Высоцкий Сергей

Брэдбери Рэй

Кларк Артур

Искатель. 1997. Выпуск №3

Искатель. 1997

Выпуск № 3

Сергей Высоцкий

ПОДСТАВНЫЕ ЛИЦА

Сергей Александрович Высоцкий родился в Ленинграде, в 1931 году.

Автор шестидесяти книг. Его романы и повести печатали в Германии, Чехии, Болгарии, США, Вьетнаме и других странах.

По сценариям писателя снято шесть художественных кино- и телефильмов.

Высоцкий лауреат 15 литературных премий, в том числе нескольких премий МВД, премии СП РСФСР и Уралмаша имени Кузнецова и других. За книгу о великом русском юристе Анатолии Кони Министерство юстиции наградило его «Медалью А.Ф.Кони».

Все герои и события в этом романе выдуманы.

Любые аналогии неправомерны.

ПРОЩАЙ, КОМОК!

Еще три месяца назад Павлов торговал спиртным в захудалом комке. «Первое перо» городской газеты, проклиная судьбу, живописал поклонникам ярких этикеток достоинства дешевых экзотических ликеров и поддельных коньяков.

Вначале торговля шла успешно. Он приносил домой до полутора миллионов в месяц. Хозяин ларька, маленький тощий кавказец, похлопывал его по плечу и сулил золотые горы.

— Молодец, Ленчик! Через год откроешь свою торговлю.

Но Павлову так обрыдло постоянное общение с «клиентом» — то пьяным, то глупым, то агрессивным, а зачастую соединяющим в себе все эти ипостаси, — так противно было выдавать подачки власть имущей мелкоте: инспекторам всяческих надзоров, милиционерам, чиновникам, — что он уже начал подыскивать себе работу на стройке.

Он уже давно перестал заниматься рекламой той дряни, от которой ломился его ларек. Однажды он поймал себя на мысли о том, что восхвалить столь милый сердцу молоденьких медсестер и продавщиц третьесортный ликер «Амарето» — все равно, что строчить по заказу главного редактора лживые статьи о расцвете демократии и высоком рейтинге властей предержащих.

Из газеты Павлова «выдавили». «За строптивость», — сказала заведующая отделом, молодая красивая бездельница. «За отсутствие «политического чутья», — шепнул главный редактор и непроизвольно оглянулся. Не услышал ли кто-нибудь посторонний его приговор Редактор был из крепкиx партийных газетчиков и теперь люто ненавидел врагов новой власти. К этим им врагам он причислил и Леонида, пытавшегося отстаивать право на собственное мнение.

Из винного комка Леня собирался слинять сам.

Удивил Павлова хозяин Мурад. Однажды теплым майским вечером, закрыв пораньше ларек, они выпили с ним по бутылке все той же тошнотворной «Амареты». Как говорится, без напряга. Даже отрава сближает. Леонид изложил кавказцу свои взгляда на жизнь. В частности, поведал об отношении к хозяевам, продавцам и покупателям.

— Джигит! — обрадовался Мурад. — Я такой же! Мне эта торговля… —

Он рубанул тонкой, смуглой и не очень чистой рукой по горлу. Хотя какая уж у него была торговля? Вечерами собирал деньги, рано утром привозил на разбитом «Форде» товар.

Найти работу в журналистике было непросто, и Павлов торговал.

Помог ему избавиться от опостылевшего ларька университетский профессор в далекие студенческие годы преподававший на факультете стилистику.

Леонид заметил профессора издалека. Крупный старик бодро шагал от станции метро напрямик к ларькам. Бритая голова независимо поблескивала в толпе.

«Лучший способ сохранить до глубокой старости густую шевелюру, — поучал он студентов, — брить голову. Ни перхоти, ни ломких волос». Профессору приходилось верить на слово. Он так и проблистал всю жизнь похожей на гандбольный мяч бритой головой.

Несмотря на то, что ларьков было несколько и стояли они плотным сомкнутым строем, Леонид почувствовав, что профессор Вязников идет к нему. Предстать перед знаменитым стилистом в образе торговца сомнительными спиртными радостями Павлову показалось нестерпимо стыдно. Не раздумывая, он стремительно присел за прилавок. И тут же услышал такой знакомый профессорский басок:

— Ведите себя прилично, Павлов!

Леонид почувствовал себя мальчишкой, которого застукали на лекции за игрой в «балду». И это ощущение помогло ему справиться со смущением.

Здрасте, Борис Аркадьевич! Какой сюрприз! — зачастил он, стараясь не глядеть профессору в глаза — А меня приятель попросил ларек постеречь. Встречает бабушку на Курском вокзале.

— Да, да! Бабушку…

Профессор покашлял в кулак. Посмотрел на Леонида скептически:

— Я к вам по делу.

— А как вы?.. — начал бывший студиозус, но Вязников остановил его взмахом широкой загорелой ладони. В студенческие годы за этим взмахом следовала фраза: «Напишите объяснение декану».

Я следил за вашими газетными опытами. Неплохо, неплохо. У вас дар полемиста. Хороший русский язык. Но, помилуйте, Павлов, что за лексикон вы использовали в последних статьях?! Зачем же опускаться до всех этих «тусовок», «сейшен», «упакованных» и «прикинутых»? А в очерке о тюрьме вы позволили себе ненормативную лексику.

— Это не я! — попытался оправдаться Леонид. — Завотделом, стерва, вставила!

— Хорошо, хорошо! — согласился Вязников. — Наверное, вы этим же словом назвали заведующую и в глаза. За что подверглись увольнению. Суть в другом. У меня к вам деловое предложение. Мой знакомый — крупный банкир и издатель, — слово «издатель» профессор произнес с нажимом, как всегда делал на лекциях, когда хотел, чтобы какая-то мысль или слово покрепче втемяшились в студенческие лохматые головы, — пишет мемуары. Ему нужен литературный секретарь.

— Сиречь, литзаписчик?

— Литературный секретарь, — строго повторил профессор.

— Батя, ты долго будешь у ларька отсвечивать? — поинтересовался у него одетый в джинсу парень. На большом животе представителя мелкого бизнеса красовался толстенный черный кошелек. А на кошельке — маленький латунный замочек. Демонстрируя свою начитанность, парень добавил:

— «Деньги есть — бери сыры, денег нет — сыры обратно!»

— Господин упакованный, пройдите к другой торговой точке. Здесь ревизия, — сурово отчеканил Вязников, обернувшись к джинсовому.

— Во дает! — изумился тот. И, покрутив головой, удалился без дальнейших комментариев.

— С кем поведешься! — Профессор сконфуженно улыбнулся. — Но вернемся к теме. Банкир пишет сам. Чаще надиктовывает в диктофон. Но у него нет времени рыться в архивах. Восстановить факты из биографии дедов, прадедов, уточнить генеалогию.

— Все нынче хотят стать графьями и князьями, — проворчал Леонид. — По меньшей мере — потомственными дворянами.

— Павлов! Даже в шутку не говорите «графья». Мы все любили посмеяться над одним государственным мужем. Вышучивали его, распевая «принять, занять и углубить». А итог? Так и повторяем как попугаи: принять, занять и углубить! Кто кого выучил? Теперь о моем знакомом. Его предки — люди духовного звания. И родословную свою он знает по семейным преданиям. Но ему хочется подкрепить все документально. И главное — ухватить аромат времени. Если позволите выразиться красиво.

Леонид хотел возразить — ну какой можно уловить «аромат времени» в передаче третьего лица? Но решил промолчать. Человек пришел к нему с предложением помочь, а он пререкается Да с кем? Со своим бывшим кумиром! Стилистом № 1.

— Вы поработаете в московских архивах. Съездите в Питер. В Государственный исторический архив. Мои знакомый не торопится. Рассчитывает на то, что вы поработаете с ним года полтора-два. И что самое главное — после этого получите хорошую должность в издательстве. Ну, как?

— Спасибо, Борне Аркадьевич! — растроганно сказал Леонид.

Любой должности в издательстве он предпочел бы живую работу в газете, но сейчас главное было — расстаться с проклятым ларьком.

— А как вы узнали про это? — Он кивнул на ряды бутылок.

«Молва растет, распространяясь». Думаете, вы один выпали из журналистики? Увы! Кстати, ушли не самые плохие. Принципиальные люди. Кое-кому мне уже удалось помочь.

— Я знаю ребят, которые перебиваются на пособие по безработице.

— Да, да! Ну, мне пора бежать! — заторопился профессор, словно испугался, что Павлов попросит пристроить на приличные должности всех безработных журналистов Москвы. — А вы позвоните по этим телефонам. — Он передал Леониду полоску веленевой бумаги. Визитную карточку.

БИЗНЕС НЕ ШУТКА

— Ленчик, что за ревизия? — Перед витриной возник Мурад, хозяин-кавказец. Лицо у него было тревожное. — Мне Ася просвистела — ревизор нагрянул.

Лея, красивая вальяжная блондинка лет тридцати, торговала в соседнем ларьке. Этот ларек, как и остальные четыре, принадлежал Мураду. Ася тоже принадлежала ему, но когда бывала свободна, не отказывала и другим.

— Это не ревизор. Мой бывший профессор. Преподавал стилистику. Работенку мне приглядел.

Хозяин увидел в руках у Леонида визитную карточку, прищурился, пытаясь прочесть.

— «Банк Антонов». Не слабо!

Павлов спрятал визитку в карман.

— Большой банк, Ленчик. Знаешь, я тебя и задерживать не буду. По-быстрому отчитаешься за товар. — Мурад оглядел витрину, словно уже проверял, в порядке ли его имущество. — Я тебе и должок прощу. Гуляй в банк. Может, когда и мне поможешь.

«Как он быстро просекает любой поворот событий!» — подумал Леонид и пожалел о том, что не успел спрятать визитную карточку. Но хозяин появился у ларька внезапно, словно вырос из-под земли. Он всегда так поступал. Для контроля.

— О чем ты говоришь, Мурад? Какой банк? Речь идет о работе литературным секретарем. Да и возьмут ли?

— Возьмут, возьмут!

Мурад радовался так, как будто ему самому сделали предложение работать в банке. И не каким-нибудь литсекретарем, а большим начальником. Но, оказалось, у хозяина на службу в банке имелся совсем иной взгляд.

— Вай, вай, — радовался он. — Секретарь не секретарь?! Какая разница? Если тебе предложат пыль с компьютеров сдувать — соглашайся. Главное — банк. А что такое банк? Это деньги. Ленчик!

Как ни упрощенно он рассуждал, а про то, что в банке имеются компьютеры, знал.

Павлова в болтовне хозяина обрадовало и испугало упоминание о его готовности простить должок. Миллион долга лежал на бюджете Леонида тяжелым бременем. Три месяца назад, ночью, на ларек напали заезжие гангстеры. Не столько взяли с собой, сколько разбили в пьяном кураже. Мурад аккуратно подсчитал на своем потрепанном японском калькуляторе потери. Получилось два миллиона.

Павлов знал, что никакие ссылки на плохую охрану не помогут. Почти все знакомые ларечники прошли через это. И вот Мурад пообещал остаток долга скостить. Только что он потребует взамен?

КОМОК — МОГИЛА КУЛЬТУРЫ

Торговлю «Амаретой» и беспородными водками в комке Леня Павлов вспоминал теперь как страшный сон.

Просыпаясь утром, он мог позволить себе поваляться в постели, не спеша приготовить завтрак, с удовольствием выпить хорошего кофе. В архиве Пазлов появлялся не раньше двенадцати. И в редких случаях засиживался там после шести.

Председатель правления и владелец банка «Виктор Антонов», Виктор Сергеевич Антонов поручил своему литературному секретарю только одно дело — работу в архивах. И не загружал никакой канцелярской текучкой. Деловой перепиской занимались помощник и секретарша банкира. Статьи в газеты и журналы банкир писал сам. Он любил журналистику и, как показалось Леониду, был высокого мнения о своих литературных способностях. Павлов прочел пару его статей. Большого восторга по этому поводу он не испытал, но не мог не отметить — с некоторым чувством зависти, — что Антонов умеет очень точно и убедительно излагать свои мысли. И очень логично.

Банкир подтолкнул Леонида к тому, чтобы взяться за серию о его «ларечной» эпопее. Павлов и сам подумывал об этом. Он знал теперь ларечный бизнес изнутри, досконально. Полукриминальная и криминальная среда торговцев спиртным, сомкнувших ряды с чиновничеством, поднимала вокруг себя столько мути и грязной пены, что их можно было сравнить только со зловонными помойками у станций метро и в подземных переходах.

— Я помню, в семидесятые годы, в газетах мелькнула рубрика: «Журналист меняет профессию», — сказал Антонов, услышав рассказ о том, как Леня «горбатился» на Мурада. — Считайте, что год вы находились в служебной командировке. Собирали материал. Попробуйте утереть нос теоретикам малого бизнеса, не покидающим уютных кабинетов. Кстати, один из наших вице-премьеров лет тридцать назад поработал неделю в ленинградском ресторане «Метрополь» и выдал статейку на целую полосу. Называлась статья «Я официант». Теперь вице-премьер, правда, не любит вспоминать об этом.

— Он так и остался официантом. — Леонид усмехнулся. Работая в газете, он не раз слышал о «ресторанной» карьере вице-премьера. Причем одни говорили об этом с восторгом, другие — с издевкой.

— Вы считаете, что неделя работы в «Метрополе» сыграла с ним злую шутку? — В глазах банкира блеснул лукавый огонек.

— А почему бы нет? Вы не замечаете, что я, например, стал похож на лавочника?

Антонов от души рассмеялся. И Павлову показалось, что его холодные зелено-голубые глаза потеплели.

— Нет, Леня! Вас перемолоть не успели. Да вы разве не замечали, что профессия лавочника — «чего изволите?» — в наших условиях прививается плохо?

Павлову не хотелось спорить. Иначе он напомнил бы шефу о том, как прекрасно процветает у нас эта психология. Достаточно включить любую информационную программу ТВ.

— Я вас не убедил взяться за статьи? — спросил банкир, по-своему расценив молчание Павлова.

— Убедили.

Леонид ни словом не обмолвился о том, что надежда когда-нибудь выплеснуть на газетные полосы всю боль за унижение и страх, через которые он прошел, зарабатывая на хлеб в комке, помогала ему долгими зимними ночами обслуживать ненавистных пьяниц и загулявших «быков».

Уговаривая Леонида взяться за перо, банкир имел в виду экономические проблемы малого бизнеса, а Павлова интересовали проблемы нравственные.

«Комок — могила культуры» — первая из серии статей Леонида под общим названием «Кладбище российской цивилизации» появилась в молодежной газете.

Утром — Павлов еще не успел позавтракать — позвонил Мурад. Спросил: Много тебе за статью заплатили, джигит?

— А ты прочел? — Леонид удивился. За все время, пока он торговал в ларьке и общался с Мурадом, никогда не видел у него в руках ни газет, ни книжек.

«Я делаю бизнес, — говорил Мурад. — У меня даже на картинки в «Плейбое» минутки не остается».

— Все наши читали. Еще вчера вечером. Клево написал! Только зачем о хороших бизнесменах не сказал ни слова? Мог бы меня упомянуть по старой дружбе. — Мурад рассмеялся, но смешок у него был ненатуральный, деланный. За ним ощущалась обида. — Наши передать велели — в других статьях помяни! Реклама! А лучше и не пиши совсем. Наши просили меня: узнай про гонорар. Они заплатят в десять раз больше. Сечешь? — Мурад помолчал. Потом добавил шепотом: —Только я думаю, Ленчик, ты напиши. Это между нами, да? И обязательно про меня. Хорошо, джигит?

— Я подумаю, Мурад.

ПЕРВАЯ ВЕШКА

Над статьями Павлов сидел по вечерам. А дни проводил в архивах.

Побывал уже в архиве ФСБ, в городском архиве. И как эго ни было для него удивительно, не томился от скуки.

Листая архивные папки, просматривая один за другим — до рези в глазах — микрофильмы с отснятыми документами, Леонид все больше и больше увлекался судьбой чужого ему человека.

Он выяснил, что прапрапрадед Антонова протоиерей Иоанновского Кафедрального собора в Могилеве в 1831 году сопровождал с несколькими другими священниками тело в бозе почившего Великого князя Константина Павловича из Витебска до Гатчины. Что в составе певчих печального кортежа находился еще один Антонов, ученик местной семинарии. Кем он приходился протоиерею, выяснить пока не удалось. Как не удавалось до сих пор найти документальное подтверждение того, что отец Никифор был командирован на службу в православный приход Нью-Йорка.

Даже в материалах хранившегося в архиве ФСБ шеститомного дела, в котором вместе с другими священнослужителями и учеными Никифор Петрович Антонов обвинялся в заговоре против Советской власти, об этой командировке не было сказано ни слова. Перечислялись все места его службы, а Нью-Йорк отсутствовал!

Сначала Леонид решил, что отец Никифор, боясь усугубить свое положение, скрыл заграничную поездку.

Но в одном из протоколов допроса на вопрос следователя: «Ваше отношение к Советской власти?» — Никифор Петрович ответил: «Советской власти сторонюсь, как безбожный. Не мы ее ставили и не нам ее свергать — без нас свергнут. Куда уж нам, служителям Господа. Нам ли противоборствовать с сатанинской властью?! Со стороны Соввласти гонение лютое на нас, что и говорить, но Богу угодно будет — он ее сметет с земли Святой, а не угодно — так и будет до второго пришествия нашего Господа Иисуса Христа».

Неужели после такого признания он побоялся бы сказать следователю о своей полуторагодичной отлучке в Америку? Как говорится, семь бед — один ответ.

Банкир, после того, как Павлов поделился своими сомнениями — а был ли, дескать, мальчик? — открыл перед ним красивый кованый сундук, стоявший в кабинете. Сундук был набит церковной утварью — епитрахилями, орарями, камилавками, ризами. Виктор Сергеевич достал с самого дна две коробки из черного дерева, разделенные на десятки крохотных ячеек. В каждой ячейке покоились монеты. Никелевые, бронзовые, серебряные. Павлову даже показалось, и золотые. Но спросить он постеснялся.

В одной коробке лежали американские, канадские, латиноамериканские монеты. В другой — европейские.

Виктор Сергеевич показал Леониду товарный знак на коробке. Это был лейбл магазина на Пятой авеню в Нью-Йорке. Там был проставлен и год продажи — 1913.

— Коллекция монет принадлежала деду, — сказал банкир. — И привез он ее из Америки.

— Дед мог купить монеты и в России, — возразил Павлов, Он никогда не принимал на веру ни одно предположение, не попробовав его на прочность.

— Все могло быть. Ищите. Вам и карты в руки! Найдите документальное подтверждение наших семейных легенд. — Банкир грустно улыбнулся. — Да. Теперь уже легенд. Никого из участников тех событий не осталось в живых. Одна надежда на архивы. Знаете, Леня, я и сам с удовольствием порылся бы в них. Если бы не банк. Его не оставишь и на час. Хотелось бы мне отыскать хоть намек на то, как сложилась судьба старшего брата отца — Михаила. Дед увез его с собой в Америку, а когда в июле четырнадцатого года приехал за бабушкой и остальными детьми, оставил Михаила в Нью-Йорке. Думал, месяца на два. Оказалось, на всю жизнь. Началась война. Потом революция, арест.

— И вы ничего не знаете о дяде?

Известно, что в восемнадцатом он поступил добровольцем в Экспедиционный корпус. В составе отряда пехоты прибыл на американском крейсере «Олимпия» в Мурманск. И, наверное, погиб.

— Родители послали запрос в Америку?

— Какой запрос, Леня? И без такого запроса отец и тетки, как дети священника, были «лишенцами». Знаете, что это такое?

Леонид не знал.

— Это были граждане без гражданских прав. Даже без права учиться в институте!

Впервые за время их знакомства Павлов подумал о банкире с раздражением: «Пока вы, господин Антонов, были товарищем Антоновым и занимали комсомольские и партийные посты, наверное, боялись и поминать про своего деда священника. И не рассуждали о том, как плохо приходилось лишенцам!»

Но эта маленькая тучка, возникшая на безоблачном горизонте их отношений, не убавила стараний в поисках.

И вот наконец мелькнул маленький знак на пути к успеху! Словно единственная, нетронутая бурей вешка, указывающая на потерянный фарватер.

Павлов счастливо улыбнулся и откинулся на спинку неудобного стула. Он радовался так, словно искал в дебрях истории этот фарватер лично для себя.

Такой обнадеживающей вешкой оказалось упоминание о священнике Никифоре Антонове в Описи документов Святейшего Синода за 1912 год.

Среди тысяч названий грамот и документов, попавших в Опись, Леонид отыскал запись, состоявшую всего из одной фразы:

«О выдаче путевого пособия определенному к службе в Америке священнику Никифору Антонову».

Семейная легенда Антоновых о том, что дед служил в православном храме русской общины в Нью-Йорке, нашла подтверждение. Теперь оставалось по номеру, проставленному в Описи, отыскать папку с документами

Но сделать это оказалось непросто.

Рядом с записью о выдаче путевого пособия красовался выцветший от времени лиловый штамп: «Выбыло». И приписка мелким бисерным почерком: «Присоединено к делу № 144 за 1914 год».

Павлов заполнил бланк-заказ, а через два дня Таисия Игнатьевна, заведующая читальным залом, вернула его с пометкой архивариуса: «Дело отсутствует».

— Что сие означает?

— Что дело отсутствует, Ленечка. Ни больше ни меньше.

— Находится у другого исследователя?

— Думаю, что нет. Иначе так бы и написали: «Выдано».

— Что же делать?

— Не знаю. Может быть, его заложили куда подальше?! В архиве тоже работают люди.

— Не-е-т! — Леня начал сердиться. — Я столько папок перелопатил впустую. А когда приблизился к цели — вы говорите, папка пропала! Пропала, так ищите!

Таиска, так между собой величали заведующую завсегдатаи зала, рассмеялась.

— Ленечка, почаще сердитесь! У вас лицо становится таким одухотворенным.

— Спасибо. А в обычное время оно тупое?

— Ладно, схожу сама в хранилище, поговорю с архивариусом.

Через день ему принесли из хранилища новую папку. Дело № 144.

И здесь Леонида поджидал сюрприз.

Павлов представил себе изумленное лицо банкира, после того, как он преподнесет ему сногсшибательную новость: «От вашей хваленой сдержанности, господин Антонов, не останется и следа!»

В общем-то Леня симпатизировал банкиру. Но иногда Павлова раздражала его манера разговаривать — слишком уж спокойная, даже безмятежная. Как будто Антонов знал все, что может произойти. И готов справиться с любой неожиданностью.

Сейчас Лене было приятно думать о том, как крепко он сумеет озадачить шефа.

— Да! Находка клевая! — не удержался он от восторженного комментария.

И поймал на себе внимательный взгляд заведующей читальным залом.

Ни одно событие в подведомственном помещении не проходило мимо ее внимания.

Павлов показал заведующей большой палец. Таиска ответила ободряющей улыбкой и приложила указательный палец к губам. Призвала к спокойствию. Она считала, что никакие сенсационные открытия исследователей — так официально именовались посетители архива — не должны нарушать тишину.

— Леня, вы сделали открытие? Нашли упоминание о кладе?

Павлов уловил тонкий аромат «Мажи» и обернулся.

Перед ним стояла высокая красивая блондинка. Он знал, что ее зовут Зинаидой. Несколько раз они даже пили вместе кофе за одним столом в буфете, но Леонид не решался познакомиться поближе. Зинаида ему нравилась, и Леня не хотел показаться ей ловеласом.

— Да! Похоже, я преподнесу большой сюрприз работодателю.

— А для русской истории это тоже сюрприз? — Зинаида улыбнулась. — Когда устроите пресс-конференцию?

— Завтра.

— В буфете за кофе?

— На архивной забегаловке свет клином не сошелся.

— Буду ждать завтрашнего дня. С нетерпением!

Она помахала Леониду длинными пальчиками с ярко накрашенными ногтями и вышла из зала.

— «Кофейку захотелось», — с завистью подумал Павлов. На то, чтобы покайфовать в буфете, времени у него сегодня не было.

Соседка слева, тоже молодая исследовательница, только жгучая брюнетка, кивнула Павлову, как бы спрашивая: «Ну, что там у тебя, дружочек?»

Брюнетку звали Генриеттой. Она была очень коммуникабельной и веселой. А главное, с первых дней взяла над Леонидом опеку. Помогала ему освоиться со всеми тонкостями, которые необходимо знать человеку, взявшемуся листать пыльные страницы из архивных хранилищ.

С ней Леониду было легко и просто.

— Потом расскажу.

Ом опять перелистал страницы, подарившие ему такие сенсационные сведения. Подумал: «Необходимо снять ксерокопии».

Но для этого требовалось время. Надо писать заявление, получить разрешение начальства. Ждать своей очереди. А ему хотелось уже сегодня утром преподнести банкиру свою находку.

Он хотел подойти к заведующей читальным залом, расспросить ее о том, как побыстрее получить ксерокопии, но у огромного стола Таисии Игатьевны сидел молодой мужчина. Павлов видел его впервые. Из обрывков приглушенного разговора, который вел незнакомец с заведующей, Леонид понял, что число посетителей читального зала скоро пополнится. Мужчина оформлял документы для работы в архиве.

«Наверное, кропает диссертацию, — подумал Леонид. — Защитит и пойдет торговать в комке. Может быть, даже к Мураду. Или к какому-нибудь Варпету».

Мысль о диссертации выплыла потому, что одет мужчина был кое-как. Помятый серый пиджак, рубашка, не застегивающаяся на последнюю пуговицу, видавшие виды джинсы. Ни дать ни взять аспирант из университета. Вот только штиблеты на парне были классные, темно-вишневые мокасины из прекрасной кожи. Леонид вздел такие в магазине «Стокмана» на Ленинском проспекте. Но были они ему не по карману. Стоили сто девяносто долларов.

Вздохнув, Леонид положил перед собой блокнот и принялся переписывать из папки так поразившие его сведения.

До закрытия архива он успел переписать почти все, что могло заинтересовать Антонова: свидетельства из глубокого прошлого, данные начала века, запросы последнего времени.

Закончив работу, он так энергично захлопнул папку, что заведующая глянула на него с укоризной. Леонид смущенно улыбнулся.

Зал опустел. Только новичок в мятом пиджаке листал каталог, отыскивая нужные ему материалы.

— Мужчины, — голос у Таисии Игнатьевны звучал умоляюще, — побойтесь Бога! Мне пора домой.

— И мне тоже! — Павлов засунул в карман записную книжку и поднялся. Отнес папки в маленькую комнатку, где лежали затребованные из хранилища дела.

— Завтра напишу заявку на ксерокопии, — пообещал Леонид заведующей. — Ждать придется долго?

— Долго.

— Ой! Вы знаете, Таисия Игнатьевна, пословицу: «Вдвойне дает тот, кто дает быстро».

— Знаю. А вы не забыли другое изречение: «Festina lente»[1].

— Оно мне сейчас не подходит. Я ведь готов заплатить за скорость.

— Завтра обо всем поговорим.

— Принято. Таисия Игнатьевна! Счастливо оставаться!

СЮРПРИЗ ЛЕНИ ПАВЛОВА

На лестнице Леонида догнал новичок. Спросил:

— Вы давно работаете в архиве?

— Да нет. В этом не больше недели.

— Хотел с вами посоветоваться…

Они вышли на вечернюю улицу. Леонид оглянулся. Слава Богу, на этот раз битый «Форд» его бывшего хозяина отсутствовал. В последние дни Мурад дважды поджидал его около архива. Подолгу допытывался, надежен ли банк, которым управлял Антонов? Стоит вкладывать в него рубли? А валюту?

— Старик, читай журнал «Деньги», — посоветовал ему Павлов. — Там про каждый банк написано. Все разложено по полочкам. Кто надежен, кто нет.

— В журналах врут! — убежденно ответил Мурад. — Ты, Ленчик, головой думай. У журналов кто хозяева? Банки. Будут они плохое про кормильцев писать? Зря ты надо мной смеешься. Считаешь, что ларек для меня предел? Больно ты доверчивый.

— Да я же в шутку, джигит!

— Бизнес не шутка, Ленчик. — Невысокий, тщедушный Мурад, говоря о деньгах, о бизнесе, преображался. Глаза зажигались. — Я могу с другом шутить. С девушкой. Над прокурором и ментом могу посмеяться. А когда с бизнесом дело имею — никаких шуток. Как на молитве.

Выпалив все это, Мурад вздохнул и добавил уже спокойно, без пафоса:

— Через день-два заеду. Разузнаешь о банке. Что и как? Не будем ссориться. Я тебе — ты мне. — И пошел к своему «Форду».

Бывший хозяин ничего не забыл. И списанный долг должен был приносить дивиденды.

Что-то помешало Мураду приехать на встречу. А может быть, ему надоело ждать — Павлов сегодня задержался минут на двадцать.

Он еще раз огляделся. У садика с противоположной стороны припарковался блистающий хромом джип «Лендровер». В нем кто-то сидел. Но тонированные стекла не позволяли увидеть пассажиров.

— Как вы думаете, начинающему исследователю могут дать личную переписку членов царской семьи? — спросил пристроившийся рядом с Павловым новичок.

Леонид с трудом переключился с мыслей о Мураде на эпистолярное наследие царей. Ему казалось, что мужчина, задав свой единственный вопрос, отстал или свернул в противоположную сторону. Но «диссертант» был тут как тут. Шагал рядом, в ногу, неслышно ступая мягкими подошвами своих шикарных мокасин.

— Xотя бы микрофильмы с этой перепиской? — уточнил спутник. — Дадут?

— Пять лет назад на царских документах еще лежало табу. Но сейчас обязаны дать.

— Обязаны? — недоверчиво сказал мужчина. — Они много чего обязаны. Извините, я не представился: Лацкий, Алексей.

— Леонид Павлов.

Они обменялись рукопожатиями.

— А вы у Таиски не спрашивали?

— Это кто?

— Наша начальница. Зав читальным залом.

— Я ее утомил своими вопросами. Столько назадавал! У меня такая тема диссертации…

Рассказать про свою тему он не успел. Леонид остановился перед телефоном-автоматом.

— Извините, надо позвонить.

Он думал, что Лацкий распрощается и пойдет своей дорогой, но тот остановился у будки.

«Вот липучка! — сердясь, подумал Леонид. — До завтра не может подождать?» Он набрал номер служебного телефона Антонова и слушал мелодичный перезвон «Этюда к Элизе». Потом начались гудки. После третьегo трубку снял сам банкир.

— Виктор Сергеевич, есть новости! — Павлов волновался и даже забыл представиться.

— Леонид?

— Да, Виктор Сергеевич. Нагружен сюрпризами под самую завязку!

— Прекрасно. Можете приехать?

— Могу. Сейчас сажусь в метро…

— Приезжайте ко мне домой. Ваш звонок застал меня в дверях. За ужи пом обо всем расскажете. Сюрпризы серьезные?

— Очень. Я нашел такое… У вас глаза на лоб полезут!

— Значит, интригующе. Вы сейчас в архиве?

— Звоню из автомата на Зубовской.

— Я за вами заеду. Скажите куда?

Павлов подумал о том, что для ужина в семейном кругу банкира ему следует привести себя в порядок. Переодеться. Жил он совсем недалеко, в Неопалимовском переулке. Пока банкир продирается на своем «СААБе 9000» сквозь дорожные пробки, он успеет забежать домой.

— Вам не сложно заехать в Неопалимовский?

— Не сложно. Это почти по пути.

— Неопалимовский, дом…

— Еду, — сказал банкир и отключился.

Когда Павлов вышел из будки, Лацкого и след простыл.

«Вот молодчина. Понял, что мне сейчас не до него!»

В облезлом трехэтажном доме под номером пять имелся всего один подъезд. Антонов поставил машину в нескольких метрах от дома. Он решил, что Леонид уже давно ожидает его на улице. Но Павлова не было видно. Да и переулок, заставленный автомашинами, выглядел в этот час пустынным. Только на углу с Садовым кольцом торговали фруктами два кавказца.

Прошло пять минут, и Антонов, заглянув в записную книжку, взял трубку сотового телефона. Набрал номер Леонида. Никто не подошел.

«Не дождался и поехал на метро? — предположил Виктор Сергеевич. — В таком случае, наверное, позвонил домой». Он набрал номер домашнего телефона, подосадовав на то, что не снабдил секретаря пейджером. И не удосужился дать ему номер телефона в машину.

Жена сказала, что Павлов не объявлялся. И не звонил. И доложила, что ужин давно готов.

Антонов уже собрался уезжать, когда из подъезда дома выскочила пожилая женщина. Остановившись на секунду, она оглянулась по сторонам и, крикнув плачущим голосом. «Да что же это у нас делается!», кинулась в сторону Садового кольца.

Антонов тронул машину, догнал ее.

— Гражданка, что случилось?

Женщина вздрогнула от неожиданности — мотор у «СААБа» работал бесшумно — и остановилась.

Виктор Сергеевич вышел из машины. Повторил:

— Что случилось?

— Что случилось?! Человека убили! Только и всего! — Она смотрела на Антонова со злостью. Словно он был виноват в убийстве.

— Разъезжают на иномарках да стреляют друг в друга, как кроликов!

— Надо вызвать милицию.

— Я и бегу к автомату. Тут, в переулке, все трубки посрывали.

— У меня телефон в машине — Он наклонился и достал трубку. — Сейчас вызову. В какой квартире убили?

Женщина смотрела по-прежнему настороженно. Внимательно разглядывала Антонова, как будто хотела запомнить все его приметы. Наверное, так и было на самом деле.

— Не в квартире убили. Прямо в подъезде. У нас там темно. Я о него, бедненького, споткнулась. Леонид Васильевич, наш жилец из семнадцатой квартиры…

Рука, в которой Антонов держал телефонную трубку, дрогнула. С трудом совладав с дрожью, он набрал 02. Номер дежурной службы милиции.

КЛИЕНТ

Считается, что волка и сыщика ноги кормят. А следовательно, и тому и другому на роду написано подниматься ни свет ни заря и рыскать по белу свету. Первому — в поисках зазевавшегося барашка, второму — в поисках преступника.

Но правил без исключений не существует.

Частный детектив Владимир Фризе, например, любил поспать. Особенно по утрам. И если узнавал, что в один из ближайших дней ему предстоит вставать раньше восьми, то настроение у него портилось. Бывали случаи, когда ради часа-полутора утреннего сна он даже отказывался от расследования, сулящего немалые выгоды.

Можно не сомневаться — если бы Фризе нечем было платить за большую квартиру в центре города, стены которой, кстати, увешаны картинами «малых голландцев», Беклина и Лагорио, доставшимися ему в наследство от родителей, он бы и по ночам рыскал по городу, выполняя поручении клиентов.

Но за квартиру и за другие коммунальные услуги, растущие из месяца в месяц, Сбербанк аккуратно перечислял деньги с его вполне приличного счета. А с той поры, как в Карловых Варах Фризе помог разгромить банду наркодельцов и в его полное распоряжение попал чемоданчик с валютой, он мог не заботиться о хлебе насущном долгие годы.

Но единственное, чего он не мог себе позволить, — бездельничать. Не приучен был с детства. И к тому же любил свою профессию. Не мог без нее жить, как ни банально это звучит.

Поэтому, проснувшись в начале десятого от настойчивого журчания телефона, он не выдернул шнур из розетки, а поднял трубку и буркнул нe очень сердито:

— Але.

— Я говорю с господином Фризе? — спросил приятный незнакомый баритон.

— Да. Вы разговариваете с Владимиром Петровичем Фризе, частным детективом, — сообщил Владимир, чтобы прекратить поток вопросов.

— Прекрасно! С вами говорит Виктор Сергеевич Антонов, председатель правления банка.

— Очень приятно. — Даже разбуженный в неурочный час, Фризе считал за правило быть вежливым с потенциальным клиентом. — А банк вы можете назвать?

— Банк «Виктор Антонов». Не держите в нем вклады? — Не дождавшись ответа, банкир продолжил: — Хочу поручить вам серьезное дело. Когда мы можем встретиться?

Фризе взглянул на часы. Половина десятого. Если поторопиться, в десять он будет готов.

— Назовите время и место.

— В двенадцать вас устроит? Мой офис на Новой Басманной.

— Хорошо — У Фризе поднялось настроение. Можно не торопиться и поваляться в постели.

— Прислать за вами машину?

— Доберусь на своей.

— Можете увязнуть в пробках, — пообещал Антонов и отключился.

«Кажется, я становлюсь любимым детективом денежных мешков!» — подумал Фризе. Он с удовольствием потянулся и закрыл глаза. Но заснуть уже не смог.

Предчувствие нового расследования всегда волновало его. Владимир получал удовольствие от работы. Что, впрочем, не мешало ему помянуть свою профессию крепким словцом, если розыск не вытанцовывался. Фризе, как и большинство сыщиков, был суеверен.

Банк «Виктор Антонов» помещался в очень уютном, недавно отреставрированном четырехэтажном особняке. Наверняка реставрацией руководил человек, обладающий хорошим вкусом. Сочетание красок — белая и палевая — оформление подъезда, оконные переплеты, даже еле заметные витые решетки на окнах — все радовало глаз.

Внутреннее убранство банка не поражало роскошью, но вполне отвечало двум главным критериям: комфорт и солидность. Фризе представил себе хозяина банка, большого, вальяжного, уверенного в себе мужчину. Обязательно в костюме от модного парижского кутюрье.

— Владимир Петрович? — спросила секретарша, поднимаясь из-за стола, едва он появился в приемной. — Вас ждут.

Она открыла перед ним двери кабинета. Фризе даже не успел как следует разглядеть женщину. Заметил только, что она шатенка, что лицо у нее простоватое, а глаза веселые.

«У плохого хозяина подчиненные не ходят с веселыми глазами, — решил Фризе. — Это факт обнадеживающий».

Плотный блондин, без пиджака и без ненавистных Владимиру подтяжек, стоял у большого кожаного дивана, заваленного журналами, и внимательно перелистывал один из них.

— Виктор Сергеевич, господин Фризе! — доложила секретарша.

Антонов бросил журнал, обернулся. Загорелое широкое лицо, приветливая улыбка. На первый взгляд ему можно было дать лет пятьдесят восемь-шестьдесят. Только потом Владимир узнал, что банкиру под семьдесят.

— Спасибо, что так быстро откликнулись! — сказал он приветливо, пожимая руку Фризе. — Чтобы не терять время, сразу расскажу о моих проблемах. Не возражаете?

— Люблю, когда берут быка за рога.

— Вот и отлично! Чувствую — мы поладим.

Он усадил Владимира в удобное большое кресло, сам сел на диван, сдвинув в сторону рассыпавшиеся журналы.

— Кофе?

— Не откажусь. Помогает взаимопониманию.

— Две недели назад убили моего литературного секретаря, — сказал Антонов, когда секретарша, поставив на столик поднос с кофейником и чашками, вышла из кабинета. — Леонида Павлова. Этот молодой, способный журналист проработал у меня всего несколько месяцев, но…

Банкир задумался, подыскивая нужные слова. На его высоком гладком лбу залегли три глубокие морщины.

— Не могу сказать, что он стал мне дорог — слишком короток срок. А вот пришелся ко двору! Этим все сказано. Умный, честный… Справедливый. Что говорить — прекрасный парень. И вот — получил заточку в сердце. Чуть ли не у меня на глазах! В подъезде собственного дома. Убийца до сих пор не найден. Милицейские сыщики не торопятся! У Павлова осталась мать — я перед ней в долгу. Его убили, когда он выполнял мое задание! — Банкир посмотрел Фризе в глаза. Как будто хотел прочитать в них, что думает гость по поводу сказанного.

V самого Антонова глаза были холодные, зелено-голубые.

Он отвел взгляд и стал смотреть в большое зарешеченное окно, выходящее на Басманную.

Молчание затягивалось.

Глядя на решетку, Фризе вспомнил старый студенческий анекдот о пяти способах ловли львов в нубийской пустыне. Один из них состоял в том, что охотник сам садился в клетку. В таком случае и львы по отношению к охотнику оказывались за решеткой. В клетке.

Светлый, прекрасно обставленный кабинет на миг почудился Владимиру такой клеткой. Золотой клеткой.

За окном, по узкой Басманной, один за другим тянулись троллейбусы. Тротуары были запружены толпой. Жаркое лето вполне оправдывало дерзкие туалеты молодых длинноногих женщин. Кроме того, что они с грехом пополам прикрывали волнующую наготу, наряды были один другого ярче, и Басманная выглядела празднично и весело.

— Так вот, — наконец заговорил Антонов и легонько стукнул кулаком по столу, как будто решил отвлечь внимание своего гостя от созерцания уличной жизни. — Я решил прибегнуть к вашим услугам. Ждать, когда раскачается милиция, не намерен.

— Нынче в Москве раскрывают большинство убийств. Часто — по горячим следам.

— За четырнадцать дней следы уже остыли!

— Виктор Сергеевич, согласно инструкциям, частный сыщик не имеет права расследовать убийства.

— Оставьте! Вы знакомы хоть с одним человеком в нашей забытой Богом стране, который выполняет законы? Нет! А вы об инструкциях! В милиции скажут спасибо, если вы добьетесь успеха.

— Но если я сделаю неверный шаг, они меня с радостью засадят.

Банкир внимательно посмотрел на Фризе:

— Мне рекомендовали вас как человека, хорошо просчитывающего свои действия.

— Кто, если не секрет?

— Козловский. Председатель Московского Энского банка.

Фризе не смог сдержать улыбки. Вот уж когда он накуролесил, так это работая на Козловского! И самому клиенту доставил немало неприятных минут. А поди ж ты! Не обиделся Козлик, не злопыхает. Победителей не судят.

— Я заплачу вам по самой высшей ставке, — продолжал банкир. Он недовольно поморщился. — Я сморозил глупость? Какие тут могут быть ставки?

Фризе промолчал. Но Антонову и не надо было задавать никаких вопросов. Он все схватывал с лета.

— Ничего криминального в том задании, что выполнял Леонид, не было. Не сомневайтесь. Допускаю — оно может показаться вам странным, а вся моя затея никчемной. Тогда посчитайте ее чудачеством и забудьте. К смерти Павлова это отношение не имеет.

Владимир заметил, что банкир только пригубил чашечку с кофе, а пить не стал.

— Последние годы я надиктовываю на магнитофон свои воспоминания. Не все подряд. Только то, что кажется мне особенно интересным. Мне самому! — Для убедительности он постучал себя по груди. — Вспоминаю встречи с колоритными людьми, забавные случаи. Приключения во время поездок по белу свету. Мое вольное или невольное участие в событиях, которые нынче причислены к историческим.

— Однажды я не поленился и перечитал свои заметки. — Антонов улыбнулся. — Знаете, получилось неплохо. Звучит самонадеянно? Согласен. Хорошо ли, худо, но это будет моя книга! И мне пришла в голову мысль добавить в нее главу с предках. В молодости о дедах и прадедах не вспоминаешь. А потом уже спросить о них не у кого. Знаю, конечно, кем были деды и бабушки, но все приблизительно, недостоверно.

Полгода назад я пригласил студентку и поручил ей порыться в архивах, поискать документальные подтверждения семейным преданиям. Мне казалось, что девушка, ее зовут Лена Стольникова, отнеслась к работе очень серьезно. Съездила в Питер, в Исторический архив, начала заниматься в московских архивах. А через месяц внезапно потеряла к моим предкам всякий интерес и исчезла с моего горизонта.

— На какое-то время работа застопорилась, — продолжал Антонов. — А месяц назад я нанял опытного журналиста Леню Павлова. Продолжить поиск. Договорились — коли приглянемся друг другу, я дам ему хорошее место в своем издательстве.

— А как же со студенткой? Архив — не Бермудский треугольник. Было расследование?

— Не знаю. Я поставил в известность милицию. Мне сказали, что пока оснований для объявлений всероссийского розыска нет. Что иногда молодых девушек одолевает страсть к путешествиям. Остряки! Они много чего наговорили. Но Стольникова так и не нашлась!

Фризе показалось, что Антонову почему-то не хочется вдаваться в подробности. Его глаза стали похожи на маленькие кусочки льда.

— Вы хотите, чтобы я расследовал убийство Павлова?

— Да. Кроме всего прочего, меня раздражает тот факт, что с моим именем связан трагический случай.

«Вот где собака зарыта! — подумал Фризе. — Дело не в маме убитого журналиста! Не в желании покарать убийцу, а в том, что на мундире уважаемого банкира появилось пятнышко. Убит литературный секретарь, и, пока в деле не поставлена точка, пересудам и гипотезам в печати несть числа. Тем более что Павлов когда-то работал в газете».

— А прокуратура? Милиция? Продолжают расследование?

Антонов посмотрел на Владимира с иронией. Слегка поднял плечи:

— По долгу службы, по долгу службы. А вы займетесь этим за большие, зa очень большие деньги.

— Следователь не рассказывал вам о своих «успехах»?

— У них имелась одна версия. Как нынче говорят, «кавказский след». Последнее время уволенный из газеты Павлов торговал спиртными напитками. В ларьке. Задолжал большую сумму хозяину. Кавказцу.

— За неуплату долгов расправляются сурово.

— Тут другое. Следователь выяснил — хозяин Павлову долг простил. Мать Леонида подтвердила. Долг-то простил, но потребовал информацию о том, как идут дела в моем банке. Какую информацию хотел он получить — неизвестно. Павлов был человеком щепетильным и никогда бы не согласился шпионить. Об этом и говорить смешно! Да он же никак и не связан с банком. Даже не бывал здесь. Мы встречались у меня дома.

— Кавказец, естественно, все отрицает?

— Клянется, что уважал покойного, как брата. Называл джигитом.

— И алиби у него железное?

Банкир безнадежно махнул рукой.

За эти полчаса, что они беседовали, Фризе колебался — браться ему за дело или отказать Антонову. Предлог для отказа выглядел убедительно: частный детектив не имеет права расследовать убийство.

Но теперь Владимир почувствовал острый интерес к делу. А спроси его, что стало причиной, — он не смог бы ответить

Предчувствие удачи?

Желание утереть нос коллегам из прокуратуры?

Может быть, и то, и другое, и третье. А может быть, проснулся азарт ищейки, которой скомандовали взять след.

Фризе принял решение и даже прикинул, как можно обойти официальные запреты.

— Поручите мне работу в архивах. Ту, которой занимался ваш литературный секретарь.

— Шутите? Опытному сыщику рыться в архивной пыли? Мне обещали и издательстве подыскать нового паренька.

— Это единственный способ обойти ведомственные преграды. У меня будет основание поинтересоваться работой Павлова. Его успехами. Выяснить, где его записи?

— Вы считаете, что это хороший ход?

— Боитесь доверить мне семейные тайны? Архивы иногда преподносят сюрпризы.

— Никаких тайн у меня нет. И если вы закончите поиски, начатые Павловым…

— И Стольниковой, — добавил Фризе.

— …Я только скажу спасибо. Вам приходилось работать в архиве?

— В студенческие годы. Сомневаетесь, подхожу ли на роль архивной мыши?

Антонов скользнул взглядом по фигуре Владимира и улыбнулся.

— Не беспокойтесь, — ободрил его Фризе. — Я умею казаться маленьким и робким.

СЕКРЕТ АНТОНОВА-МЛАДШЕГО

Дверь кабинета бесшумно отворилась, и вошел высокий светловолосый юноша в тельняшке и черных джинсах. Рукава у тельняшки были отрезаны. Не требовалось особой наблюдательности, чтобы разглядеть в нем последователя Арнольда Шварценеггера. Мышцы у парня были явно накачаны.

Юноша слегка поклонился Фризе и взглянул на Антонова. Тот слегка приподнял брови:

— Четыре?

— В общем-то да. Ты же знаешь, французский — это не мой язык.

— В общем-то знаю. Но аплодисментов не жди. Познакомься. Это Владимир Петрович, известный сыщик. Мой внук Саша.

Особого интереса у молодого человека рекомендация Антонова не вызвала. Тем не менее Фризе удостоился рукопожатия. Саша сильно сдавил его ладонь.

Секунды хватило на то, чтобы юноша понял: в этом единоборстве ему славы не снискать. Он тут же ослабил хватку. Лицо расплылось в улыбке.

— Качаетесь?

— Жизнь заставляет.

— Ага. И меня тоже. Вы на «Динамо» тренируетесь? В своей фирме? Александр многозначительно взглянул на Виктора Сергеевича.

— Нет. В подвальчике соседнего дома.

— Да?!

— Алекс! Ты не принесешь нам лед и соки? — спросил Антонов.

— Принесу. Вы какой сок любите? — спросил Александр у гостя.

Больше всего Фризе любил сок из боровички, ягоды наподобие нашей голубики, но побоялся огорчить парня. Такой сок в России большая редкость. На втором месте у него стоял сок грейпфрута. Его Владимир и назвал.

— Грейпфрутовый?! Это и мой любимый.

Юноша выразительно посмотрел на Антонова. Наверное, у них были разные пристрастия. И в отношении накачивания мышц. И в отношении соков тоже.

— Такой верзила вымахал, — сообщил Антонов, когда парень скрылся за маленькой дверью. Фризе догадался, что там у банкира комната отдыха. — Недавно… — Он хотел еще что-то сказать о внуке, но передумал и поднялся с кресла. Молча пересек кабинет, открыл бар, битком набитый бутылками со спиртным. Несколько секунд обозревал пестрое бутылочное воинство, потом взял в руку бутылку «Бурбона» и показал Фризе.

Владимир одобрительно кивнул. Прошли те времена, когда своим любимым напитком он называл армянский коньяк «Двин». В России настоящий «Двин» уже не продавали.

Александр принес лед в серебряном ведерке и соки. Деду — апельсиновый. Тут же ловко открыл банки. Налил себе немного грейпфрутового. Внимательно проследил, как Антонов разливает виски. Спросил:

— Владимир Петрович, вы прочитали книги Арнольда про бодибилдинг?

— Читал..

— A как же?.. — Парень бросил многозначительный взгляд на хрустальный стакан с виски, куда Фризе только что опустил пару кубиков льда.

— Стараюсь не злоупотреблять.

— А сыщикам можно?

— В разумных количествах.

— Это сколько?

— Что я делаю! — спохватился банкир. — Вы же за рулем! Вам нельзя спиртного!

— В разумных количествах можно, — повторил Фризе, а внучек от души расхохотался. Антонов смотрел на него с осуждением.

— Как ты думаешь, Саша, легко ли сыщику соблюдать режим? — спросил Фризе.

— В общем-то легко. Если воспитать силу воли. — В больших карих глазах молодого человека Владимиру почудились веселые огоньки.

«Получили, господин сыщик? Нынешним юнцам палец в рот не суй!»

— Дед, у вас с Владимиром Петровичем большие секреты? Мне смыться?

— Особых секретов нет, — не очень решительно ответил Антонов и взглянул на Владимира. — Владимир Петрович попытается отыскать убийцу Лени.

— Об этом я догадался!

— И Елены Стольниковой, — дополнил Фризе информацию деда.

Как часто, сказанув что-нибудь сгоряча, люди казнятся: «Черт меня дернул за язык!» Или — «Никто меня за язык не тянул!» Да мало ли существует присловий и поговорок на такой случай? И все они с осуждающим уклоном.

Фризе тоже не был застрахован от скоропалительных высказываний невпопад. Но это случалось редко. Обычно он попадал «в яблочко». Что тут имело значение? Интуиция, обостренное чутье охотника, особый склад ума? Владимир не пытался объяснить свой дар. Он им пользовался.

— Убийцу Лены? — Саша чуть не выронил из рук стакан с соком. Лицо его побледнело.

— Надо учитывать и такой вариант, — мягко сказал Фризе. — Молодые девушки просто так не пропадают.

— Ах, это вы о том, что она смылась?! — Краска возвращалась на пухлые щеки юноши. Он даже попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. — Пугаете?

— Оснований для беспокойства нет?

Александр нахмурился и сразу же стал очень похож на деда.

Антонов смотрел на внука с тревогой и недоумением.

Наконец парень вздохнул тяжело. Покосился на Фризе:

— Здорово вы меня раскололи! Мне еще учиться и учиться у Арнольда!

— Чему учиться? — поинтересовался Антонов.

Управлять своими эмоциями, — очень серьезно и рассудительно ответил Антонов-младший. — Сыщик сразу просек. Лена жива и здорова. Сдала вчера последний экзамен. — Он покраснел. — Она очень переживает, что так получилось.

— Значит, жива-здорова, сдает экзамены, а я места себе не нахожу: пропала помощница! В уголовный розыск заявил. И ты хорош!

— Дед, не переживай. Ей пришлось спрятаться. Жила у тетки в Подмосковье.

— От кого она пряталась?

Фризе сидел, не вмешиваясь в разговор. Похоже, один узелок развязывался у него на глазах. Он даже пальцем не успел шевельнуть.

Прежде чем ответить, внук опять вздохнул, демонстрируя, как тяжело ему приходится со здравомыслящими и благоразумными взрослыми.

— Лена взяла с меня слово. Но раз ты пригласил сыщика… Ей позвонили по телефону домой. Ночью. Какой-то мужик. Сказал, чтобы прекратила сотрудничать с твоим банком. А иначе…

— А иначе? — эхом отозвался банкир.

— Разве не ясно? Если Владимиру Петровичу надо знать все в деталях, скажу. — Александр опять зарделся как маков цвет. — Мужик пригрозил отрезать ей маркотушки. Это его слова. Не мои.

— Чего отрезать? — не понял Антонов.

— Груди, — помог парню Фризе. — На воровском жаргоне.

— Господи! И ты все это скрывал?!

— Я дал слово!

— Это же уголовники! Девушку могли убить.

— В общем-то да. Но Лена выполнила все условия. Отказалась от работы, никому не жаловалась. Ни тебе, ни милиции. Сказала только мне.

— Как вам это нравится, Владимир Петрович? — Банкир повернулся к Фризе.

Но вместо того чтобы заниматься комментариями, Владимир решил ковать железо, пока горячо:

— Лена не уточнила — звонивший потребовал прекратить сотрудничать с банком? Или с его председателем?

— «Прекратила сотрудничество с банком Антонова». Это дословно. Мы с Еленой на память не жалуемся.

— И ни слова о работе в архивах?

— Ни слова.

— Алекс, значит у вас с Леной… — начал банкир, но внук прервал его.

— В общем-то да! У нас с Леной! — На этот раз он уже не покраснел. — Мы встречаемся. Дружим. Будут еще вопросы?

— Последний вопрос, Саша. Можно? — мягко попросил Фризе.

— Пожалуйста!

— А не мог угрожать человек, которому не нравится твоя с Леной дружба?

— Среди ее знакомых таких чудаков нет.

— Понятно. И, конечно, встретиться с Еленой мне не позволено?

— Дядя Володя! — неожиданно для Фризе, совсем по-домашнему назвал его Антонов-младший. — Она слиняла на все лето. В такую глушь! На Дальний Восток.

— Суду все ясно! — Фризе был уверен, что про Дальний Восток парень приврал. Но настаивать не стал. Вряд ли Лена могла рассказать что-то полезное для расследования.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ШТРИХ

— Виктор Сергеевич, откуда появилась эта студентка? Ее кто-то вам порекомендовал? — спросил Фризе, когда за Александром закрылась дверь.

— Главный редактор моего издательства.

— А как называется ваше издательство?

— «Галатея». Я попросил откомандировать на время кого-нибудь из сотрудников издательства. А он назвал Стольникову.

— Почему именно ее?

Антонов откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Так он сидел, наверное, больше минуты, и если бы не ладонь, медленно похлопывавшая по подлокотнику, можно было подумать, что он задремал. Наконец ладонь сжалась в кулак и замерла, Банкир взглянул на Фризе:

— Прежде всего хочу узнать — вы беретесь за расследование?

— Да.

— Кажется, такое соглашение оформляется документально?

Фризе кивнул.

— Может быть, сейчас и подпишем?

Владимир достал из кейса бланк договора, заполнил, не проставив только сумму вознаграждения.

Банкир все внимательно прочитал. Дорисовал палочку у буквы «р» в имени «Виктор». Наверное, ему показалось, что сыщик написал ее слишком небрежно. У графы, где следовало обозначить сумму, он задержался.

— Я намерен заплатить вам двадцать тысяч долларов. Стоит ли проставлять сумму полностью? Вам ведь тоже приходится платить налоги?

— Приходится. Но я начну платить их полностью не раньше, чем государство выплатит мне свои долги. Те, что числятся за ним с девяносто первого года.

— Правильно, — сказал банкир и вписал в договор сумму в пять раз меньшую.

После этого они подписали оба экземпляра документа.

— Я рад, что мы договорились. Теперь отвечу на ваш вопрос. Главный редактор сообщил, что у него на примете есть энергичная девица. Подрабатывает на корректуре. Студентка историко-архивного университета. Умная, красивая и, главное, — имеет опыт по установлению родословных.

— Что за опыт?

— Нынче стало модным щегольнуть родовитостью. — Антонов скептически усмехнулся. — На очередной тусовке или в интервью помянуть прадеда — князя. Состоять в дворянском собрании. Кое-кто занимается мифотворчеством. Я знаком с писателем, у которого отец был счетоводом, а дед мелким купчиком. Теперь первый превратился в крупного историка, второй — в князя.

— Спрос рождает предложение. Появились конторы, которые разыщут ваших предков со времен татарского нашествия

— Вы, наверное, спросите, почему я не обратился в подобную фирму? Хотел иметь верного человека, который работал бы только на меня.

— И Стольникова оказалась именно таким человеком?

Антонов неожиданно покраснел и, почувствовав это, рассердился. Но это проявилось только в том, что из голоса исчезли доверительные нотки. Тон стал подчеркнуто вежливым.

— Да! Эта девушка меня полностью устраивала. Серьезная, сдержанная Слава Богу! Саша снял камень с моей души! Как вам удалось его разговорить? — Он на секунду замолк, словно раздумывал, не слишком ли разоткровенничался перед гостем. Перед гостем, который только что был нанят на службу. Наверное, решил, что «слишком», и закончил энергичным:

— Вот так!

Это «вот так» прозвучало с мальчишеским вызовом.

Фризе решил — пора сматываться. Но не мог не задать своему только что обретенному клиенту еще один вопрос:

— И Стольникова, и Павлов разыскивали в архивах документы о ваших предках. Одной угрожали, другой убит. В вашей биографии, в материалах о ваших предках ничего не могло быть «взрывоопасного»?

— Владимир Петрович, вы же юрист! Помните: «после этого не значит поэтому»? Я ничего не переврал?

— Нет.

— Согласен, работа в архиве— хороший повод порасспрашивать о Павлове тех, с кем он провел свои последние дни. Даже часы. Но думать о том, что его убийство как-то связано со мной?! С моей работой? Можете не беспокоиться — в ней нет ничего криминального! Ни одного события, знакомство с которым грозило бы людям смертью. — Голос Антонова опять стал спокойным и ровным. Но ледышки в глазах не растаяли. — Кстати, я еще не удостоился чести попасть в архивы.

— Ошибаетесь.

— Вот как?

— Всю жизнь вы где-то работали, заполняли анкеты, писали статьи и автобиографии, на вас составляли объективки.

— И доносы.

— Наверное, и доносы, — согласился Фризе. — Вы присутствовали на заседаниях и советах. И каждые пять лет учреждение, в котором вы служили, сдавало документы в архив. Их заставляли это делать.

— Я как-то не принял это в расчет. Но люди, которых я нанял, искали материалы, относящиеся не ко мне, а к моим предкам.

Фризе не раз уже слышал такие фразы, как «я нанял», «я уволил», «я отказался платить». Почти привык к ним. Но всякий раз, слыша их, огорчался. Испытывал чувство досады. Знал: еще годик-два — и это чувстве пройдет. Но пока никак не мог от него отделаться.

— Ваши предки были людьми заметными?

— По отцовской линии — все священнослужители. Последнего священника в роду, моего деда, в тридцатом году арестовали. Состряпали целое дело «истинно православных». Судили. Некоторые подробности, о которых я не подозревал, успел раскопать Леонид. Я знал лишь о том, что дед был арестован, выслан. И умер в ссылке…

Банкировские предки Владимира не интересовали. Но хочешь не хочешь ему предстояло познакомиться с ними в архиве. Чтобы войти в доверие к людям, с которыми общался Леонид Павлов. И ради этого изображать старательного исследователя пожелтевших манускриптов.

Поэтому Фризе довольно бесцеремонно прервал хозяина кабинета:

— Виктор Сергеевич, с этой минуты я начинаю отрабатывать свой гонорар. Времени упущено много. Поэтому — к делу.

— Слушаю вас. — Банкир насупился. Наверное, не привык к тому, что-бы его прерывали.

— Мне понадобится от вас доверенность для работы в архиве… — Фризе перечислил необходимые документы.

Через пятнадцать минут он уже вышел из банка, вооруженный до зубов справками, требованиями, запросами. Бумажками, без которых ни один опытный штурман не отправится в плавание по морям бюрократии.

СТАРЫЕ СВЯЗИ

Фризе чувствовал себя крошечным муравьем, которому надо поспеть добраться до своего муравейника. Контрольный срок — закат солнца. Лес незнаком и враждебен. Неизвестно, в какую сторону двигаться.

В детстве Владимир очень любил, когда мать читала ему эту сказку. Прислушиваясь к ясному, негромкому голосу, он чувствовал себя уютно и защищенно. И не пугался даже в самые драматические моменты.

Когда сказки читала мать, он знал, что муравьишка успеет юркнуть в муравейник. Что Синяя Борода будет наказан. Что Мальчик-с-пальчик найдет дорогу из темного леса.

А в те редкие вечера, когда книжки загробным голосом читал отец и увлекался так, что начинал подвывать, изображая собаку Баскервилей, маленький Фризе холодел от сладкого ужаса и забивался под одеяло с головой. В семье возникала напряженность, слышались сдержанные пререкания родителей о методах воспитания ребенка.

Отогнав воспоминания, Владимир вздохнул. Маленького муравьишку из книжки природа наградила могучим инстинктом. А как быть ему? В какую сторону податься?

Так бывало всегда, когда он начинал расследование.

Интуиция, которая так часто выручала его, до сих пор пребывала в спячке. Оcтавалось одно — впрягаться в нудную, кропотливую рутину сыска.

Уже после первого разговора с банкиром Владимир решил не связываться ни с прокуратурой, ни с уголовным розыском. Их нелюбовь к частным детективам он не раз испытывал на себе. Но, просматривая вырезки из газет, где сообщалось об убийстве журналиста Леонида Павлова, Фризе наткнулся на фамилию майора Рамодина, сотрудника уголовного розыска, который занимался этим делом.

С Рамодиным Владимир познакомился в прошлом году. Молодой энергичный старший оперуполномоченный немало посодействовал ему, когда Фризе распутывал неприятное, скользкое дело об убийстве председателя телерадиокомпании Паршина. С тех пор они, правда, ни разу не встречались, только время от времени переговаривались по телефону, но у Владимира остались теплые воспоминания о Рамодине. И главное — майор вызывал в нем ощущение надежности.

Он полистал записную книжку. Рядом с фамилией Рамодина были написаны несколько букв: «роз. ц. р.», что означало «уголовный розыск Центрального района», и два телефона. Отделения милиции и любовницы майора — Веры. Рамодин предпочитал, чтобы по серьезным вопросам Фризе поддерживал с ним связь через Веру.

Прошло много времени, и любовница у майора могла быть другая. Но Владимир решил рискнуть. Тем более что время шло к обеду, а Рамодин не раз хвастался, что Вера готовит прекрасные борщи.

Он набрал номер.

— Але!

Знакомый, чуть хрипловатый молодой голос.

— Это Вера?

— Это Вера. А это дядя Володя? — Женщина спросила так, как будто они разговаривали по нескольку раз в неделю, хотя за весь прошедший год это случилось не чаще двух-трех раз. И Фризе понял: майор ориентиров не сменил. — Я вас узнала. Рада, что позвонили. Женя часто вас вспоминает.

— Приятно слышать. Значит, не забыл.

— Не забыл. Только сейчас на службе. Эти дурацкие выборы… Их чуть ли не на казарменное перевели. Не вижу муженька неделями!

«Ах, вы стали супругами?! — удивился Фризе. — Молодцы. Может быть поэтому Вера и не видит майора неделями? Какая-нибудь новая знакомая готовит ему теперь вместо борща сногсшибательный гороховый суп с копченой рулькой?»

— Скоро выборы пройдут и благоверный будет заглядывать домой почаще, — пообещал Фризе.

Рамодин позвонил через пятнадцать минут.

— Зачем тебе потребовалась моя персона? — Голос его был еле еле слышен, а эфир забит треском и посторонними голосами. Майор не назвал себя, и Фризе понял, что приятель звонит со службы.

— Хотел в шахматишки сразиться. А ты не из Владивостока? Слышимость на нуле.

— С шахматишками придется подождать. А минут пятнадцать могу урвать.

— Подходит.

— Приезжай на метро к гостинице «Москва». Поднимайся наверх. Буду ждать в двенадцать.

Неожиданно слабый шепот Рамодина перекрыл густой властный бас:

— Всем постам по первой трассе! Правительственный проезд! Остановить движение!

Владимир положил трубку и вспомнил анекдот, который много лет назад рассказывал следователь ленинградской прокуратуры:

Когда по городу ехал первый секретарь обкома, впереди кавалькады мчалась патрульная «Волга», а из ее громкоговорителя неслась команда «Всем автомобилям стоять, трамваям принять влево».

Бывшие партработники, поменяв убеждения, привычки сохранили прежние.

Хорошо, что Фризе отправился на свидание с майором заранее. На Лубянской площади проходил митинг оппозиции, и омоновцы заблокировали выход из метро на Тверскую и Охотный ряд. Пришлось переходить на станцию Театральная, а потом пробиваться сквозь плотные ряды демонстрантов к гостинице «Москва».

Едва Владимир подошел к месту встречи, как услышал знакомый баритон:

— Браток, ты не меня ищешь?

Он оглянулся и увидел Рамодина, вылезавшего из черной «Волги». Фризе успел заметить, что в машине полно людей.

— Привет. — На Евгении был светлый, в мелкую клетку костюм. И даже галстук. Но больше всего Владимира удивила густая шевелюра пшеничных волос. Год назад Рамодин дал клятву брить голову до тех пор, пока любимая команда «Спартак» не вернет себе титул чемпиона.

— А разве «Спартак»?.. — начал Фризе, но майор безнадежно махнул рукой:

— Жена заставила, Верунчик!

Он взял Владимира под руку и увлек сквозь кордон спецназовцев за угол гостиницы. Судя по тому, что ни один из стоявших в оцеплении солдат даже не попытался остановить их, Рамодина здесь знали.

— Есть проблемы? — Майор остановился у могучей гостиничной колонны. Проверил, нет ли поблизости людей?

Фризе усмехнулся, вспомнив конспиративные повадки Евгения.

— Зря лыбишься! Помнишь Якушевского? Моего шефа? Схарчили. Какой-то подонок двинул на Житную[2] «телегу», что критикует начальство. Так какие проблемы?

— Я работаю на банкира Антонова.

— Выбираешь клиентов побогаче?

— Бедным частные детективы не нужны.

— Да. Не смогли мы убийство Павлова по горячим следам раскрыть! А сейчас… — Майор безнадежно махнул рукой. — Но через две недели я сам за это дело возьмусь. Если ты до того времени не подсуетишься.

— Честно говоря, Женя, это мое задание. Но официально я буду искать предков клиента в архивных завалах.

— Просек. Топаешь по стопам пропавшей без вести Стольниковомй и убитого Леонида Павлова? Не тошно бумажную пыль глотать?

— Завтра иду в архив первый раз. — Фризе прикинул, стоит ли рассказывать Рамодину о том, что Стольникова никуда не пропадала? И решил — не стоит. Майор сказал, что займется делом не раньше чем через две недели. За это время многое может произойти. Да и смешно сказать, загляни кто-нибудь из сыщиков в институт, давно бы уже знали, что произошло с девушкой!

— У тебя Женя, есть версии?

— Версии-то есть. Да дело не сдвинулось.

— Поделишься?

— Павлов задолжал хозяину комка Мураду Умарову.

— Слышал. По нынешним временам — гроши.

— Гроши! Для таких, как ты, — гроши. А эти ребята ничего не прощают. Включают счетчик… Но это я так, к слову. Мурад Павлову долг простил. Есть свидетели. Мать Леонида подтверждает. Простить-то простил, а потребовал, чтобы Павлов подробно рассказывал о банке.

Рамодин нетерпеливо взглянул на часы:

— Черт! Не могу долго тут рассуживать. Скажу короче: с Мурадом мы проверили все. У него есть алиби. Очень прочное.

Увидев скептическую улыбку товарища, майор нахмурился.

— Уезжал в Минск встречать партию товара. Не веришь — займись проверкой. Исполнителем мог быть и кто-то другой. Но на меня этот Мурад произвел хорошее впечатление.

— Эта версия отпадает?

— Откладывается про запас. Теперь про архив, в котором ты собираешься провести свои лучшие годы… Странно, что за полгода оба доверенные лица банкира, копавшиеся в прошлом его предков, стали объектом преступлений. Тьфу, зараза! — Майор сердито плюнул. — Чешу как из Минюста! Так вот — это на первый взгляд странно. Дело-то может бы не в архиве, а в банкире. Он тебе не рассказывал — мафиози его достают? Не тут ли собака зарыта?

— Ни словом не обмолвился.

— То-то и оно! Эти денежные мешки страсть как не любят к ментам обращаться! Ну, чего тебе еще подкинуть?

— Какие-нибудь заметки, записные книжки у Павлова не нашли?

— На месте преступления — нет. А дома — сколько угодно. Но к убийству они отношения не имеют.

— А его статья в газете? Вряд ли она торговой мафии понравилась. И обещание газеты напечатать новые статьи.

— Эту версию я со счета не сбрасываю. Но, старик, руки не дошли. Вот только… — Майор задумался.

— Что?

— Да ведь эта версия опять к Мураду ведет. А ее мы уже отработали. Чист парень.

— Убили заточкой?

— Да.

— Никаких свидетелей?

Заверещала рация во внутреннем кармане у майора. Он поднял отворот пиджака, наклонил голову:

— Третий слушает.

— Давай к машине, — просипел простуженный бас.

— Понял. — Рамодин взглянул на Фризе. — Извини, браток, государственные дела зовут. — Легонько ткнув Владимира кулаком в плечо, Рамодин поспешил на зов начальства. Но, сделав несколько шагов вернулся:

— Володя, на днях позвоню. А может, и загляну на часок. Только с доверенным лицом. Ладно? Я ей про твои картинки рассказывал, подруга прямо загорелась. Очень хочет посмотреть.

— Буду рад. Выбирайте вечерок. Днем я теперь служу архивариусом.

АРХИВНЫЕ МЫШИ

О работе в архиве у Фризе со студенческих лет остались самые приятны воспоминания. На третьем курсе он готовил курсовую работу о знаменитом русском судье и прокуроре Анатолии Кони. Научный руководитель Владимира, профессор истории государства и права, напутствовал его такими словами: «Володя, у вас есть выбор: засесть в библиотеке и заниматься компиляцией. О Кони написано немало статей и брошюр. Переворошите их и сляпаете курсовую из чужих мыслей. Скорее всего тоже заемных. Или съездите в Ленинград. В Исторический архив, в Пушкинский дом. Отыщите документы, к которым рука исследователя не прикасалась ни разу со времен революции. Но учтите — глаза и спина будут болеть. — Професcop улыбнулся, смерив взглядом высоченного студента. — Почерк у Анатолия Федоровича Кони поддается расшифровке с трудом. А главное — у факультета нет денег, чтобы оплатить вашу поездку. Решайте!»

Мог ли Фризе после такого напутствия заняться компиляцией? Да и профессор не без умысла предложил ехать в Питер именно ему. Знал, что отец у Владимира крупный ученый и деньги на поездку найдутся.

Фризе обнаружил тогда немало фактов из биографии знаменитого юриста, о которых исследователи даже не подозревали. Но особенно привлекательными показались ему литературные опыты Кони, никакого отношения к юриспруденции не имевшие. Пародии. Например, на Чехова, на Боборыкина. Как в изложении этих писателей выглядело бы расставание нимфы Калипсо с коварным Улиссом.

Но разысканные в недрах архива пародии в курсовую работу не попали.

— Не по теме! — заявил научный руководитель.

— Зато интересно!

С этим профессор согласился. И вычеркнул цитаты жирным синим карандашом.

Через несколько лет Владимиру попалась брошюра своего бывшего научного руководителя. Там были процитированы почта все разысканные им пародии. Кони называл их «Стилистические шутки». Но Фризе в то время волновали совсем иные проблемы, и к своим творческим опытам он уже не возвращался.

Московский архив показался Фризе унылым, наводящим тоску учреждением. Может быть, потому, что встретили его здесь неласково.

— От господина Антонова? — Заведующая читальным залом не пыталась скрыть своего скептицизма. Она взяла у Владимира документы и несколько минут молча просматривала их. Даже не предложила ему сесть. Потом, изобразив на красивом, но неприветливом лице гримасу сожаления, спохватилась:

— Ой! Что же вы стоите?! Садитесь.

У Фризе с языка чуть не сорвалось: «И тут все проснулись!» Но начинать работу в архиве с пикировки было бы непродуктивно.

Он сдержался.

— Литературный секретарь? — заведующая внимательно посмотрела на Владимира. Ирония просто захлестывала ее. Казалось, лишь усилием воли женщина сдерживает себя и не спрашивает: «Неужели такой здоровенный детина не мог найти себе занятие посерьезнее, чем глотать архивную пыль?»

Но, даже неозвученный, вопрос этот ясно читался в ее больших насмешливых глазах.

— Ваши предшественники были очень милыми людьми.

«Ну и стервоза! Столько едкости вложить в одну фразу!»

— Я слышал от Антонова много теплых слов в их адрес.

— Да. — В этом «да» ему послышались и горечь и сожаление. Но тут же, словно испугавшись проявленного сочувствия, заведующая спросила: — Господин Антонов не оставил намерения вычертить свое генеалогическое древо?

Как много ей удавалось выразить интонацией! В этих, казалось бы, бесстрастно сказанных словах «господин Антонов» слышались и ненависть ко всем неправедно разбогатевшим, и гнев из-за того, что они тратят бешеные деньги, чтобы потешить свое самолюбие, хвастаясь подлинными, а чаще мнимыми предками. А главное, в ее словах чувствовалась глубоко запрятанная горечь человека, обладающего интеллектом, знаниями, опытом и поставленного за черту бедности.

Нет, не было охоты у Фризе осаживать свою собеседницу. Он улыбнулся доброй, открытой улыбкой. Как улыбался, когда хотел понравиться женщине.

— Вы правы. Господин Антонов — человек упрямый. Не захотел отступать от задуманного. И прибег к моей помощи.

— Ну и отлично. — Исчерпав запас сарказма, заведующая еще раз деловито перебрала документы, которые принес ей Владимир, достала из стола несколько бланков.

— Заполните. Не забудьте указать номера телефонов — своего и господина Антонова. Ученого звания у вас нет?

— Кандидат юридических наук.

Заведующая оторвала взгляд от бумаги, подняла глаза. Фризе обнаружил, что они у нее серые.

— Батюшки! Обязательно укажите в анкете.

Поистине она была гением по части интонаций.

Заведующая выписала Владимиру пропуск — крохотный кусочек технического картона. Как показалось Фризе, она с удовольствием шлепнула печатью по его фотографии.

— С чего начнете? Кстати, меня зовут Таисия Игнатьевна.

— Начнем с начала. С тех же документов, которые заказывал Леонид Павлов.

Таисия Игнатьевна метнула на Фризе заинтересованный взгляд:

— Это несложно. Я подниму прошлые требования. Вам даже не придется перелистывать описи.

Заведующая поднялась со стула и легкой стремительной походкой удалилась в большую комнату, где на стеллажах громоздились пачки архивных дел и коробки с микрофильмами, доставленные из хранилища по заказам исследователей.

Таисия Игнатьевна оказалась высокой стройной женщиной. Длинная юбка из серой толстой шерсти скрывала ноги, но Фризе был уверен, что заведующая читальным залом прячет их напрасно.

Он быстро заполнил анкеты, прочитал и подписал инструкцию о правилах работы в архиве. Окинул взглядом читальный зал.

Почти все столы были заняты. Большинство посетителей сутулились, листая пожелтевшие страницы, сосредоточенно крутили пленки микрофильмов, вставленные в малоудобные громоздкие проекторы. Кое-кто из исследователей прилежно переписывал документы в свои тетрадки и блокноты.

В зале работал очень пожилой мужчина, довольно чудной по обличью. Две женщины неопределенного возраста вполне соответствовали представлению Фризе об архивных крысах. Одна из них, читая документы, смешно шевелила губами и постоянно кивала головой. Наверное, соглашалась со всем, что было в них изложено.

На столах рядом с дамами лежали горы папок.

Перещеголяла их в этом только молодая брюнетка, сидевшая рядом с Таисией Игнатьевной. Она время от времени выглядывала из-за нагромождения папок, словно солдат из окопа. И, как показалось Фризе, сочувственно ему улыбалась. А еще он подумал, что улыбчивая брюнетка наверняка могла бы порассказать ему о Лене Павлове. Приветливое миловидное личико и любопытные глаза говорили о том, что ей никогда не приходится страдать от отсутствия общения.

Мысленно Владимир занес ее в список посетительниц архива, с которыми следует поговорить в первую очередь.

ГЕНРИЕТТА

Заказанные Фризе материалы доставили из хранилища через два дня. Когда от стремительных каллиграфических записей, сделанных синодскими писцами, у Владимира зарябило в глазах, он, разузнав у заведующей, где находится буфет, отправился пить кофе. На лестнице его окликнули:

— Господин Фризе!

Оглянувшись, Владимир увидел брюнетку. Пробивавшиеся сквозь пыльное окно солнечные лучи эффектно высветили ее фигуру, облаченную в минимум одежды. Смотрелась молодая женщина вполне прилично. Про таких обычно говорят: «Все при ней».

— Вы спрашивали про буфет… Я как раз туда иду.

— Мне повезло.

Фризе подождал, пока брюнетка не спеша спустилась по ступеням.

— Генриетта. — Она протянула руку и дружески улыбнулась.

— Владимир.

— Владимир Петрович Фризе. Я слышала, как вы представлялись Таиске.

Они двинулись по узкому коридору, заставленному старинными, красного дерева, книжными шкафами. Шкафы были пустые и невольно наводили на мысль о мерзости запустения.

— У вас, Генриетта, прекрасный слух.

— Имеющий уши… — Она засмеялась. — А все — вредная Таиска. Посадила меня перед своими злыми очами. Только не думайте, что это большое удовольствие — слушать ее наставления новичкам.

— Отключаться не пробовали?

— Пробовала. Но когда приходит интересный мужчина… Вот и наша корчма.

— Салют, Алена! — поприветствовала новая знакомая Фризе худенькую, молодую буфетчицу. У буфетчицы было усталое, бледное лицо. А улыбка, которой она ответила на приветствие Генриетты, показалась Фризе неискренней.

Кроме сухонького старичка с породистым лицом и с румянцем на щеках, пившим чай с лимоном, других посетителей в буфете не было. Перед старичком лежала промасленная бумажка и на ней пирожок с капустой, от которого он отламывал кусочки и отправлял в рот.

— Привела тебе нового едока! — сообщила брюнетка буфетчице.

Владимир поздоровался, удостоившись лишь легкого кивка.

— Вам, Генриетта, как всегда?

— Да, радость моя. И кофе.

«Как всегда» означало четыре здоровенные сарделька. За них и за кофе Генриетта выложила довольно большую сумму, и Фризе подумал о том, что молодая исследовательница архива недостатка в средствах не испытывает.

— А вы что будете кушать? — спросила Алена. — У меня есть винегрет, тушеная капуста. Бутерброды.

— Черный кофе… — Владимир секунду поколебался. — И пару сарделек.

— Вид у вас вовсе не архивный, — сообщила ему новая знакомая, внимательно, без стеснения, рассматривая Владимира, подсевшего к ней за столик.

— Эго серьезный недостаток?

— Вы на меня не обижайтесь! Мелю все, что в голову взбредет. — Генриетта ловко содрала шкуру с сардельки, густо намазала ее горчицей и с аппетитом принялась за еду. Уже по острому запаху, от которого пощипывало в носу, можно было определить, что горчица — крепче не бывает! — Я с вашим предшественником подружилась. Приятный был меланхолик. И как старался!

— А с предшественницей?

— С Леной? С нашим братом, с женщинами, у меня дружба не вытанцовывается. Молодые все с претензиями. И жуть какие ревнивые. А со старушками общаться — тоска заедает. Так что я — специалист по сильному полу.

Она так ловко «ошкурила» еще одну сардельку что Фризе улыбнулся.

— Большая практика?

— Сардельки — мол слабость. Кстати, вы, наверное, голову ломаете — почему Таиска меня посадила рядом с собой? Не напрягайтесь по пустякам. Она бы с радостью не пустила меня и на порог архива. Дай ей волю. Видели, сколько на моем столе макулатуры? Таиска просто боится. Боится, что я вынесу какой-нибудь том под юбкой.

Отметив, что Владимир расправился только с одной сарделькой, а тарелку со второй отставил в сторону, Генриетта разочарованно бросила:

А едок-то вы слабосильный! — и подцепила вилкой отодвинутую сардельку. — Не возражаете?

— На здоровье! Может быть, вам еще парочку взять?

На иронию Генриетта внимания не обратила:

— Спасибо. На сегодня пяти хватит. А в будущем я не прочь принять и такой презент. Сардельки предпочитаю цветам.

Буфетчица поглядывала на Генриетту с неодобрением.

Покончив с последней сарделькой, брюнетка посмотрела на Фризе:

— Перекурим?

Вообще-то Фризе курил только трубку. Да и такое случалось не часто — когда была нужда над чем-то крепко поразмыслить или успокоиться. Фризе помогала сама процедура — неспешное, обстоятельное набивание трубки табаком, раскуривание. Наблюдение за тем, как плывут по комнате первые сизые колечки.

Но когда он уходил из дому, всегда опускал в карман пачку хороших сигарет. Владимир называл их «представительскими». Очень часто вовремя предложенная собеседнику сигарета помогала завязать с ним тесный контакт. Поэтому, согласно кивнув Генриетте, он достал из кармана «Кэмел».

Через пять минут они уже дымили в другом конце здания, на лестнице, идущей в полуподвальное помещение.

— И охота вам, Владимир Петрович, штаны в архиве просиживать? — поинтересовалась Генриетта, сделав несколько затяжек.

— Шеф попросил помочь. Я думаю, эта работа ненадолго.

— Странный у вас шеф. Заставлять кандидата юридических наук рыться в архивной пыли! Наша фирма уже давно предлагала Антонову досконально разобраться с его предками. И представить все нужные документы.

— А что за фирма?

— Русско-американское агентство «Наследники». Неужели не слыхали? Солидное учреждение.

— Не слышал. — Фризе удивился тому, что Антонов ни словом не обмолвился о том, что «Наследники» предлагали ему услуги.

— Честно говоря, Володя, — Генриетта придвинулась к Фризе поближе, перешла на шепот и состроила кислую гримасу, — фирма наша дрек мит пфеффер. Пять сотрудников-оболтусов. А рабочие лошадки — я и еще одна деваха. Но платят баксами. — Она приложила палец к губам. Фризе отметил — губы и палец у нее были красивыми.

— И что же вы ищете в архивах?

— Наследников. И вычерчиваем клиентам генеалогические древа. «Новые русские» большие охотники до титулов.

— Так вы и предков и титулы им придумываете?

— Секрет, молодой человек! — Она кокетливо склонила голову и заговорщицки посмотрела на Фризе из-под пушистых ресниц.

«Сколько же надо будет скормить ей сарделек, прежде чем я узнаю этот секрет? Да и вряд ли обойдешься походами в буфет».

ФАБРИКА РОДОСЛОВНЫХ

Генриетта любила не только свиные сардельки. Котлеты по-киевски, сыр рокфор, мороженое «Баскин-Роббинс» — перечисление можно было продолжать бесконечно — входили в список ее любимых блюд.

— Он, как давно я не ела пиццу с грибами! — вздыхала Генриетта, когда они проходили мимо знаменитой пиццерии на Тверской.

— Заглянем? — предлагал Фризе в надежде, что после двух-трех порций пиццы, которую он ненавидел, девушка начнет колоться и расскажет подробнее о своем русско-американском агентстве «Наследники». Но не тут-то было.

Расспрашивать впрямую Владимир опасался. Зачем выдавать свою заинтересованность? А осторожные наводящие вопросы Генриетта игнорировала. Она вообще умела прикидываться простушкой.

Один из немногих существовавших в прокуратуре друзей Фризе навел справки об агентстве «Наследники». Организовано агентство было несколько лет назад для оказания помощи российским гражданам в получении наследства, оставленного умершими в Америке и в Израиле родственниками. Но богатых родственников оказалось не очень много. И жили они, пользуясь своим богатством, подолгу. Не в пример россиянам.

Под угрозой финансового краха РААН — такова была аббревиатура агентства — перестроилось, его сотрудники стали оказывать помощь тем, кто решил восстановить свои исторические корни.

Никаких криминальных историй за РААН не числилось.

— Налоги, наверное, недоплачивают, — сказал приятель. — Только кто их сейчас платит?

Как оказалось, Генриетта любила не только вкусно поесть. Что, кстати, никак не сказывалось на достоинствах ее фигуры. Она любила и мужчин.

На третий день их вечерних прогулок вместо того, чтобы распрощаться с Фризе у станции метро «Парк культуры», девушка предложила:

— Садимся на троллейбус и едем ко мне. Я живу рядом со Старым Арбатом. Разносолов в холодильнике не держу, но бутылка «Бифитера» и тоник для хорошего человека найдутся.

Каким чудом сохранился этот двухэтажный дом рядом с высотным зданием МИДа, было непонятно. Облезлая штукатурка, ржавая крыша, покосившаяся дверь парадной — эти признаки упадка и запустения заставили Владимира пожалеть, что он принял приглашение. Он с тоской подумал о том бесприютстве, которое ждет его в Генриеттином обиталище. И ошибся.

Просторная двухкомнатная квартира недавно была отремонтирована. Прекрасная лепка на высоких потолках, белые зеркальные двери, старинная, из карельской березы, мебель… В спальне огромная картина — на черном фоне свекольное женское тело без головы.

I'pinc на несколько мгновений застыл перед творением безвестного авангардиста. Налюбовавшись вдоволь, философски изрек:

— Что ж! Голова не обязательна! — И получил легкий подзатыльник.

— Вова!

Как он не любил когда его называли Вовой! А также Вольдемаром, Вопиком! Готов был тут же взорваться. Но сейчас смолчал.

— О том, нужна ли даме голова, поговорим позже. Джин и тоник на кухне. — Генриетта показала на дверь. — В морозилке возьми лед. Есть хочешь?

Вопрос был излишним. Полчаса назад они съели по бифштексу в ресторане на Кропоткинской.

— А я должна принять душ. Не возражаешь, если я оденусь полегче? Не обращая внимания на то, что Фризе медлит отправиться на кухню за выпивкой, Генриетта сбросила с себя одежду. Платье повесила в шкаф, а крошечный комочек, составивший остальное, небрежно метнула на стул. Заметив что Фризе, не сдвинувшись с места, любуется ею, спросила:

— Может быть, хочешь поплескаться со мной? Ванна большая.

— Подожду, когда ты выйдешь из пены.

Ждать появления современной Афродиты пришлось довольно долго. Фризе удобно устроился на обитом штофом старинном диванчике, проигнорировав его хрупкость и с удовольствием, маленькими глотками пил джин с апельсиновым соком. Сок, как и тоник, он отыскал в просторном холодильнике на кухне.

Он прислушивался к шуму тугой струи, доносившемуся из ванной, и перед его мысленным взором возникала Генриетта, неторопливо подставляющая под эту струю упругое тело. Она не спешила, и Фризе на нее не сердился. Странно было бы видеть Генриетту, спокойную, даже величавую, торопливой.

С каждым глотком чудесного пойла настроение у Владимира улучшалось. Он прикрыл глаза и ощущал, как расслабляются мышцы и тело охватывает легкая истома. Как будто, пройдя километров тридцать под палящим солнцем, он прилег в тени на песчаном, поросшем можжевельником пригорке.

Наконец шум воды прекратился. Генриетта прошлепала босыми ногами в кухню. Спросила на ходу:

— Ты не уснул, приятель?

Фризе не ответил. Даже не открыл глаза. Бесконечно приятная лень одолела его. Может быть, он даже задремал на несколько минут.

А проснулся, услышав, как хозяйка ласково уговаривает кого-то на кухне:

— Ну что ты, дружочек? Не сердись, не сердись!

Владимир вскочил с дивана, неслышно подкрался к двери на кухню.

Генриетта, перепоясанная ярким махровым полотенцем, колдовала у сердито посвистывающей кофеварки. Увидев Фризе, улыбнулась:

— Решила взбодрить тебя кофейком.

…Среди ночи Владимир проснулся от того, что ему стало неуютно. Рука, еще недавно лежавшая на горячей груди Генриетты, обнимала прохладную подушку. Он приоткрыл глаза — в спальне девушки не было.

Фризе подождал немного, прислушиваясь. Потом встал. Накинул на себя махровый халат Генриетты и, осторожно ступая, отправился на поиски. Хозяйка отсутствовала. Ее не было ни на кухне, ни в ванной, ни в гостиной.

На всякий случай он заглянул даже в уборную. Пусто.

И только во время повторного осмотра гостиной обнаружил на журнальном столике маленькую кастрюльку, несколько ломтиков белого хлеба и яичную скорлупу на тарелке. Он подошел к дивану. Накрывшись пледом и подложив под голову крошечную подушку, на диване спала Генриетта.

Фризе поднял ее на руки и отнес в спальню. И подивился на то, какое горячее у девушки тело.

Рассвет с трудом пробивался в окна квартиры. Тень, отбрасываемая унылым небоскребом МИДа, создавала здесь, в старом московском дворике, атмосферу вечных сумерек. Часы показывали шесть, а в комнатах все еще стояла ночь.

— Я проснулась — ты только носом посапываешь. Как мой кофейный агрегат, — рассказывала Генриетта, положив голову на грудь Фризе. От ее черных волос исходил едва ощутимый запах миндаля.

Наконец-то Владимир убедился, что перед ним натуральная брюнетка. Без обмана.

— Так мне захотелось тебя опять соблазнить! Но пожалела, не стала будить. А чем можно погасить желание? Вот я и ударила по супчику.

— Умница. А почему ты такая горячая? Не заболела?

— Не обращай внимания! Я женщина с отклонениями. У меня температура всегда 38. Не веришь? Правда, правда! Доктора говорят: редко, но случается.

Некоторое время они лежали молча. Потом Генриетта спросила:

— Володя, почему бы тебе не обратиться в нашу фирму? Будешь моим клиентом.

У Фризе чуть не сорвалось с языка: «Я уже твой клиент».

— В РААН клиентом стал баран…

— Баранов у нас и без тебя хватает. Но зато какие породистые! Тонкорунные! Стричь их — одно удовольствие.

— Еще бы! А что ты такое говорила по поводу ложных генеалогических древ?

— Ничего такого я не говорила.

— Ну как же? Помнишь, в курилке?

— Все, что связано с вами, молодой человек, я хорошо помню. Я сказала тебе: мы вычерчиваем «новым русским» развесистые генеалогические древа.

Фризе засмеялся:

— Пока растет — дерево, когда перестает расти — древесина.

— Развесистые — не обязательно ложные. Просто — большие, — строго сказала Генриетта. Но не выдержала и тоже засмеялась. — Приходит к нам богатый человек. Всего у него в большом достатке. Даже вилла на Мальте. Нет только ветвистого генеалогического древа под стеклом, висящего на стене в кабинете. «Я чувствую, что во мне течет дворянская кровь — говорит пришелец. — А может быть, и княжеская. Чтобы вступить в дворянское собрание, нужны документы. А где их взять, если предков гноили и тюрьме, расстреливали, высылали? Помогите восстановить родословную. Кредит неограничен». Допустим, его фамилия Чубайс…

— Тс-с! «Нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок?»

— Ладно! Пусть это будет какой-нибудь безобидный Седлецкий. И он прекрасно знает, что никто из его предков никогда, даже за одним столом с дворянами не сидел. Но сказать об этом прямо ему воспитание не позволяет. А нам — деликатность. И, конечно, желание заработать большие бабки. Логично?

— Логично! — Владимир с удовольствием смотрел на Генриетту и думал о том, что красивым женщинам совсем не обязательно иметь хорошую родословную. Они как подарок судьбы. А у него было правило — от подарков судьбы никогда не отказываться.

— Мы заключаем с господином Седлецким договор. И начинаем носом землю рыть. Лопатим архивы и ежегодники типа «Вся Москва», «Весь Петербург». Просматриваем родословную книгу той губернии, откуда родом предки нашего клиента. Находим в шестом разряде Седлецких.

— Что за шестой разряд?

— В этой книге записаны древние благородные дворянские роды, которые могли доказать свою принадлежность к дворянскому сословию в течении ста лет до момента издания жалованной грамоты.

Генриетта посмотрела на Фризе с укоризной. Осудила за недостаточную эрудицию.

— Но наш клиент Седлецкий и Седлецкие из шестого разряда просто однофамильцы. Как же их состыковать? Навострил ушки?

— Еще как! Тайны Мадридского двора!

— Слушай дальше. Просеиваем обе ветви Седлецких — и высокородных дворян и мещан из рода нашего клиента. Если они не совсем уж захудалые, какой-нибудь след в архивах найдется. Например, дедушка нашего клиента был почетным гражданином Царского Села, а прадед — бухгалтером в товариществе «Жорж Борман», торговавшем какао. Тоже ведь не слабо? Но клиенту требуется дворянство. И вот… Теперь самое важное! Находим в обеих ветвях Седлецких, не связанных друг с другом никаким родством, людей с одинаковыми именами. Ра-а-а! Короткое замыкание! Искра!

Генриетта воодушевилась. Села, прислонившись к спинке кровати.

— Прапрадед нашего клиента — Иван Августович. Его отец Август был всего-навсего торговцем в лавке колониальных товаров в Екатеринбурге. Ну, не обязательно в Екатеринбурге. Допустим, в Москве. А Седлецкий Август из шестого разряда — предводитель дворянства в том же городе. Выдергиваем беспородного Ивана Августовича из его «торговой» веточки и пристыковываем к Августу — предводителю дворянства.

В конце концов этот предводитель может быть и не Августом, а Августином. Кто обращает внимание на такие мелочи? — усмехнулся Фризе.

— Впечатляет?

— В твоем изложении — очень. Ты просто прелесть. — Фризе потянулся к Генриегге и попытался уложить рядом. Но девушка оттолкнута его руку:

— Ты сомневаешься?

— Совсем немного. — Меньше всего сейчас хотелось Владимиру спорить. Намерения у него были другие. Но Генриетта крепко ухватилась за спинку кровати и ждала ответа. — Да ведь у предводителя дворянства могут быть и настоящие потомки! И ныне состоять в Дворянском собрании. Вот потеха, если они там встретятся нос к носу!

— Фирма дает гарантию! — гордо сказала девушка. — Мы прослеживаем судьбу каждого родственника. И только тогда выкладываем клиенту копии нужных ему документов. И чертим это самое древо! Ты, Вова, представить себе не можешь, какие интересные происходят казусы. Вместе с родословной клиент может получить в наследство какой-нибудь замок в Чехии.

— Даже так? — заинтересованно спросил Фризе. Но на этот раз Генриетта сама перешла в атаку.

Уже наступило утро, а они все еще были в постели.

Прижавшись к Владимиру горячим телом, девушка прошептала сонным голосом:

— Поспим сегодня подольше. Архив никуда от нас не денется.

— Поспим.

— Хочешь, мы и твоих предков найдем?

— Сам разберусь.

— Жаль.

— А часто вы наследствами занимаетесь?

— Редко. Иногда одна контора делает нам запросы.

— Что за контора?

— Не знаю. Они с начальством дела имеют.

Фризе не стал настаивать. Ему тоже до смерти хотелось спать.

ИСЧЕЗНУВШАЯ СТРАНИЦА

— Вы, Владимир Петрович, знаете, что у вас знаменитая фамилия? — сообщила ему вместо приветствия Таисия Игнатьевна. Произошло это на третий день его архивной эпопеи. — Я все думала — где мне она встречалась? И вспомнила.

— Очень интересно, — осторожно сказал Фризе. Больше всего он опасался, что Таиска раскопала какие-нибудь газетные публикации времен его службы в прокуратуре. Несколько успешных расследований сделали его на некоторое время любимым героем московских газет.

Генриетта многозначительно покашляла в своем бумажном окопе. На на секунду выглянула из-за рукописей. Показала Фризе язык.

— Да, Владимир Петрович, интересно. Дело, по-моему, связано с большим наследством. Я сейчас не могу сказать точно… — Заведующая наморщила лоб. — Кажется, в Петербурге. Нескольким братьям Фризе принадлежали до революции дома на Васильевском острове.

— Точно! — обрадовался Фризе. — Моему прадеду генерал-майору Владимиру Эдуардовичу и его братьям — Федору, Евгению, Константину и Александру. На Одиннадцатой линии. Дома с 64 по 72.

— Ничего себе! — откомментировала это сообщение в своем укрытии Генриетта.

Фризе оглянулся и увидел, что оказался в центре внимания всех архивных завсегдатаев. Обе бесцветные дамы неопределенного возраста разглядывали Владимира чрезвычайно внимательно. И в то же время с подозрением. Как будто они тоже претендовали на петербургскую недвижимость, а он был их конкурентом.

Породистый старичок, приложив ладонь к уху, прислушивался к разговору с откровенным сочувствием. Даже несколько студентов, всегда державшихся по отношению к архивным мышам — завсегдатаям — с плохо скрываемым высокомерием, не скрывали своего интереса.

Таисия Игнатьевна, почувствовав всеобщий интерес, понизила голос:

— Я так и подумала, что вы имеете отношение к тем Фризе. Очень рада. Мы еще поговорим об этом. Не будем сейчас мешать исследователям.

— Конечно, конечно! Потом говорим. А пока мне надлежит заняться чужими предками.

Он взял из шкафа — из своей ячейки — заказанные вчера папки и на секунду задержался у стола заведующей, высматривая свободное место для работы.

— Владимир Петрович, у вас есть близкие родственники? — тихо спросила Таисия Игнатьевна. И уточнила: — Носящие вашу фамилию?

— Нет. Как говорили в старину — я один как перст.

— Очень странно… Сдается мне, что у нас запрашивали справки для какого-то Фризе. И речь шла о наследстве.

Фризе сел за свободный столик и принялся листать очередную опись.

Сегодня это был перечень решений Святейшего Синода за 1912 год. Именно в этой этой описи, по словам банкира, его секретарь Павлов нашел первое упоминание об отце Никифоре Антонове. Время от Бремени Владимир отвлекался от своего скучного занятия и думал о том, что сказала заведующая читальным залом.

Почему о петербургских домовладельцах запрашивали московский архив? И кто запрашивал? Родители погибли в автокатастрофе уже много лет назад. В то время Таиска наверняка училась в школе и думать не думала, что ей придется губить свою молодость в архиве.

«В любом случае ее информация может оказаться полезной, — думал Фризе. — Если я покончу с предками Антонова и за то время не найду убийцу Павлова, у меня будет убедительный предлог задержаться в архиве».

Он и представить себе не мог, как скоро ему придется этим предлогом воспользоваться.

Владимир дважды перелистал сотни страниц, исписанных неизменно красивым, даже франтоватым почерком. По воле Синода священники уезжали в разные, иногда экзотические страны, возвращались оттуда на родину, получали путевые и подъемные. Синод предписывал, разрешал, воспрещал.

Предписывал, например, изъять почтовые открытки, на которых Христос целует в лоб Льва Толстого.

Воспрещал сообщать в газетах о самоубийствах, особенно о самоубийствах учащихся.

Заботился о перенесении останков русских воинов, погибших во время освобождения Болгарии, для погребения их в Шипкинском храме.

Постепенно Фризе стал забывать, что стул у него неудобный, болит с непривычки спина и устали глаза. События, о которых упоминалось в описи, увлекли его. О некоторых хотелось узнать поподробнее, проследить за судьбой какого-нибудь отца Питирима, посланного Синодом в королевство Сиам. Но сейчас ему требовался только отец Никифор, отправленный в Нью-Йорк.

Упоминания об отце Никифоре в перечне решений Синода не было.

А Леня Павлов радостно доложил своему шефу, что нашел запись о выдаче священнику Антонову путевого пособия для поездки в Америку и заказал само архивное дело.

Во всем этом следовало внимательно разобраться.

Фриза перелистал том в третий раз и обнаружил, что в чем не хватает одного листа. 485-го. Его вырезали бритвой или очень острым ножом, под корень. Так, что при беглом осмотре пропажу листа обнаружить было невозможно. Только в том случае, если исследователь стал бы сверять нумерацию.

«Без паники!» — Владимир подавил желание тут же подойти к заведующей читальным залом и потрясти перед нею получившим увечье томом. Подумал: «Архивным кротам и особенно кротихам незачем знать о моей находке. Или о потере? Перемолвлюсь только с Таиской».

Когда без десяти шесть Генриетта, освободив свой стол от рукописных залежей, поманила его на выход, Фризе сделал вид, что занят по горло. Брюнетка, не скрывая разочарования, ушла одна. Потом ушли гурьбой студенты. Читальный зал постепенно пустел и с уходом людей становился все более унылым и неприютным.

За столами продолжали работу лишь краснощекий старик и блондинка Зинаида. Впрочем, полной уверенности, работает или дремлет дедушка, у Владимира не было.

— Завидное трудолюбие! — Зинаида Александровна остановилась рядом с Фризе. Смотрела на него с улыбкой. — Наверное, вы переключились на своих предков? Чужих с таким рвением не ищут. Идете домой?

B этом вопросе ему послышалось совсем другое: «Проводите меня до дома?»

«Что-то новенькое, — подумал Владимир. — Наступают горячие денечки».

— Да. Только сдам папки Таисии Игнатьевне. Подождете меня у подъезда!

Но блондинка посчитала, что ожидание у подъезда для нее не приемлемо. Она гордо села у ближайшего к двери столика и демонстративно заскучала. На Фризе такие демонстрации действовали как холодный душ на озябшего кота.

И разговор с Таисией Игнатьевной о выдранной странице приходилось откладывать — Фризе не хотел никого посвящать в свое открытие никого, кроме заведующей. Но и терять время было обидно. Поэтому он сказал:

— Таисия Игнатьевна, не мог бы я позвонить вам вечером?

— Я нас заинтриговала?

Владимир и рассчитывал на то, что Таиска отнесет его желание переговорить насчет далеких предков.

— Заинтриговали.

Заведующая читальным залом оторвала листок перекидного календари и написала номер телефона. Почерку нее был такой же красивый, как и у писцов Святейшего Синода.

Покидая читальный зал вместе с блондинкой, Фризе чувствовал на себе неодобрительный взгляд Таиски.

Они прошли неблизкий путь от архива до Бульваров и теперь отдыхали. Пили кофе у метро «Кропоткинская». И смотрели на возродившийся из небытия Храм Христа Спасителя.

По дороге Зинаида исподволь, ненавязчиво пыталась расспросить Фризе об Антонове. О том, зачем ему понадобилось ворошить прошлое, искать своих предков? Владимира эти расспросы насторожили. Его спутница вполне могла удовлетворить свое любопытство еще месяц назад, у его предшественника. Генриетта доложила, что блондинка с весны не вылезает из архива.

— Владимир Петрович, я смотрю, как вы сутулитесь над архивными папками, и думаю: зачем это вам, известному частному детективу, кандидату юридических наук? — Зинаида изобразила на своем красивом лице печально-снисходительную улыбку. Вечером ее глаза казались темно-зелеными, хотя он мог спорить на что угодно, что днем они были васильковые.

Фризе чуть не поперхнулся кофе. Прощай, инкогнито! Такое признание означает, что его профессия не секрет ни для кого из работающих в архиве.

Наверное, Зинаида догадалась о том, что ее сообщение не вызвало у Фризе энтузиазма:

— Думаю, что в архиве никто не знает о вашей профессии. Уголовщина в газетах — мое хобби. Читаю их с ножницами в руках. Работаю над книгой «Уголовная хроника. День за днем. 1905 и 1995». Нечто похожее на «Сравнительные жизнеописания» у Плутарха. Фамилия Фризе попалась мне не меньше пяти раз. Это интересно?

— Все, что вы сейчас мне поведали, интересно.

Она рассмеялась. Смех у Зинаиды был веселым и искренним.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, господин хороший, — сказала Зинаида отсмеявшись.

— У обвиняемого нет аргументов в свою защиту. — Фризе поднял руки. — Мы будем гулять всю ночь напропалую или прикажете доставить вас домой?

По-моему, домой вы доставляете Генриетту. Шучу. Как-нибудь в другой раз, Владимир Петрович. — Она встала, быстро наклонилась и поцеловала Фризе в щеку. И легкими быстрыми шагами направилась к входу в метро.

«Что ж! Поеду на дачу, — подумал Фризе, провожая взглядом Зинаиду до тех пор, пока она не скрылась за прозрачными дверями метро. — Очищу легкие от бумажной пыли прошлого века. И выкупаюсь. Смою грехи».

Он позвонил домой. На всякий случай. Длинные гудки. Его любимая девушка Юля собиралась сегодня провести вечер у матери.

«Позвоню с дачи», — решил Владимир. И, не заезжая домой, отправился на Николину Гору.

НОЧНЫЕ ТЕНИ

— А теперь, старичок, двинемся ко мне! — Роман Савельев, известие в городе шоумен и сосед Фризе по даче, цепко ухватил Владимира за рукав рубашки. — Выпьем по лампадке «Московской» и возьмемся за пиво.

Спорить с Романом было бесполезно. Если у него возникла идея — важно какая: открыть казино, организовать кинофестиваль или устроить пирушку, — он осуществлял ее с завидной энергией.

Фризе смирился:

— Ладно, буржуй! Но только на полчасика.

— На полчасика! — Савельев заливисто и громко хохотнул. Проходившая мимо них по берегу молодая купальщица вздрогнула и обернулась.

— Не бойся, милая! Это меня приятель-сыщик так насмешил.

Наверное, девушка узнала шоумена — не проходило недели, чтобы он не мелькнул на экране телевизора, — и, оправившись от испуга, робко улыбнулась. Другие купальщики тоже поглядывали на приятелей с любопытством.

День выдался необычно жаркий. И обитатели Николиной Горы, приехавшие на свои дачи из душной Москвы, до позднего вечера смывали в реке столичную пыль и наслаждались прохладой. От нагревшейся за день воды поднимался пар. Легкий ветерок относил его к противоположному берегу и смешивал с белым клочковатым туманом.

Фризе и Савельев встретились здесь, на берегу, и накупались вдоволь до «гусиной кожи». А теперь совместное купание грозило закончиться долгим застольем.

Они стали медленно подниматься от реки в гору. К поселку. В домах уже засветились первые огоньки. Остро пахло картофельной ботвой, свежим сеном. И даже шашлыком.

Через чугунную калитку в высоком кирпичном заборе они вошли на участок. Две собаки — огромная черная догиня Нюрка и замурзанная пыльная болонка Ярд — с лаем кинулись к Савельеву. Догиня бестолкова прыгала вокруг хозяина, а Ярд с урчанием хватал его за пятки.

— Ну что, милые, соскучились?! Думали, что Ромка вас покинул? — Савельев потрепал собак. Каждой досталось ласк поровну. Фризе уже знал, что собаки очень ревнивые и бурно переживают, если кому-то уделят внимания побольше.

В стороне от дома молодые люди в немыслимо пестрых одеждах готовили на мангале шашлыки.

— Дуся! — крикнул Савельев так громко, что где-то за рекой отозвалосб эхо. — Собаки накормлены?

— Кормлены! — отозвался недовольный голос с ярко освещенной веранды.

— О! — Роман многозначительно взглянул на Фризе. — Дуся не в духе.

Дуся, красивая статная женщина лет сорока пяти, именовалась домоуправительнецей и на ней, как говорили в старину, держался дом. Она была и казначеем, и поваром, доктором и сиделкой, когда Савельев прибалевал. Дуся справлялась со всем. Однажды Фризе видел, как она печатала хозяину сценарий какого-то праздника, нещадно ругая его за неразборчивый почерк.

С женой Савельев был «во временном очередном разводе» и круглый год жил на даче.

Пестрые парни у мангала шумно приветствовали появление хозяина:

— Роман! Идите к нам! Шашлыки заждались! Сегодня — по-карски!

— Спасибо, милые! Сейчас решим пару вопросов с сыщиком и придем.

Когда они с Владимиром поднимались по лестнице на веранду, с крыши прыгнула на плечо Роману обезьяна. Она обняла его за шею, прижалась нежно, потом похлопала горячей лапой по щеке Фризе и, спрыгнув на ступеньки, загородила дорогу. Обезьянка хваталась за голову, строила уморительные рожи, вопила «у-у-у!» и все время показывала на веранду.

— Что, Бимбочка, Дуся сердится?

— У-у-у! — вопила Бимба и снова хваталась за голову.

Дусе было отчего сердиться. На веранде за огромным овальным столом расположились несколько мужчин и женщин. Фризе узнал только одну пару — пожилого, со злыми, пронзительными глазами режиссера и его жену — известную актрису.

— Ну, наконец-то! — воскликнул при виде Савельева седовласый старец, явно работавший под российского плейбоя. Он в этот момент разливал по рюмкам водку, и Владимир успел заметить, что рука у доморощенного плейбоя подрагивает.

— Вот молодчики, что приехали! — сладко пропел Роман. — Вот порадовали! — Он дружески расцеловался с каждым, потом обернулся к Фризе — А это мой друг, знаменитый сыщик. Не называю фамилию. Большой секрет! — Савельев приложил палец к губам. — Можете звать его просто Володя. Знакомься, старичок! — Он стал перечислять имена гостей.

Фризе сдержанно поклонился. Он не любил, когда Роман афишировал профессию, превозносил достоинства. Не раз говорил ему об этом.

Но таким уж был Роман Савельев. Экспансивный, восторженный, иногда любящий прихвастнуть и всегда очень добрый.

Дуся выкатила из кухни сервировочный столик с закусками.

— Явились, купальщики?! Я уж хотела ребят на реку посылать. Не дай Бог, ко дну пошли! — Тон у нее был ледяной. Вполне сошел бы для рекламы гренландских айсбергов.

— Не утонули, не утонули, миленькая! — в голосе Савельева проскользнули заискивающие нотки. — Ты уж попотчуй наших гостей как следует. Да пусть мальчишки шашлыков принесут. А мы с сыщиком на полчасика уединимся. Посекретничаем. Вы уж простите, ребята! — Хозяин обернулся к компании за столом: — Такое криминальное дело свалилось! Только моему дружочку Володьке по плечу.

Он обнял Фризе за талию и несколько раз незаметно ткнул большим пальцем под ребро. Ничего не оставалось, как многозначительно кивнуть…

— Только по-быстрому, Рома! — капризным голосом попросила одна из дам. Самая молодая и красивая.

— Обещаю, миленькая! Обещаю. Пошепчемся — и вольемся в ваш прекрасный коллектив.

Обезьянка схватила с тарелки свежепосоленный огурец.

— Да что ж ты, окаянная! — замахнулась на нее домоправительница.

Обезьяна запустила огурцом в режиссера со злыми глазами и, схватившись за голову, потешно закружилась по комнате.

Они поднялись на второй этаж, в просторный кабинет Савельева. Это было единственное место в доме, где царил порядок. Все остальные помещения огромной дачи наводили на мысль о безалаберности хозяина, о сибаритстве и пренебрежении к условностям.

Ни жена, ни домоправительница Дуся не могли победить умение Савельева создавать беспорядок. Хаос царил повсюду. Фризе чувствовал в этом нарочитость, но не мог понять ее природы. Ему казалось, что даже в облике дома — приземистого, разбухшего от нелепых пристроек и галерей, скрыт какой-то непонятный умысел — ведь внутри дача была спланирована на удивление удобно и рационально. Да и в облике самого Романа, в том, каким он подавал себя окружающим и каким был на самом деле, чувствовалась нарочитость.

Савельев сбросил с себя рубашку, достал из холодильника упаковку «Хейникен», бутылку «Московской».

— Жрать не хочешь?

— Кусок черного хлеба не помешает.

— Дуся! — завопил Савельев. _

— Рома, что ты орешь? — с укором поинтересовалась домоправительница, появившись через минуту. — Сам же звонков по всем комнатам наставил.

— Дусечка, забываю я про эти чертовы звонки. Да и живой голос приятнее слышать. И для потенции врачи рекомендуют кричать.

— Чего кричал?

— Володька черного хлеба хочет.

— И соленого огурчика, если можно, — добавил Фризе.

— Вы что, собираетесь здесь отсидеться? Роман, внизу серьезные люди собрались. Сам же и пригласил.

— Надоели они мне! Надоели. Каждый день одни и те же. Куда ни пойди, одна компания. Тусовщики!

— Хозяин — барин. — Домоправительница вздохнула. — Анатольев, кстати, сценарий тебе принес. Говорит — гвоздь сезона.

Они выпили не закусывая. Дуся с хлебом и огурцами поспела только к третьей.

Фризе и Савельев не были закадычными друзьями. Соседи по даче, симпатизирующие друг другу. Встречались от случая к случаю. Общих интересов — кроме того, чтобы приятно провести время — они не имели. Не были связаны деловыми отношениями. И это придавало их встречам особую прелесть.

— Вовка, мы с тобой должны поехать на кабана. Как только откроют охоту…

— Ну-ну! Который год ты поешь эту песенку, а ездишь с генералами.

Фризе хотел продолжить их традиционную пикировку, но Савельев вдруг стукнул ладонью по голове:

— Что я нынче купил Володька! Сейчас покажу.

Он легко вскочил с дивана, достал из шкафа коробку с яркой наклейкой. Владимир уже по этой картинке понял, что сейчас увидит.

В коробке был самый современный прибор ночного видения. Фризе видел точно такой же на специальной выставке в МВД.

— Вот! Знаешь, что за хреновина?

— Знаю.

— С ней мы на кабака и отправимся. Я тебе ее отдам. Не насовсем, не надейся. На охоту. Блеск! Да, сыщик? Да? Опробуем?

Роман погасил в кабинете свет. Осторожно, чтобы не привлекать внимание гостей на веранде, открыл окно и стал всматриваться через окуляры во тьму. Время от времени он отпускал короткие восхищенные замечания:

— Ни хрена себе! Ну блеск! Хорошо бы еще сквозь юбку показывал!

Насмотревшись, передал прибор Фризе:

— Позырь, старикан.

Видно было и вправду хорошо. Владимир оглядел сад. В мангале еще тлели угли. Лица у парней были усталые и злые. Рядом хозяйские собаки сосредоточенно грызли косточки.

Потом Фризе осмотрел дорогу.

Одинокий мужчина с кейсом шагал по обочине, время от времени спотыкаясь на недавно положенной щебенке. Владимиру почудилось, что он слышит хруст щебенки.

Па обочине стояла машина с погашенными огнями. Иномарка с утолщенным, словно обух топора, багажником. Скорее всего «Вольво» или «БМВ».

Рядом с машиной маячил мужчина. Наверное, кого-то ожидал, потому что все время вертел головой в разные стороны.

«А ведь он стоит рядом с моим домом, — подумал Владимир. — Может, кто-то ко мне в гости приехал?»

Он перевел окуляры на свой дом и замер. По узкому карнизу второго этажа уверенно двигался еще один мужчина. В считанные секунда он открыл окно, перекинул ногу через подоконник, потом подтянул вторую ногу и исчез в доме.

На окнах второго этажа датчиков тревожной сигнализации не было.

— Ну что, старикан, впечатляет? — поинтересовался Роман. — Клевая штуковина?

— Клевая! — прошептал Владимир. Испытывая непривычное для себя замешательство, он не мог оторвать взгляд от своего дома. Кто так ловко проник в него? Вор? Предупредить Романа, чтобы вызвал милицию? Мчаться к даче? Но это значит — опять схватка, а схватки не бывают без потерь. Даже если ему повезет и потери понесут злоумышленники — перспективы малоприятные.

За последние полтора года на его даче уже были две кровавые разборки.

А если это не воры, а какие-нибудь молодцы из спецслужб, получившие задание поближе познакомиться с частным сыщиком Фризе?

— Володька! Ты чего замер, как пойнтер перед кряквой? На любовный сюжет наткнулся?

— На воров. Кто-то залез в мою дачу. Через второй этаж.

— Ничего себе прикольчик! И ты стоишь как истукан?! — Савельев метнулся к стальному сейфу, ловко открыл дверцу — как будто всегда носил ключи от сейфа в кармане джинсов.

Утопленные в пазах, тускло блеснули пять или шесть ружей. Фризе хорошо знал хозяйский арсенал — время от времени они хвастались прут перед другом своими карабинами, бокфлинтами и штучными «тулками». А у Романа было даже самое современное помповое ружье. Его-то он и выхватил из сейфа. По легкому щелчку Владимир понял, что Савельев проверил, заряжено ли ружье.

— Хватит таращиться! Упустим!

В этот момент Фризе увидел, как незваный гость выбрался из окна. Стоя на выступе, он плавным движением потянул на себя раму. И тут же рука его резко дернулась. Наверное, с помощью лески он закрыл раму на шпингалет.

Работал пришелец четко и уверенно. И было в его повадке что-то кошачье. И страшное. Сделав несколько плавных шагов по выступу, мужчина исчез за углом.

Фризе опустил прибор ночного видения Одна деталь озадачила — его руки у «гостя» были свободам. Он ничего не вынес.

— Ушел.

— Тьфу! — Роман выругался и плюнул на китайский шелковый ковер. — Может, стукнем в ментовку?

— Нет!

Фризе внезапно подумало городской квартире. Там сегодня Юля. Одна. Что, если злоумышленники отправятся и туда? Через дверь, конечно, не войдут. А через окно? Стоит такая жара, что Юлька, несмотря на все запреты, наверняка его не закрыла.

— Роман, мне нужна машина. — Идти к себе на участок, открывать гараж, выводить «Вольво» он не хотел. Кто-то из налетчиков мог еще быть поблизости.

Савельев стоял с ружьем наперевес и внимательно смотрел на Владимира, ждал разъяснений.

— На ограбление не похоже. Он вылез с пустыми руками.

— Может, отключил сигнализацию и теперь они грузят твой скарб?

— Это невозможно. Ты же знаешь…

Роман кивнул. Был однажды случай, когда у него ночью кончилось все спиртное и он забрался на пустующую дачу Фризе. Благо знал, где отключить сигнализацию. И не справился с ней. Попал в милицию.

Фризе набрал номер домашнего телефона. Нестерпимо долго — бесконечно — в трубке звучали длинные гудки. Наконец он услышал сонный Юлькин голос:

— Ты, Володя?

— Я сейчас приеду. У тебя все окна закрыты?

Юля долго не отвечала. Потом пробормотала виновато:

— В спальне чуточку приоткрыто.

— Закрой как следует и проверь сигнализацию. Целую.

Он положил трубку.

— Кому ты насолил в последнее время?

— Роман, машину!

— Да что ты заладил — машину, машину! Не знаешь где стоит? Ключи на столе.

В это время дверь открылась и заглянула домоправительница. Услышав резкий голос хозяина и увидев у него в руках ружье, Дуся побледнела:

— Господи Иисусе! Вы что творите? Стреляться задумали?

— Ду-уся! — укоризненно бросил Савельев. — Что ты мелешь, милая! К Володьке на дачу забрались.

— Воры?

— Они нам не сообщили. Я сейчас Володьку в город отвезу. Куда он, пьяный, поедет на моей машине? Ее же каждый мент на трассе знает! Я мигом вернусь.

Роман вырвал у Фризе ключи, которые тот уже взял со стола и, кинув ружье на диван, решительно направился к двери.

— Господи! Ничего не пойму. К Володе на дачу залезли, а вы в город едете! Володя — пьяный, а ты как стеклышко?

— Поймешь, поймешь! — успокоил Дусю Савельев. — Не сегодня, так завтра до тебя дойдет.

— Так и поедешь с голым пузом?

— Так и поеду, — не оборачиваясь отозвался Роман. — А ты ружье в сейф поставь. А лучше пальни в гостей.

Через кухню они вышли в гараж. Осторожно, чтобы не привлечь внимание гостей, пирующих на веранде, выехали с участка. Молодых пестрых парней, час назад колдовавших над шашлыками, уже не было. Не видно видно и собак.

Когда они проезжали мимо дачи Фризе, Роман сбавил скорость.

В саду было тихо. Ни огонька, никаких других признаков присутствия человека. Калитка заперта. Не было и автомобиля, что стоял рядом с участком.

— Не будем проверять?

— Не будем. Скорее в город.

— А если полыхнет?

— А если мы здесь ночью нарвемся на засаду? И в Москву не попадем.

— Правильно. Юлька там одна.

Дорогой они не разговаривали. Роман гнал свою «Альфа-Ромео» очень умело и расчетливо. Стрелка спидометра то приближалась к ста пятидесяти, то дрожала на шестидесяти. На подъездах к постам ГАИ.

Савельев прекрасно знал дорогу и умел концентрироваться. Владимиру иногда казалось, что чем больше он выпьет, тем лучше водит машину

Пока ехали до города, Роман подал лишь одну реплику:

— Что ни говори старикан, техника — великое дело!

УЖЕ ГОРЯЧО!

Фризе попросил Савельева сделать пару кругов вблизи дома.

Огляделся.

Интуиция его не подвела. Когда они приблизились к дому во второй раз, из машины, припаркованной на улице, вышел мужчина в спортивных брюках и черной футболке. Легкой, пружинистой походкой, по-хозяйски пересек двор и скрылся в подъезде. Соседним с подъездом, в котором жил Фризе.

Владимир успел заметить, что за плечами у мужчины надет маленький рюкзачок — из тех модных, с которыми любят нынче щеголять студенты обоего пола.

Фризе готов был поклясться, что в машине остался еще один пассажир. Ему даже померещилась тень в салоне. Но на улице царил полумрак. Многие фонари не горели, а стекла в машине были тонированные.

— Ромка, этот мужик похож на моего «гостя». Проезжай мимо и за углом остановись.

Не сбавляя скорости, Савельев обогнул здание и в соседнем переулке остановил машину. Как заправский конспиратор, потушил огни. И только тогда спросил:

— Что будем делать, старикан?

— Возвращайся.

— Пойду с тобой.

— Рома!

— Черт бы тебя побрал, дурака гребаного! Допрыгаешься! У тебя даже пистолета с собой нет.

— Дома есть. Сейчас поднимусь, зажгу свет, разбужу Юльку. Никто и не подумает сунуться.

— Сразу позвони. — Савельев не собирался настаивать. Хорошо знал характер сыщика. — И возьми эту штуковину. — Он сунул Фризе прибор ночного видения. Владимир даже не заметил, как Роман прихватил его с собой.

— Спасибо.

— Пошел к черту!

Идти к себе домой Фризе не собирался.

Стараясь держаться поближе к стене, он добрался до ближайшего подъезда. Кодовый замок был сломан. Как, впрочем, и в других подъездах. Поднявшись пешком на несколько лестничных маршей, Владимир остановился у окна и надел окуляры ночного видения. Ему хотелось рассмотреть номера машины, на которой приехали непонятные люди. Но машина стояла далеко. А стекла на лестнице не мыли, наверное, с начала перестройки. Номер он не разглядел.

На лифте Фризе поднялся на четырнадцатый. Два последних этажа он опять шел пешком. Если незнакомец разгуливает по чердаку — а в этом Фризе не сомневался — незачем привлекать его внимание громыханием старого лифта.

Замки чердачной двери разворотили неумелые или пьяные руки. Работа бомжей. Сейчас, когда стояла теплая, без дождей погода они покинули чердаки и подвалы и ловят кайф у костров на окраинах Москвы. Или обретаются на подступах к вокзалам и вещевым рынкам. А как только похолодает, опять потянутся на зимовье в дома.

Бомж стал символом нашего времени.

На чердаке пахло дешевыми приторными духами. Фризе испугался — не занимается ли здесь любовью залетная парочка? Прислонившись к кирпичной трубе, он замер на несколько минут и осмотрелся. Ни шепота, ни шорoxa. И ни в одном углу не блеснули кошачьи глаза.

Он все стоял и стоял, надеясь получить хоть какой-нибудь знак чужого присутствия: хруст шлака под ботинком, скрип открываемого окна, запах сигареты. И не не получал.

Этот ночной гость с модным заплечным мешочком за спиной вполне мог оказаться припозднившимся обитателем дома. Мало ли стройных мужчин разгуливает по Москве мягкой звериной походкой с крохотным ранцем за спиной?

Ожидание затягивалось.

Фризе подумал о том, что ночной гость — если это злоумышленник — может попытаться проникнуть в его квартиру и через дверь. Возможно, сейчас он уже колдует над замком. Разве остановят профессионала хитроумные запоры?

Владимир готов был сорваться с места и бежать на помощь Юле, когда вдруг услышал, как на крыше громыхнуло кровельное железо.

Очень медленно, стараясь ступать неслышно, Фризе подошел к слуховому окну. Потрогал ступеньки короткой лестницы — не подведут ли? Ни одна из них не шелохнулась. Тогда он сделал несколько шагов вверх и выглянул на крышу.

Пришелец сидел совсем рядом. В пяти-шести метрах от слухового окна. Уперев ноги в кромку крыши, он заглядывал вниз.

Фризе понял: мужчина сидит как раз там, где двумя этажами ниже находятся окна его квартиры. Конец тонкого линя, прикрепленного к поясу гостя, был захлестнут вокруг каменного стояка вентиляции.

Первым побуждением стало желание броситься на неизвестного. Но Фризе сдержался. Получить пулю в лоб дело нехитрое. Следовало по крайней мере сравнять шансы. Подождать, пока злоумышленник начнет спуск.

Фризе ждал. И лихорадочно думал о том, что делать дальше?

Перерезать трос?

Это было бы убийством.

Подкрасться и попробовать оглушить?

Это было бы самоубийством.

То ли мужчина получил сигнал сообщника, то ли сам увидел, что путь свободен — он вдруг легко поднялся и встал спиной к пустоте. Подергал трос. Потом натянул его и исчез в темноте.

Когда Фризе заглянул вниз, «верхолаз» уже стоял на широком подоконнике и внимательно вглядывался в окно.

«Вот сволочь! — Волна гнева захлестнула Владимира. — Он же сейчас вломится к Юльке!»

«Верхолаз» неожиданно поднял голову. То ли услышал шорох, то ли почувствовал на себе взгляд. У сыщиков и убийц чувство опасности развито как у диких зверей. Скользнув взглядом по краю крыши, мужчина опустил голову и опять посмотрел в окно.

Фризе решил, что его не обнаружили. И ошибся.

Внизу послышались гулкие шаги, и из подворотни выбежал еще один мужчина. Задрав голову, он смотрел прямо на Фризе. А в следующее мгновение он уже прижался спиной к стене дома, достал из наплечной кобуры пистолет и начал целиться.

Досадуя на то, что позволил себя засечь, Фризе отполз от края.

«С двумя мне не справиться, — подумал он. — Отцепить трос, и пусть летит к чертовой матери?»

Но сделал совсем другое — уперся ногами в бортик крыши, ухватился за трос и рванул на себя.

Не смог одним движением руки послать на смерть человека, о котором ничего не знал.

По тому, как тяжело дернулся и напрягся трос, он понял, что «верхолаз» сорвался с подоконника.

Медленно, сантиметр за сантиметром, Фризе тянул на себя. Человек отчаянно сопротивлялся, но ухватиться ему было не за что. Фризе казалось — еще рывок, и он увидит голову «верхолаза».

Совсем негромкий и очень знакомый Владимиру хлопок раздался внизу. Сопротивление на другом конце троса прекратилось. Фризе по инерции еще пытался тянуть, пока наконец не осознал, что мертвец ему не нужен.

Он разжал ладони и напрягся в ожидании глухого удара об асфальт; Но трос выдержал.

…Фризе украдкой вышел из парадной. Перед домом не было ни души. Лишь в одном окне метались голубые всполохи — кто-то коротал ночь за телевизором.

Предутренний ветерок слегка раскачивал того, кто еще полчаса назад легкой и пружинящей походкой шел через двор.

«Как маятник», — подумал Фризе и с облегчением вздохнул, увидев, что убитый повис на уровне тринадцатого этажа. На этаж ниже его квартиры.

Он долго шагал по Садовому кольцу, выискивая какой-нибудь ларек, где можно было бы купить телефонный жетон. Но продавцы, к которым он обращался, лишь пожимали плечами.

Наконец ему повезло. Пожилой усатый армянин, торговавший спиртным, очертил широкой мясистой ладонью круг и добыл откуда-то из воздуха невесомый коричневатый кружочек. Словно фокусник на эстраде.

Фризе положил на прилавок пятитысячную купюру, но усач к ней не прикоснулся:

— Зачем обижаешь, дорогой?

— Жетон денег стоит.

— Тебе звонить надо? Тогда бери. Не надо звонить — отдай обратно. — Усы у армянина сердито топорщились, а глаза смеялись.

— Мне надо позвонить по двум номерам, — удивляясь своей наглости, сказал Фризе.

Продавец показал глазами на купюру. Владимиp спрятал ее в карман и тут же получил еще один жетон, добытый тем же самым способом. Он улыбнулся и покрепче зажал жетоны в ладони: «Как бы этот хитрец не вернул их туда, откуда получил».

Отойдя на несколько шагов от ларька, Фризе вдруг почувствовал, что напряжение отпустило. Он зевнул во весь рот. Потом еще и еще.

Сколько времени прошло с того момента, как он увидел чужака на своей даче? Наверное, несколько часов. Сейчас они казались ему одним мгновением.

Юля долго не отвечала, а когда подняла трубку, голос у нее был опять сонный. Фризе с облегчением подумал о том, что не очень напугал подругу своим первым звонком, если она опять заснула.

— Ты где, Володя? Я тебя жду, жду…

— Машина не завелась. Спи спокойно.

— Да? Как жаль, что ты не приедешь.

Потом он несколько раз набрал номер Романа Савельева. Трубку не снимали. «Старикан», наверное, сладко похрапывает во сне. Его умению моментально переключаться завидовали все друзья.

Владимиру тоже хотелось спать. Лечь где-нибудь на садовой скамейке и подремать минут двадцать. Благо ночь стояла теплая.

До Николиной Горы он ехал с частником. На старом расхлябанном «Москвиче». Молодой унылый водитель долго рядился, прежде чем согласиться везти за город. Трусил. Но желание подзаработать пересилило страх.

Парень гнал свою тарахтелку нервно и все время косился на Фризе, да поглядывал на пол и после каждого резкого торможения что-то запихивал ногой под сиденье. Владимир пригляделся: из-под сиденья торчал маленький топорик. Он все время норовил попасть под педаль акселератора.

«Дурачина, — подумал Фризе о водителе. — Придет нужда, не успеешь и выхватить».

Он вылез в самом начале поселка и к даче шел пешком. Вдоль реки. Перелез через забор. Открыл баню — ключ от нее всегда лежал под крыльцом и, подложив под голову пару душистых березовых веников, тут же уснул.

КОСТЯ РАНЕТ

Проснулся Фризе около полудня. С опаской выглянул из дверей бани. Дача стояла на месте. Целая и невредимая. Придирчивым взглядом он oглядел окна, двери. Никаких следов вчерашнего набега. Дом выглядел мирно и уютно. Когда Владимир проходил мимо дачи к калитке, то услышал, что там беспрерывно звонит телефон.

Пешком он добрался до почты. Сделал несколько звонков. Первый своему старому — еще со школы — приятелю Косте Ранету. Попросил его срочно приехать. Вообще-то фамилия у Кости была Иванов, а Ранетом его прозвали в школе за яркий румянец на щеках.

Костя был крупным специалистом по компьютерной технике и любителем-механиком, асом. Однажды он обнаружил мину, заложенную в машину Фризе. Правда, автомобиль все равно взорвали, но это уже совсем другая история.

Потом Владимир позвонил домой. Телефон не отвечал — Юля уже давно уехала. Третий звонок Фризе сделал Савельеву.

— Владимир Петрович, а Роман уехал. У него весь день нынче расписан. Просил узнать — все ли у вас в порядке?

— Все прекрасно, Дуся. Зер гут.

— Что, что? — не поняла домоправительница.

— Полный кайф, начальница.

— Ну и слава Богу.

Он вернулся на дачу. В который уже раз с любопытством оглядел дом «Не сгорела, не взорвалась, и слава Богу! — порадовался он. — Еще пол часика постоит, а там и Ранет приедет. Во всем разберется».

Фризе машинально присел на крыльцо, но тут же спохватился: «Поживем еще полчасика врозь, домик! Да и солнце тут слишком печет».

Минут пятнадцать он бесцельно слонялся по саду. Сорвал несколько начавших краснеть земляничин. Кислятина. Равнодушно прошел мимо маленькой спортивной площадки, на которой обычно проводил не меньше часа — поколачивал боксерскую грушу и отрабатывал удары ногой на чудовищно тяжелом цилиндре с песком. Заниматься спортом настроения у него не было.

Фризе присел на скамейку недалеко от веранды и неожиданно устыдился своей осторожности: «Трусоваты вы стали, Владимир Петрович! Ждете, когда Константин за вас опасную работу сделает».

Он встал, поднялся по ступенькам веранды и, прислонившись спиной к двери, устроился на полу, подставив лицо обжигающим лучам солнца.

В глубине дома, в столовой, с короткими интервалами продолжал трезвонить телефон.

«Костя-то со своей работой справится. А справлюсь ли я?»

Он наконец почувствовал, что способен сосредоточиться, и попытался расчетливо перебрать всех, кому он насолил в последнее время.

Прежде всего подумал о том, что кому-то стала известна его роль в разоблачении группы русских и чешских наркодельцов в Карловых Варах. Эта мысль подспудно точила его с того самого момента, когда на даче появились неизвестные.

Но главные участники чешской драмы погибли. И только полицейские, арестовавшие дельцов помельче, могли догадываться, что «архитектором» их удачи стал отдыхавший в санатории «Империал» частный детектив Владимир Фризе.

А про солидный приз, которым Владимир наградил себя за эту операцию, не знал никто.

И все же, все же! Присутствие среди отдыхающих в «Империале» хорошо известного детектива могло насторожить московских покровителей наркодельцов. И они… Что хотели сделать эти «они»? Уничтожить его? Проверить, не хранит ли Фризе свой валютный «приз» дома или на даче? Нашпиговать жилище жучками в надежде, что он проговорится?

Или нашпиговать его самого осколками взрывного устройства?

Вопросы, вопросы..

В последние месяцы он не вел никаких серьезных расследований, никому не прищемил хвост. Его финансовые дела позволяли не думать о заработках. Если он и брался выполнять задания некоторых клиентов, то лишь для того, чтобы не умереть со скуки. И не потерять профессиональных навыков.

Получалось, что кандидатов на роль мстителей не так уж и много.

Расследование, которое поручил ему Антонов, только-только началось. Никого еще не успел потревожить.

Фризе вспомнил про вырезанную из Описи страничку: «Так я и не позвонил Таисии Игнатьевне!»

Эта пропажа наводила на мысль о том, что кто-то хочет помешать ему рыться в архиве. Но если сопоставить события прошедшей ночи и исчезнувшую страницу, то поневоле приходит на ум любимое выражение газетчиков: «неадекватные события».

От малоприятных мыслей его отвлек знакомый мелодичный гудок автомобильного клаксона. Приехал Ранет.

Вместо приветствия Константин ткнул Фризе указательным пальцем под ребро:

— Все худеешь? До чего костляв!

Палец у Ранета был длинный и твердый. Тычок получился болезненным. Это означало, что Константин рад встрече с другом.

— И что же приключилось с тобой сегодня?

— Вчера.

Фризе подробно рассказал приятелю о ночных посетителях дачи. И ни слова о том, как развивались события в городе. Он не любил обременять Ранета подробностями.

— Сколько пробыл лазутчик в доме?

— Я не хронометрировал. Знал бы…

— Да ладно! Не заводись. Скажи хоть примерно.

— Минут пять-семь. — Владимир представил себе ночное бдение в доме Савельевa, распахнул окно. — Не больше десяти.

— Отлично. В какое окно он залез?

Фризе показал большое, на три створки, окно второго этажа. Там была спальня.

— Как он туда поднялся, ты, конечно, не знаешь?

— Наверное, брал лестницу. Она за домом.

— И ты, сыщик, не проверил, воспользовался он лестницей или нет?

— Крыльев я у него не заметил, — проворчал Фризе. Вместе они осмотрели лестницу. Никаких следов, никакого намека на то, что ее недавно использовали. И висела она, как показалось Владимиру, на том же самом месте, где и всегда.

— Ну что ж, я пойду тем же самым путем, — деловито сказал Ранет.

Они подставили лестницу к окну. Ранет проверил, крепки ли перекладины. Потом принес из машины чемоданчик с приборами. Он гордо называл этот чемоданчик «ранет-дипломат».

Константин еще раз обошел вокруг лестницы, потряс ее и с виноватым видом попросил:

— Длинный, ты меня не подстрахуешь?

— Боишься уронить свои приборы?

— Я боюсь высоты.

— Да какая здесь высота? От силы метров пять.

— Ты чего, тупой? Я боюсь любой высоты.

И тут Фризе вспомнил, что в школьные годы безжалостные сверстннки, потешаясь над Ранетом, старались затащить его на балкон или прижать к перилам Крымского моста.

— Ранетушка! Я думал, у тебя это прошло. Как и все детские болезни!

— Все остальные — прошли! — огрызнулся Константин. — А эта осталась. Так подстрахуешь?

— Как? Если мы встанем вдвоем на лестницу, она сломается. — Внезапно ему пришла в голову идея. — Ты держись покрепче и залезай без чемодана. Я тебе его подам.

Ранет забирался медленно. Судорожно хватался за перекладины, острожно подтягивал ноги. Глаза у него были закрыты. Если бы Фризе, подавив в себе желание рассмеяться, не предупредил его, Ранет стукнулся бы головой о стену. Владимиру показалось, что и окно Константин открывал с закрытыми глазами. Когда он перебрался через подоконник, Фризе передал чемодан.

— Ну вот. Теперь порядок! — улыбнулся Костя. — Не так и страшно. А ты спускайся, Длинный, и жди.

Лоб у Ранета был в мелких бисеринках пота.

— Кстати, дом на охране?

— Да.

— Код? Или надо звонить в милицию?

— Код.

— С кодом я разберусь, — пообещал повеселевший Константин и захлопнул перед носом Фризе окно.

— Моя помощь не нужна?

Ранет даже не обернулся.

Фризе спустился с лестницы и устроился на крыльце веранды. И опять прислонился спиной к двери.

Он вздрогнул от неожиданности, когда Костя постучал в эту дверь. Одной рукой Ранет прижимал к стеклу лист бумаги, на котором было написано синим фломастером: «Проверено. Мин нет!» В другой — держал огромный бутерброд с ветчиной. Глядя на розовые пластины ветчины, Фризе почувствовал, как он голоден.

— Все в порядке?

Ранет самодовольно кивнул.

— Открывай!

— М-м! — Константин покачал головой и показал бутерброд, давая понять, что откроет только после того, как справится с едой.

— Кончай издеваться! — Фризе дернул дверь. Она оказалась открытой! Ранет уже успел незаметно отодвинуть запор.

На веранде пахло кофе.

«Наверное, я задремал на полчасика, — подумал Владимир. — Не мог же Ранет так быстро со всем справиться?»

— Ну что? Чисто?

— Кое-что подвернулось под руку. Забыл, с кем имеешь дело?

— Ты, Костя, самый лучший! Что нашел?

— Жучки. Одни жучки. Даже в спальне. Кому-то интересно, о чем ты говоришь во сне.

— Показывай!

— Может, сначала попьем кофейку? Я зарядил кофеварку.

— С каких это пор ты стал пить кофе?

Сколько знал Владимир приятеля, тот употреблял только чай. И готовил его мастерски.

— Я теперь пью и спиртное! — похвастался Константин. — Американские врачи провели исследование — небольшая ежедневная доза спиртного снижает опасность инфаркта. Слышал? А кофе я стал пить потому, что сконструировал суперкофеварку. Ока заряжается на сутки и выдает по чашке с кофе-эспрессо через каждые два часа. Если найду толкового предпринимателя — стану миллионером.

— Сколько у тебя новостей!

— Да, Длинный. Ты редко со мной общаешься. Помнишь стихи Симонова: «Был у меня хороший друг — куда уж лучше быть, — да все, бывало, недосуг нам с ним поговорить…»

— Ты прав, Кулибин. После завтрака услышишь мое покаяние. А сейчас покажи, что нашел.

— Не спеши. Я же их не снял.

Жучки сидели в телефонной трубке, в ночнике у кровати, в диване. И даже на кухне — в поддоне газовой плиты. Не было только на веранде. Поэтому Ранет и не пускал Фризе в дом. Держал в дверях.

— Современные штуковины. Дальность приема до полутора километров. Кто-нибудь сидит в машине на шоссе и слушает.

— Или на одной из соседних дач, — буркнул Фризе.

— Всех этих «или» не сосчитать. Многовариантно. Что будем делать?

— Оставим на месте.

— Я так и подумал. А это значит — в доме рот раскрывать не положено. Моя популярность растет. Особенно в некоторых сферах.

— Позавтракаем в саду. Ты, Кулибин, заслужил хорошую котлету по-киевски.

— Не забудь коньяк!

— Ты становишься пьяницей?

— Пс-с-с! — отмахнулся Костя. — Что за дела?! Рюмашку…

— Прекрасно! — обрадовался Фризе. — Можешь не продолжать.

Примолкший было телефон опять зазвонил. Фризе прошел в гостиную, поднял трубку.

— Наконец-то! — Голос у Юли был тревожный. — Ты почему не подходишь к телефону?

— А чего к нему подходить? Это первый звонок за все утро. — Владимир чувствовал себя погано, но сказать правды сейчас не мог. Не имел права.

— Да-а? — В этом «да-а?» было и удивление, и сомнение, и даже обида. Фризе рассмеялся.

— Ты чего веселишься?

— Я всегда радуюсь, когда слышу твой голос.

— Правда? — оттаяла Юля. И тут же сказала зловещим шепотом: — А здесь смертоубийство. Налет на Сорина.

Сорин, один из самых знаменитых московских брокеров, занимал апартаменты под квартирой Фризе.

— И что же с Сориным?

— Жив-здоров. А киллера нашли мертвым. Висел на веревке рядом с окнами. Ой, Володя, я как подумаю, что он мимо меня спускался — жуть берет! Да, кстати, тебя следователь спрашивал. Хотел поговорить. Teлефон оставил.

— Ты спала и ничего не видела?

— Спала! Ты мне дважды интересный сон спугнул.

— Эротический?

— О-очень! Если честно — после твоего звонка я сразу уснула. A то… Бр-р! Взглянула бы в окно, а там рожа в маске.

Этого Владимир больше всего и боялся.

— Киллер был в маске?

— Наверное. Они же всегда в масках идут на дело. Ты меня больше в одиночестве не оставляй, ладно.

— Договорились. Ты откуда звонишь?

— Из дома. Я на часок в университет заглянула и — домой. Ты когда приедешь?

— К вечеру. А ты не оставляй окна нараспашку.

Юля промолчала.

— И не открывай никому дверь. Ни следователю, ни прокурору. Ни самому президенту.

Фризе положил трубку.

Завтракали они с Константином в садовой беседке.

— И в городе неприятности? — спросил Ранет. — Я слышал твой разговор с Бертой.

— Берта уже год живет в Швейцарии. Как видишь, у меня тоже есть новости.

— Дела! — Костя выглядел обескураженным. — Я думал, вы никогда не расстанетесь. Такая девушка! И ты не попытался ее сохранить?

— Для этого надо было отправиться вслед за ней.

— Понятно. О каких же киллерах говорила твоя новая подруга?

Фризе передал приятелю все, что услышал от Юли.

Несколько минут Ранет молчал. С наслаждением пил кофе. Владимир поглядывал на него с улыбкой. Он никак не мог привыкнуть к тому, что Константин, возведя чаепитие в разряд шаманства, вдруг переключился на презираемый ранее напиток. И еще коньяк!

— Знаешь, Длинный, за всеми этими форс мажорными обстоятельствами — Ранет кивнул на дом, — торчат большие уши. Очень большие. Такая техника, которую подсунули тебе, среднему мафиози не под силу. Жучки — наводная часть. Чтобы их обслуживать — и здесь, и в городе, — необходимо серьезное техническое обеспечение.

Владимир подивился проницательности друга. Надо же! Моментально связал события на даче с тем, что произошло в Москве.

— Не собираюсь тебя расспрашивать, но это и кроту ясно — ты насолил властям предержащим. — Ранет нахмурился и покачал головой. — Нет, маловероятно! Это сколько же надо соли высыпать им на хвост, чтобы они пошли ради тебя на такие расходы?

— Ранет, а у тебя нет приборчика, который подсказал бы, куда утекает информация через жучки? Или ты кроме суперкофеварок ничем сейчас не занимаешься?

— Никто такой задачи передо мной не ставил, — серьезно отозвался Константин. — Но если тебя это интересует, можно прикинуть.

Ранет нахмурил лоб, и взгляд у него стал рассеянным. Словно он уже начал подыскивать подходящий вариант решения задачи. Наконец морщины на лбу разгладились.

— А что касается кофеварки, увидев ее, ты поймешь — это прибор двадцать первого века.

От рюмки коньяка Ранет заметно опьянел. Глаза у него посоловели, сузились, как у китайца.

— Знаешь, Длинный, я тебя всегда осуждал за то, что ты возишься со всяким отребьем. — Вальяжно развалившись в плетеном кресле, Константин с удовольствием подставлял лицо солнцу. Казалось, что он вот-вот замурлыкает. — Рискуешь жизнью, не спишь ночами. А теперь я тебя одобряю. Интересно живешь, старик! Не корпишь над всякими тангенсами. Не изобретаешь кофеварки.

— А я готов подыскать себе что-нибудь поспокойнее. Поуютней. Наверное, старею?

— Нет! — погрозил ему пальцем Костя. — И не думай! Открыли на тебя охоту, ты и заскулил!

— Не заскулил. И еще не известно, открыли охоту или нет? Может быть их интересуют только мои разговоры.

— Заскулил! Ты, старик, классный сыщик. А их мы все равно перехитрим.

— Ранет, да ты напился, свинтус! С одной рюмки! Пойдем-ка на речку искупаемся.

— Нет! Хочу спать.

— Пойдем в дом.

— Там запишут мой храп. А потом по храпу отыщут. Устрой меня в бане.

Фризе принес в баню наматрасник и уложил на него приятеля. Под голову сунул ему те же веники, на которых спал сам.

Костя проспал всего час. Он и правда похрапывал, даже разговаривал во сне. А проснувшись, выглядел свежим и абсолютно трезвым. Иначе и быть не могло — дозу-то принял цыплячью.

— Я тут подумал, Длинный, над твоей просьбой. Есть идея.

— Надо же — подумал! От твоего храпа цветы завяли.

— Знаешь, дружище, — не обратив внимания на подначку, продолжал Константин. — Вопрос решается элементарно. Двойной контур!

— Двойной контур? Контур чего?

— Не торопись. Я должен все просчитать. Не обещаю очень скоро, но думаю, дня через три-четыре тебя порадую. Ты в город едешь?

Из Николиной Горы они уезжали одновременно. Каждый на своей машине.

ВИЗИТ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Звали следователя Юрий Борисович Колобов Он прошел вслед за Фризе в кабинет, осторожно ступая по полу, словно боялся поцарапать паркет модными туфлями из крокодиловой кожи.

«На миллион тянут», — машинально отметил Владимир.

И еще он обратил внимание на то, что от Колобова пахнет хорошим одеколоном, а черная джинсовая рубашка прекрасной выделки. Не иначе как от хорошего кутюрье.

Они сели друг против друга в глубокие кожаные кресла. Следователь не спеша оглядел книжные шкафы, картины, коллекцию холодного оружия на стенах и, наконец, остановил свои черные с золотистыми точечками глаза на хозяине.

— Значит, вы и есть Фризе Владимир Петрович?

— Нужен паспорт?

— Нет. А на лицензию частного детектива я бы взглянуть не отказался.

— Пожалуйста. — Владимир достал лицензию и разрешение на оружие из нагрудного кармана рубашки. Протянул следователю. Ожидая гостя, он заранее приготовил документы.

— Наверное, вы захотите взглянуть и на пистолет?

Колобов поднял глаза от документов и с интересом уставился на Фризе. Владимиру пришла в голову чудная мысль: если у следователя имеется собака — то это непременно боксер. Уж очень похож Юрий Борисович на молодого, еще не обрюзгшего боксера. Такие же брыли, чуть приплюсЛ тый нос, плотоядная нижняя губа. И настороженный взгляд.

— Пистолет не понадобится.

Следователь быстро-быстро пробарабанил ладонью по подлокотнику кресла. И Фризе снова подумало собаках. Так залихватски стучит по полу своим коротким хвостом эрдельтерьер.

— Мы нашли пулю. Скорее всего это «беретта». И, как всегда бывает в таких случаях, в центральном пулехранилище данных нет. Так что ваш «макаров» вне подозрений. Но может быть, у вас есть еще и «беретта»? — он так и впился взглядом в лицо Владимира.

— «Беретты» у меня нет. Есть охотничьи ружья, карабин. Но их храню на даче.

Колобов понимающе кивнул. Скорее всего, собираясь с визитом, он поинтересовался у коллег, что собой представляет бывший следователь районной прокуратуры Фризе. И услышал несколько баек про то, как тот расправился у себя ка даче с целой оравой бандитов.

— Убитый, наверное, пытался залезть в квартиру предпринимателя Сорина. Вы слышали — несколько месяцев назад на него уже наезжали, взорвали автомобиль.

— Еще как слышал. У нас во всем доме стекла вылетели.

— Сорин клянется, что в киллера не стрелял. Даже не видел его. Мы проверили — у бизнесмена имеется помповое ружье да газовый пистолет. Во всяком случае, это оружие зарегистрировано. Тогда кто убил?

Колобов опять выдал барабанную дробь по креслу и повторил:

— Кто убил?

«Ты следователь, тебе и карты в руки», — внутренне улыбнулся Фризе.

— Знаете, что показалось странным? Почему Сорин назвал убитого киллером? Почему? У него ведь и оружия никакого не было. Нашли в карманах несколько жучков. — Юрий Борисович опять внимательно разглядывал лицо Владимира.

— Вы спросили у Сорина?

— Успеется. У меня такая привычка — накапливать странности. Накапливаю. А потом анализирую.

— И на поверку выходит, что это вовсе не странности?

— Да! — с воодушевлением воскликнул Колобов. — Вы понимаете, что я имею в виду?

— Может быть. У Сорина много конкурентов?

— Имеются, — без особого энтузиазма признал следователь и тут же заговорил о другом: — Спускался этот «альпинист» с крыши. Да? Первая квартира на его пути — сто сороковая. Две старушки квартирантки смотрели телевизор. «Альпиниста» не видели? И слава Богу! Кстати, чего они там ночью нашли интересного? Эротическое шоу? Вы этой ночью телек не смотрели?

— Нет.

— Ладно. Идем дальше. Следующая квартира пустует. Евроремонт. Я проверил — ночью там никого не было. Двери стальные. И главное — даже пустующая квартира поставлена на милицейскую охрану. А потом квартира ваша! И вы ночевали на даче. Да?

— Да!

— Значит, оставили Юлию Паршину в одиночестве. Юлию Орестовну… Какое красивое отчество! Она тоже ничего не слышала. Молодая. Спит хорошо. Это ваша сестра?

— Любовница.

Следователь смущенно покашлял и уставился на коллекцию сабель и кинжалов. Кинжалы ему помогли.

— Вы знаете, Владимир Петрович, теперь стали придираться даже таким прекрасным коллекциям, как ваша. Не важно, что произведения искусства, древности. Требуют регистрировать!

— Они у меня зарегистрированы. Все, до последнего стилета.

— Прекрасно. Законно. И очень красиво. Очень. — Колобов опять взглянул на Фризе. — А у вас не возникала мысль, что этот человек, — следователь покосился на окно, — хотел добраться до ваших ценностей?

— Возникала. Но моя… — Из окаянства он хотел сказать «любовница», просто чтобы посмотреть на реакцию следователя. Но удержался. — Моя любимая девушка доложила: в квартиру никто не пытался проникнуть. У вас другая версия?

— Версия! Скажете! Если бы у нас имелась версия!

Минуты полторы Колобов молчал. Внимательно разглядывал картины. Фризе подумал о том, что у следователя есть какие-то сомнения, которыми он хотел бы с ним поделиться. И теперь решает — стоит ли? А может быть, ждет, не поделится ли своими гипотезами собеседник?

— Скажи мне: к кому он лез, и я скажу, кто стрелял? — пошутил Владимир. Молчание гостя тяготило его.

— Не так все просто, коллега. Не так все просто!

— А мысль о том, что стрелял сообщник, вам, наверное, тоже приходила в голову?

— Вот! — Колобов оживился. — Я сижу и думаю, почему опытный сыщик не выдвинет такую версию?! А он взял и выдвинул!

— Никаких версий я не выдвигал. Следствие ведете вы. Знаю по своему опыту — не любит наш брат подсказок.

— Не скромничайте, не скромничайте!

Привычка Колобова повторять фразы раздражала Владимира, но он старался ничем не показать этого. Ему было важно создать у следователя впечатление, что он готов поделиться любой информацией, любой догадкой.

— Версию с сообщником мы отрабатываем, — продолжал Колобов. На чердаке служебную собаку пускали. Она попетляла там и вывела проводника во двор. Через первый подъезд. И легла. Дальше — ни шагу. Гильзы на чердаке не нашли. И, судя по раневому отверстию, стреляли из дома. Или снизу, со двора.

— А личность убитого?

— Надежды на идентификацию мало. Ни документов ни личных вещей в карманах. Покажем портрет по телевидению в передаче «Петровка 38». Но, сами понимаете… Кстати, не хотите взглянуть? — Следователь протянул Фризе фотографию.

Широкое простоватое лицо, большой рот и маленький, с глубоко вырезанными ноздрями, нос. Зачесанные назад прямые волосы. Убитому, наверное, не было и тридцати. Внешне он никак не подходил под категорию «быков», из которых мафия вербует наемных убийц. Так, ничем не примечательная серенькая личность.

Владимир поймал себя на мысли, что лицо убитого совсем не согласуется с общим обликом человека, которого он увидел в прибор ночного видения на своей даче. Быстрого, эластичного, с мягкой кошачьей повадкой.

— Его лицо мне не знакомо.

— Есть еще одна деталь. — Колобов достал вторую карточку.

Это была фотография правой руки с небольшой аккуратной татуировкой на тыльной стороне ладони. В щите — крест. В центре креста — круг в обрамлении двух восьмиугольников. Над щитом три буквы: «SOL». И над ним корона.

— В зоне таких татуировок не найдешь. Если только я не упустил чего-то. Нынче там столько новшеств — не уследишь!

— Вы правы, наколка не похожа на воровскую, — подтвердил Фризе, внимательно разглядывая рисунок. Вернув его следователю, он спросил:

— А эти жучки не могут подсказать, откуда ветер дует?

— Что вы имеете в виду?

— Человек или организация, задумавшая установить жучки в квартире конкурента, наверное, должны быть очень богатыми?

— Организация?

Я имею в виду крупную финансово-промышленную компанию, банк, завод. Какой-нибудь «Логоваз», например. Или «МММ»… Или органы правопорядка.

— «МММ» лопнул! — сообщил Колобов. Как будто в России еще остался хоть один человек, не знавший про это.

Фризе рассмеялся:

— Мало ли у нас в Москве богатых учреждений? Я однажды был на выставке охранной техники, видел много подслушивающих устройств. Дорогие штучки.

— Да, дорогие, — согласился Юрий Борисович. — Не так дорога техника, как организация прослушивания. Но все дело в том, что Сорин никакими особыми секретами, которые бы интересовали конкурентов, не обладает. Конкурентам незачем на него тратиться.

— Как утверждает господин Сорин.

— Да. Да! Как утверждает господин Сорин.

ЮЛЯ

Прежде всего следовало вывести из опасной зоны Юлю. И как можно скорее. Неудача с жучками не остановит людей, проявивших такой пристальный интерес к его персоне.

«Если они лишились возможности слушать мои разговоры, — подумал Фризе — не взбредет ли им в голову дурная идея заткнуть мне рот навечно? Ну уж, дудки! Бог не выдаст, свинья не съест. Вот только отправлю Юльку к матери».

Владимир чувствовал, что его все больше и больше охватывает состояние охотничьего азарта. Так бывало в минуты опасности — он ощущал необыкновенный прилив энергии, голова становилась ясной, восприятие обостренным. Одна всепоглощающая мысль овладевала им — действовать. Действовать немедленно. Иногда ему казалось, что погасить этот порыв можно лишь одним способом: вскочить на коня и скакать, скакать… коня у Фризе не было. Да если бы и был — по Садовому кольцу далеко не ускачешь.

— Володя, мы останемся в городе? — прервала его галопирующие мысли Юля. — Или съездим на дачу? Выкупаемся. — В глазах девушки застыл вопрос: «Неужели тебе меня не жаль? Совсем забыл свою любимую».

Фризе рассмеялся.

— Я такая смешная?

Он притянул Юлю к себе. Обнял. Подумал: «И угораздило же вас, Владимир Петрович, закрутить роман с такой сыроежкой?!»

— Поедем на дачу? Да?

— Хоть на Багамские острова.

— Хорошо бы! — серьезно отозвалась Юля и вздохнула. — Только у некоторых пай-девочек экзамены.

— Багамы и Гаваи отменяются. Едем на дачу.

— Прямо сейчас? — Юля решила ковать железо, пока горячо.

— Как только соберешься. Хорошим ужином угостишь?

— Еще каким хорошим!

Пока Юля готовила ужин, Фризе решил позвонить Таиске. Наверно, она уже дома. Вот только не занята ли на кухне, как Юля? У заведующей, наверное, семья, дети, сердитый муж, вернувшийся с работы голодным».

«А, была не была!» — решил Владимир и набрал номер.

Голос мужчины, поднявшего трубку, оказался и в правду, неласковым. Не ответив на приветствие, мужчина спросил:

— Вам кого?

— Таисию Игнатьевну.

— Кто спрашивает?

«Наверняка муж, — решил Владимир. — И очень ревнивый».

В трубке раздался грохот — так бывает, когда ее не слишком осторожно кладут на стол. Фризе услышал, как мужчина крикнул:

— Таиска! Тебя какой-то Фризе.

Оказывается, дома Таисию Игнатьевну величали так же, как звала ее Генриетта. Только брюнетка осмеливалась делать это лишь за глаза.

— Добрый вечер, Владимир Петрович. — Голос у заведующей был чуточку хрипловатый. — Что-то вас сегодня не было было. Не захворали?

— Отвлекли личные дела. Я вам не помешал?

— Не беспокойтесь. Я еще не села за свою диссертацию. Вы что-то выясняли со своими девушками?

— Я бы не стал из-за них вас тревожить. — Фризе с удивлением подумал о том, что в наше дурацкое время находятся люди, пишущие диссертации. Добиваться ученого звания, чтобы получать зарплату ниже прожиточного минимума, казалось ему сюрреализмом. Но, оказывается, сохранились люди, которые жили не только днем текущим.

— Вчера, просматривая Опись решений Синода за 1912 год, я обнаружил вырванный лист…

— К сожалению, и такое у нас бывает.

— А месяц назад, когда в читальном зале работал Леонид Павлов, этот лист был целехонек. Павлов нашел в Описи ссылку на Никифора Антонова. Теперь она отсутствует. Вывод очевиден, Таисия Игнатьевна — вырвали именно тот лист, на котором была ссылка.

Таиска молчала не меньше минуты. Если бы Фризе не слышал ее учащенное дыхание, то решил, что она положила трубку. И ушла строчить свою диссертацию.

— Павлов этот листок и вырвал, — наконец сказала Таиска. — Чтобы принести вашему банкиру документальное свидетельство.

— И за такое кощунство кто-то из архивариусов его прикончил?

— Да уж, руки бы я вам всем пообломала! — пообещала Таиска. — Всем архивным ворам. Надо еще взглянуть, цела ли папка с делом Антонова. Я хорошо помню, что приносила ее Павлову. Долго пришлось искать, поэтому и запомнила.

— В Описи, рядом с упоминанием об Антонове, поставлен штамп «Присоединено к делу 144 за 1912 год».

— А вы откуда знаете?

— Павлов сделал выписку из Описи и показал Антонову. А познакомившись с самим делом, успел лишь позвонить банкиру. Порадовал, что сделал открытие.

— Надо же! Порадовал! Наверное, опять выдрал самые важные документы? А ведь мы их заказывали в Питере!

— Значит, виноватых, кроме Павлова, быть не может? — Фризе стало грустно. Уж очень явно чувствовалось желание Таисии Игнатьевны свалить вину на человека, которого уже нет в живых.

— Он последний работал с этими документами! И ничего о потерях не заявил. Завтра я все проверю.

— Не возражаете, если я вам помогу?

— Нельзя! Это наши дела, служебные. И займусь я ими до открытия читального зала. Вас и в здание архива в это время не пропустят. А как с вашими предками?

— В свои архивы я заглянуть не успел.

— Ну и ладно! Когда надумаете разобраться с родословной — я к вашим услугам. И постараюсь вспомнить, кто запрашивал сведения о ваших дедушках.

— Сейчас не помните?

— Дома я свои архивные клеточки выключаю.

Таисия Игнатьевна положила трубку. В ее голосе сквозили тревога и раздражение. А ведь в начале разговора она была такой безмятежной! Фризе подумал о том, что вырванная из дела страница — большая неприятность для Таиски. А вдруг ее предположение окажется верным и завтра обнаружится, что пропало само дело Антонова. Неужели Павлов? Все, что узнал Фризе о своем предшественнике, исключало возможность воровства. Не просто воровства — варварства! Могут ли быть хорошее воспитание, университетский диплом и блестящие статьи гарантией от больших и малых подлостей в быту? Подлостей, совершенных в уверенности, что никто тебя в них не уличит.

Это был риторический вопрос. Ответ на него знал любой школьник.

И первые полчаса пребывания на даче Владимир с трудом пересиливал внутреннюю скованность. Взгляд как магнитом притягивали предметы, в которых сидели эти проклятые жучки. Фризе казалось, что, находясь рядом с ними, он кожей ощущает их излучение. Как дуновение слабого сквозняка. Но даже после того, как нервное состояние прошло, некоторые реплики Юли заставляли внутренне поеживаться. А ведь это был их обычный ласковый треп. «Дразнилки», как называла его Юля.

Фризе, прячась за щитом иронии, именовал его телячьими нежностями. Интимные любовные игры молодой красивой пары.

— Володя, иди скорее! — звала его Юля из спальни, и голос ее звучал с неподдельной тревогой. Фризе отбрасывал книгу, с которой устроился на диване и, перепрыгивая через ступеньки, взлетал на второй этаж.

Юля стояла раздетая перед большим зеркалом и внимательно рассматривала свою небольшую, совсем еще девичью грудь.

— Смотри, папа Фризе, по-моему, начинается старческое увядание. Грудь уже не такая упругая.

Она проводила рукой по матовой коже, касалась длинного темного соска. У Владимира, как всегда при виде раздетой подруги, захватывало дух.

— Ты права, старуха! К тому времени, когда закончишь университет, эти цветочки совсем увянут. И не зови меня папочкой!

— Почему? — Юля проводила узкой ладонью по второй груди. Потом ладонь проверяла упругость живота, убеждаясь, что и с животом все в порядке. Опускалась ниже. Туда, где легкой тенью пролегала полоска темных волос. — Ты сам рассказывал, что в школе тебя звали «папа Фризе».

— В школе это мне нравилось. — Фризе подошел к Юле и поцеловал в шею. Потом в плечо. — Я хотел быть взрослее. А рядом с тобой мне хочется превратиться в студента.

— Мне студенты не нравятся. — Юля начала расстегивать пуговицы на рубашке.

— Ты не замечаешь, что у тебя начал расти животик?

— Ой! — Она испуганно схватилась за подтянутый плоский живот и, отпустив Владимира, приблизилась к зеркалу.

— Дразнишь?

— Правда, правда!

Фризе ужаснулся: какую чушь он мелет?! Что за пошлятину «пишет» жучок, спрятанный в лампу. Все их любовные игры, сменные прозвища, дразнилки, нелепости, которые они шепчут друг другу в приступе нежности едва достигнув чужого уха, станут не чем иным, как пошлостью.

Владимиру казалось, что он видит, как гаденько усмехается протокольная рожа того, кто слушает магнитофонную запись.

«Да… пошли они все! Пошлость — подслушивать и подглядывать. А любить — радость».

Наверное, никогда еще они не вели себя в постели так игриво и раскованно, так много дурачились, выдумывая все новые ласковые слова и Фризе видел, что его подруга счастлива.

Глубокой ночью, погасив ночник, он показал язык запрятанному в нем микрофону. Разговор о том, что Юле придется пожить у матери, Владимир отложил до утра.

Уснули они обнявшись, и в этом же положении проснулись. Было без десяти одиннадцать.

— Я хочу, чтобы ты пожила с мамой, — сказал Фризе, увидев, что она открыла глаза.

— Володя, какой ты смешной. И уютный. А когда я увидела вас впервые, мой господин, то подумала: ну и задавака! Лицо непроницаемое. Глаза холодные. Вот я и решила проверить, такой ли ты неприступный?

— Как ты меня разглядела? Вышла из спальни сонная, полуодетая. Прошлепала мимо, даже не заметила.

Это был тот день, когда Юлькина мать, вдова убитого Председателя телерадиокомпании, предложила Фризе найти убийцу своего супруга.

— Ой, сыщик! — Юля засмеялась. — Да минут десять я разглядывала вашу милость из-за приоткрытой двери! Потом привела в беспорядок свой туалет, притворилась заспанной первоклашкой и вышла к вам на смотрины.

— Придумываешь на ходу.

— Хочешь, дам страшную клятву?

Дать «страшную клятву» означало у Юли поклясться всеми родные близкими.

— Притвора! Значит, ты меня разыграла?

— Да. И попала в вашу постель. Теперь расплачиваюсь. Со мной поиграли и отсылают к мамочке.

— Юля!

— Шучу. Недельку я у мамы выдержу. Только объясни — это так серьезно? С тем убитым? Он к нам лез? Не к Сорину?

— К Сорину. Какие у нас с тобой секреты?

— Ну-у-у… — многозначительно протянула Юля. — Как знать? Может быть, одну из твоих бывших любовниц наши разговоры о-о-о-очень интересуют.

— У нас даже на окнах сигнализация, — пропустив мимо ушей выпад, продолжал Фризе. — Серьезные люди сто раз все проверяют, прежде чем пойти на дело.

Фризе слукавил. Два года назад в его квартире, поставленной на милицейскую охрану, уже побывали неизвестные. Или известные? На картине «Мучения святого Себастьяна», на лицо мученика наклеили цветное фото Владимира. Хотели предупредить — «Мы все можем!» До сих пор он не отклеил фотографию. Оставил себе в назидание.

— Нет, Юля! Не к нам он лез!

— Тогда почему ты меня выдворяешь?

— Мне надо закончить поручение банкира.

— Копаться в архиве опасно для жизни?

— Нет конечно. Но некоторые совпадения меня насторожили. Буду теперь копать, как терьер барсучью нору.

— И каждый раз, как только ваша милость будет охотиться на очередного барсука, меня ожидает ссылка?

Впервыe за время разговора в ее словах прозвучала обида. И Юля показалась Фризе такой хрупкой, такой беззащитной, что ему вдруг захотелось увезти ее куда-нибудь на край света. Где нет бандитов и насильников, не надо бояться сесть в лифт с незнакомым человеком.

А лучше, чтобы там и лифтов не было. И люди жили в маленьких уютных домиках на берегу моря. Или озера. Если это Женевское озеро. И не боялись мафии.

Но такого места на земле не существовало. И единственным человеком, который мог уберечь от опасностей Юлю, был он сам, навлекавший на нее эти опасности.

Но ничего лучшего, как отправить ее к маме, в голову ему не приходило.

ПРОПАЖА

Таиска оказалась права — все попытки Фризе проникнуть в читальный зал хоть на пять минут раньше официального открытия результатов не дали. А в двенадцать часов у дверей зала уже собрались основные завсегдатаи. Генриетта с Зинаидой, краснощекий старик и даже несколько студентов. Генриетта, как это всегда бывало с ней в первой половине дня, выглядела румяным, но кисло-сладким хомячком. Она лениво шепталась о чем-то с блондинкой, и только ослепительная улыбка, подаренная Зинаидой Владимиру, заставила ее насторожиться.

Заведующая сидела за своим столом мрачнее тучи. На приветствия посетителей отвечала слабым кивком и тут же отводила глаза в сторону. Всегда хорошо причесанная, скромно, но элегантно одетая, Таисия Игнатьевна выглядела сегодня не лучшим образом. Прежде всего из-за растрепанной прически. Одета она была в легкий, темно-синий шелковый пиджак, юбку в мелкий белый горошек, скромные черные туфельки. Но, взглянув на Таиску, невольно приходила мысль о том, что она давно не смотрелась в зеркало: ворот пиджака завернулся внутрь, одна из пуговиц трикотажной кофточки расстегнулась. Казалось, пятью минутами раньше Таиска сошлась с кем-то в рукопашной схватке и, проиграв ее, забыла привести себя в порядок.

Фризе понял, что его самые худшие прогнозы оправдались.

И правда, папки с делом Антонова на полке, куда обычно приносили заказанные из хранилища документы, не было.

— Не ищите, Фризе! Заказанное вами дело на столе у директора, — громко, на весь зал, крикнула заведующая. Это было явное отступление от правил. Прежде свое неудовольствие Таисия Игнатьевна высказывала только шепотом. От дела остались только рожки да ножки!

Все исследователи. как по команде, подняли головы.

Владимир подошел к столу заведующей и сел. Ему не хотелось, чтобы разговор с Таиской стал достоянием всех присутствующих, но надежды посекретничать уже не осталось.

— Пропали все документы?

— Все пропало. Даже Опись! — Голос заведующей звенел от возмущения. — Такой наглости я не припомню! Крали. Да! Случалось. Крали редкие манускрипты, письма выдающихся людей. Отклеивали старые марки. Тащили все, что можно было потом продать коллекционерам. Но выдрать с корнем дело какого-то безвестного попика?! — Таисия Игнатьевна с ненавистью посмотрела на Фризе. Глаза в глаза.

— И это все — от разъевшихся «новых русских»! Все, что плохо лежало, они уже прибрали к рукам. Теперь захотелось иметь родословные, выглядеть респектабельно. Ах, мой дедушка князь! A бабушка графиня! Закончила институт благородных девиц! И вы помогаете им присваивать чужие титулы. Ясно же — за хорошие деньги. Да нету, не осталось у дворян наследников! Нету, поверьте мне. Все предки или погибли, или уехали. Один прах! А ваши «новые» кинулись грабить чужих предков!

Раздалось несколько редких хлопков.

Фризе оглянулся. Генриетта, лениво откинувшись на спинку стула, аплодировала с нахальной улыбкой.

Таисия Игнатьевна всхлипнула и выскочила из зала.

Все молчали. И только краснощекий старичок сказал с укоризной:

— Не следовало бы так поступать, мадам.

— И правда, — безропотно согласилась Генриетта. — Дура я! Но Таиска так здорово выступила…

Она поднялась и вышла из читального зала. Скорее всего, как подумал Фризе, отправилась утешать заведующую. А может быть, просто покурить. С расстройства.

Пододвинув стул от соседнего столика, к Владимиру подсела Зинаида.

— Что случилось, Владимир Петрович? — Сейчас глаза у нее были опять васильковые.

— Кража.

— Это связано с темой вашей работы?

Фризе понял, что односложным ответом ему не отделаться.

— На днях я обнаружил, что вырезали лист из Описи. А сегодня новый сюрприз — пропали документы дела, которое я заказал.

— А что там было?

Ему очень не хотелось говорить правду, но вранье могло выясниться едва заведующая вернется в читальный зал.

— Не знаю. Успел только заказать.

— Володя. — Зинаида перешла на шепот. — Вам не кажется все это странным?

— «Есть много странного на свете, друг Горацио!» — Фризе попытался укрыться за могучую спину классика.

— Не шутите. Павлов работал с теми же документами. А где он теперь? Вы пришли ему на смену — а документы пропали. Скажите мне правду, Володя, вы расследуете убийство Лени? Как частный сыщик? Или по заданию прокуратуры?

— Зинуля! Ничего, что я вас так называю? У вас какие глаза? День назад они мне казались темно-зелеными. Сейчас васильковыми. А если бы мне пришлось составлять карточку ваших особых примет? Как изволите записать?

— Бесстыжие — сердито бросила проходившая мимо Генриетта.

Фризе и не заметил, как она вернулась. Вслед за ней вошла заведующая. Ее глаза были заплаканными.

— Господин Фризе! — позвала она. — Можно вас на минутку?

Когда Владимир устроился на стуле перед ее огромным столом, она сказала:

— Материалов по вашей теме больше нет. Будете заканчивать свою работу?

В ее вибрирующем, готовом сорваться голосе Фризе опять услышал едкую иронию, которой встретила его Таисия Игнатьевна во время первого визита. Ему очень хотелось сказать, что он ничем не заслужил такого обвинения. Но по опыту Фризе знал: логика и разгневанная женщина — понятия несовместимые.

— Нет, госпожа заведующая, не буду заканчивать. Мне так у вас понравилось, что я решил потревожить и своих предков. Вы о них очень своевременно упомянули.

— Для этого нужен новый запрос.

— Таисия Игнатьевна! — проникновенно сказал Фризе, — Не требуется никакого нового запроса! Вы же сами выписали мне пропуск на полгода. За это время я успею разобраться и со своими предками. — И добавил совсем тихо, чтобы не услышали остальные: — И съездить с вами на Москву реку. Покупаться.

— И правда! Я что-то зарапортовалась! — Она вздохнула. — Пишите требование на предков.

На сегодня все его дела в архиве были закончены. Заказанные материалы поступят в читальный зал только через два дня. И никакие улыбки, никакие посулы свозить Таиску на дачу не помогут получить их пораньше.

Фризе поднялся со стула. Генриетта смотрела на него с надеждой.

ГЕНРИЕТТА ВСПОМНИЛА

— У тебя есть женщина?

— Почему ты не спросила, есть ли у меня жена?

— Не вижу обручального кольца.

— Так просто?

— Чего же тут сложного?

— Но не все женатые мужчины носят обручальные кольца.

— Не носят бедные.

Перед такой логикой Фризе терялся и замолкал. Особенно, если собеседником была женщина. Красивая женщина. Боялся ненароком сказать что-нибудь обидное.

Генриетта расценила его молчание на свой лад.

— Ты, дружочек, кольцо не носишь. Но и впечатления нуждающегося мужчины не производишь. Значит…

— Значит, холост. Но имею любимую женщину, на которой скоро женюсь.

— Жених?

— Угу.

— Когда свадьба?

— Как только невеста закончит университет.

— Бог ты мой! У тебя любовница — сыроежка. Ей хоть исполнилось шестнадцать?

Этот безобидный треп мог продолжаться до бесконечности. Даже ночью. И самое главное — Генриетта не обижалась, что ее новый любовник рассказывает о другой женщине. Наверное, поинтересуйся Фризе — и она так же спокойно расскажет ему любые подробности своей интимной жизни. С Генриеттой было легко. Но странным, парадоксальным образом эта легкость точила его душу тревожным червячком.

«Уж не думает ли таким образом моя новая подружка сделать меня клиентом своего бюро? — размышлял Владимир. — Просчитается».

Но подружка, оказывается, имела другие планы. О чем, ни капельки не смущаясь, тут же поведала:

— А я думала выйти за тебя замуж. Генриетта Фризе! Очень звучно Ты — Стрелец, я — Дева. Астрологи говорят, что увлеченный идеей Стрелец должен прийти к практичности Девы!

— Тебе не нравится твоя фамилия?

Генриетта не ответила. Она села и, стукнув себя по лбу ладошкой, радостно сообщила:

— Володька! Я вспомнила! Вспомнила!

— Что вспомнила, красавица?

— Ты спрашивал про того журналиста. Помнишь? Которого убили.

— Разве спрашивал?

— Спрашивал! Я даже подумала — не шпик ли ты?

— Спасибо, лапочка.

— Ты спросил и забыл. А я все думала, думала… Вспомнила, что в тот день, когда его убили, он из читального зала ушел с каким-то парнем… Он еще внизу звонил с автомата, а парень его ждал. Какой-то он не такой…

— Журналист?

— Да нет! Леня Павлов — мужик видный, а новый парень — «пиджачок». Я даже лица не запомнила. Блеклый. Он и приходил в читалку всего один раз. Но что-то не запало. А сейчас про знаки зодиака сказала, — тут Генриетта сделала красноречивый жест ладонью у виска, — словно выключатель щелкнул. Вспомнила! На руке у него татуировка клевая — геральдический образ солнца. Не помню только, в какой я его книжке видела.

— Да ты просто Шерлок Холмс в юбке! — сказал Фризе и притянул Генриетту к себе.

«Геральдический образ солнца? Геральдический, геральдический… Что за татуировку показывал мне следователь, ведущий дело об убийстве «верхолаза»? Там были три буквы… Три буквы! Три буквы! — В голову лезла всякая дурь. Фризе попытался сосредоточиться. — Три буквы — SOL! SOL! Как будет солнце по-латыни? Хоть убей, не помню! Генриетта, конечно, знает — ни о чем ее расспрашивать не буду. SOL… Черт! «О, соле мио!» Карузо! «О, мое солнце!».

Первый раз встречаю такую наблюдательную женщину.

И такую красивую, — добавила Генриетта, прижимаясь к его групп — Тебя этот парень уже не интересует? Только я?

Что мог ответить Владимир? Только то, чего в этот момент от него ждали…

Дома он внимательно изучил каталог блатных татуировок — в последние годы тюремно-лагерный быт, сленг, татуировки усердно преподносили обывателю в десятках специальных книг и журналов. Да и романисты не скупились уснащать речь своих персонажей блатной феней. А в выступлении молодого свободомыслящего литературного критика вполне могла ненароком проскользнуть фраза о том, что «один из героев Александра Куприна вознамерился «жать объедки», жениться на проститутке».

Среди лагерно-тюремных наколок татуировки, о которой говорила Генриетта, не было.

Фризе не хотел показывать приятельнице свою заинтересованность и не стал ее подробно расспрашивать. А теперь пожалел о своей чрезмерной осторожности. И вдруг вспомнил ее рассуждения о том, как подходят Стрелец и Дева друг другу в партнеры. И даже в супруги.

Ну, конечно же! Астрология! Эту наколку она назвала наукообразно — геральдический образ! Астрологическая сыпь — первый признак болезни смутного времени — коснулась Генриетты в полной мере.

Фризе постоял посреди кабинета, внимательно разглядывая книжные шкафы. Вспомнил, где хранил отец собрание справочников и трактатов по оккультным наукам.

Таких книжек оказалось не очень много — шесть-семь изданий, выпущенных в начале века. В одной из брошюр с неразрезанными страницами Владимир обнаружил двенадцать рисунков — символов планет солнечной системы. Они и обозначены были так, как назвала их Генриетта: «Геральдические образы планет».

Интересующий Фризе образ солнца выглядел вполне импозантно. Вверну — корона. Потом три латинские буквы «SOL». И внизу — щит, в центре которого луна в обрамлении двух восьмиугольников и креста.

«Ну, Генриетта! — с одобрением прошептал Владимир. — Не напрасно я скармливал тебе самые отборные сардельки!»

Вовсе не чешские события привели к нему на дачу, а потом и на городскую квартиру охотников за чужими секретами! Кому-го позарез понадобилось узнать, чем занимается частный детектив Фризе в историческом архиве.

Владимир знал, что существует закон парности случаев — когда к врачу приходит больной с очень редкой болезнью, то следует ожидать и второго бедолагу с таким же недугом. Знал, но не мог поверить в то, что парень-«пиджачок», с которым Леня Павлов отправился в свой последний путь, и «альпинист», убитый прошлой ночью, разные поди. Не может быть. чтобы два человека с такой редкой наколкой вынырнули на поверхность так близко друг от друга. А это значит…

Проще всего было бы показать Генриетте фото убитого. Проще всего. Но «кратчайший путь — самый долгий», — говорили древние римляне.

Фризе не мог полностью довериться своей новой приятельнице. И не мог заполучить у следователя Колобова фотографию, не объяснив, зачем она ему нужна. А сказать — значит признать, что вся история с «альпинистом» имеет к нему прямое отношение, что он, Фризе, хоть и косвенно, причастен к гибели этого человека. И, главное — что он расследует убийство Леонида Павлова. А признание в нарушении правил частного сыска грозит утерей лицензии.

Фризе выбрал более длинный путь.

Давний знакомый Владимира майор Покрижичинский уже полгода как уволился из Системы и охраняет какой-то банк. Но связи у него с информационными кладовыми ГУВД наверняка остались. Владимир выудил из записной книжки новый рабочий телефон Крижа и без колебаний набрал номер.

— Покрижичинский у телефона! — бодро отозвался бывший майор.

Фризе усмехнулся. Раньше у Станислава была привычка, сняв трубку молча ожидать, когда заговорит абонент. Наверное, он ленился произносить свою длинную фамилию. Теперь он срывал трубку после первого гудка и спешил представиться. В банке приучили к порядку.

— «Ох, рано встает охрана!» — пропел Фризе слова из когда-то популярной песенки.

— Охрана вовсе не ложится, — сообщил Покрижичинский. — Здравствуй, сыщик. Неужели не забыл отставника? Или что-то понадобилось

— И не забыл. И понадобилось. — Фризе отметил еще одно новшество. Покрижичинский уже не произносил ключевого слова по слогам, как любил делать раньше.

— Выкладывай.

— У тебя на старой службе связи остались?

— Что требуется?

— Одну наколку проверить.

— Рисуй.

— У тебя книги по астрологии есть?

— И по хиромантии тоже.

— С тобой все ясно.

— Ты что? Не можешь картину по телефону нарисовать? Словарного запаса не хватает?

— Вот зануда! — Владимир подробно, во всех деталях описал знак Солнца.

— Это что-то новое. Полгода назад в наших анналах такой штуковины не было.

— Не смеши! Ты же не можешь помнить все.

— Помню. Не сомневайся. Перед уходом я все эти картинки переснял. Собираюсь выпустить альбом. Уже есть заказ от издателя.

— Молодец. Но тебя обошли другие. Такие альбомы и брошюры лежат на всех книжных развалах.

— Мой будет самый полный. С научным комментарием. Еще вопросы есть?

— Нет, Слава. Если ты меня не разыграл — большое спасибо. Я через неделю-две развяжусь с делами и позвоню.

— Если новые вопросы появятся?

— Да ладно тебе! А сам-то вовсе не звонишь!

— Знаешь, сыщик, отставники — народ гордый. И обидчивый. Не любят называться. Так что звони!

Информация, полученная от Покрижичинского, не продвинула Фризе ни на шаг. Ясно было только одно — «альпинист» на Петровке, 38 побывать не успел. Но это вовсе не означало что и к преступному миру он не имел отношения.

МОЛЧИ, СКРЫВАЙСЯ И ТАИ…

Выбирая себе любовницу, а потом и жену, Рамодин явно не ставил на первое место эстетические критерии. Вера оказалась худенькой, невысокой шатенкой с очень обыкновенным узким лицом. Ее можно было бы окрестить дурнушкой. Если бы не большие темные — и умные! — глаза. В старину таких женщин — чтобы не обидеть — называли пикантными. Но теперь это емкое слово стали употреблять только в сочетании с едой. Соус — пикантный, сыр — пикантный и даже пикантные блинчики.

Позже на ум Владимиру пришло слово «сексуальность», хотя он и сам не мог понять, как это взбрело ему в голову? Особых внешних данных у Веры для того чтобы назвать ее сексуальной, не было.

— Это Вера? — спросил он, подавая женщине руку.

Ладонь у Веры была сухая и жесткая. И рукопожатие энергичное. «Дама с характером», — отметил Фризе.

Вера протянула ему пакет с бутылкой:

— Женя сказал, что вы любите экзотическую выпивку.

— Это баловство. Унесите домой, будете поить своего майора. И хватит в прихожей топтаться.

Решительным жестом Вера вложила пакет ему в руку:

— Незачем носить туда-сюда! Майор и здесь выпьет. А вы, по слухам, охочи до виски.

— В этом доме к ментам относятся душевно! — Рамодин, окинув заинтересованным взглядом стол, уставленный закусками, сказал: — Посмотри, коза, — настоящие крабы, а не крабовые палочки.

— Обрати лучше внимание на приборы и скатерть. А ты даже дома норовишь постелить на стол старую газету.

— Время не ограничено? — прервал Фризе полемику супругов. Ему надо было выкроить полчаса на деловой разговор. А затевать его за обедом не хотелось.

— У меня сейчас времени на сон не хватает! — Рамодин сердито тряхнул головой. — Совсем зае… замучили с этими выборами! Но для того, чтобы перекинуться с тобой парой слов — пять минут всегда найдутся. А уж для хорошего обеда — готов нарушить устав внутренней службы.

«Для хорошего обеда, наверное, нарушишь. А вот чтобы товарищу помочь — вряд ли!» — подумал Фризе.

Пообедали они очень быстро. И тон задал майор. Во время еды он почти не разговаривал. Изредка и односложно выражал свое восхищение очередным блюдом.

А Вера все время пыталась выяснить у Владимира рецепт приготовления то котлет по-киевски, то клубничного мусса, пока Рамодин не буркнул:

— Не вяжись к мужику! Неужели не видишь — он все приволок из шопа. А перед нашим приходом разогрел!

— Правда, Владимир Петрович? И окрошка из магазина?

— Нет, Вера, окрошка — моя. Смастерил специально для вас. А котлеты по-киевски и правда купил готовые.

Вера была разочарована и даже отказалась от кофе. А может быть, просто решила дать мужчинам поговорить. Фризе отвел ее в кабинет, где стены были завешаны «малыми голландцами», а одна — коллекцией старинного оружия.

— Изучайте. Наскучит здесь — заходите в другую комнату. — Он открыл дверь в спальню. — Там тоже есть любопытные работы.

— И какие у тебя проблемы? — спросил Рамодин, когда Владимир вернулся в столовую. Майор сидел на диване со стаканом виски в руке. — Или уже повязал киллера?

— Киллер нарисовался.

Фризе чуть не сказал: мелькнул на горизонте и сгорел, как падучая звезда, — выпитые виски настроили его на возвышенный лад. Но не сказал. Даже Евгению он не мог открыться до конца. Только с горечью подумал: что это за жизнь такая? «Молчи, скрывайся и таи и мысли и дела свои».

— Дальше! Выкладывай все, что знаешь!

Как быстро переходил Рамодин от ленивого безразличия к настороженному любопытству. Казалось бы, ни в позе, ни в выражении лица ничего не изменилось, но по блеску в глазах, по непроизвольно сжавшейся ладони угадывался внезапно пробудившийся интерес.

«Чудной все же народ — сыщики, — подумал Владимир, уловив перемену в состоянии приятеля. — Есть у них какое-то звериное чутье».

Он улыбнулся, поймав себя на том, что рассуждает отвлеченно, словно сам к этой категории людей не относится.

— Не улыбайся! Рассказывай.

Очень коротко Владимир пересказал Рамодину то, что узнал от Генриетты.

— По словам дамы, парень этот — «пиджачок». Ничем не примечательная серая личность. Она даже лица его не запомнила.

— Не туда смотрела.

— Смотрела она туда, куда нужно! — Фризе рассердился. Ему вдруг стало обидно и за себя, и за Генриетту. — И заметила у него любопытную наколку.

Он принес из кабинета астрологический справочник и, раскрыв на странице со знаками планет, ткнул пальцем в солнце:

— Любуйся.

— Черт возьми! Первый раз вижу.

— На Петровке, 38 с такой наколкой никого не отлавливали.

— Ты поинтересовался в архиве, кто он? Откуда заявился?

— Я решил, что этими расспросами сам Бог велел заняться тебе. Мне pаскрываться незачем.

— Даму-то расспрашивал!

— Ненавязчиво. Как бы между прочим.

— О-о! Догадываюсь, что это за «прочее».

— Займешься?

Рамодин поморщился:

— Володя, неужели для того, чтобы убить человека, убийце надо под видом, как ты говоришь, исследователя, записаться в читальный зал архива? Своей рукой заполнять перед толпой посетителей анкеты, светиться, оставлять пальчики?

О том, что это слабое место в его версии, Владимир и сам понимал. Но другой версии не было. А подкрепить ее рассказом об «альпинисте» Фризе не мог: майор тут же свяжется со следователем Колобовым.

— У киллера есть столько возможностей ухлопать человека! — продолжил Рамодин. — Особенно, если тот ездит на городском транспорте, ходит пешком без охраны, живет в обычном доме.

— Решил поделиться прописными истинами с товарищем?

— Я не прав?

— А можешь ты, милиционер, представить себе такую картину: приходит будущий убийца в архив только с одной целью — проследить, чем там занят Павлов? Чего раскопал? И неожиданно обнаруживает, что тот докопался до таких секретов, которые ни ему, ни его шефу Антонову знать не положено. Что он, убийца, предпримет? Будет хлопать ушами? А Павлов в это время помчится со своим открытием к шефу. К Антонову.

— С чем помчится? — Скепсиса в голосе майора хватило бы на двух оценщиков из антикварного магазина. — С известием, что его прадедушка тоже был попом и проживал на такой-то улице?

— Да как ты, Женя, понять не можешь?! — раздался взволнованный голос Веры. Фризе и не заметил, когда она появилась в гостиной. — Это же архив! Там можно отыскать такое… такое…

— Это же не архив КГБ, Верунчик! — снисходительно бросил супруг. — «Такое — эдакое» только у них отыскать можно.

— У тебя фантазия дальше уголовщины не идет! В историческом архиве тоже немало тайн хранится! Уверена. Ты и сам в начале расследования про клад говорил.

— О-о! Любимая тема. — Рамодин рассмеялся. — Знаешь, Володя, у моей жены в голове имеется лишняя извилина. Кладоискательская. А любимое чтиво — цари, пираты, куртизанки, сокровища.

— Ты, Рамодин, на мой вопрос так и не ответил.

— Предпринял бы этот «пиджачок», как выразилась твоя знакомая, попытку остановить Леонида Павлова?

— Да!

— Кто-то его остановил. Но мы гадаем на кофейной гуще. Надо иметь представление, что нашел Павлов. Раз! Стоило ли из-за этого убивать? Два! Этот убийца действовал по собственному почину? Свой интерес защищал? Или за его спиной кто-то другой стоит?

— А вдруг целая организация? — ввернула Вера, но муж зыркнул на нее так сердито, что она стушевалась.

— Это три! — закончил Рамодин. — Сечешь?

Возражать было трудно. Владимир и сам бы мог перечислить не три, а десяток — требующих прояснения обстоятельств. Но он не любил, оценив все «за» и «против», педантично продвигаться вперед сразу по всем направлениям. Фризе обладал способностью выбирать главное и сосредоточиваться на этом, отбрасывая до поры до времени все остальное. А если терпел неудачу, тогда принимался и за это «остальное».

Сейчас он считал для себя главным — выяснение личности человека, которым Павлов покинул читальный зал архива. Если он и не убийца, то последний человек, который видел Леонида живым. И помочь ему в этом мог только Рамодин.

— Проверишь, откуда взялся мужик с наколкой?

— А как зовут даму?

— Ну, это лишнее! Тебе незачем ее пытать. Меня засветишь.

— Ладно. Через недельку займусь.

— Да ты что?! Время упустим. Не мне тебя учить!

— Поучи, поучи! Я не возражаю. Но попозже. Сейчас каждая минут на счету. Сказал тебе — такой хреновиной в ментовке занимаемся!

— Это правда, Владимир Петрович, — поддержала мужа Вера.

— Вот! — Рамодин показал на жену. — Голос из партера.

— Если дело горит, я могла бы заняться, — продолжала Вера.

Такого поворота Фризе не ожидал. Привлекать к расследованию дилетантов он не собирался. Несмотря на то, что дилетант — супруга майора милиции. Он с сомнением взглянул на Евгения.

— Ну… Если Верунчик берется, я не возражаю. Да ты не пугайся. Она из породы легавых — школу милиции закончила. Старший лейтенант! Сейчас в дежурной части работает. Сутки на службе — трое дома.

— Значит, борщи Вера в свободное от службы время готовила? А я-то решил, что она профессиональная домохозяйка.

— Она спит и видит работу в уголовном розыске. Но тут мое слово железное. Или я, или уголовный розыск.

Рамодин легко вскочил с дивана. Подошел к столу, вылил в стакан остатки «Бурбона».

— На посошок!

— Что я вам говорила, Владимир Петрович? — Вера покосилась на пустую бутылку.

— Говорила, говорила! — проворчал майор. — Поднимайся! Подвезу тебя до дому, а сам в ментовку. Там небось уже ищут. — И, обращаясь к хозяину, сказал: — Спасибо за добрый прием. Каждый бы день такой обед!

— Плохо я тебя кормлю? — обиделась Вера.

— О чем речь, Верунчик! Прекрасно! И главное — за обедом заданий на даешь. Не так, как в этом доме. Не зря говорится: «Стол поставят, так и работать заставят». Шучу, шучу Володя. Вера завтра во веем разберется и тебе доложит.

Рамодин даже не поинтересовался, нет ли у Фризе возражений. Похоже в компетентности супруги он не сомневался.

Проводив гостей, Владимир с обидой подумал: «Вот тебе и Верунчик! Так хотела познакомиться с коллекцией картин — и мне словом не обмолвилась: поправились ли?»

ВЕРА ДЕЙСТВУЕТ

Вера позвонила на следующий вечер. Спросила:

— Гуляете перед сном?

Голос ее Фризе узнал сразу.

— Гуляю.

— Правильно. Здоровье надо беречь. Я вас в одиннадцать встречу. — Она повесила трубку.

«Тоже мне, конспиратор! — рассердился Владимир. — В муженька! Даже не назвала место встречи». И тут же обозвал себя оболтусом. Раз не назвала место — встретит у дома. Чего зря по телефону рассусоливать.

Все так и получилось. Выйдя из подъезда, Фризе сразу увидел Веру, медленно прогуливавшуюся рядом с соседним домом.

— Зовут вашего подозрительного исследователя Лацкий Алексей Абрамович, — доложила Рамодина. — Бумага в архив отпечатана на бланке московского Пенклуба.

— Не слабо! И подпись одного из корифеев?

— Подпись неразборчива. А цель работы в архиве — подготовка диссертации. Тема: «Князья Галицкие». Вы, Владимир Петрсвич, не из княжеского рода?

— Увы!

— А я подумала… У вас такие картины дома! До сих пор хожу под впечатлением. Ну, ладно. Отвлеклась. Этот тип заказал какие-то рукописи, но в архив больше не являлся. Я проверила заявления о кражах и утере документов за последний месяц. Один из потерпевших — Лац Алексей Aбрамович. Чего проще — приписали к Лацу три буквы, получился Лацкий. Завтра проверю указанный в анкете адрес. Могу спорить — это будет адрес лоха, у которого украли паспорт.

— На сколько спорим?

— Не берите в голову! — смутилась Вера. — Это я к слову. От Жени дурных привычек набралась. Он у меня, чуть что — сразу спорит.

— А как по части словесного портрета?

— Тут ваша знакомая права, этот псевдо-Лацкий неприметная личность. Заведующая архивом, у которой оформлялся Лацкий, тоже никаких его примет не запомнила.

— Работа на пятерку. За мной, Верунчик, шоколадные конфеты!

Ему почудилось, что в глазах Веры мелькнула насмешка.

«Черт ее знает! Может, ей не конфеты дарить надо, а бутылку какого-нибудь ликера?»

С женщинами милиционерами Фризe никогда не сотрудничал.

…Он не сразу расслышал негромкую трель телефона — на прикроватной тумбочке одновременно загремел будильник, поставленный на девять утра.

— Я слушаю

— Вы что, еще спите? — Хрипловатый сонный голос Владимира привел Веру в изумление.

— Поздно лег.

— Счастливчик! — с завистью сказала она и тут же перешла к делу. Надо было мне вчера поспорить с вами. Побывала я у Алексея Абрамовича Лаца. Это его адрес указан в анкете Лацкого. А паспорт он не терял, отдал в рэу на прописку.

— И с концами?

— Да. Я и у них побывала. Паспортистка помнит, что носила паспорт Лаца в милицию. А что было потом — у нее память отшибло. Думаю, этих господ из рэу следует потрясти. Мне не с руки — я из другой службы. А вам без разницы.

— Спасибо, Вера. Вы мне очень помогли. Да еще встали спозаранку. Чувствую себя виноватым.

— Ерунда! Так пойдете в рэу? — Она продиктовала адрес. Назвала фамилию паспортистки.

Фризе все это записал, но выяснять у чиновников отдела, каким образом исчез у них паспорт бедолаги Лаца, охоты не было. Эта тропинка вела в тупик.

СЛЕД

— Я же предупредила вас — заказанные документы принесут хранилища только через два дня! — сказала Таисия Игнатьевна, когда Фризе, едва открылись двери читального зала, сел у ее антикварного стола.

— Помню, госпожа начальница. А сейчас хотел бы с вами пошептаться.

— Пошепчитесь. — Таисия улыбнулась. Улыбка у нее получилась ослепительная, а вот шептаться она, похоже, не хотела. Ее звонкий голос прозвучал лишь на полтона ниже.

— Папка с делом Никифора Антонова все еще у директора?

Наверное, заведующая архивом ожидала, что шептаться предстоит о чем-либо внеслужебном. О поездке на Москву-реку, например. Потому что едва Фризе упомянул об Антонове, улыбку сменила гримаса скуки.

— Нет. Она у меня в сейфе. Я вам говорила — в папке нет ни одного документа.

— А листок, на котором отмечаются исследователи?

Таисия Игнатьевна задумалась.

— Тот, что приклеен на обороте обложки! — Владимир решил помочь ей вспомнить и замер в ожидании ответа.

— А то не знаю!

Наверное, еще никто из посетителей читального зала не пытался разъяснять заведующей азы архивного дела. Она сердите фыркнула, поднялась из-за стола и удалилась в соседнюю комнату. Через минуту появилась снова. В руках Таиска держала темно-коричневую папку. Даже по ее внешнему виду было видно, что папка пуста, как государственная казна.

Заведующая архивом села и положила папку перед собой. Фризе, сгорая от нетерпения, потянулся к ней, но получил шлепок по руке.

— Не торопитесь!

Она развязала тесемки, раскрыла папку. Потемневший от времени контрольный бланк, на котором расписывались работавшие с делом исследователи, был целехонек. Таиска лишь мельком взглянула на него и подвинула папку Фризе.

Первый исследователь «Т.М.Медведева» знакомилась с делом Никифора Антонова 24 февраля 1930 года. Потом перерыв в шестьдесят с лишним лет.

А 14 октября 1995 года по поручению «Департамента по розыску родственников за границей» документы о направлении на службу в Нью-Йорк священника отца Никифора Антонова запрашивал адвокат юридической конторы из США Сол У. Грегори.

Следующую запись сделал Леонид Павлов. В день своей смерти.

Тот, кто украл документы, автограф не оставил.

— Довольны? — От заведующей не укрылось удовлетворение, с которым Владимир отодвинул от себя папку.

— Да. Для полного счастья мне надо найти анкету, заполненную этим Грегори. И побыстрее.

— Вы шутите? — Таиска взглянула на запись. — Он брал папку с делом почти год назад. Я даже не знаю, хранятся ли у нас такие документы?

Документы, конечно, хранились. И она прекрасно об этом знала.

— Таисия Игнатьевна! Чтобы в архиве, да не хранились бумажки?! Хранятся, хранятся!

— Откуда вы знаете?

— Я экстрасенс.

— Эта фраза была ошибкой.

Если так, вам ничего не стоит прочитать анкету на расстоянии.

— Таисия Игнатьевна! — Владимир оглянулся на зал и осекся. Его «перешептывание» с Таиской не осталось без внимания исследователей. Наиболее любопытной их части.

Фризе подумал: «Если и дальше ее упрашивать, можно увязнуть в пререканиях. Таиска упрется, и ничего с нее не получишь. Ей ничего не стоит заявить, что анкет и запросов по делу не было. Что они сгорели. Что их залило, когда прорвало фановые трубы. И — баста! Можете жаловаться хоть в Совет Министров! А если заведующей кто-то платит за то, чтобы в нужный момент она нашла или придержала какие-то документы, надежда ни успех равна нулю. Разве что…»

Фризе любил импровизировать.

Взяв листок чистой бумаги, он написал:

«Т.И. Если вы сегодня, в свободное от работы время, отыщите мне анкету Гр. — разбогатеете на две тысячи зеленых».

Сумма даже ему казалась слишком завышенной. Но если эта симпатичная архивная мышка уже кем-то куплена — или запугана, — ее можно взять лишь на изумление. Хабар должен превзойти разумные пределы.

Не выпуская листок из руки, он показал его заведующей.

Вообще-то Фризе рисковал. Таиска могла обидеться, вырвать у него из рук записку и поднять шум. Но две тысячи долларов — шутка ли, больше десяти миллионов рублей — для получающей грошовую зарплату служащей архива были фантастическими деньгами. И предлагали их заработать во внеслужебное время. Не совершая ничего противозаконного. Плата просто за скорость.

Таисия Игнатьевна изумления не выказала и приняла решение мгновенно. Шепнула:

— Позвоните после девяти.

Фризе скомкал листок и положил в карман.

Выходя из подъезда, Владимир столкнулся с Зинаидой.

— Что-то вы, мадам, припозднились! Все трудолюбивые пчелки уже за работой! Собирают архивную пыльцу, — приветствовал он блондинку.

— Проспала, господин сыщик! Даже позавтракать не успела.

— А я как раз еду в «Националь». Завтракать. Не составите компанию?

— В «Националь»? Завтракать? Конечно, едем! — Длинные, наспех причесанные волосы цвета спелой пшеницы разлетелись во все стороны от энергичного кивка головы.

— Ничего себе, тачка! — восхитилась Зинаида, когда Фризе распахнул перед ней дверцу «Вольво». — Гонорары позволяют.

— Если бы не мешали любительницы криминальной хроники, мог бы заработать на новую модель, — проворчал Владимир, мягко трогая машину с места.

— Да разве я вам навредила? Ни одной живой душе не проболталась. Даже не намекнула, что вы сыщик.

— Правда?

— Честное слово.

— Значит, вы, Зиночка, редкая женщина. Чтобы не поделиться своим открытием с приятельницами?!

— Во-первых, у меня нет приятельниц. Если вы намекаете на Генриетту, то никудышный сыщик. Во-вторых, я сразу догадалась, что вы расследуете смерть Лени Павлова. А он мне очень нравился. Зачем бы я стал вам мешать?

Действительно, зачем? У Фризе на этот счет тоже не было никаких предположений.

— Если не секрет, Володя, поработали успешно? Есть версии?

Похоже, что Зинаида не обходила своим вниманием и детективы. Не только готовила криминальную хронику времен заката империи.

— Нет у меня никаких версий! А у вас?

— У меня?! Что вы! Какие версии? Я была так напугана, когда узнала о смерти Лени. И сейчас еще хожу оглядываясь.

Фризе припарковался на Тверской, на платной стоянке наискосок от «Националя». У входа в ресторан решимости у Зинаиды вдруг поубавилось.

— Зачем я, дура, согласилась? Нечесаная, одета кое-как!

— Пойдете в дамскую комнату, наведете марафет. — Фризе оглядел Зинаиду придирчивым взглядом. — Мы же не на званый обед пожаловали. Позавтракать накоротке. Для такого случая на вас вполне приличный костюмчик. Прекрасно демонстрирует все ваши прелести.

Девушка покраснела и распахнула дверь. Фризе успел заметить, что тонкие ее губы удовлетворенно дрогнули.

Фризе нравилось это кафе. Лепные потолки, зеркала без единого пятнышка, крахмальные салфетки, устойчивый запах хорошего табака и, главное, официанты без жадного блеска в глазах.

— Я все думала: когда же вы до меня доберетесь? — Зинаида прибыла из дамской комнаты омакияженная, сияющая, но по-прежнему лохматая. — Допросили Сурикову. Генриетту допрашиваете с пристрастием каждый день. Даже с Козликом поговорили. А мне — не задали ни одного вопроса.

— «Козлик» — это кто?

— Борис Борисович. Академик Козлов. Краснощекий дедушка.

— Я и не знал, что он академик.

— Вот это сыщик! Допрашиваете человека, даже не узнав фамилии. Зинаида выпила грейпфрутовый сок и приступила к омлету.

— Поговорить нельзя с человеком! Сразу напридумывают с три короба — проворчал Фризе. Он перекинулся со стариком несколькими фразами в буфете и понял, что из него ничего полезного не выудишь. И надо же — разговор не остался незамеченным. — Да вы, Зинаида Александровна, сказочница!

— Во-ло-дя! — Девушка взглянула на Фризе с укором. — У женщин если ума мало, так интуиции на нескольких министров хватает. А как в курилке соберемся… У-у!

- Что означает ваше «у-у»?

— Наш коллективный женский разум с любым секретом справится! Каждого новичка по косточкам разберем. И вы — не исключение. Но, если честно, вы не в моем вкусе. Не люблю высоких и самоуверенных. Но другие дамы одобрили. И позлословили же мы на ваш счет!

— И все знают, что я сыщик?

— А то! — Зинаида хихикнула. — Вы не огорчайтесь! О вас — как о Цинике — говорили только хорошее.

Эта фраза ему не понравилась. «О вас — как о покойнике», — мысленно повторил Фризе и поморщился. Он не переносил, когда в пустой болтовне, даже нечаянно, допускали бестактность.

Зинаида не заметила его реакции.

— Вот так признание! А только что сказали — никому ни слова о моей профессии!

— Правильно. Я — ни слова. А у Генриетты язык без костей. Так какие ко мне вопросы?

Официант, заметивший, что девушка покончила с омлетом, убрал тарелку и поставил перед ней кофейник.

— Вопрос первый. Какие же мужчины вам нравятся?

— У-у, Володя! Вот это вопросик! Но раз уж на то пошло, скажу. Мой идеал — мужчина средних лет, толстенький, в очках. — Зинаида на секунду задумалась. — С добрыми беспомощными глазами. Уютный домосед.

«Мой классический антипод! — подумал Фризе. — Зачем же ты, девочка, меня поцеловала?»

— Хотите быть и женой, и мамой одновременно?

— Хочу!

— Раз уж мы заговорили о выдающейся женской интуиции, хотелось бы знать, что она вам подсказала о парне с татуировкой?

— Парне с татуировкой? — Ее удивление не выглядело наигранным.

— В тот день, когда убили Павлова, в читальный зал пришел новый посетитель — молодой мужчина с татуировкой на руке. Он заказал несколько «единиц хранения», как у вас говорят, и вечером ушел из архива вместе с Павловым.

— Молодой мужчина… Ушел вместе с Леней? Как уходил Леня — помню. Он был в тот день очень возбужден. Сиял, как рекламный апельсин! И все шушукался с Суриковой. Подошел ко мне, спросил, буду ли я завтра? По-моему, хотел устроить нам небольшую выпивку. А с кем ушел — не помню.

— И новичка не помните? Не слишком приметного, не слишком высокого. Ни толстого, ни тонкого. Близок к вашему идеалу.

— А очки?!

— Что? У него не было очков?

— Это я у вас спрашиваю! — Девушка слегка порозовела. — Мой идеал — очкарик. Если бы парень носил очки, я наверняка засекла его.

— Логично. Значит, этого парня без очков, но с оригинальной татуировкой, вам засечь не удалось.

— Володя, я бы повторила кофе.

— Ничего нет проще. — Фризе подал знак официанту, и вскоре перед ними появился новый кофейник.

— Я помню, кто-то из наших говорил про новичка: «Пришел, заказал материалы и пропал». Но я на него внимания не обратила. — Она cocтроила презрительную гримасу и сразу стала похожа на персидскую кошечку. — А вы, Володя, решили заняться своими предками?

— Да. Не возражаете?

— Всерьез? Или для блезиру? Чтобы оправдать свое присутствие в архиве?

— Решил воспользоваться удобным случаем. Когда еще найдется свободное время, чтоб поворошить архивные папки?

— То-то средь бела дня посиживаете в «Национале»! И Генриетту сюда водили?

— Военная тайна.

— Вы верите, что Фризе, о которых упоминала Сурикова, — ваша родня? Мало ли однофамильцев? Даже с такой редкой фамилией.

Фризе было лень пускаться в воспоминания.

— Верю — не верю?! Проверю. — Он подозвал официанта и расплатился. Зинаида тихонько присвистнула. От ее внимания не ускользнула сумма, в которую обошелся их легкий завтрак.

Он подвез белокурую специалистку по криминальной хронике к архиву и был опять удостоен поцелуя в щеку. Фризе показалось, что, обними он в это мгновение свою спутницу, поцелуй получился бы много горячее. И не в щечку, а в губы. Несмотря на то, что он был высоким, поджарым и не носил очки. Но, возможно, что ему это только показалось.

Отправляясь домой, Фризе думал о том, почему Зинаида не пожелала говорить о мужчине, вместе с которым Павлов ушел из архива. Ушлая дамочка! С очками почти проговорилась, а как ловко все вывернула. Невероятно! Каждому новичку перемывают косточки, а об этом парне ни гу-гу! Серенькая личность, невыразительное лицо, «пиджачок»! Все как сговорились.

СЕКРЕТ СОЛА ГРЕГОРИ

Он еле дождался девяти часов, чтобы позвонить Таисии Игнатьевне. Трубку подняла она сама.

— Нашла, Владимир Петрович! — Голос заведующей звучал спокойно. Даже бесстрастно. Можно было подумать, что перспектива получения двух тысяч баксов ее вовсе не волновала. — Завтра сниму ксерокопию. Сколько вам нужно экземпляров?

— Таисия Игнатьевна, помните, как по ТВ пели: «Мы хотим сегодня, мы хотим сейчас!» Сгораю от любопытства.

— Прочитать по телефону? — В голосе у Таиски появилась непонятная Фризе тревога. — Дочка спать укладывается.

— Таи-и-сия Игнатьевна!

— Ну да ладно, сейчас достану из портфеля. Я ведь согрешила — взяла бумажку домой. Собиралась завтра по дороге на работу копии снять. В архиве это делать неудобно.

Она отсутствовала не больше минуты.

— Владимир Петрович, записывать будете?

— Да.

— Тогда берите карандаш и бумагу.

— Все при мне! — отозвался Фризе. — Заранее приготовил, знал что не подведете. — И поудобнее расположил на столе перед собой большой блокнот.

Таиска продиктовала ему нью-йоркский адрес адвокатской конторы Сола У. Грегори, номер в гостинице «Метрополь», в котором юрист проживал во время посещения Москвы.

Цель его запроса в архив — подтверждение родства Ольги Сергеевны Соколовой, урожденной Антоновой, с Майклом Антони (родившимся в России Михаилом Антоновым), ее родным дядей, который скончался в США и являлся владельцем компании по производству электроники «Памела».

Ольга Сергеевна Соколова-Антонова проживала в деревне Радонеж Сергиево-Посадского района Московской области.

Это было дело о наследстве.

И оно «пахло» колоссальными деньгами. Фризе знал: компания «Памела» заполонила своей продукцией полмира.

— Это вам интересно? — спросила заведующая, закончив диктовать.

— Очень!

— Вам сколько копий нужно?

— Сделайте парочку. Как мне их получить?

В читальном зале ни завтра, ни послезавтра Фризе делать было нечего. Заказанные им документы прибудут из хранилища только через два дня. Но ему хотелось поскорее получить копии, а Таиске — обещанные доллары. Читальный зал был неподходящим местом для такого бартера.

— Я живу на Ломоносовском проспекте. Бывали там когда-нибудь?

Фризе улыбнулся. Коренной москвич, десять лет занимающийся следственной работой, он знал свой город досконально. Даже промышленные районы, даже новостройки, выползшие за кольцевую автодорогу. Ему иногда казалось, что по некоторым улицам он мог бы ходить с закрытыми глазами

— Бывал, Таисия Игнатьевна.

— Кинотеатр «Прогресс» знаете?

— Да.

— Остановитесь рядом. Вы же будете на машине?

Оказывается, и Сурикова проинформирована о его автомобиле!

— На машине.

— Утречком, в девять, остановитесь на площадке у кинотеатра. Я живу напротив, в большом университетском доме. На первом этаже у нас какая-то контора. Есть ксерокс.

Владимир хорошо знал эту громадину, занимавшую целый квартал. В детстве, в пяти-шестилетнем возрасте, увидев дом впервые, сказал матери: «Хочу жить в башенке!» И потом не раз надоедал ей своими «башенными» фантазиями.

На следующий день Фризе поднялся в семь и с сожалением подумал о том, что последнее время постоянно встает очень рано. Или вообще не ложится.

«Поскорее бы развязаться с этим архивным делом! Неровен час, заработаю невроз. А у меня невеста молодая!»

Тем не менее позавтракал он с аппетитом. Не спеша оделся. От его дома до Ломоносовского проспекта езды было не больше пятнадцати минут. Если не попадешь в пробку. По нынешним временам избежать пробок возможно. И Фризе положил себе на дорогу втрое от нормы. Сорок пять минут.

С Садового кольца он свернул на Бородинский мост, потом на Бepежковскую набережную. Могучие липы на Воробьевых Горах стояли стеной. Огромный город, с трудом вырисовывающийся сквозь голубую дымку внизу, за Москвой-рекой, выглядел словно сказочный Китеж под толщей озера. Невеста каталась на белой лошади у Смотровой площадки. Негромкий благовест колоколов собора «Живоначальной Троицы» разносился по окрестностям.

Все это развеяло мрачные мысли Владимира о недосыпании и грозящем неврозе. Жизнь была прекрасна.

Он приехал на Ломоносовский проспект за пятнадцать минут до установленного времени. Припарковался на боковой дорожке напротив кинотеатра.

Таисия Игнатьевна, по-видимому, тоже не любила опаздывать. Фризе увидел ее на противоположной стороне проспекта без десяти девять. Она шла от своего громадного дома торопливой деловой походкой, так характерной для всех работающих женщин. Но взгляд внимательного мужчины непременно выделил бы Сурикову из толпы. У нее была прекрасная фигура, которую не мог испортить даже стандартный отечественный костюм. А увидав ее ноги, трудно было удержаться и не взглянуть на них еще раз.

Сурикова подошла к проезжей части проспекта, остановилась, пережидая поток автомобилей. Оглядела площадку перед «Прогрессом». «Вольво» Фризе не привлек ее внимания. Стоявшие рядом с ней девушки, не дожидаясь, когда освободится переход, бросились наперерез последней машине. Наверное, очень спешили. Разъяренный шофер, высунувшись из кабины, послал им вслед отборное напутствие. И только тогда, когда умчался последний автомобиль, заведующая читальным залом, посмотрев сначала налево, потом направо — именно этому учит инспектор ГАИ первоклашек в школе, — вышла на проезжую часть.

Взвизгнули шины стремительно снявшейся с места машины. Фризе заметил, что это были белые «Жигули», «шестерка», с затемненными стеклами. Он даже запомнил номер. Раздался удар, Сурикова взлетела на капот. «Жигули» резко затормозили, уже бесчувственное тело рухнуло на асфальт перед машиной. Опять взвизгнули шины, и автомобиль, переехав распростертую женщину, стал набирать скорость.

Владимир завел мотор и хотел броситься вдогонку, но увидел, что преступник свернул направо в проезд между домами. Предсказать, что случится дальше, не составляло труда. Сделав несколько поворотов, негодяй спокойно припаркует машину в одном из дворов, непременно проходном. Не спеша выйдет из «Жигулей» и скроется в какой-нибудь подворотне. Хорошо, если милиция найдет орудие преступления — угнанные «Жигули», но скорее всего они будут гнить во дворе, пока местные умельцы не разбepyт их на запчасти.

Фризе закрыл «Вольво» и подошел к месту катастрофы. Здесь уже толпились люди. Через минуту со стороны проспекта Вернадского подъехала машина ГАИ. Несколько пожилых мужчин и женщин, перебивая друг друга, принялись рассказывать инспектору о происшествии. Молодая дама назвала номер скрывшихся «Жигулей». Номер был правильный. Это избавляло Фризе от необходимости выступать свидетелем.

— А сумочка? — спросил пожилой, похожий на бомжа, небритый мужичищ. — Я видел: когда дамочку стукнуло, сумочка взлетела в воздух!

— И куда же она упала? — поинтересовался инспектор ГАИ.

— Откуда я знаю?! Гляжу — вверх летит. Сначала подумал — голубь.

Фризе не раз видел эту сумочку — большую, белую, из тончайшей жатой кожи.

Инспектор подозрительно оглядел столпившихся вокруг тела людей. Белой сумочки не было ни у кого. Не было ее и на асфальте.

Завыла сирена «скорой». Владимир бросил последний взгляд на Таиску

Лицо у нее не пострадало.

Глаза были открыты.

Он выбрался из толпы, перешел проспект. И еще несколько минут сидел в машине. Приходил в себя.

НОВЫЙ ПОВОРОТ

Возвращался домой Владимир той же дорогой — по Воробьевым Горам, мимо Смотровой площадки. На зеленой лужайке предприимчивый молодые люди накачали теплым воздухом огромный воздушный шар и поднимали игриво повизгивающих невест и напыженных женихов. Воздушный шар с надписью «Аско», покачиваясь метрах в тридцати над землей, выглядел рядом с небоскребом Университета нелепо.

Дома Фризе тщательно осмотрел дверь. Отключил сигнализацию. По нескольким, одному ему известным приметам убедился, что никакие «гости» квартиру не посещали.

Не торопясь, он принял горячий душ. Сварил крепкого кофе.

Он пытался заглушить мысли о Таиске, но белое лицо с открытыми глазами все время стояло перед его мысленным взором.

Сделав несколько глотков кофе, он отставил чашку. Кофе горчил. Наверное, получился слишком крепким.

Некоторое время Фризе бесцельно бродил по квартире. Машинально подмечал беспорядок: чуть покосившуюся картину, пыль на письменном столе, забытые Юлей в ванной комнате сережки. Эти мелкие погрешности раздражали. Мешали думать. Он надеялся, что, устранив хаос, поможет своим мыслям обрести ускользающую стройность.

Когда порядок восторжествовал, Фризе неожиданно почувствовал, что хочет спать. Не раздеваясь, лег в кабинете на диван и моментально заснул.

Спал Владимир сорок минут. А когда проснулся, первой мыслью было — попытаться опять заснуть. Но он пересилил это желание.

Не вставая, запустил под диван руку и достал новенький «Ежедневник». По старой следовательской привычке он записывал в такие «ежедневники» адреса, телефоны, имена по очередному делу. На его страницы попадали и вовсе случайные мысли. Догадки, лаконичные впечатления от встреч с подозреваемыми и свидетелями. Планы действий.

«Ежедневник» за 1996 год был девственно чист. До сих пор не нашлось ничего достойного для его страниц. Поэтому и валялся он под диваном, а не в сейфе.

Владимир переписал в «Ежедневник» все, что продиктовала ему вчера вечером по телефону Таиска.

«А если б я не настоял и дожидался, когда получу от нее ксерокопи. — подумал он. — Исчез бы последний хвостик архивного дела Никифора Антонова! Но, может быть, была бы жива заведующая».

Теперь, когда перед глазами Фризе мелькнуло слово «наследство», смерть Таисии Игнатьевны и все события, предшествовавшие ей, выстроились в одну цепочку.

Наследство — очень часто это ссоры, грязь, вражда.

Неужели большое наследство — обязательно смерть?

Похоже, что Майкл Антони оставил очень большое наследство. Но банкир ведет деловые переговоры в Берне. И приедет только через два дня. А расспрашивать его супругу Владимир не хотел.

В голову ему пришла неожиданная мысль. Настолько неожиданная, что он почувствовал, как екнуло сердце: «А может быть, его, Фризе, втянули в войну за наследство? И банкиру наплевать на своих отдаленных предков. Не ветвистое генеалогическое древо его интересует, а судьба американского дядюшки. Денежного мешка Майкла Антони! Сгинувшего в двадцатые годы Михаила Никифоровича Антонова! Что ж, в этом предположении есть логика. Деньги идут к деньгам. Миллионы — или миллиарды? — дядюшки Майкла племянник решил присоединить к своим миллионам — или миллиардам? И сумел втянуть в родственные разборки частного детектива Фризе, кичившегося тем, что никогда не вляпывался в сомнительные аферы. Получайте, господин Фризе!»

Владимир невесело усмехнулся. Все эти мысли казались ему чудовищными. Он не хотел верить. Но, приняв такую гипотезу, можно объяснить все, что произошло.

Сестра опередила брата. И, завладев наследством, подкупила всех и вся, чтобы это наследство не выпустить из рук. Купила Генриетту и Зинаиду, Таиску и Департамент по розыску наследников за границей, киллеров и охранников. Парня с редкой наколкой в виде геральдического символа солнца.

Владимир снова подумал о большеглазой Таисии Игнатьевне, выдававшей архивные дела. Что он знает о ней? «Здравствуйте, вы все хорошеете, прекрасная погода». Молчаливое согласие принять большую взятку. «Нет, нет, какая же это взятка? — остановил себя Фризе. — Она сделала то, что и должна была сделать. Только быстро».

Что еще? Попытка заговорить о политике.

«Мы же с вами договорились — про политику ни слова! — мягко остановил ее Фризе. — Лучше скажите, когда мы с вами поедем купаться на Москву-реку?» И ее ответ: «Когда вы перестанете кормить сардельками милую Генриетту».

Фризе подумал о том, что заработанные Таиской баксы надо передать семье.

А что интересное он узнал у Генриетты? Почти ничего. Владимиру было приятно вспоминать о ней. Последние жаркие дни девушка превзошла саму себя по уровню «голизма». Наверное, никогда в читальном зале архива не появлялись настолько раздетые особы. Но это никого не шокировало. Для Генриетты все было естественно. Но что же она говорила?

Строчку за строчкой он вносил свои наблюдения и разговоры в «Ежедневник». Но даже сейчас ему было нелегко вспомнить, о чем говорили они с Генриеттой. Но о чем бы ни говорили, рефреном всегда звучали слова:

Фризе должен поручить свои розыски частному бюро, в котором она работала. И, кроме того, Карфаген должен быть разрушен.

О чем они еще говорили? Фризе улыбнулся. К делу это явно не относилось.

А редкие беседы с Зинаидой? Обо всем и ни о чем. Эта девушка — крепкий орешек. Почти ничего о себе не рассказала. Кто ее друзья, с кем встречается?

Захлопнув «Ежедневник», Фризе забросил его на старое место. Под диван. Потом придвинул к себе телефон и набрал номер Рамодина.

Майор даже не удивился, услышав его голос. Сказал ворчливо вместо приветствия:

— Мужик, через два дня завязываю с политикой. И мы с тобой раскрутим дело Павлова! — Наверное, майор решил, что Фризе опять будет донимать его вопросами о том, как идет расследование.

— Бог с тобой! — Фризе был великодушен. — Скажи лучше, твоя половина не согласится на меня поработать пару вечеров? У нее это здорово получается. А фирма хорошо заплатит.

— Эй, господин?! Уж не собрался ли ты подъехать к моей тетке? Яйца отрежу!

— Грубишь?!

— Шучу! — Голос Рамодина звучал миролюбиво. — Верунчик, ты одета? — окликнул он жену. — Тут один ухажер поговорить с тобой желает,

Оказалось, что Вера только что отдежурила и три дня свободна. Услышав про возможность заработать, она тут же согласилась на предложение.

— Куплю себе шапку из чернобурки.

— Еще и на воротник хватит, — пообещал Владимир.

Они договорились встретиться через час обсудить детали.

ТАИНСТВЕННЫЙ ДЖИП

Через дорогу от архива находился крошечный скверик. Такой крошечный, что в солнечную погоду тень от единственного уцелевшего тополя покрывала всю его территорию.

В собачьи часы пик — ранним утром и поздним вечером — здесь выгуливают питомцев все собачники района. Следы этих прогулок остаются в скверике навечно. Пока солнце и ветер не завершат работу. Но и псы не теряют времени даром.

Фризе миновал брешь в чугунной ограде, на которой красовалась табличка: «Выгул собак запрещен. Штраф 500.000 р.», и огляделся. Две большие облезлые скамейки пустовали. Владимир выбрал ту, с которой открывался хороший вид на подъезд архива. Впрочем, на второй скамейке сидеть было невозможно из-за выломанной спинки.

Теперь предстояло дождаться, когда из подъезда появится Зинаида.

По опыту Владимир знал, что архивные мышки непредсказуемы и могут покинуть унылый читальный зал задолго до его закрытия. Хорошая погода, встреча с подругой — или другом, — мигрень, поход в парикмахерскую — любая из этих причин, а также тысячи других, могут повлиять на их поведение.

Поэтому он пришел задолго до закрытия архива и приготовился ждать.

Вера Рамодина, расположившись неподалеку в стареньком «Москвиче», караулила Генриетту.

Две бесцветные дамы средних лет с сомнением оглядели сломанную скамейку. Составить их словесный портрет Фризе не сумел бы и через минуту после расставания.

— Молодой человек, вы не могли бы пересесть? — спросила дама помоложе. И, наверное, посмелей.

— Нет.

Такого ответа дамы не ожидали. Некоторое время они пребывали в замешательстве. Потом переглянулись и сели рядом с Владимиром.

Фризе кожей ощущал их враждебность. Ну как же им было не злиться? Пришли в садик обсудить свои насущные проблемы, а тут ошивается одетый в джинсу бездельник!

— Неужели интересно слушать бабьи разговоры? — спросила одна из дам свою приятельницу.

…..Некоторые о-бо-жают!

Чтобы не втянуться в спор, Владимир промолчал.

Следующие пять минут женщины не раскрывали рта. Шуршали бумагой, перекладывали пакеты с покупками. Наконец смелая сказала со вздохом:

— Жаль Муру.

— Да. К животным привыкаешь.

— Не поверишь, я белугой ревела. Не плакала так, схоронив двух мужей.

Пожилой мужчина с седыми, давно не стриженными волосами медленно прошел через сквер и остановился у мусорного бака. Его темно-серый, когда-то модный костюм был заношен до блеска, заштопан на локтях. Наверное, мужчина штопал сам — ни одна женщина, даже если бы и очень и хотела, не могла бы создать эти шедевры штопки.

Порывшись в баке, пришелец извлек из него три пустые бутылки и больший кусок позеленевшей копченой колбасы. Аккуратно сложив находки в полиэтиленовый пакет, с которого улыбались потертые герои телесериала «Династия», мужчина скользнул безучастным взглядом по сидевшим на скамейке и удалился.

— Видала? — сердито спросила дама, похоронившая двух мужей. — До чего дошел народ! Этот побирушка — не меньше чем кандидат наук! А ты все что-то доказываешь!

Похоже, это были отголоски давнего спора.

— Теперь я с тобой согласна. — Приятельница понизила голос. — Страна непуганых дураков. Читала в «МК», какие дачи премьер с сыном отгрохали? А эта сучка…

Последнюю фразу Владимир не расслышал.

Из подъезда архива выпорхнула Зинаида. Мгновение постояла, решая, куда же направиться? Направо или налево? И зашагала в сторону Бульваров. Фризе подождал, пока она не скрылась за углом, и двинулся следом. Проходя мимо «Москвича», на сиденье которого уютно покуривала Вера, он весело спросил:

— Не подкинешь, мастерица?

— На своих двоих доберешься! — отшила Фризе подруга майора. Получилось очень натурально.

Когда Фризе начинал работу следователем районной прокуратуры и ему приходилось — хоть и очень редко — за кем-то следить, он испытывал неудобство из-за своего роста. Все время казалось, что такому длинному не спрятаться за чужие спины, не слиться с толпой. А сутулиться, пригибаться он себе строго-настрого запретил. Боялся, что потом это превратится в привычку. Но в последнее время Владимир с удивлением обнаружил, что уже не чувствует себя в толпе чересчур высоким. Молодые акселераты — и парни и девушки — заметно опередили его в росте.

Народу на улице было много, и Фризе не опасался, что Зинаида его заметит. Тем более что и оделся он сегодня не так, как одевался, приходя и архив. Поскромнее. В джинсовые штаны и легкую джинсовую безрукавку. А на голову напялил белую шапочку с надписью «Телешоу-1996». Шапочку выдали Владимиру, когда он вместе с приятелем-режиссером побывал на очередной тусовке телевизионщиков в Киноцентре.

Зинаида никуда не торопилась. Ее малиновая блузка мелькала впереди. то исчезая в толпе прохожих, то снова выныривая. И напоминала сигнальный огонек крошечного суденышка в штормовом море. Она ни paзу не оглянулась, не остановилась поглазеть на витрины новых шикарных магазинов.

Фризе предполагал, что Зинаида спустится в метро на Кропоткинской, но она пошагала вверх по Бульварам. Прогулка затягивалась. На центральной аллее было безлюдно, и Владимир увеличил дистанцию.

На Пушкинской площади Зинаида нырнула в подземный переход. В плотном и пестром людском потоке Фризе на несколько секунд потерял ее из виду. А когда засек снова, Зинаида уже входила в залитый ярким светом новый универмаг, стеклянные двери которого распахивались прямо в подземном переходе.

Фризе слышал, что в этом суперсовременном магазине, построенной на месте сгоревшего дома Общества театральных деятелей, самые высокие цены в Москве.

Заходить в магазин Владимир не стал. Среди одиноких посетителей, слонявшихся по залам с единственной целью — поглазеть, не спрячешься.

Сколько пробудет Зинаида в магазине, каким выходом воспользуется — можно было только гадать. Он решил не суетиться и остался караулить в подземном переходе. Девушка уже отшагала длинный путь от архива и вряд ли продолжит прогулку.

«Буду ждать ровно час, — отмерил себе срок Владимир. — Если подружка не появится здесь, значит, интуиция моя идет на убыль. Или сегодня очередной геомагнитный день».

С интуицией оказалось все в порядке. Через пятьдесят две минуты Зинаида с большим фирменным пакетом в руке гордо выкатилась из универмага. Судя по объему, в пакете могла быть и шляпка и костюм. И многое другое. Но никак не пара колготок и не флакон шампуня.

«Богатая девушка! — восхитился Фризе, устремляясь за Зинаидой к эскалатору. — Уж не кормится ли она из тех же рук, что и Генриетта?» Но эта догадка показалась ему малоубедительной. В Москве у красивой молодой женщины возможностей заработать хорошие бабки предостаточно.

Через полчаса Зинаида скрылась в подъезде своего шестнадцатиэтажного дома на Ленинском проспекте. И за весь вечер никуда не отлучалась. И гостей не принимала. Голодный и усталый, Фризе прекратил наблюдение.

По дороге домой он позвонил из уличного автомата Вере.

— Ваша роскошная дама вечер провела дома, — сообщила Рамодина.

Фризе улыбнулся. Верунчик тоже нарекла Генриетту «роскошной дамой».

— По дороге заглянула в гастроном. Накупила целую сумку продуктов. По-моему, у нее на завтра намечается вечеринка.

— Не знаешь ты ее аппетита, — сказал Фризе. — Если муженек отпустит, начни ее пасти с утра.

— Муженек уже планирует, как потратить обещанный гонорар! — засмеялась милиционерша. — Так что до встречи!

Следующий день тоже не принес никаких результатов. Зинаида просидела в архиве до шести, а после этого отправилась в концертный зал «России» на концерт Валерия Леонтьева. Фризе ожидал, что компанию ей составит какой-нибудь видный мужчина, и ошибся. У входа в зал ее встретили диковатого вида старая женщина. Фризе успел заметить, что старуха хорошо, но небрежно одета — из-под юбки у нее торчала комбинация, а пучок седых волос на затылке был плохо уложен. На шее у дамы было закручено в несколько рядов жемчужное ожерелье. И жемчуг показался Владимиру натуральным.

Женщины расцеловались и не спеша слились с толпой поклонников экстравагантного певца.

Фризе знал, что у Леонтьева много обожательниц. Но не подозревал, что среди них имеются и такие божьи одуванчики.

Вера доложила, что Генриетта провела вечер, как и вчера. Дома. В одиночестве.

Только положив трубку, Владимир вспомнил, что этот вечер — и ночь — девушка должна была провести с ним.

«Обойдется», — подумал он, укладываясь спать. Но чувство досады на свою невнимательность долго не давало ему уснуть. Ему даже во сне привиделась Генриетта в набедренной повязке из махрового полотенца.

Лишь на третий день слежка дала результаты.

В это утро Вера Рамодина заступила на дежурство в ГУВД, и Генриетта осталась без присмотра, а Зинаида вышла из архива во внеурочное время. В три. На этот раз она спешила. Не обращая внимания на мчавшиеся машины, перебежала через проспект, прошла сотню шагов до ближайшего переулка и скрылась за углом.

Фризе знал, что через проходной двор позади собачьего скверика можно попасть в этот переулок быстрее. И тем не менее чуть не опоздал: Зинаида уже садилась в шикарный джип с темными стеклами. Он успел запомнить многозначительный номер «007». Если прибавить к этой семерке еще две, обозначавших принадлежность машины к Москве, то в сумме получалось очко. 21. Суеверные и тщеславные водители платили ГАИ большие деньги за то, чтобы получить такие номера. Считали их счастливыми.

Фризе пожалел, что его машина стоит на соседней улице. Но, зная номер джипа, можно без труда выяснить имя владельца.

Он позвонил следователю Пугачеву, своему бывшему коллеге из Генеральной прокуратуры.

Пугачев оказался на месте. И пребывал в прекрасном настроении.

— Приезжай. Чайку попьем, — пригласил следователь. — Поболтаем о жизни.

Евгений в кругу своих друзей и сослуживцев проходил под кличкой «Водохлеб». За беззаветную любовь к чаепитию. Справедливости ради следует сказать, что пользовался он лучшими сортами чая и заваривал их отменно. И к любому сорту обязательно добавлял щепотку жасминового.

Пугачев имел возможность быстро решить проблемы с джипом.

— Сегодня мы возбудили уголовное дело против очень важного генерала из МВД. О-че-нь важного! — радостно сообщил Пугачев, когда Владимир появился в его кабинете. Следователя по особо важным делам прямо-таки распирало от гордости. — С тех пор, как у нас появился новый шеф, дела о коррупции могут сдвинуться с мертвой точки.

— Пока я слышу только разговоры. И ни одного законченного дела.

— Володя! Не порти мне настроение. Чай уже готов. Ты никогда не пробовал такого! Я взял четыре сорта — майский, твайнинг, «золотой слон» и, конечно…

— Жасминовый, — закончил перечисление Фризе. — Гениальное сочетание. Надо только добавить капельку майского рома. Граммов сто.

— Ты неисправим!

Чай оказался и вправду очень душистый. Таким Фризе еще никто не поил. Но все-таки, не задумываясь, променял бы его на маленькую чашечку кофе

О кофе Фризе умолчал. А достоинства чая похвалил так горячо, что Пугачев посмотрел на него с подозрением.

— Старый лис! Небось за помощью приехал?

Владимир изложил свою просьбу.

— О чем речь?! Для старого друга, да еще похвалившего мой чай, я готов разбиться в лепешку! Еще по чашке?

Когда с чаепитием и последними политическими новостями было покончено, Пугачев перебрался за свой большой стол. Полистал телефонный справочник. Но прежде чем звонить, заложил его на нужном месте большим пальцем левой руки и спросил:

— Если не секрет, на кого сейчас работаешь?

— Какие от тебя секреты? На банкира Виктора Антонова.

— Убийство его литературного секретаря? — В темных лукавых глазах Пугачева зажегся огонек интереса.

Фризе не хотел играть в прятки со старым приятелем. Но и раскрываться не рискнул.

— Старик, ты человек служивый. Зачем обременять тебя секретами?

— Понял. Ты всегда был рационалистом.

— Ну хорошо. Расскажу все как на духу. Пару недель сидел в архиве, занимался предками шефа. И пытался отыскать убийцу моего предшественника.

— Это не он раскатывает на интересующем тебя джипе?! — Следователь рассмеялся. Подмигнул: — Сейчас узнаем, есть ли имя у его хозяина.

Он набрал номер. Только после восьмого гудка абонент снял трубку.

- Пароль… — Евгений назвал несколько цифр. Потом представился — Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Пугачев. — Он назвал марку машины, номер. Прикрыв трубку длинной тонкой ладонью, шепнул: —Сейчас, сейчас!

Ждать пришлось минут семь.

— Да, да. Но это абсолютно точный номер, — взволнованно сказал Пугачев, выслушав ответ справочной службы. — Ну что ж, буду разговаривать с начальством. — Он сердито бросил трубку.

Наблюдая, как с лица Пугачева сходит благодушное выражение и, еще несколько мгновений назад расслабленный и чуточку самодовольный, он становится жестким и напряженным, Фризе понял: произошла осечка.

— Черт! Какой-то долдон на связи! Твердит, что такого номера в природе не существует. Звонить начальству?

Фризе не пришел ему на помощь. И не снял свою просьбу, увидев затруднения товарища. Ему во что бы то ни стало требовалось выяснить, кому принадлежит джип.

— Умный гору обойдет! — горек после некоторого раздумья Пугачев. — Не буду я связываться с начальством! Свет не без добрых людей.

Он открыл сейф, вынул истрепанную записную книжку. Долго перебирал оборванные странички, клочки бумажек, визитные карточки. Отыскав нужную запись, подмигнул Фризе. Подбодрил. Но Владимир чувствовал, что в ободрении нуждается сам Пугачев.

— Василий? Узнаешь? Это Пугачев. У меня небольшая заморочка. Помоги. — Он назвал марку и номер машины.

Наверное, этот Василий обладал феноменальной памятью. Или машин с такими номерами было раз, два и обчелся. Пугачев тут же получил информацию. Записав несколько слов на перекидном календаре, он сказал.

— Спасибо, Василий, — и положил трубку. Лицо у него было по-прежнему озабоченным

— Старик, ты сел на хвост серьезным людям. Ничего от меня не утаил?

— Нет.

— Странно! — Пугачев взял из стопки лист белой бумаги и начал быстpo и размашисто писать. Закончив, пододвинул лист Фризе.

«Машина из серьезного ведомства. Обслуживает контору на Пушечной… Дружок сказал — контора по розыску родственников за границей. М. б. ошибается? Это же нонсенс!»

Владимир вернул бумагу Пугачеву. Тот достал из стола зажигалку и подпалил лист над пепельницей. Потом вырвал из перекидного календаря страничку, на которой делал пометки во время разговора с таинственным Василием. Посмотрел, нет ли на ней других записей, и тоже сжег. Спросил:

— Ты на машине?

Фризе кивнул.

Пугачев секунду поколебался:

— A-а. Кто в наше время ездит трезвый?

Он снова открыл сейф, вернул в него записную книжку и вынул пузатую бутылку коньяка «Бисквит».

Заметив, что Фризе улыбается, проворчал:

— С тобой разве чаем обойдешься?

Только после того, как они медленными глотками выцедили по полному стакану ароматной обжигающей жидкости, лицо старшего следователя по особо важным делам разгладилось и он тоже улыбнулся:

— Опасный ты мужик, Володя! В такую бяку вляпался. Теперь не зевай!

— С архивами опасней иметь дело, чем с коррупцией в высших эшелонах власти?

— Все шутишь? Я тебе еще раз говорю — не зевай! — В голосе Пугачева уже чувствовался хмельной задор. — Держись подальше от этих молодчиков! Если они накатят — не то что я, мой шеф тебе не поможет!

ДЕПАРТАМЕНТ

Фризе понимал — следовало бы дождаться возвращения Антонова из Швейцарии и выяснить, в какую игру втянул его банкир? Почему не предупредил, что у него есть родная сестра?

Но Антонов был далеко, а события приняли такой оборот, что Владимир уже не мог послать все к черту и спокойно проводить время на даче. Или уехать куда-нибудь подальше.

Он знал, что в смерти Таиски есть и его вина. И снять с себя этот грех можно только продолжив расследование. А значит, действовать на свои страх и риск.

Нужный ему дом на Пушечной выглядел щеголевато. Даже несмотря на то, что на всех этажах окна быль забраны решетками. Их ажурное плетение совсем не портило внешний вид, придавая зданию определенный шарм. Как красивые доспехи неуклюжему рыцарю.

Широкая белая полоса на мостовой очерчивала место для стоянки служебных машин. Их было три. Два джипа, один из которых увез из-под носа у Фризе Зинаиду, и «СААБ 9000».

На доме, рядом с мощными, обитыми бронзой дверями, красовалась вывеска:

Департамент по розыску родственников за границей

«Что ж! Есть солидный предлог для визита!» — подумал Фризе. Поднявшись по мраморным ступеням, он очутился перед невысоким, не выше метра, дубовым барьером. У надраенной до блеска вертушки стоял здоровый амбал в униформе и с кобурой на поясе. Трудно было определить, настоящий или газовый пистолет у него в кобуре, но выглядел охранник устрашающе.

Фризе объяснил цель поселения, подосадовав, что в гостях у Пугачева увлекся «Бисквитом». Амбал демонстративно потянул носом и улыбнулся. Он долго и внимательно листал паспорт, потом вложил в него полоску красного картона с вытесненным российским гербом и витиеватой подписью.

— Пропуск сдадите при выходе. Не потеряйте. Комната номер шесть. На втором этаже. Налево по коридору. Воспользуйтесь лифтом.

Смешно было подниматься на второй этаж на лифте. Фризе направился к широкой овальной лестнице.

— Господин Фризе! — окликнул охранник. — Поднимитесь на лифте.

Владимир не стал упрямиться. На лифте, так на лифте. Но, поднявшись на второй этаж, он свернул не налево, как подсказал амбал, а направо. Медленно прошел по коридору. На дверях только номера. Ни фамилий, им названий отделов.

И конце коридора он уткнулся в стеклянную дверь, возле которой стоял охранник. Точная копия амбала, сторожившего внизу. Короткая стрижка, широкие плечи, кобура на поясе.

На дверях золотом было написано:

Начальник департамента

Но и в этом случае фамилия отсутствовала.

— Вам назначено?

— Нет. Я решил заглянуть экспромтом.

— Необходима предварительная запись. Можно взглянуть на наши документы?

Владимир протянул охраннику паспорт, но того интересовал только кусочек красного картона. Мельком взглянув на него, охранник вернул пропуск Фризе.

— Вам — в шестую комнату. От лифта налево, по коридору. Поговорите с инспектором. Он решит, идти ли вам к шефу.

— Инспектор решает все? — Фризе усмехнулся, но страж только повел плечами.

Когда Владимир постучал в дверь шестой комнаты, он уже обладал кое-какой информацией.

Мирное учреждение под названием «Департамент по розыску родственников за границей» охраняли строже, чем Федеральную службу безопасности.

Номера автомобилей — по крайней мере некоторых — не значились в картотеке ГАИ.

Имя директора департамента держалось в секрете.

Двери кабинетов в учреждении были стальными и оборудованы сигнализацией. Любой закоулок на этаже просматривался видеокамерами.

Как тут было не вспомнить эмоциональное предупреждение Пугачева: «Старик, ты сел на хвост серьезным людям!»

Какие еще сюрпризы его ожидали Фризе предстояло узнать в кабинете под номером шесть.

В этой просторной квадратной комнате обитали две женщины. Одна из них — лет сорока пяти — с пышными седыми с синевой волосами и интеллигентным красивым лицом, улыбнулась Владимиру и пригласила сесть рядом. Вторая обитательница кабинета, рыжая девица с мелкими чертами лица, скользнула по гостю равнодушным взглядом и воткнулась в какой-то толстый справочник. Фризе даже не успел разглядеть, какого цвета у нее глаза.

Меня зовут Марина Афанасьевна Лескова, — представилась седая.

— Владимир Петрович Фризе.

Фризе заметил, как по поверхности хромированных ящиков картотеки, стоящих за спиной Марины Афанасьевны, метнулось золотое облачко. Он готов был поклясться, что, услышав его имя, рыжая девица подняла голову и посмотрела в его сторону.

Вряд ли то была реакция на редкую фамилию. В таком департаменте редкими фамилиями никого не удивить.

— Разыскиваете родственников?

— Хочу попытаться. Особых иллюзий не питаю, но…

— Какая страна?

— Германия.

— Отлично. Германией я и занимаюсь. — Женщина улыбнулась. — Признайтесь, в анкетах о заграничных родственниках никогда не упоминали.

— Упоминал. Вынужден был. Мой отец отсидел несколько лет за то, что прадедушка жил в Германии.

— Где? — Лескова достала из стола анкету, положила перед собой и приготовилась записывать.

— В Киле.

Он подробно рассказал о том, что в годы первой мировой войны его прадед, инженер с завода Кенига в Петрограде Карл Францевич Фризе-Малисс был выслан в Германию. Обосновался в Киле. Владел там большой верфью. Умер в 1938 году.

— Однажды деда вызвали в ЧК…

— В НКВД, — поправила Марина Афанасьевна. — В тысяча девятьсот тридцать восьмом году эта организация называлась так.

— Пусть будет так! — согласился Фризе. — Так вот, в НКВД деду показали документы о том, что отец завещал ему верфи, дома, деньги. И предупредили: или он, как гордый советский человек, отказывается от всех прав на наследство, или остается в гостях на Лубянке. Они не уточняли, как долго ему придется гостить.

— Дедушка, наверное, предпочел общество вашей бабушки?

Приятная дама любила пошутить. Общаться с нею было одно удовольствие.

Тихо щелкнула дверь. Фризе оглянулся. Рыжая девица отсутствовала.

— Если я вас правильно поняла, вы хотите разыскать наследство? Это дело нелегкое. Прошло столько лет!

— Меня интересуют родственники. В документах, которые показали деду в ЧК…

— В НКВД.

— Там было написано, что наследство деду предстоит разделить с детьми Карла Францевича от нового брака, Бригиттой и Карлом. О их судьбе я и хочу узнать.

Задавая Фризе вопросы, женщина быстро заполняла графы анкеты.

— Вы знаете немецкий? Возможно, придется съездить в Киль.

— Это мой второй язык.

— И до сих пор ни вы, ни ваши близкие не предпринимали попыток разыскать родных?

— Это первая попытка.

Рассказывать инспектору департамента о том, что он заказал в архиве материалы о роде Фризе, не было необходимости. А к тому же в 1914 году Карл Францевич жил в Киле и его архивы хранились там.

— Владимир Петрович! Поиски родственников недешево обойдутся.

— Я готов платить.

— Есть два пути, — не отозвавшись на реплику Фризе, продолжала Лескова. — Путь запросов. Вы успеете состариться, прежде чем отыщутся ваши родственники. Но можно решить вопрос и по-другому. В Киль едет наш агент и занимается поисками на месте. У нас хорошие связи. — Она секунду подумала: — Правда, с Килем мы еще не подружились.

— Голосую за предприимчивого агента!

— Это стоит много дороже. Дорога, гостиница, командировочные.

— Вы хотите меня отговорить?

— Ну, что вы! — Марина Афанасьевна весело рассмеялась. — Мы заинтересованы в каждом клиенте! Особенно в состоятельном. Вы, наверное, занимаетесь бизнесом?

— Да.

Дверь в комнату открылась. Вернулась рыжая. Сейчас Владимир разглядел, что у нее прекрасная фигура, но Господь забыл наделить ее подбородком. А может быть, девушке пришлось расплачиваться за грехи предков. Похоже, что она была чем-то раздосадована.

— Так-так-так! — пропела Лескова, перечитывая свои записи, сделанные размашистым почерком. — Теперь некоторые формальности. Паспорт у вас, конечно, с собой?

Получив документ, она списала в анкету все данные, спросила номер телефона, и только тогда подняла голову:

— Где вы работаете?

— Банк «Золотой запас», — выпалил он первое пришедшее на ум название. И не боялся, что его уличат во лжи. Каждую неделю возникало и лопалось столько банков, что уследить за ними было непросто.

— Ой, как интересно! — впервые за все время подала голос рыжая. Как Фризе и ожидал, голосок у нее был капризный. — А какие проценты вы платите?

— У нас нет частных вкладчиков. Мы имеем дело только с юридическими лицами.

— Жаль.

— Ирочка, не отвлекай господина Фризе. Потом его порасспросишь.

— Извините, Марина Афанасьевна. Но если они не принимают вклады, я не буду беспокоить. — В голосе рыжей прозвучало такое разочарование, что Владимир почувствовал себя виноватым.

— Нам осталось решить только вопрос оплаты. — Голос инспектриссы зазвучал по-деловому. — При активном розыске мы берем аванс в три тысячи долларов. Общая сумма затрат определяется по окончании работы. При любом исходе.

— Это меня устраивает. Но я хочу, чтобы при заключении договора вписали дополнительное условие — вместе с вашим инспектором в Киль поеду я.

— Нет, такая услуга в нашем департаменте не предусмотрена. У нас опытные работники. А вы поедете за наследством.

— Может быть, мне обратиться к руководителю департамента?

— Н-н-не знаю. — Марина Афанасьевна явно не была готова к такому обороту дела.

— Если ваш шеф очень занят и не может меня принять, я напишу заявление. Это не возбраняется? — Фризе достал из кармана записную книжку, перо. — На чье имя писать?

— На имя начальника департамента.

— Я и хочу записать его имя.

— Думаю, это бесполезная затея. Но если вам так хочется — пишите «начальнику департамента». У нас так заведено. — Она уже справилась с замешательством. — Вы внесете аванс сегодня?

— Пожалуйста. Только у меня с собой нет наличных. Кредитная карточка «Viza» у вас действительна?

— Нет. У нас принято платить наличными. — Лескова взглянула на часы. — Боюсь, вы не успеете сегодня. Даже если снимете деньги с банкомата в «Савойе». Касса закрывается через пятнадцать минут. Приходите завтра утром. Хорошо? Чем раньше мы покончим с формальностями, тем быстрее отыщем ваше наследство.

Она упорно твердила о наследстве.

— Завтра меня не будет в городе.

Неторопливый лифт спустил Владимира на первый этаж. Он вышел их уютной кабины и чуть не столкнулся с Генриеттой. Девушка шарахнулась от него в сторону, но Фризе успел схватить ее за руку:

— Входите, мадам!

Он придержал дверцу и с улыбкой рассматривал побледневшее лицо своей приятельницы. Нижняя губа Генриетты мелко-мелко тряслась. Но наконец она опомнилась и попыталась вырваться:

— Отпустите!

Фризе выпустил ее, и девушка помчалась по мраморным ступеням лестницы вверх. Охранник сделал шаг в сторону Фризе и смотрел с угрозой

— Вот и помогай после этого молодым женщинам! — усмехнулся Владимир.

— Ваша знакомая?

— Нет. Она покачнулась — я поддержал. Небось сидит на диете. Морит себя голодом!

Амбал недоверчиво покачал головой. Он опять долго и придирчиво листал паспорт, словно хотел запомнить все, что в нем написано. Потом отобрал красный пропуск. И даже поинтересовался, удачно ли прошел визит.

«Что же Генриетта шарахнулась от меня как от чумного? — думал Фризе, покидая департамент. — Смутилась из-за того, что я засек ее в этом занятном учреждении? Или обиделась, что я не пришел вчера вечером? И даже не позвонил!»

На улице он отыскал свою машину, уселся поудобнее и стал следить за подъездом, из которого только что вышел.

Людской поток на Пушечной не иссякал. В основном это были приезжие. А их цель — «Детский мир», гигантский универмаг, в недрах которого уже давно не осталось почти ничего для детей. Здесь правили бал коммерсанты, выставлялись на продажу заграничные «прелести», начиная от цветных презервативов и кончая последними марками джипов.

Места на тротуаре всем не хватало. Люди шли по брусчатке проезжей дороги, обтекая припаркованные машины. Удивляло обилие хмурых сосредоточенных лиц.

А у франтоватого подъезда департамента царили тишь да гладь.

За час наблюдения Владимир обнаружил лишь двух посетителей: дряхлого старика в допотопном чесучовом костюме и длинноногую цыпочку, вся одежда которой состояла из полотняных шортов и трикотажной маечки. Богатство, которое цыпа с гордостью несла в этой маечке, не оставлять равнодушным ни одного встречного мужчину.

«Интересно, — подумал Фризе, — куда она спрятала свой паспорт? Могу побиться об заклад — у амбала-охраиника нет инструкции пропускать фигуристых девушек без документов!»

Девушка скрылась в подъезде и не вернулась. Наверное, служила в департаменте.

Один из джипов, припаркованных у подъезда, вдруг стремительно умчался. А через полчаса подъехал другой — с парой неприличных слов, выведенных чьим-то озорным пальцем на пыльном борту. Высокий парень в непонятной униформе вылез из машины и вразвалочку прошагал к подъезду.

Мужчина лет тридцати — тридцати пяти, с испитым болезненным лицом, подошел к джипу. В руках он держал пластмассовое ведро, тряпку и флакон с мыльной пеной. Обменявшись парой фраз с шофером, он принялся тщательно намывать машину.

Фризе вспомнил, как глава государства рассказывал в одном из интервью о своем внуке, зарабатывающем на мороженое мытьем машин.

Дело оказалось таким солидным, что внук прикопил себе и на учебу в самом дорогом колледже Англии.

Когда мужик справился с мытьем джипа и, получив плату, слил грязную моду в канализационный люк, Владимир слегка мигнул ему фарами. Этого оказалось достаточно — через минуту мойщик стоял рядом с «Вольво».

— Помыть? — Он деловито оглядел машину. — Да она у тебя блестит как…

— Обман зрения! — усмехнулся Фризе. — Любимая девушка пальчиком проведет, найдет пыль, рассердится. Она у меня привереда. И платья белые носит.

— Невеста, что ли? — хихикнул мойщик. Наверное, ему понравилось, что владелец иномарки не чванится. И даже готов поддержать шутку. — Что ж, помою. Наше дело — денежки получать.

Когда работа была закончена, Владимир протянул мужчине пятьдесят тысяч.

— Ну, ты! Чего шикуешь? — Даже у такого, судя по лицу, горького пьяницы, сохранилась порядочность. — Я двадцатку беру.

— Считай, что премия. — Фризе достал пачку «Кэмела». — Угощайся.

Мужчина прикурил. Затянулся. Сказал грустно:

— Собачья, в общем-то, работа. Холуйская. Да еще половину тугриков «шефу» отстегивать надо. А что делать? — Он развел руками. — Прошлый год на заводе мизер платили — сто двадцать. А в этом с марта зарплаты как своих ушей не видели. А по телеку показывают, как этот толстожопый все бегает, докладывает, в каких регионах с долгами рассчитались. Вот смех!

«И досмеялись! — подумал Владимир. — Теперь машины моем». Он не стал спрашивать, где работал мужик и кого именовал толстожопым. Считал разговоры о политике пустой тратой времени.

— А такой джип вымыть, — Владимир кивнул в сторону департамента, — небось попотеть надо. Неужели такса одинаковая?

— Эти не жмотятся.

— А «СААБ»-то пыльноват, — подколол Фризе.

— Ну! «СААБ»! Хозяйская машина! Эти орлы к ней и не подпускают.

— Большая шишка ездит? Контора-то зачуханная! — Фризе сделал вид, что читает вывеску. — Розыск родственников.

— Богатые ребята! С чего бы Смагин на «СААБе» раскатывал?

В это время припарковался пыльный «жигуленок», и мойщик, кивнув Владимиру, наклонился к водителю, молодому бритому пареньку. Угодливо спросил:

— Помоем, шеф?

Фризе включил зажигание и медленно выехал со стоянки. К дому. Все что хотел, он выяснил.

Он был готов к тому, что кто-то из архивных мышек вовлечен в махинации с поиском невостребованных наследств. Но две самые красивые исследовательницы?! Пилюля была слишком горькой. И было жаль терять Генриетту.

«Но они только поставляют информацию! — попытался он найти аргументы в защиту архивных мышек. Но тут же осадил себя: — А эта информация губит людей».

ОТКУДА ДУЮТ ЗЛЫЕ ВЕТРЫ

Полежать на диване с хорошей книжкой, расслабиться не получилось. Позвонил Костя Ранет.

— Старик, привет. — Голос его звучал по-деловому. Обошелся приятель и без своих обычных шуточек-прибауточек.

— Здравствуй, голубь.

— Свободен?

— Для тебя всегда свободен.

— Подъезжай к школе. К девяти успеешь?

Фризе взглянул на часы — без пятнадцати восемь.

— Успею. Поедем за город?

— Да.

Костя положил трубку.

«Что это с Кулибиным? — удивился Владимир. — Решил мою проблему и заважничал?»

Его вдруг разобрало любопытство — неужели через пару часов он узнает, кто прослушивает дачу? В том, что Ранет нашел способ сделать это, Фризе не сомневался.

До отъезда надо было решить еще одну проблему. Владимир нашел визитную карточку следователя Колобова и набрал номер служебного телефона.

— Прокуратура, — отозвался мягкий баритон.

— Юрий Борисович?

— Да.

— Беспокоит Фризе.

— Владимир Петрович! Рад слышать. Eсть проблемы?

— Есть информация. Вы показывали мне фотографию наколки убитого мужчины… Помните?

— Еще бы! — в голосе у следователи появились сердитые нотки. — Фотография-то у нас осталась, а труп — тю-тю.

— Как это случилось?

— Как?! Как в старой песенке. «Пока голову искали, ноги встали и ушли». Этого «альпиниста» спутали с омоновцем, погибшим в Чечне, и по ошибке увезли куда-то в Сибирь. То ли в Иркутск, то ли в Якутск.

— И что же теперь делать?

— А что можно сделать? Жить дальше! — философски изрек Юрий Борисович. — А у вас какая информация?

У Фризе пропало всякое желание делиться со следователем этой информацией. «Растяпы они или преступники? — подумал он. — Но я в их игры не играю».

Помедлив секунду, ответил:

— Сейчас просматривал книгу по астрологии. Нашел там забавный рисунок— геральдический знак солнца. Точная копия той наколки, что вы показывали.

— Вот оно что! — в голосе Колобова чувствовалось разочарование. — И на этом спасибо.

У своей старой школы Фризе появился без пятнадцати девять. Он остановил машину недалеко от подъезда и огляделся. Ранета еще не было.

Школа, в которой они проучились вместе десять лет, выглядела покинутой и запущенной. Фасад старинного дома давно не красили, проржавевшие водостоки покосились.

«Может, ее продали какому-нибудь банку? — подумал Владимир — Нет средств на ремонт?» Он вспомнил о том, что и в прошлые годы строители принимались за дело только в начале сентября. Занятия шли насмарку: школьников больше занимали штукатуры и маляры, разгуливающие по строительным лесам, чем склонение и спряжение.

— Я так и подумал, что ты здесь остановишься. — Голос Константина, неожиданно вынырнувшего из проходного двора, заставил Фризе вздрогнуть.

Ранет заметил реакцию друга, но ничего не сказал. А раньше не упустил бы случая пройтись на этот счет.

— Едем ко мне?

— Да. Я твою задачку решил, Длинный. Не так уж все оказалось и сложно! — Он положил свой чемоданчик на заднее сиденье. Сам устроился рядом с Фризе. — Ну, с Богом.

Эта фраза в устах Константина прозвучала непривычно. Владимир никогда не слышал от него упоминание о Боге.

— Ты чем огорчен? — спросил Фризе, трогая машину.

— Я?! С чего ты взял?

Всю дорогу они ехали молча. Владимир подумал, что у Ранета остались еще нерешенными мелкие технические проблемы, и не отвлекал его разговорами.

Когда они подъезжали к поселку, совсем стемнело.

— Я лягу на пол, а ты загонишь машину в гараж, — предложил Ранет. — Если тебя слушают, то могли и наружку установить. Остальное я тебе, Длинный, потом растолкую.

— Как прикажешь, господин конспиратор.

— С кем поведешься…

Ранет, кряхтя и чертыхаясь, улегся на пол.

— Жаль, подушечку не прихватили. — Фризе с улыбкой взглянул на приятеля, но Ранет на шутку не отозвался. Лицо у него было хмурое, отрешенное.

Он оживился только в гараже, когда разложил на верстаке свои прибор!

— Я сейчас все проверю, а ты двигай в дом. Шуми, греми. Веди себя естественно.

Фризе вспомнил, какой спектакль они устроили с Юлей на даче несколько дней назад.

— Включай телевизор, готовь ужин. Но сначала займись. — Ранет передал Фризе большой лист миллиметровки. — Сумеешь план местности изобразить? Метров на четыреста — пятьсот в округе. Домики, сарайчики…

— Этому нас еще на юрфаке учили.

— Действуй! И не запирай дверь. Я появлюсь минут через двадцать. Расставим наши ловушки и будем брать злодеев. — Он пытливо взглянув на Владимира. — Или не будем?

…Со стороны приборы Ранета напомнили Фризе большие круглые торты, разрезанные на двадцать четыре кусочка. Он даже вспомнил название: «Прага». Каждый кусочек-сегмент представлял собой направленную антенну, похожую на антенну спутникового телевидения. Таких «тортов» было два. Ранет установил их вокруг двух жучков. Тонкие проводки тянулись от антенн к приборам, вмонтированным в кейсе.

Потом он разложил на столе миллиметровку, отметил положение жучков и наколол на них заранее изготовленные схемы «торта».

Когда все было готово, Костя щелкнул тумблером и быстро пробежал глазами по шкалам приборов. Тончайшие — не толще конского волоса — стрелки на двух из них дрожали. Если бы точно такие же стрелки на остальных приборах не замерли как вкопанные, Фризе решил, что рядом проехал автомобиль и старый дом дрогнул.

Ранет многозначительно взглянул на Владимира и сделал карандашом несколько отметок на миллиметровке. Две на одном «торте» и две — на другом. Потом приложил к миллиметровке линейку и провел две линии, исходящие из центра каждого «торта» — от жучков — и пересекающие точки на внутреннем и внешнем экранах.

Линии сошлись там, где Фризе нарисовал дом шоумена Романа Савельева.

НА РАСПУТЬЕ

Застыв соляным столбом над листом миллиметровки, Фризе тупо глядел на линии, пересекшиеся в таком неожиданном месте. Благодушное, улыбающееся лицо Романа стояло перед его мысленным взором. Вспомнилось, как он торопливо выхватил из шкафа ружье, готовый вместе с Фризе броситься в погоню за неожиданным ночным «гостем».

«Черт, это какая-то ошибка! Чудовищное недоразумение!»

На лице Ранета, заметившего состояние друга, застыл немой вопрос.

Владимир развел руками. Хорошо еще, что сейчас нельзя разговаривать. Ему не хотелось пускаться в длинные объяснения.

Ранет понял намерение друга по-своему. Он сделал жест, будто чиркнул спичкой о коробок, и поднес ее к плану.

Фризе написал: «Савельев». Потом добавил — «Роман».

Константин пожал плечами. Это имя было ему незнакомо. Он скомкал бумагу и сжег над газовой плитой.

Потом Константин аккуратно сложил антенны, собрал проводки — красный к красному, синий к синему — уложил в кейс. Похлопал себя по животу. Никакие обстоятельства не могли заставить его позабыть о еде.

Ужинали они в полном молчании. Владимир достал коньяк, но Ранет, налив себе рюмку, бутылку убрал. Значит, хотел, чтобы Владимир увез его в Москву.

— Этот Савельев — твой приятель? — спросил Костя, когда они вышли в сад.

— Знакомый. Иногда купаемся вместе, зимой ходим на лыжах. Жарим шашлыки.

— Чекист?

— Ты что, Костя?! Популярный шоумен! Богат как Крез.

— Не слыхал! Если он такой богатый, зачем впутался в это дело? Или здесь замешана женщина?

Фризе опять вспомнил, как они резвились с Юлей в спальне, а где-то рядом магнитофон писал каждый вздох, каждый шорох. Он почувствовал, что щеки и уши у него запылали, словно в этот жаркий вечер кто-то натер их снегом.

— Никаких женщин, Кулибин! Твои мигалки и моргалки не наврали?

— Исключено! — отмахнулся Ранет. И, нахмурившись, сказал: — Знаешь, и у меня нелады… — И тут же оборвал фразу.

— Ты сильно грустил, когда мы встретились. Я даже подумал — уж не иссяк ли твой технический гений?

Они остановились у забора, за которым начинались поля. И сразу вдохнули запахи ночной земли — свежескошенной травы, сена, лекарственной ромашки.

— Тебе, Длинный, не кажется, что у каждого запаха своя температура? У сена — потеплее. У ромашки — прохладней. Странно?

— Странно, что я впервые услышал от тебя о Боге.

— О Боге? — удивился Константин. — Я упомянул Бога? Честное слово, не заметил. Ты знаешь, утром я всегда гуляю по Бульварам. Вот и вчера отправился. Спускаюсь с Трубной площади, задумался и налетел на мужика. Здоровый оболтус! Чуть не упал от неожиданности. А он смеется. Спрашивает: «Не ушиблись, Константин Иванович?» Можешь себе представить? Никогда, даже мельком, я этого «быка» не видал.

Владимир усмехнулся. За то время, что они не виделись, словарный запас Ранета основательно пополнился.

И в темноте Константин заметил улыбку.

— Старик! Я же газеты читаю. Телик тогда смотрю. Радуюсь полноте жизни.

Эти слова, сказанные с иронией, были сущей правдой. Ранет все и всегда делал с удовольствием. Среди друзей и знакомых Фризе не было человека, который бы с таким удовольствием работал, ел, смеялся, встречали с людьми. Не только с друзьями. Со случайным попутчиком в электричке, в метро, в трамвае. И вдруг — непривычная грусть.

— Бугай говорит: «Константин Иванович! Присядем?» А на скамейке такой же охламон дожидается. Сели. А куда денешься, Длинный? Их двое. Да и любопытно— что скажут? Вот они и сказали… — произнес Ранет задумчиво. И замолк. Не торопился выкладывать свои огорчения. Как будто прикидывал, стоит ли?

Они постояли у забора, вслушиваясь в ночные звуки — перестук далекой электрички, сонное покрякивание уток на реке, противное завывание сработавшей на автомобиле противоугонной сигнализации. Потом не спеша пошли по саду в сторону дома.

— Ты, Длинный, выводи свою тачку. Вернемся в город. По дороге поплачусь тебе в жилетку. Все расскажу как на духу. — Он невесело рассмеялся. — Вот прижали, оболтусы!

Рядом с гаражом у Фризе была оборудована простенькая спортивная площадка — турник, конь, шведская стенка, мешок с песком для отрабатывания ударов. В неярком свете уличного фонаря скромный спортивные инвентарь выглядел фантастически.

Костя остановился у мешка с песком. Спросил:

— И ты каждый день стучишь по этому предмету? — В его голосе чувствовалось восхищение. — Железный мальчик!

— Не так уж часто я бываю на даче. Да и ленив. Ты же знаешь.

Фризе подошел к гаражу. Открыл дверь.

— Скажи, Вовка, каждый сыщик, каждый следователь должен всегда быть в форме? — Ранет согнул руки в локтях, изображая накаченного. — И лупить направо и налево, как Чак Норрис?

— Мозгами надо шевелить, Кулибин! Никакие мускулы не помогут, если ты дурак. Один глупый выстрел — и десять лет тренировок псу под хвост.

— Но все же, все же! — пробормотал Ранет и стукнул кулаком по мешку: — Да он и не качнулся, зараза! Это ж какие кулаки надо иметь?!

— А ты разбегись и ногой! — посоветовал Владимир и шагнул в гараж.

Он услышал, как приятель сказал:

— Ногой так ногой! — И с возгласом «у-у-ух» ударил по мешку.

Взрыв был чудовищным. Константина разнесло в клочья. То в одном, то в другом месте дымились на яблонях и кустах сирени обрывки одежды.

Фризе вынес из дома телефон и набрал знакомый номер областной прокуратуры. И удивился, как спокойно звучит его голос. Нет, не его. Чей-то чужой, незнакомый, застывший голос. Как у робота.

— Вас беспокоит Владимир Фризе с Николиной Горы, — сказал он в трубку, услышав ответ дежурного следователя. И назвал свой точный адрес и номер телефона. — Совершен террористический акт…

— Теракт?! — встрепенулся дежурный. — Шутка?

— Да какие шутки среди ночи? Человек погиб.

— «Скорую» вызвали?

— «Скорая» не нужна. Простите, нужнa, конечно. Только человек уже мертв.

— Вы уверены?

— Уверен. Да что мы с вами разговариваем?.. Присылайте людей!

Он уже хотел отключиться, но дежурный попросил:

— Подождите секунду.

Было слышно, как он с кем-то взволнованно переговаривается. Потом сказал в трубку:

— С вами хотят поговорить.

— Владимир Петрович? — услышал Фризе знакомый голос следователи по особо важным делам областной прокуратуры Василькова. — Я как будто почувствовал, что на тебя очередное чепэ надвигается. Задержался на ночь. — Он засмеялся, но тут же оборвал смех. Спросил:

— Сам-то цел?

— Цел.

— Сейчас выезжаем!

Несколько минут Владимир стоял среди сада, с трудом соображая, что же следует предпринять.

— Владимир Петрович? — окликнули его из-за забора. — Что случилось? Вы живы?

Разбуженный взрывом, прибежал сосед из дома напротив.

— Жив.

— Помощь нужна? Может быть, вызвать милицию?

— Спасибо, Николай Семенович. Я уже позвонил в прокуратуру. Если увидите кого-то из соседей — скажите, чтобы не ходили на мою территорию Мало ли что!

Сосед быстро ретировался.

«Прежде всего надо спрятать кейс с Костиной аппаратурой, — подумал Фризе. — Если он цел».

Кейс оказался целехонек. Ранет прислонил его к стенке за углом гаража.

Владимир взял кейс в руку и снова застыл в нерешительности. Мучительно раздумывал, куда его запрятать. Голова упрямо отказывалась работать.

«А ты разбегись и ногой!» — звучало у него в ушах. «…Разбегись и ногой!» И снова гремел взрыв.

Он сбросил с себя оцепенение только тогда, когда услышал завывание сирены на подъезде к Николиной Горе. Быстро юркнул в гараж, выхватил из-под кучи старья потрепанный фибровый чемодан. Положил туда кейс и вернул чемодан на старое место.

Васильков, широкоплечий, большеголовый, уверенный в себе, крепко тряхнул руку Фризе. Принюхался:

— Похоже на тротил. Где рвануло?

Владимир показал на спортивную площадку.

— Мой друг стукнул по тренировочному мешку с песком.

— Что-то новенькое! Метили в тебя?

— Этот парень и спортом-то никогда не занимался.

— Понятно. — Васильков сочувственно кивнул.

— Придется ждать рассвета. Его разметало по саду.

— Ждать не будем. Загоним на участок рафик с иллюминацией. — Следователь оглядел сад. — Где ворота?

…Они открыли ворота. Дежурный рафик областной прокуратуры заехал в сад. Васильков познакомил Владимира с коллегами из следственной бригады — двумя милицейскими майорами и молоденькой брюнеткой с замкнутым неприветливым лицом.

— Приступайте к делу, господа хорошие, — обратился следователь к своим помощникам. Похоже, обращение «товарищи» уже совсем отошло в прошлое, а назвать коллег «господами» у Василькова язык не поворачивался.

— А труп? — поинтересовался один из майоров.

— Собирайте в траве, на деревьях.

Брюнетка посмотрела на шефа с ужасом и схватилась за горло.

— Ася, ваше дело — взрыв. Судя по тому, что говорит Владимир Петрович, взорвался мешок с песком. Вызовите специалистов из ФСБ. Может быть, заряд был не один. А мы с хозяином исполним все формальности. Он обернулся к Фризе. — Где лучше посидеть?

— В доме. — Фризе кивнул на ярко освещенную веранду, у котором вылетели почти все стекла. То, что допрос будет записан на пленку, казалось теперь несущественным.

— Пускай сначала спецы дом проверят, — возразил Васильков. — А мы с тобой в нашей машине поговорим.

Зазвонил телефон, который Владимир все еще держал в руке.

— Слушаю.

Секундное замешательство, и тут же послышались короткие гудки.

— Проверяют, — сердито буркнул Васильков. — Как это я сразу не сообразил поставить телефон на прослушку!

ДОПРОС

В рафике они сели у откидного столика.

— Не пора тебе, Володя, менять дачу? — спросил следователь.

— Наверное, пора.

Фризе подумал о том, что уже третий раз за последние два года его пытаются убить на собственной даче.

Ночное нападение боевиков «Харона». Смертельные ловушки благообразного убийцы с телевидения. Оба эти случая закончились в пользу Владимира. Потери несли нападавшие. Но вот теперь он потерял своего лучшего друга. Глупой фразой послал его на смерть. А если бы не Ранет!

Он почувствовал, что уже никогда не сможет наслаждаться здесь природой и покоем.

— Владимир Петрович! Вы что, отключились?

Настойчивый басок Василькова вернул Фризе к действительности.

— Прости. Ты о чем-то спросил?

— Второй раз спрашиваю о погибшем.

Фризе подробно рассказал следователю о своем школьном приятеле Константине Иванове по прозвищу Ранет. Умолчал лишь о том, чем занимался Ранет сегодня ночью. А следователь именно об этом и спросил:

— Чего ради вы среди ночи разгуливали по саду?

— Поздно приехали. А после ужина захотелось глотнуть свежего воздуху.

— Много выпили?

— Нет. Костя вообще почти не пьет. Одна рюмка для него — разгульное пьянство. Он даже от кофе пьянеет. — Владимир говорил о друге как о живом.

— С прогулкой по саду ясно. А зачем понадобилось идти в гараж?

Фризе был уверен, что Васильков спросит об этом. Он недаром получил должность следователя по особо важным делам. «Важняка», как говорили в прокуратуре. Он славился проницательностью, умением расколоть даже ушедшего в глухую молчанку рецидивиста.

— В машине лежал пакет с кофе. Дачные запасы иссякли. Я привез кофе и города, а взять из машины забыл.

Этот ответ являлся правдой лишь наполовину. Фризе действительно привез пакет кофе. Но сразу же, вместе с остальной провизией, унес в дом. До кофе дело у них с Ранетом не дошло. Ожидая приезда следственной бригады, Владимир успел вернуть пакет с кофе на заднее сиденье автомобиля.

Несколько раз в рафик заглядывали оперативники. Коротко докладывали шефу о результатах поисков.

Приехала группа ФСБ с натасканным на взрывчатку спаниелем. Чекисты тщательно обшарили и простукали дом и участок, и Владимир с нетерпением ожидал, когда они обнаружат жучки. И не дождался.

Старший опергруппы — крепыш, похожий на актера Броневого, отозвал Василькова и, прохаживаясь с ним по саду, о чем-то вполголоса рассказывал. Фризе догадывался о чем. Время от времени крепыш поглядывал то на дом, то на Владимира, скучавшего в микроавтобусе.

Закончив разговор, Васильков вернулся в рафик. Попросил:

— Володя, поскучай пять минут в саду. Я позвоню начальству.

У же рассвело. У калитки стояли санитарные носилки со специальным мешком. «Это все, что осталось от Кулибина», — подумал Владимир отрешенно.

Подошел руководитель группы из ФСБ:

— Вы хозяин дачи?

— Да.

— Вадим Григорьевич. — Крепыш протянул руку. — Сочувствую. — Окинув взглядом дом, он добавил: — Больше ничего взрывоопасного не нашли. Кроме ваших охотничьих припасов. И сад чист.

— Спасибо.

— Да что уж там! Мне сказали — вы частный детектив?

Фризе кивнул. Разговаривать с Вадимом Григорьевичем ему не хотелось. Несмотря на то, что тот выглядел добродушным и участливым.

— Кому-то вы встали поперек дороги, Владимир Петрович, — продолжал чекист. — Такие игры на полпути не останавливаются. — Он опять посмотрел на дом. И очень внимательно — на Владимира. — Четыреста граммов тротила для вас не пожалели.

— Но я же видел: первый раз мой друг ударил мешок кулаком! И никакого взрыва!

— Заряд был рассчитан на очень сильный удар. На удар ногой. Сейчас пока трудно сказать, но, возможно, применили взрыватель от противотанковой мины. Можно было сколько угодно колотить по мешку кулаками — и безрезультатно. Дилетантам такие устройства не по плечу.

Фризе увидел, как Васильков вышел из рафика и, глянув на фээсбэшника, сделал ладонью едва уловимое движение. На языке жестов это движение могло означать лишь одно: «нет».

Вадим Григорьевич достал из кармана сигареты. Прикуривая oт зажигалки, шепнул, почти не разжимая губ:

— В доме не болтайте.

Чекисты уехали, а Васильков еще минут пятнадцать допрашивал Фризе. Его интересовало, какие дела вел сейчас Владимир.

— Это и делом-то неприлично назвать, — отмахнулся Фризе. — Помогаю одному банкиру искать своих пращуров. Работа для историка, a не для сыщика. Но когда платят хорошие деньги — почему не подышать архивной пылью.

— А имя у банкира есть?

— Антонов.

— Крупная акула! — В словах Василькова чувствовалось неподдельное восхищение. — У него недавно убили литсекретаря. Каких только версий газеты не напридумывали!

— Да уж, порезвились.

— Так вы, Владимир Петрович, наверное, это убийство и расследуете?

— Нет. Просиживаю штаны в архиве. Убийства — дело прокуратуры и уголовного розыска.

— А банкировского секретаря убили, когда он тоже ворошил архивы? Глаза у Василькова повеселели. Но голос оставался серьезным. Протокольным. Потом он выключил магнитофон. Сказал почти задушевно:

— Шалун! Ты хоть сотрудничаешь в этом деле с угро?

— Я человек законопослушный.

— Ладно, старина. Я свою миссию закончил. А ты будь осторожен. Архивы архивами, но рядом с каждой финансовой акулой такой криминалитет ошивается!

— Может быть, подкормитесь у меня? — круто сменил тему разговори Фризе. — Кофе сварю, по рюмочке тяпнем?

— Подкуп, коллега? — Васильков рассмеялся. И туг же посерьезнел:- С удовольствием бы тяпнул. Да и все остальные не отказались бы. Но шеф приказал поскорее подгребать в контору.

Когда следственная бригада уехала, Фризе раскурил трубку, к которой не прикасался уже недели три. Запер дачу. Он даже не стал приглашать знакомого мастера, чтобы тот вставил стекла на веранде. Вывел из гаража машину. Долго сидел в ней, не трогаясь с места. Одна мысль не давала ему покоя: зачем поставили прослушники, если собрались взрывать?

И еще он с обидой подумал о следователе Василькове. Сколько лет уже знакомы, в застолье не однажды слышал от него дружеские признания! А вот про жучки в доме даже не намекнул. Наверное, ведь выяснил, что прокуратура к ним отношения не имеет? Для этого и звонил начальству.

А вот Вадим Григорьевич, которого Фризе видел впервые и, дай Бог никогда больше не увидит, не только призвал к осторожности, но и выдал прямым текстом, чтобы в доме не болтал.

Если ни прокуратура, ни ФСБ к прослушиванию не имеют отношения, так неужели это дело рук тех, кто занимается наследствами?

Но имелись еще служба охраны президента, ведомство секретной связи. Никому не подконтрольное МВД. В эти службы ни Василькову, ни руководителю антитеррористической группы доступа нет. И, чтобы не подставляться, они оставили жучки на месте. Только один из них поступил как черствый службист, а другой проявил человечность.

ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА

— Я привез вам небольшой сувенир из Швейцарии. — Антонов находился в приподнятом настроении и прямо-таки излучал доброжелательность. Он вынул из стола небольшую коробочку. Положил перед Фризе. Это были часы «роллекс». Владимир узнал фирменную упаковку. Будь Виктор Сергеевич повнимательнее, он давно бы заметил на руке у сыщика золотой «роллекс», подарок его давней приятельницы Берты.

Увидев, что Фризе не притронулся к подарку, банкир спросил:

— Что-то случилось? — Он внимательно разглядывал Владимира, а его глаза мгновенно стали тревожными.

Случилось много непредвиденного.

— Это связано со мной?!

— Да. Убили сотрудницу архива, которая помогала мне. А на меня устроили настоящую охоту.

Лицо банкира застыло, только на скулах еле заметно поигрывали желваки.

— Я подробно расскажу вам обо всем. И о том, что удалось найти в архивных документах. Но только после того, как вы ответите на мой вопрос

— Спрашивайте.

— У вас есть родственники?

— Вы же знаете… Жена. Дочь живет в Питере. С внуком вы знакомы.

— А братья, сестры?

— Нет, — быстро ответил банкир. — Ни братьев, ни сестер.

— Двоюродные? Родственники, с которыми у вас были бы общие предки?

— Нет!

— Вы говорите неправду! — Фризе увидел, что Антонова бросило в краску, и испугался — все-таки перед ним пожилой человек. Но не остановился: — Повторяю — неправду. У вас есть сестра Ольга Сергеевна Антонова.

— Оля? Вы нашли Олю? — На него было жалко смотреть. Куда подевались самообладание и выдержка, которые Антонов только что демонстрировал? Лицо исказила гримаса затаенной боли, а руки дрожали. — Что же вы молчите? Рассказывайте!

— Я жду ответа, — жестко сказал Фризе.

— Да, была сестра Оля. Ольга Сергеевна. Я считал, что ее давно нет в живых. Мы не виделись с сорок шестого года.

— Вы ее разыскивали?

— Нет.

— Почему?

— Господи, да скажите наконец, она жива?

— Почему вы ее не искали?

Несколько секунд банкир пребывал в замешательстве. Смотрел невидящим взглядом сквозь зарешеченное окно. Минуту спустя он встал, провел ладонью по густым седым волосам, вздохнул:

— Сейчас вы все поймете.

Перед Владимиром стоял прежний Антонов: подтянутый, сосредоточенный. Холодный.

Банкир открыл сейф, достал толстую папку. Положив ее на стол, развязал тесемки. В папке было не меньше трехсот машинописных страниц. Виктор Сергеевич отобрал страничек пять-десять и протянул Фризе.

— Здесь небольшая главка о событии, произошедшем пятьдесят лет назад. Пятьдесят лет, изо дня в день, оно не дает мне покоя. Как легкая горчинка в пресной действительности.

— Виктор Сергеевич! Издательство «Галимар» из Парижа, — доложила по внутренней связи секретарша.

— Беру трубку, Таня.

Проходя к своему креслу, банкир положил перед Фризе вынутые страницы.

Говорил он по-французски довольно бегло. Но Владимир французского не знал и понял только, что Виктор Сергеевич очень рад приветствовать своего друга Бенуа.

Фризе придвинул к себе странички, напечатанные крупным красивым шрифтом.

Глава называлась «Оля». Начиналась она с середины страницы, но Владимир не удержался — прочитал всю:

«Теперь-то я знаю, что капитан первого ранга был прав. И помог мне, только что отпраздновавшему совершеннолетие, своим шутливым, ненароком вырвавшимся замечанием добиться чего-го. Стать тем, кем стал.

Все свои поступки я совершал теперь как бы с оглядкой на Барсукова. «Вот ты говорил, что я размазня, способен только сочувствовать, а не делать? Убедись: я энергичен и деловит». Смешно сказать — я стал следить за тем, чтобы мой внешний облик соответствовал представлению об энергичном руководителе. Плотно сжимал челюсти, отставляя подбородок. Старался, чтобы по лицу нельзя было догадаться о моих мыслях и чувствах. Со временем изменился и мой характер. Хорошо это или плохо? Приобрел я или потерял? И что стоят мои решительность и воля, если их не хватало даже на то, чтобы отыскать Олю. Поступить не так, как принято, а так, как подсказывало сердце».

Антонов, увидев, что Фризе уже читает рукопись, протянул к ней руку и перевернул. Прикрыв ладонью трубку, шепнул:

— Повремените, Володя!

Он разговаривал по телефону минут десять и, положив трубку, сказал с удовлетворением:

— Выходим на Европейский рынок! «Галимар» — третье западное издательство, предложившее нам сотрудничать. — Но тут же осекся. Вспомнил, ради чего сидит в его кабинете детектив, и помрачнел. От секундной радостной вспышки не осталось и следа.

— Когда я взялся за воспоминание, то решил: в них не будет ни слова вранья. Не будет даже умолчаний. Только полная, неприкрытая правда. А вот сейчас упомянул о горчинке — и солгал. Бывали годы, когда ни одна горчинка не отравляла мою жизнь. Ни одна! Если ты на коне — оглядываться назад опасно. Правда, Владимир Петрович? Но рано или поздно оглянуться приходится. А теперь читайте. Может быть, пройдем в комнату отдыха? Там не будут досаждать телефонные звонки.

Комната отдыха напоминала камеру для привилегированных арестантов. Узкая, как купе в поезде. Непременная решетка на окне. Скромная обстановка: диван, журнальный столик с кипой газет и журналов, встроенный шкаф.

Фризе подумал о том, что в шкафу, наверное, хранятся постельные принадлежности. Вот бы удивился банкир, застав его лежащим на диване с подушкой под головой и пледом на ногах!

Но и сидеть на диване было удобно. Он положил рукопись поверх газет и принялся за чтение.

СЕСТРА ОЛЯ

«В 1942 году вместе с Олей мы попали в детский дом на Урале. Отец умер еще до войны, а мать погибла во время блокады.

В 1946 году, когда мы расстались навсегда, мне было шестнадцать, Оле на год меньше.

Мы очень любили друг друга. Но в большом коллективе, разделенном на две обособленные половины — на мальчиков и девочек, — эта детская привязанность считалась чем-то предосудительным. Не могу сказать, что мальчики и девочки враждовали. Но держались очень обособленно. Медленно, как бывает в голодные времена, пробуждался интерес к противоположному полу. Выражалось это своеобразно — в поддразниваниях, высмеиваниях. Иногда — в подглядывании в окна бани. У директрисы и воспитательниц подглядывание считалось самым большим грехом, и преследовалось нещадно. Строже чем воровство. Уличенный в этом грехе попадал в особый список и становился кандидатом на вылет. Если провинившемуся стукнуло четырнадцать лет, его оправляли в ФЗО. Или в детдом строгого режима.

Меня в то время голые девчонки мало интересовали. В Ленинграде жили с Олей в одной комнате, до 9-10 лет вместе купались в ванной, а в 1942 году, когда после опустошительной зимы открылись уцелевшие бани, мылись, как все дети, в одном отделении с матерями.

В одиннадцать лет сестра уже начала превращаться из подростка в девушку. Но мы по-прежнему не смущались своей наготы, не краснели.

Ханжество, процветавшее в детском доме, заставило нас скрывать свои родственные чувства.

В сорок шестом году директрисе пришла в голову идея создать оркестр и хор. Наверное, приобщить ребят к культуре было делом полезным. Но, Бог мой! Когда прекрасную идею внедряют железной рукой, результат может быть только плачевным. Затея с самодеятельностью обернулась для меня катастрофой.

Руководить музыкантами Алевтина — так звали между собой директрису воспитанники — пригласила пожилого инвалида, когда-то дирижировавшего военным оркестром. Имя его не помню. У нас он именовался Капельдудкикым. Капельдукин оказался настоящим профессионалом. И, невзирая на то, что кандидатов в оркестранты отбирала Алевтина, оставил в нем только тех, кто уже умел играть или обладал хорошим слухом.

Я вылетел из оркестра после первой попытки воспроизвести ноту «до».

Алевтина определила меня в хор, которым руководила сама. Петь я отказался. И неделю не вылезал из числа штрафников: два дня был лишен еды, сутки просидел в холодной пустой кладовке.

С помощью своих любимчиков Алевтина подстроила обвинение в воровстве. Пока я воевал с мышами в кладовке, в мой матрас подложили десяток картошин.

С воровством номер не прошел. Мой товарищ, Васька Розов, заметил, как парни делали свое черное дело, и поднял шум.

Упорство Алевтины объяснялось просто — среди хилых, недокормленных мальчишек военного времени я выглядел молодцом. Даже блокада не сделала меня дистрофиком. И рост приличный, и румянец во все щеки. Да еще густая шевелюра. Сказалась крепкая порода Антоновых.

— Чертов спекулянт! — орала на меня Алевтина. — Или ты будешь петь, или отправишься в дом для дефективных!

Я заслужил «спекулянта» за то, что иногда мы с Олей открывали чемодан с оставшимися от мамы вещами и, выбирали платье или костюм, которые не могли сгодиться сестре, шли в одну из ближайших деревень. Выменивали тряпки у местных баб на молоко, горячий каравай хлеба или вяленую рыбину. Такие походы происходили очень редко. Сейчас мне кажется, что они оставались единственной ниточкой, сохранявшей нашу родственную связь.

О моей войне с директрисой знал весь детдом.

Ольга отыскала меня на берегу реки, где я скрывался от Алевтины и пек в золе крупных плотвиц. Рыба да лепешки из крахмала перезимовавшей в земле картошки были моей единственной едой.

Сестра принесла хлеба и два куска сахара. Лицо у нее было заплакано.

— Алевтина вызывала. — Ольга взяла испекшуюся рыбешку, попробовала. Улыбнулась. — Вкусные. — И тут же принялась рассказывать: — Ну, грозила чертова кукла! Ну, грозила! Я и пустилась в рев. Подумала — уж не такая она железная. Может, отмякнет?

— Дождешься!

Да, Алевтина не дрогнула, не оттаяла. И Ольга, наплакавшись вдоволь, вынудила сдаться меня.

— Куда же мы друг от друга? — сказала она. — Соглашайся. Вместе будем ездить по области с концертами. Неужели так трудно постоять вместе с другими на сцене? Делай вид, что поешь.

Я сдался. На радостях сестра зацеловала меня так, как это случалось еще в довоенное время, когда мне удавалось угодить ей подарком. Пирожным. Пачкой ярких фантиков от только что появившихся прибалтийских конфет. Переход от слез к бурной радости происходил у сестры мгновенно.

Она тут же собралась бежать к директрисе, но, взглянув на тихие серебристые воды широкой реки, решила выкупаться.

— Вода как лед! — предупредил я. — А вылезешь…

— Не вздумай ругаться! Девчонки в спальне ни слова без мата не скажут. Надоело. Особенно Томка Церус! Все равно выкупаюсь. Солнышко-то печет.

— Смотри, сестренка, простудишься!

— Здесь меня никто не увидит? — Оля не обратила витания на мои слова. Оглядела густые выросли, скрывающие нас, сбросила платье, рубашку, трусы. Лифчик она не носила, да, по-моему, в годы войны их и купить-то было нельзя.

Окунулась Оля только раз и пулей выскочила из воды.

— Это же не вода, а ледянка! — Сестра заплясала у костра, размахивая руками и пытаясь согреться, тело у нее покрылось гусиной кожей, а темные соски на грудях встали торчком.

Впервые при виде Ольгиной наготы у меня перехватило дыхание и мелькнула мысль о том, какая она красивая.

— Витька! Не смотри на меня так! — Она погрозила маленьким кулачком. Но платье не надела, пока не обсохла. — Ты чего? Первый раз видишь?

Потом, все еще передергивая плечами от озноба, села на бревно рядом со мной. Поближе к костру. Взяла печеную красноперку.

— Ну, чего на меня вылупился? Скажи?

— Веснушек на спине много!

— Веснушек? Да я к тебе и спиной-то не поворачивалась. Сказочник!

Она съела рыбину, оделась. Легонько щелкала меня ладонью по плечу и, радостная, убежала докладывать Алевтине об успешных переговорах.

Наверное, Алевтина имела музыкальное образование. Я об этом ничего не знаю. А может быть, выросла в музыкальной семье. Она хорошо, как считали ребята, играла на рояле и умело дирижировала хором. Во всяком случае, через три месяца наш хор уже ездил с концертами по селам района. А духовой оркестр под водительством Капельдудкика, несмотря на понукания директрисы, все еще постигал азы гармонии. У капельмейстера были свои представления о мастерстве. Кстати, по крайней мере два наших детдомовца, прошедших его школу, попали а знаменитые музыкальные коллективы. Один — в орхестр Большого театра, другой — в Симфонический оркестр Ленинградской филармонии.

Принимали наш хор прекрасно. Когда на сцене клуба или школьного зала выстраивались пятьдесят подростков в красивой, привезенной еще из Ленинграда форме и пели: «Сталин наша слава боевая, Сталин нашей юности полет…», люди, наверное, острее чувствовали, что война закончилась, что теперь в их тяжелой жизни почаще, будут появляться и праздники, и песни. Наш ребячий хор стал для них первой ласточкой.

Парадную детдомовскую форму называли «сталинской». Бежевые, как у вождя, френчи с нагрудными карманами и бежевые брюки у ребят. У девочек — белые блузки и бежевые юбки.

Я был единственным безгласным хористом. Каждая попытка запеть в полный голос заканчивалась «петухом». Мне оставалось лишь не проворонить свою партию — партию альтов — и синхронно с другими открывать рот.

Странное дело — я никогда не «вступал» невпопад и безошибочно различал, если фальшивили другие. Но стоило мне самому подать голос — гармонии приходил конец.

Легче всего мне было имитировать прилежное пение «Вечернего звона», заунывной песни «Степь да степь кругом». Через месяц я так насобачился, что делал свое дело почти автоматически. Думал о чем-то своем, постороннем. И проклинал Алевтину. Мне казалось, что у нас похожие роли. Я изображаю хориста, она — умелого дирижера. А ребята поют сами по себе Поют потому, что им нравится.

Когда нас принимали особенно тепло, Алевтина плавным взмахом руки приглашала, меня спуститься с возвышения — со скамьи или табуретки — и на радость зрителям пожимала мне руку или обнимала. Высокая, стройная, рыжекудрая, она очень нравилась публике. Наверное, олицетворяла для них незнакомый и притягательный мир большого города. Как же — ведь она была директором детского дома, эвакуированного из Ленинграда!»

Фризе оторвался от рукописи. Он вдруг настолько реально представил себе широкую плавную реку, песчаную отмель с догорающим костром и нагую девушку, выскакивающую из ледяной воды, что невольно поежился.

«И все это закончилось распрей о наследстве?

Неужели банкир и правда никогда не предпринимал попыток разыскать Олю? Почему?» — Он провел ладонью по лицу, прогоняя навязчивое видение, и перевернул страницу.

«Скандал разразился в небольшом городке Кунгуре. На этот раз с хором поехали два солиста, тоже из эвакуированных, еще не успевших вернуться в Ленинград.

Пожилой зубной врач по фамилии Славентантор играл на скрипке, а заведующий парткабинетом райкома исполнял старинные романсы. Его фамилии я не запомнил. А прозвище у него было Пипира.

Заведующего Алевтина усиленно обхаживала. От него много зависело — поездки по области, выступления на смотрах. И — чем черт не шутит! — концерт в областном центре.

У завпарткабинетом был хороший голос. Бас. Так я думаю сейчас, вспоминая его репертуар. А пятьдесят лет назад над этим не задумывался — мне просто нравилось, как поет Пипира. Нравились его песни.

..Мы отпели «Утро красит», «Вечерний звон».

Суровый и строгий вышел Пипира. Он пел Глинку.

Уймитесь, волнения страсти!

Засни, безнадежное сердце!

Я плачу, я стражду, —

Душа истомилась в разлуке…

Аккомпанировала Алевтина.

Пение завпарткабинетом вызвало шквал аплодисментов. Кто-то из зала крикнул: «Блоху!»

Пипира взглянул на директоршу. Та взяла первые аккорды.

Мне так нравилась эта песня и я так привык беззвучно раскрывать рот, что, забывшись, принялся «подпевать» солисту.

Жил-был король когда-то,

При нем жила блоха.

В зале послышался смешок. Мои старания были замечены, и через несколько секунд хохотали все.

Пипира допел романс до конца и, сопровождаемый бурей аплодисментов, ушел со сцены.

Хор спел еще пару песен. Алевтина глядела только на меня. С ненавистью. Я подумал, что надо срываться, бежать куда глаза глядят. Но не успел. За кулисами директриса подошла ко мне и молча влепила пощечину. При всех.

И сейчас я помню, каким усилием воли сдержал себя. Не ударил. Не ударил, потому, что мигом попал бы в милицию, а значит, не смог отомстить обидчице.

«Ты, курва, за это заплатишь!» — крикнул я в спину убегающей из-за кулис Алевтине.

Как мне потом рассказали., она долго рыдала в директорском кабинете.

А я посчитал, что жизнь кончена. С таким позором я уже не мог остаться в детдоме.

У одного из моих сверстников, Гришухи Савченко, законченного урки, не раз пускавшегося в бега, имелась финка с красивой наборной ручкой.

Я разыскал Гришуху в артистической гримуборной, где несколько хористов еще переоблачались из парадных сталинских костюмов в привычные, видавшие виды шмотки.

Савченко даже не спросил, зачем мне финка. Наверное, догадывался. Алевтину, жестоко наказывавшую его после каждого побега, Гришуха ненавидел лютой ненавистью.

Оля вошла в артистическую, когда он передавал мне финку.

— Певцы хреновы! — сказала сестра, обращаясь к хористам. — Что же вы их не остановите?

Все молчали. Некоторые из ребят поспешили смыться. Ушел и Гришуха.

— Забирайте шмотки и дуйте отсюда, — приказала Оля. Дайте мне с братцем потолковать!

Ее уверенность, словечки из блатного лексикона подействовали. Парни тут же улетучились.

Сестра подошла ко мне вплотную:

— Поговорим?

— Не о чем!

— Поговорим! — Ока попыталась вырвать у меня финку, но я прятал ее за спиной. От злости и обиды у меля дрожали руки.

— Зря стараешься. Не остановишь.

Не помню, как долго мы препирались. Мне казалось — бесконечно. Время от времени в дверь заглядывали ребята. Оля шукала на них, они тут же исчезали.

Наверное, ее вмешательство только распалило меня. Засунув нож за ремень, я схватил сестру за руки и попытался отшвырнуть с дороги. Но Оля обхватила мою шею. Зашептала:

— Витечка, миленький. Ее надо! Не убивай ее. Посадят! Как же я буду без тебя?

Она принялась целовать меня в глаза, в щеки, в губы.

— Витечка, миленький, не убивай!

Оля прижималась ко мне все крепче и крепче. И все отталкивала подальше от двери. Еще мгновение — и мы очутились на груде свернутых кумачовых транспарантов и знамен. Оля целовала меня все крепче и крепче. Теперь уже в губы. А потом — я не уловил момента, когда это произошло, — она лежала уже раздетая, крепко прижимаясь ко мне, тоже раздетому, и опять целовала. А я, ошарашенный, забыв про финку, про директрису, испытывал такое чувство, словно подхваченный теплым ветром парю где-то высоко в небе. Никогда в жизни я больше не испытал такого блаженства. И только одна посторонняя мысль, мешала мне — сейчас откроется дверь и кто-нибудь войдет. Потом, когда мы поднялись с нашего кумачового ложа и, не чувствуя ни вины, ни раскаяния — только нежность, — оделись, не сводя друг с друга глаз, я увидел, что дверь закрыта — сестра засунула в ручку древко флага. Когда она успела эти сделать, я не заметил.

Наша агитбригада — так именовался детдомовский хор — вepнулась домой. Тут же Алевтина вызвала меня к себе.

Когда, постучав и услышав резкое «войди», я открыл дверь ока стояла посреди комнаты, скрестив руки и придерживая ладонями локти.

— Подойди, Антонов. — Голос у нее был непривычно тихим. Hо я не сомневался в том, что за этим последует. Делая эти несколько шагов, решил: даже если стукнет, не отвечу. Ради Оли я был готов стерпеть все.

Но директриса, всхлипнув, резко прижала меня к себе и прошептала:

— Прости меня, Антонов.

Через неделю, располосовав бритвой свой «сталинский» костюм, я сбежал. И больше никогда не видел ни Олю, ни Алевтину. Никого из своих детдомовских приятелей».

Фризе отложил рукопись. У него осталось впечатление, что он сейчас познакомился не с драматическим эпизодом из жизни Виктора Сергеевича, а с его литературным опытом. С рассказом, в котором правда переплелись с художественным вымыслом.

Он собрался заглянуть в кабинет банкира, но в это время дверь отворилась. На пороге стоял хозяин:

— Я не рано?

— Нет. Я только что закончил.

— Прекрасно. У нас с вами есть время на чашку кофе.

Оставив дверь в кабинет открытой, Виктор Сергеевич принялся заряжать кофеварку. Фризе следил за тем, как аккуратно, не просыпав ни крошки, он насыпал кофе.

— Теперь вы понимаете, почему я не разыскал сестру? И она не пыталась меня найти, — спросил Антонов после того, как с кофе было покончено.

Фризе не понимал. И не стал скрывать этого от собеседника.

— Хорошо, хорошо! Думайте, что хотите! Если вам этого мало. — Антонов показал на рукопись. — Добавлю: однажды Оля пришла ко мне и сказала: «Алевтина знает про нас. И обещает отдать тебя под суд. А меня отправить в колонию. Если ты не будешь с нею спать». Она сказала: «Спишь с сестрой — не убудет, если будешь спать с директором». Вот я и пустился в бега. Может быть, теперь вы скажете о своей находке? Оля?

— Да. Ольга Сергеевна Антонова-Соколова около года назад запрашивала в архиве справку о своем дедушке, Никифоре Петровиче Антонове. Не она сама запрашивала — юрист. А цель — вступление в права наследства, оставленного вашим дядей, Михаилом Антоновым.

Фризе подробно рассказал банкиру обо всем, что ему удалось узнать. О гибели Таиски и Кости Ранета, о департаменте с таким мирным названием.

Но ему показалось, что Антонов услышал только то, что хотел услышать: нашлась его сестра Оля.

— Вы знаете, где она живет?

— В деревне Радонеж.

— Когда мы туда поедем?

— Вы не хотите услышать о дедушке? О его поездке в Америку?

— Хочу. Но позже, позже… Володя, простите мою черствость. Вы так много сделали для меня. И понесли такие потери! Но… — Он посмотрел на Фризе почти умоляюще. — Обсудим все после поездки в Радонеж.

О том, что ему хотелось бы поставить последнюю точку в расследовании убийства его литературного секретаря Лени Павлова, банкир и словом не обмолвился.

РАДОНЕЖ

Казалось, что Антонову, привыкшему командовать, распоряжаться судьбами людей — еще с комсомольских времен! — не знакомы ни сомнения, ни робость. И если, принимая решение, он может и заколебаться на мгновение, ни одна живая душа об этом не узнает.

Но сейчас Виктор Сергеевич и не пытался скрыть замешательство. Фризе видел, какими тревожными стали его зелено-голубые глаза. В один момент Владимиру почудилось, что банкир готов отказаться от поездки в Радонеж.

— Поедем вдвоем? — спросил Фризе.

— За кольцевую автодорогу я без охраны не высовываюсь.

— Считайте охранником меня.

— Да я же не боюсь… — начал банкир, но Фризе отвернул полу пиджака и показал ему кобуру с пистолетом.

— И правильно делаете! А нагрянем в деревню с охранниками — только кур распугаем. Кстати — возьмем мою тачку.

— Прекрасно! Никому в голову не придет, что я еду на вашей машине.

«Ну-ну! — Фризе с трудом подавил усмешку. — Знать бы, где упасть…»

За час, который он потратил на дорогу, Виктор Сергеевич едва ли сказал десятка полтора слов.

В пробке у ВДНХ он спросил:

— Почему не поставите мигалку?

— Моя фамилия Фризе, а не Черномырдин.

— Пс-с! Могу шепнуть, к кому пойти и сколько дать.

Фризе даже не стал затрудняться с ответом.

Когда они свернули с прекрасного Ярославского шоссе на Радонеж и впереди, на фоне голубого неба, тронутого веером перистых облаков, возникли купола церкви Сергия Радонежского, банкир прошептал:

— Боже, Боже! Неужели сейчас я ее увижу?

Дом Ольга Сергеевны стоял на горке, недалеко от церкви. По нынешним временам его можно было бы назвать очень скромным. Даже жалким. Но в ряду других деревенских домов он не казался вызывающе бедным: недавно покрашен в темно-зеленый цвет, окна с резными наличниками, цветущая герань на подоконниках. И выложенная плиткой дорожка от калитки к крыльцу.

— Володя, вы не сходите на разведку один? — спросил банкир, когда Фризе поставил машину у ворот. — Я подожду.

Фризе отодвинул щеколду, открыл калитку. Похожий на цыгана парнишка лет двенадцати выглянул с веранды. Спросил:

— Вам кого?

— Ольга Сергеевна здесь живет?

Парнишка нахмурился. Спустившись с крыльца, он зашел за дом. Крикнул:

— Мама! Тут по делу!

Судя по возрасту, мальчишка никак не мог быть сыном старшей сестры банкира.

Через минуту из-за дома появилась женщина лет сорока пяти — пятидесяти. Толстой назвать ее никто бы не решился, но фигура уже погрузнела, на круглом усталом лице залегли глубокие морщины. А в глазах, похоже, уже давно не светилась радость.

Фризе подумал о том, что такие женщины составляют большинство в пригородных электричках и ранних поездах метро. Только одно выделяло эту женщину среди ей подобных — пышные, цвета спелой ржи волосы, уложенные на прямой пробор. Цвет был натуральный, волосы ухоженные, шелковистые. И это было знаком того, что в ее жизни не все так беспросветно. Чтобы заботиться о прическе, надо носить в душе каплю надежды на поворот к лучшему.

— Вы к нам по делу? — спросила женщина и бросила быстрый взгляд на стоявшую за палисадником машину.

— Я хотел бы повидать Ольгу Сергеевну

— А вы кто?

— Частный детектив Фризе. Хотите взглянуть на мои документы? — Он вынул из кармана лицензию и протянул женщине. Но она показала на выпачканные землей некрасивые натруженные ладони.

— Хорошо, хорошо! — Женщина оглянулась на чернявого мальчишку. Он сидел на ступеньках веранды и ждал, как развернутся события. — Давайте присядем. — Женщина пригласила к столу под яблоней. Рядом со столом были врыты в землю две скамьи.

— Вас как зовут?

— Полина Игоревна.

— Полина Игоревна, я вас долго не задержу.

— Чего вы хотите?

— Повидать Ольгу Сергеевну. — Фризе заметил, что Антонов медленно прохаживается вдоль палисадника, бросая тревожные взгляды в их сторону.

— А мамы уже нет в живых.

— Вы ее дочка?

— Да.

— Давно она умерла?

— В декабре девяносто пятого.

Фризе внутренне напрягся. 14 октября 1995 года в архив поступил запрос о наследстве от имени Ольги Сергеевны Соколовой, урожденной Аяцковой. А через два месяца ее не стало.

— А почему вы интересуетесь мамой?

— Я сейчас расскажу. Ответьте только на несколько вопросов. И не волнуйтесь, они вам не повредят.

— С чего вы взяли, что я волнуюсь?

— Нет? Вот и прекрасно. От чего умерла ваша мама? Болела?

— Погибла. Наверное, ее убили.

— Вы не уверены?

— В декабре она пропала. А тело нашли в соседнем лесу. Ранней весной. Милиционеры сказали, что следов убийства не обнаружено. Что она просто замерзла. Это вранье! — Она все-таки очень волновалась. И Фризе забеспокоился: только бы не заплакала. — Ей незачем было идти в лес! Мама должна была приехать из Москвы автобусом. Остановка — на Ярославкe. Оттуда по шоссе полтора километра. А лес далеко в стороне.

— И вы считаете, что ее убили?

— Да. Не обязательно же стрелять? Могли задушить.

Фризе вглядывался в лицо женщины, пытаясь найти сходство с Антоновым. И находил его. И не находил.

Это были люди из двух разных миров. Ухоженный, с гладкой хорошей кожей лица, энергичный крепыш Виктор Сергеевич и рано состарившаяся, прожившая жизнь без элементарных удобств Полина Игоревна. Вряд ли она хоть однажды побывала в руках массажистки. А хваленые парижские кремы видела только в рекламных роликах.

Но глаза у нее были тоже зелено-голубые. Как у банкира. И лоб такой же высокий.

— Полина Игоревна… — Фризе с трудом подавил в себе желание познать банкира, продолжавшего вышагивать вдоль забора, и сказать ему: «Знакомьтесь, это ваша дочь!»

Надо было спокойно, без эмоций выяснить некоторые детали.

— Вы давно здесь живете?

— С незапамятных времен. — Она улыбнулась. И от этого лицо у нее помолодело лет на двадцать. — Пятьдесят лет. Много? Нас с мамой привез с Урала отец. Вернее, отчим.

— А отец?

— Это большой мамин секрет. Сколько я ни расспрашивала, она молчала как партизанка. Наверное, я дитя любви. — Полина Игоревна сказала последнюю фразу совсем тихо и оглянулась на парнишку, который с независимым видом восседал на крыльце.

— Мама родила меня в шестнадцать лет. Что-то я разоткровенничалась перед вами! — Полина Игоревна опять улыбнулась. — Может, вы гипнотизер?

— Выпытывать секреты — моя специальность, — со смехом отозвался Владимир. — Еще пара вопросов — и отстану.

— Надо же! Частный сыщик! Я про них только у Агаты Кристи читала.

Чернявый паренек перекочевал с крыльца на гамак, висевший между двумя яблонями недалеко от стола. По-видимому, частные сыщики его тоже интересовали.

— Ваша мама никогда не пыталась разыскивать своих родственников? Не обращалась в архивы?

Улыбка сошла с ее лица. И снова перед Фризе сидела хмурая устал женщина.

— Обращалась. А это вам зачем? Что вы ходите вокруг да около! — сердито сказала она. — И ваш товарищ вдоль забора мне всю траву вытоптал.

— Можно я позову его? Вы все поймете.

— Да мне-то что?! Зовите!

Едва Фризе вышел из калитки, банкир бросился к нему:

— Она?

— Ольги Сергеевны нет в живых. Там ее дочка. Пойдемте.

— Нет! — Антонов ухватился рукой за забор. Как будто старался удержать себя на месте. — Хорошо. Сейчас приду в себя…

— Пошли! Она ни о чем не догадывается. Посидите спокойно, послушаете. Осталось выяснить детали.

Он взял банкира за рукав и чуть ли не силой втолкнул в калитку.

— Виктор Сергеевич, — представил Фризе Антонова. — Он, как и ваша мама, занимается поисками своих родственников. И, кажется, их поиск пересеклись.

— Я же не сказала, что мама искала родственников, — не слишком уверенно запротестовала женщина.

— Но так было?

— Да.

— Ваша мама хотела восстановить родословную? — спросил Антонов.

Полина Игоревна наградила банкира долгим оценивающим взглядом.

Усмехнулась:

— Какая родословная? Она хотела получить наследство и выбраться из нищеты.

— Какое наследство?

— Лет десять назад ее пригласили в КГБ. И показали запрос из Америки. Там умер ее родной дядя, Михаил Никифорович Антонов…

— Господи! — воскликнул банкир. — Мы…

Фризе незаметно дернул его за рукав, и Виктор Сергеевич осекся.

— Этот дядя был чуть ли не миллиардер. Смешно, правда? Но это точно — маме дали прочитать все документы. Его завещание. Это такая сумма… Такая сумма! — Полина Игоревна машинально взглянула па свой неказистый домик и горько вздохнула. Владимиру показалось, что она вот-вот заплачет.

— Ма-а-ам! — строгим голосом окликнул ее мальчик. Это подействовало. Женщина взяла себя в руки:

— Не буду даже называть точную цифру. Все пустое. Кагэбэшник сказал маме, что советским людям незачем брать деньги у империалистов. У нас есть своя гордость. Да и американцы все равно не выпустят из страны миллионы и затягают по судам. Про суды мама поверила. Ведь надо было туда ехать. А у нас на билет до Москвы не всегда хватает денег. — Она вздохнула виновато, посмотрела на сына: — Я не волнуюсь, Магомед! Не беспокойся.

Наверное, мать прибаливала, и сын следил, чтобы она поменьше волновалась.

— Чекисты так убедительно все объяснили маме, что она написала отказную. Или как это называется? А после девяносто первого все заговорили о свободе, стали разъезжать по Америкам. По телику рассказывали о счастливчиках, получивших наследство. Кто в Париже, кто в Праге. Мама и вспомнила про американского дядюшку.

— И вы обратились в Исторический архив за подтверждением родственных связей? — Антонов смотрел на женщину пристально, не отводя взгляд.

— Нет. Мне посоветовали частное агентство… — Полина Игоревна поморщила лоб и сходство с Антоновым стало бесспорным. — Русско-американское. Называется «Наследники». Если я ничего не спутала.

Эго была контора, в которой работала Генриетта. И услуги которой девушка так навязчиво предлагала Фризе.

— Они отыскали дядю?

— Нет. Когда мама в очередной раз приехала в агентство, там сказали: Документы в КГБ не сохранились. И в Америке никаких следов Михаила Никифоровича Антонова не найдено. А потом мама погибла. Люди в деревне знали, что она хлопочет о наследство. Какой-нибудь чужак мог об этом пронюхать. И решить, что мы разбогатели. К нам и в дом залезали.

— И украли все мамины документы!

— Верно! А вы откуда знаете?

Больше вопросов у Фризе не было. «А свои семейные проблемы пусть они решают без меня», — подумал он и встал со скамейки.

— Спасибо вам, Полина Игоревна, за откровенность. У вас к нам тоже, наверное, появились вопросы? Виктор Сергеевич сейчас на них ответит. А я пройдусь по окрестностям. Кстати, когда служба в церкви?

— В пять! — сообщил Магомед.

— Владимир Петрович, может быть, вы останетесь? — попросил Антонов.

— Сами, сами! — буркнул Фризе и вышел из садика на дорогу.

Церковь была открыта. Молодая, похожая на монашку женщина истово молилась перед образами.

Несколько туристов рассматривали не слишком богатое убранство храма. Фризе купил свечку и подошел к кануннику, низенькому столику с распятием и специальной подставкой. Свечка была тоненькая, словно былинка. Он зажег ее и бережно поставил. Глядя, как быстро сгорает свечка, как трепещет и мечется крохотный огонек, Фризе прошептал: «Помяни, Господи, раба твоего Константина». И неумело перекрестился.

Потом он вспомнил о Таиске. Потом о родителях. И снова пошел за свечками.

Всю дорогу до Москвы они опять молчали. И только в заторе на Садовом кольце банкир вдруг спросил:

— Как же им это удавалось?

Фризе сделал вид, что не расслышал. Ему не хотелось разъяснять очевидные истины. Да и за дорогой надо было следить в оба.

Антонов и не ожидал ответа.

— А впрочем, и дураку понятно! Когда чиновники и мафия едины, для них нет невозможного. Сфабрикуют любые документы, найдут подставных Антоновых.

Вопрос о наследстве его все-таки волновал. А Фризе-то решил, что все мысли банкира заняты только что обретенной дочерью! И внуком Магомедом.

Он был несправедлив к своему клиенту. Банкир явно находился в полной растерянности. Даже поинтересовался еще раз:

— Почему не поставите на машину мигалку? — Но тут же спохватился: — Ах, да! Вы же не Черномырдин!

Когда они подъехали к банку, Антонов полностью пришел в себя и выглядел спокойным и уравновешенным. Улыбнулся, прощаясь:

— Спасибо вам, Владимир Петрович. Вы сделали больше, чем я ожидал. Завтра встретимся?

РЫБАЛКА

Любимым занятием Михаила Яковлевича Смагина была рыбалка. Ловил он на поплавочную удочку. Иногда ставил жерлицы на щук. Когда рыба плохо клевала, мог побросать спиннинг. Но Смагин прекрасно знал все уловистые места Подмосковья и соседних областей и поэтому рыба на его удочки клевала всегда. Разве уж совсем внезапно портилась погода. Ни сеть, ни переметы, ни ловлю острогой с лучением Смагин не признавал. Его сердце радовал только поплавок, стремительно нырявший в глубину или круто уходивший в сторону против течения и ветра.

Михаил Яковлевич был мастером подсечки, и редкая рыбина срывалась с его крючка.

Смагин не признавал шумных рыбацких компаний с выпивкой, любил ловить в одиночестве. В глухих безлюдных местах. Но так как он состоял на государственной службе, руководил департаментом и лет ему стукнуло уже пятьдесят пять, то свои любимые глухие уголки он выбирал поблизости от комфортабельных охотничьих и рыболовецких баз. Чтобы после вечерней или утренней рыбалки можно было прийти в теплый дом из тесаных бревен, в уютную комнату — обязательно на одного! — где в серванте хранится хорошая посуда и хрустальные рюмки и бокалы. Где белье на кровати всегда повое. Как в «Красной стреле».

Немаловажно, что егеря всегда охраняют твой покой и сон. И приглядывают за машиной, когда отдыхает охранник. Пьяная шантрапа и криминальная мелочь на такие государственные базы и не суется. И крупные мафиози, которым доступно нынче все — по средствам и по кругу знакомств, — наведываются сюда редко. Они осваивают теннис и гольф. Это престижно и аристократично.

Если же кто-то из воротил и нагрянет на базу с полдюжиной «быков», то ведут они себя вполне пристойно. Общение с ними в такой обстановке даже приятно и небесполезно.

Сегодня на базе Смагин оказался в полном одиночестве. Выборы закончены. Многие высокие чиновники разъехались в отпуска. За ними потянулись руководители департаментов. Все норовят отдохнуть за границей — Лазурный берег, озеро Комо, острова в Атлантике. Смагин предпочитал отдыхать дома. За рубежом проходит почти половина его служебного времени.

— Михаил Яковлевич! — Директор базы Утохин, круглый, с лоснящимися, готовыми лопнуть щеками, светился от радости. — С приездом! Выглядите как огурчик. Я вашу любимую комнату приготовил. С балконом.

Нынче Смагину досталось директорского радушия по полной мерке. В дни наплыва рыбаков эта мерка пришлась бы на долю вице-премьера или министра. Смагин в лучшем случае удостоился бы торопливого кивка и реплики: «Вам придется сегодня переночевать в угловой!»

Угловая комната — напротив уборной, и если Михаилу Яковлевичу предлагали ее, настроение портилось на все выходные. Но так случалось редко.

Даже шофер и охранник Николай удостоился сегодня отдельного номера. Обычно «сопровождающих лиц» селили в комнате на восемь — десять человек.

В шесть часов Смагин уже сидел на берегу реки. Поплавок, как игрушечный бакен, алел на спокойной, маслянистой воде. Река текла сквозь торфяники, и даже в яркий солнечный день нельзя было разглядеть, что творится на глубине.

Когда стало темнеть, в садке у Смагина уже трепыхалось с десяток пригожих, один к одному, полукилограммовых подлещиков

Михаил Яковлевич отправил в садок еще одного сопливого и с легким сожалением подумал о том, что некому будет похвастаться добычей. А лживые ахи Утохина не пощекочут самолюбия. У него служба такая — доставлять удовольствие сановным гостям.

Клев был прекрасным, и Смагин решил ловить до тех пор, пока будет виден поплавок.

Он сменил червя, закрепил удилище на рогульках и поднялся по крутому песчаному обрыву наверх. Там, среди высоких сосен, стоял уютный шалаш. Рядом — очаг из огнеупорного кирпича.

Здесь можно было переждать дождь и без особых хлопот приготовить уху.

Смагин достал из шалаша плетеную корзину с едой. Постелил на траве пеструю салфетку. Вид бутербродов с икрой и осетриной и бутылки коньяка привел его в состояние радостного возбуждения. Смагин сразу почувствовал, что очень голоден: «Вот что значит посидеть пару часов на свежем воздухе с удочкой», — подумал он и с удовольствием выпил ароматной обжигающей жидкости.

В кармане штормовки заверещал сотовый телефон. Охранник Николай интересовался самочувствием шефа.

— Рыбалка что надо! — похвастался Михаил Яковлевич. — Останусь еще на пару часиков. А ты можешь дрыхнуть.

Он выпил еще полстакана коньяку и налил из термоса кофе.

«А сахару Людмила пожалела! — подумал Смагин о жене, сделав новый глоток. — Бережет меня от склероза!»

Он выпил кофе, убрал в корзину термос, бутылку, в которой остался» совсем немного коньяку. И вдруг почувствовал, что нестерпимо хочет спать. «Все лесной воздух. Озон. Кислородное голодание…»

Смагин блаженно улыбнулся и, положив голову на корзинку, уснул.

…Фризе подождал минут десять. Для верности. И вышел из зарослей,

Прежде всего он обернул руку платком и достал из куртки Смагина сотовый телефон и «кольт». Забросил их на середину реки. Через полчаса они уйдут в мягкое торфяное дно не меньше чем на полметра.

Потом Владимир перетащил сладко похрапывающего директора в лодку и отчалил…

…Смагин проснулся от дикой боли в затылке. Мелькнула мысль о том, что стоит открыть глаза, и голова просто взорвется. Он долго лежал и не поднимая век, прислушиваясь к ноющей боли.

Пахнуло дымком от костра. Где-то совсем рядом покрякивали утки. И тут же Смагин услышал всплеск, характерный звук бьющейся на земли большой рыбины.

Он приоткрыл глаза. Было раннее утро. Высокий мужчина в брезентовой штормовке засовывал в садок здоровенную красноперку. Михаилу Яковлевичу ни разу в жизни не удавалось вытянуть такую красавицу.

«Да ведь в этих местах красноперок нет!» — подумал директор.

Мужчина, почувствовав взгляд, обернулся:

— Проснулись?

Он аккуратно положил удилище на траву и сел на складной стульчик рядом с директором департамента.

Мужчине было лет тридцать, а может, и сорок. Удлиненное, с правильными чертами запоминающееся лицо. Тонкий, с легкой горбинкой нос, спокойный взгляд светлых холодных глаз. Михаилу Яковлевичу показалось, что глаза у незнакомца бездонные — в них не отражались даже отблески костра, потрескивающего рядом.

Несмотря на брезентовую рыбацкую штормовку и высокие резиновые сапога, мужчина выглядел здесь, на берегу, чужим, лишним. Он совсем не был похож на рыбака, хотя и выловил минуту назад чудо-красноперку.

— Со мной что-то случилось? — спросил Михаил Яковлевич и только сейчас обнаружил, что завернут в мягкий шерстяной плед. И самое главное — что речка перед ним узкая, стремительная, а не широкая, плавная. А берега пологие и заросли густыми кустами ивняка.

— Вы, наверное, крепко уснули в своей лодке. — Высокий рыбак улыбнулся и показал на красную лодку, вытащенную на отмель. На этой лодке Смагин приплыл с базы к месту рыбалки.

— А что это за место?

— Река Нерль. Километра четыре от Усолья.

— От Усолья?! — ужаснулся Смагин. — Как же это? Я ловил недалеко от Плещеева озера!

— На охотбазе?

— Да! Черт возьми!

— Далеко заплыли.

— Я спал в лодке?

Мужчина кивнул:

— Я удивился — ни удочек при вас, ни рыбы…

— Меня же давно хватились! Надо срочно позвонить. — Михаил Яковлевич сбросил плед, поднялся. Почувствовал легкое головокружение. — Что-то со мной непонятное. А где куртка?

— Это все, что на вас было! Хорошо, что ночь теплая. Я бы на вашем месте глотнул водки.

— У вас есть? — Смагин почувствовал озноб. Только не мог понять, то ли от холода, то ли от тревоги.

Мужчина достал из вещевого мешка бутылку «Московской», налил в пластмассовый стаканчик.

Как ни был расстроен Михаил Яковлевич, он с удовлетворением отметил на этикетке эмблему московского завод «Кристалл».

Водка помогла ему принять решение.

— Вы москвич?

— Да.

— На машине?

— «Жигуль» за кустами. Здесь до шоссе меньше километра и съезд к реке хороший.

— Не подкинете меня на базу? Я заплачу. — Смагин вспомнил, что в куртке были и деньги.

— О чем разговор! Какая плата? Я только соберу снасти… Возвращаться уже не буду.

Через полчаса Смагин подъезжал к базе. За всю дорогу они почти не разговаривали. Михаил Яковлевич мучительно пытался вспомнить, что произошло? А водитель не надоедал — видел, что бедолага расстроен. Только у ворот базы, когда встревоженный Утохин торопливо раскрывал ворота, а охранник Коля с криком: «Нашелся!» бежал навстречу машине от дома, Смагин протянул водителю руку и с чувством сказал:

— Спасибо! Я ваш вечный должник! Меня зовут Михаил Яковлевич Смагин.

— Владимир Фризе, — представился водитель «Жигулей».

БЛЕФ

— Ты знаешь точное значение слова «блеф»? — спросил Фризе у Пугачева, когда, накупавшись всласть на Москве-реке, они медленно брели по заросшему травой проселку к даче.

— Ну… Вот когда мы сидим за преферансом, а у меня на руках бросовая карта…

— Ладно, ладно! — Фризе рассмеялся. — Я, прежде чем спросить тебя, поставил сто к одному, что именно с этого ты и начнешь!

— И что же ты сам у себя выиграл?

— Лишнюю рюмку водки. Я сегодня утром заглянул в словарь. Блеф — по-английски обман.

— Эрудит!

— В словаре два значения. Первое, ты правильно изволил заметить, прием в игре в покер. А второе…

— Володя, ты чего разволновался? Думаешь, мы в прокуратуре так забурели, борясь с преступниками, что позабыли прописные истины?

— Нет, не думаю. Но так как я хочу предложить тебе поблефовать, то обязан напомнить второе значение этого слова: «Блеф — выдумка, обман из хвастовства или рассчитанный на запугивание».

— Кого ты хочешь запугать?

— Директора департамента по розыску родственников за границей.

— А, джип «Лендровер» с таинственным номером?

Владимир вытаращился на приятеля:

— Откуда ты знаешь?

— Не люблю, когда от меня пытаются что-то скрыть. Ты помнишь, когда я первый раз позвонил по телефону, меня послали куда подальше?

Фризе кивнул.

— Потом верный человек шепнул: джип из Корпуса охраны.

— А мне ты этого не сказал!

— Володька! В наших стенах? Ты слышал по телику заявление мэра? «У нас ведется тотальное прослушивание!» А я знаю побольше, чем он. И не перебивай меня!

В этот момент из кустов выскочили две собаки — огромная черная догиня и болонка. Догиня с лету боднула Фризе так, что он чуть не опрокинулся навзничь, а потом принялась прыгать вокруг, пытаясь лизнуть в лицо.

— Нюрка, хулиганка! — отбивался Владимир. — Что ж ты делаешь? Выпачкала, зараза.

Болонка в это время яростно облаивала Пугачева, пытаясь ухватить его за брюки.

— Так их, миленькие! Хватайте за лодыжки!

Роман Савельев, толстый, улыбающийся, шагал навстречу. Золотые цепочки на шее, голый живот, покрытый курчавыми седеющими волосами, и широченные бермуды с пальмами делали его похожим на дикаря.

«На ловца и зверь бежит, — с удовлетворением подумал Фризе. — Теперь, господин сыщик, забудьте про обиды и улыбайтесь пошире».

Они обнялись. Владимир представил Роману Пугачева.

— Мой друг Евгений. Важняк из Генеральной прокуратуры.

— Ребята, окунемся разок, и ко мне! — предложил Савельев. — Мне прислали из Астрахани такой паюсной икры!

— Старик, сегодня не получится. Нам требуется кое-что обсудить.

— Операцию «Ы»?

— Давно не виделись. Новостей поднакопилось.

Пугачев бросил на товарища быстрый, оценивающий взгляд.

— Небось, новости все под грифом «СС»? — с легкой завистью проворчал Роман. — Ты, Володька, еще не рассказал мне про тот случай. Помнишь? Кстати, когда на кабана поедем, приборчик не забудь!

Как только Роман со своими непослушными псами скрылся из виду, Пугачев спросил:

— Ты чего меня афишировать вздумал?

— В моих блеф-планах у Романа Савельева роль статиста. Но о-о-очень важного статиста! Впрочем, ты хотел о чем-то рассказать?

— Я выяснил, почему вокруг департамента с длинным названием кружатся люди из известного тебе корпуса.

— Почему?

— Строго между нами! Этой полукриминальной конторе власти предоставили «крышу». Через департамент шли большие валютные поступления в предвыборный фонд. Из этих средств платят актерам и прочей братии, разъезжающей по стране.

Получив такую информацию, я пошел к шефу. Кому платят, сколько, за что — меня не интересует. В политику я не лезу. Но откуда деньги? Биографию этих баксов хочу знать досконально.

Шеф сначала загорелся. Обещал создать следственную группу. А через пару дней сник. Сказал — повременим. Ты не знаешь, откуда деньги?

— Знаю.

…Целый час они просидели в саду, в беседке. Фризе подробно рассказал Пугачеву о том, что произошло с архивом Антонова, о наследстве Майкла Антони и смерти наследницы Ольги Сергеевны. И о многом другом. А потом изложил свой план…

— Макиавелли! — буркнул следователь, внимательно выслушав Владимира. — Если бы я не был так голоден — ни за что не согласился потакать твоим бредовым идеям. Но ты схватил меня за горло. Еще полчаса, и я умру голодной смертью. Черт с тобой! Приступаем к выполнению.

Ужинали они в столовой, при полной иллюминации. Фризе зажег большую люстру, все настольные лампы и торшеры. В надвигающихся сумерках окна дома светились так, будто хозяин давал бал.

Беседа за столом струилась непринужденно и шумно. Как быстрая речка. Исподволь, ненавязчиво завязался разговор о департаменте. Ничего существенного — только намеки.

А когда в повеселевших голосах собеседников появились азарт и раскованность людей, не отказывающих себе в удовольствии почаще наполнить стаканы, Фризе сказал:

— Дружище, ты очень удивишься, но в прошлую субботу я встретил на рыбалке Смагина!

— Какого Смагина?

— Смагина Михаила Яковлевича. Директора интересующего нас департамента.

— Чушь!

— Клянусь. Того самого!

— И, конечно, встретил случайно? — Пугачев расхохотался. — Не верю. Этот тип наверняка шастает по госзаповедникам. С кучей охранников.

— Он был один. И сильно подшофе.

— Надо было его макнуть и не вытаскивать. Вот было бы смеху! Решились бы все проблемы с этой чертовой конторой.

— Ты, Пугачев, не важняк, а наивняк! Пришел бы другой… Ладно! Смех смехом, но рыбалка оказалась полезной. Что у трезвого на уме…

— Ты его прижал?

— Чего ради? Если человеку хочется излить душу, надо внимательно слушать. Он даже не подозревал, кто перед ним.

— Чушь! — опять повторил Пугачев. — А где была охрана?

— Заладил: чушь, чушь! А если человек устает от охраны? Хочет побыть один, наедине с природой?

— Он уединяется — и тут же из кустов вылезает частный детектив Фризе! — Пугачев засмеялся. — Ладно. Пользуйся моей доверчивостью. Что тебе выболтал этот тип?

— Подтвердил догадки о манипуляциях с крупными наследствами.

— И признался в убийствах? Не верю!

— Помнишь лекции Хоттабыча?

— По судебной психиатрии?

— Угу. Как же его фамилия? Всех профессоров по имени-отчеству помню, а Хоттабыча нет! До чего прилипучее прозвище!

— Зачем он тебе понадобился?

— Хочу его процитировать.

— Не старайся: «Убийца тоже человек. Бывают минуты, когда ему нестерпимо хочется излить душу первому встречному. Особенно по пьянке»

— Помнишь?!

— Тс-с! Мало ли лапши навесили на наши студенческие уши! Смагин же сам не убивал? Да и тебя вряд ли принял за случайного простака, которому можно выболтать свои секреты.

— Но принял! — веско сказал Владимир. — Что-то мы разболтались. Пора промочить горло. Ты не хочешь виски?

— Нет. Только коньяк.

Они чокнулись.

— Ты прав. Зачем ему убивать? У него «на зарплате» киллеры. Молодых баб, его информаторов, копающихся в архивах, интересуют только баксы. Криминальных подробностей они могут и не знать. Но теперь подробности знаю я. И могу поделиться с тобой.

— На пустых разговорах дело не построишь!

— Ну-ну! Посмотрим, что ты скажешь, прочитав эти странички!

Фризе поднялся из-за стола, демонстративно гремя ключами и стальными дверцами, открыл сейф, в котором хранились его охотничьи ружья. Достал с полки несколько страничек машинописного текста.

— Читай, старина!

На этих страницах Владимир изложил все известные ему факты по делу об убийствах Павлова и Таисии Игнатьевны. Об угрозах Елене Стольниковой. О пропаже документов из архива и о том, что случилось с Ольгой Сергеевной Антоновой, когда она проявила интерес к наследству дядюшки.

У документа был один существенный изъян — большую часть его составляли не факты, а предположения.

Но Пугачев блестяще исполнил свою роль:

— Черт! Он тебе и об этом сказал? Так, так, так! Назвал фамилию «верхолаза»? Потрясающе! Да он просто сумасшедший! Выболтать такие вещи первому встречному. В это я никогда не поверю! Ты прижигал ему паяльником пятки?! Нет, братец, в эти игры я не играю. Дело никогда не дойдет до суда. На стадии предварительного следствия Смагин заявит, что оговорил себя под пыткой. И как я буду после этого выглядеть? Все это беллетристика!

— А если я прокручу тебе пленку с записью?

— У тебя есть запись? — Голос у Пугачева прозвучал совсем трезво. — И ты мне вкручиваешь, что встретил Смагина на рыбалке случайно?

— Разве это имеет значение?

— Имеет. Но пленку я хочу прослушать.

— Она у меня спрятана понадежнее. Подожди пару минут.

Владимир с удовольствием погремел дверцами сейфа, заделанного в стену спальни. Как и в прошлый раз, когда они были здесь с Юлей, показал язык ночнику. Подумал: «Клюнут? Или мы сыграли спектакль впустую? Без слушателей?»

— У тебя есть портативный магнитофон? — совсем тихо спросил Пугачев, когда Владимир появился в столовой.

— Зачем?

— Береженого Бог бережет. Выйдем из дома.

Вместо магнитофона и кассеты они взяли с coбой бутылки и рюмки. Фризе — ополовиненный «Бурбон», Пугачев — длинную бутылку «Метаксы».

Когда минут через сорок вернулись в дом, следователь сказал удовлетворенно:

— Сейчас позвоню шефу.

Фризе затея не понравилась. Но приятель оказался на высоте:

— Александр Александрович, Пугачев беспокоит. В деле появились новые обстоятельства… — Наверное, шеф спросил, какие? Потому что Пугачев ответил: — Я не мог бы доложить об этом завтра утром? Лично. Спасибо. Спокойной ночи!

Положив трубку, он сказал:

— Завтра в девять прокручу ему эти откровения. У тебя есть копия?

— Конечно. Одна на хранении в банке.

Пугачев, улыбаясь во весь рот, написал на листке бумаги: «Шефа целый день не было в «конторе», а новости о Кравцове узнать хотелось. Вот он и передал через помощника, чтобы я позвонил вечером. Ничего, потерпит до утра».

Кравцова, председателя питерского Законодательного Собрания, обвиняли в получении крупной взятки, а Пугачев входил в следственную бригаду.

«Интересно, кому первому дадут послушать разговор? — подумал Фризе — Смагину? Или той службе, которая его опекает? Если клюнут — господину директору будет горячо! Уже завтра с утра».

Он и представить себе не мог, что горячо Михаилу Яковлевичу будет уже сегодня ночью.

ПОСЛЕДНЯЯ ТОЧКА

— Ты способен доставить меня домой? — Пугачев скептически оглядел раскрасневшуюся от спиртного и острых переживаний физиономию Владимира.

— Не задавай смешных вопросов. Сейчас выпью литр молока и поедем.

Разговаривали они опять в саду. У тех, кто занимался прослушиванием, могло появиться искушение втравить в это дело ГАИ и надолго задержать где-нибудь на КПП подвыпивших водителя и пассажира. А то и сделать что-нибудь похуже.

Наверное, вид приятеля не вдохновил Пугачева.

— Нет, старина, вызову-ка я дежурную тачку из конторы.

Первое сообщение о пожаре в департаменте по розыску родственников за границей Фризе услышал в десять утра в сводке новостей «Радио на холмах».

Корреспондент сообщил о том, что пожар начался в пять утра, причины возгорания не известны. Сведений о жертвах нет.

К двенадцати часам стало ясно, что в здании выгорели несколько этажей и найден труп директора департамента Смагина с пулевым ранением и голову. У следствия пока нет данных о том, покончил ли Смагин с собой или его убили.

Потом до десяти часов вечера никакой информации с пожаре в департаменте не сообщалось ни по радио, ни по телевидению. Словно и не было никаких происшествий в центре Москвы.

И лишь поздно вечером в выпуске скандальных новостей независимого телеканала опять упомянули о пожаре в департаменте и о самоубийстве Смагина.

Корреспонденту показалось странным, что, едва начался пожар, у здания департамента появился дежурный микроавтобус Генеральной прокуратуры.

Следственной бригаде удались изъять ряд финансовых документов департамента и огромные суммы валюты. Но большинство архива департамента погибло.

Уже после полуночи позвонил Пугачев. Спросил:

— Новости знаешь?

— Не слишком-то щедро их публикуют.

— Мы бы рады… Знаешь сколько отвалили твоему соседу за организацию концерта?

— И знать не хочу!

— А зря. — В голосе Пугачева прозвучали разочарованные нотки.

— Как вы успели так быстро?

— Я подумал — а вдруг? Когда мне сообщили, что хозяин явился среди ночи, мне стало не до сна…

— Молодчина! — похвалил Фризе. — Заработал бутылку «Бисквита».

— В воскресенье съездим на дачу?

— С дачей я завязал. Уже нашел покупателя. Завтра заеду туда, заберу кой-какие мелочи, и баста!

— Жаль, — сказал Пугачев. И, помолчав немного, добавил: — А ты, старик, опасный мужчина!

Фризе хотел спросить: «Опасней директора Смагина?» Но не спросил. А вдруг прослушивают?

ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ ДОЛГИ

До дачи уже оставалось километра два, когда на повороте Фризе увидел мчавшийся навстречу красный приземистый автомобиль. «Альфа-Ромео» Савельева.

Волна ярости захлестнула Владимира. Он резко затормозил и поставил машину поперек дороги. Белая «Волга», отчаянно гудя и поднимая облака пыли, даже не успев сбавить скорость, промчалась по обочине. Наверное, бизнесмен занимался своим любимым делом — разговаривал по сотовому телефону с кем-то из своих многочисленных помощников. Стоящий поперек дороги автомобиль он заметил метров за двести. Не раньше.

Их обоих спасли от столкновения хорошие тормоза «Альфа-Ромео». И мгновенная реакция Романа. Машину развернуло поперек шоссе в нескольких метрах от «Вольво».

После раздирающего слух визга тормозов Фризе показалось, что наступила мертвая тишина. Пахло горелой резиной. Было слышно, как в трубке сотового телефона, брошенного Романом, надрывается озадаченный абонент: «Роман Васильевич! Роман Васильевич!»

Савельеву не потребовалось и десяти секунд на то, чтобы прийти в себя. Он выскочил из машины с пистолетом в руке и, пустив забористым матом, скомандовал:

— Вылезай, сука!

Лицо у него было белое, словно лист бумаги, и все в мелких бисеринках пота. А рука, в которой он держал пистолет, дрожала. Фризе не paз видел этот пистолет у Романа. Даже стрелял из него. Каким образом Савельев получил разрешение на «Макарова», Владимир не спрашивал.

— Вылезай… — повторил Роман и, наклонив голову, чтобы получше разглядев водителя, узнал Фризе.

— Володька! — Он сунул пистолет в карман широченных брюк. — Старичок! Что случилось?

Фризе вышел из машины.

— Вовка! Ты чего молчишь? Как тебя развернуло?!

— Это тебя развернуло, Рома.

— Да меня-то ладно! Видал, как сработал? Реакция профи! Сам не ожидал. — Он вынул из кармана клетчатый платок. Вытер лицо.

На шоссе стали скапливаться машины. Водители, предполагая разборку местных мафиози, предпочитали не выходить из машин и выражали свое нетерпение гудками.

— Поставим тачки на обочину, — предложил Фризе.

Через пару минут его белая «Вольво» стояла на пыльной, поросшей чахлым подорожником земле нос к носу с франтоватым «Альфа-Ромео».

Похоже, что Савельев начал догадываться — эта встреча с Владимиром, чуть не закончившаяся трагически, не случайна, Когда он выключил мотор и подошел к Фризе, лицо у него было напряженным, а глаза беспокойными. Спросил холодно:

— У тебя есть вопросы?

— Есть.

— Выкладывай.

— Ты слышал, что у меня на даче погиб человек?

Роман молчал.

— Мой лучший друг. Его разнесло на куски.

— Прими мои соболезнования. Мне говорила Дуся. Я только вчера прилетел из Англии.

— Твои соболезнования? Да на тебе его кровь…

— Ты болен, старичок? Свихнулся на своих расследованиях. — Роман покачал головой и хохотнул. Только смех получился вымученный, неестественный. И в глазах по-прежнему пряталось беспокойство. — Ты знаешь, старичок, как я тебя люблю! Но всему есть предел…

— С твоей дачи пишут все мои разговоры, мой любящий друг. Не вздумай отпираться.

— Что ты мелешь?! — Лицо шоумена, искаженное гримасой праведного гнева, опять стало бледным.

— Поедем и проверим.

— Ты… ты… — Савельев попытался что-то сказать, но вдруг закашлялся, сделал несколько неуверенных шагов и сел в канаве. Он словно уменьшился в объеме, выпустив воздух. Все еще не в силах справиться с кашлем, Роман похлопал ладонью по земле рядом с собой, приглашая Фризе сесть. Но Владимир перепрыгнул через канаву и сел напротив.

— Володька, я не знал, что слушают тебя, — просипел Савельев, пытаясь перебороть душивший его кашель. — Клянусь, старичок! Moгу поклясться на Библии.

— Я же твой сосед! Неужели не ясно, кого слушают?

— Да тут любого могут слушать! Весь московский бомонд вокруг!

— Кто слушает?

— Ты меня не продашь?

— Ты-то меня продал…

— Старичок, помнишь, зимой я сбил старушку в Москве, на переходе!.

Фризе знал, что старушка умерла, и удивлялся, каким образом Роману удалось замять дело? Его даже не лишили водительских прав. A про суд даже и разговоров не было. Друзья и знакомые шоумена списали все его популярность и дружбу с одним крупным чиновником, недавно приглашенным в правящую команду на роль дворцового попугая. Кроме того, Савельев раскручивал предвыборное шоу кандидата в президенты. Оно называлось «Голосуй — и никогда не проиграешь!» И принесло xopoшие результаты.

— Меня тогда вытащили из большущей бяки. Вытянули ребята из Корпуса безопасности. Где бы я сейчас был без них? А две недели назад нагрянули на дачу, даже не предупредив заранее. Приехали с аппаратурой. Сказали, что ловят крупного мафиози…

Не уловив ответной реакции, Роман спросил:

— Ты почему молчишь, старичок?

— Надеешься вышибить из меня слезу?

— Да пошел ты! Я тебе все как на духу…

— И сейчас пишут?

— А я знаю? Сидят в бане как у себя дома! А пишут или нет, мне не докладывают! Говорю тебе — вчера из Лондона прилетел! — Он неожиданно усмехнулся. — Наверное, не все время пишут. Сегодня ночью одна такая курочка… — Встретившись с ненавидящим взглядом Фризе, Савельев оборвал фразу и спросил:

— А при чем тут твой друг?

— Те, кто залез ко мне на дачу и понатыкал жучков, заложили и мину на которой он подорвался. А должен был подорваться я. Работа твоих спасителей.

— Ты что? Это ж не бандиты с большой дороги!

— Да? Поспрашивай хорошенько курочку.

— Бред!

— Передай им, Роман Васильевич, все, о чем я сказал. И если через час они не смотаются из твоей бани — пожалеют. И пусть не лезут в новую баню поблизости. Отыщу на любой помойке! Имею такую возможность.

— Старичок, через полчаса их след их простынет. Клянусь тебе! — Савельев поднялся. — Да не глади ты волком! Что мне теперь, стреляться из-за этого?

— Застрелись.

Роман круто развернулся и пошел к машине. Взревел мотор, машина выскочила на асфальт и помчалась в сторону Москвы. Но, проехав метров пятьсот, развернулась к дачам. Поравнявшись с Фризе, Савельев притормозил. Высунув бритую голову, крикнул:

— Сам стреляйся, сука!

ВЫСОКИЕ УСТРЕМЛЕНИЯ ВЫСОЦКОГО

Интервью с Сергеем Высоцким

— Сергей Александрович, уверен, у подавляющего большинства читателей может сложиться впечатление, что Ваш роман «Подставные лица» — первая публикация в «Искателе».

— И оно будет ошибочным. Если мне не изменяет память, в семьдесят пятом году я напечатал в «Искателе» повесть «Выстрел в Орельей Гриве».

— А если мне не изменяет память, за время, пока Вы отсутствовали в «Искателе», Вы опубликовали около шестидесяти книг и стали, без преувеличения, мэтром отечественного детектива. Давайте-ка, хотя бы вкратце, проследим сегодня творческий путь писателя Сергея Высоцкого в жанре детектива.

— Точкой отсчета стал семьдесят второй год. Юрий Чурбанов попросил меня написать о лучших комсомольцах во внутренних войсках. Но, ознакомившись с уникальными материалами архива, я решил написать о работе уголовного розыска. И вскоре появилась повесть «Пропавшие среди живых».

— Так что «кремлевский зять» стал Вашим «крестным отцом»?

— Можно сказать и так. Позднее по этой повести был снят фильм с Петром Кадачниковым в главной роли. На художественном совете один из видных режиссеров сказал: «В Вашем фильме бандиты играют в карты в лучшей гостинице Ленинграда. Этого быть не может. Меня туда не пускают даже выпить кофе в баре!» На что следователь, который вел уголовное депо, ставшее основой сюжета повести и фильма, возразил, ведь его самого пытались выселить из номера, якобы из-за приезда иностранцев, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что же это были за «иностранцы». В это же время в соседнем люксе такие же «иностранцы», а точнее, фигуранты по уголовному делу, играли по-крупному в карты.

У худсовета Ленфильма было и еще одно серьезное замечание — очень уж неприглядно выглядели в фильме некоторые милиционеры. К чести ленинградских сыщиков, присутствовавших на обсуждении, они заявили киношникам: «И мы не без греха».

Милиция в последние годы доставляет нам много огорчений. Остались, конечно, там блестящие сыщики и следователи, но обвал государственности, повальное разрушение общества не могли не сказаться и на системе МВД. И от читателей я слышал упреки: «Вот у Вас все милиционеры такие распрекрасные, а на деле…»

Когда в 1993 году я увидел, как омоновцы зверски избивают мирных людей у метро Краснопресненская, я позвонил в пресс-службу МВД и сказал: «Сожалею, что написал столько книг о милиции».

— Значит, тогда, в семьдесят втором, Вы были одним из первых критиков органов?

— «Критиком» — громко сказано. Детектив и в те времена давал возможность критиковать тех, кого критиковать в печати было не положено. Помню, как работая редактором ленинградской молодежной газеты «Смена», напечатал фельетон о бесчестном начальнике управлении торговли района. Не велика фигура, а шума было много — еще бы, герой — кандидат в депутаты. И это накануне выборов в местные советы! Если бы факты не подтвердились, то сняли бы меня. Но сняли жулика.

— Возможно ли подобное сегодня?

— Возможно, но такие факты — наперечет. Это Вы и сами прекрасно знаете. Властей предержащих сегодня не трогают. На первый взгляд, писать можно обо всем. Но попробуйте получить информацию о делах крупных коррупционеров — и вы натолкнетесь на стену. И вместо того чтобы писать произведение на фактической основе, вам придется довольствоваться одним лишь голым вымыслом. Много лет назад знаменитый русский юрист Анатолий Кони писал Льву Толстому: «Полная правдивость в общественной и частной жизни мне сегодня представляется лучшим, средством против всяких физических и нравственных недугов, но ложь так въелась в наши нравы, что едва ли многие захотят следовать этому рецепту».

— Понимаю, Вы не случайно цитируете Кони. Насколько мне известно, в свое время Вы окончили отделение журналистики ВПШ и три курса юридического факультета Ленинградского университета, были первым главным редактором журнала «Человек и закон» Скажите, что, с точки зрения юриста и бывшего главного редактора журнала «Человек и закон», нужно сделать, чтобы в России наконец перестали воровать и убивать?

— Если бы я знал ответ, то, наверное, занимал пост Генерального прокурора.

— По Вашей логике, сегодняшний Генеральный прокурор знает, поэтому и занимает этот пост?..

— Если говорить серьезно, то надежда на то, что в России меньше станут воровать и меньше убивать, появится только тогда, когда главной заботой государства станут дети. Когда система образования перестанет быть только системой обучения и ей придадут изначальный смысл: образовать (т. е. создать) человека. Сейчас эта система разрушена, погибает. Так что основная преступная волна еще впереди, лет так через пять-шесть, когда подрастут оставленные на произвол судьбы, брошенные и государством, и многими родителями двенадцати- пятнадцатилетние дети.

Судья, обер-прокурор, сенатор, член Государственного Совета, дважды академик — Анатолий Кони, умирая, в последних слогах передал нам свое завещание, но мы отучились слушать: «Воспитание, воспитание — это главное. Нужно перевоспитывать… Воспитание… глубоко, глубоко…»

— Получаете ли Вы сегодня, как автор криминальных романов письма, заслуживающие внимания?

— Писать стали мало — конверты дорогие. А раньше писали очень много. Интересные письма приходили из зоны. «Пишите правду!» Один зек предложил прислать свою картотеку — досье на 169 мафиозных дельцов. Правда, без указания фамилий. Но дальше предложения дело не пошло — видимо, побоялся. Приходили и коллективные письма из зоны — рассказывали, как читали мои детективы и произведения о Ленинградской блокаде.

— В свое время к детективу относились очень сдержанно. Существовало даже мнение, что детектив способствует росту преступности в стране. Но, на мой взгляд, и тогда, и особенно сейчас детектив был и остается зеркалом, где отражается состояние преступности в стране. Как говорится, неча на зеркало пенять… Если же взять детектив как литературное произведение, то каков он на сегодняшний день?

— Детектив никогда не был ни «легким чтивом», ни «несерьезной» литературой, как пытались окрестить его критики. Многие сердца были безраздельно отданы детективу именно за то, что в нем поднимались вопросы и нравственные и общечеловеческие. Но сегодня детектив очень сильно изменился. По природе своей это жанр — загадка, а вот загадки-то и не стало. В огромном море детективной литературы трудно выловить сегодня произведение, которому не присуще было бы описание разборок «братвы», грабежей и насилия. Эти сочинения удивительно напоминают производственные романы — только производство в них кровавое. Меняются интерьеры и имена, крутых сменяют более крутые, насилуют более изощренно. Куда-то исчезла героиня настоящего детектива — загадка. Я все-таки приверженец традиционного детектива. Не посчитайте, что я кощунствую, детектив — это особого рода игра.

— Наверное, поэтому ваши писатели-кумиры — это классики детективного жанра?

— Да, и первый из них — замечательный американский писатель — Рекс Стаут.

— Это из чужеземных, а из наших, отечественных… конечно, не считая Сергея Высоцкого…

— Юлиан Семенов.

— За то, что дал Вам рекомендацию в Союз писателей?..

— Оценил Вашу шутку, но творчество Юлиана Семенова я ценю еще выше. «Петровка, 38», «Огарева, 6» — это классика детектива. Ценю и произведения Юрия Германа, Аркадия Адамова — у них многому можно поучиться. Тридцать-сорок лет назад книги Адамова были открытием. «Дело «пестрых» чего стоит! Позже, когда наркоманы имели «вид на жительство» только за кордоном, Адамов, первый в нашей литературе, написал про доморощенных наркоманов.

А по поводу Вашего шутливого замечания о любимом Сергее Высоцком скажу, что, закончив роман, пребываю в глубоких сомнениях: будет ли интересен он читателю. Самоуверенность не относится к перечню моих недостатков.

— Не пребывайте в глубоких сомнениях и относительно романа «Подставные лица». Думаю, он понравился нашим читателям…

— Интересно было бы получить письма.

— У всех известных писателей есть свой сыщик, который распутывает самые изощренные преступления. У Агаты Кристи это Эркюль Пуаро и мисс Марпл, у Вашего любимого — моего, кстати, тоже — Рекса Стаута — Ниро Вульф и его неизменный помощник Арчи Гудвин. В Ваших произведениях тоже есть сыщик, но очень уж со странной фамилией… Фризе — созвучной со словом «фреза». Как возникла эта фамилия и в каком романе появилась на свет?

— В школе у меня был товарищ по фамилии Фризе. И вот как-то, начиная новый роман, я открыл наугад старый справочник «Весь Петроград», как обычно делаю в поисках фамилий героев, и сразу же наткнулся на фамилию Фризе. Удивительное совпадение!

Напечатаны пять романов, где главным героем является Владимир Фризе. И, если вы помните, в первом романе («Не загоняйте в угол прокурора») Фризе — следователь районной прокуратуры, «человек на службе».

И многие преступники, с которыми он вступает в борьбу, тоже «служивые» люди. Только они занимают очень высокое положение в государстве. Я бы погрешил против правды, если бы следователь прокуратуры Фризе сумел их победить. В нашей сегодняшней жизни следователь, поднявший на них руку, обречен.

Начиная серию романов о Фризе (повторяю, их пять: «Не загоняйте и угол прокурора», «Ищейка», «По чужому сценарию», «А воры носят фрак» и «Подставные лица»), я увидел своего героя в них (во всех пяти) следователем. Но вынужден был «уволить» его с государственной службы. Став частным сыщиком, Фризе получил больше простора для борьбы со злом. Иногда и нетрадиционными методами. С волками жить…

— Но почему именно «сыщик», а, скажем, не работник правоохранительных органов ведет расследование? Это что, подражание великим или неверие в органы и, как следствие, — романтическая тоска по идеалу? Имеет ли в жизни сыщик Фризе, как принято говорить, прототип, или этот герой всего лишь плод воображения писателя?

— Трудный вопрос. Если ответить коротко — нет. У Фризе нет конкретного прототипа. И в то же время, он не плод авторского воображения По свету разгуливает несколько человек, обладающих теми или иными чертами характера — и отрицательными в том числе, — которыми автор наделил своего героя. Это вполне реальные люди.

А вот факты из биографии деда Антонова, священника отца Никифора, вполне реальные. Это история моего деда, история моего прапрадеда. Только фамилию в «Подставных лицах» я изменил.

— Сергей Александрович, я знаю, что вы не сторонник смакования в детективах жестокости — не случайно именно Рекс Стаут Ваш любимый автор, — не живописуете само преступление, не погружаете читателя в атмосферу страха и насилия, как это делают многие современные российские писатели, а даете возможность проследить цепь логических выкладок и оригинальных умозаключений своих героев, строить свои версии и лишь в конце приоткрываете завесу тайны преступления и наводите на размышления о нравственных аспектах преступления. Вы словно хотите сказать: пусть преступления совершаются в книгах, на бумаге, а не в жизни…

— Детектив — литература особого рода. В нем много от игры, а хорошая игра должна содействовать душевному здоровью, а не пробуждать низменные инстинкты.

Беседу вел Евгений Кузьмин

Рей Брэдбери

ПРИШЕЛЕЦ

Саул Уильямc проснулся и с тоской выглянул наружу из своей палатки. Он подумал о том, как далеко от него Земля — миллионы миль отделяют меня от нее, подумал он. Ну а что тут можно поделать Когда легкие полны этой кровавой ржавчины, когда без конца терзает кашель.

Саул поднялся в тот день в семь часов. Это был высокий, худой, истощенный болезнью человек. Утро на Марсе стояло тихое, ничто не нарушало безмолвие мертвого морского дна, не было даже ветра. Среди пустынного неба сияло холодное солнце.

Саул вымыл лицо и позавтракал.

А после этого ему страшно захотелось вернуться на Землю. Он всеми способами пытался оказаться в Нью-Йорке. Иногда, когда он правильно усаживался и определенным образом складывал руки, ему это удавалось. Он даже почти улавливал запах Нью-Йорка. Но такое получалось редко, большей частью у него ничего не выходило.

В то же утро, позднее, Саул попробовал умереть. Он лег на песок и приказал своему сердцу остановиться. Оно продолжало стучать. Он представил себе, как он спрыгивает со скалы или перерезает себе вены, но сам же рассмеялся — он знал, что ему недостанет мужества на подобный акт.

Может быть, если я поднатужусь и хорошенько сосредоточусь на этом, я просто засну и не проснусь больше, — предположил он. Он и это попробовал. Через час он проснулся — рот его был полон крови. Он поднялся, выплюнул ее и почувствовал ужасную жалость к себе. Эта кровавая ржавчина заполняет рот и нос, течет из ушей, из-под ногтей, и этой хворобе требуется год, чтобы покончить с тобой. Существовало только одно средство против болезни — запихнуть тебя в ракету и отправить в изгнание на Марс. На Земле не знали, как лечить таких больных, а оставить их там значило распространить заразу на других и убить и их. Так он оказался тут, в полном одиночестве, беспрестанно истекая кровью.

Саул присмотрелся. Вдалеке, возле древних городских руин он увидел человека, лежавшего на грязном одеяле.

Когда Саул подошел к нему, человек на одеяле ответил на это слабым движением.

— Привет, Саул, — произнес он.

— Опять утро, — сказал Саул, — Бог мой, как мне одиноко!

— Такова судьба всех нас заржавелых, — возразил человек на одеяле, такой немощный и бледный, что казалось — коснись его, и он рассыпется.

— Как бы я хотел, — сказал Саул, глядя на лежащего перед ним человека, — чтобы ты хотя бы поговорил со мной. Почему интеллектуалы никогда не подхватывают нашу кровавую ржавчину и не прилетают сюда

— Это явный заговор против тебя, Саул, — сказал человек, закрывая глаза, не в силах держать их открытыми. — Меня когда-то хватало на то, чтобы оставаться интеллектуалом. Теперь даже думать для меня — тяжкий труд.

— Когда бы мы могли хотя бы говорить друг с другом!.. — сказал Саул Уильямс.

Его собеседник только безразлично пожал плечами

— Приходи завтра. Может, у меня хватит сил потолковать с тобой об Аристотеле. Я попытаюсь. Правда, — и он свалился под отжившим свое деревом. Он приоткрыл один глаз. — Вспомни, мы с тобой как-то беседовали об Аристотеле, шесть месяцев назад-хороший был денек тогда.

— Помню, — сказал Саул, не слушая его. Он посмотрел на мертвое море. — Хотел бы я быть таким же немощным, как ты, тогда, наверное, меня не тревожило бы состояние моего интеллекта. Я тогда был бы спокоен.

— Через шесть месяцев тебе станет так же плохо, как мне сейчас, — заметил умирающий. — И тебе будет безразлично все, кроме сна, как можно больше сна. Сон уподобится женщине для тебя. Ты всегда будешь стремиться к ней, потому Что она и свежа, и хороша, и верна, и всегда добра к тебе и все в том же роде. Ты будешь пробуждаться с единственным желанием — снова погрузиться в сон. Это чудесная вещь.

Его голос перешел в шепот. И вот он умолк, и жизнь легко отлетела от него.

Саул оставил его.

По берегу мертвого моря, подобно пустым бутылкам, выброшенным некоей длинной волной, валялись тела спящих людей. Саул видел их всех сразу, там, внизу, на изгибе пустого моря. Один, второй, третий — каждый спал в одиночку, большинство из них были в худшем состоянии, чем он, у каждого был небольшой запас еды, каждый был занят только собой, потому что нужда в общении отпадала и только сон прельщал всех.

Поначалу несколько ночей все они собирались возле общих бивачных костров. И говорили об одной только Земле. Ни о чем больше разговоров не было. О самой Земле, о воде, журчащей в речушках маленьких городов, и о том, как вкусен домашний клубничный торт, и о раннем утре в Нью-Йорке, когда, овеваемый соленым ветерком, переправляешься на пароме из Джерси.

Мне нужна Земля, — думал Саул. — Она мне так нужна, что сил никаких нет. Мне необходимо то, чего я уже никогда не смогу иметь. Больше, чем в пище, сильнее, чем в женщине, сильнее всего на свете я нуждаюсь в Земле. Моя болезнь навсегда отторгает от меня женщин — это совсем не то, что я хочу. Но Земля… да. Она необходима для ума, не для жалкого тела.

В небе полыхнул светом блестящий металл.

Саул посмотрел на небо.

Снова свет от летящего металла.

Спустя минуту ракета приземлилась на дне моря. Открылся люк, из ракеты с багажом в руке вышел человек. Два других в защитных биокостюмах вынесли вслед за ним большие коробки с едой и поставили для него палатку.

Еще мгновение — и ракета снова устремилась в небо. Изгнанник остался стоять в одиночестве.

Саул побежал. Он не бегал вот уже несколько недель, и на него сразу навалилась усталость, но он бежал и кричал

— Привет! Привет!

Когда Саул подбежал к молодому человеку, тот осмотрел его с ног до головы.

— Привет. Итак, это Марс. Меня зовут Леонард Марк.

— Меня Саул Уильямс.

Они обменялись рукопожатием.

Леонард Марк был очень молод — всего восемнадцати лет; настоящий блондин с розовым, свежим — несмотря на болезнь — лицом и голубыми глазами.

— Как там, в Нью-Йорке — спросил Саул.

— Вот так, — сказал Леонард Марк и посмотрел на Саула.

Нью-Йорк, весь из камня, пронизанный мартовскими ветрами, возник прямо из пустыни. Электричество неоновыми цветами вспыхнуло вокруг. Желтые такси скользили по тихим улицам ночного города. Подняли мосты, и в полуночных гаванях загудели буксирные суда. Раздвинулись занавеси на сверкающих блестками мюзиклах.

Саул сильно сжал руками голову.

— Продолжайте! Продолжайте! — кричал он. — Что происходит со мной Что со мной случилось Я схожу с ума!

В Центральном парке распускались листья, молодые, зеленые. Саул шел по тропе, вдыхая весенний воздух и наслаждаясь запахами.

— Дурачина, остановись! Остановись! — кричал сам себе Саул. Он обеими руками сжимал свой лоб. — Этого не может быть!

— Это есть, — сказал Леонард Марк,

Небоскребы Нью-Йорка растаяли. Вернулся Марс. Саул стоял на пустынном дне мертвого моря, опустошенно глядя на молодого незнакомца.

— Вы… — сказал он, указывая рукой на Леонарда Марка. — Вы сделали это. Вы сделали это вашим разумом.

— Да, — сказал Леонард Марк.

В молчании стояли они друг против друга. Потом, весь дрожа, Саул схватил руку своего коллеги-изгнанника и, без конца пожимая ее, говорил

— О, как же я рад, что вы здесь! Представить себе не можете, как я рад!

Они пили крепкий черный кофе из жестяных кружек. Наступил полдень. Они проболтали все это теплое утро.

— И откуда у вас эта способность — спросил Саул, потягивая кофе из своей кружки и не отрывая глаз от юного Леонарда Марка.

— Это одно из моих врожденных качеств, — ответил Марк, разглядывая свой напиток. — В 57 году моя мать оказалась во время взрыва в Лондоне. Через десять месяцев появился на свет я. Не знаю, как назвать эту мою способность. Телепатия или передача мыслей на расстоянии — так, наверное. Я обычно выступал с этим на сцене. Я объехал весь мир. В афишах писали Леонард Марк, чудо-интеллект! Я всячески отмежевывался от этого. Многие считали меня шарлатаном. Вы ведь знаете, как публика относится к театральному люду. Один я знал, что мой талант подлинный, но я никому не признавался в этом. Безопаснее было не давать особого хода слухам о нем. О. совсем немногие из моих ближайших друзей знали о моих истинных способностях. А их у меня великое множество, и все они пригодятся нам здесь, на Марсе.

— Черт возьми, до чего же вы напугали меня сначала, — признался Саул, крепко сжимая кружку в руке. — Когда из земли вдруг вырос непонятно каким образом Нью-Йорк, я подумал, что сошел с ума.

— Это один из видов гипноза, который воздействует сразу на все органы чувств — на глаза, уши, нос, рот, кожу. Что бы вам особенно хотелось сделать прямо сейчас

Саул поставил свою кружку. Он старался сдержать дрожь в руках. Облизнул губы.

— Я хотел бы оказаться в речушке в городе Меллине, штат Иллинойс, где, будучи мальчишкой, я любил купаться. Хотелось бы совсем нагишом поплавать в ней.

— Хорошо, — согласился Леонард Марк и чуть-чуть повернул голову.

Саул с закрытыми глазами упал на песок. Леонард Марк сидел, наблюдая за ним.

Саул лежал на песке. Время от времени его руки начинали двигаться, конвульсивно подергиваться. Его рот оставался все время открытым. Из его то сжимавшейся, то расслаблявшейся глотки вырывались невнятные звуки.

Затем Саул начал производить плавные движения руками — вперед-назад, вперед-назад, — тяжело дышал, повернув голову в одну сторону, медленно взмахивал руками в теплом воздухе, загребая желтый песок под себя, его тело размеренно поворачивалось из стороны в сторону.

Леонард Марк спокойно допил кофе. В процессе питья он не спускал глаз с копошащегося на дне мертвого моря, что-то шепчущего Саула.

— Довольно, — сказал Леонард Марк.

Саул сел, потирая лицо руками.

Спустя немного времени он заговорил с Леонардом Марком.

— Я видел речку. Я бегал по берегу, сбросив с себя все, — рассказывал он, затаив дыхание, и недоверчивая улыбка не сходила с его лица. — И я нырнул в речку и плавал в ней

— Очень рад, — сказал Леонард Марк.

— Вот! — Саул полез в карман и вытащил свою последнюю плитку шоколада. — Это вам.

— Что это — спросил Леонард Марк, глядя на вознаграждение. — Шоколад Какая ерунда! Я делаю это не ради платы. Я это делаю потому, что таким образом приношу вам счастье. Положите вашу шоколадку обратно в карман, пока я не превратил ее в гремучую змею и она не укусила вас.

— Благодарю вас, благодарю вас! — Саул убрал шоколадку. — Вы даже не представляете, какая там замечательная была вода. — Он потянулся за кофейником. — Налить еще

Разливая кофе, Саул на какое-то мгновение закрыл глаза.

Я обрел здесь Сократа, — думал он. — Сократа, и Платона, и Ницше, и Шопенгауэра. Этот человек, судя по его разговору, гений. Его талант непостижим! Подумать только — долгие, вольготные дни и прохладные ночи, заполненные нашими с ним беседами. Год обещает быть совсем неплохим. Не половина года…

Он вылил остатки кофе.

— Что-то не так

— Нет, ничего.

Саул был в смятении, он был потрясен.

Мы отправимся в Грецию, — мечтал он. — В Афины. А захотим — окажемся в Риме, где будем изучать римских авторов. Мы остановимся в Парфеноне и в Акрополе. Это не будут просто беседы, — мы, кроме того, побываем в разных местах. Этот человек способен сделать так. Когда мы заговорим о пьесах Расина, он создаст сцену и артистов на ней — и все это для меня. Бог мой, да такого никогда в моей жизни не было! Насколько же лучше оказаться больным здесь, на Марсе, чем здоровым, но без этих возможностей, на Земле! Много ли людей найдется, кто видел бы греческую трагедию, сыгранную в греческом амфитеатре в 31 году до нашей эры

А если я совершенно серьезно и спокойно попрошу этого человека представить мне Шопенгауэра, Дарвина, Бергсона и всех прочих крупных мыслителей прошедших веков… А почему бы нет Сидеть и беседовать с Ницше лицом к лицу или с самим Платоном!..

Но существовала одна загвоздка. Саул засомневался.

Остальные. Остальные больные люди, лежавшие на дне мертвого моря. Они уже зашевелились, направляясь к ним. Они видели сверкание ракеты в небе, ее приземление, выгрузку ее пассажира. И вот они шли, медленно, мучительно, чтобы приветствовать вновь прибывшего.

Саул похолодел.

— Марк, — произнес он, — мне кажется, нам лучше скрыться в горах.

— Зачем

— Вы видите этих людей, приближающихся к нам Среди них есть сумасшедшие.

— Правда

— Да.

— Одиночество и вся эта жизнь сделали их такими

— Да, вот именно. Нам лучше уйти.

— Они совсем не выглядят опасными. Они так медленно передвигаются,

— Они еще вам покажут.

Марк посмотрел на Саула

— Вы дрожите. Что с вами

— У нас нет времени на разговоры, — сказал Саул, быстро поднимаясь на ноги. — Пошли. Неужели вы не понимаете, что будет, если они узнают о вашем таланте Они станут драться за обладание вами. Они будут убивать друг друга… они убьют вас за право владеть вами.

— О, но ведь я не принадлежу никому, — возразил Леонард Марк. Он взглянул на Саула. — Никому. Даже вам.

Саул вздернул подбородок;

— Я и не думал об этом.

— А сейчас — сейчас вы тоже об этом не подумали — рассмеялся Марк.

— Некогда нам препираться тут, — заявил Саул, щеки его горели, глаза возбужденно блестели. — Пошли!

— Не хочу. Я останусь сидеть здесь до тех пор, пока эти люди не подойдут к нам. Вы слишком большой собственник. Моя жизнь принадлежит только мне.

Саул почувствовал, как в нем подымается злоба. Лицо его исказилось.

— Вы слышали, что вам сказано!

— Как же быстро вы из друга превратились во врага, — заметил Марк.

Саул набросился на него. Удар был стремительный и точный.

Марк, смеясь, уклонился от него

— Ничего у вас не получится!

Они стояли в центре Таймс-сквер. Мимо, гудя, проносились с грохотом машины. Небоскребы круто подымались в голубое, прозрачное небо.

— Это обман! — вскричал Саул, потрясенный увиденным. — Ради всего святого, Марк, не надо! Люди уже близко. Они убьют вас!

Марк сидел на тротуаре, радуясь своей шутке.

— Пускай подходят. Я их всех одурачу!

Нью-Йорк отвлек внимание Саула от Марка. Так и было задумано — переключить его внимание на святотатственную прелесть города, от которого он был отлучен столько месяцев. Вместо того чтобы снова напасть на Марка, он только стоял и впивал в себя далекую, но столь родную ему жизнь.

Он закрыл глаза

— Нет.

И, падая, увлек за собой Марка. В его ушах захлебывались гудки автомобилей. Бешено скрипели тормоза. Он нанес удар Марку в подбородок.

Тишина.

Марк лежал на дне моря.

Взяв на руки потерявшего сознание Марка, Саул тяжело побежал к горам.

Нью-Йорк исчез. Осталось только нескончаемое молчание мертвого моря.

Со всех сторон к нему приближались люди. Со своей бесценной ношей он устремился к горам — он нес в своих руках Нью-Йорк, и зеленые пригороды, и ранние весны, и старых друзей. Один раз он упал, тут же вскочил и, не останавливаясь, продолжал свой бег.

Ночь царила в пещере. Ветер врывался в нее и устремлялся прочь, увлекая за собой пламя костерка, рассеивая золу.

Марк открыл глаза. Он был связан веревками и прислонен к стене пещеры напротив костерка.

Саул, по-кошачьи тревожно поглядывая на вход в пещеру, подложил в костер дровишко.

— Вы последний дурак. — Саул вздрогнул. — Да-да, — сказал Марк, — вы дурак. Они все равно найдут нас. Даже если им понадобятся для этого все шесть месяцев, они найдут нас. Они видели Нью-Йорк, на расстоянии, как мираж. И в центре него — нас. Надеяться на то, что это их не заинтересовало и что они не последуют за нами, бессмысленно.

— Тогда я с вами двинусь дальше, — глядя на огонь, сказал Саул.

— И они сделают то же.

— Заткнись!

Марк улыбнулся

— Вы и со своей женой так разговариваете

— Слышишь

— О, прекрасный брачный союз — ваша жадность и мой талант. А теперь что бы вы хотели посмотреть Хотите, я покажу вам кое-что еще из вашего детства

Саул почувствовал пот у себя на лбу. Он не мог понять, шутит его пленник или нет.

— Да, — ответил он.

— Хорошо, — сказал Марк, — смотрите!

Скалы вдруг полыхнули огнем. Саул задохнулся от паров серы. Серные шахты взрывались вокруг, сотрясая стены пещеры. Вскочив на ноги, Саул закашлялся обожженный, уничтоженный адским пламенем, он едва мог двигаться.

Ад исчез. Они снова были в пещере.

Марк хохотал.

Саул надвинулся на него.

— Ты… — произнес он, склоняясь над Марком.

— Чего еще вы хотели от меня — воскликнул Марк. — Вы что, думаете, мне могло понравиться то, что вы утащили меня сюда, связали по рукам и ногам и превратили в невесту-интеллектуалку обезумевшего от одиночества человека

— Я развяжу вас, если вы обещаете мне не убегать.

— Этого я не могу обещать. Я свободный человек. Я никому не принадлежу.

Саул опустился на колени

— Но вы должны принадлежать, слышите Вы должны принадлежать мне. Я не позволю вам уйти от меня!

— Дорогой мой человек, чем больше вы твердите подобные вещи, тем больше мы отдаляемся друг от друга. Имей вы разум и веди вы себя интеллигентно, мы давно были бы друзьями. Я бы с удовольствием доставлял вам ваши маленькие гипнотические радости. Мне, в конце концов, не составляет особого труда вызывать духов. Одна забава. Но вы все испортили. Вы захотели присвоить меня полностью. Вы побоялись, что другие отнимут меня у вас. О, как же вы ошибались. У меня хватит сил сделать их всех счастливыми. Вы могли бы поделиться мной с ними, как коммунальной кухней. Я же, творя добро, принося радости, чувствовал бы себя богом среди своих чад, а вы в ответ приносили бы мне подарки, лакомые кусочки со своего стола.

— Простите, простите меня! — вскричал Саул. — Но я слишком хорошо знаю этих людей.

— А вы, вы разве отличаетесь от них Едва ли! Выйдите-ка да посмотрите, не идут ли они. Мне показалось, что я слышал какой-то шум.

Саул вскочил. У входа в пещеру он приложил козырьком руки ко лбу, вглядываясь в скрытую в ночи низину перед собой. Шевелились какие-то смутные тени. Может быть, это ветер колебал заросли сорняков Он задрожал — мелкой, противной дрожью.

— Я ничего не вижу,

Он вернулся в пустую пещеру. Взглянул на костер.

— Марк!

Марк исчез.

Кроме пещеры, забитой галькой, камнями, булыжниками, одиноко потрескивающего костра да воя ветра, ничего больше не было.

Саул стоял, глазам своим не веря и вдруг онемев.

— Марк! Марк! Вернитесь!

Этот человек осторожно, потихоньку освободился от своих пут и, использовав свои способности, обманул его, сказав, что слышит приближающихся людей, а сам сбежал — куда

Пещера была довольно глубокая, но заканчивалась глухой стеной. И Марк не мог проскользнуть мимо него в ночную тьму. Тогда что

Саул обошел костер.

Он вытащил свой нож и приблизился к большому валуну, стоявшему у стены. С улыбочкой он прислонил нож к валуну. Все так же улыбаясь, он постучал по нему ножом. Потом он замахнулся ножом с явным намерением вонзить его в валун.

— Стой! — закричал Марк.

Валун исчез. На его месте был Марк. Саул спрятал нож. Щеки его пылали. Глаза горели как у безумного.

— Что, номер не прошел — прошипел он.

Он наклонился, сцепил свои руки у Марка на горле и стал душить его. Марк ничего не говорил, только неловко изворачивался в тисках сжимавших его горло рук, с иронией глядел на Саула, и взгляд его говорил Саулу то, что он и сам прекрасно знал.

Если ты убьешь меня, говорили глаза Марка, где ты возьмешь воплощение своих мечтаний Если ты убьешь меня, где окажутся твои любимые потоки и речная форель Убей меня, убей Платона, убей Аристотеля, убей Эйнштейна — на, убей всех нас! Давай, души меня. Я разрешаю.

Пальцы Саула разжались. Тени вползли в пещеру.

Они оба повернули головы.

Там были люди. Их было пятеро, измученных дорогой, задыхающихся. Они ждали, не вступая в круг света.

— Добрый вечер, — смеясь, приветствовал их Марк. — Входите, входите, джентльмены.

На заре споры и яростные препирания все еще продолжались. Марк сидел среди этих грубиянов, потирал свои запястья, наконец-то снова свободный от своих пут. Он соорудил конференц-зал с панелями из красного дерева и с мраморным столом, за которым все они теперь и сидели, эти смешные, бородатые, дурно пахнущие, потные и жадные мужчины, устремив все взгляды на свое сокровище.

— Есть один способ все уладить, — сказал наконец Марк. — Каждому из вас выделяются определенные часы в определенный день для встречи со мной. Со всеми вами я буду обращаться одинаково. Я буду муниципальной собственностью с правом приходить и уходить куда мне вздумается. Так будет справедливо. Что же касается нашего Саула, он подвергнется испытанию. Когда он докажет, что снова стал цивилизованным человеком, я проведу с ним один-два сеанса. До тех пор у меня не будет ничего общего с этим человеком.

Прибывшие злорадно ухмыльнулись, взирая на Саула.

— Простите меня, — взмолился Саул. — Я не знал, что делаю. Теперь у меня все в порядке.

— Посмотрим, — сказал Марк. — Давайте подождем месячишко, а

Прибывшие снова злорадно ухмыльнулись.

Саул ничего не сказал. Он сидел уставившись в пол пещеры.

— Теперь займемся делом, — предложил Марк. — По понедельникам ваш день, Смит.

Смит кивнул.

— По вторникам я буду заниматься с Питером — по часу или что-то около того.

Питер кивнул.

— По средам я займусь с Джонсоном, Холцманом и Джимом — и на этом закончу.

Последние трое переглянулись.

— Остаток недели все должны оставить меня в полном покое, слышите — потребовал Марк. — Хорошенького понемножку. Если вы не подчинитесь мне, никаких представлений не будет.

— А мы, может, заставим тебя представлять, — заявил Джонсон. Он переглянулся с остальными. — Ишь какой, нас пятеро против него одного. Нам ничего не стоит заставить его делать все, что мы захотим. Если будем действовать заодно, чего только не добьемся.

— Не будьте идиотами, — обратился Марк к другим мужланам.

— Дай договорить, — сказал Джонсон. — Он нам тут толкует, что он будет делать. Почему бы нам не растолковать ему! Нас ведь больше, не так ли А он еще грозится не дать нам представлений. Ха! Позвольте мне запихнуть ему щепки под ногти, а еще, пожалуй, поджарить на раскаленном напильнике его пальчики, и тогда посмотрим, как он не будет представлять! Почему бы нам не получать представления каждый вечер, хотел бы я знать

— Не слушайте его! — воскликнул Марк. — Он сумасшедший. Нельзя полагаться на него. Вы же знаете, что он сделает, верно Он каждого из вас застанет врасплох и поубивает вас всех поодиночке. Да-да, он перебьет всех вас, чтобы остаться ему одному — он и я! Вот он какой!

Слушавшие его прищурились. Сначала на Марка, потом на Джонсона.

— Сейчас, — заметил Марк, — ни один из вас не верит никому другому. Совещание получилось дурацкое. Стоит одному из вас повернуться спиной к остальным, и он будет убит. Я уверен, к концу недели все вы будете мертвы или в преддверии смерти.

Ледяной ветер свистал в зале из красного дерева. Зал потихоньку таял, снова превращаясь в пещеру, Марк устал шутить. Мраморный стол плюхнулся на пол, расплескался мелкими брызгами и испарился.

Люди смотрели друг на друга маленькими, горящими, звериными глазками. Все сказанное было правдой. Они увидели друг друга в предстоящие дни — подлавливающими один другого, убивающими до тех пор, пока в живых не останется последний, счастливчик, чтобы в одиночку наслаждаться интеллектуальным сокровищем, оказавшимся среди них.

Саул встревоженно наблюдал за ними, чувствуя свое полное одиночество. Допустив однажды ошибку, как трудно бывает признать свою вину, вернуться назад, начать все с начала. Они все были не правы. Они пребывали в заблуждении долгое время. Теперь это уже не было заблуждением, это было нечто гораздо худшее.

— Но дела-то ваши совсем плохи, — сказал Марк, — потому что у одного из вас есть пистолет. Все вскочили.

— Ищите! — сказал Марк. — Найдите того, у кого он, или все вы будете трупами!

Это их доконало. Они бросались из стороны в сторону, не зная, кого обыскивать первым. Они орали, хватали друг друга за руки, а Марк с презрением наблюдал за ними.

Джонсон отпрянул назад, ощупывая свою куртку.

— Ладно, — сказал он, — пора кончать со всем этим! Первым ты, Смит!

И он выстрелил Смиту в грудь. Смит упал.

Остальные загалдели и бросились врассыпную. Джонсон прицелился и выстрелил еще два раза.

— Остановитесь! — вскричал Марк. Из скал, из пещеры, из самого воздуха вдруг выплыл Нью-Йорк. Лучи солнца освещали макушки небоскребов. Грохотала наземка. Буксиры сновали по гавани. Зеленая леди с факелом в руке взирала на залив.

— Глядите же, болваны! — крикнул Марк.

Центральный парк вспыхнул созвездиями весенних цветов. Ветерок овевал их запахом свежескошенной травы.

И в изумлении эти люди остолбенели посреди Нью-Йорка Джонсон выстрелил еще три раза. Саул подбежал к нему. Он бросился на Джонсона, свалил ею на землю, вырвал у него пистолет. Раздался еще один выстрел.

Люди перестали крушить все вокруг себя. Они застыли на месте. Саул лежал на Джонсоне. Сражение закончилось.

Наступило жуткое молчание. Они оглядывались по сторонам.

Нью-Йорк тонул в море. Со всем своим шипением, бормотанием, придыханиями. С воплем рушащегося металла и старины огромные строения наклонились, скукожились, хлынули потоком вниз и исчезли.

Марк стоял среди зданий. Потом аккуратная красная дырочка образовалась у него на груди, и, подобно самим зданиям, он безмолвно рухнул на землю.

Саул лежал, глядя на своих сотоварищей, на тело Марка. Он встал с пистолетом в руке. Джонсон не шелохнулся — он боялся шелохнуться.

Все они одновременно закрыли и тут же открыли глаза, будто надеялись таким образом оживить человека, лежавшего перед ними.

В пещере было холодно. Саул стоял и безучастно смотрел на пистолет в своей руке. Он взял и бросил его далеко в низину и не видел, как он падал.

Они смотрели на труп, будто не верили в случившееся. Саул склонился над ним и дотронулся до мягкой руки.

— Леонард! — тихо позвал он. — Леонард — он потряс его руку. — Леонард!

Леонард Марк оставался неподвижным. Глаза его были закрыты, он больше не дышал.

Саул поднялся.

— Мы убили его, — сказал он, ни на кого не глядя. Его рот наполнился кровью. — Единственного, кого мы не хотели убить, мы убили.

Трясущейся рукой он прикрыл свои глаза. Остальные стояли в нерешительности.

— Возьмите лопату, — велел им Саул. — Закопайте его. — Он отвернулся от всех них. — Мне больше нет дела до вас.

Кто-то отправился за лопатой.

Саул настолько ослаб, что едва мог двигаться. Его ноги будто вросли в землю, их корни питали его безысходным одиночеством и страхом, и стужей ночей. Костер почти погас, и теперь только свет двух лун скользил по склонам голубых гор.

До него доносился звук, будто кто-то рядом копал лопатой землю.

— Он нам совсем и не нужен, — произнес кто-то слишком громко.

По-прежнему Саул слышал, как копают лопатой землю. Он тихо подошел к темному дереву и соскользнул по его стволу вниз, на песок и теперь сидел безразлично, тупо сложив руки на коленях. Спать, — подумал он. — Мы все теперь ляжем спать. У нас есть хотя бы это. Засну и постараюсь хоть во сне увидеть Нью-Йорк и все остальное. Он устало закрыл глаза, кровь заполнила его рот, и нос, и трепещущие веки.

— Как он делал это — спросил он угасающим голосом. Голова его упала на грудь, — Как он вызывал сюда Нью-Йорк и устраивал нам прогулки по нему А ну-ка попробую. Думай! Думай о Нью-Йорке! — шептал он, засыпая. — Нью-Йорк, и Центральный парк, и Иллинойс весной, яблони в цвету и зеленая трава.

Ничего у него не получилось. Ничего похожего. Нью-Йорк ушел, и никакими силами он не мог вернуть его обратно. Каждое утро он будет вставать и брести к мертвому морю в поисках его, и во все времена он будет ходить по всему Марсу в поисках его, и никогда он его не отыщет. И наконец ляжет, не в силах больше ходить, и попытается найти Нью-Йорк в своей голове, но не найдет его и там.

Последнее, что он слышал засыпая, был звук поднимающейся и опускающейся лопаты, роющей яму, в которую со страшным скрежетом металла и в золотом тумане, и со своим запахом, и со своим светом, и со своим звучанием рухнул Нью-Йорк и был в ней зарыт.

Всю ту ночь он плакал во сне.

Перевела с английского Белла Клюева

Артур Кларк

ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА МАРСЕ

— Вообще-то у нас на Марсе почти не бывает преступлений, — с некоторой тоской в голосе произнес комиссар полиции Роулингз. — Именно по этой причине я собираюсь вернуться в Скотланд-Ярд. Если же я останусь здесь надолго, я совершенно потеряю свои профессиональные навыки.

Мы сидели в главном зале наблюдения космопорта Фобоса. В иллюминаторы виднелись залитые солнцем зазубренные скалы крохотной луны. Рейсовая ракета, доставившая нас сюда с Марса, десять минут назад покинула порт, превратившись в маленькую точку на окрашенном охрой небосклоне. Через полчаса мы поднимемся на борт лайнера и отправимся на Землю, планету, на которую большинство пассажиров ни разу в жизни не ступали ногой, но все равно упорно называли своим «домом».

— В то же время, — продолжал комиссар, — здесь постоянно происходят какие-то события, что делает жизнь интересной. Вот вы, мистер Маккар, торгуете картинами. Уверен, что вы слышали о переполохе, который произошел в Меридиан-Сити два месяца назад.

— Боюсь, что нет, — ответил пухлый, с оливковой кожей, невысокий мужчина, которого я первоначально принял за туриста. Комиссар наверняка уже просмотрел весь список пассажиров. Интересно, что ему известно обо мне? Очень уж хочется убедиться, что мне стыдиться нечего, что совесть моя чиста. В конце концов каждый пытается что-то вывезти даже через марсианские таможни.

— Эту историю удалось замять, — продолжал комиссар. — Но, к сожалению, подобное невозможно слишком долго держать в тайне. Короче, какой-то вор с Земли попытался выкрасть жемчужину меридианского музея — богиню Сирену.

— Но это же глупость! — воскликнул я. — Конечно, как произведение искусства она имеет определенную ценность, но только и всего. Ведь это не просто обломок песчаника. Вы не сможете никому ее продать. Это все равно что выкрасть Мону Лизу.

Комиссар невесело усмехнулся.

— К сожалению, такое тоже возможно. Есть коллекционеры, готовые платить огромные деньги только за то, чтобы обладать подобными экспонатами и иметь возможность лишь самим любоваться ими. Разве не так, мистер Маккар?

— Да, такие люди есть, — согласился торговец картинами. — По характеру своей деятельности мне часто приходится сталкиваться с самыми разными сумасшедшими.

— Ну, так вот. Парнишке, пытавшемуся выкрасть богиню Сирену, его звали Дэнни Вивер, хорошо заплатил один из таких ненормальных. Правда, Дэнни чертовски не повезло, и он не смог осуществить задуманное.

По радиосети космопорта объявили о небольшой задержке рейса из-за дозаправки топливом. Пока мы ожидали объявления о начале посадки, я попытался вспомнить все, что мне известно, о богине Сирене. Хотя я, как и большинство отъезжающих, никогда не видел оригинала, в чемодане у меня лежала его точная копия с сертификатом, выданным марсианским Бюро Древностей. В нем говорилось, что эта статуэтка — точная копия (в масштабе 1:1) богини Сирены, найденной Третьей Экспедицией в 2012 году н. э. в районе Моря Сирен.

Непонятно, почему поднялся неслыханный шум вокруг такой маленькой статуэтки, высотою всего восемь или десять дюймов. Увидев подобную вещь в музее на Земле, вы вряд ли обратили бы на нее особое внимание. Это была голова молодой девушки с несколько восточными чертами лица, удлиненными мочками ушей, завитками толстых жестких волос, полуприкрытыми губами, придающими ее лицу выражение удивления или удовольствия. Вот и все.

Но эта статуэтка окутана тайной, которая породила десятки различных религиозных сект и свела с ума немало археологов. Совершенно непонятно, как изображение человеческой головы могло появиться на Марсе, единственными обитателями которой были ракообразные или «образованные омары», как привыкли их называть в газетах. Аборигены Марса так и не доросли до космических полетов, а их цивилизация погибла задолго до появления на Земле первых людей.

Не удивительно, что богиня Сирена стала тайной номер один всей Солнечной системы. И я не уверен, что когда-нибудь доживу до ее раскрытия, да и вряд ли эта тайна будет когда-либо раскрыта.

— План Дэнни был удивительно прост, — продолжал комиссар. — Вам, наверное, известно, как вымирают марсианские города по воскресеньям, когда все магазины и учреждения закрыты, а колонисты сидят по домам и смотрят телепередачи с Земли. Именно на это и рассчитывал Дэнни, когда поздним вечером в пятницу остановился в отеле Меридиан-Уэста. Для выяснения обстановки в музее у него была целая суббота, для работы — безмятежное, спокойное воскресенье, а в понедельник утром он мог не торопясь, под видом туриста, покинуть город.

В субботу рано утром он прошел через маленький парк и оказался в Меридиан-Сити, где расположен музей. Кстати, знаете ли вы, что город получил свое название, потому что находится на долготе 180 градусов. В парке есть большая каменная плита, которая служит отметкой Первого меридиана, так что посетители могут сфотографироваться, стоя одновременно в двух различных полушариях. Странно, что такие простые вещи многие люди не понимают.

Дэнни всю субботу бродил по музею, как турист, не желающий просто так выкидывать деньги. Когда музей закрывался, он спрятался в одной из галерей, где готовилась выставка предметов периода Поздних Каналов. Правда, эта экспозиция так и не была завершена, потому что у музея не хватило средств. Дэнни спрятался в галерее и просидел там до полуночи, пока все не вышли из нее, затем выбрался из своего укрытия и принялся за работу.

— Секунду. — перебил я его. — А где же был ночной сторож?

— Дорогой мой! На Марсе музеи не имеют элементарной сигнализации не говоря уже о сторожах. Никому и в голову не придет красть куски камней! Правда, богиня была предусмотрительно помещена под толстый стеклянный колпак — на случай, если кто-нибудь из посетителей пожелает завладеть ею в качестве сувенира. Но даже если богиню выкрали бы, где смогли ее спрятать? Как только обнаружили бы пропажу, начали бы проверять все уходящие рейсы.

Что ж, он был прав. Я привык рассуждать земными категориями, забывая, что каждый город на Марсе — это маленький мир, ограниченный силовыми полями, защищающими его от холодного вакуума космоса. Вне этой электронной защиты человек оказывался во враждебной пустоте поверхности Марса и погибал за считанные секунды. Вот почему на планете так силен закон и так мало преступлений.

— У Дэнни был великолепный набор инструментов, — продолжал комиссар, — главным из которых являлась микропилка с лезвием толщиною не более листа бумаги, работавшая благодаря ультразвуковому источнику со скоростью около миллиона колебаний в секунду. Она с легкостью разрезала стекло или металл, оставляя след не толще волоска. Для Дэнни это имело особое значение, так как он мог выполнить свое дело, практически не оставляя следов.

Думаю, вы уже догадались, как он собирался действовать. Он намеревался сделать пропил у основания колпака и заменить оригинал одной из многочисленных копий, распространяемых в качестве сувениров. Прошло бы немало лет прежде чем, благодаря какому-нибудь пытливому исследователю, открылась бы ужасная правда. К этому времени оригинал давно бы уже находился на Земле, замаскированный под одну из своих копий, которая имела бы соответствующий сертификат. Мило, не правда ли?

Наверняка жутко работать по ночам в окружении странных фигурок и инопланетных останков древнейшей цивилизации, которой много-много миллионов лет. Музеи на Земле, хотя и не представляют по ночам особого интереса, пропитаны, так сказать, человеческим духом; иное дело Третья Галерея, где хранилась богиня Сирена. Она была забита барельефами с изображением борьбы загадочных животных, похожих на гигантских жуков, которых, по утверждению большинства палеонтологов, вообще никогда не существовало. Так это или не так, они — неотъемлемая часть этого мира. Но ни они, ни сама богиня, не волновали Дэнни, хотя от ее пристального взгляда, как бы пытающегося сквозь века выяснить причину его присутствия в музее, у него по телу шли мурашки. Откуда мне это известно? Да он сам мне об этом рассказал.

Дэнни принялся за работу с колпаком не спеша, как огранщик бриллиантов, собирающийся разрезать драгоценный камень. Большая часть ночи ушла на то, чтобы сделать необходимый разрез и снять колпак. Самая тяжелая часть работы была позади. Дэнни опустил пилку и расслабился, хотя необходимо было еще заменить оригинал копией и замести следы, но это его не особенно беспокоило, так как у него оставалось еще двадцать четыре часа. Все это он мог сделать и в воскресенье, а в понедельник смешаться с туристами и, не привлекая внимания, незаметно выйти из музея.

Можете представить, какой ужасный он испытал удар, когда на следующее утро, в восемь тридцать, с шумом распахнулась входная дверь и в музей вошли все шесть его служителей и, как ни в чем не бывало, стали готовиться к открытию музея. Дэнни, оставив все на месте — и инструмент, и богиню, — бросился к аварийному выходу. Другой сюрприз ожидал Дэнни на улице, которая по его расчетам должна была быть пустынной, поскольку жители в это время сидят дома и читают воскресные газеты. Но на улицах Меридиан-Сити ключом била жизнь. Все куда-то спешили — кто на завод, кто в контору. Был обычный рабочий день.

К тому времени, когда бедный Дэнни вернулся в свой гостиничный номер, мы уже ждали его там. Мы не особенно гордимся тем, что сразу же вычислили грабителя. Им мог быть только землянин, редко посещавшим Марс и незнающий главной отличительной особенности Меридиан-Сити. Ну, вам-то она, естественно, известна

— По правде говоря, нет, — признался я. — За шесть недель пребывания на Марсе особенно много не увидишь, тем более, что я никогда не бывал восточнее Сиритс-Майэр.

— Это до удивления просто, но злиться Дэнни не приходится, потому что даже местные, случается, попадают в эту ловушку. На Земле эта проблема нас не беспокоит. Мы можем избежать ее, по крайней мере, в Тихом океане, а вот на Марсе океанов нет и, следовательно, кому-то приходится жить на Линии Разделения Дат.

Дэнни — вы, наверное, обратили на это внимание — спланировал работу в Меридиан-Уэсте. Там было воскресенье. Все верно. И там все еще было воскресенье, когда мы его схватили в отеле. Но в Меридиан-Сити, всего в полумиле оттуда, была еще суббота. Маленькая полоска земли через парк! Вот и все отличие. Да, согласитесь, ему просто не повезло.

Наступило молчание. Наконец я спросил:

— К чему его приговорили?

— К трем годам, — ответил комиссар Роулингз.

— Срок в общем-то небольшой.

— Марсианский год составляет почти шесть земных. Кстати, он должен был заплатить огромный штраф. По иронии судьбы, на это у него ушли все деньги. В кандалах, конечно, его не держат. Марс не может себе позволить такой роскоши. Дэнни трудится, зарабатывая себе на жизнь под пристальным надзором полиции. Я уже говорил о том, что Меридианский музей не может себе позволить иметь сторожа. Теперь такая возможность появилась. Догадываетесь, кто он?

— Объявляется посадка, — раздалось по радиосети. — Десять минут. Пожалуйста, не забывайте ручную кладь!

По дороге к шлюзу я не смог сдержаться и вновь задал вопрос:

— А что известно о людях, толкнувших Дэнни на это преступление? За его спиной должны стоять толстосумы. Вы арестовали их?

— Пока еще нет. Они хорошо замели следы, и я верю Дэнни, который утверждает, что не знает их. Впрочем, это уже не мое дело. Как я уже говорил, я собираюсь вернуться на свою прежнюю работу в Скотланд-Ярде. Полицейские, мистер Маккар, как и продавцы картин, всегда смотрят в оба. Что с вами? Вы ужасно побледнели. Возьмите у меня таблетку от космической болезни.

— Нет, благодарю вас, — пробормотал мистер Маккар. — Со мною все в порядке.

От его голоса повеяло холодом. Температура наших взаимоотношений на несколько минут, казалось, упала ниже нуля.

Я бросил взгляд на мистера Маккара, потом на комиссара и внезапно понял, что нам предстоит крайне интересная поездка.

Перевел с английского С. Шпак

МИР КУРЬЕЗОВ

Злоключения воздушных зайцев

Никто не видел, как они пробрались в самолет — двое молодых людей, опрометью промчавшиеся от бетонного ограждения гаванского аэропорта к началу рулевой дорожки, где ждал сигнала на взлет серебристый лайнер ДС-8. Беглецы спрятались под левым крылом, затем залезли на одно из колес и, держась за стойку шасси, по очереди укрылись в его отсеке.

Через несколько минут громадный ДС-8, принадлежавший компании «Айбериан Эйрвэйс», поднялся в воздух и взял курс на Мадрид. Шасси было уже убрано, поэтому Армандо Рамирес и Джордж Бланко чувствовали себя в безопасности — расчет оказался верным, их не выбросило из тесного отсека во время взлета, не раздавило стойкой шасси или колесами. Вокруг была кромешная тьма, совсем рядом оглушительно ревел двигатель, внизу пронзительно свистел ветер. Они примостились в полости отсека и перевели дыхание.

Решив навсегда покинуть коммунистическую Кубу, Рамирес и Бланко отправились в путь налегке, без пожитков, без денег и даже без запасной верхней одежды, каждой лишний грамм веса мог помешать им с необходимой скоростью пробежать по бетонному полю гаванскою аэропорта.

Становилось холодно. Рамирес втиснулся в угол отсека, подобрал ноги и ухватился за небольшую скобу в обшивке. Бланко занял более удобное положение — на резиновом протекторе колеса, поверхность которого остывала не так быстро, как дюралевый корпус самолета.

Внезапно на приборной панели и кабине управления загорелась одна из лампочек, предупреждающих об опасности. Явно что-то случилось с люком шасси. Он не закрылся. Оценив ситуацию, первый пилот нажал нужную кнопку, и самолет снова выпустил шасси. Бланко закричал, но его крика Рамирес уже не слышал — тот не удержался на колесе и полетел вниз, к волнам Карибского залива.

Гидравлический привод шасси заработал еще раз — красная лампочка на приборной панели больше не загорелась. Пилота это устраивало, он удовлетворенно хмыкнул. Что касается Рамиреса, то для него несчастья только начинались. Не успел он оправиться от потери друга, которого при всем желании не мог спасти, как наступило новое испытание. Самолет поднялся на высоту девять тысяч метров, холод был невыносимый. Кроме того, в разреженном воздухе не хватало кислорода. Вскоре Рамирес потерял сознание.

Самолет поднялся еще выше, температура за бортом упала до минус сорока градусов. Когда ДС-8 проделал путь в 4500 миль, оделяющих Кубу от Мадрида, Рамирес едва дышал, но все-таки был жив.

Даже сумел удержаться в отсеке, когда лайнер выпустил шасси, заходя на посадку.

Техники мадридского аэропорта не поверили своим глазам, увидев человека на стойке шасси приземлившегося самолета. Затем вызвали санитаров. Те подоспели вовремя — за несколько минут до их появления Рамирес упал на бетонное поле аэропорта и повредил руку.

И вновь о вреде телевидения

Итальянский торговец наркотиками был задержан с восемнадцатью граммами героина и доставлен в полицейский участок. В это время по телевизору транслировали матч двух давних футбольных соперников — «Панатинаикоса» и «Ювентуса». Все внимание полицейских было приковано к телеэкрану, поэтому никто не заметил, как задержанный тихо поднялся со стула и спокойно вышел на улицу.

Любопытно, что подобное происшествие имело место в этом участке несколькими месяцами ранее, когда телевидение показывало матч тех же футбольных команд. Тогда двое преступников бежали из-под стражи, пробив брешь в кирпичной стене околотка.

Художник А. Шахгелдян

Примечания

1

Торопись медленно (лат.)

2

На Житной улице находится МВД.

Content

Высоцкий Сергей и др Искатель. 1997. Выпуск №3

Искатель. 1997 Выпуск № 3

Сергей Высоцкий ПОДСТАВНЫЕ ЛИЦА

ВЫСОКИЕ УСТРЕМЛЕНИЯ ВЫСОЦКОГО Интервью с Сергеем Высоцким

Рей Брэдбери ПРИШЕЛЕЦ

Артур Кларк ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА МАРСЕ

МИР КУРЬЕЗОВ

Злоключения воздушных зайцев

И вновь о вреде телевидения

Примечания