Елена Хаецкая

ОЗЕРО ТУМАНОВ

Роман в трех книгах

Книга первая

ПРОКЛЯТИЕ

Глава первая

БЕЗУМНЫЙ ДОЖДЬ

Говорят, в тот день шел какой-то особенный дождь, который заразил сира Эрвана де Керморвана безумием. С этого дождя все и началось.

Совершилось недоброе дело около тысячного года, а если точнее — в 1015 году. Конец света, ожидавшийся всем христианским миром как раз в тысячном году, не наступил, и всеобщее облегчение вследствие этого обстоятельства успело несколько притупиться.

Некоторые даже впали в неверие и подозревали местного кюре в недобросовестном ведении книг.

— Все случилось из-за старухи, дамы де Керморван, — утверждали неверы. — Это она попросила подделать кое-какие записи в книгах, чтобы получше пристроить всех своих отпрысков, а заодно и племянников. А вы не знали? Ну так послушайте-ка, если и впрямь не знаете. Старшая дочь дамы де Керморван родилась за несколько лет до вступления в брак ее родителей, так что поневоле пришлось исправить дату появления домниллы на свет. Да сеньоры Керморван, между прочим, и раньше такое проделывали! И в результате пятнадцать лет в нашем приходе долой — как корова языком слизнула! Всё из-за бастардов и преждевременных беременностей — нетерпеливые люди эти сеньоры Керморван, и сами они, и их невесты, да и дочки тоже хороши! И вот теперь извольте радоваться: когда во всем христианском мире все еще тысячный год, у нас — уже 1015-й!

Тут они пускались в сложные вычисления и объяснения, каким именно образом подправлялись даты и как вообще такое вышло. В ход шли разные памятные события, вроде украденной в деревне коровы, небывалого паводка, крупной драки на границе Керморвана и Рюстефана и похищенной во время ярмарки молоденькой мельниковой жены. Но, поскольку ни один умник не истолковывал ситуацию сходно с другим умником, и все они как один путались в цифрах и обстоятельствах, — то поневоле пришлось идею о пропавших пятнадцати годах оставить.

Итак, около 1015 года от Воплощения Слова сир Эрван де Керморван попал под дождь и остался этим весьма недоволен. Свое недовольство он облек в слова, которые, хоть и не были никем услышаны, но вошли в предание в неизменном виде.

— Что за анафемский дождь! — вскричал сир Эрван, когда непогода настигла его посреди луга. — Можно подумать, духи злобы поднебесной обмочились все разом!

И с этим он постучал в дом своего арендатора, надеясь найти там укрытие от ливня. Дверь отворила девушка. Предание именует ее «Сакариссой», хотя настоящее имя ее было другим; оно потерялось там же, где рассыпались порванными четками пропавшие пятнадцать лет. Не следует также упускать из виду, что в большинстве случаев женщины из незнатных семейств вообще не имели имен и их называли как попало. Поэтому «Сакарисса» определенно лучше, чем никак.

Попав в дом, Эрван сразу понял, что на лугу было довольно светло, несмотря на сильный дождь. В теплое время года трава и листья обладают способностью источать собственный свет. В помещении же царила темнота. Эрван не сразу разглядел лицо девушки. Он только ощущал ее молодость, потому что она была горячая, и это чувствовалось даже на некотором расстоянии.

— Найдется у тебя сухая рубашка для меня и горячее питье? — спросил он бесцеремонно.

Она отправилась разыскивать все, что он потребовал, а он тем временем разделся догола.

Дождь все стучал по крыше, и в этом звуке сиру Керморвану явственно слышалось недовольство, так что Эрван даже ухмыльнулся и погрозил дождю кулаком.

Тут вернулась девушка, и сир Керморван впервые увидел ее по-настоящему. Вот когда безумный дождь ударил ему в голову и затмил его рассудок! А поскольку он был в этот момент обнажен и, следовательно, плоть его не была защищена никакой одеждой, то и с телом его случилось то же, что и с разумом. Во всем естестве Эрвана не осталось ни одной, даже самой малой области, которая не подпала бы под власть безумия. Даже голос его изменился, когда сир Керморван спросил у девушки, просватана ли она.

То, что происходило с его телом, немало смутило девушку, но тем не менее она довольно разумно ответила сиру Эрвану, что — да, она просватана за одного бедного рыцаря из Рюстефана и что свадьба состоится вскорости.

Не успела она выговорить эти слова, как дождь хлынул с особенной силой, переполненная бочка для сбора воды так и зазвенела под каплями, как будто все они были из чистого хрусталя. Сир Эрван склонил голову, прислушиваясь, и отчетливо различил в этом звоне призыв и, более того — указание, как ему сейчас поступать.

Поэтому он схватил со стола свой пояс, вынул кинжал из ножен и в мгновение окна разрезал на девушке ее одежду. При этом он громко смеялся.

— Что вы делаете, мой господин! — закричала та, которую мы зовем Сакариссой. — Сейчас вернется мой отец — и что же он подумает?

Эти слова вызвали у Эрвана новый приступ необузданного веселья.

— Я знаю все ответы на все вопросы, — заявил он, хохоча во всю глотку. — И ты будешь их знать, — продолжал Эрван, — если выйдешь сейчас вместе со мною на двор и позволишь дождю смыть с твоего тела всякий стыд, а с твоей головы — всякую рассудительность.

И с тем он потащил ее за руку к двери, стоявшей все это время нараспашку — ради малой толики света и свежего воздуха.

Но пока Сакарисса отбивалась, и сопротивлялась, и хваталась за разные тяжелые предметы, случилось то, чего так боялся Эрван де Керморван: дождь закончился. Последние капли упали с небес, поразив сумасшествием какую-то букашку, которая побегала-побегала в недоумении взад-вперед, а затем перевернулась на спинку, поджала лапки и прикинулась мертвой. Если бы Господь позволил ей сохранить хоть частицу разума, она, несомненно, не стала бы так поступать, а лучше убралась бы подальше от порога. Потому что сразу же после этого она была раздавлена жесткой пяткой сира де Керморвана и превращена в буквальном смысле в ничто.

Эрван де Керморван и Сакарисса стояли рука об руку, совершенно нагие, и растерянно смотрели на лужи во дворе, на влажные листья, на стремительно убегающие с неба облака, и не знали, что им теперь делать.

Вдруг Эрван вспомнил про бочку, полную дождевой воды, чей голос он слышал, еще находясь в доме.

— Идем скорей! — закричал он. — Поспешим, пока твой отец и впрямь не вернулся!

Он поднял Сакариссу на руки и, как она ни плакала, засунул в бочку по самый подбородок. Она же поначалу пыталась избавиться от нежелательного купания, но, просидев в бочке всего несколько минут, позволила безумию охватить себя.

Может быть, будь на ней одежда, ничего этого бы не произошло, ибо платье для женщины — то же, что броня для мужчины, то есть предмет первой необходимости, когда речь заходит о сохранности плоти. Но сумасшествию сопутствует особенный род хитрости, вот почему сир Эрван заставил Сакариссу избавиться от любой одежды, не исключая и ленту для волос.

Поэтому Сакарисса лишь в самом начале плакала и умоляла Эрвана отпустить ее; потом она затихла и только водила глазами из стороны в сторону, в то время как сир Керморван продолжал с силой нажимать ладонью на ее макушку. И наконец случилось то, на что рассчитывал сир Керморван: девушка весело засмеялась и, зажав себе пальцами нос, с головой погрузилась в бочку. Она выскочила наружу как раз одновременно с тем, как солнце вырвалось из-за расползшихся туч, и яркие лучи заиграли на ее влажной коже. Несколько секунд она балансировала, стоя на бочке. Эрван смотрел на ее выгнувшиеся ступни, которыми она держалась за края бочки, вцепившись в них, почти совсем как птица.

И тут бочка с грохотом развалилась, вода хлынула и почти сразу иссякла, таким мощным был ее напор, — а девушка оказалась в объятиях сира Керморвана, и он немедля лишил ее невинности, прямо на траве, среди блестящих под солнцем луж.

Едва Сакарисса пролила свою кровь, как рассудок к ней вернулся, и она закричала в ужасе, глядя на землю между своих раздвинутых ног. Она низко опустила голову, так что волосы скрыли от глаз почти всю ее, исключая спину. И теперь Эрван смотрел на эту спину, особенно задерживая взгляд на выступающих ниже шеи позвонках. И вдруг он увидел, как между лопаток девушки проступили крохотные капельки пота. Ему тотчас захотелось вновь овладеть ею, но стоило ему прикоснуться к ней, как она вырвалась и убежала.

А сир Керморван, совершенно голый, посмеиваясь, отправился пешком в свой замок. Брошенную им одежду, а равно и свое разрезанное платье Сакарисса закопала в лесу.

С тех пор девушка сделалась очень молчаливой и как будто глупенькой, хотя прежде за нею ничего подобного не замечалось.

Бедный рыцарь из Рюстефана хоть и был действительно очень стеснен в средствах, но недостатком ума явно не страдал и потому сразу понял: с его невестой творится что-то неладное. Пытался он разговаривать с нею, с ее отцом, но ничего не добился.

Он узнал бы больше, если бы внимательнее относился к тому, что принято именовать «неразумной природой»: ко всяким червячкам, крылатой мелкоте и особенно — к лягушкам. Потому что, если рассудить здраво, никто из голых гадов так не близок человеку, как лягушка с ее крохотными ручками и задумчивым выражением вытаращенных глаз: ни дать ни взять наш кюре, которого нелегкая занесла на деревенский праздник, ближе к вечеру, когда большая часть сидра уже выпита.

Если кто и пострадал от безумного дождя, помимо сира де Керморвана, так это лягушки. С тех самых пор и до зимней спячки они вопили и орали на все лады и собирались большими стаями, так что иной раз почва бывала покрыта ими, точно живым ковром. Намерения всех этих лягушек были самыми очевидными: они желали продолжать свой род во что бы то ни стало и как можно обильнее.

Некоторые лягушки повадились ходить в человечьи жилища и там обитали, найдя себе пристанище в каком-нибудь сыром подвале. И не раз добродетельная домохозяйка, исполняя супружеский долг в темноте и под одеялом, щадя собственную стыдливость и стыдливость своего столь же добродетельного мужа, вдруг застывала в ужасе, ибо из мрака, мерно шевеля раздутым горлом, пристально глядела на нее лягушка и как будто ухмылялась растянутым ртом.

Вот такие дела творились в окрестностях Керморвана после памятного дождя. Но из людей, как уже было сказано, по-настоящему сошел с ума один только сир Эрван.

Свадьба Сакариссы была самая торжественная, и владелец замка Керморван почтил ее своим присутствием. Сам он не проявлял интереса к юной невесте, так что напрасно та краснела и бледнела попеременно: Эрвану до нее не было решительно никакого дела. Он ел и пил с большим удовольствием, а затем пожелал молодым счастья и с сытым, но вполне равнодушным видом отбыл верхом.

Первое время казалось, что происшествие с безумным дождем совершенно изгладилось и не оставило никаких серьезных последствий, но приблизительно месяц спустя выяснилось, что это не так. Потому что хоть Сакарисса и была счастлива в браке, некий тайный недуг уже завелся в глубине ее чрева и начал свое разрушительное действие. Она то принималась плакать без всякой причины, то вдруг начинала смеяться, и было замечено, что она любила выходить под дождь и подолгу стоять, подняв ладони кверху. В такие минуты на ее лице появлялось выражение глубокой растерянности, как будто она пыталась вспомнить о чем-то важном, но никак не могла.

Она начала терять в весе и уже к концу первого года супружеской жизни так исхудала, что муж легко мог поднять ее одной рукой. Она ни на что не жаловалась, но угасала прямо на глазах.

Бедный рыцарь из Рюстефана не знал, что и придумать, чтобы помочь жене. Вся округа ему сочувствовала, и розыск лекарей самого разного пошиба превратился в местную традицию, так что даже и потом, когда Сакарисса все-таки умерла, обитателя тех краев легко можно было узнать по привычке расспрашивать об искусных врачевателях, знахарях и цирюльниках, умеющих нежно пускать кровь.

Перед смертью Сакарисса ослепла, и муж, вне себя от горя, выносил ее на стену замка, чтобы она могла ощутить свет и впитать закрытыми веками тепло полуденного солнца, — он верил в целительную силу яркого света.

Наконец настал день, когда молодая женщина перестала различать даже свет. И в тот же час у нее открылись духовные очи, и она вспомнила все, что произошло с нею во время безумного дождя.

— Не плачьте обо мне, — сказала она своему мужу, — потому что меня убивают угрызения моей собственной совести. Я не сохранила себя до нашей свадьбы и, более того, посмела вожделеть человека, который ни до, ни после того случая не испытывал ко мне ни малейшей склонности.

Ее муж молчал так долго, что она вдруг забеспокоилась — не ушел ли он. Наконец он сказал:

— Еще со дня нашей свадьбы я знал, что вы не соблюли себя до брака, но не стал тогда спрашивать об этом — да и теперь не спрошу. Женщины не всегда виновны в том, что с ними случается, а я вас люблю и буду любить, пока стоят стены Рюстефана. Клянусь, что душа моя не успокоится, покуда то, что с вами сделали, не будет отомщено в полной мере!

Едва он выговорил эти слова, как в небо с громким карканьем поднялась огромная стая ворон. Она покружилась над головами супругов и улетела в долину, где рассыпалась, так что вместо стаи стало много отдельных птиц, и некоторые из них успокоились, а другие продолжали бесплодно скандалить.

Тогда Сакарисса сказала:

— Похоже, духи злобы поднебесной услышали вашу клятву и приняли ее, муж мой.

Рыцарь из Рюстефана сильно побледнел, но его жена этого не заметила, поскольку была слепой. Она продолжала:

— Человек, о котором я говорю, — сир Эрван де Керморван. Он ни к чему не принуждал меня, хоть и нельзя сказать, что я отдалась ему добровольно. Все, что между нами произошло, было похоже на бедствие, которое охватило нас обоих. Только ему это сошло с рук, а я умираю.

— Будь он проклят за то, что вы умираете, — сказал ее муж. — Все прочее я бы ему легко простил. Но, коль скоро уж духи злобы поднебесной приняли мою клятву, так пусть они примут и мое проклятие! Тысяча лет прошла с тех пор, как Спаситель приходил на землю; так вот, я хочу, чтобы половину от этого срока никто из владельцев Керморвана не был бы счастлив в браке! Я желаю, чтобы их жены были уродливыми, или сварливыми, или неверными; но если уж кому-нибудь из них попадется жена красивая и добрая — пусть она умрет очень рано и оставит своего мужа безутешным вдовцом!

И снова раздался крик ворон, на сей раз уже в отдалении, как будто некто очень злой кричал с противоположного берега реки: «Да слышу я, слышу, слышу…»

Сакарисса вздрогнула всем телом.

— Пятьсот лет, мой господин? Это очень долгий срок.

— Я сказал — пятьсот, — упрямо повторил он.

Она покачала головой:

— Да ведь за пятьсот лет весь род Керморванов вымрет, и не останется никого, кто смог бы завершить долгий ряд проклятых…

— Что с того? — спросил муж.

— Да то, что в таком случае ваше проклятие повиснет в воздухе — и никто знает, на чью голову оно падет! Не позволить столь страшному проклятию исполниться совершенно — очень опасное дело. С подобными вещами нужно обращаться как можно осторожнее. И коль скоро я не могу отговорить вас от высказанного желания, то могу ли я, по крайней мере, просить вас смягчить наказание?

Тут она принялась вздыхать так тяжко, что сердце у ее супруга едва не разорвалось от жалости, и он пробормотал, очень тихо, в надежде, что на сей раз духи не разберут ни слова:

— Хорошо, пусть будет не пятьсот лет, а четыреста пятьдесят — четыре раза по сто, согласно числу евангелистов, и еще полстолетия в довесок, как делают все, кто дает деньги в рост, и нечестные торговцы, и враги Христова имени…

— Пожалуйста, — прошептала она, — убавьте еще немножко… Отнимите от назначенного срока хотя бы два десятка…

И, к своему великому разочарованию, он услыхал — уже совсем из дальней дали, с края леса, все то же приглушенное расстоянием карканье:

— Поняли, поняли!.. Четыреста тридцать лет! Четыреста тридцать, а не пятьсот! Четыреста и еще полстолетия за вычетом двух десятков в довесок!

* * *

Сир Керморван не чувствовал на себе никакой вины из-за смерти Сакариссы. Он явился в Рюстефан и выразил соболезнование ее мужу, как и полагается доброму соседу, однако держался при этом весьма рассеянно и не расспрашивал о подробностях. Желая утешить вдовца, он добавил:

— Она в любом случае вряд ли пережила бы первые роды — дурно была сложена, так что потерю вашу великой не сочтешь.

Такое бессердечие заставило многих заскрежетать зубами, однако сам вдовец оставался на диво спокоен и даже поблагодарил Эрвана за проявленное сочувствие.

— Вы заметили? Он улыбнулся! — прошептала одна добрая женщина другой прямо на ухо. — Где это видано, чтобы вдовец, заслышав такие речи, улыбался? А ведь как он ее любил, эту Сакариссу! Лично я теперь ничему не удивлюсь, дорогая соседка.

И та была с нею полностью согласна.

Спустя несколько лет сир Керморван нашел себе супругу — дочь барона, с которым встретился на турнире в Ренне и у которого позднее гостил. Баронской дочери было пятнадцать лет, ее звали Сибильда, и у нее были совершенно золотые волосы. Сир Керморван был полностью очарован ею. Весь вечер, пока длился пир, он не сводил с девушки глаз, а наутро устроил так, чтобы задержаться еще на несколько дней. Барон ничего не имел против и даже устроил соколиную охоту, после которой и состоялся примечательный разговор.

Эрван де Керморван начал с главного и сказал прямо:

— Мне весьма полюбилась ваша дочь, сир, так что я не прочь взять ее в жены.

— Моя дочь? — Барон чрезвычайно удивился, услышав такое. Он призвал к себе Сибильду и несколько минут пристально разглядывал ее, после чего отослал прочь и только после этого произнес: — Но ведь моя дочь еще совсем маленькая девочка! Удивляюсь, как вы этого не увидели.

— А я удивляюсь тому, чего не видите вы, барон: домнилла Сибильда давным-давно выросла и стала взрослой! — возразил Эрван.

— Давным-давно? — прищурился барон. — Это с какого же, позвольте узнать, времени вы отсчитываете ваше «давным-давно»?

Но сбить Эрвана с толку оказалось трудным делом.

— С того часа, как я впервые увидел ее, — ответил он спокойно. — Я полюбил вашу дочь и, говорю вам, желаю взять ее в законные супруги. Не вижу причин отказывать мне: я знатен и нахожусь в родстве с лучшими фамилиями Бретани, а Керморван — превосходное владение.

Барон помялся немного.

— Скажите, правда ли то, что говорят о вас глупые люди?

— Глупые люди болтают много вздора, — сказал Эрван. — На то они и дураки — таково уж их предназначение на земле; а иначе дураками пришлось бы быть кому-нибудь другому, хоть бы и нам с вами.

— Доходили слухи, будто из-за вас умерла молодая женщина, — продолжал барон.

Удивление Эрвана при этих словах было таким глубоким и искренним — а он и в самом деле даже не подозревал о той роли, которую он сыграл в судьбе Сакариссы, — что всякие подозрения барона тотчас рассеялись. Повода отказать сиру Керморвану и впрямь не имелось. Что касается Сибильды, то она даже захлопала в ладоши от радости, едва лишь заслышала о сватовстве.

Она прибыла в замок Керморван за неделю до объявленной свадьбы и расположилась в отведенных ей комнатах с большим числом слуг, расставила там множество своих сундуков с приданым и вообще устроилась наилучшим образом.

Сибильда почти не виделась с женихом. Эрван де Керморван был занят приготовлениями, рассылал приглашения, принимал все новых и новых гостей, а также следил за делами на кухне, где ужасный грохот не умолкал ни на мгновение. Сир Эрван немалое значение придавал яствам и за предсвадебные дни измучил поваров придирками до полусмерти, так что один из них даже пытался покончить с собой и был остановлен только в самый последний момент.

В ночь перед самой свадьбой Сибильда наконец улучила момент и пробралась к своему нареченному. Эрван не спал — перебирал письма, хмурил лоб, безмолвно жестикулировал, словом, предавался раздумьям. Услышав легкие шаги девушки, он поднял голову и немало удивился, когда перед ним предстала его невеста.

— Что вам угодно? — спросил он. — Полагаю, вам известно, что ваш приход сюда нарушает все возможные обычаи и приличия. Подождите еще одну ночь, дорогая, и уж тогда мы с вами больше не расстанемся. Вы сможете ночевать в моей постели столько, сколько это будет любо вам и мне, то есть — до конца наших дней. А сейчас давайте-ка мне ваш лоб, чтобы я поцеловал вас, дитя мое, и отправляйтесь к себе под присмотр ваших мамушек.

— Я хочу кое-что рассказать вам, — сказала Сибильда, не обращая никакого внимания на благоразумные речи своего будущего супруга. — Поэтому позвольте мне остаться с вами наедине хотя бы на пару часов.

— Пара часов? — вскричал Эрван. — Да вам хоть известно, как это долго? За пару часов всполошится вся ваша прислуга, и в конце концов вас обнаружат здесь, сидящей на моей постели!

— Правда? — удивилась Сибильда. — В таком случае, это действительно очень долго!

Она задумалась, покусывая кончик пальца, а потом перевела взгляд на Эрвана, и он понял, что она в большом затруднении.

— Но что же мне делать? Если я не открою вам всего сейчас, после вы сможете узнать об этом от чужих людей, и это будет то, чего я желаю меньше всего на свете!

Сир де Керморван был, когда это требовалось, человеком весьма решительным, и потому он сказал:

— Коли дело обстоит так серьезно, то оставайтесь и рассказывайте!

Сибильда помолчала, собираясь с духом, и наконец выпалила:

— До восьми лет у меня были черные волосы!

На лице Эрвана отразилось такое облегчение, что Сибильда почувствовала себя обиженной и стала приставать к нему с вопросами:

— Почему вы молчите, мой господин? Неужели вам нечего на это сказать? И вы не почувствовали ни страха, ни отвращения?

— Но перед чем я должен, по-вашему, испытывать страх? — удивился Эрван. — Мне доводилось видеть вещи и пострашнее, чем черноволосая девочка восьми лет от роду! К тому же вам сейчас вдвое больше, и волосы у вас светлые…

— Вот именно! — вскричала дочь барона. — Бывали случаи, когда дитя рождается с белыми волосами, которые со временем как бы наливаются краской и темнеют. Но кто и когда слыхал о таком, чтобы у ребенка волосы были черные, как ночь, а начиная с восьми лет начали светлеть и к шестнадцати превратились в чистое золото?

— Стало быть, теперь и о таком услышат, — добродушно проговорил Эрван. Ему хотелось, чтобы Сибильда поскорее ушла. Ее присутствие сильно волновало его, но он был тверд в своем намерении хранить чистоту невесты до свадьбы.

Но Сибильда и не думала уходить. Напротив, она придвинулась к своему будущему мужу плотнее и продолжала:

— А все случилось из-за моей няньки. Так и отец мой думает, и многие другие, кто знает историю.

«Недосуг мне слушать по старых нянек, — подумал Эрван с большой досадой в сердце. — Но, кажется, так просто она не уйдет. Лучше уж пусть выскажется».

Он встал и принялся расхаживать по комнате. Сибильда следила за ним взглядом и говорила:

— Нянька моя была молода, но безобразна, и особенно нехороша была одна бородавка у нее на кончике носа. Тем не менее в замке все любили ее — может быть, за веселый нрав, а может — за то, что она никогда не отказывала мужчинам.

— Клянусь ногой! — закричал Эрван, теряя терпение. — Да откуда было восьмилетней девочке знать такие вещи?

— Она сама мне рассказывала, — призналась Сибильда. — Я еще подумала тогда: «Хорошо не отказывать мужчинам! За это они будут любить тебя». Но когда я сказала моей няньке об этом, она всполошилась и стала объяснять: мол, для меня это будет нехорошо. Но я все равно решила не отказывать и целый месяц была со всеми мила и любезна: приносила питье и сладости с кухни, когда меня об этом просили мужчины, даже и простые воины из замка. Я улыбалась и «переставала кукситься», если мой отец высказывал подобное пожелание. А еще во всем слушалась нашего кюре, так что все были мною довольны.

И когда мой отец похвалил меня за благонравие, я ответила: «Это все потому, что я положила для себя за правило — ни в чем не отказывать мужчинам». Мой отец нахмурился и спросил, кто научил меня такому. Я ответила: «Моя нянюшка».

Отец призвал мою бедную няню и долго бранил ее. Но выгнали ее из замка вовсе не за глупую науку.

— А за что? — полюбопытствовал Эрван. Он чувствовал, что давно пора задать какой-нибудь вопрос, чтобы не вышло, будто он равнодушен к рассказу своей невесты.

— За то, что она танцевала и пела, когда была совсем одна, — объяснила Сибильда. — Потому что так поступают только корриганы, которые живут в полых холмах. Люди поют только если у них есть слушатели, и ни один человек не станет танцевать в одиночку, если у него нет пары или если он не в хороводе. Лишь корриганы так сильно любят песни и пляски, что не выдерживают без этого и дня.

Отец мой подсмотрел, как нянька пляшет в лунных лучах. И хоть танцевала она вполне пристойно, и была совершенно одета, и даже в башмаках, все равно ее призвали наутро для разговора. Мой отец спросил, для чего она танцевала, а она ответила, что этого просило все ее естество. Тогда мой отец прямо назвал ее отродьем древнего народа, и она призналась в том, что это — чистая правда. Ведь корриганы не лгут, если их по-настоящему припереть к стенке. Они будут увиливать от прямого ответа, но коли уж кто-то догадался о правде — ни за что не скажут неправды, даже если это будет им в убыток.

Вот тогда-то ее и выгнали из нашего замка. Я очень плакала при разлуке, и она сказала, что подарит мне кое-что на память. Потом она поцеловала мои волосы и убежала. Я смотрела ей вслед, и мне казалось, что она растворяется в моих слезах…

Сибильда всхлипнула. Эрван с удивлением понял, что она расплакалась от одного только воспоминания о детстве и лучшей подруге, утерянной навсегда.

— Ну, будет, — сказал Эрван с грубоватой лаской и вытер ее слезы ладонью, — не стоит плакать. Все это давно уже в прошлом. Теперь я стану заботиться о том, чтобы у вас всего было вдоволь и чтобы вы не скучали.

Сибильда кивнула и постаралась больше не плакать.

— С того самого дня мои волосы и начали светлеть, — заключила она. — Теперь вам известно все, и я могу идти.

— Что ж, — с видимым облегчением произнес Эрван, — ступайте. Я благодарен вам за эту беседу.

И девушка выбежала из спальни.

* * *

Несколько лет золотоволосая Сибильда и Эрван де Керморван были вполне счастливы в браке. У них родился сын, потом еще дочь. Ни один из потомков Сибильды не унаследовал ее чудесных золотых волос, что лишний раз подтверждало истинность рассказа молодой хозяйки Керморвана: то, что составляло главное украшение ее наружности, не было чем-то врожденным и, следовательно, не передавалось по наследству. И сын, и дочь родились черноволосыми, что, впрочем, совершенно их не портило, такие они оба были веселые, здоровенькие и хорошенькие!

Рыцарь из Рюстефана видел все это и скрежетал зубами. Ему казалось, что его проклятие не сбывается, что духи злобы обманули его и теперь смеются над ним где-то в поднебесье. В конце концов, он потерял терпение и начал по ночам призывать дьявола, крича в темноту:

— Дьявол, дьявол! Почему ты не спешишь исполнить обещанное? Почему мой враг так счастлив? Почему моя жена умерла, а жена виновника ее смерти хорошеет с каждым днем? Отвечай, дьявол! Покажись мне и отвечай!

Так звал он несколько месяцев кряду, и наконец к нему в новолуние явился лохматый уродец ростом не выше пятилетнего ребенка, но весь сморщенный и кривобокий. От уродца воняло выгребной ямой и сыростью.

— Кто ты? — отступил от него рыцарь из Рюстефана. — Что тебе надо?

— Мне? — удивился уродец. — Это тебе было что-то от нас надо, сир де Рюстефан! Разве не ты призывал нас долгими ночами? Разве не тряс кулаками, то и дело поражая наших невидимых братьев, — за что, впрочем, ни один из нас не в обиде?

— Я не звал тебя, — гордо сказал рыцарь из Рюстефана. — Я звал дьявола!

— Будет еще дьявол знаться с такой мелочью, как ты! — плюнул уродец. — Он прислал меня, так что говори, что тебе надобно, или убирайся к черту!

Рыцарь помедлил, рассматривая посланца темных сил. Поневоле ему подумалось: «Неужели мои мысли так отвратительны и мелки? Не собственную ли душу я вижу перед собой?»

— Ну!.. — нетерпеливо повторил уродец. — Говори, зачем звал!

— Я хочу знать, почему мой враг процветает! — сказал рыцарь, отринув всякие сомнения. — Он погубил мою добрую жену, и я просил силы зла не давать властителям Керморвана добрых жен на протяжении четырехсот лет.

— Да, припоминаю, — сморщился уродец. — Злые жены — самая любезная нашему сердцу публика. Как охотно они слушают нас! Как живописно передают все наши речи, украшая их самым невероятным образом! Как верно служат нам! Как они послушны и податливы!

— Но у сира де Керморвана сейчас добрая жена! — закричал рыцарь из Рюстефана. — Он наслаждается семейной жизнью, в то время как я ежеминутно испытываю поистине адские мучения! Меня жжет память о моей бедной Сакариссе, о ее страданиях.

— Ну да, — преспокойно сказал уродец, рассматривая человека так, словно перед ним был искусно разрисованный горшок. — А еще тебя терзает зависть. Что ж, твоему гадкому сердцу легко помочь. Жди! Не пройдет и года, как властитель Керморвана овдовеет.

— Хорошо, — сказал рыцарь, кусая губы.

— А что нам делать с его детьми? — спросил уродец.

— Дети необходимы мне живыми, — сквозь зубы ответил рыцарь. — Им предстоит породить новых хозяев Керморвана — для новых страданий.

— Ну хоть дочку-то нам отдай! — попросил уродец. — Хватит с Керморвана и одного мальчика.

Рыцарь пожал плечами. Он не хотел отдавать на смерть ни в чем не повинную девочку, но вовремя вспомнил о том, что она — дочь его врага и, стало быть, должна понести наказание.

— Так и быть, забирайте девочку, — сказал он. — Я подожду еще год, но если за этот год беда не придет в Керморван — клянусь, я прокляну и дьявола, и плохо тогда вам придется!

— Ой, ой! — испугался уродец. (Или, точнее говоря, сделал вид, что испугался). И с тем пропал, оставив после себя отвратительный запах, который въелся в волосы рыцаря и застрял у него в ноздрях и оставался там в течение целого года.

* * *

Долго не слыхала корриган по имени Аргантель о золотоволосой девочке, о своей воспитаннице по имени Сибильда. Корриганы вообще не любят подолгу печалиться, и если им приходится расстаться с человеком, они стараются поскорее забыть о нем. Но тут злая тоска одолела Аргантель. Она просто не находила себе места. Бродила по лесам и полям, спускалась к морю и подолгу ковыряла пальцами отвесные скалы с причудливыми щелями.

Обычно Аргантель не появлялась на берегу, потому что прилив лишает корриганов волшебной силы, но тут ей стало все безразлично. Она догадывалась о том, что тоска напала на нее не без причины: перед кознями дьявола корриганы так же беззащитны, как и люди, и даже в большей степени, поскольку для корриганов не существует прибежища в спасительной религии креста.

Но, так уж была устроена Аргантель, что ей совсем не хотелось выискивать причин своей грусти. Она просто грустила и отдавалась этому чувству всем своим существом. И наконец Аргантель поняла, что не в силах больше противиться желанию повстречаться с Сибильдой. Ей хотелось узнать, какой выросла ее бывшая воспитанница. Люди живут так недолго и изменяются так быстро!

И Аргантель решила наведаться в замок Керморван. Она дождалась лунной ночи, когда было светло почти как днем, и пробралась прямо в спальню к Сибильде. Та сразу почувствовала, что рядом с кроватью кто-то находится, и проснулась.

В лунном луче тихо плясала корриган, и Сибильда сразу узнала ее — несмотря на то, что в последний раз они виделись больше десяти лет назад.

Сибильда села в постели и шепотом окликнула свою бывшую няню:

— Аргантель!

Та улыбнулась, не переставая танцевать, и Сибильда разглядела все ее бородавки, кривой рот и спутанные волосы. Но, как и в детстве, несмотря на все эти уродства, Сибильда не испытывала к Аргантель ни малейшего отвращения. Напротив, они казались ей милыми.

Сибильда выбралась из кровати и подбежала к своей бывшей няне. Рука об руку они принялись разгуливать в лунном луче и разговаривать о том, о сем.

— Как ты выросла! — сказала Аргантель, смеясь. — Какие у тебя стали красивые волосы! Тебе нравится мой прощальный подарок?

— Бывали грустные дни, когда только мои волосы и служили мне утешением, — призналась Сибильда. — Я благодарна тебе за это.

Аргантель чувствовала, как ей стало легко. Вся та тяжесть, что угнетала ее сердце, вдруг куда-то пропала, и она подумала: «Как хорошо, что я вняла своему желанию и отправилась навестить Сибильду! От этого никому не будет вреда, что бы там ни говорили, а пользы — очень много. По крайней мере, теперь я не ропщу на собственное бессмертие…»

А посланец дьявола прятался неподалеку, невидимый для глаза. Уродец был чрезвычайно доволен тем, как развивались события.

— Хочешь посмотреть на моих детей? — спросила Сибильда, и корриган с охотой согласилась.

Сибильда знала, что корриганы иногда забирают к себе человеческих детей, потому что сами редко могут произвести на свет младенца. Но страха перед своей бывшей няней Сибильда не испытывала: она знала, что Аргантель ни за что не причинит ей вреда.

Аргантель побежала за своей воспитанницей по коридорам и лестницам замка. Теперь, когда Сибильда стала взрослой, она сделалась выше ростом, чем ее былая наставница, — вот как чудно получилось! Аргантель семенила, перескакивала через ступеньки и даже немного запыхалась, пытаясь не отстать от рослой золотоволосой хозяйки Керморвана.

В большой кровати спали двое детей, мальчик лет пяти и девочка лет трех, оба темноволосые и крепкие. Во сне они разметались, и кулаки их были сжаты — как будто некие чары заставили их пасть неподвижно посреди буйной битвы.

— Какие красивые у тебя дети! — восхищенно проговорила Аргантель. — Любит ли их твой муж?

— Да, — кратко ответила Сибильда. И добавила: — Особенно девочку. Ну не странно ли это? Обычно мужчины отдают предпочтение сыновьям.

В этот миг посланец дьявола хихикнул так явственно, что Сибильда услышала его и оглянулась. Однако он быстро принял меры, так что женщина ничего не заметила.

Корриган наклонилась над Алисой (так звали девочку) и поцеловала ее в щеку, после чего подруги спустились в кухню, где за загородкой храпела кухарка, и угостились холодной ветчиной. Корриган жадно глотала огромные куски и приговаривала:

— Как же я соскучилась по человечьей еде!

«Пора», — решил посланец дьявола и отправился в спальню, где продолжал мирно спать сир Эрван. Уродец разбудил хозяина Керморвана, сильно ущипнув того за нос. Эрван пробудился с проклятием — а дьяволу только того и было надо!

— Сибильда, — позвал Эрван, но жена не отозвалась. Тогда хозяин Керморвана решил было снова заснуть, но не тут-то было! Сна ни в одном глазу. И жена куда-то пропала.

Так что Эрван встал и отправился на поиски Сибильды. Сперва он заглянул к детям, но там все было спокойно и мирно: оба ребенка сопели на все лады, а Сибильды рядом не наблюдалось. Тогда Эрван прямехонько спустился на кухню. Он знал, что Сибильда иногда ходит туда, чтобы выпить холодной воды или что-нибудь съесть — случалось, на молодую женщину нападал прямо-таки волчий голод!

И точно: супруга отыскалась на кухне. Но она была там не одна. Эрван услышал голоса и решил подсмотреть в щелку, тайком: с кем это его жена по ночам разговаривает.

Каков же был его ужас, когда во второй собеседнице он распознал корриган! Сомнений не оставалось: это была та самая, с бородавкой на носу, которая воспитывала Сибильду в ее детские годы и при разлуке наделила ее золотыми волосами.

Эрван схватился за щеки и стал думать. Он вспоминал все, что рассказывали знающие люди о повадках и обыкновениях корриганов.

К примеру, корриган никогда не покинет человека, с которым подружилась. Рано или поздно тоска одолеет корриган, и она явится к тому, кто когда-то свел с нею дружбу. И как бы она ни старалась забыть человека, даже из лучших побуждений, все равно найдется предлог для новой встречи с ним. А иногда печаль корриган по другу-человеку становится такой невыносимой, что она забирает с собой в пустые холмы — только того и видели!

Эрван покачал головой. Нельзя запретить Сибильде встречаться с Аргантель. Женщины — хитрый народ; Сибильда все равно отыщет способ повидаться с подругой. Нет, решил Эрван, нужно отобрать у Сибильды то, что связывает ее с миром корриган: ее золотые волосы. Это решение сразу успокоило его, и он отправился в постель.

А корриган, ни о чем не подозревая, закончила разговор с подругой лишь под утро, когда они и расстались, условившись встретиться через несколько дней.

Эрван держался как ни в чем не бывало, а Сибильда не чувствовала за собой никакой вины, поэтому она даже не заподозрила, что над ней нависла опасность.

И на следующую ночь, когда Сибильда легла спать, Эрван дождался, чтобы сон ее стал очень крепким и после этого взял заранее приготовленные ножницы и подошел к постели. Долго он смотрел на длинные золотые волосы жены, рассыпанные по всей кровати. Казалось, Сибильда покоится посреди золотых волн.

«Что же ты медлишь? — шипел ему в уши посланец дьявола. — Делай, что задумал! Это ведь для вашего общего блага! Если ты не острижешь ее волосы, корриган будет приходить за ней день за днем, пока однажды не уведет ее за собой — и уж тогда-то ты точно не увидишь больше своей жены!»

И Эрван вздохнул и взял в руки первую прядь волос, а потом отхватил ее ножницами.

Закончив свою злую работу, он взял спящую жену на руки и перенес ее на другую кровать, а волосы, оставшиеся на покрывале, свернул в узел вместе с покрывалом и унес на кухню, чтобы сжечь в печи.

Наутро Сибильда проснулась и удивилась: как она очутилась в другой кровати? Обычно здесь она никогда не ночевала. Может быть, среди ночи приехали гости, и Эрван решил уступить им большую супружескую кровать? Но как вышло, что Сибильда ничего не слышала? И что это за гости такие, которые приезжают по ночам?

Она вскочила, желая немедленно спросить мужа обо всех этих странностях, и вдруг поняла, что не ощущает привычной тяжести на голове. Она быстро вскинула руки и ощупала себя, но под ладонями оказались лишь коротенькие жесткие волоски, смиренные, как у монахини.

Ужас сковал Сибильду. Она медленно опустилась на кровать, уронила руки, повесила голову. Она не хотела ни вставать, ни встречаться с мужем, ни даже есть или пить, хотя обычно чувствовала по утрам зверский голод. И мысль о детях не вызывала у нее теперь никакой радости.

Эрван навестил ее в середине дня, немного обеспокоенный ее долгим отсутствием. Она тускло посмотрела на него и ничего не сказала. Он уселся рядом с ней на кровати, ласково обнял ее и заговорил:

— Простите меня, дорогая жена, но я не мог поступить иначе. К вам приходила корриган, и я испугался, что потеряю вас навсегда.

Она не ответила.

— Я забрал у вас ее подарок, чтобы вы всецело принадлежали мне, — продолжал Эрван. — Мне и нашим детям. Разве это для вас не предпочтительнее?

И снова она промолчала. Не добившись от нее ни слова, Эрван ушел. А Сибильда осталась сидеть неподвижно и все смотрела в одну точку.

Когда настало полнолуние, Аргантель опять навестила замок, но на сей раз она не нашла свою бывшую воспитанницу. Аргантель обежала весь замок, тихо топоча своими маленькими ножками. Она заглянула в каждую комнату, в каждую кровать, даже в каждый сундук и большой чан, но нигде не видела Сибильды. Несколько раз Аргантель заглядывала туда, где находилась Сибильда, и рассматривала незнакомую молодую женщину, пытаясь понять — кто это такая; но без золотых волос корриган не сумела ее узнать.

И Аргантель ушла, очень огорченная. Она решила, что Сибильда прячется от нее.

Постепенно становилось ясно, что Сибильда больна. Она теперь почти не вставала с кровати, отказывалась от еды. От тоски она зачахла. Напрасно Эрван призывал к ней лекарей — ничто не помогало.

А рыцарь из Рюстефана ловил все слухи, доходившие до него из Керморвана, и радостно потирал руки. Скоро возмездие свершится!

* * *

Однажды Эрван де Керморван шел по берегу реки и плакал. Плакал он потому, что жалел свою жену и не хотел ее потерять. И вдвойне ему досадно было знать, что умирает она из-за его глупости. Он заметил лягушку, которая глядела на него с камня так, словно знала что-то важное, и воспоминание о безумном дожде вдруг посетило Эрвана. Он вспомнил Сакариссу, которую заставил поддаться безумию и которую обесчестил до свадьбы. И тень старого вожделения зашевелилась в душе Эрвана. Но он продолжал считать себя невиновным, потому что Сакарисса хоть и умерла рано, все же успела испытать счастье брачной жизни.

Он уселся на камень на корточки и стал разговаривать с лягушкой.

— Помнишь безумный дождь? — спросил он.

— Кв-а-а-а, — заскрипела лягушка, но с места не двинулась и уставилась на Эрвана выпуклыми глазами. Казалось, она осматривает его сразу со всех сторон.

— Надеюсь, у тебя в том году было много жирных икринок, — продолжал Эрван. — А у меня только две. Но каждая из моих — в тысячу раз больше десятка твоих. Представь себе только! Если в одном ребенке пяти лет умещается приблизительно тысяча шестьсот головастиков, то во взрослом мужчине, вроде меня, зрелых лягушек, вроде тебя, уместится приблизительно две тысячи. Таково соотношение людей и лягушек, устроенное самим Господом! И да благословит Бог нашего каноника, который когда-то обучал меня счету и письму, за то, что я сумел это подсчитать в уме и так быстро.

— Кв-в…а-а-а, — сказала лягушка и переставила лапки у себя перед брюхом.

— Моя жена больна, — продолжал Эрван. — И почему-то сегодня мне стало казаться, что это все — из-за безумного дождя. А ты что думаешь?

Лягушка вдруг сиганула в воду, только ее и видели. Одни лишь круги расплылись по поверхности. Эрван поднялся на ноги и столкнулся лицом к лицу с корриган.

Все бородавки на лице Аргантель горели темно-красным, а глаза у нее были заплаканные.

— Кто ты? — спросил ее Эрван.

— Будто сам не видишь! — огрызнулась она. — Я корриган, будь ты неладен, глупый человек, разговаривающий с лягушками!

— Почему ты плачешь, милая корриган? — вежливо спросил Эрван. Он знал, что с такими, как Аргантель, следует разговаривать очень учтиво, иначе они могут здорово напакостить.

— Я плачу, потому что ты убил мою воспитанницу и подругу! — сказала Аргантель. — Я потеряла ее и не могу отыскать, хотя часто прихожу в замок Керморван. Там я вижу тебя, и твоих детей, и твоих слуг — не вижу только мою дорогую Сибильду, потому что ты убил ее.

— Идем, — сказал Эрван, хватая корриган за влажную и холодную руку. — Я покажу ее тебе. Она очень больна, но, может быть, ты сумеешь ее излечить, если только о тебе говорят правду, и корриган умеют исцелять болезни людей.

Аргантель засияла и сжала руку Эрвана. Вместе они отправились в замок, и Эрван показал ей Сибильду, спавшую беспокойным сном.

— Это? — удивилась Аргантель. — Но это вовсе не моя Сибильда!

— Как ты можешь так говорить? — возмутился Эрван. — Посмотри на нее хорошенько!

Аргантель покачала головой.

— У моей Сибильды были прекрасные золотые волосы, а это какая-то кочерыжка. Я не узнаю ее!

— Ты потому и не можешь ее узнать, что я остриг ее волосы, — сказал Эрван.

— Ты?! — Тут Аргантель испустила громкий вопль, такой ужасный, что поваренок на кухне оглох, а несколько кувшинов в подвале разбились. — Ты остриг ее волосы? Ты убил ее!

— Не смей так говорить! — рявкнул Эрван, но что ему до разъяренной корриган!

Аргантель вцепилась ему в лицо когтями и заверещала:

— Убийца! Убийца! Убийца!

После этого она повернулась и бросилась бежать из замка.

Эрван сел на постель жены, вытер с лица кровь и задумался. Корриган подтвердила то, о чем он и прежде догадывался: для исцеления Сибильды нужно искать не лекарства, а средства, позволяющие волосам скорее отрасти.

Он созвал всех женщин, бывших в замке, и расспросил каждую — чем они моют свои волосы. И все принесли ему разные травы и цветы, и всякие иные снадобья. Целыми днями в замке жевали хлебную кашицу, чтобы обкладывать ею волосы госпожи, и мололи высушенные травы, чтобы добавлять их в масла, и варили цветки вместе с кусочками целебной глины. Всеми этими снадобьями они без устали пользовали Сибильду, и в конце месяца ее волосы действительно немного отросли — так что она очнулась и даже стала разговаривать со своим мужем.

Но болезнь ее развивалась быстрее, и Эрван к своему отчаянию видел: хворь убьет Сибильду раньше, чем волосы ее достигнут хотя бы основания шеи.

Так и произошло. В один из декабрьских дней, когда было особенно холодно, Сибильда не проснулась, и ее тело держали в погребе до середины февраля, пока земля не стала достаточно мягкой для того, чтобы выкопать могилу.

* * *

— Ты доволен? — спросил посланец дьявола у рыцаря из Рюстефана.

Тот хмурился и морщился, а потом покачал головой:

— У Эрвана осталось великое утешение — его дочь. Я хочу, чтобы с ней случилась беда.

— Ты же хотел сохранить девочку живой, — напомнил вонючий уродец, с любопытством рассматривая своего собеседника. — Интересный вы народ, люди! Меняетесь вы сами, изменяются и ваши желания.

— Да, мои желания изменились, — подтвердил рыцарь. — Совершив первое злодейство, я стал хуже, чем был, и теперь мне не терпится совершить второе злодеяние, страшнее первого. Убей невинное дитя и забери его к себе! Пусть отец Алисы рыдает и рвет на себе волосы за то, что не уберег дочку!

— Хорошо, — кивнул посланец дьявола. — Но сына я трогать не буду, иначе род Керморванов прервется.

Рыцарь только искривил губы.

— Я буду жить очень долго, — сказал он, помолчав. — Но и после смерти я останусь на земле и не найду себе покоя еще четыреста тридцать лет.

— Ну да, — сказал посланец дьявола, поклонился и ушел, заметно прихрамывая.

* * *

Когда Эрван заметил, что волосы Алисы становятся все светлее, он ни слова не сказал по этому поводу. Аргантель наверняка поцеловала его дочь, однако даже не притронулась к сыну — мальчишка оставался черноволосым, как галчонок. Эрвана это вполне устраивало. В конце концов, он был вынужден признать, что мало знает о корриганах. Может быть, Аргантель не причинит Алисе никакого вреда. Во всяком случае, Аргантель вряд ли способна принести большую беду, чем учинил сам Эрван.

Года три Аргантель не показывалась в окрестностях Керморвана. Дети росли, Эрван вдруг начал замечать, что стареет. Он понял это, когда сидел как-то раз с тестем, отцом покойной Сибильды, и увлеченно слушал рассказ барона о его болезнях. Барон живописал, где у него болит и где мозжит, а где ноет и где тянет, и сир де Керморван не только терпеливо внимал повествованию, но и сочувствовал собеседнику. Более того — ему было интересно!

«Это первый признак скорой старости, — понял сир де Керморван. — Потому что в противном случае я был бы лекарем. А я не лекарь, стало быть, я — больной. Никто из людей, кроме лекарей и больных, не интересуется чужими болезнями».

И тут, едва только Эрван сделал это открытие, к нему прибежали и закричали, что Алиса пропала, что ее ищут уже несколько часов, но не могут найти.

* * *

Алиса была хорошенькая девочка с ворохом светлых кудряшек на голове. Она обладала жалостливым сердцем и неуемным любопытством. Повадкой она напоминала избалованного домашнего зверька, и к ней так и относились, поскольку время для воспитания еще не подоспело. Но тем не менее все кругом помнили о том, что в жилах Алисы течет древняя и знатная кровь и потому девочка весьма драгоценна.

В день своего исчезновения Алиса гуляла по саду и вдруг заметила лохматый шарик, который катился по дорожке все вперед и вперед. Алиса побежала за ним. Ее охватило неудержимое желание поиграть с этой забавной штукой. Шарик был довольно чумазый и немножко вонючий, как будто прежде его катали по грязной дороге. Но Алиса подумала, что шарик ведь в этом не виноват! Ей и самой доводилось пачкать вещи, и ее за это всегда бранили, поэтому Алиса очень хорошо знала, чья вина в том, что вещи бывают грязные.

«Ты — бедный шарик, — подумала Алиса. — Но ничего, сейчас я поймаю тебя и отмою хорошенечко».

Но он все время уклонялся от ее быстрых ручек, и в конце концов они очутились на лугу и побежали под уклон, к самой реке. Алиса не успела опомниться, как шарик угодил в реку, и стремнина повлекла его прочь от замка.

— Бедный! — закричала Алиса. — Подожди, я спасу тебя!

И с этим она прыгнула в реку.

Ой-ой! Собираясь совершить доброе дело, Алиса совершенно не подумала о том, с какими опасностями это может быть сопряжено. Холодная вода быстро заставила девочку думать не о каком-то там лохматом шарике, а о собственном спасении. Она принялась бить руками и ногами, хвататься за камыши, за свисающие с берега ветки, но все было тщетно — река тащила Алису все дальше и дальше.

Волны уже начали захлестывать ее голову, она нахлебалась воды и страшно кашляла. Берег скакал перед ее глазами, очень далекий. Потом она увидела чью-то отвратительную физиономию, вскрикнула и погрузилась на дно.

* * *

— Мертвая девочка! — сказала речная корриган, подплывая к Алисе и рассматривая ее в упор. — Красивая. И совсем маленькая. Полагаю, это наша законная добыча!

Она взяла Алису на руки и отправилась вместе с ней на берег, куда свистом созвала других корриганов — для совещания.

Алиса была не вполне мертва. Она даже различала лица разных существ. Некоторые внушали ей ужас, другие, наоборот, успокаивали. Все они шумно спорили, ругались между собой, иные даже дрались. То и дело они подходили к Алисе и рассматривали ее, щупали, щипали, лизали и кусали, так что девочка ежилась и морщилась. Но она не могла пошевелиться и уж тем более — убежать.

«Что им всем от меня нужно?» — думала она.

Наконец она увидела то самое отвратительное существо, которое напугало ее в реке.

— Она моя, — важно объявило оно. — Это я заманил ее в реку, прикинувшись пушистым шариком и внушив ей желание поиграть со мной. Это я утопил ее, так что теперь она принадлежит мне.

— Она не может принадлежать тебе, потому что она — невинное дитя, — возразили ему корриганы.

— Что ж, — ухмыльнулся посланец дьявола, — попробуйте доказать мне, что у кого-то из вас имеется больше прав на нее, чем у меня!

— Изобьем его и выгоним с наших лугов! — закричали несколько корриганов сразу.

Посланец дьявола выдохнул огромное облако серного пара, и они отчаянно закашлялись.

— Как мы можем доказать свои права на эту девочку? — спросила одна из корриганов. — Назови свои условия!

— Хорошо! — посланец дьявола несколько раз подпрыгнул на месте, что заменяло у него искренний смех (неискренне он мог хохотать сколько угодно). — Если она узнает кого-нибудь из вас, забирайте ее себе. Но если она никого из вас не узнает, я сочту ваши претензии смехотворными и сделаю с ней то, что делаю с любой моей добычей.

Если бы Алиса была по-настоящему мертва или же по-настоящему жива, за нее сейчас же заступился бы ангел, но Алиса по-прежнему оставалась наполовину живой и наполовину мертвой. Корриганы растормошили ее и принялись упрашивать:

— Попробуй узнать кого-нибудь из нас и назвать по имени, и тогда мы спасем тебя от дьявола.

Алиса вдруг закричала:

— Аргантель! Она поцеловала меня, когда я была маленькой, и с тех пор у меня стали расти золотые волосы, как у моей матери!

Тотчас все корриганы зашумели и заплясали от радости, а посланец дьявола плюнул и закричал:

— Нечестная игра!

Но в него стали бросаться цветами и комками земли, и он удрал от них с позором. А Аргантель забрала Алису на дно Озера Туманов, где обитали многие корриганы, и с тех пор об этой девочке никто ничего не слышал.

Глава вторая

ПРОПАВШИЙ ВЕЛИКАН

Исчезновение Алисы превратило Эрвана в старика, и произошло это в считанные дни, мановением злой волшебной силы. Еще вчера он, проклиная всякого встречного, бегал по холмам, без устали, до хрипоты, звал Алису. Еще вчера он, не разбирая, бил хлыстом слуг, которые не доглядели за девочкой. И вдруг наутро проснулся одряхлевшим

Старость набросилась на Эрвана столь стремительно, что застала его врасплох, поэтому он едва не умер. Ему потребовалось немало времени на то, чтобы привыкнуть к своему новому телу и научиться двигаться не так, как было ему привычно — то есть размашисто, не сдерживая порывов, — а скованно, с опаской.

У него оставался еще сын, Гварвин, но Эрван поначалу не только не искал утешения в этом обстоятельстве, но и вообще с трудом превозмогал в себе неприязнь к мальчику. Считается, будто отцы предпочитают сыновей дочерям, но это заблуждение: как и рассказывала своей бывшей няньке Сибильда, Эрван души не чаял в Алисе, а Гварвин всегда оставлял его равнодушным. И теперь судьба словно бы в насмешку отобрала у него именно дочь! Когда Эрван видел Гварвина, он едва сдерживался от пожелания: «Лучше бы ты утонул, а не она», — и отворачивался.

Впрочем, Гварвин был наделен счастливым характером. Отвращение отца он никогда не относил на свой счет и полагал, что Эрван просто-напросто нездоров и отворачивается, дабы его недомогание не слишком бросалось в глаза. По-своему Гварвин тоже огорчался из-за исчезновения Алисы, однако, в отличие от Эрвана, вовсе не считал сестру мертвой.

Однажды он застал отца плачущим. Эрван не слышал, как мальчик входит в комнату, и продолжал рыдать, закрыв лицо ладонями. Гварвин присел на полу у его ног и, дождавшись, пока всхлипывания станут тише, проговорил:

— А по мне, отец, напрасно вы так убиваетесь.

Эрван даже подскочил от неожиданности. Слезы мгновенно высохли на его глазах. Он гневно уставился на сына:

— Что ты здесь делаешь, Гварвин?

Мальчик пожал плечами.

— Зашел попросить вашего благословения на ночь.

— К чему это? — нахмурился Эрван. — Прежде я никогда тебя не благословлял.

— Ну да, а теперь капеллан велел непременно так делать. А то — вдруг и я куда-нибудь пропаду? Капеллан говорит: мол, с Алисой вся беда из-за того и случилась, что мало ей перепадало благословений.

Эрван скрипнул зубами, мысленно поклявшись — добиться изгнания капеллана во что бы то ни стало. Не хватало еще, чтобы всякий поп давал тут поучения — как поступать сеньору с его детьми.

Гварвин моргнул и добавил:

— На самом деле мне кажется, что Алиса — жива-живехонька, только далеко отсюда. Но, может, оно и к лучшему: у нас не всегда бывает хорошо.

Эрван крепко зажмурил красные веки, сморщил дряблое лицо и закричал:

— Да как ты смеешь так думать! Она мертва, мертва! Она мертва, моя золотоволосая девочка, а ты, галка черная, живешь!

Гварвин удивленно посмотрел на отца:

— А почему я не должен так думать, мой господин? Я же не видел Алису мертвой. И вы ее не видели. И никто не видел. Ушла она от нас — вот это точно; но куда подевалась — останется тайной, и для вас, и для меня. Люди поговаривают, будто наша матушка водила дружбу с корриганами. Кто знает, может, и Алиса сейчас с ними. А коли так, то зачем же убиваться по ней? Они ведь ее не обидят.

— А я не по ней убиваюсь, — сквозь зубы процедил Эрван. — Я себя оплакиваю. Что Алиса! Невинное дитя! Ей везде хорошо, и у корриганов, и на небе. А вот мне, на земле, — мне так плохо без нее! Да разве тебе понять, галка черная? Ты целыми днями скачешь по полям, стреляешь из лука, горланишь песни — и в голове у тебя пусто!

Гварвин поцеловал отцу руку и сказал:

— Ну и что с того, что пусто? Будто от битком набитой головы бывает много счастья!

Как ни странно, после этого разговора печаль Эрвана пошла на убыль, и он окончательно сдался старости. Теперь сир Эрван по целым дням просиживал у окна и скучно глазел на стену замка и на смену облаков над нею. Время побежало для него спокойно и медленно, и он больше не чувствовал тревоги. Как будто плавное течение подхватило его. Когда он не пытался делать то, чем без устали занимался в молодости и в зрелые свои годы, — то есть скакать верхом, охотиться или ссориться с соседями, — он и вовсе не ощущал своей дряхлости. Но стоило ему сесть на лошадь, как его пронзала боль, и Эрван вспоминал горе, которое его постигло: он больше не молод.

И Эрван приучился жить осторожно.

* * *

Гварвину минуло восемнадцать лет, когда отец удостоил его второй столь же откровенной беседы. Все прочее время каждый из них уверенно шел своей дорогой: Гварвин обзаводился друзьями, такими же веселыми шалопаями, как и он сам, и развлекался, как мог, то есть не щадя сил и не покладая рук; а Эрван коснел в старческой скуке и часами вникал в какие-то цифры, которые представляли ему управляющие.

Разумеется, отец и сын виделись за обеденным столом, когда им случалось трапезничать вместе, а иногда и сталкивались во дворе замка; но эти встречи никогда не приводили к беседам. В тот же день Эрван нарочно послал за Гварвином и, стоило юноше переступить порог, заговорил:

— Рад видеть тебя таким молодцом, Гварвин.

— Господь и вы с матушкой наградили меня завидной наружностью и недурным здоровьем, — согласился Гварвин, — а все прочее — отчасти и моя заслуга, ибо я много времени проводил в достойных забавах.

Эрван хмыкнул, и его морщины на миг разгладились.

— Коли ты и сам признаешь, что уже вполне созрел, то согласишься со мной: тебе пора вступить в брак.

Веселое лицо Гварвина чуть омрачилось. И хоть тень эта была едва заметной, отец сразу ее разглядел и нахмурился:

— Что такое, мой сын? Тебе не по душе мысль о браке?

Гварвин улыбнулся, немного смущенно. Эрван с досадой подумал о том, что и смущение идет парню: больно уж хорош! Эрвану стоило больших трудов отринуть зависть и продолжить разговор с прежним дружелюбием:

— Если ты испытываешь отвращение к брачным узам, то открой мне — почему.

— Ну, — протянул Гварвин, — дело в том, что Фаншон…

Эрван залился багровой краской.

— Фаншон? — прохрипел он. — Что еще за Фаншон?

— Она… — начал было Гварвин, но отец быстро перебил его:

— Не желаю и слушать! Знаю я всех этих Фаншон! Разумеется, я весьма одобряю твои походы по всяким Фаншон, потому что в свое время и я не брезговал таковыми, но брак — совершенно другое дело. В первый год брачной жизни — а точнее, до рождения первенца, — пожалуйста, воздержись от всяких приключений. Потом можешь возобновить их. Но во всем знай меру, иначе…

— Но я люблю ее! — перебил Гварвин.

— Это бессмысленно, — сказал Эрван. — Кроме того, тебе понравится невеста. Это Мари де Мезлоак, дочь барона де Мезлоака. Она красива и состоятельна, и хорошая рукодельница, и добродетельна, и религиозна, и немного умеет читать.

Молодой человек призадумался. Эрван хорошо знал, чем закончится внутренняя борьба, которая происходит сейчас в душе Гварвина. Разумеется, он женится на Мари де Мезлоак. А через год-полтора вернется к Фаншон. Одно другому не помешает. У Мари найдется достаточно здравого смысла, чтобы понимать это и не вмешиваться в естественный ход вещей.

— Ну хорошо, — сказал Гварвин. И склонил голову: — Теперь-то вы благословите меня, отец?

Эрван пораженно уставился на него. Впервые за все восемнадцать лет жизни Гварвин сумел удивить своего отца.

— Никак ты все еще помнишь тот разговор — десять лет назад? — спросил Эрван.

Юноша кивнул.

— Это был важный для меня разговор, — добавил он. — Ведь мы говорили о моей сестре. О ее исчезновении. И о том, что она, вероятно, жива…

— Ты до сих пор в это веришь? — просипел Эрван.

— Да, — сказал Гварвин спокойно. — Почему бы и нет? За минувшие десять лет никто так и не отыскал ее тела.

— Глупец! — рявкнул Эрван и закашлялся. — Глупец, — повторил он, — да разве кто-нибудь узнал бы теперь ее тело, даже если бы и выловил его из реки? Одни только белые кости, ничем не отличающиеся от других таких же костей…

— Но ведь и белых костей не отыскали, — упрямо сказал Гварвин.

Он поднял голову и глянул отцу в глаза. Бездна отчаяния едва не затянула его, и он поскорее отвел взгляд.

— Так вы благословите меня? — тихо спросил он.

— Да, — ответил Эрван. Теперь его голос звучал сухо. — Благословлю. Тебя и твою будущую супругу.

Гварвин рассмеялся с явным облегчением:

— Ради такого стоит и жениться!

* * *

Мари де Мезлоак оказалась весьма привлекательной особой. Она была небольшого роста, хрупкая и такая изящная, как будто искусник-мастер вырезал ее фигурку из кости. Темно-рыжие волосы плавными волнами ниспадали на плечи и спину, схваченные тонким золотым обручем, очень старинным и чуть мятым. Темно-синие глаза смотрели спокойно, испытующе. И только губы немного портили ее внешность — они были тонковаты, на вкус Гварвина.

Но в общем и целом наследник Керморвана не смог сдержать восторженного возгласа при виде этой девушки, которая держалась так величественно и спокойно, словно была не юной баронской дочерью, а по меньшей мере королевой, опытной в обращении с верноподданными.

Она протянула ему руку и улыбнулась, не разжимая губ. Он охотно подержал ее узкую ладошку в своей широкой мозолистой ручище и густо покраснел, представив себе, как снимает с нее одежду, как обнаруживает под этими целомудренными одеяниями нечто удивительное, совсем не похожее на то, чем блистала Фаншон… Ему даже странно сделалось. На какой-то миг ему показалось, что у Мари де Мезлоак под одеждой нет никакого тела, что она вся состоит из лица и красивого платья. А потом, сразу, без всякого перехода, он понял, что ошибается: девица де Мезлоак обладала плотью, как и любая другая девица, и эта плоть скоро будет принадлежать ему, Гварвину из Керморвана.

Он прикрыл глаза, потому что у него закружилась голова. От Мари исходил едва уловимый, остренький запах. Его-то и почувствовал Гварвин, когда думал о телесных сокровищах своей нареченной невесты.

— Я рада нашей встрече, — молвила Мари де Мезлоак. — А вы, мой сеньор?

— Тоже рад, — пробормотал Гварвин.

Он вдруг словно бы увидел перед собой въяве — да так отчетливо, что вся кровь прилила к сердцу, — как они с Фаншон барахтаются на сеновале. В присутствии изысканной Мари это было почти невыносимо.

— Ваш отец, кажется, желал бы нашего союза, — добавила Мари.

— Да, — сказал Гварвин, с тоской глядя на нее.

— А вы? — спросила она. — Вы желали бы этого?

— Да, — повторил Гварвин.

Она покрепче взяла его за руку и приложила его ладонь к своему сердцу.

— Слышите, как бьется? — спросила она, улыбаясь. — Если вы захотите, оно будет биться для вас.

— Да, — в третий раз сказал Гварвин.

Он набрал в грудь побольше воздуха и поцеловал ее. Губы у нее оказались сухие и на ощупь совершенно не похожие на губы. Скорее — на что-то неживое, вроде кусочка древесной коры или пучка соломы. Но тогда Гварвин не придал этому значения, поскольку никогда прежде не имел дела со знатной девицей и полагал, будто так оно все и должно быть.

На обратном пути из Мезлоака обоих, отца и сына, застал дождь. Гварвин запрокинул лицо навстречу небесной влаге. Он широко раскрыл глаза и рот, и вода потекла по его лбу и щекам, щедро намочила его волосы и плечи.

— Странно, — сказал Гварвин, — отчего это если человек попадает под дождь, ему непременно охота смеяться?

Он подумал немного и добавил:

— Вот уж точно, вода всегда вызывает веселье! Упадет ли кто в лужу — все хохочут, обольют ли кого из кувшина — опять всем весело. А если брызнуть водой из ручья на девушку, она так и зальется смехом. Определенно, это оттого, что вода содержит дух жизни.

Он повернулся к отцу, чтобы увидеть, какое впечатление произвели на того его слова, и поразился бледности и угрюмому виду Эрвана.

Старик ежился под струями дождя, как будто они были иглами и каждая вонзалась в его тело, причиняя ему неслыханные страдания. Он втягивал голову в плечи и даже пытался прикрыть макушку ладонью левой руки.

— Что это с вами, отец? — удивленно спросил Гварвин. — Вы как будто страдаете, а ведь это просто теплый летний дождь!

Эрван неподвижно смотрел на сына, и Гварвину почудилось, будто отец взирает на него откуда-то издалека, словно бы Эрван внезапно перенесся на противоположный берег моря.

— Дождь, — хрипло каркнул старик. — Безумный дождь. С этого все началось. В том дожде было безумие…

Он спешился, бросил поводья. Конь поглядывал на него с недоумением и двигал ушами.

Эрван закричал:

— Беги! Спасайся, сын! Спасайся от безумного дождя! Ты еще успеешь — так не погуби себя и своей души, а я уже погиб безвозвратно…

Гварвин тоже остановил коня и спустился на землю.

— Вам дурно, отец, — проговорил он. — Позвольте, я отвезу вас домой. Вам нужно лечь в постель.

— Постель? — дико завопил Эрван. — Нет, постели быть уже не может! Все под запретом, кроме мокрой травы и луж. Ты видел эти лужи? Обычно в лужах отражается небо, но в тех отразился ад! Не то, что сверху, но то, что снизу — оно проступило сквозь землю и сделалось очевидным в зеркалах воды. Эти свадебные зеркала повсюду были разбросаны на земле. Безумие расшвыряло их под нашими ногами, и мы наступали на них, не задумываясь.

Он схватил Гварвина за руки и стиснул с силой, какую трудно было заподозрить в немощном старике.

— Ты когда-нибудь думал, ступая по земле, что там, под твоими ногами, — ад? Безумный дождь перевернул все вверх дном! И вот он вернулся… Беги! — пронзительно выкрикнул он, отталкивая от себя сына. — Беги, спасайся!

Гварвин нерешительно переступил с ноги на ногу, не зная, как лучше поступить: то ли послушаться отца и не раздражать его, то ли, напротив, ослушаться и унести его, невзирая на протесты, в теплую постель?

Эрван смотрел на него с хитрой проницательностью, свойственной безумцам.

— Я благословлю тебя, — хриплым голосом обещал он. — Я забуду Алису и благословлю тебя. Встань на колени. Обещай, что немедленно уйдешь, и тогда я благословлю тебя.

Гварвин больше не колебался. Он упал перед отцом на колени, и тот осенил его крестом, и дал поцеловать свою руку. А потом Эрван улыбнулся Гварвину.

— Ступай, мой мальчик, — сказал он почти ласково. — Ступай. Спасайся от безумного дождя!

И Гварвин, вскочив на коня, поскакал к замку Керморван. Эрван провожал его взглядом, и неопределенная улыбка блуждала по лицу старика. Потом он поднял взгляд и увидел вдалеке силуэт всадника. Он не мог рассмотреть незнакомца, но почему-то сразу понял, что это — рыцарь из Рюстефана, мрачный вдовец, который после смерти Сакариссы так и не женился, хотя многие советовали ему перестать изводить себя и вернуться к нормальной жизни.

Почему-то Эрван в душе всегда считал его своим соперником. И хоть они никогда не ссорились и даже не обменялись ни единым недобрым словом, в мыслях Эрван иногда вел с ним разговоры.

Вот и сейчас Эрван подумал, глядя на всадника:

«И все-таки моя жизнь была получше твоей. У меня была любимая жена, и двое прекрасных детей. И хоть я потерял Алису, у меня остался Гварвин, а он вовсе не так уж плох. Я был счастлив. А ты? Чем жил ты, сухой и бесплодный? Я знаю, ты завидуешь мне».

Дождь хлынул с удвоенной силой, и всадник исчез за водной пеленой.

* * *

Смерть Эрвана немного отсрочила свадьбу Гварвина де Керморвана и Мари де Мезлоак. Все совершилось в свой срок, без всякой поспешности, как и желал бы старый сеньор. Поначалу Гварвин и его юная супруга были весьма счастливы друг с другом. Если кого-то и огорчала женитьба Гварвина, так это его многочисленных друзей, которых он совершенно забросил, предоставив им носиться по полям за зайцами без него.

Кисленькая складочка у рта Мари совершенно исчезла, так что Гварвин и вспоминать о ней перестал и почитал себя чрезвычайно удачливым человеком, которому очень повезло с женой. Мари вовсе не уклонялась от супружеских объятий — как можно было бы заподозрить, видя ее надменную манеру держаться, — и в определенном смысле превосходила Фаншон. Гварвин полагал, это оттого, что Мари немного умела читать.

— Умная женщина везде умна, — рассуждал он с друзьями в те редкие дни, когда снисходил до кувшина винца в их кругу. — Прежде я полагал, что они все одинаковы, были бы веселы да податливы, но это оказалось не так.

Друзья переглядывались и переводили разговор на другую тему, однако делали это не из стыдливости, а потому, что неприязненно относились к Мари де Мезлоак.

Через два года кислое выражение вновь отчетливо проступило на лице супруги Гварвина, и Мари решительно отвергла ласки мужа, когда тот, по обыкновению, потянулся было к ней под одеялом.

Гварвин так удивился, что едва не свалился с кровати.

— Что это с вами, жена? — воскликнул он. — Клянусь головой, такого прежде не бывало! Не стал ли я вам, часом, противен?

Мари ответила решительно:

— Нам больше не следует прикасаться друг к другу, коль скоро я в тягости.

Гварвин громко вскрикнул и покрыл все личико Мари поцелуями.

— Вот это радость! — воскликнул он. — Я уж начал было считать, жена, что вы на такое не способны!

На лице Мари от гнева выступили красные пятна.

— Что вы имеете в виду, мой муж?

— Да вот, — объяснил Гварвин, — целых два года вы не могли понести, я и подумал: уж не бесплодна ли моя супруга? Впрочем, я и бесплодную бы вас не оставил, а для продолжения рода признал бы своим наследником какого-нибудь бастарда.

Пятна на щеках Мари стали гуще, и даже лоб у нее покраснел. Простодушное замечание Гварвина привело ее в ярость.

— В бастардах нет необходимости! — холодно проговорила она. — А теперь оставьте меня в покое. Многие врачи сходятся на том, что супружеские ласки вредят будущему ребенку.

И с этим она улеглась, отвернувшись от мужа. Гварвин посмотрел на ее волосы, провел пальцами по ее затылку, но она лишь брезгливо поежилась. Тогда Гварвин растянулся на кровати рядом с нею, и скоро он уже громко, жизнерадостно храпел.

Вот когда настала для Гварвина пора вспомнить о пылком увлечении своей легкомысленной юности. Коль скоро Мари отказывала ему в удовлетворении естественной потребности, Гварвин не видел большого греха в том, чтобы разыскать Фаншон и предложить ей возобновление прежнего союза.

Но — увы! — за минувшие два года Красотка Фаншон превратилась в Толстуху Фаншон, так что Гварвин ограничился тем, что дал ей приданое и помог подыскать хорошего мужа.

Выполнив таким образом все обязательства по отношению к этой девушке, Гварвин остался совершенно одинок. В унынии и печали скитался он по вересковым полям, а то выходил на берег моря и часами смотрел, как волны набегают на скалы, бесславно разбиваясь об их белые бока.

Неожиданно к нему пришли воспоминания об Алисе. Гварвин не думал о своей пропавшей сестре уже очень долгое время. А тут вдруг она как живая ему представилась: круглолицая, с ясными глазками и золотыми кудряшками. Когда они оба были детьми, Алиса порой раздражала брата, и ему хотелось оттягать ее за эти глупые кудряшки или как-нибудь обидеть, чтобы она заревела, выпятив пухлые губы. Но мысль о будущем ребенке Мари все изменила. Теперь образ маленькой девочки вызывал у Гварвина лишь странное умиление. И он понял, что желал бы, чтобы первым ребенком Мари оказалась девочка.

«Я повторяю моего отца, — подумал Гварвин. — В детстве меня иногда возмущало: как можно любить дочь больше, чем сына? А теперь я и сам не прочь заиметь дочку. И уж можно сказать заранее, что дочка была бы мне куда милее, чем какой-то сорванец, похожий на меня и такой же несносный».

У него выступили слезы на глазах, но он решил, что это от ветра.

— Эй, Гварвин! Сир Гварвин! — раздались вдруг крики.

Гварвин обернулся и увидел, что его окружают всадники. Моргнув, он прогнал от себя задумчивость и сразу узнал их: то были его прежние друзья.

— Эй, что случилось? — крикнул им Гварвин в ответ.

— Война! В замке Керуль война! — был ответ.

Внезапно Гварвин ощутил, как небывалая легкость наполняет его тело и мысли. Наконец-то он услышал то, что вернуло его из бесплодного мира сожалений на твердую землю! Ибо нет ничего лучше хорошей войны, если требуется поставить мужчину на ноги и показать ему истинное лицо всех вещей.

Франсуа де Керуль подъехал к Гварвину вплотную и сошел с коня.

Они дружили с детских лет. Франсуа подолгу гостил в Керморване. Оба отца, и сир де Керморван, и старый сир де Керуль, считали такую дружбу весьма подходящей для обоих мальчиков и поощряли ее. Прочие их приятели были детьми арендаторов, а также гарнизонных солдат. Вся эта свора охотничьих щенков носилась повсюду и грызлась, сбиваясь в настоящую стаю.

Женитьба заставила Гварвина на время отбиться от прежней стаи, но теперь, когда Мари прочно засела в логове и наотрез отказывалась общаться с мужем, стая разыскала ее молодого супруга и предъявила свои права.

— Мой двоюродный брат Анселен, тот, что жил во Франции, при короле Парижском!.. — заговорил, кипя от негодования, Франсуа. — Ты можешь представить себе это, Гварвин? Мой собственный двоюродный брат, о котором столько лет не было ни слуху ни духу!..

— А что он такого натворил? — не понял Гварвин.

— Анселен заявил права на мой замок, вот что он сделал. — И, сказав так, Франсуа глубоко-глубоко вздохнул.

— Как такое возможно? — возмутился Гварвин.

Кругом зашумели, загалдели, принялись объяснять историю — все разом и каждый по-своему; и даже кони заржали и затрясли головами, вступая в общий разговор, и волны с особенной силой ударили о скалу и разбились.

— Анселен происходит от старшей ветви семьи — так он сказал, — донесся сквозь общий гвалт голос Франсуа. — Он привез с собой от Парижского короля какую-то древнюю генеалогию…

— Сундук! — выкрикнул один из молодых людей, вытянув шею, чтобы его лучше было слышно. — Старинный сундук с приданым! Точнее — стенка от этого сундука!

— Генеалогическое древо, — продолжал Франсуа. Он поднял руку, призывая друзей к молчанию, и они действительно немного притихли, так что Франсуа де Керуль смог продолжить, не слишком напрягаясь: — Сто лет назад одна из дочерей сира де Керуль вышла замуж во Францию, и ее приданое уложили в большой сундук, а для того, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в знатности юной невесты, изобразили на крышке сундука ее генеалогическое древо. Как я уже говорил, много лет об этой ветви семьи ничего не было слышно, но вот явился этот Анселен, мой двоюродный брат, как он себя называет, и с ним прибыл из Франции тот самый сундук.

— Что же, из сундука он извлек ту истину, что ты непременно должен отдать ему замок Керуль? — удивился Гварвин. Праведный гнев весело бурлил у него в груди. — Надеюсь, ты выбросил его вон?

— Он прибыл не только с сундуком, но и с некоторым войском, которое в конце концов захватило мой замок, — уныло проговорил Франсуа. Он опустил голову, потому что теперь ему стало стыдно, не столько за собственное бессилие, сколько за то, что поначалу он обрадовался незнакомому кузену и сам пригласил его к себе. — С ним человек пятнадцать воинов и оруженосцев, и пехотинцев еще человек тридцать. Но хуже всех бородатый великан, которого называют Хунгар, потому что он сущий дикарь родом из Венгрии.

Гварвин подумал, что никогда в жизни не простит себе, если не отправится сейчас же в Керуль и не повидает там дикого великана из Венгрии, не схватится в битве с кем-нибудь из французов и не вышвырнет наглого Анселена из замка Керуль. И все прочие молодые люди думали точно так же.

— Я возьму с собой десять человек, — сказал Гварвин. — И припасов на месяц.

Франсуа наконец поднял голову и посмотрел ему в глаза. Гварвин улыбался.

— А как же госпожа Мари? — спросил Франсуа, и Гварвину почудилась в тоне друга легкая насмешка.

Гварвин махнул рукой.

— У госпожи Мари теперь собственные заботы — она носит ребенка, а меня и знать больше не желает.

Раздался взрыв одобрительного хохота. Гварвина хлопали по спине, дружески подталкивали в бок, а Франсуа де Керуль сказал:

— В добрый час все это совершилось, и теперь я полностью уверен в нашей победе.

* * *

Замок Керуль располагался на высокой скале прямо над морем. Одна из его башен являлась продолжением скалы, и окна ее выходили на обрыв, так что если выглянуть наружу, то голова начинала кружиться, и свежий морской ветер гулял по всей башне, проникая в любые закоулки.

Теперь над замком развевались вымпелы Анселена, а над воротами красовалась крышка от того самого сундука, привезенного из Франции, — чтобы желающие могли рассмотреть генеалогическое древо и отринуть всякие сомнения.

Герцог Бретонский получил известие о том, что происходит в Керуле, одновременно от обоих соперников и теперь колебался. С одной стороны, Керуль несомненно принадлежал Франсуа, который после смерти отца принес герцогу вассальную присягу. С другой, Анселен представил несомненные доказательства своей правоты. И к тому же Анселен уже захватил Керуль, так что если герцог признает Анселена захватчиком, ему придется посылать в Керуль войска и ввязываться в маленькую, неприятную войну. Ибо осада замка — самое скучное и дорогостоящее занятие, какое только можно вообразить.

По всем этим вполне понятным причинам герцог медлил и не посылал своих людей, так что Франсуа обратился к друзьям, и те решили справиться собственными силами. Если Анселен будет выдворен (а еще лучше — убит), то герцог с облегчением подтвердит права Франсуа на Керуль, и на том история завершится ко всеобщему удовольствию.

Мари де Керморван узнала о готовящемся отъезде супруга и выказала большое недовольство.

— Как? — произнесла она, сверля его глазами. — Вы решили меня покинуть?

— Душа моя, но ведь вы сами меня избегаете, — начал было Гварвин.

Мари гневно тряхнула головой.

— Я избегаю вашей близости ради нашего ребенка и ни по какой иной причине! Вам бы следовало это знать.

— Я вполне понимаю ваши резоны, дорогая супруга, но поймите и вы мои. Ведь меня истомила скука, коль скоро вы отвергаете мои объятия… Неужто вы предпочли бы видеть меня умирающим от печали?

Мари промолчала, но по ее лицу Гварвин не без удивления прочитал ответ, и ответ этот был — «да». Тогда он сказал:

— Я избрал наиболее простой способ переждать это тяжелое для меня время. Пока я избываю свое недовольство, нанося тяжкие увечья незнакомым людям, вы будете в полном покое и довольстве ожидать рождения нашего первенца.

— Боже! — вскричала тут Мари, явно обращаясь не к своему мужу. — Боже! Ты все видишь! И этот человек клялся мне в вечной преданности?

— Но ведь я и остаюсь… — начал было Гварвин.

Мари заломила руки:

— А теперь, когда я так нуждаюсь в его заботах, он бессердечно покидает меня!

— Позвольте, жена, — покраснел и разозлился тут Гварвин, — вы сами ясно дали мне понять, что ни в каких моих заботах вы не нуждаетесь!

— Ты видишь? — продолжала Мари, заводя глаза к потолку. — Ты слышишь этого человека? Боже! Это я-то не нуждаюсь в заботах? Заброшенная, предоставленная самой себе, я по целым дням просиживаю за рукоделием, в то время как этот бессердечный человек проводит время в удовольствиях, охотясь на кабанов и зайцев и стреляя в цель из лука, как будто у мужчины знатного рода нет других занятий!

Гварвин поразмыслил немного, а потом сделал то, что счел наиболее благоразумным: невзирая на протесты Мари, поцеловал ее в губы и обещал вернуться в Керморван к наступлению осени. И с тем отбыл, уводя с собой десять вооруженных человек и три подводы с продовольствием.

* * *

Они разбили шатры на расстоянии полета стрелы от стен замка и стали размышлять о том, как лучше будет взять его.

— Мы ведь не хотим разрушить Керуль, — сказал Франсуа, настороженно озирая лица своих друзей и соратников. — Мне было бы жаль лишиться таких прекрасных стен.

— Полагаю, следует вынудить Анселена решиться на вылазку, — сказал Гварвин. Ему не терпелось увидеть великана по имени Хунгар. — Тогда мы разобьем его в поле, под стенами замка, а если повезет — то и убьем.

— Анселен не станет выходить за ворота, — покачал головой Франсуа. — Да и кто бы на его месте вышел? Воды у него довольно — в Керуле есть колодец. Продовольствия, я полагаю, тоже хватит на пару месяцев. А там, глядишь, наступит осень, и все мы разъедемся по своим замкам.

— Что верно, то верно, — насупился Гварвин. И тут новая светлая идея осенила его: — А если поджечь поля? Анселен наверняка побоится встретить голодную зиму и попытается потушить пожары.

Но Франсуа так побледнел, что Гварвин не стал развивать свою мысль.

В конце концов, так ни до чего и не договорившись, они улеглись спать.

Наутро ничто не изменилось. Все так же красовалась над воротами крышка от сундука, все так же победоносно развевались вымпелы Анселена.

Франсуа и Гварвин бок о бок поехали вдоль стены замка, рассматривая ее и громко разговаривая.

— Хороший у тебя замок, брат! — кричал Гварвин. — Будь у меня сестра, отдал бы ее за тебя замуж, так хорош твой замок!

— Да, мой замок хоть куда! — надрывался Франсуа. — Скоро приглашу тебя на пир в моем замке. Придешь ли ты?

— С удовольствием! — горланил Гварвин.

— В моем замке всего полно! — орал Франсуа. — Закрома полнехоньки, а мебель — загляденье, и для столов мы используем огромные дубовые доски!

— Так зайдем внутрь! — вопил Гварвин.

— Нельзя! — еще громче прежнего закричал Франсуа. — В моем замке завелись мыши! И до чего же зловредные эти мыши! Сперва, полагаю, они сглодали весь сыр, а теперь взялись за дубовые доски для столов!

Тут со стены кто-то отозвался поистине громовым голосом:

— Это кого здесь называют мышами?

Оба друга задрали головы и увидели, что на стене стоит, подбоченясь, самый настоящий великан. Ростом он был в полтора Гварвина или в двенадцать восьмых Франсуа. Ручищи у него были по локоть обнажены и выглядели очень сильными, кулаки напоминали бочонки для меда, но самым великанским в облике Хунгара являлась, несомненно, его борода. Никогда ни Гварвин, ни Франсуа, ни кто-либо из прочих молодых бретонских рыцарей не видывали такой здоровенной бородищи. Она закрывала всю широкую грудь Хунгара наподобие второй кирасы и выглядела так, словно стрела — да что там стрела, даже копье! — угодив великану в грудь, непременно застрянет в густой курчавой путанице жестких волосьев.

Разинув рот, смотрел Гварвин на эдакое диво и думал о том, что не напрасно оставил беременную жену и все удобства и радости замка Керморван. Стоило ехать почти два дня, чтобы повидать великана! Будет, о чем рассказать Мари при возвращении.

— Ну так что же? — громыхал со стены Хунгар. — Много ли мышей вы видите в замке Керуль, вы, ничтожные людишки?

Тут Гварвин набрался храбрости и прокричал в ответ:

— Отец мой говаривал, что в теле одного взрослого мужчины поместилось бы около двух тысяч тел взрослых лягушек-самцов; что до тебя, человечище, то, полагаю, не менее трех с половиной тысяч мышей видим мы сейчас перед собою!

— Берегитесь, как бы все эти мыши вас не съели! — зарычал Хунгар, тряся бородою.

Это выглядело так ужасно, что оба друга, не стыдясь, бросились наутек от стены, и хохот великана летел им вослед, словно желая ужалить.

— Этот Хунгар один стоит целой армии, — высказался Гварвин, когда они с Франсуа делились впечатлениями об увиденном.

Франсуа подавленно молчал. Было совершенно очевидно, что в мыслях он прощался с замком Керуль. Можно было бы одолеть в честном бою Анселена и все его воинство, но как разделаться с великаном? Такой Хунгар голыми руками может разорвать вооруженного рыцаря, точно старую тряпку.

Несколько дней прошло в полном бездействии, и рыцари уже начали привыкать к походной жизни. Заключалась же она преимущественно в том, что они сидели в своих шатрах, поедали взятые с собою припасы, выпивали припасенное вино и рассказывали друг другу различные занимательные истории.

Даже Франсуа как будто повеселел и выглядел теперь не таким букой, что лишний раз доказывает: любые невзгоды лучше переносятся, когда человек находится в дружеском кругу, среди себе подобных.

На пятый день подобного приятного способа ведения войны Гварвин вдруг почувствовал, что отяжелел и испытывает настоятельную потребность в долгой прогулке. Он выбрался из шатра, перешагивая через завалы костей и прочих объедков, и отправился на берег моря.

Вода бушевала внизу, разбиваясь о камни; ее не было видно — только слышно. Перед Гварвином расстилалась пустошь, и она была вся залита закатным солнцем, которое делало все краски более насыщенными, чем они были в полдень. Желтоватые и сиреневые пятна цветов пестрели среди зелени травы, а вдали, там, где берег поворачивал, ярко белели скалы.

Гварвин шел без цели, бездумно рассматривая всю эту красоту. Нет, он ничуть не жалел о том, что решился помочь Франсуа в его затее с замком. И на великана охота поглядеть, да и дело, за которое они взялись, — справедливое. Нынешний бретонский герцог отличался крайней осмотрительностью и выносил окончательные решения лишь после того, как ситуация сама собой приходила к какому-нибудь исходу, более или менее желательному. Поэтому следовало подтолкнуть сюзерена к правильным выводам, а для того требовалось выкурить хитрого Анселена из замка.

Но тут мысль Гварвина попадала в прежнюю ловушку и застревала в ней почти безнадежно.

— Гварвин, Гварвин! — неожиданно позвал его тихий женский голос.

От удивления Гварвин споткнулся и едва не растянулся во весь рост и лишь в последнее мгновение удержался на ногах. Перед ним стояла крохотная женщина, ростом не более пятилетнего ребенка, но совершенно взрослая, с золотыми вьющимися волосами и круглым личиком. Вся она была прехорошенькая и, сколько ни всматривался Гварвин, никакого изъяна в ее облике он не замечал — если не считать, конечно, маленького росточка.

Женщина эта, к тому же, показалась ему странно знакомой. Он так и сказал:

— Не встречались ли мы с тобой прежде, прекрасная дама?

Она засмеялась и своим малюсеньким голосочком ответила:

— Конечно, мы встречались, мой Гварвин, и если ты хорошенько подумаешь, то припомнишь — где и когда.

Он стал думать и ни до чего не додумался. Тогда он рассердился.

— Почему ты назвала меня "мой Гварвин"?

— Потому что ты мой брат, — ответила она, смеясь. — Я Алиса, которую так оплакивал наш отец. — Она покачала головой, и ее глаза наполнились слезами: — Бедный, бедный наш отец! Как он горевал!

— Алиса? — Гварвин наклонился над маленькой женщиной и подхватил ее на руки. Он приблизил ее личико к своим глазам и так и впился в нее взглядом, а потом рассмеялся от радости. — Ну, наконец-то я нашел тебя! Но почему ты такая крохотка, Алиса? За минувшие годы ты должна была изрядно подрасти!

— Так уж сложилась, — ответила она, — и все потому, что корриганы непременно должны иметь какой-нибудь изъян в наружности.

— Но ведь ты не корриган, ты — человек, женщина, — возразил Гварвин.

Она сказала:

— Если уж ты держишь меня на руках, то возьми, по крайней мере, так, чтобы мне было удобно.

Он посадил ее себе на плечо и пошел дальше вместе с нею, не переставая разговаривать.

— До чего же я рад встрече с тобой, сестра! — повторял он снова и снова. — Как тебе живется?

— Очень хорошо, — отвечала она. — Я бы отыскала тебя раньше, но не могла: мне нужно было прожить среди корриганов не менее тринадцати лет, чтобы стать одной из них…

— А я вот женился, и скоро у моей жены родится ребенок, — похвастался Гварвин.

Алиса поморщилась, но он этого не увидел. Она помолчала, а потом сказала:

— Говорят, ты хочешь осаждать замок Керуль?

— Да, мы все этого хотим, — подтвердил Гварвин. — И съели уже половину всего, что прихватили с собой, да так ничего и не придумали. Похоже, Анселен досидит в замке за крепкими стенами до первого снега, а тогда уж мы все поневоле разъедемся отсюда.

Алиса опять помолчала, как будто раздумывала над услышанным и пыталась сообразить: как приложить это к ее собственным замыслам. Гварвин почувствовал, как ее маленькие ладошки разглаживают волосы у него на темечке, и мурашки побежали по всему его телу.

— Брат, — сказала Алиса вкрадчиво, наклонясь к его уху, — а для чего вы все осаждаете замок Керуль?

Гварвин так и поперхнулся.

— То есть — как это «для чего»? Чтобы взять его!

— И что вы все будете делать, когда возьмете его? — продолжала Алиса, да так настойчиво, что Гварвину впору было бы насторожиться.

Однако он подумал, что сестра, должно быть, слишком долго прожила среди корриганов и действительно сделалась одной из них, и потому ответил весьма снисходительно:

— Таким, как ты, подобные вещи, должно быть, совершенно чужды, ну так послушай мое объяснение. Человек и особенно мужчина берет какую-то вещь по одной причине: он желает обладать ею. Вот что мы будем делать, когда возьмем замок.

— И какой же вещью вы все желаете обладать? — не унималась Алиса.

— Замком! — ответил Гварвин. Он повернул голову, желая увидеть лицо сестры и убедиться в том, что она не насмехается над ним, задавая все эти несуразные вопросы.

Алиса тоненько засмеялась.

— Замком? — переспросила она и вдруг ловко спрыгнула с плеча брата на землю. — Вот оно что — замком!

Она схватила его за руку обеими маленькими ручками и подергала за указательный палец и за мизинец.

— Какой же ты огромный! — сказала она, прижалась щекой к его ладони и вдруг исчезла.

Гварвин ошеломленно смотрел на то место, где она только что стояла. Пестрые светящиеся огоньки плясали у него перед глазами, но они скоро растаяли, и Гварвин в мыслях усомнился в том, что вообще видел кого-то. Возможно, ему только почудилось… Но руки его все еще помнили прикосновение теплой и гладкой щечки, а в ушах до сих пор звенел голосок.

Смущенный, полный недоумения, он отправился обратно в лагерь осаждающих. Там Гварвин никому ничего не стал рассказывать, но спал он плохо и первую половину ночи ворочался, а другую половину — громко храпел.

Следующий день не принес никаких перемен, равно и второй, и встреча с Алисой постепенно начала выветриваться из головы Гварвина: легкомысленный он был человек! На третий день Гварвин вместе с Франсуа и прочими, как обычно, сел на коня, вооружился и приблизился к стенам замка, чтобы хорошенько поглядеть на него.

Осажденные даже не желали тратить стрел на осаждающих, только время от времени появлялись на стенах, чтобы осыпать Франсуа насмешками. Франсуа скрипел зубами и, если ему на ум приходило что-нибудь язвительное и остроумное, бросался ответными репликами, но по большей части просто молчал. И так же поступал Гварвин, и все остальные — тоже.

Чаще других на стену поднимался великан. В словесной перепалке он не был силен, но, казалось, внутри замка ему попросту тесно. Друзья вволю могли любоваться его причудливыми доспехами, его бородищей, длинными густыми волосами и широченными скулами с темной россыпью веснушек и небольшими черными глазами, похожими на бусины четок.

Великан Хунгар разгуливал по стене, позволяя ветру трепать его бороду, а то просто стоял подбоченясь и озирал окрестности. Наверное, молодые бретонские рыцари казались Хунгару совсем крошечными. Да они и сами о себе так думали, стоило им увидеть великана: одно дело — глядеть друг на друга, сидя в тесном шатре, и совсем другое — глазеть на эдакую громадину, да еще снизу вверх!

— Что же нам делать? — заговорил Франсуа. — Совершенно ясно, что приступом замок нам не взять, а осада не приносит ровным счетом никаких результатов.

— Придется нам просить помощи у герцога, нашего сюзерена, — сказал Гварвин. — Может быть, он назначит судебный поединок? Это было бы хорошо, потому что разрешило бы спор раз и навсегда.

Франсуа уставился на друга расширенными глазами:

— Но ведь я могу и проиграть!

— Ты? — удивился Гварвин. — Как это? Ведь замок твой по праву, да и боец ты вовсе недурной, а это значит, что Анселен непременно сломает себе шею.

— И это будет лучшее из всего, что он сделает в своей жизни, — добавил Франсуа.

— Аминь, — заключил Гварвин.

И, как будто это «аминь» было каким-то таинственным сигналом, стена замка неожиданно рухнула.

Поначалу друзья даже не поняли, что происходит. В глубине земли, у них под ногами и дальше, ближе к стене, зародился невнятный гул, словно души, томящиеся в аду, все разом начали тянуть сквозь сомкнутые губы одну и ту же низкую ноту: «м-м-м…» Затем почва дрогнула и стала проседать. Сперва медленно, а затем все быстрее опускались большие пласты земли, скрепленные корнями трав, — Гварвин поневоле изумился тому, какие длинные и прочные, оказывается, эти корни и как трудно разорвать их.

По зелени луга побежала черная расселина. Она торопилась к замку Керуль. И вот уже стена замка странным образом зашевелилась. Большие серые камни, которыми она была сложена, начали двигаться, как будто им всем вдруг стало неудобно лежать на прежнем месте. С грохотом обвалился большой кусок стены. Над ним поднялась здоровенная туча пыли, и в густом облаке видно было, как пульсируют развалины — они то поднимались, то проваливались, то опять вздувались горбом. Наконец все успокоилось и затихло, и пыль стала медленно оседать.

Сквозь пролом в стене показались ошеломленные лица Анселена и его приспешников. Однако великана не было и следа.

— Вперед! — закричал Гварвин, который первым опомнился после катастрофы. — Разобьем их сейчас, пока они растеряны!

Франсуа испустил громкий клич и погнал коня прямо на Анселена. Конь легко перенес Франсуа через обломки, и молодой рыцарь оказался прямо перед захватчиком, который, очевидно, менее всего ожидал подобного поворота событий.

Франсуа опустил копье, целясь Анселену в лицо. Тот уклонился, крича:

— Что ты делаешь? Я пеш и не готов к бою!

— Я тоже не был готов! — зарычал Франсуа, в ярости разворачивая коня среди тесных развалин. — Я не был готов к твоему предательству!

Анселен вытащил меч.

— Что ж, — сказал он, до странного спокойно, — теперь я готов.

Франсуа снова ударил копьем и угодил в стену. Копье треснуло по всей длине, а рука бойца отозвалась болью. Франсуа закричал. Анселен замахнулся мечом, но в спешке споткнулся и едва не растянулся на земле.

Гварвин, пеший, ворвался в замок вслед за другом. Он придержал коня Франсуа и помог тому спешиться. Анселен ухмылялся во весь рот.

— Так-то лучше, — заметил он. — Сражайся со мной!

Франсуа закусил губу, потому что рука у него все еще сильно болела, и тоже обнажил меч.

А Гварвин бросился на поиски других врагов и обрел сразу троих. Те пытались атаковать молодого человека, однако столкнулись с очень сильным соперником.

Улыбаясь так, что свело скулы, Гварвин отбил удар первого из противников и схватился со вторым. Несколько тяжелых ударов — и вот француз лежит на земле с разбитой головой; но третий приближается сбоку и уже заносит меч.

Гварвин отпрыгнул и принял удар на середину клинка. Раздался звон. Скрещенные клинки медленно опустились и как бы нехотя разошлись, а затем плавно, по дуге, взмыли вверх и снова сошлись перед лицом Гварвина. Он вдруг понял, что начинает уставать. Прежде с ним такого не случалось. «Вот что значит — просидеть два года у женской юбки, — подумал он, страшно собой недовольный. — Разве три года назад я позволил бы усталости победить меня так скоро?» Досада его была так велика, что в третий раз он не стал соединять свой меч с мечом врага, а уклонился в сторону и, пока француз выпрямлялся, разрубил ему плечо — меч вошел в плоть и застрял на уровне третьего ребра слева.

Кровь хлынула потоком. Гварвин попытался высвободить свой меч, но не преуспел. А между тем его опять атаковали. Гварвин вырвал меч из руки поверженного противника и снова ввязался в битву.

И тут он увидел, что Анселен прижал Франсуа к стене и вот-вот одолеет его, а это было бы несправедливо, потому что Керуль всегда принадлежал Франсуа де Керулю, а не какому-то французу из Франции. И Гварвин, не раздумывая, нырнул под меч напавшего на него противника, пробежал, не разгибаясь, несколько шагов, подобрал камень и ловко метнул Анселену прямо в лоб. В глазах у Анселена, надо полагать, потемнело, и он зашатался, а Франсуа, не медля ни мгновения, вонзил свой меч ему в основание шеи.

Один из воинов Анселена, еще не понявший, что произошло, набросился на Франсуа со спины. Пока тот разворачивался навстречу новой опасности, солдат уже успел ударить его мечом. К счастью, в сумятице нападавшего толкнули, и удар пришелся не в живот, а выше и скользнул по ребрам. Но тем не менее Франсуа упал, и плохо бы ему пришлось, если бы к нему не пришли на помощь его друзья.

А Гварвин, не мешкая ни секунды, схватил парня в четырехцветной котте поверх короткого доспеха и велел ему трубить поражение.

Трубач Анселена, паренек лет семнадцати, глупый и совсем не понимающий по-бретонски, несколько раз дунул в трубу, но все вышло у него так тихо и неубедительно, что Гварвин отобрал трубу и задудел в нее сам.

Тут уж солдаты Анселена сообразили, что дело плохо, и сражение остановилось. Посреди развалин лежало пятеро убитых и еще несколько человек раненых, и в их числе — Франсуа де Керуль, так что тяжкую обязанность распоряжаться всеми делами поневоле взял на себя Гварвин де Керморван.

— Эй, слушайте! — закричал он. — Вот что я вам скажу: убирайтесь из замка Керуль подобру-поздорову, да смотрите, не задерживайтесь в Бретани, не то вам худо будет. А замок Керуль отныне и навек принадлежит моему другу Франсуа, который вот здесь лежит раненый, и будь проклят любой, кто заявит обратное! И Анселен будет похоронен в бретонской земле, как он того и хотел, и никто не позволит вам забрать во Францию к Парижскому королю его кости, чтобы потом кто-нибудь явился сюда отомстить!

Все сочли эту речь очень хорошей, и солдаты обеих враждующих армий смешались, разыскивая среди развалин и подбирая раненых и убитых. Когда сосчитали всех вооруженных людей, то оказалось, что не хватает двоих: во-первых, оруженосца сира Анселена (он потом обнаружился на кухне, в неподобающе раздетом виде и очень пьяный) и во-вторых, великана Хунгара.

Франсуа отнесли на покрывалах в спальню и устроили там как можно лучше, а Анселена положили в часовне.

— Куда все-таки исчез великан? — недоумевал Франсуа в разговоре с Гварвином чуть позже описанных событий. — Что могло с ним случиться?

— Тебя это беспокоит? — удивился Гварвин.

Франсуа уставился на друга страдальческими глазами.

— У меня болит бок, — произнес он с укоризной. — Если бы у тебя так сильно болел бок, ты вряд ли сохранил бы ясность ума.

— Твой ум достаточно ясен, — возразил Гварвин. — Во всяком случае, я никогда не поверю в то, что ты не задумывался над тем, какая судьба постигла великана. А ведь будь Хунгар с Анселеном, нам бы ни в какую не одолеть проклятого француза.

— Куда бы он ни подевался великан, — угрюмо проговорил Франсуа, — теперь уж он сюда не вернется. Его господин мертвее мертвого, и делать ему здесь нечего.

— Разве что ты захочешь нанять его, — добавил Гварвин.

— Я? — удивился Франсуа. — Но для чего мне великан?

— Каждый хочет собственного великана, — вздохнул Гварвин с завистью. — Сам подумай! Люди такого замечательного роста редко принадлежат сами себе, ведь всякий желает завладеть ими. Их переманивают, перекупают, а если удается — то и держат в рабстве…

Странная мысль мелькнула в голове у Гварвина, но он решил придержать ее и не делиться ею с Франсуа: его друг, раненый да еще и раздосадованный разрушениями, причиненными замку, находился в крайне неприятном состоянии духа и злился в ответ на любое замечание.

Глава третья

ЗЛАЯ ЖЕНА

Стоя среди вересковых полей, Гварвин громко звал:

— Алиса! Алиса! Алиса!

Но маленькая женщина не появлялась, сколько он ни повторял ее имя. Наконец Гварвин охрип и с весьма разочарованным видом растянулся прямо на земле. Он улегся, заложил руки за голову и уставился на облака, проплывающие дразняще-низко: их пушистые бока, казалось, вот-вот погладят щеку.

Наверное, он задремал, потому что ничуть не удивился, когда облако действительно прикоснулось к его лбу и носу. Он сморщился — ему стало щекотно — и открыл глаза. Рядом с ним на корточках сидела крошечная золотоволосая женщина. Сегодня один ее глаз был зеленым, а другой — голубым; в прошлый раз Гварвин не замечал этой странности.

— Ты звал меня, Гварвин? — спросила она. — Я пришла.

— Алиса! — Он рывком сел, схватил ее в охапку и прижал к груди. — Алиса! Не хочешь ли ты отправиться со мной обратно в Керморван? Я познакомлю тебя с домочадцами. Буду кормить самыми лучшими яствами и одену тебя в шелковые платьица.

Она потерлась головой о его грудь и устроилась у него на коленях.

— Нет уж, Гварвин, брат мой, этому не бывать! — решительно объявила она. — Я-то знаю, как все обернется! Твои дети будут играть со мной, как с куклой, твои слуги будут плевать мне вслед и считать меня нечистью, а твоя жена возненавидит меня и постарается извести.

— Что такое ты говоришь, Алиса? — ужаснулся Гварвин. — Ты ведь совсем не знаешь мою жену…

— Да? — Синий глаз девушки блеснул, в то время как зеленый закрылся. — Почему ты так считаешь? Я многое знаю. Не раз и не два я заглядывала в окна твоего жилища, брат, и многое мне известно, и о тебе самом, и твоей жене.

— Правда, она красавица? — простодушно спросил Гварвин.

— Да, — сказала Алиса, но таким тоном, как будто речь шла о чем-то крайне неприятном. И она поскорее перевела разговор на другую тему: — Для чего ты хотел меня видеть, Гварвин? Человек не должен часто вызывать корриган, иначе ей надоест бегать взад-вперед, и она попросту заберет его к себе. Вот чем заканчивается излишняя настойчивость.

— Я слыхал о чем-то подобном, сестра, — отозвался Гварвин, — и клянусь, не стану злоупотреблять нашим родством! Вот о чем я хотел спросить тебя: не знаешь ли ты, отчего рухнула стена замка Керуль и куда подевался великан?

Алиса сказала:

— Нет ничего проще, чем ответить на твой неразумный вопрос. Стена рухнула, потому что корриганы подрыли ее, а великан исчез потому, что провалился в наш подкоп.

— Так он до сих пор под землей? — воскликнул Гварвин. — Наверное, нужно выкопать его, если он еще жив. Впрочем, полагаю, что жив — ведь убить великана гораздо труднее, чем обычного человека, ибо жизни в великане приблизительно в два с половиной раза больше.

— Здесь ты ошибаешься, брат, — возразила Алиса. — И в великане, и в карлике одинаковое количество жизни, ибо телесная душа, которая заставляет плоть двигаться и шевелиться, всегда одного и того же размера, и у животных она не больше и не меньше, нежели у людей. И даже у корриганов она точно такая же. А это означает, что ударив меня ножом, ты меня убьешь, как и любое другое живое существо.

И, пока Гварвин ужасался этим словам, Алиса пошевелилась у него под руками и рассыпалась целым роем крохотных золотых искорок, так что в следующее мгновение Гварвин обнаружил, что обнимает пустой воздух.

* * *

Алиса была очень довольна собой, поскольку успела улизнуть от брата прежде, чем он задал еще один вопрос. А ей бы очень не хотелось отвечать на этот вопрос. Потому что в том, что касалось великана, корриганы поступили не слишком честно и уж конечно совсем неблагородно.

А началось все с того, что они увидели этого Хунгара и потеряли всякий сон и покой. Гварвин был недалек от истины, когда утверждал, будто существа, вроде Хунгара, никогда не бывают сами по себе и всякий, кто их увидит, непременно пожелает ими завладеть.

Это касается в первую очередь карликов, которые забавляют вельмож в их дворцах и замках. Ни один карлик не обречен на бедственную жизнь, скитаясь по большим дорогам, надрываясь за плугом или сгибаясь над каким-нибудь ткацким станком. Нет, все они как один разодеты в шелк и бархат и получают все самое лучшее из рук своих господ просто за то, что они так забавны и так мило умеют кривляться.

Что касается великанов, то их участь менее определенна, поскольку великанов значительно меньше, нежели карликов: приблизительно во столько же раз, во сколько один карлик меньше одного великана.

Рассудив таким образом, мы легко можем представить себе, до какой степени желанной добычей представлялся для корриганов великан Хунгар. Несколько дней они только и делали, что совещались да выскакивали лунной ночью на поверхность из своих подземных чертогов, чтобы полюбоваться на великана. Самые отважные даже щекотали его бороду и засовывали свои крохотные пальчики ему в ноздри, в уголки глаз и в уши.

Наконец было решено захватить великана и превратить его в собственность здешних корриганов.

— Мы не сможем долго держать его в наших дворцах под землей, — вздыхали они, — потому что здесь слишком тесно для великана, но когда у него устанет спина, мы проводим его к озерным жителям, и на дне Озера Туманов он обретет свой истинный дом. Мы не настолько дурные и жадные, чтобы погубить такое существо, как Хунгар, ради собственного удовольствия! Нет, во имя его блага мы готовы даже отказаться от него!

И решив непременно захватить великана, корриганы стали рыть подкоп под стены замка Керуль.

Их труды не прекращались ни днем, ни ночью, а корриганы умеют работать очень быстро и споро, если цель представляется им достаточно вдохновляющей.

Им оставалось лишь подвести тоннель под центральную башню, чтобы пробраться туда и выкрасть спящего великана, как вдруг явилось войско во главе с Франсуа де Керулем и Гварвином де Керморваном, и началась осада. Это немного смутило корриганов, и они стали раздумывать: что бы все это означало и какую выгоду можно извлечь из людских нестроений.

Они даже прекратили работу на целый день и на две ночи — так захватил их спор. Одни корриганы предлагали смертельно перепугать людей и отогнать их от замка Керуль, дабы они не спутали все планы и не помешали корриганам. Но другие возражали против этого, потому что корриганы редко вмешиваются в людские дела. Будь иначе — люди возмутились бы и начали бы выискивать, преследовать и уничтожать корриганов по всей стране.

Нечто подобное случилось в стародавние времена, когда на землю Бретани пришел с крестом святой Рено, которого еще называли святым Реунаном или попросту Наном, и выгнал из вересковых пустошей всех нэнов и гориков, которые жили и пакостили здесь испокон веков и даже ранее. И все потому, что нэны и горики вели себя шумно и то и дело попадались ему на глаза. А нет чтобы тишком, с опаской… Ибо — и корриганы вполне отдавали себе в этом отчет — времена волшебных существ прошли, и настало время людей.

Стало быть, учинять нечто устрашающее для осаждающих замок Керуль было бы слишком опасно для самих корриганов. Нет, здесь требовалось действовать шуточкой, обманом и всякой хитростью.

И тогда корриганы призвали к себе Алису, которая некогда была человеком и потому лучше остальных разбиралась в людях.

— Ты должна выйти на поверхность земли, Алиса, и хорошенечко приглядеться к рыцарям, которые осадили замок Керуль, — сказали ей другие корриганы. — Может быть, найдется способ заставить их уйти. Не хочется поднимать лишний шум, знаешь ли.

— О, — сказала Алиса и закивала своими золотыми кудряшками, — знаю, знаю… Сдается мне, один из этих воинов — мой родной брат, единокровный и единоутробный, и мне стоит потолковать с ним о том, о сем. Может быть, он вспомнит меня и согласится уйти из-под стен замка без всяких неприятностей.

Вот так и получилось, что Алиса повстречалась с Гварвином, но большого проку из их разговора не вышло. Гварвин попросту не понял, чего добивается сестра, а она не посмела сказать ему прямо и вернулась обратно вся заплаканная. На вопрос, почему же она так сильно плачет и не хочет ли она вернуться обратно к людям, Алиса ответила:

— Мне жаль моего брата, потому что он глуп.

И, видя, что от людей толку не добьешься, корриганы решили действовать по-своему.

Когда подкоп был уже готов, а луна на небе созрела и сделалась такой толстой, что, будь она дырой в небе, туда пролезла бы самая жирная толстуха из всех возможных, да и котел со стряпней в придачу, — вот этой самой ночью корриганы выбрались из подкопа и очутились прямо в той комнате, где храпел великан Хунгар.

Несколько минут они стояли вокруг него и любовались тем, как он спит. Удивительно вздымалась и опускалась его грудь: дивно устроен человек, если ребра ходят так гибко над надувающимися легкими, а живот бурлит и трудится над съеденной пищей, в то время как хозяин живота почивает и предается законному отдыху от всех дневных дел!

Затем корриганы очнулись от своей задумчивости и взялись за дело. А именно: подхватили огромный сапог Хунгара и потащили его в подкоп.

Второй же сапог они лишь стронули с места и оставили возле дыры в полу, чтобы Хунгар сразу заметил ее. Таков был их хитрый замысел, и он вполне удался.

Проснувшись наутро, Хунгар натянул рубаху и после этого открыл глаза. Черные бусины перекатились на широченной физиономии, и в них блеснуло утреннее солнце. Темно-рыжие веснушки вспыхнули на смуглой коже, огонь пробежал в густых волосах и бороде. С хрустом размял он свои залежавшиеся кости, и левым кулаком коснулся при этом одной стены, а правым — другой, так широко раскинул он, потягиваясь, руки.

И вдруг Хунгар заметил, что сапог у него остался только один. Он сел и взял сапог в руки, рассматривая его. Досада заклокотала у великана в горле, ибо нет ничего более обидного, нежели утрата сапога, — во всяком случае, для великана. Если бы у него пропал меч — он взял бы себе другой меч. Если бы у него пропал шлем — вышел бы в бой без шлема, невелика потеря. Но сапог! Как можно выйти в одном сапоге или, того хуже, босиком? Куда это годится? Разве он бродяга какой-нибудь, чтобы сражаться босиком? Разве его господин, сир Анселен, — какой-нибудь нищий и голодранец и не может справить хорошую обувь своему верному воину?

Нет, не годится ему выходить в одном сапоге. И великан засунул руку в странную дыру, что ночью сама собой, непонятным образом, появилась посреди пола его комнаты.

В дыре было пусто. Однако великан не сомневался в том, что именно это непонятное отверстие и стало причиной его плачевной утраты. И он встал на четвереньки и заглянул в глубину.

Он увидел только черноту и темноту. Тогда великан зажег масляную лампу и посветил. Перед ним открылся глубокий лаз, уводящий прямо под землю. И там, в недрах лаза, он заметил голенище своего любезного сапога.

Не раздумывая, великан начал протискиваться в подземный ход. Корриганы давно уже сняли с великана мерки и ход прокопали достаточно широкий, чтобы Хунгар смог в него пробраться.

Поэтому Хунгар, хоть и не без труда, но все же проник в подземелье. Сапог все это время оставался у него перед глазами, но при этом непостижимым образом двигался, как бы отползая все дальше и дальше. И наконец великан понял, что он застрял. Он громко зарычал от досады и начал биться, пытаясь расширить подземелье. Толща почвы давила ему на загривок, готова была расплющить его. Но он напряг все свои огромные мышцы и, помогая себе громовым криком, принялся выгибать спину и расталкивать землю локтями.

И тут камни замковой стены обрушились и погребли под собой и великана, и коварных корриганов, и украденный сапог.

Хунгар потерял сознание. Он сдался. Он закрыл глаза и перестал дышать.

Кругом него царила суета. Корриганы быстро разгребали землю, отталкивали упавшие камни и переговаривались между собой.

— Он жив?

— Он умеет дышать под землей?

— Его не раздавило?

— Кого-нибудь раздавило?

— Эй, вытащите меня, — слабо простонал великан, и корриганы тотчас вцепились в него и потащили — глубоко-глубоко под землю, туда, где начинались их таинственные чертоги.

Хунгар, несмотря на свой рост и мощную мускулатуру, имел к настоящим великанам лишь отдаленное отношение. Кажется, не то прабабка, не то бабка его происходили из этого рода — никто в точности не выяснял, ибо Хунгар был простолюдином и к тому же диким венгром. Поэтому когда сир Анселен взял его к себе и начал кормить на убой, одевать во все самое лучшее и даже приказал сшить для него особенные сапоги, Хунгар счел себя на вершине блаженства.

Но стоило ему открыть глаза в подземных чертогах корриганов, как он понял, до какой же степени он ошибался, приписывая Анселену все самые лучшие человеческие качества, вроде щедрости, доброты и ума! Вожделенные сапоги Хунгара стояли посреди чертога — но теперь уж великану было не до них, хотя прежде они представлялись ему верхом совершенства.

Повсюду Хунгара окружала роскошь. На стенах горели светильники самой причудливой формы, длинные столы были накрыты чудесными полотняными скатертями с вышивкой, и расписные блюда стояли в ожидании, когда на них положат какие-нибудь яства. Медные кувшины были сделаны в форме разных птиц — например, утки или лебедя, — и в них поблескивало вино.

Музыкальные инструменты висели на стенах, но не на голой каменной стене, а на фоне искусно выполненного гобелена с изображением летающих девушек с крыльями. (Почему-то сразу делалось очевидно, что это именно летающие девушки с крыльями, а не ангелы, но откуда взялось это понимание, Хунгар не мог бы сказать).

Хозяева чертога были малы ростом и все обладали каким-нибудь дефектом — например, разноцветными глазами, лишними пальцами на руках или отсутствием бровей, — но Хунгара настолько заворожило происходящее, что он попросту этого не заметил.

— Ты будешь нашим гостем, — сказали ему корриганы. — Садись, ешь и пей.

Хунгар уселся, не сводя глаз с пустых блюд. И тут, как по волшебству, на них появилось сочное жареное мясо.

— Стой! — крикнула Алиса, выскакивая вперед и хватая великана за руку.

Остальные корриганы уставились на Алису негодующе, однако промолчали.

— Почему ты остановила меня, прекрасная дама? — удивился Хунгар. Он поднял руку вместе с висевшей на ней Алисой, и поднес девушку прямо к глазам.

Алиса перебралась к нему на плечо.

— Если ты не хочешь остаться с корриганами навечно, не ешь и не пей с нами, — сказала она.

— А если я хочу? — возразил великан.

— Тогда ешь и пей вволю, и никогда не будешь жить с людьми! — сказала Алиса. — Что ты выбираешь?

— Ну, — протянул великан и как будто задумался. — А что я забыл среди людей? Все они только одного от меня и хотели: чтобы я был для них воином и всех пугал своим видом. А я этого не люблю.

— Что же ты любишь?

— Есть и пить, спать и слушать истории, — сказал Хунгар.

Тогда Алиса спрыгнула с его плеча на стол, налила ему в кубок вина и протянула:

— Тогда — пей, Хунгар, и ты проживешь долго-долго, не видя солнечного света и не зная ни бед, ни забот!

И Хунгар выпил, и с той поры никто из людей, живущих на поверхности земли, не встречал этого великана.

* * *

Когда Гварвин вернулся домой, Мари была ему как будто не очень и рада. Ее беременность не просто стала очень заметной — она сделалась довлеющей, и произошло это как раз за время отсутствия Гварвина. Что ж, он был не против, ведь ожидалось такое знаменательное событие, как рождение наследника всего владения Керморван.

Поэтому Гварвин ограничился тем, что поцеловал жену в лоб и отправился ночевать со своими людьми в общую комнату, где и провел весьма безмятежную ночь, ибо ничто так не укрепляет здоровье, как небольшая война, особенно такая, которая оканчивается победой.

Как большинство мужчин, Гварвин был довольно простодушен и даже не подозревал о том, что Мари, в противоположность ему, не спала, а скрежетала зубами и хрустела костяшками пальцев. Множество самых разных чувств обуревало ее, и ни одно из этих чувств нельзя назвать добрым. Ей было, к примеру, весьма досадно, что Гварвин так охотно согласился уйти из супружеской спальни — оказалось достаточным попросить лишь раз. Ее выводил из себя цветущий вид мужа, в то время как сама она обзавелась желтоватым цветом лица и опухшими веками. Даже запах, исходивший от Гварвин, — дух костра, конского пота, горячего солнца, — и тот донельзя сердил Мари.

Поэтому наутро она отказалась даже разговаривать с мужем и заперлась у себя. Он счел ее настроение одним из проявлений беременности: умудренные опытом солдаты просветили его на сей счет и объяснили, что женщина иной раз дурит.

Гварвин решил навестить Толстуху Фаншон, дабы посоветоваться с нею. Для этого он оседлал любимого коня по имени Звезда и умчался из замка, никому ничего не сказав. Мари видела, как он уезжает, потому что в этот момент сидела возле окна и кушала яблоко.

Толстуха Фаншон жила теперь в городе, где ее муж держал небольшую сапожную мастерскую. Заслышав стук копыт, она сама выбежала на порог и всплеснула руками:

— Сир Гварвин! Ваша милость!

И принялась приседать и кланяться как можно ниже, а из-за ее полосатых юбок высовывались при этом маленькие чумазые мордашки.

Гварвин спешился, и дети, точно суетливые карлики, напали на коня, схватили его за узду и потащили на двор. Конь шел за ними на удивление послушно, и Гварвину было очевидно, что крупное мощное животное подчиняется малышне только ради собственной забавы.

Когда Гварвин расставался с Фаншон, она была рыхлой неопрятной девицей; теперь же она сделалась как будто еще толще, однако при этом утратила всякую рыхлость. Жирок покрывал изрядные мышцы, и двигалась она уверенно и легко. Глядя на нее, Гварвин охотно верил тому, что рассказывали про Фаншон в городе. А именно: когда ее муж напивался, она разыскивала его в какой-нибудь харчевне, брала под мышку и преспокойно уносила домой, причем он не сопротивлялся, а лишь болтал руками и ногами и плакал.

Глядя на важную Фаншон, в чепце и кожаных башмачках, Гварвин поневоле начал улыбаться.

— Захотел вот посмотреть, как ты живешь, — сказал он ей. — Красивые у тебя дети. — И, понизив голос, спросил: — А нет ли среди них моего?

Фаншон густо покраснела и отрицательно качнула головой.

— Уж простите, ваша милость, но все они — от моего законного супруга и рождены после того, как мы с ним вступили в брак.

И подала ему сидра в большой глиняной кружке.

Памятен был Гварвину этот сидр — Фаншон сама его готовила еще до замужества. И даже кружка была ему памятна: с криво нарисованной птичкой. Когда-то они с Фаншон купили ее на ярмарке. Стало быть, выйдя замуж, Фаншон забрала подарок Гварвина с собой, в новую жизнь.

— Не забыла ты меня? — спросил он между глотками.

— Ты ведь и вы меня не забыли, ваша милость, — тихонько ответила Фаншон, — а уж я-то вас и подавно помню! Разве не вы дали мне хорошее приданое и приискали мужа?

— Верно, — согласился Гварвин. Он тяжело опустился на сундук, стоявший в единственной комнате, и уставился на Фаншон.

Дети то вбегали в комнату, то, шурша, исчезали. Гварвин провожал их взглядом.

— Жаль, что я не смог жениться на тебе, Фаншон! — вырвалось у него поневоле.

Она не ответила.

Тогда Гварвин спросил:

— Скажи мне, Фаншон, как ты переносила беременность?

Тут женщина очень удивилась.

— Вы ко мне за этим приехали, ваша милость? Спросить про мое здоровье?

— Нет, я приехал за советом, — ответил Гварвин чуть резче, чем собирался. — Меня интересует не твое здоровье, а твои беременности.

— Носить ребенка — всегда труд, но для женщины вполне посильный, — отозвалась Фаншон, все еще недоумевая. И вдруг одно подозрение посетило ее: — Уж не хотите ли вы, ваша милость, чтобы я родила для вас ребенка?

— Благодарение небесам, моя законная супруга сейчас в тягости, так что в бастардах надобности не возникнет, — еще более резко проговорил Гварвин. И вдруг вздохнул: — Я всего лишь хотел узнать, не… не портился ли у тебя характер, пока ты ожидала дитя.

— Характер? — Теперь Фаншон выглядела по-настоящему озадаченной. — По правде говоря, я постоянно что-нибудь ела, но мне это пошло на пользу. Видите, какая я стала видная!

Она развела руками, и ее необъятная грудь колыхнулась.

Гварвин подумал: «Какие разные они с Алисой, одна крохотка, другая громадина, но обе одинаково мне дороги…»

А вслух произнес:

— Дело все в том, что супруга моя, дама Мари, почему-то совершенно изменилась, едва лишь ощутила в себе наше дитя. Она сделалась холодной, раздражительной и как будто перестала меня любить. У меня нет ни матери, ни замужней сестры, ни даже тетки, чтобы спросить — обычное ли это дело, или же следует мне как-то обеспокоиться. Поэтому я и пришел к тебе.

Фаншон сложила руки на животе и пожевала губами.

— Вот что я вам скажу, ваша милость. Следует выполнять все ее пожелания, какие она ни выскажет, и терпеть, покуда ребенок не народится. Если дама Мари действительно вас любит, то с рождением ребенка она переменится к лучшему. А если этой перемены не произойдет — тут уж будьте начеку: рано или поздно она вас предаст.

— Ах, Фаншон, в тебе говорит зависть! — рассердился Гварвин. — Как ты можешь рассуждать о чувствах знатной дамы?

— Ваша милость, но ведь вы сами попросили меня об этом, — напомнила Фаншон.

— Ты зашла слишком далеко! — Гварвин хотел разбить кружку с птичкой, но Фаншон вовремя выхватила ее из его руки. — Мадам Мари де Керморван — утонченная женщина, почти неземная. Что означает для нее плотская страсть? Ничто!

— Плотская страсть означает для нее то же самое, что и для любой другой дочери Евы, — ответила Фаншон. — Если супруга не желает быть единой плотью с мужем, значит, дело плохо.

Гварвин встал и положил на сундук небольшой кошелек.

— Это для твоих детей, Фаншон, — сказал он. — Благодарю за сидр.

И поскорее вышел, чтобы не видеть, с каким сожалением она глядит на него.

"И почему это толстые женщины всегда выглядят такими житейски умудренными? — с досадой думал Гварвин. — Не потому ли, что сумели набрать вес и удержать его при себе? Непростое это дело, особенно если учесть, что случаются ведь и голодные годы… Без ума и хитрости тут не обойтись. Но все это не имеет никакого отношения к даме Мари".

Однако когда он вернулся в Керморван, все эти мысли рассеялись без следа. Дама Мари встретила его еще более кисло, чем прежде.

— Куда это вы ездили? — поинтересовалась она вместо приветствия. И с дьявольской проницательностью добавила: — Не прежнюю ли свою любовницу вы часом навещали?

Гварвин промолчал.

Мари добавила:

— Припоминаю теперь, как вы что-то рассуждали касательно бастардов — на тот случай, если у меня не будет от вас собственных детей.

— В бастардах нет теперь нужды, — пробормотал Гварвин и поскорее скрылся от горящих глаз Мари.

Он не хотел признаваться себе в этом, но обе женщины, и жена, и бывшая подруга, сильно смутили его.

* * *

Ребенок родился зимой, и это был мальчик — худенький, слабенький. Он даже не плакал, а жалобно скулил. Увидев его, Гварвин испытал острое разочарование: в мечтах ему представлялась крепкая горластая девчонка с вечно голодным ртом и сжатыми как бы в негодовании кулачками. Когда Гварвин вошел, дабы перед достойными свидетелями признать ребенка своим, Мари с самым равнодушным видом лежала на постели. Она даже не повернула лица в сторону мужа, рассматривала потолок и молчала.

Едва глянув на нее, Гварвин сразу понял, что лучше не поддаваться порыву и не бросаться к ней с объятиями и изъявлениями благодарности. Он сдержанно поклонился супруге — чего та, кажется, даже не заметила, и сразу приблизился к колыбели. Нарочно взятая из деревни служанка, вся в белом, в тугом чепчике, почтительно подала ему ребенка на развернутом одеяльце — точно предлагая съесть это жалкое тельце неприятного сиреневого цвета.

Превозмогая ужас и отвращение, Гварвин принял дитя.

— Это мальчик, — прошептала служанка, хотя новость уже разошлась по всему замку.

Гварвин подержал ребенка на вытянутых руках и с облегчением вернул его служанке.

— Пусть его зовут Реунан, как того святого, что избавил Бретань от злых духов, — пожелал Гварвин.

Мари чуть шевельнулась на подушках. Гварвин повернулся в ее сторону и произнес:

— Я благодарен вам, госпожа де Керморван, за труды. Вы наилучшим образом исполнили свой долг и произвели на свет достойного наследника.

— Никогда, — отчетливо произнесла Мари, не глядя на мужа, — никогда я не прощу вас за то, что из-за вас мне пришлось пережить такие мучения!

— Как вам будет угодно, моя госпожа, — ответил Гварвин, памятуя наставления Фаншон. Он решил подождать еще немного, чтобы дать Мари время оправиться после родов.

Госпожа де Керморван хворала всю зиму и оставалась совершенно равнодушной ко всему, что происходило вокруг нее. Впрочем, она весьма беспокоилась насчет здоровья ребенка и совершенно замучила служанку постоянными вопросами и наставлениями. Эта девушка, выбранная, не в последнюю очередь потому, что у нее имелось восемь младших братьев и сестер, и все живы-здоровехоньки, старалась во всем угодить госпоже, а по вечерам плакала на кухне от усталости.

Однажды там ее застал сир Гварвин. Увидев, как служанка его жены рыдает, забившись в самый дальний и темный угол, сир Гварвин немало встревожился и бросился к ней.

— Почему ты плачешь? Случилось какое-то несчастье?

Некоторое время она смотрела на него, пытаясь сквозь пелену слез понять, чего он добивается, а потом покачала головой.

— Нет, мой господин, госпожа и ребенок вполне здоровы.

— В таком случае, откуда эти слезы? — удивился Гварвин.

— Просто я устала… — призналась девушка.

— В первый раз вижу, чтобы от усталости так плакали! — рассердился Гварвин.

— Но я очень устала, — объяснила она. — Ваша супруга, мой господин, меня истерзала, а ведь я хорошо знаю, как ходить за детьми — недаром всех братьев и сестер я вырастила, одного за другим! Да вам это, наверное, известно.

— Моя жена — очень хорошая мать, — сказал Гварвин и поджал губы.

Но девушка, утомленная долгим днем, совершенно утратила всякое представление об осторожности и потому позволила себе покачать головой.

— Нет, мой господин, ваша жена — дурная мать, — заявила она. — Она не любит своего ребенка и трясется за его жизнь только по одной причине: если он, упасти нас от этого Боже, помрет, ей придется рожать нового…

Гварвин густо покраснел.

— Да ты — дерзкая тварь!.. — начал было он, но она перебила его:

— Мы оба с вами, мой господин, страдаем от мадам Мари, так зачем же вы браните меня? — И с этим она схватила его за руку и поцеловала от всей души. — Делайте что хотите, можете хоть выгнать меня из замка — я буду вам только благодарна за это!

Гварвин погладил ее по волосам, вздохнул и ничего больше не сказал. И так они просидели вместе часок, помалкивая и обнимаясь, точно два обиженных ребенка.

* * *

Весной Гварвин возобновил прогулки верхом и решил было выбраться на охоту с соколом, но тут занемог его любимый конь по имени Звезда. Несколько дней Гварвин провел в конюшне, пытаясь выходить коня. Вместе с конюхом он рассматривал навоз, кормил Звезду из собственных рук, давал ему всякие лекарственные травы — ничто не помогало, и спустя неделю конь околел.

Похудевший, бледный, Гварвин вне себя от горя бродил по двору замка и нигде не обретал себе пристанища. Наконец он нашел в себе силы умыться и отобедать вместе с женой. Они молча вкушали пищу за общим столом. Когда подали чашу для того, чтобы омыть кончики пальцев, Гварвин спросил:

— Хорошо ли поживает наш сын, мадам?

— Благодарю вас, мой господин, — ответила она сдержанно. — Наш сын здоров, и я внимательно слежу за тем, чтобы так оно и оставалось.

— Что ж, — вздохнул Гварвин, — я рад этому.

— И я тоже, — сказала Мари. Она встала и поклонилась, показывая, что намерена удалиться. Гварвин кивнул ей, давая такое позволение. Когда Мари выпрямлялась, ему показалось, что он уловил в ее глазах злорадный блеск. Это настолько поразило Гварвина, что он замер и сидел в неподвижности за столом еще и полчаса спустя после того, как Мари оставила его одного.

Желая чем-нибудь занять свои дни, Гварвин возобновил упражнения с мечом и копьем. По целым дням он обучал нового коня, брал препятствия или устраивал бешеные скачки, а потом поражал на всем скаку мишень копьем. А то соскакивал на землю и тренировался в пешем бою.

Любимым противником Гварвина в битве на мечах был некий Герри, рослый деревенский юноша. У него было на диво красивое, почти девичье лицо, причем сходство усугублялось еще и тем, что у Герри не росла борода. При этом ничего девичьего не было ни в повадках, ни в фигуре Герри: широкие плечи, длинные мускулистые руки, уверенные резкие движения. Гварвин взял его из деревни, где его хотели утопить за постоянно чинимые им безобразия.

Парень уже был связан, и даже мешок был натянут на его голову, а к ногам его прикрутили большой камень, когда Гварвин прискакал в деревню.

— Эй, что это вы тут делаете? — закричал он с седла громовым голосом.

И, как обычно, среди толпы нашелся один, кто пожелал все объяснить.

— Да вот этот озорник, Герри, — сказал этот храбрый крестьянин и пнул связанного, — житья от него не стало.

Гварвин посмотрел на Герри, но увидел немногое: мощный торс и крепкие ноги, перетянутые веревками под коленями и у щиколоток.

— И что он наделал? — спросил Гварвин, хмурясь.

— По погребам ворует, — начал перечислять крестьянин. — Выпивает молоко у коров, недавно козу украл и съел. А третьего дня одна девка призналась, что он ее испортил.

— Такой молодец девку не испортит, — возразил Гварвин, еще раз внимательно поглядев на торс и ноги. — А ну, снимите с него мешок!

С головы Герри сдернули мешок, и Гварвин увидел нежный румянец на гладких щеках и испуганные глаза.

— Этот парень родился не в своем сословии, — сказал, подумав, Гварвин. — Ему следовало родиться воином, так что я его забираю.

— Да уж заберите, сделайте нам такую милость, — сказал крестьянин, подмигивая остальным. — А то нам и терпеть его больше невмочь, и грех на душу, по правде говоря, брать неохота.

И Герри начал учиться фехтованию, а спустя несколько месяцев ему уже не было равных в искусстве владения мечом. И еще одно его отличало: в любой момент, днем или ночью, чем бы он ни занимался, он готов был все бросить и идти сражаться.

За это Гварвин особенно ценил его. И еще любил он Герри за то, что спас его от смерти и дал ему новую жизнь.

Они почти не разговаривали друг с другом, только фехтовали.

Странная пошла для Гварвина жизнь: мир как будто сузился перед его глазами. Появились белые пятна — нечто, о чем Гварвин приказывал себе не думать. Происходящее было для Гварвина в новинку. Разумеется, и в былые времена имелись вещи, Гварвину не известные, но никогда прежде не было вещей, для Гварвина запретных. А теперь жена и сын исключались из мыслей Гварвина: коли он принимался о чем-нибудь думать, то обходил их за версту, точно путник, нарочно делающий крюк в дороге, дабы не ступать на землю, где совершилось убийство.

И еще Гварвин перестал ходить в замковую часовню, потому что Мари избрала ее своим излюбленным убежищем, а ради встречи со Спасителем ездил в город, где после обедни изредка навещал Фаншон.

Часовня была устроена в Керморване прямо в одной из башен замковой стены и, как на грех, как раз эта стена в прошлую зиму рухнула. В этом, впрочем, никто не усматривал ничего удивительного. Замок Керморван был весьма стар, и время от времени в нем происходили какие-то разрушения. Для защиты от врагов было довольно и тех стен, что сохранились; к тому же, врагов сейчас поблизости не наблюдалось. Поэтому Гварвин распорядился проложить мостки через трещину в стене, дабы супруге удобно было ходить к часовне, а починкой решил озаботиться потом, когда будет досуг.

По непонятной причине ему совершенно не хотелось чинить стену, особенно в этом месте, где вероятность встречи с Мари была особенно велика.

Как-то, фехтуя с Герри, Гварвин заметил, что его противник невнимателен. Несколько раз Гварвин его "убил", причем проделал это с легкостью. Тогда Гварвин опустил оружие и внимательно посмотрел на Герри.

— Что это с тобой? — спросил он. — Почему ты дерешься без охоты?

— Простите, мой господин, — ответил Герри, — я дурно вас вижу. Вы так и плаваете у меня перед глазами, так что я бьюсь на звук и на ощупь.

— А ну, иди-ка сюда, — приказал Гварвин и, когда Герри приблизился вплотную, внимательно осмотрел его. И в самом деле, на глазах у Герри появилась белесая пленка.

— Что это? — спросил Гварвин.

— Не знаю, — ответил Герри. — А что там, у меня на глазах?

— Похоже на бельма, — ответил Гварвин.

Герри так и застыл с разинутым ртом, а потом закрыл лицо руками и глухо завыл.

— Будет тебе, — пробормотал Гварвин. Ему и самому стало не по себе. — А ты что о себе думал? Ты ведь не первый день стал хуже видеть.

— Я-то решил было, это у меня от того, что за девками подглядывал, — признался Герри. — Мне еще мать про такое говорила. Мол, добрый Господь покарает тебя язвой да бельмами, если будешь за девками подглядывать. Вот и покарал…

— А за кем ты подглядывал? — полюбопытствовал Гварвин. Он нарочно об этом заговорил, чтобы немного отвлечь Герри от его горя.

— Да почитай за всеми, — простодушно ответил Герри. — Особенно мне нянюшка глянулась, та, что за молодым господином ходит.

— А за мадам Мари?

Герри моргнул.

— Нет, — сказал он. — За ней — нет.

— Почему?

— Так она… — Герри вздохнул и безнадежно махнул рукой: теперь, когда его слепота становилась неотвратимой, можно сказать и правду. — Так ведь она некрасивая. На что там любоваться? Ни задницы толком нет, ни других достоинств. Уж простите меня, мой господин, но это правда.

— Да ладно тебе извиняться, — Гварвин тоже вздохнул. — Я за правду не вешаю.

Герри помолчал.

— А чем я теперь буду заниматься? — осторожно поинтересовался он.

— Лечиться, — бросил Гварвин. Он был сердит и сам не понимал, на кого.

Лекарь для Герри был найден, и при том самый лучший, — тот, что пользовал мадам Мари во время всех ее недомоганий. Этот лекарь был толстенький коротышка с манерой постоянно покашливать себе под нос: «Гхм! Гхм!» — как будто отвечая каким-то своим внутренним сомнениям. От него попахивало настойками и снадобьями, отчасти весьма неприятными.

Впрочем, за дело он взялся с охотой и несколько недель усердно лечил Герри разными снадобьями и припарками, дважды пускал ему кровь и вообще делал все возможное. Тем не менее Герри не только окончательно утратил зрение, но и начал худеть и чахнуть и к началу зимы умер.

Плохо пришлось бы Гварвину той зимой, но тут к нему приехал погостить Франсуа де Керуль, который окончательно оправился от своей раны. Франсуа привез с собой еще нескольких приятелей, так что в Керморване начались пирушки, бесконечные разговоры, воспоминания и игры. С Франсуа был также один певец, некрасивый костлявый человек лет сорока. Петь он толком не умел, зато обладал отменной памятью и, кое-как подыгрывая себе на виоле, рассказывал нараспев самые разные истории.

— А что твоя жена не придет послушать? — в первый же вечер осведомился Франсуа.

Мадам Мари встретила гостей любезно, но очень холодно; ребенка на очень короткое время вынесли показать и тотчас снова утащили в глубины детской комнаты, дабы не простудить и сберечь от дурного глаза.

— Моя жена не любит общества, — сказал Гварвин и всем своим видом показал, что не желает разговаривать на эту тему.

Целая неделя прошла в сплошных развлечениях и дружеском общении — как будто и не было на свете мадам Мари с ее кислым лицом, такой некрасивой, что даже Герри не захотел на нее глядеть.

Гварвин почувствовал, что воистину оживает. И Франсуа тоже это заметил, потому что тем вечером сказал своему другу:

— Ну вот, теперь ты на человека стал похож, а то был просто как тень.

— Меня ужасно огорчила смерть одного из моих солдат, — сказал Гварвин, искренне думая, что это правда. — С годами из него получился бы… а, неважно, раз он умер.

— Завел бы ты себе любовницу, — предложил Франсуа. — Это чрезвычайно освежает.

Гварвин пожал плечами.

— Одна женщина мало чем отличается от другой, — сказал он, но подумал о Фаншон. — Не вижу большого смысла связываться с двумя вместо одной.

Франсуа понял, что разговор неприятен другу, и сразу сменил тему.

Ночью разные мысли бродили в голове молодого сеньора де Керуля. Со времени своей женитьбы Гварвин сильно изменился, это точно. И изменился не в лучшую сторону. Если бы он стал высокомерным или нелюдимым — тогда Франсуа и беспокоиться бы не стал, потому что подобные перемены в порядке вещей. Но Гварвин выглядел несчастным, а вот это весьма тревожный признак.

Удача как будто отвернулась от него. За что бы он ни брался, все заканчивалось дурно. Сокол, с которым он любил охотиться, улетел. Верховая езда, фехтование — все это как будто было ему запрещено.

— Не спите, мой господин?

Франсуа приподнялся на локте и увидел, что в спальню зашел певец.

— Что тебе? — пробормотал он.

— Я хочу кое-что сказать вашей милости, — ответил певец.

Франсуа выбрался из кровати, в которой спал вместе с Гварвином и еще двумя приятелями, и вышел во двор замка, кутаясь в свой меховой плащ.

— Говори, — велел он, всматриваясь в своего певца.

Тот был совершенно одет для дороги, и мешок с виолой висел у него через плечо.

— Нехорошо в Керморване, ваша милость, — сказал певец. — Может быть, голос у меня плохой, и слуха почти нет, но в самой сокровенной глубине моей души я ношу тончайший музыкальный инструмент. Я слышу малейшие оттенки звуков, и вся моя беда — в том, что я не в силах передать их! Но как бы там ни было, фальшь я различаю лучше всего, а здесь все так и дребезжит, так и лжет на каждом шагу!

— Что же здесь такого, по-твоему, лжет? — рассердился Франсуа, недовольный тем, что его разбудили ради заумной беседы.

— Все, — ответил певец невозмутимо. — И камни, и люди, и даже горшки с кашей. Здесь живет большая беда, а люди делают вид, будто — ничего подобного. Говорю вам, следует уносить отсюда ноги, покуда эта беда их нам не пооткусывала.

— Выражайся прямо, — приказал Франсуа. — Я спать хочу.

— Прямо? — Певец пожал плечами. — Куда уж прямее! Эта мадам Мари — настоящая змея, и я не удивлюсь, если узнаю о том, что она ведьма.

— Ты говоришь о знатной даме, — предупредил Франсуа. — Как бы тебя не сожгли за такие слова.

— Я выражаюсь прямо, как и приказано мне вашей милостью. Мессир Гварвин сам все рассказал, разве не так? У него погиб конь, у него зачах оруженосец, у него пропал любимый сокол. Глядите-ка, сир, как бы вам самому не умереть!

— Мне? — изумился Франсуа.

Певец кивнул.

— Все, что любит мессир Гварвин, так или иначе исчезает. И уж мне ли, знающему столько песен, не знать, кто тому виной! У всякой фальши есть источник, и в Керморване это — мадам Мари. Бегите отсюда, мой господин, спасайте свою жизнь и жизни ваших друзей!

— Нет, — медленно проговорил Франсуа и посмотрел на своего певца так пристально, что тот переступил с ноги на ногу и опустил голову, — нет, Франсуа де Керуль бежать не станет. Когда коварный Анселен воспользовался моей доверчивостью и проник в моей замок, кто пришел ко мне на помощь? Кто не оставил меня в беде, если не Гварвин де Керморван? Так и я не брошу моего друга! Будь со мной, и ты своими глазами увидишь все, что произойдет здесь в ближайшее время, и сможешь сложить об этом собственную песню, да такую, что в ней не будет ни слова фальши!

— Нет, — сказал певец. — Я знаю несколько песен о злой жене, и все эти песни дурно заканчиваются.

И с этим он ушел из замка Керморван, поэтому то, что произошло там в ближайшие дни, сохранилось только в предании, записанном пятнадцать лет спустя — и не стихами, а прозой, и при том довольно неловкой.

* * *

Как уже говорилось, дама Мари каждый день ходила в часовню по деревянным мосткам, проложенным по стене там, где кладка разошлась, и часть камней обрушилась с высоты в восемь человеческих ростов.

Вот эти-то самые мостки и привлекли самое пристальное внимание Франсуа. Несколько раз он прошелся по ним взад-вперед, дабы удостовериться в том, что они прочные; потом заглянул в часовню и увидел, что в ней все так и сверкает от чистоты, а у ног статуи Девы Марии стоит ваза для цветов (сейчас пустая) и красивый медный подсвечник, и свечи в нем сплошь новые и из хорошего воска. Все это свидетельствовало о благочестии дамы Мари.

— Очень хорошо, — сказал сам себе Франсуа. — Стало быть, если она, отправляясь в часовню, сломает себе шею, то попадет прямехонько в рай, ведь она будет спешить на свидание с Господом! И на мне большого греха, таким образом, не будет, потому что от ее смерти все только выиграют.

Он вышел из часовни, поглядел на солнце — какое оно веселое да теплое, — и взялся за дело.

Тем временем мадам Мари действительно собиралась в часовню. Она уже взяла свой молитвенник, украшенный множеством красивых витых букв и узоров на полях, в бархатном переплете с жемчужинами, и большую мягкую подушку для коленопреклонений — ибо мадам Мари предпочитала вести неспешную беседу со святыми в уюте и покое.

И так она собиралась, очень довольная собой и наступающим днем, как вдруг обнаружила, что в ее покои заглянул доктор — тот самый, который так успешно лечил ее самое и еще более успешно уморил мужлана Герри.

От доктора, как обычно, попахивало разными странными ароматами. Мадам Мари относила эти запахи на счет того, что доктор, человек великой учености, ничего не предпринимает, не изучив предварительно мочу больного.

— Я рада видеть вас, — произнесла мадам Мари и уселась, хотя до этого она стояла, готовая выйти. — Что привело вас ко мне? — И вдруг она встревожилась. — Не заболел ли Реунан?

— Нет, мессир Рено вполне здоров, — ответил доктор. — И я рад сообщить эту весть его матери.

— Какое облегчение! — воскликнула мадам Мари. — Впрочем, он был здоров и вчера, так что вряд ли ваше сообщение можно счесть новостью.

— Новостью — нет, но вестью — несомненно, — отозвался коротышка доктор. — Ибо за каждый день здоровья, ниспосланный нам Господом, надлежит благодарить Бога и всех святых.

— Аминь, — заключила мадам Мари. — Я как раз и собиралась…

— И вот, поскольку дни здоровья скоротечны, — как ни в чем не бывало продолжал разглагольствовать коротышка, причем запах от него сделался как будто сильнее, — нужно как можно лучше следить за тем, чтобы такое положение дел сохранялось в неприкосновенности. А именно: дабы не было сквозняков, и дабы пища вся была свежая и проверенная, и при том — избегать тяжелой пищи на ночь, равно и излишнего винопития, хотя, впрочем, в малых дозах вино бывает и полезно.

— Аминь, — опять сказала мадам Мари, но на сей раз, к великому удовлетворению доктора, не сделала даже попытки подняться и выйти.

— Да, — молвил доктор и вдруг замолчал, водя глазами из стороны в сторону.

— Что с вами? — обеспокоилась мадам Мари. — Вам дурно?

— А? — спросил доктор и уставился прямо ей в глаза. Зрачки его то расширялись, то сужались, причем с такой быстротой, что мадам Мари похолодела от ужаса. — Мне? Плохо? Нет, моя госпожа, мне чрезвычайно хорошо… Ну да, ну да.

И с этим он встал и стремительно покинул комнату.

Некоторое время мадам Мари сидела неподвижно, пытаясь понять, что с ней происходит: то она ощущала усталость и сонливость, то вдруг, напротив, накатывал прилив неуместной бодрости и хотелось встать и куда-то бежать. В конце концов мадам Мари полностью пришла в себя. Она поднялась, приложила к груди подушечку и молитвенник и с достоинством вышла из комнаты.

Глава четвертая

ТРЯПИЧНЫЙ РЕНО

— Вы — такое же ничтожество, каким был и ваш отец! — сказала Мари де Керморван своему сыну и поглядела на него с отвращением.

Рено, как всегда, отмолчался. Он не помнил своего отца и не знал, чему верить, а чему нет. Мать позаботилась о том, чтобы у него даже возможности не появилось кого-нибудь расспросить о том, каким же на самом деле был сир Гварвин. Во всяком случае, если Рено де Керморван действительно похож на своего отца, то у мадам Мари не имелось ни одной причины для любви к своему покойному супругу.

Потому что Рено был толстым и неуклюжим. В свои пятнадцать лет он был довольно рослым, но при этом со свисающим животом и совершенно круглыми, «бабьими», щеками. Он двигался неловко, на коня его заталкивали сразу два дюжих конюха, а из всех видов оружия он владел только копьем, и то лишь потому, что тут не требовалось никакой ловкости: просто держи древко покрепче да наваливайся на противника всей тушей.

Единственное, в чем он преуспевал, было чтение — занятие, по мнению матери, для мужчины почти неприличное.

— Если бы вы принадлежали к «третьему полу», — говорила она, имея в виду духовенство, — я еще могла бы понять ваше пристрастие к книгам. Но — увы! — у меня лишь один сын, которому и предстоит унаследовать Керморван. Вы должны быть мужчиной и воином. Ступайте, попробуйте хотя бы не промахнуться копьем мимо цели.

Она отбирала у него книги, и Рено покорно плелся на двор, где нарочно нанятый для него учитель глядел на молодого сеньора с таким же отвращением, что и его мать.

У мадам Мари имелось под рукой множество способов заставить сына чувствовать себя уродом и тряпкой. Одно из самых изощренных средств заключалось в том, что она приказывала шить для него слишком тесную одежду. Таким образом, все жировые складки на теле Рено делались очевидными и так и мозолили глаза, а движения становились скованными.

Рено знал, что его отец умер, бесславно свалившись «в канаву», как выражалась мадам Мари. Точнее, сир Гварвин упал с мостков, переброшенных через пролом в стене. Почему-то именно в тот день мостки оказались сдвинутыми таким образом, что человек, едва ступив на них, тотчас терял равновесие и вместе с досками летел в пропасть. Причина этому осталась невыясненной. Впрочем, следует отдать должное мадам Мари, она не слишком и усердствовала в дознании.

Мари не любила вспоминать тот день. Почему-то при мысли о гибели мужа она ощущала смутную вину, хотя — если вдуматься — никакой вины за нею и не было. Разве что она сама должна была упасть со стены. Ведь это она каждый день ходила по мосткам, направляясь в часовню со своим молитвенником и подушечкой для коленопреклонений!

Но именно тогда что-то ее задержало. Да, так и случилось. К ней пришел доктор, тот смешной коротышка, от которого вечно попахивало то мочой, то болотной тиной, — и завел какой-то бессмысленный разговор. О том, что сын ее здоров и что следует пользоваться хорошим самочувствием, покуда болезни не настигли и не одолели.

Поэтому-то Мари и не появилась возле часовни в свое обычное время. А когда подошла, то увидела страшную картину: под стеной на камнях, забрызганных кровью, лежал ее муж, сир Гварвин. Она сразу узнала его по одежде и по тому особенному повороту головы, который был памятен ей по первым месяцам их брака, когда они еще спали вместе.

Отсюда, сверху, картина казалась сильно уменьшенной и оттого нереальной. Даме Мари подумалось, что она видит все это во сне. Но нет, Гварвин был настоящий. И мертвый. Слишком много крови. Наверное, вся кровь, что в нем была, вытекла теперь на камни и впиталась в землю Керморвана.

Мари долго стояла, глядя на него и чувствуя, как пустота в ее душе ширится. Прежде она считала, что ее душа и без того пуста — ведь с тех пор, как Гварвин стал бросать ее, уходя то в город для болтовни с Толстухой Фаншон, то в замок Керуль для пьяного загула и прочих достойных мужчины развлечений, — с тех самых пор любовь Мари умерла.

Наверное, так чувствует себя человек, который полагал, что убил собаку, — ан нет, наутро пес все-таки ожил и оскалил зубы, так что возникла надобность добить несчастную тварь последним ударом.

И Мари, рассматривая мертвое тело мужа, изо всех сил добивала свою недобитую любовь…

Она раскрыла молитвенник и с интересом прочитала пару строк. Странно устроены слова молитвы: они не наполняют пустую душу. Соскальзывают и падают в никуда.

Она покачала головой. Надо бы закричать, заплакать. Но она не могла.

И мысли в ее голове побежали дальше.

Почему рухнули вниз доски? Не потому ли, что некто передвинул их на самый край? А если так, то кто был истинной целью этого покушения? Не сама ли мадам Мари? Ведь никто, кроме нее, не посещал часовню с такой похвальной частотой…

Но коли так, то что же делал здесь сир Гварвин? Что заставило его побежать к часовне и ступить на мостки, да еще так безоглядно?

Вот этого мадам Мари никогда не узнала.

Похоронив Гварвина, она превратилась в примерную вдовицу. Наконец-то она обрела свое место в мире. Ибо для всякой женщины заранее приготовлена своя роль, согласно ее наклонностям и особенностям нрава. Есть, к примеру, женщины, предназначенные для того, чтобы производить на свет одного ребенка за другим. Есть женщины-подруги, которые всему на свете предпочитают общество своего мужа. Есть беспутные женщины, которым всегда мало одного мужчины. Наконец, существуют прирожденные девственницы, обделенные плотскими желаниями.

Мари де Керморван была рождена для того, чтобы овдоветь. Роль вдовы подходила ей лучше, чем какая-либо другая, и она с удовольствием принялась за дело.

Все ее одеяния были теперь только черного цвета и напоминали бы монашеские, если бы не туго обтянутая талия и хорошо обрисованная одеждой девическая грудь. Лицо мадам Мари обрело восковую бледность, и на нем застыло скорбное выражение. Голос звучал тихо, пальцы перебирали четки.

Такой с самого раннего детства видел ее Рено. Он всегда знал, что никогда не поднимется до таких высот благочестия, как его мать — практически святая женщина.

— Моя вечная обязанность — молиться за его душу, — говорила она тихим, смиренным голосом и опускала глаза. — Боже! У моего супруга, боюсь, была слишком беспокойная душа, и земные дела чересчур занимали его, так что он частенько забывал о своем Создателе. И что же? Бог прибрал его без покаяния, без должного приготовления! Это ли не достойная кара за жизнь, прожитую в суете? И вот теперь у него осталась единственная надежда выйти из того темного места, куда он, без сомнений, помещен: мои неустанные молитвы!

Одно время Рено пытался подражать ей. Постоянно восклицал: «О Бог!» — и закатывал глаза. Но мадам Мари отругала его за это, потому что поминать святое имя всуе было верхом неблагочестия. И напрасно Рено пытался возражать и уверял, что произносил это имя вовсе не всуе, а вполне искренне.

— Сын мой, — сказала Мари строго, — сейчас многие сеньоры чуть что — клянутся именами святых и даже самого Спасителя, и это вошло у них в привычку. Но привычка эта пагубна и нехороша, потому что она оскорбляет тех, чьими именами клянутся. И я слыхала об одном сеньоре, который никак не мог отстать от этого обыкновения, хоть и сознавал его греховность, и потому стал говорить вместо «Клянусь святой Марией» — «Клянусь святой Гарией», что было лишено смысла и потому перестало быть богохульством. Вот пример борьбы с пагубой!

Этот рассказ произвел на мальчика Рено такое сильное впечатление, что он стал вместо «Бог» говорить «Ох!» — и таким образом отчасти преуспел в благочестии; однако для Мари это осталось тайной: Рено так гордился своим успехом и так берег его, что не стал рассказывать о нем никому, и уж тем более — своей строгой и властной матери.

Чем старше становился Рено, тем очевиднее делалось его физическое и моральное несовершенство. Мари всегда с раздражением смотрела на нелепую фигуру сына, и от этого он ежился еще больше.

Слуги — и те презирали Рено. И немудрено, ведь молодой сеньор Керморвана был самой настоящей тряпкой.

* * *

Гости в Керморване были в те годы явлением неслыханным. Какие могут быть гости, если мадам Мари — в вечном трауре по безвременно погибшему супругу?

И тем не менее некий всадник настойчиво требовал, чтобы его впустили в замок.

— Какой наглец! — сказала мадам Мари, когда ей доложили об этом. — Если он прибыл с важной вестью, пусть оставит ее капитану гарнизона и убирается восвояси. Передайте ему, что я не могу принять его.

— Но он и не добивается встречи с вами, сударыня, — растерянно ответил слуга.

— Нет? — Мадам Мари подняла брови. — Но что же ему, в таком случае, нужно?

— Мессир Рено…

— Рено? Мой сын?

— Да. Он хотел поговорить с мессиром Рено…

Мари пожала плечами и, не сказав ни слова, удалилась. Она была оскорблена. В первые годы ее вдовства некоторые соседи пытались жениться на ней — с каким наслаждением она ставила их на место, указывая на все неприличие подобных поползновений! Затем всякие визиты прекратились. И вот теперь — ну надо же! — кому-то понадобилось встретиться с ее сыном, с тряпкой-Рено… Что ж, Мари желает ему удачи.

— Нельзя терять ни минуты, — сказал всадник, едва только Рено предстал перед ним, покрасневший и встревоженный. — У вас есть хорошая лошадь? Едем!

— Кто вы? — спросил Рено. — Куда мы должны ехать?

— Я объясню по дороге… Боюсь, мы потеряли время. Торопитесь, мессир, иначе будет поздно!

Рено побежал к конюшне так быстро, как только мог. Он сознавал, что всадник, ладный и ловкий молодой мужчина, смотрит ему в спину, и оттого несколько раз споткнулся. Хотелось бы Рено быть таким же стройным и уверенным в себе! Он вывел своего коня, широкогрудого, спокойного мерина.

Конюха нигде не было видно поблизости. Дело в том, что в этот самый момент даме Мари позарез потребовался именно этот слуга: она как раз намеревалась приобрести одно очень красивое седло и советовалась касательно того, хорошо ли оно сделано и не натрет ли спину лошади. Поэтому Рено пришлось седлать лошадь самостоятельно. Впрочем, незнакомый всадник помог ему, охотно и без лишних разговоров. Затянув подругу, он похлопал коня по шее, а затем помог Рено взгромоздиться в седло.

— Вам удобно? — только и спросил он, после чего вскочил на коня сам. — Едем!

И они выехали из ворот замка, бок о бок, как старые друзья.

— Кто вы? — решился спросить Рено, едва Керморван остался позади.

— Я служу рыцарю из Рюстефана, — был ответ. — Мой господин очень стар. По правде сказать, он умирает. Поэтому я и говорю, что нужно спешить: мы рискуем не застать его в живых, а он очень хотел переговорить с вами перед смертью.

— Со мной? — поразился Рено.

— Да, — кивнул посланец. — Не спрашивайте, почему: я и сам этого не знаю. Полагаю, он желает что-то открыть вам. Что-то очень важное. Видели бы вы, как он торопил меня, как он умолял не мешкать — вы и сами бы пустили коня вскачь!

Рено попытался так и сделать, но мерин, привыкший к неспешным поездкам, наотрез отказался мчаться сломя голову. И обоим всадникам пришлось смириться с этим обстоятельством.

— В конце концов, — невесело улыбнулся посланник из Рюстефана, — если вы сломаете себе шею, то пользы от вас моему господину не будет вовсе. Лучше уж рискнуть и опоздать, но доехать в целости.

— Вы правы, — пробормотал Рено.

Больше они не разговаривали, снедаемые вполне понятным волнением.

Рюстефан в те годы уже впал в ничтожество, так что перед глазами Рено открылась картина полного запустения. Стены осели и осыпались: некогда их возвели наспех и без строительного раствора, и теперь кладка обветшала. В единственной башне гуляли ветра, и крыша на ней прохудилась. Слуг в замке почти не оставалось. Только конюшня выглядела более-менее ухоженной, хотя обитали там лишь две лошади, включая и ту, на которой прибыл гонец.

Он ловко соскочил на землю и подержал стремя Рено, чтобы юноша кое-как спешился, что тот и проделал с грацией набитого песком мешка.

Молодой человек сказал:

— Идите за мной, да хорошенько глядите под ноги, не то упадете…

— Да, и сломаю себе шею, а со сломанной шеей я ничем не смогу быть полезным вашему господину, — неловко засмеялся Рено.

Ничего не ответив, молодой человек быстро зашагал по двору, и Рено, как мог, последовал за ним.

Они вошли в башню, спугнув в темной нише одну-двух летучих мышей, и начали подниматься по ступенькам. Рено пыхтел и держался рукой за сырую стену, чтобы не потерять равновесия — голова у него кружилась от этого долгого подъема.

— Если ваш господин болен, то как он-то восходит по этой лестнице? — пробормотал он в прямую спину своему спутнику. — Эта штука не только больного доконает, она и здорового может убить…

— Мой господин уже много лет не выходит из башни, — был ответ. — Сейчас сами все увидите.

Он толкнул тяжелую дверь, и они с Рено очутились в просторной круглой комнате с несколькими узкими окнами. Деревянные ставни, снятые с окон, стояли на полу, так, чтобы в любой момент можно было закрыть ими отверстия. Посреди комнаты находилась большая кровать, в которой, под десятком звериных шкур, лежал иссохший старик с острым носом и горящими глазами. Казалось, вся жизнь сосредоточилась в его глазах, покинув прочие члены его тела.

— Я привел его, — сказал молодой человек, остановившись на пороге и почтительно кланяясь.

— Хорошо, — донесся шепот с кровати. — Пусть он войдет. А ты выйди. То, что я намерен сообщить ему, не для твоих ушей.

— Хорошо, мой господин, — был ответ молодого человека.

Он действительно ушел, бросив Рено в одиночестве, без помощи и совета, — как будто Рено и впрямь мог что-то решать сам за себя. И Рено протиснулся в дверной проем и остановился перед кроватью, растерянно глядя на старика.

Тот шевельнулся и проскрипел:

— Ну что, нравлюсь я тебе?

— Это как посмотреть, господин, — ответил Рено, сам дивясь собственной смелости. — В качестве воина вы, пожалуй, мне совершенно не нравитесь, и я не нанял бы вас даже за бесплатно. И как муж для моей дочери вы нехороши, разве что вы богаты и намерены оставить ей большое состояние, в чем у меня имеются сомнения. Впрочем, у меня пока что нет дочери. Но для умирающего старика вы на удивление бодры и, сдается мне, ум ваш здрав, а беседа будет внятной.

Старик закудахтал и затрясся от смеха.

— А вот ты мне нравишься, — заявил он чуть громче. — Для толстого мальчишки ты вполне недурен и рассуждаешь неплохо. Кажется, ты даже дерзок… Скажи-ка, Рено де Керморван, любишь ли ты свою мать?

— Моя мать? — юноша откровенно удивился. — При чем здесь моя мать? Но если уж речь зашла о ней, то скажу вам, что она — почти святая, и это общее мнение.

— И твое тоже?

Рено задумался. Старик так и сверлил его взглядом. Наконец Рено покачал головой:

— Я об этом прежде не задумывался, но, полагаю, что она — ханжа и святоша, каких свет не видывал, и если бы она когда-нибудь сломала себе шею, я бы не слишком огорчился.

Вдали послышался вороний крик, и старик криво усмехнулся:

— Напрасно ты произнес эти слова, Рено де Керморван, но сказанного не воротишь: духи злобы поднебесной услышали твое желание и исполнят его.

— О нет! — испугался Рено. — Я вовсе не это хотел сказать…

— Поздно, — перебил старик.

— Я не хочу убивать мою мать! — в отчаянии вскричал Рено.

— Ты и не убьешь ее… Не жалей о Мари де Керморван, Рено, — добавил старик. И неожиданно спросил: — А хочешь ли ты знать, как погиб твой отец?

— Да, — сказал Рено, понимая, что ради этой тайны его и призвали.

— Ну так слушай… Некто, от кого весьма дурно пахло, задержал в тот день твою мать, так что она опоздала в часовню и не прошла по сломанным мосткам.

— Это всем известно, — вставил Рено.

Старик сверкнул глазами.

— Не перебивай меня, иначе я умру, не докончив истории! Никто так и не выяснил, почему к часовне пошел твой отец, да еще так поспешил, что не поглядел себе под ноги и свалился в пропасть! А все потому, что он услышал, как ты зовешь его жалобным голосом, как ты кричишь и плачешь, запертый в часовне! Он бежал, чтобы помочь тебе, чтобы вызволить тебя. Надо думать, Мари делала все, лишь бы помешать ему общаться с тобой. Ей вовсе не хотелось видеть, как отец и сын станут друзьями: двое мужчин в союзе против нее, одинокой женщины. Но сир Гварвин все равно продолжал любить тебя. И когда до его слуха долетели твои жалобные вопли, он не раздумывал ни секунды — бросился к тебе на выручку.

— А я действительно находился тогда в часовне? — спросил Рено. Он совершенно не помнил этого эпизода.

Старик хмыкнул.

— Маленький вонючий коротышка лекарь отвел тебя туда и запер. Он сказал тебе, что если ты не будешь сидеть тихо, к тебе сойдет с картины Страшного Суда самый страшный из дьяволов и вонзит тебе в голову свои раскаленные вилы. И скоро уже ты визжал и ревел, потому что самый страшный из дьяволов начал шевелиться на картине и бросать в твою сторону алчные взгляды…

— А вам-то откуда это все известно? — спросил Рено. Он был сейчас на диво спокоен, как будто ему рассказывали увлекательную историю о ком-то другом, а не о нем самом и его отце.

— Мне передал все подробности тот, кто все устроил, — спокойно ответил старик. — Он и сейчас поблизости, не сомневаюсь, и слышит каждое наше слово. Я не расставался с ним все эти годы, Рено де Керморван.

— С кем? — не понял Рено.

— С тем самым коротышкой… Я познакомился с ним очень давно. Очень давно… И он обещал мне вечную жизнь и вечные скитания после смерти — на целых четыреста тридцать лет, пока я не увижу, как исполнится моя месть.

— Вы желали отомстить моему отцу? — уточнил Рено.

— Ты ясно соображаешь, — сказал старик из Рюстефана. — И это весьма странно, ибо я прежде считал, будто у толстяков мысли ходят медленно, поскольку их продвижению мешают толщи жира… Однако я желал отомстить не только твоему отцу, Рено, но и твоему деду, и тебе самому, и твоим детям — до тех пор, пока не настанет 1445-й год и мое проклятие не перестанет тяготеть над родом Керморванов.

— Но что же такого сделали вам мои предки, если вы прокляли нас? — опять спросил Рено.

— Твой дед погубил мою жену, — сказал старик. — И теперь все вы обречены на несчастливые браки: ранние смерти добрых жен и долголетие злых — вот что ждет каждого из твоего рода, Рено де Керморван. Но ты умен и добр, и ради тебя я хотел бы немного смягчить наказание.

— Дьявол не отменяет своих приговоров, — задумчиво произнес Рено. — Вряд ли вам удастся договориться с ним. А я с ним уж тем более договариваться не буду. Может быть, мне и вовсе не жениться?

— Исключено, — скрипнул зубами старик. — Ваш род не должен прерваться, иначе проклятье перейдет на кого-нибудь другого…

— Ладно, — сказал Рено и махнул рукой, — я подумаю, что тут можно предпринять. Для начала я запишу все в особую книгу, чтобы мои потомки хотя бы знали, с чем им предстоит иметь дело…

Он шагнул к выходу, желая поскорее расстаться с этим странным человеком, который — прямо скажем — нагонял на него жуть.

Старик на кровати шевельнул рукой, словно желая задержать Рено, но не имея уже сил, чтобы окликнуть его. Рено и впрямь остановился возле двери и успел еще расслышать:

— Говорят, в тот день шел безумный дождь…

Рено быстро обернулся, но старик закрыл глаза, сомкнул губы и не проронил больше ни слова.

* * *

Молодой человек, который привез Рено в Рюстефан, ждал его во дворе, перед полуразрушенной башней. Заслышав шаги, он быстро обернулся и спросил:

— Поговорили вы с ним?

Рено поразила сердечность его тона. Он помялся немного, а затем решился:

— Могу я узнать, кем вы ему приходитесь?

— Дальняя родня, — ответил молодой человек кратко. И улыбнулся Рено: — Не удивляйтесь. Когда я к нему приехал, то никак не ожидал увидеть здесь такие развалины. А теперь… наверное, я привык.

— Для чего же вы к нему приехали? — осмелился Рено на второй вопрос.

— Я должен унаследовать Рюстефан, — молодой человек вздохнул. — Кроме того, мой дядя — на самом деле, двоюродный дед, — боится умереть в одиночестве.

— А, — сказал Рено, — понятно. — И, смущаясь, попросил: — Помогите мне сесть на коня.

* * *

Спустя месяц незнакомый слуга, молчаливый и хмурый мужчина лет сорока — сорока пяти — привел в Керморван гнедую лошадку со звездочкой на лбу, сказал, что зовут ее Стелла, то есть «Звезда», и что лошадка эта предназначается в дар сиру Керморвану.

— От кого? — спросил Рено, ничуть не удивляясь: ему показалось, что он видал эту лошадку и прежде, и он даже как будто припоминал, где.

— Ее присылает вам сир Рюстефан, — ответил слуга безразлично.

— Почему? — опять спросил Рено.

— Потому что сир Рюстефан скончался.

— Умер, — проговорил Рено протяжно. — Это жаль…

— Кому как, — сказал слуга. — Так берете вы свою лошадь?

— Разумеется, — кивнул Рено. — Сир Рюстефан был со мной весьма обходителен, так что, полагаю, я возьму его подарок в память о его доброте.

— А, — сказал слуга, — ну, это мне все равно.

Он хотел уж было уйти, но Рено задержал его.

— Как он умер?

— Закрыл глаза и больше не открыл их, — ответил слуга сердито. Он вовсе не видел, как скончался старый сеньор, и говорил собственные предположения.

— А тот родственник, что должен был унаследовать Рюстефан, — он сейчас в замке? — продолжал спрашивать Рено.

— Для чего вам это знать? — довольно дерзко осведомился слуга.

Рено нахмурился, что далось ему не без труда, и впервые в жизни заставил себя рассердиться:

— Отвечай, когда спрашивают, не то отведаешь палки!

Слуга поглядел на широкие плечи Рено, на его массивные кулаки, и счел за лучшее струсить.

— Ну, мой господин, сейчас в замке Рюстефан, кажется, никого нет, хотя люди порой и видят в башне какие-то огни… А насчет родственника, который должен был что-то там унаследовать, мне ничего не известно.

— Ладно, — Рено махнул рукой, — ступай.

Он взял лошадку Стеллу за узду и увел ее в конюшню, препоручив там заботам конюха.

А дама Мари была уже тут как тут.

— Кто приезжал к вам, милый сын? — осведомилась она.

Рено с глубоким вздохом, совершенно не соответствующим сцене, поцеловал ей руку и ответил:

— Да так, из Рюстефана.

— Опять из Рюстефана? — удивилась мадам Мари. — Подайте мне воды… Какие-то у вас таинственные дела с Рюстефаном, сын мой.

— Ничего таинственного, моя госпожа. Старый рыцарь из Рюстефана наконец скончался и прислал мне лошадь в подарок.

— Вам? Лошадь?

— Не понимаю, почему вас это так сильно занимает… Наследников у него не осталось, если не считать какого-то дальнего родственника, который вовсе не желает жить в этих развалинах. Кто-то ведь должен позаботиться о бедной скотине, пока она не околела от дурного обхождения.

— Что ж, ступайте, — обиженно сказала Мари. — Вы, я вижу, не желаете быть откровенным с собственной матерью, а ведь я родила и вырастила вас…

Рено засопел, опять поцеловал ей руку и вышел.

А Мари принялась размышлять обо всем, что услышала. Ей хотелось понять, почему на душе у нее остался такой неприятный осадок, и в конце концов она решила, что причина в той злополучной лошади.

У Рено появились какие-то таинственные дела с людьми, о которых мадам Мари ничего толком не знала. Она решительно поднялась и отправилась в конюшню.

Лошадка сразу глянулась мадам Мари. Такая это была ладная и славная лошадка, и такая забавная звездочка у нее на лбу! Даже досада берет: как это толстый, неуклюжий Рено будет на ней ездить? Да он сломает ей спину своей тяжеленной задницей!

Мадам Мари позвала конюха:

— Эта лошадь будет моей. Ты понял?

— Да, мадам.

— И если мессир Рено захочет ее оседлать, скажешь ему: мол, госпожа запрещает вам ездить на этой лошади.

— Да, мадам.

— «Вы, мессир Рено, чересчур для нее громоздки». Так скажешь ему, понял? Это лошадь для женщины. Позднее, когда у мессира Рено появится жена, пусть ездит она. Ясно тебе? Так ему и передашь.

— Да, мадам.

— А теперь оседлай-ка ты мне эту лошадь.

И конюх стал выполнять приказание, а мадам Мари отправилась переодеваться. Впервые за долгие годы она сняла траурный наряд и облачилась в зеленые одежды, в каких когда-то, ужасно давно, ездила верхом в компании молодых людей и девиц. С той поры она ничуть не располнела, даже наоборот, сделалась еще стройнее, так что пришлось затянуть потуже пояс.

Она убрала волосы в девичью прическу, заплетя косы и перевив их жемчужной нитью, и спустилась во двор замка.

Лошадка Стелла покосилась на свою новую хозяйку и вдруг прянула назад, как будто что-то в даме Мари сильно ей не понравилось. И конюх подумал почему-то, что эта лошадь вовсе не предназначена для такой дамы, но ничего вслух не сказал, потому что от мадам Мари можно было схлопотать по щекам и за меньшее.

Госпожа уселась на лошадь и взяла поводья.

— Как хорошо! — воскликнула она, озираясь кругом с высоты седла. — Как хорошо снова быть молодой!

Она подумала о своем погибшем муже, и сир Гварвин вдруг представился ей не как супруг, а как старший сын, ее ребенок, слишком рано умерший. Жалость затопила ее сердце, слезы выступили на ее глазах, и она выехала из замка.

Лошадка весело бежала по лугу, ветер дул даме Мари в лицо, и молодость как будто снова вернулась к ней. Она смотрела на свои руки в зеленых рукавах, и ей казалось: вот-вот навстречу ей покажется юный рыцарь, который влюбится в нее, — и вся ее жизнь начнется сначала.

Она настолько уверилась в этом, что стала смеяться и вертеться по сторонам, и не сразу заметила, как к ней действительно приблизился некто.

Однако этот некто не был ни молод, ни хорош собой. Он даже не был рыцарем и вообще не сидел на коне. Это был коротышка с множеством бородавок, рассыпанных по всему его безобразному лицу с широким, как у жабы, ртом и огромным носом.

Дама Мари хотела объехать его стороной, но он одним прыжком перенесся с места на место и вдруг очутился прямо перед носом у лошади.

Стелла заржала, испуганная, и даме Мари стоило больших усилий заставить ее стоять на месте.

— Вот и вы, прекрасная дама! — закричал коротышка. — Давно я ждал этой встречи!

— Прочь с дороги! — крикнула в ответ дама Мари. — Я тебя не знаю и не желаю знать! Убирайся, мужлан, не то я раздавлю тебя!

— Ха, — обрадовался коротышка. — Ну, попробуйте, дорогая Мари, попробуйте!

Стелла опять заржала, и Мари в досаде ударила ее хлыстиком.

— Молчи, глупая!

— Она знает, — сказал коротышка, вдруг став серьезным. — Она знает… А вы, кажется, нет. Животные бывают проницательнее людей, особенно при встрече со мной… А вы разве не узнаете меня?

Дама Мари не ответила. Тогда коротышка разинул пасть пошире и дунул прямо в ноздри Стелле.

Что тут началось! Бедная лошадка, обезумев от ужаса, взвилась на дыбы, а потом помчалась сломя голову по равнине. Она летела, как ветер, спасаясь от отвратительного смрада преисподней, а дама Мари вцепилась в ее гриву в попытке не упасть с седла.

Пальцы у Мари свело от напряжения. Перед глазами у нее все так и мелькало, поэтому она опустила веки, и там, в странных объятиях темноты, вдруг поняла: пустота, жившая доселе в ее душе, исчезла. Теперь ее сердце было наполнено жарким страхом, и это было молодое чувство. Ей хотелось жить, хотелось мужской любви, вина, прогулок верхом, охоты с птицей — всего, чего она сама себя лишила много лет назад.

Она улыбнулась и разжала пальцы.

* * *

Семейная усыпальница Керморванов была устроена в подземном этаже той самой башни, верхняя часть которой представляла собой часовню. Никогда прежде Рено не доводилось бывать в склепе, и все потому, что он боялся мертвецов. Обычные дети любят бояться, так что склеп с покойниками для них самое заманчивое место, особенно по ночам.

Но Рено испытывал такой дикий ужас перед смертью, что даже носа в подземелье не казал. И не было рядом с ним приятеля-ровесника, который подзадоривал бы его и в конце концов принудил бы совершить этот поступок.

И вот все переменилось.

Когда Стелла вернулась, вся в пене и без всадницы, на поиски мадам Мари бросились все обитатели замка. Один только Рено остался у себя в комнате. Он знал о том, что случилось, еще до того, как мадам Мари принесли в Керморван. Кроме того, он был занят: записывал рассказ о своей встрече со старым сеньором из Рюстефана.

Потом к Рено заглянули и сообщили новость. Он отложил перо и спустился в зал для приемов, где находилась теперь Мари.

В первое мгновение ему показалось, что это вовсе не его мать. Какая-то юная девушка в зеленом платье, с рассыпавшимися бусинами в косах. Руки у нее были сложены под грудью и связаны в запястьях, и Рено поймал себя на том, что не может отвести взгляда от этой груди, свежей и дерзкой под платьем.

Но потом он перевел взор на ее лицо и вздрогнул. Лицо было старым и злым, и улыбка, застывшая на нем, казалась ядовитой.

Капеллан подошел к Рено со словами утешения. Юноша терпеливо выслушал их, хотя ни одного не понял. Свобода, пришедшая к нему вместе со смертью матери, показалась Рено чрезмерной: он боялся потеряться в ее бескрайних просторах. Но он стерпел первые мгновения ужаса, а следующие оказались уже легче.

— Да, — сказал Рено, немного невпопад. — Несомненно, мы похороним ее в склепе.

Так Рено впервые в жизни спустился под землю. Всю его компанию составлял один коптящий факел — из почтения в горю молодого сеньора слуги и капеллан оставили его в одиночестве. Рено быстро прошел по круглому залу, где стояли каменные гробы, и зажег все факелы, какие только увидел на стенах, и в их огне беззвучно сгорела паутина, выросшая здесь за годы запустения.

Рено остановился в центре помещения. Гробы окружали его. Он подумал: «Я — точно пастух камней».

Он представил себе, как его предки лежат там, в глубине, и как сквозь их тела прорастают корни деревьев и трав. И, коль скоро он вообразил себя пастухом камней, то и начал пасти свое стадо и для начала подошел к гробнице сира Эрвана, того самого, что положил начало проклятию рода Керморванов.

Рено остановился и опустился перед надгробием на колени. Серый ноздреватый камень был совсем близко от его глаз, и он видел каждую прожилочку, каждую пылинку, застрявшую в порах плохо обработанной поверхности. И Рено подумал о том безумном дожде, который исказил нечто в жизни сира Эрвана; но что именно это было и почему от этого умерла жена рыцаря из Рюстефана — осталось для Рено неизвестным.

Он прикоснулся лбом к камню и ощутил ледяной холод, от которого узлом скрутило душу в груди.

Тогда Рено встал и перешел к следующему камню, под которым покоился его отец, сир Гварвин. О Гварвине говорили, будто он был веселый и слишком любил своих друзей, своих охотничьих птиц и коня по имени Звезда. Всего этого лишила его дама Мари, а под конец отобрала у него и самую жизнь.

Надгробие сира Гварвина было темнее, чем у Эрвана, и, как ни странно, поросло крохотными кружевными лишайниками. И когда Рено коснулся камня ладонями, он ощутил тепло, и тотчас ледяной холод, поселившийся было в его душе, отступил.

Рено наклонился и положил щеку на могилу своего отца, и лишайники ласково погладили его кожу.

Дама Мари лежала под плитами пола; для нее высекали особое надгробие — с изображением спящей дамы с молитвенником и подушечкой для коленопреклонений в руках; таково было желание ее сына. Но пока этого не сделали, место упокоения Мари оставалось без всякого памятного знака.

Рено бережно переступил через эти плиты, чтобы ничем не потревожить покой своей матери. Теперь, когда она умерла, он начал испытывать к ней подобие добрых чувств, и, следует признать, особенную благодарность он ощущал по отношению к ней именно за то, что она покинула сей бренный мир.

За выстроенными в круг надгробьями имелась ниша, никак не освещенная, и Рено со своим факелом решительно заглянул и туда.

Навстречу ему брызнули искры золотого света. Рено даже зажмурился поначалу, такими яркими они были. Потом осторожно поглядел на них сквозь ресницы. Нет, он не ошибся: там, в нише, нечто горело ослепительным живым золотом.

Рено подошел ближе и опять опустился на колени.

Перед ним был еще один гроб, над которым виднелась полустертая надпись, высеченная прямо в камне стены:

«Сибильда де Керморван».

Больше ничего прибавлено не было. Не было даже знака креста.

А из-под земли, оплетая большую каменную плиту, росли золотые волосы. Их вьющиеся пряди струились по полу, точно лозы. Выбравшись на поверхность, они сцеплялись друг с другом, так что вся могила была покрыта огромным блестящим клубком.

Рено осторожно дотронулся до волос. На ощупь они были прохладными и совершенно живыми. Ему даже показалось, что он видит, как они растут.

Рено вынул из ножен кинжал и бережно отрезал одну длинную тугую прядку, которую свернул браслетиком и сунул себе за пазуху. Потом поцеловал золотую гробницу, встал, погасил все факелы по очереди и выбрался наружу.

* * *

Теперь сир Рено совершал долгие конные прогулки верхом на Стелле. Лошадка оказалась на диво послушной и преданной; она не жаловалась на тяжесть всадника — бежала себе по вересковым пустошам, бродила вместе с Рено по полосе прибоя и, кажется, как и он, погружалась в невнятные грезы.

Каждый раз они видели какое-нибудь новое чудо. Иногда Стелла улавливала волнующие запахи; она раздувала ноздри и нежно, тихо ржала. Тогда Рено останавливался, спрыгивал с седла и целовал Стеллу в звездочку на лбу.

Но в тот день первым заметил чудо Рено и тотчас направил Стеллу туда, где ожидало их нечто неожиданное и любопытное.

Посреди вересковой пустоши вырос шатер. Это был небольшой, но очень богатый шатер, шелковый, с вымпелом наверху и копьем, воткнутым в землю перед входом. На копье висел щит с той же эмблемой, что была на вымпеле: вооруженная голубка.

Птичка выглядела потешно: на горле встопорщенные перышки, нежный клюв воинственно повернут в профиль, на выпяченной груди — кираса, а в согнутом наподобие руки крыле — меч.

У Рено не было копья, чтобы постучать в этот щит, как велел вычитанный в книгах обычай, поэтому он просто подобрал с земли камушек и запустил им в щит. Раздалось гудение, и тотчас из шатра вышел юноша.

Подбоченясь и расставив ноги, юноша сердито воззрился на Рено.

— Ты кто такой и зачем ты стучишь в мой щит? — закричал он звонким, почти детским голосом.

— Я — сир Рено де Керморван, — ответил Рено, улыбаясь, — и я вовсе не стучал в твой щит, а бросил в него камушком.

— Ах вот как, сир Рено де Керморван! — еще пуще закричал юноша. — Вы изволили бросить в мой щит камушек? Так это — оскорбление, и я заставлю вас съесть его и подавиться им хорошенько, и закашляться, да так сильно, что вас стошнит!

— Прежде чем вы убьете меня, — сказал Рено, который был на полторы головы выше воинственного юноши и ровно в два раза его шире, — объясните мне, по крайней мере, что вы здесь делаете?

— Жду странствующих рыцарей, чтобы убивать их, ибо я ненавижу всех рыцарей, — бойко отвечал молодой человек. — Впрочем, не странствующих рыцарей я тоже ненавижу, ведь все они — мужчины, у которых на уме только кровопролитие.

— Можно подумать, у вас на уме не кровопролитие, — возмутился Рено. — А я как раз самый мирный человек на земле.

— Я не желаю слушать ваши лживые речи! Защищайтесь!

И юноша выхватил меч и решительно подступил к сиру Рено, так что тому ничего не оставалось, как только спешиться и тоже обнажить меч.

Несмотря на свой нежный возраст, юноша оказался изрядным фехтовальщиком. Меч был ему по руке — короче, чем у Рено, зато и удобнее. Казалось, мальчик находится сразу везде и атакует со всех сторон. Рено едва успевал отбиваться.

Несколько раз юноша задевал своего противника острием, очень острым, что было для Рено в диковину: сам он наносил только рубящие удары, сверху вниз, для чего требовалось лишь размахнуться хорошенько.

Но, поскольку убивать храброго юношу Рено совсем не хотелось, он ограничивался тем, что уклонялся или подставлял свой меч под неистовый клинок молодого соперника.

— Кажется, вы трусите, мессир? — чуть задыхаясь, крикнул юноша.

— Вовсе нет, — пропыхтел Рено.

— Вы толстый и неуклюжий, мессир, — продолжал насмехаться юноша. — У вас красное лицо, и оно все покрыто потом.

— Это шутка? — спросил Рено. Он действительно вспотел.

— Нет! — крикнул юноша и пронзительно захохотал.

Тут Рено сделал то, что давно собирался: с силой ударил по клинку противника, и маленький меч сломался возле самой рукояти.

Юноша взмахнул обломком, выронил его и вдруг, растянув лицо в гримасе, громко разрыдался. Рено положил свой меч на землю, подошел к нему, обнял его, прижал к себе и погладил по виску и щеке.

— Что это вы тут расплакались? — спросил он. — А если вас кто-нибудь увидит, не считая меня, конечно? Вот стыдно будет!

— Мне уже стыдно, — прошептал юный рыцарь. — И не смейте меня утешать!

— Да будет вам, — примирительно проговорил Рено. — Садитесь-ка рядом со мной на траву, вытрите лицо и давайте чем-нибудь перекусим. У вас есть в шатре питье и еда?

— Разумеется, — сказал юноша. Он обтер лицо рукавом и тяжело вздохнул. — Каждый раз убив кого-нибудь из вашего брата, я сытно кушаю.

— В таком случае, пригласите меня в шатер.

И они вдвоем вошли в шатер, где действительно имелся маленький бочонок с сильно разбавленным вином и несколько блюд с хорошо прожаренной птицей и фруктами.

Рено без долгих разговоров выхлебал целую чашу вина, а затем схватил за крылышко куропатку и с хрустом принялся грызть ее. Его побежденный противник грустно наблюдал за ним и поклевывал ягодки.

— Вот так-то лучше, — заявил Рено. — А теперь отвечайте мне, кто вы такой и почему на меня напали.

— Меня зовут Паламеда де Керуль, — был тихий ответ. — И я действительно ненавижу всех рыцарей и всех мужчин и хотела бы их поубивать, потому что они — кровожадные свиньи… и еще потому, что они хотят на мне жениться, а ведь ни один из них меня даже не любит!

Вот тут-то Рено разинул рот и воззрился на юного воина совершенно новыми глазами.

— Вы услышали нечто непристойное? — сердито спросила Паламеда. — Почему вы так покраснели?

— Я же не знал… — начал Рено и тотчас осекся.

— Хотите сказать, вы не догадались, что я женщина? — недоверчиво прищурилась Паламеда.

— Естественно, не догадался, — ответил Рено. — Вы же дрались со мной как мужчина! И осыпали меня насмешками, как мужчина! И вообще вели себя как мужчина, а главное — представились таким образом, что я ничего не заподозрил.

Паламеда подумала немного и придвинулась к нему ближе. Он же отодвинулся, и она надула губы:

— Что это вы от меня отодвигаетесь? Чего вы боитесь, а?

— Да ничего не боюсь, просто хочу на вас смотреть, а вблизи это не так удобно, — объяснил Рено.

— А, — сказала Паламеда, — в таком случае смотрите.

Она сняла шлем. Волосы у нее были каштановые, до плеч, стянутые в какую-то очень тугую прическу.

— Вы будете моим другом? — спросил Рено. И быстро добавил: — Я не имею в виду ничего особенного. Если ваш отец — Франсуа де Керуль, то он был когда-то близким другом моего отца, вот я и подумал, что мы тоже могли бы…

— Хорошо, — перебила Паламеда. — Я согласна.

Рено улыбнулся и вынул из-за пазухи длинный золотой локон.

— Что это? — Паламеда опять нахмурилась, явно подозревая подвох. — Чей это локон?

— Я хотел бы, чтобы вы сплели из него браслет, — объяснил Рено. — И носили бы его в знак нашей дружбы. Это локон моей бабки Сибильды, которая, если верить россказням слуг, была воспитанницей корриганов.

Паламеда взяла локон и взвесила на ладони.

— Тяжелый, — сказала она. — По-моему, это не волосы, а золотая нить.

— Это благословение одной корриган, — серьезно ответил Рено, — и если вы сделаете из него браслет, то… — Он развел руками. — Понятия не имею, что это будет означать; но знаю одно — я дарю вам эту вещь от всей души, а стало быть и зла от нее ожидать не следует.

Так подружились Рено де Керморван и Паламеда де Керуль.

Они часто встречались на том самом месте, где узнали друг друга впервые, и подолгу бродили по полям, по берегу моря или сидели где-нибудь под деревом и вели бесконечные разговоры о всяких важных мелочах. И чем дольше они разговаривали, тем глубже становилась их дружба.

Как ни странно, Паламеда знала о сире Гварвине гораздо больше, чем его родной сын, потому что Франсуа нередко вспоминал приятеля своей чудесной юности и рассказывал о нем дочери. И теперь настало время передать все эти истории сиру Рено, так что Паламеда часами повествовала о том, чего и в глаза не видывала, и разукрашивала свои повести самыми невероятными подробностями.

И так Рено узнал о том, как Франсуа де Керуль и сир Гварвин гнались за оленем, пока тот не вошел в хрустальный ручей и не исчез, растворившись прямо в воздухе; и как они встретили в лесу девушку, у которой было на каждой руке по два мизинца; и как они спасли от повешения некоего мужичка, которого крестьяне непременно желали вздернуть только из-за того, что у него был хвост; и как спасенный мужичок подарил обоим рыцарям горшок с золотом и как это золото при ближайшем рассмотрении превратилось в ворох увядших листьев. И еще — про корриган Аргантель и ее поцелуй, даровавший золотые волосы сперва Сибильде де Керморван, а затем и ее дочери по имени Алиса.

— А где теперь Алиса? — заинтересовался Рено.

Паламеда строго сказала:

— Алиса живет на дне озера, вместе с другими корриганами, и будет оставаться там, покуда не закончится история этого мира, а уж тогда сам Господь разберет, кто она такая: человек или корриган. И если она корриган, то исчезнет навсегда, потому что корриганы, как и животные, обладают только плотью и не имеют бессмертной души, способной унаследовать рай. А если она все-таки человек — то мы с нею встретимся в будущей жизни, и тогда ты сам задашь ей все вопросы.

— Ну тогда понятно, — сказал Рено.

Паламеда замолчала. Молчал и Рено, и так они сидели, прижавшись друг к другу на вершине холма и смотрели на берег и на море. Рено подумал: «Где-то живут люди, которые куда ни посмотрят, везде увидят только землю — место, предназначенное для обитания людей и всякого зверья. И они, небось, гадают — каково это, жить на краю обитаемого мира. Мы должны чем-то отличаться от них. Быть особенными. Потому что в каждое мгновение можем сделать шаг за край и очутиться там, где вовсе нет места человеку…»

Он открыл было рот, чтобы поделиться с Паламедой этой мыслью, но Паламеда опередила его на долю секунды. Она сказала:

— Почему ты не женишься на мне, Рено?

Рено так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу понял смысл ее вопроса. Он даже переспросил:

— Что?..

И уставился на нее с полуоткрытым ртом. А она с каждым мгновением становилась все более гневной, и краска заливала ее лицо все гуще. Наконец Паламеда вскочила и закричала:

— Ты меня не любишь! Можешь ничего не говорить, Рено, я вижу, что ты не любишь меня!

Она бросилась прочь от него, глотая на бегу слезы, а он продолжал сидеть, как квашня, и бессмысленно смотрел ей вслед.

* * *

Когда Рено де Керморван посватался к Этарре де Вуазен, никто не был удивлен. По общему мнению, Рено идеально подходил на роль супруга этой молодой дамы. Этарра была хороша собой, чуть старше Рено (лет на пять) и обладала недурным приданым. Ее единственный брат был счастлив выдать сестру за одного из самых знатных и богатых сеньоров округи.

Паламеда узнала о свадьбе лишь через несколько дней после того, как все свершилось. Она вошла к своему отцу и спросила:

— Это правда?

Франсуа повернулся к любимой дочери и увидел, что у той покраснел нос и распухли губы. Поэтому он не стал ничего не говорить и молча кивнул.

Паламеда сорвала с руки золотой браслет — подарок Рено — и бросила в камин.

— Я не хочу ничего слышать о Рено де Керморване, — сказала она. — Никогда. Как мне жаль, что я не убила его в тот день, когда у меня была такая возможность!

* * *

В следующий раз Паламеда де Мезлоан — так ее теперь звали — и Рено де Керморван увидели друг друга лишь через пять лет. До сих пор они тщательно избегали возможной встречи. Бог знает, что взбрело им в голову, но только оба они одновременно решили вспомнить чудесную дружбу их юности и отправились на то самое место, где некогда стоял шатер и где юный безымянный рыцарь с воинственной голубкой на гербе вызывал на бой любого желающего.

Паламеда узнала Рено первая и, хоть она давно была замужем, сердце у нее сильно застучало в груди. Рено по-прежнему был тучен и у него все так же плохо росла борода — румяные щеки горели на ветру, как у девушки. Широкоплечий, тяжелый, он грузно сидел на гнедой лошади с белой звездочкой на лбу. Стелла стала старше, шире в груди, крепче. Паламеда порадовалась тому, что Рено до сих пор не расстался с этой лошадкой, которая была некогда полноправным членом их дружеского кружка.

Порадовалась — и тут же рассердилась на себя. Какое ей дело до Рено, до Стеллы, до всего, что связано с сиром де Керморваном? После того, как она бесстыдно предложила ему супружество, а он посмел отказаться! Паламеда поискала в душе остатки былой злости, но не нашла ничего, кроме ласковой грусти.

И она приблизилась к нему.

Он поднял голову и улыбнулся.

— Я вспоминал о тебе, Паламеда, — сказал он.

— Мне тоже трудно было забыть вас, сир де Керморван, — холодно ответила она.

— Нет, правда, не было и дня, чтобы я о тебе не думал, — продолжал он простодушно. — До чего же я рад нашей встрече! Я все думал, как бы нам с тобой повидаться…

— У меня двое детей, — сообщила Паламеда. — Мальчишки, и оба отменного здоровья.

— У меня тоже есть сын, — со вздохом произнес Рено. — Его зовут Эрван, в память деда.

— О, — сказала Паламеда и посмотрела на проплывающие облака, — как интересно. А как поживает ваша супруга? Этарра, кажется? Этарра де Вуазен?

— Я люблю тебя, — сказал Рено, пристально глядя на Паламеду. — Я должен был объяснить тебе все с самого начала… Но я просто не мог.

— И вы сообщаете мне об этом сейчас? — Паламеда даже задохнулась. — Сейчас? Не слишком ли поздно?

— В самый раз… — Он схватил ее за руку. — Погодите, не уезжайте. Выслушайте меня, госпожа де Мезлоан!

— Говорите, — приказала Паламеда. — Да поскорей, я спешу.

— Хорошо. — Он вздохнул. — Я влюбился в вас, как только вы сняли шлем. А может быть, и раньше.

— Раньше? — Она высокомерно подняла брови. — Но раньше вы считали меня юношей! Или ваши наклонности… позволяют вам любить и юношей?

Он пропустил эту колкость мимо ушей.

— Я любил тебя всю, какая ты есть: твои дерзкие взгляды, каждое твое словечко, каждый твой вздох… Если спросить меня, как ты выглядишь, я бы, наверное, не ответил, потому что я видел тебя не глазами, а всей душой. Может быть, у меня не слишком большая, не слишком умная душа, но уж какая есть — она целиком принадлежит тебе, Паламеда.

Казалось, Паламеда не верила собственным ушам.

— Но что же случилось? Что помешало тебе?

Она ждала, что он признается в робости, но он только улыбнулся.

— Я все сделал правильно, любимая. Я отказался от тебя и женился на самой злой девице в Бретани. Ты думаешь, я случайно выбрал Этарру — чтобы только досадить тебе? Ничуть не бывало! Я нарочно наводил справки. Другой такой злющей, такой вредной особы не найти, хоть всю землю обойди, от моря до Франции!

— Я не понимаю… — растерялась Паламеда.

Рено поцеловал ее в щеку.

— Ты и не могла понять. Давным-давно один недобрый человек проклял весь наш род. Если бы я женился на тебе, ты была бы сейчас мертва. Все любимые и добрые жены обречены умирать рано, Паламеда. И только злые жены живут долго-долго.

— Но я… — Паламеда заплакала и закончила сквозь слезы: — …я согласна была бы умереть, если такова плата за несколько лет счастья с тобой!

— Нет, Паламеда, — сказал Рено. — Эти годы были бы слишком короткими. Даже вечность рядом с тобой — и та не показалась бы мне чересчур долгой, так что же говорить о каких-то двух-трех годах? И потом увидеть, как ты умираешь? Нет, Паламеда. Лучше я буду смотреть издалека на то, как ты стареешь рядом с другим мужчиной, как вырастают твои сыновья, как у них появляются собственные сыновья… Я не мог отобрать у тебя твою жизнь в обмен на такую малость, как мое коротенькое счастье.

— Ты струсил! — закричала Паламеда. — Ты не оставил мне выбора!

— Да, — сказал Рено. — Я сделал выбор за нас обоих.

— Ты — трус, ты — тряпка, Рено! Да, мессир Рено де Керморван, вы тряпка, и таким вы останетесь в памяти всех ваших потомков! И пусть ваш хронист запишет это в вашу хронику, слышите? Пусть так и запишет!

Она развернула коня и погнала его прочь.

И Рено в этот день закончил запись в своей книге словами: «…И таким образом Рено де Керморван останется в памяти своих потомков как Тряпичный Рено, и с этим уж ничего нельзя поделать, потому что прозвища долговечней имен…»

Глава пятая

ЯБЛОЧНАЯ ВОЙНА

Сир Ален де Керморван и сир Ален де Мезлоан появились на свет почти одновременно, с разницей в один или два дня, и были окрещены одновременно в одной и той же церкви.

Сама судьба предназначила этим мальчикам сделаться близкими друзьями — как ради дружбы и соседства их родителей, так и ради своего происхождения, ибо среди предков сира де Мезлоана была Паламеда, а среди предков сира де Керморвана — Рено по прозванию Тряпичный Рено, которые слишком крепко любили друг друга.

Торжества по этому поводу были устроены такие грандиозные, будто окончилась великая война. Колокола звонили вовсю, народу раздавали монеты и круглые хлебцы, мужчины и женщины махали вослед процессии цветами, благословляя обоих младенцев.

Священник был в тот день так же счастлив, как и его прихожане, и даже, может быть, чуточку больше. Церковь едва не трескалась, столько в ней набилось народу, и позднее двое нищих за деньги показывали камень, выпавший из стены вследствие этой давки.

Куда ни глянь — бархат и шитье, тесьма и атлас, и блестящие украшения, и все лица улыбаются. «Забавное дело, — подумал сир де Керморван, отец мальчика, которого еще не успели назвать Аленом, — одних людей улыбка как будто делает глупыми, а других украшает. Должно быть, эту примету Господь даровал нам с той целью, чтобы мы могли сразу различать, кто не привык улыбаться вовсе, а для кого это — самое обыкновенное дело, ибо оно является потребностью сердца».

Как видим, радость крестильного дня сделало сира де Керморвана мудрым, хотя во всякое другое время ему это совершенно не было свойственно.

Обряд начали с маленького Мезлоана, которому, по замыслу, предстояло стать Паламедом — это имя прочно укоренилось в их роду. Священник уже открыл рот, чтобы провозгласить: «Паламед!» — но язык словно бы прилип у него к гортани, и он не сумел вымолвить ни звука. С ужасом священник понял, что забыл имя: оно напрочь выскочило у него из головы.

Молчание возле купели стало затягиваться и стало наконец зловещим. Маленький Мезлоан тоже притих, рассматривая покрасневшего священника распахнутыми глазами, в которых мерцала смущающая младенческая пытливость.

Постепенно стихли и прихожане. Все отвлеклись от своих занятий, коим до сих пор увлеченно предавались, то есть перестали глазеть на женщин, пересчитывать жемчуга и прочие дорогие украшения на соседях и вспоминать крестины собственных детей. Все взоры устремились на священника, который сделался вдруг из красного таким бледным, словно на него дохнуло ветром из преисподней.

Наконец он очнулся от своего странного оцепенения и выпалил:

— Ален!

И в церкви вновь поднялся успокоительный гул голосов; тревоги как не бывало. Жизнь, приостановившись на миг ради пророчества, двинулась дальше во всем своем великолепии.

Второго мальчика предполагалось назвать Рено, однако теперь у священника не возникало никаких сомнений насчет того, какое имя ему дать, так что и заминки никакой не случилось. И таким образом юный сир де Керморван получил то же наименование, что и его будущий лучший друг.

После такого прекрасного начала земного пути обоим мальчикам ничего не оставалось, как, подражая своим отцам, сделаться лучшими друзьями. Они часто гостили друг у друга, и все у них в детские годы было общим, не только имя. Они одинаково любили своих лошадей и отцовских охотничьих птиц, им нравилось сражаться на мечах и ездить верхом, поражая мишень длинным копьем. В один и тот же день они облачились в рыцарские доспехи и с одинаковым изумлением встретили весть о том, что знатные сеньоры иногда обучаются грамоте.

— Не может этого быть! — воскликнул Ален де Керморван, когда услыхал это странное сообщение из уст замкового капеллана, а Ален де Мезлоан засмеялся прямо в лицо хмурому монаху, приглашенному для этой цели из монастыря святого Ива:

— Я прикажу выгнать тебя из замка, да вдобавок отхлестать за такие дерзкие враки!

На что замковый капеллан со скорбным лицом сложил руки на животе и медленно кивнул:

— Ваш отец велел мне показать вам буквы, мессир, и, думается мне, лучше бы вы подчинились.

А хмурый монах заявил:

— Для спасения души нет существенного различия между грамотным сеньором и сеньором совершенно лишенным такового умения, равно как нет различия и для меня, обучать ли дурака письменам или же удалиться обратно в монастырь; но ваша жизнь впоследствии может быть облегчена чтением и письмом.

— Например? — спросил Ален де Мезлоан.

— Например, вы сможете сами разбирать написанные вам письма.

— Ну вот еще! — сказал знатный ребенок. — Стану я водиться с людьми, которые будут писать мне письма вместо того, чтобы приехать и погостить как следует!

А сир Ален де Керморван сказал:

— Мы можем обмануть моего отца и наврать ему, будто я обучаюсь грамоте; а там уж положимся на Божью волю — авось мой отец так ничего и не узнает.

— Даже если ваш отец скончается до того, как откроется этот обман, — молвил капеллан торжественно, — Господь на небесах сделает для него эту истину очевидной.

— Вот уж не настолько важна эта истина, в самом деле, чтобы беспокоить ради нее Господа на небесах, — проворчал Ален де Керморван, однако счел за лучшее подчиниться.

Что до его друга, Алена де Мезлоана, то тот сопротивлялся еще несколько дней.

Во всем были они, таким образом, единодушны, и когда вошли в возраст, то одновременно влюбились в одну и ту же даму, и звали ее Авуаза де Вуазен, супруга мессира Эсмура де Вуазена.

Произошло это в Ренне на большом турнире на первый же день.

Оба юноши прибыли туда, сильно волнуясь: еще бы — ведь это был первый их турнир, и уж немало средств пришлось выложить их отцам, дабы снарядить сыновей наилучшим образом. На турнире присутствовал сам герцог Бретонский; впрочем, он не принимал участия в сражениях, а только наблюдал за ними.

Город был полон народу. Казалось, все дома, все улицы Ренна вскипели, так велико было многолюдье. На всех площадях шли ярмарки, и создавалось такое впечатление, будто всяк стремится как можно больше вещей продать и тут же на вырученные деньги купить еще сверх того, что имелось. И это великое кочевье вещей и монет шло непрестанно и, поскольку оно не имело никакой цели, то и вряд ли могло бы завершиться само собой.

Большая площадка была выгорожена для турнира, и там уже устроили места для зрителей и высокий балдахин для герцога и знатных дам. Только тут молодые люди поняли, как небогато было их рыцарское снаряжение. Чего только не представили на обозрение герцога и важных сеньоров бретонские рыцари в тот день! Пажи, наряженные лебедями, маврами и драконами, несли гербовые щиты; попоны на лошадях сверкали шитьем; могучие доспехи бугрились разными украшениями и накладками; а тупые наконечники копий были обвиты жемчужными нитями. Среди всей этой непомерной роскоши оба Алена терялись, ибо у них с собой была лишь небольшая свита да пара рыцарских коней, да еще пара мулов, впряженных в общую телегу, на которой они везли свои турнирные доспехи, принадлежавшие еще их отцам.

Однако молодость и красота сами по себе являются богатством, и потому на юношей обратили внимание. Они поняли это, когда самая прекрасная из сидевших в ложе дам приветливо улыбнулась им и махнула рукавом. Молодые люди переглянулись и одинаково покраснели. Затем Ален де Керморван шепнул другу:

— Какая красавица!

— Ты тоже заметил? — обрадовался Ален де Мезлоан. — В таком случае, пожелай мне удачи!

— Почему я должен желать тебе удачи? — удивился Ален де Керморван.

— Потому что ради этой дамы я обязан теперь выиграть сражение, вот почему, мой дорогой глупец.

— Ты?

— Коль скоро она улыбнулась мне, то я и обязан…

— Но она вовсе не тебе улыбнулась, — возразил юный сир де Керморван.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Я уже сказал это, — резковато ответил Ален де Керморван. — И клянусь костями святого Ива, эта дама будет моей, и я выиграю турнир, и свою победу посвящу ей, и буду ухаживать за ней, как написано в книгах.

— Не бывать этому! — вскипел Ален де Мезлоан.

Некоторое время они обменивались такого рода замечаниями, а потом оба замолчали и только тяжело переводили дух и поглядывали друг на друга исподлобья.

Наконец Ален де Мезлоан воскликнул:

— Будь прокляты все эти книги, в которых рассказывается о подобных вещах! Из-за этого чтения мы готовы расстаться с нашей дружбой, и все потому, что книги советуют искать расположения знатной и прекрасной дамы, выиграв ради нее сражение на турнире.

— Ты прав, — согласился Ален де Керморван. — Мы ведем себя недостойно. Чертовы романы совершенно вскружили нам голову. От них один только вред и ущерб истинной мужской дружбе, и клянусь ногой Господа, я вздерну любого книгочея, который осмелится утверждать обратное. В книгах никакого толку. Мы поступим вопреки романам и не станем искать любви этой дамы.

— Кстати, ее зовут Авуаза де Вуазен, — вставил Ален де Мезлоан. — Имя звучит как загадка.

— Скорее, как акростих, — возразил Ален де Керморван.

Они обменялись быстрыми, хмурыми взглядами, но развивать тему имени прекрасной дамы не стали и вернулись к предыдущему предмету обсуждения.

— Кем бы ни была эта дама Авуаза, — начал опять Ален де Керморван.

Ален де Мезлоан перебил:

— Супруга Эсмура де Вуазена, весьма достойного и весьма пожилого сеньора, которого она вряд ли любит так, как надлежит любить супруге.

— Это нас также не касается, потому что мы даже не посмотрим в ее сторону.

И оба молодых рыцаря отправились к своей телеге, дабы облачиться в доспехи и подготовиться к сражению первого дня.

Это сражение было общим и представляло собой почти настоящую битву. Пятьдесят рыцарей, по двадцать пять с каждой стороны, бились между собой и стремились нанести как можно больший урон своим противникам. В этой суматохе, задыхаясь от тяжести доспехов и от пыли, страдая от жары и от усталости, оба Алена разили соперников и уклонялись от ударов, и в конце концов так изнемогли, что едва не попадали на землю, заслышав сигнал к окончанию турнира.

И дама Авуаза, по знаку герцога Бретонского, поднялась с места и вручила красивый золотой жезл, увенчанный птицей, одному рыцарю, которого признали лучшим в этот первый день. Но при этом она смотрела в сторону обоих Аленов, которые стояли бок о бок, сняв шлемы с потных волос и тяжело дыша. И уголки губ дамы Авуазы слегка приподнялись, но Алены так и не поняли, кому из двоих она улыбнулась. И, поскольку они приняли решение не обращать на нее внимание, то не обменялись по поводу этой двусмысленной улыбки ни единым замечанием.

Второй день турнира прошел совершенно как первый, за тем лишь исключением, что участников стало меньше: троих рыцарей увезли ранеными — во время сражения они упали и были затоптаны лошадьми и задохнулись, так что один впоследствии умер, так глубоко ребра вдавились в его тело. Говорили, что его сердце нанизалось на осколок ребра, точно кусок мяса на вертел.

Победителем второго дня стал еще один известный рыцарь, и он получил от дамы Авуазы охотничью птицу в клетке. И снова дама, вручая приз, глядела не на счастливца, а на юношей. Так что они, не сказав друг другу ни слова, отправились отдыхать и провели бессонную ночь.

Третий день считался решающим. Тем из рыцарей, что еще оставались на ногах и готовы были продолжать состязания, предстояло сражаться между собой один на один в благороднейшем из поединков — на копьях.

Первым из противников Алена де Керморвана оказался один рослый рыцарь откуда-то с севера. На нем были черные доспехи, а на шлеме имелось украшение в виде оленьих рогов. Рыцарь этот был шире Алена в плечах и держался весьма уверенно. Однако юноша не испытывал ни малейшего страха. Он знал, что дама Авуаза смотрит на него, и это придавало ему сил.

Он взял свое копье покрепче, утвердил его в упоре и погнал коня навстречу сопернику. Рыцарь вырастал перед ним наподобие горы, и на его щите скалился ядовитый зверь. В него-то и целил Ален де Керморван. В последний миг Ален немного отклонил коня — старый прием, которому обучил его отец, — и черный рыцарь не попал копьем в цель; зато Ален уверенно поразил ядовитого зверя, и таким образом противник его рухнул с коня и остался лежать неподвижно.

К нему подбежали оруженосцы. Дама Авуаза в волнении приподнялась с места, а другие дамы закричали и одна даже упала в обморок, из чего сир Ален де Керморван сделал такой вывод, что та дама была в черного рыцаря влюблена. Но все попытки поставить этого бойца на ноги оказались тщетны, рыцарь сильно расшибся и слабым голосом попросил унести его на носилках.

Сир Ален де Мезлоан также преуспел в поединке, и в конце концов обоих Аленов выставили друг против друга, так что они и оглянуться не успели, как из друзей сделались соперниками.

Что ж! Спорить с герольдом на турнире означало подвергнуть себя вечному позору, поэтому они поклялись друг перед другом, что сражение их будет исключительно мирным и дружеским и никак не приведет к ссоре и ненависти. И с такими любезными речами они разъехались на разные концы поля, взялись покрепче за свои копья и погнали коней.

Дама Авуаза смотрела на них с интересом. Ее чудесные круглые щеки разрумянились, в глазах запрыгали золотистые искры, так что герцог Бретонский от души любовался ее профилем. Что до сира де Вуазена, то он благодушно кушал пирог с дичиной и запивал его вином из большой оплетенной серебряным узором фляги.

Ален де Керморван думал о том, как бы ему выбить из седла Алена де Мезлоана таким образом, чтобы не сильно повредить другу, и сир Ален де Мезлоан думал о том же самом. Ни один из них даже не подумал уклониться от удара, ибо этот прием оба знали слишком хорошо. Нет, они во весь опор мчались навстречу друг другу, и копья их уверенно целили в щиты. Раздался громовой удар, и сильной болью отозвался он в руках у обоих юных рыцарей. Оба пошатнулись, но удержались в седлах, а вот копья у обоих переломились и превратились в жалкие обрубки.

Герцог Бретонский повернул голову к герольду.

Герольд, высокий худой мужчина в роскошных одеяниях и со странно изможденным лицом, прокричал:

— Сир де Мезлоан и сир де Керморван! Возьмите новые копья и проведите второй поединок!

Юные рыцари приблизились к нему и сконфуженно признались в том, что у них закончились копья.

— Ибо мы оба весьма небогаты, мессир.

Герольд посмотрел на них с насмешкой.

— Выиграв турнир, вы можете приобрести немалое богатство, мессиры. Впрочем, вы и так уже завладели доспехами сокрушенных вами рыцарей.

— Увы, — сказали на это оба Алена, — вместе с рыцарями мы сокрушили их копья, так что нам действительно нечем сражаться. Что касается поединка на мечах…

— Нет, — оборвал герольд, — этого не будет, поскольку бой был объявлен дружеским, а не до смертного исхода. Таким образом, я вынужден объявить вас победителями обоих. И каждый из вас получает право объявить королевой турнира приглянувшуюся вам даму и вместе с нею открыть пиршественные торжества.

Оба Алена одинаково побледнели. У них все внутри похолодело, ибо они поняли, что сейчас произойдет нечто непоправимое: ведь каждый желал бы назвать королевой турнира даму Авуазу де Муазен, а это противоречило бы их договору не обращать на нее внимания.

Дама Авуаза уже ожидала мгновения своего торжества. Вот-вот оба прекрасных юных рыцаря приблизятся к ней и возьмут ее под руки с обеих сторон. Это будет свежо и ново: никогда еще не случалось так, чтобы на турнире было двое победителей, да еще таких красивых, таких доблестных — и так одинаково влюбленных в одну и ту же даму.

Но произошло нечто совершенно неожиданное. Держа венки на концах своих сломанных копий, победители медленно двинулись по ристалищу, обводя глазами сидящих дам. И сир Ален де Керморван вручил свой венок какой-то немолодой дурнушке, которая едва не потеряла сознание от волнения и неожиданности, а сир Ален де Мезлоан, не желая ни в чем отставать от друга, поступил со своим венком точно так же.

И обе дамы возглавили торжественное шествие и сидели во главе стола во время пиршества.

Затем юноши вернули их — одну мужу, другую старшему брату, — и, полные горечи, отправились в отведенные им комнаты.

Каково же было их удивление, когда они обнаружили там гостя!

Некий человек, одетый монахом, с низко опущенным капюшоном, сидел на широкой кровати и смотрел в пол. Заслышав шаги, монах этот встал, повернулся навстречу вошедшим, откинул назад капюшон — и перед юношами предстала дама Авуаза.

— Что ж, — проговорила она, и от звука ее голоса сердца друзей размягчились и потекли, как мед, — вот я и пришла за своей наградой, мои юные мессиры. Ведь вы одержали эту победу ради меня, не так ли?

— Да, — сказал Ален де Керморван, не в силах больше удерживать в себе правду.

А Ален де Мезлоан, который держался крепче своего друга, упрямо сказал:

— Вовсе нет.

Авуаза негромко рассмеялась и сбросила с себя плащ. Тут уж оба молодых рыцаря зажмурились, ибо дама под плащом была совершенно обнаженной, и ее нагота сверкнула перед ними, точно молния.

— Я пришла за своей наградой, — повторила Авуаза, — и я получу ее, иначе обоим вам несдобровать.

С этими словами она улеглась на постель и протянула к ним руки. И они не успели даже глазом моргнуть, как мановением волшебства тоже оказались без одежды. И сир де Керморван обнимал даму Авуазу слева, а сир де Мезлоан — справа, и они прижимали ее к себе и тискали, а потом ублажали так, как она им подсказывала, и еще так, как подсказывала им пылающая плоть, и в конце концов все трое в изнеможении заснули, переплетя руки и ноги.

Утро заглянуло в комнату и направило туда длинный широкий луч солнца. В этом луче дама Авуаза лежала такая теплая, гибкая, переполненная земной любовью, что у сира де Керморвана, который проснулся первым, защемило сердце. Он смотрел на нее, и на своего друга, спавшего рядом, и понимал, что его счастье совершенно, так что любое добавление или изменение привело бы к нарушению этого идеального состояния.

А совершенство, насколько было известно сиру де Керморвану, всегда хрупко, ибо располагается на самом острие иглы и способно обрушиться от любого, малейшего дуновения.

Так и случилось. Сир де Мезлоан открыл глаза и простонал:

— Боже, что мы наделали!

А дама Авуаза тоже открыла глаза и улыбнулась сразу обоим:

— Боже, как было прекрасно!

Затем она села и отбросила волосы на спину.

— Вы будете расчесывать мне волосы, — велела она одному, — а вы подадите мне одежду. Я же тем временем расскажу, какое наказание я вам присудила за то, что вы назвали королевами турнира каких-то безобразных старух.

— Говорите, прекрасная дама, — легкомысленно согласились юноши. — Что бы вы нам ни назначили, мы все выполним ради того наслаждения, которое вы подарили нам нынешней ночью.

— Если бы вы знали, о чем я думаю, то не соглашались бы так просто, — возразила дама. — Впрочем, слово дано, и вы оба будете прокляты, если не сдержите обещания. Итак, за то, что вы избрали королевами первых встречных, я обрекаю вас на женитьбу на первой встречной девушке, лишь бы она подходила вам по возрасту и по положению. Иными словами, каждый из вас женится на той, которую повстречает по возвращении домой. Я дозволяю вам не обращать внимания на старух и на вилланок; но любая девушка рыцарского сословия, будь она даже бедна и уродлива, да станет женой для вас.

— Хорошо, — сказал Ален де Керморван и поцеловал прядь ее волос.

— Будь по-вашему, — добавил Ален де Мезлоан и поцеловал ее ухо.

И скоро все трое опять обнимали друг друга, купаясь в солнечном луче.

* * *

Почти месяц после этого ни один из Аленов не покидал своего замка из страха первой встречной девушки, ибо память о ласках дамы Авуазы была еще слишком свежа в их памяти и ни одному не хотелось жениться, да еще неизвестно на ком. Но в конце концов такая жизнь показалась им невыносимой, и сир Ален де Керморван сдался первым. Он сел писать письмо.

«Любезный сир Ален, — так церемонно начиналось это послание, — похоже, мы с Вами оба очутились в невыносимом положении. И ни один из нас не знает, как избавиться от него. Ведь мы дали слово даме Авуазе исполнить ее наказ, и только смерть может разрешить нас от подобной клятвы. Согласны ли Вы умереть? Я мог бы оказать Вам эту услугу — при условии, разумеется, что Вы окажете мне подобную. Сразив друг друга, мы не будем наказаны за самоубийство всевидящим Господом, который, несомненно, нас простит ради нашей дружбы, и ненавистная женитьба не будет нам угрожать. Жду Вашего решения. Ваш друг — на земле и в вечности — Ален де Керморван».

Да уж, пригодилось молодым людям умение читать и писать! Настала для них пора обмена письмами, и каждый благословил своего былого наставника, принудившего их в детские лета забивать память причудливыми очертаниями букв! Так что написав послание и отправив его с пажом, сир Ален де Керморван немедленно навестил могилу старого капеллана и от души помолился на ней.

— И за то, что вы обучили меня грамоте, так что я могу выразить в письме мои сокровенные мысли, не доверяя их никому, кроме того, кому они предназначены, — за это, мой дорогой учитель, я благодарю вас всем сердцем. И я закажу за упокой вашей души сорок месс.

Получив письмо от Алена де Керморвана, Ален де Мезлоан несколько часов не находил себе места. В волнении ходил он по своему замку и заламывал руки, ибо слишком соблазнительным представилось ему предложение друга. Смерть действительно решала все. Кроме того, у Алена де Мезлоана сладко ныло в груди при мысли о том, как дама Авуаза, получив горестное известие, будет плакать. Он подумал о слезинках, которые задрожат в ее глазах, о влажных дорожках на ее щеках, покрытых легким пушком, — и огненное желание заполонило его тело, так что он едва не задохнулся. Кажется, пожертвовал бы и спасением души за право сжать Авуазу в объятиях!

— Нет уж, — вслух произнес Ален де Мезлоан, — если нам обоим что-то и требуется, так это женитьба!

Он нашел того монаха, который некогда обучал его грамоте. Монах с той поры не слишком постарел: во-первых, потому что монахи вообще не бывают ни молодыми, ни старыми, а во-вторых, потому что с той поры, как сир Ален был мальчиком, не так уж много времени прошло.

— Хочу просить вас, святой отец, помочь мне с письмом, — сказал Ален.

— Я обучил вас писать письма, как вы ни сопротивлялись этому, мессир, — упрямо ответил монах, — так что извольте потрудиться сами.

— А я обещал повесить вас на стене моего замка, если вы будете мне перечить! — вспылил сир Ален. — Я вам больше не мальчик, так что извольте подчиниться.

— Ладно, — сказал монах. — Впрочем, насчет обещания повесить меня вы погорячились, мессир. Ничего подобного вы мне не сулили.

— Да? — сказал сир Ален. — Ну так теперь все переменилось, и я…

— Я напишу для вас письмо, — перебил монах, — если оно не будет содержать в себе призывов к смертоубийству или каких-либо богопротивных предложений.

— Богопротивное письмо я написал бы и без вашей помощи, — огрызнулся сир Ален. — Берите перо да принимайтесь-ка за дело.

И начал диктовать:

«Любезный мой сир Ален! В размышлениях о смерти я провел несколько часов и теперь желал бы поделиться с Вами теми мыслями, которые — не знаю уж, кстати или некстати, — пришли мне на ум. А именно. Смерть решит все наши вопросы, кроме одного: у нас обоих отсутствуют прямые наследники. А это означает, что наши земли отойдут к кому-то из дальней родни, что было бы весьма нехорошо. Кроме того, невзирая на стремление избавиться от клятвы, которую вырвала у нас дама Авуаза, я не стремлюсь умереть, да и Вы, как мне представляется, тоже. И коль скоро ни один из нас не в силах добровольно подчиниться судьбе, предлагаю довериться друг другу. А именно: я отыщу невесту для Вас, а Вы отыщете невесту для меня. Таким образом, это и будет первая встречная. Я уж постараюсь подобрать для Вас девушку привлекательную и надеюсь на ответную услугу с Вашей стороны. Сообщите, согласны ли Вы на такую сделку. Ваш вечный друг и брат — Ален де Мезлоан».

* * *

Между владениями Керморвана и Мезлоана имелась полоска земли, которая неизвестно кому принадлежала. На нее никто не претендовал уже несколько столетий, поскольку она была изъедена оврагами, и там ничего не росло. Подземные ручьи, изобильно питавшие почву в других местах, этот участок почему-то обходили стороной, поэтому все здесь было сухое, как бы выжженное. Некоторые утверждали, что именно в эту щель попрыгали все злые духи, когда святой Рено изгонял их из Бретани, и через нее попали прямо к себе домой, то есть в ад. И если приложить ухо к одному из самых глубоких оврагов, то можно услыхать отдаленный стон грешников из адского пламени.

Вот там-то и договорились встретиться друзья с избранными невестами.

Когда все между ними было обговорено до последней детали и все было решено и отписано в письмах (а переписка эта длилась не одну неделю), оба Алена покинули свои убежища и отправились на поиски.

И вот сир Ален де Керморван сел на коня и тронулся в путь. Он объезжал города и большие деревни, дабы случайно не повстречать какую-нибудь страхолюдину, ибо желал своему другу только добра. Так проехал он до самого берега моря и двинулся по полосе прибоя. Мало-помалу цель его странствия совершенно вылетела у него из головы. Слишком уж долго просидел он в добровольном заточении в замке Керморван и стосковался по свежему воздуху, по соленому ветру и крику чаек. Он поднимал голову и видел их сверкающие крылья в поднебесье. Он переводил взгляд на причудливую береговую линию и любовался скалами, похожими на таинственные замки, издали выглядевшие совершенно как настоящие, разве что чуть поменьше размерами, нежели выстроенные людьми.

— Боже, как хорошо! — закричал он, дыша полной грудью и не в силах сдержать восторга.

Он погнал коня галопом, и шумное море очень волновалось оттого, что не могло достигнуть копыт коня и лизнуть их солеными длинными языками. Тысячи языков тянулись по всей песчаной полосе.

И тут сир Ален де Керморван остановился, потому что впереди заметил девушку.

Она медленно шла ему навстречу, и в руках у нее были длинные зеленые водоросли. Огромная охапка их свисала с ее локтей и волочилась за ней, оставляя длинный след, как будто у девушки имелся хвост.

— Здравствуйте, прекрасная девица! — крикнул сир Ален издалека и поскорее устремился к ней.

Она остановилась и воззрилась на незнакомца с удивлением, но ничего не ответила. А он прямо на скаку пытался распознать, достаточно ли она хороша, чтобы стать первой встречной для его друга, сира де Мезлоана.

Девушка эта была невысока ростом, очень худенькая и узкобедрая, почти как мальчик. Кожа у нее была очень бледная, почти белая, и это несмотря на то, что она, кажется, имела обыкновение подолгу гулять по берегу моря. Не водила она дружбы с солнечными лучами! Самым красивым в незнакомке были ее густые белокурые волосы, да еще глаза — зеленые, узковатые, как бы постоянно прищуренные.

Но тут сир Ален увидел, что девицу настигает другой всадник, появившийся у нее за спиной, точно по волшебству. Он мчался, нагнувшись к конской гриве, и казалось, не ничто вокруг для него не существует, кроме этой девицы. Он уже протянул руку — вот-вот коснется ее плеча.

— Стойте! — закричал сир Ален де Керморван.

Девица испуганно обернулась и прижала к себе водоросли, точно ища у них поддержки в том затруднительном положении, в которое она попала.

А оба рыцаря стремительно сближались.

— Я увидел эту прекрасную девицу первым, сир Ален, — задыхаясь, воскликнул сир де Керморван. — И поэтому она по праву должна принадлежать вам.

— Вы ошибаетесь, сир Ален, — отозвался сир де Мезлоан с улыбкой. — Первым приметил ее я, так что берите эту красавицу в жены, и будем считать, что свою часть обета я выполнил.

— Не бывать этому! — вскричал сир де Керморван.

Сир де Мезлоан поднял брови, преувеличенно удивляясь:

— Мне вдруг почудилось, что вы недовольны своей участью, сир Ален. Наверное, шум прибоя тому причиной — он искажает звук вашего голоса.

Сир де Керморван заскрипел зубами.

— Вы насмехаетесь надо мной, сир Ален! — сказал он, стараясь выглядеть спокойным. — Вам совершенно ясно, что нет ничего лучше, чем взять в законные супруги столь привлекательную девицу; но сейчас речь идет о моей чести, а этим предметом я дорожу больше, нежели счастливым супружеством.

— Я должен так понимать ваши слова, что вы отказываетесь, сир Ален?

— Я настаиваю на том, что эта девица должна принадлежать вам, сир Ален.

— А я держусь своего изначального мнения, и девица эта предназначается вам, сир Ален.

— Остановитесь! — закричала тут девица. — Ради Бога, ни разу не солгавшего, объясните же мне, в чем состоит ваш спор? Кажется, вы оба не прочь на мне жениться и делите меня, как свою добычу!

Оба замолчали и воззрились на нее в некотором смущении. И поскольку безмолвие затягивалось, девица беспрепятственно продолжала:

— Меня зовут Азенор, если вам угодно будет впоследствии как-нибудь ко мне обращаться, а не только спорить между собой! Выслушайте, какое со мной случилось несчастье. Вместе с моим младшим братом, сиром Враном, я ехала в Ренн, чтобы встретиться там с моим женихом. Но по пути на нас напали разбойники. Жених мой, пытаясь защитить меня и мое приданое, был убит, а брат тяжело ранен и сейчас лежит под палящим солнцем, в то время как я собираю для него водоросли.

И она строго посмотрела на обоих сеньоров, которые выглядели смущенными.

— Прошу прощения, — пробормотал сир Ален де Керморван. — Мы и понятия не имели обо всех этих плачевных обстоятельствах, иначе ни за что не затеяли бы нашу игру.

— Игру? — удивился Ален де Мезлоан. — Лично я считаю, что мы были совершенно правы, претендуя на эту девицу. Теперь, когда она потеряла жениха и вот-вот потеряет брата, мы обязаны позаботиться о ней.

— Если она это пожелает, — возразил Ален де Керморван.

Тут Азенор залилась слезами.

— Я ровным счетом ничего не понимаю в ваших спорах, сеньоры, но если вы не поможете мне, то я пропала, и брат мой погибнет!

Оба молодых сеньора переглянулись, растроганные ее молодостью и слезами.

Сир де Мезлоан сказал своему другу:

— Пусть сама природа рассудит нас, сир Ален. На чьей земле лежит сейчас раненый сир Вран, тому и будет по праву принадлежать девица!

Сир де Керморван кивнул, а девица сказала:

— Знаете бесплодную расселину, где ничего не растет? Там, на дне широкого оврага, я и оставила моего брата.

Втроем они направились туда, и с каждым шагом оба сеньора становились все более мрачными. Ибо уже много лет никто так и не потрудился выяснить, кому из них принадлежит та земля, о которой говорила девица. Каждый в глубине души считал ее своей, однако серьезных оснований для того не имел.

Ален де Мезлоан решил перевести разговор на другую тему и заговорил с девушкой:

— Для чего вы собирали эти водоросли? — спросил он.

— Я делала это по совету одного человека, — ответила она доверчиво. — Он собирается сделать из них лекарственные настойки.

Сир Ален нахмурился:

— Он колдун?

— Вовсе нет, — девушка качнула головой, — он солдат. Говорит, что побывал и там, и сям и знает всякие хитрости касательно того, как лечить лихорадку и всякие раны. А брат мой сильно ранен, и если тот человек ему не поможет, то, боюсь, все будет бесполезно.

— И вы ему верите?

— Почему бы мне не верить ему? — грустно улыбнулась девушка.

Так беседуя, они достигли бесплодной равнины. Солнце заливало ее ярким светом, изгнав из оврагов все тени. Несколько воронов летали над нею, похожие на хлопья сажи, что долго кружат над пожарищем. Эти черные птицы выглядели такими же мертвыми, как и овраги. Несколько мертвых тел лежало возле опрокинутой повозки, и два наполовину сползших с нее сундука казались гробницами.

Какой-то человек выскочил вдруг из-за телеги с мечом в руке, так что оба всадника шарахнулись. Человек этот был в разорванной и запачканной одежде, его светлые волосы стояли дыбом, на щеке горел извилистый шрам, а на левом виске, там, где из раны истекло немало крови, имелся жирный колтун. Он испустил громкий крик и бросился на спутников Азенор с явным намерением напасть на них и по возможности убить.

Азенор бесстрашно метнулась к нему навстречу, вскидывая руки в попытке защитить обоих Аленов:

— Стой, Эсперанс! Эти сеньоры — мои друзья!

Эсперанс — если таково было истинное имя страшилища, — замер, держа меч наготове и тяжело переводя дух. Он рассматривал незнакомцев с откровенным недоверием.

А сир Ален де Мезлоан преспокойно осведомился у него:

— Что это за имя такое — Эсперанс?

Он надулся и сказал:

— Это монашеское имя, вполне подходящее для меня, потому что я доминиканец. Положим, у меня был приятель, так его звали Оспранд. И что в этом было хорошего?

— Ему видней, — ответил Ален де Мезлоан.

— А вот и нет! — фыркнул Эсперанс. — Мало того, что он и сам-то был дурак, так ведь и святого такого нет — Оспранд.

— А Эсперанс — есть?

— Положим, — сказал Эсперанс и уставился на сира Алена вызывающе. — Я ношу имя христианской добродетели, и у меня есть святая покровительница, одна весьма непорочная дева, и вот она-то всегда помогает мне в трудную минуту.

— Тяжелая у нее, должно быть, работа, — заметил на это сир Ален де Мезлоан.

— Боже! — закричала прекрасная Азенор. — Пока вы тут спорите об именах, мой брат умрет!

Она взяла сира Алена де Керморвана за одну руку, а сира Алена де Мезлоана за другую и пошла туда, где лежал ее брат.

Сир Вран был очень молод, почти мальчик. Он лежал на земле, положив левую руку с растопыренными пальцами себе на грудь, так, чтобы закрывать большое кровавое пятно, расплывшееся по повязке. Заслышав шаги, он чуть приподнял голову и слабо улыбнулся.

— Боже! Вран! — Азенор бросилась рядом с ним на колени, обхватила его голову и приложила к своей груди. — Мой милый Вран!

Ален де Керморван подумал о том, что никогда не видел ничего более трогательного. А Ален де Мезлоан приметил, что сир Вран совсем не так тяжело ранен, как изображает, но счел за лучшее промолчать.

Тем временем Азенор роняла частые светлые слезы на макушку своего брата, а Эсперанс, что-то ворча, подобрал брошенные девушкой водоросли и отправился с ними к своему логову возле телеги.

Сир де Мезлоан проводил его глазами.

— Он что, действительно собирается приготовить из этого лекарство?

Азенор смахнула слезы с ресниц, глянула на него приветливо.

— Я его не спрашиваю, что и зачем он делает. Вот уже второй день, как он — моя единственная опора.

— Понятно, — сказал сир де Мезлоан. — И кто же он такой?

— Видите ли, — начала девица Азенор, — наш с сиром Враном отец — сир Бревик, рыцарь. По правде говоря, мы очень бедны, и главное наше достояние — рыцарское имя, никогда и ничем не запятнанное. Ни один из наших предков не совершал постыдных деяний. Недавно наш отец скончался, а меня просватал сир Эсмур, немолодой сеньор, но очень благородный…

Оба Алена закивали в знак того, что знают это имя.

— Мы с братом продали отцовское имение и собрали приданое, — продолжала Азенор, грустно улыбаясь Врану. — Сир Эсмур выехал к нам навстречу, чтобы проводить в Ренн с надлежащими почестями и представить меня при дворе герцога Бретонского!

Она вздохнула и замолчала.

— Что же случилось? — спросил сир Ален де Мезлоан по возможности осторожно, чтобы не ранить чувства девушки.

— Как я уже сказала, на нас напали разбойники, — горестно ответила она. — Должно быть, прослышали о том, что я еду почти без охраны и с приданым. Их было пятеро. Они зарубили сира Эсмура, хотя тот сражался, как лев, и погубил нескольких, прежде чем пасть, и набросились на моего брата…

Сир де Мезлоан рассудительно сказал:

— Пока мы шли сюда, я насчитал четверых убитых. Где же пятый разбойник?

— Здесь, — таинственно сказала Азенор и указала пальцем в ту сторону, где за телегой находился Эсперанс.

— Он? — поразился сир де Керморван. — Уж не хотите ли вы сказать, что этот Эсперанс был одним из негодяев?

— И самым большим из всех, — вмешался слабым голосом сир Вран. — Вы угадали. Он находился в этой шайке и был у них едва ли не заправилой, но едва увидел мою сестру, как сразу утратил весь свой бандитский пыл и, недолго думая, обратил меч против собственных соратников по подлому ремеслу. Впрочем, к тому времени было поздно, ибо сир Эсмур уже скончался.

— Мне все это представляется весьма подозрительным и странным, — заявил Ален де Керморван. — Как это вдруг разбойник решается предать своих товарищей и из злодея сделаться защитником девушки?

— Все это не более странно, чем наше стремление завладеть девицей Азенор, — возразил Ален де Мезлоан. — Внезапная любовь поражает сердца в самый неожиданный момент, и тогда человек делается сам на себя не похож.

— Внезапная любовь поражает лишь благородные сердца, — сказал сир де Керморван сердито. — Подлое сословие не знает подобного чувства.

— А как же баллады о прекрасных и находчивых вилланках? — чуть усмехнулся сир де Мезлоан. — О них вы, кажется, забыли?

Сир де Керморван нахмурился.

— Все это пустые измышления менестрелей. К тому же, в балладах речь идет о женщинах, а женщины по самой своей зависимой природе могут переходить из сословия в сословие.

— Я тоже несколько раз менял сословие, — подал голос Эсперанс. Оказывается, он стоял неподалеку и слышал почти весь разговор. — Впрочем, все это не имеет значения. Чем бы я ни занимался до сих пор, начиная со вчерашнего дня я целиком и полностью принадлежу прекрасной Азенор и объявляю перед тремя благородными сеньорами, а также монсеньором Иисусом, который знал толк и в мечах, и секирах, что намерен служить ей наподобие сторожевого пса до самого дня моей неизбежной кончины.

И Эсперанс торжественно и мрачно тряхнул косматой головой.

А сир де Керморван произнес:

— Сдается мне, сейчас самое время объяснить, почему мы не можем предложить госпоже Азенор наше гостеприимство, хотя оба наших замка находятся неподалеку от этой отвратительной долины, полной таких горьких воспоминаний.

И рассказал девице Азенор и ее раненому брату все, что случилось на турнире в Ренне, и открыл им, как некая дама возложила на обоих друзей бремя жениться на первой встречной, потому что оба они совершили некий проступок, и как они сговорились, что один подыщет невесту для другого.

И вот, повстречав на берегу моря Азенор, каждый из Аленов решил, что отыскал для второго весьма хорошую невесту. Ибо Азенор молода, хороша собой и к тому же — дочь рыцаря, хоть и очень бедного. Она является первой встречной, так что все условия соблюдены наилучшим образом.

— Однако теперь мы попали в затруднительное положение, — заключил сир Ален де Керморван и взял Азенор за руку. — Я желал бы предложить вас в жены сиру Алену, ибо счел вас своей добычей, однако…

— Я отказываюсь, сир Ален! — возмущенно перебил его Ален де Мезлоан, хватая Азенор за другую руку. — Эта достойная Азенор просто обязана принадлежать вам, коль скоро она была моей первой встречной.

— Она попала в беду на моей земле, сир Ален! — сказал сир де Керморван. — Стало быть, она принадлежит мне, равно как и ее приданое и ее раненый брат; поэтому я настаиваю на своем праве вручить ее вам.

— У меня имеются серьезные сомнения касательно того, кому принадлежит эта земля, сир Ален, — возразил сир де Мезлоан. — Есть достаточно оснований считать ее моей, так что эта девица просто обязана сделаться вашей…

И тут они стали спорить и тянуть девицу за руки, каждый в свою сторону, состязаясь в благородстве и норовя вручить ее другу.

Наконец они утомились и замолчали, тяжело переводя дыхание.

— Что будем делать, сир? — спросил, в конце концов, Ален де Мезлоан. — Ибо, сдается мне, мы зашли в тупик.

— Может быть, положимся на мнение самой девицы? — предложил Ален де Керморван.

— Мы и так уже достаточно пострадали от того, что пошли на поводу у женщины, — возразил Ален де Мезлоан. — Неужели вам охота повторить ошибку? Мало ли что окажется у нее на уме!

— Не может ведь она стать женой сразу обоим? — резонно заметил Ален де Керморван. — Пусть по крайней мере выберет.

— Нет, — покачал головой Ален де Мезлоан. — Поступим лучше — сразимся за нее.

— Отлично! — воскликнул Ален де Керморван. — Как будем биться — по-дружески или до смерти?

— Разумеется, по-дружески, — сказал Ален де Мезлоан. — И лучше нам будет построить два города из веток и прутьев, переплетя их цветами, а сражаться овощами и фруктами, чтобы победа была убедительной, а кровопролития — никакого.

— Согласен, — кивнул Ален де Мезлоан.

Тут оба посмотрели на девицу и поняли, что она опечалена.

— Что с вами? — спросил у нее сир Ален де Керморван, который был помягче сердцем, нежели его друг. — Что вас так огорчает?

— Прошу простить мою слабость, — сказала девица тихо. — Человек есть прах и тлен, но всегда бывает печально вспоминать об этом, а сегодня ничто в моей жизни, кажется, не зависит от моего желания. Впрочем, мне ничего не остается, как только положиться на волю судьбы, ибо после нападения разбойников выйти за первого встречного — мой удел. И если говорить от души, то я рада, что повстречала вас. Жаль только, что вас оказалось двое.

— Тут уж ничего не поделаешь, — заметил на это сир Ален де Мезлоан. — Мы можем только обещать вам, что в вашей постели окажется лишь один из нас, а не оба разом.

Тут сир де Керморван почему-то покраснел и отвел глаза, и прекрасная Азенор поступила точно так же.

Таким образом, все решилось, и бесплодная доселе долина мгновенно вскипела людьми: из обоих замков прибыли слуги, и оруженосцы, и воины, и женщины, и все разом принялись за дело.

Тело сира Эсмура отыскали неподалеку от повозки, где ехала невеста, пока с нею не случилось несчастье. Выгрузив на землю два сундука с приданым Азенор, люди сира де Мезлоана поместили в повозку вместо них убитого сеньора и отвезли его в Ренн для достойных похорон. А сундуки и раненого сира Врана поместили в специально доставленный из Керморвана шатер, и там же поселили нескольких служанок, дабы они ухаживали за юношей и следили за его здоровьем, и подавали ему еду и питье по потребности.

Для девицы Азенор разбили второй шатер, из светлого шелка, и приготовили ей мягкое ложе из множества покрывал и звериных шкур. Туда же навезли множество красивых вещей и даже книг, дабы скоротать досуг и привести мысли в надлежащий порядок, а также маленькую виолу, потому что прекрасная Азенор немного умела играть и чуть-чуть пела разные трогательные песни.

Убитых же разбойников закопали подальше от того места, где все это происходило, и погребли их без всякой молитвы в безымянной земле.

Когда все это было устроено, настал черед для крепостей из прутьев и цветов. Все участники потехи нарядились как можно лучше и взялись за дело, так что через день в мертвой долине, как по волшебству, выросли две чудесных крепости. Они грозили друг другу цветочными башнями, а их неприступные стены были увиты венками и травами.

В качестве оружия использовались разные фрукты, и никто нигде не видывал такого изобилия битых яблок, порченных груш, гнилого винограда, собранных в одном месте, и чем хуже были плоды, тем с большим удовольствием их принимали.

Все участники предстоящего сражения вырядились наилучшим образом, то есть строго соблюдая полную несуразность: девицы обзавелись шлемами и сержантскими шапками, а юбки подоткнули и закололи наподобие очень пышных штанов и вооружились разукрашенными палками, похожими на епископские посохи. Что до мужчин, то те надели кирасы из цветов и взяли щиты из соломы, а за спины повесили себе корзины с фруктами.

В первый день сражение началось едва лишь солнце показалось над горизонтом. Длинные золотые лучи протянулись над долиной, и солнечный лик выглядел весьма удивленным, когда приподнялся в небе, а затем как бы расцвел мягкой и теплой улыбкой.

С воинственными криками люди перебрасывались фруктами и хохотали, сгибаясь пополам от неудержимого веселья, когда сгнившее яблоко, пущенное меткой рукой, размазывалось по лицу какого-нибудь бедолаги. Кругом только и делали, что вопили и смеялись, гонялись друг за другом, хватали девиц за талию и даже срывали поцелуй с губок, выпачканных сладким фруктовым соком.

Азенор в жутком рогатом шлеме поверх распущенных белокурых волос выступала во главе целого отряда женщин. В руке у грозной предводительницы была тяжелая дубина, обвязанная бантами. Девушка с трудом удерживала свое тяжелое оружие.

Сир де Керморван выступил ей навстречу из своей крепости и скрестил с нею оружие, несколько раз оплетя бичом из трав вышеупомянутую дубину, волочившуюся за Азенор по земле. А затем он вскричал:

— Вы не должны сражаться, прекрасная дама!

— Это почему еще? — возмутилась Азенор.

— Потому что вы — приз в нашей войне, а где это видано, чтобы приз сам вступал в битву?

— Ну вот еще, — сказала Азенор, улыбаясь. Шлем сбился на ухо, волосы упали на лицо, и зеленый глаз сиял сквозь растрепанный золотистый локон. — Мне неохота сидеть в шатре и наблюдать за тем, как другие веселятся.

— Эдак получается, что вы на чьей-то стороне! — настаивал сир де Мезлоан. — Вы подыгрываете сиру де Керморвану?

— Нет!

— Может быть, — сир де Мезлоан понизил голос, — вы подыгрываете мне?

— Я просто делаю что хочу, — ответила девушка. — Сдается мне, потом такой возможности у меня потом не будет, ведь я неизбежно должна буду сделаться чьей-то женой.

— И вам безразлично — чьей? — спросил сир де Мезлоан, рассматривая Азенор.

С каждым мгновением ему становилось все яснее: ничего в жизни он не хочет больше, чем проиграть в шутейной войне и заполучить Азенор в жены. Румяная и растрепанная, с пятном на щеке, она казалась ему сейчас милее всего на свете. Он наклонился к ней и поцеловал ее в висок.

— Ступайте, милая. Ступайте и помогите сиру де Керморвану, — прошептал он. — Помогайте ему изо всех сил, ибо — клянусь шляпой Господней! — я от души желаю ему победы!

Азенор задохнулась, глядя на него сияющими глазами. Она не дышала так долго, что сир де Мезлоан даже испугался:

— Что с вами?

— Я счастлива! — выдохнула она наконец и убежала, волоча за собой дубину. На земле остался глубокий извилистый след.

А сир де Керморван был всецело поглощен осадой цветочной крепости. Ему ужасно хотелось победить и вручить добычу другу. Для самой Азенор в его мыслях места почти не оставалось; она была для сира де Керморвана не столько живой девушкой, сколько красивой геральдической фигурой, символом и знаком его превосходства над вторым Аленом — средством проявить благородство во всем, даже в рыцарственном споре.

Таким образом, сир де Керморван громко распоряжался среди своих людей, чтобы прикатили камнеметательную машину и зарядили ее почерневшими грушами. Над машиной летала целая туча ос, привлеченных сладким запахом, и несколько человек из прислуги были уже жестоко искусаны, а один корчился на земле и жалобно стонал: у него распухло веко.

Еще двое отчаянно чихали, потому что цветочная пыльца забилась им в ноздри. Их сир де Керморван презрительно именовал трусами и предателями и даже отдал приказ окатить их водой из кувшина.

— А то от их чихания в носу чешется, — объяснил он.

Девы-воительницы бились на палках с детьми-воителями, и при том дети были одеты как великаны, то есть во все огромное: распиленные половинки бочек заменяли им кирасы, а горшки, в которых их матери варят в мирное время кашу на все семейство, красовались на их головах, так что оттуда торчали только подбородок и две носопырки.

С уханьем раскачав котел, двое воинов из Мезлоана окатили сразу десяток врагов соком и водой со жмыхом. Раздался общий кашель, и несколько человек повалились на землю, отплевываясь, а одного даже стошнило.

Сидя у приятелей на плечах, проскакало сразу пятеро «всадников», причем пятый «всадник» был дюжей девицей с бесстыдно обнаженными коленками, а тот мужчина, на чьей шее она восседала, блаженно жмурился, ибо при каждом прыжке он ощущал прикосновения различных нежных мест означенной девицы.

Эти «всадники» схлестнулись в битве с другими подобными им, и принялись обмениваться ударами, причем их «кони» бодались между собою лбами, держа руки за спиной.

В общей сумятице растоптали две корзины с фруктами, так что образовалась небольшое болотце, чрезвычайно скользкое и распространяющее сладкий запах гнили.

И почти сразу же на этой жиже поскользнулись и упали несколько человек, и они извалялись так, что к ним страшно было потом прикоснуться, и волосы у них слиплись, а одежда стояла колом. А у одного парня даже ресницы склеились, и он всю вторую половину дня не мог раскрыть глаз и ходил слепой, пока наконец его не подобрала одна милосердная дева и не размочила ему веки чистой водой.

К ночи сражение затихло, и никто, даже мудрейший царь Соломон, не мог бы определить, есть ли в этой битве победитель.

Едва солнце скрылось, как в долине вспыхнули большие костры, и все участники принялись за трапезу, так что ночная тьма оглашалась пьяными выкриками и хрустом разгрызаемых костей, а спустя еще час — громким храпом: так велико было общее утомление!

Однако с первым же лучом солнца война возобновилась, и снова все кричали и бегали, размахивали оружием и пустыми руками, пытались забраться в чужую крепость или сорвать поцелуй у какой-нибудь воинственной красотки.

А сир Вран в это время лежал в своей палатке и наблюдал за ходом битвы. Грустная служанка подняла по его просьбе полог, чтобы раненому лучше было видно. Она грустила потому, что ей не дозволялось веселиться вместе со всеми, а велено было ухаживать за раненым молодым сеньором. Она-то думала, что будет хорошо проводить с ним время, ибо раненые молодые сеньоры бывают весьма ласковы с теми, кто за ними ходит. Но ничуть не бывало! Сир Вран даже не обращал внимания на бедную девушку. Он все время о чем-то думал, да так сосредоточенно, что искусал себе все губы.

— Я нужна вам, сеньор? — робко спросила служанка, поглядывая на Врана.

Он как будто очнулся от задумчивости и перевел на нее взгляд.

— Ты еще здесь? Нет, ступай. Я устал — буду спать.

Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Девушка ушла, но Вран даже не заметил этого. Он и дремал, и прислушивался к шуму за стенкой шатра. Если лежать неподвижно, то рана в груди почти не беспокоит.

Сиру Врану было всего шестнадцать лет, и редко можно было встретить юношу красивее: имелось в его внешности нечто такое, что сразу располагало к нему людей. И нельзя сказать, чтобы сир Вран этим обстоятельством не пользовался: как правило, ему удавалось добиться от других всего, что бы он ни захотел.

Он услышал, как в шатер кто-то входит, и открыл глаза, ожидая увидеть служанку, выжидающе глядящую на него. Что ж, ей придется подождать еще немного, пока у него появится настроение приласкать ее.

Каково же было удивление сира Врана, когда он увидел перед собой вовсе не девушку, а какого-то невысокого человечка весьма дурно одетого и отвратительно пахнущего! Впрочем, последнее обстоятельство не слишком обратило на себя внимание сира Врана, поскольку в этой долине господствовали разного рода неприятные запахи. Однако человечка этого Вран никогда прежде не видел.

Юноша приподнялся на локте и уставился на незнакомца.

— Кто вы такой, а? — резко произнес Вран. — Что вы здесь делаете? Вы не из Керморвана!

— Вот именно, — отозвался человечек. Он присел на землю, рядом с ложем, на котором покоился Вран. — Не волнуйтесь, не то у вас раскроется рана, а силы вам еще понадобятся.

— Да кто вы такой? — повторил Вран, глядя на него бессильно.

— Так, — ответил незнакомец. — Я не более чужой для вас, чем какой-нибудь Эсперанс. О нем вы ведь тоже ничего не знаете, однако позволяете ему находиться подле вашей сестры.

Как ни странно, эти слова совершенно успокоили Врана.

— Насколько я понимаю, — заговорил незнакомец деловитым тоном, — ваше материальное положение весьма плачевно, и у вас нет никаких надежд на будущее, кроме хорошего замужества сестры.

— Точно, — кивнул Вран. — Ну еще и моя женитьба…

— О нет! — живо возразил незнакомец. — В вашем положении это безнадежно. Состоятельную и знатную невесту за вас не отдадут, связываться с простолюдинкой вы не станете, а благородная бедность — не для вас. Сперва следует немного поправить дела… Не хмурьтесь, я дело говорю.

— Может быть, и дело, — проговорил Вран медленно, — да какое вам-то дело до моих дел?

— О, у меня имеется личный интерес, — отозвался незнакомец и быстро потер ручки, совершенно как муха. — Не будем обсуждать это, хорошо? Я хочу дать вам совет. От вас потребуется только сказать «да». Впрочем, можете даже ничего и не говорить — просто кивните, вот так. — И он несколько раз опустил подбородок к груди.

— Я слушаю. — Вран вдруг понял, что сейчас, сию минуту, происходит тот самый, единственный в жизни каждого человека разговор, после которого все изменится, необратимо и навсегда.

— Сир де Керморван несколько богаче, чем сир де Мезлоан, — сказал незнакомец. — И существенно глупее, так что им легче будет управлять. Вы очень умный молодой человек, и с годами будете все умнее… Я могу устроить так, что ваша сестра достанется в жены Алену де Керморвану.

— Для этого, насколько я понимаю, должен победить сир де Мезлоан, — сказал сир Вран. — Но это шуточная война… Вряд ли кто-то будет всерьез считаться с ее результатами. Да и результатов здесь никаких толком не добьешься, так что все дело решит, в конце концов, благосклонность моей сестры.

— Да? — чужак выглядел теперь сильно обеспокоенным. — И что, по вашим наблюдениям, происходит с госпожой Азенор?

Вран совершенно не удивился, услышав, что незнакомцу известно имя его сестры. В какой-то момент юноша вообще утратил способность удивляться.

— Я довольно хорошо изучил мою сестру, — проговорил он. — Судя по тому, как она вчера возбужденно болтала о своих подвигах, ей мил сир де Мезлоан. Да и тот к ней неравнодушен, насколько я успел заметить. Что до второго, то ему, кажется, она совершенно безразлична. Сира де Керморвана занимает лишь ход военных действий. Он глуповат, как вы и сказали.

— М-да, — уронил незнакомец и уставился прямо в глаза сиру Врану. — Что же мы с вами, в таком случае, предпримем?

— Разве мы можем что-то предпринять? — удивился Вран. — Мы с сестрой настолько бедны, что я даже не в состоянии повлиять на ее выбор жениха. А что касается богатства и знатности, то сир де Мезлоан, пожалуй, стоит сира де Керморвана. У меня не будет ни одного веского аргумента в пользу последнего.

— Да, да, вы совершенно правы, — пробормотал незнакомец. — Вы и впрямь умны, сир Вран… М-да… А вы уверены в симпатиях вашей сестры? Это очень, очень плохо…

— Да почему же это плохо? — не выдержал сир Вран.

Незнакомец заглянул ему в глаза еще глубже, и пылающий черный взор вдруг проник в самую душу сира Врана, так что юноше стало очень холодно.

— Это плохо, — прошептал незнакомец, — потому что разрушает мои планы. А я намерен выдать госпожу Азенор замуж за сира де Керморвана, и вы должны мне в этом помочь.

— Но как? — спросил в отчаянии сир Вран.

— Просто скажите «да», — напомнил незнакомец. — Или кивните головой, вот так.

И он снова впечатал свой острый подбородок себе в грудь.

— И что будет, если я сделаю это? — не выдержал Вран.

Незнакомец встал и выпрямился во весь свой крошечный рост. Он наклонился над раненым, дохнув зловонием ему прямо в ноздри:

— Если вы скажете «да», то через десять-пятнадцать лет замок Керморван со всеми его землями будет принадлежать лично вам.

Он быстро отскочил назад и неуловимым движением переместился к выходу из шатра.

— Постойте! — крикнул ему вслед сир Вран.

Незнакомец замер возле выхода с поднятой ногой, готовой уже переступить порог. Потом, все еще стоя на одной ноге, он медленно повернулся в сторону Врана.

— Кто вы такой? — спросил сир Вран.

— Я приставлен следить за тем, чтобы дела в Керморване шли из рук вон плохо, — сказал человечек, щурясь. — Ну, каково будет ваше последнее слово?

— Да, — сказал сир Вран. — Да, да, да!

Ничего не подозревая о сделке, противники продолжали обмениваться ударами и перебрасываться снарядами. У замка, возведенного сторонниками Мезлоана, упала стена, на которую залезло сразу пятеро детей, но защитники храбро отбивались и изгнали этих нахальных карликов, переодетых великанами, а потом и сами перешли в атаку.

Возглавлял контрнаступление оруженосец сира Алена де Мезлоана, долговязый парень по имени Гаймерик. Этот Гаймерик был смешлив, и когда бы ни завязывалась дружеская перепалка, он всегда находился в самом ее центре. И если бы во время Яблочной войны вручали награды, подобно тому, как это делается на настоящих турнирах, то Гаймерик получил бы уже парочку из рук прекрасной Азенор. Ну а так ему приходилось довольствоваться тем, что он ввязывался во все драки, потасовки и штурмы, какие только происходили в долине.

Он бежал впереди своих соратников, кидаясь на ходу мякотью гнилых фруктов и целясь при этом так, чтобы залепить противникам глаза, и оглушительно хохотал. Несколько раз он поскальзывался, но всегда удерживался на ногах.

Рядом с ним неслась голенастая девица с изумительно огромным носом, словно бы созданным для того, чтобы восхищать окружающих. Девица эта была прачкой, хотя истинным ее призванием, как выяснилось в последние два дня, была война. Гаймерик с радостью назначил ее своим оруженосцем.

Едва они подбежали к стенам цветочного замка, возведенного людьми из Керморвана, как на их головы обрушились потоки перебродившего сидра, и ошметки от яблок, и сотни огрызков. Но атакующие ничуть не смущались и принялись колотить в ворота, и толкать стены, норовя опрокинуть сооружение, а девица-прачка держала над головой Гаймерика большой плетеный щит.

— Не отступать! — кричал Гаймерик. — Держаться, держаться! Они сейчас подадутся!

А сир де Мезлоан, стоя неподалеку, кусал губы и проклинал предприимчивость и напористость Гаймерика, ибо видел, что еще немного — и замок сира де Керморвана и впрямь будет разрушен.

— Еще раз! — гаркнул Гаймерик.

"Чума на тебя", — подумал сир де Мезлоан с тоской.

Несколько яблок взвилось в воздух, выпущенные из пращи умелой рукой. Защитники Керморвана знали свое дело.

Одно яблоко ловко сбило с ног девицу-прачку и лишило ее щита, которым она прикрывала голову своего господина. В тот же миг второе яблоко с силой ударило Гаймерика прямо в середину лба.

Раздался громкий стук, который — как ни странно — в общей сумятице расслышали все. Гаймерик пошатнулся и откинулся назад. Его синие глаза широко раскрылись, рот бессильно обвис, и молодой человек рухнул на спину, раскинув руки в стороны.

Девушка-оруженосец обернулась к упавшему Гаймерику. Улыбка не успела еще сойти с ее лица, а ужас уже заполз в зрачки. И стало очень тихо.

Штурмующие остановились, и осажденные тоже прекратили метать сверху цветочные венки и комки мятых фруктов и свесились со стены в попытке рассмотреть, что же происходит внизу.

Гаймерик не двигался, и это выглядело скверной шуткой. Человека, способного шутить подобным образом, следовало бы взять да вздуть хорошенько.

Носатая девица наклонилась над Гаймериком и принялась его тормошить и ощупывать. При этом она бормотала нечто, что можно было бы принять за заклинание, настолько бессвязно звучали ее речи.

Сир де Мезлоан понял, что происходит нечто неладное. Азенор в платье неопределенного цвета — его можно было принять и за синее, и за зеленое, — приблизилась к нему и с улыбкой взяла его за руку.

— Кажется, ваши люди вот-вот победят, сир?

Сир де Мезлоан резко повернулся к ней и покачал головой:

— Меньше всего на свете мне нужна сейчас эта победа!

Она ответила сияющим взглядом, и он понял, что оба они сейчас думают об одном и том же. Но затем тревога вновь кольнула сердце сира де Мезлоана и он опять посмотрел туда, где в молчании скопились люди.

— Сдается мне, там что-то нехорошее творится, — сказал он Азенор. И добавил: — Вы не ходите туда. Я сам посмотрю и расскажу вам. Навестите лучше вашего брата. Должно быть, ему одиноко!

И он быстро направился к стенам вражеской крепости.

При виде сеньора люди молча расступились, и перед сиром де Мезлоаном предстал Гаймерик.

Мертвая собака часто лежит так, что ее можно принять за спящую; с человеком подобное случается гораздо реже, поэтому сир де Мезлоан сразу распознал в Гаймерике мертвеца.

— Что? — вырвалось у него, да так горестно, что многие из стоявших вокруг не сдержали слез. — Что это?

Он бросился на колени перед убитым и провел рукой по его лицу. Оно было теплым, но каким-то дряблым на ощупь, как показалось сиру де Мезлоану. Только рана на лбу оставалась живой и даже еще немного кровоточила. Камень, убивший Гаймерика, лежал рядом на земле. Он тоже был запятнан кровью, так что сомнений в причине смерти не оставалось.

Сир де Мезлоан выпрямился и громко позвал своего друга:

— Сир Ален!

Сир де Керморван появился тотчас. Он еще ничего не знал, судя по тому, как весело блестели его глаза.

— Я здесь, сир Ален!

— Вы можете объяснить мне, — медленно проговорил сир де Мезлоан, — для чего вам было убивать моего человека?

— Но в этой войне я не убил ни одной мухи, не говоря уж о человеке, да еще вашем! — возразил сир де Керморван, все еще улыбаясь. — Разумеется, я желал бы выиграть, но цена моей победы будет измеряться в бочках сидра и корзинах яблок!

— Цена вашей победы — человеческая кровь, — оборвал его сир де Мезлоан. — Проклятье, я любил этого оруженосца, а вы ради забавы превратили его в кусок мяса!

Тут сир де Керморван понял наконец, что дело повернулось плохо, и подошел к своему бывшему другу, чтобы получше рассмотреть происходящее.

Он поднял с земли камень, поглядел на него и уронил. На ладонях у сира де Керморвана осталась кровь.

— Что скажете? — Сир де Мезлоан сверлил его глазами. — Кто это сделал?

Сир де Керморван молчал.

Алену де Мезлоану не потребовалось отдавать приказание: едва он поднял глаза на своих людей, как те ринулись на стены игрушечной крепости и скоро притащили к своему господину пращника.

Пращник, молоденький парнишка с потными светлыми волосами и перепуганным взглядом, висел на руках у тех, кто его схватил, и губы у него дергались.

Люди из Мезлоана бросили его на землю у ног своего господина, и Ален де Мезлоан спросил, глядя в макушку пленника:

— Это ты вложил в пращу камень?

Макушка дернулась, пращник поднял лицо:

— Мой господин, я не брал камней! У меня действительно есть праща — вот она — и я метал в неприятеля разные снаряды, но это были сплошь яблоки, причем гнилые, чтобы не причинять большого ущерба!

— Ты видишь этот камень? — Ален показал кивком головы на окровавленный камень.

Пращник послушно посмотрел туда, куда ему велели. Лицо его посерело.

— Но я не брал камня! — пробормотал он. — Зачем так делать? У нас ведь шутейная война!

Ален де Мезлоан повернулся к своему бывшему другу, Алену де Керморвану.

— Я хочу, чтобы вы отдали мне этого человека, сир Ален, — произнес он торжественно.

— Для чего он вам, сир Ален? — осведомился сир де Керморван.

— Я его повешу за то, что он сделал.

— Я не позволю вам вешать этого парня из-за глупой, случайной ошибки, которую он допустил по неведению.

— Я не допускал ошибки! — закричал пращник, извиваясь в руках тех, кто его держал. — Я делал правильно! Это было яблоко, яблоко!

— Здесь нет яблока, — холодно проговорил сир де Мезлоан. — Только камень. Ты так желал победы своему господину, что не задумываясь отнял жизнь у моего оруженосца, а он ведь мог стать рыцарем! Я требую, сир Ален, — продолжал он, — чтобы вы позволили мне повесить его, иначе нашей дружбе придет конец.

— Что ж, — молвил сир де Керморван, — в таком случае, я сожалею о том, что дружба наша оказалась такой короткой и непрочной, сир Ален. Я не отдам вам этого пращника, как бы ни был он глуп и неудачлив, поэтому можете отныне считать себя моим врагом.

Ален де Мезлоан приказал своим людям отпустить пращника и подобрать тело Гаймерика. Несколько мгновений он еще медлил, тоскуя по тем временам, когда между ним и сиром де Керморваном еще не было ни вражды, ни смерти, а потом резко повернулся и зашагал прочь.

* * *

Война между двумя сеньорами тянулась целых три года. Сперва сир де Мезлоан пытался осаждать Керморван, но затем отошел от крепких стен замка, поскольку наступила зима. На следующий год сир де Керморван наскоком атаковал замок Мезлоан и почти овладел им, но, сброшенный со стен, получил серьезное ранение и вынужден был вернуться домой. Еще через год оба сеньора схватились в открытом поле и после ожесточенного сражения, в котором погибло немало людей, сир де Мезлоан был ранен в грудь и бедро и признал себя побежденным.

К тому времени оба они уже забыли о своем изначальном намерении обменяться невестами, так что сир де Керморван счел себя не только победителем, но и нареченным женихом прекрасной Азенор.

Герцог Бретонский, который покровительствовал Азенор и ее брату, сиру Врану, принял сватовство сира Алена де Керморвана весьма благосклонно. Разумеется, он слышал о том, что сир де Керморван вел трехлетнюю войну за Азенор со своим соседом. Официальным предлогом для этой войны считалась та самая мертвая полоска земли, которую оспаривали друг у друга оба сеньора; но полоска эта имела еще и дополнительное значение: ведь на ней находилось приданое Азенор!

Так что герцог охотно согласился признать право сира Алена де Керморвана на имущество и руку прекрасной Азенор и сам вручил невесту рыцарю-победителю.

За три года ожидания Азенор не то чтобы забыла сира де Мезлоана, к которому начала было испытывать нежные чувства; просто все изменилось так неожиданно и быстро, что Азенор уже не понимала, как ей относиться к происходящему. И она, будучи девушкой послушной, благодарно приняла сватовство сира де Керморвана.

Ален де Мезлоан сильно изменился. Прежде они с Аленом де Керморваном были неразлучны, так что оба друга приобрели даже некоторое внешнее сходство; нынешняя вражда полностью уничтожила это. Ален де Мезлоан выглядел теперь ниже ростом, он располнел за время болезни — ибо после ранения в бедро долго не мог ходить и все время проводил в постели. Характер у него стал угрюмый, чего раньше за ним никогда не замечалось. Словом, если бы Азенор увидела сира Алена де Мезлоана сейчас, то никакой приязни бы к этому человеку она не испытала.

Напротив, Ален де Керморван стал казаться выше и суше, от постоянных размышлений о войне взор у него сделался проницательным, а редкая улыбка всегда светилась торжеством.

После свадьбы Азенор перебралась в замок Керморван, а ее брат, сир Вран, погостив у сестры недолгое время, уехал.

Глава шестая

НЕБЛАГОРАЗУМНЫЙ РАЗБОЙНИК

Прекрасная Азенор вовсе не была так уж «прекрасна», как ее называли оба соперника-сеньора во время своей войны. Густые белокурые волосы составляли главное богатство ее наружности. Худенькая, вроде воробья, порой она выглядела переодетым мальчишкой. Через полгода после свадьбы стало очевидно, что госпожа Азенор в тягости.

Вот тогда-то рядом с ней и появился человек, который именовал себя ее верным слугой. Поначалу она не узнавала его, просто принимала его услуги, а на него самого даже внимания не обращала. Стоило ей выйти из комнат и ступить на лестницу, как он уже оказывался рядом и подставлял ей руку, чтобы она могла опереться. Стоило ей повернуть голову в поисках кувшина с водой, как он тотчас возникал поблизости и подавал ей этот кувшин — госпоже Азенор даже не приходилось повышать голос и о чем-то просить. Он угадывал все ее желания, он как будто читал ее мысли.

И в конце концов она заметила его.

— Где же ты был все это время, Эсперанс? — воскликнула дама Азенор. — Когда началась Яблочная война, ты куда-то запропал, и я даже и думать о тебе перестала.

— А, — ответил Эсперанс, улыбаясь во весь рот, — нет ничего проще. Я все время находился рядом с вами.

— Но как же получилось, что я тебя не видела? — настаивала она.

— Я стоял у вас за спиной, — объяснил Эсперанс, — вот вы и не видели меня. Кроме того, я остриг волосы, сменил одежду и избавился от бороды, а вместе с бородой и лохмотьями потерял лет десять жизни.

— Боже! — воскликнула она. — Целых десять лет!

— Да это были какие-то ненужные десять лет, — отмахнулся Эсперанс с такой небрежностью, словно речь и вправду шла о пустяках. — Я потратил их на всякую чепуху, вроде монастырей, войн и скитаний…

Тут он посмотрел на Азенор с обожанием и жалостью, ибо внезапно заметил на ее лице признаки скорой смерти. А Эсперансу доводилось побывать и монахом, и солдатом, так что подобные признаки он видел бессчетное количество раз и никогда не ошибался.

«Сдается мне, она погибнет в первой же своей битве, — подумал он, — стало быть, и времени для обожания у меня осталось совсем немного».

И он решил не отходить от нее ни на шаг, чтобы полнее использовать каждую отпущенную ему минуту.

Предстоящая разлука только подхлестывала его тайную страсть. Некогда Эсперанс научился читать и в своем монастыре прочел несколько романов, что вкупе с трогательными житиями святых оказало сильное влияние на развитие его сердца. Эсперанс умел чувствовать глубоко и сильно и для малейшего оттенка эмоции всегда подбирал точное определение, а это — верный признак ясности ума и сердца.

Госпожу Азенор он жалел — до исступления, до слез, и свое сладкое страдание превратил в источник жизни.

Но внешне это никак не проявлялось. Он просто прислуживал ей, а служанку быстро и ловко оттеснил на второй план. Для того, чтобы эта достойная девушка не роптала и, упаси Боже, не наговорила лишнего сиру Алену де Керморвану, Эсперанс спал с нею каждую ночь и ублажал так старательно, что она выбиралась из постели хорошо если к полудню и до обеда бродила как сомнамбула, с мутными глазами и неопределенной улыбкой.

Так продолжалось несколько месяцев; затем однажды рано утром Эсперанс увидел, что рядом с покоями госпожи Азенор стоит некий человек очень маленького роста, почти карлик. Эсперанс решил было, что это — врач, вызванный к супруге хозяина замка по случаю близких родов; но человечек улыбался так радостно и с таким нескрываемым ехидством, что Эсперанс почти сразу же отверг свое изначальное предположение. Состояние госпожи Азенор, а главное — ее неудачное сложение вряд ли могло вызвать улыбку на лице врача.

Одним прыжком Эсперанс подскочил к незнакомцу и схватил его за ворот.

— Что ты здесь делаешь?

Незнакомец ухмыльнулся, окатив Эсперанса вонью тухлых яиц.

— Ты ведь догадываешься, Эсперанс, для чего я здесь, не так ли?

Эсперанс молча рассматривал его, и чем больше он смотрел на чужака, тем меньше мог определить, какова его внешность: черты лица расплывались, неуловимо изменяясь каждое мгновение.

— Отойди от ее покоев, — сказал наконец Эсперанс.

— Как тебе угодно, — пожал плечами незнакомец, и они с Эсперансом тотчас очутились во дворе замка.

Эсперанс удивленно огляделся по сторонам, а незнакомец спросил:

— Или ты предпочел бы увести меня отсюда еще дальше?

— Да, — сказал Эсперанс.

— Как хочешь, — кивнул незнакомец, и в мгновение ока они переместились на берег реки, откуда замок был виден весь как на ладони.

— Так хорошо? — осведомился чужак.

— Да, — сказал Эсперанс. — Теперь отвечай: для чего ты явился? Тебя не звали!

— Почем тебе знать? — осклабился незнакомец.

— Ни Ален де Керморван, ни госпожа Азенор, ни я не заключали с тобой договора, — сказал Эсперанс. — Тебе нечего делать в замке!

— Ну, почем тебе знать, — повторил незнакомец. — Вы-то, может быть, со мной и не договаривались, но ведь есть на свете и другие люди, и вот они-то в свое время сказали мне «да», а большего мне не требуется…

— Какова твоя цель? — спросил Эсперанс, и незнакомец увидел, что его собеседник готов сдаться.

— Ни один из Керморванов не будет счастлив в браке, пока не истечет срок их наказания, — объяснил незнакомец. — В замке хранится одна старая книга, где об этом написано. Нужно только поискать ее хорошенечко — она затерялась среди всякого хлама… Наш сир Ален не слишком большой любитель чтения. — Он хохотнул, отрывисто и как-то искусственно, и добавил: — Впрочем, сын, который родится у сира Алена, непременно останется жив, что бы ни случилось с его матерью, пока та производит его на свет. За этим я тоже приглядываю. Мне необходимо, чтобы не переводились Керморваны, иначе некому будет страдать, понимаешь?

Эсперанс молча рассматривал чужака, и теперь его черты больше не плыли перед его взглядом — напротив, становились все отчетливее.

Чужак это понял и нахмурился:

— Почему ты так смотришь на меня?

Эсперанс подбоченился и сказал:

— Мои предки запросто знавались с такими, как ты, а сам я — доминиканец и солдат, так что вижу тебя насквозь и совершенно не боюсь!

— До тебя мне дела нет, так что смело можешь не бояться, — милостиво позволил ему незнакомец. И прищурился: — А где это твои предки знавали меня или таких, как я?

— Там, где таких, как ты, водится больше всего: в Святой Земле, — ответил Эсперанс. — Мое имя происходит оттуда же, а не боюсь я тебя потому, что я и сам чудовище.

Незнакомец засучил рукава.

— Сразимся? — предложил он.

— Изволь, — улыбнулся Эсперанс. — Если я тебя одолею, то ты оставишь госпожу Азенор в покое.

— Хорошо, — сказал незнакомец, и они сцепились в драке.

Они таскали друг друга за волосы и мутузили кулаками, они катались по земле и лягались, и в конце концов малютка-чужак оказался сидящим у Эсперанса на груди, а его пальцы сомкнулись на горле бывшего солдата, и улыбка расползлась по безобразному лицу незнакомца. Теперь он был похож на жабу.

Эсперанс молчал.

Чужак немного ослабил хватку и приблизил глаза к глазам Эсперанса.

— Ну, что же ты? — осведомился он. — Проси пощады!

— Ну вот еще, — огрызнулся Эсперанс, — я ведь говорил тебе, что я — чудовище, а чудовища не просят пощады.

— В таком случае, ты останешься жить и увидишь, как она умрет, — объявил незнакомец и слез с груди Эсперанса.

Солдат сел, потом встал. Тяжесть оставалась, зловоние густо висело в воздухе, но сам незнакомец исчез.

Эсперанс схватился за голову и скорее побежал к Керморвану.

* * *

Новорожденного унесли. По словам заплаканной служанки, это был мальчик, вполне крепкий и здоровенький, только больно уж горластый. Его вопли разносились по всему Керморвану, и от них звенело в ушах.

Везде, как казалось Эсперансу, пахло кровью, хотя в самом покое госпожи Азенор было чисто прибрано, и сама она лежала на кровати очень тихая, бледная, тщательно умытая. Завидев Эсперанса, она улыбнулась — это была единственная награда, которую он получил от своей госпожи за все время служения.

Он отослал служанок — те повиновались, ибо он приучил их слушаться, — и уселся рядом с нею.

Она тихо заговорила:

— Что со мной?

— Ничего такого, чего не бывало с другими, — ответил Эсперанс.

— Что это означает? — опять спросила она.

— Это означает, что вы, моя госпожа, идете путем всякой плоти, — объяснил он.

— Это правда, что ты был монахом?

— Да.

— Почему же ты оставил эту стезю?

— Я захотел стать солдатом.

— Почему ты перестал быть солдатом?

— Мне вздумалось сделаться разбойником.

— А разбойником ты перестал…

Он преспокойно положил ладонь ей на губы, прерывая допрос.

— Тише, — сказал он и убрал ладонь.

Она спросила:

— Кто ты?

— Я люблю вас, — ответил он.

Они помолчали еще немного, и тут Эсперанс заговорил опять:

— Помните, моя госпожа, как был распят Господь?

Она удивленно вскинула на него глаза.

— Разумеется…

— И тот разбойник, что хулил на кресте Спасителя, — помните его?

— Неблагоразумный разбойник, — шепнула Азенор. — Ты уверен, что это подходящая тема, Эсперанс?

— Как я могу быть в чем-то уверен? Слушайте же. Когда-то, очень давно, один человек очутился в Святой Земле и тяжко заболел. Такое случается там сплошь да рядом, потому что климат Святой Земли сильно отличается от нашего.

— Я слышала, — сказала Азенор.

— Да? Очень хорошо. Ну вот, и когда этот человек пришел в себя, то принял благое решение сделаться тамплиером.

— Разве это благое решение? — удивилась Азенор. — Тамплиеры — еретики, осужденные святым престолом, и нам лучше не говорить об этих предметах.

Она выглядела по-настоящему испуганной, когда речь зашла о столь неприятной и опасной для спасения вещи.

— Правда ваша, — согласился с нею Эсперанс, — только тот человек не мог знать о том, что случится через двести лет, так что и судить его строго мы не будем — ведь намерения у него были самые что ни есть благие! Итак, он сделался тамплиером и отправился на битву с сарацинами. Уж это-то деяние вы никак не можете назвать неподходящим для спасения души!

Азенор промолчала, и Эсперанс счел за лучшее просто продолжить рассказ.

— Случилось все это во времена прокаженного короля Болдуина, который был в те годы ребенком. И вот, коротко говоря, в сражении с лютыми язычниками неподалеку от Брода Иакова оказался наш тамплиер вместе с другими братьями отрезан от своих. А сарацины, как вам, быть может, известно, никогда не брали тамплиеров в плен живыми, ибо считали это за бесполезное дело, поэтому тамплиеры отбивались весьма отчаянно, как люди, заранее обрекшие себя смерти.

И в конце концов, наш герой остался совершенно один. Вот тогда он обратил свой взор к небесам и увидел, что они померкли и сделались фиолетовыми — не то потому, что надвигались сумерки, не то по еще более простой причине — ведь он готовился умереть. В тот самый миг этот наш тамплиер и принял имя Эсперанса, потому что ничего, кроме надежды, у него не оставалось, и помчался что было сил…

Азенор опустила веки, словно ее до крайности утомили злоключения этого Эсперанса, закончившиеся — так или иначе — более сотни лет назад.

Но нынешний Эсперанс как будто не замечал ее состояния и с жаром продолжал:

— И вот бежал он, как безумный, и за ним гнались эти дьяволы в тюрбанах, со сверкающими зубами на черных лицах. Но постепенно они отстали, ибо он забежал в гиблые леса. И в этих лесах стоял замок. Знаете ли вы, моя госпожа, кому он принадлежал?

Азенор сказала:

— Нет.

— А напрасно! — вскричал Эсперанс, увлекаясь рассказом.

Он вскочил и взмахнул руками, и на мгновение ему почудилось, будто древний, наполовину разрушенный, замок обрисовался в воздухе. Видны были его квадратные башни с тяжелыми зубцами, серая трава, проросшая между гигантскими валунами, заваленные камнями подвалы и окна, из которых высыпался песок…

Должно быть, и Азенор увидела ту же картину, потому что глаза ее внезапно широко раскрылись, и в них появилось удивление.

— В дни Воплощения Слова, — торжественно проговорил Эсперанс, — этот замок уже стоял в той земле, и принадлежал он никому иному, как одному жестокому разбойнику. Все в тех краях было пропитано злом, потому что духовные очи владельца замка всегда были закрыты. Он только тем и промышлял, что сидел у себя в крепости, ел и пил, и разбрасывал вокруг себя обглоданные кости, а когда заканчивались припасы, выходил на дороги и грабил людей. Он никого не оставлял в живых и похвалялся тем, что ни одна женщина не ложилась с ним дважды: вторым ее ложем становилась могила! Зло пропитало насквозь его душу и тело, и даже на кресте он продолжал свои черные деяния — ведь это он хулил Спасителя, и говорил Ему ужасные вещи! И едва он испустил свой поганый дух, как его окутало темное облако; и когда оно развеялось, его плоть рассыпалась в прах, и из земли выползли мириады червей и пожрали его!

— Мало утешительного в том, что вы говорите, — сказала Азенор.

— О, это только начало! — заверил ее Эсперанс. — Слушайте, что было дальше. Частица злой души владельца перешла и на его замок. Много лет твердыня стояла заброшенной; но затем в Святую Землю пришли христиане, и в замке Неблагоразумного Разбойника — он так и назывался, — поселились люди. Судьба их была тяжелой, ведь они сдерживали зло, гнездившееся в тех стенах, и не позволяли ему вырываться наружу! К тому времени, как наш Эсперанс — не я, а тот, другой, — достиг стен замка, там жила лишь одна дама.

— Дама? — удивилась Азенор. — Неужели храбрые христианские рыцари поручили столь опасное дело женщине?

— В Святой Земле было много отважных женщин, — сказал Эсперанс грустно, — и они умели защитить свои крепости. Они держали оборону и даже выходили в чистое поле, дабы сразиться с врагом. В замке Керморван есть гобелен, где изображена подобная героиня, — неужели вы его ни разу не видели?

Азенор слегка покраснела. Разумеется, она видела этот гобелен, но никогда не задумывалась над смыслом представленной на нем картины. Ей думалось: должно быть, это охота…

— Дама приняла спасшегося тамплиера, — продолжал Эсперанс задумчиво. Теперь он все чаще останавливался в своем рассказе, как будто подбирал слова или даже сочинял историю прямо на ходу. — Она проводила его в роскошные покои, устроенные среди развалин, и уложила в постель, а сама вышла.

Разумеется, наш Эсперанс не смог лежать там спокойно. Близость прекрасной женщины волновала его и, хоть он и стал тамплиером и дал обеты целомудрия и бедности, это не означало, что он перестал быть мужчиной. Так что он ворочался до самого утра, а на рассвете выбрался из кровати и прокрался к комнате, где почивала хозяйка замка. «Гляну на нее одним глазком, — решил он про себя, — чтобы удостовериться в том, что она спокойно спит и видит хорошие сны».

— Какое лицемерие! — сказала Азенор. — Из вашего рассказа ясно следует, что тамплиеры были развратны, если не в делах, то в мыслях.

— Вовсе нет, — возразил Эсперанс, — его мысли были чисты, в отличие от того, что он совершил телесно. Но слушайте же! Он подобрался к занавесям, отделявшим опочивальню дамы от большого зала, где еще сохранились каменные столбы, на которые укладывались доски пиршественного стола. Он замер, прислушиваясь. Казалось, замок пуст… и вдруг занавес шевельнулся, и в его складках определенно обрисовалось чье-то круглое тело.

Тут уж тамплиер не стерпел. Он подобрался к самому занавесу и заглянул в щелку… И что же он увидел? Прекрасная дама сидела в постели, а некое существо прислуживало ей: подавало гребни, держало зеркало, подносило воду для умывания и белоснежные полотенца. Оно расчесывало даме волосы, заплетало косы, пришивало рукава — словом, выполняло всю ту работу, которую обычно поручают доверенной служанке.

— Почему вы называете прислугу дамы «неким существом»? — спросила Азенор.

— Потому что это не был человек в прямом смысле слова, — ответил Эсперанс. — Это было чудовище, с лохматыми ногами и руками, с собачьей мордой и острыми, как у волка, ушами. Но во всем прочем оно было подобно человеку. И при том оно служило даме так преданно и кротко, что Эсперанс почувствовал сильное волнение. Он осторожно вернулся к себе и стал размышлять о том, что бы означало все им увиденное…

В этот самый момент в комнату к Азенор вошел капеллан. Он очень рассердился, увидев, что солдат сидит рядом с госпожой и, как ни в чем не бывало, развлекает ее байками.

— Служанки сообщили мне, что ты здесь мешаешь госпоже, — обратился капеллан к Эсперансу. — Я пришел убедиться в том, что глупые девчонки лгут и, к своему возмущению, вижу, что они сказали правду! Чем это ты здесь занимаешься?

— Развлекаю госпожу, — ответил Эсперанс, вставая.

— Убирайся, ей сейчас не до твоих россказней, — сказал капеллан.

Азенор тихо вздохнула и протянула Эсперансу руку. Он схватил эту нежную, бессильную руку, как самую дорогую добычу, и не ушел прежде, чем перецеловал каждый пальчик, причем касался губами поочередно каждой фаланги.

И только после этого ушел.

* * *

Для сира Ива де Керморвана история о тамплиере Эсперансе и замке Неблагоразумного Разбойника всегда разделялась на две половины: первую Азенор успела узнать, а вторая осталась для нее неизвестной.

— Капеллан был, разумеется, прав, — говорил, отводя глаза, Эсперанс, — ведь госпожа Азенор умирала, и не стоило ей слушать мои пустые россказни, а следовало подумать о спасении души. Но если вдуматься, повесть о моем предке была самая что ни есть душеспасительная, ибо в ней говорится о любви.

— Есть какая-то особенная печаль в историях, которые не были дослушаны до конца, потому что слушатели ушли из этого мира, — как-то раз заметил сир Ив, когда ему было восемь лет.

Он рос на берегу моря. Море было источником света и туманов. Ив де Керморван жил в присутствии моря — как другие живут в присутствии семейного герба на стене или гробницы великого предка. Что бы он ни делал, о чем бы ни думал, он всегда мысленно сообразовывался с морем.

Он почти не помнил отца, хотя тот умер совсем недавно. Чуть лучше он помнил мать, хотя та скончалась, едва успев дать жизнь первенцу. Зато очень хорошо помнил сир Ив тот день, когда впервые встретил море.

Эсперанс утверждал, будто отнес Ива на берег через год после смерти матери, то есть в совершенно неразумном возрасте. И тем не менее Ив де Керморван отчетливо представлял себе эту встречу.

Море заполняло собой весь мир. Оно было больше, чем лицо Эсперанса, — а до сих пор Ив не знал вещей более грандиозных, чем эта физиономия, широкоскулая, с чуть приплюснутым носом, шрамом на щеке и сощуренными глазами. Когда Эсперанс наклонялся над ребенком, он загораживал собою солнце.

Солнце — да; но не море. Громовая колыбельная прибоя баюкала Ива с раннего детства. Эсперанс укладывал его на прохладный песок, так, чтобы свежий ветер овевал младенца и сдувал с него все возможные хвори. А затем вынимал из-под рубахи заветную бутыль, устраивался поблизости на плоском, слегка нагретом камне и просиживал так часами, пуская мысли пастись на широких пастбищах воспоминаний, своих и чужих. Мысли Эсперанса разбредались, точно беспечные коровы, созерцающие траву и небо, в то время как зеленый пучок забыто свисает с их мягких губ.

Все это время Ив не видел своего воспитателя — по мысли Эсперанса, сиру Иву надлежало привыкать к осознанию собственного величия, а величие неразрывно связано с одиночеством.

Мальчик копался в песке, ловил пальчиками солнечный луч в волне, искал водоросли и ракушки. И ничего не видел, кроме волн, и ничего не слышал, кроме моря.

Позднее Эсперанс начал разговаривать с ним. Этот день мальчик тоже помнил — отчетливо, с множеством важных подробностей, которые из головы самого Эсперанса благополучно улетучились.

Первое, что сказал ему воспитатель, было:

— Вы — сир Ив де Керморван, мой господин, и род ваш проклят.

— Двухлетний ребенок не мог понять такую сложную фразу, — возражал капеллан впоследствии, когда Ив пытался рассказать ему об этом.

Роль Эсперанса в воспитании наследника Керморвана долгое время оставалась неизвестной — ни для Алена де Керморвана, ни для капеллана. Бывший разбойник отлично умел держаться в тени, так что о его существовании попросту забывали. Считалось, что за ребенком ходят кормилица и няньки. На самом деле Эсперанс почти постоянно находился в детской, а служанки, отчасти задобренные, отчасти запуганные им, не препятствовали его долгому общению с ребенком и особенно — их совместным прогулкам на берег моря.

«Разве могут эти глупые бабы вырастить настоящего рыцаря? — думал Эсперанс. — Сир Ален слишком мрачен и замкнут в себе, чтобы воспитывать ребенка; душа его пуста, да и голова не полнее. Много бы я отдал за то, чтобы узнать, кто из участников Яблочной войны сказал тому вонючке "да"!»

Таким образом, ранние годы сира Ива прошли рядом с Эсперансом.

Но затем случилось одно событие, которое едва не положило конец их дружбе.

Иву исполнилось семь лет, когда он опасно заболел. По целым дням мальчика сотрясала лихорадка, всю левую сторону лица у него перекосило, и, что хуже всего, он перестал разговаривать. Несколько раз его посещал лекарь и умело пускал ему кровь. Обезумевший Эсперанс, носился по замку, выискивая способ проникнуть в покои больного; но теперь не податливые и пугливые служанки ходили за больным мальчиком, но лекарь, капеллан и несколько помощников лекаря, более похожих на подручных палача, такие это были суровые и крепкие парни.

В конце концов, достойная симметрия вернулась на лицо Ива, но разговаривать он так и не начал. Упорное молчание мальчика сперва сочли пустым капризом. Ему посулили угощение, если он разомкнет уста; затем перешли к угрозам и, в конце концов, пришли к неутешительным выводам: сир Ив онемел.

Капеллан и лекарь вдвоем отправились с этим докладом к сиру Алену.

— Обычные медицинские средства в данном случае бессильны, — объявил лекарь. — Кровопускание в данном случае совершенно бесполезно, ибо пациент — слабенький мальчик, к тому же малокровный, так что он должен питаться самым лучшим мясом, и желательно добавлять ему в питье красное вино.

— Подобные изменения в поведении и внешности могут иметь только одну причину, а именно — козни врага рода человеческого, — объявил капеллан.

— Что вы имеете в виду? — мрачно осведомился сир Ален.

— То, что человек не может сам по себе утратить навыки речи, — пояснил капеллан. — Разумная речь, равно как и дыхание, даны человеку самим Господом, и если они вдруг оставляют помянутого человека, то это следствие того самого, что я только что сказал.

— А что вы только что сказали? — уточнил сир Ален.

— Что это козни дьявола, — торжественно провозгласил капеллан.

Лекарь сердито добавил:

— Ни припарки, ни микстуры не помогают от козней дьявола, так что позвольте мне удалиться.

— Клянусь Господом, ни в чем не согрешившим! — вскричал сир Ален. — Как же нам, в таком случае, спасти моего сына?

— Для этого следует избавить его от власти дьявола, — сказал капеллан. — И я не вижу другого средства исцелить дух мальчика, кроме сурового обращения с его плотью. Видя, что телу, в которое он вселился, грозит большая опасность, дьявол обыкновенно устрашается и покидает свою жертву.

— Хорошо, — согласился сир Ален. Он выглядел совершенно разбитым. — Поступайте как считаете нужным, только покончите с этой бедой!

Таким образом, сир Ив был извлечен из его прежних покоев и лишен доброй компании. Его заперли в сыром и темном подвале, на обед подавали только хлеб и воду, и все общество мальчика составляло теперь распятие, повешенное на стене так грубо и небрежно, что Ив поневоле проникался сочувствием к Иисусу, хоть бы и деревянному.

И когда Ив касался креста рукой, ему чудилось, что крест теплый, как живое тело, — впрочем, по сравнению с влажными камнями стены так оно и выходило.

Иногда в камеру входил специально приставленный к Иву слуга. Он брал мальчика за локоть и выводил наружу, в светлые комнаты, где было сухо и грела жаровня. Там ожидал узника капеллан.

— Ты образумился, чадо? — спрашивал он, поначалу очень ласково.

Ив моргал светлыми ресницами, водил глазами из стороны в сторону, и столь великое множество впечатлений — после темной и пустой камеры — переполняло мальчика, что молчание его становилось еще более глубоким.

— Ты будешь наказан, — предупреждал капеллан отеческим тоном.

Но и на это Ив ничего не мог ответить, и тогда капеллан начинал сердиться, поносить Ива грубыми словами (на самом деле, конечно же, не самого Ива, но завладевшего им дьявола), и наследника Керморвана тычками и оплеухами гнали назад, в камеру, где оставляли на день, а то и на два вовсе без хлеба и воды.

Так продолжалось без малого месяц, как вдруг однажды дверь камеры распахнулась, и некто рослый и темный, пахнущий чесноком, ворвался туда.

— Вы здесь? — прошептал знакомый голос Эсперанса. — Чума на этого капеллана, мне пришлось подсыпать ему яду в питье, чтобы украсть ключи!

Ив не ответил, потому что по-прежнему не мог говорить. Эсперанс на ощупь отыскал его в глубоком мраке и, подхватив на руки, вынес наружу.

Там было так же темно, как и в подземелье, и по этому признаку Ив понял, что вокруг стоит глубокая ночь. Эсперанс, огромный, с шумным дыханием, крался по замку Керморван, подобно призраку. Он знал здесь все ходы и коридоры, он изучил каждую потайную дверь, и всякая лазейка была ему знакома.

С мальчиком на руках он выбрался на двор, и Ив едва не задохнулся от потоков свежего воздуха. Эсперанс подошел к маленькой дверце в стене и выскользнул из замка.

Ив спокойно заснул и пробудился только с рассветом. Он лежал на берегу моря. В сером небе медленно расцветало солнце. Волны спокойно, размеренно бились о берег.

Мальчик открыл глаза и увидел лицо Эсперанса. Как и прежде, оно могло заслонить солнце, но не в силах было загородить собою море.

— А знаете ли вы, что увидел мой предок в замке Неблагоразумного разбойника? — произнес Эсперанс.

В тот день сир Ив впервые услышал историю, окончание которой так и не узнала умирающая Азенор.

— …На вторую ночь тамплиер опять подошел к опочивальне дамы. Чудовище было там — оно лежало на полу, возле кровати, и рассматривало спящую даму. Никогда прежде не видел Эсперанс — я разумею того, первого Эсперанса, — такой глубокой грусти в глазах живого существа! Он был немало смущен увиденным и незаметно вернулся к себе в постель, где и ворочался до рассвета. Днем, гуляя с дамой возле замка, он спросил ее невзначай, не скучно ли ей жить здесь в одиночестве. Каково же было его удивление, когда она преспокойно рассказала ему о чудовище, которое прислуживает ей! Она говорила об этом так просто, словно речь шла о самом обыкновенном деле.

«Но кто оно, это чудовище? — допытывался тамплиер. — Что оно такое?»

«Никто этого не знает, — отвечала дама. — Я унаследовала замок вместе с ним. Думаю, оно — вся печаль, что обитала здесь с незапамятных времен, вся боль, грусть и одиночество… Впрочем, мне жаль его».

На третью ночь тамплиер вошел в комнату к даме, и она приняла его в свои объятия. Наутро он испытал такой стыд за нарушенные обеты целомудрия, что, не простившись с дамой, уехал из замка. Почти год он ничего не слыхал ни о даме, ни о замке Неблагоразумного Разбойника, а затем до него дошли слухи о том, что замок разрушен сарацинами и обитавшая там дама была убита. Некоторое время он искренне горевал по ней, однако вскорости к нему явилась какая-то женщина и подала ему в корзине ребенка, после чего исчезла — как будто растворилась в воздухе. Эсперансу ничего не оставалось, как принять подношение…

— Это был его ребенок? — спросил Ив. — Ну, его сын? Да?

Он говорил с трудом, язык отвык от работы и не желал повиноваться, но Эсперанс хорошо понял вопрос.

— Наш тамплиер так и подумал и покаялся в совершенном грехе перед всеми братьями, и они позволили ему передать ребенка на воспитание добрым людям, жившим на орденских землях, — ответил Эсперанс. — Однако скоро стало очевидно, что дитя это рождено не от человека, ибо оно было покрыто шерстью, а лицо его отчасти напоминало волчью морду. По этой причине его поначалу отказывались крестить, но затем все-таки окрестили и дали ему имя «Эсперанс». Тамплиер, признавший за собою плотское падение, назвал себя его отцом. Он боялся, что в противном случае ребенку будет причинен вред, а этого, ради памяти дамы, он допустить не хотел. «Дитя уродливо потому, что уродлив мой грех, — говорил он. — И еще потому, что оно было зачато в замке Неблагоразумного Разбойника, там, где свободно дышит всякое зло»… Так было положено начало нашему роду, — заключил Эсперанс. — От отца по плоти я унаследовал страшную внешность, а от отца по духу — красивое имя.

— Стало быть, твой истинный предок — чудовище? — спросил сир Ив.

— Стало быть, так, — кивнул Эсперанс.

— Но почему же ты сам не похож на чудовище? — продолжал допытываться мальчик, помогая себе жестами, потому что речь его по-прежнему звучала невнятно.

— Потому что кровь чудовища из поколения в поколение разбавлялась человеческой. На самом деле в глубине души я — печальный монстр, как и тот, что обитал в замке. Никогда не смотрите на внешнее, сир Ив, глядите прямо в душу.

— Но как же так вышло, что женщины отдавались лохматому существу с волчьей мордой? Это противоестественно!

— У вас рассуждения взрослого человека, сир Ив! Однако запомните вот что: для женской природы мало существует такого, что не выглядело бы противоестественным в глазах мужчины. Кроме того, мы, чудовища, терпением и хитростью всегда умели добиваться своего. А хотелось нам одного: продолжения нашего рода, ибо, как нам казалось, один из нас сумеет превратить душу чудовища в человеческую — и уж он-то отмолит у Господа Иисуса весь наш лохматый род. С одними женщинами мы действовали обманом, отводя им глаза; в других случаях нам доводилось покупать наложниц… А самый первый Эсперанс, тот, что считался сыном тамплиера, — он был таким добрым и мягкосердечным, что сумел добиться даже женской любви… Вот так постепенно мы и утратили внешнее звероподобие. Но что сохранилось в полной мере — и что унаследовал и я — так это отменное чутье на грех. Я вижу зло, едва только оно высунет свой нос из-под земли.

Ив растянулся на спине, зарылся пальцами в песок, с наслаждением уставился в небо.

— Как хорошо быть свободным! — произнес он.

Птица летала над ним в вышине, и ее крик наполнял небеса, делая их поистине необъятными.

* * *

Известие об исцелении сына сир Ален воспринял с большим облегчением. Капеллан исповедал мальчика и счел его совершенно здоровым, телесно и душевно. Был отслужен благодарственный молебен, и жизнь потекла своим ходом.

И так продолжалось до тех пор, пока Иву не исполнилось тринадцать лет и отец его не заболел.

Сир Ален де Керморван уже давно чувствовал некое недомогание. Он полагал, что началось оно с того дня, как он упал с лошади; впрочем, это могло случиться и немного позднее. Начало болезни оставалось для него скрытым, но затем она стала заявлять о себе все более властно и в конце концов уложила сира Алена в постель.

Догадываясь о неизбежном ее исходе, сир Ален велел призвать к себе сира Ива.

До тех пор отец с сыном разговаривали немного. Когда Ив вошел, сир Ален вдруг понял, что видит незнакомца. И не удивительно: ведь мальчик рос каждый день и постоянно изменялся. Сейчас он очень напоминал Азенор. Он унаследовал от матери узковатые зеленые глаза и нос «уточкой», равно как торчащие скулы и хрупкую, птичью кость.

Мальчик остановился посреди комнаты. Голые каменные стены казались здесь особенно холодными; свет падал через два небольших окошка, таких узких, что даже ветер не мог в них протиснуться. Посреди спальни в окружении четырех коптящих светильников находилась просторная кровать под пыльным балдахином. В этой кровати сеньор Ален почти совершенно потерялся, хоть он и был мужчиной крупным.

Рядом стоял капеллан и с озабоченным видом морщил круглое лицо.

Мальчик поклонился и без малейшего смущения заговорил первым:

— Вы напрасно избрали для себя эту комнату, мой господин, потому что лучшее лекарство от всякой болезни — ветер, а никакой ветер не сумеет пробиться сквозь эти жалкие щелки, заменяющие здесь окна. И в особенности — наш бретонский ветер, плотный и напористый, подобный в этом бретонской женщине; а ведь его целебные свойства неоспоримы, и я не раз испытывал их на себе.

Капеллан так и разинул рот, а сир Ален, несмотря на боль и печаль от близкой смерти, захохотал.

— Откуда вам известно о свойствах бретонских женщин, сир Ив? Сдается мне, вы слишком молоды для того, чтобы познать их на собственном опыте!

— Мне рассказывал об этом Эсперанс, — ответил мальчик. — Впрочем, я имел случай наблюдать их в одном кабачке неподалеку от деревни.

— Так вы посещали кабак? Проклятье! — вскричал сир Ален. — Сколько же вам лет? Что-то я сбился со счета.

— Эсперанс говорит, что мне тринадцать лет и что я родился весной — в тот день, когда закричала первая прилетевшая с юга птица, и у нее был пронзительный голос, под стать сырой погоде…

— Эсперанс! — Сир Ален нахмурился и поднялся на локте. — Припоминаю я это имя… очень давно. — И он действительно вспомнил Яблочную войну, и свою разрушенную дружбу с Аленом де Мезлоаном, и погибшего парня, и раскаявшегося разбойника, который влюбился в Азенор и поклялся служить ей… — Эсперанс! — повторил сир Ален. — Так он здесь, в замке? Как это вышло, что я прежде его здесь не видел?

— Он умеет оставаться незаметным, потому что он — чудовище, — сказал Ив.

«Чудовище» было самым грандиозным определением из всех, какие сир Ив мог бы подобрать для Эсперанса. На самом деле тот был для мальчика одновременно и воспитателем, и кормилицей, и охранником, и источником сведений о мире, и учителем нравственных правил и даже наставником в грамоте. Но «чудовище» звучало лучше всего.

— Я хочу его увидеть, — сказал сир Ален.

Послали за Эсперансом. Он явился — очень пьяный; широкоскулая красная физиономия в каплях жидкого пота, глазки заплыли. А сир Ив смотрел на него с таким доверием, что сиру Алену, перехватившему взгляд сына, сделалось не по себе.

— Я Эсперанс, — провозгласило страшилище важным тоном.

— Как тебе удалось прожить в моем замке столько лет таким образом, что я тебя не замечал? — спросил сир Ален.

— Есть разные способы, — ответил Эсперанс.

Ален нахмурился, потер лоб, разгоняя морщины.

— И давно ты здесь, при моем сыне?

— С самого начала.

— Почему? — спросил сир Ален.

— Вы знаете ответ, — сказал Эсперанс. — Я любил даму Азенор и не захотел расставаться с ее сыном.

— Это мой сын! — закричал сир Ален.

Он упал на подушки и бессильно посмотрел на Эсперанса.

— Это ваш сын, сир Ален, в чем нет никаких сомнений, — согласился Эсперанс с полным равнодушием.

— Чему ты учил его?

— Всему понемногу, — охотно сказал Эсперанс, довольный тем, какой оборот принимает наконец разговор. — Думается, при необходимости он даже может сам построить катапульту! А еще — биться на мечах, ездить верхом, разбирать написанное в книгах и грамотах, правильно облекать мысли в слова на бретонском языке и говорить по-французски и по-английски — конечно, не все, а только самое главное…

— Например? — перебил капеллан.

Эсперанс живо повернулся к нему:

— Например — «принеси выпить», «убью», «иди сюда, красавица». Никогда ведь не предскажешь заранее, в какой стране придется произносить эти слова. Ведь известно, — продолжал Эсперанс задумчиво, — что язык благодати — это язык Моисея, то есть древнееврейский, а остальные — это языки смешения, которые возникли после падения башни Вавилонской. И языки смешения разделяются на языки «си», «ок» и «ойль» — по способу давать согласие на то или это, но все они сходны в слове «amor», что указывает на былое их единство… И уверяю вас, мой господин, — добавил бывший разбойник, обращаясь к сиру Алену, — что ваш сын и наследник сумеет объясниться с другом, врагом, слугой и женщиной на всех языках смешения достаточно внятно, чтобы всегда добиваться своего!

На краткий мир сеньор Ален пожалел о том, что никогда хорошенько не знал своего сына и позволил ему вырасти вдали от себя; но затем болезнь взяла верх, и он закрыл глаза.

— Ступайте, сир Ив, — велел капеллан, — ваш отец утомлен.

Мальчик вышел, а вслед за ним удалился и Эсперанс.

* * *

В тот же день капеллан написал письмо сиру Врану, брату покойной Азенор.

И в этом письме капеллан искренне поведал обо всем, чему сделался свидетелем.

«Господин наш сеньор Ален де Керморван приблизился к смертному порогу, — писал он. — Кашель разрывает его легкие, так что кровь выступает у него на губах. Рано или поздно вся грудь внутри у него лопнет, и тогда жизнь выйдет из него вместе с кровью. Мой господин ожидает смерти с мужеством, которое было всегда присуще ему на протяжении всех минувших лет. — Поначалу капеллану даже приходилось даже вытирать слезы, чтобы буквы не расплывались у него перед глазами, но затем он так увлекся процессом писания, что даже позабыл горевать. — Однако не только это печальное обстоятельство вынуждает меня обратиться к Вам. Сегодня при разговоре открылось, что все эти годы в замке Керморван обитал и, более того, постоянно находился при наследнике, сире Иве, некий человек по имени Эсперанс. Кажется, он бретонец, и при том самого подлого происхождения; первое следует из его выговора, второе — из обычая беспробудного пьянства. Он утверждает, что некоторое время находился в ордене святого Доминика, но затем покинул монастырь и устав, дабы на свободе предаваться грабежам и смертоубийствам. Однако хуже всего то, что он сумасшедший. Он забивает голову наследника глупыми побасенками, а тот, несомненно, верит всему услышанному, поскольку юность доверчива. Памятуя некий случай, когда сир Ив подпал под власть врага рода человеческого, следует быть особенно осторожными в отношении этого юноши.

Мы, остающиеся среди живых, обязаны позаботиться о будущем. И потому пишу к Вам с просьбой приехать как можно скорее и взять на себя дальнейшее воспитание наследника. Боюсь, этот мальчик погружен в мир бесполезных грез и мечтаний, внушенных ему плачевным пьяницей…»

Глава седьмая

ПРИЗРАКИ РЮСТЕФАНА

Добрый капеллан обеспокоился бы еще больше, будь он во всех подробностях осведомлен насчет того, какую именно науку проходит юный сир Ив под руководством своего наставника. Чтение книг с описанием рыцарских подвигов было лишь началом, подготовкой; главное же заключалось в ином.

Эсперанс кое-что слыхал о проклятии Керморванов и считал неправильным таить от мальчика некие опасные обстоятельства, связанные с историей его рода.

Как-то раз они бродили по берегу и слушали, как шумит прибой. Эсперансу чудилось, будто он различает в морском гуле голоса кричащих воинов, звон оружия, топот коней, а Ив думал совершенно о другом: море как будто переносило его в запредельные миры, где слышны были громовые раскаты, с которыми перемещаются по Вселенной звезды и одинокие планеты. Все они, как казалось Иву, плакали в пустоте и искали Землю, где все устроено совершенно иначе, нежели во всей остальной Вселенной, потому что только на Земле растет трава, и по ней движется вода, и еще там живут разные звери, но главное — там есть человек, способный вместить в себя и звезды, и воду, и животных, и даже других людей.

Неожиданно Эсперанс остановился и проговорил:

— Странное дело, сир Ив, здесь полным-полно воды, но нет поблизости ни одного спокойного водоема, чтобы рассмотреть в нем собственное лицо.

Они вместе задумались над этой странностью и некоторое время исследовали ее со всех сторон. Наконец Ив заметил:

— Если уж так устроено, чтобы поблизости не оказалось приспособления для разглядывания лиц, стало быть, это правильно, и мне совершенно незачем видеть себя со стороны. К тому же, — добавил мальчик, улыбаясь, — я всегда могу полюбоваться на свое отражение в твоих зрачках.

— Так, да не так, — пробурчал Эсперанс, — потому что мои зрачки вам частенько лгут, сир Ив.

Ив удивился:

— Как могут мне лгать твои зрачки, Эсперанс, если сам ты никогда мне не лжешь?

— А это уж почем вам знать, лгу я или нет, — сказал Эсперанс, мрачнея, — потому как я и сам зачастую этого не знаю? А вот любя человека всегда лжешь ему глазами — это точно. Я вас вижу приукрашенным, сир Ив, удивительным, и красивым, и на диво умным, а еще мне сдается, что когда-нибудь из вас получится превосходный рыцарь. Но вряд ли это все — чистая правда. Наверняка в картину закрались искажения.

Ив хорошо знал своего друга и потому не обиделся на его слова. Вместо этого он погрузился в размышления над услышанным.

— Но мне хотелось бы узнать, каков я на самом деле, — сказал он наконец. — Особенно теперь, когда я понял, что не следует полагаться на мнение того, кто тебя любит.

И тут он споткнулся обо что-то, а наклонившись увидел торчащую из песка костяную рукоятку. Ив взялся за нее, и вот уже на свет явилось небольшое круглое зеркало, серебряное, отменно отполированное, с одной только большой царапиной посередине. Блестящий овал серебра был помещен в резную костяную рамку на костяной же рукоятке.

Вслед за зеркальцем потянулось длинное ожерелье бурых водорослей, застрявших в глубине влажного песка. Ив оборвал гирлянду и обтер зеркало о штаны.

— Вот и ответ, Эсперанс! — весело проговорил мальчик. — Море прислало нам зеркало, едва лишь услышало о моем желании рассмотреть себя хорошенечко.

Эсперанс насупился, но и он не мог отрицать того очевидного факта, что оба они сделались свидетелями важного знамения.

— А пренебрегать знамениями — значит, искушать судьбу, — заключил длинное рассуждение Эсперанс.

В ту пору оба, и воспитатель, и воспитанник, находили огромное наслаждение в долгих разговорах на какую-нибудь одну тему. Они разглядывали ее под всеми возможными углами, покуда самый предмет обсуждения не истончался до полного исчезновения и не делался изученным целиком и полностью — или, как выражался Эсперанс, «вдоль и поперек».

И только после завершения разговора Ив позволил себе взглянуть на собственное отражение.

То, что показало ему зеркало, весьма не понравилось молодому сеньору Керморвану. Лицо, заключенное в резную костяную рамочку, почти полностью повторяло форму удлиненного овала и заполняло зеркальце целиком. Кривая царапина рассекала его, точно уродливый шрам, начинаясь от переносицы и обрываясь сразу после губ, на подбородке. Возможно (если не считать шрама), это лицо идеально подходило бы какой-нибудь изнеженной девочке, но никак не юноше, наследнику проклятого рода Керморван. Для чего, в самом деле, будущему рыцарю капризная складка рта, пухлые брови и носик «уточкой»?

Огорченный, он опустил зеркало. И сразу же встретился взглядом с Эсперансом — тот рассматривал своего воспитанника исподлобья и с таким видом, будто встретил его впервые.

— Вы недовольны своим отражением? — осведомился Эсперанс. — Что ж, это еще не самое худшее, доложу я вам, мой господин.

— Да что же может быть хуже? — изумился мальчик. — Я готов выбросить это зеркало, лишь бы не видеть больше той гадкой физиономии, которая в нем отразилась.

— Вы еще ребенок, — проговорил Эсперанс. — Возможно, со временем кое-что изменится. Хотя, конечно, не нос. С носом ничего не поделаешь.

Сир Ив посмотрел на зеркало, которое держал в опущенной руке. Догадавшись о его мыслях, Эсперанс предостерег:

— Даже и не вздумайте выбрасывать его, сир Ив. Море обидится на вас за то, что вы отвергаете его дары. Подумать страшно, как долго лежало здесь это зеркало, дожидаясь, пока его подберут!

— Это просто зеркало, — проворчал сир Ив. — Да еще и с трещиной.

— Лично я склонен усматривать в его появлении некий вполне определенный знак, поданный нам не без цели, — упрямо настаивал Эсперанс. — И потому непременно желаю довести дело до конца.

— Я уж увидел, каков я на самом деле. Разве тебе этого мало? — не без горечи спросил мальчик.

— Мало? Мне? — Эсперанс пожал плечами. — Кто говорит обо мне? Речь идет о вас, мой господин, о том, кто вы такой. Помните, — тут Эсперанс присел на корточки и заглянул в лицо своему воспитаннику, как будто тот до сих пор оставался малым ребенком, — помните тот день, когда я назвал вам ваше имя? Вы помните, в каких выражениях я это сделал?

— Да, — без колебаний ответил сир Ив. — Ты сказал мне: «Вы — сир Ив де Керморван, и ваш род проклят».

Эсперанс с важностью кивнул. Эсперанс, в отличие от замкового капеллана, никогда не сомневался в том, что маленький ребенок способен понять и запомнить столь сложные и зловещие слова.

— Так оно и было, — подтвердил Эсперанс. — Я знаю о проклятии Керморванов больше, чем вы, а это несправедливо.

— Но ведь ты — чудовище, — сказал Ив. — Тебе надлежит знать подобные вещи.

— Я чудовище, но не проклят, — возразил Эсперанс. — Вы — человек, и при том один из лучших, зато вы прокляты. Ваши обстоятельства гораздо хуже моих.

Ив уселся на песок. Эсперанс молчал так долго, что Ив соскучился и принялся играть, возводя большие песчаные башни, а затем ломая их. Песок приятно льнул к ладоням и остужал их внутренний жар.

Молчать вместе они любили почти так же сильно, как и обсуждать различные, на первый взгляд незначительные, вещи.

Затем Эсперанс стремительно поднялся на ноги.

— Нынче ночью я покажу вам, как выглядит ваше проклятье, — сказал он.

И задрал вверх голову, с неудовольствием глянув на солнце, которое и не думало клониться к закату: застыло себе на одном месте и светило ровно и ясно.

— Хорошо. — Мальчик встретился с ним взглядом. Сир Ив выглядел сейчас таким доверчивым и хрупким, что у Эсперанса заныло сердце, однако он настрого приказал себе быть твердым и не сворачивать с пути.

— Думаю, там будет страшно, — добавил Эсперанс, пожевав губами.

— Хорошо, — повторил мальчик.

На том их прогулка и завершилась.

* * *

В одной из рыбацких деревушек имелся трактир, куда ходили отдыхать все окрестные жители. Не пренебрегали здешним обычаем и Эсперанс с сиром Ивом.

Мальчика в трактире хорошо знали. Можно сказать, он считался завсегдатаем наравне со взрослыми пьянчугами. В подобных местах это немалая честь. Что до Эсперанса, то хозяйка заведения души в нем не чаяла, да и прочие любители веселых напитков держали его за приятеля.

Трактир назывался «Иона и Кит». Его необъятная вывеска изображала, как нетрудно догадаться, гигантскую рыбу с разинутой пастью, куда падал вопящий от ужаса человек в рваных штанах. Штаны были порваны у него на заду, что вызывало град острот у клиентов, особенно когда те покидали трактир, изрядно нагрузившись.

В общем и целом место являлось вполне благопристойным. Здесь всего один раз произошло убийство: когда некий пришлый грубиян обнаружил сходство Ионы в рваных подштанниках с почтенной супругой одного из рыбаков, о чем не преминул поведать самым громким голосом. Поскольку грубиян был, как только что упоминалось, чужаком, то никакого убийства, можно считать, толком и не случилось: тело зарыли, а о деле забыли.

К знатному мальчику, когда он начал ходить вместе со своим воспитателем в «Иону и Кита», быстро привыкли.

— Когда-нибудь вы станете господином всех этих людей, — поучал Эсперанс сира Ива, — и вам, пожалуй, следует постоянно помнить об этом.

Поначалу Ива смущали шум и крики, стук кружек и развязные манеры собравшихся, но Эсперанс быстро успокоил его:

— В душе все они добры. Стоит присмотреться к ним сейчас: за трактирным столом человек раскрывается не хуже, чем на поле боя.

— Очень уж они шумят, — признался Ив на ухо своему воспитателю.

Сколько признаний выслушало это желтоватое плоское ухо и ни разу не дрогнуло, хотя в иные мгновения, когда Эсперанс задумывался, уши его шевелились сами собою: бывший разбойник даже не замечал за собой своего столь редкого среди людей умения.

— Они шумят, потому что вспомнили о себе, — объяснил Эсперанс. — Весь день они трудились, да и ночью не было им покоя. Но вот настала для них свободная минутка, и все, что они отложили на самую дальнюю полку памяти, — мысль о самих себе, — вдруг выпало и обрушилось на них. Вот они и кричат: «Я здесь! Я здесь!» Вам надлежит хорошенько понимать это и никогда на них за такое не сердиться.

Ив кивнул и потянул к себе огромную кружку с сидром.

Он потянул сквозь зубы хмельное, а потом замер, закрыл глаза и прислушался. Сперва внутри его было тихо, а после вскипела непонятная радость, и он неожиданно закричал на весь трактир:

— Я здесь!

Кругом захохотали. Эсперанс гаркнул:

— Молодой сеньор желает отдохнуть, как и все! Это не повод для потехи.

— Отдых — дело серьезное, — весело согласился какой-то рыбак с выдубленным на солнце лицом.

И снова вокруг пили и галдели, уже не обращая внимания на юного сеньора.

— Понравилось? — спросил его Эсперанс.

Ив открыл глаза — они лучились — и кивнул несколько раз.

— Когда я стану господином этих людей, — сказал он тихо, — я буду понимать и жалеть их.

— Вот это правильно! — одобрил Эсперанс.

Он водил Ива в трактир приблизительно раз в неделю, а иногда и чаще, и учил полезным вещам. И хоть сир Ив вместе со всеми охотно горланил старинные песни, все же то малое расстояние, которое надлежит соблюдать между будущим господином и будущими его подданными сохранялось в неизменности.

Через несколько дней после того, как на берегу было найдено зеркало, Эсперанс опять повлек сира Ива в трактир.

— Сегодня мне не хочется быть с людьми, — сказал сир Ив, когда вечером Эсперанс объявился в его комнате и сообщил о своем намерении. — Я бы лучше почитал.

— Незачем жечь свечи и портить глаза, — возразил Эсперанс. — Чтение — для утреннего времени, когда в голове пусто, а свет изливается с небес для всех людей равно и задаром. Если ваша милость вздумает жечь свечи, то лишь для того, чтобы возгордиться без всяких на то оснований.

— Почему? — удивился сир Ив.

— Потому что жечь свечи может лишь богатый человек, — сердито сказал Эсперанс. — Вот почему! А гордиться богатством — самое последнее и низкое дело.

— Я вовсе не горжусь богатством, да и не имею его, — сказал Ив. — Когда я читаю, то не думаю ни о свечах, ни о деньгах, а только о тех людях и прочих чудесах, что описаны в книге.

— Это вам только кажется, что не думаете, — фыркнул Эсперанс. — Откуда вам знать, какие потайные мысли бродят позади ваших прекрасных мечтаний? Они — точно вороватые слуги за спиной у господ: притаятся и делают свое черное дело, пока на них никто не смотрит.

— Как же мне поступить? — огорчился сир Ив.

— Идти со мной в трактир, что же еще? — пожал плечами Эсперанс. — Что до мыслей, то здесь надлежит являть особенную бдительность. Говорю вам, они подлы, хуже стрелков из лука и арбалета: затаятся и пустят стрелу, когда ожидаешь этого меньше всего. Нельзя давать им ни малейшего повода.

— Ты прав, Эсперанс, — признал сир Ив с сожалением. — Я пойду с тобой.

— Тропа между гордостью и глупостью чрезвычайно узка, тоньше лезвия, — сказал Эсперанс. — И ведет она прямехонько в трактир. Здесь ты можешь на меня вполне положиться.

— Ясно, — сказал Ив.

Он взял плащ с меховой оторочкой, ибо наступил август и ночи становились прохладными.

— Нынешняя ночь — особенная, — сказал по пути Эсперанс. — Я настаивал на нашей прогулке еще и по этой причине, хотя и первой было бы достаточно. Помните, мой господин, мы говорили о вашем истинном лице?

— Да, — сказал Ив. — Мне не понравилось мое лицо.

— Найдется какая-нибудь женщина, которая сочтет его достаточно красивым для того, чтобы полюбить, — сказал Эсперанс со вздохом. — Вам не следует лишь спешить с этим. Впрочем, я говорю сейчас не столько о вашей внешности — вы все-таки недостаточно уродливы, чтобы носить капюшон или покончить с собой, — сколько о вашей сущности.

Ив взял Эсперанса за руку и сильно сжал.

— Клянусь тебе, я стараюсь во всем следовать твоим советам и быть хорошим человеком!

— Это я знаю, — поморщился Эсперанс, — и незачем так кричать… Кроме вас, существуют еще ваши предки, и в особенности один, по имени Эрван де Керморван, и вот он-то испортил все дело.

— Какое дело? Как испортил? О чем ты бормочешь? — Мальчик начал сердиться. Он терпеть не мог, когда Эсперанс говорил загадками.

— Я не бормочу и выразиться яснее не могу, — возразил Эсперанс. — В ваших жилах течет отравленная кровь, если вам легче от подобных выражений, мой господин. И отравил ее никто иной, как Эрван де Керморван, ваш предок, и случилось это ровно триста лет тому назад.

— Да ну тебя! — сказал сир Ив и надулся. Настроение у него испортилось окончательно.

Тем не менее они добрались до трактира. А там нынче творилось нечто странное. Обычных завсегдатаев, рыбаков с мозолистыми руками и крестьян с грубыми лицами, в трактире почти не было. Его заполняла совершенно другая публика: юноши и девушки, украшенные цветами и ветками, с раковинами на одежде и на шляпах, с ожерельями из морских водорослей и выловленных в запруде лилий.

Хоть это и были дети простолюдинов, тяжелая жизнь не успела еще испортить их внешность: загар только красил их, работа с сетями сделала их руки крепкими, но не навязала еще узлов на пальцах и не налепила твердых мозолей на ладони — когда эти юноши ласкали своих подруг, их прикосновения не казались девушкам сродни прикосновению шероховатой древесной коры.

В руках у них были факелы; они переглядывались, толкались локтями, смеялись и ожидали чего-то.

— Что здесь происходит? — спросил Ив у своего спутника.

— Увидите, — с мрачноватой торжественностью ответил Эсперанс.

Появление молодого сеньора вызвало бурю восторга.

— А с кем пойдет сир Ив? — кричали девушки. — Почему он без подруги? Неужто ты его подруга, Эсперанс?

— Тьфу на вас, болтливые сороки! — огрызался Эсперанс, точно медведь, на которого насела дюжина мелких собачек. — Все беды в мире от вашего племени! Не будь женщин, как спокойно жилось бы на земле.

— Не будь нас, — хохотали девушки, — вы, мужчины, истребили бы друг друга в первой же войне…

— И очень хорошо, и настала бы в мире тишина.

Одна из подружек подскочила к сиру Иву и схватила его за талию, а еще одна обвила его шею руками сзади.

— Кого вы выбираете, сир Ив?

— Которая вам милей, сир Ив?

— Отойдите от него, проклятые дуры! — заорал Эсперанс, но девушки не обращали на него внимания.

Ив покачал головой:

— Я охотно взял бы любую, так хороши вы все, — да ведь у вас, кажется, есть приятели?

Эти учтивые слова весьма обрадовали девиц. Они начали переглядываться, пересмеиваться, а их парни насупились и уставились себе под ноги: ни один из них не посмел бы возражать, если бы сир Ив взял какую-нибудь девушку себе в подруги на эту ночь, хотя никому уступать, разумеется, не хотелось.

В конце концов, одна из девушек вытащила из толпы упирающуюся товарку: та была тощей, лет, наверное, двадцати пяти, с длинным носом и унылым, в перепуге скошенным на сторону бледным ртом. Это была некая Мархерид, которая никогда не выйдет замуж. Старшая из пяти сестер, она заменяла им мать и так увлеклась своей ролью, что не заметила, как подурнела, состарилась в девках и, в конце концов, осталась ни с чем. Никто не знал, зачем Мархерид ходит на праздники — ее никогда не приглашали даже потанцевать.

— Почему у тебя нет украшений? — строго спросил у девушки сир Ив.

Он решил взять предложенную ему подругу — и заодно показать остальным, как надлежит вести себя истинному мужчине и рыцарю. Потому что все эти молодые люди держались по отношению к некрасивой Мархерид весьма жестоко — так, впрочем, бывают невинно жестоки молодые, здоровые животные. Однако подобное поведение совершенно не подходило сеньору, поскольку он был благороден.

Мархерид испуганно уставилась на него и заморгала белесыми ресницами. На ее тощей шее болталось ожерелье из мятых цветов, на которое жалко было смотреть, а платье она нацепила повседневное, потому что праздничного у нее не водилось.

— Так не годится, — решительно объявил сир Ив и, сняв с себя широкую золотую цепь, повесил ее на шею Мархерид.

Она моргнула еще несколько раз и застыла, ощутив тяжелое прикосновение золота.

— И одежда на тебе хуже некуда, — продолжал сир Ив, закутывая ее в свой теплый шелковый плащ, подбитый мягким мехом.

Мархерид перестала теперь дышать. В трактире все смолкли. Девушка, которая думала сыграть со старой девой злую шутку, кусала себе губы: кто бы мог подумать, что сир Ив всерьез примет предложение потанцевать с дурнушкой Мархерид, да еще и начнет одаривать ее?

— А у меня для вас тоже есть, — вдруг проговорила Мархерид сиплым от волнения голосом. — Вот, чтоб вы красиво выглядели.

Она сняла с пальца колечко, которое сама сплела из цветных ниток, и стала натягивать сиру Иву на указательный палец. Но колечко оказалось маловато — ведь руки у Мархерид были ужасно тощие. Тогда сир Ив взял колечко и сам надел его себе на мизинец.

Он сказал:

— Да будет вам известно, что в меньшом пальце человека жизнь и смерть заключена более, нежели во всех остальных пальцах, и поэтому кольцо предпочтительней носить именно на мизинце.

И Мархерид улыбнулась во весь свой обезьяний рот.

Всей толпой они выбежали из трактира и пошли по морскому берегу. Залитое лунным светом, шумело море, отчего весь мир становился праздничным и таинственным, и молодые люди погрузились в радостное ожидание.

— Куда мы идем? — спросил сир Ив у своей страшненькой подруги.

Эсперанс брел где-то позади, и сир Ив о нем не думал, хотя и знал о его близком присутствии.

Мархерид сильно давила на руку сира Ива костлявой рукой. Ему неудобно было идти и тащить на себе спутницу, но отказать Мархерид в этом удовольствии он не смел.

Девушка улыбалась и отвечала ему невпопад: она казалась обезумевшей от восторга.

— Мархерид, ответь мне, пожалуйста, — попросил сир Ив мягко, но настойчиво. — Куда мы идем?

Она повернула к нему лицо. В лунном свете оно перестало казаться уродливым и стало просто печальным. И даже огромная улыбка, которая как будто отсекала подбородок от верхней части лица, не выглядела зияющей раной. «Она похожа на русалку или кого-нибудь из корриганов, — думал сир Ив. — Корриганы очень красивы, но в их наружности всегда есть какая-нибудь странность…»

— Мы идем к развалинам Рюстефана, чтобы попросить благословения у призраков, — сказала девушка.

— У каких призраков? — Ив улыбнулся, думая, что Мархерид шутит.

Но бедная девушка и не думала шутить. Она просто не умела этого делать, ведь все шутки, которые учиняли над нею самой, всегда были злыми.

— Все влюбленные берут благословение у призраков Рюстефана, чтобы им не разлучаться ни в жизни, ни после смерти, — пояснила Мархерид.

— Я-то думал, что для этого нужно взять благословение у церкви, — сухо заметил сир Ив.

Мархерид махнула рукой.

— У церкви — чтобы не жить в грехе, — сказала она, явно удивляясь тому, что сеньор не знает столь обычных вещей, — а у призраков Рюстефана — чтобы не разлучаться. Это совершенно разные вещи.

— Да разве призраки могут благословлять?

— Эти — могут, — сказала Мархерид. Она опустила голову и вздохнула, не переставая улыбаться.

Развалины замка Рюстефан угадывались темной массой на холме, что вырос впереди. Здесь берег подступал почти к самому урезу воды, а холм, увенчанный камнями, нависал над волнами. Некогда море плескало чуть дальше, и утес не был так подточен ударами волн, но с годами вода подступила ближе. Замок к тому времени уже был заброшен и обратился в руины. Эти развалины пользовались недоброй славой: иногда в них гнездились разбойники или какие-нибудь беглые люди, и еще там постоянно летали вороны.

— Странное место для того, чтобы получить благословение, — повторил сир Ив, но Мархерид не отозвалась.

Подняв голову, девушка смотрела на развалины.

Полная луна ярко освещала их. Видна была каждая травинка, что выросла возле старых камней. Лунный свет очерчивал ее контуры с такой тщательностью и столь бережно, словно любая былиночка обладала огромной, ни с чем не сравнимой ценностью.

Руины замка Рюстефан, напротив, выглядели сплошной темной глыбой, как будто их высекли из цельной скалы, хотя на самом деле это было не так.

Неожиданно сир Ив заметил в стене просвет, откуда вырывались яркие лунные лучи, и вздрогнул, так неожиданно это ему показалось.

Спустя миг он уже улыбался собственному испугу. Перед ним высилась стена — всего лишь сложенная булыжником стена, которая по странной прихоти ветра и дождя сохранилась немного лучше, чем остальные. В ней имелось высокое узкое окно, похожее на бойницу, оно-то и пропускало свет.

Молодые люди начали подниматься на холм, и сир Ив со своей некрасивой спутницей возглавил шествие. Мархерид ступала очень осторожно, боясь споткнуться. Она чувствовала себя важной особой, на которую все смотрят.

В толпе началась музыка: кто-то прихватил с собой пару дуделок, вырезанных из камыша или слепленных из глины. Мелодию подхватили голоса. Сир Ив знал эту песенку — под нее частенько танцевали. Он тоже начал было напевать, но скоро сбился, смутился и замолчал.

Очутившись среди руин, парни и девушки начали плясать. Они размахивали факелами, прыгали, хватали друг друга за талию, а после разбегались и хохоча искали друг друга в темноте. Ив и Мархерид тоже танцевали, как умели (а оба они умели довольно плохо, к тому же и разница в росте сильно им мешала: Мархерид была почти на голову выше).

Луна светила ровно и холодно, она обливала фигуры людей с головы до ног, не упуская ничего и не оставляя в тени ни малейшей детали. Луна как будто оценивала танцующих людей — трезво, никому не давая поблажки.

И тут в лунном свете сир Ив увидел нечто, от чего ему сделалось очень холодно: в узком окне он заметил черный силуэт человека.

Сколько Ив ни вглядывался, он не мог различить лица стоящей в оконном проеме фигуры. Затем неподвижный силуэт ожил — он повернул голову, и лунный луч наконец-то упал на него. Ив вздрогнул, когда увидел лицо пожилого мужчины, почти совершенно лысого, с длинными продольными морщинами на щеках, с глубокими складками на лбу. Он был невыразимо печален — так выглядит человек, который зачем-то достиг старости и за все минувшие годы не пережил ни одного радостного дня.

За его спиной начал клубиться белый дым. Лунный свет пронизывал этот дым, наполняя его свечением.

— Призрак, — шепнул сир Ив.

Мархерид прижалась к нему. Музыка смолкла, голоса утихли — молодые люди собрались в кучу и не отрываясь смотрели на развалины, где происходило нечто очень странное.

— Призраков двое, — еле слышно выдохнула Мархерид на ухо сеньору. Ей пришлось наклониться над ним, как над ребенком. — Мужчина и девушка. Он уже появился — скоро следует ожидать и ее…

Мужчина шевельнулся опять. Теперь Ив видел его профиль, резко очерченный, с крупным носом и выступающим вперед подбородком. Образ неизвестного отчетливо выделялся на фоне светящегося тумана.

В тумане медленно проступила вторая тень, сгусток белизны — но белизны мертвенной, холодной. Мелькнул образ юной девушки с нежным овалом лица, с огромными, тающими в тумане глазами. Туман то поглощал ее полностью, то позволял ей на мгновение вынырнуть и показаться на поверхности, чтобы затем вновь погрузиться в этот клубящийся омут.

Затем девушка вдруг освободилась от призрачных тенет и встала рядом с мужчиной. Их ладони соприкоснулись, и улыбка счастья, вырастающего из самых глубин скорби, показалась на исстрадавшемся лице мужчины. Ива поразила жадность, с которой оба призрака впитывали близость друг друга.

— Они были очень влюблены, — прошептал он. — Почему же с ними случилось все это?

Ему не ответили: собравшиеся молодые люди начали окликать призраков и просить их благословения.

— Посмотрите на нас! Благословите нас!

— Мы не хотим расставаться ни в этой жизни, ни в будущей!

— Мы любим друг друга!

— Дайте нам благословение!

Белая, тонущая в тумане девушка протянула вперед руку, пальцы ее задрожали. Внезапно она отдернула руку и закричала. Пронзительный этот вопль разлетелся над утесом, и даже море, шумевшее внизу, неожиданно замолчало. Голоса молодых людей оборвались. Стало очень тихо.

Мужчина вышел вперед, загораживая собой белую тень. Теперь Ив понял, что девушка слепа, но мужчина видит все: зоркие глаза призрака останавливались на каждом из присутствующих, и юноши и девушки ежились, закрывали лица руками, вздыхали, многие принимались плакать. Затем ледяной взгляд мертвеца замер, и Ив почувствовал, как холод пробирается в его кровь.

Мархерид, стоявшая рядом с ним, отшатнулась и выпустила руку молодого сеньора. Отошли от него и прочие, все, кто был неподалеку. Ив остался один, и призрак смотрел прямо ему в глаза. Острые иглы впивались в зрачки Ива; никогда в жизни мальчику не было еще так холодно.

Призрак заговорил. Он произнес только одно слово:

— Керморван.

И после этого все исчезло — и белый туман, и черный силуэт в окне.

Ив без сил опустился на землю. «Керморван». Призрак узнал его. Отравленная кровь рассказала привидению нечто, чего не знал и сам мальчик, в чьих жилах она текла.

Вокруг Ива бродили какие-то люди. Праздник был испорчен. Безжалостный лунный свет горел над Ивом, и всякий мог увидеть молодого сеньора — испуганного, опустошенного. Никому не было до него дела — все пытались исправить настроение и все-таки повеселиться, хотя бы чуть-чуть, несмотря на то, что благословения призраков в этом году так и не последовало.

Ив чувствовал себя совершенно одиноким. Люди, для которых он когда-нибудь станет господином, оставили его наедине со случившимся. Все, даже Эсперанс.

Усилием воли он сбросил с себя оцепенение и повернул голову. Нет, все-таки он не вполне был справедлив к своим спутникам. Кое-кто остался: рядом на земле сидела Мархерид и терпеливо ждала, когда он обратит на нее внимание.

— Ступай к остальным, — сказал Ив. — Нечего тебе делать со мной.

— Я пришла с вами, мой господин, и уйду тоже с вами, — ответила некрасивая девушка. — Все равно никто не пригласит меня танцевать.

Ив придвинулся поближе к ней, и теперь они двое находились вне людского племени, наедине со своей судьбой, с развалинами старого замка и с исчезнувшими призраками.

— Кем они были при жизни, эти двое? — спросил Ив.

Мархерид заговорила «сказочным голосом», перебирая его пальцы, как будто он был маленьким ребенком и нуждался в утешении перед сном:

— Давным-давно один юноша полюбил одну девушку и хотел вести ее к венцу. Она отправилась в лес, чтобы собрать цветов для своего свадебного убора, — и там ее увидел Эрван де Керморван, здешний сеньор. Она показалась ему такой красивой, что он немедленно остановил рядом с нею своего коня и спросил, что она делает одна в глухом лесу. Девушка объяснила. Тогда он объявил, что той свадьбе не бывать, потому что он сам намерен взять ее в жены. Так она ему приглянулась!

— Чем же закончилось дело? — спросил Ив.

— Она умерла, — ответила Мархерид просто.

— А ее жених?

— Стал священником и много лет служил мессу, но никто никогда не видел его улыбки, — даже Бог не сумел утешить его после того, как он потерял свою любовь.

— «Керморван», — повторил Ив. — Он назвал мое имя.

— Перед смертью тот священник проклял весь ваш род, мой господин, — сказала Мархерид. — И с той поры ни один Керморван не был счастлив в браке. Всем доставались жены либо уродливые, либо злые, а если уж попадалась красивая и добрая, вроде вашей матушки, мой господин, то она рано умирала…

Она как раз добралась до мизинца сира Ива и нащупала свое плетеное колечко. Ив тоже почувствовал это прикосновение и улыбнулся через силу:

— Я взял бы тебя в жены, Мархерид, чтобы исполнилось проклятье касательно неудачного брака, — ведь ты считаешь себя некрасивой, да и я, честно признаться, тоже так думаю… Но я не хочу, чтобы ты рано умерла.

— Коль скоро я уродлива, то буду жить долго, чтобы сполна отравить вам жизнь, мой господин, — сказала Мархерид.

Ив покачал головой:

— Сдается мне, с тобой я был бы счастлив, ведь ты добра и заботлива. А если тебя приодеть, то не так уж и некрасива… Нет, Мархерид, ты заслуживаешь счастья попроще и понадежней. В таких вещах, как любовь и смерть, нельзя полагаться на одну только внешность, слишком уж она бывает переменчива.

Девушка вздохнула, поцеловала молодого сеньора в щеку и поднялась.

Они ушли далеко от всех остальных и целую ночь бродили по берегу, слушая ропот моря; иногда они замечали мелькающие в темноте факелы и тогда поспешно уходили еще дальше, потому что им хотелось оставаться наедине. Иногда они садились на песок, и Ив пытался ласкать Мархерид, и все, что он замечал в ее теле, удивляло его, потому что прежде он никогда не прикасался к женщинам. И Мархерид он тоже доставил немало радости и удивления.

Глава восьмая

УРОКИ ВРАНА

Смерть отца не так сильно повлияла на Ива, как приезд дяди, сира Врана.

Сеньору Алену, когда он скончался, было почти сорок лет, в то время как сиру Врану — не более тридцати. Умирающий отец казался подростку стариком, чужим, отжившим век; вновь прибывший дядя был ослепительно молод и хорош собой.

Что касается Эсперанса, то сир Вран решительно ему не нравился, однако свое мнение воспитатель Ива предпочел скрыть. Кое-что о Вране Эсперанс помнил еще по временам Яблочной войны, а кое о чем догадывался. С приездом Врана Эсперанс почти мгновенно отошел для Ива на второй план да так там и затаился.

О да, сир Вран сразу затмил собою всех. Он явился в сопровождении нескольких слуг, верхом на великолепной лошади. Никаких вещей при нем не было, но одежда его сверкала на солнце: золотое шитье, блестящий мех, широкая цепь на груди, причудливый головной убор, отделанный шелком.

Худенький бледный подросток, вышедший встречать важного гостя, вел себя со спокойным достоинством, как и подобает наследнику Керморвана, но удержаться от простодушной, во все лицо улыбки не сумел: при виде столь великолепного родственника мальчик пришел в настоящий восторг.

В первый раз Ив осознал, каким одиноким было его детство и какой одинокой обещала стать его юность: он вырос без ровесников. В замке не жило никого, кто был бы ему близок по возрасту.

А Вран, этот блестящий сеньор, вполне мог бы быть не младшим братом Азенор, но старшим братом самого Ива. Разве не истинный праздник — появление в замке такого человека?

Пятнадцать лет разницы, но какая пропасть лежит между двумя молодыми людьми, родственными по крови! Вран хорошо знал цену людям и вещам. Сам он, младший в семье, никогда не мог претендовать на наследство — которого, впрочем, и не было, — однако отличался практическим складом ума, умело занимал деньги и еще более умело поворачивал обстоятельства таким образом, чтобы не возвращать долгов.

Вран предпочитал жить в Ренне, в большом городе; там водились у него друзья и деловые знакомства. По слухам, возлюбленной у Врана не имелось (случайные подруги, естественно, не в счет). Вран не намеревался вступать в брак до тех пор, пока у него не появится сколько-нибудь значительного состояния.

Насколько понял капеллан из всего, что писал ему настоятель собора Святого Фомы из Ренна, влияние Врана на мечтательного, восприимчивого мальчика будет, скорее, благотворным, нежели каким-либо иным. Пора бы сиру Иву узнать, какова настоящая жизнь, и научиться управлять реальными обстоятельствами, а не одними только грезами.

Вран, как и Ив, обладал несомненным сходством с Азенор. Эсперанс понял это сразу, едва лишь увидел дядю с племянником вместе. Оба высокие, белокурые, с характерными узковатыми зелеными глазами. И улыбались одинаково: радость зарождалась в груди, медленно озаряла глаза, самую их глубину, и лишь потом, как бы с легким недоверием, проступала на губах.

— Какое прекрасное зрелище! — прошептал капеллан, от умиления совершенно позабыв о том, что он презирает Эсперанса и вообще с ним не разговаривает.

Эсперанс покачал головой:

— Я не доверяю этому человеку.

Капеллан уставился на него с изумлением:

— Как ты можешь такое говорить, глупый солдат? Сеньор Вран — родня Иву по крови, он отобьет у мальчика охоту предаваться глупым мечтаньям и растолкует наконец, что к чему. Теперь, после смерти сеньора Алена, нашему мальчику придется взять на себя все заботы по управлению замком… Да разве он справится — в пятнадцать-то лет, да еще получив такое глупое воспитание, какое ты дал ему?

— Я правильно его воспитывал, — огрызнулся Эсперанс. — Не успел только объяснить, что не следует доверять первому встречному: негодяи на этом свете встречаются куда чаще, чем хотелось бы.

Капеллан гневно передернул плечами и отвернулся.

— Я позабочусь о том, чтобы тебя удалили из Керморвана, — обещал он.

Эсперанс сильно побледнел и поскорее ушел. Он умел сделать так, чтобы о нем позабыли. Товарищи, с которыми он вместе воевал, когда-то всерьез утверждали, что Эсперанс наловчился даже отводить от себя стрелы врагов. И теперь Эсперанс крепко рассчитывал на это свое замечательное умение, поскольку больше всего боялся, как бы его и в самом деле не выгнали из Керморвана.

* * *

С приездом Врана поистине ожил старый замок. На протяжении столетий все прежние владельцы Керморвана заботились лишь о том, чтобы стены его оставались высоки и крепки, а в нижних этажах главной башни не переводились запасы стрел и каменных шаров, которые сбрасывали на головы осаждающих. Вран был первым, кого обеспокоили иные вещи.

Он заказал в Ренне новые гобелены взамен старых, наполовину истлевших, велел доставить десяток красивых медных ламп и расставить их по жилым помещениям, а в довершение всего прибыл целый обоз с сундуками, набитыми одеждой и посудой, металлической и из разрисованного магрибинского фаянса.

Все эти чудеса наполнили маленькую вселенную Ива. Притихший, ошеломленный, мальчик бродил по комнатам, которые знал с детства, и повсюду ему встречались новшества: он как будто попал в чудесный мир, вроде тех, что рисуют в книжных миниатюрах.

Дядя постоянно оказывался поблизости от мальчика; Эсперанса же нигде не было видно.

Коснувшись лампы, изображающей смешного человечка, сидящего на корточках в акробатической позе — с ладонями, упирающимися в землю, и ногами, закинутыми на плечи, — Ив тихо усмехался и тотчас же встречал ответную улыбку Врана:

— Нравится? Говорят, такие трюки проделывал Жан Руконожка, придворный шут герцогини Изор… Ты слыхал о нем?

Ив качал головой, и Вран тотчас охотно принимался рассказывать:

— Жана называли Руконожкой за то, что он ходил на руках с той же легкостью, с какой другие ходят обычным способом, то есть ногами. Он был на удивление уродлив — медная лампа, по слухам, его изрядно приукрасила: рот до ушей, глаза навыкате, нос расплющен.

— Возможно, он был мавром, — заметил Ив. — Я читал, что у мавров темная кожа, вытаращенные глаза и расплющенный нос, однако это не является, с их точки зрения, уродством, но, напротив, вполне обычное у них дело. У всякого народа собственные представления о красоте, так что не исключено, что Руконожка кому-то казался красивым…

— Только не герцогине Изор, — отмахнулся сир Вран, стараясь не показывать удивления, которые вызвали у него рассуждения племянника. — Уж она-то, во всяком случае, точно считала его уродом, и того же мнения были все ее друзья и подданные. Тем не менее Жан имел глупость влюбиться в свою госпожу и по целым дням таскался за нею следом и вздыхал. Но прекрасная Изор ничего не замечала. Ей и в голову не могло прийти, что шут осмелится на подобную дерзость. Он же не знал, как ей получше услужить, и изобретал все новые и новые трюки, так что герцогиня, бывало, смеялась до упаду.

Ив затаил дыхание: он чувствовал, что сейчас в истории Жана произойдет нечто важное, необратимое, нечто такое, после чего ни сам Жан, ни слушатель истории уже не останутся прежними.

Вран между тем продолжал:

— Случилось так, что проделывая очередной прыжок, Жан повредил себе спину. Но, поскольку герцогиня была весела, Жан не захотел портить ей праздника и поскорее закончил выступление: он уполз, помогая себе руками и подражая ящерице. Он надеялся, что отлежится и болезнь его пройдет, но на следующий день все оказалось еще хуже, чем было накануне: он утратил способность двигать ногами, и холод медленно поднимался от колен все выше и выше. Еще через два дня Жан понял, что умирает — скоро холод подберется к самому сердцу и остановит его. Между тем герцогиня соскучилась по забавным выходкам своего шута и, узнав о его болезни, явилась к нему сама. Впервые в жизни шут не сумел рассмешить ее и заплакал. И тогда случилась удивительная вещь: заплакала и сама Изор.

— Это потому, что душа у нее была добрая, — сказал Ив. Голос мальчика подрагивал.

Вран искоса поглядел на племянника и, никак не отзываясь на его последнее замечание, заключил рассказ:

— Одна теплая слеза герцогини упала на грудь шута, и сразу же холод отступил. Тогда Изор положила руку ему на лоб и велела поскорее поправляться: «Если ты меня любишь, — сказала она, имея в виду, конечно, не любовь мужчины к женщине, которой на самом деле втайне пылал шут, но обычную любовь слуги к доброму господину, — то непременно будешь на ногах к нынешнему воскресенью, потому что я жду к себе важных гостей и желаю насмешить их».

— Он поправился? — спросил Ив с замирающим сердцем.

— Да, — сказал Вран.

Поначалу он хотел рассказать совсем другое: как шут умер от неразделенной любви, но, видя, как страстно хочется племяннику доброго завершения повести, изменил намерение.

— В то воскресенье, говорят, Жан проделал самые забавные свои трюки… Впрочем, все это случилось почти сто лет назад.

Другие лампы были столь же причудливы, и с каждой связывалась какая-нибудь история: одна напоминала о верном псе, которого Тристан выучил не лаять во время охоты, дабы тот громким лаем не выдал ревнивому королю Марку местонахождение влюбленных (не могли же Тристан и Изольда, сбежав от короля, отказать себе в удовольствии поохотиться!); другая была отлита в форме хитрого кота Тибальта, приятеля и соперника лиса Рейнеке; третья имела вид оседлавшей философа женщины с распущенной шнуровкой на лифе.

— На свете нет другой такой же лампы, — рассказывал племяннику Вран. — Их делают из воска, обмазывают глиной, а после заливают в форму металл. Воск выливается через специальное отверстие, а глиняную оболочку — после того, как металл застывает, — разбивают…

Впрочем, Ива не столько интересовал способ изготовления фигур, сколько связанные с ними истории, и Вран охотно пересказывал одну за другой.

Так Ив узнал о чудесном коне, которого корриганы наделили даром говорить человеческим языком, наказав воспользоваться этим умением лишь трижды за жизнь, и о певце, которого ослепили враги и который проклял их за это, предсказав тем, что трижды они после этого родятся на свет — и трижды погибнут позорной смертью.

«Я никогда не ослепил бы певца, — думал Ив, едва сдерживая слезы, — и отпустил бы на волю чудесного коня после того, как он заговорил бы со мной в третий раз. Я не поступил бы так, как поступали все эти неразумные люди, которые погубили себя и других лишь потому, что думали только о себе и собственной выгоде…»

Вран поглядывал на раскрасневшееся лицо юноши и улыбался: ему нравилось, как шли дела.

Они с племянником подолгу ездили верхом. С Враном оказалось хорошо не только разговаривать, но и молчать. Он умел просто ехать рядом, поглядывая на море, на редкий лесок или просто бросая взгляды на небо — быстрые, почти заговорщические, как будто даже с небом у Врана завязались некие собственные, таинственные отношения, — и безмолвствовать. Ив погружался в это молчание, как в воду, и блаженствовал. Дядя не мешал ему мечтать, уплывая в грезах все дальше и дальше от обыденности.

Тем не менее одно столкновение с реальностью Вран для него приготовил. И сделал это быстро и решительно, но так, что Ив — в отличие от прочих обитателей замка, — ничего не понял.

Через месяц после своего появления Вран начал выпроваживать из замка старую прислугу и выискивать по близлежащим деревенькам новую. И вскоре случилось так, что куда бы Ив ни бросил взгляд, везде он видел хорошеньких юных девушек. Куда-то подевались все те ворчливые старухи, что чистили котлы и разделывали туши животных на кухне, выколачивали пыль из ковров и меховых плащей и били вальками одежду на реке. Теперь, раскачивая бедрами, расхаживали по замку совершенно иные существа. От них исходило свежее дыхание жизни. Все они так и норовили встретиться с Ивом глазами и все весело улыбались ему, когда им удавалось задеть молодого сеньора локтем в тесном коридоре.

Эти девушки смущали Ива и наполняли его сны странными видениями. Ив решил спросить о происходящем Эсперанса: в конце концов, Эсперанс некогда нянчил его на руках, заворачивал в одеяло и кормил с ложки, — с таким человеком проще будет поговорить о странных вещах, которые вдруг стали преследовать Ива в сновидениях и наяву.

Но Эсперанс, коль скоро он принял решение сделаться невидимым, скрылся из виду: сколько Ив ни спрашивал о нем, сколько ни обходил раз за разом весь замок — нигде своего прежнего воспитателя он не находил.

Вран, разумеется, замечал беспокойство, которое овладевало Ивом все чаще, но делал вид, будто ничего не происходит. Жизнь шла своим чередом, и с молодым сеньором замка Керморван не происходило ничего особенного — все эти волнения заложены в естество молодых мужчин от века, и коль скоро так заведено, то и печалиться не о чем.

Наконец Ив заговорил с дядей о том, что его беспокоило. Начал он, впрочем, немного со стороны:

— Нигде не могу отыскать Эсперанса, дядя.

Вран весело нахмурил лоб.

— Кто этот Эсперанс, о котором ты так беспокоишься?

— Я о нем не беспокоюсь, — чуть смутился Ив, — потому что он сам в состоянии о себе позаботиться. Но теперь, когда он мне понадобился, он куда-то запропал.

— На что он тебе? — осведомился Вран.

— Хотел спросить у него кое о чем…

Не договорив, юноша махнул рукой и убежал поскорее, прежде чем дядя задаст новый вопрос. Ив неожиданно понял, что обсуждать с Враном странное поведение девушек и их влияние на его сны — выше его сил.

Врану, впрочем, и не требовалось никаких объяснений. Спустя час после того, как они с племянником расстались, Вран призвал к себе прачку по имени Матилина и велел ей раздеться.

Матилина без лишних слов скинула с себя одежду: она вовсе не была стыдливой скромницей. Посмеиваясь, Вран погладил ее по плечам, потискал за бока, запустил пальцы в ее волосы.

— У тебя хорошая кожа, — похвалил он. — Совершенно шелковая — как тебе это удается? У простолюдинок кожа грубая.

— Только не у меня, — отозвалась Матилина, очень довольная происходящим. — В деревне болтают, будто я оттого так хороша, что моя мать спуталась с кем-то из знатных господ, но я-то хорошо знаю, что это неправда! Моя бедная мать ни с кем не путалась: всю жизнь только тем и занималась, что чистила рыбу, которую ловил мой отец. Скучная у нее была жизнь и хорошо, что теперь она закончилась: я верю, что матушка на небесах!

— Сама-то ты туда не попадешь, — сказал Вран, осторожно укладывая девушку на свое ложе.

— Может, и попаду, — бойко ответила Матилина, — потому что мое призвание — дарить радость мужчинам, и уж этим-то я занимаюсь от всей души.

— Ты не ответила на мой вопрос — что ты делаешь со своей кожей, чтобы она не загрубела? — напомнил Вран и еще раз провел рукой по телу Матилины.

— Я раздеваюсь догола и валяюсь в песке, подобно тому, как лошадь катается по траве, — ответила девушка, смеясь. — А потом бегу в воду и, какая бы ни была погода, бросаюсь в море так, чтобы оно покрыло меня с головой. Ветер заменяет мне мягкие простыни, когда нужно обсушиться; песок очищает меня от грязи, а вода смывает все, даже грехи…

Вран прижал ее руки к покрывалу и наклонился над ее лицом, так что в конце концов весь мир скрылся в блеске ее глаз и белых, влажных зубов.

* * *

Ив проснулся среди ночи от того, что в комнате, возле самой его кровати, кто-то стоял. Мальчик открыл глаза, от всей души надеясь, что сумел сделать это беззвучно: ему всегда казалось, будто веки, размыкаясь, и ресницы, взмывая над щекой, производят некий шум, легко уловимый чутким слухом. Во всяком случае, сам он всегда слышал в темноте этот едва различимый звук. Эсперанс, правда, утверждал, что у его воспитанника слух как у летучей мыши, но Ив не вполне ему верил.

Незнакомец дышал ровно и спокойно, и неожиданно Ив тоже успокоился. Если бы чужак затевал дурное дело, дыхание выдало бы его.

Ив тихо проговорил:

— Кто здесь? Не бойся — я не сержусь.

В ответ раздался приглушенный женский смех, и гибкое тело нырнуло под покрывало. Ив ощутил прикосновение гладкой кожи, жадных рук, затем его коснулись очень горячие губы. Он едва не закричал, таким сильным оказалось первое ощущение.

Женщина извивалась рядом с ним, как русалка, выброшенная приливом на берег, она оплетала его длинными прядями волос и щекотала под мышками. Она была груба и нетерпелива, и мальчик потерял голову. Всё темное, незнакомое выступило вперед и властно заявило о своих правах; всё светлое и хрупкое пугливо притворилось, будто его вовсе не существует: и чудесный конь, наделенный даром человеческой речи, и безмолвный пес, верный союзник влюбленных, и герцогиня, подарившая шуту целебную слезинку…

Но неожиданно мир опять переменился: в хаос и темноту ворвался свет. Это был багровый, мечущийся свет, какой, вероятно, горит в преисподней: пламя тревоги, которое в силах порвать и смять густую тьму, но не способно ясно вычертить предметы.

Голос, сопровождавший появление этого жуткого света, был ему под стать — низкое горловое рычание, звериное и болезненное. Оно ухватило потерявшего сознание Ива и повлекло его за собой, куда-то в иное место, из небытия остренькой, запретной сладости в реальный мир, где не существует ничего, кроме материи.

Пустота предстала Иву в виде вещей, и все они имели прямоугольную форму: углы комнаты, сундук и лавка, большая кровать, поставец с кувшином и тазом для умывания. Только кувшин и таз были круглыми, но и они почему-то не радовали глаз: «Слишком пузатые», — подумал Ив; это была его первая мысль, оформленная словами.

Затем, в свете факела, прыгающего в чьей-то руке, начали являться и другие вещи — например, два человеческих лица. Одно, незнакомое, было женским — круглое, с широко раскрытыми темными глазами и поблескивающей полоской слюны в углу рта; другое, проступающее из полузабытых былых времен, было мужским — багровым, с выпученными глазами и гневно раскрытым ртом.

Ив понимал: женщина — та самая, что ласкала его в темноте. Сейчас она вовсе не была желанной, ее прикосновения больше не радовали — напротив, вызывали отвращение.

Ив оттолкнул ее от себя, но не рассчитал — женщина выпала из кровати и ударилась головой о каменный пол. Она даже не вскрикнула, просто осталась лежать, разметав вокруг себя волосы. Ив подумал: «Как желток посреди белка, если разобьешь яйцо», — и на душе у него сделалось так пусто, словно он никогда в жизни не предавался мечтам.

— Ты понял, что натворил? — прорычал человек с факелом. — Что с этой шлюхой? Она не убилась?

— Эсперанс! — крикнул Ив, выпрыгивая из постели и бросаясь к своему старому воспитателю. — Я повсюду тебя искал! Где ты был?

Отстранив от себя мальчика, Эсперанс направился к стене, чтобы вставить факел в железный держатель.

Теперь пламя было укрощено, и в комнате сделалось уютнее. Женщина по-прежнему лежала без движения. Эсперанс наклонился над ней и поднял ее на руки. Голова Матилины безвольно свесилась, волосы достигали почти до пола.

Эсперанс уложил ее на постель, закутал в покрывала. Кряхтя, снял с пояса флягу и влил оттуда несколько капель в приоткрытый рот женщины. Та закашлялась.

— Я так и знал, что ты притворяешься, — обратился к ней Эсперанс. — Все шлюхи таковы. Стоит дать по физиономии, так немедленно в обморок. Думает, если она опрокинется, так и мужчина тотчас растает, да нет, голубушка, не на таковских напала — потому что я твою сестру повидал во всех видах!

Завершив эту тираду, Эсперанс угостился из той же фляги и уселся на кровать с видом человека уставшего, проделавшего важную и трудную работу. Ив набросил на себя рубаху и теперь стоял перед ним босой, опустив голову, как будто напроказил и не вполне понимал, сильно ли влетит ему за это.

Расставив ноги и упираясь кулаком в бедро, как будто он был полководцем и восседал посреди поля боя на огромном барабане, Эсперанс созерцал Ива и думал о чем-то отвлеченном. Затем взгляд бывшего солдата сделался осмысленным, и Эсперанс рявкнул:

— Довольны ли вы, сир Ив? Сдается мне, господин мой, что вы весьма недовольны!

— Нет, — сказал Ив и переступил с ноги на ногу.

— Выпейте, это помогает. — И Эсперанс протянул ему флягу.

Ив взял и, ни о чем не спрашивая, сделал глоток. Пойло Эсперанса оказалось куда крепче тех разведенных водой вин, к которым привык в замке мальчик, однако Ив нашел в себе силы не закашляться.

— Отвратительная бурда! — провозгласил Эсперанс. — Под стать этой бабище!

Он с презрением оглянулся на Матилину, которая к тому моменту окончательно пришла в себя и теперь посверкивала из-под покрывала злобными глазами.

— Откуда она у вас в комнате? — осведомился Эсперанс, снова поворачиваясь к молодому сеньору.

Сир Ив чуть пожал плечами.

— Не знаю… Она появилась вдруг.

— Вдруг, мой господин, не появляется ничто — даже дети… — Эсперанс икнул.

Ив неожиданно бросился к нему на шею.

— Как же я рад видеть тебя! — произнес он. — Я искал тебя повсюду… Где ты прятался?

— Пустите, мой господин, — отбивался Эсперанс, смущенный этим порывом, — что это на вас такое нашло? И никуда я не подевался — все время находился рядом.

— И чем же ты занимался, Эсперанс, пока находился рядом?

Ив, совершенно придя в себя, устроился на кровати, подобрав под себя озябшие ноги.

— Наблюдал, — отозвался Эсперанс и надулся. — И мне очень не нравится то, что я увидел.

— А что ты такого увидел?

— Ваш дядя, сир Ив. Вот что я такого увидел.

— Мой дядя? — Ив покраснел, вздернул голову. — Мой дядя — лучший в мире человек, прекрасный и умный. И столько всего знает! Я счастлив, что у меня есть теперь такой друг.

— А, — неопределенно протянул Эсперанс, — ну тогда конечно… Да только запомните мои слова, сир Ив: многие вещи не таковы, какими кажутся.

— Ну, это мне давно известно, — улыбнулся Ив.

Больше всего на свете ему хотелось бы, чтобы дядя и Эсперанс подружились, сделались близки — и тогда можно было бы жить припеваючи, узнавая о жизни понемногу от каждого из них: то от одного, то от другого.

Но Эсперанс ни за что не соглашался пойти с Враном на мировую. Так уж он был устроен, что не мог ни пяди собственных убеждений уступить. И потому упрямо произнес:

— Запомните мои слова, сир Ив. Положим, считается, будто предметы наполняют мир, — а я вам говорю, что это полная чушь! Предметы суть пустота, и мир наполняется только тем, что воспринимает наша душа.

— Откуда ты это знаешь, Эсперанс?

— Пфа! — фыркнул тот. — Разве ты сам это не понял?

— Я, может быть, и понял, но ты…

— Читать-то меня, хвала святому Христофору, научили — в одном монастыре, а чего я сам не прочел — о том рассказал мне один старик, брат Аббе… впрочем, он умер, а его имя мне позабылось.

Он махнул флягой, там булькнуло, как бы подтверждая тезис о пустоте материального и наполненности духовного.

Эсперанс заключил:

— Ну а потом, когда я уж ушел из монастыря и очутился среди всякого сброда, — тут он зачем-то гулко хлопнул себя по животу ладонью, — ну уж тогда на практике подтвердилось все то, о чем читано было да говорено. Вы меня поняли, мой господин?

— Я… понял, — сказал Ив, и тут до него дошло, что ему действительно внятен смысл этих путаных речей.

И еще он догадывался, что Эсперанс отчего-то несчастен. Это обеспокоило Ива, и он спросил:

— Что с тобой? Ты болен?

— Если кто из нас двоих и болен, так это вы, мой господин, но поймете это значительно позднее, — непонятно объяснил Эсперанс. Он тяжело поднялся, бросил на кровать свою флягу и, волоча ноги, двинулся к выходу.

Матилина пошевелилась на кровати и вздохнула — нарочито, со взвизгом. Ив побежал к двери и выскочил в коридор, но там уже никого не было: как ни медленно тащился Эсперанс, он успел скрыться, и сколько Ив его ни звал, сколько ни разыскивал по темным закоулкам замка, старого солдата нигде не оказалось.

* * *

— Полагаю, многое из того, что должен знать владетель Керморвана, осталось для тебя неизвестным, — сказал как-то раз Вран своему племяннику.

Они прогуливались по морскому берегу; Ив то и дело бросал взгляды на пенный прибой, на белоснежные скалы, видневшиеся вдали, за изгибом бухты: мальчику хотелось убежать туда и не слышать ничего, кроме грохота прибоя.

После истории с Матилиной дядя вдруг начал отдаляться от Ива. Юноша не мог понять, кто был тому виной на самом деле: то ли Вран, который испытал сильнейшее разочарование в племяннике, то ли сам Ив, смущенный последним явлением Эсперанса в самый неподходящий для этого момент.

Казалось, Вран тоже испытывает неловкость при мысли об их отчуждении. Во всяком случае, прогулку он предложил сам и держался так, словно между близкими друзьями произошла незначительная размолвка, которую надлежит сгладить.

Ив согласился пройтись почти против воли. Разговор, заведенный дядей, однако, показался юноше мало интересным.

— Что же такого должен знать владетель Керморвана? — спросил Ив, желая, тем не менее, проявить не меньше доброй воли, нежели Вран.

Вран наклонился и начертил пальцем несколько кривулек на сыром песке.

— Что это? — спросил у племянника.

Ив глянул мельком и ответил, не задумываясь:

— Геральдическое поле — горностай.

Вран выпрямился, пораженно глядя на племянника. На краткий миг ему подумалось: уж не читает ли тот чужие мысли? Нарисованные загогулины на песке могли обозначать все, что угодно, не исключая и букв еврейского алфавита.

Ив чуть улыбнулся:

— Мы говорили о вещах благородных, связанных с происхождением, с обязанностями, которыми обременяет человека титул; нет ничего проще, чем предположить, что вы захотите показать мне нечто из геральдики.

— Кто обучал вас логике, сир Ив?

Ив пожал плечами: он не хотел сейчас вспоминать о Эсперансе и о том, как тот учил его делать выводы из вещей, для ротозея совершенно неочевидных — и, напротив, абсолютно прозрачных для человека наблюдательного.

Ив вообще не хотел говорить о Эсперансе с дядей Враном. Он наконец смирился с тем обстоятельством, что обоих своих воспитателей ему надлежит строго разделить — и не допускать их сближения ни в разговоре, ни даже в мыслях. Их и сопоставлять-то невозможно: у каждого строго определенное место в жизни молодого сеньора.

— Горностаи — герб всех герцогов Бретонских, — сказал Вран.

Ив лениво кивнул.

— А вы, сир Ив, — бретонский барон, — продолжал Вран. — И положение ваше весьма шатко.

Ив вздрогнул и впервые за время их прогулки посмотрел на своего собеседника прямо.

— О чем вы говорите, дядя? Чем бретонский барон отличается от любого другого — разве что тем, что говорит на бретонском языке и может видеть корриганов, в то время как французский барон, насколько я знаю, говорит лишь провансальским наречием или наречием «ойль», а корриганы ему не являются вовсе…

— Только что погиб Жан де Монфор, — сказал сир Вран. — Вот о чем вам следовало бы узнать.

И замолчал.

Скорбную весть привез ему из Бреста знакомый торговец-еврей. Многие из евреев бежали с Острова, из Англии, еще во времена крестовых походов, когда безрассудный Ричард повелел истребить у себя во владениях всех иноверцев.

Мелхиседек был внуком одного из тех беглецов. После спешного бегства из Англии дела его семейства шли скверно. Они начали поправляться только при отце Мелхиседека. Сиру Врану этот достойный торговец регулярно доставлял ткани и гобелены, сосуды из Леванта, металлическую посуду из Лиможа и свежие сплетни — отовсюду, где только может летать человечье слово.

Война за бретонское наследство шла уже больше пяти лет. Последний герцог Бретонский, Жан Добрый, был женат трижды, однако детей мужского пола после себя не оставил. Упрямый человек, он даже на смертном одре отказался назвать преемника: такова была месть Доброго герцога своенравным бретонским баронам, среди которых был и отец Ива де Керморвана.

Жан Добрый был по-своему прав, когда в свое время предпринимал попытки завещать свои земли французскому королю. (Ибо такова была его истинная воля, отвергнутая упомянутыми своенравными бретонскими баронами).

Бретань располагается на континенте. И пусть островной сосед находится неподалеку, пусть он и оставался всегда хорошим союзником Бретани, пусть прорастил немало корней на этом берегу, однако логичней была принадлежность Бретани все-таки не Англии, а Франции.

— Если вы, мой господин, несмотря на все старания ваших жен, не сумели породить наследника, — сказали ему бароны (так, во всяком случае, передавал их слова Ален де Керморван), — то это еще не повод вручать господство над Бретанью французам. Его величество король Франции не имеет на наши земли никаких прав, и мы не намерены присягать ему. Еще чего!

— Хорошо же, — сказал тогда Жан Добрый, — в таком случае я отказываюсь назвать другого наследника.

И с тем он закрыл глаза.

И к бретонскому горностаю протянулись сразу две руки: с одной стороны на герцогство претендовал Жан де Монфор, сводный брат покойного Жана Доброго; с другой — получить герцогскую корону рассчитывала племянница усопшего, Жанна де Пентьевр.

Каждый был в своем праве: другое дело, что бретонское право вступило в противоречие с правом французским. И после целого столетия мира и спокойствия Бретань была ввергнута в династическую войну.

В сентябре 1345 года Жан де Монфор, сводный брат почившего герцога Жана Доброго, был убит. Эту-то печальную весть и привез Мелхиседек из Бреста.

— Что же теперь будет? — спросил Ив, немного растерянный, у сира Врана.

Дядя совершенно сбил его с толку. Только что мысли юноши были полны образами прекрасных женщин и благородных мужчин, горностаев и единорогов, корриганов и самого Мерлина, а тут — политика и война! Ив не знал, что сказать, и сразу почувствовал себя беспомощным.

Вран опять сделался ему ближе, чем все прочие люди.

— Следует понимать вот что, сир Ив де Керморван: Жанна де Пентьевр… — начал было Вран, чуть снисходительно, но Ив перебил его:

— Прялка не наследует! Только меч.

Вран пристально посмотрел на юношу — так, словно он произнес нечто предосудительное.

— Прялка не может носить корону, — повторил Вран раздельно, точно намереваясь поправить неверный ответ старательного, но глуповатого ученика. — Однако у той прялки, о которой идет речь, есть законный и благородный супруг. Не так ли? А сей супруг вполне способен носить корону Бретонского герцогства. Особенно если его поддерживает король Франции.

Ив опустил голову. И спросил:

— Хорошо. А второй претендент?

— С ним все просто. Жан де Монфор, сын Жана де Монфора. Он англичанин. Его жена — английская принцесса, дочь короля Эдуарда Третьего Мэри; его опекун — сам английский король, да и вырос он в Англии…

— Мне больше по душе Жан де Монфор, — решительно объявил Ив.

Вран, склонив голову набок, пристально посмотрел на племянника.

— Впервые слышу о том, чтобы у вас имелись политические предпочтения, сир Ив.

— Их толком и не было… до сегодняшнего дня, — признался Ив.

— В таком случае, ваш выбор должен быть более взвешенным.

— Более взвешенным? Помилуйте, дядя! Сколько ни взвешивай, ничего от этого не переменится! Люди постарше и поопытнее меня совершали ужасные ошибки, имевшие огромные последствия, — и это несмотря на то, что они годами размышляли и взвешивали. Я — сир де Керморван, бретонский барон, и мой выбор очень прост: Жан де Монфор.

— Но ведь есть какая-то особая причина? — продолжал допытываться Вран.

— Мне нравятся англичане, — сказал Ив.

— Час от часу не легче… Почему?

— Я не люблю короля Франции, — ответил Ив.

— Милый племянник, вряд ли король Франции будет ожидать любви от бретонского барона, чьего имени он никогда прежде не слыхал, — мягко заметил сир Вран.

— И тем не менее, — настаивал Ив. — Несколько лет назад король Франции Филипп совершил ужасное дело…

— Что вы имеете в виду?

Король Филипп предложил бретонским баронам — не таким маленьким, как Ив де Керморван или его сосед, сир де Мезлоан, но более крупным и значительным, — достойно провести время на турнире, в рыцарских состязаниях, и для того позвал их в Париж, где устраивался праздник.

«Приезжайте ко мне, — звал их король Филипп, — забудем на время все наши распри, потому что мы рыцари, мы состоим в едином ордене, у нас одни и те же клятвы и честь одинаково дорога нам. Так забудьте на время о войне и о том, что мне вы предпочитаете короля Эдуарда, а Жанне де Пентьевр — Жана де Монфора. Скрестим мечи, преломим копья, как это заведено у добрых соперников. Быть может, во время праздника мы сумеем достичь взаимопонимания, и мир придет на вашу землю».

И они поехали, более двадцати баронов, цвет бретонского рыцарства, и поначалу все они были приняты в Париже как гости короля Филиппа и его будущие друзья, но затем их схватили королевские слуги.

Эти разодетые в шелка чванливые холопы ворвались в покои, где мирно почивали благородные бретонцы, и начали им, сонным, вязать руки и заковывать их в кандалы. Бретонские бароны отбивались, кто как сумел, но, поскольку все они были застигнуты врасплох, ни одному не удалось вырваться. И вместо того, чтобы честно помериться силами с коронованным соперником, они предстали перед ним связанные, как преступники.

И король Франции Филипп сказал им:

— Вы должны признать над собой Жанну де Пентьевр и ее мужа, герцога Блуа, иначе не сносить вам головы!

— Мы не желаем покоряться, тем более что вы позволили каким-то холопам протянуть к нам руки и связать нас, — отвечали бретонские бароны.

А король Франции Филипп отвернулся от них и отдал приказание обезглавить их как предателей и врагов короны.

— Пятнадцать знатнейших бретонских дворян были приведены на публичное место и прилюдно лишились головы, — сказал сир Ив, и сир Вран видел, что юноша действительно испытывает боль, когда говорит об этом. — И это сделал король Франции в нарушение всех своих клятв и обещаний! Неужели после всего случившегося между нами возможен мир?

— Вы правы… — уклончиво отвечал сир Вран. — Но ваша правота все-таки еще не означает, что мы должны предпочесть английского короля французскому. Филипп Французский не вечен; возможно, его сын и наследник окажется куда более честным и достойным монархом. Кто знает? — рассудительно заметил сир Вран. Он хотел, чтобы племянник высказался до конца.

Сир Ив покачал головой:

— Кто бы ни наследовал Филиппу, дальний сосед всегда остается предпочтительней ближнего. Мы редко враждуем с теми, кто отделен от нас проливом; чаще всего неприятности приносит нам соседский холоп, чья свинья своротила нашу изгородь и изрядно попаслась среди нашей капусты… Что скажете на это, сир Вран?

— Только одно, племянник: вы мудры не по годам, — поклонился Вран. Однако при этом он прятал глаза.

Ив дружески взял его за руку.

— Продолжим прогулку, — попросил он. — Я не вполне понимаю, для чего мы ведем сейчас эти разговоры.

— Война постепенно приближается к нашему порогу, — сказал Вран. — Вести, которые доставил мой друг… Вас не удивляет, что я называю еврейского торговца своим другом? — Ив, желая поскорее услышать новости, поспешно помотал головой, и Вран продолжил: — Мой друг предупреждает о такой возможности. Война за бретонское наследие продолжается. Кроме того, англичане усилили военные действия против французского короля…

— Я хотел бы поближе познакомиться с вашим другом, дядя, — сказал Ив.

И до самого окончания прогулки он не произнес больше ни слова.

* * *

Мелхиседек не скупился на слова, когда красочно повествовал о том, как вышло, что он свел столь ценимое им знакомство с сиром Враном. Юноша беседовал с гостем один на один, и потому мог не стыдиться слез, которые исторг у него этот красивый седовласый человек с горбатым носом и яркими черными глазами.

Казалось, и сам Мелхиседек был растроган, вспоминая тот случай: свою неудачную поездку по торговой надобности, нападение безжалостных разбойников и внезапное появление всадника-христианина с двумя друзьями.

…Сир Вран возвращался с дружеской пирушки. И сам он, и его товарищи, и слуги, их сопровождавшие, — все были изрядно навеселе, и тут перед ними предстала картина поистине дрянная, так что они остановили коней и начали совещаться. Следовало решить, как поступить, покуда разбойники не заметили чужаков.

Четверо оборванцев, все — с широкими плечами и крепкими волосатыми ручищами, — обступили одинокого человека, угрожая ему. Еще один бандит, с широкой черной бородой, стоял чуть поодаль и с ухмылкой наблюдал за происходящим. Было очевидно, что те четверо будут издеваться над путником до тех пор, покуда чернобородому не надоест этим любоваться, и вот тогда-то они попросту прикончат беднягу и заберут его ослика и всю поклажу.

— Гляди ты, — кричал с хохотом один из разбойников, — это же враг самого Господа Христа! Куда это он направляется?

— Куда бы он ни шел, а этими вещицами ему заплатили за предательство, — сказал с деланной серьезностью другой.

Тут они начали толкаться локтями, и посмеиваться, и говорить о своем благочестии, причем явно передразнивали какого-то захожего проповедника, из тех, что умеют ладно складывать слова и читают проповеди за деньги.

— Будем плакать и каяться! — орали они. — Прольем слезы!

— Лучше прольем вино, — предложил третий из них, с густыми, почти совершенно белыми волосами и красивым, но пустым и глупым лицом.

Это предложение вызвало общий восторг, они схватили бутыль из рук белобрысого и начали пить, вырывая ее друг у друга, обливаясь и нарочно брызгая на свою жертву.

Наконец чернобородый прокричал:

— Довольно! Тащите его к этому дереву — сделаем с ним то, что сам он сделал с Господом Христом!

— У нас нет гвоздей, — заметил один из разбойников.

А тот, что был постарше прочих, сказал:

— Не беда: я остругаю веточки, так что они вполне смогут заменить гвозди. Подвесим его!

Трое гуляк переглянулись.

— Это еврей, — прошептал один из приятелей сира Врана. — Они собираются ограбить и замучить еврея.

— Вижу, — отозвался сир Вран и прикусил губу.

Третий их товарищ решительно сказал:

— Я ухожу.

— Вы не можете так поступить! — возразил ему сир Вран.

Тот пожал плечами.

— Помогать разбойникам — против моей чести, а помешать им расправиться с иудой — против моей совести.

Второй поддержал его, и вместе они удалились, а за ними ушли и их люди; сир Вран остался один, потому что собственного слуги у него не было — из троих он был самым бедным…

— Неужели он один напал на пятерых? — переспросил сир Ив, который все это время внимал рассказу, затаив дыхание. И хоть сам Мелхиседек сидел сейчас перед ним, живой и здоровый, а все же сердце у Ива замирало: что если Врану все же не удалось спасти беднягу?

…Да, отважный сир Вран обнажил меч и, хоть и был изрядно пьян, набросился на негодяев. Двоих он зарубил сразу, еще один обратился в бегство, а четвертый упал, и сир Вран тяжело ранил его. Оставался предводитель разбойников, самый опасный из всех, и уж он-то успел обнажить меч.

Пленник, привязанный к дереву, смотрел за происходящим некоторое время, а после закрыл глаза и положился на волю судьбы. Он не привык к тому, чтобы за него заступались, разве что христианам что-то требовалось от богатого еврея.

Но сир Вран, как казалось, был не таков: он просто ринулся в битву очертя голову.

Предводитель разбойников оказался опасным противником, и меч у него был длинный, так что Врану пришлось непросто. Все его удары разбойник отбивал с такой легкостью, словно их наносил ребенок, а вот когда сам негодяй переходил в атаку, Вран подвергался серьезной опасности…

— В конце концов сир Вран все же одолел его, — заключил Мелхиседек и почему-то отвел глаза.

«Странно, — подумал сир Ив, — вот и мой дядя тоже иногда так смотрит: как будто прямо на тебя, а на самом деле куда-то в сторону… Должно быть, научился этому у еврея».

Мальчик вздохнул и вытер слезы.

— Я всегда волнуюсь, когда слышу истории о человеческом благородстве, — признался он. — Но сегодняшняя превзошла все. Обычно я читаю о таких поступках в книгах, а вы рассказали мне о человеке, которого я знаю лично и люблю.

Мелхиседек посмотрел на молодого сеньора так, словно еврея удивляло каждое из произнесенных им слов.

— Стало быть, вы очень любите своего дядю? — переспросил он.

Ив кивнул и простодушно добавил:

— Да разве может быть иначе?

Мелхиседек раскрыл ладонь и показал ее Иву:

— Видите след? Они все-таки успели пробить мне одну руку…

Ив вздохнул:

— Сдается мне, вы хороший человек, и мне очень жаль, что вы не спасетесь, потому что ваша вера ложна. Впрочем, это не мне судить и решать, так что располагайтесь в моем замке как вам будет угодно…

И он быстро вышел, чтобы отдать надлежащие распоряжения.

* * *

Несмотря на искреннюю заботу, проявленную юношей, Мелхиседеку было неуютно в Керморване: ему постоянно чудилось, что за ним кто-то следит. Самый воздух был здесь пропитан опасностью, тем более неприятной, что Мелхиседек никак не мог определить ее источник.

После трапезы, которую ему принесли прямо в комнаты, дабы господа не были вынуждены сидеть с ним за одним столом, Мелхиседек собрался было устраиваться на ночлег, как вдруг почувствовал, что поблизости кто-то есть. На сей раз ощущение было слишком сильным, чтобы и дальше не обращать на него внимания, и Мелхиседек медленно обошел всю комнату, заглядывая во все углы и отодвигая все занавеси.

Когда он обернулся, то увидел стоящего посреди комнаты человека. Мелхиседек готов был поклясться в том, что еще мгновение назад здесь никого не было.

Человек этот был немолод, с мясистым красным лицом.

— Я Эсперанс, — буркнул он, не тратя лишних слов на объяснения. — Сядь. — Он кивнул, показывая на плоскую крышку сундука с грубо вырезанным лиственным узором.

Еврейский торговец повиновался.

— Что ты там наплел сиру Иву? — спросил Эсперанс.

— Поведал ему чистую правду… — пробормотал еврей, опуская глаза.

— Смотри прямо! — рявкнул Эсперанс. — Что ты ему наврал? Признавайся, жид!

— Я сказал… правду, — повторил Мелхиседек. — Прояви хоть немного уважения к гостю своих хозяев! Зачем ты пришел сюда и разговариваешь со мной так грубо?

— Заметь, ты сидишь, а я перед тобой стою, — огрызнулся Эсперанс. — Полагаю, я выказал достаточно уважения! А теперь уважь меня, покуда я и впрямь не сделался невежливым. Ибо истинное мое лицо — отвратительно, а эта милая улыбка — лишь лживая маска. Я надеваю ее, когда хочу произвести хорошее впечатление.

— Тебе нужно денег? — спросил еврейский торговец.

Эсперанс принялся фыркать на все лады, словно целая конюшня рассерженных лошадей.

— Еще чего! У меня есть все необходимое, а деньги уж точно не входят в число предметов, за которыми я стал бы гоняться… Я хочу услышать подлинную историю о том, как ты сделался другом нашего сира Врана.

— Сир Вран меня спас, — в глубоком унынии проговорил Мелхиседек и снова показал свою пробитую ладонь.

— Так это не он привязывал тебя к дереву? — осведомился Эсперанс, кривя губы. — Спрячь свой маленький шрам, еврей, покуда я не начал показывать тебе свои отметины. В меня дважды попадали стрелой, а один раз едва не разрубили пополам… Мои шрамы пострашней твоих, и тебе меня не разжалобить.

— Вижу, — вздохнул Мелхиседек и впервые за все это время действительно посмотрел своему собеседнику прямо в глаза. — Но если ты выдашь меня сиру Врану, он меня убьет.

— Вот это уже похоже на дело! — почему-то обрадовался Эсперанс. Он плюхнулся на сундук рядом с Мелхиседеком и дружески взял его за руку. — Говори, да смотри — без утайки.

Мелхиседек посмотрел на свою плененную руку — бледная смуглая кожа имела зеленоватый оттенок, особенно на фоне красной, обожженной солнцем кожи Эсперанса.

— Как ты догадался? — спросил Мелхиседек тихо.

— Зло воняет, — сказал Эсперанс и раздул ноздри. — Я всегда его чую. Ты лгал мальчишке. То, что с тобой сделали, слишком отвратительно для ушей сира Ива, не так ли? Но за мои нежные волосатые ушки можешь не бояться, поэтому выкладывай все как есть.

Как и предполагал Эсперанс, подлинная история Мелхиседека являлась полной противоположностью той, которую услышал сир Ив.

На одинокого путника действительно напали — да только предводителем шайки разбойников был вовсе не какой-то там безвестный чернобородый негодяй, а сам сир Вран, собственной персоной. Он же и разогнал своих подручных, когда сообразил, как лучше использовать еврейского купца.

— Я доставляю ему хорошие вещи и собираю для него новости, любые сплетни, какие только доходят до моего слуха за время пути, — заключил свою повесть Мелхиседек. — За это он покровительствует моей семье.

— Покровительствует? Отменное определение! Да только до сих пор не возникало большой нужды в его покровительстве, — заметил Эсперанс. — Ну а что ты будешь делать, если он тебя предаст?

Мелхиседек пожал плечами и не ответил.

— Сегодня ты окончательно расплатился с ним за все его благодеяния, истинные и мнимые, былые и грядущие, — с самым серьезным видом произнес Эсперанс.

— Каким это образом? — удивился Мелхиседек.

— Ты укрепил веру племянника в неслыханное благородство сира Врана.

— Возможно, в самой глубине своего сердца сир Вран именно таков, каким хочет казаться, — сказал Мелхиседек.

— Для еврейского купца ты слишком хорошо думаешь о людях, — хмыкнул Эсперанс.

— Еврейские купцы — не такие уж бездушные твари, как принято считать, — отозвался Мелхиседек.

Эсперанс покосился на него и встал.

— Возможно, ты и прав, — сказал он. — Во всяком случае, я знаю по крайней мере одного бретонского дворянина, который значительно хуже любого еврейского купца. Весьма жаль, что ты считаешь себя ему обязанным.

— Он обещал мне покровительство и впредь, когда… — завел было Мелхиседек привычную песнь, да вдруг осекся и замолчал.

Эсперанс устремил на него пронзительный взгляд:

— Ну, что же ты? Договаривай! «Когда» — что?

— Когда он станет хозяином Керморвана. Так он сказал. Если я помогу ему, и он добьется намеченного, он не забудет моей услуги. Он хочет сделаться сеньором де Керморван, таково его заветное желание. Вот его собственные слова.

Эсперанс погрузился в тяжелое молчание. Он опустил лицо в ладони, ссутулил плечи.

Мелхиседек искоса поглядывал на него, не понимая: почему этого странного простолюдина так сильно огорчает подобная возможность? Не все ли равно такому человеку, кто будет хозяином Керморвана, дядя или племянник?

Мелхиседек даже попробовал было прикинуть, уж не родня ли Эсперанс сиру Иву — скажем, со стороны матери, — но почти сразу отказался от этого предположения. Ни малейшего сходства между немолодым, грузным мужчиной и тонким, хрупким мальчиком. Нет, они не могут быть родней. Разве что этот Эсперанс — личный слуга мальчика… Однако за все то время, что Мелхиседек провел в замке, он ни разу не видел Эсперанса рядом с сиром Ивом.

В конце концов он отказался от попытки разобраться в побуждениях Эсперанса. Важно было другое — отвести от себя новую угрозу.

— Умоляю тебя, молчи обо всем, что узнал сегодня! Если сир Вран узнает…

Эсперанс медленно, торжественно покачал головой.

— Сир Вран ничего не узнает о нашем с тобой разговоре, — обещал он. — Но тебе следует поскорей уехать отсюда. Постарайся сделать так, чтобы сир Вран пореже встречался на твоем пути, а уж если ты его все-таки встретишь — будь начеку.

Мелхиседек неожиданно улыбнулся:

— Благодарю я предупреждение, но я всегда начеку, когда встречаю людей, ему подобных…

— Оно и видно, — хмыкнул Эсперанс. Он ткнул себя пальцем в раскрытую ладонь, намекая на рану, полученную евреем при первой встрече с Враном, затем скроил жуткую рожу и скрылся так бесшумно, что Мелхиседек осознал исчезновение своего собеседника лишь спустя несколько секунд.

Некоторое время он раздумывал надо всем случившимся. Кто этот странный человек? Каким образом он разгадал почти все? И, самое главное, как он воспользуется тем, что ему удалось вызнать?

Мелхиседеку сделалось тревожно. Вран, при всей его алчности, был ему ясен: соблюдая некоторые правила, установленные этим христианином, и сохраняя при том бдительность, дабы не пропустить момент, когда правила эти изменятся, можно было не беспокоиться за себя и близких. Но кто скажет, по каким правилам играет Эсперанс?

* * *

А Эсперанс вообще не играл да и правил никаких не признавал. У него имелась единственная цель — оберегать сира Ива от недобрых людей. Все прочее оставалось для Эсперанса безразличным.

Ив встретил своего старого воспитателя утром. Тот принес молодому господину умыться вместо хорошенькой, хотя и несколько унылой девушки, с недавнего времени приставленной к сиру Иву для услуг.

Завидев Эсперанса с кувшином в руке, Ив искренне обрадовался.

— Поставь! — Он махнул рукой на большой поставец, обремененный красивыми сосудами, в том числе и фаянсовыми, которые только что доставил Мелхиседек. — Поставь, я умоюсь позднее.

Эсперанс пропустил требование сира Ива мимо ушей: он приблизился и начал поливать юному господину на руки. Капли воды застучали о медный таз, сделанный в форме большого цветка с мясистыми лепестками. Сир Ив обтер лицо мокрыми ладонями, выдохнул, взял полотенце.

— Сядь же, — снова попросил он и махнул рукой, показывая на кресло: обычно в этом кресле никто не сидел, оно находилось в комнате исключительно ради красоты.

Эсперанс покосился на тонкую резную спинку кресла и продолжил стоять. Чуть наклонив голову, он рассматривал мальчика. Нет, сир Ив ничуть не переменился. Разве что немного вытянулся, что неудивительно в его возрасте.

— Что с тобой? — спросил наконец мальчик. И рассердился, сильно покраснев: — Говори же или убирайся! Мне надоело гадать, какие мысли скрываются за твоим вечно нахмуренным лбом.

— Да? — переспросил Эсперанс. — А вы гадали обо мне, сир Ив?

Юноша кивнул.

— И что же вы нагадали? — оскалился Эсперанс.

— Это, в конце концов, переходит всякие границы! Что ты себе позволяешь?

— Отвечайте на мой вопрос, сир Ив! — заревел Эсперанс.

Сир Ив дрогнул, но не потому, что испугался — напугать его было невозможно, — но потому, что почувствовал в поведении старого друга новую, непонятную для него странность, и вдруг ему сделалось жаль Эсперанса.

— Я думаю, — медленно проговорил сир Ив, — что ты страдаешь с того самого дня, как в замке появился мой дядя. Я думаю, ты мучаешься ревностью, Эсперанс, потому что мой дядя — рыцарь, он молод и красив, знает жизнь и множество историй, и я полюбил его… наверное, больше, чем тебя. Оно и немудрено — ведь он мне родня.

— А, — сказал Эсперанс непонятно и махнул рукой. — Ну, тогда конечно.

Он потоптался на месте, промычал несколько лишенных смысла слов, а затем расхохотался.

Сир Ив изумленно смотрел на него.

— А вот и всё не так! — объявил Эсперанс торжествующе. — Уж поверьте мне. Возможно, теперь я не слишком хорошо знаю вас, мой господин, но уж себя-то я точно изучил. Исходил, можно сказать, вдоль и поперек, как дорожку до знакомого трактира. Завелась сейчас в замке одна штука, которая меня беспокоит, — да так беспокоит, что блевать впору, если вы понимаете, о чем я.

— Мой дядя, — кивнул сир Ив. Его ничуть не удивило, что Эсперанс отнес к знатному рыцарю наименование «одна штука».

— Ваш дядя, мой господин, — мерзавец и бесчестный человек, — преспокойно объявил Эсперанс. — Это если вкратце.

Сир Ив стал белее сметаны, так что светлые его глаза начали казаться почти черными.

— Как ты смеешь? — прошептал он.

Эсперанс пожал плечами.

— Да я и сам удивляюсь, — признал он. — Я долго обдумывал, стоит ли вам говорить об этом, да еще так прямо, ведь после нашего разговора, сдается мне, вы меня выгоните вон из замка, а ничто в жизни не было мне так дорого, как этот замок, где тепло и хорошо даже в самые холодные дни… Ну, тут уж ничего не поделаешь, придется мне уйти. Потому что сир Вран вас обманывает, мой господин. Не сказать вам об этом я не могу, а сказавши — навлеку на себя ваш гнев; тут и дружбе нашей конец. Да чего не избежать — то непременно тебя настигнет, в чем я не раз имел несчастье убеждаться.

— Ты попросту пьян, Эсперанс! — воскликнул сир Ив. — Ступай и ляг в постель, тебе следует отдохнуть и проспаться.

— Я отвратительно трезв, — сообщил Эсперанс. — Ну так что? Выгоните вы меня?

У сира Ива дрогнули губы:

— Как ты можешь так поступать со мной?

— Другого способа нет: или я останусь при вашей особе, мой господин, и тогда ваша жизнь пойдет по правильной колее и в конце концов окажется счастливой, или же мне придется исчезнуть, а ваш дядя сделает все, чтобы вас погубить.

— Я не могу прогнать тебя, — сказал сир Ив.

— Придется, потому что рядом с сиром Враном мне не жить.

Сир Ив опустил голову, а когда поднял ее, краска уже вернулась на его лицо, и глаза смотрели грустно.

— В таком случае, тебе придется уйти, Эсперанс. Я дам тебе с собой припасов и одежды, какую только захочешь…

Эсперанс махнул рукой, заранее отвергая любые дары.

— Мне ничего не нужно… На прощанье хочу попросить вас об одной малости.

— Все что угодно.

— Когда беда случится, позаботьтесь об этом еврее, Мелхиседеке, — он ни в чем не виноват, кроме одной простительной человеческой слабости.

— Я не понимаю, — сир Ив выглядел растерянным. — При чем здесь Мелхиседек?

— Со временем и это станет вам ясно…

Эсперанс подошел к сиру Иву, взял его за плечи и, нагнув его голову к своей груди, осторожно поцеловал в макушку, затем благословил и, оттолкнув, вразвалку зашагал прочь.

Сир Ив смотрел ему в спину, пока тот не скрылся, но не проронил больше ни звука.

* * *

Исчезновение Эсперанса было окончательным; сир Ив чувствовал это. Только теперь он понял, какие крепкие узы связывали его со старым воякой. Присутствие Эсперанса сир Ив ощущал, даже если не видел его по целым дням. Если представлять человека как музыку, то Эсперанс всегда оставался как бы еле слышным, постоянно напеваемым мотивом. А теперь этот мотив смолк.

Ни одна попытка узнать что-либо от Мелхиседека не удалась: еврей скрывался от сира Ива и ловко избегал разговоров наедине; а через два дня и вовсе уехал, не простившись. Когда сир Ив вошел в комнату, которую занимал гость, там стоял маленький медный сосудик для умывания, сделанный в виде горностая с изящной хищной мордочкой и грозно выгнутой спинкой.

— Что это? — спросил Ив, обернувшись к своему дяде.

— Подарок для вас. Мелхиседек вчера очень сожалел о том, что вынужден покинуть нас быстро, так что у него не будет времени с вами проститься и поблагодарить за гостеприимство. Впрочем, он был моим гостем, а не вашим, так что подарка, думаю, вполне довольно.

— Да, — сам себе сказал Ив, — довольно будет с меня и подарка…

Глава девятая

КОРРИГАН

Летом 1346, когда Иву сравнялось шестнадцать лет, он был посвящен в высокий рыцарский орден, и уж сир Вран постарался на славу, устраивая праздник в этот день! Ничто не было упущено: собрались важные и многочисленные гости, из Ренна даже прибыл епископ, явились ближайшие соседи и в том числе сир Мезлоан, которому молва приписывала безответную любовь к покойной Азенор, матери сира Ива, — теперь сир Мезлоан представлял собой плотного господина с квадратным лицом и исключительно твердым, каменным брюхом; глядя на него, никто бы не поверил в то, что некогда он иссыхал от несчастной страсти.

В парадных залах главной башни творилась страшная суета. Снимались перегородки, в обычное время отделявшие одно помещение от другого; весь второй этаж был превращен в огромный общий зал. Из специальных хранилищ извлекли разобранную мебель и несколько дней сооружали из досок сиденья и столы. Отовсюду приносили медные сосуды, в том числе и старые. Из Кемпера привезли целый воз глиняных мисок; что до дичи и птицы, до хлебов и прочего угощения, то все это доставляли телегами и бочками!

За минувшие полгода сир Ив сильно вырос, хотя по-прежнему оставался узким в плечах. Отцовский доспех оказался мальчику не слишком-то впору, но переделывать ничего не стали — по росту подошло, и ладно!

Сир Вран потратил немало времени, подыскивая одежду подходящего цвета: все должно было быть наилучшего качества. И в вечер перед посвящением сир Ив был приведен в маленькую отдельную комнату наверху башни, где ожидали его аккуратно разложенные на сундуках предметы: штаны — коричневые, как земля, в которую когда-нибудь ляжет воин; рубаха — красная, как кровь, которую он прольет; плащ — белый, в знак чистоты его помыслов; пояс — золотой, драгоценный, как сам рыцарский орден.

Сир Вран поднялся туда вслед за племянником и некоторое время стоял в дверях, наблюдая за тем, как сир Ив рассматривает приготовленные для него вещи. Наконец Вран нарушил молчание:

— Вам нравится? Клянусь берцовой костью святой Женевьевы, мне стоило немалых трудов раздобыть все это!

Юноша удивленно посмотрел на своего дядю.

— Смысл ваших последних слов не вполне понятен, но я благодарен вам… Я счастлив, — прибавил он, благоговейно прикасаясь к поясу.

Доспехи были вычищены, ремни их смазаны и приведены в надлежащий вид, а главная рыцарская святыня, меч, вложенный в ножны, находился на отдельном сундуке, и под него была постелена белая шелковая ткань.

— Теперь вам надлежит облачиться, спуститься в часовню и провести там ночь бдения над оружием, — продолжал сир Вран, почему-то облизываясь. — Вы сегодня ели что-нибудь, племянник?

Сир Ив покачал головой.

— Как я мог!.. Нет, все мои мысли — только о том, что предстоит. Будет лучше, если я выдержу самый строгий пост. Не вы ли учили меня закалять тело и дух?

— Во всяком случае, такое умение вам пригодится, — ответил сир Вран. Он усмехнулся и отвел глаза.

Племянник вздохнул — так глубоко, как только дозволило ему естество, — и коснулся кончиками пальцев рукояти меча.

— Какой красивый! — шепнул он. — Подумать только, целую ночь я смогу созерцать его без всякой помехи.

— Разве что вы заснете, — улыбнулся Вран.

Ив тряхнул головой.

— Как я могу заснуть! Во всем моем теле нет ни одной частицы, которая не трепетала бы перед тем, что ожидает меня наутро.

— Я позову Эрри — пусть отнесет доспехи в часовню, — сказал Вран, поворачиваясь, чтобы уйти.

Эрри был солдат из замкового гарнизона, которому поручили роль оруженосца при юном сеньоре. Он ничем не был примечателен, и по этой причине Ив не слишком жаловал его. «Как мне полюбить человека, если нет в нем ни единой черты, которая отличала бы его от множества других?» — вздыхал юноша наедине с собой.

Он знал, что обязан отыскать в Эрри нечто особенное, присущее только ему одному. Однако сам Эрри отнюдь не облегчал Иву задачу. Светловолосый, круглолицый, молчаливый, он являлся на зов после того, как его окликнут дважды, и притом никогда, казалось, не верил, что кто-то может обратить внимание именно на него. Почему из всех солдат Вран выбрал Эрри для роли оруженосца — осталось для Ива загадкой, но юноша принял это как должное.

Сейчас во всем, что делал Вран, наставник Ива в вопросах рыцарства, молодой сеньор Керморван склонен был усматривать особенный, глубинный смысл. Возможно, бесцветный скучный оруженосец, с которым нельзя даже толком поговорить, входит в число необходимых испытаний.

Так думал Ив, спускаясь вслед за Эрри по узкой винтовой лестнице. Эрри так нагрузился доспехами, что его не было видно из-за груды металла, только доносилось пыхтение.

Они вышли во двор и пересекли его, направляясь в часовню.

Часовня эта стояла отдельно от прочих замковых строений и представляла собой еще одну оборонительную башню, возвышавшуюся над стеной. На ее крыше была оборудована площадка для лучников или дозорных. Весь верхний этаж занимали боеприпасы, а нижний был отдан алтарю и трем небольшим фигурам: Пресвятой Девы, распятию и святому Эрве.

Пресвятая Дева была самой старой из статуй: закутанная в складчатое покрывало, она сидела, вжавшись в трон. Ее лицо, непропорционально большое, прорезали темные трещины. Сколько ни старались, не могли отмыть их — камень состарился, пыль въелась в него, забилась во все поры и щели, так что в конце концов статую оставили в покое: пусть остается как есть.

Святой Эрве стоял с арфой в руке. Ив особенно любил эту скульптуру. Она также была каменной, но гораздо более новой. Когда на нее падал свет, она начинала испускать тихое сияние, и Иву, особенно когда он был маленьким, чудилось, будто он видит в этом сиянии отражение райского света.

Ибо святой Эрве, очутившись в раю после долгих лет своей праведной жизни на земле, сразу же предстал перед Иисусом. И что же сделал Эрве, когда увидел перед собой Господа? Он не стал благодарить за то, что его забрали в райские обители; он не упомянул ни об одной из своих заслуг (что было бы, кстати, невежливо и неуместно!). Нет, вместо всего этого он начал петь о той стране, которую любил больше всего на свете, — он начал петь о Бретани, и воспел ее перед самим Иисусом!

Сир Ив всегда вспоминал об этом, когда думал о месте своего рождения. Подумать только! Хотелось бы Иву знать, какими словами восхвалял святой Эрве Бретань: уж наверняка упомянул все достопримечательные места, перечислил реки и озера, назвал леса… Может быть, и о замке Керморван говорил.

Хорошо бы святой Эрве не обмолвился в раю о том, что Керморван был проклят влюбленными, которых разлучил Эрван де Керморван. Это, в конце концов, внутреннее дело семьи, и Ив, когда вырастет, с ним разберется; ну а на небесах об этом судачить незачем.

Поэтому Ив смотрел на статую святого Эрве не только с любовью, но также и испытующе, пытаясь угадать: проболтался тот насчет проклятия или сумел сдержаться и смолчал. Бретонцы любят посплетничать — как, впрочем, и все рожденные женщиной, — но, быть может, святые хоть немного отличаются в этом от остальных.

Третья фигура, как уже упоминалось, была распятием. Его устанавливали по приказанию Алена де Керморвана лет через пять после достопамятной победы над Аленом де Мезлоаном. Для того сир Ален вызвал из города искусного резчика по дереву.

Маленький сир Ив целыми днями околачивался возле мастера, и Эсперанс ходил за ним по пятам, следя, чтобы ребенок не попал резчику под руку, когда рука эта случайно сделает неловкое движение. И хоть мастер был, как уже говорилось, искуснейший, Эсперанс ему не доверял.

Мастер даже обижался.

— Что ты все высматриваешь? Зарежу я твоего маленького господина, что ли?

— Дурного я ничего не делаю, — невозмутимо отвечал Эсперанс. — За ребенком, особенно господским, требуется пригляд. Сам-то ты никого по доброй воле не зарежешь, но у тебя в руке острый нож, а мальчонка любопытный и шустрый, — кто знает, какую штуку отмочит враг рода человеческого?

— Я знаю, почему ты мне не доверяешь, — сказал мастер.

Эсперанс грозно засопел (Ив все это время прятался у него за спиной и подслушивал, потому что разговор сильно заинтересовал его).

— Ну, и почему же?

— Многие не любят меня по этой самой причине. Потому что я сперва делаю фигуру Господа Иисуса Христа, а после сам делаю отверстия в его ладонях, чтобы прибить их к кресту.

Эсперанс помолчал немного, из чего Ив заключил, что мастер в своих предположениях не ошибся, а затем вскинул голову:

— Ну так и что с того? Полагаю, так оно и есть! Что можно ожидать от такого человека, который собственноручно распинает Господа?

Тогда мастер вновь принялся за работу, продолжая в то же время беседу: видно было, что ему не раз доводилось произносить эти слова для вразумления спрашивающих.

— Хочешь знать, какие чувства я испытываю? А вот какие: я благодарен судьбе за то, что она позволила мне до самых потрохов ощущать себя величайшим грешником из всех людей! Разве все мы ежедневно не прибиваем Господа к кресту нашими согрешениями? Наши злые дела суть те же гвозди! Разве мы не делаем этого, когда воруем друг у друга, когда убиваем или, того хуже, оскверняем целомудренных женщин? Но нет, никто из вас не видит в себе убийцу Иисуса Христа, потому что все вы не понимаете, чем заняты. А я — я понимаю…

Некоторое время после этой тирады Эсперанс молча смотрел на работающего мастера. Старый солдат был очень бледен и несколько раз он делал короткое, сразу же обрываемое движение, как будто хотел подойти к резчику ближе, а затем резко повернулся и пошел прочь.

Спустя годы оказалось, что каждое из сказанных тогда слов остались в памяти Ива. Поначалу эти слова были немы и как бы затаились в ожидании того времени, когда им дозволено будет обрести смысл и звучание. И когда Ив подрос, дремавшее в его мыслях поучение мастера восстало и заговорило в полный голос.

И теперь, в часовне, Ив думал и об этом. Где сейчас резчик? Не умер ли — а если так, то не встречал ли святого Эрве?

— Куда покласть-то? — прозвучал чей-то равнодушный голос.

Ив вздрогнул и вынужден был вернуться к реальности.

Эрри, обремененный доспехами, топтался посреди часовни и требовал дальнейших распоряжений.

Ив сказал ему:

— Доспехи положи возле алтаря и к ногам Пресвятой Девы, а меч — на алтарь.

Часовня наполнилась грохотом. Ив с досадой смотрел на Эрри: тот мешал ему. Не тем, что шумел, — а тем, что был совершенно чужим, чуждым. Как было бы хорошо, если бы вместо Эрри сейчас здесь находился Эсперанс! Но тот пропал и никак не давал о себе знать. Несколько раз Ив пытался отыскать его, однако в «Ионе и Ките» ничего о нем не слыхали, и никто из окрестных жителей его не видел.

Впрочем, сир Вран делал все для того, чтобы Ив не печалился о своей утрате. И действительно бывали такие дни, когда Ив совершенно не вспоминал своего старого друга. И в последнее время такие дни выпадали все чаще.

«В конце концов, нет ничего предосудительного в том, чтобы расстаться с детскими привязанностями, — думал сир Ив, стоя посреди часовни и рассеянно наблюдая за тем, как Эрри раскладывает доспехи. — Эсперанс — часть моего детства. Вполне закономерно, что он исчез, ведь я больше не ребенок… Начиная с завтрашнего дня я стану рыцарем, а Эсперанс… Он навсегда останется простым солдатом».

Но в сокровенной глубине души — там, где за завесой мыслей явных затаились, помыслы тайные, — сир Ив знал: сейчас он лжет самому себе. И святой Эрве, хоть и смотрел на небо, лаская пальцами невидимые струны своей арфы, знал об этом. И Дева Мария с неподвижным плоским ликом — она тоже знала. На распятие Ив боялся и глянуть. Становясь рыцарем, сир Ив обязан быть безупречным, а он только что солгал — сам себе, в мыслях своих, то есть, наиболее глубинным и отвратительным образом.

— Ну так что, я пойду? — донесся опять голос Эрри. Ненужного, неинтересного Эрри.

Сир Ив махнул ему, и Эрри исчез.

Наконец-то Ив остался один. Дверь в часовню затворили. Свет в узких высоких окнах начал постепенно угасать. Надвигалась бессонная ночь — та единственная ночь в жизни знатного юноши, которая изменит всю его судьбу.

Ив опустился на колени и постоял так, прислушиваясь, но никаких перемен, ни в себе, ни в окружающем мире он не ощутил. Тогда он встал, прошелся немного взад-вперед, потрогал доспехи и помечтал над ними.

И тут он услышал тихий шорох.

Ив резко повернулся на звук. Он не знал, что ожидал увидеть, мышь или, быть может, змею: в любом животном он усмотрел бы пророчество касательно своей будущей рыцарской участи. Но то, что предстало ему, оказалось совершенно неожиданным.

Возле алтаря, подобрав под себя ноги, сидела на полу молодая женщина.

Ив ощутил резкий толчок крови: сперва вся она отхлынула от его лица, а затем, напротив, прилила к щекам, и юноша густо покраснел. Вероятно, в темноте этого не было заметно: часовню озарял лишь тусклый, угасающий свет, пробирающийся внутрь через верхнее окно, — нижние были уже совершенно темны — да две масляные лампы, горевшие справа и слева на стенах.

Женщина удивленно смотрела на Ива снизу вверх. У нее было узкое лицо с остреньким подбородком. Черные брови ломались посередине, точно две тонкие палочки. Длинный нос придавал ей сходство с птицей, а глаза немного косили.

Ив рассматривал ее в упор, не боясь показаться невежливым, потому что в первые несколько мгновений принял ее за плод собственного воображения, а к видениям подобного рода неприложимы понятия «вежливость» или «невежливость».

Затем она пошевелилась, и он понял, что ошибся: женщина существует на самом деле.

И еще он понял, кого она ему напоминает. Имелось в ее внешности некое сходство с некрасивой Мархерид. Той самой, что была с ним возле развалин замка Рюстефан.

И именно это сходство более, нежели что-либо иное, включая и таинственное появление женщины, убедило Ива в том, что перед ним — корриган. Мархерид была обыкновенной девушкой, похожей на корриган; незнакомка же, несомненно, являлась корриган, похожей на обычную женщину.

Ив опустился перед ней на колени, чтобы не нависать над макушкой чужачки и не заставлять ее задирать голову вверх.

— Ты корриган, — сказал он.

Она засмеялась, очень тихо, и воздух вокруг нее задрожал.

— Как тебя зовут? — спросил Ив.

— Меня зовут… — Она задумалась, посмотрела в лицо юноши, провела теплым пальцем по его подбородку. — Положим, Гвенн. Тебе нравится такое имя?

— Да, — сказал Ив. Имя «Гвенн» было его любимым среди женских имен.

— А, хорошо, — сказала женщина. — Как же ты догадался о том, что я корриган?

Ив пожал плечами:

— А как ты догадалась, что я люблю имя «Гвенн»?

— Ты особенный, — проговорила Гвенн, если только так ее звали на самом деле, но на вопрос не ответила.

— Дело в том, — с легкой досадой отозвался Ив, — что ты напомнила мне одну девушку, а та напоминала корриган, вот и вся разгадка.

— Интересно, — заметила корриган. — А что стало с той девушкой?

Ив улыбнулся и взял корриган за руку:

— С ней случилось нечто удивительное! Она вышла замуж. За вдовца с четырьмя маленькими детьми. Она любит ходить за детьми… Я подарил ей золотое ожерелье. Люди говорили, что тот человек взял ее в жены ради приданого, потому что она была не молода и не красива, да и не богата; но вот еще одно диво: может, женился-то он и ради ожерелья, да только ожерелье они не продали и не превратили в деньги! Она так и носит его поверх своих холстинковых платьев, и даже когда ходит на реку стирать, и даже когда готовит обед или меняет детям пеленки…

— Должно быть, она действительно была достойна твоего внимания, эта девушка, — серьезно сказала корриган. — Но и ты достоин внимания, сир Ив.

— Как ты проникла сюда?

— Ничего особенного — я пряталась здесь уже несколько часов.

Она пошевелилась, ее колени задвигались под платьем.

— Гвенн, — окликнул ее Ив, как бы пробуя ее имя на вкус.

Она с готовностью положила голову ему на плечо.

— Нет, — он испугался, — не нужно.

— Почему? — Лукавый зеленый глаз был совсем близко, он глядел насмешливо и не моргал.

— Мы в часовне, в священном месте, — попытался объяснить Ив.

— То, что я делаю, тоже священно, — прошептала корриган.

— В твоем действии содержится некий серьезный смысл, но все же оно не настолько священно… Я должен размышлять о своем будущем, о значении символов моего оружия, — сказал Ив, осторожно взяв корриган за плечо и отодвигая ее от себя.

— Будем размышлять вместе! — предложила она. — Растолкуй-ка мне, сир Ив, почему когда вы, люди, нападаете друг на друга с оружием, и рубите, и колите, и тычете стрелами, и пронзаете насквозь, и отсекаете конечности, — почему при этом вы считаете себя духовными существами?

— Потому что у нас есть душа, — сказал сир Ив. — Потому что рыцарь никогда не должен существовать лишь в одном материальном мире, среди вещей и предметов. Потому что любое деяние истинного рыцаря вносит некое возмущение в духовную сферу. Убив врага, рыцарь не просто уничтожает другого человека, разрушает его тело, — нет, он сокрушает зло, и в вышних сферах происходит хоть малое, но все же изменение…

— Это слишком сложно для меня, — сказала Гвенн. — А мы с тобой не могли бы просто обниматься и целоваться?

— Нет, — ответил сир Ив.

— Мы потихоньку, — обещала Гвенн.

— Нет, — повторил сир Ив.

— Хочешь, выберемся отсюда? Если тебе не нравится, что это священное место, мы можем пойти в любое другое.

— Дверь заперта, — сказал сир Ив. — Даже если бы я и согласился потратить эту ночь великого бдения на ласки корриган, мне не удалось бы вывести тебя отсюда.

Она надулась.

— Вот скажи мне, сир Ив, — заговорила Гвенн наконец, когда молчание стало тяготить ее, — отчего так устроены люди? Немногие из вас соглашаются уделить мне любовь, а ведь я искусна на ложе и очень хороша… Я умею любить, сир Ив! Я дарю блаженство мужчинам, а они предпочитают мне земных женщин, таких хрупких, таких недолговечных…

И неожиданно она разрыдалась.

Ив поднялся на ноги, глядя на нее сверху вниз.

На корриган было шелковое зеленое платье, очень простого покроя, с низким круглым вырезом и широкими рукавами. Ни шнурованного лифа, ни даже пояса. Эта одежда выглядела на Гвенн нелепо, неожиданно понял Ив, хотя обычно он считал, что всех следует воспринимать такими, каковы они есть: он редко замечал, во что одеты люди, и уж тем более почти никогда не судил о том, идет ли человеку то или иное платье.

Корриган была худенькой, с острыми плечами и выступающими ключицами; ее шея выглядела неестественно тонкой — казалось удивительным, что голова каким-то образом удерживается на ней и даже не слишком клонится книзу.

По-настоящему хороши были лишь ее рыжие волосы, очень густые и длинные, кое-как убранные в косу, перетянутую простым шнуром; такую прическу носили незамужние девушки в давние времена, а сейчас подобного убора не встретишь даже среди самых бедных простолюдинок.

Ив не любил красного цвета, ни в одежде, ни в волосах, ни на небе: Эсперанс учил его, что красный — цвет врага рода человеческого и цвет смерти.

— Разве кровь не содержит в себе жизнь? — спросил его Ив однажды, на что Эсперанс, по своему обыкновению, сморщился:

— Когда кровь содержит в себе жизнь, она спрятана под кожей; но стоит ей вытечь на землю и явить свой красный цвет миру, как вместе с нею уходит и жизнь…

Возразить на это было нечего.

— Если ты будешь ходить с распущенными волосами под ярким солнцем, то волосы твои выгорят и перестанут быть красными, и тогда ты будешь больше походить на женщину, — сказал сир Ив, сам не понимая, почему произносит это вслух.

Гвенн провела рукой по своим волосам.

— Тебе не нравится моя коса?

— Да, — сказал сир Ив.

Она вынула гребень.

— Расчеши мои волосы. Уж такую-то малость ты можешь ради меня сделать?

Сир Ив сказал:

— Я буду рыцарем, а разве рыцарь станет причесывать волосы незнакомой даме, да еще и корриган? Нет, дорогая Гвенн, ты должна найти себе служанку, либо любовника, который будет от тебя без ума.

Она заплакала еще пуще.

— У меня уже был такой любовник! Ах, что я наделала, что натворила!

Ив опять сел рядом с нею, вытер ей лицо своим рукавом.

— Не плачь, Гвенн. Успокойся. Расскажи мне о нем. Покажи мне его, чтобы я лучше понимал твою потерю.

Она потянула носом, как это делают обиженные дети, и несколько секунд молча сопела, видимо, собираясь с духом. Затем провела по воздуху пальцем, очерчивая некую кривую линию.

Края этой линии вспыхнули бледным пламенем, а в неровном овале, ею ограниченном, показалась картинка, очень далекая, смутная, так что Иву пришлось изрядно напрягать зрение, чтобы рассмотреть ее. В первые мгновения он не понял, что именно видит, а затем перевел глаза на корриган:

— Это поле боя!

— Да, — подтвердила она сквозь слезы. — Именно там я впервые встретила его.

Ив пронесся над смятыми, забрызганными кровью колосьями, и понял, что вошел в тело ворона. Минуя волю и разум, карканье вылетало из распахнутого клюва: он просто не мог не каркать при виде этого изобилия пищи; в этом крике звучало рвущееся из вечно голодной утробы ликование. Ив орал: «Еда! Еда! Еда!»

Затем он спустился ниже.

Зерно высыпалось из спелого колоса, оно было втоптано в грязь, раздавлено. Стебли перетерлись, пропитались кровью. Нехорошо для человека, но безразлично для птицы.

Люди лежали повсюду, безопасные, неподвижные. Их руки сжимали оружие или в бессилии хватались за землю. Ни один из этих жестов не имел смысла.

Затем ворон приметил одного воина, который шевелился, и настороженно уселся поодаль, наблюдая за живым блестящими черными глазками.

Это был молодой человек, одетый плохо и дурно вооруженный; из доспехов на нем имелся только мятый нагрудник. Шлем он потерял. Светлые его волосы слиплись, глаза потускнели, и ворон понял, что скоро и этот человек умрет.

Раненый, по-видимому, знал это и уже дал свое согласие на смерть. Теперь он просто лежал и смотрел на небо, очищенное от облаков.

На краю поля показался еще один человек, усталый бродяга, похожий на мародера, которому не повезло: он пришел слишком поздно, более удачливые грабители успели обобрать трупы. Должно быть, и шлем раненого забрали они, а жизнь ему оставили, не взяв ее за ненадобностью.

И теперь тот бродяга явился подобрать оставленное — в том числе и угасающую жизнь.

Оборванец шел медленно, с трудом волоча ноги, как человек, который проделал долгий путь. Несколько раз он останавливался, но затем, через силу, двигался дальше. Наконец он остановился над раненым и принялся рассматривать его своими сонными глазами.

И тут прямо перед бродягой выскочила корриган.

На ней было все то же зеленое платье, рыжие волосы ее были растрепаны и разметались по плечам; она держала в руке гребень так, словно тот являлся оружием и мог кого-нибудь исцарапать до смерти.

— Когда ты угомонишься, Анку? — крикнула корриган, обращаясь к бродяге.

Он посмотрел на нее устало.

— Никогда, покуда не закончится время.

— Ты всех отсюда забрал — уходи теперь.

— Не всех, — сказал Анку. И наклонился над раненым.

Корриган оттолкнула его.

— Уйди, — возмущенно крикнула она. — Оставь мне хотя бы этого.

— Его время вышло — я должен его забрать.

— А если я попрошу? — спросила корриган вкрадчивым тоном.

— Что это изменит? Мне грустно, корриган. Думаешь, я люблю делать то, что делаю? Я был первым сыном у отца и матери, они родили меня еще до Каина.

— Рассказывай, рассказывай. — Корриган взяла прядку рыжих волос и сунула ее себе в рот. И, пока она жевала свои волосы, Анку говорил монотонно:

— Считается, что первым родился Каин, но ведь это не так! Когда мой отец и моя мать согрешили, они впустили в мир смерть… Так написано в Великой Книге для людей, и это — чистая правда.

— Неинтересно, — сказала корриган, по-прежнему жуя.

Но Анку не обращал внимания на ее очевидное безразличие.

— Что же означают эти слова — «впустили в мир смерть»? Разве не так говорят о рождении ребенка? Сказали бы лучше — «впустили в мир любовь!» Amor, которая звучит одинаково на всех языках… Они родили меня, вот что они сделали! И из-за них я вечно скитаюсь по земле и забираю у людей жизнь, когда приходит надлежащее время…

Выплюнув изжеванную прядь, корриган вдруг обеими руками оттолкнула Анку:

— Убирайся туда, откуда пришел! Ступай хоть во чрево своей согрешившей матери, Анку, но я хочу забрать этого человека себе.

Анку сказал:

— Сейчас будь по-твоему, корриган, но только рано или поздно я все равно приду забрать его.

— Иди, иди, — сказала корриган. — Иди себе.

И, когда Анку повернулся спиной и медленно побрел прочь по исковерканному полю, корриган громко засмеялась.

Затем видение погасло.

Ив моргнул несколько раз, приходя в себя, провел рукой по лицу, точно желая снять с него паутину. Корриган жадно наблюдала за ним.

— Ты понял? — спросила она на всякий случай, потому что ничего не могла прочитать по лицу молодого человека.

— Что я понял? — уточнил Ив.

— Что я полюбила его.

— Этот Анку — кто он? Кто он такой на самом деле?

— Удивительно устроен человек — всегда обращает внимание на самые несущественные детали… — Корриган вздохнула. — Ну уж таковы вы, люди, и ничего с этим не поделаешь. Я отвечу на твой вопрос, сир Ив. Анку — первенец Адама и Евы, он — смерть и родной брат любому человеку. Он ушел, потому что я прогнала его, а существует лишь одно средство отогнать Анку, правда, только на время: истинная любовь. Ясно тебе? Анку ушел, потому что я на самом деле полюбила этого юношу. Иначе мне не удалось бы спасти его.

— Понятно.

— Он стал моим любовником. О, как я любила его! Я забрала его к нам, на Озеро Туманов, и мы по целым дням бродили среди камыша, мы спускались в подводный дворец, любовались играми разных таинственных существ, к нам приплывали большие цветы, умеющие петь, и мы слушали разные арфы. У арфы ведь есть душа, как и у человека, а у корриган нет души, одно только бессмертное тело, которое погибнет вместе с концом мира… Поэтому корриган так ценят владение арфой, понимаешь?

Сир Ив кивнул.

— Нам было хорошо вместе, — со слезами продолжала корриган. — Он не отказался от моих ласк. Он был не такой холодный, как ты, сир Ив.

Ив пожал плечами.

— Если твое сердце принадлежит другому, для чего тебе мои ласки, Гвенн?

Она посмотрела на него с недоумением и наконец ответила:

— Из всех способов проводить время, какие мне известны, этот — наилучший.

Ив поднял ладонь и поставил ее как преграду между собой и корриган.

— Если ты не хочешь, чтобы я этим вот мечом испытал твое бессмертие, корриган, то не приближайся ко мне. — И добавил, смягчаясь: — Расскажи еще что-нибудь о том человеке. Как вышло, что вы расстались?

— О, это было ужасно! — вскричала корриган, разом забыв свою обиду на сира Ива. — Мы поссорились. Он был глуп. Он меня не понимал. Возможно, он старался мне угодить, но… — Она приложила ко рту пальцы. — Я не помню, из-за чего все вышло, но я страшно разозлилась на него. О, я так сердилась! Я кричала, и топала ногами, и махала руками, и рвала на себе волосы, и… Я прогнала его.

— А он? — тихо спросил Ив.

И корриган ответила так же тихо и просто:

— Он ушел…

— Может быть, за пределами Озера Туманов его подстерегал Анку? — предположил Ив.

— Не могу поверить! — Корриган покачала головой. — Нет, он еще жив. Я так хочу снова увидеть его, так хочу его обнять! У меня даже соски горят, когда я об этом думаю.

Она взяла Ива за руку и, прежде чем юноша успел сообразить, что она делает, сунула его ладонь себе за вырез.

— Чувствуешь?

Он отдернул руку так, словно обжегся. Корриган приняла это за подтверждение.

— Даже тебе жарко — так что же говорить обо мне…

— Давно ли вы расстались? — спросил Ив.

— Быть может, месяц назад… Но я знаю, как коротка человеческая память, и потому оделась так, как тогда, в день нашей первой встречи. Я хочу, чтобы он сразу вспомнил меня, понимаешь? Сразу, как только увидит вновь.

— Что ж, это разумно, — согласился Ив. — От души желаю тебе найти потерянное. — И вдруг он насторожился: — Но почему ты пришла сюда?

— А разве он не здесь? — в свою очередь удивилась корриган.

— Что бы он делал здесь?

— Почему нет?

— Почему да?

Разговор зашел в тупик, и оба замолчали, разглядывая друг друга с одинаковым изумлением. Наконец корриган вновь прервала молчание:

— На самом деле Керморван — не первый замок, куда я пришла. Я обошла уже половину замков Бретани, ведь везде, если хорошенько поспрашивать, люди припомнят какое-нибудь таинственное происшествие. Но Керморван, по правде говоря, подходит лучше всего.

— Почему?

— Потому что над вашим родом тяготеет проклятие. Потому что вы связаны с призраками Рюстефана, хотите вы того или нет, а это означает, что любой из рода Керморван обладает также связью с потусторонним миром… Следовательно, и мой любовник должен был появиться здесь. Для него здесь самое место.

— Наш капеллан говорит, что существует истинная логика и логика женщин, — сказал Ив. — Он не учел того, что в мире действует также логика корриган.

Гвенн хмыкнула:

— Он многого не учел, ваш капеллан, как я погляжу.

— В любом случае, ты можешь остаться и познакомиться в замке со всеми. Возможно, ты и найдешь своего красивого любовника… — сказал Ив.

Внезапно он понял, что видит корриган гораздо лучше, чем в начале их разговора. Он поднял голову и заметил в окнах утренний свет. Ночь бдения над оружием закончилась. Вместо того, чтобы всю ночь молиться и просить о ниспослании ему даров высокой рыцарской добродетели, сир Ив занимался глупой болтовней с какой-то красноволосой коррриган!

— Что я наделал! — простонал сир Ив.

Он обхватил голову руками в полном отчаянии.

Корриган поцеловала его в щеку.

— У тебя осталось еще несколько минут, — шепнула она. — Ты успеешь и подумать о важных вещах, и помолиться. Ведь ты человек, а людям, как и корриганам, дано растягивать время по собственному усмотрению. Один из вашего племени тратит на это всю жизнь, а другому достаточно и нескольких мгновений.

Она встала, прошуршав платьем, и скрылась в тени за статуей Девы Марии.

* * *

Сир Ив впервые покидал замок Керморван, и сердце у него сжималось — нельзя сказать, чтобы ощущение было неприятным, но очень уж сильным.

Ему и прежде доводилось бродить по окрестностям, но никогда еще он не заходил так далеко, чтобы не вернуться домой на ночлег. Теперь же ему вместе со скучным оруженосцем Эрри предстояло проделать долгий путь — почти до самого Парижа.

Сир Вран, говорил об этом с племянником через две недели после посвящения, когда только-только отгремели праздничные пиры.

— Друг мой, — провозгласил он торжественным голосом, немного, впрочем, заплетающимся от бесконечной болтовни, выкриков, здравиц и яблочного сидра, — друг мой, посвящение в высокий рыцарский орден накладывает на вас совершенно новые обязательства…

Ив слушал радостно, потому что знал: с посвящением, которое он принял из рук дяди, он вступает в удивительную, поистине волшебную область бытия. Ибо новый рыцарь неизбежно входит в чудесное пространство, которое будет отныне разделять с королем Артуром, Тристаном и Роландом. Ив знал, что сейчас речь пойдет о подвигах: любой рыцарь, приняв шпоры, обязан тотчас доказать, что достоин носить их.

И точно: сир Вран заговорил именно об этом.

— Я вспоминаю наш разговор, племянник, — начал он, — тот, когда мы обсуждали с вами бретонского горностая и его будущую участь.

Ив нахмурился: он попытался вспомнить, когда это было и что он сам при этом высказывал.

— Я спрашивал вас, на чьей стороне ваши симпатии в спорах двух знатнейших родов Бретани за герцогство, — напомнил сир Вран, желая облегчить юноше задачу. — Помните? Вы удостоили меня чести и поделились собственными мыслями.

Ив задумался.

— Да, я говорил о горностаях, — сказал он наконец и улыбнулся так ясно и бесхитростно, что сир Вран мысленно поздравил себя: племянник оказался еще большим простаком, нежели предполагалось! — Я не отказываюсь от своих слов. Мне больше по душе Жан де Монфор и английское покровительство, нежели герцог Блуа и покровительство французского короля.

— Возможно, сейчас именно от вас зависит, осуществится ли эта мечта, — молвил сир Вран.

Юноша покачал головой, не переставая улыбаться:

— Я не вполне понимаю вас, дядя.

— Английский король высадился в Нормандии, — сказал сир Вран.

Стало тихо. Улыбка медленно сползла с губ Ива.

— Я не вполне понял, — проговорил он наконец.

— Да, именно таковы полученные мною новости, — подтвердил сир Вран. — английский король Эдуард — в Нормандии. Началось отвоевание земель, которые некогда принадлежали его предкам…

О, это была великолепная эпопея, и сир Вран не поскупился на эпитеты, описывая ее во всем многоцветье!

В начале весны 1346 года, когда сир Ив еще ни о чем подобном даже не помышлял и бродил по лесам вокруг своего родного замка, погруженный в грезы, — именно тогда король Эдуард собрал огромную армию; одних только рыцарей в ней было не менее двух тысяч!

Весь берег в Портсмуте покрылся палатками и цветными шатрами, везде горели костры, ржали лошади, гремело оружие, сновали разодетые в яркую одежду оруженосцы: готовился великий поход! Корабли стояли в гавани борт к борту, и день и ночь слышно было, как они трутся друг о друга, точно животные, запертые в тесном стойле.

Англичане чувствовали себя в безопасности. Несколько лет назад французы произвели высадку в Дувре и устроили там резню, после чего поспешно вернулись обратно: поступок отнюдь не рыцарский, подлый поступок, который нуждался в отмщении! В Портсмуте они не решились бы повторить эту дерзкую вылазку.

Но король Англии медлил с отплытием: весь май и июнь с юго-запада дули противные ветра, и флот никак не мог покинуть стоянку.

О том, что англичане собрались в поход и топчутся на месте вот уже второй месяц, во Франции, разумеется, знали. Известно об этом было даже такому захолустному бретонскому барону, как сир Ив де Керморван. Начали даже считать, что нынешним летом английское вторжение не произойдет. Слишком долго прокисает боевой дух английской армии. Рыцари — не крестьяне, и отличаются от землепашцев именно отсутствием терпения. Огонь воинственного духа горит только в том случае, если его питать дровами сражений, побед, движения вперед. Эдуард же заставлял своих вассалов медленно тлеть на берегу.

А ветра все дули и дули, препятствуя кораблям покинуть гавань…

Внезапно все переменилось. Пользуясь первым же дуновением попутного ветра, вся армада вышла в море и… попала в шторм. Пришлось спешно вернуться и молиться о ниспослании удачи. Запертые в трюмах, как моллюски в раковину, рыцари начали беситься.

Небеса смилостивились над Эдуардом лишь одиннадцатого июля. И только после того, как земля исчезла за горизонтом, командиры распечатали королевские приказы касательно места назначения. До сих пор предполагаемое место высадки держалось в тайне.

Весьма предусмотрительно со стороны Эдуарда: никто не смог бы проболтаться относительно планов короля, даже по случайности, не говоря уж о возможных соглядатаях французского короля.

А таковые имелись всегда. Слишком долго смешивалась кровь обоих королевств в жилах дворянства; так, Жан де Монфор, чьи предки владели землями неподалеку от Парижа, был почти совершенным англичанином, а ощущал себя при том бретонцем — и только бретонцем, для которого важней всего оставалась независимость его возлюбленного герцогства.

Итак, Эдуард предполагал высадиться в Нормандии, у Сен-Вааст-ла-Хог. И напрасно король Филипп собирает свои войска в окрестностях Парижа — ему не предотвратить неизбежного…

— А знаете ли, племянник, что произошло на следующий день после высадки английских войск? — спросил сир Вран, заранее торжествуя.

Сир Ив развел руками.

— Откуда мне знать? Разве что вы мне расскажете, дядя!

— Так вот, двенадцатого июля, едва ступив на землю Нормандии, Эдуард посвятил в рыцари своего сына, принца Уэльского, и несколько его товарищей. На то существовала основательная причина: принцу Уэльскому, как мне доносят верные люди, поручено командовать авангардом армии вторжения. Шестнадцать лет — обычный возраст, когда особе королевской крови поручается такое командование…

— Двенадцатое июля! — прошептал сир Ив.

Вран положил руку ему на плечо, заглянул ему в глаза.

— Вы понимаете, как это важно? Разве это может быть простым совпадением?

Сиру Иву тоже было шестнадцать лет — и он тоже получил рыцарские шпоры двенадцатого июля… Нет, таких совпадений не бывает: небеса посылают ему совершенно определенный знак!

— Вы должны отправиться к королю Эдуарду! — жарко произнес сир Вран. — Вы должны предоставить ему свой меч, свою жизнь. Вымпел замка Керморван обязан находиться в английской армии!

— Да, да, — заговорил сир Ив, блуждая глазами. Он чувствовал, как в нем вскипает лихорадка возбуждения. — Вы совершенно правы, дядя! Ах, сир Вран! — Юноша обхватил его шею руками, сильно стиснул в объятиях, не в силах сдержать восторженного порыва. — Должно быть, небеса послали вас мне! Кем бы я оставался, не будь у меня такого дяди, такого наставника? Разве я смог бы читать символы, посылаемые мне самим провидением? О, нет, я прозябал бы в неведении… и никогда не смог бы принимать участия в событиях, которые решат судьбу нашего великого герцогства!

Сир Вран погладил его по плечу и легонько отстранил от себя.

— Да, да, племянник, вы правы… а теперь — ступайте. Я отдам распоряжения о том, чтобы вас подготовили для похода. Разумеется, вы возьмете с собой Эрри.

Сир Ив чуть наморщился. Вран давно примечал, что племянник всегда немного хмурился, когда речь заходила о его оруженосце.

— В чем дело, сир Ив? Вам не по душе этот Эрри?

— По правде сказать, нет, но коль скоро его выбрали для меня вы, — я не решался открыть вам свои соображения на его счет.

— О! — Вран усмехнулся немного иронически. — У вас имеются какие-то соображения насчет оруженосца? Я всегда считал, что слуги — достаточно низкая материя для того, чтобы загромождать господский ум.

— А Эсперанс говорил, что от слуг и оруженосцев зачастую зависит жизнь господина, поэтому будет верхом глупости не обращать на них внимания, — вырвалось у сира Ива.

Как всегда, когда в разговорах всплывало имя Эсперанса, сир Вран сердито нахмурился. Раздраженным тоном он ответил племяннику:

— Удивляюсь, что вы, став рыцарем, до сих пор ссылаетесь на высказывания какого-то мужлана, который, правда, заботился о вас… но теперь его больше нет. Он вас предал! Да, да, предал, потому что по-настоящему хорошие слуги никогда не исчезают вот так, бесследно. Кто он такой? Почему вы до сих пор следуете его советам? Это — мужланские советы, и вам теперь следует позабыть о них.

Ив чуть наклонил голову и упрямо повторил:

— Да, но мне самому этот Эрри не слишком-то нравится. Я и без всякого Эсперанса нахожу, что лучше отправляться в путешествие с человеком, который близок тебе, если не душой, то, во всяком случае, складом мыслей.

— Какой еще у оруженосца может быть «склад мыслей»! С каждой минутой, сир Ив, вы изумляете меня все больше! Задача Эрри — возить ваши доспехи и оружие, помогать вам облачаться в них, заботиться о вашем пропитании и о корме для вашей лошади. Он не должен ни о чем думать, кроме как об этих вещах, и могу вас заверить, сир Ив, Эрри только о них и думает. Впрочем, — добавил сир Вран, сделав обиженное лицо, — вы можете выбрать для себя другого оруженосца, коль скоро вас не устраивает тот, которого подыскал для вас я.

— Нет, нет, дядя, я не буду больше оспаривать вашего решения! — заверил его сир Ив, едва не плача: только теперь он понял, как сильно оскорбил дядю сомнениями.

И Эрри было отдано распоряжение готовиться к дальнему походу.

* * *

Если у сира Ива и имелась причина для того, чтобы медлить с отбытием, так причина эта звалась «Гвенн»: таинственная гостья, которая появилась в день посвящения Ива в рыцарский орден, осталась в замке Керморван на неопределенное время.

На рассвете, когда дверь часовни отворили после ночного бдения будущего рыцаря, Гвенн куда-то исчезла; во всяком случае, люди, пришедшие за Ивом, не заметили корриган, а сам он был слишком взволнован, чтобы следить за тем, куда она скрылась.

Гвенн появилась лишь к середине дня, когда Ив, с золотыми шпорами, счастливый, взволнованный, пьяный от летнего воздуха, от новых впечатлений, от свершившегося над ним великого таинства, сидел во главе стола и слушал, как сир Вран рассуждает о рыцарском духе. Пышных фраз, произносимых дядей, сир Ив, впрочем, не разбирал, но воспринимал его речи всем своим естеством: торжественный тон, красивый голос, отдельные слова, прорывающиеся в сознание — «меч», «доблесть», «справедливость»…

И вот тогда Ив второй раз увидел корриган. На ней было зеленое платье, рыжие волосы она убрала под покрывало, украшенное цветами.

При появлении незнакомой гостьи сир Вран даже запнулся посреди своей речи. Гвенн между тем устроилась за столом и на миг скрылась из виду, но затем опять стала заметной, и сир Вран больше не отводил от нее взора.

Тогда-то сир Ив и подумал, что его дядя, по всей вероятности, и есть тот самый воин, которого корриган спасла от смерти, которого любила и теперь, после плачевной ссоры, разыскивает.

Иначе ведь и быть не могло! Корриган была чудесной, волшебной, и таким же был сир Вран, красивый, веселый, столь хорошо разбирающийся в вопросах рыцарственности, в политике, истории и побуждениях королей и всех знатных людей!

Словом, сир Ив почувствовал себя еще более радостным, потому что предвкушал, как у него на глазах сир Вран вновь обретет утраченную возлюбленную и будет несказанно счастлив.

Во время пиршества сир Ив нашел случай заговорить с дядей:

— Вы, конечно, обратили внимание на ту даму в зеленом платье?

— Разумеется, — кивнул сир Вран, — трудно не заметить даму в зеленом, ведь зеленый цвет обозначает готовность к любви, в то время как синий — неприступность и верность далекому возлюбленному.

— А еще синий цвет означает лицемерие, — подхватил сир Ив, — потому что некоторые дамы нарочно его надевают, показывая мужьям и возлюбленным свою непоколебимую верность и тем самым усыпляя их бдительность. С женщиной, одетой в синее, надлежит соблюдать большую осторожность, поскольку она может оказаться лгуньей; в то время как женщина, одетая в зеленое, всегда весела и искренна.

— Вижу я, племянник, что вы не напрасно проводили дни в библиотеке замка, — улыбнулся сир Вран, — жаль, правда, что все ваши познания — из книг. Что до меня, то все, что я знаю и о чем рассказываю вам при случае, взято мной из личного опыта.

Ив сжал его руку.

— Не могу и выразить, как я ценю ваши советы, дядя!

— Однако вернемся к этой даме в зеленом, — спохватился сир Вран. — Вам она, кажется, немного знакома? Кто она? Это вы ее пригласили?

— Я не приглашал ее. Она явилась сама, как привыкла делать всегда — это у нее в обычае… Разве вы еще не поняли, сир Вран? Это корриган. Ну что? Теперь вы узнали ее?

Сир Вран метнул в племянника быстрый взгляд и прочел на раскрасневшемся лице юноши больше, нежели мог в тот момент осознать: сир Ив явно ожидал, что дядя почему-либо узнает эту даму. И сир Вран решил его пока не разочаровывать и отвечать уклончиво:

— Как можно не узнать даму в зеленом! — проговорил он. — Разумеется. Вы полагаете, она могла разыскивать меня?

Если бы он прицеливался из лука нарочно — то и тогда не смог бы поразить мишень удачнее!

Сир Ив побледнел:

— Я сразу догадался об этом!

«Э, тут скрыта какая-то тайна, — подумал сир Вран, — и для того, чтобы ее разгадать, нужно всего лишь делать вид, будто она мне известна. Рано или поздно мальчик проговорится…»

— Она назвалась Гвенн, — добавил сир Ив.

Сир Вран медленно покачал головой:

— Это имя мне незнакомо.

Говоря так, он ничем не рисковал: по лицу племянника и по тону его взволнованного голоса он сразу понял: сир Ив предполагает, что «Гвенн» — не настоящее имя дамы в зеленом.

— Да, я тоже считаю, что она назвалась «Гвенн» просто так, возможно, потому, что догадалась — это мое любимое имя, — кивнул сир Ив.

«Для него подобные вещи в порядке вещей, — мелькнуло у сира Врана. — Незнакомая дама сразу догадалась, какое женское имя предпочитает юнец, и назвалась именно так… Странный мальчик. Впрочем, мне это только на руку».

— Я не в силах предположить, каким могло бы быть настоящее имя дамы, — медленно произнес сир Вран вслух, одновременно с тем испытующе глядя на племянника: вдруг тому известно, как ее зовут на самом деле.

Сир Ив кивнул:

— Такое случается, если корриган хочет, чтобы ее забыли… например, после ссоры. Впрочем, она раскаялась и теперь ищет…

— Да, — сказал сир Вран, — весьма печально.

«Что же она ищет?» — лихорадочно соображал он.

Сир Ив вздохнул и расцвел радостной улыбкой.

— Я от души надеюсь на то, что она наконец нашла! Для меня нет сейчас ничего лучше, чем видеть чужое счастье — ведь оно будет мне порукой, что и я когда-нибудь обрету свое…

И сир Вран охотно принялся ухаживать за дамой в зеленом, надеясь тем самым заморочить голову племяннику как можно лучше. Впрочем, поначалу сир Вран ни на мгновение не поверил в то, что таинственная незнакомка — настоящая корриган, из тех, что живут на берегу и на дне Озера Туманов. Это было бы чересчур. Сир Вран не доверял чудесному.

«Странная на вид, хотя довольно привлекательна, — решил сир Вран после того, как разглядел даму в зеленом получше. — Лучше сказать — притягательна, а не привлекательна, потому что есть в ней нечто, что притягивает… Да, она именно притягивает к себе, причем не благодаря внешности, а, скорее, вопреки. Интересно бы узнать, кто она такая!»

И он подсел к даме и начал с нею разговаривать.

— Позвольте узнать, прекрасная госпожа, откуда вы прибыли в Керморван?

— Ну, я еще подумаю, позволить вам или нет, — ответила Гвенн легкомысленным тоном. — Впрочем, я бы выпила еще сидра. Вам нравится сидр?

— Больше, чем вино, хотя когда я бывал при королевском дворе, мне приходилось делать вид, будто я предпочитаю вино…

— О, превосходный ответ! — расхохоталась Гвенн. Рыжая прядка выбилась из-под покрывала. — Вот вы и рассказали мне о своих пристрастиях, и упомянули мимоходом, что бываете при королевском дворе. Стало быть, кавалер вы завидный!

— Ответьте же и на мой вопрос, — настойчиво повторил сир Вран. — Откуда вы прибыли?

— Не будьте невежливым. Экая вы скотина, мой господин, — сказала корриган и засмеялась. — Я хожу по Бретани вот уже месяц с лишком и разыскиваю своего любовника.

«Сир Ив прав, — подумал Вран. — Вероятно, она ему все уши прожужжала своим пропавшим любовником… Интересно только, когда они успели поговорить».

— Сочувствую вашей утрате, моя госпожа, — сказал сир Вран.

— Всё вы врете, ничему вы не сочувствуете, — объявила корриган.

Вран налил в ее кубок еще сидра и устроился рядом поудобнее.

— Я сочувствую вам настолько, что готов предложить себя взамен потерянного, — сказал он, осторожно пытаясь обнять корриган за талию.

Сейчас он просто разведывал обстановку, но, возможно, вскоре перейдет к более решительным действиям.

Дама не стала уклоняться от объятия.

— Что ж, — вздохнула она, — ваш племянник почему-то отказался от моей ласки, хотя был мне более желанен, чем вы. Вы же, напротив, готовы подарить мне себя. С радостью принимаю этот подарок. Только ничего не требуйте взамен. Некоторые люди совершенно не в состоянии любить бескорыстно. Как только они догадываются, что их возлюбленная — корриган, так сразу принимаются выпрашивать у нее разные дары, а то и вымогают силой.

Сир Вран стиснул зубы. Гвенн приблизила к нему лицо, и он очень близко увидел ее косящие глаза, и притаившуюся вечность в глубине зрачка, и томительную переполненность жизнью, — все то, чего не встретишь во взгляде смертной женщины.

Вран отпрянул.

— Так вы и в самом деле корриган? — вырвалось у него.

Она засмеялась, цедя смех сквозь зубы.

— Вот первое искреннее слово, которое я от вас слышу! До сих пор вы лукавили и были похожи на вышивку одной дамы из Мезлоака.

Дама из Мезлоака слыла большой рукодельницей, и все гости всегда хвалили ее вышивки, и сир Вран, разумеется, знал об этом.

Он спросил у корриган:

— А что вам такое известно о вышивках этой дамы, что могло бы бросить на нее тень?

— Одно только сравнение с неискренним человеком уже способно бросить тень на что бы то ни было, — отвечала корриган. — Впрочем, расскажу вам ее секрет. Вся изнаночная сторона у нее — в узлах да петлях, и я сама запускала ногти в эти петли, так что мне ли не знать в них толк!

— Странно, — молвил сир Вран, — почему бы вам интересоваться изнаночной стороной вышивок дамы из Мезлоака?

— А почему бы и нет? — пожала плечами корриган. — Про меня говорят, будто у меня вздорный характер… Должно быть, так оно и есть; я ношу зеленое платье, и вы уже успели заметить, что волосы у меня красные, — какому же характеру быть при такой наружности?

— Мой племянник просит вас погостить у нас подольше, — сказал сир Вран.

Корриган посмотрела на него, подняв бровь, и ничего не ответила.

Сир Вран добавил:

— Кажется, он в вас влюблен, моя госпожа.

— Ну, это вряд ли, — сказала корриган, но по ее виду сир Вран понял, что услышанное было для нее лестно.

— Впрочем, если вам угодно будет проводить время со мной, я обещаю вам мою самую глубокую признательность, — заметил также сир Вран.

Корриган сказала, зевая:

— Сир Вран, — так вас, кажется, зовут? Я останусь в Керморване, потому что, как мне почудилось еще нынче утром, здесь я найду потерянное. И мне нравится ваше имя — «Вран». Оно было вам дано матушкой, хотя совершенно вам не подходит; ну так не ради вас, так ради вашего имени я желаю провести с вами ночь. Потому что не может быть, чтобы имя не оказало на человека благотворного воздействия. Для того ведь и существуют имена!

— Откуда вы знаете, что имя выбрала для меня матушка? — удивился сир Вран.

— У каждого имени собственный запах, — вздохнула корриган. — Нет двух одинаковых имен. Они всегда различаются между собой.

— Но случается ведь так, что одно и то же имя носят два совершенно разных человека! — сказал сир Вран.

Корриган посмотрела на него с легким сожалением.

— Одно и то же имя? Они могут выглядеть одинаково, если написать их, но звучат всегда по-разному… В Священной Книге, которую создатель мира продиктовал людям, в самом ее начале, есть два человека с одним и тем же именем — «Енох»; но один из них был великим грешником, а другой — таким великим праведником, что его живым забрали на небо, так что мы, корриган, никогда его даже не видели… И что же, по-вашему, сир Вран, это имя, «Енох», в обоих случаях звучало одинаково?

— Для корриган вы слишком хорошо знаете Священную Книгу людей, — сказал сир Вран.

Она отмахнулась.

— Невелика заслуга! Я знаю ее, потому что знакома со святым Гвеноле, которого на латыни зовут Генолием…

На том разговор их оборвался, но вечером корриган действительно пришла к сиру Врану и осталась у него до утра.

А сир Вран, получив время подумать над случившимся, принял одно очень важное решение. Он задумал задержать корриган в замке Керморван и заставить ее дать ему три великих дара — долголетия, процветания и тайны. По слухам, все корриганы в состоянии одарять своих любовников таким образом. Оставалось только принудить Гвенн к этому.

Немного смущало сира Врана то последнее, чем наделяют своих любовников корриганы, — тайна. Ибо смысл последнего дара корриганы всегда сохраняют в секрете и не открывают его значения — по всей видимости, они сами избирают этот третий подарок, и даже человек, завладевший любовью корриган, не может предугадать, что именно напоследок приготовила ему загадочная возлюбленная.

Однако сир Вран знал и другое: если корриган достаточно долго находится вдали от Озера Туманов, она начинает терять свою силу. Так что к тому дню, когда настанет время получить от Гвенн третий дар, она уже будет не в состоянии что-либо сделать.

* * *

Сир Ив был несказанно рад, когда наутро после пира увидел, что Гвенн не собирается уезжать. Через несколько дней пир окончательно закончился, и гости разъехались, но Гвенн даже не думала покидать Керморван. Эрри сказал молодому господину, что «красноволосая» ночует в комнатах у сира Врана.

— Если даме это угодно, пусть ночует у сира Врана, — отрезал сир Ив. Он не желал обсуждать со своим оруженосцем ни дядю, ни его возлюбленную.

Для Ива по-прежнему оставалось загадкой: был ли сир Вран тем самым воином, которого спасла корриган, или же в видении речь шла о ком-то другом? Вран и Гвенн очень хорошо подходили друг другу, они выглядели довольными и вполне счастливыми.

Снова и снова Ив вызывал в памяти то видение. Но он, к глубочайшему своему сожалению, не мог больше узнать лицо спасенного воина. Зато Анку в образе бродяги он видел все лучше и лучше. В конце концов, Ив перестал об этом думать. Следовало оборвать мысли прежде, чем образ Анку станет чересчур настойчивым и прежде, чем Ив начнет считать происходящее дурным знаком.

Так что все шло своим чередом, и так минули две недели. Гвенн почти не разговаривала с Ивом. Юноша явно перестал представлять для нее интерес. Ничего не поделаешь — корриган была капризна, и сама в этом первая же признавалась. А сейчас ее каприз заключался в том, чтобы принимать ласки от сира Врана и по целым дням либо кушать — поесть она любила! — либо кататься верхом. Лошади обожали Гвенн и возили ее, как она хотела, то галопом, то шагом, то танцующей рысью. Иногда она брала на руку охотничьих птиц, и они никогда не царапали ее запястья, хотя Гвенн не пользовалась рукавицами.

Она могла уйти далеко на мельницу и опустить руки по локоть в воду, и маленькие рыбки проплывали у нее между пальцами, щекоча чувствительную кожу. Однажды Ив собственными глазами видел, как Гвенн подобрала упавший цветок, приложила его к ветке — и он прирос к прежнему месту, как будто никогда и не срывался.

Там, где она проходила, люди начинали улыбаться, дело спорилось, и в котлах все закипало. И это служило верным знаком того, что у корриган доброе настроение.

Поэтому сиру Иву и не хотелось уезжать из замка. Гвенн погрузила Керморван в бесконечный праздник, тихий, пропитывающий собою все бытие, готовый, казалось, длиться вечно…

Но время приспело, король Англии высадился в Нормандии, и вымпел Керморвана должен находиться в войсках Эдуарда, — это было решено и будет исполнено.

Книга вторая

СУМЕРКИ

Глава первая

ПО ДОРОГЕ К СОММЕ

Когда Ив уехал, сопровождаемый всего лишь одним оруженосцем, глуповатым Эрри, сир Вран хлопнул себя по ляжке и поздравил с успехом: «Эсперанс, старый дурак, заморочил мальчишке голову — что ж, в добрый путь! Мне оставалось лишь прийти на готовое и довести до совершенства бесполезную бирюльку, называемую "рыцарем". Вряд ли мальчишка вернется из похода. А когда мы получим известие о его гибели, Керморван уже будет в моих руках. Здешний люд привыкнет видеть во мне господина. Остальное обеспечит мне корриган. Нужно лишь следить за тем, чтобы она не ушла, а такая задача мне, полагаю, под силу».

* * *

Ив ехал молча, лес обступал его. Иногда юноше чудилось, будто он слышит, как шумит река, но дорога погружала его все глубже в чащу, и никакой реки впереди не виделось.

Эрри тащился сзади на гнедом меринке. Конь у Ива был белый, с забавным коричневато-серым пятном на лбу. Ив любил этого коня и звал его Единорогом, потому что, как мечталось юноше, пятно это было ничем иным, как следом от рога. «Он бы вырос и был длинным и острым, как у всех прочих единорогов, — уверял юноша, — просто мой конек родился в Керморване, а не на берегах волшебного Озера Туманов, в этом вся причина».

Шум невидимой реки сделался наконец таким громким, что даже Эрри насторожился. Приблизившись к своему господину, он негромко произнес:

— А вы слыхали это?

Сир Ив, не оборачиваясь, бросил:

— Молчи, Эрри, не смей заговаривать со мной.

Эрри послушно замолчал.

Он был лет на семь старше Ива и потому он считал себя куда более опытным человеком. Если бы Эрри сказали, что жизненный опыт измеряется не кружками выпитого сидра и даже не числом быстрых, как укусы, девичьих поцелуев, он бы страшно удивился.

Ив спешился, привязал Единорога и сошел с дороги. Он ступал очень осторожно, как будто боялся что-то спугнуть. Эрри замер, верхом на гнедом: он не знал, как поступить, чтобы не навлечь на себя хозяйского гнева — то ли последовать за сиром Ивом в чащу, то ли ждать его здесь.

Ив разрешил его сомнения, окликнув:

— Эрри, иди сюда!

Эрри тотчас спрыгнул на землю и бросился на голос, спотыкаясь о какие-то невидимые в траве коряги.

— Смотри.

Ив показывал на темный провал, зиявший среди камней и густых зарослей папоротника. Там, в самой глубине, бурлила и кипела вода — она-то и шумела в лесу.

Эрри встал на колени, заглянул в темноту. Оттуда плеснуло выдохом старого погреба.

Эрри поднял голову, взглянул на задумчивое лицо Ива.

— Я не понимаю, — сказал оруженосец, — для чего мы здесь, мой господин?

— Разве ты не хотел это увидеть? — удивился сир Ив.

— Увидеть что?

— Это «темный глаз», место, где подземная река выходит на поверхность, — объяснил сир Ив. — Я слышал о нем, но никогда здесь прежде не бывал… Мой дядя прав: подобное путешествие необходимо для рыцаря.

— А для оруженосца? — пробормотал Эрри.

К счастью, сир Ив его не расслышал.

— Сюда привозили любовников королевы Дахут, когда она пресыщалась их ласками, и сбрасывали вниз, — продолжал сир Ив. — Тела уносило в море. И в конце концов убитых стало так много, что души их закричали громко, очень громко, и Бог услышал этот крик…

— Полагаю, они кричали и раньше — ну, когда их бросали в яму, — заметил Эрри.

Сир Ив покачал головой:

— Когда кричит тело, его почти никто не слышит. Но когда вопит кровь убитого, весь воздух наполняется болью. Кровь, Эрри, особенно человеческая и пролитая неправедно, — она страшно кричит, кричит…

Молча они вернулись на дорогу и снова сели на коней. Каждый думал о своем: сир Ив — о кричащей крови и о воздухе, наполненном болью, а Эрри — о том, что юный его господин — умалишенный, коль скоро рассуждает о подобных вещах.

Долгое время ничего не происходило: везде они видели толстые стволы и густые заросли кустов и папоротника; затем отдельно лежащие валуны начали как бы сближаться, срастаться боками, превращаться в сплошные скалы, и вот уже путники слышали, как шумит впереди море.

— Мы заночуем на берегу, в поселке, — сказал сир Ив. — Там есть постоялый двор.

Эрри пожал плечами, не решаясь произнести ни слова. Сир Ив частенько ставил его в тупик, и при одной только мысли о том, что придется провести рядом с молодым господином не один месяц, Эрри делалось тоскливо.

* * *

Юный странствующий рыцарь нашел себе приют в трактире. Путешественники здесь почти не встречались, а вот местные жители заглядывали туда частенько. Впрочем, нынче вечером народу собралось немного: хозяин здраво рассудил, что рыцарю следует хорошенько отдохнуть, и потому выпроводил завсегдатаев пораньше.

Первое, что сделал оруженосец, — прихватил на кухне кувшин молока и кусок хлеба, скрылся на сеновале и там, подкрепившись, заснул праведным сном. Мало того, что Эрри устал, ему вовсе не хотелось прислуживать сиру Иву за столом. Он не был такому обучен и не желал терпеть насмешки.

А Ив словно и не замечал его отсутствия. Задумавшись о своем, он сжевал кусок жесткого мяса, запил разбавленным сидром. Плавая взглядом по закопченному потолку, похвалил приготовленную для него постель, дал хозяину денег — не считая и довольно рассеянно. Наконец отправился немного побродить по берегу.

Его переполняли странные ощущения. Он грезил с открытыми глазами. Казалось, еще миг — и перед ним распахнется широкое окно в будущее, и он ясно увидит все, что приготовлено для него судьбой. Так девушка рассматривает свадебное платье, вынутое из сундука накануне венчания, и размышляет о предстоящей жизни в браке с мужчиной, доселе ей почти совершенно не знакомым. Она видит слабые швы и угадывает, где может разойтись ткань. И вот она велит принести иголку и нить и ловко накладывает новые стежки поверх старых.

Море было темным, как и берег, но все-таки водная тьма была иной, нежели земная. Море прятало в своих глубинах свет, накопленный за века пребывания под солнечными лучами. Луна скользила по поверхности вод, серебря их; а бездна таила другой свет, солнечный, тот, что светит мертвецам, когда они погружаются в пучину.

Завороженный зрелищем этих двух светов, Ив надолго застыл на берегу, а затем начал спускаться к самой воде. Бухта была узкой и длинной; Ив не сразу догадался, где в точности он находится.

В одном месте по воде расплывалось горящее желтое пятно. Иву подумалось, что это лишь игра его воображения или странное преломление лунного луча, но нет: дрожащий световой полукруг начал подниматься. Волн там почти не было; вода застыла, точно зеркало.

Он приблизился к тому месту, из которого исходило сияние. Берег нависал над водой, но недостаточно далеко, чтобы можно было заглянуть в круг света, плавающий по морю. К счастью, здесь росло старое дерево, которое тянулось тяжелыми ветками прямо к воде, и Ив не раздумывая забрался на это дерево.

Он прополз по длинной ветке и свесился вниз, рассматривая странное явление на водной глади.

Поначалу он не видел ничего, кроме расплывающейся светящейся желтизны — как если бы заглядывал в лампу, накрытую желтым стеклянным колпаком. Затем постепенно муть разошлась, и Ив увидел, что под водой находится целая толпа людей.

Это были высокие красивые люди с правильными, невыразимо печальными лицами. Никто из них не разговаривал и не смотрел на других; все взоры были устремлены куда-то вперед. Вода над ними не колебалась.

Они находились на площади, окаймленной колоннами, или, может быть, в большом соборе, только крыши у этого собора не было. Кругом ярко пылали факелы, пламя их было неподвижным и бледным, не красным, но синеватым, как и положено всякому пламени, которое горит под водой.

Впереди, там, куда были обращены все взоры, медленно ходили облаченные в белое служители, они носили драгоценные сосуды и реликварии, украшенные самоцветами и золотым и серебряным литьем, и время от времени поднимали их над головами, чтобы собравшиеся могли рассмотреть их хорошенько.

А впереди всех стоял рослый человек в простой темной одежде, подпоясанной веревкой с узлами, и лицо у него было незапоминающееся — такое, что в мыслях оно потом вставало похожим на лицо какого-то очень близкого друга, давнего и дорогого сердцу, чье имя почему-то выпало из памяти.

Он пел, и сир Ив сразу понял, что здесь служится месса, и это была покаянная месса, и служилась она веками, потому что одинокий мыс и выросшее на нем суковатое дерево нависали над теми самыми волнами, что давным-давно поглотили греховный город Ис, где правила развратная и злая королева Дахут.

Юноша замер, боясь пропустить мельчайшую деталь из увиденного. И он смотрел, не шевелясь, так что в конце концов у него затекло все тело, и руки онемели, и ноги перестали слушаться. И все же он боялся двинуться, чтобы перестать быть свидетелем происходящего под водой чуда.

Когда королева Дахут изводила своих любовников, бросая их в подводную реку, кровь убитых так громко кричала, что в конце концов Бог разрешил дьяволу принять образ красивого юноши и явиться к проклятой королеве. Она же настолько потеряла голову, что позволила своему новому любовнику озорства ради отомкнуть плотины, сдерживавшие натиск воды и охраняющие город от наводнения. И вода поднялась стеной, а затем опустилась на город, смывая все грехи его, а заодно и унося с собой грешников.

И жители города Ис непременно погибли бы — как погибла Дахут, бежавшая со своим любовником-дьяволом, — но дело-то в том, что жил там в те годы святой Гвеноле.

Грешные жители города Ис вовсе не преследовали святого Гвеноле и не подвергали его издевательствам, как можно было бы заподозрить. Ведь в сущности жители любого города являются грешниками, да и любой деревни — тоже; и среди одиноко живущих также найдется немало таких, кто по справедливости отзовется на подобное имя.

Бедные грешники города Ис ходили по праздничным дням в собор и слушали мессу святого Гвеноле, и приносили ему пироги с рыбой в знак любви и признательности; а потом возвращались к себе домой и все-таки продолжали грешить. Но святой Гвеноле без устали снова и снова прощал их. В их дурных делах он по-прежнему не видел никакой насмешки, поскольку жалел людей.

Постепенно жалость становилась самым главным чувством в жизни Гвеноле, и он подолгу плакал, когда думал, что никто его не видит.

И вот настал тот день, когда море широкой поступью вошло в город Ис и, схватив его улицы вместе с колодцами, статуями, собором и домами, потащило на глубину. Оно увлекало в бездну и горожан, не исключая самых маленьких и даже тех, кто не успел еще сделаться грешниками.

Накануне, как раз в ту ночь, когда королева Дахут развлекалась со своим новым любовником дьяволом, к святому Гвеноле пришел ангел. Ангел не счел нужным изменять облик и предстал перед Гвеноле в обличии крылатого света несказанной красоты.

Гвеноле сразу понял природу этого света: если обычный свет человек воспринимает зрением, то есть как нечто, что можно увидеть, то горний свет является как нечто, воспринимаемое сразу всеми чувствами, и обладает не только зримым обличьем, но также запахом и вкусом.

По сладости света Гвеноле узнал своего гостя и пал перед ним лицом в землю.

Ангел же сказал:

— Времени не осталось — ты должен покинуть город Ис, Гвеноле, потому что на рассвете он погибнет, и все его жители вместе с ним.

— Неужели они хуже всех прочих людей на земле? — спросил Гвеноле. Голос его звучал глухо, потому что он не поднимал лица.

— Они не хуже других населяющих землю, но все-таки судьба их решится нынче на рассвете — так было заповедано, и это свершится, — сказал Ангел. — Ты же уходи отсюда, Гвеноле. Мне было приказано увести тебя из этого города прежде, чем стена воды упадет на стены из камня и разрушит их до основания.

Тогда Гвеноле встал и отвел с лица волосы.

— Нет, — сказал он, — я останусь. Будь мне свидетелем, Ангел: я останусь и буду служить покаянную мессу, и я буду служить эту мессу до тех пор, пока Господь не простит всех моих грешников и не отпустит их из-под воды, куда они погрузились!

— Ты сделал выбор, — сказал Ангел и стал невидим.

И вот все грешники города Ис, уже как следует согрешившие и еще не успевшие хорошенько согрешить, — все они, погибая, увидели, как гибнет вместе с ними святой Гвеноле, не пожелавший их покинуть, — и все они пришли на его мессу и встали, чтобы послушать.

С тех пор минуло несколько столетий, а Гвеноле продолжает свое бесконечное служение, и будет повторять одни и те же слова до скончания времен, покуда не наступит день Страшного Суда. И тогда все грешники города Ис будут наконец прощены.

Замечтавшись об этом, Ив окончательно окоченел, пальцы его разжались — он упал прямо в воду.

Ему подумалось, что сейчас он окажется среди мертвых жителей города Ис и услышит те слова, что произносит святой Гвеноле, находясь под водой. Но — нет, ничего подобного! Желтый свет сразу погас, и Ив очутился в темноте.

Ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы выплыть на берег, и потом он еще долго сидел, отплевываясь и фыркая, потому что едкая соленая вода набилась ему в нос.

* * *

Благодаря урокам Эсперанса сир Ив немного знал французское наречие «ойль», но все же не ожидал, что оно окажется для него настолько чуждым. Однако неминуемое случилось: в конце концов Ив очутился в тех краях, где говорили на языке для него почти не знакомом.

После памятного первого ночлега вне замка Керморван, когда Ив заплатил за комнату и провел ночь, даже не ложась в постель, молодой сеньор принял важное решение. Он подозвал Эрри и вручил ему кошель с деньгами.

— Я поручаю тебе договариваться с хозяевами о цене нашего ночлега и о плате за обед, — объявил ему сир Ив. — Отныне ты будешь вести с ними беседы на эту тему, я же не желаю пачкать мысли подобными вещами.

Эрри взял кошель, довольно увесистый, и посмотрел на молодого сеньора с удивлением.

— Вы доверяете мне столь важное дело, мой господин? — переспросил он. — А если я поведу себя глупо? Или нечестно?

— Если ты окажешься нечестен, я убью тебя, — просто ответил сир Ив. — Если же ты совершишь глупость, я сумею тебя простить.

— Так-то это так, — проворчал Эрри, опуская голову, — но как же вы, мой господин, сумеете отличить одно от другого?

Ив немного поразмыслил, а потом сказал:

— Я буду судить тебя снисходительно и обещаю заранее предполагать в любом неверном поступке обычную ошибку.

— Тогда ладно, — сказал Эрри.

На самом деле он крепко сомневался в том, чтобы сир Ив действительно захотел зарубить бретонца, особенно во время путешествия через чужие земли; и тем не менее имелось в юном сеньоре нечто такое, что заставляло Эрри постоянно оставаться настороже.

* * *

Сир Ив не столько сам избирал дорогу, сколько позволял дорогам вести себя — все дальше и дальше на восток, прочь от любимой Бретани, — испытывая себя самым трудным испытанием: разлукой с родиной.

Эрри как существо целиком и полностью плотское, зависящее от внешних обстоятельств и не обладающее силой духа, страшно унывал. Светлые волосы его свалялись и обвисли вдоль висков сосульками, а глаза принялись фальшиво косить, словно бы в поисках чего-то, о чем он и сам позабыл.

С хозяевами постоялых дворов Эрри договаривался с помощью жестов: в правой руке он показывал кинжал, в левой — кошелек, а лицо его демонстрировало самую неприкрытую злобу по отношению к человеку, говорящему на языке «ойль» и никаком другом; поэтому плату с бретонцев брали умеренную — зато и комнаты предоставляли им далеко не лучшие. Сир Ив этого, впрочем, не замечал.

Будучи рыцарем и, следовательно, существом более духовным, нежели материальным, он пытался уловить некий тайный звук, ноту, задающую тон всей той музыке, что была разлита по земле, по которой они сейчас путешествовали. Если правда то, что арфа обладает бессмертной душой, наподобие человеческой, то сейчас ему весьма пригодилась бы арфа. Но никаких музыкальных инструментов у Ива при себе не было, и потому он довольствовался догадками и предположениями.

Они обходили стороной большие города. В этом имелся определенный смысл: каждый город обладает собственным мнением, и судить по городам о стране — бессмысленное занятие.

А Франция была для Ива совсем чужой страной. И к тому же он ехал по этой земле для того, чтобы соединиться с английским войском, так что обольщаться не следовало: здесь его никто не полюбит. К счастью, никто не спрашивал его о цели пути.

Некоторые деревни, через которые проезжали Ив и Эрри, были сожжены и разграблены.

Когда Ив увидел подобную деревню в первый раз, он остановил своего Единорога и начал осматриваться. Мертвых тел они не увидели — погибшие либо сгорели в домах, либо были уже похоронены. Несколько домов уцелело. Тощая свинья деловито шныряла между строениями и что-то искала в развалинах.

— Это сделали англичане, — проговорил Ив.

Эрри, как ему было приказано, молчал, не заговаривая со своим господином. Ив махнул рукой, дозволяя ему отвечать:

— Что ты об этом думаешь, Эрри?

Тот пожал плечами:

— Мужичье… Я вовсе о них не думаю.

— Тогда я тебе приказываю подумать, — сказал сир Ив.

Эрри ткнул пальцем в ту сторону, куда скрылась свинья:

— Вот ее хорошо бы поймать и изжарить.

— Должно быть, жалкое животное — единственное достояние тех несчастных, что все еще живут здесь. Я не желаю обрекать на голодную смерть этих людей, — сказал сир Ив. — Твои мысли мне не нравятся. Разве сам ты — не из мужичья, Эрри?

Эрри отозвался угрюмо:

— Положим, да; так ведь я даже согласился подвергать свою жизнь риску, лишь бы только не оставаться мужланом…

— Мужланом ты родился, Эрри, мужланом и помрешь, потому что душа у тебя неблагородная, — в сердцах бросил ему Ив.

И тут из-за наполовину рухнувшего дома выбралась женщина. Она была похожа на палку в юбке и фартуке, а ее длинные измученные груди свисали едва ли не до пояса и болтались в просторной рубахе. Она потянула мосластые руки к рыцарю и что-то проговорила. И тотчас отовсюду начали вылезать чумазые длиннолицые крестьяне.

Ив сказал оруженосцу:

— Дай им денег.

Но тот ухватил Единорога за повод и пришпорил гнедого. И так Эрри помчался вскачь, увлекая за собой своего господина, а вслед за обоими всадниками бежали с громкими звериными криками голодные крестьяне.

Только углубившись в лес, куда крестьяне сунуться не решились, Эрри выпустил поводья Единорога и позволил гнедому перейти на шаг. Оруженосец боялся взглянуть в лицо сира Ива, но все-таки ему пришлось это сделать.

Ив сидел в седле неподвижно, закрыв глаза. Он был совершенно бледен, и белые слезы текли по его щекам.

Эрри сразу перестал его бояться, потому что оруженосца охватила жалость: он понял вдруг, каким еще ребенком был его господин. И вместо того, чтобы оправдываться и объяснять свой поступок, Эрри вынул из рукава сира Ива платок и начал обтирать тому лицо.

Никогда еще сир Ив не находился так далеко от идеального образа, которому желал соответствовать; ибо величайшей его мечтой было обрести истинного себя — сделаться настоящим рыцарем без страха и упрека. Но обстоятельства сложились так, что сир Ив превратился в один сплошной упрек, потому что из-за глупости оруженосца и из-за его трусливого сердца сир Ив не смог исполнить величайшей добродетели — проявить милосердие к низшим.

Сир Ив как будто разлучился с самим собой в этот миг и именно эту разлуку сейчас оплакивал. Нет никакого смысла упрекать оруженосца в низости: ведь Эрри наверняка считал, что делает все правильно.

Ив так и сидел в седле, не шевелясь, пока Эрри устраивал ночлег и готовил костер. Затем Эрри снова приблизился к своему господину и осторожно снял его с коня, словно тот и впрямь был ребенком. Эрри был малый весьма крепкий, так что справиться с Ивом ему удалось без особого труда.

Оруженосец притащил Ива, как безмолвную куклу, к костру и усадил. Затем вручил ему плошку с горячей похлебкой, которую сварил на костре. В похлебке плавала обгоревшая палочка, и она-то и хрустнула у Ива на зубах, когда тот все-таки отпил. Эрри в тот миг смотрел в темноту и не видел, что господин его ожил; но хруст палочки обнаружил желание сира Ива жить дальше и подкреплять для того свои силы.

У Эрри все замерло в душе, когда он это понял. Он не волновался так сильно с тех самых пор, как был ребенком и однажды выпустил птицу из чужого силка: это была совсем маленькая певчая птичка, не годная для еды; она куда больше пользы принесла бы, распевая в воздухе, на свободе; вот мальчик ее и выпустил. Птица улетела, не выказывая ни малейшей благодарности по отношению к своему освободителю, и только спустя годы Эрри понял, что она осталась единственным воспоминанием его детских лет.

Должно быть, думал Эрри, сир Ив прав, и у мужланов нет души, коль скоро и детства у них не бывает. Но теперь Эрри думал об этом без всякой горечи и, что самое странное, сир Ив стал ему как будто ближе, хотя такого быть, конечно, не могло.

* * *

Другие деревни не были так страшно затронуты вторжением, и постепенно сир Ив успокаивался: англичане проходили через французские земли, как нож сквозь масло, и не притрагивались к имуществу и жизням местных жителей. Происходило это, впрочем, не из-за какого-то особенного благорасположения короля Эдуарда к селянам, будущим господином которых он себя мнил, но просто потому, что англичане очень спешили и останавливаться для грабежей им было некогда.

Ив расспрашивал местных жителей, далеко ли находятся армии и кто проходил через их деревню в прошлый раз. Иногда ему отвечали охотно, иногда — с подозрением. На вопросы, задаваемые ему, Ив отвечал, что он бретонец, однако благоразумно умалчивал о собственных намерениях.

Он старался держаться морского берега. Ему казалось, что близость моря каким-то образом охранит его от бед и напастей. Иногда он выбирался почти на самое побережье и засыпал под знакомый с детства шум морского прибоя; тогда ему снились самые лучшие сны.

Путь Ива перерезали многочисленные ручейки, речушки и даже большие реки, впадающие в море, но он всякий раз довольно легко находил переправу.

Однажды он наткнулся на сожженный мост и двинулся вниз по течению в поисках брода.

Эрри тащился следом. Эрри думал о том, что отыскать брод будет не таким-то простым делом: местные жители имеют обыкновение охранять тайну переправы, чтобы обезопасить себя от внезапного вторжения врагов, а иногда — чтобы продать эту тайну одной из враждующих сторон, да запросить подороже.

Но сир Ив оказался дальновидней своего оруженосца, хоть жизненный опыт сеньора измерялся куда меньшим числом кружек сидра (не говоря уж о быстрых девичьих поцелуях).

Они находились в пути всего несколько часов и тут заметили, что трава на берегу вся истоптана конями, в сырой глине остались глубокие следы, а ветки прибрежных деревьев изломаны. Несколько дней назад в этом месте переправлялась через реку целая армия. Она обозначила место брода точнее приметного камня с соответствующей надписью.

Сир Ив двинулся через водную преграду по чужим следам. Единорог нервничал, громко фыркал. Вода бурлила вокруг мощной груди коня, копыта осторожно выбирали путь по коварному речному дну. Сир Ив подобрал ноги и сидел в седле скорчившись и положив свой длинный меч поперек колен. Эрри промок почти по пояс. Он вез доспехи и пристроил тяжелую сетку с металлическими пластинами себе на плечи и голову.

Оказавшись на противоположном берегу, путники развели костер и решили заночевать у переправы. За время путешествия Эрри приучился не просто молчать, но как бы отсутствовать, и его хлопотливая возня у костра совершенно не мешала Иву думать о своем.

Оруженосец Эрри побаивался англичан, хотя говорить об этом своему господину, естественно, не решался: юный сир Ив был убежден в том, что английский король встретит его с распростертыми объятиями. Почему бы и нет? Ведь сир Ив де Керморван — бретонец, а разве у бретонцев нет оснований ненавидеть французского короля? К тому же Керморван — сторонник Монфора.

* * *

На вторую неделю путешествия сир Ив неожиданно услышал, как звонят колокола. По всему лесу разносились их голоса, как бы разноцветные, каждый с собственным норовом и неповторимым тембром; все они пели и славили на все лады, сливаясь в мощном хоре, который настигал путника с любой стороны, куда ни повернись, в каком направлении ни обрати слух.

— Праздник Успения! — проговорил сир Ив дрогнувшим голосом. — Нам непременно нужно выбраться в какой-нибудь город, потому что в такой день я хочу послушать мессу и увидеть Господа.

И с тем он развернул коня и, не разбирая дороги, двинулся прямо на колокольный звон. Эрри, не смея перечить, последовал за ним. Ветки хлестали их по лицу, как будто какие-то темные силы непременно желали препятствовать сиру Иву в выполнении его намерения, а копыта лошадей то и дело проваливались в мягкие ямки, незаметные в густой траве, так что Эрри уже начал беспокоиться — не оступился бы нежный Единорог и не сломал бы, упаси Бог, ногу.

Колокола словно обступали их отовсюду, и понять, куда в точности следует направляться, не было никакой возможности. Сдуру Эрри едва не брякнул: дескать, если двигаться по дороге, так уж точно рано или поздно придешь туда, где живут люди, — иначе для чего и дороги проложены, если не от одного человека до другого! Но, к счастью, сумел удержаться.

Наконец те колокола, что звучали сзади, попритихли, а те, что гремели спереди, сделались вовсе оглушительными, и Эрри понял: сир Ив одному ему известными путями все-таки выбрался к какому-то городку.

Городок этот лежал в ладошке-низинке, обступаемый лесистыми холмами, и главным обитателем его была шумная речка. Дома выстроились по обоим берегам. Невысокая каменная стена возведена была здесь совсем недавно. Две башни предназначались для защиты города, но они стояли праздно: если англичане и проходили через этот городок, то явно не стали тратить времени на осаду и не произвели здесь ни единого выстрела.

Тем не менее ворота, несмотря на яркий день и разгар праздника, были закрыты, и на башне маячили какие-то люди. А в самом городке надрывалось три или четыре колокола и едва слышно доносилось многоголосое нестройное пение.

Сир Ив остановился перед воротами и постучал копьем, которое ради такого случая забрал у своего оруженосца.

— Откройте мне, ради Бога, потому что я хочу непременно послушать мессу и увидеть сегодня Господа! — крикнул он.

Ему отвечали:

— Кто ты таков? Кто твои спутники? Нам не велено открывать ворота перед чужаками!

— Меня зовут Ив де Керморван, — отвечал сир Ив, — и я путешествую один, с этим вот только оруженосцем.

— Должно быть, ты направляешься в армию! — сказали ему с городских стен. — Весьма похвально для молодого рыцаря спешить, дабы присоединиться к славному войску христианского короля!

— Истинно так, — согласился сир Ив.

Ив и горожане говорили о разных королях, но даже не подозревали об этом; к тому же молодой бретонец весьма дурно владел наречием «ойль» и потому был понят через пень-колоду. Тем не менее ради праздника перед ним закрыли ворота, а затем тотчас вновь заперли их.

Ив поехал по узким улицам городка, пробираясь между домами, и постоянно слышал сквозь колокольный звон и гул голосов шумливый голосок речки, чье прозрачное пухлое тельце вздувалось из-за множества родников, бьющих со дна.

Неожиданно Ив понял, что очень давно он не находился среди людей, да еще среди такого множества. Время, проведенное в лесу, наедине с собой и безмолвным Эрри, отучило его от толпы. Сейчас, куда Ив ни направлял коня, повсюду он наталкивался на какого-нибудь человека. Он ужасно боялся раздавить кого-нибудь на улице — в праздничный день это было бы совсем нехорошо.

Наконец улица расступилась и вытолкнула всадников на площадь.

— Странно, — сказал сир Ив, оборачиваясь к Эрри, — городок кажется совсем маленьким, но людей здесь живет больше, чем могут вместить дома. Отчего бы это? Неужели все они явились сюда ради праздника?

— Нет, мой господин, — ответил Эрри, куда более опытный в делах такого рода, — они пришли искать за стенами укрытие от войны.

— Но это же неразумно и опасно, — вздохнул сир Ив. — Вдруг здесь начнется повальная болезнь? В таком случае все эти люди умрут, ведь они окажутся в ловушке. Кроме того, пока они отсиживаются в городе, неприятель сожжет их поля и уничтожит скот.

— Если бы они остались дома, солдаты попросту убили бы их всех, — возразил Эрри. — А так они, по крайней мере, рассчитывают уцелеть и затем худо-бедно восстановить все, что потеряют.

— Ты говоришь об английской армии, не так ли? Это англичан они так боятся, что бросили свои земли на произвол судьбы?

— Разумеется, мой господин, а как же иначе! Ведь они — французы, а не бретонцы.

— Следовательно, сейчас мы находимся среди наших врагов? — продолжал сир Ив. Он говорил на своем родном наречии и потому мог не опасаться, что кто-нибудь из горожан его поймет.

— Похоже, именно так и обстоят наши дела, мой господин, — ответил Эрри. — Но сегодня, ради великого праздника Успения, нас это не должно тревожить.

И, расталкивая горожан, они пробрались в небольшую церковь с низкими полукруглыми сводами и крохотными окошками, вмещающими в себя лишь малую часть окружающего мира, — впрочем, избранную и весьма изысканную: кусочек неба с обрывком золотистого облака, часть нарядного фасада с красным узором на уровне второго этажа, угол башни с двумя зубцами.

Эта церковь была выстроена в те времена, когда лучшим украшением храма считался солнечный луч, проникающий через окно внутрь помещения. И пять пар широких, как лезвия, лучей скрещивались над головами молящихся, а шестая пара сходилась как раз там, где помещался алтарь, и местный епископ в блестящей митре выносил Дары, а двое служек шествовали за ним с круглыми металлическими «опахалами», которые пускали солнечных зайчиков по всему храму, так что в каждом глазу, казалось, успел побывать этот отраженный от священных реликвий свет!

Колокола то замолкали, давая отдых ушам и позволяя услышать голос епископа, то вновь принимались горланить во всю мочь, и это чередование было радостным, потому что человеческая речь искусно перемежалась здесь бессловесным ликованием.

По рядам пошли священники, раздавая причастие, хор начал петь Agnus Dei, более стройно, чем прежде, и сир Ив с радостью присоединился к поющим: латынь была общим языком и для бретонцев, и для французов, и для англичан, равно как общим было для них Успение Пресвятой Богородицы, и колокольной речи в этот день одинаково внимали все: король Эдуард и король Филипп на разных берегах реки Соммы, и богемский король Иоанн, охранявший переправы, и герцог Фландрии, друг англичан, который рвался на соединение со своими союзниками и находился сейчас всего в нескольких десятках миль от цели, и полсотни ученых философов в университете Сорбонна, и дурочка в одном рваном башмаке, что плясала на рыночной площади в Амьене, зажимая ладонями уши и размахивая длинными серыми волосами.

Глава вторая

ВЕЛИКОЕ СРАЖЕНИЕ

Сомма представляла собой серьезное препятствие для армии. Это была широкая река, текущая по заболоченной долине. Насекомые тучами поднимались из влажной травы, являясь из небытия в бытие.

Король Эдуард со своими войсками подошел к Сомме через несколько дней после Успения. Для того, чтобы соединиться с фламандцами, ему требовалось переправиться через реку; но повсюду англичане встречали хорошо организованный отпор французов.

Не желая тратить время, Эдуард с основными частями задержался на западном берегу, подальше от неприятеля, а большой отряд под командованием графа Уорвика был отправлен на разведку.

Сотня конников помчалась по дороге вверх по течению реки. Они пролетали сквозь деревни, где никто не смел чинить им препятствие, и наконец добрались до первого моста — возле городка Лонгпрэ; однако там переправу охранял сильный французский гарнизон, так что самый мост был превращен в крепость, взять которую было немыслимо без штурма — а штурм, как хорошо понимал граф Уорвик, неизбежно приведет к разрушению моста.

Не решаясь вступать в схватку, граф Уорвик со своими людьми двинулся дальше. Их не преследовали: французы не захотели оставлять позицию и тем самым ослаблять ее, хотя бы даже на одного человека.

Чуть выше по течению имелся еще один мост, у Лонга, но и там англичан встретило то же самое. Французы языка «ойль» не желали пропускать через свою землю английскую армию и явно рассматривали короля Эдуарда как захватчика. Вслед Уорвику и его людям летели камни, комья земли и оскорбительные возгласы. И снова граф предпочел отступить, не вступая в сражение, которое заведомо было бы англичанами проиграно.

Еще четыре мили вдоль берега — и показался Пон-Реми, «город-мост»; и вот там-то Уорвика ждало самое большое испытание: оборона этого важнейшего пункта была поручена французами их славнейшему союзнику, Богемскому королю Иоанну.

Сам Иоанн находился на позициях, в первых рядах, о чем Уорвик догадался сразу, едва лишь завидел рослого рыцаря в шлеме с огромными, чрезвычайно пышными перьями. Этот гигантский букет на макушке придавал королю чванливый и даже немного гротескный вид, однако Уорвик не обольщался на счет своего противника — иметь дело с Богемским королем всегда тяжело, что во время мира, что в военную годину.

Перья наилучшим образом выражали его нрав: Иоанн был драчлив, высокомерен и при том — отменный сутяга и очень хороший воин. Его воинский пыл не умалился даже после того, как Иоанн окончательно ослеп.

Он начал терять зрение давно, еще в сравнительно молодые годы, но поначалу старался не придавать этому большого значения. Однако время шло, Иоанн видел все хуже и хуже и в конце концов доверился врачам, которые обещали произвести над ним целительную операцию. Закончилась она, тем не менее, ужасно: когда повязки сняли, Иоанн понял, что после всех страданий, которые перенес, он погрузился в полную, ничем не рассеиваемую тьму.

Таким образом, у него оставались лишь слух, обоняние, осязание и сварливый характер, и с их помощью он, возложив большую часть надежд на Господа, рассчитывал победить англичан у Пон-Реми.

Уорвик решился на отчаянный шаг и со своими рыцарями и арбалетчиками бросился на штурм. В первые минуты англичанам удалось захватить переправу, но тут французы хлынули со всех сторон — они разве что с неба не падали, — и потеснили графа. С утра до часа первой молитвы шла отчаянная битва, впрочем, Уорвиком уже проигранная.

Англичане отступили.

Разозленные неудачей, они возвращались в лагерь. Уорвик ехал мрачнее тучи: он предвидел, какими речами встретит его король Эдуард — ведь тот рассчитывал на успех.

Внезапно один из арбалетчиков остановился и вытянул руку, показывая куда-то вбок, туда, где от большой дороги отходил проселок:

— Сир, нас нагоняет какой-то рыцарь. У него копье и вымпел.

Уорвик подъехал ближе к арбалетчику и вгляделся туда, куда тот показывал.

— Клянусь святыми костями! — сказал Уорвик. — Ну и зрение у тебя! Я ничего не замечаю.

— Стоило бы задержаться и подождать его, — сказал арбалетчик. — Вдруг это гонец с важными вестями?

— Чей гонец? Наш или французский? — В попытках рассмотреть неведомого всадника Уорвик щурился так, что глазные яблоки у него заболели.

— В любом случае он будет нам полезен, сир, — отвечал арбалетчик, широко улыбаясь: он видел, что вызвал одобрение Уорвика.

Уорвик, широкоплечий коренастый мужчина с квадратной бородой и квадратным носом, всегда немного раздутым, словно в ноздри ему натолкали тряпок, супил брови и шевелил в бороде очень красными губами. Спустя пару минут он тоже начал различать всадника — у того действительно дергался на копье какой-то вымпел, только Уорвик не мог разобрать, какой именно.

— Горностай, — подсказал арбалетчик, угадав мысли графа.

— Бретонец! — Граф приподнял одну бровь и насмешливо двинул ею. — Как ты думаешь, умник, наш это человек или Филиппа?

Тем временем бретонец приблизился настолько, что Уорвик различил уже и белого коня с пятном на лбу — там, где у единорога рос бы витой остренький рог, и оруженосца, простоватого с виду парня, везшего доспехи своего господина в сетке. Больше никого при этом рыцаре не имелось.

Сам же рыцарь оказался молодым человеком с очень серьезным лицом, которое, по мнению Уорвика, скорее подошло бы какой-нибудь девочке. Зеленые глаза бретонца слезились от ветра, но тем не менее смотрели прямо.

Он остановил коня перед графом и произнес, недурно выговаривая английские слова:

— Хвала Богу и всем святым! Во имя Господа, скажите мне, сир, к какой армии принадлежит ваш отряд?

— Вы пользуетесь английской речью, что позволяет мне сделать кое-какие выводы относительно ваших намерений… Если вы ищете короля Эдуарда, — сказал граф Уорвик, — то можете считать, что нашли его. Однако что вам угодно?

— Меня зовут Ив де Керморван из Бретани, — отвечал юноша, горделиво поклонившись. — И я намерен присоединиться к королю Англии, ибо англичане поддерживают Жана де Монфора в войне за Бретань, — как и я.

— О! — сказал граф Уорвик. — В таком случае, нам действительно с вами по пути.

Если в тоне графа Уорвика и таилась легкая насмешка, то она пропала втуне: юный рыцарь попросту не уловил ее. Сир Ив учтиво наклонил голову и проговорил:

— Похвально, что вы так вежливы и понимаете знатного человека с полуслова. Я еду навстречу его величеству Эдуарду от самого замка Керморван, который недавно унаследовал после моего отца. Мне сказали, что я принял рыцарские шпоры в тот самый день, когда то же таинство было совершено над принцем Уэльским и несколькими его товарищами, так что в этом совпадении я усмотрел для себя не только великую честь, но и определенный знак.

— Но у вас же никого нет, кроме этого оруженосца! — не удержался граф Уорвик.

— Бретонцы не богаты, — просто ответил сир Ив, — однако я принес королю Эдуарду мою душу и мои руки, умеющие держать оружие; полагаю, этого достаточно!

Слушая эти речи, граф Уорвик только качал головой и не знал, что ему и думать.

Разумеется, в английской армии имелось некоторое количество французских шпионов. Ими, в принципе, при соблюдении некоторых мер предосторожности, пренебрегали — как пренебрегают насморком или незначительным кашлем. Но это, с другой стороны, вовсе не означало, что шпионов не пытались выловить, а поймав такового — отказывались от хорошего допроса с пристрастием (после чего беднягу торжественно вешали).

Мог ли под личиной наивного юного рыцаря скрываться соглядатай короля Филиппа? Маловероятно — но все-таки возможно. В любом случае Уорвик принял решение: не спускать с бретонца глаз, по крайней мере, поначалу.

В отряде графа Уорвика имелись раненые, а пять или шесть лошадей бежали без всадников, из чего сир Ив заключил, что англичане недавно побывали в сражении. Он поинтересовался у графа о цели этого сражения и узнал, что английский король тщетно ищет переправы на другой берег Соммы. Повсюду англичане встречают хорошо укрепленные мосты или охраняемые броды, а в наилучшем месте, где могла бы пройти армия, Пон-Реми, стоит Иоанн Слепец, и миновать его не удалось.

— Во имя Господа Иисуса, никогда не солгавшего, какие печальные вещи вы говорите! — воскликнул сир Ив.

— Хочу предостеречь вас, сир де Керморван, — произнес граф Уорвик, хмуря брови и глядя перед собой. — Дело наше обернулось скверно: обувь у пехотинцев истрепалась, и они ранят босые ноги о камни и сучья, так что едва ли каждый пятый способен резво бежать в атаку или уворачиваться от бегущих коней. Припасы закончились, а урожай еще не созрел. Люди срывают зеленые плоды и поедают их, а потом шумно маются животами. Дороги здесь ухабисты, многие кони пали, так что рыцари едут верхом на крестьянских клячах, которых им удалось добыть во время набегов… Мы прижаты к Сомме, мы в тисках между рекой и вражеской армией, и сражение неизбежно — иначе нам не вырваться. Его величество и желает большой битвы, и опасается ее, потому что в случае поражения мы уже не оправимся. Мы погибнем здесь, в болотах на берегах Соммы. Будь вы моим сыном, сир де Керморван, я немедленно отослал бы вас домой, потому что вы присоединились к нам в наихудшее время.

Сир Ив покраснел.

— Хорош бы я был, сир, если бы решился примкнуть к вам только после того, как вы добились успеха! Нет, я не желаю пользоваться плодами чужой победы, я желаю находиться среди тех, кто вырвет эту победу у госпожи Безнадежности и посрамит ее, во имя Господа.

Тут граф Уорвик окончательно растерялся. Если бретонец — не шпион, то блаженный. Сотни мыслей мгновенно пронеслись у него в голове. Вслух же граф произнес кратко:

— Держитесь меня, сир. Я представлю вас его величеству.

* * *

Эдуарду Третьему, королю Англии, было тридцать четыре года — наилучший возраст для правителя. Глядя на него издалека и любуясь его белокурыми волосами, которые даже и сейчас продолжали свиваться в локоны, Ив восхищенно думал: «Вот король!»

Этот человек воистину был король и полководец: он расхаживал между истрепанными шатрами, делая широкие шаги, то и дело останавливал рыцарей или простых солдат и разговаривал с ними, а затем вдруг повернулся и отошел в сторону, встав лицом к Сомме.

Широкая, мутная, окутанная сероватым туманом, река тащила свои воды к морю, и сколько бы ни смотрел на нее король Англии, она не намерена была изменять своему обыкновению. Ни ради Эдуарда, ни ради кого-либо другого.

Эрри, безмолвный и незаметный, стоял поодаль от своего господина с лошадьми — в ожидании, когда ему покажут, где их привязать.

Неожиданно сир Ив повернулся и отыскал его глазами. Эрри поразился тому, как преобразилось лицо сира Ива: оно было озарено светом — в полную противоположность довольно унылому духу, царившему в английском лагере.

— Вон тот красивый сеньор — король Англии, Эрри, — сказал сир Ив. — Теперь ты всегда сможешь говорить другим солдатам или своим детям, что видел короля! Каково тебе это, Эрри?

Оруженосец пожал плечами, но, поскольку сир Ив задал ему вопрос и явно ожидал услышать какой-то ответ, промямлил:

— Я бы сейчас предпочел кусок баранины, мой господин.

Сир Ив негодующе вспыхнул и отвернулся. Однако спустя некоторое время, наедине с собой, вынужден был признать правоту мужлана: кусок баранины сейчас бы явно не повредил, ибо насыщаться одним лишь созерцанием короля было чересчур по-рыцарски даже для сира Ива.

Тем временем Эдуард принял решение. Перейти Сомму выше Абвиля не удастся. Разведка, произведенная графом Уорвиком, ясно это подтвердила, так что даже пытаться не стоит. Следует переменить решение и поискать другую возможность. Ниже по течению, между Абвилем и морем, наверняка существует другой брод. Стоило бы как следует расспросить об этом тех, кто хорошо знаком с местностью.

И король с несколькими знатными сеньорами отправился туда, где под охраной, за оградой из телег, находились захваченные в плен французы.

* * *

На рассвете двадцать четвертого августа, накануне дня Людовика Святого, англичане выступили к морю. Большая армия — точнее, то, что от нее осталось, — выстроилась одной длинной колонной и потянулась вдоль берега.

Сир Ив де Керморван находился в авангарде, рядом с графом Уорвиком; обоз громыхал в центре колонны, а король находился на самой опасной позиции, в арьергарде.

Хотя сейчас неприятель не показывался, близость его была несомненной: армия ощущала тревогу подобно тому, как чувствует ее дикое животное, на которое устроена облава.

Англичане торопились и выступили еще до рассвета, в полутьме. Мир выглядел так, словно готовился вот-вот опять погрузиться в изначальный хаос. Все казалось призрачным и расплывалось перед глазами. Лес то выступал темными купами, то исчезал, скрытый мглой и туманом. Над рекой поднималась дымка, стирающая границы между воздухом и влагой.

Отряд графа Уорвика достиг брода на рассвете. Река здесь расширялась почти до двух миль. Величавое стремление вод к устью было подобно неостановимому движению времени. Само стремление пересечь реку выглядело дерзновенным и как будто направленным против естественного хода вещей.

Ранним утром должен был начаться отлив. В ожидании этого отряд остановился на берегу напротив указанного предателем места переправы. Французский пленник, вызвавшийся провести английскую армию, ожидал большого вознаграждения — король Эдуард не скупился, предлагая золото тому, кто отважится спасти его солдат.

Сир Ив мельком видел этого человека: без шлема, со смятыми потными волосами; красноватая, искусанная мошкой лысая макушка; твердая кожаная куртка в черных потеках пота и грязи. Предателя окружало несколько сержантов. Время от времени он вытягивал руку и показывал то в одном, то в другом направлении.

Вода медленно отползала от берега. Кони стояли по колено в высокой росистой траве. Почва под ногами расползалась, насквозь пропитанная влагой.

Неожиданно из полумрака вылетел всадник и пронесся, разбрызгивая сырой песок, вдоль строя. Он кричал:

— Бароны, скоро начинаем переправу! Сохранять строй! Сохранять строй!

Сир Ив молча наблюдал за рекой. Она уходила не спеша, с ленивой уверенностью в своих силах. Армии предстоит пройти около двух тысяч ярдов. Король уже подсчитал, что переправа займет не меньше четырех часов. За это время французы успеют подойти сюда. Следовало принять меры заранее.

Арьергард остался прикрывать переправу, и король находился там. Сир Ив узнал об этом позднее; сейчас он не отрывал глаз от графа Уорвика, больше всего на свете боясь пропустить тот момент, когда настанет пора входить в реку. Молодому бретонскому рыцарю вовсе не хотелось, чтобы его сочли трусом только потому, что он оказался всего-навсего невнимательным.

Кругом, наполовину скрытые утренней дымкой и туманом, теснились английские солдаты и бароны. Сир Ив ощущал близость огромного количества незнакомых людей. Армия постоянно шевелилась. Люди успевали переделать тысячи мелких дел, они что-то жевали и глотали из фляг, отходили по надобности и снова возвращались, переговаривались. Голоса звучали невнятно. Сир Ив не понимал и трети из произносимого: ведь Эсперанс обучал своего питомца английскому языку, которым изъясняются знатные господа, короли и лорды; здесь же болтали, то и дело разражаясь гоготом, английские простолюдины.

Затем вся эта масса людей и лошадей внезапно пришла в единое движение. Шевельнулись телеги обоза, подталкивая тех, кто стоял впереди. Снова пронесся всадник — он скакал теперь в обратном направлении, — крича: «Начинаем, бароны! В воду! В воду!» Теперь герольд был видел гораздо лучше. Солнце встало, сердито расталкивая лучами туманную дымку и болотные испарения.

Послышался мощный плеск воды: авангард английской армии вошел в Сомму. Переправа началась. Сержанты безжалостно толкали солдат, чтобы те не подавили друг друга. Несколько раз досталось и Единорогу, и капризный конь прянул, мотнув головой и тонко заржав. Далеко впереди ему отозвалось еще несколько лошадей.

Свет болезненно пощипывал глаза, и сир Ив щурился. Он видел, как река заселяется людьми: точно рыба, идущая на нерест, они, гонимые пятой, самой смертоносной из стихий, — войной, — упрямо брели по бедра в воде. Помогая себе преодолевать водную толщу и сильное, давящее на тело течение, они раскачивались и размахивали руками, поднятыми над головой. В руках они держали луки: первыми переходили Сомму стрелки Хью Деспенсера.

Брод, указанный предателем, был довольно широк — солдаты шли, выстроившись по одиннадцать человек в ряд. Противоположный берег лежал в полной тишине.

Напряжение, охватившее Ива, начало спадать. Ряд за рядом колонна погружалась в реку. Скоро настанет черед графа Уорвика и его людей. К середине дня все англичане окажутся уже на том берегу, а через сутки они встретятся со своими союзниками, фламандцами. Западня, в которую загнал Эдуарда французский король Филипп, раскрылась и выпустила добычу.

Сир Ив зевнул и тут же смущенно засмеялся. Но граф Уорвик, наблюдавший за молодым человеком, вовсе не счел этот зевок чем-то предосудительным. Напротив — ободряюще улыбнулся и кивнул.

И вдруг вода вскипела стрелами. Несколько человек упало, их унесло течением. По воде потянулись мутные коричневатые потеки крови, похожие на водоросли.

Вокруг Ива все кричали, размахивая руками и хватаясь за оружие.

— Стоять! Стоять! Бароны, ждать! — кричал герольд, скрытый за движущейся массой людей. Зычный голос его перекрывал все шумы.

Первые англичане уже достигли суши и тотчас принялись стрелять в ответ.

— Вперед, граф! Граф Уорвик!

И разом взорвались хриплые вопли, и кони всей массой двинулись вперед. Животные храпели, отворачивали морды и пытались отойти от воды — многие не желали ступать в реку; люди громко бранились, погоняя лошадей. По шесть всадников в ряд они начали переправу.

Обмен стрелами на берегу становился все яростнее, но теперь Ив больше не следил за этим: для него началась собственная битва. Эрри постоянно находился рядом со своим господином. В последний миг, перед тем, как ступить в воды Соммы, сир Ив встретился с ним глазами. Зрачки Эрри так и скакали: он боялся.

И сир Ив сказал на бретонском наречии:

— Это всего лишь река, Эрри.

Эрри жалко улыбнулся в ответ, качнул головой и толкнул гнедого пятками.

И почти сразу Ив погрузился в совершенно иной мир. Раньше он никогда не подозревал, как меняется все вокруг, если смотреть из русла реки. Берега становятся выше, небо — дальше; каждое деревце, каждый куст обретают, если находиться внутри реки, совершенно иной смысл, гораздо более глубокий, чем прежде.

И куда ни глянь, везде незнакомые люди, перепуганные, разъяренные, и от них исходит жар, как от зверей, их пропотевшие куртки дымятся паром, их рты пышут зловонной бранью; кони ржут и бьются, но все же этот живой поток неуклонно движется к цели.

Противоположный берег долгое время оставался одинаково далеким и вдруг разом приблизился.

Нескольких убитых протащило водой мимо Ива. Он увидел запрокинутое, залитое водой лицо с торчащей изо лба стрелой. Труп ударился головой о камень — несмотря на шум, творившийся вокруг, Ив явственно различил этот глухой стук, — потом еще и еще раз, точно в поисках какого-то ответа; и наконец течение развернуло тело и понесло его дальше.

Перестрелка на берегу почти прекратилась — английские лучники отогнали неприятеля.

Единорог неуверенно ступил на твердую почву и, ощутив свободу, заплясал на месте. Ив нашел взглядом Эрри — оруженосец обтирал ладонями лицо и вздыхал.

Англичане все прибывали. Река исторгала их из своего чрева, отряд за отрядом. Мокрые, люди и кони осваивались на берегу и искали друг друга, чтобы снова построиться.

После того, как по броду прошли сотни людей и лошадей, переправа стала значительно глубже. Грунт размыло. Воды Соммы помутнели, сделались густо-коричневыми. Крича, бранясь, щелкая кнутами, возчики заводили в воду лошадей, запряженных в телеги. Авангард переправился уже весь; настал черед обоза. Ив стоял чуть в стороне, а Эрри вместе с прочими сержантами и солдатами помогал вытаскивать на берег телеги. Вода и пот стекали по лицам, одежда на всех промокла до нитки, а солнце все не желало проходить сквозь облака; однако парило немилосердно.

Казалось, телегам не будет конца; но вот Ив заметил, что над водами Соммы опять заплясали разноцветные вымпелы на копьях: переправу начал арьергард во главе с королем Эдуардом.

И в этот самый миг из леса к броду вылетели французские конники и впереди них ехал, привязанный к седлу, с высоко поднятым обнаженным мечом богемский король Иоанн. Два сержанта держали его коня под уздцы. Обратив в сторону врага яростное слепое лицо, этот король что-то кричал, и солдаты ревели ему в ответ.

Французы наскочили на арьергард английской армии и врубились в него. Часть англичан уже находилась в реке. Отлив закончился, вода вновь начала прибывать. Англичане переправлялись по грудь в воде. Хвост английского арьергарда остался на берегу, отражая бешеную атаку французов. Между людьми как будто провели невидимую черту: вот последние шестеро ступают на растоптанную подводную тропу, а следующие шестеро уже готовы принять совершенно иную судьбу — они разворачиваются лицом к неприятелю и устремляются в битву.

Не все из тех, кто прикрывал отход товарищей, погибли; большинство было захвачено в плен. И богемский король что-то непрерывно кричал страшным хриплым голосом.

Преследовать противника в реке под обстрелом английских лучников французы не решились; теперь Сомма готова была поглотить всякого, кто отважится погрузиться в ее воды. Река надувалась и выползала из берегов, увеличивая свои владения.

С грохотом и криками французы понеслись прочь, уводя с собой пленных. Десятки убитых остались лежать на берегу. Позднее за ними пришлют телеги.

И сир Ив думал о том, что здесь не появится Анку, потому что среди погибших нет бретонцев, а Анку хоть и родной брат всем людям, но приходит лишь к уроженцам Бретани, лучшей в мире страны, воспетой на арфе перед самим Иисусом Христом.

* * *

Люди шатались от усталости, и только чудо, свидетелями которого они стали, помогало им удерживаться на ногах. Ибо ничем иным, кроме как чудом, нельзя было объяснить удачную переправу через широкую реку: они успели перебраться, в то время как преследовавшие их французы были остановлены приливом. Памятуя о судьбе фараона, погибшего в волнах Красного моря, Иоанн Слепец не решился войти в Сомму и, кипя злобой, отошел обратно к Абвилю.

К северу от Соммы тянулся широкой полосою лес; там и решено было королем Эдуардом разбить лагерь. И скоро между стволами вспыхнули костры — лес расцвел красными цветками, наполнился гуденьем голосов.

Эрри безнадежно размышлял над тем, где бы ему разжиться хоть малейшей провизией, когда пришел человек от графа Уорвика, нарядно одетый, и вручил сиру де Керморвану целую курицу, уже даже ощипанную. Прибавил:

— Мой господин восхищается отвагой вашей милости.

Ив сказал:

— Твой господин чрезвычайно учтив. Передай ему, что сир де Керморван счастлив сражаться под его началом.

Нарядный слуга указал на большой костер, разожженный левее того места, где устроился сир Ив:

— Там расположился мой господин. Он ждет сира де Керморвана к себе, если ваша милость соблаговолит к нему присоединиться.

— Чуть позже, — сказал сир Ив и неожиданно для себя заснул.

Слуга графа Уорвика насмешливо посмотрел на Эрри, и бретонец вдруг разозлился.

— Что уставился? Деревенщина! — рявкнул бретонец. — Не видишь — сеньор мой утомлен. Брысь отсюда!

И замахнулся на него курицей.

* * *

Утро следующего дня развернуло перед взглядом Ива де Керморвана незнакомый пейзаж: деревня за лесом, чуть южнее — речушка, а немного к северу — высокие холмы, круто обрывающиеся с правой стороны и пологие — с левой; на самом высоком из них стояла ветряная мельница. За холмами опять начинался лес.

Уорвик взял Ива с собой, когда отправился смотреть позицию, которую ему предстояло занять во время надвигающегося сражения.

Рыцари, среди которых находились граф Уорвик и сир де Керморван, были одеты просто, но их оруженосцы везли шелковые вымпелы и флажки, и Ив заметил стяг принца Уэльского. Должно быть, старший королевский сын — вон тот юноша с красивым, гордым лицом, с острым носом и острым подбородком; круглые светлые глаза придавали его сходству с охотничьей птицей завершенный вид.

Наклонившись к Иву, граф Уорвик пояснил:

— Согласно традиции, правый фланг отдается принцу Уэльскому. Правая сторона — сторона чести.

У Ива перехватило горло: он понял, что ему предстоит сражаться рядом со своим царственным ровесником, посвященным в рыцари в один день с ним.

Граф Уорвик продолжал показывать Иву английских рыцарей:

— Рядом с принцем сеньор, похожий на осадную башню, — это граф Оксфорд. Кажется неповоротливым, но только для того, кто никогда не встречал его в битве. А за ним — ловкий, как лисица, Годфруа д'Аркур; кое-кто считает его предателем, но лишь те, кто не дал себе труда разобраться в истории ленных владений и иерархии присяг: Годфруа — вассал английского короля, а не французского. Он назначен опекуном принца — во время сражения будет заботиться о том, чтобы королевский сын остался в живых, если только это не пойдет вразрез с требованиями чести.

На фоне блеклого неба вырисовывалась ветряная мельница, построенная на вершине холма. Ее лопасти мертво поскрипывали на ветру.

Рассматривая мельницу, Ив невольно улыбнулся, и Уорвик заметил это.

— Что вас так развеселило, сир де Керморван?

Ив чуть смутился.

— Мимолетная мысль. Не стоит внимания.

— И все же? — настаивал Уорвик.

— Если вам на самом деле интересно, мой господин, то я подумал о том, что Фландрия действительно близко.

Уорвик удивленно поднял бровь:

— Но это же общеизвестное обстоятельство…

— Ветряная мельница, — Ив показал на нее рукой. — У нас, в Бретани, — только водяные. Эсперанс — это мой учитель, — он говорил, будто вся Фландрия покрыта такими вот ветряными мельницами… Странно, — продолжал Ив, — никакие словесные объяснения не сделают того, на что способно простое наглядное свидетельство…

— Удивительными путями ходят ваши мысли, сир Керморван, — сказал Уорвик. — Но в общем и целом вы, конечно, правы. До Фландрии действительно рукой подать.

Ив показал на долину, над которой поднимались дымки:

— А там что? Деревня?

— Да.

— Как она называется?

— Креси. Чуть южнее есть еще одна, Вадикур. Там вчера побывали наши провиантмейстеры.

— Полагаю, моя вчерашняя курица также имеет некоторое отношение к Креси.

— Увы! — Уорвик развел руками. — Солдаты должны хорошо питаться, иначе война станет невозможной.

Ив вздохнул и отвел глаза от дымков не видимой отсюда деревни Креси.

— Они не покинули своих домов, — заметил он.

— Местные жители спрячутся чуть позже, когда сражение начнется, а вечером…

Уорвик не договорил. Ив де Керморван вспоминал рассказ корриган — о мародерах, которые бродили по полю боя и забирали у мертвых деньги, оружие и все ценное.

Уорвик с любопытством разглядывал юношу, пытаясь угадать — какие еще диковинные мысли бродят в его голове.

Наконец Ив сказал:

— Есть что-то глубоко неправильное в том, что война, благороднейшее занятие для мужчины и рыцаря, превращает людей в паразитов. Солдаты грабят крестьян перед сражением, а крестьяне обирают солдат после того, как все кончится. Должно быть, так действует война на простолюдинов и всех, в ком неблагородно сердце.

* * *

Вчера, после переправы, англичане рассыпались по лесу как попало; утром все изменилось: отряд за отрядом, не спеша, занимал отведенную ему позицию. На ветряной мельнице был установлен наблюдательный пункт. Мельница эта, хоть и находилась не в самом центре английских позиций, но помещалась в весьма удобном месте, откуда англичанам хорошо видна была и собственная армия, и ожидаемое войско французов.

Король Эдуард ждал появления противника с минуты на минуту, однако никого не подгонял. От командиров он потребовал, чтобы никто не сеял панику и не нервничал.

Англичане заселяли холмы близ Креси так основательно, точно собирались врасти в эту землю корнями. В некотором смысле так оно и есть, думал Ив, следуя за Уорвиком и исподтишка наблюдая за принцем. Тот время от времени вскидывал требовательный взгляд на своего спутника, графа Оксфорда, и граф, наклоняясь в седле, пояснял принцу то одно, то другое обстоятельство. Сын короля кивал в знак понимания. Он старался выглядеть спокойным, но его широко раскрытые соколиные глаза смотрели с явственной тревогой.

Послышался шум, нарастающий, точно грохот прибоя: вдоль позиций своей армии на белой лошади медленно ехал король Эдуард. В руке он держал короткий белый флагшток; оружия у короля не было. Останавливаясь напротив каждого отряда, Эдуард говорил несколько слов своим людям, и те разражались криками.

Ив увидел его лицо совсем близко: красивое, похожее на мраморную скульптуру и в то же время уставшее и оттого чрезвычайно живое. Всем своим видом король выражал уверенность в грядущей победе.

Да и как можно сомневаться в ней, когда сам Господь показал, на чьей он стороне? Разве переправа через Сомму не стала чудом? Разве бешеный Иоанн Люксембург, король Богемии, не прекратил преследование, когда понял, что обстоятельства уподобляют его нечестивому фараону?

Но в глазах короля Ив разглядел печаль и отчаяние. Надвигающееся сражение решит, будет ли Эдуард носить корону — и останется ли вообще королевство Английское, чтобы его мог унаследовать юный принц, которому поручено командовать правым флангом. И Иву хотелось сказать королю, чтобы тот не беспокоился, ведь он окружен друзьями и самыми верными своими слугами, готовыми сражаться и умереть ради него.

А затем английский король двинулся дальше, и Ив остался наедине со своими мыслями. Он глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Состояние восторга переживать приятно, однако к нему следует относиться как к своего рода лакомству — действовать в этом состоянии, во всяком случае, никак нельзя.

Сир Ив с интересом рассматривал людей, бок о бок с которыми ему предстояло сражаться, и неожиданно для себя обнаружил, что теперь в английской армии у него появилось множество знакомцев и даже друзей. То тут, то там видел он улыбающееся ему лицо: общее участие в чуде и совместно пережитая опасность породнили его с английскими конниками.

В середине дня воспоследовал приказ спешиться. Поначалу Ив не поверил своим ушам.

— Должно быть, сир, я дурно понимаю английскую речь — ведь я бретонец, так что для меня это извинительно, — обратился Ив к одному из английских дворян.

— Что вызвало у вас затруднение, сир? — отозвался тот, выговаривая слова совершенно иначе, нежели Ив: будь сир де Керморван более опытным в общении с англичанами, он тотчас узнал бы уроженца Саутгепмтона.

— Мне показалось, будто граф Уорвик передал приказ короля — всем рыцарям сражаться в пешем строю, — пояснил Ив, — но это, конечно же, ошибка. Я прошу вас, сир, во имя Господа, невинно пострадавшего, разъяснить мне смысл приказа.

— Хоть ваша английская речь и звучит весьма странно, сир, — отвечал англичанин, — но приказ графа понят вами без ошибки. Я не вижу в этом приказе ничего удивительного. Несколько лет назад Граф Нортгептон выиграл битву, сражаясь также в пешем строю. Здесь не слишком удобная позиция для конной атаки, поэтому наши военачальники здраво рассудили сберечь лошадей. Соизвольте спешиться, и пусть ваш оруженосец отведет коней в обоз, к лесу Буа-де-Креси; там они будут в безопасности.

Сир Ив последовал этому совету, не без сожаления расставшись с Единорогом. Он повелел Эрри, чтобы тот отвел Единорога и гнедого к обозу и проследил за тем, как их там устроят. Эрри замешкался — он, как и Ив, не мог взять в толк происходящее.

— В чем дело? — осведомился Ив сердито. Он ощущал неловкость и сам не понимал, почему. — Мне показалось, я выразился довольно ясно.

— Разве рыцари сражаются в пешем строю? — выпалил Эрри.

— Мы подчиняемся английскому командованию, Эрри, — строго промолвил сир Ив. — Граф Уорвик считает, что надлежит поступать так, а не иначе. Не наше с тобой дело, Эрри, рассуждать об этом. Делай, как велено.

Обоз, размещенный в лесу, позади английских позиций, представлял собой большой лагерь, окруженный телегами и повозками со всех сторон; там имелся лишь один хорошо охраняемый вход. Внутри обоза помещались шатры, телеги с запасом стрел, а также докторская палатка и коновязи. Сотни лошадей недовольно ржали, возмущенные столь близким соседством других животных.

Эрри устроил Единорога с гнедым как можно лучше, внимательно проследил за тем, чтобы они не были обделены овсом, после чего возвратился к своему господину. День вошел в пору зрелости; наступил полдень.

Англичане обжили свои позиции и готовы были теперь встретить врага лицом к лицу. Однако время шло, а французы так и не показались.

Через несколько часов по всей линии разнесся запах съестного: в тылу повара приготовили гигантский обед, сварив, кажется, последнюю курицу и зажарив последнюю свинью в округе. Пролетело от отряда к отряду королевское распоряжение: солдатам разрешалось пообедать и отдохнуть, но, добавил герольд, при звуке трубы, каждый должен будет немедленно возвращаться на свое место.

Лучники поставили луки и стрелы прямо на позиции, чтобы, возвращаясь с обеда, не разыскивать свои места: душа лучника, как известно, сама приводит своего обладателя прямехонько туда, где ждет его лук. Рыцари положили, отмечая свою позицию, на землю шлемы.

Зачерпывая из котла большими котелками на длинных рукоятках — наследием римских легионеров, — солдаты смеялись и заключали пари: каждый пытался угадать, в котором часу появится нынче король Филипп и состоится ли сражение. Принимались ставки, и Эрри, изъясняясь жестами, поставил монетку на то, что французы доберутся до Креси к вечеру, незадолго до заката.

Тем временем небо покрылось облаками, и стемнело раньше времени. Ожидали дождя. Лучники побросали обед и побежали обратно к позициям, дабы заранее позаботиться о своих луках: драгоценные тетивы быстро снимали и прятали в шлемы, стрелы засовывали под плащи.

Буря с грозой пронеслась над лагерем англичан и развеялась так же стремительно, как и началась; море поглотило ее, но после окончания бури светлее не стало — напротив, стемнело еще больше. Надвигалась ночь.

До заката оставалось еще несколько часов, когда на мельнице заметили наконец авангард французской армии. Был послан сигнал, и король Эдуард лично решил проверить, действительно ли приближается враг. Он вскочил на своего белого коня и помчался вперед, навстречу королю Филиппу.

Длинная колонна выползала из леса; с высоких холмов Креси ее было хорошо видно. Убедившись в том, что неприятель менее чем в часе от английских позиций, Эдуард вернулся к своей палатке, разбитой в лесу, неподалеку от обоза.

Один за другим к нему прибывали гонцы, и каждое новое сообщение все больше добавляло англичанину уверенности в грядущем успехе.

Всяк барон, явившийся на зов французского короля, стремился занять то место, какое, согласно его личному мнению, принадлежало ему по праву; поэтому их отряды перемещались в колонне по личному произволу мелких командиров, а общего командования не было вовсе. Более того, совершенно очевидно, что, увидев возле Креси хорошо организованную армию Эдуарда, Филипп оторопел: кажется, он никак не ожидал встретить противника так скоро.

Французы остановились. Точнее, часть их продолжала двигаться, а часть принялась разбивать лагерь приблизительно в трех милях от английского.

Филипп собрал совет, чтобы решить, стоит ли ему атаковать англичан немедленно или же следует подождать завтрашнего утра. В пользу ожидания говорило то немаловажное обстоятельство, что французы ожидали прибытия еще нескольких отрядов — те находились в пути и должны были нагнать основную армию лишь на завтрашний день.

По всем отрядам разнесли приказ французского короля: «Ждать! Отдыхать до утра!»

Некоторые отряды тотчас повиновались. В лагерях застучали топоры, вспыхнули костры…

Но подчинились королю далеко не все бароны. Десятки рыцарей, хорошо осведомленных о своем численном превосходстве и уверенных в грядущей победе, не обратили на приказ никакого внимания.

Ибо кем он был, в конце концов, этот Филипп Валуа? Валуа — новички на троне, и бароны относились к ним как к самым обычным выскочкам. Священные Меровинги — та династия, что заключила личный союз с Иисусом Христом, — ушли в небытие. И как смеет какой-то Валуа указывать знатнейшим французским баронам, когда и как сражаться?

И, поскольку во главе колонны шли наемники-генуэзцы — лучники и арбалетчики, — им поневоле пришлось открыть сражение. Никто не спрашивал их, желают ли они ворваться в чертоги славы на окровавленных крыльях: идущие сзади вынудили их начать.

Солнце низко висело над горизонтом; следовало поторопиться и сокрушить англичан одним-единственным мощным ударом.

Земля гудела, воздух наполнился жужжанием арбалетных стрел. Генуэзские арбалетчики добрались до ветряной мельницы и выстроились лицом к противнику. Рыцари же замешкались. Для того, чтобы произвести сложный маневр и развернуть большой отряд тяжелых всадников, требовалось гораздо больше выучки.

Линия наступления французов разорвалась, и им пришлось несколько раз останавливаться, чтобы командиры французской конницы могли наконец собрать строй и ударить по врагу.

* * *

Ив видел, как маленькие, закованные в доспехи фигурки, двигаются по равнине, как кружат они возле мельницы; в наступающих сумерках они казались темно-серыми, едва ли не черными.

Вокруг Ива воцарилась почти полная тишина. Люди молча смотрели, как приближается неприятель. Вот генуэзцы медленно пересекают долину и начинают подниматься по склону, к вершине холма. По старому обычаю, первые выстрелы из арбалетов сделали еще на ходу; ни одна из стрел не долетела до цели. Англичане не отвечали.

И только когда до генуэзцев оставалось не более ста пятидесяти ярдов, взметнулась в небо труба; ее резкий голос зазвучал так, словно начинался уже Страшный Суд и надлежало вставать и являться перед Ангелами и самим Создателем.

Свежая эта нота разорвала густую тишину вечернего воздуха. На миг как будто сделалось даже светлее, но затем небо почернело от стрел, выпущенных английскими лучниками. И в довершение ужаса раздался гром, несколько вспышек рукотворного света разорвало тьму: англичане применили железные трубки, стреляющие небольшими ядрами.

При рваных сполохах видно было, как бесятся кони, и громкие крики заглушали даже грохот выстрелов. Игрушечные человечки начали падать, так и не добравшись до вершины холма, где находились англичане.

Ив видел принца: по-прежнему окруженный своими ближайшими советниками и опекунами, графами Уорвиком, Оксфордом и Годфруа д'Аркуром, юный Эдуард смотрел, как спотыкаются и падают под выстрелами генуэзцы, как пролетают над головами внезапно озаряемых вспышками пламени рыцарей каменные шары и как рвутся прочь перепуганные кони. В глазах принца мелькали искры; они то вспыхивали, то гасли. Он быстро поворачивал голову, следя за происходящим, и как будто опасался упустить мельчайшую подробность.

Топча падающих генуэзцев, рванулись в атаку тяжелые конники — знатные рыцари. Во главе их несся, держа на древке флажок, граф Алансонский, брат короля Филиппа. Ни юный Эдуард, принц Уэльский, ни стоявший неподалеку от него Ив де Керморван, ни один из англичан, знатных дворян или простых солдат, не могли, разумеется, слышать, какие слова излетают из широко раскрытого в крике рта графа Алансонского, но действия француза говорили за себя: обвиняя генуэзцев в трусости и предательстве, он мчался в атаку на врага прямо по головам союзников.

Вырвавшись вперед, конница графа Алансонского вступила в сражение с англичанами.

Сзади в колонне французов произошло движение: те, кто находился в последних рядах, позавидовали славе атакующих и принялись напирать, крича и ударяя тех, кто им мешал.

Ив смотрел, как на него накатывает железный вал: огромные, как башни, закованные в доспехи рыцари верхом на мощных конях. Сердце Ива готово было превратиться в птицу и улететь из груди, однако юноша все еще оставался господином — не только над своим человеком, Эрри, но и над собственным сердцем: сир де Керморван не позволит обычному страху взять над собой верх.

Стрелы летели со всех сторон, и скоро на склоне холма, где закрепились англичане, начала громоздиться кровавая гора.

Сжимая меч, Ив ждал, пока неприятель окажется рядом. Один из них гнал коня прямо на Ива; сквозь щель забрала, как казалось сиру де Керморвану, горели глаза его врага. Ив чуть выставил вперед ногу, чтобы стоять устойчивее, и приготовился встретить атаку, но в этот миг издалека прилетела длинная стрела и, задрожав оперением, вошла в щель между пластинами доспеха. По гладкой пластине потекла тонкая красная струйка. Пламенный взор в щели забрала погас, всадник накренился и повалился на землю. Конь испуганно отступил, поднялся на дыбы и, развернувшись, поскакал прочь.

Правый фланг, где находился принц Уэльский, испытывал наибольшее давление французов. Опекун юного Эдуарда, Годфруа д'Аркур, отправил гонца к королю, прося того прислать подкрепление, однако его величество проявил твердость. «Пусть принц сам отрабатывает свои рыцарские шпоры!» — был ответ короля.

Вернувшийся с этим сообщением гонец застал странную картину: принц и несколько его рыцарей сидели на земле, отдыхая; вокруг громоздились трупы людей и лошадей. Несколько раненых бормотали, один бился головой в луже крови прямо у ног юного Эдуарда. Тот спокойно пил из фляги.

Встретившись глазами с гонцом, принц объяснил:

— У нас тут затишье.

Ив де Керморван стоял, опершись на меч и широко расставив ноги. Ему еще не удалось ни с кем скрестить оружие. Впрочем, это не сильно его сейчас заботило.

Эсперанс в свое время немало порассуждал с ним о войне и сражениях. Вообще-то Эсперанс не слишком часто соглашался рассказывать о своем участии в битвах, но в тот день воспитатель Ива оказался довольно разговорчивым. Вероятно, служанка подмешала ему что-то в сидр, потому что весь вечер Эсперанс только и делал, что говорил и чихал, чихал и говорил… Наутро у него была сильная головная боль.

Ну так вот, тогда Эсперанс и сказал сиру Иву: «Неважно, удалось ли вам кого-нибудь убить в своем первом бою. Вообще не придавайте значения боевым подвигам, особенно поначалу. Самое главное для вас — не выказывать страха, не покидать позицию, выполнять приказания и не уронить своей чести, а уж это понимайте, как знаете».

Вот Ив и делал то, что считал правильным: не выказывал страха и не уходил с позиции.

Эрри лежал на земле рядом с ним. Оруженосец был перепуган до полусмерти. Он даже отказался от воды, когда Ив предложил ему освежиться.

— Тут воняет, — прошептал бретонец. — Разве вы не чувствуете?

— Скоро ночь, сражение закончится. Выпей, станет легче, — сказал Ив настойчиво.

Тогда Эрри отхлебнул два глотка из фляги, но сделал это лишь для того, чтобы не оскорблять своего господина: от страха и отвращения у него перехватывало горло.

Спустя несколько минут битва возобновилась. Взошла луна, на небе высыпали звезды, а сражение не останавливалось. Теперь все вокруг выглядело призрачным: серебристо-черные доспехи, по которым скользил, как бы облизывая их, лунный свет, черная кровь, серая трава. Все предметы поменяли краски, и сражающиеся как будто оказались в потустороннем мире, где не найдется ни одной вещи, которая осталась бы точно такой же, как при солнечном свете.

Волна за волной французские рыцари поднимались по склону холма и падали, сраженные стрелами. Некоторые все же добирались до своей цели, и тогда начинали греметь мечи. Ив несколько раз вступал в поединок, но его противника всегда отбирали другие рыцари, более рослые и крепкие.

Ив не гнался за славой и потому не чувствовал обиды. Напротив — здесь, среди своих, он ощущал близость других воинов, всегда готовых прийти на помощь.

Затем наступило недолгое затишье, и по склону вниз, пригибаясь, заструились гибкие темные тени: это английские лучники бросились к убитым и раненым французам, чтобы собрать свои стрелы.

Гнусавый вскрик трубы возвестил начало очередной атаки. Ритм сражения захватил Ива, сердце молодого человека стучало в согласии с битвой, а то обстоятельство, что нападающие выглядели призраками, демонами, чем угодно, только не людьми, только прибавляло Иву храбрости: ведь он был бретонцем, а бретонцы с детства растут, окруженные жуткими существами из своих темных преданий.

Серая громадная тень надвинулась на Ива, занося меч, и молодой человек подставил щит, даже не задумываясь. Он не успел испугаться: ведь призракам свойственно появляться внезапно, без предупреждения.

Щит разлетелся на куски, левую руку пронзила боль, и Ив закричал, но сам себя не услышал. Второй удар он принял мечом, а затем отскочил и попытался поразить лошадь. Но всадник оказался искусным, он легко развернул коня и снова поднял меч, целясь в голову спешенного воина.

Ив отпрыгнул, не решаясь парировать. Он кружил вокруг лошади и ее громоздкого всадника, а тем временем второй подобрался к юноше сзади и приготовился поразить его. Луна висела прямо над головой Ива, оловянная и плоская, и свет обманчиво увеличивал в размерах тех, кто пытался убить молодого бретонца.

Всадники зажимали его в кольцо. Ив ударил по одному из коней. Меч перерубил подпругу, скользнул по пряжке и царапнул брюхо коня. Животное оглушительно заржало и поднялось на дыбы. Самое время вонзить копье в беззащитный живот: падая, тяжелый конь придавит всадника.

Но второй французский рыцарь теснил Ива, не давая ему ни мгновения передышки. У себя за спиной Ив слышал грохот: видимо, тот, первый, все же не удержался в седле. Краем глаза Ив заметил, как конь без всадника несется вниз по холму, а седло хлопает его по боку.

Ив поднял меч, развернув его поперек. Всадник, яростно крича, обрушил на своего противника еще один удар. Раздался хруст — меч Ива сломался. Всадник выкрикнул еще несколько слов и вновь занес оружие. Эта атака должна была стать последней.

Еще несколько сражающихся между собой рыцарей приблизились к Иву почти вплотную. Теперь он даже уворачиваться не мог: его прижали к чьему-то коню, а с другой стороны лежали, обнявшись, точно возлюбленные, двое убитых.

Французский рыцарь смеялся. Это был добродушный, веселый смех, с каким дядюшка обыгрывает маленького племянника в какой-нибудь безобидной игре или подвыпивший хозяин похлопывает по заду искусницу-кухарку. Больше всего Ива поразило именно это. Француз вовсе не потешался над своей глупой, беспомощной жертвой. И не яростным смехом опьяненного победой воина смеялся он. Так веселятся люди, умеющие с толком проводить время. Смех этот низводил Ива до значения какой-то незначительной вещицы, приятной мелочи, о которой приятно будет вспомнить через пару дней — и которую легко забыть спустя неделю или две.

Ошалев от ярости, Ив с обрубком меча кинулся в атаку. Рыцарь занес меч прямо над его головой. Еще мгновение, и он разрубил бы шлем.

Но тут кто-то оттолкнул Ива и сам бросился под удар. Ив услышал хруст и скрежет, потом очень короткий, сразу же оборвавшийся низкий крик.

Нанося этот удар, рыцарь наклонился, и, пока он был занят новой жертвой, Ив успел вонзить обломок меча в щель под мышкой, там, где пластины доспеха чуть разошлись.

Юноше пришлось напрячь все силы, чтобы сделать это: мускулистое тело врага сопротивлялось, отталкивая сталь. Ив услышал еще один крик, резкий, гортанный; перед глазами у него мелькнули остроносые сапоги — они четко вырисовывались на фоне луны целое долгое мгновение, как будто действие волшебным образом перенеслось в воздушное пространство и развивалось теперь среди планет и звезд, — а затем раздался грохот. Противник Ива повалился спиной на круп лошади. Лицо, закованное шлемом, глядело в небо острым клювом забрала.

Ив метнулся в сторону, чтобы схватить чей-то выпавший меч, и споткнулся о теплое мокрое тело. Он вспомнил: кто-то другой принял на себя удар, предназначенный ему, Иву.

Это был Эрри, неузнаваемый, с разрубленным лицом. Он умер мгновенно, и трава холмов Креси впитала в себя его кровь.

Снова запели трубы, на сей раз английские. Они кричали победно и совсем близко, и в ответ им закричали английские солдаты и спешенные рыцари. Увлекаемый общим потоком, Ив кинулся вниз по склону холма. Французы почти не сопротивлялись. Ив просто бежал, не утруждая себя убийствами, но он видел, как его товарищи то и дело останавливаются, чтобы вступить в краткий поединок или пустить стрелу в чью-нибудь виляющую на бегу спину.

Затем холм закончился, потянулась долина. Ив остановился, как будто единственным, что побуждало его бежать, был склон.

Вся долина Креси, залитая скучным лунным светом, была полна тел, и те, кто еще шевелился, казались мертвее неподвижных: это бессильное шевеление было сродни копошению неусыпаемых могильных червей.

Глава третья

ТУРНИР ВО СЛАВУ МЕРТВОГО РЕБЕНКА

Ив заснул прямо на склоне холма. Вперемешку лежали мертвые и живые, измученные битвой. Королевский приказ был — не преследовать отступающего врага в темноте. Впрочем, желающих гнаться за французами и без того не нашлось — англичане просто валились с ног.

Пробуждение принесло боль: у Ива ломило все тело. Он снял с себя чью-то руку, выбираясь из клубка спящих, случайно толкнул кого-то в бок, за что получил сонное проклятье и бессильный удар мимо уха.

Эрри тоже был где-то здесь, в куче мертвецов. Несколько солдат, как слышал Ив еще сквозь сон, оттаскивали убитых, чтобы жужжание мух не мешало спать живым. Поблизости паслась лошадь без всадника. Передние ноги лошади были белыми, как бы в чулках; седло и блестящая рыжеватая шкура запачканы кровью. Время от времени лошадь шумно фыркала и косилась в сторону Ива.

Утром, в лучах молодого солнца, все выглядело иначе — буднично и без каких-либо иллюзий. Вчера луна смягчала страшную картину: призрачный серебристый свет придавал всему нереальность, как бы переносил загроможденную телами долину в иное пространство — в легенду, подальше от повседневности мира живых.

Рассвет расставил события по местам. Тысячи мертвецов находились здесь, не в балладе и не в «песне о деяниях», а прямо перед глазами. Какие-то люди уже ходили среди тел, наклоняясь и рассматривая их. Некоторых грузили на телеги, тем, кто подавал признаки жизни, подносили воду. Из аббатства Креси-Гранж, которое находилось прямо за лесом, доносился тяжкий колокольный звон.

Ив поднялся на ноги и медленно пошел по долине, пробираясь между мертвыми телами. Он увидел большой шатер, влажный после дождя и ночной росы. Стены его шевелились, словно он дышал, приникая на каждом выдохе к ребрам каркаса. Появившийся из-за шатра солдат остановил Ива.

— Я сир де Керморван, — сказал ему Ив. — Союзник принца Уэльского. Меня знает граф Уорвик.

Солдат молча посторонился. В шатре горело несколько ламп. На складном стуле сидел, выпрямившись, человек, в котором Ив сразу узнал короля Эдуарда. Король выглядел усталым и опечаленным.

Принц Уэльский стоял возле его правой руки и во все глаза смотрел на человека, простертого перед королем на ложе. Еще один человек, по-видимому, хирург, отирал тряпкой испачканные кровью руки.

Раненый был лет пятидесяти, но близость смерти сделала его моложе. Он водил лицом из стороны в сторону и раздувал ноздри, как будто прислушивался и принюхивался ко всему происходящему.

Ив понял, что умирающий слеп. Свет не отражался в его глазах, зрачки оставались неподвижными.

Король Англии медленно повернул голову и взглянул на вошедшего.

— Сир де Керморван, — произнес он, удивив Ива тем, что сразу же узнал его, — мы рады видеть вас целым и невредимым. Насколько я помню, вчера вы доблестно сражались под командой графа Уорвика и помогали моему сыну отслужить его рыцарские шпоры.

— Благодаря Господу, — сказал Ив, — случилось так, что я получил рыцарские шпоры в один день с его высочеством принцем Эдуардом.

— Во имя Бога, сир, взгляните: тот, кто лежит сейчас перед нами, — славный воин, который едва не лишил моего сына победы и самой жизни, — сказал король. — Это его величество Иоанн Люксембург, король Богемии, величайший рыцарь, какого только знало человечество. Вчера он стоял у холма, который вы обороняли, и слушал гул битвы, хотя и не мог ее видеть. Однако его верные соратники, и первый из них — Генрих Монах из Базеля, а также Индржих из Клингенберга, оба славные рыцари, — рассказывали ему обо всем происходящем, так что, в конце концов, он велел привязать своего коня к их коням и так, втроем, идти в атаку на наши позиции. Клянусь Богом, он сразил троих или четверых, прежде чем был ранен насмерть, а ведь он сражался вслепую, только на слух!

По лицу короля текли слезы, но глаза принца оставались сухими. Молодой Эдуард рассматривал своего доблестного врага холодно, с отстраненным интересом; что до короля, тот искренне оплакивал Иоанна.

— Копье рыцарства переломилось, — сказал Эдуард. — Доблести больше не стало, она умерла. Мы одержали победу потому, что сражались пешими, а впереди нас находились лучники. Взгляните же на короля Иоанна, сир де Керморван, взгляните на него хорошенько и запомните навсегда. Ибо нет и не будет рыцаря ему равного.

Ив поклонился королю и, встав на колени рядом с ложем, поцеловал холодную руку Иоанна Слепого. Рука эта чуть шевельнулась под его губами и затихла. Ив встал, снова поклонился и вышел.

У него оставалось еще одно важное дело: Ив отправился на поиски Эрри. Он понимал, что простолюдина закопают в общей могиле, и потому решил взять на себя заботы о погребении оруженосца.

Бретонца он нашел там, где застала его смерть: раскинув руки, с кинжалом в кулаке, он лежал на земле, и трава под ним смялась и почернела. Ив узнал его по одежде. Стараясь не смотреть оруженосцу в лицо, до неузнаваемости изуродованное ударом, Ив накрыл тело плащом и попробовал поймать лошадь, которая продолжала пастись поблизости как ни в чем не бывало.

Ив уговаривал животное сперва по-английски, а затем и по-французски. Лошадь насторожила уши и, чуть напрягая ноздри, нежно заржала, услышав слова «Белые чулки», произнесенные на языке «ойль»: Ив правильно угадал ее имя.

Он поднял на руки тело Эрри и взвалил на спину лошади. Та смирно стояла на месте, водя глазами, а потом неожиданно попыталась укусить Ива. Но молодой человек держался настороже и вовремя треснул норовистую лошадку кулаком в живот — это принудило ее к повиновению.

Ведя лошадь в поводу, Ив двинулся вниз по холму, на звук колокольного звона.

* * *

В аббатстве бурлила жизнь. Монахи, полубратья и миряне из тех, что работают на монастырских землях и считают себя едва ли не главными членами аббатства, — все суетились и шумели. На телегах привозили тела убитых и раскладывали их в монастырском дворе: французских баронов — отдельно, герцогов — отдельно, дворян — отдельно; и отдельно клали англичан.

Писари — их было тут шесть человек, — расхаживали с важным видом и заносили имена в особые списки. Они вели подсчеты, делали у себя какие-то пометки и держались так деловито, словно речь велась о мешках с зерном.

Ив с его ношей решительно никого не заинтересовал. На него вовсе не обращали внимания, пока он стоял и смотрел на всю эту кипучую арифметику смерти.

Внезапно Ив понял, что и сам устал скорбеть и поражаться. Единственная смерть, которая продолжала причинять ему боль, была смерть его оруженосца, земляка, принявшего на себя удар, предназначенный самому Иву. Ив не знал, какая сила заставила Эрри так поступить. Бретонец боялся сражения, он старался держаться за спиной у Ива и вообще оставаться незаметным. И вдруг сам бросился под меч.

Наконец об Ива буквально споткнулся взъерошенный монашек в чумазой рясе.

— Что вам угодно, сир? Желаете помочь? Раненых мы отвозим в лазарет, за братские кельи, — я покажу, где.

— Нет, — остановил его Ив, — я хотел бы, чтобы этого человека похоронили отдельно, после совершения над ним всех надлежащих обрядов, так, чтобы я мог впоследствии приходить на его могилу — помолиться о нем и себе.

Монашек, занятый сразу десятком разнообразных мыслей, рассеянно прищурился.

— Ваш брат? — спросил он и жестом подозвал одного из писарей. — Еще один дворянин…

— Англичанин? — спросил писарь, вынимая из-за пояса новую табличку.

— Нет, бретонец… Англичанин, — спохватился Ив. — Я хочу сказать, он, как и я, сражался рука об руку с принцем Уэльским…

— А, — сказал писарь, — да, там было жарко. Я находился поблизости. Один раз даже испугался. Вы видели, как погиб слепой король?

— Он еще жив, — сказал Ив. — Он умирает. Его величество велел перевязать ему раны и сам находится при его смертном одре…

Писарь махнул рукой и приготовился вдавливать буквы в мягкий воск таблички:

— Соблаговолите сообщить имя вашего брата, сир. Прошу меня простить — у нас очень много работы.

— Моего брата зовут Эрри де Керморван, — сказал Ив. — И я хотел бы, чтобы впоследствии его могила была отмечена особым образом…

— Все будет сделано, — заверил писарь таким тоном, что Ив мгновенно догадался: ничего сделано не будет.

Тогда Ив разыскал монаха постарше, поважнее, не занятого тасканием трупов, и, встав перед ним на колени, попросил у него благословения. Несколько секунд тот рассматривал молодого рыцаря, а затем вдруг засмеялся.

— Сперва я не понимал, чего ты хочешь, а теперь вдруг понял! — сказал он. И благословил Ива.

Ив, не вставая с колен, повторил свою просьбу насчет Эрри и добавил:

— Я хочу также пожертвовать обители коня, на котором сражался мой брат. Это прекрасное животное, настоящий рыцарский конь.

Монах шевельнул бровями:

— Я слышал, англичане бились пешими.

— Да, это так, — быстро поправился Ив, — я хотел сказать, что желаю подарить обители боевого скакуна моего брата. Разумеется, мой брат бился пешим, — зачем-то прибавил он.

Он встал, вернулся к лошадке с белыми чулочками и бережно снял с седла завернутое в плащ тело.

— Положите его отдельно, сын мой, — сказал монах, хватая лошадь под уздцы. — Мы сделаем все, как вы просите.

Неожиданно усталость одолела сира Ива. Он остался в монастыре, решив передохнуть здесь хотя бы до вечера. На него опять перестали обращать внимание. Ив уселся в тени, привалившись к одной из колонн внутреннего дворика, и некоторое время старался ни о чем не думать.

Но затем мысли его возобновили движение, и особенно настойчивой была одна: аббатство превратило смерть в младшую сестру арифметики. Столько-то графов, столько-то баронов, столько-то тяжеловооруженных воинов. И даже павшее в битве мужичье сосчитано и разложено в ожидании погребения.

И постепенно Иву начало казаться, что он и сам не то мертв, не то сосчитан, не то, наоборот, явился сюда для того, чтобы убивать и считать, и в конце концов отвращение взяло верх над всеми прочими чувствами.

Зайдя на краткое время в церковь, где также кипела суета в ожидании большой мессы, сир Ив поспешил покинуть аббатство. Ему следовало отыскать Единорога и поскорее уехать из Креси. Король Англии победил — теперь король Англии может обойтись без Ива де Керморвана.

* * *

Ив медленно побрел обратно, в долину. Один раз из леса донесся мгновенный шум стычки — звон оружия, крики, ржание коней, — но почти сразу все стихло. Ив даже не повернул головы.

Дорога между деревней Креси и аббатством была теперь так же густо заселена, как и река Сомма несколько дней назад. Люди сновали по ней взад-вперед, тела погибших находились повсюду. Земля смердела. То и дело вскидывался и принимался удирать перепуганный конь. Катили телеги, нагруженные ранеными, которые хрипло стонали и вскрикивали на всех ухабах.

Ив беспрепятственно шел сквозь всю эту суету. Ни один человек не остановил молодого сира де Керморвана, как будто того и не существовало на свете.

Один раз мимо пронеслась нарядная кавалькада — пять или шесть смеющихся молодых рыцарей из свиты принца Уэльского. Следом ехал мрачный граф Уорвик.

Завидев Ива, Уорвик остановился.

— Вы печальны, друг мой, — заговорил он с бретонцем.

— Я потерял брата, — сказал Ив.

— Разве вы были с братом? — удивился граф Уорвик.

— Человек, которого я выдавал за моего оруженосца, — пояснил Ив. — На самом деле это мой старший брат. От рождения он был слабоумным, вот его и надумали сделать оруженосцем, чтобы он не опозорил семью. У бретонцев так принято. Вследствие своего слабоумия, вчера он закрыл собою меня, приняв на свою глупую голову удар, которому надлежало рассечь меня пополам. Я отвез его тело в аббатство. Надеюсь, его похоронят так, как я просил.

— Какая удивительная история! — проговорил граф Уорвик, не зная, верить ли подобным бредням.

— О, вам следует побывать в Бретани, граф! — непринужденно молвил Ив де Керморван. — Надеюсь, впрочем, как-нибудь принять вас у меня в замке. Вам понравится. Я познакомлю вас с моим наставником — его зовут Эсперанс, и вы узнаете много такого, о чем ни в Англии, ни даже в Уэльсе и слыхом не слыхивали!

* * *

Ив возвращался в Бретань тем же путем, что и добирался до Креси. Кампания короля Эдуарда во Франции была на этот год закончена. Уорвик, правда, предлагал Иву остаться при особе принца Уэльского, суля молодому бретонцу недурную карьеру. Многое роднило Ива с принцем, особенно — общий день посвящения в рыцари и великая битва, которую они выиграли; но Ив решительно отказался.

— Я владею замком, а это означает, что и замок, в определенной степени, владеет мной, — ответил Ив де Керморван. — К тому же, на родине у меня осталось важное дело.

— Не смею задерживать, — вздохнул граф Уорвик. — Впрочем, мой совет был от сердца, да и сам по себе он весьма неплох.

— Охотно верю. — И сир Ив расцеловался с графом совершенно по-родственному, после чего отправился в обратный путь.

Он без труда нашел переправу через Сомму и дождался отлива. Странно было Иву идти опять через эту реку, на сей раз в одиночку, в полном безмолвии. Он сам себе казался призраком, погруженным в царство мертвых. Но чем дальше заходил он в реку, тем ощутимее становилась для Ива та преграда, что ложилась сейчас между ним и Креси, и он знал: ступив на противоположный берег, он войдет в царство живых. Там, на берегу Креси, остались Эрри, и слепой король Богемии, и тысячи французских конников, и англичан, и простолюдинов. Где-то там, на безмолвных полях среди бледных цветов, бродит и гнедой конь, оставшийся без седока.

А Ив и Единорог скоро войдут в повседневный мир, населенный обычными живыми людьми, и отыщут дорогу к дому — в Бретань.

На середине реки лес и заболоченная равнина показались Иву особенно пустынными. Должно быть, именно здесь таилось отчаяние, гибельное для слабой души. Эта пустота затягивала, как трясина, и душа сдавалась и погибала в ней раньше, чем смерть пресекала дыхание.

Брод был растоптан, так что в самых глубоких местах Единорог принимался плыть, к счастью, недолго. Затем начал приближаться берег живых, и к Иву вернулась надежда.

Он проделал в этот день около тридцати миль, прежде чем позволил себе отдохнуть. Ему хотелось оставить Сомму как можно дальше позади.

Припасы и деньги подходили к концу, и Ив всерьез начал задумываться над тем, чтобы начать охоту, когда до него донесся колокольный трезвон и громкое призывное пенье труб.

— Ради Бога, — сказал Ив, — ты слышишь это, Эрри? Похоже, где-то поблизости есть город, а в том городе — праздник.

Он обернулся, чтобы увидеть, как улыбнется тот, к кому он обращался, и услышать, как он ответит что-нибудь невпопад, вроде: «Должно быть, выпивкой там угощают на всех перекрестках».

Но за его плечом была пустота, потому что Эрри остался на берегу Креси. И тогда, впервые за все это время (а прошло уже несколько дней), Ив заплакал по Эрри по-настоящему.

* * *

Название городка Ив так и не узнал; понял только, что немного сбился с пути и идет обратно в Бретань не берегом моря, как прежде, а южнее. Это обстоятельство обладало одним важным преимуществом: реки, которых множество было на пути Ива, в верхнем течении гораздо более узки.

Праздник, призвавший Ива, бурлил не в самом городке, а у его стен, на просторной равнине, которая в случае осады покрывалась шатрами врагов, и тяжелые осадные машины, точно великаны, топтались по этой мягкой почве.

Теперь же ничего подобного не было и в помине. Палатки, правда, точно имелись: разноцветные, шелковые и холщовые, раскрашенные, с множеством флагов и вымпелов, украшенные цветочными гирляндами, в которые были вплетены едва созревшие яблочки и виноградные листья.

Повсюду важно расхаживали герольды, воплощенные гербы, в туниках, разрисованных всевозможными зверями и символами. Трубы ревели со всех сторон и на всякие голоса, так что сигналы тонули в общем шуме.

Ближе к городку была огорожена турнирная площадка. В небесах над нею было пестро от развевающихся флагов. Все ветра вселенной налетели сюда в гости и весело надували щеки.

На небольшом помосте восседали важные господа и несколько нарядных дам. Вся поляна была полна народу: зеваки, торговцы, озабоченные оруженосцы, карманники с грязными лицами и застывшими глазами, ссорящиеся влюбленные и очень пьяный музыкант, пытающийся играть на дудке для десятка танцующих.

Ив медленно ехал сквозь толпу. После битвы он нашел и свой флажок, и длинное рыцарское копье, которое ему так и не пригодилось, и теперь привязал флажок к копью и напустил на себя высокомерный вид.

Глашатай выкрикнул имена, и внезапно общее внимание обратилось на площадку. Оттуда донесся топот и грохот, а затем — дружные вопли. Ив молча смотрел, плохо, впрочем, различая происходящее — он находился слишком далеко от ристалища.

Несколько человек, из числа сидевших на помосте, вскочили, и одна дама вдруг принялась отчаянно размахивать руками — вышивка на ее рукавах ослепительно вспыхивала на солнце.

Затем очень близко от Ива протащили окровавленного человека в измятом доспехе. Человек сыпал ругательствами и плевался кровью.

Ив услышал, как он кричит:

— Будь он проклят, этот ребенок! Чтоб ему в аду гореть!

Ив сделал знак злым и красным от усилий оруженосцам положить их господина на траву, спешился и учтиво обратился к раненому:

— Могу я спросить вас, сир, какому ребенку вы шлете столь страшные пожелания?

— А вы кто такой, черт бы вас побрал, сир? — захрипел раненый. — И по какому праву вы останавливаете моих оруженосцев? Холера вам в потроха! У меня весь бок пробит, клянусь кишками Людовика Святого!

— Моя жизнь и мое тело, включая также потроха, — в руках Господа, ни разу не солгавшего, — сказал Ив. — Равно как и Людовика Святого, чьей милости охотно себя вверяю. Мое имя — Ив де Керморван из Бретани, и я хотел бы знать, что здесь происходит, так что если вы мне растолкуете, сир…

— Здешняя правительница — ненавижу баб! — графиня Годиерна, старая курица, затеяла все это, — прохрипел раненый рыцарь и сплюнул. — У нее замок в пяти милях отсюда, и этот городишко — тоже ее. Нашла бы себе мужа и успокоилась, но куда там! Любит охоту. А? Могла бы вместе с мужем охотиться.

— Следовательно, графиня Годиерна отправилась на охоту, — подытожил Ив. — Но продолжайте, ради Бога, любящего святых, сир, потому что я сгораю от нетерпения узнать, что же случилось с нею на охоте.

— А вы быстро улавливаете, что к чему, — хмыкнул раненый рыцарь и поморщился от боли. — Итак, наша госпожа пустила стрелу, но, разумеется, неудачно, ибо женщины не могут хорошо стрелять — глаза у них устроены иначе, нежели у мужчин.

— Разве? — удивился Ив. — Никогда не замечал. Впрочем, — прибавил он, желая быть вполне искренним, — я никогда не имел случая рассматривать женские глаза с достаточным вниманием.

— Оно и видно! — Рыцарь вздохнул. — Ох, сир, не найдется ли у вас выпивки?

— Сказать по правде, — признался Ив, — я и сам прибыл сюда, по наущению моего покойного оруженосца, дабы разжиться даровой выпивкой, а если повезет — то и другим угощением.

— Видать, вы просты, как крестьянский башмак, и столь же бедны, — проговорил рыцарь, — одно слово — бретонец.

— Чистая правда, сир, ибо я — истинный бретонец. Но продолжайте ваш рассказ.

— Разумеется, графиня отправила двоих своих людей, чтобы те залезли на дерево и забрали ее стрелу. Вскарабкавшись на дерево, они увидели, что поблизости, на скале, находится гнездо орла, а в гнезде, среди птенцов, сидит человеческий ребенок — годовалый или около того. Однако не столько само дитя привлекло их внимание, сколько то, что было надето у него на шее.

— И что это было? — спросил Ив.

— Длинное ожерелье из рубинов, — сказал рыцарь. — И будь я проклят, если там не было сорока превосходнейших рубинов глубокого винного цвета! Ради этих рубинов они и забрали ребенка из орлиного гнезда.

Ив сказал оруженосцам, которые топтались рядом и обтирали рукавами потные лица:

— Несите вашего господина в шатер, да будьте осторожней; а я пойду рядом и, когда все будет устроено, выслушаю историю до конца.

И они вместе двинулись к полотняному шатру, на котором были намалеваны разъяренные леопарды. Рыцаря уложили на покрывала и начали освобождать от доспехов. Мятая рубаха, обнажившаяся после того, как доспехи были сняты и пропитанный кровью колет тоже, была совершенно красна, а тело под нею покрыто синяками и разрезано между ребрами.

— Чума тебе в глотку! — рычал раненый рыцарь, когда призванный в палатку лекарь, толстый человек с белым, как тесто, сонным лицом, принялся бинтовать рану. — Скоро ты закончишь, костоправ?

Лекарь не ответил. Он затянул повязку, затем по-хозяйски пошарил по шатру, нашел кошель, развязал его и вытащил оттуда два сола. После чего, так и не промолвив ни слова, вышел вон.

— Что же стало с ребенком, сир? — возобновил расспросы Ив.

— Это была девчонка, — ответил рыцарь. — Девчонка, которую нашли в гнезде орла слуги графини Годиерны. Говорю вам, они забрали ее ради ожерелья, а не ради нее самой. Богу, быть может, что-то и известно о том, как дитя очутилось в орлином гнезде, среди птенцов, и отчего так вышло, что они его не расклевали, а растили как собственную плоть и кровь. Девочка кричала не хуже орленка и была такая же злобная.

Когда слуги вручили ее графине, та первым делом сняла с девочки ожерелье и спрятала, а ребенка, хоть и нехотя, но принуждена была взять к собе и окрестить. Уж не сомневайтесь, сир, графиня вовсе не желала заботиться о подкидыше. Да и как ей было заботиться о таком ребенке, который только и делает, что кричит по-орлиному да пытается укусить? Поговаривают, девчонка ела только сырое мясо! Хвала святому Онуфрию, скоро она заболела и умерла.

И вот когда орлиный подкидыш помер, графиня во всеуслышание объявила, что скорбит по своей приемной дочери — слышите? — и учиняет турнир в ее память, а наградой в турнире объявляет это самое ожерелье.

— Стало быть, графиня действительно полюбила бедную девочку, коль скоро решила почтить ее кончину таким великим праздником, — сказал Ив. — Да и ожерелье, если оно такое ценное, — немалая жертва.

— Ха! — фыркнул рыцарь. — Да здесь все подстроено. Нарочно так сделают, чтобы выиграл любовник Годиерны, который потом торжественно преподнесет ожерелье ей самой. Клянусь задницей свят… кхе!.. — Раненый поперхнулся, и очень вовремя, потому что его юный собеседник покраснел от негодования. — Можете сами проверить, сир. Всех доблестных рыцарей непременно одолеет сир Бланштак. Впрочем, вы вправе попытать счастья.

— Попробую, — кивнул Ив. — Я никогда не участвовал в турнирах, потому что вырос в глуши и еще не успел… — Он вздохнул. Сейчас ему больше всего на свете хотелось очутиться в той самой глуши, подальше от всех этих странных людей, для которых рубиновое ожерелье дороже девочки, найденной в орлином гнезде.

— Что ж, — сказал рыцарь, — правила дозволяют Неизвестному вызвать на поединок победителя. Ступайте к огороженному ристалищу и наблюдайте за поединками. И уберите ваш флажок. Возьмите лучше черный или белый, без рисунка. Ждите. Когда победит сир Бланштак, выезжайте вперед, бейте копьем что есть силы в щит, висящий над входом на ристалище, и кричите, что прибыл Неизвестный и желает сразиться с победителем.

— Да отчего же вы так уверены в том, что победит именно сир Бланштак?

— Я знаю, что говорю, и вы не смейте, язва вам в печень, сир, подвергать мои слова сомнению! — сказал рыцарь. — Просто сделайте как я говорю! — Он повернулся к оруженосцам и заорал на них: — Эй вы, ленивые скоты, раздвиньте полог шатра — я желаю видеть, как этот глупый бретонец будет биться с мерзавцем Бланштаком и как Бланштак вобьет его в землю по самый шлем!

— Клянусь вашей злобой, сир, — сказал Ив, — ничего подобного вы не увидите!

Он вышел из шатра и снова сел на Единорога.

Раздвигая толпу, не спеша, Ив пробрался к самому ристалищу. Охрипший герольд выкрикивал имя за именем, и рыцари выезжали друг перед другом, проходили круг, разворачивались и неслись вдоль ограждения, направляя длинные копья в треугольные, выгнутые щиты. Обычно поединок заканчивался быстро: щит одного из сражающихся разлетался на куски, а сам он вываливался из седла, и оруженосцы, подбегая, уносили его за ограждение.

Поскольку Ив сидел на коне, возвышаясь над толпой, ему хорошо было видно происходящее. Графиня Годиерна, миниатюрная женщина с выпуклым лбом, в высоком уборе и красном платье, отороченном мехами, следила за поединками весьма невнимательно. Она то и дело поворачивалась к своим соседям, рослому худому мужчине в темно-фиолетовом и к священнику в лиловом. Бросив им слово-два и одарив короткой злой улыбкой, она снова обращалась к ристалищу, чтобы нелюбезно улыбнуться очередному победителю или махнуть платком, подавая сигнал для нового поединка.

Пока что Иву вовсе не казалось, что его язвительный собеседник прав. Ничто не указывало на то, что результаты поединков каким-то образом подстроены. Кони храпели и мчались, набирая разгон, всадники упирались в стремена и откидывались в седлах для лучшего упора, и падающие стукались о землю с громким лязгом и таким звуком, словно из упавших вылетел разом весь дух.

Неожиданно Ив очнулся от своих раздумий, потому что услышал знакомое имя. Герольд скучно прокричал:

— Победитель — сир Бланштак! Кто желает вызвать сира Бланштака?

Желающих не находилось. Сир Бланштак, тот самый высокий и худой, что прежде сидел рядом с графиней, медленно проехал по ристалищу. Графиня чуть подалась вперед и смотрела на него так пристально, словно боялась, как бы он не исчез. Ее круглые щеки чуть разрумянились.

В этот момент Ив поднял копье и ударил в висящий над входом щит.

Герольд сделал вид, будто не слышит, и снова крикнул:

— Победителем объявляется сир Бланштак!

Ив постучал еще громче и закричал:

— Я вызываю сира Бланштака!

Кругом зашумели. Какой-то человек, похожий на солдата, с хрустом откусил от зеленого яблока сразу половину и весело посмотрел на Ива. Несколько женщин прыснули.

Ив стукнул в щит третий раз и заорал что было сил:

— Я не шучу! Я вызываю сира Бланштака!

Сир Бланштак удивленно повернулся в сторону сира Ива. Он тронул коня и двинулся к своему неожиданному противнику. Герольд подошел к Иву.

— Вы уверены, сир? — спросил он предостерегающим тоном. В горле у герольда посвистывало.

— Да, — сказал Ив. — Правила турнира дозволяют любому вызвать победителя…

— Вы очень молоды, — сказал герольд, оглядывая Ива с головы до ног.

Ив благоразумно умолчал о своем недавнем участии в большой битве, а вместо того просто ответил:

— Я получил рыцарские шпоры нынче летом и теперь хотел бы заслужить их по-настоящему.

Сир Бланштак бросил взгляд на герольда. Тот пожал плечами и кивнул. Тогда сир Бланштак развернул коня и отъехал на край ристалища, откуда собирался начинать скачку навстречу сопернику.

— Ваше имя, сир, чтобы я мог его объявить, — обратился герольд к Иву.

Сир Ив сказал:

— Может быть, вы объявите Неизвестного?

— Вам охота считаться Неизвестным? Учтите, сир, здесь никто вас не знает, — сипло сказал уставший герольд, — так что если сир Бланштак вас случайно убьет, мы не сможем отметить вашу могилу, как положено, вашим святым именем.

Ив счел довод достаточным и просто сказал:

— Вы правы. Меня зовут Ив де Керморван из Бретани.

Герольд отвернулся от него и прокричал:

— Сир Бланштак! Вас вызывает сир Ив де Кер-Мован из Бретани.

Ив скрипнул зубами, но ничего не сказал и въехал на ристалище.

Он стал думать не об этих чужих людях, что смотрели на него с такой неприязнью, но о солдате с яблоком, что улыбнулся ему, и об Эрри, который отдал за него жизнь, и о короле Эдуарде, который так благородно оплакивал умирающего Иоанна Люксембурга, и о приветливом и любезном графе Уорвике, и о своем дяде сире Вране, и о благодарном еврее Мелхиседеке — обо всех людях, которых успел встретить и полюбить за свою шестнадцатилетнюю жизнь. И это придавало ему сил.

— Желаете назвать имя своей дамы, сир? — спросил герольд.

Ив так глубоко задумался, что не сразу услышал, а расслышав — опять задумался, потому что у него не было дамы. Кругом засмеялись, и тогда Ив выкрикнул единственное женское имя, которое пришло ему на ум, — свое любимое имя:

— Гвенн!

— Сир Кер-Мован называет своей дамой сеньору Гвенн! — сказал герольд.

Затем Иву указали противоположный конец ристалища и показали на графиню:

— Когда ее милость махнет платком — съезжайтесь.

Ив опустил забрало. Годиерна встала и сердито тряхнула платком. Единорог начал набирать ход. Сквозь щели забрала Ив видел, как вырастает перед ним долговязый Бланштак и, продолжением соперника, тянется к Иву огромное копье. Ив чуть развернул коня и, в последний момент уклонившись от удара, с силой врезался собственным копьем в бок Бланштака. Ив попал мимо щита, прямо в доспех. От удара копье с бретонским флажком переломилось, но сам Ив удержался в седле, а Бланштак, смешно задрав ноги, вывалился на землю. Конь промчался совсем близко от головы упавшего всадника, не задев ее копытом лишь благодаря чуду.

Кругом заревели, трубы попытались пронзить общий шум голосов, но потерялись в нем. Графиня Годиерна застыла на своем месте, а когда священник в лиловом осторожно коснулся ее плеча, дернулась всем телом, стряхивая его ладонь.

Ив завершил круг по ристалищу и спешился перед своим упавшим противником. Молодой бретонец снял шлем, явив всем лицо — худое, с узкими зелеными глазами и совершенно неуместным девчачьим носом «уточкой».

Вид победителя окончательно вывел из себя графиню Годиерну. Она уставилась на него с неприкрытой злостью. У нее были светло-голубые глаза навыкате и светлые ресницы, которые она подкрашивала.

При виде нее Ив почему-то подумал, что волосы на срамных местах у нее тоже светлые, и от этой мысли дурная волна захлестнула его. Он едва устоял на ногах.

Неимоверным усилием воли Ив заставил себя отвернуться от графини и обратиться к своему противнику:

— Сир, если вам угодно, продолжим сражение на мечах.

Это было благородно со стороны Ива, поскольку на мечах он явно никак не смог бы одолеть сира Бланштака: тот был и выше ростом, и сильнее, и наверняка опытнее.

Но сир Бланштак только корчился на земле, как жук, и слабо ругался.

Герольд подошел и некоторое время смотрел на происходящее. Затем отвернулся и равнодушным голосом прокричал:

— Победитель турнира — сир де Кер-Мован! Прекраснейшей дамой объявляется сеньора Гвенн!

Вся красная, графиня Годиерна встала и поманила к себе Ива. Молодой рыцарь приблизился и протянул к ней меч, поскольку его копье сломалось, а графиня взяла из шкатулки, лежавшей у нее на коленях, рубиновое ожерелье и набросила на этот меч.

— Вы заслужили, — сказала она. И добавила одними губами, но так, что Ив сумел прочитать: — Будьте прокляты за это!

Ив не смутился. Он подумал о мертвой девочке из орлиного гнезда, набрался сил и негодования и тоже одними губами сказал графине:

— А у вас волосы на срамных местах рыжие!

И, пока она, не веря тому, что прочитала по губам дерзкого рыцаря, смотрела на него расширяющимися глазами, повернулся и поехал прочь.

Он же не спеша ехал сквозь толпу к тому шатру, где находился его знакомец.

Оруженосцы встретили Ива так, словно он был лучшим другом их господина.

— Он не спит, сир, — сказал один из них, — он радуется вашей победе.

— Я бы сейчас поел, — сказал Ив и обмяк в седле.

* * *

Раненый рыцарь пригласил Ива погостить у него хотя бы несколько дней. Звали его сир де Лассайе, он владел замком в двенадцати милях отсюда и ничего, казалось, так не жаждал, как очутиться там как можно скорее.

Праздник еще продолжался, но сир де Лассайе только ворчал и бранился, поскольку из-за своей раны не мог принимать в нем участие.

— Впрочем, вы, сир, можете оставаться, а ко мне заедете позднее, если решитесь, — сказал сир де Лассайе.

Но Ив отказался оставлять друга и охотно собрался вместе с ним в дорогу.

Путешествовать на телеге сир де Лассайе наотрез отказался.

— Я еще не сошел с ума, — объявил он. — Мои подданные, пусть их даже всего несколько десятков, не должны видеть меня поверженным. Мужланы в наше время страшно наглеют, особенно если учесть, что одну из двух моих деревень разорили проклятые англичане, и люди голодают, а голодный мужлан — чрезвычайно злое существо, как вам, разумеется, хорошо известно, сир.

Ив молчал. Только теперь он сообразил, что ему придется довольно трудно в общении с сиром де Лассайе. Ведь если тот считает англичан «проклятыми» (особенно после разорения своей деревни), то и к сиру Иву, узнав о том, что тот сражался в войсках короля Эдуарда, отнесется как к врагу. Оказаться же в замке своего недруга фактически означало попасть в плен.

Но пути назад не было. Ив решил, что будет помалкивать до тех пор, пока честь дозволяет ему это, а там — будь что будет!

— Я доверяю вам свою жизнь, сир, — сказал сир Ив немного более торжественно, чем ожидал сир де Лассайе, — и охотно поеду с вами прямо сейчас. И прослежу за тем, чтобы вы сидели в седле так, словно с вами ничего дурного не случилось.

— Думаю, двенадцать миль я одолею, — сказал сир де Лассайе. — Клянусь рогами… кх! кх!.. они не увидят, что их господин может испытывать боль. Вам должно быть хорошо известно, сир, что если мужланы хотя бы раз увидят, как их господин испытывает боль, они уже больше никогда не избавятся от желания увидеть это вновь. Так и происходят все мятежи подлого люда, а этого следует избегать и при том любыми средствами.

Глава четвертая

ЗАМОК ЛАССАЙЕ

Замок Лассайе представлял собой странное сооружение. Одна его стена была высокой, с двумя массивными круглыми башнями, сильно выдающимися вперед. Две другие стены выглядели не столь внушительно: они были гораздо ниже, и только у одной наверху имелся ход для лучников. Четвертой же стены не осталось вовсе. Груды беспорядочно наваленных камней обозначали место, где она некогда находилась. Сквозь камни проросла трава, и по всему было видно, что восстанавливать упавшую стену сир де Лассайе в ближайшее время не намерен. Отчасти с этой стороны замок был защищен десятком построек, преимущественно хозяйственного назначения. Они и служили преградой между внешним миром и внутренним двором собственно замка.

Ворота открывались в той стене, что сохранилась лучше других, и именно через них оба сеньора въехали в замок, сразу же оказавшись в обществе кудахчущих кур, солдат и слуг, шагающих с занятым видом то туда, то сюда, и лошади, которую вывели размяться.

Сир де Лассайе поймал за руку пробегавшего мимо мальчика:

— Гастон!

— Да, мой господин, — пропищал поваренок.

— Зови старшего брата, пусть он прислуживает моему гостю, пока тот остается в замке. Да торопись, мы оба устали.

Мальчик умчался.

Ив с интересом оглядывался по сторонам, а сир де Лассайе исподтишка наблюдал за ним.

— Что скажете, — заговорил Лассайе, — сильно ли мой замок отличается от вашего?

— Керморван не имеет обрушенных стен, — отозвался Ив. — К тому же, сдается мне, Керморван старше. Но существенных различий я не замечаю, сир.

Сир де Лассайе был, казалось, доволен таким ответом. Он устроил гостя наилучшим образом, в небольшой светлой комнате на втором этаже главной башни, которая была квадратной в сечении и выглядела гораздо древнее, чем все прочие сооружения Лассайе.

Слугу, который прибежал прямо из курятника и имел в волосах множество крошечных белых перьев, звали также Гастоном.

Молодой сеньор сказал ему:

— Если ты не поймешь, что я говорю, то не бойся переспрашивать, потому что я родом не из здешних краев, а из Бретани, и некоторые слова выговариваю не так, как тебе привычно.

Гастон недоуменно моргнул, поскольку то была самая длинная речь из всех, что когда-либо обращали к нему господа.

Ив уточнил:

— Ты понял, что я тебе сказал?

Гастон вынул из волос одно белое перышко, дунул на него, проследил за тем, как оно летит, и убежал.

Ив лично проследил за тем, как разместили Единорога, а затем воспользовался предложением сира де Лассайе и сменил одежду на свежую, нарочно для него вытащенную из сундуков и оттого какую-то на удивление плоскую: казалось, платью вовсе неохота ни с того ни с сего становиться вдруг округлым и повторять очертания человеческой фигуры.

На ужин подавали хорошо пропеченных куропаток. Ив наслаждался каждым мгновением трапезы, и это продолжалось до тех самых пор, пока в зале не появилось еще одно действующее лицо — дама.

Сир Ив был так ошеломлен, что в первое мгновение продолжал жевать и даже не сообразил приветствовать даму. Впрочем, следует отдать должное сиру де Лассайе: он также не поспешил выказывать учтивость, а вместо того отвернулся и преспокойно откусил от свежайшего хлеба, испеченного по случаю его возвращения.

Дама, точнее, молодая девушка, оказалась исключительно милой наружности: светленькие волосы обрамляли овальное личико, серовато-голубоватые глаза смотрели ясно и с легким любопытством, а губы улыбались. На ней было серое платье из хорошей ткани.

— Это Женевьева, — сообщил сир де Лассайе с набитым ртом. — Моя крестница. Она опять опоздала к трапезе, хотя сигнал подали уже давно. Следовало бы лишить ее ужина.

Женевьева поцеловала сиру де Лассайе руку и уселась рядом с ним, сразу же выхватив из его тарелки кусочек мяса.

Сир Ив смотрел на нее во все глаза.

— Женевьева, перед тобой — сир Ив де Керморван из Бретани, — представил сир де Лассайе. — Победитель Рубинового турнира.

Девушка так и ахнула:

— Стало быть, то ценное ожерелье теперь у вас?

— Да, — ответил Ив. — Оно очень красиво. Но главная его ценность, как мне представляется, заключена не в нем самом, а в его истории. Вы ведь слышали о невинном младенце, которого нашли в гнезде?

Женевьева сморщила очаровательный носик:

— Ах, сир, но как вы можете верить подобным глупым сказкам? Наверняка графиня Годиерна все это сочинила, а ожерелье притащили ей какие-нибудь генуэзские мародеры…

— Если бы это было так, — сказал сир Ив, — то она не стала бы учинять турнир.

Женевьева широко раскрыла глаза.

— Не думала, что мужчина ваших лет может быть столь наивен, — произнесла она после долгой паузы. — Графине требовался повод носить это ожерелье открыто, только и всего. Она желала получить его в дар от победителя турнира — своего любовника. Вы же, забрав ожерелье себе, сильно ее разочаровали.

— Мне неприятно слышать подобные вещи, да еще от молодой девушки, — сказал Ив, отодвигая от себя тарелку. У него сразу пропал аппетит.

— Я вам не верю, — промолвила Женевьева. — Вы не можете быть столь чисты душой. Вы притворяетесь, а это гадко.

— Отчего бы мне не быть чистым душой? — осведомился сир Ив. — И с каких это пор чистота души сделалась пороком?

— Я не говорила, что это порок, — оправдываясь, сказала Женевьева, — я говорила лишь, что подобное встречается столь редко, что чаще всего оборачивается лицемерием.

— Сдается мне, сударыня, вы вознамерились оскорбить меня, — сказал сир Ив. — Впрочем, вам это не удастся.

Он встал, откланялся и вышел.

Встреча с Женевьевой сильно смутила сира Ива. Девушка была очень молода и чрезвычайно хороша собой, но высказанные ею мысли казались Иву отвратительными.

— Эрри, — сказал Ив, входя в комнату, — я буду спать, а ты проследи, чтобы…

Он осекся, потому что вместо Эрри на него смотрел, глупо улыбаясь, Гастон.

— Гастон, — повторил Ив, — я буду спать, а ты следи за тем, чтобы мне не мешали. И принеси кувшин с вином, я хочу утром, как проснусь, выпить его. От здешних женщин у меня во рту постоянная горечь…

* * *

Впервые за все это время Иву приснился Керморван. Точнее, не сам даже замок, а одна из его комнат. Никогда прежде Ив здесь не бывал — и, тем не менее, он определенно знал, что находится где-то в Керморване.

Комната была почти пуста, если не считать нескольких сундуков, простых, длинных, без всяких украшений, да кресла возле маленького узкого окна. Судя по тому, как падал свет, она находилась где-то наверху одной из башен. Скорее всего, это была кладовка, очищенная от скарба и кое-как приспособленная для жилья.

И хоть не имелось здесь ровным счетом ничего такого, что могло бы устрашить обычного человека, сир Ив ощущал гнетущий ужас. Ему пришлось напрячь во сне все свои силы для того, чтобы сообразить, в чем же тут заключается дело.

А дело-то было в том, что комната эта представляла собой место заточения, неволи. Чья-то душа металась здесь, тоскуя и страдая от безнадежности. Кто-то из последних сил рвался отсюда на свободу, но не мог обрести ее.

Ив так глубоко проник в страдание неизвестного узника, что зарыдал во сне и в слезах пробудился.

Первое, что он почувствовал, были камни ожерелья, впивающиеся ему в руку: потрясенный видением, он так крепко сжимал пальцы, что едва не поранился рубинами.

Он поднес ожерелье к глазам, и вдруг ему почудилось, что в одном из камней отражается лицо девушки Мархерид. Однако, присмотревшись, Ив понял, что его обмануло сходство: то была не Мархерид, ныне благополучная мать нескольких приемных детей, но корриган с красными волосами, та, которая назвалась любимым женским именем Ива — «Гвенн» и которую он объявил на турнире дамой своего сердца.

Все это, впрочем, мгновенно вылетело у сира Ива из головы, когда явился Гастон и затараторил, объясняя, что сир де Лассайе просит своего гостя побыстрее прийти.

Сир Ив умылся и выпил глоток вина, после чего как можно тщательнее оделся и причесал волосы. Гастон вздыхал и вертелся поблизости. Какая-то весть так и распирала его, но заговорить он не решался — видимо, сир де Лассайе велел ему не болтать.

Сир Ив решил пока сам расспросить парня.

— А скажи-ка, Гастон, кто та девушка — Женевьева? Хозяин говорит, будто она его крестница.

— Это так, — закивал Гастон, — наш хозяин добрый человек, он часто соглашается крестить детей. Тут половина вилланов к нему за этим обращается, и сир де Лассайе, да благословит Господь его душу, никогда не отказывает и дарит ребенку денежку, а если это девочка — то и ленты для приданого. Ну а Женевьева — она из города, господин мой, из того самого, где был турнир, так что вы, мой господин, имели случай повидать, какой это город…

— Кто отец Женевьевы?

— Торговец тканями, — Гастон опустил глаза. — Богатый. Думаю, — тут он зашептал, — он даже богаче моего господина. Это ему удача пришла, когда сир де Лассайе согласился крестить у него дочь.

— Сколько же лет сиру де Лассайе? — удивился Ив.

— Считайте, коли умеете, мой господин, — сказал Гастон, который весьма приблизительно представлял себе, каким может быть ответ на подобный вопрос. — У этой Женевьевы груди уже наливаются, стало быть, ей никак не меньше пятнадцати. И сир де Лассайе — он мой господин, сколько я себя помню, а мне, думается, уже лет семнадцать… — Он не стал уточнять, по каким приметам высчитывал собственный возраст, и заключил: — Стало быть, сиру де Лассайе — никак не меньше, но уж и не шибко больше, чем было Господу, когда он претерпел несправедливое распятие от иудеев.

— Я к тому спросил, что сир де Лассайе весьма доблестно бился на турнире, так что странным мне показалось увидеть вполне взрослую девушку, которую он крестил, когда она была младенцем, — пояснил сир Ив.

Гастон часто моргал, понимая эту нескладную речь на языке «ойль» с грехом пополам.

— Что она здесь делает? — продолжал расспросы сир Ив.

На лице Гастона отразилось облегчение — ответить на такой вопрос он мог без затруднений.

— Она собралась в паломничество к святой Женевьеве Парижской. Наш господин ищет для нее подходящего спутника, ведь на дорогах сейчас опасно. Женевьева вбила себе в голову, что непременно должна отыскать для себя хорошего жениха, а где такого найдешь в Лассайе?

— Да разве в паломничество для того едут, чтобы найти себе мужа? — удивился сир Ив.

Гастон уставился на него, изумленный ничуть не меньше.

— Ну, кто не женат — те, конечно, чтобы обжениться. А кто замужем, к примеру, — те для того, чтобы развлечься, повидать мир — ну и мужчин, конечно. А то что за радость, в самом деле, никого, кроме мужа, не видеть! А тут — и рыцари, и монахи, и бродяги, и бывшие солдаты, и знатные господа, и богатеи… И всякий так и зыркает по сторонам, нет ли где-нибудь прекрасной паломницы, готовой разделить досуги с товарищем по путешествию… Для чего же еще-то?

— Я думал, — сказал сир Ив, — что в паломничество отправляются, чтобы поклониться какой-нибудь святыне и получить отпущение грехов.

Гастон не удержался — засмеялся, чуть снисходительно, но затем прикусил губу.

И тут Ив неожиданно спросил:

— Ну так что это за новость, ради которой сир де Лассайе посылает за мной так спешно?

Захваченный врасплох, Гастон не успел сдержаться и с маху так и брякнул:

— В лесу Креси случилось большое сражение, и король Филипп, да хранит его Господь, был разбит проклятыми англичанами, да погубит Господь их души насовсем!

* * *

Сказать, что сир де Лассайе был опечален поражением французов в лесу Креси, означало бы не сказать ровным счетом ничего. Охваченный безумием горя, он метался по комнате, где были накрыты столы, то хватался за кувшин с вином, то отставлял его в сторону, не притронувшись к содержимому; время от времени он падал в кресло и испускал рычащие стоны.

Таким и застал его сир де Керморван. Завидев своего гостя, сир де Лассайе вскричал:

— Вы уже слыхали, сир, о том великом несчастье, которое постигло нас в лесу Креси?

— Да, — сказал Ив. И, видя опечаленное лицо своего доброго хозяина, не удержался: — Признаюсь в большем: я был там.

— Вы? — Сир Лассайе вытаращил глаза и несколько мгновений рассматривал Ива, а затем отрезал: — Невозможно! Клянусь кишками! Вы же совершенное дитя, язва вам в печень! Как же вы уцелели?

— Я и должен был погибнуть, — подтвердил сир Ив. — В последний миг меня закрыл собой мой оруженосец.

Тут он крепко задумался: следует ли ему прямо сейчас открыть своему новому другу истину. Ложь, как считал сир Ив, ни в коем случае не может служить основой для добрых отношений. С другой стороны, правда, высказанная не вовремя, порой совершенно разрушает их еще до того, как они окрепнут. Поэтому сир Ив решил повременить с признанием и подождать — что скажет сир де Лассайе.

Тот оставался безутешным, поскольку не мог простить себя за то, что уклонился от этой битвы.

— Клянусь ногой, я с радостью отправил королю Филиппу конный отряд из пяти человек с запасными лошадьми, оруженосцами и слугами. Думалось мне, этого достаточно! Сам же я предпочел остаться дома, дабы принять участие в Рубиновом турнире… Проклятый турнир! Как же он оказался не ко времени!.. — Он вцепился себе в волосы и дернул несколько раз. — Разумеется, я знал, что победитель определен заранее, но мне хотелось ощутить вокруг себя праздник и веселье, потому что в последнее время все в моей жизни складывалось весьма уныло. К тому же я надеялся на какое-нибудь чудо. Собственно, я и стал свидетелем такого чуда, когда неизвестно откуда свалился чертов птенец в доспехах…

Тут сир де Лассайе сообразил, что зашел в своей откровенности слишком далеко, но махнул рукой, как человек, который уже высказал слишком многое и которому больше нечего терять:

— И надо ж такому случиться, что именно неизвестный юнец одерживает победу над сиром Бланштаком! Не то чтобы Бланштак был такой уж великий воин, но, согласитесь, значительные преимущества у него перед вами имелись.

— Виной всему моя неискушенность, — задумчиво произнес сир Ив. — Сир Бланштак, полагаю, провел в своей жизни немало подобных поединков, я же выехал на первый. Правила я знаю, и навыки у меня имеются, но нет опыта, того, что старые воины называют «ухваткой»; а сир Бланштак был… как бы это точнее выразить… чересчур опытен. В последний момент у меня устала рука, и я чуть ослабил ее, вот копье и попало не в щит, а в зазор. Дальнейшее вам очевидно, сир. Вряд ли в такой победе много моей заслуги.

— Клянусь гвоздями Господа, невинно пострадавшего! — воскликнул сир де Лассайе. — Вы возвращаете мне удовольствие видеть солнечный свет, сир Ив, и будь прокляты мои рыцарские пятки, если это не так. До встречи с вами я не верил, что сохранились еще истинные рыцари.

Ив покачал головой:

— Увы, сир! Их и вправду больше нет. Когда отважно пал в бою слепой король Богемии, наш славный король Эдуард воскликнул, охваченный великим горем: «Копье рыцарства сломлено!» — Слезы выступили у Ива на глазах при этом воспоминании. — Ах, сир де Лассайе, он был прекрасен в этот момент! Но разве не сам Эдуард и переломил это копье? Разве он не приказал рыцарям сражаться в пешем строю? Разве не наши лучники осыпали стрелами лучших французских баронов? Клянусь вам, сир, смотреть, как они устилают своими телами склон холма было мне тяжко — и ничего страшнее, думается, я не увижу, сколько бы лет ни довелось мне прожить.

Наступила гнетущая тишина.

Сир де Лассайе молча уставился на сира Ива — так, словно только сейчас хорошенько разглядел своего гостя. А Ив, который, беседуя на волнующую его тему, увлекся настолько, что проговорился и открыл сиру де Лассайе, на чьей стороне он сражался в лесу Креси, вздохнул и опустил голову.

— Вы — проклятый англичанин, — медленно проговорил наконец сир де Лассайе.

Ив шевельнулся, поднял взгляд и просто ответил:

— Нет, сир, я бретонец, и это так же верно, как и то, что я сейчас сижу перед вами.

— Я мог бы захватить вас в плен, сир, — сказал сир де Лассайе и пристально посмотрел Иву в глаза.

— Вы в своем праве, сир, — подтвердил Ив. — Я уж и сам это обдумывал, так что сдаюсь теперь на вашу милость. После сражения я ехал несколько дней в полном одиночестве и до смерти устал и проголодался; охотник из меня, оказывается, весьма скверный — за все это время я не сумел добыть никакой дичи. Поэтому я и прибыл на праздник — меня привлекли трубы и шум человеческих голосов.

— Бельмо вам в зрачок, проклятый англичанин! — сказал сир де Лассайе.

— Я мог бы выкупить свою свободу ценой рубинового ожерелья, — предложил сир Ив довольно робко. — Нет ничего постыдного в том, чтобы взять выкуп за своего врага.

— Разве мы с вами враги, сир Ив? — удивился сир Лассайе.

— Это уж как вам угодно считать, сир, потому что я вижу в вас своего самого искреннего друга, — сказал Ив.

— Черт бы пожрал вашу селезенку, сир Ив! — воскликнул сир де Лассайе. — Где вы набрались подобных мыслей?

— Не забывайте, любезный сир, — сказал Ив, — что моей колыбелью был Броселиандский лес, и в детстве я пытался угадать, в каком из древних дубов находится то дупло, в котором замурован спящий Мерлин.

Сир де Лассайе молчал, то бросая на Ива короткие взгляды, то отворачиваясь. Наконец он налил себе вина в кубок и резким, злым тоном спросил:

— Он вправду так сказал?

— Кто?

— Английский король, да поразит его святой Дени трясучкой, — вот кто! — заорал сир де Лассайе.

— Да, сир. Он подобрал короля Иоанна на поле боя, когда все уже закончилось, и повелел перевязать ему раны и отнести в свой шатер. И когда Иоанн, да благословит Господь его отважную душу, испустил дух на руках своего благородного врага, его величество Эдуард сказал: «Копье рыцарства сломлено!»

Сир де Лассайе вздохнул так глубоко, словно не рассчитывал, что ему будет дозволено когда-либо еще раз воспользоваться правом вздыхать, так что спешил надышаться заранее.

— Вы понимаете, сир, свидетелем чему стали?

Сир Ив сказал:

— Сдается мне, честь принадлежать к рыцарскому ордену в наши времена выкупается куда более тяжелой кровью, чем в былые. Но это ведь вовсе не означает, мой господин, что мы с вами откажемся заплатить объявленную нам цену. Ни один благородный человек не постоит за ценой, если речь идет о том, что ему на самом деле дорого. Король Иоанн отдал собственную жизнь, дабы считаться рыцарем до конца. И так же поступили французские бароны. Ведь они могли обойти нас и ударить в тыл, но их командиры сочли подобный маневр неблагородным и потому предпочли лобовую атаку.

— Так вы считаете, что они поступили правильно? — разъярился сир де Лассайе. — Погибли без толку и оставили Францию без множества знатных и славных рыцарей, осиротив семьи, оголив нашу землю? Черная гниль им в зубы! Самое малое через год ваш король Эдуард вернется и возьмет нашу землю голыми руками, потому что некому будет оборонять ее!

— Об этом я не успел подумать, сир, — ответил Ив, — потому что внезапно меня охватила такая сильная тоска по Бретани, что я повернул назад.

— Если сейчас я отпущу вас, вы вернетесь сюда через год с англичанами, — сказал сир де Лассайе. — Вы ограбите мои деревни, убьете моих людей. Хорошо быть победителем, не так ли, сир де Керморван? — Он скрипнул зубами и замолчал.

Ив слегка побледнел, но остался невозмутимым.

— Выбирая, чью сторону принять, я не руководствовался соображениями выгоды, — ответил он. — Когда я присоединился к армии короля Эдуарда, она была на грани полного разгрома. Я присоединился к погибающим, потому что счел для себя бесчестным не разделить их судьбу. По всем человеческим расчетам мы должны были умереть на берегу Соммы, однако Господь судил иначе и позволил нам переправиться. В лесу Креси нас настигли французы, и их было гораздо больше, нежели нас. И снова нам угрожала смерть. И вновь Господь устроил так, чтобы мы уцелели. Когда же наша победа сделалась неоспоримой, я нашел для себя возможным оставить короля Англии и двинуться обратно, в Бретань. Скажите мне, сир, ведь вы более умны и опытны, — согрешил ли я в своих побуждениях?

Сир де Лассайе встал и с силой смял кубок, который держал в руке.

— Вы — самый большой дурак, сир Ив, из всех, кого я встречал за всю мою жизнь, а уж дураков-то я повидал немало, можете мне поверить! — Он вздохнул, на сей раз осторожно. — Поэтому я хочу, чтобы вы взяли ваше рубиновое ожерелье, запасную лошадь и припасы на неделю — и уехали назад, в свою любезную Бретань, искать там дупло, в котором спит зачарованный Мерлин.

Он обнял сира Ива и поцеловал его в лоб.

— Ступайте, сир Ив. Я всегда буду помнить о вас как о… кх! кх!.. как о человеке, который заставил графиню Годиерну пойти пятнами, а сира Бланштака — рухнуть в грязь, где ему самое место!

* * *

По просьбе сира де Лассайе Ив подробно рассказал ему о сражении. Он повторял историю снова и снова, извлекая из памяти самые разнообразные детали и не щадя при том ни английских баронов, ни французских. Сир де Лассайе требовал и умолял не опускать в повествовании ни единой малости, и в результате Ив уже и сам перестал понимать, о чем говорит: о действительных ли событиях или же о чем-то, что ему пригрезилось на поле боя. А кое-что он попросту выдумал, но звучало это так складно, что без труда вписалось в правдивый рассказ. И если раньше он не знал, как складываются песни о деяниях, то теперь ему это открылось с полной определенностью; ведь сам по себе человек успевает увидеть очень немногое, а большую часть пережитого черпает в том, что почудилось или сочинилось.

Сир де Лассайе слушал с таким усилием, с каким иные трудятся, зарабатывая на хлеб: сжимал кулаки и зубы, страдал и напрягал все тело, так что пот выступал на лбу и спине, — и в конце концов настолько сам себя измучил, что едва нашел силы проститься с гостем до вечера.

Оставшись в одиночестве, Ив отправился гулять по окрестностям замка и там, среди кустов, заметил обрывок нарядной темно-синей ленты, который свисал с ветки как плод — но нехорошего, мертвого цвета, поэтому пробовать его было бы величайшей неосмотрительностью. И сир Ив прошел мимо.

«Почему? — спросил он себя чуть позднее, когда перебирал впечатления этой прогулки. — Почему я не дотронулся до ленты?»

«Потому, — ответил ему мысленный Эсперанс — а может быть, и другой сир Ив, более мудрый, — что бывают знаки слишком очевидные, и толковать их — пустая трата времени».

Ив отказался от ужина и вернулся к себе с твердым намерением покинуть Лассайе завтра же утром.

Гастон встретил его почему-то смущенный. Ив объяснил это для себя тем, что парень украл у него какую-нибудь незначительную мелочь, и при том совсем недавно, и не успел еще отойти от собственной дерзости. Он сказал с равнодушием усталости:

— Подай умыться, Гастон, и ступай — я хочу спать.

Он ополоснул лицо, задул огонь в лампе и забрался в постель.

А постель оказалась живой. Она зашевелилась, сладко забормотала и потянулась к Иву теплыми руками. От неожиданности он подскочил и вскрикнул, но тут крепкая ладошка зажала ему рот, а чей-то голос, смеясь, прошептал на ухо:

— Неужто я такая уж страшная, любезный сир?

Ив сердито высвободился. Видать, крепко досадил он когда-то Венере с хвостом и рогами, если та не отступается и продолжает подсылать к нему своих дьяволиц.

— Я не вижу тебя — как же мне судить, страшная ты или нет?

— А вы поверьте на слово, — настаивала ночная гостья.

— Даже бретонец не верит на слово женщине, которая прячет от него лицо, — отвечал Ив.

— Я вовсе не прятала от вас моего лица, — отвечала женщина. — Вы меня видели за столом у сира де Лассайе, моего доброго крестного. Скажите, разве оно показалось вам некрасивым?

— Женевьева? — Сир Ив притворился удивленным. — Но разве вы не собирались в паломничество, на поклонение своей святой покровительнице? Я думал, вы девушка благочестивая.

Она тихо засмеялась и обвила его руками.

— Быть может, мое паломничество уже началось, дорогой сир! А может быть, оно, с Божьей помощью, нынче же и закончится!

Ив безмолвно снимал с себя эти настойчивые руки — одну, другую, одну, другую, — в темноте казалось, что у Женевьевы вместо двух рук, положенных ей от Творца Вселенной, — несколько десятков щупалец, и сколько их ни руби, на месте каждого отрубленного вырастает два новых. Хуже всего было то, что с каждым разом Иву все труднее было избавляться от объятий: тьма пробудилась в его теле и потянулась навстречу зову другой тьмы, заключенной в Женевьеве, и не было поблизости Эсперанса, чтобы одолеть наваждение.

Он знал, что скоро падет, и с тоской предвкушал это, но тут Женевьева прошептала:

— Я подкупила вашего слугу Гастона, мой господин, я дала ему целых два сола за то, чтобы он позволил мне забраться в вашу постель. И теперь вам придется отработать эти деньги, иначе я сочту, что потратила их напрасно.

При этих словах яркий свет загорелся в душе у Ива, в единой вспышке разгоняя всякую телесную тьму; теперь он без труда освободился от последней пары ласкающих рук, встал и зажег лампу. Женевьева в одной рубахе полулежала на кровати. Ее распущенные волосы разметались по покрывалам, глаза щурились, губы улыбались.

Ив не спеша осмотрел ее с головы до ног, выглянул за дверь и негромко окликнул:

— Гастон!

Парень явно находился где-то неподалеку и не спал — очевидно, ждал, чем закончится проделка; на зов вышел сразу. Он приближался к Иву, опустив голову и не зная, чего ожидать — благодарности или нахлобучки.

Ив впустил его в комнату. Гастон глянул на раздетую Женевьеву и широко ухмыльнулся — зрелище пришлось ему по вкусу. Но то, что сказал сир Ив, Гастону вовсе не понравилось:

— Два сола, которые дала тебе эта женщина, — они с тобой?

Гастон кивнул и нехотя вытащил две монеты.

— Верни их, — приказал Ив.

— Нет уж! — возмутился Гастон. — Я честно их заработал.

— Нет, не заработал! — прошипела Женевьева, которая наконец поняла, что происходит, и ничего так не желала, как сорвать на ком-нибудь досаду. — Ты заработал бы их, если бы я получила этого знатного сеньора в свою постель.

— Ну-ка не лги! — вскипел Гастон. — Сразу видать, что ты — торговка и дочь торговца! Как поймаешь тебя на вранье, так сразу найдешь виноватого. Нет уж, Гастона не проведешь: ты дала мне два сола за то, чтобы я позволил тебе забраться в постель к молодому господину. Разве не позволил я тебе этого? А если ты не смогла заставить его сделать то, что тебе по нраву, — так это твоя вина, и ничья другая.

— Сам дьявол помогает ему, — сказала Женевьева. — Ни один мужчина его лет не устоял бы перед раздетой женщиной, когда она сама идет к нему в руки.

— Что ни болтай, а деньги мои, — сказал Гастон.

- Убирайтесь оба! — закричал сир Ив. — Сию же минуту!

Он схватил лампу и швырнул ее в спорщиков. Масло разлилось и загорелось. Женевьева с визгом забилась под покрывала, а Гастон принялся тушить огонь. Видно было, что его забавляет происходящее. Женевьева вдруг почувствовала стыд и закрыла лицо руками; выбежать из комнаты она не могла, потому что перед дверью выросла невысокая стена огня, на которой плясал смеющийся Гастон.

— Иди, иди ко мне, — звал он Женевьеву. — Может быть, я позволю тебе забрать назад твои два сола.

Женевьева с криком бросилась на него, застучала по его груди кулачками. Гастон затоптал последний огонек пламени и вместе с Женевьевой выскочил из комнаты.

— Добрых снов, мой господин, — напоследок простился он с Ивом.

* * *

На следующее утро сир Ив расстался со своим новым другом, сиром де Лассайе. Тот оказался человеком слова: щедро одарил гостя, дав ему припасы и короткий меч, который возят притороченным к седлу, и даже пальцем не прикоснулся к рубиновому ожерелью. Только посоветовал не носить его открыто на шее или на поясе, а спрятать за пазуху:

— Люди слабы, не стоит искушать их: в стране неспокойно, многие сильно обеднели и не отказались бы поправить свое положение за счет беспечного юноши, путешествующего в одиночку, да еще с такой драгоценностью на шее.

И сир Ив послушно спрятал ожерелье.

— Вы были так добры ко мне, мой господин, что было бы гнусностью с моей стороны пренебречь вашим советом, — добавил он.

— Вот и хорошо, — сказал сир де Лассайе.

Они еще раз расцеловались, и сир Ив выехал со двора.

Прекрасная Женевьева, проводила его взглядом, а затем обратилась к своему крестному отцу:

— Отчего, как вы полагаете, сир, этот молодой господин избегал меня?

— Тебе это только показалось, дитя, — рассеянно отвечал сир де Лассайе. Болтовня Женевьевы мешала ему сосредоточиться на переживании прекрасной минуты расставания с другом.

— Нет, не показалось, — настойчиво повторила Женевьева. — Разве я некрасива?

— Ты очень красива.

— Наверное, все дело в том, что я для него недостаточно знатна. Но ведь женщины не имеют сословия; если бы он взял меня в жены, я сделалась бы такой же знатной дворянкой, как и он сам…

Тут сир де Лассайе, окончательно выйдя из себя, повернулся к девушке и закричал:

— Никогда ты не станешь знатной дворянкой, Женевьева, и уж тем более — такой благородной, как сир Ив де Керморван, так что выбрось эти глупости из своей головы и не засоряй ими мою.

Он повернулся и быстро ушел. А Женевьева долго стояла возле разрушенной стены и размышляла об уехавшем рыцаре. Эта девушка никогда прежде не встречала мужчин, которые выказывали бы столь полное безразличие к ее очарованию.

Глава пятая

ВЕНОК ДЛЯ КРАСНЫХ ВОЛОС

Сир Вран нравился красноволосой Гвенн прежде всего потому, что внешне напоминал своего племянника, к которому Гвенн сразу же почувствовала сердечную склонность, едва только они встретились.

Некоторое время корриган потратила на размышления. Раздумывала она над природой своих увлечений столь разными мужчинами. Немало занимательных рассуждений прошли сквозь прозрачный разум корриган, не оставив там ни малейшего следа. Наконец ей в голову пришло, что сир Ив тоже пришелся ей по душе не столько ради него самого, сколько ради странного сходства с потерявшимся возлюбленным легкомысленной корриган. Последнее показалось весьма странным даже для Гвенн, которая вообще была великой мастерицей разводить всякие странности.

Схожесть Ива и пропавшего возлюбленного Гвенн не была внешней. Нечто общее угадывалось в манере разговаривать или выстраивать мысли в ряд. Чем дольше Гвенн думала об этом, тем больше убеждалась в своей правоте — и тем меньше интересовал ее сир Вран.

Первый пыл увлечения у нее прошел, замок Керморван она исследовала вдоль и поперек и по всем его окрестностям уже прогулялась. Ей захотелось уйти куда-нибудь еще. Может быть даже побывать в Ренне на ярмарке.

Но все время получалось так, что сир Вран находил для нее какое-нибудь другое занятие: разбирать ленты или бродить по лугам, вычесывать гриву красивой лошади или варить пиво, в которое непременно должна плюнуть фея, иначе оно не будет ни густым, ни хмельным в достаточной мере.

Все это было хорошо и полезно, и правильно, и даже увлекательно, да только корриган уже приелось быть хорошей и полезной, и она упорно искала случая вытворить какую-нибудь шалость по собственной воле.

А сир Вран не отходил от нее ни на шаг. Куда ни повернешься — везде его красивое улыбающееся лицо и на устах вопрос: удобно ли гостье, удачно ли она провела последний час, нет ли пожеланий по части еды и питья, не угодно ли ей переменить платье на новое или прогуляться? Заботы эти затягивали ее, точно рыбачья сеть, и она уж не чаяла выпутаться из крупных, но прочных ячеек.

С другой стороны, как она могла не радоваться сиру Врану, такому терпеливому и всегда готовому услужить! И она нехотя подчинялась и делала все, что он ни предложит.

Но в конце концов корриган вспомнила о том, кто она такая, и призвала на помощь всю свою склонность к капризам и перепадам настроения, а склонность эта была в ней весьма велика — уж никак не меньше, чем упорство сира Врана!

— Я хотел пригласить вас на прогулку по полям и лугам, — сказал ей как-то раз сир Вран, когда корриган, дуясь, сидела в комнате, смотрела в зеркало, нехотя отражавшее странное женское лицо, в котором левая половинка как бы старалась опровергнуть все, что выражала правая.

Корриган подняла голову.

— Что вы сказали, сир Вран? Я что-то не расслышала.

— Я сказал, — улыбнулся он еще шире, — что хотел бы пройтись с вами по цветущему лугу. Видит Бог, госпожа моя, я знаю нравы корриганов и не сомневаюсь в том, что такая прогулка — лучшее средство от вашей меланхолии.

— Какие вы знаете ученые имена, сир Вран! — сказала корриган. — Сразу видать, что вы якшаетесь с евреями.

— Кто вам сказал про то, что я якшаюсь с евреями? — удивился сир Вран.

— Одно дерево… — Корриган пожала плечами. — Впрочем, ни моему народу до евреев дела нет, ни евреям — до моего народа; слишком уж мы различны. Вместо того, чтобы проткнуть шкуру человека — коль скоро вы взялись за это дело! — вы испортили кору того дерева, так что оно уронило две слезинки, а я их подобрала и приклеила к моим щекам…

Она махнула рукой, не замечая того, как сир Вран похолодел.

— Все это глупости… Я грустна, потому что теряю с вами время. Сижу тут в меланхолии, как вы говорите, вместо того, чтобы взяться хорошенько за дело и отыскать моего любовника.

— Да разве не я — ваш любовник, дорогая госпожа? — вкрадчиво спросил сир Вран.

Корриган уставилась на него косящими глазами.

— Вы? — Ее изумление было таким глубоким и искренним, что сиру Врану сделалось нехорошо. — Вы? Мой любовник? Не смешите меня, бедный человечек. Я провела с вами несколько приятных ночей, и вы многое сделали для того, чтобы развлекать меня по утрам и в течение дня, но этого недостаточно. Уж вы мне поверьте! Теперь же я хотела бы распрощаться с вами.

— Но вы совершенно не знаете этих мест, — сир Вран удержал ее за руку. — Позвольте хотя бы помочь вам в поисках.

Несколько секунд она рассматривала его, словно пытаясь определить: годится ли он для такого дела, как поиски любовника корриган. И наконец покачала головой:

— А как вы мне поможете? Все время будете находиться рядом и болтать, болтать, рассказывать, как я хороша и как вы нуждаетесь во мне, а сами, небось, только о том и думаете, как бы выклянчить у меня дары долголетия и процветания…

Сир Вран даже не покраснел, когда услышал это.

— Что ж, вы вольны считать, как вам вздумается, дорогая госпожа, но позвольте хотя бы попросить вас задержаться на один день.

— Для чего это? — Она прищурилась и принялась яростно расчесывать свои красные волосы растопыренной прядью, потому что ни одна расческа для этого дела не годилась: все они мгновенно оказывались без единого зуба. Ну, в крайнем случае, с одним-единственным, который скреб кожу головы и оставлял на ней красноватые полосы.

— Я хотел просить вас помочь одной семье, — вкрадчиво проговорил сир Вран. — Это бедная крестьянская семья, там несколько дочек и ни одного сына. Они едва сумели собрать урожай, а теперь их постигло сразу два несчастья: сперва заболела корова, а теперь еще и в яблоню ударила молния.

— Ладно, — сказала корриган. — Ради яблони я, пожалуй, задержусь ненадолго. Да и коровы мне нравятся. В них много растительного, хотя в конечном итоге они все равно оказываются мясом.

Она распустила волосы по плечам, поправила свое зеленое платье и провела по нему ладонями, чтобы оно лучше блестело, и наконец унылым тоном произнесла:

— Идемте…

Они вышли из замка и отправились к бедствующему крестьянскому семейству, только дорога оказалась очень долгой, и сир Вран то и дело подводил свою подругу полюбоваться каким-нибудь кустом или особо крупным васильком, или тем, как чудно блестит речка и как хороша мельникова дочка, которая побежала сейчас помогать по соседству белить холсты.

Он также подстрекал ее к разным разговорам, до которых корриган иногда бывала весьма охоча, сам предлагая помыть косточки соседским дамам или обсудить какую-нибудь сомнительную помолвку. Но на все эти красоты, и те, что открывались взору, и те, что тешили слух, Гвенн отвечала лишь скучными фразами невпопад. Так, рассматривая толстого шмеля, зависшего над толстым, обмякшим цветком шиповника, Гвенн только вздохнула и сказала:

— Некоторым мужчинам, кстати, идет толстое брюхо, оно придает им значительности и мужественности, особенно когда мускулистое. А у других — как нищенская сума, в которую понапихано всякой дряни без разбору… Какая уж тут мужественность!

— К чему вы это говорите, дорогая Гвенн? — обеспокоился сир Вран и оглядел свою безупречную крепкую фигуру. — Неужто я начинаю толстеть?

— Вы? — она окинула его удивленным взором. — А при чем тут вы?

И отправилась дальше.

А когда сир Вран остановил ее возле россыпи выцветших незабудок, когда-то ярко-синих, а теперь нежно-фиолетовых, корриган почему-то произнесла:

— Есть такие люди — с обратным зрением, ну, которые все видят наоборот. Где для всех белое, там для них черное, а где для всех желтое — там для них фиолетовое. Ну вот, представляете, каково им бывает звездной ночью! Большое белое небо все истыканное черными точками! Ни дать ни взять — простыня, засиженная мухами. Такое вот обратное зрение — страшное проклятие, и я часто об этом думаю. Только я ни одного человека с такими глазами не встречала. А вы?

— Но кто же может наложить подобное проклятие? — забеспокоился сир Вран. На самом деле ему безразличны были столь редкие недуги, встречающиеся у каких-то неведомых людей. Настолько редкие, что даже Гвенн знает о них лишь понаслышке. Но он готов был разговаривать и об этом, только бы корриган было с ним интересно.

— Понятия не имею, — сказала Гвенн и надула губы. — Я ведь по вашему тону слышу, сир Вран, что вам до этих заколдованных людей и дела нет, а я иногда даже плачу, когда о них думаю!

Ее голос действительно дрогнул. Сир Вран счел правильным обнять ее за плечи и слегка прижать к себе, утешая.

У большого одинокого дуба, растущего посреди луга, корриган остановилась, долго рассматривала его, потом обошла кругом и наконец приложилась лбом к теплой шершавой коре.

— У этого дерева тоже меланхолия, или я ничего не понимаю в том, как ходят древесные токи под корой, — заявила корриган. — Я побуду здесь, с ним.

— Но как же яблоня? — напомнил ей сир Вран. — В нее ведь ударила молния, не забывайте!

Корриган чуть повернула голову вбок и посмотрела на своего назойливого приятеля косящим глазом, который все время перебегал с одного предмета на другой и никак не мог успокоиться прямо на том, с кем разговаривала фея.

— А, — сказала она отрывисто. — Ну, конечно. Но в дуб молния могла бы ударить вернее, не находите? Яблоня ведь росла в саду, среди других деревьев. Странно, что ей не повезло. Впрочем, такое случается даже с людьми. Сидит себе маленький человек, да еще на корточках, и тут — на тебе! — прилетает молния.

Она поцеловала дерево и отправилась вместе с сиром Враном дальше.

Оказавшись перед убогой хижиной, откуда высыпали пять или шесть девочек, а следом вышла и их мать, худенькая коротышка, Гвенн наморщила нос.

— Скажите-ка, милая женщина, это вы породили всех этих девчонок? — обратилась корриган к крестьянке.

Та подняла голову, щурясь, взглянула на странную госпожу с красными волосами и криво посаженными глазами, отметила и черные сломанные брови, такие, будто пьяный нарисовал их углем на высоком гладком лбу. От страха у женщины отнялся язык, и она только присела в поклоне.

— Ну, должно быть, они выскочили из тебя, как горошины из стручка, — снисходительно заметила корриган. — Я кое-что знаю о том, откуда берутся дети, хотя сама никогда толком не пробовала… — Она повернулась к девочкам и выбрала одну из средних, с выгоревшими волосами, босую. — Ты! Как тебя звать?

— Флора.

— Чудесное имя. Кажется, я угадала правильно. Ну так что, Флора, покажешь ты мне ту яблоню, которая пострадала от грозы?

— Я все вам покажу, красивая госпожа, — сказала Флора, робко поглядывая на сира Врана.

Сир Вран заговорщически кивнул крестьянской девочке и чуть отошел назад.

Осмелев, Флора взяла корриган за руку своей маленькой загорелой твердой ладошкой и потащила за собой. По дороге она болтала — про кроликов, про яблоки, про цветы, что растут на лугу у самой реки, про урожай, про то, что старшая сестра хочет замуж за подпаска, потому что подпасок-де красивый, и надо соглашаться: сестер пять человек, а приданого нет ни у одной.

Сир Вран шел сзади и смотрел, как мелькают из-под подолов босые ноги обеих собеседниц: корриган, как и малышка, была без обуви. Она терпеть не могла обувь, и по этой примете многие признавали в ней настоящую корриган. А поначалу думали, будто она знатная госпожа, потому что осанка у нее была гордая, а манеры скверные — но не от незнания, как у простолюдинки, а от нежелания, как у самой знатной из самых знатных аристократок.

Яблоня действительно пострадала от непогоды — стояла расщепленная пополам. Ветки хоть и гнулись под тяжестью урожая, и листья были еще зелеными, но при первом же взгляде на дерево становилось очевидным, что оно скоро засохнет, и нынешний урожай — последний.

Корриган вскрикнула, как будто ей показали больное дитя, и бросилась к яблоне. Она оглаживала ствол ладонями, говорила что-то, плакала непрестанно, терлась щекой и носом о бедное дерево.

Потом, повернувшись к девочке, потребовала веревок и полотна, и все это было принесено неукоснительно. Корриган обвязывала ствол и бинтовала его, как будто это была сломанная рука. И, странное дело, хоть щепы и успели уже разойтись, а корриган не могла похвалиться большой силой, все же ствол стянулся и обе его половины как будто с большим облегчением прилепились одна к другой.

Обретя опору в стволе, выпрямились и потянулись вверх ветви, обремененные плодами. Корриган перестала плакать и сказала:

— Соберите яблоки и больше не печальтесь. Скоро все заживет и будет еще лучше, чем было. Теперь показывайте корову.

Корова понравилась корриган гораздо меньше. Фея только погладила ее по лбу между рогами, пошептала ей в дергающееся ухо и сказала, пожимая плечами:

— Есть такие, кто предпочитает домашний скот, но я предпочитаю деревья. Впрочем, вряд ли она подохнет, если только вы сами ее не уморите.

Девочка захлопала в ладоши, затем схватила руку корриган и поцеловала, а после убежала куда-то.

Гвенн поднялась.

— Какие неинтересные нужды у этих людей… Что их заботит? Какой-то подпасок… Старшая дочь непременно хочет за него замуж… Зачем? Для чего это надо? Чтобы по ночам обнимать мужчину, от которого пахнет коровьим навозом? Если всю жизнь заключить в тесные прутья, как птицу в ловушку, то что из этого получится? Я слишком долго задержалась здесь.

Тут вернулась девочка Флора. Приплясывая от радости, она поднесла к таинственной гостье то единственное, что могла ей преподнести от всего сердца: большой, пышный венок из крупных цветов, что растут на лугу у реки, и нескольких веток начавшей созревать рябины.

Корриган отшатнулась, как будто ей показали нечто отвратительное.

Флора чуть смутилась.

— Простите, госпожа, — сказала она, опуская голову, — но у меня ничего больше нет. Все мои вещи некрасивы или поломаны, а вещи моих сестер — и подавно. Вряд ли вам понадобится и то полотно, что лежит в сундуке, приготовленное для замужества старшей сестры. Вот я и подумала, что Господь вырастил такие прекрасные цветы нарочно для вас!

— Нет, — сказала корриган, отталкивая загорелую тонкую руку, сжимающую венок. — Никогда. Убери, ладно?

И, подхватив подол, Гвенн бросилась бежать из крестьянской усадебки, да так скоро, что сир Вран едва поспевал за нею.

* * *

Вечером, когда Гвенн улеглась спать, сир Вран сказал ей:

— Нынче ночью я не потревожу вас своим посещением.

— Вот и хорошо, — пробормотала Гвенн, — а то вы мне уже порядком надоели. Никогда вам не сравниться с моим любовником, которого я потеряла.

— Ради Бога, госпожа моя, — не выдержал сир Вран, — объясните мне, что в нем было такого, чего нет во мне? Я ли с вами не ласков!

— Он любил меня по-настоящему, а вы только о том и думаете, как бы заполучить от меня дары. Но я не признаю вас моим любовником, и даров вам не видать!

— Дались вам эти дары, госпожа! Больно вы с ними носитесь. Можно подумать, людям от вас только то и надо, чтобы вы их одаряли, а бескорыстного чувства, доброты или привязанности вы ни в ком даже не замечаете. Слишком уж вы подозрительны, а все потому, что заносчивость не позволяет вам видеть истинного положения вещей.

— Ха! — сказала корриган, устраиваясь поудобнее на подушках. — А вот и нет! Замутняют зрение любовь, и ревность, и самоуверенность; а вот заносчивость — никогда. Заносчивым называют человека, который знает себе цену. И знаете что я вам скажу, сир Вран? По-настоящему никто из людей не знаете себе цены, ни вы, ни тем более ваш племянник, которого вы спровадили на войну, чтобы завладеть его имуществом. А вот я — я себе цену знаю.

И она преспокойно заснула.

«Может быть, себя ты и верно оцениваешь, — подумал сир Вран, глядя на спящую Гвенн, — но меня ты определенно ставишь слишком низко. Ты еще не знаешь, кто я такой — и на что способен!»

Теперь, когда она показала всю меру своего презрения к нему, он не столько рвался обрести с ее помощью богатство и долголетие, сколько мечтал одолеть ее в единоборстве воль и хитростей.

Едва только Гвенн смежила веки, как сир Вран вернулся в деревню и отыскал там нескольких девушек, которых обычно нанимали для того, чтобы они плели венки для пиршеств, задаваемых в господском замке или в богатых домах горожан.

Девушки эти неплохо подрабатывали плетельщицами и все полученные таким образом деньги откладывали себе на приданое. Теперь же сир Вран потребовал от них и вовсе неожиданной услуги, а заплатить за нее обещал вдвое больше обычного, так что, не задавая лишних вопросов, плетельщицы взялись за работу, и к утру все было готово.

Просыпаясь, Гвенн не сразу поняла, что с нею случилось. Ей все как будто мешало: неловко было и потягиваться, и вставать, и подходить к окну. Она чувствовала себя так, словно угодила в липкую паутину или шла по речному дну, опутанная водорослями.

Поначалу Гвенн решила, что она неловко лежала во сне, и у нее затекла спина. Потом — что вчера каким-то образом потянула мышцы рук. После — что слишком много ходила и неуклюже лазала по холмам, поэтому, видимо, ноги отказываются слушать ее.

Но все эти объяснения вовсе были неправдой, и Гвенн догадывалась об этом. Просто ей не хотелось, чтобы истинная причина странной скованности предстала перед нею во всей своей очевидности. Но в конце концов ей пришлось выглянуть за порог комнаты.

Она вздохнула с облегчением: там ничего особенного не оказалось. Все оставалось как обычно. Преодолевая слабость, Гвенн спустилась на первый этаж башни и высунула голову через порог, чтобы взглянуть на двор. И там ничего эдакого она не приметила. Она попробовала выйти из башни — это у нее получилось.

Корриган захлопала в ладоши: все-таки она ошиблась в первоначальном предположении, а вся ее неловкость — лишь оттого, что ей надоел замок Керморван, такой пустой и ненужный, ведь в нем не было ни сира Ива, ни того человека, которого она разыскивала по всей Бретани.

Она решила тотчас, пренебрегая завтраком, выйти отсюда и отправиться дальше. И уж всяко не хотела она прощаться с сиром Враном. Вот еще не хватало! Он опять заведет липкие речи о своей любви к ней, о желании любоваться ее красными волосами и зелеными косящими глазами; снова пойдут объятия, подобные жеваной мякине, и поцелуи, во время которых Гвенн так скучала, что размышляла о самых разных посторонних вещах, например: каким образом птица удерживается в небе, если небо — это твердь, и отчего небо считается твердью, если оно легко рассекается ребром ладони?

Нет уж. Никакого сира Врана. Никакого пустого замка Керморван!

Преодолевая невидимое сопротивление, корриган в зеленом платье быстро побежала по замковому двору. Она не чувствовала на себе взгляд сира Врана, который в это время сидел у окна в башне и наблюдал за своей добычей.

Вот уже она достигла моста… и тут неодолимая стена встала между корриган и всем остальным миром. Она наконец увидела причину своей несвободы.

Огромный венок, сплетенный за одну ночью, обвивал замок, точно мировой змей — земную лепешку. Переплетенные, стянутые в косу, свитые между собой цветы, стебли, травы, ветки и ленты тянулись сплошной полосой в обе стороны от моста.

Завизжав, корриган метнулась к стене и забралась на ход, по которому в плохие для Керморвана дни перемещаются лучники. Она больше не обращала внимания на то, что каждое движение давалось ей с трудом. Вереща и разрывая воздух перед собой руками, точно раздирая ткань, она упорно бежала по стене замка. Сир Вран смотрел, как она пробирается вперед, наклонив голову, словно идя против сильного ветра. Из ее широко раскрытого рта вырывалось отчаянное верещание. Сейчас она совершенно не была похожа на человека, и ее волшебная природа сделалась слишком очевидной. Острые зубки поблескивали от слюны, в глазах сверкали слезы, от усилия ее личико покраснело, а глаза налились яркой зеленью и метали желтоватые искры.

Корриган все время смотрела вниз, и то, что она видела, заставляло ее визжать еще громче: нигде в огромном венке, опоясывающем замок Керморван, не нашлось ни одного изъяна. Плетельщицы потрудились на славу.

Закончив свой обход, корриган долго еще стояла на стене и смотрела вдаль, на огромный, простирающийся во все стороны свободный мир, ставший отныне для нее запретным.

Затем медленно спустилась вниз и побрела по двору, свесив голову, точно провинившаяся девочка. Из ее глаз капали огромные слезы, и каждая, упав на камни и размазавшись, оставалась лежать там темным пятном — очень-очень надолго.

Добравшись до своей комнаты, Гвенн затворилась там и забралась на кровать. Она свернулась тугим калачиком, сунула кулак в рот и немигающим взором уставилась в стенку.

Такой и застал ее сир Вран, когда спустя час зашел к своей пленнице. Он потоптался в дверях, затем решительно ступил в ее комнату и присел на край кровати. Гвенн не шевельнулась и даже не показала, будто замечает его.

— Теперь ты поняла, кто здесь хозяин, а, корриган? — осведомился сир Вран.

Корриган не ответила.

Он тряхнул ее за плечо.

— Ты будешь делать все, что я прикажу, иначе ты никогда не будешь свободной! Ты слышишь меня, корриган?

Она по-прежнему глядела перед собой мертвым взглядом. Тогда он испугался — уж не умерла ли она и впрямь? Он снова тряхнул ее, затем поднес ладонь к ее носу и ощутил еле заметную влагу дыхания.

Сир Вран рассердился.

— Не притворяйся! Ты прекрасно слышишь меня! Ты никогда не выйдешь отсюда, если я не получу моих даров.

— Третий дар корриган — тайна, — прошептала Гвенн.

Она говорила невнятно, потому что кулак все еще оставался у нее во рту, но сир Вран хорошо понял, что она имеет в виду.

— Когда дойдет до третьего дара, у тебя уже не останется сил, чтобы навредить мне, — уверенно обещал ей сир Вран.

Гвенн вынула кулак изо рта — как только он там умещался! — и произнесла погромче:

— Ты здесь не хозяин, сир Вран. Господин Керморвана — сир Ив, и я буду ждать его.

Сир Вран засмеялся.

— Ив никогда сюда не вернется, можешь мне поверить, корриган!

Гвенн снова сунула кулак за щеку, странно и безобразно растянув свое лицо, и больше не проронила ни слова.

Глава шестая

ЖЕНЕВЬЕВА

Ив находился в пути два дня, и образ сира де Лассайе начал тускнеть в его памяти: великодушный рыцарь постепенно превращался из плоти и крови в озаренную светом плоскую витражную фигуру.

За время путешествия Ива из Бретани к Сомме плоды земные успели созреть, налиться краской и спелыми соками. Крестьяне снимали урожай, отчего полностью изменился, казалось, самый воздух, разлитый над Францией: прежде здесь царили тревога, неуверенность; теперь же, несмотря на весть о разгроме цвета французского рыцарства, крестьянский мир выглядел довольным и сытым.

«Как будто это два разных народа, — думал сир Ив. — Да и в самом деле, какое дело мужланам до того, как назовется тот господин, что придет на их землю — забрать себе часть выращенного ими урожая? Но из таких рассуждений сам собою делается весьма неутешительный вывод: если крестьяне и рыцари принадлежат как бы к разным народам, то, следовательно, рыцари принадлежат к единому народу и, убивая французских баронов в лесу Креси, мы убивали собственных братьев… Хуже того: мы отдали собственных братьев на растерзание чужакам, ибо кто такие эти английские лучники, как не чужаки? Впрочем, — прибавил он, желая оправдаться в своих глазах хотя бы немного, — король Эдуард считает иначе».

Будь рядом Эсперанс, Ив хорошенько потолковал бы с ним об этом; они разложили бы рассуждение Ива на множество частей и рассмотрели бы каждую из них, а затем соединяли бы в произвольном порядке, то так, то эдак, и в конце концов мироздание обрело бы окончательную гармонию. Но Эсперанс исчез, и сколько Ив ни взывал к нему в своих мыслях, ответа не последовало. Пришлось Иву довольствоваться несколькими несвязными умственными построениями — и на том оборвать раздумья.

Дорога уводила Ива южнее; он уклонялся от побережья ради переправ через реки и ради мостов. Деревни глядели весело, а широкие леса, отделяющие один обитаемый мир от другого, — спокойно, точно величавые, благодушествующие сеньоры.

И вот на широкой дороге через лес Ив увидел толпу пестро одетых людей. Кого здесь только не было! Нищие бежали сбоку, выскакивая перед путниками, которые выглядели получше одетыми, и назойливо тянули к ним тощие руки. Калеки ковыляли, сосредоточенно созерцая землю, которая так нехотя ложилась им под ноги: за каждый шаг приходилось с нею спорить, а если уж встречались камень или ухабы, то и выдерживать целое сражение. На лошадях ехали задумчивые дамы, сопровождаемые свитой из хорошо одетой прислуги. Шагали бодрые монахи в исключительно грязных рясах; на поясе у них тряслись кошели с некоторым количеством позвякивающей меди. Один господин, в темной одежде из хорошего сукна, при животике и двойном подбородке, также брел среди прочих, и вид у него был донельзя изумленный.

То были паломники к Святой Женевьеве Парижской. Ив понял это, когда заметил среди прочих крестницу сира Лассайе. Эта девица, в добротном дорожном плаще, шла пешком, и на ее хорошеньком личике застыло выражение глубочайшего неудовольствия: ни одного знатного господина поблизости! Все знатные господа — штырь им под ребра и зверя им в селезенку! — отправились на войну и сложили головы, а кто жив, те сейчас зализывают раны, как лисицы, сумевшие вырваться из собачьих челюстей. Паломничают лишь женщины, да всякие нищеброды, да еще вон тот купчина с глупой рожей.

Впрочем, если Женевьева и унывала, то лишь самую малость. В каждом городе, в каждом селении к благочестивому шествию добавлялось все больше народу. А на ночлег они останавливались либо в монастырях, либо у местных сеньоров.

Если не повезет по пути, то повезет в самом Париже; в большом-то городе встретить свое счастье — проще простого, стоит только пойти к мессе в Соборе Парижской Богоматери. Так рассуждала Женевьева.

Поневоле сир Ив присоединился к паломникам. Он пропустил мимо себя почти всю колонну, но все-таки, как он ни старался остаться кое для кого незамеченным, девица Женевьева зорким оком мгновенно узрела его и сама приблизилась к Единорогу.

То, что случилось ночью в замке, продолжало смущать Ива, но Женевьева искусно притворялось, будто ничего неловкого между ними не происходило, и постепенно сир Ив перестал испытывать неловкость.

— Стало быть, вы тоже захотели поклониться Святой Женевьеве? — с улыбкой осведомилась крестница сира де Лассайе.

— По правде сказать, я просто очутился у вас на дороге, — ответил сир Ив. — Не знаю, как это вышло; должно быть, стечение обстоятельств. Все, к чему я стремлюсь, — это добраться до дома.

— Что ж, — сказала Женевьева, — давайте странствовать вместе, пока нам по пути; а потом расстанемся без горечи и обид.

Ив был благодарен ей за простой, ласковый тон. Он даже не заметил, что Женевьева ничего так не хочет, как забраться на Единорога и поехать в седле впереди рыцаря.

Он братски пожал ее руки и выехал на коне вперед колонны. Она проводила его злыми глазами, задыхаясь от собственного бессилия.

* * *

Чем дольше длилось путешествие, тем больше одолевали сира Ива сомнения. Ему казалось, что паломники забирают слишком далеко к югу и что ему следовало бы отыскать другую дорогу. Иначе он обречен странствовать по Франции до конца дней своих и никогда больше не увидеть родную Бретань, а этого бы сир Ив не вынес.

Он решил отыскать среди паломников человека, знакомого со всеми здешними дорогами, и довольно здраво рассудил, что это может быть один из бодрых монахов: бравые бродяги во имя Господа исходили страну вдоль и поперек.

Подъехав к одному из них, Ив вежливо поклонился:

— Хотел бы я получить ваше благословение, святой отец.

— Хо, хо! — был ответ. — Святой отец в Ватикане, а я-то уж всяко не святой, да и не отец тебе, дитя мое. Впрочем, охотно дам тебе благословение, коль скоро ты его просишь.

Ив протянул ему серебряную монетку.

— Возьми и это на украшение твоей обители.

— Моя обитель — весь мир, но я охотно возьму монетку, дабы подольше украшать этот мир своей персоной. Как тебя зовут, дитя мое, и чего ты хочешь, помимо моего благословения?

— Меня зовут сир Ив, а больше всего на свете я хотел бы попасть в Бретань.

— В Бретань? — Лохматые желтые брови монаха, ярко выделяющиеся на загорелом лице, поползли вверх. — Вот уж никогда не думал, что доживу до таких лет, когда встречу человека, стремящегося во что бы то ни стало попасть в Бретань! Да что тебе в этой Бретани? Там ведь водятся ведьмы и колдуны, а деревья там так стары, что научились понимать человеческую речь и по ночам переговариваются, да так страшно! Там целые города за свои грехи были опущены Господом под воду…

— Благодаря заступничеству святого Гвеноле дела этих городов не столь безнадежны, — возразил сир Ив. — И не сойти мне с этого места, если я не был тому подлинным самовидцем!

— О! — Монах уставился на Ива выцветшими голубыми глазами. — Так ты видел мессу святого Гвеноле? Ты и впрямь удивительное дитя! Но коли ты уже побывал в этой Бретани, то для чего тебе туда возвращаться? Я стараюсь жить так, чтобы не приходить в одно и то же место дважды — по крайней мере, до тех пор, пока не пройдет хотя бы пять лет со времени моего последнего посещения.

— Ради Бога, отец мой, — сказал сир Ив, — должно быть, здорово вы умеете досадить местным жителям, коль скоро не решаетесь после в течение пяти лет казать носу в те края, где вас запомнили!

Монах посмеялся, после чего сказал:

— Такая простота, как у тебя, сын мой, встречается нечасто! Во имя Господа, одним махом исцелившего сразу десять прокаженных, ты должен рассказать мне о себе, да побольше. Меня зовут брат Эртель, а родом я парижанин, так что возвращаюсь теперь туда, откуда некогда изошел. Непростое это дело — залезать обратно в то чрево, которое тебя исторгло, сопровождая сей акт воплями и клятвами никогда более не отдаваться мужчине, коль скоро от этого бывают столь ужасные последствия.

— Не могу тебя понять, — покачал головой Ив, — поскольку сам я родился в Бретани и ничего так не хочу, как скорей туда возвратиться.

— Ты еще молод, дитя мое, и не знаешь, каково это — очутиться на родине после стольких лет разлуки. Все там будет тебя разочаровывать, все окажется совершенно другим. То, что выглядело высоким, окажется низким. То, что было любимым, вызовет лишь безразличие. Ты будешь чувствовать себя обманутым, и много времени пройдет, прежде чем ты поймешь, что не родина тебя обманула, но сам ты, изменившись до мозга костей, обманул ее…

От слов монаха Ив ощутил печаль и вместе с тем его посетило знакомое наслаждение: давно уже он не имел собеседника, умеющего играть с мыслями, точно с бирюльками, и выкладывать из них причудливые узоры.

— С другой стороны… — начал было Ив, но закончить не успел; так и осталось невыясненным, что же увидел юноша «с другой стороны» рассуждений брата Эртеля, потому что лес взорвался криками, и из-за каждого дерева выскочило по образине. Сплошь заросшие бородами, в рваной одежде из мешковины, вооруженные кто во что горазд, они мгновенно окружили всю колонну паломников.

Нищие и калеки, вереща, отбежали от более здоровых и хорошо одетых, но кольцо нападавших сжималось крепко, и никому не было позволено выскочить на волю.

Вперед выступил человек. Гордая осанка выделяла его из остальной толпы, хотя одет он был точно так же, как прочие. И еще, заметил Ив, единственный из всех он был вооружен мечом, так что, подумалось молодому бретонцу, предводитель разбойников, скорее всего, — какой-нибудь обедневший и утративший честь рыцарь, в то время как прочие — обычные мужланы. Следовательно, мелькнуло у Ива, именно этого человека надлежит вызвать на бой.

— Отдайте нам свои деньги и драгоценности, — звучно произнес разбойник. — Кроме того, моим людям понадобятся хорошая одежда и пища.

— Это деньги для Святой Женевьевы! — завопил кто-то.

Разбойник, прищурив глаза, повернулся на голос:

— Сдается мне, ты не все, что при себе имеешь, везешь Святой Женевьеве; кое-что ты намерен приберечь и для себя! Отдай-ка это лучше мне. Отдать нуждающемуся — все равно что отдать самому Господу Богу, так что твое имущество, клянусь головой святого Дени, будет у меня в полной сохранности.

— Если ты в чем и нуждаешься, греховодник, так это в хорошей взбучке! — заревел брат Эртель. — Да набьет Святая Женевьева твое брюхо камнями, грязный богохульник!

Но это выступление было оставлено без внимания. Разбойники быстро и ловко обшаривали паломников, одного за другим, после чего выталкивали их за пределы окружения и больше не пускали в кольцо.

Освобожденных постигало странное преображение: из роскошно одетых они делались ободранными, из самоуверенных — приниженными. Брат Эртель швырнул свой кошель, набитый милостыней, прямо в бородатую физиономию и угодил по оскаленным в ухмылке зубам. Разбойник взвыл и занес над братом Эртелем кулак, но монах оказался парень не промах и успел перехватить руку.

Предводитель разбойников крикнул:

— Отпусти блаженного брата!

Блаженного брата вытолкнули на дорогу.

Ив раздумывал: как ему поступить? Вступить в схватку с этими людьми? Но это казалось ниже его достоинства. С другой стороны, он не позволит им прикасаться к себе. Предводитель же разбойников явно не стремился к честному поединку, даже если от Ива и воспоследует вызов.

Раздумье молодого человека было прервано: кто-то схватил Единорога под уздцы. Ив выхватил меч.

— Отдай коня и деньги, и мы оставим тебе оружие, — миролюбиво предложил разбойник, посмевший посягнуть на лошадь Ива.

Изо рта у него дурно пахло, а глаза были какие-то мутные: одного этого оказалось довольно, чтобы Ив ударил его мечом.

Разбойник отскочил, но меч все-таки успел оцарапать ему плечо. Завывая, точно разочарованный зверь, разбойник плюнул и снова кинулся на Ива. На сей раз в руке у нападающего был кинжал.

Ив понял, что тот может поранить Единорога, развернул коня и погнал его прямо на ряды нападающих. В последний миг Единорог взвился на дыбы, и Ив не удержался в седле. Он упал на землю, а конь умчался, увозя в седельных сумках припасы, которыми снабдил своего гостя сир де Лассайе. И, что самое печальное, рубиновое ожерелье также находилось там.

Ив с трудом поднялся на ноги. Голова его гудела. За его спиной быстро переговаривались предводитель с тем парнем, что нападал на Ива. Предводитель разбойников громко сказал:

— Я убью его сам. Он тебе не по плечу.

И с тем, держа в руке меч, приблизился к Иву. Пошатываясь, бретонец сказал своему новому противнику:

— Вот это по мне!

Предводитель разбойников засмеялся, окидывая его взглядом, затем сделал незаметное движение, в воздухе что-то сверкнуло — и наступила ночь.

* * *

Ив открыл глаза. Ночь была повсюду, куда ни глянь.

— А где солнце? — прошептал Ив, боясь пошевелиться.

Он не ожидал услышать ответа, однако темнота отозвалась хриплым мужским голосом:

— Его величество спит.

— А где луна?

— Ее высочество нянчит самое себя, ведь она только что родилась и не умеет еще ходить.

— Ради Бога, где же звезды?

— Их светлости попрятались за деревьями, но если выйти им навстречу, то можно увидеть их робкие моргающие глазки.

Сир Ив замолчал. Он наконец собрался с силами и двинулся с места, но что-то сковывало все его движения.

— Я связан? — спросил он.

— Не вполне, — был ответ. — Некоторые части твоего тела стянуты тугими повязками, другие же свободны, да только пользы тебе от этого никакой нет. Клянусь корабликом Святой Женевьевы, ради того, чтобы сделать тебе перевязку, мне пришлось расстаться с исподним, а это — немалая жертва, потому что оно верно предохраняло меня от блох!

— Брат Эртель, — Ив наконец узнал говорившего и даже вспомнил его имя. — Клянусь мессой святого Гвеноле, наконец-то я догадался, что произошло!

— Хотел бы я услышать хотя бы малую толику этих догадок, — фыркнул брат Эртель. — Потому что на самом деле все произошло весьма быстро — и не слишком для тебя удачно, дитя.

— Видимо, эти негодяи меня ранили.

— Столь дивная проницательность делает тебе честь, сын мой.

— А ты, дождавшись, пока все уйдут, перевязал меня и охранял здесь, под деревьями.

— Да благословят небеса ту мать, что дала жизнь столь умному ребенку. Именно так все и происходило. Наши грабители оказались весьма добросердечными людьми и никого, кроме тебя, не убили, но ведь ты сам об этом просил, да еще так настойчиво… Должно быть, они недавно поживились где-нибудь на поле боя, потому что забирали в основном одежду и съестные припасы. Кроме того, они взяли с собой одну девушку. Очень хорошенькую. Я пробовал было просить за нее, но их предводитель весьма логично сказал: «Она пойдет с нами для того, чтобы выполнять тот долг, на который обрек ее грех прародительницы Евы. Убить человека — согласен, дурной поступок. Ограбить человека — не стану спорить, дурной поступок. Но что дурного в том, чтобы взять женщину и не делать с нею ничего сверх того, что обычно делают с женщинами?» Я не нашелся с возражением. Думаю, он совершенно прав. К тому же, эта девушка только тем и была занята, что отыскивала для себя мужчину, который сделал бы с нею то, что все мужчины делают со всеми женщинами. Так что, полагаю, сейчас она счастлива. Ее зовут Женевьева, как и нашу святую.

— Женевьева! Не из Лассайе ли? — воскликнул Ив.

Монах шумно перевел дух и вдруг насторожился: он ощутил, как напрягся Ив, услышал, каким прерывистым стало его дыхание.

— Что ты замыслил, дитя мое? — встревожился он. — Уж не вызволять ли эту Женевьеву? Не трать на нее времени: скоро она опротивеет разбойникам, и они сами ее отпустят.

— Сама по себе эта девушка мне безразлична, любезный мой брат Эртель, но я никогда не соглашусь поверить, будто бесчестие, которому подвергнут ее разбойники, не может считаться дурным поступком. К тому же она — крестница моего друга, и я потеряю честь, если не попробую вызволить ее.

— По крайней мере, дождись солнечного света, — сказал монах. — Я еще разок посмотрю, что там с тобой сотворили, потому что перевязывал я тебя в полной темноте… Они ведь и меня по голове огрели, — добавил он сокрушенным тоном. — Видать, здорово ты их разозлил.

* * *

Мессир Солнце взошел на небо в свой срок, и птичий хор — изрядно поредевший, поскольку лето уже клонилось в объятия пышногрудой осени, — как сумел, встретил появление властелина.

При первых солнечных лучах Ив проснулся. Брат Эртель, богатырски раскинув руки, храпел прямо на земле, и муравьиная тропа, посреди которой он заснул, была восстановлена: череда рыжих маленьких трудяг бежала прямо по мясистой физиономии монаха.

Левая рука Ива затекла, и ногти на ней посинели, такой тугой была наложенная братом Эртелем повязка. Кроме того, добросердечный монах перебинтовал ему бок, да так, что сердце едва тюкало в груди, а дыхание пресекалось.

Ив подтолкнул спящего ногой.

— Брат Эртель! Проснитесь, вы причиняете неудобство муравьям!

— Бедные козявки, — сквозь сон пробубнил брат Эртель.

Потребовалось некоторое время, чтобы разбудить монаха, и еще большее — чтобы убедить его отправиться на поиски разбойничьего логова, где сейчас, несомненно, отсыпаются после ночного кутежа грабители и где томится пленница.

В конце концов, брат Эртель открыл один глаз, приподняв для этого мясистое веко и сморщившись от усилия.

— Что тебе нужно, назойливая муха? — осведомился он.

— Я нуждаюсь в твоей помощи, ведь ты человек опытный и массивный, а в деле, которое я затеваю, именно такой и требуется.

— Должно быть, сильно нагрешили мои родители, когда меня зачинали, — сказал брат Эртель гулким голосом, — коли Бог так жестоко карает меня, да еще на пути к Святой Женевьеве. Спасите меня, Святой Герман и все его кабаньи челюсти! Думается, двух столь великих святых будет довольно, чтобы отвадить одну надоедливую мошку.

— Меня зовут Ив де Керморван, и не нужно меня отваживать, — настойчиво повторял Ив, тряся брата Эртеля за плечо. — Я хочу освободить ту девушку, Женевьеву из Лассайе, потому что ей грозит бесчестье.

— Бесчестье ей больше не грозит, потому что нынешней ночью все свершилось и закончилось, — сказал брат Эртель. — Теперь, когда ты знаешь худшее, ответь: могу я наконец поспать?

— Нет, — ответил Ив.

С громкими стонами брат Эртель наконец поднялся.

Оба, ковыляя и хромая, и хватаясь друг за друга и встречные деревья, отправились осматривать место вчерашнего побоища. И тут послышалось нежное ржание, и из кустов выбрался Единорог. Конь сохранил седельные сумки и притороченный к седлу второй меч, короткий — подарок сира де Лассайе.

Ив бросился к коню, обхватил его морду обеими руками и расцеловал в ноздри.

— А твоя лошадь умнее, чем ты: спряталась вместо того, чтобы лезть под удары, — заметил брат Эртель.

Не отвечая, Ив уселся в седло. Ожерелье тоже было на месте — Ив нащупал его в седельной сумке. Он вынул кусок солонины и протянул своему новому другу:

— Угощайся. Мы ведь на войне — тебе необходимо мясо.

— Война! — громыхнул брат Эртель. — Война закончилась. Его проклятое английское величество Эдуард, да источат черви его до кишок и далее, разбил нашего чертова короля Филиппа — чтоб адов змей высосал его мозг! — да и убрался к себе в Англию. Знаешь, чем мы будем заниматься ближайшие пять лет?

— Чем? — спросил Ив.

— Собирать выкуп. Англичане торгуют нашими графами и баронами, точно жалкими рабами, да только эта торговля нам в убыток. За раба платишь немного, и после он всю жизнь на тебя работает. А за сеньора приходится выкладывать большие деньги — и трудиться на него до конца дней своих. Где тут смысл? Мир сошел с ума. Я давно уж примечал, что все кругом ходят на головах, а ноги — так, одна видимость.

— Но если люди ходят на головах, а ногами перебирают лишь для поддержания иллюзии, — возразил сир Ив, — то почему же небо по-прежнему находится наверху, а земля — внизу?

— Да потому что небо и земля тоже поменялись местами, вот почему! — рассердился монах. — Какой осёл обучал тебя логике?

— Доминиканец, — ответил сир Ив.

— Тьфу и еще раз тьфу! — сказал брат Эртель. — Я — добрый бенедиктинец, устава самого первого и старинного, без глупостей и новомодных добавлений, и оттого все мои учения правильны, а суждения о мире и людях — безупречны.

— Не смею с этим спорить, — сказал сир Ив.

— Доминиканцы — бродяги по самой природе своей, и шляются они не только по свету, но и по книгам, и создают новые учения, которые гуляют по людским головам и устраивают там беспорядок. Я тебе так скажу, сын мой: любой доминиканец — это сквозняк. Бегай любого доминиканца, а пуще того бегай францисканца, потому что все они мятежники и отвергают Богом установленный обычай носить обувь, и держись бенедиктинского устава, и спасешься.

— Если я стану монахом, то именно так и поступлю, — заверил его сир Ив. — И твое рассуждение касательно перевернутого мира представляется мне весьма разумным.

— Рад, что ты хоть один разумный довод признал таковым, — пробурчал брат Эртель.

По просьбе Ива, он ослабил повязки и сделал их гораздо менее тугими. Одна рана у Ива была на боку: вчера она сильно кровоточила, но сейчас кровь остановилась, и осталась только боль, неопасная, хоть и жгучая, — признак скорого возвращения к жизни. Другая — на левом плече, — была хуже: болела она, вроде бы, не сильно, но могла загноиться; к тому же плечо здорово распухло.

Брат Эртель сообщил обо всем этом своему подопечному, и оба некоторое время хмуро молчали, размышляя над неутешительным известием. Затем брат Эртель сказал:

— Так ведь этого еще не случилось! Кто знает — может быть, Бог устроит так, что рука твоя не загноится, и сухожилия останутся целы, и ты даже сможешь носить щит на левом локте и делать другие глупости, прежде чем образумишься и войдешь в успокоительное лоно бенедиктинского устава! Впрочем, с гнилой рукой тебе лучше пойти в доминиканцы, поскольку там предпочитают убогих душой и телом. Ну а останешься здоров — добро пожаловать к святому Бенедикту!

— Смотри, — прервал монаха сир Ив, наклоняясь в седле, — вон следы. Разбойники отправились дальше к югу вместе с добычей и пленницей.

— И что из этого следует?

— Напряги свое чувство логики, добродетельный брат. Из этого следует то, что мы с тобой также двинемся на юг и будем идти, пока не наткнемся на их логово. И, пока они отдыхают после вчерашнего, — ты не забыл, что они наверняка перепились на радостях после удачного грабежа? — мы нападем на них и вызволим несчастную девушку.

— Смотри, как бы она глаза тебе не выцарапала за то, что ты лишил ее единственного доступного ей счастья — следовать Евиному призванию! — предупредил брат Эртель.

— Нас с тобой, брат Эртель, вовсе не касается, на каких дорогах заплутало сердце этой девицы, — возразил сир Ив. — Нам надлежит вызволить ее из неволи, а там уж пусть собственной волей избирает то, что ей по душе.

— Как хочешь, — сдался брат Эртель.

И они двинулись по следам, которые явственно оставили после себя разбойники.

Те даже не думали скрываться. Сперва они шли по дороге, а затем свернули в лес. В эти тревожные времена, когда местные сеньоры были озабочены в основном англичанами, мало кто обращал внимание на каких-то грабителей.

Сир Ив медленно ехал по лесу, уклоняясь от веток. Брат Эртель шел рядом и ворчал, но Ив его не слушал.

Лагерь разбойников предстал перед ними в тот час, когда птицы замолчали, разлетевшись в поисках пропитания, а солнце перестало быть новостью на небе и приступило к своей исконной работе — греть и светить, и выполняло ежедневный урок усердно, но без воодушевления. Близость осени не требовала большего, ибо радость в эти дни не изливалась с неба на землю, но с плодородной земли поднималась прямехонько на небо.

Первое, что увидел Ив, были обглоданные кости. По всей видимости, разбойники подстрелили вчера в лесу оленя и съели его целиком, потому что костей было очень много. Затем он услышал храп и стук игральных костей. Закричав и высоко подняв меч, Ив направил Единорога прямо в середину лагеря и учинил там немалый переполох. Брат Эртель, топоча и пыхтя, бежал следом.

Разбойники даже не пробудились: они храпели с таким же мучительным усердием, с каким добродетельные люди идут за плугом. Лишь несколько человек вскочили, ошеломленно тряся лохматыми головами, и только один, по всей видимости, действительно в состоянии был дать отпор — предводитель шайки.

Ив взмахнул мечом над его головой, и тут откуда-то из-за дерева прилетела стрела. Впрочем, она не попала в цель и вонзилась в землю. Разбойник засмеялся.

Но Ив видел в Креси, как стреляют английские лучники, и потому сейчас даже не вздрогнул.

— Вы, французы, совершенно не умеете стрелять! — бросил он презрительно.

— Ха! — сказал разбойник, однако отступил на шаг и только плюнул.

Ив сказал ему:

— Я пришел за той девицей, которую вы захватили вчера.

Разбойник облизал губы, раздумывая. После бессонной ночи, похмельному, драться ему не хотелось. Бретонец напирал на него верхом на лошади и угрожающе держался за меч.

— Приведите девицу! — крикнул разбойник. — Тащите ее, дьяволы! Все равно от девки больше никакого проку.

Из замызганной палатки с рваным пологом выволокли упирающуюся Женевьеву. Она была растрепанной, в порванной одежде, а на лице ее красовался большой синяк.

— О! — выговорил Ив, вкладывая в этот возглас все противоречивые чувства, что охватили его при этом зрелище.

Женевьева уставилась на него, широко раскрыв глаза и зажимая себе рот обеими ладонями.

Сир Ив обратился к предводителю разбойников:

— Я забираю эту девицу. Не смейте чинить мне препятствия, иначе я перебью ваших людей. И не смейте также угрожать мне вашим пьяным лучником, — прибавил он.

Разбойник толкнул Женевьеву в спину. Она споткнулась и, всхлипывая, бросилась к сиру Иву. Он протянул ей руку, чтобы помочь забраться в седло. Женевьева с такой силой вцепилась в него, что Ив поморщился: боль была одуряющей, и в глазах потемнело.

Предводитель разбойников, внимательно следивший за ним, ухмыльнулся. Он знал, что бретонец ранен, и готов был немедленно воспользоваться его слабостью. Но брат Эртель набросился на разбойника сзади и обхватил за плечи.

И тут лучник решил действовать на свой страх и риск и выпустил еще одну стрелу. На сей раз он оказался более метким и непременно попал бы Иву в грудь, но — вот беда — как раз в этот самый миг брат Эртель, облапив, развернул своего противника таким образом, что тот оказался на пути летящей стрелы. И стрела, вместо того, чтобы поразить Ива, засела прямо в глазу у главаря шайки.

Брат Эртель не понял сперва, что произошло, поскольку находился позади бандита и не видел, как у того лицо проросло древком и перьями. А Женевьева — та сразу все увидела и громко завизжала. И поскольку она сидела в седле позади Ива, визг ее раздался у того прямо в мозгу — и на несколько мгновений сир Ив потерял сознание.

Женевьева ударила коня пятками и принялась отчаянно хлопать по гладкому крупу Единорога ладошкой. Брат Эртель оттолкнул от мертвеца и побежал следом за полуобморочным Ивом и визжащей девицей.

Так они покинули лагерь разбойников, наполовину спящий, наполовину переполошенный.

Некоторое время они мчались по лесу, затем Женевьева немного успокоилась и перестала колотить коня, а у Ива в глазах немного прояснилось. Брат Эртель догнал всадника. По красному лицу монаха катились крупные капли пота.

— Передохнем, ради Господа, который никогда не бегал! — воскликнул он, с трудом переводя дыхание. — Погони за нами нет. В отличие от нас, эти грабители не станут рисковать ради какой-то глупой девицы, особенно после того, как не осталось ни единой новости, какую она могла бы им преподнести.

— Что вы имеете в виду, святой отец, когда говорите о «новостях»? — осведомилась Женевьева, поднимая брови.

Монах пожал массивными плечами.

— У каждой женщины есть заветная новость и, преподнеся ее одному мужчине, она не может поделиться ею с другим…

Женевьева вспыхнула:

— Уж не воображаете ли вы, что я рассталась с невинностью по доброй воле? Да будь вы женщиной, вы знали бы, какие страдания может претерпеть девица!

— Господь создал меня таким, каков я есть, то есть тучным мужчиной, — сказал брат Эртель. — И, святой Герман мне свидетель, ничем иным я не хотел бы быть, ибо желать обратного означало бы гневить Господа. Тебя же он создал привлекательной женщиной. Что до легкомысленного нрава, то его ты взлелеяла в себе сама. Чему тут удивляться, если сочетание привлекательности и легкомыслия привело тебя на дурную стезю? Не к тому ли ты стремилась, отправляясь в паломничество?

— Я желала отыскать себе честного мужа, и при том одного-единственного, а не целую шайку разбойников! — сказала Женевьева. — Впрочем, я и теперь не оставляю своих надежд, ибо немало найдется знатных и состоятельных вдовцов, которые давным-давно забыли, как должна выглядеть девственная невеста.

— Видишь, — обратился к сиру Иву брат Эртель, — говорил же я тебе: не стоит расточать силы ради этой особы. Она и без твоего вмешательства превосходно устроится в жизни.

Сир Ив, покачиваясь, безмолвно смотрел на обоих. Голоса отдавались в его бедной голове ударами гонга, а в ушах звенело. Больше всего он боялся, что обстоятельства вынудят его опять пошевелить левой рукой, потому что в таком случае рана его откроется, а открывшись — загноится, после чего рука отвалится, и придется ему поневоле вступить в доминиканский орден… Ни о чем другом он думать не мог.

Эти же двое, девица и монах, постоянно обращались к нему и явно ожидали от него какого-то ответа.

Сир Ив сказал наугад, надеясь удовлетворить сразу обоих:

— Да.

Но коротенькое и покорное это слово почему-то вызвало у них приступ недовольства и породило новые словесные водопады. Тогда сир Ив попробовал еще раз. На этот раз он сказал:

— Замолчите!

— Да он же ранен! — вскричала девица Женевьева. — Проклятый толстяк, о чем ты только думал, когда потащил его в лагерь разбойников! Уж я-то знаю, что тебя манило туда: ты рассчитывал поживиться там жареной олениной. Поздно — они все сожрали и обсосали каждую косточку, такие они были пьяные и голодные. А между тем сир Ив, кажется, вот-вот умрет от своих ужасных ран, и все по твоей вине.

— Если этот несчастный и умрет, то исключительно по собственной вине, и ни по чьей более! — заорал на нее монах. — И ты, вертихвостка, не заставишь меня краснеть! Снимай-ка лучше юбки и помоги мне сделать новую перевязку, ибо свое исподнее я уже пожертвовал, и оно все пропитано кровью и гноем и выглядит хуже некуда, так что теперь эти лоскуты ни на что больше не годятся!

Так они кричали и препирались, а сир Ив все водил и водил в глазницах пустыми глазами, пока не повалился головой в гриву Единорога. Тут оба спорщика разом замолчали и бросились снимать Ива с седла, укладывать его на траву и заботиться о его увечье. Они так вертели и дергали его, что он ненадолго пришел в себя и пробормотал:

— Уйдите… Оставьте же меня в покое…

Этой жалкой мольбе, впрочем, не внял ни один из них. Брат Эртель, воспользовавшись тем, что был сильнее, оттеснил Женевьеву, содрал с нее нижнюю юбку и отправил за водой, пока сам он разрывал полотно на полосы и готовил новые перевязки. Ив был совершенно беспомощен, а когда он, собрав остаток сил, все-таки попытался удрать, брат Эртель угостил его ударом кулака по макушке, и сир Ив вынужден был смириться.

* * *

Следующие два дня Ив провел в обществе своих двух непрестанно ссорящихся благодетелей. Если Женевьева поила сира Ива водой, то через несколько минут к нему приближался брат Эртель и тоже поил его водой. Если Женевьева впихивала ему в рот размягченные крошки хлеба или разорванную на тончайшие полоски солонину, то спустя самое малое полчаса над раненым нависал брат Эртель и проделывал то же самое.

Сир Ив думал о том, что, по-видимому, находится в специальном аду для людей с обостренным желанием спасать окружающих. Ибо какую еще кару могли изобрести дьяволы, желая показать сиру Иву его грехи во всей их отталкивающей красе?

Сир де Керморван воображал, будто честь повелевает ему отправиться на поиски знакомой девицы, дабы избавить ее от плачевной жизни в плену. Теперь же он сам сделался пленником. Он жаждал непременно заботиться о тех, кто не в силах позаботиться о себе, — и что же? Ныне он беззащитен, словно новорожденный, и точно так же спеленут по рукам и ногам, и не смеет даже поднять голос, дабы отвергнуть чужое вмешательство в свою судьбу.

И, пребывая во тьме боли и унижения, сир Ив неустанно размышлял над новым уроком, который преподнесла ему жизнь. Дело в том, что состояние неволи он изведал впервые.

К детям вследствие их телесной и умственной слабости принято относиться как к существам бессловесным и нуждающимся в суровом руководстве. Но Ив мальчиком вовсе не был так бесправен, как прочие младенцы того же возраста. Напротив, благодаря Эсперансу он был в те годы абсолютно свободен. И вот теперь, оказавшись раненым в лесу на попечении брата Эртеля и девицы Женевьевы, одинаково свирепых в своей любви к нему, сир Ив познал наконец, что такое — быть несвободным. И, познав это, дал торжественный обет: никогда и никого не лишать благословенной свободы, а тех, кто служит ему по доброй воле, — как, например, конь, — всегда награждать, милостиво или по-братски.

И еще сир Ив раздумывал над тем, как бы ему совершить побег.

В конце концов, он решился и заговорил с девицей Женевьевой:

— Я еще не выказал тебе благодарность, прекрасная девица, за все твои заботы.

— О, не говорите так, сир Ив! — воскликнула она. — Это я должна быть вам благодарна, потому что вы спасли меня от разбойников!

— А вы действительно желали этого спасения? — спросил сир Ив. — Или же своим вмешательством я поступил против вашего желания?

Ничего не зная о тайных мыслях сира Ива и принесенном им обете, Женевьева горько разрыдалась:

— Ах, это все брат Эртель! Он считает меня развратной. Его послушать — я ни к чему так не стремилась, как только к тому, чтобы быть похищенной разбойниками, и пусть бы они все по очереди надругались надо мной, как им только вздумается! Не думайте, что это произошло на самом деле, — добавила она поспешно. — А если что-то и произошло, то лишь самую малость, потому что они куда больше были увлечены дележом добычи и пиршеством.

Сир Ив принял ее рассказ на веру, зато брат Эртель, который ревниво все подслушивал, так и кипел от негодования:

— Что значит — «самую малость»? Как будто такое возможно — утратить девственность лишь чуть-чуть! Пусть объяснится толково: перестала она быть девицей или нет.

— Брат Эртель развратен душой, а это куда хуже, чем утратить девственность телесно, — шипела Женевьева.

— Вздор! Просто я походил по свету и знаю жизнь, и к тому же привык называть вещи своими именами! — парировал брат Эртель.

Сир Ив почувствовал: настало для него время обрести долгожданную свободу. И крикнул, напрягая силы:

— Молчать!

Оба в изумлении уставились на своего раненого рыцаря, завладеть которым было так интересно и сладко, и замолчали.

А сир Ив сказал, уже поспокойнее:

— Я лишь хотел поблагодарить вас за ваши труды и сообщить, что завтра уеду. Мне пора возвращаться в Бретань.

— Ах, знаю я, в чем тут дело! — вздохнула девица Женевьева. — По грехам моим сейчас получаю!

И рассказала, что был с нею похожий случай. Как-то раз, говорила, плача, девица Женевьева, шла она по площади в рыночный день, и какая-то торговка предлагала платки. И Женевьева стала смотреть эти платки, просто из любопытства, потому что не собиралась покупать. Одним платком она все же заинтересовалась и попросила развернуть, чтобы полюбоваться красивым узором. И тут пролетавшая птица нагадила прямо на этот платок. Женевьева сразу ушла, а торговка побежала за нею, крича, что теперь та обязана купить платок, ведь из-за любопытства покупательницы и случилось несчастье! Женевьева же отвечала, что покупать не хочет. И торговка долго кричала ей вслед и упрекала.

— Я ввела ее в разорение, — говорила Женевьева, — а теперь и сама уподобилась платку, на который нагадили и который поэтому никому не нужен!

— Сдается мне, — сказал ей брат Эртель, — что если бы ты действительно желала иметь тот платок, то купила бы его и отстирала. Так же и с тобой: сир Ив не хочет тебя вовсе не потому, что ты побывала в руках у разбойников… Есть какая-то другая причина, и вот она-то важнее всех остальных.

— Какая же? — всхлипнула девушка. — Я и красива, и богата, и готова ради него на все…

— Сдается мне, — сказал брат Эртель, — сир Ив попросту тебя не любит.

* * *

Наутро, несмотря на протесты брата Эртеля и Женевьевы, сир Ив оседлал Единорога и забрался в седло. Припасы почти подошли к концу, но ожерелье было цело, и кое-что из денег у него сохранилось в сумке, так что он рассчитывал худо-бедно добраться до родных краев.

Девица Женевьева подошла к нему и, подняв к сиру Иву распухший после ночных слез носик, прошептала:

— Я хотела бы отблагодарить вас по- своему, сир Ив.

— Как? — Он удивился. — Разве ты уже не сделала для меня все, что было в твоих силах?

— Я не прошу вас на мне жениться, — продолжала девица, как бы не слыша возражения. — Но мне было бы лестно провести с вами некоторое время на ложе, сир Ив, как если бы вы решили сделать меня своей любовницей. И если бы я зачала от вас ребенка, он был бы моим первенцем, и мог бы, если бы вы захотели, называться «бастард де Керморван». Это стало бы для меня большой честью.

Ив смотрел на нее во все глаза; затем просто сказал: «Нет»; однако спешился и долго стоял в раздумьи.

Женевьева не представляла для него ни малейшего соблазна. Однако стоило ему подумать об этом, как знакомая тьма зашевелилась в нем, отчего сразу тепло стало в груди. Но теперь эта тьма была растворена жалостью, и Иву было в ней вовсе не страшно и не одиноко, как в прошлый раз.

— Иди ко мне, — сказал он Женевьеве.

А брату Эртелю он сказал:

— Подержи коня. Я скоро вернусь.

Он взял Женевьеву за руку и повел ее в чащу леса. Она шла за ним доверчиво и все покусывала губу. Ив никак не мог выбрать подходящее место: то кусты, то муравейник, то какие-то колючки. А Женевьева сказала:

— Вообще-то их было четверо, а пятый только сделал вид, но у него не получилось.

Ив и это пропустил мимо ушей. Он остановился на маленькой полянке, где рос мягкий мох.

— Нравится тебе здесь?

Она молча уселась и подняла голову. Ив сел рядом. Молча они смотрели — не друг на друга, а куда-то на деревья. Женевьева начала плакать. Ив обнял ее, прижал к себе и покачал, а она обхватила его руками и стиснула. Ив еще успел подумать о том, что сейчас его сердце лопнет; а потом он вообще перестал думать.

И вдруг он услышал, как кричит птица, и увидел над собой небо. Женевьева сидела рядом, затягивая завязки на платье. Ее волосы растрепались и были полны легкого лесного сора, а к виску прилепилась тонкая паутинка. Ив приподнялся на локте, осторожно смахнул эту паутинку.

Она повернулась к нему спиной.

— Помогите мне прибрать волосы, мой господин.

Ив взял в ладонь ее волосы и подержал их на весу. Никогда в жизни он не прикасался ни к чему подобному. Они были тяжелыми и приятными на ощупь, как собачья шерсть, но гораздо более гладкими. Ив не знал, что делать с ними. Он разобрал их на прядки, как сделал бы это с гривой Единорога, вытащил несколько соринок, расчесал их пальцами. Женевьева отобрала у него волосы и заплела в косу.

Ив поднялся на ноги, помог встать Женевьеве. Она по-прежнему не глядела на него. Тихо сказала:

— Теперь простимся.

И бросилась бежать.

Ив в недоумении проводил ее глазами, но догонять не стал. В голове у него гудело — темным ветром оттуда выдуло все мысли. Остались только самые простые: например, мысль о том, что надо теперь забрать Единорога и ехать дальше в Бретань, домой — в замок Керморван.

* * *

Весь день Ив ехал на северо-восток и по-прежнему ни о чем не мог думать. В груди у него была тяжесть, горло сжимало. Располагаясь в лесу на ночлег, он обнаружил, что в седельных сумках вовсе не осталось припасов — на прощание брат Эртель распорядился ими по-своему. Но даже это не огорчило Ива. Он просто-напросто улегся и заснул под первым попавшимся деревом.

Ему приснился Эсперанс.

Эсперанс сидел, поджав ноги, на плоском замшелом камне: мох служил ему мягкой подушкой, две изогнутых коряги — подлокотниками. Эсперанс пил воду из большого гриба с изогнутыми вверх краями и смотрел на своего воспитанника насмешливо.

— Пора бы вам, господин мой, научиться разбирать подобные дела самостоятельно. Что вас мучает? Вы не погрешили ни против людей, ни против своей природы. Вы малость погрешили против добродетели, но это для ваших лет вполне извинительно.

Во сне Ив ответил Эсперансу:

— Женевьева предложила мне свое тело в качестве награды за избавление от плена.

— Но ведь и знатные дамы в романах делали то же самое, — возразил Эсперанс. — Мы с вами читали эти истории — помните? Когда сэр Ивэйн, ваш неполный тезка, спас от великана одну даму, она тотчас одарила рыцаря своей любовью. Вы были еще совсем дитя и спрашивали — что это означает. А я ответил: «Это как дружба, только крепче. Зато не на такой долгий срок». Вы же засмеялись и ответили, что предпочли бы дружбу.

Ив позабыл этот разговор, но теперь вспомнил.

Эсперанс протянул ему гриб-чашу. Напиток в чаше оказался похожим на сидр, освежающий и холодный. Отпив несколько глотков, Ив воткнул гриб ножкой в мягкий мох.

— Любовь дамы преподносилась рыцарю как драгоценный дар, — сказал он. — Как нечто имеющее не один лишь плотский смысл, но наполненное также смыслом духовным. Такова была суть сделанного знатной дамой по отношению к сэру Ивэйну. А эта Женевьева, худородная горожанка, навязывала мне, сеньору древнего рода, недостойные плотские утехи и проделывала это так же деловито, как привыкла покупать на рынке репу.

Эсперанс поднял лохматые брови:

— Но вы ведь в конце концов не отвернулись от ее подарка!

— Да, — горестно кивнул Ив. — Но почему?

— Сами-то вы что по этому поводу думаете?

— Я думаю, что иной раз и репа бывает весьма кстати…

Он вглядывался в лицо Эсперанса, которое то терялось в полутьме, то вдруг проступало отчетливо и делалось все более красным и потным. Наконец Эсперанс рассмеялся:

— Вы сумели отвергнуть ее в первый раз и сумели не отвергнуть во второй. Подумайте над сокровенным значением своих поступков, сир, а мне разбирать их недосуг.

Ив проснулся. Небо, заметное между ветвей дерева, было холодным, густая синева его поблекла — приближался рассвет.

— А дело-то вовсе не в репе, — произнес Ив вслух охрипшим голосом.

В лесу вдруг хрустнула ветка, как будто кто-то подслушивал мысли Ива.

Он сел, потер лицо руками, и тотчас же всякие мысли из его головы улетучились. Начинался новый день, пора было седлать Единорога и продолжать путь.

Глава седьмая

ЛЕСНОЙ НАН

По дороге домой Ив встречал множество знакомых мест; казалось, каждая поляна приветливо подмигивала ему голубыми цветами из густой травы и нашептывала: «А вот и ты! Помнишь, как вы с Эрри проезжали здесь месяц назад, направляясь к Сомме? Приятно видеть тебя в добром здравии, любезный сир, но скажи мне, ради Господа, оплакавшего Иерусалим, — где же Эрри?»

Иву и больно, и радостно было возвращаться — все сразу. Он думал о тех, кого оставил в Керморване, и о тех, кого хотел бы там встретить — да больше никогда не увидит: об Эрри, об Эсперансе.

«Хорошо бы вышло так: я вернусь в замок, а они оба там!» — думал сир Ив и порой эти мечты настолько захватывали его, что он уже не разбирал дороги.

Еще он думал о своем дяде, о красивом сире Вране, и о том, как тот будет рад обнять его. А кроме того, сир Ив мечтал о женщине, которая наверняка дожидается его в Керморване, — о косоглазой корриган. Как хорошо будет гулять с нею по лугам, разговаривая обо всем на свете: о битвах и Анку, который брат всем смертным людям, о том, какие странные цветы он видел на берегу Соммы, в болотах, — Бретань таких, кажется, не знает вовсе; и о сире де Лассайе, который был так добр и благороден, и еще — о бедной девочке, которую вместе с рубиновым ожерельем нашли в орлином гнезде.

С каждым днем Бретань приближалась, и вот уже изменилась речь простолюдинов, которых Ив встречал время от времени в деревнях и на дороге. Сир Ив понял это потому, что у него перестали болеть губы от необходимости постоянно выговаривать слова на незнакомый лад.

— Теперь я верю, что впрямь возвратился домой! — воскликнул он на своем родном языке, и напряжение впервые за все это время отпустило его.

Он хорошенько огляделся по сторонам и увидел, что лес кругом растет высокий и густой, но чистый, без сорного кустарника и подлеска; а вдали между стволами виднеются широкие зазоры и там заметные ленточки неба; и еще сквозь эти зазоры в лес долетали звуки колокола.

Ив направил Единорога туда, и конь очень обрадовался. Он быстро понес всадника между деревьями, словно тоже торопился поспеть к мессе.

Скоро перед ними открылось море — море, которое весь этот месяц, проведенный Ивом на чужбине, билось только у него в груди, — вот оно, живое, полное волн и чудесных бликов, и барашков, расстилается под небом, ленивое и щедрое, ни дать ни взять толстая женщина с богатым телом и обильной закуской под локтем.

Ив соскочил с коня и побежал по колено в воде, разбрызгивая во все стороны горящие на солнце искры и слушая сладкую музыку плеска. Колокольный звон вплетался в шум волн, и впереди, на крутом склоне, начало подниматься аббатство.

Все колокола аббатства звонили неустанно и радостно, звук растекался по небу и уходил за горизонт, в блестящие, озаренные солнцем воды; и должно быть его слышал и святой Гвеноле, погребенный под морской толщей. Ив остановился, задыхаясь. Всей кожей он ощущал, как звук поющего колокола наполняет мир.

Рядом с аббатством, в небольшом отдалении от его мощных серых стен, стояла сверкающая в солнечных лучах часовня, украшенная большой статуей Богоматери; туда стекался народ, и там зеленая трава вся была расцвечена пестрой нарядной одеждой.

Ив снова сел на коня и направился к часовне.

Праздник подхватил его, не задавая вопросов и даже не слишком-то засматривая пришельцу в лицо; коль скоро приехал — значит, свой и подлежит ласке. Ив от всей души наслаждался бретонской речью, и бретонской музыкой, и колокольным звоном, который звучал здесь мягче и вместе с тем глубже, чем во Франции, — присутствие моря изменяло все!

— Ради Бога, пострадавшего и воскресшего, — сказал Ив, обращаясь к какой-то женщине в туго накрахмаленном чепце, похожем на рыцарский шлем с поднятым забралом, — как называется это прекрасное место?

— Это часовня Плувор, — сказала женщина, подбоченясь по-хозяйски: можно было подумать, глядя на нее, что эту часовню Плувор она только что испекла на собственной кухне. — Вон, погляди, там статуя Богоматери. А известно ли тебе, что здешняя Богородица спасла тысячи кораблей и без счета моряков, которые без ее заступничества могли навсегда остаться в море? Ступай теперь и поклонись ей, коли ты моряк; а если ты и не моряк, то все равно поклонись — худа тебе от этого не будет.

И она поспешила прочь.

Месса уже закончилась, но праздник был в самом разгаре. У стен часовни толпилась куча народу, и монастырский прислужник в заплатанной одежде раздавал из большого котла бесплатное угощение. Он запускал в котел черпак на длиннющей ручке и вытаскивал горы каши, щедро приправленной мясом и даже перцем; от этого блюда язык во рту пламенел, как меч серафима.

Ворота аббатства стояли открытыми. Оттуда выносили большие столы и собирали их под сенью богатырских дубов. Одни тащили доски, другие — козлы; третьи удерживали на сгибе локтя огромные горы плошек: в честь праздника морской Богоматери аббатство угощало весь народ.

Хлеб нарезали в стороне от кашечерпия, а еще дальше разливали сидр и весьма хвалили тех, кто пришел на праздник с собственной кружкой.

Сбоку от прислужника стоял важный с виду горожанин — из числа местного магистрата.

— Ешьте во славу Господа, — услышал сир Ив. — Набирайтесь сил, ибо скоро они вам понадобятся, когда будем вместе петь на вечерней службе! Да смотрите же, горланьте погромче, не то на небесах вас не услышат!

Ив протиснулся к раздаче и без стеснения взял плошку. Прислужник глянул на него с удивлением:

— Знатный сеньор не погнушался нашим угощением?

— Как можно гнушаться угощением, — сказал сир Ив, лаская во рту бретонскую речь, — если оно раздается от имени Пречистой Богоматери? Ради Бога, сотворившего море и землю, не смейтесь над человеком, который только что вернулся с чужбины!

— Далеко ли вы были, господин? — спросил прислужник, с почтением накладывая для Ива с горкой. — Неужто за морем, в Англии?

— Нет, за рекой — во Франции…

Ив принял из его жилистых рук плошку и, вытащив из-за пояса кинжал, принялся уплетать. Когда каша в котле иссякла — а такое случилось, хоть и казалось невозможным, — прислужник тихо подошел к Иву. Молодой человек как раз вылизывал плошку, и нос у него лоснился, равно как и подбородок.

Магистрат поглядывал на него неодобрительно, но скоро отошел — его ждали в соборе.

— Ну и ну! — проговорил прислужник, усаживаясь рядом с Ивом. Он видел, что сеньор держится просто и не откажется удовлетворить его любопытство. — Стало быть, вы были за большими реками, мой господин, и видели Францию!

— Там произошло великое сражение, — сказал сир Ив. — И множество баронов полегли на поле, чтобы подняться лишь в день Страшного Суда.

— А вы что делали? — спросил прислужник. — Должно быть, разили налево и направо?

— Я думал, как остаться в живых и одновременно с тем не опозорить себя трусостью, — сказал Ив.

Прислужник недоверчиво посмотрел на молодого сеньора, но тот вовсе не думал насмехаться. Тогда прислужник тихо спросил:

— А королей вы видали?

— Сразу двоих: сперва короля Англии Эдуарда, потом короля Богемии Иоанна. А французского короля Филиппа я не видел, хотя говорят, что он тоже был там и бился, как простой рыцарь, и не хотел уходить с поля боя, хоть все и закончилось его полным поражением. Он непременно попал бы в плен, если бы другие сеньоры не увели его силой.

— Вот оно что! — сказал прислужник.

Он вынул из-за пазухи яблоко и пальцами разломил пополам.

Иву стало спокойно на душе. Так спокойно, словно он спал у себя дома. И одновременно с тем ему показалось, будто он целую вечность сидит здесь, на траве, нагретой поздним, предосенним солнцем, у стены сияющей часовни, и грызет яблоко на пару с каким-то полубратом, чьего имени даже не спросил.

* * *

Сир Ив въехал в Броселиандский лес на следующий день после праздника. Только еще вчера все вокруг лучилось светом и полнилось братской любовью, а сегодня моросил мелкий дождь. Воздух был напоен густой влагой, и от веселых, пестро разодетых людей не осталось и следа: все вернулись по домам, по большей части в близлежащий город, называющийся Кервезен.

Единорог уныло дергал ухом, когда Ив отправился в путь. В лесу ни конь, ни молодой рыцарь не сделались веселее. Здесь было темно, как будто день уже миновал и наступила ночь; но, поскольку на самом деле до ночи оставалось еще почти десять часов, то темнота эта имела значение полной безнадежности: ни рассвета, ни заката в ней не предвиделось, одна лишь серая мгла.

Стволы деревьев заросли густым лишайником, свисающим с коры, точно кудель с прялки; иногда, похожий на ухо тролля, торчал прямо из ствола большой древесный гриб, и в его чашечке собиралась ядовитыми капельками влага тумана.

Опавшие листья под ногами пружинили: они копились веками и наполняли собою землю — и так будет продолжаться до самого конца всех времен. Изредка в чаще мелькал блеклый голубоватый огонек; там светилась древесная плесень.

Ив надеялся, что ночевать здесь ему придется один или два раза, не больше, а там, глядишь, он снова выберется на побережье и отыщет тот мыс, с которого видел мессу святого Гвеноле в затонувшем городе Ис. А уж как добраться от города Ис до замка Керморван — того сир Ив не позабыл.

При мысли о доме на душе у него потеплело, и он почувствовал, как к нему возвращается хорошее настроение.

Но, как и все доброе в нашем падшем мире, продолжалось это недолго; неожиданно до слуха донеслись голоса. Сперва Ив хотел избежать встречи и проехать так, чтобы его не заметили, но Единорог возымел другое желание и вынес его прямехонько на поляну, где находились люди.

Их было четверо: один оседлал толстую ветку и прилаживал там веревочную петлю; второй стоял прямо под деревом, задрав голову и приоткрыв рот; третий расхаживал взад-вперед в нетерпении; что до четвертого, то этот, связанный, грязным кулем валялся на земле. Поблизости ожидала телега с клоком измазанного в навозе сена, но лошади нигде не было видно.

Никто не произносил ни слова. Потом тот, что прилаживал петлю, спрыгнул на землю и обтер ладони о штаны.

Ив положил ладонь на рукоять меча, подбоченился, показывая, что готов к любому исходу встречи. Но эти люди вовсе не искали с ним ссоры и заговорили приветливо. Они поздоровались, спросили, куда направляется сеньор и не потерял ли он часом дорогу, а затем попросили разрешения без помехи продолжить свое занятие.

— Вижу я, чем вы заняты, — нахмурился Ив.

— Мы этого вовсе и не скрываем, сеньор, — сказал тот человек, который выглядел постарше остальных и был почище одет.

— Мне так не кажется, — возразил Ив. — Ведь вы вешаете этого человека не прилюдно, на деревенской площади, а в глухом лесу, и если бы я случайно не проезжал мимо, то никто из посторонних никогда и не узнал бы об этом. Следовательно, вы поступаете так самочинно, а вовсе не по приговору суда.

— И что с того? — осведомился мужлан с едва заметной улыбкой. Он глядел на Ива по-доброму, и морщинки в углах его глаз были совсем ласковыми.

— Да разве так совершаются справедливые казни? По мне, это больше похоже на тайное убийство.

— Ни одна казнь, сеньор, не может считаться справедливой, кроме тех, что насылает на грешников Господь. Но мы — крестьяне и живем плодами своих трудов, и если к нам в курятник повадится лисица, то мы убьем ее, а праведно ли поступаем — не нам судить. Лисица тоже не слишком-то с этим считается, когда таскает у нас птицу и оставляет наших детей без пропитания.

Говорил он складно, как человек, который хорошо слушает чтение в церкви. Поэтому сир Ив решился действовать против него не оружием, а словом, и сказал:

— Если кто-то провинился перед вами, его следует отдать судье, а не вешать в лесу.

Двое других крестьян в разговоре не участвовали: один дергал петлю, проверяя, хорошо ли она прикреплена, а другой толкал ногой связанного человека.

Собеседник Ива объяснил, не теряя терпения:

— Судья бывает нужен, если дело неясно и спорно. А наше дело сомнений не вызывает. Он, — крестьянин кивнул в сторону связанного, — известный на всю округу вор Лесной Нан, а изловили мы его, когда он крал еду из моего погреба. И не в первый раз уже он такое проделывает. К нему неприменимы человеческие законы, потому что он живет в лесу и, полагаю, даже никогда не был крещен, а это равняет его с лисицами.

Ив сказал:

— Что бы вы ни говорили, но нельзя повесить крещеного человека просто так, даже если он повадками подобен дикому зверю.

Крестьяне молча уставились на Ива. Их тяготило это бессмысленное заступничество. Лучше бы молодой сеньор уехал и предоставил событиям разрешиться своим чередом.

Но Ив все не уезжал, медлил.

Старший из крестьян еще раз попробовал добром уговорить его:

— Любезный сеньор, да поглядите же сами, коли вам не противно, — у этого вора все тело в шрамах; по ним можно прочитать всю его жизнь, и клянусь вам спасением души, ни один из дней этой жизни не был праведным. Он побывал и помощником кузнеца, и на конюшне служил у сеньора Кервезена, и нанимался косить, и всегда воровал, и пьянствовал, и дерзил, и дрался, и портил женщин, повсеместно бывал он бит и отовсюду его гнали; а теперь он вовсе переселился к диким зверям и не дает житья честным людям. Как же с ним, по-вашему, следует поступить?

— Отпустите его, — сказал Ив. — Я заплачу за ущерб. Денег у меня немного, но я отдам их все, а такое даяние — к прибытку. Из последнего гроша, если только его отдали добровольно, как из зерна, вырастает большое богатство. Я в это твердо верю, поверьте и вы.

С этими словами сир Ив вынул кошель, в котором оставалось еще немного серебряных монет, и вручил старшему из крестьян. Тот развязал тесемки, пересчитал деньги и долго раздумывал. Потом поднял взгляд на Ива. А Ив ждал так безмятежно, словно и не сомневался в исходе дела.

— И как же вы поступите с ним, с Лесным Наном? — спросил наконец крестьянин.

— Это уж вас не касается, — ответил Ив. — Берите деньги и уходите.

Крестьянин все еще медлил.

— Лучше бы вам повесить его в той самой петле, которую мы приготовили, — сказал он. — Впрочем, как вам будет угодно. Мы бы хотели только, чтобы Нан исчез из наших краев и чтобы мы больше никогда его не видели.

— Это я вам обещаю, — сказал Ив.

И крестьяне тотчас пропали, как будто их никогда и не было. Исчезла и телега. А Ив остался на поляне наедине со связанным человеком, который с ненавистью глядел на него сквозь спутанные волосы.

Волосы эти были не только грязны, но и склеены смолой: очевидно, он переночевал где-то на земле, подложив под голову смолоточивое полено. Глаза у него болезненно щурились, как будто ему трудно было смотреть на свет.

Ив спешился и разрезал веревки. Оборванец, охая, уселся и принялся растирать себе руки и ноги. Вся его одежда представляла собой лохмотья, в прорехи видно было тощее продрогшее тело. Оборванец вздрагивал и постанывал сквозь зубы и вдруг замер и уставился на Ива. Лицо у Лесного Нана было неприятное — с длинным носом и маленькими глазами. Скула и губы были разбиты недавно, лоб рассекал старый шрам, и мочка уха была надорвана. Он выглядел старше Ива лет на семь, может быть — десять.

Ив сказал:

— Я спешу в мой замок Керморван. За тебя я отдал все деньги, какие у меня были, так что времени на разъезды у меня вовсе не осталось — поневоле я вынужден торопиться. Расстанемся же здесь. Обещай, что уйдешь из этих краев, не то добрые люди из Кервезена тебя и впрямь повесят.

Лесной Нан молчал в ответ так долго, что Ив вдруг усомнился: а понимает ли тот вообще человеческую речь?

— Вы же теперь мой хозяин, господин? — спросил вдруг Нан, когда Ив уже отчаялся услышать от него хоть слово.

— Нет, — ответил Ив.

Нан поднялся на ноги, даже не попытавшись стряхнуть с себя сор.

— Я видел, как вы отдали за меня деньги, — настаивал Нан.

— Я дал тем крестьянам деньги, чтобы они отпустили тебя.

— Я голоден, — сказал Нан и облизнулся. — А вы мой хозяин.

— Говорю же, я тебе не хозяин, — рассердился Ив. — Чужая свобода — последняя вещь на земле, в которой я нуждаюсь! Знаешь ли ты, что я был несвободен целых полтора дня? За это время понял, каково это — даже в мыслях своих зависеть от чужого человека! Вот тогда я и поклялся, что ни одним живым существом не буду владеть, даже соколом и собакой, если только они не захотят остаться со мной по доброй воле.

Нан покачал головой:

— Так у вас не найдется для меня еды?

— Ты мне не нужен, — сказал Ив.

Нан вздохнул, словно до него вдруг разом дошел смысл произнесенных Ивом слов.

— Не нужен? — повторил он.

Он поежился, потер себе плечи ладонями, чтобы согреться, скривился — задел свежую ссадину. И снова замер, уставившись на Ива.

— У вас рука ранена, мой господин.

Тот насторожился, отступил назад:

— Что с того? Она уже заживает.

— Здесь поблизости живет одна женщина, — сказал Нан. — Проводить вас к ней?

— Что за женщина? — удивился Ив.

— Она и вылечит, и накормит, — объяснил Нан. — Меня-то она не жалует, может и палкой прибить, ну а вы — другое дело. Вас она примет.

— А тебя почему не жалует?

— Я ее обокрал, — ответил Нан просто.

— Как же ты к ней явишься после такого?

— К ней же не я приду, а вы, мой господин, — сказал Нан. Его глаза хитро блеснули, и впервые живое выражение появилось на истощенном сером лице. — Раз вы теперь мой хозяин, значит, со мной ей и говорить незачем. Она с вами будет разговаривать, не со мной.

— Кажется, я начинаю понимать, за что тебя били и хотели повесить, — заметил Ив.

— Нет, мой господин, — уверенно возразил Нан. — Эти люди хотели повесить меня за курицу. Вам такого уж точно не понять.

* * *

Ив ехал по лесу вслед за своим провожатым. Нан шел впереди, отыскивая для всадника тропинку в чаще. Иву нравилось, что Нан молчит. Хоть неповешенный вор и владел, как оказалось, связной речью, все же разговаривать с ним Иву вовсе не хотелось. Хорошо бы поскорее избавиться от него, потому что возвращаться в Керморван, имея в спутниках такого пройдоху и оборванца, было бы стыдно.

И стоило Иву подумать так, как Нан повернулся к нему и сказал:

— Уже скоро.

Ив не ответил и даже не взглянул на говорившего. Дорога пошла вниз, под копытами чавкнуло сыростью. Слева открылось заросшее высокой травой болото, а справа, на самом краю трясины, стояла маленькая хижина, крытая соломой.

Шагах в десяти от этого жилища между корнями старого дерева бил родник. Тонкий ручей убегал в болото, теряясь среди густой зелени.

— Здесь, — кивнул Нан и остановился.

Ив проехал вперед и, остановив коня, обернулся к своему спутнику:

— Какая она, та женщина?

Нан с опаской смотрел на хижину, ежился, кутался в свои лохмотья, словно пытался исчезнуть.

— Выглядит-то она так, словно приходится вам теткой или какой другой родней, — сказал наконец Нан. — Это если в глаза ей не глядеть.

— А что такого в моих глазах? — прозвучал вдруг женский голос, как будто наполненный мягкой улыбкой.

Ив вздрогнул, поворачиваясь на голос. Перед ним стояла женщина лет тридцати — тридцати пяти. Она была высокая, сильная. Платье на ней было самое простое, но из хорошего полотна и очень чистое. Можно подумать, она никогда не собирала дрова, не топила печь, не готовила еду, а по хозяйству у нее хлопочет какая-нибудь служанка. Но, видя ее исцарапанные покрасневшие руки, всякую мысль о служанке поневоле отбросишь.

Иву понравилось ее лицо — с мягкими крупными чертами, широко расставленными глазами, большим ртом. Волосы она носила свободно распущенными по плечам. А улыбалась так спокойно и приветливо, что у Ива полегчало на душе и он поздоровался с ней как с доброй знакомой.

— Меня зовут Матилина, — представилась женщина. — А вы, мой сеньор, устали с дороги, да и плечо у вас опять разболелось. Давно ли вы получили эту рану?

— Несколько дней назад, — ответил Ив, почему-то краснея.

Она сказала:

— Отпустите коня, пусть себе пасется на воле. Если хотите, заходите в дом, да только хижина моя убогая и вам будет в ней скучно. Лучше я принесу для вас покрывало. Посидите на мягкой земле, под ясным небом, отдохните.

Она скрылась в хижине.

Нан прошептал:

— Попросите у нее поесть, мой господин.

Ив сделал вид, что не слышит.

Матилина быстро вернулась и расстелила на земле большое покрывало, сшитое из лоскутов.

— Отдыхайте.

Ив с благодарностью растянулся на земле. Только после этого Матилина устремила сердитый взгляд на Лесного Нана:

— А ты как посмел ко мне явиться?

Нан тоскливо втянул ноздрями воздух и ничего не ответил.

Ив подал голос:

— Не обращай на него внимания, добрая женщина. Его здесь нет.

— Как же «нет», когда вот он, стоит передо мной во плоти? — удивилась Матилина и ткнула Нана пальцем в грудь. — Почему благонравные жители Кервезена не повесили тебя? Я же точно указала им, где тебя искать. Неужто ты сумел отвести им глаза? Кто научил тебя этому?

Нан по-прежнему не отвечал, он переступал с ноги на ногу, ежился и озирался по сторонам.

Ив нехотя подал голос:

— Благонравные жители Кервезена не ударили лицом в грязь, добрая Матилина. Они действительно изловили этого Нана и уже приготовили для него прочную петлю.

— Ах, вот оно что! — воскликнула Матилина и всплеснула руками. — Мягкосердечный юный сеньор, что же вы наделали? Теперь всех нас ждут большие неприятности!

— Добрая Матилина, — возразил Ив, — я был в лесу Креси и видел столько смертей, что какие-то там большие неприятности переживу без малейшей душевной боли.

Несколько мгновений она рассматривала его, и Ив, даже не видя ее, понимал, что Нан прав: взгляд у этой Матилины может быть кусачим, как лед.

А она вдруг рассмеялась:

— Хорошо, будь по-вашему, сеньор. Коли вы признаете, что этот человек ваш, я его и пальцем не трону. Попробовал бы он сунуться ко мне без вашего покровительства — я быстро превратила бы все кости его тела в мягкое тесто.

— Ты в своем праве, — сказал Ив. — Поступай как знаешь.

Матилина снова ушла. Ив ненадолго заснул. Когда женщина вернулась, он почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Она устроилась рядом с чашкой воды и чистым полотном для перевязки. Рука у нее была легкая, а голос казался и того легче; она говорила что-то негромко, и слова порхали, словно бабочки, наполняя душу радостью и покоем.

Ив и сам не заметил, как рассказал ей о замке Керморван, и о своем путешествии, и о турнире во славу мертвого ребенка. Умолчал он только о рубиновом ожерелье, которое носил под одеждой на шее, — да и то потому лишь, что вовремя вспомнил о Нане, который был вором.

А Матилина уже потчевала его похлебкой и дала ему свежий хлеб, чтобы черпать похлебку из миски. Ив ел и ел и всё не мог насытиться, таким вкусным оказалось угощение.

— Люди, как всегда, неосторожны, молодой сеньор, — заметила Матилина. — А ведь стоило бы им получше присматриваться к девочкам, которых они находят в орлиных гнездах, потому что именно так существа из Озера Туманов подбрасывают в человечий мир своих детей.

— Зачем им делать это? — удивился Ив.

— В уплату, — объяснила Матилина. — Корриганы знают, что за все положено платить. Это очень старый закон.

— Разве нет на свете ничего такого, что дается даром? — возразил Ив. — Сдается мне, таких вещей полным-полно!

Матилина тихонько засмеялась, но смех этот вовсе не был добрым.

— Ах, молодой сеньор, сразу видать, что вы никогда не имели дел с корриганами. Им неизвестны новые порядки человечьего мира. Ведь они начали общение с людьми еще в те времена, когда все имело определенную цену — и руки, и ноги, и глаза, и каждый палец, и ничто не давалось просто так, без равнозначной замены. Корриганы по-своему честны, — она покривила губы, — и потому строго следят за соблюдением старых договоров. Они отправили к людям ребенка в уплату за кого-то другого, кого хотят взять к себе, на дно своего сумеречного озера.

В глиняной миске, которую держал Ив, похлебки не убывало, и он продолжал есть, хотя давно уже насытился.

— Но ведь тот ребенок умер, — выговорил наконец Ив между двумя глотками.

— Для корриганов это не имеет значения, — прошептала Матилина. — Если они отдали кого-то, значит, кого-то заберут. Выкуп внесен, и они считают, будто соблюдают договор по всей справедливости.

Ив хотел было возразить, что корриганы вовсе не таковы, и рассказать о своей дружбе с красноволосой Гвенн, но непонятная тяжесть сковала ему язык, и он лишь кивал да прихлебывал из миски.

А Матилина шипела прямо ему в ухо:

— На самом деле корриганы только притворяются честными, и вся их природа — сплошная ложь. Они никогда не отдадут людям ничего доброго и хорошего, а сами норовят утащить что получше. Кого они подбросили в гнездо? Какого-то уродливого ребенка, который сразу же и помер! А кого хотят в обмен?

Ив вопросительно посмотрел на нее. Матилина сказала:

— Уж всяко не урода и не больного! А все потому, что корриганы, в отличие от людей, не умеют ничего создавать. Они не сочиняют музыку. Они не шьют одежд и не возводят домов, они не умеют слагать стихи и рисовать картины. Все это делают для них люди, которых корриганы утаскивают к себе, на дно Озера Туманов. Нет, они не удовольствуются больным ребенком, или тупоголовым крестьянином, или подмастерьем-пьяницей. Им подавай кого поважнее — певца, или мастера, или рыцаря!

Ив не отвечал, он ел и ел, обмакивая хлеб в густое варево и откусывая большие куски. Рубиновое ожерелье как будто ожило у него под одеждой и шевельнулось, и он кожей ощущал сейчас каждый камушек. Но он по-прежнему ничего не мог ответить Матилине.

Она же сказала:

— Раз уж вы привели сюда этого вора, Нана, который посмел обокрасть меня, то я хочу бросить его в Озеро Туманов.

— М-м, — промычал Ив.

— Таким образом, корриганы получат своего человека и оставят нас в покое, — продолжала Матилина. — Обмен есть обмен. Они не посмеют требовать другого, потому что Нан, каким бы ни был он дурным, — плоть и кровь и ничего ни сверх того, ни менее того. Он будет наказан за все свои проступки — и клянусь рогами! — во всей Бретани не найдется ни одного человека, который пожалел бы о нем.

— Наказан? — едва ворочая языком, переспросил Ив.

Матилина сказала:

— На дне Озера Туманов он проживет всего несколько дней, а здесь, наверху, пройдут десятилетия. Мир переменится. Когда он выйдет, люди сочтут его безумным или, того хуже, злым колдуном. Никто не пустит его в свой дом, никто не подаст ему и чашки воды, они будут гнать его и в конце концов побьют камнями.

Ив сонно улыбнулся ей и кивнул. Похлебка стекала у него по подбородку.

— Отдыхайте, мой молодой сеньор, — и с этим Матилина ушла.

Стоило ей отойти, как тотчас откуда-то из-за деревьев вынырнул Нан. Пригибаясь, он скользнул к миске, стоявшей возле покрывала. Глаза Нана сверкали голодным блеском, руки тряслись, когда он схватил миску. И вдруг с криком выронил ее. Варево расплескалось, несколько живых лягушек выбрались из густой зеленоватой жижи и лениво поскакали прочь.

— Что вы такое ели, мой господин? — вскричал Нан.

Ив с трудом перевел на него взгляд. А Нан показывал свои руки, вымазанные чем-то зеленым.

— Она потчевала вас колдовским зельем!

— Ты сам привел меня к ней, — напомнил Ив. — О чем ты сейчас хлопочешь? Она хорошо позаботилась обо мне, а до тебя и твоего голода мне дела нет, потому что ты вор.

Нан беззвучно шевельнул губами и опять скрылся в лесу, потому что Матилина показалась из своей хижины.

— Какой вы неловкий, мой молодой сеньор! — воскликнула она, прибирая миску и подхватив несколько лягушек. — Все разлили. Не будет вам больше никакой еды.

— Я сыт, — заставил себя выговорить Ив.

Матилина внимательно осмотрела его с головы до ног.

— Пожалуй, так, — согласилась она. — В таком случае, поспите, а утром с новыми силами отправитесь в путь. Да не забудьте о том, что я говорила про корриганов и их обычаи.

Она хотела было уйти, когда Ив приподнялся, опираясь на локоть, и окликнул ее:

— Скажи мне, добрая женщина, возможно ли выбраться из Озера Туманов?

Матилина остановилась:

— Об этом не стоит и думать. Корриганы сами отпустят человека, когда он сделает для них все, о чем они хлопочут.

— А если он все же попробует освободиться? — настаивал Ив.

— Есть один способ, — медленно проговорила Матилина, — но он грозит верной смертью. Нужна крепкая воля и способность определенно отличать сон от яви… Если некто, находясь в озере, поймет: нет никаких корриганов и вся жизнь на дне, все приключения, подвиги и любовь — лишь греза умирающего; если человек ясно осознает, что на самом деле попросту захлебывается в воде, — тогда весь подводный мир для него мгновенно исчезнет, и он окажется тонущим в озере. Но такое еще никому еще не удавалось: едва только человек догадается о том, что тонет, он действительно погибает… Отдыхайте теперь, мой милый сеньор, и ни о чем не тревожьтесь.

С этим она оставила Ива в одиночестве.

Он не то спал, не то мечтал, но что ему снилось — не помнил; однако ближе к ночи почувствовал, как кто-то выдирает из него целые куски плоти — и делает это без всякого сострадания. Ив хотел покарать злодея, но обнаружил, что не в состоянии даже поднять руку.

А ненавистный голос кричал ему издалека:

— Проснитесь, проснитесь, мой господин!

Грубая рука дернула его за лицо, и вдруг у Ива сами собой широко раскрылись глаза. Он увидел Нана, который срывал с его тела белые мясистые шары. Когда Нан сжимал оторванный шар, тот лопался, оставляя на пальцах слизь.

— Колдовские грибы! — Нан бросил очередной шар и обтер ладонь об одежду. — Вы можете теперь встать, мой господин?

Ив схватился за его плечо и поднялся на ноги. Он прирос к земле, и десятки тонких прочных корешков порвались, когда Ив освободился.

— Проклятье, Нан! — одними губами произнес Ив. — Кто эта женщина? Что она со мной сделала?

Нан молча увлекал его прочь от дома Матилины. На мгновенье Иву показалось, что Матилина вышла из хижины и глядит на них с усмешкой. Но если это было и так, то находилась она очень далеко.

— Я не знал, — сказал наконец Нан. — Клянусь, не знал!

Он едва не плакал.

— Где Единорог? — прошептал Ив.

— Простите меня, — сказал Нан.

— Где Единорог? — громче спросил Ив.

— Не знаю, мой господин, — сказал Нан. — Скорее уйдем отсюда.

— Где Единорог? — в третий раз спросил Ив. Слезы брызнули у него из глаз. — Где он, где мой конь?

Нан бежал вперед, сквозь чащу леса, и тащил за собою Ива.

* * *

Лес захлопнулся вокруг них, точно ловушка; куда бы они ни повернули, нигде не было ни малейшего просвета. Везде одно и то же: высокие деревья с черными влажными стволами, лишайники и мхи, густой лиственный ковер под ногами. Ничто не изменялось, хотя в первый день они двигались на восток, во второй день — на север, в третий — на запад, а к четвертому так устали и отчаялись, что остались на месте.

Порой сумрак начинал источать крупные капли дождя, или вдруг принимались кричать совы, и тогда Ив решал, что наступила ночь, и они ложились спать. Утро не приносило с собой перемен; все по-прежнему тонуло в тумане.

Больше всего Ив горевал об утрате Единорога: конь ушел неведомо куда и больше не возвращался.

Первую ночь после бегства от ведьмы Ив спал тревожно, а под утро его тошнило. Тело Ива покрылось язвами. Нан обкладывал их белым мхом, чтобы вытянуть дурные соки.

С помощью нехитрого приспособления — палки и петли — они вместе ловили птиц. Если им удавалось поесть, то они потом разговаривали; оставшись голодными, ложились у костра и засыпали безмолвно.

На пятый день они долго не могли заснуть и разговаривали у костра.

Сир Ив, между прочим, сказал:

— Сдается мне, мы пойманы здесь в западню. Броселиандский лес весь пропитан заклятием Вивианы, той самой, что погрузила Мерлина в вечный сон. И всякий, кто в неурочный час войдет сюда, обречен на вечные скитания и никогда не выйдет к людям. Я знаю, Мерлин спит где-то поблизости. Иногда мне чудится, будто я слышу его дыхание.

Нан устроился поудобнее на листьях, подложил ладони под голову, словно приготовился слушать сказку.

— Я вот думаю, — заговорил он, — та женщина, Матилина, — кто она такая на самом деле?

— Это ведь ты ее обокрал, — напомнил Ив. — Тебе лучше знать.

— Не лучший способ узнать человека, — заметил Нан.

— А что ты украл у нее? — полюбопытствовал Ив.

— Горшок меда и шерстяной плащ. Их я продал в Кервезене на ярмарке, а вырученные деньги пропил.

— Лучше бы ты оставил плащ себе, — сказал Ив.

Нан посмотрел на свои лохмотья и покачал головой:

— От ведьминых тряпок следует избавляться поскорее, не то они задушат тебя, пока ты спишь.

— Как же ты привел меня к ней, если знал, что она ведьма?

Нан пожал плечами:

— А куда еще было идти? Я так рассудил: если вы ей полюбитесь, я тоже отыщу себе тихий уголок в ее доме.

— Ну а вдруг бы она захотела меня убить?

— С вами бы она сделала, что ей вздумается, а меня бы не тронула, — сказал Нан. — Вы же всяко лучше меня: у вас и кровь чистая, и для постели вы годитесь, и собой хороши, и одеты хоть куда.

— У тебя на все найдется ответ, — сказал Ив. — Растолкуй-ка мне теперь, как ты посмел с таким бесстыдством рассказывать подобные вещи?

— Так вы же не сердитесь, — ответил Нан.

Ив прислушался к себе и понял, что наглец-то прав: он действительно не рассердился.

— Это потому, что я ничего не делаю не со зла, только с голоду или от страха, — объяснил Нан и попросил: — Расскажите еще про Вивиану и Мерлина.

— Где-то здесь, в этой чаще, волшебница Вивиана оставила заклятье переплетенных рук и перепутанных следов, — после короткой паузы заговорил Ив. — Она сделала это, когда выслеживала Мерлина. Вивиана желала владеть им в одиночку, а не делить его с целым светом. Видать, оба мы ступили там, где она творила свои чары — и теперь уж Броселиандский лес нас не выпустит до скончанья наших дней. Разве что мой замок позовет меня к себе — тогда я, может быть, выберусь.

— Чудно, — сказал Нан и зевнул. — Как замок может позвать? Он ведь неживой.

— Зато я — живой, — возразил Ив. — Рано или поздно меня потянет домой так сильно, что даже заклинания Вивианы не смогут меня удержать.

Нан только покачал головой:

— Вам с ней не совладать.

— Откуда ты это знаешь? — Ив почувствовал, что задет. — Как ты можешь судить обо мне?

— Я сужу не о вас, мой господин, а только о вашей способности справляться с ведьмами, — сказал Нан. — Матилина же одолела вас, и при том без всякого труда.

— Потому что я не знал, с кем имею дело. Если бы я знал, кто она такая, то был бы готов к ее коварству.

— Ни один враг не станет объяснять вам заранее, каким образом намерен вас победить. А иные еще и прячутся под личиной друзей.

— Например, ты? — прищурился Ив.

— Я не притворяюсь вашим другом, мой господин, — сказал Нан. — Да и таить мне от вас нечего.

Ив долго молчал, глядя в небо между ветвями деревьев. Потом сказал:

— Она хотела бросить тебя на дно Озера Туманов.

— Кто? Матилина?

— Да.

— Почему бы и нет? — сказал Нан. — По-вашему, там мне будет хуже, чем здесь?

— Положим, проведешь ты у них несколько месяцев в тепле и довольстве. А что ты будешь делать потом, когда корриганы тебя отпустят? Ведь на земле, быть может, за это время пройдет целых сто лет.

— А что я буду делать, если вообще никогда не встречу корриганов? Моя жизнь не имеет ни цели, ни смысла сейчас, и так оно останется и через сто лет, — сказал Нан. — Поэтому-то я свободен.

— Не ты ли хотел избавиться от своей свободы, передав ее мне? — напомнил Ив.

Нан махнул рукой:

— Так и свобода моя ни гроша не стоит. По доброй ли воле отдам я ее, или же кто-нибудь ее у меня отберет, или наедине с ней останусь, — выходит одно и то же.

— Ты поэтому говорил, что я лучше тебя?

— А разве не так?

— Так, — сказал Ив.

И больше они в тот день не разговаривали.

* * *

Ночью Иву приснилась корриган. Гвенн сидела на кровати, раскинув ноги, и наматывала на кулак длинные красные волосы. Почувствовав на себе взгляд Ива, она принялась озираться, разыскивая того, кто, невидимый, подсматривал за нею издалека. Затем она замерла, и Ив понял, что и она тоже теперь смотрит на него.

Ив заговорил — безмолвно, в своих мыслях:

— Отчего ты так печальна, Гвенн?

— Оттого, что утратила мою свободу, — пришел ответ; голоса корриган Ив не расслышал, но точно знал, о чем она думает.

— Хотел бы я помочь тебе, Гвенн, — откликнулся Ив. — Да сам сейчас угодил в западню. Кто-то удерживает меня в Броселиандском лесу против моей воли.

— Поспеши, — простонала Гвенн, откидываясь назад и разбрасывая вокруг себя огненные пряди растрепанных, замусоленных волос, — поспеши, сир Ив, иначе я никогда больше не сумею войти под водное небо Озера Туманов…

Ив проснулся от собственного крика и долго сидел в утренних сумерках, сотрясаясь всем телом и обтирая себя руками, чтобы унять дрожь.

* * *

Они не переставали искать дорогу обратно, к людям, и целыми днями бродили по заколдованному лесу, пока не падали от усталости. Порой Иву казалось, что он различает в траве или среди опавших листьев небольшие пятна вытянутой формы, напоминающие по очертаниям след женской ноги. Пятна эти расходились по всем направлениям, перепутываясь так, что невозможно было определить, в какую сторону на самом деле направлялась незнакомка. Иву думалось: если разгадать головоломку и пройти тем же путем, каким много веков назад пробежала здесь волшебница Вивиана, то Броселиандский лес выпустит наконец своих пленников.

До ломоты в глазах всматривался он в эти следы, приноравливая к ним шаг, но спустя какое-то время все исчезало, и Ив опять не видел под ногами ничего, кроме гниющей листвы и желтеющей травы.

Однажды Ив в сердцах сказал Нану:

— Почему ты просто таскаешься за мной по пятам и ничуть не помогаешь? Не будь тебя, я мог бы сейчас находиться дома — охотиться в обществе моего дяди, сира Врана или устраивать пиры в честь моей дорогой подруги Гвенн! Это ведь из-за тебя я угодил в колдовскую ловушку!

То, что он говорил, было несправедливо, потому что в следах Вивианы запутались они оба, и неизвестно, кто был первым; но Ив и жаждал сейчас несправедливости. Ему хотелось обвинить Нана во всех своих бедах.

Неожиданно Нан схватил его за руку и указал в просвет, видневшийся между деревьями:

— Смотрите! Что там такое?

Из-за стволов расходились во все стороны непривычно яркие желтые лучи. Обычный солнечный свет проходил сквозь целый океан листьев и до земли добирался уже сильно разбавленный зеленью. Поэтому Иву и Нану и показалось таким чудесным это сияние.

Однако, как и многое другое в Броселиандском лесу, желтые лучи оказались коварны. Они то просовывались между стволами и словно бы шевелились там, подобно подзывающим пальцам, то вдруг прятались, чтобы внезапно выскочить откуда-нибудь сверху.

Наконец настойчивость молодых людей взяла свое, и оба они очутились на круглой поляне, посреди которой рос огромный старый дуб.

Это было весьма странное дерево, поскольку казалось таковым только на первый взгляд. Если присматриваться внимательнее, то можно разглядеть происходящие с этим деревом метаморфозы. Постепенно, прямо на глазах у созерцателя, оно становилось прозрачным, и каждая выпуклость старой коры, каждая ветка, каждый сломленный сучок или дупло приобретали совершенно иной смысл.

Скрытое значение дерева проступало все явственнее, и вот уже перед ошеломленными Ивом и Наном вместо обычного дубового ствола — огромная полупрозрачная женская фигура, застывшая в странной позе: наполовину обернувшись, подняв сплетенные руки над головой, диагонально разметав волосы по всей спине, она казалась изваянной из столба воды.

Но самым удивительным было то, что между небольших грудей женщины, внутри ее тела, спал скорченный человек. Он выделялся темным пятном: старик с бородой и длинными седыми волосами сидел, обхватив руками колени и уткнувшись в них лбом.

Сияние исходило от ствола, но оно почему-то выглядело неживым, в то время как темная мужская фигура, заточенная внутри крупного женского тела, напротив, воспринималась как сгусток жизни. Оставалось только пробудить эту жизнь и выпустить ее на волю.

По лицу Нана бегали желтые блики. Сделав несколько неуверенных шагов, он приблизился к дереву.

— Вот же он, спящий Мерлин, — шепнул Нан, водя ладонями над самой поверхностью ствола, но не касаясь его.

— Вивиана, — сказал Ив, подходя, — сделалась жертвой собственной ловушки. Теперь Мерлин навсегда принадлежит ей, как она и хотела…

— Откуда вы знаете, чего на самом деле хотела Вивиана? — спросил Нан.

Неожиданно ветер пролетел над деревьями, и тихий звук разнесся по всему лесу. Как будто простонал отдаленный и вместе с тем вездесущий женский голос: а-а-а…

Ив вздрогнул и огляделся по сторонам, но никого не увидел.

А Нан не отводил взгляда от Мерлина. Желтый водопад света хлынул сверху, облизывая гладкие очертания женской фигуры, и застывшую Вивиану как будто окатили сияющим потоком.

Ив подумал: волшебный свет, истекающий из неба в этом месте, лился столетиями, отчего женское тело, разросшееся вокруг скорченного старика, становилось все крупнее и крупнее, и гробница Мерлина делалась все прочнее и прочнее.

Нану же почудилось, будто Мерлин пошевелился, как бы желая выпрямиться. И в тот самый миг страстное желание заглянуть в глаза великого мудреца охватило Нана. Он метнулся к дереву, протягивая руки, уверенный в том, что сумеет погрузить их в водяной столб, имеющий форму тела Вивианы, и дотронуться до Мерлина. Это прикосновение — Нан не сомневался — пробудит древнего мага и вызволит его из заточения.

Руки Нана вошли в ствол сразу по локоть. На ощупь зачарованная волшебница была подобна струе водопада, извергающегося с большой высоты: ее плоть была упругой, преодолевать ее сопротивление казалось наслаждением. Нан раздвигал ее, жадно хватая пальцами и проникая все глубже.

Вот-вот он дотянется до Мерлина и вызволит его, вот-вот кончик вытянутого пальца прикоснется к его плечу и изгонит сон-смерть. Еще чуть-чуть… Еще самую малость… Но сколько ни старался Нан, между ним и Мерлином ревниво вырастала плоть Вивианы.

Ив безвольно наблюдал за тем, как его спутник погружается в прозрачное дерево. Вот уже Вивиана поглотила Нана почти до плеч. Еще немного, и парень засунет туда голову.

— Стой! — крикнул Ив, очнувшись от наваждения. Он схватил Нана поперек живота и попытался оттащить.

Лицо Нана исказилось, он яростно завизжал, отбиваясь. В ту же самую минуту все переменилось. Прозрачная женская фигура исчезла; скрылся и поглощенный ею Мерлин. Перед Ивом вновь стояло большое старое дерево, дуб с корявой корой. Руки Нана намертво вросли в ствол.

Нан увидел, что стоит возле дерева, слившись с ним, и в первое мгновение даже не понял, что произошло.

Ив ощупывал кору вокруг вросших рук Нана и покусывал губу.

Нан дико глянул на него:

— Что случилось, господин мой? Что такое с моими руками?

— Это сделала Вивиана, — тихо сказал Ив. — Стой спокойно. Я подумаю, как тебя вызволить.

Нан шевельнулся и вдруг закричал пронзительным голосом:

— Господи, как мне больно! Давит! Как больно!

— Не двигайся! — Ив положил ладонь ему на спину. — Прижмись к дереву и не двигайся. Подожди немного. Сейчас я найду выход.

Но Нан совершенно обезумел. Он рвался вон из ловушки, бился лбом о ствол и непрерывно кричал, проклиная Вивиану и умоляя Ива вызволить его.

Наконец Ив взялся за меч и пригрозил:

— Если ты не замолчишь, я отрублю тебе руки и тем самым освобожу тебя от Вивианы, а себя самого — от твоих воплей.

Нан испуганно замолчал. Он прижался щекой к коре дерева и уставился на Ива. Из его глаз катились мелкие частые слезы.

Ив вонзил меч в ствол дерева. Ему почудилось, будто издалека опять донесся женский стон, но больше ничего не произошло.

— Я попробую его срубить, — сказал Ив своему спутнику.

— Это невозможно, — возразил Нан, глотая слезы. — Она слишком толстая. Ей, должно быть, полтысячи лет.

— Я буду рубить день и ночь и когда-нибудь добьюсь своего, — ответил Ив сквозь зубы. — Я не позволю ей хватать моих спутников и держать, причиняя им страдания.

Он размахнулся и нанес дереву первый удар мечом.

— Это мой долг, — сказал Ив. — Я обязан защищать и спасать тебя.

С этим он ударил вторично.

Нан отчаянно закричал:

— Остановитесь, господин мой! Она сжимает все сильнее! Не причиняйте ей боли, иначе она совсем раздавит мои руки.

Ив бросил меч, сел на землю, прислонился спиной к стволу и тоже заплакал.

В глубине ствола древесная плоть Вивианы пережевывала попавшие в западню руки. Нану казалось, что она растворила кожу на его пальцах. Его ладони были мокрыми.

— Отрубите мне руки, мой господин, — сказал Нан.

Ив поднял голову:

— Ты с ума сошел!

— Нет, мой господин, просто не остается другого выхода.

— Если я сделаю то, о чем ты просишь, ты умрешь, — сказал Ив. — Проще убить тебя сразу и на том покончить.

— Иначе я буду умирать долго, и все это время она будет пожирать меня, — сказал Нан, заливаясь слезами.

Неожиданно откуда-то сверху раздался голос:

— Вы потревожили покой владычицы Вивианы, так что же удивительного в том, что она наказала вас?

Голос был мужской, звучный. Он явно принадлежал человеку старше тридцати лет. Однако тот, кто спрыгнул с верхней ветки дерева и пружинисто приземлился рядом с Ивом, выглядел исключительно юным.

Незнакомец был высок ростом и тонок, как хлыст, — и так же гибок. На нем был синий плащ; рубаха и штаны сверкали белизной. Белыми были и его волосы, пронизанные красными прядями. Раскосые темные глаза ярко блестели.

— Корриган! — прошептал Ив.

Нан сильно вздрогнул всем телом, но промолчал, только пошире раскрыл глаза.

— Угадали, — как ни в чем не бывало отозвался незнакомец, и видно было, что он чрезвычайно доволен. — Отвечайте-ка мне, да поживее: что вы делаете у дерева Вивианы, на берегу Озера Туманов?

— Пропадаем почем зря, — сказал Ив. — Чем же еще мы, по-твоему, здесь занимаемся?

— Удивительные бывают у людей развлечения, — заметил корриган. — Правду говорят: чем короче жизнь, тем она разнообразнее. Мне бы и в голову не пришло забраться так глубоко в чащу леса только для того, чтобы пропадать там почем зря.

— Мы сделали это не по доброй воле, — сказал Ив.

На лице корригана появилось заинтересованное выражение.

— И где же тот, кто вас принудил?

— Его здесь нет, — сказал Ив. — Но он существовал, не сомневайся.

— Вы знаете его имя? — настаивал корриган. — Я мог бы устроить ему нелегкую жизнь в отместку за все его дурные проделки.

— Этим человеком был я, — сказал Ив. — И он, — Ив кивнул на бедного Нана, утратившего нить разговора и потому безмолвного, — он тоже был этим человеком.

— Так их было двое? — уточнил корриган.

— Да, но ни одного из них больше нет, — сказал Ив.

— А вы двое — разве не они?

— Нет, потому что мы оставили себя позади.

Корриган задумался.

— Ловко ты умеешь запутывать следы, маленький сеньор, — признал он наконец. — Но это не поможет, если ты не скажешь мне правдиво и со всей определенностью, как вы здесь оказались.

— Случайно, — сказал Ив.

— Случайностей не бывает, — возразил корриган. — Думай-ка лучше! У тебя осталась одна попытка.

— Нас привела сюда Вивиана, — сказал Ив. — Мы наступили на ее след.

Корриган ухмыльнулся:

— Не так уж трудно было дать правдивый ответ.

— Другие ответы тоже были правдивыми, просто ты их не принял.

Нан прижался щекой к древесной коре и сквозь слезы смотрел на обоих собеседников, но не мог вставить ни слова.

Корриган подобрал с земли красивый лист и принялся вертеть в пальцах. Пальцы у него были длинными, даже, пожалуй, слишком длинными и очень белыми. Опавший лист выглядел куда более живым, чем эти руки.

Наконец корриган произнес:

— Теперь вы можете назвать мне свои имена.

— Наши имена — имена святых, которые некогда приходили сюда, чтобы сжечь храмы древней религии, — сказал Ив. — Они тебе будут не по нраву.

— Это Мерлин открыл им дорогу, вашим сердитым святым, — корриган заметно помрачнел. — Мерлин воспитал солнечного короля нам всем на погибель, а сам ушел в сумерки и заснул там… Так ты не назовешь мне ваши имена? Ну хотя бы одно имечко, самое короткое?

Ив не ответил.

— Хотя бы несколько буковок? — настаивал корриган.

Ив не говорил ни да, ни нет и молча смотрел на него.

Корриган добавил:

— Чего тебе бояться? Ведь твои святые победили в вашем мире.

— Мы сейчас не в нашем мире, а в твоем, — ответил Ив. — Впрочем, как тебе будет угодно. В обмен на мое имя я прошу помочь моему спутнику.

Корриган обернулся к Нану и несколько мгновений рассматривал его.

— Он, кажется, попался в ловушку Вивианы? Зачем же он потревожил покой коварной владычицы? Поделом ему!

— Ты это уже говорил, — заметил сир Ив.

Корриган пожал плечами:

— Сколько раз ни повтори, правдой быть не перестанет.

— Это не та правда, за которую стоило бы умереть, — сказал Ив. — Помоги ему.

— А ты откроешь мне свое имя, чтобы я мог позвать тебя, если мне вздумается?

— Меня зовут Ивэйн, — сказал сир Ив. — Это хорошее имя из романа, написанного добрым христианином.

— Ивэйн, — повторил корриган задумчиво. — Ивэйн. — Он облизнулся. — Твое имя не жжет. Оно приятно льнет к губам.

— Оно и не должно тебя жечь, — возразил Ив. — С какой стати? Ведь мы не враги.

— Ивэйн, — в третий раз произнес корриган, и вдруг Ив ощутил, как между ними возникает родство. С каждым мгновением их родство укреплялось. Как будто сначала о нем знали лишь двое, корриган и сам Ив, а затем постепенно оповещался о том весь мир. И еще Ив понял, что может теперь улавливать отголоски мыслей корригана, а корриган слышит отголоски мыслей Ива. Слышание это отчасти затруднялось — потому, что Ив назвал корригану не настоящее свое имя, а созвучную замену, взятую из книги.

— Будь по-твоему, Ивэйн, — прошептал корриган после того, как прошла, казалось, целая вечность. На миг Ив увидел, что тело Нана ссохлось, потемнело, длинные седые волосы перепутались с клочьями мха, а лицо равнодушно глянуло пустыми глазницами. Ив моргнул, прогоняя видение, и время послушно вернулось на свое место.

Гибким движением, словно танцуя, корриган переместился к дереву Вивианы. Смуглое лицо с раскосыми темными глазами очутилось у самых глаз Нана.

— Что она делает с тобой? — спросил корриган, жадно рассматривая пленника. — Какова она там, внутри дерева, эта злая-злющая владычица?

— Она дробит мои кости и высасывает кровь из-под кожи, — с трудом выговорил Нан.

— Ее кожа как шелк, ее плоть как струя воды, ее кости как оструганная древесина, — сказал корриган. — Разве не так?

Нан не ответил.

Корриган пробежался пальцами по коре, лаская ее, запуская кончики ногтей в каждую щелочку. Дерево зашумело кроной, закачалось, и руки Нана стали выходить на волю короткими рывками, как будто оживший ствол выталкивал их, пульсируя.

— Ллаухир! — прозвучал гневный женский голос внутри ствола. — Что ты делаешь, Ллаухир?

— Замолчи, Вивиана! — крикнул корриган, но было поздно: его имя было произнесено вслух, и двое людей услышали его.

— Прекрати! — требовала волшебница.

С досады корриган вонзил в кору свои длинные ногти.

— Правду говорят, ты злая-злющая, — сказал он.

Из-под его ногтей потекла кровь. Ветви дерева раскачивались, листья шумели в вышине.

— Отпусти меня, — приказала Вивиана, но в ее голосе звучал стон.

— Отпусти его, — сказал Ллаухир, отнимая руку.

По стволу продолжала бежать кровь. Шероховатая кора давала все новые и новые удобные русла для темного ручейка. Ллаухир поцеловал дерево. Ветви качнулись еще несколько раз и затихли.

Нан ощутил последнее сжатие древесины и, выдернув пальцы, упал на траву. Руки его посинели и распухли, ногти сделались черными. Царапины и ссадины покрывали кожу, занозы торчали в таком великом множестве, что вытащить их все представлялось делом поистине невозможным. Нан смотрел на свои руки и плакал.

Корриган сказал Иву:

— Я сделал то, о чем ты просил, брат.

— Благодарю, брат, — эхом откликнулся Ив.

— Ты можешь позвать меня в любое мгновение, когда захочешь, — сказал корриган. — Вивиана научила тебя, как это сделать.

— Если хочешь, — сказал Ив, — я могу забыть твое имя.

— Тебе такое под силу? — удивился корриган. — Трудно бывает что-то узнать, но забыть то, что знаешь, — невозможно.

— Что ж, — улыбнулся Ив, — в таком случае и ты зови меня, если понадоблюсь.

Корриган со смехом протянул ему руки, и они простились. Мгновенье спустя возле дерева Вивианы Ив и Нан остались одни.

Глава восьмая

АББАТСТВО БЕЗУМЦЕВ

Следующий день оказался совершенно не таким, как предыдущие. Нан искал в лесу грибы, непрестанно молясь при том святой Урсуле, которая укрывала своей мантией весь мир, и святой Ите, которая держала у своей груди младенца Христа, чтобы эти две добрые святые послали ему полезные грибы и не искушали ядовитыми. То и дело он останавливался и выдергивал зубами из своих рук очередную занозу. Ив помог ему избавиться от большинства из них, но многие скрывались под кожей и не желали быть обнаруженными вот так сразу. Нан жевал одну целебную горькую травку и сплевывал на свои ранки зеленой кашицей, но это, как казалось, не очень-то помогало. Зато во рту была теперь горечь, и разыгрался аппетит.

Сир Ив лежал под деревом, раскинув руки и рассматривая зеленую, пронизанную далеким светом крону. В листьях, колеблемых ветром, появлялись и исчезали лица и образины. Их меняющаяся череда как будто пыталась что-то сообщить безмолвному созерцателю, но, не успев произнести ни звука, они пропадали один за другим.

Тем временем Нан наткнулся на странную вещь. Одно из смолистых деревьев было обвязано тонкой лентой; кора под лентой была иссечена ножом, под истекающую белой липкой кровью ранку кто-то подставил кусок бересты, свернутый в конус, а рядом валялась надкушенная луковица.

Несколько минут Нан молча смотрел на берестяную чашку и луковицу и не знал, верить ли собственным глазам. Затем еще одна капля смолы оторвалась от дерева и медленно погрузилась в сосуд, присоединяясь к прочим; в это самое мгновение Нан понял, что все увиденное существует на самом деле.

Он поскорее поднял луковицу и побежал обратно, крича:

— Мой господин!

Ив находился во власти своих мечтаний и потому улыбнулся, не думая о том, что улыбается Нану.

— Что там такое?

Нан показал ему свою находку.

— Лук? — обрадовался сир Ив. Он разрезал луковицу пополам. — Это кстати.

Однако Нан даже не поднял руки, чтобы забрать у сира Ива свою половинку. Это удивило Ива:

— Напрасно ты отказываешься. Мой наставник утверждает, что лук бывает полезен, когда нужно подкрепить красную субстанцию крови, от которой человек получает желание жить и драться.

Нан объяснил:

— На этой луковице — следы зубов, а ведь она совсем свежая. Здесь рядом какие-то люди, мой господин! Вот что я хотел вам сказать.

Сир Ив покачал головой:

— А я думал, это ты откусил.

Нан ответил:

— По правде говоря, не стал бы я угощать вас надкушенной луковицей. Я съел бы ее целиком, а вам бы ни словечка не сказал. Но я принес ее как доказательство моей правоты и теперь вынужден делиться.

— Если ты прав и здесь поблизости появились какие-то люди, то, думаю, нам следует найти их, — отозвался Ив. — Возможно, они знают дорогу из леса.

Видно было, что он не слишком-то поверил в доброе известие; впрочем, Нан этому не огорчился. Долго искать не пришлось — уже через несколько минут они ступили на хорошо утоптанную тропинку, а чуть позднее между стволами деревьев мелькнула каменная стена.

Стена выглядела очень старой. Никакого скрепляющего раствора не использовали, просто наваливали камень на камень, но кладка получилась достаточно надежной, чтобы продержаться несколько веков.

Между камнями проросли кусты и целые деревца. Самым настойчивым удалось разворотить часть стены и расколоть огромные серые булыжники, но вместе с тем растения тесно сплелись с камнями, так что от присутствия выползающих из земли корней и изогнутых ветвей стена сделалась еще прочнее. Мхи свешивались с веток густыми длинными «бородами».

Путники обошли стену кругом и очутились перед воротами. Одна створка стояла настежь: сделанная из тяжелого дубового теса, она покосилась и наполовину вросла в землю. Другой не осталось вовсе.

В обширном дворе не было видно ни души. Вдоль всей стены тянулись прилепленные, точно ласточкины гнезда, хижины, сплетенные из ветвей или сделанные из грязи. Этих хижин Ив насчитал не меньше двух десятков.

В самом центре находилось еще одно сооружение — деревянный дом без двери. Поперек низкой притолоки торчал здоровенный ржавый брус.

— Давайте уйдем отсюда, — прошептал Нан. — Что-то мне здесь нехорошо… Странное место. И людей не видать. Почему они прячутся?

— Всегда есть какая-то причина, — сказал Ив.

— Хорошо бы причина эта не оказалась такой же скверной, как мое предчувствие…

— Лучше бы тебе не рассуждать о том, что выше твоего разумения, — заметил Ив. — В прошлый раз добром это не закончилось.

— Предчувствия никак не связаны с разумением, — возразил Нан, — они прячутся в груди, под ребрами, там, где сердце и верхняя часть желудка.

— Избавь меня от разговоров о своем желудке! — приказал Ив. — Не хватало еще мне думать о том, что ты ощущаешь у себя в животе.

— В животе у меня страх, — ответил Нан и замолчал.

Сир Ив уже совсем было собрался войти в деревянное строение, как вдруг оттуда выскочил человек в косматой шкуре. Разбрасывая голые колени в стороны, точно в странной пляске, этот человек помчался вокруг дома, размахивая огромной дубиной, которую удерживал с поразительной легкостью. Завершив круг, он остановился перед дверным проемом, испустил несколько пронзительных воплей и принялся что есть сил колотить дубиной по металлическому брусу.

И тотчас, отзываясь на этот громогласный призыв, из хижин повыбежали дикие люди. Все они выглядели устрашающе, так что Ив вообразил, будто они с Наном и впрямь забрели в одну из тех удивительных стран, о которых когда-то сир Ив читал в книгах: например, в страну, где люди ходят на одной огромной ноге, ибо второй не имеют, или в страну, где у людей нет голов, а лица помещаются на животе, или же в страну псоглавцев.

Но нет, то были самые обычные люди, если судить по тому, как они были сложены. Каждый был снабжен головой с лицом, включающим в себя нос, рот и два глаза, каждый имел по паре рук и ног, и, сколько ни присматривался Ив, он не обнаружил ни одного хвоста, не говоря уж о копытах. Все дикари были босы, так что определить отсутствие копыт оказалось самым простым делом.

Что касается их волос, то все они заросли по пояс космами, грязными и нечесаными, полными репьев и насекомых. Их ногти собирали всю грязь многогрешного мира и вырастали бы до невиданных размеров, если бы не ломались о твердые костлявые тела, изнуренные постоянной чесоткой.

Большинство носило шкуры, но были и такие, что облачались в мешковину. Вся их одежда была рваной. Дыры они затыкали пучками травы или стягивали гибким прутом.

Эти люди со всех ног бежали к строению, выкрикивая что-то во всю глотку. Человек с дубинкой принялся гоняться за ними, колотя отставших по головам.

Нан затрясся всем телом.

— Уйдем отсюда, господин мой, покуда они нас не заметили!

Но было поздно.

Безумцы увидели чужаков, бросились к ним, обступили со всех сторон и давай гладить, щупать, щипать и царапать. Один все пытался укусить Нана за бок, другой, скребя, водил по одежде Ива ногтями, а третий подкрался и попытался пожевать его плащ.

Насекомые гнездились в волосах и одежде здешних обитателей в таком изобилии, что перемещение кусачих полчищ было приметно даже издалека. Ив принялся было отбиваться от лохматых дикарей, но те только пуще хохотали и трепали его за волосы, одежду, за руки и за пояс.

— Отойдите же от меня! — кричал сир Ив.

Нан схватился за голову. Ему стоило больших сил не закрывать глаза и продолжать смотреть на страшную картину, которая изменялась с каждым мгновением — но только для того лишь, чтобы сделаться еще более жуткой.

Дикари наседали на Ива и что-то с жаром втолковывали ему. Особенно надрывался один: он широко развевал рот, в котором виднелись несколько гнилых зубов и красные воспаленные десны, и орал.

Внезапно и сир Ив закричал на него, используя тот же язык, что и дикари. Все затихли, прислушиваясь. А Ив говорил себе и говорил, сперва не слишком быстро и четко, а затем все более уверенно.

Несколько лохмачей отошли от него и остановились в стороне, скорбно покачивая головами, с которых изобильно сыпались насекомые. Другие встали на колени и, царапая себе лица, зарыдали. Еще двое или трое принялись целовать сиру Иву руки и ноги.

Сир Ив решительно стряхнул с себя неожиданных почитателей и приблизился к своему спутнику.

— Это аббатство, — сообщил он, показывая на полуобвалившуюся стену и хижины из грязи и ветвей. — Там — братские кельи, а деревянное строение посреди двора — их церковь.

— Какое, однако же, странное аббатство! — выговорил Нан, стуча зубами. — И на каком языке вы с ними объяснялись, господин мой? Я ни словечка не понял.

— Оно и немудрено, — пробормотал Ив. — Они говорят только на латыни, это их родной язык — так они утверждают.

— Но что это за место? — настаивал Нан. — Почему о нем никогда не слышали?

— Много есть на свете такого, о чем люди никогда не слышали, — ответил Ив. — Думаю, аббатство давным-давно потерялось в лесу и ушло из людской памяти.

— Какова же их главная святыня? — спросил опять Нан. — Как она называется?

— Ты глуп и назойлив, Нан! — с досадой воскликнул сир Ив. — По подлому своему обыкновению, ты ищешь имен, определенности и выгод, в то время как здесь почти любая вошь напитана святостью. Говорю «почти», потому что полное совершенство на земле недостижимо. Да будет тебе известно, что здешние обитатели называют себя «аббатами», поскольку живут в аббатстве. У каждого из них было когда-то собственное имя, но они потеряли свои имена, и теперь любого из них можно называть «брат Аббе». Что касается их главной святыни, то они устроили свою обитель слишком давно и потому забыли, какова она была. Но она, несомненно, есть.

Тем временем человек с дубинкой снова принялся лупить по металлическому брусу.

— Эта вещь заменяет им колокол, — пояснил Ив. — Они говорят, что колокола непристойны. Как утверждает их аббат, святейший отец Аббе, колокол обладает языком, а это позволяет уподоблять его болтливой женщине. И еще — колокол обладает языком, а это позволяет уподоблять его тому органу, которым Адам соблудил с Лилит, а змий — с Евой, отчего и произошли все несчастья. Простое било — знак целомудрия и умерщвления плоти, и оно здесь уместно, в то время как колокол — совершенно неуместен.

И с тем сир Ив нырнул, пригнувшись, под брус. Нан побежал за ним.

В здании было темно и сильно пахло звериной шкурой, а под ногами чавкала гнилая трава. Постепенно глаза привыкли к сумраку, и Нан различил в центре пустого помещения большую каменную статую. Грубо обработанный камень представлял человеческую фигуру. Различимы были голова, прижатая к груди рука, спадающее волной покрывало. Нан провел рукой по статуе и ощутил холод камня и его пористую структуру.

Дикие люди заполонили свою церковь и сгрудились вокруг Ива. Ему протянули большой том в деревянном переплете. Огромные доски украшались массивными бронзовыми нашлепками, одна из которых, помещенная в центре, явно была когда-то фалерой на груди римского офицера. Другие представляли собой расплющенные монеты, на некоторых еще угадывались носатые профили.

Эти приклеенные смолой медные и серебряные предметы делали книгу очень тяжелой. Ив с трудом удерживал ее. Один из братьев выкатил из угла большое бревно и помог Иву водрузить на него книгу.

— Мы добываем смолу! — объявил сиру Иву один из братьев Аббе и взмахнул кулаком. — Вот для чего нам смола. Лепить украшения на книгу.

Сир Ив раскрыл книгу и увидел, что пергаментные листы ее почти сплошь заклеены монетами разного достоинства и пластинами с римского доспеха. Доспех этот наверняка принадлежал легату из числа молоденьких богатеев, присланных в леса Галлии ради доброй репутации и карьеры. Предположим — только предположим, — что звали его… скажем, Квинт Фарсал. Хорошее имя. Старое доброе римское имя. Квинт Фарсал. Сир Ив улыбнулся, произнося его про себя.

Помимо многочисленных украшений, в книге имелось и немалое число записей, сделанных одна поверх другой. Пергамент подчищали несколько раз, так что в конце концов от сырости и времени все три или четыре слоя записей начали проступать одновременно.

— Листай, листай ее, святейший отец Аббе! — кричали, обступая сира Ива, безумные дикие братья. — Читай ее нам! Через три страницы ты увидишь очень красивую вещь!

Ив переложил налево еще несколько листов и увидел медное зеркало — несомненно, римской работы. Позеленевший круг был процарапан рисунком, изображавшим полуобнаженную женщину, ласкающую лебедя.

— Ты когда-нибудь встречал такого человека, святейший отец Аббе? — спрашивали, теснясь возле Ива, братья.

Ив обвел пальцем женскую фигурку, и прочие отозвались дружным стоном.

— Это ангел! — кричали одни.

Другие говорили:

— Это ангел до того, как он получил крылья, — видишь, птица принесла ему два крыла, чтобы отдать!

Третьи доверительно рассказывали:

— У нас был один брат, его звали Аббе, он теперь умер, и он говорил, будто это — дьявол, но мы ему не верили, потому что дьявол не может быть таким добрым.

Тут все затаили дыхание, и сир Ив понял, что они ждут его решения.

Сир Ив громко произнес на латыни — не современной церковной, сильно испорченной варварскими наречиями, но прекрасной и звучной, какой пользовался еще бедняга Квинт Фарсал:

— Это, несомненно, ангел!

После чего сир Ив перевернул лист. Следующая страница была вся покрыта буквами разных начертаний, одни выползали из-под других, сливаясь или перечеркивая друг друга.

— Читай, святейший отец! — надрывались кругом. — Читай же нам в полный голос!

Сир Ив закрыл глаза и совершенно отчетливо увидел страницу, на которой был записан изначальный текст. Это была поэма того самого Квинта Фарсала, который командовал в здешних лесах недобитым галлами легионом и вместе с тем сочинял стихи — в подражание Овидию, разумеется.

И сир Ив начал:

Светлые воды, светлее кудрей Артемиды,

Белых кудряшек плетенье, белого локтя мельканье,

Так Актеон был застигнут любовью в чащобе,

В час, когда дева-охотница вместе с подругами вышла,

Чтобы стрелой поразить молодого оленя…

Но затем второй слой каким-то образом смешался перед внутренним взором Ива с первым, и тем же торжественным тоном Ив продолжил:

И где Господь наш претерпел

Весь человеческий удел,

Ибо должна навеки пасть

Раззявленная ада пасть…

Он помолчал, поскольку дальше, как он отчетливо видел, следовала миниатюра: свитое из переплетенных тел погибающих грешников изображение бездны. Неестественно вытянутые, хватающиеся друг за друга, черные от несмываемого греха, они образовывали вход в ад и одновременно с тем букву «О».

Ив переложил страницу и вздрогнул: на мгновение ему показалось, что он узнает изображенное. Кто-то весьма искусно нарисовал беседку, увитую цветами, а внутри беседки — женщину. Женщину в зеленом платье, с красными волосами. Иву даже подумалось, что он знает ее имя, — и что это его любимое женское имя, только он никак не мог вспомнить, как оно звучит.

Дальше начинались быстрые, скачущие крючки, которые, как знал Ив, обозначали музыку, и лишь после этого, уже под крючками, появились слова, которые Ив и произнес, помогая себе взмахами руки:

Ах, как Марион стирает!

Laudemus Virginem.

Ах, как ляжками блистает!

O Mariam Matrem!

Слушая это чтение, братья падали на колени, вскакивали, рвали на себе волосы, плакали и тянулись к Иву руками, а он, по-прежнему не открывая глаз, щедро раздавал им благословения.

Нан прижался к ледяной сырой статуе и тщетно старался унять дрожь. Зубы у него стучали все сильнее, и в конце концов он сам начал казаться себе скелетом, готовым увлечь в безумной пляске весь хоровод: и легата Квинта Фарсала, и ту женщину, что была изображена на зеркале, и десяток-другой грешников, черных и кричащих, сплетенных в букву «О», и прачку Марион с блестящими голыми ляжками, что забрела в воду глубже, чем это требовалось. А в самом хвосте хоровода скакали, задирая костлявые колени, братья Аббе и их святейший отец Аббе, который был когда-то сиром Ивом де Керморваном…

Нан сильно тряхнул головой, сражаясь с наваждением, и ударился о статую.

— Сир Ив! — закричал он. — Мой господин! Бежим скорей отсюда!

Ив величаво повел рукой, отстраняя его от себя:

— Прочь, грешник! Как ты смеешь обращаться к святейшему аббату Аббе с подобными речами? Я никому не господин и менее всего — тебе.

— Нет уж! — завопил Нан. — Вы отдали за меня свою последнюю монету и наврали этим жадным крестьянам, которые хотели меня повесить, — помните? Будто из одной монетки вырастет целое богатство… Мы вместе ловили птиц в глухом лесу, и я собирал для вас грибы, а это что-нибудь да значит! А теперь вы хотите, чтобы я оставил вас гнить и покрываться насекомыми? Да будь я проклят. Дайте-ка мне руку, я уведу вас в другое место.

— Нет никакого другого места, — возразил Ив. — Ты лишился рассудка, брат Аббе, и потому говоришь так безумно. Какое может быть другое место? Когда Квинт Фарсал погиб здесь, не закончив поэму, на его место пришел брат Аббе, и он стал писать о спасительных Страданиях Господа, но и он умер и ушел в землю, а книга осталась. И еще один брат Аббе писал в ней, и еще один, и всякий вписывал то, что знал: здесь столько молитв, стихов и песен, покрывающих друг друга слой за слоем, что мне жизни не хватит прочитать их все! А один брат Аббе был когда-то школяром и не забыл тех глупых стишков, которые сочинял в миру… Но отчего бы ему быть проклятым за это? Если кто-то здесь и проклят, так это ты, и именно за то, что хочешь увести меня отсюда!

— Мой господин, — сказал Нан в отчаянии, — опомнитесь, что вы такое говорите? Клянусь гвоздем, я вызволю вас из этой беды.

— Ах, так? — рассердился сир Ив. И обернулся к братии, которые уже приплясывали на месте от нетерпения. — Возьмите же его и привяжите к дереву, а потом мы побьем его камнями, чтобы впредь он не дерзил нам в нашей святой обители!

Безумные братья заревели и бросились на Нана. Напрасно он отбивался и звал на помощь. Его повалили и начали вязать. Веревок у них не было, поэтому в ход пошли гибкие прутья, а братья Аббе владели ими весьма ловко. И скоро Нан, оплетенный прутьями и как бы помещенный в корзину, был выволочен на двор, причем все это время его били и пинали, не щадя ни боков его, ни ног, ни головы.

Поскольку деревьев внутри обители не росло, его вытащили за пределы двора и там поставили, прислонив, возле первого же дерева. Затем братия разбрелись в поисках камней, как повелел им святейший отец Аббе.

Ив вышел из ворот последним. Он шагал, величаво вскинув голову. Движения его стали плавными, а лицо — неподвижным.

Увидев сира Ива, Нан громко заплакал.

Ив уставился на него:

— Почему ты плачешь, жалкое насекомое?

— Я боюсь, что меня и впрямь сейчас побьют камнями, — признался Нан.

— Что же в этом такого страшного? — удивился Ив. — Подобным образом всегда поступают с грешниками, которым желают спасения, и я не вижу причины делать исключение для тебя. Или ты предпочитаешь, чтобы твое тело вытянулось и скрутилось, и сплелось с другим таким же телом, и почернело, и прилипло ко входу в пещеру, которая обозначает врата ада и одновременно с тем букву «О»?

Нан не отвечал и только глотал слезы.

Тут к Иву прибежал один из братьев Аббе и, путаясь в своих лохматых одеждах, повалился ему в ноги.

— Святейший отец Аббе! — закричал брат Аббе. — Ужасная вещь! Ужасающая вещь!

— Говори, — позволил Ив.

— Во всей округе нет камней! Мы обошли все, и три кочки, и пять ручьев, и одно смоляное дерево… Нигде ни одного камушка, хоть ты убейся, хоть расколотись головой о дерево! А брат Аббе, — тут говорящий показал подбородком в сторону другого брата, застенчиво маячившего неподалеку, — тот обежал вокруг суковатого пня ровно сорок раз, и все сорок раз читал молитвы, которым ты научил его, — про Марион и ее ляжки, — и тоже не достиг цели!

— Что же делать? — задумчиво произнес Ив. — Возможно, нам придется забить грешника палками. Ступайте же теперь и ищите хорошие палки.

Брат Аббе возопил к небесам, благословляя мудрость нового настоятеля, после чего поспешно убежал.

— Господин мой, — закричал Нан, — неужели вы дадите этим сумасшедшим убить меня палками?

— Я не желаю слушать твои нечестивые вопли, — сказал сир Ив, отворачиваясь.

Нан всхлипнул и замолчал.

Спустя некоторое время из чащи выбежали братья, и каждый нес по палке. Ив махнул рукой, и первая полетела в Нана и ударила его по скуле. Выступила кровь, потекла, как слеза, а Нан откинулся к дереву и закрыл глаза.

Когда сир Ив увидел кровь, что-то в нем переменилось. Страница книги исчезла, тусклый блеск центурионовой фалеры погас, и, мелькнув удивленным юным лицом, сам Квинт Фарсал пропал в темной чаще Броселиандского леса. Перед Ивом был всего лишь Нан, его лесной товарищ, связанный гибкими прутьями, с разбитым лицом. Глаза Нана были закрыты, и Ив почему-то подумал, что его спутник, должно быть, умер.

Ужасаясь этому, Ив бросился к нему и закрыл его своим телом: очень вовремя, потому что как раз в этот миг другой брат Аббе бросил палку, и она огрела Ива по спине.

Ив закричал диким голосом, выхватил из-за пояса кинжал и накинулся с оружием на лохматых дикарей. Завидев блеск стали, они ничуть не испугались, однако не потому, что были храбры или надеялись на свою многочисленность, но потому лишь, что за века заточения в своей безумной обители совершенно позабыли о том, какие опасности могут быть сопряжены с блестящим, остро отточенным металлом.

Иву пришлось сильно разрезать руку одному из нападавших, чтобы память немного вернулась к ним. Они тоже увидели кровь, не чужую, какой была кровь Нана, а собственную, и принялись вопить на все лады. И так, вереща и подпрыгивая, они бросились к аббатству и попытались закрыть ворота, но единственная уцелевшая створка вросла в землю, и ничего у них не получилось.

И пока они воевали со своей дверью и с раной одного из братьев Аббе, тщась затворить и то, и другое, Ив подбежал к Нану и начал рвать и резать прутья, чтобы поскорее освободить его.

Он сильно тряс пленника и поневоле причинял ему большие страдания, так что Нан даже не открывал глаз, поскольку был убежден: все происходящее есть лишь продолжение казни.

Но затем прутья поддались и начали спадать один за другим, и Ив, заплакав, сказал:

— Слава Богу, Нан, ты жив!

Нан повалился ему на руки. Ив потащил его прочь. Они удалились аббатства всего на несколько шагов — все это время не прекращалась отчаянная битва братии с воротами, — и тут каменная стена сумасшедшей обители скрылась из глаз, как будто ее здесь никогда и не было.

Когда Нан очнулся, он увидел, что лежит на поляне, под далеким небом, а к ссадине на щеке у него прилеплен клочок свежего бледного мха. Рядом сидел сир Ив и рассматривал расплющенную бронзовую фалеру, края которой так истончились, что растрескались и пошли бахромой.

Почувствовав на себе взгляд, сир Ив обернулся. Нан увидел, что тот улыбается.

— Ради Бога, мой господин, — сказал Нан, — что это было?

— Не знаю, — ответил сир Ив. — В любом случае, оно пропало и вряд ли скоро появится опять.

Он укрыл Нана плащом и отправился на поиски съестного: поблизости протекал большой ручей, и сир Ив не терял надежды поймать там какую-нибудь рыбу.

Глава девятая

ПОДВОДНЫЙ САД

Лес заметно изменился после того, как Ив и Нан побывали в аббатстве безумцев. Как будто они миновали незримую границу и перешли из одной чащи в другую: деревья стали выше, листья темнее, сумерки — гуще, и по утрам ложился тяжелый туман, отчего Ива мучили дурные сны, а Нана — боль в избитом теле.

— Если мы не выберемся отсюда, мой господин, — сказал однажды Нан, — то осень нас прикончит, а зима доконает.

У него так лязгали зубы, что Ив с трудом разбирал его слова.

— Разве тебе не приходилось зимовать в лесу, Нан? — спросил Ив. — Я думал, ты к этому привычен.

— Приходилось, — ответил, дрожа, Нан. — Но не припомню, чтобы когда-нибудь было мне так холодно.

— Это Вивиана забралась к тебе под кожу, — задумчиво произнес Ив. — Она злая-злющая, вот поэтому тебе и холодно.

— А вы разве не мерзнете, мой господин?

— Нет. — Он коснулся своей шеи и вытащил из-под одежды рубиновое ожерелье. — Думаю, из-за этой вещи. Внутри у нее тепло, как будто она живая. От нее я согреваюсь, и чем холоднее становится вокруг, тем сильнее греют чудесные рубины.

— Рубины? — переспросил Нан, однако глаза его оставались тусклыми. — Впервые слышу, чтобы камни могли согревать.

— Думаю, они не из нашего мира, и обычные законы природы на них не распространяются.

— Но как вышло, что такая вещь попала к вам? — спросил Нан. И подложил ветку в разгоравшийся костер.

— Помнишь, я рассказывал про турнир… — начал сир Ив.

Нан любил слушать истории. Раньше его не больно-то баловали этим. А Ив частенько вспоминал свои давнишние увлекательные беседы с Эсперансом. И постепенно Нан узнал о замке Неблагоразумного Разбойника, о Яблочной войне, а заодно — и о великане, которого украли корриганы, похитив один его сапог.

— Так ожерелье всегда было при вас? — удивился Нан, когда Ив закончил повествование. — Ну и ну! Почему же вы никогда раньше о нем не упоминали?

— Потому что ты вор.

Нан задумался ненадолго.

— С тех самых пор, как вы не дали меня повесить, я не стащил даже луковицы, — сказал он наконец.

— Тебе это странно?

— Задуматься впервой — да, странно; а поразмыслить хорошенько — мне же не попадалось ничего ценного, даже хлеба, так чему тут удивляться?

— Теперь ты знаешь об ожерелье, — заметил Ив.

Нан покачал головой:

— Будь я проклят, если коснусь его. Довольно с меня одной Вивианы. Сдается мне, мой господин, в этих камушках вся наша погибель. Ведь если ожерелье принадлежало корриганам, его следует вернуть.

— Я оставил себе эту вещь не ради ее дороговизны, — с нажимом произнес Ив, — а на память.

— Ваша-то память — о турнире, в котором вы победили назло надменной даме, а память корриганов — о бедном ребенке, который был их плотью и кровью, — возразил Нан. — Может, это они и заперли нас в лесу, и не Вивиану, а их следует задобрить.

Огонь разгорелся, сырые ветки выстреливали искрами и шипели, отдавая влагу. Туман отползал за деревья и там из последних сил цеплялся тающими пальцами за корни и папоротники. В зеленых сумерках полдень был чуть светлее, чем вечер.

Ив определял время суток по своему настроению: к вечеру его печаль становилась глубже, а на рассвете она делалась острой, почти невыносимой, и вонзала в его сердце тысячи иголок. Только к полудню она смягчалась, словно вспоминала, что следует дать место дневной заботе.

Нан разделял день на часы, когда он был очень голоден, часы, когда он ловил птиц, рыбу или искал грибы, и часы, когда он был не слишком голоден. Сон же уравнивал рыцаря и вора; во сне оба были бездомны.

— Думаешь, я должен был передать ожерелье тому корригану? — заговорил Ив, избегая называть имя Ллаухира, чтобы не вызвать его ненароком прямо к костру.

— Почем мне-то знать, — буркнул Нан. — Здесь ведь никак не угадаешь. Если я украл курицу в семье Гастона, следует ли отдать курицу в возмещение семье Жакоба только потому, что оба они из одной деревни?

— Слишком мудрено для меня! — рассердился Ив. — Я ведь ничего не крал.

Нан замолчал и больше к этой теме не возвращался.

В тот день они прошли большое расстояние, потому что Ив сказал: «Все, что имеет на земле начало, имеет и конец. Начался и когда-нибудь закончится свет, изливаемый на нас с неба. Началось и когда-нибудь иссякнет время, которое движется от начала земли через Воплощение Бога-Слова к Последнему Суду. Точно так же закончится Броселиандский лес, если идти сквозь него без остановки».

Они старались идти прямо, как если бы следовали за летящей стрелой; однако то и дело им приходилось обходить кочки, овраги, разбухшие ручьи и целые болотца. Солнце вело их окольными путями: казалось, оно постоянно меняет местоположение и прячется за густыми кронами и плотными облаками. Иногда оно будто бы бежало, а порой плясало на месте.

К вечеру Ив и Нан увидели впереди большую поляну и направились прямехонько к ней, чтобы там заночевать и набраться сил. Утром, обещал Ив, они поищут какую-нибудь еду и весь день потом будут отдыхать.

Но когда они выбрались из чащи и очутились на поляне, то увидели перед собой озеро.

Оно было очень большим: лишь с большим трудом Иву удалось разглядеть противоположный берег. И все же это было озеро, а не море, и Ив сразу ощутил разницу между ними. Море жило у него в груди и непрестанно шумело, соединяясь с шумом сердца; озеро же могло существовать отдельно от Ива, и Ив тоже мог жить отдельно от озера, оставаясь его созерцателем, но не частью.

Берега заросли камышом и высокими стрелами осоки; виднелись растения с мясистыми лепестками и крошечные розовые цветки, собранные в корзиночки. Упитанные камыши постукивали друг о друга под слабым ветерком, рябь пробегала по поверхности воды. На берега накатывал туман, однако над головой впервые за много дней Ив увидел открытое небо. Он вздохнул свободно, хотя на самом деле небо разочаровывало — оно было тусклым, как будто закатных красок для него не хватило и небесный художник замазал эту часть свода сильно разбавленными остатками.

— Это и есть Озеро Туманов? — прошептал Нан.

Ив не ответил. Нан подошел ближе и остановился за его плечом.

— Ведь это же тут живут всякие волшебные существа?

Ив не отводил глаз от озера.

— Сумеречный мир, — тихо проговорил он. — Ни свет, ни тьма. Самое место для них.

— Боязно. — Нан поневоле оглянулся назад, на лес.

Его страхи начали сердить Ива.

— Нечего бояться, Нан. Это всего лишь сумерки.

— Держаться бы отсюда подальше, — пробормотал Нан, передернув плечами.

— Мы ведь уже здесь, — напомнил Ив.

— Отдайте им ихнее, мой господин, и уйдем! — взмолился Нан. — Может, после этого чары спадут, и мы выберемся наконец на обычную дорогу, к обычным людям.

— Ты хочешь поскорее вернуться к обычным людям? — удивился Ив. — Сдается мне, до сих пор тебе не удавалось поладить с ними.

Нан сказал:

— Кто не ладит с людьми, не поладит и с корриганами, а второе куда опаснее первого.

Ив снял с шеи ожерелье, подержал его на весу, размахнулся и бросил в озеро. Красные камни тяжелыми каплями пролетели сквозь туман и опустились на водную гладь. Однако, вопреки всему, они не опустились на дно, а остались на поверхности, как венок, сплетенный из цветов.

— Озерные жители! — крикнул Ив, но голос его прозвучал глухо и сразу утонул в тумане. Тем не менее он снова набрал в грудь воздуха и закричал опять: — Жители озера Туманов! Если эта вещь — ваша, заберите ее и позвольте нам выйти из Броселиандского леса!

Ответа не было. Плескала маленькая волна, подбегая к берегу и отскакивая от него. Вдруг поднялась из прибрежной травы цапля и пролетела совсем близко от людей, словно бы нехотя волоча себя по воздуху. Иву казалось, что он может коснуться ее — стоит только протянуть руку. А красные камни все покачивались на воде.

Ив вошел в озеро по колено и остановился.

— Куда вы? — Нан заметался по берегу. — Что вы делаете, мой господин?

— Ты же видишь, ожерелье не пошло ко дну. И никто не поднялся из озера, чтобы забрать его. Не годится бросать его просто так.

— Вы утонете, — твердил Нан. —

Утонете, и я останусь один.

— Иди за мной, — приказал Ив.

Нан застыл на берегу. Он как будто врос ногами в землю.

— Ради Бога, мой господин, неужели вам не страшно?

— Не страшнее, чем все прочее, — ответил Ив. — Да что с тобой такое творится, Нан? Разве мы не прошли с тобой вместе весь Броселиандский лес? Я знаю имя корригана, и он знает мое; если это действительно озеро Туманов, нас не оставят без помощи.

Нан ступил в воду. У него лязгали зубы.

— Говорят, коварство корриганов уступает только коварству неверных жен, да и то лишь в некоторых случаях, — заметил он.

— Берегись, как бы они не услышали тебя, — предупредил Ив.

— Я не сказал ничего постыдного, — возразил Нан. — Как же мне холодно! А вам все еще жарко, мой господин?

— Ожерелье больше не согревает меня, — ответил Ив, — но я по-прежнему не чувствую холода.

— Это потому, что вы рыцарь, мой господин, — сказал Нан. — Говорят, во время посвящения человек меняется. Что-то с ним происходит такое, о чем другим знать не положено. И с той поры он ясно различает добро и зло и не чувствует страха, боли, холода и голода.

— Откуда ты это взял? — удивился Ив.

— Глядел на вас, мой господин, и сопоставлял один палец с другим. — Нан соединил пальцы обеих рук. — Ничем иным ваши поступки не истолкуешь.

— Ты посмел истолковывать мои поступки? — нахмурился Ив.

— А чем еще мне было заниматься? Раньше я прикидывал, где и что украсть, а до того, как окончательно стал вором, — где и чем поживиться.

— Разве это не одно и то же?

— Есть небольшие отличия, — признал Нан, — несущественные для других, но важные для меня. Если говорить коротко, разница заключалась в исполнении, а следствия были одинаковы: я получал пищу, одежду или выпивку.

— Если только тебя не ловили, — напомнил Ив.

— Да, — согласился Нан, — если ловили, последствия выходили совсем другие.

Ив прошел еще несколько шагов, и вода покрыла его до пояса.

— А вдруг мы утонем? — спросил Нан, догоняя его.

— Тебе разве не любопытно? — прищурился Ив.

Ожерелье поблескивало на воде. Легкий ветерок отгонял ожерелье все дальше и дальше, к середине озера.

— Мне страшно, — ответил Нан.

— Немного страха, немного смерти — это найдется в любом приключении, — сказал Ив.

Он крепко взял своего спутника за руку и потащил за собой.

— Мы же не сможем дышать, — упирался Нан.

— А это так необходимо — дышать? — спросил Ив и зашел в воду по грудь. Как ни сопротивлялся Нан, пришлось и ему окунуться.

Ожерелье, пританцовывая, проплыло совсем близко. Внезапно вода забурлила, поднялась горбом и с шумом потекла, словно водопад. Еще миг — и перед Ивом предстал его любимый конь Единорог. Перламутровая влага переливалась на его боках, жемчужинами повисала на прядях гривы. Ив бросился к Единорогу, и тотчас же озеро Туманов поглотило их обоих.

Несколько секунд Нан стоял в воде по горло совершенно один — кругом только белесое в лучах тусклого заката озеро и густой темный лес на берегу, очень далеко. Это были самые одинокие мгновения в жизни Нана. Потом, с криком, Нан нырнул в глубину. И холодные воды беззвучно сомкнулись над его головой.

* * *

— Дыши! — услышал Нан.

Кто-то резко тряхнул его за плечо. Вместо того чтобы открыть рот, Нан открыл глаза. Вода залила их и сразу же отступила, оставив после себя приятную прохладу. Слезы, если они и готовились пролиться, перестали щипать — в них не осталось соли.

— Дыши! — повторил голос, немного приглушенный, но знакомый.

Нан вздохнул и увидел Ива. На краткий миг ему показалось, что по лицу Ива пробежал рубиновый отсвет, но затем все исчезло. Нан поднял голову, пытаясь понять, где находится.

Небо оказалось очень далеко, гораздо дальше, чем привычно было видеть; теперь между головами людей и небесной твердью помещались не только воздушные потоки, но и толща воды. Мягкие сумерки разливались вокруг. Изредка пробегал золотой блик, и тогда все вокруг сладко вздрагивало.

Длинные тонкие стебли медленно покачивались под водой; листья — красноватые и темно-зеленые — шевелились в такт неслышной музыке. Ноги ступали по мягкому песку, разрыхленному постоянным движением воды.

— Мы действительно в озере? — прошептал Нан.

— Да.

— Мой господин, — взмолился Нан, — как же вам не страшно?

— Я уже видел нечто подобное, — ответил Ив. — Когда находился на середине большой реки во время переправы. Во Франции.

Они пошли вперед, следуя за Единорогом.

Поначалу все напоминало им о том, что они погрузились под воду и ступают по озерному дну. Но вскоре пейзаж изменился и теперь почти совершенно напоминал земной, только погруженный в полумрак. Глаза скоро привыкли к рассеянному свету.

Впереди показались строения — двухэтажные дома, украшенные множеством башенок, арок, колоннад, резьбой по фасаду, забавными водостоками и росписью вокруг окон самой разнообразной формы. Густой подводный свет омывал город, делая краски гуще, а узоры — причудливее.

Ив поневоле ощутил досаду. Как такое может быть — чтобы королевство корриганов, скрытое в глубинах зачарованного озера Туманов, напоминало обыкновенный человеческий город! Как будто людское устройство жизни — наилучшее, и невозможно никакое иное…

И едва только Ив подумал об этом, как в глубинах вод зародилась огромная волна, от которой пришло в движение все: деревья и кусты, каждый лист и каждая травинка, каждый дом и каждая фигурка на барельефах и росписях. В глазах у Ива на мгновение потемнело, а когда он моргнул, то город исчез. На месте домов стояли шатры — сшитые из пестрых лоскутов, шелковых и парчовых, украшенные кистями и бахромой, вышивкой, бусинами и тонкими металлическими пластинками.

Между шатрами тихо бродили тонконогие кони и единороги, которые были меньше коней и гораздо изящней: белые и черные, они источали сияние, и блики бегали по гладким шкурам животных, делая их переменчиво-пестрыми. Среди них находился и Единорог. Теперь Ив отчетливо видел у него настоящий рог, тонкий и витой. Размерами Единорог превосходил сородичей, поскольку вырос не в Озере Туманов, а среди людей, но прочие единороги этого, казалось, не замечали.

Ив перевел взгляд на своего спутника. Нан был серым, с синеватыми губами; в его глазах стоял ужас.

— Что с тобой? — спросил Ив с досадой.

— Лучше бы меня повесили, мой господин, — искренне ответил Нан.

— Если бы тебя повесили, ты был бы уже в аду, — возразил Ив.

— А где мы теперь?

— Я тебе уже говорил — в сумерках, — сказал Ив. — Будь этот мир действительно проклят, никто не звал бы корриганов к себе в крестные. А такие случаи известны.

— Вы видели двух королей, мой господин, вас уж ничто не испугает, — сказал Нан. — А вот мне крепко не по себе. Как будто все нутро у меня вытряхнули и заменили чем-то новым. Я теперь и в отражении себя не узнаю, потому что вокруг нет ни одной знакомой вещи.

— Если тебя так пугают незнакомые вещи, смотри на меня, — посоветовал Ив.

— Да и вы не лучше, мой господин, — прошептал Нан. — Мы вместе ели и вместе спали, и вместе ловили птиц и рыб, и разводили огонь в холодной чаще, и все-таки вы незнакомец, и я вовек не догадаюсь, что у вас на уме.

— Так было и в лесу, — напомнил Ив.

— В лесу я знал, что трава — это трава, а дерево — это дерево; поэтому и вы не казались мне таким уж чужим, — объяснил Нан.

— Кроме того дерева, которое было Вивианой, — напомнил Ив.

Нан замер и перевел взгляд на шатры.

— Корриган, — прошептал он. — Я ее вижу.

На спине одного из единорогов сидела женщина в белом платье, с длинными белыми волосами. У нее была смуглая кожа и совершенно красные глаза. Поймав взгляд человека, она засмеялась, и смех ее проникал в самую душу и продолжал звенеть там, хотя самый звук давно уже смолк. Она подтолкнула своего единорога коленями и скрылась.

— Идем. — Ив пошел дальше. Нан побрел за ним.

Подводный мир расступался перед ними и вновь смыкался у них за спиной, затягивая внутрь и не оставляя пути к отступлению.

Неожиданно в воде вспыхнули мириады золотистых бликов. На миг Иву почудилось, будто он видит стайку маленьких рыбок, но это был всего лишь свет; он стремительно пронзил пространство и исчез, оставив после себя едва уловимый трепет. Из этого трепета проступила женская фигурка.

* * *

Она была тонка и мала, ростом с десятилетнюю девочку. Ее светлые вьющиеся волосы свободно падали на плечи и спину; они были растрепаны, пряди свалялись — видно было, что давным-давно их не касался гребень. Подол ее синего блио был оборван, рукава держались на двух нитках, пришитые кое-как. На ногах у нее болтались медные сапоги римского легионера, которые были ей велики по меньшей мере в два раза.

Она дернула рукав, поднесла ко рту и принялась обкусывать мелкими острыми зубками.

— Длинно, длинно, — проговорила корриган, выплевывая нитки. — Мне все длинно, все велико. Все такое огромное. Неправильно, очень неправильно. Не требуется большого ума для того, чтобы быть таким огромным. Странно, что никто этого не замечает.

Она нетерпеливо тряхнула головой. Ив заметил в ее растрепанных волосах крошечную алмазную диадему. И вдруг она уставилась прямо на Ива.

— Опять! — вскричала она, топая ножкой. — Что за невезение! Скажи мне правду: почему это — какой-то там ты? Думаешь, я тебя здесь ждала?

— Это происходит помимо моей воли, — ответил Ив. — Я бы и хотел быть не каким-то там собой, да не могу.

Она схватила его за рукав, всмотрелась в его лицо.

— Ты ускользаешь… Как будто я гляжу на тебя сквозь воду. Почему?

— Потому что я прошел сквозь воду, — ответил Ив.

— Так было и со мной, когда я утонула, — молвила она задумчиво. — Ты тоже утонул?

— Не исключено.

— Но почему же ты жив? Когда люди тонут, они, как правило, умирают.

— Я знаю имя корригана. Возможно, поэтому, — объяснил Ив.

— И ты до сих пор его знаешь?

— Думаю, да.

— Когда люди тонут, они обычно все на свете забывают, — сказала маленькая женщина. — Уж кому это знать, как не мне.

— Я не забыл.

— Докажи! — потребовала она. — Ну, позови его! Давай же!..

— Нет, — улыбнулся Ив. — Не стану я звать его попусту. Это может иметь последствия.

Она тоже улыбнулась, оскалив маленькие зубки.

— Хитрый, — она погрозила ему пальцем. — Отвечай мне, раз ты такой хитрый: ты правда не мог бы стать кем-нибудь другим? Я в точности расскажу тебе, какой он, — ну, тот, другой, — чтобы вышло все без ошибки.

— Не получится, — вздохнул Ив. — Я могу быть только собой, сколько бы ни старался.

— Плохо, — она махнула рукой. — Тебя мне не нужно. Повсюду сотни, тысячи людей и корриганов — и никто не нужен. Я хочу только одного, а он от меня прячется.

— Ты влюблена?

Она презрительно фыркнула:

— Не так уж я глупа, чтобы влюбиться насмерть. Другие так делают, а я — нет. Меня ведь об этом предупреждали, а я, между прочим, всегда слушаю, если только говорят не чушь. Все умное я слушаю и запоминаю, хоть и выгляжу как дурочка. И если я больна, как кое-кто считает, то вовсе не от какой-то там любви…

Она сжала руку в кулачок, тряхнула и раскрыла ладонь. Десяток бабочек разлетелся вокруг — черных и синих.

— Я королева! — с торжеством объявила маленькая женщина.

Ив опустился на колено, но она вдруг пришла в ярость:

— Не смей делать этого! Ненавижу маленьких мужчин. Снова стань большим, ты! Слышишь меня?

— Да, — сказал Ив, поднимаясь.

— Рассказывай, кто ты такой, — приказала она, — раз уж не можешь быть никем, кроме себя самого, как все самовлюбленные люди! Только отвечай по-настоящему. А то скажут «я — человек» или «я — мужчина», как будто это что-нибудь значит.

— Я рыцарь, — сказал Ив. — Это по-настоящему.

— У меня есть диадема, — продолжала она. — Она драгоценная. И поэтому я королева. А ты? Есть у тебя с собой что-нибудь особенное?

— Со мной — вот этот человек, — сказал Ив, поворачиваясь к Нану. — Он тоже драгоценный. Ты без труда разглядишь это, если, конечно, он возьмет себя в руки и перестанет стучать зубами.

Тот стоял ни жив ни мертв, а когда маленькая корриган перевела на него взгляд, обреченно закрыл глаза.

Корриган подтолкнула Ива в грудь тонкими пальчиками:

— И он настоящий?

— Да.

— Он хорошо меня видит?

— Да, — заверил ее Ив.

— Как он лучше видит — с открытыми глазами или с закрытыми? — настаивала корриган.

— С открытыми.

— Тогда пускай он их откроет! — приказала корриган.

— Ты достаточно ярко горишь, чтобы воспринять твой свет даже сквозь веки.

— У моей диадемы всегда открыты ее белые глаза. Поэтому она видит все. Даже когда я смотрю в другую сторону.

— В озере все не так, как на берегу, — сказал Ив. — Здесь приходится глядеть двумя парами глаз — и то их может быть недостаточно. С людьми и вещами знакомишься заново, даже если и считал, будто знаешь их давным-давно.

— Многие вещи здесь вправду новые, — признала корриган. — Их трудно бывает отличить от древних, но я стараюсь. Ты ведь знаешь, кто я такая?

— Я знаю, откуда у тебя сапоги, — сказал Ив. — Твои собратья сняли их с Квинта Фарсала, когда он умирал в Броселиандском лесу.

— Квинт Фарсал вовсе не умер, — заметила корриган. — Нрав у него скверный и воспитание отвратительное. Он даже не сказал спасибо тем, кто спас его от смерти. Впрочем, многое извиняет его, потому что он весьма молод и хорошо говорит на латыни. Он даже утверждает, что это его родной язык, хотя такое, конечно же, невозможно.

— Я был Квинтом Фарсалом, — заметил Ив.

— Меня это не удивляет, — отрезала корриган. — Только полный дурак не побывал Квинтом Фарсалом. И некоторые женщины тоже, но они — в основном из упрямства. Я же не стала им исключительно по малолетству.

— Ты слишком красива для таких дел, — сказал Ив.

Она погрозила ему пальцем:

— Ты научен разговаривать с королевами, не так ли?

— На королев меня натаскивали с детства, — ответил Ив. — Трудно давалась мне наука, наставник вколачивал ее в меня палками. Все мое тело покрылось синяками и шишками. Зато теперь при виде королевы не сыщется в моем теле ни одного участка и ни одного органа, который не закричал бы громким вежливым голосом: «Склоняюсь перед вами, ваше величество!» Это и называется хорошим воспитанием.

Она кивнула в сторону Нана:

— Расскажи о нем. Я вижу, что он, как и я, никогда не был Квинтом Фарсалом, хотя это ни в коей мере нас не роднит.

— Он не привык видеть королев, поэтому напуган, — сказал Ив. — Думаю, кровь в его жилах такая худая, что от одного только твоего присутствия она корчится в жилах и причиняет ему сильное страдание.

— Если он свободен, пусть отвечает сам, — распорядилась маленькая королева, и диадема в ее волосах засверкала гневными глазами. — Если же нет, то я его утоплю.

Ив толкнул Нана в бок локтем и прошептал:

— Скажи ей что-нибудь. Все равно что. Только говори вежливо и избегай простонародных слов.

Не открывая глаз, Нан пробормотал:

— История моей жизни записана на моем теле. Я странствовал от кражи до побоев и от побоев до следующей кражи, а теперь попал в ад и никогда не буду спасен.

Корриган хлопнула в ладоши:

— Ты не сказал полной правды, и мне это нравится. Правда впивается ржавыми крючьями, и нет от нее спасения. Дай мне свои руки.

Нан спрятал руки за спиной.

— Зачем они тебе?

Ив подтолкнул его к маленькой корриган и прошептал:

— Не бойся. Делай как она говорит.

Корриган схватила Нана за руки и поднесла к глазам. Она поворачивала их так, что суставы хрустели, покусывала и гладила пальцем.

— Пахнет Вивианой, на вкус как Вивиана, на ощупь Вивиана, — сказала она наконец. — Ты не был Квинтом Фарсалом, ты был Вивианой!

— Что? — пробормотал Нан.

— О чем ты говорил с Мерлином? — спрашивала корриган. — Какими были его слова? Он открывал для тебя глаза или оставался спящим? Иногда он бредит, иногда — пугает. Он напугал тебя?

— Я… нет, — Нан затрясся, пытаясь освободиться от корриган. — Он не очнулся. Я не добрался до него. Вивиана все время стояла между нами.

— Глупости! — рассердилась корриган. — Просто ты не помнишь. Никто не помнит.

Она оттолкнула от себя Нана и отвернулась, разочарованная. Бабочки, кружившие в воздухе, умирали и падали на ее волосы и плечи.

— Мое имя — Алиса де Керморван, я королева Озера Туманов, — сказала корриган, кроша пальцами сухие бабочкины крылья. — Сначала я была просто Алиса, дочь печального отца, потом — Алиса де Керморван, сестра доброго и драчливого брата, потом — ее величество Алиса де Керморван, королева холодного Озера Туманов. Все происходило постепенно, одно за другим, как шествие в сумерках, но когда это совершилось окончательно, я утратила рассудок. Так говорят, хоть я никак не могу понять, что это значит на самом деле. Мне ужасно велики эти медные сапоги. Я обкусала мое блио, и мою рубаху, и волосы я тоже обгрызаю, чтобы не росли так сильно, но с сапогами ничего поделать не могу. Ножищи у Квинта Фарсала были ого-го какие, а обувь эти римляне шили из толстой шкуры и обкладывали пластинами. Все это печально, и у меня кровоточат десны. Но вы все равно желанные гости в Озере Туманов, вы оба, и человек с доброй кровью, и человек с худой кровью. Ешьте и пейте и живите сто лет.

Она взмахнула рукавами, повернулась и медленно пошла прочь, сильно шаркая на ходу и волоча ноги.

Ив долго смотрел ей вслед и не отводил глаз даже после того, как маленькая корриган скрылась из вида.

— Что это она говорила такое, будто она тоже из Керморвана? — прошептал Нан. — Что это значит, мой господин, а?

Ив молча покачал головой.

— Эта королева — она ведь вам родня, вот что она хотела сказать, — настаивал Нан.

— Она не в себе, — ответил Ив.

— Да разве хоть один корриган в себе? — возразил Нан. — У них и глаза разные, и рот кривой, и волосы красные, а плечи — одно выше другого, и все потому, что они не в себе! Но эта маленькая страхолюдинка — она точно вам родня, без обмана.

— Да с чего же ты взял?

— Корриганы никогда не лгут, — сказал Нан. — Дурачить могут, а вот чтобы прямо в глаза соврать — такого не бывает. А она прямо сказала — меня, мол, зовут Алиса де Керморван.

— Бароны из замка Керморван всегда были темноволосы, — возразил Ив. — У этой же волосы светлые. И я никогда не слыхал ни о какой Алисе, хоть и знаю всех своих предков наперечет.

Но едва только он произнес это, как ему начало казаться, будто он говорит неправду, и в самых глубинах его памяти сохранился рассказ о девочке, которую заманил в ручей серый лохматый клубок, заманил, чтобы погубить, да просчитался — корриганы подхватили ее и унесли к себе на дно Озера Туманов.

«Вы — сир Ив де Керморван, и ваш род проклят», — с этих слов начал Эсперанс обучение молодого сеньора.

— В нашем роду нет светловолосых, — повторил Ив.

И они пошли дальше.

* * *

— Я устал, — твердил Нан, — мне страшно, я голоден и хочу спать.

— Какое из этих чувств является для тебя новым? — осведомился Ив, останавливаясь.

— Никакое, если глядеть сверху, — ответил Нан. — Но если приглядываться сбоку, то заметны различия. Никогда в жизни я еще так не уставал, потому что утомили меня не бегство и ожидание, а встречи и усилия. И никогда еще мне не бывало так страшно, ведь раньше я трясся только за одну свою шкуру, а теперь меня боюсь так сильно, словно у меня не одна жизнь, а несколько, и всем им грозит опасность. И я голоден ужасным подводным голодом, не похожим на голод наземный. Что до сонливости, то она смертельная, то есть способная пересилить страх смерти. А страх смерти я испытываю с тех самых пор, как помню себя, только иногда он становился слабее, а иногда сгрызал мне мозг до самого черепа.

— Ты стал многословным и научился выражать свои мысли связно, — заметил сир Ив.

— Ой-ой-ой! — закричал Нан, хватаясь за голову. — Вот видите, мой господин, настал мне конец!

И тут он слышит трубный глас:

— Скорей входите! Мы заждались вас!

Готов обед: и мясо, и вино,

И овощей, и хлеба здесь полно,

И если не боитесь кровь пролить,

Спешите наш порог переступить.

Это было написано в той книге, которую тщетно пытался прочесть Квинт Фарсал. И так он, бедняга, старался, что поневоле пришлось ему половину книги написать заново. Что не составило для него большого труда, потому что латынь была его родным языком. А потом пришел брат Аббе и начал читать, но не понял и трети из прочитанного, и тоже переписал — для ясности. Но святой отец Аббе, тот, что явился вслед за братом Аббе, внес собственные поправки, ведь он был ученым богословом и знал толк в маргиналиях. А тот брат Аббе, который был Эсперансом, — потому что не обошлось ведь в аббатстве без Эсперанса! — все обвел красными чернилами, чтобы было красиво. После же исчезновения Эсперанса в аббатстве вспыхнула эпидемия, и все дружно чихали и кашляли, и плевались, и так они заплевали книгу по меньшей мере на четверть, и покрылась она кляксами. Чтобы исправить ущерб, на кляксы наклеили фалеры, монеты и фибулы, и книга сделалась очень толстой и тяжелой. Зато теперь ее приятно было читать.

Ив открыл глаза. Нан тряс его за плечо:

— Проснитесь, мой господин! Сюда кто-то идет.

— Убей его и дай мне поспать, — сказал Ив, роняя голову на траву.

— Он очень большой, — прошептал Нан. — Мне с ним не справиться.

Ив сел и заставил себя смотреть.

К ним действительно приближался огромный человек, в полтора раза выше роста обычного мужчины и в три четверти — обычной женщины. Что до ребенка, то соотношение роста высчитывается сообразно возрасту. Если взять за единицу измерения десятилетнего Ива, великан был выше его в два с половиной раза.

Кожа у него была смуглая, глазки — маленькие и черные, бородища и волосы завивались крупными кудряшками, похожими на сосновые шишки, а щеки и нос были покрыты большими темно-рыжими веснушками.

— Кажется, в моем саду завелись суслики! — закричал он низким, рычащим голосом. — Но я сейчас же пойду в мой сарай и возьму там лопату, чтобы перекопать все их норки. А потом я набросаю к ним горящей травы и устрою такой дым, что они сами выскочат наружу и попросят, чтобы их убили.

— Вот уж о чем я никогда не попрошу! — сказал Нан, прячась за спину Ива.

— Я еще даже не начал, — заметил великан. — Когда я доберусь до середины моих намерений — тогда и поговорим с тобой в первый раз. Посмотрим, чего ты захочешь тогда.

— Мы не суслики, — сказал Ив.

— Это я вижу, — ответил великан. — Хотя для меня все вы суслики. Это как посмотреть.

— В чем мы провинились? — спросил Ив.

— Вы забрались в мой сад, черт бы вас побрал! — заорал великан.

— Это легко исправить, — возразил Ив. — Мы немедленно уйдем отсюда. Тогда нас больше не будет в твоем саду, а у тебя пропадет всякая надобность нас убивать.

— А как ты отменишь то обстоятельство, что вы уже побывали в моем саду? — спросил великан, мрачнея. — Ваше предложение касается только будущего. Но как исправить прошлое?

— Его ведь больше нет, — заметил Ив.

— Еще как есть! — рявкнул великан. — И будет, пока я о нем помню.

— А ты забудь.

— Я не могу забывать или вспоминать по чужому приказу, — сказал великан.

— Прикажи себе сам.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я не господин самому себе.

— Кто же твой господин? Мы поговорим с ним, и он тебе прикажет.

— У меня нет господина, ты, тупица! И хватит меня морочить бессмысленной болтовней. Пусть кто-нибудь из вас двоих принесет лопату, чтобы я мог размозжить вам головы и покончить на том.

Ив поразмыслил над услышанным.

— Говоришь, у тебя нет господина? В таком случае назови имя своей госпожи!

— А! — Великан сильно покраснел, отчего веснушки его сделались еще заметнее. — Как я ни обходил правду, она все-таки вылезла наружу. Хуже горба она, эта правда: обвешаешь ее складками и маленькими подушками, но от чужого глаза не скроешь.

— У тебя есть горб? — удивился Ив, окидывая взглядом великана, хоть и огромного, но вполне пропорционально сложенного. — Что-то не вижу у тебя никакого горба.

— У меня и нет никакого горба! — сказал великан. — У меня есть правда.

— Но почему нам нельзя побывать в твоем саду, хотя бы в прошлом? — спросил Ив.

— Кто-нибудь позволил вам войти сюда?

— Нам никто не запрещал сюда входить.

— Я вам запрещаю.

— Но в прошлом ты этого не делал.

— В прошлом я вас не знал.

— Значит, в прошлом нас тут не было.

— Почему?

— Потому что ты не знал и об этом.

Великан подумал немного и нехотя кивнул.

— Однако вы до сих пор здесь.

— Можно ли нам побывать в твоем саду? — спросил Ив.

— Вы уже в нем, — проворчал великан.

— Может быть, и нет, — сказал Ив. — Ведь ты — Хунгар, не так ли? Ты родом из Венгрии, и корриганы поймали тебя, когда украли твой сапог!

— Ого, — сказал великан и посмотрел на Ива с невольным уважением. — Тебя в моем прошлом почти что нет, зато я, как видно, живу в твоем прошлом уже немало лет!

— Потому что ты большой и занимаешь весьма много места, — сказал Ив.

— А может быть, потому, что ты хитрый? — прищурился великан.

— Или потому, что у меня было больше времени? — вопросом на вопрос ответил Ив.

— Насколько больше? — заинтересовался великан.

— Да лет на триста, — сказал Ив, прикинув в уме.

— Стало быть, у тебя преимущества, — ухмыльнулся великан и посмотрел на Ива сверху вниз.

— У тебя тоже, — ответил Ив, поднимая голову, чтобы ответить на этот взгляд.

— Ты богаче на триста лет.

— Зато ты вдвое меня выше и вшестеро шире.

— Ты не влюблен в королеву.

— А ты не видел смерть короля.

— В твоем саду нет сусликов.

— У меня и сада-то нет.

Великан сказал:

— Голодранец. Мне тебя жаль и к тому же ты чем-то похож на Алису. Поэтому я убью только этого, второго. — Он показал пальцем на съежившегося Нана. — Похоже, ты им не слишком дорожишь.

— Не слишком, — подтвердил Ив. — Он для меня всего лишь нечто вроде алмазной диадемы. Да ведь мы же с тобой, вроде бы, договорились.

— О чем? — удивился великан.

— О том, что ты позволишь нам погостить у тебя, а заодно и угостишь нас завтраком.

— Правда?

— Точно тебе говорю.

Нан набрался храбрости и подтвердил:

— Мой господин никогда не лжет.

Великан с сомнением переводил взгляд с одного на другого, потом махнул рукой:

— Мне проще пригласить вас к себе и угостить завтраком, чем препираться и подбирать для этого слова.

Он провел их мимо деревьев, которые были такими высокими, что невозможно было разглядеть, какие растут на них плоды. Здесь стоял густой медовый запах. Между деревьями тянулись длинные грядки с овощами, по которым ползали гусеницы. Гусеницы были толстыми, их челюсти непрерывно двигались.

— Почему ты не уничтожишь этих гусениц? — спросил Ив у великана. — Хочешь, мой человек займется этим? Он большой мастак по этой части.

— Твой человек хочет истребить моих гусениц? — помрачнел великан.

— Это необходимо, если ты хочешь вырастить овощи, — объяснил Ив. — Даже я, человек железа, знаю такие вещи, хотя овощи вижу только на блюде, и не отдельно, а вместе с хорошо приготовленным мясом.

— Я выращиваю вовсе не какие-то там овощи! — закричал великан в неподдельном гневе. — Я выращиваю гусениц! И напрасно я не раздавил тебя и твоего человека как самых злостных вредителей моего сада. Теперь ты явил свое настоящее лицо, да уж поздно — ты успел навязаться ко мне в гости, а я успел тебя пригласить.

— Для чего ты выращиваешь гусениц? — спросил Ив.

— Чтобы из них получились бабочки, — ответил великан. — Поражаюсь твоей глупости! Алиса любит бабочек.

— Думаешь, она будет приходить в твой сад?

— Я не так самонадеян, — горько произнес великан. — Для чего ей приходить в мой сад? Здесь только жирные, безобразные гусеницы. На них и смотреть-то незачем. А когда появляются бабочки, я отпускаю их к Алисе. Теперь понимаешь, или мне объяснить тебе еще каким-нибудь способом?

— Каким, например? — засмеялся Ив.

— Например, размозжив тебе голову лопатой, — сказал великан.

Он остановился.

— Мы пришли.

Жилье, к которому великан привел своих невольных гостей, представляло собой каменное строение без крыши. Арки, украшенные резьбой, бежали по кругу; глаз следовал за ними, не в силах остановиться. Внутри этого круга были вбиты в землю столбы, к которым крепились прочные тонкие веревки. Это была основа для стен, сделанных из плотной зеленой ткани. Время от времени на ткани проступал узор — голова человека с причудливыми рогами, ветви без листьев, листья без ветвей, бабочки и обглоданные корки. Малейшее движение воздуха — и рисунок пропадал, а затем появлялся снова. Пол был завален ворохом мягких шкур, а вместо потолка светилось сумеречным светом небо.

— Вот мой замок, — сказал великан. — Входите, коли нравится, а коли нет — так убирайтесь к черту.

— Как ты здесь живешь? — спросил Ив, взявшись рукой за арку и входя.

— Один, — буркнул великан. — Вот как. Можно еще сказать — припеваючи, но это не будет правдой. Хотя здесь и вправду хорошо.

— Без крыши? — сказал Ив, показывая наверх.

Великан задрал голову и недоуменно глянул в небо. Потом перевел взгляд на Ива, явно подозревая, что тот насмехается.

— Да, — сказал великан Хунгар. — У этого замка нет крыши. Твои наблюдения верны.

— А что ты делаешь во время дождя? — продолжал Ив. — Дождь испортит все эти прекрасные вещи.

— От дождя люди сходят с ума, — сказал великан. — Мне известны такие случаи. Да только сюда, на дно озера Туманов, ни одна капля не достанет, сколько бы безумной влаги ни проливалось на землю. Если мы от чего и защищены здесь, в озере, так это от сырости.

* * *

Как только великан ушел, Ив со стоном повалился на пол.

— Я трудился языком, болтая без умолку, — пожаловался он, — а болит у меня все тело.

— Видать, не так уж велика разница между умничаньем и воровством, — заметил на это Нан. — Оба этих ремесла требуют всего человека, целиком, зато заниматься ими человек может и по кусочкам. Если вору отрубят руку, у него останется язык, чтобы лукавить, и ноги, чтобы убегать; а если умнику отрежут язык, у него останутся руки, чтобы писать и делать знаки, и глаза, чтобы подмигивать. Чтобы отвадить от таких дел окончательно, следует лишить человека жизни, иначе он найдет способ продолжить.

— Не в этот раз, — сказал Ив. — Я, кажется, сейчас умру от голода.

Нан продолжал стоять, с беспокойством оглядываясь по сторонам.

— Садись же, Нан, — сказал Ив. — На тебе лица нет — отдохни.

Нан послушался и устроился поодаль от Ива, в другом углу комнаты.

— Положим, хозяин предложит нам поесть, — заговорил Нан, — и мы, конечно же, скажем «да», потому что сил терпеть голод больше не осталось.

— Какой-нибудь обед был бы весьма кстати, — согласился Ив. — Я думаю об этом уже несколько часов, с тех самых пор, как ты разбудил меня в саду у великана.

— Но ведь если мы отведаем здешней еды и здешнего питья, то навсегда останемся среди корриганов, — прошептал Нан.

— Жить среди корриганов или умереть среди корриганов, — сказал Ив. — Что выбираешь?

— И никогда больше не вернемся к людям, — продолжал Нан. — Знаю, я не слишком преуспел, ни в своем ремесле, ни в каком-либо ином, а под конец меня вообще хотели повесить. Да разве земной мир только в том и состоит, что меня хотели там повесить? Разве там нет красивых полей и вольных лесов, разве там не текут великие реки, вроде Соммы, о которой вы так хорошо рассказывали, мой господин, разве нет там моря, и птиц, и зверей, и колокольного звона, и женщин — обыкновенных женщин, не с красными глазами, не с кривым ртом, не с горбатыми плечами?

— Будто хотя бы одна из них посмотрит на тебя, Нан, — сказал Ив. — Особенно когда тебе отрубят руку за то, что ты вор, и отрежут язык за то, что ты лукавец и болтун, и выколют глаза за то, что они глядят, куда не следует, а под конец отрежут голову, чтобы не путалась под ногами!

— Вы меня убедили, мой господин, — сказал Нан и слабо улыбнулся. — Хотел бы я знать, каким видят меня здешние жители! Надеюсь, не слишком безобразным.

Еды им так никто и не принес, и они заснули крепким сном. Подводный ветер бродил над их головами и колебал тканые стены замка, единороги и кони кормились водорослями и брали моллюсков у конюха с руки, и стайки бабочек улетали от великана к Алисе де Керморван, ее величеству королеве озера Туманов. Все это было сновидением, и лицо Квинта Фарсала тонуло в чаще леса, погружаясь в него, точно в глубокую воду, и постепенно превращаясь в пятнышко света, маленькое, как затертая золотая монетка.

Глава десятая

ФАЛЬШИВЫЙ ВЕЛИКАН

Когда Ив открыл глаза, то поначалу испугался: он обнаружил себя в полной темноте. Он потер глаза, пытаясь сообразить, что же с ним случилось, пока он спал, и где он на самом деле находится.

А вдруг все это — путешествие через Броселиандский лес, дерево Вивианы, озеро Туманов, хоровод прозрачных арок — только привиделось ему во сне, и сейчас он наконец проснулся пленником в подземелье чьего-нибудь замка?

Он пошевелился и сел. Слабый свет начал пробиваться в окно — теперь Ив отчетливо различал на фоне темной стены узкую, чуть более светлую полосу. Он встал с высокой постели и приблизился к окну. Ощупал его. Холодный камень, чуть влажный. Должно быть, выпала роса. Близится рассвет. Сколько же он проспал?

Ив высунул руку наружу, чтобы ухватить горсть утреннего воздуха. Ветра не было; день занимался ясный — это ощущалось по тому, как уверенно разливалась в небе заря.

В комнате становилось светлее. Вот из сумрака проступили два больших сундука. На стене обнаружился факел, вставленный в закопченный держатель, а на одном из сундуков — большая медная лампа. Занавески, ограждающие кровать, были отдернуты, но сверху, заменяя их, свисала одежда: отороченный мехом плащ, полотняная рубаха, штаны, свившийся змеей наборный пояс.

Ив вытянул шею и громко позвал:

— Нан!

Под кроватью неожиданно зашевелились, кто-то сперва прошуршал, а затем панически забился и несколько раз стукнулся о раму кровати.

Ив заглянул под край покрывала, опускавшийся до самого пола. Там слепо метался Нан. Ив ухватил его за руку и вытащил наружу.

— Что ты там делал?

Нан потирал ушибленный лоб трясущейся рукой. У него зуб на зуб не попадал, так он замерз за ночь.

— Где мы, мой господин?

— Должно быть, там же, где и заснули вчера вечером, — в замке великана, — ответил Ив.

— Все великаны — людоеды, — проговорил Нан, еле ворочая языком.

— Не стоило трудиться ради того, чтобы сказать такую глупость, — отрезал Ив.

Нан весь посинел от холода, так что Ив уложил его в кровать и закутал четырьмя меховыми покрывалами. Нан глядел в потолок и ни к чему так не был готов, как к участи быть съеденным.

Между тем в комнате делалось все светлее. Теперь ясно было видно, что они действительно очутились в настоящем замке. Там, где стены не укрывали ковры, видна была старинная кладка: грубо отесанные камни, выкрошившийся строительный раствор, пятна плесени. Окно позволяло судить о толщине этих стен — в полторы человеческих руки.

Ив потянул за шнур, который приметил у одного из столбов балдахина. Комната наполнилась тихим звоном: где-то поблизости играли, перезваниваясь, колокольчики. Мелодия была простой и милой.

Нан испуганно замер.

— Что вы сделали, мой господин?

— Сейчас узнаем.

Вслед за музыкой в комнату вбежала молодая девушка в синем платье старомодного покроя. Она была босой, с распущенными светлыми волосами. Глаза у нее были совершенно круглыми и желтыми, как у совы; черты лица и сложение ее были гармоничны и приятны.

Девушка поклонилась неловко, но весело и сказала:

— Меня зовут Левенёз. К вашим услугам. Позовете, и я сразу прибегу со всех ног, а вы уж скажете, чего вам надобно и зачем трудились, надрывая глотку.

Нан уполз под покрывала и зарылся в них поглубже, а Ив приветливо кивнул девушке:

— Ты служанка в этом замке, милая?

— Я оруженосец Хунгара, — ответила Левенез. — Не стал бы он держать у себя какую-то служанку! Для этого Хунгар слишком великодушен.

— Кто же готовит для него еду? — спросил Ив.

— Когда он сам, а когда — Клотильда Брю, — ответила Левенез. — Но Брю уже старая, и ей трудно поднимать бычью тушу, не разрубив ее на кусочки. А Хунгар, мой господин, любит, чтоб целиком.

— Брю — тоже великан?

Левенез помотала головой.

— И не великан, и не служанка, она просто Клотильда. Корриганы украли ее давным-давно, потому что она умеет придумывать еду. В озере ею дорожат, как очень большим сокровищем.

— Как же Хунгар завладел ею, если она такая ценная?

— Он ею не завладел! — возмутилась Левенез. — Как вы можете говорить такое про моего доброго господина! Да он и гусеницы не обидит. Брю иногда приходит и готовит для него еду, вот и все. — Она подбоченилась и тряхнула головой. — О чем еще ты хотел спросить меня, рыцарь, прежде, чем я начну задавать тебе вопросы моего господина?

— Как вышло, что девица сделалась оруженосцем?

— Нет ничего проще, чем ответить на твой вопрос. Я желаю стать рыцарем, — сказала она, — а это значит, что сначала мне нужно пройти весь путь, от пажа до оруженосца и от оруженосца до посвященного. Пажом я уже была и носила красивую одежду, и принимала изящные позы, и подавала цветки и носовые платки. Но все это мне не понравилось. Теперь я ношу простую одежду, и принимаю позы мужественные, и подаю мечи, кинжалы и тяжелые кувшины с выпивкой, и вот это-то мне совершенно по душе! Теперь я могу задавать тебе вопросы моего господина?

Ив кивнул.

Левенез расставила ноги пошире, уперлась кулаками в бедра и, стараясь говорить низким голосом, произнесла:

— Хунгар, владелец этого замка, где вы провели ночь, прислал меня спросить: не голодны ли вы и не желаете ли умыться.

— И то, и другое, — тотчас ответил Ив.

— В какой последовательности? — настаивала Левенез.

— Если спрашивать сердце, то сперва поесть, потом умыться. Если же спрашивать голову, то сперва умыться, потом поесть.

— С кем ты советуешься чаще, рыцарь? — Левенез пристально посмотрела на него своими совиными глазами.

— Сердце — мой постоянный советник, — сказал Ив. — Да и голова, если с ней потолковать по душам, часто дает согласие на его решения. Ведь, рассудить здраво, во время еды человек пачкается. Так зачем же умываться дважды, если можно сделать это один раз и сберечь воду?

— Разумно, — признала Левенез. — Еще одно. Мой господин просил передать, во избежание глупых вопросов, что, когда он обещал вам завтрак, то имел в виду завтрашний завтрак, а не вчерашний. Передай, говорит, это чванливому рыцарю и его синюшному рабу, если вздумают возмущаться. Но вообще-то он добрый и всегда держит слово.

— Передай своему доброму господину, что мы чрезвычайно благодарны ему за заботу, — сказал Ив.

— Хорошо.

Ив спросил:

— Как, по-твоему, Левенез, что звучит обиднее: «чванливый» или «синюшный»?

— Ни то, ни другое, — ответила она мгновенно, — потому что все может перемениться. Например, он уже не синюшный, а какой-то красный и потный под этими покрывалами, а ты вовсе не чванливый, но любезный и приветливый. И теперь мой господин будет называть вас «любезный рыцарь» и «потный раб», и это тоже совершенно не к обиде.

И она убежала.

Ив сел на сундук, взял в руки лампу. Она была совсем простой работы, неинтересная. Масла в ней оставалось еще больше, чем наполовину.

— Скажи-ка, Нан, — заговорил Ив, обращаясь к кровати. Покрывала нехотя зашевелились. — Скажи-ка, Нан, какова тебе показалась эта девушка?

— На язык или с лица? — глухо отозвалось покрывало.

— С лица.

— Красавица, каких не сыскать.

— Какие у нее, по-твоему, глаза? — спросил Ив.

— Красивые, каких не сыскать.

— Например?

— Например, в Керверзене таких нет, и в Плуворе нет, и в самом Ренне тоже нет. Там у всех глазки маленькие, выпуклые, водянистые или кусачие. А у нее они лукавые, с искоркой, как будто она обучена думать о всяких таких вещах, каким у меня не найдется названия.

— Например? — настаивал Ив.

— Да будто я знаю! — сказал Нан. — В жизни ни о чем таком не думал, даже не догадывался, что оно бывает, покуда вас не встретил. Вот о таких.

— Какого они, по-твоему, цвета?

— Голубого, — сказал Нан.

— А формы?

— Глазной, — сказал Нан. — Голубые глаза самой что ни есть глазной формы. И внутри у них искорки.

— Интересно, — заметил Ив и замолчал, обдумывая услышанное.

Сир Ив в состоянии был оценить красоту корриганов с их странностями и изъянами, ведь он был воспитан чудовищем. Его занимало другое: почему Нан видел Левенез совершенно не так, как видел ее сам Ив?

Происходило это вовсе не потому, что Нан был совсем глупым и корриганы запросто могли его дурачить. На земле полным-полно простых людей, и глупых в том числе, но все они замечают у корриганов те самые недостатки, которые позволяют их разоблачить.

«Положим, озеро — настоящий мир, а суша — мир, исполненный ошибок, — раздумывал Ив. — Именно воздух искажает прекрасные лица корриганов и добавляет им странностей. Точно так же, как вода искажает наши лица… Сейчас мы находимся среди корриганов, в том мире, который их породил и который был для них предназначен. Следовательно, Левенез чрезвычайно красива, и Нан видит ее такой, какова она есть; я же увидел ее такой, какова она будет на земле».

Он хотел было немедленно обсудить все это с Наном, но взглянул на него и отказался от своей затеи: разговоры о подобных вещах с голодным человеком добавляют тому лишних страданий. Это Ив привык заедать голод беседой философской и, следовательно, бескорыстной; но для Нана подобная пища была чересчур тяжела и он бы лучше довольствовался молоком, сыром и хлебом.

«Все потому, что я проклят, — подумал Ив. — Поэтому у меня ясный взгляд, ведь терять-то мне нечего».

Тут вернулась Левенез. На голове у нее стоял медный таз и посреди таза — медный же кувшин с водой. На шее у нее висели два полотенца. В левой руке она держала серебряный кувшин, и там плескала отнюдь не вода; зубами она зажала кубок; в правой руке несла блюдо с холодным мясом, печеными овощами и свежим чесноком; под мышкой же у нее приютилась краюха хлеба. Левенез остановилась посреди комнаты и не мигая уставилась на Ива круглыми желтыми глазами.

Ив подошел к ней и перво-наперво вынул кубок из ее рта.

— Хорошо! — тотчас проговорила она.

Он поставил кубок на сундук и обеими руками снял с ее головы таз и кувшин.

— Ловко! — похвалила она.

Тогда он забрал у нее блюдо с мясом и печеными овощами и, как она ни сопротивлялась, выдернул из-под локтя краюху хлеба.

— Недурно, — одобрила она и покачала серебряным кувшином, до которого Ив еще не добрался. — Я налью тебе, а больше ничего делать не стану.

Она налила полный кубок вина, после чего бездельно уселась на сундуке. Ив, как был в одной рубахе, сразу же принялся за завтрак. Нан постепенно выбирался из-под покрывал: сначала из-под одного, потом из-под другого, потом сбросил сразу два, но тут же с криком натянул одно обратно: он оказался совершенно раздетым.

Левенез захохотала, а Нан стал поспешно натягивать штаны и рубаху.

Ни на мгновенье не прерывая трапезы, Ив заговорил с девушкой:

— Вчера на этом месте не было каменного строения.

— Разве говорить с набитым ртом вежливо? — удивилась Левенез.

— А таращиться на жующих людей разве вежливо? — парировал Ив и быстро обтер губы куском хлеба.

— А, — преспокойно согласилась Левенез. — Тогда продолжим.

И переменила позу, устраиваясь удобнее.

— Как вышло, что здесь за одну ночь вырос каменный замок? — снова спросил Ив.

— Вырос?

— Да, оруженосец, именно вырос. Вчера эти стены были из ткани, а сегодня они оказались каменными. Как такое возможно?

— Разве дважды спрашивать об одном и том же вежливо? — возмутилась Левенез.

— А разве не отвечать на вопросы вежливо? — возразил Ив.

— Ну да, — признала Левенез нехотя.

— Скажи мне правду касательно этого замка, оруженосец, — Ив заговорил с легким нажимом. — Мы заснули в шатре, а проснулись в четырех каменных стенах. Клянусь Господом, который по своему усмотрению возводит и раскалывает горы, мне это не нравится!

— Разве говорить о том великом, который раскалывает горы, сидя на сундуке в одной рубахе, — вежливо? — осведомилась Левенез.

Ив запустил в нее хлебной коркой и крикнул:

— Отвечай, оруженосец!

— Ладно, — сдалась Левенез. — Ты спросил три раза, так что придется мне ответить тебе. Этот замок был здесь всегда, и вчера, и позавчера, и за сто лет до твоего рождения тоже. Но и тканые перегородки находились тут одновременно с каменными стенами. В озере Туманов все существует и так, и не так, как наверху. Вы прошли по следу Вивианы и потому можете дышать водой. Скоро вы научитесь видеть предметы и события так, как видим их мы: одновременно и так, и эдак.

Тут она скорчила ужасную гримасу, так что левый глаз оказался у нее на два пальца выше правого.

— Ты хочешь сказать, здесь все постоянно меняется?

— Я знаю, что хочу сказать! — рассердилась Левенез. — Не надо мне подсказывать. Ты больше не любезный рыцарь, ты — слишком умный рыцарь, а за такое вообще-то отрезают уши. У всего, что существует в озере Туманов, не одно обличье и не одна природа, а сразу несколько. И все эти обличья одинаково прочны и истинны.

Она протянула руку и толкнула каменную стену. И вдруг стена заколыхалась, затрепетала, как будто была сделана из ткани. И в тот же миг свет хлынул в комнату, и Ив понял, что находится в помещении, выгороженном зеленой тканью, а над головой у него нет крыши.

Нан, барахтаясь в одеялах, лежал на голой земле. Кровать исчезла. Левенез тихонько засмеялась. Нан выбрался наконец на волю, затянул завязку на штанах и подбежал к сундуку. Он побыстрее схватил кусок хлеба, бросил на него кусок мяса и начал жевать, захлебываясь слюнями.

— Почему он так ужасно ест? — спросила Левенез.

— Разве это ужасно? — удивился Ив.

Она передернула плечами:

— Мой добрый господин тоже любит большие куски, но у него не течет изо рта и не повисает на подбородке, и кусает он с очень большим достоинством. А его нижняя челюсть двигается так размеренно, что музыканты отсчитывают по ней такт.

— Когда-то твой господин был простым великаном-наемником, — сказал Ив, — и главным его занятием было браниться, пугать людей и убивать их. Он делал это за деньги и с весьма большой охотой, потому что не знал другой жизни. Корриганы украли его, накормили досыта, отучили браниться и приохотили к возвышенным чувствам. Ничего удивительного, если у него перестало течь изо рта, и он ест, не роняя кусков себе в бороду! Устрой этого Нана в добром рыцарском замке, одень его получше и корми как следует, — посмотрим, каков он будет через сто лет.

Левенез долго смотрела то на Ива, то на его спутника, а потом медленно покачала головой.

— Нет, умный рыцарь, теперь ты ошибаешься. Мой господин, может, и был когда-то дурно воспитан, но душа в нем нежная; она-то и подсказывает ему, как себя вести. Твой же человек немножко воспитан — кое-как и самую малость, но душа в нем как обрубок хвоста: сколько ни виляй, ветра не поднимет. А такой человек, сколько его ни одевай, сколько ни потчуй, никогда не перестанет ронять куски себе в бороду.

— Я буду звать тебя сущеглупым оруженосцем, — выслушав ее, сказал Ив.

Левенез наклонила голову набок:

— Еще чего! Почему это?

— Потому что ты воображаешь, будто можешь понять человека. Вот почему ты — сущеглупый.

— Я девушка, значит — сущеглупая, — поправила Левенез.

— Ты оруженосец, — сказал Ив. — И как оруженосец ты — дурак, потому что позволяешь гостю переспорить себя. А вот как девушка ты добрая и красивая. Теперь понимаешь разницу?

— Ты видишь меня одновременно и тем, и другим? — обрадовалась Левенез и даже хлопнула в ладоши. — Началось! Скоро ты станешь совсем настоящим, дорогой сир! Ты станешь таким настоящим, что я как девушка полюблю тебя! Учти, — она подняла палец, — я буду любить тебя только как девушка, потому что как оруженосец я обожаю только моего господина.

— А твой господин обожает Алису де Керморван, — сказал Ив. — И как великан, и как хозяин замка, и как Хунгар, и как человек, — он обожает ее весь, целиком.

— Когда такое случается, — сказала Левенез, став серьезной, — это называют смертельная любовь. От нее корриганы могут заболеть и даже погибнуть. Ни одна из нас на такое не решится.

— Я знал одну, — проговорил Ив, — которая решилась. С ней ничего ужасного не случилось, хоть она и потеряла своего возлюбленного.

— Если она до сих пор жива, — сказала Левенез, — значит, и он не разлюбил ее, а просто куда-то делся на время. Это совсем другое. Алиса не хочет ответить моему господину, потому что боится перепутать великанов. В озере Туманов их двое.

— Как можно перепутать любимого человека с чужим? — удивился Ив.

— Такое случается сплошь и рядом, — ответила Левенез. — Поищи в памяти и поймешь, что я права.

Ив усердно начал искать — и думал он о своих предках: об Эрване де Керморване, который любил Сибильду, а обесчестил Сакариссу; о Тряпичном Рено, который любил Паламеду, а женился на Мари; думал он и о Мари, которая считала, будто ненавидит своего мужа, а на самом деле любила его, просто она была злая; но страшнее всего было ему вспоминать о своей матери, которая любила одного Алена, а вышла за другого.

Левенез внимательно наблюдала за Ивом.

— Видишь, умный рыцарь! — вскричала она торжествующе. — Ты подумал своим умным умом, и сердце скорехонько растолковало ему, что к чему. И теперь самое время для тебя умыться.

Она отобрала у Нана недоеденный кусок.

— Полей своему господину на руки, чтобы он мог освежить лицо и смыть с себя жир и пыль.

— Сама поливай, — сказал Нан, пытаясь снова завладеть хлебом.

— Еще чего! — сказала Левенез. — Я не служанка, а оруженосец.

— Я тоже не служанка, — сказал Нан. — Я голоден.

Ив забрал хлеб у Левенез и залепил Нану рот. Затем указал ему на кувшин с водой.

Не имея возможности возражать, Нан подчинился. Ив умылся и подобрал с пола одежду, которую приготовили для него, пока она спал. Пока замок был каменным, она висела на веревках, а теперь аккуратно была разложена на ковре.

Ив оделся, а Левенез помогла ему затянуть все шнурки и завязки и сделала это как оруженосец и как друг, а потом поцеловала его в щеку как девушка и подруга.

— Расскажи мне еще о втором великане, — попросил Ив.

— Для начала скажи, слыхал ли ты когда-нибудь о замке Карминаль?

Сир Ив ответил:

— Что бы я ни знал о нем в тех землях, где жил когда-то, все это бесполезно, потому что озеро Туманов каждой вещи, каждому человеку и каждому чувству дает другой смысл.

Поразмыслив, Левенез сказала:

— Хитро. Я буду звать тебя отныне — «хитрый рыцарь».

— Расскажи мне о замке Карминаль, — попросил Ив.

— Если тебе угодно, — сказала Левенез с важностью. — Слыхал ли ты о короле Артуре? Не говори, что нет или что у тебя дома он означает нечто иное, нежели здесь. Он один и тот же для любого места и для любого времени, а это качество редкое и присуще только некоторым людям и некоторым рубинам, а больше никому.

Ив только кивнул, чтобы она продолжала.

— Когда король Артур охотился в Броселиандском лесу, он заночевал в замке Карминаль и провел там ночь и день, а потом уехал. Ничего особенного, скажешь ты, да только не для Карминаль. Она влюбилась в короля, и влюбилась насмерть. А ты уже знаешь, что это означает.

— Кто влюбился в короля? — не понял сир Ив.

— Карминаль, — нетерпеливо повторила Левенез. — Ты плохо слушал меня, хитрый рыцарь. Я буду звать тебя «рыцарь с затычкой в ухе».

— А я назову тебя нахальным оруженосцем, — сказал сир Ив. — Или нет, дерзким оруженосцем. А лучше всего — «оруженосцем, который никогда не станет рыцарем, потому что не владеет искусством учтивой речи».

— Слишком длинно, — поморщилась Левенез. — Любой фазан остынет, прежде чем ты успеешь позвать меня, чтобы я подала его на стол.

— Я люблю холодных фазанов, оруженосец, который никогда не станет рыцарем, потому что не владеет искусством учтивой речи, — сказал Ив. — Я просто сам не свой от холодных фазанов, слышишь, ты, оруженосец, который никогда…

— Ой, ой! — вскричала Левенез! -

Пока ты не начал называть меня так, я и не знала, как ужасно это звучит! Я дам тебе имя «рыцарь, придумывающий длинные имена».

— Это тоже слишком длинно, — заметил Ив. — Сойдемся на «дерзком оруженосце».

— Ладно, — кивнула Левенез. — Сойдемся на «жестоком рыцаре».

— Я не жестокий, — сказал Ив. — Мне не нравится имя.

— Мой господин вовсе не жестокий! — подтвердил Нан. — Иначе лежать бы тебе с отрубленной головой, болтливая девица.

— Вот видишь, — сказал Ив. — Даже он признает, что я добр и мягок.

Левенез пощупала свою голову и вздохнула:

— Прожорливый раб прав. Я назову тебя «суровый рыцарь» и покончим на этом! Теперь скажи: ты знаешь, кто такая Карминаль?

— Владычица замка Карминаль? — предположил Ив.

Левенез сморщила нос.

— Не знаешь! И не угадал!

— Корриган? — снова рискнул Ив.

— Карминаль — это замок, — сказала Левенез, дерзкий оруженосец. — Я ведь только что тебе рассказывала о том, что король Артур охотился как-то раз в Броселиандском лесу и заночевал в замке Карминаль, а она в него влюбилась. Любой замок, мой суровый сир, — это женщина, даже тот, у которого башни не круглые, а квадратные в сечении. Это как женщина, переодетая в мужское платье. Она всегда может скинуть одежду и… — Левенез осеклась и сказала: — Похоже, я что-то не то говорю.

— Затрем последнюю фразу, — предложил Ив, — и прилепим на это место пару золотых монеток, чтобы уж наверняка. Карминаль — это замок, а любой замок — женщина. И она влюбилась в короля, но король даже не подозревал об этом и уехал.

— Это моя история, — надулась Левенез. — Не рассказывай ее вместо меня! Карминаль так горевала и тосковала, что начала умирать. Но корриганы пожалели ее и забрали к себе, на дно озера Туманов. Так она скрылась из людских глаз. Там, наверху, ей не с кем было поговорить об Артуре. Да и не нашлось бы среди людей никого, кто понимал бы ее безмолвную речь. А здесь она обрела друга, который знал Артура лучше, чем она сама. Потому что она-то видела короля только одну ночь и один день и могла рассказать, как он приехал после охоты, как спешился, как был переодет к ужину, как умывался и как ел, а потом — как спал и как проснулся. Из года в год она повторяла себе эту историю: как приехал Артур после охоты… — Левенез махнула рукой, явно пропуская часть рассказа. — Мерлин, дремлющий внутри дерева, впустил ее в свои сны, и она начала видеть, как Артур был ребенком и как он сделался королем, как повсюду он находил и расколдовывал древние знаки и как женился на ошибочной женщине, которая перепутала возлюбленных: она вообразила, будто и впрямь любит Артура, а на самом-то деле любила Ланселота.

Нан перестал жевать.

— Эй, погоди-ка, оруженосец, — вмешался Нан. — Хочешь сказать, даже под водой от дерева Вивианы нет спасения? Я уж пробовал с ней потолковать, да она мне чуть руки по самый локоть не отъела. Скажи мне, где это дерево, и я за милю буду обходить его.

— Это очень большое дерево, — сказала Левенез, не удостоив Нана ответным взглядом. Она обращалась исключительно к Иву. — И некоторые его корни тянутся из озерного дна, а другие укрепились на берегу. Сквозь корни хорошо видны те двое, спящие вечным сном внутри ствола. Можно слышать, что они говорят. Они никогда не разговаривают между собой, каждый грезит о своем, а друг на друга они сердятся. Карминаль близка с Мерлином много лет. Тебе действительно ничего об этом не было известно, суровый рыцарь?

Ив покачал головой.

— Я подхожу к главному, — объявила Левенез и отобрала у Нана блюдо с остатками еды. — Это очень важно, поэтому никто больше не жует. Пусть он умоет лицо, — прибавила она и ткнула в Нана пальцем. — Невежливо слушать такие вещи с крошками на губах и заспанными глазами.

Нан опустил лицо в таз с водой, где недавно умывался Ив, потер глаза пальцами и вынырнул. Левенез бросила ему полотенце.

— Я подожду, прожорливый раб, пока ты закончишь. Все подождут: Карминаль, Мерлин, твой суровый господин, мой добрый господин и тот второй великан. Все будут ждать, пока ты приводишь в порядок свою непривлекательную рожу.

Она скрестила руки на груди, а Нан пробормотал:

— Ух ты! Какая кусачая девица!

Левенез охотно подтвердила:

— Я могла бы откусить тебе нос, если бы захотела.

— Я бы тоже мог, — ответил Нан. — Я бы тоже откусил тебе нос!

— Ну так попробуй! — сказала она, не на шутку рассердившись.

— Я не откусываю носов девицам, — объявил Нан. — Была бы ты замужней дамой — другое дело.

Левенез покраснела, а Ив приказал:

— Довольно! Нан, молчи. А ты, дерзкий оруженосец, продолжай. Что случилось с Карминаль?

— Ее захватил великан.

— Другой великан? — уточнил Ив.

Левенез кивнула.

— Для сурового рыцаря ты весьма догадлив. Обычно суровые рыцари не так догадливы.

— Называй меня «догадливый рыцарь», — предложил Ив.

— Я лучше стану называть тебя по имени, — сказала Левенез. — Как тебя зовут?

— Меня зовут Ивэйн, — сказал Ив.

Как и Ллаухир, услышав это имя, девушка задумалась. Она ощущала скрытую в нем неправду, но вместе с тем знала, что оно правдиво. Эта двойственность ласкала мысли корриган, словно шелковая одежда.

— Хорошо, сир Ивэйн, — сказала наконец Левенез. — Я расскажу тебе все.

* * *

Сир Эвелак был великаном. Но в отличие от Хунгара, который сражался в наемниках и, пока не был похищен корриганами, никогда не имел собственного угла, — сир Эвелак владел землей и маленьким полуразрушенным замком. Для собственных крестьян он оказался хуже чумы, потому что обирал и разорял их из года в год, и они становились все более тощими. Чума приходит и, набив свое черное брюхо мертвецами, убирается восвояси; но сир Эвелак не таков: никуда он уходить не собирался.

В округе поговаривали, будто сир Эвелак рожден вне брака. Якобы матушка его согрешила с заезжим великаном, пока настоящий ее муж сражался с сарацинами в Святой Земле. Ничем другим не объяснить ни нрав сира Эвелака, ни его размеры, ни сложение. А ведь известно, что великаны сложены иначе, чем обыкновенные люди: например, то, что у людей широко и толсто — ляжки и область груди, — у великанов очень толсто и чрезвычайно широко.

Когда сир Эвелак достиг совершеннолетия, земля его и все жившие на ней люди застонали от такого бедствия. Он имел обыкновение, проголодавшись, ездить по крестьянским дворам и там хватать свиней, овец и даже коров и жарить их целиком. За этот злой обычай его называли «людоедом».

Задумавшись о женитьбе, сир Эвелак начал рассылать гонцов по окрестным сеньорам, но везде он встречал отказ. Ни одна девица не соглашалась соединить с ним судьбу; да и не нашлось бы ни одного отца, который дал бы согласие на брак своего чада с подобным чудовищем.

Раздосадованный, сир Эвелак принялся разбойничать. Собственные его люди давно уже не могли его прокормить, поэтому он нападал на чужие хозяйства и таскал скот. Никто не мог доказать, что это именно его рук дело, и потому сир Эвелак ловко уклонялся от обвинений.

Но спустя некоторое время к кражам скота сир Эвелак присовокупил похищения молодых девушек и украл таковых с десяток. Наконец он осмелился поднять руку на дочь соседа и силой увез ее в свой замок, где и обвенчался с ней помимо ее воли. В первую же ночь она умерла, и ее тело нашли на перекрестке дорог, в убранстве из увядших цветов.

Это переполнило чашу терпения, и к замку великана подошло целое войско. Люди сира Эвелака разбежались при первом же появлении солдат, а сам Эвелак отважно сражался на стенах замка, бросая в осаждающих огромные глыбы. Но сир Эвелак, будучи, как многие злые великаны, существом весьма недальновидным, слишком увлекся выламыванием и бросанием камней, так что в итоге разрушил собственный замок.

Когда он увидел, что укрытие уничтожено, то обратился в бегство. Ни один конь не мог снести его, поэтому Эвелак бежал, как бегают обычные простолюдины, только в три раза быстрее — ведь у него были такие длинные ноги!

Всадники то настигали его, то отставали, а если кто-нибудь пытался поразить его пикой, великан наносил ему удар кулаком или коленом и таким образом увечил беднягу.

И вот погоня привела их в Броселиандский лес. Убегая, великан наступил на переплетенные следы Вивианы, и преследователи, не заметив опасности, попались в ту же ловушку. Долго кружили они по лесу, не находя ни выхода, ни друг друга. Несколько раз случалось им наткнуться на великана. Тогда они окружали его и вызывали на бой, но в последнюю минуту великан исчезал, а враги его обнаруживали, что сражаются друг с другом и уже нанесли один другому тяжелые раны. Многие из них таким образом умерли, а иные обратились в хищных птиц и теперь кричат по ночам, выискивая добычу. Ничто не приносит им удовлетворения, ибо все, кто попадает к ним в когти, — мыши, мелкие птички и прочие существа, — не являются тем, за кем они на самом деле охотятся. И все они обречены ловить Эвелака до самого Страшного Суда — и никогда не поймать его.

Что касается беглеца, то он достиг озера Туманов и, не колеблясь ни мгновения, вошел в воду. Терять ему было нечего, а будучи великаном, он не очень-то опасался волшебных существ. Великаны имеют обыкновение полагаться на свои огромные размеры и силу.

Поначалу корриганы приняли его как гостя. Ведь им неизвестно было, что он натворил, а сам он рассказывал о себе гладко и трогательно. Следует также отметить, что сир Эвелак довольно хорош собой — на великаний, конечно, лад — и выглядел безобидным и несчастным, в разорванной одежде и с окровавленным лицом. Он утверждал, что люди гнали его с самого детства, ведь он уродился не таким, как прочие. Сетовал на человечью жестокость — и в это легко было поверить, потому что выглядел великан как настоящий беглец, с репьями в волосах, весь израненный и такой оголодавший, что кожа его сделалась смуглой, как у сарацина.

— Карминаль влюбилась в него, — сказал сир Ив, выслушав историю до этого места. — Вот что произошло.

— Не только Карминаль, — вздохнула Левенез. — Я тоже. Немножко, — тотчас добавила она. — Но Карминаль полюбила его сильнее. Она открыла перед ним двери и впустила его в себя. Замок, если только он настоящая женщина, может, подобно корриган, наделить человека тремя дарами: даром богатства, даром долголетия…

— А третий дар — тайна, — заключил Ив.

— Да; и если человек любит по-настоящему, то тайной окажется любовь; если же человек предаст корриган, то третий дар будет свободой от него. То же самое касается и великанов, — сказала Левенез. — Карминаль быстро поняла, что Эвелак — жадный, ненасытный, корыстный и никого, кроме своего чрева, не любит. Если бы она влюбилась в него насмерть, то погибла бы. Но она полюбила его самую малость.

— Почему же она не воспользуется третьим даром? — удивился сир Ив.

Левенез прищурилась:

— Я назову тебя «сущеглупым рыцарем», сир Ивэйн. Она прибегает к этому дару прямо сейчас! Ты должен отправиться к замку Карминаль и убить великана.

* * *

Левенез, пыхтя и краснея, притащила доспехи в сетке. Ив подтолкнул Нана:

— Помоги ей.

— С чего бы? Она оруженосец, вот пусть и трудится.

— Она девушка.

— Я не хочу унижать ее, — сказал Нан. — Усомниться в будущем рыцаре — значит, растоптать его честь. Особенно если это девушка. Они чертовски чувствительны к подобным вещам.

Левенез свалила доспехи на ковер и провела ладонью по лицу. А Иву вдруг представилось, как когда-то Эрри принес доспехи в часовню и как он, Ив, испытал сильнейшее разочарование при виде оруженосца, выбранного для него дядей. Но это случилось очень давно и почти забылось.

Пока Левенез и Нан облачали его, он молчал и слушал, как они препираются.

— Почему этого вашего фальшивого великана должен убивать именно мой господин? — сердился Нан. — Разве ты не видишь, какой он юный да хрупкий?

— Другие потерпели неудачу, — ответила корриган. — А от юного да хрупкого еще неизвестно, чего ожидать.

— Да с чего ты вообще взяла, что он в состоянии одолеть великана?

— Все равно ведь нет никаких других рыцарей поблизости. Поневоле придется ему отправляться.

— А если великан сам убьет моего господина?

Левенез задумалась.

— С какой же стати великану убивать твоего господина? — сказала она наконец. — На ощупь мессир Ивэйн вполне крепок, а в доспехе да с мечом в руке — так и вовсе молодец.

— Как ты посмела ощупывать моего господина?

— Я тайком, — объяснила Левенез, — он ничего и не заметил.

* * *

Единорог явился и позволил Иву оседлать себя. И они выступили из тканого замка. Впереди шла Левенез, босая, с распущенными волосами; она держала под уздцы коня. Ив, в полном вооружении, с копьем в руке, сидел в седле и думал о том, что куда проще быть миниатюрой рыцаря в толстой книге, нежели рыцарем из плоти, крови и железа. Нан занял место у его стремени. Они передвигались шагом, как в майском шествии.

По пути к ним присоединялись корриганы и единороги, так что в конце концов составился настоящий поезд. Когда дорога повернула, Ив увидел большую толпу мужчин и женщин, с белыми и красными волосами, в одежде странного покроя, с разными, криво пришитыми рукавами, босых или в обуви не по размеру. Некоторые носили куртки с нашитыми медными пластинами и скрещенные мечи за спиной; воинами были и мужчины, и женщины.

Нан сказал:

— Что ж Карминаль раньше-то не звала на помощь? Давно бы ее уже освободили, если бы хотели. Вон, какая армия собралась!

Левенез обернулась к нему и бросила через плечо:

— Где ты видишь армию?

— Да здесь же! — Нан махнул рукой на шествие. — Ух ты, сколько народу.

— Это не армия, — фыркнула Левенез. — Никто из них не намерен сражаться. Великана можно убить только в поединке. Они идут посмотреть, как это случится.

— И что же, ни один не поможет моему господину? — поразился Нан.

— Каким это образом они должны помогать ему? Ты хоть понимаешь, что значит — «великан»? Это значит — огромный человек. Больше любого человека, единорога или корригана. — Она поднялась на цыпочки и показала рукой рост воображаемого великана — выше, чем могла дотянуться.

— Мы же видели твоего господина, — напомнил Нан. — Так что не трудись пугать. Мы представляем себе, что такое великан.

— Не представляете! — возразила Левенез. — Мой господин — добрый, а этот — злой. Он ужасный, страшный и потому кажется гораздо больше размерами.

— Когда медведя травят собаками, — сказал Нан, — то медведь тоже огромный. А собаки маленькие. И все-таки они его побеждают.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду! — сказала Левенез. — Послушай, как оно бывает. Когда рыцарь выходит на поединок с великаном, сходятся все корриганы, какие только есть поблизости, чтобы кричать, махать платками, и перевязывать раны, и хоронить с пением, и танцевать на могиле в лунном свете.

Одним прыжком Нан подскочил к Левенез и схватил ее за волосы:

— Ну-ка, погоди, оруженосец! Что ты такое болтаешь про могилы?

Волосы корриган были жесткими, как конская грива.

— Я говорю, что погибшего рыцаря хоронят с пением и танцуют на могиле, — сказала Левенез сердито. — Что непонятного в моих словах?

— Ты ведешь моего господина на смерть? — прошипел Нан.

— Да кто тебе сказал? — возмутилась Левенез.

— Ты!

— Ничего подобного я не говорила. Я просто объяснила тебе, что происходит в обычных случаях. И ради чего собрались все эти красиво одетые корриганы. Чтобы ты не воображал, будто это какая-то там армия. Чтобы победить одного великана, вовсе не нужна армия. А вот для того, чтобы как следует похоронить павшего рыцаря, армия потребуется. Не вижу в моих словах ничего такого, что вынуждало бы разумного человека дергать меня за волосы.

Нан нехотя выпустил ее и отошел в сторону.

Дорога вела через луга и рощи. Иногда она свивалась петлями по совершенно ровному полю, где ничто не препятствовало ей пролечь прямо, как полет стрелы. Другой раз она вдруг упиралась в густой лес, словно в попытке пробить тараном глухую стену деревьев, и стволы действительно расступались, пропуская шествие. Случалось, то, что было совсем близко, вдруг отодвигалось. Казалось, до холмов рукой подать — но приходилось потратить немало времени, чтобы достичь их. А роща, которая шумела на горизонте, приблизилась будто бы сама собою и притом за считанные минуты.

Несколько раз Иву чудилось, будто он замечает впереди длинные золотые башни неведомого замка; они вонзались в низкое небо и несколько мгновений посылали слепящие лучи; затем видение мягко таяло, и там, где оно было, воцарялся полумрак. Одни деревья стояли в цвету, другие уже принесли плоды; но и цветы, и плоды были незнакомыми.

Наконец впереди действительно появился замок — высокий, серый, с круглыми башнями.

— Какой хмурый! — вырвалось у Ива.

Левенез быстро повернулась к нему.

— О нет, Карминаль вовсе не хмурая! Ты бы сам, небось, выглядел не лучше, если бы тебя держали в плену! Когда ты освободишь ее, она сразу же станет очень красивой, а весь этот мох, свисающий со стен, и все эти серые камни, и мрачные бойницы, и кусачие зубцы наверху стены, и решетки с шипами — все это преобразится.

Ив молча смотрел на замок, а корриганы, расположившись на большом лугу, принялись болтать между собой, настраивать музыкальные инструменты и раскладывать скатерти, кувшины с вином, фрукты, сыр и хлеб редчайшей белизны. Уже рубили шесты для шатров и собирали цветы для украшений. Единороги ходили среди них, пощипывали траву, поглядывали на корриганов.

Левенез похлопывала Единорога по шее и поправляла ногу Ива в стремени. Ив выглядел совершенно одиноким среди веселящихся корриганов. Для него как будто не существовало больше ни обитателей озера Туманов, ни Левенез, ни Нана. Он смотрел только на замок.

Плющ и старый мох свисали с каждого уступа; ворота были наглухо закрыты, а с башни прилетела одинокая стрела и вонзилась в землю у ног сира Ива.

Ив подъехал к воротам и ударил в них копьем.

— Сир Эвелак! — закричал он. — Выходите, я хочу сразиться с вами!

— Ничего подобного! Вовсе вы не хотите со мной сражаться! — раздался низкий мужской голос неожиданно близко. Говоривший стоял прямо за воротами, а голос проникал наружу через крохотное забранное решеткой окошечко наверху двери. — Это ведь они вас заставили, верно? Корриганы — красноволосые да косоглазые, шестипалые, и такие, у кого обе ноги левые, и с крошечными острыми горбиками между лопаток, ночные плясуны, певцы невпопад!

— Они пожалели вас за то, что вы уродились не таким, как все, — сказал Ив, — а вы браните их на чем свет стоит.

— Вы тоже стали бы бранить их, — сказал великан из-за двери, — если бы они обошлись с вами так, как со мной. Сперва они клянутся тебе в любви, а потом отказываются от своих слов. Сперва пускают тебя в замок, а потом стараются выгнать оттуда. Нет уж, что мое — то мое. Коли отдали, нечего отбирать.

— Корриганы не таковы, как я или вы, — возразил Ив. — Хоть вы и великан, как говорят, но привыкли к жизни среди людей и судите всех человечьей меркой.

— Сдается мне, у вас больше здравого смысла, чем у ваших предшественников, которых я насадил на копье, — сказал Эвелак. — Поэтому убирайтесь подобру-поздорову.

— Прекратим этот разговор, — попросил Ив. — Не то сострадание помешает мне убить вас.

Великан расхохотался.

— Кто вам сказал, что вы сумеете это сделать?

— Ни слова больше! — закричал сир Ив и отъехал от ворот.

Долго ждать ему не пришлось. Ворота замка отворились, и перед Ивом предстал великан. Ростом сир Эвелак был выше Ива по меньшей мере на пять голов и шире в семь раз. Его ручищи были толще ног сира Ива, что до его ножищ, то на них лучше было не смотреть.

Голову сира Эвелака венчала разлохмаченная шапка вьющихся черных волос. Во многом этот рыцарь напоминал эфиопа — и шевелюрой, и толстыми носом и губами; только кожа у него была совершенно белая. Под мышкой он держал шлем, а его грудь закрывала кираса. В руке у него было толстенное копье.

— Ну что, мальчик, — проревел сир Эвелак, — не остыло еще в тебе желание помериться со мною силой?

— Сказать по правде, подобное желание во мне не только не горело, но даже и не тлело, однако выбирать не приходится, — отвечал сир Ив и поднял копье.

Сир Эвелак зарычал, как два разъяренных быка — казалось, крик исходит не из одной, но из двух глоток разом. Из ворот вышел конь, гигантский, под стать своему хозяину. Сир Эвелак надел шлем, уселся в седло, уперся ногами в стремена и поднял копье. Они выехали на поле под стеной замка, разъехались и помчались навстречу друг другу.

Никогда еще Ив не получал таких ударов — он даже и не подозревал, что подобное возможно: чтобы небо взорвалось прямо у него в голове, тело рассыпалось, а правая рука онемела. Он почувствовал, как с него стаскивают шлем и делают это весьма грубо: голова несколько раз ударилась о землю.

— Нет, — сказал Ив. — Я буду сражаться пешим.

Он услышал громовой хохот.

— Так ты не сдаешься, маленький рыцарь?

— Оруженосец! — крикнул Ив, пронзительно и тонко.

Подбежала Левенез и помогла ему подняться на ноги. Великан стоял рядом, расставив ноги и опираясь на меч. Его копье лежало на земле. Рядом валялись обломки второго копья, поменьше. На кирасе великана виднелась вмятина.

— Вы тоже вышибли его из седла, мой господин, — прошептала Левенез ему на ухо. — Думаю, под кирасой у него здоровенный синяк.

— Я сам сплошной синяк, — ответил Ив, едва шевеля губами. — Мне не совладать с ним.

Левенез серьезно кивнула ему и поцеловала в щеку, а потом подала меч и отошла.

— Готов, мальчик? — осведомился великан.

Ив услышал, как очень далеко играет виола.

— Готов, — сказал он.

Эвелак взмахнул мечом над головой, а Ив ударил его под горло. Это произошло почти одновременно. Эвелак рухнул, погребая под собой своего противника. Кровь хлынула водопадом; Ив понял, что тонет. Сверху на него не мигая смотрел огромный мутный глаз. Ив лежал на дне быстрого ручья. Вода, поначалу коричневая и мутная, постепенно становилась все более прозрачной. Она бежала быстро, и очень высоко, наверху, плясало налившееся кровью солнце.

В ручей погрузились руки, чрезмерно большие, искаженные водой, увеличенные течением. Они подхватили Ива за плечи и потащили наверх. Он не сопротивлялся. Вода вошла в его ноздри, в рот, в глаза, в уши; в груди горело.

Он услышал, как над его телом ссорятся мужчина и женщина.

Мужчина кричал:

— Ты утопила моего господина!

— Лучше помоги поднять его! — огрызалась женщина.

— Не трогай его!

— Он тяжелый!

— Курица!

— Я оруженосец, ты, потный раб!

— Я не раб, дура!.. Ты убьешь его!

— Ты сам убьешь его!

— Вы оба… — прошептал Ив и понял, что все это с ним происходит не в первый раз. Он уже лежал мертвым, а мужчина и женщина наперебой терзали его своими заботами. — Вы оба меня убьете, — сказал Ив еле слышно.

— Он не дышит! — закричала женщина. — Помоги встряхнуть его!

Они дергали и волокли Ива, зажимали ему нос и давили на живот, и вода потекла у Ива изо рта, из глаз, из ноздрей и из ушей.

— Пустите, — умолял он, но они не слышали.

— Ему больно, — сердился Нан.

— Вот и хорошо! Боль не позволит ему умереть, — отвечала Левенез, и ее голос скрежетал, как нож по стеклу.

Виола играла совсем близко. Ив попытался оттолкнуть от себя чужие руки.

— Он пошевелился, — обрадовалась Левенез.

— Тебе показалось, — возразил Нан безнадежно. — Он мертв.

— Ты же говорил, что ему больно.

— Он мертв, и ему больно. Умирать — это больно.

— Откуда ты знаешь?

— Меня убивали несколько раз. Вот и знаю.

— Ха! — сказала Левенез. — При чем тут ты? Кому ты интересен?

— Никому. Я просто так сказал. Чтобы ты поняла.

— Лучше помолчи. Он шевелится.

Нан вдруг набросился на Ива, как стервятник, и закричал:

— Вы меня слышите? Мой господин, вы слышите меня?

Ив открыл глаза и снова увидел мертвый глаз великана — огромный, выпученный, в обрамлении пушистых ресниц.

— Виола, — прошептал Ив.

Музыка была теперь повсюду. Ив лежал на берегу ручья с быстрой прозрачной водой. Вокруг пестрели цветы. Их собрали по всему лугу и густо утыкали ими землю вокруг Ива. Прямо над рыцарем соорудили арку из гибких ветвей и увили ее травой. В головах у него сидела маленькая корриган и играла на виоле.

Эта корриган была исключительно худой, с тонкой жилистой шеей и редкими серыми волосами. Ее красные глаза выглядели заплаканными, губы были синими. Синеватыми были и длинные тощие пальцы, сжимавшие смычок. Они хмурилась и кривила лицо, но музыка, которая изливалась со струн виолы, была совершенной противоположностью своей создательнице: полнокровная, веселая, она вызывала в мыслях быстрые прыжки и зеленый цвет.

Поймав взгляд Ива, корриган сказала:

— Меня зовут Йонана. Я названая сестра Карминаль.

Ив молчал.

Йонана сказала:

— Карминаль замок, но это не имеет значения. Я тоже влюблена в Артура.

«Где мои люди?» — хотел спросить Ив. Но не смог произнести ни звука. До него донесся пронзительный вопль Левенез:

— А я говорю, лучше вино!

— А я говорю, лучше вода! — орал в ответ Нан.

— Разбавленное вино, — предложила Левенез.

— Чистая вода! — упирался Нан.

— Уморить его хочешь? Вода не утоляет жажду!

— Отравить его хочешь? У него вся глотка обожжена кровью!

— Да я тысячу раз поила раненых!

— Да я сам тысячу раз был ранен!

— Голодранец!

— Курица!

Донесся звук пощечины, а потом Левенез поднесла к губам Ива флягу с крепким вином. Ив выпил несколько глотков и только хотел поблагодарить оруженосца, как Левенез куда-то исчезла, а рядом возник Нан с горящей щекой и кружкой, полной воды.

— Пейте, мой господин, и не слушайте эту женщину. Она хочет вашей смерти. Корриганы коварны. Им только бы петь да плясать. Вон, уж и праздник приготовили. На вашей могилке поплясать.

Он повернулся к музыкантше.

— А ты чего тут пиликаешь? Думаешь, помрет — тут-то и начнется ваше корригановское веселье?

— Оставь, — попросил Ив. — Мне нравится музыка.

— Ладно, — проворчал Нан и вдруг исчез.

На его месте возникла Левенез. Ее круглые желтые глаза горели. Она хватила кружкой обо что-то твердое, так что глина разлетелась на куски. Фляга вновь ткнула Ива в губы.

— Это доброе чистое вино, мой господин.

Ив послушно выпил вино. Нан, с мокрыми волосами, вцепился в уши Левенез. И тут Йонана опустила смычок, схватила полено, приготовленное для костра, и безмолвно принялась охаживать обоих.

Ив лежал на траве, среди увядающих цветов. В прозрачной арке, увитой травой, уже проступали первые звезды. Вдали вспыхнули костры, оттуда доносилась музыка. А вокруг Ива дрались, и наступали друг другу на руки, и таскали за волосы, и разбивали посуду, и кидались палками, и рвали одежду, и волтузили, и дубасили, и молотили кулаками, и макали лицом в ручей. Ив смеялся, когда об него спотыкались и падали. И в конце концов рядом с Ивом грохнулся Нан, и сир Ив, приподнявшись на локте, сказал ему:

— Клянусь ногой, Нан! Принесешь ты мне наконец выпить?

Глава одиннадцатая

КАРМИНАЛЬ

Ив проснулся на рассвете. Вокруг мертвым сном спали корриганы: разметавшись или съежившись, обнимая подругу или одиноко, с одной лишь плетеной флягой под мышкой; иные заснули, не разжав кулаков и продолжая драку даже за границами сна, другие лежали осыпанные лепестками разорванных цветов, словно поцелуями.

Ив приподнялся на локте. Голова немного болела, но не кружилась. Тогда он встал и прошелся немного. После недолгого сопротивления ноги согласились подчиниться своему законному повелителю, что наполнило его сердце гордостью. Сейчас он меньше всего хотел бы, чтобы его заметили Левенез или Нан: уж наверняка они придумали бы, как его снова уморить.

Но едва он подумал о них, как сразу же заметил обоих. Они лежали в сырой низинке, в россыпи мелких синих цветов. В одной руке Нан держал горлышко разбитого кувшина, другой вцепился в длинные волосы Левенез. Девушка сжимала в кулаке суковатую палку. Левая ее рука была закинута за голову, с доверчиво раскрытой ладонью, на которой еще оставался кусок хлебной лепешки.

Ив перешагивал через руки и ноги, старался не наступать на волосы или одежду и раздавил только одну глиняную кружку. Она хрустнула под ногой тихонько, как череп маленькой птички.

А за сиром Ивом, след в след, кралась Йонана с виолой и смычком: он останавливался — и она замирала, он делал осторожный шаг — и она тоже.

Вдруг вскипела и забурлила вода в ручье, но когда Ив обернулся, все было спокойно. Утреннее солнце, пройдя сквозь воду озера Туманов, напиталось крохотными радугами и рассыпало их по лугу, по спящим корриганам, по деревьям и стенам замка Карминаль. Оно плясало в ручье и пыталось лизнуть виолу, да только Йонана была настороже и отгоняла его быстрыми движениями руки.

Ив приблизился к воротам замка. Они стояли открытыми. Все здесь выглядело так, словно заснуло столетие назад, когда владелец замка покинул его — выступил на поединок и не возвратился назад.

Стоило Иву войти, как раздалась тихая музыка. Она зазвучала так естественно, словно при появлении человека замок вздохнул, ожил и начал дышать. И куда бы Ив ни направился, музыка повсюду следовала за ним. Но Ив ни разу не обернулся.

Он обошел стены, заглянул на лестницы, ведущие наверх, к зубцам, прошел мимо старых хозяйственных построек, поднялся в башню. Каждую комнату виола Йонаны наделяла собственной мелодией, а Иву казалось, что это сама Карминаль ему дарит музыку, и он улыбался все более спокойной и счастливой улыбкой.

На верхней площадке, где носится ветер, музыка была тонкой и быстрой; пролетая, она оплетала петлей каждый из зубцов. На винтовой лестнице она звучала отрывисто и низко, словно падала со ступеньки на ступеньку. Возле окон она тянулась и мучилась желанием улететь, а при входе в комнату замирала.

Для спальни у нее нашлась ласковая колыбельная, для оружейной — стучащий марш, для гардеробной — любовный напев, для трапезной — ритмичный танец, для кухни — простецкий трактирный напев, вроде тех, что любили в «Ионе и Ките», а для мрачного подземелья — еле слышный шелест похоронного пения.

И сир Ив поневоле начал смотреть глазами самой Карминаль. На верхней площадке Ив видел Артура, который высматривал кого-то вдали. И в спальне он видел Артура, который заснул и улыбался во сне, и ресницы у него были пушистыми на щеке, как у ребенка. И в трапезной смотрел он на одного только Артура, который насытился после долгой погони за оленем. И даже возле поварского котла он мельком заметил Артура, со смехом подглядывающего за стряпухой.

Наконец он вышел из башни и столкнулся с Йонаной лицом к лицу.

Она уставилась на него с вызовом.

— А! — сказал сир Ив, стараясь не показать ей своей растерянности. — Рад тебя видеть, милая корриган.

Она ничего не ответила и снова заиграла. Теперь музыка была громовой и печальной.

— Ты хочешь разорвать мне сердце? — спросил Ив.

Йонана покачала головой, не опуская смычка.

— Ты хочешь, чтобы я заплакал? — опять спросил Ив.

Йонана снова покачала головой.

— Ты не все увидел, не все понял, не все угадал, — проговорила она наконец через силу.

— Что же я пропустил такого важного, милая корриган?

Она продолжала играть, и вдруг Ив понял, что они в замке не одни; увлеченный воспоминаниями Карминаль, он не заметил несчастных слуг злого великана. А они по-прежнему находились здесь и ждали часа своего освобождения.

Ив закричал что было сил:

— Спрятанные люди, невидимые пленники, все страдающие существа, — выходите! Не бойтесь, выходите ко мне, потому что я пришел освободить вас!

Виола закричала вместе с Ивом, и два их голоса слились в один. В тот же миг из всех комнат выступили люди и корриганы, и еще какие-то грустные чудовища с когтями на плечах и шестью пальцами на руках и ногах; их волосы, черные, спутанные, падали до земли и собирали пыль с лестниц. И все они были одеты в самое грубое полотно, какое только возможно на белом свете, и подпоясаны лохматыми веревками. На ногах у них были прочные медные цепи, и они не могли покинуть комнаты: стрелки — вершину башни, постельничие — спальню, служанки — гардеробную, стражи — оружейную, а стряпухи и поварята — кухню. Что касается подземелья, то там кто-то громко заплакал, но наружу так и не показался.

— И что ты будешь с ними делать, сир Ивэйн? — спросила Йонана. — Теперь это твои слуги и твои пленники.

— Мне не нужны ни слуги, ни пленники! — сказал Ив. — Если потребуется меня уморить, хватит и одного Нана!

— Меня зовут Йонана, — поправила корриган. — Вот так меня зови, а не «Нана».

— Я говорил не о тебе, — возразил Ив.

— Здесь нет никого другого, наделенного именем, — огрызнулась корриган. — Только ты и я. И меня зовут Йонана.

— Не повторяй своего имени в третий раз, — попросил Ив. — Я вовсе не хочу услышать твои мысли.

Она криво улыбнулась и проиграла короткую, ехидную мелодийку: два шажка, три приседания, одно задирание юбки.

— Очень похоже, — фыркнул Ив.

Она наставила на него смычок:

— На кого?

— На тебя!

А спрятанные люди, невидимые пленники и страдающие чудовища смотрели на Ива, натягивая цепи, и ждали — что он решит.

Ив сказал Йонане:

— Сыграй лучше такую музыку, чтобы цепи рассыпались сами собой!

— Такой музыки не существует, — ответила Йонана. — Иначе все закованные в цепи давно были бы свободны.

— Вот как? — Ив поднял брови, но от дальнейшего воздержался.

— А как поступают в подобных случаях там, наверху? — Йонана кивнула на водный свод, который заменял здесь небо.

— Зовут кузнеца.

— Ну так зови кузнеца! — сердито бросила Йонана.

— Кузнец! — закричал Ив. — Кузнец! Кузнец!

И в тот же миг раздались стоны, и крики, и смех, и проклятья, а цепи сами собой рассыпались и превратились в прах. Из башни один за другим выбегали корриганы, и люди, и чудовища. Они были покрыты пылью, и копотью, и сальными пятнами. Все они смеялись, и плакали, и целовали Иву руки и одежду. А Йонана смотрела на это неподвижными мрачными глазами и вовсю играла веселую плясовую.

* * *

Когда Квинт Фарсал впервые появился на берегах Озера Туманов, он был частью великого Рима. Он командовал когортой в легионе, который называли Славным, а в легионе служили суровые центурионы и надежные легионеры, и было знамя с золотым орлом — аквила, и легатом был родной дядя Квинта, Луций Фарсал, человек умный, хорошо поживший, со складками на лице, выдающими хорошую породу. Вокруг легиона околачивались пропащие женщины из местных и несколько мужчин с татуировкой на лице, которая скрывала их истинные намерения. Эти мужчины были шпионами, проводниками и разведчиками, но в первую очередь они были предателями, и никто им не доверял.

Квинт Фарсал считал Британию страшной дырой, совершенно не нужной Риму, но дядя объяснил ему, что здесь можно раздобыть много богатств и поэтому необходимо строить дороги и прочие коммуникации. И Квинт Фарсал думал о коммуникациях и о золоте. Местные женщины воняли, от кислого молока болел живот; в лесах было сыро, а на озерном берегу — тем более. От мельканья смутных теней, туманов и скуки у Квинта Фарсала ломило в висках.

Он был римлянин и потому привык сражаться в строю. Но скоро в здешних лесах у него появился враг, который требовал поединка — сражения один на один.

Если Квинт Фарсал отправлялся со своими солдатами валить лес и копать землю для новой дороги, этот противник нападал из-за деревьев и откусывал от легиона маленькие кусочки. Квинт Фарсал командовал: «К бою!» и выстраивал легионеров, как положено, рядами, а из леса выскакивали лохматые люди с разрисованными телами и бросали копья, и пускали стрелы, а потом удирали, вопя звериными голосами и размахивая маленькими круглыми щитами.

Они угоняли лошадей, воровали в лагере еду, портили или крали амуницию, резали ремни на доспехах, чертили на римских щитах колдовские знаки, а однажды украли самого старшего центуриона, которого называли «Первое Копье», сделали ему ужасную татуировку и повесили вниз головой на большом дереве. Центурион был жив, когда его снимали, и изрыгал страшные проклятия.

Квинт Фарсал взял с собой пятерых солдат и отправился с ними в самую густую чащу — выискивать обидчика, чтобы убить его и без помех вернуться к строительству дороги.

И пока он крался по лесу, Британия, как сито, просеивала римлян, и через несколько дней они были уже не часть легиона, а шестеро совершенно отдельных людей. Квинт Фарсал ощутил это как одиночество и поначалу страшно перепугался. Мыслями он изо всех сил тянулся к великому Риму, которому принадлежал, но больше не находил отклика. Он понял, что порвал и с Пенатами, и с Ларами. Произошло это ненамеренно, однако боги не слушают оправданий. Квинта Фарсала для них больше нет.

И вот на седьмой или восьмой день они нашли следы и вскоре вышли к лагерю своих врагов. Тех было человек десять, они жарили над костром оленя и галдели на своем хриплом языке, похожим на смех и на кашель. Квинт Фарсал хотел было призвать Марса, но позабыл имя любимого бога. Тогда он просто завопил нечеловеческим голосом и набросился на дикарей, а остальные пятеро легионеров сделали то же самое, и началась свалка.

В пылу схватки Квинт Фарсал все же заметил, что один из врагов убегает, и погнался за ним. Ветки били его по лицу, палки хватали его за ноги, он бросил щит и сорвал с головы шлем и больше не знал, где находятся его товарищи. Убегавший все время виден был впереди — юркая тень в одежде из выделанной кожи оленя, ноги в мягких сапогах и длинные черные волосы.

На поляне под большим деревом Квинт Фарсал настиг своего недруга. Дерево было клыкастое: в него врезали дюжину кабаньих челюстей. А с веток свисали плетеные клетки, в которых горой лежали кости и куски римских доспехов.

Квинт Фарсал набросился на дикаря, а тот со смехом побежал вокруг дерева. И тут Квинт Фарсал увидел его лицо и понял, что перед ним женщина, но очень странная — таких не встречал он ни в Риме, ни в Британии: с родинкой на левой ноздре, совершенно без бровей и с темно-красными густыми ресницами. Один глаз у нее был больше другого, а мелкие зубы росли редко, с промежутками. Несмотря на все эти недостатки, она показалась ему очень красивой, и он, тяжело дыша, опустил меч.

Она сказала на своем странном языке:

— Теперь ты совсем пропал, Квинт Фарсал.

Он понял каждое слово и испугался. Сейчас ему все равно было, что он потерялся, что он больше не часть Рима и забыл имена своих богов. Чуждая речь не была ему больше чужой, и вот это-то по-настоящему испугало римлянина, потому что означало: для него из дикого леса больше нет пути назад.

— Я пропал, — повторил он, сам не зная, на каком языке.

Женщина погладила его по щеке и исчезла, а Квинт Фарсал остался сидеть под мертвым деревом. Вдруг его охватила злоба. Он обхватил ствол обеими руками и начал трясти. Кабаньи челюсти кусали его, дерево дрожало и скрежетало, но вот шевельнулась его крона, и из клеток посыпались монеты, фалеры и куски от римских доспехов, а заодно и кости, и палки, и ветки, и листья, и орешки из беличьих запасов. Все это падало Квинту Фарсалу на голову и сводило его с ума.

Он бросился бежать и мчался не разбирая дороги в смутной надежде, что выберется к стоянке дикарей и, быть может, найдет кого-нибудь из своих людей. Но никого не было, сколько он ни плутал по лесу, сколько ни звал, сколько ни всматривался.

Наконец он выбрался на берег озера и упал возле воды. Волны лизали его лицо и руки и постепенно остужали их. Квинт Фарсал заснул и сквозь сон смутно понимал, что его куда-то тащат, что вокруг смеются и переговариваются, что ему подают еду и питье, закутывают в мягкие покрывала, щекочут его бритый римский подбородок мехами, наполняют его слух резким звоном струн. И Квинт Фарсал, который не терпел никакой музыки, кроме гнусавого вопля медной римской трубы, отдался на волю незнакомой мелодии и против воли начал любить ее.

Он раскрыл глаза и увидел, что сидит на столом среди незнакомых мужчин и женщин. Над головой у него был низкий плоский потолок из темных бревен, под ногами — шкура, содранная с какого-то огромного зверя, в руке — широкий нож, а перед глазами — огромный кубок с густым пивом.

Он повернул голову и увидел девушку с совершенно красным лицом. Ее черты были правильными и тонкими, а кожа — цвета только что пролитой крови. Но Квинт Фарсал уже повидал немало всяких татуировок и потому не удивился.

— Кто ты? — спросил он у нее.

— Я Квинт Фарсал, — ответила она.

— Неправда! — горячо возразил он. — Это я Квинт Фарсал.

— Здесь каждый — Квинт Фарсал, — объяснила девушка. — Мы украли твое имя, римлянин. Ты больше не найдешь себя.

Сперва он счел, что это — худшее, что могло бы с ним случиться, но потом привык и даже находил в этом удовольствие. Потому что теперь он превратился в часть Квинта Фарсала, как раньше был частью великого Рима. Он ел и спал, и слушал музыку, и разговаривал с женщинами, и фехтовал с мужчинами. Но никогда не встречал больше ту, которая заманила его к дереву с клыками и клетками, хотя скучал по ней гораздо больше, чем по своему дяде, легату Луцию Фарсалу.

Он не знал, как найти ее, потому что она не сказала ему своего имени. А в мире, где всех зовут Квинт Фарсал, непросто отыскать кого-то определенного.

Но вот однажды, когда он стрелял из лука по вышитым платкам, которые бросала для него краснолицая девушка, кто-то подошел к нему сзади и коснулся плеча. От неожиданности Квинт Фарсал промахнулся и попал стрелой девушке в ногу. Она упала на пол, на шкуру, и притворилась мертвой, а красный цвет на миг отхлынул с ее лица и окрасил мех мертвого зверя. Но потом все вернулось на свои места.

Квинт Фарсал обернулся и увидел долгожданного старого врага: бородавка на левой ноздре, темно-рыжие ресницы и глаза разного размера.

— Ты! — сказал он радостно и поднял лук с наложенной на тетиву стрелой.

Она схватила его за руку и засмеялась.

— Ты не Квинт Фарсал! — проговорил он удивленно и выронил стрелу. — Ты здесь единственная — не я.

— Я твой враг, если ты этого хочешь, — ответила она и поцеловала его в губы.

Когда Квинт Фарсал открыл глаза, он обнаружил, что лежит на берегу неведомого озера. Волны дотрагивались до его рук и отбегали, а вдали шелестела высокая трава. На волнах покачивался цветок, и Квинт Фарсал, рассматривая его, вдруг похолодел. Он помнил, что схватка с дикарями случилась поздней осенью, однако у цветка был совершенно летний вид.

Он с трудом поднялся. Ноги онемели и не желали слушаться. Лицо у него горело, обветренное и иссушенное долгим лежанием в песке.

К людскому поселению Квинт Фарсал выбрался к ночи. Ни хижины, ни возделанные поля ничем его не удивили; одежда у людей была такая же, как и прежде; все так же мычали коровы, и женщины в грубых платьях доили их в кожаные ведра. Местные жители смотрели на Квинта Фарсала во все глаза, и он понял, что они никогда раньше не видели римлянина. Он пытался втолковать им и то, и это: и про дороги, и про легион, и про женщину с красными ресницами, и про разбойников с татуировкой на теле, и про дядю своего Луция Фарсала, — словом, упомянул все, что когда-либо имело для него значение, и даже пропел как римская труба, подавая сигнал к наступлению; но они упорно его не понимали и в конце концов связали и бросили на деревенской площади, а рядом поставили человека с огромным копьем — сторожить.

Квинт Фарсал замерз и проголодался. Он больше не пробовал заговаривать и объяснять, что нуждается в помощи и что придет великий Рим и покарает тех, кто был жесток с одним из римлян.

С наступлением темноты возникла, легко ступая, тень с едва заметно светящимися глазами разной величины. Она хлопнула в ладоши над ухом у верзилы, сторожившего пленника, и тот, с криком уронив копье, удрал с деревенской площади. А тень развязала веревки и освободила Квинта Фарсала.

— Идем, — прошептала она. — Я нашла одно место, где примут даже тебя. Но следует поспешить, пока эти недотепы не прибежали толпой, чтобы убить нас обоих.

Спотыкаясь в темноте, Квинт Фарсал следовал за своей спутницей, а она мчалась быстрее ветра и щекотала его лицо своими развевающимися волосами.

На рассвете они остановились. Теперь он мог как следует разглядеть ее. Она больше не казалась ему ни странной, ни безобразной. Она единственная во всем мире знала, кто он такой. Она знала, что он настоящий Квинт Фарсал.

— Где Рим? — спросил он. — В какую сторону мне идти?

— В какую бы сторону ты ни пошел, — ответила она, — твоего Рима больше нет. Я отведу тебя в аббатство, где принимают всех бродяг и отщепенцев, не задавая вопросов и не спрашивая имен. Ты проведешь там зиму, а если захочешь — то и остаток жизни.

И корриган привела Квинта Фарсала в аббатство, которое потом утратило рассудок, потому что застряло посреди времен, и сделалась его крестной матерью. А крестным отцом стал настоятель, отец Аббе, который вскоре умер и передал Квинту Фарсалу управление и все монастырское хозяйство. Ведь когда-то Квинт Фарсал командовал когортой римских солдат и уж с аббатством точно должен был справиться.

Кроме того, латынь была его родным языком, поэтому вскорости Квинт Фарсал сделался самым главным писателем во всей округе. Корриган принесла ему все монетки, фалеры и обломки римских доспехов, которые подобрала под клыкастым деревом, и Квинт Фарсал начал составлять книгу.

Сперва он хотел записать свои путешествия, мысли, впечатления и погони, но едва лишь начинал излагать их простыми и ясными римскими словами, как путался в череде событий и терял способность связно изъясняться. Потом он стал вспоминать стихотворения Овидия, которыми увлекался когда-то, но обнаружил, что забыл и их. И тогда он заново сочинил несколько стихов Овидия и старательно занес их в книгу.

Разноглазая корриган навещала его в аббатстве. Она была доброй крестной и дарила ему красивые подарочки — монетки, ленты и колечки. И всегда при встрече спрашивала: «Какие хорошие поступки ты совершил за то время, что мы не виделись?» Поначалу он знал, что отвечать, и говорил: «Я построил колодец», «Я починил хижину», «Я научил нескольким римским словам одного любознательного брата». Но потом он разучился перечислять свои хорошие поступки и только пожимал плечами. И крестной становилось скучно с ним.

Но все-таки корриган знала свой долг. Она придумала другой вопрос: «Что полезного я могу для тебя сделать?» И опять поначалу он знал ответы, например: «Телегу кирпича», «Мешок муки», — а потом опять начал пожимать плечами и молча улыбаться.

Корриганы не понимают намеков и не умеют читать в человеческих глазах, поэтому крестная сердилась, а Квинт Фарсал просто говорил, что рад ее видеть. «Так ты любишь меня?» — твердила она, желая слышать это снова и снова. «Ты мой враг, — смеялся он, целуя ее в щеку, — как же мне не любить тебя». И пел для нее сигнал римской трубы, приказывающей легионерам идти в атаку. И корриган улыбалась сквозь слезы.

А спустя несколько столетий отец Аббе умер, и его место занял другой.

* * *

Освобожденные из замка слуги выстроили большой помост возле замковой стены — между замком и ручьем. Бывшие рабы злого великана трудились для своего избавителя с большой радостью. Ив ощущал их благодарность во всем: и в том, как удобно было сидеть в кресле, и как приятно было ногам на скамеечке, и как высоко и вместе с тем соразмерно вознесен помост над собравшимися.

Судилище не начинали долго: ждали, пока явятся другие корриганы и Хунгар, которого все уважали, а главное — ожидали прибытия королевы, Алисы де Керморван. За это время как раз успели закончить строительство и подготовить большое пиршество. Потому что пиры с музыкой и танцами были любимым занятием корриганов, и в этом-то, в отличие от всего остального, они преуспевали.

Теперь у Ива было не двое, а трое постоянных спутников: к Нану и Левенез присоединилась Йонана. И стоило Иву что-нибудь произнести, как Йонана повторяла его фразу на виоле, Левенез давала сказанному собственное толкование, а Нан начинал препираться касательно того, как лучше исполнить повеление. И так они спорили уже не на два, а на три голоса.

Например, Ив говорил:

— Как бы я хотел сейчас выпить!

— Три-три-лилили! — вторила Йонана.

— Сладкого густого вина! — кричала Левенез и топала ногами, потому что никто не выполнял ее распоряжения.

— Я бы принес, — говорил Нан. — Да только где здесь бочки?

— Я, что ли, должна прикатить сюда бочку? — вопрошала Левенез и сдвигала брови. — Я оруженосец, а не носильщик бочек!

— Как я могу прикатить бочку, если не вижу не одной? — ядовито интересовался Нан.

— Замолчите оба! — кричал Ив.

— Тра-ля-ля! — пела виола.

Или:

— Надо бы подобрать этим несчастным слугам красивые платья, — вздыхал Ив. — Они сразу стали бы выглядеть счастливее.

— О-ли-лили-ли! — пела виола. — Вз-зы-ли-ли-ли!

— Они и без того довольны, рады-радешеньки, что ты избавил их от цепей, — ворчала Левенез. — Делать мне нечего — рыться в старых сундуках и искать там одежду. Сами пусть копаются.

— Да они, бедняги, небось, боятся, как бы их не обвинили в воровстве, — говорил Ив, перекрикивая виолу.

— Я тем более не стану этого делать! — пугался Нан. — Меня уж хотели повесить за кражу, больше не хочу!

— Еще скажи, что век не дотронешься до чужого! — язвила Левенез.

— А тебе какое дело? — фыркал Нан.

И так до бесконечности.

Наконец Ив взял Йонану за руку — за ту, в которой корриган держала смычок, — и сказал:

— Скажи мне, Йонана, где похоронили убитого мной великана?

Она попыталась высвободиться, потому что ей трудно было разговаривать, если молчала виола. Наконец она сдалась и через силу ответила:

— Но его же вовсе не хоронили.

— Это нехорошо, — Ив покачал головой. — Он причинил немало зла, но теперь для него все кончено, и его следует предать земле. Так поступают у меня на родине. И это наилучший обычай для людей и великанов.

— А для корриганов? — спросила Йонана и все-таки тишком провела смычком по струнам.

— Избавь меня святой Мартин от беды когда-либо видеть мертвого корригана! — ответил сир Ив. — Сейчас я хочу говорить о великане.

— Каждый уважающий себя великан после смерти превращается в ручей, — ответила Йонана.

Ив так удивился, что выпустил ее руку, и Йонана тотчас же сыграла целую песню, в которой слышалось журчание воды, и прыжки маленьких лягушек, и шлепанье босых ног, и плеск падения тела.

— Но ведь он был злым, — выговорил наконец Ив и посмотрел на ручей, блестевший на солнце. — Как он мог превратиться в такую красивую вещь?

— Потому что он был настоящим, — вмешалась Левенез, оттесняя Йонану плечом. — Что тут непонятного, сущеглупый рыцарь? Сир Эвелак был настоящим злым великаном. И если хорошенько поискать, на дне ручья сыщутся его глаза и пальцы, потому что они никогда не исчезают навеки.

Гром нескольких арф возвестил приближение королевского шествия. Ив увидел, как на огромной телеге с высоченными колесами из цельного спила везут четыре арфы, каждая в три человеческих роста. Четверо высоченных корриганов с непомерно длинными руками стояли возле этих арф и силой вырывали у них музыку, сражаясь с ними, как с хорошо знакомыми врагами и побеждая их каждое мгновенье. Но видно было, что никогда им не укротить эти дикие арфы до конца.

На носилках, разукрашенных кистями и пучками травы, несли королеву. Она была такой маленькой, что потерялась среди покрывал и подушек. Вокруг ехали на конях корриганы, и среди них беловолосый Ллаухир. Он заметил Ива и приветственно махнул рукой. Замыкал процессию великан Хунгар. Он был таким большим, что ехать за ним никто не захотел — кто разглядит тебя рядом с великаном! А корриганы знали толк в шествиях и процессиях. Если уж идешь на празднество, так будь добр постарайся, во-первых, разодеться как можно красивее, а во-вторых, сделай так, чтобы все могли любоваться тобою!

Левенез подергала Ива за рукав:

— Мой господин!

Ив обернулся к ней:

— Что тебе, Левенез?

— Не ты. — Она показала пальцем на приближающееся шествие. — Там. Там мой господин Хунгар.

— Я вижу, — сказал Ив.

— И мой отец, — добавила Левенез. И указала на Ллаухира. — Видишь его?

— Я не слепой, — сказал Ив.

— Правда? — удивилась Левенез. — Иногда мне кажется, что ты слеп. Но это свойство многих людей.

— Что ты хочешь от меня, назойливый оруженосец?

— Кого мне обнять? К кому бежать? К кому тянуть руки? Кого целовать сперва, а кого потом? А кого не целовать вовсе? Или же я должна остаться с тобой, бесчувственная, как полено? Ведь мой отец поручил меня Хунгару, а Хунгар поручил меня тебе, и со мной ты победил великана, так что теперь мы с тобой стали почти единым целым.

— Левенез, — сказал Ив, — ступай в ручей и не возвращайся, пока не отыщешь великаний глаз.

— Ха! — Левенез извлекла из-за пазухи блестящий камень, подозрительно похожий на огромный человеческий глаз. — Вот уж чего я не упустила! Лучше дай мне другое поручение.

— Ступай сперва к отцу, — распорядился Ив. — Поцелуй его и отправляйся к Хунгару. Проси у него возведения тебя в рыцарское достоинство.

— Ой! — вдруг перепугалась Левенез. — Уже можно? Пора? А кто это установил? А вдруг он откажет?

— Ступай, — повторил Ив.

Йонана медленно провела смычком по струнам, извлекая из виолы нестерпимо тоскливый звук, от которого вся душа зачесалась и начала изнывать.

Ив сказал Йонане:

— Я сломаю тебе руку.

— Не получится, — ответила Йонана. — У меня руки гнутся. Их можно даже в узел завязать. Хочешь, покажу?

Левенез все медлила. Ив спросил ее:

— Что еще, надоедливый оруженосец? Почему ты не бежишь сперва к отцу, а потом к Хунгару?

— Потому что здесь королева, — сказала Левенез. — Может быть, сперва я должна поцеловать королеву?

— Нет, — ответил Ив. — Королеву буду целовать я. А ты еще недостаточно хорош, оруженосец, чтобы приставать к ее величеству со своими поцелуями. К тому же она моя родственница.

— Ты все-таки ужасно умный, — сказала Левенез. Она вложила ему в руку великаний глаз и побежала к Ллаухиру.

Беловолосый корриган подхватил девушку в седло, обнял ее, засмеялся и сказал:

— Здравствуй, мой маленький Квинт Фарсал.

Йонана проводила ее мрачным взглядом и сыграла короткую песенку, в которой слышалось отчаяние.

— Королева-то умирает, — подал голос Нан. — Я слышал, как корриганы говорили. — Он покосился на Йонану, но та безучастно наигрывала импровизацию на темы только что отзвучавшей песенки. — Мол, как помрет — тут-то всему и конец: вода в озере больше не будет волшебной. Хлынет и все затопит.

— А как спасти ее — не говорили?

Нан пожал плечами и не ответил. Вид у него почему-то стал несчастный.

Ив сказал:

— Пора.

Он поднялся на помост и уселся в кресло. Теперь собравшиеся были видны ему как на ладони. Он подолгу задерживал взгляд на каждом и каждому кивал и улыбался. А корриганы махали ему руками, кричали приветственно и показывали пальцами на детали своего костюма, которые считали особенно удачными: на цветы, банты, пряжки, ожерелья, вышивки, кисти, ленты.

Спрыгнул с коня Ллаухир и помог сойти своей дочери-оруженосцу. «Ллаухир, Ллаухир, Ллаухир, — подумал Ив, и тотчас же мысли корригана коснулись его мыслей. — Рад видеть тебя, Ллаухир». — «Ты не об этом думаешь, — ответил ему корриган. — Задавай свой вопрос». — «Как спасти королеву?» — тотчас вырвалось у Ива. «Неправильный вопрос, — ответил Ллаухир. — В ответе на него не будет смысла. Спрашивай еще раз».

Ив встретился с ним глазами и подумал сразу о десятке разных вещей: о великанах, о любви, об арфах, о девушках по имени Квинт Фарсал, о лохматом черном шарике, который завлек Алису в ручей, об отцах и дочерях и о сапогах огромного размера.

«Кто может спасти королеву?» — спросил Ив. Ллаухир глядел на него серьезно, но Ив ощущал его улыбку. «Ты, — донеслись до Ива мысли корригана. — Ты можешь спасти ее. Ты Ивэйн из проклятого рода, твое присутствие целебно. В тебе спрятан ответ, который нетрудно найти».

И корриган, улыбнувшись Иву, ушел из его мыслей.

Хунгар спешился, подошел к носилкам и взял Алису на руки. С королевой, крошечной в его огромных ручищах, он поднялся на помост. Ив продолжал сидеть — ноги на скамеечке, руки на подлокотниках. Рядом с великаном он был мал, но не ощущал никакого неудобства.

Йонана проиграла мелодию, похожую на призыв римской боевой трубы, и все затихли, слушая, что скажет сир Ив, убийца злого великана.

Не вставая с кресла, Ив произнес:

— Сир Эвелак сделался прозрачным ручьем, и вижу я, что это к лучшему для всех.

— Траляля! — пропела виола.

— Ручьем! Ручьем! — крикнул Нан из-под помоста.

— Быстрым ручьем! — поправила Левенез, но отец зажал ей рот ладонью и прошептал:

— Молчи, оруженосец! До тебя черед еще не дошел!

Ив дождался тишины и продолжил:

— Карминаль теперь свободна.

— Ля-ля-ля! — взвилось несколько нот.

— Все свободны, и слуги, и стены! — вопил Нан вне себя, а бывшие рабы злого великана плясали вокруг него и хлопали в ладоши и топали ногами.

Ив поднял руку:

— Я хочу, чтобы хранителем этого замка стал мой верный оруженосец, помогавший мне во время битвы, — вот эта девушка Левенез, дочь Ллаухира.

Все застыли, некоторые — с растопыренными руками или поднятыми ногами — застигнутые посреди пляски.

— А-аа-х, — вздохнула виола, как бы без сил.

А Нан не нашел никаких слов.

Ив поднял руку и, не оборачиваясь, указал на замок:

— Мы знаем, что Карминаль любит одного только Артура, который никогда к ней не вернется, разве что наступит конец времен. Однако оставлять ее в одиночестве, без доброго друга, было бы несправедливо, потому что любой из нас заслуживает лучшего, и люди, и корриганы, и замки. — Ив повернулся к великану: — Хунгар! Ты принял меня в своем доме, угостил за своим столом, ты дал мне спутника из знатного рода и обученного рыцарскому искусству. Посвяти теперь Левенез в рыцари, чтобы она могла стать подругой и хранительницей замка.

Левенез ужасно побледнела, ее глаза загорелись желтым огнем и запрыгали на лице, а Ллаухир засмеялся и поцеловал ее волосы:

— Молодец, маленький Квинт Фарсал!

Йонана пропиликала противно и коротко, нарочно взяв фальшивую ноту.

Ив нахмурился и сказал обиженной Йонане:

— Ни за что на свете я не соглашусь отдать Карминаль тебе! Вы обе начнете мучить друг друга рассказами об Артуре, изводиться печалью и ревностью и в конце концов заснете погибельным сном. Нет, Йонана. Замок получит настоящий рыцарь с веселым сердцем в груди, а музыкант войдет туда только гостем.

Нан заорал на Левенез:

— Иди же сюда, ты, живо! Не слышишь разве, тебя мой господин зовет!

Левенез выпустила руки своего отца и зашагала к помосту, а корриганы расступались, пропуская ее.

Она поднялась по ступеням и обернулась к собравшимся, чтобы все могли рассмотреть ее. Потом подошла к Хунгару, а великан сказал:

— У меня заняты руки, сир Ивэйн. — Он качнул королеву, и ее длинные золотистые волосы рассыпались волной. — Не могли бы вы сами посвятить этого оруженосца в рыцари, как он того заслуживает?

— Охотно! — сказал Ив и вскочил. — Дай мне свой меч, Левенез, и встань на колени.

Он ударил ее плашмя по обоим плечам и сказал:

— А теперь поднимайся, добрый рыцарь, и ступай к своей подруге Карминаль. Отныне вы будете неразлучны, если ты этого хочешь.

— Благодарю тебя, — сказала Левенез.

— Хорошо, — кивнул Ив и, подойдя к краю помоста, крикнул: — Эй, Нан! Нан! Иди-ка сюда скорее, Нан!

Явился встрепанный Нан.

— Сюда! — Ив показал ему пальцем себе под ноги. — Быстро ко мне!

Нан взбежал на помост и, едва он приблизился, как Ив схватил его за руку.

— Вот тебе муж, Левенез, — обратился сир Ив к девушке-корриган. — Ты рыцарь и хранитель замка, а он будет твоим хранителем. Ты корриган, а он всего лишь человек, и ты сможешь носить его за пазухой, если захочешь.

Виола Йонаны разразилась чередой песенок-дразнилок, в которых говорится о женихе и невесте и о разных глупостях, с ними приключающихся; Ллаухир смеялся так, что слезы потекли из его глаз; корриганы весело размахивали рукавами и цветами, а Ив подтащил Нана к Левенез, соединил их руки и для верности связал лентой.

— Что вы делаете, отец Аббе! — в отчаянии закричал Нан, но в шуме голосов Ив не расслышал его.

* * *

Корриганы ничего не умеют создавать сами, поэтому-то люди бывают им необходимы. Но не всякие, конечно, люди, а только дельные: каменщики, плотники, сочинители стихов и музыки, портные и ювелиры; словом, такие, от которых есть прок. Если же корриганы по ошибке захватят к себе в озеро человека, ни на что не годного, то очень смущаются и просто не знают, как с ним поступить. Такого поскорее накормят и напоят — потому что обойтись с гостем иначе было бы уж совсем невежливо, — и спустя короткое время отпускают.

Сир Эвелак, будучи злым великаном, перехватывал подобных людей и забирал к себе в замок, где приковывал их медными цепями к стене и заставлял выполнять всю тяжелую и грязную работу. Он замыкал на их шеях широкие кольца со своим именем и таким образом заставлял верить, что их рабство вечно.

Когда сир Ив освободил великаньих пленников, они растерялись и совершенно не понимали, чем им теперь заняться. Ив перепоручил их судьбу Левенез, а та быстро нашла решение: отправила солдат в гардеробную, поварят — в оружейную, а служанок — на верхнюю площадку башни, где раздала им луки и копья и приказала расхаживать с суровым видом и время от времени стрелять по платкам и кольцам.

Нан же заперся в кухне и принялся стряпать и использовал множество разных продуктов, сам же покрылся мукой и маслом с головы до пят. Ему помогало только одно чудовище с когтистыми плечами; оно подавало толковые советы по части соусов.

Алису де Керморван поместили в самом роскошном покое, на кровати. Йонана играла для нее детские песенки, а Хунгар плакал и собирал в кулак свои огромные слезы, где потихоньку перемалывал их в труху, — иначе они могли бы затопить весь замок.

Сир Ив, ловко избавившись от всех своих спутников, ходил по замку и везде расспрашивал, нет ли среди пленников сира Эвелака врача, цирюльника или хирурга. Ведь хирург, рассудил сир Ив, на дне озера Туманов так же бесполезен и лишен смысла, как вор, попрошайка или ростовщик; для корриганов их деятельность не представляет никакого интереса, поскольку корриганы не пользуются деньгами, не знают нищеты и никогда не болеют, разве что волшебными болезнями, против которых бессильны ланцет и пилюли.

Именно так и ответил Иву один человек, одетый в рубаху из кусачей мешковины, с отпечатком медного кольца на шее. Был этот человек узколицым, с длинными морщинами вокруг рта и тем внимательно-хмурым взглядом, который отличает любого хирурга. Ив нашел его в гардеробной, где тот раздавал одежду своим товарищам по несчастью. Каждого осматривал он по нескольку минут, заставляя поворачиваться, приседать, поднимать над головой руки и показывать язык, после чего вздыхал, словно в мыслях ставил им самый неутешительный диагноз из возможных, и вручал рубаху, штаны, кафтан или платье, и отдельно — рукава, шарфы и головные уборы, немыслимо старомодные, так что Ив не мог даже припомнить, когда такое носили.

— Почему ты сам не оденешься надлежащим образом? — спросил его сир Ив.

— Для меня черед не настал, — отвечал хирург. — Сперва я должен позаботиться о пациентах.

— Прерви свое занятие, — сказал Ив, — твои услуги требуются в другом месте.

Хирург опустил широкий синий плащ, который только что вытащил из сундука.

А Ив продолжил:

— Здесь есть больной, которому необходим не гардеробщик, а настоящий врач.

— Какой может быть врач в мире, где никто не хворает и где даже не найдется ланцета из холодного железа? — осведомился тот и тронул свою шею, словно проверяя, на месте ли след от медного ошейника.

— У меня остался мой нож, — сказал сир Ив, — и он достаточно остер, чтобы пустить кровь. Больна же здесь сама королева, Алиса де Керморван, и тебе об этом хорошо известно.

— Не думаешь же ты, что можно исцелить королеву корриганов обычным кровопусканием? — осведомился хирург, однако плащ бросил обратно в сундук, к великому разочарованию ожидавших переодевания бывших пленников.

— Кровопускание требуется вовсе не королеве, — сказал сир Ив. — Идем со мной.

Хирург вышел из гардеробной, напоследок приказав никому не прикасаться к сундукам с одеждой:

— Я вернусь и продолжу. Без меня ничего не трогайте — вы только все испортите.

Ив быстро поднимался по винтовой лестнице к королевским покоям, но вошел не в спальню, где находилась Алиса, а в маленькую комнатку напротив. Там уже стояло на полу серебряное блюдо и лежал нож.

Хирург схватил нож и поднес к губам.

— Настоящее холодное железо! — проговорил он, целуя лезвие. — Как же я стосковался по тебе! Но где же больной, которому требуется отворить кровь?

— Это я, — сказал Ив и лег на пол рядом с блюдом. — Возьми столько крови Керморванов, сколько потребуется, и отдай королеве. Мы с ней родня. Дьявол, должно быть, плюнул в нашу кровь несколько столетий назад и отравил ее, поэтому ничто другое не в силах исцелить Алису.

Хирург повертел нож в руке, посмотрел на Ива, на блюдо и нерешительно произнес:

— Ты можешь умереть.

— Да хоть бы и так, — ответил Ив. — Лучше уж мне одному умереть, нежели погибнет все Озеро Туманов. Не рассуждай и делай свое дело!

И он закрыл глаза.

Боли он не почувствовал, но быстро пришла слабость, в которую Ив погрузился, как в озерную глубину. Его тянуло в сон, и вдруг он открыл глаза.

Высоко над его головой плясало зеленое солнце, а с поверхности воды прямо в руки Ива опускалось ожерелье из крупных рубинов. Он поймал красные камни и вместе с ними всплыл на поверхность.

Легкие у него горели, из ноздрей и глаз выливалась влага, во рту остался привкус ила и железа. Сжимая ожерелье, Ив поплыл к берегу и быстро нащупал ногами дно. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и повесил ожерелье себе на шею.

Лес стоял вокруг озера и поглядывал на человека как будто с насмешкой, но вовсе не угрожающе. Ив взмахнул руками и, по грудь в воде, пошел к берегу. Шаг за шагом одолевал он озеро, и постепенно оно сдавалось, становилось мельче, и вот уже оно хватало его не за живот, а за колени, а потом и за щиколотки.

Ив ступил на песок и опять остановился. Он оглянулся на озеро, которое уже затягивалось туманом. Впереди, между деревьями, застыла темнота — там началась ночь. Последний свет дня угасал на небе.

Ив добрался до первых деревьев и уселся на корнях, которые выступили из земли и сплелись в удобное кресло. Ожерелье лежало на груди, холодное и тяжелое. Ив накрыл его ладонью, веки у него опустились, и он спокойно заснул, не боясь замерзнуть во сне: из леса кто-то всю ночь смотрел на него и согревал теплым дыханием.

Книга третья

КОРАБЛИ В КАЛЕ

Глава первая

ТРЕТИЙ ДАР

Ив проснулся с рассветом. Впервые за долгое время было ему спокойно — как будто дело, его тяготившее, наконец завершилось. Озеро Туманов медленно впитывало свет поднимающегося солнца. Шелестела по берегам высокая трава — куда выше и гуще, чем помнилось Иву.

Он коснулся рубинового ожерелья на шее и спрятал его под одежду. Это движение причинило боль руке. Ив приподнял рукав. Хирург туго перевязал его, но за ночь повязка пропиталась кровью.

— Она не остановится, — пропищал поблизости чей-то голосок. — Так и будет бежать, покуда не вытечет вся без остатка.

Ив вздрогнул. Ни великана, ни чудовища, ни другого рыцаря он не испугался бы; но перед ним в глухом лесу явилось существо, похожее на мальчика лет десяти. Оно заросло диким волосом и было облачено в косматую шкуру. Пряжки, скреплявшие части шкуры на плечах, были старинными, золотыми, погнутыми; драгоценные камни из них были выковыряны. Темное личико человечка морщилось в усмешке.

Он кивнул на руку Ива:

— Пока они всего тебя не выпьют, брат мой, не будет тебе от них избавления.

— Не называй меня братом, — сказал Ив.

— Почему бы это, Ив де Керморван? — Человечек с любопытством склонил голову набок, рассматривая Ива со всех сторон. — Я знал тебя еще за триста лет до твоего рождения!

— Ты мне не брат, вот почему.

— Ха! Ты дал это наименование какому-то безродному Эрри, когда похоронил его в аббатстве Креси-Гранж, — напомнил человечек. — Кто он тебе? Никто. Ты его терпеть не мог. Чем я-то хуже? Я — первый, кого ты встретил после освобождения из Озера Туманов. Запомни!

— Будь ты проклят за то, что я теперь не смогу тебя позабыть! — сказал Ив.

Человечек сделал едва заметное движение и вдруг очутился прямо перед Ивом. Он задрал голову и оскалился, показывая острые желтые зубы:

— Кого ты освободил своей кровью? — Он кивнул на Озеро Туманов. — Уж не Алису ли? Я основательно ее проклял: ни невинность, ни любовь не в силах были ей помочь, только кровь сородича — да и то лишь в том случае, если он сам об этом догадается… — Он прищурился. — Сколько трудов пошло из-за тебя прахом…

Ив молчал. А человечек так и вился вокруг него

— Ну, что же ты, братец? Почему не спросишь, кто я такой и за что тебя ненавижу?

— Я знаю, кто ты такой, — ответил наконец Ив. — Что до твоей ненависти, то она ничуть меня не занимает. Скажи мне лишь одно: сколько лет осталось проклятию?

— Девять, Ив де Керморван, — ответил человечек как будто против воли и весь затрясся. — Всего девять лет! Но берегись: и за девять лет многое может случиться.

Ив перевел взгляд на озеро, на лес и понял, что времени действительно прошло на земле немало. Береговая линия изменилась. Другими стали и растения по берегам, по-иному выглядели деревья. Все постарело, стало гуще, толще, на всем лежал отпечаток чуждости.

Ив наклонился и подобрал суковатую палку. Человечек предостерегающе поднял сухую лапку:

— Но-но! Осторожней, Ив де Керморван! Не вздумай бить меня, не то…

— Уйди с дороги. — Ив замахнулся палкой, но пошатнулся, потеряв равновесие.

Человечек тотчас отскочил, вереща, как будто его действительно огрели.

— Погоди, погоди, Ив де Керморван! — кричал он, удирая со всех ног. — Дай только срок! Девять лет — это много, очень много! Через девять лет ты будешь выть и кататься по земле, вот так, вот так!..

Он бросился на землю, превратившись в лохматый грязный шарик, и покатился в лес. Ив поглядел ему вслед и побрел в другую сторону.

* * *

По крайней мере, в одном человечек оказался прав: кровь не останавливалась. Из-под повязки вытекали густые капли и срывались на землю. Иногда они попадали прямо в следы Вивианы, и в эти мгновения кривые тропы выпрямлялись, а длинные — сокращались; мир складывался гармошкой, чтобы поскорее вывести друга корриганов туда, куда он направлялся. Но Ив не замечал этого; он шел и шел, медленно переставляя ноги и опираясь на палку.

Наступал вечер. Между деревьями поднимались клочья тумана. Казалось, если коснуться их рукой, то они колыхнутся, как стены в замке Хунгара, и окажутся каменной кладкой, а потом незаметно растворятся и вновь сделаются невесомыми.

Внезапно Ив вышел из леса. Он не понимал, долгий ли путь проделал. Напрягая последние силы, он взобрался на холм и впереди увидел море. Из-за горизонта медленно поднималась луна. Ив отбросил палку и помчался вниз с холма. Несколько раз он падал, но снова вставал и бежал. И под конец покатился по земле, как и предрекал ему лохматый человечек; но сейчас Ив не помнил о нем и, следовательно, предсказание не засчиталось.

Море, самый большой друг Ива, заполняло собою весь мир, как и в детстве. Ив упал на колени и опустил руки в морскую воду. И тотчас перестала течь кровь.

* * *

Неожиданно Ив заметил впереди человека. Рослая фигура стояла прямо на волнах, широко расставив ноги. Время от времени она покачивалась, но не теряла равновесия.

Сир Ив окликнул незнакомца:

— Кто ты, добрый человек?

Тот повернулся на голос. Ив ничуть не удивился бы, если бы тот пошел к нему прямо по водам, но незнакомец поднял шест и начал отталкиваться. Опора под его ногами двинулась к берегу. Неизвестный человек стоял вовсе не на водах — он находился на самом обыкновенном плоту. И только в этот миг Ив осознал, что действительно покинул Озеро Туманов и освободился от чар Вивианы.

Плот коснулся берега. Незнакомец сошел на песок. Одежда на нем была самая простая, штаны и рубаха, только пояс богатый — широкий, с пряжками и бляхами и креплением для ножен. Незнакомец был бос; его лицо, освещенное яркой луной, было молодым и очень бледным.

— Кто я? — медленно переспросил он, щурясь и разглядывая Ива с головы до ног. — По меньшей мере сто ответов найдется на этот вопрос.

— Я довольствуюсь и одним, — улыбнулся Ив.

— Каким же? По правде говоря, трудно выбрать из целой сотни.

— Именем.

— Их несколько. Какое предпочесть?

— Любимое.

— Любимое имя носил не я, а одна женщина… Впрочем, именно так обстоит дело у большинства мужчин.

— Тогда решай сам.

— Я хозяин вон той лошади. — Он махнул рукой, показывая на гнедую лошадь, привязанную неподалеку.

Ив присмотрелся.

— Это настоящий рыцарский конь. Как ты завладел им?

— Купил.

— Он стоит целое состояние.

— У меня и было состояние, и в кои-то веки я с толком потратил его.

— Зачем тебе такой конь?

— Здешний сеньор нанимает солдат. Хорошее занятие для человека, вроде меня.

— Мы возвращаемся к вопросу о том, кто ты такой, — заметил Ив.

— По крайней мере пятьдесят из ста моих ответов должны быть вам известны, мой господин, — задумчиво проговорил чужак. — Если вы отсюда родом, то это должно быть так.

— Давно я не бывал в здешних краях, — после недолгого молчания отозвался сир Ив, — и позабыл почти все, что знал когда-то. Быть может, забыл и тебя, если только мы и вправду были знакомы. Но со временем обязательно вспомню.

— Со временем можно проделывать всякие вещи, и хорошие, и дурные, — подхватил незнакомец. — Как-то раз в аббатстве мне сказали: время, мол, подобно колесу, если глядеть на все человечество разом, и короткой палке, если рассматривать его касательно одного-единственного человека. Бывает, однако, что оно превращается в спираль, навроде винтовой лестницы, и вьется до самой крыши, пока не истончится до нитки, — заключил он и потер старый шрам на щеке.

И тут у Ива словно пелена сошла с глаз.

— Да ты же — Эсперанс, бывший разбойник, который влюбился в мою мать! Но как такое случилось, что ты молод? Ты был почти стариком, когда мы расстались.

Незнакомец схватил Ива за плечи, встряхнул и вгляделся ему в лицо.

— Неужто вы уже и родились, и выросли, мой господин?

— Я и родился, и вырос, — подтвердил сир Ив. — И даже стал на полгода старше, чем был полгода назад. В этом нет ничего удивительного.

— Как сказать, — пробормотал Эсперанс, если только это был действительно он.

Ив рассмеялся:

— Человек рождается, растет и становится старше, а потом умирает. Но для тебя этот закон, похоже, отменили. Разве что ты — не Эсперанс, а кто-то другой, кому удалось одурачить меня. В том, впрочем, нет большой чести; недаром меня называли «сущеглупым рыцарем».

— Да отчего бы мне не быть мной, мой господин? — обиделся Эсперанс. — Прибейте меня палкой, чтобы синяки пошли, коли это не так!

— Где же ты скрывался все эти годы, Эсперанс?

— Разыскивал прошлое. Самое подходящее занятие для человека, у которого ничего не осталось ни в настоящем, ни в будущем. Ваш дядя изгнал меня из Керморвана; и вы, мой господин, против этого, помнится, не возражали. Поневоле я отправился восвояси и зашел так далеко, что снова превратился в солдата. Потом я стану монахом и разбойником. Но поскольку мое время — не колесо и не палка, а спираль, то вашей матери мне больше не видать.

— А кто тогда будет твоим Ивом? — спросил Ив.

— Так ведь он еще не родился.

— А я?

— Вы? — Эсперанс нахмурился. — Вы — сир Ив де Керморван. Неужели вам этого мало?

— Мне-то этого вполне довольно, — сказал Ив. — Я спрашивал о тебе.

Эсперанс медленно покачал головой:

— Вижу я, что на самом деле вы не поверили моим объяснениям.

— Трудно поверить человеку, который после нескольких лет разлуки оказался не старше, а моложе, — ответил Ив.

Эсперанс сказал с горечью:

— Немногого, выходит, стоило ваше доверие! Я ведь не допытываюсь у вас, как это вышло, что вы погибли в лесу Креси, а спустя девяносто лет вдруг возвратились — и при том ничуть не постарели…

Ив потер лицо, вздохнул.

— Расскажи мне о том, что произошло, пока меня не было.

— Девяносто лет — долгий срок. О чем рассказывать?

— О Керморване.

— Что ж, расскажу, только вам это не понравится, потому что начинать мне придется с вашей смерти… До замка дошло известие о том, что сир де Керморван убит в великом сражении и погребен в аббатстве Креси-Гранж. Вран тотчас отправил туда капеллана и еще дюжину человек, чтобы во всем удостовериться. — Эсперанс подошел к Иву и уселся рядом, вытянув ноги до самого моря.

— Они видели могилу? — спросил Ив.

— Определенно, — кивнул Эсперанс.

— Чье имя на ней написано?

— Ваше, мой господин. Так они сказали.

Ив смотрел вдаль, избегая встречаться с Эсперансом глазами.

— Кто сейчас владеет замком Керморван?

— Да вы, кажется, плохо меня слушали! — рассердился Эсперанс. — Сир Вран, ваш дядя. Вот кто!

— Но ты ведь сам говоришь, что прошло уже девяносто лет, Эсперанс.

— Сир Вран жив-живехонек и здоров-здоровехонек. Убедитесь лично, если вам взбрела такая охота.

Сир Ив глубоко втянул ноздрями соленый воздух. Луна набирала силу, поднимаясь все выше на небо. Море шумело вкрадчиво, проникая во все уголки души и заполняя их.

— Пойдем со мной! — попросил Ив Эсперанса. — Тот, кто покидает Озеро Туманов, попадает в мир чуждый, к незнакомым людям, и быстро погибает, — так меня предупреждали. Но святой Гвеноле послал мне встречу с тобой. И если раньше я самую малость боялся выходить, то теперь не боюсь даже этой малости.

* * *

Оказавшись в плену, Гвенн в первые дни отчаянно пыталась освободиться. Но ни единой бреши не оставил ей в незримой стене сир Вран: венок, которым оплели покои пленницы, был связан накрепко и стянут для верности нитками.

Поняв, что ей не вырваться, Гвенн уселась на кровати, сложила на коленях руки, уставилась в стену мертвым взглядом и так просидела она и день, и два, не шевелясь и не обращая ни малейшего внимания на людей, входивших к ней с угощеньями, питьем, нарядами, драгоценностями. Ни одного взгляда не бросила она на эти подношения. И никак не отзывалась, если ее окликали по имени.

Прошло не меньше недели, прежде чем корриган очнулась от тяжелого раздумья и набросилась на еду. Она ела и ела, точно собиралась насытиться впрок. Слуги едва успевали приносить яства и убирать пустую посуду.

Еще через неделю Гвенн заговорила. Слуги донесли об этом хозяину замка, и сир Вран поскорей явился к пленнице.

Он едва узнал свою чудесную возлюбленную. Она сидела на кровати, отдуваясь и широко расставив ноги, дабы дать место гигантскому брюху. Ее груди, прежде бывшие кругленькими, как яблочки, теперь разбухли и обвисли. Загорелые тонкие руки превратились в подобия окороков. Но хуже всего пришлось лицу Гвенн: оно напоминало красный кусок мяса, снабженный двумя глядящими в разные стороны глазками, хитрыми и злобными.

Стиснутый щеками-подушками, зашевелился рот:

— А, сир Вран, мой господин, вы наконец пришли… Как же я рада вас видеть! Не хотите ли предаться со мной пылкой страсти?

— Упаси меня боже от подобного занятия, — отвечал сир Вран.

Гвенн хрипло расхохоталась:

— Нет, голубчик, вам придется делать то, что вы делали со мной всегда, иначе вы не будете моим возлюбленным и не сможете получить от меня дары!

Вот тогда-то сир Вран и понял, что угодил в собственную западню. Он мечтал завладеть прелестным волшебным созданием, которое будет зависеть от него и всеми силами постарается угодить ему. А вышло наоборот. Если он желает извлечь из пленения корриган хоть какой-то смысл, ему придется ублажать отвратительное чудовище.

Он вынужден будет оставить всякую мысль о женитьбе. Обвенчаться с корриган, как подумывал сперва сир Вран, — немыслимо. Как назвать женой этот мерзкий мясной обрубок?

Другая женщина? Рано или поздно до супруги сира Врана дойдут слухи о том, что ее муж тайно содержит любовницу. Конечно, Гвенн никогда не сможет выбраться наружу. Но венок не помешает госпоже де Керморван войти в помещение и увидеть чудовище.

Нет, никакой женитьбы. Сир Вран останется без наследника.

Впрочем, рассудил сир Вран, наследник ему и не понадобится, коль скоро он получит от корриган дар долголетия. Он сам станет собственным наследником.

Почти бесконечная жизнь, непрестанная молодость и процветание. В обмен на небольшое усилие. Сир Вран больше не колебался.

— Итак, моя дорогая, — произнес он, с нежной улыбкой приближаясь к отвратительной туше, — я по-прежнему люблю вас, ибо истинно любящий видит сердцем, а в моем сердце вы навсегда останетесь прекрасной.

Корриган заскрежетала зубами, а в глубине ее глаз сир Вран прочел лютую злобу. Разумеется, она ни на миг не поверила его словам. И все же сир Вран одержал победу. Корриган действительно поклялась наградить его долгой жизнью. Непомерно долгой. Она вынуждена была сдержать обещание.

Она подарила ему и процветание: никакие болезни не прикасались к сиру Врану. И старость не властна была над ним: морщины не выступали на его красивом лице, кожа оставалась по-прежнему гладкой, а взор — блестящим и быстрым. И в сорок, и в пятьдесят, и шестьдесят он двигался стремительно и гибко, как юноша.

Благополучны стали земли Керморвана: крестьяне забыли, что такое неурожаи и хвори, их животные были тучны, плодовиты и здоровы, а черви земные не прикасались к овощам, растущим на их грядках.

Третий дар корриган — тайна — много лет оставался для Врана скрытым. Гвенн никогда о нем не упоминала, ни разу им не пригрозила, как будто третьего дара не существовало вовсе. И постепенно сир Вран начал забывать об опасности. Какой вред может причинить ему пленница? Сир Вран по-прежнему оставался ее любовником. Он не нарушал условий договора, так что она также вынуждена была соблюдать их.

* * *

Новые товары, а с ними и свежие слухи издавна привозил в замок Керморван один торговец-еврей по имени Мелхиседек. Он же и помогал сиру Врану кое с какими денежными делами, предоставлял займы и давал советы, сплошь направленные на умножение богатств. Но годы шли, и вот как-то раз к сиру Врану явился не убеленный сединами старец, а молодой мужчина, который назвался сыном Мелхиседека. И этот постепенно состарился на службе у Врана. Так шло десятилетиями, пока в 1394 году всех евреев не изгнали из Франции — как еще раньше изгнали их из Англии.

Сир Вран немало сожалел об этом обстоятельстве, потому что дела, которые он вел с семейством Мелхиседека, были ему весьма выгодны. Немало удивился он, когда в один прекрасный день к нему явился незнакомый молодой человек, черноволосый, с матово-смуглым лицом и такими яркими глазами, что они казались сделанными из эмали. Одет он был как христианин и держался уверенно, только взгляд, по временам тревожный, выдавал его. Он прибыл без всякой свиты и даже без слуги, заплатил крестьянину, который довез его до замка, и сам снял с телеги свой сундук.

Сир Вран принял этого гостя весьма благосклонно и даже позволил поцеловать свою руку.

— Я уж и не думал, что увижу кого-нибудь из вашего племени, — сказал ему сир Вран.

Гость улыбнулся, выпрямляясь после низкого поклона.

— Мы не могли вас бросить без помощи и совета, мой господин.

— Скажи уж лучше — не решились оставить здесь без пригляда свои деньги, — фыркнул сир Вран. Он не мог быть вежливым с евреем.

— Что ж, — отозвался молодой еврей, — и это правда, хотя, быть может, и не вся. Слишком долго наши семьи были связаны между собой, мой господин. — И тут тревога из его темных глаз почему-то исчезла.

— Куда же перебралось мелхиседеково потомство? — продолжал расспрашивать сир Вран.

— В Голландию.

— То-то я вас столько лет не видел… А ты почему со всеми вместе не сбежал?

Он пожал плечами:

— Кто-то должен приглядывать за тем, что застряло во Франции и Бретани. Вот и выбрали такого, кто большой ценности для семьи не представляет. А я, мой господин, — и вправду почти никто. Видите ли, у нашего деда была одна служанка, а ее потомство…

Сир Вран поморщился:

— Избавь меня от подобных историй!

— Хорошо, мой господин, — согласился тотчас этот человек. — Я только хочу сказать, что потерять меня — не большая утрата для семьи, поэтому я не только по-прежнему живу в Нормандии, но и сделался христианином, и теперь меня зовут Джон Белл.

— Вот уж чему я никак не могу поверить! — сказал сир Вран, окидывая гостя взглядом с головы до ног. — Джон Белл! Не может быть такого!

«Джон Белл» чуть улыбнулся.

— Мое прежнее имя — Неемия.

— Так ближе к истине, — кивнул сир Вран. — Я буду звать тебя Неемия.

— Но только когда мы наедине, — предупредил еврей. — Потому что в противном случае меня убьют, и все наши дела, в первую очередь денежные, пойдут псу под хвост.

Сир Вран нахмурился, услыхав столь дерзкое выражение, и Неемия тотчас склонил голову:

— Я что-то не так сказал?

— Следил бы ты за языком, еврей! — предупредил сир Вран. — Ты говоришь со знатным человеком.

— О, — отвечал «Джон Белл», кивая, — я стараюсь думать по-английски, и оттого моя речь для вашего слуха звучит, должно быть, дико.

— Ступай теперь отдыхать, — помолчав, отозвался сир Вран. — Ты завтра мне расскажешь обо всем и заодно покажешь, что ты там привез в своем сундуке.

Сир Вран отвел для гостя покои в одной из угловых башен, приказал поставить туда стол и большой сундук для спанья и застелить его чистыми покрывалами.

— Я не приглашаю тебя за один стол со мной, Неемия; однако в моем замке ни в чем другом ты не будешь знать отказа, — сказал сир Вран. — Живи у меня, сколько тебе потребуется, чтобы продать товар и набраться сил перед обратной дорогой.

Пользуясь тем, что никто из обитателей замка не обращает на него ни малейшего внимания, Неемия бродил по всему Керморвану. Он раздумывал о том, что говорил ему дед, который помнил еще самого Мелхиседека.

Неемии было приказано осмотреться в замке как следует. Никто из семьи так и не сумел освободиться от власти Врана, который постоянно напоминал ему о том, что может уничтожить весь род торговца. Достаточно лишь обвинить кого-нибудь из них в колдовстве или отравлении колодца.

Сперва они надеялись на то, что рано или поздно Вран умрет. Но один за другим они сходили в могилу, а сир Вран оставался все таким же молодым.

«Он, несомненно, колдун, — сказал при расставании старый еврей молодому. — Ни в чем его не обвиняй, но, действуя осторожно, привлеки к нему внимание недругов из числа христиан…»

После изгнания многое утратило значение. Например, получить назад деньги по долговым распискам не получится. Но Неемии и самому хотелось узнать, в чем тайна Врана. Он желал видеть этого человека уничтоженным.

Неемия обошел десятки комнат, однако нигде не обнаружил ничего похожего на алхимическую лабораторию. В замке имелась библиотека, и Неемия без труда проник в нее, однако книги давно покрылись пылью. Он просмотрел названия — латинская поэзия, рыцарские истории, богословские труды. Никакой черной магии.

Вряд ли сир Вран вообще прикасается к книгам. И уж точно не хватило бы у него терпения для алхимических изысканий. Вран собирает плоды чужих трудов — такова его натура. Наверняка существует некто, кто служит для Врана источником волшебной силы.

Неемия едва не рассмеялся, когда эта простая мысль возникла у него в голове. Ну конечно же! Как же он раньше не догадался? Следует искать не лабораторию или книгу; следует искать человека!

Для начала он решил получше присмотреться к обитателям замка и начал с мальчишки по имени Ян, которого сир Вран приставил к нему для услужения.

Ян не скрывал своего отвращения к приезжему. Неемия весь первый день равнодушно терпел его проделки: невзначай пролитую воду, черствые пирожки, плохо вычищенное платье.

На второй день поутру Ян с унылым видом приплелся к еврею, чтобы получить распоряжения касательно завтрака и всего остального, и застал того разбирающим большой дорожный сундук.

Неемия приветливо кивнул мальчику:

— Поможешь?

— Была бы охота, — буркнул Ян, но с невольным любопытством заглянул в сундук.

Каких только вещиц там не оказалось! И кувшинчики, и бокальчики, и красивая одежда, и ткани самой тонкой выделки, и тесьма, и перчатки для соколиной охоты, и ножны, и пояса, и всякая драгоценность в деревянных шкатулках!.. Все это Неемия не спеша извлекал из сундука и подавал Яну, а тот раскладывал на столе.

— А это что? — не выдержал Ян, когда у него в руках оказалась маленькая металлическая коробочка с изображением розы на крышке.

— Хорошее средство от воспаления, — объяснил Неемия. — Успокаивает боль, уменьшает отек, снимает жар.

Ян повертел коробочку, понюхал ее и спросил:

— Как это — «от воспаления»?

Неемия, казалось, ничуть не удивился вопросу:

— Если у кого-нибудь заболит колено или локоть или схватит поясницу, стоит только приложить эту мазь — и болезнь пройдет.

Некоторое время Ян размышлял над услышанным и наконец заявил:

— Вам эту штуку нипочем не продать. Разве что саму коробку хорошенько отмыть, чтобы не пахла и к пальцам не липла.

— Дорога не коробка, а то, что в ней находится, — возразил Неемия. — Это ценное лекарство.

Ян моргнул, как будто слово «лекарство» было ему незнакомо, но больше говорить ничего не стал.

Неемия отобрал подарки для сира Врана, остальное сложил обратно в сундук, потом развязал кошелек и вынул пару монет.

— Возьми-ка.

Ян сжал деньги в кулаке и бросил на Неемию вопросительный взгляд.

— У меня порвался дорожный плащ, — сказал Неемия. — Договорись, чтобы его починили.

— Сделаю, — Ян кивнул с явным облегчением. Видно было, что он доволен, как простым поручением, так и возможностью поживиться. — Можно теперь идти?

— Ступай.

Ян закрыл за собой дверь. Неемия обратил внимание на то, что мальчик был левшой.

Неемия подошел к окну. Через двор, широко размахивая свободной рукой, шла женщина с большой корзиной. Остановилась переговорить с двумя солдатами. А вот и Ян — на бегу толкнул одного из солдат, переполошил курицу, заработал оплеуху от женщины, показал ей кулак.

На короткий миг Неемии почудилось, будто картинка перед его глазами дрогнула и исказилась: руки Яна вытянулись, кулак левой сделался непомерно большим; у женщины вдруг вырос горб, и ее скособочило, а лица солдат сделались одинаковыми и плоскими. Неемия моргнул, и тотчас все снова стало как прежде.

Сир Вран принял своего еврея вскоре после полудня.

Подарки, привезенные молодым человеком, оказались богаче обыкновенного, и сир Вран не удержался от замечания:

— Твой дед, должно быть, обманывал меня: ваше семейство гораздо состоятельнее, чем он передо мной изображал!

— В последние годы мои дела пошли лучше, потому что я теперь христианин; поэтому и подарки для вас, мой господин, стали дороже, — поклонился Неемия. — Однако прошу вас отнестись к нам по справедливости. Если когда-нибудь я обеднею, не требуйте от меня столь же щедрых подношений. Клянусь, я буду привозить столько, сколько смогу.

— Будь я проклят, если поверю лукавому еврею! — сказал сир Вран. — Как бы ты себя ни называл, не поверю я, что ты по-настоящему стал христианином.

— Я больше не даю денег в рост, — ответил Неемия, — потому что это противно моей новой религии. И каждое воскресенье меня видят на мессе, и ваш Мессия видит меня с алтаря.

Сир Вран засмеялся:

— Я тобой доволен, Неемия. А ты? Нет ли у тебя жалоб или, быть может, каких-нибудь пожеланий? Вежливы ли с тобой слуги? Хороши ли твои завтраки, сытны ли твои обеды, удовлетворительны ли ужины? Или, быть может, тебе не нравится наше вино?

— Все наилучшее, — сказал Неемия. — Благодарю вашу милость.

Сир Вран отпустил его, и Неемия продолжил свои тайные поиски.

* * *

Минула полночь, когда Неемия остановился перед дверью, возле которой лежал венок. Привядшая трава была небрежно перехвачена нитками, цветки для плетения подобраны кое-как. Судя по всему, венок лежал здесь уже несколько дней. Лежал, и никто его не поднял…

Если эта вещица — скромное подношение любви, то почему она так и осталась на пороге? А если простое украшение — то почему, когда венок завял, его не убрали слуги?

«И почему, — добавил Неемия новый вопрос к списку прежних, — он сплетен так небрежно? Слуга побоялся бы наказания за плохую работу — нет, похоже, тут потрудился сам Вран…»

Предположения вихрем проносились в кудрявой голове Неемии, между тем как его красивое лицо оставалось совершенно спокойным. Наконец он решился и, переступив через венок, осторожно приоткрыл дверь.

Он увидел огромную развороченную постель и маленькую масляную лампу, которая почти не рассеивала мрак.

Навстречу ему хлынули отвратительные запахи. Здесь жил кто-то, кто давно не мылся и никогда не прибирал за собой. В этой комнате он спал и ел. Часть еды успела испортиться, а объедки не убирали, судя по всему, уже несколько дней.

Неемия поневоле ахнул и закрыл ладонями рот. И только когда глаза его попривыкли к сумраку, а в горле перестало першить, он разглядел существо, что находилось в комнате.

Перед ним сидело отвратительное чудище со свалявшимися серыми волосами. Подушки жира обкладывали его со всех сторон. Грубую темную кожу усеивали красноватые бородавки, похожие на насосавшихся клещей.

— Господи! — вырвалось у Неемии.

Существо медленно повернуло голову на толстой шее и посмотрело прямо в глаза молодому еврею.

— Ты!.. — прохрипело оно.

Он отступил на несколько шагов, медленно приближаясь к выходу. Крохотные глазки чудища следили за ним неотрывно, мясистые губы беззвучно шевелились. Однако монстр не делал ни одного движения, чтобы схватить своего неожиданного гостя или хотя бы остановить его. Неемия уже ощущал лопатками спасительную дверь, когда грудь чудовища заходила ходуном, из горла вырвалось клокотание, и оно произнесло:

— Останься, прошу тебя…

Неемия замер. Несколько мгновений сострадание боролось в нем со страхом, а страх — с отвращением; в конце концов, сострадание победило.

— Я останусь с тобой, — обещал он. — Только позволь мне закрыть лицо.

— Так требует твоя религия? — осведомилось существо.

— Религия? — Он озадаченно моргнул, а затем покачал головой: — Нет, просто ты дурно пахнешь…

— А, — сказало оно и чуть пошевелилось.

Неемию окатило новой волной запахов, и он поскорее вытащил из-за пазухи тонкий платок, который и приложил к лицу.

«Странно, — подумал Неемия. — Оно не только любопытно, но и, пожалуй, вежливо…»

— Я тебя прежде не встречала, — сказало чудище.

«Женщина, — Неемия чувствовал, как в нем растет ужас. — Оно считает себя женщиной».

Он ответил:

— Я здесь впервые. Раньше в замок приезжал мой дед, а до него — другой мой родич, Мелхиседек.

— Еврей, — глухо выдохнуло чудище. — Почему же ты не бежишь отсюда со всех ног, с воплем, что тебя осквернили? Я помню, что евреи брезгливы.

— Я бы убежал, — сказал Неемия просто, — да мне отчего-то стало жаль тебя.

Чудище замерло. Крохотные, заплывшие глазки так и впились в лицо гостя. Казалось, эта осмысленная гора жира пытается проникнуть в самую глубину мыслей своего собеседника. Наконец оно прошептало:

— Ты не врешь?

— Зачем мне лгать? — удивился Неемия.

— Вран говорит, что ваше племя лукаво.

Он покачал головой:

— Что бы ни говорил Вран, во мне ты можешь не сомневаться. Если хочешь, я буду твоим другом.

Красноватые глазки чудища блеснули:

— А вдруг я сейчас позову стражу? Представь только, как поступит с тобой Вран!

— Значит, я в тебе ошибся, — ответил Неемия. — Впрочем, не думаю, чтобы я ошибался. Кто ты? Как тебя зовут?

— Я — корриган, и здесь меня называют Гвенн, — сказало существо. — Я отдала два своих дара человеку, которого ненавижу.

— Значит, это ты — источник процветания и долголетия сира Врана, — проговорил Неемия. — Так я и предполагал…

— Ты предполагал, что найдешь в этом замке корриган? — удивилась Гвенн.

— Многие подозревают сира Врана в том, что он занимается колдовством, — пояснил Неемия. — Однако мне известны и нрав сира Врана, и его обыкновение ничего не делать собственными руками. Поэтому я усомнился на сей счет.

— А ты — умный еврей, — сказала корриган.

— Зато ты — глупая корриган, — хмыкнул Неемия. — Как вышло, что ты попала к нему в руки?

— Он перехитрил меня. Ты видел венок там, у порога?

— Да, — сказал Неемия. — Весьма уродливый, увядший венок.

— Вот так он и держит меня в плену, — объяснила корриган.

— Но эту вещь могли убрать слуги, — удивился Неемия. — Как же вышло, что никто, даже по случайности, не освободил тебя?

— Дверь в эту часть башни всегда заперта, — ответила корриган. — Не понимаю, как тебе удалось сюда пробраться.

Неемия пожал плечами:

— Видишь ли, у меня есть одно свойство, — дед говорит, я унаследовал его от моей матери, которая беременная заглядывалась на цыган: я умею проникать в любую щель. Если кто-то по случайности не заложил засов — я войду и непременно увижу что-либо, что видеть мне никак не подобает.

— Полезное свойство! — одобрила корриган. — Возможно, сегодня Вран и вправду забыл закрыть за собой… Но я хорошо знаю людей. Обычно они стараются обходить стороной то, что их пугает. К тому же и запах здесь ужасный. А ты почему не испугался?

— Я — другое дело, — сказал Неемия. — Кое в чем я совершенно не похож на других людей.

— Это потому, что ты еврей.

— Э нет, ведь и на других евреев я тоже порой не похож…

— Стало быть, ты такой человек, — сказала корриган задумчиво. — Человек, не похожий на других людей. Может быть, твоя мать заглядывалась на корриганов?

— Нет, — сказал Неемия.

Корриган долго молчала, прежде чем заговорить снова:

— Если ты действительно хочешь мне помочь, разорви венок. Только не пользуйся ножом или другой вещью из холодного железа, порви сплетенные травы голыми руками.

Неемия кивнул.

А корриган продолжала:

— Тогда-то я и отдам Врану третий дар — и буду свободна. Но мне понадобится лошадь.

— Боюсь, тебе придется уйти пешком, — возразил Неемия. — Ни одна лошадь тебя не поднимет.

— На этой кровати я просидела без малого сотню лет. — Она горестно посмотрела на свои распухшие ноги. — Я не то что бежать, я и стоять-то не в силах. Ты определенно не можешь украсть для меня пару лошадей и телегу?

Пока Неемия размышлял относительно лошадей, телег, краж и погонь, корриган думала о своем и в конце концов нарушила молчание:

— Ты ведь не шутил, когда обещал мне свою дружбу, Неемия?

— Нет.

— И сделаешь то, о чем я попрошу?

— Если это будет касаться только тебя и меня — да, сделаю.

— Поклянись! — потребовала она.

И Неемия поклялся, хотя поступать так не стоило.

Тогда Гвенн сказала:

— Тебе придется нести меня на своих плечах, Неемия, иначе я навсегда останусь в этом замке, в плену.

— Я сделаю все, в чем поклялся, — сказал Неемия, и слезы показались у него на глазах. Не то что поднять эту тушу на руки — ему и прикоснуться-то к ней было жутко!

— Спеши! — Корриган шевельнула жирной рукой, показывая на выход. — Скорей! Освободи меня!

Он быстро вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

В коридоре Неемия остановился, прижавшись спиной к каменной стене. Он смотрел на венок. Обычная серенькая травка, скрученная жгутом. Представив себе существо, которое ожидало его в комнате, Неемия вздрогнул всем телом. И ведь так легко, так просто спастись от мерзкого чудовища! Нужно только перешагнуть через венок и уйти. Завтра дверь сюда окажется запертой. И Неемии не придется осквернять себя прикосновением к этой твари.

Он долго колебался. По временам его охватывала решимость, тогда он наклонялся и пальцем дотрагивался до венка. Но тотчас же ему чудилось, будто он щупает склизкую змею, и он отдергивал руку. Голова у него кружилась, он снова прислонялся к стене и закрывал глаза.

И тогда перед его взором вставала расплывшаяся женская туша. Как он мог дать ей слово? Как согласился нести ее на плечах? И что сделает с ним Вран, если Неемия украдет главное достояние замка?

Наконец Неемия открыл глаза. Сел на корточки. Приподнял венок, дернул. Туго стянутые стебли не хотели поддаваться. Острые края осоки впились в кожу. На венок капнула кровь, а Неемия все тянул и тянул. И вот хрустнул стебелек, затем еще один… Шелковая нить обвилась вокруг указательного пальца. Неемия зубами снял нитку. Порез оказался глубоким. Кровь пачкала одежду Неемии, камни пола, смятые листья и цветы.

Венок умер. Стебли развалились, цветки, роняя высохшие лепестки, посыпались на каменный пол. Нитка, как змейка, свилась под самым порогом, но теперь она больше ничто не связывала.

Неемия вернулся в комнату. Он так сильно стискивал зубы, что челюсть у него болела.

— Свободна, — шептала, колыхаясь на кровати, корриган. — Свободна…

Неемия поглядывал на нее исподлобья, прикидывая, как бы ловчее подхватить ее на руки, но подойти пока не решался.

А корриган вытянулась во весь рост и принялась вертеться и извиваться, как будто ее охватил порыв неистового сладострастия. Неемии стало дурно. Перед его взором мелькали ноги-столбы, поросшие густым черным жестким волосом, тряслись огромные груди, вздымался живот с набухшим пупком. Затем по всему туловищу корриган прошла длинная дрожь, чудище обмякло и замерло.

Неемия нерешительно окликнул пленницу:

— Гвенн!

— Я здесь! — послышался веселый голос. Низкий, но вовсе не хриплый и как бы пронизанный смехом.

Над неподвижной жирной тушей поднялась тонкая фигурка. Красные волосы волной падали на хрупкие плечи, в зеленых глазах плясали искры.

— Это я, — повторила она. — Подойди же, Неемия, не бойся.

Он нерешительно шагнул к ней. Покосился на то, что валялось на кровати. Корриган сбросила с себя оболочку монстра, как змея, меняющая кожу. Девушка, стоявшая на коленях в изголовье кровати, и была настоящей Гвенн.

Она протянула к нему руки.

— Помоги мне, пожалуйста, — попросила Гвенн. — Я не могу встать. Ты ведь обещал понести меня, помнишь?

Без всяких усилий Неемия поднял девушку. Она обвила его шею, прижалась щекой к его щеке.

— Ты и вправду не похож ни на кого из людей, Неемия… — прошептала она ему в самое ухо. — От твоей кожи пахнет корицей.

Не отвечая, он быстро пошел к выходу. Перенес ее через порог и выбрался из запретной части замка, спустился по лестнице во двор.

Звездный свет упал на запрокинутое к небу лицо Гвенн, рассыпался по ее коже серебристыми веснушками. Она тихо засмеялась, и Неемии почудилось, что еще немного — и он взлетит вместе со своей легкой ношей.

Вместе они покинули замок через маленькую боковую дверцу справа от ворот. Сейчас ее никто не охранял: благодаря усилиям герцога Жана де Монфора в Бретани царил прочный мир; что до соседей, то никто из них не рискнул бы сунуться в Керморван, хотя кое-кому, возможно, и хотелось бы куснуть заносчивого Врана за бока.

Перед Гвенн расстилались поля и луга. Она жадно втягивала ноздрями свежий воздух.

— Проси у меня, чего хочешь, Неемия! — сказала она.

После недолгого молчания он отозвался:

— Я прошу только одного: будь всегда так счастлива, как сегодня, Гвенн!

Она замерла в его объятиях.

— Ты не хочешь ни долголетия, ни богатства?

— Я не могу взять дар от корриган, — ответил Неемия.

— Чего же ты боишься? — Она тихонько засмеялась, выдыхая ему в ухо и с удовольствием глядя, как он непроизвольно ежится.

— Боюсь привязаться к тебе — ведь рано или поздно придется тебя отпустить, — ответил он. — Не соблазняй меня дарами. Я не гожусь, чтобы быть твоим возлюбленным.

— Почему? — Она вцепилась пальцами в его вьющиеся волосы и больно дернула.

— Потому что ты любишь кого-то другого.

Неемия опустил ее на землю. Она попыталась встать, но не смогла и, упав, опять засмеялась.

— Я понесу тебя на спине, — сказал он, присаживаясь перед ней на корточки.

— Отнеси меня к ручью, — попросила она. — Там я быстрее приду в себя.

Так они и поступили. Неемия шел, озаряемый луной, и луга сами бросались ему под ноги, точно провинившиеся подданные. Он бежал, и корриган сидела на его плечах; ее босые ноги болтались по бокам. Он мчался, а она держалась за его волосы и хохотала у него над ухом. Она кричала, и орала, и голосила, и ее вопли наконец сложились в осмысленные слова.

И Гвенн прокричала:

— Вот тебе мой третий дар, сир Вран де Керморван: придет к тебе тот, кого ты считаешь умершим, и займет твое место! Вот тебе мой третий дар, вот тебе тот тайный дар, о котором ты и думать забыл, сир Вран де Керморван, проклятый Вран де Керморван!

Глава вторая

ВИННЫЙ ПОГРЕБ

Когда Неемия проснулся в отведенных ему покоях, наступило самое обыкновенное утро. Люди и звери занимались своими делами, а солнце на небе — своим, и каждый перемещался по вселенной сообразно размеру: солнце двигалось величаво, люди — куда суетливей; но быстрее всех носились муравьи.

Неемия внимательно осмотрел свою одежду — не осталось ли на ней вчерашней грязи, и сам, пока никто не заметил, вычистил сапоги.

Скоро явился Ян. Поразмыслив, мальчик сменил открытую неприязнь на услужливость. Приезжий оказался щедр и незлобив; на проделки слуги не пожаловался и отчета в выданных деньгах не потребовал. Поэтому Ян отвесил кривоватый поклон и, не забыв улыбнуться, произнес:

— Доброе утро, господин.

Неемия ответил рассеянной улыбкой.

Ян принес кувшин для умывания, а с локтя у него свешивалась корзинка, куда он положил съестного ровно в два раза больше, чем требуется для завтрака одному человеку среднего телосложения и умеренных потребностей.

— Если хотите, я полью вам, — предложил Ян.

— Только осторожней — я вчера порезался, — сказал Неемия и протянул руки над тазом.

Красивые у него руки, с длинными ровными пальцами, и ногти не обломаны. Правую действительно где-то поранил.

— Я бы мог вам помочь, — решился Ян. — Самому себе трудно перевязать.

Неемия подал ему лоскут чистой ткани.

— Оторви полоску.

— До чего же тонкая! — изумился Ян. И подступил с одним из тех вопросов, что не давали ему покоя: — Неужто вы так богаты, господин, что запросто можете такую тонкую вещь изорвать?

— Богаче многих, — признал Неемия. — Но это не мое личное богатство, оно принадлежит всей семье, которая сейчас перебралась в Голландию.

Мальчик оторвал полоску и весьма сноровисто принялся перевязывать ему палец.

— А у вас есть дети, господин?

— Нет.

— И жены нет?

— Нет.

— А вы правда еврей?

— Сложный вопрос, — ответил Неемия. — Мой крестный отец, английский рыцарь граф Уорвик, зовет меня «Джон Белл», и этим же именем называет меня капеллан. Но моя мать дала мне другое имя.

— А это правда, что еврейки все безобразны? — выпалил Ян и тут же залился краской.

Неемия фыркнул:

— Кто тебе такое сказал?

— Да все так говорят, только я не верю, — признался мальчик. — Полночи про это думал. Если еврейки так уж безобразны, то как же у них рождаются красивые дети, вроде вас?

— Сколько тебе лет, Ян? — спросил Неемия.

— Отец говорит, четырнадцать, — сообщил Ян.

— И ты всю ночь думал о еврейках, хороши они или безобразны?

Мальчик кивнул.

— Должно быть, это грех, — добавил он, кося глазами. — Да так уж вышло. И лезут в голову, и лезут, проклятые! И всё в разных видах представляются.

— Это у тебя от возраста, — объяснил Неемия. — В твои годы мальчикам часто представляются женщины. Еврейки, Ян, всякие бывают, и красивые, и уродливые. Моя мать была хороша собой. Впрочем, она и сейчас не сильно подурнела.

— А, — сказал Ян с облегчением. — Ну, я так и понял.

Он убрал кувшин, выплеснул воду из таза в окно и разобрал корзину. Неемия сразу оценил количество снеди. И как-то так, незаметно, большую часть содержимого корзины умял Ян, сперва угощаясь как бы невзначай, а затем — уж и без всякого стеснения.

— Готов ли мой плащ? — спросил между тем Неемия.

С набитым ртом Ян переспросил:

— Какой еще плащ?

— Мой дорожный плащ. Вчера я просил тебя отдать его кому-нибудь для починки.

— А, этот!.. — с видимым облегчением произнес Ян. — Так ведь дело нескорое. На той неделе помощник конюха поедет в Ренн, повезет упряжь, какая порвалась, заодно и плащ ваш прихватит. Я уж договорился. Он, кстати, за услугу ничего не возьмет, хоть вы и еврей. А вот портному заплатить придется. Такой народ эти портные! Правду про них говорят, что ни один портной никогда не попадет в рай.

Неемия взял из корзины яблоко и бросил Яну. Тот поймал левой рукой, подтвердив вчерашнее наблюдение Неемии.

— А знаешь ли ты, Ян, есть на свете такие места, где левши скрывают, что они левши? Пытаются все делать правой рукой, лишь бы никто не узнал о них правду.

— Какую правду? — не понял Ян, откусывая от яблока. — Да кому это интересно?

— Некоторые христиане считают, что левая — сторона дьявола.

— Да хоть бы и дьявола, все одно лучше, чем быть евреем, вроде вас! — сказал Ян. — И как это вас, такого доброго господина, угораздило!

— Сам не пойму, — ответил Неемия. — Должно быть, вся причина в моей матери. А ответь-ка мне лучше, Ян, разве нет в замке женщины, способной зашить мой плащ?

— Помилуйте, господин! — ответил, хрустя яблоком, Ян. — В Керморване такими делами никто не занимается! Приготовить еду — это пожалуйста, да еще ходить за скотиной и за лошадьми. А вот за всем прочим приходится ездить в Ренн.

— И давно так?

— Сколько себя помню.

— Как, по-твоему, Ян, — отчего такое происходит? — спросил Неемия.

Несколько секунд Ян глядел на него во все глаза, как бы недоумевая, а потом громко расхохотался:

— Стану я еще про всякие глупости думать! Отчего да почему! Меньше всего меня это касается. Так уж заведено, вот и все. В Керморване не шьют одежду, не тачают сапоги, не куют гвоздей, даже подкову прибить не могут. Зато у нас урожаи лучшие, и таких фазанов здесь умеют готовить — на Страшном Суде нам это уменье вменится как добродетель.

Он засунул за щеку пирожок и дружески подмигнул Неемии.

Когда мальчик ушел, Неемия задумчиво оглядел свой скарб. Пожалуй, стоит ему готовиться к отъезду. Придется обойтись без дорожного плаща. Следует исчезнуть. Как можно быстрее.

* * *

Вран обнаружил отсутствие корриган вечером того же дня, когда по заведенному распорядку наведался в запретную часть башни. Дверь туда оказалась не заперта. Впрочем, это не сильно насторожило Врана. Ему и раньше доводилось оставлять ее открытой. Слуги и носу туда не казали — боялись.

Однако чем ближе Вран подходил к комнате Гвенн, тем отчетливее становилось недоброе предчувствие. Стены вокруг него как будто пульсировали и шевелились. Вран моргал и тряс головой, но неприятное ощущение только усиливалось.

Наконец Вран добрался до комнаты и замер.

Первое, что он заметил, были пятна крови на дверном косяке; затем ему в глаза бросилась охапка высохшей, разбросанной травы — все, что осталось от венка.

— Кто это сделал? — прошептал Вран.

Собравшись с духом, он толкнул дверь. В комнате было темно — лампа не горела. Врана окатило знакомой волной зловония. Здесь всегда так пахло. Время от времени он собственноручно прибирал в помещении, но лучше не становилось. И за все девяносто лет он ни словечка благодарности за заботу от Гвенн не слыхивал.

Вран давно привык к ее прихотям: то она говорила ему гадости, то требовала необузданной любовной ласки, то поедала в его присутствии огромные порции мяса и овощей, а потом вытирала руки о его волосы. Он терпел так долго, что стал равнодушен ко всему. Ему не хотелось думать о том, что творилось в ее заплывшей жиром голове.

«А ведь все могло обернуться иначе, — нашептывал Вран, — если бы ты согласилась остаться со мной добровольно. Я любил бы тебя, носил на руках, отпускал бы кататься верхом и гулять по лугам… Но ты предпочла отравить мне жизнь — ценой собственной жизни!»

Она никогда не отвечала ему на это.

Когда глаза Врана освоились с полумраком, он увидел, что Гвенн валяется на кровати неподвижно, горой протухшего мяса. Вран стиснул руки. Запах смерти сгущался в комнате с каждым мгновением.

— Но ты же не могла умереть? — нерешительно промолвил сир Вран. — Такого не бывает… Корриганы будут жить на земле до самого Страшного Суда.

Безмолвие.

— Гвенн, ответь мне! — в отчаянии закричал Вран. — Гвенн, Гвенн! Прости меня! Я ведь хотел совсем другого! Я хотел любить тебя, Гвенн!

Ничего.

Он приблизился к ней вплотную и коснуться ее рукой.

Теперь сомнений больше не оставалось. Перед ним на постели лежала, растекаясь жижей, мертвая корриган. Вран узнавал ее отвратительное лицо, щель скособоченного рта, дырки на месте глаз — желтая влага на щеках могла говорить о том, что глаза успели разложиться и вытечь. Груди-бурдюки обмякли, живот расползся, как раздавленная жаба.

Вран схватился за горло, но было поздно: его вырвало.

Захлебываясь рыданиями, весь испачканный, Вран бросился бежать. Он выскочил из комнаты, из башни, он сбежал по лестнице и вывалился во двор и долго там стоял, широко раскрыв рот и глотая воздух. Из глаз его катились слезы, и он все тер и тер лицо рукавами.

* * *

Вран принял Неемию на следующий день, в большом зале, без свидетелей. Слуги подали вино, и Вран отослал их.

Сир де Керморван сидел в большом кресле, под гербом. Неемия стоял перед ним на расстоянии десяти шагов. Лицо Врана тонуло в полумраке, но все-таки Неемия разглядел круги под глазами и провалившийся рот сеньора. Похоже, он провел бессонную ночь. Стало быть, Вран уже побывал у корриган и увидел мертвую оболочку беглянки.

Да, бежать следовало вчера — сразу, не закончив дел, не выручив денег. Страх заполз в сердце Неемии. Но ничего нельзя было прочитать в блестящих темных глазах еврея.

— Выкладывай новости, — приказал сир Вран. Он сам налил себе вина и начал пить, поглядывая на Неемию поверх края кубка. — Что слышно в мире? Что удалось тебе разнюхать, пока ты странствовал со своими деньгами и товарами?

Тот поклонился и заговорил ровным, бесстрастным голосом:

— Последняя новость из Англии такова, мой господин: госпожа Жанна Наваррская, благородная мать герцога Бретонского, Жана де Монфора, недавно заподозрена в колдовстве. Известно также, отец королевы Жанны, герцог Наваррский, Карл Злой, — колдун. Но никто этого открыто не заявляет. Королеву Жанну содержат весьма пристойно, — продолжал Неемия, — у нее семнадцать человек прислуги и еще четверо пажей; она живет уединенно, в замке, и обвинение еще не было ей предъявлено. Однако оно существует и может быть извлечено на свет в любой момент.

— Да, такие слухи ходили, — процедил сир Вран. — Ничего интересного. Ты мог бы и не тратить мое время на досужую болтовню.

Он допил вино и налил себе снова. Графин лязгнул о край бокала.

Если дело против Жанны Наваррской получит широкую огласку, в Бретонском герцогстве повсеместно начнутся разговоры о колдовстве. И тогда не избежать неприятностей сиру Врану де Керморвану. На него и так уже косо посматривают соседи. Еще бы! Не стареет, не хворает. А уж сколько ему лет — об этом даже гадать боятся.

До сих пор Врана спасало только одно: благополучие его земель. За все эти годы в округе ни разу не случалось неурожая; волки не таскали ягнят, новорожденные дети не умирали, да и вообще было тихо и сытно. Но малейшее несчастье, первая же пропавшая без вести девушка — и начнется расследование. Герцог Жан де Монфор сделает все, чтобы отвести от своей семьи подозрение в покровительстве колдунам.

— Ну так что же, Джон Белл? Это все? — осведомился Вран и отбросил пустой кубок.

— Да, мой господин. Остальное не заслуживает внимания.

Вран помолчал, пристально рассматривая Неемию, но тот, привыкший к испытующим взглядам, не смутился и глаз не опустил.

— Скажи, Неемия, видел ты когда-нибудь корриганов? — после долгой, тяжелой паузы спросил Вран.

— Кого, мой господин? — удивился Неемия.

— Не притворяйся! — прикрикнул Вран и стукнул кулаком о подлокотник. — Ты живешь в Бретани, ты должен знать о корриганах. Обитатели полых холмов и туманных озер, те, кто ворует детей и становятся коварными любовниками неосмотрительных женщин и отчаявшихся мужчин… Ты ведь встречал их?

— Не думаю, что это так, мой господин, — спокойно ответил Неемия. — У меня всегда находились другие, более земные заботы.

— А, торгаш… — Вран отвернулся. — Почему-то мне трудно тебе поверить. Ложь — твоя вторая натура, а предательство — первая. Не прячься под маской христианина, я знаю, кто ты такой.

Неемия следил за ним с возрастающей тревогой.

Внезапно Вран ткнул в его сторону пальцем и крикнул:

— Это ведь ты ее убил!

— Кого? — пролепетал Неемия.

— Ее! — Вран поднялся с кресла.

Молодому человеку стоило больших усилий оставаться на месте. Больше всего хотелось ему сейчас развернуться и броситься бежать. Но он только втянул голову в плечи.

— Ты убил ее! — шипел Вран, надвигаясь на Неемию и сверля его взглядом. Он шел не прямо, а выписывая странные петли, и несколько раз задел ногой упавший кубок. — Не отпирайся! Сегодня ночью я своими глазами видел, что ты натворил!

— Я никого не убивал, мой господин, — тихо ответил Неемия.

— Но она мертва, мертва! Никто, кроме тебя, не смог бы этого сделать, — наседал Вран. Зрачки его были расширены и неподвижны, а лицо кривилось и дергалось.

— Я не понимаю, о ком вы говорите, мой господин.

— Ты был там. Это ведь ты порвал венок… — Он схватил Неемию за запястье. — Где ты поранился? Когда ты приехал сюда, этого не было!

— Вы ошибаетесь, мой господин, — повторил Неемия. Голос его дрогнул: он не мог больше бороться со страхом. — Я никого не убивал.

Но Вран не слышал. Он тряс кисть своего пленника и кричал, брызгая ему в лицо слюной:

— Почему ты убил ее? Отвечай мне, еврей! Она показалась тебе гаже свиньи, не так ли? А ведь я любил ее! Ты можешь себе это представить? Я оставался ее любовником все эти годы… Ну, обвини меня в колдовстве, еврей! Увидишь, что я сделаю с тобой, посмей только раскрыть свой грязный рот. Я докажу, что ты христианин лишь по виду, а на самом деле…

— Я не совершил ничего дурного, — прошептал Неемия.

Вран молчал, жуя губами, точно полоумный старик, которого внезапно посетила идея — впервые за много лет. Затем на лице хозяина Керморвана появилась лукавая улыбка. Неемия задрожал и попытался освободиться, но Вран стиснул его точно клещами.

— Ты никогда не покинешь Керморвана, — сказал Вран. — Несчастный бедолага Джон Белл! Такой богатый, такой молодой. Говорят, крестник самого графа Уорвика! А все проклятые французы, разбойники и мародеры.

— Мой господин, позвольте мне уйти, — взмолился Неемия. — Вы никогда меня не увидите. Отпустите меня! Я ни о чем больше не прошу.

— Нет, Неемия, нет, я ведь не так глуп, как ты воображаешь! — посмеивался Вран, толкая Неемию к выходу.

Хватка у сеньора де Керморвана оказалась железная. Вран вывернул Неемии запястье и, хоть молодой торговец был не слабого десятка, скрутил его и бросил на пол, прижав коленом спину.

Теперь Неемия яростно боролся, пытаясь дотянуться до кинжала, который носил на поясе. Но Вран без видимых усилий одолел его и связал по рукам и ногам.

В зал вошел слуга. Чуть приподняв голову, Неемия увидел пестрые пятна одежды, сшитой из ярких лоскутов, нос, нависающий над верхней губой, и глаза разного цвета, один карий, другой зеленый.

Слуга невозмутимо спросил у Врана:

— Что прикажете на обед, господин?

— Жареного петуха, — ответил Вран и надавил Неемии коленом на шею. — И не забудь ощипать его хорошенько!

Слуга бросил равнодушный взгляд на еврея — простертого на полу, связанного. «Помоги мне», — одними губами произнес Неемия. Вран поднялся и ударил его ногой в бок. Перед глазами у Неемии все вспыхнуло, а когда он снова смог видеть, то обнаружил, что слуга — вполне заурядный пожилой человек в простой коричневой рубахе, из тех, кто до старости на побегушках у стряпухи. Глаза у него были самые обычные, серые, а нос кругляшком.

Вран сказал слуге:

— Ступай, Пьер.

Тот повернулся и ушел.

Вран сорвал у Неемии рукав и заткнул ему рот; затем отступил от пленника и обтер ладони об одежду. Темные глаза смотрели на Врана, не моргая, и в них Вран разглядел нечеловеческое терпение: казалось, торговец уже приготовился к ожиданию, которое может затянуться на годы.

— Ты никогда не выйдешь на свободу, — сказал ему Вран. — Ты умрешь здесь.

Лицо пленника оставалось неподвижным, только ресницы чуть подрагивали.

Вран оскалился:

— Я брошу тебя в погреб и заложу вход. Когда ты сдохнешь, тебя съедят крысы. Впрочем, они начнут раньше, пока ты еще жив.

Но Неемия не слушал его. Он думал о волшебной девушке с красными волосами, которая держалась за его шею и щекотала губами его ухо. Теперь она свободна, и неважно, какую цену придется заплатить за это.

* * *

На обед подали жареного петуха. День прошел скучно. Вечером Вран выпил почти полный кувшин вина, чтобы успокоиться и заснуть. Он не сомневался в том, что поступил правильно. Неемия слишком глубоко проник в тайны, которые его не касались. Он не только видел корриган, но еще и посягнул на нее. Корриганы боятся холодного железа. Должно быть, Неемия убил ее именно так — холодным железом. Торговец носил при себе кинжал.

Наверное, следовало прикончить его собственными руками, прямо там, в зале, однако сир Вран предпочел предать шпиона более изощренной казни. Слугам он скажет, что торговец уехал на рассвете. Впрочем, вряд ли кто-нибудь в замке станет расспрашивать о еврее: насколько знал сир Вран, к торговцу относились с надлежащим отвращением. Вран сам об этом позаботился, открыто демонстрируя пренебрежение к гостю.

Наконец Вран провалился в сон. Поначалу это была обычная чернота, ласкающая душу покоем, но затем — стоило Врану чуть-чуть отдохнуть и набраться сил для новых впечатлений, — начались сновидения.

Он видел горящие дома, оскаленные лошадиные морды, людей, разрубленных на части и втоптанных в грязь. Он видел беременную женщину, которую привязали к дереву в лесу и оставили там; видел, как она родила, и как, привлеченные криками и запахом крови, из лесу вышли волки и пожрали мать и дитя.

А затем юная корриган предстала перед Враном. Ее зеленые глаза были пусты, а красные волосы стояли дыбом, как будто голова была охвачена огнем.

Она беззвучно прокричала:

— Вот тебе мой третий дар, сир Вран де Керморван: придет к тебе тот, кого ты считаешь умершим, и займет твое место! Вот тебе мой третий дар, вот тебе тот тайный дар, о котором ты и думать забыл, сир Вран де Керморван, проклятый Вран де Керморван!

Вран проснулся от собственного крика и долго переводил дух, но сон к нему больше не шел. Он сел в постели, обтер мокрое лицо полотенцем. Значит, перед смертью она все-таки успела вручить ему третий дар. Тот самый, тайный, который разрушит все, что было создано прежде.

* * *

Находясь во мраке и погруженный в свое одиночество, как в воду, Неемия не помышлял об освобождении. Незачем тратить то немногое время, что у него оставалось, на бесплодные мечты. Не думал он и о мести. Как и подобает торговцу, он взвешивал на весах все имеющиеся у него доводы «за» и «против». Он подсчитывал цену неторопливо и тщательно, чтобы не упустить ни единого грошика. И выходило, что Вран оставался в проигрыше. Одна-единственная жизнь Неемии оценивалась в целых две: так он покупал свободу для корриган и гибель для Врана. Поэтому и сожалеть не о чем.

Неемия ни мгновения не сомневался в том, что судьба его сложится именно так, как предрекал Вран. Никто в Керморване не хватится чужака. Был какой-то торговец, англичанин по имени, — но уехал. Кто осмелится задавать вопросы хозяину замка?

У Неемии ломило все тело. Он старался отвлекаться от этого. В мыслях он рисовал себе огромный, прекрасный мир, которого больше ему не видать: пыльные дороги, встающие стеной леса, города, полные диковин, грозное, великое море… Все это не исчезнет после того, как сгинет в безвестности какой-то Неемия. Чудеса земные не прекратятся и после его смерти. И красноволосая корриган свободно будет бродить по земле.

На второй день пленник начал впадать в забытье: ему то снились крысы, то чудился чей-то смех, но корриган, им спасенная, не приходила.

А затем явственно послышался тихий голос:

— Ну и ну! И как это вас, такого доброго господина, угораздило!

Неемия почувствовал прикосновение. Чьи-то крепкие руки быстро ощупывали его голову и вытаскивали кляп. Пересохшие губы треснули, Неемия хотел облизать их, но язык во рту превратился в бревно.

— А я нож принес, — похвалился голос, — вы только не шевелитесь, я ведь не вижу тут почти ничего — пока веревки сниму, могу и вас порезать.

Неемия ответил бы невидимке, что пошевелиться не смог бы, даже если бы и пожелал, но ограничился хриплым вздохом.

— Эй, — забеспокоился голос, — вы там часом не помираете?

— Нет, — чужим каркающим голосом выговорил Неемия.

Невидимка дергал и резал пояс, которым Вран связал своего пленника. Наконец путы спали, и руки Неемии, затекшие, непослушные, развалились в стороны, как будто они были слеплены из теста и ни за что не хотели приклеиваться к караваю.

— Ян, — шепнул Неемия, — это ты?

— А кто же еще? — отозвался мальчик. — Ну и пришлось же мне поискать вас! Прихожу утром к вам в комнату. Умываться принес и все остальное. А вас нет как нет! Завтрак, положим, я сам съел. Спрашиваю у слуг: где тот господин, то ли английский, то ли, прости господи, еврейский? Мне говорят: мол, уехал. На рассвете. Ага, думаю, как бы не так! Кто это уезжает на рассвете, не позавтракав? Нипочем не уехали бы вы, со мной не простившись, потому что друзей в этом замке у вас ровно один — то есть я.

Неемия заплакал.

Мальчишка забеспокоился:

— Вы точно не помираете?

— Нет.

— А вы ходить-то сможете?

— Надо проверить, — сказал Неемия.

— Плохо, что тут темно, — вздохнул Ян. — А свет зажигать боязно. Я и лампу не взял. Здесь не должно быть света. Вдруг щелка — и кто-нибудь увидит?

— Сейчас ночь?

— Самое время, чтобы удрать, — подтвердил Ян и продолжил рассказ: — Ну вот, думаю я про вас, что вы бы непременно со мной попрощались. Может, и подарили бы какую-нибудь штуку. У вас так много красивых вещиц. Я даже спереть хотел, но потом решил, что лучше по-честному попрошу.

— Правильно, — сказал Неемия.

— Вы пока полежите, чтобы ноги привыкли, а то в них кровь застоялась, — сказал мальчик. — Руки-то у вас как, ожили? Садитесь да растирайте себе ноги, а то я, уж вы меня извините, ваши ноги тереть не буду.

Неемия с трудом уселся и потянулся к ногам.

— Воды принес? — спросил он.

— Нет… Я и поесть не принес, — сознался Ян. — Думал, это успеется, лишь бы до вас добраться.

— Как ты догадался? — спросил Неемия.

— Любопытство — верный признак, что не помрете, — со знанием дела заметил мальчик. — Хотя, мой отец говорит, бывают такие люди, что уже на смертном одре лежат, а все выспрашивают и высматривают: кто мимо окна прошел, кто с кем говорит, куда кто направляется, что варят на кухне… Вот какое, хотелось бы знать, ему дело до обеда, которого ему все равно не отведать! Ведь ясно же, что помрет еще до обеда — а все туда же…

— Не отвлекайся, — сказал Неемия.

— Ворчите — тоже хороший знак, — одобрил Ян. — Сперва я, значит, понял, что никуда вы не уехали. А потом до меня дошло, что вы уж наверняка что-то дурное нашему господину сделали. Сир Вран весь день злющий был, да и вырвало его, простите за слово. Я-то сразу сообразил, что это от вас его рвет, господин, вы уж на меня не сердитесь. А отец меня за уши оттаскал, стоило мне заикнуться об этом. «Не твое, — говорит, — дело, от чего господина выворачивает». А я ему: «Точно тебе говорю, это от нашего еврея его тошнит».

— Ты прав, — сказал Неемия.

— Ну, вот думаю я и думаю, куда бы вы могли подеваться. Коли вы не уехали, а господину нашему от вас дурно, стало быть, он решил вас наказать. Но коль скоро он вас на замковой стене не повесил и вашей комнате крови нет, стало быть, где-то вас заперли. А где можно запереть? Я все подвалы облазил, можете не сомневаться… Ну как, встать можете?

— Помоги, — попросил Неемия.

Он оперся о плечо Яна и с трудом поднялся на ноги. Сделал пару шагов, схватился за стену. Постоял, отдышался. И тихо засмеялся — хрипло, через стон.

— Кажется, ты меня вызволил!

— Ну, мне тоже так кажется, — скромно согласился Ян. — А вот никаких подарков мне за это не будет. Сир Вран все ваши вещи себе прибрал.

— Я найду способ тебе что-нибудь переслать, — обещал Неемия.

Мальчик язвительно засмеялся:

— Ничего похожего. Вы сюда больше ни ногой! Ясно вам? А если сир Вран прознает, что это я вас выпустил, — так он сам мне кишки наружу выпустит.

— Надеюсь, он сюда еще долго не заглянет, — сказал Неемия. — А когда заглянет… Послушай, Ян, если у вас околеет собака, брось труп сюда — крысы обглодают его. Вран не станет рассматривать кости, мараться. Увидит, что белеет что-то в темноте — и удовлетворится.

— Вы хитрый, — одобрил мальчик.

— Боюсь, недостаточно, — вздохнул Неемия.

Вместе они вылезли из погреба во двор и закрыли дверь. Мальчишка заложил засов.

Только теперь, разглядев Неемию при тусклом свете луны, Ян ужаснулся.

— Что, так плохо? — через силу улыбнулся Неемия.

— Ужас! — сказал мальчик, хватаясь за голову. — Вы уж меня простите, господин, но эдакой образины свет не видывал. Вам придется прокаженным прикидываться, чтобы до дому добраться. Иначе вас в первой же деревне забьют палками — примут за упыря. Я вам дерюгу добуду и колокольчик какой-нибудь.

— И еды какой-нибудь, — попросил Неемия.

Ян помог ему выбраться из замка и проводил до ручья.

— Ждите здесь, — приказал он.

Когда Ян прибежал обратно с дерюгой, колокольчиком, похищенном в коровнике, и припасами, увязанными в платок, Неемия крепко спал. Ян остановился над ним. В лунном свете отчетливо вырисовывался профиль: высокий лоб, прямой нос, изогнутые темные губы в бороде: казалось, Неемия в любое мгновение готов улыбнуться. Ян положил рядом с ним принесенные вещи, повернулся и со всех ног кинулся обратно в замок.

* * *

Удивительно было Врану есть, пить, распоряжаться слугами и все время тайно представлять себе, как связанный человек медленно умирает в старом винном погребе от голода и жажды. Вран старательно отгонял от себя образ еврея и в конце концов убедил себя в том, что никакого пленника в погребе нет. И Неемия послушно рассыпался прахом. Через несколько дней Врану стало легче, а потом он и вовсе выбросил из головы досадный случай.

Куда больше, чем мертвый еврей, беспокоило его проклятие корриган, которое он явственно слышал во сне. Однако сир Вран не слишком доверял снам. Накануне он видел разлагающееся тело Гвенн — ничего удивительного, если ему приснился кошмар. Из могилы в мир живых не возвращаются, а призраков Вран не боялся.

И постепенно сир Вран совершенно успокоился. Все червячки, глодавшие его, куда-то уползли или издохли.

* * *

Наступила зима, а вместе с ней, впервые за девяносто лет, в замке появились болезни. Нельзя сказать, чтобы до сих пор люди в Керморване не болели и не умирали; вечно молод и здоров оставался один только хозяин замка, сир Вран; слуги же были подвластны времени и общему человеческому жребию. Но никто из них никогда не маялся какой-либо долгой хворью. Обычно доживал человек лет до пятидесяти, не ведая бед и недугов, а потом вдруг чувствовал слабость, недомогание, ложился в постель и больше уже не вставал — дня через два его хоронили.

Поэтому так перепугался Пьер, бывший на побегушках у стряпухи, когда из носа у него потекла странная жижа, тело охватил непонятный жар, в глазах помутилось, а в груди захлюпало. Хуже всего было то, что Пьер никак не мог разогнуться: поясницу так и выламывало, а колени при каждой попытке пошевелить ногами кричали человечьим криком.

— Пришла, видать, мне пора помереть! — сказал Пьер стряпухе, когда та не смогла поднять его с постели ни повелением, ни угрозой, ни даже скалкой. — Отойди, женщина, не препятствуй моей кончине.

— Рано тебе помирать! — рассердилась стряпуха и огрела его по спине. — Не притворяйся, лентяй! В твои годы еще не помирают. Живо вставай и принимайся за дело. Натаскай угля, разведи огонь, переставь тяжелый котел, иначе наш господин не увидит вовремя своего завтрака и рассердится.

— Говорят тебе, неразумная женщина, мое время кончилось, — стонал Пьер, ворочаясь на лежанке и никак не обретая покоя. — Но почему мне так больно?

— Плохо ты прожил свою жизнь, Пьер! — сказала стряпуха, начиная ему верить. Она села на край лавки рядом с Пьером, который корчился и плакал, не таясь. — Как же тебя скрючило! И лоб у тебя горячий, будто ты наелся раскаленных углей. Хоть ты и великий грешник, Пьер, а все же принесу-ка я тебе мокрое полотенце.

Она поднялась и вышла и вскоре вернулась с мокрым полотенцем, которым закутала пылающую голову Пьера. То же самое сделала бы она и для горшка, который требуется остудить.

Пьер лежал, обливаясь потом и стуча зубами в лихорадке. Так прошел и день, и другой, а Пьер все не умирал, хотя, по общему расчету, все сроки для него давно вышли. Никто в замке не страдал столь жестоко и долго.

Спустя неделю Пьеру стало получше. Он уже мог садиться на лавке и даже пробовал ходить. Его одолевала слабость, то и дело он ужасно кашлял, и колени по-прежнему давали о себе знать. Но он так и не умер.

Это сильно озадачило замковых слуг. Никогда еще не бывало такого, чтобы человек сперва заболел, а потом выздоровел.

Однако до конца Пьер так и не поправился. Он больше не мог бегать так резво, как прежде. Бедняга ковылял теперь по замку, охал, вздыхал и частенько останавливался перевести дух.

А еще через неделю потекло из носа у молодой девушки, в обязанности которой входило следить за бельем. Она перетряхивала покрывала и откладывала те, что следовало бы постирать, и вдруг начала чихать. Она чихнула много раз подряд и так ужасно разрыдалась, что на ее вопли сбежалось девять или десять человек, и в том числе Ян.

— Что это ты так кричишь, Берта? — спросил Ян, протолкавшись сквозь толпу слуг.

— Разве сам не видишь, Ян, — я умираю! — заплакала девушка.

— Но ведь Пьер-то не умер, а ему пришлось куда хуже! — заметил Ян.

Слуги кругом загалдели и высказались в том смысле, что все эти странные недуги проистекают от нарушения добродетели.

— Неправда! — сказал Пьер. Он тоже пришел посмотреть и был очень доволен тем, что не его одного постигла небесная кара. — Всем известно, что в замке грешили и раньше. Нет на свете человека, который провел бы свою жизнь без всякого греха, кроме, разве что, нашего доброго господина. Но такая напасть случается с нами впервые. Тут должна быть какая-то другая причина.

— А хотел бы я узнать, чем таким ты согрешила, Берта! — сказал Ян. — Может, и правда в этом все дело!

Тут Берта треснула его по уху, а Ян побежал от нее прочь, крича:

— Не так уж ты и больна, Берта, потому что сил у тебя хватает!

Берта утерла лицо фартуком и продолжила разбирать белье. Только время от времени она останавливалась, чтобы покашлять или чихнуть, а человек десять слуг сидели и смотрели, как она это делает, потому что все это было им в диковину. И так продолжалось несколько часов, пока наконец они не разошлись.

Вечером, когда Берта уже ложилась спать в своей каморке, к ней вошел Ян. Находился он как раз в том возрасте, когда требовать с него можно было как со взрослого, а отдавать ему как ребенку; возраст этот называется отрочеством и характеризуется немотой и подчинением. Но некоторые люди уже соглашались видеть в Яне полноценного мужчину, и Берта была в их числе.

— Что это ты тут делаешь, Ян? — прошептала она, садясь в кровати. — Разве не видишь, что я умираю?

— Вовсе ты не умираешь, Берта, — сказал Ян, потирая шишку на голове. — И рука у тебя по-прежнему тяжелая.

— Уходи, нечего тебе делать в моей комнате, — сказала Берта. — По виду ты еще мальчик, это верно, но я-то знаю, каков ты на самом деле! А у таких, как ты, ничего хорошего для девушки на уме нет.

— Все, что у меня на уме, весьма хорошо для тебя, Берта, — сказал Ян, — и это вовсе не то, о чем ты подумала. Если бы болезни и вправду происходили от грехов, тебя бы уже давно ели черви. Но это не так, поэтому я и принес тебе лекарство.

- Что ты мне принес? — не поняла Берта, а потом вдруг густо покраснела. — Ах ты, срамник! Ах ты, негодник! Убирайся подобру-поздорову, пока я не позвала на помощь!

— Никто тебе не поможет, кроме меня, — серьезно сказал Ян. — И не кричи, вздорное созданье. Был бы я твоим братом, вздул бы тебя хорошенько, а так поневоле приходится говорить с тобой ласково.

Он сел на табурет рядом с постелью Берты и показал ей маленькую металлическую коробочку с розой на крышке. Роза понравилась девушке, она потянулась и хотела было взять коробочку, но Ян отвел руку.

— Теперь ты по-другому со мной обращаешься? — спросил он. — Я тебе показал красивую игрушку, ты и смягчилась?

Берта даже заплакала от досады:

— Я смягчилась, потому что поверила, будто ты пришел мне помочь! Для чего ты показываешь мне красивую вещицу и не позволяешь даже прикоснуться к ней?

— Потому что это не подарок, — сказал Ян. — Эта вещица — моя.

— Твоя? Да у тебя отродясь ничего подобного не было!

— А вот теперь есть.

— Где ты взял ее?

— Так я тебе и сказал.

Ян раскрыл коробочку. Внутри оказалась густая желтоватая мазь с неприятным запахом.

— Подними рубашку, — приказал Ян.

Берта была так растеряна, что подчинилась, и Ян осторожно смазал ей поясницу. Потом опустил рубашку и велел ложиться.

— Ну что? — спросил он.

Берта помолчала, водя глазами и прислушиваясь к себе.

— Согревает, — прошептала она. — Всю меня согревает. Чудно!

— Ладно, — сказал Ян. — Пойду теперь проведаю Пьера, раз эта штука и впрямь хороша.

Берта приподнялась на локте:

— Погоди, разве ты не знал, что это такое?

— Видишь ли, — Ян замялся, — я только слыхал, что она помогает от «воспалений», но мне, как и тебе, понравилась сама коробочка. А тут вы с Пьером начали хворать воспалением, от которого страдают, но не умирают. Я и вспомнил тот разговор. Дай, думаю, попробую! Любопытно, как она действует и что такое на самом деле это «ценное лекарство». И раз уж тебе эта мазь не повредила, приложу ее и к Пьеру.

— А если бы повредила? — зашипела разгневанная Берта.

— Ты молодая и крепкая, — рассудил Ян, — и заболела совсем не так сильно, как он. Поэтому и опасность для тебя куда меньше. Чтобы женщину уморить, ее нужно законопатить в бочку и выбросить далеко в море, говорит мой отец.

Берта хотела запустить Яну в голову деревянным башмаком, но он увернулся и выскочил из комнаты. От обиды Берта опять заплакала, но скоро приятное тепло от мази разлилось по ее телу, и девушка крепко заснула.

Через несколько дней отец велел Яну пригладить волосы, умыться и надеть чистую рубаху.

— Для чего это? — нахмурился Ян. Зимой он предпочитал мыться как можно реже, да и летом, по правде сказать, это занятие не слишком жаловал.

— Наш господин хочет тебя видеть, — объяснил отец.

Ян кое-как соскреб грязь с лица, расчесал волосы пятерней и побежал в покои сира Врана.

Вран сидел в кресле, закутанный в покрывала из мягких звериных шкур. В который раз уже Ян поразился его благородной красоте — чеканным чертам, гладким волосам. Только красота эта казалась мертвенной и лучше бы выглядела у статуи, нежели у живого человека.

Ян встал на колени и наклонил голову.

— Мне говорили, будто в замке кто-то болен, — произнес Вран. — Так ли это?

Не поднимая головы, Ян пробормотал:

— Это правда, мой господин.

— Кто-то болен, но не умирает? — продолжал Вран.

Ян зажмурился.

— Говори свободно, — приказал Вран, — без утайки.

— Никто из нас не понимает, как такое возможно, — тихо сказал Ян. — Сперва затрясло Пьера, кухонного работника. Ох, и сильно же он мучился! Никогда еще я не видел, чтобы человеку было так больно. Мы все на это ходили смотреть. И выламывало его, и корчило, весь он был горячий, а колени у него не разгибались. А потом слегла Берта, служанка, надзирающая за бельем. Но ей было не так худо. И оба они до сих пор живы.

— Складно говоришь, — заметил после паузы Вран. — Плохи твои дела.

Ян поднял голову.

— Почему? — прошептал он.

— Когда прислуга складно говорит, значит, она врет! — ответил Вран.

— Нет, господин, все это чистая правда! — перепугался Ян. — Помереть мне на месте! Когда это я врал? Весь замок знает про Пьера и про Берту!

— Почему им стало легче? — осведомился Вран.

— Да почем мне знать!

— Подумай хорошенько. Спроси свою совесть.

— Видать, на то Божья воля, чтобы они поправились, — вымолвил наконец Ян, и глаза его забегали из стороны в сторону.

— Разве не было никакого лекарства, которое облегчило бы их страдания? — настаивал Вран, не сводя с него мертвого взгляда.

— Это мазь-то, которая в коробочке с розой? — с облегчением уточнил Ян, потому что смутно подозревал за собой разные проступки, да только не ведал, о котором из них идет речь. — Конечно, мой господин! Желтоватая и жирная, с противным запахом. Она самая. Я взял совсем немного — чтобы ваши люди скорее встали на ноги и могли и дальше служить вашей милости. Она так и называется — «ценное лекарство» и полностью оправдывает такое имя. А если ваша милость думает, что я утащил эту штуку ради красивой коробочки… — Ян замялся, потому что опасно близко подобрался к нежелательной правде.

Но, как ни удивительно, как раз коробочка-то совершенно не интересовала Врана.

— Откуда ты узнал про лекарство?

— Рассказал один человек, — заторопился Ян. — Поначалу я вовсе не понял, о чем он толкует, ведь в Керморване никаких лекарств не пользуют; но в памяти хочешь — не хочешь, а застряло. И хорошо, что застряло: пришла беда, вот и пригодилось.

— Какой человек?

— Да тот самый человек, мой господин, который приезжал, — торговец, англичанин по имени. Я прислуживал ему, как мне было приказано. Хоть все в замке и знали, что никакой он не англичанин, а самый настоящий еврей!

Ян не понимал, для чего сир Вран задает ему эти странные вопросы. Разве сам он не помнит, как приезжал торговец? Разве не знает, как поступил с ним? Забыл о винном погребе, о человеке, которого бросил там умирать?

— Ты прислуживал какому-то еврею? — Вран удивлялся все больше и больше. — Так ведь их, предателей, изгнали из Франции, и из Англии, и из Бретани, и отовсюду, где живут добрые христиане!

— Да, мой господин, ведь так мне было приказано — прислуживать ему. По доброй воле, — прибавил Ян и стукнул себя кулаком в грудь, — я ни за что бы этого делать не стал, хоть как он назовись!.. Он-то и привез ту целебную мазь и рассказал мне о ее свойствах. Но я тогда ничего не понял. Я запомнил только коробочку — из-за ее красивой крышки с розой. Однако приезжий-то оказался прав: лекарство помогло. Пьеру стало легче, да и Берта совсем поправилась.

— Стало быть, ты вошел в заговор с каким-то евреем? — Вран хмурился все более грозно. — Он говорил о своем колдовстве и алхимии?

— Так ведь мне велено было, — нерешительно проговорил Ян. — Сам бы я, по доброй воле, ни за что…

— Кто-то велел тебе взять снадобье от еврея-алхимика? — Вран потемнел от гнева. — И кто же тебе приказал такое? Говори!

— Не помню, — сказал Ян, глядя на своего господина робко, совершенно сбитый с толку. — У меня память отшибло. Я со стены упал, вот и отшибло. Может, и еврей почудился. Мне с тех пор разное чудится…

— Хорошо, — сказал Вран задумчиво. — Ступай.

Он сделал знак, чтобы Ян поднимался. Мальчик встал. Вран продолжал смотреть на него неподвижными глазами. И прежде чем он успел сказать еще что-нибудь, Ян попятился и выскочил из зала.

Глава третья

МЫСЛЕННЫЙ АЛТАРЬ

Время шло незаметно; зима миновала. Весна наступила ранняя, затем сразу же ударили морозы. В апреле ударил град, и посевы погибли. Впервые за девяносто лет произошло такое, и крестьяне Керморвана растерялись. Сир Вран и сам был обескуражен. На его земли надвигался голод, что было очевидно еще до того, как наступило лето, и предстояло заранее позаботиться о том, чтобы купить припасов впрок. Вран отправил несколько человек с просьбами к соседям, а одного — во Францию.

За минувшие годы в Керморване накопилось немало богатств. У Врана имелись средства, и зерна он сумел купить вдосталь. Неурожай смутил, но серьезного ущерба не нанес.

Правда, люди то и дело начинали хворать — кто от простуды, кто от плохо приготовленной пищи. Раньше-то в Керморване не было надобности следить за разными мелочами, приводящими к порче здоровья, поэтому обитатели замка и его окрестностей по привычке не укрывались от холодного ветра; промокнув, не спешили переодеться в сухое; могли съесть несвежее или неспелое. Вот и маялись животами, их трясло в лихорадке, они кашляли и пугались этого до полусмерти, а лекарь, выписанный из Ренна, не уставал дивиться их беспечности и невежеству.

А бедствия не отступали от владений сира Врана. Второй неурожай оказался хуже первого и ударил по Керморвану так, что сир Вран не сумел с этим справиться, как ни старался. Он потерял большое стадо скота, пожар уничтожил пастбище и часть леса, а насекомые и непогода расправились с посевами. Лекарь не успевал лечить больных. Несколько человек умерли.

В начале зимы из ручья выловили тело управляющего. Каким образом он погиб, никто так и не дознался. После этого лекарь, ни слова не говоря, собрался и уехал.

Пошли настойчивые слухи о том, что сир Вран занимается чернокнижием, путается с евреями-колдунами и навел порчу на всю округу.

Об этом открыто толковали в «Ионе и ките»: мол, сеньор де Керморван любой ценой пытается удержать молодость и ловит удачу, которая навек отвернулась теперь от него.

— Сто лет живет — и ни одной морщины. Шутка ли сказать!

— Не сто, а сто тридцать.

— Не сто тридцать, а сто двадцать.

— А ты, Ян, какого мнения? — обратились к парню завсегдатаи «Ионы и кита».

— Думаю, ему сто девятнадцать лет, — серьезно отвечал Ян. — Никак не больше.

— Ты же видишь его лицом к лицу, — допытывались у Яна, — какой он из себя?

— Красивый.

— Что значит — красивый?

Кругом ковырялись в зубах, стучали кружками, чесали в ухе, пихались локтями.

— Что такое — красивый? — наседали они на Яна.

— Как статуя, — объяснял Ян. — В соборе на празднике были? Там статуи — вот они красивые. И сир Вран не хуже.

— А может, он глаза всем отводит? Бывают же, знаешь, такие случаи: с виду всем хорош и по-всякому пригож, а глянь на него сквозь жабий глаз и увидишь истинную его образину.

И рассказчик мрачно плюнул.

— Может, сир Вран — не человек вовсе?

— Нет, — Ян покачал головой. — Сир Вран — человек, ему сто девятнадцать лет, он красивый.

— Это правда, что он чернокнижник? — дергал его за рукав один сморщенный старичок.

— Ни разу я не видывал его за книгой, — честно признался Ян. — Ни за черной, ни за какой другой.

— А иное что? Может, кровь младенцев?

— Нет.

— Распятые девственницы?

— Нет!

— Ну хоть черный козел-то был? — умоляющим голосом настаивал старичок.

Однако Ян беспощадно держался голой правды:

— Ничего похожего.

— Но что-то ведь есть?

— Сир Вран, — сказал Ян, — сам сделался жертвой проклятия, а вы обвиняете его в злых делах! Да умей он подчинять себе адских духов, не случилось бы на наших землях такого бедствия.

— У каждого заклинателя рано или поздно заканчивается сила, — стояли на своем знающие выпивохи из «Ионы и кита». — Вот тогда-то и наступает возмездие. Это Божий суд совершается сейчас над Керморваном. Погоди немного — увидишь, как вашего господина сожгут на площади в Нанте, как поступили с Жилем де Рэ, убийцей и колдуном.

«Люди неблагодарны, — думал Вран, которому отлично известны были все эти толки и пересуды. — Много лет я жертвовал собой, одаривая любовными ласками отвратительную ведьму. И ради чего? Ради того, чтобы эти глупые крестьяне процветали! Я все отдал для моего народа. Ведь это я — настоящий их повелитель, я, а не тот юный глупец, погибший в лесу Креси. И вот при первой же неудаче они повернулись против меня. Но я еще заставлю их пожалеть об этом».

И он нанял отряд голландцев — двадцать человек.

* * *

Командир наемников, Евстафий Алербах, был худощав и обманчиво хрупок с виду. Его белокожее лицо легко обгорало на солнце и становилось красным, а красный цвет — дурной и говорит о смерти. Евстафий Алербах мог уврачевать любую рану, кроме смертельной, и в состоянии был отрубить человеку голову с одного удара. Кроме того, он разбирался в музыке и драгоценных камнях, но это, впрочем, никого не интересовало.

Отряд Евстафия считался голландским, хотя имелись там и англичане. Наемники носили с собой огромный барабан и трубу с резким гнусавым звуком.

Яну исполнилось в ту пору шестнадцать лет. Несколько дней ходил вокруг да около Евстафия. Единственному из всех в замке Яну понравился голландец. Про себя Ян думал: «Не может быть дурным такой человек! У него красивые плечи, и голова гордо сидит на прямой шее; никогда не видел я такой стройной шеи! А волосы у него белокурые и вьются, как у девушки. Стряпуха ворчит, что он лопает за двоих. Да не может ведь он жить впроголодь — не для того Господь одарил его привлекательной внешностью, чтобы он исхудал и все испортил. Что бы там ни говорили, а красивые люди не бывают злодеями».

Евстафий наконец обратил внимание на юношу и, подозвав к себе, спросил, чего ему нужно.

— Я бы хотел поступить под ваше начало, господин, — сказал Ян.

Евстафий с любопытством уставился на него.

Ян опустил голову и молчал. Неясно было, понимал ли голландец, о чем ему говорят по-бретонски. Впрочем, свои мысли Ян не смог бы внятно выразить ни на одном языке.

Глядя на Евстафия, он смутно грезил о том, что мир велик, огромен, что за пределами Керморванского леса текут великие реки и расстилаются пустыни, о которых говорится в Библии, и много есть городов, больше, чем Ренн, и с причудливыми башнями. Везде желанный гость, с мечом за спиной и пикой в руке, Евстафий проходил через чуждые земли, в которых никого не боялся, видел диковинных людей и странные растения, ел удивительную пищу и спал с девушками, не похожими ни на кого из здешних.

И Яну ничего так не хотелось, как прилепиться к свободе Евстафия и откусить от нее кусок, потому что он видел, как прожил жизнь его отец, и не хотел для себя такой же судьбы. Если бы сейчас появился рядом Неемия и спросил его, почему, Ян бы ему ответил: «Потому что мой отец ни разу не покидал Керморвана. Здесь спал, здесь ел, здесь умер, глядя на все те же замковые ворота». — «Чем это плохо?» — спросил бы Неемия, единственный на свете, кто разговаривал с Яном о чем-то помимо самых обыденных дел. «Мне этого мало», — объяснил бы ему Ян.

Он не заметил, как произнес последние слова вслух.

Евстафий одобрительно хмыкнул и похлопал Яна по плечу.

— Пока мы здесь, оставайся, — разрешил он.

Ян был теперь у голландцев на побегушках. За это Берта перестала пускать его в свою комнату.

* * *

Как-то раз, вечером, Берта выбралась из замка и побежала в сторону деревни. Это случилось незадолго до Рождества. Ян находился в карауле вместе с голландцами. Сверху, со стены, он смотрел, как бежит Берта: на белом снегу видна была быстрая фигурка, ныряющая, как лисичка. Снег расстилался далеко вдаль, становясь более темным в ложбинке, где лежала замерзшая речка. Деревья с голыми ветками выглядели так, словно кто-то их нарисовал.

Яну вдруг подумалось, что он и впрямь мог бы все это нарисовать: черные деревья, заснеженную реку, бегущую девушку. Мысль была чужой, ее как будто нашептали Яну на ухо.

Один из товарищей толкнул его в бок и показал на Берту:

— Кто она?

— Берта, — ответил Ян. И закричал: — Эй, Берта, Берта! Стой! Куда ты?

Берта замерла на миг, а затем подобрала юбки и припустила со всех ног.

— Почему она бежит, а? — спросил голландец, смеясь и встряхивая Яна за плечо.

Ян сердито высвободился. Рисунок рассыпался в его мыслях.

— Понятия не имею, — ответил он, досадуя на разрушенное волшебство.

— У нее любовник в деревне? — Голландец кивнул на Берту.

Ян понимал недоумение солдата. Зачем бы Берте, хорошенькой и хитрой, заводить парня в деревне, когда в замке полно видных мужчин, да еще таких, к тому же, у которых водятся деньги?

— Ну так кто же у нее там, в деревне? — спросил Евстафий Алербах, незаметно подойдя к беседующим.

Ян повернулся и посмотрел на командира. Тот равнодушными глазами следил за девушкой, и Ян понимал: с этого мгновения тщетны все попытки Берты спастись.

— Родня у ней там — сестра да племянники, — сказал Ян.

Берта как будто поняла, что за ней наблюдают и о ней говорят. Внезапно она остановилась, повернулась в сторону замка. Она чуть сутулилась, придерживая под плащом какой-то сверток, и касалась его бережно, как будто он был живой.

— Что там у нее, под плащом? — удивился Ян.

Евстафий громко рассмеялся:

— Она украла еду.

Берта тем временем спустилась к реке, перешла по льду и выбралась на другой берег. Там, между деревьями, снег стал глубже, Берта увязала по пояс и передвигалась теперь еле-еле. Она размахивала одной рукой, а другой по-прежнему крепко прижимала к себе сверток.

— Вернуть ее! — приказал Евстафий.

Трое голландцев и Ян спустились со стены, вышли из дверцы сбоку от ворот и погнались за ней. Уже стемнело, они зажгли факелы. Ян шел последним и смотрел, как в черноте плывут оранжевые пятна. Он старался наступать в следы голландцев. Голландцы были выше его ростом и следы их были шире, поэтому Яну приходилось прыгать.

На реке снега почти не было, его вымел ветер. В свете факелов Ян видел корень большого дерева, нависающий надо льдом. Летом на этом корне подвешивали веревку, чтобы, раскачавшись, прыгнуть в воду. Но лето было очень далеко, совсем на других страницах часослова.

Ян воткнул факел в сугроб, схватился за корень и выбрался на берег. Затем взял факел и, подняв его повыше, осмотрелся. Кругом выстроились и окружили его деревья, свет пламени густо мазал кору ближайших стволов. Заваленные снегом деревья были как дворцы. Опасные дворцы, готовые в любой миг обрушить тебе на голову тяжелую кровлю. Ковры на полу этих дворцов разбухли. Ян провел факелом, отыскивая, где прошли люди.

Далеко среди деревьев он увидел темное, копошащееся. Там была запятнана белизна, смято пышное, разрушено безмолвное. Ян поскорее направился в ту сторону.

Берта лежала на утоптанном снегу. Юбка ее была задрана, коленки торчали. Сверток с украденным, лежал под ее левой рукой. Она то и дело сжимала края платка, судорожно стискивала их и снова выпускала. Один из голландцев затягивал завязки штанов.

— Ян, добрый Ян! — заплакала, не вставая со снега, Берта. — Скажи, скажи им, чтобы не обижали меня! Я ведь всегда пускала тебя в мою спальню, помнишь? Ян!

— Помню, как ты меня выгнала, — ответил Ян. — А ты, видать, это позабыла?

— Скажи, скажи им! — твердила Берта, обливаясь слезами. — Пусть что хотят, со мной делают, только не говорят хозяину!

Один из голландцев толкнул Яна:

— Что она бормочет?

Ян объяснил:

— Просит, чтобы ее отпустили.

Солдаты дружно рассмеялись, а Берта так и взвыла, глядя на них снизу вверх. Голландец сказал Яну:

— Твоя очередь. Ты последний.

Ян растерянно оглянулся, но развязал штаны и обнял Берту. Она была теплой и приятной. Он погладил ее по щеке, как делал когда-то, а Берта, вся красная от слез, укусила его за плечо и прошептала:

— Лучше бы мне тогда было умереть от простуды! А все твоя коробочка с розой!

Голландцы топтались рядом, и один засмеялся и махнул Яну:

— Поторопись, малыш, мы тут уже замерзли.

Ян тотчас поднялся. Голландцы связали Берте руки и потащили ее обратно в замок.

— Подбери сверток, — велел Яну один из них.

— Скажи, скажи им, — твердила Берта, — что я все для них сделаю. Я же не для себя взяла. Не будь ты зверем, Ян, скажи им!

Но никто из голландцев больше не спрашивал Яна, о чем лопочет плачущая женщина. И он тоже молчал.

Ян был уверен, что Вран прикажет просто высечь Берту и что постепенно история с кражей забудется. А потом наступит лето, и мир станет совсем другим.

Берту заперли в одной из пустых комнатушек в замковой стене. На следующий день Евстафий доложил о происшествии сиру де Керморвану, и тот распорядился доставить воровку к нему.

Сиру Врану сразу сделалась противна эта глупая Берта с обмороженными щеками, а пуще того отвратительно было ему то особенное сытое выражение ее глаз, какое появляется у женщин, недавно спознавшихся с мужчинами. И хоть сама Берта как будто мало радости получила от этого, ее плоть имела на сей счет собственное мнение. Все это видел сир Вран, которого Гвенн навсегда отвратила от женщин, и омерзение росло в нем с каждой минутой.

А Берта все плакала, и тряслась, и сжимала руки, и кашляла, и говорила о каких-то голодных детях, и умоляла о чем-то, но сир Вран не слушал.

Он обратился солдатам:

— Объявите ее вину по-бретонски и, если охота, по-голландски, а потом повесьте на стене!

Берта так и онемела и снопом повалилась на пол. Ее подобрали и унесли.

Узнав о случившемся, Ян перепугался. Ему не с кем было поделиться своим страхом, поэтому он заговорил об этом с Евстафием.

Евстафий же сказал ему:

— Твой господин прав. В Керморване нехорошо — голод и смута; а будет еще хуже. Поэтому нужна твердость. Нужен страх.

— Да ведь это же Берта, — растерянно твердил Ян.

Евстафий покачал головой:

— Ты или там, или здесь. — Ребром ладони он отсек воображаемую границу. — Ты ведь не хотел быть там, помнишь? Не хотел быть, как твой отец? — И, засмеявшись, тронул юношу за плечо: — Не бойся.

Но Ян боялся и ночью плохо спал. Ему все думалось, что Берта будет плакать, умолять, вырываться. Но больше всего боялся он, что она начнет звать его по имени.

Однако ничего подобного не случилось. Берта стояла на стене, одетая только в рубаху и босая, и смотрела сверху вниз на голосящих возле замка людей. Казалось, она не вполне понимает происходящее.

Капеллан принес распятие и ткнул Берте в лицо. Она не сразу сообразила, что надо делать, а когда догадалась — распятие уже убрали, так что она, вытянув губы трубочкой, чмокнула воздух. По знаку Евстафия один из голландцев столкнул Берту со стены, и она полетела вниз; веревка натянулась, и по ней пробежала дрожь; потом все прекратилось.

— Она будет висеть здесь еще три дня; потом ее дозволяется похоронить, — сказал сир Вран. Он повернулся и ушел, не желая больше мерзнуть на ледяном ветру, а вслед за ним разошлись и его люди.

* * *

Вскоре после Рождества сир Вран послал двух голландцев в Нант с письмом к герцогу Монфору. Сир де Керморван просил герцога о помощи: голодный год, крестьяне неспокойны; нужны и припасы, и солдаты. Но ответа от герцога так и не пришло, и сами голландцы тоже не вернулись — видать, пропали где-то по дороге.

Евстафий лично отправился на поиски; с собой он взял Яна, который хорошо знал местность, и еще троих солдат.

Яну нравилось выезжать из замка вместе с наемниками. Все вокруг выглядело красиво и прекрасно: лошади с гремящими копытами и звенящими уздечками, яркие плащи всадников и то, как льнуло к их телам оружие в ножнах. Впереди ехал сам Евстафий. Прядь очень светлых волос заиндевела, губы сжаты, вокруг ноздрей вьется пар.

Сверкающей драгоценностью покатился маленький отряд по лесной дороге. Она вела к сенокосам; другие ее ответвления выводили к деревне и на большую дорогу до Нанта.

Ян замыкал шествие. Он смотрел на отряд, чуть поотстав, и вдруг увидел вместо живой картины раскрашенный барельеф, одну из алтарных створок — поклонение волхвов. Центральная часть алтаря была от него пока скрыта, но зато хорошо знал, как должна выглядеть левая, изображающая шествие богатых всадников. Впереди белокурый Евстафий, за ним — Неемия с черными блестящими глазами. Чернокожего великана Ян еще не придумал.

Справа же надлежало изобразить скромных пастухов. Ян подумал, что они должны быть похожими на тех, что стояли внизу, под стеной, и выли, наблюдая за казнью Берты. Ни рисовать, ни вырезать их из древесины Яну совершенно не хотелось, потому что он не прозревал в них никакой красоты.

Яну сделалось досадно. «Это всё еврей меня испортил, — подумал он. — До той истории не стал бы я ничего такого себе представлять. В соборе есть алтарь — и довольно. Зачем придумывать еще один?».

Они подъезжали к повороту на деревню. Евстафий впереди поднял руку, и маленький отряд остановился.

— Здесь, — показал Евстафий. Он поймал глазами Яна и кивнул ему на следы, оставленные схваткой: поломанные ветки кустов, бурое пятно на стволе одного из деревьев — кровь.

Ян спешился и сошел с дороги. Остальные ждали, не покидая седел. Ян разрыл сугробы, но ничего не обнаружил. Оглянулся. Между стволами он видел всадников, которые, как ему показалось, находились теперь в недосягаемой дали. Ни один из них не смотрел на Яна. Они переговаривались, передавали из рук в руки флягу. Евстафий счищал иней с волос, натягивал капюшон поглубже.

Хватаясь за ветки, Ян пробирался по глубокому снегу. Потом снова остановился и крикнул, обращаясь к солдатам:

— Нашел!

В стороне, наполовину заваленные сугробом, темнели два тела. Двое наемников были убиты несколько дней назад. Лисы обглодали их лица, но даже лисы не смогли скрыть следов, оставленных крестьянскими вилами.

Ян поднял одного из них, как бревно, взвалил на плечо и по своим следам двинулся обратно к дороге.

— Второй тоже там, — сказал он, падая вместе с трупом к ногам лошади.

Возвращались, когда уже темнело. Оба тела, завернутые в плащи, положили посреди замкового двора, поставили факелы в головах и в ногах. На ночь Евстафий выставил рядом с ними стражу.

Врану не спалось в ту ночь. С некоторых пор он вообще засыпал всего на два-три часа, а потом проводил время без сна, в раздумьях, и самые тяжелые мысли приходили к нему незадолго до рассвета. Он простоял возле окна, бледный, весь в черном, и все смотрел на пылающие факелы и на темные фигуры, вытянувшиеся на заледеневших камнях. Он знал, что солдаты, стоящие в карауле, видят его лицо в замковом окне.

* * *

Капеллан в замке был новый. На памяти Врана их сменилось не менее десятка. Этот был молодой и боялся Врана до полусмерти, поскольку не сомневался: сеньор де Керморван весьма близко знается с дьяволом. О самом себе капеллан был не слишком высокого мнения и знал, что с врагом рода человеческого при встрече лицом к лицу ему не совладать.

Увидев трупы посреди двора, капеллан обратился к Евстафию с требованием перенести их в часовню, как подобает.

— Не понимаю, — холодно отвечал Евстафий.

Капеллан повернулся к Яну:

— Скажи голландцу, чтобы убрал погибших.

— Он же не понимает, — ответил Ян.

— Зато ты меня понял! — рассердился капеллан.

Но Ян был теперь частью отряда Алербаха.

— Раз Евстафий не понимает, значит, не понимаю и я, — сказал он дерзко и тут только увидел, что капеллан боится и устал.

— Дурные времена наступили, Ян, — сказал капеллан прежде, чем уйти.

* * *

Сир Вран выглядел бледнее обычного. В его одежде не нашлось бы ни единой светлой нитки. Только широкая золотая цепь сияла на его груди. Он сидел на вороном коне, широкий плащ падал складками, темный мех светил тусклым серебром на длинных рукавах.

Голландцы окружили его, пестрые и подвижные, и отряд двинулся из ворот замка, направляясь к деревне. Ян ехал справа от Евстафия, он держал пику в левой руке. Леворукость Яна нравилась Евстафию: он говорил, что это создает трудности для противника и пугает суеверных. Голландцы, как и все наемники, тоже верили в приметы, но не в такие, как обычные люди. Левши, а также все, что имеет отношение к дьяволу, их не пугали.

Деревню окружили и начали сжимать кольцо, выгоняя на площадь жителей. Голландцы держались деловито, беззлобно. Крестьяне, напротив, огрызались, отбивались, даже пытались разбегаться. Голландцы подталкивали их тупыми концами копий и при этом переговаривались друг с другом на своем непонятном языке и добродушно посмеивались.

Когда площадь заполнилась людьми, сир Вран выехал вперед и обратился к ним. Он говорил совсем негромко, но его голос разносился отчетливо:

— Я отправил двух человек в Нант за помощью. Они должны были просить герцога прислать нам продовольствие. Но их подстерегли в пути и закололи.

— В округе разбойники! — выкрикнул голос из толпы и тотчас же смельчак втянул голову в плечи, надвинул шапку на лицо и попытался скрыться.

Но сир Вран даже не повернулся в его сторону.

— Мои люди были заколоты крестьянскими вилами. Мы нашли их тела на обочине дороги, ведущей в Нант. Это сделал кто-то из вас. Они не будут преданы доброму католическому погребению, пока их кровь не омоется другой кровью.

Теперь кругом глухо молчали.

— Если вы не назовете виновных, я казню первых попавшихся, — продолжал сир Вран. — Клянусь головой, я заберу на виселицу любого, кто попадет мне под руку, мужчину или женщину!

Он больше не смотрел на людей, с которыми разговаривал. Он опустил веки. Его неподвижное лицо казалось мраморным, с белыми провалами глазниц, и только губы чуть шевелились и голос нехотя выходил из груди.

Но мужланы — те, напротив, не сводили с него взглядов. Тьма исходила из толпы и расползалась по всей площади.

Из людской гущи вдруг вырвался хриплый, полный ненависти выкрик:

— Бей их! Бей чужестранцев!

Колыхнувшись, толпа поползла на сира Врана и его стражу. Ян сжался и покрепче стиснул пальцами копье.

Евстафий не растерялся ни на миг; ему и прежде доводилось подавлять бунты. Он перевернул в руке длинную пику и легко, не раздумывая, насадил на нее тело ближайшего к нему крестьянина.

Послышался громкий вой. Ответом ему стал рев десятков голосов. Женщины с криком удирали, но солдаты ловили их за юбки и волосы и били. Некоторые падали, и их топтали, свои и чужие.

— Не больше трех! — крикнул сир Вран Евстафию. — Убить не больше трех!

Евстафий коротко кивнул и повторил приказ по-голландски. Крестьян больше пугали и лупили по голове и плечам, чем пытались ранить или изувечить. Крестьяне метались, как загнанная дичь, по ограниченному пространству площади.

Внезапно какой-то человек с залитым кровью лицом выскочил прямо перед Яном и завопил:

— Я узнал тебя! Ты — Ян, мальчишка из гарнизона!

Он замахнулся, чтобы кинуть камень, зажатый в руке. Ян отшатнулся и выставил вперед копье. Человек с размаху бросился прямо на острие: от крови, заливавшей ему глаза, он почти ослеп. Захлебываясь, он рухнул на землю у ног Яна, скорчился вокруг копья и затих.

Тотчас покой низошел на его грубые черты, они разгладились, расслабились — только теперь Ян разглядел наконец их скорбную, опоздавшую красоту. Перед Яном как будто приоткрылась в тот миг правая створка резного рождественского алтаря — та, что с пастухами.

— Вытаскивай копье, — послышался над ухом Яна дружеский голос. — И закрой рот. Этот — третий. Мы уходим.

* * *

При возвращении в замок Ян отправился прямиком к капеллану и остановился в дверях, ожидая, пока святой отец обратит на него внимание.

Долгое время ничего не происходило. Капеллан медленно читал, нарочно не глядя на вошедшего. Но Ян умел быть терпеливым. Наконец капеллан поднял глаза от книги и осведомился:

— Зачем ты пришел, Ян?

— Мне нужна дощечка, — ответил Ян. — Вощеная, по которой пишут.

— Ты что, обучился грамоте? — удивился капеллан.

— Нет, — Ян мотнул головой. — Когда бы?.. Ох, святой отец, все это так и горит у меня на языке, а сам я будто онемел; только бы мне решиться да высказать вам прямо!

Теперь капеллан уставился на юношу с интересом:

— Ты узнал какой-то секрет?

— Я сам, — объяснил Ян, положив ладонь себе на грудь. — Это я — мой секрет. Помогите же мне!

— Ты слишком долго разговаривал с одними только голландцами, — заметил капеллан. — Отвык от родной речи. Я еще сегодня утром обратил на это внимание.

Ян пропустил упрек мимо ушей. Он замолчал, не в силах выговорить то, что стало ему понятно в последние несколько дней. В мыслях у него все складывалось отчетливо и требовало всего лишь пары очень простых слов, но вот они-то, эти простые слова, ни за что не хотели выходить наружу. И Яну потребовалось немало усилий, чтобы вытолкнуть их из себя.

— Я хочу нарисовать Рождественский алтарь! — выпалил он махом и перевел дух.

Капеллан молчал, рассматривая Яна, словно какую-то диковину, а тот краснел все гуще.

— Как же у тебя могло появиться столь странное желание? — спросил капеллан, покачивая головой. — Ведь ты солдат, и рождением, и призванием. И никогда еще на людской памяти в замке Керморван никто не рукодельничал и уж тем более не рисовал. Расскажи-ка мне сейчас без утайки, что с тобой приключилось. Но смотри, хорошенько говори по-бретонски и не жалей слов.

— Не знаю, как это вышло, святой отец, — сказал Ян, облизав губы. — Я вдруг увидел весь мир как алтарь, да так ясно: и всадников, едущих по лесу, и пастухов под звездой, и зверей, рыскающих между деревьями. У меня прямо зудят пальцы, и пока я все это не нарисую, не будет мне покоя.

— И когда же это началось, Ян?

— Когда расхворался Пьер, думаю. Все дело в той мази… От нее-то я и заболел.

— Та мазь в коробочке — просто лекарство, — сказал капеллан. — Люди, которые ею пользовались, выздоровели.

— Но я же не был болен! — горячо возразил Ян. — Ох, не надо было мне трогать ее! — Теперь он чуть не плакал.

— Да разве теперь ты чем-то болен? — удивился капеллан. — Я не замечаю в тебе никаких признаков нездоровья.

— А как еще это назвать, святой отец? Ночью мне трудно заснуть, потому что картины стоят у меня перед глазами. А днем я места себе не нахожу — все кажется, что занимаюсь не тем, чем надо. У меня болит в груди, и я как будто потерял сам себя.

— То, что ты описываешь, сходно с признаками плотской страсти.

— Нет, — засмеялся Ян, — плотская страсть не так мучительна и я уже давно прознал, каким образом ее погасить.

— Теперь, когда ты стал взрослым и вполне сформировался как грешник, — теперь да; но так ли было с тобой поначалу, когда она только-только пробудилась в тебе?

Ян задумался.

— Ну, может быть, в самом начале… — признал он. — Я испытывал ужасную тоску, и мне хотелось спрятаться, но куда бы я ни пошел, я везде следовал сам за собою.

— Так будет с тобой и в день Страшного Суда, — предрек капеллан.

Но Ян вырос в Керморване, где время исчислялось немного не так, как в других местах. Поэтому и Страшный Суд наступит для Керморвана позднее, чем для всего остального мира. А это означает, что в замке успеют ко всему подготовиться и для каждого злого дела найдут подходящее оправдание.

Поэтому Ян отмахнулся:

— От желания рисовать меня всего томит, точно я объелся кислых яблок. Если вы не поможете мне, святой отец, я лопну, и мои кишки будут валяться во дворе. Меня кто-то испортил, святой отец. Я думаю, это был еврей.

— Не слишком-то ты умен, Ян, если тебя посещают такие глупые мысли, — сказал капеллан.

Ян охотно согласился:

— Будь я умен, разве пошел бы я к вам за советом и помощью?

— В мыслях ты рисуешь алтарь Рождества Христова, — напомнил капеллан. — Еврей никак не мог испортить тебя подобным образом.

— Так ведь он говорит, будто крещеный, — возразил Ян.

— Больно ты ему поверил, — сказал капеллан.

Лицо Яна прояснилось, и он с облегчением кивнул:

— Ну, раз дело не в еврее и не его мази, значит, это все приключилось у меня от плохой еды. Потому что, я сейчас припоминаю, оно началось, когда случился первый неурожай. Но если в моем желании нет греха, а вам не будет от того ущерба, — дайте мне дощечку, святой отец. Может, наваждение из меня выйдет и перейдет на дощечку, а вы это запечатаете и схороните где-нибудь в освященной земле, чтобы оно больше не возвращалось.

— Так просто ты от этого не избавишься, Ян, — сказал капеллан и увидел, как в глазах юноши погасла последняя надежда.

— Вы мне не поможете?

Капеллан вынул из шкатулки восковую дощечку и остро отточенную палочку.

— Возьми. До вечера можешь остаться здесь. Я никому не расскажу, и ты тоже об этом никому не рассказывай.

И пока пылали костры за стенами замка, отогревая землю, чтобы можно было выкопать могилы, Ян сидел в покоях капеллана и быстро царапал по восковой дощечке. Но удивительные картины, столь ясно стоявшие у него перед глазами, рассыпались, стоило ему коснуться палочкой поверхности. Так повторялось много раз, и наконец Ян, обессиленный, заснул, а капеллан, вернувшись, вынул из его левой руки стилос и спрятал исцарапанную дощечку.

Глава четвертая

ЯБЛОЧНЫЙ КОРОЛЬ

Осень третьего дурного года была на исходе, когда близ Керморвана появился незнакомый рыцарь и с ним какой-то оборванец. Рыцарь сидел на гнедой лошади. Плащ у него был пыльным, оружие — добрым. Спутник его брел рядом босой, рваные сапоги болтались у него на плече.

Завидев чужаков, крестьяне потолковали между собой и быстро смекнули, что эти двое, должно быть, направляются в замок на подмогу сиру Врану. Поэтому-то сердитые мужланы и выскочили перед ними на дорогу, обступили всадника, затрясли вилами и бородами и ну кричать все разом, ну шипеть и брызгать слюной.

— Погодите-ка, — рыцарь поднял руку, и кругом послушно замолчали, хотя вилы опускать не спешили. — Ты, — рыцарь кивнул хмурому детине с растрепанными желтыми волосами и большим пятном от ожога на щеке, — говори за всех — но только внятно, чтобы я понял. В чем вы обвиняете меня?

— Вас, мой господин? Будь проклята моя душа, если мы вас в чем-то обвиняем! — сказал детина.

Другие загомонили, но под тихим взглядом рыцаря смолкли.

— Вы обступили меня с этими вилами в руках, — продолжал рыцарь, — и вид у вас такой, словно вы намерены пронзить меня и проткнуть. Судьи всегда объясняют повешенному, за что его высоко поднимают над толпой, и это справедливо. Вот и я хочу знать причину вашего нападения, чтобы все совершалось не из пустой злобы, но по правде.

— Э, — протянул детина с ожогом, выслушав столь замысловатую речь, — сдается, мой господин, вы добрый бретонец, а это отчасти меняет дело.

— От какой именно части? — спросил рыцарь.

Детина собрался с духом; ведь для того, чтобы пронзить человека вилами и проткнуть, смелости нужно куда меньше, нежели для разумного объяснения.

— От такой, что наш господин, сир Вран, — он тоже бретонец, да только не добрый, а злой.

— В чем же различие? — спросил рыцарь.

Детина совсем расхрабрился:

— Добрый бретонец умеет хорошо сказать доброе слово, если, конечно, сыщет его у себя за пазухой, а злой — он только помалкивает да знай себе наводит порчу, и это так же верно, как то, что псоглавцы не похожи на англичан!

— Расскажи мне теперь о вашем господине, — попросил рыцарь. — Расскажи о сире Вране.

Тут снова все загалдели разом и надвинулись на него так тесно, что гнедая лошадь забеспокоилась.

Рыцарь повысил голос:

— Теперь пусть говорит вон тот, — и показал пальцем на человека с черной бородой.

У этого человека имелся лишь один глаз.

— Почему именно он? — возмутился тощий крестьянин с огромными вилами. Он постоянно шевелил длинными костлявыми пальцами, как бы стремясь покрепче обхватить толстенную рукоять.

— Потому что для такой истории лучше годится одноглазый рассказчик, — объяснил рыцарь.

Одноглазый мрачно кивнул в знак согласия.

— Наш господин, сир Вран, — колдун и чернокнижник. Никто никогда не видел его ни ребенком, ни стариком. Уж сколько людей народилось и померло, а он с виду по-прежнему такой, будто ему не больше тридцати. Да ведь никому не дано обманывать дьявола вечно. — Тут одноглазый плюнул себе под ноги и тщательно растер плевок. — Рано или поздно нечистый найдет способ поквитаться. Вот, видать, и настало такое время: земля не хочет больше родить, дети умирают, а кто покрепче — хворают, не выздоравливая, и это еще хуже.

Рыцарь слушал серьезно, спокойно. Ни тени насмешки не появилось на его лице.

— Да с чего же вы взяли, будто повинен в этих бедах сир Вран? — спросил он. — Разве дано ему повелевать дождями и градами, солнечным светом и урожаями? И исцелять болезни ваших детей не в его власти, хотя бы он этого и захотел.

Люди вокруг зашумели, и рыцарь увидел, что они упорно стоят на своем: грехи сира Врана навлекли на Керморван проклятье, и теперь за сеньора расплачивается весь честной люд.

— Из-за него мы попадем в ад, — убежденно заключил одноглазый, — потому что он запродал нас своему другу дьяволу. Дьявол сперва сожрет нас на земле, а потом утащит к себе в преисподнюю и будет тешиться, покуда не настанет конец всех времен.

— Скажите-ка мне, добрые люди, всегда ли вы так плохо жили? — спросил, помолчав, рыцарь. — Или беды пришли к вам только в последнее время?

— Прежде такого не бывало, — признал одноглазый. — Об этом-то я и толкую! В былые годы мы не знали ни голода, ни болезней, но потом, видать, не заладилась у сира Врана та черная дружба. А наказание первым делом пало на нас. Сам-то он целехонек, ни страха, ни голода не ведает. Заперся себе в замке и нанял голландцев, здоровенный отряд, человек двадцать! А уж этим-то нехристям дела нет до наших несчастий — ведь они не понимают по-бретонски и к мессе в Ренн не ездят.

— Стало быть, раньше вы пользовались плодами его колдовства и были всем довольны, — подвел черту рыцарь, — а нынче, когда ваш господин поссорился со своим другом дьяволом, разлюбили его и готовы поднять на него руку?

— Вот как вы все повернули, господин! — проговорил одноглазый медленно. — Так вы с ним заодно!

— Вовсе нет, — возразил рыцарь. — Некогда он причинил мне большое зло, и я хочу, чтобы он ответил за это. Но если вы отступились от него лишь потому, что дьявол больше ему не помогает, — то как же мне довериться вам?

Он медленно обвел их глазами, одного за другим, на некоторых подолгу задерживая взгляд. А оборванец из-за его плеча украдкой показывал им кулак.

Тут вперед протолкался некий парень, зыркнул он на оборванца дерзко, потому что не испугался ни безмолвных угроз его, ни кулаков, и закричал рыцарю прямо в лицо:

— Я знаю, кто вы, мой господин! Я догадался!

Рыцарь чуть наклонился к нему с седла.

— И кто же я, по-твоему, такой?

— Вы — истинный хозяин Керморвана, настоящий наш господин! Вы — тот самый пропавший сир Ив, которого девяносто лет назад схоронили на чужбине!

— Как же я, по-твоему, вернулся, если меня схоронили на чужбине?

— Да кто же про это не слыхал? — Парень оглянулся на своих товарищей в надежде, что они поддержат его, но те молча ожидали продолжения. — Он глубоко вздохнул и заговорил: — Все знают, что старые времена жил в замке Керморван молодой рыцарь по имени Ив. Он любил слушать песни и истории. Людей он видел насквозь и все-таки предпочитал верить им на слово. Потому, когда он с кем-нибудь разговаривал, то частенько закрывал глаза. Все его предки, начиная от Адама, были отменными воинами. Вот почему нашему сиру Иву для победы над любым врагом хватало одних только воспоминаний. А уж стоило ему брызнуть в кого-нибудь хоть капелькой своей крови — пфф! — все злодеи падали на месте замертво. Потому что кровь в нем была древняя и такая чистая, что ничего нечистого рядом с собой не терпела.

Как-то раз отправился сир Ив вместе с людьми из деревни к замку Рюстефан. От замка этого остались одни только развалины, но там обитал могущественный призрак. К нему, к этому призраку, ходили за благословением на брак. Иначе никто и не женился; такой был обычай! Призрак был страшен с виду, но добр; никому не отказывал, всех благословлял. Пришел к нему и сир Ив. У него не было возлюбленной, поэтому он взял себе первую встречную, немолодую и некрасивую. И все-таки он подарил ей золотое ожерелье, а она подарила ему колечко, сплетенное из цветных ниток. Впервые увидел призрак человека, который превосходил его благородством и добротой. Это так огорчило призрака, что он исчез и никогда больше не появлялся. А часть его силы перешла к сиру Иву, только он про это не догадывался. — Тут парень запнулся, посмотрел на Ива и прибавил, сильно покраснев: — То есть, я хотел сказать — вы, мой господин, про это не догадывались!

— Рассказывай как тебе удобно, — разрешил Ив.

На всякий случай парень покосился на Эсперанса, но тот лишь ухмыльнулся.

Тогда парень совсем расхрабрился и продолжил:

— Когда во Франции началась война, сир Ив оставил замок в руках своего дяди Врана, потому что доверял ему, а доверял он ему потому, что закрывал глаза, когда на него смотрел. Вот сир Ив уселся на коня и ехал день и ночь. И вдруг заметил впереди огромное войско, а против него — другое войско, такое же огромное. Началась ужасная битва, мой господин, такая ужасная, что о ней никто ничего толком никогда не рассказывал. И в этой битве пало множество баронов, графов и герцогов, и рыцарей без счета, и даже один король. И когда сир Ив увидел такое, то лег на землю и заснул. Он спал и год, и два, и десять, как спят только призраки, которым нечего делать на земле. И так проспал он девяносто лет.

— И что же его разбудило? — спросил Ив.

— Когда сир Вран не поладил со своим другом дьяволом, Керморван получил назад свой голос и начал кричать. Он звал вас целых три года, мой господин, прежде чем вы услышали! Но все-таки вы услышали, проснулись, сели на коня и приехали сюда, чтобы освободить нас. И благодаря вам мы не все попадем в ад, а только некоторые, и это для нас большое облегчение.

— Складно говоришь, — заметил Ив. — А когда простой человек, вроде тебя, говорит складно, значит, стряслась настоящая беда, потому что один только страх способен научить мужлана красноречию.

Парень чуть отступил и глядел на Ива во все глаза.

— Так вы точно — он, сир Ив де Керморван, заснувший на девяносто лет?

Ив снял перчатку и показал нитяное колечко, которое носил на мизинце.

— Великих королей узнавали по великим перстням, — сказал он, — по золотым печатям, по кольцам с рубинами и изумрудами. А Ива де Керморвана узнают по нитяному колечку, которое подарила ему крестьянская девушка.

И все вокруг разом закричали:

— Сир Ив! Сир Ив! Наш добрый господин наконец вернулся из леса Креси! Наш господин вернулся из Креси, где проспал смертным сном целых девяносто лет!

* * *

Ив медленно ехал через деревню. Люди окружали его со всех сторон. Из домов выбегали все новые и подходили узнать, что творится; а когда узнавали, то хватались за стремена, за плащ, даже за хвост лошади, лишь бы прикоснуться к чудесному рыцарю, который от огорчения проспал без малого сто лет и проснулся, когда позвала его в беде родная земля.

Ив всматривался в каждое дерево, в каждый куст на берегу знакомой речки. Все так же зеленели луга, да и дома сохранили прежний облик. И колодец оставался на старом месте, и все те же круглые валуны лежали по его краям. А вот полей поубавилось; два из них заросли — их не распахивали уже несколько лет, и они стояли бесплодными.

Крестьяне наперебой зазывали Ива к себе — пожить хоть денечек, ведь это принесет под их кров истинное благословение. Но Ив никому не отвечал и ехал молча, глубоко задумавшись.

А кругом с ожесточением спорили, разбираясь, что для Ива лучше, а что его недостойно.

— Да разве пристало такому знатному человеку обитать в простом крестьянском доме? — с досадой воскликнул наконец одноглазый человек.

— Мы же не дерзаем жить с ним под одной кровлей! — возражали ему. — Уйдем из дома, с домочадцами, рухлядью и скотиной, и духу от нас не останется! Вот дом и перестанет быть крестьянским, а сделается как бы господским.

— Толстяку тесна одежда тощего, а уж наши дома для сира Ива — тем паче, — рассудил одноглазый.

— Где же ему, по-твоему, преклонить голову?

— В шатре! — сказал одноглазый. — Это и знатному человеку не зазорно, и нам по силам.

Ив посмотрел наконец на спорщиков и увидел на их лицах вопрошание и надежду.

— Скажите, — проговорил Ив, — сохранился ли еще трактир «Иона и кит»?

Они заморгали и стали переглядываться, а потом одноглазый с разочарованным вздохом ответствовал:

— Да что ему сделается? Это же трактир.

— В беспечные для меня времена я туда, бывало, захаживал, — сказал сир Ив. — А теперь хочу там поселиться. Примите мою волю как святыню и не предлагайте мне больше ни домов своих, ни шатров, ни другого жилья. Пока я не возвратил себе замок Керморван, трактир — самое подходящее для меня обиталище.

И крестьяне, поворчав, покорились его выбору. Они продолжали сопровождать Ива, но толковали уже о другом, и не с ним, а между собой.

На околице сира Ива обступили женщины, младенцы орали у них на руках, детишки постарше цеплялись за юбки.

— Благословите наших детей, дорогой сир! — кричали женщины. — Коснитесь их, дорогой сир, избавьте от хворей!

Ив осторожно, но настойчиво прокладывал себе дорогу. Отовсюду к нему тянулись ревущие, краснолицые младенцы; он видел их широко раскрытые рты с воспаленными деснами, щечки, покрытые язвочками и струпьями, редкие волоски, распухшие веки.

— Исцелите их! — рыдала и вопила вокруг Ива вся вселенная. — Спасите их!

Не говоря ни слова, Ив выбрался из толпы и увидел в стороне от дороги стоящую на коленях молодую женщину с ребенком на руках. Она ни о чем не просила, ее губы были плотно сжаты, и только глаза смотрели на Ива неотрывно. Он подъехал к ней и остановился.

Молча, страстно она протянула к нему младенца, и Ив взял его на руки. Ребенок был покрыт сыпью. Он спал. Мать следила за Ивом звериным взором.

Тут Эсперанс выхватил у Ива ребенка и всучил его обратно матери.

— Оставьте наконец моего господина в покое! — проворчал он.

Он сердито зашагал вперед, а Ив подтолкнул лошадь коленями и поехал за ним следом.

По дороге к «Ионе и киту» Ив спросил у Эсперанса:

— Что ты думаешь обо всем этом?

— Голландцы — хорошие солдаты, — сказал Эсперанс. — За деньги готовы на что угодно. С виду они спокойные, но на самом деле злые. Хочешь, чтобы они с тобой считались, — удиви их. Но это надо постараться, потому что удивить голландцев бывает весьма трудно.

— А говорить на их языке ты умеешь?

— Конечно. — Эсперанс хмыкнул. — А вы разве нет? Я ведь, помнится, учил вас разным языкам.

— Только французскому и английскому, чтобы можно было объясниться с женщиной, врагом и трактирщиком, — напомнил сир Ив.

— И это кстати, — сказал Эсперанс, — коль скоро вы намерены жить в трактире, как какой-нибудь бродяга.

На это сир Ив улыбнулся, но ничего не сказал.

— А помните, — продолжал Эсперанс, — что я предрекал вам когда-то, когда, бывало, мы с вами наведывались в «Иону и кита»? Все сбылось: эти люди признали в вас своего господина. Теперь остается только взять принадлежащее вам по праву.

— Когда ты учил меня держать себя среди простонародья, никого не принижая и не роняя собственного достоинства, — сказал сир Ив, — наши соратники за толстым столом давно уже стали дедами нынешних.

— Ну и что? — отозвался Эсперанс. — Можно подумать, кто-то заметил разницу!

* * *

В «Ионе и ките» ради сира Ива взяли большой чурбан и водрузили на стол; чурбан и стол покрыли тканью, самой чистой и красивой, какая только нашлась. Из листьев и веток сплели длинные гирлянды и увили чурбан и ножки стола. Из листьев же выложили на скатерти красивые извилистые узоры. А потом принесли корзину с яблоками и тоже поставили на стол.

Когда сир Ив спешился возле трактира, его подхватили под руки и повели внутрь; там ему помогли взойти на трон и усадили; а когда он устроился, возложили ему на волосы большую корону из листьев и поднесли сидр в новой кружке, недавно купленной в городе.

Сир Ив не возражал ни словом, ни жестом и подчинялся всему, что с ним проделывали.

Казалось, людскому потоку не будет конца: люди все шли и шли, и наконец набились так плотно, что ни единому человеку, даже самому тощему, уже не втиснуться. И это были только мужчины; женщины остались в деревне. Тогда сир Ив поднялся с чурбана, кружка в руке, корона на голове, а под ногами — листья и яблоки.

Он оглядел собравшихся и приказал им:

— Говорите.

Они переглянулись между собой, и одноглазый выступил вперед:

— Все мы хотим послужить вам, потому что вы — настоящий наш господин и избавите нас от злого Врана. Но прежде мы смиренно просим вас послужить нам.

— Это справедливо, — согласился сир Ив.

— В таком случае, не откажите в милости и рассудите нас. — Одноглазый кивнул кому-то и отошел в сторону.

Вперед выступили два человека. Один был повыше, с серыми волосами, плотно свалявшимися, так что их можно было принять за шапку. Второй был поменьше ростом и шире в кости.

Ему и кивнул Ив:

— Говори за обоих.

Невысокий оглянулся, как будто искал помощи, но все кругом молчали, только подталкивали его вперед. Сзади зашипели:

— Говори уж, коли вызвался.

Человек кашлянул, обтер рот ладонью и начал:

— Был один человек, он теперь умер. У этого человека была жена, она родила ему сына.

Ив возвышался над ним, а поздний солнечный луч, пробившись сквозь щель, вдруг вспыхнул на короне из листьев. Говоривший зажмурился, как будто его ослепило, но продолжил:

— Эта жена, однако, оказалась ветреного нрава и сбежала с заезжим торговцем. Он прибыл откуда-то с севера и сманил ее богатствами, которые вез в своих коробах. Только ее и видывали! А ребенка она оставила с отцом. Хорошо.

— Да ничего хорошего! — вырвалось у его соседа. — Нет в этом ничего хорошего!

— Хорошо, — упрямо повторил низкий. — Прошло время, и человек взял себе другую жену. Жену, но не благословение на брак. И та женщина, которая была ему как жена, тоже родила сына. Потом она умерла. Умер и тот человек, как уже говорилось. Остались двое сыновей, — он указал на себя и своего соперника. — Кому должен принадлежать дом? И дом, и скотина, и всякое доброе имущество? Тому, кто рожден от законной жены, которая поступила незаконно, или же тому, кто рожден от незаконной жены, прожившей законно?

Сир Ив сказал:

— Поскольку количество законного и незаконного в обоих случаях одинаково, то дом и все прочее должны отойти к тому, кто был рожден раньше, то есть к старшему.

Рослый человек торжествующе захохотал, а его единокровный брат нахмурился.

— Тебе же, — продолжал Ив, обращаясь к младшему из братьев, — стоило бы взять себе участок на заросшем поле и весной распахать его.

— Да там же ничего не растет, — угрюмо проворчал крестьянин. — Все знают, что на это поле плюнул злой сир Вран, вот оно и зачахло.

— Для того я и вернулся в Керморван, чтобы выкорчевать всякую слюну от сира Врана, — ответил Ив. — И вы должны быть мне в этом помощниками.

И он дал знак братьям отойти, чему они и подчинились без спора.

Тут среди собравшихся поднялось некоторое волнение, поскольку один из крестьян привел в трактир свою жену. А для того, чтобы в трактир вошла одна женщина, требуется выставить оттуда сразу двоих мужчин, потому что вместе с женщиной входит также и дух противоречия, и этой парочке требуется много места.

Крестьянин между тем вытолкнул жену вперед, и она остановилась перед троном из чурбана и скатерти и уставилась остекленевшими глазами на большое красное яблоко с маленьким гнилым пятнышком на боку. Яблоко это лежало возле левой ноги сира Ива.

Сир Ив посмотрел сперва на женщину, потом на ее мужа и спросил у него:

— В чем твоя просьба?

— Отворите ей чрево, добрый господин, — сказал крестьянин. — Мы живем уже три года и никогда не уклонялись от супружеских обязанностей, но детей у нас до сих пор нет. А такого быть не может, если только чрево женщины не запечатано.

Тут женщина подняла взгляд, и Ив за единое мгновение увидел все эти три года, — как будто смотрел на нее из Озера Туманов, где время движется по-другому, нежели на земле. То, что открылось ему об этой женщине и ее муже, промелькнуло слишком быстро, и одежда из слов не поспела за мыслью, так что мысль осталась обнаженной; лишь на пяточку успел он набросить словесный покров и сказал:

— Напрасно бил ты ее все эти годы! В бесплодии повинен ты, а не она; с ней и ее чревом все в порядке, а вот ты — как сухая ветка. Поэтому я отбираю у тебя эту жену.

Крестьянин даже поперхнулся, но быстро взял себя в руки и возразил:

— Мой господин, да как же не бить жену? Это только к пользе, да и боли она не чувствует. Ведь всякая женщина сделана из адамова ребра, а ребро — это кость; кость же — она как полено; вот почему женщины не чувствуют боли.

Ив качнул кружкой, которую держал в руке.

— А ну-ка, — крикнул он, — кто-нибудь из вас, ребята, огрейте этого умника по ребрам! Пусть посмотрит, как это ребра не чувствуют боли!

Злого мужа с хохотом схватили и выволокли из трактира. Сразу же донеслись его вопли: видать, от души охаживали его по бокам! Ив же обратился к женщине:

— Если здесь есть человек, который тебе по сердцу, укажи на него — пусть он будет твоим мужем.

А она заплакала и нырнула в толпу, и скрылась.

Сир Ив смотрел на свой народ и видел по преимуществу макушки. Макушки эти, растрепанные, по временам вшивые, покачивались и клонились друг к другу, словно камыши на берегу, а потом вдруг опрокидывались, и тогда на Ива смотрело лицо.

И одно из этих лиц сказало:

— Вот еще одно дело, господин, рассудите нас.

Перед помостом выставили парня лет двадцати. Руки у него торчали из рукавов почти от локтя, они были костлявы и красны, и он пытался спрятать их за спину. Лицо у него было серое, а взгляд унылый.

Парень этот сильно напомнил Иву его спутника, Нана, в тот день, когда они встретились впервые. И потому Ив спросил:

— Что он украл — еду или вещи?

Щеки у парня так и вспыхнули.

— Ничто от вас не укроется, господин! — с торжеством произнес обвинитель. — Он вор и никак не хочет исправиться. И мы просим и умоляем вас избавить нас от такой напасти. Времена сейчас нехорошие. Тут и честным-то людям не хватает, чтобы поесть и согреться.

— По-вашему, следует его повесить? — спросил Ив и обвел глазами собравшихся.

Многие отвели взгляд, а обвинитель упрямо сжал губы. Наконец он сказал:

— Почему бы и нет! Вор — тот же убийца. Если он отнимет хлеб у моих детей, мои дети умрут.

— Вижу я, что ты человек зажиточный. Возьми его к себе в работники, — распорядился Ив. — Дай ему одежду по росту, заставь трудиться с утра до ночи и корми наравне с домочадцами. Если он снова украдет у тебя еду, избей его. Если он украдет у тебя какую-либо вещь, отведи его ко мне, и обещаю: я его повешу.

И все шумели, посмеивались и подталкивали кулаками обвинителя и его нового работника. Ив же сказал:

— Раз вы признали меня своим господином, то будете слушаться. Правосудие не для того, чтобы всем угодить; оно ради Господа на небе и порядка на земле. Поэтому не оспаривайте моих решений, иначе я уйду и покину вас навсегда.

Он наклонился, подобрал яблоко и, сидя на троне, начал есть. Глаза его были закрыты, солнечный луч погас на короне из листьев. Люди смотрели на лицо, белеющее в полумраке, и на темную полоску нитяного кольца на пальце, и медленно зарождался среди них ропот, и наконец они стали говорить и кричать:

— Идем сейчас же на замок! Выбросим чернокнижника из Керморвана!

Так кричали они некоторое время и глазели на Ива с восторгом и ожиданием.

Ив доел яблоко без остатка, не выплюнув ни зернышка, и тогда произнес:

— Довольно.

Его не расслышали и продолжали кричать:

— Смерть колдуну!

Эсперанс заревел:

— Тихо вы! Молчать! Молчать!

И когда они угомонились, Ив повторил:

— Довольно. Если Бог на нашей стороне, сир Вран отдаст мне Керморван. По доброй ли воле он сделает это или же мне придется его заставить — не знаю; но вы пока что ничего не предпринимайте. Я не желаю, чтобы в моей земле напрасно проливалась бретонская кровь. И не думайте, будто вам дозволено просто так, по собственной вашей воле, напасть на барона и убить его, будь он даже чернокнижник и колдун! Поэтому если вы хотите, чтобы я остался с вами, ведите себя смирно.

Они наклонили головы и ждали, что он скажет еще.

— Ступайте, — приказал сир Ив. — Спокойно ждите от меня известий. Скоро я пойму, как нам лучше поступить. Тогда я и позову вас, а вы уж тогда приходите по первому зову.

* * *

— То, что ваш дядя нанял голландцев, нам весьма на руку, мой господин, — говорил задумчиво Эсперанс. Эти голландцы все не шли у него из головы. — А поглядеть иначе, так хорошего тут для нас мало. Стоит еще поразмыслить, к добру или к худу все сложилось. С другой стороны, как понять, где добро и где худо, когда все только начинается? И многое ли изменится от того, что мы поймем, где добро, а где худо? Ведь в любом случае сражения нам не избежать!

Ив молча сидел на кровати в «Ионе и ките»: в одной рубахе, босой, он готовился отойти ко сну и не вникал в рассуждения Эсперанса. Знакомый голос наполнял комнату, изгонял из нее чужие воспоминания, какие еще прятались по углам. За разговорами любое помещение обживается быстрее, это знают женщины, и курицы, и самые мудрые из мужчин. Вот Ив и посматривал то на своего наставника, то в окно, забранное кривым ставнем.

В комнате было холодно. Для рыцаря-избавителя нашлись толстые одеяла, но сир Ив все равно лязгал зубами.

Эсперанс переменил тему:

— Я распорядился, чтобы сюда доставили жаровню.

— Хорошо, — пробормотал сир Ив. — Что-то меня знобит.

— Это от усталости, мой господин.

— Мне кажется, я весь переполнен, — признался сир Ив.

— Оно немудрено, — сказал Эсперанс.

— То, что наполняет меня, — оно отчасти такое холодное, что зуб на зуб не попадает.

— Для того я и позаботился о жаровне.

— Но другое — слишком жаркое, обжигает все внутренности, как будто я выпил кипящей воды.

— Это неразумно, мой господин, потому что кипящей водой можно сильно повредить себе гортань и желудок. И тогда ваши слова будут лишены звука, а пища сделается для вас безвкусной. От таких дел человек быстро теряет радость жизни и умирает.

Тут вошел хозяин и внес жаровню с углями. По комнате загуляли тени, теплый воздух смешался с холодным, и началось коловращенье невидимых потоков.

Сир Ив вздохнул с облегчением; когда стало теплее, у него с груди как будто сняли тяжелый камень.

Хозяин поместил жаровню возле кровати и замешкался, в нерешительности глядя на Ива. Видно было, что какие-то невысказанные слова прямо-таки разъедают хозяину язык и причиняют ему неимоверные страдания. И потому Ив не позволил Эсперансу сразу выдворить беднягу, а кивнул ему и дозволил говорить.

— Ребенок-то! — выпалил хозяин. — Тот ребенок, которого вы коснулись в деревне, мой господин… Вся сыпь с него сошла, и красноты как не бывало — он выздоровел.

Сир Ив сказал:

— Спроси его мать, молилась ли она святому Гвеноле, а меня больше ни о чем не спрашивай.

Он лег на постель и закрыл глаза, а хозяин тихо вышел из комнаты.

Эсперанс хорошенько закутал его двумя одеялами, раздул угли в жаровне и, бросив третье одеяло на пол, приготовился было лечь, когда Ив нарушил молчание:

— Почему ты бродишь по собственной жизни взад-вперед, Эсперанс?

— Откуда мне знать? — Эсперанс задул лампу. В темноте видно было, как ленивые саламандры переползают с уголька на уголек. — Когда-то, очень давно, был я влюблен в одну корриган. Она была капризная и взбалмошная, со взглядом лживым, как и положено красивой женщине, но сердце у ней было — из чистого золота, без единой примеси; видит Бог, она была доброй! Она любила танцевать на берегу Озера Туманов. Обычно я сидел где-нибудь поблизости на дереве, верхом на ветке, и отбивал для нее такт ладонями. А то она останавливалась и принималась болтать и говорила всякие милые глупости. Она срывала дикие яблоки и держала их в горстях, и в ее ладонях они давали сок и начинали бродить, и между пальцами у нее протекал чистейший сидр. Осенью она садилась где-нибудь под яблоней, а я ложился у ее ног, так, чтобы капли сидра попадали, срываясь с ее пальцев, прямо мне в рот.

— Как же вышло, что вы расстались? — спросил сир Ив.

— Не знаю. — Эсперанс вздохнул. — Как-то раз я проснулся и увидел, что ее нет. И Озеро Туманов исчезло; я находился где-то в незнакомом месте, и никого рядом со мной не было. С тех пор я и ищу ее. А уж когда человек разыскивает корриган — с ним случается все самое необычайное, что только можно вообразить. Это в порядке вещей. И происходит это потому, что она оставила мне свой третий дар. А какой — я и ведать не ведаю.

Помолчав, сир Ив спросил:

— Скажи-ка мне, Эсперанс, без обмана: хотел бы ты обычной судьбы — как у всех людей? Сперва родиться, потом жениться и после умереть — как положено?

— Нет уж, — сказал Эсперанс. — Лучше я еще разок начну все сначала, авось теперь получится как надо.

— Время проходит слишком быстро, — сказал Ив и заснул. И очень может быть, что последнюю фразу он произнес уже спящим, так что проснувшись не смог бы объяснить, что она означает.

Глава пятая

СТРАШНЫЙ СУД

Однажды перед рассветом луга под стенами замка Керморван затянул густой туман, и там, в сердцевине тумана, зашевелились сгустки живой тьмы: что-то массивное тяжко передвигалось во мгле, и мелькали быстрые тени.

Ян первым заметил, что на лугах творится что-то странное, и бросился искать Евстафия.

А голландец стоял посреди двора, небрежно опершись на пику, обманчиво хрупкий, с тонкой рукой в пестром, грязном рукаве, со смятыми и влажными волосами, и Ян вдруг опять перед собой увидел не человека и не замковый двор, а картину. Горизонт задрался кверху, так что Ян покачнулся, как будто очутился внезапно на плоту, посреди потревоженного моря.

Он протянул руку и ухватился за пику Евстафия, чтобы не упасть.

Евстафий обругал его, а Ян сказал:

— Сходи погляди, Евстафий, — потому что теперь он говорил командиру «ты», как и все остальные солдаты, — погляди вниз со стены — там что-то происходит.

— Где происходит? — не понял Евстафий Алербах.

— На лугах, под стенами.

Евстафий сказал:

— Мужланы немного взбунтуются. Это не страшно.

Ян молча покачал головой, а Евстафий засмеялся:

— Кто там самый буйный? Кого ты знаешь?

— Никого я не знаю, — буркнул Ян. — Дрался кое с кем, когда был мальчишкой.

— О, — протянул Евстафий, — так назови, кто побивал тебя в драке! Я всех поймаю и посажу на цепь в пустом погребе!

Услыхав такое, Ян и бровью не повел, а между тем в груди у него все так и сжалось. Потому что больше всего на свете боялся он разговоров о человеке, который был заперт в винном погребе, а потом исчез.

Евстафий же сказал:

— У сира Врана удобный погреб. Думал я найти что выпить, а там ничего нет, одни собачьи кости.

Ян опять ничего не сказал на это.

А Евстафий подтолкнул его локтем:

— Зачем сир Вран держал в винном погребе собаку? Зачем уморил ее?

— На самом деле это был один еврей, — нехотя объяснил Ян. — Чернокнижник. Сир Вран схватил его и заковал в железо, а он превратился в собаку, но освободиться не смог, да так и помер.

Евстафий Алербах заметил:

— Слыхал я истории, которые были и похуже, чем эта.

Вдвоем они поднялись на стену. Туман заволакивал луг, и кусты на берегу, и саму реку. Но все-таки можно было разглядеть, что на берегу за ночь выросла армия.

На увядшем лугу раскинулись шатры. Порывы ветра приоткрывали то пики, составленные в пирамиды, то щиты, то раздвоенные флажки у шатров. Евстафий и думать забыл про Яна, рассматривал ярко разрисованную холстину, да так пристально, что глаза заболели. А все потому, что слишком светлым глазам трудно дается изобилие красок.

Гербы эти не были Евстафию знакомы, хотя, мнилось ему, за свою жизнь он каких только не повидал. Один изображал две руки, вздымающиеся из земли и держащие череп, другой — золотого дракона с красным младенцем, торчащим из разверстой пасти, третий — человеческую голову, отрубленную по самую шею, причем вокруг шеи обвивалась синяя змея. И все эти устрашающие фигуры помещались на горностаевом поле Бретани.

Между шатрами ходили и стояли лошади, покрытые длинными разрисованными попонами; видны были и люди, занятые кто чем: одни разводили костры, другие осматривали оружие, отдыхали или развлекались поединками на мечах.

— Кто они? — вырвалось у Евстафия. Он обернулся к Яну. — Откуда они взялись?

А Ян молчал, потому что перед ним сейчас раскрывал створки новый мысленный алтарь. Слева, как видел Ян, находился святой Евстафий, воин с драконом у железных ног. В руке у Евстафия пика с флажком, раздвоенным, как змеиный язык. Справа — Ян еще не различал ее, но определенно знал, что она должна там быть, — фигурка Богоматери с книгой на коленях.

Обе эти створки были деревянными, резными, однотонными. Свет и тени, чередуясь и сочетаясь, оживляли выпуклые образы, но глаз невольно тосковал по цвету, — яркий, пестрый глаз, который не заслезится ни от винно-красного, ни от лазурного, ни от золотого.

И вот в центре, поднявшись до самого неба, — плоская, наполненная красками земля, над которой вершится Страшный Суд: пожелтевшие луга, и серая лента реки, и расписные шатры неведомого воинства, а выше всех — Архангел и меч, и там, где солнце, в ослепительном радужном яйце, — Судья над миром.

— Откуда они, Ян? — повторил Евстафий, качая головой.

Ян молча считал флажки и шатры: один, два… шесть. Потом лошадей: десять… и там еще одна… и еще… больше пятнадцати… В какой-то миг картина смазалась, как будто по воздуху прошла волна, и перед Яном предстали чудовища Судного дня, похожие на ящериц, и улиток, и гусениц, и свиней, и бабочек, и шелудивых собак. Они лезли из воды и земли, и каждая кочка, каждый клок засохшей травы норовили обернуться мерзким существом, не живым и не мертвым, выползшим на свет ради одного-единственного ужасного дня. Яну увиделось, что одни лошади сделаны из соломы, перевязанной жгутами, и другие — тощие клячи — подходили к ним и пытались их есть. Увидел он и рыцаря без доспехов, но с обнаженным мечом в руке, и на короткое мгновение встретился с ним глазами: рыцарь смотрел сонно, как будто из-под толщи вод.

Ян закрыл глаза и прислонился к стене. Стена была прочной, холодной. Улитки Судного дня не сумеют на нее забраться.

Евстафий оставил Яна на стене и бросился к сиру Врану. Ворвался к нему в опочивальню, сдернул со спящего тяжелое меховое одеяло, закричал:

— Проснитесь! Проснитесь скорей! Враг под стенами!

Сир Вран сел, заморгал.

Просыпаясь, он теперь всегда чувствовал на себе тяжесть прожитых лет. Весь день, с утра до вечера, сир Вран оставался молодым, движения его были изящными, голос — звучным. И лишь сразу после пробуждения, еще во власти полусна, сир Вран получал напоминание о том, что на самом деле он — глубокий старик.

Он уселся в постели, тряся головой и шлепая губами. Рот его обвис, из уголков глаз вытекли пустые слезы и запачкали щеки. Он взял кувшин, принесенный загодя слугами для умывания, и, не вполне понимая, что делает, отпил. Облил себе грудь, посмотрел на мокрое пятно.

Евстафий отобрал у сира Врана кувшин.

— Да просыпайтесь же! — повторил наемник с досадой. — Какие-то канальи хотят штурмовать ваш замок, а вы тут спите!

— Вон, — с трудом ворочая языком, распорядился сир Вран.

Евстафий невозмутимо сказал:

— Я готов прислуживать вам, лишь бы вы скорее пришли в себя.

И с тем он взял кувшин и облил Врана с головы до ног, намочив и его постель, и одеяла, и всю его ночную одежду. Вран задрожал и закричал, как птица.

Евстафий стянул с него рубаху, обтер ему лицо. Потянулся за чистой одеждой, чтобы помочь Врану одеться.

Вран вырвался:

— Убирайся, говорят же тебе, убирайся!

Евстафий бросил вещи на мокрую кровать и вышел из спальни.

Вран медленно оделся. О чем только что толковал этот человек, Евстафий? Ему пришлось мысленно вернуть в комнату голос голландца и заново услышать его слова. Кто-то пришел под стены Керморвана, кто-то хочет штурмовать замок. Вран рассердился, руки у него затряслись. Как все старики, он неистово хотел, чтобы его оставили в покое.

Тяжело ступая, поднялся он на стену. Там собрались уже наемники и с ними этот паренек из гарнизона, Ян. Светлые волосы парнишки шевелились на ветру. Он стоял, простодушно подставляя лицо ветру, и щурился на утреннем свету.

Вран глядел на него, и ему вспомнилось, как постепенно старели те, кого он знал в молодые годы, как они один за другим сдавались смерти, и вместо них появлялись другие — которым, в свою очередь, суждено было состариться и уйти. Вран замечал их готовность сдаться костлявой гостье по тому, какими мертвыми становились их волосы. Волосы умирали прежде человека. А после наступало то, чего не избежать ни одному смертному существу, и, прощаясь с лежащим в гробу соседом, Вран видел: лицо и руки покойного изменили облик, но волосы — те остались прежними, потому что были мертвы еще прежде смерти человека.

Вран проклинал пустые зеркала: ему никак не удавалось хорошенько рассмотреть собственные волосы. Он отрезал пряди и вглядывался в них, но расставшиеся с головой они мало что могли ему сообщить, и он с досадой бросал пряди в огонь.

И вот наконец Вран усилием воли сумел избавиться от непрошеных мыслей. Он подошел к Евстафию; Евстафий показал рукой на шатры, и на коней, и на людей, которые сидели у костров и стояли возле пик.

— Кто выступил против вас? — спросил Евстафий. — Я не могу разобрать их гербы.

— Горностай, — пробормотал сир Вран и прищурился. Он плохо видел. Водянистая муть расплывалась у него перед глазами.

Шатры и кони, флажки и богато вышитые попоны до земли. И люди, и костры. За одним из шатров вздымалось осадное орудие: таран, привешенный к башне.

— Безумие, — проговорил Вран, стискивая руки. — Разве они не знают, какой здесь гарнизон?

— О да, — промолвил Евстафий, — сильный противник вам сейчас не по карману.

— Сколько их, по-вашему? — спросил Вран, помедлив. Ему не хотелось признаваться в том, что он почти ничего не видит.

Евстафий и глазом не моргнул:

— Человек сто, не меньше. Но кто они? Вы их узнали?

— Это не французы, — сказал сир Вран наугад.

Тогда Евстафий Алербах спросил его прямо:

— Не могло ли так случиться, что это люди Жана де Монфора?

— Герцог Жан не стал бы сразу присылать войска, — ответил сир Вран. — Для начала он прислал бы письмо.

— Да? — сказал Евстафий.

— Да, — отрезал Вран. — А письма не было.

— Да? — снова произнес Евстафий. Он не скрывал, что не поверил сиру Врану.

Все сходится, думал Евстафий: сир Вран де Керморван подозревается в колдовстве, и герцог Жан желает захватить его и судить. Поэтому сопротивление следует оказывать весьма умеренное — отработать плату, но не более того. После чего надлежит сдаться.

— Это крестьяне, вот кто это там, под стеной! — вдруг закричал сир Вран. Он побледнел до синевы и затряс в воздухе сжатым кулаком. — Это мои мужланы, они взбунтовались!

Евстафий уставился на него с любопытством. Его как будто забавляла эта ярость.

— Да с чего бы им бунтовать против вашей милости?

— По-вашему, я не в состоянии узнать собственных мужланов? Я их господин, я помнил каждого еще при его рождении, и вот они выступили против меня.

— Крестьяне не умеют воевать, — сказал Алербах. — Они трусливы и подлы, но не виноваты в этом: такова их натура.

До боли щурясь, Вран высматривал на лугу знакомые лица. То ему казалось, что он различает их отчетливо и даже может назвать имена, то вдруг все опять заволакивало пеленой.

Но вот воинство двинулось к стенам замка. Туман колыхался, заполненный фигурами людей и животных; слышно было, как глухо стучат барабаны и верещит свистулька. Сдвинулось с места и поползло к стенам осадное орудие. Грохотали колеса, бежали в тумане люди. Евстафий смотрел на них с насмешливой улыбкой.

Вран схватил его за руку, сильно стиснул:

— Я хочу, чтобы ты вышел со своими людьми и разбил их на лугу, под стенами!

Алербах высвободился, потер смятые Враном пальцы.

— Зачем это? Пусть штурмуют.

— Нет, нет, — Вран тряс головой, — не нужно доводить до штурма. Убей их раньше.

— Им не взять замок, — возразил Алербах. — И осада долго не продлится. Они скоро уйдут.

— Ворота, — сказал Вран. — Их можно сломать.

Евстафий, отвернувшись, молчал.

— Я хочу, чтобы ты вышел из замка и отогнал моих врагов от стен, — упрямо повторил Вран. — Я не желаю, чтобы они разбили ворота и ворвались сюда.

Осадное орудие росло с каждой минутой, и все больше людей можно было разглядеть со стены.

— Ворота слабы, — твердил Вран. Тоска сжимала его грудь. — Почему ты не веришь, Алербах? Ты обязан защищать замок… меня. Ты обязан спасти меня. — Он заглянул Алербаху в лицо. — Золотая цепь в три пальца толщиной и большим изумрудом, и четыре серебряных кубка, украшенные топазами, — прошептал Вран. — И одно золотое кольцо лично для тебя. — Он схватился за руку, начал стаскивать с пальца кольцо.

— За сражение — двойная оплата, — спокойно произнес Евстафий. Он забрал у Врана кольцо, надел на указательный палец, сжал кулак.

Затем капитан отошел, и Вран тут же услышал, как Евстафий кричит своим солдатам.

Ворота со скрежетом растворились; отряд наемников выступил из замка навстречу врагу. В полумраке шевелилось, как живое, осадное орудие и совсем близко ржала лошадь.

Наемникам предстояло пересечь луг, обширное пустое пространство перед стенами замка. Внезапно все смешалось, бег сломался. Раздались громкие крики, звон стали. Ян слышал шум сразу с двух сторон: впереди громыхала армия, а слева шло сражение.

Несколько солдат продолжало бежать навстречу врагам; другие ринулись туда, где закипела первая схватка.

Ян взял меч обеими руками и остановился, прислушиваясь.

Не оставалось никаких сомнений: на отряд напали совсем не там, где ожидалось столкновение. Те, кто атаковал их, бились отчасти конными, отчасти пешими. Пользоваться луками и арбалетами в такой сумятице, да еще в полумраке, не решался никто.

Ян сделал шаг вперед и наткнулся на тело. Убитый лежал на земле, пригвожденный копьем… нет, не копьем, а обычными крестьянскими вилами! Точно так же погибли те двое, найденные в лесу.

Ян остановился как вкопанный. Вилы чуть подрагивали: тот, кого они пронзили, был еще жив. Из раскрытого рта наемника вытекала кровь, в глазах неподвижно стояла влага.

Солнце второй раз вышло из-за горизонта, теперь гораздо увереннее. Наступающее утро осыпало умирающего каплями росы, словно драгоценными камнями. Но какими бы недолговечными ни были эти самоцветы, они прожили дольше, чем тот, кого они украшали. Ничего не ведая о красоте, посетившей его перед смертью, наемник вдохнул в последний раз и больше уже не выдыхал. Вилы в его груди застыли.

Первый луч солнца пронзил воздух, и затаившийся мир внезапно расцвел мириадами крохотных радуг. И мгновенно луч погас. Как будто некто боязливый дотронулся пальцем и быстро отдернул руку.

И, как будто порожденные рассветом, выскочили из тумана люди. Они больше не таились, и Ян увидел крестьян, вооруженных кольями; имелись у них и серпы, и ножи. Один, с длинной косой, бежал прямо на Яна; одежды этого человека развевались, коса вспыхивала — он был похож на торжествующую, веселую смерть, с которой охота пуститься в сумасшедшую пляску по всему миру, и выплясывать, выплясывать, оставляя позади города и села, монастыри и замки, реки и рощи, разбросанные посреди лугов.

Один из солдат бросился навстречу «Смерти»; несколько раз ему удавалось отбить удар косы, и «Смерть» была воистину близка к собственной смерти; но затем плавный, по-хозяйски уверенный взмах косы скосил солдата.

Посреди сражающихся, возвышаясь над головами солдат и крестьян, находился всадник. Спокойно держал он в опущенной руке меч и ничего не предпринимал. На мгновение Ян поймал его взгляд и понял, что уже встречался с ним глазами — когда стоял на стене и разглядывал картину Страшного суда. Конь не был ни белым, ни черным, а всадник казался задумчивым, даже печальным. Но Ян смотрел на мир как на картину и потому он сразу разглядел: все линии, все нити, на которых держится Керморван, стянулись к всаднику как к некоему узлу. Бездействовал же рыцарь потому, что держал в себе новое небо и новую землю и боялся расплескать их.

Ян побежал к нему; он видел, что в том же направлении бегут и прочие наемники. Враги хлынули против них толпой. То были мужланы, обряженные в тряпье, разрисованные углем и красной глиной; среди них имелись и женщины, и старики, и подростки; с собой они тащили чучела, сделанные из соломы, — подобья людей и лошадей, и несколько настоящих лошадок пытались выдернуть солому из грив лошадок рукотворных.

Шутовское воинство выплясывало и вопило, окружая солдат. Их били дубинами, валили на землю, забрасывали чучелами, затаптывали ногами. Евстафий первым опустил меч, давая знак остальным, и незаметно перевернул кольцо на пальце камнем к ладони. Тогда и остальные наемники побросали оружие. Кругом раздавались угрожающие крики, кое-кто уже потянулся к солдатам, норовя ухватить их и потащить на расправу.

Но рыцарь приказал громко:

— Оставьте их.

И люди сразу же подчинились ему.

Евстафий поднял взгляд на рыцаря:

— Благодарю.

— Это ты — Евстафий Алербах, голландский наемник на службе Врана де Керморвана? — спросил его рыцарь.

— Верно.

— Я хочу, чтобы ты забрал своих солдат и ушел, — сказал рыцарь.

— Мой господин, мы еще не получили нашу плату, — уперся Алербах.

— Я дам тебе телегу и лошадь, — сказал рыцарь. — Возьми с собой раненых и мертвых и уходи. Никто из вас больше не служит Врану де Керморвану, потому что я вернулся.

Он был совсем молодой, с зелеными глазами. А рядом с ним стоял доминиканец в очень грязной и рваной рясе, подпоясанный веревкой, с замусоленным деревянным крестом на поясе.

Тут монах дружески подмигнул ему и сказал:

— Подчинись, Евстафий, потому что этот рыцарь — сир Ив де Керморван, который проспал девяносто лет в лесу Креси и теперь явился, чтобы забрать свое достояние. Уноси-ка ты ноги, покуда он отпускает тебя.

— Клянусь пяткой Христовой! — воскликнул Евстафий, признавая свое поражение.

* * *

Как ни рвался Ян уйти вместе с наемниками, крестьяне Керморвана его не пустили.

— Евстафий! — закричал Ян, когда крестьяне сбили его с ног и связали.

Евстафий укладывал на телегу погибших и помогал раненым устроиться поверх мертвецов.

— Евстафий! — звал его Ян.

На минуту Евстафий Алербах остановился и обернулся к Яну.

— Возьми меня с собой! — просил и плакал Ян.

Евстафий пожал плечами и отвернулся.

А крестьяне потащили Яна к сиру Иву, и швырнули под ноги его лошади, и хорошенько пнули напоследок.

— Этот — не голландец, он здешний, из замка Керморван!

— Предатель!

— Повесить его, как бедную Берту!

Сир Ив не смотрел ни на крестьян, ни на уходящих наемников, ни на Яна. Он видел замок впереди и угадывал там своего дядю, сира Врана.

— Тихо! — приказал сир Ив, заставив лошадь немного отойти от связанного Яна.

А когда люди вокруг него угомонились, добавил:

— Если этот человек принадлежит Керморвану, значит, он принадлежит мне; и не вам, которые тоже принадлежат мне, решать его участь.

После этого Эсперанс нагнулся и поднял Яна на ноги.

И тогда Ян увидел, как отряд Евстафия приближается к реке. Солдаты обступили телегу, которая то и дело вскрикивала — так казалось — при каждом толчке, на каждой колдобине. Отряд был яркой точкой, как и тогда, в зимнем лесу, и эта точка постепенно становилась все меньше, она как бы сжималась и в конце концов стала такой маленькой, что без всякого труда вошла в сердце Яна и растворилась там.

* * *

А Вран действительно стоял на стене и наблюдал за происходящим, только он прятался и не думал, что его кто-нибудь видит. Когда взошло солнце и разорвало, высушило туман, осадное орудие предстало перед Враном на телеге; телегу эту тащили женщины, потому что лошади, в нее впряженные, были связаны из соломы. Только одна оказалась настоящей, и высоченная бабища вела ее в поводу.

Она-то и командовала остальными.

— Бей, — надсаживалась она, — эй, бабы, бей в ворота!

А у Врана не было под рукой ни горячей воды, ни смолы, ни даже камней, чтобы сбросить им на головы.

И женщины ударили в ворота тараном, раз и другой, а ворота оказались не заперты и отворились сами. И медленно проехал в них тот единственный рыцарь, который находился среди штурмующих. Вокруг него шумели люди, но ни один не дерзал к нему прикасаться.

Среди всеобщей сумятицы он держался так тихо, что напоминал надгробие. И едва только слово «надгробие» пришло на ум Врану, как вспомнил он тот сон, в котором Гвенн изрекала проклятие: мертвец явится и заберет свое.

Но ведь это не может быть сир Ив. Человеку не дано пробудиться от смертного сна; разве что наступил уже Страшный Суд и возвращаются мертвецы. А это маловероятно.

Тут рыцарь поднял голову и громко произнес:

— Здравствуйте, дядя! Я — Ив де Керморван. Я вернулся в мои владения, чтобы править замком и деревней и всей землей в округе.

Никого из тех, кто знал когда-либо сира Ива, в живых уже не было, и Вран решил воспользоваться этим. Он явил себя, выглянул из своего укрытия и, все еще стоя на стене, отвечал:

— Уходи туда, откуда пришел, дерзкий разбойник! Ты посмел взбунтовать моих крестьян? Я разузнаю, как твое настоящее имя, и, если ты немедля не покинешь моих земель, передам тебя в руки герцога Бретонского!

— Я назвал вам мое настоящее имя, сир Вран, — отозвался рыцарь. — Хорошим же господином были вы для моих людей, нечего сказать! Я изгнал из Керморвана чужеземцев, которые хозяйничали здесь, разоряли моих крестьян, да еще и получали от вас за это плату. А теперь я желаю встретиться с вами лицом к лицу. Открыто заявим о наших правах перед герцогом и посмотрим, что он решит.

Вран молчал. Не очень-то по душе было ему обращаться к Жану де Монфору за правосудием. Разумеется, Иву предстоит каким-то образом объяснять перед герцогом свое девяностолетнее отсутствие. Но, с другой стороны, и Врану придется открыть правду касательно своего возраста. И неизвестно еще, какое решение примет герцог. Монфор давно изыскивал благовидный предлог покончить с рыцарем-чернокнижником и ждал теперь только одного: чтобы Вран совершил ошибку.

И вот молодой рыцарь вступил в замок Керморван, сопровождаемый лишь доминиканцем и связанным пленником; больше никого с ним рядом не было. Все его воинство осталось за стенами и в воротах.

Сир Вран сошел со стены и встретил нежеланного гостя во дворе. Тот, кто назвался его племянником, смотрел с седла на своего нимало не постаревшего дядю. Минувшее вернулось и настигло Врана: так волна накрывает корабль, который, как кажется отчаявшимся морякам, наконец-то выбрался из бури.

— Вижу, вы узнали меня, дядя, — сказал сир Ив. — Оно и к лучшему; значит, ваша вина вам известна, и она будет свидетельствовать против вас.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — отозвался Вран. Голос его даже не дрогнул; однако в глубине глаз метались страх и узнавание.

Сир Ив молча спешился и направился к башне. Вран преградил ему путь.

— Стойте! Куда вы?

— Я устал. Хочу занять мои прежние комнаты. Надеюсь, они свободны?

Вран пропустил вопрос мимо ушей.

— Брат, что пришел с вами, пусть останется при вас, — сказал Вран, имея в виду Эсперанса. — Между ним и мной нет ни знакомства, ни вражды. Но этот человек, — он указал на Яна, — он мой, и поэтому я требую, чтобы вы отдали его мне.

— Я захватил его в бою, — возразил Ив. — Впрочем, в любом случаи мои права на него бесспорны, как и на все в Керморване.

И с тем он вошел в башню, и те двое последовали за ним. Вран остался во дворе, и каждый год из тех лет, что были прожиты им неправедно и обманно, настигал его и пригибал к земле. Время Врана было на исходе, и он догадывался об этом, но до конца не верил, потому что ничего не знал определенно.

* * *

Покои, в которых некогда жил сир Ив, с той поры сильно изменились, хотя мебель в них осталась прежняя. На стенах появились красивые яркие гобелены, на поставце — изящные сосуды.

Ян вздрогнул всем телом, заметив фаянсовый кувшин, разрисованный серебристым узором в подражание письменам сарацин. Эту вещь он видел когда-то у человека, которого так старался забыть, — у Неемии.

Ив устало опустился в кресло. Несколько минут он сидел, опустив голову и как будто загрустив. Затем кивнул Эсперансу на Яна:

— Развяжи его.

Эсперанс подчинился.

Ян потер запястья. Крестьяне не церемонились с наемниковым выкормышем. Да и Эсперанс, снимая веревки, не слишком-то нежничал.

Сир Ив обратился к пленнику:

— Как твое имя?

— Ян.

— Почему ты хотел уйти с наемниками, если ты здешний, как говорят?

Ян посмотрел прямо в лицо спрашивающему и вдруг понял, что Иву следует отвечать чистую правду. И потому сказал прямо:

— Потому что я любил их, мой господин, а любил я их потому, что они красивы.

— Только поэтому?

Ян кивнул и прибавил:

— И они ходят по всему миру, а мир тоже очень красив.

— Ведь ты никогда не покидал Керморвана? — продолжал расспросы Ив.

— Да, мой господин.

— Откуда, в таком случае, тебе известно о красоте всего остального мира?

— Клянусь верой, мой господин, как же может быть иначе! — воскликнул Ян. — Если Керморван так хорош, то как же красивы должны быть большие города и великие реки, что текут в Англии и Франции, и в Бретани!

Ив слушал так спокойно и доверчиво, что Ян постепенно осмелел и описал ему те алтари, которые ему являлись в видениях, и поведал о том, как чудесно смотрелось бы сочетание круглого барельефа с сохранением древесной фактуры и плоской картины, полной ярких красок. И еще он говорил о том первом алтаре, Рождественском, чтобы на одной створке были великолепные воины, а на другой — смиренные крестьяне. И еще он говорил о другом алтаре, с Богородицей, святым Евстафием и Страшным Судом.

— Да поможет мне Бог, мой господин, — заключил свою речь Ян, — но я же видел вас на той картине, где Страшный Суд, и вы находились там в самой середке, как будто здесь у вас, — он ткнул себя в живот, — связались в узел все самые главные веревки.

— В Озере Туманов, — проговорил Ив, — многое искажено и видится не так, как есть на самом деле. Красивое там может оказаться безобразным, а безобразное вдруг предстает красивым. Но хуже всего бывает, если перепутаешь одного великана с другим, одного рыцаря с другим или еще что-нибудь в том же роде. Вот это-то и бывает по-настоящему опасно… Ты голоден?

Ян кивнул и прибавил:

— Но куда больше я хочу спать.

— Спи, — сказал Ив. — Только не уходи далеко.

Ян неловко поклонился и выскочил из комнаты.

Эсперанс двигал бровями — вверх-вниз. Он и узнавал, и не узнавал прежнего Ива. Заметив гримасы на лице своего бывшего наставника, Ив насторожился:

— Я что-то делаю неправильно?

— Ваши поступки безупречны, — изрек Эсперанс. — Кто сочтет иначе, да будет повешен. Я приготовлю постель.

И он действительно взялся перетряхивать покрывала на кровати.

Ив тихо говорил, неподвижно уставясь в окно и как будто не замечая собеседника:

— Все так переменилось во мне с тех пор, как я вышел из Озера Туманов! С моих глаз как будто спала пелена. До того, как я заблудился в Броселиандском лесу, я постоянно ошибался, и в себе, и в других. И всякое сказанное слово я принимал за чистую монету. А ведь ты предупреждал меня касательно сира Врана, да только я не поверил.

— Вы и не могли мне поверить, мой господин, — отозвался Эсперанс, ворочая одеялами. — Потому что в те годы видели в людях одно доброе. А ваш дядя с головы до ног выглядел воплощенной мечтой — как же вам было усомниться в нем?

— Но почему я не разглядел в нем алчности, и зависти, и коварства? — горестно произнес Ив. Он помолчал и добавил после паузы: — Бог мне свидетель, я не старался продлевать себе годы жизни; хоть на земле и прошло девяносто лет, но мне-то по-прежнему, как было, семнадцать. И все-таки я другой. Люди сделались для меня прозрачными, и им невозможно стало солгать мне. От всех таких дел у меня кружится голова и перед глазами рябь.

— Привыкнете, — утешил его Эсперанс. — Хоть иной раз и приходится тяжко, потому что видеть людей насквозь весьма неприятно; а все-таки случаются и радостные открытия. Ведь не все же люди дурны, встречаются среди них и хорошие! И определенно знать, что какой-то человек воистину добр, без лукавства, — хорошо и прекрасно. А кроме того, никогда не следует упускать из внимания то обстоятельство, что иные способны обмануть даже ваше зрение, будь оно хоть трижды промыто водой Озера Туманов; такие кого угодно вокруг пальца обведут!

И, видя, что Ив отвлекся от своих мыслей и слушает, как бывало, заговорил спокойнее:

— Слыхали историю о хитреце Гэвине? Этот был враль из вралей и мог обмануть, кого угодно… Ложитесь в кровать, мой господин, я укрою вас хорошенько, чтобы вы могли передохнуть… Когда же помер хитрец Гэвин и отправился на тот свет, то нацепил елейную личину, так что демоны ада не узнали своего приятеля, а ангелы света были введены в заблуждение. Они приблизились к нему и спросили: «Кто ты?» А Гэвин ответил: «Я — бедная благочестивая душа, которая жаждет воссоединиться с Господом». Тут ангелы подхватили его под руки и понесли на небо, потому что ангелы — существа простые, и служить добрым душам для них — самое великое утешение. Вот летит Гэвин с ангелами на небо и видит — райская ограда, а у ворот стоит сам апостол Петр с ключами. «Кто ты такой и что здесь делаешь?» — спрашивает Петр. Гэвин отвечает: «Я бедная благочестивая душа и жажду воссоединения с Господом». И ангелы вокруг подтверждают: мол, так оно и есть — сами демоны ада убоялись сего праведника. Ну, Гэвин рад стараться: глазки закатывает, ручки складывает, улыбается умильно. А Петр не ко времени опять вспомнил, как трижды отрекался от Господа, и думает: «Кто я такой, ничтожный, если смею усомняться в таком добром человеке, как сей стучащий в ворота?» И пустил Гэвина в рай.

Вот вошел Гэвин в рай, оглядывается по сторонам: что бы украсть, чем бы поживиться, где бы учинить изрядную шалость. Но кругом чистота, красота — и скучно стало Гэвину. Не радуют его ни красивые цветы, ни плоды, ни удивительные животные, из которых самое поразительное — камелеопард, коего, как говорят, Господь Иисус Христос сотворил для своей Пречистой Матери, дабы развеселить ее.

Пакостное сердце Гэвина не желало всей этой красоты, а меньше всего хотелось ему, чтобы его любили, потому что на добрые чувства положено отвечать столь же добрыми чувствами. У Гэвина же все люди вызывали одну только досаду.

Поживиться в раю оказалось нечем; злых шуток Гэвина никто из райских обитателей не понимал, а от сладкого запаха здешних цветов у него першило в горле и закладывало нос. Наконец уселся Гэвин в сторонке и жалобно заплакал.

Вот подходит к нему сама Пречистая Дева. Жаль ей стало плачущего Гэвина, она спросила: «Отчего ты рыдаешь так горестно?» Гэвин захотел соврать — и не смог, впервые в жизни ответил правду: «Оттого, что скверно мне здесь; но в аду, говорят, и того хуже — как бы мне вывернуться? Совсем стала невыносимой моя жизнь после того, как я умер». — «Как же ты попал в рай? — удивилась Пречистая. — Если тебе здесь скверно, стало быть, ты большой грешник и никак не хотел раскаяться. Таким, как ты, самое место в аду. Но ты прав: в аду еще хуже».

Гэвин вздохнул и сказал: «Я сумел обмануть и ангелов, и апостола Петра — вот как я проник сюда. Единственное живое существо, которое мне обмануть не удалось, — это я сам, и все во мне вопит и противится здешнему житью-бытью».

Тогда Пречистая ему улыбнулась и сказала: «Вижу я, как трудно тебе дается правда, ведь ты известный враль! Пока никто нас с тобой не видит, давай поступим так: я тебя отправлю на землю, а ты уж определись, чего тебе больше хочется — вернуться ко мне или отправиться к своим собратьям на раскаленную адскую сковородку!»

И с тем проснулся Гэвин в собственной постели. Кругом — друзья и недруги, родственники и соседи, кредиторы и должники, законные дети и незаконные, любовницы его, две сестры и одна жена, — словом, все, с кем Гэвин когда-либо имел дело. И все кричат, ругаются между собой, делят его наследство.

Тут Гэвин как откроет глаза, как рявкнет: «Я жив, негодяи! Убирайтесь из моего дома и от моей постели!» И вскочил.

Они разбежались в ужасе… Только жена осталась и двое детей: один законный сын, а другой — незаконный. Они спросили: «Как же так вышло, что ты был мертв, а теперь ожил?» Он ответил: «Я побывал в раю и предпочел вернуться на землю».

Жена сказала Гэвину: «Был ты вралем при жизни, остался таковым и после смерти…» И сколько Гэвин ни жил после этого, он всегда говорил правду, но ему никто не верил.

— А чем все закончилось? — спросил сир Ив, улыбаясь.

— Да чем все обычно заканчивается — тем и закончилось! — махнул рукой Эсперанс. — Помер Гэвин и едва не угодил в ад, потому что обманутые им однажды ангелы нипочем не хотели ему верить. И апостол Петр не желал второй раз пускать его в рай. Если бы не Пречистая Дева — гореть бы Гэвину в аду!

— Все-таки он выкрутился, — сказал сир Ив.

— А как же! — подтвердил Эсперанс. — Иначе история не имела бы смысла.

— И какой у нее смысл?

— Тот, что можно говорить правду — и тебе не будут верить; можно так искусно лгать — что обманешь даже ангелов; только себе самому солгать невозможно. Об этом стоит помнить, сир Ив, когда будете разговаривать с людьми.

— А, — сказал сир Ив. — Хорошо. Так я и буду отныне поступать.

И добавил:

— Раздобудь мне поесть, Эсперанс. Не хочу трапезничать с сиром Враном. Буду говорить с ним как с врагом — стоя.

Глава шестая

КОРАБЛЬ НА СУШЕ

Сир Ив лежал на кровати, которая когда-то, в детские годы, служила ему ложем, глядел в потолок и смутно грезил. То представлялся ему отец, покойный сир Ален, — каким грозным и чужим он казался; то вспоминался Эсперанс, только не нынешний, молодой, а тогдашний — с красной широкоскулой физиономией и пьяноватыми глазками; а то вдруг явился ему тот красивый старый еврей Мелхиседек.

Мелхиседек уверял сира Ива в том, что сир Вран — благороднейший из христианских рыцарей — спас его из рук разбойников. Тогда сир Ив поверил, потому что готов был верить всему доброму, что ни говорили о Вране. Теперь же правда прожгла сердце молодого сира де Керморвана, точно раскаленная игла. Потому что ему сделалось ясно — так ясно, как будто он прочел об этом в книге, — что тем разбойником, который захватил и пытал еврейского торговца, был сам сир Вран.

Тут дверь отворилась, и в комнате возник с большим блюдом — не Эсперанс, но Ян.

— А ваш-то аббат учинил жестокий набег на кухню, — сообщил Ян. — Стряпуха поначалу ни в какую: нет ни мяса, мол, ни хлеба — год голодный, наемники проклятые все пожрали… Но аббат — малый не промах. Как взревет: «Да я самой святейшей инквизиции слуга, а звать меня — святой отец Аббе, хоть папу Римского спросите! И покажьте немедля обвиняемой орудия пытки, дабы она прознала, что с нею станет, ежели не сознается!» Стряпуха тут завыла страшным голосом и пала наземь бесчувственно. Я-то полагал всегда, что у этой женщины чувства отсутствовали изначала. Она ведь из утробы матери выбралась уже без всякого сострадания к ближнему, а с годами лишь укрепилась в жестокосердии. Однако выяснилось, что сыскался человек еще черствее душою, а именно — ваш аббат, мой господин. Ему-то и удалось одолеть злую стряпуху. После чего он громко запел воинственный псалом и принялся шарить по закромам, и отыскал там множество добра, и все это зажарил — вот, мой господин, кушайте!

Завершив тираду, Ян водрузил блюдо на кровать, сиру Иву на живот.

Сир Ив посмотрел на парня с любопытством.

— Отчего ты так весел, Ян?

— Сказать по правде, я украл с этого блюда кусок мяса и съел его; добрая еда сильно меня повеселила. Да здесь так много всего навалено, что вы, я полагаю, и не заметили пропажи.

— Для чего же ты открыл мне свое преступление?

— Чтобы быть перед вами кругом правдивым… Я ведь все равно проболтаюсь, вы и прогневаетесь, а мне это совсем лишнее.

— А что, тебе разве не доводилось лгать?

— Доводилось, но у меня имеется собственный способ сделать так, чтобы не уличили.

Жуя, сир Ив попросил:

— Расскажи.

Они с Яном были почти ровесниками, если не считать тех девяноста лет, оттого и сговорились так быстро.

Ян сказал:

— Если я что-то хочу скрыть, я это дело попросту забываю. И потом уж спрашивай меня, не спрашивай — все одно: никто не знает, ну, и я не знаю.

— И что же это было за дело, которое ты столь искусно позабыл?

Ян показал пальцем на фаянсовый сосуд, разрисованный узором, похожим на сарацинские письмена:

— Вон там, видите, мой господин? Эту вещь я сразу признал. Ее привез один еврейский торговец.

Сир Ив вздрогнул.

— Еврей? Старый?

— Нет, молодой. И все уверял, что вовсе он не еврей, а звать его Джон Белл, да ведь правду не обманешь! Уж не знаю, чем он прогневал сира Врана, но только сир Вран его связал и живьем замуровал в погребе… И лишь одному человеку на всем белом свете известно, что с ним сталось, с этим евреем, и куда он из погреба подевался, — то есть мне. А чтобы вернее скрыть дело, я его позабыл.

— Вот как! — произнес сир Ив, заинтересованный.

— Да уж точно так, — подтвердил Ян. — Как все оно было, так я вам и рассказываю, мой господин.

— Для чего же ты теперь об этом вспомнил?

Ян задумался. Много ответов было у него наготове, и все правдивые, и наконец он выбрал самый простой:

— Я подумал, что вы меня за это похвалите, мой господин, потому что, освобождая еврея, я пошел наперекор сиру Врану, а вы ведь и сами сиру Врану поперек горла стали. Вот и выходит, что теперь самое время вспоминать про такие дела.

— Да ты прехитростный малый, — сказал Ив.

Согнутым пальцем Ян почесал у себя за ухом и похвастался:

— Ну, это еще что!.. Если бы мне научиться все то рисовать, что я перед глазами вижу, — вот тогда вышла бы настоящая хитрость, а так — одно дрожание воздуха.

— А ты пробовал? — спросил сир Ив. — Пробовал уже рисовать?

— Ходил к нашему капеллану, — ответил Ян, помрачнев. — Еле допросился, чтобы дощечку он мне дал. Но как только палочкой к воску притрагиваюсь — картинка пропадает. Тут, я прикидываю, главная тонкость та, чтобы картинку удержать, а уж обвести ее, как она в воздухе перед глазами стоит, — пара пустяков… От всех этих дел, мой господин, я едва не расхворался! — прибавил Ян жалобным тоном, а сам косился при этом на Ива: как, верит? Жалеет его?

Ив и верил, и жалел.

— Ты об этом так говоришь, будто это болезнь.

— Болезнь и есть, — подхватил Ян. — Иначе откуда бы у меня такая маята вокруг пупка и в груди, посерединке ребер?

— Разве у тебя это не с детства?

— Меня тот еврей испортил, — убежденно произнес Ян. — Я на него не в обиде, — прибавил он, — потому что сам по себе он был добрый и даже подарить мне кое-что собирался, просто не успел. Да и не хотел он меня портить, это само собой вышло. До того, как он в замок приехал, у меня и в мыслях ничего такого не водилось. А потом стал видеть алтари и картины. Иной раз из-за этого на стенки натыкаюсь… И с другими похожие дела творятся. Кто шить начал, кто по дереву… Я ближе всех к еврею находился, поэтому и ударило по мне сильней.

— А раньше в Керморване ни шили, ни по дереву не работали, ни рисовали?

Ян помотал головой:

— Не рукодельничали. И прочих бед не знали, ни лихорадки, ни чтобы тяжесть в голове…

Сир Ив сказал:

— Здесь, в замке, жила в плену корриган, и то, о чем ты говоришь, — вернейшая того примета. А как не стало корриган — вернулось обыкновенное человеческое житье-бытье, с хворями и с рукоделием, да вот для вас это все непривычно и потому выглядит похожим на болезнь.

— Да почему же я-то так мучаюсь? — в сердцах спросил Ян. — Неужто потому, что через меня еврей на свободу вышел?

— Ты мучаешься, потому что получил от корриган подарок, который больше, чем ты сам, — сказал сир Ив. — Тяжелую вещь и тащить тяжелее!

— Не повезло мне! — опечалился Ян.

— Как посмотреть. Тяжелый камень тащить и тяжело и неприятно, а слиток золота, например, — совсем другое дело.

* * *

Сир Вран ждал племянника в большом зале, где по праздничным дням устраивали большие приемы. Когда-то, девяносто лет назад, здесь стояли длинные столы, и знатные гости пировали, празднуя посвящение сира Ива в рыцари. И корриган по имени Гвенн, красноволосая, в зеленом платье, тоже сидела за этим столом и что-то с хрустом вкушала.

Теперь же зал был совершенно пуст и гол; только щит с гербом висел на каменной стене; на противоположной стене помещался гобелен с вытканным на нем родословным древом. Ветка с именем Ива была надломлена; других же веток, более тонких, на древе Керморванов не выросло.

Сир Ив вошел в зал, сопровождаемый доминиканцем в рваной рясе, и остановился в пяти шагах от дяди. Был сир Вран для юноши абсолютно прозрачен: все его тайные намерения, все интриги и хитрости — всё предстало как на ладони и выглядело жалким.

Сир Ив, напротив, превратился для Врана в загадку. Здесь, наедине, без посторонних глаз, сир Вран не стеснялся в выражениях и не старался подбирать слова так, чтобы его потом не уличили.

Он сказал:

— Как же вам удалось, племянник, прожить эти девяносто лет и при том не постареть ни на один день?

— Эти годы я провел в Озере Туманов, среди корриганов, — ответил Ив. — Я и представления не имел о том, сколько времени протекло с тех пор на земле. Начиная со сражения в лесу Креси и до того дня, когда я вышел из Озера Туманов, минуло для меня не более полугода.

Сир Вран неожиданно улыбнулся. Улыбка вышла почти доброй.

— А помните, — проговорил сир Вран, — как мы с вами, племянник, рассуждали о горностаях? Тогда вы признались мне в том, что англичан предпочтете французам, а Жана де Монфора — герцогу Блуа.

— Да, — сказал сир Ив. И тоже улыбнулся.

— Хорошее было время, — добавил сир Вран, с намерением растопить сердце племянника: ведь человек, предающийся добрым воспоминаниям, беззащитен.

— Еще бы, дядя! В те дни я так и смотрел вам в рот, и очень просто было уговорить меня уехать сражаться!

— Разве вы сожалеете о том, что участвовали в одной из величайших битв христианского мира?

— Нет, — сказал Ив. — Об этом я не сожалею.

Сир Вран сделал шаг по направлению к нему, но, заметив предостерегающий жест Эсперанса, опять замер.

— Скажите-ка, племянник, — заговорил сир Вран, — если вы уцелели, то кто же, в таком случае, похоронен в аббатстве Креси-Гранж?

— Тот, чье имя написано на надгробии, — ответил сир Ив. — Мой оруженосец, Эрри. Вы должны помнить его, ведь вы сами мне его навязали.

Вран покачал головой.

— В любом случае, непросто вам будет заявить свои права на Керморван перед герцогом Монфором.

— Не труднее, чем вам, — отозвался Ив. — Герцог Монфор весьма чутко относится к обвинениям в колдовстве, как я слышал. Он даже сжег весьма заслуженного полководца за его опыты в области алхимии!

— Вам, должно быть, неизвестно, что этот Жиль де Рэ, заслуженный полководец, — сказал Вран, и его глаза сверкнули, — в былые годы сражался вместе с Орлеанской ведьмой. Чего же тут удивительного?

— Кто такая Орлеанская ведьма? — спросил Ив.

— Многое же вы пропустили, пока сидели в Озере Туманов! — сказал сир Вран. — Орлеанская ведьма — некая пастушка, которая слышала «голоса». Она утверждала, будто с нею говорили святые. С помощью хитрой лести и колдовства ей удалось отвести глаза дофину и на несколько месяцев возглавить армию. Под ее знаменами французы, и в их числе тот колдун, которого недавно сожгли, изгнали англичан из большей части Франции. Но в Бретани ее, по счастью, не было.

— Отчего же ее называют ведьмой, если она слышала голоса святых? — удивился сир Ив.

— Оттого, что только ведьма при помощи злого колдовства могла бы одолеть англичан, — ответил сир Вран.

— Я не верю, — сказал Ив, — что девушка, которая слышала голоса святых, могла оказаться ведьмой. Она разбила англичан? Что ж, нам неизвестен промысел Божий касательно этой войны. Быть может, смысл ее — в том, чтобы рыцарство осознало себя как величайшую драгоценность, а кто кого победит на поле брани — второстепенный вопрос.

— Если вы не поняли этого в лесу Креси, сир Ив, то попробуйте понять хотя бы сейчас: рыцарство стало бесполезно.

— Драгоценность всегда бесполезна, — сказал Ив. — Если бы она была полезна, то была бы не драгоценностью, а, скажем, мотыгой или плащом из козьей шкуры, который не пропускает влагу, потому что насквозь пропитан жиром…

— Вы, я вижу, ничуть не изменились, племянник, — заметил Вран, больше не скрывая презрения.

— Вовсе нет, — возразил сир Ив. — Я очень сильно изменился. Странно лишь, что вы этого не замечаете… Скажите, сир Вран, как вы поступили с той корриган, что находилась у вас в гостях? Ее звали Гвенн.

— Почему вас интересует ее судьба?

— Не все ли вам равно? Если вы поступили с ней достойно, ответ на мой вопрос не послужит к вашему осуждению.

— А кто меня судит? — спросил сир Вран, оскалившись.

— Я! — вдруг выступил вперед Эсперанс.

Шрам на его щеке покраснел, Эсперанс напрягся, и Ив видел, что доминиканец дрожит, как натянутая тетива, которой уже коснулся палец.

— Где она? — спросил Эсперанс у сира Врана. — Где корриган?

— Корриган? — Сир Вран пожал плечами. — Понятия не имею… Она покинула меня.

— Это она наделила вас даром долголетия?

— Разумеется. Не один только сир Ив де Керморван водит дружбу с корриганами. Здесь, вблизи от Броселиандского леса, их обитает очень много.

Сир Ив протянул руку, отстраняя Эсперанса, и обратился к своему дяде:

— Я вызываю вас на суд к герцогу Бретонскому. Я открыто предъявлю свои права на Керморван. Пусть герцог выслушает обе стороны и вынесет справедливое решение.

— Ах, племянник, и все-таки вы совершенно не изменились! — молвил сир Вран с притворным сочувствием. — Из всех людей на земле, способных признать в вас Ива де Керморвана, в живых остался я один. А я ни за что не признаю в вас свою родню.

Ив молча повернулся к нему спиной и вышел.

* * *

Вместе с Эсперансом он решил заглянуть в библиотеку. Ив соскучился по своим книгам, по их тихой мудрости, по золотой и лазоревой невинности миниатюр.

Они вошли в комнату, сняли с окон ставни. Свет хлынул в помещение, беспощадно высвечивая каждую потревоженную пылинку, повисшую в воздухе. Ив провел ладонью по раскрытой странице, снял свалявшуюся пыль, похожую на полоску бархата.

— А правда, Эсперанс, что некогда ты возглавлял аббатство?

— Это вам Ян про меня наговорил? Я многое о себе наврал, чтобы запугать слуг сира Врана, иначе они ни за что не позволили бы мне помыкать ими и забирать с кухни для вас продукты.

— Ты ведь был в аббатстве, где аббатами считаются все, а самым главным — новичок, только что прибывший! — повторил сир Ив, нимало не смущаясь услышанной ложью. — Ты читал книгу, где один текст проступает сквозь другой, и где слои этих текстов легко отделяются друг от друга, стоит только взглянуть более пристально?

Эсперанс чуть опустил голову. Ему не хотелось говорить, но все же он сказал:

— Если вы тоже побывали там, то знаете побольше моего…

— Гвенн, — сказал Ив. — В той книге кто-то нарисовал корриган, которая томилась здесь в плену и освободилась неизвестным нам способом. Ее звали Гвенн.

Эсперанс взял в руки огромный том, раскрыл его, любовно провел пальцами по странице. Глядя на свои руки и обласканные ими буквы, Эсперанс рассеянно произнес:

— Припоминаю, что действительно нарисовал в той книге некую картинку, которая напоминала мне мою возлюбленную. Но звали ее вовсе не Гвенн. Как-то иначе. Я не помню, как. Я никогда не знал корриган по имени Гвенн.

Он резко захлопнул книгу, посмотрел прямо на Ива, и юноша ужаснулся выражению глаз своего собеседника. Эсперанс закричал:

— Мне было страшно! Вы это хотели услышать? Слушайте! Когда я ушел из Керморвана, я был стар и одинок, и никому не нужен, и Бретань казалась мне чужбиной, хотя, помнится, здесь я родился и вырос. Я долго шел по берегу моря, всерьез подумывая о том, не утопиться ли мне. Ведь в Бретани утопленников подбирает черный корабль; там всегда есть нужда в матросах. Но даже в этом мне не слишком повезло: сколько я ни вглядывался, поблизости не было видно ни одного черного корабля.

— Странно, — сказал сир Ив, — прежде мы с тобой часто бродили по берегу, но никогда не встречали в море черных кораблей, и ни тебе, ни мне это не казалось удивительным.

— В те годы ни вы, мой господин, ни я не ощущали в душе отчаяния, — пояснил Эсперанс. — Как, по-вашему, появится ли корабль мертвецов перед человеком, у которого легко и радостно на сердце? Слушаю вас и диву даюсь: можно подумать, не я учил вас увязывать события в единую цепь, так, чтобы предыдущее служило объяснением последующему!

— Ты прав, — сказал сир Ив и опустил голову.

— И вот, — продолжал Эсперанс, — пока я шел, тропинка незаметно увела меня в Броселиандский лес, чему я вовсе не противился — мне безразлично было, куда идти! Только три существа были дороги мне в жизни, ваша мать, вы и та корриган, но всех вас я потерял, одного за другим, — как вы полагаете, много ли стоила моя жизнь в моих собственных глазах?

И тут я увидел аббатство. Ворота стояли открытыми, а внутри ходили люди, одетые, как монахи. Я вошел, потому что вспомнил, как сам жил в монастыре, — по крайней мере, там меня кормили! Сперва никто меня не замечал, но чуть позже — я даже не понял, когда и как это началось, — они сгрудились вокруг меня, стали дергать за одежду и волосы, засовывать пальцы мне в нос и в уши, и наконец один, весь так и кишевший вшами, закричал, что я — настоящий. Это их весьма обрадовало. Они заплясали и завертелись, а после подхватили меня под руки, сунули мне книгу и велели читать по ней и писать в ней.

Я не захотел писать, потому что все мои письмена были бы слишком горькими, а это место, как мне представлялось, и без того обладало некоей горечью. Поэтому я нарисовал нечто поверх какого-то ученого трактата о разлитии желчи и исцелении путем наложения камня безоара на разные части тела. Должно быть, пальцы предали меня, потому что я хотел нарисовать что-нибудь совсем простое, а получилось изображение той корриган.

Жизнь моя в монастыре превратилась с той минуты в пытку. Я не хотел ни есть, ни пить, хотя мне предлагали миски с пережеванной травой (у них для того имелся специальный брат-жевальщик, очень почетная должность, особенно если учесть, что у большинства монахов в той обители нет собственных зубов). Они ставили передо мной еду и питье в берестяных коробах и глиняных черепках. Они пьют смолу деревьев, если вам это интересно.

Но я ни к чему не притрагивался, а только смотрел на изображение корриган и плакал. Тогда они решили изгнать меня. Для того собралась целая толпа монахов. Они предстали передо мной, приплясывая на месте, стуча себя в грудь или выдирая из головы остатки волос; судя по их поведению, я заключил, что они страшно взволнованы и рассержены.

Один из них заговорил и сказал так: «Почтенный отец настоятель, братия очень недовольны. Ах, дорогой наш аббат, как ты мог столь жестоко поступать с нами! Ведь мы живем без наставлений уже несколько столетий, и все по твоей милости. Ты забрал нашу книгу и не желаешь читать ее нам. И сами мы лишены возможности читать ее. Не так было при прежнем настоятеле, не так. Либо ты изменишься прямо сейчас и станешь для нас добрым пастырем, будешь читать нам книгу и говорить всякие наставления, либо мы выведем тебя за пределы обители, в большой мир, где обитают люди, и корриганы, и всякие звери, и другие существа нам на погибель».

Я долго смотрел на них, пытаясь понять, достаточно ли люблю их для того, чтобы навсегда остаться с ними. Наверное, я предпочел бы истлевать за прочными стенами аббатства до тех пор, пока не появится еще какой-нибудь новичок, чтобы занять мое место. Но тут мой взгляд упал на рисунок — несчастливое мгновение! — и я так страшно затосковал по моей возлюбленной, что вскочил, выронил книгу и закричал другим аббатам: «Уводите же меня отсюда скорей!»

Они громко заплакали, потому что жалели меня, но не решились нарушить мою волю — ведь я до сих пор еще считался их главным аббатом! Их мозолистые руки ухватили меня за локти и поперек живота и потащили прочь. Они выволокли меня за порог и вышвырнули вон, и все это время они рыдали и скорбели обо мне.

Я лежал на земле и смотрел, как обитель исчезает. Казалось, я убегаю от аббатства, несусь прочь со всех ног, хотя на самом деле я просто лежал, опершись на локоть, и не трогался с места. А обитель, напротив, пришла в движение и торопливо отплывала прочь.

И только тогда, мой господин, и никак не раньше, я догадался о том, что должен был понять с самого начала. Я все-таки попал на корабль мертвецов, как и мечтал, когда ушел из Керморвана.

— Как это? — спросил сир Ив и поежился. — Неужто и я побывал среди мертвецов и призраков? Но ведь мы оба с тобой живы, а ты даже стал моложе, хотя не утратил памяти и о прошедших годах!

— Это был особенный корабль, — сказал Эсперанс. — Да, мне следовало сообразить раньше, я ведь столько всего в жизни перевидал и перетрогал собственными руками! Те, прочие темные суда, скользят по водной глади и исчезают в тумане, когда влажная мгла поднимается над морем. Но этот некогда был выброшен на берег… Вероятно, он угодил в бурю и не смог удержаться на воде. Такое происходит, хотя и очень редко. Мне доводилось слышать о кораблях, по недоброй случайности оказавшихся в густом лесу: мох свисает с их мачт, опавшие с деревьев листья густо облепляют паруса, животные устраивают себе логова в трюмах, и весь груз, бывший на таком корабле, превращается в прах, равно как и экипаж, истлевающий в глухой чащобе, скрытно от посторонних глаз.

— По-твоему, аббатство безумцев — такой корабль? — переспросил сир Ив.

Эсперанс кивнул:

— Да; и он не рассыпался на куски, как это происходит с подобными кораблями, но сделался таким же призрачным, как и те, что мелькают иногда в морском тумане, — и точно так же служит пристанищем для людей, умерших в отчаянии…

— Или для живых, готовых умереть, — задумчиво подхватил Ив. — Оттого мы с тобой и остались живы, что вовремя покинули его. Не хотелось бы мне впасть в такое отчаяние, чтобы повстречать его снова. Однако продолжай, Эсперанс! Что случилось с тобой после того, как аббатство уплыло от тебя по опавшим листьям и скрылось в лесу?

— Я остался один и долгое время не хотел вставать и вообще что-либо делать; но затем меня охватил лютый голод, да такой яростный, что я вскочил и бросился бежать, а голод гнался за мной и кусал меня за бока, за пятки, но пуще прочего нападал он на мое горло и мой живот. Так я мчался и вдруг понял, что бегу очень быстро…

— Но что в этом удивительного? — возразил сир Ив. — Ты ведь спасался от голода — одного из самых страшных врагов человека! Ничего странного нет в том, что ты скакал, точно перепуганный олень.

— В том-то и дело! — сказал Эсперанс, посмеиваясь. — Слишком быстро. Слишком легко. Лишь пробежав несколько лиг по лесу я понял, что снова стал молодым. Аббатство перепутало мое время. То, что прежде было вытянутой ниткой, превратилось в клубок. И я испугался… Хотя собственная молодость — не такая вещь, чтобы ее пугаться, так что страх мой длился недолго. Коротко говоря, я вышел к людям и так слезно попросил у них корку хлеба, что мне вручили целый каравай, да еще и проследили за тем, чтобы я не умер от обжорства: поднесли разбавленного вина, вытерли со лба пот и со щек — чумазые слезы… Так я начал жить с начала. А когда такое сваливается тебе на голову, непременно следует понять, ради чего оно происходит.

— Почему? — спросил сир Ив. — Разве жизнь не обладает ценностью сама по себе? И разве молодость — не прекрасная вещь? Клянусь головой, она так хороша, что смысл ее — просто в том, чтобы быть молодым, быстро бегать, много есть и нравиться женщинам.

Выговорив это, сир Ив густо покраснел.

Эсперанс, однако, попросту отмахнулся от откровений своего воспитанника.

— Вы чересчур просто мыслите, сир Ив, а в данном случае обстоятельства слишком запутаны для столь прямолинейных рассуждений. Это опасно. Если человеку дается возможность вернуть себе молодые годы, и он не поймет, ради чего, то чудесный дар будет отнят, и притом очень скоро и с ужасными потерями. И я понял, что должен отыскать мою возлюбленную. Вам может показаться, что она чрезмерно все запутала и усложнила, когда исчезла и оставила мне лишь едва заметные намеки своего присутствия, но на самом деле это не так. Ее следы ясны и отчетливы, просто я не сумел вовремя их прочитать. Корриганы не умеют поступать по-другому. Все это время она звала меня, а я не слышал! Я был глух и слеп, сир Ив, и теперь вынужден начать все сначала…

— Она назвалась Гвенн, — промолвил сир Ив. — Она пришла в Керморван, потому что разыскивала своего возлюбленного. Она даже показывала мне вашу встречу: очертила в воздухе пальцем круг, и там, внутри этого круга, ожила крохотная картинка, так что я смог увидеть все в мельчайших подробностях. Ты был ранен и умирал на поле боя, и за тобой уже пришел Анку, который брат всем смертным людям, чтобы забрать тебя к себе… Но чем-то ты глянулся корриган, и она прогнала Анку.

— Она показывала вам это? — Эсперанс разволновался. — Да, это она — именно так мы и встретились… Но почему же она назвалась Гвенн?

— Она сказала, что таково, вероятно, мое любимое женское имя, — ответил сир Ив.

— Как это похоже на нее, — вздохнул Эсперанс. — Она всегда была очень внимательна к тому, с кем имеет дело. Если бы она только была менее добра к вам в тот день, когда вы нуждались в дружеском тепле, я бы уже давно нашел ее. Но тогда, при вашей встрече, она думала не о себе и не обо мне; она думала только о вас и о том, что вы нуждаетесь в добром друге.

— Думаешь, она хотела мне понравиться? — спросил пораженный сир Ив. — Как такое возможно? Я был занят совершенно иным: я сидел в часовне над своим оружием и думал о том, каким рыцарем я стану, когда поутру получу из рук сира Врана посвящение.

— Нравиться было целью ее жизни; она начинала болеть, если кто-нибудь не приходил в восторг от одного ее присутствия. — Эсперанс улыбнулся, нежно и грустно; странно было видеть такую улыбку на его лице с тонким кривоватым шрамом, да еще если учесть ту рваную рясу, в которую он по-прежнему был облачен. — Она понравилась бы вам под любым именем, такова уж ее особенность — она всегда вызывала любовь к себе; но ей непременно хотелось сделать для вас что-нибудь особенно приятное… Вам же приятно было произносить вслух имя «Гвенн»?

— Да, — медленно произнес сир Ив и улыбнулся. — Странное дело, Эсперанс! Мне не стоило больших трудов принять сердцем твою новую молодость: ведь сам я сделался старше на девяносто лет, так что твои юные годы больше не смущают меня. Но да поможет мне Бог, непросто мне свыкнуться с мыслью о том, что ты и есть тот самый возлюбленный корриган, о котором она так горевала!

Глава седьмая

ПОЕДИНОК

Жан де Монфор, герцог Бретонский, находился в Ренне. Туда-то и отправился сир Ив де Керморван. Молодой рыцарь прибыл с крохотной свитой, которая состояла из нищего монаха и паренька-оруженосца, и остановился на постоялом дворе. Он ни с кем не разговаривал — эту обязанность исполнял по преимуществу монах. Оруженосец, хмурясь, поглядывал вокруг исподлобья, но помалкивал.

Рыцарь держался так, словно спал и двигался во сне. Сам он ничего за себя не решал. Глядел неподвижными глазами и не разжимал губ, даже если к нему обращались с прямым вопросом. Когда прибыли на постоялый двор, сидел на лошади и не сходил, пока монах не взялся за стремя. И потом стоял рядом не шевелясь, а поднялся в комнату лишь после того, как его подхватили под руки и повели.

Однако он не выглядел ни мертвым, ни даже больным; на лице у него имелся загар и поверх загара — румянец и пыль, как бывает с дороги.

Прибытие этой персоны перебудоражило весь постоялый двор, и наиболее храбрые из любопытных решились подступиться к мальчишке-оруженосцу, решив, что этот-то будет рад случаю поболтать.

Парень вытряхивал хозяйский плащ на дворе, когда его окликнули двое: слуга с постоялого двора и один из гостей, мелочный торговец, направлявшийся в Кале.

— Эй, — сказал слуга. — Эй, ты. Тебя как звать?

— А тебе какое дело, как меня звать? — ответил Ян.

— Может, и никакого, — сказал слуга, — да любопытно.

— Любопытство хуже жены, — сказал Ян. — Жену можно отравить, а любопытство — нет.

— Это ты откуда таких премудростей набрался?

— Так наш капеллан говорит.

— Гляди ты! Капеллан. Значит, у вас есть капеллан?

— Точно.

— Это не он ли с тем рыцарем сейчас прошел в верхние покои?

— Нет, тот другой. А этот много лет был аббатом. Лютый человек, скажу вам!

— Откуда же вы такие знатные приехали, что и аббат у вас на побегушках?

— А тебе какое дело?

— Ну вот что, — вмешался мелочный торговец. — Ты бы, мальчик, посмотрел на все не из собачьей конуры, как привык, а просторным взглядом.

Тут Ян взглянул на него так пристально и странно, что торговец отшатнулся. Ему показалось, что у незнакомого юноши взгляд убийцы; на самом же деле это был взгляд живописца.

— И что я должен увидеть просторным взглядом? — спросил Ян.

— То, что два почтенных человека задают тебе вежливые вопросы, а ты не отвечаешь.

— Меня зовут Ян, — сказал Ян. — Думаю, никому не будет вреда это услышать.

— Ну вот, уже лучше! — обрадовался торговец и хитро покосился на своего сообщника. — И откуда ты приехал, Ян?

— Из замка Керморван, — сказал Ян.

— Странные дела там у вас, в Керморване, творятся, — заметил торговец.

— Чего же в них странного? — возразил Ян.

— Говорят, тамошний господин, сир Вран, живет больше ста лет и все нет ему износу!

— Я этого не говорю, — сказал Ян.

— А твой господин — кто он? — продолжал торговец.

— Стану я говорить с чужими людьми о моем господине! — возмутился Ян. — Будь вы хоть трижды почтенные, а ему и в подметки не годитесь.

Он тщательно сложил плащ, перебросил его через руку и быстрым шагом ушел со двора.

Ив де Керморван приказал, чтобы и Ян, и Эсперанс ночевали с ним в одной комнате. Когда Ян вошел, Ив диктовал письмо, а Эсперанс старательно выводил буквы. Получалось медленно, потому что из каждой буквы на Эсперанса таращились лица: то были лица безумных аббатов, и лица корриганов, у которых один глаз был выше другого или заполз под бровь и там затаился, и лица великанов с бородавками везде где только можно, и бледное лицо матери сира Ива, и печальное лицо чудовища, которое было предком Эсперанса. Он сердился и тряс пером, отгоняя видения, а потом затирал пятна пальцем, и пыхтел, и вздыхал, и мучился. Но все-таки писание продвигалось.

«Мессир герцог, — значилось в письме, адресованном Жану де Монфору, — прибегаю под защиту Вашей милости! По таинственному стечению обстоятельств, будучи вырван из естественного хода жизни, я считаюсь давно умершим. Хотя это и не так. Если бы обстоятельства сложились иначе, я не стал бы требовать свою собственность у моих же наследников; однако тот, кто сейчас владеет моим родовым замком Керморван, также изъял себя из обычного течения времени и, по совпадению, является именно тем, кто замыслил лишить меня жизни и собственности. Я разумею сира Врана де Керморвана, которого намерен вызвать пред лицо Вашей милости, дабы потребовать у него назад мой замок Керморван.

Ив де Керморван».

Ян стоял у входа, боясь пошевелиться, потому что никогда раньше не видел, как слова превращаются в знаки и скрываются на листе, чтобы потом опять превратиться в слова. И в душе он не верил, что такое письмо может быть прочитано и понято.

Если трудно поймать картину и пригвоздить ее к дощечке, думал Ян, то насколько же труднее изловить летучее слово и втиснуть его в буквенную клетку?

А Эсперанс был уже весь красный, и пот градом катился по его щекам.

Наконец Ян осмелился пошевелиться. Он положил плащ на кровать и стал прикидывать, где бы ему лучше расположиться на ночлег. Ничего лучше порога, где можно под голову подложить сапоги, Ян не отыскал.

Сир Ив закончил говорить, а Эсперанс — терзать перо. Тогда Эсперанс положил письмо на крышку сундука, взял тряпку, намочил ее в тазу с водой и обтер Иву пыльное лицо. Он уложил Ива на кровать, укрыл плащом, а сам растянулся на полу. Ян тихонько разулся и занял место возле порога.

Тихо было. Ив спал беззвучно. Ян слушал тишину и думал обо всем, что видел и узнал.

Ян редко принимал решения. Обычно ему говорили, и он слушался. И если бы сейчас он шел с отрядом Алербаха, то слушался бы Алербаха. Но Ив оставил его у себя, и подчиняться приходилось Иву. Алербаха легко понять, Ива — невозможно. Почему он спит? Что он видит, когда грезит наяву? И правда ли, что у него в глазах до сей поры стоит вода из Озера Туманов?

Внезапно Ян осознал, что Эсперанс оглушительно храпит.

И что этот храп совершенно не нарушает тишины.

Вот это — совсем удивительное дело.

* * *

Жан де Монфор ровно восемь раз потребовал, чтобы ему перечитали письмо от сира Ива де Керморвана, а затем произнес:

— Я все равно ничего не понял. Нам придется позвать сюда этого Ива де Керморвана и поговорить с ним с глазу на глаз, ибо, сдается мне, он лишился рассудка и теперь вздумал докучать нам и нашим вассалам.

Монфор был не молод — ему минуло пятьдесят. Более тридцати лет он правил Бретанью. Он знал, кажется, все, что касалось его герцогства, и умело обходил все отмели и скрытые рифы; разве что какая-нибудь новая, наполовину утопленная коряга, случайно заплывшая в знакомое русло, могла слегка потревожить ровный ход этого корабля.

Жан де Монфор, как и его отец, прежний Жан де Монфор, склонялся, скорее, на сторону Англии, нежели на сторону Франции. Вместе с тем он не препятствовал некоторым из своих баронов служить французскому королю. Кроме того, Монфор приучил обе враждующие стороны к тому, что просить помощи лично у него, Бретонского герцога, бессмысленно. Если кому-либо требуется поддержка людьми, лошадьми или деньгами, следует обращаться напрямик к баронам. Жан де Монфор благоразумно закроет глаза на политические симпатии своих вассалов. Жан де Монфор заботится о главном: Бретань должна быть свободной и, по возможности, богатой, а для этого Бретань должна соблюдать нейтралитет.

Ничто другое так не занимало Монфора, как его герцогство. Случалось, в порыве откровенности, он говорил: «Если для того, чтобы моя Бретань цвела, не увядая, потребуется погубить мою душу — я сделаю это, и да поможет мне Бог! Я буду лгать, даже и под клятвой, я совершу не одно подлое убийство, но десяток, и когда дьявол потащит меня в адскую бездну, полную горького пламени, мне будет сладко, потому что я поступил так ради Бретани».

Ив де Керморван был первым за очень долгий срок, кто сумел поставить невозмутимого герцога в тупик. Поэтому посланник в гербовой котте с монфоровскими львами явился на постоялый двор и передал сиру Иву де Креморвану повеление явиться к герцогскому двору.

Под любопытными взорами обывателей доброго города Ренн Ив де Керморван в сопровождении крошечной свиты покинул свое временное обиталище и направился в просторный каменный отель с широкими окнами, щедро разрезавшими фасад, под дюжиной флажков, развевающихся на крыше.

Деревенщина-оруженосец топал, чуть поотстав от Ива, и тащил под мышкой рыцарский шлем. На спине у него висел щит. Вот когда Ян получил отличную возможность полюбоваться на герцогский двор, на важных людей и на коронованную особу. По личному опыту сир Ив знал, что увидеть властителя с короной на голове — событие чрезвычайно важное для воспитания молодого человека.

Что касается монаха, одетого в нищенскую одежду, с веревочными четками в руке и простым деревянным крестом на поясе, то его присутствие придавало сиру Иву особую значимость. Сразу видать, что этот юный барон, кем бы он ни был, — набожен и благочестив. И к тому же скромен, коль скоро не доверяет собственным познаниям в латыни и возит с собою ученого монаха.

Как ни странно, но меньше всего внимания привлекал к себе сам сир Ив. Он выглядел в точности тем, чем являлся: владелец небольшого замка на побережье, рыцарь и воин, не имеющий особенных заслуг, но и не из числа недостойных. Свою обыкновенность сир Ив нес с подчеркнутым достоинством, и это-то мгновенно оценил герцог де Монфор, как только увидел его.

Герцог, рослый, мясистый, с годами отяжелевший, сидел на высоком кресле с резной спинкой, повторяющей по своей форме силуэт кафедрального собора: высокие стрельчатые башни по бокам, острая крыша посередине. Небольшие глаза Монфора внимательно рассматривали сира Ива.

Ив приблизился к нему, остановился на расстоянии пяти шагов и опустился на колени.

— Я хочу быть вашим человеком, сир, — сказал он негромко, но отчетливо, — и прошу у вас справедливости.

— Встаньте, рыцарь, — выдержав малую паузу, произнес Монфор, — и расскажите существо своей просьбы. Мы получили ваше письмо и прочитали его восемь раз, но мало что из него поняли. Как ваше имя?

— Мое имя — Ив де Керморван, — ответил Ив, поднимаясь и спокойно глядя в широкое лицо Монфора. — Я держал эти земли от герцога Жана де Монфора — его называли Добрым, и он приходился вам двоюродным дедом…

— В чем суть ваших притязаний?

— Я хочу обратно мой замок Керморван, — просто сказал сир Ив. — Тот, кто владеет им сейчас, носит имя Вран — он был братом моей покойной матери и с помощью волшебства прожил более ста лет, чему легко найдется немало свидетелей.

Жан де Монфор поморщился.

— В Бретани колдуны встречаются чаще, нежели в других странах, однако мы предпочитаем не замечать их, пока они не творят зла, иначе пришлось бы истребить слишком многих, в том числе и знатных людей. Бог мне свидетель, я бы охотно преследовал их всех, но таким образом можно нанести слишком большой урон стране, а этого я желаю менее всего на свете.

— Однако Вран использовал свое колдовство во вред, и я могу доказать это, — сказал сир Ив. — К тому же, разве его противоестественное долголетие само по себе не смущает людей?

— Иногда Бог посылает человеку длинную жизнь, — заметил Монфор. — Это делается ради цели, неизвестной людям, и примеры тому записаны в Библии.

— Большую часть чрезмерно долгой жизни человек проживает глубоким старцем; сир Вран же выглядит как мужчина в самом расцвете — будто ему только вчера исполнилось тридцать.

Жан де Монфор вздохнул.

— Вы причиняете мне великое беспокойство, сир Ив. Лучше объясните-ка мне, как так вышло, что сами вы прожили столько лет и не состарились?

— Эти годы я вовсе не прожил, — отозвался сир Ив. — Они прошли мимо меня, потому что девяносто лет я провел в Озере Туманов, в Броселиандском лесу, и собственными глазами видел там спящего Мерлина. Во всем, что со мной случилось, не заключалось ни колдовства, ни злого умысла. И я готов пройти какое угодно испытание, чтобы доказать правдивость своих слов.

Жан де Монфор долго молчал, глядя на этого спокойного, уверенного в себе молодого человека. Кем бы ни был этот Ив де Керморван, он вовсе не походил на безумца или чародея. Он выглядел слишком обыкновенным для таких черных дел.

Наконец Монфор проговорил:

— Из всего сейчас сказанного я понял вот что. Сир Ив де Керморван и сир Вран де Керморван отложили свою тяжбу касательно замка и земель Керморван на девяносто лет. И вот теперь сир Ив де Керморван подтверждает свои претензии на эти владения. Так и никак иначе обстоит дело.

— Да, мой господин, — сказал Ив благодарно. — Именно так все и обстоит.

Жан де Монфор подумал еще немного и объявил:

— Таким образом, мы не будем затрагивать вопрос о колдовстве и Озере Туманов, равно как и о спящем Мерлине, поскольку все эти вопросы выходят за пределы моей власти и моих познаний. И впредь я запрещаю вам говорить на эту тему! Итак, будет объявлено о судебном поединке между Ивом де Керморваном, наследником замка Керморван, и его дядей со стороны матери, который, по словам упомянутого сира Ива, незаконно захватил его земли.

Он пристально посмотрел прямо в глаза сиру Ива, и молодой сир де Керморван увидел в этих небольших, темно-серых глазах огромную житейскую мудрость. В них не было ни одухотворенности, ни глубокого чувства, ни даже той усталости, какая обычно становится спутником человека, облеченного большой властью; одно лишь умение твердо и решительно распоряжаться среди материальных предметов. В области земных вещей Жан де Монфор не знал себе равных.

И преисполненный глубочайшего почтения к тому, что он увидел, сир Ив медленно поклонился, а затем повернулся и быстро вышел; его спутники безмолвно последовали за ним.

* * *

Сир Вран получил приказание явиться в Ренн ради судебного поединка и поначалу не намеревался никуда ехать. Пусть-ка попробуют явиться сюда и выкурить его из замка! Но такое решение было явно неразумным. Голландские наемники покинули Керморван. А гневить герцога Бретонского было при любых обстоятельствах делом весьма неразумным.

Разумеется, можно все бросить и отправиться на службу к англичанам, либо к французам. Жан де Монфор не станет догонять бежавшего сеньора, чтобы предъявить ему какое-либо обвинение, и даже обвинение в колдовстве. Но бежать означало потерять Керморван навсегда.

И Вран начал собираться ко двору герцога Монфора.

* * *

После встречи с герцогом Ив замкнулся в молчании. Он не разговаривал даже с Эсперансом и проводил время в одиночестве — либо сидя у себя в комнатах на постоялом дворе, либо молясь в соборе. По городу он ходил пешком, кутаясь в простой темный плащ, но его все равно узнавали и показывали пальцем.

Женщин он интересовал особенно. Хотя сир Ив прожил в Ренне уже больше недели, ни одной пока не удалось увидеть его лицо. Сплетни о нем гуляли самые разнообразные. Утверждалось, например, что от поцелуя корриган на его лице осталась ужасное темно-коричневое пятно, заросшее рыжим волосом, и это пятно начинает болеть в полнолуние, и болит так сильно, что сир Ив не находит себе места, мечется по комнатам и даже воет. (А ведь скоро уже полнолуние!..)

Другие распускали слух, будто сир Ив представляет собой ничто иное как ходячий скелет: глазницы его пусты, а рот оскален в постоянной усмешке. Вся плоть его истаяла, и немудрено: шутка ли — провести на дне озера девяносто лет!

Предполагали также, что у него волчьи уши, что за время странствий он растерял все свои зубы, что он уродлив свыше всякой меры и оттого сторонится женщин; и если зачать от него ребенка, то родится красавчик, похожий на маленького ангела, но по достижении семилетнего возраста он почернеет и сделается дурен лицом и телом, как и его отец, и такой же черной будет его душа.

Наконец одна храбрая горожанка подкралась к Иву во время мессы и, притворяясь, будто собирается облобызать ноги у статуи святого Эрве, быстро заглянула в лицо сира Ива.

«Клянусь вам, кума, — говорила она потом каждой встречной, — ничего подобного я прежде не видывала!»

И она закатывала глаза, однако о том, что именно открылось ей, благоразумно умалчивала. И потому эта женщина сделалась самой желанной гостьей в каждом из уважаемых домов Ренна.

Наиболее ретивые пробовали завести знакомство с Эсперансом и расспросить его, но тот напустил на себя вид неприступного святоши и охотно рассуждал только о Божьих карах, о распространении болезней, о первых признаках чумы и как они развиваются, о спорынье и голоде и о загробном воздаянии для грешников. И несомненно, кое-кто извлек из этих разговоров большую пользу для души.

Когда же в Ренн прибыл архиепископ (ибо такое важное дело, как Божий суд, требовало присутствие архиепископа), Эсперанс тотчас пробрался к нему и был допущен к аудиенции.

Будучи, несмотря на свой высокий духовный сан, всего лишь человеком, как и все прочие смертные люди, архиепископ Рено не чуждался любопытства. Ему страсть как хотелось послушать, какую историю расскажет о себе чужак.

Из уважения к герцогу Жану, всеми силами избегавшему смут и потрясений, архиепископ много лет кряду закрывал глаза на то обстоятельство, что один из герцогских вассалов, сир Вран де Керморван, упорно не стареет и в то время, как сверстники его покрываются сединами, по-прежнему наслаждается цветущей зрелостью. «Мы не можем сжечь его лишь за то, что он красив и молодо выглядит, — сказал как-то раз герцог Жан в откровенном разговоре. — Отсутствие морщин — не преступление. Пока к нам не явился ни один человек, пусть даже самого подлого происхождения, и не представил малейших доказательств чернокнижия, Вран де Керморван будет спокойно благоденствовать на своих землях».

Однако про себя и герцог, и архиепископ отлично понимали: рано или поздно Керморван созреет и лопнет. Им только было любопытно — как это произойдет.

И вот долгожданный час настал.

Поэтому когда оборванец с четками на поясе изъявил желание открыть сеньору архиепископу нечто секретное о Керморване, его тотчас ввели в личные покои архиепископской резиденции.

— Добро пожаловать, брат, — сказал Эсперансу архиепископ Рено и протянул ему руку с перстнем.

И Эсперанс охотно поведал ему все, что считал нужным.

— Я сам настаивал на судебном поединке, — закончил он рассказ. — Поскольку не сомневаюсь в правоте моего сеньора. Он — именно тот, кем себя называет, — то есть сир Ив де Керморван, — и замок должен принадлежать ему и никому другому.

— Но ведь доподлинно известно, что Ив де Керморван, последний отпрыск этой семьи, погиб девяносто лет назад, — напомнил архиепископ.

— Я посещал могилу, в которой, как считается, он похоронен, — ответил Эсперанс. — На ней начертано другое имя; однако сир Вран распорядился считать, будто произошла ошибка: мол, монахи из Креси-Гранж написали «Эрри из Керморвана» вместо «Ив де Керморван». Дескать, не стали бы они хоронить в отдельной могиле, под каменным надгробием, какого-то Эрри, поскольку тот был простым оруженосцем. Но я-то хорошо знаю моего господина! — продолжал, горячась, Эсперанс. — Он назвал Эрри своим братом, потому что оруженосец спас ему жизнь — вот и основание счесть его родней; ведь во время той битвы кровь их смешалась.

— Разумное объяснение, — признал архиепископ. — История эта выглядит такой запутанной, что одному только Господу под силу разрешить возникшие недоумения. Потому и был назначен Божий суд; иного способа узнать правду не остается. Однако любой исход поединка вызовет лишь новые вопросы. Неважно, кто одержит верх, дядя или племянник. Ведь оба они прожили неестественно долго, а судебный поединок неизбежно привлечет внимание к этому обстоятельству.

— Как ни прискорбно сообщать, — сказал Эсперанс, — но ни тот, ни другой не занимаются колдовством.

— Прискорбно? — Архиепископ приподнял брови. — Однако ты и сам, брат Эсперанс, странный человек, как я погляжу! Если сир Вран — враг твоего господина, отчего же ты жалеешь о том, что он не колдун? Разве ты хотел бы, чтобы он вредил вам своими чарами?

— Не так-то просто навредить какими-то там чарами моему господину, — ответил Эсперанс. — А был бы Вран колдуном, я легко мог бы доказать это. И добрый герцог запросто отправил бы его на костер; и так мы без хлопот покончили бы с этим человеком. Но он не колдун, — упрямо повторил Эсперанс и вздохнул.

— Откуда же взялось его долголетие и процветание его земель? — Архиепископ прищурился. — Не хочешь же ты сказать, что он праведен, как библейский патриарх, и получил благословение от самого Господа?

— Боже упаси меня от таких утверждений! — ответил Эсперанс. — Все эти чудесные дары дала Врану одна корриган, которую он держал в замке пленницей.

— Разве общение с корриганами не входит в область магии?

— Ни в коем случае!

— Почему?

— Потому что корриганы чудесны сами по себе, это свойство их натуры; им не потребны ни чары, ни заклинания, ни ритуалы, чтобы совершать свои маленькие чудеса.

— Разве не таковы же и черти? — строго осведомился архиепископ.

— Нет, потому что черти горды и обитают в той же сфере, что и ангелы; а корриганы лишены гордости и живут за пределами крещеного мира. Иные из них даже находили Господа и становились крестными некоторых людей, в том числе и знатных. Для чертей же, демонов и иных падших духов ничто подобное невозможно.

— А ты, как я погляжу, большой знаток корриганов! — заметил архиепископ.

Эсперанс скромно опустил глаза.

— Жизнь моя сложилась таким образом, что мне пришлось иметь с ними дело. Могу вам засвидетельствовать, что мой господин сир Ив — человек набожный и религиозный, и если он по несчастливой случайности очутился в Озере Туманов, то ни на вздох не утратил там благодати крещения. Да и в Ренне можно почти ежедневно видеть его молящимся в соборе, а уж это неоспоримо, ибо очевидно.

— Все рассказанное тобой весьма странно, — подытожил архиепископ. — Удивительно, как члены одной семьи могут одинаково подпасть под власть корриганов. Но с Божьей помощью мы поможем им избавиться от этой власти.

— Аминь, — отозвался Эсперанс с таким хитрым видом, что архиепископ улыбнулся.

— А теперь, бродяга, сознавайся: чего ты хочешь?

— Когда мой господин одержит верх над Враном, не назначайте ему никакого другого испытания, кроме святого причастия. Вы увидите, что Спасителя он встретит так же честно, как прежде встретил смертельную опасность. И потом пусть он владеет Керморваном без вопросов и оговорок.

— А если победит Вран?

— Разве такое возможно?

Архиепископ сказал:

— Мы не можем заранее решать за Господа. Божий суд не в нашей власти.

— Если Вран сумеет своими злыми уловками обмануть Господа, — проговорил Эсперанс, — то знайте: он сделает это при помощи колдовства и никак иначе! Ведь корриган покинула его и никакая другая сила, кроме дьявольской, ему больше не подмога. Поэтому если Вран — от чего да хранит нас Пресвятая Дева! — убьет моего господина, я без колебаний присягну, что он сношается с дьяволом и что я лично был тому свидетелем и самовидцем.

— Добро, — сказал архиепископ, пристально глядя на Эсперанса. — Ну а для себя что бы ты попросил, если бы я зачем-нибудь задал тебе такой вопрос?

— Новые сапоги, — ответил Эсперанс.

И архиепископ Рено подарил брату Эсперансу теплый плащ и хорошие сапоги и отпустил его с миром.

* * *

Жан де Монфор навестил архиепископа в конце дня, когда тот уже готовился отойти ко сну. Слуги ушли, тяжелые шторы, отделяющие одно помещение от другого, опущены и задернуты. Архиепископ возлежал на широкой постели, герцог стоял посреди комнаты — точно каменная статуя.

— В неурочный час вы явились, дитя мое, — обратился к этой безмолвной статуе архиепископ Рено. — С каким известием вы ко мне пожаловали? Это ведь имеет отношение к Керморвану, не так ли?

Монфор чуть улыбнулся. Они знали друг друга давно и предпочитали изъясняться прямо, без долгих подходов и иносказаний. И Жан де Монфор сказал:

— В том, что касается юного сира Ива, я ни в чем пока не уверен. Впрочем, при встрече он показался мне человеком добрым и вполне разумным. Однако его дядя сир Вран определенно замешан в темные дела, и у меня имеется тому живой свидетель.

— Мое дорогое дитя, — сказал пожилой архиепископ пожилому герцогу, — сколько лет мы с вами знакомы — и вот опять вы меня удивляете. Не вы ли утверждали, что предъявили бы этому Врану обвинение, найдись у вас живой свидетель его злодеяний, будь он даже самого подлого происхождения?

— Да, — признал Жан де Монфор, — но мой свидетель гораздо хуже простолюдина, и ему никто не поверит.

— Отчего же вы ему верите, если он так низок?

— Оттого, что он говорит правду. Он вполне надежен, и я могу без страха положиться на каждое его слово.

— Я весьма утомлен и хочу спать, — сказал архиепископ. — Избавьте же меня от загадок. Что это за человек, который вполне надежен, но которого нельзя представить как свидетеля?

— Это еврей, — просто сказал Жан де Монфор.

Тут и сна у архиепископа как не бывало. Он приподнялся в постели, уселся, уставился на гостя внимательным взглядом.

— Разве все они не были изгнаны под страхом смерти?

— Да, но этот утверждает, будто был крещен, и граф Уорвик, к которому я впоследствии обратился с вопросом об этом человеке, подтвердил его слова.

— Вот как? Граф Уорвик?

— Семья, с которой связан этот человек, — не из бедных, — пояснил Монфор. — Граф одно время покровительствовал ему.

— Продолжайте, прошу вас, — сказал архиепископ. — Рассказывайте всю историю, с начала и до конца! Как вышло, что вы свели знакомство?

Герцог Жан заговорил вполголоса:

— Я повстречал его три года назад: он бросился под ноги моему коню, когда я ехал по улицам Нанта. Конь испугался и едва меня не сбросил, хотя, видит Бог, я предпочитаю спокойных лошадей с широкой спиной: не по возрасту мне горячие скакуны! — Он перевел дыхание и продолжал: — Солдаты хотели отогнать его и били тупыми концами копий, но он висел на узде моего коня и что-то кричал. И я приказал моим людям взять его и наложить на него цепи, с тем, чтобы потом представить мне. Так с ним и поступили…

Монфор опустил тяжелые веки, задумался. Не в его обычае было принимать решения сразу. Всегда он выжидал и взвешивал. Он знал, что у любого поступка, даже самого непотребного, есть своя причина, до которой необходимо доискаться. Поэтому Жан де Монфор никого не карал, предварительно не расспросив. Люди знали об этом и потому считали герцога справедливым.

Итак, некто, пренебрегая опасностью, бросился к ногам герцога прямо на улице. Очевидно, он был доведен до крайности некими обстоятельствами. И не таков Жан де Монфор, чтобы не выяснить — что это за человек и каковы его обстоятельства.

Он возвратился в свой отель, пообедал и только после этого, придя в доброе расположение, распорядился доставить к нему арестованного. Монфора спросили, следует ли привести его в порядок прежде, чем показывать герцогу? «Больно уж от него воняет», — добавил капитан стражи с полным простодушием. Но Монфор велел явить ему человека первозданно, поскольку внешний вид порой может сказать больше, чем слова. А Жан де Монфор привык больше доверять вещам, нежели речам.

И незнакомца приволокли в герцогские покои как есть: с разбитым лицом, немытого, в рванине. Волосы, брови и глаза у него были темные, по бороде ползла кровь.

Монфор рассмотрел его и увидел, что в ином положении тот был бы весьма красив.

— Почему ты бросился на меня прямо на улице, как будто желал моей погибели? — обратился к нему Монфор.

— Если я чего-то и желал, то лишь собственного спасения, — ответил пленник. — Видит Бог, у меня нет на земле никого, кроме вашей милости; и если ваша милость откажет мне в покровительстве, то я утоплюсь в какой-нибудь реке, подальше от водопоя, чтобы люди не говорили, будто евреи отравили источники вод!

Тут Жан де Монфор вздрогнул, в мыслях рассердившись на себя за недогадливость: разумеется, стоящий перед ним человек был евреем!

— Назови свое имя и рассказывай все без утайки, — велел герцог.

— Я скажу все без утайки, — ответил Неемия, — и пусть ваша милость поступает со мной по своему усмотрению…

И он открыл Монфору, как когда-то давно сир Вран напал на торговца по имени Мелхиседек и едва не убил его, а потом заставил служить себе и повсюду рассказывал лживую историю о том, как спас его от разбойников; а ведь разбойником был он сам! И о том, как сир Вран забрал власть над этой семьей и грабил ее много лет. И как впоследствии все они перебрались в Голландию, а он сам, Неемия, упросил графа Уорвика помочь ему с крещением.

— Для чего же ты пренебрег и своей верой, хоть она и ложна, и опасностями, которые тебя ожидают на нашей земле? — спросил герцог.

Неемия признался, что главной его целью было — уничтожить сира Врана. Он рассказал герцогу и то, как искал в замке признаки занятий черными делами; сир Вран узнал об этом и обрек торговца на погибель; если б не один мальчик-слуга, умереть бы Неемии страшной смертью.

Но о корриган и о том, что случилось во время ее бегства, Неемия не обмолвился ни словом.

— Я не могу свидетельствовать против Врана, — заключил Неемия, — потому что для меня это добром не закончится. Но все, что я рассказал, — чистая правда.

Монфор долго взвешивал в мыслях услышанное и все не мог принять решения. Потом приказал стражникам:

— Снимите с него цепи.

Стражники сняли с еврея цепи, и Монфор опять размышлял и медлил. Потом герцог приложил мизинец к уголку рта, а это означало, что раздумья его близятся к концу.

— Трудно судить о правдивости человека, когда он голоден и страдает, — сказал Жан де Монфор. — И это так же верно для еврея, как и для доброго христианина. Граф Уорвик, твой крестный (если ты не лжешь), говорил мне, что и сарацины таковы, и даже те, у кого совершенно черная кожа. Поэтому умой лицо, поешь и переоденься в чистую одежду. Посмотрим, не изменится ли твой рассказ после этого.

Но и после того, как Неемия возвратил себе былое благообразие, его повествование звучало без всяких изменений.

И герцог Монфор сказал:

— Я спрячу тебя от сира де Керморвана. Служи мне верой и правдой и помалкивай. Если же я замечу хоть малейший признак твоего предательства, то убью тебя без всяких сожалений.

Но Неемия видел, что Монфор будет сожалеть. Ничто так не ненавидел герцог, как обманываться в людях.

И вот, спустя три года, Жан де Монфор пересказывает эту повесть архиепископу Рено. Архиепископ легко поверил доминиканцу в рваной рясе, но рассказу герцога верить не желал.

— Неужто вы сочли правдой басни бессовестного еврея?

— Джон Белл, как он себя называет, вовсе не явил себя бессовестным, — возразил Жан де Монфор. — И я уверен, что он не лжет. А обвинения Ива де Керморвана лишний раз подтвердили его правоту.

— Не хватало еще ссылаться на еврея, хоть бы и крещеного, в деле против христианина и рыцаря! — сказал архиепископ. И, не в силах скрыть любопытство, спросил: — А где он теперь?

— По-прежнему служит мне и сейчас находится в моем отеле, — преспокойно ответил герцог Жан. — Он — довольно ловкий посредник в торговых переговорах, а кроме того у него чуткий слух и зоркие глаза, что также немаловажно.

Архиепископ снова растянулся в постели.

— Если верх одержит Ив де Керморван, мы благословим его победу, и вы, дитя мое, вручите ему его прежнее владение, которое он держал от вашего двоюродного деда. Если же победит Вран де Керморван, возбудим против него дело по обвинению в колдовстве. И клянусь шляпой Господней, как говаривал блаженной памяти король Людовик Святой, — коли потребуется, выставим против него даже свидетельство этого вашего еврея!

Жан де Монфор хмуро улыбнулся.

— Конечно, мне хотелось бы забрать Керморван, чтобы впоследствии наградить этими землями кого-нибудь из верных слуг, но смута в Бретани нужна мне еще меньше.

— Совершенно с вами согласен, — сказал архиепископ. После этого разговора он заснул спокойным сном, как человек, чья совесть кристально чиста.

* * *

Яну приходилось нелегко. Трактирный слуга то и дело к нему цеплялся с вопросами: «А это правда, что твой хозяин проспал сто лет? А это правда, что он полоумный? А чего это он все время молчит? Это правда, что он живой утопленник? А как он ест и совершает иные отправления — на самом деле или только для виду? Ну мне-то ты можешь сказать — мы ведь с тобой оба слуги, ну что ты отворачиваешься, — ты ведь его во всяких видах видывал!»

Сперва Ян возмущался и простодушно говорил все как есть: что господин его вполне живой человек, и ест, спит и все прочее он не для виду, а на самом деле, как все живые люди; и что не во всяких видах он своего господина видывал, но лишь в тех, в каких дозволялось. Чуть позже Ян сообразил, что его задирают; тут над ним начали открыто потешаться, и он, недолго рассуждая, полез в драку и для начала подбил болтливому слуге глаз.

Слуга же тот приходился близкой родней одной прачке, даме уважаемой и широко известной, особенно среди мужской прислуги; она им всем была кума. И достаточно было предъявить куме подбитый глаз, как на Яна открылась настоящая охота.

Парень из Керморвана оказался орехом твердым, отчего то и дело возникали потасовки. И Ян бывал в них бит не один.

Таких драк случилось никак не менее четырех, прежде чем боевой отряд из шести человек захватил Яна, когда он возвращался на постоялый двор от той самой прачки. Она приводила в порядок одежду сира Ива — и она же заранее сообщила куманьку, когда за заказом к ней явится ненавистный прислужник.

И вот молодые горожане окружили Яна и стали выкрикивать обидные слова.

— Эй, как там поживает твой хозяин-утопленник? — вопили они. — Может, нам и тебя утопить, чтоб вы лучше друг друга понимали?

— А как он отдает тебе приказания? Он словами-то говорит или только булькает?

А Ян положил на землю узелок с чистой одеждой и очертя голову ринулся на ближайшего из обидчиков. Бил он вслепую, не особенно стараясь уворачиваться, потому что заботился не о своей сохранности, но о том, чтобы нанести врагу как можно больший урон.

— Для трупа ты слишком наглый! — орали ему прямо в ухо.

Завывая, Ян месил кулаками как попало. Несколько раз его сильно ударяли по голове, но он этого пока не замечал.

Наконец они навалились на него огромной кучей. В какой-то момент Ян перестал сопротивляться — просто лежал на мостовой и ждал, когда это закончится.

И вот все закончилось; правда, не вполне так, как предполагал Ян. Никто не счел его мертвым, никто не сказал: «Да ну его — надоело». Просто неожиданно они все исчезли, а рядом с Яном появились хорошие сапоги и край новенькой рясы.

— Ой, брат Эсперанс, — пробормотал Ян и закашлялся.

— Вставай, — велел Эсперанс. — Сир Ив про тебя знает?

— Что? — с трудом выдавил Ян, садясь и хватаясь за раскалывающуюся голову.

— Что ты из-за него дерешься?

— Стану я ему рассказывать! — возмутился Ян. — Ох, до чего здесь народ гнусный!

Вдвоем они добрались до покоев архиепископа, куда брат Эсперанс был теперь, благодаря своему аббатскому сану и репутации, вхож.

Брат Эсперанс решительно сказал:

— Довольно, Ян. Отныне ты будешь братом Яном. Надеюсь, у его святейшества сыщется для тебя еще одна ряса. Иначе тебя здесь бесславно убьют эти глупые мужланы, и ты не сделаешься великим художником, да и вообще вся твоя жизнь не сложится, потому что какая у калеки может быть жизнь, — а мой господин никогда не простит себе этого. И будет он плакать и убиваться из-за тебя, и это разобьет мне сердце. Вот почему тебе лучше сделаться братом Яном и прекратить глупые драки.

— А сир Ив-то здесь при чем? — угрюмо возразил Ян.

— Ему видней, — сказал Эсперанс. — А ты не рассуждай и делай как я тебе говорю.

Так Ян превратился в «брата Яна», во всяком случае, наружно. Забияки на улице его больше не трогали — по-видимому, перестали узнавать, и Ян лишний раз убедился в правоте Эсперанса, который называл людей «слепцами, которые не умеют смотреть человеку в лицо».

В простоте Ян боялся, что сир Ив непременно справится о поручении — был ли слуга у прачки, забрал ли одежду — и все такое. И придется со всей откровенностью сообщить ему о драке и ее последствиях. А рассказывать о таком Яну ох как не хотелось. Потому что чистую одежду для Ива, истоптанную и изорванную в пылу драки, Ян с Эсперансом попросту бросили на мостовой.

Однако сир Ив осведомиться обо всем этом даже не соблаговолил. Он и всегда-то мало интересовался внешними делами, а в те дни — особенно. Что до одежды, то он без единого слова надел ту, что подобрал для него Эсперанс, сумевший умаслить герцогского кастеляна.

Новоявленный «брат Ян», получив возможность невозбранно бродить по герцогскому отелю, теперь только и делал, что наслаждался. Здесь было так много красивых вещей! Столько он за всю жизнь свою не видывал. Диву даешься, на что способны, оказывается, человеческие руки. Какая тонкая резьба, сколько выдумки в каждом завитке, — а сундуки, украшенные разрисованной резьбой, — а костяные шашки с фигурками, изображающими персонажей из «Жизни Александра Великого», — а вазы из всевозможного материала, — а фаянсовые блюда, из которых никогда не едят, настолько они ценные, — а разноцветные стеклянные бокалы?.. У Яна глаза разбегались. Встанет перед каким-нибудь изысканным предметом, уткнется взглядом — и по часу ни с места: пытается проникнуть в мысли художника, который изготовил эдакую диковину.

И вот как-то раз, созерцая металлический кувшин с тончайшей чернью, Ян краем глаза уловил присутствие в комнате еще одного человека. Не все синяки и ссадины на лице и теле Яна зажили, поэтому он сторонился людей. Но тут нечто в облике того человека показалось ему знакомым.

Ян повернулся в его сторону и, позабыв о всякой осторожности, закричал во весь голос:

— Ах, мой добрый еврейский господин, ну до чего же я рад, что вы целы, и невредимы, и хорошо одеты, и сыты, и обласканы!

А Неемия ничем не показал своего удивления, только чуть побледнел и глаза у него расширились.

Тут Ян сообразил, как выглядит и во что одет, и заговорил поспокойнее:

— Вижу я, вы меня не признали, мой господин, а ведь мы с вами вышли целыми и невредимыми из одного скверного дела, связанного со старым винным погребом!

— Ян, — выговорил Неемия и крепко сжал губы, как будто испугался, как бы с них не сорвалось еще какое-нибудь слово, которое окажется лишним.

— Ну да, это я, Ян! А все-таки вы помните меня… Хорошо; а то говорят, будто люди вашего племени неблагодарны.

— Нет, это не так, — сказал Неемия, совершенно успокоившись. — Я очень тебе благодарен. Более того, с тех пор, как дела мои поправились, я накупил для тебя кое-каких безделиц, вроде тех, что нравились тебе во времена нашего знакомства. Все искал способ передать их тебе так, чтобы не выдать ни тебя, ни себя. Да только вижу, что теперь они тебе не нужны.

— Как это — не нужны? — возмутился Ян. — Очень даже нужны… А что это за вещицы? Их можно посмотреть?

— Несколько пряжек, очень хорошенький эмалевый ларец и ножны из тисненой кожи с позолотой, — перечислил Неемия. — Но для чего тебе все эти безделушки?

— То есть — как «для чего»? Владеть ими, рассматривать их и любоваться, и носить на себе, и коситься на них, хорошо ли они блестят на солнце и замечают ли их красоту другие люди… Вот для чего!

— Разве ты теперь не монах?

Ян машинально провел ладонью по своему одеянию и затряс головой.

— Вовсе нет, и даже не послушник. Просто так удобнее, а то я все время дерусь — видите, что у меня с лицом? Хорошо, что мой господин — человек задумчивый, он этого, кажется, даже не замечает…

— Твой господин здесь? — Лицо Неемии сразу стало замкнутым.

— Не прежний господин, не сир Вран. Теперь мой хозяин — сир Ив де Керморван, его племянник, — Ян торопился с объяснениями и путался, но сиял он так непритворно, что Неемия поневоле начал улыбаться. — Хорошо, что мы встретились! До чего же я рад! — И спохватился: — Это не из-за подарков, а просто… Хотя из-за подарков тоже, — признал он совсем тихо.

Неемия сказал:

— Подожди здесь. Я их тебе сейчас принесу. Они у меня в отдельной шкатулке, нарочно для тебя хранятся.

И Неемия, бесшумно ступая, вышел из комнаты.

И Ян остался один. От волнения он не мог стоять на месте. Ну надо же! Кто-то думал о нем, собирал для него подарки! Такого с Яном не случалось никогда в жизни. Услышав за спиной шаги, Ян стремительно обернулся — и улыбка медленно растаяла на его лице. Перед ним стоял не Неемия, а Эсперанс.

— Ну, — сказал Эсперанс, созерцая померкшее сияние в глазах парня. — Кого ты ожидал увидеть вместо меня?

— Одного друга, — выпалил Ян и покраснел. Он сжал пальцы в кулак и ударил себя по голове. — Ну что я за проклятый дурак! Вечно брякну не ту правду, что требуется.

— Поясни, — велел Эсперанс.

— Ох, брат Эсперанс… — протянул Ян, и глаза у него стали лживыми. — Может быть, об этом не стоит… Я вам лучше что-нибудь другое про себя расскажу… И тоже правду…

Эсперанс взял его за плечи и сильно стиснул пальцы. Ян поморщился.

— Ну и хватка у вас, — проворчал он, даже не пытаясь освободиться.

— Я ведь рассказывал тебе, как служил в инквизиции? — осведомился Эсперанс. — Был, между прочим, секретарем… Но это потом, когда меня повысили за усердие. А начинал с подручного палача.

— Все вы врете, брат Эсперанс, никаким вы не были… ой! — сказал Ян. — Ай! Ладно, признаюсь во всем.

— Давно бы так, — проворчал Эсперанс, убирая руки. — Так кто он, этот твой друг?

Ян потер плечо — Эсперанс как-то на удивление больно надавливал на синяк, оставшийся от последней драки.

И тут вошел Неемия со шкатулкой в руках. Увидев второго монаха, замер, настороженно посмотрел на Яна. Паренек махнул ему рукой:

— Это брат Эсперанс, самый давний друг сира Ива…

Неемия заговорил негромко и вежливо:

— Здесь кое-какие вещи, о которых меня просил в свое время этот молодой человек. Надеюсь, мой господин, вы позволите ему принять подарки.

— Позволю, — сказал Эсперанс.

Ян сразу схватил шкатулку, открыл ее и испустил радостный вопль.

Неемия и Эсперанс улыбнулись совершенно одинаково, и это мгновенно сблизило их.

Эсперанс сказал еврею:

— Расскажите-ка мне, как вы ухитрились свести дружбу с Яном. Почему-то меня не отпускает чувство, будто эта история имеет самое прямое отношение к тому, что произойдет здесь в самом ближайшем будущем.

— Возможно, — согласился Неемия. — Что ж… — Он вздохнул. — В конце концов, это ведь я нашел в замке корриган и выпустил ее на волю! Думаю, с нее и началось. С корриган. Ее звали Гвенн…

* * *

Герольд у Монфора хороший — глотка луженая, голос разносится над ристалищем, и скамьями, и всей собравшейся толпой… Никогда бы не подумал сир Ив, что у этого человека может быть такой голос. Герольда он несколько раз видел — точнее, ему показывали издалека пальцем: вон, мол, герольд. Немолодой, с жеваным усталым лицом, с виду скучный. Но провозглашает — как бог войны.

Тяжба племянника с дядей, так болезненно задевавшая сира Ива, преподнесенная столь великолепным образом, вдруг превратилась в произведение искусства. Как будто облагороженные мощным и красивым голосом слова «барон Ив де Керморван, сын сеньора Алена де Керморвана» не обозначают того имени, на которое Ив привык откликаться, но свидетельствуют о чем-то недостижимо возвышенном. Да и вообще все происходящее словно бы перестало иметь какое-либо отношение к Иву.

«Как это милосердно, — подумал Ив. — Не будь герольда, я бы, кажется, умер от стыда, что мне приходится отстаивать собственное достояние с оружием в руках — да еще против брата моей покойной матери!»

Неизвестно, какие мысли посещали в эти минуты сира Врана. Оба противника были уже облачены в доспехи; наконечники копий сверкали на солнце, и ноги удобно упирались в стремена. Шум доносился как будто издалека, только голос герольда звучал отчетливо и звучно. Рассеченный решеткой забрала мир был теперь отделен от Ива, и Ив думал о том, что уходит из жизни постепенно: сперва — надев шлем, затем — опустив забрало, и под конец, если Бог не даст ему победы, все накроет окончательная тьма.

Но, едва только эта мысль пришла ему в голову, как Эсперанс совсем рядом с ним произнес:

— Из этой тьмы родится новый свет; впрочем, сегодня Бог даст вам победу, мой господин.

— Ты читаешь мои мысли?

— Просто догадываюсь, о чем вы думаете.

Неожиданно Ива осенило:

— Ты уже побывал в этом времени? Тебе всё известно заранее?

Но, как оказалось, осенило его совершенно напрасно, потому что Эсперанс только покачал головой:

— Я заново проживаю мою собственную молодость, но время-то продолжает неуклонно двигаться вперед… Как и все прочие, в этой минуте я нахожусь впервые и ничего не знаю наперед. Всякий человек — гость в своем времени, а не хозяин ему, и я не исключение. Однако нынче вы поднимаете оружие за правду, а это — половина победы; другая же половина состоит в том, что вы молоды по-настоящему, в отличие от сира Врана; вот уж кто фальшив с головы до ног. У него, быть может, и гладкое лицо, но взгляд и движения старика. Помните об этом, когда направите на него копье.

— Хорошо, — сказал сир Ив.

Он позволил Яну взять коня под уздцы и вывести на поле.

Его отвели в самый конец огороженного участка. Далеко впереди виднелся другой закованный в доспехи рыцарь, похожий на башню, неподвижный на высоком коне. Наконечник копья, поставленного торчком, терялся где-то в поднебесье; Иву пришлось бы сильно задирать голову, чтобы увидеть его.

Герольд опять кричал, трубы ревели, народ шумел так сильно, что Иву начало казаться, будто он находится на берегу моря. И это ощущение успокаивало, потому что море было самым давним его другом и союзником.

Затем он услышал сигнал, о котором его предупреждали заранее: длинный протяжный зов одинокой трубы. И кони стали набирать ход. Сперва они бежали совсем медленно, но затем, привыкая к бегу и тяжести всадников, — все быстрее и быстрее. Ив упер копье в специальный щиток и опустил наконечник. Он все еще не видел противника — забрало мешало обзору; затем перед ним начала расти металлическая гора. Она лязгала и гремела, и сир Ив понял, что это — сир Вран.

Он по-прежнему не видел наконечника Вранова копья, хотя оно было теперь опущено и нацелено Иву прямо в грудь. Конь под ним шел ровно и уверенно, и Ив, чуть подавшись вперед, тоже чувствовал себя вполне уверенно. Ему казалось, что скачка никогда не закончится, и в душе он был рад этому.

И вот наконец он увидел копье соперника — такое длинное и грозное, но главное — такое толстое! Оно как будто не имело отношения к Иву. Еще одна примета надвигающейся башни, не более.

Он видел шлем с остроконечным забралом-клювом, видел развевающиеся ленты на макушке этого шлема, видел яркий щит на груди, и горностаевый фон; и только в тот миг, когда Иву предстали бретонские горностаи, он понял, что перед ним — не двигающаяся башня, не странное металлическое существо, наподобие ожившей шахматной фигуры, которая после поединка будет попросту убрана в коробку. О нет, это был он, сир Вран, его дядя собственной персоной, человек, обманувший его детское доверие.

Сквозь прорези забрала Ива обжег пристальный, пылающий ненавистью взгляд. И рука Ива дрогнула; копье, нацеленное было в середину щита Врана, чуть приподнялось и вонзилось прямо в щели забрала, в то время как сам Ив ощутил резкий толчок в грудь. Он услышал треск, с которым раскололся его щит, и почувствовал двойную боль: в груди, возле сердца, куда пришелся удар противника, и в правой руке, нанесшей удар.

Выронив копье и едва удерживаясь в седле, сир Ив пронесся дальше. Вран мгновенно пропал из виду. Конь бежал по-прежнему быстро, и Иву стоило трудов угомонить его, чтобы он не врезался в толпу и не раскидал зрителей. Наконец они остановились у края поля.

Ив ждал. Он не предпринимал ничего самостоятельно. Жан де Монфор, наставляя его, предупредил, чтобы он ничего не делал сам, без приказания. Если потребуется, ему принесут второе копье. Если возникнет нужда, его развернут лицом к противнику и побудят ко второму сближению. Если будет нужно, ему велят спешиться и продолжить бой на мечах.

«Вы поступаете в полное послушание распорядителю, — наставлял его Жан де Монфор, — он будет руководить каждым вашим шагом, каждым действием. Вы даже по сторонам не должны смотреть без его приказа. Иначе результат вашего поединка можно будет оспорить и счесть недействительным».

Поэтому Ив сидел в седле неподвижно.

Крики, звучавшие вокруг него, становились все громче. Влага обильно струилась по всему телу Ива, начиная с подмышек, а он даже не смел проверить — пот это или кровь. Рубаха его взмокла и липла к коже. Он не поднимал забрала. Мир по-прежнему оставался наполовину призрачным, рассеченный решеткой.

Затем к Иву приблизились и громко повелели:

— Снимите шлем, сир.

Ив поднял руки и снял шлем. Правая почти отказывала ему в повиновении, однако он справился.

Краски, солнечный свет, крики — все нахлынуло на Ива. Он с трудом удержался от болезненной гримасы. Морщинистый герольд с усталыми глазами сказал негромко, глухо:

— Вы можете спешиться, сир.

Подбежал Ян, помог Иву сойти с седла. С трудом передвигая ноги — на самом деле со стороны он выглядел весьма величественно, — сир Ив пошел следом за герольдом на середину поля. Вран лежал там. Ив выбил его из седла. Копья валялись рядом, одно было расщеплено.

— Вы попали ему прямо в забрало, копье скользнуло по «клюву» и угодило в зазор под воротником, — сказал герольд, не глядя на Ива. — Вы ранили его смертельно. Удар засчитан.

Ив молча наклонился над дядей. Вран смотрел на него ясными глазами, и в них стояла открытая ненависть.

— Глупец, — сказал племяннику Вран, выплевывая это слово вместе с кровью.

Затем он тихо захрипел и больше не дышал.

Ив выпрямился и увидел Жана де Монфора. Герцог стоял прямо перед ним, он вышел на поле в роскошной мантии, подбитой горностаями, и золотой лев рычал на его плаще. Стального цвета седина блестела в его волосах. На ярком солнце темно-серые глаза Монфора горели желтым огнем, как у зверя.

Зычным голосом, куда роскошнее герольдова, Монфор прокричал:

— Господь даровал победу Иву де Керморвану!

Затем поднялся всеобщий рев. Ива куда-то повлекли; Монфор скрылся из его глаз, исчез и конь, уведенный Яном, пропал архиепископ, который должен был благословить оружие соперников и засвидетельствовать Господню волю в этом поединке; сгинул и мертвый Вран де Керморван. Все затопила пестрая толпа, тянущиеся к победителю руки, какие-то чужие лица, мужские и женские, и любезные улыбки, и взгляды знатных дам, и пьяный смех. Цветов не было, поскольку стояла поздняя осень, их заменяли ленты, связанные причудливыми бантами.

Ив позволил себя увести в шатер, разбитый для него за полем, раздеть, обтереть влажной губкой (процедура, во время которой он покрылся тугими синеватыми мурашками), переоблачить во все сухое и свежее, украсить новым меховым плащом — подарком от герцога. Рубиновое ожерелье, которое было на шее Ива под одеждой, теперь сверкало на его груди, и все дружно восторгались превосходной вещью, однако о происхождении ее не спрашивали, полагая, что это — дар любви.

Ив по-прежнему молчал. Краем уха он слышал, как привели коня; это его успокоило. Опять поблизости возник Ян, и не в монашеском платье, а в обычном. Парень так и сиял, а на его поясе блистали красивые ножны.

Ив сказал ему:

— Какие красивые ножны.

Всхлипнув, Ян бросился к его ногам и расцеловал его руки.

— Что с тобой? — сказал ему сир Ив, наклонившись. — Ты, никак, боялся, что он может одолеть меня?

Ян покаянно кивнул.

— Ступай, — сказал сир Ив. — Меня, должно быть, зовут на пир в отель герцога — там меня и найдешь.

Ян вскочил и убежал.

В тот день Ив напился до бесчувствия, и еще задолго до того, как солнце сделалось красным, его унесли из-за пиршественного стола и уложили в самую лучшую постель, какая только нашлась в герцогском отеле.

Глава восьмая

ПРИЗРАЧНЫЕ СЛЕДЫ

Победа Ива и смерть Врана изменили все. В единое мгновение из безвестного юного пришельца Ив сделался сеньором Керморвана и получил это владение от самого Жана де Монфора.

Монфор совершенно по-другому начал держать себя с Ивом, сменив недоступную монументальность на приветливое, простое и даже веселое обращение. В первые дни Ива это немного смущало, а потом он привык. Он снова начал разговаривать, улыбаться, смотреть другим людям в глаза и даже прилюдно принимать пищу. И многие увидели, что он приветлив, скромен и добр. Но расспрашивать его об Озере Туманов никто не решался, хотя слухи об этом по-прежнему ходили самые замысловатые.

В обновленном обличье предстал и Эсперанс: расставшись с монашеской рясой (но отнюдь не с сапогами), Эсперанс обратился к воинственной эпохе своей жизни и, по наружности, повадкам и отчасти образу мыслей совершенно сделался капитаном наемников — правда, без отряда. Теперь он носил оружие, говорил и мыслил как солдат и даже разжился шлемом и кирасой, изрядно погнутыми, но вполне прочными.

Сир Ив немало подивился, узрев своего наставника преображенным; однако Эсперанс невозмутимо объяснил:

— Вам потребуется более серьезный защитник, нежели монах, вооруженный лишь здравым смыслом и набором наставлений; что до прочего, то быть вам добрым другом я могу в любой одежде, даже в этой.

Сир Ив только рукой махнул.

После разговора с Неемией Эсперанс несколько дней был, как казалось, сам не свой. Он ни на мгновение не усомнился в правдивости рассказа. При мысли о том, какому обращению подверглась его любезная возлюбленная-корриган, Эсперанс бледнел и принимался скрипеть зубами, так что Неемия пугался и впоследствии избегал встречаться с Эсперансом наедине.

За несколько дней до своего предполагаемого отъезда в Керморван сир Ив послал за Неемией, и тот явился. Поглядывал он на сира Ива с легкой настороженностью, как будто не вполне понимал, чего ожидать, однако Ив встретил его просто и сердечно.

— Скажи, — обратился к нему сир Ив, — ты мог бы продать для меня драгоценные камни?

— Его милость герцог считает, что я могу продать что угодно, — осторожно ответил Неемия. — Впрочем, со стороны его милости это небольшое преувеличение, хотя обычно он бывает прав. В любом случае, сперва мне нужно увидеть эти камни.

Сир Ив снял с шеи ожерелье и протянул ему.

— Посмотри.

Неемия быстро оглядел ожерелье, а затем снова поднял глаза на сира Ива.

— Но для чего вам расставаться с такой великолепной вещью, мой господин?

— По правде сказать, у меня сердце кровью обливается, — признался сир Ив. — С ожерельем связано одно воспоминание, которое мне не хотелось бы выпускать из рук; да ничего не поделаешь. Мне нужны деньги, чтобы закупить зерно: в Керморване третий год неурожай.

— Разумно, — сказал Неемия. По его виду было понятно, что он все еще сомневается: жаль ему было прекрасного ожерелья, жаль и воспоминания, дорогого сиру Иву; такие вещи Неемия угадывал сердцем.

И тут сир Ив несказанно удивил его, добавив:

— Стоимость четырех камней отложи отдельно. Эта сумма предназначается для Яна, чтобы он мог прожить в любом из избранных им городов год и один день и поступить в ученики к какому-нибудь мастеру.

Неемия насторожился.

А Ив продолжал:

— Для Яна красота и правда равноценны. Он никогда не выступит на той стороне, где не найдет ничего прекрасного по наружности; а это значит, что, будучи воином, он может совершить ошибку. Вот почему не следует ему заниматься солдатским ремеслом и лучше всего писать алтари и картины.

Странное выражение появилось в темных глазах Неемии, когда он тихо спросил:

— Как, по-вашему, мой господин: Ян ведь помог мне спастись лишь потому, что желал получить от меня красивые вещицы в подарок?

До этого мгновения сир Ив глубоко не задумывался о еврее и о том, что может лежать у него на душе; но теперь он посмотрел на Неемию и увидел его так, как видел многих других, — всего целиком, со всем, что тот пережил, чему поверил и в чем усомнился.

— Да ты и сам так не считаешь, Неемия, сколько бы ни утверждал обратное, — сказал сир Ив. — Ян любит все красивое бескорыстно. Будь ты уродлив, может быть, он и оставил бы тебя умирать, — кто знает? Но о подарках он заботится не больше, чем они заслуживают.

— Ян — весьма странный человек, — произнес Неемия, и сир Ив увидел, что его словно бы отпустило. — А это весьма необычно, ибо говоря о Яне, мы говорим о простолюдине.

— Хочешь сказать, среди простолюдинов не бывает странных людей?

— Скорее — что странности простолюдинов обычно менее изощренны, — пояснил Неемия.

Сир Ив наклонил голову, оценив последнюю мысль, и сказал:

— Здесь я с тобой полностью согласен. Странность, присущая нраву Яна, делает его утонченным — а это, в свою очередь, далеко уводит его от тех людей, среди которых он был рожден. Жаль мне отпускать его от себя, но ничего не поделаешь. На мой век хватит простых мужланов, готовых преданно служить за кусок хлеба и доброе слово; а ему нужно заботиться о других вещах.

Неемия замолчал, как будто не желая продолжать разговор. Ив видел, что тот обдумывает что-то важное, и не мешал ему. Наконец Неемия заговорил снова:

— Мне не хочется лишать вас этого ожерелья, мой господин, тем более что оно вам памятно. Его стоимость не окупит всех затрат на зерно, а чудесная вещь пропадет. Будет лучше, если я предоставлю вашей милости заем на несколько лет.

Ив забрал свое ожерелье и снова надел.

— А какие сейчас цены на зерно? — спросил он.

* * *

В сопровождении капитана Эсперанса и оруженосца Яна, который не знал еще, каким образом была решена его судьба, сир Ив возвратился в Керморван. Его встречали так, словно он не только воскрес из мертвых, но и сумел это доказать. Под ноги его лошади бросали солому, перевязанную лентами, и все кругом плакали от радости.

— Как удивительно здесь все, — говорил сир Ив Эсперансу, без устали блуждая по замку. Капитан в эти дни не отходил от него ни на шаг. — То мне все кажется незнакомым. Даже вид из окон сделался другим. Одни деревья выросли, другие погибли. И деревенские дома словно бы подступили ближе к стенам. А потом вдруг вижу какую-нибудь вещь из прежних — и разом все встает по местам, как будто из тьмы выступает часть комнаты, озаренная случайным лучом света…

Из библиотеки убрали пыль, насколько это оказалось под силу двум пожилым служанкам (молодым сир Ив не доверял и из замка их изгнал). В большом зале вывесили на стены все гобелены, какие только нашлись, и выставили там оружие и гербовые щиты. Для кухни по приказанию сира Ива нарочно был изготовлен новый котел. (Сир Ив не объяснял причины последнего новшества, поскольку она ему самому казалась несерьезной. Дело в том, что Ив брезговал трапезой Врана).

Эсперанс передал крестьянам повеление сира Ива — не оставлять про запас никакого зерна и все, какое найдется, употребить в пищу. Для посевов, сказал сир Ив, весной прибудет новое зерно на большом корабле из Англии. И если, прибавлял от себя Эсперанс, кто-нибудь этому не поверит и скопидомством доведет семью до голодной смерти, то сир Ив узнает обо всем, придет и покарает виновного. И если сам виновный тоже умрет, то сир Ив вынет из могилы и возвратит к жизни, а там уж не будет ослушнику никакой отрады, одно лишь вечное терзание.

О последнем прибавлении сир Ив, впрочем, не догадывался и просто радовался тому, что люди поверили ему и подчинились.

Капеллан боялся нового господина еще больше, чем старого. Про сира Врана думал капеллан, будто тот водит дружбу с дьяволом; а кто дьяволу друг, того дьявол не обижает. Но что такое сир Ив, который Врана одолел, — о том капеллан и гадать не осмеливался.

А пуще всего боялся капеллан, что сир Ив придет на исповедь и расскажет ему что-нибудь ужасное. Бывают такие исповеди, слыхал капеллан, — и особенно в Бретани, — после которых священник чернел лицом, замертво падал и уж потом не мог произнести на человеческом языке ни единого слова, а изъяснялся на особом наречии, которое понятно только духам, преимущественно падшим.

Поэтому капеллан улучил момент и остановил Яна — как бы невзначай.

— А что, Ян, — заговорил капеллан, — вижу, хорошо тебя кормит новый господин.

— Не жалуюсь, — ответил Ян коротко.

Капеллан втянул руки в рукава, поежился.

— И ростом ты, Ян, как будто больше стал, и в плечах раздался, — продолжал он.

— Время у меня такое, — сказал Ян. — Иду в рост. Но это все не ради меня самого, а ради того, чтобы лучше служить моему господину.

— А какой он, твой господин? — Тут капеллан вплотную подобрался к тому, что интересовало его больше всего.

— Об этом люди и поумнее меня ничего не знают, — ответил Ян. — Но сам герцог Монфор, — он приподнялся на цыпочки, чтобы выразить благоговение перед этим именем, — признал моего господина за того, кто он есть, иначе говоря — за сира Ива де Керморвана; а что к тому можно прибавить — не моего ума дело!

— Но настоящий ли он человек? — продолжал допытываться капеллан. — Или же он только видимость человека, данная нам как искушение?

Ян показал рассеченную бровь, приподнял волосы, явил шрам на лбу.

— Видали? Это все я получил, когда дрался за моего господина с людьми, которые были покрепче вашего, — сказал он. — Ух, и лупцевали же они меня прямо на улице! И повалили, и ногами били, и еще дубинкой. Но я в долгу не оставался и отбил им детородные органы, и перебил голени, и напинал им в живот, ну а потом пришел еще брат Эсперанс, который стал теперь капитаном Эсперансом; и мы вдвоем одолели десять таких дерзецов.

— И к чему ты мне это рассказываешь, Ян?

— К тому, что за моего господина я дрался, не жалея ни себя, ни противников моих; как же мне отвечать на вопрос — человек ли он или только видимость? А разве за видимость можно подраться до крови? Будь сир Ив одной только видимостью, я бы ограничился плевком — плюнул бы в негодяев да и уносил бы поскорее ноги.

— Скажи-ка мне вот что, Ян, но сперва подумай хорошенько, чтобы тебе не ошибиться с ответом: ходил ли сир Ив к мессе и видел ли он Господа?

— А что мне хорошего будет, если я отвечу правду? — дерзко спросил Ян.

О чем-то капеллан и сам заранее догадывался, а что-то снизошло к нему как наитие, потому что он обещал:

— Я научу тебя разбирать и рисовать буквы, и ты сможешь читать и писать, если захочешь и будешь усерден.

Ян аж побелел, и вся спесь от него сразу убежала, запряталась в углу, скорчилась там и задрожала.

— А разве такое возможно, чтобы я научился буквам? — тихо спросил Ян.

— Это для кого угодно возможно, кроме слепцов и слабоумных, а у тебя к тому есть расположение, — сказал капеллан. — Отвечай теперь на мой вопрос и берегись: если ты солжешь, я научу тебя буквам неправильным!

— Сир Ив де Керморван почти каждый день, что находился в Ренне, был у мессы и не раз он встречал Спасителя, и было ему назначено такое же испытание после победы над сиром Враном, и Спаситель не отвратился от сира Ива. Это возвестили от имени архиепископа Рено, да удержит святой Гвеноле его душу в своем кошельке, который носит у пояса!

— Разве у святого Гвеноле есть кошелек у пояса? — удивился капеллан.

— У нас в Керморване — нет, и в Ренне — тоже нет, а вот в Нанте, сказывали знающие люди, есть такой кошелек, — ответил Ян.

С того дня капеллан начал учить его буквам, и Ян перестал спокойно спать: каждое мгновение виделись ему завитки, исполненные глубокого смысла, например — «а», «о» или «з»…

* * *

Эсперансу не давал покоя рассказ Неемии, и скоро уже капитан ни о чем другом думать не мог, как только о корриган и ее освобождении.

Неемия сказал, что отнес корриган на своих плечах к ручью и там, по ее просьбе, оставил. И Эсперанс тоже отправился к ручью.

Быстрый поток бежал, то скрываясь среди снега и жухлой травы, то вдруг посверкивая на поверхности. Здесь было светло; кусты, облепленные снегом, тянули ветки через русло. Они гнулись к земле, образуя над ручьем множество округлых арок, и вода протекала под ними, казалось, с особенным весельем, заворачиваясь на бегу в десятки крохотных водоворотиков.

Еще никогда, ни разу за все те годы, что минули со дня расставания, Эсперанс не различал след своей корриган так отчетливо. Он присел на корточки, рассматривая снег и траву, протыкающую мягкий сугроб. Вот здесь лежала корриган, набираясь сил. Здесь она провела несколько дней. Он закрыл глаза, и тотчас Гвенн предстала ему. Тонкое в кости, исхудавшее существо, одетое длинными красными волосами. Не рыжими, как изредка встречается у людей, а ярко-красными, как мясо. Ее глаза были широко распахнуты и не моргали; в них отражался весь мир разом. Зрачки ее вместили в себя луну и звезды; видны в них были и сухие листья, бесплодно задержавшиеся на ветках, и ручей, живая серебристая змея; и быстрые силуэты пролетающих птиц… И каждое облако, проплывающее в вышине, отбрасывало на них свою тень.

Ее тело оставалось неподвижным; ни снег, ни ветер не могли заставить ее даже вздрогнуть — напротив, она набиралась сил от каждого порыва ветра, от каждой пригоршни холодной влаги с небес.

А потом ее обнаружили крестьяне. Это случилось здесь же, на берегу ручья. Сперва это были дети — двое мальчиков, братья. Младший был весь в соплях и с болячкой в углу рта, но веселый и, если отмыть, хорошенький; старший так и лопался от чувства собственной значимости, а лицо у него было рябое.

Стоя там, где долгое время пробыла его возлюбленная, Эсперанс обрел способность смотреть ее глазами. Должно быть, она оставила после себя эти картины подвешенными в воздухе. Корриганы иногда поступают так, когда хотят передать весть о себе.

Младший вдруг остановился и схватил за руку старшего.

— Там кто-то есть! — прошептал он, показывая на высокую траву.

Старший нахмурился.

— Вечно тебе мерещится!

— Нет, — настаивал маленький мальчик, — там кто-то лежит… Оно нас видит.

Теперь и старшему стало не по себе.

— Подожди-ка здесь, — бросил он и осторожно стал пробираться к зарослям. С каждым шагом он все отчетливее ощущал на себе пристальный взгляд, однако, поскольку меньшой брат все время видел его, не хотел показывать страха.

Он присел на корточки, раздвинул траву руками… С земли, наполовину занесенная листьями, смотрела на него корриган. Будь она человеком, мальчик, не усомнившись ни на мгновение, принял бы ее за знатную даму. Но в том-то и заключался страх, что она явно принадлежала к потустороннему миру. Красные пряди, разметавшись, прилипли к земле. Иней покрывал их, снежинки блестели вокруг ее лба. Искаженный образ ручья, тени птиц и деревьев, влага, исторгнутая ветром, — все это мальчик увидел в неподвижных расширенных зрачках корриган. А затем, к своему ужасу, он заметил там и собственное отражение.

Она не обращала никакого внимания на людей. Просто лежала и смотрела. И вдруг слегка повернула голову, и губы на ее узком лице дрогнули.

Мальчик испустил сдавленный вопль и бросился бежать. По дороге он споткнулся о своего брата, и малой, не поняв, в чем дело, перепугался еще больше, чем старший; оба, завывая, понеслись прочь.

Гвенн знала, что теперь сюда непременно придут люди. И не дети, которых легко отпугнуть, а взрослые, встревоженные рассказом мальчиков. Они явятся большой толпой, вооруженные вилами и кольями, чтобы собственноручно разделаться с нечистой силой, которая заползла на берег их ручья.

Гвенн решила покинуть свое убежище. Немало времени провела она в мире людей и многое успела узнать о них. Например, теперь она знала, что по-настоящему договориться можно лишь с одним человеком; если людей двое — задача усложняется вчетверо, если их трое — дело становится почти невозможным; а при виде толпы следует обращаться в бегство.

С корриганами дело обстоит совершенно иначе. Корриганы никогда не собираются «толпой». Разумеется, могут сойтись вместе и пять, и десять, и даже двадцать корриганов, но в любом случае каждый останется отдельной личностью с собственным мнением и собственным представлением о правильном и неправильном, а оно у корриганов бывает весьма причудливым. Люди же, соединившись в толпу, изменяются коренным образом. Гвенн доводилось видеть, как милые и спокойные женщины в толпе оборачиваются разъяренными ведьмами, а потом как ни в чем не бывало возвращаются в исходное состояние, и происходит это без всякого для них ущерба.

Многие корриганы не знают об этом свойстве человеческой натуры и, меряя других по себе, попадают впросак. Но Гвенн не собиралась дожидаться, пока это произойдет с ней. И она пошевелилась — впервые за долгое время.

Волосы ее приросли к земле. Она отдирала их, прядь за прядью, так что на снегу остались красные волоски. Наконец вся грива была освобождена, и корриган села. Отражение в ее глазах смазалось, превратилось на миг в бесформенное пятно, но затем вновь обрело четкость. Теперь и небо, и стволы, и трава, и ручей, помещенные в расширенных черных зрачках Гвенн, выглядели иначе: они стали более определенными.

Она прислушалась к собственному телу. Кровь, застывшая на сотню лет, постепенно оживала. Медленно потекла она по жилам, наполняя руки и ноги Гвенн теплом. Она согнула ногу и уставилась на свое колено с любовью и огромным восхищением. Каким прекрасным казалось ей это острое колено, шершавое, как у девочки, которая любит лазать повсюду! Наклонившись вперед, Гвенн нежно поцеловала его. И, раз уж она нагнулась, она потянулась к своим ступням и обхватила их пальцами рук.

Ее тело восхитительно подчинялось каждому ее желанию. Встретившись, пальцы рук и ног радостно сплелись и, соединившись самыми чувствительными местами, там, где у ундины росли бы кожистые перепоночки, шевелились, сжимались и разжимались.

Затем Гвенн вскинула руки над головой и одним прыжком вскочила на ноги. Она изогнулась, как натянутый лук, подставляя ветру маленькую острую грудь, и тело ее засверкало при солнечном свете. Волосы, слипшиеся от влаги, все еще подернутые инеем, рассыпались по спине, по плечам; от них по коже корриган бегали багровые отсветы. Растаявший иней осыпал Гвенн каплями влаги.

Она сделала первый шаг, и земля под ее ногами запела от радости. Гвенн смеялась. Ее переполняла сила. Она не помнила человека, который освободил ее, ни имени его, ни лица; забыла даже самые обстоятельства своего освобождения, и была смутно, почти неосознанно благодарна за это своему спасителю. Если бы он попросил у нее дары, она, разумеется, удержала бы в памяти и лицо его, и имя, и взгляд, и мельчайшие подробности их встречи. Но он оказался настолько добр, что избавил ее даже от самого себя.

Ступая медленно и наслаждаясь каждым прикосновением к траве, к легкому снегу, к голой земле и опавшим листьям, пропитанным влагой, Гвенн ушла от ручья.

И Эсперанс двинулся дальше, разыскивая приметы, которые она оставила для него. Порой он сбивался с пути, но затем опять видел свою возлюбленную. В прозрачном воздухе являлись, сменяя друг друга, смутно распознаваемые образы. Если смотреть на них прямо, они почти не заметны; однако боковым зрением они улавливались постоянно.

Узкая спина со сведенными лопатками мелькала среди стволов, за нею тянулся серебристый след. Иногда видение делалось настолько ясным, что Эсперанс поневоле поднимал руку, чтобы коснуться, но пальцы его встречали лишь пустоту.

Должно быть, Гвенн направлялась в Броселиандский лес. Рано или поздно она отыщет дорогу к озеру Туманов и вернется домой.

Эсперанс старался сдерживать себя и не спешить. Корриганы редко торопятся: им принадлежит все то время, что создано Творцом, — вплоть до Страшного Суда. Если Эсперанс сейчас побежит, торопясь скорее догнать Гвенн — он называл ее тем же именем, что и Ив, поскольку не помнил настоящего, — он потеряет след.

Вот она остановилась, чтобы полюбоваться тремя деревьями-сестрами. Вот пробежала через поляну, танцуя и взлетая в прыжках. Вытянутые пальцы ног едва касались земли, ладони зачерпывали ветер и разбрасывали его вокруг, от лица исходило сияние, а волосы горели пожаром.

А затем все неожиданно изменилось. Образ опять смазался, зато теперь он улавливался не только боковым зрением, но и прямым. Из лесу выскочила толпа крестьян, вооруженных и разозленных донельзя. Впереди бежала костлявая женщина с граблями — очевидно, мать тех мальчиков, — и что-то кричала, широко разевая рот, в котором не доставало половины зубов. За нею мчалось человек пять мужчин, а позади, пыхтя, — две толстых кумы, принявших участие в погоне преимущественно из любопытства.

Корриган испугалась. Ох, как же она испугалась! Страх ранил ее, точно стрела, выпущенная из лука. Страх разрушил красоту, в которой она только что купалась, щедро расплескивая ее вокруг себя. Вторжение чужой ненависти оказалось слишком неожиданным — Гвенн ведь и думать забыла о том, что за нею могут погнаться!

Тонко, беспомощно закричав, она обернулась к преследователям лицом и вытянула перед собой руки.

«Беги, — думал Эсперанс, в отчаянии кусая губы. — Беги же! Не жди, пока они набросятся на тебя!»

Толпа остановилась. Очевидно, эти простые люди и сами были изрядно напуганы зрелищем, которое предстало их взору. Большие удлиненные глаза Гвенн изрядно косили, пропорции ее обнаженного тела были немного иными, чем у обычной женщины; да ведь крестьяне и обычную-то женщину редко видят обнаженной, всерьез полагая всякую, кто разденется донага, пособницей дьявола и сосудом всяческого зла и соблазна.

Мгновения их замешательства оказалось, по счастью, довольно, чтобы Гвенн справилась со своим ужасом и бросилась бежать. Топоча, крестьяне устремились в погоню.

Теперь корриган мчалась быстрее ветра. Ее тонкое тело мелькало среди деревьев. Ветки хватали ее в объятия, а затем, выпуская, с досады хлестали вслед; кусты ловили ее как бы в шутку и нехотя поддавались напору; но всякий раз она вырывалась, изрядно расцарапанная. Эсперанс видел ее все лучше и лучше; это происходило оттого, что корриган роняла на всем пути своего бегства капли крови.

Крестьяне гнали ее к берегу моря. Уж там-то ей не уйти, не спрятаться. Эсперанс шел, по-прежнему не торопясь, и каждый новый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Он поднимался на скалу. Дальше был обрыв.

На узкой крутой тропе они почти настигли ее. Из последних сил она увернулась и взлетела на самую вершину скалы.

Перед нею расстилалось море — любимый друг Ива; серое, беспокойное, полное собственных тревог и безразличное к бедам земных обитателей. В глубинах кипела таинственная жизнь. Гвенн подумала об осьминогах с их щупальцами и клювами, скрытыми в мягкой мантии; она представила себе рыб с горящей лампой на усах, и быстро бегающих по дну крабах. Это показалось ей желанным и привлекательным.

Она оттолкнулась пятками от скалы, взлетела в воздух и, в последний раз сверкнув на солнце блестящим влажным телом, упала в разверстую пучину, в промежуток между волнами.

Красное пятно волос некоторое время еще расплывалось на поверхности воды, так что иные из преследователей решили, будто убегавшая разбилась насмерть и теперь из нее выходит кровь.

А Гвенн медленно опускалась под воду, глядя на свои волосы и последние солнечные лучи, что проникали сюда, в толщу воды. Тьма делалась все ближе, а свет уходил.

Эсперанс стоял на вершине скалы и смотрел на тонущую Гвенн. А затем он вздрогнул: радость, охватившая его, оказалась настолько сильной, что все его тело сотрясла сильная дрожь и ноги у него подкосились. Он сел на скале, вцепился пальцами в выступ на камне и услышал, как стучат его зубы.

Потому что чьи-то руки подхватили Гвенн и подняли ее на поверхность, и она очнулась на палубе корабля. То было одно из тех призрачных темных судов, что бороздят здешнее море и растворяются в тумане.

Кто-то спросил у Гвенн:

— Зачем ты бросилась в воду?

Голос был высокий, молодой, с металлом.

— Люди, злые люди хотели убить меня, — ответила Гвенн жалобно. — Вот почему я бросилась в воду.

Из ее красных волос текла на палубу красная влага, но это была не кровь.

— Теперь ты одна из нас, — сказал голос.

— А кто мы такие?

— Мы соль этого моря, — сказал голос. — Мы соль наших слез. Нас бросили, выбросили, отбросили. Вот почему мы — отбросы.

— О, — проговорила Гвенн, — мне это подходит. А куда мы плывем?

— Куда гонит нас ветер.

Гвенн засмеялась и что-то сказала, но ветер унес ее смех и над волнами порвал его в клочья.

И все исчезло.

Эсперанс глубоко перевел дух и огляделся по сторонам с удивлением: он как будто только сейчас обнаружил себя сидящим на скале, с мокрым от слез лицом, с царапинами на руках и тонким красным волосом, невесть как обернувшимся вокруг его пальца наподобие кольца.

* * *

— Ты виноват, Евстафий Алербах, ты виноват, — стучали колеса телеги. — Ты-ви-но-ват, ты-ви-но-ват… Ты нанялся к человеку, который знался с дьяволом, да не сумел ему угодить. И по твоей вине нам ни гроша не заплатили. Кругом ты виноват, Евстафий, ты-ви-но-ват, и скоро услышишь об этом от своих людей.

Евстафий шел и слушал этот голос, и понимал, что телега-то права. Да и что толку спорить с колесом!.. Нащупал Алербах кольцо на пальце, сжал кулак и сам сказал своим солдатам, что больше им не командир.

— Из этой страны не будет нам выхода, — прибавил он. — Народ здесь прижимистый, и земля такая же: кто встал на нее двумя ногами, тот, почитай, прирос. И я пропал совсем; а вы еще можете спастись.

Голландцы похоронили убитых на берегу и оставили Евстафия сидеть у могилы, а сами зашагали дальше и скоро скрылись из виду. Евстафий же смотрел на море, как будто ждал чего-то. Потом он засмеялся сам с собой:

— Видать, и впрямь я слишком сильно врос в эту землю, если продолжаю ждать спасения! Разве что какая-нибудь добыча сама приплывет ко мне в руки! Но что я буду с ней делать? Я голоден, и вода в моей фляге кончается.

С этими словами он растянулся на холодном песке и заложил руки за голову. Теперь он смотрел на небо, а от неба уж точно никаких чудес Евстафий Алербах не ждал.

И вдруг он услышал сильный шум: журчание воды и хлопанье парусины, топот ног по деревянному настилу и грубые голоса, что-то кричавшие друг другу. Евстафий вскочил и увидел прямо перед собой большой корабль.

— Либо я спал, и корабль подошел сюда во время моего сна, — сказал Евстафий, — и вот я проснулся. Либо же я заснул, и мне снится, что здесь находится корабль. Как громко они кричат! Хорошо, что я не понимаю ни слова.

Он повернулся лицом к кораблю и принялся рассматривать его.

Корабль был черным и иногда вдруг делался полупрозрачным. Тогда Евстафий мог видеть все, что происходит в трюмах и каютах. Он видел подвесные койки и большой котел, видел карту в медном футляре, парусину в сундуке и мешок с промокшей мукой. Моряки ходили сквозь переборки, они разрывали корабль своими телами; они постоянно были заняты какими-то своими морскими делами и совсем не замечали Алербаха.

Он встал на ноги и крикнул:

— Я здесь!

И тут же корабль мгновенно перестал быть полупрозрачным, а люди все замерли и как один повернулись на голос.

— Я сплю или проснулся? — спросил Алербах.

Он говорил на своем родном языке и не надеялся, что его поймут, но ему отвечали на том же наречии:

— Это не выяснено.

Евстафий вглядывался в лица, но плохо различал их, как будто ему вдруг отказало зрение. И чем дольше он разговаривал с моряками, тем лучше их видел: их образы как будто проступали сквозь черноватый туман.

Один, одетый лучше, чем другие, с золотой широкой цепью на груди, сказал Евстафию:

— Подойди.

Евстафий наступил на ближайшую волну и сломал ей шею.

— Ты жив или мертв? — спросил его человек с золотой цепью на груди.

— Это не выяснено, — ответил Евстафий. — Но я хочу подняться к вам на борт.

— Очень кстати, — отозвался человек. — Нам не хватает капитана.

— А где он? — спросил Евстафий.

— Возможно, он проснулся, — был ответ. — Или ожил. Или наоборот, скончался. Во всяком случае, мы выбросили его за борт.

Он взмахнул рукой, словно желая показать — как это было. И тотчас упала веревочная лестница. По пояс в воде Евстафий подобрался к кораблю. Он схватился за лестницу и начал подниматься. Лестница была соленой, и соль эта кусала его за ноги даже сквозь подошвы сапог; она вертелась под ногами и качалась, и Евстафий ударился несколько раз.

Корабль настоящий, решил Евстафий. Боль успокоила его. Он твердо верил: то, чего нет, болеть не может. И потому, кстати, не верил в страдания, которые причиняет утрата: любви, денег или конечностей.

Чьи-то руки подхватили Евстафия и втащили его на палубу. Щурясь, он смотрел вокруг себя, а его вертели, подталкивали, даже щипали.

— Вот такой-то капитан нам и нужен! — говорили кругом.

Скрипели деревянные механизмы; громадина паруса над головой повернулась, и вдруг стремительно побежал прочь от корабля берег. Евстафий видел, как поднимаются волны, но корабль не качался, и облака над головой стояли неподвижно.

— Я ничего не знаю о кораблях, — признался Евстафий.

Люди засмеялись, а человек с золотой цепью сказал:

— Тебе и не нужно ничего знать, Евстафий. Ты же наш капитан. Ты будешь казнить и миловать и взмахом руки указывать направление, а большего от тебя и не требуется.

— В таком случае я хотел бы поесть и выпить воды, — сказал Евстафий. — И еще я хочу спать.

Они переглянулись.

— Поесть мы тебе сейчас подадим, и воду, пожалуй, ты тоже получишь, но потом привыкай обходиться без них. А вот спать, Евстафий, капитану совсем не положено. Вдруг да случится что-нибудь и потребуется указать рукой направление, или казнить кого-нибудь, или внезапно помиловать? Приучайся-ка ты совершенно не спать!

— Я привыкну, — обещал Евстафий. — Дайте мне немного времени.

— Ладно, — согласились моряки. — На первых порах можно. Иди, отдыхай.

Евстафий Алербах оказался хорошим капитаном. Под его командованием черный полупрозрачный корабль то подходил к самым скалам, предвещая неясные беды рыбацким деревням, то вдруг нырял в густые туманы и населял их печальными звуками, а то являлся другим кораблям и пугал их до полусмерти. Все это веселило моряков, а весельем они кормились, и оно же было их ежедневным питьем.

С каждым днем Евстафий спал все меньше. Во сне он видел, как птицы, улитки и крабы снимают плоть с костей и как заносит песок тело Евстафия Алербаха. А ему совсем не по душе было чувствовать себя мертвым.

Открывая глаза при пробуждении, он каждый раз обнаруживал рядом с собой новое лицо. То это лицо было черного цвета, то желтого, то белого, то было оно плоским и узкоглазым, то становилось толстым и округлым; бывало оно пятнистым, с родинками, ожогами, шрамами, следами от оспы. Однако скоро уже Алербах научился узнавать этого человека в любом обличьи; то был его личный слуга, переживший восьмерых капитанов.

— Зачем ты меняешь внешность? — спросил его как-то Евстафий.

Он фыркнул в ответ:

— Будто бы вы постоянно один и тот же.

— А разве нет?

— Ну вот еще, — сказал слуга. — Будь так, стал бы я сторожить вас, пока вы спите.

Евстафий потребовал зеркало и долго всматривался в свое отражение. Скоро он понял, что слуга нарочно его дразнит и сбивает с толку. Евстафий, чтобы отплатить, подсыпал ему в кашу толченое стекло, но слуга проглотил и кашу, и стекло, и откусил сам у себя кончик указательного пальца на правой руке.

Однажды Евстафий думал, что он не спит, но на самом деле он крепко спал; просто ему не снились ни берег, ни занесенный песком скелет. Слуга растолкал его. Слуга оказался загорелым малым лет двадцати пяти, с черной бородкой и перебитым носом. Евстафий понял вдруг, что именно таков его истинный облик. На корабле происходило что-то настолько захватывающее, что слуга не успел переменить личину, и капитан застал его врасплох.

— Ага! — сказал Евстафий. — Вот ты и попался!

— Попался не я, а кто-то другой, — ответил тот, шмыгая носом. — Послушайте, мой капитан.

Евстафий сел и прислушался. Ни с чем не перепутаешь этот звук: за кем-то шла погоня. Крики и топот десятков ног — и отчаянный бег кого-то, кто пытается спастись.

— К берегу! — заревел Евстафий. — Правим к берегу!

Его голос подхватили другие, и парус заскрежетал на мачте — или так показалось, — а берег надвинулся, и это были скалы. Евстафий, в рубахе и штанах, босой и растрепанный, выбежал на палубу и встал на носу корабля. Он не смотрел ни на матросов, ни на штурвал; все совершалось своим порядком за его спиной.

Возникла впереди и понеслась на корабль скала, а на скалу взбежала женщина с красными волосами. Никого и никогда Евстафий не видел так ясно, как это перепуганное создание. И скала, и крестьяне, что мчались вслед за женщиной, и деревья, росшие вокруг, — все было смазано расстоянием, тенями и ветром, но фигура женщины оставалась отчетливой, словно была нарисована в книге тонким, уверенным пером. Она была реальностью, а весь мир вокруг нее — иллюзией.

А потом она бросилась в море.

— Спасти! — распорядился Евстафий, не сводящий глаз с красного пятна на волнах.

И прыгнул за ней в воду.

* * *

На ней было лучшее платье из найденных в сундуках — зеленое с меховой оторочкой. Свои красные волосы она разделила на две части и обвила длинной жемчужной нитью. На руки она надела браслеты, которые были мужскими и принадлежали варварским временам, — очень тяжелые, массивного золота, с плохо обработанными рубинами. Ей это нравилось, и время от времени она подносила руку к губам, чтобы украдкой лизнуть красный гладкий камень.

Обувью она пренебрегла, да и не нашлось бы здесь туфель для корриган: ножки у нее были узкими, но очень длинными; пальцы на ногах были у нее длинней, чем пальцы на руках.

Евстафий облачился в черный бархат, а все остальные на корабле одевались, как обычно, во что попало. И от этого палуба выглядела очень нарядно. Так нарядно, что корриган не усидела на месте — подняла подол своего платья и принялась танцевать. А когда к ней подошел Евстафий, она улыбнулась ему и остановилась. Она чуть запыхалась, и в ямке у основания шеи у нее появилась крохотная капелька пота.

— Люди не танцуют в одиночку, — сказала корриган. — И если кто-нибудь, пусть даже очень похожий на человека, пляшет не в хороводе, а сам по себе, — того другие люди пытаются убить.

— Поэтому они гнались за тобой? — спросил Евстафий.

Она пожала плечами.

— Я корриган, им этого достаточно.

И она снова принялась вертеться на месте, прикладывая руки к груди и взмахивая ими, и поднимаясь на носки и делая длинные прыжки.

— Мне тоже, — сказал Алербах, стоя на месте и не сводя с нее глаз. — Мне тоже достаточно того, что ты корриган.

Тут она поглядела на него так пристально, что он отвел глаза.

— Нет, — попросила она, — не делай этого. Смотри как смотрел.

И она повернулась на месте, а косы, не поспевая за ней, хлестнули ее по плечам.

— Скажи мне, кто ты! — приказала корриган.

— Евстафий Алербах, — ответил голландец. — Капитан в прошлой жизни и в нынешней.

— Имя! — Она вздохнула. — Имена и титулы — они все только запутывают. Пока человек — чудовище, он носит одно имя; когда он становится солдатом, у него другое имя; у разбойника — прозвище, у монаха — прозвание, но все это ровным счетом ничего не значит. Набор звуков: а-а — о-о — е-е… — Она пропела несколько нот и мрачно замолчала.

— У тебя же есть имя? — спросил Евстафий.

Она погрозила ему пальцем.

— Имя корриган — совсем не то, что имя человека. Это не пустой звук. Если я позову тебя трижды — Евстафий Алербах, Евстафий Алербах, Евстафий Алербах! — то что случится? Что произойдет с миром и с тобой?

Он вздрогнул, потому что с каждым называнием она все сильнее привязывала его к себе.

— Не знаю, — пробормотал он. — Ничего.

Она не обратила внимания на эту ложь.

— Мое настоящее имя вызовет меня из бездны, если я упаду в нее, — с торжеством объявила корриган. — Оно заставит меня явиться к человеку и сделать то, о чем он попросит. Однажды я отдала мое имя солдату, а он забыл его.

— И правильно сделал, — шепнул Алербах.

— Почему ты спас меня? — напустилась на него корриган, как будто была этим рассержена.

— Мне так захотелось.

— Ты любишь меня?

— Если захочешь.

— Ты разлюбишь меня?

— Если мне надоест.

— Скажи, мы когда-то встречались?

— Я не помню. А ты?

— Я тоже не помню, — призналась корриган. — Но ты похож на того человека, которого я спасла от смерти и полюбила.

— Зачем же ты с ним рассталась?

— Ты глуп, Евстафий Алербах, Евстафий Алербах, Евстафий Алербах. Глупее тебя может быть только еще более глупый солдат! Он был мужчиной, а я женщиной, он был человеком, а я — не всегда, у него, как мне вспоминается, были светлые волосы, а мои красны, как ночь. О чем еще можно рассуждать?

— Ночь не красна, — сказал Евстафий.

— Это если нет пожаров, — быстро возразила корриган. — Если не горят в гавани корабли, если не летят по небу дьявольские облака.

— Ты хотела бы отомстить за себя? — спросил Евстафий. — И если да, то кому — вероломному солдату или злым крестьянам? Я мог бы устроить для тебя и то, и другое.

Она удивленно подняла брови.

— Я хотела бы выпить вина, — сказала она. — На твоем корабле есть вино? А с тем солдатом мы пили сидр.

Евстафий закричал:

— Слуга! Черномазый бездельник! Принеси сидра!

Пришел слуга, все тот же, с одутловатым бледным лицом. Он подал сидр в кувшине и сказал:

— Лишь бы нажраться да ничего не делать! Дрянь вы, а не капитан, между нами говоря.

Евстафий запустил в него тяжелым браслетом, но браслет прошел сквозь тело слуги, не причинив тому ни малейшего вреда.

— Кстати, — добавил слуга, — теперь вот она — капитан. Ребята между собой посовещались и решили, что женщина, да еще нечеловеческого племени, будет самое то.

— Мне нравится! — обрадовалась корриган.

Она уселась на палубе, красиво расположив юбки, чтобы они образовывали глубокие складки, а Евстафий положил голову ей на колени. И она стала пить сидр и лить в раскрытый рот Евстафия, а потом они поцеловались, и она сказала:

— Наконец-то я нашла тебя.

Она была прохладной, жемчуг в ее волосах катился по щеке Евстафия, а от ее кожи пахло яблоками.

— Я не знал тебя раньше, — прошептал или подумал он.

Она ответила:

— Не имеет значения, кто ты — тот ли самый или другой такой же…

— Жестокое рассуждение, — теперь уж точно подумал, а не произнес вслух Евстафий.

Но корриган услышала и ответила, тоже в мыслях:

— Поверь мне, нет никакой разницы. Существует только моя любовь, а ведь известно, что Аргантель любила солдата. В моей любви важна только я. К тому же я узнала тебя, хоть ты меня и забыл. На корабле мертвецов и не такое может случиться.

— Аргантель, — пробормотал Евстафий. — Вот как тебя зовут. Аргантель.

— Куда плыть, капитан? — спросил хриплый голос.

— В Кале! — ответила Аргантель. — Мы идем в Кале.

И корабль растворился в тумане.

* * *

Зима была на исходе; бурное море отчаянно билось о берег, как будто пыталось возвратить себе былые владения и негодовало на препятствие, мешающее разлиться по всей земле и поглотить ее. Снег оползал с обрыва и, встречаясь с волнами, вновь превращался в воду. Ив подолгу стоял на берегу, ни о чем не думая и ничего не ожидая.

Ближе к весне придет корабль с зерном: Неемия заключил для Ива выгодную сделку с одним торговцем из Англии. Ив не ждал этого корабля и даже почти не вспоминал о нем; всему свой черед. Сейчас он просто сживался с собой, новым — вернувшимся в мир людей из мира войны и мира корриганов. Он привыкал быть сиром де Керморваном, человеком, от которого зависят десятки других людей. Он привыкал и к тому, что намерения, побуждения и почти все тайные мысли окружающих были для него явными.

Ив ничего не чувствовал, кроме покоя, и покой этот был так глубок, что Ив не замерзал на берегу моря даже во время сильных ветров.

А вот Эсперансу было холодно, и он кутался в огромный меховой плащ.

Подолгу сидели они рядом на морском берегу и молчали. Волны прибегали, разбивались о берег и отползали, побежденные; песок шипел им вслед и тянулся взбаламученным языком.

И однажды вместе с волной пришло имя — откуда-то очень издалека, из туманов, заволакивающих горизонт. Его услышали оба, Ив и Эсперанс.

Кто-то отчетливо произнес в туманах:

— Аргантель.

Ив смолчал, а Эсперанс повторил, сперва тихо: «Аргантель…», а затем громовым голосом:

— Аргантель!

Имя корриган заполнило мир, от одной скалы до другой, — всю бухту. Заметавшись между скалами, имя это упало в воду, и волны побежали рябью, торопливо подбегая и тотчас прячась под мантию необъятной водной толщи.

— Да, вот так ее и звали, — проговорил Эсперанс. Он встал, ветер дергал плащ на его плечах, бил его по скулам, как разъяренная женщина — наотмашь, со слезами: соленые брызги прилетали и размазывались по щекам Эсперанса.

— Аргантель, — в третий раз произнес Эсперанс. — Ее настоящее имя. Вы знали ее как Гвенн. Много лет назад я потерял ее.

— Мы оба ее потеряли, — тихонько поправил сир Ив.

Волны теперь кричали, пена на их гребнях вскипала и рассыпалась, и казалась снегом и инеем, сковавшим волосы корриган.

— Ты окликнул ее трижды, но она не отозвалась, — сказал Ив. — Может быть, ты неправильно вспомнил ее имя?

— Она отдала его другому, — ответил Эсперанс, — вот почему она не слышит меня. Влюбленные корриганы бывают глухи. А может быть, она считает, что он — это я.

— Но ведь ты — это ты, — возразил сир Ив. — И полагать иначе было бы серьезным заблуждением.

— Я в этом не уверен.

— Почему?

— Таких, как я, — не один только я.

— Неужто?

— Да. Несколько — как минимум. Может быть, даже пятеро.

— Но ведь ты — чудовище!

— Чудовища плодовиты. У меня наверняка есть двоюродные братья. И все они в состоянии заменить меня в сердце корриган.

— Ты одновременно и солдат, и разбойник, и монах.

— Встречается часто.

— В сочетании?

— В сочетании и вариациях, — твердо произнес Эсперанс. — Последовательность не имеет значения. Учитывая, что время завивается наподобие улитки.

— А я-то думал, что корриган в состоянии любить только одного человека!

— Только одного — да, но в ее представлении, а не в нашем. Если фея полюбила солдата, мой добрый господин, запомните: она не станет разбираться, тот ли самый это солдат или какой-то на него похожий. Она ведь видит нас не глазами.

— Я всегда считал, будто влюбленные — это две половинки… — начал было Ив, но Эсперанс перебил его и заревел в ярости:

— Вы считали полную чушь! — Ветер вскинул лохматый плащ из звериных шкур, сорвал с головы Эсперанса капюшон, вздыбил его волосы. Эсперанс весь побагровел и теперь действительно выглядел как чудовище. — Остерегайтесь, мой господин, — зарычал он сквозь ветер, — пошлых, притворяющихся верными истин! Никогда не говорите, что двое влюбленных — лишь половинки единого существа. Что разлучить их — значит, искалечить. — Он скорчил ужасную гримасу, обозначающую отвращение. — О нет, мой господин, о нет! Для каждого найдется по меньшей мере десяток подходящих любовников. Бери первого попавшегося — не ошибешься. Что уж говорить о корриган… Она нашла то, что искала. К тому же, даже разлученные с любовниками, мы не половинка чего-то там, а единое целое, ценное само по себе. Чудовища осведомлены об этом лучше, чем люди.

Он замолчал. Молчал и сир Ив.

— Аргантель, — прошептал Эсперанс. Он закрыл лицо руками, а когда отнял их, то увидел, как по зимнему морю идут корабли.

Выступая из морозного тумана, они двигались один за другим, пересекая бухту и направляясь на восток. В глубокой серой мгле выступали то мачты, облитые призрачным светом и разукрашенные голубыми пляшущими огнями, то черный усталый корпус с обветренной носовой фигурой, то вдруг вздымались весла и выгибался жесткий от наледи парус.

Кораблей этих было множество; ни Эсперанс, ни сир Ив не решались сосчитать их. Призрачные суда шествовали перед ними, и процессия их выглядела такой торжественной, словно посреди нее скрывалась некая царственная особа. Это было похоже на бракосочетание или погребение.

Ив сделал маленький шажок вперед и сунул руку в ладонь Эсперанса. Жест был доверчивый и детский; не думая о том, что нынешний сир Ив — не ребенок, но взрослый человек, господин замка и деревни Керморван, Эсперанс сжал твердую холодную ладонь.

— Куда они направляются, Эсперанс, ты знаешь? — спросил Ив.

— Да, — ответил тот. — Знаю. Они идут в Кале.

* * *

С того дня корабли больше не скрывались от взора Ива де Керморвана. По целым дням он сидел на берегу, иногда один, иногда с Эсперансом, и смотрел, как во мгле, одетые ветром и морозной влагой, идут призрачные суда. Случалось ему улавливать голоса, доносившиеся с палуб. Бывало и так, что он даже различал человеческие фигурки: в «вороньем гнезде» на мачте, у штурвала на корме. Но ничьих лиц рассмотреть он не мог.

Шли они всегда только в одном направлении. Сир Ив начинал уставать от их нескончаемой череды, но и оторвать от них взгляд был не в состоянии. Его тянуло на берег, едва лишь он открывал глаза в своей старой спальне.

Зима заканчивалась долго, но вот однажды небеса, словно и они были утомлены ожиданием, разверзлись и обрушили на Керморван ливень. Потоки небесной влаги сорвали с веток последние уцелевшие после осени листья, взломали лед и смыли снег; наутро мир оказался залит жидкой грязью, и солнце, торопливо поднявшись на небо, принялось высушивать ее. Уже к середине дня вокруг парило, и поначалу бурные ручьи начали входить в пристойные русла и делаться все более прозрачными.

Наступила весна.

И тогда пропали из виду призрачные корабли. Несколько дней Ив провел на берегу в ожидании — не появится ли еще один; но все было тщетно. Призраки перестали быть видимыми. На третий день, впрочем, сир Ив радостно вздрогнул, когда из-за горизонта показался наполовину съеденный туманом парус. Но по мере приближения корабля у Ива возникали и росли сомнения. Нет, то был не призрак — в Керморван пришло из Англии судно, груженное зерном.

Глава девятая

ФОМА НОРМАНН

Гости прибыли в замок Керморван под вечер. Ив спал; Эсперанс никому не позволил тревожить молодого господина, и сам вышел встретить новоприбывших.

Замковый гарнизон состоял сейчас из полутора десятков местных солдат, а командовал ими капитан Эсперанс, который был чудовищем.

Новоприбывший назвался Фомой, человеком и крестником графа Ричарда Уорвика. С ним были трое — два лучника и копейщик; эти помалкивали и держались за спиной у всадника, поскольку Фома был их господином.

Все четверо выглядели уставшими после дороги, но не более того; никакая явная примета не указывала на то, что они побывали в сражении или в какой-либо иной леденящей кровь переделке. Однако с тех пор, как Эсперанс начал превращаться в чудовище, чутье у него обострилось, и он легко уловил запах пережитой опасности и грядущей угрозы, и особенно так пахло от волос Фомы.

Этот Фома был высокий и костлявый; руки и ноги его казались длиннее, чем требовалось. На вид ему было лет двадцать, может, и меньше. Его широкоскулое лицо легко краснело. Темные волосы, густые и жесткие, слегка вились; серые глаза с желтыми искорками вокруг зрачка глядели на мир с дерзостью и любопытством.

«Пестрые глаза, — подумал Эсперанс, — признак красоты, змеиного характера, любви к переодеваниям, включая переодевание в девицу, склонность навещать чужих жен; а еще доброе сердце и дурную репутацию».

По желтым пятнам в глазах Фомы Эсперанс понял, что того ожидает беспокойная жизнь, и на миг пожалел его, а пожалев сказал:

— Пусть ваши люди, сир, устраиваются с людьми сира Ива, а вас я проведу в хорошие покои и распоряжусь об ужине.

— Мне бы просто… лечь, — выговорил Фома и начал крениться в седле.

* * *

С тех пор, как замок Керморван возвратился в реку обычного житейского течения, возникла там и потребность в лекаре. Но поскольку люди в Керморване болеть, а паче того выздоравливать не умели, лекарей они страшно боялись, считая их всех колдунами. Если исцеление больного почему-либо не наступало, оставшиеся в живых больные пытались убить врачевателя, полагая, что таким образом добьются желаемого. По этой-то причине крестьян не лечил никто, а в замке пользовал Эсперанс.

Фому перенесли в большой зал, где висели гербовые щиты, и уложили на широкую скамью. С него сняли плащ, кольчугу и одежду, оставив в одной рубахе. Люди Фомы устроились у стены, не сводя глаз со своего господина, который сделался бледен и немыслимо костляв, словно исхудал до состояния полускелета за несколько минут и оттого ослаб свыше всякой меры.

Прибежали прислужницы с кувшинами воды, с тазиками и полотном для перевязки. Все они были немолодыми и некрасивыми, и Фома, хоть и помирал от потери крови, успел это заметить своими хитрыми желто-серыми глазами.

Эсперанс же ловко содрал с Фомы старую повязку и наложил новую, от которой Фоме было и больно, и спокойно; она и мешала дышать, и обещала скорое выздоровление.

Люди Фомы наконец ушли отдыхать, женщины остались прибирать зал, а Фома, опираясь на руку Эсперанса, перешел в покои, где имелась кровать, и повалился на нее.

Эсперанс сказал:

— Мой господин — человек чувствительный. Не вздумайте завтра падать при нем без сознания. Его это огорчит.

— Мне говорили, что сир де Керморван молод, — ответил Фома. — Но что-то в это с трудом верится.

— Почему это? — насторожился Эсперанс.

— Пер Дьё! Потому что все его служанки стары и безобразны.

— Не хватало еще моему господину молодых и красивых служанок! — ответил Эсперанс. — Таковые-то его и погубят.

— Почему?

— Потому что ему ни в коем случае нельзя прилепляться к женщине, благородной или худородной, доброй или злой, ни душевно, ни телесно; как ни поверни, добром это не закончится.

— Почему это?

— Потому что сир де Керморван проклят.

Фома вздрогнул, и от Эсперанса это не укрылось.

— Вам-то чего бояться? — презрительно бросил капитан. — Вас это никак не касается; свое проклятие вы содержите в себе и до срока остаетесь над ним полным господином. Когда же настанет ваш час, вы сами себя проклянете; но до этого еще не дошло.

Фома же сказал:

— Ради Бога, добрый капитан, дайте мне воды и оставьте в покое.

— А, — преспокойно отозвался Эсперанс, — это мне сделать не трудно.

Он подал Фоме воды и вышел, а Фома почти тотчас заснул.

* * *

Сир Ив оказался совсем не таким, как представлялось Фоме по рассказам, но Фома благоразумно скрыл свои мысли.

Вышло так, что Эсперанс заснул во дворе замка, возле колодца; вода в глубине земли нашептывала ему такие увлекательные сны, что Эсперанс спал, не просыпаясь, до полудня и таким образом не предупредил Ива о норманнском госте.

Вот вышел сир Ив в большой зал, где некогда вел беседу о своем наследии с сиром Враном, и вдруг увидел там незнакомого человека. Человек этот, одетый просто, в темную одежду, но с благородной осанкой, стоял, расставив ноги и заложив руки за спину, и рассматривал гербы.

Заслышав шаги Ива, он обернулся.

— Наконец-то молодое лицо! — воскликнул он. — Позови своего господина, дружок.

— Это я, — сказал Ив, чуть покраснев. — Я Ив де Керморван.

Тотчас бурно покраснел и незнакомец.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я дурно спал. И плохо вижу. — Он поднес руку к глазам. — Боюсь, это от потери крови. Собственно, я искал…

— Да, — сказал Ив немного рассеянно, но с сердечной улыбкой. — В таких случаях советуют выпить красного вина. Это помогает, потому что красное вино того же цвета, что и кровь, и точно так же способно вмещать в себя часть человеческой души. Но потеря вина не приводит к потери жизни, потому что вино, в отличие от крови, содержит в себе человеческую душу лишь в малой степени, и притом не какого-то определенного человека, но человека вообще, так что вино способно на убийство не более, чем любая другая абстракция… Однако расскажите, как получилось, что вас ранили на моей земле!

— Это произошло не на вашей земле, сир, а севернее и восточнее, в Нормандии, — ответил незнакомец. — Меня зовут Фома, сир, а моего отца — сэр Джон, и он шериф Уорвикшира; он вассал графа Уорвика.

— Мне жаль, что по дороге сюда с вами приключилась неприятность, — сказал Ив. — Вы прибыли ночью?

Фома кивнул, наблюдая за Ивом. Тот держался приветливо, спокойно, но как будто отстраненно — словно глядел откуда-то из-под воды.

— Я слыхал, сир, — начал Фома, — что над этим замком тяготеет какое-то проклятие.

— Не над замком, а надо мной, — поправил сир Ив. — Но времени этому проклятию — всего девять лет, а через девять лет оно утратит силу, и я смогу наконец жениться.

— Девять лет — долгий срок, — заметил Фома.

— Когда я только родился, оставалось не девять, а целых сто пятнадцать лет, — отозвался сир Ив. — Вот это было действительно долго! А девять-то лет подождать будет совсем нетрудно. Всего же проклятие было наложено на четыреста тридцать лет.

— И как вам удалось скостить целых сто с лишком лет? — воскликнул Фома.

— Несколько лет я честно прожил на земле, с первого дня и до последнего, а другие годы провел на дне Озера Туманов, — объяснил Ив. — Когда я вышел на поверхность земли, то оказалось, что минуло целых сто лет. И я увидел мой замок неправедно захваченным; только Божий суд и помог мне вернуть мое наследие.

При этих словах Фома отвел глаза.

Сир Ив догадался, что тот сомневается в услышанном, и спросил:

— Кажется, вы мне не верите, сир?

— Как я могу вам не верить, сир, — тотчас возразил Фома, — если ваш человек принял меня в замке с такой любовью, и позаботился о моих недугах, и уложил в мягкую постель?..

Тут Ив боковым зрением приметил косматого человечка, некогда встреченного им в Броселиандском лесу; человечек этот кривлялся на самом краю обозреваемого мира, показывал кулачок, заросший жесткой шерсткой и далеко высовывал тонкий и вертлявый синий язык.

Неожиданно Ив понял, что его левый глаз пополз под бровь, наверх, к самому лбу, намного опережая правый, так что ему пришлось удержать этот непослушный глаз пальцем. Ему подумалось: нехорошо, если приезжий рыцарь это заметит. Он прикусил губу, надеясь слабой болью отвлечь свой глаз от движения, но только прокусил кожу до крови. Губа оказалась сухой и жесткой, как у ящерицы.

А косматый человечек выплясывал у самых ног сира Ива.

— Не спрячешься, братец, не спрячешься ты от чужих людей! — взвизгивал он. Голосок его звучал очень тихо, как будто доносился сквозь одеяло, но Ив слышал его совершенно отчетливо. — Все увидят тебя, братец, все поймут, кто ты такой.

— Брысь! — сказал ему Ив.

И тотчас глаз под его пальцем вернулся на прежнее место.

Молодой рыцарь уставился на Ива с изумлением.

— Это вы мне, сир? — осведомился он. — Это вы мне сказали «брысь»?

— Что? — Ив моргнул. — Нет, конечно. Как вы могли такое подумать! Вы же мой гость. О чем мы говорили?

Фома сказал:

— О том, что Бог всегда будет на стороне того, кто лучше вооружен и сам по себе сильнее. А будь сила всегда на стороне правого, не сумел бы, к примеру, Лестер одолеть меня и еще четверых противников на одном турнире, потому что характер у Лестера злой, и нравы у него низкие, и с женщинами он поступает грубо, а в довершение всего он жадный, — высказался Фома. — А в Божий суд я никак поверить не могу, сколько ни стараюсь. Только не говорите этого графу Уорвику, потому что он огорчится.

— Как можно не верить в то, что есть и существует как закон? — удивился Ив. — Вы же норманн, а Божий суд — норманнское установление!

— Мне-то откуда знать! — ответил Фома с досадой. — Человек или верит, или не верит. Граф Ричард говорит, что вера — драгоценный дар, но только не один, а целая корзина. В ней разные лежат драгоценности. — Он вдруг пристально посмотрел на Ива, как будто усомнился в том, что тот его понимает.

Но Ив понимал:

— Это как если бы рубин означал веру в Господа Иисуса, а изумруд — веру в Пресвятую Матерь Божью, а аквамарин поменьше размерами, чем изумруд, — веру в святого Гвеноле, а нить жемчужин — во все чудотворные часовни, что выстроились на бретонском берегу, а слиток золота — в Святого Михаила…

Фома сказал:

— Вроде того. Но там лежат и более мелкие, менее ценные камни, которые означают веру в справедливость законов, веру в Божий суд, веру в женскую любовь… Есть там и совсем никудышные вещи, которые люди принимают за хорошие, вроде веры в дурное влияние черных кошек…

— Я не верю в черных кошек, — сказал Ив.

— В вашей корзине нет этой штуки, — кивнул Фома. — А мне не досталось ни аквамарина святого Гвеноле, ни вашей жемчужной нитки, — просто потому, что я родился в другом месте, полагаю. Нет у меня и веры в женскую любовь. А еще я считаю, что Божьего суда не существует.

Ив же на это ответил:

— Однако случилось все так, как случилось, то есть замок Керморван вернулся ко мне, а сир Вран, мой дядя, лег в могилу.

— Не тот ли это сир Вран, который прожил больше сотни лет?

— Так и есть.

— Как же вышло, что вы — его племянник?

— А, ну это совсем просто! — обрадовался Ив. — Видите ли, моя мать, которая вышла замуж за моего отца, имела младшего брата. И этим братом как раз и был сир Вран. Поэтому он — мой дядя.

— Но вам же не сто лет?

— Думаю, сир, мне столько же лет, сколько и вам, но время бежит то быстрее, то медленнее, и если войти в Озеро Туманов, то там…

Тут лохматый человечек сильно поддал ему под коленки и, дернув за полу одежды, пропищал:

— Осторожней, братец! Зачем этому норманну знать про наше озеро?

— Убирайся к своему отцу дьяволу, — сквозь зубы проговорил сир Ив. И несильно топнул ногой, стряхивая человечка.

Фома раздул ноздри, потому что разозлился.

— Второй уже раз вы говорите мне нечто неподобающее, сир!

Ив удивленно посмотрел на него.

— Я с вами сейчас не говорил, — ответил он. — Лучше вот о чем подумайте, сир: вот вы очень удачно сказали про могилу. Ну, что мой дядя лег в могилу.

— Это вы сказали, — возразил Фома. Ему вдруг захотелось закончить странный разговор парой добрых ударов. — Я же ничего подобного не говорил, потому что вовсе не люблю могилы.

Но Ив пропустил эти слова мимо ушей.

— В аббатстве Креси-Гранж сохранилась моя могила, — проговорил Ив задумчиво. — Хочу как-нибудь навестить ее.

— Вы полагаете, это смешно? — поинтересовался Фома.

— Смешно? — Ив надолго замолчал, разглядывая гостя. — У англичан странное представление о смешном, — наконец высказался он. — Англичане странно смотрят на вещи. Это потому, что вы живете на острове. Житье на острове сильно влияет на человека. Житель побережья всегда может уйти в глубь материка, но жителю острова приходится для начала садиться на корабль, а это совсем другое дело… Тот человек, что лежит в моей могиле, умер за меня, я заплатил за то, чтобы его имя выбили на камне, но и этого оказалось недостаточным, чтобы кто-нибудь запомнил бедолагу. Один лишь я его, кажется, и помню, а все прочие твердо верят, будто это я погиб и погребен в аббатстве. Кроме тех, конечно, — прибавил сир Ив, — кто знает, что я жив. Но и они почитают ту могилу моей, а это уже ни в какие ворота не лезет!

* * *

Трапезу наконец подали; принесли неразбавленное красное вино, чтобы Фома мог частично восполнить потерю крови. Явился и заспанный Эсперанс. С его появлением разговор принял более понятный для Фомы характер: Эсперанса в первую очередь занимали обстоятельства, при которых норманнский рыцарь был ранен.

Фома говорил сперва неохотно, но потом увлекся. Эсперанс все подливал ему красного вина лекарской рукой, а лекарская рука у него была тяжелее той, которая держала меч, потому что убить человека проще, чем исцелить его. Вот Фома и не нашел в себе силы противиться, и постепенно рассказал о себе гораздо больше, чем намеревался изначально.

В те времена — как, впрочем, и в любые другие, — рассказывать о себе означало по большей части рассказывать о тех, кого повидал и с кем дружил, либо враждовал. Вот Фома и начал с графа Ричарда Уорвика, который, как уже говорилось, был его сеньором и крестным, и образцом для подражания, и самым великим из существующих рыцарей.

Фоме было лет тринадцать, когда его отец, шериф Джон Мэлори, взял его на большой турнир возле замка Буврей. Дело было в августе; граф Уорвик праздновал новую большую победу над французами.

В день турнира Фома встал ни свет ни заря и обошел весь замок. Старый сержант его отца Чапстоу взял мальчика за руку и отвел в подземелье, чтобы показать диковину.

— Я не хочу в подземелье, — сказал Фома. — Я хочу увидеть пленника Ксентрайля, которого, говорят, захватил крестный.

— Мессира Ксентрайля вы, маленький господин, увидите на турнире, потому что граф Ричард, да благословит его Бог, обращается с ним как с ровней и непременно посадит рядом с собой и своей дочерью, леди Талбот, — ответил сержант, — а этого пленника он никому не покажет, и оттого увидеть его будет вам особенно любопытно.

— Да кто же он такой? — приставал Фома, пока они спускались по ступенькам.

Чапостоу посмеивался да помалкивал.

Наконец они очутились перед темной комнатой, вход в которую был забран решеткой, так что в каждый миг можно было, если посветить факелом, увидеть, чем занят запертый внутри человек.

Чапстоу взял факел и поднял его так, чтобы Фома мог посмотреть.

Фома прилип к самой решетке.

Свет и тени перебегали по камням, чередуясь и смешиваясь, а затем вдруг разделились: свет стал просто светом, а тьма превратилась в человека и зашевелилась. От неожиданности Фома отскочил от решетки, и тут человек выпрямился во весь рост и посмотрел ему в глаза.

Это оказался бедно одетый юноша, почти мальчик, с прозрачными, почти бесцветными глазами на очень бледном лице. Он медленно протянул к Фоме руки и заговорил на несуществующем языке. Голос у него оказался мелодичный, так что поначалу Фоме почудилось, будто он поет.

Сперва Фома жался к сержанту, а затем чудный голос завладел его сознанием, он перестал испытывать страх и вновь приблизился к решетке. Юноша продолжал вещать, а затем, так же внезапно, замолчал и возвел глаза к потолку в безмолвной молитве.

— Пусть он скажет что-нибудь еще! — потребовал Фома у сержанта.

— Невозможно, маленький господин, — ответил Чапстоу. — Даже шериф не может заставить его говорить. Да что там шериф — этот мальчик и графа Ричарда, да благословит его Господь, не слушает, а слушает только голоса своих святых и повторяет за ними.

— Если мальчик повторяет за святыми, — удивился Фома, — то почему ни словечка из сказанного понять невозможно?

— Потому что святые говорят с ним по-французски, — отвечал сержант.

- Да как же могут святые говорить по-французски, когда Господь и Святой Георгий, и все благоразумные святые — на стороне англичан? — изумился Фома.

— Кто знает, мой маленький господин, отчего случаются те или иные вещи, — отвечал сержант. — Да только этот пастушок был захвачен вместе с сеньором Ксентрайлем. Ксентрайль оборонял его как величайшую драгоценность, потому что именно этого мальчика прочили на место той орлеанской колдуньи, которую сожгли в мае сего года в Руане.

— Да как же можно прочить мальчика на место той колдуньи? — не понял Фома. — Граф Ричард говорил, будто она, как и Фея Морриган, обладала магической способностью лишать воинов их силы и мужества и таким образом, используя колдовство, побеждать врагов. А граф Ричард видел ее лицом к лицу и разговаривал с нею, и он признавался моему отцу, что никакая женщина и никакой мужчина не внушал ему столь большого ужаса и отвращения.

— Граф Ричард был с нею добр, — заметил Чапстоу. — Я ведь тоже видал колдунью: стриженая девка ростом с дюжего сержанта, но голос у нее ласковый и звонкий. Граф Ричард предложил ей жизнь и свободу за клятву никогда не брать в руки оружие, да она лишь рассмеялась в ответ. До сих пор мороз бежит у меня между лопаток, как вспомню этот смех!

— Но отчего же граф был добр с нею, если она злая колдунья?

— Оттого, что лучше войти в дружбу с колдуньей, нежели враждовать с нею, — ответил сержант. — А этот пастушок, — он махнул в сторону камеры, — сдается мне, просто слабоумный. Но поглядеть на него все-таки стоило.

Шериф Джон Мэлори в турнире не участвовал, зато граф Ричард выехал с копьем и поразил одного за другим нескольких противников.

Леди Талбот рукоплескала своему отцу, а рядом с ней от души приветствовал своего знатного пленителя Потон де Ксентрайль, тридцатилетний дюжий красавец, в одежде богатой, но разорванной, и с цепями на руках и ногах. Его нимало не смущало такое положение, потому что еще вечером, за ужином, граф Ричард сообщил ему решение обменять его на мужа своей дочери, который также находился сейчас в плену.

Турнир шел своим чередом, а под конец выехал какой-то Неизвестный Рыцарь и одолел того, кто едва не был объявлен победителем.

Фома весь извелся от любопытства: кем был этот Неизвестный?

Сэр Джон же сказал сыну, посмеиваясь:

— Есть одна примета, которую невозможно подделать: посмотрите, сын мой, на руки Неизвестного.

Фома смотрел, пока в глазах не зарябило, но ничего приметного не обнаруживал. Тогда сэр Джон сказал:

— Правая рука у этого рыцаря длиннее левой, а левая — короче. Ради этой приметы его называют «Прекрасные Руки», и редкому рыцарю удается одолеть сэра «Прекрасные Руки». Теперь-то вы узнали своего крестного? Граф Ричард — большой шутник и любит переодеваться, а чтобы скрыть свои руки привязывает к локтям множество лент и женских рукавов. Все это развевается и сбивает с толку; только меня не проведешь — я узнаю его по осанке и повороту головы.

* * *

— Вот с этим-то Ксентрайлем я и повстречался по дороге в Керморван, — рассказывал Фома. — Со времени того турнира, когда я видел его впервые, прошло, стало быть, лет пять или шесть. В недобрый для меня час вернулся он на север!

— А что стало с тем пастушком? — спросил сир Ив.

Фома на мгновенье сбился, затем пожал плечами:

— Помер той же осенью: дурачки долго не живут.

— Что делает Ксентрайль в окрестностях Керморвана? — насторожился Эсперанс.

Фома покачал головой:

— От того дня, когда меня ранили, до того дня, когда ты, славный капитан, наложил мне повязку, мы успели проделать немалый путь: Ксентрайль нанес мне урон в окрестностях Онфлера. Да разве вы не слыхали о мятеже, который подняли французские капитаны? Нормандские города один за другим отложились от Англии. Местные жители кричат, что мы-де не способны оберегать их от разбойников; только одно и делаем, что душим поборами, а когда уходят английские сборщики налогов, приходят французские разбойники… Ксентрайль же обещает этим несчастным недоумкам оставить на их шее одних только французских разбойников, а английских сборщиков исключить.

— Одиночное бремя лучше, чем двойное, — заметил Эсперанс между делом.

— Беспорядки начались еще прошлой осенью, да так все и тянутся, — продолжал Фома. — Граф Ричард посылал большие отряды, и на исходе зимы мы повесили людей больше, чем в предыдущие пять лет. Было приказано никого не арестовывать и в тюрьмы не заточать; всех казнить на месте. Это не прибавило любви к англичанам, но разбойников стало меньше. Поэтому я и смог проехать через те земли и, по крайней мере, остаться в живых.

Эсперанс ловко подал Фоме последний стакан вина, после чего на руках отнес обмякшего Фому в постель и закутал в одеяло.

— Оба его лучника и копейщик притворяются, будто не понимают, когда я пытаюсь их расспрашивать, — сообщил Эсперанс Иву. — Вот чего я никак в толк не возьму: для чего английский юнец прибыл в Керморван?

— Так ведь на него по дороге напали, — нерешительно произнес сир Ив. — Думаю, он искал у нас убежища.

— Мой добрый господин, по дороге от Онфлера до Керморвана он мог найти десятки убежищ, — возразил Эсперанс. — Но почему-то ни одним из них не воспользовался, а спешил сюда, словно кто-то кусал его за пятки и подгонял в нашу сторону.

— Стало быть, изначально этот Фома и направлялся в Керморван, — сказал сир Ив, — да только я не вижу в этом ничего подозрительного. Должно быть, у него есть к нам какое-то дело, и рано или поздно он все об этом расскажет. Не может ведь он приехать сюда по делу и ни словечком о том не обмолвиться?

— Да хоть бы он и молчал, как мертвец, или лепетал на непонятном наречии, как тот пастушок, которого прочили на место колдуньи Феи Морриган, — отвечал Эсперанс, — утаить от меня свои мысли он не сумеет.

— Ты научился читать чужие мысли, Эсперанс? — удивился сир Ив. — И даже те мысли, которые думаются на чужом языке?

— Я-то нет, — отвечал капитан, — а вот то чудовище, которое оживает во мне, — оно и не на такое способно!

* * *

День тянулся и тянулся, а гость все спал да спал. Сир Ив разложил на большом столе карту, где были нарисованы города, и реки, и леса, и разбойники, и чудовища, и дикие звери, и домашняя скотина, и наклонился над ней, пытаясь пальцами измерить расстояние от Онфлера до Керморвана и от Руана до Кале. Замка же Бурвей на этой карте не было.

Рассказ Фомы сильно поразил сира Ива, и в первую очередь потому, что Фома говорил о своем детстве: в этом сир Ив видел признак большого доверия. Ведь в детские годы человек слаб, беззащитен и сильно зависит от других людей. Рассказывать о таком означает признаться в том, что было некогда время слабости и зависимости. А для рыцаря это большая досада.

Но Фома, похоже, не опасался выставить себя слабым, по крайней мере, перед Ивом и Эсперансом.

Сир Ив повидал в жизни королей и корриганов, а Фома видел дурачка, героя и своего врага, который впоследствии нанес ему сильную рану.

— Он совсем другой, не такой, как я, — заметил сир Ив, обсуждая со своим капитаном гостя.

Эсперанс захохотал:

— Мой господин, да таких, как вы, во всем свете не сыскать! А таких, как этот Фома, — целая телега.

— Нет, Эсперанс, этот Фома тоже особенный, — сказал сир Ив, но не стал объяснять, почему.

А в углу сидел Ян, которого до сих пор никто не замечал, и тихонько чертил на своей восковой табличке. С каждым днем у него получалось все лучше и лучше, и он попеременно чертил то буквы, которым научил его капеллан, то разные картинки.

И сейчас Ян вдруг взял да и сказал из своего угла:

— Я так думаю, граф Ричард Уорвик зачем-то нарочно прислал сюда этого норманна. Он хитрый, граф Уорвик.

Эсперанс и сир Ив разом повернулись в тот угол, куда забился Ян.

Эсперанс хотел было поставить Яна на место и даже, может быть, прибить его, но Ив заговорил первым, поэтому-то Эсперанс и промолчал.

Ив спросил:

— Откуда тебе это все известно?

— Поговорил с одним английским лучником, — объяснил Ян.

— Как тебе это удалось, если никто из них не понимает нашего языка, а ты не говоришь по-английски? — удивился Ив.

— Я сумел столковаться с голландцами, — ответил Ян. — Англичане это тоже умеют. Вот мы и нашли общий язык.

Эсперанс засмеялся:

— Наверное, он их нарисовал.

Ян чуть покраснел:

— А что, если и так?

Эсперанс только махнул рукой, чтобы Ян продолжал. Тот и продолжил:

— Они говорят — граф Уорвик очень хитрый, и у Фомы здесь важное дело. Они беспокоились, что Фома помрет, и тогда их повесят за то, что не уберегли молодого господина, но теперь, Божьей милостью, Фома останется жить. Вот они и расслабились и стали отчасти болтливы. Граф Уорвик…

Но сир Ив перебил Яна:

— Не пристало тебе даже имени этого знатного человека произносить, не то что высказывать о нем какие-то суждения.

Ян опустил глаза, но все-таки в свое оправдание сказал:

— Если судьба мне стать художником, то я буду изображать не только знатных людей, но и самого Господа на своих алтарях и картинах; почему же теперь нельзя мне упоминать имя графа Уорвика?

— Изображать ты волен кого угодно, но не судить, — ответил сир Ив. — И не важно, восхваляешь ты или хулишь; не твоего ума это дело.

— Да как бы я, в таком случае, рассказывал бы вам о том, что удалось выведать? — Ян покачал головой. — Для чего же я выведываю и расспрашиваю, и приглядываюсь, и рисую, и шпионю, и даже составляю некоторые буквы, как не для вашей милости?

— Рассказывать ты можешь мне, — сказал Эсперанс. — А уж я передам сиру Иву в таком виде, чтобы никого не оскорбить.

Ив же в эти минуты думал о том, что, наверное, со своими строгостями хватил лишку: Ян только ради него и старался и уж точно не собирался никого оскорблять.

И еще он думал об Эрри, которого назвал своим братом, и о Нане, чью свободу не хотел отбирать, и о разных клятвах, которые давал себе касательно этих людей. Однако у Яна-то шкура оказалась потолще, чем у прочих, хоть и был он художником и носил не воинское платье, а полумонашеское.

Ян только и сказал:

— Это уж как вашей милости будет угодно; просто я посчитал, что лишние сплетни никому еще не вредили, если они не о вас самих.

— Вот и хорошо, — оборвал его Ив, — а теперь помолчи.

Ян так и сделал и снова уселся в своем углу, уткнувшись в восковую табличку. Ив снова смотрел на карту, глубоко задумавшись, но потом слишком пристальный взгляд Яна заставил его вновь обернуться:

— Что ты делаешь, Ян?

— Молчу и не высказываю суждений.

— Это ты ответил мне на вопрос: чего ты не делаешь; я же спрашивал тебя о другом.

— Рисую вашу милость.

— И какова же моя милость? — спросил сир Ив.

— Если вы говорите о милости, то ее мне вполне довольно, хотя иногда она отдает горклой кашей и попахивает розгой, — сказал Ян. (Сир Ив удивленно поднял бровь: он никогда не бил своих слуг). — Если же о той милости, которая ваша милость, то здесь я прошу всяческого ко мне снисхождения: вы так неподвижно сидите, что грех было бы этим не воспользоваться.

— Просто покажи, — сказал Ив, протягивая руку, и Ян послушно вложил ему в пальцы дощечку.

На рисунке, сделанном уверенными штрихами, был изображен сир Ив, и при том весьма узнаваемо: лицо с мелкими, почти девичьими чертами, уныло опущенные уголки рта, задумчивый взгляд. Только вот глаза сира Ива на рисунке сильно косили, и один был расположен гораздо выше другого.

— Видать, не очень-то ты меня любишь, если нарисовал таким уродом, — заметил Ив, возвращая дощечку.

Ян так и вспыхнул:

— Если бы я не любил вашу милость, то льстил бы вам и рисовал вас писаным красавцем! Потому что счел бы вас дураком, который этому поверит. Но коль скоро я землю под вашими ногами целовать готов, то и рисую вас как есть, со всеми изъянами и недостатками, которые только ваши и никому в мире больше не принадлежат.

Сначала Ив подумал, что это, пожалуй, дерзость, и начал вспоминать, как следует за дерзость наказывать; потом ему на ум пришло, что для каждой категории людей существует свое наказание, и там, где простолюдина следует высечь, знатному человеку надлежит отрубить голову, и наоборот: там, где знатного человека просто отпустят, простолюдина вздернут, а то и четвертуют; из этого следовало, что сперва надлежит определить разряд и положение Яна, который, с одной стороны, определенно был простолюдином, а с другой, по дару художника, стоял выше даже многих знатных людей…

Дальше Ив начал вспоминать других людей, с которыми он когда-либо встречался, и разговоры, которые он с ними вел, и уроки, которые он от них получал; он вспомнил и Креси, и графа Уорвика — не нынешнего, а прежнего, и умирающего короля Богемии, — и в конце концов так глубоко задумался, что совершенно позабыл о Яне.

Ян же сначала ждал, потом попятился назад и замер: что случится? А ничего не случилось; и Ян отошел еще на несколько шагов; опять ничего. Тогда он незаметно выскользнул из комнаты.

Глава десятая

ВЕСТИ ИЗ ГОЛЛАНДИИ

Одни только старые служанки! В жизни не поверит Фома, чтобы такое было возможно и чтобы в замке не нашлось ни одного свежего женского личика, ни одной пары ласковых женских рук, которые не были бы покрыты морщинами! Наверняка хоть одна где-нибудь да прячется; не в состоянии молодой мужчина жить в окружении одних только старух да солдат!

О том, что говорилось о проклятии, Фома не слишком-то задумывался. По здравом размышлении он нашел всю эту болтовню смехотворной. Если в первую минуту Фому можно было смутить и даже сбить с толку, то на второй минуте Фома начинал сомневаться, а к третьей приходил к выводу, что его пытаются одурачить.

Это не столько сердило, сколько развлекало его: он не переставал дивиться легковерию людей!.. Неужто они воображают, будто Фому Мэлори так просто ввести в заблуждение?

Словом, пробудившись среди ночи и чувствуя себя ощутимо лучше после лечения Эсперанса, Фома отправился бродить по замку в поисках какой-нибудь податливой красотки. Он прихватил с собой факел и выбрался из отведенных ему покоев. Замок Керморван был невелик, поэтому Фома не сомневался в том, что быстро отыщет искомое.

Но вышло так, что он заблудился, и скоро лестницы и переходы сами собой привели его в заброшенную часть башни, вход в которую обнаруживается случайно, а выход не находится вовсе, сколько ни блуждай, сколько ни размахивай факелом, сколько ни вглядывайся во тьму коридоров.

В конце концов, Фома решился закончить ночь там, куда завела его недоверчивость, то есть где попало; утром он выберется наружу и, если повезет, сир Ив ничего не узнает об этой глупой вылазке.

Едва только он смирился со своим положением, как увидел впереди отворенную дверь и блеснувший свет. Фома тотчас направился в ту сторону — да так уверенно, словно его позвали.

Каково же было его удивление, когда он увидел маленькую каморку, почти целиком занятую кроватью, и на этой кровати капитана Эсперанса!

— Входите, сир, — приветствовал его Эсперанс, садясь на кровати. Фома попятился и совсем было собрался дать деру и только в последний миг передумал. — Любопытство может стать весьма опасной чертой характера, хотя беды ваши произойдут не от этого, — продолжал Эсперанс.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что сказал. Входите же и садитесь рядом со мной; я расскажу вам, что это за комната, а вы мне — из каких неприятностей уже успели выпутаться.

Фома пожал плечами и рассудил про себя так, что ничего постыдного он не сделал да и не собирался делать; что до капитана — вряд ли тот причинит вред гостю своего господина по столь ничтожному поводу, как ночные блуждания по замку в обществе одного только факела.

Поэтому Фома смело вошел в комнату и уселся на кровать рядом с Эсперансом. Дверь тихонько закрылась сама собой.

Фома поневоле поежился, а Эсперанс рассмеялся:

— Почти сто лет это было местом заточения одного невинного существа. Каково это, дорогой сир, вдруг очутиться взаперти?

— Кажется, ничего более страшного и представить себе нельзя, — Фома передернул плечами, как будто ему было холодно. На кровати лежало покрывало, но воспользоваться им Фома не осмелился.

— А она провела так долгие годы прежде, чем один человек посмел освободить ее, — сказал Эсперанс. — Та узница.

Фома посмотрел на него, и ему вдруг почудилось, будто на плечах капитана растут длинные темные перья, а локти заканчиваются большими когтями. Лицо же и все прочее у Эсперанса оставалось совершенно как прежде.

Эсперанс сказал ему:

— Вижу, вы кое-что замечаете насчет меня, но этого вам бояться не следует. Среди моих предков были чудовища, и иногда их кровь оживает во мне. Она добавляет мне печали и проницательности, но не более того. А теперь отвечайте мне прямо: что вы на самом деле ищете в Керморване, сир?

Фома растянулся на кровати и уставился в потолок. Дверь в комнату опять приоткрылась — где-то в коридорах гулял сквозняк. Открытая дверь успокоила Фому, и он признался:

— Я не поверил вам насчет старых служанок. Что это за проклятие такое, которое не позволяет человеку вступить в естественную связь с женщиной подходящего возраста? Сир Ив показался мне человеком юным, задумчивым, но вовсе не глупым и не бессильным.

— Даже опытный грешник не в состоянии на глаз распознать чужое бессилие, — возразил Эсперанс. — Вы же грешник малоопытный, поэтому, уж простите меня, сир, я сомневаюсь в вашей проницательности.

— Хотите сказать, господин ваш не в состоянии овладеть женщиной? — изумился Фома.

— Я вовсе не это сказал, — заметил Эсперанс. — То естественное, о чем вы твердите, вполне подвластно и моему господину, и, думаю, он уже не раз этим пользовался. Проклятье же, о котором вас предупреждали, гласит, что ни один из Керморванов не будет счастлив в браке. Лишь через девять лет все это наконец закончится. Сир Ив не намерен рисковать: молодые служанки вызывают у него отвращение, потому что наводят его на мысли о плотской связи с женщиной, а таковая по-настоящему сладка лишь в законном браке.

— Но ведь это не так! — не выдержал Фома. — Дело обстоит прямо противоположным образом: тайная, незаконная любовь, полная опасностей и приключений, — вот источник истинной радости.

Эсперанс устремил на него презрительный взор. Перья на плечах капитана встопорщились, как у рассерженной птицы:

— Вам-то почем знать?

— Да уж знаю, — сказал Фома.

Эсперанс смотрел на него из полумрака, и вдруг Фома понял, что Эсперанс видит его насквозь, и ни одно его глупое приключение с женщинами не остается для капитана тайной, включая и самое дурацкое, с женой арендатора.

О сынке шерифа шла дурная слава с тех самых пор, как тому исполнилось пятнадцать: он любил охоту, а паче того любил женщин, и если выезжал поохотиться на оленя, то в конце концов непременно сворачивал на какую-нибудь заманчивую тропинку и заканчивал день в объятиях молодой девушки. Случалось, это были крестьянские дочки, и потом сэр Джон дарил им деньги на приданое. Но пару раз это были более почтенные дамы, и хуже всего вышло с той женой арендатора, Джоанной Чедмен.

Она была старше Фомы ровно в два раза: ему пятнадцать, а ей тридцать. Она напоила его молоком; с этого все и началось. У нее было круглое, чуть увядшее лицо. Когда Фома увидел мягкие складочки вокруг ее рта, он вдруг почувствовал острую, пронзительную жалость: так отчетливо стала ему внятна скоротечность жизни! Однако скоротечной жизнь казалась только для Джоанны, которая прожила уже больше половины своего срока; а для самого Фомы жизнь, напротив, представлялась бесконечной — он оказался богачом перед обездоленной; но вместе с тем у этой обездоленной имелось нечто, без чего существование богача выглядело пустым.

А Джоанна улыбнулась ему так ласково, что он поневоле потянулся к ней. И она обхватила его щеки ладонями — они были прохладными и пахли молоком и погребом. Она толкала его коленями и посмеивалась, не разжимая губ. Тут Фома потерял голову и сделал то, чего желали их тела.

С той поры и в течение месяца Фома ходил околдованный: как выпьет молока, так начинает пылать, и у него горит кожа и дрожат руки, и ни о чем он не может больше думать, только о Джоанне. В конце концов, он садился на коня и ехал к ней, а у нее всегда находилось то, без чего жизнь Фомы была пуста и безобразна.

Как-то раз на дороге его подстерег сам Чедмен. Поигрывая дубинкой, преградил он Фоме дорогу и встал прямо перед носом у его лошади.

— Добрый нынче день, мой господин, — заговорил Чедмен. — Хорошее время для прогулки.

— Так и есть, — нетерпеливо ответил Фома, не испытывая ни малейшего смущения перед этим человеком: на что годится мужчина, который не в состоянии удержать жену? — И я прошу тебя не мешать мне, а дать продолжить путь.

— И куда же вы, мой господин, направляетесь?

— Кажется, это не твое дело, — заметил Фома.

— Кто знает, — ответил арендатор, — быть может, и мое.

— Это не тебе судить, твое или нет, потому что… — начал было Фома, но Чедмен свистнул, и несколько батраков выскочили на дорогу и стащили Фому с седла. Чедмен занес дубинку, желая хорошенько отходить своего обидчика по ребрам.

Тут Фома схватился за оружие и, лежа на земле, ударил одного из батраков. Тот, визжа, покатился по дороге, а Чедмен стукнул Фому дубинкой по голове, и Фома потерял сознание.

Он очнулся, надо полагать, довольно скоро, потому что Чедмен не угомонился и продолжил бить его по бокам и по голеням, а это очень болезненно. Фома только смотрел на свой меч, валявшийся в траве: теперь до него было не дотянуться. Раненый батрак куда-то сгинул.

В конце концов Чедмен оставил его в покое и только сказал напоследок:

— Попробуйте только словом об этом обмолвиться, мой господин, и добром дело не кончится.

Фома остался один, сам не зная как. Он весь кипел от злости, да поделать ничего не мог: история эта покрыла его сплошным позором с головы до ног.

— Что же, — спросил Эсперанс, — вы и отцу своему шерифу ничего об этом не рассказали?

— Что бы я ему сказал? — вздохнул Фома. — Что навещал жену арендатора и что муж ее поколотил меня дубинкой? Хорош был бы я в глазах отца, коль скоро не сумел отбиться от мужланов! Нет, я скрывал побои и молчал и даже сделал вид, будто позабыл дорогу к дому Джоанны, хотя это было и не так! У меня душа за нее болела: если на меня Чедмен поднял руку, то как же поступил он со своей женой? По правде сказать, я себе места не находил и все искал способа пробраться к ней и потолковать.

— Как же ваш отец обо всем узнал? — спросил Эсперанс.

— А почему бы он непременно узнал? — поднял брови Фома.

— Так ведь он узнал! — настаивал Эсперанс. — Кто открыл ему правду о вас?

— Тот батрак, которого я убил, — признался Фома. — Скрыть эту смерть не удалось, а все потому, что чертов мужлан помер не сразу: он успел добраться до деревни и только там испустил дух. По удару признали, что нанесен он был не ножом, а мечом; кое-кто видел меня на дороге. Пошли по кровавым следам и нашли отпечатки копыт моей лошади. Тут еще приметили синяки на лице у Джоанны, а что я большой охотник до женщин — то было известно еще раньше… Чедмену даже говорить ничего не пришлось, отец и без того сопоставил правое с левым.

Фома поежился. Воспоминание было неприятным: сэр Джон призвал к себе непутевого отпрыска и велел тому снять рубаху.

— А уж история, которую Чедмен записал на моем теле, оказалась простой и короткой, — заключил Фома.

— А что Джоанна? — нахмурился Эсперанс.

— После мужниных побоев она вдруг постарела и забыла о прежних своих желаниях, — ответил Фома. — Я приезжал к ней открыто — договариваться о продлении срока аренды, от имени моего отца, и она говорила со мной как с чужим человеком. И я тоже не видел в ней прежней Джоанны.

— Погодите-ка, — остановил его вдруг Эсперанс, — вы же не могли не отомстить Чедмену. Что вы с ним сделали?

— Украл и зарезал его корову, — ответил Фома. — Он жаловался моему отцу, но тут доказательств никаких не нашлось, и сэр Джон выставил его вон. Впрочем, все равно в Уорвикшире знают, кто я такой и на что способен.

— И вы еще удивляетесь тому, что сир Ив не держит в замке молодых служанок! — воскликнул Эсперанс. — Да если бы здесь и водились таковые, при одном только вашем приближении стоило бы отправить их всех в монастырь, причем под усиленной охраной!

Фома густо покраснел:

— Ты обо мне слишком уж плохо думаешь. Не потому ли, что ты чудовище?

— Чудовища нежны и чувствительны. Ничто так не ранит их, как чужое душевное уродство.

— Я не урод, — сказал Фома.

— Почему же вы не верите в женскую любовь?

— Как я могу в нее поверить, если женщина в любое мгновение может уйти от тебя, просто превратившись в другое существо? Клянусь слезами Господа, чтобы бросить тебя и скрыться, женщине не нужно даже покидать то место, где она находится! Ты видишь ее — а она уже ушла. Ты смотришь на ее лицо — и это другое лицо. Ты осязаешь ее тело — и твое тело не узнает его, хотя еще вчера она толкала тебя коленями и ловила грудью твои ладони! Как это понимать?

— Все, что с вами случилось, объясняется вашей молодостью, — сказал Эсперанс. — А вот чудовище не обманешь. Как бы ни выглядела женщина и где бы она ни пряталась, хоть в глубине своего тела, хоть в темноте былого, хоть на свету грядущего, — чудовище всегда узнает ее.

— Я не урод, — повторил Фома.

Тут Эсперанс вдруг схватил его за руку и спросил:

— Так зачем же на самом деле вы приехали в Керморван?

* * *

Английский корабль с зерном разгружался в гавани; моряки сидели в «Ионе и ките» и смеялись на своем родном, непонятном в Бретани языке; но выпивали они совершенно по-бретонски, и это отчасти мирило с ними местных жителей. Платили же они серебряной монетой с изображением чужого короля.

Сперва в трактире не хотели принимать эти монеты, так что едва не дошло до драки, но затем вовремя вспомнили о справедливом Яблочном Короле: вот кто рассудит и не ошибется!

— Что бы сказал сейчас Яблочный Король? — спросил трактирщик, и тотчас, как по мановению волшебства, все замерло.

Люди уставились туда, где осенью был помост и где короновали сира Ива владыкой Керморвана.

Английские моряки ничего не понимали, но от них и не требовалось понимать: им следовало лишь подождать, пока вызванный из небытия Яблочный Король разрешит новый спор, и при том милостиво и умно, как ни один человек в Бретани и вообще на здешнем свете.

Поклонившись тени своего властелина, люди спросили:

— Ответь нам, Яблочный Король, как поступить! Эти люди привезли нам зерно, но за выпивку платят непонятной монетой. Введут ли они нас в убыток?

И Яблочный Король ответил:

— Вам надлежит принимать их как братьев ради привезенного ими зерна. Видит Бог, каждую первую кружку следует наливать им бесплатно, а их серебряные монеты с незнакомым королем берите без сомнения. Если вы принесете их мне, я обменяю их себе в убыток, потому что я милостив, и добр, и отчасти богат.

— Как же вышло, что ты богат, ваше величество? — вдруг усомнился один из крестьян.

Трактирщик зашикал на него, да было уже поздно — слово вырвалось и прозвучало, и достигло ушей мысленного Яблочного Короля.

А тот лишь рассмеялся и ответил:

— Я собирал сокровища не на земле и не на небе, а на дне Озера Туманов и в лесу Креси, в сумерках; поэтому многие вещи выглядят для меня иначе, чем для обычных людей. Несите мне английские монеты без страха, и я никого не обижу. Но и вы не обижайте английских моряков.

Вот почему в «Ионе и ките» воцарилось общее довольство, и все вместе допивали сидр и вино, выжимая бочки досуха.

Эсперанс и Фома пришли на берег рано утром.

Фома смотрел на корабль широко раскрытыми глазами и наконец сказал:

— Он огромный, как настоящий дом!

— Погоди, пока не очутишься на палубе, да ночью, да в бурю! — ответствовал Эсперанс. — Тогда он сразу перестанет казаться тебе огромным и превратится в скорлупку. Трудно быть человеком посреди моря, Фома, — куда проще быть козявкой среди бесконечности: козявка не осознает бесконечности, а человек осознает море. А чего не осознаешь, в том нет угрозы.

— Мне нужно попасть на корабль, — сказал Фома.

Они поднялись на борт. Корабль под их шагами шевелился, и Фома попеременно делался то красным, то зеленым: не нравилось ему на палубе! Эсперанс же ступал так легко, словно не было для него ничего проще, чем прогулки по волнам.

— Я думал, все англичане прирожденные моряки, — заметил Эсперанс. — Но теперь вижу, что это не так. Видать, я в вас ошибался, мой господин, а сир Ив был прав.

— В чем ты ошибался? — удивился Фома.

— Я считал, что вы обыкновенный и таких, как вы, можно набрать целую телегу в любом английском приходе, а сир Ив сразу увидел в вас что-то особенное, что выделяет вас из числа прочих.

— У меня на сей счет не составлено мнения, — признался Фома. — Знаю только, что злых намерений у меня нет, а вот люди обо мне думают обратное и считают плохим человеком.

— А! — сказал Эсперанс. — Это сильно осложняет жизнь.

— По правде говоря, капитан, граф Уорвик и отправил меня в Керморван только потому, что люди обо мне дурного мнения. Если бы человек с доброй славой отправился в это путешествие, на него обратили бы внимание. Ну а я влеком всяким ветром и в голове у меня тоже ветер; никто не верит, будто сердце у меня как у всех людей — желает подвигов и любви; мне отказывают даже в таких простых желаниях!

— Каковы же ваши истинные намерения? — спросил Эсперанс.

Фома пожал плечами:

— Этого я не знаю… Однако спасибо тебе за беседу: пока мы говорили, я увлекся и не обращал внимания на то, что корабль живой и норовит выскочить у меня из-под ног.

Он остановился у лестницы, ведущей в трюм, и побелел; затем прикусил губу до крови и полез вниз. Эсперанс следовал за ним.

Они оказались в помещении, где стояли бочки и лежали мешки. Под ногами похлюпывало. Где-то в темноте два матроса скребли ведрами, вычерпывая излишек воды.

Спотыкаясь и хватаясь руками о стены и бочки, Фома брел вперед и вдруг наскочил на человека.

От неожиданности Фома вскрикнул, а человек подхватил его и успокаивающе проговорил:

— Тише, мой господин, тише.

Фома обрел равновесие и высвободился:

— Не трогай меня!

Человек тотчас убрал руки и снова сел на мешок, с которого было поднялся.

— Здесь нельзя зажигать огонь, мой господин. Сможете ли вы говорить со мной в темноте?

— Почему бы нам не подняться на палубу? — предложил Эсперанс.

— Нельзя, чтобы меня видели, — возразил человек. — Я жду его милость уже четвертый день.

— Что, и все путешествие ты проделал в этом вонючем трюме? — удивился Фома.

— Такого бы я не выдержал, — слышно было, что человек улыбается.

Эсперанс же сказал:

— Тебе следовало подняться на палубу, а того лучше — сойти на берег. Сир Ив предоставил бы тебе хороший ночлег, и ты смог бы передохнуть перед новым плаванием.

— Я не могу, — повторил человек. — Назовите ваши имена. Я вижу вас — мои глаза привыкли к темноте, но мне необходимо услышать ваши имена. Иначе я не смогу передать вам то, ради чего все это и затевалось.

— Я думал, это затевалось ради того, чтобы доставить в Керморван зерно, — вставил Эсперанс.

— Да, зерно было важной частью сделки. Заем на хороших условиях предоставил Керморвану наш брат Джон Белл; мы знали его как Неемию, — подтвердил человек. — Мое имя — Исаак из Брюгге, и я приходился бы Неемии кровным родственником, если бы он не превратился в Джона Белла, человека Жана де Монфора, и если бы его не окрестил граф Уорвик.

— Этого не может быть! — вырвалось у Фомы. — Не может быть, чтобы какой-то еврей из Брюгге приходится мне братом!

— Если вы крестник графа Уорвика, мой господин, — сказал Исаак из Брюгге, — то это несомненно. Я слышал, что для людей веры Креста такое братство является действительным. Впрочем, иные мало придают ему значения. Однако назовите свое имя, господин, чтобы я выполнил свою задачу, и вы могли бы покинуть этот душный трюм и этот шаткий корабль, потому что, я вижу, находиться здесь для вас мучительно.

— Меня зовут Фома Мэлори, — сказал Фома, — мой отец — шериф сэр Джон из Уорвикшира, член Парламента. Вы правы, граф Уорвик прислал меня в Керморван тайно встретиться с человеком из Голландии и узнать от него важные новости.

— Наша семья многим обязана его милости графу Уорвику, — сказал Исаак, — поэтому мы рады отдать хотя бы часть этого долга.

И он заговорил о герцоге Филиппе Бургундском, а Эсперанс вспомнил, как вчера сир Ив запретил Яну, ради худородности юнца, рассуждать об особах знатной крови, потому что это унизительно и для того, о ком говорят, и для того, кто вынужден это слушать. Да и говорящему чести такое не прибавляет.

Исаак из Брюгге, однако, ничего подобного не чувствовал и говорил из своего мрака спокойно, уверенно, и в его мелодичном голосе переливались высокие ноты, свидетельствующие об удовольствии: сидя на мешке с английской шерстью, в сыром трюме, погруженный во тьму, Исаак наслаждался, удерживая в руках судьбы важных христиан.

— Герцог Бургундский, властитель Фландрии, ничего сейчас так не жаждет, как отомстить англичанам, которые пренебрегли его добрыми намерениями в Аррасе, — негромко, напевно говорил Исаак. — Впрочем, это общеизвестно; Филипп Бургундский никогда не скрывает своих намерений и кричит о них на всех углах. Это обыкновение завелось у него с той самой поры, как было совершено предательское убийство его отца; по этой причине многие называют его «Добрым»; истинно злые объявляют о своих желаниях иначе.

— Разве дело с убийством прежнего бургундского герцога не было улажено в прошлом году в Аррасе? — спросил Фома.

Исаак шевельнулся на мешках. Теперь Эсперанс глядел на него глазами чудовища и хорошо различал красивую бороду и большие глаза с пушистыми ресницами.

Исаак не спеша погладил бороду.

— Наш родственник, поставляющий ко двору Филиппа драгоценные камни и украшающий женщин Бургундии и Голландии ожерельями, диадемами и серьгами, знает через жену одного из его капитанов, что Филипп намеревается атаковать Кале.

— Кале? — Фома фыркнул. — Графу Уорвику, полагаю, известен этот замысел. Ничто так не уязвило бы Англию, как захват Бургундией Кале: ведь этот порт — как нож, нацеленный прямо в сердце Парижа! От каких угодно владений на континенте отказалась бы Англия, только не от Кале. Скажи мне что-нибудь, чего я бы не знал, еврей.

Исаак улыбнулся. Эсперанс увидел это, а Фома — нет.

— Герцог готовит настоящую осаду, которая, если не будут приняты меры, приведет к падению Кале. Он ведет на город армию, собранную во Фландрии.

Фома открыто засмеялся:

— Фламандцы? Нам хорошо известно, какие они воины, эти фламандцы! Пока соберешь их, пока уговоришь сражаться, пока вооружишь, — глядь, половина уже разбежалась по домам! Они ленивы, трусливы и пекутся не о чести, а о выгоде.

— Герцог поставил под копье четыре тысячи солдат, — настаивал Исаак.

— Как же ему это удалось? — Фома не верил своим ушам.

— Могу ли я задать молодому господину один вопрос?

— Спрашивай, еврей, — дозволил Фома.

— На какие деньги англичане ведут свои кампании во Франции?

— Какое это имеет значение, еврей?

— Должно быть, имеет, коль скоро мы живем не в обещанном христианам раю, а здесь, на земле! Прошлой осенью, да и всю зиму англичане потратили много средств в Нормандии, пока вешали взбунтовавшихся крестьян и расправлялись с французскими рыцарями!

— Твоего ли ума это дело, еврей?

— Выходит, что моего; но вы, мой господин, не ответили на мой вопрос: на какие деньги?

Фома молчал.

Эсперанс же сказал:

— Как я слыхал, главным образом — на ту торговую пошлину, которую англичане получают с фламандцев за шерсть.

Слышно было, как Исаак звонко щелкнул пальцами в знак одобрения.

— Верно, христианин! Не зря наш брат Неемия предоставил твоему хозяину выгодный заем: ты понимаешь, что такое деньги и откуда они берутся, а главное — на что они пригодны!

— Деньги на многое пригодны, — обиделся Фома, которого изъяли из разговора, словно неразумного ребенка.

— Итак, фламандцы платят англичанам пошлину за ввоз шерсти, — Исаак вернулся к прежней мысли. — Если Кале будет принадлежать их господину герцогу Бургундскому, они будут избавлены от этой пошлины. Вот что заставило фламандцев отринуть обычную свою лень и встать под копье. Эта армия двинется к Кале в самое ближайшее время, так что следует готовиться к осаде.

— Какая может быть осада, — удивился Фома, — если Кале — это порт? Провизию, оружие и все необходимое можно оставлять морем.

— Но, — Исаак поднял палец, — с моря город будет осажден бургундским флотом. Герцог Филипп обещал фламандцам: если они осадят Кале с суши, он на кораблях подойдет с моря и обложит Кале так, что ни одна лодка не проскочит.

— Сколько же времени ему потребуется на то, чтобы снарядить корабли? — спросил Фома.

— А как вы сами думаете, молодой господин?

Фома прикинул в уме:

— Думаю, месяц.

— К началу апреля Кале должен быть готов встретить неприятеля, — заключил Исаак. — Иначе город упадет прямо в руки Филиппа, как спелое яблоко. Вот о чем я должен предупредить графа Уорвика, причем так, чтобы никто даже не заподозрил о том, что голландские евреи выдали герцога Бургундского англичанам!

Тут Фоме стало дурно, но не от услышанного, а от воздуха и от раны, которая решилась побеспокоить его в самый неподходящий момент. Эсперанс взял его за руку и отвел наверх, на палубу.

«Мысли мои скачут, как ошпаренные, и наступают друг на друга, отчего перед глазами у меня мелькание», — признался Эсперансу Фома, и желтые пятна в его серых глазах горели особенно ярко.

* * *

Вот о чем думал Эсперанс: рассказывать ли сиру Иву о шпионе из Голландии? В конце концов, он решил рассказать ему обо всем, но только после того, как Фома отплывет вместе со своими людьми и тем евреем на английском корабле: это был самый короткий путь до Кале и самый безопасный. Потому что лучше попасть в шторм, чем повстречаться с Ксентрайлем.

Они возвращались в замок пешком, ветер дергал на них одежду, а особенно дерзкие порывы его пытались сбивать путников с ног. Что до связной беседы, то вести ее было невозможно, потому что ветер похищал половину произнесенных слов.

Наконец Эсперанс и Фома покинули берег и смогли перевести дух.

Эсперанс успел обдумать все увиденное и услышанное и сказал Фоме:

— А теперь, если вы хоть в малой степени признательны мне за то, что я перевязал и вылечил вашу рану, и выслушал ваши россказни, и поверил в ваши добрые намерения, и ни словечка не обмолвлюсь об этом моему господину, — поскорей уезжайте на этом корабле не простившись с сиром Ивом де Керморваном, так, чтобы он узнал о вашем исчезновении только на следующий день!

— Но я не могу так поступить — ведь это будет невежливо, — ответил Фома.

— Если вы придете с ним прощаться, он спросит вас о многом, а вы не сможете ему солгать так, чтобы он об этом не догадался, — ответил Эсперанс.

— Да разве он ясновидящий, ваш господин? — возразил Фома.

— После тех ста лет, что он провел на дне Озера Туманов, он начал видеть в людях то, что они стараются скрыть, и при том не прикладывает к тому ни малейших усилий, — ответил Эсперанс.

Но Фома не поверил ему.

Возле «Ионы и кита» они расстались.

Эсперанс шел к замку, покачиваясь на ветру, словно дерево, и пытался угадать — послушается его Фома или поступит своевольно. Но для начала следовало отправить на корабль людей Фомы и позаботиться об их лошадях.

Одолеваемый хлопотами, Эсперанс возвратился в замок, и до вечера они с Ивом разбирали документы касательно условий займа и количества зерна для выпечки хлеба и посевов. Ив читал и перечитывал опись своих земель; пусть эти земли и были невелики, на них жили люди, а голодная весна уже многих довела до крайности. Следовало накормить их как можно скорее и проследить, чтобы они не съели тот хлеб, который надлежит посеять.

— Ведь эти крестьяне не умеют заглядывать в будущее, — сказал сир Ив.

Эсперанс был с ним не вполне согласен:

— Крестьяне смотрят в будущее, однако в очень недалекое.

— На месяц вперед, — предположил Ив.

— Полагаю, на три.

— Думаю, не более, чем на два.

— Скорее, даже не на три, а на пять.

Они приводили аргументы и пересчитывали количество зерна, деля его то на количество дворов, то на количество людей. Впрочем, и в вопросах о том, сколько людей жило в этих дворах, они расходились: кто-то успел умереть, а кто-то ухитрился родиться. Так что все вычисления получались приблизительными.

К ночи Фома в замке не появился, и Эсперанс уже почти совсем было вздохнул с облегчением. Он намеревался препроводить людей Фомы к их господину на корабль рано утром, пока сир Ив будет почивать; но с утра в замок явилось сразу двое из деревни: во-первых, одна женщина, которая умела делать хмельные напитки из молока, и во-вторых, один мужчина, у которого имелась пригожая дочь.

У Ива бывал по утрам озноб, так что Эсперанс закутал его как следует в теплые покрывала и заново раздул угли в жаровне.

Затем он предупредил своего господина о просителях и о существе их дела.

— А в чем существо их дела? — спросил Ив.

— Они недовольны, — ответил Эсперанс. — Их обидели.

— Как будет лучше принять их? — спросил Ив. — В зале, под гербами, как властелин, или в постели, во власти сна и нездоровья, как старший их брат, чьи двери всегда открыты?

— Вы ответили на ваш вопрос, мой господин, — сказал Эсперанс. — Потому что эти люди кричат и плачут, и если ваша любовь их не успокоит, всегда можно набросить на плечи плащ и надавать им по голове тяжелой дубиной.

— Да, — сказал Ив, — это будет истинно по-братски. Пусть сперва войдет женщина — она так кричит, что у меня под волосами начинают мурашки бегать.

Женщина вошла, вдруг оробев и сделавшись очень тихой. Человек, кутавшийся на постели в теплое покрывало, показался ей величавым, как статуя в соборе. Она пробормотала что-то себе под нос, низко склонившись в поклоне, а Ив сказал:

— Говори громче, но только не кричи, как только что кричала.

— Я делаю молочное вино, — заговорила женщина, робко подняв голову. — Никто во всей округе такого не умеет. Я продавала его по хорошей цене, когда получалось, и нынешней весной рассчитывала прожить с этих продаж, да один злой человек пробрался ко мне в дом и украл большой кувшин!

— Ты так страшно кричала из-за украденного кувшина? — удивился Ив.

Женщина кивнула.

Эсперанс подтолкнул ее и прошипел:

— Не маши головой, а отвечай внятно, словами.

— Да, мой господин, — тотчас послушно сказала женщина.

— Ты знаешь, кто украл твой кувшин? — продолжал Ив.

— Англичанин, — сказала женщина и подняла голову. — Вот кто это был. Англичанин.

«Проклятый англичанин», — подумал Ив.

— Ступай, — он махнул ей рукой.

И она вышла с убеждением, что ее дело удачно разрешилось.

Тут вошел второй проситель, мужчина, и сказал, что дочь его уходила с англичанином из дома и вернулась лишь под утро.

— Плакала она или была весела? — спросил сир Ив.

— Она и плакала, и смеялась, — отвечал мужчина, — и по этой примете я понял, что англичанин сотворил над ней непотребство.

— Были ли у нее при себе какие-либо подарки? — продолжал Ив.

— Господь с вами, добрый сеньор, этот англичанин — сущий голодранец! — в сердцах воскликнул крестьянин. — Он украл у нас последний круг колбасы и свел нашу дочь со двора, а потом вернул дочь нашу испорченной, колбасу же не вернул вовсе.

— Было бы удивительно, если бы он вернул колбасу и не вернул дочь, — заметил сир Ив. — А чего ты хочешь от меня?

Крестьянин пожал плечами и растерянно огляделся по сторонам, но никакого внятного ответа дать не смог.

Тогда сир Ив сказал:

— Ступай теперь, потому что у меня есть более важные заботы.

Эсперанс выставил просителей, а сир Ив оделся и сказал:

— Клянусь волосами святой Урсулы, этот англичанин мне заплатит за беспокойство!

— Он ранен, мой господин, — напомнил Эсперанс.

— Тем лучше; я одолею его без труда! — сказал сир Ив.

* * *

Фома и не думал скрываться; Ив увидел его в замковом дворе около полудня: англичанин отдавал приказания своим людям и распоряжался насчет обеих своих лошадей, которых водили по двору и чистили.

Сир Ив спустился во двор, и Фома весело приветствовал его.

— Хорошо провели ночь, как я слышал? — заговорил с ним сир Ив.

— Да уж получше, чем вы в вашем замке, где одни только старухи да солдаты, — отвечал Фома. — Не хотел я вам говорить раньше времени, сир де Керморван: нынче я уплываю на том самом английском корабле, что доставил вам зерно.

Ему подвели коня, и Фома уселся в седло. Копейщик его уже был верхом, а лучники медленно приближались к своему господину, не сводя глаз с сира Ива.

— Вы украли кувшин у одной женщины и честь — у другой, — сказал сир Ив. — А теперь считаете свои дела в Керморване законченными?

Фома пожал плечами:

— Той женщине я заплатил, хотя полагаю, что в разговоре с вами она и словечком об этом не обмолвилась, старая чертовка; что до девушки — за всю ночь ни разу она ни на что не пожаловалась…

— Может, она и жаловалась, да вы не слышали?

Фома нахмурился:

— Никогда в жизни я не прикасался к женщине против ее воли. Потом, бывает, наступает у них раскаяние, но этого я предвидеть не могу. Иногда раскаяние и не наступает. А если вы так и будете жить отшельником, то так и не узнаете, каково это — быть молодым.

Тут он развернул коня и поскакал прочь.

А Эсперанс обратился к сиру Иву:

— Пусть англичанин уезжает с миром, мой господин. Я мог бы снять его стрелой, или догнать и изрубить его мечом, или натравить на него наших крестьян. Я мог бы даже пробраться на корабль и загрызть его спящего — но он везет важную новость графу Уорвику в Кале, и нельзя его останавливать.

Ив хотел было спросить — какую новость, но Эсперанс уже ушел: должно быть, Ив слишком долго раздумывал над услышанным и потерял счет времени. С ним такое случалось, и чем дольше — тем чаще.

Глава одиннадцатая

ОСАДА КАЛЕ

Фома Мэлори вбежал в казарму — темные, коротко остриженные волосы слиплись, лицо раскраснелось. Схватил кувшин, махом допил тухловатую воду, вытер губы, улыбнулся окружающим — а смотрели на него кисло, но Фома к таким взглядам привык и просто кивнул в знак приветствия.

— Стрелы привезли? — спросил он, все еще задыхаясь.

— Если и привезли, — после паузы взял на себя труд ответить один из сержантов, — то не сюда.

Фома ничего больше не сказал и выскочил наружу.

— Какой бодрый, — заметил сержант, которого звали Лиамонд.

Кругом засмеялись, негромко, потому что Фома не успел отойти далеко.

— Это он после той истории, — понизив голос, заговорил Лиамонд. — Хочет, чтобы его запомнили в казарме и у ворот Кале, но только не в доме Элеоноры Бакхилл. — Он обвел взглядом остальных: — Не слыхали, как Фома навещал Элеонору Бакхилл? Да весь Кале, наверное, слышал…

Собеседники его дружно мотали головами, так что Лиамонд наконец начал рассказывать:

— В общем, случилось так: Бакхилл, торговец тканями, в прошлом году привез из Саутгептона молодую жену и засунул ее, как репу в грядку, в свой толстый дом недалеко от гавани Кале. Сидеть, как репа, Элеоноре было скучно, вот она и придумала себе развлечение — ходить на рынок.

— Кого трудно представить себе на рынке, так это шерифского сынка Фому, — со смешком заметил молодой сэр Артур Уоллис. Он частенько засиживался за разговорами с простыми солдатами, за что пользовался их большой любовью.

— Фома ли сам там побывал, его ли копейщик, которого он зовет Хамфри, — не слыхали? Ну тот, верзила… Словом, Элеонору они быстро приметили, и Фома тотчас пошел на штурм. Слово за слово, не знаю уж, чем он ее взял, только она начала ему отвечать. А торговец тканями — человек пожилой, опытный и неглупый. На Элеоноре-то он женился по сильному влечению, но головы не потерял. И вот он замечает, что любезная его репа спокойно толстеть отказывается, а вместо того то и дело совершает прогулки — то в церковь, то на рынок. Это показалось ему подозрительно.

— Ха! — фыркнул молодой сэр Артур. — Фома-то!..

— Денег у Фомы, как обычно, не водилось, — продолжал бойкий сержант, — но он ухитрился взять заем. Говорят, ради этого он нарочно ездил в Голландию и стакнулся там с евреями.

— Погоди-ка, — перебил молодой сэр Артур, — разве Фома ездил в Голландию?

— Ездил в прошлом году — и точно говорю вам, — сержант обвел глазами всех своих слушателей, — и влез там в долги самым постыдным образом.

— А теперь вон бегает с мечом, глаза блестят, — хмыкнул сэр Артур. — Герой и рыцарь с головы до ног.

Лиамонд видел, что молодому сэру Артуру очень по душе пришелся его рассказ, и потому он продолжил с еще большим воодушевлением:

— Оттого и бегает Фома, задрав меч, что хочет скрыть свои темные делишки… Так что Элеонора? Он дарил ей подарки, Фома-то, а она, как все женщины, быстро размякла. Женское сердце при виде побрякушек становится как пудинг, вот Фома и начал от этого пудинга лакомиться. И до того долакомился, что потерял всякую осторожность. Как-то раз возвращается в дом торговец тканями — по правде сказать, ему давно уже намекали, и он решил удостовериться… Стало быть, входит он в дом…

— А там Фома! — захохотал другой сержант.

Лиамонд хлопнул его по плечу:

— Верно говоришь, товарищ! Фома в комнатах у своей любезной дамы. Та, говорят, зарыдала и хотела мужу во всем признаться, но Фома ей рот рукавом завязал, чтобы не голосила. И ничего умнее не придумал, как переодеться в женское платье.

— Не может быть! — ахнул сэр Артур. — Как до такого мог докатиться сын члена Парламента!

Но Лиамонд понимал, что эта история нравилась сэру Артуру все больше и больше.

— Точно вам говорю, — повторил сержант, — нацепил на себя Фома женское платье и говорит: мол, сойду за подругу. Тут Элеонора сорвала рукав, которым Фома завязал ее рот, и как закричит на Фому: «Дура!»

Вокруг захохотали:

— Так и закричала — «дура»?

— Точно вам говорю, товарищи! Она ведь женщина, а у женщин ум устроен совершенно иначе, чем у мужчин. И если мужчина с первого взгляда распознает в другом человеке его суть, то есть костяк, нрав и происхождение, то женщина не глядит далее одежды и прически. Только что лежала она в объятиях молодого мужчины, но как только переоделся он девицей, так сразу увидела она перед собой девицу, а о молодом мужчине позабыла! И кричит ему: «Дура! Зачем ты завязала мне рот?»

Сэр Артур смеялся так, что слезы выступили у него на глазах.

— А шериф Мэлори знает? — выговорил он.

— Больно много дела шерифу до проказ его сына! — ответил Лиамонд.

— Ну а торговец тканями — что? Он-то мужчина, он должен был увидеть, кто перед ним, девица или нет! — настаивал сэр Артур.

— Торговец тканями малый не промах, вытащил он длинный нож и набросился на Фому. «Будешь, — говорит, — знать, как навещать чужих жен!» Фома тут разом позабыл о том, какое на нем платье, тоже вытащил нож — и давай отбиваться! А потом подхватил левой рукой подол длинного платья и как хлестнет торговца тканями прямо по глазам! Пока тот приходил в себя, Фома, как был в женском платье, выскочил из дома — и бежать…

— Клянусь Геркулесом, ничего смешнее в жизни не слыхивал, — утирая лицо, сказал сэр Артур.

— Самое смешное случилось на другой день, — сказал Лиамонд.

— Пощади, сил смеяться больше нет!

— Да ладно, ничего особенного, — сказал Лиамонд. — Просто Элеонора прислала к Фоме настоящую служанку с требованием вернуть платье… На том их любовь и закончилась.

А Фома, не ведая о том, какие рассказы ведутся о нем в казарме, бежал обратно к воротам Кале. Один из его лучников был легко ранен, у второго заканчивались стрелы, но мастер все не приносил новых.

Фламандцы осаждали Кале уже седьмой день. Штурм первого дня успеха не принес: предупрежденные голландскими евреями, англичане подготовились к нападению и легко отразили неприятеля.

Фома был одним из немногих, кто знал — каким образом вышло так, что все обернулось к пользе англичан. Он легко носил в себе эту тайну, довольствуясь тем, что является одним из ее творцов, и ничего так не хотел, как вступить в сражение и показать себя.

— Ну, что здесь у вас? — спросил он у своего копейщика, которого звали Длинный Хамфри. (Хамфри утверждал, что прозвище «Длинный» относится не к его росту, а кое к чему иному). — Что фламандцы?

Хамфри отметил про себя, что Фома первым делом спросил о враге, а не о раненом лучнике. Хамфри вообще много чего отмечал про себя касательно Фомы: сэр Джон Мэлори поручил Хамфри как человеку надежному приглядывать за непутевым сынком.

— Фламандцы, мой господин, перестраиваются на левом фланге, — важно, солидно ответил копейщик. — Вон, посмотрите сами.

Фома забрался на стену и увидел, что с левой стороны от ворот Кале шевелятся копья и их становится все больше. Он обернулся к Хамфри:

— Что у нас с той стороны? Стена слабее?

Хамфри пожал плечами. Фома держался так, словно ему лично поручили оборонять ворота.

— Кто знает, мой дорогой господин, — сказал Хамфри, — что на уме у этих пивоваров.

Фома помрачнел:

— Ясно.

На самом деле ему ничего не было ясно, просто мелькали мысли, одна за другой.

Последнюю, самую отчетливую, Фома высказал вслух:

— По крайней мере, эту их атаку я надеюсь отбить.

— В этом нет сомнений, молодой господин, ни малейших, — сказал Хамфри.

— Кстати, — Фома вытащил флягу, — я принес для Джона красного вина. Как он?

— Нашими заботами и вашими молитвами — не хуже и не лучше, — ответил Хамфри. (Речь шла теперь о раненом лучнике).

— В красном вине, Хамфри, содержится малая толика жизни и человеческой души, — сказал Фома. — Потому что красное вино похоже на кровь. И если из человека вытекло сколько-то крови, то эту потерю можно восполнить вином.

— Весьма разумное замечание, — сказал Хамфри.

Он протянул было руку за флягой, но тут раздался шум, заставивший обоих обернуться: это прибыл стрельник, и его сразу обступили люди.

— Граф Уорвик заплатил ему за большую партию стрел, — заметил Фома.

— Граф очень щедр, — сказал Хамфри. — Однако надо поспешить, а то нам стрел не достанется.

— Иди, — кивнул Фома, — а я навещу Джона.

Джон был коротышкой с короткими руками, покрытыми рыжими веснушками и рыжим же волосом. Ранен он был легко, но неудачно: не мог натягивать лук; поэтому он злился.

Фома сунул ему флягу с вином.

— Стащил нарочно для тебя у сэра Артура Уоллиса. Ну, того, из Хартфордшира. Противного.

— Стоит ли пить, коли он противный?

— Вино-то у него хорошее, — сказал Фома. — Давай, пей.

Джон возражать не стал и отпил.

— Правда, недурное, — сказал он. — Знаете что, господин мой? Если и стоит удерживать Кале, так это ради вина.

— Мне больше по душе пиво, — признался Фома. — А вино я пью только для исцеления души и тела.

— Мое тело от этого вина не исцелится, — сказал Джон. — Рука болит, не могу хорошо стрелять.

Он едва не плакал.

— На что я годен, если не могу стрелять?

— Сгодишься на что-нибудь, — ответил Фома. — Видал в порту орудия, которые палят диким огнем? Чтобы такой штукой управлять, крепкие сухожилия не требуются.

— Спаси нас Господь от этих орудий, — искренне сказал Джон, — они ведь происходят прямехонько от дьявола!

— Может, и от дьявола, да только я в это не верю, — ответил Фома.

— Вы, мой господин, да хранит вас Святой Георгий, почти ни во что не верите, — возразил Джон. — Ох, не мое это дело, но напрасно сэр Джон назвал вас Фомою — ведь это же имя в самую пору для неверующего!

— Когда настало время, поверил и Фома, — ответил Фома. — А вот во что я верю уже сейчас, так это в то, что дикий огонь из той трубки будет нам очень кстати, когда фламандцы опять пойдут на штурм. И для такого дела пригодишься даже ты, с твоей поврежденной рукой, потому что здесь никакой силы не надо, а надобен только верный глаз и немного ума.

— Этого добра у меня еще вдосталь, — заметил Джон, — и может быть, даже с запасом.

* * *

Люди герцога Бургундского, которых тот набрал во Фландрии, воевали, по большей части, за отмену таможенной пошлины. Фландрия — экономически самая развитая область Бургундского герцогства — ввозила сырую английскую шерсть по полторы тысячи мешков в год; за это сырье Фландрия платила торговую пошлину, а англичане именно с этих денег вели войну против короля Парижского.

Такое положение дел устраивало Филиппа Бургундского до тех пор, покуда он оставался союзником англичан; но после договора, заключенного в Аррасе в прошлом году, положение дел резко изменилось, и Бургундия выступила не то чтобы совсем уж на стороне короля Парижского — но определенно против короля Английского.

Английская шерсть в мешках оказалась ключом ко всему: не будет у англичан Кале — не будет пошлины на ввоз шерсти; нет пошлины — нет денег, нет денег — нет войны…

Апрель 1436 года набросил на землю легкое зеленое покрывало, которое тотчас было испачкано красными пятнами: на юге, в районе Парижа, города один за другим переходили от англичан к Бастарду Орлеанскому, а на севере продолжалась осада Кале, и тянулась она без всякого успеха ни с той, ни с другой стороны. Защитники Кале ожидали прибытия герцога Глостера с подкреплением, а фламандцы — кораблей бургундского флота, обещанных им их герцогом Филиппом; и Глостер, и Филипп медлили; продовольствия и боезапаса в Кале хватало, фламандцы несли потери и с каждым днем все больше скучали по дому — торговым лавкам, мастерским, мерцающим алтарям в стрельчатых арках, по своим дородным женам и пиву…

* * *

Фома помог своему лучнику добраться до орудий, стреляющих диким огнем.

С десяток солдат и сержант играли в карты возле большой трубки, обложенной металлическими листами, которые скреплялись металлическими же скобами.

Фома усадил своего лучника рядом с ними и сказал:

— Ему приказано оставаться с вами.

— Да на что он нам сдался? — спросил сержант.

— Не помешает, — заметил ему один из солдат. — Мало ли что.

— У него хороший, верный глаз, — сказал Фома.

— Да тут у всех верный глаз, — сказал сержант. — Не удивили, сэр. Ничуть не удивили.

— Да в самом деле, помешает он вам, что ли? — сказал Фома. — Приказано — оставить его с вами, и все тут.

— Да кем приказано-то? — настаивал сержант.

— Мной! — отрезал Фома.

— А, — сказал сержант, — ну тогда другое дело, сэр.

Но смотрел он на Фому дерзко, словно оспаривая произнесенное.

Фома же ничего замечать не стал и только сказал напоследок:

— Вот и хорошо.

И ушел.

— Погоди-ка, — заговорил сержант Дикон, обращаясь к Джону-лучнику, — это сейчас был не тот ли Мэлори, которого однажды погрузили на телегу?

Джон промолчал, а Дикон сказал:

— Точно, я узнал его! Ведь я был рядом, когда это случилось. — Он обернулся к остальным, готовым слушать историю и смеяться, потому что сидеть возле орудия и ждать, не появится ли бургундский флот, им было так же скучно, как и фламандцам. — Как-то раз грузили мы бревна на телегу, чтобы везти в город — то ли осадное орудие строили, то ли просто на дрова…

— Небось, на дрова! — подхватил один из солдат.

Джон хмурился, но ничего не говорил.

— А Мэлори как раз отправился в лес по неизвестной надобности, — продолжал Дикон, понижая голос. — То ли встреча у него была там назначена — уж не знаю, с кем; то ли просто выпил он лишнего и бродил не разбирая пути.

— Может быть, он мечтал о чем-нибудь? — предположил Джон.

Рассказчик, а за ним и остальные уставились на лучника.

— Что ты сказал? — изумился Дикон.

— Да то, что у молодого Мэлори случаются такие приступы, когда он о чем-нибудь задумывается и бродит без толку, — ответил Джон. — Не стоит, впрочем, отзываться о нем дурно, потому что по большей части он добр.

И, вынув флягу, которую принес ему Фома, пустил по кругу.

— Ну, по большей-то части он, может быть, и добр, — согласился Дикон, обтирая губы после вина, — но что глуп он еще чаще, чем добр, — это точно!.. В общем, заблудился Мэлори в лесной чаще, — сержант посмотрел на Джона и с кривой улыбкой поправился, — или задумался без толку, так или иначе, да только устал и замерз и решил поспать. Одеяла или плаща у него с собой не было, вот он нашел большой кусок древесной коры и обернулся в него, да так и заснул. А грузчики — храни их Господь, простые люди! — грузили бревна не разбирая. И вот приняли они Мэлори за бревно и тоже положили его в телегу, а наверх набросали еще бревен.

— Неправда, не могло такого быть! — сказал Джон.

Но его никто не слушал, а Дикон сквозь общий смех продолжал:

— Везут телегу, она на всех ухабах подпрыгивает, бревна катаются туда-сюда под веревкой, а Мэлори кричит: «Снимите с меня! Снимите с меня!» Грузчики наконец услыхали, что кто-то кричит, — благослови Господь их души! — и говорят друг другу: «Кажется, мы срубили какое-то неподходящее бревно, вон, как оно надрывается!»

— Все это неправда, — сказал Джон.

Дикон хлопнул его по плечу:

— Правда или неправда, дружок, да похоже-то на правду!

— Не знаю я, что похоже на правду, а что нет, — сказал Джон. — И не моего ума это дело, только Мэлори отважен и добр, а что бывает неразумен — так это от возраста. Как только сэр Джон Мэлори или сэр Ричард Уорвик, храни их Господь, посвятят его в рыцари — вот увидите, нрав его переменится, и будет он хоть куда.

— Погоди-ка, — Дикон вдруг помрачнел, приподнялся и начал всматриваться в горизонт. — Почудилось мне или там действительно корабли?

* * *

Кораблей было четыре; хотя поначалу Фома мог бы дать клятву, что их пять. К счастью, никому он об этом ни словечком не обмолвился, потому что его могли бы поднять на смех.

Фома недалеко отошел от солдат, управлявших диким огнем; завидев корабли, он быстрым шагом вернулся обратно, забрался на стену и начал наблюдать.

Пятый корабль, мелькнувший перед глазами Фомы, исчез как не бывало; остальные четыре, тяжелые, округлые, не похожие на тот, что доставил Фому в Кале, а Исаака — в Брюгге, разворачивались медленно, неловко. Они были красивы и нарядны, а их разрисованные паруса то надувались, как грудь у петуха, то вдруг с силой хлопали и прижимались к мачтам.

Наконец они сумели встать на правильный курс и двинуться к каналу, который вел в самую гавань Кале, намереваясь закупорить его, как пробка бутылку.

— Что они делают? — спрашивала Аргантель, перегибаясь через борт и заглядывая в самую глубину вод. — Что они делают, Алербах?

Черный призрачный корабль скользил среди фламандских судов, оставаясь по большей части незамеченным; лишь очень немногие внезапно видели его очертания, но не слишком пугались — на море можно встретить и не такое!

Алербах же вслушивался в голландскую речь, кипевшую повсюду; это были морские слова, команды и проклятия, но для Алербаха они звучали музыкой, потому что даже капитаны могут тосковать по родине. А Евстафий Алербах знал, что никогда не ступит больше на землю Голландии.

— Они хотят запереть Кале с моря, Аргантель, — сказал Алербах наконец, когда корриган изо всех сил дернула его за волосы на виске. — Вот чего они хотят.

— А зачем им это? — настаивала Аргантель.

— Видать, крепко понадобился им порт, если они такое затеяли. Но в Кале сидят англичане, они прирожденные моряки, даже если они сражаются на суше; здесь же они почти в своей родной стихии, тому что Кале — это порт, а порт — это почти корабль; англичанин в порту становится вдвое сильнее, нежели англичанин в чистом поле. И еще англичане хорошо сражаются в лесах.

— Откуда ты столько знаешь, Алербах? — ревниво спросила Аргантель. — Это же я капитан, это я должна все знать, а не ты.

— До тебя капитаном был я, — напомнил Алербах.

— В таком случае, я приказываю тебе отдать мне все то, что ты знаешь, — сказала она.

— Забирай, — засмеялся он и поцеловал ее.

Она долго целовалась с ним, но потом отстранилась и нахмурилась:

— Ты что-то от меня утаил, Алербах.

Евстафий не успел ничего ответить: порт разразился громами и пламенем. Дикий огонь прилетел с берега и перекинулся на тот корабль, что первым вошел в канал. Мгновенно вспыхнул пожар, и после нескольких минут, когда стало ясно, что погасить его не удастся, моряки начали прыгать в воду.

Тут Аргантель обрадовалась и протянула к ним руки:

— Тащите их сюда! Поднимайте их на борт! Я хочу новых людей, чтобы мой Евстафий мог говорить с ними по-голландски!

Забегала команда черного корабля, суетясь и спуская на воду веревки. Однако лишь немногие из тонущих моряков видели эти веревки и хватались за них, а прочие добирались до суши и там сдавались в плен, выплевывая воду и ругательства.

А на берегу смеялся Фома Мэлори: ему понравилось, что наделал дикий огонь с чужими кораблями.

— Может, это и порожденье дьявола, — сказал он своему лучнику, — да только весело, что дьявол на нашей стороне.

— Как вы можете такое говорить, мой господин! — вздыхал Джон, но возражать не осмеливался, ведь ему тоже понравилось случившееся.

— И о Мерлине говорили, будто он от дьявола, а ведь это была неправда, — вдруг сказал Фома. — Но Мерлин не придумывал стрелять с берега по кораблям диким огнем, это человеческая затея.

Оставшиеся три корабля развернулись и встали бок о бок на выходе из канала. Фома спросил у Дикона, удастся ли достать и эти суда диким огнем, но Дикон со знающим видом качал головой:

— Нет, сэр, слишком далеко.

— А если подобраться ближе? — начал строить предположения Фома. — Если погрузить на малую лодку и незаметно?..

— Никак невозможно, сэр, это слишком опасно: они заметят нас и без труда потопят, — уверенно отвечал Дикон.

— Я сам возьмусь доставить огонь на эти суда, — настаивал Фома.

— Рановато вам становиться мертвым героем, сэр, — сказал Дикон, — сперва следует дожить до посвящения в рыцари.

Фома покраснел и отошел. Он снова вернулся на стену и начал смотреть.

На стене находился теперь граф Уорвик. Заслышав шаги Фомы, он обернулся.

— Рад вас видеть, — коротко бросил он. — Дикий огонь вполне оправдал себя, но что нам делать с оставшимися кораблями?

Фома хотел было повторить свое предложение, уже осмеянное сержантом, но вовремя прикусил язык. Граф Уорвик между тем притоптывал ногой и покачивал головой: он раздумывал совсем о другом.

— Получено донесение, что герцог Глостер вот-вот прибудет в Кале, — сказал он наконец. — Бароны, это хорошая весть! Лично мне уже надоела эта осада, а герцог Глостер идет сюда с войском, которое хорошенько проучит фламандцев. Нет худшего врага, чем обиженный союзник, а под этим именем я разумею герцога Бургундского.

В ушах Фомы так и звенело от красоты всех этих имен, но тут донесся громкий крик: кричали англичане, и при том со смехом.

Фома глянул и увидел, что начинается отлив. Вода отступала из канала, волоча с собой корабли; затем они один за другим сели на мель, и кругом них образовалась почти совершенная суша.

Не дожидаясь приказа, англичане бросились к беззащитным кораблям и накинулись на них, как волки на буйволов. Напрасно огрызались фламандцы и бургундцы, англичане так и хлынули на палубы и начали раздирать корабли на доски. Все пригодное для себя они бросали в лодки и уносили на руках, а людей, если те сопротивлялись, убивали.

Фома торопливо раскланялся с графом Уорвиком, который почти не обратил на это внимания, — стоял на стене, подбоченясь, и весело смеялся происходящему в канале.

Молодому Мэлори хотелось принять участие в уничтожении вражеских кораблей, и он побежал по берегу к каналу, а там прыгнул в лодку и по мелководью быстро достиг одного из кораблей.

А Аргантель, невидимая за темной прозрачной пеленой, не сводила с него глаз:

— Кто он такой? — приставала она к Алербаху. — Кто это? Ты можешь забрать и его? Наверняка он ловко играет в шахматы и в карты. Мы могли бы проводить хорошо время!

— Он еще жив, и у нас нет над ним власти, — отвечал Алербах, хмурясь. Ему не нравилось, что Аргантель засматривается на всех подряд, на солдат и рыцарей, на фламандцев и на англичан. Ему хотелось, чтобы она глядела на него одного.

— Ты не мог бы убить его для меня? — жадно спросила Аргантель.

И тогда Алербах сказал:

— Если он умрет на побережье, мы придем за ним. Если же он умрет в каком-нибудь другом месте, ты всегда сможешь подобрать другого такого же человека, умершего на побережье.

— А вдруг другого такого же нет? — спросила Аргантель.

— Глупости, — отрезал Алербах. — Если бы ты была настоящим капитаном, то знала бы твердо: одного человека всегда можно заменить другим. Без этого были бы невозможны ни браки, ни война.

* * *

Фламандцы свернули лагерь ночью. Костры ярко пылали в темноте, но людей возле них уже не было; ночь глядела на Кале десятками красных мертвых глаз, и ветер с моря заставлял огонь пригибаться к земле и растопыривать оранжевые пальцы.

Евстафий Алербах с палубы призрачного корабля видел, как разбирают палатки, как складывают на повозки тяжелые пики, седлают лошадей. Немного требуется времени солдату, чтобы собраться! «Ты ви-но-ват», — простучали колеса телеги, и Алербах вспомнил, как уходил по берегу отряд, которому он был командиром.

А вспомнив своих голландцев, вспомнил он и Яна, того мальчишку из замка, который глядел на него влюбленными глазами. Что с ним сталось? Но все это были люди с берега, живые люди, и Алербах скоро выбросил их из головы — царапины в его сердце начали заживать.

Медленно в темноте уходили осаждающие. Аргантель рассмеялась рядом с Алербахом:

— Как же он злится, как бесится!..

— Кто?

— Их господин — бургундский герцог. Я слышала, как он ругается, — его корабль не видно из Кале, он где-то на внешнем рейде.

— Он совершил несколько ошибок кряду, вот его люди и взбунтовались, — сказал Алербах. — Теперь они просто уходят, не получив своей платы и потеряв товарищей. Они правильно поступают — продолжать осаду означало бы погибнуть без всякого толку.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Аргантель.

— Ты ви-но-ват, — сказал Алербах и больше не проронил ни слова.

* * *

Подкрепление, ожидаемое из Англии, прибыло в Кале на рассвете. Герцог Хамфри Глостер, брат короля, возглавлял свежий отряд, где были и рыцари, и лучники, и все то, что так прекрасно в английском войске. Добрый герцог Хамфри был в блестящем доспехе, готовый прямо с хода включиться в битву, а его стяги были такими длинными, что требовался особенный, очень сильный знаменосец, чтобы полотнища удерживались в воздухе в развернутом виде и могли быть таким образом опознаваемы всем поднебесным людом.

Новенькая армия сияла и гремела и пахла кашей со свиным салом.

Но когда она подошла к Кале, ворота крепости распахнулись, и оттуда хлынули другие солдаты — в кожаных куртках, разозленные тем, что фламандцы их обманули, уйдя в темноте; по большей части пешие, с грохочущими телегами, с редкими, как алмазы, всадниками, каждый из которых был втрое, а большинство и впятеро менее роскошными, нежели добрый герцог Хамфри Глостер.

Один из этих всадников, ладный, несмотря на пожилой возраст, приблизился к Глостеру, и герцог узнал графа Ричарда.

— Я новый капитан Кале! — сказал герцог Глостер. — Мой брат, его величество, назначил меня на эту должность.

— Рад приветствовать вас, сэр, — сказал граф Ричард Уорвик, старый капитан Кале. — Нынче ночью осада была снята, и наши враги отступили. Мы их преследуем, покуда они не успели уйти далеко. Следует наказать дерзких фламандцев, посягнувших на собственность английской короны.

— Как брат короля я полностью согласен с вами, сэр, — ответил добрый Хамфри. — Я немедленно присоединяюсь к вам, чтобы довершить разгром врага.

Возникла заминка; кричали гонцы герцога и графа; армии перемешались и остановились.

Фома верхом подъехал к своему крестному. Граф Уорвик представил его герцогу Хамфри.

Фома был герцогом в самое сердце сражен: пожилой — лет сорока пяти, — но стройный, сильный — это было заметно по его осанке, — с лицом ласковым и жестоким одновременно. Как и все в Англии, Фома знал, что герцог Хамфри, после неудачных браков с королевами, в конце концов женился на своей любовнице, даме, не имеющей ничего полезного для геральдического древа, но, очевидно, имеющей немало полезного лично для герцога. В таком поступке Фома усматривал немалую смелость.

— Фома — сын сэра Джона Мэлори, члена Парламента, — говорил герцогу граф Ричард, его брови беспокойно сходились над переносицей, конь под графом приплясывал, словно торопясь покончить с этим разговором или, по крайней мере, оттеснить от этого разговора самого Фому. — Он оказал немалые услуги королю Англии, как на поле боя, так и в иных делах.

— О! — сказал герцог Хамфри и с любопытством уставился на Фому. — Вот как?

Фома покраснел и поклонился.

— Гранд мерси, монсеньор, — пробормотал он, зачем-то переходя на язык «ойль», которым владел весьма плохо, но которым пользовался в затруднительных случаях. — А где вы высадились, сэр? — спросил он у герцога, потому что после схватки в порту Кале чувствовал себя человеком, который разбирается в кораблях, проливах, причалах, мелях и тому подобном.

Граф Ричард неодобрительно покачал головой, но Хамфри Глостер, к его удивлению, охотно начал рассказывать молодому Мэлори, что прибыл с подкреплением из Саутгептона и высадился западнее Кале, и на то, чтобы сойти на берег с кораблей английским рыцарям и лучникам потребовался целый день и потом еще ночь ушла на отдых, и они отправились в путь еще до рассвета.

— Но, как я вижу, вы справились с неприятелем еще до нашего прибытия, — заключил герцог Хамфри.

— Все потому, что бургундцы — плохие моряки, — сказал Фома. — Но это и не могло быть иначе, ведь у самой Бургундии нет выхода к морю! И я не понимаю, как фламандцы такое допустили, но все их корабли сели на мель и не могли двинуться с места. Так что нам оставалось просто подойти к ним по воде, как по суше, и голыми руками разобрать на части!

Герцог Хамфри засмеялся:

— Вот так история, клянусь шпорами!

Ричард Уорвик оттеснил наконец Мэлори и заговорил сам, быстро и сердито:

— Мой крестник забыл упомянуть о том, что прежде, чем такое произошло, мы изрядно помогли бургундцам растеряться и даже потерять голову: неожиданно для них мы воспользовались береговой артиллерией. Мы обстреляли вражеские корабли диким огнем, и эта внезапность повергла наших врагов в панику. Вот с чего началась наша победа, а вовсе не с того, что тупоголовые бургундцы ухитрились посадить свои суда на мель в порту!

— О, — молвил герцог Хамфри, — стало быть, вы применили дикий огонь?

И, оборвав разговор, он отправился обратно к своим войскам, чтобы уточнить приказания и проследить за их выполнением.

Граф Ричард устремил укоризненный взор на Фому.

— Ах, крестник, — только и произнес Ричард Уорвик, — когда уж вы только возьметесь за ум! Когда вы станете рыцарем, вам придется вести беседы с королями и их братьями, и с любовницами их братьев и, да хранит вас Господь, даже с их женами, — научитесь же наконец подбирать правильные слова и поворачивать свои поступки доброй стороной!

— Но что недоброго было в том, что англичане растерзали бургундские корабли, словно собаки охотничью добычу? — удивился Фома. — Поистине, славное деяние! И не сойти мне с этого места, если ничего подобного еще не происходило.

— Воспользоваться ошибкой врага — это одно, а разумно поразить его огнем — это другое, — ответил граф Ричард. — Второе содержит в себе куда больше доблести.

— Но я же не стрелял диким огнем! — возразил Фома.

— Ваш человек там был, как говорят, — заметил граф Уорвик.

(Ему об этом доложил копейщик Фомы, Длинный Хамфри.)

Фома пожал плечами:

— Он остался там потому, что не мог натягивать лук.

— Об этой причине как недостойной также не следовало бы упоминать, — указал граф Уорвик. — Ах, Фома, Фома! Ничему-то вы не учитесь!..

Глава двенадцатая

ОЗЕРО ТУМАНОВ

Ричард Уорвик сказал:

— Я уж и не знаю, какими глазами мне теперь смотреть на шерифа Мэлори! Ведь он вверил мне заботу о вашем воспитании, крестник, а вы уже в который раз проявили себя отнюдь не лучшим образом.

Фома не знал за собой большой вины и решил, что граф Ричард шутит.

Но тот и не думал шутить.

— О вас ходят самые гнусные слухи, — продолжал Уорвик. — Даже добрый герцог Хамфри был озадачен, когда ему рассказали о том, что вы натворили в монастыре Поперине.

Фома помрачнел и опустил голову, а затем вскинул глаза на крестного и просто спросил:

— А кто распускает эти слухи — обо мне и монастыре Поперине?

Граф Ричард горько улыбнулся и взял Фому за руку:

— Фома, Фома, дитя мое, разве вы не знаете, какими ужасными сплетниками могут быть солдаты?

— Дьё пресерв муа! — Желая скрыть смущение, Фома снова перешел на язык «ойль», от которого, в исполнении Фомы, у графа Ричарда начинали ныть зубы. — Да кто же знал, что все так обернется! Разве мы не находились на вражеской территории? Добрый герцог Хамфри — воистину он добр! — объявил, что мы должны проучить фламандцев, и этим-то мы и занимались всю минувшую неделю. Разве не отдал он приказ предать огню Байоль?

— Это был первый город на пути его армии, — указал граф Ричард. — Нельзя забывать о том, что армия герцога Глостера не участвовала в сражениях, хотя и высадилась близ Кале именно с такой целью. Если готовую к сражению армию держать на сухом пайке, Фома, она прокиснет и сделается недовольной. Поэтому герцог Глостер как человек опытный бросил ее на Байоль, и его люди получили ту кровь, которой жаждали.

— А я даже кровь никому из разумных существ не пустил, — сказал Фома. — Где справедливость?

— Господь с вами, крестник, о чем вы толкуете! — вздохнул граф Ричард. — Вы со своими людьми и еще тройкой головорезов пробрались в монастырь…

— Правду сказать, мой господин, мы туда не пробирались, а вошли через ворота, — возразил Фома. — Эти монахини — весьма воинственные особы, совершенно как те амазонки, с которыми воевал Александр Макендонский. Они вооружились против нас вилами и посохами, а некоторые — лопатами, и в таком неподобающем виде выступили нам навстречу.

— Как вам удалось войти в ворота? — спросил граф Ричард. — Неужели они стояли открытыми?

— Видит Бог, они были закрыты, но мы вышибли их с трех ударов, такими они оказались ветхими! Бургундскому герцогу следовало бы лучше заботиться о своих фламандских монахинях! — ответил Фома. — А когда мы вошли, эти добрые женщины набросились на нас, точно дьяволицы, и ранили меня в руку — ведь я был первым, кто ступил на их землю!

— И чем они вас ранили? — спросил граф.

— О, это была дюжая послушница с широченным задом и ручищами как у мужика! — сказал Фома. — И она, да поможет мне Бог, саданула меня хлебной лопатой, да так, что потекла кровь! И это не я, а они проливали кровь, и при том мою собственную, а моя кровь принадлежит старинному норманнскому роду и нуждается в отмщении. И будь передо мной не женщины и не существа третьего пола, коими являются все монахи, но мужчины, клянусь, сэр, я бы здорово им отомстил!

— Зачем вы вломились в монастырь?

— Разве солдаты, эти непревзойденные сплетники, ничего на сей счет не болтали?

— Солдаты болтали, будто вы желали учинить насилие над монахинями, — сказал граф Уорвик.

Глаза у Фомы побелели от гнева:

— Никогда я не стал бы такого делать — для чего бы? Нетрудно найти девушку, которая получит от этого радость и взамен обрадует тебя; что до монахинь, то половина из них страшнее смертного греха, а другая половина попросту стара. Нет, сэр, мы жаждали лишь монастырской ветчины и монастырского молока, ну и, может быть, немного монастырского полотна, только и всего.

— Хотите сказать, что не дрались с женщинами?

— Господь с вами, сэр, разве я могу драться с этими фламандскими женщинами? Любая из них вдвое толще меня и гораздо сильнее — кроме старух, но те сидели спрятавшись в соборе. Мы обнаружили их потом, и они осыпали нас проклятиями, и наше счастье, что по большей части мы ничего не поняли.

— Так что же на самом деле там случилось? — спросил граф Уорвик.

— А, — сказал Фома, — мой лучник Джон зажег дикий огонь, и амазонки, побросав свои вилы и лопаты, разбежались. Но дикий огонь никому из них не причинил вреда, в этом я могу дать клятву!

Он коснулся скулы, на которой темнело небольшое пятно — как теперь понял граф Уорвик, след от ожога.

— Мы прошли по монастырю как по завоеванной земле и везде заглянули, где только могло скрываться искомое. И наконец обрели монастырскую кухню, а там — обильные припасы. Мы взяли, сколько могли унести…

— И еще свели двух баранов и свинью, — напомнил граф Уорвик.

Фома сказал:

— Это не мои люди сделали.

Граф Уорвик выдержал долгую паузу, во время которой настроение Фомы становилось все хуже и хуже, а потом спросил:

— Скажите, крестник, это правда, что во Фландрии вы встречались с евреем?

* * *

Человек, назвавшийся Исааком (Фома сомневался, что это тот же самый, с которым он беседовал в темноте трюма), передавал сведения о дальнейших планах Филиппа Бургундского, и никому не следовало знать о том, что Фома Мэлори вообще с ним встречался.

Исаак назначил встречу близ монастыря, и Фома, прихватив кувшин вина и здоровенный монастырский пирог с горохом, улучил минутку и выскользнул наружу. Был яркий день, чему Фома не придавал значения — ночные свидания так же подозрительны, как и дневные; все зависит от того, кто и за кем следит. Впрочем, Фома был уверен, что сегодня на него никто не обращает внимания — они достаточно натворили дел в монастыре, чтобы еще какой-нибудь поступок мог обратить на себя внимание.

Исаак оказался моложе, чем предполагал Фома, рыжеватый и тонкий, с огромным хрящеватым носом и глазами такого размера, что они выглядели неестественно. «Как у мужчины вообще могут быть такие глаза?» — подумал Фома.

Исаак смотрел на Фому, долговязого и пьяного, и молчал. Фома же сказал наконец:

— Зачем ты позвал меня?

Исаак передал ему письмо и долго еще наблюдал в горестном молчании, как Фома прячет пакет под одеждой. Несколько раз Фома ронял пакет, потому что трудно было ему совершать движения, требующие ловкости, имея в руках пирог и кувшин с вином. Наконец Исаак сказал:

— Позволь мне подержать твои вещи, пока ты справляешься с этим письмом.

Фома сунул ему кувшин и пирог и запихнул письмо за пазуху. Потом спросил у еврея:

— Ты знаешь человека, который называет себя Джон Белл?

— Возможно, — ответил Исаак.

— Стало быть, и другого человека, который называет себя Ив де Керморван, ты тоже знаешь?

— Этого сеньора я никогда не встречал, — ответил Исаак.

Фома посмотрел на него пристально и понял, что Исаак не скажет ему ни одного лишнего словца, а все потому, что Фоме не верит никто, даже эти голландские евреи.

— Оставь себе пирог и вино, — буркнул Фома. — Я передам пакет тому, кому он предназначен.

— Это для графа Уорвика, — Исаак коснулся руки Фомы и тотчас отдернул пальцы. — Только для него одного. И хорошо бы об этом не проведал никто другой. Граф Уорвик сам разберется, кому рассказать, а кому нет.

Он вздохнул, словно сожалея о неразумии Фомы, после чего повернулся и тихо ушел.

— И где же пакет, предназначенный для меня? — спросил граф Уорвик.

— Здесь. — Фома вытащил из-за пазухи изрядно замусоленный сверток.

Уорвик, помедлив, взял пакет.

— Кто знает о вашей встрече с евреем? — спросил он.

Фома пожал плечами:

— Должно быть, тот, кто подсматривал за мной. Я знал, что кто-нибудь да увидит, поэтому сказал Длинному Хамфри, что у меня долги и неприятности и если я хочу избегнуть преследований со стороны еврейского племени, мне следует поскорее покинуть Голландию.

— Это было единственное благоразумное решение, крестник, из всех, которые вы приняли, — сказал граф Ричард со вздохом, — и теперь, кажется, вся Англия знает, что непутевый сын шерифа Мэлори влез в долги и кругом обязан каким-то евреям!

— А что мне оставалось? — спросил Фома. — К тому же я действительно задолжал кое-кому. Это сущая правда, а правда, как и солнечный свет, скрывает ложь лучше всего.

— Вечно вы отвечаете Роландом на Оливье, — сказал граф Ричард. — Когда-нибудь это обыкновение погубит вас.

Фома насторожился: в тоне крестного появилась торжественность, которая обычно предшествовала завершению важного разговора, когда граф принимал решение и высказывал его в однозначной форме.

— Теперь слушайте, Мэлори, — серьезно сказал граф Уорвик, — стоило бы вам на некоторое время исчезнуть.

Фома уставился на него с такой детской горестью, что граф немного смягчился:

— Вы несколько раз выполняли мои поручения, не спрашивая, что да к чему, поэтому я кое-то вам объясню, хотя все это не вашего ума дело и лучше бы вам вообще ничего не знать! У герцога Хамфри имеются кое-какие собственные интересы, о которых семья Исаака сообщает нашему королю. Но коль скоро всей армии известно, что вы занимаете деньги у евреев и тайно встречаетесь с ними во время разграбления монастырей, — то лишних вопросов может и не возникнуть.

— Но они могут и возникнуть, — сказал Фома, — да?

— Я не хочу, чтобы у герцога Хамфри появилась возможность перекинуться с вами хотя бы словечком, — сказал граф Уорвик прямо. — Кроме того, крестник, видит Бог, я желаю вам добра, а вы многое совершили для того, чтобы слава о вас шла самая дурная.

— Как же я должен исчезнуть? — спросил Фома.

— Да поезжайте хотя бы в Уорвикшир и посидите там год-другой, пока все не уляжется, — сказал граф Уорвик. — В порту Кале сейчас стоит английский корабль, он возьмет вас — я уже договорился.

* * *

— Он идет, он идет! — закричала Аргантель. — Я же говорила тебе, что он придет!

— Он живой человек и вряд ли нас увидит, — сказал Алербах.

— Я капитан, а не ты, — возразила корриган, — и я все уже устроила в самом лучшем виде. Я отведу ему глаза так, чтобы он перепутал правое и левое, а ты смотри — не испорть мне все удовольствие.

— На что тебе сдался этот человек? — в сердцах спросил Алербах.

— Он, как и ты, похож на моего любовника, которого я разыскиваю много лет, — ответила корриган. — Но только сдается мне, он тоже не тот, кого я искала.

— А разве тебе не все равно, Аргантель, Аргантель, Аргантель? — спросил Алербах.

И на миг она снова забыла обо всех своих возлюбленных, кроме того, который стоял сейчас перед ней.

— Эй! — послышался снизу голос.

Корриган поскорее нахлобучила на себя мужской убор и вышла перед Фомой важная-важная.

— Ты искал корабль? — осведомилась она.

Фома моргнул: ему показалось, что перед ним стоит женщина с глазами разного размера и с ярко-красными волосами, похожими на потеки крови. Но затем подумал, что это, должно быть, от слишком яркого весеннего солнца: оно вырвалось из плена мессира Зимы и теперь от злости грызет чужие зрачки.

Поэтому он опустил веки, давая зрению успокоиться, и ответил уверенно:

— Я искал корабль, отплывающий в Англию. Граф Уорвик, капитан Кале, говорит, что договорился о том, чтобы вы взяли меня пассажиром.

— Кто бы об этом ни договорился, он оказал мне услугу, — сказала Аргантель. — Поднимайся на борт, человек, как бы тебя ни звали. Впрочем, ты можешь трижды назвать мне свое имя, это еще никому не вредило, кроме самых плохих и злых, но ты не таков.

— Я Фома Мэлори, — сказал молодой человек, — из Уорвикшира.

— А я Евстафий Алербах, — ответила корриган. — Впрочем, мое голландское имя не должно смущать тебя, потому что в душе я истинный англичанин.

— Мне все равно, кто ты, — ответил Фома, ступая на палубу, — если твой корабль увезет меня из Кале. Я хочу, чтобы между этим городом и мной лежала вода, и этого же хочет мой крестный граф Уорвик.

Он сам не понимал, почему говорит все это капитану, но, должно быть, на то имелась какая-то веская причина.

— Все будет по твоему желанию, — сказала Аргантель. — И мы нынче же поднимаем паруса. — Она повернулась к Евстафию, который стоял рядом и молча наблюдал за происходящим. — Солдат! Ты можешь распорядиться, чтобы кто-нибудь поднял паруса? Я хочу снова услышать, как вода бурлит за кормой! У меня от этого вся кровь вскипает и хочется танцевать!

И она, подняв руки, пустилась в пляс, а Евстафий Алербах коснулся руки Фомы и сказал негромко:

— Я Евстафий Алербах, мой господин. Вы пассажир? Капитан говорил о вас. И если вы пришли на мой корабль окончательно и не хотите сойти на берег за какими-нибудь вашими вещами, то прошу за мной. Я устрою вас где-нибудь под навесом и попробую погрузить в глубокий сон, чтобы вы не замечали ничего странного, что происходит на этом корабле.

Фома сказал:

— Как вам будет угодно. Гранд мерси.

А сам подумал, что плохо понимает голландский язык, если только с ним разговаривали по-голландски. Но, возможно, это было наречие «ойль», а оно, как знал Фома, довольно сложное и отчасти гнусавое, в то время как родной язык Фомы был, скорее, шепелявым.

— Шепелявому трудно изъясняться с гнусавым, — сказал Фома, вообще перестав понимать, о чем идет речь и где заканчиваются границы вежливости.

Однако Алербах ничуть не удивился:

— Вы на редкость проницательны, мой господин.

Фома устроился в небольшой каморке и мгновенно погрузился в сон. Он не слышал, как приходил слуга с меняющимся лицом, и не видел, как этот слуга на него смотрит, превращаясь последовательно из черного мавра в рыжего йоркширца, из косматого пикта в лысого пикардийца и наконец из мужчины в женщину. Не заметил он и появления Аргантель, а между тем корриган долго рассматривала его и о чем-то думала, а затем попросту о нем забыла. И Евстафий Алербах был этому весьма рад.

Корабль тихо скользил сквозь туманы, и земные ветры не затрагивали его, когда налетала буря, а сквозь доски палубы можно было смотреть в трюм, где свободные от вахты матросы играли в кости и устраивали крысиные бои, и ниже трюма, в воду, где обитали таинственные существа со светящимися носами и слепыми глазами.

— Больше всего меня занимают их руки, — сказала как-то Аргантель. — У одних вместо рук — нежные, чувствительные бока, похожие на ленты, у других — жесткие щупальца с лишними пальцами, которые могут сосать кровь, у кого-то руки жесткие, как кузнечные клещи, а бывают и такие, у кого одна рука на спине и эта рука служит им вместо руля… Этим они отличаются от людей, у которых вместо руля — голова, и от корриганов, потому что наш руль — это наше сердце. И оно вовсе не слепо, Евстафий, как ты постоянно думаешь, о нет, оно очень хорошо умеет видеть! И на носу у меня тоже горит свет, — прибавила корриган, дотрагиваясь пальцем до кончика своего носа.

Эта игра так понравилась ей, что она сидела возле спящего Фомы и трогала свой нос, и теребила его, и щипала, так что в конце концов он сделался совершенно красным и как будто светящимся.

Наконец Алербах сказал:

— Довольно, Аргантель. Я верю тебе.

И увел ее на палубу — проветривать нос.

* * *

Эсперанс остановился возле человека, мирно спавшего на берегу. Человек этот не был похож на жертву кораблекрушения — его одежда не была мокрой, а сам он вовсе не выглядел несчастным. Волны тихо подбегали к нему и смиренно отступали, не смея коснуться его руки, откинутой в сторону, — видит Бог, человек этот спал разметавшись, как тот, кому ничего не грозит даже во сне. Потому что те, кого преследуют, сжимаются в комок, продолжал раздумывать над незнакомцем Эсперанс.

Он поднял голову и посмотрел на море, где не оказалось ни одного корабля, затем опустил голову и посмотрел на сушу, где не обнаружил ни одного следа, оставленного человеческой ногой.

— Следовательно, он упал с неба, — сказал себе Эсперанс, — однако это тоже невозможно, во-первых, потому что он несомненный человек, а люди лишены возможности падать с неба, а во-вторых, потому что на его теле не замечается никаких следов падения.

Он наклонился над незнакомцем, отвел волосы с его лица и вдруг отпрянул:

— Да я же знаю его! — сказал себе Эсперанс. — Это тот норманн, Фома Мэлори! Но как он здесь очутился и что позабыл в Керморване — вот серьезный вопрос, которым следовало бы озаботиться.

Он сел рядом с Фомой и стал ждать, пока тот проснется. А Фома все не пробуждался; должно быть, много хлопот ожидало его в неспящем мире, если он так охотно оставался в стране сновидений!

Наконец Эсперансу надоело ждать, поэтому он просто тряхнул Фому за плечо и проговорил:

— Эй, добрый господин, эй!

Тут Фома вздрогнул и открыл глаза.

На него смотрело чудовище, старое, как паутина, и невыразимо печальное. И Фома быстро закрыл глаза. Но чудовище не отступало и все трясло его за плечи:

— Просыпайтесь-ка, Фома Мэлори, просыпайтесь да отвечайте: что вы забыли на нашем берегу?

Затем Эсперанс дал ему напиться: на морском берегу людей часто мучает жажда, и вряд ли англичане составляют исключение.

Фома отпил из фляги, потер лицо ладонями и сказал:

— Ох, добрый человек!.. Что со мной приключилось?

— Понятия не имею, — ответило чудовище. Оно встряхнулось и окончательно сделалось снова Эсперансом. — Однако вы находитесь в Керморване, там, где мы с вами встречались сколько-то там дней назад, еще до сева, когда здесь разгружался английский корабль, а в трюме его сидел еврейский господин с бургундскими новостями из Фландрии… Помните такой случай?

— Разве я не в Англии? — удивился Фома. — Святой Георгий, что же я пил всю дорогу, если ничего не помню!

— Сдается мне, господин мой, вас следует отвести в замок, — сказал Эсперанс, — и хорошенько накормить, чтобы вы могли выспаться в нормальной человеческой постели. А на следующий день вы расскажете нам свои приключения.

— Может быть, лучше стоило бы пустить мне кровь, — сказал Фома. — Говорят, если человека околдовали, это может помочь. А если пустить кровь колдунье, то она потеряет свою силу.

— В замке нет никакого лекаря, кроме меня, — ответил Эсперанс. — А я могу лечить только в самых крайних случаях. И никогда еще я не пускал никому кровь, разве только моим врагам, но это было давно.

— Я вспомнил! — вдруг сказал Фома. — Ваш господин, сир Ив де Керморван, был ко мне добр, как я сейчас понимаю, хотя и говорил странные, а порой и обидные для меня вещи. И еще там был мальчик, который рисовал на табличках.

— Это Ян, — сказал Эсперанс. — С тех пор, как вы у нас побывали, он нарисовал сира Ива еще сорок один раз, и из них двадцать два раза вполне удачно, а девятнадцать раз — не вполне удачно, но сир Ив на него не в обиде.

— Вот поистине добрый нрав у вашего господина! — сказал Фома. — Я бы не позволил себя нарисовать ни единого разочка.

— По крайней мере, ущерба от этого нет, — сказал Эсперанс. — Ведь рисунок на восковой дощечке всегда можно затереть, чего нельзя сделать с дурным поступком.

— Кстати, о дурных поступках, — сказал Фома, вздыхая. — Мне надлежит поговорить с вашим господином, коль скоро я очутился здесь, а не в Англии.

— Но как такое вышло, сэр, что вы очутились здесь, а не в Англии? — спросил Эсперанс на чистейшем английском языке.

Фома ответил:

— Должно быть, тут замешано колдовство.

— Но я все равно кровь вам пускать не стану, — сказал Эсперанс. — Не хватало еще, чтобы вы у нас в замке от эдаких дел померли!

* * *

Сир Ив де Керморван принял Фому Мэлори вежливо, но не сердечно. Фома тоже держался настороженно: он понимал, что с ним произошло нечто странное, и понятия не имел, как сказать об этом незнакомому человеку, сеньору и владельцу замка.

Для начала Фома рассказал об осаде Кале, о том, как герцог Хамфри Глостер явился с подкреплением, когда все уже было кончено, и как он преследовал фламандцев на их земле и дошел до Сент-Омера, но ни Брюгге, ни Аррас штурмовать не стал, за что многие его втихомолку осуждали.

— Однако армия герцога была предназначена лишь для обороны Кале и не смогла бы, без специальных орудий, штурмовать Аррас, — заключил Фома.

— Разумно, — сказал Ив де Керморван. Он посмотрел прямо на Фому: — Мой человек Эсперанс говорит, вы спали на берегу.

— Видит Бог, никого я не хотел оскорбить этим поступком, — ответил Фома, — но с Божьей помощью да, сир, я спал на берегу.

— Как же вы очутились в этом месте? — спросил Ив де Керморван.

— Меня доставил корабль, который я считал английским, хотя на самом деле он был фламандским, — сказал Фома. — Капитан назвался Евстафием Алербахом, и у него были красные волосы. Помню, в первую минуту мне это показалось странным, но затем я заснул мертвым сном и очнулся здесь, в Керморване.

А сказав все это, он понял, что опять наговорил лишнего.

Однако взгляд Ива смягчился, как будто у него появился наконец повод увидеть в Фоме Мэлори человека, достойного доверия.

— В Бретани происходит больше странных вещей, чем во всем остальном христианском мире, — сказал сир Ив, — но не стоит этому удивляться, потому что то дерево, внутри которого спит Мерлин, пустило корни под этой землей.

— Но что же мне теперь делать? — спросил Фома.

— А какой была ваша изначальная цель? — поинтересовался сир Ив.

Фома опустил глаза:

— Граф Уорвик велел мне спрятаться. По правде сказать, я направлялся в Англию, хоть и не верил, что сумею скрыться там достаточно хорошо, чтобы меня не нашли.

— Кто не должен вас найти? — настаивал сир Ив.

— Никто…

— Вам следует мне открыться, — сказал Ив. — Потому что только я могу спрятать вас так, что ни одна живая душа не догадается, где вас искать.

— Корабль, каким бы он ни был, доставил меня сюда, — сказал Фома. — Стало быть, рано или поздно мой след приведет в ваши владения, сир.

— Ни следа не будет ни здесь, ни где-либо еще, — обещал Ив. — Но я должен узнать больше: что вы совершили, если хотите спрятаться?

Фома Мэлори молчал и не произносил ни слова.

А сир Ив вдруг протянул руку и коснулся его плеча:

— Прошу меня простить, сир. Какое мне дело до того, что вы совершили или до того, в чем вас обвиняют? Вы пришли в мой замок, не беспокоясь о том, что я могу поступить с вами как угодно. А я еще заставляю вас оправдываться!

Фома сказал:

— Это самая странная и самая благородная речь из всех, что я когда-либо слышал. Но вот что я вам скажу, сир: я натворил много разных глупых дел, хотя ни одно из них не было по-настоящему подлым; наверное, многих я ухитрился обидеть, сам того не желая; а теперь мои дела восстали на меня, да еще к ним присовокупили чужие деяния, раз уж я Фома Мэлори и мне все равно терять нечего! Вот так и получилось, что мне нужно скрыться от людей, которые могут меня узнать.

Сир Ив взял его руки в свои, словно Фома приносил ему присягу, и сжал его ладони.

— Там, куда мы пойдем, опасно. Не так опасно, как на войне, но гораздо хуже. Вам придется довериться мне до конца, до последнего вздоха, сир, а это очень нелегко.

— Я согласен, — сказал Фома. — Что мне сделать?

— Вам придется умереть, — сказал сир Ив.

* * *

Озеро Туманов поблескивало в лунном луче: в отличие от сира Солнце демуазель Луна обладает лишь одним лучом, зато широким и отчетливо зримым. Листья шуршали в полумраке, и деревья с угрозой обступали людей, а вода плескала, запутавшись в осоке, то глухо, то звонко.

Фома смотрел на озеро и на Ива.

— Помните, — сказал Ив, — их королеву зовут Алиса де Керморван, она мне родня, так что вам незачем ее опасаться. И в замке Карминаль, где правит дева-рыцарь Левенез, вас примут ради меня весьма охотно.

Фома молчал. Остренькое беспокойство ворочалось у него в груди, там, где расходятся ребра, оно то щекотало, то покалывало.

А Ив продолжал спокойно:

— Когда вы войдете в озеро, и вода закроет вас с головой, не бойтесь дышать. Не бойтесь также есть и пить в подводном мире — это не заколдует вас, по крайней мере, не навсегда. Не избегайте ни пиров, ни песен, ни приключений.

— Никогда Мэлори не испытывал страха, — сказал Фома.

— Я говорю не о том страхе, которого следует стыдиться, но о прочих его разновидностях, — возразил сир Ив. — Когда же настанет вам пора возвращаться, просто поймите, что умираете, — тонете в озере. Вот тогда и следует позвать меня по моему озерному имени — «Ивейн» — и… — Он сделал короткую паузу. — И ничего не бояться. Вы не умрете, сир, обещаю. Я приду за вами.

— Хорошо, — сказал Фома. Он замерз, и ему вдруг стало скучно.

— Готовы?

— Да, — сказал Фома.

Тогда сир Ив поднял голову и трижды позвал:

— Ллаухир! Ллаухир! Ллаухир!

А затем толкнул Фому в спину:

— Идите!

Фома бросился в озеро и увидел, как смыкается над ним водный свод, над которым вдруг тревожно заметался разбитый вдребезги единственный луч демуазель Луны. А Ив размахнулся и швырнул в воду свое рубиновое ожерелье, которое закачалось на волнах.

— Вы готовы? — прозвучал тихий голос, и стройный человек с белыми волосами взял Фому под локоть. — Дышите, ради ваших злых святых, сир, дышите…

Фома сделал глубокий вдох, и Ллаухир увел его на темную глубину.

* * *

Антигона де Керморван, белобрысая англичанка с крупными чертами лица и широкими плечами, — все это выдавало в ней саксонскую породу, — ожидала ребенка.

Об этом пока что знала она одна, да разве еще догадывался Эсперанс.

Антигона была сиротой, и при том без всякого приданого, но происхождение у нее было знатное — одна только беда, что саксонское; впрочем, сира Ива это не беспокоило. Он встретил ее на турнире в Аррасе, где она занимала скромнейшее место при особе Бургундской герцогини. После турнира сир Ив попросил у герцогини руки Антигоны, сопроводив свою просьбу такими словами:

— Теперь мне двадцать шесть лет, и я могу жениться. Больше ста лет я ожидал этой возможности и теперь готов жениться на первой встречной, потому что это как раз и будет наилучший выбор. И кого бы я ни выбрал, она окажется доброй и не умрет. А этой девушке нужен такой муж, который бы ее любил, потому что на богатство и знатность ей рассчитывать нечего.

К счастью, из этой речи мало что было понято, и Антигона была без лишних слов выдана за Ива де Керморвана.

Перед свадьбой она сказала ему:

— Я должна признаться вам, сир, в одной вещи. Если после этого вы по-прежнему захотите быть моим мужем, значит, все слова, что говорились вами, — чистая правда.

— Вы моя первая встречная, — сказал сир Ив. — Клянусь сандалиями святой Иты и каплями ее молока, — в чем бы вы мне ни признались, это ничтожная мелочь по сравнению с тем, о чем расскажу вам я.

— Хорошо, — сказала Антигона. — Я люблю свиней.

Ив молча смотрел на ту, которую избрал себе в жены.

Она же продолжала торопливо, боясь, что не сможет высказать все до конца:

— Мне нравится возиться с ними, чистить их, и кормить их, и смотреть, как они растут, и какие у них смешные пятачки, и как закручиваются их хвосты. У меня на родине девушки ухаживают за скотиной и не видят в этом для себя ущерба.

Ив засмеялся и обнял ее:

— Я не настолько богат, чтобы запретить моей жене возиться со скотиной, даже если это будут свиньи. Если у вас нет других недостатков, кроме трудолюбия, то дело улажено.

— А у вас какой секрет? — не выдержала Антигона.

— Я был проклят, но сейчас это закончилось, — сказал сир Ив.

Утром после свадьбы он нашел под окнами спальни нескольких дохлых ворон и комок грязной спутанной шерсти. Никому ничего не сказав, сир Ив выбросил их вон.

Через несколько месяцев Антигона де Керморван поняла, что готовит своему мужу отличный подарок, и в ее глазах появилось обещание сюрприза. А вскоре из Брюгге приехал Ян с намерением написать алтарь для часовни Керморвана, а заодно и несколько других картин.

И когда сир Ив почувствовал себя наконец человеком, которому не грех и растолстеть, он услышал, как кто-то зовет его по озерному имени: «Ивейн, Ивейн, Ивейн!»

Он разговаривал с Антигоной, и с Яном, и с Эсперансом, но голос продолжал биться в его уши, и сир Ив оборвал себя на полуслове и сделал знак остальным, чтобы они тоже замолчали.

— Что случилось? — спросила наконец Антигона.

— Вы не слышите?

— Нет.

Ян тоже покачал головой:

— Ничего, мессир.

С тех пор, как срок действия проклятия закончился, сир Ив все реже вспоминал об Озере Туманов и почти совершенно забыл о Фоме Мэлори, который прятался там на дне.

Он обещал рассказать Антигоне историю проклятия во всех подробностях, но, выбросив мертвый клубок шерсти, позабыл даже об этом обещании; Антигона же, полагая, что признание мужа, будет касаться каких-то бастардов или предосудительных связей с кухарками, предпочитала ни о чем не спрашивать. Очень ей это нужно — знать о своем добром муже что-то дурное!..

Сир Ив долго молчал, слушая что-то неслышимое, а потом приказал:

— Оседлайте мне быструю лошадь. Я должен уехать как можно скорее.

— Я могу поехать с вами? — спросила Антигона.

Ив перевел на нее взгляд и как будто долго не мог понять, кто она такая и что здесь делает. А Антигона положила руку на живот таким жестом, словно всю жизнь только и делала, что вынашивала для Керморвана детей, и повторила:

— Могу я поехать с вами, супруг мой?

— Да, — кивнул Ив. — Пусть оседлают двух лошадей. Пора вам, госпожа моя, узнать тот мой секрет, о котором мы толковали перед свадьбой.

Они выехали через час и погнали лошадей к озеру.

Едва они очутились в лесу, как сир Ив увидел следы Вивианы — да так отчетливо, словно они были подожжены диким огнем и горели в темноте, показывая дорогу.

Ив обернулся к жене:

— Вы должны ехать так, чтобы ваш конь ступал в следы моего коня. И ни в коем случае не отклоняйтесь ни влево, ни вправо, иначе я не смогу отыскать вас, а этого я не переживу.

И он повел Антигону короткой дорогой к Озеру Туманов — дорога комкалась, сжимая пространство, словно тряпку, — но так, чтобы ни разу не наступить в пылающий след Вивианы.

А когда перед ними открылось озеро, Ив увидел на водной глади рубиновое ожерелье. Оно так и плавало, гонимое маленькими волнами то влево, то вправо.

Ив направил коня в озеро. Антигона, помедлив, последовала за ним. По тому, что муж перестал обращать на нее внимание, она догадалась, что дело серьезно.

Добравшись до ожерелья, Ив наклонился в седле и подобрал драгоценности. И тут из озера высунулась чья-то рука, которая судорожно вцепилась в руку Ива и едва не сдернула его в воду.

Ив отпустил ожерелье и подхватил под мышки человека, тонущего в озере. Изливая потоки воды, тот поднялся на поверхность. Его запрокинутое лицо было бледным, темные волосы слиплись, вода вытекала из ушей, из глаз, из носа, лентами свисала с локтей и струилась по спине.

Человек этот надул грудь и выпустил изо рта целый фонтан воды, а потом сделался совершенно земным, несчастным, закашлялся и заплакал одновременно, и сир Ив перебросил его через седло и повез к берегу.

А рубиновое ожерелье тихо опустилось на глубину.

Антигона ждала мужа и его спутника на середине их пути из озера. Вместе они выбрались на берег и уложили утопленника на траву.

— Ивейн, — выговорил Фома. И несколько раз еще кашлянул. — Я уж думал, вы за мной не придете.

Он приподнялся на локте и вдруг ахнул:

— Сколько же лет прошло? Вы стали совсем другим: у вас и плечи шире, и волосы реже, да и телом вы теперь куда богаче!

— Прошло девять лет, и я больше не проклят, — ответил сир Ив. — А эта дама — моя жена и одновременно с тем мой ребенок.

— Ох, — сказал Фома и выплюнул остатки воды.

— Долго ли вы находились в озере? — спросил Ив.

— Да дней десять, — ответил Фома.

Антигона наклонилась к нему и спросила:

— Что там с вами приключилось?

Фома посмотрел на жену своего друга, потом перевел взгляд на Ива, а затем уставился на Озеро Туманов. Он молчал ужасно долго и в конце концов сказал:

— Что бы ни ожидало меня впереди, все самое лучшее в моей жизни уже было.

Озеро Туманов вдруг покрылось рябью — надвигалось утро и прибежал беспокойный ветерок. Осока и камыши шелестели в полумраке, деревья темнели вокруг; Броселиандский лес слушал все, о чем говорили люди, и внутри одного из деревьев по-прежнему спал Мерлин. Некоторые люди видели его сны, но только немногие сумели рассказать о них.

(конец)

Content

Елена Хаецкая
ОЗЕРО ТУМАНОВ
Роман в трех книгах

Книга первая ПРОКЛЯТИЕ

Глава первая БЕЗУМНЫЙ ДОЖДЬ

Глава вторая ПРОПАВШИЙ ВЕЛИКАН

Глава третья ЗЛАЯ ЖЕНА

Глава четвертая ТРЯПИЧНЫЙ РЕНО

Глава пятая ЯБЛОЧНАЯ ВОЙНА

Глава шестая НЕБЛАГОРАЗУМНЫЙ РАЗБОЙНИК

Глава седьмая ПРИЗРАКИ РЮСТЕФАНА

Глава восьмая УРОКИ ВРАНА

Глава девятая КОРРИГАН

Книга вторая СУМЕРКИ

Глава первая ПО ДОРОГЕ К СОММЕ

Глава вторая ВЕЛИКОЕ СРАЖЕНИЕ

Глава третья ТУРНИР ВО СЛАВУ МЕРТВОГО РЕБЕНКА

Глава четвертая ЗАМОК ЛАССАЙЕ

Глава пятая ВЕНОК ДЛЯ КРАСНЫХ ВОЛОС

Глава шестая ЖЕНЕВЬЕВА

Глава седьмая ЛЕСНОЙ НАН

Глава восьмая АББАТСТВО БЕЗУМЦЕВ

Глава девятая ПОДВОДНЫЙ САД

Глава десятая ФАЛЬШИВЫЙ ВЕЛИКАН

Глава одиннадцатая КАРМИНАЛЬ

Книга третья КОРАБЛИ В КАЛЕ

Глава первая ТРЕТИЙ ДАР

Глава вторая ВИННЫЙ ПОГРЕБ

Глава третья МЫСЛЕННЫЙ АЛТАРЬ

Глава четвертая ЯБЛОЧНЫЙ КОРОЛЬ

Глава пятая СТРАШНЫЙ СУД

Глава шестая КОРАБЛЬ НА СУШЕ

Глава седьмая ПОЕДИНОК

Глава восьмая ПРИЗРАЧНЫЕ СЛЕДЫ

Глава девятая ФОМА НОРМАНН

Глава десятая ВЕСТИ ИЗ ГОЛЛАНДИИ

Глава одиннадцатая ОСАДА КАЛЕ

Глава двенадцатая ОЗЕРО ТУМАНОВ