстал и попался. Но он не казак, а кокол. Тихий, смирный.

Солдат оглядел щупленькую фигуру Аманкула и усмехнулся:

— Что ж, нам и пустобрехи пригодятся…

— Э, джигит, ты еще не встречал настоящего пустобреха. Вот Ракимгали наш — тот пустобрех. «Закроет глаза и врет вовсю», — говорят казахи о брехунах. А наш Ракимгали врет и даже глазом не моргнет. Недавно в Теке Ракимгали попал в дом атамана Мартынова и рассказывал потом, что у атамана дочь-красавица. Танцевал с ней, вино пил, и атаман сказал Ракимгали: «Ты, Ракмашка, молодец. Дочь моя как раз жениха подыскивает. Ты ей понравился. Почаще приезжай». Потом Ракимгали мне и говорит: «В следующий раз, Аманкул, поедешь со мной. Будешь моим сватом. Возможно, тебе удастся окрутить дочку самого жанарала Акутина. Она тоже хочет выйти за казаха, за такого красавца-джигита, как мы с тобой!» Вот это пустобрех так пустобрех! А ты не веришь, что я одного русского мужичка словил.

Солдат покачал головой и подумал: «Этого, видать, словом не смутишь».

Оставив Гречко и Аманкула среди джигитов, Хаким вошел в штаб и обомлел от радости. Молодой Андреев, которого, он видел летом, стоял над картой и что-то чертил на ней. На самодельных скамейках вокруг стола сидели бойцы, а перед ними стоял Абдрахман и крутил цигарку из клочка желтой бумаги.

— Ау, Жунусов, вернулся, наконец-то! — радостно сказал Абдрахман, протягивая руку смущенному Хакиму.

Хаким поочередно пожал руки всем и начал, не торопясь, рассказывать.

Сахипкерей и Абдрахман, Галиаскар и чернолицый крупный незнакомец внимательно слушали юношу.

— Хорошо, по-геройски поступил. Теперь отдохни, поешь и выспись хорошенько, — сказал ему Сахипкерей.

Абдрахман подошел к Хакиму и опустил руку на его плечо.

— Ты, Жунусов, оказал нашему отряду неоценимую услугу: объехал три волости, распространил воззвание совдепа, узнал и сообщил о джамбейтинских событиях, призвал надежных джигитов в отряд. Все это говорит о о том, что ты — достойный солдат революции. И место твое — в наших рядах. Четвертая армия Красной Гвардии уже освободила Оренбург и с трех сторон окружила Уральск. На этой неделе Уральск будет освобожден от белых. В освобождении мы тоже примем участие. С севера и запада на город наступают двадцать вторая и двадцать пятая дивизии. Им будет помогать и наш отряд. Вот этот чернолицый человек… — Абрахман показал на Мамбета, — привел сюда джамбейтинских дружинников. Они сейчас в сорока верстах отсюда дожидаются офицеров из Уила. Чтобы они не ждали понапрасну, мы решили послать за ними твоего товарища Ораза. Он хорошо знает дружинников. А ты, как сказал сейчас Сахипкерей-ага, отдохни и выспись. Вечером двинемся все в сторону Уральска, — закончил Абдрахман.

Хаким порывисто обнял его.

— Абдрахман-ага, я не устал. Вчера мы ночевали в теплой землянке и хорошо выспались. Я вас очень прошу: разрешите вместе с Оразом поехать к дружинникам.

Хаким с мольбой смотрел на Абдрахмана, с нетерпением ожидая ответа этого мужественного человека, о котором в степи рассказывали легенды… Абдрахман взглянул на Мамбета.

— Коль ты так просишь — быть по-твоему, — сказал Абдрахман, снова положив рук у на плечо Хакима. — На твоем месте я бы на заре вместе с полком пошел в наступление на Уральск. Ты помнишь, Жунусов, как весной озверевшие банды казаков разгромили совдеп и бросили в тюрьму его руководителей? Какое счастье теперь увидеть освобождение славных сынов народа!

В эту минуту Абдрахман показался Хакиму необыкновенным: литые смолистые усы и брови, большие, черные, как смородина, глаза на чистом лице, точеный нос, широкие прямые плечи, статная собранная фигура — такая внешность, казалось ему, может быть только у всенародных вожаков. Айтиев говорил о большой важности предстоящего похода, о великой ответственности, говорил для того, чтобы подготовить Хакима. Юноша радовался, как мальчишка.

— Абдрахман-ага, среди дружинников есть мои друзья, которых я не видел целое лето, — сказал он. — А полк я непременно догоню вместе с ними.

— Хорошо, — ответил Абдрахман. — Но трудно догонять тех, кто рвется вперед…

Хаким и Ораз немедленно отправились к дружинникам в Ащисай, чтобы по следам полка привести их в Теректы, а Айтиев и Парамонов, получившие срочный приказ от командования Четвертой армии, выступили со своими частями громить казачьи сотни из дивизии Акутина.

IV

Рано утром из аула под Чингирлау явился Мамбет с двумя лохматыми чучелами под мышкой.

— А ну, кто из вас участвовал в хорошей байге? — громко спросил Мамбет обступивших джигитов.

Стало тихо. Джигиты недоуменно переглянулись. Кто из казахских юношей не участвовал в праздничных скачках? Кто из них не мчался диким наметом по бескрайней степи? Но сейчас все насторожились: что еще мог выдумать неугомонный Мамбет? Лучше помолчать, посмотреть.

Но Аманкул не смутился, выступил вперед.

— Батыр-ага, во всех табунах Дуаны и Анхаты, Кашарсойгана и Ащисая, я думаю, нет такого скакуна, которого бы я не оседлал. Как вам известно, в табунах Шугула — сплошь отборные тонкогривые, длиннохвостые тулпары. А их — от сосунков до шестилетних красавцев — растил и лелеял я, ваш ничтожный братишка. На знаменитом тое потомков Турлана я пришел первым на карем жеребце с белой отметиной! — тараторил Аманкул.

— Откуда ты появился такой шустрый? — перебил его Мамбет.

Аманкул испуганно отступил назад и понизил голос:

— Батыр-ага, я еще вдобавок легок на коне. Легче шапки становлюсь я на скачках. К тому же ведь уметь надо, скакать-то. Надо низко пригнуться к гриве, ноги вытянуть назад, точно пловец в воде, а сам весь тянешься вперед, будто хочешь нырнуть, вместе с конем молнией рассекаешь воздух. Да что говорить, я никогда не отставал в байге. Вот Хаким пусть скажет, если не так. И не только Хаким, все аулы вдоль Анхаты подтвердят.

Мамбет посмотрел на Хакима, и тот, полагая, что Мамбету понадобился хороший наездник, кинулся Аманкулу на помощь:

— Он сказал всю правду. Это Аманкул, табунщик хаджи Шугула, он вырос на коне. Может скакать с утра до вечера без устали.

— Не трус? — коротко спросил Мамбет.

Хаким замешкался, но ловко нашел ответ:

— Разве джигит может быть трусом? Трусит лишь тот, кто не уверен в себе, не видит своей цели. Наш Аманкул лишен этих недостатков.

— А ты умеешь блеять по-козлиному? — продолжал Мамбет, чуть улыбаясь.

И Аманкул и все остальные джигиты облегченно вздохнули, заметив, как смягчился голос чернолицего великана.

— По-козлиному не пробовал, а как баран — могу.

— Кто блеет по-бараньи, сумеет и по-козлиному. А волком выть сможешь?

— О, тут уж я непревзойден, батыр-ага! Только скажи, какой тебе нужен вой? Тоскливый предвечерний вой голодного волка или победный предутренний вой сытого, когда он зовет к себе свою драгоценную подругу?

— Все сгодится. Вечером поедешь со мной, — отрезал Мамбет. — Приготовь коня. Ты, я вижу, немного болтлив?

Мамбет отправился в штаб, держа под мышкой две телячьи шкуры.

Едва Мамбет отошел, как Аманкул начал строить догадки: для чего чучела из телячьей шкуры понадобились ему?

— Я думал, что шкуры издохших телят хранят только в доме нашего хаджи, оказывается, их и в этих краях собирают, — начал он издалека, — Если бы я знал, что они нужны для байги, я бы приволок сюда целый воз. Чулан хаджи забит такими шкурами.

— Ох, и горазд же ты врать, Аманкул! Думаешь, он для игры притащил чучела? — пробурчал один из джигитов.

— Да нет же, — протянул Аманкул. — Для дела принес бы целехонькие. А то, что это? Шкура пегого теленка. Да и распялили-то тяп-ляп. Вот увидишь, даже корова мычать не станет.

— Вот глупец-то, а! — возмутился джигит. — Мы же не собираемся с чучелом доить коров. Они нужны для того, чтобы напугать вражьих коней!

— Вот сказанул! — плутовато ухмыльнулся Аманкул. — Если чучелом из шкуры сдохших телят можно напугать врага, тогда воевать не стоит. Я бы тогда выставил против русских все из чулана хаджи!

Незнакомый джигит гневно отвернулся.

— Если Мамбет-ага выбрал тебя в попутчики, ты постарайся оправдать его доверие. Дело, видать, серьезное и требует смелости.

Но Аманкул не унимался:

— Ведь и с чучелом надо уметь обращаться! Ну, вот, например, с какой стороны подскочить с ним к русским? Со стороны ветра или с затишья?

— Тьфу! — злобно плюнул джигит.

Никто из джигитов не знал, что задумал Мамбет. Предположение, что чучела нужны для того, чтобы напугать вражьих коней, было неубедительным.

Мамбет вернулся вместе с Абдрахманом Айтиевым.

— Джигиты! — уверенно и громко заговорил Ай-тиев, — Конный белоказачий полк стоит на этом берегу Яика. Одна сотня уральских казаков двинулась вдоль Чингирлау в Аккалу. Против нее должны выступить мы и обратить врага в бегство. На вторую сотню белых, направляющихся в Тас-Кудык, сбоку налетит отряд Белана. Мы должны опрокинуть врага, потому что мы сильнее. К тому же мы воюем на родной земле, среди своего народа. Бейтесь с врагом смело и уверенно! Будьте готовы к бою, друзья!

— Готовы! — крикнули джигиты. — Веди нас, Абеке!

— Веди! — всколыхнулись все.

— Мамбет, собирайся, — сказал Абдрахман, и поспешно пошел в штаб.

— По коням! — приказал Мамбет и сам направился к коню.

Через несколько минут Мамбет с десятью джигитами и «непревзойденным наездником» Аманкулом отправился в путь.

Когда выехали за Акбулак, Мамбет приказал двум джигитам спрятать винтовки, привязав их к седлам, и выехать вперед. Затем подозвал к себе Аманкула.

— Значит, ты табунщик, говоришь? Тогда скажи мне: что делать, если впереди вдруг появился косяк лошадей и надо его угнать. Причем быстро угнать, так, чтобы пастухи и пикнуть не успели. Как это сделать?

Аманкул понимающе улыбнулся.

— Лучше всего это делают волки. Один притаится где-нибудь и ждет, а другой подкрадывается осторожно, вспугнет табун, а сам бежит сбоку и направляет косяк к волку, который притаился. Тот выскакивает из засады и хватает коня за ляжки…

— Я тебя не спрашиваю, как волки заманивают коней. Скажи, как бы ты сам угнал косяк?

— Очень просто. Натянул бы на себя шубу наизнанку. Потом к кончику курука привязал бы тряпье— пугало — и на бешеном скаку со свистом погнал бы косяк, куда надо. А если разгорячить косяк, его уже не остановишь — только знай размахивай полами шубы и пугалом и мчись следом.

— Тогда выверни наизнанку тулуп и надень его. А вот к этому чучелу привяжи веревку и мчись вон к тому пригорку. Посмотрю, сможешь ли ты угнать табун.. — сказал Мамбет.

Аманкул возражать не стал, вывернул наизнанку тулуп, надел его, потом вывернул шапку. Ехавший рядом джигит сиял с седла пегое чучело, крепко привязал к нему веревку и подал один конец Аманкулу.

Конь табунщика полностью соответствовал замыслу джигитов. Едва Аманкул, гикнув, припал к гриве, конь прижал уши и рванулся в карьер, будто в шею ему вцепился барс. А пегое чучело из ссохшейся телячьей шкуры, привязанное длинной веревкой, закрутилось, заскакало, завертелось бесом по кочкам позади коня. Казалось, это гонится, поднимаясь и припадая, какое-то страшное волосатое чудовище. Аманкул оглушительно свистел, конь, распластавшись и вытянув шею, несся, словно сатана, по степи — не только животное, люди ужаснутся, увидев такое…

Тренировочный выезд табунщика понравился Мамбету.

— Неплохо, — похвалил он, подозвав к себе Аманкула. — Только учти: у казаков-табунщиков может быть оружие. Если сробеешь — угробишь себя и других. Смелый джигит или погибнет, или оправдает надежду товарищей.

Одиннадцать человек ехало по берегу Чингирлау в сторону Аккалы, что стоит в тридцати пяти верстах от Акбулака. Между двумя селениями тянулся глубокий овраг — Тикисай. По сведениям разведчиков, казаки дошли до Тикисая и повернули назад, будто чем-то напуганные. Мамбет решил проехать по оврагу засветло. Отряд шел легкой рысцой, растянувшись цепочкой по тропинке. Часто переходили на шаг.

Осенний день короток, вечера долги. Мамбет решил перед самым заходом солнца проехать Тикисай и успеть до ночи добраться до Аккалы. Остальные силы отряда между тем пройдут по оврагу и остановятся на подступах к городку. Коли враг не помешает, они сделают все необходимое еще до рассвета. С рассветом отряд должен ворваться в Ак-калу.

У начала оврага путников встретил коренастый, рыжеватый джигйт на карем коне.

— Путь свободен, батыр. Можно остановиться у нас, перекусить, дать коням передохнуть.

— Боюсь, что нам некогда будет ужинать, Ергали. Готовы ли твои пастухи? — спросил Мамбет.

— Пятнадцать-шестнадцать верст — дорога недолгая. Мигом доедете.

— Доехать-то доедем… — Мамбет задумался. — Если не успеем до вечернего водопоя, худо будет. Ждать на свирепом холоде до утра — опасно.

— Поэтому нужно согреться, Маке.

— Ты лучше о пастухах мне скажи.

— Пастухи вас встретят.

— Тогда, Ергали, приготовь всем по чашке разведенного курта. Только побыстрее.

Ергали поскакал назад.

Когда путники подъехали к домику у оврага, на дастархане уже стояли наготове чашки крепкого пахучего курта и холодная баранина. Привязав коней, джигиты, не раздеваясь, по-двое заходили в домик, мигом опрокидывали чашку курта, поспешно закусывали двумя-тремя ломтями мяса от опаленной бараньей головы. Последним зашел Мамбет, поздоровался с хозяйкой, поджав одно колено, опустился на край дастархана, оторвал кусочек мяса и отправил в рот. Потом взял из рук хозяйки большую чашку разбавленного курта. Несколькими большими глотками выпил его, сказал: «Спасибо, дженге» и поднялся.

Светлая, средних лет женщина вышла вслед за ним. Мамбет взял коня под уздцы и подвел к ней. Женщина погладила лошадиную морду правой рукой.

— Батыр! Когда храбрый джигит отправляется в поход, его провожает возлюбленная. К невесте джигита провожает дженге. Тебя, я думаю, уже провожали и те и другие. Я тебя провожу как добрая старшая сестра. Удачного пути, батыр!

И женщина нежно провела ладонью по лбу коня.

Ехавшие в хвосте отряда Жапалак и Аманкул вдруг остановились и показали рукой на запад, в сторону города. Вдали маячили вооруженные конники.

Давно известно, что на войне побеждает та армия, которая лучше обучена и вооружена и которой командует наиболее способный, опытный полководец. Но иногда, несмотря па лучшее вооружение, на блестящее военное руководство, армия терпит неудачу за неудачей. Вот такой невезучей оказалась и отборная конная дивизия под командованием генерала Акутина. Все лето ее нещадно колотили «босяки» Чапаева, и Акутин не смог удержать фронт западнее Уральска. А позднее, когда на помощь Двадцать пятой дивизии пришли бригады Двадцать второй и красные в начале декабря подошли к Уральску с двух сторон, знаменитый казачий корпус генерала Акутина затрещал по всем швам, точно бязевые лохмотья. Под Каменкой целый полк из его дивизии перешел на сторону красных. Большевистские агитаторы умело попадали в цель. Их лозунги: «Землю — крестьянам!», «Заводы — рабочим!», «Русские рабочие — братья!», «Советская власть воюет не с трудящимися, а с угнетателями и с их прихвостнями — белыми генералами!»— проникали в окопы, в белоказачьи сотни и будоражили простых солдат. И не только будоражили/но и способствовали тому, что многие повернули оружие против атаманов…

В низовьях и верховьях Яика, в селах и станицах, даже в далеких аулах, поднялся с оружием в руках оскорбленный и униженный люд. Вместо необузданной удали у казаков появился страх, вместо неудержимых налетов — трусливая оглядка. Презренные «карашекпены», «вонючие русские мужики» и «дикие киргизы» беспрестанно налетали на «славные» казачьи отряды, совершенно лишая их покоя. Но генерал Акутин сопротивлялся отчаянно. Против партизан с бухарской стороны держал в станицах Меновой двор и Теректы полк конных казаков. Чтобы остановить натиск красных со стороны Самары и Саратова, надо было во что бы то ни стало добиться порядка в тылу. Теперь же Акутину пришлось перебросить этот полк на север против красных, рвавшихся в город. А на место казачьих сотен Уральское Войсковое правительство решило отправить джамбейтинских дружинников. За одну ночь на защиту Уральска был переброшен отряд в пятьсот сабель, а две сотни остались до прибытия дружинников Жанши. Однако оставите-ся не бездействовали: чтобы показать партизанам свою силу, казаки решились на отчаянный, рискованный маневр — из Теректы отправились в Кабанбай-Кокпекты а оттуда еще дальше — до Чингирлау, с целью очистить эти места от партизанских отрядов.

Узнав о маневре белых, добровольческие отряды вышли им навстречу: с этого берега — Белан, с другого — Айтиев. Комиссар Андреев, приехавший накануне из Ташлы, привез точные сведения о численности казаков. Остановить судорожную атаку отчаявшихся казаков было не единственной целью Андреева. Комиссар решил не пускать полки Войскового правительства на левую, густо населенную сторону Яика, а гнать их по безлюдной степи, где нет ни пищи, ни корма, ни пристанища.

Дерзкие сыны степей, издревле умевшие бурей налетать на врага, сейчас бешеными, неожиданными атаками изматывали казачьи отряды. Для того, чтобы дедовским испытанным приемом угнать вражеских коней, Абдрахман отобрал самых надежных и смелых джигитов во главе с Мамбетом.

— Делай что хочешь, но постарайся угнать коней казачьей сотни в Аккале. А я потом обрушу своих джигитов на пеших вояк, — говорил он вчера.

К полудню группа смельчаков остановилась недалеко от Аккалы, издали наблюдая за казаками. Ергали, брата жены Айтиева, Мамбет отправил в город на разведку. Остальные спустились к обрыву, и, хоронясь, точно волки рядом с отарой овец, незаметно подкрались к броду Жаман-Откел, о котором еще днем говорил Ергали.

Вскоре вернулся Ергали и повел джигитов к городку.

Сейчас пастух должен подать сигнал, — сказал он. глядя на землянку, покрытую дерном.

Землянка стояла на отшибе у самой реки. Даже издали было видно, что она необитаема, рядом не было сена, вместо окон мрачно зияли дыры.

— Как только казаки погонят коней на водопой, из землянки мигнет «чертова свеча», и мы сразу кинемся вперед, — сказал Ергали.

— А почему бы не сразу побежать? Там бы и залегли… — сказал было Жапалак, но Ергали оборвал его:

— Казаки не дураки. Они к вечеру могут обшарить окрестности города. А если мигнет «чертова свеча»— значит, опасности нет, коней погнали к водопою.

Услышав о водопое, Аманкул не смог смолчать, ему непременно захотелось высказать свою осведомленность.

— А где здесь, интересно, водопой? — спросил он. — Пока мы ждем в одном месте, казаки погонят своих кляч в другое. Ты подумал об этом, аксакал?

— Возле этой землянки самый близкий к городу водопой. Остальные очень далеко. А казаки не дураки гонять коней понапрасну.

— Не дураки, не дураки… А мне, аксакал, нужно, чтоб они были дураками. Чего ты без конца похваливаешь их, будто собираешься с ними свататься?

— Пустомеля, любишь языком трепать. Лучше бы подумал, как твое чучело плясать будет.

— Это не болтовня, аксакал. Я мечтаю, чтобы казак был не умный, а глупый.

Мамбет слез с коня, подтянул подпругу и низко нахлобучил шапку. Посмотрев в сторону городка, он прислушался и сказал:

— Казак, конечно, не дурак, что и говорить… Но нам надо прежде всего думать о том, что трус дело не сделает, труса мигом раскусит враг. Слушай, табунщик! Вместе с Жапалаком ты будешь пугать коней, остальные погонят их к броду. А мы с Ергали займемся отправкой строптивых казаков на тот свет. Готовьтесь! — приказал Мамбет.

Джигиты подобрали полы чекменей и шинелей, натянули поводья. Аманкул вывернул тулуп и надел его, намотал на шапку длинную белую чалму и привязал к чучелу аркан. Потом вывернул второй тулуп, напялил его на Жапалака и начал пробовать голос. Сильно втянув живот, Аманкул завыл глухим, стонущим воем, каким обычно сытый волк зовет на заре волчицу.

А «чертова свеча» все еще не мигала. Джигиты Мамбета все чаще поглядывали на зияющие окна. Время шло, но возле землянки никого не было видно, не мигал и долгожданный свет.

— Как бы не случилось что-нибудь… — прошептал, волнуясь, Ергали.

Наконец Мамбет подскочил к краю обрыва, вгляделся и негромко приказал:

— За мной, джигиты! — и поскакал по склону в сторону городка, все быстрей и решительней, безбоязно, словно ехал к себе домой.

За ним бросились остальные. Мамбет вылетел на самый обрыв и застыл, натянув поводья. Потом быстро огляделся вокруг и указал рукой куда-то в сторону.

— Жми, табунщик!

Аманкул и Жапалак взобрались на крутояр и увидели косяк коней, спускающийся к обрыву. Впереди косяка ехали трое верховых, позади маячили двое. Жапалак оглушительно свистнул и помчался галопом в сторону пустыря, куда указал Мамбет; за ним поскакал Аманкул. Он почти вплотную приблизился к косяку и громко и противно заблеял по-козлиному. Потом вихрем подлетел к косяку и резко затарабанил по трескучему даулпазу[14]. Над сумеречной степью будто пронеслись джины. Безмятежных казаков, отъехавших от города на версту, обуял страх. Оглушительный свист, мерзкое блеяние, сухой треск даулпаза, дикий топот лошадиных копыт — все было так неожиданно, что казаки растерялись, а кони, панически заржав, метнулись в сторону. Аманкул между тем мчался прямо на остолбеневших казаков.

— Спаси, Христос! — невольно вскричал один из казаков, когда, бесовски прыгая, промчалось мимо него мохнатое чудовище.

Конь под казаком шарахнулся в сторону, снова в темноте промелькнул белый всадник, и тут же рядом что-то затрещало, захлопало, взвизгнуло.

В одно мгновение смешались кони и сплошной стеной помчались в сторону. Вдруг рядом с белой сатаной откуда-то вынырнул еще и черный дьявол. Он заревел по-бычьи, вздыбился и поскакал рядом. В белом тулупе и белой чалме — Аманкул, во всем черном, мохнатом — Жапалак.

Невозможно было остановить напуганных коней. В гущу косяка нырнули теперь Мамбет и Ергали. Мамбет быстро догнал одного казака и ловким ударом вышиб его из седла; на шею другого джигиты накинули петлю. Один казак успел удрать, ускользнул незаметно. Когда шестьдесят казачьих коней были возле самого брода Жаман-Откел, со стороны города раздались беспорядочные выстрелы.

Рано утром в Аккалу ворвались джигиты Айтиева, но в городке, где только вчера стояла казачья сотня, не было ни единого верхового.

— Казаков не выдашь — спалю хату! — грозно закричал Мамбет на остробородого худого мужика, хозяина одной из хат на окраине города.

— Вси утекли. Нима никого, — еле пролепетал мужик. И, склонив голову, перекрестился.

Действительно, город был пуст. Ночью белые спешно покинули город. Многие бежали пешком. Отряд Айтиева слился с батальоном Белана и направился в погоню за белоказаками.

Оки спешили на помощь Красной Армии, которая с севера, запада и востока окружила и обстреливала из пушек Уральск, оплот и надежду казачьих атаманов.

Глава шестнадцатая

I

Ночью бушевал свирепый ветер…

Нередко человек всецело находится в плену прихотливой погоды. Затяжные ливни омрачают душу; от неистовых молний и грохота грома все живое съеживается, сердце замирает, и губы сами собой шепчут молитву; в безумной оргии торжествуют вокруг темные силы природы, а в глазах людей — ужас.

Когда в сумерках Нурум вышел на улицу, ему почудилось, что земля качалась, а небо дрожало: пронизывающий ветер яростно тряс плетень и в клочья рвал скирду сена возле дома. Ветер стремился ворваться в дом, выл, свистел и рыкал в трубе, словно шаманящий баксы[15]. Черная холодная ночь, мрачная степь, сиротливо затихший аул — все это вселяло безысходную тоску. Подавленный смутным дурным предчувствием, Нурум прошел по двору и сел посидеть в затишье. Ветер вдруг ослаб, будто круто остановился на всем скаку, и стало чуть теплей. Потом послышались чьи-то жуткие вздохи, словно сопело чудовище. Нурум прислушался, взглянул на коней, стоявших за забором подле скирды. Было слышно, как кони безмятежно жевали сено; больше ни звука, ни шорока.

Снова налетел шквальный ветер, и завыло, загудело еще сильней. Затрещали стены сарая, отчаянно засвистел камыш; казалось, дикий ветер вот-вот поднимет гурт овец и погонит его по степи, как перекати-поле.

«Апырмай, что за жуткая ночь!»

— Плохая погода, — сказал он угрюмо, входя в дом.

У Нурума невольно хмурились брови, по спине бегали мурашки, все тело ломило. Сердце билось неспокойно: то замирало, то начинало прыгать.

— Что, певец, съежился?! Черти тебя корежат? — спросил Орак.

— Погода противная, — задумчиво повторил Нурум. — Будто весь мир грозится кому-то.

Джигиты устроились здесь, как в родном доме: ели жирную баранину, пили горячую пахучую сорпу. Дружинники отяжелели, не слышно и шуток, потягивались, позевывали, сладко дремали в тепле на мягких подстилках.

— Нурум, ты бы спел, приподнял настроение. Видишь, джигитов с вечера сон одолел, — сказал Орак.

Он хотел рассеять мрачное настроение. Нуруму вспомнились стихи Махамбета:

Приторочив кольчугу к седлу,

Далекого друга с собой веду.

День и ночь при оружье на коне

Ради жизни безутешных вдов,

Ради счастья Нарына детей…

Но петь ему не хотелось.

— В той комнате уже уснули женщины и ребенок, — отказался Нурум.

Орак не стал упрашивать. «Пусть лучше поспят джигиты, — решил он. — Все успокоились после долгих волнений. Казалось, у всех была одна дума: «Раньше, чем через неделю, офицеры из Уила не придут. К этому времени вернется и Мамбет».

В прихожей комнате возле печки царила беззаботность. Маленькая Зауреш за вчерашний день привыкла к Мукараме и не отходила от нее ни на шаг.

— Хватит тебе, Зауреш, тетя уже устала. Ложись спать, — уговаривала мать девочку, но Зауреш не унималась.

— Еще, еще!.. — говорила она, радостно наблюдав за пальцами Мукарамы.

— Идет коза рогатая… Идет!!

Тонкие пальцы Мукарамы проворно побежали по одеялу все ближе и ближе к шейке девочки. Зауреш звонко рассмеялась и нырнула под одеяло.

— Еще!.. Еще!..

— Ну, хватит, Зауреш! — беспокоилась мать. — Вот непослушная…

— Идет коза рогатая…

— Хи-хи-хи…

— Перестань, Зауреш!

Но девочка покачала головкой, как бы говоря, что не перестанет.

— Разве сейчас Зауреш послушает маму? Ей с тетей хочется играть. А сколько тебе лет?

Девочка подняла правую руку, растопырила пальчики, потом согнула два пальчика левой рукой и сказала: «Во!»

— Три годика, значит? Ах ты, умница моя!

Девочка согласно кивнула головкой.

— Ты умница, Заурешка. Ты доктором станешь, да?.

Девочка опять закивала.

— Будешь большим доктором, таким, который больных режет, да?

Айша ужаснулась.

— Астафыралла! Больных режет, говорите?!

Мукарама начала объяснять:

— Болезни, Айша, бывают разные. Одни вылечивают лекарством, другие просто так, руками, например, вывихи. Их надо только вправлять. А бывают болезни; когда нужно разрезать живот, удалить болячку и снова зашить. Это и делает врач. Хирург называется.

— И не боится резать?! — удивилась молодая женщина.

Мукарама снова объяснила:

— Надо учиться.

— Я думала, что вы толмач, а оказывается — локтр.

— Нет, я не доктор, — поправила ее Мукарама. — Чтобы стать доктором, надо много учиться. А я только помогаю, делаю то, что доктор мне прикажет: перевязываю раны, даю лекарства…

— А почему вы не учились много? — спросила Айша.

— Да вот война помешала. Кончится война — поеду в Петербург или в Саратов и буду учиться…

Айша сегодня уже не чуждалась Мукарамы. Покачивая ребенка, она с нетерпением ждала, когда заговорит гостья.

Девочка засыпала, а женщина думала про себя: «Молодая… Наверное, еще не замужем…»

— Хоть и неудобно, но я хотела спросить… — начала Айша и смутилась.

— Спрашивайте. Почему неудобно?

— Вы моложе меня, наверное?

— А вам сколько лет?

— В этом году будет двадцать один. А у вас нет мужа? — спросила Айша и снова покраснела, потупилась.

Быть неискренней перед этой доброй женщиной Мукарама посчитала неудобным, наоборот, ей подумалось, что с этой казашкой она может поделиться самым сокровенным. «И зачем я должна скрывать, что люблю такого умного, несравненного человека, как Хаким? Разве не из-за него я отправилась в этот опасный путь вместе с солдатами?»

— Есть, — сказала Мукарама и отвернулась к окну.

В маленькое, тусклое, как глаза старца, окошечко не было видно, что творилось в мрачной осенней степи. Девушка представила милые черты своего возлюбленного, который снился ей каждую ночь. Ей виделось, что по берегу далекого Яика неслась конница. Впереди скакал смуглый всадник, красивее всех остальных джигитов. У всех гордая посадка, в руках у них сверкают сабли, а коки под ними мчатся, споря с ветром. Впереди в белой шубе — командир, под ним — белый горячий конь. Вот командир привстал на стременах и оглядел в бинокль окрестности. За ним, чуть позади, небольшой группкой скачут адъютанты. Командир на белом коне взмахнул саблей, и в одно мгновение все вокруг превратилось в сплошной свист, гул и топот.

— Ветер сердится что-то… — сказала Айша, приглашая Мукараму на разговор. — Он, наверное, ученый джигит? Тоже локтр?

Мукарама очнулась.

— Нет, он не доктор. Может быть, когда-нибудь станет доктором. Он мечтает в Москву поехать учиться. Мы оба учиться будем. Вы знаете, какой он джигит?

Айша засмеялась, покачала головой.

— Он казах. Мы в одном городе учились, вместе гуляли. Только в этом году расстались… Проклятые белые разлучили нас. С нами здесь его старший брат, певец. Мы все едем к Хакиму и его товарищам. У них там своя армия, настоящая! Большая-пребольшая армия! Из самой Москвы идет. Скоро встретимся. Мы им навстречу идем…

— Соскучилась, видать, по мужу. А детей нет у вас?

Мукарама покраснела.

— Нет, я ведь еще молодая. Он тоже. Ему только восемнадцать лет. Мы еще не поженились… Мы только решили. Я моложе вас на четыре года.

Женщина, заметив смущение девушки, посерьезнела и спросила о том, что ее давно волновало:

— Мы слышали, что у большевиков аскеры. Они расстреливают людей, угоняют скот. Ваш сосватанный джигит, значит, среди них?

— Нет, Айша, не сосватанный. Мы друг друга полюбили и решили до самой смерти быть вместе.

— А разве несосватанной можно выходить замуж? — поразилась Айша.

— Кого полюбишь, за того и надо замуж выходить.

— Как это у образованных все просто получается, — заключила Айша, не то с осуждением, не то с жалостью.

Потом Мукарама стала рассказывать о товарищах Хакима, о дружинниках, о цели похода. Она старалась, как могла, развеять страх Айши.

— А насчет того, что красные аскеры расстреливают — это неправда, Айша! Эти джигиты — казахи, татары, башкиры. русские — так же, как и мы, мечтают о свободе. А слухи распустили белые казаки, что, мол, красные, большевики, убивают людей, угоняют скот. Вы же сами видите джигитов, которые сидят рядом, в той комнате. Товарищи Хакима такие же люди.

Женщина молча принялась стелить постель. Мукарама положила девочку и стала нежно приговаривать:

— Спи, спи, Зауреш, спи, дитя мое. Вырастешь— большим доктором будешь. И мать твоя хочет, чтобы ты стала доктором.

Женщину удивила привязанность Мукарамы к ребенку. «Бедная, истомилась по суженому, рвется к нему… Как со своей дочерью, возится с Зауреш. Мусульманка все-таки, хотя и татарка…»

Мукарама так и уснула, не раздеваясь, рядом с девочкой. Айша положила ей под голову подушку, долго смотрела на юную красивую девушку, безмятежно спавшую рядом с ее Зауреш, и, кто знает, может быть, в ее мечтах маленькая Зауреш была уже большим доктором…

II

— Через два дня на третий, утром! Сигнал, как мы условились, огонь! Первым делом уничтожить дом, где остановились командиры. Действуйте решительно, господин Аблаев, чтоб потом не пожалели!

Напутствие старшины прозвучало, как приказ; поручение его полностью соответствовало загадочному плану похода.

— Можете не беспокоиться: этот дом станет лучинкой для большого пожара, господин! — ответил Аблаев Азмуратову.

Так говорили между собой два преданнейших офицера Жанши и Гаруна-тюре после убийства Сальмена и Жанкожи.

Азмуратов ударил коня камчой и поскакал. Мамбету он сказал, что офицеры находятся в Уиле и что отряд вернется в Ащисай ровно через неделю. Однако на самом деле, юнкера стояли в Кара-Тюбе, в пятидесяти верстах от дружинников, и чтобы привести их, было достаточно двух дней. На третий день ночью Аблаев должен был напасть на командиров, поджечь дом, а в это время в аул ворвется Азмуратов с отрядом и перерубит всех дружинников. Азмуратов знал, что только Аблаеву можно доверить осуществление такого плана.

Настала условленная третья ночь. Азмуратов вывел юнкеров из Кара-Тюбе и, сделав одну ночевку, приблизился к Ащисаю. По-воровски, словно волчья стая, офицеры подкрались темной ночью и остановили коней в двух верстах от аула, ожидая, когда вспыхнет крайний дом. За две версты можно было услышать топот и фырканье коней, звон оружия и говор Людей, но сегодня постовые ничего не слышали: бушевала буря, а отряд подкрался против ветра, к тому же он остановился у самого устья реки, ближе к тем домам, где были расположены офицеры Аблаева.

Группа юнкеров, во главе с Аблаевым, поползла по аулу, точно змеи в поисках теплого убежища. Они незаметно подползали к домам, скрывались между конями, в скирдах, в овчарнях; некоторые забирались в сенцы, наиболее смелые даже заглядывали в окна. По распоряжению Азмуратова, к каждому дому должны были пробраться два-три человека, неожиданно ворваться, расстрелять сопротивляющихся и взять в плен тех, кто сдается. Однако Аблаев изменил распоряжение Азмуратова. Он приказал юнкерам расстреливать всех без разбору. К чему еще возиться с мерзавцами, изменниками — стреляй и руби насмерть всех!

Глубокой ночью, когда уже должны были спать, Аблаев взял с собой одного офицера и добрался до большого дома, где остановились вожаки. После того, как позавчера утром он, стоя за плетнем, подслушал разговор Сальмена и Нурума, Аблаев мог найти этот дом с закрытыми глазами, он запомнил и огромную скирду сена, высокую пристройку, широкий двор и большую овчарню. Сейчас, тихо подкравшись к скирде, он прошмыгнул вдоль плетня к овчарне, построенной между домом и скирдой, осторожно открыл небольшие ворота и юркнул к овцам. Овцы шарахнулись в угол, несколько баранов, грозно фыркая, и низко опустив крутолобые головы, и ударяя копытами, выступили вперед, но, убедившись, что перед ними люди, бараны успокоились, и Аблаев облегченно вздохнул. Быстро оглядевшись вокруг и не услышав ни единого шороха, охваченный ненавистью офицер представил себе своих врагов: самого зачинщика бунта, нарушителя воинской дисциплины, широколицего крупного Жолмукана, лютого врага рослого Жунусова; третьим встал перед его глазами изменник Орак. Аблаев не сомневался в том, что все трое были сейчас в этом доме, «Через какой-нибудь час попадете в преисподнюю, голубчики. Один пепел останется от предателей-безбожников!»— злорадно подумал Аблаев, наметив себе жертвы. То ли от холода, то ли от лютой ненависти он невольно лязгнул зубами. Вытащив гранату, Аблаев нащупал запал, повернулся к стоявшему рядом молодому офицеру и пробурчал:

— Интересно, этот ваш синюшный дохляк-старшина прибудет к обещанному часу или притащится к шапочному разбору, когда мы уже прикончим всех мерзавцев?! Разлей керосин по углам скирды и немного погодя подожги! — пробурчал Аблаев и нервно повел плечами, стараясь избавиться от зябкой дрожи. Руки его без перчаток замерзли, пальцы совершенно не повиновались, он начал с усилием сжимать и разжимать их, тереть ладони. Вскоре он согрелся, успокоился и, подумав, что близок час возмездия, удовлетворенно опустился на сено и снова пощупал запал гранаты. Вдруг палец его соскользнул с запала, и что-то легонько щелкнуло. Офицер молниеносно вскочил — сработал предохранитель гранаты!..

Небольшой коробок толщиной с бедренную кость трехгодовалого барана сейчас взорвется и первым разнесет в клочья того, кто его держит. Аблаев застыл на долю секунды, не зная, то ли отбросить гранату в сторону, то ли все-таки швырнуть в окно. Если в сторону, она с грохотом взорвется в овчарне. Через стены кинуть ее невозможно: стены высокие и овчарня полна овец. Как только раздастся взрыв, все проснутся и выбегут на улицу. Тогда бесславно завершится вся операция и придется отступать ни с чем! Рассвирепев, безбожники могут уложить всех пятьдесят юнкеров и первым уничтожат самого Аблаева…

Он широко размахнулся и швырнул уже шипевшую гранату в окно штаба дружинников. Он старался попасть в окно, но промахнулся, и граната ударилась чуть правей. Аблаев тут же выхватил вторую, чтобы на этот раз уже не промахнуться.

III

В эту злополучную ночь в комнате не увидишь, что творится за ее стенами. В доме на краю аула не спали трое: Жоламанов, Орак и Нурум. Они изредка перебрасывались словами и попеременно выходили на улицу, сторожа покой дружинников. Только что с улицы вернулся Нурум, сейчас он сидел хмурый, подавленный. Возле двери, положив шинель под голову, полураздетым спал джигит, владелец пегой пастушьей клячи, тот самый джигит, которого Жолмукан не допустил к своей десятке; рыжий забитый пастушонок пристал к десятке Нурума. «Несчастный», — с тоской подумал Нурум. Потом ему вспомнился Жолмукан, широкоплечий богатырь, дерзкий упрямец, его друг, который звал Нурума не иначе, как «долговязый черный». Пошумливает, наверное, сейчас в Джамбейты…

— Выйду, посмотрю, — сказал Жоламанов, перебив его мысли.

Сотник не торопясь направился к выходу, шагнул через порог… Вдруг со страшной силой грохнуло, и крыша дома вздрогнула, точно тундук юрты. Тяжело накренилась длинная печка, увлекая за собой перегородку, как будто перевернулась телега с грузом. Неведомая сила вытолкнула Жоламанова в сени, и он упал, выбросив руки вперед. Нурума отбросило к стене, звонко затрещало мгновенно перекосившееся окно. Горячий ветер обдал лицо Нурума, он ринулся туда, где только что было окно, лихорадочно расталкивая, ломая все на пути. Под руки попадались осколки стекла, жестянки, но ни пореза, ни ушиба он не чувствовал, из последних сил рвался наружу. Морщась от боли и задыхаясь, он протащил, наконец, свое длинное тело и упал на землю, поняв, что вырвался из тисков. «Что случилось? Землетрясение?» Позади его раздался чей-то вопль:

— Что, что случилось?!

Нурум обернулся и смутно увидел в дыре, через которую только что пролез, Орака. Нурум протянул ему руку, поднатужился и вытащил вместе со скособоченной рамой своего малорослого товарища, словно, козленка из колодца. От второго взрыва, будто шквалом накренило весь дом с крышей. Треск дверных косяков и перегородок, чьи-то стоны, предсмертные вопли, — вой обезумевшего ветра — все смешалось.

В один миг дом превратился в груду развалин, похоронив под собой всех. В овчарне из угла в угол шарахались овцы, пытаясь развалить плетень, в затишье, за скирдой, визгливо ржали напуганные огнем кони, беспрестанный, злорадный гул бури нагнетал — ужас, где-то беспорядочно затявкали в темноте выстрелы, кричали люди — можно было не сомневаться, что настал конец света…

И в довершение всего ярко-ярко вспыхнул огромный столб пламени, мигом облизнув горячим языком все вокруг. Чадный густой дым полез Нуруму в глаза, в рот, не давал вздохнуть,

— Кто здесь? Живы ли? — кричал кто-то среди кучи обломков.

— Здесь! Здесь я! — откликнулся Нурум, узнав голос Жоламанова.

— Живой? Цел?.. На нас напали!..

В двух шагах раздался выстрел, перекрыв слова Жоламанена. Нурум услышал, как кто-то громко ахнул, и увидел рядом того, кто стрелял. Он яростно ударил его кулаком, свалил неведомого врага, подмял под себя и вырвал из рук винтовку. Орак, все еще лежавший на земле, крикнул:

— Нурум, сзади офицер целится!

Грохнул выстрел. Пуля со свистом пролетела мимо Нурума. Он повернулся, но стрелять не смог, некогда было целиться; словно лев, он метнулся на второго юнкера и ударил его в висок. Тот отлетел, ткнувшись липом в землю, а перед Нурумом опять вдруг появилась винтовка, прогремел выстрел — и снова мимо. Нурум молниеносно вырвал винтовку и ударил врага прикладом по голове. В это время, упираясь ногами в землю, медленно поднимался тот, которого Нурум оглушил первым. Нурум ударом приклада снова швырнул его на землю.

Подбежал Жоламанов.

— Ойпырмай, кто остался в доме? — с трудом переводя дыхание, спросил он.

— Не знаю. За мной вылез в окно Орак. Вок там лежит раненый…

— Давай вытащим остальных.

Нурум кинулся к дому, начал в темноте искать оконный проем, но в дымящихся головешках невозможно было разобраться.

— Прихожая часть вся завалилась! — крикнул Жоламанов. — Сам не знаю, как выбрался!

Оба решили во что бы то ни стало спасти оставшихся в доме людей; однако, не зная, что делать, с какой стороны подойти, они, спотыкаясь и падая, бегали вокруг развалин; наконец, нашли то место, где, по их предположению, была дверь, и начали быстро расчищать проход. Немыслимо было узнать, остались ли под развалинами люди и живы ли они. Стояла непроглядная темень, выл ветер, мир словно обезумел.

Никого не найдя в развалинах, Нурум и Жоламанов подбежали к раненому Ораку. Рядом с ним лежал неизвестный, которого оглушил прикладом Нурум. Нурум перевернул его лицом вверх, наклонился, нащупал рукой офицерский погон.

— Офицер, — проговорил он брезгливо.

Услышав разговор, офицер простонал.

— Этот пес еще жив.

Раненый приподнял голову, уставился на Нурума и отчетливо произнес:

— Аблаев, ты здесь?

Нурума обожгла холодная догадка: «Неужели он здесь? Это его, наверное, я стукнул по башке». Нурум кинулся искать своего врага…

Аблаев в темноте ловко увильнул от удара Нурума, приклад угодил ему ниже спины. От боли он упал скачала на землю, но быстро опомнился и отполз в угол ограды. Острая боль, от которой онемела нога, медленно прошла. Пригнув голову, Аблаев высматривал в темноте свою жертву. Увидев шагах в пятнадцати от себя длинную, ссутулившуюся фигуру Нурума, искавшего что-то на земле, Аблаев прицелился из нагана…

Жоламанов сбегал к соседним домам, чтобы поднять своих джигитов. В тех домах тоже стоял невообразимый гвалт, раздавалась беспорядочная стрельба.

— Нурум! Где ты? — вернувшись, крикнул Жоламанов.

— Здесь!

Два выстрела, прозвучавших один за другим, оборвали голос Нурума.

Жоламанов больше ничего не узнал ни о Нуруме, ни об Ораке; все смешалось, закружилось. Бесконечная стрельба, крики, плач детей, душераздирающий визг женщин, ржанье обезумевших коней, треск опрокинутой вблизи телеги. Из угла в угол затравленно метались овцы, из окон дома у самого устья реки взметнулось в черное небо жадное пламя. Началось кровавое побоище, безумная пляска смерти. Азмуратов и Аблаев с юнкерами перестреляли, перерубили всех дружинников, спавших безмятежным сном. Всех до единого. В эту ночь они торжествовали.

IV

Убийцы, как правило, трусы. Уильские юнкера не осмелились напасть на сотню Мамбета, стоявшую в двадцати верстах. Они боялись полка Айтиева, находившегося вблизи, и довольствовались тем, что щедро полили человеческой кровью устье Ащисая.

Пятьдесят юнкеров во главе с Аблаевым за одну ночь расстреляли двести дружинников. Большинство погибли в постели, так и не проснувшись. Пытавшихся убежать зарубили шашками.

К утру ворвался в аул отряд Азмуратова и выловил тех дружинников, что упрятались в хлевах, овчарнях, в скирдах; тут же зарубили семерых джигитов, а самого сотника схватили живьем. После этого юнкера погрузили оружие, продовольствие на телеги, согнали в гурт всех коней и поспешно уехали.

В скорбный аул, где в голос плакали женщины и дети, прискакал утром Батырбек со своими джигитами. Они выносили убитых из домов и развалин, старались успокоить жителей. Когда Батырбек увидел примчавшихся в аул Ораза и Хакима, он не сдержался, заплакал, как ребенок, горько и неутешно. Хаким побледнел, как покойник, онемел, ни звука не произнес, не пролил ни единой слезы. Он безмолвно ходил по огромному двору, где рядами лежали окровавленные трупы, и кого-то искал… Наконец он остановился. Возле совершенно разрушенного дома лежал Нурум. Рядом с ним — Орак. Оба были обезглавлены.

Хаким надломленно опустился возле тела Нурума и сидел долго, как окаменелый. Вдруг он вспомнил: «Где же Мукарама? Неужто эти звери увезли ее? О боже! Лучше бы она погибла, чем оказаться в руках убийц! Лучше бы лежала здесь окровавленной, но чистой, не поруганной!» Хаким тупо повторял: «Зачем?! Зачем она здесь?»

Он на миг отвернулся от Нурума, вскользь увидел, как жители аула вытаскивали трупы из-под развалин. Вынесли тело молодой женщины. Положили в стороне. Еще один труп старухи. Положили рядом. Потом вынесли девочку… Еще одну женщину… Нет, девушку. С распущенными волосами. Смертельно бледную. Хаким бросился к телу девушки, обнял ее голову. Это была Мукарама…

Стоял сухой безветренный мороз. Широкая равнина между Борбастау и Меновым двором покрылась первым легким снежком. Покрылись снегом долины и холмики, копны сена то тут то там и редкие, чахлые кусты тоже оделись в легкое пушистое белое одеяние. Вдали сверкал белизной густой лес вдоль Яика. Кругом бело и тихотихо. Казалось, за одну ночь природа очистила этот неприглядный, грязно-унылый край, каким он бывает глубокой осенью. Перед зарей донеслись сюда, как далекие раскаты грома, выстрелы пушек, но сейчас и они умолкли, где-то за Лбищенском или дальше, далеко за Яиком. По тихой заснеженной степи прокладывали дорожку двое всадников. Там, где ступали кони, оставались темные следы копыт. Всадники держали путь в Меновой двор.

Это были Ораз и Хаким, сильно осунувшийся, побледневший за последние дни, потерявший любимую девушку, родного брата, незабвенных друзей. В душе его было пустынно, мертво, сердце будто застыло, не было ни мыслей, ни дум. Он все молчал, ничего не видел вокруг. Ораз несколько раз пытался отвлечь его, но Хаким отвечал односложно: «Нет» или «Да». Взгляд его был отчаянным и пустым.

Когда всадники приблизились к Меновому двору, Ораз рассказал ему о большом горе, постигшем город:

— Казаки решили расправиться со всеми своими пленниками. На большой площади Сенного базара выстроили двадцать пять виселиц. В ночь перед казнью Дмитриев отравился в камере…

Хаким вздрогнул, словно от острой боли.

— Принял яд, — продолжал Ораз. — Решил, что лучше покончить с собой, чем ждать, пока палач накинет петлю на шею. Наши не успели, злодеи торопились свершить свое черное дело. Иначе Красная Гвардия освободила бы вчера всех, кто томился в «Сорока трубах». Верно ведь?

Хаким молча кивнул головой.

— В тот день погибли многие, — продолжал Ораз. — Единственный сын Гадильшиной, сидевший в тюрьме, и единственная дочь Дмитриева. Мальчика казаки изрубили шашками… Он подкрался ночью к виселице, перерезал веревку, хотел унести один из трупов, но дозорные заметили и зарубили его на месте.

Хаким догадался, что мальчик этот был Сами.

— Зверье на все способно! — тихо сказал он.

«…Ночью мы встретились возле дома Мукарамы. Летом у стен тюрьмы… Листовки приклеивал, еду носил. Смышленый мальчик, как наш Адильбек… Только немного постарше. Умный, живой был…»

Хаким посмотрел вдаль, на холодную снежную степь. Впереди темнел Меновой двор, слышался какой-то гул, издали было заметно необычное оживление в городе.

«…В чем был виноват Сами, мальчик Сами?.. В чем были виноваты все остальные?!»

— Там народ собирается, шумят. Вон солдаты. Говорили, что полк Айтиева стоит в Меновом дворе.

Хаким тоже привстал на стременах.

— Давай, побыстрей, Хаким! — заторопился Ораз.

Оба припустили коней. Перед глазами Хакима все стоял маленький Сами, приклеивающий листовку на стену дома Курбановых. «За что убили его?.. А Мукараму? Нурума? Сальмена?»

На площади толпился народ. Кони, телеги, верблюды, волы. Казахи в шубах, в чекменях, в огромных треухах. Кердеринцы. Среди них много знакомых. Позади на конях выстроились солдаты. Добровольцы-казахи. Тут и партизаны Белана. Казахи легко пропустили Хакима и Ораза, но отряд Белана задержал их.

— Стойте здесь и не мешайте слушать. Комиссар говорит.

— Кто?

— Старый киргиз.

— Ой, да это же Баке! Бахытжан Каратаев! — воскликнул Ораз. — Вон, видишь, ветер его бороду треплет.

Чуть заметный ветерок лохматил густые с сединой волосы старика и длинную его бороду. Рослый, крупный, в шубе, он стоял на трибуне и что-то говорил. Глухой голос старика почти не доходил до последних рядов: огромная, как море, толпа волновалась, гудела. Ораз привстал на стременах, напряженно слушая обрывки фраз.

В это время из отряда Белана отделился, бесцеремонно прокладывая дорогу в толпе, точно матерая, темно-серая в пестринах щука в камышах, чернолицый, крупкотелый всадник и направил коня навстречу Оразу и Хакиму. Перед ним расступались в стороны и недовольно бурчали вслед. Но чернолицый, не обращая внимания, упрямо пробивался вперед. Ораз издали заметил его.

— Мамбет к нам едет! — сообщил он Хакиму.

Мамбет подъехал к ним и пророкотал:

— Где Батырбек?

На его зычный голос все вокруг обернулись,

— Батырбек сюда едет. Но Орака… нет, — тихо сказал Ораз.

— Почему нет?!

— Они…

— Что они?! — вскрикнул Мамбет, чувствуя неладное. Он грозно нахмурился, а голос стал глухим и сиплым.

— И Орак и Нурум — все погибли. Офицеры напали врасплох…

Мамбет заскрежетал зубами и поднял кулак.

— Ну погодите, мерзавцы!

Лицо Мамбета покрылось пятнами, стало страшным. Ораз отвел от него глаза, повернулся к Хакиму, указал в сторону Бахытжана.

— Слушай, Хаким, слушай!

Хаким, отрешенный, измученный, напрягая волю, ловил слова Каратаева.

— …Времена отчаяния позади. Только сейчас открылись ворота свободы. Народ вырвался из душной темницы на вольный простор. Настоящий поход за свободу только начинается…

— Ты слышишь, Хаким?

— Путь свободы и равенства — долгий и трудный путь. Вперед, джигиты! Немало смельчаков пролили кровь и отдали жизнь за свободу… Но крутое время миновало!

— …И кровь пролили, и жизнь отдали. Нурум. Сальмен. Мукарама. Сами… — шептал Хаким. — Путь свободы долог и труден…

Хаким еще не знал о гибели Каримгали, Мендигерея… Он вспомнил лишь тех, о смерти которых знал,

Хаким крепче стиснул зубы, но как ни силился сдержаться, слезы потекли по его лицу. Первые слезы за три последних страшных дня. Хаким отвернулся, пряча лицо от Ораза.

А слезы, как вырвавшийся из глубины земли светлый родник, все лились и лились…

Примечания

1

Токал — младшая жена.

2

Болшабай— искаженное «большевик».

3

Дженге — тетушка.

4

Хакан-батыр — герой древних сказаний.

5

«Кзыл-уй»— Красный дом.

6

Локтор — искаженное «доктор».

7

Онбасы — глава десятки дружинников.

8

Искаженное «начальник».

9

Уйшик — Гурьев (казахское название).

10

Кара-таяк — дословно: «черная палка», презрительное прозвище ученых чиновников.

11

Хаким — мудрый повелитель, наставник.

12

Религиозный праздник весны.

13

Алтыатар — револьвер.

14

Даулпаз — маленький барабан, применяемый при охоте с ловчей птицей.

15

Баксы — колдун.

Content

Есенжанов Хамза Крутое время

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

IV

Примечания