Вивиан Грин

Безумные короли. Личная травма и судьба народов

«Вивиан Грин приглашает нас в причудливое путешествие по параноидальным фантазиям Калигулы, изощрённым жестокостям Ивана Грозного и меланхолическим капризам Филиппа II».

Энтони Клэр, «Санди таймс»; «захватывающее обозрение»

«Доктор Грин пишет исключительно интересным стилем, наполненным анекдотами, чрезвычайно информированным. Несмотря на серьёзность темы, она пишет ярко, остроумно и проницательно».

Рой Портер, «Обсервер»

«От Калигулы до Сталина и дальше, эта книга предлагает уникальный и новаторский взгляд на повторяющееся явление „безумного короля“ от ранних веков христианской эры и до нашего времени. Открытие примечательных фактов заставляет автора признать, что психическое здоровье играло немалую роль в создании истории, где личные неудачи являлись причиной публичной политики ненормальных государственных деятелей. Это неоднозначное исследование, впервые появившись в мягкой обложке, читается с захватывающим интересом; оно также предлагает новую точку зрения на наше понимание как истории, так и современной политики».

Майкл Нэш, «Контемпорари Ревью»

Предисловие

Начало этой книге положил доклад, с которым я неоднократно выступала в прошлые годы перед историческими обществами Британии и Америки. Он составил основу вступительной лекции, прочитанной мною как приглашённым профессором в университете Южной Каролины в 1982 г. В работе я пыталась исследовать влияние состояния здоровья, особенно психического здоровья, на судьбу личности и историю общества. Главное внимание уделялось королям и королевам; в основе лежал тезис, что политические действия могут быть выражением личных проблем и психических расстройств. Работа вызвала интерес, достаточный, чтобы я задумалась, не стоит ли заняться этой темой поглубже.

Предлагаемое исследование, в какой-то степени новаторское, — в основном скорее неформальное обсуждение взаимодействия личности и исторического процесса, а не клиническое изыскание, для которого у меня нет специальной квалификации. Оно лишь отчасти может считаться оригинальной работой, так как в большей степени опирается на широкий круг опубликованных материалов и вторичных источников. Но вытекающие из него выводы имеют некоторое отношение к современному обществу.

В ходе преподавательской и научной работы в течение ряда лет я многое узнала от моих коллег и учеников. Я благодарю доктора Сьюзен Уормелл (Бригден) за чтение главы о короле Генрихе VIII и доктора Кристину Стивенсон и профессора Й. Скиолданна-Нильсена за то, что они помогли мне разобраться в истории болезни датского короля Кристиана VII. Я особенно благодарна доктору Антони Сторру за чтение первого варианта рукописи и многие ценные предложения и моему другу Уильяму Скулеру за конструктивные и полезные критические замечания.

Вивиан Х. Грин

Берфорд, Оксон

1993

Введение

По мнению большинства историков, силы, которые формируют движущийся поток истории, определяющий подъём и падение мировых цивилизаций, — в основном экономические и социальные, религиозные и политические как по характеру, так и по содержанию. В этом историческом процессе вопросы, относящиеся к здоровью как целых народов, так и отдельных личностей, играют минимальную роль. Но чем внимательнее мы исследуем прошлое, тем яснее становится, что эпидемии значительно повлияли на ход политических, экономических и общественных событий, так же как и на распределение населения, и что здоровье, в целом и в отдельности, было важным, а иногда и определяющим фактором в формировании истории.

Например, именно какая-то форма чумы, по предположению Геродота и Книги Царей, помешала ассирийскому царю Сеннахерибу вторгнуться в Израиль в VII в. до н.э. Затем, в критический момент Пелопоннесской войны, в 430–428 гг. до н.э., по описанию Фукидида, какая-то страшная эпидемия — то ли тиф, то ли оспа, может, сап, лептоспироз, туляремия или какая-то неизвестная болезнь (это остаётся неясным) — поразила Афины, вызвав опустошительный мор. Фукидид рассказывает, что из приблизительно четырёх тысяч гоплитов в армии, которую Агнон повёл на Потидею, умерли одна тысяча пятьдесят (уровень смертности 26 процентов). Бубонная чума опустошила Византию в 542–543 гг. н.э., заставив императора Юстиниана задержаться с намеченным отвоеванием Италии, и какая-то эпидемия, «зараза», выкосила Британские острова в 664 г., поставив под угрозу будущее зарождающейся англо-саксонской христианской церкви. «Чёрная смерть» 1348–1349 гг., бубонного типа, септицемическая или лёгочная, опустошила Европу, сократив в некоторых местах население на одну треть, что имело очень серьёзные социальные, политические и экономические последствия, вызвав, среди всего прочего, нехватку рабочей силы, сокращение доходов землевладельцев, некоторое облегчение системы крепостного права и последующий социальный откат. До конца XVII в. — в Европе последняя вспышка произошла в Марселе в 1720–1721 гг. — чума приходила эпидемией и местами была ежегодным событием городской жизни, причиняя смерть и опустошение, особенно во время жаркого лета.

Такой же зловредной в смысле воздействия на население, особенно начиная с XVI в., была оспа, дававшая высокий уровень смертности и одинаково поражавшая и богатых, и бедных, до тех пор пока широко не распространилась вакцинация. Болезнь порой давала последствия поистине исторической важности: например, занесённая в Центральную и Северную Америку европейскими переселенцами и рабами, ввозимыми из Западной Африки, она передавалась совершенно незащищённому, ранее не знавшему этой болезни туземному населению испанских и португальских колоний, приведя к страшному истреблению населения и развалу экономической жизни. В XIX в. по Европе пронеслась холера в виде шести крупных эпидемий и двух поменьше между 1817 и 1902 гг., вызвав высокую смертность.

Но такие эпидемии не только вызывали гибель населения и влекли за собой экономические и общественные перемены. Современники воспринимали их как нравственный урок. Вспышки чумы знаменовали Божий гнев, посещавший мир грешных людей; они были формой Господней кары за нарушение божественного и естественного порядка. В результате, например, укрепилось крайне негативное — до прямой враждебности — отношение к больным проказой, столь распространённой в средние века. К прокажённому относились как к отверженному, обязанному жить в изоляции в специальных лепрозориях, носить особую одежду и звонить в колокольчик или трясти трещотками или кастаньетами, чтобы предупреждать людей о своём приближении. Эти предосторожности основывались не только на боязни заразы, но и на убеждении (питаемом ссылками на Священное писание и еврейские традиции) в том, что проказа — это Господне наказание за грех: современники считали, что, по всей вероятности, прокажённые были плотски невоздержанными мужчинами и женщинами, и болезнь на них насылалась за эту греховность.

В XVI в. подобным же образом относились к больным сифилисом, который, как и трепонематоз, вероятно, был известен уже к концу средневековья, но особенно распространился с начала XVI в., когда, как считается, он был завезён из Нового Света. Сифилис был послан в мир «Велением Провидения, чтобы лично ограничить, как Уздой, бурные Страсти Чувственного Аппетита, либо как Кара, чтобы уравновесить Наслаждение от них». В некоторых кругах наблюдалась столь же сильная реакция на распространение СПИДа, полное значение которого в мировой истории ещё предстоит оценить; «природа мстит», как сказал Патрик Бьюканен, принадлежащий к «нравственному большинству». «Господня воля — плата за грех, любишь кататься — люби и саночки возить».

Если физическая болезнь может так драматически и катастрофически повлиять на мировую историю, что можно сказать о болезни психической? Психическая болезнь, конечно, не заразная и не инфекционная. Редкое, хотя и известное явление, когда группы людей становятся жертвами умственных или психических расстройств.

Средневековые флагелланты{1}, которые пытались смягчить гнев Божий, бичуя себя кожаными плетьми с железными пиками на концах, пока не истекали кровью, были, очевидно, жертвами религиозного неистовства, которое граничило с психопатией и представляло собой, по меньшей мере, пример массовой истерии. Другая подобная средневековая группа страдала танцевальной манией. Перемещаясь в танце с места на место, мужчины и женщины вопили, умоляя, чтобы их освободили от власти бесов, которые в них вселились, и от галлюцинаций, которые их мучили. Современники считали их безумными, полагая, что в них вселился дьявол. Они скорее были жертвами отравления хлебом, изготовленным из ржи, заражённой плесенью, или грибком (спорыньёй), которая содержит лизергиновую кислоту (ЛСД), вызывающую маниакальные галлюцинации. Во Франции, в Пон-Сент-Эспри, в 1951 г. была вспышка отравления спорыньёй с подобными маниакальными отклонениями.

Другой случай массового психического отклонения произошёл в 1930-х гг. Сообщество из угандийского племени ик, по сообщениям, превратились в «группу холодных, относительно изолированных, эгоистичных психопатов» в результате стресса, пережитого, когда земля, на которой они привыкли охотиться за животными, была превращена в заповедник. Некоторые странные религиозные секты были в прошлом, но есть и сейчас подверженные тому, что можно назвать только коллективным психическим отклонением, иногда с катастрофическими социальными последствиями, как показывает массовое самоубийство приблизительно 900 членов религиозной секты «Храм народа» в Джорджтауне в Гайане в 1978 и случай с Дэвидом Корешем и его последователями из секты «Ветвь Давида» в Уэйко (Техас) в 1993 г.

Диапазон нашего исследования у́же: это взгляд на правителей прошлого, которые считались «сумасшедшими», природу их безумия и его влияние на историю их стран. Действительно ли они были умалишёнными или прилагательное «сумасшедший» было дано им их врагами, чтобы объяснить какой-то крупный порок в их правлении или характере? Если они действительно были безумными, продолжалось ли их безумие всю жизнь, было периодическим или прогрессирующим? Как выражалась болезнь в моделях мысли и действий? Возможно ли, учитывая все ограничения, сомнительный характер имеющихся доказательств и долгий разрыв во времени, объяснить и проследить возникновение болезни и поставить приемлемый диагноз? Насколько часто решения таких монархов, политиков и диктаторов формировались под влиянием физической или психической болезни? И наконец, насколько и до какой степени их реальные политические шаги были проявлением их личных травм?

I. Пустыня разума

— Скажи, дяденька, — спрашивает шут у короля Лира, — какое званье у полоумного? Дворянин он или простолюдин?

— Король, — отвечает Лир, — король!

Обезумевший от удара, нанесённого неблагодарностью дочерей, Гонерильи и Реганы, в агонии потрясённого разума, увенчанный дикими цветами фантазии, а не золотой короной, «раненый в мозг», как описывает Лир свою болезнь, он всё же остаётся королём:

Король, и до конца ногтей — король!

Взгляну в упор, и подданный трепещет.

(Перевод Л. Пастернака)

Лир сталкивается с парадоксом, встающим перед каждым безумным королём: как примирить безумство, которое нарушает равновесие его разума, с актом правления, который, по самой природе королевской власти, является его обязанностью.

Конечно, были короли, столь умственно неуравновешенные, что вынуждены были сложить с себя полномочия и дать молчаливое согласие на назначение регента или вице-регента, который бы правил от их имени. Среди таких правителей — прусский король Фридрих Вильгельм IV, после того, как его здоровье пошатнулось в 1858 г.; баварский король Отто, брат Людвига II, которого держали в полной изоляции почти все тридцать лет его царствования; эфиопская императрица Заудиту или Юдифь, при которой состоял регентом будущий император Хайле Селассие; и в последние годы отец японского императора Хирохито император Тайсё (Ёсихито).

Но большинство королей, которых считают психически ненормальными, либо были подвержены периодическим припадкам безумия, либо не были так явно безумны, что не могли осуществлять власть. Даже те короли, психическое здоровье которых было постоянно подорвано, продолжали, по крайней мере номинально, действовать как главы своих государств, как, например, французский король Карл VI и датский Кристиан VII. У Георга III припадки так называемого безумия были весьма нечастыми, и в промежутках он, по-видимому, вёл себя нормально. Хотя английский король Генрих VI был в некоторой степени психически неуравновешен, особенно в последние годы своего правления, он был серьёзно болен менее двух лет из тридцати девяти, когда был королём. Эрик XIV, шведский король, также подвергался острым и бурным, но сравнительно коротким припадкам шизофрении, от которой он, возможно, вылечился.

Но как насчёт тех королей, которые, не будучи клинически умалишёнными, отличались неуравновешенностью рассудка, некоторой ненормальностью поведения, в результате чего современники считали их сумасшедшими? Ясно, что мы тут же сталкиваемся с проблемой, которую поднимает любой разговор о сумасшествии и которую надо решить до того, как мы начнём исследовать безумие королей. А что такое, собственно говоря, безумие? Может, это и не болезнь, а просто нарушение условностей мышления и поведения, практическая социальная инженерия? Возможно ли, что сумасшедшие это те, кто решил посмотреть на мир и его проблемы иначе, чем подавляющее большинство их современников, вычленяясь из общества и даже протестуя против характера среды, в которой они живут? «То, что говорят безумцы, — написал Рой Портер в очень проницательной книге, — весьма поучительно, потому что их речи представляют мир в зеркале или, скорее, подносят зеркало ко всему логическому (и психологическому) в нормальном обществе. Они освещают и подвергают испытанию природу и границы рационализма, человечности и „понимания“ того, что „нормально“». «Определение безумия, — добавляет он, — это прежде всего социальный акт, культурная концепция… значок, который мы прикрепляем на людей, проявляющих довольно субъективную комбинацию склонностей и особенностей, но которые по сути просто слегка или серьёзно „иные“ или „странные“».

От такой точки зрения нельзя впопыхах отмахнуться, хотя бы потому, что граница между здравым умом и безумием тонкая и размытая. Роберт Бёртон, понимавший, что это именно так, написал в 1621 г. в «Анатомии меланхолии»:

Взгляни, как искажён безумца взгляд,

Гневливый и бессмысленно свирепый,

Вот он лежит, рычащий и нелепый,

И цепи на конечностях звенят.

Не отводи растерянных зрачков,

Запомни каждый вопль, движенье,

Ведь это ты в зеркальном отраженье,

Когда ты в гневе, то и ты таков.

(Перевод Л. Григорьяна)

Все мы обладаем способностью войти в мир безумия, даже если на короткое время останавливаемся на его границах, например, когда на мгновение даём волю вспышке гнева; ибо, хотя возможно стимулировать гнев при помощи электрических импульсов, что же на самом деле вызывает чувство гнева в мозгу, остаётся тайной. Неудивительно, что анжуйские короли Англии, которые часто предавались гневу, иногда назывались «одержимыми». «Редок тот человек, — заметил в XVII в. епископ Холл, — который не является подданным того или иного безумия». «Мой отец, — сказал однажды Чарльз Дарвин, — говорит, что существует постепенный переход между людьми нормальными и умалишёнными, что бывают времена, когда каждый человек бывает безумным». «В этом смысле, — замечает врач Раскольникова в романе Достоевского, — действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что „больные“ несколько больше нашего помешаны… А гармонического человека, это правда, совсем почти нет…»

Всё же было бы донкихотством отрицать, что безумие — это не факт. Безумие можно истолковывать очень по-разному, но в его существовании не может быть сомнений. Является ли оно болезнью, чем вызывается и можно ли его вылечить — об этом можно спорить, но безумие — это состояние, которое существует столь же долго, сколь и общество. Как описательный термин оно охватывает очень широкий спектр поведения, начиная от сумасшедших мужчин и женщин, которые совершенно не способны отвечать за себя, так что их приходится изолировать, а если с ними случаются припадки буйства, то и помещать в сумасшедший дом, и кончая людьми, психоз или невроз которых сравнительно безвреден, так что практически они кажутся нормальными. Существуют и разногласия относительно того, например, правильно ли называть безумными психопатов или социопатов. Хотя психопат может не попадать в категорию больных или юридически, или по психиатрическим критериям, вряд ли будут сомнения, что это личность, отклоняющаяся от нормы.

В общем, безумие и является отклонением от нормы в поведении, идеях, позициях и деятельности. И всё же его составляющие чрезвычайно различны не просто потому, что трудно установить критерии нормальности, а именно из-за этой широты разновидности ненормального поведения. Самой очевидной чертой безумца можно назвать абсурдность. В Англии XIII в. юрист Генри Брэктон написал, что сумасшедший — это тот, кого можно сравнить с диким зверем. Сумасшедшие считались скотами, лишёнными человеческого разума. Безумец, как писал сэр Эдуард Коук во время Якова I, это человек, «который иногда сохраняет своё понимание, а иногда нет… называется „не в здравом уме“, когда у него нет понимания». «Более сильные и яростные страсти к чему-то, что обычно свойственно другим, писал в „Левиафане“ философ XVII в. Томас Гоббс, — это то, что люди называют Безумием». Родоначальник психиатрии Крепелин считал, что абсурдность и страсть являются знаком безумцев. И всё-таки, возможно, было бы упрощением предположить, что абсурдность — это самый очевидный или даже необходимый компонент в безумии. Данные Роя Портера об автобиографических заметках сумасшедших показывают, что сумасшедшие способны передавать свои чувства и мысли, время от времени показывая истинное проникновение в своё состояние и в мир, в котором они живут.

Можно сказать, что в их безумии есть метод, но они стремятся исходить из ложной или искажённой предпосылки, хотя и псевдологическим путём. Старый учебник описывает болезнь человека, который думал, что у него ноги и ягодицы из стекла, и боялся разбиться: это мания, которой страдал французский король Карл VI и многие другие. Другое описание — человек думал, что он сделан из масла и может растаять. Третье — житель Сиены боялся мочиться, так как боялся затопить город; чтобы его вылечить, врач поджёг его дом, «после чего он пописал и таким образом был спасён». Безумцы могут действовать и говорить разумно и показывать осознание своих проблем, но остаётся осадок иррациональности, с которой нормальному человеку трудно справиться или спорить.

Практически безумие кажется чужой страной, и её обитатели чужаками — или постоянными жителями, или временными гостями — и в результате ещё в недавние века к ним относятся как к социальным париям. Возможно, самое правильное мнение о сумасшедшем — это что его связь с реальностью непостоянна и преходяща и что он легко переходит границу от реальности к фантазии. Он видит мир шиворот-навыворот, как в калейдоскопе. Его воображение и мыслительные процессы кажутся нарушенными. Он эмоционально неустойчив, переходя от крайней возбудимости до апатичной неподвижности, а иногда без всякой провокации ведёт себя буйно. Ещё в XVI в. врач и физик Гилберт Английский описал характерные симптомы — депрессию, потерю аппетита, бессонницу, головные боли, бессмысленные страхи (например, что небо упадёт на землю) и галлюцинации. Хотя по мере развития психиатрии делались попытки систематизировать и рационализировать поведение умалишённого и способы его мышления, основным симптомом безумия, по-видимому, остаётся странный и непонятный образ жизни, часто иррациональный, — и для простолюдина, и для короля. Но в чём причины безумия — это было непонятно древним врачам и непонятно сейчас. Болезнь ли это как физическое недомогание, вызванное органическими причинами? Или у него сверхъестественное начало, нечто, подобно молнии, посылаемое богами, или это дар божественного провидения? Или это просто моральная травма, результат внутренних конфликтов разума? Это остаётся вопросом, на который полностью не могут ответить даже современные эксперты.

Те, кто искал полуфизического объяснения, нашли его в так называемой темпераментной патологии, которая, со времён Гиппократа во второй половине V в. до н.э., Галена и Руфа Эфесского во II в. н.э. до Ренессанса и позже, никем более или менее не оспаривалась. Безумие, как и физическое нездоровье, считалось результатом дисбаланса жидкости в теле, который определял темперамент человека и объяснял болезни, психические и физические, которым он был подвержен.

Исидор из Севильи, испанский энциклопедист VII в. писал: «Тело человека делится на четыре элемента. Плоть похожа па землю, кровь на влагу, в дыхании есть, воздух, в жизненном тепле огонь. Более того, деление тела на четыре части соответствует четырём стихиям. Ибо голова относится к небесам, и в ней есть два глаза, как бы светила солнца и луны. Грудь сродни воздуху, потому что из неё исходит дыхание, как дыхание ветров в воздухе. Живот похож на море, потому что это собрание всех телесных жидкостей, как бы собрание вод. И, наконец, ноги сравниваются с землёй, потому что они сухи, как земля. Далее, разум помещён в цитадели головы как Бог в небесах, чтобы с высоты всё видеть и всем управлять».

Четыре стихии не просто определяют характер человека, но и определяют огрехи его темперамента. Считалось, что превышение одной любой жидкости объясняет возникновение физической или психической болезни; но умственные расстройства точно объяснялись избытком чёрной жёлчи, которая порождает меланхолический темперамент и таким образом приводит к безумию. Вредоносные пары поднимаются в мозг, мешая его деятельности. Передняя часть мозга — источник чувства и чувственного восприятия, центральная часть — источник разума, а задняя — памяти. Любой дисбаланс между этими частями создаёт условия для психических нарушений при перегреве мозга.

Даже с распространением более научного подхода к психическим и медицинским проблемам, объяснение, что болезни человека вызываются зловредной жидкостью, умирало медленно. «Меланхолия или чёрная жёлчь — это естественная жидкость, холодная и сухая, густая, грубая, чёрная и резкая, — писал Валентин в своём „Кратком изложении всего курса физического строения“ в 1612 г. — когда меланхолия сгорает, она становится зловредной и вызывает сумасшествие».

Однако всегда оставались сомневающиеся, если объяснение безумия человека лежало в складе его темперамента и сумасшествие можно было объяснить чисто физическими причинами, а не вмешательством сверхъестественных сил. В их представлении сумасшествие было результатом либо расположения звёзд, либо воли богов, в общем, сил внешних, которые завладевали разумом человека и пугали его. «Кого Бог хочет погубить, того прежде всего лишает разума», как выразился поэт XVII в. и декан Питерборо Джемс Дьюпорт. Кое-кто смотрел на сумасшествие как на Божье наказание. Царь-тиран Вавилона Навуходоносор дошёл до состояния животного безумия, средневековые иллюстраторы рисовали его волосатым и голым и доведённым до того в своём безумии, что он ел только растительность и травы. Некоторые летописцы того времени утверждали, что король Иоанн был «одержим», «одержим дьяволом». И о французском короле Карле VI, и об английском Генрихе VI говорили, что они были «околдованы». Испанского короля Карла II наделили прозвищем «околдованный», и получился невероятный сценарий, в котором физически одряхлевший король играл главную роль. В то же время безумие, наоборот, могло быть и знаком божественной милости. Голоса, которые слышал безумец, могли быть Божьими голосами. В век веры безумца могли счесть посланником Бога. История христианских святых, также как история святых других религий, изобилует описаниями мужчин и женщин, которые страдали глубокими психическими расстройствами, но которых почитали как блаженных, говорящих голосом Бога. Их почитали провидцами и пророками, их противоречивые и даже невразумительные заклинания приводили слушателей в замешательство и в то же время вызывали восхищение и поклонение.

В старину врачи могли лечить безумие только так же, как они лечили телесные недуги, посредством ограниченного круга доступных им лекарств и действий: кровопусканием, клизмами, слабительным, в надежде восстановить нормальное равновесие жидкостей. Чосер советовал, что делать, если приснился кошмар:

Слабительного поскорей глотни —

И, выгнав жёлчь зловредную из крови,

Без недугов ты будешь жить как внове…

Траву поносную я укажу,

А также рвотную, и освежу

Я кровь твою, прочистив два конца…

(Перевод И. Кашкина)

Поскольку вместилищем безумия был мозг, хирурги делали надрезы в голове, надеясь снизить давление на мозг, выпустив таким образом ядовитые жидкости и пары, которые его оскверняли. Королю Франции Карлу VI сделали прижигание затылка, и так же лечили Генриха VI. Аналогичную операцию сделали дону Карлосу в Испании. В своей «Книге об искусстве врачевания» (1354) Генрих, герцог Ланкастерский, советовал приложить к голове человека, страдающего безумием, только что зарезанного рыжего петуха: тёплая кровь убитой птицы проникнет в мозг и избавит его от опасных испарений, которыми он поражён. Процедуры подобного рода — с только что убитыми голубями — проводились в XVII в., чтобы восстановить психическое и физическое здоровье великого герцога тосканского Фердинандо деи Медичи и испанского короля Карла II.

Поскольку в средние века было распространено мнение, что у безумия, должно быть, сверхъестественное происхождение, больше верили в лекарства именно психологической и духовной направленности, нежели физической: в церковную службу, в привлечение реликвий, в заклинания, чтобы изгнать нечистую силу. Ведь сам Иисус Христос изгонял бесов. Св. Катберт излечивал людей, «мучимых нечистой силой», молитвой, прикосновением и заклинанием. Женщина, страдающая от «бедствия безумия», одержимая дьяволом, которая стонала, скрежетала зубами и плакала, излечилась, когда она коснулась уздечки лошади Катберта. Современник Катберта св. Гатлак вылечил молодого человека, который, под влиянием «крайнего слабоумия», убил топором человека, а потом покалечил себя. Гатлак «вдохнул ему в лицо дух здоровья» после молитвы, поста и омовения его, изгнав таким образом злого духа, который в него вселился. Изгнание применялось и к королям. Французский король Карл VI подвергся серии необычных обрядов, включая изгнание, но они не помогли. Испанский король Карл II тоже прошёл процедуры изгнания бесов, и это оказало на его здоровье временное благотворное влияние.

Использование святых реликвий в попытке излечить психических больных было широко распространено на всём протяжении средних веков. Ранняя история гробницы св. Варфоломея в Лондоне, как описано в её «Книге основ», насчитывает большое количество таких случаев в конце XII – начале XIII в. Лондонская проститутка потеряла рассудок, закатывала глаза, выкрикивала непристойности, срывала с себя одежду, так что пришлось её связать, но она себя освободила, однако после того как её привели к гробнице св. Варфоломея, она излечилась. Зафиксированы случаи подобного исцеления сумасшедших мужчин и женщин, приводимых к гробницам архиепископа Фомы Бекета в Кентербери и короля Генриха VI в Виндзоре.

В общем, в средневековье, если сумасшедший не был буйным, он продолжал жить в обществе, о нём заботились родственники и друзья. В средневековой пьесе «Действо о беседке» появляется яростный и безобразный безумец, но его лечит реликвиями священник, и он мирно возвращается домой. Даже пациентам Бедлама разрешалось бродить в округе, если только они не были явно опасными.

Естественно, что рано или поздно должны были возникнуть больницы для тех, кто не мог в результате психической болезни сам о себе позаботиться. Одна из первых таких больниц была открыта в Бельгии у гробницы св. Димфны, ирландки, убитой своим отцом в порыве гнева. Она стала святой покровительницей всех психически неуравновешенных. В XIV в. Роберт Дентон основал заведение в Олл Хэллоуз, Баркинг, для священников и прочих, «кто внезапно впадал в безумие и терял память». В конце XIV в. возникла больница св. Марии Вифлеемской, более известная под названием Бедлам (от Вифлеем. — Ред.). В то время как лечение психических больных никогда не отличалось деликатностью, сумасшедшие оставались в пределах местной общины на попечении своих домов и семей.

С конца XVI в., скорее по социальным, чем по медицинским соображениям, наметилось медленное изменение в лечении умалишённых, и это привело к тому, что Мишель Фуко назвал «периодом заточения». Сумасшедших предписывалось изолировать от общества и размещать в специальных заведениях. Появились частные сумасшедшие дома, часто ими руководили священники, чтобы увеличить свой доход, хотя иногда предоставляемое лечение было доброжелательным и разумным. Но распространялось мнение, что с сумасшедшими надо «справляться» и держать их в строгости для их же собственного блага. «Первое указание, а именно, исправительное, — пишет доктор Томас Уиллис в 1684 г., — требует угроз, оков или ударов, также как и лечения… И действительно, для лечения безумных людей не существует ничего более действенного или необходимого, чем их преклонение и благоговение перед теми, кого они считают своими мучителями… Буйные помешанные скорее и вернее излечиваются наказанием и строгим обращением в исправительной комнате, чем лечением и лекарствами». Королю Георгу III суждено было стать жертвой именно таких представлений в конце XVIII в.

Хотя лечение умалишённых стало в целом более гуманным и сочувственным, помещение в больницу и принуждение были ключевыми мерами, начиная с конца XVIII в. Как тюрьма и работный дом, психиатрическая больница была местом, куда общество отправляло своих отклоняющихся членов. Психбольницы были центрами строгого общественного надзора, отделявшими сумасшедших от внешнего мира высокими стенами. «Тогда как для (Роберта) Бёртона в 1621 г., — написал Рой Портер, — сумасшедший дом был в основном метафорой, ко времени комиссии Палаты Общин 1815 года (которая начала общественное расследование сумасшедших домов; закон 1815 года впервые учредил государственные психиатрические больницы) он стал буквально делом гаек и болтов».

К заключительным годам XIX в. с развитием психиатрии начались новые прозрения в понимание психических болезней, хотя даже и в конце XX столетия безумие всё ещё остаётся чужеродной занозой. В 1890-х гг. Эмиль Крепелин впервые проанализировал психические болезни, разделив их на эмоциональные или маниакально-депрессивные психозы, при которых состояние пациента характеризуется меняющимся эмоциональным нарушением, от которого он (она), вероятно, вылечится, и на более серьёзные и неизлечимые нарушения, которые он назвал ранней деменцией, что на самом деле является неудачным определением, поскольку болезнь не является деменцией в смысле прогрессирующего мозгового нарушения, и она не всегда появляется в юности, как можно предположить по слову «ранний»; но Крепелин был прав, подчеркнув её серьёзный характер. Характеризуемая большей или меньшей степенью навязчивости, галлюцинаций и нарушением мышления, она была переименована в шизофрению профессором Эйгеном Блейлером из Цюриха. Классификация и диагностика психических болезней сильно продвинулась со времён Крепелина, как ясно показывает длинный каталог психических нарушений личности, приведённый в последнем издании «Американского диагностического и статистического справочника» (1980 г.).

Вот на каком фоне следует рассматривать безумие королей. Историк поставлен в исключительно невыгодные условия скудными и иногда искажёнными свидетельствами далёкого прошлого. Знания, которые на вооружении у современного специалиста, — молекулярная и функциональная структура мозга, волновая деятельность мозга, роль нейрогормонов, изменения в деятельности энзимов и метаболизме клеток, реакция кожи, движения глаз и т.д. — отсутствуют относительно безумных монархов. Свидетельства их безумия часто скудны, если не явно сомнительны, источники предвзяты и информация отрывочна. Следовательно, неизбежен элемент домыслов и догадок в попытке проложить тропу по такой не подающей надежд местности.

На самом деле, очевидно, безумные короли и королевы были жертвами обычного течения психических болезней. Психические болезни могут вызываться дисфункцией мозга, обычно результатом родовой травмы мозга или травм, полученных в дальнейшей жизни. Если у человека развивается дегенеративное расстройство мозга, которое приводит к повреждению коры, тогда перестают работать сдерживающие центры и человек склоняется к агрессивному поведению. Ушиб головы, который случился с наследником Филиппа II доном Карлосом в 1562 г., с большой степенью вероятности объясняет прогрессирующий характер его психической болезни, особенно если, как кажется вероятным, он получил мозговую травму при рождении.

Существуют телесные болезни, которые способствуют психическому расстройству. Летаргический энцефалит, острая инфекционная болезнь центральной нервной системы, может вызвать длительные психические изменения, включая зрительные, осязательные и слуховые галлюцинации, сопровождаемые головными болями, раздражительностью и бессонницей; эти симптомы очень похожи на симптомы шизофрении. В 1920-х гг., после вспышки энцефалита, дети, заражённые им, стали агрессивными и склонными к разрушению. Возможно, энцефалит объясняет безумие римского императора Калигулы и психическую неуравновешенность президента Вудро Вильсона. Похожа по своим проявлениям симптоматическая эпилепсия. Серьёзная болезнь, точную природу которой сейчас невозможно установить, предшествовала признакам психического расстройства у русских царей Ивана Грозного и Петра Великого.

Сифилис, начиная с третьей стадии, может привести к паралитической деменции, вызывая деградацию физических и психических сил. Говорят, что заболевание сифилисом сыграло свою роль, но этому нет подтверждений, в психической неуравновешенности Ивана и Петра, а также в сумасшествии баварского короля Людвига II. Об этом говорили, но без надёжного подтверждающего доказательства, относительно Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера.

Сейчас некоторые эксперты считают, что сумасшествие Георга III было органического происхождения, симптомом нарушения обмена веществ, порфириновой болезни, которой, как намекали, болели многие его предки и потомки.

Когда непосредственный физический толчок отсутствует, психическое расстройство начинается в центральной нервной системе. Возможно, предрасположенность к психическому расстройству кроется в особенностях организации мозга, определённых генетически и определяющих различия темперамента и личности. Психический срыв никогда не приходит как гром среди ясного неба, он отражает уже существующую предрасположенность в нервной системе индивида. Какую роль здесь играют генетические факторы, всё ещё неясно, поскольку не удалось обнаружить ген или хромосомы, вызывающие шизофрению или маниакально-депрессивный психоз, хотя роль генетических факторов несомненна в возникновении многих психиатрических синдромов, как и предполагает это исследование о безумных правителях. Возможно, предрасположенность к психическому заболеванию отражает взаимодействие многих генов, а не действие одного. Играет ли роль, и какую, в возникновении психических нарушений деление мозга на полушария, определить столь же трудно. Утверждалось, что слуховые галлюцинации, как, например, голоса, которые, как она говорила, слышала Жанна д'Арк, возникают в правом полушарии мозга. Важно подчеркнуть, что возникновение безумия отражает тенденцию, уже существующую от рождения или даже зачатия. Сумасшествие никогда не бывает абсолютно неожиданным поворотом, обычно это усиление или искажение нормальных человеческих реакций. «Особенности темперамента, — пишет Гордон Кларидж, — это синонимы предрасположенности к различным формам психической болезни. У людей развивается тот вид психического расстройства или форма помрачения ума, которым их делает подверженным их врождённый темперамент». Именно по этой причине критическое значение имеют детство и отрочество. Если бы мы больше знали о взаимоотношениях безумных королей с их родителями, о характере их воспитания, мы могли бы обнаружить важные ключи к разгадке последующей потери равновесия. Личные проблемы Эдуарда II и его правнука Ричарда II становятся понятнее в свете их наследственности и воспитания.

Но если возникновение сумасшествия отражает нервную предрасположенность к психической болезни, толчок ему дают внешние и окружающие факторы. Стресс — это, пожалуй, самый важный единичный компонент в возникновении срыва, как показывают болезни Генриха VI и шведского короля Эрика XIV. В некоторых случаях психоневротические расстройства отражают стремление убежать от сложностей и трудностей повседневного существования и даже могут, как показал сэр Томас Пикеринг, стимулировать творчество. Баварский король Людвиг II прятался от политических кризисов, погружаясь в музыку Вагнера и строя фантастические замки. И наоборот, безумие может быть вызвано желанием привлечь внимание к какой-то внутренней потребности, действительной или воображаемой, или скрыть невыносимый внутренний конфликт. Какого бы типа оно ни было, разрушительный срыв или лёгкая нервная болезнь, чтобы оно проявилось, нужен толчок.

Похоже, что основные психические болезни, которыми болели короли и королевы это шизофрения и маниакально-депрессивные заболевания, симптомы которых очень похожи. Шизофрения — это сборный термин, и диапазон степеней серьёзности у неё чрезвычайно широк. Как предполагает название, она означаем раздвоение определённых фундаментальных основных умственных способностей, таких, как речь, движение и чувство, «раскол психических функций фрагментов личности», чего не следует путать с расколом всей структуры личности. Её возникновение отмечается важными изменениями в моделях мышления, речи и поведения, то есть тем, что Гордон Кларидж описывает как «хаотическое взаимодействие между личностью и её окружением, которое проявляется в колебаниях физиологического возбуждения, смещении внимания, необъяснимости настроения, искажении восприятия действительности и моделях мышления и языка, которые делают невозможным социальное общение». В своей наиболее выраженной форме шизофрения может порождать галлюцинации, беспорядочные отклонения, невнятную и нелогичную речь и неуместные эмоциональные реакции. Шизофреническая паранойя может привести к актам насилия, как и было с французским королём Карлом VI, шведским Эриком XIV и датским Кристианом VII.

В умеренной форме шизофрения не обязательно постоянное состояние, хотя даже после выздоровления скорее всего сохранится остаточное нарушение, умственное и эмоциональное. У Карла VI были периоды просветления, когда он принимал бразды правления, но умственные его способности явно ослабели. Эрик XIV вылечился, но умер умалишённым. Периоды просветления бывали у Кристиана VII, но большую часть своего долгого правления в сорок лет он никогда не был полностью нормальным. Шизофрения может наступать и отступать на протяжении нескольких лет или же провести решительную атаку. Она может в конце концов перейти в хроническую форму, что ведёт к фактическому распаду личности. Предрасположенность к болезни, очевидно, вытекает из генетического и органического склада нервной системы во взаимодействии с особенностями семьи и окружения. За исключением самых крайних случаев, шизофреники не теряют полностью контакта с реальностью, но стремятся получить о ней искажённое или неполное представление; и, по большому счёту, они осознают, что ведут себя с отклонениями.

Другие безумные короли были, похоже, жертвами маниакально-депрессивного психоза, хотя степень его тяжести варьировалась. Депрессия, меланхолия, первоначально произошедшая от греческого «мелайна холе», долгое время считалась возникающей в чёрной жёлчи, «атра билис» телесных жидкостей. И только в 1899 г. Эмиль Крепелин впервые использовал термин «маниакально-депрессивный психоз», чтобы описать более тяжёлые формы депрессивного состояния, хотя существовал уже длинный перечень больных, среди них Самуэль Джонсон. Действительно, депрессия очень сильно варьируется по тяжести, начиная от сравнительно краткосрочного и неглубокого настроения или поверхностного эмоционального расстройства и заканчивая состоянием, столь глубоко укоренившимся в организме, что требует лечения и почти не отличается от шизофрении в её внешних проявлениях. Депрессия может возникнуть как лёгкая форма психической инертности, с колебаниями в настроении, которые клинически характеризуются как циклотимия, неспособность принять решение, провалы в памяти или общая потеря интереса, но в более острой форме она может повлечь замутнение сознания, невнятность, сильные чувства страха и печали, иногда сопровождаемые желудочно-кишечными расстройствами.

В свои последние годы Ричард II определённо страдал средней депрессией. Жертвой маниакально-депрессивного психоза стала кастильская королева Хуана. В тяжёлой форме он иногда может вызывать, как это было у Хуаны, бред и галлюцинации. Религиозные чувства в сопровождении сильного чувства вины и страха перед божественным наказанием за дурной поступок могут быть причиной или следствием депрессии, что и продемонстрировало происшедшее с испанским королём Филиппом V. Депрессивный маньяк может переходить от состояния яростной возбудимости и восторга к последующей глубокой депрессии, которая выражается в полной пассивности и неподвижности, что и было характерно для болезни Генриха VI.

Менее тяжёлой по своим последствиям является группа психоневрозов или психических расстройств, которые растягиваются от почти нормальных до психозов. Они могут полностью не подходить под определение ненормальности, но могут иметь тревожные и разрушительные последствия для своих жертв. Функции мозга могут быть нарушены, но это будет больше похоже на мерцающий свет, чем на перегоревшую лампочку. Такие пограничные синдромы могут проявляться в иррациональных страхах или необъяснимых тревогах, в фобиях и неврозах, которые по своим последствиям почти не отличаются от помешательства. Такова, например, так называемая пограничная личность, каковой, говорили, хотя и неубедительно, был Адольф Гитлер. Хотя умственная связь больных с действительностью слаба, она полностью никогда не затмевается. Такие расстройства могут ускоряться каким-нибудь неразрешимым противоречием между внутренним всепоглощающим желанием и возможностью его выполнения. Психические расстройства оказывают разрушительное действие на тех, кто занимает положение ответственности и власти, ибо состояния, которые могут быть приемлемы для рядового гражданина, для правителя или государственного деятеля могут оказаться пагубными.

Остаётся ещё дальнейшая неясная и трудная область, когда у человека проявляются отклонения от нормы, но не похоже, чтобы он был психически больным. Может показаться, что психопат или социопат не попадает в разряд клинического сумасшествия, но, как леди Каролина Лэм сказала о Байроне, он «безумен, порочен и опасен». Хотя он, возможно, не болен какой-то конкретной психической болезнью и внешне производит впечатление способного, понятливого и умного, в основе это глубоко неуравновешенный человек, мозг которого не кажется нормально функционирующим. Психопат всецело эгоцентричен, живёт по своим собственным правилам и склонностям, не думая и не заботясь о других людях. В каком-то смысле окружающий мир оскорбляет его, ему не хватает любви, привязанности, часто это результат заброшенности в детстве и отрочестве, ибо родительская нелюбовь является основным этиологическим фактором в превращении человека в психопата. Его чувства к другим людям поверхностны, и он редко способен вступить в надёжную сексуальную связь. Он может быть гибким в своём поведении, соразмеряя свои действия с тем, что он считает своими основными целями. Он будет употреблять нужные слова, но слова не выражают его чувств. Он хорошо умеет манипулировать другими людьми, убеждая их в своих хороших намерениях. Ему не удалось включиться в процесс социализации, и его чувства приобрели внутреннюю направленность. У него отсутствует чувство раскаяния или вины, ему ни в коем случае нельзя верить, и он может быть привержен к чрезмерно агрессивному или крайне безответственному поведению антисоциальной направленности.

Психопат может быть честолюбивым, жестоким, безжалостным и неистовым, но его сфера не ограничивается областью преступных отклонений. Его можно найти на всех уровнях общества. Некоторые монархи, казалось, обладали психопатическими качествами, даже если они не были настоящими психопатами. Среди них император Тиберий, испанский инфант Дон Карлос, царь Пётр Великий и, через много лет, его преемник русский диктатор Иосиф Сталин. Но определить психопатическое отклонение нелегко, особенно относительно персонажей прошлого. «Как рак, — было сказано о психопатическом расстройстве, — оно растёт в темноте. Оно растёт во внутренних закоулках разума, корни его восходят к раннему детству. Это СПИД в мире психического здоровья».

Что составляло «безумие королей» и как такое безумие сказывалось на народах, которыми они правили, и составляет предмет данной книги. Она представляет собой исследование личности и, помимо всего прочего, показывает, как атмосфера королевского двора, переполненная подозрением и интригами, может оказаться подходящей предпосылкой для психологического срыва, тем более когда правитель молод, зелен и впечатлителен. Она показывает, как политическая напряжённость может создать условия для возникновения безумия, и как видимое возвращение нормального здоровья может далее скрыть продолжение деградации психических качеств.

Влияние ненормальных характеров правителей на историю их народов определить ещё труднее. Чтобы изменить ход истории, нужен выдающийся характер, как Александр Великий, как Наполеон, но на политические кризисы могли бы значительно повлиять ведущие личности любой страны. Лица, подобные Калигуле или Нерону, оказали влияние на судьбу Римской империи. Характер короля Иоанна был одной из составных частей в тех неприятностях, которые, в конце концов, его одолели. Беспорядки во время царствования Эдуарда II несли на себе печать личных пороков короля. Ричард II мог бы избежать низложения, заточения и убийства, если бы был другим человеком. Умственная отсталость Генриха VI была основополагающей причиной гражданской смуты, которую мы знаем как войну Алой и Белой розы. Подобным образом сумасшествие его деда, французского короля Карла VI, было прямо связано с хаотическими раздорами, которые долгое время опустошали его королевство. Сумасшествие шведского короля Эрика XIV имело критическое значение не только для его собственного будущего, но и для его страны. Заболевания Кастильской королевы Хуаны и испанского инфанта Дона Карлоса долго сохраняло своё влияние на Испанскую империю, так же как болезни последующих испанских королей, Карла II и Филиппа V. Сумасшествие Георга III ускорило опасный политический кризис. На ход датской истории в конце XVIII в. явно повлияло длительное безумие датского короля Кристиана VII.

С другой стороны, ненормальность других королей лишь поверхностно коснулась их стран. Сомнительно, что психическое расстройство Джана Гастоне, последнего тосканского герцога из династии Медичи, или баварского короля Людвига II имело большое политическое значение. И ещё труднее решить, насколько возможные проблемы со здоровьем повлияли на русских царей Ивана Грозного и Петра Великого, хотя не может быть ни малейшего сомнения, что их масштабная политика имела основополагающее значение для русской истории. В известном смысле нам надо переждать эру современных диктаторов, чтобы увидеть, как жестоко повлияли на миллионы людей, фактически на весь мир, психическая болезнь или распад великого лидера, психопата Сталина, ненормального Адольфа Гитлера и старчески-слабоумного Мао Дзэдуна. Можно даже поспорить, что психическое расстройство — это необходимый компонент в становлении преуспевшего правителя или политика. Личность правителя всё ещё остаётся тем фактором, который оказывает чрезвычайно важное влияние на историю. Как заметил французский историк Шарль Пти-Дютайи, «Le plus importante ressource de la royauté c'est le génie personnel du roi» («Самой важной из возможностей монархии остаются личные способности короля»).

II. Римские оргии

Римские императоры управляли обширной территорией, которая простиралась от негостеприимного острова Британия и опасных границ по Рейну и Дунаю до жарких берегов Северной Африки и пустынь Ближнего Востока. Как бы они ни разглагольствовали относительно положений так называемого конституционного правления, в конце концов законом было их слово. Они приобретали величие, которое носило священный характер; многие из них были обожествлены после смерти, а некоторые даже при жизни претендовали на статус полубога. Неуравновешенность главы государства, следовательно, могла иметь далекоидущие и эпохальные последствия.

К счастью, хотя империя часто становилась добычей властолюбивых военачальников, было сравнительно немного ненормальных императоров. И всё же в первой половине I в. и в конце II Римская империя находилась во власти людей, чьи поступки выходили за рамки нормальных, и их действительно можно было бы с разной степенью точности назвать безумными. Императоры династии Юлиев-Клавдиев, последним представителем которой был Нерон, носили на себе печать генетического наследства как относительно темперамента, так и относительно здоровья, и напряжение, которое налагала на них абсолютная власть, захваченная ими, ещё больше обостряло эти особенности. Основатель династии, Юлий Цезарь и его внучатый племянник Октавиан (или Август, кем он позже стал) не были ненормальными в какой-нибудь значительной степени, но пасынок и преемник Августа Тиберий, наверное, был психопатом или по крайней мере носил черты психопата. Из его последователей Гай или Калигула, как его чаще называют, периодически впадал в помешательство после серьёзной болезни в 37 г. н.э.; Клавдий был определённо невротик, а Нерон по меньшей мере психически неуравновешен. Вторая группа императоров, Коммод, Каракалла и Элагабал, которые правили в конце второго и в начале третьего веков, почти все были молодыми людьми с ограниченным политическим опытом, и головы у них в буквальном смысле вскружились от доставшейся им громадной власти. Они распоряжались ею безответственно и тиранически, потакая своим прихотям и страстям, предаваясь безудержному разгулу, что привело их на грань, а возможно и за грань безумия и — в итоге — к насильственному концу. Правление этих императоров прекрасно иллюстрирует различные, но сходящиеся особенности, которые могли способствовать психическому расстройству, повлёкшему катастрофические последствия, по крайней мере для большого ряда их подданных.

Чтобы понять тогдашнюю обстановку, следует вернуться назад на несколько поколений и посмотреть, как угасала республиканская традиция, которая в течение стольких веков определяла характер римского правления и которая ещё долго оставалась заветным идеалом римской интеллигенции, — и как постепенно созревала традиция императорского Рима. Центральная фигура начала этого процесса — Юлий Цезарь, великий полководец, который сокрушил своего соперника Помпея на пути к власти в битве при Фарсале, покорил Галлию и вторгся в Британию. Фактически достигши монаршей власти, он не получил монаршего титула, которого сенат, подозревавший о его амбициях, не хотел ему давать. Он умер до того, как можно было провести конституционные изменения в управлении государством, но титул «диктатора», который в конце концов ему пожизненно дали, на самом деле был лишь слегка прикрытой формой авторитарной монархии.

К кому должны были перейти эта колоссальная власть и владения? Цезарь был похотливым бабником, часто покидал супружеское ложе, поддался козням или чарам прекрасной египетской царицы Клеопатры, от которой у него был сын Цезарион. Его сексуальные вкусы были достаточно широки, чтобы искать благосклонности воинственного царя Вифинии Никомеда, чьей «дамой», по словам римских остроумцев, и стал Цезарь. «Цезарь покорил Галлию, Никомед Цезаря». «Он был, — как выразился Курион старший, — женой всех мужчин и мужем всех женщин». Законным ребёнком Цезаря была только дочь, и в качестве наследника он усыновил своего внучатого племянника Октавиана, который в конце концов и всплыл как преемник его власти. В большом морском сражении у Акция в 31 г. до н.э. Октавиан разбил соединённые силы Марка Антония и Клеопатры и принудил их к самоубийству. Через четыре года Октавиан принял принципат как Август, первый в длинной череде императоров, правивших на Западе до 476 г., а на Востоке — пока турки не взяли Константинополь в 1453 г.

Хотя оставались внешние атрибуты конституционной власти и римский сенат сохранял номинальные полномочия, ибо государство считалось диархией, практически империя была военной деспотией. Август был Imperator Caesar Divi Filius, сыном обожествлённого Цезаря, получив только благодаря своему титулу власть, священную по своей природе, а в руках психически неуравновешенного владетеля императорского трона она могла бы стать маниакально необузданной.

Сам Август был умным, крепким политиком, добившимся исключительных успехов в мире и войне, блестящим администратором и, хотя и любвеобильным по натуре и привычкам, всё же любящим мужем. Жена Августа, Ливия, была красива и безжалостна, «Улисс в юбке», как её называл будущий император Калигула, «мать мира», «genetrix orbis», «женщина, неудержимая в своём честолюбии, бесстрастная и хваткая, кошка или пантера, как ей выгоднее». Больше всего её заботило, как приумножить состояние собственной семьи, а особенно — как сделать Тиберия, её сына от предыдущего брака, наследником императора. На характер Тиберия колоссальное влияние оказали его двусмысленные отношения со своей могущественной, властной матерью. Если она его любила, то представляется сомнительным, чтобы он любил её или вообще был способен на глубокую привязанность. Ему суждено было оставаться у неё под башмаком до её смерти на восемьдесят шестом году и ему настолько надоело её неослабевающее влияние, что он отомстил, отказавшись обожествить её после смерти.

Тиберию гораздо больше подошла бы частная, а не общественная жизнь, и лучше бы ему ограничиться военной карьерой, не беря на себя политическую ответственность за империю, но он не мог противиться властным амбициям своей матери, даже при том, что его отчим, император Август, относился к нему с плохо скрываемой неприязнью. Если бы мы подробнее знали жизнь Тиберия до того, как его мать вышла замуж за императора, а часть этой жизни он, по-видимому, провёл в ссылке, мы, возможно, раскрыли бы корни этой неприязни и подозрительности, принёсшие позже свои плоды.

Вопрос преемственности власти так же волновал Августа, как и его жену Ливию. Август хотел, чтобы она перешла к его кровным наследникам, детям его дочери Юлии, а не пасынку. Муж Юлии, Марк Агриппа, который был бы достойным преемником Августа, умер в 12 г. до н.э. Юлия была слишком важной фигурой, чтобы долго оставаться вдовой. Ливия поняла, что если Юлию выдать замуж за её сына Тиберия, это, очевидно, увеличит его шансы стать императором. По «совету» Августа Тиберий согласился, хотя и неохотно, развестись со своей женой, Випсанией, и жениться на Юлии. Вскоре стало ясно, что Тиберий и Юлия несовместимы. Тиберий был холодным эгоцентриком, лишённым чувства нежности и отзывчивости. Юлия была патологической нимфоманкой, для которой сексуально вялый Тиберий был не пара. Личная жизнь Юлии была такой скандальной, что привела к её ссылке из Рима и на какой-то момент разрушила планы Ливии насчёт Тиберия. Сенека писал: «Божественный Август сослал свою дочь, которая превзошла в бесстыдстве все самые ужасные значения этого слова, покрыв, таким образом, позором императорский дом: любовники, принимаемые толпами, ночные оргии по всему городу; форум и Трибунал, откуда её отец провозглашал законы против прелюбодеяния, выбранные его дочерью местом для безобразий; ежедневные встречи около статуи Марсия, где, хуже, чем неверная жена, обыкновенная проститутка, она заявляла права на всяческое бесстыдство в объятиях первого встречного».

Когда император, от которого это долго скрывали, услышал, как живёт его дочь, он сослал её в строгую ссылку на остров Пандатерия. Тиберий, вероятно, не жалел, что Юлия ушла из его жизни, но в результате скандала он пережил глубокое унижение. Когда он стал императором, он отменил её содержание и, как говорили, она умерла от голода. Тиберия уже заставили вступить в пагубный брак без любви. Теперь мать выталкивала его на позицию преемника Августа. Неудивительно, что один из его современных биографов назвал его жизнь «этюдом неприятия».

Судьба помогла Ливии в разрушении планов её мужа относительно преемника. Внуки и прямые наследники Августа, Гай и Люций, воспитанные так, чтобы позже унаследовать императорскую мантию, умерли молодыми. После этого император решил, что ему придётся объединить оставшегося внука Агриппу Постума со своим зятем Тиберием в качестве возможных преемников. Но, хотя Агриппа был ещё молод, репутация у него была не лучше, чем у матери: «жестокий и необузданный нрав», «крайне порочен в мыслях и поступках», «крайне невежествен и по-дурацки горд своей физической силой». «С возрастом, — писал Светоний, — он не становился сдержаннее, но, наоборот, изо дня в день всё более безумным». Было настолько ясно, что в правители он не годится, что его изгнали на остров Планезия, где его, вероятно, убили по приказу его умирающего деда, с молчаливого согласия Тиберия, теперь единственного кандидата на престол.

Только сознавая неизбежность этого, Август признал Тиберия своим наследником. «Раз жестокая судьба отняла у меня моих сыновей, — как говорят, сказал Август, — пусть Тиберий Цезарь будет моим преемником». «Эти слова, — писал Светоний, — подтвердили подозрения тех, кто думал, что Август выбрал своего преемника не столько по любви, сколько по необходимости».

Тиберию уже было пятьдесят шесть лет, когда он стал императором, и перед ним было ещё двадцать два года. Хотя лицо его, очевидно, из-за кожной инфекции, было изрыто язвами, которые он пытался скрыть под пластырями, физически он был здоров. Он был настолько силён, что мог разломать руками зелёное яблоко. Очевидно, у него была гемералопия (дневная слепота), потому что днём он видел плохо, хотя, как сообщал Плиний, в темноте видел, как сова. Во многих отношениях вкусы его были скромны, почти аскетичны, любимой едой была спаржа, огурцы и фрукты. Но, по крайней мере в молодости, он так много пил, что солдаты прозвали его «Биберий» (пьяница). Наверное, пьянство сыграло роль в его личных проблемах; в правительстве алкоголизм был нередким компонентом.

Возможно, Тиберий не хотел быть императором. Холодный и безразличный, он, похоже, не сделал никаких усилий, чтобы завоевать любовь римлян; он не снабжал их хлебом и зрелищами, на что, как они считали, имели законное право. Этим он заслужил их враждебность. Но в первые годы своего правления он как будто правил добросовестно и эффективно, пытаясь поддержать закон и порядок, как при Августе, и подавляя недовольство приграничных племён.

Но появлялись трещины на фасаде, которые выдавали не только возрастающее чувство неуверенности, всё более параноидальное в своей интенсивности, но и другие особенности, например, эксцентричность, бесчувственность, недоверие, мстительность, одинаково к друзьям и врагам. Всё это казалось психопатическим по природе. В натуре Тиберия была червоточина, которая постепенно всё больше давала себя знать. Прогрессирующий беспокойный страх проявился в его отношениях с племянником, Германиком, сыном его старшего брата Друза, который был женат на Агриппине, беспощадной и энергичной дочери Юлии, бывшей жены Тиберия. Родство Германика с императорским домом было таким близким (правнук Октавиана. — Ред.), что, если бы Тиберий умер, у него было бы больше шансов на императорскую диадему, чем у собственного сына Тиберия, Друза.

Тиберий завидовал Германику, который, вероятно, использовал своё положение для завоевания популярности, и в его возрастающем авторитете видел угрозу своей собственной власти. Германик был обаятельный молодой воитель, любимец народа, которого добрая фея осыпала всеми дарами, кроме одного — здоровья, ибо у него была эпилепсия, болезнь, которую ему суждено было передать, возможно, в конце концов с роковыми последствиями, своему сыну, будущему императору Калигуле. В конце концов судьба выступила против своего баловня Германика, ибо он серьёзно заболел. Возможно, слухи о том, что его отравили, справедливы, если учесть ненависть к нему Тиберия. Реакция Тиберия была типичной. Он боялся, что на него могут указать пальцем, как на совершившего это деяние, и решил, что лучше всего будет найти козла отпущения, и не кого-нибудь другого, а своего же легата, Кальпурния Пизона. Легат вернулся домой и в лучших римских традициях перерезал себе горло, в результате чего Тиберий пожаловался, что, покончив с жизнью, Кальпурний Пизон пытался свалить вину на него. Охотно жертвовать теми, кто ему служил, чтобы самому спастись — это была типичная психопатическая привычка Тиберия.

Устранение Германика не решило проблемы преемственности, ибо наследниками считались скорее два старших сына Германика, Нерон и Друз, чем его собственный сын Друз. Поскольку Германик умер, интересы его семьи представляла его вдова, Агриппина, женщина из того же теста, что и Ливия, «с неутолимым, — как заметил Тацит, — желанием господствовать», настолько, что её «мужские страсти отвлекали её от типично женских пороков». Подозревая её мотивы, боясь её популярности, Тиберий относился к ней враждебно.

Тем временем с его попустительства всё большая и большая власть переходила к префекту преторианской гвардии Сеяну. Сам император всё больше пренебрегал деталями административной работы, и его интерес к управлению, всегда прохладный, всё уменьшался. Он считал, что Сеян был его верным слугой, но Сеян использовал своё положение, чтобы устроить свою собственную судьбу, и он сам поглядывал на императорский трон. Ему удалось организовать устранение Агриппины и двух её сыновей. Её младший уцелевший сын, Гай (Калигула), вместе с малолетним внуком императора, Тиберием Гемеллом, оставались единственными видимыми наследниками его власти. Однако Тиберий помешал желанию Сеяна жениться на вдове его собственного сына. Сеяну оставалось только ждать и надеяться.

Тиберий, в основном отстранившись от активного управления, удалился на прекрасный остров Капри. Он идеально мог служить крепостью и убежищем, и там император не боялся заговоров, страх перед которыми постоянно его преследовал. Именно на Капри семидесятилетний император мог свободно предаваться извращённым удовольствиям, которым суждено было очернить его репутацию. Тацит писал: «В этом месте он давал волю своим неумеренным аппетитам… С гордостью восточного деспота он хватал молодых людей простого происхождения и заставлял их уступать своим зверским удовольствиям… Изобретались новые способы похотливости и новые условия для скандальных тонкостей в сладострастном наслаждении».

Светоний выражался яснее. В присутствии императора молодые мужчины и женщины совокуплялись по трое «чтобы возбудить его угасающие страсти». Маленькие мальчики, которых он называл своими «рыбками», обучались догонять его, когда он плавал, «и пробираться у него между ногами и лизать и покусывать его». Он обманом заставлял мужчин пить большое количество вина, «а затем внезапно затягивал верёвку вокруг их гениталий, которая не только врезалась в тело, но и мешала им мочиться». Он совершал акты пыток садистской жестокости. «На Капри до сих пор показывают место, на вершинах утёсов, откуда Тиберий наблюдал, как его жертвы сбрасывались в море после длительных и изощрённых пыток».

Нет абсолютной уверенности, что всё это действительно происходило. В контексте одинокой жизни императора это не кажется совершенно невероятным, ибо после многих лет по-видимому уравновешенной половой жизни, в уединённом раю на Капри, Тиберий мог обрести патологическое стремление чувственно вернуть молодость. Он был старым, несчастным человеком, tristissimus hominum (печальнейшим из людей (лат.). — Пер.), как пишет Плиний, находившим временное забвение в визуальной чувственности; он мог испытывать садистское, возможно, садистско-эротическое удовлетворение в актах пыток и смерти, как какую-то компенсацию за унижения, которые, как он считал, ему пришлось вынести. А может, такие удовольствия были результатом возрастающей сенильности, хотя нет достаточных подтверждений, что император находился в тисках сенильной деменции.

Доверие, которое он когда-то оказал Сеяну, уже оказалось необоснованным. После того как мать Германика, Антония, ухитрилась передать Тиберию тайное послание, извещая его о коварных замыслах Сеяна, он тут же избавился от министра-предателя. Три дня тело Сеяна подвергалось надругательствам толпы, а затем его истерзанные останки были выброшены в Тибр.

Но смерть Сеяна не сделала императора популярнее. Он претерпел последнее, для него, наверное, самое тяжкое предательство: Юлия, Германик, Сеян. Он пережил их всех, но он остался один, старик-параноик, готовый сразить реальных или воображаемых врагов, которые ему угрожали. Он одобрял, даже если не инициировал, многочисленные акты жестокости и несправедливости, из-за которых его боялись и проклинали. Когда Агриппина покончила с собой, император мрачно сообщил Сенату, что ей повезло, а то её можно было задушить и выставить на Гермониях за её предполагаемый адюльтер с Азинием Галлом. Сенат, раболепные люди, благоговеющие перед монархом, поблагодарили императора за его милосердие и в радости проголосовали за жертву Юпитеру. Приговоры, казни, вынужденные самоубийства, происходящие по малейшему шёпоту об императорском недовольстве, завершали последние годы правления этого императора.

На Капри сын Германика Гай, восемнадцатилетний внучатый племянник императора, скрашивал ему одиночество. Так как он единственный остался в живых из клана Юлиев-Клавдиев, избежав уничтожения своей семьи, он вместе с Тиберием Гемеллом мог надеяться стать преемником императора. Поэтому он льстил старику Тиберию и, может, поощрял его в его извращённых удовольствиях. Однако Тиберий всё ещё был достаточно проницателен, чтобы раскусить его. Он не любил ни его, ни кого-нибудь другого. Когда Гай упомянул знаменитого республиканского политика Суллу, император резко заметил, что Гай обладал всеми пороками Суллы и ни одной из его добродетелей. Он предсказал, что Гай скоро избавится от Тиберия Гемелла: «Ты убьёшь его, а кто-то убьёт тебя».

В марте 37 г. Тиберий заболел в Мизенуме. Он впал в забытьё, решили, что он умер, но как только придворные стали поздравлять Гая с его вступлением в принципат, Тиберий зашевелился и, по-видимому, попросил воды. Его слуга Макрон вошёл в спальню и задушил императора постельным бельём. В других отчётах о смерти Тиберия эта деталь передаётся иначе, но очень может быть, что умирающему помогли отправиться к праотцам. О его смерти не жалел никто. Римляне, которые в последние годы видели его так редко, осыпали его проклятьями. «Tiberius in Tiberum», — кричали они, — «Тиберия в Тибр». Макрон зачитал сенату завещание императора, в котором он повелел, чтобы Гай и Тиберий Гемелл совместно были его наследниками, но Гаю соперник, пусть даже мальчик, был не нужен. Сенат послушно объявил, что Тиберий был не в своём уме, когда писал завещание. Многие из других указаний императора были выполнены, но до конца года Гемелл умер, и Гай правил один.

Решение сената, что Тиберий был «не в своём уме», было расценено историками как политическая уловка, спровоцированная его преемником, чтобы обеспечить устранение Тиберия Гемелла. В самом деле возможно, что это было именно так, но психическое равновесие Тиберия в последние годы его жизни можно подвергнуть сомнению, даже если покажутся недостаточными доказательства, чтобы подтвердить заключение современного историка, что Тиберий был шизофреник. Кажется более вероятным, что он, возможно, был психопатом, хотя испанский историк и психолог Грегорио Мараньон нашёл источник его бед в накоплении обид на те личные и политические поражения, которые ему пришлось пережить. В годы, когда формировался характер, он пережил неопределённую обстановку ссылки, пока к семье не вернулось расположение. Хотя говорили, что он любил свою первую жену, он производил впечатление одинокого замкнутого человека, не способного ни давать, ни принимать любовь. Его отчим Август его не любил; и он постепенно возненавидел свою властную мать. Он мучительно завидовал Германику и без угрызений совести потворствовал уничтожению всей его семьи, за исключением Гая. Наверное, он хотел, чтобы его сын Друз наследовал ему, но его смерть он воспринял, похоже, равнодушно. Его предал Сеян, которому он бесконечно доверял. Неудивительно, если, чтобы забыться от унижений и страхов реального мира, он находил временную разрядку в отвратительных извращениях на Капри. В отношениях с людьми он ни к кому не был привязан и одинаково жертвовал друзьями и врагами ради собственной выгоды. Это был озлобленный несчастный человек. Он был ненормальным, на грани, испытывая то, что можно назвать «пограничным синдромом», не сумасшедший «и всё же… не вполне в своём уме». Возможно, недостаточно доказательств, чтобы определённо назвать Тиберия психопатом, но психопатические черты в его характере безусловно были.

Насмешки, которыми встретили его труп, были ярким контрастом тому, с каким энтузиазмом принимали его преемника, императора Гая, более известного под именем Калигула, как его прозвали за военные детские башмачки (caligae), которые он носил мальчиком в лагере своего отца. Умерший император был старым отшельником семидесяти восьми лет. Калигула, в отличие от его отца, Германика, не был физически привлекателен. Он был длинный и бледный, с хилыми ногами, рано облысел и так переживал это, что иногда заставлял сбривать волосы тех, у кого их было много. Отсутствие волос на голове компенсировалось у него их обилием на теле. И это он тоже переживал: простое упоминание в разговоре «волосатых козлов» могло повлечь за собой опасные последствия. Но если Калигула и не был эталоном красоты, он был молод и энергичен. И хотя бы это внушало римлянам надежды на лучшее.

Надо отдать справедливость императору Калигуле, его правление не обошлось без достижений. Он начал хорошо, ослабив некоторые самые непопулярные законы времён Тиберия. Его политические действия во многих отношениях демонстрировали здравый смысл и даже определённые способности неплохого политика. Стараниями современных историков он, как и Тиберий, в какой-то степени реабилитирован. Его английский биограф, Дейкер Болсдон, обнаружил, что в его пользу можно сказать довольно много, и вслед за немецкими писателями Г. Вильрихом (1903) и М. Гельцером (1918) опроверг приписанное ему сумасшествие, предположив, что те особенности его жизни, которые считались показателями безумия, были просто «определёнными неразвитыми (и неприятными) чертами его характера». Поскольку к безумию часто как раз и ведёт чрезмерное развитие черт характера, это заключение неубедительно.

Римские историки, которые писали через некоторое время после его смерти, не сомневались, что он был либо порочен, либо безумен, а скорее всего и то и другое. «Казалось, — заметил Сенека, — что природа создала его, чтобы продемонстрировать, какие самые отвратительные пороки могут возникнуть на самой верхушке в стране. Достаточно было посмотреть на него, чтобы увидеть, что он безумен». Он, как писал Тацит, «commotus ingenio» («тронулся умом» (лат.). — Пер.). Светоний назвал его чудовищем, каковым его сделало безумие.

Какие же именно черты его личности могли развить манию? Он был явно бисексуален. Вероятен инцест с сёстрами, был женат четыре раза, у него было много гомосексуальных связей, с актёром Мнестером, с которым он обычно целовался на публике, а также с Марком Лепидом и Валерием Катуллом. Светоний утверждал, что Калигула выставлял свою жену в состоянии наготы; и что он фактически открыл во дворце бордель, где за деньги можно было нанимать матрон и свободнорождённых юношей. Такая деятельность предполагает, что Калигула был порочен и распутен, что может в какой-то мере говорить о психической неустойчивости.

Настоящей бедой Калигулы было то, что он так всерьёз принимал свою божественную природу, что вступил в мир фантазии с причудливыми проявлениями. Именно погружение в этот фантастический мир лежит в основе его помешательства. Он верил, что был богом. Обожествление, восточное по своему происхождению, стало частью римской имперской традиции, хотя этой чести удостаивались не все (Юлий Цезарь и Август были названы богами после смерти, но Тиберий этой чести не удостоился). Император Веспасиан на ложе смерти мрачно пошутил: «Похоже, я становлюсь богом».

Калигула и пока жил, не сомневался, что он бог и имеет право вести себя как бог и получать соответствующие почести. В одном восточном городе его назвали «Новым Солнцем», он целиком верил в свою божественность и угрожал тем, кто его таковым не считал, заслуженным наказанием. Филон писал: «Он больше не соглашался оставаться в рамках человеческой природы, но начал выходить за них, желая, чтобы его считали богом. Говорят, что в начале этого помешательства он рассуждал следующим образом: так же как руководители животных, пасущие коз, коров и овец, не волы, не козы и не овцы, но люди, обладающие более мощным положением и ресурсами, чем их подопечные, так же и я, который являюсь пастухом лучшего из стад — человечества, должен считаться иным, и не на той же человеческой плоскости, но как счастливый обладатель более могущественного, более божественного положения. И это представление так въелось ему в разум, что глупец носился с ним, как с неопровержимой истиной, хотя в действительности это был лишь плод его фантазии».

Может, он и был глупцом, но глупость его была могущественной и опасной. Он надевал костюм бога и жил в роли бога. Своими чрезмерными тратами он скоро опустошил имперскую казну. Он одевался в богатый шёлк, украшенный драгоценными камнями, носил драгоценные камни на обуви и растворял жемчужины в уксусе, который затем пил. Его называли «princeps avidissimi auri» («принцепс, самый жадный на золото» (лат.). — Пер.); он кормил своих гостей позолоченным хлебом, а лошадей позолоченным ячменём.

Он претендовал на равное положение с богами, особенно уподобляя себя Юпитеру. В костюме для этой роли, размахивая предполагаемым громом, он бросал вызов самому богу, давая понять, что бог на самом деле самозванец, а он, Калигула, и есть настоящий Юпитер. Чтобы поддержать его заявления, он приказал сконструировать механизм, который производил приемлемую имитацию грома и молнии. Когда Юпитер разговаривал посредством грозы, Калигула повторял вызов Аякса Одиссею из «Илиады»: «Уничтожь меня, или я уничтожу тебя».

И всё же в других случаях он называл Юпитера своим братом и даже утверждал, что разговаривает с ним. Называя себя «Юпитер Лациарис» (написано по-латыни, с. 25, перевод — бог латинских племён), он привлекал к служению себе в качестве жрецов свою жену Цезонию и других лиц, которые были богаты, получая от каждого из них десять миллионов сестерциев в ответ на эту честь. Вступительный взнос Клавдия был столь огромен, что он влез в долг. В конце концов, похоже, что безумию Калигулы нельзя отказать в системе.

«Он построил, — так утверждает Светоний, — специальный храм своему собственному божеству, со жрецами и жертвами самыми избранными. В этом храме была статуя императора в натуральную величину, сделанная из золота, которую каждый день одевали в такую же одежду, как ту, которая была на нём самом. Самые богатые граждане употребляли всё своё влияние, чтобы обеспечить себе место жреца этого культа, и дорого платили за эту честь. Жертвами были фламинго, павлины, цесарки и фазаны, приносимые последовательно каждый день». Когда император спросил актёра Апеллеса, кто из двух Юпитер, или он сам, более велик, актёр естественно заколебался и не ответил немедленно, в результате его подвергли пыткам.

Калигула женился на Цезонии, когда она уже была беременна, и утверждал, что их дочь Друзилла на самом деле была ребёнком Юпитера; младенца поместили на колени статуи бога на Капитолии и богиню Минерву заставили кормить её грудью.

Но логика императору не изменяла. В земном измерении он был женат на Цезонии, а как бог солнца он был женат на луне или по крайней мере вёл с ней беседы и обменивался объятиями, какими бы прохладными они ни были. Однажды он спросил у царедворца Вителлия, не видел ли он его в обществе богини луны, на что тот, не потеряв присутствия духа, ответил: «Нет, господин, только вам, богам, дано встречаться друг с другом».

Божественные семейные отношения были так же сложны, и даже ещё сложнее, чем человеческие. Калигула не ограничивал себя одним божественным воплощением, он исследовал весь небесный диапазон. Он «строил из себя Нептуна, потому что он преодолел такое обширное морское пространство; он также выдавал себя за Геркулеса, Вакха, Аполлона и всех других божеств, не только мужских, но и женских, часто играя роль Юноны, Дианы или Венеры… То он показывался в виде женщины, с винной чашей и тирсом в руках, а потом он появлялся в виде мужчины, вооружённый дубинкой, львиным щитом и в львиной шкуре… То его видели гладко выбритым, то с густой бородой». Вдобавок ко всем остальным проблемам, император определённо страдал от смешения родов.

Именно в роли Нептуна вскоре после своего воцарения он решил провозгласить покорение им моря. Он приказал построить мост из лодок через северную часть Неаполитанского залива, от Путеол до Бай, создав своего рода дорогу, по которой император, принеся жертву Нептуну, проехал верхом, облачённый в плащ из пурпурного шёлка, усыпанный драгоценными камнями, которые сверкали на солнце. На нём был нагрудник, который, как считалось, принадлежал Александру Великому. За ним последовали пехота и кавалерия. Проведя ночь в Путеолах, он с триумфом возвратился на следующий день в колеснице, в которую были впряжены два скакуна. Он говорил о строительстве моста как о гениальной работе и похвалил солдат за то, что им удалось пешком перейти море.

То, что море оставалось спокойным, показало, что даже Нептун боялся императора. Во время последующего пира Калигула, воспламенённый напитками, «столкнул многих из своих компаньонов с моста в море и утопил многих других, плавая вокруг и нападая на них в лодках с острыми носами».

Ещё один триумф, и опять более воображаемый, нежели реальный, ждал его, когда в 39–40 гг. он разработал план похода в Германию и Галлию с очевидной целью покорить Британию (которая, хотя Цезарь захватил её в 55 г. до н.э., не подчинялась Риму). Современные историки предполагают, что поход был более серьёзным и разумным, чем считали римские летописцы. Главным образом он предпринимался для умиротворения рейнской границы и для предотвращения серьёзного заговора против императора, в котором был замешан легат Верхней Германии Гетулиан. И всё же поход содержал элементы спектакля, которые император так любил. На Рейне всё обошлось захватом нескольких жалких пленников и семь раз Калигулу провозгласили императором. В Северной Галлии он погрузился на трирему, затем сошёл с неё и приказал солдатам собирать ракушки на берегу.

Кое-кто знал, как попасть в милость к императору, и он отвечал на их лесть поступками, которые выдавали его психическую неустойчивость. Когда его сестра Друзилла, которую он назначил своей наследницей, внезапно умерла, он воздвиг храм в её честь. Сенатор, Ливий Термин, льстиво рассказал императору, что ему было видение, как Друзилла возносится на небеса и боги её принимают, и он был щедро вознаграждён за своё подхалимское видение. Гай осыпал дарами своего любовника, актёра Мнестера, и если кто-нибудь вмешивался в эти действия, он обычно нёс наказание. Евтих, руководитель зелёного сектора водителей колесниц в цирке, чью сторону император с энтузиазмом поддерживал, получил подарков приблизительно на два миллиона сестерциев. Но выше всех ценил Калигула своего любимого коня, Инцитата, за здоровье которого пил из золотого кубка. Говорят, что у него была (хотя это может быть просто «хорошо придумано») «конюшня из мрамора, кормушка из слоновой кости, пурпурные попоны и ожерелье из драгоценных камней, император даже подарил этой лошади дом, отряд рабов и мебель… и говорят также, что собирался сделать его консулом».

Аплодисменты, которые встретили Калигулу, когда он стал принцепсом, давно умолкли. Сенатское сословие было оскорблено теми милостями, которыми он осыпал людей низкого разряда, актёров, гладиаторов и других, в компании которых любил бывать. Через четыре года его правление было таким же тираническим и жестоким, как и правление Тиберия. Действия его часто были непредсказуемы и жестоки. Когда Калигула заболел, преданный гражданин, Афраний Потит, поклялся, что если император выздоровеет, он пожертвует своей жизнью. Когда Калигула поправился, он поймал Афрания на слове, на него надели венок, как на жертву, императорские рабы провезли его через весь город и сбросили, чтобы убить, с Тарпейской скалы.

Калигула был болен манией величия, за неё никакой компенсации не получал его народ, страдавший от непомерных налогов, которых требовали его экстравагантные расходы. Стиль его жизни был так же капризен, как и беспорядочен. Он мог в полночь вызвать к себе степенных сенаторов, чтобы они посмотрели, как он танцует, «одетый в плащ и тунику до пят», под звуки флейт.

Конец его пришёл, когда он праздновал Палатинские игры. Когда он шёл вперёд, чтобы приветствовать молодых греков, которые должны были танцевать пирриху (греческий военный танец), группа заговорщиков во главе с префектом преторианской гвардии, Кассием Хереа, который сам был жертвой насмешек императора, заколола его. «Гай, — как кратко и метко сказал Дио Кассий, — узнал, что на самом деле он не бог».

Пароль конспираторов был «свобода», но «свобода» в конституционном смысле была далёкой мечтой. Всюду было замешательство. Сенат был по-прежнему бессилен. Но солдат, который бродил по императорскому дворцу, нашёл принца Клавдия, который прятался за занавеской, боясь, что его убьют. Его потащили в лагерь преторианцев и провозгласили императором.

Какова же была природа душевной болезни Калигулы, ибо даже если у него были периоды ясного ума, когда он проявлял некоторую политическую одарённость, он не был полностью в своём уме? Говорили, что его сумасшествие было следствием серьёзной болезни, перенесённой вскоре после воцарения в 37 г. Если это был энцефалит, то он, весьма вероятно, был добавочным фактором при эксцентричном образе его жизни, ибо последствия энцефалита могут включать заметные изменения в характере и вызывать импульсивные, агрессивные и ненормальные действия, похожие по симптомам на шизофрению. Возможно ещё одно добавочное объяснение, которое подкрепляет предположение, что сумасшествие Калигулы было органического происхождения. Калигула унаследовал эпилепсию от своего отца Германика. «Он не был здоров ни телом, ни духом. Мальчиком он мучился падучей болезнью, и хотя в юности был довольно вынослив, временами из-за внезапной слабости почти не мог ходить, стоять, собраться с мыслями или держать голову. Его сильно мучила бессонница, он никогда не спал больше трёх часов за ночь, и даже этот промежуток времени не мог спать спокойно, но приходил в ужас от страшных видений: однажды, например, ему приснилось, что с ним разговаривает дух океана». В этом беспокойном состоянии он покидал свою кровать и садился на кушетку или бродил по коридорам и галереям дворца, нетерпеливо дожидаясь рассвета. Ещё до своей болезни в 37 г. Калигула, возможно, стал жертвой симптоматической эпилепсии, которая похожа на шизофрению и на постэнцефалитный синдром. Хронические болезни мозга могли вызвать психическую неполноценность Калигулы. Хотя на существующих доказательствах нельзя прийти к определённому заключению о сумасшествии Калигулы, есть, похоже, веские причины считать, что помешательство императора было следствием органической болезни.

Хотя его преемник Клавдий отнюдь не был психически неуравновешенным, возможно, он тоже перенёс энцефалит, в результате которого стал физически слабым и нервным по характеру. Клавдий был человеком, которого императорская семья никогда особенно не принимала всерьёз, считая его больным и слабоумным до имбецильности. Ему так трудно было стоять, что он обычно садился, обращаясь к сенату, и по улицам Рима его всегда носили на носилках. У него тряслись руки и голова; голос прерывался. Понятно, что он боялся заговора и убийства; он приказал казнить убийцу своего предшественника за то, что у того хватило смелости поднять руку на императора. Всех, кто к нему приближался, обыскивали на наличие оружия.

Но если в наше время Клавдий, возможно, и был бы кандидатом на консультацию у психолога, тупым педантом он не был. Возможно, даже его предполагаемая глупость была маскировкой в душной атмосфере императорского дворца. Он оказался умным и здравым правителем, обладающим умеренностью и здравым смыслом, поскольку отменил многие непопулярные мероприятия Калигулы, покончив с наказанием по maiestas (законом об оскорблении величества (лат.). — Пер.) или за измену, которые в прошлом часто использовали, чтобы казнить и виноватых, и правых. Он отменил некоторые налоги, вызывавшие всеобщую ненависть, вернул ссыльных и установил более гармоничные отношения с сенатом. Несмотря на телесные немощи, он проделал утомительное путешествие в Британию после того, как её захватил и покорил Авл Плавт в 43 г.

Слабость Клавдия проявлялась не в общественной политике, а в личных отношениях, особенно с жёнами. Его третья жена, Мессалина, от которой у него был сын Британик, была развратная женщина, которая афишировала свою связь со вновь избранным консулом Г. Сильвием. Когда Клавдий об этом узнал, Сильвия казнили, а Мессалина покончила с собой. Её заменила в постели императора её соперница Агриппина, сестра бывшего императора Калигулы, которая, помимо всего прочего, лелеяла честолюбивые планы, чтобы её сын от первого брака, Нерон, взошёл на императорский трон.

Когда сам Клавдий ко всеобщему удовольствию умер в 54 г. во время спектакля, Британика, естественно, отстранили и заменили сыном Агриппины Нероном, который за год до этого женился на дочери Клавдия Октавии. Нерону суждено было стать последним императором династии Юлиев-Клавдиев и самым печально известным: «изверг рода человеческого», «отрава жизни», по словам Плиния Старшего. Ему суждено было стать первым императором, которого сенат объявил врагом народа. Будущие поколения видели в Нероне воплощение зла, даже антихриста. В литературе он стал, как в «Гамлете» у Шекспира и в «Британике» у Расина, синонимом матереубийцы и противоестественной жестокости. Он был кумиром маркиза де Сада. О нём ещё с большим основанием, чем о Калигуле, можно сказать, что он был «гнилой наследственный дегенерат, испорченный абсолютной властью».

Среди историков мнение изменилось в его пользу, и при более трезвом, менее эмоциональном подходе, правление Нерона становится понятней, а сам император менее отвратительной фигурой. И всё же с самого начала его правления проявлялись не только его порочные наклонности, но и психическая нестабильность. Он бродил по улицам Рима с бандой головорезов такого же склада, грабя прохожих и совершая акты насилия. Тацит предполагает, что на самом деле изменения в природе его правления наступили, когда умер его наставник Бурр и кончилось влияние, оказываемое на него интеллектуалом Сенекой, а их заменил порочный префект Тигеллин.

Теперь он решил избавиться от своей интриганки-матери Агриппины. Она, возможно, предполагала, что сможет, как Ливия, оказывать дальнейшее влияние на своего любящего удовольствия сына, но Нерон был нетерпелив и самостоятелен и противился её попыткам подавлять его, особенно в личной жизни. Он не любил свою жену Октавию и взял в любовницы вольноотпущенницу Акте. Агриппина, нетерпимая к влиянию Акте на Нерона, пригрозила восстановить претензии сына Клавдия, четырёхлетнего Британика. Но Нерон не желал терпеть шантажа со стороны матери. Британик умер, его отравили, когда он сидел за детским столиком во дворце. Влияние Акте скоро кончилось, когда её заменила любовь всей жизни Нерона, Поппея.

Тем временем император устроил так, что его мать Агриппина поехала в неисправной лодке по Неаполитанскому заливу после праздника в Байях, где она была с сыном. Лодка утонула, но неутомимая Агриппина выплыла на берег. Однако она поняла, что кораблекрушение было предательски подстроено сыном. Когда она встретила морского офицера, которого Нерон послал, чтобы её убить, она тут же приказала ему пронзить мечом чрево, породившее убийцу.

Через три года Нерон решил бросить свою жену и жениться на Поппее. Октавию обвинили в супружеской измене с рабом, Нерон с ней развёлся и выслал на остров Пандатерия, порождавший зловещие воспоминания, где её принудили вскрыть себе вены. Поппея, прекрасная, страстная и честолюбивая, стала женой Нерона. Для её ванны требовалось молоко 500 ослиц. Её муж, культурный человек с литературными устремлениями, написал песню о её янтарных волосах. Но через три года, когда она была беременна, в припадке гнева он ударил её ногой, и в результате она умерла. Нерон очень сильно раскаивался и горевал, ибо при всём потакании своим желаниям он не был совсем бесчувственным. Однако продолжение было любопытным. Взгляд его упал на вольноотпущенника Спора, который внешне был очень похож на Поппею, настолько, что император приказал его кастрировать и совершил с ним брачную церемонию.

Казалось, необузданные капризы всё больше и больше управляли жизнью Нерона. Управление играло роль, подчинённую его личным удовольствиям, и сами эти удовольствия налагали общественные обязательства на его подданных. Он был грекофил и по-настоящему ценил греческую культуру; но его любовь к театру и к гонкам на колесницах стала настолько всепоглощающей, что стала оказывать влияние на общественную политику.

То, что император принимал участие в деятельности, которую считали более подходящей для рабов и вольноотпущенников, чем для лиц благородного звания, способствовало враждебности со стороны сенаторов, несомненно, помнивших о таких же пристрастиях Калигулы и их мрачных последствиях. Сначала выступления Нерона проходили почти без публики, но император так гордился своим мастерством, что жаждал восхищённой аудитории. Действительно, он так же заботился о своём голосе, как современный поп-певец, настолько, что лежал со свинцовыми гирями на груди, чтобы укрепить диафрагму. Он соблюдал строгую диету, чтобы голосовые связки были в хорошей форме, это поддерживалось и тем, что у него было сложение профессионального возничего колесницы. Плиний Старший замечает, что были дни, когда Нерон ел только зелёный лук в постном масле; и по примеру профессиональных возничих он поглощал сушёный помёт дикого кабана в воде, наверное, эквивалент анаболических стероидов в первом веке.

Сами по себе эти причуды и странности, может, и могли бы показаться безвредными, если бы они не отражали коренную неуравновешенность, болезненность всей его деятельности, включая политику. Его политика, как недавно сказал историк, была смесью «эксгибиционизма как средства завоевать популярность и подавления как противоядия от страха», и где-то в середине пути последнее возобладало над первым. Хлебу и зрелищам не удалось завоевать ту народную любовь, к которой он стремился. Его личная нетерпимость к соперникам и критикам проникла даже в мир развлечений, так что он поверил в своё врождённое превосходство как артиста, а не только как правителя. Распространено было убеждение, что он хотел основать новый город и назвать его Нерополь. Он распорядился воздвигнуть себе громадную бронзовую статую. Опустошительный пожар пронёсся над Римом в 64 г., всюду говорили, может, и без оснований, что город поджёг император, и это ещё больше увеличило его и без того растущую непопулярность.

Казалось, его жизнь всё больше и больше подчинялась фантазии. Репутация крайней порочности была подчёркнута публичным праздничным банкетом по случаю ещё одной так называемой свадьбы с любовником, вольноотпущенником Пифагором. Отгороженный лестью от общественного мнения, Нерон всё больше погружался в мир иллюзий, который частично поддерживался тираническими и жестокими поступками. Был раскрыт заговор с целью убить его во время посещения гонок на колесницах в Большом цирке, это привело к ряду репрессий и ещё больше способствовало параноидальным подозрениям императора. Разросшиеся требования денег ещё увеличили нелюбовь к нему. «Надежды Нерона на богатство, — заметил Тацит, — привели к национальному банкротству».

Хотя император считал, что ему угрожает вражда со стороны сената, он решил поехать в Грецию, где надеялся насладиться славой и известностью, которых ему недоставало в Риме. Раскаты бунта начинали сотрясать империю, крупные военачальники начали изменять, среди них Гальба, наместник Испании Тарраконской. Движение против Нерона нарастало, как снежный ком, и сенат объявил его врагом народа.

Он бежал на виллу Фаон около Рима с четырьмя вольноотпущенниками, один из которых, Эпафродит, помог ему заколоться в тот момент, когда из города прибыли всадники. «Какой великий артист погибает» («Qualis artifex pereo»), — пробормотал он и выразил желание, чтобы его гробница была украшена мрамором.

Трудно определить степень психической неуравновешенности Нерона. Можно утверждать, что он действовал согласно своему собственному представлению о том, что требовалось от римского принципата. Если он пал, то это в большей степени из-за порочной жизни и неверной политики, чем из-за психической неустойчивости. Но похоже, что пороки Нерона, его непостоянность и его тирания восходят к психическому состоянию, которое граничило с ненормальным. Генетические особенности династии Юлиев-Клавдиев не способствовали нормальности. Среди его предков были страстные женщины с сильной волей, такие, как его прабабка Ливия, его бабка Агриппина-старшая, его мать Агриппина-младшая. Нужен квалифицированный генетик, чтобы измерить влияние, которое их гены оказали на их отпрыска. Его эмоциональная жизнь, например, его любовь к Поппее, могла бы дать возможность предположить, что он не был психопатом, хотя в его жизни есть аспекты, которые кажутся психопатическими по природе. Возможно, он был шизофреник. Как минимум у него было расстройство психической деятельности, которое привело его на грань безумия. Как и Тиберий, он, может, не был сумасшедшим, но вполне нормальным тоже не был.

С Нероном закончилась императорская династия Юлиев-Клавдиев. В последующие сто лет, за исключением императора Домициана, который напоминал Нерона своей грекофилией, эксгибиционизмом и тиранией, императоры были людьми способными и опытными, воинами, администраторами, строителями, законодателями, даже философами: Веспасиан, Тит, Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий. Воистину это был, как заметил в восемнадцатом веке историк Эдуард Гиббон, золотой век империи.

Затем вдруг, в конце второго и в начале третьего века, Римская империя попала под власть группы молодых императоров, которые становились психически неуравновешенными: Коммод, Каракалла и Элагабал. Золотой век кончился со смертью Марка Аврелия в 180 г., и в следующие сорок лет, с перерывом на устойчивое правление с 193 по 211 год способного императора Септимия Севера, большинство императоров были неопытные юнцы, чьи головы буквально кружились от той абсолютной власти, которая к ним попадала. Лишённые настоящего таланта, они находили компенсацию в капризном, угнетающем и неуравновешенном употреблении власти и, как Калигула, заявляли о своей божественной природе. Если они не были ненормальными клинически, они определённо были жертвами расстройства психической деятельности, которое в наши времена потребовало бы ограничения и психиатрического лечения.

Коммод является примером того, как обладание могущественной властью может не только привести к совершению вопиющей несправедливости, но и действительно исказить психику до безумия, ибо то, что мы знаем о Коммоде, позволяет предположить, что он, весьма вероятно, был жертвой шизоидной паранойи. Очевидно, что спортивный юноша без интеллектуальных интересов, Коммод стал одурманенным и психически неуравновешенным тираном. По природе испытывающий отвращение к административной работе, он сначала охотно оставлял управление в руках опытных советников своего отца (Марка Аврелия. — Ред.) во главе с честолюбивым, но честным Тигидием Перенном.

После того, как Перенн был убит, он сделал своим главным министром Клеандра, фригийского раба своего отца, пока бунты против коррумпированного правления Клеандра не побудили императора пожертвовать министром в надежде умиротворить широко распространённое недовольство и спасти себя.

После смерти Клеандра Коммод погрузился в жизнь, полную причуд, достойных лишь сумасшедшего. Как до него Калигула, Коммод провозгласил себя живым богом. «Столь поглощающим было его помешательство, — писал Дион Кассий, историк того времени, — что он называл себя Oucator orbis, Conditor, Invictus, Amazonianus Exsuperatorius» (предводитель мира, основатель, непобедимый, названный победителем амазонок (лат.) — Пер.). Он провозгласил себя воплощением Геркулеса и обязал сенат приносить жертвы своему божественному духу. «Таково было состояние его умственного помешательства, — замечает Геродиан, — что сначала он отказался употреблять своё семейное имя и отдал приказ, чтобы его называли Геркулесом, сыном Зевса, а не Коммодом, сыном Марка». В продолжение этого заблуждения он приказал поменять названия месяцев в году, называя их своими собственными титулами, большинство из которых были как-то связаны с Геркулесом. На императорском троне носили львиную шкуру и дубинку Геркулеса как знаки отличия Коммода.

Так как Геркулес был воплощением физической силы, Коммод, с логикой безумца, стал считать, что лучший способ доказать своё единство с богом — это показать своё искусство в публичных играх. «Вдохновлённый мифологическим воображением», он любил укладывать соперников дубинкой Геркулеса. Он оказался сверхрьяным и садистическим исполнителем своей роли, ибо отличался такой неутолимой жаждой кровопролития и убийства, что его действия можно рассматривать только как плод больного ума. Он приказывал приверженцам разнузданного культа Беллоны отрубать себе руки «в стремлении к беспощадности» («studio crudelitatis»). Жрецам Изиды было приказано бить себя в грудь сосновыми шишками, пока по их телам не начинала струиться кровь. Сообщали, что император собственноручно убил человека во время ритуала в честь Митры.

Но настоящую возможность демонстрировать своё Геркулесово мастерство, как и шизоидную натуру, император находил в Римском амфитеатре. Из защищённой ложи он выпускал стрелы в своих жертв, экзотических животных из всех частей империи и даже из-за её пределов: слонов, бегемотов, носорогов и жирафов. На Флавийских играх, которые продолжались четырнадцать дней, он убил сотню львов и устроил охоту на страусов. Страусов убивали стрелами, у которых наконечники были такой формы (как полумесяц), что какое-то мгновение птицы могли идти без головы. Держа в одной руке голову страуса, Коммод подошёл к ложам, где сидели сенаторы, мрачно намекая на их участь, если они не будут его слушать.

Зверей не хватало, чтобы удовлетворить его жажду крови или обеспечить ему возможность показать своё искусство. Он решил, что должен «участвовать в гладиаторских боях с самыми крепкими молодыми людьми». Выведенные на арену, раздетые и готовые к бою, его противники знали, что они не имеют права победить, но, к счастью, оказалось, что императору достаточно было их ранить. Они не вышли из боя невредимыми, но хотя бы избежали худшей участи. Коммод так увлёкся своей новой ролью, что решил переехать из дворца в казармы гладиаторов. Далее он объявил, что отныне сам должен носить имя бывшего героя гладиаторских битв, Сцева. Именно это решение явилось косвенной причиной его падения.

У его безжалостного, садистского правления, сопровождаемого убийствами, террором и сфальсифицированными обвинениями, мог быть только один конец. И всё же сенат, так долго послушный, оказался на редкость бездеятельным, а народу Рима в какой-то степени нравились экстравагантные зрелища, которые император устраивал для его развлечения. И заговор с целью его уничтожения возник в узком внутреннем кругу.

В страхе за свою собственную жизнь его домочадцы во главе с его любовницей Марцией приготовили отравленный напиток. Когда императора начало рвать, атлет Нарцисс его задушил.

Коммод почти наверняка страдал серьёзной формой психоза, шизофренического по характеру, получившего открытое выражение в условиях неограниченных возможностей, обеспеченных императорским титулом.

После смерти Коммода империи на двадцать лет повезло: ею правил сильный, умелый правитель Септимий Север, но за его смертью в 211 г. последовала анархия, пока военачальники сражались друг с другом за императорскую диадему, примером чего является правление двух императоров, и оба они производят впечатление в некоторых отношениях психически неуравновешенных, — это Каракалла и Элагабал.

Сын Септимия Севера, Каракалла, которого так называли из-за любимого военного плаща — короткой туники, кельтского или германского происхождения, — взошёл на престол вместе со своим братом Гетой. Они друг друга ненавидели, и Каракалла решил уничтожить брата. Под предлогом подготовки пути к примирению он заманил Гету в дом их матери, вдовствующей императрицы, где и заколол брата, оправдав своё действие тем, что он предупредил нападение Геты на себя. Ему удалось завоевать поддержку войск щедрыми подачками, которые разорили имперскую казну, и уничтожил всех сторонников своего брата.

Его короткое правление было каталогом катастроф, ибо он был деспотичен по характеру и почти так же психически ненормален, как Коммод. Одержимый жаждой военной славы, он считал себя воплощением Александра Великого, по чьим стопам хотел идти, надев македонский костюм и набрав специальную фалангу македонских воинов, командующие в которой должны были называться именами военачальников Александра. В Илионе он побывал на могиле Ахилла.

Беспокойный и подозрительный, мучимый кошмаром из-за братоубийства, которое совершил, боящийся собственной насильственной смерти, он постоянно спрашивал совета у прорицателей и пророков и избавлялся ото всех, кого считал возможными врагами, не заботясь об основаниях для своих подозрений. Он приказал особо зверски убить большую группу молодых людей в Александрии, потому что ему пришло в голову, что город не оказал ему достаточного поклонения и надсмеялся над ним. Возможно, его дурное настроение и капризы усугублялись тем, что он постоянно был болен, и точная природа его болезни неизвестна; но, пытаясь вылечиться, он посетил гробницы кельтского божества Аполлона Гранна в Баден-Бадене, который тогда назывался Аурелия Аквесис, и Эскулапа в Пергаме. Весной 217 г. он был убит по наущению преторианского префекта Макрина.

Убийство Каракаллы не решило проблем императорской власти, и в попытке Макрина стать императором есть нечто, чему трудно поверить. По профессии юрист, Макрин тщетно пытался укрепить своё положение, но у него были могущественные враги в старой императорской семье Северов, во главе которой стояла вдова императора, Юлия Домна, а после её смерти её сестра, Юлия Меза. Она была энергична и неукротима и целенаправленно заботилась о будущем двух своих внуков (ибо у неё самой были только дочери), — Бассиана и Алексиана.

Бассиан, вскоре ставший известным как Элагабал (Гелиогабал) по имени бога солнца, которому он служил, был изумительный красавец четырнадцати лет, он занимал семейный пост верховного жреца, руководя великолепным храмом в Эмесе, центральным предметом в котором был большой конический чёрный камень, который, согласно легенде, был послан с неба. Красивый верховный жрец, молодой эксгибиционист, не желающий носить римскую или греческую шерсть, он соглашался носить на теле только шёлк и в упоении надевал яркие облачения, полагающиеся ему.

Хотя у Элагабала, вероятно, не было политических амбиций, он послужил средством в стремлении своей бабушки вершить судьбы Римской империи. Она с презрением относилась к Макрину, и, в решимости вернуть дому Севера причитающееся по праву положение, подкупила солдат щедрыми суммами денег и распространила слух, что настоящим отцом Элагабала был не кто другой, как император Каракалла.

Так как новость быстро распространилась по восточной провинции, она и её семья устроили заговор, чтобы сделать Элагабала императором. Она уехала из города с дочерьми в военный лагерь. Макрин, который был в Антиохии, сначала не отнёсся серьёзно к возможности мятежа, но по мере того, как ему изменяли всё новые войска, упал духом, так что когда две армии столкнулись, он сбросил свой пурпурный плащ и императорские регалии, сбрил бороду и бежал. Он надеялся добраться до Рима, где у него могли найтись сторонники, но в Халцедоне его обнаружили и немедленно казнили.

Верховный жрец солнца Элагабал, который теперь стал императором, был, пожалуй, самой невероятной личностью, которая когда-либо распоряжалась судьбами Римской империи. В том космополитичном мире неважно было, что он был сирийцем (Септимий Север был ливийцем). Но недостаток опыта у него, его возраст и ненормальность психики вызывали серьёзное беспокойство. Он был странным, чувствительным юношей, которого вытолкнули в положение, совершенно не подходившее ему. Это не беспокоило его бабушку, Юлию Мезу, которая, безусловно, думала, что внук её будет играть номинальную роль, а реальная власть будет у неё. Она просто сказала ему, когда двор собрался переехать из Никомедии в Рим, что ему нужно постараться одеваться скромнее и приспособиться к западноримским обычаям.

Элагабал был упоён своим положением верховного жреца, и сочетание этого упоения с ощущением политической власти образовало гибельную ситуацию в управлении империей. Равновесие психики, которая, вероятно, никогда не была вполне нормальной, нарушилось. Как до него Калигула и Коммод, он поверил, что в его персоне слилось божеское и человеческое, и, верховный жрец бога солнца, он стал воплощением самого бога. Даже если он ублаготворил римлян щедрыми подачками и роскошными зрелищами в амфитеатре, он вскоре возмутил религиозные чувства серьёзно настроенных сенаторов, низложив Юпитера в пользу своего собственного бога.

Одним из первых его деяний было возведение великолепного храма, в котором был бы воздвигнут образ бога. Бог был перевезён в его новый дом в колеснице, украшенной золотом и драгоценными камнями, которую везли шесть белых лошадей. Зрителям казалось, как будто сам бог управлял колесницей, но де-факто перед колесницей бежал задом наперёд император и держал вожжи. Римские зеваки, околдованные таким необыкновенным зрелищем, забрасывали процессию цветами и венками, тогда как полные достоинства военные префекты в длинных туниках в сирийском стиле несли внутренности жертвенных животных, смешанные с пряным вином, в золотых чашах. Достигнув храма, император взобрался на специально воздвигнутую башню и стал бросать дары, золотые и серебряные кубки, одежду, бельё и даже домашних животных, за исключением свиней, касаться которых ритуал императору запрещал, в восторженную толпу граждан.

Все эти фокусы, обеспечивая зевак захватывающими зрелищами, сами по себе были достаточно безобидны, но мания Элагабала взяла над ним верх. Если он был богом, он доказывал, что должен жениться на богине. Когда в храм была доставлена статуя Паллады в качестве возможной супруги, Элагабал возразил, что предназначенная невеста была слишком воинственна. Выбор его в конце концов пал на карфагенскую богиню луны Уранию, Танит или Астарту, как её по-разному называли. И в самом деле, какая невеста была более подходящей для бога солнца, чем богиня луны? С практической точки зрения он потребовал большую сумму денег себе на приданое и приказал своим подданным отпраздновать свадьбу торжествами и пиршествами.

Но одно дело жениться на богине, а другое — завершить женитьбу. У этого молодого, красивого императора были вполне земные сексуальные потребности, даже сверхпотребности. В человеческом плане он сначала женился на римской аристократке, но потом разошёлся с ней и пошёл под венец с Юлией Аквилой, жрицей римской богини Весты, девственной весталкой, которая клялась оставаться целомудренной. Такой союз явно содержал серьёзное нарушение религиозного декорума, но император поставил в тупик своих критиков, объявив, что брачный союз между двумя такими священными особами, как он и Юлия Аквила, был вовсе не нечестивым, но особо святым союзом. Хотя он и объявил о святости уз, связующих его и Юлию Аквилу, он скоро её бросил ради особы императорской семьи, но в конце своей короткой жизни вернулся в её объятия. Правда, до этого он заключил пятый брак, что было не так уж мало за четыре года.

Элагабал страдал не только от психического, но и от сексуального расстройства. Он настолько обожал мишуру, что стал одеваться как женщина. С накрашенным и нарумяненным лицом, с золотыми ожерельями, сверкающими на его шёлковой тунике, он охотно танцевал для публики. «Он использовал шерсть, иногда он надевал сетку для волос и красил глаза, нанося на них белую краску и алкану. Однажды он сбрил бороду и устроил в честь этого события праздник, а после этого приказал выщипать себе волосы, чтобы ещё больше походить на женщину». Он даже думал, не удалить ли себе гениталии. Дион Кассий писал, что

он делал со своим телом и разрешал делать с ним многие странные вещи… Ночью он ходил по кабакам в парике и играл роль торговца женщинами. Он часто бывал в самых отвратительных борделях, выгонял проституток и сам играл роль проститутки. Наконец, он отвёл во дворце особую комнату и там творил свои безобразия; он всегда стоял обнажённый на пороге, как публичные девки, тряс занавеску, висящую на золотых кольцах, а сам мягким и завлекательным голосом приставал к прохожим.

Очевидно, клиентам приходилось платить колоссальные деньги за услуги императора.

Едва ли слухи о таких подвигах укрепляли его репутацию как императора, но гораздо хуже было то, что он назначал на министерские и другие высокие должности людей с такими же вкусами. Главным его фаворитом был бывший карийский раб Гиерокл, которого император заметил, когда тот упал с колесницы и стало видно его красивое лицо и светло-жёлтые волосы. Элагабал призвал его во дворец, заставил его учить себя искусству управлять колесницей и в конце концов совершил с ним род брачной церемонии, называя Гиерокла «своим мужем». Страсть императора к Гиероклу, который приобрёл во дворце колоссальное влияние, была такой неукротимой, что он даже вызвал гнев своей бабушки, предложив сделать его цезарем. При этом Гиерокл был не единственным мужчиной, чьи «ночные подвиги» восхищали императора-трансвестита (мужчина, который носит женскую одежду, обычно гомосексуалист). Тем, кто искал его милости, сначала предлагалось совершить с ним «измену». Император был мазохистом, и он обожал, если его любовник заставал его на месте преступления и избивал, «так что у него были фонари под глазами».

Только однажды влияние Гиерокла пошатнулось. До императора дошли слухи о молодом красавце Аврелии Зотике, сыне повара из Смирны, атлете, у которого «половые органы… сильно превышали все остальные». Элагабал сделал Зотика своим камерарием и, «обнаружив, когда увидел его обнажённым, что его репутация справедлива, возгорелся ещё большей похотью». Но Гиерокл, испугавшись опасного соперника, ухитрился подмешать ему зелье, которое сказалось на его сексуальных способностях. После того, как «он всю ночь старался, а ему не удалось вызвать эрекцию», Зотика с позором изгнали из дворца.

Такие неординарные события в императорском дворце сказались на управлении империей и в конце концов на римском населении, вызвав волну недовольства. Элагабал ответил на критику так, как отвечали его предшественники, бросив в тюрьму и казнив тех, кто был недоволен его действиями, и наградив своих любимцев высокими должностями. Колесничие, вольноотпущенники, актёры, цирюльник, погонщик мулов, кузнец — все, кто нравился императору за красоту, получили высокие правительственные посты. «Император, — замечает Геродиан, — дошёл до такой крайности безумия, что взял людей со сцены и из народных театров и поручил им самые важные государственные дела».

Это было совсем не то, чего добивалась его бабушка Юлия Меза. Ей нужны были положение и власть и как свояченица императора Септимия Севера она бы действовала с большей политической ответственностью, чем её внук. Она предполагала, что он будет орудием в её руках, и тут ей тоже пришлось пережить горькое разочарование. Страшно встревоженная безумствами Элагабала, она приложила массу усилий, чтобы уговорить его назначить цезарем своего двоюродного брата, другого её внука, Алексиана (который стал называться Александром), чтобы хотя обеспечить преемника, если Элагабал исчезнет со сцены. Так как Элагабалу было только немного за двадцать, очевидно, Юлия Меза рассматривала возможность покончить с маниакальным правлением своего внука. Чтобы укрепить позиции Александра, она распустила слух, что, помимо всего прочего, он сын Каракаллы, поскольку Каракалла переходил из объятий одной сестры к другой. Мать Александра, Маммея, боясь за безопасность своего сына, пыталась отдалить его от развратного двора, чтобы его могли должным образом приобщить к культуре и научить военному искусству.

Как ни нарушена была психика Элагабала, у него хватило представления о реальности, чтобы понять, откуда дует ветер. Он в ярости выгнал учителей Александра из дворца. Маммея предупредила Александра, чтобы он не ел и не пил ничего, что готовили на кухне императора. Она и её мать начали тайно раздавать солдатам деньги, чтобы, если настанет критический момент, не остаться без поддержки. Элагабал пытался аннулировать титул цезаря, который он недавно пожаловал своему кузену.

В конце 221 г. недовольство среди солдат привело к мятежу, который был подавлен преторианским префектом, но для Элагабала это было грозным показателем того, насколько армия, от которой целиком зависело его пребывание на троне, ненавидела его режим. В попытке вернуть её поддержку он выгнал нескольких своих непопулярных советников и вернул титул цезаря своему двоюродному брату Александру, которого он перед этим объявил умирающим. Чтобы развеять подозрения солдат, самого Александра принесли на носилках в лагерь. Но было слишком поздно. Солдаты, подкупленные Юлией Мезой, бурно приветствовали Александра и не обратили внимания на императора. Доведённый до крайности Элагабал провёл ночь в храме и в последней отчаянной попытке приказал арестовать ведущих сторонников Александра.

Но это был конец. Солдаты повернули оружие на императора, как они это постоянно делали на протяжении истории империи. Они убили Элагабала, его мать Соэмиаду и его фаворитов, в том числе Гиерокла. Их тела протащили через весь город, изуродовали и выбросили в канализационные канавы, идущие в Тибр. Александр Север был провозглашён императором. Его бабушка Юлия Меза и мать Маммея могли вздохнуть свободно, и бога солнца из Рима изгнали.

Практически Элагабал отвечает всем критериям того, что современные психиатры называют психическим расстройством на основе нарциссизма. У него было преувеличенное чувство собственной значимости, и его занимали фантазии роскоши и власти до полного отхода от политического реализма. Он ожидал особых почестей и безоговорочного подчинения, не принимая никакой ответственности перед своими подданными и теми, кто ему служил. Он был эксгибиционистом, который требовал постоянного восхищения и внимания. Его личные связи были нарушены, частично из-за отсутствия эмпатии, так что он мало был способен к настоящей привязанности и мало получал взамен. На критику он отвечал равнодушием или яростью. Он целиком думал только о себе; вначале, наверное, к этому его поощряла бабушка, и жизнь его пронизана сексуальной неустойчивостью и смешением полов. Он прошёл через серию жён, и сомнительно, была ли у него хоть одна важная настоящая связь, помимо чисто физической, с фаворитами-мужчинами. В конечном счёте незрелый и эгоистичный юнец, требующий низкопоклонства или даже поклонения, достиг таких вершин эгоцентризма, что стал жертвой нарциссизма.

Римские императоры, рассмотренные здесь, страдали от различных форм расстройства, психического и физического, но их объединяло одно — наличие абсолютной власти. Именно власть дала возможность Тиберию и Нерону быть тиранами, а Калигуле, Коммоду и Элагабалу претендовать на статус божества. Но власть — это наркотик. Испытавшие её становятся её рабами, ибо власть «живёт тем, чем питается». Поэтому зрение императоров туманилось, суждения искажались и ощущения притуплялись, что имело пагубное воздействие на подданных их обширных владений; сенат был запуган и повиновался, казна постоянно опустошалась, невинных мужчин и женщин пытали и убивали.

III. Средневековая трилогия

Римские императоры, о которых мы рассказывали, были абсолютными властителями, их психика была нарушена и разрушена той властью, которую они имели. Короли средневековой Англии были людьми разного склада, воспитанные в христианских традициях, их полномочия были ограничены ответственностью, которую налагал обычай, и клятвами, которые они давали во время коронации. Все они, каковы бы ни были их недостатки и отсутствие природных обязанностей, в целом понимали свои обязанности перед народом — успешно воевать и соблюдать справедливость. В целом, большинство английских королей в средние века в условиях своего времени более или менее удовлетворительно справлялись с проблемами, которые ставили перед ними их магнаты, а также экономические и политические трудности их века.

Однако четыре короля были далеко не так удачливы, их правление было встревожено внутренними распрями и кончилось катастрофой: Иоанн, Эдуард II, Ричард II и Генрих VI. Из четырёх последние трое лишились трона и в конце концов были убиты. Возможно, Иоанна не свергли только потому, что он успел умереть. Из четырёх Ричард II и Генрих VI взошли на трон несовершеннолетними, этот фактор определил их политику и мог способствовать катастрофическому завершению их царствования. Хотя и Иоанн, и Эдуард II были уже зрелыми молодыми людьми, когда стали королями, их личное прошлое и отрочество может во многом объяснить более спорные стороны их характера.

У каждого из этих королей было то, что можно назвать личной проблемой, в результате которой некоторые их современники и некоторые современные историки называют их ненормальными, даже сумасшедшими. Об Иоанне летописец тех времён писал «одержимый» и «сведённый с ума волшебством и колдовством». Современный французский историк Шарль Пти-Дютайи, писавший в 1936 г., считал его жертвой глубокого психического расстройства. «Иоанн Безземельный, — писал он, —

был подвержен психической болезни, хорошо известной сегодня и называемой современными психиатрами периодическим психозом. Удивительно, как современные историки могли так ошибочно оценить его характер и предположить, например, что он был негодяем, злодейство которого было холодным и расчётливым, который никогда не давал волю страстям, и поэтому всё это тем более непростительно… Все симптомы, которые мы перечислили, — это симптомы периодического психоза или циклотимии. Филипп Август (французский король, его противник) имел соперником сумасшедшего».

Эдуард II в своё время считался извращенцем, а не ненормальным, и только американский учёный в начале XX в. пришёл к выводу, что он был сумасшедшим. Король, считает доктор Чэлфонт Робинсон, был болен тем, что «сейчас в медицине называется общим именем дегенерации», вызванной «больным состоянием мозга». Британский историк А.Б. Стил считал, что в последние годы Ричард II был шизофреником. Какими бы ни были сомнения относительно этого диагноза, Генрих VI несомненно пережил серьёзный нервный срыв между 1454 и 1456 гг. и очень может быть, что в себя он полностью так и не пришёл. Значит, каждый их этих королей был жертвой психического расстройства и, возможно, какой-то степени психической болезни.

Но насколько серьёзны были эти расстройства психики и каков был их характер? Как они влияли на события времён их царствования? Современные историки в какой-то степени постарались реабилитировать Иоанна, которого долго считали худшим из английских королей средневековья, тираничным, безнравственным и несправедливым. Несомненно, он столкнулся с неразрешимыми проблемами, с которыми мог бы не справиться и политик более способный и изобретательный. В его царствование произошли беды, в которых его почти нельзя обвинить: всё растущее недовольство баронов, враждебность крупного французского монарха Филиппа II Августа, ссора с папой Иннокентием III, инфляция в экономике. У него не то чтобы совсем не было таланта, чтобы попытаться решить эти острые проблемы, но катастрофы нарастали сериями по мере того, как его планы срывались. Папа отлучил Англию от церкви, запретив все церковные службы и религиозные церемонии, пока Иоанн не сдался и не стал его вассалом, что можно считать непростительным унижением. Его вымогательские финансовые требования вели к увеличению жалоб со стороны баронов, так что в конце концов произошло общее восстание, которое вынудило короля согласиться на Великую хартию вольностей, скреплённую печатью в мае 1215 г. Можно сомневаться, собирался ли король соблюдать условия; злонамеренные бароны уже позвали на помощь французов. На этом перепутье, потеряв своё имущество, включая королевские регалии, во взбунтовавшихся водах в устье Уеллстрима, Иоанн серьёзно заболел и умер 18 октября 1216 г., когда бешеный ветер вздымал волны.

До какой степени личные качества Иоанна усугубили эти проблемы, и в каких отношениях, если таковые есть, его можно назвать психически неполноценным? Следует сразу признать, что характер у Иоанна был сложный и непонятный. Есть ли какие-нибудь основания назвать его сумасшедшим — это более сомнительно. Его личность следует понимать в свете его происхождения и воспитания, ибо он происходил из древнего рода способных, но неуравновешенных принцев, графов Анжу, небольшой области в центральной Франции, территорию которой они значительно увеличили умелыми манипуляциями. Отец Иоанна, Генрих II, стал королём Англии, герцогом Нормандии и через выгодный, но неудачный брак с Элеонорой Аквитанской, герцогом Аквитании, занимавшей значительную территорию на юго-западе Франции. Это была обширная империя, включавшая Англию и большую часть Франции, и Иоанн унаследовал её после смерти своего брата, Ричарда I, в 1199 г. Анжуйское семейство, Плантагенетов, обычно называли «чёртово семя». Народные предания рассказывали об их мрачном происхождении. Граф Анжуйский вернулся с новой женой, странной девушкой необыкновенной красоты, но она держалась особняком. И что было необычно в такой религиозный век — она не любила ходить в церковь. А если и ходила, то торопилась уйти раньше освящения тела Христова. Её муж, который не мог понять такого поведения, сказал четырём рыцарям, чтобы они за ней следили и попытались задержать её в церкви. Когда она поднялась, чтобы уйти, один из них наступил ей на шлейф. Когда священник поднял Тело для освящения, она закричала, вырвалась и, всё ещё с воплями, выбросилась из окна, схватив двух своих детей. На самом деле графиня оказалась злой феей, Мелузиной, дочерью Сатаны, которая не могла вынести освящения тела Христова во время мессы. Говорили, что Анжуйские графы и Анжуйские короли Англии происходили от тех детей, которые остались от неё. В суеверный век и в легковерном обществе такая легенда вполне могла сойти за объяснение ненормальных особенностей членов семьи Плантагенетов.

Такое «дьявольское» происхождение объясняло демоническую энергию и взрывной дурной характер, который отличал принцев этой династии. «Мы, которые от дьявола пришли, — как говорят, едко сказал брат Иоанна Ричард I, — должны неизбежно к дьяволу и вернуться». «Не лишайте нас нашего наследия: мы не можем вести себя иначе, кроме как дьяволы». «De diabolo venit et ad diabolum ibut», — заметил св. Бернар Клервоский («От дьявола пришёл и к дьяволу уйдёт» (лат.). — Пер.).

Отец Иоанна, Генрих II, был человеком огромных способностей и безжалостной решимости, как правило, беспокойный и подверженный приступам бешеного гнева. Когда он злился, глаза его сверкали огнём. «Он великий, действительно величайший из монархов, — сказал Арнульф из Лизьё архиепископу Фоме Бекету Кентерберийскому, которому позже суждено было испытать яростный взрыв королевского гнева, — ибо никого нет выше его, кого он почитает, и ни одного подданного, который может возразить ему». Когда храбрый епископ укорил его за проявление гнева, Генрих грубо возразил, что если может гневаться Бог, он не видит причины, почему не должен король. Когда незадачливый советник, Ришар дю Омме, случайно сказал несколько слов в похвалу его врага, короля Шотландии Вильгельма Льва, Генрих «сдёрнул с головы шапку, стащил пояс, сбросил плащ и одежду, сдёрнул покрывало с кушетки и, сев на всё это как бы на кучу экскрементов, принялся жевать солому».

Такие предки могут кое-что объяснить в характере Иоанна, особенно если вспомнить, что его мать, Элеонора Аквитанская, тоже была властной и несдержанной женщиной. Иоанн был самым младшим из чёртова семени, избалованным ребёнком, щёголем, который по всем признакам предпочитал роскошь двора военному ремеслу и был крайне инфантилен во взглядах и поведении. Представляется возможным интерпретировать отклонения в характере Иоанна воздействием воспитания и окружения. Он был в центре перетягивания каната между непредсказуемым отцом и властной матерью. Мать относилась к нему с презрением. Отец как будто любил его, а потом выбросил за борт. Анжуйский двор, в котором он вырос, был школой вражды и предательства, и Иоанн оказался способным учеником. Несдержанный и самовлюблённый, он кажется в такой же степени жертвой, как и создателем проблем, которые в конце концов его погубили.

Итак, что конкретно можно сказать в пользу предположения, что психика его была неустойчива? Пти-Дютайи пишет о нём как о жертве маниакально-депрессивной болезни, которая объясняет, почему вся его жизнь кажется колебанием между периодами кипучей энергии и всепроникающей летаргии. В 1204 г. он уступил Нормандию французам во многом из-за своего бездействия. Король, замечает летописец, веселился по ночам и долго не вставал по утрам со своей молодой женой Изабеллой. В тот самый день, когда он отправлял своих лошадей, собак и соколов в Нормандию, чтобы они наверняка были уже там, когда прибудет он, опора английской обороны в Нормандии, неприступная крепость Шато-Гайяр, выходящая на Сену, пала перед врагом. И всё же внимательное изучение документальных данных не показывает, что эти вопиющие переходы от энергии к прострации были постоянной особенностью его жизни. Временами внимание Иоанна к государственным делам было неустойчивым, но в общем, хотя с ним случались приступы безделья, он был работящим, даже добросовестным королём.

Если эти обвинения отпадают, что остаётся для предположения, что Иоанн был психически болен? Говорят, что его безудержный гнев и чрезмерная жестокость доходили до того, что его поступки принимали за безумные. «Он весь целиком, — вспоминает Ришар из Девиза о столкновении между Иоанном и канцлером Ричарда I, Вильямом Лоншаном, — так изменился, что его невозможно было узнать. Гнев исказил ему лоб, горящие глаза сверкали, на розовых щеках появились синие пятна, и я не знаю, что было бы с канцлером, если бы в этот момент безумия он, как яблоко, упал к нему в руки, когда они рубили воздух». Такая серьёзная потеря самообладания безусловно говорит о психическом расстройстве, но припадки гнева были характерны для Анжуйской династии.

Он жил в век звериной жестокости, смягчённой иногда молитвой и святостью, но часто затопляемый зверством и кровью. Даже по стандартам своего века Иоанн был чересчур жесток, «очень дурной человек, жестокий ко всем мужчинам и слишком падкий на прекрасных дам», как замечает летописец. Его жестокая, садистская натура проявилась в его отношении к своему племяннику, Артуру Бретонскому, который, вероятно, имел больше прав на английский престол, чем сам Иоанн.

Мать Артура, Екатерина, боясь, что её сына захотят убить, послала его для безопасности ко двору французского короля Филиппа Августа, когда ему было двенадцать лет. Бретонцы с энтузиазмом встретили его как своего господина, что озлобило их соседей, нормандцев, которые высказались за Иоанна. Король не мог избавиться от гнетущего страха, что молодой Артур станет опасным соперником.

Судьба сыграла на руку королю. В 1202 г. в Мирбо молодой принц, наконец, стал пленником Иоанна и исчез из истории. Летописец Ральф из Когшелла рассказывает, что Иоанн приказал ослепить и кастрировать Артура в замке Фалез, но его наставник, Хьюберт де Бург, помешал гнусному деянию, и эту историю Шекспир позже вставил в свою пьесу «Король Иоанн».

Другая хроника приводит более правдоподобный рассказ. Хроника происходит из Цистерцианского аббатства из Маргема в Глостершире, патроном которого был Вильям де Бриуз, который пленил Артура в Мирбо:

«после того как король Иоанн пленил Артура и некоторое время продержал его живым в тюрьме, наконец в Руанском замке после обеда в четверг перед Пасхой (3 апреля 1203 г.), когда он был пьян и в него вселился дьявол (то же самое по-латыни, с. 46), он убил его своей собственной рукой и, привязав к телу тяжёлый камень, бросил в Сену. Его нашёл рыбак в своей сети, и вытащил на берег, и узнал, и отвёз в маленький монастырь в Бек для тайного захоронения, ибо он боялся тирана».

Семья де Бриузов была в это время в большой милости у Иоанна, он даровал ей земли и титулы; но отношения между Иоанном и Вильямом де Бриузом нарушились и пошли по уже знакомому пути подозрения, террора и жестокой смерти. Может, де Бриуз решил, что его недостаточно щедро наградили. Король боялся могущественного подданного, который знал тайну убийства Артура. Когда Иоанн потребовал, чтобы жена де Бриуза Матильда отдала ему своих сыновей в заложники, она сказала посланцам короля, несколько неосторожно, что она и не подумает отдать сыновей человеку, который убил своего собственного племянника. Иоанн начал преследовать семью де Бриузов с неослабевающей мстительностью.

Иоанн был жестоким, мстительным королём, но его жестокость, то ли импульсивная, то ли рассчитанная, едва ли была настолько садистской и такого масштаба, чтобы заслужить название безумной; например, если сравнить его с русскими царями, Иваном Грозным и Петром Великим, чьё садистское обращение со своими врагами носит печать психической неустойчивости, сравнение будет в пользу Иоанна.

Вероятно, неуравновешенность психики Иоанна ярче всего проявлялась в чувстве неуверенности, которое и провоцировало жестокое и мстительное обращение с его врагами, и всеохватывающих зависти и подозрительности, с которыми он одинаково относился к друзьям и врагам. Он свободно бросал тех, кто верно ему служил, например, Хьюберта де Бурга и Вильяма Маршала. Круг его советников всё сужался, и он полагался на иностранных наёмных солдат, таких, как Жерар де Атье. Хотя он без сомнения был достаточно способным и властным, в конце концов он столкнулся с ситуацией, вышедшей из-под контроля; разочарованные бароны были выведены из себя колоссальными финансовыми требованиями, чему способствовали недостаточные доходы из-за роста цен и издержек производства, и враждебными отношениями с двумя величайшими фигурами века, французским королём Филиппом II Августом и папой Иннокентием III. Он был больше невезучим, чем сумасшедшим. И всё же в его характере несомненно были стороны, которые тревожили современников и были им непонятны. Он был «одержим дьяволом», — говорит маргемский летописец, «сведён с ума колдовством и волшебством», — резко вторит Роджер из Вендовера. Если он не был сумасшедшим, был ли он полностью нормален? Или особенности темперамента, часть из которых он унаследовал от своих предков, толкали его за грань безумия? Мы должны, поскольку сомневаемся, решить вопрос в его пользу, и всё-таки то, как он иногда себя вёл, оставляет неспокойное чувство. Его периодические приступы летаргии, его ярость и жестокость, его маниакальная подозрительность дают основания предположить, что он страдал от острого психического расстройства.

Эдуард II, правнук Иоанна, который стал королём Англии в 1307 г., не был баловнем судьбы. Его царствование, как и сообщил в своей пьесе Кристофер Марло, было личной трагедией. Ему было суждено стать таким же катастрофическим, как царствование короля Иоанна, и по достаточно сходным причинам. Если недостатки в характере Иоанна усугубляли те кризисы, с которыми он сталкивался, то падению Эдуарда II не в меньшей, а в большей степени способствовала его личность. Не может быть сомнений, что личные пороки мешали общественной политике. Но был ли Эдуард II ненормален, как решил американский автор приблизительно восемьдесят лет тому назад, до точки безумия? Хотя его отличали ненормальные особенности и многим современникам казалось, что он не имеет права быть королём, Эдуард II сумасшедшим не был.

Как и у многих других принцев, у него личность сформировалась в большей мере под влиянием воспитания. Сын Эдуарда I, который провозгласил его принцем Уэльским в 1301 г., он увидел, что королевский двор — это неблагоприятная среда. Его мать, Элеонора Кастильская, умерла, когда ему было тринадцать лет. Его отец, Эдуард I, был потрясающим полководцем, изобретательным и энергичным, с характерным анжуйским дурным характером. Например, счета за гардероб рассказывают об оплате, произведённой в 1297 г. Адаму, королевскому ювелиру, за замену «большого рубина и большого изумруда, купленных, чтобы вставить в некую диадему голландской графини, дочери короля». Диадему Эдуард в припадке гнева бросил в огонь.

Его маленькому сыну претили воинственная атмосфера двора и суровый, буйный нрав отца. Эдуард II не был маменькиным сынком, он вырос сильным, красивым мужчиной, обожал верховую езду. Он был образованнее, чем большинство магнатов при дворе, любил поэзию и театр. Ходили слухи, что его канцлер и архиепископ Кентерберийский Уолтер Рейнольдс первоначально привлёк его внимание своим талантом ставить драму. Став королём, Эдуард завёл себе маленький оркестр.

По мере того, как Эдуард рос, его занятия всё меньше и меньше казались подходящими для рыцаря, а уж наследника престола и подавно: гребля, плавание и даже подсобные работы, такие как рытьё рвов и стрижка изгородей, — все эти занятия, сами по себе безвредные, считались неподходящими для будущего короля. Королевские счета, например, показывают, что была произведена выплата Роберту, «его шуту», когда Эдуард нечаянно ушиб его во время забавы в воде в феврале, — безусловно, странное время года, чтобы плавать, и во всяком случае не то развлечение, от которого средневековые мужчины и женщины получали удовольствие. Ему явно больше нравилось общество крепких молодых работников, чем упитанных рыцарей двора. «Недооценивая общество магнатов, — писал летописец, — он якшался с фиглярами, певцами, актёрами, возчиками, землекопами, гребцами, моряками и другими, кто занимался физическим трудом». После страшного поражения, которое его армия потерпела от шотландцев на поле битвы при Баннокберне в 1314 г., один из слуг короля, Робер ле Мессаже, сплетничая с помощником судебного пристава в Ньюингтоне в Кенте, рассуждал, что вряд ли можно ожидать от Эдуарда победы в битвах, если он столько времени проводит «бездельничая или занимаясь рытьём окопов и другими неподходящими делами». «Если бы он столько времени уделял оружию, — замечал другой летописец, — сколько сельским занятиям, Англия могла бы процветать, а его имя звенело бы по всей земле».

Ещё более противоестественным и шокирующим было его всепоглощающее увлечение молодым сквайром при дворе его отца, Пьером Гавестоном, отец которого, беарнский рыцарь Арнольд де Гавестон приехал в Англию в 1296 г. и получил королевское покровительство. Пьер был красивый, остроумный, блестящий молодой человек, близкая дружба с которым освободила Эдуарда от ледяного одиночества в королевском доме и, возможно, придала ему некоторую уверенность в себе, которой у него не было. Но хотя Пьер и его отец первоначально были дружески приняты самим королём, их кровь считалась недостаточно благородной, чтобы он стал близким приятелем принца, тем более когда Эдуард и Гавестон демонстрировали свою близость перед двором. Эдуард, замечает сэр Томас Грей, «был слишком фамильярен с близкими друзьями, стеснялся незнакомых и слишком исключительно любил одну личность». «И когда королевский сын его увидал, он настолько в него влюбился, он вступил с ним в долгую связь, и захотел и решил связать себя нерушимыми узами привязанности с ним на виду у всех смертных».

Отношения между его наследником и молодым рыцарем озадачивали и беспокоили короля. Тесная дружба между мужчинами была признанной особенностью средневекового общества. Современник сравнивал дружбу Эдуарда и Гавестона с дружбой Давида и Ионафана, истинное оправдание мужской близости в Писании. Но такая близость, которая, как заявлялось в англо-норманнской поэме «Амис и Амиль», могла быть даже важнее верности к жене, основывалась на полной взаимности и исключала любой намёк на физическую близость. Если существовала физическая близость, в которой один партнёр был активен, а другой пассивен, это составляло противоестественный акт и явное нарушение законов морали. Каковы бы ни были подозрения современников, они едва ли решались высказать их, пока Эдуард был жив. И только после его смерти автор хроники из Мелсы мог категорически заявить, что Эдуард «безудержно предавался содомскому греху, и всю жизнь не было ему удачи и милости».

Каковы бы ни были подозрения Эдуарда I, он хотел избавиться от Гавестона, тем более что вёл переговоры о женитьбе сына на французской принцессе. Когда весной 1307 г. сын его, сильно осмелев, попросил отца даровать его другу графство Понтье, реакция короля была яростной. «Подлец, презренный мальчишка, как смеешь ты, который никогда ничего не завоевал, раздавать земли? Богом клянусь, если бы я не боялся расколоть королевство, тебя следовало бы лишить наследства». Он двинулся на сына, схватил его за голову, вырвал с корнем волосы. 26 февраля он издал указ об изгнании Гавестона из королевства и приказал сыну никогда больше не видеться со своим фаворитом. Через несколько месяцев, 7 июля 1307 г., несдержанный король-воитель умер в последнем походе против непокорных шотландцев.

Эдуард II тут же отменил указ своего отца, чем немедленно вернул своего любимчика Пьера де Гавестона, вызвав его обратно ко двору, сделав графом Корнуэльским (6 августа 1307 г.) и наделив обширными поместьями, среди них и землями, которыми владел министр его отца Уолтер Лэнгтон, епископ Ковентри, который однажды сделал Эдуарду резкий выговор за его непотребный образ жизни.

Из соображений удобства оба мужчины женились. Гавестон — на племяннице короля Маргарите де Клер, сестре молодого графа Глостера, богатой наследнице; она родила от Гавестона дочь. Эдуард женился, как уже договорился его отец, на двенадцатилетней дочери французского короля Изабелле. Эдуард действительно был бисексуален, так как у него от жены было два сына и две дочери и ещё незаконный сын Адам. Однако именно на Гавестона Эдуард изливал свою любовь, причём до такой степени, что люди задумывались, не был ли он жертвой чёрной магии. Гавестон, жизнерадостный и безразличный к неодобрению магнатов, радовался своему новому положению.

В основном большинство магнатов гораздо меньше думали о Гавестоне и о его влиянии на короля, хотя им очень не нравилось, как он направлял покровительство короля, чем о своих собственных политических правах, которых, как они считали, отец Эдуарда II их лишил и которые они жаждали вернуть. Но Гавестон был тем козлом отпущения, на которого они могли направить свою враждебность. Им удалось вставить новую фразу в клятву, приносимую королём при коронации, в том смысле, что Эдуард обещал соблюдать «законные права и обычаи, которые выберет общественность королевства». Эти слова им нетрудно было истолковать в своих собственных самых заветных интересах. И в качестве прелюдии к нажиму на короля 28 апреля 1309 г. совет потребовал изгнания Гавестона.

Эдуарду пришлось решать. Если бы он не послушался баронов, ему могла грозить гражданская война, которую он выиграть не мог. Он был эмоционально привязан к Гавестону, но надеялся, что если согласится его изгнать, то сможет и найти способ его вернуть. Гавестон был удалён от двора 18 мая, но 28 июня назначен наместником Ирландии — пост, на котором должен был себя реабилитировать. В отчаянии от потери компаньона, Эдуард проводил его до Бристоля, откуда Пьер должен был отплыть в Ирландию. Позже Эдуард даже умолял французского короля, чтобы тот помог вернуть его ко двору. Папа Клемент V отвёл от Гавестона угрозу отлучения от церкви, и он вернулся ко двору.

Ни Гавестон, ни Эдуард не умели вести себя прилично. Гавестон вёл себя так же нагло и высокомерно, как и раньше. Он разъярил вельмож тем, что выдумывал для них соответствующие прозвища. «Вот идёт чёрная собака Арден», — произносил он при приближении могущественного графа Варвикского; граф Линкольн назывался «broste bely», граф Ланкастер — скрипач или актёр, граф Глостер — подлец, граф Пембрук — Жозеф-жид. «Пусть, — проворчал Варвик, — он называет меня собакой; когда-нибудь собака его укусит». За собакой действительно осталось последнее слово, или, скорее, последний укус.

После возвращения Гавестона ситуация быстро ухудшалась. Эдуард испытывал большие финансовые затруднения. Кое-кто объяснял их жадностью Гавестона, и король вынужден был согласиться на новую схему ограничения своей власти — назначение двадцати одного барона в качестве «орденеров» чтобы составить план реформы управления, который включал, неудивительно, возобновление требования изгнания Гавестона.

Ещё раз Эдуард был поставлен перед трудностью выбора между фаворитом и магнатами, без чьей поддержки он не мог править. Боясь за его безопасность, Эдуард отправил его в мощную крепость Бэмборо, возвышающуюся над Северным морем, а затем неохотно согласился, что он должен искать убежища в Брюгге, во Фландрии. Но он действительно не мог долго жить без него; Гавестон вскоре вернулся к милости и к новым богатствам.

Для баронов Гавестон олицетворял королевское несогласие с их желаниями. Архиепископ Кентерберийский отлучил от церкви его и его сторонников. Эдуард, не имея должной военной поддержки, бежал с Гавестоном сначала в Тайнмут, а потом в Скарборо, где фаворит остался, тогда как король удалился в Йорк. Следовавшие по пятам графы Уоррен и Пембрук подготовились к осаде Скарборо. Гавестон, вопреки всему надеясь, что его выпустят живым, неосмотрительно решил сдаться. Его приговорили к смертной казни после пародии на суд и казнили на горе Блэклоу 19 июня 1312 г. Разумеется, его смерть была страшным ударом, от которого Эдуард так и не оправился. «Я не помню, — как выразился современник, — слухов, чтобы один мужчина так любил другого». Тело взяли доминиканские монахи, и его в конце концов погребли по приказу короля с пышностью в Кингз Лэнгли, где часовня была превращена в мемориальную святыню. Эдуард не мог простить вельмож, которые довели его любимца до смерти. Его любовь к Гавестону была единственным постоянством в его жизни и обусловила всё, что должно было случиться с ним в оставшиеся пятнадцать лет. Отныне существовала «постоянная ненависть… между королём и графами».

Смерть Гавестона была водоразделом в жизни Эдуарда. Обусловила ли она упадок его умственных способностей и политических возможностей? Если на первый взгляд этому было мало доказательств, то впоследствии всё больше и больше люди приходили к мысли, что Эдуард просто по природе не подходил на роль короля, даже сомневались в его королевском происхождении и не хотели пользоваться обычаем королевского прикосновения — боялись вреда, хотя считалось, что королевское прикосновение лечит золотуху, туберкулёзное заболевание лимфоузлов. Если Эдуард I касался за один год 1700 человек, то его сын, считалось, за всё время коснулся не более 214. Распространился слух, что настоящего принца тайно подменила кормилица после того, как его покалечил дикий вепрь. «Некий писатель по имени Джон, у кого знакомым духом была кошка», появился в Оксфорде и выдавал себя за настоящего короля. «Слух прошёл по всей земле и сверх всякой меры встревожил королеву». После периода примирения отношения короля с супругой вновь сильно испортились. Эдуард, как говорили, «носил нож в своих ножнах, чтобы убить королеву Изабеллу, и сказал, что если у него даже совсем не будет оружия, он разорвёт её зубами». Были некоторые основания думать, что мысли у него путались и что разум его повредился.

И всё же на этом фоне его правление было твёрже и сильнее в последние годы царствования, чем в ранние. После периода полубаронского правления Эдуард восстановил свои королевские полномочия, частично при посредстве двух магнатов, Хью Деспенсера и его сына. Возможно, младший Деспенсер занял место Гавестона в его симпатиях. Но их роль была в основном политической. Королевская армия разбила предводителя баронов, двоюродного брата короля, графа Ланкастера, в битве при Баробридже и в Йоркшире в 1322 г. После быстрого суда Ланкастера вывели на казнь. Его судьба, которая, казалось, напоминала странно и точно казнь Гавестона десятью годами раньше, должно быть, доставила королю большое личное удовлетворение.

Хотя делались некоторые попытки провести административные реформы и таким образом упорядочить правление, власть Эдуарда была жестокой и тиранической. Он пытался привлечь на свою сторону группу верных сторонников, но ему это не удалось, хотя у него были деньги и влияние, чтобы купить поддержку. Он решил укрепить своё финансовое положение вымогательскими фискальными мерами и конфискацией поместий баронов сомнительной преданности, что должно было сделать его независимым от контроля знати. Но он неразумно доверился Деспенсерам. Ещё более ненасытные в своей жадности, чем Гавестон, они решили насильственно приобрести огромный замок в Южном Уэльсе и огромные богатства, часть которых переслали итальянским банкирам. Несмотря на успехи в пополнении королевской казны, Эдуард всё более терял политическое влияние.

Недовольство тлело во всех классах. В Ковентри в 1323 г. некоторые горожане, озлобленные настоятелем Ковентри, протеже Деспенсеров, наняли местного волшебника Джона из Ноттингема, чтобы он убил короля, Деспенсеров и настоятеля. Их попытка не удалась, но она весьма показательна.

Недовольство быстро распространялось. Особенно чувствовалось оно в Лондоне, где казначею Уолтеру Стейплдону, епископу Экзетерскому, стащив его с лошади около собора Св. Павла, отрубили голову мясницким ножом. В сентябре 1326 г. Изабелла, жена Эдуарда, возвращаясь из поездки во Францию в сопровождении своего любовника Роджера Мортимера (который недавно сбежал из Тауэра, отравив тюремщиков), высадилась в Суффолке, и так велика была нелюбовь к королю, что войска графства и бароны, которые должны были ей противостоять, бросились к ней в объятия.

Отчаявшись и прозрев, Эдуард бежал с Деспенсерами в Уэльс, но старшего Деспенсера поймали в Бристоле и быстро казнили. Король и младший Деспенсер сели на корабль в Чепстоу, но встречные ветры прибили их к берегу в Гламоргане, где брат Ланкастера, Генри, взял их обоих в плен. Так Эдуард расстался со своим любимым фаворитом. По иронии судьбы одним из его последних поступков был приказ подарить Хью свой экземпляр романа о Тристане и Изольде, «самый знаменитый из всех рассказов о страстной и обречённой любви».

После ареста Деспенсер отказался от еды и питья. Около Херефорда его сняли с лошади, раздели и надели на него доспехи наизнанку. На голову ему надели венок из крапивы. На коже у него нацарапали библейские выражения, осуждающие высокомерие и зло. Под звуки фанфар и крики толпы его протащили на четырёх лошадях и повесили на виселице высотой в 50 футов. Он был ещё жив, когда у него отрезали половые органы и сожгли их у него перед глазами — мрачное напоминание о его противоестественных отношениях с королём. Позже голова его была выставлена на Лондонском мосту, а части расчетвертованного тела посланы в четыре других города.

Сам Эдуард был отправлен в замок Кенильворт. В этой разрушительной катастрофе всех его надежд и привязанностей Эдуард вёл себя как запутавшийся, сломленный человек. Если он не отречётся, — сказали ему, — народ откажется от своих клятв верности и преданности ему. Это были пустые слова. На самом деле это уже было сделано. Когда он встретился с епископом Херефорда, он упал на землю в глубоком обмороке. Его увезли в замок Беркли в Глостершире, где по всей вероятности, зверски убили. Говорили, что в зад ему вставили раскалённый паяльник, символический поступок, если он действительно имел место, относительно его противоестественного образа жизни. Существует недостоверный рассказ, с более счастливым концом, переданный генуэзским священником Мануелем Фиески. По этой версии королю удалось бежать из замка сначала в Ирландию, а потом во Францию, но это представляется крайне неправдоподобным.

Короля похоронили в Аббатстве Св. Петра в Глостере, где, как это раньше случилось с гробницей его ненавистного соперника Ланкастера в соборе Св. Павла, его гробница стала центром мелкого культа. Сердце короля было вынуто, помещено в серебряную урну и погребено рядом с королевой во францисканской церкви в Ньюгейте в Лондоне, когда она умерла через 20 лет в 1358 г. По воле тонкой исторической иронии она была погребена в своём свадебном платье.

Эдуард II наверняка не был ни безумцем, ни дегенератом, просто сложности его личной жизни нашли публичное выражение. Если бы мы искали личные причины для его попыток расширить полномочия короны и утвердить королевскую власть, мы с достаточными основаниями нашли бы их корни в его несчастливом детстве и в желании отомстить врагам, убившим его близкого друга. Он жаждал любви, но по большому счёту, похоже, был неспособен ни разбудить её, ни дать. Замкнутый и неуверенный, в критических ситуациях он терял самообладание. Жизнь его была трагична, а личность по-своему интересна, так как похоже, что какая-то ненормальность в нём была, но было бы слишком грубо пытаться найти её причину, какой бы она ни была загадочной, в психической болезни.

Ричард II стал королём Англии после своего дедушки, Эдуарда III, в 1377 г. Как и царствование его прадеда, Эдуарда II, которого он обожал и причисления которого к лику святых безуспешно добивался, его правление отличалось вспышками яростной гражданской войны и закончилось его низложением и убийством. Едва ли можно сомневаться, что в последние годы его правления суждения его были странными и неуравновешенными и что характер у него сильно изменился. Он всё больше замыкался в себе, и его связь с реальностью, казалось, ослабела. Его современный биограф, А.Б. Стил, считает, что Ричард был жертвой психической болезни, шизофрении, и что этим объясняются те загадочные решения, которые он принимал, и та катастрофическая политика, которую он проводил, с её фатальным завершением. На последних стадиях болезни, пишет А.Б. Стил, «королевская власть всё разрасталась, пока она не поглотила весь мир, и глядя вокруг себя, Ричард не видел ничего, кроме отражения своей царственной персоны, населённого мелькающими тенями, движениями которых нужно было управлять одним взглядом». В конце, по мнению Стила, он был «бормочущим невротиком, быстро погружающимся в состояние острой меланхолии».

Каковы основания для вынесения такого приговора? Вероятно ли, что приговор верен? А если он неприемлем, существует ли альтернативное объяснение? Разумеется, как это было и с другими наследными принцами, воспитание повлияло на развитие его характера. Ему не было одиннадцати, когда он стал королём. Его дед, Эдуард III, был великим воином, славу которого не могут затмить даже старческие причуды последних лет его жизни. Его отец, Чёрный Принц, который умер за год до его воцарения, высоко славился как рыцарь и воин. Должно быть, его образ постоянно и даже надоедливо преподносился его маленькому сыну. Но казалось, у Ричарда не было никакого желания следовать примеру отца. Хотя он, как и следовало, хвалил рыцарские подвиги, как и Эдуарду II, ему не нравилась военная атмосфера двора, где война, турниры и военные игры превалировали надо всем остальным. Он был в основном маменькиным сынком, ибо был безгранично привязан к матери, красавице-вдове принцессе Уэльской.

Значит, далеко не соответствуя установленному образцу молодого принца-воина, Ричард II, как и Эдуард II до него, был молодым человеком с эстетическими, а не военными пристрастиями. Его наставник сэр Саймон Берли, ему сочувствовал, и, вероятно, ему он обязан своими представлениями о королевской власти, которым суждено было сыграть такую важную роль в его жизни и которые определили его отношение к вельможам. У него никогда не было никаких сомнений относительно его королевских полномочий. В его мозгу сформировалась полумистическая концепция божественного права, которой он придерживался до самого конца.

Он был эгоцентричен до нарциссизма. Он одевался изысканно и тщательно, очень заботился о своей внешности и причёске. На портретах он представлен элегантным красавцем, высотой немного ниже шести футов, с густыми тёмно-жёлтыми волосами на голове. Он регулярно принимал ванну, что в те времена было редкостью, и изобрёл носовой платок.

Он, вероятно, был самым культурным королём своей династии. Его библиотека даёт возможность предположить, что он читал книги, а также слушал, как ему читали. Он был покровителем художников, артистов и писателей, обожал экзотические и утончённые блюда, как показывает дворцовая кулинарная книга с изысканными рецептами, описанием специй и других тонких ингредиентов.

Страстный и чувствительный, он мог временами быть изобретательным и расчётливым, и, как многие члены его семьи, был подвержен припадкам ярости, но он был великодушен к друзьям. Он любил свою мать и стал исключительно преданным мужем своей жене, Анне Богемской. Её смерть была тяжким ударом, от которого, похоже, он полностью не оправился. Он велел разрушить дворец, в котором она умерла. И всё-таки он не был лишён бисексуальности. Его интимным другом был пресловутый Роберт де Вер, которого он возвысил до могущественной власти и влияния, и после смерти Роберта его никто не заменил. Когда тело Роберта привезли обратно после трёх лет ссылки, чтобы похоронить, Ричард приказал открыть крышку гроба, чтобы ещё раз посмотреть на лицо человека, которого он любил, и коснуться его руки.

Таков был молодой человек, на которого в таком раннем возрасте свалилось бремя королевской власти: преданный своей матери, благоговеющий перед памятью отца, но по природе не воитель, и выращенный в неприглядной, если не сказать затхлой, атмосфере двора, пронизанной раздорами и подозрениями. Там господствовали его дядья, братья отца, богатые, великолепные, политически честолюбивые и цепкие мужчины, поддерживаемые группами рыцарей у них на содержании: Джон Гант, герцог Ланкастерский, который фактически стал регентом, Эдмунд Лэнгли, граф Кембриджский, впоследствии герцог Йоркский, Томас Вудсток, граф Бекингемский, позже герцог Глостерский — выводок дядюшек, которых Ричард не выносил. Юному и бессильному мальчику-королю королевское хозяйство временами должно было казаться клеткой, из которой его не выпускали, тогда как вельможи глазели друг на друга с недоверием, в поисках случая понатаскать перьев в свои собственные гнёзда, пользуясь покровительством и властью. Такой впечатлительной душе, как у него, нелегко было противостоять двусмысленностям и интригам придворной жизни. Желание освободиться от этих оков рано проявилось в его жизни.

Действительно, однажды, юным мальчиком, он проявил характер. Во время крестьянского бунта, восстания, вызванного плохо продуманным введением подушного налога, и после того, как мятежники дали волю своему гневу, Ричард настоял лично на том, что он сам вступит в переговоры с восставшими. Его мужество оправдалось. Ричард сказал восставшим из Кента после того, как их предводитель Уот Тайлер был убит, что отныне он будет их вождём. Конечно, это был бессмысленный поступок, но такова была харизма королевского звания, что крестьяне поверили тому, что им говорил король, и вскоре разошлись и встретили свою жестокую судьбу, когда законные силы восстановились.

Должно быть, для Ричарда это был драматический момент. На самом деле крестьяне были ему безразличны, и обещания, данные им, вскоре были забыты. Но четырнадцатилетний мальчик оказался центром внимания. Он показал, что, как и отец, он был настоящим рыцарем. Он завоевал признание не на поле битвы в далёкой Франции, но в своей собственной столице. И как? По королевской воле он хотя бы на день стал королём не только на словах, но и на деле.

Скоро на него снова надели узду и приковали к вельможам; но пока его грозный дядя, Джон Гант, пытался продвинуть свои претензии на престол в далёкой Кастилии, Ричард сколачивал свою собственную группировку. Он нашёл близкого друга, которому мог доверять, Роберта де Вера, девятого графа Оксфордского, человека, состояние которого, однако, не было пропорционально его древнему происхождению. Ричард поддался его эксцентричным, довольно ярким чарам, осыпал его милостями и, возможно, скоро стал его любовником. Его сделали маркизом (первый титул такого рода) и герцогом Ирландским. К несчастью, де Вер был невежествен и высокомерен. Вельмож оскорбил социальный мезальянс, каким явился его брак с одной из фрейлин королевы, Агнессой Лонсекрон. Восставшие вельможи, «апеллянты», как их стали называть, призвали своих сторонников к оружию и у Рэдкот-Бриджа у Темзы около Оксфорда разбили королевские войска.

Ричард испытал страшное унижение. Де Вер был в ссылке; другие его министры или были законным образом убиты, или бежали за границу. Он обнаружил, что он в изоляции, а права его жестоко урезаны. Психологически результат этого поражения, должно быть, был губителен. Если попытка утвердить свои королевские полномочия так катастрофически провалилась, то этот опыт заставил его ещё решительнее искать способы отмщения своим врагам. И действительно, правление баронов оказалось ещё менее разумным, чем его собственное. Ричард воспользовался междоусобной борьбой различных группировок среди вельмож и посредством манипуляций и покровительства начал создавать свою собственную партию и вооружённые силы из людей, верных короне, причём их верность королю символизировала эмблема с белым оленем, личная эмблема Ричарда, которую они носили.

Фортуна повернулась к королю, но что он сможет воспользоваться победой, было сомнительно. Разум его всё больше и больше концентрировался на дальнейшем расширении королевской власти и на освящении королевского сана. Его противники была разжалованы, частью казнены, частью отправлены в заключение или в ссылку. Как и Эдуард II, он понял, что сильный король должен быть богат и платежеспособен, и свободно пользовался незаконными и необычными методами пополнения королевской казны; но он мало делал для того, чтобы завоевать народную любовь, и много, чтобы ещё отдалить вельмож. Шизофреническим решением на турнире в Ковентри он изгнал своего двоюродного брата, сына и наследника Ганта, Генри Болингброка, а также своего соперника, когда-то друга, могущественного вельможу Томаса Моубрея, герцога Норфолкского.

Казалось, разум его всё больше и больше мутился, искажённый унижениями, которым ему приходилось подвергаться, в сторону преувеличенного представления о королевском звании, откуда легко было сдвинуться в царство фантазии. Он говорил о том, что законы у него в сердце. Создавая яркий образ короля, Шекспир с определённой долей справедливости заставил его воскликнуть:

Не смыть всем водам яростного моря

Святой елей с монаршего чела.

(Перевод Мих. Донского)

Бывало, что он сидел на троне с короной на голове, а его двор стоял вокруг него час за часом, и тишина нарушалась только тогда, когда король кивал, и шуршала одежда, когда придворные становились на колени. Даже при условии, что он делал то, что часто делали короли его времени, церемония наводила жуткое впечатление чего-то показного. Он тешился мыслью, трудно сказать, насколько серьёзно, о том, чтобы стать императором Священной Римской империи. Смерть жены, Анны Богемской, которую он преданно любил, повергла его в глубокое уныние. «После её смерти, — замечает Стил, — его неврозы быстро усугублялись, и внешний мир всё больше и больше оставался чисто механическим отражением и расширением его собственной любимой мечты… священная тайна и нерушимая природа королевской власти». Его невротические фантазии оказались ему ближе всего.

С того момента, как сын Ганта, Генри Болингброк, высадился в Рэвенспере в начале июля 1399 г., дело Ричарда было проиграно. Так же как рекруты графства и вельможи стеклись под знамёна королевы Изабеллы семьдесят два года назад, так история повторилась снова. Болингброк заявлял, что он прибыл только для того, чтобы отобрать имения своего отца, которые король несправедливо у него отнял, но действительным призом была корона. Ричард, вернувшись из похода в Ирландию, оказался без друзей и погрузился в безнадёжную меланхолию.

Восприятие своего королевского звания как божественного предначертания не помогало ему в его безвыходном положении, ибо оно не могло поддержать его или спасти от крепостных стен Лидса в Кенте или Помфрета в Йоркшире. И всё же он не мог легко отказаться от призрака власти, который завораживал его столько лет. Он ещё скажет главному судье сэру Уильяму Тернингу, что на земле нет силы, которая может отнять у него божественную власть, которой он был наделён при коронации.

Когда Адам из Аска увидел его 21 сентября 1399 г., он нашёл его «очень мрачным». Ричард рассказывал ему о неблагодарной стране, которая предала стольких королей. Автор «Дьелакрской хроники» рассказывает, как Ричард положил свою корону на землю и передал свою власть Богу. В день св. Михаила он подчинился предъявленным ему требованиям, и неизвестно, насколько добровольно, ибо один рассказ передаёт, что в характерной вспышке гнева он угрожал «содрать живьём кожу кое с кого из этих людей». Но он передал кольцо с королевской печатью Генриху, и 30 сентября 1399 г. парламент, или вернее парламентское собрание приняло его отречение и утвердило претензии Генриха на трон.

Ричард скрылся в тень, в конце концов в замок Помфрет, где, по версии Адама из Аска, его тюремщик сэр Томас Суинфорд, уморил его голодом. Сент-Олбенская хроника, однако, утверждает, что Ричард сам уморил себя голодом, что очень правдоподобно, если учесть всю глубину его отчаяния. Когда позже его тело было эксгумировано, на нём не было следов смертельных ударов, которые сэр Пирс Экстон наносит ему в пьесе Шекспира. Он умер до февраля 1400 г., и тело привезли для торжественного погребения в Вестминстер; его посмертная маска показывает лицо, окрашенное печалью и преждевременной старостью, ибо Ричард умер, когда ему было тридцать четыре года.

Так был ли Ричард II психически неустойчив и сыграла ли эта неустойчивость роль в его падении? Фактически, очень мало доказательств в поддержку утверждения Стила, что он болел шизофренией. Если мы сравним Ричарда II с его современником, французским королём Карлом VI, который без сомнения был шизофреником, два случая совершенно различны. Если Ричарду отказывало чувство политической реальности, то мании у него не было, и личность его не была нарушена. Предполагали, что он страдал от сильного комплекса неполноценности, уходящего корнями в детство и усиленного унижениями, которые ему пришлось позже претерпеть. И всё же его представления о природе королевской власти нельзя толковать просто в терминах психологического невроза.

Наиболее вероятным представляется, что Ричард II страдал от средней, может, даже острой депрессии, которая временами граничила с маниакально-депрессивным психозом. Летописцы упоминают глубокую меланхолию, которая одолевала его на заключительных стадиях жизни. Она туманила его суждения и искажала его личные отношения; его окружение всё больше сужалось. Он мог восстановить самоуважение только всё больше и больше уходя в себя. В срок меньше трёх десятилетий он пережил серию личных неудач: испортившиеся отношения с дядей, Джоном Гантом, другими герцогами, казнь и ссылка его друзей и соратников, смерть королевы Анны, его возрастающее одиночество — и в конце концов его покинули все, кроме очень немногих сторонников. Он стал жертвой сравнительно глубокой депрессии, которую усугубили события последних лет его жизни. Ричард не был сумасшедшим, но суждения его стали неустойчивыми, и фантазия всё больше и больше вторгалась в его жизнь.

То, что казалось признаками надвигающегося безумия у Иоанна, Эдуарда II и Ричарда II, на самом деле было ярко выраженными особенностями личности, частично унаследованными, частично привитыми воспитанием, частично развившимися в результате пережитых стрессов. Отношения Иоанна с его отцом были натянутыми, так что любовь перешла в ненависть. Эдуард II боялся и не любил своего отца. Ричард II не мог не понимать, что сравнение с его воином-отцом, Чёрным Принцем, было не в его пользу. Их личные качества в сочетании с политикой, которую они пытались проводить, не могли не вызвать враждебности со стороны их более влиятельных подданных, что привело к свержению и убийству Эдуарда II и Ричарда II, чего Иоанн, возможно, избежал только потому, что успел умереть естественной смертью.

Более того, политика, которую все эти короли проводили, до некоторой степени была обусловлена их темпераментом и их личными, возможно, навязчивыми наклонностями. Вспыльчивость короля Иоанна и его подозрительный характер сыграли основную роль в ухудшении отношений с его баронами; враждебность Эдуарда II к его вельможам частично была окрашена тем, какое наказание они выбрали для его любовника Гавестона; характер Ричарда II также всё больше приводил его к столкновению со своими подданными.

И критические события, которые их сломили, не были чисто личными трагедиями. Они имели большое влияние на весь будущий ход английской истории. Памятником Иоанну была Великая Хартия, которую он принял так неохотно и которая стала, как бы её в то время ни толковали, краеугольным камнем английских свобод. Кризисы, приведшие к падению Эдуарда II и Ричарда II, оказались важными вехами в развитии английского парламента. Так, личные неприятности этих трёх королей приобрели общественное значение и отразились на всей английской истории.

Кажется вероятным, что ни Иоанн, ни Эдуард II, ни Ричард II не были, строго говоря, сумасшедшими, даже если в напряжённые моменты уравновешенность их психики можно было поставить под вопрос. Они были жертвами скорее невротического, чем психического расстройства. Однако, если считать Иоанна, Эдуарда II и Ричарда II сумасшедшими нет веских оснований, не может быть сомнений, что (по крайней мере в критический период его правления) их наследник в XV в. Генрих VI был безумен.

IV. Святой король

Возможно, у короля Генриха VI была врождённая предрасположенность к психической болезни, унаследованная от его дедушки, французского короля Карла VI, но именно моменты политического напряжения, которые он пережил за время своего царствования, в конце концов привели его к острому нервному срыву. История политической борьбы, кульминацией которой была война Алой и Белой розы, образует стержень шекспировских исторических драм, которые рассказывают о взлёте и падении династии Ланкастеров от восшествия Генриха IV до низложения Генриха VI. После низложения Ричарда II и его убийства, к которому Генрих IV, наверное, был причастен, последний правил как король до тех пор, пока болезнь в последние годы его царствования не сделала его отшельником, чьей физический и психический распад разжигал надежды и честолюбие его молодого, энергичного сына, будущего Генриха V.

Во время короткого правления Генриха V произошло покорение Франции. В результате триумфа Генриха слабоумный французский король Карл VI отдал ему право наследования французского престола и руку своей дочери Екатерины. Но Генрих умер молодым, оставив корону младенцу-сыну Генриху VI. За смертью короля последовал медленный, но верный период спада, приведя к конечному поражению во Франции, возрождению группировок и гражданской смуте в Англии и к низложению короля. Наверное, Шекспир в пьесах чересчур упрощает события, но, показывая, как наследие прошлого привело к расцвету анархии и кровопролитию в царствование Генриха VI, он определённо не очень ошибался.

Однако в ранние годы жизни Генриха не было признаков того, что его ожидало. После его рождения мать его отправилась во Францию, чтобы соединиться с мужем, оставив младенца на попечении одной из её фрейлин, Элизабет Раймен. Генриху ещё не было года, когда он принял две короны, английскую и французскую.

Естественно, малютка-король ничего не значил. Его отец на случай своей смерти предусматривал, что один его брат, Джон, герцог Бедфорд, станет регентом во Франции, а другой, младший, Хемфри, герцог Глостер, — регентом в Англии, но Королевский совет, который не хотел, чтобы в руках Глостера оказалось слишком много власти, объявил его только протектором и защитником Англии (и то только тогда, когда Бедфорда не было в королевстве). Пока Генрих не достиг совершеннолетия, именно Королевскому совету надлежало быть основным орудием управления и сглаживать бесконечные разногласия, которые возникали между внучатым дядей короля, богатым и влиятельным церковником Генри Бофортом, епископом Уинчестерским (сыном Ганта от его любовницы, а потом жены, Кэтрин Суинфорд), и честолюбивым и необузданным Глостером.

Вряд ли юный король что-нибудь понимал в этих делах, но ему приходилось сталкиваться с королевскими обязанностями с раннего возраста. Когда ему было только три года, его привезли из Виндзора, 13 ноября 1423 года, чтобы, по словам спикера Палаты Общин, его подданные могли видеть «вашу высокую и королевскую особу на вашем законном месте в вашем парламенте, к кому мы по праву должны прибегать, чтобы всякое зло исправлялось». В Стейнсе маленький ребёнок поднял тарарам, «кричал и плакал, прыгал и не хотел ехать дальше», но в следующую среду 18 ноября он был представлен парламенту и выслушал преданное обращение. Должно быть, такие вещи мало что для него значили, но кто знает, какой отпечаток могли такие события оставить на подсознательном уровне? Ему было четыре года, когда он присутствовал на службе в соборе Св. Павла, и он ехал верхом от Чипсайда до Кеннингтона.

В восемь лет ему пришлось выдержать длинную, утомительную, хотя и роскошную церемонию своей коронации в Вестминстерском аббатстве; и в декабре 1431 г., когда ему только что исполнилось десять лет, его дядя кардинал Бофорт короновал его королём Франции. В самом начале жизни его познакомили с ответственностью его положения. И должно быть, он рано понял, какие опасности в нём таились, наблюдая междоусобное соперничество и интриги своих собственных царственных родственников и их вассалов. Он сам был центром жестокой борьбы между своими двумя дядьями, Хемфри Глостером и кардиналом Бофортом, так как они оба хотели иметь непосредственное влияние на короля. Когда в 1425 г. Глостер ненадолго взял верх над кардиналом, Генрих сопровождал своего дядю в торжественной поездке по Лондону.

Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он достиг совершеннолетия. Трудно проникнуть за поверхность официального портрета Генриха VI. Пропаганда Тюдоров, особенно сусальные сообщения Джона Блэкмана, создали портрет невинного, высоконравственного монарха с добрыми намерениями, жертвы политической вражды, будущего святого. На самом деле он был осторожным, даже решительным молодым человеком, который сделал какую-то попытку утвердить свой авторитет в качестве короля, ибо в долгие годы его несовершеннолетия власть принадлежала Королевскому совету; но его политическим представлениям не хватало осознания реальности. Он не понимал природы серьёзных проблем, стоящих перед страной, и стал орудием политической группировки, руководимой Бофортами.

Ситуация, с которой столкнулся Генрих VI, становилась всё более и более угнетающей. Английские владения во Франции (номинально подчиняющиеся Англии) начали быстро теряться; за десять лет с небольшим произошло такое катастрофическое отступление, что во владениях Англии остались только порт и оптовый рынок в Кале. Английский парламент критиковал королевское правительство за неумелое ведение войны, но не проголосовал за достаточное количество денег для неё. Финансовые поборы, вызванные угрозой банкротства, привели к возрастанию волны недовольства. Росла преступность и угасало правосудие, отправляемое крупными аристократами и землевладельцами, которые считались ответственными за подавление беспорядков. К 1450 г. королевское правительство находилось в тяжёлом параличе.

Генрих не мог избежать ответственности за эти беды. Чем больше усилий он прилагал, чтобы справиться с проблемой, стоящей перед страной, тем глубже погружался в болото безвыходности. Он отдал слишком много власти бездарному клану Бофортов, номинальной главой которого был Джон, герцог Сомерсет, но действительным лидером был Уильям де ла Пол, герцог Суффолк. Существовала и оппозиционная партия, из вельмож, руководимых Ричардом, герцогом Йоркским, кто с большими основаниями мог бы претендовать на престол, чем бесхребетный король. Итак, государственный корабль раскачивался, продираясь сквозь бурное море под руководством неумелого рулевого. Королевство быстро погружалось в хаос. Главный советник Генриха, Суффолк, был отстранён от должности, изгнан и обезглавлен, когда он пытался покинуть страну. Два епископа, Адам Молейн из Чичестера и Уильям Эйскоф из Солсбери, были убиты. Поднялось вооружённое восстание под предводительством Джека Кэда, требовавшее реформ. Многие считали Генриха ответственным за плохое управление королевством. Томас Карвер, заместитель настоятеля в Рединге, был заключён в тюрьму, потому что усомнился в способности короля править. Начальник Гилдфордской тюрьмы сказал, что короля надо повесить, а его жену утопить. Голландец, живущий в Эли, дал своим бойцовским петухам клички — Генрих Английский и Филипп Бургундский, и был очень доволен, когда победил последний.

И особенно люди начали сомневаться в умственных способностях Генриха. Король был, как сказал аббат Уитхемпстед из Сент-Олбенса, «слабоумен в государственных делах». Лондонский суконщик уверял, что Генрих «не такая особа, как его благородные предки, и внешность у него некрасивая, и лицо непонятное, и он не так крепок умом, как были другие короли». Голландец прямо сказал, что Генрих выглядит как ребёнок, и было бы более подходящим изображать на монетах его королевства не корабль, а овцу. Земледелец из Клея в Норфолке назвал короля дураком. В 1450 г. два простых гражданина из Брайтлинга в Суссексе заявили, что «король настоящий дурак, ему стоит часто брать в руки палочку с птичкой на конце и играть с нею как шуту», и что нужно другому человеку поручить управление страной, говоря, что король не тот человек, который может управлять страной. За восемь лет до этого Йемен из Фарнингема в Кенте был осуждён, но просил у короля помилования, за заявление, что «король помешанный, как был и его отец», возможно имея в виду дедушку Генриха, Карла VI.

Такие замечания отражали общее мнение, и вдвойне интересны неоднократным предположением, что у короля помутился разум. Возможно, срыв в 1453 г. не был таким громом среди ясного неба, как это преподносилось.

При растущем недовольстве, военном поражении и угрозе разорения, должно быть, тяготы управления начали сказываться на впечатлительном разуме Генриха. В некотором смысле он пытался убежать от головоломок управления, занимаясь тем, что ему нравилось. Ему удалось осуществить своё страстное желание — оставить для потомства непреходящую память, основав колледжи в Итоне и Кембридже, которые своей конструкцией затмили даже великолепные более ранние здания Уинчестера и Нового Колледжа, построенные Уильямом из Уайкхема. Однако чтение и молитва, так же как и более заметные проявления благочестия, были лишь временным средством отхода от реальностей и тягот общественной жизни.

Ничто не могло затушевать гнетущих итогов его правления — или прекратить распри между его вельможами. Восстание Кэда было подавлено, но французы громили английские армии. Жена Генриха, Маргарита Анжуйская, была беременна, но перспектива рождения наследника поднимала новые проблемы, так как оно лишило бы очевидного наследника, Ричарда, герцога Йоркского, всех претензий на трон.

Генрих находился под возрастающим напряжением. Он не был сильным человеком, и повлиять на него было легко. Должно быть, он даже слишком хорошо понимал свою неспособность решить проблемы, стоящие перед его правительством, и заставить замолчать всё более громкий хор жалоб. Не выдержав перенапряжения, равновесие его психики, предрасположенной к нервному расстройству по генетическим и органическим причинам, нарушилось, и он погрузился в состояние глубокого уныния и депрессивного психоза.

Это произошло летом 1453 г. Очевидно, он был ещё достаточно здоров, чтобы принять почтительный поцелуй от сэра Уильяма Стертона 7 августа в королевском охотничьем домике в Кларендоне, около Солсбери. Затем опустилась тьма. Начало его болезни было отмечено «бешенством» или «внезапным и неожиданным ужасом», но вскоре он погрузился в состояние пассивного помешательства. «Он лишился ума и разума». У него не было «ни здравого смысла, ни способности рассуждать», и он был совершенно равнодушен к тому, что происходило вокруг, и по своей воле он не хотел ни умываться, ни одеваться.

Естественно, как и в остальных случаях, разнёсся слух, что его околдовали. Преступник, который изменил свои показания, сообщил, что группа бристольских купцов прибегла к колдовству 12 июля 1453 г., чтобы уничтожить короля. Другой заявил, что по наущению лорда Кобема (который сам находился в тюрьме) был околдован плащ, принадлежащий королю.

Королевские врачи начали применять серии рецептов, снадобий, слабительных, полосканий, ванн, пластырей и кровопусканий, но пациент не реагировал. Эдуард, сын и наследник Генриха, родился 31 октября 1453 г., но отец остался безразличным. «Когда принца привезли в Виндзор, — писал Джон Стоудли 19 января 1454 г., — герцог Бекингемский взял его на руки и поднёс к королю благочестивым образом, умоляя короля благословить его; и король никаким образом не ответил. Тем не менее герцог с принцем остался около короля; и когда он не смог получить никакого ответа, вошла королева, и взяла принца на руки и поднесла его так же, как и герцог; но все их старания были напрасны, и они удалились оттуда, не получив ни ответа, ни отклика, кроме того, что один раз он взглянул на принца и снова опустил глаза, не двинувшись».

Физически и морально Генрих оставался неподвижным, как застывшая статуя.

Случившись в то время, когда англичан выгоняли из Франции, а вельможи опасно враждовали, болезнь короля породила политический кризис. 27 марта 1454 г. Ричард, герцог Йоркский, был провозглашён защитником и покровителем королевства. Рождение принца Эдуарда лишило его немедленной надежды на трон, но в тот момент он принял эту ситуацию как полагалось. Смерть канцлера, архиепископа Кемпа, 22 марта 1454 г. поставила перед правительством серьёзную проблему, так как только сам король должен был утверждать назначения канцлера и архиепископа Кентерберийского. Более того, смерть Кемпа сделала недействительной большую государственную печать.

Следовательно, нужно было срочно уговорить Генриха действовать. Несмотря на состояние короля, министры сделали усилие проникнуть за тёмную пелену его разума. Делегация лордов светских и духовных приехала в Виндзор на Благовещение в 1454 г. После того, как король отобедал, к нему обратился епископ Честерский и попросил назначить нового канцлера и архиепископа, но король не реагировал. После неловкой паузы епископ Винчестерский объявил, что делегаты пойдут пообедают и вернутся позже, в надежде, что позже Генрих им ответит. Но когда они вернулись в зал для аудиенций, Генрих так же молчал. Он встал и пошёл в свою спальню. «Они не добились ни ответа, ни знака, ни слова; и поэтому с печалью в сердцах они удалились». Казалось, Генрих лишился памяти, ему трудно было двигаться без посторонней помощи, и за ним постоянно должны были наблюдать придворные и пажи.

Королевские доктора не знали, что делать. Совет назначил медицинскую комиссию, которая сделала, что смогла. Список средств лечения включал лекарственные кашки, настойки, сиропы, лекарства на меду, мази, слабительные, клизмы и свечи, бритьё головы и очищение головы (основанное на вере, что продукты распада мозга можно удалить скальпированием), полоскания для удаления катаральной жидкости, припарки и кровопускание. Врачи действовали в соответствии с тогдашней теорией жидкостей, чтобы избавить мозг от его чёрной жёлчи и восстановить равновесие жидкостей.

Невозможно узнать, помогло ли какое-нибудь лечение, но король медленно начал проявлять признаки возвращения к нормальному состоянию. Очевидно, он был достаточно здоров, чтобы получить почтительный поцелуй от нового архиепископа Кентерберийского и вручить ему его крест 22 августа 1454 г. 27 декабря он приказал лорду, ведающему раздачей милостыни, взять лошадь и поехать в Кентербери, а секретарю поехать в Вестминстер и раздать благодарственные пожертвования у мощей Фомы Бекета (в Кентербери) и короля Эдуарда Исповедника (в Вестминстере).

Когда через три дня Генриху сказали, как зовут его сына, которому было четырнадцать месяцев, он спросил об именах крёстных родителей. Ему сказали, что это были архиепископ Кемп, который умер, и герцог Сомерсет. Хотя король уже назначил в апреле преемника Кемпа, он сказал, что не знал, что Кемп умер. Эдуард Клер писал Джону Пастону: «Король здоров и был здоров с Рождества и дня св. Иоанна, когда он приказал своему раздатчику милостыни поехать в Кентербери с пожертвованием. И в понедельник днём к нему пришла королева и принесла с собой милорда принца, и он спросил, как принца зовут, и королева сказала, что Эдуард; и тогда он поднял руки и возблагодарил за это Бога. И он сказал, что до сих пор ничего не знал, и не имел понятия, что ему говорили, и где он был, пока он до этих пор был болен. И он спросил, кто были крёстные отцы… и она ему сказала, что кардинал (Кемп) умер, и он сказал, что он раньше об этом не знал… И милорд Винчестерский и милорд св. Иоанна (монастыря) были с ним утром после двенадцатого дня и он разговаривал радостно. И он сказал, что сейчас он живёт в любви ко всему миру, и он хотел бы, чтобы и все лорды жили так же. И теперь он превозносит молитвы Пресвятой Деве утром и вечером, и слушает мессу как нужно».

К первым месяцам 1455 г. к королю, по-видимому, вернулись и здоровье, и память. К герцогу Сомерсету вернулась милость, а герцог Йоркский вернулся на задворки власти. И всё же можно усомниться, что выздоровление Генриха было настолько полным. Когда в июне 1455 г. Гилберт Каймер, к тому времени настоятель собора в Солсбери, был вызван в Виндзор, это было «потому что, как вы хорошо знаете, нас опять занимает и мучит болезнь и неустойчивость». 15 июля было приказано выдать хирургам особую плату «за то, что они сделали для короля: за разные великие труды и усердия и за сами действия касательно персоны господина короля». Какие же действия выполнили хирурги? Кажется весьма вероятным, что они сделали надрез на голове короля, чтобы снять давление на мозг. А когда они это сделали, в 1454 или в 1455 г.?

Был или нет у Генриха рецидив, но король присутствовал на заседании парламента 9 июля 1455 г. И всё же Джон Грешем писал несколько загадочно Джону Пастону, что «здесь столько слухов. Что это значит, я не знаю. На всё воля Божья. Некоторые люди боятся, что он снова болен». Очень может быть, что в этих слухах была доля правды, ибо в ноябре герцог Йоркский был снова назначен протектором, а Генриха не было в парламенте: «по некоторым справедливым и разумным причинам мы лично присутствовать не можем». Все эти несколько туманные ссылки на болезнь короля вместе с отсутствием королевской подписи на официальных документах между 12 декабря и 2 марта 1456 г. предполагают, что есть веские основания думать, что у Генриха был рецидив психической болезни.

Какова же была природа психической болезни, которая вывела короля из строя почти на два года? Можно не сомневаться, что она была вызвана стрессом, его неспособностью решить проблемы, преследующие его правительство, и поражением английского оружия во Франции. Похоже, что плохие новости из Франции были последней каплей. Мы видели, что после первоначального возбуждения Генрих погрузился в состояние полного помрачения, полного безразличия к своим собственным нуждам, к нуждам своей семьи или страны. Когда он выздоровел, он о своей болезни ничего не помнил; к счастью, амнезия вычеркнула всё, что произошло. Болезнь, от которой он страдал, почти наверняка была или кататонической шизофренией, или маниакально-депрессивным ступором. Генрих был внуком французского короля Карла VI, который определённо был шизофреником. Так как шизофрения часто наследуется, нельзя сбрасывать со счетов возможность, что именно это было источником психической болезни Генриха VI. Но кажется более вероятным, что Генрих был жертвой маниакально-депрессивного ступора, а не кататонической шизофрении. Не было признаков буйства, кроме как, возможно, в самом начале болезни, не было галлюцинаций и паранойи, так очевидных у его деда, и тогда как его умственные способности, может, остались постоянно затронутыми, его выздоровление было относительно быстрым.

И всё же в оставшиеся годы его правления «помешательство» короля было существенной составляющей в правлении, несмотря на очевидное выздоровление. Психическое расстройство, которое одолело его в 1453–1455 гг., осталось при нём. После 1455 г. правительство Генриха всё больше и больше влезало в долги и оказалось совершенно неспособным обеспечить соблюдение справедливости, закона или порядка. У короля не было воли или способности подавить или взять под контроль междоусобные стычки между вельможами, которые быстро переросли в кровавую гражданскую войну, так называемую войну Алой и Белой розы. Когда королевская армия была разбита войсками Йорка, Генрих бежал через границу в Шотландию, тогда как Эдуард, ныне герцог Йоркский, так как его отец Ричард был убит в битве при Векфилде (Уэйкфилде), предъявил права на престол и был коронован как Эдуард IV.

Потрёпанный ланкастерский король был схвачен и помещён в лондонский Тауэр. В конце сентября 1470 г. произошло (ненадолго) возвращение Ланкастеров, осуществлённое графом Уориком, «создателем королей», но для Генриха эта была бессмысленная загадка. Его вытолкнули в торжествующую процессию, но он выглядел «не так великолепно одетым и не таким ухоженным, как полагалось такой царственной особе». С провалом так называемой реставрации он вернулся в Тауэр. 4 мая 1471 г. остатки ланкастерских сил были разбиты у Тьюксбери, и его наследник, принц Эдуард, был сбит с лошади и убит, когда он бежал с поля битвы. Его смерть решила судьбу его отца. Того тоже убили. Когда его останки были эксгумированы в 1911 г., волосы на черепе, испачканные кровью, показали, что он умер насильственной смертью.

Произошло странное продолжение после того, как Ланкастер Генрих VII, внук его матери, победил. Генрих VI был похоронен в Чертсейском аббатстве, а затем перенесён в Виндзор Ричардом III. Генрих VII пытался перенести его прах в Вестминстерское аббатство и уговаривал папу канонизировать его. Хотя не удалось ни то ни другое, Генрих стал центром неофициального культа, ибо страдальцы стекались к его гробнице в Виндзор за помощью; сохранился перечень 172 чудес из почти 500, приписываемых его молитвам. Однажды даже Генрих VIII, в июне 1529 г., возложил приношение на его алтарь.

И всё же претензии на святость короля в основном покоятся на мифе. Он определённо был не жестоким и не мстительным, и даже по-своему благочестивым. Но у него была семейная психическая болезнь, которая сделала его негодным правителем в трудные времена. Нервное перенапряжение было таким, что он скрывался в 1453–1454 и, возможно, снова в 1455–1456 гг., и болезнь его совпадала с острыми политическими кризисами. Даже когда он был здоров, он был бесполезным королём. «Периодическая борьба, общеизвестная под названием войны Алой и Белой розы, — подводит итог его правлению недавний биограф, — возникла из вопиюще неумелого правления и устройства государственных дел дома и за рубежом со стороны Генриха VI, во времена которого зародились и оформились аристократические разногласия и стычки… Он был и неумелым, и пристрастным королём… В 1461 г. Генрих, наконец, был низложен, в основном из-за своих собственных неудач». И всё же наверняка эти неудачи коренились в разуме, который дал сбой в самый критический период его правления из-за психической болезни, в которой его нельзя винить.

V. Счастливые семьи

Независимо от того, был ли Генрих VI обязан своей психической болезнью своему деду, французскому королю Карлу VI, не поддаётся сомнению, что Карл на протяжении более тридцати лет был жертвой жестоких приступов безумия, что имело самые ужасные последствия для его народа. Симптомы его болезни дают основания предполагать, что Карл болел шизофренией, которая во время самых острых приступов вызывала галлюцинации и даже буйные поступки. Хотя промежутки между предполагаемым выздоровлением и возвратом болезни всё уменьшались, бывали периоды, когда король казался достаточно здравым, чтобы принимать бразды правления. Но были также периоды различной длительности, когда его болезнь не давала ему возможности ответственно править или хотя бы совершать необходимые для правителя поступки. Не может быть также сомнений, что даже в сравнительно нормальные периоды разум короля всё же был травмирован течением болезни.

Результаты болезни Карла VI были широки и длительны. Она исказила его личность. Она имела серьёзные последствия для королевской семьи, уже яростно раздираемой эгоистическими амбициями и ожесточённым соперничеством её ведущих членов. Франция, которой нужно было сильное, твёрдое правление, была подкошена и обескровлена междоусобным соперничеством высоких принцев и терпела всё новые опустошения от рук английских войск под предводительством Генриха V. Если воздействие от сравнительно короткой болезни Генриха VI на политическую борьбу в Англии было исключительно важно, то последствия периодов помешательства Карла VI оказались ещё более катастрофическими для его страны.

Карл VI взошёл в 1380 г. на престол страны, которая только что медленно приходила в себя от колоссального опустошения, учинённого вторгшимися английскими войсками и их беспощадными союзниками-наёмниками. Французская деревня была разграблена, французские города опустошены, а королевская казна пуста. Отец Карла VI, Карл V, прозванный «Мудрым», воспользовался промежутком в военных действиях во время правления английского короля Ричарда II, чтобы провести политику восстановления хозяйства и боеспособности. Некоторые его почитатели, особенно французская поэтесса Кристина Пизанская, считали Карла V воплощением христианской добродетели и мудрости. Ни Карл V, ни его отец, рыцарственная посредственность Иоанн II, ни его дед Филипп VI, энергичный, умный и умеренно удачливый король, не показывали никаких признаков психической болезни, хотя жена Филиппа VI, Жанна Бургундская, пользовалась дурной славой, «дьяволица, — так называл её Робер Артуа, — злобная хромая королева… которая вела себя как король и уничтожала тех, кто ей угрожал».

Жена Карла V, Жанна Бурбонская, пережила, однако, серьёзный нервный срыв 1373 г., потеряв «разум и память». Так как она только что родила седьмого ребёнка, возможно, что у неё просто была послеродовая депрессия, но в семье Бурбонов известны случаи психической неустойчивости. Её брат Людовик II Бурбон, например, был подвержен острой депрессии. В таком случае королева Жанна могла передать наследственную психическую болезнь, или по меньшей мере органическую предрасположенность к психическому расстройству, своему сыну, будущему Карлу VI. Её муж, который очень её любил, совершил паломничество, чтобы вымолить исцеление своей жене. Она и исцелилась, но через пять лет умерла от родовой инфекции.

Карлу VI не повезло в том, что он наследовал своему отцу мальчиком двенадцати лет, значит, как Ричард II и Генрих VI, он стал королём в слишком молодом возрасте. Неопытный, впечатлительный и мягкий, он стал скорее орудием в руках домочадцев, по крайней мере самых близких, а не их господином. Действительно, как и Ричард II, не имеющий опыта и ленивый, он, чего и следовало ожидать, передал реальную власть своим безжалостным августейшим дядьям: Людовику, герцогу Анжуйскому, Филиппу, герцогу Бургундскому, Иоанну, герцогу Беррийскому, великому покровителю артистов и любителю прекрасного, и своему кузену герцогу Бурбонскому. Хотя официально Карл достиг совершеннолетия в 1381 г., именно принцы крови контролировали правительство. Герцог Беррийский удовлетворился тем, что ограбил Лангедок; герцог Анжуйский был занят попытками получить Неаполитанское королевство. Герцогу Бургундскому приглянулось графство Фландрия и возможность создать полуавтономный апанаж (удел на содержании некоронованных членов королевской семьи).

Что касается Карла, то он был молодым человеком, любящим удовольствия, энергичным до острой маниакальности, ибо был страстным охотником и энтузиастом рыцарских поединков. На турнире, устроенном в честь двойной свадьбы сына и дочери герцога Бургундского, он участвовал в девяти поединках. Дошло до того, что его сильно осуждали за то, что он поехал на турнир сразу после того, как принял святое помазание на своей коронации. С другой стороны, он был добрый, щедрый и приветливый, так что в народе его прозвали «возлюбленный», любимчик, прозвище ироническое в свете его будущего, но оно осталось с ним до конца жизни.

Он был не только энергичен, но и сластолюбив. По словам монаха из Сен-Дени, его «плотские аппетиты» были сильны. Его дядья устроили то, что они считали дипломатически выгодным браком с Виттельсбахской принцессой Изабеллой, дочерью Стефана Щёголя, герцога Верхней Баварии-Ингольштадт, одного из самых могущественных германских государств; её дедом был миланский герцог Бернабо Висконти. Эмиссару Баварского герцога не понравилось, когда ему сказали, что невесту придётся осмотреть обнажённой, чтобы удостовериться, что она способна к деторождению, но свадьба состоялась. И действительно, увидев невесту, молодой король преисполнился такого энтузиазма, что распорядился ускорить приготовления к немедленной женитьбе, которая состоялась в Амьенском соборе 17 июля 1385 г. «И если, — замечает Фруассар, — они провели эту ночь вместе в восхитительном наслаждении, в это можно легко поверить».

В 1388 г. в правительстве произошли большие перемены, так как Королевский совет, раздражённый политикой, которую проводили королевские дядюшки, объявил, что король достаточно ответствен, чтобы взять правление на себя. Дядюшки, требующие компенсации за свои услуги, были отставлены. В реорганизованном совете было несколько человек с честными намерениями и административным талантом, эту группу назвали «мармосетами», они хотели возродить администрацию Карла V и вычистить коррупцию, которая расцвела при попустительстве дядюшек. Но фактически реальная власть просто перешла от одной группы к другой, к королеве Изабелле, жадной и эгоистичной женщине, намеренной обогатить себя и свою семью, а также младшего брата короля Людовика, герцога Туренского (позже Орлеанского), который, как потом ходили слухи, может быть, необоснованные, стал любовником королевы.

Казалось, король с удовольствием предоставлял правление своим советникам и погрузился в море удовольствий. Затем, в 1392 г., произошло событие, которое изменило всю его жизнь. Одним из любимых советников короля был коннетабль Франции, Оливье де Клиссон, чьим злейшим врагом был Иоанн IV, герцог Бретонский. Протеже Бретонского герцога, Пьер де Краон, который недавно был смещён со своего поста дворцового камергера, устроил заговор, чтобы убить Клиссона, сделав на него засаду по пути во дворец в Париже, куда он возвращался, отобедав с королём во дворце Сен-Поль. Клиссону удалось избежать рокового удара со стороны нападающих, и он, тяжело раненный, с трудом добрался до двери булочной, где его спасли.

Краон, который решил, что попытка удалась, бежал из города, добрался до Шартра, а оттуда на дружескую территорию герцога Бретонского. «Что за чертовщина, — сказал он герцогу, узнав, что Клиссон спасся. — Думаю, что сами черти из ада, к которым он принадлежит, охраняли его и вырвали его у меня из рук, ибо он получил шестьдесят ударов мечами и ножами, и я решил, что он и в самом деле умер».

Король был в страшном гневе и чрезвычайном возбуждении, когда услышал о том, что считал неспровоцированным нападением на своего верного слугу, и решил отомстить. Карл лишь недавно оправился от серьёзной болезни, которая сразила его в Амьене в прошлом апреле, когда он вёл мирные переговоры с англичанами. Мы не знаем, что эта была за болезнь, но она несомненно была серьёзной и, возможно, предваряла следующий приступ безумия. Летописец говорит, что это была «странная и невиданная до того болезнь», в ходе которой король слёг с высокой температурой, а позже у него выпали ногти и волосы. Это мог быть тиф, церебральная малярия, энцефалит или даже сифилитический менингит. Так как в то же самое время болели многие, включая герцога Беррийского, наиболее вероятным кажется, что это был тиф или энцефалит.

Король выздоравливал медленно и, может быть, выздоровел не вполне, когда на него обрушилось известие о попытке убийства коннетабля. Пролежав месяц в постели в Бове, Карл вернулся в Париж с намерением повести свою армию против герцога Бретонского, который укрыл Пьера де Краона. Королевские врачи возражали против похода по той причине, что у короля ещё случались периодические приступы лихорадки, часто он казался не совсем в себе, был чересчур взволнованным и говорил бессвязно. Последствия весенней болезни явно ещё не прошли, когда он вышел из Парижа во главе похода против Бретани 1 июля 1392 г.

Возможно, сама сила королевского гнева против Краона свидетельствует о глубокой неуравновешенности его разума, потому что все, кто помогал незадачливому заговорщику, подверглись суровому наказанию: его управляющий, два оруженосца и паж были казнены; каноник из Шартра, который дал ему приют, был приговорён к пожизненному заключению и лишён своего сана. То, что дяди считали поход нецелесообразным и неразумным, возможно, только подхлестнуло решимость Карла осуществить его.

Ясно, что король был болен, пока поход медленно продвигался к юго-западу. Врачи считали, что «у него жар, и ехать верхом он не может». Неутомимый летописец Мишель Пентуан, монах из Сен-Дени, который шёл с армией, сообщал, что король не похож на себя. Вот его слова: «как человек не в здравом уме произнося безумные слова, так же между ними делал жесты, неприличные для королевского достоинства», что на обычном английском языке значит, что Карл говорил чепуху и делал грубые жесты. Это заставляет предположить, что в результате предыдущей болезни король был в состоянии нервной подавленности даже перед тем случаем, который вызвал крах.

Это произошло в очень душный летний день, 5 августа 1392 г., когда король и его окружение приближались к границам Бретани. Карл, который выпил много вина, был одет в чёрный камзол из бархата, кирасу и шляпу из алого бархата, украшенную жемчугом. Хотя его брат и дяди сначала возражали против похода, они ехали с ним; король находился на некотором отдалении от других, потому что тропы, по которым ехали лошади, были очень пыльными.

Когда кавалькада находилась поблизости от Леманского леса, около колонии прокажённых, плохо одетый человек выступил из-за дерева и схватил уздечку королевской лошади с криком: «Не езжай дальше, благородный король! Поверни назад! Ты погиб!» «Не продвигайся дальше, благородный король, потому что тебя сейчас предадут», — это слова монаха из Сен-Дени. «Король, не скачи дальше, — написал Фруассар, узнав о случившемся от хозяина Куси, который сам это видел, — но возвращайся, ибо тебя предали». Королевская свита заставила бродягу выпустить уздечку, хотя, как ни удивительно, его не арестовали, возможно, потому что приняли за сумасшедшего. Но этот печальный голос судьбы, возвещавший об измене, эхом пронёсся по всему лесу. Этот случай явно глубоко встревожил короля.

Скоро произошло худшее, ибо когда кавалькада выехала из леса на жаркую открытую равнину, один из королевских пажей, полусонный из-за жары, уронил копьё короля, которое со звоном упало на шлем его товарища. Карл, встревоженный звуком, тотчас же обнажил меч и с криком: «Вперёд на предателей! Они хотят сдать меня врагу!» бросился на всех, кто был близко, убив четырёх или пятерых из своих собственных рыцарей, среди них знаменитого Гаскона, шевалье де Полиньяка.

— Боже мой! — воскликнул герцог Бургундский. — Король не в своём уме! Кто-нибудь, держите его!

Наконец Гийом Мартель подошёл сзади и схватил короля, тогда как другие отобрали у него меч, который сломался в схватке. Снятый с лошади, он молча лежал ничком на земле, дико вращая глазами из стороны в сторону. В конце концов свита положила его на телегу, запряжённую волами, и его отвезли обратно в Ле-Ман.

Два дня он был без сознания. Когда пришёл в сознание, сначала он говорил чушь и никого не узнавал. Все считали, что дело в колдовстве, хотя были и такие, кто говорил, что болезнь его — это Божья кара за то, что его правительство не сумело покончить с расколом, раздиравшим церковь, и за то, что народ его обложен тяжёлыми налогами. Монах из Сен-Дени, описывая немедленные последствия его срыва, говорит, что «те два дня, когда он был без сознания, он не двигался, тело его остыло, немного тепла оставалось только в груди, и сердце еле-еле билось».

Но постепенно, благодаря заботам его врача, де Арсиньи, казалось, королю стало лучше. Гийом де Арсиньи, девяноста двух лет, был человеком с огромным опытом и великолепным здравым смыслом, он сразу сообразил, что у Карла та же болезнь, которая была у его матери, Жанны Бурбонской. «Эта болезнь пришла к королю по наследству. У него слишком много жидкости его матери». Арсиньи дал здравый совет, что королю надо давать много еды и питья и он должен отдыхать и спать. Через месяц он начал выздоравливать. Осенью 1392 г. Карл посетил церковь Лиесской Богоматери в Лаоне, а потом престольный праздник в Сен-Дени, чтобы воздать благодарность за своё освобождение.

Какова же была природа болезни, поразившей короля? Фруассар неопределённо назвал её «жаркой болезнью», что, вероятно, означает, в соответствии с патологией жидкостей того времени, прилив горячих жидкостей к мозгу. Конечно, вследствие необычайно жаркой погоды у короля мог быть тепловой удар или приступ гиперпирексии (перегревание организма), что могло повредить мозг. Но какова бы ни была болезнь Карла, она в каком-то смысле не была необратимой, поскольку по крайней мере внешне он выздоровел. То, что у него была предрасположенность к психическому заболеванию, можно вывести из болезни его матери и из природы той болезни, которая поразила его незадолго до начала похода. Ввиду того, что произошло с ним позже, мы наверняка можем предположить, что это было начало шизофрении, которая будет повторяться с большей или меньшей силой до конца его жизни, не менее тридцати лет.

Болезнь короля привела к немедленным политическим последствиям. Дядюшки короля увидели в ней прекрасную возможность избавиться от его советников «мармосетов», руководители которых Ривьер и Мерсье были смещены и брошены в тюрьму, и возродить свою власть. Арсиньи внёс здравое предложение: для выздоровления короля его надо освободить ото всего, что могло его встревожить и вызвать раздражение. Такой совет очень понравился брату короля Людовику и его дядям, да и самому королю.

Не занимаясь управлением, он мог следовать своим собственным наклонностям и поучать удовольствие. Однако в новом 1393 году произошло ужасное несчастье, которое послужило дурным предзнаменованием на будущее. На маскараде, который королева давала в честь третьей свадьбы одной из фрейлин, разыгрывалась шарада, «противная всякому приличию», в ходе которой шестеро молодых людей должны были появиться в костюмах дикарей, сделанных из льняной ткани, пропитанной смолистым воском или варом, «чтобы они казались заросшими и волосатыми с ног до головы».

На них были маски, скрывающие лица, но среди них был и сам Карл. Так как ткань легко возгоралась, запрещено было зажигать факелы, пока выступали «дикари», делая похабные жесты. Когда король разговаривал с молодой герцогиней Беррийской, его младший брат, Людовик, со свитой, несущей факелы, вошёл в зал. Искра из факела упала на танцора. С ужасающей скоростью огонь распространился от одного до другого. Королева, которая знала, что её муж был среди танцующих, закричала и упала в обморок. Сам король был спасён быстрыми действиями герцогини Беррийской, которая швырнула на него свою юбку. Пока присутствующие пытались срезать горящие костюмы с корчащихся жертв, возникла паника. Граф де Жуаньи обгорел до смерти, Ивэн де Фуа и Эмери Пуатье умерли от ожогов через два дня. Югэ де Гисэ, который выдумал это зрелище, и у которого была репутация, что он «совращал и портил молодёжь», умер днём позже.

Тогда как нет особых причин предполагать, что этот трагический и драматичный случай сказался на разуме короля, он не мог не быть болезненным переживанием, которое могло иметь последствия в дальнейшем. Все, связанные с ним, обещали искупить свои грехи и выразили благодарность за своё спасение, но через шесть месяцев у Карла случился рецидив. Когда он был в Абвиле в июне 1393 г., он был «покрыт такой тяжёлой тенью», что было ясно, что он охвачен ещё одним припадком безумия. Казалось, он не только не мог узнавать людей и места, но часто действовал буйно и делал неподобающие жесты. Он бредил, заявлял, что «он не женат и у него нет никаких детей; он также забыл, кто он такой и свой титул короля Франции, считая, что его не зовут Карлом и у него на гербе нет королевских лилий. Когда он видел свой герб или лилии, которые его жена выгравировала на его золотой тарелке, или где-нибудь ещё, он яростно их стирал». Хотя у него случались короткие промежутки просветления, прошло больше шести месяцев до того, как он совершил паломничество на гору Сен-Мишель (Св. Михаила), чтобы воздать благодарность за своё выздоровление, основать там часовню и назначить ей постоянное содержание.

Через восемнадцать месяцев, в ноябре 1395 г., опять случился рецидив. Как ни странно, это произошло вскоре после того, как королевский врач Рено Френон был разжалован и изгнан. Причина устранения Френона неизвестна, так же как и то, чем он заслужил немилость короля. Похоже, что в то время у Карла была мания преследования, которая являлась симптомом шизофренического состояния. Обычно он с криками бегал по дворцу Сен-Поль, восклицая, что он спасается от своих врагов, до тех пор, пока не сваливался от изнеможения. Чтобы не допустить скандала, прислужники заделывали двери. Возможно, Френон стал жертвой королевского бреда.

Бред опять был связан с проблемой его личности. Он заявил, что он не король, что его имя не Карл, что его настоящее имя Георг и что у него нет ни жены, ни детей. Когда ему попадался его герб или герб его жены, он снова пытался их уничтожить, прыгая и совершая «непристойные движения», пока он это делал. Его настоящий герб, — говорил он, — лев с проткнутым сквозь него мечом. Может быть, он пытался идентифицировать льва с собой, страдая от мук своей болезни, — образ, который был как-то смутно связан с тем, что он называл себя Георгом, может быть, св. Георгом, что Р.С. Фамильетти назвал «хорошим примером типа логики, характерной для шизофренического мышления». К началу 1396 г. этот приступ прошёл, поскольку 6 февраля 1396 г. Карл явился вознести хвалу за своё выздоровление в собор Парижской Богоматери и начал серьёзные переговоры о браке своей юной дочери Изабеллы с овдовевшим английским королём Ричардом II.

Но перед дальнейшим рецидивом прошло совсем немного времени, и с возрастом промежутки между очевидной нормальностью и припадками безумия становились короче, по мере того, как хроническая шизофрения сжимала свои лапы вокруг несчастного короля. Иногда он бывал возбуждён и лихорадочен, дико бегая и отвратительно себя ведя, в другие времена он был неподвижен и апатичен. Имеется множество свидетельств его безумного поведения. Королевские счета регистрируют многочисленные поломки и другой ущерб. Он швырял одежду и другие предметы в огонь, мочился на плащ, который потом надо было чистить.

Будущий папа Пий II сообщает, что «иногда он думал, что он — стекло и к нему нельзя прикасаться, он вставлял в свою одежду железные прутья и многими способами защищал себя, чтобы не разбиться при падении». Слова будущего папы подтверждает Жювеналь дез Урсен, который упоминает, что в 1405 г. нашли кусочек металла, прикреплённый к его коже. В том году король несколько месяцев, похоже, отказывался менять бельё, мыться или бриться, и вследствие этого у него началась кожная болезнь и появились вши. В отчаянии врачи решили, что короля может вылечить только испуг, поэтому в ноябре во дворец тайно привели группу людей с чёрными лицами, чтобы напугать его. Уловка удалась. Король согласился, чтобы его помыли, побрили и одели. К Рождеству он выздоровел достаточно для того, чтобы отправиться к своей дочери Марии и уговорить её не уходить в монастырь, чтобы она смогла в дальнейшем выйти замуж за герцога Баррского.

Его отношение к королеве, Изабелле Баварской, отличалось неоднозначностью, характерной для шизофреников. Очевидно, что Карл был очень сексуален и привязан к жене. От Изабеллы у него было двенадцать детей за двадцать один год, последним родился мальчик, который тут же умер, в 1407 г. Но его отношение к жене претерпело коренное изменение. Она стала основным предметом его ненависти. «Кто эта женщина? — говорил он о ней. — Один её вид мучит меня. Узнайте, чего она от меня хочет, и освободите меня от её притязаний, если можете, чтобы она меня больше не преследовала». Его отвращение к Изабелле стало настолько сильным, что она, по-видимому, согласилась удалиться из его постели и примириться с тем, что её место заняла «очень красивая, приятная и привлекательная молодая женщина», дочь торговца лошадьми, Одетта де Шандивер, которую стали называть «маленькая королева». От Одетты у него была дочь, Маргарита де Валуа, которая позже вышла замуж за Жана де Арпедена и которую его сын Карл VII признал в 1427 г.

Может показаться неоправданным рассматривать отношения короля с женой, когда сведений так мало, но почти нет оснований сомневаться, что они сыграли определённую роль в том, что болезнь прогрессировала. Жювеналь дез Урсен сообщает, что ночью 9 марта 1408 г. «король отправился в спальню королевы, и говорили, что по этой причине он потом больше заболел, чем в последние десять лет». Если одним из симптомов болезни была его враждебность к жене, и он даже не признавал её, естественно, что самой Изабелле полоумный муж был в тягость и она искала утешения на стороне. Ходили слухи, что Людовик Орлеанский стал её любовником, но это предположение основывается на более поздних выводах и не подтверждается свидетельством современников. Кроме того, более поздние заявления, что дофин Карл был незаконнорождённым, похоже, основанные на том, что король лишил его наследства в конце своего царствования, а не потому, что кто-то сомневался в его законности, когда он родился. И всё же двор королевы в её собственном дворце, дворце Барбетт, бесспорно, славился весельем, экстравагантностью и распущенностью. Нельзя исключить того, что король был оскорблён поведением королевы и что это могло усугубить его психическую болезнь.

Но настоящий разрыв в их отношениях произошёл тогда, когда король был более или менее в своём уме. В 1417 г. он приказал своей жене распустить её двор, разлучил её с дочерью Екатериной и изгнал её. Официальной причиной изгнания королевы якобы было неподобающее поведение её фрейлин, но похоже, именно на королеву был направлен гнев Карла. Основной жертвой королевского недовольства был великий мажордом королевы, Луи де Боредон, бывший камергер герцога Орлеанского, с которым он сражался при Азенкуре. Ходили слухи, что он был любовником королевы. По приказу короля Боредон был арестован, закован и заточён в Монлери, а потом его тайно утопили в Сене. На кожаном мешке, в котором находилось его тело, были слова «Пусть свершится правосудие короля». Можно сомневаться, был ли Луи де Боредон любовником королевы, но если был, это по меньшей мере объясняет решительные действия, предпринятые королём против него в 1417 г.

После смерти Арсиньи королевские врачи не знали, как же наилучшим образом лечить своего трудного пациента. Они использовали обычные способы лечения безумия, но безрезультатно. В 1393 г., по предложению герцога Бурбонского, хирург из Лиона выполнил «очищение через голову», очевидно, трепанацию, чтобы снизить давление на мозг. После операции король испытал немедленное облегчение, но вскоре наступил рецидив.

В отчаянии обратились к менее ортодоксальным целителям. Поэтому ко двору доставили колдуна, Арно Гийома, о котором говорили, что у него была книга, которую Бог дал Адаму, где были указаны средства от первородного греха. Но несмотря на свою славу, колдун добился не большего успеха, чем королевские врачи, и с позором был изгнан, продолжая объявлять, что болезнь короля — результат того, что он одержим дьяволом.

Многие (в том числе церковные деятели и профессора университета) определённо поверили, что Карл околдован и стал жертвой злых чар. И вряд ли удивительно, что в 1397–1399 гг. была сделана попытка изгнать из короля бесов. Два августинских монаха использовали магические заклинания и настой из толчёного жемчуга, чтобы отогнать сатанинское влияние, а когда им это не удалось, они обвинили самого брата короля, герцога Орлеанского, в «наружной порче» (malefica extrinseca), и за такое оскорбление их пытали и отрубили им головы. В лесу около Дижона два колдуна, Понсе дю Солье и Жан Фландрен, пытались даже вызвать дьявола в магическом круге; они тоже потерпели неудачу и сами были сожжены на костре. В 1408 г. ломбардский монах, мэтр Эли, утверждал, что Карл был околдован серебряным «образом», который был изготовлен по приказу миланского герцога.

Всё время проводились процессии и молитвы в надежде принести выздоровление. В 1399 г. король неделю провёл в молитве перед «платом», специально привезённым в Париж монахами из Сито; но известие о судьбе его зятя Ричарда II так на него подействовало, что случился приступ. Хотя Карла мучили галлюцинации, но в общем он с большой горечью понимал, что болен. Когда в 1397 г. он почувствовал приближение припадка, то попросил, чтобы у него забрали кинжал, и сказал герцогу Бургундскому, чтобы у всех придворных отобрали ножи. «Во имя Иисуса Христа, — вскричал несчастный монарх, — если среди вас есть человек, который способствует этому злу, я умоляю его не мучить меня больше, но позволить мне умереть!»

Но между приступами у короля бывали периоды здравого рассудка, иногда долгие, иногда короткие, когда он делал то, что положено государю, председательствовал на Королевском совете и вёл переговоры с иностранными державами. Например, в 1398 г. он ездил в Реймс, чтобы обсудить возможный конец величайшего раскола, который раздирал церковь, с императором Вацлавом IV, который был подходящим партнёром невропатическому королю Франции, ибо Вацлав, который чаще бывал пьян, чем трезв, сам был неукротим и неустойчив. Говорили, что он приказал зажарить на вертеле повара, который не угодил ему своим блюдом. Во время охоты он застрелил монаха, походя заметив, что монахам не следует бродить по лесам, а надо настраиваться на более высокие материи. В 1400 г. германские князья, возмущённые некомпетентностью императора, его пьянством и жестокостью, низложили его, — участь, которой Карл VI избежал, хотя Пьер Сальмон подумывал, нельзя ли лишить его трона, как Ричарда II в Англии. В периоды здравомыслия Карл даже говорил о себе как о «вожде христианских королей», который, возможно, возглавит крестовый поход против турок «в защиту веры, Венгрии и императора в Константинополе».

Но казалось, что каждый следующий приступ психической неполноценности подрывал его силы. Он потерял способность к концентрации мысли, и суждения его часто были неверны. Соперничающие политики бессовестно пользовались его нетвёрдой волей и затуманенной памятью. Даже в периоды просветления он был немногим более номинальной фигуры. «У нас достаточно хлопот, надо справляться со всеми этими налогами, — писал гражданин в 1398 г., — король помещался и потерял голову, а месье герцог Орлеанский молод и любит играть в кости и развлекаться с проститутками».

Франция созрела для урагана в результате длительной психической неустойчивости Карла и слабого правления, внутренней борьбы, несогласия советников и иностранного вторжения. В политическом вакууме, созданном болезнью короля, разрослась борьба между группировками внутри королевской семьи, между соперничающими претендентами на политическое влияние, особенно между братом короля, Людовиком Орлеанским, и его дядей Филиппом, герцогом Бургундским. Королева не разбиралась в политике, поскольку она была более заинтересована в опустошении королевской казны с целью обогащения себя и своих баварских родственников (однажды она отправила в Баварию шесть лошадей, гружённых сокровищами), чем в попытках вылечить болезни своей новой страны. Брат короля, Людовик Орлеанский, был женат на итальянке, Валентине Висконти, он был одним из тех немногих, кто мог успокоить короля в самые тревожные моменты, но у него были политические амбиции в Италии, и для финансирования своих планов он залезал в королевскую казну. И за границей, и внутри страны он и герцог Бургундский проводили разную и несовместимую политику. С 1401 г., если не раньше, положение в стране целиком определялось всё возрастающим конфликтом между Орлеаном и Бургундией и их сторонниками.

Исход был кровавый. Герцог Бургундский Филипп умер в 1404 г., но его сын и преемник, Иоанн Бесстрашный, был честолюбив и беспощаден. Ему удалось укрепиться в Париже и снизить влияние Орлеана в Королевском совете. Дни Орлеана были сочтены: когда он вышел из дворца Барбетт, резиденции королевы, вечером 23 ноября 1407 г., на него напала банда вооружённых людей и убила его на Вьей Рю дю Тампль (Старой Храмовой улице).

Мало кто сомневался, что в смерти герцога Орлеанского был виноват герцог Иоанн, и это сильно усугубило семейную вражду. Когда Иоанн вернулся в Париж в 1408 г., нормандский теолог Жан Пти обосновал убийство в теологическом диспуте. Слабый, смешавшийся король, казалось, не знал, на чьей он стороне. В день, когда он должен был дать герцогу аудиенцию, он был слишком болен, и его место занял его сын, герцог Гиенский. Сначала герцог Бургундский убедил короля, что Орлеан был убит потому, что он замышлял заговор против него и его наследников, и король согласился простить герцога, но потом, когда он был в Мелене, он отменил своё прощение. В конце концов между заинтересованными сторонами было заключено кое-какое перемирие, когда они встретились в Шартре 9 марта 1409 г. Представитель герцога Жан де Ньель просил прощения за убийство, хотя, подчёркивал он, оно было совершено для блага королевства. Карл согласился с этой просьбой и умолил сыновей герцога Орлеанского, которые были в слезах, ответить тем же, что они пообещали сделать. Этот мир, как говорилось в официальном письме Карла, должен был длиться вечно.

На это не было ни малейшей надежды. Следующие четверть века Францию терзали междоусобные розни, которые немощный король не имел сил остановить. Теперь дело Орлеанов защищал сын герцога Карл и его тесть, Бернард VII, граф Арманьяк, позже коннетабль Франции, который дал своё имя Арманьяка Орлеанской партии. Яростная борьба разразилась в 1411 г., но положение оставалось таким неопределённым, что менялось со дня на день, и война перемежалась с бесконечным рядом переговоров и коротких периодов мира. Политическая власть смещалась по мере того, как одна или другая из соперничающих групп получала политическую поддержку при дворе. Сначала бургундскому герцогу удалось получить контроль над Парижем, а затем он его потерял, когда его противники, партия орлеанистов и арманьяков, осудили его как мятежника.

Пока происходили все эти события, сеющие распри, на горизонте появилась новая опасность для Франции в виде возрождения английских притязаний на французский престол. Молодой честолюбивый английский король, Генрих V, согласно договору в Бретиньи, который был подписан в 1369 г. его прадедом Эдуардом III, возобновил свои притязания на владение территориями, оговорёнными в соглашении, и на корону Франции.

Английская армия высадилась 14 августа 1415 г. и захватила Арфлер, но так как армия несла большие потери от вспышки дизентерии, Генрих решил возвращаться в Англию, пробиваясь через Нормандию, и сесть на корабли в Кале. 24 октября 1415 г. маленькое потрёпанное английское войско встретилось с намного превосходящими французскими силами около деревушки Азенкур. Хотя английская угроза и убедила враждующих французских вельмож согласиться на временное перемирие, но французские рыцари были недисциплинированны и неровня английским лучникам. Со сравнительно небольшими потерями у себя, англичане убили 7000 французов и взяли в плен много знати, включая герцога Орлеанского.

Английская победа при Азенкуре оставила французов и без руководства, и разделёнными на группировки. Здоровье короля оставалось ненадёжным. Герцог Бургундский преследовал свои собственные цели. Наследник короля, герцог Гиенский, который казался перспективным политиком, внезапно умер, и за ним в могилу последовал его брат, Иоанн, герцог Туренский, оставив дофином третьего брата, четырнадцатилетнего Карла. Его мать, королева Изабелла, отдалившаяся от мужа, пришла к соглашению с герцогом Бургундским. Временно английская угроза сплотила французских принцев. Дофин и герцог Бургундский согласились встретиться в Монтро-Фо-Йонн 10 сентября 1419 г.; но когда герцог Бургундский взошёл на мост, где должна была состояться встреча, на него напали и убили. Почти все думали, что его нарочно сразили, чтобы избавить дофина (которого считали замешанным в деле) и арманьяков от опасного соперника, а также в отместку за прошлое убийство Людовика Орлеанского.

Однако убийство герцога Бургундского не очень помогло его противникам. Конечно, очень довольны были англичане, которые продвигались вперёд и недавно захватили в Нормандии город Жизор. Сама королева написала английскому королю, осуждая убийство герцога Бургундского и выражая своё расположение. Незадачливый король, опять в ссоре с сыном, уполномочил нового бургундского герцога, Филиппа, который был женат на его дочери Мишель и которого он назначил наместником королевства, сместив таким образом дофина, начать с Генрихом V переговоры о мире.

В безнадёжно раздробленной стране англичане с триумфом одержали верх. Договор был согласован и утверждён в соборе в Труа 21 мая 1420 г., по нему Генрих назначался регентом французского короля до конца его жизни и наследовал ему в качестве короля после смерти. Договор был скреплён женитьбой Генриха V на Екатерине, дочери Карла, которая состоялась тут же 2 июня; их дети должны были быть королями и Англии и Франции, кем вскоре и стал несчастный Генрих VI. В соответствии с договором французский король лишил наследства своего собственного сына, который «вёл себя недостойно», чтобы наследовать престол.

Оказалось слишком мало времени для того, чтобы увидеть, насколько возможно было осуществление договора в Труа. И невозможно сделать выводы о состоянии психики Карла, хотя внешне он переживал один из наиболее явных периодов просветления, играя с английским королём в теннис и сопровождая его в военных вылазках и на охоте. Затем, весной 1422 г., Генрих заболел и 31 августа умер, оставив наследником десятимесячного сына Генриха VI. Сам Карл VI заболел лихорадкой в июле 1421 г., но, так как его кормили огромным количеством фруктов, примерно от 200 до 300 апельсинов (так богатых витамином C) и гранатами, он выздоровел. Осенью 1422 г. он снова заболел четырёхдневной малярией и умер 21 октября. На похоронной церемонии в Сен-Дени герольдмейстер возвестил: «Да дарует Господь долгую жизнь Генриху, Божьей милостью королю Франции и Англии, нашему повелителю». Но наследство Генриха VI и психическое, и территориальное, привело его в итоге к роковому концу.

Вряд ли могут быть сомнения, что шизофрения, которой так долго болел король Франции, была важной составляющей, может быть, основной, в том раздоре, раздробленности и неумелом правлении, которыми отличались тридцать лет его царствования. Понадобилось много поколений, прежде чем коварные последствия помешательства Карла стёрлись. И, вероятно, ещё большей иронией судьбы является то, что когда Франция возвращала свою силу при двух наследниках Карла VI, его сыне Карле VII и его внуке Людовике XI, Англия при Генрихе VI стала жертвой междоусобных распрей, которые английский король не смог пресечь и продолжению которых способствовала его собственная психическая болезнь.

Но что касается Карла VII и Людовика XI, существовала ли там генетическая наследственность? Хотя юристы без труда доказали, что отец Карла не имел права лишать его наследства, ему досталось разделённое и оккупированное королевство, и сразу же он не проявил особой способности или последовательности в попытках справиться с этими проблемами. И всё же благодаря некоторым умелым политическим действиям и взрыву патриотического сознания, связанному со странной загадочной фигурой Жанны д'Арк, наполовину мистической, наполовину патриотической и, вероятно, трансвестита, при помощи того, что герцог Бургундский предал своих английских союзников, английская власть во Франции медленно разрушалась, позволив Карлу VII восстановить свой авторитет и воссоздать свою администрацию.

Но всё же, хотя во многих отношениях правление Карла VII было успешным, некоторые сложности его личности указывают, что, возможно, он унаследовал от отца некоторую психическую слабость. Французский комментатор Этьен Паскье, писавший в 1621 г., допускал, что он мог быть сумасшедшим. Его биограф XIX в., Френ де Бокур, говорит, что он представлял собой «многих людей в одном человеке». «Маленькие, с тяжёлыми веками, мышиные глазки, длинный нос картошкой, толстые чувственные губы и нездоровый цвет лица, — так описывает Малькольм Вейл его портрет в Лувре, — не позволяют рассматривать оригинал в ряду более тонких типов королевской физиогномики». Похоже, характер его частично отражает этот портрет, ибо он был неприятен, непоследователен, легкомыслен, безответствен, подозрителен, обидчив и похотлив. Говорили, что по размаху похотливость его была на грани приапизма. Его двор пользовался дурной репутацией. Летописец Шатлен намекал, что любовница Карла, Агнесса Сорель, сама была способна на всё, «что может привести к бесстыдству и разнузданности в вопросах костюма», — обвинение, на котором подробно остановился Жювеналь дез Урсен в 1445 г., когда он заметил: «Видны женские соски и груди и громадные шлейфы с мехом, и корсеты, и многое другое».

Но действительно наводит на мысль о психике, не совсем устойчивой, его маниакальная боязнь. Как английский король Яков I, он боялся, что его попытаются убить, — страх, вероятно, не беспричинный в том предательском и безжалостном дворе, при котором он воспитывался. Он так и не смог забыть зверское убийство герцога Бургундского на мосту в Монтро, которое, наверное, сам и подстроил. Карл сам панически боялся мостов. «Он не осмеливался вступать на помост или идти по деревянному мосту, — замечает Шатлен, — если тот не был прочный». В октябре 1422 г. помост действительно провалился, когда он проводил суд в Ла-Рошели; впоследствии он учредил особую мессу в Сент-Шапель в Бурже в ознаменование события «когда Господь спас нас от опасности, которой мы подверглись в Ла-Рошели, когда мы провалились с верхнего этажа на нижний». Кое-кто из его свиты, включая лорда Про, умер, а король сильно ушибся.

Если Карл VII и унаследовал расстройство нервной системы, в общем он казался здоровым, за исключением невротической антрофобии, до последнего десятилетия его царствования. Но в конце 1450-х гг. он болел, ноги его распухли и болели, они сочились гноем, рот и челюсть были поражены септической инфекцией, ранами, нарывами, возможно, остеомиелитом, вероятно, это были вторичные симптомы венерической болезни, возможно, даже сифилиса.

Карл VII был лишён наследства своим отцом в январе 1421 г. Его собственные отношения с сыном и наследником Людовиком XI были крайне натянуты. На самом деле, кажется, что редкие королевские семьи были более несчастны, чем французские монархи Валуа. Есть некоторые указания, что, возможно, Людовик XI унаследовал некоторые нервные расстройства. Несмотря на то что он был выдающимся королём, и на успехи (вслед за своим отцом) в восстановлении авторитета короны, Людовик XI был невротиком, жертвой маний. Частично, возможно, это была реакция на напоминающую Кремль атмосферу королевского двора, но частично, вероятно, вызывалось генетическими причинами. Людовик был умный, проницательный и властный человек, но он был крайне подозрителен, исключительно вероломен и очень суеверен. У него было мало физических достоинств, у него была кожная болезнь, из-за которой он боялся, не прокажённый ли он. Намекают, что у него была предрасположенность к эпилепсии. «Он был, — как считает французский историк Шарль Пти-Дютайи, —

невропат, его нервное расстройство находило выражение в пустой болтовне, в которой он никого не щадил и которая часто дорого ему обходилась, или, иначе, в жажде движения, из-за которой он отправлялся в длинные охотничьи экспедиции, очень изнурительные для его окружающих, а иногда она заставляла его предпринимать поездки по стране с высокой скоростью. Он был раздражителен, подозрителен, хотел распоряжаться всем и вмешивался даже в самые пустяковые дела».

Как и его отец, Людовик был «много людей в одном человеке», ибо он был сплав противоречий, непринуждённый и всё же отчуждённый, жестокий и всё же способный на дружбу, пугливый и всё же смелый. Причуды его характера, его склонность к обману, которые завоевали ему титул вселенского паука, его нежелание одеваться как король и наслаждаться побрякушками королевских прав и привилегий, его капризы предполагают, что, возможно, у него был слабый невроз, который мог быть унаследован от отца и деда. Не стоит придавать слишком большое значение этому аргументу, но по крайней мере возможно, что гены Карла VI могут объяснить некоторые личные странности его сына и внука.

VI. Испанское безумие

В мрачном и угрюмом дворце Тодесильяс мерцали факелы на стенах комнаты, где на обвешанной гобеленами кровати в Страстную Пятницу 1555 г. лежала старая умирающая женщина. Это была Хуана, королева Кастилии, которая пробыла там в заключении как умалишённая сорок шесть лет. Примерно через тринадцать лет после её смерти её молодой правнук Дон Карлос метался и корчился, когда он тоже умирал в замке, куда был заключён по приказу его отца, Филиппа II, из-за его психической болезни. Случилось так, что замок Аревало, где он содержался, был также местом, где и бабушка королевы Хуаны, вторая жена короля Кастилии Хуана II, гораздо раньше провела долгие годы вдовства как слабоумная помешанная. Казалось, в таких эпизодах символически коренились нервные и психические расстройства, которые в большей или меньшей степени в дальнейшем преследовали столь многих членов испанской королевской фамилии в последующие века.

За возможным исключением Генриха VIII, чья личность в некоторых отношениях отклонялась от нормы, английский королевский дом не страдал от приступов психической неуравновешенности, похожих на безумие, до Георга III. Французские короли династии Валуа и Бурбонов, за исключением депрессии, которая поражала некоторых особ из династии Бурбонов, не страдали безумием. В Северной Европе шведский король Эрик XIV пережил припадок безумия, и психическое равновесие русских царей Ивана Грозного и Петра Великого подвергалось сомнению. Но именно испанские Габсбурги и их наследники испанские Бурбоны были наиболее подвержены болезням, то ли психическим, то ли физическим, которые имели несомненные последствия для обширной империи, управляемой ими.

Хуана Кастильская была третьим ребёнком короля Арагона Фердинанда и королевы Кастилии Изабеллы, которые создали из союза испанских королевств единое государство. Хуана не была габсбургской принцессой, но ей суждено было выйти замуж за габсбургского принца. С самого начала своей жизни она была шахматной фигурой, которую её родители использовали в европейской политической игре с целью завоевать лишнее могущество и влияние для испанских монархов. В 1495 г. её старший брат Хуан женился на Маргарите, дочери императора Священной Римской империи Максимилиана I, а шестнадцатилетнюю Хуану выдали за сына и наследника Максимилиана, габсбургского эрцгерцога Филиппа. Старшая сестра Хуаны, Изабелла, вышла замуж за португальского короля, и у неё был сын Мигель. Случилось так, что Хуан, который был наследником испанских владений, умер через шесть месяцев после женитьбы, а жена его родила мёртвого ребёнка. Португальская королева Изабелла умерла в 1498 г., а её малолетний сын Мигель двумя годами позже, оставив Хуану наследницей огромной и растущей Испанской империи в Европе и в Америке, тогда как её муж Филипп, уже правитель Фландрии и Бургундского герцогства, был вероятным наследником своего отца на императорском троне. Перед Хуаной и Филиппом лежало самое богатое наследство в мире.

Для этого не подходили ни Хуана, ни Филипп. Филипп был молодой красавец с льняными волосами, во многих отношениях плейбой, хитрый, нечестный, эгоист и юбочник. «Ничто, — как заметил современник, — похоже, его так не привлекало, как хорошенькие женские мордочки». «Его несёт, — сообщал Фуэнсалида в феврале 1505 г., — с одного банкета на другой, и от одной дамы к следующей». Его жена, Хуана, вскоре проявила признаки склонности к неврозам, которую она, возможно, унаследовала, но которая усилилась из-за личных и политических переживаний и которая в конце концов превратила её в депрессивного маньяка. В 1499 г. один священник заметил, что она ему показалась «такой испуганной, что не могла держаться с достоинством». Она уважала своих родителей, боготворила своего могущественного и честолюбивого отца, короля Фердинанда, но вся её любовь была отдана её мужу, принцу Филиппу, от которого у неё было пятеро детей, второй из которых, Карл, в конце концов стал испанским королём и императором Священной Римской империи.

С самого начала семейной жизни Хуана проявляла патологическую ревность к своему мужу и совершенно не могла находиться в разлуке с ним. Филипп приехал в Кастилию принцем-консортом, которым он должен был стать после смерти матери Хуаны, Изабеллы, но так как ему не нравились ни испанские обычаи, ни люди, он поспешил домой, оставив жену в Испании. Разлучённая с мужем, она растерялась, нервничала, её мучила бессонница, и она потеряла аппетит. Она сидела целыми днями, подавленно глядя в землю, глубоко возмущённая и обиженная тем, что не может поехать к Филиппу. Когда её мать, королева Изабелла, запретила ей отплыть во Фландрию из-за опасных зимних штормов, её действия показали, в какой опасности её психическое равновесие, так как она бежала из замка де ла Мотта около Медины дель Кампо, где она жила, и даже после того, как её заставили вернуться, она провела ночь и половину следующего дня, сидя угрюмо около опущенной решётки ворот под открытым небом. И только после того, как её больная мать, Изабелла, пообещала, что ей разрешат отплыть во Фландрию, чтобы воссоединиться с мужем, её глубокая меланхолия, казалось, несколько отступила.

И всё же во Фландрии она вела себя так, что даже её муж начал подозревать, что она, возможно, психически неуравновешенна. Безусловно, его собственное поведение помогло спровоцировать расстройство. «Донна Хуана, — рассказывает летописец, — почувствовала перемену, которая произошла в любви принца. Его отношение к ней сильно отличалось от первоначального; и как женщина, которая любила его безмерно, она старалась обнаружить причину этого изменения. Ей сказали, что у эрцгерцога есть любовница, необыкновенной красоты благородная дама, в которую он страстно влюблён». Когда Хуана увидела, что та, о которой говорят, что она любовница принца, прячет в свой корсаж послание, сообщают, что она выхватила его у неё; но та вырвала его обратно и проглотила. В ярости Хуана набросилась на соперницу, отрезая ей локоны ножницами. Когда женщина пыталась защищаться, Хуана пырнула её в лицо. «Принцесса была в такой ярости, что, как разгневанная львица, кинулась на свою соперницу и, говорят, поранила и изуродовала её, а затем приказала остричь ей волосы до корней». Естественно, отношения между мужем и женой становились всё хуже. На Хуану «так подействовало это отношение мужа… она слегла в постель и почти лишилась рассудка». Филипп, боясь, что она, возможно, теряет рассудок, поручил её казначею, Мартину де Мохака, ежедневно записывать видимо ненормальное поведение жены.

К личной драме добавился политический кризис, вызванный смертью её матери, Изабеллы Кастильской, 23 ноября 1504 г., после которой Хуана, по крайней мере номинально, стала королевой Кастилии со всеми её богатствами и огромными ресурсами, ибо именно кастильцы колонизировали и эксплуатировали вновь открытые земли в Америке. По завещанию Изабелла признала Хуану своей «наследницей и законной преемницей», с условием, что если её не будет в королевстве или «если будучи здесь, она не проявит желания или способности править или вести дела в нём», её отец, Фердинанд Арагонский, должен «править, управлять и вести дела королевства от её имени». Условие говорит о том, что Изабелла сомневалась относительно способностей своей дочери и открыто предлагала Фердинанду взять власть от имени Хуаны.

На Хуану теперь начали оказывать давление, с одной стороны, её муж, у которого у самого были планы на её кастильское наследство, а с другой — её отец, который намеревался сохранить свою власть над объединённой Испанией, и в результате её психика всё больше расстраивалась и она всё глубже погружалась в депрессию, из которой так и не смогла выйти. Фердинанд распространялся о правах своей дочери, говоря, что намерен действовать только как регент от её имени. Филипп настаивал на правах своей жены, чтобы он мог выступать в роли короля-супруга, но чтобы доказать своё право действовать от имени своей жены, он использовал сведения, которые собрал Мохака, чтобы поставить под сомнение её психическое здоровье. «В Испании, — как она жалобно писала 3 мая 1505 г., — объявлено, что я не в своём уме… Я знаю, что король, мой муж и господин, написал в Испанию, как-то жалуясь на меня, чтобы оправдаться самому. Но это дело касается только нас, родителей и детей… единственной причиной была ревность». Но единственное, что оставалось Хуане, чтобы защитить своё наследство, это протестовать, когда её муж и её отец старались прийти к соглашению о будущем управлении её королевства. И Филипп, и Фердинанд вели себя неопределённо, но ни один из них не проявил никакого сострадания, не говоря уже о понимании, к несчастной королеве. «Знаете, — раздражённо писал Филипп, — когда она ждёт ребёнка, ей свойственно злиться без причины».

Филипп решил, что ему следует съездить в Испанию, чтобы защитить свои интересы и интересы своей жены. Когда они приехали, угроза гражданской войны показалась реальной, даже при том, что Фердинанд и Филипп достигли как будто полюбовного соглашения в Вилья-Фафила 27 июня 1506 г., по которому они разделили добытую власть между собой, объявив, что Хуана психически не способна править. «Если бы она пожелала принять участие, это привело бы к полному разрушению и уничтожению нашего королевства, ввиду болезней и страстей, которые не подобает описывать».

Несомненно, Хуана была невротичная, крайне взвинченная женщина, но её предрасположенность к неврозам только усиливалась от того, как с ней обращались двое мужчин, изворотливый, властолюбивый отец и неверный и равнодушный муж.

Хотя она и была в замешательстве, она всё-таки заявляла о своём праве управлять королевством своей матери, но она колебалась, объединить ли свою власть с мужем или с отцом. Между мужчинами, которые продолжали утверждать, что Хуана помешана, начались разногласия. Хуана, боясь, что муж изолирует её как сумасшедшую в городе Кохесес, «спешилась и распласталась на земле… Она отказывалась въехать в город и провела ночь на спине мула, двигаясь туда-сюда». Затем в Бургосе Филипп серьёзно заболел то ли оспой, то ли корью и умер 25 сентября 1506 г. Хуана, которая самым преданным образом ухаживала за больным мужем, «не оставляя его ни днём, ни ночью», была сражена горем. Она выехала из Бургоса в конце декабря с намерением отвезти тело мужа для захоронения в далёкой Гранаде, где находилась гробница её матери Изабеллы. По дороге она два раза посетила картезианский монастырь в Мирафлорес, приказав, чтобы в её присутствии открыли гроб. «Она смотрела на тело и касалась его без всякого проявления чувств и не проливала слёз».

У неё были причины приказать открыть гроб, так как она боялась, что фламандцы тайно похитят тело и увезут в Нидерланды, ибо его сердце было уже забальзамировано и переправлено туда. Хуана так и не доехала до конца своего мрачного путешествия, потому что в Торквемаде она почувствовала родовые схватки и вынуждена была остановиться; её дочь Екатерина родилась 14 января 1507 г.

Её отец Фердинанд находился в своих итальянских землях, когда он без всякого сожаления услышал о смерти своего зятя. Он приказал кастильцам повиноваться Хуане, но он явно не собирался позволить ей править. Когда он вернулся в Испанию, то с трудом уговорил её сопровождать его во дворец-крепость Тордесильяс, примерно в 24 милях от Вальядолида, который стал для неё домом, если можно его так назвать, на оставшиеся сорок шесть лет. Когда она поняла, что находится в заключении по приказу своего отца, она впала в страшную депрессию. Её муж наконец-то был похоронен в галерее соседнего монастыря Св. Клары, на которую королева могла печально глядеть из своего окна. Постепенно она погрузилась в ещё более глубокую меланхолию. «Королева, — сообщали в ноябре 1510 г., — не ест, не спит и не одевается как надо, и становится всё слабее и помешаннее… Так как она вела такую жизнь, и так как одежда на ней была такая жалкая и несоответствующая её достоинству, казалось, мало надежды, что она проживёт много дней».

Но она выжила в психической машине времени. Её отец, Фердинанд, управлял Кастилией от её имени. Он женился второй раз на французской принцессе Жермене де Фуа в надежде завести наследника; но их сын, рождённый в 1509 г., не выжил, а любовное снадобье, составленное из различных трав и яиц быка, которое ему прописали, не усилило, а ослабило его потенцию, и он заболел. Он и его жена посетили Хуану в январе 1513 г. Через три года он умер, оставив свои земли старшему сыну Хуаны Карлу. «Королева только я, а мой сын Карл только принц», — протестовала Хуана, но это ни к чему не привело, у Карла не было ни малейшего намерения отказываться от власти. Карл не видел матери с детства, а когда наконец он её навестил, то был поражён, как она отощала и какое старьё на неё надето. Он нашёл атмосферу Тордесильяса гнетущей. Когда он предложил, чтобы его сестра Екатерина, которая от рождения оставалась с матерью, уехала из дворца, его мать устроила истерику.

Хуана была изолирована от окружающего мира, и ей намеренно не сообщали о том, что происходит. За ней постоянно наблюдали и не разрешали даже посещать службу в монастыре Св. Клары. «Так или иначе, — писал её комендант, маркиз Дения, — я помешаю ей выходить, и хотя причины трудно будет найти, я что-нибудь придумаю в рамках приличия». Увядающая женщина потеряла аппетит, не следила за одеждой, не ложилась спать, когда надо, и, что казалось Дении самым тревожным симптомом, не хотела даже ходить к мессе.

Затем, на удивительный, хотя и короткий период, забытая королева вышла на авансцену. Правление её сына вызвало такое недовольство, что поднялось вооружённое восстание против Карла и его ненавистных фламандских советников. У повстанцев не было лучшего оправдания, чем поддержать права королевы, Донны Хуаны, и попытаться освободить её, чтобы она получила свои монаршьи права. Повстанцы захватили Тордесильяс, и несчастная, замороченная королева сначала, казалось, пошла навстречу требованиям повстанцев. Передавали, что она сказала: «Шестнадцать лет меня обманывали и терзали. Почти двенадцать я заточена здесь в Тордесильясе». Регент, кардинал Адриан, сообщал Карлу: «Хуже всего то, что во всех своих действиях мятежники требуют вернуть власть королеве, нашей монаршей госпоже, которая в своём уме и вполне способна править, и этим самым они отказывают во власти вашему величеству. И на самом деле вряд ли справедливо называть их мятежниками, поскольку они выполняют её королевские распоряжения… Почти все должностные лица и слуги королевы… утверждают, что с её величеством поступили несправедливо, заточив её на четырнадцать лет под предлогом её безумия, тогда как всё это время она была совершенно нормальна, как во время своего замужества».

И всё же Хуана явно была так ослеплена и сбита с толку неожиданным поворотом событий, что она вряд ли знала, как действовать. Если сначала она выказала сочувствие повстанцам, в конце концов она от них отреклась.

После того, как повстанцы были разбиты при Вильяларе 23 апреля 1521 г., Хуана вернулась к своему погребению заживо в Тордесильяс, где и просуществовала ещё тридцать четыре года, не имея права даже выйти из дворца. «Так как в результате почестей, оказываемых ей во время моего отсутствия, она стала очень высокомерной, — сообщал Дения, — нам всем здесь с ней очень трудно». Она была всё так же безразлична к окружающему и не обращала внимания на свою внешность. Её дочь, Екатерина наконец покинула её, заточение с матерью не причинило ей, по-видимому, никакого вреда, и она вышла замуж за своего кузена, португальского короля Иоанна III. Хуана всё больше и больше погружалась в фантастический мир маниакальной депрессии. Даже утешение, предлагаемое религией, не могло больше успокоить или утихомирить её беспокойный дух. «В канун Рождества, — сообщает Дения, — когда в часовне шла Божественная служба, она пришла за инфантой (Екатериной), которая слушала мессу, и закричала, чтобы убрали алтарь и всё остальное». Её безразличие и даже враждебность к религии вызвало подозрение, что она, возможно, одержима дьяволом. Она сама говорила, что её окружают злые духи. Она рисовала привидение кота, который пожирал душу её матери, разрывал на куски тело её отца и только и ждал, чтобы разодрать и её тело. Святой иезуит Франсиско Борха нашёл Хуану в состоянии крайнего замешательства, когда навестил её в конце жизни.

Точная природа её болезни ставит историков в тупик. Некоторые утверждают, что она никогда не была сумасшедшей, а просто беззащитной жертвой жестокого обращения со стороны мужа, отца и даже сына. Другие считают, что она страдала от припадков шизофрении, но более вероятным кажется, что она была подвержена депрессии, которая в конце концов довела её до хронического маниакально-депрессивного психоза.

Она умерла на Страстную пятницу в 1555 г. на семьдесят шестом году жизни. После её смерти Карл сказал своему брату Фердинанду, что на смертном одре разум её прояснился, и она призвала своего Спасителя. Хотя Хуана никогда не пользовалась властью, на которую имела право как королева Испании, её помешательство повлекло неисчислимые последствия в мировой истории, так как именно оно дало возможность её сыну Карлу взойти на престол и править долго. Если бы Хуана была королевой Кастилии до своей смерти в 1555 г. (в этом году Карл отказался от императорского титула, а через год отрёкся от испанского престола), европейская история могла бы пойти по совершенно другому пути. Младший брат Карла, возможно, стал бы королём Арагона, и непрочный испанский союз мог распасться. Более того, испанские, или, скорее, кастильские ресурсы не были бы растрачены на серию имперских войн, которые совсем немного служили интересам страны, ибо тогда как Арагон смотрел в сторону Италии и Средиземного моря, интересы Кастилии были сосредоточены на богатых, всё расширяющихся, всё ещё частично неисследованных землях Америки. Но все эти предположения остаются чисто умозрительными, а реальностью была умирающая женщина в Тордесильясе, никогда из-за своей психической неполноценности не имевшая власти, которая по праву принадлежала ей.

При иных обстоятельствах, но по сходным причинам правнук Хуаны, Дон Карлос, тоже в конце концов был лишён той власти, которую мог бы получить как очевидный престолонаследник Испанской империи. Но история Дона Карлоса сильно отличалась от истории его прабабки тем, что она привлекла большое внимание и в его время, и в последующее. Она стала частью чёрной легенды (leyenda negra), которой его враги пытались очернить репутацию отца Дона Карлоса, короля Филиппа II, распространяя слух, что король — тиран и мучитель, а его сын пал жертвой его нетерпимости и злобы. Тема привлекала романистов и драматургов. В драме «Филипп II» Альфьери использовал конфликт между отцом и сыном, Доном Филиппом и Доном Карлосом, чтобы нарисовать картину борьбы добра и зла, тьмы и света, между либерализмом, который, как он считал, возможно, ошибочно, воплощал Дон Карлос, и деспотизмом, представленным Филиппом II. «Дон Карлос» Шиллера, с более глубокими трагическими интонациями, показывает Карлоса как друга либерального протестантизма и безнадёжно влюблённого в свою красивую и благородную мачеху, Елизавету Валуа, третью жену Филиппа II. Их жертва, ибо в пьесе они умерщвлены по приказу жестокого короля, описана как жертва на алтарь любви и свободы.

Реальность была гораздо более прозаична, и всё же не менее драматична, ибо короткая жизнь Дона Карлоса представляется олицетворением того, что самые богатые и самые могущественные принцы могут становиться жертвой личной трагедии, которая влечёт политические и общественные последствия. У королевы Хуаны никогда не было возможности использовать королевскую власть. Дон Карлос так и не стал королём, но всю свою жизнь он был наследником величайшей и богатейшей империи мира. Если Хуану заточили в Тордесильясе, чтобы помешать ей стать королевой, то именно потому, что Дон Карлос мог в один прекрасный день стать королём, его жизнь закончилась трагедией.

Возможно, Дон Карлос никогда не был полностью нормальным, он, очевидно, с самого рождения мучился от серьёзного психического расстройства; это расстройство в дальнейшем усугубилось из-за несчастного случая, в котором он повредил голову, в 1562 г. Наверняка утверждать нельзя, но может быть, что он унаследовал общий склад характера от своей прабабки Хуаны, хотя её сын Карл V и её внук, отец Дона Карлоса, Филипп II, не проявляли признаков начинающегося помешательства; но полностью исключить наследственность нельзя. Его мать и бабка были португальскими принцессами, в семье которых, похоже, время от времени проявлялись случаи помешательства. Возможно, но более спорно, что психическая болезнь Дона Карлоса была органического происхождения. Возможно, хотя и непохоже, что Карлос в детстве страдал аутизмом (погружённость в свой собственный мир). Кажется гораздо более вероятным, хотя опять доказательства чрезвычайно скудны, что у него была мозговая дисфункция при рождении. Его рождение было трудным и его принимала неопытная акушерка (все фрейлины королевы ушли смотреть аутодафе). Его мать, Мария Португальская, умерла через четыре дня после родов. В то время как прямого подтверждения мозговой дисфункции нет, модель его поведения в детстве и когда он стал взрослым точно совпадает с симптомами последствий мозговой травмы — обычно это недостаток кислорода или сахара в крови. В таких случаях активизируется подкорка, провоцируя, если это вызывается обстоятельствами, бездумное насилие и безрассудность; ребёнок проявляет «импульсивную гиперактивность, не поддающуюся общественному контролю», и «неразборчивую агрессивность и импульсивное буйство», не любит читать и учиться, безрассуден в своём поведении. Хотя такая гипотеза чисто умозрительна, она в какой-то степени объясняет странности личности Дона Карлоса, явно выраженные с ранних лет. В Доне Карлосе сочеталась физическая слабость и психическая неуравновешенность, создавая трагическую фигуру молодого человека, личные качества и поведение которого создавали трудности для его отца и для империи, которой тот управлял.

Хотя Дон Карлос с самых ранних лет был лишён материнской заботы, король сказал его воспитательнице, донье Леоноре де Маскареньяс, набожной даме, которая воспитывала и Филиппа и которая не так давно обдумывала, не уйти ли ей в монастырь: «Относитесь к нему как к сыну». Казалось, Карлос в какой-то степени полюбил её, он завещал ей несколько святых реликвий. «Что же со мной будет, — жаловался мальчик, когда она покинула его окружение, — когда мой дедушка в Германии, а отец в Монсоне?» Когда ему было семь лет, от него убрали женскую опеку и поручили его дону Антонио де Рохасу, которому в своём завещании он оставил реликвию от тернового венца. Общим наблюдателем за его занятиями был Онорато Хуан, принадлежавший к благородной испанской семье — он учился под руководством своего соотечественника, учёного эпохи Возрождения Вивеса до того, как стал придворным. Наставником по религиозным вопросам был Хуан де Муньятонес.

Карлос сравнительно редко мог встречаться с отцом, так как Филипп II редко бывал в Испании, пока не стал королём. В 1554 г. он женился на английской королеве Марии Тюдор, эту мачеху Дон Карлос так и не увидел. По брачному договору, если бы у Марии и Филиппа были дети, на что Мария так искренне надеялась, старший сын должен был унаследовать Англию, Нидерланды и Франш-Конте, но Испания и зависимые территории отходили Дону Карлосу. Если бы детей в браке не было, права Филиппа в Англии теряли силу.

С самого начала жизни Дона Карлоса всё указывало на то, что он трудный, вспыльчивый ребёнок, и это тоже указывает на возможную родовую травму мозга. Венецианский посол в тревоге сообщал своему правительству, что Карлос родился с зубами и что он кусал и даже пытался жевать груди у своих кормилиц, причинив трём из них болезненные повреждения. Он очень не скоро начал говорить и сильно заикался, пока не повзрослел. Позже замечали, что хотя у него приятный голос, он произносил слова со значительным трудом, особенно трудно ему было выговаривать буквы «р» и «л». Тьеполо замечает, что первое слово, которое он произнёс, было «нет».

Он был своеволен и упрям и не любил учиться по книгам. «Когда, — так сообщал венецианский посол Паоло Тьеполо в 1563 г., — он переходил от детства к зрелости, ему не нравилось ни ученье, ни оружие, ни верховая езда, никакие достойные дела, честные и приятные, он только любил вредить людям… Во всём он проявляет большую неохоту к тому, чтобы приносить пользу, и очень сильную склонность к тому, чтобы причинять вред. Он разговаривает с трудом». «Меня очень огорчает, — сообщал Онорато Хуан, — что он не делает таких успехов, каких я бы желал». «Что касается его занятий, — писал дон Гарсиа де Толедо, — он очень медленно продвигается, потому что учится неохотно. То же самое касается гимнастических упражнений и фехтования». «Любопытен в своих вопросах и довольно умён, — заявлял английский посол в 1563 г., — но в остальном совсем неучёный».

Он совершенно обожал своего дедушку-императора из-за его военных успехов и выражал желание увидеться с ним. Карл V отрёкся от императорского престола и удалился в монастырь иерономитов в Юсте в Испании. Дон Карлос горел таким желанием увидеться с дедом, что его новый воспитатель, дон Гарсиа де Толедо, с трудом удержал его от того, чтобы он сел на лошадь и тут же отправился на встречу со своим знаменитым предком.

В конце концов договорились о встрече в Вальядолиде в октябре 1556 г. Дон Карлос, полный воинственного задора, с величайшим интересом слушал рассказ императора о его кампаниях. Но когда император признался, что в одном случае он вынужден был отступить, Карлос разозлился, уверяя, что он никогда бы не побежал. При определённых обстоятельствах, повторил его дедушка, это может быть единственным разумным выходом. Дон Карлос негодовал. «Сдаётся мне, — сказал Карл своей сестре, Элеоноре Французской, — что он очень несдержанный молодой человек; мне не нравятся его манеры и его нрав: я не знаю, кем он когда-то станет».

Карлос был физически неприятен, буквально до грани уродства. Голова его была ненормально велика, одно плечо выше другого, ноги хилые, одна немного короче другой, правая рука, очевидно, высохла, цвет лица бледный. Маленьким ребёнком он был настолько больным, что ходили слухи, будто он вряд ли выживет. «Принц, — писал венецианский посол, — маленького роста. Фигура его уродлива и неприятна. Лицо у него грустное, это потому, что с трёх лет он болеет, почти непрерывно, четырёхдневной малярией, что его изматывает». Первоначально «низенький и худенький», он начал толстеть по мере того, как взрослел; «в этом нет ничего удивительного, — заметил английский посол Томас Чалонер 21 ноября 1562 г., — так как он очень любит поесть». Все обсуждали его волчий аппетит. «Он ест жадно, — сообщал посол императора барон Дитрихштейн, — и только закончит, как тут же готов начать снова. Это обжорство и есть причина его болезни, и многие думают, что если он не остановится, то долго не проживёт».

Ещё более тревожным был его несдержанный и злобный нрав, который обнаруживал в его натуре сильную склонность к садизму. Чтобы получить удовольствие, он приказывал пороть в своём присутствии молодых девушек. «Бледность его лица, — писал другой венецианский посол, Бадоаро, — предполагает жестокий характер. Когда на охоте ловят кроликов или приносят ему других животных, он наслаждается, видя, как их жарят живьём… он горд сверх меры, ибо он не в состоянии долго оставаться в присутствии отца или деда, держа шляпу в руке. И он злится гораздо чаще, чем можно ожидать от молодого человека». «Когда ему кажется, что люди не оказывают ему должного внимания, как, он думает, ему подобает, — пишет его коллега венецианец Тьеполо, — он приказывает высечь их или избить палками, а не так давно он захотел, чтобы кого-то кастрировали. Он никого не любит, но ненавидит очень многих». Он пригрозил убить кардинала Эспинозу, вытащив кинжал из-под плаща, за то, что тот не позволил актёру Сиснеросу представить комедию в его присутствии. Он сказал своему казначею, Хуану Эстевасу де Лобону, что прикажет выбросить его из окна, такой же судьбой он пригрозил сыну маркиза Лас Наваса. Его счета включают платы, произведённые в качестве компенсации людям, дети которых были избиты по его приказу. Так же он обращался и с животными, калеча лошадей, которые ему не угодили, с такой яростью, — упомянуто двадцать три, — что впоследствии с ними пришлось покончить.

Рассказы о его дурном поведении стали легендой, и даже если иногда их надёжность можно подвергнуть сомнению, их достаточно, чтобы продемонстрировать его патологически дурной нрав. Рассказывали, что он заказал сапоги, как тогда по моде носили молодые люди, очень большого размера, чтобы внутрь можно было засунуть маленькие пистолеты. Когда отец услышал о просьбе своего сына, он приказал сапожнику не выполнять его инструкции. Но Дон Карлос пришёл в ярость, когда сапожник принёс сапоги, менее «сногсшибательные», чем он заказал, повелел разрезать их на мелкие кусочки, «fricassée comme tripes de boeuf» («зажарить как бычью требуху» (фр.) — Пер.) и заставил несчастного мастера съесть это неприятное блюдо. В другом случае, когда с балкона какого-то дома случайно вылили воду и она брызнула недалеко от него, он приказал, чтобы провинившихся казнили, добавив, что в своём милосердии он позволит совершить над ними должный обряд перед казнью. Французский сплетник Пьер де ла Бурдей, хозяин Брантома, который побывал в Испании в 1564 г., рассказывал, что принц шатался по улицам с другими необузданными молодыми людьми, увеча людей и целуя девушек. Но, как написал французский посол, «le plus souvent il est si fou et si furieux, qu'il n'y a celui qui ne jude mal fortunec la femme qui aura a vivre avec lui» («часто он пребывает в таком безумии и ярости, что нет никого, кто не считал бы совершенно несчастной женщину, которой придётся с ним жить»),

В основном Дону Карлосу не хватало любви. Возможно, трудно было найти любовь при дворе шестнадцатого века, но у Карлоса не было ни грации, ни шарма, по всем данным он казался молодым психопатом. Его тётя Хуана пыталась ему помочь, но он отверг попытки, которые она делала, чтобы привлечь его. Его отношения с отцом всегда казались очень отдалёнными. Единственной особой, которой он, казалось, симпатизировал, была его молодая мачеха, Елизавета Валуа, проявлявшая к нему сочувствие. Среди документов, найденных после его смерти, была бумага, написанная его рукой, озаглавленная «список моих друзей». Среди друзей была королева Елизавета, «которая всегда была ко мне добра», и Дон Хуан Австрийский (красивый и обаятельный незаконный сын императора, его дяди). Но другой список, озаглавленный «список моих врагов», начинался зловеще: «Король, мой отец (El rey, mi padre); Руис Гомес де Сильва, принцесса Эболи; герцог Альба».

Состояние Дона Карлоса, трудного ребёнка, дефективного подростка, похоже, серьёзно ухудшилось после тяжёлого несчастного случая, который с ним произошёл в 1562 г. В воскресенье 19 апреля он находился в Алкала де Энарес, в 20 милях от Мадрида, куда его отправили выздоравливать после приступа четырёхдневной малярии. Когда он спускался по дворцовой лестнице, он увидел хорошенькую девушку, Мариану де Гарсетас, дочь привратника дворца, которую он, возможно, знал раньше{2}. Она гуляла в саду. Он кинулся вниз по лестнице «торопясь догнать девчонку», как английский посол, сэр Томас Чалонер, сообщал королеве Елизавете, оступился за пять ступеней до конца лестницы, полностью перевернулся и упал головой вперёд, ударившись ею о садовые ворота (которые, так как они были заперты, так или иначе разрушили бы его планы), повредив заднюю часть головы на левой стороне черепа.

Некоторое время казалось, что принц умрёт. Филипп II послал своего личного врача Хуана Гутьерреса вместе с двумя королевскими хирургами, Педро де Торресом и доктором Португесом, в дополнение к двум другим врачам, которые уже лечили принца; один из них, Даса Чакон, позже составил полное описание болезни Дона Карлоса. У него была рана «размером приблизительно с ноготь на большом пальце, края сильно ушиблены и перикраний обнажён, и ещё он, казалось, несколько контужен». Дон Карлос пришёл в себя, ему пустили кровь (восемь унций крови в первый день и шесть унций за два последующих дня) и ему даже позволили съесть несколько черносливин, бульон и куриную ножку, что он закусил мармеладом. Но через несколько дней рана начала гноиться, у принца поднялась температура и распухли железы на щеке.

Врачи боялись, что может быть внутренний разрыв, из Вальядолида привезли очень искусного хирурга, бакалавра Торреса, чтобы сделать надрез в коже черепа, «чтобы, — как докладывал Чалонер своей госпоже, королеве Англии, — освободить скальп». Надрез сделали «в форме буквы „Т“», но «невозможно было увидеть, повреждён ли череп, из-за сильного кровотечения; ничего не оставалось делать, только остановить его и перевязать рану».

Состояние Дона Карлоса и дальше ухудшалось, так встревожив его отца, что он тут же приехал из Мадрида и привёз с собой очень уважаемого анатома, Андреаса Весалиуса. Весалиус, к которому испанские коллеги относились с подозрением, в самом деле лечил нидерландцев при дворе Филиппа, а не был его личным врачом. «Король, — пишет домой Чалонер, — привёз доктора Весалиуса (небезызвестного своим высоким искусством) с собой из Мадрида, чьей более высокой учёности испанцы не могли признать в соответствии с его достоинством, так как горшечник ненавидит горшечника (quia figulus odit figulum)». Весалиус был знаком с Дасой Чаконом — они оба были свидетелями того, как французский король Генрих II получил смертельную мозговую травму на турнире в 1559 г.

Филипп II лично присутствовал, когда врачи обрабатывали рану его сына странным составом из измельчённого ириса и кирказона, потом мазью из скипидара и яичного желтка, а в завершение розовым мёдом и пластырем из буковицы; но Дону Карлосу не становилось лучше. Чалонер рассказывал королеве Елизавете: «На следующий день был праздник Вознесения, и так как лицо его начало опухать, врачи дали ему лёгкое слабительное, которое подействовало на него четырнадцать раз; при его состоянии ему трудно было это перенести. К концу дня отёк увеличился, появились маленькие воспалённые прыщи, называемые рожистым воспалением, что удвоило сомнение врачей и подавленность короля. В пятницу 8 мая его состояние улучшилось, рана на голове засыхала. В субботу (9 мая) отёк настолько увеличился, что у него закрылись глаза, так что когда король пришёл навестить его, он вынужден был поднять ему веки… Опухоль распространилась сначала по левой стороне, на ухо и глаз, а затем по правой, так что гнойник покрывал всё лицо и перешёл на шею, грудь и руки».

Врачи решили, что принц был слишком слаб, чтобы пускать ему кровь, но ему поставили банки и дали слабительное. Весалиус считал, что, вероятно, есть внутреннее повреждение и рекомендовал трепанацию, но так как не все были согласны, он пошёл на компромисс — выскоблить или выскрести череп, чтобы удалить гной.

Дон Карлос был всё ещё очень опасно болен, настолько, что в комнату больного был допущен мавританский врач из Валенсии, Пинтарете, он применил мази; но рана «стала ещё хуже, потому что чёрная мазь настолько её сожгла, что череп стал чёрным, как чернила». Пинтарете был изгнан. Возносились молитвы о выздоровлении принца, в церквах выставлялись реликвии и, как докладывал сэр Томас Чалонер, «проходили торжественные процессии всех религиозных орденов, с образами Пресвятой Девы и святых. В конце концов высушенный труп святого брата, Фра Диего, высоко чтимого за свою святость — он завоевал широкую известность, проповедуя на Канарских островах, — был принесён в комнату принца, и его положили рядом с принцем в кровать на всю ночь».

Смерти Дона Карлоса ждали каждый день. Бледность его лица, сказал племянник папы, граф Аннибале д'Эмпс флорентийскому посланнику, может обозначать только приближение смерти. Король проявлял все признаки истинного горя, глаза его наполнялись слезами; и герцог Альба не покидал спальни даже чтобы переодеться. «Ибо хотя, — реалистично докладывал Чалонер, — на первый взгляд манеры и нрав принца показывают его как угрюмого и жестокого, и его не любят и боятся, всё же, учитывая, что он единственный законный сын своего отца, можно понять, почему так близко к сердцу принимают его потерю».

Сражённый горем, король отправился в монастырь Св. Иеронима, «намереваясь (если принц умрёт) удалиться в какой-нибудь другой, ещё более уединённый», заказав траурное платье и оставив указания о похоронах герцогу Альбе и графу Фериа.

Но последовало такое поразительное улучшение в здоровье принца, что современникам оно показалось чудом. 16 мая, вероятно, Весалиус, хотя Даса Чакон приписывает заслугу доктору Педро де Торресу, сделал ещё один надрез, чтобы удалить гной, «густое белое вещество», которое скопилось за его левым глазом (и распространилось к правому). Операцию с перерывами повторяли, и у принца стали проявляться признаки настоящего выздоровления. К 22 мая температура упала, и английский посол мог 1 июня сообщить, что «испанский принц уже выздоровел, и прежняя печаль превращается в торжества». 14 июня он поднялся, послушал мессу и получил причастие. Его голову обрабатывали порошком из коры гранатового дерева; но шрам заживал медленно. 5 июля он поклонился телу святого Диего, а затем посмотрел бой быков на площади и «исполнение игры в копья». К 17 июля он уже был с королевской семьёй в Мадриде. «Думаю, — здраво писал английский посол, — что служанка Господа природа, несмотря на неосторожные действия врачей, больше сделала для принца, чем они понимают». Но в любом случае его выздоровление приписывалось скорее брату Диего, чем врачам.

«По тому самому случаю, — говорил Дон Карлос в своём завещании в мае 1564 г., — во власти этой хвори, когда доктора потеряли надежду, когда король, мой отец и господин покинул меня умирать и делались приготовления к моим похоронам, мне принесли тело выше названного святого брата Диего; и с того момента, когда он ко мне приблизился, и когда я коснулся его, я почувствовал улучшение, которое Господь наш Повелитель решил ниспослать мне — таковы заслуги брата Диего и заступничество, каким он ходатайствовал за меня перед Его Божественным Величеством, и так решили все, кто тогда присутствовал; и моим намерением стало добиться его канонизации, и я умоляю моего отца предпринять эти шаги».

Желание Дона Карлоса причислить Фра Диего к лику святых стало делом его отца. Несмотря на то что несколько пап ему отказали, Филипп наконец добился канонизации брата Диего от папы Сикста V 12 июля 1588 г., в год «Армады», когда королю самому определённо требовалась Божья помощь. Сэр Томас Чалонер наконец-то оказался правым, сказав Сесилу: «Если Бог даровал принцу спасение, очень может быть, что и монах будет канонизирован за свой вклад».

Хотя «Весалиус своим искусством спас Дона Карлоса от верной смерти», как сказал Шарль де Тинак герцогине Пармской, казалось, что разум Карлоса гораздо серьёзнее повредился, характер ещё более испортился, а суждения стали ещё более причудливыми. Барон Дитрихштейн, посол императора, говорил, что хотя Карлос временами рассуждал достаточно здраво, его поведение иногда напоминало поведение семилетнего ребёнка. Осознавая его незрелость, король сказал герцогу Альбе в 1654 г., что его сын «далеко отставал от норм своего возраста в уме и в индивидуальности, а также в суждении». Наиболее вероятным кажется, что ранение головы и последующее лечение, которое он перенёс, ещё сильнее ухудшили состояние Дона Карлоса. Он стал ещё более буйным, по крайней мере, шесть раз пытался убить людей, которые каким-то образом его обидели. Он и раньше был умственно отсталым и психопатичным, и рана головы нанесла дополнительный вред уже плохо работающему мозгу.

То, что было бы просто трагедией в обычной семье, имело очень широкий резонанс, поскольку Дон Карлос был наследником престола и возможным правителем страны, которая по площади и богатству была величайшей империей мира, простираясь от Средиземного моря до Южной и Центральной Америки. В надежде, что он сможет получить представление о своих будущих обязанностях, ему поручили высокую должность. Когда ему исполнилось девятнадцать лет, в 1564 г., его сделали членом Государственного совета, и казалось, что он делал попытки выполнять свои обязанности. «До нас дошло, — писала Маргарита Пармская, регент Нидерландов, — что монсеньор принц всё больше набирает силу и уже часто бывает в Государственном совете, ко всеобщему великому удовлетворению, ибо это внушает большие надежды относительно его личности и духа». Его даже сделали председателем Государственного и Военного советов. Доход его был увеличен, и ему обещали, что он будет сопровождать отца в Нидерланды, о чём Дон Карлос очень мечтал.

Понятно было, что Дон Карлос хотел побывать в Нидерландах, так как они стали центром кризиса, который служил источником постоянного напряжения материальных и людских ресурсов Испании. Нидерланды разбогатели на торговле, они были страстно настроены на сохранение своих традиционных свобод, и в них всё больше проникала религия Реформации, которую Филипп, преданный католик, поклялся подавить. В Нидерландах зрел глубокий протест против его политики централизации, и они уже находились на первых стадиях восстания против испанского владычества.

Чтобы как-то обезопасить себя от этого растущего недовольства, Филиппу нужно было завоевать друзей и нейтрализовать будущих врагов. Война между Испанией и Францией закончилась в 1559 г. договором в Като-Камбрези, и хорошие отношения с Францией были укреплены третьей женитьбой Филиппа на Елизавете, очаровательной дочери французского короля Генриха II, к которой даже Дон Карлос как-то привязался.

Но Филипп не был склонен позволять Дону Карлосу вмешиваться в бурные события в Нидерландах. Он был слишком неопытен, слишком прямолинеен и слишком ненадёжен, чтобы от него был толк. Однако, чем Дон Карлос мог помочь своему отцу, так это женитьбой на ком надо. Он был сомнительным кавалером, но тем не менее очень выгодной ставкой на дипломатической брачной бирже. Обсуждался возможный брак с недавно овдовевшей шотландской королевой Марией Стюарт. Дон Карлос был не против, но Филипп осторожничал, он боялся, что такая женитьба в конце концов не понравится ни Франции, ни Англии. Другой возможной кандидаткой была его молодая тётя, Хуана, овдовевшая королева Португалии, очаровательная и умная женщина, но это предложение не понравилось Дону Карлосу. Епископ Лиможский сообщил, что он отнёсся к своей тёте с таким пренебрежением, что «la pauvre dame maigrit a vue d'oeil»{3}. С большей благосклонностью он рассматривал возможный брак со своей кузиной, принцессой австрийского Габсбургского дома, Анной, внучкой императора Фердинанда II, внучатого дяди Дона Карлоса.

Когда он гулял со своей мачехой, королевой Елизаветой под деревьями парка в замке Вальсаин около Сеговии, она спросила принца, который казался, как это часто бывает, молчаливым и задумчивым, о чём он думает. Он ответил, что его мысли далеко отсюда. «А как далеко?» — спросила его королева. «В доме моей кузины», — ответил он.

Но переговоры зависли. Когда отец Анны, Максимилиан, сам стал императором в 1564 г., он снова начал убеждать своего кузена согласиться на женитьбу. Король Филипп послал своему послу в Вене тайные указания, ещё раз заявляя: «Мой сын физически не готов к женитьбе и… я всё же вынужден в глубоком горе повторить это снова, хотя моему сыну 19 лет и он не единственный молодой человек с замедленным развитием. Но Богу было угодно, чтобы он превосходил большинство из них… С чрезвычайным терпением мы откладываем это дело до того момента, пока брак не станет возможным».

Не совсем ясно, почему Филипп колебался, но весьма вероятно, что он был встревожен слухами об импотенции своего сына. Дон Карлос не был безразличен к вопросам пола, как показывали его прогулки по улицам в поисках девушек. Он проявил явный интерес к планам относительно своей женитьбы. Но если брак должен был служить цели продолжения рода, то импотенция Карлоса могла быть настоящим препятствием к его осуществлению. Императорский посол Дитрихштейн замечал, что у Дона Карлоса не было «склонности к женщинам, из чего можно сделать вывод, что он, похоже, импотент». «Одни говорят, — продолжает Дитрихштейн, — что он заявил, что желает, чтобы его будущая жена нашла его девственником. Другие говорят, что он сказал, будто стал таким целомудренным, потому что отец не даёт ему разрешения, и это его огорчает». «По общему мнению, — пишет он дальше, — до сих пор у него ещё не было женщины. Ходят слухи, что его отцу посоветовали сделать проверку. Когда с ним разговаривают об „отношениях с женщинами“, он отвечает, что не хочет знать никакую другую, кроме той, которая станет его женой, так неужели они должны считать его евнухом и отпускать шуточки на его счёт?» Французский посол де Фуркево подытожил ситуацию, отозвавшись о Дон Карлосе как о «натуральном получеловеке».

В свете всех этих рассуждений несомненно, что была устроена проверка мужских качеств Дона Карлоса, проведённая тремя врачами, его цирюльником Руй Диасом де Кинтанилья и его аптекарем. Они заручились услугами молодой девушки, которой за это подарили дом для неё и для матери и 1200 дукатов. Её ввели в спальню принца, но похоже, что убедительных результатов не последовало. Французский посол уведомлял своего государя, Карла IX, что похоже, если бы принц и женился, детей у него не было бы. «Каждую ночь занимается любовью с небольшими успехами, но с большим высокомерием», — заметил венецианский посол. Так в тот момент стоял вопрос о будущей женитьбе Карлоса.

На уме у Филиппа были и более неотложные дела, ибо сын его всё ещё требовал поездки в Нидерланды, и эта перспектива очень тревожила Филиппа. Карлос всё больше и больше критиковал отца за то, что он откладывал предполагаемое путешествие, и со злостью писал, что Филипп, по-видимому, не хочет уезжать из Испании. Брантом сообщает, что он написал заголовок на листе бумаги «Los grandes viajos del rey don Felipe» («Великие путешествия короля Филиппа»), а ниже — «El viaje de Madrid al Prado, del Prado al Escorial, del Escorial al Aranjuez» («Путешествие из Мадрида в Прадо, из Прадо в Эскориал, из Эскориала в Аранхуэс») — все королевские дворцы совсем недалеко от Мадрида.

Дон Карлос еле сдерживал неудовольствие. Он был впечатлителен и ненадёжен, что отец хорошо знал. Хотя принц был неопытен и наивен, нельзя было исключать, что его захватили гораздо более опасные течения, когда он вступил в личные контакты с некоторыми мятежными голландскими аристократами, руководимыми Бергесом и Монтиньи — они приезжали в Испанию в 1565 г., как предполагалось, с миссией примирения. Позже утверждалось, но без достаточных доказательств, что они обещали принцу помощь в поездке в Нидерланды, где они будут повиноваться и служить ему. Невозможно узнать, была ли в этих слухах хотя бы доля правды, но то, что они вообще появились, привело короля в ужас и сделало его ещё более подозрительным относительно сына.

И всё же в своём положении он не мог отречься от него. Дон Карлос был членом Государственного совета и наследником престола. Филипп дал понять, что он намерен поехать в Нидерланды в сопровождении своего сына. По крайней мере это могло бы подбодрить тех, кто отстаивал там испанские интересы; но кастильские кортесы ответили заявлением, что если король поедет во Фландрию, тогда в интересах Испании будет, чтобы его наследник остался в Испании. Дон Карлос наотрез отверг это предложение. «Вам следует знать, — заявил он делегатам, — что мой отец планирует поехать во Фландрию, и я сам имею всяческое намерение поехать туда. На одном из прежних заседаний вы не постеснялись умолять моего отца, чтобы он женил меня на принцессе, моей тёте. Я в самом деле нахожу очень странным то, что вы вмешиваетесь в мою женитьбу, которая вас не касается. Я не хотел бы, чтобы сейчас вам в голову пришла новая фантазия, и вы совершили ещё одну неосмотрительность, призывая моего отца оставить меня в Испании».

В каком-то смысле всё это теперь была чистая видимость, ибо события в Нидерландах приняли такой оборот, что едва ли возможно было утихомирить мятежников без жестоких репрессий. Для выполнения этого король назначил герцога Альбу. Дон Карлос был в ярости от явного провала его планов, в какой-то момент он даже пригрозил убить Альбу, когда он пришёл попрощаться. Альба пытался утихомирить его, напомнив, что жизнь наследника испанского престола слишком дорога, чтобы подвергать её такой опасности. Как только Нидерланды будут усмирены, тогда, конечно, принц сможет поехать туда со своим отцом. Но в ответ принц просто вытащил шпагу с криком: «Вы не поедете во Фландрию, или я вас убью!» Альба резко схватил его за руку и отнял шпагу.

Новость об этом случае, должно быть, подкрепила растущее убеждение Филиппа, что сын его не подходил для ответственного поста, не говоря уже о престолонаследии. Положение короля вызывало сочувствие. Несмотря на его позднейшую репутацию, во многом созданную пропагандой, особенно в большой степени благодаря резким обличительным речам его врагов Вильгельма Молчаливого и Антонио Переса, Филипп не был чудовищем, даже если интересы государства заставляли его время от времени совершать акты расчётливого обмана или даже жестокости. В личной жизни он был любящий родственник, как показывает его переписка с дочерьми, но он подчинял личные привязанности интересам веры и государства и действительно отождествлял одно с другим.

Он приходил к решению, что Карлос не должен наследовать испанский престол. Как всегда, Филипп действовал без спешки и целеустремлённо. Возможно, его решение подтолкнул тот факт, что Карлос, как и его сумасшедшая прабабка, стал проявлять признаки неверия и неохотно ходил к исповеди. «Что, — писал принцу Суарес, — подумает народ, когда узнает, что он (принц) не ходит к исповеди, и когда народ, более того, обнаружит вещи такие ужасные, что, возможно, потребуется вмешательство Святой палаты?» (инквизиции. — Ред.).

Отношение Дон Карлоса к отцу становилось патологическим. Можно предположить, что в корне его нежелания идти к исповеди лежало осознание необходимости открыть исповеднику отнюдь не сыновние чувства к своему отцу. «Существует удивительное негодование и взаимное недовольство между католическим королём и принцем, его сыном, — докладывал французский посол Екатерине Медичи 12 сентября 1567 г., — если отец его ненавидит, то и сын отвечает тем же; и всё это, если Господь не пошлёт какого-то средства, может окончиться только великим несчастьем».

Не было никаких признаков, что Господь дарует помощь; скорее наоборот. Дон Карлос всё ещё надеялся на предполагаемое путешествие во Фландрию. Филипп всё ещё утверждал, что садится на корабль в Корунье и плывёт морем; в то же время были написаны письма Карлу IX с просьбой разрешить его пехоте и коннице добраться по суше через французскую территорию. Сам Дон Карлос тоже просил о таком же разрешении проехать по французской земле пятидесяти всадникам.

Но король тянул. Было бы неразумно, сказал он французскому посланнику Фуркево, начинать такое путешествие в сентябре при ухудшении погоды. Он объявил папскому нунцию, что просто откладывает путешествие до следующей весны. Всё это очень плохо подействовало на неустойчивую психику принца, и он даже не пытался скрыть своего горького разочарования. Он говорил, что уедет из Испании без разрешения отца, поедет в Португалию, Италию или даже в Нидерланды. Боясь того, что может сделать отец, он держал оружие около кровати и в шкафу для одежды. Он не разрешал спать в своей комнате никому из своих приближённых и поручил французскому инженеру Луи де Фуа сконструировать устройство, которое позволило бы открывать и закрывать дверь с кровати. Сверху на дверь была помещена гиря, которая могла убить любого, кто попытался бы проникнуть насильно.

В таких планах был определённый элемент фантазии, даже если его страхи были небезосновательны. Безнадёжно было думать, что он может покинуть Испанию без помощи людьми и деньгами. Он пытался организовать заём в 600000 дукатов у торговых банкиров, посылал письма разным аристократам, приглашая сопровождать его в важном путешествии. Но настоящих друзей у него не было. Вряд ли королю нужны были шпионы, чтобы узнать о беспорядочных и возможно предательских планах своего сына. Адмирал Кастилии передал королю компрометирующее письмо от принца.

То, что Дон Карлос ничего не скрывал, подчёркивало его психическую неустойчивость. Он жаловался направо и налево, что отец задерживает его женитьбу, потому что ему ненавистна мысль о передаче короны детям нелюбимого сына. Он напоминал вельможам о клятве верности, которую они ему дали в соборе Толедо семь лет назад. Он обещал вознаградить их услуги, которые они могли бы ему оказать, но подобные интересы не имели смысла в Испании, где все карты были на руках у короля, а выразителем этих интересов был больной, неуравновешенный юноша.

Самые большие надежды он возлагал на своего молодого дядю, дона Хуана Австрийского, которого он всегда обожал. Он командовал флотом, и его помощь была очень важна, ибо Дон Карлос намеревался отплыть из Картахены в Италию. 23 или 24 декабря 1567 г. он вызвал дона Хуана к себе во дворец и попросил о помощи. «Что ты можешь ожидать от короля? — прямо спросил он. — Посмотри, как он обращается со своим собственным сыном. Он навсегда оставит тебя в бедности. Но если ты поддержишь меня, я отдам тебе королевство Неаполитанское и герцогство Миланское». Дон Хуан по-доброму отнёсся к молодому принцу, но у него не было желания скомпрометировать себя в глазах короля, приняв участие в безрассудном плане, который приведёт к верному краху. Он пытался отговорить Карлоса, подчёркивая трудности и опасности предполагаемого путешествия. Он знал, каким Дон Карлос мог быть во гневе, поэтому не дал прямого ответа, попросив двадцать четыре часа отсрочки. На следующий день он написал Дону Карлосу, сообщая, что его по делу вызвали в Эскориал.

На самом деле он рассказал королю о планах его сына. Филипп продолжал праздновать Рождество, он был озабочен тем, чтобы получить от папы отпущение грехов, и сначала, казалось, был более раздражён, чем удивлён этим сообщением. Однако поступили и другие новости. Дон Карлос признался в Рождественской исповеди монаху в монастыре Св. Иеронима в Мадриде, что у него в душе убийство и ненависть. Монах отказался дать ему отпущение. Принц в ответ сказал, что если он не получит отпущения, то ему наверняка могут дать неосвящённые хлеб и вино, так, чтобы публика подумала, будто он причастился. Когда настоятель Аточи стал задавать ему дальнейшие вопросы, он наконец признался, что ненавидит собственного отца. Об этом узнал король.

Вряд ли Филипп мог не предпринять того, что много лет зрело у него в уме. Он продлил своё пребывание в Эскориале. Он попросил, чтобы молились во всех главных монастырях Мадрида. Он советовался с врачами и с Государственным советом. Сохранился только один ответ, данный юристом Наварро Мартином Даспилакуэтой. Он вспомнил дело Людовика XI во Франции, который, будучи дофином, взбунтовался против своего отца, Карла VII, и подчеркнул, что Испания оказалась бы в величайшей опасности, если бы Дон Карлос бежал за границу. Мятежники в Нидерландах могут поставить его для вида во главе, и под угрозой окажется дело религии.

Жребий был брошен. Когда Дон Карлос узнал, что Филипп вернулся из Эскориала в Мадрид, он занервничал, предполагая, что отцу стало что-то известно. Ему сказали, что королю действительно очень не нравится его поведение, хотя когда через несколько дней отец и сын на самом деле встретились лицом к лицу, они оба притворились. Дон Карлос имел ещё одну беседу со своим дядей доном Хуаном, в связи с которой сохранились две разные версии. Согласно одному отчёту, Дон Карлос ещё раз сказал о своём решении сесть в полночь на корабль в Картахене и попросил дона Хуана о помощи. И дон Хуан опять уклонился от ответа. Согласно другому отчёту, Дон Карлос спросил своего дядю, что произошло в Эскориале, и когда тот начал отвечать уклончиво, схватился за шпагу. Когда дон Хуан отошёл к двери, он обнаружил, что она заперта на засов, и ему пришлось вызвать служителей принца, чтобы её открыли.

Это произошло в 11 часов ночи 18 января 1568 г., когда Дон Карлос уже лёг спать. Филипп в сопровождении своих приближённых — герцога Фериа, приора Дона Антонио де Толедо, Луиса де Кихада и Руя Гомеса, принца Эболи, который был управляющим хозяйства принца, вошли в покои Дона Карлоса с двумя служителями, которые несли молотки и гвозди. Герцог Фериа возглавлял процессию с фонарём в руке; у короля под одеждой были доспехи. Несмотря на предосторожности Дона Карлоса, они без труда открыли дверь, так как механизм был обезврежен. Принца взяли за руки. Он спросил:

— Кто это?

— Государственный совет, — ответили ему.

Когда он увидел отца, он вскричал:

— Ваше величество хочет меня убить?

Король, как всегда сдержанный, обещал, что ему не причинят вреда.

— То, чего я хочу, — для твоего же блага.

Служители забили окна, унесли всё оружие, даже кочергу, а также бумаги принца. Дон Карлос упал на колени перед отцом:

— Ваше величество, убейте меня, но не арестовывайте — это будет огромным скандалом для вашего королевства. Если ваше величество меня не убьёт, я сам убью себя.

Он двинулся к камину как будто для того, чтобы броситься на горящие брёвна. Дон Антонио сцепился с ним, а король холодно произнёс:

— Если ты себя убьёшь, это будет поступок безумца.

— Я не безумен, — пробормотал принц, — я в отчаянии от того, что ваше величество так плохо со мной обращается.

Отчаянно рыдая, он продолжал упрекать своего отца за его жестокость.

— С этих пор я не буду относиться к тебе как отец, — единственное, что произнёс король.

Он приказал сопровождающим никогда не оставлять принца одного ни днём, ни ночью.

— Я надеюсь на верность и преданность, которую вы всегда проявляли ко мне.

Принц был заточён в башню замка Аревало, где его бабушка в пятом поколении, безумная бабка безумной Хуаны, Изабелла Португальская, провела свои уходящие годы, и его надсмотрщиком был сын жестокого тюремщика его прабабки Хуаны.

Известие о поступке Филиппа со звоном пронеслось по всем дворам Европы, вызвав ужас у его друзей и радость у его врагов. Мачеха Дона Карлоса и его тётка Хуана пытались за него заступиться. Французский посол докладывал, что Елизавета плакала два дня, не могла говорить о случившемся без боли и была так несчастна, как будто Карлос был её собственным сыном. Но в разговоре с послом она косвенно признала его ненормальность, когда сказала: «Богу было угодно, чтобы все узнали о его особенностях».

Как всегда скрытный, Филипп оставался молчаливым и неумолимым. «Король, — писал дон Хуан де Суньига, испанский посол в Риме, — он не представил никакой особой причины своего поступка для вашего святейшества, но я не думаю, что случилось что-нибудь помимо того, что мы всё знаем о поведении принца». Позже, в мае, Филипп дал наиболее полное из всех объяснение своему поступку. «Это не была, — докладывал он папе Пию V, — необузданность принца или его проступок, и не намерение с моей стороны наказать или исправить его, ибо если бы таковы были мои мотивы, я бы предпринял другие меры, не доходя до такой крайности… Но так как, за мои грехи, это была воля Божья, чтобы принц отличался такими крупными и многочисленными недостатками, частично умственными, частично обусловленными его физическим состоянием, и он совершенно не соответствует требованиям, необходимым для правления, я увидел, какой громадный риск возникнет, если он станет наследником, и какую очевидную опасность это повлечёт; и следовательно, после долгого и тщательного раздумья, и тщетно перепробовав все возможные варианты, я убедился, что надежды на то, что со временем его состояние улучшится, нет никакой или очень мало, и необходимо предотвратить те напасти, которые можно разумно предвидеть. Короче, решение моё было необходимым».

Практически Дон Карлос всё равно что умер. «О принце говорят, как будто он умер», — замечал иностранный посол. «Испанский принц, — сказал флорентийский посланник, — настолько забыт, что его как будто и никогда не было в этом мире». Филипп направил все свои надежды на беременность своей жены Елизаветы, так как рождение сына дало бы ему возможность начать процедуру лишения Дона Карлоса наследства. Юристы короля отыскали подходящий прецедент: принц Карл Вианский был лишён наследства его отцом Иоанном II Арагонским в 1461 г. Король сказал своей жене, чтобы она перестала плакать. Грандам было приказано воздерживаться от разговоров о Доне Карлосе и даже не упоминать его в своих молитвах, «потому что несчастный молодой человек становится всё более помешанным с каждым днём». «О нём, — замечал французский посол, — очень быстро забывают, и так редко разговаривают о нём, как будто он вообще никогда не рождался».

Но Дон Карлос всё ещё был жив, иногда в здравом уме, иногда путаясь. Его держали в строгом заключении, не позволяли выходить из комнаты или показываться в окне. Единственный свет проникал из окна, которое было высоко в стене, и камин был закрыт решёткой, чтобы помешать ему броситься в огонь. Сначала ему не разрешали слушать мессу, но позже было проделано окно с деревянной решёткой, которое позволяло ему следить за службой.

Хотя бывали времена, когда он надеялся, что снова вернёт себе милость, он был очень подавлен и думал о самоубийстве. Услышав, что бриллиант, введённый в желудок, становится ядом, он пытался проглотить кольцо. Он объявил голодовку, и его кормили насильно. «Когда он и вправду проголодается, — сказал Филипп, — он станет есть». На Пасху принц исповедался у личного духовника короля, Фра Диего де Чавеса, в надежде, что его простят. Ходили слухи, что он стал спокойнее, не таким буйным, как когда-то. Филипп писал своей сестре Марии, чтобы она передала эту информацию императору: «Ваши величества знают, что бывают моменты, когда дух более здрав, чем в другие, и что на несовершенства его характера нужно смотреть по-разному. То, что касается правления и публичных действий, это совсем не то, что личные поступки частной жизни… ибо может случиться, что кто-то прекрасно приспособлен ко второму, но совершенно не готов к первому. Ваши величества должны понять, что недостатки принца проявляются не в конкретных действиях, но в дефекте понимания, который, за мои грехи, Господь допустил в моём сыне».

В конце туннеля не было ни проблеска света. О его смерти рассказывают по-разному, но говорят, что его мучила жара мадридского лета, он лежал обнажённый на своей кровати, на которую положили лёд, привезённый с гор. Затем он поел паштет, приготовленный из четырёх куропаток, и запил большим количеством ледяной воды. Он был физически слаб, у него поднялась температура и он умер на рассвете 24 июля 1568 г. Говорили, что при кончине он был в совершенно здравом уме и примирился со своим Создателем, но то же сообщали и о смерти его прабабки.

Немногие оплакивали смерть столь беспокойного духа. «Его удаление на небеса, — докладывал агент герцога Альбы, — был великим благом для всего христианского мира, потому что определённо если бы он жил, он бы его разрушил. Его психическое состояние и привычки были совершенно беспорядочны. Там наверху ему хорошо; мы все, кто его знал, благодарим Господа за его смерть». Филипп издал указ, что должен быть девятидневный траур по всей стране и год при дворе. Мачеха Дона Карлоса, Елизавета Валуа, казалось, горевала больше, чем Филипп. «Уверяю вас, для меня это такая же потеря, как если бы он был моим собственным сыном». Состояние её здоровья очень скоро ухудшилось, и она умерла 3 октября 1568 г., когда ей не было ещё двадцати трёх лет, родив девочку, которая вскоре тоже умерла. Весь остаток своей долгой жизни, за исключением торжественных церемоний, Филипп всегда ходил в чёрном. Но испанской империи всё ещё нужен был наследник, и пробил час, когда он женился на принцессе Анне (Австрийской. — Ред.), на которой чуть не женился его сын.

Естественно, языки начали болтать, особенно среди многочисленных врагов Филиппа. «Испанский принц умер, и не без серьёзных подозрений», — рассказал английский посол доктор Мэн Сесил. В своей «Апологии», датированной 1581 г., голландский предводитель Вильгельм Молчаливый, заявил, что Дон Карлос пал жертвой ненависти своего отца и испанской инквизиции: «Отец противоестественно убивает своё собственное дитя и наследника с той целью, чтобы таким образом у папы появилась пустота и он мог бы дать разрешение на такой отвратительный инцест», — намёк на позднейший брак Филиппа и Анны, его племянницы. Бывший секретарь Филиппа, Антонио Перес, который бежал во Францию в 1593 г., намекал, что в течение четырёх месяцев принцу в пищу подмешивали яд.

Чем больше проходило времени, тем более пышным цветом расцветали слухи. Кто-то говорил, что Дона Карлоса задушили подушкой; его казнили, утверждал французский историк Матьё, писавший во времена Генриха IV, четыре раба; он выпил отравленный бульон, комментировал де Ту. В своих «Мемуарах» герцог Сен-Симон, светский болтун, замечает, что ему рассказывал дипломат Лувиль, будто испанский король Филипп V приказал вскрыть гробницу Дона Карлоса в Эскориале. Голову якобы нашли отделённой от тела, лежащей между его ногами.

В такой массе легенд легко заблудиться. Филипп II сделал дополнение к своему завещанию 24 августа 1587 г., приказывая, чтобы его личные бумаги после его смерти сожгли. Говорили, что документы, относящиеся к делу принца, лежали в зелёном сундучке в замке Симанкас, где хранились испанские архивы, но когда во время войны с Наполеоном его генерал Келлерман приказал открыть сундучок, обнаружили, что предполагаемые документы относились к правлению Филиппа V, а не Филиппа II.

Сколь бы трагичной ни была жизнь и смерть Дона Карлоса, возможно, его отец был прав, когда думал, что если бы он продолжал жить, это было бы ещё большей трагедией для Испании.

VII. Большой Гарри

Генрих VIII, как колосс, затмевает всех остальных в XVI в. Если он заставлял дрожать от страха сердца многих из своих подданных, он так же завоевал их уважение и, как это ни странно, их любовь, по крайней мере сначала. В показной пышности его жизни, в ярком великолепии его двора, серьёзном образовании, которое позволяло ему писать со знанием дела на теологические темы, в его любви к музыке, которую он и исполнял, и сочинял, в величии его строений, как Уайтхолл, Хэмптон-Корт и Нонсач, в искусстве танца, турнирной борьбы и охоты он казался принцем Возрождения par excellence (в наивысшем проявлении (фр.). — Пер.). Если говорить о его положительных достижениях, то очень немногие английские короли оставили более заметный след. Он играл видную, пусть и не всегда успешную, роль в европейской политике, искусно лавируя по тропе между переходящим в конфликты соперничеством Габсбургов и Валуа. Будучи сначала Defensor Fidei (защитником веры (лат.). — Пер.), он стал верховным главой английской церкви, порвав с папой и создав национальную церковь полностью под своим контролем; поступив так, он проложил путь Писанию на местном языке, протестантским элементам в литургии и роспуску монастырей. Административный механизм правительства стал более эффективным в результате усилий Томаса Кромвеля; парламент приобрёл качество проводника огромного количества законов, которые привели к образованию реформированной англиканской церкви. В каком-то смысле он был основателем английского морского могущества, при этом даже названия его кораблей «Великий Гарри» и «Гарри Великолепный» отражали притязания их властного владельца. Даже если Гарри полагался в деталях своей политики и правления на инициативу и советы исключительно талантливых советников, Томаса Вулси и Томаса Кромвеля, он остаётся великим королём, или по крайней мере производит впечатление великого короля. «Он правил, — как сказал Элтон, — так же, как царствовал», и всегда последнее слово оставалось за ним. Используя искусство и церемониал, он положил на музыку теорию королевской власти.

Но если Генрих был создан в размерах, превышающих жизненные, это создание было с трещиной, пронизано всепоглощающими и чрезмерными эгоцентричностью, импульсивностью и подозрительностью. Они охватывали все стороны его личной жизни, проходили через его двор как электрический ток и в конце концов сказывались на управлении страной. Хотя он и был великим королём, в нём были компоненты тирана, и некоторые черты его характера граничили с ненормальностью. Глаза, которые глядят на нас с его портретов, холодны, хитры и бессердечны. На одном из его последних портретов, написанном Корнелисом Массейсом, он очень похож на то чудовище, которым действительно стал.

Генрих был праправнуком французского короля-шизофреника Карла VI. Его прабабка, Екатерина Валуа, жена Генриха V, вышла замуж вторым браком за Овейна ап Тюдора и была бабкой Генриха VII. В то время как, очевидно, было бы нелепо утверждать, что в личности Генриха VIII просматриваются нарушенные гены безумного французского короля, в ней проявляются признаки умственной и эмоциональной неуравновешенности. Мать Генриха, Елизавета Йоркская, умерла от родов, когда ему было двенадцать лет. Его отношения с отцом, Генрихом VII, были отдалёнными, так как он был вторым сыном Генриха, предназначенным, как сплетничали позже, но без достаточных оснований, для церковной карьеры. Фигура его старшего брата, Артура, наследника Генриха, отбрасывала на его жизнь длинную тень. В гипотетическом эссе один американский психолог попытался объяснить неприятности в семейной жизни Генриха в терминах Эдипова комплекса. Его аргументация, хотя и ни в коем случае не лишённая интереса, естественно, не может ничего доказать, но фигуры его отца и старшего брата определённо сыграли свою роль в формировании сознания юного Генриха.

Его отец создал образец монархии, который впоследствии был усовершенствован и превзойдён; Генрих VIII наследовал своему брату не просто как преемник на престоле, но и как муж жены своего брата. Пятнадцатилетний принц Уэльский, Артур, умер от туберкулёза в апреле 1502 г. Генрих был немедленно помолвлен с вдовой своего брата, Екатериной Арагонской. Через семь лет, вскоре после смерти своего отца, 11 июня 1509 г., Генрих женился на Екатерине. Екатерина была дочерью испанских монархов Фердинанда и Изабеллы и сестрой «безумной» королевы Хуаны, и отец Генриха одно время думал, как о возможной невестке и о той, и о другой. Хотя женитьба была отложена до 1509 г. и одно время казалось, что она вообще не состоится, в результате того, что Генриха VII разочаровала внешняя политика испанских монархов, принц Генрих в апреле 1506 г. писал о Екатерине как о «моей самой дорогой и горячо любимой супруге, принцессе, моей жене». Так как Екатерина уже была замужем за его братом, нужно было разрешение папы на преодоление препятствия родства первой степени по боковой линии (даже при том, что Артур похотливо хвастался, что он был «в середине Испании всю ночь», Екатерина всегда категорически утверждала, что её первое замужество никогда не завершилось брачными отношениями). Разрешение было дано в 1505 г.

В первые годы своего царствования король Генрих был харизматической фигурой: поразительно красив, потрясающе энергичен, признан великой надеждой гуманистов, блестящий спортсмен и игрок, одарённый музыкант, согласный в общем и целом предоставлять проведение публичной политики одарённому и преданному слуге кардиналу Вулси; хотя уже в 1513 г. Мор заподозрил в его правлении элементы тирании. Рядом с ним Екатерина, на пять лет старше своего мужа, казалась невзрачной, скучной женщиной, набожной и человечной, но всё больше и больше неподходящей парой, особенно по мере того, как у неё росло число выкидышей. Генрих, принц Уэльский, рождённый в 1511 г., прожил семь недель. Осталась в живых только дочь Мария, родившаяся в 1516 г. Ещё четверо детей, очевидно, родились мёртвыми. Одни такие преждевременные роды Пётр Мученик объяснял потрясением и страхом, вызванными ухудшением отношений между Генрихом и её отцом, Фердинандом Арагонским. Муж без конца попрекал ни в чём не повинную королеву предательством её отца, короля Арагона Фердинанда «и вымещал на ней своё недовольство».

К 1524 г. Генрих перестал регулярно спать со своей женой, хотя они ещё долго притворялись, что живут вместе. Женолюбивый по природе, он за пять или шесть лет брака спутался с одной из фрейлин своей жены, Элизабет Блаунт, которая в 1518 г. родила ему сына, впоследствии герцога Ричмонда. Её сменила Мэри Болейн, а затем её сестра Анна, утончённая и начитанная молодая дама, «излучающая секс». Он хотел, чтобы она стала его любовницей, но она сопротивлялась, почти наверняка не из моральных соображений, а из честолюбивого расчёта, так как хотела заменить Екатерину, которая больше не могла иметь детей, в качестве его жены. Сообщали, будто однажды она сказала: «Я намерена получить его, что бы ни случилось с его женой».

Чтобы разобраться в ситуации, надо принять во внимание сложный характер самого Генриха. Вера в священный характер королевского сана как выражение божественной власти и вытекающее отсюда обязательство беспрекословного подчинения монарху, какими бы чрезмерными или невероятными ни казались его требования, была одной из общепринятых характерных черт века Тюдоров. У Генриха она стала навязчивой идеей, византийской по качеству, возможно, необходимой реакцией на подспудное чувство собственного несоответствия. Эта вера была ему внушена с ранних лет и он был ею насквозь пропитан; она поддерживалась растущей памфлетной литературой. При повышенной способности к самообману он ни на минуту не сомневался в правомерности своих действий или своих целей, к каким бы последствиям они ни приводили. Если он чего-то желал, он старался это получить, потому что такова была его королевская воля. Нежелание папы признать недействительным его брак с Екатериной само по себе было вызовом независимости Генриха. Ему нужно было жениться на Анне Болейн не просто потому, что он думал, будто любит её, но и потому, что это становилось всё более необходимым для его самоутверждения — чтобы укрепить и подтвердить его Богом данную монаршую власть. «Стремление жениться на Анне, — замечает Эрик Айвс, — было, таким образом, не только попыткой удовлетворить чувства и желания; это был способ доказать свой королевский сан». Он хотел избавиться от Екатерины даже ценой объявления своей дочери Марии незаконной и жениться на Анне, и для осуществления этого нужно было всё смести на своём пути, чтобы обеспечить конечное исполнение его воли.

Однако у того, что стали называть «Великим делом» короля, была и другая грань. Он был серьёзно и искренне обеспокоен бесплодностью своей женитьбы, делая вывод, что это, наверное, нарушение Божьего закона, противоречащее, как показывали часто цитируемые тексты из книги Левит, учению Священного писания, закона, отлучить его от которого не было власти даже у папы. Ещё раз перед ним возникла фигура его старшего брата Артура, и грех инцеста приобрёл зловещий оттенок. Для дилетанта Генрих удивительно хорошо разбирался в богословии, что он проявил уже в своём трактате по опровержению лютеранства, за который папа присвоил ему звание Защитника Веры. При таких обстоятельствах путь казался Генриху достаточно ясным. Папа должен освободить его от незаконного союза с Екатериной, дав ему таким образом жениться на Анне и позволив получить от неё законного наследника английского престола.

Фактически Анна стала невестой Генриха, так как они оба ожидали, что папа согласится на отмену его брака с Екатериной. Но всё же прошло пять или шесть лет, прежде чем произошла желаемая развязка. Всё это время Анна укрепляла волю Генриха, когда он проявлял нервозность, а после того как Вулси не удалось добиться цели, способствовала его опале.

То, что произошло потом, может служить превосходной иллюстрацией к утверждению, что публичная политика часто бывает продолжением личных неурядиц, ибо в последующее десятилетие, чтобы добиться осуществления своих личных и частных желаний, чему мешали сложности папской и имперской политики, Генрих с готовностью унизил свою жену, уничтожил верного министра, растоптал церковные привилегии и сверг власть папы и Римской церкви. И хотя было бы грубым упрощением утверждать, что Английская Реформация была незаконным ребёнком желаний Генриха, всё же, если бы не его личные аппетиты, она наверняка пошла бы по другому пути. Генрих мог перед самим собой оправдываться, что курс, которому он следовал, каким-то образом в конечном счёте привёл ко благу его королевства и его собственной души, но то, что он сделал, было выражением исключительно эгоцентричной воли.

Жизнь Генриха и в самом деле кажется проявлением безжалостного эгоцентризма, облачённого в твёрдое убеждение, что ему принадлежит власть, дарованная Богом. Прекращение его брака с Екатериной Арагонской и разрыв с Римом заново обнажили самые зловещие особенности личности Генриха, которые становились всё более явными по мере того, как он старел. И их тоже его женитьба на Анне Болейн освещает мрачным светом.

В течение многих лет Анна сопротивлялась более интимным объятиям Генриха и отказывалась спать с ним, пока она сама не пришла к убеждению, что развод с Екатериной будет получен. Архиепископ Кентерберийский Уорэм умер в августе 1532 г. В октябре Анна, недавно получившая титул маркизы Пембрук, сопровождала Генриха в поездке во Францию. К концу года она была беременна. Король, поставленный в известность о желанной перспективе иметь ребёнка, при охотной помощи входящих в милость Томаса Кранмера и Томаса Кромвеля, поторопил процедуру развода, с папского согласия или без него. 25 января 1533 г. Анна и король тайно поженились, и Кранмер, повышенный до сана епископа Кентерберийского, частично по просьбе Болейнов, 23 мая 1533 г. вынес суждение о браке с Екатериной, объявив его недействительным.

Разрыв с Римом, осуществляемый в основном Томасом Кромвелем, основанный на посылке, что претензии папы сами противоречили Писанию, имел далеко идущие последствия для Англии и английской церкви, в чём сама Анна принимала участие, влияя на назначение епископов и другими путями способствуя насаждению реформаторских идей. Но важнейшие соображения Генриха оставались преимущественно личными. Дочь Елизавета родилась 7 сентября 1533 г.

В этой ситуации был ещё один момент, который снова проливает свет на натуру Генриха. Как только Анна стала женой и матерью, она фактически потеряла статус, поскольку в то время как до брака Генрих осыпал её милостями, после брака в качестве жены она стала, в соответствии с представлениями того времени, просто его покорной и подобострастной подданной. И Генрих, очевидно, не считал, что ему что-то мешает, как и при Екатерине, заводить преходящие интрижки с придворными дамами. Он скоро изменил Анне. Нет никаких сомнений, что Анну, независимую и своевольную, возмущало поведение мужа, даже если она просто опасалась за своё положение в качестве жены и королевы. Она не могла терпимо относиться к изменам короля, которые он сам, вероятно, считал своим естественным правом. Для Генриха, как показывали его последующие браки, женитьба включала подчинение королевской воле. И то, что он считал вызовом королю, он не намерен был терпеть. И всё же возможность рождения наследника престола временно заделала трещины в их отношениях, которые портились по мере того, как пыл Генриха охладевал.

В конце 1535 г. Анна снова забеременела. Если бы она родила Генриху сына, возможно, его новое увлечение Джейн Сеймур прошло бы, даже при том, что для Генриха сама охота казалась более важной, чем её последствия. Именно достижение цели льстило его самолюбию. К последним месяцам 1535 г. судьба Анны висела на волоске.

Именно при таком раскладе с Генрихом произошёл серьёзный несчастный случай. 17 января 1536 г., когда «король садился на большую лошадь, чтобы участвовать в турнире (в Гринвиче), оба очень сильно упали», так что имперский посол Шапюи рассказывал Гранвилю 29 января, «все подумали, какое чудо, что его не убило, но он не был даже ранен». Доктор Ортиц, который писал императрице из Рима 6 марта, добавлял более осмотрительно: «Французский король сказал, что король Англии упал со своей лошади и два часа не мог говорить. „Ла Ана“ была так взволнована, что скинула сына… хотя король не стал лучше в результате своего падения, великое благо, что его любовь скинула сына».

Это был второй несчастный случай, который произошёл с Генрихом на турнирах, так как 10 марта 1524 г. он атаковал своего противника, герцога Суффолка, не опустив забрала. Хотя король был на волосок от гибели, казалось, он не был сильно потрясён случившимся и продолжал турнир. Однако справедливо было бы вспомнить, что в конце 1520-х гг. Генриха постоянно мучили головные боли. Хенейдж говорил Вулси 21 июля 1528 г., что король «жалуется на голову»; «Король не может писать из-за своей головы. Так как в Графтоне чума, король туда не поедет». «Его голова не в лучшей форме», — добавляет он на следующий день. В августе сам Генрих объяснял краткость своего любовного письма к Анне «причиной некоторой боли у меня в голове, особенно желаю себе вечера в объятиях моей любимой, чьи прекрасные плечи я скоро надеюсь поцеловать».

В целом здоровье Генриха представляется удивительно цветущим. Он избежал туберкулёза, который убил его отца и брата и жертвой которого стали в дальнейшем его сыновья, герцог Ричмонд и Эдуард VI. Однако, время от времени его сваливали различные болезни, оспа или корь в начале весны 1514 г., и малярия и лихорадка в 1521 и в последующие годы. Он очень боялся серьёзного приступа потницы в 1528 г., но избежал её атаки. В 1528 г. появляется первое упоминание о неприятностях с ногами, потому что Томас Викари, который стал в 1530 г. главным хирургом, был вызван, «чтобы вылечить больную ногу короля».

Падение, которое Генрих пережил в 1536 г., могло быть решающим событием в его жизни. По стандартам его времени он был уже пожилым человеком сорока четырёх лет и с избыточным весом. Он был крепкого сложения и очень много ел, шести футов роста с массивным корпусом. В 1514 г. в возрасте двадцати трёх лет у него была талия 35 дюймов и грудь 42 дюйма. К 1536 г. талия у него была, вероятно, 37 дюймов, а грудь 45 дюймов. К 1541 г. талия выросла до 54 дюймов, а грудь до 57. В 1536 г. он лежал на земле в тяжёлых доспехах, на нём закованная в броню лошадь, и, очевидно, он оставался без сознания два часа, так сообщали иностранные послы. Хотя он больше никогда не был активным участником турниров, он выздоровел, так что к 4 февраля 1536 г. Кромвель сообщал Гардинеру, что король весел и в добром здравии. Однако трудно не подумать, что это происшествие, помимо ушибов и сотрясений мозга, могло иметь долгосрочные губительные последствия для его общего здоровья и поведения. Нельзя легко отбросить вероятность, что помимо возможного воздействия на болезнь его ног, Генрих получил и повреждение мозга, и это могут подтверждать его последующие поступки, особенно безжалостный и быстрый арест и казнь Анны Болейн, которая к 19 мая 1536 г. уже была мертва.

29 января 1536 г., через двенадцать дней после падения короля, Анна скинула младенца мужского пола. Было высказано предположение, что плод был, вероятно, уродом, и Генрих дал убедить себя в колдовстве, которое было применено, чтобы женить его на Анне, но сама Анна недвусмысленно объясняла свой выкидыш потрясением, пережитым ею при известии, полученном от графа Норфолка, о падении Генриха на турнире. Шапюи утверждал, что другие объясняли выкидыш недостатками её телосложения и её «полной неспособностью вынашивать младенцев мужского пола» или же её страхом, что король уже любит не её, а Джейн Сеймур. Вполне разумно предположить, что известие о падении короля вполне могло способствовать выкидышу, так как если жизнь короля была в опасности из-за падения, то самой Анне, окружённой врагами, тоже грозила опасность. Её выкидыш имел и гораздо более зловещие последствия.

«Я вижу, — заметил король, — что Господь никогда не дарует мне детей мужского пола», и через несколько месяцев был составлен план, где можно увидеть руку Кромвеля, который привёл Анну к опале и гибели. Понадобилось шесть лет, чтобы она попала в постель к королю. Три года она была его женой. Чтобы её погубить, нужно было всего четыре месяца. Её обвинили в супружеской измене с несколькими мужчинами, некоторые считались распутниками, среди них её собственный брат, лорд Рошфор, что возобновило в голове короля тему инцеста. Доктор Ортиц сообщал императрице 23 мая 1536 г., «что для рождения сына, который может быть приписан королю, она изменяла ему с певцом, который учил её играть на инструментах». Какой бы страстной натурой ни была Анна, кажется весьма маловероятным, что она была повинна в чём-то за пределами мелких неосторожностей. Она и те, кто был казнён вместе с ней, вероятно, были жертвами намеренной подтасовки. Если выдумка принадлежала Кромвелю, то воля была Генриха.

Хотя, что для него характерно, он проливал крокодиловы слёзы, он проявил жестокость и бессердечие, женившись на Джейн Сеймур через несколько дней после казни Анны. И всё же могло ли на его поступки повлиять повреждение мозга, которое он получил на январском турнире? Очевидно, достоверного ответа на этот вопрос нет, но косвенные доказательства вскрывают удивительные особенности. Когда-то Генрих любил Анну, но эта любовь превратилась в ненависть. Он захотел заменить её Джейн Сеймур, которую толкала к нему хищная семейка Сеймуров, но Джейн была податлива и послушна, тогда как Анна была честолюбива и напориста. Генрих замечал, что он попал из ада в рай, когда женился на Джейн. Но разве это служит удовлетворительным объяснением безжалостной решимости короля, его готовности устроить судебный фарс, который при внимательном рассмотрении доказательств оказался бы ни на чём не основанным? При полнейшем отсутствии сострадания, он пожертвовал женщиной, которую когда-то любил, и мужчинами, которые ему верно служили, ради собственного неумеренного эгоцентризма. И всё же его поведение кажется не только жестоким, но и бессмысленным. Одновременно он фактически сделал незаконными двух своих наследников, принцесс Марию и Елизавету, без всякой гарантии, что у Джейн Сеймур будет сын.

Если он и верил обвинениям против Анны, это потому, что он хотел им верить. Нелегко проследить ход его мысли. Слухи даже утверждали, что Анна была замешана в отравлении Екатерины, смерть которой от рака в замке Кимболтон 7 января 1536 г. побудила короля предаться характерному для него и бесчувственному праздничному действу: одевшись в жёлтый шёлк, он всю ночь протанцевал, узнав о её смерти. По иронии судьбы день её погребения в аббатстве Питерборо совпал с выкидышем у Анны; получилось почти так, как будто Генрих лишился двух жён в один и тот же день. «Когда, — докладывал Шапюи 19 мая 1536 г., — герцог Ричмонд пошёл пожелать доброй ночи своему отцу и по английскому обычаю попросил его благословения, король зарыдал, говоря, что он и его сестра, имея в виду принцессу (Марию), были премного обязаны Господу за то, что избежали рук этой проклятой шлюхи, которая решила их отравить». Он горько жаловался, что стал жертвой колдовства и что «колдунья» Анна обладала неутолимыми сексуальными потребностями. Может быть, он даже убедил себя в том, что Анна была колдуньей. Он проявил зловещий, тошнотворный интерес к подробностям казни своей жены, организовал даже приезд специального палача из Кале, чтобы именно он её осуществил. «Король, — рассказывал Шапюи Гранвилю 19 мая 1536 г., в день казни Анны, — верил, что больше ста мужчин имели преступные отношения с Анной Болейн. Новые епископы… убедили её, что, согласно указаниям секты… законно было искать удовлетворения на стороне, даже среди её собственных родственников, если муж не способен был удовлетворить её».

Замечания Шапюи косвенно намекают ещё на один аспект жизни Генриха, который чрезвычайно важен для рассмотрения его личности. Похоже, что несмотря на шестерых жён и по меньшей мере двух любовниц, секс был той областью, в которой его достижения были, возможно, невелики. В его время и позже у него была репутация своего рода Дон-Жуана. Герцог Норфолк утверждал, что он «постоянно склонен был заниматься любовью». «Наш самодержавный господин, — Каунсил, привратник в Сионе, рассказывал Джону Хейлу, викарию Айлворта, — имел кучку девиц в одном из своих покоев в Фарнхэме, когда он там был со старым лордом Винчестером».

Однако существуют намёки, что пролог Генриху удавался лучше, чем действие. Возможно, его потенция была ослаблена, на что, похоже, на суде намекал лорд Рошфор, брат Анны, который, как сообщали, сказал, что «король не всегда был способен совокупляться с женщинами, у него не было ни умения, ни силы». «Согласно тому, как отзывается о нём сожительница (Анна Болейн), — докладывает Шапюи 18 мая 1536 г., — у него нет ни силы, ни умения». Когда в апреле 1533 г. Шапюи выразил сомнение, что замена Екатерины новой женой приведёт к рождению детей, Генрих взволнованно ответил: «Разве я не такой же мужчина, как другие? Разве нет? Разве нет? — и добавил — Я не обязан доказывать обратное или открывать вам свои тайны».

Джейн Сеймур, по крайней мере, оправдала его ожидания, родив сына, будущего Эдуарда VI, но через двенадцать дней умерла от родильной горячки. Невозможно сказать, что произошло бы с Джейн, если бы она выжила, принимая во внимание импульсивный и переменчивый нрав короля. Шапюи даже подверг сомнению добродетель Джейн. «Я предоставляю вам судить, — писал он Антуану Перроне 18 мая, за день до казни Анны, о будущей королеве, — насколько, будучи англичанкой и находясь так долго при дворе, она может не знать, что такое брак, и давать советы другим». «Когда, — добавляет он, — он захочет развестись с ней, в свидетелях недостатка не будет».

Генрих спал со своей четвёртой женой, Анной Клевской, на которой он женился в январе 1539 г., но из-за её физической непривлекательности, так утверждал Генрих, ему не хватало «желания и силы завершить брак». Он думал, так утверждал его врач, доктор Чеймберз, что он «в состоянии совершить акт с другими, но не с ней». Хвастаясь, он рассказал своему другому врачу, доктору Баттсу, что у него всё ещё бывают мокрые сны («две ночные поллюции во сне»). Поразительно, что он всё ещё считал необходимым настаивать на этой способности. Анна была разведена 10 июля 1540 г.

Пытался ли он совершить акт с молодой Екатериной Говард, с которой обвенчался 28 июля 1540 г.? Похоже, он определённо надеялся, что она родит ему ребёнка. Хотя её объявили королевой Англии, её так и не короновали. В апреле 1541 г. французский посол сообщал, что «думали, что Екатерина ждёт ребёнка, что было бы большой радостью для этого короля, который, похоже, этому верит и намерен, если это окажется правдой, короновать её после Троицы». Одним из обвинений, которые ей предъявили, было то, что «врачи говорят, будто у неё не может быть детей».

Брак с Екатериной оказался абсолютной катастрофой. Легкомысленная и глупая, послушное орудие в руках семьи Говардов, Екатерина вступала в любовные связи до того, как король на ней женился. Её любовника Генри Мадокса обвинили в том, что он «имел обыкновение прикасаться к тайному и другим частям тела королевы». Фрэнсис Дерем, как признавалась сама Екатерина, лежал «на моей постели в одежде, а потом и в постели, а потом он лежал со мной обнажённый и делал со мной то, что муж делает с женой много раз в разное время». Они «целовались изумительным образом и соединялись животами как два воробья». «Твоя, — заканчивается сохранившееся письмо Екатерины к Дерему, — на всю оставшуюся жизнь». Но жизни оставалось немного. С потрясающим неблагоразумием, уже выйдя замуж за короля, она завела нового любовника, Томаса Калпепера, который «собирался и намеревался дурно поступить с королевой, и таким же образом королева хотела поступить с ним».

Когда архиепископ Кранмер поставил Генриха в известность о неверности его жены, ибо хотя все при дворе знали, что делается, сказал ему только Кранмер, он сначала отказался этому поверить, пока ему не представили доказательства, гораздо более убедительные, чем в случае с Анной Болейн, что это похоже на правду. Когда он убедился в измене Екатерины, он был страшно потрясён, чему вряд ли можно удивиться, поскольку связь Екатерины показала, что каким бы ни был Генрих десятью годами раньше, теперь он потерял свои мужские качества и был седым и угасающим мужчиной, физически уже непривлекательным и эмоционально неустойчивым. Отвращение Екатерины по крайней мере легко понять. Но для короля это был акт предательства, юридически доказанной измены, ударом по его самоуважению, клинком, пронзившим наиболее чувствительную часть его анатомии. Марильяк сообщал Франциску 17 декабря 1541 г.: «Король сменил свою любовь к королеве на ненависть и предаётся такому горю из-за того, что его обманули, что в последнее время думают, что он сошёл с ума, потому что он потребовал шпагу, чтобы убить ту, которую любил. Заседая в Совете, он вдруг потребовал лошадей, не говоря куда поедет. Иногда он говорил без всякой связи, что эта безнравственная женщина никогда не испытывала такой радости от воздержания, какие муки она перенесёт, умирая. И наконец он зарыдал, жалуясь на свою злую судьбу, которая посылала ему таких неподходящих жён, и ругая Совет за эту последнюю беду».

Екатерину обезглавили 13 февраля 1542 г.

Марильяк сообщал своему господину Франциску I 3 марта 1541 г.: «он сказал, что он правит несчастным народом, который скоро станет таким бедным, что у людей даже не будет сил ему сопротивляться». «Он выглядит очень старым и седым, — добавляет он, — после зла, причинённого его последней королевой, и не хочет слышать о том, чтобы завести другую, хотя обычно он находится в компании дам, а его министры умоляют и уговаривают его снова жениться». Шапюи подтверждает, что король «всё ещё печален и не склонен к праздникам и дамам».

Но похоже, что он воспрянул духом и 12 июля 1543 г. пошёл на свой последний брачный эксперимент, женившись на дважды овдовевшей Екатерине Парр. В первый раз она вышла замуж за сэра Эдуарда Берга, внука второго лорда Берга, который сошёл с ума, когда ей было только шестнадцать или семнадцать. Оставшись вдовой, она потом стала третьей женой Джона Невилла, лорда Латимера, который был примерно на двадцать лет старше своей жены. Он был частично скомпрометирован участием в мятежном «Паломничестве милосердия», но ему удалось отвертеться от обвинений в соучастии. Ни это, ни убеждённый протестантизм его жены не воспрепятствовали заигрываниям Генриха вскоре после смерти Латимера в марте 1543 г. Вряд ли она была красивее Анны Клевской, но у неё был хороший характер и она оказалась любящей и заботливой женой: она ухаживала за Генрихом, когда он болел, и хорошо относилась к его детям. Очевидно, у неё была склонность к больным и старым мужьям, но, возможно, она подумала, что получила компенсацию, выйдя замуж вскоре после смерти Генриха в четвёртый раз за беспутного Томаса Сеймура, лорда Сеймура из Садли, дядю Эдуарда VI. Однако смерть как будто бы затаилась в закоулках семейной жизни Екатерины; она сама умерла в 1548 г. от родильной горячки, родив дочь Маргариту, и это спасло её от присутствия на казни её мужа за измену 20 марта 1549 г.

Хотя Екатерина Парр была способна к деторождению, похоже, нет доказательств тому, что Генрих пытался дать ей такую возможность. Доказательство может быть только косвенным и умозрительным, но есть причины сомневаться в сексуальном мастерстве Генриха и предположить, что он был сексуально неполноценен, а его зверски жестокие действия, которые он совершал, были реакцией на подсознательное понимание, что он был не в состоянии исполнять так эффективно, как он этого желал, функцию возлюбленного и мужа и как король обеспечивать рождение наследников престола.

Менее косвенным, гораздо более определённым является доказательство того, что здоровье короля ухудшалось после 1536 г., и это очень серьёзно отразилось на его характере. Меньше, чем через год после несчастного случая на турнире он сильно мучился из-за прогрессирующего изъязвления ноги. «Мне снилось, что король умер, — сказал на суде 24 марта 1537 г. Генри Поул, лорд Монтагью, — но он умрёт неожиданно, нога его убьёт». Через месяц, 30 апреля 1537 г. Хьюзи докладывал своему господину, лорду Лайлу, что «король редко куда-нибудь выходит по той причине, что нога у него сильно болит». 12 июня сам Генрих говорил Норфолку, что он не в состоянии поехать в Йорк («о чём никому не надо говорить»), потому что «жидкость опустилась к нам в ноги, и наши врачи не советуют нам далеко уезжать в такую жару». Впоследствии заболели обе ноги, вызвав серьёзный кризис в мае 1538 г., когда Кастильон докладывал Монморанси, что «королю залечили свищ на ноге, и за десять или двенадцать дней жидкости, которые не имели выхода, его чуть не задушили, так что временами он не мог разговаривать, чернел лицом и находился в серьёзной опасности».

Если заболевание и не было постоянным, совсем оно не проходило. Брат лорда Монтагью, сэр Джеффри Поул, который тоже был приговорён к смерти (исполнение приговора было отсрочено), заметил в ноябре 1538 г., что у Генриха была «такая больная нога, какой бы не обрадовался ни один несчастный», добавив, возможно, выдавая желаемое за действительное, что навряд ли Генрих проживёт долго. В марте 1541 г. ноги опять серьёзно болели. Как Марильяк докладывал французскому королю, язвы «ранее открывшиеся и содержавшиеся открытыми, чтобы поддержать его здоровье, неожиданно закрылись, и он очень встревожился, потому что, пять или шесть лет назад в подобном случае, он думал, что умрёт. На этот раз тут же применили нужное лекарство, и он теперь здоров, и лихорадка прошла». «Ноги его настолько слабы, — рассказывал имперский посол королеве Венгрии в мае 1544, — что он почти не может стоять». У него, докладывал он императору 18 мая 1544 г., «самые больные ноги в мире, так что те, кто их видел, удивляются, что он не остаётся постоянно в постели, и считают, что малейшее напряжение представляет опасность для его жизни». С некоторого времени его приходилось поднимать по лестнице в специально сконструированной тележке или на носилках. Миссис Элизабет Холланд «призналась… что король так прибавил в теле, что не может подниматься и спускаться по лестнице, и его приходится поднимать и спускать при помощи механизма».

Помимо психологических последствий, которые имела для психики короля эта мучительная и постоянная болезнь, состояние ног Генриха представляет собой и медицинскую проблему. Одно время думали, что его болезнь — это результат сифилитической инфекции, что объясняло, почему у его жён случались выкидыши. Помимо язв на ногах, которые могли бы быть результатом сифилиса, изменение формы его носа, очевидное в последних портретах, может предположить сифилитические гуммы. И всё же ни в нём, ни в его детях не проявилось никаких признаков заражения сифилисом, и в записях нет никакого упоминания, как наверняка было бы, о применении какого-либо из тогдашних лекарств против сифилиса, например, ртути. То, что у Генриха был сифилис, кажется крайне невероятным.

В более поздние времена нездоровье Генриха объяснялось его неправильным питанием, результатом чего явилась цинга или скорбут. Он ел слишком много мяса, часто со специями или зимой с соленьями, слишком мало фруктов и свежих овощей, и поэтому страдал от острого недостатка аскорбиновой кислоты или витамина C. Похоже, что особенности его болезни вполне соответствуют характерным симптомам цинги: изъязвление ноги с быстро распространяющимися опухолями, болью и ранами, дурной запах изо рта, быстрая утомляемость, трудность при ходьбе, одышка, отёчные опухоли, красный цвет лица, раздражительность и депрессия. И всё же Генрих наверняка не был единственным из современников, который болел из-за неправильного питания. В то время как это предположение представляет интерес, как и другие теории, например, что у Генриха была обширная подагра, оно остаётся бездоказательным.

Представляется важным, что хотя «больная нога» упоминалась в 1528 г., настоящая болезнь началась вскоре после серьёзного несчастного случая на турнирном поле в 1536 г. Кажется наиболее вероятным, что из-за него началась варикозная язва, вызывающая, если её правильно не лечить, тромбоз ноги и хроническую язву бедра. Или же у него мог быть остеомиелит, хроническая септическая инфекция бедренной кости, которой, возможно, способствовало падение 1536 г.

После 1536 г. физическая боль и недомогание могли вызвать повышенную раздражительность, необдуманные решения и, следовательно, явную деградацию характера. Однако авторитетный биограф Генриха, профессор Скэрзбрик, не находит большой разницы между периодами до и после 1536 г. «Генрих, — пишет он, — не прибавил заметно после этого ни в жестокости, ни в агрессивности, ни в аппетите». Элтон частично соглашается с этим суждением, но добавляет, что «безусловно, его физические размеры, подозрительное высокомерие и политическая изворотливость становились более заметными по мере того, как потворство своим желаниям и воздействие подхалимства влияли на один из самых самовлюблённых характеров, известных истории». Безусловно, в прежние годы уже проявились и его своеволие, и жестокосердие в том, как он осуществил падение Вулси, которого он пытался сделать орудием в своём «Великом деле», в его бесчувственном обращении с первой женой и дочерью, и в казни сэра Томаса Мора, который, очевидно, был его близким другом. И всё же после 1536 г. напряжение при дворе Генриха усиливается, тогда как сам король становится всё более подозрительным и своевольным. Он получал зловещее удовольствие, играя со своими жертвами, как кошка с мышкой, в одну минуту приговаривая их к смертной казни, в следующую откладывая приговор, но оставляя их в неведении относительно собственной судьбы до последнего момента. Когда, в 1543 г., казалось вероятным, что архиепископ Кранмер вот-вот впадёт в немилость, даже когда король решил спасти его от опалы, он намеренно держал его в неизвестности, заставляя ждать какое-то время, прежде чем ему сообщили о прощении.

В течение всего его правления преобладает непомерная эгоцентричность, проявляясь всё более и более, и он становится всё более подверженным переменам настроения и нрава по мере того, как ухудшается его физическое здоровье. Это представляло собой нечто большее, чем индивидуальное своенравие и, казалось, отражало основное несоответствие, которое выражалось в его личных отношениях и в его роли монарха. Ему постоянно нужно было самоутверждаться и в роли короля, и в роли любовника. Эмоционально король походил на маленького ребёнка, он вёл себя как капризный сопляк, хватая всё, что он хотел, независимо от последствий, и когда у него что-то не получалось, устраивал отвратительные бесчинства. «Король обзывает его разными словами дважды в неделю, — так говорилось о его обращении со всемогущим министром Томасом Кромвелем, — а иногда бьёт его по макушке, и всё же, после того как его довольно сильно поколотили по голове и хватали и трясли, он выходит в большой зал как ни в чём не бывало с таким весёлым лицом, как будто он всему хозяин». «Всё, — так сказал Шапюи, — должно происходить так, как желает король». «Такой монарх, — как выразился секретарь Кранмера Ральф Морис, — который не может ни сдержаться, ни выслушать что-нибудь против какой-либо своей просьбы».

Он не выносил никаких возражений против своих волеизъявлений. «Видеть, как людей вешают, четвертуют или обезглавливают, — заметил один приехавший в Лондон в 1541 г., — это не новость, и иногда за какие-нибудь незначительные выражения, истолкованные против короля». «Я не припоминаю, — писал французский посол Марильяк об атмосфере при дворе Генриха в том же самом году, — чтобы я когда-нибудь видел этих людей такими замкнутыми, как сейчас, ибо они не знают, кому можно доверять, а король сам, причинив зло стольким людям, не доверяет никому». «Могу добавить, — докладывал Марильяк своему господину Франциску I 29 мая 1541 г., — что вчера были убраны все головы, которые были выставлены на (Лондонском) мосту, чтобы люди могли забыть, чьи головы запечатлелись у них в памяти, но скорее их место скоро займут новые… ибо… перед днём Св. Иоанна ждут, что Тауэр освободят от пленников, которые там сейчас».

Террор стал орудием политики. «Думаю, — сообщал Кастильон французскому королю, — что очень немногие лорды в этой стране находятся в безопасности». Начинались судебные процессы, результаты которых были заранее известны. Семья Поулов, о которой можно было бы подумать, что они могут претендовать на корону, была выкошена.

Не менее пятидесяти трёх человек были лишены гражданских и имущественных прав в 1539–1540 гг., многие из них были впоследствии казнены. Если отчасти ответственность падает на советников короля, то всё-таки именно король одобрял то, что происходило. Смерть шагала по стране по пятам Генриха. «В Англии смерть унесла всех достойных людей, или же их поразил страх». Король, по словам немецкого реформиста Меланхтона, стал «английским Нероном». Генрих, заметил Кастильон 26 января 1538 г., стал «самым опасным и жестоким человеком в мире». «Он в ярости, — добавлял он, — и у него не осталось ни разумения, ни понимания». «Больной и испуганный, Генрих стал, — утверждает один из его недавних биографов, — тираном самого опасного типа, скрытным, невропатическим и непредсказуемым».

Процесс прогрессировал. Если несчастный случай, который он пережил в 1536 г., и последующий остеомиелит и язвы на ногах были важными вехами на дороге, выносящими на поверхность те черты его личности, которыми он всегда обладал, то его последующие матримониальные приключения имели болезненные последствия, по крайней мере до тех пор, пока он не женился на Екатерине Парр. И всё-таки, если Фоксу можно верить, похоже, что даже Екатерина Парр едва избежала немилости. Очевидно, она не согласилась с королём по теологическому вопросу. Король был так оскорблён её дерзостью, что по совету Стивена Гардинера велел подготовить статьи, обвиняющие её в ереси, и утвердил ордер на её арест. «Хороши новости, — со злостью заметил Генрих, — когда женщины становятся такими клириками; и как это меня утешает, что на закате жизни меня учит моя жена». Екатерине повезло, она узнала, что готовится, и сказала королю, что она была глубоко неправа, когда выразила по религиозному вопросу мнение, которое отличалось от точки зрения её мужа. Генрих смилостивился. «Так значит это так, счастье моё, и вы спорили без злого умысла? Тогда мы опять такие же добрые друзья, как и раньше, и всегда останемся такими». Его эгоцентричность была такова, что с точки зрения современного историка он «был болен психической болезнью, манией величия, навлечённой обществом, которое считало своего монарха единственной возможной гарантией против возобновления гражданской войны и которое было настроено боготворить его и как идеал человека, и как символ гражданского мира и безопасности».

Была ли это мания величия защитой от подспудного чувства личной неполноценности? Утверждать, что Генрих страдал от основополагающего комплекса неполноценности, который распространялся с личной жизни на общественную — это значит противоречить всем суждениям современников и мнению большинства современных историков. Современники считали его одним из самых талантливых людей его времени, а современные историки, мнения которых могут быть различны относительно его личной ответственности, тем не менее отдают должное его умелому и искусному управлению государственными делами. И всё же из-за шума и грома выглядывает маленький избалованный ребёнок. Он был всё время охвачен страхами и тревогами относительно заговоров и сговоров с целью осуществить его свержение. Он боялся болезней и смерти, даже сам составил полный перечень мазей и лекарств, и находился под большим влиянием своих врачей, особенно доктора Чеймберза и сэра Уильяма Баттса. Он был ипохондриком, который впопыхах бежал в безопасное место от вспышки английской потницы, сравнительно новой смертельной болезни, которая, казалось, находила свои жертвы особенно среди лиц благородного происхождения. «Само название потницы, — сообщал Гардинер, — так ужасно и пугающе для его высоких ушей, что он ни в коем случае не отваживается приближаться к тому месту, где она по слухам появилась». Когда разразилась эпидемия потницы в 1528 г., которая свалила и Анну Болейн, и её брата Джорджа, Генрих перестал выходить из своей спальни, насколько возможно оставаясь в одиночестве. Король, замечал французский посол, «был в таких делах самым пугливым человеком, какого только можно было встретить».

Отец Генриха, хотя в заключительные годы своего правления растерял популярность, был добросовестным и умелым монархом, который уравновесил бюджет и воздерживался от дорогостоящих иностранных авантюр. Генрих, далёкий от своего преждевременно состарившегося отца, отошёл от его политики, расточительно тратил деньги и возобновил традиционную вражду с Францией; он тратил громадные суммы на строительство, растранжиривая деньги, которые получил в результате роспуска монастырей, и положив начало «великому развалу» английской экономики. На протяжении всего своего правления он полагался на верных и умелых министров, которые формулировали и обосновывали ту политику, которую он считал нужным проводить. Генрих был исключительно восприимчив к психологическому давлению и во многих отношениях поддавался интеллектуальному влиянию, принимая политические линии, начертанные другими, и считая их своими собственными. В равной мере он был непоследователен, менял полностью или частично политику, которую когда-то принимал с энтузиазмом, и уничтожал тех, на кого полагался. Легкомысленный и капризный, он был, замечает Скэрзбрик, «последователен только в выполнении своей собственной деспотической и необдуманной воли». Предоставленный самому себе, он совершал крупные ошибки, как даже слишком хорошо показывают годы его правления после падения Томаса Кромвеля. В то время как он обладал, по предположению Эрика Айвеза, «пугающим стремлением к цели, которое было основной движущей силой в характере короля», цель могла меняться в зависимости от королевского настроения. Его слава великого короля представляется основанной на серии исторических случайностей, а не на цепи настоящих достижений.

Весьма вероятно, что «Большой Гарри» был жертвой серьёзного психического расстройства, которому обстоятельства его жизни и правления дали возможность полностью проявиться. Существует поразительная нравственная пропасть между его заявлениями и его действиями. Если он не обманывал сам себя, что очень возможно, веря тому, что говорил, когда факты показывали обратное, тогда он был величайшим из лицемеров. Характерно для Генриха, что на смертном одре он попросил в своём завещании, чтобы рядом с его гробницей в Виндзоре воздвигли алтарь «для служения ежедневной мессы, пока существует мир», таким образом обеспечив себе тысячи месс, тогда как по закону о вкладах, оставленных на заупокойные службы, он отказал в них своим подданным. Он отдал свою душу в распоряжение «святых небесных сил», вспоминая свои «собственные добрые дела и милосердные поступки», которые он совершил «во славу и на радость нашему Создателю». Это потрясающий комментарий к его расстроенной личности. Постоянные бурные перемены его настроения, его явная подозрительность, его своевольные суждения — всё это коренилось в его грандиозном эгоцентризме, ещё более усугубляемом приступами тяжёлых болезней. «Ибо, — как заметил сэр Томас Мор, — и душа, и тело так переплетены и связаны одно с другим, что между собой они образуют одну персону, и неумеренность того и другого делится пополам». Многие обречённые на смерть и заключение по распоряжению Генриха наверняка были гораздо менее жертвами рациональной политики, нежели расстроенной психики короля.

VIII. Шведская сага

Хотя безумие Хуаны Кастильской и Дона Карлоса могло бы составить угрозу стабильности государства, ни одна, ни другой не обладали прямой и эффективной властью над своими народами. На самом деле было всего лишь двое среди так называемых ненормальных средневековых монархов, которые действительно возглавляли управление в своих странах и оказали значительное влияние на их историю: Карл VI во Франции и Генрих VI в Англии. Хотя припадки безумия у Карла, как мы видели, случались только периодически, они повторялись на протяжении многих лет, дестабилизируя управление и способствуя бедственному и хаотическому положению народа, воевавшего с англичанами. Припадки безумия у Генриха VI были сравнительно краткими, но так как они случались во время острых политических кризисов, они имели решающее значение по своим губительным последствиям. То же можно сказать о безумии шведского короля Эрика XIV. Его правление продолжалось всего восемь лет и закончилось низложением в 1568 г., но последствия, к которым привело шведскую монархию и народ нарушение его психического здоровья, очевидно шизофрения — он заболел ею к концу своего царствования, — были катастрофичны и долговременны.

Народ, королём которого Эрик стал в 1560, хотя история его была древней, лишь сравнительно недавно сформировал своё новое государство. Со времён Кальмарской Унии 1397 г. полтора столетия Швеция была объединена с Норвегией и Данией в общее королевство, которым правил датский король. В 1520 г. после массового уничтожения шведских лидеров в Стокгольме около восьмидесяти человек практически без суда казнены в один день, 8 ноября 1520 г. патологическим безумцем, королём Кристианом II — шведы восстали против датского господства под руководством аристократа Густава Вазы, который сам потерял близких родственников в этой «кровавой бане».

Густав Ваза сформировал новую Швецию. Он способствовал развитию её экономики, покончил с властью римско-католической церкви и защищал протестантскую реформацию, которая, как и в Англии, в большой степени находилась под влиянием короны. Он привлёк на свою сторону разобщённых шведских аристократов, частично запугав, частично подкупив, особенно пожаловав им земли, конфискованные у церкви. Он создал сильную, эффективную монархию и превратил Швецию в господствующую державу на Балтийском море.

Первый король этой новой независимой Швеции был человек необыкновенно способный и проницательный, но в его личности было несколько тёмных пятен, предполагающих элементы психической неустойчивости. «Тиран и ищейка», — говорили о нём враги. Если его выводили из себя, гнев его был страшен. Когда однажды его дочь Сесилия его разозлила, он схватил её за волосы и вырвал их с корнем. Ювелир, который отлучился без разрешения, был так изувечен королём, что умер; испуганный секретарь, который ему не угодил, убегал от него, а Густав гнался за ним с кинжалом в руке по двору вокруг замка. Нрав его был настолько необуздан, что в ярости он вёл себя как ненормальный. Один из его сыновей, герцог Магнус Остерготландский, сошёл с ума. Другой сын, преемник Эрика, Иоанн III, мог лучше контролировать свои чувства, но не намного. У него всегда был наготове железный молоток, и он без колебаний пускал его в ход против тех, кто его раздражал.

Сначала как будто никакие чёрные тени не сгущались над его старшим сыном и преемником, Эриком XIV. Во многих отношениях он казался образцом добродетелей, воплощением идеального монарха эпохи Ренессанса: был искусен в латыни, знал французский, испанский, немецкий, итальянский и финский; у него на полках стояли книги на греческом и древнееврейском. Он изучал географию, историю, искусство управления, включая труды Макиавелли, которого считал своим наставником в политике и военном деле; проявлял интерес к технике своего времени, архитектуре, был рисовальщиком и гравёром, в военном искусстве оставил ряд теоретических разработок. Он играл на лютне, разводил пчёл и интересовался астрологией, позволяя себе в отдельных случаях руководствоваться звёздами, что имело печальные последствия. У него были все данные великого монарха, его считали достойным искателем руки Елизаветы Английской.

Все данные? Казалось, он был более искусен в абстрактных рассуждениях, чем в практической политике. Понимая, что происхождение семьи Ваза не более знатное, чем других шведских аристократов, он разработал грандиозную концепцию своего положения как короля. То, что он назвал себя Эриком XIV — Эрик XIII умер в 1440 г., — само по себе символизировало его желание подчеркнуть преемственность шведской монархии и напомнить о своих королевских предках. Он был очарован славным «готским» прошлым Швеции и позже перевёл вымышленную историю готов Иоганнеса Магнуса на шведский язык.

Культ монархии, конечно, был общепринятым в мире XVI в., но в его стремлении превознести своё положение, выделить себя из крупных аристократов, которых он подозревал в политических амбициях, было нечто от мании величия. Возможно, по своей сути он был очень неуверенным человеком, который боялся любого, даже кажущегося, вызова своим королевским правам. Он был первым шведским королём, который потребовал, чтобы его называли «Ваше Величество». Он маниакально недоверчив, непостоянного темперамента, он постоянно искал заговоров в любом закутке и закоулке своего двора. То, что в начале, возможно, было совсем незначительным недостатком характера, со временем стало всепоглощающей манией. По словам Майкла Робертса, «В драгоценном камне с самого начала был изъян; у него всегда была опасность разломаться под воздействием сильного удара».

Ещё при жизни его отца начались переговоры о женитьбе Эрика. Выбор Эрика пал на молодую английскую принцессу Елизавету, в то время единокровную сестру и наследницу королевы Марии Тюдор. На первый взгляд могло показаться, что она не такая уж и выгодная партия, потому что она была протестанткой, и её отношения с сестрой-католичкой были весьма натянуты (и вообще-то по католическим законам она была незаконнорождённой), и неясно было ещё, что предполагаемая беременность Марии ничем не кончится. Отец Эрика, Густав Ваза, не проявлял такого энтузиазма, как его сын, но если бы Елизавета стала королевой, брак был бы невероятно выгоден и помог бы укрепить могущество Швеции в Северной Европе. Так или иначе, брак со шведской аристократкой представлялся политически нежелательным, а протестантских принцесс было не так уж много. Елизавета могла бы оказаться прекрасной находкой.

Наставник Эрика, Дионисий Буррей, был отправлен в Лондон, чтобы ознакомиться с ситуацией и, если надо, вступить в переговоры. Буррей, названный «постоянным послом» (legatus perpetuus), доказывал, что женитьба Эрика на Елизавете будет способствовать английской торговле на Балтике. Он подчёркивал королевское происхождение Эрика; он не был каким-нибудь отпрыском «шута, укравшего трон у датской короны». Но королева Мария Тюдор, будучи католичкой, не уделила времени для принца с протестантского севера, и её возмутило, что шведский посланник сначала обратился к её сестре, которую она не очень-то любила, поэтому она отвергла предложения относительно Елизаветы.

Однако не прошло и года после визита Буррея и положение изменилось против всяких ожиданий, ибо Елизавета стала преемницей своей сестры в качестве королевы. Она поставила в известность отца Эрика, Густава Вазу, что дружба, которую он к ней проявил, и особенно в чёрные дни правления её сестры, — это нечто, что она ценит очень высоко, но «она не может рассматривать брак (с Эриком), так как Господь вложил ей в душу такую любовь к безбрачию, что она по своей воле никогда не отступит от него». Поэтому ей приходится отказаться от «прекрасного и царственного подарка» Эрика, но она сделает всё, что сможет, чтобы поддержать желание Эрика жениться на любой другой принцессе, потому что она хотела бы «помочь ему в исполнении любого его желания, кроме как стать его женой».

Это не остановило Эрика от дальнейших попыток. Если уж идея завладела его умом, он так легко от неё не отказывался. Во власти бурного эгоцентризма, он писал королеве о своей любви: «Я совершенно уверен, что не перестану любить». Он уверял, что привязан к ней вечной любовью, давно уже любит её преданно и верно, и в него вселили надежду «великие знаки расположения и привязанности» с её стороны, хотя непонятно, что он имел в виду.

Елизавета выразилась совершенно определённо, даже если ей никто не верил. «Услышав, — сказала она шведскому послу 6 мая 1559 г., — что принц надеется на брак с ней, она с сожалением повторяет, что не может ответить согласием на эти планы». И всё же представительная шведская делегация во главе с братом Эрика, герцогом Иоанном, прибыла в Англию, чтобы настаивать на предложении. Королева извинилась за то, что им предоставили недостаточно хорошее помещение, но 23 июля 1559 г. ещё раз повторила, что у неё нет желания «изменить свой одинокий образ жизни… Её не удастся уговорить вступить в брак или выслушивать какие-либо ходатайства на эту тему».

Эрик решил, что единственный способ склонить королеву к перемене своего решения — это лично предстать перед ней. Отец дал своё согласие, шведский риксдаг проголосовал за деньги на это путешествие, но до того, как принц мог отправиться, Густав умер (29 сентября 1560 г.), и Эрик стал королём. Конечно, Елизавета не могла отвергнуть предложение руки правящего и могущественного монарха. Вскоре после своей коронации, без подтверждения со стороны английской королевы, он поднял паруса, но стихия была против него. В Скагерраке разразился такой сильный шторм, что его корабль вынужден был изменить курс ради спасения; один из кораблей потерпел крушение, а ещё один, на котором плыли младшие братья Эрика, Карл и Магнус, на время пропал. Эрик написал, выражая печаль по поводу неудавшегося путешествия, но уверял, что не пожалеет обо всех этих трудах и невзгодах, если это склонит её к тому, чтобы рассмотреть его предложение о браке… Он любит её больше, чем себя. Не существует такого глупца, который продолжал бы любить, если его не любят… До сих пор его судьба была неумолимее стали и более жестока, чем Марс.

Невозможно было избавиться от этого докучливого влюблённого: он обещал приплыть в Англию следующей весной. От своего посла в Лондоне Нильса Йюлленстиерны он получал восторженные отзывы об очаровании и уме Елизаветы и, чему несколько труднее поверить, о том, что она ждёт прибытия короля с большим энтузиазмом. В ответ король посылал романтические письма на изысканной латыни, подписываясь: «преданнейший и влюблённый брат и родственник Эрик».

Ловкий английский агент в Стокгольме уговорил короля купить драгоценности, чтобы преподнести королеве. Ввиду предполагаемого прибытия короля в Лондон торгаши продавали доверчивым прохожим гравюрки, которые изображали Елизавету и Эрика рядом на отдельных тронах. Горожане Ньюкасла согласились подготовить для Эрика место в палатах королевы и приобрели особые гобелены, чтобы его украсить. Город потратил десять шиллингов «на побелку большого зала в особняке Её Королевского величества к прибытию короля Швеции» и Роберту Хорсбруку должны были заплатить 2 фунта за «тонну пива», предназначенного для высокого гостя.

Тогда как Елизавета, вероятно, отрицала своё намерение выходить замуж, европейские дворы относились к этому делу серьёзно, как Спелт сообщал Сесилу 22 апреля 1560 г.

Трудно сказать, имела ли эта суета какое-то реальное основание, но суета действительно имела место. Тогда как некоторые английские советники, среди них Сесил, не имели бы ничего против этого союза, мало кто проявлял энтузиазм. Сам Эрик был очень обеспокоен, как и некоторые приближённые королевы, чрезмерной милостью, которой она по всем признакам одаривала Роберта Дадли, графа Лестера, так что кое-кто даже подозревал, что он любовник королевы. Шведский король настолько встревожился, что подумывал, не устранить ли Дадли, и решал, насколько уместно было бы вызвать его на дуэль. Это весьма обеспокоило шведского посланника в Лондоне Йюлленстиерну, но ему удалось убедить Эрика, что совершенно не подобает такой священной особе, как король, ставить себя на один уровень с обычным английским аристократом. То, что шведский король смог посмотреть на ситуацию с такой точки зрения, тоже кое-что говорит о его психическом складе. Эрик продолжал двигаться к цели, приближаясь уже к точке составления брачных контрактов. Тут надо было тщательно позаботиться о независимости Швеции и своих собственных правах. Он не переставал заявлять о намерении посетить английский двор и предложить Елизавете свою руку. «Вести из Лондона, — сообщал Джон Кьюэртон сэру Томасу Чалонеру, — утверждают, что десять кораблей королевы готовы встретить короля Швеции по его прибытии»9. Сообщали даже, что сама Елизавета сказала: «Если король Швеции таков, как о нём говорят, то ни одна женщина не может ему отказать».

Переговоры действительно достигли своего пика. Хотя от брачного контракта не отказались, его надо было серьёзно обосновать. Посланник Йюлленстиерна вернулся домой весь в долгах, а тут Эрик, оказывается, уже начал переговоры о руке кузины Елизаветы Марии Стюарт, королевы Шотландской — возможно, нашёл в этом, наилучший способ завоевать благосклонность Елизаветы. Теперь его матримониальные планы были продиктованы политическими нуждами Швеции, а не сердечными чувствами, что бы он ни писал Елизавете на своей изысканной латыни. Поэтому он от Англии повернулся к Шотландии, а когда это не удалось, к немецкому принцу Филиппу Гессенскому, у которого теперь просил руки его дочери Христины.

Он был совершенно справедливо обеспокоен тем, какова будет реакция Елизаветы, если покажется, что он её бросает, и чтобы успокоить предполагаемую невесту, написал письмо, объясняя свою позицию. Он уверял её в октябре 1562 г., что «просил руки шотландской королевы не для себя, а для своего брата», герцога Иоанна. Его попытка заполучить Христину Гессенскую была предпринята, чтобы проверить постоянство самой королевы Елизаветы, хотя он признал, что в этом была замешана его ревность к Дадли. Он «никак не мог подумать, что какая-нибудь женщина могла бы так долго оставаться одинокой, особенно когда её так сильно уговаривали выйти замуж». Он всё ещё очень серьёзно надеялся, что Елизавета согласится стать его женой. К несчастью, письмо не принесло желаемого результата, ибо посыльный был схвачен врагами короля, датчанами, которые тут же его переслали, через саксонского курфюрста, Филиппу Гессенскому. В высшей степени возмущённый, тот выдал Христину за Адольфа Голштинского, пообещав «утереть шведам нос».

Чувства самой Елизаветы к Эрику всё больше и больше охладевали. Он снова ей написал, что его любовь остаётся прежней и что он охотно положит к её ногам своё состояние, своё королевство и свою жизнь; но он не забыл предложить, что было бы уместно предоставить шведским купцам в Англии такие же привилегии, какими пользовались ганзейские торговцы. Что бы ни думала Елизавета о лестных письмах короля, у неё теперь были основания считать его непостоянным и надоедливым. Она выразила неудовольствие по поводу его сурового обращения с его братом герцогом Иоанном, которого сочла преданным помощником во время его визита в Лондон. Когда Эрик просил у англичан помощи в своей борьбе с датчанами, Елизавета согласилась лишь на посредническую роль, и то неохотно.

Но Эрику пришлось заняться гораздо более серьёзными делами и дома, и за границей. Решив укрепить свою власть при поддержке шведского парламента (риксдага), он попытался урезать права полуавтономных владетелей, которыми пользовались его братья, герцоги Иоанн, Магнус и Карл. Совершенно естественно, они возмутились. Иоанн бросил вызов своему брату, женившись на Екатерине, сестре польского короля, которого Эрик считал врагом Швеции. Он объявил, что Иоанн утратил свои конституционные права на наследование, и заключил его в замок Грипсгольм.

Эрика взяли в кольцо враги — датчане, богатые любекские купцы, поляки и наконец русские, которыми теперь правил честолюбивый царь Иван Грозный. Росла реальная угроза господству Швеции на Балтийском море. Но Эрик проявил решимость и искусство, заполучив порт Ревель, который обеспечил Шведам плацдарм на юге Финского залива, и успешно вторгшись в Норвегию. Можно сказать, благодаря его энергии и проницательности, Швеция избежала больших неприятностей, угрожавших ей с разных сторон.

Внутреннее положение было в каком-то смысле не менее опасным. Эрика с самого начала тревожили стремления крупных вельмож к независимости. Стремясь заручиться поддержкой мелкого дворянства, он на важных постах заменял аристократов людьми более скромного происхождения, которым доверял больше.

Его правой рукой был Георг Перссон, исключительно умный, но честолюбивый и жадный человек, ставший государственным секретарём. Под его руководством недавно учреждённый Высокий суд определял быстрые, жестокие наказания благородным преступникам, которые якобы критиковали корону. Количество и характер обвинений, иногда доходящих до смешного — например, кто-то нарисовал королевский герб вверх ногами, — говорит о болезненной подозрительности короля, его постоянном страхе перед возможными заговорами высокородных подданных. Он опасался, и в конце концов это стало навязчивой идеей, что вельможи намерены вернуть свои древние права и ослабить власть короны.

Подозрения прежде всего были направлены на могущественную семью Стуре. Король пришёл к выводу, что его матримониальные планы расстроены аристократическим заговором, цель которого — не дать ему обзавестись законными наследниками; любовниц и незаконных детей у него хватало. Но его политика не была ни последовательной, ни понятной. Он подверг страшному унижению Нильса Стуре, потому что астрологи сказали, что шведская корона может перейти к «светловолосому человеку» (хотя Нильс был скорее рыжеволосым). Он пообещал Нильсу руку своей незаконной дочери Виргинии и назначил его послом по вопросу своего очередного матримониального плана. Проект был заведомо неосуществим, но неудача Стуре в переговорах усилила подозрения короля относительно аристократического заговора.

Становилось всё очевидней, что разум короля расшатывается. Он беспокойно прокрадывался по коридорам своего королевского замка с намерением обнаружить какое-нибудь преступление. Ему казалось, что королевские пажи одеты чересчур элегантно — значит, хотят соблазнить женщин при его дворе. Королевский камергер предстал перед Высоким судом, потому что скипетр короля был найден поломанным в его комнате. Опасно было что-то прошептать соседу, даже откашляться, так как это могло скрывать заговор. Два охранника были приговорены к смерти на том основании, что они оставили кувшин, плащ и недоуздок в королевской уборной. Если король проходил мимо стогов сена, покрытых еловыми ветками, он впадал в безудержный гнев, потому что перевёрнутые ёлки напоминали ему триумфальную арку Нильса Стуре.

В довершение всего назрел ещё один критический момент. Эрик решил жениться на своей любовнице Карин Монсдоттер, девушке низкого происхождения, дочери тюремщика; она прислуживала в таверне. Похоже, он её действительно любил. Но женитьба на ней всколыхнула бы всю скопившуюся ярость шведской аристократии, которая была бы глубоко оскорблена таким мезальянсом.

И личное, и общественное напряжение оказалось слишком велико. Мозг Эрика поддался атаке шизофрении. Король, убеждённый в существовании аристократического заговора против него, приказал арестовать ряд вельмож и предать Высокому суду; тот угодливо приговорил их к смерти. Нильс Стуре, который только что возвратился после своей неудачной миссии к Лотарингскому двору (с королевским сватовством), оказался в заключении рядом со своим отцом. Разум Эрика пребывал в состоянии беспорядочного возбуждения. Он чувствовал себя жертвой предательства и измены и не мог доверять даже собственным слугам. На встрече с представителями шведских сословий в Упсале он потерял записанную речь, которую собирался произнести; это, утверждал он, злонамеренные слуги украли речь, чтобы его дискредитировать.

Поведение короля становилось всё более параноидальным. Он не мог решить, то ли ему примириться с партией Стуре, то ли уничтожить её. 24 мая 1566 г. он посетил отца Нильса, Сванте Стуре, в замке Упсала. Сначала казалось, что произойдёт удачное примирение, но разум короля напоминал листок, колеблемый ветром. Через несколько часов после предполагаемого примирения он вернулся к замку. В шляпе, низко надвинутой на лоб, он в ярости шагал так быстро, что охранники от него отставали; а достигнув замка, он заколол Нильса Стуре, затем бросился прочь от замка, отдав приказ немедленно умертвить всех пленников, кроме «господина Стена». Никто не знал, кого король имел в виду, но это невнятное замечание помогло спасти жизнь Стену Лейонхувуду и Стену Барену. Король сел на свою лошадь и уехал из города, направляясь неизвестно куда, но, видимо, стремясь уйти от нападающих, которые, как он воображал, за ним гнались. Его бывший наставник Дионисий Буррей поехал за ним в тщетной попытке его успокоить, но Эрик его убил. Наступала темнота, и помешанный монарх слонялся по лесу, в полусознании и без цели.

Представляется достаточно ясным, что Эрик был жертвой параноидальной шизофрении. Достаточно удивительно, что не последовало немедленной попытки его низложить — само по себе это доказывает необоснованность страха короля перед заговором аристократов. Георг Перссон очень подходил на роль козла отпущения, его схватили, судили и приговорили. Разум короля полностью помутился. Уверенный, что его уже свергли, он вдруг вообразил, что находится в плену у своего брата герцога Иоанна, которого сам заточил в Грипсгольмский замок. Когда Иоанна в конце концов освободили, в сцене, не лишённой комизма, они встали друг перед другом на колени, Эрик всё ещё воображал, будто он пленник своего брата, а Иоанн, естественно, понимал всё наоборот. Но у короля всё же достало чувства реальности, чтобы осуществить свой брак с Карин Монсдоттер.

Похоже, к Новому, 1568 году, душевное равновесие Эрика в какой-то степени восстановилось. Несмотря на всю жестокость припадка, шизофрения улеглась. Король снова взял бразды правления (как раз вовремя) и проявил решительность, прогнав датчан, которые воспользовались фактическим параличом шведского правительства и вторглись на территорию Швеции. 28 января 1568 года жена короля родила сына, и он написал специальный гимн для официальной свадьбы, которая и свершилась 4 июля. На следующий день Карин короновали как королеву Швеции. Георг Перссон, приговорённый к смерти, не был казнён, и ему даже вернули его прежние полномочия. Как всегда высокомерный, король пытался оправдать действия, которые предпринял против так называемых заговорщиков в Упсале.

Но вельмож больше возмущали действия короля в периоды просветления, чем совершаемые в припадках безумия. Его братья, герцоги Иоанн и Карл, собрали свои удельные войска, захватили Стокгольм и казнили Перссона. Швеция обрела короля Иоанна III. Эрик, его молодая жена и ребёнок были отправлены в заключение. Обвинения, предъявленные королю, были многочисленны и частично сфабрикованы. Заявили, что его безумие было просто попыткой оправдать свои злодеяния, но существовало и подозрение, что он был околдован и в него вселился особый бес по имени Коппофф.

В заключении Эрик продолжал оправдывать свои действия, доказывая, что он защищал права короны и действовал в рамках закона. Он яростно опровергал обвинение, что правил тиранически, утверждая, что всегда думал о благе своего народа. Он просил, чтобы ему по крайней мере разрешили отправиться в ссылку: «Мир достаточно велик, чтобы даже братская ненависть, — так он выразился, — была смягчена расстоянием».

Но пока Эрик оставался в живых, он был очевидным центром для заговоров против его преемника, а по разным причинам заговоров против нового короля было множество, иногда даже с участием датчан. Самый опасный из них возглавлял один из бывших военачальников Эрика, французский аристократ Шарль де Морней, при поддержке шотландских наёмников, но заговорщики были преданы и главари казнены. Очевидно, заговорщиками двигала не только преданность Эрику или ненависть к королю Иоанну: многие верили, что перед своим низложением Эрик закопал громадный клад с помощью своего садовника Жанна Аллара, который бежал за границу. Даже самого короля с трудом уговорили не подвергать Эрика пытке по поводу местонахождения клада. Чтобы обезопасить себя от возможных поползновений на власть как со стороны самого Эрика, так и его детей, Иоанн приказал, чтобы Эрика отделили от его семьи и перевозили из одного замка в другой. Эгоцентричный, склонный к меланхолии, испытывая всё более тяжёлые условия содержания, Эрик, похоже, в конце концов опять впал в безумие. Начиная с 1569 года его преемник рассматривал возможность казнить его, и в июне 1575 года даже уполномочил тюремщика Эрика выполнить это особенно зверским образом. Наконец, 26 февраля 1577 года Эрик XIV умер, весьма вероятно, как показала недавняя эксгумация, от отравления мышьяком.

«Эрик, — писал Майкл Робертс, — завещал Швеции две вещи, и обе были злым наследством. Одна была стремлением к имперской экспансии, от которой ни одно шведское правительство не могло отказаться в течение полутораста лет. Другая — страх и подозрительность, с которой смотрели друг на друга монархия и аристократия следующие полстолетия. Мрачные вымыслы Эрика превратились в яд, от которого он сам погиб и который заразил кровь шведской политики на многие дни».

IX. Русские медведи

Средством для достижения целей во внешней политике Эрика XIV была дружба, нейтралитет или вражда с балтийским соседом Швеции, способным, честолюбивым и непостоянным русским царём Иваном IV, не без оснований прозванным Грозным. Как великая держава Россия в XVI веке лишь медленно входила в европейскую историю. Для Западной Европы русские оставались большей частью загадочным, малоизвестным и полуварварским народом. Казалось, Россия находилась на окраине европейской цивилизации. Для путешественника эпохи Елизаветы I Джайлса Тербервилла, писавшего в 1568 году, русские чем-то походили на диких ирландцев:

Народ мужланов, каждый в нём буян и грубиян,

Себя он Вакху посвятил и беспробудно пьян,

Для русских главное — питьё,

кумир для них — бутыль,

И самым трезвым хоть раз в день

потребен поводырь.

Под стать ирландцам-дикарям, как братья-близнецы,

И те, и эти — драчуны, жестокие слепцы.

(Перевод Л. Григорьяна)

Славянский темперамент оказался особенно склонным к крайним эмоциям: любовь и ненависть, жалость и ужас — темы, которые пронизывают музыку великих славянских композиторов и воспламеняют гений русских писателей. Неудивительно, что некоторые из русских правителей тоже демонстрировали неукротимые страсти невероятной силы. Приступ шизофрении у Эрика, основополагающий в истории Швеции, кажется бледным и незначительным по сравнению с широкомасштабными и эксцентричными личными особенностями, которые проявили трое из величайших правителей России: цари Иван Грозный и Пётр Великий и диктатор Иосиф Сталин. Есть мазки почти гениальные в их государственной мудрости, в их решимости, в железном контроле, который они установили над своим народом. И всё же их гениальность носила примесь если не настоящего безумия, то по меньшей мере психической неуравновешенности. Хотя Ивана и Петра разделяет столетие, их правление, просвещённое и во многих отношениях направленное в будущее, каким оно, несомненно, было, основывалось на садистском стремлении получать удовольствие от ужаса и мучений; и хотя садистские методы использовались как политические средства, они служили также удовлетворению личных желаний. Эти тираны, несомненно, были опьянены властью и бесчеловечны в своей жестокости, но их характеры, похоже, требуют более глубокого психологического объяснения.

Царю Ивану IV было три года, когда он наследовал своему отцу в качестве Великого Князя Московского в 1533 году, и некоторые крайности его личности становятся в какой-то мере объяснимыми в свете его детских переживаний. Его мать, вдовствующая Великая Княгиня Елена, которая пользовалась советами своего любовника, князя Оболенского-Телепнёва, была своевольной и нелюбимой правительницей до своей смерти в 1538 г., вероятно, от яда, после чего в государстве началась борьба за власть между двумя соперничающими княжескими домами, Бельских и Шуйских. В конце концов победили последние.

Могущественные бояре обращались с малолетним князем как с игрушкой, которую перебрасывали от одного к другому. Мучительное ощущение своего бессилия в руках родовитых аристократов осталось с ним на всю жизнь, сыграв свою роль в формировании его личности и его политики. Предполагается, что Иван сообщал князю Курбскому:

«…остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами… и так подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя.

…Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как иноземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений в одежде и в пище. Ни в чём нам воли не было, но всё делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети».

Его плохо кормили и одевали, его держали в небрежении, и унижения, которые он тогда испытал, оставили глубокий след в его душе, и время эту рану так полностью и не залечило.

Но уже в детстве обнаружились и врождённые, до поры дремлющие черты жестокости его характера, от которых он так и не избавился и которые с течением времени обострились. Ему явно доставляло удовольствие причинять боль, он бросал кошек и собак с крыши дворца и вырывал перья у птиц, выкалывал им глаза и разрывал туловище. Как и другие беззаботные малолетние князья, он буйно носился по улицам в компании молодых бояр.

Но в то же время Иван был умён, он много читал, его увлекали древнерусские летописи. 16 января 1547 года его короновали как царя с торжественной церемонией в пышно украшенном, с луковичными куполами, Успенском соборе в Москве. Сам титул царя лишь недавно был принят великим князем как выражение уверенности, что Москва является исторической преемницей Римской и Византийской империй.

К Ивану пришла глубокая уверенность в своей полубожественной судьбе, чему способствовало церковное учение. При попустительстве, а может быть и по наущению, митрополита Макария, он избавился от бояр, которые властвовали над ним в малолетстве. Князь Андрей Шуйский был казнён. Но молодой человек проявил стремление не только унизить бояр, а и завоевать расположение своих подданных. Он провёл очень нужные реформы, наладил связи с западом, поощрял контакты с Англией, где в 1555 г. была учреждена Русская торговая компания, и, завоевав новые территории, в частности, присоединив Казань и Астрахань, раздвинул границы великого княжества на юг и на восток, к Каспийскому морю и Уральским горам.

По натуре сексуально невоздержанный — а Иван Тимофеев утверждает, что у него была гомосексуальная связь с Богданом Бельским — Иван, похоже, тем не менее, очень любил свою первую жену Анастасию Романовну Захарьеву, принадлежавшую к старинному боярскому роду. «Этот правитель, — комментирует гость из Англии, —

далеко превосходит своих (предшественников) в стойкости, храбрости и отваге, и во многом другом… (Он) очень прост в обращении и со своими приближёнными, и с подданными, а также и с иностранцами… И поэтому его не только любят и люди благородного звания и простого, но его также очень боятся и почитают во всех его владениях. Он не увлекается ни соколиной охотой, ни обычной, ни какими-нибудь другими развлечениями и не очень любит слушать инструменты или музыку, но с великим восторгом предаётся только двум занятиям: во-первых, служению Богу, ибо он без сомнения очень благочестив в своей религии, и, во-вторых, подавлению и подчинению своих врагов».

Следовательно, Иван проявлял все задатки к тому, чтобы стать не просто компетентным, но хорошим правителем, заботящемся об интересах своего народа.

Затем, в 1553 г., он очень сильно заболел, так что одно время опасались за его жизнь. Точная природа его болезни нам не известна, возможно, это был приступ энцефалита или что-то сифилитического происхождения. Что бы это ни было, болезнь, очевидно, определила всё его будущее. Во время болезни он был очень озабочен тем, чтобы, если он умрёт, ему наследовал его младенец-сын, но этим планам противился его двоюродный брат, князь Владимир Старицкий, которому удалось привлечь на свою сторону, пусть временно, казначея Алексея Адашева и придворного священника Сильвестра. Этот эпизод укрепил решимость царя крушить любое противодействие своей воле и возбудил в нём подозрения даже к тем, кому он раньше доверял. Выздоровев, Иван решил не только устранить своих критиков, но и навсегда сломить власть бояр, которых он считал и врагами царя, и врагами русского народа. Сильвестр и Адашев попали в опалу. Политика, которую он впоследствии проводил, может показаться разумной и дальновидной, да так она и истолковывалась: создание сильного централизованного государства и подавление и уничтожение врагов внутри него.

Однако после болезни 1553 г., похоже, в характере царя начали происходить постепенные изменения к худшему, которые временами подводили его к безумию, особенно после смерти первой жены в 1560 г. Князь Семён Шаховской хвалит первый период его царствования, но во втором периоде царь пошёл по гибельному пути: «Так за грехи он показал свою полную противоположность (хорошему правителю, каким он был); он преисполнился гнева и ярости и начал зло и безжалостно преследовать своих слуг». «Хронограф» особо связывает изменения в характере Ивана со смертью его первой жены Анастасии. Он становился всё более одержимым сознанием полубожественного характера своей власти. «Монарх, — как он напоминал своему врагу, князю Курбскому, — может поступать по своей воле с рабами, которых Господь ему даровал… Если ты не подчиняешься господину, когда он совершает несправедливость, ты не только становишься виноватым в преступлении, но ты губишь свою душу, ибо сам Господь повелевает тебе слепо повиноваться своему повелителю». Многие правители того времени придерживались таких же взглядов, и это само по себе не является показателем психического расстройства.

Одновременно Ивана, по-видимому, охватило чувство глубокой неуверенности, которое, возможно, коренилось в его детских переживаниях и было усилено попытками противостоять его воле, когда он болел в 1553 г. Некоторые грани его личности, в особенности жилка садистской жестокости, стали более явными, находя выражение в припадках безудержного гнева. «И затем накатился на царя, — описывает один из современников такой приступ, — как будто ужасная буря, которая вывела его из себя и нарушила мир в его благочестивой душе. Как-то, я не знаю как, его разум перевернулся от всей своей глубокой мудрости в естество дикого зверя». Даниель Принц фон Брухау рассказывал, что в таких припадках у Ивана «на губах выступала пена, как у лошади», хотя, когда он успокаивался, он испытывал чувство вины за то, что сделал. Иван Тимофеев утверждает, что Иван «поддавался злу столько же по натуре, сколько от ярости».

Дальнейший скачок по дороге вниз к видимому психическому расстройству произошёл в 1564–1565 гг., когда, из-за растущего недоверия к своим собственным придворным, царь оставил Москву и удалился в монастырь в Александровскую слободу, в середине дремучего леса, в 70 милях к северо-востоку. Отсюда он написал в столицу, обличая господствующие классы, и светские, и духовные, и обращаясь за поддержкой к простому народу, защитником которого теперь себя называл. Его уговаривали вернуться, он внял мольбам и к февралю 1565 г. снова был в Москве. Хотя ему было только тридцать пять лет, он выглядел стариком, почти совсем лысый, с торчащей тонкой бородкой; в гневе он имел обыкновение рвать на себе волосы.

Теперь он узаконил то, что фактически было царством террора, даже если террор преследовал политические цели. Он писал князю Курбскому:

«То, что ты писал о наших будто бы жестокостях, то ты писал и говорил ложь. А сильных в Израиле мы не убивали, и порогов церковных кровью мы не обагряли. Мы казнили только предателей. До сих пор русские властители ни перед кем не отчитывались, но вольны были жаловать и казнить своих подданных, а не судились с ними ни перед кем… Вы же всегда хотите стать моими властителями и учителями, словно я младенец. Мы же уповаем на Божью милость… и помимо милости Божьей, милости Богородицы и всех святых, не нуждаемся ни в каких наставлениях от людей, ибо не годится, властвуя над многими людьми, спрашивать у них совета».

Чтобы осуществить свою политику, он создал армию личных телохранителей, опричнину, которая подчинялась только ему. Опричники были ранним вариантом тайной полиции, министрами страха, которые имели право безнаказанно пытать и грабить, представляя собой государство в государстве. «Он разделил свои владения, — комментирует Шаховской, — данные ему Богом, на два куска… и он приказал (людям) в другом куске насиловать и убивать (людей) в этом куске».

Ещё раз царь уехал из Москвы и возвратился в Александровский монастырь, который он превратил в крепость. Здесь его жизнь состояла как будто из переходов от оргий беспробудного пьянства к тому, что казалось искренним раскаянием. Ибо, выслушав крики пытаемых, он в раскаянии клал земные поклоны, молясь за тех, кого изувечил и убил. В полубогохульной пародии на религию, в некоторых отношениях напоминающей будущие выходки Петра Великого, он и его сподвижники ходили из камеры пыток в часовню — Иван в роли настоятеля, князь Вяземский — казначея, зловещий Малюта (младенец) Скуратов, одетые в чёрные рясы под шитыми золотом одеяниями, отороченными куньим мехом, при этом царь «сиял от удовольствия».

Его семейная жизнь стала ненадёжной и бурной, подчёркивая его эгоцентричность, неустойчивость и маниакальный темперамент. После смерти первой жены он женился на черкесской красавице Марии, дочери князя Темрюка, но вскоре ему надоела её безграмотность и дикость. После того как она умерла 6 сентября 1569 г., он 28 октября 1571 г. женился на Марфе Собакиной, дочери новгородского купца, но она умерла через две недели, 13 ноября, до того, как брак завершился интимными отношениями. Согласно другой версии, её смерть была вызвана необузданной сексуальной страстью со стороны царя, но больше похоже на правду, что она уже была серьёзно больна во время свадьбы. В этом случае, как и во многих других, невозможно отделить вздорные слухи от реальных фактов в жизни Ивана. Четвёртой женой царя стала Анна Алексеевна Колтовская, но она ему надоела, и он сослал её в Тихвинский монастырь, где, как сестра Дарья, она благополучно прожила ещё пятьдесят один год. Может, из всех жён Ивана ей повезло больше всех.

Затем, вопреки церковным законам, он, без одобрения церкви, женился на Анне Васильчиковой, но она вскоре исчезла, и её заменила Василиса Мелентьева. Василиса, менее разумная, чем царица Анна, завела любовника, князя Ивана Девтелева, который впоследствии по приказу царя был посажен на кол под окнами царицы, после чего она волей-неволей отправилась в монастырь. Когда царь обнаружил, что его седьмая жена, Мария Долгорукая, досталась ему не девственницей, он в ужасе и гневе велел утопить её на следующий день. Его восьмой и последней женой была Мария Фёдоровна Нагая. Более неудачливый и похотливый, чем английский король Генрих VIII, и даже менее счастливый в детях, оставшихся от его браков, он так и не был счастлив в семейной жизни после смерти своей первой жены.

Тем временем опричники обеспечивали покорность царской воле. Это новое дворянство, навербованное из всех классов, было поставлено над законом с правом выполнять лишь царские приказы. «Чем больше их ненавидели люди, тем больше им доверял монарх». И в самом деле, ему доставляло личное удовольствие наблюдать казни своих врагов или даже участвовать в них. Князя Михаила Воротынского, который успешно сражался против татар, приговорили за колдовство и секли хлыстом на столбе между двумя кострами, в которые, по не вполне достоверному свидетельству враждебно настроенного Курбского, Иван сам подбрасывал дрова.

Одинаковая судьба постигала и отдельных людей, и целые города. Подозревая, что жители важного торгового центра Новгорода, приблизительно в 3000 милях к северо-западу от Москвы, хотели отделиться, царь разграбил город и поубивал жителей, многих из которых просто бросили в почти замёрзшую реку. Никто не мог безнаказанно противиться его воле. Городского архиепископа Леонида сначала зашили в медвежью шкуру, а затем насмерть затравили собаками. Когда митрополит Филипп выразил смелый протест против тиранической политики Ивана в откровенной проповеди в Успенском соборе Кремля 22 марта 1568 г., опричники отомстили за своего хозяина, схватив его во время службы; он был сослан в Отрочский монастырь, где его в его келье задушил Малюта Скуратов. С этого времени Иван проводил политику жестокого устрашения.

Жителей Пскова постигла судьба, схожая с новгородской. Даже те из царских советников, кого он только подозревал в сговоре с его врагами в Польше, Турции или Крымском ханстве, не избежали расправы. Хранитель государственной печати Иван Висковатый был вздёрнут на виселицу, а члены царской свиты по очереди отрезали от него куски тела, Малюта Скуратов начал с уха. Казначея Никиту Фуникова заживо сварили в кипящем котле.

Нельзя отрицать, что политика террора приносила свои плоды, и она не прекратилась, когда царь решил распустить опричнину в начале 1570-х гг. Был ли террор просто средством выполнить определённые политические задачи, добиться эффективной и централизованной системы правления, что можно сказать на только об Иване, но и о Петре и Сталине? Или здесь присутствовал дополнительный компонент? Не было ли это, кроме того, индивидуальным отражением личности, которая в основе своей была глубоко расстроенной и которую в наши дни назвали бы психопатической?

После своей болезни в 1553 г. Иван казался глубоко неуравновешенным человеком, временами неуравновешенным на грани безумия. Его чувство личной незащищённости, его основополагающее недоверие, даже к тем, кто был ему особенно близок, его садизм, его неуправляемые приступы гнева говорят о глубоко нездоровой личности. Кстати, после болезни царь пристрастился к потреблению ртути, которая постоянно кипела в котле у него в комнате специально для него.

Не может быть сомнений, как и показала в последствии эксгумация его тела, что он был отравлен ртутью, и это, вместе со слабым здоровьем и предрасположенностью темперамента, приводило его ко всё большей неуравновешенности. Говорили, что у него был рассеянный церебральный сифилис или сифилис клапана аорты, и в его личности есть особенности, которые как будто вполне соответствуют такому диагнозу; имея в виду его сексуальную распущенность, нет ничего удивительного, если именно эта болезнь отравила его личность и в конце концов погубила. Были ли проблемы Ивана по происхождению органическими или психологическими, события его жизни привели к углублению психического расстройства, идущего от детских лет, усугублённого болезнью 1553 г. и в конце превратившего умелого, умного государственного деятеля в подозрительного и жестокого тирана.

Он давно уже выглядел старше своих лет, высох и сгорбился, длинные седые волосы беспорядочно свисали с лысины на плечи. Особенно его потрясла смерть сына и наследника, в которой он сам был виноват. В 1581 г. он набросился со своим посохом на третью жену своего сына Елену Шереметьеву, когда она была беременна, потому что, по мнению Ивана, она была неблагопристойно одета. Она упала, а потом у неё случился выкидыш. Когда её муж возмутился тем, как отец обошёлся с его женой, Иван обрушился на него и нанёс смертельную рану. После смерти сына царь испытывал тягчайшее чувство вины, в горе бился головой о его гроб, а потом потерянно бродил по коридорам дворца в тщетных поисках сына.

К 1584 г. здоровье Ивана становилось всё хуже и хуже. Он болел, как говорили, «разложением крови» и «порчей внутренностей». Тело у него распухло, кожа слезала и страшно воняла. Ему несколько помогала горячая баня, и он не так легко терял интерес к жизни. За четыре дня до смерти он показывал английскому гостю Джерому Горсею свою коллекцию драгоценных камней. 18 марта 1584 г. царь приказал прочитать завещание, потом велел подать к постели шахматы: когда он расставлял фигуры, вдруг свалился и умер. Сын, который стал его преемником, царь Фёдор I, был благочестивым монархом, его прозвали «звонарём» за любовь к церковным службам, но он отличался слабым умом и замедленным развитием.

Существует поразительное сходство между Иваном и тем, кто сменил его спустя полстолетия, Петром Великим. Оба правили с огромной энергией и авторитетом, и своими реформами они произвели колоссальные изменения в патриархальной России. Они усилили её влияние в международных делах, ведя войны с турками и пытаясь выйти к Балтийскому морю. И тот, и другой были одинаково неординарны. Они были необыкновенно или по меньшей мере суеверно набожны и одновременно находили примечательное удовольствие в богохульстве. Они обожали пьяные выходки и упивались насилием. И тот, и другой убили своих старших сыновей и наследников, Иван — нечаянно, Пётр — намеренно. Весьма вероятно, что их судьбы были обусловлены трудностями, пережитыми в детстве, когда их терроризировали их собственные буйные и могущественные подданные, и возможно, что у обоих психическое здоровье было подорвано серьёзной болезнью. Их созидательная деятельность была окрашена психической ненормальностью, возможно, органического происхождения.

Для русских историков, и царских, и марксистских, Пётр всенепременно является героической фигурой. Он был тем, кто сбросил оковы прошлого; как выразился русский писатель Чаадаев, «Пётр Великий нашёл у себя дома только лист белой бумаги, своей сильной рукой написал на нём „Европа и Запад“, и с тех пор мы принадлежим Европе и Западу». Он бросил вызов всё ещё феодальным боярам и ввёл западные идеи и обычаи во всё ещё патриархальной Московии. Хотя в глубине души он был человеком суеверным, он оказался смертельным врагом церковного консерватизма. Наиболее верные традициям русские христиане, особенно старообрядцы, тут же увидели в своём царе самого антихриста, проклиная Петра за одежду заморского стиля и беспутный образ жизни, за его новые мундиры и за насильственное бритьё бород, что они считали покушением на самый образ Бога в человеке.

Пётр был в высшей степени неукротимым человеком. Если в некоторых отношениях он кажется точной копией Ивана Грозного, его отличала большая уверенность в себе и более сильная вера в своё предназначение. Он не только перестроил государство, но и как великий полководец перекрыл поражение, которое его армия потерпела от шведов под Нарвой, славной победой над шведским королём Карлом XII под Полтавой в 1709 г. Против турок, как и Иван, он действовал менее успешно; но территориальная экспансия России под его руководством настолько же стала фактором хода мировой истории, как и видимое освобождение страны от её средневековой оболочки.

Даже если можно с должным основанием утверждать, что значение Петра для России не столь велико, как принято думать, почти нет сомнений, что он был огромен во всех отношениях. Ростом почти в семь футов, он был поразительно силён. Он мог пальцами скручивать серебряные монеты, и, хотя это, без сомнения, было мучительно для его жертв, любил выдирать зубы у своих придворных в качестве любителя-дантиста.

Он обожал ручную работу, был искусным ремесленником и сапожником. Он ходил так быстро, что спутники не могли за ним угнаться. Он гораздо больше путешествовал, чем любой предшествующий правитель России, побывал в Англии, Голландии, Германии, и всё время учился: выучил немецкий и голландский языки и, где бы он ни был, проявлял бесконечное любопытство.

И всё же, несмотря на невероятную физическую стойкость и цепь достоинств, у Петра имелась тёмная сторона, которая, казалось, останавливалась только на самой границе безумия. Она проявлялась в патологических вспышках гнева, в действиях, отвратительных по своей жестокости, в мерзких выходках его беспутного и пьяного двора. Как и в случае с царём Иваном, по крайней мере некоторые грани характера Петра становятся понятнее в свете его детства и воспитания. Четырнадцатый ребёнок царя Алексея, хотя и единственный сын его второй жены, молодой Натальи Нарышкиной, Пётр родился в Кремле 30 мая 1672 г. Ему было четыре года, когда умер его отец. Россия немедленно погрузилась в двенадцать лет борьбы за власть между боярами, которые поддерживали родню одной или другой жены покойного царя. Непосредственный преемник Алексея, царь Фёдор, был болезненным юношей, который умер в 1682 г., через шесть лет после восшествия на престол. Во время его царствования мать Петра, Наталья, вместе с сыном жила в тени, хотя и не преследовалась. Но её воспитатель и наставник, Артамон Сергеевич Матвеев, был из Москвы выслан. Когда умер царь Фёдор, видные люди потребовали, чтобы юный Пётр, которому было десять лет, был провозглашён царём совместно с братом и наследником Фёдора, слабоумным Иваном V.

Но вскоре судьба Петра и его матери оказалась под угрозой, так как сестра Ивана V, грозная Софья Алексеевна, решила прибрать власть к своим рукам. Ей удалось привлечь на свою сторону московский гарнизон, стрельцов, и избавиться от наставника Натальи, вернувшегося из ссылки Матвеева, которого сбросили с дворцового балкона на копья стрельцов, ждавших внизу. Софья и её любовник князь Василий Голицын захватили власть, а Пётр и его мать удалились в подмосковное село Преображенское. Жизнь Петра оказалась вскоре в такой опасности, что он спешно ночью бежал из Преображенского под защиту монастыря Св. Троицы, где свалился в состоянии ужаса и истощения. В глубине души он так и не забыл унижений, испытанных в детстве.

В других отношениях в его детстве как будто не было ничего примечательного. Он играл с карликами, уродцами с самоедских и калмыцких просторов, которые, в одежде малинового цвета, украшенной золотыми пуговицами и отороченной белым мехом, катали царя в маленькой тележке с лаем, ржаньем, рёвом, кудахтаньем и пуканьем. Став старше, он проявил острый интерес к военным играм, устраивая потешные бои между конюхами и экспериментируя с фейерверком и другими опасными затеями, в результате чего зять его шотландского любимца Гордона сгорел заживо.

Наконец произошёл дворцовый переворот, в результате которого Пётр смог сослать свою единокровную сестру Софью в монастырь, где она могла найти сомнительное утешение, а его единокровный брат Иван V, который никогда ничего не значил, умер в 1696 г. У Петра теперь появилась возможность начать осуществление тех планов, которым в течение следующих двадцати лет суждено было превратить Россию в великую державу и успешно воевать со шведами на севере и с турками и татарами на юге. В этом горниле он заново выковал нацию, создал новую столицу в Санкт-Петербурге, построил флот, обучил армию, реформировал управление и подчинил церковь своей воле.

И всё же в этом человеке, наделённом творческой гениальностью, проявлялись причудливые особенности, которые казались признаками если не безумия, то по меньшей мере сильного психического расстройства. Он был традиционно верующим, объяснял все свои военные успехи Божьей милостью. Но любимыми его занятиями во время отдыха были богохульство и похабство. Может, это было просто обвинение консервативной церкви, которая, будучи ревнительницей традиционных обычаев, могла рассматриваться как враждебный критик политики реформ, но, похоже, была и тёмная сторона в тех грубых и фривольных поступках, которые совершали Пётр и его придворные.

Пётр обожал пародии на ритуал православной церкви. Он учредил синод «самых пьяных дураков и шутников», устав которого Пётр, как настоятель ордена, помог составить; характерно — первая заповедь гласила, что напиваться следует каждый день и никогда не ложиться спать трезвым. У синода был потешный патриарх, старый учитель Петра Никита Зотов, который именовался самым шутовским отцом Иосафатом, патриархом Прессбурга и реки Яузы. Члены ордена получили похабные клички. Оловянная митра, которую надевал так называемый патриарх, изображала обнажённого Бахуса на бочке. Водка заменяла святую воду. На святки потешный патриарх и его команда совершали шумные и пьяные поездки по городу на санях, запряжённых свиньями, козами или даже медведями. Во Вторник на масляной неделе в 1699 г. был устроен пир в честь Бахуса, на котором патриарх, благословляя гостей, крестил их двумя длинными курительными трубками, что было оскорбительным жестом, так как православная церковь осуждала употребление табака.

«Пьяный синод» стал постоянной характерной чертой царского двора. В 1715 г. Пётр смотрел, как потешного патриарха, восьмидесятилетнего маразматика, женили на молодой вдове. Когда Зотов умер через шесть лет, в 1721 г. была придумана специальная церемония, чтобы отпраздновать и выборы его преемника, Бутурлина, и женитьбу на вдове Зотова. Царь, который слышал легенду о так называемой папессе Иоанне, придумал то, что он считал забавной шуткой для определения пола двух главных действующих лиц. Были изготовлены сидения со специальными отверстиями, через которые Пётр и другие участники могли рассматривать интимные органы потешного патриарха и его жены. Царь схватил Бутурлина за гениталии с криком «У него дырка!». В ходе последовавшей оргии так называемые кардиналы сидели в специально построенных ложах, и обязаны были пить ложку водки каждые четверть часа всю ночь. Когда рассвело, царь сопровождал полуголую девушку, «принцессу-аббатису», которая несла корзину с яйцами. Каждый из пьяных кардиналов целовал аббатисе груди, а потом брал яйцо, которым голосовал за патриарха. В награду за свою службу Бутурлину разрешили свободно пользоваться царскими погребами и жильём в Москве и Санкт-Петербурге.

Трудно сказать, насколько всё это проливает свет на психологию Петра и насколько это имеет значение. Возможно, что подобными выходками Пётр просто хотел воспротивиться тому, что он считал лицемерием русской церкви, или даже, в соответствии с русскими стандартами того времени, всего лишь от души веселился. Важно, до какой степени такое «веселье» включало насмешки над старыми, простодушными и безвредными людьми. Может, это отражает даже более скрытый невроз.

Тёмные стороны психики Петра, возможно, сильнее отразились в насилии и жестокости, с которыми он расправлялся с противниками. Когда в 1689 г. он заподозрил, что замышлялся заговор против его власти, в котором была замешана его единокровная сестра Софья, он приказал отрубать заговорщикам руки и ноги, прежде чем их поднимали на эшафот и обезглавливали, и кровь их капала на труп главного заговорщика Ивана Милославского. Через три года, после восстания стрельцов, он лично выполнял роль палача, умело отрубая топором головы… Он любил смотреть, как пытали людей и секли женщин.

Его отношение к своему сыну и наследнику Алексею, в некоторых отношениях понятное, подчёркивает его психопатический характер. Алексей был сыном Петра от первого брака на Евдокии, особе, которая Петру быстро надоела и была отправлена в монастырь. Кое-кто предполагал, что у Петра были гомосексуальные наклонности, ибо, очевидно, царь так боялся спать один, что если у него не было женщины, он заставлял ложиться с собой дневального. Такие случаи говорят не столько о гомосексуальных наклонностях, сколько об основном его неврозе. В конце концов он завёл себе постоянную подругу, немецкую служанку Екатерину, которая перед этим была любовницей царского фаворита Александра Меншикова; впоследствии он короновал её как царицу.

Сын Алексей принёс своему отцу глубокое разочарование, так как во многих отношениях был полной противоположностью всему, что так нравилось Петру. Он сравнивал своего сына с рабом из Евангелия, который закопал свои таланты в землю. Алексей отличался традиционной религиозностью и завёл друзей среди монахов и других критиков отцовской политики. У Алексея не было ни таланта, ни склонности к военным свершениям. Отец заставил его жениться на пышной немецкой принцессе Шарлотте Брауншвейгской, но царевич ею пренебрегал. Когда жена его умерла, он страстно привязался к финской служанке Ефросинье.

Пётр пригрозил Алексею, что он или должен исправиться, или его надо отрезать, как гангренозную конечность. Алексей, в страхе перед отцом, пообещал, что откажется от права наследования, если ему позволят стать монахом. Наконец, в августе 1716 г. царь, который был с визитом в Копенгагене, потерял терпение и предъявил Алексею ультиматум, чтобы он либо выехал к нему, либо немедленно уходил в монастырь. В отчаянии Алексей, в сопровождении своей любовницы Ефросиньи, переодетой в мужское платье, бежал в Вену, где он попросил убежища у императора, а в конце концов оказался в Сент-Эльмо около Неаполя, где к нему приехал посланник его отца Пётр Толстой, который уговорил его вернуться в Россию. Алексей несколько наивно поверил, что ему разрешат жениться на своей любовнице и отказаться от своих прав. Его арестовали и предали суду, на котором он выдал, среди других, свою мать, которую отправили в более суровый монастырь; царь приказал, чтобы её любовника Глебова посадили на кол в меховой шубе, чтобы продлить его мучения на морозе русской зимы. Алексей получил 40 ударов кнутом и в результате умер.

Как мы объясняем поведение Петра? Может, оно не нуждается в объяснениях, поскольку талант его бесспорен, а приписываемые ему жестокости ни в коей мере не являются необычными для того века или страны, в которых он жил. И всё же трудно отрицать в характере Петра существование тёмных, стихийных нервных приступов.

Марксистский историк Покровский объясняет психическую неуравновешенность Петра прогрессивным течением сифилиса. В 1706 г., согласно французскому источнику, ему довелось пережить то, что эвфемистически описали как «позор при дворе любви», и, очевидно, ему прописали ртуть. И всё же, как и с Генрихом VIII в Англии, на самом деле доказательства психической болезни недостаточны для предположения, что в заключительные годы его жизни у него была третья стадия сифилиса.

Нет никаких сомнений, что во время серьёзного волнения у Петра появлялся нервный тик различной интенсивности, который затрагивал левую сторону его лица. Может, это был просто спазм, охватывающий половину лица, периодический и непроизвольный, воздействующий скорее на левую, чем на правую часть лица. Обычно вызываемый эмоциональным напряжением или усталостью, в общем он представляется не связанным с неврологической болезнью. Похоже, однако, что бывали случаи, когда у Петра этот нервный тик переходил в конвульсивный приступ и приводил к потере сознания. И действительно, одной из тех особенностей, которые он ценил в своей будущей жене Екатерине, была её способность успокаивать его, когда он чувствовал наступление такого приступа. Он клал голову к ней на колени, пока не засыпал. Когда он просыпался посвежевшим, то не помнил, что произошло раньше, — отличительная черта эпилепсии. «Его левый глаз, левая рука и левая нога, — зловеще писал кардинал Коллониц, примас Венгрии, — пострадали от яда, который ему дали при жизни его брата, но сейчас от этого остаётся только застывший взгляд в глазу и постоянное движение его руки и ноги».

Это даёт веские основания думать, что у Петра случались эпилептические припадки, и даже что психическое расстройство, от которого он страдал, было эпилепсией височной доли. Хотя он был физически силён, он постоянно болел. Он был очень опасно болен между ноябрём 1693 г. и январём 1694 г. и всю жизнь мучился от периодических приступов лихорадки. Если болезнь, во время которой опасались за его жизнь, была энцефалитом, это могло бы также объяснить его предрасположенность к конвульсивным припадкам, дисфункцию его мозга и буйство вызванное ею. В случае с Петром так же, как и с Иваном, при отсутствии более определённых доказательств эти предположения остаются в лучшем случае умозрительными. Несомненно, долгосрочное влияние мучительных детских переживаний и длительное злоупотребление алкоголем также повлияли но его здоровья и мировоззрение.

В конце его жизни были некоторые признаки того, что царь терял свою хватку в результате угасания его умственных способностей. «Никакие слова, — докладывал прусский министр своему королю, — не являются достаточно выразительными, чтобы дать вашему величеству верное представление о той невыносимой нерадивости и неразберихе, с которыми тут ведутся самые важные дела». Сама царица тоже стала жертвой гневных подозрений её мужа, ибо неосторожно завела себе любовника, Вильгельма Монса, брата одной из брошенных любовниц Петра. Монса казнили 14 ноября 1724 г., а его заспиртованная голова была помещена в спальню Екатерины в качестве напоминания о супружеской неверности.

Общее состояние здоровья Петра ухудшалось, даже хотя в последние годы у него хватило вкуса к жизни, чтобы председательствовать на выборах нового потешного патриарха пьяного синода и ринуться в холодную осеннюю воду, чтобы помочь спасти попавшую в беду лодку. Но в 1722 г. врачи определили затруднения в мочеиспускании и камень; была также закупорка уретры и мочевого пузыря, вызываемая спазмами мышц, что причиняло ему жестокую боль. Летом 1724 г. английский хирург доктор Горн вставил катетер, и в конце концов камень вышел. Но к середине января 1725 г. тучи сгустились и умирающий царь искал прощения за всё зло, которое он причинил. Ранним утром 28 января 1725 г. он умер от сильной боли в мочевом пузыре и от цирроза печени, естественного последствия его злоупотребления алкогольными напитками. Ему закрыла глаза его жена Екатерина, которая стала его преемницей в качестве царицы всея Руси.

Большинство русских правителей после Петра Великого были мужчинами и женщинами с характером, и даже, как в случае Екатерины Великой, некоторого таланта. Сама Екатерина была не русская, а немецкая принцесса, которая вышла замуж за молодого и слабоумного принца, будущего царя Петра III, насильственную смерть которого в 1762 г. она же, возможно, и инициировала. Их сын, Павел, которого возмущало, что он не может в течение трёх десятилетий взойти на трон из-за своей матери, был психопатом; после пяти лет неуравновешенного правления убит заговорщиками — гвардейскими офицерами и придворными. И всё же истинным преемником Ивана Грозного и Петра Великого на самом деле стал не какой-нибудь царь династии Романовых, последний из которых, Николай II, был убит большевиками в 1918 г., но диктатор Иосиф Сталин, в котором многие черты Ивана и Петра, вызывавших его истинное восхищение, с лихвой повторились.

X. Околдованный король и его наследие

Хотя обычно умелому практику нетрудно определить физическую болезнь, даже специалисту трудно точно указать причину и характер болезни душевной. И всё же болезни тела и души так тонко переплетаются, что их, очевидно, нельзя отделить, и они постоянно друг на друга влияют. Как в случае с русскими царями, физическое нездоровье может быть способствующим фактором для нарушения душевного равновесия, а в некоторых не вызвать серьёзного психического нарушения, но всё же она может, пусть только косвенно, повлиять на разумность суждений.

Взаимозависимость между физической слабостью и умственной неполноценностью особенно ярко проявилась у испанского короля XVII в. Карла (Карлоса) II, жизнь которого с самого рождения определялась хроническим нездоровьем. Он не был сумасшедшим в обычном смысле слова, но его физическая неполноценность дополнялась умственной слабостью, даже при том, что время от времени, хотя и редко, у него появлялись искры политического понимания или даже мудрости. Двойная болезнь тела и души сделала правление Карла, если это можно назвать правлением, катастрофой для его народа.

Личность Карла, так мощно сформированная генетическими факторами, была подтверждением важности наследственности в европейской политике. Браки между близкими родственниками в королевских фамилиях сыграли важную роль в истории Европы. Ясно, что некоторые физические болезни могут передаваться из поколения в поколение. Если, как настаивали Макальпин и Хантер, Георг III страдал от расстройства обмена веществ, порфирией, тогда, как они утверждают, болезнь восходит к Марии Стюарт, Прусской и Ганноверской королевским фамилиям, и от самого Георга III она передалась принцам и принцессам в XX в. Врождённая болезнь крови, гемофилия, передалась женщинами (которые сами ею не болеют) своим детям мужского пола — ещё один пример наследственной болезни, которая не так давно катастрофически поразила королевские фамилии Европы. Сама королева Виктория была переносчиком, ибо один из её сыновей, Леопольд, герцог Альбанский, три внука и шесть правнуков болели гемофилией. Через родственные браки гемофилия распространилась на королевские фамилии Испании и России. Цесаревич Алексей, наследник последнего русского царя Николая II, был болен, и именно то, что его мать искала излечения, привело её под дурное влияние Распутина с такими гибельными последствиями для России и всего мира.

В XVI и XVII вв. родственные браки стали преимущественно характерной традицией австрийских и испанских Габсбургов. «Ты, счастливая Австрия, вступаешь в брак; остальные воюют» — написано на ярлыке XVI в. Габсбурги, хотя почти не переставали воевать, с энтузиазмом вступали в брак с родственниками, что впоследствии сильно повредило их потомству. Двоюродные братья женились на двоюродных сёстрах, дяди на племянницах. Филипп II в четвёртый и последний раз женился на Анне, дочери императора Максимилиана II, его кузена, и именно этот союз в конце концов дал наследника испанскому престолу. Его сын, Филипп III, женился на Маргарите, сестре Габсбургского императора Фердинанда II. Их сын, Филипп IV, женился сначала на французской принцессе, а позже на своей племяннице Марианне, тоже принадлежащей к Габсбургам. Конечным плодом всех этих брачных мероприятий был последний Габсбургский король Испании, Карл (Карлос) II, в личности которого мощно и катастрофически сконцентрировались врождённые фамильные пороки, физические и психические. Хотя кто-то считал его идиотом, он не был сумасшедшим, и всё же он был жертвой наследственности, которая в каком-то смысле деформировала его физически и психически.

Отец Карла II, Филипп VI, дал жизнь не менее чем пятнадцати детям от двух браков; но из этих детей двое были выкидышами, троих еле-еле успели окрестить, и шесть прожили от двух недель до четырёх лет. Король, которого не без оснований прозвали «Дон-Жуанским королём», имел множество незаконных детей; они, не в пример законным, казались относительно здоровыми. Из них наиболее известным был галантный и талантливый Дон Хуан, хотя недавно появилось мнение, что на самом деле он не был сыном короля, от актрисы Инес де Кальдерон, но плодом её связи с параллельным любовником Мединой де лас Торресом.

В то время как незаконные дети Филиппа II процветали, законная ветвь была слабой до грани исчезновения. Испанский историк медицины Грегорио Мераньон считал, что Филипп болел сифилисом, что серьёзный приступ случился в 1627 г. и что симптомы сифилиса присутствовали и в его последней болезни. То, что «сексуальный авантюризм» Филиппа подорвал его способность быть королём, кажется сомнительным, поскольку на протяжении большей части своего правления он был энергичным правителем, который пытался справиться с большим количеством проблем, но скорее всего его здоровье имело серьёзные последствия для его потомства.

Личная проблема, которую Филиппу трудно было решить удовлетворительно, была проблема престолонаследия. Его первая жена, французская принцесса Изабелла, страдала от выкидышей. Она оставила двух детей, мальчика Балтазара Карлоса, запечатлённого на века Веласкесом в его изумительном портрете, и девочку, Марию Терезу, которая в конце концов вышла замуж за своего двоюродного брата французского короля Людовика XIV. Балтазар Карлос был помолвлен ещё ребёнком со своей кузиной Марианой, дочерью императора и племянницей его отца, но в 1646 г. принц умер от оспы, немного не дожив до семнадцати лет. Его мать, королева, умерла тремя годами раньше.

Лишившись законного наследника мужского пола, овдовевший испанский король, в некоторых отношениях преждевременно состарившийся, решил, что долг повелевает ему поискать новую жену в надежде стать отцом будущего короля. Его выбор пал на племянницу, принцессу Мариану, ту самую — невесту его сына. Когда он на ней женился в 1649 г., ей было пятнадцать лет, на тридцать лет меньше, чем мужу, но она оказалась плодовитой. В том же году она родила Маргариту Марию, которая позже стала императрицей Австрии, но Филиппу нужен был сын, а не дочь. Поэтому весть о рождении принца, Фелипе Просперо, в 1656 г. вызвала в Испании всеобщую радость. К сожалению, искра от этого фейерверка горела недолго, так как Фелипе Просперо оказался болезненным эпилептиком и умер в ноябре 1661 г. Оставался последний шанс. К несказанной радости Филиппа, который в последние годы часто впадал в уныние при мысли о крушении своей империи, чьи несчастья казались ему в какой-то степени последствием его собственной неправильно прожитой жизни, у него родился ещё один сын, будущий Карл II, 6 ноября 1661 г.

Итак, когда через четыре года, в 1665 г., Карл стал королём, ничто не предвещало счастливого будущего ни стране в целом, ни ему лично. Филипп IV умер 17 сентября 1665 г., двумя днями раньше простившись со своей женой Марианой и приказав наградить его четырёхлетнего наследника орденом Золотого Руна. «Да пожалует тебе Господь в своей милости больше счастья, чем мне», — с чувством произнёс он. Однако когда его незаконный сын дон Хуан попросил встречи с королём, который раньше публично признал своё отцовство, его поставили на место. «Никто не просит его являться, — пробормотал король. — Мне осталось только умереть».

Кому-то казалось, что умирал не только король, но и сама Испанская империя истекала кровью. Хотя как будто бы в царствование Карла II появлялись внешние знаки экономического оживления в виде роста сельскохозяйственной продукции и расширения торговли вдоль Кантабрийского и Средиземноморского побережий, испанская экономика, особенно в Кастилии, была истощена непрерывными войнами; в денежном обращении царил хаос; промышленность почти не развивалась; большая часть заморской торговли находилась под контролем иностранных купцов. Международный престиж Испании падал, так как она вынуждена была признать независимость Нидерландов, потеряла Португалию, и её затмила мощная Франция Людовика XIV. Все иностранные комментаторы мрачно соглашались, что Испания обеднела. «Если, — замечал французский посол в 1689 г., — посмотреть на правление этого монарха… можно заметить состояние крайнего беспорядка». Нужен был искусный рулевой, который мог бы спасти трещавший по швам корабль от затопления. Хотя не стоит преувеличивать значение личного внимания короля к делам управления, долгое царствование физически больного и умственно отсталого монарха можно рассматривать как важный фактор в упадке Испании.

Так как Карл был только маленьким мальчиком четырёх лет от роду, в своём завещании Филипп IV попытался обеспечить будущее управление страной, учредив комитет или хунту советников для королевы-матери Марианы, которая назначалась регентом и главным исполнителем. Мариана была благочестивой недалёкой женщиной, обычно одетой в мрачное вдовье или даже монашеское платье. У неё не было ни опыта, ни способностей к эффективному правлению, и хотя она была предана своему сыну, она совершенно не понимала глубоких и трудных проблем, стоящих перед этой страной. Она доверилась своему духовнику, хитрому австрийскому иезуиту, отцу Эверардо Нитхарду. Так как Филипп в своём завещании запретил иностранцам заседать в Государственном совете, она ухитрилась добиться его испанского гражданства и назначения главным инквизитором.

Но с самого начала регентства путь Марианы был далеко не гладким, так как ей пришлось столкнуться с единокровным братом короля, незаконным сыном Филиппа, честолюбивым, способным и привлекательным доном Хуаном. Дон Хуан устранил основного министра королевы-матери, отца-иезуита Нитхарда, но так как не проявил достаточной настойчивости, он позволил королеве наделить властью ещё одного её любимца, Фернандо Валенсуэлу. Именно в этой душной атмосфере, при нетерпимом дворе, где царил строгий этикет, но раздираемом интригами, недоверием и обманом, воспитывался юный король.

С самого начала Карл был болезненным ребёнком с замедленным развитием. Его воспитание не помогло решить те психические и физические проблемы, которые он унаследовал, и вероятно, учитывая их серьёзную природу, этого и нельзя было ожидать. Почти до четырёх лет его пришлось кормить грудью целой команде из четырнадцати кормилиц. Он был рахитичным и не мог научиться ходить, потому что ноги его не держали. В девять лет он всё ещё не мог ни читать, ни писать, и его общее образование оставалось очень бедным на протяжении всей жизни. Ему было восемь с половиной лет, когда он в первый раз отправился на пешую охоту, и он в первый раз сел на коня в 1671 г., хотя в дальнейшей жизни охота была одним их самых его любимых развлечений; ему нравилась строго спланированная облава, и он любил музыку — она временно успокаивала раны, которых было так много в его жизни. Когда он заболел желудочной лихорадкой в мае 1671 г., ежедневно ожидали его смерти. Он постоянно болел. Его наследственная габсбургская челюсть была такой удлинённой, что ему трудно было жевать пищу.

Через несколько лет, в 1686 г., папский нунций писал о Карле II:

«Он скорее маленького роста, чем высокий; хрупкий, неплохого сложения; лицо его в целом некрасиво; у него длинная шея, широкое лицо и подбородок с типично габсбургской нижней губой, не очень большие бирюзово-голубые глаза и прекрасный нежный цвет лица. Выглядит он меланхоличным и слегка удивлённым. Волосы у него длинные и светлые и зачёсаны назад, открывая уши. Он не может держаться прямо при ходьбе, если не держится за стену, за стол или за кого-нибудь. Он так же слаб телом, как и разумом. Время от времени он проявляет признаки ума, памяти и определённой живости, но не сейчас; обычно он медлителен и безразличен, апатичен и вял, и кажется тупым. С ним можно делать всё, что угодно, потому что своей воли у него нет».

«Из пяти Габсбургских королей, — позже язвительно писал Мараньон, — Карл V{4} вызывает энтузиазм, Филипп II — уважение, Филипп III — безразличие, Филипп IV — сочувствие, а Карл II — жалость».

И всё же когда 6 ноября 1675 г. Карл достиг совершеннолетия, он проявил вспышку энергии, даже свою собственную волю, что может означать, что при лучшем обучении он проявил бы сообразительность. Очевидно, противясь подавляющей воле своей матери, он тайно написал письмо своему единокровному брату дону Хуану (которого его мать и Совет решили теперь отправить вице-королём в Сицилию) с просьбой вернуться в Мадрид и помочь ему править. «Шестого (ноября), — писал король, — я вступаю в правление своими королевствами. Я нуждаюсь в вашей персоне около себя, чтобы помочь мне и избавить меня от королевы моей матери. В среду 6-го в 10.45 будьте в моей приёмной». Когда, за два дня до этого, 4 ноября, королю подали декрет, который продлевал бы полномочия королевы-матери и правящей хунты, он в самом деле отказался подписать этот документ. Когда дон Хуан прибыл во дворец, толпа приветствовала его, и он сопровождал короля к мессе и благодарственной службе. Означал ли этот дворцовый переворот, что юный монарх действительно станет королём?

Отнюдь, это был самый короткий в истории день для простаков. После церковной службы Карл отправился с визитом к своей матери и оставался у неё два часа. Он вышел в глубоком отчаянии, по щекам у него текли слёзы, раз и навсегда мятеж Карла окончился. «Дон Фернандо Валенсуэла, — докладывал сэр Уильям Годолфин, — шепнул мне на ухо, что весь этот шум закончился ничем». Попытка короля вылезти у матери из-под юбки не удалась, и он снова попал к ней в полную зависимость. Он не мог сопротивляться давлению, которая она на него оказывала. Отныне король стал отрицательным фактором в своём собственном правительстве, он редко посещал заседания Совета или отдавал приказы по собственной инициативе. На самом деле фундамент правительства королевы-матери не был прочен, как скала, даже при том, что дон Валенсуэла снова был в седле, назначенный главнокомандующим Гренады и явным «премьер-министром». Если сам король смирился, то многие гранды осуждали милости, которые сыпались на Валенсуэлу, и жаловались на некомпетентность его правительства. Тогда как могло показаться, что все карты на руках у Валенсуэлы, на самом деле джокером в колоде оставался единокровный брат короля дон Хуан. Группа грандов потребовала его возвращения (собственная подпись дона Хуана была одиннадцатой в петиции) и устранения Валенсуэлы. На Рождество 1676 г. непопулярный министр бежал в королевские покои в Эскориал, но позже был арестован и изгнан.

Возвращение дона Хуана к власти горячо приветствовал его единокровный брат-король и большинство грандов. Казалось возможным, что дон Хуан возьмётся за реформы в управлении и даже научит своего младшего брата-короля, как выполнять свои обязанности. Королеве-матери приказали покинуть Мадрид и удалиться в Алькасар в Толедо, а дон Хуан принялся за трудную, если не невозможную, задачу побудить своего брата более серьёзно выполнять обязанности короля. Он пытался научить его более грамотно писать, и решил, что народ должен увидеть своего короля, а король — посетить собрание кортесов. Король редко уезжал за пределы Мадрида, его самое дальнее путешествие до тех пор было из Мадрида в Аранхуэс, но дон Хуан организовал для него поездку в Сарагосу, самое дальнее из трёх путешествий, какие Карл когда-либо предпринимал.

У дона Хуана были добрые намерения, он был добросовестен и не без способностей. Ему было по силам оживить испанское правительство, но звёзды были против него. В народе пошли слухи, распространяемые посредством сатиры, с жалобами, что он не торопится со столь нужными реформами. В 1677 г. случился неурожай, а за ним голод; высокая цена на хлеб сделала его непопулярным. Многие области Испании поразила чума. Инфляция достигла высшей точки. Война с французами закончилась только ценой унизительного договора, подписанного в Неймегене в 1678 г.

Дон Хуан стремился к реформам, но время было против него. Самое главное, он должен был быть постоянно на страже в обществе короля, чтобы тот не вернулся к матери. Он хотел, чтобы Карл побывал на кортесах в разных частях своих владений, в Арагоне, Каталонии, Валенсии и Наварре, но помимо поездки в Сарагосу король не двинулся. Резиденция его матери в Толедо, из которой она бомбардировала своего впечатлительного сына посланиями с горькими жалобами на то, как с ней обращаются, стала центром для сборищ всё большего числа недовольных грандов. А потом дон Хуан заболел, вероятно острым холециститом, ибо вскрытие после смерти зафиксировало, что у него в жёлчном пузыре — два камня, один величиной с грецкий орех, а другой с фундук. Дон Хуан боролся с болезнью два месяца и умер в возрасте пятидесяти лет 17 сентября 1679 г.

Смерть дона Хуана положила конец всем надеждам на эффективные реформы и на то, что Карл возьмёт бразды правления в свои руки. Не столь уж удивительно, что через четыре дня после смерти дона Хуана король воссоединился со своей матерью в Толедо и правление снова погрузилось в обычное состояние разнородной некомпетентности. Спираль неправильного управления раскручивалась. Финансовое положение снова двигалось к банкротству, а без банковского управления денежным обращением кредит короны совершенно прекратился. Никто ничего не мог сделать, чтобы преодолеть финансовый дефицит. С 1693 по 1699 г. правительство вынуждено было приостановить выплату государственных долгов. «Текущие потребности этой монархии, — докладывал Станоп, — непостижимы. Большинство счетов, которые они послали во Фландрию, недавно вернулись… Меня уверяют… что ни в одном отделении невозможно найти кредит на 100000 дукатов, каким бы срочным ни был случай». Невозможно было ничего ожидать от хрупкого и слабоумного монарха, который в своём королевстве был почти нулём.

И всё же в этой ситуации был аспект, который непосредственно относился и к королю, и к будущему его государства: его собственный брак. Доктора уже настойчиво рекомендовали, ввиду определённых физических проявлений, подумать о женитьбе короля. Но кто же будет той новобрачной, которая подвергнется его сомнительным объятиям? Будет ли это австрийская принцесса, тоже из рода Габсбургов, как хотела его мать, или французская принцесса, за которую с самого начало высказывался дон Хуан? Так как кандидатке королевы-матери было всего пять лет, в конце концов более подходящей признали французскую принцессу Марию Луизу, дочь герцога Орлеанского и племянницу Людовика XIV. Людовик сам, хотя ему передали в зашифрованном послании, что Карл физически отвратителен, одобрил союз, который, как он думал, будет выгоден Франции.

Итак, худосочный испанский король предпринял второе по длине путешествие в своей жизни, чтобы встретить свою будущую жену в Бургосе. Мария Луиза была живой семнадцатилетней девушкой, она плохо приживалась в стране, языка которой не знала, обычаи находила слишком строгими; испанцы же не любили её как символ французского влияния. Она в конечном счёте делала что могла, чтобы выполнить свой долг в качестве жены короля, но без толку. Ибо оказалось, что хотя король предпринимал попытки сношения, у него случалась преждевременная эякуляция, так что ему не удалось добиться проникновения. Французский король беспокоился о будущем и просил, чтобы его подробно информировали о самых интимных деталях личной жизни испанского монарха. «Наконец, сир, — сообщал французский посол Ребенек своему царственному господину 23 декабря 1688 г., — она (королева) однажды сказала мне, что очень хочет мне признаться… что на самом деле она уже не девственница, но что насколько она может судить, ей кажется, что у неё никогда не будет детей». Ребенеку удалось заполучить пару подштанников короля — «он не носит рубашек длиннее, чем до талии» — и поручил хирургам исследовать их на следы спермы; но врачи разошлись во мнении относительно своих открытий.

Положение королевы оставалось незавидным, поскольку, за исключением тех времён, когда сообщались впоследствии неподтверждаемые слухи о её беременности, её очень не любили. Возможно, частично в результате злоупотребления сладостями, что могло быть формой компенсации за неудачу произвести наследника, она становилась всё более тучной и из-за этого всё менее привлекательной для её тщедушного мужа. Своему дяде французскому королю она писала о своей боязни, что её травят. Она заболела, очевидно, желудком, в августе 1687 г. и снова в ноябре 1688 г. 8 февраля 1689 г. во время верховой езды с ней произошёл несчастный случай, и хотя, по-видимому, она серьёзно не пострадала, всё же слегла в постель, пожаловалась, что её отравили, и через несколько дней, 12 февраля, умерла.

Так как наследника не было, приобрёл злободневность вопрос о повторном браке короля. Мать Карла снова с надеждой смотрела в сторону Австрии. У брата Марианы, императора Леопольда I, была дочь, но неудобство состояло в том, что она была ещё мала, ей было всего девять лет, но у жены Леопольда, императрицы, была сестра, на самом деле три сестры, и король, несомненно под влиянием своей матери, определённо выбрал одну из них, Марию Анну Нойбургскую. Отец Марии Анны, курфюрст Пфальца Филипп Вильгельм, был далеко не богат, но сделать одну дочь императрицей, а другую королевой Испании — такое достижение сулило хорошие дивиденды, тем более что Мария Анна вскоре проявила готовность вывезти из своей новой страны всё, что только можно, включая произведения искусства, чтобы обогатить свою немецкую семью. Так получилось, что Карл предпринял третье, самое длинное путешествие в своей жизни, в Вальядолид, встречать свою невесту, на которой и женился 4 мая.

Но чего Мария Анна так же не могла дать своему мужу, как и Мария Луиза, так это ребёнка. Распространялись постоянные слухи о беременности, вероятно, нарочно, её приближёнными, но результатов не было. Хотя Мария Анна не могла дать стране то, что было нужно, она была женщиной с сильной волей, намеренной влиять на правительство своей страны в пользу австрийских Габсбургов. Она не обнаруживала единства взглядов со своей соотечественницей, королевой-матерью Марианой, но Мариана умерла от рака груди 16 мая 1696 г. в «ореоле неуместной святости». Исчезновение основного влияния в короткой жизни Карла означало, что он всё больше и больше становиться добычей противоборствующих партий своего двора.

Время от времени у Карла случались периоды улучшения здоровья и умственного просветления, но общее направление, как чувствовал и сам несчастный, указывало на медленный, но неизбежный упадок. Письма, которые иностранные послы писали своим правительствам, напоминали таблицу температурных колебаний. «Его католическое величество, — докладывал Станоп лорду Ноттингему в мае 1693 г., — сейчас здоров и показывается на людях, и по поводу его выздоровления здесь всеобщая радость и ночью конный маскарад с факелами перед дворцом». «Его католическое величество, — писал он через три года, 16 сентября 1696 г., — очень серьёзно болен уже семь дней; но, слава Богу, ему стало гораздо лучше от лечения хинином, и всё-таки он ещё не в такой безопасности, как хотели бы его верные подданные». Через три дня он сообщал герцогу Шрузбери, что король вне опасности, но

«здоровье его настолько ослаблено и подорвано не по возрасту, что все опасаются думать, каков будет исход следующего приступа. Пока он болел, ему отрезали волосы, но природа расправилась с ними раньше, и весь верх головы у него лысый. У него волчий аппетит, и он целиком глотает всё, что ест, так как его нижняя челюсть настолько выступает наружу, что два ряда зубов не соприкасаются; и в компенсацию у него огромное широкое горло, так что куриный желудок или печень целиком через него проходит, но его слабый желудок не может это переварить, и всё это в таком же виде выбрасывается наружу».

Тем не менее, через неделю английский посланник докладывал, что здоровье короля гораздо лучше. Улучшение продолжалось недолго, ибо не прошло и месяца, как он снова заболел, и «с тех пор у него каждый день приступы, — писал Станоп 14 ноября 1696 г., — и в промежутках он не полностью здоров». Торжества, которые планировались по случаю его выздоровления, пришлось отложить.

«Гранды и иностранные послы были допущены в королевскую спальню в день его рождения, причём его величество оставался в постели. Церемония проходила тихо, мы не произносили ни слова… его иногда заставляют подниматься с постели, во многом против его воли и сверх его сил, чтобы лучше скрыть его болезнь от широкой публики. Он не только крайне слаб телом, но и на душе у него тяжкий груз меланхолии и тревоги, во многом приписываемый постоянным назойливым попыткам королевы заставить его изменить своё завещание».

И всё же к следующему апрелю объявили, что он убил на охоте семь волков. В октябре 1697 г. он и королева побывали у гробницы Св. Диего в Алкале (его мощи использовались, как раньше в случае с Доном Карлосом, чтобы помочь королю выздороветь), чтобы вознести благодарность за спасение короля от смерти.

Колебания в здоровье короля неизбежно вызывали глубочайший интерес при дворах Европы, особенно в тех, у кого были личные надежды на наследование испанского престола. Тогда как король буквально ковылял от одной церемонии до другой, разнёсся слух, что нездоровье короля, и особенно его импотенция, возможно, были вызваны сверхъестественными силами, другими словами, что в него вселился дьявол.

Ещё в начале декабря 1688 г. французский посол Ребенек докладывал Людовику XIV, что «доминиканский монах, друг королевского исповедника, имел откровение, что король и королева околдованы. Я также добавляю, сир, что король Испании давно вбил себе в голову, что он околдован». Действительно, теологи давно уже признали, что импотенция сама по себе может быть знаком бесовского вселения. Карл сам поднял этот вопрос в разговоре с главным инквизитором Вальядаресом в 1696 г.; но совет инквизиции тогда решил не проводить дальнейшего расследования этого дела. Однако в январе 1698 г. вопрос снова был поставлен при новом главном инквизиторе, строгом аскете Хуане Томасе де Рокаберти.

Теперь в дело вмешалась высокая политика. Многим не нравилось сильное влияние королевы и её проавстрийская политика, а те, кто смотрел в сторону Франции, а не Австрии, имели на своей стороне талантливого оратора кардинала Портокарреро, энергичного и честолюбивого священнослужителя, очень честного, если и не слишком учёного; его библиотеку называли «одной из трёх девственниц Мадрида», а две другие были королева и шпага герцога Медины Сидонии, по слухам труса. Портокарреро очень строго критиковал королеву и очень стремился подорвать её влияние. Думали, что одним из путей к этому была смена королевского духовника, отца Педро Манильи, человека, которому король очень доверял, но которого все считали креатурой королевы. «Эта армия вредителей, или скорее стая дьяволов», — так невежливо отзывался о свите королевы дон Себастьян де Корес.

Итак, отец Манилья удалился в монастырское уединение, где через месяц умер, и его в качестве королевского исповедника заменил Фроилан Диас, уважаемый учёный, в прошлом профессор университета в Алькале. Это назначение имело далекоидущие последствия и для короля, и для его страны. Диас, который много думал о мнении, что король околдован и что этим объясняется его импотенция, связался со своим другом Антонио де Аргельесом, который, по-видимому, добился успеха в изгнании злых духов не из одной монахини в монастыре Кангас де Тинео в Астурии, где он был капелланом. При поддержке главного инквизитора, Томаса де Рокаберти, но без одобрения местного епископа Томаса Релуса Овьедского, Диас попросил Аргельяса помочь в попытках обнаружить, какие именно бесовские силы околдовали короля, о чём так много говорилось. Аргельес согласился выполнить просьбу Диаса. Его указания излагались в зашифрованном письме, в котором инквизитор назывался «хозяином», а Диас — «другом». 14 марта 1698 г. Станоп написал графу Портленду в Париж, намекая на слухи о том, что Карл околдован:

«Король настолько слаб, что едва может поднять голову, чтобы поесть; и он так чрезвычайно мрачен, что ни его шуты, ни карлики, ни кукольные представления… ни в малейшей степени не могут отвлечь его от воображения, что всё, что говорится и делается — это искушение дьявольское, и он считает себя в безопасности только со своим исповедником и ещё двумя монахами, которых он заставляет каждую ночь ложиться у него в спальне».

И июня он снова написал: «король не выносит никаких деловых разговоров, а его отношения с женой настолько натянуты, что он считает, будто она действительно замышляет его убийство».

И вот через неделю, 18 июня 1698 г., отцу Аргельесу было поведано, что нужно написать имена короля и королевы на листке бумаги, которую он должен запечатать и спрятать у себя на груди, когда он будет освобождать от злых духов одержимых монахинь. Если представится возможность, он должен прямо спросить сатану, околдован ли кто-нибудь из двух, названных на кусочке бумаги, что у него на груди. Дьявол не отказался сотрудничать. Король действительно был околдован, «и это для того, чтобы разрушить его детородные органы и сделать его неспособным управлять королевством».

Король был заколдован зельем, подмешанным в питьё, при лунном свете, особенно действенном в новолуние, когда ему было четырнадцать лет. Отец Аргельес доложил о своих открытиях по команде, рекомендуя, чтобы король ел пищу и переваривал её медленнее, чтобы перед потреблением еду и питьё освящали, и ещё обязательно надо выпивать пинту оливкового масла в день. Без сомнения, это были здравые и выполнимые советы. Духовник и главный инквизитор продолжали заниматься этим делом, тщетно пытаясь выследить ведьму по имени Касильда, которая приготовила зелье. Аргельес обнаружил, что он всё глубже втягивается в проблему, которую уже не мог решить. Он сообщал своим корреспондентам, что у него начались трудности с монахинями и что дьявол, недаром называемый Вельзевулом, сам признался, что многое из сказанного им было паутиной лжи. Всё, что мог посоветовать добрый отец, — это тщательно соблюдать ранее данные рекомендации, а именно сменить у короля бельё, мебель, одежду и устранить всех врачей. Вероятно, все эти советы были безвредными. Он добавил, что было бы очень полезно сменить резиденцию. Назначили новых врачей, и король отправился поклониться мощам св. Диего в Алькале.

На протяжении всего лета 1698 г. английский посол Станоп, который регулярно сообщал о здоровье короля, подтвердил слух, что считалось, будто король умрёт очень скоро. Газеты, сообщал он своему сыну Джемсу 25 июня, пытаются создать впечатление, что король совершенно здоров, но это просто уловка, чтобы одурачить публику.

«Это правда, что он на людях каждый день, но „сбоку нависла смертоносная стрела“, лодыжки и колени у него снова в порядке, глаза огромные, веки красные, как пурпур, а всё остальное лицо зеленовато-жёлтое. Язык у него заплетается, то есть он так невнятно произносит слова, что его близкие его почти не понимают, на что он иногда сердится и спрашивает, не оглохли ли они».

Через восемнадцать дней, 29 июня, Станоп сообщил, что доктора поставили ему диагноз «неразумная эпилепсия». Вечером в тот день, гуляя с королевой в саду, он почувствовал, что голова у него кружится. Когда он удалился для молитвы, то крикнул своему камергеру, герцогу Уседа, что падает, и рухнул без сознания на руки герцога, «лишённый всякого чувства». Последовало ещё два припадка. «Нет ни малейшей надежды, — сообщал Станоп канцлеру Ирландии Метьюэну, — что этот король поправится, и мы каждый вечер ожидаем услышать, что утром он умер, хотя королева каждый день вытаскивает его на люди, чтобы люди думали, что он здоров, пока она не осуществит все свои козни».

Все эти беспорядочные происшествия надо рассматривать в свете международного положения, так как именно в 1698 г. великие державы пытались прийти к согласованному решению — не обращаясь к помощи дьявола — о будущем Испанской империи, если Карл II умрёт. По первому из этих договоров, участниками которого были великие державы, обсуждённому в Вене в 1668 г., было решено, что в случае смерти Карла император получит Испанию, заморские территории и испанские владения в Северной Италии, а французы — Нидерланды, Франш-Конте, Филиппины, Наварру и Неаполь. Когда равновесие сил в Европе сместилось, особенно после того, как враг Людовика XIV, голландский правитель Вильгельм, взошёл на английский престол, это решение стало менее приемлемым, особенно для французов.

По мере того, как здоровье короля ухудшалось, стали обсуждать ещё один договор о разделе, но без участия испанского короля. По этому соглашению принц-курфюрст Баварии Иосиф Фердинанд, который был внуком сестры испанского короля Маргариты, наследовал испанские владения за пределами Европы, эрцгерцог Карл, второй сын императора, получал Милан, а дофин, наследник Людовика XIV, — королевство обеих Сицилий и кое-какую территорию в Италии. Если бы Иосиф Фердинанд стал испанским королём, это, по всей вероятности, предотвратило бы опасность вхождения Испанской империи во владения либо французского короля, либо австрийского императора. Чего в договоре не было, так это учёта личных желаний самого Карла. Тем временем сам испанский двор стал ареной борьбы между приведёнными в боевую готовность двумя партиями: проавстрийской, руководимой послом графом Гаррахом, при помощи и попустительстве королевы, и профранцузской во главе с кардиналом Портокарреро, и оба они пытались пробраться к уху истощённого монарха.

Пока великие державы торговались, исповедники короля всё ещё прилагали усилия для избавления его от бесовской одержимости. Королева, из которой уже изгоняли бесов в декабре 1698 г., чтобы повлиять на её плодовитость, была разгневана слухами, утверждавшими, что это она околдовала короля. Смерть главного инквизитора в июне 1699 г. дала ей возможность избавиться от её врагов при дворе. Она ухитрилась добиться, чтобы послушный ей священнослужитель Балтазар де Мендоса, епископ Сеговии, был назначен главным инквизитором, а отца Диаса в конце концов сместили с поста королевского духовника. Последовало бесконечное расследование его поведения, которое наконец-то закончилось оправданием отца Диаса через четыре года после смерти Карла. И ещё больше усложнило ситуацию то, что герцог Савойский направил капуцинского монаха отца Мауро Тенду, у которого была репутация изгоняющего дьявола, для проведения дальнейшего расследования предполагаемого колдовства над королём. Он отправился в Мадрид, где вскоре оказался замешанным в серию странных случаев, которые подчёркивают суеверные представления короля и его жены, поскольку он обнаружил, что у них обоих имелись тайные мешочки с заговорами, волосами, срезанными ногтями и тому подобными предметами, которые они держали у себя под подушками. Отец Тенда, очевидно, уверенный в себе священник, сумел завоевать доверие Карла, и его здоровье тоже как будто улучшилось. Станоп в отчёте 1699 г. заявил, что король кажется здоровым и энергичным. Когда он и королева посетили гробницы в Эскориале, королева удивительно усердно молилась у тела матери короля. «Говорят, — добавила она, — что знаменитый изгоняющий бесов приехал из Германии, и он снял несколько заклинаний, которыми король был опутан ещё с детства; пока ещё не все из них, но есть великая надежда относительно остальных, и тогда у него будет не только великолепное здоровье, но и наследник». «Мне многие говорят, — признался сам король кардиналу Кордовскому, — что я околдован, и я тоже так думаю; это то, что я чувствую и от чего мучаюсь».

Но вскоре самоуверенность изгоняющего померкла, частично вследствие странного эпизода, который произошёл, когда какая-то сумасшедшая неизвестно как проникла во дворец и приблизилась к королю. Карл, встревоженный необычным видением, вытащил кусочек святого креста, который он всегда носил с собой, чтобы отгонять злых духов. Королевскому секретарю, дону Хосе де Ольмо, было поручено узнать, где живёт женщина. Он обнаружил, что она жила с двумя другими женщинами, такими же сумасшедшими, как она, и они шептали, что король у них заперт в маленьком ящичке в их комнате. Прибегли к помощи отца Тенды, и вместе с отцом Диасом они отправились допросить женщин и, если надо, изгнать из них бесов.

Задолго до того, как произошли эти события, здоровье короля стало резко ухудшаться. Вскоре после его рождения о нём писали, что у него «исключительно красивые черты лица, большая голова, тёмная кожа и он пухленький», но накануне своего тридцать девятого года он превратился в истощённую фигуру, страдающую от смертельной болезни. С самого рождения он фактически был инвалидом, вероятно, у него была болезнь костей, акромегалия, результат наследственной эндокринной дисфункции, усиленной опухолью гипофиза. Эта болезнь объясняет его странную внешность, громадную голову, преувеличенный габсбургский подбородок, природу его конечностей, а также его импотенцию. Эта болезнь вызывала приступы головокружения и то, что принимали за эпилептические конвульсии.

Хотя в его дегенеративной болезни случались периоды ослабления, у него не хватало ни ума, ни желания управлять своей империей, даже о географии которой он удивительно ничего не знал. Природа его воспитания, недостаточность его образования, строгий этикет двора, зависимость от матери, психология религиозных представлений способствовали созданию умственно отсталого и сверхчувствительного монарха, который был всего лишь номинальной фигурой в громадной империи, главой которой он официально являлся; единственное, что он принимал близко к сердцу — это целостность его владений после его смерти. Описывая впечатление, которое производил король, участвуя в процессии праздника тела Христова, Станоп писал:

«Все, кто его видел, говорили, что он не мог сделать ни одного верного шага, но всю дорогу спотыкался; и ничего другого нельзя было и ожидать, если он уже два раза упал в тот день и два в предыдущий, гуляя в своём собственном жилище, когда его ноги под ним сгибались из-за своей слабости. Во время одного падения он повредил глаз, который сильно распух и почернел, это было видно во время процессии; а другой совсем провалился в голову; говорят, что нервы сокращаются в результате паралитического волнения».

Управление Испании находилось в более хаотическом состоянии, чем когда-либо раньше, ослабленное процессом децентрализации, которому король способствовал, создав огромное количество новых аристократов, а также бюрократической некомпетентностью. «Торговля, — докладывал иностранный дипломат, — мертва. 40000 ремесленников остаются без работы, нищие умирают от голода, и на улицах ежедневно совершаются преступления из-за нехватки хлеба».

За этим рушащимся фасадом двор представлял собой арену борьбы за власть между королевой и её австрийскими союзниками с одной стороны, и профранцузской партией, возглавляемой кардиналом Портокарреро. Хрупкое равновесие сил было нарушено смертью от оспы семилетнего принца-курфюрста в феврале 1699 г. После его смерти Людовик XIV и английский король Вильгельм III заключили 11 июня 1699 г. новый договор о разделе. Второй сын императора Священной Римской империи Леопольда Карл должен был получить большую часть Испанской империи, а сын Людовика, дофин, получал то, что ему гарантировалось по первому договору вместе с герцогством Лотарингия. Соглашение было непрочным и неудовлетворительным, так как два главных участника не доверяли друг другу; император, который его не подписывал, назвал его несправедливым, а с испанским королём не посоветовались.

Несчастный король был на последней стадии своей болезни. 28 сентября 1700 г. его соборовали, а через пять дней, с помощью кардинала Портокарреро, он продиктовал своё завещание, оставив империю в её целостности, «не допуская ни малейшего расчленения Монархии, столь славно основанной моими предками», внуку Людовика XIV Филиппу, герцогу Анжуйскому. Это был, вероятно, самый решительный и определённо самый важный шаг во всей его жизни. Совсем незадолго до 3 часов дня в день всех святых в 1700 г. Карл II умер. Через несколько недель Филипп Анжуйский был провозглашён королём как Филипп V, договор о разделе был разорван, и Европа погрузилась в тринадцатилетний кровавый и дорогостоящий конфликт, прежде чем его титул был полностью подтверждён{5}.

Не бесспорно, что Карл II имел только косвенное и поверхностное влияние на историю Испании. Первые четырнадцать лет своего правления он был несовершеннолетним, а в последующие два десятилетия жизни был почти полностью номинальной фигурой. Даже если бы он не был так болен, он всё-таки не смог бы решить тех экономических и политических проблем, которые были частью полученного им наследства. И всё же если бы физически и умственно он был энергичнее и не в такой степени под башмаком у своей матери, он был бы лучше вооружён для того, чтобы сломить власть аристократической олигархии и даже начать такие нужные реформы в управлении страной. Его единокровный брат дон Хуан проявил некоторую проницательность в краткий период своего правления. Но задание было геркулесово, и оно могло бы обескуражить и монарха с гораздо большими возможностями, чем Карл II. А на деле его слабое здоровье и умственная отсталость оказались катастрофой для его империи и в каком-то смысле для Европы в целом.

Последующая история испанского королевского дома показывает, что относительно меланхолии, замедленного умственного развития и слабого здоровья наследие Карла II было не только патологическим и психологическим, но и территориальным. Ибо это безусловно ирония судьбы, что после тридцати лет правления полутрупа Карла II Испания на сорок шесть лет получила в качестве короля Филиппа V, внука сестры Карла II Марии Терезы, которая вышла замуж за французского короля Людовика XIV, и таким образом он был правнуком испанского короля Филиппа IV. В его жилах текли, образно говоря, скопившиеся «отравленные» гены и хромосомы династий Габсбургов и Бурбонов. Понятно, что у Филиппа V периодически случались приступы маниакально-депрессивного психоза и это лишало его возможности править эффективно или, временами, хоть как-нибудь. Если бы у него не было исключительно талантливой жены, Елизаветы Фарнезе, и у него на службе не находилось несколько компетентных министров, правление Филиппа могло бы оказаться катастрофой для его огромной империи. И с его смертью в 1746 г. положение не изменилось, поскольку его сын и наследник Фердинанд VI страдал от всё той же изнурительной психической болезни. Поэтому в Испании целое столетие не было монарха, физическое и психическое здоровье которого отвечало бы потребностям управления государством.

Понадобилось тринадцать лет кровавой войны, прежде чем завещание Карла II могло быть выполнено; должны были погибнуть и покалечиться тысячи солдат на полях великих битв в Европе — у Бленима, Рамийи, Ауденарда, Мальпляке; Гибралтар захватили британцы; финансы были истощены и накопились громадные государственные долги, прежде чем великие державы по Утрехтскому миру в 1713 г. в конце концов признали внука Людовика XIV королём Испании.

Филипп V был мрачным, серьёзным и религиозным человеком. Он не был, как выразился Сен-Симон, «рождён с каким-нибудь интеллектуальным превосходством и не обладал ни малейшим намёком на воображение. Он был холоден, молчалив, печален и трезв, не знал никаких удовольствий помимо охоты, боялся общества, боялся даже себя, редко привлекал внимание, редко привязывался к другим людям, по привычке и складу характера предпочитал одиночество и уединение, Он был необычайно тщеславен и не мог терпеть никакого противоречия». Но он был также чрезвычайно сексуален, так что постоянно и неуместно убегал из исповедальни в постель своей жены. Его первая жена, живая, молодая Мария Луиза Савойская на время отвлекала его от серьёзной и скучной рутины, уговаривая играть в такие игры, как «прятки» и «кукушка», но она рано умерла в возрасте двадцати шести лет в феврале 1714 г. «Испанский король, — писал Сен-Симон, — очень переживал, но в несколько королевской манере. Его уговорили пойти пострелять и поохотиться, чтобы подышать свежим воздухом. На одном из этих выездов он оказался на месте, откуда видна была процессия, которая везла тело королевы в Эскориал. Он поглядел ему вслед, проводил его глазами и вернулся на охоту. Особы королевской крови, люди ли они?»

Период его вдовства был коротким, и уже в 1715 г. он женился на Елизавете Фарнезе, дочери Пармского герцога, вызывающей уважение и очень умной женщине, которая фактически заменила своего вялого мужа в качестве истинного правителя Испании. Её новые подданные её никогда не любили, так как она изменила общепринятую внешнюю политику своей новой страны, чтобы продвинуть интересы семьи Фарнезе, а в особенности детей, которые у неё были от Филиппа. Но её муж совершенно не мог жить без неё, они редко расставались друг с другом и всегда спали вместе в «маленькой кроватке». Похоже, что она приобрела власть над своим мужем не без помощи сексуального шантажа. «Собственная натура короля, — замечает Сен-Симон, — была самым сильным её оружием, которое она временами использовала против него. Случались ночные отказы, которые вызывали бурю; король визжал и угрожал, иногда поступал и хуже. Она держалась твёрдо, плакала, время от времени защищалась».

Происхождение короля вызывало психологическую тревогу. Его дед Людовик XIV сообщал ему:

«Никто другой не расскажет тебе того, что могу сказать я. Ты сам можешь наблюдать нервные расстройства, проистекающие от праздности королей, твоих предшественников: научись на их примере и исправь противоположным поведением губительные последствия, которые они навлекли на испанскую монархию. Но я с озабоченностью признаюсь тебе, что тогда как опасностям войны подвергнуться легко, нужна смелость, чтобы побороть этот гнусный порок, который одолевает тебя и мешает (самому) заняться делом».

Будущее показало, что опасения Людовика были обоснованы.

Филипп оказался жертвой глубокой меланхолии, от которой его трудно было отвлечь. Первый действительно серьёзный приступ случился, очевидно, осенью 1717 г., когда он жаловался, что чувствует, как будто его пожирает яростный внутренний огонь, как будто солнце било ему в плечо и посылало острый луч в самый центр его тела. Когда его осмотрели врачи, они не нашли ничего угрожающего и предположили, что это бред. Король стал ещё более исступлённым, объявив, что только смерть докажет, кто прав, он или его врачи. Он был убеждён, что умирает в смертном грехе. Французский посол несколько более реалистично приписал его неприятности тем непомерным требованиям, которые он предъявлял своей жене. «Король, — докладывал он, — явно истощает себя тем чрезмерным вниманием, которое он уделяет королеве. Он совершенно измотан». Ипохондрический бред, который его мучил, а также убеждение, что теперешние несчастья являлись божественным наказанием за его личные недостатки — это симптомы маниакально-депрессивного психоза. «Последние восемь месяцев, — замечает его главный министр Альберони, — он проявляет симптомы ненормальности, его воображение заставляет его думать, что ему суждено немедленно умереть, и он считает, что болен самыми разными болезнями».

Филипп был убеждён, что вот-вот умрёт, и вызывал духовника в свою спальню в любое время дня и ночи. Его министры предложили ему составить завещание, назначив регентом свою жену, Елизавету Фарнезе. Слухи о его болезни проникли в иностранные дворы, побудив великие державы принять меры к защите своих интересов, если жена короля станет регентом или он умрёт. «Три хитрых и ловких француза» были внедрены в качестве обслуживающих медиков, а королева, желая уравновесить французское влияние, уговорила своего отца, герцога Пармского, прислать своего собственного врача, доктора Черви, чтобы он лечил её мужа. И только начало войны с Францией и Англией, когда эти две страны в необычном согласии договорились действовать совместно против Испании, пробудило короля от его летаргии.

Но интроспективная меланхолия Филиппа скоро вернулась, вызвав внутренний политический кризис, который подверг испытанию возможности самой королевы. Религиозное рвение короля ещё больше усилило его уверенность, что несчастья, поражающие Испанию, были божественной карой за его собственные недостатки. В смутных закоулках своего разума он пришёл к заключению, что его святая обязанность — отречься от престола. Он не годился для управления страной — это заключение, для которого, наверное, и не требовалось руководства свыше, несомненно было верным.

Ещё до конца 1723 г. слухи поползли по Парижу, что у Филиппа религиозная мания и что он собирается отказаться от престола. Те, кто был настроен более скептически, раздумывали, не было ли для такого решения более веских причин. В глубине души он жаждал вернуться в свою родную Францию, а слабое здоровье молодого французского короля Людовика XV пробуждало в нём непрекращающиеся надежды на наследование французского престола. Но он не мог быть королём и Франции, и Испании. Если бы он перестал быть королём Испании, его шансы сменить Людовика были бы больше.

10 января 1724 г. Филипп объявил о своём решении отречься от престола в пользу его сына Людовика. «Я решил, — объявил он, — отказаться от тяжёлой ноши управления этой монархией, чтобы в оставшееся мне время сосредоточить свой разум на смерти и молиться о спасении в другом более постоянном королевстве». «Слава Богу, — сказал он, — и остаток своих дней я проведу в служении Богу и в уединении».

Отречение Филиппа напоминало фарс. Хотя он любил надевать одежду францисканского монаха и объявил о некотором сокращении домашних расходов он выбрал своей резиденцией в отставке роскошный новый дворец Ла-Гранха в Сан-Ильдефонсо, строительство которого было тяжёлым бременем для испанской казны, так как уже обошлось приблизительно в 24 миллиона песо. И практически Сан-Ильдефонсо продолжал оставаться местом заседаний правительства, так как ни Филипп, ни его честолюбивая жена не переставали интересоваться государственными делами.

Так или иначе, новые король и королева были безнадёжно неопытны. Людовика несомненно любил простой народ, он был отличным спортсменом и танцором, но в других отношениях это был молодой головорез, плохо образованный, бесцеремонный с женщинами, любивший бродить по ночным улицам и даже с удовольствием обирающий свои собственные сады. Он врывался без предупреждения в личные покои фрейлин своей жены. Его больше привлекал спорт, чем управление страной, а жена его отличалась такими же фривольными вкусами и столь вульгарными манерами, что Людовик даже подверг её временному заключению.

Легко представить себе смятение в Сан-Ильдефонсо, вызванное поведением новых короля и королевы, так что Филипп, как всегда щепетильный, начал думать, уж не прогневал ли он Бога, передав корону неподходящему преемнику. Он осуждал инфантильное поведение своего сына, а ещё больше невестки, и даже наводил справки, нельзя ли объявить брак недействительным, если он не был завершён близкими отношениями. К счастью, от решения этой дилеммы его избавила внезапная смерть сына от оспы в конце августа 1724 г.

Но теперь перед Филиппом стояла другая дилемма. Согласно акту об отречении, престол теперь переходил к младшему брату Людовика, Фердинанду, с этим мнением соглашался даже духовник Филиппа. Но это был нежелательный выход, по крайней мере для Елизаветы Фарнезе, которая никогда не хотела отказываться от власти, а именно это следовало из отречения её мужа. При её сильной поддержке и с подсказки папского нунция, Альдобрандини, Филипп объявил, что он снова наденет корону.

Филиппу предстояло править ещё более двадцати лет, но именно Елизавета Фарнезе определяла внешнюю политику своей страны с сильным уклоном в пользу её итальянских интересов, особенно интересов её сына, будущего испанского короля Карла III. Внутренняя экономика страны в сильной степени оставалась застойной. Тем временем у её мужа по-прежнему случались маниакально-депрессивные припадки, которые на самых серьёзных стадиях легко могли скатиться к безумию. Он снова серьёзно заболел весной 1727 г., временами был апатичен, временами нервным и беспокойным, буйно вёл себя с врачами и с духовником. Если королева пыталась ограничить его религиозное рвение, он в ответ пытался её побить. Он визжал и пел и даже кусал сам себя. Его также мучила острая бессонница и потеря аппетита, он ел только сладости. Ранее тучный, он похудел. Его начал мучить бред, он воображал, что не может ходить, потому что ноги у него разной величины, не хотел стричься, из-за чего трудно было носить парик, и бриться. Королева уговорила двор переехать из Мадрида в Андалузию, где он оставался пять лет с 1728 по 1733 г. в Алькасаре в Севилье.

Филипп всё ещё навязчиво осознавал неспособность выполнять свои обязанности и продолжал рассматривать возможность дальнейшего отречения, и эта перспектива очень сильно тревожила королеву. Он послал письмо председателю совета Кастилии, не посоветовавшись с женой, и объявил, что хочет отказаться от престола в пользу своего сына Фердинанда. Совет не принял решения. Король, считая, что совет согласился с его решением, рассказал Елизавете, что он сделал, когда они были на охоте. Елизавета Фарнезе, сильно озабоченная, настояла на том, чтобы он отозвал заявление, объясняя, что, как она считает, нужно исправить пункты, относящиеся к ней и к её детям. Когда заявление об отречении попало к ней в руки, она разорвала его на мелкие кусочки и сказала мужу, что она категорически возражает против его отречения, а без её согласия оно было незаконным.

Оставалась опасность, что он примет внезапное решение, так что перья и бумага прятались от него по возможности подальше. На время он вернулся к полунормальной жизни, разрешив побрить себя впервые за восемь месяцев и даже занялся государственными делами. Сомнительно, выиграла ли от этого страна. Это безусловно приносило большие неудобства его министрам и придворным, ибо «его католическое величество, — как сообщал английский посол сэр Бенджамин Кин Уолдегрейву 6 апреля 1731 г., — кажется, проводит эксперименты насчёт жизни без сна». Он ужинал в 3 часа ночи, ложился в 5 утра, вставал к мессе в 3 часа дня. Затем он изменил режим дня, стал ложиться в 10 утра и вставать в 5 часов вечера.

В 1730 г. при испанском дворе стало известно, что решил отречься король Сардинии. Королева и её советники серьёзно обеспокоились, что Филипп попытается последовать его примеру (хотя сардинский монарх отказался от престола, чтобы жениться на своей любовнице). Они пытались сказать Филиппу, что отречение сардинского короля показывает, что он на самом деле сошёл с ума. Но к августу 1732 г. Филипп ещё раз слёг в постель, не вставал даже, чтобы поесть, разговаривал только с самыми близкими слугами и не разрешал стричь ни волосы, ни ногти. Кин сообщал герцогу Ньюкаслу 17 октября 1732 г., «что сейчас здесь нет совершенно никакого правительства или хотя бы его подобия, ибо он уже двадцать дней не встречается ни с министрами, ни с духовником, и поэтому нет никаких официальных сообщений».

К Пасхе 1733 г. появились признаки возвращения разума. Фердинанду удалось уговорить отца побриться, сменить бельё и принять рвотное. К лету английский посол мог сообщить, что «король продолжает заниматься делом, так что правительство опять работает регулярно, а что касается его здоровья, то я никогда не видел, чтобы он выглядел бодрее или больше говорил». Однако это было временное явление. Двор сам был расколот интригой, так как королеве не нравилось то влияние, которое её пасынок Фердинанд начинал приобретать над королём. «Я так думаю, — замечал неутомимый английский посол, —

что она хотела бы избежать этого обращения к принцу, но король, вероятно, давно уже привык к слезам королевы, и они его больше не трогают, а слёзы принца ему внове и произвели впечатление. Кроме того, судя по предосторожностям, которые она принимала, чтобы помешать кому-нибудь приближаться к покоям, нет сомнений, что она хотела добиться силой того, что король наконец согласиться сделать; и чтобы получить полномочия поступить таким образом, разумно было испробовать все другие и убедить самого принца в необходимости уговорить короля позаботиться о своём здоровье».

Его возвращение к здравому смыслу было кратким. В начале 1738 г. о нём говорили как о «помрачившемся в разуме». Он оставался молчаливым и замкнутым, хотя время от времени крики из его покоев выдавали бред. «Это должно закончиться отречением», — ещё раньше Кин сообщил английскому министру герцогу Ньюкаслу, но Филипп решительно оставался королём, целиком зависимым от своей жены. «Когда он удаляется к обеду, — снова рассказывал Кин герцогу Ньюкаслу 2 августа 1738 г., —

он испускает такой страшный вой, который сначала всех потрясал и заставлял доверенных лиц удалять из покоев всех, как только он садился за стол; и так как королева никогда не знает, как он себя поведёт, она не выпускает его за дверь, настолько, что они теперь не выходят подышать воздухом и их любимый сад в Сан-Ильдефонсо, что они делали раньше. Ночью он развлекается тем, что слушает, как Фаринелли (итальянский певец Карло Броски) поёт те же самые пять итальянских мелодий, которые он пел в первый раз, когда перед ним выступал, и продолжал петь каждую ночь в продолжение почти двенадцати месяцев. Но ваша светлость улыбнётся, когда я сообщу вам, что король сам подражает Фаринелли, иногда выводя мелодию за мелодией, иногда тогда, когда музыка уже кончилась, и предаётся таким причудам и воплям, что предпринимаются все возможные меры, чтобы помешать кому-нибудь наблюдать эти чудачества. На этой неделе у него был один из таких припадков, который продолжался с двенадцати до двух часов ночи. Идут разговоры о том, чтобы выкупать его, но боюсь, что они его не уговорят прибегнуть к этому средству».

Фаринелли позже рассказывал доктору Берни, что он пел те же самые четыре песни, две из которых были «Бледное солнце» и «Эти милые просторы», сочинённые Гассе, до самой смерти короля. Подсчитали, что он, таким образом, пел эти песни приблизительно 3600 ночей подряд.

Так проходили годы, король оставался пассивным, набожным и унылым, всё ещё преданным своей жене, которая определяла политику его империи. Это была трагикомедия, оживляемая периодическими припадками маниакально-депрессивного психоза у короля, и она пришла, к концу, когда у него случился тяжёлый удар 9 июля 1746 г. Маркиз д'Аржансон замечал:

«Филипп умер от огорчения и ожирения, которое он получил от чрезмерного удовлетворения своего аппетита, скорее регулярного, чем умеренного. Он был очень трудолюбив, но не делал ничего полезного. Ни один человек не преподнёс такого примера, как можно неправильно вести себя в браке, позволяя своей жене управлять собой, и она управляла им плохо. Его королева заставляла его тратить честь и богатство Испании на завоевание владений в Италии, и Богу было угодно, чтобы ей не было от этого никакой пользы».

Со смертью мужа и восшествием на престол её пасынка Фердинанда власть Елизаветы Фарнезе пришла к концу.

Но восшествие Фердинанда почти не изменило характера монархии. Новый король, четвёртый, но единственный выживший сын Филиппа от первого брака, имел одутловатое лицо с отсутствующим выражением, был коренаст и невысокого роста, «настолько толст и здоров, — так выразился Кин, — насколько могут пожелать те, кто его любит». Он проявил определённую государственную мудрость, согласившись со своими министрами, что Испании нужен период покоя и примирения. Но он унаследовал нрав своего отца. Он по природе был ленив, находя лекарство от депрессии в пьесах и опере — он и его жена были покровителями Скарлатти и Фаринелли — и в других развлечениях. В остальных отношениях он был угрюмый, подозрительный и нерешительный, и, как и отец, во времена депрессий каждый день ожидал внезапной насильственной смерти.

Он был так же привязан к жене, как и его отец, и целиком от неё зависел. Это была Барбара, дочь португальского короля Иоанна V. «Черты её лица, — заметил архидьякон Кокс, — довольно непритязательны, а первоначальная элегантность фигуры скрыта дородностью». Это было деликатное высказывание, так как лицо её было изрыто оспой, губы были толстые и у неё была хроническая астма. Темперамент у неё, по-видимому, был такой же невротический, как и у мужа, так как её собственный королевский дом Браганса не был свободен от психических расстройств. Как и её муж, она постоянно боялась внезапной смерти, чему способствовала склонность к астме. Ещё она боялась, что если муж умрёт раньше неё, она окажется в бедности, и чтобы избежать этой катастрофы, стала исключительно жадной и оставила значительное состояние своему брату, Петру Португальскому, когда умерла 27 августа 1758 г.

Казалось, её смерть ускорила погружение мужа в маниакальную депрессию. Он оставался в уединении во дворце Вильявисьоза де Одон, избегал общества, не ел, питаясь только супом, и не спал. Он завёл привычку бить своих несчастных слуг. «Король, — замечал английский посол лорд Бристоль, — погружён в меланхолию, от которой ничто не может его отвлечь, и постоянно молчит, так что нельзя получить никаких указаний, и не издаются никакие приказы… Он не бреется, ходит безо всякой одежды кроме сорочки, которую не менял поразительное время, и в ночной рубашке. Он не ложился спать десять ночей, и думают, что он не спал и пяти часов со второго числа этого месяца, а только урывками по полчаса. Он не хочет ложиться, потому что воображает, что тут же умрёт».

Фердинанд ненадолго пережил свою жену. Он пытался покончить жизнь самоубийством, при помощи ножниц, просил яда, но в конце концов умер естественной смертью на сорок седьмом году жизни 10 августа 1759 г.

В будущем ни один испанский монарх не был таким физически неполноценным, как Карл II, и не был так подвержен маниакальному психозу, как Филипп V и Фердинанд VI. В самом деле, наследник Фердинанда, его единокровный брат Карл III, сын Филиппа от Елизаветы Фарнезе, сначала наследник великого герцогства Тосканы, а позже король обеих Сицилий, оказался способным и просвещённым монархом. И всё же, образно говоря, может показаться, что гены сговорились и лишили дом испанских Бурбонов способности к хорошему правлению. Из последующих королей Карл IV отличался хорошими намерениями, но был слабым монархом, запуганным своей женой Марией Луизой, любовницей главного министра Годоя. «Что, — спрашивал король у Годоя, — делают сегодня мои подданные?» «Он никогда не дорос до зрелости, — пишет самый современный историк о его правлении, — оставшись инфантильным в знаниях и суждениях, неспособным отличить сторонников от негодяев». Превосходный портрет этой королевской семьи, написанный Гойей, безошибочно разоблачает основополагающую неспособность и примитивную бесплодность этой линии Бурбонов. Сын Карла, Фердинанд VII, был закоренелый реакционер, тогда как дочь Фердинанда, королева Изабелла II, которая взошла на трон в возрасте трёх лет, стала политически консервативной и сентиментально набожной женщиной «грубого и несколько рыхлого вида». В результате дипломатических манипуляций её неудачно выдали замуж в шестнадцать лет за её кузена, женоподобного бурбонского принца Франсиско де Асис, незрелого юнца, который любил играть в куклы даже став взрослым, и был таким ипохондриком, что отказывался встречаться с кем бы то ни было, если подозревал, что человек простужен. Хотя Изабелла привязалась, может, до одержимости, к монахине, сестре Патросинио, у которой, как говорили, появились раны Христа, королева искала утешения от несчастливого замужества на стороне. «У королевы, — писал принц-консорт, — есть любовники. Её мать, Христина, хотела навязать ей любовника, одного, по своему вкусу». Вряд ли могут быть сомнения, что в течение многих столетий, помимо сомнительного воздействия родственных браков, существовала и долго не исчезающая неврастеническая черта в испанской королевской семье, что имело неоднократные политические последствия для страны, которой они управляли.

XI. Флорентийские забавы

Медичи, в отличие от Габсбургов и Бурбонов, королевской семьёй не были, но как итальянские принцы, политически изобретательные и с культурными интересами, они правили Флоренцией, за исключением краткого периода в начале XVI в., с 1430 гг. до смерти последнего великого герцога Джана Гастоне в 1737 г. Флоренция, вероятно, достигла своего апогея под умелым руководством действительного основателя семейного состояния, великого принца-купца Козимо деи Медичи и его внука Лоренцо Великолепного. Их разветвлённая банковская сеть сделала Медичи силой в экономике и политике Западной Европы, и даже после того, как их интересы сузились, Медичи долго оставались ведущей силой в Италии. Семья дала двух пап, Клемента VII и Льва X, а также непрекращающийся поток кардиналов и двух самых влиятельных королев Франции, Екатерину Медичи и Марию Медичи. Сама Флоренция несказанно обогатилась прекрасными зданиями, картинами и скульптурами, что было обеспечено покровительством Медичи и их сторонников. Как великие герцоги Тосканские Медичи обладали деспотической властью и предводительствовали роскошным двором.

К концу XVII в. флорентийцы, как и сама семья Медичи, страдали от артериального склероза, но они жили на репутации и ресурсах блестящего прошлого. Двор Медичи всё ещё был изобильным и экстравагантным в расходах, а его главы покровительствовали искусству и культуре. И всё же это в каком-то смысле фасад, которому не удавалось скрыть падение экономики Тосканы и её политическое бессилие. Страна давно уже перестала быть центром процветающей промышленности, и в сельском хозяйстве дела обстояли плохо. Её граждане облагались огромными налогами, чтобы финансировать дорогой двор и обеспечивать субсидии, которые великий герцог должен был платить иностранным державам. Самым тяжёлым бремя было для людей среднего класса, фермеров и купцов, которые всегда были опорой экономики Тосканы. В результате росла бедность и безработица. Грандиозные религиозные праздники и пышные светские зрелища, которые отвлекали флорентийцев, не могли убедительно скрыть гниющую болезнь экономики.

На самом деле Флоренция стала политически бессильной. В зарубежных поездках великого герцога Козимо III встречали торжественным церемониалом, приличествующим благородному принцу; и к его великому удовольствию он получил от императора право именоваться королевским высочеством, а не просто высочеством (титул, который, к его великой досаде, император уже даровал герцогу Савойскому), и титул Serenissimo («самый невозмутимый»), но эти почести были чисто номинальными. Флоренция превратилась в третьеразрядную страну, её армия была маленькой, а флот, когда-то существенный, практически перестал существовать. Флоренция оставалась мирной и сравнительно свободной от внешнего вмешательства только потому, что великим державам не стоило вмешиваться. Но они расположились, как стервятники, вокруг угасающей линии Медичи, и Флоренция оставалась приманкой, совершенно неспособной эффективно себя защитить.

Великий герцог Козимо III правил Тосканой пятьдесят три года. Тогда как его правление не было ни особенно хорошим, ни плохим, оно повлияло на определённые грани его собственного характера, которые в каком-то смысле чрезвычайно важны для понимания натуры его сына и преемника, последнего великого герцога, Джана Гастоне. Воспитанный своей глубоко набожной матерью, несчастной в браке с его отцом великим герцогом Фердинандом, который правил Флоренцией с 1621 по 1670 г. и предпочитал объятия своего молодого пажа графа Бруто делла Молары, Козимо вырос ограниченным, серьёзным и ревностным богомольцем, более подходящим для церковной, чем для светской карьеры. Уже в 1659 г. о нём говорили, что он проявлял «признаки исключительного благочестия… он подвержен меланхолии сверх всяких обычных пределов… никогда не видно, чтобы принц улыбался». Жизнь его была постоянным обходом церквей, ибо он посещал пять или шесть храмов ежедневно, и величайшим наслаждением для него было принимать участие в религиозных процессиях. Эдуард Райт писал, что в более поздние годы у великого герцога была «машина в его личных покоях, на которой были закреплены маленькие серебряные образки всех святых в календаре». Машина была так устроена, что поворачивалась и выдвигала вперёд святого данного дня, и перед ним он непрерывно служил службу. «Его рвение, — добавляет он, — было особенно велико в привлечении новообращённых к Римской церкви». Вероятно, наибольшее удовлетворение в жизни даровал ему папа, назначив его каноником Св. Иоанна Латеранского; привилегия эта давала ему возможность касаться святой реликвии — платка св. Вероники, который по легенде использовал Христос по дороге к кресту и на котором неясно отпечатались его таинственные черты. Козимо был горд, когда на портрете его изобразили в одежде каноника. В 1719 г. он, по указанию свыше, посвятил свою страну «руководству и абсолютной власти самого славного св. Иосифа».

Такая религиозность, отнюдь не необычная во флорентийском обществе, могла бы быть незаметной, если бы она не находила выражения в законодательстве. Великий герцог был нетерпим в своём отношении к отступлениям от норм морали и веры. Он пытался предать анафеме женщин-актрис, запрещал мужчинам заходить в дома, где были незамужние девушки, и издал серию грозных и нетерпимых антисемитских указов. Были запрещены браки между евреями и христианами; христиане не должны были даже жить в одном доме с иудеем. Еврей, который обращался к проститутке-нееврейке, штрафовался на 300 крон, тогда как проститутка подлежала публичной порке, обнажённая до пояса. В ноябре 1683 г. было запрещено христианским кормилицам выкармливать еврейских младенцев. Великий герцог пытался контролировать школы и университет, чтобы было объявлено вне закона всё, что можно было истолковать как вызов общепринятым нормам. Он приказал удалить из собора статую Адама и Евы Бландинелли, потому что она была неблагопристойной.

Козимо женился на Маргарите Луизе Орлеанской, племяннице французского короля Людовика XIII и, следовательно, кузине Людовика XIV, и с дипломатической точки зрения этот выбор казался отличным, он на первый взгляд предполагал все возможности для продолжения рода Медичи — цель, которая очень давно и серьёзно занимала мысли Козимо. «Она принесёт такие плоды, — сказали Козимо, — которые утешат вас в старости и увековечат родословную вашего высочества».

На самом деле мало можно найти более ярких примеров супружеской несовместимости, чем брак Козимо и Маргариты Луизы. Муж был строгого и мрачного нрава, настолько нерасположенный к физическому контакту, что кое-кто подозревал его в гомосексуализме. «Он спит со своей женой, — сообщала принцесса София Ганноверская, — только раз в неделю, и то под наблюдением врача, который затем распоряжается, чтобы он покидал постель, дабы не повредить здоровью, оставаясь там чересчур долго». Его жена, наоборот, была красива, отличалась чрезвычайной живостью, физической энергией и, как и подобало дочери Гастона Орлеанского, гордостью, упрямством и эгоизмом.

Выданная замуж через представителя в Лувре в Париже, она морем отправилась в Италию, и её новые подданные устроили ей дорогую и великолепную торжественную встречу. Но у Маргариты Луизы иллюзий было мало. В Париже ей пришлось оставить возлюбленного, принца Карла Лотарингского, и она хотела быть королевой, а не великой герцогиней, и ей не нравилась её новая страна. Она нашла, что флорентийцы сдержанны и неинтересны, а её муж невыносим. Отец Козимо отправил домой её французских сопровождающих и оказывал на неё какое мог давление, чтобы заставить её выполнить свой долг; в конце концов наследник, Фердинанд, появился на свет в 1663 г.

Но будущая великая герцогиня всё ещё не хотела примириться со своей судьбой. Её отправили успокоиться в Поджо-а-Кайано, где, как она писала французской королеве, она была «лишена всех удобств и похоронена заживо в ужасном одиночестве», хотя на самом деле при ней находился многочисленный двор. Визит её бывшего поклонника принца Карла не примирил её с семейной жизнью, хотя в результате его женитьбы их любовь закончилась. Когда она обнаружила, что беременна, она пыталась вызвать выкидыш, но в конце концов в августе 1667 г. родилась дочь, Анна Мария. Маргарита Луиза настойчиво требовала, чтобы ей разрешили вернуться во Францию. Когда она отказалась спать со своим мужем, её кузен Людовик XIV, написал ей, чтобы она вела себя прилично. Козимо отправили в ряд дорогостоящих зарубежных поездок, очевидно, ошибочно полагая, что разлука делает сердца нежнее, но, по крайней мере, он и жена возобновили супружеские отношения, и 24 мая 1671 г. родился их третий ребёнок, Джан Гастоне. В конце концов великая герцогиня добилась своего, и 12 июня 1675 г. она отбыла из Тосканы во Францию навсегда.

Бурный характер их отношений, должно быть, тем более раздражал великого герцога, что главным делом своей жизни он считал обеспечение будущего династии. Хотя Козимо суждено было дожить до очень преклонного возраста, он был ипохондриком и так боялся умереть, что очень заботился об обеспечении потомства династии Медичи. Судьба, однако, показала, что он не более успешно устраивал браки своих детей, чем его отец, женив его на восхитительной Маргарите Луизе, и даже менее успешно, так как ни у кого из них не было потомства. Наследник Козимо, великий герцог Фердинандо, был женат на баварской принцессе Виоланте, и не проявлял никакого энтузиазма в союзе. Не успели договориться о браке, как Фердинандо отправился в Венецию в поисках более удачных знакомств с мужчинами и женщинами. Зная слабость своего сына, Козимо предостерегал его в письме:

«Я хочу, чтобы ты пообещал воздерживаться от развлечений, которые губительны для души… и чтобы ты избегал неприлично близких отношений с музыкантами, комедиантами (людьми, известными своим бесстыдством), и не принимал участия в разговорах, а ещё меньше в развлечениях, с куртизанками».

Но то, от чего Фердинандо, талантливый эстет, получал удовольствие, были именно «неприлично близкие отношения с музыкантами». Его наставник уже изгнал из дома певца Петрилло, который поразил воображение Фердинандо, но в Венеции он нашёл ему замену, кастрата, Чеканно де Кастриса, который оказал на него большое влияние. Если бы Фердинандо ограничивался кастратами, это было бы не так вредно для его здоровья, так как во время следующего визита в Венецию он подхватил сифилис и вернулся в компании певички «Ватной куколки». Задолго до того, как он умер, ибо отец пережил его на десять лет, он потерял память, его умственные и физические способности расстроились, он стал жертвой общего паралича безумных, вызываемого сифилисом. Кто-то сказал, что он стал «мучеником Венеры».

Так как вскоре стало очевидно, что потомства у Фердинанда не будет, великий герцог переключил внимание на брак своей дочери Анны Марии. Попытки отца заполучить ей мужа не увенчались успехом в Испании, Португалии, Савойе и с дофином, в последнем случае частично из-за интриг её матери, великой герцогини; но наконец по совету императора она нашла в каком-то смысле подходящего мужа в лице курфюрста Пфальцского Иоганна Вильгельма, вдовца, три сестры которого были императрицами, королева Испании и королева Португалии, а три брата епископами. Но жизнь курфюрста не была незапятнанной. У его жены случился выкидыш, который объяснили «расстройством, полученным ею от мужа, ибо хотя он её очень уважал и любил, но благодаря широте его горячего сердца часто отвлекался на другие увлечения». Курфюрстина поехала в Ахен принимать ванны, «чтобы способствовать плодовитости», но напрасно.

Итак, надеждой семьи остался младший сын герцога, Джан Гастоне. В детстве он страдал от недостатка внимания, так как его мать, которой до него не было дела, уехала из страны, когда ему было четыре года. Он в некоторых отношениях был любознательным юношей, который стремился к одиночеству. Лами писал о нём: «весьма учёный принц… последователь философии Лейбница и не из тех, кто позволит священникам и монахам водить себя за нос». Но он, очевидно, страдал какой-то формой глубокой депрессии. Современники замечали, что он часто казался молчаливым и печальным, плакал один в своей комнате, и они размышляли, в своём ли он уме. «Мне очень удивительно слышать, — заметил иезуит отец Сеньери, — что принц Джан Гастоне теперь утратил веру во всех».

Когда Джану Гастоне исполнилось двадцать три года, отец решил, что ему пора жениться. Выбор пал на богатую вдову, Анну Марию, дочь герцога Саксен-Лауенбургского и вдову графа Пфальцского. Она была грубая, неприятная женщина, несколько неряшливая, огромная и грозная на вид, с «суровым, некрасивым лицом и массивными, нескладными конечностями». Она явно интересовалась только охотой, лошадьми и своими богемскими поместьями. У неё не было особого желания снова выходить замуж, и она не намерена была жить во Флоренции. И фактически условием брака было, что она, и предположительно её муж, будут жить в Богемии.

Джан Гастоне от семейной жизни пришёл в ужас. Он тут же невзлюбил богемскую деревню, запах лошадей и не стремился к возможным сношениям со своей ужасной женой. За утешением он обратился к близкому другу, своему лакею Гвилиано Дами, человеку низкого происхождения, который стал его любовником, а позже сводником, и который оказывал на него огромное влияние всю его жизнь. К 1698 г. он больше не мог выносить обстановки в доме своей жены и поехал в Париж, якобы повидаться с матерью, которая приняла его холодно.

Он возвратился в замок своей жены в Рейхштадт и пытался уговорить её провести зиму в Праге. Когда она отказалась, он уехал без неё в сопровождении Дами. Здесь, по крайней мере на время, он мог предать забвению мрачную обстановку Рейхштадта и строгости великокняжеского двора в круговороте чувственных наслаждений. По свидетельству современника:

«В Праге были сотни юных студентов, безусых богемцев и немцев, у которых до такой степени не было денег, что они ходили от двери до двери, собирая милостыню. В этом обширном заповеднике Гвилиано (Дами) всегда мог выловить любовную дичь и преподнести принцу новые лакомые кусочки. В Праге также не было недостатка во дворцах, принадлежащих знатным и богатым вельможам. В этих хозяйствах было множество слуг, работников и лакеев низкого происхождения и скромного положения. Гвилиано склонял его высочество искать развлечения среди них… и выбирать любые экземпляры, которые соответствовали его своеобразному вкусу».

Так Джан Гастоне приобрёл склонность к забавам с «отбросами общества», которую он сохранил до конца своих дней.

Новости об этом времяпрепровождении, а также о крупных проигрышах, в результате чего он оказался в долгах, которых он не мог себе позволить, так как отец держал его на скудном пайке, дошли до слуха его жены; она сообщила о них его сестре, курфюрстине Пфальцской. Та передала великому герцогу, но Джан Гастоне не менял своего образа жизни, бродил по улицам ночами и пил в самых захудалых кабаках. Благодаря таким фривольностям он мог временно вычеркнуть из памяти свою отвратительную жену и своего ханжу-отца, но алкоголизм и половые излишества были зловещими лекарствами от острой депрессии.

Время от времени Джан Гастоне возвращался в Рейхштадт с самыми лучшими намерениями. 18 апреля 1699 г. он писал Козимо:

«Вашему высочеству следует знать, что через девятнадцать дней после обмена обручальными кольцами, если не раньше, моя принцесса стала демонстрировать мне примеры своего своенравия, кислых физиономий и резких выражений, потому что я не хотел уезжать из Дюссельдорфа, и сейчас и тогда произнося отвратительные вещи обо мне и моём народе… Она настолько высокомерна и тщеславна, что топчет всех и распоряжается всеми, считая, что она величайшая госпожа во всём мире, потому что она владеет этими клочками в Богемии… для меня было бы невозможно оставаться с ней даже в самом райском уголке мира… Её слуги говорят, что она всегда была такой, и вдовой и замужем за моим предшественником (графом Пфальцским), который отправился на тот свет из-за чрезмерного пьянства — так он пытался рассеять ярость и отвращение, которые он из-за неё терпел».

Джан Гастоне остро осознавал всю иронию своего положения. Его мать оставила отца, потому что она находила его невыносимым. Её сын оставил жену, потому что находил невыносимой её.

Когда император уговаривал Джана Гастоне «попытаться преодолеть своё величайшее отвращение к жизни со своей женой в этом ужасном уединении», Джан Гастоне заявил ему, что он пытался жить в согласии со своей женой, но это ему не удавалось. Рейхштадт был достаточно плох летом, зимой он был невыносим.

В октябре 1703 г. он перебрался в Гамбург, где оставался до февраля, находя там плотские развлечения, недоступные в Рейхштадте. Но когда он переехал в Прагу, то казался совершенно подавленным, инертным и замкнутым и большей частью просто смотрел в окно. Он даже не подписывал письма, так как у него появилось острое отвращение к своему письменному столу. Казалось, что только хорошенькие молодые мордашки и «отбросы общества» могли отвлечь его от глубокой тоски. К 1705 г. он навсегда вернулся во Флоренцию. Казалось совершенно невозможным, чтобы жена приехала к нему туда, или чтобы у него появились дети, или у его брата и его сестры.

В попытке обеспечить преемственность великий герцог Козимо, как утопающий, схватился за соломинку, если можно употребить такое неподходящее слово для того, чтобы описать его тучного брата, кардинала Франческо Мариа. Кардинал был полной противоположностью своему брату: жизнелюбивый, снисходительный к недостаткам, любящий мирские радости и прожорливый. Действительно, наблюдалось любопытное смещение ролей; нетерпимый великий герцог больше подходил к церковной, а кардинал к светской карьере. Он скопил огромные богатства от своих многочисленных церковных владений, но к религиозным обязанностям относился легко. До сих пор он не проявлял интереса к женскому обществу, на самом деле скорее наоборот; но брат уговорил его испросить освобождения от церковного сана, чтобы он мог жениться и стать отцом наследника великого герцогства. Ему разрешили сохранить многочисленные источники его доходов. Так или иначе, женитьба была одним из тех немногих удовольствий, с которыми он был незнаком.

Предполагаемой невестой была Элеонора, дочь Винченцо Гонзага, герцога Гуасталлы. «Позаботься о своём здоровье, — писала ему курфюрстина, — чтобы ты мог утешить нас всех маленьким принцем». Это был дельный совет, так как хотя кардиналу было всего сорок восемь лет, он являл собой гору мяса, с громадным животом, с оспинами, страдающую от подагры и катара. Элеонора нашла его таким отвратительным, что не сразу смогла согласиться на его объятия. Она всеми силами старалась избавиться от него; к счастью, перегруженная конституция сделала своё дело, и кардинал умер 3 февраля 1711 г., а с его смертью погибла последняя надежда Козимо на прямого мужского наследника. Всё, что он мог сделать — это отыграться на «лакеях, пажах и грумах своего брата, о большинстве из которых он заботился в их молодости за их пригожесть, а потом они вырастали в поместьях упомянутого принца… и служили ему сводниками и доставляли ему других красивых мальчиков и компаньонов… Ему очень нравилось смотреть, как другие действуют… Некоторых выгнали из поместья, другие отправились на галеры». Что касается его вдовы Элеоноры, то она нашла объятия своих французских лакеев более соблазнительными, чем объятия её пожилого мужа, и родила двух незаконных сыновей, Миньона и Франческо. Хорас Манн писал своему другу Хорасу Уолполу:

«Как простить ей, что все мольбы, и все красивые молодые парни, которые попадались ей на каждом шагу при жизни кардинала, не могли заставить её сослужить Тоскане такую службу (через рождение наследника), а после его смерти она трахается со своими лакеями, чтобы увеличить число невинных (детей, которых отправляли в больницу для сирот)».

Остался один Джан Гастоне, ибо Фердинандо умер через два года. Козимо сделал отчаянную попытку добиться, чтобы если Джан Гастоне умрёт раньше него, то его сестра Анна Мария унаследовала великое герцогство, но император вмешался и сказал, что так как владения Козимо были имперскими феодами, великий герцог не мог таким образом распоряжаться наследством. Тревожило то, что здоровье Джана Гастоне давало основания для опасений. «Не похоже, чтобы он был способен к каким-нибудь великим свершениям, — писал французский гость Гюйе де Мервиль в 1719 г. — Он никогда не вскрывает писем, не желая отвечать на них. При такой жизни он мог бы дотянуть до весьма преклонного возраста, если бы не астма, и если бы он не усугублял свои немощи большим количеством сильнодействующих сердечных средств, которые он поглощает. Есть даже люди, которые считают, что он умрёт раньше своего отца».

Образ жизни Джана Гастоне теперь принял любопытную и необычную форму. «Он добрый принц, — заметил Монтескьё, который посетил Флоренцию в декабре 1728 г., — наделённый умом, но очень ленивый, довольно приверженный бутылке». Но Монтескьё похвалил его добрый и сострадательный нрав, даже если, как он думал, его леность и извращённые вкусы могут превратить его в лёгкую добычу неразборчивых авантюристов. «В остальном, лучший из людей», — пришёл он к выводу. «Мир движется сам по себе» — так по-видимому, резюмируется его взгляд на жизнь.

Наконец, в канун Праздника всех святых в 1723 г. старый великий герцог умер, и Джан Гастоне, уже пятидесяти двух лет и во многих отношениях преждевременно состарившийся, стал его преемником. Когда-то стройный, приятный юноша, теперь он был растолстевшим, с тяжёлым подбородком. Он мало интересовался делами управления, но хорошо подбирал министров, так что флорентийское правительство в некоторых отношениях было лучше и определённо более либеральным, чем во времена его отца. Тяжёлая рука церкви в защите устоявшихся норм морали и нравственности несколько ослабела. Там, где Козимо не скупился в расходах на религиозные цели, Джан Гастоне экономил. Совет четырёх был упразднён и восстановлен старый секретариат. Драконовы законы его отца были отменены, настолько, что иезуиты теперь критиковали Пизанский университет как центр еретических учений. Галилею был возвращён почёт, и было разрешено опубликовать произведения Гассенди. Налоговое бремя было несколько облегчено. Восшествие Джана Гастоне ознаменовало более просвещённую и либеральную систему управления, но недостатки, от которых страдала Флоренция, нельзя было уничтожить росчерком пера. Практически великий герцог вёл себя как помещик, живущий вдали от своего имения. В государстве, как заметил Монтескьё в 1728 г., «власть довольно мягкая. Никто ничего не знает и не чувствует относительно принца и двора. В этом отношении эта маленькая страна имеет дух большой страны».

Великий герцог не мог изменить своего беспорядочного образа жизни. Летом он жил на первом этаже дворца Питти; ослик, который привозил ему персики, впускался к нему в спальню. Зимой его переносили наверх. Барон де Польниц, посетивший Флоренцию в 1731 г., нанёс визит его сестре курфюрстине — «живёт очень уединённо… постоянно молится», и был очень удивлён, узнав, что великий герцог хочет его видеть, ибо ему говорили, что «получить аудиенцию очень трудно».

«Я нашёл, — писал он в ноябре 1731 г., — великого герцога сидящим прямо в постели в компании нескольких комнатных собачек, на нём ничего не было кроме сорочки без воротника и длинного шейного платка из грубого муслина вокруг шеи; колпак его был сильно испачкан табаком, и воистину он не выглядел ни аккуратным, ни великим. У его постели стоял столик в форме стойки, на котором находились серебряные вёдра с бутылками напитков и стаканы».

«Великий герцог, — писал он, — удобно разлёгся в своей постели, не потому, что он болен, а потому, что ему так хочется. Он уже двадцать два месяца не выходит из своего дворца и больше семи не одевался… он обедает в пять часов вечера, а ужинает в два часа ночи. Он всегда кушает один, обычно в постели, и проводит два или три часа, болтая с Джоаннино и несколькими молодыми людьми, которые называются „руспанти“».

Практически великий герцог смотрел на мир сквозь более или менее постоянный туман опьянения. «К настоящему времени он привык пить чрезвычайно много: и не только крепкое вино и огненные напитки, но и „розолио“, подогретый густой напиток, изготовленный из изюма и других ингредиентов самого крепкого свойства, смешанных с сахаром и пряностями. Он затягивал выпивку допоздна и после обеда всегда доходил до животного состояния». Известно, что он упал с лошади, когда был пьян. Когда он пошёл на приём, который давала его невестка принцесса Виоланта, он так напился, что вёл непристойные разговоры и рвал, и его затолкали в его карету.

Центром его существования стала спальня. Гвилиано Дами, ставший придворным камергером, с помощью двух лакеев, Гаэтано и Франческо Нардини, действовали как сводники и поставщики для удовольствий великого герцога, отхватывая приличные суммы за свои услуги. Они выискивали юношей и мальчиков, «невоспитанных и грязных», но «наделённых соблазнительным взором и внешностью Адониса». Это и были «руспанти», их так называли, потому что за свои услуги они получали плату, от одного до пяти «руспи» (по-русски это цехин), которые им выплачивались по вторникам и субботам. Это были, говорит де Польниц, «пенсионеры великого герцога… их единственной обязанностью было приходить к великому герцогу, когда бы он за ними не посылал, к обеду или к ужину… Они не носили ливреи… и их узнавали по их локонам, всегда сильно завитым и напудренным, что являло странный контраст по сравнению с самим великим герцогом».

Космополитические «руспанти», которых было около 370, некоторые даже благородного происхождения, некоторые женщины, принимали участие в непристойных развлечениях по прихоти принца. Они должны были быть красивыми, молодыми, очень сексуально привлекательными и достаточно невосприимчивыми к хорошему вкусу и к запахам, чтобы вынести сомнительные объятия своего хозяина. В привычках Джана Гастоне было приглашать избранного юношу к себе в спальню, проверять ему зубы: ровные ли и белые, а затем накачивать его напитками, особенно розолио, а затем хватать его за половые органы и ощупывать их, хорошей ли они формы и могут ли быстро возбудиться, Если ему казалось, что они недостаточно проникают, он кричал: «Жми, малыш, жми!». После этого он говорил ему «вы» и в конце концов снисходил до фамильярного «ты», прижимая его, лаская, целуя и получая поцелуи в ответ, смешивая вино и табачный дым. Он жаловал своим «отбросам общества» благородные титулы на данный момент и называл их государственными министрами, пока они были приглашены, а им предлагалось и от них ожидалось, что они будут называть его любой позорной кличкой, какую они только могут придумать, и даже колотить его при желании.

В то время как перед Дами и его компаньонами стояла задача прочёсывать бедные районы города в поисках подходящих кандидатов, страсть великого герцога иногда воспламенялась просто при взгляде на привлекательного юношу или во дворце, или во время своих редких выходов в город. Например, узнав, что у молодого цирюльника есть невеста, он предложил ему привести её во дворец, поразвлекался с тем и с другой, а затем заставил их завершить брачные отношения, пока он смотрел. Бывали случаи, когда он получал то, на что не рассчитывал. Его так привлекала физическая сила богемского вожака медведя Михаила Гензхемица и юношеское очарование двух его помощников, что они были завербованы в «руспанти». Однажды в полночь великого герцога охватило внезапное желание получить вожака медведя. Когда Гензхемица нашли, он уже был сильно пьян. Его доставили обратно во дворец и они продолжали пить с великим герцогом, пока Джан Гастоне не вырвал ему в лицо и грудь. Тот пришёл в такую ярость, что колотил Джана Гастоне кулаками, пока на крики великого герцога не подоспела помощь. Но Джан Гастоне редко затаивал зло на обидчиков. Казалось, что на самом деле он наслаждается и рвотой, и похабными историями, которыми его угощали. Временами у него в спальне находились десяток и более «руспанти» занятых сексуальной оргией.

В 1730 г. великий герцог растянул лодыжку и слёг в постель, с которой он не поднимался следующие семь лет за очень редкими исключениями. Однажды он отважился в два часа ночи выдвинуться в общественные бани Сан-Сперандино и провёл там пять часов.

Преподобный Марк Ноубл, историк Флоренции конца XVIII в., писал:

«Невозможно много рассуждать о личной истории принца, который, из чистой лености и неряшливости, никогда не одевался за последние тридцать лет своей жизни и никогда не вставал с постели за последние восемь. Внешний вид его был чрезвычайно причудлив; он принимал тех, кому он с неудовольствием разрешал к себе приблизиться, в сорочке, без воротника, в значительной длины шейном платке, сделанном из муслина отнюдь не высшего качества, и в ночном колпаке, и всё это было перепачкано нюхательным табаком».

Покойный граф Сэндвич рассказывал тому же автору, что эта «грязная» привычка зашла так далеко в последние годы его жизни, что для того, чтобы перебить неприятные запахи от его постели, комнату целиком, когда его светлость был представляем его королевскому высочеству, покрыли только что срезанными розами. Но аромат роз, свежих или каких-то иных, вряд ли мог скрыть вонь в спальне герцога, так как в постели часто заводились паразиты, простыни были грязные, и в комнате разило табаком, выпивкой и экскрементами. Великий герцог совершенно не обращал внимания на свою внешность; ногти на руках и ногах ему не стригли. С большим животом и двойным подбородком, он тем не менее носил большой грязный завитой парик, и один раз видели, как он вытирал им рвотную массу со своего лица.

Насколько можно верить этим рассказам, вышедшим из-под пера враждебного критика, который явно держал в уме то, что писал римский историк Светоний о Тиберии, не вполне ясно. Если в некоторых отношениях они кажутся чересчур похожими на современную бульварную прессу, общая картина несёт на себе печать точности. Когда принц де Краон, о сыне которого, между прочим, говорили, что он причастен к «руспантизму», нанёс великому герцогу визит в январе 1737 г. как представитель его окончательного наследника Франциска Лотарингского, он нашёл Джана Гастоне в «состоянии, достойном жалости; он не мог встать с постели, у него была длинная борода, простыни и бельё очень грязные, без воротника; зрение у него тусклое и ослабленное, голос тихий, речь затруднённая, и в общем вид человека, который не проживёт и месяца».

Джан Гастоне стал недобросовестным правителем, алкоголиком с явно извращёнными вкусами. И всё же в юности он подавал надежды, а по характеру был гуманным и добрым. Он наверняка стал жертвой расстройства личности, которое по роковому стечению обстоятельств — воспитание без любви, далёкий и строгий отец, неудачный брак — превратило его в развалину. Его отец был меланхоликом. Кажется крайне вероятным, что и сам Джан Гастоне страдал от депрессивной болезни. Когда он вернулся во Флоренцию в 1705 г., он жил полуотшельником, иногда целыми ночами просто глядел на луну. Странные развлечения, которым он предавался, были реакцией на депрессию, убивавшую в нём интерес к делам государственным, потакание своим прихотям облегчало бесконечную тоску и горечь существования.

А как же будущее Флоренции? Не имея прямых наследников, Джан Гастоне казался таким же озабоченным, как и его отец, обеспечением будущей преемственности в великом герцогстве. За десять лет до того, как он стал великим герцогом, окончание войны за Испанское наследство дестабилизировало Италию и снова сделало её добычей великих держав. Как и его отец, Джан Гастоне старался сохранить нейтралитет Флоренции, к великому негодованию заинтересованных сторон, особенно Испании и Австрии. «К физической глупости великого герцога, — в изнеможении писал испанский посол отец Асканио Пармскому герцогу 2 января 1725 г., — которая наблюдается в различных случаях на протяжении долгого периода, когда он как ненормальный лежит без движения, добавляется его политическая глупость, на которой его высочество настаивает не менее, чем его правительство, не принимая во внимание ничего, что происходит в мире по отношению к его двору, думая, что лучшая политика — это избегать любых обязательств и воспользоваться течением времени».

В 1731 г. представители великих держав собрались в Вене и договорились, что в случае смерти Джана Гастоне герцогство должно перейти к Дону Карлосу, Пармскому герцогу, сыну короля Испании Филиппа V и Елизаветы Фарнезе. Так как Дон Карлос был хотя бы наполовину итальянцем, а также молодым и белокурым, он произвёл на Джана Гастоне благоприятное впечатление. «Он сказал несколько дней тому назад, — писал де Польниц, — после того как подписал своё завещание, объявляя Дона Карлоса Испанского своим преемником, что он только что получил сына и наследника росчерком пера, а за тридцать четыре года брака не смог этого сделать». Но ему не понравилась привычка Дона стрелять стрелами из лука в птиц, изображённых на великолепных гобеленах, висящих у него в комнате во дворце Питти, почти всегда попадая в цель. Джан Гастоне приказал убрать гобелены и заменить их занавесками из дамаста с золотой бахромой, объяснив, что «так как погода становится теплее, он боится, что здоровье принца может пострадать от жары при зимнем убранстве».

Но планы Дона Карлоса не осуществились, так как в результате войны за Польское наследство и последующей игры на королевских музыкальных креслах Дон Карлос стал королём Обеих Сицилий и в качестве наследника на великое герцогство был заменён Франциском Стефаном, тогда герцогом Лотарингским, мужем Марии Терезии, наследницы Габсбургской империи, и сам он впоследствии стал императором Франциском I. Под тяжестью давления, оказываемого великими державами, Джан Гастоне оказался бессильным. Флорентийцам даже не разрешили торжественно отметить праздничные дни в ознаменование великих дней правления Медичи. Иностранные войска оккупировали его город. Но ему всё-таки удалось заставить Франциска Стефана пообещать, что Флоренция никогда не будет включена в Австрийскую империю. Наверное, это было самым главным делом его жизни, так как оно обеспечило будущую независимость Флоренции. Это также было одним из его последних дел. К июню 1737 г. он был серьёзно болен, мучаясь от большого камня в мочевом пузыре, и 14 июля состоялись его похороны, с великолепной пышностью в соборе. Если герцог и был нерадивым правителем, смерть восстановила его репутацию у флорентийцев, его препроводили в его гробницу со всей торжественностью, на которую был способен город пышных зрелищ:

Увы, я слышал эти горестные вести:

Угасли Медичи, а с ними век наш вместе,

Теперь, Флоренция, твой жребий предрешён.

(Перевод Л. Григорьяна)

Его сестра, курфюрстина Анна Мария, прожила во дворце Питти ещё шесть лет и умерла 18 февраля 1743 г. «Всё наше веселье закончилось, карнавал разошёлся, — писал Хорас Манн своему другу Хорасу Уолполу, — курфюрстина умерла около часа тому назад… Простые люди убеждены, что её унёс ураган; очень сильный ветер начался утром и продолжался около двух часов, а теперь светит яркое солнце. Вот доказательство; но есть и более веское: то же самое случилось, когда умирал Джан Гастоне». По своему завещанию она оставила всё личное имущество и собственность Медичи городу Флоренции «навечно». Сделав так, курфюрстина искупила забавы своего брата, и можно сказать, что семейство Медичи отплатило флорентийцам за ту преданность, с которой они относились к этой семье триста с лишним лет.

XII. Безумный Георг

В долгом шестидесятилетнем царствовании Георга III были периоды, которые длились сравнительно недолго, когда его психическое равновесие по всей видимости нарушалось: от середины октября 1788 г. до марта 1789, с февраля по май 1801, с февраля по июнь 1804 и в октябре 1810; после этого он погрузился в состояние очевидной старческой деменции, наступление которой, возможно, было вызвано его предыдущим психическим расстройством. Точная природа его болезни, её причина и характер приводили в замешательство наблюдателей того времени: один сказал, что это было последствие «преобладания некой жёлчной раздражительности»; другой — это была форма бреда или просто результат «особенности конституции». Некоторые его действия дают основания предполагать, что Георг III болел шизофренией или как Генрих VI в Англии или Филипп V в Испании, маниакально-депрессивным психозом, но симптомы его заболевания не очень убедительно укладываются и в тот, и в другой диагноз. Какова бы ни была природа его недомогания, не может быть сомнений, что в периоды обострения он вёл себя как умалишённый. Во время серьёзного приступа в 1788 г. его врачи согласились, что он страдал от какой-то формы временного помешательства, и кое-кто боялся, что он никогда не поправится. «Rex noster insanit» («Наш король сошёл с ума») — таков был решительный приговор одного из его личных врачей Ричарда Уоррена.

Предыдущие случаи королевского безумия показали, что психическая болезнь может быть последствием органической болезни. Примерно двадцать лет назад два выдающихся историка медицины Айда Макалпин и Ричард Хантер пришли к выводу, что Георг III никогда не был сумасшедшим в клиническом смысле, но был жертвой наследственного нарушения обмена веществ, пятнистой порфирии, очень многие внешние проявления которой характерны для шизофрении или маниакально-депрессивного психоза. Они утверждали, что это та болезнь, которой в большей или меньшей степени болели его предки и которая позже поразила некоторых из его близких родственников и последних потомков. У короля психический сдвиг был следствием телесной болезни, а не проявлением чистого помешательства. Их обоснованное и блестящее толкование нельзя просто отвергнуть, даже при том, что доказательства могут показаться недостаточно убедительными, чтобы считать их диагноз окончательным.

Даже если Георг III был изначально нервозного склада, мало что показывало, что он был неврастеником в первые двадцать восемь лет правления. Первые годы его жизни не выявили какой-нибудь основополагающей физической или психической слабости, хотя уже в 1758 г., за два года до того, как он стал королём, лорд Уолдгрейв отметил его нервозный склад: у него, сказал он, «несчастливый характер… Всякий раз, когда он недоволен… он становится угрюмым и молчаливым, и удаляется в свой кабинет не для того, чтобы собраться с мыслями при помощи занятий или размышлений, но для того, чтобы получить меланхолическое удовольствие от своего плохого настроения. Даже когда приступ проходит, неблагоприятные симптомы часто повторяются».

После того как он стал королём, у него случались короткие периоды недомогания; некоторые историки позже необоснованно сочли их предвестниками последующего невроза. В 1762 г. Хорас Уолпол сообщал своему другу Хорасу Манну, что «король недавно перенёс одну из этих последних повсеместно распространённых простуд, которые, однако, редко бывали опасными; у него был страшный кашель и теснота в груди, которую он скрывал, так же как и я… Слава Богу, он здоров, и мы избежали очень крупной сумятицы как никогда раньше… У нас нет никакого хотя бы на крайний случай закона о регентстве».

Через три года, в 1765 г., у него были всё те же опасения: главными симптомами были жуткий кашель, температура, частый пульс, хрипота, усталость, бессонница и мучительные боли в груди. Хорас Уолпол опасался, не чахотка ли у него, и осмелился заметить лорду Холленду, что он, «вряд ли проживёт больше года». «Король, — писал Уолпол Хорасу Манну 26 марта 1765 г., — крайне болен, у него лихорадка, страшный кашель и скопление жидкости в груди. Ему пускали кровь четыре раза; он поправился достаточно, чтобы выйти на воздух, но снова простудился, и в прошлую пятницу ему поставили банки».

Прошло двадцать три года, прежде чем его снова сразила серьёзная болезнь, начало которой, однако, не отличалось от того недомогания, которое он перенёс в 1762 и в 1765 гг. — сильная простуда, высокая температура и хрипота. В промежутке он проявил себя одним из самых добросовестных британских монархов. Он попадал в целый ряд критических положений, политических и личных, которые могли бы ослабить и более сильный организм, чем у него. Было две крупные войны: Семилетняя война с Францией и Американская война за независимость, первая победная, вторая катастрофическая. Отношения с парламентом часто складывались трудно, и проблема найти надёжного и знающего первого министра была решена только с назначением Уильяма Питта Младшего в 1784 г. В лице королевы Шарлотты он нашёл любящую и заботливую жену, но его сыновья, особенно «Принни», Георг, принц Уэльский, доставляли ему много беспокойства по причине своего мотовства и расточительности. Хотя в 1788 г. не произошло ничего конкретного, в политическом или личном плане, что вызвало бы непропорциональный стресс; но накопились проблемы, с которыми он неоднократно сталкивался в прошлом, и возможно, со временем они давали о себе знать.

Он заболел в начале июня 1788 г. «лихорадкой с разлитием жёлчи, сопровождаемой жестокими спазмами в желудке и кишечнике», но как будто поправился и поехал в Четленхем, который славился своими минеральными водами, чтобы восстановить силы. Казалось, король в хорошем настроении. Он наслаждался в местном театре игрой миссис Джордан в роли Роксоланы в «Султане» и ходил на фестиваль трёх хоров в Вустере. «Никогда школьники так не радовались каникулам, как мы в нашей небольшой поездке», — сказала королева принцу Августу. Но через месяц после того, как король в августе вернулся в Виндзор, появились зловещие признаки крупного срыва в его здоровье. Он пожаловался своему врачу, доктору Джорджу Бейкеру, «на очень сильную боль под ложечкой, отдающую в спину и в бока и затрудняющую дыхание», а также на судороги в ногах и лёгкую сыпь на руках. Эти симптомы как будто исчезли к тому времени, когда доктор Бейкер его внимательно осмотрел, и он приписал эти неприятности тому, что король замёрз в мокрых чулках.

Но улучшение было лишь временным и предшествовало серьёзной и загадочной болезни, проявлявшейся и физически, и психически. У короля, заметил Бейкер, «пожелтели глаза и жёлчная моча» (то есть чересчур тёмного цвета) и боли в животе. Ещё более тревожными были намёки на приближающийся нервный срыв. Король находил, что ему всё труднее сосредоточится, и не мог сдержать внезапных вспышек гнева. Он был совершенно не похож на себя. «Днём 22 октября 1788 г. — сообщал Бейкер, — его величество принял меня в весьма необычной манере, какой я никак не ожидал. Выражение его глаз, тон его голоса, каждый жест и всё поведение в целом говорили о человеке, одержимом самым яростным приступом гнева».

Когда Фанни Берни, одна из фрейлин королевы, встретила его утром в следующую субботу (25 октября), она заметила: «Он разговаривал в такой необычной манере, что объяснить её могла только высокая температура: быстрота, хриплость голоса, многословие, серьёзность — горячность — всё это встревожило меня несказанно». «Он — воплощённое возбуждение, воплощённое смятение, и в то же время доброта и благожелательность». Всегда разговорчивый, он теперь мучился от «нескончаемой болтовни», так что продолжал болтать в очень быстром темпе несколько часов беспрерывно; «со вчерашнего вечера, — писал лорд Шеффилд, — он говорил шестнадцать часов подряд»; чтобы отвлечь его от этого, они решились прибегнуть к письму, и наконец он начал сочинять заметки к «Дон-Кихоту». Неудивительно, что его голос стал очень хриплым. Он спал очень плохо, иногда совсем не спал, однажды он бодрствовал целых семьдесят два часа.

Неумолимо приближалось то, что впоследствии назвали бредом. Хотя время от времени королю выпадал удачный день, в ходе которого ему удавалось выполнить кое-что из накопившихся дел, ухудшение его здоровья встревожило и семью, и министров. Он испытывал, как выразился сэр Джордж Бейкер, «полное отчуждение разума», что делало всё более и более невозможным выполнение им своих обязанностей. «Его пульс всё слабее и слабее, — докладывал гофмейстер принца Уэльского капитан Пейн, — и врачи говорят, что долго так жить нельзя». В конце ноября врачи решили, что желательно было бы ему переехать из Виндзора, который он любил, в Кью, где ему не нравилось, хотя преимуществами Кью было, его более уединённое положение в сравнении с Виндзором, и он ближе к Вестминстеру, резиденции правительства. Король неохотно поехал туда, он считал это место фактическим заключением в неудобном и насквозь холодном доме.

Однако он входил в мир фантазии, становясь добычей галлюцинаций, хотя часто остро сознавал, в какое мучительное положение был поставлен. «Он воображает, что Лондон затонул, и приказывает отправить туда свою яхту», — рассказывал лорд Шеффилд мистеру Идену. Он осыпал высокими почестями пажей и слуг и сочинял немыслимые письма иностранным державам по воображаемым поводам. Его конюший, Гревилл, однажды заметил, что король «надел наволочку себе на голову, а подушка лежала с ним в постели, и он называл её принцем Октавием, который, — он говорил, — родится в этот день». Иногда он употреблял неприличные слова, что было для него нехарактерно. Он становился таким возбудимым, что иногда в ярости бил людей, оказавшихся рядом.

У него появилась также навязчивая идея относительно графини Пембрук, ранее леди Элизабет Спенсер, добропорядочной фрейлины королевы, муж которой после шести лет семейной жизни, переодевшись моряком, бежал на пакетботе с мисс Китти Хантер, дочерью лорда адмиралтейства, «и начиная с этого времени имел любовные связи с несколькими дамами менее знатными». Король вообразил, что он женат на леди Пембрук. Он даже сказал своей жене, разговаривая по-немецки (что было ещё одним отклонением, характерным для его состояния), что она ему на самом деле не нравится, что он предпочитает другую, что она сошла с ума и сумасшедшая уже тридцать лет. Он решил «по причинам, которые он затем неприлично объяснил», что не будет допускать её к себе в постель до 1793 г. Когда королева послала ему в подарок гроздь тепличного винограда 11 января 1789 г., Георг спросил, что за королева его послала. «Королева Эсфирь?» — «Нет, — ответили ему, — ваша жена». Когда, через два дня, он играл в пикет с одним из своих врачей, то написал на карте:

Элиза (леди Пембрук), милая, люби монарха своего,

Скорей умрёт он, чем тебя покинет.

Он сказал, что она была королевой его сердца, и когда к нему приходила дама червей, он её целовал. Он сказал доктору Уиллису, что придумал новую доктрину Троицы, в которой участниками были Бог, доктор Уиллис и Элиза. Он попросил Гревилла принести ему из королевской библиотеки «Философию» Пейли, в которой, как он думал, будет написано, что хотя «У мужчины может быть только одна жена, природа допускает больше». Когда он кормил собаку королевы Бадину, то сказал, что любит её, потому что она больше привязана к нему, чем к королеве, которую он на самом деле никогда не любил. «Какую бы лихорадку ни перенёс его величество, — писал Уиндем 26 ноября 1788 г., — она была только симптоматической, а вовсе не причиной его расстройства, которое есть чистое и исконное безумие. Признаки его нарастали медленно и на протяжении долгого периода».

Врачи его понятия не имели, как лучше лечить болезнь короля. Современники понимали, что психическое нездоровье может быть или органического происхождения, результатом болезни мозга, или психологического, следствием темперамента, перенапряжения или физических факторов, или может быть вызвано сочетанием того и другого. «Безумие относительно своей причины разделяется на две разновидности, — писал Уильям Бейти в своём „Трактате о медицине“, — а именно первичное или вторичное… Первое вызывается исключительно внутренним расстройством нервной ткани; второе… благодаря той же причине… расстраивается ab extra (извне)». Первое по своей природе считалось неизлечимым помешательством; второе, хотя и характеризовалось умственным расстройством и бредом, могло быть вылечено.

Положение врачей Георга, что самоочевидно, было крайне трудным. Этикет мешал им проводить систематическое и непосредственное личное наблюдение над больным. Их заключения были сугубо традиционными, как и показывает отчёт лорда Гренвилла о диагнозе 20 ноября 1788 г.:

«Причина, которой они все согласны объяснить её, — это сила жидкости, которая начала проявляться в ногах, когда неосмотрительность короля вытеснила её оттуда в живот; и лекарства, которые они вынуждены были тогда применить для спасения его жизни, вытеснили её в мозг… Врачи теперь решаются… снова спустить её в ноги, что, как показывает природа, и первоначально было лучшим способом от неё избавиться».

Так как было похоже, что они не понимают, как лучше лечить своего августейшего пациента, поскольку болезнь, по-видимому, затронула его разум, с некоторой неохотой врачи согласились привлечь эксперта того времени по лечению безумия, доктора Френсиса Уиллиса, которому должны были помогать его сыновья. Уиллис учился в Оксфорде, сначала в колледже Линкольн, а потом Брейзноуз, и в Оксфорде получил степень доктора медицины, что само по себе не давало права на практику и даже не гарантировало хорошего знания медицины. Однако Уиллис, посвящённый в духовный сан, действительно интересовался медициной, работал врачом общего профиля и терапевтом в общей больнице в Линкольне до того, как он открыл психиатрическую больницу в Грейтфорде около Стэмфорда в 1776 г. Здесь он приобрёл надёжную репутацию, «Почти все окружающие пахари, садовники, молотильщики, кровельщики и другие рабочие были одеты в чёрные шёлковые бриджи и чулки, — так посетитель описывает больницу и её обитателей, — и голова каждого из них была напудрена, завита и уложена. Это были пациенты доктора, и одежда, личная аккуратность и физическая деятельность были главными чертами этой восхитительной системы, здоровье и жизнерадостность соединялись, чтобы вылечить каждого человека, принадлежащего к этой очень ценной больнице». По рекомендации леди Харкорт, чью мать успешно вылечили, на доктора Уиллиса обратили внимание королевской семьи.

Доктор Уиллис и его сыновья были приняты не очень доброжелательно. Когда король первый раз с ним увиделся, в пятницу 5 декабря 1788 г., он его сразу же невзлюбил.

— Сэр, ваша внешность и одежда наводят на мысль о церкви, — сказал король, — вы к ней принадлежите?

— Раньше — да, — ответил Уиллис, — но в последнее время я занимаюсь в основном телом.

— Я об этом весьма сожалею, — заметил король, выказывая некоторое волнение, — вы бросили профессию, которую я всегда любил, и занялись той, которую я не переношу.

Уиллис ответил:

— Сэр, даже наш Спаситель исцелял больных.

— Да, да, — едко заметил король, — но он не брал за это 700 фунтов в год.

Без сомнения, болезнь короля принесла Уиллисам финансовую выгоду. Позже, в 1792 г., доктору Уиллису заплатили высокий гонорар в 10000 фунтов за лечение сумасшедшей португальской королевы Марии I, но это было безуспешно.

И всё же возможно, что Георг III обязан своим выздоровлением, если он вообще кому-нибудь им обязан, больше Уиллисам, чем своим личным врачам. Френсис Уиллис без сомнения был человеком, внушающим робость, с испепеляющим взглядом, который, по слухам, помогал ему справиться со своими пациентами. Он был так же твёрд в своём лечении в королевском хозяйстве, как и с пациентами в своей больнице, даже проверял письма к королю и лично вручал Георгу правительственные документы.

Без сомнения, он подверг короля строгому режиму, включая применение смирительной рубашки и специального ограничительного кресла, которое король жалобно называл своим «коронационным креслом». Временами Уиллис приказывал привязывать своего пациента к кровати. И всё же в некоторых отношениях Уиллис проявил большее понимание того, как надо лечить психических больных, чем другие его современники. Он действительно верил в дисциплину, но это была дисциплина, соединённая с сочувствием. «Когда меня первый раз позвали лечить Георга III, — признавался он позже, — я очень оскорбил королеву своим методом лечения его болезни. Как смерть не делает различий, посещая хижину бедняка и королевский дворец, так и безумие безучастно к своим подданным. По этой причине я лечу одинаково всех людей, которых мне поручают. Следовательно, когда мой милостивый государь становился буйным, я считал своим долгом подвергнуть его той же самой системе сдерживания, какую я бы применил к кому-нибудь из его садовников в Кью; грубо говоря, я надел на него смирительную рубашку». Хотя Георг относился к Уиллису недоброжелательно, он как будто поддавался лечению. «Доктор Уиллис, — замечал Гревилл, — оставался твёрдым и выговаривал ему взволнованным и решительным образом, говоря ему, что он должен сдерживать себя, а иначе он наденет на него смирительный жилет. С этими словами доктор Уиллис вышел из комнаты и вернулся, держа его в руке… король внимательно на него посмотрел и, встревоженный твёрдостью доктора, начал повиноваться. Меня сильно поразила подходящая манера и внушительный стиль авторитетных слов, которых доктор Уиллис придерживался в этом случае».

Хотя Уиллис так и не завоевал доверия короля, прежде всего он был гуманным человеком, который понимал, что безумие, в его представлении, нельзя лечить только слабительными и применением силы. Как только наметились признаки улучшения состояния, он дал королю больше свободы, позволяя ему, например, срезать ногти перочинным ножом или держать свою бритву, пока мистер Папендик его брил, хотя королевские врачи такую свободу осуждали. Они, и особенно Ричард Уоррен, смотрели пессимистически на возможность выздоровления короля, тогда как Уиллисы надеялись, что здоровье может к нему вернуться. Когда король снова заболел в декабре 1810 г., Роберт Уиллис доложил парламентской комиссии, что природа болезни короля даёт шанс на выздоровление:

«Я считаю расстройство короля более тесно связанным с бредом… В бреду ум активно обрабатывает прошлые впечатления… Существует также значительное нарушение в общем состоянии: сильное возбуждение, недостаточный сон, непонимание окружающей обстановки. При безумии на первый взгляд нет или почти нет нарушений в общем состоянии; ум направлен на какую-то воображаемую навязчивую идею… Следовательно, если считать безумие короля и бред двумя точками, я бы расположил расстройство рассудка где-то между ними… Болезнь его величества однозначно больше походит на бред, чем на безумие».

Врачам в 1788 г. нужна была каждая кроха оптимизма, которую они только могли подобрать. Болезнь Георга обострила весьма крупный политический кризис. Так как король был неспособен взять на себя ответственность правления, вынужден был вмешаться его сын, принц Уэльский. «По мере того, как несчастному королю становилось всё хуже, — замечает Фанни Берни, — казалось, общая надежда повсюду отступала; и принц Уэльский принял управление Палатой в свои руки». Но ни принц, ни его брат, герцог Йоркский, которым помогал врач короля Ричард Уоррен, сторонник вигов, не преминули бы использовать ситуацию в своих собственных интересах. Партия вигов видела в болезни короля неожиданную возможность избавиться от Уильяма Питта и его сторонников-тори и получить контроль над правительством.

Принц Уэльский, чьё распутство и расточительность привели его к напряжённым отношениям с отцом, поддержал вигов и их лидера Чарльза Джемса Фокса. Если бы король был лишён власти на какое-то время, возможно до конца своей жизни, нужно было назначать регента, чтобы править вместо него. Вигам было ясно, что подходящим человеком для этого был Георг, принц Уэльский.

Всё, что оставалось делать Уильяму Питту и тори (кроме молитв о выздоровлении короля) — это придерживаться тактики проволочек и попытаться ограничить власть регента, если бы законопроект поступил в Палату Общин. Практически тори помогло отсутствие единства в рядах вигов. Сам принц Уэльский был непостоянным и сомнительным союзником, хотя и необходимым, так как, стань он регентом, он бы распределял повышения и покровительство. Сами виги были разделены на группировки, а Чарльз Джемс Фокс был ненадёжным лидером.

Однако в тот момент казалось, что всё идёт так, как им надо. Они были убеждены, что король не поправится. «Полное и быстрое выздоровление, — уверял лидера вигов лорд Локборо, — кажется мне за пределами всех разумных надежд». Локборо сам выдвинул предложение, которое Фокс должен был поддержать, что принц Уэльский имеет несомненное и законное право быть регентом. Но даже вигам не было вполне ясно, какие полномочия регент должен получить, тогда как тори пытались наверняка ограничить срок регентства. Вопрос стал ещё более неотложным, когда 2 января 1789 г. умер спикер Палаты Общин Корнуолл, так как назначение нового спикера должен был утвердить король или его представитель. 12 февраля законопроект о регентстве, составленный Питтом, был принят Палатой Общин; но к этому времени появились признаки окончания политического кризиса, так как здоровье короля начало медленно восстанавливаться.

Проблески света становились всё более явными. 2 февраля 1789 г. Фанни Берни гуляла в саду Кью, когда она в тревоге увидела, что к ней приближается король в сопровождении двух из своих врачей. «В каком ужасе я была, — признаётся она в своём дневнике, — когда услышала, что сам король громко и хрипло зовёт меня: „Мисс Берни! Мисс Берни!“ Боже, как я бежала! Ноги мои не чувствовали, как они касались земли». Наконец, когда доктор Уиллис умолил её остановиться, она задержалась. Когда король к ней подошёл, он очень сердечно поздоровался и разговаривал разумно. «Почему вы убегали?» — спросил он. Затем он ей сказал, что собирается назначить нескольких новых министров.

Выздоровление короля широко праздновалось по всей стране. Хотя он всё ещё очень быстро уставал, он хорошо выдержал трёхчасовую благодарственную службу в соборе Св. Павла в день Св. Георгия в 1789 г., заметив с чувством архиепископу Кентерберийскому: «Боже мой, я дважды прочитал показания врачей о моей болезни, и если я это смог выдержать, я смогу выдержать что угодно».

Служба в соборе Св. Павла произошла всего на несколько месяцев раньше штурма Бастилии в Париже, события, которое символически открыло эру революции и международной войны, которая коснулась внутренней и внешней политики всех стран. Казалось, здоровье короля с честью выдерживало нагрузки, создаваемые этими бурными событиями, и прошло двенадцать лет, прежде чем его недуг возобновился, что могло быть в большей степени вызвано неожиданной сменой кабинета в 1801 г. и предложением о внесении законопроекта об освобождении римских католиков от уголовного законодательства, относящегося к ним — закон который король счёл нарушением своей коронационной клятвы.

Старые симптомы появились снова в феврале 1801 г. — боли в животе, мышечная слабость, хрипота, учащённый пульс, потливость, бессонница и бред; снова его моча была необычайно тёмного цвета. «Сегодня ночью, — заметил король генералу Гарту, когда они вместе ехали на лошадях, — я совсем не спал, и я очень раздражён и плохо себя чувствую». И снова королевские врачи решили, что он простудился, просидев очень долго в очень холодной церкви, но вскоре появились признаки повторения события 1788 г. Он был очень эмоционально неустойчив, иногда разражаясь слезами, проявляя гнев, и постоянно беспокойно двигался. «Если он пытался сыграть в шашки, он беспрерывно, не замечая того, поворачивал доску; если на столе лежала скатерть, он её тоже поворачивал, не в состоянии удерживаться от движения руками… Так же точно его нервное состояние, казалось, заставляло его скручивать свои носовые платки… из которых в некоторые дни он использовал 40 или 50».

К ужасу короля, снова позвали Уиллисов. Георг III, наивно пожаловался Томас Уиллис, «был против нас предубеждён». Как и в 1788 г. они оптимистично расценивали шансы на выздоровление, и в сравнительно короткий период он стал спокойнее, лучше спал и разговаривал более разумно. «Он боялся, — сказал король, — что долго болел, но не знал, как долго». 14 марта 1801 г. король чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы принять Питта, а ещё через три дня председательствовал на заседании Тайного совета.

Хотя его здоровье медленно улучшалось, он всё ещё был сильно подавлен, и когда принц Уэльский увидел своего отца в первый раз за четыре недели в воскресенье 19 апреля, король «постоянно и неоднократно говорил о себе, как об умирающем, он решил уехать за границу… передать правление принцу… Он отвёл сына в комнату, где его последний раз держали взаперти, и пожаловался на то, как его лечили, словами самыми трогательными».

Предполагалось, что Уиллисы уедут в конце марта, но отчасти по просьбе дочери короля принцессы Елизаветы, которую всё ещё тревожило состояние здоровья отца, и к ярости короля, они остались. Почти буквально они «похитили» своего августейшего пациента и держали его фактически в заточении до середины мая. «Я поговорил с ним, — писал Томас Уиллис, — о его состоянии и о том, что необходимо немедленно снова перевести его под строгое наблюдение. Его величество сел и очень побледнел… и глядя на меня очень сурово, воскликнул: „Сэр, пока вы живы, я вас никогда не прощу!“».

Однако к началу июня он достаточно поправился, чтобы поехать в Уэймут для дальнейшего выздоровления. «Морские купания, — сообщал он своему другу епископу Херду из Вустера 20 октября 1801 г., — как всегда, подействовали на меня благоприятно, и по правде говоря, это было крайне необходимо, так как жестокая лихорадка, которой я переболел прошлой зимой, оставила много неприятных ощущений… Они почти совсем прошли. Я вынужден быть крайне осторожным и избегать всякого переутомления…»

Через три года, в феврале 1804 г., у него был ещё один короткий приступ, снова как будто бы вызванный простудой из-за того, что на нём была мокрая одежда. Когда премьер-министр Генри Аддингтон хотел послать за Уиллисами, герцоги Кент и Камберленд, сыновья короля, отказались впустить их на территорию, сказав, что если король их увидит, это вызовет у него «такое душевное раздражение, при котором можно ожидать гораздо худших последствий». Вместо них был призван другой «доктор для сумасшедших», Сэмюэл Симмонс, врач больницы Св. Луки для умалишённых, чтобы руководить лечением короля; но он использовал такие же методы, что и Уиллисы, и король полюбил его не больше, чем его предшественников. Этот приступ, однако, длился сравнительно недолго, и к концу марта в бюллетене было объявлено, несколько преждевременно, что «его величеству гораздо лучше, и, по нашему мнению, он скоро совершенно поправится».

На самом деле король продолжал проявлять чрезмерную раздражительность, и особенно его выводил из себя этот «ужасный врач» Симмонс. Снова виги, обвиняя Уильяма Питта и кабинет в сокрытии правды о состоянии здоровья короля, начали разговоры о регентстве. Но к концу июля 1804 г. Георг был достаточно здоров, чтобы назначить перерыв в работе парламента, и снова уехал восстанавливаться в Уэймут. Его врач, сэр Фрэнсис Милман, думал, что ему лучше не купаться в открытом море. Снова напряжение сильно сказалось на его семье, приведя к фактическому разделению между королём и его женой, так как королева Шарлотта не могла заставить себя возобновить супружеские отношения, на что король, вероятно, самый добронравный из монархов Ганноверской династии, сказал в шутку, что ему, наверное, придётся завести любовницу.

Такие приступы неизбежно расшатывали здоровье короля и психическое и физическое, тем более что теперь недолго оставалось до его семидесятилетия. Какова бы ни была природа болезни короля, она нанесла непоправимый вред его организму даже после очевидного выздоровления. Бремя его королевских обязанностей по мере продолжения кровавой войны с Францией с непредвиденными политическими и экономическими последствиями для его собственного народа было для него чересчур тяжёлым. Он начал терять зрение, у него ослабела способность сосредоточиваться. В 1810 г. его любимая дочь Эмилия заболела и в конце концов умерла.

Вскоре после скромного торжества 25 октября 1810 г. по случаю пятидесятой годовщины восшествия короля на престол его болезнь вернулась. Столь критической была политическая ситуация и столь неопределённы шансы на его выздоровление, что казалось, будто повторяются события 1788–1789 гг., и лорд Гренвилл заметил в письме к лорду Грею:

«Тот приступ начинался около 22 октября, этот около 25-го. Тогда заседания парламента были прерваны до 20 ноября, теперь до 23-го… Во время приступов в 1801 и в 1804 гг. парламент на самом деле заседал, события в какой-то степени скрывались от публичного наблюдения, но в этом случае, как и в 1788 г., вопрос должен… быть поставлен на обсуждение».

Принимая во внимание возраст короля — семьдесят два года — потерю зрения и ухудшение здоровья, шансы на полное выздоровление казались незначительными. Неохотно королевский врач сэр Генри Холфорд решил, что нужно снова обратиться к Симмонсу, который прибыл в Виндзор с четырьмя ассистентами и потребовал «отдать короля ему в полное распоряжение», и в этой просьбе ему сначала отказали. Но король вёл себя так буйно, что снова пришлось надеть на него смирительную рубашку. У него бывали тихие периоды, когда он играл на клавесине мелодии, которые первоначально принадлежали Генделю; он что-то несвязно бормотал, и опять проявилось его навязчивое увлечение леди Пембрук, которая теперь была старой дамой семидесяти пяти лет; она дожила до девяноста трёх. «Они отказываются, — жаловался он, — отпустить меня к леди Пембрук, хотя всем известно, что я на ней женат; но хуже всего то, что этот бессовестный негодяй Холфорд (его врач) был на нашей свадьбе, а теперь имеет наглость отрицать это мне в лицо». Он пять раз поклялся на Библии, что «он будет верным своей дорогой Элизе, которая пятьдесят пять лет была ему верна». «Леди Пембрук, — написала Генриетта, леди Бессборо в сентябре 1804 г., — говорит, что король преследует её любовными письмами, и что она вынуждена была написать ему очень серьёзно, чтобы он перестал — она на это очень надеется, — но я должна отдать должное его вкусу, она самая красивая женщина семидесяти лет из всех, кого я видела». Он разговаривал об учреждении «женского ордена», возможно, наподобие ордена Подвязки. Современники находили эту мысль крайне неподходящей.

Стало ясно, что регентство было политической необходимостью. Премьер-министр Спенсер Персевал пытался заверить короля, «что они придерживаются примерно такого же курса, как тот, который был одобрен его величеством после его болезни в 1789 г., чтобы после своего выздоровления он нашёл всё насколько возможно в том же состоянии, как и раньше». Хотя королю трудно было сосредоточиться, он очень здраво отозвался о предложении. Принц Уэльский по совету сэра Генри Холфорда, который предупредил его, что смена правительства может отрицательно сказаться на здоровье его отца, оставил кабинет неизменным. Почти незаметно Георг III практически перестал быть королём.

Вероятно, было бы гораздо милосерднее позволить старику предаваться своим чудачествам и сохранить его связи с семьёй, но так как его психическое расстройство перерастало в старческий маразм, его держали в изоляции, и он, отделённый от семьи, жил в мире своего собственного больного воображения, потеряв, как выразился лорд Окленд:

«все остатки хоть какого-то разума и воспоминаний, которые до тех пор сохранялись на протяжении всей его болезни; он охвачен самыми дикими и невероятными фантазиями. Он воображает, что не только приобрёл возможность жить вечно, но может вызывать из мёртвых кого захочет в любом возрасте… Короче говоря, похоже, что он живёт… в другом мире, и потерял почти всякий интерес к заботам этого».

До конца своих дней он существовал в этом одиноком другом мире. Регентство стало постоянным. Его жена, королева Шарлотта, умерла в ноябре 1818 г., но он не заметил её смерти. Теперь он был и слеп и глух. Время от времени у него случались припадки, когда он говорил без умолку, однажды около шестидесяти часов, но в основном его жизнь была спокойной, его единственным развлечением были «неисчерпаемые возможности его расстроенного воображения». Когда его сын, герцог Йоркский, приехал навестить его в конце ноября 1819 г., он увидел, что отец «развлекался игрой на клавесине и пел таким сильным и твёрдым голосом, какого я никогда не слышал… но мы не должны скрывать от себя, что его величество сильно исхудал за последние двенадцать месяцев… организм его настолько ослаб, что мы не можем надеяться, что он останется с нами сколько-нибудь долго». На Рождество 1819 г. вернулись приступы, и в 8.32 вечера 29 января 1820 г. Георг III умер.

Возможно ли через такой промежуток времени сделать какой-нибудь вывод о природе болезни, от которой страдал король Георг III до того, как попал в паутину старческого маразма? Современники его были явно очень озадачены. Некоторые даже сваливали причину на минеральные воды курорта Четленхема, которые он пил незадолго до того, как серьёзно заболел в 1788 г. «Последнее расстройство короля, — сообщала газета „Ландн Кроникл“ („Лондонская хроника“), — вызвано исключительно тем, что он пил воды Четленхема», которые, как отмечал Хорас Уолпол, были «самым крепким из всех спиртных напитков и горячительнее, чем мадера и шампанское», способными «расстроить» разум на много месяцев.

Для того, чтобы поставить точный диагноз возможной болезни короля, подробных доказательств явно недостаточно. Нам остаётся только искать равновесия между возможностями и вероятностями. Даже если причина психического расстройства Георга III была органической, в нём определённо играли роль психологические составляющие. Внутри своей крепкой внешней оболочки Георг всегда был нервным, легковозбудимым человеком. Представление о «Фермере Джордже», созданное карикатуристами, опровергается его интересом к искусствам и покровительством им. Он был очень впечатлительным человеком, который легко расстраивался, хотя, возможно, этого не показывал. Очень может быть, что не было никаких непосредственных причин для его срывов, за исключением, возможно, 1801 г., когда причиной волнения стал вопрос об освобождении римских католиков, но напряжение накапливается годами и может искать выхода в самые неожиданные моменты. Если в 1788 г. не произошло отдельного события, которое могло бы объяснить серьёзную болезнь этого года, то последние два десятилетия его царствования во многих отношениях были политически напряжёнными, не в последнюю очередь из-за Американской войны за независимость. Существует, как мы видели и раньше, непонятная и неотделимая зависимость между телесным и психическим нездоровьем, так что с исторической точки зрения вполне допустимо найти в болезни Георга глубокие психологические основания.

В последнее время утверждалось, что болезнь Георга была по характеру маниакально-депрессивной; но по крайней мере некоторые из его последних действий и позиций с равным основанием можно отнести к шизофренической природе. В 1967 г. толкования болезни Георга III были подвергнуты сомнению в основательном исследовании двух историков медицины, Айды Макалпин и её сына Ричарда Хантера. В статье, сначала напечатанной в «Бритиш медикел джорнел» («Британском медицинском журнале») они предположили, что король страдал от редкой формы расстройства обмена веществ, острой перемежающейся порфирии, и этот диагноз они впоследствии уточнили в своей книге «Георг III и дело о безумии», назвав его приступом другой и даже более серьёзной формы той же самой болезни — пятнистой порфирии.

Порфирия — малоизвестная болезнь, которая свирепствует в одном из районов Южной Африки, куда она, как считают, была занесена голландским поселенцем в 1688 г. и которая впоследствии распространилась среди восьми тысяч его потомков и была обнаружена также в Швеции. Представляется возможным, что её характерные симптомы, включающие высокую температуру, боль в животе, охриплость голоса, учащённый пульс, потерю аппетита, мышечную слабость, бессонницу и особенно изменение цвета мочи (которая приобретала или красный, или красно-коричневый, или даже фиолетовый цвет) могли, как и у других болезней, измениться с поколениями. В дискуссии, которая последовала за публикацией книги Макалпин и Хантера, некоторые специалисты по порфирии заявили, что сначала это была сравнительно безобидная болезнь, самым заметным проявлением которой была чувствительность кожи, которая серьёзно не влияла на энергию или здравый смысл тех, кто ею болел. Её возрастающая серьёзность частично объяснялась тем, что пациентов стали лечить современными средствами, особенно сульфамидными препаратами, которые, очевидно, привели к более ярко выраженным и опасным симптомам, среди них ступор, галлюцинации, маниакальные припадки и паралич конечностей. В то время как одни современные специалисты по порфирии согласились с заключением, что психические расстройства, подобные тем, которые перенёс Георг III, могли быть симптомами пятнистой порфирии, были и такие, кто скептически отнёсся к предположению, что безумие было характерно для этой болезни в прошедшие века.

В поддержку своего вывода Макалпин и Хантер выстроили убедительную цепь исторических доказательств, найдя первое проявление порфирии у Марии Стюарт, Шотландской королевы, и проследив её распространение на потомков. Опираясь на существенные и подробные показания врача Якова I сэра Теодора де Майерна, они пришли к выводу, что Яков, как и его мать, болел порфирией. Впоследствии они проследили её путь через болезни и смерти ряда потомков Якова и его сына и наследника Генриха, принца Уэльского, в 1612 г., сестры Карла II Генриетты, герцогини Орлеанской, в возрасте двадцати шести лет в 1670, и возможно, её дочери Марии Луизы, первой жены испанского короля Карла II. Последняя на троне из династии Стюартов, королева Анна, тоже ею болела, хотя её единственный выживший сын, Уильям, герцог Глостер, умер от оспы. Через дочь Якова I Елизавету, «Зимнюю королеву» Богемии, и её дочь, курфюрстину Софию Ганноверскую, пропустив двух первых королей Ганноверской династии, болезнь перешла к её правнуку Георгу III и его сестре, Каролине Матильде, датской королеве. Или через дочь Софии, Софию Шарлотту, королеву Пруссии, или через дочь Георга I, Софию Доротею, жену короля Пруссии Фридриха Вильгельма I, порфирия передалась к сыну Фридриха Вильгельма, прусскому Фридриху Великому.

Наследственная зараза передалась от Георга III по крайней мере четырём из его сыновей: Георгу IV (и, возможно, его дочери принцессе Шарлотте, которая умерла в раннем возрасте, в двадцать один год от родов в 1817 г.), Фредерику, герцогу Йоркскому, Августу, герцогу Суссекскому, и Эдуарду, герцогу Кентскому, отцу королевы Виктории. Хотя возможно, что Виктория передавала гемофилию, непохоже, чтобы они передала порфирию своим многочисленным потомкам, или, что является по меньшей мере возможным, только одному из них, так как Макалпин и Хантер заявляли, что два члена Ганноверской королевской семьи, которые тогда были живы, болели порфирией. Они не представили подробных доказательств или имён; но ясно, что они имели в виду немецких принцесс, и кажется чрезвычайно вероятным, что также дядю Елизаветы II; все эти лица с тех пор умерли.

На первый взгляд, трудно опровергнуть открытия, основанные на совокупности таких впечатляющих доказательств, но некоторые сомнения, высказанные критиками в то время, возникают. Специалисты по порфирии, например, не согласились с тем, что в прошлом безумие было вероятным проявлением болезни или, к примеру, она сопровождалась поносом или запором. То, что Георг III страдал от слабости кишечника в результате передозировки слабительных, которые тогда считались неотъемлемой частью лечения, могло бы даже объяснить изменение цвета мочи. Это изменение было, вероятно, самым важным доказательством, выдвинутым Макалпин и Хантером, которые также привлекли внимание к описанию мочи Якова I, по цвету напоминавшей аликанте или портвейн, но само по себе это может быть недостаточным для доказательства, что Георг III болел пятнистой порфирией, так как такого рода изменение цвета может случиться вследствие других патологических явлений, например, болезни почек или почечных камней, что у короля было. Неизвестно, был ли образец мочи изменённого цвета сразу после выделения, или цвет изменился, как бывает в случае порфирии, после того как он несколько часов простоял. Всё это не опровергает конкретного заключения, что Георг III болел пятнистой порфирией, но предполагает, что было бы недостаточно оправданным принять это как доказанный факт.

Веские доказательства, с которыми прослеживается распространение порфирии среди потомков Марии Стюарт, вероятно, ещё больше поддаётся критике, потому что не бесспорно, что Мария Стюарт и её сын Яков VI и I{6}, болели этой болезнью. Но верно и то, что многие симптомы болезни Якова I дают основания предположить у него нарушение обмена веществ; имеются столь же веские причины для предположения, что у него были больные почки — это объясняет красный цвет его мочи, или гематурия, осложнённая тяжёлым артритом, как и предполагал его врач Майерн. Крайне сомнительно, что сестра Георга III, датская королева Каролина Матильда умерла от порфирии, то же самое можно сказать о причине смерти нескольких других персонажей из этой королевской галереи.

Более того, если порфирия — наследственная болезнь, которая поразила Георга III, всё же кажется удивительным, что на протяжении тринадцати поколений в течение нескольких столетий она дала всего лишь несколько единичных случаев. Она должна была бы, если судить по южноафриканской порфириновой группе, гораздо шире распространиться среди затронутых королевских семей. Даже шанс на то, что доминантный ген выживает столько столетий без мутации, очень слаб арифметически. Более того, если Георг III болел острой пятнистой порфирией, его случай был атипичным и чрезвычайно серьёзным, так как некоторые другие члены королевской семьи, рассмотренные Макалпин и Хантером, даже отдалённо никогда не страдали от психических мучений, которые претерпел он.

Сомнительно, можно ли спорить дальше. Ясно, что в своих проявлениях порфирия может копировать другие болезни, но положения Макалпин и Хантера, даже если они в некоторых отношениях неубедительны, не могут быть целиком опровергнуты. В то же время определённо остаётся место для вопроса, не была ли его болезнь хотя бы частично психической по происхождению, и для вывода, что всё-таки возможно, что у него была шизофрения или маниакально-депрессивный психоз.

Кроме как для историков медицины, точная природа болезни Георга III может и не иметь большего интереса, потому что её практические последствия были одинаковы, болел ли король пятнистой порфирией или маниакально-депрессивным психозом. Поведение короля, его логоррея, его галлюцинации, его буйство показывают, что по обычным критериям он сошёл с ума и в результате во время своей болезни стал настолько недееспособным, что не мог править, и его даже пришлось изолировать.

В одном отношении, однако, природа болезни повлияла на то, как историки пытались оценить правление Георга III. Если он всю жизнь страдал от нервной и психической болезни, которая время от времени превращалась в безумие, тогда такое расстройство могло бы снизить его способность принимать политические решения на протяжении всей его жизни. Если, с другой стороны, его только время от времени мучили приступы порфирии, тогда более вероятно, что между припадками его суждение о ситуации оставалось нормальным. Некоторые историки прошлого находили в нервном расстройстве короля объяснение тому, что они считали его попытками восстановить потерянные полномочия британской короны, как он поступал с министрами, которых не любил (например, Гренвилл и Чатем), и даже частично приписывали ему ответственность за то, что Американская война за независимость разразилась, за то, что она так долго продолжалась и кончилась катастрофой. Такие воззрения, однако, уже не выдерживают критики, не потому, что разум Георга не был заражён безумием, а потому, что сами историки ошибочно толковали политику, которую он проводил.

Конечно, справедливо, чтобы с Георга III, как весомо доказывал его биограф Джон Брук, сняли ярлык сумасшедшего короля, который так долго на нём висел. Большую часть своего правления он был ответственным и добросовестным монархом. Но всё же нельзя отрицать (были ли причины для наступления безумия органическими или психическими), что в течение нескольких коротких периодов своего царствования Георг III был сумасшедшим, настолько сумасшедшим, что не мог управлять своей страной. Если бы он не оправился от самого серьёзного из этих приступов в 1789 г., регентом стал бы принц Уэльский, и, вероятно, он заменил бы правительство тори во главе с Уильямом Питтом на администрацию вигов, скорее всего под руководством Чарльза Джемса Фокса. Какое воздействие это оказало бы на быстрое развитие ситуации в Европе, расшатанное революцией и войной, конечно, предсказать невозможно, но для Англии это могло бы иметь серьёзные последствия. Этого не случилось, и даже хотя из-за более поздних припадков королевские министры пережили несколько тревожных моментов, они не были кардинально важны для страны. В конечном счёте безумие Георга III было личной, а не общественной трагедией.

XIII. Датская шарада

Кажется иронией истории, что точный современник Георга III, датский король Кристиан VII, женатый на сестре Георга Каролине Матильде, оказался жертвой безумия. До самого конца его долгой жизни психическая болезнь Георга III, как ни серьёзны были её проявления, носила характер прерывистый, но Кристиан VII был безусловно безумен большую часть своего правления, даже если у него были периоды просветления. Может, ирония не кончается здесь, так как если принять точку зрения Макалпин и Хантера, то жена Кристиана, королева Каролина Матильда, как и её брат Георг III, болела порфирией и умерла от неё в молодом возрасте.

Датский и Ганноверский королевские дома были в близких родственных отношениях, так как мать Кристиана, Луиза, была дочерью Георга II. Когда Кристиан в 1768 г. приехал в Англию, люди отмечали его большое сходство с британской королевской семьёй. «Он… очень похож на королевскую семью, — писала леди Мэри Кук, — но больше всего он похож на принца Фредерика» (самый младший брат Георга III, умерший в пятнадцать лет в 1765 г.). Хорас Уолпол сказал, что у датского короля походка точно как у его дедушки Георга II, или у воробья-самца. Принцесса Гессенская утверждала, что больше всего он напоминал ей отца короля, Фредерика, принца Уэльского, «только он выше завивает волосы». Здесь сходство более или менее заканчивалось, если не принимать во внимание генетические факторы, кроме как в политическом смысле. Ибо если безумие Георга III вызвало политический кризис, помешательство его зятя привело не только к чрезвычайному политическому положению, но и предрекло глубокую личную трагедию.

Датская монархия, в отличие от монархии Великобритании, была не конституционным правительством, а, по царскому закону (lex regia) от 1665 г., автократией. Для управления Данией личность короля была решающим фактором, что продемонстрировало правление деда Кристиана VII, Кристиана VI, человека с благими намерениями, но очень средними способностями, который находился под большим влиянием своей решительной, очень набожной жены Софии Магдалины; он пытался навязать своему народу деспотичную пуританскую мораль, закрыв театры, изгнав актёров и приписав строгое соблюдение воскресенья. Сын Кристиана Фредерик V, большой сильный человек с красным лицом и синеватым прыщавым носом, который стал королём в 1746 г., не одобрял жестокого правления своего отца, и по инициативе его и его очаровательной и популярной жены Луизы Английской двор стал центром веселья, а не мрака. Их второй наследник Кристиан родился 29 января 1749 г. Через два года к превеликому горю её мужа Луиза умерла. Хотя через шесть месяцев Фредерик нашёл другую жену в лице Юлианы Марии Брауншвейгской, король стал алкоголиком, перестал заниматься государственными делами, образ его жизни становился всё более беспутным. По природе любящий, так что не потерял расположения своего народа, он заболел физически и даже психически и умер.

На этом мрачном фоне проходило воспитание Кристиана, и оно в какой-то мере объясняет шизоидные черты его личности. Его мать умерла, когда ему было два года, его отношения с мачехой никогда не были близкими. Мнения расходятся относительно того, была ли его мачеха, королева Юлиана Мария, жестокосердной интриганкой или набожной отшельницей; но её тёплые чувства в основном принадлежали её сыну, Фредерику, единокровному брату Кристиана, слабому и уродливому принцу, относительно будущего которого у матери несомненно были честолюбивые планы. Кажется достаточно ясным, что у Кристиана было неудачное детство. Лишённый любви, он всецело зависел от милости своих наставников, главный из которых, Дитлев Ревентлов, был жестоким тираном, который без колебаний терроризировал своего маленького воспитанника. Иногда он бил малыша до тех пор, пока тот оказывался на полу с пеной у рта. Ревентлов называл его своей «куклой»: «Идём показывать мою куклу», — мрачно произносил наставник, хватая его за руку, чтобы показать его при дворе. Ревентлову в его обязанностях помогал угрюмый лютеранский священник Георг Нильсен. Подвергаемый унижениям и физическим наказаниям, принц начал думать, что он заключён в тюрьму, а не живёт в королевском дворце.

Ситуация изменилась к лучшему с появлением в 1760 г. другого наставника, швейцарца Эли-Саломон-Франсуа Ревердиля, который приехал в Копенгаген за два года до этого в качестве профессора математики. Он был разумным чутким человеком, пытался учить своего подопечного философии и принципам благожелательности, но понял, что хотя у Кристиана были способности к языкам (он говорил по-датски, по-французски и по-немецки) и, казалось, живой ум, по характеру он был трудным и отсталым учеником, знания которого были очень ограничены, так что он не был должным образом подготовлен к задачам правления. Гораздо позже Ревердиль, который умер в Женеве в 1808 г., в один год со своим бывшим учеником, написал мемуары которые остаются одним из основных источников сведений о молодом датском принце.

Справедливости ради следует сказать, что суждения Ревердиля, возможно, окрашены тем, что он узнал о Кристиане в дальнейшем, но даже если принять во внимание эту необъективность, остальное даёт основания предположить, что в детстве Кристиан проявлял некоторые признаки нарождающегося помешательства, Ревердиль стал, по его собственным словам, «печальнейшим из служителей, надзирателем сумасшедшего». Казалось, мальчика преследовало глубокое чувство неуверенности и неполноценности. Страх всегда оставался характерной чертой его личности, так что, даже став взрослым, он поддавался давлению других людей, более сильных, чем он. Одновременно у него рано появилось повышенное внимание к физической твёрдости. Физически довольно слабый, низенький и худенький, он пытался возместить эти недостатки, вообразив себя настоящим мужчиной. Его тщедушное телосложение, возможно, сыграло важную роль в развитии психического сдвига. Он пытался достичь своего собственного идеалистического представления о себе. Ему нужно, он говорил, «совершенно крепкое тело», и он часто рассматривал свои конечности и грудь, чтобы увидеть, достигает ли он этой цели. «Люди, — как заметил психолог У.Г. Шелдон, — у которых темперамент сильно отличается от того, что соответствует их телосложению, особенно подвержены психологическому конфликту, так как они не в ладах со своим собственным эмоциональным складом».

Чтобы привлечь к себе внимание, он предавался типично школьным проказам: намазал себе лицо чёрной краской и спрятался под столом, за которым обедала его тётя принцесса Шарлотта Амалия, и напугал её, когда с воплями вылез; обсыпал сахарной пудрой голову своей почтенной бабушки, королевы Софии Магдалины, а уходящий лютеранский пастор почувствовал, что в затылок ему попала булочка, брошенная кронпринцем.

Становясь старше, он заменил своих наставников более снисходительным обществом своего конюшего, первоначально пажа, Сперлинга и своего камердинера Кирхофа, который приобщил его к более плотским радостям отрочества. Ревердиль чопорно замечает: «Мы не будем рассказывать о тех бесчинствах, на которые его подбивал Сперлинг», но он добавляет, что они безусловно способствовали наступлению безумия. Датский психиатр В. Кристиансен, который опубликовал своё классическое исследование безумия Кристиана в 1906 г., приписал его начало, как это комически ни звучит в наши дни, частично злоупотреблению мастурбацией. Он находил выход своим агрессивным инстинктам, бродя украдкой по улицам Копенгагена по ночам, и с гордостью демонстрировал «утреннюю звезду» ночного сторожа, дубинку с железными пиками, которую он захватил в качестве трофея в ночной стычке на тёмных улицах своей столицы.

Когда ему было шестнадцать лет, начались переговоры о его женитьбе на его тринадцатилетней кузине, сестре Георга III Каролине Матильде. В растревоженном дипломатическом климате Европы, ещё не забывшей ожесточённые распри, вызванные Семилетней войной, британцы видели в браке будущего короля Дании полезный бастион против французского влияния и подтверждение английского влияния в Северной Германии и на Балтике. Английский посол в Англии Титли с энтузиазмом докладывал, что Кристиан «очень любезный, воспитанный… хорошо разбирается в науке о законах природы и в общей теологии… (у него) мужественное лицо, грациозная и выдающаяся фигура». Сильнее всего, как и многих других, его поразило очень близкое сходство Кристиана с английским королём в молодости. Хотя о помолвке в британском парламенте было объявлено 10 января 1765 г., свадьба ожидалась не раньше, чем через два года — план, который пришлось изменить из-за внезапной смерти Фредерика V в 1766 г. и восшествии Кристиана на престол.

Невеста Кристиана, Каролина Матильда, была посмертным ребёнком, рождённым через четыре месяца после смерти её отца Фредерика, принца Уэльского, и воспитанным его вдовой, принцессой Августой. Она была простодушной, но привлекательной, хорошенькой, как фарфоровая куколка. Её муж, у которого тоже были светлые волосы и светло-голубые глаза, тоже был довольно приятной наружности. Возможно, на первый взгляд, они были вполне подходящей парой.

Молодая принцесса была очень расстроена, узнав, что её замужество произойдёт раньше, чем ожидалось, так как, поскольку по датскому обычаю она не могла взять с собой английских фрейлин, для неё это была сущая ссылка. Запланировали, что церемония произойдёт в 7 часов вечера в гостиной Сент-Джеймсского дворца (при этом представителем жениха будет герцог Йоркский) 2 октября 1766 г. До 8.00 не могли начать, «бедная маленькая королева, — как объясняла леди Мэри Кук, — так нервничала, что ей пришлось задержаться в церемониальной спальне, чтобы она могла прийти в себя». Уезжая в свою новую страну, королева горько плакала.

Когда она прибыла, её встретили «всеобщими аплодисментами и любовью», и английские посланники в Копенгагене восторженно писали о ней и о её муже. Мистер Титли сообщал, что Кристиан проявил «живейшее понимание», а мистер Кросби хвалил «великолепную лёгкость и достоинство, с которыми он выразил свои чувства». На самом же деле Кристиану жена надоела удивительно быстро. «Он сказал, — сообщал принц Карл Гессенский, — что она чрезвычайно хороша, но так как его величество не всегда в одном и том же настроении, в день своей свадьбы, через пять дней после её прибытия, он был в плохом настроении». «Принцесса, — докладывал французский посланник Ожье своему правительству, — почти не произвела впечатления на принца; а если бы она была ещё милее, её ожидала бы та же самая судьба. Ибо как она могла угодить человеку, который всерьёз считает, что не модно („n'est pas du bon air“), чтобы муж любил свою жену». Но, каковы бы ни были его чувства, Кристиан исполнил свой долг, и в августе 1767 г. леди Мэри Кук могла доложить, что она рада, так как Каролина не только «очень любима», но и «ждёт ребёнка, к великой радости всей страны». Будущий Фредерик VI родился 28 января 1768 г. К тому времени у Кристиана уже наблюдалась ранняя стадия нарождающейся шизофрении.

Поставленный смертью своего отца в положение абсолютной власти, помня все унижения, которым он подвергался в детстве, Кристиан решил вести себя, как выразился английский посланник, «как единственный хозяин положения». Министры его отца, хотя он пока что оставил на службе способного графа Бернсторфа, были уволены, графа Мольтке, заменил граф Даннескьолль. Вскоре, однако, возникли сомнения в том, что он способен выполнять свои королевские обязанности.

Фактически интерес короля к правлению был весьма слаб. Освобождённый от опеки, он больше всего хотел заниматься теми вещами, от которых получал наибольшее удовлетворение, сексуальное и чувственное. Он нашёл подходящего наставника и компаньона в лице молодого графа Конрада Хольке, молодого «нахала», как назвал его Уолпол, который охотно потворствовал его желаниям и оказался злым гением первых лет его правления. Именно Хольке обеспечил ему любовницу, Анну Катерину Бентхаген, или Простушку Катрин, более зажигательную, чем его сдержанная английская жена.

Простушка Катрин стала его любовницей, ходила с ним в театр, сидела в королевской ложе; когда Ревердиль выразил своё неодобрение по этому поводу, король сказал, чтобы он возвращался в Швейцарию. Она сопровождала короля в буйных вылазках, переодетая морским офицером. В ноябре 1767 г. на костюмированном балу во дворце Кристианборг было замечено, что «король целый вечер не танцевал ни с кем другим». Король осыпал её подарками и сделал баронессой.

Хольке потворствовал ему и в менее пикантных занятиях. У Кристиана в характере были черты садо-мазохизма, которые, вероятно, являлись проявлением его прогрессирующей психической болезни. Он обожал публичные казни, и в обществе Сперлинга инкогнито пошёл посмотреть на казнь саксонца Мерля за кражу. В других случаях он разыгрывал шуточные казни и приказал устроить дыбу, и на ней приказывал Хольке бить себя до крови.

Странное поведение короля, а также его очевидное увлечение Катрин привело ко всё большему охлаждению отношений с женой, которая нашла сильного защитника в лице своей бесстрашной фрейлины мадам фон Плессен. У неё был язвительный язык, она отзывалась о Кристиане как о «султане», и у неё хватило смелости сказать его секретарю, что, по её мнению, «его поведение относительно королевы носит такой характер, что его могут терпеть только низкие женщины и в домах с дурной репутацией». Кристиан, считая, что мадам фон Плессен воздвигает барьер между ним и его женой, изгнал её, что привело королеву в глубокую печаль, так как она лишилась одного из очень немногих друзей при дворе, кому она могла доверять.

Не прошло и двух лет, а король сделал многое, чтобы разрушить народную благожелательность, с которой было встречено его восшествие. Результат некоторых ночных похождений короля, в ходе которых он, сопровождаемый Катрин, разгромил бордель, вызвал негодование общества. Его советники тут же сказали ему, что если он не расстанется с Катрин, произойдёт революция. Кристиан, в душе трус, всегда готовый отделаться от друга, если ему самому что-то угрожало, выслал Екатерину в Гамбург, где её позже отправили в тюрьму.

Отдалившийся от своей жены и нелюбимой его подданными Катрин, Кристиан решил совершить турне по Европе, включая Англию, хотя брать с собой жену не хотел. Его свояк Георг III, до которого дошли слухи о его недостойном поведении, отнюдь не проявлял энтузиазма относительно этой поездки. «Он (король Кристиан), — докладывал английский посол Ганнинг, — сейчас настолько отступил от первоначального плана, насколько возможно. Однако всё решено. Меня тревожат последствия настоящего предприятия, хотя возможно, что вопреки нашим ожиданиям, какая-нибудь польза всё-таки получится».

Итак, молодой датский король в сопровождении свиты из сорока четырёх человек, включая графа Хольке и главного министра Бернсторфа, отправились в Англию в мае 1768 г., причём считалось, что король путешествует инкогнито под именем графа Травендаля. В Гамбурге к компании 6 июня 1768 г. присоединился Иоганн Фридрих Струэнзе в качестве путешествующего врача. Высокий, широкоплечий и чрезвычайно умный, Струэнзе во многих отношениях был чужд условностям, скептичен, либерален, но эгоцентричен. Он привык читать в постели при свете двух свечей, зажатых в руках у скелета. Его встреча с королём Кристианом оказалась зловещей и для его будущего, и для будущего Дании.

Королевская партия доехала до Кале и погрузилась на английскую яхту «Мэри», которую Георг III предоставил для поездки через пролив; но по прибытии в Дувр 9 августа 1768 г. обнаружилось, что карет для дальнейшего путешествия нет, так что пришлось нанимать кареты. Кристиан определённо был не в наилучшем настроении, когда в Кентербери его приветствовали местные и церковные власти, так как он ненавидел официальные церемонии такого рода, и заметил Бернсторфу, что «последний король Дании, который побывал в Кентербери, сжёг город дотла и устроил резню».

И его английского свояка не было в Лондоне, когда он приехал в Стейбл-Ярд (Конюшенный двор) в Сент-Джеймсском дворце в предоставленные ему покои, жилище, которое страшно не понравилось датским придворным — «Клянусь Небесами! — услышали, как воскликнул граф Хольке, — это никуда не годится; это не жилище для христианина!» (игра слов: Кристиан — христианин). Георг III, который уезжал в Ричмонд, появился на сцене через некоторое время после прибытия своего зятя. Но их беседа продолжалась не больше двадцати минут, и хотя английский король выделил на содержание гостя 84 фунта в день и приказал привести из Тауэра золотую посуду для его пользования, их встречи носили формальный и ограниченный характер: семейный обед, бал в Квинз-Хауз (дворец королевы) и «прощальная церемония» в Ричмонд-Лодж 26 сентября.

Но недостаток энтузиазма со стороны Георга III был восполнен приёмом, оказанным Кристиану аристократией и восхищёнными криками населения. Принцесса Эмилия устроила грандиозный приём в Ганнерсбери-Хауз на более чем сотню гостей, которые приятным тёплым августовским вечером гуляли по террасе, глядя на роскошный фейерверк, за которым последовали ужин и бал во главе с датским королём, танцевавшим с герцогиней Манчестерской. На нём был великолепный костюм из серебряного шёлка, вышитый серебряными нитями, и его манеры, даже если он не особенно блистал в танцах, были таковы, что, писала леди Мэри Кук, «это меня убеждает, что разумен и может достойно себя вести, когда пожелает». Однако уже возник подспудный критический поток, и леди Толбот метко, хотя и нежно, прозвала его «северным плутом».

Именно это торжество на деле оказалось для короля чрезмерным, и он на следующий день или около того чувствовал себя настолько неважно, в результате, как подумала леди Мэри Кук, слишком большого количества съеденных фруктов, что вынужден был отказаться от приглашения к обеду у императорского посла, но тем не менее, заехал в резиденцию посла с бледным лицом, изысканно одетый в голубой и белый шёлк, чтобы поболтать с дамами. Вереница торжеств, приёмов и костюмированных балов продолжалась.

Но особенно удивительным был энтузиазм простого народа, может быть, однако, понятный в свете тех подачек, которые король щедро разбрасывал за счёт датской казны. Кристиан несомненно купался в лучах этой популярности; «думаю, ему нравится, что люди с удовольствием на него смотрят». Он устроил обед на публике в банкетном зале Сент-Джеймса; утром он одевался при открытых окнах, чтобы прохожие могли его видеть.

Визит короля был предположительно образовательным. В целях просвещения для него были организованы поездки за пределы Лондона. Он понравился везде, вдоль и поперёк Англии, даже прославленные университеты Оксфорда и Кэмбриджа сделали его почётным доктором.

В общем, учитывая его молодость, было решено, что он вёл себя хорошо, хотя впечатление было неоднозначным. Когда он пошёл послушать оперу Buona Figliola («Хорошая дочечка» (ит.) — пер.), леди Мэри Кук с неодобрением заметила, что он не только простоял весь первый акт, но «высовывался из ложи с локтями и с головой… Он ковырял в носу, что, как известно, нельзя назвать изящным или королевским. К концу он казался страшно утомлённым и очень много зевал». Уолпол саркастически заметил сэру Хорасу Манну, что на пьесе «Рассерженная жена» «он хлопал в ладоши каждый раз, как произносилось предложение против брака, очень своевременный поступок, когда его жена — английская принцесса».

Конечно, визит имел свою оборотную сторону. В темноте король и его весёлые сообщники прокрадывались из Сент-Джеймсского дворца, переодевшись моряками, чтобы обследовать самые грязные притоны города. «Он, безусловно, любвеобилен, — писал Уолпол Страффорду, сообщая сплетни, что он так любил, — но визит его так короток, что дамы, которые хотят раздеться, не должны торговаться. Им надо делать своё дело в мгновение ока, или его здесь уже не будет». На время он посетил актрису, точнее было бы сказать «стриптизёршу», в Сент-Джеймсе, «ту странную особу, — писала леди Мэри Кук, — которая выставляла себя на сцене почти без одежды». Король и его компания разгромили покои в Сент-Джеймсе, поломав мебель и причинив крупный ущерб.

И всё же в конечном счёте с точки зрения короля визит был удачным. Его провожали с помпой. В сопровождении властей города он проплыл вниз по Темзе от Вестминстера до Темпля на церемониальной барже. Оставив щедрые дары высшим и низшим, он покинул Лондон 12 октября, «сопровождаемый самыми искренними благословениями громадной толпы, которая бежала за его каретой многие мили за городом». Этим крикам суждено было отзываться в памяти короля в последующие пустые годы.

Его путешествие на этом не закончилось, так как из Англии он прибыл во Францию, где его принимали почти с таким же экстазом. «Мы отбираем жизнь у этого маленького датчанина», сообщала мадам дю Деффан Уолполу. Его забрасывали приёмами и развлечениями, Академия наук и Французская академия устроили ему праздник и аббат Вуазенон прочитал ему хвалебную поэму. И всё же эта поездка обнаружила некоторые тревожные, хотя и мимолётные вспышки ненормальности в личности короля. Хотя Людовик XV, знаток в таких делах, предоставил ему целую стаю актрис для его удовольствия, король оказался необычно безразличным, даже враждебным, к такой компании, возможно, потому что он подхватил какую-то венерическую заразу. Но, кажется, были более тревожными сообщения, что речь короля часто становится несвязной и иногда невнятной. За благополучным фасадом угадывались по крайней мере какие-то намёки на недостаток психического равновесия.

Когда он вернулся в Данию в январе 1769 г., жена встретила его в Роскилле, и на какое-то время их отношения, казалось, улучшились. Каролина Матильда любила надевать мужской костюм для верховой езды, алый жакет и кожаные бриджи. Хотя более чопорная публика этого не одобряла, костюм королевы соответствовал мужским вкусам короля. «Король, — замечал Ревердиль, — весьма приветствует всякий бунт против дворцового этикета и чрезвычайно доволен новым костюмом королевы», — но, добавлял он, — «когда она одета как мужчина, кажется, что она чересчур мала».

Затем, в октябре, она заболела. Кое-кто говорил, что это водянка; менее доброжелательные утверждали, что она подхватила венерическую заразу от своего мужа. А может быть, это был незначительный нервный срыв, вызванный его беспорядочным поведением. «У королевы, — как невнятно докладывал английский посланник Ганнинг 4 ноября 1769 г., — появились

кое-какие неблагоприятные симптомы… хотя непосредственной опасности как будто нет, всё-таки положение, в котором королева Дании сейчас находится, слишком серьёзно, и крайне необходимо устранить хотя бы наихудшие симптомы, и так как этот счастливый результат в большой степени зависит от заботы его величества, я думаю, что ничто не подействовало бы на неё более благоприятно, чем какое-либо нежное заявление со стороны короля о том, как важна её жизнь».

С некоторым трудом её уговорили посоветоваться со Струэнзе, теперь лейб-медиком короля. Она не хотела к нему обращаться, так как считала, что это при его участии её муж завёл новую любовницу, мадам Бирсетту фон Габель, несчастную молодую женщину, которая вскоре, в августе 1769 г., умерла, родив мёртвого ребёнка. Но Струэнзе не только вылечил королеву, но и вдохнул в неё вновь найденную уверенность и интерес к жизни. Он также успешно сделал её сыну, кронпринцу Фредерику, прививку от оспы, процедуру, которую очень критиковали более консервативные священники и врачи. Струэнзе был на десять лет старше королевы, но он произвёл на неё сильное впечатление, так что они сблизились ещё больше.

Сам Струэнзе был очень противоречивой фигурой. Он отличался политическим честолюбием и в то же время просвещённым рационализмом. Он приобрёл полную власть над впечатлительным королём, шизофренические склонности которого с каждым днём становились всё более явными. «Королём, — сказал Струэнзе Каролине Матильде, — кому-то придётся управлять. И в моих интересах было бы, чтобы им управляли ваше величество, а не кто-нибудь другой». Сначала казалось, что Кристиан полностью попал под влияние Струэнзе. По его настоянию король расстался со своими прежними советниками и сделал Струэнзе главой тайного кабинета, где заместителем его был Эневолль Брант. Струэнзе провёл фантастическое количество законодательных реформ, которые сказались на всех аспектах жизни страны, упразднив цензуру печати, и покусился на закреплённые законом имущественные права гражданской службы, казначейства и церкви. Он стал проводить политику экономии, сокращая расходы на содержание двора и отменив приблизительно пятьдесят религиозных праздников. Враждебное отношение к такому министру было неизбежным, тем более что он сам афишировал вновь полученные полномочия и жил на довольно широкую ногу, обслуживаемый лакеями, одетыми в бело-алые ливреи.

Действенность того, что пытался делать Струэнзе, его несомненно дальновидных, если и непопулярных реформистских поползновений на социальную, экономическую и религиозную инфраструктуру датской жизни, в конечном счёте была возможной только благодаря неограниченной монархической власти датской короны. Если бы Кристиан поддержал Струэнзе, он мог бы быть, а таковым он себя считал, недосягаемым. Его поселили в покоях на первом этаже Кристианборгского дворца и назначили на должность «Директора по прошениям», что давало ему полную власть над всеми государственными отделами, главы которых могли связываться с королём только письменно. 15 июля 1771 г. Кристиан подписал указ, назначающий Струэнзе «министром Тайного кабинета» и придающий приказам министра «ту же законную силу, что и написанным нашей собственной рукой. Им следует немедленно повиноваться». Зависимость Кристиана от Струэнзе сама по себе была признаком его собственной умственной слабости.

Прогрессирующая психическая болезнь самого короля была решающим фактором в этой ситуации. Его мучили галлюцинации. Временами он сомневался в своём происхождении, предполагая, что на самом деле был плодом любовной связи своей матери с лордом Станопом. В другие времена он утверждал, что он сын короля Сардинии или советника французского парламента, с которым встречался в Париже; смешнее, что его матерью была императрица России и даже что на самом деле его матерью была его жена. Ещё он считал, что он был подкидыш, на которого заменили настоящего принца при рождении. Фредерик V на самом деле не был его отцом, и хотя Струэнзе пытался убедить его, указывая, как он похож на своего деда Кристиана VI, он всё-таки настаивал, что он не настоящий король, и однажды вообразил, что королевский совет собирается провозгласить его незаконность, и этому провозглашению будет предшествовать удар грома или даже землетрясение. Хотя он был крайне озабочен соблюдением и защитой королевского достоинства, он заявил, что не хочет быть королём, что королевские обязанности его тяготят, и во время поездки по Европе, когда они были в Антверпене, он предложил Струэнзе вместе убежать.

Он всё ещё был поглощён своим телосложением, используя все способы, какие только мог придумать, чтобы сделать своё тело крепче, пощипывая кожу, поколачивая её, пытаясь сделать её непроницаемой, как мрамор, невосприимчивой к ударам шпаги или выстрелам. Настоящий мужчина, считал он, охотно подвергает своё тело физическим пыткам, даже мученичеству. Он подпрыгивал высоко вверх и бегал по садам вокруг дворца во всякое время дна и ночи, бился руками и даже головой о стену, пока не начинала течь кровь. Иногда он натирал живот снегом или льдом или даже порохом, а в другой раз жёг кожу горящими деревяшками.

Его живое воображение не знало границ, и он погружался во всё время меняющийся калейдоскоп фантазии, который заканчивался реальным или воображаемым насилием. Он находил выход своим агрессивным побуждениям, разбивая окна своего дворца или ломая мебель в церемониальных залах. «Сегодня утром король, — писал граф Рантсау Гахлеру 20 июня 1771 г., — один гулял со своими молодыми друзьями. Так как в его личных покоях никакой мебели уже нет, он сделал вылазки за мебелью в соседние. Этим утром он обошёл все наши помещения, вламываясь в них и заглядывая внутрь. Кончилось тем, что они сняли с петель рамы в двух окнах и сбросили их вниз. Можно смеяться или рыдать, но обстановка за обедом была ужасная». Она не могла улучшиться от привычки короля либо задерживать обед на несколько часов, или часто внезапно вставать из-за стола до того, как обед заканчивался; слуги получали инструкции пытаться помешать ему встать со стула. В этих варварских буйствах Кристиану помогал его чёрный паж, Моранти, выходец из датской колонии Золотой берег, и его подруга, которая однажды в воскресенье вышвырнула содержимое одной из комнат в Хирсхольмском дворце с балкона вниз во двор. Похоже, что в последний момент остановили короля, который хотел вышвырнуть и Моранти, и свою собаку Гурмана, к которой Кристиан был особенно привязан. Любимым занятием молодого монарха была борьба с Моранти, они катались по полу, кусаясь и царапаясь, хотя Кристиан редко оставался побеждённым, разве что он этого хотел.

Струя мазохизма у него в характере объясняет странную стычку, в которой был замешан сотрудник Струэнзе Брант, который обычно потакал королю. Когда Брант обедал за королевским столом, король внезапно угрожающе закричал: «Я собираюсь вас отколотить, граф, вы меня слышите?» Брант ничего не ответил, но когда обед закончился, и Струэнзе, и королева выразили своё неодобрение королю за то, что он без всякого повода оскорбил Бранта. «Он жалкий трус, — закричал Кристиан, — и я его заставлю мне повиноваться».

Позже в тот же вечер Брант сам пошёл в королевские покои и вызвал короля на дуэль. Кристиан принял вызов, отверг шпаги и пистолеты и согласился на кулачный бой. Несмотря на любовь короля к наказаниям, на этот раз он получил гораздо больше того, на что рассчитывал. Он был избит так сильно, что в конце концов корчился на полу, умоляя о пощаде. Брант «колотил его без жалости, оскорблял его словами и самым безжалостным образом угрожал ему; он осыпал его проклятиями, боролся с ним и в конце концов довёл его до того, что тот попросил пощады. Наконец он оставил его сильно избитым и ещё больше испуганным».

Ещё чаще буйные картины были продуктом его воображения. Он рассказывал, как он в безумии носился по дворцу, движимый намерением убить первого встречного, оскорбляя людей, оплёвывая их, давая им пощёчины и даже швыряя в них тарелки и ножи. Он воображал, что он бегает по улицам, бьёт стёкла, убивает прохожих, ходит по борделям, сражается с ночной стражей и связывается с негодяями, принимая участие в самых извращённых действиях. Просыпаясь утром, он заявлял, что ночью убил шесть или семь человек. Может быть, думая о своём романе с «Екатериной-гамашами (гетрами?)», он выдумал другую любовницу, которую он называл де Ла Рока. По словам Кристиана, она была высокая, здоровая и сильная, больше похожая на мужчину, чем на женщину, с большими руками, развратное и пьяное создание, с которой, как король воображал, он шатался по улицам, избивая людей, получая побои в свою очередь и напиваясь допьяна. Ночами он часто не спал и часами без конца рассказывал о своих фантазиях тем, кто соглашался слушать. Он пытался выискивать людей одного склада с собой, тех, кого он называл «Comme-Ca»: актёров, солдат, матросов и бродяг.

Его швейцарский наставник Ревердиль, который вернулся ко двору, сначала нашёл его разумным и рассудительным, но при более близком наблюдении обнаружил, что психика его очень расстроена. «Вы Брант, — сказал он мне, потом перешёл на быструю и невнятную болтовню, повторил несколько стихов из „Заиры“, которую мы вместе читали четырьмя годами раньше. Затем он сказал: „Вы Дениз, вы Латур“ — французские актёры, которые были у него на службе; наконец он понял, кто я такой».

Ревердиль замечает, что настроение короля бешено колебалось, быстро переходя от состояния дикого возбуждения до глубокой депрессии. Англичане, сказал Кристиан в момент подъёма, смотрели на него, как на бога; и он считал, что как король он затмевал всех остальных монархов. Затем настроение его изменилось, и он заговорил о себе как о «маленьком человеке» («der kleine Mann») и даже подумывал о том, чтобы покончить с собой. Когда они гуляли около дворцового озера, король воскликнул: «Но как я могу это сделать, не вызвав скандала? И если я так поступлю, не буду ли я ещё несчастнее? Мне что, утопиться? Или разбить голову об стенку?» Ревердиль решил, что лучше попытаться его ублажить. «Сделайте так, — сказал он королю, — как по-вашему будет лучше». На следующий день король предложил прокатиться на лодке по озеру. «Я хотел бы в него прыгнуть, — сказал он печально, — и чтобы потом меня очень быстро вытащили обратно», добавив по-немецки (так как обычно они говорили по-французски): «Я запутался»; «У меня в голове шум»; «Я не совсем в себе». Когда по его просьбе Ревердиль попытался почитать ему, он не смог сосредоточиться. Он сидел, уставившись прямо перед собой, и пробормотал: «Струэнзе, он любовник королевы? Может, прусский король спит с Матильдой? Или это Струэнзе?».

Такие яркие фантазии, очевидно, были навеяны неотступными мыслями о том, кто он такой. Если он не был сыном своего отца, может, он был одним из шести особых созданий, рождённых с моральной слепотой, цели которых могут быть достигнуты только путём потворства своим желаниям заниматься развратом и самоистязанием не потому, что такие действия доставляли удовольствие, но потому что они были в какой-то мере истинной целью его жизни? Обычные события в жизни, как и люди вокруг него — это иллюзия. Не было ли, спрашивал он у Струэнзе, после смерти ещё чего-то, отличного от того, что нам говорят учителя религии и философии?

Хотя в своей основе характер у него был трусливый, в противовес этому он пытался изображать из себя настоящего мужчину, считая, что по-настоящему мужественный человек ни перед чем не остановится. В самом деле, бывали моменты, когда он казался нормальным, но он был подвержен внезапным изменениям настроения, когда его гнев направлялся на самых близких ему людей. Он был так недоверчив и подозрителен и так легко обижался, что даже самые близкие слуги могли быть немедленно изгнаны. Он не терпел никакого противоречия и злился, если кто-то из окружающих пытался убедить его, что сказанное им — всего лишь плод воображения. От их советов он мгновенно впадал в меланхолию и даже в слёзы, но долго это не продолжалось. Он не слушал ни свою жену, ни Струэнзе, ни Бранта, ни своего камергера Варенштальта; на самом деле он даже заставлял Варенштальта сопровождать его в вылазках по городу, когда рыскал по улицам и разбивал окна, среди них и окна его бывшего наставника графа Ревентлова.

Бернсдорф высказал Струэнзе предположение, что выходки короля были результатом переходного возраста, и он их перерастёт, но Струэнзе был другого мнения. Он посоветовал королю принимать холодные ванны, но это не помогло; кажется вероятным, что время от времени в качестве успокаивающего применяли опиум. Струэнзе приобрёл такое влияние над разумом своего августейшего господина, что именно ему король поручал обыскивать свою спальню, чтобы удостовериться, что в комнате не прячется убийца. Но у Струэнзе появлялось всё больше врагов, и не только среди придворных, но особенно среди тех, кто завидовал власти, которую он получил, и кто возражал против реформ, которые он проводил в управлении Данией.

Таким образом, власть Струэнзе целиком зависела от расположения всё более психически неуравновешенного монарха, предосудительные поступки и разнузданность которого по понятным причинам королева и министры пытались скрыть. Из-за экстравагантного поведения короля они пытались, вполне естественно, ограничить доступ к его особе тем, кто мог бы понять состояние его психики. Поступая так, они дали оружие в руки своим критикам, которые считали, что они порабощали короля и делали из него своё орудие. Ходили слухи, что Кристиана одурманивают. Но если Струэнзе мог скрывать от общественности действительное положение при дворе, то он не смог скрыть своё собственное предосудительное поведение, вести о котором скоро прогремели по всем дворам Европы. Хотя у Струэнзе была другая любовница, мадам фон Галер, жена генерала Петера фон Галера, на двадцать семь лет моложе своего мужа, королева была совершенно без ума от своего любовника и, вероятно, понимая неустойчивость психики короля, позабыла всякую осторожность:

Королева почти не сводила с него глаз, настаивала, чтобы он присутствовал на всех приёмах и позволяла ему публично допускать такие вольности, которые погубили бы репутацию обычной женщины, например, он ездит в её карете и наедине гуляет с нею в саду и лесах.

Струэнзе осыпал её подарками, такими, как пара надушённых подвязок и свой миниатюрный портрет, который она днём носила на шее, а ночью засовывала в книгу и клала её под подушку. Он заставил короля учредить специальный орден рыцарства, носящий её имя.

Но везде были шпионы, враждебно настроенные по отношению и к королеве, и к министру. Когда 7 июля 1771 г. Каролина родила дочь, принцессу Луизу, памфлетисты и сатирики Копенгагена поставили под сомнение её отцовство. В письме из Вены леди Мэри Кук заметила, что скандальное поведение королевы доводит её датских подданных до грани мятежа в пользу наследного принца Фредерика.

«Не было датчанина, — заметил Ревердиль, — который не считал бы личным оскорблением то, что он подчиняется власти, единственным основанием которой был скандал в королевской семье». Пресса, освобождённая от цензуры, начала сатирическую кампанию против министра, который дал ей свободу. Струэнзе завёл себе врагов во всех слоях общества и из-за своего высокомерия потерял сторонников даже среди собственных друзей. Сэр Роберт Марри Кит писал 6 октября 1771 г.: «Народ любит короля, и он крайне возмущён передачей власти человеку, возвышение которого так неприлично… Сейчас он стал очень уязвимым со многих точек зрения, и кое-кто, кто не осмеливался даже смотреть на него, теперь стряхивают с себя подчинение вместе с благоговением, которое было так необходимо для поддержания его неограниченной власти».

Немногие революции были столь предсказуемы, так что даже её главные жертвы заранее обсуждались, что они смогут сделать, если потеряют власть. Каролина Матильда размышляла, не могла ли она стать певицей. Но когда революция действительно наступила, она была устроена небольшой группой любителей-заговорщиков. Слухи о том, что Струэнзе задумал добиться отречения или даже смерти короля, чтобы жениться на королеве и захватить верховную власть, проникли во дворец Фредериксборг, где жила вдовствующая королева Юлиана Мария и её собственный больной сын, наследный принц Фредерик. Наставник Фредерика Ове Гульдберг помог подготовить заговор, чтобы избавиться от ненавистного министра.

Случай представился на костюмированном балу вечером 17 января 1772 г. Следующим утром в четыре часа главные заговорщики все собрались в покоях вдовствующей королевы. Некто Енсен провёл их невооружённых в спальню короля, где они разбудили королевского камердинера Бригеля. Так как дверь к королю была заперта, он подвёл их к тайному входу, который сначала, встревожив их, он отказался открыть. Они испугались и проявили признаки паники: Гульдберг выронил одну из свечей; королева-мать неожиданно потеряла сознание, её сын шлёпнулся в ближайшее кресло. Рантсау, который сохранил самообладание, объяснил камердинеру, что их цель — спасти короля от его врагов, и когда они гарантировали безопасность короля, им разрешили войти в комнату.

Когда Кристиан их увидел, он разразился рыданиями и взвыл от ужаса: «Ради Бога, господа, что я сделал, чего вы от меня хотите?» Его мачеха его успокоила, сказав, что они ему ничего не сделают, если он подпишет бумаги, которые они подготовили. Они пошли наверх в комнату наследного принца, где без дальнейшего шума и вряд ли понимая, что он делает, король подписал требуемые ордера на арест и заключение Струэнзе, Бранта и своей собственной жены.

Не было никаких сомнений, что народ одобрял то, что делается. «Славная, знаменательная ночь, — писал Сухм в открытом письме королю, — будущие Гомеры и Вергилии воспоют тебе хвалу, слава Юлианы и Фредерика будет жить долго, но не станет громче, ибо это невозможно». Хотя король подозревал, что жена ему неверна, полная потеря связи с реальностью, похоже, привела к тому, что он с этим примирился. Чтобы успокоить общественное мнение, на следующий день Кристиана, угрюмого и безучастного, провезли в золочёной карете по улицам Копенгагена. 29 января ему исполнилось двадцать три года и он пошёл в театр посмотреть две французские пьесы, «Честолюбец» и «Нескромный», в которых содержались намёки на связь его жены с министром, но в театре было такое столпотворение, что король поспешил удалиться, а вдовствующая королева упала в обморок.

С несчастными жертвами государственного переворота поступили очень сурово. Королева и её дочь были заточены в Кронборг, где терпели большие неудобства. Струэнзе и Брант содержались в жестоких условиях, павшего министра приковали к стене таким образом, что ночью он не мог даже встать с койки. Комиссия по расследованию, которую создало новое правительство, чтобы обобщить доказательства, сочла, что помимо прочих обвинений, «незаконная близость министра с королевой зашла настолько далеко, насколько возможно между двумя особами разного пола». Посягнув на полномочия короля и издавая указы, на которых не было подписи короля, Струэнзе нарушил «право короля» («kongelov»), основной закон страны. В тюрьме настроение у Струэнзе было неустойчивое, но он, по-видимому, нашёл утешение во вновь обретённой вере, к которой его приобщил лютеранский пастор доктор Мунтер. Кристиан без колебаний подписал смертный приговор своему главному министру и любовнику своей жены, и вечером перед казнью Струэнзе и Бранта он слушал итальянскую оперу.

Королева, как объявили, была разведена со своим мужем и приговорена к пожизненному заключению в замке Ольборг. Тогда как многие англичане, среди них леди Мэри Кук, осуждали Каролину Матильду за её «недопустимое» поведение, её брат Георг III не мог смириться с тем, что датчане подвергли такому суровому обращению его собственную сестру. Под угрозой применения силы королева была освобождена и ей позволили удалиться в Целле в Ганновер, так как Георг III не хотел позволить ей вернуться в Англию. Хотя британское правительство выделило ей 5000 фунтов в год, она находила свою ссылку скучной и тоскливой. Но защитники у неё были, самым ярым среди них был двадцатилетний англичанин Натаниель Раксолл, «чистейший образец орангутана в Англии», как о нём отозвался современник. Он строил планы свергнуть правительство вдовствующей королевы и вернуть власть Каролине Матильде. Это было бесполезно, если и галантно, Георг III не проявил энтузиазма, и всё закончилось смертью Каролины Матильды 11 мая 1775 г., незадолго до её двадцать четвёртой годовщины, вероятно, от тифа или скарлатины. Макалпин и Хантер нашли в её болезни симптомы порфирии и они считают, что она и раньше периодически ею болела и от неё умерла; но приводимые доказательства неубедительны.

По крайней мере, смерть Каролины Матильды сгладила трения между Данией и Англией. После переворота датская политика вернулась к прежнему застою. Уолпол был более или менее прав, предположив, что и королева Юлиана Мария, и её сын Фредерик «отнюдь не превосходят короля в компетентности». Они опустошали казну, чтобы вознаградить своих сторонников, и покончили с реформаторской политикой Струэнзе; произошёл возврат к старому, была восстановлена цензура прессы и возрождены другие виды ограничения и подавления, среди них барщина для крестьян и пытки в судопроизводстве.

После переворота у Кристиана осталась только номинальная власть. Он жил в более или менее полной изоляции, появляясь только символически. Он поддался давлению вдовствующей королевы и её сына, но его возмущало то, что они сделали. Вскоре после этого он нарисовал несколько примитивных, детских портретов, среди других Струэнзе и Бранта, кого он несколько любопытно охарактеризовал как «утончённого необузданного человека», уверяя, что в их смерти виноваты королева Юлиана и принц Фредерик, а ни он, ни Государственный совет этого не хотели. Он спас бы их, если бы мог. Он также нарисовал два несколько двусмысленных и нелестных портрета своей жены, причём её пол выдавали только серьги, а дата её смерти указана неверно. Похоже, что Кристиан полностью не осознал ни заточения, ни смерти своей жены; был случай, когда он приказал закладывать лошадей, чтобы ехать на встречу с ней. Его вытаскивали на публику только в полуздравом состоянии, когда государственные дела требовали, чтобы появился номинальный глава государства, или когда требовалась его подпись, чтобы узаконить правительственные постановления.

Один такой случай произошёл в 1784 г., когда его сын кронпринц Фредерик, которого возмущала реакционная и непопулярная политика его неродной бабки и её отвратительного сына, заставил своего отца прийти на Государственный совет, чтобы он мог скрепить своей подписью документ, распускающий кабинет. Как только он это сделал, Кристиан выскочил из помещения, и за ним с такой же скоростью последовал его единокровный брат Фредерик, который вынужден был уступить ранее захваченную власть.

Кристиану оставалось жить ещё двадцать лет, но жил он в изоляции и на публике появлялся редко. «Я был глубоко потрясён, — заметил посетитель королевского приёма, — достопочтенным видом монарха, а также почтением и уважением, которые ему оказывались… Возвращение болезни проявилось необыкновенным способом. Посреди весьма весёлого разговора и по всей видимости полностью собой владея, он вдруг пробежал через зал и приветствовал первого попавшегося сильным ударом по физиономии».

Английский философ и экономист преподобный Т.Р. Мальтус видел, как он в июне 1799 г. принимал военный парад:

«К концу парада я подобрался поближе к шатру короля и увидел его совсем близко… С ним обращаются как с идиотом. Придворным офицерам приказано не отвечать ему. Некоторые из присутствующих видели, как он что-то очень быстро говорил и строил гримасы офицеру, который был одним из караульных у шатра, и тот сохранял в лице полную серьёзность и ни слова ему не отвечал. Как раз перед тем, как король и его сопровождающие покинули шатёр, на полной скорости подъехал принц, и отец весьма низко ему поклонился».

«Король, — замечает он позже, — очень любит королевские парады и проявляет чрезвычайное неудовольствие, если ему не выказывается соотвётствующее уважение. Ему следует отвечать только поклоном, и это правило соблюдается очень строго».

Несмотря на сумасшествие короля, Дания при главном министре Бернсторфе пережила долгий период либерального правления, некоторое увеличение благосостояния и мир до тех пор, пока начало наполеоновских войн создало угрозу союзу «вооружённого нейтралитета», который отстаивала Дания совместно с другими балтийскими государствами. Последствием попыток датчан сохранить позицию нейтралитета было то, что британский флот, опасаясь что Наполеон будет оказывать на них давление, дважды обстрелял Копенгаген, причинив большие потери, последний раз в сентябре 1808 г.

Кристиан закончил своё призрачное существование 13 марта 1808 г., когда он был в Хольстене и страшно испугался, увидев вход испанских вспомогательных войск. В странной и причудливой шараде, которая продолжалась сорок лет, он оставался главой государства, его королевские полномочия основывались на датском царском праве. Хотя реальная власть принадлежала кронпринцу, будущему Фредерику VI, и это продолжалось четверть века, он официально никогда не был регентом. То, что Кристиан умер в тот самый год, когда Дания объявила войну Великобритании, страна, которая дала ему жену и в которой, четырьмя десятилетиями раньше, до того, как хроническая шизофрения поразила его разум, он, по крайней мере по своему собственному мнению, пережил великий триумф, и что эта страна заставила Данию пережить серьёзное унижение вскоре после его смерти, было, конечно, шуткой истории.

XIV. Король-лебедь

Людвиг II, король Баварии с 1864 по 1886 г., был последним европейским монархом, безумие которого заметно отразилось на культурном и политическом наследии современного ему мира. Крест, одиноко возвышающийся в мелких водах озера Штарнберг, где, признанный умалишённым, он утопился или его утопили в июне 1886 г., сохраняет память об этом наиболее странном из властителей. Эксцентричное поведение Людвига стало легендой ещё при его жизни. Семейство Виттельсбах, к которому он принадлежал, было одним из старейших правящих домов в Европе, со средних веков Виттельсбахи правили крупным южногерманским королевством Бавария, так как эти монархи, давно имеющие титул Курфюрстов (электоров) или князей-избирателей императора, стали королями в 1806 г. Бавария с большой неохотой вошла в состав Германской империи в 1871 г., но её правители сохраняли титул королей до тех пор, пока окончание Первой мировой войны не смело с их престолов всех германских монархов, но они не полностью забыты, так как многие баварцы всё ещё дорожат памятью о прошлом.

Отец Людвига Максимилиан стал королём Баварии в 1848 г. после отречения Людвига I, чьё неосмотрительное поведение как в личном, так и в политическом плане вызвало такую оппозицию, что он вынужден был отказаться от короны. Ни в родителях Людвига, ни в ближайших предках не было ничего такого, что дало бы повод предположить, какое будущее его ожидало, но уже ребёнком он отличался крайней чувствительностью.

Его родители редко с ним встречались, и воспитывали его няньки и гувернантки, к одной из которых, фрейлейн Майльхаус, он очень привязался. По большому счёту похоже, что он был одиноким ребёнком, в основном предоставленным самому себе и своему воображению, которое оказалось у Людвига чрезвычайно живым.

Особенно захвачено было его воображение образом лебедя, эта эмблема преследовала его всю жизнь. Королевский замок в Хоэншвангау (высокий дом лебедя), расположенный в Баварских Альпах, высоко над сверкающими горными озёрами, Шванзее и Альпзее (Лебединое озеро и Альпийское озеро), был перестроен отцом Людвига Максимилианом; замок был посвящён легенде о Лоэнгрине. Роскошные фрески, украшавшие его стены, изображали лебедя, тащившего лодку, и в ней сидел Лоэнгрин, рыцарь Святого Грааля, которого Людвиг впоследствии отождествлял с собой.

Ещё подростком он почувствовал удивительное восхищение композитором Рихардом Вагнером, и эта страсть определила его жизнь. Первой оперой, которую он услышал, была «Лоэнгрин», исполненная 2 июня 1861 г., затем «Тангейзер», и в 1863 г. «Кольцо (Нибелунгов)». Говорили, в том числе и Вагнер, что на самом деле у Людвига не было музыкального слуха, но юный принц был потрясён основными темами опер Вагнера, особенно посвящённых Св. Граалю. Музыка Вагнера породила серию фантазий, которые Людвиг пытался превратить в реальность, в конце концов с трагическими результатами. «Самым простым истолкованием ситуации, — заметил ведущий британский специалист по Вагнеру, — кажется следующее: ещё в детстве у Людвига появилось романтическое представление о себе как о короле, ведущем немецкий народ по пути к идеалу, и сочинения Вагнера просто вписались в это видение в решающий момент и с потрясающими последствиями». Вагнер сам себя прозвал королём Парсифалем, «моим сыном в Святом Духе», простым и мудрым, судьбой призванным преемником короля Св. Грааля.

После внезапной смерти его отца в 1864 г. неопытному молодому принцу представилась возможность претворить свои видения в реальность. Людвиг был очень высок и излучал необыкновенное обаяние. У него были роскошные вьющиеся волосы с красивой волной, и он носил их длинными, может быть, чтобы прикрыть чересчур большие уши, следы усиков на верхней губе и необыкновенно выразительные глаза. «Он был, — заметил его министр юстиции Эдуард фон Бомхард вскоре после его восшествия, — в высшей степени интеллектуально одарён, но содержимое его мозга находилось в крайнем беспорядке». «Я был поражён, — вспоминает Бомхард, — тем, как время от времени, как раз тогда, когда выражение его лица и всё его поведение, казалось, выражало удовлетворение, он вдруг внезапно выпрямлялся и — оглядываясь вокруг с очень серьёзным, даже суровым, выражением — обнаруживал в себе нечто тёмное, прямо противоположное очарованию юности минуту назад. Я про себя думал: „если в этом молодом человеке зреют две разных натуры“, как мне показалось с самого первого с ним разговора, „да поможет Господь победить лучшей“». Министр подсознательно подглядел шизофреническую натуру Людвига.

Для будущего Баварского государства и для продолжения королевской линии Виттельсбахов вскоре стала настоятельно необходимой женитьба Людвига. Королю нравилось женское общество, и он доверялся своим друзьям-женщинам, особенно выделяя красивую австрийскую императрицу Елизавету, которую он был склонен считать воплощением своей героини Марии Антуанетты. Шесть лет продолжалась интимная дружба с актрисой Лилой фон Буловски. Но в мире XIX в. король должен был жениться на принцессе королевской крови. Людвиг объявил о своей помолвке с Софьей, сестрой императрицы Елизаветы. «О, как будет чудесно, — писал „орёл“, как Людвиг себя называл, своему „голубю“ Софье из своего замка-гнезда 25 августа 1867 г., в свой двадцать второй день рождения, — когда Мы Двое будем здесь одни в восхитительном Хоэншвангау».

А потом всего через несколько дней он признался своей бывшей гувернантке, теперь баронессе Леонрод, что он не может доводить дело до женитьбы. Как он ей сказал, «он сбросил тяжкие оковы» и снова дышит «свежим воздухом после опасной болезни». «Она не могла бы быть моей женой: чем ближе подходил день моей свадьбы, тем больше я боялся своего намеченного шага». «Я вижу, — писал он Софье, — что моя истинная и верная братская любовь ни сейчас, ни никогда не уйдёт из моей души, но я также вижу, что это не та любовь, которая необходима для брачного союза». Естественно, её родители были возмущены поступком Людвига; несчастной Софье суждено было выйти замуж за французского герцога Алансонского и умереть насильственной смертью. Но Людвиг просто записал себе в дневник: «От Софьи избавился. Мрачная картина исчезает. Я так желал, я жажду свободы. Теперь после этого мучительного кошмара я снова живу». Крах матримониальных планов Людвига оказался злым предзнаменованием того, что произошло в дальнейшем.

По своей истинной природе Людвиг был гомосексуалистом. Ему были близки молодые люди, главным из которых многие годы был принц Пауль фон Турн унд Таксис. Страстно преданные друг другу, они обменивались сентиментальными романтическими письмами. «Пусть приснятся тебе сладкие сны, и пусть будет у тебя всё, чего ты желаешь на этой земле, — писал Пауль королю 13 июля 1866 г. — Спи спокойно, ангел моего сердца, и ещё раз вспомни своего преданнейшего Фридриха», — так Людвиг называл своего любовника. И всё же Людвиг был вспыльчив, требователен и в конечном счёте непостоянен. Роман угас, когда Пауль вступил в морганатический брак и его семья от него отреклась.

Задолго до этого, в то время, когда Людвиг разорвал свою помолвку с Софьей, он нашёл нового любовника Рихарда Хорнига, который летом 1867 г. сопровождал его в Париж. Хорниг был конюший двадцати шести лет, голубоглазый блондин с вьющимися волосами, великолепный наездник, «ноги которого были созданы для сапог». «Какая жалость, — писал 8 июля 1869 г. принц Гогенлоэ, — что король не использует своих талантов, а всё больше и больше ограничивается неподходящей компанией объездчика лошадей Хорнига». «Пусть вечно здравствует король и Рикардус», — писал король в своём тайном дневнике в 1872 г., но женитьба Хорнига положила конец связи.

За ним последовали другие: кавалерийский офицер барон фон Варикур, актёр Йозеф Кайнц и мужчины более низкого социального статуса, как королевский лакей Альфонсо Велькер. Невозможно сказать, когда романтическая дружба опускалась до физической близости, но слухов было полно, и отрывки из тайного дневника предполагают, что Людвиг предавался страсти, страдая впоследствии от чувств вины и раскаяния.{7}

Несмотря на драматические события, которые в это время определяли будущее Германии, Людвиг был совершенно равнодушен к политике, хотя случались обстоятельства, которые требовало его активного участия. В Семинедельной войне между Пруссией и Австрией баварцы выступили на стороне Австрии и потерпели крупное поражение от Пруссии при Киссингене, где был убит баварский главнокомандующий. Людвиг, поглощённый более средневековыми рыцарскими представлениями, чем военными действиями его времени, так не хотел воевать, что раздумывал, не отречься ли от престола в пользу своего брата Отто. Это желание отчасти было вызвано желанием быть рядом с Вагнером в Швейцарии. Сам Вагнер больший патриот и националист, чем король, посоветовал Людвигу «подумать о своих воинах». Поэтому король предпринял несколько поездок на линию фронта перед тем как удалиться с принцем Паулем к комнатным играм и удовольствиям на Остров Роз. В тот день, когда была объявлена война, принц Гогенлоэ написал в своём дневнике:

«(Король) сейчас ни с кем не видится. Он находится с Таксисом и с грумом Фольком на Острове Роз и устраивает фейерверки. Даже члены Верхней Палаты, которые должны были вручить адрес, не были приняты… Других людей не беспокоят ребяческие проделки короля, так как он даёт министрам и палатам править и не вмешивается. Поведение его, однако, неблагоразумно, так как делает его непопулярным».

Через несколько месяцев, 18 августа 1866 г. Гогенлоэ замечает, что

«король занят придумыванием декораций к опере „Вильгельм Телль“ и шьёт для себя костюмы, надев которые, ходит по комнатам. Между тем решается вопрос, потеряет ли королевство (в результате поражения от Пруссии в Семинедельной войне) тридцать тысяч жителей во Франконии и семьсот тысяч в Пфальце».

Не прошло и четырёх лет, как Бавария снова воевала, на этот раз на стороне Пруссии против французов. Ни Людвиг, ни его министры не могли противостоять манипуляциям Бисмарка. Нехотя, хоть и ценой субсидий, король примирился с Германской империей, в результате чего прусский король Вильгельм I был провозглашён в Версале императором Германии. Интерес Людвига к обычным функциям управления оставался весьма поверхностным. Он обожал церемониалы. Он любил военную форму, хотя, как заметил приезжий англичанин, он носил волосы слишком длинными, чтобы выглядеть действительно «воинственным»; но королевский сан всё больше сводился к пышным зрелищам, которые ограничивались двором и самим королём.

Так он и жил всё больше и больше в мире, который сам создавал, занятый покровительством Вагнеру и театру и строительством декоративных дворцов, которые, хотя и не все были закончены, оставались его самым существенным наследием для последующих поколений. В основе всей этой фантастической жизни были средневековые легенды, воплощённые в операх Вагнера.

Может, Людвиг и не был музыкален, но сочетание драмы, народной истории и фона, на котором разворачивалось действие опер композитора, захватило сердце и разум короля. Именно здесь, по мнению Людвига, выражался истинный гений немецкого народа, и покровительствовать этому считал своим долгом, честью и наслаждением. «В Германии, — заверял король Вагнера, — мы должны поднять знамя чистого и святого искусства, чтобы оно взлетело с крепостных стен, призывая немецкую молодёжь сомкнуться вокруг него».

Намереваясь осуществить своё покровительство на практике, он послал своего секретаря Пфистермайстера найти Вагнера. Когда он наконец встретился с ним в Штутгарте, тот заверил его в безграничной поддержке Людвига, если только он немедленно прибудет в Мюнхен. «Дорогой благородный король, — откликнулся композитор 3 мая 1864 г., — я посылаю вам эти слёзы высочайших чувств, чтобы сообщить вам, что чудо поэзии как божественная реальность вошло в мою бедную, жаждущую любви жизнь! И эта жизнь, до последнего стиха и звука, принадлежит теперь вам, мой великодушный молодой король, распоряжайтесь ею, как своей собственностью!». Это было первое письмо из длинной переписки, которая происходила между двумя мужчинами, чрезвычайно экспансивная и с высоким эмоциональным зарядом. Тогда как фразеология может навести на мысль о гомосексуальных отношениях, это представляется маловероятным. Хотя Вагнер был крайне сексуален, его многочисленные связи были гетеросексуальны, как, например, показывают его отношения с Козимой фон Бюлов, незаконной дочерью Ференца Листа, на двадцать четыре года моложе его. Кроме того, Вагнер был на тридцать лет старше своего покровителя и далеко не красив. Людвиг был жестоко беспощаден со всеми, кого он считал некрасивым, он благосклонно смотрел только на смазливых молодых мужчин и женщин.

Тем не менее их близкие и даже страстные отношения много значили для обоих мужчин, ибо Вагнеру они дали возможность жить и сочинять в достатке, а Людвигу найти свою судьбу в мифах, которые Вагнер перекладывал на музыку. Вагнер писал о короле после того, как он был ему представлен: «Кроме того, он настолько красив, духовен, душевен и великолепен, что я боюсь, что жизнь его промчится как мгновенный, небесный сон в этом пошлом мире». Этот сон в конце концов превратился в кошмар.

Может, баварцы и ценили музыку Вагнера, но им не нравились те экстравагантные милости, которыми их король его осыпал. Вагнер жил в роскоши, как арбитр искусств, на будущее которых у него были радикальные и дорогостоящие планы, включая создание новой музыкальной школы и строительство нового театра, для чего покровительство короля и его кошелёк были весьма важны. Главный министр барон фон дер Пфордтен, профессор университета и юрист-консерватор, не любил музыку Вагнера и не разделял радикальных политических взглядов, которые тот когда-то провозглашал, и с глубоким подозрением относился к непомерным тратам короля и их последствиям для баварской казны.

Даже отношения Вагнера с королём не обходились без трений, как ни прочны были узы между ними, потому что Вагнер бывал хитёр и нечестен, а Людвиг требователен и вспыльчив. Однако переписка их сохраняла самые восторженные выражения. «Мой уникальный! Мой Святой! — восклицает король, посмотрев первое представление „Тристана“ 10 июня 1865 г. — Какое блаженство! — Совершенство. Я так переполнен восторгом! — Утонуть… бессознательно погрузиться в высочайшее наслаждение божественным произведением! Вечная правда — до могилы и потом». 21 июня Людвиг писал из своего альпийского гнёздышка:

«Давно уже дневное светило закатилось и скрылось за высокой цепью гор; в глубоких долинах царит покой, и до моего светлого уединения поднимается звон коровьих колокольчиков и песен пастуха. Вечерняя звезда посылает издалека свой мягкий свет, показывая путнику выход из долины и ещё раз напоминая мне о моём дражайшем и его божественных произведениях. Вдалеке, в конце долины, из тёмной зелени сосновых лесов возвышается церковь Этталя. Говорят, что её построил император Людовик Баварский (император Священной Римской империи в начале XIV в.) по плану храма Грааля в Монсальвате. Там фигура Лоэнгрина снова оживает у меня перед глазами; и там в моём воображении я вижу Парсифаля, героя будущего, ищущего спасения, единственной правды. Как моя душа ищет и жаждет таких произведений, которые могут воспроизвести для нас эти призраки».

«Я жажду встречи с вами, — писал он 21 августа, —

только когда я думаю о моём дражайшем и его творениях, я истинно счастлив… Как у вас сейчас дела, там наверху в радостных лесных высотах? Мой дорогой, пожалуйста, выполните мою просьбу! Я вас умоляю. Сообщите мне что-нибудь о ваших планах относительно „Победителей“ и „Парсифаля“! Я жажду услышать. Пожалуйста, утолите эту обжигающую жажду! О как ничтожен мир! Как презренно и вульгарно множество людей! Их жизнь вращается в узком кругу повседневной банальности. О, если бы я оставил мир позади себя!».

Король, казалось, был совершенно поглощён своим протеже. В то время как Вагнер, вдохновлённый просьбой Людвига, начал писать либретто «Парсифаля», король удалился от глаз общества, отказываясь, к примеру, посещать официальные собрания под предлогом плохого самочувствия, но продолжая ходить в театр. После исполнения «Вильгельма Телля» Шиллера он специально поехал на озеро Люцерн, путешествуя инкогнито (хотя его вскоре узнали), к месту событий пьесы, по всей видимости отождествляя себя с героем.

Вагнер гостил у Людвига в Хоэншвангау, который он называл «замком Грааля», «защищаемым возвышенной любовью Парсифаля». «Он, — писал Вагнер, — это я, обновлённый, более молодой, более прекрасный, рождённый вторично: полностью я, а он только прекрасный и могущественный». Они вместе поехали в Тироль, и 14 августа король писал Козиме, всё ещё по наивности не понимая, что она любовница Вагнера (хотя вторым именем его незаконной дочери Изольды было Людовика в честь короля):

«Давайте дадим теперь торжественную клятву сделать всё, что в человеческих силах, чтобы сохранить для Вагнера тот покой, который он завоевал, чтобы освободить его от забот, чтобы взять на себя, когда только возможно, любую его неприятность, и любить его, любить его всеми силами, какие только Бог вложил в человеческую душу! О, он богоподобен, богоподобен! Моя миссия — жить для него, страдать за него, если это окажется необходимым для полного его спасения».

Может, он и испытывал все эти грандиозные сантименты, но в основном они показывают, насколько далеко король продвигался по воображаемому миру, который он сам себе создавал. В Баварии поднималась волна критики по поводу непомерных расходов Вагнера, и негодование ещё усилилось из-за грубого вмешательства Вагнера в баварскую политику. Даже одурманенный король не мог противостоять урагану. «Ваше величество, — писал Пфордтен 1 декабря 1865 г., — сейчас находится на роковой развилке дорог: вам приходится выбирать между любовью и уважением вашего преданного народа и „дружбой“ Рихарда Вагнера». С болью в сердце король приказал Вагнеру уехать из Мюнхена в Швейцарию. Если бы Людвигу пришлось отречься от престола, в новом положении ему было бы гораздо труднее покровительствовать своему другу и субсидировать его; если Вагнер оказывался в Швейцарии, он мог его обеспечивать, что он и делал. Перед самым его отъездом Людвиг написал: «Моя любовь к вам не умрёт никогда, и я умоляю вас навсегда сохранить вашу дружбу ко мне».

Их отношения, хотя и не всегда безоблачные, продолжали служить королю поддержкой. Вагнер с Козимой, которая оставила мужа, жили с комфортом на восхитительной вилле в Трибшене около Люцерна, где Людвиг его посетил. Творческие силы его оставались в полной силе. Король побывал на репетиции и премьере «Мейстерзингеров» в Мюнхене, и именно сам композитор, который сидел около него, поднялся и поклонился в ответ на восторженные аплодисменты, а консервативное общественное мнение сочло этот поступок нарушением придворного этикета. «Я был, — писал король, подписав письмо именем своего героя, „Вальтер“, — так поражён и потрясён, что для меня было совершенно невозможным присоединиться к такому пошлому выражению похвалы, как хлопанье в ладоши». 23 сентября Вагнер прислал прекрасно переплетённую партитуру «Мейстерзингеров» со стихотворным посвящением, отражающим их близкую дружбу, в подарок к двадцать третьему дню рождения Людвига.

Затем переписка прервалась, и появились кое-какие разногласия, и восемь лет они не встречались. Но с началом франко-прусской войны Вагнер, гораздо более патриотично настроенный, чем его покровитель, послал Людвигу стихотворение с выражением похвалы, одобряя поддержку Германии со стороны Баварии. Двое мужчин снова встретились в Байройте, где стало возможным завершение строительства театра, благодаря щедрой суде со стороны короля, в августе 1876 г. для премьеры «Кольца». После спектакля Людвиг писал:

«Я ожидал многого; но как ни велики были мои ожидания, они были намного, намного превзойдены… Ах, теперь я снова вспоминаю прекрасный мир, от которого я был отстранён; на меня снова смотрят небеса, луга сверкают красками, весна входит в мою душу с тысячами сладких звуков… Вы богочеловек, милостью Божьей истинный артист, который принёс священный огонь с небес на землю, чтобы умиротворять, освящать и искупать!»

Когда, по завершении «Гибели богов» Вагнер вышел на сцену, чтобы приветствовать публику, он сказал, что Байройтский фестиваль «снова был проникнут верой в немецкий дух и восславил короля Баварии, который был ему не только благодетелем и покровителем, но и соавтором его произведений».

Когда в ноябре 1880 г. в Баварии праздновали 700-ю годовщину правления Виттельсбахов, Вагнер приехал в Мюнхен, чтобы присутствовать на закрытом представлении «Лоэнгрина». Это был последний раз, когда увиделись король и композитор, так как Людвиг не присутствовал на премьере «Парсифаля» в 1882 г. из-за нездоровья, и он услышал его только в 1884 г. и к этому времени умер уже Вагнер. Людвиг был глубоко потрясён, когда услышал о смерти Вагнера, и хотя он не поехал на похороны, он распорядился, чтобы все фортепьяно во всех его замках задрапировали чёрным крепом. Со смертью Вагнера оборвалась живая ниточка и в существовании самого Людвига, даже при том, что темы его опер продолжали играть самую важную роль в голове короля.

Фантазии Людвига находили конкретное выражение в сказочных замках, которые он строил с большим ущербом для баварской казны. В 1868 г., когда в его памяти ещё были свежи «Лоэнгрин» и «Тангейзер», у короля появилась мысль построить замок, который даст ему возможность выразить в камне темы, звучавшие в этих операх. Они должны были стать увековеченными театральными декорациями. Первая стройка драматично расположилась на вершине горы всего в получасе от Хоэншвангау и после смерти Людвига получила название Нойшванштайн. «Это место, — говорил он Вагнеру, — одно из красивейших на земле, священное и недоступное, достойный храм для божественного друга. Будут и напоминания о „Тангейзере“».

С его бастионами и башнями, его драматическим расположением, Нойшванштайн представляет собой гигантскую сценическую декорацию. Людвиг проявлял к его возведению постоянный личный интерес, часто раздражая архитекторов внезапными переменами решений, вызванными эмоциями, а не разумом. Зал Певцов был украшен фресками из истории Грааля, взятыми из средневекового романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парсифаль»; в троном зале воздавалась живописная дань королевской власти. Это была святыня, которую Вагнер так и не увидел и в которой сам король тоже не останавливался до тех пор, пока не оказался на грани безумия.

Вскоре после начала строительства Нойшванштайна Людвиг задумал построить ещё один королевский дворец, иного назначения и вида, Линдерхоф. Он должен был быть данью уважения его великому герою, французскому королю Людовику XIV, которому он хотел подражать в роли покровителя искусств, иногда имитируя его одежду и походку и разговаривая по-французски со своими воображаемыми гостями. 7 января 1869 г. король писал своей бывшей гувернантке баронессе Леонрод:

«Около Линдерхофа, недалеко от Этталя, я собираюсь построить небольшой дворец с регулярным парком в стиле Ренессанса, чтобы всё в целом дышало великолепием и импозантным величием королевского дворца в Версале. О, как необходимо создать для себя такие поэтические места, куда можно скрыться и забыть на время о том ужасном времени, в котором мы живём».

Линдерхоф представлял собой небольшой дворец, облицованный тёсаным камнем, в стиле барокко, наполненный декоративными фантазиями, роскошный, красочный и очаровательный, феерия в стиле свадебного торта; над камином находилась группа из мрамора, названная «Апофеоз короля французского Людовика XIV». В парках располагалось несколько причудливых капризов: охотничий домик, где Людвиг и его спутники одевались в медвежьи шкуры и пили средневековый медовый напиток; мавританская палатка в турецком стиле; искусственный грот, в котором постоянно меняющиеся цвета, как в какой-нибудь ранней дискотеке, отбрасывали бесконечную радугу на искусственный водопад и озеро, на котором при помощи механизмов производились искусственные волны.

Самым великолепным из всех был Герренкимзее, расположенный на острове Геррен среди самого большого озера Баварии Кимзее. Как и Линдерхоф, он был вдохновлён скорее дворцами Людовика XIV, чем «Песнью о Нибелунгах» и представлял собой горизонтальное здание необычайной красоты, намеренно созданное по образцу Версаля. Галерея зеркал в нём даже превзошла образец, протянувшись примерно на девяносто футов длиннее. Однако Герренкимзее остался незаконченным, частично из-за того, что он был задуман как каркас, а частично потому, что кончились деньги. Краеугольный камень был заложен 21 мая 1878 г., но король провёл там всего около девяти дней, с 7 до 16 сентября 1885 г.

Существовали и другие здания, которые Людвиг строил или реконструировал, все экзотичные и символичные, многие из них так и остались за чертёжной доской или в богатом воображении короля. Из них самым впечатляющим был бы Фалькенштайн, величественное сооружение типа Диснейленда, все из вышек и башен, расположенное на вершине горы, господствующей над миром, дань миру грёз, в который король всё больше и больше переселялся.

Если судить по всем этим авантюрам, может показаться, что Людвиг просто был одним из наиболее эксцентричных людей в мире, романтиком, который пытался дать конкретное выражение плодам своего воображения, для чего у него была возможность благодаря его положению и состоянию. Но за этой маской действовали более опасные силы, которые показывали постепенный распад его личности.

По мере того как угасали его умственные способности, он становился всё капризнее. Он много говорил об идеях демократической монархии, но иногда вёл себя как деспот. Он отдавал нелепые распоряжения о наказании своих слуг за мелкие провинности, обычно эти распоряжения не выполнялись. Им сказали, что они не должны смотреть ему прямо в лицо, и когда его камердинер Майер ослушался, ему приказали надеть чёрную маску.

Высказывались предположения, что, возможно, у Людвига была органическая болезнь мозга, происходящая от заражения сифилисом. Говорили, что его отец, который умер от брюшного тифа, в молодости подхватил сифилис в Венгрии, но доказательства для такого предположения скудны. Неясно, насколько беспорядочной была жизнь самого Людвига, но тогда как заражение сифилисом возможно, оно кажется невероятным.

Не исключено, что у его предков были наследственные особенности, которые давали повод думать, что при определённых условиях его психика может потерять устойчивость. Среди предков его матери были сумасшедший принц Людвиг IX Гессен-Дармштадтский, умерший в 1790 г., и его дочь Каролина, страдавшая галлюцинациями. Его тётку со стороны отца принцессу Александру пришлось препроводить в психиатрическую больницу, так как она считала, что проглотила стеклянное пианино. Ещё ближе относится к делу то, что его брат Отто совершенно сошёл с ума. Людвиг писал баронессе Леонрод 6 января 1871 г.:

«Так мучительно видеть, как страдает Отто, и его состояние становится всё хуже с каждым днём. В некоторых отношениях он ещё более неспокоен и взвинчен, чем тётя Александра, а это говорит о многом. Он часто не ложится в постель по сорок восемь часов. Он восемь недель не снимал сапоги, ведёт себя как ненормальный, строит жуткие гримасы, лает как собака, а временами произносит крайние неблагопристойности, а потом на какое-то время снова становится нормальным».

Состояние Отто постепенно ухудшалось. «Он страдает, — писал король 20 октября 1871 г., — от страшного перевозбуждения всей нервной системы, и это совершенно ужасно». Британский поверенный в делах в Мюнхене сэр Роберт Мориер сообщал 30 мая 1875 г., что Отто явно страдал от религиозных галлюцинаций и что на недавнем празднике Тела Христова, одетый в охотничий костюм и широкополую фетровую шляпу, он прорвался через солдатский кордон и бросился на ступени высокого алтаря и начал громким голосом признаваться в своих грехах, пока его с некоторым трудом не уговорили удалиться в ризницу. «В силу того, что я слышу, — замечал сэр Роберт, — можно не сомневаться, что его придётся лечить как человека, всерьёз потерявшего рассудок. В целом, конечно, слава Богу, что это случилось не в часовне Св. Георгия (Виндзор)». Хотя Отто выражал брату яростный протест против ограничений, которым он подвергался, к 1878 г. он был неизлечимо безумен, и его пришлось заключить в королевский замок в Фюрстенриде, где он и оставался до своей смерти тридцать восемь лет спустя.

Поразительная перемена происходила во внешнем виде Людвига. Стройный юноша, строго говоря, не красавец, он производил сильное впечатление на людей своим обаянием, но к тридцати годам стал тучным и неприятным человеком, выглядел старше своих лет, волосы у него редели, а усы торчали в разные стороны. Человеку, который старался изгнать из своей жизни уродство, взгляд на себя в зеркало, должно быть, приносил мучения.

Возможно, что по своему личностному темпераменту Людвиг был предрасположен к шизофрении. Даже в самом раннем возрасте у него стиралась граница между фантазией и реальностью. Его доктор сообщал, что мальчиком он воображал, будто слышит голоса, когда играл в биллиард. Всепоглощающее влияние легенды о Граале на его психику всё больше и больше подталкивало его к границе здравого смысла. Он воображал себя Лоэнгрином, надевал костюм рыцаря-лебедя. На Альпзее король устроил себе живую картину, искусственно освещённую, в которой его близкий друг принц Пауль ехал через озеро как Лоэнгрин, в лодке, приводимой в движение искусственным лебедем, под звуки музыки из оперы, а король на всё это смотрел.

Он всё более и более удалялся от общественного в мир частной жизни. Не он посещал обычные спектакли театра в Мюнхене, а театр должен был приезжать к нему, давая спектакли в его замках. Он всё больше и больше превращался в ночное существо. В феврале 1868 г. сообщали, что он вся ночь ездил на лошади вокруг Придворной школы верховой езды. Как король Испании Филипп V, он превращал ночь в день, просыпаясь в 7 часов вечера и ужиная поздней ночью, принося неудобства придворным и министрам, которые должны были с ним встречаться. Он любил ездить по ночам, и иногда видели, как он с высокой скоростью ехал по глубокому снегу в украшенных санях, с фонарём на носу, два лакея находились сзади в рискованном положении, а сам король представлял собой неподходящую фигуру с котелком на голове.

Его поведение становилось эксцентричным на грани безумия. Он обедал со своей серой кобылой и позволил ей разбить обеденные тарелки. Он приказал начальнику снабжения конюшен Гессельшверду нанять итальянских бандитов, чтобы они похитили кронпринца Пруссии, когда тот отдыхал в Ментоне. Они должны были приковать его цепями и держать его на хлебе и воде. Столь же фантастичны были путешествия, в которые он приказал отправиться своим подчинённым, чтобы они нашли какую-нибудь зачарованную страну или остров, Шангри-ла (царство вечной молодости, земной рай), где Людвиг мог бы вести жизнь, наполненную размышлениями, в полном уединении, «совершенно независимый от времён года, людей и всякого рода потребностей». По его приказу королевские посланцы обшарили весь земной шар — Тенерифе, Самофракию, Египет, даже Афганистан (который, как докладывал Людвигу один из них, Леер, «несколько напоминал наш любимый альпийский пейзаж»), Бразилию, острова Тихого океана, Норвегию; но Людвигу нужно было не просто поместье, которое принадлежало кому-то другому, но независимая земля, которую он мог бы назвать своей, земля Иоанна Предтечи. Его слуги потакали его капризам, но они не воспринимали их всерьёз, а иногда просто не обращали внимания на самые причудливые распоряжения.

Казалось, существовало два Людвига: один был обаятелен и общителен, мог проявлять активность и даже политическое чутьё, заботящийся о благополучии своего народа; другой был мечтателен, непостоянен и замкнут и всё больше погружался в мир фантазии. И второго Людвига становилось всё больше. «До тех пор, — замечал принц Гогенлоэ, — пока низкопоклонство придворных и членов правительства поощряют к этому короля, он будет считать себя полубогом, который может делать всё, что ему вздумается, и для чьих удовольствий был создан весь остальной мир — или по крайней мере Бавария».

Общественность всё больше и больше критиковала короля, которого она редко видела, его расточительные строительные предприятия, его, по слухам, связи с кавалеристами, его странный образ жизни, а министров тревожило увеличение расходов. Хотя король получал субсидию от Пруссии, его строительные проекты привели его к отчаянному финансовому положению. К началу 1884 г. он задолжал 7,5 миллионов марок. На тот момент благодаря успешной деятельности министра финансов Эмиля фон Риделя удалось договориться о займе у консорциума южнонемецких банков. Но король никак не собирался сокращать свои строительные планы, и к началу 1885 г. его долг вырос почти в два раза. Фон Ридель серьёзно возражал ему, когда он попросил ещё об одном займе, говоря ему, что государство не может этого себе позволить и что необходима экономия. Людвиг упорствовал, как всегда. «Если определённая сумма не будет найдена (примерно через четыре недели), Линдерхоф и Герренкимзее, моя собственность, по закону будут конфискованы! Если это не будет заранее предотвращено, я или тут же убью себя, или немедленно и навсегда покину эту ненавистную страну, где возможна такая отвратительная вещь». Он даже побуждал графа Дуркхейма — это было 28 января 1886 г. — собрать войска, чтобы его защитить. Агенты Людвига делали отчаянные попытки занять ещё денег — у таинственного богатого перса, у герцога Вестминстерского, у короля Швеции, у турецкого султана. Он даже рассматривал план, включающий ограбление банка Ротшильда во Франкфурте. В апреле 1886 г. газовая и водопроводная компания подали иск в суд за неуплату их счетов.

В качестве последней меры он проконсультировался с Бисмарком, и тот посоветовал ему поставить эту проблему на рассмотрение баварского парламента, который наверняка что-нибудь сделает, чтобы помочь своему королю в критической ситуации. Министры короля, понимающие, что парламент может не откликнуться, посоветовали Людвигу приехать в столицу, чтобы повысить свои шансы. Но вместо того, чтобы вернуться в Мюнхен, король планировал распустить кабинет, используя своих слуг, в частности своего цирюльника Гоппе, влиятельного в то время в придворных кругах, чтобы найти новых министров, естественно, безрезультатно. Теперь ситуация достигла критической точки. Людвиг оказался не только дорогостоящей роскошью. Он стал потенциальной политической угрозой. Он должен был уйти. Так как его наследник, его брат принц Отто, уже много лет назад сошёл с ума, возникла необходимость в регентстве; и на эту роль уговорили согласиться шестидесятипятилетнего дядю короля принца Луитпольда, он пошёл на это крайне неохотно. Баварский министр в Берлине граф Лерхенфельд объяснил ситуацию Бисмарку. «Если, — согласился Бисмарк, — король не в состоянии править из-за психической болезни, тогда с чистой совестью я не вижу оснований оставлять его на троне».

Последующее имело все элементы трагикомедии, хотя трагические моменты занимали всё большее место. Главный министр фон Лутц, не понимающий, как лучше выйти из такого неловкого и необычного положения, проконсультировался с ведущим баварским специалистом по невменяемости, доктором Бернардом фон Гудденом, профессором психиатрии в Мюнхенском университете и директором районной психиатрической больницы в Верхней Баварии. Фон Гудден, не только чрезвычайно опытный врач, но и гуманный человек, поставил королю диагноз, хотя он лично и не видел пациента, — прогрессирующая паранойя.

Медицинский отчёт, который представил фон Гудден, был использован в качестве аргумента в поддержку отстранения короля от власти. Оценка фон Гуддена, датированная 8 июня 1886 г., объявила, что король находится «на очень запущенной стадии безумия», неизлечимой по характеру, которая делала его «неспособным осуществить правление… на всю оставшуюся жизнь». В таких обстоятельствах странно, что столь окончательное суждение было вынесено без обращения к личной встрече с пациентом. «Умственные возможности его величества, — сообщала медицинская комиссия из трёх докторов, — настолько нарушены, что он не способен выносить суждения, и его мышление находится в полном противоречии с реальностью… Охваченный иллюзией, что ему принадлежит огромная абсолютная власть, и оказавшийся в полном одиночестве из-за самоизоляции, он находится на краю пропасти, как слепой без поводыря».

Но как известить «слепца» об этом приговоре? 9 июня 1886 г. специально созданная комиссия, возглавляемая бароном фон Крайлсхаймом, с четырьмя другими сановниками, доктором фон Гудденом и его ассистентом, в сопровождении медицинских санитаров, отправились в Нойшванштайн. В час ночи граф Гольштейн, назначенный одним из двух официальных опекунов короля, обнаружил, что кучер короля Фриц Остерхольцер запрягает лошадей в королевскую карету, опасаясь, что король попытается скрыться, Гольштейн приказал кучеру прекратить свои действия, сообщив ему, что правитель страны теперь принц Луитпольд. Как преданный слуга короля Остерхольцер немедленно поспешил в замок, чтобы сообщить своему господину, который ходил взад и вперёд по Залу певцов, декламируя стихи из Шиллера. Как только Людвиг услышал о происходящем, он приказал закрыть на засов ворота и усилить королевскую охрану полицией из близлежащего Фюссена.

Так что когда сырым и холодным летним днём члены комиссии наконец-то прибыли в замок, они нашли ворота на запоре, и их отказались впустить. Пока они уныло сидели в своих каретах, подъехала одна из поклонниц короля, которая сама периодически попадала в психбольницу, колоритная баронесса Шпера фон Трухес, и её впустили. Она посоветовала королю ехать в Мюнхен, но он отказался. Пока она находилась в замке (прошло семь часов, прежде чем её уговорили уехать), члены комиссии поехали обратно в Хоэншвангау, где по приказу короля их арестовала местная полиция. Их задержали в сторожке у ворот, где они без всякого удовольствия узнали, что король приказал их ослепить, выпороть и не кормить, но секретарю комиссии удалось добраться обратно в Мюнхен, где он поставил правительство в известность о ходе событий. Министры тотчас же приказали освободить членов комиссии и выпустили прокламацию, подтверждающую назначение принца Луитпольда регентом.

Если бы Людвиг яснее понимал, что его ждёт, он мог бы спастись, но он был нерешителен и бездействовал. Он не хотел возвращаться в Мюнхен, где у него всё ещё были верные сторонники. Он думал покончить с собой, но его адъютант отказался пойти в аптеку и купить требуемый яд.

В полночь 11 июня доктор фон Гудден снова появился в сопровождении своего ассистента, пяти санитаров и отряда полицейских. Опасаясь попытки самоубийства, так как разнёсся слух, что король говорил, будто выбросится из башни замка, они перехватили Людвига, когда он вышел из соей комнаты, чтобы подняться по лестнице в башню. Его отвели обратно в спальню. «Как вы можете объявлять меня сумасшедшим, если вы меня не осмотрели?» — задал он доктору Гуддену очевидный вопрос. Но доктор отвёз короля, как ему приказали, в его другую резиденцию в Берг, куда они прибыли в полдень в субботу 12 июня.

Именно в Берге, расположенном у озера Штарнберг, должен был находиться Людвиг. Место было так подготовлено, что бежать он не мог. Внешне он казался спокойным. Фон Гудден, который считал, что к пациентам нужно относиться с сочувствием, дал королю такую свободу, которую он считал разумной, разрешив ему гулять по утрам в сопровождении своих санитаров на почтительном расстоянии. Когда он хотел прогуляться вечером, фон Гудден не возражал, если он шёл вместе с ним. Когда коллеги-врачи высказали свои сомнения в разумности такого решения, он со смехом отверг их возражения.

В 6.45 вечера 12 июня король и врач вместе отправились на прогулку к озеру. Они, должно быть, странно выглядели рядом, огромный король и тщедушный доктор. Когда к восьми часам они не вернулись, организовали группу поиска. Стемнело. Начался дождь. Затем, около десяти, в мелких водах у берега нашли пиджак и пальто короля, а рядом его зонтик. Тело короля нашли в воде лицом вниз. Его часы остановились в 6.45 вечера. Фон Гудден находился в нескольких шагах в мелкой мутной воде.

Что именно произошло, остаётся тайной. История, имеющая все элементы детективной загадки, обсуждалась бесконечно. Почему были отброшены в сторону пиджак, пальто и зонтик? Сторонники Людвига, не согласные с идеей самоубийства, считают, что король был убит случайно, а может и намеренно. Некоторые говорят, что Людвига не утопили, а что доктор хлороформировал его, использовав пузырёк с хлороформом, который у него был с собой, чтобы успокоить возбуждённого короля. В последующей борьбе король умер, а врач свалился от сердечного приступа. Это кажется слишком невероятным, учитывая, что король был моложе и сильнее.

Есть вероятность, что когда король отправился на прогулку с фон Гудденом, как предполагали, планировался побег. Но единственное доказательство в поддержку этой версии основано на сообщении, что кто-то видел лодку, которая двигалась по озеру под дождём без какой-то видимой цели, а у ворот замка нашли следы от кареты. Кажется гораздо более вероятным, что, при смятении в своей душе, король внезапно отшвырнул зонтик, сбросил пальто и пиджак и прыгнул в озеро, чтобы покончить с собой. Фон Гудден попытался его спасти, но в последующей борьбе король его одолел, и оба утонули. Тела медленно прибились к мелкому месту, где их и нашли. Людвиг уже довольно давно думал о самоубийстве, и хотя возможность излечения обсуждалась, он знал судьбу своего брата Отто, и будущее должно было казаться королю невероятно мрачным.

Итак, тело короля Людвига II погребли 19 июня 1886 г. после торжественной заупокойной службы в склепе церкви Св. Михаила; позже урна с его сердцем была помещена вместе с другими останками его древнего рода в построенной по обету часовне в Альт-Оттинге.

Оказали ли своеобразный образ жизни Людвига и его нарушенная психика влияние на немецкую историю? Если бы он больше интересовался политикой, если бы он был более крепким государственным деятелем, есть небольшая вероятность, что баварская история, возможно, пошла бы по несколько другому пути; можно даже предположить, что планы Бисмарка по объединению Германии прошли бы не так гладко. И всё же даже если бы монарх был более нормальным, кажется исторически сомнительным, что он мог бы противостоять Бисмарку. То, что не удалось Австрии, вряд ли удалось бы Баварии при более сильном руководстве. Людвиг, в здравом уме или безумный, политически значил очень мало. По мере того, как его всё сильнее одолевало психическое расстройство, он всё больше удалялся в несбыточную страну, всё дальше от своего собственного королевства, но так как он был королём, наделённым властными регалиями, у него была возможность населить свой двор подобострастными любимчиками, построить замки своей мечты за счёт государственной казны и оттолкнуть в сторону политическую реальность его времени. В поисках Святого Грааля своего воображения он в конце концов стал жертвой иллюзий, которые всё больше и больше занимали его нарушенную психику.

Он был не последним королём древней Виттельсбахской династии, поскольку, как это ни смешно, его преемником был его давно уже безумный брат Отто, который, номинально по крайней мере, оставался монархом, пока его не лишил короны в 1913 г. его кузен Людвиг III, последний баварский монарх; но во многих отношениях, хоть он и сошёл с ума, Людвиг II был наверняка самой трагической и вероятно самой творческой фигурой в своей древней семье.

XV. «Немощь» политиков

В век монархии личность и здоровье правителя могли иметь чрезвычайное значение для его народа, ибо в зависимости от того, каким человеком он был и до какой степени его способность принимать решения влияла на его политику и на его суждения, улучшалось или ухудшалось благосостояние его народа. В демократический или полуреспубликанский век, когда самодержавная монархия прекратила своё существование, а конституционным монархам принадлежит весьма ограниченная власть, проблема может иметь лишь чисто формальное значение. Хотя монархия всё ещё существует в Великобритании, Голландии, Бельгии, Испании, скандинавских странах и Японии, практически королевская власть так ограничена, что монархия везде стала всего лишь бледной тенью того, чем она была. Генетический фактор, столь важный, когда европейские семьи были связаны тесными узами родственных браков, уже не имеет значения.

Реальная власть перешла в руки президентов и диктаторов, премьер-министров и политиков, но и они тоже находятся под давлением деловых и других интересов. В странах, где утвердилась демократия, обычно существует какая-либо форма конституционной процедуры, ограничение срока пребывания у власти, периодические выборы, которые могут служить защитой против крупного злоупотребления властью и положением в результате ухудшения здоровья, психического и физического, политика, занимающего ответственное положение. По большому счёту, политики, которые переживают нервный срыв или проявляют признаки зарождения безумия, — это редкое явление, и практически обычно им приходится оставлять свой пост до того, как они могут принести вред.

Значит, с исторической точки зрения сравнительно редким явлением можно считать могущественного и влиятельного политика, психическое равновесие которого сомнительно. Но такое всё-таки случается. Например, потенциальную опасность такого рода может показать случай с графом Чатемом, Уильямом Питтом Старшим, который никогда не был совершенно здоров и последний срок пребывания которого на посту был прерван серьёзным нервным срывом, временно сделавшим его жертвой маниакально-депрессивного психоза. Самоубийство британского министра иностранных дел лорда Каслрея в 1822 г. иллюстрирует другой случай глубокого психического срыва, который привёл к галлюцинациям и в конце концов к безумию.

Медицинская история Питта никогда не была безупречной, ибо он страдал от подагры, вероятно, полученной от отца и деда, и был склонен к приступам жестокой депрессии и острой бессонницы, даже в его самые славные дни в качестве руководителя Британии в годы Семилетней войны против Франции, когда его нездоровье время от времени оказывало пагубное влияние на руководство кабинетом. «Я и в самом деле совсем не в порядке, — писал он в 1754 г., — и измучен болью и заточением: эта подагра, которая, как я думал, отпустила меня, меня почти раздавила». Он нередко отсутствовал на заседаниях кабинета, и это создавало поле деятельности для интриг со стороны его коллег по кабинету; но такова была его выдающаяся репутация и политическое искусство, что молодой король Георг III, который его не любил, всё же предложил ему пост премьер-министра в 1766 г.

То, что он согласился, оказалось катастрофой, даже при условии, что он, как всегда, делал храбрые попытки скрыть свою болезнь, так как его редкие появления в британской Палате Общин, с ногами, обёрнутыми в красную фланель, опирающимся на палку, красноречиво напоминали о силах распада, которые обрушивались на его разум. Были и осложнения, возможно, воспаление почек, что означало не просто бездеятельность, но и настоящее психическое расстройство в форме маниакально-депрессивного психоза. Его любовь к показному блеску привела к такому расточительству, что он чуть не обанкротился: в апреле 1767 г. он приказал своему архитектору Дингли добавить тридцать четыре спальни к своему дому Норт Энд Хаус и приобретать любую собственность, которая может испортить вид из него. Тем не менее он сам стал настоящим отшельником, день за днём пребывающим в маленькой комнате на верхнем этаже дома, и не хотел общаться даже со своей женой. Он требовал, чтобы пищу ему оставляли в нише у двери, дабы он не видел приносивших её слуг. «Его нервы и настроение, — так писал его коллега герцог Графтон, — поражены в страшной степени, и очевидность того, как его великий ум сломлен и ослаблен болезнью… (сделали) беседу поистине мучительной».

Чатем был не единственным выдающимся английским министром, который пережил резкое ухудшение здоровья, занимая пост. У блестящего министра иностранных дел лорда Каслрея, который сыграл весьма выдающуюся роль в выработке мирного соглашения в конце наполеоновских войн, случился психический срыв в 1822 г. Похоже, кризис был спровоцирован частично стрессом, вызванным его общественной непопулярностью, но на него также сильно повлиял недавний скандал, переживание которого стало навязчивым. Скандал возник из-за ареста епископа Клогера, которого задержали в лондонской таверне «Уайт Харт» в Сент-Олбенз Плейс в Вестминстере со спущенными пурпурными епископскими штанами в скандальной близости с неким Джоном Моверли, рядовым первого гвардейского полка. Без малейшего основания Каслрей решил, что его тоже могут обвинить в гомосексуальных нарушениях. Он сказал королю Георгу IV, который справедливо отказался принять его замечание всерьёз, что он тоже в результате может оказаться «лицом, скрывающимся от правосудия», и вынужден будет бежать «на край земли». Разум Каслрея неделями был перегружен, что привело к припадкам амнезии, а почерк его стал совершенно неразборчивым. Его врачи, встревоженные исходом коварного приближения безумия, приказали, чтобы из его комнаты убрали бритвы, но 12 августа 1822 г. он перерезал себе горло перочинным ножом.

Проблемы, с которыми сталкиваются политики XX в., несколько отличаются от тех, которые стояли перед Чатемом и Каслреем. Большинство политиков, занимающих ответственные посты, не шизофреники и не безумцы, хотя мы позже увидим, что те, кто пользуется диктаторской властью, представляют исключение. Но всё же даже при этом их психический баланс может серьёзно, а иногда катастрофически, подвергаться воздействию нездоровья от которого они страдают.

Основное положение этой книги состоит в том, что существует неотделимая связь между физическим и психическим нездоровьем и что отделение одного от другого искусственно. И всё же необходимо признать, что болезнь, физическая или психическая, не представляет естественного препятствия к творчеству, политическим или научным достижениям. И Франклин Рузвельт, и Джон Ф. Кеннеди были необыкновенно талантливыми американскими президентами; математик Стивен Хокинг из Кембриджского университета служил примером того, что физическая немощь не обязательно препятствует интеллектуальной творческой деятельности самого высокого класса. И даже само безумие не обязательно бесплодно, особенно в области искусства и литературы. Из тех историй, которые мы уже рассмотрели, вполне обоснованно может сложиться впечатление, что психический сдвиг отрицательно и катастрофически сказывается на личности правителя и процессе управления. Но в некоторых обстоятельствах он может способствовать творческим достижениям. Римский император Нерон явно обладал положительными и творческими качествами. Русские цари Иван и Пётр в некоторых отношениях были блестяще творческими государственными деятелями. Богатейшее воображение баварского короля Людвига предвещало большие художественные результаты.

И всё же если мы признаем, что ни физическое, ни, до известной степени, психическое нездоровье не исключает возможности положительных достижений, в общих чертах тогда, когда физическая болезнь прибавляется к расстройству личности, общественная и политическая деятельность, особенно связанная с государственным управлением, могут быть подвержены пагубному воздействию.

«С 1908 г., — писал Хью Л'Этан в 1969 г., — одиннадцать из тринадцати британских премьеров и шесть из одиннадцати американских президентов, занимая должность, страдали от болезней, которые в какой-то степени мешали их работе». Сэр Кемпбелл-Баннерман, который ушёл в отставку с поста британского премьер-министра в апреле 1908 г., уже страдал заболеванием сосудов головного мозга, когда он на эту должность вступал (слёг в ноябре 1907 г., а с конца января 1908 г. был прикован к постели и не мог даже давать советы своим коллегам). Бонар Ло, назначенный премьер-министром 24 октября 1922 г., болел первыми стадиями рака гортани, но подал в отставку, когда понял, что у него за болезнь. Рамси Макдональд, первый премьер-министр-лейборист, являет пример политика, медленная, но постоянная телесная болезнь которого повлияла на его мыслительные способности. Вскоре после того, как было сформировано национальное правительство, которое он возглавлял, в 1931 г. у него случился небольшой приступ, а более серьёзный срыв в здоровье произошёл после того, как Англия отказалась от золотого стандарта. После двух успешных операций по поводу глаукомы в 1932 г. он медленно поправился, но жаловался на «переутомление». «Моя беда, — писал он 26 декабря, — это не простуда или что-нибудь такое, а просто полный упадок сил с ног до головы, снаружи и изнутри, никакой перемены». «Депрессия, — писал он на следующий день, — была одной из самых мрачных и затронула всё. Перегрузка наконец сказывается на мне… Я пересёк границы возраста… Я хожу, как старик, и голова моя работает по-старчески… Сколько ещё я продержусь?»

Из-за преданности своим сторонникам, чувства долга и неправильно сочтя себя незаменимым, Макдональд неосмотрительно остался. Он страдал от бессонницы и острой депрессии. «По ночам мой разум — как водоём, который хочет оставаться спокойным, но который тревожат родники на дне». Как-то в начале 1933 г. заметили, что он нервно оглядывается через плечо в Палате Общин; позже он объяснил, что в своём смятении он испугался, будто кто-то на балконе для публики хочет его застрелить. На конференции по разоружению в Женеве он потерял нить своего выступления и сказал своим слушателям: «Будьте людьми, а не манекенами». Его речи, всегда нудные, тонули в облаках претенциозной болтовни и неразберихи. «Он потерял всю свою хватку, — заметил в феврале 1934 г. секретарь Ллойда Джорджа Том Джонс, — и он продвигается от одной неясности к другой». «Всего лишь грустный пассажир на консервативном корабле», — решил Эттли; «выжил из ума и ничего не соображает» — решительно высказался Гарольд Николсон.

К середине марта 1934 г. премьер-министр признался, что он представлял собой «выработанный механизм: неразумен, не могу работать и нездоров». В надежде на восстановление сил он предпринял заграничное путешествие, но остался «очень уставшим и глупым, голова как бревно, целыми днями зеваю». Он не мог писать, забывал имена, очень неловко оговаривался и в дневнике его появились ошибки в правописании. Когда он вышел в отставку в 1935 г., ему было всего шестьдесят девять лет, но похоже, что у него была болезнь Альцгеймера, наступление которой было медленным, но верным.

Уинстон Черчилль, который вёл Великобританию к победе через мрачные и опасные дни Второй мировой войны, по личным качествам полностью отличался от Макдональда. Это был загадочный характер, больше пригодный к руководству во время войны, чем в дни мира, и его суждения не всегда были объективными из-за его психического и эмоционального склада. Сын великосветской красавицы и занятого политикой отца, он находил в основном невнимание со стороны своих родителей, и это в некотором роде обусловило его будущую карьеру. Его характерное высокомерие и крайний индивидуализм сформировались в ранней юности, породив в нём волю и всепоглощающее желание добиться успеха. Его политическая карьера, отличающаяся колебаниями, частично была ответом на травмы детства. Как и некоторые другие представители его рода, включая первого герцога Мальборо, он был циклотимиком, легко переходящим от одного настроения к другому, меняя подъём на отчаяние, которое держало его в плену длительные периоды времени. Его карьера достигла своего апогея в годы яркого лидерства во Второй мировой войне. Когда она кончилась, он казался связанным китом, при этом стареющим китом.

Даже в военные годы появлялись некоторые признаки постепенного замедления его умственных процессов, вряд ли неожиданные ввиду того громадного напряжения, с которым он работал, а также нескольких периодов нездоровья. С ноября 1943 г. по август 1944 он три раза переболел пневмонией с последующим истощением. «Одному Богу известно, — писал лорд Аланбрук в своём дневнике 4 декабря 1941 г., — где бы мы были без него, но одному Богу известно, куда мы придём с ним». 28 марта 1944 г. Черчилль казался «совершенно неспособным сосредоточиться больше, чем на несколько минут, и без конца отвлекался». К декабрю 1947 г. его личный врач лорд Моран считал, что Черчилль «живёт прошлым и нетерпим к переменам… он почти незаметно сползал в старость». Даже уже в апреле 1941 г. он выглядел «очень подавленным и отчаянно уставшим — почти в забытье. Речь его была довольно небрежной и очень медленной… Это была очень гнетущая беседа. Общая атмосфера низкопоклонства и старческое отсутствие хватки и, очевидно, понимания заставило меня уйти домой первый раз в убеждении, что мы не можем выиграть войну». Но Черчилль обладал способностью восстанавливаться с триумфом. «Либо он на гребне волны, либо в яме, — писал генерал Исмей в 1942 г., — или чересчур хвалит, или чертовски злится». Его природная цепкость, харизма его руководства, нечто почти гениальное в его натуре позволило ему удержать «чёрного пса» депрессии в достаточной степени на цепи, чтобы привести народ к победе. Но после окончания войны это была уже другая история. В июле 1945 г. к власти пришла партия лейбористов, но Черчилля вернули на пост в 1951 г. в октябре. Здоровье его уже разваливалось, и это влияло на его мыслительные процессы, о чём недвусмысленно написал его врач лорд Моран в своих сильно раскритикованных воспоминаниях. Он пережил серию небольших ударов — в августе 1949 г., в феврале 1952 г. и в июне 1953, что привело к небольшому дефекту лица и нарушению речи, «с трудом понимал, что от него требовалось, ему трудно было собраться с мыслями или сочинять свои речи». Последний удар случился на обеде в честь премьер-министра Италии 23 июня 1953 г., но хотя было ясно, что он пережил новый, в каком-то смысле лишающий его дееспособности, приступ, его врачи и политики объединились, чтобы скрыть от общества серьёзность заболевания, даже хотя «Дейли миррор» задала в середине августа 1953 г. вопрос, «достаточно ли здоров сэр Уинстон Черчилль, чтобы нами руководить?».

За фасадом он был только тенью себя прежнего. Речь его была невнятной, и он с трудом ходил. Он мало что читал кроме романов, много времени проводил, играя в безик, ему трудно было сосредоточиться, и он всё чаще забывал имена и происшествия. Хотя он признавал, что компетенция его ослабевает, он не готов был уйти в отставку, частично потому, что не очень-то верил в своего вероятного преемника, Антони Идена, который сам был болен, а кроме того, ему не хотелось переходить в Палату Лордов. Хотя его активная политическая жизнь кончалась, никто не чувствовал себя в состоянии сказать ему, что он должен уйти в отставку. «Таким образом, три месяца в Британии не было ни действующего премьер-министра, ни министра иностранных дел». Но на конференции консервативной партии в Блэкпуле он выступил так, что самые близкие к нему люди поняли, что его отставка требовалась в интересах всей страны. 6 апреля 1955 г. он вышел в отставку. Хотя он просуществовал ещё десятилетие, настоящая жизнь его фактически кончилась.

Безусловно, Черчилль был прав, сомневаясь относительно своего преемника Антони Идена, ибо хотя тот обладал большими талантами, его характеру была присуща основополагающая нестабильность, которая усилилась приступом серьёзной болезни. «Отец Антони, — как выразился Р.А. Батлер, — был безумный баронет, а мать — очень красивая женщина. Вот и Антони — наполовину безумный баронет, наполовину красивая женщина». Его мать сначала хотела выйти замуж за Фрэнсиса Ноуллза, но её отговорил будущий Эдуард VII. Женщина, чуждая условностям — ходили слухи, что на самом деле отцом Антони был Джордж Уиндем, — она была бездумна и экстравагантна. «Своим распутством и неблагоразумием она не только уничтожила Уиндлстон (семейный дом), но и полностью отдалила от себя детей».

Отец Антони, сэр Уильям Иден, которого не без оснований называли «зловредным баронетом», был человеком с исключительно дурным характером и таким нетерпимым и несдержанным, что кое-кто считал его почти ненормальным. «Опять эта чёртова баранина», — кричал он перед тем, как выбросить в окно поданное на завтрак баранье филе. Разносторонне талантливый, он был лучшим наездником графства, одним из лучших стрелков, боксёром-любителем высокого класса и к тому же культурным и образованным человеком. «Природа, — писал его сын Тимоти, — осыпала его щедрой рукой одинаково своими дарами и своими проклятиями, и он получил их все без всяких ограничений и без всяких ограничений их расходовал».

Несмотря на свои таланты, ум, способности и обаяние, Антони Иден так и не избавился в нужной мере от унаследованных особенностей и от травм, оставленных воспитанием. Когда он был министром иностранных дел в правительстве Черчилля в 1952 г., ему потребовалась операция на жёлчном пузыре, но, к несчастью, «нож соскользнул» и случайно перерезал жёлчный проток, в результате чего у него сильно поднялась температура. Последовала вторая операция, от которой он чуть не умер. По совету американского специалиста доктора Ричарда Каттелла его прооперировали третий раз, чтобы освободить жёлчный проток, операция продолжалась восемь часов. Хотя операция восстановила циркуляцию, у него с тех пор случались приступы острого обструктивного холангита или периодическая лихорадка Шарко. Когда Иден стал премьер-министром, он формально не был болен, но здоровье его было ненадёжно, так что в напряжённые моменты он становился чрезвычайно раздражительным и подозрительным, а сила суждения ослаблялась.

Эти физические и невротические слабости могут в какой-то степени объяснить его поистине катастрофический подход к Суэцкому кризису 1956 г. Некоторые из его коллег утверждали, что он «напичкан лекарствами». Действительно, врачи периодически давали ему амфетамины и транквилизаторы, которые могли провоцировать странную смену его настроений. Неврофизические последствия закупорки жёлчного протока были ещё важнее, а сочетание физической болезни и нагрузок, связанных с политической напряжённостью, привело к самым худшим результатам в личном и в политическом плане.

Кризис произошёл в конце августа 1956 г., когда у Антони Идена сильно поднялась температура, а за этим последовали периоды расслабления и возбуждения. «Суэцкий канал, — как выразилась его жена Кларисса, — протекал через гостиную». Хотя собственные врачи Идена не могли определить, то ли он очень болен, то ли просто страдает от острого переутомления, по приглашению Иана и Энн Флеминг Идены поехали для восстановления здоровья в их дом, «Голденай», на Ямайку. Это дало повод зловредному Рандолфу Черчиллю заметить, что единственная параллель тогдашнему пребыванию английских войск в Египте — это отказ Гитлера убрать свою армию от Сталинграда, но «Гитлер не проводил зиму на Ямайке». Когда премьер-министр вернулся, стало очевидно, что он не способен к эффективному выполнению своих обязанностей. «Какое-то мгновение он смотрел прямо на меня, — рассказывал правительственный чиновник, — …в его глазах я увидел человека, одержимого всеми бесами». 8 января он вышел в отставку и его сменил Гарольд Макмиллан, чья собственная отставка впоследствии была вызвана плохим самочувствием из-за болезни мочевого пузыря; правда, об этом решении он потом пожалел.

Этот краткий обзор выявляет ряд тревожных особенностей. Похоже, в подходе к власти и в проведении политики влияние характера может иметь такое же, если не большее, значение, как и провозглашённые принципы, которым политики обещают следовать. Трудно, порой даже невозможно подкрепить этот тезис ссылками на особые случаи или конкретные решения, но существуют глубины, скрытые от взгляда общественности, которые временами приводят к неправильным мыслям и некомпетентным решениям.

Предположение, что о политическом деятеле можно судить независимо от его психического или телесного здоровья или нестандартных особенностей его личной жизни, оказалось, похоже, исторически ошибочным. Даже поведение Ллойда Джорджа на посту премьер-министра и лидера либеральной партии было как-то связано с его сексуальными неосторожностями; на политическую деятельность Асквита повлияли личные особенности его характера. Циклотимическая натура Черчилля сделала его подходящим лидером во время войны, хотя даже при этом он несколько раз катастрофически неправильно оценивал ситуацию, поддавшись эмоциональным побуждениям. Отпечаток наследственности и телесные болезни Антони Идена превратили Суэцкий кризис в личное и общественное несчастье.

Обзор подводит к выводу, что процесс продвижения на высокий пост и долгое пребывание в должности может повлиять на человека таким образом, что он как политик отделяется от избирателей и склоняется к ошибочным оценкам политических реалий. Долговременное пребывание Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра привело к утрате ею политической прозорливости и, очевидно, породило всепоглощающее стремление сохранить власть над кабинетом, партией, страной.

Британские премьер-министры, страдающие от болезней, мешающих им с должным качеством исполнять свои обязанности, обычно рано или поздно сами уходили в отставку; так или иначе, они обладают гораздо меньшей властью, чем соответствующие им по должности американцы. Опыт Америки по большому счёту оказался менее удачным, так как власть, которую получает американский президент, даёт больше возможности неблагоприятно влиять на управление, особенно если президент страдает от физической болезни, могущей повлиять на его умственные способности. Это особенно ярко проявилось в последние годы президентства Вудро Вильсона.

Добившись успеха, президент Принстонского университета, Вильсон, при том, что на его воспитание повлияла трудная домашняя обстановка, придав его характеру определённую неуравновешенность, был безусловно человеком высоких идеалов и выдающейся интеллектуальной силы. Однако его здоровье давно вызывало опасения, так как с 1874 до 1910 г. он уже переболел двенадцатью серьёзными болезнями (среди них три нервных срыва) и у него рано начали проявляться признаки артериального перерождения. Когда в 1913 г. Вильсон сменил Вильяма Говарда Тафта на посту президента, его тогдашний врач, Виер Митчелл, понимающий, в каком состоянии здоровье Вильсона, выразил сомнения относительно того, сможет ли он выдержать срок.

Хотя в первые годы своего президентства Вудро Вильсон как будто находился в хорошей форме, проталкивая важные внутренние законы, появлялись некоторые предупреждающие сигналы в виде слепящих головных болей, болезни почек и кровоизлияния в глаз, что свидетельствовало о гипертоническом сосудистом заболевании. Похоже, что ухудшение здоровья подчеркнуло некоторые характерные особенности личности. Его неспособность к гибкости, неготовность к компромиссу, которые уже приводили к ожесточённым спорам, когда он возглавлял Принстонский университет, проявлялись ещё сильнее. Вильсон втянул Америку в 1917 г. в Первую мировую войну, и та роль, какую он сыграл на последующей мирной конференции в Париже в 1919 г., носила явный отпечаток ослабления как его физического здоровья, так и умственных способностей.

К 1919 г. стало ясно, что у Вильсона «быстротекущие познавательные и эмоциональные изменения на основе гипертонии и болезни мозговых сосудов» прогрессируют по мере того, как уменьшался приток крови к мозгу. «Я никогда, — замечал один из его близких сотрудников Гилберт Клоуз, — не видел президента в таком трудном состоянии разума, как сейчас. Даже лёжа в постели, он проявляет странности». Раздражительность, некоторая потеря памяти, резкое сужение поля зрения, возрастающие капризность и скрытность порождали трудности при общении с партнёрами на мирной конференции — Клемансо и Ллойдом Джорджем, привели к разрыву с его доверенным советником полковником Хаузом. Казалось, он даже неспособен объяснить американскому народу свои политические шаги. «Отсутствие контакта с народами и их руководителями, — говорил Герберт Гувер, — отделяло его от действительности, на основе которой приходят к разумным компромиссам».

Особенно Вильсон не был подготовлен к тому, чтобы понимать детали обсуждаемого, и ему не удалось их понять, он сосредоточил всё своё внимание, почти до одержимости, на предложении образовать Лигу Наций и на её уставе, совершенно поглощённый нереальной идеей решить таким образом все важнейшие политические и экономические проблемы мира. Идеализм перерос в потерю чувства реальности. Он уже устал, а здоровье ещё ухудшилось, когда он серьёзно заболел или страшной формой инфлюэнцы, или энцефалитом, которые свирепствовали в Европе и Америке с 1917 до 1919 г.

После того, как он выполнил свою миссию, подписав мирный договор, он отправился домой полной развалиной. В конце сентября, выступая в Пуэбло, он еле взобрался на трибуну и в основном его речь была «бормотанием; он изрекал некоторые слова так, как будто раньше никогда их не произносил. Он делал длинные паузы. Ему трудно было следить за ходом своей мысли. Это была карикатура на его обычное блестящее исполнение и безупречную логику».

Вскоре после этого с ним случился сильный удар, поставивший под угрозу зрение и парализовавший левую сторону. Здравый смысл и политическая мудрость должны были бы подсказать ему, что надо уходить в отставку, но его врач Кэри Грейсон, подстрекаемый второй женой Вильсона Эдит Голт, скрыл от народа истинное состояние президента, поставив неправильно понятую личную преданность выше национальных интересов. Может, и сам президент не осознавал серьёзности своей болезни, у него вполне могла быть анозогнозия, непонимание болезни, что является симптомом определённых мозговых нарушений, таких как тромбоз или сгусток крови в правом мозговом полушарии.

Решение оставаться на посту было и трагическим, и катастрофическим как с личной, так и с политической точки зрения, ибо это означало, что в течение двух лет, с октября 1919 по март 1821 г. Америка практически оставалась без руля. Рулевой, под усиленной защитой своей жены и врача, жил в относительной изоляции, отгороженный от любого действительного контакта с окружающим миром. Семь месяцев он не встречался с кабинетом, месяц был не в состоянии читать газеты. Мышление его было спутано, иногда он несколько часов подряд просто смотрел в пространство. Когда наконец Вильсон встретился с кабинетом 13 апреля 1920 г., он, по мнению Герберта Гувера, «полностью не восстановил свою умственную и физическую энергию». В результате его настигла органическая потеря интеллектуальных способностей; он стал жертвой деменции. Он стал упрямым, ворчливым, потерял хватку и эмоциональную устойчивость. Когда Стоктон Астон читал ему осенью 1920 г., президент «начинал рыдать… когда, казалось бы, было не из-за чего». Сенат уже отказался ратифицировать основной пункт его политической программы — образование Лиги Наций.

Вильсон не искал переизбрания, поддерживая притязания своего зятя Уильяма Макаду, но неудивительно, что убедительную победу одержал Уоррен Г. Хардинг. Президентство Хардинга было отмечено коррупцией и скандалом, которые он пытался скрыть или хотя бы завуалировать карточной игрой и пьянством. Не вполне ясно, была ли его преждевременная смерть вызвана также и стрессом, но он мог способствовать болезни коронарных сосудов, которая закончилась апоплексическим ударом. Хардинг умер 2 августа 1923 г. Вильсон его пережил и скончался 3 февраля 1924 г. Болезнь Вильсона имела катастрофические последствия для него самого и для его страны, хотя и как личность, и как президент он несравнимо превосходил Хардинга.

Слабое здоровье Вильсона в конце концов сказалось пагубным образом, но в первые годы оно не влияло на его политические оценки. Не произошло этого и с Франклином Д. Рузвельтом, деятельность которого показала яркую победу духа над телом. Он родился в известной и богатой семье, поскольку его дядя Теодор был президентом в начале столетия; женился он на своей шестиюродной сестре Элеоноре, очаровательной и умной женщине, в 1905 г., когда ему было двадцать три года. Он стал юристом и начал политическую карьеру сенатором от демократической партии в сенате штата Нью-Йорк в 1910 г. Энергичный, волевой, красивый, он был ярым сторонником Вильсона и безуспешно баллотировался в качестве вице-президента в 1920 г.

В августе 1921 г. Франклин с семьёй поехал в отпуск в свою летнюю резиденцию на острове Кампобелло в Нью-Брансуике в Канаде. После дневной прогулки на яхте он помогал тушить лесной пожар на соседнем острове и, чтобы охладиться, искупался в ближайшем озере. Вскоре, поплавав в холодных водах залива Фанди, Рузвельт заболел, у него была высокая температура и боли в спине и ногах, что оказалось симптомами инфекционной болезни, полиомиелита. По соседству проводил отпуск очень известный восьмидесятилетний хирург У.У. Кин, который за двадцать восемь лет до этого сыграл решающую роль в спасении жизни и политической репутации президента Гровера Кливленда.

Кин, который не знал полиомиелита или детского паралича, поставил Рузвельту диагноз «повреждение спинного мозга» и рекомендовал интенсивный массаж — самое худшее при такой болезни. Через две недели Рузвельта, всё ещё испытывающего сильные боли, так как паралич распространялся, а не проходил, стал лечить врач из Бостона Роберт У. Ловетт, который поставил правильный диагноз и отменил массаж.

Рузвельт выздоровел только частично. Он пробовал все возможные гимнастические упражнения для укрепления мышц, много времени проводил в Уорм-Спрингс в Джорджии, где тёплый бассейн с постоянной температурой 88° по Фаренгейту приносил ему некоторое облегчение. Но работа ног так и не восстановилась, он не мог ходить без тяжёлых металлических скоб и стоять без посторонней помощи. Психологически болезнь была для него испытанием, которое он встретил стойко и решительно. «Болезнь Франклина, — писала Элеонора Рузвельт, — на самом деле оказалась скрытой удачей, потому что она дала ему силы и мужество, которых у него раньше не было. Ему пришлось продумать жизненные основы и выучить величайший из всех уроков — бесконечное терпение и никогда не прекращающуюся настойчивость».

В июне 1924 г. он поехал, чтобы выдвинуть А.Л. Смита кандидатом от демократической партии на пост президента; это кончилось неудачей, но его мужественное появление на конвенции в инвалидной коляске вызвало всеобщую похвалу и оказалось долгосрочной предварительной стадией к выдвижению его собственной кандидатуры в 1932 г.

Нет необходимости перечислять достижения Франклина Д. Рузвельта: «Новый курс», возрождение американской экономики, сочувствие к обездоленным и искалеченным, положение которых он, наверное, хорошо понимал в силу своего собственного состояния, его роль, в мировой политике, высшей точкой которой было вступление Америки во Вторую мировую войну в 1941 г. И всё же, видимо, рано или поздно болезнь должна была собрать свою дань. Даже до того, как его поразил последний недуг, он не отличался отменным здоровьем: у него был брюшной тиф в 1912 г., аппендицит в 1914 г., тонзиллит в 1916 г., ангина в 1918 г., воспаление лёгких в 1918 г., а в 1919 г. ему вырезали гланды, что, как думал кое-кто, понизило сопротивляемость к полиомиелиту.

Президентская нагрузка была каторжной, и к 1943 г., если не раньше, его силы начали сдавать, а анализ стал менее точным. Насколько ухудшение здоровья влияло на принятие решений непосредственно перед и сразу же после вступления Америки во Вторую мировую войну, установить трудно, но были намёки на угасание сил. Суждения становились менее определёнными, что и показала его непоследовательная политика по отношению к Японии перед нападением на Пирл-Харбор 7 декабря 1941 г. (что, впрочем, дало ему возможность оправдать вступление Соединённых Штатов во Вторую мировую войну).

Признаки стали более явными после Тегеранской конференции в 1943 г., где он установил сердечные отношения со Сталиным, что может частично объяснить политику, которой он следовал в Ялте два года спустя. После возвращения он казался уставшим до крайности, и «было впечатление, что он совершенно без сил». Молодой кардиолог доктор Хауард Бруен провёл обследование в национальной больнице в «Бетезде» в конце марта 1944 г., показавшее, что президент страдал от обменной гипертонической энцефалопатии, которая проявлялась временным помутнением сознания и потерей ориентации. Его лицо казалось серым, кончики пальцев и губы выглядели синими, состояние верхних дыхательных путей говорило о хронической болезни лёгких, застойной сердечной недостаточности и гипертонии. Его врач, доктор Росс Макинтайр, между прочим, рекомендованный ему врачом Вудро Вильсона Кэри Грэйсоном, в той или иной мере не дал хода отчёту, так что в результате неверных сообщений Макинтайра о здоровье президента общественность оставалась намеренно не информированной, как это ранее было с Вудро Вильсоном.

Но энцефалопатия и сопровождающие её болезни постоянно ослабляли способность Рузвельта к руководству и влияли на его политические и военные оценки. Признаки этого уже проявлялись, хотя и периодически, во всё возрастающей усталости, затуманенном сознании, в некотором ослаблении интеллекта, отклонениях от норм поведения; «рот, — как выразился Джим Бишоп, — ненамеренно остаётся открытым, и мыслительные процессы иногда остаются незавершёнными, некоторые предложения повисают в воздухе». Нелегко привести конкретные примеры того, как это повлияло на общественные дела, но его поддержка плана Моргентау о будущем Германии на Квебекской конференции в конце августа 1944 г., вероятно, была одним из таких случаев. Рузвельт вне сомнений был уже очень больным человеком, когда он согласился с выдвижением своей кандидатуры на беспрецедентный четвёртый срок и был избран.

Так что когда он в марте поехал в Ялту для встречи со Сталиным и Черчиллем, предзнаменования были неважные. «Он был, — говорил доктор Роджер Ли из Бостона, — вспыльчив и становился очень раздражительным, если ему приходилось надолго сосредоточиваться. Если возникало нечто, что требовало обдумывания, он менял тему. Кроме того, он плохо спал». Лорд Моран, сопровождавший Черчилля, отзывался о Рузвельте как об «очень больном человеке. У него присутствовали все симптомы мозгового артериосклероза, зашедшего далеко, так что, по моему мнению, он не проживёт больше нескольких месяцев». «Корделл (Халл) и я, — писал Джим Фарли, — согласились что он болен… и нельзя требовать, чтобы он принимал решения, важные для его страны и мира». «Он выглядел мертвецом после возвращения из Ялты» и погрузился в очевидную апатию; его обращение к конгрессу, прерывистое, бесполезное и запутанное оставило гнетущее впечатление.

Были ли действия и политика Рузвельта проявлениями его болезни — это вопрос спорный. Хотя задним числом видимая готовность уступать Сталину и передать ему контроль над Восточной Европой может показаться плохо продуманной, возможно, он владел материалом лучше, чем предполагали комментаторы позже. Кажется, в своём отношении к Сталину он проявил понятную наивность, но по крайней мере в тот момент, возможно, продолжал служить своей стране как нужно. 12 апреля он умер от обширного удара, которого давно уже следовало ожидать, в Уорм-Спрингс в Джорджии. В то время как его исключительность в качестве политического лидера бесспорна, так же бесспорно и то, что болезнь подтачивала его интеллект.

Некоторые из его первых помощников были ещё в худшем состоянии, чем президент. По странной психологической причуде Рузвельт назначил на государственные посты людей, которые, будучи способными и умными политиками, в некоторых отношениях отличались ещё более слабым здоровьем, чем он сам. Посмотрим, например, кто занимал пост министра военно-морского флота при Рузвельте и его преемнике Трумэне. Клод А. Суонсон, назначенный министром в 1933 г., был настолько тщедушен, что почти не мог стоять без опоры, нуждался в помощи при входе и выходе из кабинета, не мог держать сигарету и говорил так непонятно, что его почти никто не слышал и не понимал. «В своём физическом состоянии, — писал Гарольд Икес о церемонии в Белом Доме, в январе 1937 г., — он не может долго стоять. Кончилось тем, что ноги у него начали ослабевать, а трость скользнула по гладкому полу. Он упал в глубоком обмороке». «То, что Суонсон продолжает оставаться членом кабинета, — замечал он позже, — когда все знают, что он ни физически, ни умственно к этому не пригоден, должно быть, производит плохое впечатление». «В течение двух или трёх лет, — писал Икес, когда он умер в июле 1939 г., — Суонсон был не столько жив, сколько мёртв. Он месяцами не в состоянии был присутствовать на заседаниях кабинета или приходить на службу, много недель пролежал в больнице совершенно беспомощный. Он сам не может войти в зал заседаний кабинета и вынужден сидеть там до тех пор, пока не приходит его адъютант, поднимает его со стула и помогает доплестись до машины». Но несмотря на свою телесную немощь, а может благодаря ей, Суонсон был на редкость напористым и влиятельным политиком, он убеждал Рузвельта в необходимости начать войну с Японией после бомбардировки канонерской лодки «Пэней» в 1937 г.

Не в лучшей форме пребывали и непосредственные преемники Суонсона. Фрэнк Нокс умер от сердечного приступа в апреле 1944 г. В 1947 г. Трумэн назначил Джемса Форрестола, который ранее привлёк одобрительное внимание Рузвельта. Воинствующий антикоммунист и антисемит, он в конце концов не выдержал напряжения. Бессонница, проблемы с пищеварением и тревога так его измучили, что он всё больше поддавался паранойе, стал таким до того подозрительным, что не допускал посетителей без строжайшей проверки. Он начал думать, что «жучки» были даже в пляжных зонтиках. Колеблющийся, нерешительный и подавленный, он выбросился из окна с шестнадцатого этажа военно-морского госпиталя США в Бетезде 22 мая 1949 г. и разбился насмерть.

О военном министре в правительстве Рузвельта в 1940 г. говорили как об «очень усталом дряхлом старике» семидесяти трёх лет; жёсткий и непреклонный, страдающий бессонницей, он занимал, несмотря на угасающие силы свою должность до сентября 1945 г. Его коллега, государственный секретарь Корделл Халл, который ушёл в отставку в возрасте семидесяти трёх лет после двенадцати лет службы, страдал от истощения, артериосклероза и диабета; он был так чувствителен к холоду, что у него в кабинете температура была как в теплице. Его суждения были не всегда надёжны, но обычно его считали рупором президента.

Ещё большее влияние на мировую политику оказывал личный советник Рузвельта Гарри Хопкинс. Гарольд Икес заметил 20 сентября 1941 г.:

«Билл Буллитт с печалью сказал мне, что президенту нужен около него кто-то зависимый от него и обязательно бледный, больной и измождённый. Одним таким человеком был Луи Хау, а теперь Гарри Хопкинс. Билл утверждал, что эти двое были физически похожи друг на друга, изнурённые, сутулые и худые».

Хопкинс был очень тесно связан с Рузвельтом со времён «Нового курса» и до самого конца жизни президента, когда совет Хопкинса, возможно, имел решающее значение при принятии решений в Ялте. Когда Моран встретил его в Вашингтоне в декабре 1941 г., он был потрясён его видом. «Его губы такие бледные, — писал он, — как будто у него внутреннее кровотечение, кожа у него жёлтая, как натянутый пергамент, а веки оставляют щёлочки, так что видно только, что глаза у него всё время бегают, как будто его мучит боль». У Хопкинса была длинная история болезней: язва желудка и двенадцатиперстной кишки в 1936 г., рак в 1939, жировая диарея, белковая недостаточность, и в конце концов он умер от гемохроматоза, нарушения обмена веществ, влияющего на печень. Болезнь лишила Хопкинса сил и сделала его раздражительным и импульсивным в суждениях.

По мнению многих, в лице президента Джона Ф. Кеннеди Америка пережила возрождение. Молодой, энергичный, красивый, из хорошей семьи, он обладал харизмой, которой нелегко было противостоять. С годами блеск несколько потускнел. Он был закоренелым бабником: «Интересно, — заметил он как-то удивлённому, если не сказать ошарашенному Макмиллану, — как это бывает у тебя, Гарольд? Если у меня три дня нет женщины, у меня страшно болит голова». Его убийство сыграло положительную роль в его политической и личной репутации, может быть, не вполне справедливо. Ибо его привлекательная внешность, казалось бы, настоящего мужчины скрывала непрерывную физическую слабость и острую боль, последствием чего вполне могло быть то, что его политические решения не всегда бывали вполне взвешенными. Во время инцидента в Заливе Свиней (Плайя-Хирон) Кеннеди поддался убеждению, что Куба как политический сателлит Советской России представляла угрозу для безопасности Америки. Он знал, что ЦРУ обучает кубинских эмигрантов в Гватемале, и одобрил решение, в противовес совету экспертов, начать вторжение на остров; но высадка в Заливе Свиней оказалась роковой ошибкой, кубинцы разгромили предполагаемую оккупационную армию. Кеннеди предупреждали, что не стоит осуществлять эту, как сказал Дин Ачесон, «безумную идею», но он допустил грубый просчёт. Его решение поехать в Даллас в 1963 г. было непродуманным и даже безрассудным, так как он хорошо знал, что это центр сильных антиправительственных настроений и что визиты Эдлая Стивенсона и сенатора Фулбрайта чуть не привели к беспорядкам. Он только заметил своему брату, что от этого поездка станет более захватывающей.

Кеннеди всё время испытывал боль, что требовало применения стероидов, местной анестезии и стимуляторов. Он ушёл из Принстонского университета, не закончив курс, из-за вирусного гепатита. Сначала его признали непригодным к военной службе, но в конце концов приняли во флот, где травма, которую он первоначально получил, играя в футбол в Гарварде, проявилась, когда японский истребитель протаранил его корабль. Впоследствии ему нарастили левую пятку, и он носил скобу с зубьями.

Что ещё более важно — он страдал от нарушения функции надпочечников, болезни Аддисона, которая приводила к слабости и неспособности бороться с инфекцией. Это могло сказываться на умственных процессах. Он всегда очень старался скрыть свои физические немощи. Чтобы не было заметно начало болезни Аддисона, он загорал и пользовался лосьоном для загара. Во время президентских выборов в 1960 г. Линдон Джонсон, на недавний сердечный приступ которого Кеннеди намекнул в речи, произнесённой на съезде демократической партии в Лос-Анджелесе, в ответ сообщил, что у Кеннеди болезнь Аддисона. В то время сторонники Кеннеди яростно опровергали это, но утомляемость, эмоциональная неустойчивость, депрессия и раздражительность, от которых он страдал, были характерными симптомами этой болезни. Частично он мог бороться с нею, принимая стероиды, но это грозило психиатрическим осложнением. Его лечили стимуляторами, такими, как прокаин с амфетаминами, не понимая потенциально опасных побочных действий болеутоляющих средств, без которых он не мог жить до конца своих дней.

Его главный медицинский советник стал затем модным врачом в Нью-Йорке, это доктор Макс Джейкобсон, который лечил многих знаменитостей, в том числе Трумэна Капоте и Теннесси Уильямса. Джейкобсон, которого Кеннеди прозвал «Доктор Фил Гуд» («будь здоров») сопровождал Кеннеди в Вену, где тот встречался с советским руководителем Хрущёвым. Есть причина предполагать, что лекарства, которые применял Джейкобсон, оказывали вредное воздействие, и в апреле 1975 г. Совет регентов штата Нью-Йорк отобрал у него лицензию по обвинению в нарушении врачебной этики по сорока восьми пунктам.

Можно было бы поразмышлять о проблемах психологии и здоровья, с которыми сталкивались и последующие американские президенты. Например, возможно, у Ричарда Никсона было что-то от мании величия. «Глянь, — сказал он спутнику в президентском самолёте, когда он кружил над Вашингтоном и Белым домом, — глянь на всё это! И это всё моё!» Возможно, обращение миссис Рейган к астрологии подводило итоги власти чрезвычайно популярного, но пожилого президента, чьё влияние на дела в стране давно казалось минимальным. Но достаточно уже сказанного, чтобы проиллюстрировать, что даже в Стране Свободы самые высшие должностные лица были далеко не свободны от недостатков.

Проблемы здоровья не тревожили Макензи Кинга, премьер-министра соседней с Америкой Канады, но Кинг был, как показывает его дневник, жертвой психологического отклонения в форме странных верований — занятие спиритизмом, столоверчением, чёрной магией — которые целиком определяли его личную жизнь. Категорически утверждалось, что эти увлечения не оказывали значительного влияния на его политические решения, но кажется более чем вероятным, что бывали времена, когда они просачивались из его исключительно личной жизни в общественную область.

Уильям Лайон Макензи Кинг был, вероятно, самым выдающимся канадским политиком XX в., и он оставался в премьерском кресле дольше, чем любой другой премьер-министр Содружества, включая сэра Роберта Уолпола. Несмотря на кризисы и деления внутри его партии, не будучи выдающимся оратором и не обладая личной харизмой, он сплотил канадскую либеральную партию в прочную политическую фалангу. Со стороны его карьера казалась почти непревзойдённой.

И всё же по характеру Кинг был загадочной и сложной личностью. В ранние годы его жизни и в сущности ещё долго после своей смерти в 1917 г. главной фигурой для него была мать, Изабел Грейс, дочь Уильяма Лайона Макензи, руководителя восстания 1837 г., от кого Макензи Кинг, возможно, унаследовал глубокий интерес к либеральным и социальным реформам. Похоже, что даже в молодости он был весьма одинок. Он интересовался женщинами и, как У.Ю. Гладстон, проявлял некоторый интерес к перевоспитанию проституток, на уловки которых, возможно, время от времени попадался. У него была пылкая, но очевидно не гомосексуальная дружба с товарищем по учёбе Бертом Харпером, который рано умер: он утонул, пытаясь спасти конькобежца, и это было для Макензи Кинга неподдельным горем. После этого он был в основном одиночкой, у него было мало близких друзей, жил он за дверями Лориер-Хауса и в своём сельском поместье в Кингзмире, чувствуя там себя помещиком.

Он был реалистичным и даже беспощадным политиком, но настоящим миром для него стали внеземные пришельцы из средних веков, мир духов, которых он вызывал при помощи медиумов, постукиванием по столам, сновидениями, магическими числами. На земле единственной его привязанностью был ирландский терьер Пэт. «Крошка Пэт, — писал он в 1932 г., — вышел из спальни и облизал мне ноги — милая добрая душа, он почти человек. Я иногда думаю, что он — это утешитель, которого мне послала моя дорогая мама». «Крошка Пэт, — писал он в 1939 г. в день, когда Британия объявила войну Германии, — …маленькая ангельская собачка», которая когда-то станет «маленьким собачьим ангелом». Прежде чем достичь этого звания, Пэт прожил ещё два года и умер в преклонном возрасте семнадцати лет. Когда он умирал, Кинг пел ему вслух «Спасён в объятиях Иисуса» («когда я пел, я смотрел на фотографию моей дорогой мамы»). Потом появился другой Пэт, который выполнял ту же роль. «Перед тем как лечь спать, — писал он в канун Рождества 1944 г., — я немного побеседовал с Пэтом в его корзине. Мы вместе говорили о Младенце Христе и как его положили в ясли». Когда в 1947 г. король Георг VI оказал Кингу высокую честь, наградив его орденом «За заслуги», Кинг признался в своём дневнике, что его собаки были более достойны этой чести, чем он сам.

Навязчивый интерес к спиритуализму проявился сравнительно поздно в его политической жизни, так как только во время избирательной кампании 1925 г., когда Кингу был уже пятьдесят один год, он встретил медиума, миссис Л. Блини из Кингстона, которая оказала огромное влияние на его житейскую философию. «Разговор с этой женщиной, — Писал он, — оказывает странное влияние, он очень приблизил меня к дорогим мне людям в великом загробном мире, который сейчас мне представляется скорее великим вездесущим, здесь и теперь». «Вы благополучно, — сказала ему миссис Блини, намекая на выборы, — перейдёте в чистую безупречную атмосферу, где снова будете дышать свежим сладким воздухом свободы и справедливости после тяжёлой борьбы». Кинг решил, что эти слова — «воистину удивительное видение ситуации, которую можно было предсказать только при помощи спиритизма».

Через семь лет на сеансе в Броквиле, организованном вдовой канадского сенатора миссис Фулфорд, он встретил миссис Этту Райт, тоже медиума, которая связала его с ушедшими: с его матерью, сэром Уилфридом Лориером и другими политиками. «Не может быть совершенно никакого сомнения, — писал он, — что лица, с которыми я разговаривал, были мои близкие и другие, которых я знал и которые от нас ушли. Это были духи ушедших».

Начиная с этого времени, такого рода занятия играли преобладающую роль в его жизни. Во время своих поездок в Европу и особенно в Англию он консультировался с другими медиумами, которые весьма расширили его знакомство с почившими, приведя к разговорам, помимо других, с Леонардо да Винчи, Лоренцо ди Медичи, Пастером (он посоветовал, как лечить болезнь сердца у его собаки), лордом Греем из Фаллодена, Гладстоном и Роузбери. В январе 1935 года он связался с духом своего деда, который заверил его: «Ты станешь премьер-министром в июне этого года… Подготовься к долгой борьбе… Когда есть возможность, ложись спать пораньше, не ешь много, не пей спиртного или вина, старайся молиться сколько можешь». Предсказание его деда было подтверждено духом сэра Уилфрида Лориера, хотя, что, вероятно, легко объяснить, он был неточен с цифрами действительного большинства, которое Кинг получил.

Во время поездки в Европу Кинг встретился с Гитлером и был достаточно дальновиден, чтобы предупредить его, что в случае войны Британская империя сплотится, но кое в чём фюрер ему понравился. «Я убеждён, — писал он 27 марта 1938 г., — что он спиритуалист, что существует видение, которому он предан, — его любовь к матери; — я уверен, что дух матери им руководит».

После начала Второй мировой войны в его дневнике поубавилось ссылок на спиритуалистические темы, возможно, потому, что духи оказались не столь хорошо информированы о будущем развитии событий. Его отец ему сказал, что Гитлер был застрелен поляком, а мать предсказала, что войны не будет. Но он продолжал заниматься парапсихологией, и на одном из сеансов родители рассказали ему, что Пэт благополучно прибыл в загробный мир и встретился с Дерри, собакой его друзей Паттерсонов.

После окончания войны он продолжал активно заниматься спиритуализмом, записав во время визита в Англию, что «большую часть утра занял президент Рузвельт (который недавно умер) и очень его хвалил». «У вас есть, — сказал он Кингу, — эта неторопливая шотландская манера. Вы не умны. Вы мудры!». Сэр Уилфрид Лориер сообщил, что, как он знал, Кинг «очень» нравился Черчиллю. Король Георг V подтвердил, что визиты его сына Георга VI и королевы Елизаветы в Канаду были вызваны «их любовью к вам».

Неоднократно повторялось, что Кинг не допускал, чтобы эти потусторонние интересы вмешивались в его политическую жизнь и влияли на его политические решения. «Никогда, — говорила его друг Джоан Паттерсон, — он не допускал, чтобы его верования повлияли на общественную жизнь». И всё же эти увлечения так много значили в его личной жизни, что они не могли не сказаться на общественной деятельности. Когда в 1944 г. произошёл острый правительственный кризис по поводу воинской повинности, Кинг заметил, что «только потусторонние силы» помогли решить вопрос.

Но ещё более тревожно то, до какой степени этот авторитетный политический лидер позволял влиять на свою жизнь и мнения тому, что интеллектуально было явно банальным, а духовно избитым и глупым. Это подчёркивало его безграничный эгоцентризм. Обычно советники-спириты говорили ему то, что он хотел услышать. Он спрашивал о том, что было отражением его собственных желаний. «Сочетание простодушия и эгоизма, — писал Стейси, — несколько захватывает дух… (оставляя) неизгладимое впечатление интеллектуальной ограниченности». Указания из неведомого мира проникали в его подсознание и способствовали формированию его идей. Возможно, Макензи Кинг был политическим гигантом, но основа его была слаба; к счастью для Канады, он удержался на ногах.

Этот образ наверняка показал, что существует важное соотношение между телесными болезнями и психической неполноценностью, и в случае, когда политик занимает положение, дающее ему колоссальную власть, это может иметь пагубные последствия для тех, кем они правят. В XX в. проблема политического несоответствия стала, возможно, более серьёзной из-за увеличения срока человеческой жизни, что привело к значительному росту числа престарелых лидеров. Хотя Гладстон всё ещё был премьер-министром в 1894 г., когда ему было 85 лет, а папа Лев XIII оставался папой до своей смерти в 1903 г. в возрасте девяноста трёх лет, влияние стариков на политику в XX в. было значительно больше, чем в прошлом. И Пилсудский в Польше, и Гинденбург в Германии испытывали влияние наступившей дряхлости. Конрад Аденауэр был германским канцлером в 1963 г. в возрасте восьмидесяти семи лет. Генерал Франко, испанский диктатор, умер при исполнении обязанностей в 1975 г. на восемьдесят третьем году. Аятолла Хомейни, фактический правитель Ирана и в каком-то смысле его злой гений, господствовал до своей смерти в 1989 г. на восемьдесят седьмом году (на самом деле он родился в 1898 г.). В восемьдесят девять лет в 1993 г. Дэн Сяопин ещё продолжал возглавлять Китай вместе с дружками-старичками. Рональд Рейган завершил свой последний срок пребывания у власти в семьдесят семь лет. Президент Франции Миттеран был переизбран до семидесяти девяти лет. Часто говорят, что старость приносит мудрость и опыт, но она также способствует непреклонности суждений и неспособности воспринимать и создавать новые идеи, что не может принести пользу управляемым; она также способствует физическому упадку, который, как часто иллюстрировалось выше, может привести к умственной деградации.

В основном большинство избирателей в большинстве стран обычно, похоже, просто верят, что человек, которого они выбрали на высокую должность, физически и психически здоров, но последующие события могут эту веру не подтвердить. Чем демократичнее процесс выборов, тем меньше возможностей для злоупотребления, но, как с неохотой хотя и реалистично признал Руссо, то, чего хочет большинство, не всегда лучший вариант. Выбор народа не обязательно правильный, так как его можно увлечь чисто эфемерными эмоциями, поверхностными оценками средств массовой информации или искажённой риторикой больной психики. Осознание этих возможных опасностей — лучшая защита против вреда, который может принести психическая неуравновешенность или физическое нездоровье, но нет непогрешимой панацеи, чтобы обеспечить выбор хорошего правительства со стороны народа, и нет уверенности, что те, кто правит, уйдёт в отставку, когда исчезнут их способности управлять. Единственное эффективное средство — это непрерывная бдительность, единственный подходящий совет подытожен в старом латинском выражении «caveat emptor» («пусть покупатель будет осторожен»).

XVI. Безумцы в кованых сапогах

Более, чем какой-либо другой исторический период, двадцатое столетие было веком диктаторов, которые спровоцировали взрыв человеческого страдания и разрушительную войну, несравнимую ни с чем в анналах прошлого, даже с нашествиями Аттилы и Чингисхана. Такое явление требует не только исторического объяснения.

Мы не утверждаем, что историческое развитие не сыграло существенной роли в возвышении диктаторов и в удержании ими власти. Именно исторические обстоятельства дали диктаторам возможность завоевать власть: бури русской революции дали возможность прийти к власти Ленину и создали условия для зверской диктатуры Сталина; безответственная политика Италии в 1920-х гг. проложила дорогу фашистской гегемонии Муссолини; унизительные условия после поражения, которые вызвали ужасную депрессию и гиперинфляцию в Германии после первой мировой войны, подготовили сцену для захвата верховной власти Гитлером. И всё же чисто исторического объяснения недостаточно для понимания того, как случилось, что они получили власть и, когда получили, то использовали её так бесчеловечно.

Часто цитируемое изречение лорда Эктона, что власть всегда развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно, вероятно, не аксиома. В прошлом были абсолютные монархи, например, Людовик XIV во Франции, и даже диктаторы XX в., такие, как Салазар в Португалии или Франко в Испании, правление которых, наверное, не принесло большой выгоды их народам, но которые не производили впечатления ненормальных людей.

И всё же кажется, что великие диктаторы образуют свою собственную категорию, они целиком одержимы обладанием властью, так что оно вытесняет всё остальное. И в таких случаях мания власти, похоже, в конце концов искажает и разрушает личность. «Патологический ум, — заметил Гарольд Лассуел в своей ныне классической книге „Психопатология и политика“, — напоминает автомобиль, включённый на одну скорость; нормальный ум может переключаться». Диктатор — это политик с узким кругозором, опьянённый властью, который пытается навязать свою волю и свои ценности всем своим подданным и устраняет тех, кто их не принимает. Захват и сохранение власти становится единственной целью их существования.

Какие же особенности его личности прокладывают дорогу для такого сценария? Фрейд объяснял умственную деградацию, анализируя детство, иногда прослеживая причины фрустрации до переживаний во чреве матери. Случаи, которые мы уже рассмотрели, ясно показывают, что детство, полное лишений и невзгод, может иметь решающее значение для развития будущих неврозов или психозов. Значит, в детстве и отрочестве происходят процессы, формирующие развитие психопата или социопата, и большинство диктаторов проявляют именно эти черты.

Отличительной чертой в жизни диктаторов было обеднённое детство и отрочество, не только в смысле материальных условий, но и на уровне семейных отношений. У Гитлера, Муссолини и Сталина обстановка в доме была жалкой и несчастливой (любящая мать и ненавистный отец). Юношеское неповиновение привело их к столкновениям с властями, вызвав непрекращающийся протест. Лишённые любви, неуверенные, унижаемые в отрочестве, неспособные к созданию счастливой сексуальной связи, они были вынуждены искать компенсацию своему пострадавшему самоуважению в стремлении к власти и в злоупотреблении ею.

Разумеется, было бы смешно предположить, что всем детям с таким прошлым суждено стать диктаторами, преступниками или психопатами. Но тем не менее семена будущего следует поискать в ранних годах диктаторов; взрастали же эти плевелы позже, в зависимости от обстоятельств, прирождённого ума и способностей их носителей.

Можно ли объяснить развитие характерных черт будущих диктаторов с точки зрения физической и психоаналитической? Сталин был с оспинами и частично искалечен. Муссолини чересчур хотел выглядеть настоящим мужчиной. У Гитлера было почти женское сложение. Подозревали, что и Муссолини, и Гитлер были заражены сифилисом, но подтверждающих доказательств, очевидно, нет. Врач Гитлера говорил, что тот заболел энцефалитом в Виннице в 1942 г. и его определённо перекормили амфетамином. Тяжёлое состояние здоровья Муссолини в последние годы могло повлиять на его психическую уравновешенность. Как мы уже видели, состояние физического здоровья может быть важной причиной и частью психической неполноценности. Безжалостные действия турецкого диктатора Кемаля Ататюрка становятся более понятными в свете того фактора, что он болел корсаковским психозом, формой органического мозгового расстройства, результатом дефицита тиамина, вызываемого алкоголизмом, что ведёт к потере памяти и в качестве компенсирующего фактора к изобретению воображаемых действий. Время он времени проблемы здоровья могли бы оказать раздражающее влияние на настроение диктаторов, но самих по себе их недостаточно, чтобы объяснить неуравновешенность личности.

Значит, ключом к разгадке их натуры являются, во-первых, условия развития диктаторских наклонностей, затем — обстоятельства, позволившие им злоупотреблять властью до такой степени, что это привело их на грань помешательства. Для диктатора власть становилась навязчивой идеей, главным делом жизни, обеспечивая ему возможность проявлять долго скрываемое недовольство, удовлетворять личные амбиции и давать волю своим подсознательным порывам, так что личные побуждения преображались в общественные проблемы. То, что, возможно, было личной обидой, внешне преподносилось как идеология, нацеленная на благо общества, которая излагалась с большим искусством, чтобы вызвать всеобщий энтузиазм по поводу политики диктатора. Это потрясающая сторона психологии масс — миллионы нормальных мужчин и женщин позволяют так одурачить и околдовать себя, что без оглядки посвящают себя делу одного человека, даже маньяка. Чтобы постоянно поддерживать своё положение, диктатору нужно его возвеличивание, находит ли оно внешнее выражение в безграничном подхалимстве, пышных церемониалах или помпезной архитектуре. Ему нужно также подавлять всяческую оппозицию, реальную или воображаемую. Но даже в центре подхалимского окружения и безудержного низкопоклонства вышеупомянутые диктаторы оставались на протяжении всей своей жизни фигурами, оторванными от жизни, ущербными личностями, обманывающими самих себя. Они принимали решения, которые в конце концов оказывались самоубийственными и саморазрушительными. Сталин умер в своей постели, но ходили слухи, что вполне возможно, будто ему, как и Тиберию, помогли умереть. Гитлер покончил с собой в берлинском бункере. Муссолини позорно повешен итальянскими партизанами. Чаушеску и его жена расстреляны после молниеносного суда. Возможно, клинически эти диктаторы не были умалишёнными, но как личности они были опасно ненормальными.

Если существует эталон диктатора XX в., то первым кандидатом безусловно является итальянский диктатор Бенито Муссолини. Широкоплечий, мускулистый, с грозным взглядом, наполеоновской позой, даже своей внешностью он подчёркивал ту роль, которую намеренно для себя создал, воплощая культ «дучизма». Он культивировал образ настоящего мужчины как крутого, спортивного самца; видели, как он водил спортивные автомобили, скакал на лошади, управлял самолётом. К негодованию Гитлера, он даже сфотографировался полуголым. Когда он производил смотр войскам, то не просто шёл, а делал быстрые широкие шаги. Подобным же образом он приказывал тем, кого вызывал, на беседы, подбегать к его столу, а после её окончания быстро выбегать, при этом отдавая ему честь на римский лад, заменяя рукопожатие (ибо он отличался почти болезненным отвращением к физическому контакту).

«Если человеку сто раз на день твердят, что он гений, то рано или поздно он поверит в собственную непогрешимость». Так произошло с Муссолини и фактически с большинством его коллег-диктаторов. Женщины подносили ему детей, чтобы он их благословил. Ходили слухи, что только силой своей воли он остановил поток лавы с вулкана Этна. Новый город назвали Муссолинией. Он считал себя по меньшей мере равным Наполеону и Иисусу Христу. Он был фокусником высшего класса, и ему много лет удавалось успешно скрывать физические и психические пропасти под поверхностью.

Насколько важны были эти «пропасти»? Кто-то считал, что, как и другие тираны до него, он болен сифилисом, которым заразился, когда работал учителем в Тольмеццо на австро-итальянской границе в 1905–1906 гг., за четыре года до того, как Пауль Эрлих предложил лечить сифилис с помощью органических соединений мышьяка. Намного позже граф Чано и его начальник полиции задумывались, не поражена ли сифилисом его нервная система, пытаясь объяснить его непостижимые решения; но проверка на реакцию Вассермана дала отрицательный результат. Его телесное здоровье всё время ухудшалось, и это без сомнения оказывало влияние на его окончательные решения. Но ключ к пониманию лежит не в его физическом, а в психическом устройстве. Муссолини, как заметил его английский биограф Денис Мак Смит, «не был сумасшедшим, он просто пытался произвести на людей впечатление всевластного человека». И всё же похоже, что в этом комплексе власти были составляющие, которые привели его на нейтральную полосу психических отклонений. Мегаломаньяк и параноик, он был подвержен патологическому нарциссизму и эгоцентризму. «Первая его забота, — заметил британский посол, — это Муссолини, вторая — фашистский режим, а третья Италия». Отсутствие совести, мрачный взгляд на природу человека, его жестокость, его внутреннее одиночество дают основание считать, что как минимум он отличался некоторыми особенностями типичного психопата.

Его замысловатое чувство собственного значения раздулось только с успехом, и, очевидно, было компенсацией за глубокое ощущение неполноценности и ненадёжности, которое он испытывал в детстве и в отрочестве. Он родился 29 июля 1883 г. в Предаппио, деревушке в Романье, отец его был местным кузнецом, лентяем, который работал, только если была охота, один из первых социалистов, антиклерикал, бабник и алкоголик, полная противоположность матери Муссолини, набожной католичке, которая стала кормильцем в семье, а позже приняла положение предмета культа, в память которой дети пели «Felix Mater» («счастливая мать»). Такую обстановку нельзя назвать счастливой, даже если Муссолини, как и его сотоварищ Гитлер, испытывал искушение преувеличить те лишения, от которых он страдал в детстве. Что дом у него был мрачный и несчастливый, это ясно. В школе он тоже не находил утешения, так как ходил в школу в Фаэнце, школа принадлежала религиозному ордену, и порядки в ней были строгие и суровые, а сам Бенито был учеником вспыльчивым и непослушным. Современники считали его хулиганом. Кто-то заметил, что если он выигрывал спор, то требовал больше, чем причиталось, а если проигрывал, пытался не заплатить. В припадке ярости он ударил ножом соученика за ужином, и его исключили.

Когда он стал взрослым, жизнь не улучшилась. Воспитание сделало его социалистом и антиклерикалом. Ему удалось получить диплом об образовании временную работу учителя, а потом он уехал в Швейцарию, вероятно, чтобы избежать призыва на военную службу. Он прожил в Швейцарии два года в бедности, а в швейцарских полицейских отчётах из-за его крайних социалистических взглядов фигурирует как «вспыльчивый и неуправляемый». Хотя он был бабником, как и отец, у него было мало близких друзей. По крайней мере некоторым из них он казался не вполне нормальным.

Начало Первой мировой войны было для него, как и для Гитлера, тропой к спасению. Покончив со своими марксистскими взглядами, он стал ярым патриотом и, как и Гитлер, дослужился до чина ефрейтора, а потом его освободили по состоянию здоровья в июне 1917 г. Война наполнила его национальным рвением и глубоким презрением к правящим политикам Италии. Послевоенное недовольство и неразбериха подтолкнули и его политические амбиции, и взрыв его психопатической агрессивности.

Воспользовавшись положением, когда либерально-демократические силы оказались слабыми и нерешительными, Муссолини захватил власть путём запугивания и политической подтасовки. Двадцать лет он оставался «дуче» (il duce). Невозможно отрицать силы его лидерства, его ума, жизненной энергии и его крупных достижений, но чем дольше он оставался неоспоримым главой государства, чем больше низкопоклонства он требовал и получал, тем слабее владел ситуацией. Психопатические черты его личности становились всё явственнее: в безжалостном истреблении его критиков, в колоссальном эгоцентризме и в его готовности использовать войну как оружие в своей политической и жизненной философии. При тогдашнем течении событий, фашистском обновлении Италии, осуществлении того, что Муссолини считал её имперской судьбой, выражением чего являлась Эфиопская война, а затем союз с Гитлером, который предшествовал вступлению Италии во Вторую мировую войну, могло быть не столь очевидно, что трещины под поверхностью его образа настоящего мужчины расширялись. Однако две особенности его личности определённо играли всё большую роль в его жизни: ухудшение физического здоровья с неблагоприятным воздействием на психическое равновесие и политические оценки и всё растущая пропасть между иконой, которую он себе написал, и исторической реальностью, в пределах которой он вынужден был действовать.

Он пытался не обращать внимания на признаки плохого здоровья. Хотя представляется достаточно невероятным, что он впоследствии заболел сифилисом центральной нервной системы, здоровье его становилось всё хуже и хуже. Ещё в 1925 г. у него была кровавая рвота и он свалился в своём автомобиле, мучаясь от опасной язвы желудка и двенадцатиперстной кишки. Через четыре года его лечили от внутреннего кровотечения и держали на жидкой диете, включая три литра молока в день. Он настолько болел, что, как и Гитлер, стал меньше есть и отказался от алкоголя и табака. Когда он в 1942 г. поехал в Северную Африку, у него были серьёзные внутренние боли; доктора объясняли их глистами и амёбной дизентерией, но скорее всего это была язва. В самый критический период войны, в январе 1943 г., он жил на болеутоляющих и жидкостях.

Ослабление его владения ситуацией было более серьёзным, свидетельствуя о возможном начале психического расстройства. Когда разразилась Вторая мировая война, он казался удивительно нерешительным, тогда как его страна была роковым образом неподготовлена. Он пытался начисто отрицать все свои недостатки на встрече с Гитлером, которому не понравились итальянские военные действия в Фельтре в июле 1943 г.; но он выглядел очень жалко, и во время встречи двух диктаторов на Рим падали бомбы союзников. Когда король Виктор-Эммануил, которому рассказали о его угасающих способностях, попросил его подать в отставку, он не возражал.

После того, как ему на смену пришёл маршал Бадольо, Муссолини был заключён на острове Понца, а потом Ла Мадделена, где он, по всей видимости, проводил много времени за чтением о жизни Христа и находил любопытную аналогию между предательством Искариота и тем, как обошлись с ним. Из этого положения его спас молниеносный набег немцев, которые сделали его главой марионеточного правительства под защитой Германии. Но его способности к руководству исчезли вместе с крушением прошлых надежд и с ослаблением его связи с действительностью. Пока его здоровье временно улучшилось, он проводил много времени на курорте Гарньяно на озере Гарда, совершенствуя свой немецкий, переводя «Кольцо» Вагнера на итальянский и делая заметки о «Государстве» Платона. Он был бесконечно удручён перспективой победы союзников, но ничего не мог сделать, чтобы её предотвратить. «Я бросил миру вызов, но он оказался для меня чересчур сильным. Я презирал других людей, и теперь они отыгрываются». В последней отчаянной попытке он присоединился к группе немцев, которые пытались пробраться в Австрию, но его перехватили итальянские партизаны у озера Комо и тут же казнили вместе с его любовницей Кларой Петаччи.

Он не был сумасшедшим в клиническом смысле, но в своём отношении к жизни представляется психопатом, всё больше и больше охватываемым синдромом, который всё ближе подводил его к грани психического отклонения.

Существует поразительное сходство между его жизненным путём и путём германского диктатора Гитлера. У них обоих было бедное детство и унизительное отрочество. Оба они нашли цель и философию в военном опыте, и на газоне экономической разрухи и политической пустоты взрастили дерево нового политического порядка для своих народов. Оба не отличались крепким здоровьем и их поведение неуклонно становилось всё ненормальнее.

Британский историк А. Дж. П. Тейлор заметил о Гитлере, что «все его действия были разумными», а Невилл Чемберлен воскликнул после встречи с ним 7 сентября 1938 г., что Гитлер «не проявил признаков безумия, но был чрезвычайно возбуждён». На других, однако, Гитлер производил совсем другое впечатление. Ещё в 1930 г. сэр Роберт Ванситтарт отозвался о нём как о «полусумасшедшем и опасном демагоге». Через восемь лет британский посол сэр Невилл Хендерсон назвал его «мистиком, психопатом или безумцем; может — одно, может — два, а может — все три». Летом 1942 г. Альберт Шпеер признавался, что Гитлер «часто производил впечатление психически ненормального».

Ясно, как и с Муссолини, а на самом деле ещё очевиднее, чем в случае с Муссолини, что обстановка его детства и начало жизни могут помочь объяснить развитие того, что можно назвать психическим расстройством. Его отец Алоиз — старший таможенный инспектор, был приверженцем строгой дисциплины и заядлым курильщиком, что может объяснить, почему Гитлер всю жизнь не выносил табака, — никогда не был близок со своим сыном. Алоиз был бабником, а в 1885 г. женился на Кларе Польцль, девушке на двадцать три года моложе его; Гитлер родился через четыре года, в апреле 1889 г. Жизнь Клары была несчастливой, муж её не любил, она находила утешение в католической религии, светлым пятном была только преданная любовь её сына. Её смерть от рака груди в 1907 г., через четыре года после кончины мужа, была страшным ударом для молодого Адольфа.

Гитлер остался совсем один, и кроме романтической любви к племяннице, которая вскоре покончила с собой, и потом его связи с Евой Браун, у Гитлера так и не было близких подруг.

В детстве он был замкнутым, и во многих отношениях таким и остался, без настоящих близких друзей, компенсируя это подсознательными образами в своём воображении. Службы, на которые он ходил в церковь со своей матерью, где был певчим, производили на него неизгладимое впечатление, не столько содержанием, сколько магией и церемониалом мессы; «Я бывало, упивался великолепием службы», — признавался он впоследствии. Возможно, здесь зародилась та любовь к пышности и ритуалу, которая придавала нюрнбергским митингам религиозную, пусть и языческую, символику. В школе его считали зазнайкой, который всегда возражал. Есть по крайней мере основания думать, что это желание отомстить за неприятности в детстве частично привело к тому, что он сыграл столь роковую роль в мире, который так сурово обошёлся с ним в начале жизни.

Во многих отношениях он всю жизнь оставался незрелым и даже инфантильным. Он лучше понимал детей (и животных), чем взрослых, которых иногда стеснялся. Он любил то, что любят дети: конфеты и шоколад — в свой чай он клал семь ложек сахара, — цирк и кино, где «Белоснежка и семь гномов» и «Кинг Конг» были самыми любимыми и ему не надоедали. Он любил читать об американских ковбоях и индейцах, особенно приключенческие рассказы Карла Мая, немца, который писал об американском Диком Западе, где никогда не бывал. Он до конца жизни не растерял и других привычек, приобретённых в детстве. Фантазии детства перекочевали во взрослую жизнь.

Подростком он обнаружил, что мир — место печальное и враждебное. После смерти матери он поехал в Вену, где время от времени немного зарабатывал, продавая свои картины; но хотя они свидетельствовали о скромном художественном таланте, его не приняли в местную художественную школу, что явилось ещё одним унижением. На какой-то момент уровень его жизни очень опустился, и он жил с бродягами в ночлежке.

Именно реакцией на неспособность найти своё место в жизни было то, что в отрицательном смысле у него возникли его антисемитские взгляды, а в положительном — его глубокое увлечение музыкой Вагнера и теми идеями, которые она воплощала. Особенно он был потрясён, услышав в Линце исполнение Вагнеровского «Риенци» в ноябре 1906 г.; «в этот вечер, — заметил его друг Август Кубичек, — с Гитлером творилось что-то странное. Было так, как будто в его теле поселилось другое существо и повелевало им так же, как и мной… Это было состояние полного экстаза и восторга». Из всех ранних эмоциональных и интеллектуальных впечатлений, которые сформировали мировоззрение Гитлера, музыка Вагнера, с её романтической германской мифологией и неоязычеством, была, вероятно, самым сильным и неизгладимым. В 1938 г. он скажет фрау Вагнер, что знаменательным началом его политической карьеры явился тот день, когда он слушал «Риенци», и именно увертюру к «Риенци» он приказывал играть на всех крупных нацистских митингах. Неудивительно, что одним из самых ценимых его приобретений было письмо, написанное покровителем Вагнера, королём Баварии Людвигом II.

От унизительной жизни неудачника Гитлера, как и Муссолини, спасло начало первой мировой войны. Он был в Мюнхене и тут же завербовался. Война дала ему возможность служить, в мирное время он не мог найти цели и занятия. «Эти часы представляются мне, — писал он, — освобождением от раздражающих настроений моей молодости». Если его товарищи и считали его сухим и серьёзным, то он был храбр, он в одиночку захватил в плен четырёх французов, но хотя не был списан, как Муссолини, тоже закончил военную службу всего лишь ефрейтором; правда, был дважды награждён Железным крестом. Когда в ноябре 1918 г. было заключено перемирие, и эта интересная целенаправленная жизнь закончилась, он был крайнё расстроен. «Я заплакал впервые после того, как я стоял над могилой своей матери».

Первые послевоенные годы, обусловленные поражением и неоправданно суровыми условиями Версальского договора, с их печальной историей депрессии, безработицы и галопирующей инфляции, позволили Гитлеру заняться политикой. Он винил в поражении Германии — «удар в спину» — не столько генералов, сколько политиков и их групповые интересы, которые считал исходящими от евреев. Партия, которую он организовал, национал-социалисты, сделала отчаянную, но безуспешную попытку захватить власть в ноябре 1923 г. Хотя «Пивной путч» провалился, он дал Гитлеру ореол мученика, даже хотя он получил всего девять месяцев тюрьмы, и возможность огласить свои цели. Не прошло и десяти лет, как он стал неоспоримым лидером национал-социалистической партии, сокрушающей любую оппозицию всеми правдами и неправдами, и был признан — дряхлым германским президентом Гинденбургом — канцлером и фюрером Германии.

Его космический подъём можно объяснить ссылками на политический и экономический кризис, в результате которого Германия оказалась в таком отчаянном положении. Он вернул нации самоуважение и достаточный уровень процветания. Ужасы антисемитизма, а позже кошмары концентрационных лагерей были скрыты от благодарной публики или хотя бы предавались забвению. Даже начало Второй мировой войны преподносилось его самыми преданными сторонниками как навязанное нации. В первые годы Гитлер как будто откликался на политические и социальные нужды своего народа, но его гипнотическая власть над ним на первый взгляд может показаться непонятной, а то и вовсе непостижимой. Объяснить его успех можно и примитивной психологией Гитлера и вытекающей из неё фанатической проповедью. Он был непревзойдённым мастером, который ставил свои театрализованные митинги как опытный режиссёр, используя блестящую напыщенность полурелигиозного церемониала, что так завораживало аудиторию. Его полумессианская роль оттенялась блеском и великолепием, флагами, музыкой и впечатляюще пышными униформами. Он очень тонко чувствовал настроение аудитории и знал, как довести её до самозабвенного отклика.

Как многие религиозные пророки, он разработал проповедь упрощённого образца и изложил её в своей книге «Майн Кампф» («Моя борьба»), которая, между прочим, показала, что устное слово поддавалось ему лучше, чем письменное. «Я верю, — сказал он в 1938 г., — что это была воля Господа, что (из Австрии) в Рейх был послан мальчик, и что он стал вождём нации, когда вырос». «У меня, как у Христа, есть долг перед своим народом».

Корни этого сочинения могут быть обнаружены в том, что он без разбора и без критики читал по философии и истории, и в том, чему его рано научила жизнь, и в психическом складе, который был неустойчив в своей основе. Фундаментом его была глубокая вера в историческое предназначение арийской расы, ибо, как он писал, «кровь — это цемент цивилизации». «Вся жизнь, — утверждал он в Хемнице 2 апреля 1928 г., — укладывается в три тезиса — мать всех вещей, добродетель основана на крови, руководство — основа и защита».

Неизбежным выводом из этой доктрины, который стал для Гитлера всепоглощающей манией, было то, что основным препятствием к осуществлению его грандиозных замыслов был злобный иудаистский заговор, искоренению которого он посвятил все свои усилия. «Еврей есть воплощение дьявола и всяческого зла». «Смешение рас есть первородный грех мира». Он был даже лично обеспокоен возможностью того, что у него были еврейские предки, поскольку ходили слухи, что, возможно, его отец незаконный сын Марии Анны Шикльгрубер, служанки, которую соблазнил член еврейской семьи Франкенбергеров. Возможно ли найти объяснение психологии, которая привела к таким невероятным выводам и цена которой в конце концов превысила все человеческие страдания, ранее известные в истории? Существует ли вероятность органической болезни, которая, возможно, повлияла и на равновесие мозга? Как и в случае с Муссолини, высказывалось предположение, подтверждаемое его массажистом Феликсом Керстеном, что у Гитлера был нейросифилис, но реакция Вассермана, проведённая 15 июня 1940 г., дала отрицательный результат. Хотя Гитлер проявлял нездоровый интерес к сексу, не исключено, что он был импотентом. Его племянница Гели, с которой у него было нечто вроде романа, утверждала, что он был подвержен «мазохистскому копрофилическому извращению», которое включало получение сексуального удовольствия от акта мочеиспускания или дефекации на его обнажённую голову, но этому, так же, как и разговорам о сифилисе, нет подтверждения. Таким же плохо обоснованным представляется и предположение, высказанное его личным врачом Теодором Мореллем, что у Гитлера развился маниакально-депрессивный психоз в результате энцефалита.

Но с доктором Мореллем мы находимся на более твёрдой почве, поскольку, хотя его воспоминания часто ненадёжны, его рабочие записи показывают, что Гитлер много лет страдал от желудочно-кишечного заболевания, очевидно, хронического холецистита или болезни жёлчного пузыря, от которой у него были резкие боли в правой верхней части живота. В результате он стал почти вегетарианцем и постоянно принимал таблетки, которые ему прописывал доктор Морелль. Морелль, назначенный его личным врачом в 1936 г., считался дерматологом и венерологом, но его более точно характеризовал Тревор-Ропер как «шарлатана» и «мошенника». Он рекомендовал Гитлеру лекарства, которые, как и в случае с президентом Кеннеди, в конце концов вели к весьма неблагоприятным результатам. По совету Морелля Гитлер принимал до 16 штук в день таблеток Кестлера «анти-газ», содержащих стрихнин и атропин. Морелль применял метамфетамин через рот и внутривенно, что давало Гитлеру некоторое временное облегчение и чувство благополучия. Он рекомендовал две золотые витаминные таблетки, содержащие кофеин и первитин, которые заказывал в огромных количествах для Гитлера. Тогда как многие из этих таблеток были сами по себе безвредны и их действие безобидно, кумулятивные последствия всего того, чем лечил его врач, усугубляя токсичность амфетамина, вполне могли вылиться в расстройство его нервной системы, вызывая возбудимость и раздражительность, беспокойство, бессонницу, напряжённость, многословие, неверные суждения и состояние паранойи, и всё это было характерными особенностями личности Гитлера.

Кроме того, существуют веские основания для предположения, что в заключительные годы войны здоровье Гитлера неуклонно ухудшалось и в другом, скорее физическом отношении, так как у него появились явные симптомы болезни Паркинсона, что могло неблагоприятно влиять и на его решения. На последних стадиях войны он принимал импульсивные и в некоторых случаях необъяснимые решения, имевшие катастрофические последствия для германских военных действий. Электрокардиограммы показывали также, что у него, возможно, развивался «быстро прогрессирующий коронарный атеросклероз» и что закупорка мозговых коронарных сосудов с большой вероятностью могла вызвать умственное помешательство, ограничив поток кислорода к мозгу.

Такие симптомы, которые в основном проявились в последние годы его жизни, не могут сами по себе объяснить крайности личности Гитлера, его паранойю и манию величия, его недоверие ко всем, его зверскую жестокость за пределами его маленького домашнего круга, его маниакальную уверенность в том, что он избран судьбой, чтобы выполнить свои цели. Скорее мы склонимся к выводу, что характер Гитлера и вытекающая из него политика могут быть объяснены в основном через отклонения личности. В хорошо аргументированной работе доктор Парк предположил, что, возможно, у него была психомоторная эпилепсия, исходящая из височной доли мозга. «Рисунок его личности, — пишет он, — соответствует этой форме жертв психомоторного припадка»: — он объясняет страхи, галлюцинации, похожие на сны, непроизвольность речи, агрессию и паранойю. Но такого рода нарушение не подтверждено энцефалограммой, а многие из упомянутых выше симптомов типичны и для других психических отклонений.

Несомненно, унижения, которые Гитлер претерпел в детстве и в начале взрослой жизни, привели к тому, что он искал компенсации в создании мира грандиозной фантазии. Он был и остался в основе одиноким человеком, которому нелегко было заводить близких друзей. С единственным другом его юности, Августом Кубичеком, он порвал; другого — Эрнста Рома, приговорил к смерти. Его подчинённые обычно были людьми ниже его или физически, или интеллектуально, или нравственно: Герман Геринг, начальник военно-воздушных сил (Люфтваффе), был морфинистом, Гиммлер ипохондриком, Штрайхер, гауляйтер и редактор «Дер Штюрмер», половым извращенцем; Геббельс был косолапым. Ева Браун, его подруга, на которой он женился перед самоубийством, была как будто губкой, которая могла поглощать и укрощать его дурное настроение (как и музыка Вагнера). Она совершенно не интересовалась политикой, и её роль кажется похожей на роль любящей и преданной собаки.

В своей безграничной оригинальности он не выносил никакого противоречия. Его гнев находил выражение во вспышках необузданной ярости. Когда гость из Швеции Биргер Дахлемс сказал ему в 1939 г., что скорее всего Англия встанет на защиту Польши, «речь его стала всё более и более запутанной, и всё его поведение производило впечатление, как будто он не в себе». Генерал Гудериан, начальник штаба, описывал, как в феврале 1945 г. при встрече «его щёки пылали от гнева, всё его тело тряслось… (был) вне себя от ярости и совершенно не владел собой. После каждой вспышки ярости Гитлер шагал взад-вперёд по краю ковра, затем внезапно останавливался прямо передо мной и бросал в лицо следующее обвинение. Он только что не вопил, глаза его, казалось, вылезали из орбит, и на висках выступали вены». Эуген Долльманн, приспешник Гиммлера, вспоминал, как при упоминании заговора Рома в 1934 г. «он подскочил вверх в припадке безумия с пеной на губах… он произносил дикие тирады об ужасных наказаниях… (Он) бушевал целых полчаса; посетители подумали, что он сошёл с ума».

В случае с Гитлером, как и с Муссолини, его владение ситуацией постепенно становилось всё слабее. То, что он всё больше и больше жил в воображаемом мире своих собственных иллюзий, было выражением его психической неуравновешенности. Он, как римские императоры в древности, придал себе статус полубожества, «в полном смысле динамичного и народногосударственного существа», «мистическая и непреодолимая сила, сближающая народ и государство», «воплощение Духа Народа, и только через это истолкование народ подойдёт к полной реализации себя». Такие идеи были порождением лихорадочного воображения, результатом помрачённого рассудка, а не отражением процесса логического рассуждения. Его последние дни прошли в изоляции, в отдалённом, похожем на крепость «Волчьем логове» или в берлинском бункере, где, в тот момент, когда на него обрушивался весь мир, он сосредоточил всё своё внимание на том, как перестроить свой родной город Линц.

Хотя в клиническом смысле Гитлер, может, и не был сумасшедшим, он, похоже, находился на грани здравого смысла ещё в большей степени, чем Муссолини. Возможно, его личность сформировалась сочетанием различных влияний: детства и начала жизненного пути, лекарственной интоксикации, началом болезни Паркинсона. Роберт Уэйт предположил, что у него проявились многие симптомы того, что теперь называется пограничным расстройством личности. В конечном счёте загадка понимания Адольфа Гитлера находится в глубинах его подсознания.

Рядом с Гитлером и Муссолини третий великий диктатор XX в. Иосиф Сталин представляется ускользающей, скрытной, таинственной личностью, которая редко появлялась на публике или демонстрировала красноречие. Сталин производил, и «не на одного меня, — писал Суханов, впоследствии один из пострадавших от него, — впечатление серого пятна, время от времени принимающего неясные, угрожающие размеры и не оставляющего никаких следов». Но так же, как Гитлер и Муссолини, он стал центром культа, изображающего его добрым отцом, с трубкой в зубах, любящего детей, непритязательного в своих привычках. Писатель Алексей Толстой писал: «Я хочу кричать во весь голос от восторга при мысли, что мы живём в дни величайшего, единственного и неповторимого Сталина! Наша жизнь до последнего вздоха, до последней капли крови принадлежит Сталину».

Детей в школе учили петь:

Много солнца над полями,

Счастья на земле,

Но дороже нам, чем солнце,

Сталин наш в Кремле.

Его статуя высотой 16,5 метра, установленная на пьедестале в 33 метра, была самой высокой в столице Советской Армении.

Как Муссолини и Гитлер, он обладал способностью околдовывать и обманывать свой народ. Он был гораздо худшим тираном с точки зрения того террора, который он развязал, беспричинных убийств и жесточайших заключений в исправительно-трудовых лагерях Гулага, с помощью которых он держался у власти, и нескончаемого потока людей, не меньше пяти миллионов, которых он уничтожил. За один день в декабре 1938 г. он подписал 3182 смертных приговора. Тот образ, который распространяли в народе, был далёк от реальности на световые года. Невозможно отрицать, что в своём роде он был гениален. Он несомненно был превосходным организатором и интриганом. В своих методах он был зверски жесток и безжалостен. Если на каком-то этапе своего жизненного пути он был искренне увлечён идеализмом марксистской диалектики, то быстро подчинил этот идеализм стремлению к власти, устранению критики и навязыванию своей линии.

Сталин был прямым продолжателем Ивана Грозного и Петра Великого, которых он очень высоко ценил. В беседе с кинорежиссёром Сергеем Эйзенштейном и с актёром, который играл роль Ивана, Сталин высоко отозвался о царе как о великом и мудром правителе, который защищал страну от проникновения иностранного влияния и пытался добиться объединения Руси. Подобно Петру, он видел в себе создателя нового общественного устройства, живым воплощением которого был он сам. Даже его застолья по временам напоминали сборища петровского «пьяного синода» своим пьянством и грубыми шутками. Сталин любил примитивные детские шуточки, например, положить гнилые помидоры на те стулья, куда сядут его гости. Югослав Милован Джилас вспоминал, как по такому случаю гостей заставили угадывать, какая на улице температура, и за каждую ошибку надо было пить внеочередную порцию водки.

Как мы видели, элементы психопатического невроза (если не чего-нибудь похуже), сопровождаемые последствиями органических болезней, присутствовали в характерах Ивана и Петра. Что можно сказать о Сталине? На первый взгляд он производит впечатление поразительной, хотя и неприятной нормальности, не столь открыто склонный к театральности, как Муссолини или Гитлер, холодный, расчётливый политик, добивающийся власти. Предполагалось, что в какой-то степени у него была болезнь, недостаточность функции щитовидной железы, миксодема, которая могла сопровождаться психическими отклонениями. У него был небольшой физический изъян, второй и третий пальцы на левой ноге срослись, и в результате заражения крови у него не сгибался левый локоть (вероятно, по этой причине он был признан непригодным к военной службе в 1916 г.), но до самых последних дней он не проявлял никаких очевидных признаков умственной или физической деградации.

Современники как будто не сомневались, что Сталин нормален. Его дочь Светлана твёрдо заявляла, что никто ни при каких обстоятельствах не мог бы назвать его невротиком. И только после смерти Сталина Хрущёв, который отозвался о разуме Сталина как о патологическом и больном, заявил, что в последние годы Сталин был психически неуравновешен. Он говорил, что как раз во время войны у Сталина начались психические отклонения. Шостакович отмечал, что он был психически неуравновешен, и добавлял, что в этом нет ничего странного, многие правители были ненормальными, и в России в том числе. Некоторое доказательство такому психологическому отклонению, как заметил один из его биографов, основывается на отчёте, составленном британским посольством, где утверждается, что когда врачу поручили провести медицинское обследование, привели несколько человек, похожих на Сталина, чтобы он не знал, кто же из них Сталин на самом деле. Похоже, что вряд ли Сталин был сумасшедшим в обычном смысле этого слова, но история его жизни, стремления к власти, злоупотребления властью создаёт впечатление отклонения, которое граничит с ненормальностью. Мы приходим к неизбежному заключению, что по всей вероятности Иосифа Сталина следует назвать психопатом или социопатом.

Его детство показывает психопата в развитии. Иосиф Виссарионович Джугашвили родился в 1879 г. в маленьком грузинском городке Гори в жалкой лачуге, которую позже его приспешник Берия превратил в мраморную святыню. Сталин, как и Гитлер и Муссолини, получил ущербное воспитание при отце, которого ненавидел, и матери, которая его любила. Его отец Виссарион был никчёмный сапожник, его мать — Екатерина Геладзе. Ходили упорные слухи, что отцом Сталина был знаменитый русский путешественник Николай Пржевальский, у которого был короткий роман с его матерью, но, кроме того, что Сталин внешне похож на Пржевальского, это ничем не подтверждается. Виссарион был пьяница, который бил жену и сына, прогорел и пошёл рабочим на кожевенную фабрику Адельханова в Тифлисе, пока его не зарезали в пьяной драке в 1890 г., когда Сталину было одиннадцать лет. Хотя мать его била, она хотела обеспечить ему будущее, работала как швея и прачка и экономила каждую копейку, отдала его в духовное училище в Гори, так как она была набожной христианкой. Последующие легенды о Сталине подчёркивали любовь между матерью и сыном, но это почти ничем не подтверждается. Когда мать умерла, он не приехал на похороны и не позвонил, чтобы на её могиле поставили крест. Однако ясно, что он был умным мальчиком, и благодаря усилиям своей матери (так как отец хотел, чтобы он работал на фабрике), сначала пошёл в духовное училище в Гори, а потом в пятнадцать лет поступил в семинарию в Тифлисе, чтобы стать священником. «А жаль, что ты так и не стал священником», — сказала она ему перед смертью в 1936 г.

Сталин ненавидел своего отца. «Незаслуженные страшные побои, — писал позже его соученик Иосиф Иремашвили, — сделали мальчика столь же суровым и бессердечным, каким был его отец. Поскольку люди, наделённые властью над другими благодаря своей силе или старшинству, представлялись ему похожими на отца, в нём скоро развилось чувство мстительности ко всем, кто мог иметь какую-либо власть над ним. С юности осуществление мстительных замыслов стало для него целью, которой подчинялись все его усилия». «Та чуждая сила, — как выразился Роберт Такер, — которую олицетворял отец, каким-то образом стала его сутью».

Отношение его к матери было двойственным. «По-настоящему, — замечает Иремашвили, — он любил только одного человека — свою мать», но мало что доказывает такую сильную любовь. Она без сомнения до изнеможения работала ради него и изливала на него свою любовь, но что он в самом деле любил её, более сомнительно. Однако возможно, что именно вера матери в него придала ему уверенность в себе, которая привела к непререкаемой вере в способность добиться многого.

То немногое, что мы знаем о его школьных годах, рисует его как нелюдима и задиру; по словам Иремашвили, он был «несдержан, неуравновешен и неистов, когда хотел что-то сделать или чего-то добиться. Он любил природу, но не любил ни одного живого существа. Он не способен был почувствовать жалость к человеку или животному. Даже ребёнком он гримасой отвечал на радости и печали товарищей по училищу. Я никогда не видел, чтобы он улыбался». «Как мальчик и юноша, — добавляет он, — он был хорошим другом для тех, кто подчинялся его властной воле»; он рано начал идеализировать себя и отождествлять с героическими фигурами выдуманных историй, которыми зачитывался, такими, как отважный разбойник Коба, который отомстил врагам за причинённое ему зло, в романтическом историко-приключенческом романе Александра Казбеги «Отцеубийца»; одно время у Сталина был псевдоним «Коба».

Хотя молодой семинарист получил известность благодаря певческому голосу и первое время тому, что регулярно посещал службы, семинария не произвела на него впечатления, если не считать строгости распорядка, что усилило его растущий антиклерикализм. «Он, — как указывалось в рапорте инспектора, — непочтительно разговаривал с инспекторами. Вообще ученик Джугашвили груб и непочтителен с начальством и систематически отказывается кланяться одному из учителей». Постепенно он потерял интерес к работе и перестал заниматься, а привлекла его радикальная политическая пропаганда. Позже он утверждал, что именно из-за этого он был исключён из семинарии в 1899 г., но более вероятно, что это случилось из-за его неявки на экзамен. Возможно, характер богословского обучения в семинарии, неукоснительное насаждение веры при помощи зубрёжки Сталин распространил и на своё принятие, а позже на распространение марксистской диалектики.

Его детство породило в нём глубокое неприятие не только власти, но и окружающей среды, в которой он вырос. Он был грузином, который так полностью и не избавился от грузинского акцента, но, может, из-за бессознательного желания отомстить своей стране за то, что она плохо с ним обошлась, он не сочувствовал Грузии и безжалостно подавил национальное восстание в 1921 г. Может быть, его чувство неполноценности усугублялось его физической непривлекательностью, так как он был маленького роста, не больше 5 футов 4 дюймов, и изрыт оспинами. «Его последующее поведение, — как утверждал недавно один из написавших, —

отражало бессознательное и иррациональное желание снять напряжения, вызванные ущербным нарциссизмом, проистекающим из „чрезвычайного различия в его отношениях с жестоким агрессивным отцом и фанатически любящей матерью“, что сделало неизбежным „внутренний конфликт“… (Он) боготворил и ненавидел себя. Первое он воплотил, создав культ собственной личности. Со вторым он боролся, установив царство террора, вынеся ненависть наружу, особенно против тех, кто пробуждал в нём скрытый гомосексуализм».

Такое объяснение может показаться гипотетическим и необоснованным, но остаётся весьма вероятным, что его отношение к своим соратникам объясняется не столько его приверженностью марксизму, сколько тем, что он пережил в детстве и отрочестве.

Его возвышение от пропагандиста левых взглядов и политзаключённого до секретаря партии и, таким образом, фактически, если и не номинально, главы государства после смерти Ленина — это исторический факт. Как только он приобрёл власть, власть, которая компенсировала все неприятности первых лет жизни, он оказался хладнокровным, эгоцентричным, безжалостным, независимым политиком, деспотом по отношению к своим оппонентам. Бухарин замечал:

«Он даже несчастен от того, что не может уверить всех, даже самого себя, что он больше всех, и это его несчастье, может быть, самая человеческая в нём черта, но уже не человеческое, а что-то дьявольское есть в том, что за это самое своё „несчастье“ он не может не мстить людям, всем людям, а особенно тем, кто чем-то выше, лучше его… это маленький, злобный человек, нет, не человек, а дьявол».

Сравнивая его с Лениным, Борис Бажанов утверждал, что тогда как оба обладали маниакальной жаждой власти, Сталин, наверное, стремился к власти, как Чингисхан, не утруждая себя такими рассуждениями, как «А зачем она нужна, эта власть?».

С самого начала русской революции большевистские лидеры Ленин и Троцкий сделали террор оружием политики как для захвата, так и для сохранения власти, так что может показаться, что правление Сталина отличается от их правления только размахом, его безжалостным уничтожением своих предполагаемых врагов: кулаков, священников, его собственных соратников. «Я вспоминал своих друзей и видел только трупы, — говорил Шостакович, — горы трупов». Он с такой ненормальностью уничтожал всех, кто стоял, или, как он думал, стоит у него на пути, ссылал их в гулаговские лагеря или просто пытал и расстреливал, что даже в 1930-е годы могли возникнуть сомнения относительно его нормальности. «Трудно, — признаёт профессор Макнил, — доказать его безумие в конце 1930-х гг., и так же трудно поверить, что около 1937-го года он был в здравом уме».

В процессе возвращения России к внутренней изоляции Сталин фактически вызвал разрушение её экономики, он распространил большевистский империализм, поглотив балтийские государства, он подавлял всякие истинные демократические настроения вплоть до эпохи «перестройки» в 1990-х гг.{8} Получилось крайне нелепо, что из-за роковой ошибки Гитлера разрушился Советско-германский пакт и Сталин стал союзником Рузвельта и Черчилля, кого он постоянно обманывал и переигрывал. Даже война, которая действительно показала руководящую силу Сталина, и непомерные жертвы, которые русский народ вынужден был принести перед лицом германского нашествия, не могли уничтожить ту фатальную болезнь, которой Сталин заразил страну.

Ограниченный и безжалостный, Сталин был патологически подозрителен, он боялся заговоров, боялся, что его убьют. Пищу, предназначенную для него, сначала проверяли; чай он пил из особых запечатанных пакетиков, которые вскрывал только особый служитель. Даже воздух в его кремлёвской квартире проверяли на ядовитые вещества.

Сталин производит впечатление человека, у которого нет настоящих друзей, неспособного любить, неспособного к состраданию и нелюбимого. Говорили, что он был привязан к своей первой жене, Екатерине Сванидзе, на которой женился в 1902 г., но она родила сына и умерла; очевидно, были случаи, когда он обращался с ней жестоко. Говорят, на её похоронах он произнёс: «Это существо смягчало моё каменное сердце; она умерла и вместе с ней последние тёплые чувства к людям». По словам одного из его английских биографов, Алекса де Джонджа, он стал «психическим калекой, которого его изъян исключил из мира чувств, и это исключение зажгло в нём склонность к зависти и ненависти».

Он снова женился, на своей секретарше Надежде Аллилуевой, убеждённой коммунистке, которая, вероятно, застрелилась в припадке депрессии (сестра и брат у неё болели шизофренией), когда ей был тридцать один год, в 1932 г. Сталин не давал обета безбрачия, но близких подруг у него не было. Отношения его с детьми были отдалёнными и даже враждебными. Его сын Яков, не выдержав отношения отца, пытался покончить с собой и разозлил отца, женившись на еврейке. Немцы захватили его в плен, что отец считал позором, и, вероятно, его застрелила охрана, когда он отказался после отбоя вернуться в барак в лагере для военнопленных в Заксенхаузене, который по иронии судьбы в дальнейшем стал русским лагерем смерти для немцев. Василий, повеса, явное разочарование для отца, умер от алкоголизма. Его дочь Светлана, к которой он относился с некоторой нежностью, пока она его слушалась, воспротивилась его строгому контролю и первым браком вышла за еврея. Своими восемью внуками Сталин, похоже, интересовался мало или не интересовался совсем.

Кажется, характер Сталина идеально укладывается в типичную психопатическую картину. Он испытал нелюбовь отца и унизительное детство. Он был умным и способным человеком, не подверженным бреду или галлюцинациям, и по всей видимости действовал разумно, но он был полностью эгоцентричным, никогда не считал себя неправым или виноватым. Он манипулировал людьми, чтобы добиться своих собственных целей, но казалось, мог убедить их, дав понятное разъяснение своей политики, что думал именно об их интересах. Он был не способен к привязанности и с готовностью губил тех, кто ему противоречил. У этого одинокого человека были инстинкты американского убийцы-маньяка. У него не было никаких привязанностей. Половая жизнь его была безлична и поверхностна. Он казался патологически неспособным на личную теплоту и сострадание, его жизнь была направлена целиком на достижение власти, пока в начале 1953 г. высокое кровяное давление и сопутствующие болезни не вызвали удар, от которого он умер.

Николае Чаушеску, который вместе со своей женой Еленой был казнён в результате Румынской революции в декабре 1989 г., прошёл жизненный путь, который в миниатюре напоминает в отдельных чертах путь Сталина. Крестьянское воспитание превратило его в радикального социалиста. Первоначально сапожник по ремеслу, он достиг высшей власти, уничтожив своих соперников, и правил Румынией двадцать четыре года как деспотический тиран во имя марксистского учения, которое, что бы оно для него ни значило в ранние годы, стало ширмой для воплощения его собственных амбиций. Очевидно, он всё больше и больше становился жертвой легенды, которую сам создал. Окружённый армией подхалимов, которые аплодировали своему вождю, как роботы, вождь (conducator), как он любил называться, стал «практически нашим богом, символом истории и вечности».

Не замечая обнищания своего народа, он и его жена жили в сказочной роскоши, и, чтобы оставить память о своих достижениях, не задумываясь уничтожили около шестнадцати церквей, три монастыря и сотни домов в Бухаресте, чтобы создать бульвар победы социализма и дворец, который размерами и пышностью должен был превзойти Версаль. Для Чаушеску румыны были потомками древних даков, а он сам преемником императора Траяна, выбор неподходящий, так как по нраву и деятельности он больше напоминал предшественника Траяна, Домициана. Хотя он, как и Сталин, страдал манией величия, он всё время боялся возможных заговоров. Он требовал проверять свою пищу и часто менял костюмы, чтобы их не пропитали ядом. Его критики выступали недолго. Очевидно, чем дольше он оставался у власти, тем больше погружался в мир своей собственной фантазии. У нас нет достаточных доказательств, что он на самом деле страдал от настоящего психического расстройства. «Как Фаусту, — было сказано об этом предрасположенном к мании политике, — демон, которого он разбудил, кажется его послушным рабом и даёт ему восторг всемогущества — но только до тех пор, пока его желания совпадают с желаниями демона. Если он хотя бы на минуту позволяет себе пожелав тех Гретхен, которые принесены в жертву его карьере, демон-раб становится сразу же его страшным господином и приносит ему гибель». «Чаушеску, — утверждал румынский драматург Эжен Ионеско, — сумасшедший. Его жена, жаждущая власти, тоже сошла с ума, а сын их идиот, и этой троице позволяют свободно терзать 23-миллионный народ».

Диктатор такого рода, прототипами которого были Муссолини, Гитлер и Сталин, а последним европейским примером Чаушеску, похоже, становится политическим явлением, особенно характерным для современного мира. И такая тирания не ограничивается Европой. Угандийский правитель Иди Амин, которого кое-кто считает сифилитиком, проявлял многие признаки неуравновешенности, даже если его жестокое и насильственное правление можно в основном объяснить племенными чертами. Ливийский лидер, полковник Муамар Каддафи, по сообщениям, пережившей не один нервный срыв, похоже, проявляет отсутствие психического равновесия и в своих действиях, и в публичных заявлениях, что предполагает элемент полоумия. Правитель Центральной Африки император Бокасса I несомненно находился на грани безумия, видя в себе воплощение Наполеона.

Последним новобранцем в этой разношёрстной компании можно считать президента Ирака Саддама Хуссейна, который в своём безжалостном стремлении к власти и фанатическом арабизме растоптал завоевания цивилизации. Он родился в 1937 г. в относительно скромной семье, так как отец его умер, когда он был маленьким, а дядя, армейский офицер, обращался с ним жестоко и не проявлял к нему особой любви. В школе он учился плохо, но вскоре принял цели Арабской социалистической партии БААС, чем и добился сверхкомпенсации за испытания и неприятности своей юности и отрочества. Как и Сталин, он стал мастером в искусстве политического убийства, пытаясь снискать славу убийством, хотя и неудачным, военного диктатора Абдель Керим Кассема, которого поддерживали коммунисты. Профессиональный политический агитатор, он успешно осуществлял свои чётко поставленные цели, создавая образ, который, благодаря пропаганде антисионизма и антиамериканизма, понравился многим арабам. Он никогда не был профессиональным военным, его сначала не приняли в военную академию, но тем не менее он преподносил себя как воина, преданного цели создания единого арабского государства под своим руководством, хотя, как опытный пропагандист, он видоизменял свою роль, чтобы понравиться слушателям. Хотя сам он был суннитом, он, вероятно, сфабриковал своё происхождение от мученика — основателя секты шиитов имама Али, и, похоже, видел в Ираке XX в. законного преемника империй Ассирии и Вавилона, обломки которых всё ещё рассеяны по его пустыне. Как и другие ему подобные, он попытался оставить в истории свой след для потомства, воздвигнув громадный Памятник победы в Багдаде, где две его голые руки сжимают ятаганы войны в напыщенной арке, чтобы увековечить восемь лет кровавой войны с Ираном.

Разумеется, все мнения о живых диктаторах неизбежно в высшей степени умозрительны. Нет достаточных сведений о состоянии их телесного или психического здоровья, чтобы можно было сделать какие-то выводы. В любом случае было бы слишком поспешно утверждать, что любой так называемый тиран или диктатор безумен или хотя бы неуравновешен. Можно поспорить, что такие люди просто карьеристы с амбициями выше средних, способные убедить и себя, и свои народы, что они в какой-то степени являются воплощением истинных интересов их государств. И всё же их действия оставляют чувство неловкости, даже если нет достаточных доказательств, чтобы назвать их психически неуравновешенными, так как способы, к которым они прибегают, как кажется, безошибочно указывают на проявление ярко выраженных психопатических особенностей.

У диктатора упрощённый, но искажённый взгляд на мир, с параноидальной подоплёкой. Для него мир населён хорошими людьми и хорошими идеями, воплощением которых является он сам, и плохими людьми и плохими идеями, которые угрожают его безопасности и должны быть уничтожены. На практике, из-за его маниакально подозрительной натуры, в основе которой лежит чувство неполноценности и неуверенности, «хорошие люди» легко превращаются в «плохих людей» и, следовательно, тоже подлежат уничтожению. Больше всего диктатора заботит, как бы подлатать отсутствие самоуважения в основе грандиозными достижениями, его желание к самовозвеличиванию достигается пышными церемониями и строительством, предназначенным для потомства. Так, Гитлер постоянно пользовался услугами архитектора Шпеера для перепланировки Берлина. Диктатор пытается объяснить свои личные стремления, подчёркивая свои общественные и патриотические цели. Так как он не выносит чужого превосходства, критики или неподчинения, друзья и враги одинаково могут стать жертвами его капризов. Чтобы осуществить свои внутренние потребности, и во время восхождения к власти, и после её достижения, он использует террор и устрашение, чтобы уничтожить соперников и победить оппонентов. Он навязывает свою волю силой и пропагандой, а также аргументацией. В процессе этого он создаёт персональную мифологию, намеренно предназначенную для того, чтобы подчеркнуть его героические качества, которые на самом деле весьма скромны или их нет совсем. Он становится жертвой самообмана, который весьма вероятно может привести к его собственной гибели, не говоря уже о невыразимых страданиях для других. Диктатор живёт, по словам Мони-Керла, которыми он характеризовал политика, «в своего рода собственных джунглях, переполненных лживыми друзьями и коварными врагами, которые всё время хотят заманить его в ловушку и против которых он постоянно должен защищаться, используя свои исключительные качества. Основа его болезни — концептуальное искажение правды о мире».

Жизнь диктаторов XX в. подтверждает то, что в широком смысле было темой этой книги — степень, до которой ущемлённые личности, коим вверяются посты, связанные с огромной властью, могут влиять, благодаря своим решениям и своей политике, часто пагубно, на жизнь миллионов их современников. Воздействие какого-нибудь Гитлера или Сталина, не говоря уже о других зловещих фигурах нашего времени, таких, как Мао Цзэдун или аятолла Хомейни, может быть и в самом деле непредсказуемым.

Хотя вошло в моду интерпретировать историю при помощи общественных движений и безличных сил, историк, игнорирующий элемент личности в истории, совершает ошибку. Даже если кажется, что лидер по всей вероятности выражает только стремление общественных движений, власть, которую он или она осуществляет в каждый данный момент, может быть достаточно решающей, чтобы повлиять, а возможно и изменить ход истории. Мы показали, что иногда такие решения диктуются не логическими рассуждениями или политическим идеализмом, а личными желаниями по причинам, вызванным физической болезнью или психической неустойчивостью.

Но ещё больше, как мы уже раньше замечали, обескураживает готовность, с какой нормальные простые люди могут попасться на удочку или поддаться обману и с энтузиазмом поддержать самые страшные начинания, облачённые в какую-нибудь патриотическую, религиозную или другую идеологическую оболочку. К несчастью, нет никакой гарантии, что когда-нибудь в будущем толпы снова не окажут истерической поддержки ещё какому-нибудь полоумному диктатору или другому свихнувшемуся политику, приняв его за спасителя от бед, испытываемых их страной.

«Безумный мир! Безумцы короли! Безумен их союз!» (перевод Н. Рыковой), — восклицает Бастард Филипп у Шекспира в пьесе «Король Иоанн». Можно ли чему-нибудь научиться? Хотя больше нет безумных королей и королев, они сейчас только бледные призраки, удалившиеся в давно забытое прошлое, проблемы, которые преследовали их из-за отклонений в их личности и которые частично и привели их к сдвигу, полностью не исчезли. Всё ещё пахнет порохом, а может, чем-то ещё более отвратительным, в выжженной пустыне международной жизни, всё ещё нет недостатка в свихнувшихся политиках, демонстрирующих свои личные навязчивые идеи и честолюбивые замыслы под прикрытием альтруизма и патриотизма, всё ещё кучка диктаторов обладает огромной властью и сохраняет своё положение под угрозой террора и при попустительстве населения, которое они околдовали. Неприкрытый терроризм в бессмысленной слепоте распространяется по территории Северной Ирландии и по когда-то цветущим городам Ливана, Боснии и десяткам других мест. Если искажённый религиозный энтузиазм, хотя он и продолжает зловещее шествие по некоторым исламским странам, по счастью, исчезает, то общественные и политические вопросы всё ещё могут породить безрассудный отклик. В якобы терпимый век продолжается преследование меньшинства, почти всегда основанное на неразумных предпосылках, будь это цветные или гомосексуалисты, евреи или кто угодно, кто только отклоняется от общепризнанной нормы поведения. Люди всё ещё разговаривают совершенно безумным языком войны, забыв о прошлом, которое неоднократно показывало бесполезность человеческих жертв, которые поглощает война.

И когда только мы чему-нибудь научимся? «Если бы люди умели извлекать уроки из истории, чему бы только она нас не научила! — писал Кольридж в 1831 г. — Но пристрастия и предвзятость застилают нам глаза, и тот свет, который мы извлекаем из опыта — это всего лишь фонарь на корме, который освещает только волны позади нас!» Ужасно, что и в 1993 г., так же, как в древние времена античного Рима, население с такой же готовностью верит и аплодирует лживым обещаниям, которые преподносят им их лидеры. Возможно, что каждый мужчина и каждая женщина в отдельности часто не в состоянии понять, каковы же их истинные интересы, а если бы и знали, они, возможно, не могли бы их осуществить. Есть признаки, что в каких-то отношениях и перестройка окажется не настоящим рассветом. «Этот мир безумен, господа мои».

И всё же было бы неверно закончить на чересчур пессимистической ноте. Если часто кажется, будто мужчины и женщины захвачены в плен потоком истории, который они не могут контролировать, являясь жертвами не столько божественного провидения, сколько земного предопределения, эта работа тем не менее показывает, что на самом деле личность всё-таки играет главенствующую роль в формировании исторического процесса. По крайней мере можно найти некоторое утешение в том, что если электорат будет достаточно бдителен и образован, ему окажется по силам поставить под сомнение иллюзорный идеализм своекорыстных политиков и спасти народы от того, чтобы их одурачивали мужчины и женщины, которые, несмотря на всю силу их красноречия, не годятся для того, чтобы наделять их политической ответственностью.

Примечания

1

Бичующиеся (лат.). – Ред.

2

В своём завещании, датированном 19 мая 1564 г., он оставил Мариане, находящейся по его словам в то время в монастыре Сан-Хуан де ла Пенитенсия в Алкала, четыре тысячи дукатов, если она выйдет замуж, и две тысячи, если она уйдёт в монастырь. Его счета показывают, что 9 апреля 1566 г. он подарил ей мантилью.

3

Бедная дама худеет на глазах (фр.). — Пер.

4

Карл V — как император Священной Римской империи; как король Испании — Карл I. — Ред.

5

Война за испанское наследство (1701–1714). — Ред.

6

Как Яков VI — на шотландском, как Яков I — на английском троне. — Ред.

7

«Тайный дневник», который Людвиг вёл с декабря 1869 по июнь 1886 г., пропал в результате британской бомбёжки резиденции в 1944 г. Некоторые отрывки, вероятно, записанные баварским премьер-министром Иоганном фон Лутцем, были опубликованы в 1925 г. и использованы Чэпменом-Хьюстоном в его биографии «Баварская фантазия» (1955 г.). Некоторые из сохранившихся записей, зашифрованные и непонятные, говорят о «падении» Людвига и о дальнейшем решении вести «более чистую» жизнь.

8

Видимо, автор хотел сказать, что подавление, царившее при Сталине, сохранилось фактически «вплоть…». — Ред.

Content

Вивиан Грин
Безумные короли. Личная травма и судьба народов

Предисловие

Введение

I. Пустыня разума

II. Римские оргии

III. Средневековая трилогия

IV. Святой король

V. Счастливые семьи

VI. Испанское безумие

VII. Большой Гарри

VIII. Шведская сага

IX. Русские медведи

X. Околдованный король и его наследие

XI. Флорентийские забавы

XII. Безумный Георг

XIII. Датская шарада

XIV. Король-лебедь

XV. «Немощь» политиков

XVI. Безумцы в кованых сапогах

Примечания