Рут Ренделл

Застигнутый врасплох

Ruth Rendell

A GUILTY THING SURPRISED

Copyright © 1970 by Ruth Rendell.

First published by Hutchinson. The Author has asserted her right to be identified as the author of the Work

© Гольдберг Ю., перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2013

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Моему кузену Майклу Ричардсу,

с любовью

…высокая свобода,

Пред ней же наша смертная природа

Дрожит, как вор, застигнутый врасплох; —

Но ради той, полузабытой,

Той, первой, — как ни назови —

Тревоги, нежности, любви,

Что стала нашим светом…

Уильям Вордсворт[1]

Глава 1

По утрам, когда Квентин Найтингейл уезжал из дома в Лондон, жена обычно спала. Экономка кормила его завтраком, отпирала входную дверь, подавала шляпу и зонт, а девушка-иностранка, помогавшая по хозяйству, приносила газету. Далее по пути ему встречались два садовника, почтительно приветствовавшие хозяина: «Доброе утро, сэр», а иногда шурин, спешивший укрыться в тишине и покое Старого дома, служившего писателю надежным убежищем. Не хватало лишь Элизабет, но если Квентина это и беспокоило, виду он не подавал. Бодрой, уверенной походкой счастливого человека он шел к машине.

В то утро в начале сентября все шло своим чередом, если не считать того, что зонт Квентину не понадобился. Фигуры садовников поместья Майфлит окутывал золотистый туман, предвещавший чудесный день. Квентин спустился по каменным ступенькам парадного крыльца и ненадолго задержался у кустов — напомнить Уиллу Палмеру, что пора подкормить махровые хризантемы, которые они выращивали для выставки цветов в Кингсмаркхэме. Затем пошел по дорожке во внутренний двор между старыми каретными сараями, где его ждала машина, ветровое стекло которой только что тщательно протер Шон Ловелл.

«Еще рано», — подумал Квентин и не стал садиться в машину, а подошел к невысокой стене и окинул взглядом долину Кингсбрук. Пейзаж, как всегда, радовал глаз. Других домов почти не видно, только луга — зеленые и недавно скошенные, отливавшие бледным золотом; извилистая тоненькая река под пологом из ив; низкие округлые холмы с венчиками деревьев на вершинах, а там, слева, по другую сторону дороги, огромный сосновый лес. Он укрывал целую гряду холмов и этим туманным утром походил на темный бархатный плащ, небрежно наброшенный на пейзаж. Квентин всегда был неравнодушен к лесу, всегда подыскивал для него романтические метафоры. Иногда он видел перед собой не лес и не бархатный плащ, а приникшего к земле зверя, который охранял спящие поля, а расходившиеся в разные стороны посадки представлялись ему раскинутыми лапами, мощными и надежно защищавшими от беды.

Квентин перевел взгляд на свой парк, потом на пространство перед домом с ровными, окутанными туманом лужайками и многочисленными розами, поблекшими в утренней дымке. «Не срезать ли розу „Айсберг“ или „Суперстар“?» — подумал он, как вдруг почувствовал прикосновение пальца к плечу и услышал спокойный голос:

Все, что природа сотворила,

Жило в ладу с моей душой.

Но что, — подумал я уныло, —

Что сделал человек с собой?[2]

— Доброе утро, Дэнис, — улыбнулся Квентин. — Не слишком жизнерадостная цитата для такого чудесного утра. Вордсворт, да?

Дэнис Виллерс кивнул.

— Если мне грустно, — сказал он, — то лишь по одной причине. Через два дня начало семестра, и придется отложить работу до самого Рождества. Кстати, я тебе кое-что принес. — Дэнис открыл портфель и достал книгу, новую, блестящую, вероятно, только что из типографии. — Сигнальный экземпляр, — пояснил он. — Я подумал, тебе будет приятно.

Лицо Квентина вспыхнуло от удовольствия. Он прочел название: Дэнис Виллерс, «Влюбленный Вордсворт», а затем, едва сдерживая волнение, открыл страницу с посвящением и вслух прочел:

— «Моему зятю, Квентину Найтингейлу, истинному другу и покровителю». О, Дэнис, как чудесно! Я чувствую себя Саутгемптоном[3].

Виллерс криво улыбнулся, что случалось крайне редко.

— Единственный вдохновитель этих очерков, мистер К. Н… — Он нахмурился, словно сердясь на себя за слабость. — Надеюсь, тебе понравится. Ну, у меня дела, да и тебе пора…

— Да, поеду. Береги себя, Дэнис. Жду не дождусь, когда вернусь домой и смогу приступить к чтению. — Квентин похлопал по книге, потом по плечу Виллерса и отвернулся.

Дэнис открыл калитку в стене вокруг Старого дома и ступил на тенистый, заросший липами и кипарисами двор, куда никогда не заглядывало солнце. Квентин, все еще улыбаясь, сел за руль, положил подарок на соседнее сиденье и поехал в Лондон.

Элизабет Найтингейл прихорашивалась целый час, прежде чем явить себя миру. Она стремилась создать впечатление безыскусной юности, безупречной чистоты и свежести. Легкий макияж и небрежная тщательность — или тщательная небрежность — в одежде. Никто не давал ей больше двадцати пяти. «Ах, — часто повторяла Элизабет своему отражению в зеркале, — видели бы они меня в двадцать пять!» А иногда прибавляла, что времени теперь тратишь вдвое больше, а выглядишь вдвое хуже.

Не изменяя своим демократичным привычкам, утренний кофе она выпила вместе с прислугой на кухне. Два садовника расположились по краям стола, а Элизабет села напротив Катье Доорн. Миссис Кэнтрип пила кофе стоя, не прекращая раздавать указания.

— Если ты увидишь этого Элфа Тоуни, Уилл, напомни ему, что на сегодняшний вечер мне нужен цыпленок, и я хочу получить его утром, а не за пять минут до того, как мадам сядет ужинать. Убери локти со стола, Шон. Сколько раз тебе повторять… А ты, Кетчер, когда допьешь кофе, снеси чашку мистеру Виллерсу. Не то он подумает, что мы все умерли, — это факт. И ради всего святого, выключи радио. Мадам делать больше нечего, как слушать этот грохот.

— Почему же. Мне нравится поп-музыка, миссис Кэнтрип, — возразила Элизабет.

Шон поднял голову.

— По вам сразу видно, — сказал он, — что вы не зануда.

— Как можно так разговаривать с мадам! — Миссис Кэнтрип была шокирована.

— Для меня это большой комплимент, — возразила Элизабет.

Смуглое лицо Шона вспыхнуло от удовольствия, и он улыбнулся своей гранатовой улыбкой — ровные белые зубы сверкнули между алых губ. Вдохновленный благосклонностью хозяйки юноша посмотрел сначала на миссис Кэнтрип, затем на Уилла Палмера. Катье захихикала, но ее Шон проигнорировал.

— Вы, старики, все одинаковые, — заявил он. — Завязли в заезженной колее.

— Твоя колея — сад, и тебе не стоит об этом забывать. Все равно никогда не станешь одним из этих новомодных певцов.

— Почему это? — Агрессия Шона быстро сменилась отчаянием. — Я должен попробовать, просто обязан. Я уже сказал своей старухе, что время поджимает — в апреле мне стукнет двадцать три. Представляете, если «Битлз» ждали бы до двадцати трех лет, прежде чем начать?

— И что? — переспросила миссис Кэнтрип. — В мире было бы гораздо тише — это факт.

— Не волнуйся, Шон, — ласково улыбнулась Элизабет. — Ты же знаешь, я обещала. И не забуду. — Шон страстно закивал, не отрывая от Элизабет восхищенного взгляда. — Послушай, Уилл, у мистера Найтингейла есть костюм, который он уже не носит и который может тебе подойти. И раз уж речь зашла о подарках, я собрала посылку для твоей матери, Катье. Немного печенья, какого не купишь в Голландии. Найдешь ее на столике в холле вместе с моим пакетом. Тебя не затруднит отнести их на почту?

— Мадам сущий ангел, — сказала миссис Кэнтрип, когда Элизабет ушла. — Стыд и позор, что таких мало на свете.

Катье хихикнула.

Туман рассеялся, и комнаты Майфлит Мэнор были залиты светом — резким светом позднего лета, в котором видны малейшие следы пыли. Но миссис Кэнтрип и Катье стояли на страже, и пыли в доме не было. Элизабет переходила из комнаты в комнату, ступая по мягким, залитым солнцем коврам, проверяла свежесть цветов в бронзовых чашах и розовых вазах китайского фарфора, изредка раздвигала шторы, чтобы защитить нежный старинный шелк от солнца. Из окна спальни она смотрела, как Катье пересекла улицу деревни Майфлит, держа в пухлых ладонях две посылки: одну в Голландию, другую в Лондон. Элизабет вздохнула. Почти все друзья и слуги связали бы ее вздох с тем, что Катье оставила широко открытыми обе створки ворот из кованого железа, украшенных стоящими на задних лапах крылатыми драконами, морды которых соединялись там, где висел замок. На белой, ярко освещенной поверхности дороги подвижная, слегка деформированная выпуклостями посылок тень Катье выглядела черной.

Элизабет спустилась и закрыла ворота. Потом села в свой «Лотус» и поехала сначала в Куинс Уотерфорд, чтобы обсудить с леди Ларкин-Смит подготовку к танцам в загородном клубе, затем в Помфрет, чтобы получить от миссис Роджерс выручку от благотворительных сборов на лечение раковых больных, и, наконец, в парикмахерскую в Кингсмаркхэме. Она опустила стекла в машине, сложила верх, и ее светлые локоны цвета примулы развевались во встречном потоке воздуха, как мягкие, похожие на пух чертополоха волосы на голове маленькой девочки.

В половине второго миссис Кэнтрип подала ленч в столовой. Статус Катье давал ей право садиться за стол с хозяевами, но в отсутствие Квентина Найтингейла она почти не разговаривала. Женщина и девушка съели спаржу, ветчину и ежевичный пирог в молчании, которое прерывалось редкими замечаниями Элизабет, хвалившей еду. Когда они закончили, Катье сказала, что предпочитает пудинг чиполата.

— Ты должна научить миссис Кэнтрип его готовить.

— Может, я учу ее сегодня после ленча. — Катье не давались времена глаголов, и она обо всем говорила в настоящем времени.

— Отличная идея!

— Один раз пробуете — и больше не хотите ежевичного пирога. — Катье принялась пальцем выковыривать застрявшие между зубов зернышки ежевики.

— Это мы еще посмотрим. А теперь я собираюсь отдохнуть. Если кто-то приедет или позвонит, меня не беспокоить.

— Я помню, — кивнула Катье.

— Куда ты собираешься сегодня вечером?

— Я встречаюсь с парнем в Кингсмаркхэме, и мы, наверное, идем смотреть кино.

— Фильм, Катье, — мягко поправила Элизабет. — «Кино» говорят только в Америке. Можешь взять машину, но лучше не «Лотус». Твоя мама вряд ли разрешила бы тебе водить быстрый спортивный автомобиль.

— Можно тогда я беру «мини»?

— Хорошо.

Катье убрала со стола и загрузила посуду в посудомоечную машину, вместе со стаканом и тарелками, оставшимися от ленча Дэниса Виллерса.

— А теперь я учу вас готовить пудинг чиполата, — объявила она миссис Кэнтрип, которая устроила себе десятиминутный перерыв с чашкой чая и «Дейли скетч».

— Это еще что такое? Ты же знаешь, мадам не держит в доме сосисок.

— Совсем не сосиски. Сливки с желе и фруктами. У нас же есть сливки? А яйца? Давайте, миссис Кэнтрип, милая.

— Истину говорят: нет покоя грешникам. — Миссис Кэнтрип неохотно встала из кресла-качалки. — Не понимаю, чем тебя не устраивает добрый английский десерт. Мистер Виллерс съел все, до крошки. Знаешь, он хоть и пишет книги, но аппетит у него отменный.

Катье достала сливки и яйца из холодильника.

— Я часто говорю себе, — задумчиво произнесла девушка, — почему он не работает у себя? Это странно и смешно — ведь у него есть жена.

— А могу я спросить, тебе-то какое дело, Кетчер? Понимаешь, мистер Виллерс всегда работал тут. Должно быть, прошло четырнадцать или пятнадцать лет с тех пор, как мистер Найтингейл отремонтировал Старый дом, чтобы мистер Виллерс мог в нем работать. Там тихо, понимаешь? А мистер Найтингейл неровно дышит к мистеру Виллерсу.

— Неровно дышит?

— Ох уж эти иностранцы! Я имею в виду, любит его, восхищается им. Думаю, он гордится, что в семье есть писатель. Включай миксер.

— Миссис Найтингейл его совсем не любит. — Катье налила сливки в чашку. — Он работает тут все каникулы, а миссис Найтингейл никогда, ни разу не приходит к нему. Не понимаю, как можно не любить своего брата.

— Видно, его не очень просто любить, — ответила миссис Кэнтрип. — Можешь быть уверена, если они поссорились — заметь, я этого не утверждаю, — то мадам точно не виновата. У него странные манеры, у этого мистера Виллерса. Отвратительный характер, настоящая язва. Скажу тебе по секрету, Кетчер, я бы не стала отдавать своего сына в школу, где он преподает. Выключай эту штуку, а то сливки превратятся в масло.

К чаю Элизабет не вышла.

В пять вечера небо было безоблачным, как на Средиземном море, а солнце палило нещадно. Уилл Палмер развел костер у ворот, выходящих на дорогу к Кингсмаркхэму, и теплый воздух наполнился едким запахом дыма. Уилл жег скошенную траву, изредка брызгая на нее керосином. Мокрый от пота Шон, недовольно ворча, толкал газонокосилку по лужайкам, устроенным в виде террас.

Миссис Кэнтрип накрыла стол и оставила холодный ужин на тележке. В любую погоду, хорошую или плохую, она не выходила из дома без шляпки. Вот и теперь экономка надела ее и отправилась в свой коттедж на другом конце деревни.

В Старом доме Дэнис Виллерс напечатал еще три предложения о Вордсворте и восприятии природы как источника художественного вдохновения и тоже отправился домой. Медленно и осторожно он ехал в свое бунгало в Кластервеле, а через полчаса за ним последовала Катье Доорн на «мини»; машина с ревом и визгом неслась через деревни по дороге к Кингсмаркхэму.

Элизабет лежала на кровати с примочками из гамамелиса на глазах, консервируя свою красоту. Услышав звук подъехавшего «Ягуара», она встала и начала одеваться к ужину.

На Элизабет было бледно-зеленое платье с вышивкой на воротнике и манжетах.

— Как поживает моя красавица жена?

— Чудесно, дорогой. Как прошел день?

— Неплохо. В Лондоне настоящая парилка. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Немного томатного сока, — сказала Элизабет.

Квентин налил ей сока, а себе — двойную порцию виски.

— Спасибо, дорогой. Жарко, правда?

— Но не так, как в Лондоне.

— Надеюсь.

— Ни в какое сравнение с Лондоном, — твердо произнес Квентин. Потом улыбнулся. Элизабет тоже. Оба умолкли.

— Катье нет? — нарушил молчание Квентин.

— Она взяла «мини» и поехала в Кингсмаркхэм, дорогой.

— Значит, мы предоставлены сами себе? И никто не приглашен на коктейль?

— Сегодня — нет. Как ты верно выразился, мы предоставлены сами себе.

Квентин вздохнул и улыбнулся.

— Приятно побыть вдвоем, — произнес он. — Для разнообразия.

Элизабет не ответила. На этот раз молчание было более глубоким и долгим. Квентин стоял у окна и смотрел в сад.

— Наверное, пора ужинать, — наконец сказала Элизабет.

В столовой Квентин открыл бутылку «Пуйи-Фюиссе»[4]. Элизабет достала только один бокал.

— Наконец становится прохладнее, — произнес Квентин за вичисуа[5]. — Скоро ночи должны стать длиннее.

— Должны.

— Да, несмотря на жару в это время года, в воздухе уже чувствуется легкая прохлада. — Элизабет молча поглощала холодного цыпленка. — Но в целом лето было хорошим, — уже ни на что не надеясь, прибавил Квентин.

— В целом да.

Закончив, они вернулись в гостиную.

— Который час? — спросил Квентин, остановившись у стеклянной двери на террасу.

— Всего восемь.

— Правда? Я думал, гораздо позднее. — Он вышел на террасу и окинул взглядом свои хризантемы. Элизабет равнодушно переворачивала страницы журнала «Куин». Квентин вернулся, сел и посмотрел на жену. — Как ты думаешь, не заглянут ли к нам Дэнис с Джорджиной?

— Сомневаюсь.

— Может, позвонить Дэнису, пригласить их на партию в бридж? Не возражаешь?

— Как хочешь, дорогой.

— Только если ты не против.

— Мне действительно все равно, дорогой.

— Ну, тогда я им позвоню, — с облегчением выдохнул Квентин.

Приехали Виллерсы, и до десяти компания играла в бридж.

— Уже поздно, Джорджина. — Виллерс посмотрел на часы. — Мне нужно перед сном пару часов поработать в школьной библиотеке.

— Опять? — удивилась Джорджина.

— Я уже тебе говорил, что хочу поработать со ссылками.

Жена бросила на него возмущенный взгляд.

— Дэнис так предан своей работе, — поспешил вмешаться Квентин, всегда выступавший в роли миротворца, и ласково улыбнулся Джорджине. — Кстати, о преданности, — он повернулся к шурину, — ты не подпишешь для меня книгу?

Дэнис Виллерс взял старую, сломанную шариковую ручку и начертал на форзаце: «Благословенна память ранних дней…»[6].

Квентин прочел, и щеки его зарумянились от удовольствия. Он положил ладонь на плечо Виллерса.

— Теперь подпишись.

И Дэнис добавил под цитатой: «Твой брат Дэнис Виллерс».

— Обычно ты выражаешься точнее. Следовало написать «шурин».

— К черту точность. Кому она нужна? — отмахнулся Виллерс.

Вернулись женщины. Джорджина застегивала свою большую сумку.

— Огромное спасибо за подарок, Элизабет, — сказала она. — Даже не знаю, как тебя благодарить.

— Ну что ты, моя дорогая. Мне он больше не нужен. — Элизабет нежно поцеловала ее.

— Заканчивайте миловаться, — недовольно буркнул Дэнис Виллерс, — и мы пойдем.

— Наверное, я сразу лягу, — сказал Квентин. — Мне не терпится начать новую книгу. Хочешь еще немного посидеть?

— Вечер такой чудесный, — сказала Элизабет. — Прогуляюсь по саду перед сном.

— Только накинь что-нибудь теплое. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дорогой.

Элизабет взяла куртку, мягкую и легкую, из зеленой ангоры. При свете луны она была неотличима от кипарисов итальянского садика. Поздние розы, бледно-розовые, абрикосовые и лимонные, ночью казались белыми. Элизабет прошла по дерну между розариями, шестиугольным, полукруглым и ромбовидным, затем по мощенной плитками дорожке между живыми изгородями из тиса направилась к калитке в красной кирпичной стене. От костра, разведенного Уиллом, поднимался тонкий серый столбик дыма.

Элизабет отперла калитку и вышла на заросшую травой обочину, над которой нависали ветви буков из сада и которая отделяла стену от дороги на Помфрет. Блеснули и пронеслись мимо фары автомобиля; Элизабет попятилась, укрывшись в тени деревьев. Катье на «мини» возвращалась из Кингсмаркхэма. Дорога опять опустела; теперь ее освещала только луна. Элизабет закрыла за собой калитку, пересекла дорогу и пошла от нее по песчаной тропке в глубь Черитонского леса.

Убедившись, что ее не видно с дороги, Элизабет присела на бревно и стала ждать. Потом зажгла сигарету, третью из пяти, что она выкурит за этот день.

У каждого из супругов Найтингейл была своя спальня на втором этаже Майфлит Мэнор, с окнами, выходившими на фасад дома. Квентин разделся, быстро скользнул в постель, включил ночник и раскрыл «Влюбленного Вордсворта».

Как всегда при чтении книг Виллерса, он первым делом с гордостью и удовольствием прочел редакторский панегирик автору и его работам, внимательно изучил фотографию шурина на задней стороне суперобложки. Затем пролистал все иллюстрации: репродукции портретов Вордсворта, его сестры Дороти и виды на «извилистый Форт» из замка Стирлинг. И только потом приступил к чтению.

Квентин читал, как читают ученые, добросовестно просматривая каждую библиографическую ссылку и не пропуская ни одного примечания. Дойдя до встречи поэта с французской возлюбленной, он услышал звук шагов на лестнице. Элизабет вернулась с прогулки? Нет…

Шаги удалялись, поднимаясь все выше и выше, пока слабый звук не послышался прямо у него над головой. Значит, не Элизабет, а Катье, которая спала наверху.

Часы показывали половину двенадцатого, и в спальне похолодало. Как выразился Квентин за ужином, в воздухе уже чувствовалась легкая прохлада. Должно быть, Элизабет замерзла там, в саду. Рамы на окнах спальни и оконные переплеты наверху задребезжали от поднявшегося ветра. Квентин отложил книгу и выглянул в сад.

Луна скрылась за облаками. Квентин накинул халат, открыл дверь спальни, постоял в нерешительности и направился к лестнице.

Глава 2

У инспектора уголовного розыска Майкла Бердена был выходной. Он валялся в постели до девяти. Затем встал, принял ванну и взялся за дело, которому намеревался посвятить весь свободный день, — покрасить бунгало снаружи.

Ночью поднялся сильный ветер, отголосок карибского урагана, который американцы назвали «Каролина». Стремянка Бердену не требовалась, поскольку карнизы бунгало располагались достаточно низко, но сегодня ему и в голову не пришло бы взбираться на лестницу. И разумеется, он не разрешит этого делать своему исполненному энтузиазма помощнику, одиннадцатилетнему сыну Джону, который по случаю школьных каникул был дома.

— Можешь заняться входной дверью, Джон, — сказал Берден, зная, что оказывает сыну особую честь. Все маляры, особенно непрофессионалы, с нетерпением ждут момента, когда на дверь лягут первые мазки краски, обычно яркого, контрастирующего со стенами цвета.

— Правда? Черт! — воскликнул Джон.

— Не чертыхайся. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты ругаешься.

Вопреки обыкновению Джон не стал спорить, а молча побежал в гараж за новой банкой краски цвета «розовый фламинго». Там он столкнулся со своей сестренкой Пэт, кормившей листьями липы гусеницу бражника, заключенную в коробку из-под обуви. Он собирался отпустить язвительное замечание, что-нибудь насчет того, как глупо разводить садовых вредителей, но с заднего крыльца послышался голос матери:

— Джон, позови папу. Ему звонят.

— Кто?

— Сам догадайся. — В голосе миссис Берден проступили отчаяние и безнадежность.

Джон догадался. Захватив банку краски, он вернулся к отцу, который как раз нанес первый мазок на раму венецианского окна.

— Тебе звонят из полицейского участка, — сказал мальчик.

Берден взял себе за правило не употреблять крепких выражений — ни в присутствии детей, ни в их отсутствие. Он аккуратно опустил кисть в банку из-под джема, наполненную синтетическим скипидаром, и вошел в дом.

Сегодня утром бунгало выглядело необыкновенно красивым. Холл и гостиная украшены пурпурными георгинами (сорт «Епископ Ллэндаффа») в керамических вазах из Пула, новые занавески раздвинуты, из кухни тянет густым ароматом пудинга с мясом и почками, предназначенным для ленча. Вздохнув, Берден взял безупречно чистую трубку белого телефона.

— Ты не торопишься, — прозвучал недовольный голос старшего инспектора Вексфорда.

— Прощу прощения. Я красил.

— Не повезло тебе, Пикассо. Придется заканчивать свой шедевр в другой раз. Служба зовет.

Берден прекрасно знал: нет смысла напоминать начальнику, что у него сегодня выходной.

— Что случилось, сэр?

— Ты знаешь миссис Элизабет Найтингейл?

— Только в лицо. Ее все знают. Муж — член правления страховой компании Ллойда. Денег куры не клюют. Что она натворила?

— Ее убили — вот что.

— Черт возьми! — нарушил свое правило Берден.

— Я в Майфлит Мэнор. Приезжай сюда как можно скорее, Майк.

— А я варю роскошный пудинг, — сказала Джин Берден. — Постарайся вернуться к ленчу.

— И не надейся.

Берден переоделся, схватил ключи от машины. Джон сидел на низкой стене сада, ожидая распоряжений.

— Придется повременить с входной дверью денек-другой. Извини, что так вышло.

— Я сам могу.

— Не спорь, я тебя очень прошу. — Берден выудил из кармана полкроны. — Ты что-то говорил насчет новой батарейки для транзистора… И сладостей себе тоже купи. — Он сел в машину. — Послушай, Джон… Кажется, мистер Виллерс, брат миссис Найтингейл, преподает у тебя в школе?

— Старая римская вилла? — переспросил Джон. — Я не знаю, чей он там брат. Латынь и греческий. А тебе зачем?

— Так просто, — сказал Берден.

Дом из красного кирпича, построенный в эпоху королевы Анны, как будто присел, слегка наклонившись, у самой дороги; его окна, словно глаза Аргуса[7], смотрели на деревню, а цоколь скрывал густой зеленый кустарник, шелестевший на ветру. Берден остановился позади большого служебного автомобиля, на котором приехал Вексфорд, открыл ворота с драконами и поднялся по ступенькам парадного крыльца. Кнопку звонка он нажать не успел — дверь открыл сержант уголовной полиции Мартин.

— Старший инспектор в… ну, они это называют утренней гостиной, сэр.

Дом был полон людей, но в то же время словно затаил дыхание — такая тишина бывает при шоке, когда случается что-то непостижимое. Берден постучал в дверь утренней гостиной и вошел.

Это была маленькая элегантная комната с кремовыми и синими стенными панелями. На широкой полке, повторявшей изгибы рейки для картин, стояли синие дельфтские тарелочки с цветочным орнаментом. На стенах висели нежные акварели — пейзажи или пасторали с изображением майфлитской мельницы, церкви в Форби и моста через реку в Флэгфорде.

Вексфорд, втиснувшийся в маленькое кресло с обивкой из кремового шелка, казался еще более внушительным, чем обычно. Его массивное лицо было мрачным, но настороженные, внимательные глаза не отрывались от женщины, сидевшей по другую сторону камина. Взглянув на аккуратные седые волосы и простое лицо, покрасневшее и залитое слезами, Берден решил, что это преданная служанка, давно живущая в семье.

— Входи, — сказал Вексфорд. — Садись. Это миссис Кэнтрип. Она вела хозяйство у мистера и миссис Найтингейл с тех пор, как они поженились шестнадцать лет назад.

— Истинная правда, сэр. — Миссис Кэнтрип прижала носовой платок к опухшим глазам. — И милее человека, чем миссис Найтингейл, я в жизни не встречала. Чистое золото — такой хозяйки у меня никогда не было. Я часто думала — хоть это звучит неуважительно, — как жаль, что в наши дни рекомендация требуется мне, а не ей. Уж я бы не пожалела ярких красок, можете не сомневаться.

Берден осторожно опустился в другое шелковое кресло. Все здесь сияло чистотой и великолепием от сверкающего фарфора до каминных экранов с рисунком в виде овалов на длинных стеблях.

— Не знаю, что вы о нас подумаете, — произнесла миссис Кэнтрип, неверно истолковав выражение его лица. — Тут такой беспорядок, но утром нам было не до уборки. Мы с Кетчер просто не могли заставить себя взять в руки тряпки. Когда я услышала новости, мне стало так плохо, что я едва не лишилась чувств. — Она повернулась к Вексфорду и шмыгнула носом, сдерживая слезы.

— Итак, сэр, вы сказали, что хотите повидать всех, кто есть в доме, и теперь, когда пришел другой джентльмен, я не смею вас задерживать. — Экономка принялась перечислять, загибая натруженные пальцы: — Уилл Палмер, он-то и нашел бедняжку, Шон Ловелл, Кетчер…

— Кто такая Кетчер?

— Девушка, иностранка. Их называют помощницами по хозяйству, сэр. Она в своей комнате наверху. И еще сам бедный мистер Найтингейл, он заперся у себя в кабинете и никому не открывает.

— Сначала поговорю с мистером Палмером, — решил Вексфорд.

— Давно вы тут? — шепотом спросил Берден, словно боялся нарушить могильную тишину в доме.

— С половины восьмого, — вполголоса ответил Вексфорд.

Экономка провела их длинным коридором через кухню и в сад.

— Спасибо, миссис Кэнтрип. А вот, кажется, и мистер Палмер.

Территорию поместья обыскивали люди в полицейских мундирах и в штатском. Уилл Палмер вышел из-за живой изгороди, остановился посреди лужайки и угрюмо поглядывал то на констебля Гейтса, топтавшегося среди цветочных горшков в одной из теплиц, то на констебля Брайанта, который, закатав рукава, сунул руки по локоть в зеленую воду декоративного пруда с лилиями.

— Тело сфотографировали и увезли, — пояснил Вексфорд. — Кто-то ударил ее по голове. Неизвестным предметом. Теперь они ищут орудие убийства. Крови было до черта. — Старший инспектор повысил голос. — Мистер Палмер! Подойдите, пожалуйста, сюда.

Это был высокий, жилистый старик с жестким, костлявым лицом, превращенным солнцем и ветром в подобие маски из палисандрового дерева. Лысина на макушке была темно-красной, как сердцевина маргаритки среди белых лепестков.

— Как я понял, вы хотите со мной поговорить, — произнес он с мрачной значительностью. — Но зачем они рыскают в моем саду?

— Мы ищем орудие, которым убили миссис Найтингейл. — Вексфорд не стал ничего скрывать.

— Не думаю, что вы найдете его в моих фуксиях.

— Посмотрим. — Вексфорд указал на тонкий столбик дыма. — Давно горит тот костер?

— Со вчерашнего вечера, начальник.

— Понятно. Где мы можем спокойно поговорить, мистер Палмер? Может, на кухне? Или там будет миссис Кэнтрип?

— Наверняка, начальник. И она бывает очень любопытной. Можно пойти в итальянский садик, там нет ветра.

Они устроились на длинной металлической скамье, украшенной завитками, у пруда прямоугольной формы, вода в котором еще была мутной после того, как дно водоема обследовали люди Вексфорда. В дальнем конце пруда высилось вычурное барочное сооружение с нишей, в которой стояла бронзовая фигура мальчика, наливающего воду из амфоры в чашу. Садик размером примерно тридцать на двадцать футов окружали кипарисы, дрожавшие на ветру.

— Значит, дело было так, — начал Палмер. — Ночью поднялся ветер, такой сильный, что разбудил меня. Было около половины пятого. Первым делом я вспомнил о хризантемах мистера Найтингейла, тех, что мы готовили к выставке цветов. Понимаете, горшки с ними стояли на открытом воздухе, и я подумал, что ветер их опрокинет, это уж как пить дать. Вот я и сел на велосипед и помчался сюда что было духу.

— Когда вы приехали в поместье, мистер Палмер?

— Около пяти. — Садовник говорил медленно, смакуя каждое слово. Он явно начал получать удовольствие от разговора. — Все хризантемы выстояли на ветру, но я убрал их в теплицу, на всякий случай. А потом глядь — что-то не так. Одна из этих стеклянных дверей в сад распахнута настежь. Воры, подумал я. В дом забрались воры. Поначалу даже растерялся. Не знал, что делать. Может, просто сильный ветер, а дверь запереть забыли. Но подумал, что обязан разбудить мистера Найтингейла, и поэтому вошел, поднялся по лестнице к его спальне. Стучу, стучу в дверь, а он не открывает. Должно быть, сон у него крепкий, подумал я и решился войти.

— Он был там?

— Нет. Кровать была пуста. Мистер Найтингейл, — окликнул я. — Вы здесь, сэр? Подумал, что он в ванной, — дверь туда была закрыта…

— Но вы не заглянули в ванную? — перебил его Вексфорд, воспользовавшись паузой.

— Я знаю свое место, сэр. Кроме того… — Палмер опустил взгляд на заштопанные и лоснящиеся колени брюк. — Они хоть и спят в разных комнатах, но как-никак женаты, и…

— Естественно, вы подумали, что он мог провести ночь в спальне миссис Найтингейл?

— Да, начальник, именно так я и подумал. Я всегда говорил, что у знати свои причуды, непонятные таким, как мы. — Ничуть не смутившись, что он причислил Вексфорда и Бердена к простолюдинам, Палмер продолжил: — Так что, не дождавшись ответа от мистера Найтингейла, я осмелился постучать в дверь мадам. Никто не ответил, и я уже начал волноваться — было от чего. Совсем расстроился. Иначе никогда не посмел бы и порога переступить — слугам в рабочей одежде не место в спальне леди. Но мадам все равно там не было, даже постель не разобрали.

— А вам не пришло в голову позвать девушку?

— Не пришло, начальник. Что такого может Кетчер, что не под силу мне? Я обошел парк и увидел открытую калитку. «Лучше позвони в полицию, Уилл», — сказал я себе, но когда вернулся в дом, встретил мистера Найтингейла. Он сказал, что принимал ванну, когда я стучал, но пока вытерся и вышел, меня уже и след простыл.

— Что было дальше? — спросил Берден.

Палмер почесал в затылке.

— Мистер Найтингейл сказал, что с мадам, должно быть, что-то случилось, когда она гуляла в парке, но я ответил, что уже обыскал парк. Тогда, — садовник нагнетал напряжение, как опытный рассказчик, — я вспомнил об открытой калитке и глухом, темном лесе, и сердце у меня захолонуло. «Думаю, она ушла в лес, и там с ней приключилась беда», — сказал я бедному мистеру Найтингейлу. Мы пошли в лес ни живы ни мертвы. Я шел первым, и я нашел ее. Лежала лицом вниз, эти чудесные золотистые волосы все в крови. Да вы сами знаете, начальник. Видели.

— Спасибо, мистер Палмер. Вы нам очень помогли.

— Я всегда стараюсь исполнять свой долг, сэр. Мистер Найтингейл был добр ко мне, и мадам тоже. Кое-кто, не буду называть по имени, пользовался бы их добротой, но только не я. Наверное, я принадлежу… как это говорится, к старой школе.

Вексфорд поднял голову и заметил среди кипарисов человека, опиравшегося на лопату.

— А Шон, как его там, пользовался? — тихо спросил он.

— Ловелл, начальник. Шон Ловелл. Ну, по правде говоря, пользовался. В мое время каждый знал свое место, не то что теперь, а этот Ловелл вообще из самых низов. Его мать та еще штучка, а отца, похоже, у него вовсе не было. Поди, вас бы стошнило, загляни вы к ним в дом. Но Шон держал себя с мадам как ровня — вы бы слышали. Элизабет то, Элизабет се, говорил он мне за ее спиной. Я его поставил на место, сказал, чтобы он не смел при мне так называть мадам.

— И как же он пользовался добротой хозяев? — нетерпеливо спросил Берден.

— Шон спит и видит, как бы ему петь в одной из этих поп-групп. Понимаете, мадам была доброй, только улыбалась и терпеливо слушала, когда он начинал петь. И он ей пел… — Палмер с отвращением скривился, обнажив гнилые обломки зубов. — Когда она оставляла окно открытым, Шон приходил и пел какую-нибудь из этих поганых песен, которые слышал по телевизору. А какой нахальный — вы не поверите! Однажды я застал его с мадам в саду возле пруда: он болтал без умолку, положив свою грязную лапу на ее локоть. Я точно знаю, мадам это было неприятно. Она прямо вздрогнула и вся покраснела, когда я прикрикнул на него. «Дьявольские вольности», — сказал я ему, когда мы остались одни. А он мне в ответ: «Элизабет и я, мы понимаем друг друга». Какая наглость!

Палмер поднялся, скрипнув старыми суставами, и бросил хмурый взгляд в сторону Ловелла.

— Одно могу сказать, — произнес он. — Надеюсь, меня уже не будет на свете, когда это равенство нас всех доконает.

Умелая перепланировка и декоративные перегородки превратили просторный чердак в квартиру для проживающей в доме помощницы по хозяйству. Изящные полки из полированного бука, уставленные книгами и комнатными растениями, отделяли гостиную от спальной зоны. Вся мебель была современной. Обитые алым твидом диван и два кресла, болотного цвета ковер, красные шторы из рубчатого вельвета.

— Хорошо говорите по-английски, мисс Доорн? — спросил Вексфорд, когда девушка пригласила их войти.

— Ой, нет, очень плохо, — ответила голландка. — Все говорят, очень плохо.

Она улыбнулась, явно не испытывая ни малейшего смущения. Классический голландский тип, с восхищением подумал Вексфорд. На плакатах для туристов такие девушки в деревянных сабо и крестьянском платье рекламируют красоты Голландии, стоя среди ветряных мельниц и тюльпанов. Длинные светлые волосы, отливавшие золотом, ярко-синие глаза и удивительная молочно-белая кожа, нежная, как тюльпаны в парке Кейкенхоф[8]. Когда она смеялась — а смеяться она, похоже, никогда не переставала, — ее лицо сияло, словно подсвеченное изнутри. На взгляд Вексфорда, ей было около двадцати.

— Давно ли вы живете здесь, у мистера и миссис Найтингейл? — спросил он.

— Один год. Почти один год и еще половина.

— Значит, вы их хорошо знаете? Вы живете с ними как член семьи?

— Никакой семьи нет. — Катье презрительно выпятила полные розовые губки. — Просто он и она. — Девушка пожала плечами. — А теперь она умерла.

— Действительно. Именно поэтому я здесь. Вне всякого сомнения, вы успели подружиться с миссис Найтингейл, что-то вроде матери и взрослой дочери?

Катье рассмеялась, поджала под себя ноги и несколько раз подпрыгнула на диване. Потом прикрыла ладошкой рот, приглушая смех.

— О, я не должна смеяться, когда все так печально! Но вы так смешно говорите. Дочь! Думаю, миссис Найтингейл это не понравится. Нет, она считает себя молодой девушкой, очень молодой — мини-юбки, карандаш для глаз и все такое…

Берден осуждающе посмотрел на нее, но в ответ встретил взгляд невинных, широко распахнутых глаз.

— Тем не менее вы были с ней в доверительных отношениях? — настаивал Вексфорд.

— Прошу прощения?

— Она рассказывала вам о своей жизни? — пришел на помощь Берден.

— Мне? Нет. Никогда, ничего. Мы сидим друг напротив друга за ленчем, я тут, она там. Как поживает твоя мама, Катье? Интересно, будет ли сегодня дождь? А теперь я прилягу отдохнуть. Но разговаривать? Нет, мы не разговаривать.

— Должно быть, вам было одиноко?

— Мне? — Девушка снова захихикала. — Наверное, мне бы было бы одиноко бы… — Она умолкла, запутавшись в условном наклонении. — Если я весь день с ним и с ней и весь вечер тоже, то, конечно, я одинока. Но у меня в Кингсмаркхэме много друзей, много-много друзей, парни и девушки. Зачем мне сидеть тут, со стариками?

— Им всего-то сорок, — с жаром возразил тридцатишестилетний Берден.

— Именно об этом я и говорю, — невозмутимо ответила Катье. — Я молодая, они старые. Мистер Найтингейл, он меня смешит. Он славный человек и говорит вещи, от которых я смеюсь, только он старый-старый — старше моего отца в Гауде.

Защищенная красотой и самоуверенностью юности, Катье улыбнулась Вексфорду, затем ее взгляд скользнул к Бердену и задержался на нем. Девушка смотрела на него, словно оценивая, можно ли его заполучить. Потом хихикнула.

— Что вы видели, когда вернулись домой вчера ночью? — вспыхнув, резко спросил Берден.

— Ну, я иду в кино с моим другом, который официант в «Оливе и голубке». Сначала мы смотрим фильм, шведский, очень сексуальный, от которого я вся горю — вы понимаете?

— О да. — Берден опустил взгляд.

— Это естественно, — просто сказала Катье, — когда ты молодой.

Она вытянула длинные голые ноги и пошевелила пальцами в белых сандалиях.

— Потом я хочу пойти с моим другом в его комнату, но он не может, потому что управляющий в его отеле очень злой и не разрешает приводить девушек. Поэтому мы грустим, и вместо этого он ведет меня в кафе «Карусель». Там мы пьем кофе с одним, двумя пирожными.

— В котором часу это было?

— Без четверти десять мы выходим из кино. Потом пьем кофе, сидим в машине, целуемся и обнимаемся, но очень грустим, что не можем пойти к нему в комнату. Утром мой друг должен очень рано вставать, и поэтому он возвращается в отель, а я еду домой. Теперь это одиннадцать часов, я думаю.

— Вы видели, как миссис Найтингейл выходила с территории поместья?

Катье сунула прядь волос в уголок рта.

— Я вижу ее в свете фар моей машины, она выходит из калитки, там, где костер. Она меня тоже видит. Я знаю, потому что она быстро запирает калитку и прячется, пока я не проеду. Очень смешно, думаю я. Потом я еду по дороге, ставлю машину и возвращаюсь, очень тихо, очень тайно, чтобы посмотреть, как она выходит опять.

Катье вдруг резко выпрямила ноги, открыв бедра смущенному взору Бердена.

— Она опять выходит! — торжествующе восклицает девушка. — Переходит через дорогу и идет в лес. Идет очень тихо и все время оглядывается. Вот так. — Катье быстро изобразила забавную пантомиму. — Тогда я знаю, что она делает. Много-много раз сама так хожу, когда собираюсь встретиться с моим другом в лесу, а злой человек не разрешает нам приходить в его комнату. Я смотрю через плечо, чтобы увидеть, не идет ли кто за нами смотреть, что мы делаем.

— Да, да, — буркнул Вексфорд. — Я все понимаю.

Он не осмеливался посмотреть на Бердена. Его бы не удивило, исчезни инспектор совсем, как тот человек в «Холодном доме»[9], испарившийся в результате самовозгорания.

— Вы были с нами очень откровенны, мисс Доорн. — В голосе Вексфорда звучала едва уловимая ирония.

— Я молодец? — спросила Катье, явно довольная собой. Она с энтузиазмом жевала прядь волос. — Я вам помогаю? Я знаю, как нужно разговаривать с полицией. Когда я в Амстердаме с бунтовщиками, полиция спрашивает меня много вопросов, я знаю все о полиции и совсем не боюсь.

Она одарила их лучезарной улыбкой, вспыхнувшей еще ярче и не желавшей угасать, когда девушка обратилась к Бердену:

— А теперь я думаю, что я делаю вам кофе и рассказываю, как мы кидаем дымовые бомбы в Амстердаме, пока этот старый полицейский начальник говорит с бедным мистером Найтингейлом.

Берден совсем растерялся и промямлил, что уже пил кофе, но к нему на помощь пришел Вексфорд.

— Как-нибудь в другой раз, спасибо, — мягко отказался он. Вексфорд не возражал, чтобы его называли полицейским начальником, но прилагательное его уязвило. — Мы еще с вами поговорим, мисс Доорн.

— Да, я тоже так думаю.

Катье хихикнула. Она спокойно воспринимала тот факт, что большинство мужчин, один раз увидев ее, хотят встретиться снова. Она свернулась калачиком в кресле и смотрела на полицейских озорными глазами.

— Теперь Найтингейл, — сказал Вексфорд, когда они спускались по лестнице. — Мы с ним уже перекинулись парой слов, но это было до того, как я узнал о его утренних омовениях. Придется ему выйти из своего кабинета, Майк. Я уже отправил Мартина за ордером на обыск дома.

Глава 3

Такую внешность, как у Квентина Найтингейла, женщины называют благородной. Серебристые волосы без единой черной пряди и маленькие серебристые усики придавали ему вид посла или высокопоставленного военного. Из-за преждевременной седины он не выглядел моложе своих пятидесяти, хотя его высокая фигура была такой же стройной, как у Шона Ловелла, линия подбородка твердой, а кожа гладкой, без морщин.

Считается, что у хорошенькой женщины должен быть красивый муж — или богатый. В противном случае брак выглядит неравным и все думают, что женщина продешевила. Элизабет Найтингейл была настоящей красавицей, а ее вдовец не просто богат, но и достаточно хорош собой, под стать жене. Однако этим утром его измученное, осунувшееся лицо казалось почти уродливым.

Потребовались долгие уговоры и в конце концов категоричная настойчивость, прежде чем он согласился впустить полицейских к себе в кабинет; но когда они вошли, гнев Вексфорда сменился жалостью и состраданием. Квентин Найтингейл плакал.

— Прошу прощения, сэр. Я обязан вас допросить — как и всех остальных.

— Понимаю. — Голос хозяина был тихим, напряженным и хриплым. — Это ребячество — запираться здесь. Что вы хотите знать?

— Вы разрешите присесть?

— Да, пожалуйста… Прошу прощения. Я должен был…

— Я все понимаю, мистер Найтингейл. — Вексфорд опустился в кожаное кресло, похожее на его собственное, в полицейском участке, а Берден выбрал высокий деревянный табурет рядом с книжным шкафом. — Для начала расскажите мне о прошлом вечере. Вы с миссис Найтингейл провели его вдвоем?

— Нет. К нам на партию в бридж приезжал мой шурин с женой. — Голос его несколько оживился. — Знаете, он известный писатель, исследователь творчества Вордсворта.

— Вот как? — вежливо произнес Вексфорд.

— Они приехали около половины девятого, а уехали в половине одиннадцатого. Шурин сказал, что перед сном ему еще нужно поработать в школьной библиотеке.

— Ясно. Какой была ваша жена вчера вечером?

— Моя жена… — Квентин поморщился, произнеся это слово, затем был вынужден повторить: — Моя жена была абсолютно нормальной, весела и любезна, как обычно. — Голос его прервался, но Квентин взял себя в руки. — Очень гостеприимная хозяйка. Помню, она была особенно мила со своей невесткой. Что-то подарила Джорджине, и та осталась очень довольна. Элизабет была на редкость щедрой женщиной.

— И что это был за подарок, сэр?

— Не знаю. — Голос Квентина вдруг вновь зазвучал устало. — Я только слышал, как Джорджина ее благодарила.

Берден поерзал на табуретке.

— Почему ваша жена пошла в лес, мистер Найтингейл?

— Этого я тоже не знаю. Боже, просто в голове не укладывается… Она часто гуляла по парку. То есть поздно вечером. Но я и вообразить не мог, что она пойдет в лес.

— Вы были счастливы в браке, сэр?

— Разумеется. У нас был идеальный брак. Спросите любого из наших друзей. Господи, разве я пребывал бы в таком состоянии, как теперь, не будь мы счастливы?

— Пожалуйста, не терзайте себя, мистер Найтингейл, — участливо произнес Вексфорд. — А теперь я хочу, чтобы вы как можно точнее ответили на мои вопросы. Вам известно, что в начале шестого утра Палмер пришел к вам в спальню, но не мог вас найти? Вас не затруднит объяснить, где вы были?

Лицо Квентина густо покраснело. Он прижал ладони к щекам, словно надеялся, что их холод заставит кровь отхлынуть.

— Я принимал ванну, — сухо ответил он.

— Странное время для водных процедур.

— Мы все время от времени совершаем странные поступки, старший инспектор. Из-за ветра я рано проснулся. Никак не мог снова заснуть и решил принять ванну.

— Очень хорошо, мистер Найтингейл. Теперь, если вы не возражаете, я хотел бы обыскать дом.

— Как вам угодно, — кивнул Квентин.

Он был похож на приговоренного к смерти, который получил отсрочку, но понимает, что это лишь временная остановка на пути к казни. Потом дотронулся до пресс-папье из темно-синего камня с серебристыми прожилками и прибавил:

— Вы же аккуратно, правда?

— Мы не вандалы, — резко ответил Вексфорд, затем слегка смягчился. — Когда все закончится, вы и не заметите, что мы тут были.

Подобно всем деревенским домам, Майфлит Мэнор не отличался большими размерами, однако на муниципальную квартиру, как выразился Берден, он тоже похож не был. Всего в нем насчитывалось пятнадцать комнат, обставленных с большим вкусом, — и почти каждая могла похвастаться собранием произведений искусства. Все на своих местах, на коврах ни пятнышка, подушки разглажены. Тут явно никогда не бегал ребенок, не говоря уже о собаке. И только опавшие с букетов лепестки свидетельствовали о том, что дом полдня оставался без присмотра.

Несмотря на вазы с георгинами и бледные солнечные лучи, которые ветер то зажигал, то гасил на шелковой обивке и полированном дереве, в доме веяло могильным холодом. «Как в церкви», — подумал Вексфорд, поднимаясь по лестнице.

Жизнь особняка, его пульс и единственный источник радости сосредоточились наверху, в квартире юной помощницы по хозяйству. Задумчиво посмотрев на последний лестничный пролет, Вексфорд вошел в спальню Квентина; за ним последовал Берден.

Кровать была застелена, рядом на низком столике лежала книга. Вексфорд взглянул на нее, но ничего не сказал. Потом выдвинул ящики и принялся разглядывать содержимое плотно набитого шкафа, а Берден прошел в ванную.

— Банное полотенце все еще мокрое, сэр, — сообщил он. — Висит на горячем полотенцесушителе, но… — Вексфорд тоже вошел в ванную и увидел, что Берден смотрит на часы. — За семь часов могло бы и высохнуть, правда?

Вексфорд покачал головой.

— Либо он принимал ванну два раза, либо всего один, но в девять или десять утра.

— Хотите сказать, что в первый раз уничтожали следы? В таком случае на полотенце или где-то еще должна была остаться кровь, так?

— Мы с миссис Кэнтрип проверим грязное белье. Идем дальше.

Спальня убитой женщины была декорирована в лиловых и серебристых тонах. На шторах повторялся узор из роз, бутонов и распустившихся цветов, а ножки трюмо между двумя окнами драпировал белый тюль. Кровать тоже была белая, огромная и ровная, с белыми же меховыми ковриками по обе стороны, напоминавшими пятна снега на изумрудном поле ковра.

Пока Берден обыскивал трюмо и письменный стол, Вексфорд заглянул в гардероб. Одежды миссис Найтингейл хватило бы для целого бутика, с той лишь разницей, что все вещи тут были одного размера, двенадцатого, как у юной девушки, и все они принадлежали одной женщине.

— Дневника нет, — сообщил Берден от письменного стола. — Пара счетов от портного, из ателье под названием «Таня Тай» на лондонской Брутон-стрит. Оплаченные счета на сто пятьдесят с хвостиком и двести фунтов и один неоплаченный, еще на девяносто пять. Думаю, тут ничего интересного.

Вексфорд передвинулся к трюмо и стал рассматривать баночки крема, бутылочки лосьона и наконец взял флакон с жидкостью, судя по этикетке предназначенной для подтяжки и укрепления мышц лица.

— Изготовлено из желудочного сока коровы! — удивленно воскликнул он. — По крайней мере так написано. — Его лицо смягчилось, стало печальным. — «Зачем такие средства, — процитировал Вексфорд, — расходуешь на свой заемный дом…»[10]

— Прошу прощения?

— Просто вспомнился один сонет.

— Вот как? — произнес Берден. — Лично я всегда считал это пустой тратой денег — все равно от старости не убежишь. Не думаю, что она так старалась ради мужа.

— Нет, тут должен быть другой мужчина.

Берден кивнул.

— Вероятно, именно к нему она шла на свидание этой ночью. Ваша версия, сэр? Найтингейл подозревал жену, выследил ее в лесу и убил? А потом сжег свою одежду в костре Палмера?

— Нет у меня никакой версии, — ответил Вексфорд.

Они медленно спустились на первый этаж. Лестница была длинной и пологой, с широкой площадкой между этажами. На площадке окно с алыми занавесками такого же цвета, как розы сорта «Звезда Голландии» в медной вазе на подоконнике; из окна виден сад. Ветер еще не стих; от его резких порывов по живым изгородям пробегала рябь, словно волны на зеленой реке.

— А вот кандидат на третью сторону нашего треугольника. — Вексфорд указал на теплицу.

— Шон Ловелл? — Бердену явно не нравилось предположение шефа и все, что из этого следовало, и он сердито нахмурился. — Садовник? Послушайте, ему не больше двадцати, а она… Неслыханное дело!

— Глупости, — отмахнулся Вексфорд. — Такое происходит сплошь и рядом. Даже ты, если и не читал, должен был слышать о леди Чаттерлей[11].

— Так это книга. — Берден обрадовался, что старший инспектор обратился к литературе, а не к реальной жизни за примером того, что сам он считал чудовищным извращением. — Должно быть, там холодно. Думаю, из-за ветра.

— Мы укроемся от холода в теплице.

Шон Ловелл открыл им дверь, и они очутились в атмосфере жарких и влажных тропиков. С крыши свисали корзины с бледными орхидеями, зелеными и лимонно-розовыми, а на стеллажах выстроились ряды кактусов с мясистыми, похожими на лилии цветками. Ароматная влага конденсировалась на холодном стекле, и отовсюду доносился приглушенный звук капели.

Благоухание, жара и яркие краски придавали Шону довольно экзотический вид. Черные как вороново крыло волосы и золотистая кожа намекали на итальянскую или греческую кровь, хотя, скорее всего, достались от цыганских предков. «Вместо джинсов и свитера ему больше подошли бы рубашка с отложным воротником и бриджи как у пирата, — подумал Вексфорд, — а еще красная бандана на голове и золотая серьга в ухе».

— Она была очень милой, настоящая леди, — хрипло произнес Шон и резким движением оторвал мясистый лист зигокактуса. — Такая внимательная и заботливая. И именно ее убили. Как говорит моя старуха, хорошие люди всегда умирают молодыми.

— Миссис Найтингейл была не так уж молода, Ловелл.

На оливковых щеках юноши проступил яркий румянец.

— Всего лишь около тридцати. — Он прикусил губу. — Это же не старость.

Вексфорд не стал возражать. Элизабет Найтингейл тратила столько сил и финансов на свои кремы и средства для подтяжки лица, что теперь, когда она умерла, было бы неблагородно развеивать иллюзии ее поклонников.

— Я бы хотел знать о том, что ты делал вчера вечером. В котором часу ушел отсюда и куда направился?

— Закончил в пять, — угрюмо сказал Ловелл. — Пришел домой к чаю. Я живу в деревне вместе с матерью. Выпил чай и весь вечер смотрел телик.

— У тебя есть девушка?

Вместо прямого ответа парень бросил на Вексфорда хитрый взгляд, сделавшись похожим на греческого пирата.

— Вы видели здешних девушек? По вечерам я смотрю телик или еду в город и слушаю музыкальный автомат в «Карусели». Что еще можно делать в этой дыре?

— Вопросы здесь задаю я, понятно, Ловелл? Значит, ты все время смотрел телевизор, а потом лег спать?

— Точно. Больше не выходил из дома. Можете спросить мою старуху.

— Какие передачи ты смотрел?

— Сначала «Поп-ревю», потом голливудский мюзикл, до десяти.

— Ты лег спать в десять?

— Не помню. Я не помню, что смотрел и когда лег спать. С чего бы? Кажется, мы смотрели телик и после десяти. Да, это был Сэмми Дэвис-младший[12], вот кто. — Смуглое лицо юноши вдруг озарилось почти религиозным восторгом. — Господи, как я хочу стать таким, как он. — Наткнувшись на холодный взгляд Вексфорда, он опустил глаза и пробормотал скороговоркой: — Мне нужно идти. Работа ждет. Старик Уилл будет ругаться.

Он проскользнул мимо Вексфорда и обратился в бегство, задев колючие кактусы. Внезапно в дверях появилась миссис Кэнтрип.

— Обед ждет на кухне, Шон. Я тебя всюду искала. Поторопись, а то совсем остынет.

Воспользовавшись предлогом, Шон выскочил из теплицы и, увидев, что никто его не останавливает, бегом направился к кухне.

— Странно, — сказал Вексфорд. — Вчера вечером по телевизору действительно должны были показывать Сэмми Дэвиса, но в последний момент передачу отменили. Вместо нее поставили какой-то старый фильм. — Он похлопал Бердена по плечу. — Иди пообедай, Майк. Я присоединюсь к тебе, когда смогу.

Он проводил Бердена взглядом, затем почти бегом нагнал миссис Кэнтрип.

— В доме есть еще жильцы или работники, с которыми я не беседовал?

— Нет, сэр.

Судя по ее виду, экономка еще не оправилась от шока и бразды правления норовили выскользнуть из ее рук.

— Хотите перекусить? — робко поинтересовалась она. — Вместе с другим джентльменом из полиции?

— Нет, благодарю вас. — Вексфорд поддержал ее под локоть, помогая подняться по ступенькам террасы. — Но вы можете мне кое-что рассказать. У миссис Найтингейл были друзья? Кто приезжал в поместье?

Казалось, миссис Кэнтрип была польщена и горда тем, что ее считают ценным работником, пользующимся доверием хозяев.

— Миссис Найтингейл была не из тех женщин, сэр, что весь день сплетничают или болтают по телефону. Дамы, которые к ней приезжали, всегда были заняты делом, устраивали ярмарки, любительские состязания по конному спорту — вы понимаете, о чем я. Еще… — В ее голосе появилась печальная торжественность. — Еще, сэр, на ужин приезжали их друзья, сэр Джордж и леди Ларкин-Смит, мистер и миссис Праймеро, местная знать.

— А джентльмены? Не смущайтесь, миссис Кэнтрип. В наше время у леди могут быть друзья-мужчины без… всякого такого.

Экономка решительно покачала головой.

— Ее друзья были их общими друзьями, сэр, — сказала она и с некоторой долей сарказма прибавила: — Что еще вы хотите узнать?

— Только одну вещь. О стирке белья. В чьи обязанности входит менять белье в этом доме, всякие… простыни и полотенца?

— В мои, сэр, — удивилась миссис Кэнтрип.

— А сегодня утром вы не забирали мокрых полотенец из ванной мистера Найтингейла?

— Нет, сэр, точно не забирала. Сегодня утром мне было не до работы — это факт. — Миссис Кэнтрип гордо вскинула голову. — Кроме того, сегодня не тот день. Я меняю постельное белье утром в понедельник, а полотенца — в понедельник и в четверг. Уже много лет, с тех пор как я здесь работаю.

— А не мог ли кто-то другой… — осторожно предположил Вексфорд.

— Не мог, — отрезала миссис Кэнтрип. — Грязное белье складывается в корзину на кухне, и сегодня к ней никто не приближался. Могу поклясться. А теперь, сэр, прошу извинить, но мне нужно подавать ленч. Вряд ли мистер Найтингейл захочет есть, но я должна, как обычно, отправить поднос с едой мистеру Виллерсу… Боже милосердный! Мистер Виллерс! Я совсем забыла о мистере Виллерсе!

Вексфорд смотрел на нее во все глаза.

— Вы хотите сказать, что в доме живет шурин мистера Найтингейла?

— Не то чтобы живет, сэр. — Глаза экономки по-прежнему были вытаращены, красная рука замерла, прижатая к щеке. — Он приезжает каждое утро и сочиняет свои книги в Старом доме. О, сэр, мне кажется, ему никто не сказал!

— Мистер Виллерс должен был видеть, какая тут суматоха.

— Нет, сэр. Из-за тех деревьев из Старого дома ничего не разглядишь — и снаружи тоже. Я должна пойти и сказать ему. И, слава богу, они не были особенно близки. Одно хорошо — ему будет легче перенести.

Миссис Кэнтрип поспешила из кухни почти бегом. Вексфорд смотрел, как она скрылась под аркой живой изгороди, над которой нависали ветки липы с уже тронутыми желтизной листьями. Над ними виднелась пологая крыша Старого дома и голубое небо с белыми пятнами облаков.

Старший инспектор выждал пять минут, потом, повторяя путь миссис Кэнтрип, зашагал по дорожке, которая привела его на маленький мощеный дворик с небольшим квадратным прудом в центре. В темной прозрачной воде под плоскими блестящими островками листьев лилий плавал карп.

Дворик утопал в густой тени окружавших его деревьев. Их корни высосали все соки из узких бордюров, на которых ничего не росло, кроме чахлых, лишенных цветов растений, отчаянно и безнадежно тянущихся вверх в надежде выбраться на солнце. Вероятно, миссис Кэнтрип вошла в старинный дом — на взгляд Вексфорда, ему было не меньше четырехсот лет — через распахнутую настежь дверь из красильного дуба. Рядом со ступеньками стояла черная металлическая скребница для обуви в виде петуха с расправленными крыльями. Скользнув взглядом поверх окон, решетки на которых были увиты плющом, Вексфорд заметил его собрата, примостившегося на флюгере.

Входя в Старый дом, он понял, что ветер стих.

Глава 4

Помещение, в котором оказался Вексфорд, очевидно, использовалось как кладовая. У стен были сложены пирамидки березовых поленьев, пустые полки над ними ждали нового урожая яблок и груш. Повсюду царили чистота и порядок.

Другой комнаты на первом этаже не было, впрочем, как и признаков присутствия мистера Дэниса Виллерса, и Вексфорд стал подниматься по лестнице. Дубовые ступени привели его к наклонному проходу в толстой стене, напоминавшему туннель. Из-за единственной двери в дальнем конце слышались тихие голоса. Инспектор постучал. Миссис Кэнтрип приоткрыла дверь и прошептала:

— Я сказала ему. Вам от меня еще что-нибудь нужно?

— Нет, благодарю вас, миссис Кэнтрип.

Экономка вышла; лицо ее было пунцовым. Когда она покидала дом, полутьму нижней комнаты прорезал луч света. Помедлив немного, Вексфорд переступил порог кабинета Виллерса.

Преподаватель древних языков не поднялся из-за письменного стола, а лишь повернул к Вексфорду мрачное, застывшее лицо и произнес:

— Доброе утро, старший инспектор. Чем могу быть полезен?

— Это неприятно, мистер Виллерс, но я вас долго не задержу. Несколько вопросов, если не возражаете.

— Разумеется. Может, присядете?

Вексфорд огляделся. Большая, довольно холодная комната, с темными деревянными панелями на стенах. Маленькие окна заслоняют пучки листьев. На полу — квадратный ковер. Мебель — диван с набивкой из конского волоса, два викторианских кресла с кожаными сиденьями, стол с раздвижными ножками и откидной крышкой — вероятно, отслужил свое в главном особняке. Письменный стол Виллерса был завален листами бумаги, раскрытыми справочниками, жестяными коробочками из-под скрепок, пустыми сигаретными пачками. С одного краю примостилась стопка новеньких книг, одинаковых, таких же, как Вексфорд видел на прикроватном столике Найтингейла: «Влюбленный Вордсворт» Дэниса Виллерса, автора «Вордсворт в Грасмире» и «Нет ничего прекрасней».

Прежде чем сесть, Вексфорд взял верхнюю книгу из стопки, точно так же, как брал книгу в спальне, но на этот раз не пролистал, а перевернул, чтобы рассмотреть портрет Виллерса на последней странице суперобложки. Удачный снимок, сделанный несколько лет назад.

Мужчине, который сидел перед ним, бесстрастно наблюдая за этими манипуляциями, на вид было около пятидесяти. «Когда-то, — подумал Вексфорд, — он был белокур и хорош собой, очень похож на убитую сестру, но время или, возможно, болезнь не оставили и следа от былой красоты. Да, скорее всего, болезнь. Такими бывают люди, умирающие от рака». Вексфорд помнил: их лица выглядят изможденными, кожа высыхает и сморщивается, приобретает желтовато-серый оттенок, голубые глаза выцветают, становясь блекло-серыми. В Виллерсе поражали болезненная худоба и абсолютно бескровные губы.

— Я понимаю, какое это для вас потрясение, — начал Вексфорд. — Сожалею, что никто вам не сообщил новость раньше.

Тонкие бесцветные брови Виллерса слегка приподнялись. Лицо было недовольным и надменным.

— Откровенно говоря, — произнес он, — не вижу большой разницы. Мы с сестрой не испытывали друг к другу особой привязанности.

— Могу я спросить почему?

— Можете, и я вам отвечу. Причина в том, что у нас не было ничего общего. Моя сестра была пустоголовой, легкомысленной женщиной, а я… ну, меня не назовешь пустоголовым, легкомысленным мужчиной. — Виллерс опустил взгляд на пишущую машинку. — Тем не менее полагаю, работать сегодня было бы не очень прилично, правда?

— Насколько мне известно, вы с женой провели вчерашний вечер в Майфлит Мэнор, мистер Виллерс?

— Совершенно верно. Играли в бридж. В половине одиннадцатого мы откланялись, поехали домой и легли спать.

Виллерс говорил резко и отрывисто, в его голосе чувствовалось раздражение, готовое прорваться в любую минуту. Он закашлялся и прижал ладонь к груди.

— У меня бунгало около Кластервела. Дорога отсюда вчера вечером заняла около десяти минут. Мы с женой сразу же легли спать.

Очень складно и кратко, подумал Вексфорд. Возможно, отрепетировано заранее.

— Какой показалась вам вчера сестра? Такой же, как обычно? Или была чем-то взволнована?

Виллерс вздохнул. Скорее устало, чем печально, решил Вексфорд.

— Точно такой же, как всегда, старший инспектор. Щедрая хозяйка дома, всеобщая любимица. Бридж у нее всегда отвратителен, но вчера был не хуже и не лучше обычного.

— Вы знали о ее ночных прогулках по лесу?

— Я знал о ее ночных прогулках в парке. Вероятно, ей хватило глупости пойти дальше, и вот чем все закончилось.

— Именно поэтому известие о ее смерти вас не удивило?

— Напротив, очень удивило. И, естественно, потрясло. Но теперь, по зрелом размышлении, это не кажется мне таким уж странным. Одинокая женщина, прогуливающаяся в безлюдных местах, может стать жертвой убийцы. По крайней мере, мне так говорили. Газет я не читаю. Такого рода истории меня не интересуют.

— Вы ясно дали понять, что не любили сестру. — Вексфорд окинул взглядом большую, тихую комнату. — Но в таком случае странно видеть вас в числе тех, кто пользовался ее щедростью.

— Я пользовался щедростью зятя, старший инспектор.

Побледнев от гнева или иных непонятных Вексфорду чувств, Виллерс вскочил с кресла.

— Желаю вам доброго утра. — Он распахнул дверь, выходившую прямо в черную пасть лестницы.

Вексфорд встал и направился к выходу. Посреди комнаты он вдруг остановился и в изумлении посмотрел на Виллерса. Тот и раньше выглядел хуже некуда — больным, похожим на труп. Но теперь его лицо стало абсолютно белым, лишившись даже своего серовато-желтого оттенка.

Встревоженный, Вексфорд бросился к нему. Виллерс издал какой-то тихий, странный звук и без чувств упал инспектору на руки.

— Итак, что мы имеем, — сказал доктор Крокер, судмедэксперт и приятель Вексфорда. — Элизабет Найтингейл была отлично питавшейся и очень хорошо сохранившейся женщиной лет сорока.

— Сорока одного, — уточнил Вексфорд, снимая плащ и вешая его на крючок за дверью кабинета. — В углу письменного стола его ждали присланные из буфета две порции сэндвичей с говядиной и термос с кофе. Он уселся в большое вращающееся кресло и, с сомнением посмотрев на верхний сэндвич, который начал загибаться по краям, со вздохом принялся за него.

— Причиной смерти, — продолжил врач, — стал проломленный череп и многочисленные повреждения мозга. Как минимум дюжина ударов, причем не очень тупым металлическим предметом. То есть это не топор или нож, но нечто с острыми краями, в отличие, например, от трубы или кочерги. Смерть наступила — ну, ты знаешь, точное время указать очень сложно, — скажем, между одиннадцатью и часом ночи.

Берден сидел у стены. Над его головой висела официальная карта района Кингсмаркхэм, на которой темный массив Черитонского леса был похож на силуэт приготовившегося к прыжку кота.

— Осмотр сада и леса пока результатов не дал, — сообщил он. — Как вы думаете, что это могло быть за орудие?

— Это не входит в мои обязанности, Майк, старина.

Крокер подошел к окну и посмотрел вниз, на Хай-стрит. Возможно, знакомый вид показался ему скучным, потому что он дыхнул на стекло и принялся пальцем рисовать какой-то узор, похожий на схему органов дыхания человека.

— Понятия не имею. Может, металлическая ваза или даже кухонная утварь. Декоративная пепельница, каминные щипцы или пивная кружка.

— Думаешь? — презрительно фыркнул Вексфорд, не прекращая жевать. — Парень идет в лес, чтобы убить женщину, вооружившись взбивалкой для яиц или кастрюлей, так? Или малый видит свою жену, которая крутит любовь с другим мужчиной, хватает резную серебряную вазу, которая случайно оказалась у него в кармане, и лупит супругу по голове этой вазой?

— Не хочешь ли ты сказать, — врач был шокирован, — что в числе подозреваемых у тебя значится и Квентин Найтингейл, один из столпов нашего общества?

— Но ведь он тоже человек, правда? И тоже подвержен страстям. Честно говоря, я бы поставил на ее брата, этого Виллерса. Только он выглядит настолько больным, будто не способен управиться с ножом и вилкой, не говоря уже о том, чтобы трахнуть кого-нибудь сковородкой.

Вексфорд доел сэндвичи и снял крышку с термоса. Потом глотнул кофе и задумчиво посмотрел на доктора.

— Я говорил с Виллерсом. Помимо всего прочего, он выглядел очень больным человеком. Желтая кожа, дрожащие руки и все такое. А когда я уходил, он упал в обморок. Сначала мне показалось, что Виллерс умер, однако вскоре он пришел в себя, и я отвел его в особняк.

— Виллерс мой пациент. — Крокер стер рисунок ладонью, открыв Вексфорду любимый пейзаж из старинных крыш и старых сассекских деревьев. — Найтингейлы лечатся частным образом у какой-то большой шишки, но Виллерс уже много лет наблюдается у меня.

— И ты, — желчно произнес Вексфорд, — будучи истинным жрецом медицинской веры, намерен свято хранить его диагноз в своем гиппократовском чреве.

— Конечно — было бы что хранить. Дело в том, что он так же здоров, как ты.

Крокер окинул взглядом массивное тело Вексфорда, посмотрел на красные прожилки у него на лбу.

— Даже здоровее, — серьезно прибавил он.

Вексфорд не без труда втянул живот и выпрямился в кресле.

— Удивительное дело. Я подумал, что у него рак; но должно быть, некая душевная мука «снедает жар его ланит»[13]. Вроде угрызений совести. Сколько ему лет?

— Ну… — Доктор Крокер поерзал.

— Эй, брось. Возраст мужчины — это не то, в чем он признается только за стерильной зеленой ширмой какого-нибудь шарлатана психиатра.

— Ему тридцать восемь.

— Тридцать восемь! А выглядит на десять лет старше и очень больным. Господи, да по сравнению с ним Майк просто подросток.

Две пары внимательных глаз уставились на Бердена, который скромно отвел взгляд, при этом немного красуясь.

— Не знаю, почему ты настаиваешь, что он болен. Просто много работает, вот и все. В любом случае он не выглядит таким уж больным или старым.

— Сегодня выглядел, — возразил Вексфорд.

— Шок, — предположил доктор. — А чего ты ждешь от человека, который только что узнал о смерти сестры?

— Именно этого и жду, если не считать, что он, похоже, ее смертельно ненавидел. Ты бы слышал, как любящий брат о ней отзывался. Такого неприятного субъекта, как Виллерс, мне уже давненько не попадалось… Ладно, Майк, за дело. Мы должны навестить нескольких дам, которые под воздействием твоей сексуальности и — не побоюсь этого слова — юношеского очарования растают и расскажут все, что нам нужно.

Втроем они спустились в лифте, и на ступеньках участка доктор распрощался с инспекторами. Ветер совсем стих, но Хай-стрит была усыпана мусором, который оставила после себя буря: сломанные ветки, крохотное пустое гнездо зяблика, сброшенное с высокого дерева, черепица со старых крыш.

Брайант выехал из города по дороге на Помфрет, а затем на развилке свернул налево к Майфлит Мэнор. Они проехали мимо Кингсмаркхэмской средней классической школы для мальчиков, больше известной как «заведение для сыновей йоменов[14], горожан и высших сословий, основанное королем Эдуардом Шестым». На летние каникулы вышеозначенные сыновья разъехались, и тюдоровский особняк из бурого кирпича выглядел непривычно заброшенным и аккуратным. Пять лет назад сзади и слева к основному зданию пристроили большое новое крыло — уродину, как называли его реакционеры, — поскольку в последнее время число йоменов и горожан угрожающе возросло, чего нельзя было сказать о высших сословиях.

Здание школы отличалось благородством и изяществом, присущим всем старинным домам, и большинство родителей в Кингсмаркхэме стремились пристроить туда своих отпрысков, решительно отвергая качество образования и удобства единой средней школы в Стовертоне. Кому нужна великолепная научная лаборатория из стекла и стали, зал с батутами или построенный по олимпийским стандартам бассейн, когда можно хвастаться знакомством с древними воротами и стертыми каменными ступенями, на которые ступала (правда, всего один раз) нога сына Генриха Восьмого? Кроме того, если ваш мальчик посещает Королевскую школу, как все ее называют, можно делать вид, что он учится в привилегированном частном заведении, умалчивая, что школа государственная.

Берден, чей сын поступил сюда годом раньше, выдержав сложный экзамен, несколько похожий на тот, что сдают по окончании начальной школы, сказал:

— Здесь преподает Виллерс.

— Латынь и греческий, если я не ошибаюсь?

Берден кивнул.

— У Джона латынь. Кажется, греческий изучают в старших классах. Джон говорит, что Виллерс часто работает после занятий, сидит в библиотеке. Это в новом крыле.

— Собирает материал для своих книг?

— Наверное. В школе замечательная библиотека. Я мало что в этом понимаю, но был там на дне открытых дверей, и она произвела на меня громадное впечатление.

— Джону он нравится?

— Вы же знаете этих мальчишек, сэр, — сказал Берден. — Маленькие чертенята называют его Старой римской виллой. Он умеет призвать их к порядку, я бы так выразился. — Отец, лишь сегодня утром откупившийся от сына полукроной, многозначительно прибавил: — Если хотите знать мое мнение, с этими мальчишками нужно быть построже.

Мысленно усмехнувшись, Вексфорд сменил тему.

— Меня интересуют ответы на три главных вопроса, — сказал он. — Почему Квентин Найтингейл принимал ванну в пять утра? Или почему делает вид, что принимал? Почему Шон Ловелл сказал, что вчера вечером смотрел по телевизору передачу, которую отменили в последнюю минуту? Почему Элизабет Найтингейл прекрасно ладила со всеми, кроме единственного брата?

— И почему, если уж на то пошло, у нее не было близких друзей?

— Возможно, были. Мы должны выяснить. Вот и Кластервел. Майк, ты случайно не знаешь, где бунгало Виллерсов?

Берден выпрямился и принялся смотреть в окно.

— Оно за границей деревни, ближе к Майфлиту. Дальше, еще минуту… Притормози, Брайант. Вот, сэр, немного на отшибе.

Слегка нахмурившись, Вексфорд окинул взглядом отдельно стоящее бунгало. Приземистый дом с двумя входами и двумя низкими фронтонами с эркерными окнами.

— Надо бы покрасить, — констатировал Берден, вспоминая свой симпатичный, почти полностью обновленный домик. — Прямо халупа какая-то. И приличный гараж Виллерс мог бы уж себе позволить.

Палисадник представлял собой сплошные заросли астр, причем одного цвета. С одной стороны дома длинная цементная дорожка, вся в трещинах и ямах, вела к сборному асбестовому гаражу с крышей из рубероида.

На дорожке прямо перед асбестовыми дверями стоял «Моррис майнор»[15], недавно вымытый — на кузове виднелись мокрые пятна, а в яме под задним бампером собралась лужица.

— Странно, — заметил Вексфорд. — Вашу сестру убили, вы лишаетесь чувств, получив это известие, а через пару часов у вас уже хватает сил, чтобы почистить и помыть машину.

— Это не машина Виллерса, — возразил Берден. — Он ездит на «Энглии». Это машина жены.

— А где его?

— Полагаю, все еще в Майфлит Мэнор или в этом жалком подобии гаража.

— Я бы не сказал, что вчера ночью в лесу было грязно, а?

— Но и не сухо, — возразил Берден. — Если вы помните, в выходные шел дождь.

— Едем дальше, Брайант. Семейную идиллию Виллерсов мы нарушим чуть позже.

Первым человеком, кого они увидели, остановившись в деревне Майфлит, была Катье Доорн, выходившая из магазина с пакетом фруктов и флаконом шампуня. Она радостно захихикала.

— Вы случайно не знаете, где тут дом Ловеллов, мисс Доорн? — сдержанно спросил Берден.

— Да, смотрите, вот он. — Девушка схватила смущенного инспектора под руку и, как впоследствии выразился Вексфорд, почти поглотила его своими восхитительными округлостями. — Самый грязный во всей деревне.

Будучи представительницей народа, который больше всех народов на земле гордится своими домами, она передернула плечами, и впервые за короткое время их знакомства с ее лица исчезла очаровательная улыбка.

— По-моему, они здесь живут как свиньи. Его мать очень гадкая, грязная женщина, такая вся толстая. — Она взмахнула руками, изобразив в воздухе виолончельный контур, всего в шести дюймах от собственного роскошного тела.

— А вы не знаете, застанем ли мы толстую даму дома? — улыбнулся Вексфорд.

Катье не обратила внимания на его улыбку. Она смотрела на Бердена.

— Возможно, — пожала плечами девушка. — Я не знаю, чем занимаются эти люди-свиньи. Хотите чаю? Я думаю, вы очень много работаете и вам нужно пить чай, пока ваш начальник в этом гадком грязном доме.

— Нет-нет… спасибо, — испуганно промямлил Берден.

— Тогда, может, завтра, — сказала Катье, посасывая прядь волос. — Все вечера я свободна, а завтра мой друг должен работать поздно, подавать напитки на танцах. Постарайтесь не забывать. — Она погрозила Бердену пальцем. — А теперь я говорю «до свидания». Не подцепляйте какую-нибудь гадость в этом очень грязном месте.

Девушка пошла через дорогу к воротам особняка — спина прямая, желтые волосы покачиваются из стороны в сторону. Там она остановилась и помахала им; округлая грудь под пушистым розовым свитером соблазнительно приподнялась.

Вексфорд помахал ей в ответ и со смехом отвернулся.

— Готов побиться об заклад, она хочет заморочить голову и тебе тоже!

— Неприятная юная особа, — холодно произнес Берден.

— А мне она кажется очаровательной.

— Боже правый, если бы моя дочь…

— Ради всего святого, Майк. Я тоже женатый человек и верный муж. — Перестав улыбаться, Вексфорд похлопал себя по объемистому животу. — Не притворяйся уж совсем бесчувственным. Вот наш гадкий грязный дом, и будем надеяться, что мы не подхватим тут ничего, кроме nostalgie de boue[16].

— Что? — переспросил Берден, пытаясь открыть калитку и не обжечься при этом о крапиву, листья которой торчали между планками.

— Всего лишь, — с печальной улыбкой пояснил Вексфорд, — длинное название одной хронической болезни. — Он рассмеялся, глядя на удивленное и встревоженное лицо Бердена. — Не волнуйся, Майк, она не заразна и поражает только стариков.

Глава 5

Не только калитка, но и парадная дверь заросла крапивой вперемешку со щавелем. Прежде чем полицейские успели взяться за дверной молоток, на зарешеченном окне поднялась серая кружевная занавеска, вся в больших дырах, и появилось чье-то лицо.

— Не знаю, что вам нужно, но зайти придется со двора.

Боковая калитка упала от первого толчка. Пожав плечами, Вексфорд положил ее на роскошный ковер из сорняков. Сад за домом грязной кляксой выделялся на фоне красивого пейзажа, словно пятно на черном бархате леса — двадцать квадратных ярдов высокой, по пояс, травы, одуванчиков, ржавого железа и сломанных клеток для кур. Один угол двора занимал довольно аккуратный сарай, цоколь которого скрывали груды тряпок, бутылки из зеленого стекла и матрас, выглядевший так, словно на нем отрабатывали приемы штыковой атаки. Из зарослей сорняков выглядывал эмалированный ночной горшок и несколько старых кастрюль. Вексфорд заметил еще одну калитку в ограде, ведущую прямо в лес.

Задняя дверь дома вдруг приоткрылась, и в щели появилась голова женщины, которая разговаривала с ними из окна.

— Что вам нужно?

— Миссис Ловелл?

— Точно. Что вам нужно?

— Поговорить, если вы не возражаете, — спокойно ответил Вексфорд. — Мы из полиции.

Прищурившись, она с подозрением посмотрела на них.

— Насчет той, из поместья? Ладно, входите. Его светлость говорил про полицию.

— Его светлость? — переспросил Берден.

Неужели в высших кругах, где они вдруг оказались, есть люди еще более высокого положения, даже титулованные особы?

— Мой сын Шон, — пояснила миссис Ловелл, развеяв его иллюзии. — Входите. Можете пройти в гостиную. Сюда.

Комната с этим условным названием была немного чище кухни, но тут тоже пахло сыростью, хронической утечкой газа и немного джином. Новый комплект из дивана и кресел, с ярко-розовой, уже засаленной обивкой, пестрая смесь из старинной деревенской утвари и современного хлама. Со стены равнодушно улыбалась королева — календарь с ее портретом был прикреплен между газетными вырезками о «Роллинг стоунз» и большой картиной маслом с изображением римлянки, которая закалывает себя кинжалом. Лицом она была немного похожа на миссис Ловелл, но не могла сравниться по габаритам. Во все еще красивом лице хозяйки было что-то цыганское: орлиный нос, полные губы изящной формы, черные глаза. Волосы как у Медузы горгоны, черные и спутанные, ниспадали на плечи. Полнота миссис Ловелл не распространялась на лицо. Складывалось впечатление, что жир поднимался вверх, но остановился у шеи, вероятно напуганный угрозой, таившейся в сильном, без единой морщинки подбородке.

Огромное тело женщины тем не менее обладало некой первобытной притягательностью — жир скапливался в нужных местах. Грудь матери-земли, не менее шестидесяти дюймов в обхвате, соперничала размером с необъятными бедрами. Подобно Катье, миссис Ловелл была лишена комплексов, и когда она села, низкий вырез блузки опустился еще на два дюйма, а обтягивающая черная юбка задралась, открывая колени. Подумав, что женской плоти с него на сегодня хватит — кроме того, в данном случае женской плоти не помешала бы ванна, — Вексфорд отвел взгляд.

— Обычное расследование, миссис Ловелл, — объяснил он. — Скажите, пожалуйста, как ваш сын провел вчерашний вечер?

— Выпил чай. Потом сел смотреть телевизор. Его светлость все время торчит у телевизора — почему бы и нет, если он платит за подключение?

— Действительно, почему бы и нет? А после половины десятого он смотрел телевизор?

Миссис Ловелл перевела взгляд с Вексфорда на Бердена. Она явно раздумывала, солгать или сказать правду, — вероятно, просто потому, что правду говорить проще. Ее внешность и обстановка в доме свидетельствовали о необыкновенной лени, просто чудовищной праздности. Ответ ее был кратким:

— Он ушел.

— Куда?

— Я не спрашивала. Не лезу в его дела… — Она принялась грызть обломанный ноготь большого пальца. — А он — в мои. Никогда. Может, пошел в сарай. Шон все время торчит в сарае.

— Чем он там занимается?

— Его светлость держит там свои пластинки.

— Но ведь он может слушать музыку и в доме? — спросил Берден.

— Может, если хочет. — Миссис Ловелл прикусила заусеницу. — Мне все равно. Я не мешаю ему, а он — мне.

— Когда вернулся ваш сын?

— Я не слышала. Около семи ко мне пришел приятель, джентльмен. Они с Шоном не очень-то жалуют друг друга. Видать, поэтому его светлость и удалился в сарай. Когда мой приятель ушел, должно быть в половине одиннадцатого, Шон не вернулся — но я уже говорила, что не лезу в его дела, а он…

— Да-да, понимаю. Полагаю, Шон очень любил миссис Найтингейл?

— Можете думать что хотите. — Миссис Ловелл зевнула во весь рот, продемонстрировав великолепные острые зубы. — Живи сам и давай жить другим — вот мое правило. Та, что из поместья, лезла в чужую жизнь, считала, что делает людям добро. Заразила его светлость дурацкими идеями.

Она потянулась, снова зевнула и закинула ноги на диван. Вексфорд подумал, что миссис Ловелл похожа на жирного пушистого кота, который мурлычет и прихорашивается, не обращая внимания на грязь, в которой лежит.

— Какими идеями? — спросил он.

— О том, чтобы податься в шоу-бизнес, петь и все такое прочее. Я не вдавалась в подробности. Может, он ей и приглянулся. Я не спрашивала.

— Вы не будете возражать, если мы обыщем дом?

Она впервые улыбнулась, неожиданно обнаружив способность к иронии.

— Обыскивайте на здоровье. Лучше вы, чем я.

— Не самое приятное времяпрепровождение, — сказал Вексфорд, когда они возвращались к машине. Бледный Берден шел за ним, чуть поотстав.

— Столько лет работаю в уголовной полиции, а такое вижу впервые, — не выдержал он. — Я весь чешусь. — Передернул плечами, поскреб голову.

— Твоя юная подружка предупреждала.

Берден проигнорировал замечание начальника.

— Эти постели! — воскликнул он. — А кухня!

— Да, такого я тоже не ожидал, — признался Вексфорд. — Единственным чистым местом оказался сарай. Это странно, Майк. Ковер на полу, пара приличных кресел, проигрыватель… Похоже на любовное гнездышко.

Берден пожал плечами.

— Никто меня не убедит, что такая женщина, как миссис Найтингейл, приходила сюда на свидания.

— Может, и не приходила, — неохотно согласился Вексфорд. — А мы ничего не нашли. Медный подсвечник и металлическая грелка. Следов крови на них нет, и вдобавок их не мыли лет пятьдесят, не меньше. А одежда, в которой, по словам матери, вчера вечером был «его светлость», просто с иголочки. Но чем он занимался, Майк? Брайант спрашивал в пабе — его там не видели. Последний автобус из Майфлита отходит в девять двадцать, и Шона в нем тоже не было. Парни вроде Шона Ловелла по вечерам не отправляются на прогулку, чтобы полюбоваться красотами природы. Их ему хватает и днем.

— Никто меня не убедит, — упорствовал Берден, — что между ним и миссис Найтингейл что-то было. Если хотите знать мое мнение, его мать — всего лишь деревенская шлюха. Вы слышали: «Я ему не мешаю»? Да ей просто безразличен собственный ребенок. Знаю, сэр, вы считаете меня старомодным и вдобавок пуританином, но у меня просто в голове не укладывается, до чего дошли сегодня женщины. Грязные, тщеславные, аморальные — а иногда и все вместе. Сначала миссис Найтингейл с ее подтяжкой лица и тайными свиданиями, потом голландская девушка, кичащаяся своей беспардонностью, а что касается миссис Ловелл…

— Я не сомневался в твоих чувствах, — с доброй улыбкой произнес Вексфорд, — и поэтому предлагаю тебе достойное занятие. Мы нанесем визит добродетельной супруге, миссис Джорджине Виллерс. Надеюсь, она — без обмороков и уверений в том, что у нее разбито сердце и что она верна памяти миссис Найтингейл, — расскажет нам о друзьях убитой и о том, что такого натворил ее противный братец, из-за чего они так ненавидели друг друга.

— Мой муж вернулся в Майфлит Мэнор, — сказала Джорджина Виллерс. — Но это ненадолго.

— Мы хотели бы побеседовать с вами.

— Правда? — Миссис Виллерс казалась удивленной и испуганной, словно никто и никогда не изъявлял желания поговорить именно с ней. — Да, конечно.

Она провела их через коридор цвета овсянки в оклеенную такими же обоями гостиную. Комната была неряшливой и блеклой, как и хозяйка, которая растерянно замерла, а затем вдруг резким голосом некрасивой женщины произнесла:

— Садитесь, пожалуйста.

— Мы вас долго не задержим, миссис Виллерс. Как чувствует себя ваш муж после утреннего потрясения?

— А, вы об этом… Теперь все в порядке.

Внезапно миссис Виллерс поняла, что гости не сядут, пока она стоит, нервно рассмеялась, прошла в другой конец комнаты и устроилась на подлокотнике кресла.

— О боже. Забыла закрыть входную дверь. Прощу прощения, я быстро.

Вексфорд обратил внимание, что у худой и хрупкой женщины пружинистая походка. Голые ноги с тренированными мышцами покрывал красновато-коричневый загар.

— Итак, о чем вы хотите у меня спросить?

В голосе миссис Виллерс проступали резкие, лающие интонации, словно она привыкла отдавать команды, которые, впрочем, не всегда исполнялись. Сотни темно-коричневых веснушек покрывали ее белую нежную кожу, какая бывает у рыжих. На вид ей было лет тридцать, и она, похоже, относилась к той категории женщин, которые не умеют себя украшать, как ни стараются. Свидетельством ее усилий служила брошь в виде эдельвейса на воротнике блузки и заколка в волосах.

— Мой муж… вам нужно поговорить с моим мужем. Он скоро вернется. — Ее беспокойный взгляд метнулся к часам. — Квен… то есть мой зять… его долго не задержит. В любом случае, о чем вы хотели меня спросить?

— Прежде всего, миссис Виллерс, — сказал Берден, — вчера вечером вы с мужем поехали из Майфлит Мэнор прямо домой?

— Да, конечно.

— И что вы делали, когда вернулись?

— Отправились спать. Сразу.

— Вы ездили на той машине, которую я видел во дворе? — вступил в разговор Вексфорд.

Джорджина Виллерс так энергично тряхнула головой, что взметнувшиеся волосы открыли серьги, никак не сочетавшиеся с нарядом хозяйки.

— Нет, на машине Дэниса. У нас их две. Когда мы в прошлом году поженились, у каждого уже была машина. Они старые, но мы решили оставить обе. Понимаете, они почти ничего не стоят. — Миссис Виллерс заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла какой-то лихорадочной. — Муж уехал на своей.

— А вашу, как я заметил, — голос Вексфорда звучал мягко и доброжелательно, — только что вымыли. Вы всегда моете автомобиль по средам, миссис Виллерс? Наверное, вы похожи на мою жену, у которой для каждого дела свой день недели, да? Так ничего не забываешь.

— Боюсь, что нет. Я не так методична. — Миссис Виллерс заморгала, озадаченная неожиданным поворотом разговора. — Конечно, это мой недостаток. Дэнису бы понравилось, если… Почему вы спрашиваете?

— Сейчас объясню, миссис Виллерс. Если вы человек методичный и строго следуете распорядку, то у вас уже выработалась привычка, и в таком случае я могу понять, что даже насильственная смерть золовки не заставила вас пренебречь домашними обязанностями. Но поскольку вы не отличаетесь методичностью и, если я правильно понял, моете машину только тогда, когда появляется желание или необходимость, позвольте спросить: почему вы выбрали именно сегодняшний день?

Хозяйка густо покраснела. К страху в ее глазах прибавилось страдание; она снова заморгала и сцепила пальцы.

— Не знаю, что вы имеете в виду. Не понимаю.

— Не расстраивайтесь. Может, вы мыли машину именно потому, что были расстроены. Так?

«Она очень медленно соображает, — подумал Вексфорд. — Слишком напугана или тупа, чтобы увидеть лазейку, которую ей предлагают. Без прямой подсказки тут не обойтись».

— Полагаю, вы придерживаетесь очень разумного правила, что несчастье или тревога лучше всего лечится работой, которая отвлекает от грустных мыслей?

Миссис Виллерс с облегчением кивнула.

— Да, именно так, — сказала она и тут же все испортила. — На самом деле я не очень расстроилась. Это же не моя сестра.

— Совершенно верно.

Вексфорд подвинул свой стул к женщине, и их взгляды встретились; она смотрела на него как кролик, загипнотизированный фарами автомобиля. Внезапно Берден словно исчез, и Джорджина с Вексфордом остались вдвоем.

— Разумеется, миссис Найтингейл была сестрой вашего мужа, а вам приходилась всего лишь золовкой. — Лицо миссис Виллерс стало сосредоточенным и окаменело. — Они недолюбливали друг друга, правда?

— Да, недолюбливали.

Джорджина помедлила секунду, потом как бы нечаянно соскользнула с подлокотника на сиденье кресла, не отрывая взгляда от лица Вексфорда.

— Совсем не ладили, — сказала она. — Наверное, вы знаете, что Дэнис ее не выносил.

— Странно, ведь миссис Найтингейл, похоже, прекрасно ладила со всеми остальными.

— Разве? А, вы, наверное, имеете в виду местную знать. — Она тяжело вздохнула, потом зачастила ровным, бесстрастным голосом: — У Элизабет не было настоящих друзей. Мой муж, он считает, что ее убил маньяк, один из тех, что нападают на женщин. Думаю, так оно и случилось. Должно быть, Элизабет сошла с ума, одна отправившись ночью в лес. Можно сказать, сама напросилась.

— Возможно, — согласился Вексфорд.

Он широко улыбнулся, пытаясь разрядить атмосферу. Джорджина Виллерс немного успокоилась. Она расцепила руки и смотрела на них, часто и неглубоко дыша.

— Вы знаете, почему ваш муж не ладил с сестрой?

— Ну… У них нет ничего общего.

«Интересно, — подумал Вексфорд, — а что общего у такой женщины, глупой, бесхарактерной и ничем не примечательной, с интеллектуалом Виллерсом, преподавателем классических языков, известным специалистом по Вордсворту?»

— Думаю, — сказала миссис Виллерс, — он считал ее довольно глупой и взбалмошной.

— И она действительно была такой?

— Ну, она ведь была богата, правда? У мужа не было других причин не любить ее, если вы это имеете в виду. Они с Квеном были самыми обыкновенными людьми. И, разумеется, не такими, к которым я привыкла. До замужества я не вращалась в таких кругах.

— Вы с ними ладили?

— Квен всегда был очень добр. — Джорджина крутила обручальное кольцо, двигая его по пальцу вверх-вниз. — Понимаете, сначала он хорошо относился ко мне ради моего мужа. Они очень дружат. — Женщина опустила взгляд и нервно прикусила губу. — Но я думаю, со временем Квен полюбил и меня саму. Впрочем… — Ее голос вдруг сделался визгливым и злым. — Мне нет до этого дела. На первом месте у мужчины должна быть жена. Он обязан думать сначала о ней, а потом о других и не уезжать работать в чужой дом.

— Вам казалось, что мистер Найтингейл оказывает слишком сильное влияние на вашего мужа?

— Плевать я хотела на чье-то влияние.

Джорджина подергала серьги и слегка ослабила винт застежки на одной из них.

— До замужества я была преподавателем физкультуры, — с гордостью произнесла она, — но оставила работу, раз и навсегда. Вам не кажется, что женщина обязана сидеть дома и заботиться о муже? Такие люди, как мы, должны иметь настоящий дом, семью и не слишком много интересов на стороне.

Вексфорд хмуро посмотрел на Бердена, одобрительно кивавшего, потом спросил:

— Вы не возражаете, если мы осмотрим дом?

Поколебавшись, Джорджина кивнула.

В бунгало имелась еще одна гостиная и две спальни, причем в меньшей не было ни мебели, ни ковра.

— Интересно, куда Виллерс девает деньги? — прошептал Вексфорд. — У него приличная работа, да еще все эти книги.

Берден пожал плечами.

— Может, такой же транжира, как сестра. Но теперь он изменится. У него хорошая жена.

— Боже правый!

— Думаю, приятно для разнообразия поговорить с нормальной, достойной женщиной, — сухо сказал Берден, осматривая полупустые серванты.

— Возможно, она нормальная и достойная. Но, Бог свидетель, такая тупая… Тут ничего нет: ни крови, ни предмета, который мог бы служить орудием.

Они перешли на кухню, и Вексфорд поднял крышку старинного коксового котла.

— Бодро горит. Они могли тут сжечь все, что угодно, и времени для этого было более чем достаточно.

Джорджина ждала их в гостиной, сидела неподвижно, уставившись в стену.

— Не понимаю, почему муж так долго не возвращается. Казалось бы, сегодня он должен быть со мной. Казалось бы… — Джорджина вдруг умолкла, вся обратившись в слух. — А вот и он.

Женщина вскочила с кресла и бросилась в коридор, захлопнув за собой дверь.

— Она вся на нервах. Как будто боится, что мы что-то найдем. Интересно… — заметил Берден, прислушиваясь к разговору между супругами.

— Ш-ш, — резко оборвал его Вексфорд.

В комнату вошел Виллерс, продолжая беседовать с женой.

— Я не могу быть в двух местах одновременно, Джорджина. Квен в неважном состоянии. Я оставил его с Лайонелом Мариоттом.

Берден переглянулся с Вексфордом. Старший инспектор встал; брови его взлетели вверх, выражая приятное удивление.

— Кажется, я слышал, вы упомянули Лайонела Мариотта?

— Наверное, если слушали, — грубо ответил Виллерс. Он по-прежнему выглядел гораздо старше своих тридцати восьми лет, но уже не таким больным, как утром в Старом доме. — А вы с ним знакомы?

— Он преподает в той же школе, что и вы, — сказал Вексфорд. — Дело в том, что его племянник женат на моей старшей дочери.

Виллерс смерил его презрительным взглядом.

— Замечательно, — буркнул он, явно намекая, что Мариотт, культурный человек и его коллега, определенно унизил себя родственными узами с семьей старшего инспектора.

Вексфорд проглотил обиду.

— Он дружит с вашим зятем?

— Время от времени болтается в поместье.

Виллерс выдернул локоть из пальцев жены и опустился в кресло. Потом закрыл глаза — в отчаянии, а возможно, просто от усталости.

— Мне нужно выпить, — сказал он стоящей над ним Джорджине — ее сережки раскачивались из стороны в сторону. — У нас где-то есть полбутылки джина. Поищи, пожалуйста.

Глава 6

«Большая удача, — размышлял Вексфорд, шагая по Хай-стрит в Кингсмаркхэме на закате солнца, — что интуиция помогла обнаружить одного из близких друзей Квентина Найтингейла и что этим близким другом оказался Лайонел Мариотт». И действительно, если бы ему предложили выбрать среди многочисленных знакомых в городе одного человека, который подробно расскажет ему о жизни Найтингейлов, этим человеком оказался бы Мариотт. Ему в голову не приходило связать Лайонела с Майфлит Мэнор, хотя, наверное, следовало бы догадаться — перед Мариоттом были открыты двери всех приличных домов в округе. Только закоренелый отшельник мог отказаться от знакомства с самым гостеприимным хозяином и самым большим сплетником Кингсмаркхэма.

Вексфорд встречался с ним раз пять или шесть, и для Мариотта этого оказалось достаточно, чтобы включить его в число близких друзей и присвоить себе редкую привилегию. Лишь немногие жители Кингсмаркхэма знали имя инспектора, и почти никто не обращался к нему по имени. Мариотт перешел на «ты» с самой первой встречи, в свою очередь настаивая, чтобы Вексфорд называл его Лайонелом.

Его жизнь была открытой книгой. Даже если вы не горели желанием переворачивать ее страницы, стоило немного замешкаться, как Мариотт сам переворачивал их за вас, торопясь посвятить в свои дела — и в дела широкого круга друзей.

Он был примерно одного возраста с Вексфордом, но, в отличие от старшего инспектора, подвижный и сухощавый; когда-то он был женат на скучной маленькой женщине, умершей как раз вовремя, когда брак ему окончательно наскучил. Мариотт всегда называл ее «моя бедная жена» и рассказывал о ней всяческие истории, довольно пошлые, но непременно смешные, поскольку талант рассказчика и умело рассчитанные отступления позволяли ему раскрыть забавную сторону любого затруднительного положения, в которое только может попасть человек. Потом вы успокаивали свою совесть мыслью, что лучше быть мертвой, чем замужем за Мариоттом, неспособным на длительную привязанность к кому бы то ни было, словно, как выразился Шелли, «мудрость или красота всех остальных — забвенная тщета»[17].

Похоже, сам Мариотт больше всего боялся именно «забвенной тщеты» или, по крайней мере, одиночества. В противном случае, зачем каждый вечер заполнять свой дом людьми? Зачем ежедневно преподавать английскую литературу в Королевской школе, когда имеешь достаточный доход, чтобы удовлетворять все потребности и желания, а также демонстрировать необыкновенную щедрость и гостеприимство?

После смерти жены Мариотт не давал обета безбрачия, и при каждой новой встрече Вексфорд видел его в обществе очередной привлекательной и со вкусом одетой сорокалетней дамы. «Вполне вероятно, — подумал старший инспектор, сворачивая с Хай-стрит в переулок, который вел к дому Мариотта, — нынешняя подруга и теперь там: расставляет вазы с цветами, выслушивает его анекдоты и готовит канапе для приближающейся вечеринки с коктейлями».

Дом находился в конце улицы в георгианском стиле, все остальные особняки которой превратили в магазины, склады или многоквартирные дома. На фоне их унылых, обшарпанных фасадов обитель Мариотта явно выделялась своим нарядным, даже кокетливым видом: сверкающая белая краска, обновлявшаяся каждые два года, симпатичные ящики для цветов на каждом подоконнике и шесть нависающих над улицей балконов с гнутыми перилами.

Человек несведущий мог бы подумать, что здесь живет обеспеченная старая дева, страстно увлекающаяся цветоводством. Мысленно улыбаясь, Вексфорд поднялся по ступеням крыльца и пригнул голову, чтобы не удариться о висящую корзину с ядовито-фиолетовой лобелией и геранью цвета пожарной машины. Сегодня переулок не был заставлен автомобилями гостей Мариотта. Хотя для гостей еще рано, часы не показывали и семи.

Дверь открыл сам Мариотт, элегантный в своей красной бархатной куртке и галстуке-шнурке; в руке он держал банку консервированной спаржи.

— Какой приятный сюрприз, старина! Всего пять минут назад я жаловался, что ты меня совсем забыл, — и вот ты здесь. Молитвы грешника услышаны. «Вот было бы здорово, — говорил я, — если бы славный старина Редж Вексфорд заглянул к нам сегодня».

Вексфорд принадлежал к тому поколению и социальному слою, представителям которого в буквальном смысле становится дурно, когда их имя слетает с губ случайного знакомого. Он поморщился, но был вынужден признать, что, несмотря на все недостатки Мариотта, по части гостеприимства ему не было равных.

— Проходил мимо, — сказал старший инспектор. — К тому же хотел с тобой поговорить.

— А я просто жаждал — так что наши желания совпали. Входи, входи. Не стой на пороге. Ты ведь останешься на вечеринку? Небольшое торжество, несколько старых друзей, которые просто умирают от желания познакомиться со знаменитым старшим инспектором после всего, что я им о тебе рассказывал.

Вексфорд вдруг обнаружил, что его уже затащили в коридор и ведут в направлении гостиной.

— Что ты празднуешь? — Сделав глубокий вдох, он заставил себя назвать хозяина по имени. — Что тут можно праздновать, Лайонел?

— Возможно, «праздновать» не совсем подходящее слово, старина. Эта вечеринка скорее из разряда «идущие на смерть приветствуют тебя». Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. — Он пристально посмотрел в лицо Вексфорда. — Кажется, нет. Такой занятой человек, как ты, наверное, не отдает себе отчета, что сегодня последний день каникул и завтра я возвращаюсь к пятнистым дьяволам.

— Ну конечно, — кивнул Вексфорд.

Теперь он вспомнил, что Мариотт всегда устраивал вечеринку в честь окончания летних каникул, а «пятнистыми дьяволами» называл своих учеников из Королевской школы.

— Увы, остаться не могу. Боюсь, я мешаю твоим приготовлениям.

— Ни капельки! Ты просто не представляешь, как я рад тебя видеть, но, судя по твоему ледяному взгляду, ты меня осуждаешь. — Мариотт театральным жестом развел свои короткие руки. — Скажи, что я сделал? Что я такого сказал?

Войдя в гостиную, Вексфорд заметил в углу импровизированный бар, а через арку, которая вела в столовую, был виден стол, ломящийся от яств: жареная дичь, холодные закуски, запеченная целиком семга — все это было расставлено среди небрежно разбросанных белых роз.

— Я вижу, что ошибался, считая тебя близким другом Элизабет Найтингейл.

Подвижное лицо Мариотта вытянулось, приняв скорбное выражение, возможно не совсем искреннее.

— Знаю, знаю. Я должен скорбеть — надеть рубище, посыпать голову пеплом и все такое. Поверь мне, Редж, пепел стучит в мое сердце[18]. Но подумай, какой прок от того, что я отправлю всех этих милых людей назад, а жареное мясо свезу на свиноферму в Помфрете? Разве это ее вернет? Разве осушит хоть одну слезинку на щеке Квентина?

— Думаю, нет.

— Дорогой Редж, я не в силах вынести твое осуждение. Давай налью тебе выпить. Виски, перно, коктейль с шампанским? Кусочек холодной утки на закуску?

Ошеломленный напором, Вексфорд сел.

— Ладно, тогда немного виски. Еды не надо.

— Значит, я отверженный. Ты не желаешь пользоваться моим гостеприимством.

Качая головой, Мариотт направился к бару и принялся отмеривать огромные порции «Ват 69» в стаканы из граненого стекла. Вексфорд знал, что возражать бесполезно. Мысленно улыбнувшись, он принялся разглядывать комнату. Антиквариат здесь был практически бесценным, светильники уникальны, а интерьер служил предметом зависти всех жителей города, обладавших хотя бы зачатками вкуса; но гостиная Мариотта всегда казалась ему смесью Коллекции Уоллеса[19] и итальянского ресторана на Олд-Бромптон-роуд. На стенах, оклеенных обоями бутылочного цвета с изумрудным тиснением, висели зеркала в золоченых рамах, как в борделе. На каждом столике теснились дорожные часы, табакерки и безделушки из краун-дерби[20]. Передвигаться по комнате было страшно, если не знать, что в ответ на любой причиненный ущерб Мариотт лишь улыбнется и скажет, что все это ерунда — настолько ваше общество, включая вашу неловкость, для него дороже любого неодушевленного предмета.

Стук каблуков, доносившийся со стороны кухни, свидетельствовал, что в доме есть кто-то еще, и, когда Вексфорд взял стакан с тройным виски, в дверях появилась женщина с заставленным едой подносом в руках. Высокая блондинка лет сорока пяти с красивыми браслетами на обоих запястьях — при каждом движении браслеты звенели, словно колокольчики.

— Это Гипатия, мой личный секретарь, — сказал Мариотт, взяв женщину под локоть. — Ты не представляешь, как на меня смотрят, когда я рекомендую ее подобным образом. Но люди у нас невежественны, правда? Это старший инспектор Вексфорд, моя дорогая, хранитель нашего покоя.

Не обращая внимания на болтовню Мариотта, Гипатия протянула большую прохладную руку.

— Она нам не будет мешать, — сказал Мариотт, словно женщины не было в комнате. — Она примет ванну и станет еще прекраснее. Иди, Патти, дорогая.

— Если ты уверен, что еды достаточно, — ответила Гипатия.

— Нисколько не сомневаюсь. Мы же не хотим страдать от разлития желчи, как в прошлый раз, правда? А теперь, Редж, приступай к своему допросу. Я удручен, что это не дружеский визит, но не питаю иллюзий. — Мариотт поднял стакан. — Ну, будем здоровы!

— Э… твое здоровье, — ответил Вексфорд. Он подождал, пока женщина покинет комнату и послышатся звуки журчащей в трубах воды. Потом сказал: — Я хочу услышать о Найтингейлах все, что ты только можешь рассказать. — Потом ухмыльнулся. — Не волнуйся, я знаю, что ты не позволяешь себе обращать внимание на такие глупости, как приличия и традиция не говорить плохо о мертвых.

— Я очень любил Элизабет, — слегка обиженно сказал Мариотт. — Мы были знакомы всю жизнь. Не будет преувеличением сказать, что с пеленок.

— Скорее, будет, — съязвил Вексфорд. — Она младше на добрых пятнадцать лет, так что не обманывай себя.

Мариотт фыркнул.

— Вижу, сегодня ты встал не с той ноги.

— Насчет ноги не знаю. Но слишком рано, черт возьми. Выходит, ты знал ее с самого рождения. Где же произошло это событие?

— Здесь, разумеется. Разве ты не в курсе, что они с Дэнисом уроженцы этих мест?

— Я вообще ничего о них не знаю.

— Вот, значит, как. Полное невежество. Как я говорю пятнистым дьяволам, блаженны алчущие и жаждущие просвещения, ибо они насытятся[21], даже если мне придется вбивать в них эти знания туфлей. Да, они родились именно здесь, в уродливом сыром доме на Кинсбрук-Лок. Их мать была из Лондона, из довольно хорошей семьи, но отец родился и вырос в Кингсмаркхэме. Он был клерком в управлении графства.

— Значит, не особенно богат?

— Беден как церковная мышь, мой дорогой. Элизабет и Дэнис учились в муниципальной школе, как она тогда называлась, а их отец, вне всякого сомнения, так бы и отцвел сиротливо в пустыне[22], если бы не бомба.

— Какая бомба? — удивился Вексфорд.

Хлопнула дверь ванной, и где-то над их головами забулькал водяной бак.

— Одна из тех, что немецкий самолет сбросил здесь, по пути к побережью. Прямое попадание, одним махом отправившее чету Виллерсов в мир иной.

— А где были дети?

— Дэнис рыбачил, а Элизабет отправили за ним, позвать домой. Был ранний вечер, около семи. Детям Виллерсов, Дэнису и Элизабет, исполнилось соответственно одиннадцать и четырнадцать лет.

— Что с ними стало?

— Их судьбой распорядились довольно странно и несправедливо, — сказал Мариотт. — Дэнис отправился к брату матери, что обернулось для него большой удачей. Дядя был адвокатом, притом успешным; он определил мальчика в привилегированную частную школу, потом в Оксфорд. Бедняжку Элизабет оставили с теткой, сестрой отца, которая забрала пятнадцатилетнюю девочку из старших классов школы и отправила работать к Морану, торговцу мануфактурой.

На лице Вексфорда отразилось изумление, на что и рассчитывал Мариотт.

— Миссис Найтингейл была помощницей продавца в мануфактурной лавке?

— Я так и думал, что ты будешь потрясен. Эта старая сука Присцилла Ларкин-Смит до сих пор рассказывает подругам о временах, когда Элизабет Найтингейл подгоняла ей корсеты.

— Как она познакомилось с Найтингейлом?

— Это случилось гораздо позже, — сказал Мариотт. — Элизабет недолго проработала у Морана. Сбежала в Лондон и нашла себе работу, смышленая малышка. Еще немного виски, дорогой?

— Нет, не стоит. Послушай, Лайонел, если бы не дама наверху… не помню, как там ее… и не ее предшественницы, тебя можно было бы заподозрить, как бы это выразиться… в некой двойственности. Иногда ты слишком вольно обращаешься со словами.

Мариотт хмыкнул, явно довольный.

— Я немного похож на гомосексуалиста? Ты не первый, кто мне об этом говорит. Можешь поверить, это всего лишь поза. Давай плесну тебе еще.

— Ну, ладно.

Теперь вода вытекала из ванны, и сверху послышался звук шагов Гипатии.

— Брат и сестра встречались в Лондоне?

Мариотт закурил папиросу и стал пускать изящные колечки дыма.

— Это мне неведомо.

Вид у него был удрученный. Вексфорд вспомнил, что Мариотт не любил признаваться в незнании любых подробностей личной жизни друзей.

— Я не видел их обоих до тех пор, пока не услышал, что Квентин купил Майфлит Мэнор. — Он снова наполнил стаканы и вернулся в кресло. — Узнав, что у поместья новый владелец, мы с женой, естественно, отправились с визитом. Можешь себе представить, как я обрадовался, узнав, кто такая миссис Найтингейл!

— Не уверен, что могу, — сказал Вексфорд. — С учетом того, что, когда вы виделись в прошлый раз, она была пятнадцатилетним подростком, а тебе уже исполнилось тридцать.

— Вечно ты придираешься к словам! Разумеется, я имел в виду, что обрадовался, встретив старую знакомую, и в любом случае мне было приятно общаться с Элизабет. Совершенная красота. А какой стиль! Мне нравятся такие классические английские блондинки.

— Тебе нужно снова жениться, — заключил Вексфорд.

Мариотт скосил глаза наверх и важно изрек:

— Мужчина, который женится во второй раз, не достоин лишиться первой жены.

— Иногда, — признался Вексфорд, — ты меня шокируешь. Кстати, о браке. Какие отношения были у Найтингейлов?

— Чрезвычайно счастливая пара. Если вы с женой обсуждаете только погоду, за вас все делает прислуга, детей нет и в сексуальном плане вы одинаково холодны, разве у вас есть причина для ссор?

— Значит, дела обстояли именно так? А могу я спросить, откуда тебе известно об их сексуальной холодности?

Мариотт слегка поерзал.

— Понимаешь, стоит лишь взглянуть на Квентина, как… Тут мы вступаем в область догадок, Редж.

— Ладно, я подумаю об этом. Давай вернемся лет на пятнадцать или шестнадцать назад. Виллерс тогда уже жил здесь?

— Нет, он появился пару лет спустя. Это было в начале осеннего семестра, четырнадцать лет назад — почти день в день. У нас в коллективе появилась пара новичков, лаборант и запасной преподаватель классических языков. Вторым был Дэнис. Директор представил их ветеранам, и я, конечно, был очень взволнован, когда увидел Дэниса.

— Еще бы, — сказал Вексфорд.

Мариотт обиженно посмотрел на него.

— Его поведение показалось мне очень странным, необычным. Но Дэнис вообще странный человек — совершеннейший мизантроп. «Как вам повезло, — сказал я, — что мы знакомы. Я могу вам тут все показать, рассказать обо всех». Ты, наверное, думаешь, что он обрадовался? Ни капельки. Просто смерил меня своим презрительным взглядом, но я подумал, что нужно принять во внимание обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Дело в том, что он поэт, а поэты странные существа. И с этим ничего не поделаешь. Вижу, ты не в курсе. Боже, ну конечно. К тому времени «Нью стейтсмен» напечатал несколько его милых маленьких стихотворений, и я только что прочел серию его очерков о поэтах «Озерной школы»[23]. Очень дельных. И поэтому, как я уже сказал, учел обстоятельства. «Возможно, вы надеетесь, что ваша сестра введет вас в общество, — сказал я, — но не забывайте, что она сама здесь новичок». — «Моя сестра здесь?» — спросил он, побледнев. «Вы хотите сказать, что не знали?» — удивился я. «Господи, — сказал он. — Я думал, что уж здесь-то она точно не объявится».

— Но ты, конечно, устроил их встречу, — заметил Вексфорд.

— Естественно, мой дорогой. В тот же вечер я пригласил к себе Дэниса с женой.

— С женой? — Вексфорд почти кричал. — Но ведь он только год как женат.

— Не волнуйся так, старина. С его первой женой. Похоже, ты не шутил, говоря, что ничего не знаешь об этих людях. Его первая жена, Джун, в высшей степени…

— Послушай, давай не будем о ней, — простонал Вексфорд. — Почему Виллерс так расстроился, когда ты сказал, что его сестра здесь?

— Я тоже задавал себе этот вопрос, но потом мы довольно часто встречались все вместе, и было очевидно, что они не выносят друг друга. Странно, если вспомнить, какой милой была Элизабет со всеми остальными. Откровенного говоря, Редж, она обращалась с ним так, словно он ее обидел, а что касается Дэниса… Его грубость была просто немыслимой. Но не стоит придавать этому слишком большое значение. Дэнис отвратительно ведет себя со всеми, кроме Квентина. С Квеном он совсем другой, и, разумеется, тот его обожает. Но Элизабет и Дэнис никогда не дружили. В детстве постоянно ссорились. Я даже помню, как миссис Виллерс жаловалась на них моей бедной жене. Ну, ты понимаешь, как это тяжело и какой беспомощной чувствовала себя миссис Виллерс. Но если ты хочешь знать, откуда взялась эта вражда, тут я тебе ничем не помогу. Элизабет старалась не говорить о брате, и если не доверилась даже мне, значит, не доверилась никому. Мы были очень близкими друзьями, можно сказать, задушевными.

— Неужели? — задумчиво переспросил Вексфорд. — Прямо-таки задушевными?

Он остановил на Мариотте испытующий взгляд и, наверное, продолжил бы развивать эту тему, но тут появилась Гипатия, чистая, надушенная, одетая в золотистые брюки и черную с золотом блузку.

Холодная улыбка предназначалась Вексфорду, материнская — Мариотту.

— Все болтаете? Пэм с Иэном уже здесь, Лео. Я видела, как их машина сворачивает в переулок. — Она повернулась к Вексфорду и с намеком спросила: — Вы нас покидаете?

Инспектор встал, стряхнув ладонь Мариотта, который пытался удержать его.

— Завтра опять устраиваешь вечеринку, Лайонел?

— Нет, Редж, я не законченный сибарит. Завтра вечером я буду без сил после сражения с сыновьями йоменов, горожан и высших сословий. Круги перед глазами мне обеспечены — как минимум.

— В таком случае, — усмехнулся Вексфорд, — я заберу тебя из школы и отвезу домой.

— Прелестно. — В голосе Мариотта впервые за все время проступило легкое беспокойство.

Он проводил Вексфорда до двери, выпустил его и пригласил войти двух приятных пожилых людей.

— Как я рад вас видеть, мои дорогие! Вы отлично выглядите, Пэм, милая… Позвольте мне…

Вексфорд тихо удалился.

Глава 7

Дети Бердена собирались в школу, и из ванной бунгало доносились приглушенные звуки рвоты. В первый день занятий Пэт всегда тошнило. Родители стояли в кухне, прислушиваясь к этим звукам с беспомощным страданием людей, которые начинают осознавать, что их дети — человеческие существа, а не только их чада и что существует граница, за которой они уже ничем не могут им помочь. Этого ребенка будет тошнить в первый день каждого семестра, перед каждым собеседованием при приеме на работу и, вероятно, в утро свадьбы.

— Майк, — сказала Джин Берден, — может, Пэт стоит показать доктору Крокеру? Иногда я даже думаю, не записать ли ее на прием к психиатру.

— Ты прекрасно знаешь, что она мгновенно выздоровеет, как только переступит порог класса. Имей чувство меры, дорогая.

— Просто хочу помочь ей. У нас в семье не было подобных проблем. Представить себе не могла, что у меня будет не ребенок, а комок нервов.

— Я не нервный. — В руках у Джона был ранец, а лицо сияло утренней свежестью. — Если у меня будут дети и они будут такие же, как она, я задам им хорошую порку.

Берден с неприязнью посмотрел на сына. Его дети — несмотря на разницу всего в два года, счастливый брак родителей и обеспеченную жизнь семьи среднего класса — не ладили между собой. Ссорились, еще когда Джон только начинал ходить, а Пэт лишь кричала в колыбельке, потом дрались, а теперь все вылилось в ежедневные перепалки.

— Не смей так говорить о сестре, — строго сказал он. — Сколько можно повторять. — Берден вдруг вспомнил дело, которое теперь расследовал. — Представь, что вас с Пэт разлучают и ты знаешь, что вы не увидитесь, пока не станете взрослыми. Что бы ты чувствовал? Ты бы очень жалел, что обижал ее. И понял бы, что будешь по ней скучать.

— Не буду я по ней скучать, — сказал Джон. — И вообще, жаль, что я не единственный ребенок.

— Не могу понять этой неприязни, — беспомощно произнес Берден. — Это неестественно.

Он протянул руку дочери, которая вышла из ванной с бледным лицом и опущенной головой и обняла мать.

— Я отвезу тебя в школу, милая. И пойду с тобой.

— А меня ты никогда не довозишь до школы, — возмутился Джон. — Приходится еще целую милю шлепать по этой чертовой грязи.

— Не чертыхайся, — автоматически отреагировал Берден. — Я могу отвезти вас обоих. Только, ради всего святого, не ссорьтесь в машине.

Двор Королевской школы заполняла толпа мальчиков. Берден медленно ехал по подъездной дорожке среди учеников младших классов, сверстников Джона, которые с оглушительным гиканьем и визгом рассыпа́лись в разные стороны. Шестиклассники, собиравшиеся в стайки у стены, сунув в карман унижающие их достоинство шапочки, смотрели на него с надменным презрением. Джон на ходу выпрыгнул из машины и мгновенно исчез в шумной толпе.

— Я его ненавижу, — сказала Пэт.

— Нельзя так говорить о брате. — Берден осторожно дал задний ход и, разворачиваясь перед воротами, увидел Дэниса Виллерса. Он вежливо кивнул и приветственно поднял руку. Виллерс посмотрел на него невидящим взглядом, сунул руки в карманы и прошествовал к новому крылу.

— Останови машину, папа, — сказала Пэт, когда они выехали на дорогу. — Меня опять тошнит.

Высадив детей, Берден поехал в полицейский участок, преодолевая утренние пробки. Встреча с Виллерсом его удивила: он полагал, что если не горе, то хотя бы приличия не позволят ему выходить на работу на этой неделе. Странный человек, похоже абсолютно безразличный к мнению окружающих. Его поведение, когда он проигнорировал Бердена, полицейского, который накануне был в его доме, и вдобавок отца ученика Королевской школы, выглядело… возмутительным.

Сознавая, что опаздывает на двадцать минут, он прыгнул в лифт и, тяжело дыша, вошел в кабинет Вексфорда. Старший инспектор, чей поношенный костюм выглядел еще более неприлично, чем всегда, сидел за письменным столом из розового дерева и рылся в груде бумаг. За его спиной у окна стоял доктор: дышал на стекло и пальцем рисовал нечто похожее на схему пищеварительного тракта. Берден подумал, что сегодня утром с пищеварительными трактами у него явный перебор.

— Извините за опоздание, — сказал он. — Мою дочь Пэт всегда тошнит в первый день семестра, так что мне пришлось задержаться, чтобы отвезти ее в школу. — Он кивнул доктору. — Джин даже хотела вас пригласить.

— Надеюсь, вы не станете беспокоить занятого человека? — с ленивой улыбкой заметил Крокер. — Пэт вырастет, и все пройдет, сами знаете. Это одна из неприятных сторон человеческой природы, от которых не избавлены и ваши дети, хотя, возможно, вам просто не повезло.

Вексфорд поднял голову и хмуро посмотрел на доктора.

— Может, хватит философствовать? У меня тут отчеты из лаборатории, Майк. Анализ пепла из костра в поместье однозначно показал, что там сожгли шерстяную ткань. Орудие убийства так и не нашли, хотя вчера наши люди прочесывали лес до самой темноты, а сегодня снова приступили к поискам.

— Оно может быть где угодно, — безнадежно махнул рукой Берден. — На дне реки или в чьем-то саду. Мы даже не знаем, что это.

— Нет, но должны как следует подумать. Во-первых, нужно понять, было убийство миссис Найтингейл спланированным или непреднамеренным.

Доктор Крокер ладонью стер рисунок на стекле, потом опустился на один из хлипких стульев Вексфорда. Надежное кресло было только у старшего инспектора — настоящий трон из кожи и черного дерева, достаточно вместительный и прочный, чтобы выдержать массивную фигуру Вексфорда. Кресло скрипнуло, когда тот откинулся на спинку и развел руками.

— Преднамеренным. — Доктор стал серьезным. — В противном случае ее не убили бы таким способом и в таком месте. Предмет, который стал орудием преступления, не из тех, что люди берут с собой на лесную прогулку. Так?

— Ты хочешь сказать, будь убийство непреднамеренным, то ее должны были, к примеру, задушить?

— Грубо говоря, да. В случае преднамеренного убийства не обязательно приносить с собой орудие, если знаешь, что под рукой будут подходящие предметы. Например, некто Y собирается убить Х в гостиной Х, но не берет с собой оружия, потому что знает: у камина стоит кочерга. Но на улице не всегда найдется подручное средство, и поэтому преступник берет оружие с собой. Именно так и поступил ваш приятель.

— Это обязательно мужчина?

— Мужчина или очень сильная женщина.

— Согласен. Я и сам склоняюсь к мысли, что убийство было спланировано и что мотивом могла послужить ревность. Убийца шел за ней и увидел то, что ожидал. Орудие убийства он взял с собой — заранее обо всем догадался и лишь ждал подтверждения. А ты что думаешь, Майк?

— Непреднамеренное, — хладнокровно возразил Берден. — Наш убийца имел с собой предмет, который мог быть использован как орудие убийства, но изначально имел другое назначение. Как в случае с женщиной, которая на кухне режет хлеб. Слова мужа приводят ее в ярость, и она бросается на него с кухонным ножом. Однако нож она брала для того, чтобы нарезать хлеб.

— Лично я предпочитаю хлебную нарезку, — шутливо заметил доктор.

Вексфорд не отреагировал на его замечание, только морщинка на лбу стала глубже.

— Хорошо, давайте обратимся к теории Майка. Какой предмет мог иметь при себе убийца, мужчина или очень сильная женщина? Что берут с собой люди, отправляясь на ночную прогулку в лес?

— Трость, — быстро ответил Берден, — с металлическим набалдашником.

— Слишком тонкая, — покачал головой Крокер. — Не похоже. Разве что складная трость-сиденье, но маловероятно. Клюшка для гольфа?

Во взгляде Вексфорда читалась ирония.

— Хотел попрактиковаться в ударе драйвером среди деревьев? Рассчитывал уменьшить свой гандикап? Боже милостивый!

— Но ведь светила луна, — сказал доктор. — По крайней мере, пока не поднялся ветер. Может, каблук с металлической набойкой?

— Тогда где грязь в ране?

— Ты прав. Грязи не было.

Вексфорд лишь пожал плечами. Берден молча вытащил бумаги из-под его ладони и с бесстрастным лицом стал читать. Внезапно Вексфорд резко повернулся, и кресло под ним застонало.

— Ты что-то сказал о свете.

— Я?

— Доктор Крокер сказал, что до того, как поднялся ветер, светила луна, — официальным тоном произнес Берден, слегка наклонив свою аккуратно постриженную голову в сторону врача. Крокер вскинул брови.

— О да. Я прекрасно помню, потому что был во Флэгфорде, принимал роды. Ярко светила луна, но к одиннадцати небо начало затягивать облаками, и через полчаса луна исчезла.

Лицо Вексфорда медленно расплывалось в улыбке, выражавшей не радость, а торжество.

— Итак, что берет с собой человек, отправляясь в лес?

— Зонтик, — предположил доктор.

— Фонарь! — Серьезность Бердена уступила место волнению.

— Фонарь? — переспросил Квентин Найтингейл. — Наши мы держим в чулане с садовым инвентарем.

У мужчины были мешки под глазами, коричневые и сморщенные — вероятно, результат второй бессонной ночи. Пальцы его дрожали. Он нервно касался лба, теребил галстук и, наконец, завел руки за спину и сцепил пальцы.

— Если вы думаете… — пробормотал он. — Если надеетесь… Вчера ваши люди обыскали весь дом. Что еще можно…

Казалось, Квентин не в силах закончить ни одно предложение и они уносятся прочь на волнах отчаяния.

— Я проверяю новую версию, — кратко ответил Вексфорд. — Где этот чулан?

— Я вас провожу.

Они снова вышли в холл, и тут раздался звонок. Квентин уставился на дверь, словно по ту сторону стояла сама Немезида[24], но не двинулся с места, а лишь слабо кивнул, когда из кухни вышла миссис Кэнтрип.

— Кто там еще? — с некоторым недовольством спросила она. — Если это посетители, вы дома или нет? — Апатия хозяина вызывала у нее скорее сочувствие, чем раздражение.

— Лучше откройте и посмотрите, — сказал Квентин.

Это были Джорджина Виллерс и Лайонел Мариотт. Они составляли странную пару: высокая и тощая молодая женщина в неуместных дешевых украшениях и маленький мужчина с проницательным взглядом. На лице Джорджины отражалась смесь самых разных чувств: надежды, робости и сильнейшего любопытства. В руке у нее была парусиновая сумка с пластмассовыми ремешками и ручками, больше подходящая для туриста, чем для дамы, приехавшей с утренним визитом. Едва переступив порог, она разразилась потоком извинений и объяснений.

— Я подумала, что должна заехать и проведать тебя, Квен. Это так ужасно… Ленч я захватила с собой, и миссис Кэнтрип не нужно беспокоиться и готовить для меня. Как ты? Выглядишь плохо. Да, конечно, это тяжело и все такое. О, дорогой, наверное, мне не следовало приходить…

Лицо Квентина скривилось: он пытался скрыть раздражение и явно был согласен с невесткой, но вежливость не позволила произнести этого вслух.

— Нет, нет. Очень мило с твоей стороны, что заглянула. Может, пройдем в утреннюю гостиную? — Он с усилием сглотнул и слегка повернулся к Вексфорду. — Не возражаете, если миссис Кэнтрип отведет вас в чулан, где хранятся фонари? — Ладонь, которую он положил на плечо невестки, чтобы направить в нужную сторону, дрожала так сильно, что на нее было больно смотреть. Они медленно побрели в комнату, где по утрам обычно сидела Элизабет Найтингейл; Джорджина продолжала бормотать извинения.

— Секундочку.

Вексфорд придержал Мариотта за локоть, не давая последовать за ними. Дверь в утреннюю гостиную закрылась.

— Какого черта ты здесь делаешь? — прорычал инспектор. — Кажется, ты должен быть в школе.

— У меня свободный час, мой дорогой, и разве я мог найти ему лучшее применение, чем заскочить сюда и утешить бедного Квентина?

— Ты не просветишь меня, каким образом человек без машины может за сорок минут «заскочить», как ты выражаешься, в Майфлит из Кингсмаркхэма и вернуться обратно?

— Меня подбросила Джорджина. — В голосе Мариотта звучало торжество. — Я в задумчивости стоял у ворот школы, прикидывая, как осуществить свой план, поскольку автобус на Майфлит уже ушел, а она проезжала мимо, причем направлялась именно в поместье. Так удачно! Мы мило поболтали, обсуждая, какие слова смогут подбодрить Квена.

— Тогда тебе лучше пойти и произнести их, — посоветовал Вексфорд и слегка подтолкнул невысокого Мариотта. — Произносишь и уходишь. Я собираюсь еще раз тщательно обыскать дом и не хочу, чтобы моим людям мешала толпа любопытных. И не забудь, — прибавил он, — что в четыре у нас свидание. — Потом вздохнул, качая головой. — Итак, миссис Кэнтрип, идем в чулан.

— Сюда, по коридору, сэр. И смотрите себе под ноги. Вы, конечно, скажете, что подслушивать нехорошо, но я волей-неволей слышала, что вы сказали этому мистеру Мариотту. Так ему и надо, подумала я, вечно тут вынюхивает… А что до этой миссис Виллерс… Вы слышали, как она говорила, что принесла с собой ленч? Пакет с гадкими сэндвичами, осмелюсь предположить. Будто я не могу приготовить приличный ленч. Нужно только попросить, как леди.

— Это здесь, миссис Кэнтрип? Очень темно.

— Уж мне-то не знать, сэр. Сколько раз я напоминала мистеру Найтингейлу, что нужно провести сюда свет. Пять или шесть лет назад тут случилось неприятное происшествие — Туи упал с лестницы. Думал, что сломал ногу, но всего лишь потянул лодыжку. Он слишком часто прикладывался к виски мистера Найтингейла, и вот результат.

— Кто такой Туи? — спросил Вексфорд, пропуская миссис Кэнтрип вперед, чтобы она открыла дверь. — Друг семьи?

— Нет, сэр, просто слуга. Он и его жена одно время работали здесь, если это можно назвать работой. Дел у меня тогда не убавилось, смею вас заверить. Я в жизни не испытывала такого облегчения, когда мистер Найтингейл их уволил. А вот и чулан, сэр. Смотрите, тут чуток светлее.

Свет проникал в помещение через стеклянную дверь в сад. Вексфорд с непроницаемым лицом осмотрел маленькую комнату. Голый пол, беленые стены, на одной из которых висят два дробовика, а под ружьями — длинный стеллаж с клюшками для гольфа и тростями. Две теннисные ракетки в чехлах, сетка с теннисными мячами, легкая корзина из лыка и ножницы для срезания цветов. Взгляд Вексфорда переместился на полку над стеллажом, где в ряд стояли осветительные приборы: лампа с красным конусом наверху, которую используют автомобилисты как знак аварийной остановки, фонарь «молния», карманный фонарик и велосипедная фара.

— Странно, — сказала миссис Кэнтрип. — Тут должен быть еще один, большой, серебристого цвета. — Внезапно она побледнела. — Фонарь с большой головкой и такой штукой вроде толстой длинной трубы, чтобы держать. Думаю, дюймов девять или десять длиной.

— И он должен быть здесь, вместе с остальными? — спросил Вексфорд.

Миссис Кэнтрип кивнула, прикусив губу.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Ой, это было недели две или три назад. В таких комнатах не нужна уборка, если вы это имеете в виду, сэр. Вытирать пыль или полировать мебель — ну, вы понимаете. Юный Шон время от времени подметает, и все.

— Подметает, значит? — Вексфорд выдвинул из-под стеллажа небольшую стремянку, взобрался на нее и осмотрел полку. На поверхности некрашеного дерева лежал толстый слой пыли. Чуть дальше, между велосипедной фарой и фонарем «молния», был виден чистый кружок дюйма четыре в диаметре.

Вексфорд лизнул палец и прижал к центру чистого кружка. Потом заключил, внимательно разглядывая кончик пальца:

— Фонарь взяли вчера или позавчера.

Он вытер палец носовым платком и убедился, что ткань осталась чистой. Похоже, неожиданная догадка получала подкрепление.

«Такой большой дом, — подумал Вексфорд, возвращаясь из коридора в холл, — большой деревенский дом с огромным количеством буфетов и тайников». Полицейским приказали искать орудие убийства, но не сказали, что именно. Если предположить, что они увидели фонарь в спальне Найтингейла — например, торчащим из кармана плаща, — хватило бы у кого-нибудь ума и таланта понять, что два плюс два не всегда четыре, обратить внимание на фонарь и сообщить начальству? Вексфорд сомневался. Придется начинать все сначала и на этот раз искать конкретную пропажу.

Он постучал в дверь утренней гостиной, затем открыл. Внутри никого не оказалось. Только окурок, дымившийся в синей керамической пепельнице, указывал, что Мариотт был тут, но внял совету Вексфорда и ушел.

Решив, что вправе осматривать в доме все, что пожелает, инспектор заглянул в гостиную и столовую, но обе комнаты были пусты. Тогда он поднялся по лестнице до первой площадки, наступая на осыпавшиеся лепестки роз, раздвинул кроваво-красные бархатные шторы и выглянул в окно. Джорджина Виллерс стояла на лужайке: жевала сэндвичи и болтала с Уиллом Палмером. Квентина Найтингейла нигде не было. Вексфорд снова спустился, вошел в пустой кабинет и позвонил Бердену, попросив приехать вместе с Лорингом, Брайантом, Гейтсом и всеми, кого он сможет найти. Потом положил трубку на рычаг и прислушался.

Сначала тишина показалась ему абсолютной. Потом он различил тихую, похожую на шелест музыку из транзистора, наверное принадлежавшего Катье. И еще еле слышное звяканье тарелок — миссис Кэнтрип готовила ленч. Раздался звук приближающихся шагов — Вексфорд не понял откуда, — и в комнату вошел Квентин Найтингейл.

— Из чулана пропал фонарь, — ровным, бесстрастным голосом сообщил старший инспектор. — Большой фонарь вот такой формы. — Он обеими руками нарисовал в воздухе контур. — Когда вы видели его в последний раз?

— В воскресенье фонарь был на месте. Я брал клюшки для гольфа и видел его.

— Теперь его там нет. Этим фонарем убили вашу жену, мистер Найтингейл.

Квентин прислонился к книжному шкафу и обхватил голову руками.

— Честно говоря, мне кажется, — прошептал он, — что я больше не выдержу. Вчерашний день был самым ужасным в моей жизни.

— Понимаю. Но боюсь, не могу обещать, что сегодняшний или завтрашний будут лучше.

Однако Квентин словно не слышал его.

— Похоже, я схожу с ума. Только безумец мог совершить такое. Я бы все отдал, чтобы вернуться в вечер вторника и начать все сначала.

— Вы хотите сделать что-то вроде признания? — строго спросил Вексфорд, садясь. — Если так, то…

— Признание, но не то. — Квентин почти кричал. — Это личное, это… — Он сцепил руки, вскинул голову и хрипло произнес: — Покажите мне… покажите мне, где, по-вашему, должен быть этот фонарь. Может быть, я смогу… Просто покажите.

— Хорошо. Я вам покажу, а потом мы еще поговорим. Но позвольте сначала кое о чем предупредить вас. У людей, связанных с убийством, нет личной жизни. Прошу вас это запомнить.

Квентин Найтингейл в ответ лишь сгорбился и вновь прижал дрожащую руку ко лбу. Озадаченный Вексфорд раздумывал о причине сильнейшей тревоги, которая превратила этого человека в трясущуюся развалину. Неужели он убил жену? Или причиной его страданий стал другой проступок, явно не столь тяжкий, но точно так же способный вызвать душевные муки?

Они пошли по темному коридору, Вексфорд первый. Вертикальная полоска света впереди указывала на приоткрытую дверь чулана.

— Я закрывал эту дверь, — резко сказал Вексфорд и распахнул ее.

На высокой полке, на том месте, где полчаса назад было лишь круглое, свободное от пыли пятно, стоял большой хромированный фонарь отражателем вниз.

Глава 8

Фонарь был почищен и, вероятно, прополоскан в воде. Вексфорд осторожно взял его носовым платком и открутил крышку в основании. Батарейки вытащили, но лампочка и стекло были целыми. Инспектор заметил несколько капель, оставшихся на внутренней поверхности трубки, которая служила ручкой.

— Только вы, мистер Найтингейл, — медленно и с расстановкой проговорил он, — знали, что сегодня утром я приехал сюда в поисках фонаря. Вы говорили об этом с кем-нибудь из слуг, с миссис Виллерс или с мистером Мариоттом?

Побледневший Квентин покачал головой.

— Я убежден, — сказал Вексфорд, — что этим фонарем убили вашу жену. Его здесь не было, когда я в первый раз осматривал чулан. За прошедшие полчаса кто-то вернул его на место. Давайте снова пройдем в ваш кабинет.

Вдовец, казалось, вовсе лишился дара речи. Он тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Это вы поставили фонарь на место, мистер Найтингейл? Ну же, я жду ответа. И никуда не уйду, пока его не получу.

Послышался стук в дверь, и Вексфорд впустил в кабинет Бердена. Они обменялись быстрыми взглядами; Берден вскинул брови, взглянув на сгорбленную, безмолвную фигуру хозяина, потом молча прошел к полкам на стене, словно заинтересовавшись стоявшими на них книгами.

— Возьмите себя в руки, мистер Найтингейл, — сказал Вексфорд. — Я жду ответа.

Ему хотелось встряхнуть этого человека, вызвать у него хоть какую-то реакцию.

— Очень хорошо, — наконец произнес он. — Поскольку я не люблю тратить время впустую, а инспектор Берден, похоже, не возражает против небольшого развлечения, я расскажу вам одну историю. Возможно, в ней вы обнаружите некоторое сходство со своим поведением в последние несколько дней… Жил-был деревенский джентльмен, — начал инспектор, — и жил он в поместье со своей красавицей женой. Они были счастливы вместе, хотя с годами их брак, если можно так выразиться, слегка заржавел и потускнел.

При этих словах Квентин слегка поерзал и запустил пальцы в свои седые волосы.

— Однажды, — продолжал Вексфорд тем же спокойным, непринужденным тоном, — джентльмен обнаружил, что жена ему неверна и ночью в лесу встречается с другим мужчиной. Охваченный ревностью, он последовал за ней, захватив фонарь, поскольку луна к тому времени скрылась и ночь была темной. Муж увидел, как она целуется с мужчиной, услышал, как любовники строят планы, клянутся друг другу в верности. Возможно, они даже насмехались над ним. Когда счастливый соперник ушел и женщина осталась одна, муж вышел к ней, потребовал объяснений, однако она его отвергла, и он ударил ее фонарем, потом еще и еще, в припадке ревности, пока не забил до смерти. Вы что-то сказали, мистер Найтингейл?

Губы Квентина шевельнулись. Он облизнул их, подался вперед и выдавил из себя:

— Как… как бы это ни произошло, это… было не так.

— Правда? Муж не бросил испачканный кровью свитер в еще тлевший костер? В отчаянии не ходил несколько часов по саду, а потом не заперся в ванной, где провел еще много времени, смывая с себя малейшие следы крови жены? Странно. Мы знаем, что он принимал ванну в час, который можно назвать неурочным…

— Перестаньте! — крикнул Квентин, стиснув подлокотники кресла. — Все это неправда. Чудовищная выдумка. — Он сглотнул, потом откашлялся. — Я не принимал ванны.

— Вы утверждали обратное, — возразил Вексфорд.

— Дважды, — напомнил Берден. Одно-единственное слово упало, словно капля холодной воды.

— Знаю. Я солгал. — Квентин густо покраснел и закрыл глаза. — Вы не нальете мне выпить? Виски. Оно там.

Берден посмотрел на Вексфорда, и старший инспектор кивнул. Виски обнаружился в маленьком шкафчике под окном. Берден налил в стакан примерно на дюйм и вложил в руку Найтингейла, сомкнув на стекле его трясущиеся пальцы. Квентин выпил; зубы его стучали о край стакана.

— Я расскажу вам, где был, — сказал он.

Вексфорд отметил, что Найтингейл, по крайней мере, уже пытается унять дрожь в голосе.

— Но только вам. Я бы хотел, чтобы инспектор оставил нас одних.

А если он собирается признаться в убийстве?.. Вексфорду это не понравилось. Но ему нужно знать правду. Он быстро принял решение.

— Вы не подождете снаружи, инспектор Берден?

Инспектор послушно вышел, даже не оглянувшись. Квентин тяжело вздохнул.

— Не знаю, с чего начать, — произнес он. — Я бы мог ограничиться фактами, но мне нужно хоть как-то оправдать себя. Боже, если бы вы знали, какое раскаяние, какой стыд… Простите. Я пытаюсь взять себя в руки. Ну, мне… нужно с чего-то начинать.

Он допил остатки виски, оттягивая неприятный момент. Затем сказал:

— Я хочу, чтобы вы знали — вы не ошиблись, описывая наши взаимоотношения с женой. То есть мы были счастливы вдвоем, но с годами наш брак потускнел. Да, именно так. Я смирился. Подумал, что это неизбежно, когда люди живут вместе так долго, как мы, и у них нет детей. Мы никогда не ссорились. Думаю, должен вам сказать, что если бы моя жена полюбила кого-то другого, я бы не рассердился. И даже не стал бы возражать. Наверное, ревновал бы, но — боже сохрани! — никогда бы не выразил свою ревность насилием или каким-либо другим образом. Хочу, чтобы вы знали.

Вексфорд неопределенно кивнул. Слова сидящего перед ним человека звучали просто и искренне, были похожи на правду.

— Вы говорили, — продолжил Квентин, — что у людей, связанных с убийством, нет права на личную жизнь. Я должен рассказать вам о своей личной жизни, и тогда вы поймете, почему я сделал то, что сделал.

Найтингейл вдруг вскочил, метнулся к книжным полкам и прижал ладони к сафьяновым и золоченым переплетам. Не отрывая невидящего взгляда от букв на корешках, он продолжил:

— Я приходил к ней в спальню раз в две недели, в субботу ночью. Элизабет откидывала одеяло и всегда произносила одну и ту же фразу: «Как мило, дорогой», а потом, когда я возвращался к себе: «Это было чудесно, дорогой». Она никогда не называла меня по имени. Мне даже казалось, что она забыла, как меня зовут.

Квентин умолк. Вексфорд не принадлежал к числу тех полицейских, которые нетерпеливо восклицают: «Разве это важно, сэр?» Он слушал — молча, с серьезным лицом.

— Меня терзали скука и одиночество, — сказал Квентин, обращаясь к книгам. — Иногда мне казалось, что я женат на прекрасной ожившей статуе, кукле, которая улыбалась, носила красивую одежду и даже умела разговаривать, хотя словарь ее был довольно ограничен.

— И тем не менее вы были счастливы? — тихо спросил Вексфорд.

— Я так сказал? Возможно. Ведь все говорили, что я счастлив, и я привык убеждать себя, что это правда.

Квентин отошел от шкафа и принялся мерить шагами комнату. На секунду показалось, что он сменил тему.

— У нас были слуги, довольно приличные, но Элизабет их уволила. Им на смену пришли помощницы по хозяйству — иностранки, две француженки и одна немка. Думаю, Элизабет специально выбирала простых девушек. — Он резко повернулся к Вексфорду и посмотрел ему прямо в глаза. — Наверное, она считала Катье простушкой. Толстая и грубая — так Элизабет однажды отозвалась о ней. Полагаю… полагаю, что меня тянуло к Катье с самого начала, но я ничего не предпринимал. Она юная девушка, а я… гожусь ей в отцы. Я пытался относиться к ней как к дочери. Боже, как мы обманывали сами себя! — Он отвернулся. — Не знаю, смогу ли я найти слова, чтобы рассказать вам. Я…

— Вы с ней спали? — бесстрастно спросил Вексфорд.

Квентин кивнул.

— Позапрошлой ночью?

— Это было не в первый раз. Понимаете, инспектор, за шестнадцать лет брака я ни разу не изменил жене. Возможности были. У какого мужчины их нет? Я любил жену. Все эти годы я жил надеждой увидеть хотя бы намек на нежность, любой знак, что она считает меня человеческим существом. И не переставал надеяться, пока не появилась Катье. Тогда я впервые увидел женщину, которая была близка мне, которая жила со мной под одной крышей и вела себя как подобает представительнице прекрасного пола. Хотя, наверное, женщина не должна так себя вести. У нее здесь было много приятелей, и она мне о них рассказывала. Иногда по вечерам Элизабет гуляла в саду или рано ложилась спать, а Катье возвращалась со свидания и рассказывала мне о нем, хихикая и смеясь, словно самое главное на свете — это дарить и получать наслаждение.

…Однажды ночью, после одного из таких разговоров, я лежал в постели и ждал, что войдет Элизабет. Я сказал, что оставил надежду, но это неправда. Я всегда надеялся. Такого одиночества, как той ночью, я никогда в жизни не испытывал. Думал, что готов отдать все, что у меня есть, — дом, деньги, — лишь бы она просто вошла ко мне в комнату, присела на кровать и поговорила со мной…

Квентин снова закрыл лицо ладонями. Когда он опустил руки, Вексфорд ожидал увидеть слезы на его щеках, потому что последняя фраза завершилась всхлипом. Но Найтингейл был спокоен и словно испытывал облегчение, освободившись от тяжкого груза, сдавливавшего ему грудь.

— Я слышал, как Элизабет поднималась по лестнице, — сказал он, — и страстно желал, чтобы она вошла. Пришлось напрячь волю. Одному богу известно, как я удержался и не позвал ее. Дверь ее спальни закрылась, и я услышал, что начала набираться ванна. В ту секунду я забыл обо всем — о своем возрасте, положении, о супружеском долге. Надел халат и бросился наверх. Я знал, что скажу Катье: почувствовал запах газа и подумал, что он идет из ее комнаты. Разумеется, никакого газа не было. Из ее комнаты доносилась лишь тихая музыка из радиоприемника. Я постучал, и она пригласила меня войти. Катье сидела на кровати и читала журнал. Мне не пришлось ничего говорить о газе. Это кажется невероятным, но я вообще не произнес ни слова. Она улыбнулась и протянула руки…

Квентин вдруг умолк. «Как в старинном романе, — подумал Вексфорд. — В книге на этом месте стояло бы многоточие». Найтингейлу многоточие заменил внезапный румянец, оттенивший белизну волос и усов и подчеркнувший возраст. С трудом подбирая слова и не получая помощи от инспектора, он продолжил:

— Были… ну, другие разы. Не много. И позапрошлой ночью. Я поднялся к Катье примерно в четверть двенадцатого. Я не знал, вернулась ли Элизабет. Просто не думал о ней. Мы с Катье… ну, я провел у нее всю ночь. Меня разбудили шаги Палмера внизу. Я понял, что что-то случилось, встал, оделся и нашел его на террасе.

— Жаль, что вы не рассказали всего этого раньше, — нахмурившись, сказал Вексфорд.

— Поставьте себя на мое место. Вы бы рассказали?

Старший инспектор пожал плечами.

— Это к делу не относится.

Вексфорд никак не мог разобраться в своих ощущениях. Алиби Квентина рассыпалось, но сменилось другим, еще более убедительным. Обычно в таких случаях старший инспектор злился из-за потерянного времени и чувствовал облегчение из-за того, что дело движется. Теперешнее беспокойство не укладывалось в привычную схему, и Вексфорд спрашивал себя, в чем дело. Потом понял. Ему не удалось подавить свои эмоции, и это совершенно непростительно. Чувство, которое он испытывал к Квентину Найтингейлу, называлось завистью.

— Ваши слова должны получить подтверждение, мистер Найтингейл, — сухо сказал Вексфорд, вставая.

Квентин снова побледнел.

— Я понимал, что вы будете расспрашивать Катье. Это бы ее не смутило. Она удивительная, необычная. Она… О, кажется, я вас задерживаю. Прошу прощения.

Вексфорд стал подниматься по лестнице. На втором этаже он на секунду остановился у двери в спальню Квентина, потом повернулся к последнему пролету. Сверху послышалась музыка, которая придала материальность, сделала почти осязаемым видение, вызванное завистью к Найтингейлу. Нежный, хрипловатый голос исполнял песню о любви, занимавшую первое место в хит-парадах поп-музыки. Вексфорда охватило желание, горькое и страстное, вернуть молодость хотя бы на час. Внезапно старость показалась ему единственной настоящей трагедией в жизни, рядом с которой все другие страдания кажутся несущественными. Зрелый, мудрый, обычно философски настроенный, он едва удержался, чтобы не крикнуть: «Это несправедливо!»

Вексфорд подошел к двери и громко постучал, ожидая, что музыка смолкнет. Но голос взмывал все выше, вибрировал страстью. Катье открыла дверь и впустила его.

Ее розовое платье украшали кружева, как на ночной рубашке, и вырез был таким же глубоким, открывая два молочно-белых холма и плечи, на которых даже кости казались мягкими. Она улыбнулась ему; в ее глазах, цвета моря, искрился смех. Квентин Найтингейл все это получил легко, без какого-либо сопротивления. И официант из «Оливы и голубки». А сколько других?

Впервые за все время службы в полиции Вексфорд понял, что толкало на преступление тех мужчин, которых он допрашивал и оправлял на скамью подсудимых, мужчин, которые на какое-то время забыли о благородстве, общественных табу и сексуальной сдержанности, — то есть насильников. Но, возможно, в насилии вовсе не было нужды — достаточно улыбки и протянутой руки. Ca me donne tant de plaisir et vous peu de peine[25]. И какое наслаждение! Инспектор прошел вслед за Катье в комнату, и из зеркала трюмо навстречу им двинулись два отражения.

Юная девушка со своим отцом. Нет, дедом. Она была из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя грубой, плохо скроенной заготовкой. С внезапной горечью Вексфорд ощутил себя мятым тюком поношенной одежды. Старым и дряхлым.

— Присядьте, пожалуйста, мисс Доорн. — Он с удивлением услышал, что голос его звучит размеренно и спокойно. — И выключите радио, если вас не затруднит.

Она подчинилась, не преставая улыбаться.

Его чувства к девушке не изменились. Желание — возможно, всего лишь желание вернуть молодость — никуда не делось, но теперь, отвернувшись от зеркала, Вексфорд чувствовал границу, отделявшую человека в здравом уме от безумца. Между фантазией и реальностью гигантская пропасть. То, что в мечтах кажется возможным, разумным и уместным, рассеивается как дым, когда объект мечтаний предстает перед тобой во плоти. На мгновение Катье показалась ему красивой вещью, но всего лишь вещью, без чувств, без разума, без прав. Теперь же он видел перед собой юную девушку, которая воспринимает его таким, какой он есть, — стариком. Казалось, все его тело презрительно смеется над разумом.

— Я должен задать вам несколько вопросов, — сказал Вексфорд.

Ему хотелось, чтобы Катье перестала смеяться и он смог бы взять себя в руки, создать желаемый образ, нечто среднее между богом и роботом, от которого исходит добродушие милого дядюшки.

— О ваших отношениях с мистером Найтингейлом.

Жаль, что им придется говорить о сексе. Хотя в противном случае фантазия никогда бы и не возникла.

— В каких вы были с ним отношениях?

— Отношениях?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, — прорычал инспектор.

Она пожала плечами.

— Я работаю у него и живу здесь, в его доме. — Катье взяла прядь волос, задумчиво посмотрела на нее и сунула в рот. — Он очень милый и добрый. Я его очень люблю.

— Мистер Найтингейл ваш любовник?

— Он сам сказать? — Девушка не смутилась и ничуть не испугалась.

— Да.

— О, бедный Квентин! Он не хочет, чтобы кто-нибудь знал, хочет держать все в тайне. А теперь вы знаете.

— Боюсь, я должен просить, чтобы вы рассказали мне об этом.

Катье упрямо выпятила губу и покачала головой.

— Давайте. Он же сам признался. Или вы хотите, чтобы он отправился в тюрьму?

Катье широко открыла рот.

— Правда? В Англии можно попасть в тюрьму за то, что занимаешься любовью?

— Конечно, нет! — Вексфорд почти кричал. — Послушайте меня. Мистер Найтингейл не отправится в тюрьму, если вы скажете мне правду. Просто расскажите все, что было между вами… — Ее глаза широко раскрылись. — Нет-нет, не все. Просто расскажите, как все началось, и все такое.

— Хорошо. — Она захихикала, явно довольная. — Я думаю, о любви говорить всегда приятно. Мне нравится о ней говорить больше всего. — Вексфорд чувствовал, как морщится его лицо, когда пытался придать ему суровое выражение. — Это четыре-пять недель назад. Я в постели, и потом стук в дверь, и это Квентин. Может, он хочет сказать, что радио слишком громко или я неправильно ставлю машину, но он ничего не говорит, потому что я сразу понимаю, что он пришел любить. Я читаю это у него на лице. Я всегда вижу по лицу.

«Боже милосердный!» — подумал Вексфорд и слегка поежился.

— Тогда я думаю: почему бы и нет? Я думаю, какой он добрый, с милыми манерами, худым, стройным телом, и я забываю, что он старше моего отца в Голландии. И еще я знаю, что он одинокий мужчина, женатый на холодной, бесчувственной женщине. И мы любим друг друга очень скоро, и все по-другому, потому что, когда он в моей постели, он больше не старый.

Катье с торжествующим видом указала на кровать. Любимый предмет настроил ее на серьезный лад, и она уже не смеялась, говорила откровенно и сосредоточенно.

— Гораздо, гораздо лучше, чем мой друг-официант. Квентин имел много опыта и точно знает, как…

— Да-да, я могу представить, — прервал ее Вексфорд и тяжело вздохнул. — Прошу вас, мисс Доорн, избавьте меня от лекции о технике секса. Сосредоточимся на фактах. Были и другие случаи?

— Прошу прощения?

Вексфорд скрипнул зубами.

— Мистер Найтингейл… э, занимался с вами любовью не только в тот раз?

— Конечно. Он любит меня так же сильно, как я его. На следующую неделю и на следующую неделю, а потом позапрошлой ночью.

— Продолжайте.

— Я вам говорила. Я встречаюсь со своим другом, но злой человек не пускает нас в гостиницу. Мой друг хочет, чтобы мы пошли в машину, но я не иду. Это плохо. Квентин так не делал бы. Я возвращаюсь домой и думаю, что, может, Квентин поднимется ко мне и будет любить меня. И я хочу, хочу, пока он не стучит в дверь, и я счастлива. Мы оба очень, очень счастливы.

— Как долго он оставался у вас?

— Всю ночь, — беспечно ответила Катье. — Я говорю ему, что перед возвращением я вижу, как миссис Найтингейл идет в лес, и он говорит очень, очень печально: «Она меня не хочет, она никогда меня не хочет». Но я говорю: «Я хочу тебя, Квентин», и он остается всю ночь. Но он уходит очень рано утром, потому что слышит, что идет старый садовник. И я лежу в своей кровати одна и думаю, может, мне больше не нужно видеть моего друга-официанта, а нужно быть только с Квентином, а потом я тоже встаю, чтобы посмотреть, зачем старый садовник пришел в дом. Вот, я все рассказываю!

Вексфорд немного помолчал.

— В котором часу вы видели, как миссис Найтингейл переходила дорогу?

— В две минуты после одиннадцати, — без запинки ответила девушка.

— А в какое время мистер Найтингейл нанес вам ночной визит? — Катье смотрела на него удивленными, наивными глазами. — То есть когда он пришел к вам в комнату?

— В пятнадцать минут после одиннадцати. Я вхожу и иду прямо в кровать.

— Откуда вы так точно знаете время?

— Я ношу свои новые часы и всегда на них смотрю.

Она продемонстрировала Вексфорду левое запястье. Часы с двухдюймовым циферблатом держались на широком ремешке из лакированной кожи в розовую и лиловую полоску.

— Это мой друг дарит мне на мой день рождения, и я все время на них смотрю. — Она взглянула на Вексворда из-под длинных ресниц цвета темного золота. — Вы на меня сердитесь?

— Нет, я не сержусь, мисс Доорн.

— Я хочу, чтобы вы звать меня Катье, пожалуйста.

— Хорошо, Катье, — ответил Вексфорд.

Внезапно девушка официальным жестом протянула ему руку — так принято на континенте. Ее пальцы были мягкими и теплыми.

— Потому что, — сказала она, — вы похожи на моего старого дядю из Фрисландии, который иногда добрый, иногда сердитый, как вы. — Она погрозила ему пальцем.

«Боже, — подумал Вексфорд, медленно приходя в себя после этого сокрушительного удара. — Каким милым выглядит теперь ее кокетство и каким отвратительным оно станет, когда Катье исполнится сорок. Будет ли она по-прежнему жевать волосы?» Но эти мысли не принесли ему успокоения.

— А теперь, — сказала девушка, — думаю, я иду вниз и вытираю пыль в кабинете Квентина.

Глава 9

Берден с удивлением и презрением выслушал краткий и избавленный от самых пикантных подробностей рассказ Вексфорда о двух допросах. Им овладели холодная ярость и отвращение. Всякий, кто не знал старшего инспектора так хорошо, как он, мог бы подумать, что Вексфорд поддался чарам — невидимым Бердену — этой аморальной голландской девчонки.

— Не могу понять, — Берден стоял у окна в кабинете Вексфорда и распутывал узел на шнурке жалюзи, — почему вы считаете, что рассказанная этой парочкой история исключает их из числа подозреваемых?

Он натянул шнур и обмотал вокруг крючков в виде восьмерки. Берден любил порядок и аккуратность, даже на чужой территории.

— Наоборот, они могли сговориться. У вас есть лишь слова девушки, что Найтингейл… ну, присоединился к ней в четверть двенадцатого. Но это могло быть и позже. Разумеется, она будет его покрывать.

— Да? А зачем? Что она получает, покрывая убийцу жены ее хозяина?

Берден удивленно посмотрел на него. Право же, старик бывает таким наивным.

— Что получает? Брак с Найтингейлом, разумеется.

— Перестань повторять «разумеется». Все не так очевидно. И оставь в покое жалюзи. Иногда мне кажется, что у тебя просто мания какая-то — все приводить в порядок. Послушай меня, Майк. Ты бы хоть чуть-чуть старался идти в ногу со временем. Тебе всего-то тридцать шесть, но ты до того старомоден, что в это трудно поверить.

Во-первых, я хочу, чтобы ты знал: я верю Найтингейлу. Я не сомневаюсь в рассказанной им истории, поскольку интуитивно чувствую правду. Я не верю, что он способен на насилие. Если бы Найтингейл подозревал, что у жены есть любовник, то просто развелся бы с ней — конечно, в том случае, если ему не безразлично, и это гораздо важнее. Во-вторых, Катье Доорн не похожа на леди Макбет. Она очень современная молодая женщина, которая вовсю наслаждается жизнью, и среди ее удовольствий не последнее место занимает секс без обязательств.

От этих слов Берден покраснел и часто заморгал. Он силился придумать достойный ответ, но не смог.

— Какие у нас есть основания полагать, что Катье хочет замуж за Найтингейла? — продолжал Вексфорд. — Ей он кажется старым, — инспектор старался выражаться аккуратно. — Она сама сказала. А что касается ее, как ты выразился, аморальности, то это милая, нормальная девушка, которая вздрагивает от ужаса при мысли, что у нее в постели мог оказаться мужчина, только что убивший жену. В этих семейных убийствах мы должны отказаться от привычных схем, Майк. Времена изменились. Молодые женщины уже не рассматривают замужество как самое важное в жизни. Такие девушки, как Катье, не станут помогать мужчине убивать свою жену ради того, чтобы он сделал их «достойной женщиной». Они не считают себя недостойными просто потому, что не девственницы. А если ты намекаешь, что Катье нужны его деньги, то у меня сложилось другое впечатление — пока она особенно не задумывается о деньгах. Это придет позднее. Теперь же она просто наслаждается жизнью без всяких забот.

— Иногда я думаю, — по-стариковски проворчал Берден, — куда катится мир.

— Пусть мир сам о себе заботится. А нам лучше сосредоточиться на его маленьком участке. Мы выдвинули версию, Майк, и сами же ее разрушили. Что дальше? Мне представляется, нужно работать в двух направлениях. Кто был любовником миссис Найтингейл? Кто имел доступ к фонарю?

— Вы получили заключение лаборатории?

Вексфорд кивнул.

— Обнаружены следы крови на резьбе крышки и лампы, а также под выключателем. Кровь той же группы, что и у миссис Найтингейл, — редкая четвертая с отрицательным резусом. Вне всякого сомнения, орудием убийства был фонарь.

— Но кто имел к нему доступ? Кто вернул его на место сегодня утром?

Старший инспектор принялся загибать пальцы.

— Найтингейл, Катье, миссис Кэнтрип, Уилл Палмер, Шон Ловелл, Джорджина Виллерс… ага, и Лайонел Мариотт. Целый список получается. Возможно, в него следует включить и самого Виллерса, поскольку Джорджина могла выполнять его просьбу. Что мы знаем о Шоне? Он признался в своем восхищении миссис Найтингейл. Молод, горяч и, следовательно, ревнив. Возможно, встречалась она вовсе не с ним, но Шон мог видеть ее с этим человеком. Алиби у него нет. Юноша имеет доступ к фонарю, а сад, находящийся на его попечении, выходит прямо в лес.

— Она ему в матери годилась, — заметил Берден.

Смех Вексфорда был похож на скрежет.

— Господи, Майк, ты совсем не знаешь жизни, да? В том-то все и дело, что ему двадцать, а ей сорок. Как… — Он умолк, затем продолжил с наигранным безразличием: — Как это бывает с мужчинами среднего возраста и юными девушками. Такое происходит сплошь и рядом. Ты никогда не мечтал о подругах матери?

— Конечно, нет! — Берден обиделся. — Подруги моей матери всегда были для меня как родственницы. Я называл их тетушками. И до сих пор называю. Что тут смешного?

— Ты, — ответил Вексфорд. — И если бы не смех, я давно бы свихнулся.

Берден привык к подобному обращению, но все равно чувствовал себя глубоко оскорбленным. Он считал несправедливостью, печальной приметой времени тот факт, что над человеком смеются из-за высоких принципов и благопристойных взглядов на жизнь. Он негромко покашлял, затем сухо произнес:

— Мне нужно идти и еще раз побеседовать с вашим любимым подозреваемым, юным Ловеллом.

— Вот и займись. — Вексфорд посмотрел на часы. — В четыре у меня свидание. — Он ухмыльнулся. — С человеком, который посвятит меня в дела давно минувших дней.

Вексфорд остановился на дороге, в сотне ярдов от ворот школы, за машинами родителей, которые ждали своих одиннадцатилетних отпрысков. Когда часы на школьной башне пробили четыре, со стороны полей потянулась вереница игроков в крикет в испачканной зеленью белой форме. Неизвестно, как в остальном, но в том, что касалось окончания занятий, ученики Королевской школы проявляли завидную пунктуальность. С последним ударом колокола они хлынули в ворота, смеясь, толкаясь и не обращая внимания на правила перехода дороги, с которыми их — Вексфорд в это верил — обстоятельно знакомил сотрудник дорожной полиции. И только надменные шестиклассники шли неторопливо, прикуривая сигареты, когда оказывались в тени раскидистых деревьев.

Дэнис Виллерс уехал на своей темно-синей «Энглии». Он несколько раз просигналил, сгоняя мальчишек с дороги. Потом высунул голову в окно и что-то крикнул — Вексфорд не разобрал, что именно. Хватило и интонации. Инспектор не сомневался: будь у этого человека в руках кнут, он непременно пустил бы его в ход. Повернув голову, Вексфорд увидел выходящего из главных ворот Мариотта. Когда маленькая фигурка преподавателя поравнялась с его машиной, старший инспектор опустил стекло и грозным голосом произнес:

Спешит, ускорив шаг,

Назад не глядя, чтоб не знать,

Далек иль близок враг[26].

Мариотт вздрогнул, потом взял себя в руки и улыбнулся.

— Я всегда считал, что эту поэму перехваливают, — сказал он.

— Возможно. Но я приехал не затем, чтобы обсуждать поэзию. Ты хотел от меня удрать?

Мариотт обошел машину спереди и забрался на сиденье.

— Должен признаться, хотел. Боялся, что ты будешь ругать меня за утренний визит в Майфлит Мэнор. Пожалуйста, не нужно, мой дорогой. Я совсем выбился из сил, знакомя пятиклассников с «Потерянным раем»[27], и едва держусь на ногах.

— «Он в себе, — процитировал Вексфорд, — обрел свое пространство, и создать в себе из Рая — Ад и Рай из Ада Он может»[28].

— Да, очень разумно. Но я не такой. Для меня ад остается адом. Так что поспешим, мой милый, и нальем себе от души. Полагаю, ты хочешь, чтобы по дороге я выдал тебе следующую порцию информации?

— Я не могу ждать, — сказал Вексфорд, заводя мотор и встраиваясь в поток машин.

— С чего мне начать?

— С первой жены Виллерса.

— Джун, — сказал Мариотт. — Меня она не любила. Да, мой дорогой. Говорила, что мне следует преподавать в колонии для малолетних преступников. Знаешь, когда она впервые приехала в Майфлит Мэнор, то сказала Квентину: «Просто возмутительно, что в такой казарме живут всего два человека. Дом нужно отдать под психиатрическую лечебницу». Бедному Квентину это совсем не понравилось. Его любимый дом! Но в этом была вся малышка Джун. Она получила ученую степень по социологии и работала где-то в службе надзора за осужденными.

У них с Дэнисом была жуткая квартира на Куин-стрит, над зоомагазином. Ты знаешь, где это. Я был там всего один раз, но мне хватило. Запах гниющей конины и повсюду эти странные друзья Джун. Настоящие толпы каждый вечер, и все очень серьезные и желающие исправить наш мир. В те времена было популярно движение «Запретить бомбу», ты должен помнить, и Джун устраивала собрания по этому поводу в их квартире; а потом стала модной борьба с голодом. Она была настоящей бунтаркой, эта Джун. Когда на Гросвенор-сквер начинаются беспорядки, я внимательно вглядываюсь в фотографии в газетах, поскольку уверен, что когда-нибудь увижу на них ее лицо.

— Значит, она не умерла? — спросил Вексфорд, поворачивая на Хай-стрит.

— Конечно, нет, черт возьми. Дэнис с ней развелся — или она с ним. Точно не помню. Одному богу известно, зачем они вообще поженились. У них не было ничего общего. Ей не нравились Квентин с Элизабет, и она неодобрительно относилась к частым визитам Дэниса в поместье. Якшается с реакционными элементами, как она это называла.

— Если Виллерс не любил сестру, то почему бывал там так часто?

— Понимаешь, они с Квеном сразу же подружились, — сказал Мариотт.

Вексфорд сместился к центру дороги, собираясь повернуть направо.

— Квен был в восторге от того, что его шурин оказался подающим надежды писателем, и, как я подозреваю, видел себя в роли его покровителя.

Машина медленно ехала по переулку, и Вексфорд остановился перед белым, украшенным цветами домом.

— Как бы то ни было, Дэнис, наверное, жаловался на невозможность работать у себя в квартире, и Квен предложил ему Старый дом в качестве писательского кабинета. И хватит здесь сидеть, Редж, — я умираю от жажды.

В комнатах, где накануне проходила вечеринка, до сих пор стоял запах сигарного дыма. Кто-то убрал со стола и вымыл посуду. «Вероятно, Гипатия», — подумал Вексфорд, наблюдая за Мариоттом, который настежь распахнул все окна.

— А теперь, Редж, время коктейля — кажется, так говорят. Наверное, рановато, но в деревне все начинается раньше, ты не находишь? На чем остановимся? Виски? Джин?

— Я бы предпочел чашку чая, — ответил Вексфорд.

— Неужели? Очень странно. Хорошо, я поставлю чайник. Должен сказать, Гипатия прекрасно справилась. Не забыть бы сказать ей об этом, когда увижу ее в следующий раз.

Вексфорд прошел вслед за ним на кухню.

— Значит, она здесь не живет?

— Нет. Мне это ни к чему. — Мариотт недовольно сморщил нос. — Только впусти их, и твоя душа тебе уже не принадлежит. — Он хитро покосился на Вексфорда. — Кроме того, чем их больше, тем безопаснее.

Вексфорд рассмеялся.

— Ты настоящий бабник, Лайонел.

— Я пользуюсь успехом, — скромно ответил Мариотт. Он насыпал в чайник три чайные ложки чая с бергамотом и ловко залил кипятком. — Мне продолжать?

— Будь добр.

— Как я сказал, Джун не нравилось, что Дэнис ошивается в Майфлит Мэнор. Он являлся туда почти каждый вечер, чтобы поболтать с Квеном, а на каникулах работал там целыми днями. Джун же считала, что он обязан быть с ней, размахивать флагами и писать лозунги на стенах. В конце концов она его бросила.

— Оставив в «шведской семье»?

— Ты забавно выражаешься. Тем не менее там попахивало треугольником, причем равнобедренным. Бедняжка Элизабет явно была неравнобоким углом. Меня всегда удивляло, до какой степени Дэнис и Квен поглощены друг другом. Книги, книги, книги, мой дорогой, и непрерывный обмен многозначительными цитатами из Вордсворта; оба они жаловались, что их посещают мысли, слишком глубокие даже для слез. И все это время Элизабет сидела и читала журнал «Вог», не имея возможности вставить слово.

— Осмелюсь предположить, ты нашел, о чем с ней можно побеседовать, — сказал Вексфорд, прихлебывая чай. — Никогда не встречал человека, который знал бы столько — как бы это выразиться — всякой всячины.

— Право же, Редж, не будь таким злым. Ты должен понимать, что Элизабет вовсе не была глупой. Не глупее Дэниса, только на свой манер.

— Он так не считает. Впрочем, неважно.

— Послушай, почему мы сидим здесь? Терпеть не могу кухонь, и, кроме того, я хочу свой джин. Отлично — дымом уже не пахнет.

Мариотт налил себе выпить и подвинул два кресла к открытым стеклянным дверям. Его маленький, обнесенный стеной сад заполнили бабочки, которые пили нектар из цветков буддлеи и, раскинув крылья, принимали солнечные ванны на камнях. Вексфорд сел там, где чувствовалось драгоценное тепло сентябрьского солнца, уже клонившегося к закату. На него напала истома, и он строго приказал себе сосредоточиться.

— Значит, Виллерс много времени проводил в Майфлит Мэнор?

— Поверь мне, как ни приедешь, он там. Более того, они с Квентином так прикипели друг к другу, что Дэнис даже отдыхать ездил с ними.

— Вероятно, миссис Найтингейл приходилось несладко, особенно если учесть, что они исключали ее из своих бесед. Чем она интересовалась, Лайонел?

Мариотт прикусил губу и задумался.

— Погоди, — медленно произнес он, словно рылся в глубинах памяти. — Ну, она активно участвовала в жизни графства, организовывала всякие мероприятия и заседала в комитетах, по многу часов в день наводила красоту. Составляла букеты, немного занималась садом…

— Правда? — перебил Вексфорд. — Может, в теплице с юным Шоном Ловеллом?

— На что ты намекаешь, старина?

— Как выразился один современник Вордсворта, «то, что люди называют любовной интригой, а боги — прелюбодеянием, гораздо чаще встречается в жарком климате»[29].

Мариотт улыбнулся и широко раскрыл глаза.

— Вот, значит, откуда дует ветер?

— Ну, она же не ходила на тайные свидания в лес к старому сэру Джорджу Ларкин-Смиту, правда? Или к пастору из Майфлита, или к Уиллу Палмеру? Разве что к тебе, Лайонел.

— Я все гадал, когда ты меня об этом спросишь. — Мариотт лениво потянулся, греясь на солнце, и рассмеялся. — Нет, не ко мне. А если ты серьезно, Редж, Гипатия расскажет тебе, где я был той ночью. Обрати внимание, я не говорю, что отказался бы от такой возможности…

— Может, ты даже попытал счастья?

— Может.

Теперь пришла очередь Вексфорда рассмеяться.

— Значит, мы возвращаемся к Шону Ловеллу, не так ли?

— Она симпатизировала Шону, — сказал Мариотт. — Однажды я встретил ее, когда она выходила из магазина грампластинок, здесь, на Хай-стрит. Купила диск, занимавший первое место в хит-парадах. «Я не должна отставать от моей маленькой певчей птички, — сказала Элизабет. — Он единственный настоящий соловей[30] в Майфлите». — «Довольно остроумно», — подумал я. Элизабет не была дурой.

— Любопытное замечание, — сказал Вексфорд.

— Не знаю. Ты слишком глубоко копаешь, мой дорогой. Вы, полицейские, ужасно циничны. Шон часто приходил под окна Элизабет и пел серенады. Думаю, ей это было приятно и она чувствовала себя молодой. Нечто вроде поклонения прекрасной даме, лестного и принимавшегося с благосклонностью.

— Вернемся к Виллерсу, — сказал Вексфорд. — Но сначала как насчет еще одной чашки чая для бедного, старого, циничного полицейского?

Деревня Майфлит была красива даже зимой. Теперь, залитая мягким солнечным светом, она лежала в низине за лесом, словно спящая красавица. После обеда деревня словно обезлюдела, и только цветы в палисадниках наслаждались солнечным теплом.

Берден доехал до края деревни со стороны Кингсмаркхэма, а оставшуюся часть пути решил пройти пешком. В такой день было приятно прогуляться, вдыхая аромат созревающих фруктов и любуясь гигантскими махровыми георгинами, которые выращивали для выставки цветов или праздника урожая.

Как бы то ни было, Берден ошибся, думая, что деревня пуста. Приближаясь к Майфлит Мэнор, инспектор заметил миссис Ловелл; прислонясь к калитке своего убогого жилища, она беседовала со смуглым мужчиной, державшим две окровавленные тушки кроликов. Косые взгляды, которые мужчина бросал на поместье — хотя речь вполне могла идти именно о нем, поскольку убийство было главным предметом разговоров в деревне, — наводили на мысль о браконьерстве. Миссис Ловелл поощряла мужчину звонким, раскатистым смехом.

Берден нашел Шона в Старом доме; садовник выкладывал яблоки из корзины на полку. Золотистые плоды с розовым бочком и полосками на блестящей, как старый шелк, кожуре — сорт «Батская красавица». Юноша насвистывал, но при виде Бердена умолк.

— Часто сюда приходишь, да? — вкрадчиво спросил инспектор. — Здесь ты встречался с миссис Найтингейл?

— Я? — Шон угрюмо посмотрел на Бердена, сел на пирамидку серебристых березовых поленьев и принялся вертеть в пальцах сигарету. — Я бы вам помог, — сказал он, — только не пойму, к чему вы клоните. Нет, я прихожу сюда редко. Вообще-то в первый раз с самого апреля. — Юноша ткнул пальцем в похожую на туннель лестницу. — Из-за того, что там был он. — Нахмурившись, Шон прикурил. — Нам со стариком Палмером строго-настрого приказали не соваться сюда, чтобы его не беспокоить.

— Ты ведь бываешь в чулане? Подметаешь там. И даже взял фонарь, чтобы освещать себе дорогу, когда шел в лес к миссис Найтингейл?

— Я? — снова переспросил Шон. — Вы что, спятили?

Сигарета у него погасла. Он вновь прикурил, моргнув, когда пламя вспыхнуло, пожирая неровный край бумаги.

— Хотите сказать, что я крутил любовь с миссис Найтингейл? — До него наконец дошли намеки инспектора. — Если так, то вы псих, и не просто псих, а псих с грязными мыслями.

— Ладно, оставим это.

Берден смертельно обиделся. Явная несправедливость обвинения ранила его куда сильнее, чем дерзость юноши.

— Тем не менее, — продолжал он, сдерживая гнев, — ты был с ней в дружеских отношениях.

— Послушайте, — сказал Шон, — если уж вам так интересно, то ей нравилось помогать мне с карьерой.

— Она помогала тебе работать в саду?

Юноша густо покраснел. Берден, сам того не сознавая, отплатил обидчику.

— Я не собираюсь быть садовником, — с горечью сказал Шон. — Это временно, чтобы не сидеть без дела, пока я не займусь настоящей работой.

— И что это за настоящая работа?

— Музыка, — сказал Шон. — Сцена. В Лондоне.

Он снова махнул рукой, на этот раз указывая на север. На его лице появилось восторженное выражение; вероятно, он, как и Дик Уиттингтон[31], представлял себе город с мостовыми из золота.

— Я должен туда уехать. — Его голос дрожал. — Понимаете, я все знаю, все у меня тут, в голове. Я могу сказать, какими были все чарты, за много лет. Я могу сдать любые экзамены. — Он сжал кулаки, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь, как у религиозного мистика. — Ни один из этих диск-жокеев не знает и половины того, что знаю я. — Шон вдруг закричал на Бердена: — Перестаньте улыбаться! Вы такой же невежественный, как все остальные, как моя старуха, с ее ухажерами и выпивкой. Только миссис Найтингейл меня понимала, но она умерла.

Шон вытер глаза грязным рукавом — несостоявшийся художник, которого мир продолжает считать ремесленником.

Берден смягчился.

— Как миссис Найтингейл собиралась тебе помочь?

— Она знала одного парня в Лондоне, — теперь голос Шона был еле слышен. — Тот работал на Би-би-си, и миссис Найтингейл обещала замолвить за меня словечко. Ну, там петь или диск-жокеем… Немного для начала. Начинать нужно с малого, — смущенно прибавил он и вздохнул: — Не знаю, что со мной теперь будет.

— Лучше не бросать садоводства, немного повзрослеть и избавиться от всяких дурацких идей, — посоветовал Берден. Ответом ему стал исполненный ненависти взгляд Шона. — Ладно, забудем на время о твоих амбициях. Почему ты сказал старшему инспектору, что смотрел по телевизору передачу, которою на самом деле отменили?

Пойманный на лжи, Шон выглядел скорее раздраженным, чем испуганным.

— Я смотрел телик, — сказал он, — но мне надоело. В тот вечер старуха позвала к себе своего приятеля, этого Элфа Тоуни. Они смеялись надо мной, потому что я смотрю «Поп-ревю». — Шон сжал яблоко с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — С детства помню, что моя мать меняла парней как перчатки и всем им нужно было только одно: чтобы я не путался под ногами. Если хотите знать, когда мне было десять, я увидел, как мать целуется и обнимается с одним из своих мужчин, схватил нож для мяса и бросился на нее. Я бы ее убил, но тот парень вырвал нож и ударил меня. Я бы ее убил, — с яростью повторил Шон, но, увидев выражение глаз Бердена, умолк. Потом смущенно прибавил: — Теперь мне на нее плевать, только… только я всем этим сыт по горло.

Пальцы его расслабились, и он уронил яблоко на стеллаж. Берден заметил, что ногти юноши проткнули розовую кожуру, оставив глубокие, сочащиеся соком отметины.

— Мне кажется, ты позволяешь чувствам брать верх над разумом, — спокойно заметил он.

— Я же сказал, что тогда мне было десять. Теперь я изменился. Пальцем ее не трону, что бы она ни делала.

— Насколько я понимаю, — сказал Берден, наблюдая, как Шон вытирает липкую руку о джинсы, — ты говоришь о своей матери.

— А о ком же еще?

Берден пожал плечами.

— Итак, мать и Элф Тоуни тебя достали. И куда ты пошел?

— В свой сарай, — сказал Шон. — Сидел там один, думал. — Он тяжело вздохнул, встал, повернулся спиной к Бердену и снова стал выкладывать яблоки. — Просто думал и… слушал.

Яркий плод, поврежденный его руками, покатился по стеллажу. Потом Шон снова принялся тихонько насвистывать. Его лицо стало таким же розовым, как яблоки. Интересно почему, подумал Берден, направляясь к выходу.

— Дэнис всегда ездил с ними отдыхать, — сказал Мариотт. — Я имею в виду, с обоими. Но два года назад ему пришлось поехать с одной Элизабет. Квен заболел корью, бедняга. Так обидно. Как рассказывала мне Элизабет, она была просто в ужасе, что придется торчать с Дэнисом в Дубровнике, но Квентин заявил, что никогда им не простит, если из-за него они останутся дома, и им пришлось смириться. Должно быть, они там все время ссорились, потому что по возвращении оба выглядели неважно, и той зимой отношения между Дэнисом и Квеном явно охладились, так что Дэнис даже перестал приезжать в Майфлит Мэнор. Но как-то раз, позапрошлым летом, в июне, я был в поместье, и вдруг там появился Виллерс. «Редкий гость», — сказал Квен, но я видел, что он очень обрадовался. «Я только затем, чтобы сообщить, что не смогу в следующем месяце поехать с вами в Рим. Обещал директору, что буду сопровождать группу школьников». — «Вы? — почти закричал я. — Наверное, вы сошли с ума». Должен тебе сказать, в школе это считается тяжкой повинностью и преподаватели готовы на все, лишь бы избежать ее. «Отказаться от чудесного Рима ради отвратительного Коста-Брава?» — «Я еду, — ответил Виллерс. — Все уже решено». Видели бы вы лицо бедного Квентина. Он изо всех сил пытался отговорить Дэниса, но тщетно. Тот был непреклонен.

— А в нынешнем году, Лайонел?

— Ну, к тому времени он уже женился, так ведь? Дэнис познакомился с Джорджиной в Коста-Брава, но об этом потом. Нынешним летом Найтингейлы отдыхали на Бермудах вдвоем, и, мне кажется, втайне были рады избавиться от мрачной физиономии родственника. Элизабет мне много об этом рассказывала, когда я приезжал заверить подпись на ее завещании, и…

— На чем? — медленно произнес Вексфорд. — Ты сказал, на завещании?

Глава 10

— Почему я не сказал вам, что моя жена составила завещание? Честно говоря, старший инспектор, просто забыл об этом.

Поначалу Квентин Найтингейл как будто смутился, но теперь улыбался немного насмешливо, словно собеседник делал из мухи слона. С собственным «слоном» он уже справился, причем без особого ущерба для себя. К чему теперь переживать по мелочам?

— Я ни секунды не сомневался, что оно не имеет законной силы. Очередная причуда, которую вбила себе в голову жена, вы понимаете.

— Нет, не понимаю, — ответил Вексфорд, отклонив предложение сесть в кожаное кресло и прислонившись к высокому книжному шкафу. — Полагаю, люди вашего положения обращаются к адвокатам, чтобы составить завещание. Кто ваш адвокат, мистер Найтингейл?

— Не было никакого адвоката. Я же сказал, это просто причуда. Не понимаю, откуда вы об этом узнали. — Он умолк, ожидая ответа, но когда стало ясно, что Вексфорд не собирается раскрывать источник информации, продолжил несколько раздраженным тоном: — Хорошо, я вам расскажу.

— Очень надеюсь.

Вексфорд прислонил голову к твердым, гладким корешкам «Истории Нидерландской революции и основания Республики Соединенных провинций» Мотли.

— Итак, это было прошедшим летом. Мы с женой решили отдохнуть на Бермудах и, естественно, собирались туда лететь. Моя жена летала и раньше — семь лет назад мы были в Америке, — но ей не понравилось, и обычно мы путешествовали морем и на машине.

— Ваша жена боялась летать?

— Нет. «Боялась» — это преувеличение.

— Она составила завещание, — возразил Вексфорд. — Видимо, думала, что может умереть. «Бояться» — это не преувеличение, когда речь идет о предчувствии смерти.

— Вы все слишком драматизируете, — раздраженно сказал Квентин. — Она немного нервничала, но могла шутить по этому поводу. Это было нечто вроде шутки. Я же говорил, что никогда не воспринимал ее завещания всерьез.

Он умолк и прислушался. Вексфорду тоже пришлось напрячь слух, чтобы уловить звуки радио, доносившиеся сверху, из комнаты Катье. Он посмотрел в глаза хозяину, и Квентин слегка покраснел, а потом продолжил раздраженной скороговоркой:

— Однажды Элизабет сказала, что составляет завещание, и я увидел, как она что-то пишет на листе бумаги. Боюсь, я даже толком не посмотрел. Принял за одну их тех романтических фантазий, к которым склонны женщины. Помню, когда моя мать, — он вдруг отклонился от темы, — вынашивала младшую сестру, то все время фотографировалась, чтобы оставить память отцу на тот случай, если она умрет при родах, а также писала письма всем остальным детям. Разумеется, шанс умереть у нее был не больше, чем у Элизабет…

— Но ваша жена мертва, мистер Найтингейл, — мягко напомнил Вексфорд.

Квентин опустил взгляд и сцепил руки.

— Да… Что касается завещания, то я посчитал его причудой. Сомневаюсь, что оно даже заверено.

— По крайней мере один человек его заверил, — сказал Вексфорд. — Лайонел Мариотт.

Квентин посмотрел на инспектора, и в его глазах отразилось искреннее удивление.

— Мистер Найтингейл, я не могу этого так оставить. Что стало с тем листом бумаги, «исписанным» вашей женой?

— Она отдала его мне и попросила спрятать в сейф.

— И вы?..

— Естественно. Элизабет настояла, чтобы я сделал это в ее присутствии. Глупость, конечно, но мне не хотелось ее расстраивать.

— Он все еще там?

— Наверное, — с сомнением произнес Квентин. — Я же сказал, что забыл о нем; думаю, Элизабет тоже, когда мы вернулись целые и невредимые.

— Вас не затруднит прямо сейчас открыть сейф, сэр? — с нажимом произнес Вексфорд.

Бросив на Вексфорда такой взгляд, словно он имел дело с безумцем, которому не стоит противоречить, Квентин снял со стены небольшую картину Стаббса с изображением фаэтона, запряженного парой лошадей. Позади нее обнаружилась стальная дверца. Бормоча код, Квентин отпер ее, открыв углубление размером с большую жестянку из-под печенья. В сейфе лежала аккуратная стопка бумаг — как предполагал Вексфорд, свидетельства на акции и личные документы — и несколько обтянутых кожей шкатулок для хранения драгоценностей. Квентин достал часть бумаг, просмотрел их и протянул инспектору длинный коричневый конверт; лицо его по-прежнему выражало удивление и насмешку.

— Оно там, — сказал он.

— Вы позволите? — Тон Вексфорда не оставлял места для возражений. Он вскрыл конверт и извлек лист дорогой писчей бумаги голубого цвета с адресом Майфлит Мэнор вверху. Лист был исписан твердым, похожим на мужской почерком. Вексфорд перевернул лист, бросил взгляд на нижнюю часть обратной стороны и официальным тоном объявил: — Это завещание имеет законную силу, сэр, оно такое же действительное и обязательное, как если бы его составили на бланке или в присутствии адвоката.

— Боже милостивый! — воскликнул Квентин.

Он сел, оставив дверцу сейфа открытой.

— Оно засвидетельствовано… секунду… Миртл Энни Кэнтрип и Лайонелом Хепберном Мариоттом, а также должным образом подписано вашей женой. Оспорить его вам будет очень сложно.

— Но я не собираюсь его оспаривать.

— Полагаю, следует сначала прочесть, прежде чем делать такие опрометчивые заявления, мистер Найтингейл.

— И что в нем говорится? — Улыбка на лице Квентина сменилась растерянностью. — Вы не прочтете, мистер Вексфорд?

— Если вам угодно.

Вексфорд наконец сел. Потом откашлялся и ровным, бесстрастным голосом прочел:

— «Я, Элизабет Френсис Найтингейл, урожденная Виллерс, будучи в здравом уме, свидетельствую свою последнюю волю. Данное завещание отменяет все предыдущие сделанные мной распоряжения». — Видимо, здесь миссис Найтингейл истощила свой запас юридических формулировок и перешла на более естественный язык, правда, с вкраплениями канцелярских оборотов. — «Я завещаю все свои деньги, включая те, которые мой муж инвестировал по моей просьбе, Шону Артуру Ловеллу, проживающему по адресу: Черч-Коттедж 2, Майфлит, графство Сассекс, — в надежде, что он использует их для осуществления своих честолюбивых замыслов…»

— Боже правый! — снова вскричал Квентин. — Боже правый!

— «…а все принадлежащие мне драгоценности — моей невестке Джорджине Виллерс, проживающей по адресу: Кингсмаркхэм-роуд 55, Кластервел… — здесь Вексфорд запнулся и вскинул брови, — дабы она могла удовлетворить свою страсть к украшениям, хотя ее женская добродетель гораздо ценнее любых рубинов».

— И это написала Элизабет? — упавшим голосом спросил Квентин.

— Да, сэр.

Они оба удивлены, подумал Вексфорд, но, вероятно, по разным причинам. Что касается его самого, он был поражен, что у женщины, которую брат называл легкомысленной и пустоголовой, хватило предусмотрительности составить завещание, а также ума, чтобы придать документу оттенок утонченной мести. Удивление Квентина, скорее всего, было вызвано исключительно враждебностью последней воли жены. Он побледнел.

— Это все? — спросил Найтингейл.

— Все. Сколько денег оставила ваша жена, сэр?

— Сущие пустяки. — Квентин заставил себя рассмеяться. — Дело в том, что ее личный счет в банке пуст. Есть еще триста фунтов, которые я инвестировал от ее имени много лет назад.

— Мм. Уверен, вы не пожалеете их для юного Ловелла. Вас что-то беспокоит, сэр?

— Нет, я…

— Похоже, миссис Виллерс, — задумчиво произнес Вексфорд, — очень любит драгоценности, как… э, отметила ваша жена. Будем надеяться, ей достанется несколько милых вещиц.

— Несколько милых вещиц! — Внезапно Квентин вскочил. — Драгоценности моей жены в этих шкатулках. — Он запустил руки в сейф. — По приблизительной оценке они стоят тридцать тысяч фунтов.

Вексфорд видел на своем веку много драгоценных камней, его было трудно удивить этой маленькой, но превосходной коллекцией. Как бы то ни было, он удержался от восторженного вздоха и молча, с бесстрастным лицом смотрел, как Квентин открывает шкатулки.

Одна шкатулка из белой кожи, вторая из зеленой, третья из тикового дерева, инкрустированного ониксом. Квентин выложил их на письменный стол и поднял крышки, под которыми оказались другие футляры, крошечные коробочки для колец и серег, продолговатые футляры для браслетов и ожерелий.

Квентин взял одно кольцо, платиновое, с полуокружностью из бриллиантов, и поднес к свету.

— Обручальное, — сказал он. — Элизабет изредка надевала его, когда, — голос его вдруг охрип, — я очень просил. — Он посмотрел на Вексфорда. — Может, я смогу выкупить его у Джорджины.

— Ваша жена ее любила?

— Не знаю, — растерянно ответил Квентин, возвращая кольцо на бархатную подушку. — Я об этом особенно не задумывался. Наверное… Хотя вряд ли, правда? Разве можно оставлять такое жестокое письмо человеку, которого любишь? Я этого не понимаю.

— Мы знаем, что миссис Найтингейл очень не любила брата. Возможно, эта неприязнь распространялась на его жену.

Квентин закрыл коробочку с кольцом.

— Похоже, вы думаете, — осторожно начал он, — что моя жена и ее брат были на ножах.

— А разве нет? — вкинул брови Вексфорд.

— Наверное, из моих уст — ее мужа — это прозвучит странно, но на самом деле я не знаю. Дэнис никогда мне на нее не жаловался, а что касается Элизабет… Понимаете, она никогда не пыталась запретить ему появляться тут, хотя могла язвительно отзываться о нем, когда мы оставались одни. И знаете, когда мы бывали втроем, я часто замечал, что она сочувственно смотрит на него. Я не замечал каких-либо признаков настоящей ненависти.

— Возможно, не в ваших привычках обращать внимание на мотивы и чувства других?

— Наверное, вы правы, — печально согласился Квентин. — В противном случае я бы заметил, что Элизабет неприятно общество Джорджины, и… Я бы догадался, что она собирается ночью тайно ускользнуть в лес. Нет, пожалуй, Элизабет и Дэнис действительно не любили друг друга, а у меня не хватило проницательности это заметить. Или я просто не хотел замечать. — Теперь он говорил тихо и немного смущенно. — Когда ты любишь людей, то хочешь, чтобы они любили друг друга, и убеждаешь себя, что так оно и есть. Мне ненавистна мысль об этих злобных сплетнях, связанных с какой-то враждой.

Вексфорд немного помолчал.

— Вернемся к завещанию, сэр. Очевидно, вы не знали о дружбе вашей жены с Шоном Ловеллом?

— Я знал, что Элизабет питает к нему материнские чувства. Своих детей у нас нет. Она просила, чтобы мой друг, который работает на Би-би-си, прослушал Шона, однако я не проявил особого энтузиазма. Но теперь выполню ее просьбу. Это самое меньшее — и последнее, — что я могу для нее сделать.

— Прошу меня извинить… но вам никогда не приходило в голову, что ее чувства могут быть не только материнскими?

Квентин брезгливо поморщился и тряхнул головой.

— Господи, — произнес он, — этого просто не могло быть, но если и было… Я не вправе судить, когда мы с Катье… Мистер Вексфорд, я не понимаю всех этих намеков. Вообще ничего не понимаю.

— Я тоже, — мрачно сказал Вексфорд.

Тем временем Бердена тоже ждали открытия.

Покинув Старый дом и пройдя через калитку во внутренний двор особняка, он столкнулся с миссис Кэнтрип, которая шла с огорода с пучком петрушки в руке.

— Ой, вы меня напугали, сэр, — всполошилась она. — Вы ходите так тихо. Может, чашечку чая?

— А не поздновато для чая? — спросил Берден, взглянув на часы и увидев, что уже половина шестого. — Кстати, когда вы уходите домой?

— Должна в четыре, но теперь тут все вверх дном, и сам не знаешь, на каком ты свете. Пойдемте, сэр. Угощу вас чаем, да еще и Уилл хочет с вами поговорить.

— О чем? — Берден зашагал вместе с ней к дому.

— Он не сказал, сэр. Думаю, что-то насчет шарфа.

В кухне Уилл Палмер сидел за столом рядом с мужчиной, которого Берден видел у калитки миссис Ловелл. Они пили чай из темных керамических чашек. Присутствие мужчины в кухне объясняли два кролика, четыре лесных голубя и корзина яиц на клетчатой столешнице кухонного стола.

Увидев Бердена, Палмер встал.

— Хочу вам кое-что показать, начальник.

— Да? — Инспектор взял чашку с чаем у миссис Кэнтрип и поставил ее как можно дальше от мертвой дичи.

— Вот.

Палмер с торжествующим видом извлек из-под стола мокрый полиэтиленовый пакет, завязанный бечевкой. Берден развязал пакет и достал кусок ткани. Ткань была влажной, но не мокрой, и в ней можно было узнать шелковый шарф с изящным узором в стиле модерн — золотистые листья на бледно-желтом фоне. В центре шарфа имелось продолговатое коричневое пятно. Берден нахмурился.

— Где вы это нашли?

— В дупле дуба по дороге в Кливерс-Вейл.

— А где это, Кливерс-Вейл?

На лице Палмера отразилось искреннее удивление. У него явно не укладывалось в голове, что кто-то, особенно полицейский, может не знать о месте, которое составляло такую же неотъемлемую часть деревни Майфлит, как и лес.

— Это территория поместья, сэр, — поспешила вмешаться миссис Кэнтрип. — Та часть парка, что ближе к Кингсмаркхэму.

— Я счищал старые древесные грибы с дуба, — сказал Палмер, оправившись от изумления. — И наткнулся на это дупло, понимаете? Похоже, совиное гнездо…

— Беличье, — лаконично поправил мужчина, вытирая рот. Лицо его было очень смуглым, на щеках — как минимум двухдневная щетина.

— Или беличье, я так и собирался сказать, Элф, — огрызнулся Палмер. — Сова или белка — для дятла дупло слишком большое.

— Может, обойдемся без природоведения?

— Хорошо, начальник, не нужно язвить.

Дверь в сад открылась, и в кухню вошел Шон, заняв свое место за столом. На лице Палмера снова появилось выражение значительности.

— Дупло было футах в шести над землей, не меньше, — продолжил он. — Прямо вровень с моей макушкой.

— Гниль, — буркнул смуглолицый.

Палмер недовольно посмотрел на него, но затем решил, что реплика, скорее всего, относится к причине появления дупла, а не к его рассказу.

— Эти старые грибы росли прямо вокруг дупла. Понимаете, сэр, мы их называем устричными грибами, потому что шляпка у них похожа на устрицу. В наших краях их кличут «устрицами бедняков» — пальчики оближешь, если поджарить, должен вам сказать.

— Потушить.

— Или потушить, Элф, — милостиво согласился Палмер. — Короче говоря, я сунул руку в это дупло, и вот что я там нашел — в пакете.

— Прямо в пакете? Или вы сами его туда положили?

— Никакого пакета не было, начальник. Эту штуку просто свернули и сунули в дупло.

— Раньше вы видели этот шарф?

— Конечно видела, — сказала миссис Кэнтрип. — Он принадлежал бедной миссис Найтингейл. Она повязывала шарф на голову, когда шла гулять. — Экономка склонилась над шарфом, потом резко отпрянула. — Это ее кровь, сэр?

— Боюсь, что так.

Шон Ловелл вскочил.

— Меня сейчас вырвет!

Миссис Кэнрип с немыслимой — по мнению Бердена — для женщины ее возраста проворностью метнулась к двери в сад и распахнула ее.

— Нет, только не на моей кухне!

Старый садовник и поставщик дичи с хмурыми, бесстрастными лицами жителей деревенской Англии смотрели, как Шон, пошатываясь, выходит наружу, а затем с вялым интересом стали прислушиваться к звукам рвоты. Элф, до сих пор ограничивавшийся односложными замечаниями, произнес длинную по его меркам речь:

— Слабый желудок. Кишка тонка. — Он рассмеялся. — Хочет быть этим чертовым поп-певцом. Совсем свихнулся.

Миссис Кэнтрип взяла его чашку с блюдцем и поставила в раковину. Уходить он явно не собирался, и экономка решила не церемониться.

— Тогда спокойной ночи, Элф. И до понедельника яйца нам не понадобятся.

Покинув Майфлит Мэнор через парадную и заднюю дверь соответственно, Вексфорд и Берден встретились на улице деревни. Они обменялись новостями и были уже готовы приступить к обычному обмену язвительными, но от этого не менее ценными репликами, но тут их нагнала запыхавшаяся миссис Кэнтрип.

— О, сэр. — Она обращалась к Бердену. — Я так рада, что догнала вас. Я хочу… ну, вроде как извиниться за то, как вели себя эти двое, старый Уилл и Элф. Уилл болтун, а что до Элфа Тоуни… У него отродясь никаких манер не было. Я не помешаю, если пройдусь с вами чуток?

— Нисколько, миссис Кэнтрип, — галантно ответил Вексфорд. Он остановился у полицейской машины и приказал Брайанту возвращаться в полицейский участок. — Кто такой Элф Тоуни?

— Просто парень, у которого мы берем овощи, кур и все такое, сэр. Он живет в фургоне на своей земле, рядом с Кластервелом. — Лицо миссис Кэнтрип приняло чопорное выражение — как у Бердена, когда речь заходила о чем-то, что он считал «непристойным». — На что вам этот Элф?

— Не знаю, — ответил Вексфорд. — Нас интересуют все, кто был связан с миссис Найтингейл, даже если они всего лишь снабжали ее овощами.

— Мадам не имела с ним никаких дел, сэр. — Миссис Кэнтрип была явно шокирована. — Если и слышала о нем, то только от Шона. — Она вздохнула, словно приняла нелегкое решение. — Ну, вы, наверное, уже в курсе, потому что в деревне только об этом и судачат. Элф крутит любовь с матерью Шона.

— Боже мой, — сказал Вексфорд. — Какой стыд.

— Но это не вина Элфа. Он овдовел, когда его парню исполнилось двенадцать, и некому было готовить ему еду и присматривать за домом. Она во всем виновата — вот что я вам скажу. Как говорится в Библии, женщина искушает мужчину, и двух мнений тут быть не может.

— Воистину так, — с чувством произнес Вексфорд.

— Должна вам признаться, я сама не люблю Шона, но никто не станет отрицать то, что миссис Ловелл не заботилась о сыне, — это просто стыд и позор. Можно сказать, у него не было матери.

— А у миссис Найтингейл не было сына.

Миссис Кэнтрип посмотрела на Вексфорда. На ее лице появилось настороженное и обиженное выражение — разговор снова приблизился к территории, которую она считала запретной.

— Шон не посмел бы так думать о мадам, — сказала экономка. — Всему есть границы. Кроме того, миссис Найтингейл… ну, она выглядела такой молодой и красивой, сэр. Мадам не хотела, чтобы люди знали, сколько ей лет. Иногда я прямо-таки умилялась, глядя, как она старается, чтобы Шон и Кетчер считали ее ровней. А когда Шон сказал — это не было неуважением, сэр, но только он не должен себе такого позволять, — когда Шон сказал, что она не зануда, а потом еще сказал, что она красивее всех леди в округе, мадам выглядела такой довольной и счастливой.

— Шон очень привлекательный молодой человек, — заметил Вексфорд.

— Я так не считаю, сэр, но о вкусах не спорят. Ну, вот здесь я и живу. Так что спокойной вам ночи, сэр. Надеюсь, вы не обиделись на то, как себя вели эти двое, сэр.

Они смотрели, как миссис Кэнтрип заходит в сверкающий свежей белой краской коттедж с похожим на яркое лоскутное одеяло садом, которым еще раньше восхищался Берден. Подхватив на руки пушистого рыжего кота, который вышел ее встречать, она закрыла за собой дверь.

— Бедный, никому не нужный мальчик, — задумчиво произнес Вексфорд, — унаследует триста фунтов по завещанию миссис Найтингейл. Любопытно, знает ли он об этом и считает ли, что за такую сумму можно и убить? Но этим мы займемся позже, а теперь навестим главного «выгодоприобретателя».

— Сэр? — Берден вопросительно посмотрел на начальника.

— В машине расскажу. — Вексфорд широко улыбнулся. — «Как прекрасны на горах ноги благовестника»[32].

«Интересно, какой будет ее реакция на новость, — размышлял Вексфорд. — Удивление и благодарность? Или страх, что о завещании стало известно властям? Вполне возможно, что она не знала о содержании или даже о существовании завещания Элизабет».

Старший инспектор прямо с порога объявил миссис Виллерс, что завещание миссис Найтингейл составлено в ее пользу, и внимательно наблюдал за реакцией. Его ждало разочарование.

— Какой сюрприз, — пожала плечами Джорджина. — Я понятия не имела.

Она, как обычно, украсила себя ожерельем, браслетами и серьгами, без которых, по всей видимости, не могла обходиться, как другие женщины без чулок и помады. Однако на ее лице не появилось даже тени желания заменить бижутерию настоящими камнями. Лицо ее было вялым и безразличным, почти сонным, словно она недавно перенесла суровое испытание, после которого ни на какие чувства сил уже не осталось.

— Вы не знали, что у миссис Найтингейл есть завещание? Или не знали, что именно она оставила вам?

— И то и другое, — сказала Джорджина и присела на подлокотник кресла. На ней была блузка без рукавов, и Вексфорд обратил внимание на сильные мышцы плеч и рук. Он лишь раз в жизни видел такие руки у женщины, но та была профессиональным борцом.

— Вы унаследовали все драгоценности миссис Найтингейл, — сообщил он.

— Я поняла. Когда вы сказали, что завещание составлено в мою пользу, я так и подумала. У Элизабет не было собственных денег, а свое денежное содержание она всегда тратила раньше, чем приходила следующая сумма. Она была ужасно расточительной.

— Миссис Виллерс, это заставляет нас несколько иначе взглянуть на обстоятельства смерти вашей золовки.

— Правда? Боюсь, я не совсем понимаю.

— Тогда позвольте объяснить. — Вексфорд умолк, потому что в комнату вошел Дэнис Виллерс с раскрытой книгой в руке; с той самой недавно изданной книгой.

— А, это ты, Дэнис, — сказала его жена, вставая. И таким же тусклым, бесстрастным голосом сообщила: — Представь, Элизабет написала завещание и оставила мне все свои ожерелья и кольца.

Виллерс большим пальцем заложил страницу, на которой остановился, и с изумлением посмотрел на строгие лица полицейских. Потом вдруг зашелся в приступе истерического смеха.

Глава 11

Смех мужа взволновал Джорджину гораздо сильнее, чем новости Вексфорда. Под завесой апатии что-то дремало. Смех пробудил это, и в глазах миссис Виллерс отразился неподдельный ужас, губы задрожали.

— Нет, Дэнис, не надо. Перестань! — Она схватила мужа за руку и резко встряхнула.

— Может, расскажете нам, что тут смешного? — вежливо спросил Вексфорд.

Виллерс умолк — так бывает с теми, чей смех вызван не весельем, а некой иронией, вызывающей неподдельное восхищение. Он пожал плечами, вновь раскрыл книгу и с непроницаемым лицом возобновил чтение с того места, на котором остановился.

— Миссис Виллерс, — сказал Вексфорд, — я бы хотел еще раз поговорить с вами о событиях вечера вторника.

— Но зачем? — Голос ей не повиновался. — Я думала, все закончилось. Только начала успокаиваться, и вот… Господи, что мне делать?

Она замерла, затравленно глядя на полицейских, и выбежала из комнаты.

Виллерс улыбнулся — вероятно, чему-то, что прочел в книге. Зная о необыкновенном тщеславии писателей, Вексфорд тем не менее не мог понять, как можно смеяться над тем, что написал сам.

— Вижу, мне нужно прочесть эту вашу книгу.

Виллерс поднял взгляд и снова закрыл томик, заложив пальцами место, на котором остановился. Он взял экземпляр «Влюбленного Вордсворта» из стопки на подоконнике и протянул старшему инспектору.

— Можете взять, если вам интересно. — Взгляд усталых серых глаз остановился на Вексфорде.

— Спасибо. Мне интересно. Всегда рад узнать что-то новое. Кстати, а почему вы решили специализироваться на Вордсворте?

— Это дело вкуса, мистер Вексфорд.

— Но у вкуса всегда есть причина.

Виллерс раздраженно передернул плечами.

— Итак, вы сообщили нам новости, и мы немного поговорили о литературе. Что-нибудь еще?

— Естественно. Я расследую убийство, мистер Виллерс.

— И не очень успешно, должен вам сказать. — Виллерс уселся верхом на стул из столового гарнитура, прижавшись грудью к планкам и положив руки на спинку. Глядя на его пепельно-бледное лицо, исчерченное морщинами, Вексфорд снова подумал, что этот человек смертельно болен. — А какой в этом смысл? Элизабет мертва, и ее не воскресишь. Вы найдете убийцу и отправите в тюрьму на двадцать или тридцать лет. Кому от этого будет легче? Кто-нибудь станет счастливее?

— Наверное, вы сторонник смертной казни? Странно, что ваша первая жена вас не перевоспитала.

Если Виллерс и удивился, что инспектор знает о его предыдущем браке, то не подал виду.

— Смертная казнь? — переспросил он. — Нет, я не принадлежу к ее сторонникам. Мне все равно. И мне плевать на тех, кого держат в тюрьме, — разве что их содержание оплачивается из моих налогов.

— У меня складывается впечатление, сэр, что вам вообще на все плевать.

— В общем, да. Так называемые текущие события меня не интересуют и общепринятое мнение тоже. Я не люблю людей, а люди не любят меня. В большинстве своем они глупы. — В словах мизантропа чувствовалось даже некоторое облегчение. — Я плохо переношу глупость. И устаю от прогресса, от шума, — тихо прибавил он. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, позволили жить в прошлом.

— Давайте поговорим о прошлом, — сказал Вексфорд. — О недавнем прошлом. Например, о вечере вторника.

— Я уже рассказывала вам о вечере вторника, когда вы приходили в прошлый раз, — раздраженно сказала Джорджина. Она сидела в гостиной напротив Бердена. — Если у вас плохая память, нужно записывать.

— Не волнуйтесь за мою память, миссис Виллерс. Просто расскажите еще раз. Вы покинули Майфлит Мэнор в половине одиннадцатого в машине вашего мужа. Кто был за рулем?

— Мой муж. Он всегда ведет машину, когда мы куда-нибудь выбираемся вместе. За рулем всегда должен быть мужчина, вы согласны? — Она упрямо поджала губы. — В браке ведущая роль должна принадлежать мужчине, а жена обязана о нем заботиться. У нас, — громко и решительно заявила она, — очень счастливый брак.

— Приятно слышать, — кивнул Берден. — В котором часу вы приехали домой?

— Я уже говорила. Примерно без двадцати одиннадцать. Сразу пошли спать. И все.

— Нет, не все. Вернувшись из гостей, люди не отправляются прямо в постель. В любом случае кто-то из вас должен был поставить машину в гараж. А кто-то — запереть дверь.

— Ну, если вам это нужно. Мой муж просто оставил машину на подъездной дорожке. Моя была в гараже.

— Вы вместе вошли в дом?

— Конечно.

— Одновременно? Вместе протискивались в дверь?

— Не говорите глупостей, — обиделась Джорджина. — Я вошла первой, а через минуту мой муж. Он запирал машину, потому что оставлял ее на дорожке на всю ночь. Он всегда так делает.

— Очень предусмотрительно. И, учитывая ваше благоразумие, очевидно, вы не выставляли за дверь молочных бутылок перед тем, как ехать в гости. Кто это сделал, когда вы вернулись? Кто проверил, закрыты ли окна, заперт ли черный ход?

Джорджина колебалась, угрюмо глядя на инспектора. Ее пальцы нервно теребили бусы.

— Этим всегда занимается муж, — наконец сказала она. — Я легла спать первой.

— Сколько времени у вас заняла подготовка ко сну, миссис Виллерс? Десять минут? Четверть часа? Вы же не ложитесь спать не умывшись, прямо в одежде.

— Разумеется, нет. Я включила свет в спальне, разделась и пошла в ванную, а потом легла в постель. Муж тоже лег. Он всегда полчаса читает перед сном.

— У вас двуспальная кровать, миссис Виллерс?

— Нет, две односпальные. Но не нужно делать из этого никаких выводов. Мы очень счастливая семья.

— Вы уже говорили. А теперь скажите, в котором часу вы отправились в Майфлит Мэнор?

— Мы приехали туда в половине девятого.

— Как я понимаю, — Берден обезоруживающе улыбнулся, — вы часто ездите туда играть в бридж. Сколько времени вы обычно там проводите?

— На каникулах иногда остаемся до полуночи.

— Во вторник вечером каникулы еще не закончились, не так ли? Почему вы уехали так рано?

— Мой муж, — Джорджина, как всегда, вкладывала в это слово самодовольную гордость собственника, — мой муж хотел поработать в школьной библиотеке, и…

Она прижала ладонь ко рту, но слишком поздно, и растерянно охнула.

— Когда мы вернулись домой, — пробормотала Джорджина, — он передумал и… Ну почему вы не оставите нас в покое? Мы могли бы быть так счастливы, если бы нас оставили в покое!

Берден смотрел на нее не мигая, суровым и пронизывающим взглядом, пока она не заплакала.

— Я оставил машину на дорожке, — сказал Виллерс Вексфорду. — Нет, окна и заднюю дверь я не проверял. Это прерогатива жены. Я отправился прямо в постель и сразу заснул.

Вошел Берден.

— Вы позволите, сэр?

— Заходи, — ответил Вексфорд.

— Что вы можете сказать о работе, которой собирались заняться в школе, сэр? Важной работе, из-за которой покинули Майфлит Мэнор в половине одиннадцатого?

Виллерс закурил.

— Вам не приходилось выдумывать предлоги, чтобы сбежать от надоевших хозяев, инспектор? — невозмутимо спросил он. — Вы никогда не говорили, что ждете звонка или вам нужно вернуться к сыну?

Берден нахмурился, разозлившись, что во время официального допроса упоминается Джон. И почувствовал себя оскорбленным, обнаружив, что Виллерс, нарочито игнорировавший его как личность, давно узнал в нем отца одного из своих учеников.

— Значит, это была просто отговорка, — раздраженно уточнил он. — Намеренная ложь.

— Да, иногда я лгу, — с оттенком небрежности признался Виллерс и затянулся сигаретой. — Можно сказать, я искусный лжец.

— Довольно странно для человека, заявляющего о безразличии к чужому мнению, — заметил Вексфорд и посмотрел в надменные глаза Виллерса.

Внезапно в памяти всплыло одно двустишие. Он процитировал — не только потому, что стихи показались ему уместными, но также из желания продемонстрировать Виллерсу, что он не идиот, не примитивный и полуграмотный деревенский полицейский, каким его считал писатель.

Ему равны падение и взлет,

Лишь бы из тех, среди кого живет…[33]

Это произвело невероятный эффект, причем совсем не тот, которого ждал старший инспектор. Виллерс не шевелился, но лицо его приобрело болезненную бледность. Неподвижный, как статуя, он словно чего-то ждал, но не слов, а действия, какого-то решительного и важного шага. А потом — возможно, потому, что оба полицейских растерянно замерли на месте, — Виллерс рассмеялся.

От этого смеха Берден пришел в ярость.

— Чего вы хотите, мистер Виллерс? — он почти кричал. — Что вы пытаетесь доказать? Почему вы стремитесь поставить себя выше остальных?

— Или ниже, мистер Берден. — Виллерс не отрывал взгляда от лица Вексфорда; глаза его были широко раскрыты и затуманены. — Падение, как было сказано. А что до моих желаний, тут все просто. — Он встал и повернулся спиной к полицейским. — Я хочу умереть.

— Что, черт возьми, на него нашло, — задумчиво произнес Вексфорд, когда они с Берденом вернулись в машину, — когда я процитировал эти строки?

— Понятия не имею, — ответил не отличавшийся начитанностью Берден. Потом сделал над собой усилие. — Э… откуда они? Вордсворт?

— Не думаю. Точно не помню. Просто всплыли у меня в памяти.

Берден безразлично кивнул. Он привык к стихотворным строкам, всплывающим в памяти начальника. Занудная ученость, вот как это называется, и она его очень смущала.

— Но хотелось бы знать, — продолжил Вексфорд. — Обязательно выясню. Наша Англия — гнездо для певчих птичек.

— У нас есть дела поважнее. — В тоне Бердена сквозило раздражение. — Лучше подумать о том, как найти свидетеля, который подтвердит, что после возвращения домой Виллерс никуда не выходил.

— Или его жена.

— Жаль, что дом стоит на отшибе.

— Да. Попробуем найти кого-то, кто проезжал тут на машине. Нельзя ждать до утра. Отвези шарф в лабораторию и возвращайся домой, к своим малярным работам. Физический труд стимулирует умственную деятельность, Майк, и ты можешь как следует пораскинуть мозгами, пока машешь кистью.

Облегченно вздохнув, Берден завел мотор.

— И кого из двоих вы подозреваете?

— Наверное, тебе покажется, что я тороплюсь с выводами, но я, черт возьми, почти уверен, что это сделала она. Здоровая и молодая женщина, физически достаточно сильная, чтобы убить другую женщину фонарем. Именно она, а не муж получает наследство. Она была в доме, когда фонарь вернули на место. Она знала территорию поместья и вечером могла заметить костер. И рассчитывала, что сможет сжечь верхнюю одежду — например, свитер, — если испачкает ее в крови.

— Все это предполагает умысел, — заметил Берден. — То есть она сознательно выбрала фонарь в качестве оружия.

— Подумай хорошенько. Попробуй понять, что из всего этого следует. Я заеду за Лайонелом Мариоттом и приглашу его пропустить по стаканчику в «Оливе».

Глава 12

Новый коктейль-бар в «Оливе и голубке» был почти пуст, потому что в этот час бо́льшая часть клиентов переместилась в обеденную залу, а любители спиртного сидели в пабе или салуне. Вексфорд отвел Мариотта в укромный уголок и поставил перед ним большую порцию виски. От обеденной залы бар отделяли двойные стеклянные двери, но Вексфорд позаботился, чтобы посетители оказались вне поля зрения Мариотта. Он не хотел, чтобы их разговор прерывали, и оберегал Лайонела от искушения приветственно помахать друзьям или разыграть пантомиму из улыбок перед хорошенькими женщинами.

— А теперь, — сказал инспектор, — я хочу услышать о том отдыхе в Коста-Брава.

— Отдыхе! — воскликнул Мариотт и закрыл глаза. — Если хочешь знать, я предпочел бы провести две недели в исправительно-трудовом лагере. Эти пятнистые дьяволы несносны, даже когда везешь их в Лондон в Музей Виктории и Альберта, так что можешь себе представить, во что превращаются две недели с ними в раскаленных солнцем трущобах. Понимаешь, они просто становятся безумными. Не пропускают ни одной местной девчонки. У всех без исключения тяжелая форма сатиромании — и это в лучшем случае, а когда выводишь их на солнце… Что же касается вопиющего нарушения правил обмена валюты, ты не представляешь, какую дьявольскую изобретательность они проявляют. У иного молоко на губах не обсохло, а уже законченный контрабандист.

— Ладно, ладно, — рассмеялся Вексфорд. — Так что там насчет Виллерса?

— Одному богу известно, как ему удавалось выкраивать время для ухаживаний. Ни одной свободной минуты — приходилось быть таможенником, нянькой и надзирателем в одном лице. Как бы то ни было, он познакомился с Джорджиной.

— Значит, она там отдыхала?

— Точно так же, как мы.

Мариотт восхищенно помахал рукой брюнетке в шелковом платье, которая прошла мимо их столика. Потом проводил задумчивым взглядом, пока она не скрылась в обеденной зале.

— Джорджина тоже приехала со школьницами. Банда нимфоманок подросткового возраста, как мне рассказывали. Они с Дэнисом столкнулись во время одного из ночных обходов местных таверн, когда забирали оттуда своих подопечных. Ну, ты понимаешь.

— Неужто все так плохо, Лайонел?

— Может, я немного и преувеличиваю, — беспечно согласился Мариотт. — Но узнал я обо всем не от Дэниса. Он даже не удосужился прислать мне открытку. Нет, первый намек я получил за день до его возвращения. В тот вечер ко мне заглянули Элизабет и Квен. «У нас для тебя приятные новости, — сказал Квен. — Дэнис познакомился с девушкой и собирается жениться». — «Шустрый парень», — ответил я и, конечно, прибавил, что очень рад, хотя думал, что бедняжка, наверное, сошла с ума. Давай закажу тебе еще порцию, Редж.

— Сегодня, — Вексфорд был тверд, — я угощаю.

Если позволить Мариотту пойти к бару, он окажется в пределах досягаемости для друзей и не устоит перед искушением. Инспектор заказал еще две порции и, ожидая, пока принесут виски, с любопытством разглядывал официантов в обеденной зале, гадая, кто из них соперник Квентина Найтингейла. Высокий и прыщавый? Или худой юноша с зачесанными назад черными волосами?

— Они поженились, — продолжал Мариотт, — на родине Джорджины, в Дорсете. Квен поехал на свадьбу, а Элизабет не смогла. У нее разыгралась мигрень. Разумеется, даже Дэнис не мог привести вторую жену в пропахшую кониной квартиру, и поэтому Элизабет предложила им пожить в Майфлит Мэнор на время поиска дома.

Найтингейлы устроили ужин в честь невесты. Там были все, кто что-то из себя представляет. Старушка Присцилла и сэр Джордж, Роджерсы из Помфрета, Примеросы из Форби и, разумеется, ваш покорный слуга. — Мариотт, вовсе не выглядевший покорным, понизил голос и заговорил трагическим шепотом: — Джорджина жила в доме, но появилась последней. «Ага, — подумал я, когда вошел, — очень хитро». Никто из нас ее не видел, и, естественно, мы сидели, затаив дыхание. Все женщины были до чрезвычайности взволнованы. Элизабет выглядела прелестно. Белый бархат, ты понимаешь. Он просто преображает женщину. Можешь мне не верить, но я видел, что даже Дэнис смотрит на нее с каким-то мрачным восхищением.

Затем, когда мы совсем потеряли терпение, явилась Джорджина — в жемчуге из «Вулвортса»[34] и… их называют платьями из легко стирающейся материи, и это, смею тебя уверить, побывало в стирке не один раз. Какими глазами смотрели на нее эти женщины! Джорджина ничуть не смутилась. Наоборот, даже направляла застольную беседу. Мы узнали о ее планах бросить работу, о том, что она создаст для Дэниса настоящий дом и что у них будет шестеро детей. А какая собственница! Мой дорогой, Джорджина буквально обиделась на Элизабет за то, что ее не посадили рядом с мужем.

Должен сказать, Элизабет была очень мила с ней. Даже похвалила платье и все время старалась сделать ее центром внимания. Весело болтала, и ей никак нельзя было дать больше двадцати пяти.

— А Джорджина, — спросил Вексфорд, — не завидовала ей?

— Судя по мизансцене? Если цинично предположить, что мораль среднего класса — это лишь маска для зависти, то да, она завидовала. Разумеется, с тех пор я встречался с ней не один десяток раз, но говорила она только о том, какой у них с Дэнисом счастливый брак и что они души не чают друг в друге.

— А на самом деле?

— Ей нужен только Дэнис, — сказал Мариотт. — Хотя никаких признаков шестерых детей мы не наблюдаем, правда? Что касается его, думаю, второй брак наскучил ему точно так же, как первый, потому что Дэниса Виллерса интересует только одно — работа. Едва они с Джорджиной поселились в своем бунгало, он стал ошиваться в Майфлит Мэнор, как в старые добрые времена.

— Судя по всему, ты тоже там ошивался, если видел его, — хитро заметил Вексфорд.

Мариотт на мгновение растерялся. Потом вдруг вскочил.

— Ты меня извинишь? Я всего на секунду, только заскочу в обеденную залу и перекинусь словечком с…

— Хоть на весь день, — рассмеялся Вексфорд.

— Ты предполагал, — объяснял доктор Крокер на следующее утро, — что шарф был на жертве во время убийства. Ничего подобного. В таком случае он пропитался бы кровью.

— Может, он был у нее на шее или в руке.

Доктор презрительно фыркнул.

— И уже мертвая, она вытерла им голову? Похоже, шарф использовали, чтобы стереть кровь — с кого-то или с чего-то.

Вексфорд сложил заключение лаборатории и бросил на пресс-папье.

— Ты говорил, что во вторник вечером принимал роды. Хотя вряд ли ехал в Кластервел через Майфлит.

— Именно так и ехал. А что?

— Бунгало Виллерсов знаешь?

— Конечно. Он мой пациент. Я проезжал мимо около одиннадцати.

— А ты вообще заметил бунгало? Свет в окнах? Машины на подъездной дорожке?

Лицо Крокера вытянулось.

— Я не смотрел. Думал о пациентке и о том, что ребенок может быть в ягодичном предлежании. Если бы я знал…

— Все так говорят, — проворчал Вексфорд. — А вот и Майк.

В кабинет вошел Берден — вид у него был усталый.

— Мы втроем обошли все дома в Майфлите, — доложил он. — Похоже, по вечерам никто не выходит на улицу. К девяти жизнь тут замирает, и все либо в постели, либо в пабе. Никто не проезжал по дороге, кроме Катье Доорн. Я еще раз поговорил с ней, но добился лишь жеманной улыбки и пересказа отвратительного шведского фильма. Но у меня возникло ощущение, что она не хочет обсуждать эту поездку.

Вексфорд смущенно кашлянул.

— Глупости, — сказал он, прислушиваясь к ноткам гнева в своем голосе и пытаясь их подавить. — Говорю тебе, девушка не имеет никакого отношения к смерти миссис Найтингейл.

— Может, и так. Но ведь это немного странно, правда? Она без всякого стеснения рассказывает о своих шашнях с Найтингейлом и официантом, но захлопывается, как моллюск, как только я прошу ее описать дорогу домой. И еще кое-что: у конюшен стоял «мини» Найтингейла, и юный Ловелл драил его, изо всех сил стараясь затереть царапину на переднем бампере.

— Я не понимаю, к чему все это, Майк. Мы ищем не поврежденную машину, а свидетеля, который что-нибудь видел, проезжая мимо бунгало Виллерсов.

— Не люблю странностей, — пояснил Берден. — В любом случае я проверил: аварий во вторник вечером никаких не зарегистрировано.

— Тогда оставим это, ладно? — раздраженно сказал Вексфорд. — Пусть Мартин отправляется в Кластервел и выяснит, нет ли у кого привычки гулять с собакой по вечерам. Пожалуй, я и сам с ним поеду, — прибавил он. — Немного осмотрюсь. Быть того не может, чтобы никто не проезжал по этой дороге.

Дома в Кластервеле были разбросаны вдоль лабиринта улиц, по форме напоминавшего паука. Сержанту Мартину досталось туловище паука, а Вексфорду — ноги. Вспомнив молодость, он принялся за скучную, трудоемкую работу, стуча в каждую дверь. Но обитатели Кластервела имели собственные представления о добродетели и чрезвычайно гордились ими. Они, подобно жителям Майфлита, по вечерам сидели дома. Приличия требовали запереть дверь, задернуть шторы и к девяти часам собраться у телевизора. А судя по количеству дворняжек, встретившихся Вексфорду на улицах, собаки здесь гуляли самостоятельно.

Большой черный пес, охранявший нечто похожее на огород, зарычал на старшего инспектора, когда тот подошел к ограде. Вексфорд решил не приближаться к фургону, видневшемуся позади зарослей фасоли и штабеля из клеток для кур, — все равно там явно никого не было. Он чуть отошел и прочел облупившуюся вывеску на столбе: «Э. Тоуни. Свежие яйца, куры, овощи».

— Майфлит, — приказал старший инспектор водителю.

Миссис Кэнтрип сидела в кресле-качалке, погрузившись в чтение газеты, и слегка смутилась, что ее застали бездельничающей. Катье, открывшая ему дверь, удалилась в направлении кабинета.

— Элф Тоуни, сэр? Если дома его нет, то, скорее всего, он у миссис Ловелл.

— Как он добирается туда и обратно?

— На велосипеде, сэр. У него к рулю приделана такая большая корзина.

Вексфорд кивнул.

— А он остается у миссис Ловелл на ночь?

Шокировать экономку не составляло труда — она была убеждена, что прелюбодеяние совершаются только с полуночи до рассвета.

— О нет, сэр. — Миссис Кэнтрип покраснела и опустила взгляд. — К одиннадцати он всегда уходит. Думаю, даже у миссис Ловелл есть некоторое представление о приличиях.

Вечерняя трапеза любовников была в самом разгаре. В центре стола без скатерти возвышалась кастрюля тушеной фасоли.

Миссис Ловелл снова села.

— Его светлость что-то натворил? — спросила она и принялась резать хлеб, навалившись пышной грудью на усыпанный крошками стол.

— Мой визит никак не связан с Шоном.

Вексфорд прекрасно понимал, что чаю ему не предложат, но при взгляде на треснутые чашки и бутылку молока с засохшей пенкой подумал, что потеря невелика.

— Я надеялся получить удовольствие от краткой беседы с мистером Тоуни.

— С Элфом? Что вам нужно от Элфа?

Вексфорд перевел взгляд на поставщика яиц и овощей, размышляя, как допрашивать мужчину, который практически не раскрывает рта. Маленькие черные глаза на смуглом, грубоватом лице смотрели бесстрастно.

— Вы часто бываете здесь, у друзей, мистер Тоуни? — наконец спросил старший инспектор.

Миссис Ловелл громко хихикнула.

— Мой Шон ему не друг. Это он ко мне приходит, правда, Элф?

— Угу, — мрачно произнес Тоуни.

— Очень хорошо, — кивнул Вексфорд. — После тяжелой работы мужчине необходимо женское общество.

— И горячая еда. Элф совсем бы зачах, не уговори я его приходить сюда. Ты любишь рожки с кремом, Элф?

— Угу.

— В котором часу, — спросил Вексфорд, — вы обычно покидаете миссис Ловелл и едете домой?

— Элфу нужно рано вставать. — Сходство миссис Ловелл с цыганкой усилилось. — Он всегда уходит без четверти одиннадцать. — Женщина вздохнула, и Вексфорд догадался, что в прошлом раннее расставание было у них камнем преткновения. — Вы хотите спросить, не видел ли он чего в ту ночь, когда убили эту, из поместья? — Миссис Ловелл проявила неожиданную догадливость.

— Совершенно верно. Я хочу знать, не бросил ли мистер Тоуни взгляд на бунгало мистера Виллерса — вы знаете, кого я имею в виду? — когда возвращался в Кластервел.

— Насчет взгляда не знаю. Он пытался к ним зайти, правда, Элф?

— Угу, — произнес мистер Тоуни. Вексфорд ждал, весь обратившись в слух.

— Давай, Элф. Джентльмен задал тебе вопрос.

По телу Тоуни пробежала дрожь, словно он прикладывал неимоверные усилия, пытаясь извлечь слова из глубин своего нутра.

— Он был вне себя, — прибавила миссис Ловелл. — Даже разговорился — по его меркам, конечно. Давай, Элф.

— Без толку. Их не было, а дом был заперт.

— Давайте проясним. — Вексфорд призвал на помощь все свое воображение и мысленно извинился перед Берденом. — Мистер Тоуни ехал на велосипеде домой, когда его обогнала машина, едва не сбив. — Восхищенная улыбка миссис Ловелл подтвердила, что он угадал. — И мистер Тоуни запомнил номер машины, чтобы затем обратиться в полицию и наказать водителя.

— Ничего он не запоминал. — Миссис Ловелл извлекла из бумажного пакета последний рожок с кремом. — Элф знал, кто это. Иностранная девчонка из поместья.

— Мистер Тоуни постучался в бунгало, чтобы воспользоваться телефоном? — Вексфорд с трудом мог представить, как Элф объясняет, извиняется, звонит, снова объясняет.

— В доме было совсем темно, — сказала миссис Ловелл страшным голосом, каким цыганка в таборе пугает детей, сгрудившихся у костра. — Элф стучал, стучал, но никто ему не открыл, так?

— Никто, — подтвердил Тоуни.

Показания с чужих слов, подумал Вексфорд.

— А в котором часу это было?

— Элф ушел отсюда в половине одиннадцатого. Он стучал, стучал, и тут часы на церкви в Кластервеле пробили одиннадцать. Давай, Элф, расскажи ему. Ты же там был.

Тоуни допил последний глоток чая, возможно, чтобы смягчить редко используемые голосовые связки.

— Я стучал, но никто не вышел. — Он зашелся в кашле, и Вексфорд отвел взгляд. — «Его нет, и ее нет», — сказал я себе.

— Правильно, Элф. — Миссис Ловелл подбодрила его улыбкой.

— Мог бы и раньше догадаться. Двери гаража-то были открыты.

— И обеих машин не было! Поэтому Элф ушел, а на следующее утро… ну, малость поостыл, правда? Подумал: зачем кого-то беспокоить, когда все кости целы? Знаете, если я увижу эту иностранную сучку в деревне, то не стану молчать.

Бедная Катье. Вексфорд подумал, не стоит ли предупредить девушку. Будет приятно поговорить с ней наедине, называя по имени, хоть эта привилегия и дарована ему только потому, что он напоминает ей старого дядюшку. Изображать старого голландского дядюшку? Он мысленно рассмеялся. Нет, уж лучше забыть об этом и стоять крепко привязанным к мачте — пусть сирены поют для других[35].

В сентябре во время сбора урожая даже самый ухоженный сад обычно приобретает диковатый вид. Этот же казался бесплодным островом среди полей, стерильным и лишенным индивидуальности местом, где обрезают каждую кривую ветку, каждую выбивающуюся из общего ряда травинку. Бурая трава коротко пострижена, ничто не отбрасывает тени.

Дэнис и Джорджина сидели в шезлонгах, дешевых и неудобных, с тонким металлическим каркасом и маленькими деревянными подлокотниками. Вексфорд немного понаблюдал за ними, прежде чем обнаружить себя. Человек, утверждавший, что никогда не читает газет, уткнулся в газетную страницу, явно не обращая внимания на жену. Она же, не занятая ни книгой, ни шитьем, смотрела на него с восторженным вниманием, как страстный любитель кино — на экран.

Вексфорд кашлянул, и Джорджина тут же вскочила. Виллерс поднял голову и с характерной для него холодной брезгливостью произнес:

— Держи себя в руках. Не будь дурой.

Вексфорд подошел к ним, заглянул через плечо Виллерса в газету и увидел, что тот читает: половину страницы занимала рецензия на его последнюю книгу.

— Мистер Виллерс, — без церемоний спросил инспектор, — почему вы сказали мне, что вечером во вторник поехали из Майфлит Мэнор прямо домой и сразу легли спать? В одиннадцать в доме никого не было и свет не горел. Почему вы не сообщили мне, что снова уехали?

— Забыл, — спокойно ответил Виллерс.

— Забыли? Несмотря на мои настойчивые расспросы?

— Тем не менее забыл.

На бесстрастном лице Виллерса не было ни страха, ни растерянности. Этот человек обладал удивительной силой и железным самообладанием; он был непробиваем. Но откуда бралось странное ощущение, что много лет назад он был безвозвратно сломлен и сила его — лишь видимость?

— Хватит, сэр. Итак, вы забыли, что ушли из дома. Очень хорошо. А куда направились, тоже забыли?

— Я направился, — сказал Виллерс, — туда, куда и собирался, — в школьную библиотеку, чтобы поработать с источниками.

— Какими источниками?

— Как будто это вам что-то скажет, — с холодным презрением сказал Виллерс. Потом пожал плечами. — Ладно. Я выяснял, кем Джордж Гордон Вордсворт приходится Уильяму Вордсворту.

К своему стыду, Вексфорд обнаружил, что это действительно ему ничего не говорит. Он повернулся к Джорджине, съежившейся в своем шезлонге; ее руки покрылись гусиной кожей, над верхней губой выступили капельки пота. На сей раз на ней не было украшений. Неужели теперь, когда она может украшать себя настоящими камнями, дешевые и безвкусные побрякушки уже перестали ее удовлетворять? Или Найтингейл передал ей оскорбительные слова, в которых было составлено завещание золовки?

— Вы сопровождали мужа в школу, миссис Виллерс? — Инспектор заметил слабое покачивание ее головы. — В таком случае вы вряд ли поехали бы на разных машинах. Но вы тоже уезжали. Куда?

— Я ездила… Я ездила по улицам, — Джорджина сорвалась на крик.

— Могу я спросить, зачем?

За нее ответил Виллерс.

— Моя жена, — его голос звучал вкрадчиво, — была раздражена моим уходом. И поступила так, как часто поступает в подобных случаях. Села в машину и поехала кататься по окрестностям. — Он язвительно улыбнулся и прибавил: — Чтобы остыть.

— Все это неубедительно, — медленно проговорил Вексфорд и обвел взглядом бесплодный сад. — Думаю, в полицейском участке мы сможем поговорить более откровенно.

Вскрикнув, Джорджина бросилась в объятия мужа. Вексфорд думал, что тот отстранится, но Виллерс обнял жену с неожиданной нежностью, которой можно было ожидать лишь от любовника. Встав с шезлонга, он гладил ее сухие, жесткие волосы.

— Как вам будет угодно, — бесстрастно ответил он.

— Нет, нет, нет, — всхлипывала Джорджина, уткнувшись в плечо мужа. — Ты должен ему сказать. Скажи ему.

Виллерс снова собирался солгать. Вексфорд не сомневался.

— Моя жена хочет, чтобы я сказал вот что: вы полный идиот. — Он похлопал Джорджину по спине, как обычно хлопают собаку, и оттолкнул. — Позвольте дать вам небольшой совет, старший инспектор. Когда в следующий раз вы будете подозревать кого-нибудь в убийстве из корыстных побуждений, потрудитесь сначала проверить, что в результате получает этот человек. Я опытный лжец, — вежливым тоном прибавил он, — но теперь говорю правду. Драгоценности моей сестры — подделки. Не удивлюсь, если все вместе они стоят не больше пятидесяти фунтов. Лучше поищите в другом месте, мистер Вексфорд. Вы не хуже меня знаете, что абсурдные, ложные подозрения в отношении моей жены основаны исключительно на мотиве. И где теперь ваш мотив?

«Исчез вместе с солнцем», — подумал Вексфорд, наблюдая, как светило опускается за горизонт. И вдруг понял, что в этот раз Виллерс не солгал.

Глава 13

В дом Вексфорда впустил Квентин Найтингейл. Катье не показывалась, но старший инспектор чувствовал ее недавнее присутствие в этом аскетическом кабинете. Представлял, как она стояла здесь с Квентином, обнимала, целовала его, а затем убежала, когда раздался звонок в дверь.

У самого Квентина был рассеянный вид, словно у влюбленного, который вспоминает о прошлом свидании и с нетерпением ждет следующего. Новость, которую принес Вексфорд, вернула его к суровой действительности.

— Все драгоценности, что были у Элизабет, купил ей я, — сказал он. — На бо́льшую часть даже сохранились чеки — можете посмотреть.

— Потом. Сначала я хотел бы еще раз взглянуть на сами камни.

Квентин снял со стены картину Стаббса, открыл сейф. Он вытащил драгоценности из футляров, взял в горсть и принялся пропускать между пальцами — так ребенок, впервые попавший на берег моря, перебирает ракушки и гальку, охваченный радостью и удивлением перед неизвестным.

Потом Найтингейл выбрал из сверкающей кучки обручальное кольцо покойной жены и понес к окну, но сгущавшиеся сумерки не позволили ничего рассмотреть. Тогда он вернулся к письменному столу и включил лампу.

— Мои очки, — попросил он. — У вашего локтя. Вас не затруднит?

Вексфорд протянул ему очки.

— Подделка, — голос Квентина слегка дрожал. — Это не то кольцо, которое я подарил Элизабет на нашу помолвку.

— Откуда вы знаете?

— Я не разбираюсь в драгоценных камнях. Нужно найти специалиста, чтобы он посмотрел остальные. Здесь есть ювелиры или придется приглашать из Лондона?

— Найдем кого-нибудь. Но вы не сказали, почему считаете это кольцо фальшивым.

— Когда я его покупал, то попросил выгравировать внутри несколько слов, — с горечью сказал Квентин. Протягивая руку за кольцом, Вексфорд уже знал, что тех слов он не услышит. — Тут нет надписи.

— Нет.

Квентин сел. Быстрым, почти рефлективным движением он отодвинул от себя сверкающую кучку, сбросив ожерелье из бриллиантов — или стекляшек? — на ковер. Блестящей змейкой оно лежало у ног Вексфорда.

— Думаю, — произнес Квентин, — это все копии. Превосходные копии, правда? Точные дубликаты настоящих. За исключением одного. Она скопировала камень и платиновую оправу, но не дала себе труда подумать о словах, потому что слова для нее ничего не значили. Должно быть, я ей был абсолютно безразличен…

Может, именно это безразличие все поставило на свои места, окончательно и бесповоротно, заставило Квентина принять решение? Может, именно оно побудило его сделать неожиданный и, наверное, безрассудный шаг? Гораздо позже, когда дело уже закрыли, Вексфорд часто задавал себе эти вопросы. Но следующим утром, когда он вернулся в Майфлит Мэнор от ювелира, они не приходили ему в голову, и услышанная новость стала для него полной неожиданностью.

Катье провела его в гостиную, и Вексфорд принялся разворачивать коричневую бумагу, в которую были завернуты футляры с драгоценностями, как вдруг увидел, что Квентин не один. Напротив него, у стеклянных дверей на террасу, стоял Дэнис Виллерс и держал его за руки. Вексфорд услышал конец фразы, которая показалась ему похожей на торжественную речь.

— …В любом случае мои искренние поздравления, Квен. Я так рад за тебя. — Увидев Вексфорда, Виллерс выпустил руки зятя, и на его лице появилось презрительное выражение.

— Могу я узнать, с чем связаны эти поздравления, сэр?

Виллерс пожал плечами и отвернулся. Квентин, покраснев, протянул руку Катье, и девушка бросилась к нему.

— Наверное, мне было бы лучше промолчать, старший инспектор. Вы можете сделать неверные выводы. — Виллерс презрительно фыркнул. — Я бы хотел пока сохранить это в тайне, — сказал Квентин. — Мы с Катье собираемся пожениться.

Вексфорд положил сверток на стол.

— Неужели?

Вот они, стоят перед ним, словно отец и дочь. Даже чем-то похожи, как часто бывает с людьми, принадлежащими к классическому североевропейскому типу.

— Тогда примите и мои поздравления, — сказал он и снова мысленно извинился перед Берденом, идеи которого, возможно, были не такими уж старомодными.

— Естественно, мы подождем полгода. Или год…

— Я не жду целый год, Квентин. Полгода, наверное. Это нечестно, если ты заставляешь меня ждать целый год мою квартиру в Лондоне, мою новую быструю спортивную машину и мое свадебное путешествие по всему миру.

«Значит, она все-таки хищница», — с грустью подумал Вексфорд. Он ошибался. Похоже, в этом деле он все время ошибается.

— А теперь, мистер Найтингейл, я хотел бы поговорить с вами наедине, — сказал Вексфорд.

— Да, разумеется.

Виллерс внезапно распахнул стеклянные двери и вышел из комнаты. За ним последовала Катье, одарив Найтингейла и инспектора ослепительной улыбкой, но остановилась на лужайке и с откровенным вожделением огляделась.

— Она уедет к родителям и будет жить там до свадьбы. Я хочу все сделать как положено. — Квентин был откровенен. — Я хочу… Как там говорит Антоний? «Молвы, порочащей меня, не слушай. Да, я грешил»[36].

— «Но в прошлом это все», — закончил Вексфорд.

«Ну-ну, — подумал он, — ну-ну. Интересно, чем обернется для нее будущее? Такое долгое будущее. Столько денег, столько свободного времени, столько искушений». Для Квентина Катье была последней, а он для нее — одним из первых. Наверное, время от времени они будут ужинать в «Оливе», и их будет обслуживать официант, который когда-то занимался любовью с новой хозяйкой поместья в Черитонском лесу. «Бедный Квентин», — подумал Вексфорд, подражая акценту Катье. Ему больше не будут завидовать. В милую игру он играет — игру, которая совсем недавно самому Вексфорду казалась соблазнительной. Но теперь уже нет, не на этих условиях — слишком высока цена.

— Все драгоценности, — лаконично сообщил старший инспектор, — фальшивые. Я отнес их к старому ювелиру на Куин-стрит. Он уже помогал мне, и ему можно доверять. Если он говорит фальшивые, значит, фальшивые. Вероятно, миссис Найтингейл продала те, что вы ей подарили, и заказала точные копии.

— Но зачем, старший инспектор? Я давал жене достаточно денег. Если ей нужно было больше, стоило только попросить. Она это знала.

— Вы дали бы ей тридцать тысяч фунтов?

— Я не миллионер, мистер Вексфорд. — Квентин вздохнул и прикусил губу. — Драгоценности принадлежали Элизабет, и она могла делать с ними все, что захочет. Она решила продать. И, наверное, неважно почему. — Он умоляюще посмотрел в глаза Вексфорду. — Я предпочел бы обо всем забыть.

— Все не так просто. — Старший инспектор сел и величественным жестом пригласил хозяина последовать его примеру. — Ваша жена продала драгоценности, потому что нуждалась в деньгах. Теперь моя очередь спрашивать зачем. Зачем ей нужны были деньги, мистер Найтингейл, и что она с ними сделала? Мы знаем, что потратила. Ее банковский счет пуст. Куда пошли эти деньги?

Квентин горестно пожал плечами.

— Она была щедрой. Наверное, пожертвовала на благотворительность.

— Тридцать тысяч фунтов? И почему втайне от вас? Нет, мистер Найтингейл, я думаю, вашу жену шантажировали.

Квентин наклонился вперед, лицо его выражало недоумение.

— Но это невозможно! Шантажируют только тех, кто нарушил закон. Моя жена была…

Он растерянно взмахнул рукой, обводя комнату. Вексфорд понял, что он пытается выразить словами: женщина, царившая здесь, своим положением и богатством была надежно защищена от чужих преступных помыслов. «Мы не имеем ничего общего с грязной изнанкой мира, — говорили его глаза. — Разве вы не понимаете, что мы лишь чуть-чуть ниже ангелов?»

— Вовсе не обязательно нарушать закон, — тихо сказал Вексфорд. — Есть еще и нормы морали.

Озадаченный, Квентин задумался. Затем морщины у него на лбу разгладились.

— Вы имеете в виду, что она могла быть неверна мне и кто-то об этом узнал?

— Нечто подобное, сэр.

— Нет, мистер Вексфорд, вы на ложном пути. Я не из таких мужей. Что бы ни сделала моя жена, я бы ее простил, и она об этом знала. Мы обсуждали это вскоре после свадьбы, как все молодые пары. Элизабет поинтересовалась моими взглядами на супружескую измену. Эти был чисто теоретический вопрос, вы понимаете, просто желание лучше меня узнать. Мы были… В те времена мы очень любили друг друга.

— И что вы ответили?

— Если она придет ко мне и скажет, что у нее есть… кто-то другой, я никогда не стану ее обвинять и уж точно не подам на развод. По крайней мере, если она сама придет ко мне и признается. Я сказал, что верю: прощение — неотъемлемая часть любви, что в несчастье я буду ей самой надежной опорой. И жду от нее, что при необходимости она отнесется ко мне точно так же. Я бы никогда не развелся с ней. Она была моей женой, и даже несмотря на то, что мы все сильнее отдалялись друг от друга, я все еще верил в нерушимость нашего брака.

«Милый человек, в высшей степени цивилизованный», — подумал Вексфорд, на мгновение забыв о своем цинизме. Но цинизм быстро вернулся. Кто перед ним: идеальный муж или человек, которому судьбой предназначено быть обманутым? Он думал, хорошо, что в первом браке у Квентина Найтингейла выработались такие достойные восхищения принципы, поскольку во втором ему явно придется применить их на практике.

— Но есть вещи, — сказал он, — которые нельзя простить.

На память ему пришли примеры из долгого опыта общения с преступниками. Женщина, которая раз десять принимала мужа после того, как он отсидел очередной срок за кражу, но отказалась пускать его на порог, когда его обвинили в появлении в общественном месте в непристойном виде. Или мужчина, который двадцать лет терпел неверность жены, но бросил ее, лишь только ту поймали на мелком воровстве в магазине.

— Вы разумный и терпимый человек, — наконец произнес Вексфорд, — но чрезвычайно консервативный. Не уверен, что вы сами себя знаете. Вы имеете представление о том, что доставляет вам удовольствие, но что может вызвать у вас отвращение?

— Ничего такого, что могла бы сделать Элизабет, — не сдавался Квентин.

— Возможно, однако она была убеждена в обратном и настолько в это верила, что отдала тридцать тысяч фунтов, лишь бы вы ничего не узнали.

— Но если так, — беспомощно развел руками Квентин, — кто мог тянуть у нее деньги?

— Ответ я надеялся получить от вас. Может, кто-то из слуг?

— Миссис Кэнтрип, шестнадцать лет служившая нам верой и правдой? Старый Уилл с его чувством собственного достоинства? Шон, боготворивший землю, по которой ступала Элизабет? Вы сами видите нелепость своего предположения. И почему именно слуги?

— Маловероятно, что это был кто-то из друзей, правда, сэр? Слуга, живший в доме, мог иметь доступ к личным документам, мог что-то видеть, мог наткнуться на фотографии.

— Свидетельства неверности? Говорю вам, она знала, что я пойму. Я бы не подал виду, даже если бы сильно страдал.

Вексфорд пристально смотрел на него, едва сдерживая нетерпение. Этот человек не знал жизни. Он рассуждал о неверности, словно это всего лишь открытое и временное предпочтение кого-то другого, вопрос искушения, влюбленности и последующих угрызений совести. Квентин был невинен. В отличие от Вексфорда. Старший инспектор видел письма, которые писали друг другу в высшей степени одухотворенные и культурные любовники, видел снимки, для которых позировали самые элегантные и привередливые женщины. Возможно, тридцать тысяч фунтов не самая большая цена, чтобы скрыть подобное от глаз мужа.

— Вы говорили, у вас было несколько помощниц по дому, иностранок.

— Обычные молоденькие девушки, — сказал Квентин. — Вполне приличные, были рады попасть к нам. Они обожали Элизабет.

Как Катье?

— До девушек, — напомнил Вексфорд, — у вас работала супружеская пара. Как их звали?

— Туи, — сказал Квентин Найтингейл.

Маленький белый домик блестел чистотой. При появлении Вексфорда миссис Кэнтрип прервала еженедельную субботнюю уборку и села, взяв на колени рыжего кота. В комнате стоял сильный запах средства для полировки мебели и шариков от моли.

— Туи, сэр? — переспросила она. — Мистер Найтингейл уволил его за спесивость. Он с самого начала не выказывал должного почтения и, насколько я могла судить, толком ничего не делал. Вечно болтался там, где не следует, подглядывая и подслушивая, — вы понимаете, что я имею в виду.

— Именно поэтому его уволили?

Кот соскользнул на пол и принялся точить когти о ножку стола.

— Перестань, Рыжик! — прикрикнула миссис Кэнтрип. — Это давно назревало, вот что я вам скажу. За две недели до увольнения он стал таким грубым с мадам, что просто невыносимо, а мадам всегда была мягкой и не умела постоять за себя. — Экономка подхватила кота и выставила в окно, на клумбу с цинниями и георгинами. — Мадам застала его, когда он прикладывался к виски мистера Найтингейла, и сделала замечание, а он в ответ: «Там еще полно». Просто неслыханно.

— А его жена?

— Довольно милая женщина. Но полностью была у него в подчинении, насколько я могу судить. Привязалась ко мне. Потом еще два года присылала поздравления с Рождеством.

— Значит, вам известен их адрес? — мгновенно среагировал Вексфорд.

— Я ей не отвечала, сэр. — Миссис Кэнтрип была возмущена. — Они не из тех людей, с которыми я привыкла общаться. Помню, на первой стоял штемпель Ньюкасла.

— Они продолжали работать прислугой?

— Этого я не знаю, сэр. Туи имел обыкновение хвастаться, все время говорил, что устал от такой жизни. По его словам, собирался торговать скобяными товарами, но миссис Туи сказала мне — потихоньку, когда его не было рядом, — что это все воздушные замки. Откуда им взять капитал, сэр? У них не было ни пенни, и это факт.

Поручив сержанту Мартину начать поиски Туи, Вексфорд поехал по Табард-роуд и остановился перед бунгало с розовой парадной дверью, точно такого же цвета, как герань в палисаднике. На лужайке сидели двое детей — в разных концах, словно такое расстояние позволяло игнорировать запрет матери сидеть на сырой траве. Мальчик мыл кисти из-под краски, девочка переселяла гусениц из стеклянного кувшина в спичечные коробки.

Вексфорд приветливо поздоровался с детьми и прошел к их отцу, который красил ворота гаража. Усмехнувшись про себя, он подумал, что Берден ему явно не обрадовался.

— Продолжай красить, — сказал Вексфорд. — Люблю смотреть, как работают другие. И не волнуйся ты так. Я буду говорить, а ты слушай.

И он рассказал Бердену о драгоценностях и о Туи.

Дети, хранившие молчание с момента прихода Вексфорда, затеяли негромкий, но яростный спор.

— Я подумал: а что, если Туи раскрыл тайну взаимной неприязни Виллерса и миссис Найтингейл? Вне всякого сомнения, Квентин Найтингейл очень привязан к Виллерсу и, если выяснилось, что его жена нанесла брату ужасное оскорбление…

— Какое ужасное оскорбление, сэр? — Берден опустил кисть в банку, собирая остатки со дна. — Взгляните на мою парочку, — с горечью сказал он. — Похоже, они по-настоящему ненавидят друг друга, причем безо всякой причины, насколько я могу судить. Прямо как кошка с собакой — с тех пор как Джон делал первые шаги, а Пэт лежала в колыбели.

— Они вырастут, и все изменится.

— Изменится ли? А как же Виллерс и Найтингейл? Вы сами можете привести кучу примеров, когда брат с сестрой не выносили друг друга.

— Их разлучили, — возразил Вексфорд. — У них не было возможности привыкнуть друг к другу в подростковом возрасте или когда им было чуть за двадцать. Если бы разлучили Пэт и Джона, они могли бы затаить старую обиду и уподобиться Виллерсу и Элизабет. Ежедневное общение делает твоих детей терпимее.

— Не знаю, — сказал Берден. — Иногда я думаю, не отправить ли одного из них в пансион.

— Но ты же видишь, Майк, что это не помогает. — Вексфорд присел на короткую стремянку. — А что, если Туи сам ее убил? Что, если именно с ним миссис Найтингейл встречалась в лесу и он ее убил, узнав, что источник денег иссяк?

— Но тогда, — возразил Берден, — откуда у него фонарь? Уж он-то никак не мог попасть в чулан особняка.

— Верно. Давай рассуждать. Наши подозрения относительно Джорджины несостоятельны, поскольку теперь мы знаем, что у нее не было мотива. Остается Виллерс. Он мог убить ее, потому что деньги заканчивались и Элизабет угрожала, что все расскажет Найтингейлу. Эту чертову тайну, какой бы она ни была. Шон мог убить ее из-за того, что видел с другим мужчиной.

— Нет, сэр. Мы знаем, что убийство было преднамеренным. Преступник взял с собой фонарь. — Берден положил кисть на тряпку и перевернул вверх дном пустую банку. — Джон! — позвал он. Потом повторил громче, чтобы перекричать шум ссоры: — Джон! Сходи в сарай и принеси мне еще одну банку розовой краски.

— Не могу. Там тьма кромешная, а лампочка перегорела.

— Тогда возьми фонарик. Не придуривайся и оставь сестру в покое.

— Она разводит садовых вредителей, — прошипел мальчик. Потом вздохнул, встал, нырнул в открытый гараж и взял фонарик, стоявший на верхней полке.

Наблюдавший за ним Вексфорд медленно произнес:

— Ну конечно. Почему я не подумал об этом раньше? Мы почти с самого начала поняли: собираясь туда, где темно, ты берешь с собой фонарь. Но ты берешь свой фонарь, правда? У всех есть фонари. Джон точно знал, где лежит его фонарь, и взял именно его. Мы думали, что кто-то вошел в Майфлит Мэнор и взял фонарь Найтингейла. Но зачем? Какой смысл отвлекаться и брать оружие, принадлежащее женщине, которую ты собираешься убить? Почему не принести свое?

— Но убийца не принес свое, — возразил Берден. Потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, оставив розовое пятно. — Ну и дурак же я. Вы имеете в виду, что, если исключить самого Найтингейла, принести в лес фонарь могла лишь Элизабет?

— Именно. А ты знаешь, что еще это означает? В качестве орудия убийства фонарь сгодится только в том случае, если под рукой нет ничего более подходящего. Таким образом, это убийство никто не планировал. Убийца не готовился заранее. Он (или она) пришел в ярость и ударил Элизабет Найтингейл фонарем, который она принесла с собой.

Берден мрачно кивнул.

— Элизабет принесла, — согласился он, — а кто-то вернул на место.

«И еще, — подумал Вексфорд, — откуда Виллерс знал, что драгоценности фальшивые?»

Глава 14

Вексфорд проводил жену до церкви, но у ворот они расстались. Старший инспектор не был религиозен, но иногда посещал утреннюю службу, чтобы доставить удовольствие супруге. Сегодня служебный долг звал его так же повелительно, как колокола звали ее, но только молча, словно маня пальцем.

Берден был уже на месте, руководил поисками Туи.

— Родился в Дублине около пятидесяти лет назад, — услышал Вексфорд его голос. — Темноволосый, типичный ирландец, маленькие глаза, бородавка в левом углу рта, если он ее не удалил. Одна судимость — мошенническое присвоение имущества в пятьдесят четвертом году, когда работал управляющим отеля в Манчестере. Совершенно верно, Ньюкасл или Ньюкасл-андер-Лайм. Держи меня в курсе. — Он положил трубку телефона и криво улыбнулся начальнику.

— Вижу, ты выполнил домашнее задание, — одобрительно произнес Вексфорд, когда Берден протянул ему фотографию мужчины, которого только что описывал. — Но, кажется, я разрешил тебе освободить вчерашний вечер и закончить покраску?

— Я закончил. И вечером я не работал, просто сегодня встал пораньше. У меня была встреча с миссис Кэнтрип.

— У нее есть предположения, как деньги передавались Туи?

Берден закрыл окно. Звук колоколов его отвлекал.

— Для нее это стало новостью. Похоже, она не поверила. Чтобы ее драгоценную миссис Найтингейл шантажировали!

— Она ни о чем подобном и не слыхивала? — улыбнулся Вексфорд.

— Примерно так. Она уверена, что поблизости Туи нет — в противном случае его жена обязательно навестила бы ее.

Вексфорд пожал плечами. Берден уселся в прочное вращающееся кресло, и ему ничего не оставалось, как устроиться на одном из более хлипких сидений. Он внимательно посмотрел на инспектора.

— А почему он должен быть где-то поблизости?

— Потому что, может, с ним, — ответил Берден, несколько погрешив против правил грамматики, — и встречалась в лесу миссис Найтингейл.

— Обычно убивают шантажистов, а не их жертв.

— Предположим, она сказала, что денег больше не будет. Туи мог убить ее в приступе ярости. Мы же знаем, что убийство не было преднамеренным, правда? Слава богу, эти колокола смолкли. — Он снова открыл окно и поднял жалюзи, и солнце ударило прямо в глаза Вексфорду. Старший инспектор раздраженно поерзал. — Или Шон Ловелл увидел их вместе, неправильно истолковал причину встречи и…

— Значит, сам ты теперь снова подозреваешь юного Шона?

— Я изменил свое отношение к нему после рассказа о том, как в детстве он схватил нож и бросился на мать, когда увидел ее с одним из любовников. Кроме того, Шон получает деньги. Готов поспорить, Элизабет сказала, что оставляет ему все деньги, но не уточнила сколько. Он думал, что гораздо больше, чем на самом деле.

— Полегче, Майк. Он убил ее либо из ревности, либо ради денег. Одно из двух. — Вексфорд встал. — Ладно, я иду в «Оливу», пропущу стаканчик с Лайонелом Мариоттом.

Берден снова снял трубку телефона.

— Очень мило, — холодно произнес он. — Жаль, но я очень занят и не могу к вам присоединиться.

— А тебе и не предлагали, — отрезал Вексфорд. Потом усмехнулся. — Блажен муж, Майк, который не сидит в собрании развратителей[37].

— Это ваша обязанность, сэр, — вежливо ответил Берден.

«Забавно, что в последнее время Берден играл в расследовании главную роль», — размышлял Вексфорд, стоя на Кингсбрукском мосту и ожидая, пока откроется «Олива» и придет Мариотт. Если вспомнить события последней недели, может показаться, что бо́льшую часть расследования провел Берден, а он сам лишь сидел и слушал рассказы Мариотта. Хотя возможно, это преувеличение. Как бы то ни было, теории Бердена оказались верными. Например, о непреднамеренности убийства, о желании Катье выйти замуж за Найтингейла, о том, что Джорджина Виллерс всего лишь обыкновенная милая женщина. Вскоре, вне всякого сомнения, он разродится теорией насчет и еще одной тайны, объясняющей отсутствие алиби у Шона. Вексфорд бросил в воду щепку, отколовшуюся от перил моста. «Молодые люди должны мечтать, — подумал он, — а старики — смотреть сны…»

— О чем задумался? — Мариотт хлопнул его по плечу.

— Размышлял, что старею, Лайонел.

— Но ты же мой ровесник!

— Пожалуй, чуть моложе, — мягко поправил Вексфорд. — Мне просто пришло в голову, что в этом деле полно людей, по возрасту не подходящих друг другу. И я вспомнил, что старше почти всех. — Он посмотрел на безмятежное небо Сассекса, безоблачное и яркое. — Старик в засушливый месяц[38]. Сухой, как осенний лист…

— «Олива» не даст нам засохнуть, — сказал Мариотт. — Выпьем, Геронтий.

В погожие дни клиенты «Оливы» имели возможность пропустить стаканчик за одним из столиков в саду. Это был пыльный маленький сад, довольно унылый, но Вексфорд и Мариотт, подобно большинству англичан, считали почти обязательным бывать на свежем воздухе, когда светит солнце, потому что хорошая погода — это большая редкость и длится недолго.

— Но я тебе уже все рассказал, Редж, — развел руками Мариотт. — Больше ничего нет.

— И это говоришь ты?

— Боюсь, что так, если только ты не желаешь выслушать мои соображения.

Вексфорд выловил из стакана листок и раздраженно взглянул на дерево, с которого тот слетел.

— Как ты думаешь, может, Виллерс гомосексуалист? — резко спросил он.

— Нет, мой дорогой, вряд ли.

— Но ты говорил, что между двумя браками у него не было близких отношений с женщинами.

— И с мужчинами тоже.

— Разве? А Квентин Найтингейл?

— Только не Квентин. У меня есть смутные подозрения, что он пристает к той маленькой голландской девчонке. Запал на нее, если хочешь знать мое мнение. Уверяю тебя, Дэнис не испытывал особых чувств к обеим женам, но Квен был без ума от Элизабет, когда женился на ней, а теперь влюбился снова.

Вексфорд не хотел выдавать секрет Найтингейла и поэтому воздержался даже от кивка.

— Я подумал, что Элизабет могла знать, что ее брат гомосексуалист, и ненавидела его, но была готова пойти на все, чтобы сохранить тайну.

— Сомневаюсь, что за это ее могли убить.

Допив свою порцию, Вексфорд решил не рассказывать Мариотту о шантаже.

— Нет, скорее миссис Найтингейл увидели в лесу с мужчиной и тот, кто увидел, тот и убил, — сказал он и задумчиво прибавил: — «Моя певчая птичка, единственный настоящий соловей в Майфлите».

— А может, Шон — сын Квена? — с энтузиазмом поспешил на помощь Мариотт. — Уилл Палмер всегда говорил, что «у него не было отца». Как тебе?

— Что ты читал на ночь? Миссис Генри Вуд? «Женитьбу Фигаро»?

— Извини. Это всего лишь предположение.

— И очень неудачное. Возможно, ты хороший преподаватель английского, Лайонел, но детектив ты поганый. — Вексфорд печально улыбнулся. — Еще хуже, чем я.

Он встал и направился в участок, гадая, что удалось выяснить Бердену за время его отсутствия.

Мариотт остался сидеть, но догнал старшего инспектора, когда тот проходил по мосту.

— Я кое-что вспомнил, — задыхаясь, проговорил он. — Элизабет отправляла очень много посылок. Маленьких, завернутых в коричневую бумагу. Когда я бывал у них в доме днем, то часто видел посылку на столике в холле, а сверху всегда лежали письма, одно или два. Тебе это пригодится?

— Не знаю, но все равно спасибо.

— Не за что, мой дорогой. — Мариотт повернулся, собираясь уйти, потом печально бросил через плечо: — Не бросай меня, Редж, после того как выжал досуха.

— Даже полицейскому нужны друзья, — ответил Вексфорд и зашагал по Хай-стрит к участку.

Берден сидел за письменным столом из розового дерева и жевал сэндвич.

— Выметайся! — сердито рявкнул Вексфорд. — Весь стол в крошках.

— Вы сами всегда крошите.

— Возможно, но это мой стол и, кстати, мой кабинет.

— Прошу прощения, сэр, — с достоинством ответил Берден. — Я думал, у вас турне по пабам.

Вексфорд недовольно хмыкнул. Потом сдул крошки со стола.

— Новости есть?

— Пока нет. В обоих Ньюкаслах пусто. Я запросил Дублин.

— Ты ошибся в одном, Майк. Туи не встречался с миссис Найтингейл в лесу. Она отправляла ему деньги в посылках. Адреса я не знаю, но можно расспросить Катье.

Губы Бердена сжались в тонкую линию.

— Ты уже перекусил, — сказал Вексфорд, — и поэтому я предлагаю тебе сию же минуту отправиться к ней.

Берден застонал.

— Почему я? — В его голосе проступили детские интонации, как у сына-школьника.

— Ты шутишь? — зарычал Вексфорд. — Или с ума сошел? Она тебя не съест.

— Я совсем не боюсь, что меня съедят. — Берден взял бумагу из-под сэндвичей, швырнул в корзину и вышел, изобразив на лице испуг.

«Остается только ждать», — подумал Вексфорд. Он попросил Брайанта принести ему из столовой ленч, перекусил, и на него вдруг навалилась усталость. Старший инспектор решил что-нибудь почитать, чтобы не заснуть, и поскольку, кроме рапортов, под рукой оказалась только книга Дэниса Виллерса, он принялся за нее. А если точнее, прочел три первых абзаца, стал клевать носом и буквально подпрыгнул, когда раздался пронзительный звонок телефона.

— Проверьте скобяные лавки, — устало сказал он собеседнику. — Особенно те, что сменили хозяина за последние четыре года. Он мог поменять фамилию. — Голос его слегка оживился. — Меня заинтересует скобяная лавка под названием «Соловей» или, скажем, «Поместье».

Он вернулся к странице «Влюбленного Вордсворта», на которой было изображено генеалогическое древо поэта. Там среди прочих имен, напечатанных жирным черным шрифтом, присутствовало имя Джорджа Гордона Вордсворта. Внук, отметил Вексфорд. Выходит, Виллерс хотел его убедить, что искал в школьной библиотеке сведения, уже напечатанные в недавно изданной книге. Да, у этого человека есть слабое место — он недооценивает противника.

Берден вернулся почти в шесть.

— Боже, как долго.

— Они с Найтингейлом куда-то уехали. Полагаю, на пикник. Пришлось ждать их возвращения.

— Катье вспомнила адрес на посылках?

— Она говорит, что относила на почту только те посылки, которые хозяйка отправляла в Голландию, за исключением минувшего вторника, дня, когда убили миссис Найтингейл. В тот раз посылок было две, в Голландию для ее матери и еще одна. На адрес девушка даже не взглянула.

Вексфорд пожал плечами.

— Попытка не пытка, Майк. Извини, что испортил тебе воскресенье. Или все-таки пытка, а?

— Найтингейл все время был рядом.

— Из твоих уст это прозвучало так, будто он медсестра в кабинете врача. Ладно, теперь я сам собираюсь в Майфлит — еще раз осмотреть тот лес и, возможно, побеседовать с миссис Кэнтрип. А тебе советую идти домой. С телефонными звонками они тут сами разберутся.

«На это может потребоваться не один день и даже не одна неделя, но в конце концов Туи найдут. И тогда, — думал старший инспектор, проезжая мимо Королевской школы, — он заговорит». Туи будет сидеть в кабинете Вексфорда и смотреть через окно на бледно-голубое небо, как сотни беспринципных негодяев до него, но, в отличие от них, у Туи не будет причин держать язык за зубами. Его ждет длительное заключение, независимо от того, заговорит он или будет молчать. Возможно, Туи даже обрадуется возможности отомстить мертвой женщине и ее семье, поскольку денег из этого источника ему уже не дождаться.

Что он расскажет? Что любовь Виллерса к своему зятю была из той категории, которую не одобряет погрязшее в предрассудках общество? Что у Элизабет были любовники, годившиеся ей в сыновья? Или что много лет назад Виллерс и Элизабет были соучастниками какого-то преступления?

Вексфорд вдруг вспомнил о разбомбленном доме, где погибли их родители. Тогда они были всего лишь детьми, но всем известно, что дети способны на убийство… Два человека, погребенные под развалинами, но еще живые, родители, которые могли мешать тщеславным замыслам детей. Виллерс явно выиграл от их смерти, чего не скажешь о его сестре. Может, ключ к разгадке кроется в этом?

Туи должен знать. Вексфорду было неприятно сознавать, что Туи единственный из живых людей знает тайну и что он надежно спрятался вместе с ней. Может потребоваться не один день или даже не одна неделя…

В Майфлит. Церковные колокола в Кластервеле звонили к вечерне, и когда их звук затих у него за спиной, впереди послышался звон восьми колоколов Майфлита, гулкие бронзовые переливы которых разносились в вечернем воздухе.

К парадной двери миссис Кэнтрип была прикреплена записка: «Ушла в церковь. Вернусь в 7.30». «Приглашение ворам», — подумал Вексфорд, разве что за последние десять лет он не мог припомнить в Майфлите ни одной квартирной кражи. Под сенью этих деревьев зрели более серьезные преступления. Когда старший инспектор повернулся, чтобы уйти, о его ноги потерся вынырнувший из цветов рыжий кот.

Вдыхая аромат сосен, которые целый день грелись на солнце, Вексфорд вошел в лес. Он выбрал ту же тропинку, по которой ночью шла Элизабет Найтингейл, и добрался до поляны, где, как предполагал Берден, она встретилась с Туи и… что?

Возможно, Берден опять оказался прав. Эти посылки могли не отправляться почтой, а передаваться из рук в руки. И вряд ли Элизабет носила такие крупные суммы денег в сумочке. В любом случае в ту ночь сумочки у нее не было, только пальто и фонарь… Вексфорд посмотрел на покрытое мхом бревно, на котором сидела Элизабет. На сухой песчаной почве все еще были заметны отпечатки четырех туфель, а также кучки сосновых иголок, собранные двумя парами ног.

Если она действительно встречалась здесь с Туи — возможно, за ними наблюдал Шон, неправильно интерпретировавший цель встречи, — то как сюда добрался шантажист? Из Помфрета через поросший лесом холм? Или по тропинке, которая огибала огороды Майфлита и выходила… Куда? Вексфорд решил выяснить.

Церковные колокола смолкли, и наступила полная тишина. Старший инспектор шел среди ровных, тонких стволов сосен, изредка бросая взгляд на просветы бледного серебристого неба или на сам лес, обступавший его со всех сторон, темный и до высоты человеческого роста такой пустой, что здесь даже не пели птицы, а единственным проявлением жизни были вьющиеся стайки комаров.

Именно из-за комаров Вексфорд с облегчением вздохнул, когда деревья слева от него расступились и выяснилось, что он приближается к ограде участка. Впереди слышалась тихая музыка. Слащавая и сентиментальная, в которой он узнал популярную танцевальную мелодию и которая напомнила ему нежные и слегка эротичные звуки, плывшие к нему из транзистора Катье Доорн. Но стоило ему подумать, как мило и безмятежно звучит эта музыка тихим летним вечером, как она смолкла, сменившись жуткой какофонией, нестройным ревом нескольких саксофонов, синтезаторов, барабанов и электрогитар.

Вексфорд заглянул за ограду и увидел квадратный участок земли, заросший сорняками и заваленный мусором, — задний двор Ловеллов. Из открытого окна кухни тянулся электрический провод, футов пятьдесят, прямо к сараю, из которого доносился этот грохот. Вексфорд слегка попятился, зажимая ладонями уши.

Потом опустил руки. В сарае кто-то разговаривал. Тон и тембр голоса ни с чем спутать невозможно, и акцент тщательно имитируется. Северо-восток США, решил Вексфорд.

Его разбирало любопытство, и он стал слушать.

Обращаясь к невидимой и в действительности несуществующей аудитории как «парни и девушки», Шон Ловелл на бойком профессиональном жаргоне пренебрежительно отозвался о предыдущей композиции, а затем с воодушевлением объявил следующую. Теперь это было звуковое извержение биг-бэнда, еще более нестройное, чем какофония, заставившая Вексфорда зажать уши.

Музыка смолкла. Шон снова заговорил, и по мере того, как до Вексфорда доходил истинный смысл слов юноши, его охватывала острая жалость. «Пожалуй, — подумал он, — нет в мире занятия печальнее, чем подслушивать человека, оставшегося наедине со своими грезами, удовлетворяющего свою тайную и нелепую страсть».

— А теперь… — Голос Шона казался бесплотным. — То, что вы так ждали. Сегодня вы проделали долгий путь, и я обещаю, что вы не будете разочарованы. Вот он, мальчики и девочки. Давайте поприветствуем нашего Шона Ловелла!

Он запел — без аккомпанемента. Вексфорд ушел, двигаясь очень осторожно и тихо для такого крупного человека; ни одна ветка не хрустнула у него под ногами на усыпанной сосновыми иглами земле.

Теперь он знал, чем занимался Шон в тот вечер, чем занимался каждый вечер и, возможно, будет заниматься еще не один год, пока его не подцепит какая-нибудь девчонка, которая покажет, как умирают грезы, и объяснит, что жизнь возделывает лишь сады богачей.

Глава 15

Вексфорд так устал, что заснул, едва коснувшись головой подушки. Подобно большинству людей, достигших той жизненной поры, когда средний возраст подходит к концу, а старость еще не наступила, он все хуже и хуже спал по ночам. Много лет назад, еще в молодости, у него выработалась разумная привычка ночью освобождать свой мозг от тревог и забот дня и переключать мысли на домашние дела и приятные воспоминания. Но подсознание было ему неподвластно, и дневные тревоги часто проявляли себя в виде снов.

Так было и этой ночью. Во сне он гулял вдоль берега реки по одной из своих любимых тропок, как вдруг увидел мальчика, ловившего рыбу выше по течению. Мальчик был светловолос и худ, с костлявым англосаксонским лицом. Вексфорд приблизился, держась в тени деревьев, по какой-то необъяснимой причине желая остаться незамеченным. У реки было тепло и приятно — стоял летний вечер, какой обычно приходит на смену долгому жаркому дню.

Потом он услышал чей-то голос и увидел девочку, бегущую по кромке холма. Светлые, почти желтые волосы и черты лица сказали ему, что это сестра мальчика, старшая, лет четырнадцати или пятнадцати. Она пришла за братом, и Вексфорд услышал ожесточенный спор, потому что мальчик хотел остаться и удить рыбу.

Вексфорд знал, что должен пойти за ними через луг. Они бежали впереди; волосы девочки развевались на ветру. В небе над ними появился самолет, от которого отделились бомбы, похожие на черные перья.

Дом рухнул не полностью; голые стены без окон окружали дымящуюся груду, из которой доносились крики заживо погребенных. Дети не были потрясены или испуганы — ночной кошмар, как правило, лишен естественных чувств. Равнодушный наблюдатель, он смотрел, как девочка ощупью пробирается в адскую черноту; мальчик не отставал от нее. Увидел длинную бледную руку, торчащую из обломков, услышал голос, зовущий на помощь, молящий о милосердии. Дети принялись разгребать мусор голыми руками, и он подошел, чтобы помочь им. Потом увидел, что они не освобождают искаженные криком лица, а закапывают еще глубже, заливаясь дьявольским смехом и торопясь закончить начатое бомбой. Он закричал, пытаясь их остановить, и проснулся.

Придя в себя, Вексфорд обнаружил, что сидит в постели, а его крик — это всего лишь приглушенный храп. Жена, лежащая рядом с ним, даже не пошевелилась. Он потер глаза и взглянул на светящиеся стрелки часов. Пять минут третьего.

Вексфорд знал, что, проснувшись в такой час, уже не заснет; обычно он спускался на первый этаж, садился в кресло и читал. Пока старший инспектор надевал халат и шел к лестнице, сон не отпускал его, яркий и навязчивый. Утром нужно будет выяснить подробности того, что произошло в тот день, когда разбомбили дом Виллерсов. А теперь за книгу…

В молодости, когда свободного времени было больше, а обязанностей меньше, он много читал и особенно любил биографии писателей и литературную критику. Миссис Вексфорд не могла этого понять, и он вспоминал, как жена спрашивала, зачем ему чужое мнение о книге. Почему бы не прочесть книгу самому? Он не знал, что ей ответить, как объяснить, что в этой области не доверяет своему мнению, поскольку он всего лишь полицейский и не оканчивал университета. Не мог Вексфорд и признаться, что нуждается в наставлениях и знаниях, поскольку цель образования — обратить взор души к свету.

Размышляя об этом, а также об удовольствии, которое ему доставляют такие книги, он обратил взор — глаз, а не души — на книгу «Влюбленный Вордсворт», оставленную на кофейном столике. Вексфорд спал всего четыре часа, но усталость прошла, и он чувствовал себя гораздо бодрее, чем вчера, когда впервые взялся за эту книгу. Может, попробовать еще раз? Жаль, что книга о Вордсворте. Довольно скучный поэт, по мнению Вексфорда. Все о единении с природой и о прогулках по Озерному краю. И вправду немного занудно. Другое дело, например, лорд Байрон — есть чем поживиться. Интересная личность, неисправимый романтик: удивительные любовные приключения, крайне неудачный брак и скандал с Августой Лей. Как бы то ни было, книга не о нем, а о Вордсворте. Что ж, он ее прочтет, и даже если книга покажется скучной, возможно, удастся понять, почему Виллерс так восхищается поэтом «Озерной школы», испытывает к нему такую страсть, что написал о нем бог знает сколько книг.

Вексфорд принялся за чтение, и на этот раз следить за рассуждениями автора было просто и приятно. Через какое-то время старший инспектор уже жалел, что плохо знает стихи Вордсворта. Он понятия не имел, что поэт был влюблен во француженку, участвовал в революции и едва не лишился головы. Хороший, добротный материал, и слог у Виллерса приличный.

В шесть часов Вексфорд заварил себе большой чайник чая. И читал дальше, увлеченно и все больше волнуясь. Комната начала наполняться светом, и в голове Вексфорда тоже стало проясняться — так же медленно, как занималась заря. Он дочитал последнюю главу и захлопнул книгу.

Потом вздохнул и презрительно сказал, обращаясь к самому себе:

— Невежественный старый дурак! — Он растер затекшие руки и громко воскликнул: — Как жаль, что это не Байрон. Бог мой, как жаль. Тогда я давно бы уже знал ответ.

— Первый понедельник семестра, — сказал Джон Берден, доедая третий тост с мармеладом, — хуже первого дня занятий. — Потом мрачно прибавил: — Дело приобретает серьезный оборот. — Он ткнул пальцем в сестру. — Теперь тебя должно тошнить, да?

— Меня не тошнит, придурок.

— Почему? Сегодня хуже, чем в первый день, гораздо хуже. Готов поспорить, тебя будет тошнить, когда перейдешь в старшие классы. Если поступишь. Тебя будет тошнить, и ты не сдашь экзамены.

— Не будет!

— Будет, будет.

— Замолчите оба! — прикрикнул Берден. — Иногда мне кажется, что в полицейском участке тише и спокойнее. — Он встал из-за стола, собираясь отправиться именно туда. — Наверное, вы самые ненормальные брат и сестра во всем Сассексе.

Казалось, Джон остался доволен тем, что его считают особенным.

— Ты меня подбросишь, папа? Старая римская вилла ведет нас на молитву, и мне чертовски влетит, если я опоздаю.

— Не чертыхайся, — рассеянно сказал Берден. — Тогда идем. У меня сегодня много дел.

День поисков иголки в стогу сена, охоты на хищного зверя. Войдя в полицейский участок, он увидел в фойе сержанта Мартина.

— Есть новости о Туи?

— Нет, сэр, насколько мне известно, но мистер Вексфорд что-то затевает. Сказал, чтобы вы шли к нему, как только появитесь.

Берден поднялся в кабинет начальника на лифте.

Старший инспектор сидел за письменным столом и нетерпеливо барабанил пальцами по пресс-папье. «Мешки под глазами, и вид какой-то помятый», — подумал Берден. Тем не менее во всей его манере чувствовалось торжество, словно он сделал важное открытие, которым ему не терпится поделиться.

— Опаздываешь! — рявкнул он. — Мне пришлось самому идти и выписывать ордер.

— Какой ордер? Вы хотите сказать, что нашли Туи?

— К черту Туи, — отмахнулся Вексфорд, вскочил и сорвал с вешалки плащ. — До тебя еще не дошло, что мы охотимся на убийцу? Мы едем в Кластервел, чтобы произвести арест.

Берден послушно вышел вслед за ним из кабинета. Вексфорд недолюбливал лифт и после того, как однажды вечером просидел в нем два часа, старался им не пользоваться. Но теперь заскочил в кабину и без колебаний нажал кнопку.

— К Виллерсу? — спросил Берден. Вексфорд кивнул. — Там мы его не найдем. Сегодня утром он ведет учеников на молитву.

— Вот незадача, — не сдержался Вексфорд. Лифт мягко опустился, и дверь открылась. — Мы возьмем с собой кого-нибудь из наших сотрудниц.

— Правда? А когда вы мне сообщите, кого мы арестовываем и на каком основании?

— В машине, — ответил Вексфорд. — По дороге.

— И как к вам пришло озарение?

Вексфорд улыбнулся — в его улыбке проступали торжество и вновь обретенная уверенность.

— Мне не спалось, — сказал он, пока они ждали женщину-полицейского. — И я читал книгу. Я старый невежественный полицейский, Майк. Слишком мало читаю. Я должен был прочесть ее сразу, как только получил от автора.

— Не знал, что это детектив, — с невинным видом заметил Берден.

— Не болтай глупостей, — буркнул Вексфорд. — Я не говорил, что в книге описан план убийства. В любом случае никакого плана не было.

— Конечно не было. Это непреднамеренное убийство.

— Да, тут ты прав — как и во многом другом, — сказал Вексфорд и сделал неожиданное признание: — Знаешь, я уже начал думать, что ты прав во всем. А я становлюсь старым.

— Перестаньте, сэр, — искренне запротестовал Берден. — Это ерунда.

— Вот именно, ерунда! — рявкнул старший инспектор. — Глаза у меня еще на месте. И интуиция. Мы что, собираемся тут стоять весь день? Нам нужно арестовать преступника.

Вероятно, кто-то другой стоял на кафедре и призывал мальчиков возвысить свои сердца и голоса, поскольку Дэнис Виллерс был дома.

— Взял выходной, — объяснил он Вексфорду. — Неважно себя чувствую.

— Выглядите больным, мистер Виллерс, — сказал Вексфорд и пристально посмотрел в глаза собеседнику. — Впрочем, как всегда.

— Неужели? Да, наверное.

— Похоже, вам неинтересна цель нашего визита.

— Мне — нет. Я знаю, зачем вы явились.

— Я бы хотел увидеть вашу жену.

— И об этом я тоже догадался. Или я должен думать, что вы захватили женщину-полицейского только ради приятной компании? Вы недооцениваете противника, мистер Вексфорд.

— Как и вы.

На лице Виллерса мелькнула болезненная улыбка.

— Да, мы с вами презирали друг друга. — Он подошел к двери спальни. — Джорджина!

Она вышла — плечи сгорблены, голова опущена. Вексфорд всего раз в жизни видел, чтобы кто-то так переступал порог комнаты, — тогда это был отец, два дня продержавший на мушке собственных детей. В конце концов его убедили бросить оружие и выйти; он шагнул навстречу ждавшим его полицейским и рухнул в объятия жены.

Джорджина упала в объятия мужа.

Он крепко прижал ее к себе и погладил по волосам. Вексфорд услышал, как она что-то шепчет, умоляет не покидать ее. Украшений на ней не было, только два кольца — подаренное на помолвку и обручальное.

На них было больно смотреть, и Вексфорд никак не мог заставить себя произнести слова обвинения. Он неловко топтался на месте и негромко кашлянул, прочищая горло, — этот звук был похож на тот, который издала она, когда заперлась в ванной. Внезапно Джорджина посмотрела на них поверх плеча мужа. По ее веснушчатым щекам текли слезы.

— Да, я убила Элизабет, — хрипло сказала она. — Фонарь лежал на земле. Я подняла фонарь и убила ее. Я рада, что сделала это. — Дэнис Виллерс вздрогнул, не разжимая объятий. — Если бы я знала раньше, то раньше бы и убила. Я убила, как только узнала.

Вексфорд тихим голосом зачитал обвинение.

— Мне все равно, что там у вас написано. Я сделала это потому, что хотела сохранить мужа. Он мой, он принадлежит мне. Мне еще никогда никто не принадлежал. У нее было все, а у меня — только он.

Виллерс слушал; лицо его было спокойным и решительным.

— Можно мне поехать с ней? — спросил он.

Вексфорд не ожидал от него такого смиренного тона.

— Разумеется, можно.

Женщина-полицейский повела Джорджину к машине, положив ей руку на плечи. Рука предназначалась для поддержки, чтобы Джорджина не споткнулась, но со стороны это выглядело как сочувственное, сестринское объятие. За ними шел Берден, медленно и напряженно, как на похоронах.

Виллерс посмотрел на Вексфорда, и старший инспектор не стал отводить взгляд.

— Много она вам не расскажет, — произнес Виллерс. — Я единственный из живых людей, кто знает все.

— Да, мистер Виллерс, нам потребуются ваши показания.

— Я уже кое-что написал. Другие люди говорят или держат все в себе, но писатели доверяют мысли бумаге. Я писал это ночами. Не мог заснуть. Вообще не спал.

Конверт ждал на столике в коридоре, прислоненный к вазе. Взяв его в руки, Вексфорд заметил, что письмо адресовано ему и снабжено маркой.

— Если бы вы не пришли сегодня утром, я отправил бы письмо почтой. Ожидание стало невыносимым. Теперь, когда оно у вас, я, наверное, смогу заснуть.

— Тогда пошли, — сказал Вексфорд.

Виллерс сидел в машине Бердена, рядом с ним. Все молчали. Когда они въехали в Кингсмаркхэм, Вексфорд вскрыл конверт и пробежал глазами лист с машинописным текстом. Затем машина свернула во двор полицейского участка.

Вексфорд вышел и открыл переднюю пассажирскую дверь. Виллерс не пошевелился. Коснувшись его плеча и намереваясь сказать, что они приехали, Вексфорд увидел, что Виллерс крепко спит, — и впервые ощутил внезапный прилив сочувствия к этому человеку.

Для инспектора Вексфорда

Вряд ли я вхожу в число ваших любимых писателей и поэтому постараюсь сделать это заявление по возможности кратким. Я пишу это ночью, пока моя жена спит. Да, она может спать, как спит невинный человек — просто мститель.

Когда вы процитировали Байрона, я был уверен, что вы знаете почему, даже если не знаете как. Но с тех пор я все время задаю себе вопрос: знали ли вы? Понимали ли, что говорите? Я смотрел на вас не отрываясь. Ждал, что вы арестуете мою жену, и мое лицо должно было сказать вам, чего я боялся: чтобы напугать меня и вырвать признание, вы процитировали слова человека, который — это известно всему миру — был любовником своей сестры.

Тогда я думал, что выдал себя. Определенно выдал, когда дал вам свою книгу. Но потом решил, что вы слишком невежественны, тупы и медлительны, чтобы соотнести короткий отрывок из моей книги с моей собственной жизнью. Теперь, когда занимается заря и в ее лучах я смотрю на вещи холодно и бесстрастно, когда вспоминаю свою намеренную грубость и вашу цивилизованную терпимость, вспоминаю вашу восприимчивость, то понимаю, что ошибался. Вы прочтете и поймете, «мудрец, читающий глубоко»[39].

Это написал Вордсворт, мистер Вексфорд. Как вам известно, он тоже был влюблен в собственную сестру, но, повинуясь долгу (суровому сыну гласа Божьего), оставил ее. Вам больше нет нужды спрашивать, что привлекло меня в Вордсворте, в чем сходство между нами. Дороти появляется в моей книге лишь как интерлюдия между Аннет и Мэри, но вы должны были заметить параллели; вы должны были понять, что привлекло меня в этом поэте, когда в молодости я искал предмет, которому мог бы посвятить свою жизнь. Помимо всего прочего, конечно. Я считаю, что Вордсворт уступает только Мильтону, и полностью согласен с Кольриджем, который сказал: «Вордсворт великий человек, единственный, рядом с которым я всегда и во всех отношениях чувствую себя нижестоящим».

Конечно, я мог бы выбрать лорда Байрона. Но очевидность такого выбора оттолкнула меня. Кроме того, я не хотел растрачивать свой талант на того, кого считал поверхностным и напыщенным, кем-то вроде сумасбродной поп-звезды, прославившейся просто из-за инцеста (возможного) с Августой Лей. Но Байрон — потому что он был больше известен своей кровосмесительной связью, чем стихами, — всегда оказывал на меня странное действие; одно лишь упоминание его имени, цитирование его стихов приводили меня на грань нервного срыва.

Но я забываю о своем обещании быть кратким.

В детстве я не любил свою сестру. Мы вечно ссорились, а разлука нас совсем не опечалила. Увиделись мы, только когда я учился на последнем курсе Оксфорда.

Мы столкнулись на дне рождения одного моего университетского знакомого; ему исполнялся двадцать один год. Его отец познакомил меня со своей секретаршей, девушкой по имени Элизабет Лангэм. Мы ушли с вечеринки вместе и вскоре стали любовниками.

Я говорил вам, что умею лгать, но теперь говорю чистую правду: я понятия не имел, кто она и что мы встречались прежде. Ведь прошло девять лет, и мы очень изменились. Я сделал ей предложение, и тогда она мне все рассказала. Два месяца я был любовником собственной сестры.

Все эти годы она следила за моей судьбой — из зависти и от обиды на несправедливость того, как с нами обошлись. Она сбежала в Лондон с человеком по фамилии Лангэм, который оплатил ей секретарские курсы, потом нашла работу у отца моего приятеля, узнав, что мы с его сыном вместе учимся в Оксфорде. Она явилась на вечеринку из любопытства, желая увидеть меня, а ушла вместе со мной, вынашивая план мести. Но ситуация вышла из-под ее контроля. Элизабет знала, кто я, но все равно влюбилась в меня. Беспокоило ли ее это? Не думаю. Она уже давно преступила границы общепринятой морали, и этот шаг казался ей особенно дерзким вызовом обществу.

Мы расстались: она уехала в Америку со своим работодателем, я остался в Оксфорде. Не буду описывать свои тогдашние чувства. Вы чуткий человек и сами можете их представить.

Я женился сразу после окончания университета, не по любви — я никого никогда не любил, кроме Элизабет, — а ради безопасности, чтобы чувствовать себя нормальным. В двадцать один год я перестал получать содержание от дяди и, понимая, что не смогу зарабатывать на жизнь стихами или книгами о поэзии, устроился преподавателем в Королевскую школу.

Рисковал ли я, возвращаясь в Кингсмаркхэм? Элизабет говорила, что ненавидит это место. Я думал, что нашел единственный город на земле, где точно не встречу свою сестру.

О том, что Элизабет здесь, мне сообщил этот Лайонел Мариотт, вечно сующий нос не в свои дела. Я боялся встречи с ней и одновременно жаждал ее увидеть. Мы встретились. Она представила меня своему мужу, сыну миллионера, который проводил отпуск в Америке, когда она там работала. Муж решил преподнести ей сюрприз и купил Майфлит Мэнор, уверенный, что Элизабет будет приятно вернуться в места, где прошло ее детство.

Мы сидели за столом вместе с ее мужем и моей женой, непринужденно болтали. Но как только у нас с Элизабет появился шанс встретиться наедине, мистер Вексфорд, все началось сначала.

Наша любовь была бы невозможна без невинного попустительства Квентина Найтингейла. Невзлюби он меня, нам с Элизабет было бы трудно найти предлог для встреч, и поскольку я не смог бы жить рядом, но не видеть ее, мне пришлось бы сменить работу и уехать. Теперь я очень жалею, что этого не случилось.

Женщины сильнее нас, менее щепетильны и не столь беззащитны перед чувством вины. Полагаю, Элизабет любила Квентина, когда выходила за него, и хотела быть ему верной, преданной женой. Но как только в ее жизни снова появился я, она забыла о своих намерениях и стала пользоваться мужем как ширмой. Она хотела иметь меня в качестве любовника, но в то же время сохранить положение, деньги и репутацию. Хотела усидеть на двух стульях, и это ей удалось. Впрочем, не стоит перекладывать вину на нее. Я виноват не меньше. Разница лишь в том, что у меня была совесть, а у нее — нет.

Она ловко и незаметно манипулировала Квентином. Говорила ему — якобы со слов Джун, — что я сложный и очень ранимый человек. И что он сделал бы доброе дело, подружившись со мной. Реакция была характерной для него — он предоставил в мое личное распоряжение комнату в Старом доме.

Следовало создавать впечатление, что все приглашения в Майфлит Мэнор исходят от Квентина, потому что мы с Элизабет должны делать вид, что ненавидим друг друга. Почему? Она сказала, что если мы будем выказывать на людях даже нормальные родственные чувства, то вскоре выдадим себя, обнаружив любовь более глубокую, чем позволена брату и сестре. Я не верю, что это было истинной причиной. Думаю, Элизабет нравилась интрига сама по себе, а публичное безразличие придавало остроту нашей тайной любви.

Если я скажу, что любил и Квентина, наверное, это покажется вам самым подлым лицемерием? Или вы по опыту знаете, как часто мы сильнее всего любим тех, кого предали, унизили и обесчестили? Заботясь о том, чтобы они не узнали о нашем предательстве, мы учимся защищать их не только от этой беды, но и от других, а ласковые слова, первоначально имеющие цель ослепить их, становятся привычными и в конечном итоге искренними. Да, мистер Вексфорд, я любил Квентина, и Элизабет, которая лишила меня друзей, чтобы в минуту откровенности я не признался им, позволила мне дружить с ее мужем, не понимая, что он был единственным человеком на земле, которому я жаждал признаться, единственным, чье прощение что-то значило для меня.

Теперь перехожу к Туи.

Он следил за визитами Элизабет ко мне в Старый дом и однажды увидел, как я спустился вместе с ней в комнату, где хранятся яблоки, и обнял ее. Это не было братским объятием, и Туи, подсматривавший в окно снаружи, сфотографировал нас. Я платил шантажисту. Когда деньги у меня закончились, Элизабет начала продавать драгоценности, заказывая копии.

Вы еще не нашли Туи, не так ли? Позвольте вам помочь. У меня осталось одно-единственное желание — если не считать желания по возможности избавить Джорджину от страданий — увидеть Туи таким же несчастным, каким он сделал нас с Элизабет. Вы найдете его адрес на чеках от портного на письменном столе в спальне Элизабет. Таня Тай — это имя (возможно, вымышленное) женщины, с которой он живет в роскошной квартире над ателье на Брутон-стрит. Все было очень просто и очень хитро. Когда Туи требовались деньги, он отправлял Элизабет счет от Тани Тай, и заплатить следовало сумму, указанную в счете, с одним приписанным нулем. Например, если счет был на сто пятьдесят фунтов, Элизабет должна была отправить полторы тысячи. Она отсылала деньги в маленьких пакетах из коричневой бумаги. Последнюю посылку Катье отнесла на почту в день смерти Элизабет. Туи присылал назад оплаченные счета, чтобы подтвердить получение денег.

Доброй охоты, мистер Вексфорд.

Полагаю, Мариотт сообщил вам все подробности моей жизни, какой она выглядела со стороны. Я всегда проводил отпуск вместе с Найтингейлами, а два года назад из-за болезни Квентина мы с Элизабет поехали одни. Мариотт сказал, что по возвращении из Дубровника мы выглядели больными и измученными, но ему и в голову не пришло, что страдали мы не потому, что ссорились, а потому, что были счастливы.

Я хотел, чтобы она бросила Квентина и уехала со мной. Элизабет отказалась. Если бы мы стали жить вместе много лет назад, никто бы не заподозрил, что мы брат и сестра. Теперь же все знали, и разразился бы грандиозный скандал. Так она говорила. Но я слишком хорошо ее знал, soror mea sponsor[40]. Знал, что деньги и положение значили для нее не меньше, чем я. Она привыкла иметь и то и другое, сидеть на двух стульях и, думаю, была счастлива, если не считать страха перед Туи.

Я дошел до предела. Мне было тридцать шесть, я всю жизнь много работал, но остался ни с чем. Все плоды моего труда пошли на то, чтобы любовник портнихи, обшивавшей хозяйку Майфлит Мэнор, мог жить в роскоши; у меня не было ни жены, ни детей, и я жил в трех комнатах. Конечно, у меня была Элизабет, но надолго ли? Близилось время, когда она вступила бы в средний возраст, успокоилась и пожертвовала мной ради другого, более безопасного мира.

Я решился на полный разрыв. Отклонял все приглашения Квентина, не обращал внимания на его слезные мольбы. Я думал, что смогу работать. Но лишь лежал вечерами в своей постели, размышляя, ничего не делая, иногда обдумывая самоубийство. Темная ночь души, сравнимая с отчаянием Вордсворта, вынужденного покинуть Францию и расстаться с Аннет.

Я охладел к Элизабет. Если я и скучал по кому-то из Найтингейлов, то лишь по Квентину. В конце концов отправился в Майфлит Мэнор и объявил, что не поеду с ними в Рим. Я смотрел на Элизабет и ничего не чувствовал. Мне казалось непостижимым, что бо́льшую часть своей жизни я растратил на любовь к ней.

Я поехал в Испанию. Не в романтическую, волшебную Испанию Мадрида и высоких гор, а в знойный Блэкпул, в который мы превратили Коста-Брава — со школьниками, в качестве сопровождающего. Наверное, я говорил себе, что лучше ярость, злоба и мучительная скука, чем вообще отсутствие чувств.

Джорджина жила в том же отеле. Я уже потерял былую привлекательность, мистер Вексфорд, и выгляжу старше своих лет. Я неразговорчив — все, что было у меня на душе, я рассказал сестре. Я давным-давно утратил навыки непринужденной болтовни с молодыми женщинами. Мне больше по душе тишина монашеской кельи, чем веселье светского салона. Но Джорджина, бедняжка, влюбилась в меня. В этом жутком отеле любовь Джорджины выглядела насмешкой.

У меня было все, но я растратил свои многочисленные таланты впустую. У нее ничего не было. Джорджина рассказывала, что, будучи младшим ребенком в большой бедной семье, она не имела ничего, что могла бы назвать только своим. Ни один мужчина не хотел ее и не приглашал на свидания больше двух раз. Она была простой, застенчивой и глупой.

Бедная и несчастная, но моя…

Мы поженились. Я привез Джорджину в Майфлит Мэнор — к разочарованию Квентина. Элизабет не была разочарована. В своем белом бархатном платье и фальшивых бриллиантах она выглядела победительницей. Я смотрел на нее, смотрел на бедняжку Джорджину и спрашивал себя, за что мне такое наказание — еще раз влюбиться в собственную сестру?

Все началось сначала, в третий и в последний раз…

Я хотел остепениться. Хотел иметь детей. Может, не шестерых, но хотел. Однако не прислушался ни к суровому гласу божьему, ни даже к визгливому, недовольному голосу жены, желавшей, чтобы я стал для нее всем: компенсацией за годы одиночества, настоящим мужем, который будет холить и лелеять ее. Я слушал сестру.

Итак, мы подходим ко дню смерти Элизабет.

Нет, разумеется, вы не поверили моему заявлению, что по вечерам я работаю в школьной библиотеке. Только такой невинный и абсолютно не разбирающийся в литературе человек, как Джорджина, мог в это поверить. Мои книги — единственные работы о Вордсворте в школьной библиотеке, если не считать коллекционного издания Селинкорта и Дарбишир, но эти тома есть и у меня дома. Я ходил в лес на свидания с Элизабет.

Вечер того дня мы провели вместе, но этого нам было мало. Школьные каникулы скоро закончатся, и тогда… Еженедельные партии в бридж? Литературные дискуссии с Квентином в присутствии безмолвной Элизабет? Мы с ума сходили друг по другу. Договорились встретиться в лесу в одиннадцать.

Я говорил, что Джорджина верила моим отговоркам, но будь это так, Элизабет была бы жива. Джорджина стала подозревать меня, а для женщины с таким собственническим инстинктом, как у нее, сомнение означает действие.

Мы поехали в Майфлит Мэнор и играли в бридж. Перед уходом Элизабет подарила Джорджине шелковый шарф. Она часто отдавала моей жене надоевшие вещи. Думаю, ей доставляло удовольствие видеть подаренные наряды на Джорджине; Элизабет прекрасно понимала, что в них Джорджина выглядит гораздо хуже ее, что я обязательно это замечу и сравнение будет явно не в пользу жены.

Я отвез Джорджину домой и снова уехал на свидание к Элизабет. Она пришла на поляну в лесу ровно в одиннадцать. Мы сидели на бревне, курили, разговаривали. Элизабет захватила с собой тот фонарь из чулана, потому что луна скрылась и стало темно.

Минут через двадцать она стала собираться домой. Вспышка гнева Джорджины после бриджа насторожила Элизабет, и она сказала, что не стоит оставаться в лесу слишком долго, испытывая судьбу.

Обычно после наших встреч я ждал у машины, пока она не перейдет дорогу и не окажется на территории поместья. Обнявшись, мы пошли к машине. И вдруг увидели другой автомобиль, который медленно ехал по дороге, словно пытаясь осветить фарами опушку леса. Автомобиль проехал мимо, и мы о нем забыли.

Когда мы пришли к моей машине, Элизабет сказала, что забыла фонарь на поляне и должна за ним вернуться, иначе кто-нибудь его найдет и догадается, что она была там. Я хотел пойти с ней, но Элизабет настаивала, что в этом нет смысла. Что может с ней случиться? И действительно, что?

Я обнял ее и поцеловал, как в тот день, когда Туи подглядывал за нами в окно. Потом поехал домой. Когда я вернулся, Джорджины дома не было — и ее машины тоже. Она приехала в полночь, вся дрожа в своей тонкой блузке — свитер она сожгла на костре Палмера, — а в руке сжимала окровавленный фонарь, завернутый в газету.

Она выследила меня, мистер Вексфорд, видела, как я целую Элизабет, а потом ждала у бревна, когда Элизабет вернется за фонарем. Остальное я знаю только со слов Джорджины. Она была так потрясена увиденным, пришла в такой ужас, что психическое равновесие ее, как выражаются коронеры, нарушилось. Она попыталась объясниться с Элизабет, но речь ее была бессвязной, истерической, и Элизабет рассмеялась ей в лицо. Неужели Джорджина думает, что может что-то изменить? Естественно, мы не будем любовниками вечно и когда-нибудь я вернусь к жене. Разумеется, Джорджина не станет рисковать — ведь если она начнет устраивать сцены или кому-нибудь расскажет, будет грандиозный скандал.

Элизабет нагнулась, чтобы поднять фонарь, который, как она думала, закатился под бревно. Никуда он не закатился. Его держала Джорджина, и когда Элизабет повернулась к ней спиной, та замахнулась и ударила фонарем мою сестру. Потом еще и еще, пока Элизабет не умерла.

Шарф был на Джорджине. Она сняла его, вытерла руки. Затем перешла через дорогу, сунула шарф в дупло, а свитер сожгла на костре Палмера.

Еще не все. Когда Джорджина вернулась домой и рассказала, что она сделала, я во всем ей признался. Поведал о шантаже и фальшивых драгоценностях.

Знаю, о чем вы хотите меня спросить. Почему я, любовник и самый близкий друг сестры, сразу же не сдал жену вам? У вас, наверное, есть свой ответ — я боялся огласки. Но не только. Вне себя от ужаса и боли, я все же хотел спасти свою жизнь. Элизабет больше нет, и я смогу успокоиться, жить мирно и счастливо, больше не лгать.

Люди — странные существа, мистер Вексфорд. Они так высоко поднялись над своими собратьями из животного мира, что теория Дарвина кажется им фантастической, чудовищной клеветой. Тем не менее у них сохранился самый сильный из животных инстинктов — инстинкт самосохранения. Весь мир может лежать в развалинах, но человек все же ищет безопасный уголок, цепляется за надежду, что еще не поздно, что еще можно спастись, какие бы несчастья ни обрушились на его голову.

В тот момент я люто ненавидел Джорджину. Был готов убить ее, забить до смерти. Но сказал себе, что сам виноват во всем, что случилось. Это я убил свою сестру. Много лет назад, когда пошел на ту вечеринку. Поэтому я обнял жену, вдыхая запах крови Элизабет, который остался на волосах и под ногтями Джорджины.

Я сам почистил фонарь и выбросил намокшие батарейки. Набрал ванну для Джорджины и сказал, чтобы она вымыла голову. Юбку и блузку, которые были на ней, сжег в кухонном бойлере.

Я не видел причин, по которым вы могли подозревать Джорджину, поскольку явного мотива у нее не было, и поэтому впал в истерику, когда вы сообщили о завещании. Арестовать мою жену и обвинить в убийстве по ложному мотиву! Какая горькая ирония.

Она сильно нервничала и очень плохо отбивала ваши атаки. Когда мы остались одни, Джорджина сказала, что хочет признаться, поскольку вы или любой другой разумный человек ее поймет. Я не позволил. Думал, у нас еще есть шанс. Потом вы процитировали «Лару», и я начал писать это признание.

Теперь все кончено.

Уверен, вы обойдетесь с Джорджиной не слишком сурово, а во время суда на ее стороне душой и сердцем будет каждый житель страны, читающий газеты, а также самые главные арбитры — судья и присяжные. Она отправится в тюрьму на два или три года, а когда-нибудь снова выйдет замуж, родит детей, которые ей так нужны, и будет вести нормальную, тихую жизнь, о которой мечтает. Джун давно создала новую семью. Скоро Квентин сделает свою голландскую малышку хозяйкой Майфлит Мэнор и, если она будет ему неверна, мой добрый брат, подчиняясь естественному порядку вещей, стойко перенесет это, возможно, без излишних страданий. Что касается Элизабет, она умерла на вершине своей любви, своего триумфа, как раз вовремя, чтобы избежать горечи старения.

Действительно, можно согласиться с Уайльдом, что хорошее заканчивается счастливо, а плохое — несчастливо, и в этом смысл литературы. Возможно, так должно быть и в жизни. Другими словами, у меня есть утешение. Я понятия не имею, куда поеду, чем буду заниматься, но думаю, что после судебного процесса никто не захочет брать меня на преподавательскую должность.

Мне все равно. Думаю, я перенесу скандал без особых переживаний, и если люди меня отвергнут, проживу и без людей. Единственного человека, без которого я не могу жить, мне уже никогда не увидеть, и моя судьба — переносить то, что вынести невозможно. Я больше никогда не поцелую ее в темном лесу или в полумраке Старого дома, не увижу ее в белом бархатном платье, не услышу, как с восхищением произносят ее имя. Она мертва, и ее смерть для меня — сокрушительный и непоправимый удар.

Ваш инспектор спрашивал, чего я хочу, и с тех пор не произошло ничего, что заставило бы меня изменить ответ. Я хочу умереть.

Примечания

1

Ода «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства». (Перевод Г. Кружкова.)

2

У. Вордсворт. «Строки, написанные раннею весной». (Перевод И. Меламеда.)

3

Квентин в шутку сравнивает себя с Генри Ризли, 3-м графом Саутгемптон (1573–1624), покровителем У. Шекспира, которому, по предположению специалистов, поэт адресовал свои великие сонеты.

4

Элитное бургундское.

5

Овощной суп-пюре на курином бульоне.

6

У. Вордсворт, ода «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства». (Перевод Г. Кружкова.)

7

В древнегреческой мифологии многоглазый великан; в переносном смысле — неусыпный страж.

8

Знаменитый парк тюльпанов в Голландии.

9

Роман Ч. Диккенса.

10

У. Шекспир, сонет 146. (Перевод С. Маршака.)

11

Имеется в виду роман Д. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей».

12

Сэмюел Джордж «Сэмми» Дэвис-младший — американский эстрадный артист, певец, киноактер и телеведущий.

13

У. Шекспир, «Двенадцатая ночь». (Перевод М. Лозинского.)

14

Йомены — в феодальной Англии лично свободные мелкие землевладельцы, самостоятельно обрабатывающие землю. Вплоть до середины XVII века йомены составляли основную массу английского крестьянства.

15

Малогабаритный «экономичный» английский автомобиль.

16

Тяготение индивида к более низким социальным слоям общества (фр.).

17

Ода «Эпипсихидион». (Перевод В. Микушевича.)

18

Аллюзия на фразу-рефрен, которую произносит Тиль Уленшпигель, главный герой романа Ш. де Костера «Легенда об Уленшпигеле»: «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

19

Лондонский музей, хранящий выдающиеся произведения искусства, фарфор и французскую мебель.

20

Знаменитый фарфор, производящийся в Дерби с XVIII в.

21

Искаженная цитата из Евангелия от Матфея, 5:6.

22

Цитата из «Элегии на сельском кладбище» Т. Грея: «…цветок, не теша глаз, в пустыне сиротливо отцветет». (Перевод В. Жуковского.)

23

«Озерная школа» — условное наименование группы английских поэтов-романтиков конца XVIII — первой половины XIX века, названных так по Озерному краю — месту деятельности ее важнейших представителей: У. Вордсворта, С.Т. Кольриджа и Р. Саути.

24

В древнегреческой мифологии богиня мщения.

25

Мне это доставляет большое наслаждение, а вам — сильную боль (фр.).

26

С. Т. Кольридж. «Сказание о Старом Мореходе». (Перевод В. Левика.)

27

Поэма Д. Мильтона.

28

Д. Мильтон. «Потерянный рай». (Перевод А. Штейнберга.)

29

Цитата принадлежит лорду Честерфилду.

30

Фамилия Найтингейл в переводе с английского означает «соловей».

31

Герой известной английской сказки.

32

Ис. 52:7.

33

Д. Байрон. «Лара». (Перевод Г. Шенгели.)

34

Сеть дешевых универсальных магазинов.

35

Аллюзия на мифологический древнегреческий сюжет о хитроумном Одиссее и сиренах, завлекавших мореплавателей на смерть своим пением.

36

У. Шекспир, «Антоний и Клеопатра». (Перевод М. Донского.)

37

Пс. 1:1.

38

Т. С. Элиот. «Геронтион». (Перевод Я. Пробштейна.)

39

У. Вордсворт. «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства». (Перевод Г. Кружкова.)

40

Сестра моя, невеста (лат.). См. Песн. 4:12.

Content

Рут Ренделл
Застигнутый врасплох

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания