Лаврентьев Александр

Неформал

Александр Лаврентьев

Неформал

Глава первая Пистолет

….Все началось одним солнечным, жарким днем, когда на перемене я встретил на школьном дворе Джокера. Не знаю, почему он позвал в напарники именно меня, в принципе, у него и своих друзей хватало. Я их, правда, не видел, но говорили о них много. Говорили, что все они старше Джокера, а Джокер был старше меня на год. И все они были смертниками. Их там целая банда была. Сами себя они называли диггерами, в память о каких-то крутых парнях, которые изучали подземелья Москвы в начале века. Шнурок – малец из восьмого класса говорил, что они водили его на могилу основателя диггерского движения – то ли Махлевского, то ли Мамонтова, не помню.

Но то было раньше. В 2051 году все, кто рисковал спускаться вниз, были рано или поздно обречены, потому что зондеркоманды бюро национальной безопасности стреляли без предупреждения. Оно и понятно: бюреры, как их называли у нас в интернате, считали, что в катакомбах Москвы в военное время стало слишком людно. Спросите, почему у комиссаров БНБ такое странное название? Да так у них самого главного звали! Верховный комиссар БНБ Иоганн Бюрер! Так и пошло: бюреры да бюреры. Прикольно.

Ходили слухи, что под землей есть целые поселения террористов-конви, что у них там своя собственная сеть ходов и склады с оружием и что в нужный момент они по знаку из-за океана вырвутся на поверхность. Вот бюреры и обеспечивали безопасность работы метро, отлавливали террористов. Заодно и всех диггеров с подземки повыгоняли. Ну почти всех. Таких, как Джокер, просто так не прогонишь.

Лидер [1] по психологии Ираида рассказывала нам на своих уроках о конви, как об экстремистах, которым ничего не надо, лишь бы все вокруг взрывать, но я почему-то не верил ей. Да никто на самом деле не верил тому, что она говорила, просто всем было пофигу. Ираида закатывала глаза под толстыми стеклами очков, и ее жирное тело ходило волнами от негодования.

– Слово «конви», – заученно вещала она нам, подняв вверх жирный палец, похожий на сардельку, – происходит от английского слова «convinced» – убежденный. Секта ортодоксальных конви – самая страшная тоталитарная секта в Евразийских штатах. Они не признают единого бога, которому поклоняются все религии мира, и молятся своему лжепророку, которого считают не только человеком, но и богом. Фанатики отрицают существование бессмертных Святых Патриархов, а жизнь человека для них ничего не значит. Когда пятнадцать лет назад мы победили Халифат, к власти в стране мирным путем пришли Патриархи, и секта конви была запрещена. Все религии мы свели воедино первым и единственным собором Патриархов. Ведь бог один, это молимся мы ему по-разному. Тогда-то и проявился преступный характер мерзкой веры конви…

На самом деле занятия в школе еще не начались, это нас, интернатовских, гоняли в школу весь август на дополнительные уроки. Вы можете подумать, что мы были какие-то особо тупые. Нет, просто так нас было легче контролировать, свободного времени почти не оставалось. Весь июнь и июль нас заставляли пахать на отработке, а в августе начинали долбить знаниями. Я до сих пор вспоминаю лидера Ираиду с содроганием: ее водянистые глазки, пылающие ненавистью, крючковатый нос и жирные складки, идущие вниз к подбородку по обе стороны рта. Она была похожа на отвратительную, растолстевшую сову.

Мы все тогда сидели возле нее на стульях, поставленных полукругом, слушали, и всем было, в принципе, наплевать. Главное – дождаться, когда же закончится час коррекции личностного роста, и тогда можно будет валить из школы, Джокер оказался единственным, кто поднял руку и спросил:

– Лидер Ираида, а правда, что с десятого века и по начало двадцатого вера конви была официальной религией страны?

А потом он, не дожидаясь ее ответа, задал еще один вопрос:

– А правда, что за это время территория страны увеличилась в десять раз и достигла берегов Тихого океана? И как такое возможно, что народ, исповедуя религию разрушения, смог создать на основе нескольких раздробленных княжеств самую большую в мире страну?

Джокер он такой: как срежет, так срежет. Иногда я думаю, что он знает все на свете. Однажды он признался, что запоминает все, что когда-либо прочитал.

Лидер затряслась от гнева. Такое с ней иногда случалось. Мой друг Длинный – ну то есть Саня Матвеев, называл такое состояние «сбоем программы». Какое-то время она давилась собственным бешенством так, что пузыри шли с губ, потом взяла себя в руки.

– Ну, Волжанин, дождешься ты у меня! – прошипела она. – Сама бюреров за тобой пришлю!

Волжанин – это фамилия Джокера.

Мы переглянулись. Если Ираида взбесилась, значит, дело дрянь.

Она повернулась, протопала к столу, жирные бока, обтянутые серым платьем, переваливались, включила лаймер, [2] вызвала вохровца, который возил нас из интерната в школу и обратно – толстого детину, каким-то образом увильнувшего от призыва в армию, и приказала ему проводить Джокера к куратору.

Не повезло Джокеру. Даже ювенальный инспектор уже считал, что по Джокеру плачет каторга, но до куратора Джокер не дошел. Он выпрыгнул в открытое окно со второго этажа и удрал, перемахнув через школьный забор. Понятное дело, вохровец прыгать за ним не стал. Оно ему надо, за такие деньги? Джокеру надо было найти фальшивый каунтер [3] и залечь на дно, как это делали все, кто сбегал из интерната, потом выбраться из Москвы куда подальше, где каратели из БНБ не так свирепствовали, найти простенькую работенку… Но Джокер никогда не был таким, как все.

Я встретил его на школьном дворе на следующий же день. Стоит как ни в чем не бывало у забора, головой вертит. Ну, я сразу понял, что встал он не просто так, а правильно. Ни одна из школьных видеокамер его не достает. Увидел меня, махнул рукой, мол, греби сюда! Ну, я подгреб.

– Чего, – спрашиваю, – надо?

А он отвечает:

– Сходи, – говорит, – со мной в подземку еще раз. Мне там кое-что забрать надо.

– А че сам? – спрашиваю.

– Да ничего, – отвечает, – мне надо еще на уровень вниз спуститься. А там колодец, надо подстраховать, мало ли что.

Это у них, смертников, такое правило – по одному не ходить. Хорошее правило, да только и мне тоже подставляться не хочется, я сам – кандидат на вылет. Еще один эпизод, и я – почти конви. Изгой.

– И что мне за это будет? – спрашиваю.

– В смысле? – не понимает Джокер, а сам глазами туда-сюда смотрит, соображает.

– Дурку не гони, – отвечаю ему. – Хапануть же чего-то хочешь? Ну хабар пополам, и дело в шляпе.

А он так замялся и говорит:

– Я думаю, тебя хабар не устроит. Возьмешь ножик?

Ножик у Джокера отличный! Я о таком всегда мечтал, да только денег мало было: не чета я Джокеру. Вон у него и лаймер самой последней модели, и девайсы всякие тоже на высоте, опять же снаряга для походов. А у меня что? Армейские ботинки и самые дешевые армейские же штаны. Ну еще подковка золотая на цепочке. Я ее у Шнурка по дешевке купил, он мне должен был. Остальное казенка, интернатовское. Поэтому я решил: пусть хоть ножик моим будет. Всегда пригодится. И здесь, и если что – в бегах.

Но ножиком он дорожил, везде таскал его с собой, значит, одно из двух: либо хабар все-таки дорогой, и Джокер решил пожертвовать ножом, либо… Либо маршрут опасный.

Но меня опасностью не отпугнешь. Я, конечно, не диггер, не особо люблю по подземельям и техническим каналам лазать, но и в отказ, если что случится, не пойду. Джокер знает, кого в напарники брать. Это я в прошлый раз Шнурка на себе вытащил, когда тот в темноте в колодец упал и ногу сломал. Куратору мы тогда втюхали, что Шнурок со старого гаража на задворках интерната упал. Куратор нам не поверил, на рожах, видать, было написано, что врем, да и воняло тогда от Шнурка, как от дохлой крысы: изгваздался в канализации, но мы стояли на своем, и деваться ему было некуда. Оформили, как несчастный случай за пределами интерната, а гараж потом втихую снесли. А Шнурку в ногу вкрутили шесть титановых винтов, чтобы кости срослись, обещали через год снова операцию сделать – снять винты. Но только год еще не прошел. С тех самых пор куратор глаз не спускал ни с меня, ни с Джокера. Ну и как водится, наскреб Джокеру на дело, а мне – на штрафы. Чего теперь об этом вспоминать, дело прошлое. Не совсем, конечно, прошлое, но для Джокера уже точно все в прошлом: и куратор, и Ираида, и весь наш интернат, и даже я.

Ну я его и спрашиваю:

– Ты что, валить собрался?

А куда валить, не спрашиваю, потому что меньше знаешь, лучше спишь, а то куратор притащит к себе в пыточную, – так мы называли его отдельный кабинет для допросов, да заставит отвечать на полиграфе, а не понравятся ответы, вкатит тебе дозу пентотала, [4] и сам расскажешь все, как миленький. И даже инспектор не поможет, – все по закону. С двенадцати лет – можно и пентоталом. А малолеток – в карцер. Та еще дыра.

Но Джокер и не собирался мне ничего рассказывать, кивнул просто, да и все. И спрашивает:

– Пойдешь или сачково?

– Пойду, – отвечаю, – чего не сходить?

Ну мы договорились с ним встретиться после занятий, мне надо было в общагу заглянуть да из тайника кое-какую снарягу выгрести.

Еле-еле я оставшиеся занятия высидел. Если бы там физкультура была или еще что-нибудь интересное, вроде древней литературы, оно, может, еще и ничего. Но литератора у нас нет, сократили. А психологию отношений вела все та же лидер Ираида. Причем, не понимала совсем наша старая дева, что в реальности все ее ученики в этой самой психологии шарят – лучше Фрейда и Юнга вместе взятых. А попробуй без психологии выжить у нас в интернате! Даже Джокер-одиночка и тот свое место знает. Знает, к кому и как подойти, кому сколько дать на лапу, чтобы легче жилось. А те, кто не знает или сопротивляются, те долго не живут. Тут куратор Ромберг все быстро пронюхивает, знает, подлец, чем это ему грозит, разборки да убийства в интернате ему не нужны, и он под предлогом слабого здоровья переводит таких бедолаг в централ под Тверью. А из централа никто и никогда не возвращался. Из централа не сбежишь, да, говорят, и не захочешь. Напичкают таблетками под завязку, и будешь смотреть всю оставшуюся жизнь на небо через решетку. Хотя и это, может быть, тоже слухи. Раз никто оттуда не возвращался, откуда же тогда знают, что там все именно так, а не иначе? Может, там вообще по-другому. Страшнее и проще.

В общем, вернулся я после занятий в интернат, поднялся на третий этаж в свою комнату, а там уже Длинный сидит. Длинный не только мой приятель, но еще и сосед по комнате. Это мне повезло. Вон у Шнурка в соседях местный стукач – Куля. Он же Евгений Меркурьев. Та еще личность… А у меня, считай, под боком надежный человек. Правда, с Длинным еще объясниться надо было, почему я один иду, а его с собой не зову. Но как только я вошел в комнату, так сразу понял, что Длинному не до меня. Сидит, бедолага, на кровати прямо в школьной форме, руки свои огромные между коленок зажал и смотрит перед собой так странно. Волосы темные на лицо падают. И даже голову не повернул, когда я вошел. И тут я только сообразил, что не было его на последних уроках. А если не было, значит, таскали либо к директору, либо к куратору, третьего не дано.

Встал я перед ним, и тут он голову поднял, и я увидел, что у него лицо слезами залито. Я даже понять ничего не успел, ну не было такого, чтоб Длинный плакал, но тут он носом шмыгнул совсем по-детски и говорит:

– Знаешь, Шурыч, а у меня батя с зоны откинулся! – и улыбается. Улыбается, а слезы по лицу так и текут.

Я замер.

Шурычем меня зовут именно из-за Длинного. Он ведь тоже Александр, как и я, только его все Саней кличут, а меня – Шурычем, чтоб не путать. Это потому, что он тут первый появился, а уж потом, через год – меня привезли. Только я, в отличие от Длинного, ничего не помню про своих родителей, хоть и было мне тогда шесть лет. Ну вообще ничего. А Длинный помнит. И как мамка умерла у него, и как бате срок дали за политическое безразличие: то есть за то, что не донес на кого-то. Ну вот не прошло и одиннадцать лет, как его выпустили.

Сын почти взрослый.

Я начал было переодеваться, потому что спешил на встречу с Джокером, а тут вдруг остановился. Это что же получается? Нам же год остался доучиться – до мая следующего года, мы с Длинным вдвоем хотели в армию пойти, чтобы после учебки, когда нам по восемнадцать стукнет, в одну часть попасть, а потом, если понравится, так и по контракту остаться. И это был отличный выход для таких, как мы – без роду, без племени и без гражданских прав. Через пять лет службы мы могли устроиться на нормальную работу здесь, в Москве, а если прослужили бы все десять, так и на высшее образование тоже могли бы рассчитывать. А так – кому мы тут нужны, интернатовские выкормыши? Никому. Нет, ну у некоторых, конечно, была родня, дом, было куда вернуться. Но только не у меня. У меня только Кутузов и был. А что Кутузов? Ни я ему не нужен, ни он – мне.

Длинный всегда говорил о том, что если его батю и выпустят, то только лет через двадцать. И вот – на тебе! Отпустили… И не просто отпустили, но еще и сына отдали, что уж совсем редко бывает.

Это значило только одно: что Длинный завтра уедет. Насовсем. Он уедет, а я останусь. И не факт, что когда-нибудь встретимся. Потому что видел я такие штуки не раз и не два. Вся местная дружба рушилась, как только находились родные люди. Ни разу такого не было, чтобы те, кто отсюда вышел, по своей воле возвращались, повидаться или там на выпускной. Да разве можно было их в этом винить? Кто же по своей воле в тюрьму вернется? Даже на время?

Так вот, сел я на свою кровать, не успев и до половины майку натянуть. Сижу. Чувствую, во рту пересохло. Думаю. Если Длинный уедет, мне придется плохо. Сожрет меня Чика, как пить дать, сожрет. Чика – это прозвище такое, сокращение от Чикатило, был такой маньяк в прошлом веке. Здесь, в интернате, Чика возглавляет банду. Юридически это называется «этническая преступная группировка», и таких группировок, если верить всей той чуши, что вливают нам в уши по каналам лаймера, у нас нет. И не было никогда. Все вычистили еще пятнадцать лет назад, когда Халифат штурмом брали. Так что сожрет меня главарь несуществующей группировки и не подавится. Давно на меня зуб точит. Это Длинный не дает с меня скальп снять. Длинный, он, знаете, какой! Это он только выглядит несуразно, а так он в драке настоящий берсерк. Его, главное, разозлить как следует. А потом у него глаза белыми становятся, и – держите меня, семеро! Видали, какие у него ручищи? Даст разок и все, в больнице человек.

Ну так вот, сижу я и чувствую, что сердце у меня падает куда-то вниз, падает и поддержать его некому. Сглотнул я и говорю:

– Когда уезжаешь?

– Завтра, – отвечает и улыбается снова сквозь слезы, и видно, что рад-радешенек. Хотя чему радоваться? Это одиннадцать лет назад батя был батей, а Длинному было пять лет, а теперь что? Длинному шестнадцать, отца он не видел и даже не помнит толком, каким он был. Ну то есть помнит, конечно, но не так ведь, как если бы вчера расстались. Верно? Но друг есть друг, и у друга сегодня радость. Он домой уезжает.

– Отходную будешь праздновать? – спрашиваю.

Кивает.

– Вечером, – говорит, – после отбоя. Я Шнурка позвал да Ваську-лысого, да Серегу еще.

Посидел я, посидел, подумал. По крайней мере, не пришлось объяснять Длинному, почему один ухожу. Да он и спрашивать меня ни о чем не стал, совсем шальной от радости был. Подскочит, начнет вещи собрать, а все из рук валится, потом снова сядет на кровать и сидит, то ли смеется, то ли плачет. Залез я в карман, отслюнявил тридцатку, отдал свою долю на отходной.

– Пиво только на меня не покупай, – сказал. – Ну его на фиг, а то меня куратор затопчет. Так и ждет, чтоб в централ засадить.

Тут я наконец одеваться закончил, рюкзак за спину закинул, ноги в ботинки сунул и до двери пошел.

– А ты сам-то куда? – всполошился вдруг Длинный.

Надо же, заметил! Но я только рукой махнул.

– К отбою приду. Будь! – и в коридор вышел.

А там я за угол свернул и быстро по лестнице спустился на цокольный этаж, а потом на цыпочках прокрался мимо бойлерной, где старый Киловатыч жил, он у нас в интернате и за электрика, и за дворника, и за слесаря был. Добрый старик, безобидный. Думаю, что он даже доплату не получал за свою работу, хотя дневал и ночевал прямо здесь, в общаге. Доплату, небось, куратор с директором между собой делили. А потом я мимо прикрытой двери старой библиотеки проскользнул, туда за ненадобностью все старые книги спихнули, и к двери подошел, которая прямо в Кирочкин переулок выходила. Дверь, конечно, на электронный замок закрыта была, но я же не первый год здесь живу! У меня давно ключи почти от всех дверей в этом здании сделаны, да и в административное я тоже, если понадобится, смогу залезть.

И вот провожу я, значит, ключом по датчику и тут понимаю, что за спиной кто-то стоит. Я замер. Нехорошее такое ощущение! Хорошо, если это Киловатыч, а если это вохра? Тогда пиши пропало. О том, что со мной будет, если это сам куратор, я даже думать не хотел.

Ну стою я так, думаю, а сам весь в напряжении. А тут сзади тоненько так вздохнули, и я расслабился. Ну конечно, это Натали. Везде свой нос засунет: работа у нее такая. Поворачиваюсь я к ней, смотрю сверху вниз. А она маленькая такая, худенькая, пробор такой ровненький в светлых волосах, платье, как всегда, длинное, темное. Смотрит на меня с укором, но Киловатыча, надо отдать ей должное, не зовет. А потом шепотом так меня спрашивает:

– Ты куда собрался, Соловьев?

Соловьев – это моя фамилия.

– Надо, – говорю, – очень, Наталья Анатольевна. А то разве бы я посмел? – и слышу, как щелкнул за спиной замок. Это дверь открылась.

– А правила внутреннего распорядка, Соловьев, для тебя не указ? – тихо так она спрашивает.

Главное, в таких случаях – не оправдываться, раз оправдываешься, значит, виноват.

– А кому они указ? – отвечаю. – Может быть, Чике и его компании? Или вон лидеру Евгении, которая что ни ночь, то нового мужика к себе в комнату приводит? Да и поздно меня воспитывать, все, вырос я уже, Наталья Анатольевна.

Она вздохнула снова так легонько, покачала головой. Ну тут я уже понял, что шум она поднимать не будет.

А она все смотрит, не уходит.

– Ты, Соловьев, учился бы лучше, – говорит, – чем по улице шататься. А то ненароком подстрелит тебя кто или того хуже – сядешь. И в библиотеку ты давно не заходил. Книги не сдал.

Как в воду глядела Натали! Но тогда я ведь этого не знал, тогда я о другом думал. О том, что мне надо спешить, если хочу на встречу с Джокером успеть. А книги? Ну что книги? Сейчас их никто почти не читал, ну разве такие, как я, которым денег не хватало на электронные издания и на программы всякие, чтобы из сети все выкачивать. Ну вот от нужды я и приспособился. Зачем тратиться, если можно спуститься в подвал и там все на бумаге прочитать? Сначала читал, потому что денег не было, потом пристрастился. Сперва все больше художественную литературу читал, а потом за учебники старые взялся. За предметы, которые давным-давно исключили из школьной программы. Просто интересно было. Но теперь с книгами покончено. Навсегда. Жалко мне вдруг стало Натали. Ну что она несет такое? Сама же знает: учись не учись, а все равно, кроме как через армию, никто из нас не достигнет ничего. А в армии сейчас такое дело – война. Кто не убит, тот инвалид. Зачем тогда вообще учиться? Про девчонок я вообще молчу. Для борделя даже азбука не нужна. Ну разве какой повезет и ее замуж возьмут. Хотя здесь в Москве интернатовских берут неохотно. Жилья нет, гражданских прав – никаких, работу хорошую ни в жизнь не найдет. Зачем нужна такая жена? А знаете, каков процент самоубийств среди выпускников? Говорят, почти тридцать процентов. Еще половина спивается и скалывается в течение нескольких лет. Остальные? Остальные кто на каторгу, кто на поселение. Выживают единицы. Очень я хотел стать одним из тех, кто выживет.

Но ничего из этого я Натали так и не сказал, да думаю, она и сама все это знала, иначе бы не радовалась так, что я в библиотеке пропадаю, а не в качалке или на улице. А ведь зря. Взял я ее за плечи, а плечики у нее худенькие совсем, словно недоедает, отодвинул в сторону.

– Вы, Наталья Анатольевна, не волнуйтесь так, я к отбою буду, вы лучше идите к себе в библиотеку, а то тут дует, простынете, – говорю ей.

А как тут дует? Жара на улице. Вот уж ляпнул так ляпнул! Ну она постояла и пошла. И понял я тут почему-то, что не сдаст она меня ни сейчас, ни потом. Жалко ей меня. Тоже мне, нашла, кого жалеть! Лучше бы себя пожалела. Сидит целыми днями в подвале в этом, а ей, наверное, тридцатник уже, еще пять лет и стареть начнет. Так и останется старой девой, как эта жирная Ираида.

Но тут я толкнул плечом дверь и вышел в переулок. Чтобы камеры не засекли, я капюшон накинул, очки темные надел, прошел по стеночке за угол, там через забор сиганул на территорию соседнего госпиталя, а потом пробежал через широкий госпитальный сад, снова через забор махнул … Остановился я только тогда, когда два квартала отбежал. Теперь можно было никуда не спешить, чтобы не привлекать лишнего внимания камер слежения. Да и Чика с дружками тусовались обычно рядом с интернатом, тут их, конечно, тоже можно было встретить, но уже по одному. А по одному они опасности не представляли.

А потом я свернул на Уральскую, там из подвала одной из пятиэтажек вытащил свой велосипед, кое-какое снаряжение: так, по мелочи. Ну сложил снарягу в рюкзачок и дальше покатил – к Партизанской, там в Измайловском парке, у приметной скамеечки под старым каштаном и была у меня назначена встреча с Джокером. Отсюда мы должны были идти к центру уже понизу. Так было безопасней, да и на улицах на патрули можно было нарваться. А кто мы такие здесь, в городе? Никто. Даже каунтеров нет. Арестуют нас, да и все.

А Джокер уже ждал меня в парке, сидел на спинке скамейки в условленном месте, курил свои черные сигареты. Дым у сигарет был почему-то зеленый. И чего он туда добавлял? Красителей? Меня увидел, окурок в урну бросил, в этом он всегда чистюлей был, со скамейки спрыгнул, закинул рюкзак за спину, и мы вглубь парка потопали. Там, в гуще кустов, был вход в технические тоннели – узкий бетонный лаз. Кроличья нора да и только. Ну мы туда и нырнули по очереди. Сначала Джокер, а потом, несколько раз оглянувшись вокруг, – я. Я и тогда, и сейчас готов поклясться, что не было там никого, и никто не видел, как мы туда спустились. На ощупь враспорочку мы слезли в более широкий коллектор и пошли, пригнувшись, к Семеновской. Идти нужно было долго, и поэтому Джокер торопился. Мы почти не разговаривали. Тут под землей разговаривать – себе дороже станет. Да и о чем? У Джокера свои дела, мои неприятности его не касаются. Да и мне о чем его расспрашивать? Все равно ничего не расскажет.

А подземка своей жизнью жила, под ногами мутная водичка стекала, пованивало, надо сказать, изрядно. То тут, то там по коллекторам гудело и шумело. Да и сверху тоже грохотало, как следует. Ну сверху – это шоссе, если снизу, то почти на сто процентов – подземка. Тут ведь не обязательно гудит только там, где нормальные поезда ходят, тут всякого уже понастроили. Говорят, от банка к банку уже по личной подземке банкиры добираются. А вот если звук со стороны идет – это оно, подземелье, подвывает. Но Джокеру эти звуки были до фонаря, да и у меня нервы крепкие. В рассказы про гигантских крыс, крокодилов и черных диггеров я не верю. Основная опасность здесь – это, конечно, темнота, испарения и бюреры. В темноте можно свернуть шею, от испарений – задохнуться, а бюреры стреляют на поражение. Ну еще можно застрять, или тебя может смыть, если наверху ливень пройдет. Так что, сами понимаете, ухо все время надо держать парусом, а то можно и не вернуться.

У Семеновской Джокер медленнее идти стал, все на часы поглядывал. А я и не торопил его. Тоннели метро бюреры то и дело обходили, и расписание этих обходов Джокер знал, как свои пять пальцев. Меняли расписание редко. Конечно, в тоннеле метро камеры слежения были, но тут такое дело: от камер нас спасали капюшоны и респираторы, а пока бюреры до нужного участка со своих постов добегут, нас уже и след простыл. Пойди найди нас среди тоннелей, переходов, лазов и канализационных стоков. Нет, ну периодически диггеров подстреливали, такое случалось, поэтому-то их и называли смертниками. Но Джокер ведь не новичок, сколько раз ходил, и все удавалось.

А тут нас словно ждали. Нет, я это фигурально говорю, что ждали, такого быть не могло. Откуда они могли знать, что мы пойдем? Ниоткуда. Значит, нарвались мы на них случайно. Или часы обхода поменяли. Не успели мы из коллектора вылезти, через рельсы метро перебежать и подняться по лестнице на техэтаж, как я услышал: бегут. Топали они сильно, да и эхо в тоннелях, сами знаете, неслабое. Было их двое. Ну это я думаю, что их было двое. Может, больше было. У меня времени не оставалось их рассматривать. В этот момент Джокер уже наверху был, а я еще по лестнице поднимался. Ну я, как их услышал, так птицей на площадку взлетел, там такая решетка была устроена – от пуль точно не защитит, а потом мы метнулись в сторону и полезли в другой коллектор.

А коллектор, собака такая, узкий, там только-только ползти друг за дружкой, а тут – такие дела!

Ну Джокер сиганул головой вперед да и был таков. Я – следом. Но, видать, загремел я решеткой этой, когда отталкивался, ну и полоснул кто-то из бюреров очередью навскидку. Адреналину у меня в крови в этот момент было литров сто, наверное, не меньше! Я услышал, как пули по стене совсем рядом чмокают и как рикошеты от решетки визжат. Так быстро я никогда ползал! Я то и дело подталкивал Джокера, ботинки его все время под руками мешались. Но я точно знал, если я буду в коллекторе, когда они по лестнице сюда, наверх, поднимутся, мне конец. А может, и Джокеру тоже. А коллектор, как назло, был такой длинный и все время вниз уходил, и я уже подумал, что все, отбегался Шурыч по земле, как вдруг Джокер впереди исчез, а потом и я куда-то в темноту вниз вывалился. И тут же сзади еще раз очередью хлестануло. Я в вонючей луже распластался, думал, сейчас мне конец придет, но все обошлось. Мы какое-то время полежали, фонари выключив, послушали, не полезут ли они за нами, но бюреры у коллектора потоптались, пустили в него еще одну очередь, видимо, для острастки, а потом все затихло. Может быть, они просто ждали, не зашумим ли мы, но мы же не новички какие-нибудь.

Хорошо, гранату не кинули. Гранаты они здесь, под землей, кидают редко, но все же бывает. Я включил свой фонарь на самый тихий ход, и мы потихоньку от коллектора отползли, а потом, пригнувшись, подальше отбежали.

– Ни фига себе! – говорю я, когда мы уже далеко были.

Джокер со своим фонарем возился, и я в этот момент его хорошо разглядел. Он был до смерти напуган, но виду не показывал. А уж я-то как перетрусил! А тут еще Джокер и говорит:

– Да тебя зацепило, брат!

Я вниз посветил, а у меня гача мокрая от крови. Ну тут мне самому плохо стало. Но я сказал себе: «Стоп, Шурыч! Если сейчас размажешься, как потом выбираться отсюда будешь?»

А ведь мы еще и половину пути до места не прошли. Ну отошли мы еще немного, потом остановились, я гачу задрал, пощупал. Вот ведь фигня какая! И неглубоко чиркнуло, а больно и кровищи! Целое море! Джокер аптечку вытащил, я кое-как кровь бинтом стер, ногу перебинтовал как мог, сверху скотча налепил, чтобы повязка не упала. Хотел дальше идти, да Джокер пристал, как детская резинка-липучка: съешь таблетку да съешь, а то заражение будет. А чем запить-то? Джокер дал мне свою бутылку с водой. Сунул я ее, эту таблетку, в рот, нет бы проглотить сразу, так она здоровая! Ну я ее и раскусил.

Лучше б я этого не делал! Потому что вкус у нее оказался!.. У меня разве только пена ртом не пошла, как у Ираиды, когда она беситься. Но делать нечего, собрал я волю в кулак, проглотил эту гадость, запил водичкой и поплелся следом за Джокером, стараясь не думать о том, что именно мне вкус этой таблетки напоминает.

Ну да ладно. Это не самое страшное, что может произойти с человеком.

Дальше мы стали спускаться все ниже и ниже, чтобы под Яузой пройти. А вода в коллекторах становилась все выше и выше, и нам ОЗК [5] пришлось надеть. Как Яузу миновали, так полегче стало. И коллекторы посуше и потолки повыше, и даже вони вроде бы поменьше, ну а вскоре мы на место притопали. Мы с Джокером тут уже как-то бывали. Ну не прямо здесь, а рядом, в соседнем тоннеле. Я даже и не знал, что тут дальше лаз есть. Узкий, правда, но мы протиснулись и оказались в каком-то старом переходе. Кладка кирпичная, высокая, а пол сухой. А в полу несколько колодцев. Видимо, Джокер и раньше туда лазал, но раньше там скобы железные были, а сейчас там сгнило уже все, ухватишься за скобы, а они обрываются. А внизу темнота и ничего не видно.

Джокер противогаз надел и туда полез. Пока он спускался, я его веревкой страховал. Спускался он долго, у меня, наверное, метров двадцать веревки ушло, а потом она ослабла, и я понял, что он до конца долез. Пошарился он там немного, слышу: обратно лезет. Ну вылез, противогаз снял, потом пояс страховочный отстегнул. Я смотрю, а в руках у него ничего нет. А он и говорит:

– Ну вот, нормалек! Можно обратно топать!

Свернули мы веревку, сложили ее обратно в рюкзак, а я все думаю, чего же он оттуда вытащил, что в руках у него пусто? Класть он в тайник точно ничего бы не стал, зачем тогда мне этот тайник показывать? Значит, что-то забрал. Конечно, не моего ума это дело, и уговор есть уговор. Ножик – мой. А что мне еще надо? А надо, чтоб в меня не стреляли, да живым до общаги добраться!

Потопали мы назад. Пришлось в сторону уйти, чтобы через Семеновскую обратно не возвращаться. В принципе, бюреры все входы и выходы в подземелья наверху давно перекрыли, но Джокер ушлый диггер, у него то там, то здесь запасные лазы есть. Сунулись в один, ближе к Преображенской, а там перекрыли все! Решетки такие хитрые – не только выход закрывают, но и еще сигнал подадут, если кто вздумает взламывать. Сигнал Джокер, допустим, отключить сможет, но открыть-то ее как? Лома у нас нет. Пилить напильником? Да помрешь, пока перепилишь. Пришлось нам все-таки возвращаться к Измайловскому. Линию метро мы пересекли в другом месте, бежали так, словно бюреры уже за нами по пятам гнались. Обошлось, но все зря. В своей родной, в своей до боли знакомой норе нас тоже ждала новенькая решетка! В общем, снова-здорово! Было похоже, что кого-то бюреры сегодня ищут, и поэтому объявлен всеобщий шухер. А мы просто попались под горячую руку. Велосипед мой, который я в кустах оставил, конечно, сделал мне ручкой.

Но велосипед – не жизнь. Другой соберу.

Я тут было приуныл, но скиснуть мне не дал Джокер, он осторожненько так подлез к решетке, вытащил антенну так, чтоб ловило, связался со своими друганами по лаймеру. Оказалось, по официальной информации искали террористов, которые взорвали торговый комплекс, по неофициальной – кого-то совсем другого. Но не нас. И то хорошо.

К этому времени я уже устал, как собака, ногу саднило, в животе от голода урчало. С обеда во рту ни крошки не было. А тут я еще понял, что до отбоя мне точно в общагу не вернуться. Но делать было нечего, надо было направо свернуть, на юг уйти, а потом по техническим коллекторам разного диаметра вдоль шоссе Энтузиастов почти до самой речки Серебрянки тащиться: там можно было через стоки на поверхность выйти. Ну я, понятное дело, шел и думал, что мы будем делать, если и там все перекрыто? Скитаться по подземельям мне было уже не в дугу, сдаваться бюрерам тоже в планы не входило.

Но оказалось, зря думал. Выход свободен был. А возле выхода мы случайно схрон нашли. А в схроне чемоданчик. Открыли мы этот чемоданчик. А там − триметодол! Килограммов, наверное, семь! Это на вес, а если упаковками считать, то я не знаю, сколько!

Закрыли мы с Джокером этот чемодан и пораскинули мозгами. Получалось, что это товар Чики или соседней банды, Лохматый у нее вожаком был. Это в Новогиреево. Но я-то склонялся к тому, что товар Чике принадлежит, потому что знал я, что он под крышей куратора этим самым триметодолом приторговывает. Да это многие знали, а кто не знали – те догадывались. Напару они травили этой дрянью всю округу, да и воспитанниками тоже не брезговали. То-то у куратора машины с каждым годом все дороже и дороже становились. Тоже – гражданин!

В общем, перепрятали мы триметодол. Чемодан оставили на месте: в нем мог быть маячок, а товар переложили в два пакета, они у Джокера в рюкзаке нашлись. Времени, чтобы найти новый тайник, потребовалось больше, чем думали, но что поделать, в городе мало мест, где можно тайник хороший устроить. Пришлось для этого через ливневку за МКАД уйти, там технопарк заброшенный был. В канализационном колодце мы все и спрятали. Колодец был старый, от теплотрассы отключенный, бомжи там не жили, натоптано не было, я внимательно все осмотрел. Спрятали в глубине, сверху всякого хламу нагребли, не должны были его найти. Предварительно пришлось проверить упаковки на наличие маячков, но я ничего не нашел. Оставалось надеяться, что там и в самом деле ничего не было. А потом мы обратно вернулись, в пруде кое-как грязь отмыли и лесочком обратно потопали. У Измайловского Джокер отдал мне свой ножик вместе с ножнами, пожал руку, хотел было уйти, да в последний момент передумал.

– Обожди, – говорит, – чуток, – и сам за пазуху лезет.

Вытащил он оттуда маленькую такую шкатулочку. Шкатулка сама деревянная, резная, от времени темная, перевязана шнурком, чтобы не раскрылась. Развязал он шнурок, шкатулку открыл, а там какие-то бумажки были, фотографии, маленькие такие рисованные портреты и несколько крестиков разной величины. Джокер и вытащил оттуда один такой на цепочке.

А я сразу понял: такие крестики конви носят. Я башкой замотал, мол, не надо! Меня же спалят с этим крестиком сразу, пусть он хоть какой дорогой будет! Но Джокер и без того все понял, он крестик отцепил и себе оставил, а мне цепочку отдал. Цепочка серебряная, не очень дорогая, но все-таки ценная. Я ее посмотрел: плетение у нее такое интересное было, наверное, старинная.

– Ладно! – сказал я, подарок принял, попрощались мы с Джокером, а потом расстались.

Смеркалось уже. Идти за велосипедом я не рискнул, вдруг там бюреры топтунов оставили? И я пешком потащился со своей раненой ногой до интерната. Шел я и особо не таился, потому что меня мысли занимали. А мысли были такие: если в этой коробочке, которую Джокер так бережно хранил у самой груди, ничего, кроме крестиков и старых фоток не было, и если коробка эта была так важна для него, значит, Джокер был конви. То есть, его родители были конви, поэтому он так и среза́л каждый раз Ираиду, которая ненавидела и самих конви, и веру их так, словно они сделали ей что-то такое, чего и простить нельзя. Но Джокер не был ни неудачником, ни дураком, короче говоря, не подходил он под тот образ конви, который нам втюхивали в интернате с утра до ночи. Он был крутым пацаном. Реально крутым. Я-то знаю, о чем говорю. Однажды он и меня вытащил, как я тогда Шнурка: я наглотался испарений и чуть коньки не отбросил в одном из проходов недалеко от Курской. После этого я под землей всегда носил с собой противогаз.

Ну вот иду я так, мысли про себя гоняю и незаметно для себя к интернату подхожу. И тут вижу такую картину: в переулке у общаги стоят трое бандючат из группировки Чики, и к стенке девчонку прижимают. А присмотревшись, я понимаю, что девчонка эта – Маришка. Хоть и темно уже было, а сразу стало ясно, что это она: и рюкзачок такой яркий, со светоотражающими полосками, и джинсы светло-зеленые – ее. Тут я остановился и обо всем забыл, что в этот день было: и про Длинного, и про Джокера, и про ногу – тоже забыл. Ничего не чувствовал, кроме того, что кровь закипает. Понятное дело, мне против них не выстоять ни в жизнь, покрошат меня, как повариха Михайловна – картошку на кухне, но только мне все равно стало. Я только увидел, как один белобрысый ее зажимает и ржет при этом, а она сжалась вся, но даже пикнуть не смеет, знает, что никто ей не поможет, даже куратор. И только озирается беспомощно.

Маришка, Маришка, ну что же ты делаешь на улице так поздно?

Я рюкзак на землю бросил и к ним пошел. И остался у меня только ножик. А ножик у Джокера, в самом деле, хороший: им крокодилов в Африке мочить можно, не то, что с бандюками разбираться. На паранг [6] похож.

– А ну, – говорю я белобрысому, – пусти девчонку.

Он обернулся ко мне, рожа у него гнусная такая, скалится. И тут я увидел, что никакой он не белобрысый, просто волосы крашеные, а сам смуглый.

– Че, – говорит, – твоя, что ли? – и смотрит на меня так нагло, думает, сейчас потеха начнется.

– Не моя, – говорю, – но и не твоя, мордой не вышел, – и чувствую, что меня колотит всего. Не было такого со мной ни разу.

А они, видать, сразу поняли, что меня колбасит, и вообще расслабились, переглядываются. Они-то решили, что я боюсь, но лезу, вроде как рыцарь печального образа, а я, если и боялся, то только за нее. И мне лишь бы к нему поближе подобраться. А он не понимает, наоборот, ждет, когда я подойду, думает, что сейчас из меня грушу сделает, да еще и девчонку мою потискает, если не хуже. В общем, удовольствие хочет получить по полной.

Но не в этот раз! В этот раз я вытащил нож Джокера, когда до белобрысого оставалось всего два шага, и увидел, как выражение его глаз изменилось. Я еще шаг сделал, и он Маришку выпустил и отступил.

– Беги! – говорю я Маришке, и она с места рванула, словно с высокого старта в забеге на шестьдесят метров на уроке физкультуры.

А я с белобрысого глаз не спускал до тех пор, пока она до интерната не добежала. Двери, конечно, уже зарыты были, но я слышал, как пожарная лестница скрипнула. Значит, добралась.

– Ну и что ты будешь делать? – ухмыльнулся белобрысый. – Резать меня? Давай! Тебя Чика или Ромберг потом порвут, а до девки твоей я все равно теперь доберусь. Моей будет! – он явно дразнил меня, но я вдруг отрезвел.

Ромберг – это куратор. Резать белобрысого нельзя было. И что теперь делать, тоже было непонятно. А они окружили меня. Я несколько выпадов сделал, чтобы не подходили близко, но сразу ясно стало, что долго мне не продержаться. Даже если Маришка скажет Длинному, он сюда добежать не успеет. Да и скажет ли она, неизвестно. Зря я, конечно, ввязался, недаром Ираида на уроках все мозги вынесла по поводу того, что главное для каждого человека – это он сам. Его жизнь. Но не всегда у меня получается жить так, как учат. Поэтому-то и точит на меня зуб Чика. И наверное, пришел бы мне тут конец в том смысле, что порезал бы я белобрысого или кого-нибудь из его корешей, потому что если уж выбирать – я или они, то я бы себя выбрал. Пусть, как говорится, тебя двенадцать судят, чем шестеро несут. Другое дело, что судить меня не будут. Закуют в наручники и свезут по-тихому в централ. И все. Нету больше Шурыча. А жаль, хороший был парень!

Но тут он появился. Здоровенный такой дядька. Уж на что наш вохровец амбал, но этому дяде он чуть ли не по плечо будет. При этом в руках у него ничего нет, но вид такой, что если встанешь на пути, то все, – считай, в живых нету. И нож ему для этого не нужен. А одет этот здоровяк в военную форму, которой, конечно, никого не удивишь, но при этом всем ясно, что носит он ее чуть ли не с рождения. По праву. Голова у него бритая налысо, а на шее черная такая татуировка, и при этом не сразу разберешь, что нарисовано. Так многие сейчас делают. Специально. Я, конечно, думал, что он мимо пройдет, я бы, наверное, прошел. Кому интересны четыре пацана, которые между собой решают, кому жить, а кому сдохнуть? Да и опасно сейчас встревать в такие разборки. А он не прошел, рядом остановился. Стоит, смотрит.

А троица эта вроде занервничала. На него оборачиваются. Непонятно им, чего это он остановился. То ли им помочь хочет, то ли мне. Да и свидетели им не нужны, тем более не с интерната. На своих-то нажать, если что, можно, а как на такого нажмешь? У него такой вид, что он завтра сам к тебе с пулеметом домой придет. И попробуй, не впусти! А секунды-то идут, а мне только того и надо, есть у меня еще надежда, что Длинный успеет до меня добежать. Но тут здоровяк и говорит. Тихо так говорит, но почему-то всем отлично слышно:

– Помочь, что ли? – я думаю, он это мне сказал.

– Да иди ты! – огрызнулся белобрысый. И добавил еще кое-что из непечатного, наверное, с испугу.

Зря он так сказал. Не знаю, как здоровяк это проделал, но в следующий момент он оказался рядом с белобрысым, нож перехватил, который белобрысый вытащил, и руку ему так вывернул, что белобрысый, взвизгнув, носом в асфальт уткнулся. Его дружки дернулись сначала да передумали, на месте затоптались, а потом и вовсе подальше отбежали. А нож из руки белобрысого выпал, об асфальт звякнул. А здоровяк ножик этот поднял и мне кивает:

– Чеши, – говорит, – до общаги, братишка. Ты же здешний, да? Ну беги.

А мне два раза повторять не надо. Если уж дали шанс, я им воспользуюсь. Ну я рванул, рюкзак на ходу подобрал, нож в ножны сунул. Только и подумал: вот бы мне такого брата! Чтобы мне отцом быть, он молод еще, а вот брательника такого не помешало бы. Ну я бегу и понимаю, что Длинного все нет. Ну ладно, думаю, может, Маришка ничего никому не сказала от испуга, девчонка же. А может, и нет Длинного в комнате, может, они уже где-то гуляют.

В общем, до общаги я добежал, за угол свернул, замок нащупал, открыл и проскользнул внутрь. А в полуподвале все так же: тишина и никого. Только дверь в библиотеку по-прежнему приоткрыта.

Я в нее заглянул, а там никого нет. Ну я наглости набрался, нож в рюкзак сунул, а рюкзак под кафедру подальше затолкал. Натали если и увидит, все равно ничего мне не сделает. А Ромберг меня порвет за этот нож и за снарягу.

Поднимаюсь наверх, а на этаже у наших дверей Ромберг стоит. Меня ждет!

Справили, называется, отходную!..

Вот почему мне Длинный на помощь не пришел. У самого проблемы. Но оказалось, что Ромберг не Длинного ищет, Ромберг все-таки ищет меня. Увидел меня запыхавшегося, обрадовался. Лицо его круглое в улыбке расплылось. Сейчас треснет.

Видели бы вы его! Таких, как он, на выстрел к людям подпускать нельзя! Маленький, жирный, как какой-нибудь генерал Халифата, пузатый и при этом самодовольный, как Наполеон. И поговорить любит. И все улыбается, улыбается! Глазки узкие за стеклами очков щурит. Через пятнадцать минут у тебя скулы начинает сводить от его самодовольной рожи, а ему хоть бы что, он от этого кайф ловит. Думаю, их специально в БНБ такому учат. Чтобы других из себя выводить, и чтобы люди контроль над собой теряли и болтали то, что думают. Ну а Ромберг будет все это записывать, записывать, на ус мотать, потом влепит тебе в личное дело нелояльность к режиму или болезнь какую, и все – нет человека. Человека нет, а Ромберг – он вот, стоит снова рядом, ручки с золотыми перстеньками довольно потирает, новую жертву ищет.

– Где гуляем, молодой человек? – спрашивает он, очки на потном носу блестят от удовольствия, что он меня наконец-то прищучил. – Чего так запыхались?

– Да как, – говорю, – не запыхаться, как услышал, что вы меня ищете, прибежал со всех ног, герр Ромберг.

А сам судорожно так соображаю, где он мог меня искать, и где он меня искать еще не мог, то есть пытаюсь понять, что мне ему соврать. Но тут откуда не возьмись из-под моего локтя возникает лидер Натали и говорит таким нежным-нежным голоском:

– А воспитанник Соловьев занимался в библиотеке, готовился к тесту по психологии. Он ведь завалил последний тест, вот и занимается. Я разрешила. Вот только я не думала, что он будет заниматься допоздна. Воспитанник Соловьев, ну-ка сдать ключи от библиотеки! – командует она мне и смотрит прямо в глаза.

А мне куда деваться, мне же надо что-то делать. Ну я отдал ей ключ от двери, будь он неладен. И я доволен и она довольнехонька.

– В библиотеке? – Ромберг с трудом скрыл разочарование, но отступать не хотел. – А какую книгу читал воспитанник Соловьев так поздно?

А меня на такой ерунде не подловишь.

– Герр Ромберг! – отрапортовал я и даже по стойке смирно встал. – Воспитанник Соловьев читал книгу профессора Жмурова «Психология и психопатология», раздел о социализации психических больных с дивиантным поведением, – вот уж я ляпнул так ляпнул!

– Решили прочитать про себя, воспитанник Соловьев? – сострил Ромберг, но тут бровки Натали так возмущенно полезли вверх, что он отступился. Она, конечно, ему не противник, но тоже, если захочет, много неприятностей может доставить своими докладными. А ему, видать, сачково, знает, что рыло в пуху, то есть в порошке из триметодоловых таблеток.

– Ладно, отдыхайте! – скомандовал он и к лестнице пошел. А Натали кулачком мне погрозила и тоже следом подалась. А потом обернулась, глаза круглые сделала, по лбу постучала и пальцем вниз тычет, в мою гачу. Увидела все-таки! Ладно, джинсы черные, да в коридоре полутьма…

Открыл я дверь в комнату и нос к носу с Длинным столкнулся. Черные глаза у Длинного были, как два блюдца. Еще бы! Я только что едва свободы не лишился.

А Длинный, натурально, обниматься полез. Я его даже понюхал, решил, что он пьяный. А он трезвый, как стеклышко. Я-то думал, что они гуляют тут вовсю без меня, а они, оказывается, ни-ни: сидели, меня ждали. А тут сначала Маришка прибежала с воплями, что меня убивают, а сразу же за ней Ромберг пожаловал, словно учуял старый лис, что мне в самом деле вот-вот хана придет. Ну а как Длинный увидел на моей ноге стреляную рану, так вообще чуть не взвыл, что его там не было, а то бы он Джокеру башку бы открутил собственными руками.

А при чем тут Джокер, если день такой невезучий?

Короче, через полчаса после ухода Ромберга к нам потихоньку Шнурок с Лысым пробрались, а потом и Серега пришел. Ну мы выпили немного и поговорили, вообще хорошо так посидели. И всем нам было жалко, что Длинный уезжает. Хотя Шнурку с Лысым-то что, они все равно нас на два года младше. А вот Серега тоже пожалел, одноклассники как-никак. Мы повспоминали, кого когда к нам в интернат привезли, и так получалось, что самый старый тут все-таки Длинный, потом еще пара человек, а потом уже я. А Чику сюда вообще привезли из ювенального СИЗО. Было ему тогда только двенадцать, и он уже кого-то убил, кажется, одноклассника. Тот еще отморозок. А Маришку сюда перевели за попытку суицида, сначала она год провела в Кащенко, а потом уже ее сюда родители сдали. Им, оказывается, некогда было дочерью заниматься. Ну-ну. Здесь-то явно есть кому ей заняться, только ни папочке, ни мамочке до этого уже нет никакого дела. Бедная Маришка…

А потом я возьми и ляпни, что Джокер, по-видимому, из семьи конви. И все сразу замолчали. А Длинный мотнул головой и тихо так сказал:

– А знаешь, Шурыч, конви ведь тоже люди. Я их не знаю, и ты их не знаешь, как их можно за что-то осуждать? И кто знает, поставь их рядом, конви этих и Ромберга, кого бы ты выбрал?

Вот за это я и люблю Длинного, за то, что он всегда может все точки над «i» расставить. И всегда так: прямо тютелька в тютельку… Прямо все, как есть…

Но тут Серега и спрашивает, мол, все это так здорово Длинный сказал, а как все-таки по поводу терактов? Ведь конви мирных людей взрывают. А Длинный вздохнул так и говорит:

– Не знаю я, Серега, но может быть, конви тоже разные бывают, а может быть, это вообще не они все взрывают?

– А кто тогда? – Шнурок и Васька так и подались вперед, послушать.

– Не знаю, – говорит Длинный. – Может, шпионы Североамериканских штатов, а может, китайцы. А может, – тут его голос упал до шепота, – такие как Ромберг, чтобы мы всех боялись и их слушались.

– Да ну брось! – сразу же закричал Серега и руками замахал. – Кому это надо, свой народ взрывать? Да это точно конви, я тебе говорю. Зуб даю! Не может быть такого, как ты говоришь!

Но тут я уже понял, что все мы пьяные, и что надо нам по домам, то есть по койкам, и посмотрел на часы, хоть и расплывалось все перед глазами. Да и разговоры такие разговаривать никому на пользу не шло. Может, сейчас Ромберг сидит в своей пыточной и слушает нас, дураков, а завтра придут комиссары из БНБ и загребут всю компанию.

На часах было три ночи. Хорошо, что сегодня дежурит лидер Натали, а то другие давно бы нас разогнали, еще и докладную бы накарябали. Но вставать-то нам все равно надо было в семь утра, а спать осталось четыре, и мы потихоньку расползлись по своим комнатам и кроватям…

….Утром мы с Длинным расстались. Я в школу пошел, а он в комнате остался. За ним батя должен был приехать в десять. Ну обнялись мы с ним, похлопали друг друга по спинам, а потом я хотел Длинному цепочку свою подарить, с подковкой. Хвать – а цепочки-то нету. Потерял. Ну, где потерял, теперь уже не найдешь, может, в подземке, может, когда ножиком махал, а может, это плата такая за то, что я вчера живой остался. Но что-то подарить Длинному мне надо было, и я вытащил серебряную цепочку, которую мне Джокер дал, и подарил. А Длинный опять носом зашмыгал, да и я едва-едва сдерживался, как девчонки мы с ним, одним словом. А потом я в школу ушел. Сидел я на уроках, смотрел на наших учителей, слушал всю ту чушь, которую они нам впаривали изо дня в день, про великих Патриархов и про то, какие мы теперь крутые, когда всех победили, и думал, что нет у меня больше друга…

Хоть волком вой.
А на второй перемене перед физкультурой ЧП случилось.
….Сначала никто ничего даже не понял. Просто словно прошло что-то такое по коридору, как сквозняк. А потом стало слышно, что где-то бегут, и сквозь стены уши такой пронзительный крик резанул:

– Димку убили!

И в классе вдруг тихо стало. Замолчал Серега, который бубнил что-то у доски, затихли девчонки у окна, всегда они там шушукались, даже когда учителя на них орали, просто спасу никакого от них не было, и даже, кажется, все мухи, сонно жужжавшие на окнах, тоже замолкли. А потом снова как резанет по ушам:

– Димку убили! – и опять, уже другой истошный голос:

– Шнурка замочили!

А я даже забыл, что Шнурка Димкой зовут! Как же так? Всегда ведь знал, а тут – как из головы вылетело! И тут меня словно кто ударил, подхватился я, а вместе со мной еще пятнадцать человек класса. Как вылетел в коридор, не помню. Помню только, что из других классов тоже все бежали, а потом я на заднем дворе оказался. Охранник уже был там и махал руками, орал, что туда нельзя, но такую массу народу разве удержишь? Как они нас не затоптали, я не знаю. Толпа – сила: ни ума, ни совести, одни инстинкты. Ну тогда я как заору:

– Бобма! Под ним бомба лежит! Щас рванет!

Они и назад бросились так же быстро, как сюда прибежали. Но недалеко, там ведь новые ученики сзади подпирают. Всем охота посмотреть, как выглядит мертвый Шнурок, чтобы было потом чем малолеток по вечерам пугать. Но тут как раз все лидеры подоспели и учителя, и директор прибежал и сразу орать начал, короче, оттеснили толпу. А мы с вохровцем рядом стоим, и вохровец глядит на меня даже благодарно. А я и не смотрю на него, я на Шнурка смотрю. А он маленький такой, словно ему не четырнадцать, а только десять лет, в пыли лежит. Лицом в газон уткнулся, в траву, значит, зеленую. А в траве одуванчик растет. Конец августа, а он желтый, этот одуванчик. А еще под Шнурком пятно черное расплылось. А на курточке его, прямо на спине, лежит цепочка. Золотая такая цепочка, с подковкою. Моя цепочка. У меня и без этого ноги ослабели, а тут и вовсе чувствую, земля куда-то в сторону едет. Вохровец этот посмотрел на меня и говорит:

– Шел бы ты отсюда, парень, а то белый весь.

Я и расслышал-то его не сразу, а как расслышал, так сразу и пошел прочь сквозь толпу. Да и вовремя, наверное, навстречу как раз Ромберг протискивался. Мы с ним едва не столкнулись. А еще я в толпе глаза Маришки увидел. Она, оказывается, все это время рядом стояла и цепочку эту видела. И по глазам я понял: знает она, чья это цепочка. Ну а потом я шел куда-то, шел, а она меня догнала и просто рядом пошла. Я остановился, хотел ей улыбнуться, а у самого губы трясутся, ничего сказать не могу. А она вдруг взяла да и обняла меня, ну у меня совсем крыша поехала. Обхватил я ее, чувствую, трясет меня всего, и теперь уже не пойму от чего: то ли от того, что друзей у меня теперь совсем не стало, и самого, кажется, вот-вот пришьют, то ли от того, что чувствую через толстовку ее грудь. И еще тепло ее тела. А она лицо ко мне подняла и говорит:

– Ты хоть понял, Шурыч, что это тебе предупреждение?

А я, конечно, не отличник, но и дураком меня назвать трудно. Прекрасно понял, откуда ветер дует. А у нее глаза такие, что сразу ясно: жалко ей меня.

И эта жалеет…

А чего меня жалеть, что я, больной, что ли? Я не больной и пока еще живой. И тут она меня поцеловала. В губы. Быстро так, я только и понял, что губы у нее теплые такие и пахнет от нее… Словно топлеными сливками.

– Спасибо тебе, – говорит, – Шурыч, – и снова на меня так глянула, что у меня голова закружилась.

Я ее даже оттолкнул легонько, чтобы в себя придти. А она, кажется, обиделась даже. Отвернулась сразу и ушла. И не обернулась ни разу.
А я голову поднял и вижу, что стою я уже рядом с Черкизовской, вон куда сгоряча умотал. Ну Маришка в сторону школы ушла, а я сначала шел вдоль торгового дома, а потом свернул направо, к переходу через железку, мне на Химушкина надо было, к Кутузову.
….Кутузов – это мой двоюродный дядя. Самый близкий родственник. Спросите, почему я тогда ничего о своих родителях не помню, раз двоюродный брат мамы до сих пор живой? Да потому. Не рассказывает он мне ничего ни о маме, ни об отце. Совсем ничего. Нормальная, говорит, семья была, как у всех. А откуда я знаю, какая она у всех? У меня же семьи нет. И ни одной фотки не сохранилось. Ни на бумаге, ни в лаймере, ни в сети. Чудеса, да и только! Хотя какой с него спрос, с инвалида войны? У Кутузова ног нет, контужен, одного глаза тоже нет, потому и Кутузов. А по-настоящему его зовут Анатолий Рудаков. Живет он на пятом этаже в каморке под крышей. Комната четыре на четыре, кухня три на три, туалет с душем, плита на две конфорки. И пенсия – чтоб с голоду не сдох. Так что злой он, как черт, не подойди к нему, сразу ругаться начинает. Но иногда он напивается, и тогда с ним хоть поговорить можно. А еще он лаймеры чинит и разную старую технику. Меня терпит потому, что я ему иногда работу приношу или старые детали, которые по магазинам уже не найти.

Ну дошел я пешком до Кутузова, набрал его в домофоне. А он пьяный. Мне это даже на руку. Непонятно только, чего это он с самого утра начал?

Хотя кто его знает, может, он и не заканчивал еще со вчерашнего. Открыл он мне сразу, даже спрашивать не стал, зачем я пришел. Глаза красные, волосы дыбом. Зато веселый. Оказывается, друг его какой-то с фронта вчера вернулся. Живой и с деньгами. Подкинул Кутузову деньжат и обещал помочь с биопротезами. А то ведь как получается? Это по лаймеру завирают, что всем инвалидам войны ставят биопротезы, и бегают они на этих биопротезах, как будто и не воевали никогда.

Ерунда! От государства инвалидам ставят такие култышки пластиковые, на которых не то что бегать, спуститься с пятого этажа сложно. А чтобы биопротезы поставить, доплатить надо. Много надо доплатить. А откуда у инвалида деньги? Были бы деньги, разве пошел бы он в армию служить? Но потом Кутузов все-таки спрашивает:

– Че приперся-то? Че надо?

– Да ниче, – говорю, – хотел насчет последнего лаймера узнать, когда готов будет?

Неделю назад я притащил Кутузову лаймер Васьки-лысого. Я сначала его Джокеру отнес, но что-то у них там с Васькой не заладилось, и Джокер отказался его ремонтировать.

– Готов, – говорит Кутузов, – твой лаймер, пусть друган твой гонит пятьдесят еврашек.

Еврашками у нас евразийские доллары называют. У меня денег с собой, конечно, не было, последние деньги я на чай истратил, зашел в магазин и чаю купил ему же, Кутузову, в подарок, и я осторожно так спрашиваю Кутузова:

– Можно, я лаймер сейчас заберу, деньги у Васьки возьму и принесу завтра?

Думал, он сейчас, как обычно, ругаться начнет, но у Кутузова настроение было благодушное. Махнул рукой.

– Бери, – говорит. – А принесешь ну завтра, ну послезавтра! Я подожду!

Никогда еще Кутузов таким добреньким не был. Ну, думаю я, хоть тут повезло. Выложил я ему на стол пачку с чаем и говорю:

– Может, тогда чайку попьем?

А он обрадовался.

− Конечно, − говорит, − попьем, у меня и печенье есть, – и покатил на кухню, чай ставить. Очень он чай хороший любит. А мне стыдно так стало, ну просто невмоготу. Я же не просто так пришел, я же его обокрасть пришел!

Он как на кухне скрылся, так я на цыпочках к столу метнулся, открыл дверцу и в нижнем ящике нашарил то, за чем пришел, вместе с кобурой, посмотрел, чтоб на предохранителе был, а потом сунул его в карман куртки. Карманы у меня здоровые, ничего не видно. Судя по весу, пистолет заряжен был. А потом я лаймер под мышку сунул и на пороге кухни нарисовался, как ни чем не бывало.

– Знаешь, – говорю, – Толик, мне, наверное, идти надо, дело есть.

А он вдруг так повернулся ко мне на своей коляске и в глаза смотрит. И я вижу, что он все-все про меня понял. Услышал, наверное. И боль у него такая в глазах мелькнула, мелькнула и потом словно шторка в них опустилась.

– Ладно, – говорит, – иди, – а сам вздохнул так.

Никогда он при мне не вздыхал, да мы и не разговаривали почти. А потом, когда я уже в дверях стоял, он добавил:

– Ты, если что, его скидывай. А я заявление об утере сегодня подам. Если остановят, скажешь, нашел. Все понял?

Мне кровь в лицо бросилась от его слов. Я и не думал, что он все поймет, а он… Мне захотелось к нему на кухню вернуться, все рассказать, но я сдержался. Вряд ли он был бы этому рад. Сейчас каждый – сам за себя. В общем, постоял я в дверях, постоял, а потом говорю:

– Толик…

А он с кухни откликнулся так устало:

– Чего?

– Мне бы каунтер… А лучше два.

Он помолчал там, на кухне, потом снова вздохнул. А потом и говорит:

– Я посмотрю, что можно сделать.

И я ушел. И дверь так тихонько за собой прикрыл, что и неслышно почти, только собачка щелкнула. Очнулся я на улице. Стою, думаю, что мне дальше делать. Все карманы застегнул, чтобы ничего не выпало, капюшон накинул. Конечно, не хотел я, чтобы вот так жизнь моя повернулась, но видимо, не всегда человек решает, чему и когда быть. Столько событий, и все за два дня. Но за Шнурка я отомстить должен был. А значит, надо найти убийцу.

По Васькиному лаймеру я с Серегой связался.

Спросите, как так – все с лаймерами, а я – без? Да все просто: свой лаймер я продал в последние дни перед школой: надо было Ромбергу за следующий год оброк заплатить. Все лето батрачил в хозяйстве у какого-то ромберговского друга, но денег все равно мало дали. Ну, на самом деле, все, конечно, Чике платили, а уж он потом Ромбергу отдавал. Но мы ведь не лохи, все и так прекрасно знали, куда бабки уходят. Так что я теперь безлаймерный. В общем, связался я с Серегой. А Серега мне чего сказать может? Серега по-прежнему не в теме! Ну я так осторожненько у него порасспрашивал, мол, что там и как? Но бесполезно. Он мне еще рассказал так со вкусом, как мертвого Шнурка нашли, да как комиссаров БНБ набежало видимо-невидимо.

– Ну и откуда они понабежали-то? – спрашиваю я вроде бы невзначай, а сам ушки на макушке держу.

– Да че, откуда, – говорит. – На Щелковской знаешь управление ихнее? Ну вот оттуда. Это теперь их район.

– И че говорят? – спрашиваю я.

– Да че говорят! – злится Серега, – так и так, говорят, Сергей Валентинович, кто вашего друга убил мы не знаем, но обязательно найдем. Че, прикалываешься? Не знаешь, как бюреры допрос ведут? Да я рад был, что меня вообще выпустили! Там один сел в классе, по очереди всех вызывает и на полиграфе проверяет. А ты-то куда делся? – вдруг сообразил Серега. – Че-то тебя видно на последних уроках не было. Опять удрал? Ты чего творишь, тебе ж кранты придут, если еще одно замечание будет! Да и бюрер этот тебя сразу на заметку возьмет. Был – и нету!

Ну я ему и отвечаю:

– Ты, Серый, кончай бухтеть. Приходи лучше сам знаешь куда, дело есть.

А у нашей компании есть свое место, где мы встречаемся, если что-то произошло или просто одному побыть надо или еще какие проблемы. Это тебе не «Скала советов» в актовом зале, куда нас в детстве лидеры заманивали, это только наше.
Называем мы это место «Закат». Наверное, уже и так понятно, что видно оттуда, как солнце садится. На крыше это. Недалеко от интерната девятиэтажка стоит. Вот туда-то мы и пробираемся. Там несложно. Это со стороны кажется, что лестница высоко над землей болтается, но там сначала по стенке залезть можно, там есть несколько уступов. Да и потом не особо сложно, потому что там не обычная лестница, а такая, с круглой защитой вокруг тебя. Ну конечно, страшновато, но терпимо. Зато посторонние туда не лезут. Дом этот нежилой, там какие-то конторы производственные расположены, в общем, никому нет дела до этой крыши. Вот если бы там офисы банка были бы или еще что-нибудь такое, тогда конечно, сделали бы на крыше кафешку для сотрудников или пентхаус для начальства, а так никому не надо. А столовка у них вообще в подвале. Ну правильно! Работяг так и надо – в подвал, чтоб света белого не видели. Ну короче, крыша наша.

Там даже будка стоит и переночевать можно, если что. Через полчаса мы с Серегой и встретились недалеко от этой девятиэтажки.

Он и спрашивает меня, че, мол, случилось, а я чего ему отвечу-то? Правду сказать? Оно ему надо?

Я и говорю.

– Да все нормально. Будь другом, притащи мне вещички из комнаты. И еще у Натали рюкзак мой забери. Я его вчера в библиотеке оставил.

Серега помолчал, а потом и говорит:

– Ты че, Шурыч, ноги решил сделать? Как Джокер? Тебе-то куда ломиться! У Джокера знакомых полный город, а ты тут кто? Тебя бюреры отловят и сожрут. У тебя же ниче нет, ни каунтера, ни айкеда, [7] ни бабла!

– Ты, Серега, – отвечаю я ему, – главное, шмотки принести, а там поглядим.

– Хорошо, – говорит он. – Принесу.

Ну он ушел, а я сижу на скамейке и дальше соображаю. То, что меня на занятиях и в интернате нет, это бюреры уже вычислили. И то, что цепочка это моя – наверняка уже тоже. Цепочку эту и Васька-лысый хорошо знал, да и Маришка тоже ведь, как бы ни старалась, на полиграфе не соврет. Это целое искусство – на полиграфе врать! Так что про меня они уже знают. Другое дело, что я все это время на виду был и повесить на меня убийство Шнурка они не смогут.

Да и дело такое: они же не Ромберг, они правду искать начнут.

А мне сейчас главное им не попасться, а то они все мои планы из меня в момент вытрясут. А планов у меня было много!

Сейчас мне было интересно выяснить, чей же это триметодол? Если это товар Чики, то он у меня попрыгает, а если Лохматого, то прыгать уже мне придется. Про Лохматого такие слухи ходят! Ни дай Боже ему дорожку перейти! Хотя и тут тоже есть варианты.

….Посидел я еще немного, подождал, пока нога отдохнет хоть немного, и пошел в район Лохматого на «точку». «Точка» – это где триметодолу или другой дряни можно купить. Но триметодол самый сильный сейчас наркотик, от него в два месяца загинаются. И не лечится это совсем. Я знаю, я пробовал Михася остановить. Ничего у меня не получилось, и ни у кого еще не получалось. Если человек этой дряни попробовал – все, нет человека! Вот за Михася я тогда и дал Чике по морде. Целых два раза успел ему навернуть, пока меня не оттащили. Если бы это видели воспитанники, мне бы сразу конец. Но видели это только Ромберг, Натали, Ираида и вохровец. Доказательств тогда у меня не было, ничего, кроме слов Михася, а с Михася – какой спрос, он тогда уже остывал в своей комнате, но я точно знаю, что был прав тогда. В общем, не привело это ни к чему. Михася в морг увезли, а меня в карцер вонючий посадили на две недели. А через две недели начались каникулы, и Чика куда-то свалил, наверное, родители отправили в санаторий, нервы подлечить. Он же у нас нервный! В лечении нуждается. В витаминах и усиленном питании. Так что я в живых тогда чудом остался. Но сейчас он со мной точняк разберется.

Выглядел я к этому времени соответствующе: хромаю, голодный и ни одной ценной вещи с собой. Лаймер из-под куртки выпирает, словно я его барыге тащу. Так вот подхожу я к точке на Первой Владимирской, а мне на встречу Рамирес прет. Рамирес раньше в нашей школе учился, мы с ним даже дружили немного, ну если это можно было назвать дружбой, мать его была сильно против интернатовских друзей, все за него тряслась. А вон как получилось: он из школы после шестого класса вылетел. С тех пор и не учится, всякую фигню продает. Но с дурью не связывается, так, по мелочи, сигареты да другую контрабанду. Увидел меня, так и кинулся ко мне со всех ног. Я думал, это он удивился так, что меня здесь, на точке, увидел, а он оглядывается, меня за рукав цапнул, за угол затащил и шипит мне так страшно:

– Ты че, Шурыч, совсем с катушек слетел, сюда притащился?

Акцент у Рамиреса смешной такой, испанский уж там не испанский, не знаю, одним словом, с запада парнишка приехал.

– А че, – спрашиваю у него, – случилось?

– А ниче, – говорит, – ищут тебя!

И только он это сказал, как видим: с Энтузиастов на Владимирскую поворачивает кортеж из клинкартов [8] и машин. Все черные и у каждого желтая знакомая эмблема – грифоны и буквы «БНБ».

И тут вдруг Рамирес как заорет: «Бежим! Бежим!»

Ну меня уговаривать не надо, ломанулись мы с ним через лесок, только забежали за угол ближайшей девятиэтажки, как слышу: сирена завыла, а потом люди позади нас, на улице которые стояли, один за одним стали на землю да на асфальт оседать. Это бюреры прибор специальный врубили, «Торнадо» называется. Все в радиусе действия прибора падают без сознания. Очень удобная штука. Как его изобрели, так митингов и демонстраций больше не стало. А зачем собираться? Приедет такая вот машинка с приборчиком, положит всех без крови и без шума и – кого за Полярный круг, работать на благо корпораций и банков, а кому срок дадут. Здорово придумано, правда?

Так что спасибо Рамиресу, а то и я сейчас лежал бы в лесочке, ждал бы комиссаров. И тут я понимаю, что они, наверное, выследили меня по Васькиному лаймеру. Там ведь на некоторых спутниковый маячок есть, автоматически местоположение владельца определяет. Ну скинул я его в урну у девятиэтажки, да мы дальше рванули. Голова, конечно, кружилась, и я даже споткнулся пару раз, а потом даже упал, ободрал ладони на асфальте, наверное, и нас немного зацепило. Но мы все-таки убежали. А потом отдышались и пошли так спокойно. Во-первых, здесь камер полно, хоть их Рамирес со своими ребятами и сбивают периодически. А во-вторых, народу кругом много, зачем внимание привлекать? Мы сначала от шоссе вглубь дворов ушли, а потом снова к нему вернулись как ни в чем не бывало, встали недалеко от метро, народу море, как раз все с работы возвращаются, так что минут пять здесь можно было простоять, не опасаясь, что к тебе патруль подойдет.

– Ты че натворил? – спросил, отдышавшись, Рамирес. – Чику наконец грохнул?

– Куда там, – отвечаю я ему, – Чика Шнурка замочил.

Рамирес так рот и открыл.

– А откуда знаешь, что это Чика? Сам видел или как? – спрашивает.

– А кто еще? – отвечаю. – Некому больше.

– Да ты че? – шипит Рамирес и ко мне близко-близко так наклоняется, а от него контрабандным табаком воняет, как из помойки. – Ты вообще не в курсе? Тут же вся округа на дыбах стоит! У Лохматого пару дней назад кто-то чемодан с дурью спер. И он вроде как из-за этого с Чикой схлестнулся и еще тут кое с кем. Грядут большие перемены, братишка. Так что ты подумай, может, твой Шнурок Лохматому стучал? Или наоборот? Или еще что-нибудь такое?

Да, хоть Рамирес и окончил только самую начальную школу, а ума у него, видать, побольше, чем у меня. Ну с другой стороны, он на улице все время, а я, как дурак, все по библиотекам сидел, книжки читал. Нет бы сразу сообразить, может, Чика товар у Лохматого спер, да в свой тайник переложил? А уж потом мы с Джокером на него наткнулись? И тут еще одна теория вырисовывается: вдруг я потерял цепочку с подковкой у этого чемодана, а кто-то, – теперь уже не разберешь, Чика или Лохматый, – решили, что это владелец подковки чемоданчик спер? Подковка-то Шнурку раньше принадлежала, это же многие помнили. Выходит, что все-таки Чика? Убил, чтобы не совали нос, куда не следует? Или чемодан вообще тут ни при чем, а все из-за Маришки? Короче, без пива не разберешься.

Я и спрашиваю Рамиреса:

– Если че, как на Лохматого выйти?

А он смотрит на меня, как на ненормального.

– Если че, – говорит, – он сам тебя из-под земли достанет и порежет на лапшу и лапшу эту Анжелине скормит.

Пол-Москвы знало, что Анжелина – это бультерьер у Лохматого. Генномодифицированный. Та еще тварь. Зубы, как у динозавра! Дорогая причем, таких только очень богатые люди могли себе позволить. Ага! Или бандюки, вроде Лохматого.

– Я в курсе, – отвечаю, – но мало ли, вдруг мне с ним поговорить захочется?

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал! Хотя… Ты потом уже никому ничего не скажешь! – усмехается Рамирес. – Иногда Лохматый по вечерам заезжает к «Снежане». Только кто тебя туда пустит?

А «Снежана» – это такой известный на всю округу клуб знакомств. Это так теперь бордели называют.

– Ладно, – говорю я тогда Рамиресу. – Спасибо за все, брат. Будь!

Короче, мы с ним расстались, и я обратно к «Закату» потопал. Хотел я у Рамиреса денег в долг немного попросить, чтобы хоть поужинать, но совестно стало. Он и так меня вон как выручил! Спасибо ему за это, век не забуду!

В животе у меня уже урчало, пить хотелось, и одна надежда оставалась, что Серега догадается с вещами мне еды хоть немного принести. Обычно для беглецов мы сами скидывались и покупали, кто что мог.

Пришел я к «Закату» как раз вовремя – полюбоваться, как солнце садится. Сразу лезть наверх не стал, немного походил кругом, посмотрел, за крышей и за домом понаблюдал, все вроде нормально было, потом наверх полез. Конечно, думал там просто вещи свои найти, разве Серега будет меня так долго ждать? А там меня Маришка ждет!

Уж как она сюда поднялась, не знаю. Я, когда в первый раз сюда лез, а было это года три назад, перетрусил так, что руки потом весь вечер тряслись. А она залезла, да еще с моим рюкзаком за плечами! Но самое трогательное было, знаете что? Что она там уснула! Там такая скамейка стоит рядом с будкой. В будке мы логово устроили, а на улице, как раз чтобы на закат смотреть, скамейку соорудили. Мы тут вчетвером даже день рождения отмечали. Я, Длинный, Серега и Шнурок. Да… А теперь остались только я да Серега. И я почему-то сразу понял, что Серега идти сюда не захотел. Забоялся. Он всегда был осторожный, как бы чего не вышло. Ну да кто его судить будет? Ему тоже как-то жить надо. А вот Маришка не побоялась, хотя знаю, сама на веревочке держалась, я как-то слышал, что Ираида советовала Ромбергу ее в централ упрятать. А она мало того, что вещи приперла, еще и наверх залезла!

Ну я сел рядом с ней прямо на бетон, смотрю, как она спит. А она хорошенькая такая… Вообще, она красится. Сильно. Иногда такое намалюет, что поди разбери, где у нее что. Еще волосы распустит, так что и лица-то не видно, одни глаза черные сверкают. И на руках много-много браслетов. Но один раз я с ней столкнулся в душевой и в первый раз тогда увидел без грима этого дурацкого. В халатике. Волосы влажные и пахнет нежным каким-то мылом девичьим, наверное, ей все-таки присылали из дома. И понял я тогда, какая она на самом деле! Красивая…

Вот и сейчас косметики на ней почти нет.

Кожа нежная, тонкая, а на лбу у самых волос – пушок золотистый. Ресницы длинные, брови почти не выщипаны. А волосы темные, тяжелые, как у цыганки, повязаны красной банданой с узорами, а носик такой задорный, и губы пухлые. Хорошо, что без помады. И вся она такая нежная, худенькая, кожа аж светится, и замирает где-то в горле все. Я ее сначала поцеловать хотел, а потом передумал. Во-первых, не очень-то умею. А во-вторых, пусть спит. Я рюкзак, который она принесла, к себе подтянул, замок расстегнул, стал вещи из него выкладывать да по карманам шарить. А там, в верхнем кармане ключ лежит от полуподвала! Это его Натали в рюкзак сунула. Видимо, надеялась, что я вернусь. Сверху в рюкзаке ничего особенного, конечно, не было, ну одежда кое-какая, ножик Джокеровский, причиндалы для подземки: фонарик, комбез, и вдруг вижу – там лаймер лежит. Я его вытащил и сразу же понял, что это Длинный мне свой лаймер оставил. На память! А он же обалдеть дорогой, Длинный на него несколько месяцев рефераты половине класса писал. На городской-то школоте можно было деньги сделать. Но еще я сообразил, что про этот лаймер бюреры наверняка не знают, если я его, конечно, сам не запалю, или кто-то не стуканет. Длинного же батя в десять утра забрал, а Шнурка уже в первом часу убили. Открыл я его, хотел включить и тут слышу, Маришка говорит:

– Не включай… Засекут еще.

Голос у нее спросонья чуть с хрипотцой. Повернулся к ней, а она смотрит, и глаза ее близко-близко. Я лаймер опустил и руками бетон под собой нащупал. А она вдруг усмехнулась и говорит:

– Привет…

– Привет! – отвечаю.

– Не включай, – говорит, – лаймер, а то и сюда бюреры набегут.

– Так это же не мой, – отвечаю, – это же Длинного. Они про него и не знают ничего.

– Может быть, и не знают, – отвечает она, – а может быть, знают уже, – а глаза у нее такие серьезные.

А потом она спрашивает:

– Ну что решил? Бежать хочешь или за Димку отомстишь?

А мне зачем с ней дела обсуждать? Опасно для нее это. Но ответить надо.

– Бежать, – говорю, – всегда успеется. Но только без тебя не уйду, – и снова ей прямо в глаза гляжу.

А она вдруг еще ближе ко мне наклонилась, близко-близко.

– Ты что, – говорит, – Шурыч, мне предложение делаешь?

А я говорю:

– Да! Делаю! – и чувствую, как внутри меня что-то радостно так дрожать начинает, словно хвост у щенка, и думаю, что сейчас я ее поцелую и что вообще у нас с ней обязательно все будет. Все-все. Я сделаю так, чтобы было. И никто мне не помешает!

А она вдруг фыркнула.

– Дурак, – говорит, – ты, Шурыч, и пацан еще, молоко на губах не обсохло!

Как будто у нее оно обсохло! Ей пятнадцать лет всего. Ну она встала, словно меня тут и нет, рюкзачок свой маленький взяла, развернулась, чтобы уйти. Но я не дал. Вскочил на ноги, догнал, за руку взял да к себе развернул. И тут мы в первый раз поцеловались по-настоящему. Ощущение, словно лифт оборвался, и мы стремительно несемся с ней в кабине вниз, а шахта никак не заканчивается…

Насилу я оторвался от нее тогда. Как-то понял, что не надо так, не хочу. Все у нас с ней обязательно будет, но не здесь. Да и она опомнилась. Солнце уже почти село совсем, на крыше еще светло было, а внизу смеркается. Оказывается, она мне поесть принесла и даже бутылку пластиковую с чафе – такая дешевая синтетическая бурда вместо чая. А когда я в один присест съел все, что она притащила, – я даже и не разобрал особо, что там было: пирожки какие-то и пицца еще небольшая, – стало ясно, что ей домой пора, то есть в интернат. Не может же она здесь со мной ночевать. Да и лидер Ираида, которая сегодня дежурит, обязательно донесет, если увидит, что Маришка опоздала или что ее нет. Связался я все-таки по лаймеру Длинного с Серегой, выслушал, как всегда в таких случаях бывает, целый вагон рекламы всякой, а потом мы с Серегой решили, что я Маришку до общаги провожу, а там он ее с пацанами с нашего класса встретит, чтобы Чика или белобрысый не докопались.

А потом я ее провожать пошел. Топали мы с ней вместе по улицам города, и улицы все вокруг вроде были привычные, но вдруг я, знаете, понял, что где-то за этими серыми девятиэтажками, где-то там, далеко, есть настоящая жизнь, и что мы с Маришкой обязательно в эту жизнь прорвемся! А вокруг знаете, пахло так… Я в первый раз за лето внимание обратил. По-особенному пахло. Цветами, нагретым асфальтом, землей… И еще листвой… И фонари так таинственно через деревья светили.

Недалеко от общаги нас Серега встретил. Вернее было сказать, ее встретил, потому что я поцеловал Маришку на прощание и из темноты смотрел, как она до Сереги добежала, а потом еще несколько человек к ним присоединились, и они все к интернату ушли. А потом дверь закрыли. Вовремя она успела.

А я пошел назад и все думал, как странно наша жизнь устроена, ведь за все каникулы ни одного происшествия серьезного, а тут столько всего и сразу. И вдруг я понял, что это все-таки Лохматый Шнурка прикончил. Конечно, он! Если он и так схлестнулся с Чикой из-за товара, то Чике сейчас убийство Шнурка ни к чему. Невыгодно. Вон, сколько сразу бюреров набежало. Одно дело – передоз или там несчастный случай, а тут убийство, да еще прямо в школе. Как с конкурентом воевать, когда кругом топтуны да прослушка?

И так я увлекся этой мыслью, что никого кругом не видел. Поэтому-то я и нарвался на засаду. Если бы я их чуток раньше заметил, то чесслово бы ушел, по городской пересеченке меня еще никто догонял. А здесь первый же, высокий такой вылетел на меня из темноты и одним ударом с ног сшиб. И так я треснулся затылком об землю, что перед глазами темно стало, а потом он, зараза, поднял меня за лацканы куртки, да так легко, как котенка за шкирку поднимают, встряхнул да и кинул опять на землю. Ну тут уж я успел сгруппироваться. Упал я на бок, голову наклонил вперед, чтобы еще раз не удариться затылком, слышу, а ко мне уже и с другой стороны кто-то подходит.
Остальное – на рефлексе. Пара секунд у меня, видимо, все же была, потому что успел я на четвереньки встать да под ногами землю почувствовать, а потом я рванулся и тому, второму, под ноги бросился. А он споткнулся об меня, упасть не упал, но равновесие потерял, а я его тогда за ногу дернул, чтобы ему уж совсем на ногах не стоялось. Мне надо было только увернуться, чтобы он на меня не свалился. Он упал и первого задержал, а я кубарем с пригорка скатился, прямо на проезжую часть, на переход, на зебру под световые знаки, поднялся на ноги, чтобы дальше рвать, и тут меня светом фар ослепило! А в следующий момент я увидел маленький, прозрачный автомобиль, за рулем которого девчонка сидит. А потом удар – и темнота. Последнее, что я успел увидеть, – это ее глаза полные ужаса и неоновую, зеленую шапочку-сеточку, из которой во все стороны торчали огненно-рыжие волосы. Как все запомнил и рассмотрел, сам не понимаю.

Глава вторая Чемодан

….Очнулся я от боли в левой руке. Боль была такая сильная, какой я еще никогда не испытывал. Я даже орать не мог. Вцепился второй рукой в какую-то железку, выгнулся так, что того и гляди, кости трещать начнут, а меня что-то держит, не пускает. Чувствую – стоит надо мной кто-то огромный, черный, и кажется мне, что он сейчас лапу свою такую же черную в меня запустит и кишки мои начнет на эту лапу наматывать. А боль не прекращается, словно мне руку уже пилой отпилили! Я даже ногами засучил по какой-то скользкой поверхности. И тут я глаза, наконец, открыл, а мне свет яркий в зрачки ударил, и кто-то рядом стоит, успокаивает и по руке этой самой гладит. Мне даже померещилось, что ее, руку мою, этот черный откусил, а теперь то, что осталось, лижет. Причудится же такое….

А потом до меня так медленно доходить стало, что лежу я на каком-то операционном столе, привязанный к нему кучей всяких ремней, в глаза мне бьет операционная лампа, а рядом стоит тетка в белом, толстая такая, смотрит на меня через зеленые очки, по плечу меня гладит и приговаривает так:

– Ш-ш-ш…. Терпи, мой хороший, терпи. Ш-ш-ш…

И тут я понимаю, что она мне только что вкатила что-то такое, от чего у меня глаза вот-вот из орбит вылезут. Ни фига себе, терпи! А потом боль вверх по руке пошла, и так мне вдруг горячо стало у сердца, что я даже дышать не могу, а тетка мне что-то под нос сунула, наверное, нашатырь, и спрашивает меня:

– Чувствуешь запах? Как его зовут? Саша? Саша! Чувствуешь запах?

А мне какой запах, я ж вообще ничего сделать не могу!

Она повернулась к кому-то и говорит:

– Все-таки нельзя колоть иксвипрепарат несовершеннолетним. А вдруг он помрет сейчас? Кто отвечать будет?

А ей что-то такое отвечают, мол, ни фига не помрет, а помрет, так ничего страшного, одним щенком безродным больше, одним меньше, разницы никакой. Она так головой осуждающе покачала, на меня смотрит, и я по глазам ее вижу, что хана мне. А потом она вдруг что-то сообразила, засуетилась, стала лекарство в шприц набирать. Но я уже больше ничего не видел, все перед глазами расплылось, и я вроде бы как сознание потерял. Я говорю «вроде бы», потому что если бы потерял, так все понятно: темно кругом и не помнишь ничего, а тут, словно темнота сгустилась в этой операционной или где я там находился. И снова вижу: сидит прямо возле меня на краешке операционного стола этот черный. Такой черный, что свет лампы от этой его черноты словно бы и исчез совсем. И по углам операционной, во тьме, то и дело тени какие-то мелькают и возня какая-то слышна, словно крысы кого-то жрут. И страшно мне так, как еще и не бывало ни разу. Ни в драке, ни даже в пыточной у Ромберга. А черный сидит и смотрит и не говорит не слова. А я почему-то никак не могу разобрать его лица, да честно говоря, и не хочется мне на него смотреть, а хочется удрать. А я же не могу, меня же к столу приковали! А он сидел, сидел, а потом вдруг как придвинется ко мне лицом к лицу… А я смотрю, а лица его и не вижу, а вижу только два глаза. А глаза разные и моргают по-змеиному! Ну тут я заорал, наконец, и проснулся.

Оказалось, я уже в палате лежу, а палата небольшая и совсем без окон, на мне белая, фланелевая пижама надета, а рядом какой-то хмырь в черных очках сидит. Глаз не видно, на плечи халат белый накинут, а под халатом – черный китель. Ну, естественно, БНБ, как я раньше не допер! Ну сел я сгоряча, смотрю, а у двери этот, высокий сидит, который меня два раз об землю хватил. И смотрит на меня такими недобрыми глазами, и халата на нем нет. Как увидел, что я зашевелился, сразу со стула подскочил, я думал, он мне сейчас опять промеж глаз зафитилит, чтобы не рыпался, а тут этот, бюрер в халате, на него не то чтобы посмотрел, а просто повел в его сторону глазами, и высокий сразу же на место сел. Как овчарка. В общем, сразу стало ясно, кто тут главный. Но я рисковать не стал, обратно на подушку откинулся и к себе немного прислушался. И оказалось, что чувствую я себя не то, чтобы прекрасно, но нормально. Руки-ноги целы, шевелятся. Есть, правда, опять хочется, ну просто зверски. Но ни голова у меня после удара об асфальт не болит, ни нога, ни еще что-нибудь. Хотя по всем показателям меня должно было размазать по тому прозрачному автомобильчику, как жука. Хрясь! И все – ваших нету! Только кишочки по стеклу. И тут я вспомнил про черного и про то, что он мне, кажется, кишки на руку наматывал.

Я даже живот пощупал. Да нет, все вроде нормально, но ощущение все-таки такое… Странное. Словно я через какой-то кошмар прошел и все-все про то, что со мной было, забыл и вспомнить не могу. И даже следов никаких не осталось. Ну да ладно. Это еще не самое страшное, что может с человеком случиться! Главное, жив. А раз жив, значит, не все так плохо. Не стали бы бюреры меня с того света вытаскивать, если бы снова туда меня отправить хотели. Да и что они мне предъявить могут? Хотя ситуация неприятная! И особенно у меня опасения вызывал этот высокий. Чтоб его!.. Того и гляди, снова кинется…

А бюрер в черном кителе так участливо на меня смотрит.

– Ты, – говорит, – Соловьев, не бойся. Он тебя не тронет. Разозлил ты его просто. Целый день за тобой гоняемся, устали. Вот так у нас дела и делаются, шпионов ловим, а тебя поймать весь день не могли. А чего бегал-то? Ведь не виноват? Ну?

А я че, оправдываться буду? Я ж Шнурка не убивал. И они это, уверен, знают и комедию тут передо мной ломают. А чего ее ломать, я ж не дурак какой-нибудь, меня на этом не поймаешь. Молчу я и на него гляжу. А он на меня. И понимает он, что его слова на меня не произвели ни малейшего впечатления. И тут он слегка так кивает высокому, мол, выйди.

А тот сразу все понял, встал и вышел, и дверь за собой так тщательно прикрыл. А этот, в халате, встал с мест и наоборот дверь пошире распахнул, чтобы видно было, если кто у двери стоит или по коридору мимо проходит. И если бы не этот высокий в коридоре, то я бы сто процентов попробовал сбежать. И видимо, этот, в кителе, понял это по моему лицу, потому что в его глазах вроде как удивление отразилось, что я такой упертый и с ними дружить не хочу.

Ну остались мы с ним одни. Он садиться не стал, а надо мной так навис и говорит полушепотом.

– Ты что, Соловьев, срок хочешь получить? Так я тебе это устрою. Уроки прогуливал? Прогуливал. Алкогольные напитки употреблял? Употреблял! Характеристика у тебя от Ромберга вашего – хуже некуда. Драчун, вор и бродяга. А ты, в курсе, Соловьев, что каждый гражданин Евразийских штатов до достижения совершеннолетия обязан ежедневно школу посещать? А ты в курсе, Соловьев, что за употребление алкогольных напитков несовершеннолетними у нас полагается два месяца тюрьмы для родителей? Но у тебя, Соловьев, родителей нет, а значит, отвечать будешь по всей строгости закона сам. А если еще припомнить, что ты сегодня два раза от наших комиссаров ушел, да второй раз – с применением насилия в отношении представителя власти, то годиков пять поселения мы тебе обеспечим. Не хочешь на пять лет, можно год каторги устроить. Тебе, Соловьев, что больше нравится? В тайге сучья рубить или в рудниках вагонетки толкать?

А что я ему могу ответить?

– Врете! – говорю, – до восемнадцати лет на рудники не посылают!

А он от кровати отошел и на меня снова обернулся, улыбается.

– Хочешь проверить? Не веришь? Тебе, наверное, больше ваш централ нравится в этом, как его… в Игнатово? Хорошее название. Знаешь, – говорит он и опять так близко ко мне наклоняется, – а у нас в детстве, дурачков и дурочек вроде этой твоей Марины так и называли – игнашками…

Тут меня словно за горло кто-то схватил и душить начал.

А он на часы смотрит и говорит:

– Час назад вертушка туда ушла с твоей Мариной, мы ее туда отправили, чтобы она здесь не мешалась. Да ты не волнуйся так, ей там хорошо будет. Подлечат немного, дурь повыбьют. Врачи и санитары там хорошие, умеют это делать, – а сам на меня смотрит.

Тут у меня кулаки сжались, а деваться-то мне некуда! А он снова ко мне наклоняется и спрашивает:

– Будешь теперь с нами сотрудничать?

Ну тут я ему и врезал так, что очки слетели, а потом сиганул через головку кровати да в коридор, думал, я буду не я, если не сбегу, да куда там! В коридоре этот высокий меня снова скрутил и по полу обратно в палату приволок. Медсестра или врачиха, кто она там, эта, в белом халате, визжала так, словно не меня, а ее саму били. А потом бюреры вдвоем меня держали, а медичка что-то мне в руку вкатила, и у меня голова сразу закружилась, и только минут через десять я в себя пришел.

Очнулся, а бюрер в кителе мечется по палате, халата на нем уже нет, скулу трет, по которой я ему врезал, и с кем-то разговаривает: у него гарнитура маленькая такая на ухо надета. Увидел, что я зашевелился, разговор закончил, встал в ногах, глаза злые. Я смотрю, а глаза у него разные! Один черный, а второй голубой, словно он линзу вторую забыл поставить. Смешно и даже жутко в такие глаза глядеть. Но мне больше жутко.

А он зубами скрипит. Подошел ко мне и рукой за горло взял, а рука у него холодная, как лед, а потом он ее сжимать начал, и что-то тут со мной сделалось, что я понял, лучше разу помереть, чем терпеть такое. Я за руку его схватил, а ему хоть бы что. И снова все от меня вдруг так отдалилось, и голоса его я уже совсем не слышал. И такая боль! Сразу во всем теле и особенно – в груди. А потом он хватку вроде бы ослабил и мне, наконец, вздохнуть дал. И снова так ласково-ласково говорит мне, почти шепчет:

– Будешь с нами сотрудничать?

– Буду! – сиплю я и головой мотаю.

А что мне еще было им ответить? Вы что бы ответили, если бы вас так душили? Короче, взяли они меня в оборот и наручники не понадобились. Под лопатку мне маячок вкололи – чтобы сам вырезать не мог, к уху каким-то прибором, похожим на степлер, микрофон прицепили, никому не видно, а я их слышу, а в правую бровь вставили крохотный такой серебряный пирсинг со встроенной камерой и микрофоном.

Ненавижу пирсинг…

Но, знаете, что самое интересное? То, что я боли почти не чувствовал, хотя и должен был, а еще то, что все это почти сразу же заживало. И ни тогда, ни потом не болело. В общем, выставили меня из больницы через час, шмотки отдали, и только тогда я о пистолете вспомнил, он же у меня в куртке остался, а куртки среди вещей и не было. Ну ладно, думаю, мало ли, может, они решили про него умолчать, забрали да забрали, мне незаконное владение оружием не предъявили и ладно.

Спускаюсь по лестнице, гляжу, а в приемном покое девчонка эта рыжая сидит, которая меня сбила. Смешная она такая, чесслово: волосы ярко-рыжие в разные стороны прядями торчат, шапочка эта зеленая сеточкой, глаза зеленым накрашены, и помада тоже такая же рыжая, и веснушки, я сначала даже подумал, что она их специально нарисовала, такие они неправдоподобные были, а потом понял, что просто она такая и все. Меня увидела, глаза вытаращила, подхватилась со скамейки, я гляжу: а у нее в руках моя куртка! Ну мне сразу полегчало. Взял я куртку, пистолет щупаю, а пистолет, как это ни странно, на месте, а она что-то щебечет, щебечет и никак остановиться не может, и до меня так медленно начинает доходить, что она безумно рада, что я живой остался, потому что она считала, что меня вот-вот должны были с реанимации вперед ногами вывезти, а тут я стою перед ней целый и невредимый, а еще она говорит, что сделает для меня все, что угодно, лишь бы я на нее в суд не подавал, потому что сейчас сбить несовершеннолетнего – это очень большие деньги надо заплатить, и ее родители, конечно, не очень бедные, но таких денег у них точно нет.

Я на нее смотрю, а лет ей, наверное, около девятнадцати, недалеко от меня ушла, и странно мне как-то, что она вообще сидела тут, беспокоилась. Другая бы юриста семейного вызвала, да и все. Тем более, что я живой. Но тут я все-таки сообразил: чего мне на крыше ночевать, когда она раскошелиться готова! А она меня не сразу услышала, все свое лопотала.

– Чего? – спрашивает и ротик свой накрашеный так приоткрыла.

– Ничего, – отвечаю, – сними мне номер в отеле на неделю, ну и пятьсот евразийских долларов дай на карманные расходы, и я расписку дам, что претензий не имею.

– Не шутишь? – спрашивает, ротик закрыла и уже соображает, во сколько ей номер обойдется. Дороговато, конечно, но все равно на несколько порядков дешевле получается, чем по суду дадут.

Она еще подумала, а потом кивнула.

– Хорошо, – говорит, – пиши расписку.

А я отвечаю:

– Э, нет, так не пойдет! Сними номер и пятьсот бакарей наличными. Тогда и будет тебе расписка.

Она говорит:

– Откуда же я тебе ночью пятьсот еврашек наличкой возьму? Наличку только в банке можно получить – по паспорту. И то по предварительному одобрению.

– Ну утром подгонишь, – отвечаю, – а я расписку к этому времени напишу.

Ну ей деваться некуда, вышли мы вместе на подземную стоянку больницы, подошли к ее этому автомобильчику смешному, я его спереди осмотрел, и надо отдать должное: ни царапины, небольшая вмятина только на бампере посередине и все.

Ну мы сели в авто, пристегнулись, а она меня и спрашивает:

– А тебе обязательно нужно, чтобы отель был? Квартира тебя не устроит? У меня просто денег не очень много сейчас.

– Устроит, – говорю, – только ведь у меня каунтера нет, как я ее открывать буду? И потом мне именно этот район нужен.

– Квартира рядом, а каунтер я тебе свой дам, – отвечает она, – а ты дай мне слово, что через неделю оттуда съедешь, а каунтер мне вернешь, и не придется инспектора вызывать.

– Хорошо, – говорю, – договорились, а чья фатера?

Она на меня покосилась, не поняла, видимо, что такое фатера, потом сообразила.

– Моя.

– А ты где жить будешь?

– У родителей. Они на Тенерифе уехали на две недели, как раз дней через восемь вернуться. Я пока у них поживу.

Разговариваю я с ней таким вот манером, а сам все время думаю, что меня слушают и смотрят за мной, и ее сейчас видят, и ведут меня, и все-все знают, куда мы там поедем да сколько времени где проведем. Неприятное, надо сказать, ощущение. Конечно, я и так знал, что когда мне вживят айкед или дадут каунтер, то меня всю оставшуюся жизнь будут «вести», но это все-таки не то, что сейчас. В этом случае ты – как все, а сейчас ведь специально за мной следят. Так что я особо с ней старался не разговаривать, да и она замолчала. Ну и правильно – о чем мне с ней говорить, она, небось, учится где-нибудь в высшей школе, уже поди и мужа ей мама с папой присмотрели, и квартира вон своя, отдельная. И родители на Тенерифе. А я даже не знаю, где это. По названию похоже на курорт. Может, в Африке?

Пока я так думал, она по Лосиноостровской проехала и налево свернула, там в лесном массиве новостройку отгрохали. Ну вот, в одной из высоток на втором этаже и была у нее квартира. Маленькая такая, на двух уровнях, всего-то четыре комнаты! Зашли мы внутрь, протопали на кухню, кухня ниче себе такая – «Мне и не снилось» называется. Она банку с кислотой из огромного холодильника вытащила, мне вторую бросила, сама к столу села, крутится на стуле, меня разглядывает. Я из банки отхлебнул и тут только понял, что не знаю, как ее зовут. Откашлялся.

– Давай, − говорю, − знакомиться, меня Шурычем кличут.

Она фыркнула в ответ.

– Это что за имя? Сказал бы там: Алекс или Сандро.

– Нет, – говорю, – я не Алекс и не Сандро. Я Шурыч.

– А я – Вики, – представилась она.

Ну в общем, Вики банку в один присест высосала и говорит:

– Ты, Шурыч, особо тут не наглей. Воровать все равно нечего, сейфа нет, – и мне каунтер бросила. Свободный каунтер, а не тот, что на руке носят, я и не знал, что такие есть, пока она его из сумочки не достала, а потом со стула соскочила и за дверь. Пальчиком так еще погрозила перед уходом.

– Как только банки откроются, буду здесь!

И все, я один остался. Думаете, я полез сразу смотреть огромный лаймер или игрушки 4D гонять? Ни фига подобного! Я так устал, что завалился на кровать прямо в ботинках и последнее, что видел – это смешной розовый будильничек с трогательным хрустальным шариком вместо кнопки. А потом я в сон провалился.

….Проснулся я от того, что в дверь по-хозяйски трезвонили. Наверное, Вики эта рыжая пришла. Сел я, глаза протер, на будильник посмотрел. Оказалось, начало одиннадцатого, а заснул я только в четыре, так что нормально. Нащупал я в кармане каунтер, прошел к двери, открыл ее, и в квартиру Вики влетела.

– Вот! Держи, шантрапа! – говорит она и первым делом деньги мне сует. – Гони расписку!

Я доллары пересчитал и говорю:

– Да тут всего триста!

– Знаю! – отвечает. – Я остальное на каунтер перевела. Надеюсь, криминала не совершила! Ну нет у меня больше на счету ничего, и так у подруги занять пришлось. Не дают банки наличку просто так. Там сначала надо указать, зачем тебе наличка нужна. А потом еще подтвердить расходы чеками. А ты че, кассовый аппарат, что ли? Давай, пиши расписку, вот бумага и ручка.

Пока я расписку писал, сидя за кухонным столом, она по дому бегала, какие-то вещи собирала. Сумка у нее такая огненно-красная была, маленькая. Так вот эта сумка от шмоток вскоре раздулась, как мешок. Потом она снова на кухню заглянула, расписку у меня выхватила, глазами пробежала, кивнула. А на лице явное облегчение появилось.

– Ну ладно! – говорит. – Будь! Если решишь смыться пораньше, каунтер здесь оставь, а дверь захлопни, у меня еще один есть. Понял? Все, что есть в шкафах и в холодильнике, можешь съесть, все равно за неделю пропадет.

И ушла. А я понял – есть хочу реально! Бегемота сожру и слона в придачу. Открыл холодильник, а там, в общем-то, ничего и нет, ну стоит целая упаковка кислоты этой, бутылка вина початая, сыр засохший да коробка пирожных. Зато в шкафу я нашел настоящий крупнолистовой чай и сахар! Целое богатство! Ну заварил я себе чаю в каком-то металлическом чайнике и съел все эти пирожные, всю упаковку. А потом включил лаймер, опять прослушал всю ту рекламную муть про помаду, тушь и тренажерные залы, которую на меня вылили, связался с ближайшей пиццерией и заказал себе самую большую пиццу. Съел, когда принесли, а потом снова завалился на кровать и решил пораскинуть мозгами на тему, что же мне теперь делать и где Лохматого искать. Бюрер в черном кителе, фамилия у него была Шварц, мне рассказал, что Лохматый вчера исчез, как сквозь землю провалился. Ни в одном из своих притонов и борделей не появлялся. Куда исчез – не знал никто, даже ближайшие прихвостни. А мне надо было его найти для бюреров. Найти и в доверие втереться. Тут и чемоданчик этот должен был пригодиться. Бюреры и про чемоданчик все знали. Этот черный, конечно, был уверен, что я Лохматого для них искать буду. Из-за Маринки. А я-то Лохматого, конечно, кончить хотел. Потом думал сбежать к конви, а потом вытащить из централа Маришку. Но почему-то мне казалось, что бюреры не Лохматого ищут, а кого-то другого. Не пойму даже, почему такое чувство возникло. В общем, надо было действовать, а не на диване валяться.

Сначала я решил привести себя в порядок, нашел в шкафу полотенце, в ванну зашел, а там: е-мое, красота, да и только! Я с себя одежку скинул, в стиралку забросил и под душ полез. Пока я там стоял, стиральная машина мою одежку постирала, высушила, и даже встряхнула, чтобы морщин не осталось. Я пока в душе стоял, все себя осматривал на предмет шрамов, но ничего нового так и не нашел. Ну под коленом – это меня собака порвала еще в пятом классе, на бедре – о забор шваркнулся, на подбородке – на проволоку натянутую налетел еще маленький, лет восемь было. И все. Больше ни единой отметины.

Одел я снова на себя одежду, волосы влажные расчесал, и показалось мне тогда, что все у меня получится. Я же не знал тогда, что нам всем немного оставалось.

Короче, перво-наперво решил я на «Закат» сходить, вещички забрать. Тем более, что проблем с передвижением по городу у меня теперь не было: бюрер вчера мне специальную карточку дал, чтобы можно было в метро проехать и на любой клинкарт сесть.

Так что я из подъезда вышел, до ближайшей остановки дошел, на интерактивный экран посмотрел, полистал справочник. Оказалось, до Байкальской отсюда ходил клинкарт под номером семьсот сорок семь, тут и расписание было. Подождал я на остановке ровно две минуты, зашел в клинкарт, провел карточкой по датчику, через турникет прошел и все – внутри. На карточке с другой стороны номер моего места высветился, и я на него прошел. Никто на меня даже внимания не обратил. Доехал я до нужной остановки, вышел и сразу – к «Закату». Залез наверх, а там меня лаймер ждет, лежит прямо там, на скамейке, где я его и оставил. А в лаймере – пять сообщений от Васьки, и все про то, что меня бюреры ищут и что Маришку увезли. Ножик в рюкзаке лежит, тоже меня ждет. Я его вытаскивать не стал, через ткань рукой пощупал. Пусть в рюкзаке лежит. Вот так и оказалось, что я вроде бы ничего не потерял за прошедшую ночь, даже, скорее, приобрел. Например, мне вкололи какой-то препарат «икс-ви». Залез я сразу в сеть, чтобы посмотреть, что это такое? Как раньше не допер посмотреть, непонятно. И тут у меня ладони сразу вспотели.

Оказалось, эту дрянь вкалывают только бойцам спецподразделений БНБ. Причем, каждый год. И действует он так: если ты еще хоть чуточку жив, если тебе голову не оторвали и сердце не пробито, значит, будешь жить. Нет, ну там, конечно, бывают исключения: большая кровопотеря или повреждение мозга, или еще что-то серьезное. Если надвое распилили, точно не поможет. Но это я шучу. На самом деле, все легкие ранения и ранения средней степени тяжести затягиваются быстро. Да и серьезные раны тоже заживают намного быстрее. Да… Такой препарат Шурычу бы вколоть, может, он тогда бы выжил?..

Посидел я еще на крыше, посмотрел кругом, подумал. Получалось, что выхода у меня два: или снова на Рамиреса выходить, или ехать к «Снежане». Только кто же меня туда пустит? Да еще днем? Но другой стороны, подставлять Рамиреса не хочется. Он же сто процентов начнет мне впаливать свою контрабанду! Купи да купи. А я че могу ответить? Извини, Рэм, но ты в прямом эфире? Ты только рот открыл, чтобы барахло свое продать, а я тебя уже сдал ненароком? Значит, надо было еще пошевелить извилинами и вспомнить всех знакомых, кто мог быть хоть как-то связан с Лохматым.

И я пошел к Чике. Скажете, сумасшедший? Да, наверное, так и есть. Хотя чем я рисковал? Ромберг должен был еще в школе быть, там же, в школе, было большинство друзей Чики, потому что не все же они были оторвами, некоторые все-таки хотели получить сертификат об окончании школы и на занятия ходили. Вохровец тоже должен был быть в школе. Значит, на весь комплекс интерната должны были остаться директор, которому, в принципе, до нас дела не было, лишь бы окна и мебель целыми оставались, дежурный лидер и охранник, который за камерами следил и тоже из своего помещения выходил редко. Очки и капюшон – и дойти можно хоть до пятого этажа. Мне должно было очень не повезти, чтобы меня задержали. Хотя времени до конца занятий немного оставалось.

Ну тут я из рюкзака бандану достал и повязал ее полоской по лбу так, чтобы пирсинг с камерой закрыть. А потом из кармана пистолет вытащил. В ухе сразу же ругательства раздались. Но голос был не Шварца, а чей-то другой, наверное, там какой-нибудь дежурный у экранов сидел. В общем, пока он ругался и орал мне в ухо, чтобы я камеру освободил, я быстро ремни кобуры размотал, кое-как сообразил, как их надеть, куртку скинул, застегнул их, а потом пистолет вытащил из кобуры и посмотрел. Это был старый Вальтер. Я на защелку нажал и мне в ладонь магазин выскользнул, я посмотрел, а там прорезь сбоку, вроде окошка, и в окошке этом патроны виднеются. Двенадцать, нет целых пятнадцать штук! А потом я магазин вставил обратно до щелчка, затвор передернул и снова пистолет на предохранитель поставил. Много раз видел, как это в фильмах и в играх делают, а самому такое пришлось в первый раз сделать. И тут я услышал голос этого черного бюрера и аж вздрогнул. Чесслово, никогда со мной такого не было!

– Соловьев! Или ты открываешь сейчас камеру, или мы заканчиваем операцию прямо сейчас, и я высылаю наряд, чтобы тебя вернули в больницу. Поедешь в централ к подружке!

– Извините, – говорю я. – Я не понял, чего это ваш сотрудник ругается. Сейчас исправлю.

Сунул я Вальтер в кобуру, куртку застегнул и бандану поправил, чтобы им видно было.

– Сейчас нормуль? – спрашиваю?

Он говорит так недовольно:

– Нормально, ты где?

Я отвечаю:

– Да рядом с общагой, за рюкзачком заскочил, одежда тут у меня. Я сейчас на встречу пойду, в интернате.

– Ну давай, – говорит он, а потом, вроде, пропал.

Ну и хорошо, а то мне от него не по себе, даже дыхание сбивается, словно я только что на крышу взобрался, и руки дрожать начинают. Ну, может, это и к лучшему. Если он не догадается предыдущие кадры посмотреть, то я в дамках. А если догадается, то я ведь всегда «Вальтер» сбросить могу.

До интерната я быстро дошел, проник туда через полуподвал, на цыпочках мимо библиотеки прокрался, – совсем мне не хотелось с Натали объясняться, где меня носит, да почему я отсутствовал, а потом, уже не таясь, в холл прошел и через переход – в соседний корпус. Чика и еще несколько его отморозков в привилегированном общежитии жили: за них родители платили. Общага не чета нашей. В каждой комнате лаймер, душ, туалет, встроенная мебель. Я у Чики, конечно, никогда не был, но по слухам, он один жил. Очень удобно девчонок к себе таскать.

Ну поднялся я на последний этаж и на площадке с белобрысым столкнулся. Он меня и не узнал сначала. На нем спортивные штаны и футболка были, на плече маленькое полотенце висит, наверное, с качалки возвращался. Меня увидел, остановился и глаза вытаращил: узнал, но сделать ничего не успел, потому что я его сходу толкнул его в грудь так, что он к стене отлетел, и говорю:

– Веди к Чике, потолкуем, – и полу куртки оттопырил – Вальтер показываю.

Он как только «Вальтер» увидел, аж в лице поменялся. У нас в апреле, на выпускном в соседнем интернате один пацан застрелил восемь одноклассников. Видимо, белобрысый решил, что я такой же, и у меня крыша поехала. Мы по коридору прошли, комната Чики в самом конце оказалась. На двери у Чики была гравюра прикручена: пиратский корабль и череп с костями над ним. А дверь не заперта. Я тогда белобрысого внутрь втолкнул и сам следом вошел. А там прихожая маленькая, туалет справа и еще одна дверь. Ну я ее ногой распахнул и снова белобрысому наподдал так, что он вылетел на середину комнаты. А он и не сопротивлялся почему-то. То ли на Чику надеялся, то ли пистолета испугался. Ну тут я «Вальтер» вытащил, встал у двери так, чтобы сзади на меня никто не напал, и на Чику его навел. А Чика, оказывается, спал. И даже дверь не закрыл, – настолько был уверен, что к нему никто войти не посмеет. Кровать у него широкая, а рядом девочка лежит голенькая, малолетка еще совсем. Ничего не скажешь, хорошо устроился под боком у Ромберга! Никогда я не мог понять, почему когда взрослый бугай малолетку совращает – это преступление, а когда вот такой тип, как Чика, тащит ее в постель, то лидеры это нормой считают? Еще и презервативов дадут, чтобы без последствий было!

– Давай вставай! Поговорить надо!

Девочка эта меня увидела, как завизжит!

Надо Чике должное отдать, он даже спросонья сразу врубился, что к чему. На девочку свою так прикрикнул, что она сразу заткнулась, одеялом прикрылась и в угол забилась. Я думал, мне сейчас в наушник всякие ругательства посыплются. А там ничего – тишина. Наверное, снова за этим, черным, побежали. А Чика с кровати не спеша встал, штаны спортивные натянул, сел обратно, смотрит на меня, и страха я в его глазах не вижу. Ну он пацан бывалый. Даже если и будет страшно, виду не подаст. И сразу к делу переходит.

– Че, – спрашивает, – надо, Шурыч?

Голос у него спросонья хриплый.

– Да вот, – говорю, – пришел твою задницу спасти. Ты, говорят, с Лохматым схлестнулся?

А он смотрит на меня, и по глазам ничего не понятно.

– Кто говорит?

– Люди.

– Да врут люди, – отвечает он мне так спокойно.

– Ты, Аслан, зубы не заговаривай, – отвечаю ему, – все уже знают, что к чему. Лохматый на дно залег. Сделай так, чтобы я на него вышел.

Тут Чика позу переменил, да щека у него одна чуть дрогнула, потом он на белобрысого глянул. А белобрысый че ему ответить может, белобрысый белый, как полотно стоит.

– А что мне с того будет? – спрашивает вдруг Чика так, с ленцою. Понял уже, гад, что можно с меня что-нибудь слупить. Чика – он такой, своего не упустит: и с друга, и с врага три шкуры спустит…

– Сейчас в живых останешься, – отвечаю, – а потом Лохматый от тебя отстанет.

– А че это ты обо мне заботишься, Шурыч? – спрашивает Чика. – Может, это я твоего другана грохнул? А ты вместо того, чтобы сейчас на курок нажать, мне помогаешь? С чего это?

А мне вроде бы и скрывать нечего.

– Я не тебе помогаю, Чика, я за Шнурка отомстить хочу. Так что ты меня с Лохматым сведи. Тебе же выгодно. Я его прикончу – тебе легче, он меня – тебе опять хорошо.

Тут Чика даже оживился.

– Точняк! – говорит. – Заметано! А как с тобой связаться, ты ж в бегах?

– На лаймер Длинного звони, – говорю я ему, потом «Вальтер» в кобуру спрятал и ушел.

Едва я из интерната выбрался да подальше отошел, смотрю: школьный автобус едет и следом внедорожник Ромберга. Огромная такая тачка, весь наш класс в него влезет и еще место останется.

Я за угол завернул, и тут у меня в ухе голос опять раздается этого, черного, Шварца.

– И где же ты, Соловьев, пушку взял? – говорит он мне так негромко, чтобы не напугать.

Ну я с духом собрался.

– Не ваше, – отвечаю, – дело. Нашел!

Он замолчал на минуту, и я, было, решил, что все, сейчас опять пугать начнет, а он только хмыкнул мне в ухо.

– Ладно, – говорит, – нашел, так нашел. Теперь будем знать, что ты вооружен и опасен.

Ну я промолчал: ему перечить, только злить.

Дошел я до остановки, сел опять в маршрут номер семьсот сорок семь и обратно поехал. Странное у меня было состояние. И в сон клонит, и возбуждение такое, словно голова вот-вот от мыслей взорвется. То я больничные воспоминания проматываю и соображаю: может, что не так сделал, и как ответить им было лучше, то о Чике и о Рамиресе думаю, и про то, где бы мне Лохматого найти, и кто еще на него вывести может. Но по сторонам гляжу, реальности не теряю, с меня и одного раза достаточно. Особенно я стал внимательным, когда к дому подходил. Место незнакомое, мало ли что. Но кругом спокойно было. Никто ни на кого внимания не обращает, все по своим делам идут, кто под ноги смотрит, кто мыслями занят. Так что на глаза мне попался один только пацан у подъезда. Был он, как и я, в балахоне с капюшоном, джинсы черные, руки в карманах прячет и под ноги смотрит. Как только я к подъезду подошел, он вдруг свистнул так пронзительно и прямо с места в карьер прочь метнулся. Я даже остановился слегка. Кеды у него были заметные: ярко-зеленые с полосой и из-под балахона брелок виднеется на цепочке. Такие брелоки к ремню обычно пристегивают. Цепочка длинная, и брелок туда-сюда мотается. Яркий такой и тоже неоново-зеленый, рыбкой.

Ну я в подъезд зашел, на этаж поднялся, смотрю: а дверь открыта. Я сначала подумал: может, Вики снова приехала? Я дверь рукой толкнул, а тут меня из темноты как шарахнет чем-то тяжелым! Я даже понять ничего не успел.

….Очнулся я быстро. Так уж мне показалось. По крайней мере, никто из соседей меня на лестничной клетке не нашел и крик не поднял. Уже хорошо. Сел я, за голову схватился, перед глазами опять все плывет, а под пальцами липкое. Ну конечно! Кровь! Хорошо мне приложили, ладно хоть не прибили. Хотел я встать, но тут меня так замутило, что я на карачках в квартиру пополз – и до туалета. Рюкзак за собой затащил. Ну выполоскало меня там, сразу легче стало. Вернулся кое-как по стеночке в прихожую, дверь закрыл. Смотрю: а замок на двери не взломан, просто кто-то подобрал, видать, комбинацию, не особо сложное это дело, надо признаться. Тут я про пистолет вспомнил, а пистолет в кобуре по-прежнему лежит. Значит, меня даже не обшмонали.

Ладно, я дверь захлопнул и чувствую, надо мне до кровати. Дополз до нее кое-как, лег, полотенце это, которым вытирался, себе под голову положил, чтобы белье не пачкать, лежу. Укачивает меня так слегка, словно кровать эта подо мной плывет куда-то.

И тут слышу тихий такой звук: это лаймер в рюкзаке признаки жизни подает. Кто-то меня увидеть хочет. Ну поднялся я, доковылял до двери, притащил рюкзак к кровати, снова лег. Так, лежа, и достал лаймер, открыл, камеру отключил, чтобы не было видно, что меня отоварили только что. Смотрю, а вызов – от Чики! Быстро Чика работает, от меня избавиться спешит! Ну я вызов принял, нарисовалась на экране чиковская физиономия.

– Эй, – говорит, – ты там че, в темноте, что ли, сидишь? Не видно ниче.

– Камера, – говорю, – не работает. Че узнал?

– Да тут кой-че, – отвечает Чика. – Приходи, пообщаемся.

Ага, нашел простачка…

– Нет, – говорю, – не приду, так говори.

Ну он помялся, а деваться-то некуда, уж очень ему хочется мне гадость сделать.

– Короче, – отвечает, – есть у меня тут человечек. Если ты ему понравишься, он тебя к Лохматому отведет. А если не понравишься, – тут он улыбнулся так мерзко, – то уж звиняй, чувак, но будут у тебя проблемки.

– Ладно, – говорю, – мои проблемки, не твои. Как найти человечка-то?

– Он тебя сам найдет, – отвечает мне Чика, и все – конец связи.

Я потом лаймер от себя оттолкнул подальше и снова на подушку лег. Не помню, сколько я так пролежал, думаю, не больше тридцати минут, и вдруг чувствую – легче стало. Вот было плохо, плохо, а потом вдруг сразу легче. Перевернулся я на спину, посмотрел в потолок, а на потолке звезды светятся. Никогда не знал, что можно так потолок в спальне классно оформить, там натурально, целая галактика нарисована была. До этого видно ничего не было, а тут солнечный свет, что ли, как-то по-особому упал, и я увидел всю эту красоту. А потом я в окно поглядел, смотрю, а солнце уже садится. Оказывается, я долго провалялся. И опять от голода в животе урчит. Ну сначала я решил по квартире пройтись, посмотреть, не пропало ли чего. Могли сюда из-за меня залезть, а могли и из-за Вики. Походил, туда-сюда посмотрел. В столе письменном вроде бы кто-то по ящикам шарился. Только что в письменном столе у рыжей девчонки найти можно? Маркеры? Лак для ногтей? Больше вроде бы ничего не пропало, по крайней мере, я не заметил. И тут жалко мне стало, что я номер ее лаймера не взял, а потом я догадался: в настенном лаймере должны были оставаться телефоны, куда она там звонила. Ну я лаймер включил, гляжу – точно. Есть тут звонки, которые так и обозначены – «домой». Нажал я на повтор на сенсоре и только потом подумал, что я буду говорить, если сейчас меня лаймер с ее мамой на Тенерифе свяжет, но все обошлось. К лаймеру Вики, правда, не подходила довольно долго, но потом мой сигнал приняла и на экране появилась. Не вовремя я с ней связался, кажется, она где-то на вечернике была. Видимо, вызов просто перенаправлен был с домашнего лаймера на личный. Костюмчик на ней такой светящийся был, и снова шапочка на голове, на этот раз желтая и очки смешные. Ну я ей объяснил, как мог, что случилось. Расстроилась она, как мне показалось, сильно. Сказала, чтобы я ее ждал и никуда не уходил.

– Через час буду! – голос у нее при этом был сердитый-пресердитый.

Ну я пока ее ждал, душ принял, полотенце это окровавленное в стирку закинул. Чего ее пугать лишний раз? Может, она вообще тут не при чем? После душа я голову в зеркале осмотрел, как мог, а раны нет, как не было. Чудеса, да и только. Хорошая вещь – этот иксвипрепарат. Жаль только действует недолго. Через год от эффекта ничего не останется.

Через час Вики прибежала. Я ей дверь открыл, а она мимо меня как рассерженная кошка в квартиру влетела. И давай по комнатам и этажам метаться, только каблучки по паркету да ковру топочут. Шкафы осмотрела, стол этот письменный тоже, и вижу: успокоилась, плечиками пожала, села напротив меня в кресло.

– Ничего не понимаю! – говорит. – Может, это дружки твои решили тебе голову проломить?

– Угу, – говорю я ей в ответ. – Или твои? Ухажера никакого в отставку не отправляла недавно?

Она снова плечиками пожимает:

– Да нет, – говорит, – какие ухажеры?

– Может, в БНБ заявить? – спрашиваю ее, а сам смотрю, че делать будет.

А она в ответ:

– Тебе надо, ты и заявляй! Сейчас пока их дождешься, пока все обыщут, протокол составят, ночь закончится. А меня ждут, – и куда-то вверх кивает. Оказывается, ее на крыше частный вертолет ждет. То-то я вроде бы рев вертолетного движка слышал!

Ну на нет и суда нет. И у меня в ухе тоже все молчком, ни звука, ни даже шороха, как будто все спать ушли. А мы с Вики замок от двери и каунтеры перенастроили, чтобы сюда еще раз кто-нибудь не вломился, а потом она и говорит:

– Поедешь со мной?

– Куда? – спрашиваю.

– На вечеринку. В «Небеса обетованные».

– Прямо в «Небеса»? – я аж оторопел слегка.

– Ну да, а что тут такого? – спрашивает. – Не бывал?

А «Небеса» это такой крутейший клуб возле Останкино. Я плечами жму.

– Не бывал.

– Неужели? – она так картинно бровки вскинула.

Я аж рассердился.

– Чего я не видел в этих твоих «Небесах»!

А она вдруг в кулачок прыснула и меня за рукав поймала.

– Пойдем, – говорит, – Шурыч, я тебя приобщу к сливкам общества!

А мне делать-то, в принципе, нечего. Все равно ждать этого посыльного от Чики. Так какая разница, где это делать? Да и любопытно стало, у нас про эти «Небеса обетованные» много чего рассказывали, и вдруг сейчас мне представилась возможность посмотреть, правда все это или нет. Ну я лаймер во внутренний карман куртки сунул, замок на куртке наглухо застегнул, чтобы кобуру с «Вальтером» никто не увидел.

– А пустят, – спрашиваю, – меня в этом? – и на куртку тычу.

А она как засмеется опять.

– Ты же. Шурыч, не с парадного или черного входа зайдешь, ты же со мной, с вертолетной площадки спустишься. Ну давай, иди, чего я тебя, как девчонку, уговариваю?

Ну я и пошел, а вы бы что, отказались?

Лифт поднял нас на крышу двадцатиэтажки, а там на самом верху вертолетная площадка устроена, и в центре вертолет стоит, прозрачный совсем, как и ее эта машина. Пилот за штурвалом, все, как положено. На меня внимания – ноль. Ну сели мы с ней на заднее сидение, дверцы закрыли, а внутри там довольно тесновато. Вики пилота по плечу хлопнула, ну он давай там какими-то рычажками щелкать. Винт раскручиваться начал. Я даже и не подумал бы никогда, что внутри такой дорогой штуки так шумно! А потом винт, наконец, раскрутился, и вертолет от крыши оторвался. А у меня полное ощущение, что под ногами ничего нет, и сижу я на сидении, которое в воздухе висит, и хоть почти стемнело уже, а все равно не по себе. Ну я за сиденье покрепче ухватился, Вики это заметила, опять засмеялась, а вертолет в это время наклонился и вперед рванул. Я на Вики глянул, а она смеется, и все куда-то в сторону показывает. Я голову повернул, а там освещенная площадь и улицы от нее в разные стороны расходятся. Красиво. И потом я уже обо всем забыл и только сверху на город смотрел, потому что ну когда еще такая возможность представится! А потом Вики ремни пристегнула да дверь со своей стороны приоткрыла, и в кабину сразу ветер ворвался. Волосы треплет. А потом пилот стал высоту набирать, и внизу уже кроме огней ничего не различить стало.

А Вики мне и кричит:

– Ты что, в первый раз на вертолете?

– А че, так заметно? – отвечаю, а она не слышит – шум двигателя все перекрывает.

– Чего?

– Да чего! Того! – ору ей. – Заметно?

– Ага! – она головой кивает, а сама хохочет и большой палец вверх показывает. – Все когда-нибудь бывает в первый раз! Держись, шантрапа!

Ну я держался. Сначала вниз смотрел, а потом за пилотом стал наблюдать. Подумал, вот было бы здорово стать таким же пилотом! Да только куда мне… Это же, наверное, столько денег стоит, летную школу закончить, а потом еще практику наверняка надо проходить и платить за все. Нет, мне не осилить, хоть десять лет только на мечту работай. Да, таким, как Вики, все, а мне – только армия и южный фронт с радиацией и фосфорными бомбами. А они еще будут мне мозги выносить по поводу того, что мол, каждому сверчку – свой шесток. И так мне обидно вдруг стало, что просто не высказать. Даже Вики, кажется, заметила, что я замолчал.

– Ты чего, – говорит, – Шурыч, загрустил?

А чего я ей скажу? Она же не виновата в том, что я у нее под колесами оказался. И что мама с папой у нее обеспеченные, и в том, что они у нее вообще есть, а у меня не то, что родителей, даже тетки какой-нибудь завалящей нету. Один Кутузов этот контуженный, которому пофигу на меня, хоть убейся или убей кого-нибудь. Но ничего я, конечно, говорить ей не стал, наоборот, стал спрашивать, над какой улицей летим. А там расспрашивать уже осталось совсем немного. Потому что я и сам уже видел приближающийся шпиль телебашни, подсвеченный прожекторами. Вики со мной разговаривать бросила да по лаймеру связалась с кем-то. Ее, видать, там ждали уже. А потом вертолет вниз пошел, и я посадочные огни увидел и разметку на такой огромной четырехугольной крыше совсем рядом с башней.

Ну сели мы, вылезли, пригнувшись, подальше отбежали, я смотрю, а там лестница вниз и в распахнутых дверях хлыщ какой-то стоит, высокий такой, здоровый, одет с иголочки. Лет ему наверное двадцать пять, не меньше, волосы темные. И вид такой холеный. На него с лестницы свет падает, расчесан – волосок к волоску.

Меня увидел, удивился.

– Это кто? – говорит.

А Вики ему и отвечает:

– Это мой младший брат, прошу любить и жаловать. Он с нами немного потусится, а потом сам домой уедет, ты не беспокойся.

– Ясно, – сказал этот хлыщ. – Чего-то он у тебя неформал какой-то! Не люблю неформалов. Пусть тусится в общем зале, а то мне некогда с ним возиться. Врубилась?

И понял я по его тону, что зря сюда приехал, потому что такая вдруг злость на меня нахлынула, но я сдержался. Думаю, сейчас спущусь вниз да и уйду, благо, что я теперь могу куда угодно по Москве уехать. Вики хотела было меня под локоть взять, но я руку выдернул.

– Не надо, – говорю, – я ж не маленький, все понимаю. Ниче, иди с ним. Покажи только, где общий зал.

Так я оказался в «Небесах обетованных». Мы тогда по лестнице вниз спустились, этажей, наверное, на пять, и Вики меня в общий зал ввела, а потом куда-то исчезла, да я и не смотрел особо – куда. У нее свои дела, у меня – свои.

Она как дверь в зал открыла, так на меня грохот обрушился.

Бумца-бумца-бумца-бумца-бумца-бум… Бумца-бумца-бумца-бумца-бумца-бум…

И все, больше я уже ничего не слышал, и куда Вики подевалась, не видел. А видел только раскрашенную на манер папуасов толпу, половина из которой мелькала голыми торсами и ногами, разрисованными светящейся краской, а вторая половина была упакована в такую же светящуюся одежду, какая на Вики была. Над толпой в дыму лазером разные картины нарисованы. То прямо по толпе огромный динозавр топает, то вдруг вдоль потолка на бреющем полете фантастический корабль пришельцев летит и чудики какие-то на цепях летают. Ниче так себе!

Я сквозь толпу стал пробираться, думал найти какой-нибудь выход, который бы вниз вел, и вдруг смотрю – передо мной барная стойка. Хотел было я дальше пойти, но толпа меня к ней так притиснула, что и выбраться-то невозможно. А напротив меня бармен стоит худой такой.

– Чего тебе, дорогуша? – спрашивает и бутылками передо мной жонглирует.

А я ж не знаю, что тут пьют, плечами пожимаю.

– Пива!

Не знаю, откуда в его руках появилось пиво. Да не просто пиво, а пиво в настоящей стеклянной бутылке. Наверняка дорогущее! Открыл он его, сует мне в руку холодную бутылку.

– Сто еврашек, милый!

Я чуть пеной не подавился. Ни фига себе попил пивка! Протягиваю ему каунтер, а он датчиком махнул по нему – и все, прощайте сто баксов! Ладно, все равно двести долларов, которые Вики на него перевела, надо было до конца недели истратить. Наличку я попридержать решил. А пиво оказалось хорошим, я такого и не пробовал никогда раньше. Наше, в пластиковых бутылках, по сравнению с этим просто пойлом было. Наконец, я дождался, когда толпа чуток поредела.

– Ты не знаешь, тут поесть можно? – спрашиваю я бармена, но он уже в мою сторону не смотрит, занят.

– Можно-можно! – слышу я вдруг рядом с собой жеманный такой голос.

Глаза поднимаю… Лучше бы я этого не делал!

Потому что рядом со мной сидели два раздутых шара. Это у нее такие груди были. И декольте до пупа. А лица я так и не увидел. Нет, оно, наверное, было, но… в общем, сами понимаете. Я его так и не рассмотрел.

– Вон, на том конце зала есть кафе «Дед Мазай», – говорит и светящимся розовым когтем размером с нож Джокера куда-то в сторону тычет.

– А… Дорого? – спрашиваю я и все время старюсь на бутылку смотреть.

– Ты чо, первый раз здесь, чо ли? – говорит она. – Тут выпивка дорогая, и билет вон скока стоит, а пожрать всегда бесплатно дают.

– Спасибо! – я опустевшую бутылку на стойку поставил и дальше сквозь дымную толпу стал продираться.

Может, хоть пожру по-человечески. Но мне снова не повезло, потому что в этот момент где-то сирена взвыла, музыка стала еще громче, и толпа надвое раскололась, меня буквально прижали к какому-то барьеру, а в центре вдруг полыхнуло пламенем аж через весь зал от стены до стены! Кто-то завизжал так пронзительно, что у меня ноги подкосились: я было решил, что сейчас вся эта вопящая и непонятно чему радующаяся толпа сгорит вместе со мной. Но, оказалось, это файершоу началось. Толпе зашибись, а мне ну совсем не в дугу: есть хочется, и голова от пива кружится. Да и не видно отсюда ничего. Ну я посмотрел вокруг, гляжу, а там, слева от меня по стенке дверь какая-то большая, ну я кое-как к ней протиснулся, вышел и оказался на балконе. Балкон огромный, то тут, то там в полутьме парочки целуются, у перил несколько пустующих столиков стоит. Я к перилам подошел и у меня аж дух захватило, я и не был никогда на такой высоте да еще на балконе! Вертолет не в счет. Это же, наверное, этажей сорок подо мной, не меньше! И башня эта телевизионная не такая, оказывается, и высокая! Ну то есть высокая, конечно, но все-таки…

А внизу еще один балкон, там тоже какая-то парочка стоит, видом любуется. Я на перила сел, дух перевести, а тут из дверей наружу еще кто-то вываливается и ко мне сразу. Встал рядом, вздохнул несколько раз глубоко. Пьян он был, наверное, слегка, хотя и не пахло от него совсем, ну может, еще чего-нибудь принял. И при этом вид у него, надо сказать, не расслабленный. Наоборот, он весь такой напряженный стоит, я даже в темноте это чувствую. Было бы кому, точно бы врезал. Но некому. И тут за ним девчонка какая-то выскакивает, и голос у нее такой звонкий-звонкий, так по ушам и режет, даже музыку перекрывает напрочь, хотя она и на балконе все равно громкая.

– Кирилл! – кричит. – Кирилл! Пойдем танцевать!

А он как рявкнет на нее:

– Сказал, оставь меня в покое, сейчас приду!

Ну она замолчала, испугалась, наверное, даже я немного испугался, потому что сказал он это так: или уходи, или убью! Она каблучками затопотала по плитке и убежала. Я даже подумал было, что сейчас он ко мне прицепится: бывают такие чуваки – когда выпьют, неважно кого задирать, лишь бы задирать. Но он, видать, меня за противника не посчитал. Мелковат я для него был. А он постоял еще немного, на город посмотрел, вздохнул несколько раз и говорит:

– Как дела, братишка?

Я подумал и отвечаю:

– Нормально дела. Могли бы быть и получше, но только лучше, видно, некуда уже. С этими бы справиться.

А он вдруг на меня так посмотрел, словно только что увидел.

– Да, пацан, – говорит, – нам с этими бы справиться. Большего нам не надо, некуда, – постоял он еще с минуту, опять вздохнул и продолжает:

– Помяни мои слова, братишка, когда-нибудь этот чертов мир полетит в тартарары. И время это не за горами. Так жить нельзя.

А потом какой-то еще парень на балкон вышел, Кирилла этого за плечи обнял и внутрь увел. В этот момент мне показалось, что Кирилл этот пьян. А вот до этого он казался ну не то чтобы трезвым, но в норме. А тут вдруг – р-раз! – и он совсем пьяным стал.

А потом мне тоскливо стало, и я оттуда ушел. Расспросил каких-то парней на балконе, как вниз попасть. Там, оказывается, лифт был скоростной совсем рядом, как раз меня вниз и доставил. Кабина пустой была. Вниз в это время вообще никто не ехал, все вверх рвались, вроде как к небу поближе. Ну вышел я из клуба из этого, а там целая толпа этих, раскрашенных, вход штурмует, все внутрь попасть норовят, типа, круто это неимоверно. А я подальше отошел, чтобы меня не затоптали, а на улице-то хорошо так! Тепло, цветочками пахнет. А рядом парк и пруд. Это же не то, что у нас, возле интерната, тут и фонари вон какие – кованые, и скамейки тоже кованые с узором, деревом обшитые, и плитка узорная под ногами. Да…

А мне домой надо. В свой район. Потому что тут, конечно, хорошо, а мне асфальт наших окраин привычнее, что ли. Пусть они тут сами себе шоу устраивают и тусятся под музыку дурацкую на «Небесах» этих. Ну тут я на часы посмотрел, а там еще чуть—чуть и метро закроют. Так что мне пришлось до станции бегом бежать. Я по лаймеру посмотрел, куда ближе, оказалось, на ВДНХ.

Подбегаю я к станции и даже патруль БНБ уже вижу, который рядом с входом стоит, и тут понимаю, что при всем моем желании внутрь зайти не судьба! Там ведь на входе сканеры стоят, мы их рентгенами зовем, и пройти внутрь с пистолетом они не дадут! Сразу сирена завоет, и столько бюреров набежит, что только держись! А значит, ехать мне до дома только на клинкартах, там эти рентгены хотели установить, да руки, видать, не дошли. Ну я скорость понемногу сбавил и мимо патруля уже пешком прошел, вид сделав, что куда-то тороплюсь, но не особо.

Один из бюреров меня даже глазами проводил, но я нервничать не стал. Знаю я эту нелюбовь ихнюю к пацанам, им везде преступники малолетние мерещатся, так что я мимо них спокойно прошел на остановку клинкартов. Я вообще зря в метро намылился – мне сюда, на остановку и надо было! Тут же до улицы Лосиноостровской недалеко совсем, километров пять всего. Ну опять я в справочном посмотрел, оказалось, мне чуток вернуться надо на остановку Выставочный Центр и оттуда уже ехать сначала на двести тридцать девятом до Ростокинского проезда, а потом на семьдесят пятом уже до Лосиноостровской. А время без пяти час, и если я даже бегом до Выставочного Центра побегу, то все равно никуда уже не успею. Если бы я сразу туда рванул, тогда бы успел. В общем, сам виноват.

Я на станцию метро обернулся, посмотрел, видно меня бюрерам или нет, но там далеко было, да и остановка мешала, значит, меня они не видели. Ну я и пошел вдоль проспекта Мира. На ходу снова лаймер смотрю. Машин тут все равно много, а на другой стороне проспекта гостиница «Космос» стоит, старая уже совсем. Ну метров через триста я проспект пересек, а потом еще с километр дальше протопал. Через мост над Яузой перешел и спустился потом на Малахитовую улицу. Я сначала хотел свернуть на Галушкина, но вовремя вспомнил, что там отделение БНБ расположено, и решил обойти его от греха подальше. Район тут, на Малахитовой, вроде бы неплохой, зелени много, светло. Я сначала даже расслабился немного. Один раз даже сел на лавочке отдохнуть, и вовремя, потому что по улице патрульный автомобиль БНБ проехал. Они остановились чуть дальше и стали проверять документы у какой-то прогуливающейся парочки. Я пригнулся, за спинку скамейки спрятался и сидел там, пока они не уехали. Понятое дело, если бы меня взяли, то этот черный бюрер Шварц меня бы отмазал, но что-то мне не хотелось лишний раз дубинкой по голове получать. Ну я чуток подождал и дальше пошел.

Минут через двадцать местность поменялась, я влево свернул, потом под железнодорожным мостом прошел и по натоптанной тропинке на какую-то аллею вышел. Справа забор тянулся, за которым деревья были, слева – лесопарк. Прошел я сначала какие-то строения, а потом справа за деревьями огни заблестели и музыка послышалась, там, наверное, ресторан был. Я даже пьяные крики слышал, но все это меня не касалась, это где-то далеко было. Здесь, на аллее, освещения не было. А минут через десять я явственно услышал, как слева в темноте за кустами кто-то крадется. Ну я тогда остановился, чтобы понять, не послышалось ли мне, но недалеко от меня ветка хрустнула, а потом там тоже остановились. Я несколько шагов вперед сделал и снова остановился, прислушиваясь. А он в темноте стоит, с места не двигается, ко мне прислушивается. И только-только я успокоился и вперед пошел, как снова слышу: крадется. Я оглянулся, – никого. Темно, аллея эта, лес. Не хватает только гоп-стопа!

Я рукоятку пистолета нащупал, а он уютно так у меня в кобуре отдыхает, и дальше пошел, а слева за деревьями шаги все так же раздаются. Если что, думаю, буду стрелять. Но, честно говоря, трусовато стало. Про этот лесопарк и про еще один – за Гольяново, где лоси раньше жили, чего только не рассказывали: и про маньяков и про людоедов. Столько, говорят, в них народу пропало, что просто ужас.

Ну иду я дальше, мысли про себя гоняю. А мысли у меня все какие-то жуткие. Но я креплюсь. Сначала просто быстрым шагом пошел, а потом иногда и на бег переходить начал. А на аллее, как назло, ни души, ни света фар, ничего. Только вдруг откуда-то появилась и поплыла прямо надо мной луна. Красная, как кровь. Она и вовсе на меня страху нагнала. Вспомнил я, как Серега иногда по ночам про вампиров рассказывал. Он на этом деле помешан был, натурально в них верил! А я-то нет, не верил. Ну а тут так жутко стало, аж мурашки по спине бегут. А этот, кто шел там, в темноте, так никуда и не делся. Идет за кустами и все, что ты будешь делать! Я от него подальше на другую сторону дорожки ушел, чтобы там идти, а тут деревья впереди в стороны разошлись, и я сразу их увидел.

Их было пятеро. Обросшие, никакой поклажи нет. Руки в карманах. Стоят, меня ждут. Высокие такие. У меня аж дыхание перехватило. Остановился я посреди аллеи и понимаю, что у меня времени в обрез. Несколько мгновений. А че делать, непонятно. Обратно бежать? Догонят. Или сожрут, или ограбят и изобьют так, что даже с помощью иксвипрепарата я лечиться буду полгода. В лес ломануться или пистолет вытащить?

Но все за меня страх решил, потому что пока я так стоял и думал, один из отморозков этих вдруг как заорет! Ну меня ноги и понесли. Куда? Да назад же! Куда мне еще бежать-то? Несся я, чесслово, как чемпион, даже земли под собой не чуял! Но сразу понял, что по прямой они меня быстро догонят, поэтому я метров, наверное, через пятьдесят свернул налево и нырнул в кусты, в темноту. Думаю, или скроюсь там, или может быть, к ресторану этому выбегу. Там люди! А какая там темнота, когда луна светит, как на убой! Я из кустов с другой стороны вылетел, и вот ведь непруха какая: оказался я на ровном месте, ни кустика, ни деревца, и до ресторана еще метров, наверное, триста. Там кусты густые только перед рестораном были да вдоль аллеи шли.

А это ведь только так кажется, что триста метров – это ерунда. Ночью да по траве это большое расстояние. Я уже и задыхаться начал, когда услышал – догоняют. Они не все за мной побежали – только трое. Но мне и с этими не справиться. Были бы они помоложе, еще раньше бы, наверное, догнали, а так я все-таки от них вон на сколько оторвался! А когда я понял, что все, хана, не добежать, я куртку расстегнул и «Вальтер» вытащил. Руки у меня тряслись сильно – от бега да и от адреналина тоже. Поэтому я остановился на мгновение, «Вальтер» обеими руками взял, направил его в самого ближнего и на курок жму, а с предохранителя-то снять забыл, а первый, здоровый такой, лохматый, уже совсем рядом, ну тут я, наконец, с предохранителя пистолет снял, поднял его снова и выстрелил.

Отдача была такая, что я чуть пистолет не выронил. А потом я дальше помчался, и времени смотреть, попал я или нет, у меня не было. Чем чаще оборачиваешься, тем меньше живешь. Зато слышал я, что он вроде бы вскрикнул, остановился и ругаться страшно начал. Я до кустов добежал, оглянулся, а там при луне отлично видно: один по земле катается и воет, второй над ним стоит, а третий немного от меня отстал, но все равно за мной бежит. Увидел, что я остановился, с размаху на землю кинулся, а потом видит, − я не стреляю, вскочил, и снова бегом ко мне, одежда у него какая-то длинная и развевается на бегу. Ну я тогда в него выстрелил да и сквозь кусты ломанулся к ресторану, там уже совсем близко было, я даже крики отдельные различил, видать, посетители ресторана мои выстрелы тоже услышали. Я через кусты ломлюсь, а ветки по лицу хлещут, за одежду цепляются, и понимаю я, что навстречу мне тоже кто-то ломится. Кто-то тяжелый такой, но я даже разглядеть его не успел, потому что левой рукой лицо от веток защищал, а в правой пистолет у меня был. Как я его, этого, который мне навстречу шел, не застрелил случайно, сам не пойму. Ни фига ведь тогда в оружии не понимал! Но с другой стороны, там курок был довольно тугой, может, поэтому. Короче, налетел я на него, а он не растерялся, как будто все в темноте видел. Схватил меня за руку с пистолетом и вдруг вывернул каким-то хитрым приемом в сторону от себя, пистолет сразу выпал, а я от боли взвыл. И кричит мне:

– Стоять! Не двигаться! – и голос у него такой, что сразу ясно: шутки шутить не будет.

А мне куда двигаться, когда он мне руку вот-вот сломает?

– Пустите, – говорю ему, – за мной гонятся! – а сам задыхаюсь так, что он, наверное, и не понял ничего. Но он быстро врубился в ситуацию.

– Кто? – спрашивает.

А чего спрашивать, когда и так слышно, что этот, в длинном, к нам через кусты ломится. А потом он сразу на нас вывалился, да и замер на мгновение, я-то ничего не видел в этот момент, кроме земли, да и ту не видел, че там в темноте разглядишь, но тому, кто меня за руку держал, видно было хорошо. На нас сверху лунный свет через листья падал. И слышу я, как он сразу за свой пистолет начал рукой цапать, кобура у него на поясе висела, да только и тот, видать, ждать не стал, сразу кинулся. Ну покатились они, только кусты трещат, а я опять на свободе оказался. Бросился в сторону, думал, уйду все-таки, лесом потом вернусь на Лосиноостровскую. Поплутаю, может быть, но это ведь все лучше, чем в БНБ оказаться.

А тут за спиной у меня, где эти двое по земле катались, выстрел грянул, а потом еще один, почти сразу. Я обернулся, и тут меня кто-то с ног сшиб и сразу же сверху навалился, чтобы я не рыпался, значит, и чесслово, не прошло и двух секунд, как руки у меня оказались за спиной в наручниках, а носом меня в землю ткнули, а потом еще кто-то подошел и фонариком светит, а я вижу ботинки перед моим лицом, знакомые такие ботинки, черные, с клиппонами и с железными защитными вставками, такие патрульные из БНБ носят, и понимаю: все, влип!

Короче, оказалось, что в этом ресторане несколько офицеров из БНБ отдыхали и как раз вызвали патрульных, чтобы те, значит, их по домам развезли. Ну тут как раз я и нарисовался. Не раньше, не позже. Повезло. Этот, который меня с самого начала поймал, а потом драться начал там, в кустах, нападавшего убил. Ну а потом они меня в каморку какую-то в подсобке ресторана притащили, на стул усадили да спрашивать начали, что да как. А я чего им расскажу? Шел домой, наткнулся на этих, погнались. Бежал-бежал и на вас, родимых, выбежал. Пистолет? Да не было никакого пистолета! Путаете вы что-то господин капитан, это у него пистолет был, а у меня – ни-ни, я законы чту. Врать, конечно, пришлось, но тут уж делать нечего. Полиграфа у них в машине нет, да и будут ли они меня на нем проверять – неизвестно. Хотя ясно, конечно, что выяснят они про меня все очень даже быстро, по тем же отпечаткам пальцев. А, выяснив, отправят меня как минимум – в интернат к Ромбергу, а как максимум – за побег – сразу на полгода в тюрьму для малолетних. А если еще и пистолет приплетут, – то и на все два года меня замотают. Здесь, в Москве, с этим строго. Один из офицеров сразу внимание обратил, что у меня каунтера нет, и что я, видимо, с интерната. У обычных-то городских пацанов старые каунтеры с младенчества были. Короче, обыскали они меня, свободный каунтер нашли, карточку ту, что мне Шварц дал, да еще так, по мелочи, потом запихали меня в машину на заднее сидение и повезли в отделение, я даже не понял, в какую сторону. Карточку они эту долго обсуждали. Произвела она них впечатление. Но они, конечно, решили, что я все это украл. И я, чесслово, в этот момент приуныл. Потому что выходило мне – куда не кинь, всюду плохо. Маришка у гадов этих в централе, в интернате Ромберг с Чикой, где-то меня Шварц этот в черном ждет, а тут еще и патрульные с пистолетом цепляются. А ведь где-то есть еще и чемодан с Лохматым, и ведь это я должен Лохматого грохнуть, чтобы за Шнурка отомстить! В общем, понял я тогда, что есть в жизни человека моменты, когда он ничего, ну совсем ничего не может сделать. А тут вдруг у одного из патрульных, который от меня справа сидел, лаймер пищать начал. Он по закрытому каналу сразу на связь вышел, чего-то ему там сказали, и он вдруг как заорет водителю:

– Жми на тормоз! Сказали срочно его доставить на базу «Горизонт»! Гони!

Ну водитель по тормозам ударил, развернул машину ихним БНБ-шным разворотом, да и погнал ее обратно. А патрульный, который рядом со мной сидел, все время назад поворачивался, а там видно – фары чьи-то светят, едет за нами кто-то. Ну вообще-то патрульным боятся нечего, ни один бандюк с ними в светлом разуме тягаться не станет. Но тут они что-то занервничали. Ну мы к какому-то перекрестку выехали, и тут патрульная машина направо свернула и куда-то в лес помчала по узкой такой асфальтовой дорожке. А машина эта от нас отстала. Дорога узкая, темная совсем, кругом деревья стоят, в свете фар стволы мелькают. И куда едем, вообще непонятно. Мне вдруг даже показалось, что они меня убивать везут. Бред, конечно, но ведь и патрульные-то, по идее, от бандюков мало чем отличаются. Могут в отделение отвезти, а могут и на месте шлепнуть. Скажут – шпион, да и все.

А может, меня к Шварцу везли, только узнать мне это было не судьба. Потому что в следующий момент впереди что-то крякнуло, ухнуло, и водитель на тормоза нажал так, что мы все вперед чуть не попадали. И тут я увидел, что на дороге дерево лежит, только что упало. А патрульный, который рядом со мной сидел, как заорет вдруг:

– Назад! Давай назад!

Я чуть не оглох от такого крика, но это было только начало. Потому что, обернувшись, я увидел, как на дорогу из кустов вышел какой-то огромный детина. И в руках у детины было что-то большое, на тубус чертежный похожее. Я такой у Натали видел. Думаю, это был гранатомет, как в фильмах или базука какая-нибудь, в общем, то, чем танки подрывают. А у патрульных же машина бронированная, чем не танк? И тут главный этот патрульный снова как заорет:

– Вон! Все вон!

И всех из машины как ветром выдуло, патрульный только обернулся в последний момент, меня за руки схватил и с заднего сидения выдернул. Больно – не то слово, я даже заорал, но он не обратил на это никакого внимания, меня в кусты подальше закинул, сам на землю бросился. И тут сзади как рванет!

Я по земле перекатился подальше и вижу, как в замедленном кино: машина эта патрульная подлетает вверх, маячком еще так подмигивает, и блики светлые от маячка по листве идут, а под задним мостом у нее огненный цветок расцветает, а потом мне по ушам так взрывом врезало, что я на какое-то время совсем оглох. А машина перевернулась.

И тут как со всех сторон ударят! Я один раз видел у нас в районе бандитскую перестрелку: взрослые бандюки чего-то не поделили. Так вот то была просто компьютерная игрушка по сравнению с тем, что сейчас здесь было! Я в землю вжался и все думал, что мне сейчас хана придет. Стреляли со всех сторон сразу, как на войне, на меня сверху листья сыпались и ветки какие-то. И патрульные тоже отстреливаться стали. А потом слышу откуда-то из темноты крик:

– Пацана! Пацана живого достаньте!

Ну тут я понял, что все это не просто так, и рванул в сторону, в темноту. Но патрульный, который рядом со мной на земле лежал, тоже отреагировал: с ног меня сбил и к земле прижал. А потом, когда стрельба немного утихла, схватил меня за руки и поволок куда-то, как мешок с картошкой. Ну тут я уже как заору:

– Пусти меня! – кричу, – жмот несчастный, руки мне оторвал уже! Пусти!

Почему жмот и почему несчастный – не знаю. Уж орал я, как оралось. А потом он вдруг споткнулся, захрипел страшно и рядом упал. Я смотрю, а у него из шеи нож торчит! И при лунном свете рукоятку металлическую видно. Я аж задохнулся, на коленки встал, руками себе помогаю, чтобы на ноги подняться да и рвануть куда подальше отсюда. И трясет меня всего, как собачонку какую на морозе. И от страха и от адреналина. А потом я в кусты бросился, туда, где темнота поглубже, все думал, что уйду. А бежать-то почти не могу, ноги подкашиваются. Споткнулся, упал да и покатился куда-то в ложбину. Лежу, думаю, может, не заметят? А кто не заметит, об этом не думаю. В землю вжался, а стрельба-то утихла почти. И тут слышу: шаги рядом совсем. И лучом фонаря по земле шарят. Я хотел было в сторону уползти, за кусты, а там, за кустами, тоже уже кто-то с фонарем ходит. Меня ищут. Куда деваться? Ну пока я так размышлял, шаги у меня за спиной раздались, совсем близко, и кто то говорит:

– Гляди, да это он!

Ну я и рванул с низкого старта. Да куда там! Схватил меня кто-то поперек пояса, а второй кричит:

– Держи его, держи! Уйдет!

А потом к нам кто-то еще подбежал, и мне к лицу тряпку какую-то прижали. Я вдохнул, ничем не пахнет, а голова закружилась. Потом чувствую: волокут меня куда-то за руки за ноги, а потом все: темно вокруг стало.

В следующий раз я очнулся вообще непонятно где. Лежу на спине. Справа и слева люди идут, и меня, видать, на каталке по какому-то коридору везут. Свод кирпичный иногда видно, а так вообще-то темно, только лучи фонарей мелькают. Да быстро так везут, бегом буквально, а потом один и говорит:

– Переверните его на живот да смотрите, чтобы не задохнулся, он живой нужен. У кого скальпель?

Ну все думаю, конец мне пришел, это торговцы органами, я про таких много жуткого слышал. Только почему именно я, и зачем им нужно было с патрулем связываться? Но ответов на эти вопросы, сами понимаете, у меня не было, а потом меня на живот перевернули, куртку с балахоном задрали, снова к лицу тряпку прижали, и я больше ничего не помню. Все.

И снова я этого черного увидел. Мерещится мне, будто я стою у кирпичной стены, и бежать мне некуда, и темно совсем, и только где-то высоко-высоко лампочка электрическая светит. Светит и почему-то раскачивается, и круг света вокруг меня то сужается, то снова расширяется. А вне этого круга – темнота, хоть глаз выколи, и как будто знаю я, что черный прямо передо мной стоит. Совсем рядом, особенно, когда край освещенного круга ко мне приближается. Стоит и смотрит на меня так пристально, мне аж холодно становится. И страшно. И я все думаю: вот сейчас лампочка, не дай Бог, погаснет, и тогда я с ним, с этим черным, один на один в темноте останусь… А лампочка не гаснет, только все раскачивается и раскачивается, а у меня от страха в животе все словно скручивается… А потом лампочка все-таки погасла, и я от ужаса очнулся.

Оказалось, лежу я в какой-то комнате. Комната сырая, потолки – низкие. На потолке – светильник такой слабенький, плоский. Три стены – бетон, а третья – кирпичная, с дверью. Подо мной матрас. Но все это я рассмотрел уже потом, а первое, что я увидел, когда глаза открыл – это зубы. Длинные такие, и зубов этих много-много, как у акулы. И нос – черный. А потом тварь эта вдруг язык высунула и облизнулась. И тогда я понял, что это собака, и даже понял, что знаю, как эту тварь зовут. Анжелина. Бультерьер Лохматого. Вон, даже неоново-розовый хохолок на макушке торчит. Глазки у нее красные, маленькие, злобные. Стоит она так надо мной, слюни роняет, шерсть на подбородке топорщится. У Анжелины на подбородке клок шерсти такой приметный, словно бородка мушкетерская, даром что сука. Ну я голову чуток приподнял, а она опять зубы оскалила и глухо так ворчит, мол, только попробуй, двинься с места, я тебе сразу нос откушу. А потом дверь железная загремела, открылась, и в комнату двое вошли. Один фонарь держит, а второй тростью по полу стучит. И сразу стало ясно, что этот, с тростью, тут главный. На нем длинный такой плащ был, и капюшон на голову наброшен. А второй и дверь перед ним придержал, и стул ему пододвинул. А этот, в плаще, на стул сел, капюшон снял, и я понял, что это сам Лохматый. Свету в комнате, конечно, мало было, но Лохматого не узнать трудно – черный он. Дреды в разные стороны торчат, борода длинная в косички заплетена и на руках перстней – буквально на каждом пальце. Анжелина аж завизжала от радости, у него под ногами вертится. А она здоровая ведь, как поросенок. Я думал, он меня сейчас этой своей тростью оприходует, чтобы я не лез, куда не следует. А он стул ко мне пододвинул, наклонился надо мной, на трость оперся и участливо так спрашивает:

– Ну как ты тут, братишка? – акцента у него нет почти. Родители его, говорят, в Англии жили, а он уже тут, в Москве родился.

А я откуда знаю, как? Я ж не понял еще ничего. А тут чувствую, под лопаткой побаливает, и тут до меня вдруг доходить стало, что это они мне маячок из-под кожи вырезали. Я майку задрал, думал там шрамы какие страшные, может, они мне почку вырезали или еще там чего, а там все нормально.

А Лохматый усмехнулся так, понял мои страхи, а потом кивнул, догадку мою подтверждает:

– Да, – говорит, – жучок мы удалили. Там, не волнуйся, все залеплено, как надо. А все остальное, братишка, у тебя на месте.

А тут я бровь свою ощупываю и понимаю, что и пирсинга этого дурацкого тоже нет, а потом палец в ухо затолкал, чувствую – и микрофон удалили!

А Лохматый вдруг меня за подбородок взял, к свету лицо повернул, присвистнул и спрашивает:

– А тебе ничего не кололи?

А я смотрю: у него глаз один мутный совсем, а через все лицо шрам идет. И еще я думал, что он моложе намного, а он старый уже почти, лет, наверное, сорок. Я его так близко и не видел никогда. Наверное, у меня на лице отразилось что-то, потому что он вдруг все понял, усмехнулся.

– Что? – говорит. – Страшный я? А ты думал – красавцем окажусь? – а потом ко второму оглянулся и говорит. – Ты бы пареньку дал чего поесть, а то он тут уже сутки почти сидит, – и опять ко мне повернулся. – Ну так что? Кололи тебе что-нибудь или нет?

– Кололи, – говорю. А голос у меня от долгого молчания сиплый. – Икс-ви в больнице, я чуть не помер.

– Ну надо полгать… – он усмехнулся.

А тут второй вернулся и принес мне термос с чафе и бутерброд с консервированной ветчиной. А я на Лохматого во все глаза смотрю, не могу оторваться. Как кролик на удава, чесслово. А он сидит такой расслабленный, на меня тоже смотрит, улыбается, зубы у него желтые, но улыбка добрая. Второй мне кружку с горячим чафе в руки сует, я ее машинально в руки взял, а руки у меня трясутся. Лохматый увидел это и говорит:

– Ну что же ты так боишься? Ты не бойся.

А тут я вспомнил, что убить его должен, а у меня даже пистолета теперь нет. Как же его зовут? Кажется, Абакум. Тут я кружку на пол поставил и спрашиваю его:

– А за что ты, Абакум, Шнурка убил?

У него с лица улыбка пропала.

– Какого, – говорит, – Шнурка?

– Друга моего, – отвечаю, – Димку Семина, – и кинулся я на него. Думаю, застрелить нечем, я его так достану.

Но мне не дали. Набежало сразу в комнату человек, наверное, пять. Анжелина эта лает. Меня от Лохматого оттащили, к полу прижали. Трое на мне сидят, так, что я вздохнуть могу с трудом, двое Лохматого с пола поднимают. Но что удивительно, никто не ругается, говорят так тихо, по-деловому:

– Может, он того? Тронулся? Связать его?

– Бедный пацан… Тронешься тут с такого…

– Да, наверное, связать надо.

А я ору:

– Слезьте с меня все, слезьте! За что он Димку убил? За что? За чемодан дури Димку убил! За гребаный чемодан! И цепочку, цепочку мою, ему на спину положил! Думал, испугаюсь, дурь твою обратно притащу! А фиг тебе! Фиг тебе, понял! Все равно доберусь до тебя, Лохматый, все равно доберусь…

Но кричать я так мог сколько угодно долго, потому что эти трое меня крепко держали. Ну и через какое-то время я выдохся. А Лохматый к этому времени отряхнулся, одежду в порядок привел, обошел эту кучу малу и возле моего лица на корточки сел.

– Ты чего, – говорит, – малец, реально умом тронулся? Какой чемодан?

И тут я понял, что он не шутит. Не знает он ничего.

– Какой? – хриплю. – Коричневый такой с триметодолом.

А Лохматый и говорит:

– Ну-ка отпустите его. Пусть расскажет.

А они ни в какую. А он с ними даже спорить не стал.

– Отпустите, – говорит.

И голоса даже не повысил, но появились у него в голосе такие железные нотки, что сразу же чувствую: отпустили. Сел я, сижу, смотрю на него снизу вверх, а остальные настороже стоят. Готовы, если что, сразу кинуться. Но вот ощущение, что это они делают не потому, что он им платит или боятся они его, а за то, то они его уважают и не хотят, чтобы с ним что-то случилось, не проходит. Я в первый раз тогда такое увидел. А он повторяет:

– Давай, расскажи мне про чемодан.

Ну я и рассказал. И как мы с Джокером этот чемодан нашли, и про то, как перепрятали, и про то, что мне Рамирес рассказал. Ну я как до Рамиреса дошел, так он меня остановил.

– Ясно, – говорит, – все с тобой, Шурыч. Развели тебя как лоха. Это они умеют.

И тут у меня вроде как перед глазами прояснилось, и все сразу на свои места встало! И Шварц этот, и Ромберг, и даже Чика! А с чего я вообще взял, что чемодан принадлежит Лохматому? Да с чего я вообще взял, что в чемодане именно триметодол? Там, вообще, может, пустышки лежат!

– А Рамирес? – спрашиваю. – Он же мне сказал, что это ваш чемодан!

– А Рамирес уже сто лет стучит, – отвечает мне Лохматый. – Не стучал бы, давно бы загребли. Все, кто на улице стоят, все стучат, куда надо. А иначе как бы бюреры такой порядок навели? У них все под контролем, братишка!

– А кто же тогда Шнурка убил? – продолжаю я спрашивать, хотя ответ уже очевиден.

– Да кто тебя на меня натравить хотел, тот и убил, – отвечает мне Лохматый. – Сам подумай, были такие?

А мне чего думать? Я и так знаю, что это этот, с разными глазами. Шварц из БНБ. Я взгляд отвел и головой киваю, мол, ясно.

– Ну вот, – говорит Лохматый. – Вот мы все и выяснили. А ты, Шурыч, умный парень. Только в следующий раз сначала все анализируй и только потом на людей кидайся. Хорошо?

Ну я в ответ кивнул, а голову не поднимаю. Стыдно мне. Стыдно так, что и сказать в ответ нечего. Да он вроде бы и сам это понял. А тут еще псина его эта вонючая подошла ко мне и давай в лицо лизать. Тьфу, да и только!

Ну они и засмеялись. Говорят, мол, Анжелина наконец-то влюбилась. До этого она, оказывается, только к Лохматому нежные чувства испытывала, а тут непонятно с чего расчувствовалась. Я ее слюни с лица рукавом вытер, а Лохматый мне руку протягивает.

– Пойдем, – говорит, – Шурыч, я тебя кое-с кем познакомлю. Заждался он уже тебя.

И тут я испугался. Я вообще не знаю, где нахожусь, украли меня самым натуральным образом, ткнули в нос какую-то тряпку, и вот я здесь! А теперь еще меня, видите ли, кто-то ждет. А Лохматый говорит:

– Ну не дрейфь! Пойдем!

А у меня че, выбор есть?

Я его руку взял, на ноги встал, а ноги меня совсем не держат. Шатаюсь. Ну Лохматый это как увидел, так и говорит:

– Костя, ну-ка приведи пацана в порядок, а то он сейчас упадет.

Ну Костя этот вышел вперед, мордоворот каких мало, толстый такой, но веселый, все улыбается, усадил меня на стул, на котором Лохматый раньше сидел. В глаза мне фонариком посветил, молоточком по рукам и ногам постучал, велел язык высунуть, а потом и говорит:

– Да вроде бы все в порядке! Перенервничал просто. Ну, может, еще дибром не выветрился, хотя времени уже порядком прошло, – это он об этой гадости сказал, которой мне надышаться дали. А Костя мне и говорит:

– Извини, братишка, что пришлось подышать этим, объяснять, что мы свои, времени не было.

А я все сижу и думаю, какие они мне, на фиг, свои? У меня своих вообще в этом мире не осталось. Даже Серега и тот меня стороной обходит.

И тут Лохматый говорит:

– Ладно, пусть отдохнет парень, чего его туда-сюда таскать, пусть Василий сам сюда идет. А вы давайте по местам, че глазеть-то зря, не цирк.

Они все к двери потянулись, а я на матрас обратно опустился, и меня трясти стало понемножку. Как от холода. Тут, конечно, прохладно, но не настолько же! И сделать я с этим ничего не могу. Натурально Костя этот сказал: нервы. И главное, понять не могу, что со мной и от чего это. Кто-то из мужиков этих увидел, что меня трясет, и куртку свою теплую мне отдал. Я ее надел, но меня все равно морозит. А потом слышу: кто-то к двери подошел. Голову поднимаю, а тут он заходит. А я как лицо его увидел, так и понял, кто это. Хочу я встать, а ноги не идут. А он на меня смотрит, и глаза у него такие… Словно он все-все про меня знает, и за все прощения просит. А я хочу что-нибудь сказать, но у меня почему-то только всхлипы и вырываются, как у девчонки, а потом я все-таки встал, только уже не видел ничего перед собой, потому все расплылось перед глазами, но тут он меня подхватил, а я его обнял, словно маленький, и все равно ничего сказать не могу, горло мне как тисками сжало.

А он по голове меня гладит, как будто мне не шестнадцать, а снова шесть, и говорит:

– Ну ничего Шурка, ничего, я с тобой, теперь все будет нормально, слышишь? Теперь все будет хорошо…

Только сейчас я понял, что тогда Длинный чувствовал, потому что теперь это и со мной случилось. Отец вернулся.

Глава третья Конец света

….Я не знаю, как мог я его забыть. Забыть и не помнить все эти годы. Человеческая память и в самом деле очень странная штука. Иногда я думаю, что так было нужно, чтобы я в интернате выжить сумел и в централ не попал или там, в тюрьму. Короче, мой отец был конви. Нет, так все-таки неправильно. Он был православным христианином и стал отверженным, когда пятнадцать лет назад новые власти церковь реформировали. Все отрекались от старой, ортодоксальной веры, а он – нет. Не отрекся. Их с мамой арестовали десять лет назад, а меня у них отобрали и в интернат отправили. Я должен был вырасти в новой вере. В вере поклонения еврашкам. Не получилось. Отец сбежал с поселения через три года. Вернулся сюда, в катакомбы Москвы, и все время меня разыскивал через знакомых. Но ему сказали, что меня увезли куда-то на Урал, а куда – никто не знает. А потом вдруг меня тут нашли, а я в этот момент уже под колпаком у бюреров был. А мама, оказывается, умерла много лет назад во время эпидемии кровавой чумы.…

А этот, с зелеными кедами, оказывается, тоже отсюда был. Они за мной следили, хотели выяснить, кто такая эта Вики. Они мне даже мой рюкзак от Вики притащили сюда. Он потом даже извиняться приходил за то, что меня его друг так сильно ударил. Испугались они тогда очень. Думали, вдруг я на них донесу?

Отец мне все рассказывал, рассказывал, то маму вспоминал, то как мы жили недалеко от Царицыно. А я все смотрел на него и удивлялся. Не знаю, сколько ему было лет, наверно лет тридцать пять, не больше. Он чуть повыше меня был, да в плечах шире, ну и крепкий конечно, не то, что я: на интернатовских харчах сильно не раздобреешь. А в остальном я так на него, оказывается, похож! И глаза такие же – серые, и нос – не самый маленький, надо признаться, и волосы – темно-русые. А еще руки и даже ступни… Удивительно, я вам скажу, находить в других людях то, что ты всегда думал, только тебе принадлежит! А эта привычка приглаживать волосы рукой? Точь-в-точь, как у меня! И смех… И даже зубы нижние – неровные такие же! А дед мой, оказывается, священником был. Служил он здесь же, в Москве, в храме Успения Божьей матери на Дмитровском шоссе. Там и похоронен. А маму Лидией звали, она с Александрова была, это по Ярославскому шоссе, сто первый километр. Они долго от новой власти скрывали, что православные, но, видимо, донес кто-то…

Отец мне мамину фотографию дал, маленькая такая, говорят, раньше на какие-то документы такие наклеивали. Каунтеров тогда еще не было. Фотография цветная, но выгорела сильно и пошоркалась конечно. Мама там молодая совсем и красивая. Волосы тоже темные, на пробор, а глаза светлые, строгие. Я фото в нагрудный карман балахона спрятал. А еще отец мне дал серебряный крестик. Мамин. Сказал, чтобы я его не снимал никогда, и что он меня всегда-всегда защитит. Я теперь как бы под его защитой находился. Я же, оказывается, крещен был, так что крестик имел полное право носить.

В общем, весь следующий день мы вместе были. Абакум специально для этого отца в катакомбах в карауле оставил. А катакомбы эти находились под Троицким лесопарком. Катакомбы были такие старые, что бюреры про это подземелье и не знали. Народу в общине жило немного, человек двадцать, еду доставали где-то на поверхности, думаю, часть, наверное, была пожертвованиями от разных людей, кто христианам сочувствовал, а какая-то часть, возможно, и от продажи контрабанды шла. Ну с сигаретами или спиртным они особо не связывались, а вот чай, специи, кофе – это да. Канализация тут была, а воду брали с подземных колодцев. В общем, жить было можно, если бы не бюреры: они за конви охотились и днем, и ночью. Иногда и отстреливаться приходилось, надо же было как-то семьи защищать. Здесь ведь и женщины жили, и детишки маленькие. В переходах, конечно, сторожки́ везде стояли, а еще караулы: человек лучше электроники, к тому же отец рассказал, что в последнее время бюреры стали использовать специальных полимерных роботов, на которых сторожки́ не срабатывают. Их раньше для спасательных работ использовали, но то было раньше. Бюреры давно стали этих роботов использовать, чтобы конви искать. Они такие плоские, что могут в любую щель пролезть, а потом на ножки свои пластиково-гелевые встают и дальше идут. Они и по стенам ходят. Так что иногда приходилось сниматься с обжитых мест и отходить на другие стоянки. Где эти стоянки, отец мне не рассказал. Да и правильно: меньше знаешь, меньше бюрерам расскажешь, в случае чего.

А еще отец рассказал, что бюреры охотятся не на Лохматого. Ну то есть они и Абакуму, конечно, были бы рады, если бы его схватили, но охотились они не за ним. Охотились они за каким-то священником, отцом Евлампием. Отец обещал, что когда-нибудь он мне его покажет. Я так понял, что этот священник был бюрерам, как кость в горле. Все время умудрялся от них уходить. Только они церковь где-нибудь в катакомбах захватят, думают, что он там, а он по тайному ходу уже в другую ушел. И никто, главное, не знает, где этот новый храм расположен. А потом конви на этот храм обязательно наткнутся, и снова все к отцу Евлампию стекаются. Кто за едой идет, кто за советом, но главное, конечно, что он всех знал, всех помнил и во всех вопросах жизни наставником служил. Говорили, что он один из оставшихся здесь, на Земле прозорливых старцев. Вот Господь его и хранил…

А я все слушал и удивлялся, мне все это таким знакомым и родным казалось, что даже не по себе становилось иногда. Мне конечно, возле отца хорошо было, но все же как-то тревожно. Мне же десять лет подряд долдонили, что конви – это отбросы общества, живут одной ненавистью ко всему человечеству. А они вон как живут: за товарища жизнь отдать – принцип. Стал я отца расспрашивать как это так: жизнь отдать? Ведь жизнь – это же главное, что у человека есть. Как ее отдавать-то? А он мне и отвечает:

– Это там, наверху, главное, что у человека есть – это жизнь земная. Вот они и готовы друг другу глотки перегрызть, лишь бы прожить ее в тепле и в комфорте. Да и верно, нету больше у них ничего, нищие они в этом смысле. Проживут дни свои в этом клубе, как ты там его называл: «Небеса обетованные»? Ну вот, проживут они на «небесах» этих, дергаясь да прыгая, да дурь всякую принимая и друг с дружкой у корыта толкаясь, да и помрут. И будет им только «тьма и скрежет зубовный». А нас новая жизнь ждет. Ты представляешь себе вечность? А ведь она будет… И если тебя ждет вечность, можно же потерпеть всего несколько лет?

Я его слушаю, верю и не верю. Привык уже, что просто так люди друг для друга ничего не делают, а если и делают, то только для того, чтобы перед другими выпендриться или тебя унизить. Но с другой стороны понимаю: вытащили меня вот эти ребята из такой передряги, из которой я сам бы никогда не выбрался. За просто так вытащили. И отцу все это время помогали за просто так. Че с него взять-то? С него, как и с меня, взять нечего. Нищие мы. Зато вместе. Это я тогда так думал. Не знал я еще, что нам совсем ничего оставалось.

А еще я спросил отца, почему все говорят, что конви – ненормальные, которые только того и ждут, чтобы конец света пришел?

А он волосы мне на затылке взъерошил, улыбнулся и говорит:

– Это они боятся, что Господь свергнет этого ихнего наипервейшего и всех на свой суд призовет. А нам-то чего боятся? Мы об этом каждый день молимся: «Да приидет царствие Твое и да сбудется воля Твоя…» Тогда же царствие придет не это – от князя тьмы, а Божие! Наше. Где добро победило! Там не будет этих твоих… как их…. ираид и ромбергов…. Там только те будут, кто сердцем чист, а душою – светел. Понял?

Я, конечно, не все понял, но говорил он так, что верить хотелось. Не так, как Ираида или даже Натали там или Ромберг. Он говорил так…. С верой и с любовью…

В общем, понял я тогда, что есть на свете человек, который меня любит. А еще, оказывается, есть Бог. И это, наверное, Он меня сюда привел, потому что если бы не Шварц этот со своим чемоданом, то отец меня, наверное, никогда бы и не нашел. Оказывается, у конви в БНБ свой агент был.

А я вот еще подумал, потом уже, правда, намного позже: а что заставило меня этот чемодан перепрятать? Не хотел я, чтобы дурь на улицу попала или все-таки в глубине души жадность была? До сих пор понять не могу. Мне бы очень хотелось, чтобы первое. Но все-таки иногда думаю, что и второе там тоже было… Это я потом только понял, что Бог и грехи наши и даже зло попускает, чтобы мы к Нему пришли, и что реально: «Пути Господни неисповедимы». Но это уже потом было. А в тот день я был просто счастлив, как щенок какой-нибудь, который, наконец, свое логово нашел.

Я потом про Кутузова, ну про дядю моего двоюродного Анатолия стал отцу рассказывать, думал, ему это интересно будет, а он даже слушать меня не стал.

– Даже не называй, – говорит, – при мне этого имени, слышать не могу. Иуда!

Оказалось, что это он тогда на нашу семью донес, что родители православие исповедуют. Ему даже премию за это дали. Вот только не спасла его эта премия от инвалидности…

Ели мы в тот день, наверное, раза два, а что ели – не помню. То есть вообще не помню, неважно было. Мы говорили, говорили. И даже в карауле и то шепотом переговаривались, хотя, наверное, нельзя было. Я отцу про Маришку рассказал, и что вытащить ее из централа хочу, тоже рассказал. А он отмахиваться не стал, понял, что у меня все серьезно, только головой покачал и попросил, чтобы я один туда не совался, он мне поможет. А еще он сказал, что завтра с утра мы к отцу Евлампию пойдем, там меня причастить можно будет и благословение на освобождение Маришки попросить. Если отче благословение даст, значит, точно все будет хорошо.

– А вдруг не даст? – спрашиваю я отца.

А он и отвечает:

– Ну как не даст, замучают ведь девчонку. Нет, мы и так сходить можем, но если с благословением – это все равно, что гарантию получить. Отец Евлампий – он такой. Его благословение много значит. А может, и подскажет чего полезного.

Ночевали мы в комнате отца: маленькая такая сырая каморка. Все вещи собрали, рюкзак я сам упаковал. Признаться, вещей-то было – кот наплакал. Лаймер Длинного разбился в этой потасовке в лесопарке, так, кое-какая одежка, туалетные принадлежности, пара фонарей – один мой, второй мне отец дал, да нож Джокера, который я в рюкзак сверху положил. Отец на полу лег на пенку туристическую, не раздеваясь, а я на дощатом топчане. Он быстро уснул, а я долго-долго уснуть не мог, все переваривал, думало том, что днем произошло, да и вчера тоже, ну и о завтрашнем дне тоже думал. На отца смотрел. А тот спал тихо, не храпел, а когда я пошевелился и рукой о деревянную головку кровати ударился, он проснулся моментально, фонарь включил и сразу сел, словно и не спал совсем. Привычка, еще с тюрьмы. А потом он понял, что это всего лишь я, и сразу же опять уснул. Ну через какое-то время и я задремал. Если бы я знал, что дальше будет, я бы, наверное, совсем не спал.

….Проснулся я от того, что от стены шел шорох, словно по ней что-то ползет. Я фонарик включил, чтобы посмотреть, что это такое, и обомлел: по стене пластиковый прямоугольник лезет. На ножках.

Робот!

Он, наверное, в щель у потолка пролез с той стороны, где тоннели пустые. А еще слышно, что за стенкой кто-то возится.

Ну я как заору, а потом двинул по роботу кулаком, только гель этот в разные стороны брызнул! Отец подскочил, увидел гадость эту и тоже как заорет:

– Беги, Шурыч! Рюкзак хватай, тапки в руки и пошел-пошел! – а сам уже в коридоре. Наша комната крайняя была, за стенкой уже никого не было. Ну он в темноте по коридору метнулся. Я – за ним. Там на середине коридора сигнализация была. Отец рычаг вниз дернул, сирена завыла, и сразу освещение аварийное включилось. Я по-первости растерялся. Он же меня инструктировал, что делать, в случае, если бюреры полезут, но тут все из головы вылетело. А отец и кричит:

– К двери, Шурка! Туда! – и рукой машет в конец коридора, а там, в конце коридора дверь такая маленькая, толстая на поворотном затворе.

Тут люди стали из дверей выбегать, по коридору комнаты были на обе стороны. Я к двери подбежал, рюкзак с бутсами бросил, стал затвор поворачивать, а не могу: или сил не хватает, или заржавело. А тут отец подскочил, навалился. Ну мы вдвоем на затвор налегли, я тянул, что есть мочи, да и у него жилы на шее и висках вздулись, и крякнуло там вдруг что-то и пошло, пошло колесо вращаться, а тут вдруг как бахнет! Меня о стенку швырнуло, смотрю: и отец на полу лежит, а кругом клубы пыли, песка и цемента клубятся. Оказалось, что стенку, рядом с которой комната наша была, бюреры взорвали, я думал, они сейчас свой «Торнадо» врежут и все: хана тогда нам всем, но они только через пролом гранаты со слезоточивым газом закинули. Я слышал: по коридору что-то брякнуло, а потом зашипело, и белый дым по полу пошел. А отец после взрыва уже в себя пришел и кричит:

– Сашка! Противогазы! – и тычет мне за спину. Я обернулся, а там спасбокс старый висит, без крышки, и внутри противогазы. Я противогаз оттуда вытащил, к отцу бросился, а он кричит опять:

– Себе! Сначала себе!

А я уже чувствую, как дыхание перехватывает, так что и вдохнуть-то уже сложно, прижал противогаз к лицу, вернулся за другим, отцу подаю, а он уже рядом стоит. Противогаз схватил, надел и нырнул куда-то в этот слезоточивый туман, а я слышу: там еще и еще гранаты по коридору катятся. Я несколько раз с силой выдохнул, чтобы воздух под противогазом от газа очистить и вроде нормально стало, а кругом кошмар: люди полуголые по коридору мечутся, кто с оружием, кто с ребенком под мышкой. И тут мне под ноги малышка из этого тумана падает, волосы русые, длинные, платьице темненькое. Задыхается, а лет ей, наверное, около трех. Я в спасбоксе пошарил, смотрю, а там детских противогазов нет. Ну я взрослый взял. А куда ей взрослый, разве только всю голову в него запихать, он же не прилегает нигде!

А мой противогаз в этот момент запотевать начал. А тут еще туман, и я ничего не вижу, кроме этой девчоночки махонькой, а она на спину перевернулась, бледная совсем и задыхается. Я думаю, у нее астма, наверное, была, а тут такое! А мне-то что делать? Но тут вдруг из ниоткуда мужик появился. Схватил ее на руки, дверь эту металлическую рывком открыл, через порог перепрыгнул да и пропал в темноте. И я тоже понимаю, что драть надо, а куда я побегу, когда отца рядом нет? А тут вдруг отец снова из дыма появился, за спиной Калашников болтается, дверь еще шире распахнул, я смотрю, а за ним куча народу бежит. Он их вперед пропустил и меня спрашивает:

– Ты Абакума видел?

А я головой мотаю, мол, нет. Ну он ругнулся и опять в туман нырнул. Я за ним! Не видно ничего и ясно, что еще немного и бюреры штурм начнут, буквально секунды остались. А мимо меня женщины бегут с ребятишками, все в противогазах. Здорово тут у них все это дело организовано – первые секунды, конечно, неразбериха, но минуты не прошло, как они уже покидают тоннель. И тут я заметил у провала первые фигуры нападавших. Ну и они, видать, нас заметили и сразу огонь открыли. Отец меня к какой-то двери толкнул, чтобы от пуль уберечь, а сам к другой по полу перекатился и оттуда отстреливаться начал. Двигался он, как настоящий военный, хотя и не был им сроду, он раньше журналистом работал.

Ну я тоже в дверь вжался и понимаю, что ситуация-то патовая: мы с ним по разные стороны, а по коридору пули свищут, мясорубка натуральная, а сзади у двери уже кричат, видать, зацепило кого-то. Мне в лицо то и дело осколки камня и кирпича летят. И ни вперед, ни назад, и Абакума нигде нет. И тут отец как заорет:

– Лохматый! Ты где?

И слышу, вроде идет кто-то! Прямо по коридору несмотря на пули все ближе и ближе шаги такие тяжелые и уже рядом совсем. И еще слышу, что-то тяжелое по коридору волокут. Я обернулся, смотрю, а это натурально Лохматый и еще несколько его ребят. На лице у каждого маска какая-то, видимо, бронированная, а перед собой они толстенный такой металлический щит толкают на колесиках, а сзади у щита упоры противно по полу скрежещут. А в руках у Абакума огромный такой пулемет, а за спиной ранец висит. Я такие пулеметы в фильмах только и видел. Ну они нас от пуль отгородили, Абакум тут же в коридоре встал, как рыкнет отцу из-под маски этой:

– Уводи пацана! Закрывай затвор! – а потом пулемет вскинул, в амбразуру на щите просунул и на курок нажал! И тут как загрохочет! Аж с потолка все посыпалось! И все они огонь открыли, и больше я уже бюреров не видел. А отец схватил меня за руку и по коридору поволок. Сам пригинается на всякий случай и меня тоже старается пониже пригнуть. Ну правильно, от рикошета никто не застрахован.

Там у двери парень лежал мертвый, я смотрю, а кеды-то у него знакомые такие, зеленые… Отец над ним наклонился, пульс пощупал и головой мотает, мол, все – нету пацана. А потом он рюкзак схватил, а я – ботинки свои, и мы дверь опять открыли и выбежали, отец ее захлопнул, и слышу, в темноте на затвор сразу навалился. Ну я помогать стал. Потом фонари достал. Один отцу отдал, а второй включил. Смотрю, а там так хитро сделано, что дверь с той стороны уже не откроешь, только взрывать. Я говорю:

– Пап, а как же Абакум?

А отец смотрит на меня, у него противогаз тоже запотел, – не потому, что нам жарко, а просто здесь в коридоре холодно, – он вроде бы опомнился и противогаз стащил, и говорит громко, чтобы и я услышал:

– Абакум выберется, там ходы есть! Надевай ботинки и айда!

Я тоже противогаз снял, ботинки натянул, и мы быстро вперед по коридору побежали. Но отбежали мы недалеко, потому что вдруг раздался такой взрыв, какого я еще не слышал, я хотел было обернутся, чтобы посмотреть, но тут меня отец на землю толкнул, а потом словно налетело на нас что-то сзади, и снова – темнота…

Потом, уже когда много времени прошло с этого момента, я думал, может быть, мне надо было отца за руку держать или вперед его пропустить, или вообще никуда не бежать, а остаться там, с мужиками этими и с Абакумом и тогда – кто знает? – быть может, тогда все было бы совсем по-другому. Но тут ведь как? Неразбериха, бой этот, когда соображать? Да и кто же знал, что все именно так случится? Никто…

Очнулся я: кругом темнота. И тихо. Так тихо, что слышно, как сердце бьется. Или, может быть, это кровь в висках стучала? Не знаю. Я из-под кучи битого кирпича выбрался, себя ощупал – целый вроде. Давай на ощупь в темноте отца искать. А где искать, непонятно, кругом только камни острые, арматура торчит, стекло битое, и мне даже страшно стало: вдруг меня насовсем засыпало, и я умру тут без света и воздуха? У меня даже ладони вспотели. А про темноту так вообще старался не думать. Если думать про нее начнешь, такого сразу надумаешь, что и вовсе раскиснешь. А потом я понял, что заблудился и где руками шарю вообще непонятно. Что делать? Я крестик этот махонький под балахоном нащупал, хочу помолиться, а как – не знаю, все из головы вылетело напрочь. Я почему-то в темноте этой даже шептать боялся, словно меня кто-то услышать может. И тут вдруг рюкзак нащупал, а там в кармане зажигалка была. Я колесико крутнул, такой маленький синенький язычок пламени появился, я поначалу ничего, кроме пламени этого и не видел. А потом вниз посветил и фонарь свой нашел. Он, оказывается, чуть сзади и сбоку был, его должно было засыпать, а вот не засыпало. Я бы его все равно без зажигалки не нашел бы. Сначала фонарь не работал, но я отсек для батареек наощупь разобрал, посветил туда зажигалкой, а там батарейки просто сдвинулись, бывает такое на дешевых фонариках. Ну я пальцем на них надавил, чтобы обратно встали, отсек опять закрыл, включил. Посветил туда-сюда, сердце у меня тут и оборвалось. Потому что из кучи битого кирпича рука торчит. Отцовская рука. Серая такая от пыли. И как-то я по этой самой руке сразу понял, что он мертв. А может, и не по руке, может, сердце подсказало. Между родными людьми, знаете же, бывает такое. Я про все в этот момент забыл. И про темноту, и про бюреров, и про то, что у меня же ничего, ничего, кроме папы, на свете нет, что я один теперь совсем остался. Я только тогда, как сумасшедший, кирпичи эти рыл, чтобы до него добраться. А все остальное мне тогда все равно было. Даже если бы меня и засыпало бы совсем в этом коридоре – безразлично.

Не знаю, сколько я эту кучу растаскивал, но откопал я только руки отца, голову и плечи. А ниже плеч его бетонной балкой придавило. Она на него сверху упала. Там их много упало, уложены, видать, были на кирпичные стены, да вот я как-то между ними оказался, а его убило. Я пульс пощупал, а шея у него уже холодная, и ничего не слышно. А вокруг никого, понимаете, никого! Хоть закричись. У нас в интернате пацаны почему-то все говорили, что мертвых боятся. А я не боялся. Это же мой папка был, понимаете вы или нет? Я же нашел его только что вот, вчера! Он же гладил меня руками вот этими и к груди, как маленького, прижимал, как же я мог его бояться? В общем, долго я так возле него сидел, не помню, сколько. Ни о чем не думал, только щекам от слез горячо было.

А потом чувствую: мне кто-то руку на плечо положил, я даже вздрогнул, потому что не слышал я, чтобы ко мне подходили. Я голову поднял, а надо мной старик стоит, в руке фонарь держит. Борода у него белая, длинная, одежда тоже длинная, вся черная, а на груди большой серебряный крест.

– Вставай, – говорит, – сынок. Будем твоего папку хоронить.

Ну встал я, к стене отошел, а старик, наоборот, рядом с отцом встал и молитву какую-то читать начал. Он читает, а я не слышу ничего. Стараюсь прислушиваться, а не могу: слова мимо ушей скользят. А он все говорит и говорит.

Наконец слышу:

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, и во веки веков аминь…

А потом он ко мне повернулся и говорит:

– Давай, Шурыч, камни таскать… Мы даже вместе балку не поднимем. Потом похороним, как следует. А если не удастся сюда вернуться, надеюсь, Господь нас простит. На войне, как на войне. Василий был прекрасным человеком и хорошим воином. И мне жизнь не раз спасал, и Абакуму. Упокой, Господи, его душу…

А на меня вдруг такое навалилось! Словно мне кто-то грудь сжимает и воздуху глотнуть не дает. Я уж потом понял, что это и называется – горе…

Камни я таскал на автомате. Ничего не помню. Старик тоже помогал, только он уже совсем старый был, и толку от него было немного. Он то и дело задыхался, на другую упавшую балку присаживался и молитвы читал. А кругом так темно было, тихо и только его голос по коридору в одну сторону разносится. А в другой стороне ведь засыпано все было. А еще я про Абакума думал. Вдруг он все-таки живой остался? Хотя ясно же было: от такого взрыва никто не выжил. Только я и то – не сам. Это все этот препарат, будь он проклят. Очень я тогда жалел, что выжил. Мне так хотелось снова с отцом оказаться, что просто мочи нет…

А потом я следом за стариком пошел. Иду, иду, и тут до меня доходит, что я же ему своего имени-то не называл! Быть может, эти, семейные, которые раньше всех ушли, ему встретились? Я хотел его спросить об этом, а он ко мне на ходу поворачивается и говорит:

– Нет, Шурыч, не встречал я их. А про тебя я и так все знаю.

И тут до меня доходить стало, что это он и есть тот самый отец Евлампий! Почувствовал, видно, что мне не в дугу в этом подземелье и на помощь пришел! А он снова говорить начал:

– Ты, – говорит, – только, Саша, на остальных не обижайся. Есть среди нас воины, а есть и простые люди. А то, что ушли они отсюда и на помощь Абакуму не остались, так на это свои причины есть. Детишки. Вдруг заберут у них детишек, как тебя у твоего папки забрали? А они боятся этого пуще смерти. У них вся жизнь в детях. Да и как повоюешь, если у тебя ртов мал-мала меньше? Вот то-то и оно! Так что ты зла не держи.

– А я не держу, – отвечаю, – я ж сам видел, там маленькие.

– Ну молодец, – говорит.

Тут мы до конца тоннеля дошли, и надо вверх по металлической лестнице лезть. Он снова в углу на какой-то старый ящик присел, отдышаться. А под ногами у нас решетка, куда дождевая вода стекает. А отец Евлампий и говорит:

– Ты, Саша, фонари погаси.

Я фонари выключил, сначала свой, а потом и его, стою рядом, на стену оперся, кругом темно. И слышу вдруг внизу под этой решеткой шаги, а потом и свет увидел. И голоса бюреров совсем рядом.

– Сержант Бергман… Сержант!.. – это кто-то, видать, к своему командиру обратился.

А сержант этот что-то забасил в ответ, я так и не расслышал, что, а потом они дальше протопали, и свет от их фонаря пропал. Мы еще посидели немного в темноте, то есть священник сидел, а я-то стоял, а потом наверх полезли. А там еще один тоннель начинается, больше первого. А мне до этого все равно было, куда идем, а тут я все-таки спросил.

– На юг, – говорит мне отец Евлампий. – от центра подальше. Там нехорошо сегодня будет.

А что нехорошо так и не сказал.

Я его снова спрашиваю:

– А мы от этих уйдем, да?

А он мне отвечает:

– Нет, – говорит, – Шурыч, не уйдем, минут через сорок мы с ними встретимся. Только ты не бойся. Все хорошо будет, я тебе слово даю.

И говорит он так, что не верить ему никак нельзя, потому что я же понимаю, что он специально пришел, чтобы мне помочь. А откуда он об этом узнал? Неужели от… от Бога?..

Это же уму непостижимо!

А потом сверху где-то далеко-далеко зашумело, и я понял, что мы под пятым транспортным кольцом проходим. Я думал, что вот-вот уже придем, мы и так уже далеко ушли, а священник все идет вперед и идет, и почти не останавливается. Несколько раз мы поднимались, а потом спускались, а один раз пришлось даже брести по колено в воде, отец Евлампий только полы своей одежды подобрал и ничего, шел так впереди довольно бодро. У него под одеждой этой сапоги были надеты. Потом, конечно, ему отдыхать пришлось. А после мы полезли в совсем узкий лаз, который вел куда-то вверх, я думал, мы, наконец, на поверхность вылезем, но не вылезли. Мы, видать, так глубоко под землей были, что до поверхности далеко оказалось. А потом мы, вместо того, чтобы наверх идти, наоборот, по лестнице в узком колодце снова вниз полезли. Спустились и оказались в каком-то коридоре. Коридор странный: пол у него широкий, каменный, а свод полукругом, из кирпича. Мы, пригинаясь, прошли по нему, а потом опять в лаз протиснулись. Тут отец Евлампий меня поторапливать стал, хотя ходок из него тот еще был, я бы без него далеко уже ушел, а он задерживал. Ну я ему тогда помогать стал, как мог, чтобы побыстрее получалось. А он сначала быстрее пошел, а потом остановился, чтобы дыхание выровнять. Мы в этот момент у какой-то железной двери находились. Дверь была ржавая, и вообще не верилось, что она открывается. Он отдышался и сует мне в руку что-то, я глянул, а это ключ большой. Он и говорит мне шепотом, совсем тихо:

– Так, Александр, там сейчас напротив дверь будет, а еще нас там ждут уже. Так вот ты ничего не бойся, но главное, дверь эту открой и внутрь зайди. А до этого за моей спиной держись. Понял?

Я головой мотаю, мол, понял. А он откуда-то вытащил две пары солнечных очков вроде горнолыжных.

– Надевай, – говорит.

А я ничего сообразить не могу. И так темно, зачем еще очки надевать? Но послушался, очки надел и почти на ощупь за отцом Евлампием двинулся.
А отец Евлампий широко так перекрестился, дверь эту ржавую с силой толкнул и за порог шагнул, а там помещение такое непонятное, потолка в темноте не видно, в стороны коридоры уходят, а под ногами вода черная бежит. А на противоположной стене еще одна дверь. А отец Евлампий на середину вышел и фонарь на пол поставил, сам вперед идет, а я за ним следом. И ничего так вроде бы не замечаю, только тревожно после его слов. А едва мы середину прошли, крик раздался:

– Стоять! Не двигаться!

И откуда-то сверху яркий луч прожектора ударил. Мы бы, наверное, ослепли от него, если бы очки не надели. Но отец Евлампий не дрогнул, встал, выпрямился, а росту он оказался богатырского, это на свету хорошо заметно стало, только старый он был уже, худой, но видно все же было, что когда-то он был ого-го-го каким мужиком! Ну выпрямился он и говорит мне тихо:

– Открывай, Шурыч.

А я уже совсем возле двери стою, пощупал, а личинка замка вот она, рядом. Я на ощупь ключ вставил. Не знаю, как это у меня получилось, руки потому что у меня тряслись, а тут голос снова сверху раздается:

– Соловьев! Отойди от попа!

И тут я снова вздрогнул, потому что понял, что где-то в темноте этот бюрер Шварц меня ждет. А потом мне все равно стало. Нельзя ведь все время бояться, понимаете? Я уже такое сегодня увидел, что не каждому взрослому видеть можно. Хуже смерти не будет, а если после смерти есть жизнь вечная, то ведь и смерти нет! А отец Евлампий мне снова спокойно так говорит:

– Открывай, Шурыч.

Ну я тогда к двери повернулся и ключ поворачиваю. А он хоть и большой, а поворачивается легко, только скрежет раздается. А потом эта дверца сразу сама приоткрылась. Я вижу: там внутри светло. И кажется мне, – сделаю еще два шага, и все, не достанет меня прожектор.

А тут черный этот сверху командует:

– Эй, Бергман, сними мальчишку!

А я вместо того, чтобы со всех ног внутрь кинуться, обернулся вдруг назад и стою, как истукан. И видно меня оттуда, сверху, как жука на холодильнике. Хлопнул ладошкой и все – нету. Короче, смерти я искал тогда. Но только мое время еще не пришло. Слышу, вроде бы кто-то затвором в темноте лязгает. Лязгать-то лязгает, да только почему-то не стреляет. Заело там у него что-то. Он сквозь зубы ругается, да так скверно ругается, мочи нет. Тут отец Евлампий и говорит:

– Постыдился бы. Нас не стыдно, Бога побойся.

А Бергман вдруг как заорет, автомат этот свой в темноте дергает, затвор, наконец, передернул, и как над нашими головами очередь пустит! В нас только осколки камня полетели. А отец Евлампий стоит и не шевелится и в темноту очками этими темными смотрит. А этот Бергман снова давай ругаться, у него опять там переклинило что-то.

А Шварц этот орет так противно:

– Вы, твари, щенка убить не можете! Чего стоите, пристрелите пацана!

И тут слышу я, в темноте один за одним затворы защелкали. У меня во рту сразу пересохло и под ложечкой горячо стало. Не от страха, нет, от волнения. И тут отец Евлампий спокойно так говорит:

– Спускайся вниз, дух тьмы. Или ты боишься старика и мальчишку? Спускайся, ибо время твое подходит к концу, потому что грядет Царствие Небесное.

И сказал он это вроде бы негромко так, а голос его вдруг от стен отразился и по коридорам гулять пошел. А ведь только что эха не было. А тут появилось. Ну а потом вдруг прожектор этот, который на нас светил, взорвался. Они там, в темноте своей, по-моему, даже подпрыгнули от неожиданности, хорошо, на курок никто не нажал. Темно стало. Я очки на лоб поднял, а в свете фонаря, который отец Евлампий на середину поставил, видно более-менее. И тут я увидел, что справа и слева от нас бюреры стоят с автоматами наизготовку, а напротив, прямо на стене Шварц этот черный висит. А как висит, непонятно. Одет он в такой длинный кожаный плащ, а за спиной у него крылья, черные такие, кожистые. Его же подчиненные как это увидели, так в стороны от него и шарахнулись, и сержант этот Бергман вроде бы даже автомат вскинул. А Шварц на пол бесшумно опустился. Улыбается так мерзко. А по морде видно, что разозлился он до предела.

А отец Евлампий меня тихонько назад толкает, мол, иди-ка ты, Шурыч, отсюда. Я и попятился. А как не попятишься, когда у бюрера этого череп кожей обтянуло, и кости буграми сквозь эту кожу выпирают! Знаете, в подземельях вообще пахнет мерзко: канализация, ливневка, мусору всякого тут до фига бывает, но тут явственно так пропастиной пахну́ло. Меня аж замутило. А тут я спиной в дверь ударился и через порог перелетел, едва на ногах удержался, а Шварц этот вдруг как зашипит, а я стою уже за порогом и видно мне только, что крылья его в разные стороны взметнулись, и тень на стене вдруг расти начала. Тут бюреры, видать, опомнились, Бергман этот как заорет:

– Огонь! Огонь!

И сам автомат опять вскинул, я думал, у него опять что-нибудь заклинит, а он на курок нажал и очередь в Шварца всадил. Стоял он рядом, и получилось, что почти в упор выстрелил. А Шварц вдруг взревел да как ударит Бергмана когтистой лапой! Я только видел, как кровь на стену брызнула, и еще дальше попятился. А сержант этот бездыханный сразу упал. Ну тут уже бюреры отовсюду палить начали, но толку от этого никакого. Шварц от каждого выстрела только больше становился. А потом он вдруг как заревет, как динозавр какой, чесслово! У меня от этого рева ноги подогнулись. Слышу: бюреры кто куда по коридорам метнулись, только топот стоит. Секунда, и все, нету больше никого. А отец Евлампий как стоял перед дверью, так и стоит, не шелохнется, только на тварь эту смотрит. А тварь эта над ним нависла, и воняет от нее, как будто месяц назад умерла! А потом отец Евлампий вдруг часы откуда-то вытащил. А часы такие старинные, круглые, с крышкой. Ну он крышку открыл, на часы посмотрел буднично так, твари этой показывает и говорит:

– Ну все, бес, вышло твое время!

Тварь наклонилась, чтобы его пастью свой зубастой схватить, а я чувствую вдруг: пол под ногами качнулся. А сверху песок сыпется.

Тварь замерла, голову подняла, словно прислушивается. А потом там, в коридоре, кто-то страшно так сказал:

– Аминь!

Я сначала подумал, что это отец Евлампий так пробасил, а потом понял: не он это. Голос такой жуткий и, одновременно, торжественный. А потом я слышу, эхо пошло по коридорам гулять, но только не затихает, а почему-то, наоборот, усиливается.

– Аминь… аминь… аминь!..

А потом мне плохо стало, перед глазами все плывет, но все равно вижу, как тварь эта вдруг затряслась, словно от боли, взвыла с тоской, крылья расправила и вверх взмыла. Миг – и нету ее больше. А звук-то не исчезает, он все громче делается! И кажется мне уже, что это не снаружи поют, а прямо у меня в голове, словно тысячи и тысячи людей одновременно на молитву встали и молятся, да так молятся, что вой стоит! У меня даже волосы на голове зашевелились от ужаса. А потом у меня в мозгу словно взорвалось что-то, и опять, в который уже раз – темнота.

….Не знаю, сколько я был в отключке, кажется, на этот раз очень долго. Очнулся, лежу на полу в большой комнате, кругом свечи догорают на высоких таких подставках, а за свечами портреты старинные висят. А рядом отец Евлампий сидит, и голова моя у него на коленях лежит. А он глаза закрыл, только губы шевелятся. Молится. Почувствовал, что я шевелюсь, глаза открыл и смотрит на меня сверху жалостливо так. А я в первые моменты вообще ничего вспомнить не мог. Ни где я, ни что со мной. Одно только знал, что вот этот старик мне ничего плохого не сделает. А потом я все вспомнил. И как отца похоронил, и как тварь эта над отцом Евлампием нависала, и как она этого сержанта Бергмана убила. И тут я как зареву! В голос. Как маленький. Реву и остановиться не могу, хоть что ты со мной делай! Ну тут отец Евлампий давай меня святой водой отпаивать, я, конечно, только потом узнал, что вода святая, я-то ее пил, как обычную. Отче молился в это время. А я пью, зубы о край металлической кружки стучат, дробь отбивают.

Он меня по голове рукой гладит, а рука у него такая тяжелая, пальцы негнущиеся, и говорит:

– Ну поплачь, раб Божий Александр, поплачь. Только не бойся больше ничего, никто сюда не вернется. Нет их больше никого. Совсем нет. Кончено.

А я и так почему-то не боюсь никого. Что мне эти бюреры несчастные, после всего, что случилось?

В общем, не скоро я успокоился, а потом мы с отцом Евлампием на ноги кое-как поднялись, и он меня в какую-то комнату отвел, там темно было, он фонарь на тумбочку поставил, я на койку лег, он меня одеялом накрыл, и посидел еще немного рядом, пока я не усну. Я даже не знаю, почему я уснул, может быть, святая вода так подействовала, а может быть, я просто устал от всего, что произошло. Я ведь тогда даже не знал, какое время дня сейчас и который час. В общем, заснул я, и тут мне сон приснился.

Приснилось мне, как будто я снова в интернате, и все как обычно. Только знаю, что там внизу, в подвале, в углу отец мой похоронен. И вроде бы он даже не мертвый. Ну и я пошел туда, в подвал, посмотреть, а вдруг мы его живого там похоронили? В общем, стал я землю копать в подвале, хотя сроду там никакой земли не было. Пол там на самом деле каменный. Ну так вот, стал я копать и от ужаса проснулся. Гляжу: рядом, на тумбочке свеча оплывшая стоит. Дверь приоткрыта, и доносится до меня, как отец Евлампий там, в большой этой комнате, где свечи, молится. И слышу я его голос:

– Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего Василия, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Сам Един еси Бессмертный, сотворивый и создавый человека, земные убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, яко же повелел еси, Создавый мя и рекой ми: яко земля еси, и в землю отыдеши, а може вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа…

Красиво так молитва звучит, я даже заслушался. Хоть незнакомых слов много, а все-таки ясно, о чем речь: «сотворивый» – тот, кто создал, «от земли создахомся» – тоже понятно, что из праха нас сделали, «в землю туюжде» – в ту же землю, значит. Ну послушал я, послушал, встал да и пошел на голос. Сначала в коридорчик темный вышел, а потом уже на свет пришел. А отец Евлампий посреди комнаты этой, которая со свечами, на коленях стоит. Он меня увидел и говорит:

– Иди сюда, Александр, становись рядом, помолимся за твоего папку. Ты креститься-то умеешь?

Я говорю:

– Нет.

– А молитву знаешь хоть одну?

Я отвечаю:

– Знаю. «Господи, помилуй!»

А меня отец этому накануне научил. А он по голове опять меня погладил и говорит:

– Да… Времена-то какие пошли… Ну давай тогда учиться.

И все мне показал. И как крест на себя кладут, рассказал, почему креститься надо тремя пальцами и показал все. А потом говорит:

– Ты стой тут и слушай, и крестись, когда я крещусь, будем молиться за отца твоего, чтобы Господь помог ему в мытарствах. Знаешь, что такое мытарства? Это когда душа к Богу отходит, а ее бесы хотят в ад утащить, а ангелы ее защищают, и наша молитва может душе помочь. Я тебе потом ее на листочке дам, будешь сорок дней читать, чтобы бате твоему легче стало.

Я и спрашиваю его:

– А как же тогда тоннель? Все же говорят: как умер, так сразу тоннель, а потом свет и умершие родственники тебя там встречают?

А он на меня так хитро посмотрел и отвечает:

– Это, друг мой, самый большой обман за последние сто лет. Кого-то, может, и встречают, и провожают, но, к несчастью, большинство все-таки в ад утаскивают. А оттуда, поверь мне, на землю мало кто возвращается. Да и будут ли люди об этом аде рассказывать? Это ж означает прилюдно в грехах своих великих признаться. Будут они это делать? Нет, не будут. А про тоннель ты не верь, это все сказочки. Чтоб нас усыпить, и чтобы не думали мы об ответе за все грехи наши. Вставай сюда.

Я рядом встал и начал делать все, что он мне говорил, а зачем делать, – я не спрашивал. Знаете, бывают такие моменты в жизни, когда ты другому человек веришь, хоть до этого и не верил никому. Нельзя было отцу Евлампию не поверить, я это понял тогда. Никто ведь мне на помощь в тоннеле не пришел, а он пришел и помог мне, понятно вам?

Долго ли длилась молитва, я не знаю, но под конец слышу я какие-то странные звуки. Как будто кто-то в дверь скребется. А отче Евлампий молиться закончил и мне говорит:

– Ты иди, дверь открой, только ее сюда не пускай. Собакам в храм нельзя, там дальше по коридору лаз есть, прямо на кухню ведет. Ты ее туда проведи.

Ну я с колен встал да к двери пошел, а понять не могу, о ком это он говорит. Открыл я дверь, а там Анжелина! Стоит, смотрит на меня преданно и хвостом своим тощим виновато вертит. Ну я как на нее посмотрел, так и понял, что либо Абакума больше нет, либо его бюреры взяли. Я ж в тот момент еще не знал, что на поверхности вообще никого больше не осталось. Она норовила, конечно, внутрь залезть, но я ее за ошейник ухватил и от двери оттащил.

– Стой, – говорю, – тварь ты такая, пойдем, там другой ход есть.

И пошел налево, а почему налево – не знаю. И вижу метров через шесть у земли лаз узкий, я Анжелину туда затолкал, говорю ей:

– Ползи, балда, если жить хочешь!

А она хвостом мне по рукам бьет и послушно так внутрь поползла. Я даже удивился. Надо же, собака, а все понимает! А потом я в храм вернулся, и отец Евлампий меня на кухню провел – темное такое помещеньице, там два стола деревянных стоят да плита, которая дровами да углем топится. А Анжелина уже там нас ждет, хвостом крысиным виляет, радостная такая и по всему видать – голодная. Ну отец Евлампий на плите котел взял, чего-то ей в миску наложил, а сам стал плиту растапливать, чтобы еду разогреть. Не знаю уж там, к кому эта Анжелина ластилась и кого она к себе не подпускала, но пред отцом Евлампием, который миску с едой в руках держал, она разве что танец живота не станцевала! Вся слюной изошлась. Как только он миску на пол поставил, сразу к ней кинулась и есть стала так жадно, аж хвост трясется. Съела все, а потом руки ему облизала и стала искать, куда бы ей поспать пристроится. Тогда отец Евлампий мне дерюжку дал.

– Сделай, – говорит, – ей место и скомандуй, она потом тебя слушаться начнет.

Ну я так и сделал. Положил дерюжку в угол и говорю ей:

– Место!

А она понятливая оказалась. Подошла ко мне, лизнула в коленку признательно так, а потом на дерюжке этой клубочком свернулась, только хохолок розовый торчит. А потом она захрапела! Натурально. Как биндюжник здоровый. Отец Евлампий только плечами пожал. Ну, что с нее взять – модифицированная же скотинка, какой с нее спрос?

А отче Евлампий печку раскочегарил. Ну я ему помогал, конечно, немного, но я же печки топить не умею, он мне больше показывал, что да как, а я смотрел, и через полчасика в кастрюльке запыхтело. Отче кастрюльку с печки снял, на стол поставил на досточку, две чашки металлические на стол кинул да большой ложкой какую-то кашу по чашкам этим разложил. Я хлеб зачерствевший нарезал. А потом кашу попробовал – нет, незнакомая каша. А отче и говорит:

– Это, брат, перловка, самая армейская еда. Мы с тобой теперь, так сказать, на передовой, солдаты Господа. Давай помолимся, а потом ешь без сомнений.

Ну он молиться стал, а я слушал. Молитва оказалась краткой, но сразу мне в душу запала. Ничего такого в ней нет. Все так буднично и потому хорошо.

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да будет воля твоя на земле, яко на небесех. Хлеб наш насущный дашь нам днесь и остави нам долги наши, яко и мы оставляем должником нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь.

Я и спрашиваю:

– А что такое «аминь»?

– Это означает: «Да будет так», – мне отец Евлампий отвечает и на чашку кивает, – давай ешь!

Я попробовал. Съедобно. Там даже кусочки мяса попадались. Так что я отвалился от стола чуток осоловелый, прям как Анжелина. А потом отец Евлампий еще и чаю настоящего заварил.

А я снова спрашиваю:

– А кто там тогда в коридоре тоже «аминь» говорил?

А он мне в ответ:

– Вот сейчас чай допьем, отдохнем немножко да наверх поднимемся, тут напрямую недалеко. Сам и увидишь все.

А я не удержался и спрашиваю:

– Кто такой этот Шварц?

– Шварц? – отче Евлампий и не удивился, что я вопрос такой задаю. – Да он и не Шварц вовсе. Фамилия у него раньше была Хенкер. Майор Хенкер. Убили его давно, лет, наверное, шесть назад. Убить убили да похоронить забыли. И решили его воскресить в лабораториях «Авалона». Слышал о такой организации?

Ну, я киваю. Кто же про «Авалон» не слышал? Хочешь долго жить – работай в «Новом Авалоне». Самый могущественный банк в мире. Они завсегда о своих сотрудниках позаботятся и инъекции специальные сделают, и даже с того света могут вернуть, если скончался, например, у них в больнице. Они там уже по сто пятьдесят лет живут. Это работяги – полста – и все, ваших нету. А они там всякие вакцины изготавливают, чтобы подольше жить можно было.

А отче и продолжает:

– Ну вот. Ранили как-то майора Хенкера в бою. С Китаем мы тогда воевали, в последнюю компанию, и привезли в Москву, потому что отец у него был крупной военной шишкой. А майор возьми да и помри в клинике. Ну тамошние ученые-чернокнижники решили его воскресить. Тело воскресили, а душа-то там осталась. И теперь в теле нечистый дух живет. Неопытных искушает, невинных губит. Тебя вот хотел погубить. Верно?

Ну я головой кивнул:

– Верно…
Все-таки мне не по себе тогда было. Одно дело про такие страсти-мордасти по лаймеру смотреть или там в играх, а тут наяву такое увидишь и спать потом всю жизнь не будешь. И вообще столько событий, что они у меня уже в голове не помещаются.
….Наверх мы поднимались долго. Я отца Евлампия терпеливо ждал. Даже сам себе удивился. Если бы это была бы, например, лидер Ираида, я бы уже весь слюной от злости изошелся, а тут я понимал, что старый он совсем и двигаться быстрее и рад бы, да не может. Мы по тоннелям все шли, а потом, видать, в подвал какого-то здания промышленного вышли. Думаю, было это на окраине микрорайона Град Московский. А здание оказалось шестнадцатиэтажным. Конечно, в качестве наблюдательного пункта – хорошо, а вот для отца Евлампия – очень даже трудно. Я уж стал ему говорить, мол, может, вы тут подождете, а я сам наверх сбегаю, посмотрю. А он только цыкнул на меня, чтобы я вперед батьки в пекло не лез. Это я уже потом понял, что выразился он как нельзя точно. Но понял я это, только тогда когда люк на крыше в сторону отвалил, отцу Евлампию забраться помог, а потом вокруг посмотрел. Хотя и до этого признаки были. Я тоннелей никогда особо не боялся. А тут прям жутко так было. Все казалось, что темнота – живая, что есть в ней кто-то, и все время я за спиной возню какую-то слышал, все там шуршал кто-то и даже как будто хихикал. Обернешься, фонарем посветишь – никого, а потом снова за отцом Евлампием пойдешь, и снова топочет вроде кто-то за спиной. Жутковато. И главное, тихо совсем. Ни тебе подземки, ни автомобилей, вообще ничего.

Ну вот, глянул я вокруг и чуть не сел на этой самой крыше. Потому что Москвы больше не было. Нет, тут за пятым транспортным кольцом все нормально было. А на самом кольце машины все стояли, кто куда въехал или перевернулся, а еще рядом заправка горела. Но по крайней мере, тут дома оставались и деревья, а там, за шоссе, вообще ничего не было. Совсем. Все дотла выжжено. Кое-где остовы зданий обугленные виднелись, да нет, не виднелись, а угадывались, потому что сумрак такой над землею повис, как будто мы в зазеркалье провалились. Я руками развел, рот раскрыл, а спросить ничего не могу. А потом все-таки выдавил:

– А остальные? А как же… остальные? Серега, Вики эта, Натали. Бюреры? – спросил, а сам понимаю, что ерунду спрашиваю, потому что очевидно же, что все закончилось.

Но отче Евлампий даже отвечать не стал, рукой махнул и на парапет бетонный присел − отдышаться.

– Нету никого больше, Александр. Нету. Кончилось все. Ни дня теперь не будет, ни ночи. Только вечный шеол – место сумрачное и странное… Назад посмотри, там кладбище. Огоньки видишь?

Я оглянулся, а там, знаете, как будто тысячи светляков мелькают, но не просто туда-сюда летают, а к небу возносятся. Я и спрашиваю:

– Что это?

– Ну как что? – отвечает отче Евлампий, – это люди. Все-все, кого когда-либо здесь похоронили. К Господу на страшный суд отходят. Как сказано в книге пророка Даниила: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звезды, вовеки, навсегда».

Я чувствую, у меня во рту пересохло, и не помещается в голове такое. Я, конечно, отцу Евлампию верю, но все равно сомнение остается.

– А может, бомба? – спрашиваю его.

Он вздохнул и говорит:

– Эх, Саша, если бы просто бомба. Но это не она. Это просто конец света, Саша. Все. Мира больше нет.

А я подумал еще и спрашиваю:

– А мы?

– Всему, – отвечает отче Евлампий, – свой черед. И мой скоро придет. И твой придет в свое время. Но у тебя время это есть еще. А у меня – нет.

– Как это? – спрашиваю.

– А так, – отвечает. – Помру я скоро.

– А я?

– А ты в это время далеко отсюда будешь. На север пойдешь. В Игнатово. Маринку свою спасать. Ты, если ее в самом деле спасти хочешь, то поторопись, она ведь не продержится там долго. Без еды и без воды.

– А откуда вы знаете, что она еще жива? – спрашиваю я его.

А он плечами в ответ жмет.

– Знаю, – говорит, – живая. Тебя ждет. Вы только потом сюда не возвращайтесь. Потом узнаешь, куда идти.

А пока мы так говорим, я смотрю: внизу, прямо под домом, ходит кто-то. Большой такой, аж кусты трещат. Отче Евлампий тоже это услышал и мне кивает.

– Да, – говорит, – Саша, ты только помни, что много тварей теперь по земле бродит, у всех зубы острые. Как совсем плохо станет, так Господа моли или Богородицу-матушку о помощи попроси. Понял?

Я киваю ему, мол, понял, а сам все вниз смотрю и понимаю, что тварь эта там не одна, потому что то в одном месте, то в другом ветки шевелятся. Да только не видно отсюда ничего – сумерки эти мешают. И не темно вроде бы, но и света нет совсем. Испугался я тогда. Как идти-то? Все же в руинах кругом! Твари эти бродят. А потом я подумал: «По крайней мере, никаких тебе бюреров и никакой слежки». И сразу легче стало. А животные… Ну что животные? На то человеку и ум дан, чтобы этих животных обхитрить. Короче, спустились мы обратно, а потом отче Евлампий мне рюкзак принес, только не мой, а настоящий военный рюкзак ранцем. И говорит мне.

– Возьми, там есть все, что тебе понадобится. А вот это ножик твой и вот еще.

Я смотрю, а у него в руках Калашников! Наверное, он у этого сержанта погибшего забрал автомат.

А он спрашивает меня:

– Тебе Василий показывал, как с оружием обращаться?

– Да, – отвечаю.

– Еще раз покажу. Вот так, – показывает мне отче, – он стоит на предохранителе. А вот так ставь его на одиночные выстрелы. Здесь магазин полный, сорок пять патронов. А в рюкзаке еще один, я взял у этого Бергмана несчастного, упокой Господи его темную душу. Патронов я там добавил. Так что два полных магазина у тебя есть, но патроны все равно береги. Ты не солдат, легко боеприпасы не найдешь, поэтому расходуй их бережно. Найти патроны можно в отделениях БНБ, в воинских частях и иногда на проходных, там, где охранники сидят. Патроны тут универсальные, НАТОвские. Калибр пять пятьдесят шесть. Запомнил? Палец на курок клади только тогда, когда решил стрелять. Разбирать умеешь?

– Да.

– Ну тогда я за тебя спокоен, – он улыбается, а глаза по-прежнему тревожно смотрят, и все продолжает напутствовать. – Если магазин отсоединил – обязательно затворную раму передерни, – чтобы патрон из патронника выпал, а то сам себя подстрелишь. Вот так вот сделаешь, а потом ствол вниз и на курок нажимай. Хотел бы я тебя научить всему, как следует, да ни времени нет, ни сил уже. Там книжка есть, читай. Ну да Господь тебя не оставит, я его молить буду, чтобы сил тебе дал, а главное, ума.

А мне и самому не по себе, я ведь оружия такого серьезного в руках отродясь не держал, пистолет этот не в счет даже. Ну да, были у нас в интернате сборы два года назад, где нас учили Калаш собирать да разбирать, да пару раз стрельнуть дали. Ну да, отец вчера – или позавчера уже? – тоже мне все показал да рассказал. Но мне от этого легче не стало. Я ж не солдат, я же только собирался им стать.

– Всегда его на предохранителе держи, – сказал отец Евлампий, а потом благословил и обнял меня.

Я автомат из его рук принял, а он тяжелый такой, мне с ним даже как-то спокойнее стало, хотя и понимаю, ну какой из меня стрелок? Пока что никакой. Но я все равно нож на пояс повесил, куртку застегнул, ремень автомата наискосок через грудь надел, так, чтобы автомат на одной антабке справа висел, под рукой, потом ранец на спину закинул. А отче мне еще протягивает шапочку вязанную. И вдруг у меня снова в носу защипало. Он ведь сказал, что умрет скоро. Я ж тогда снова совсем один останусь… А отче меня по плечу хлопнул и говорит:

– Ничего, раб Божий Александр, не расстраивайся, все равно еще встретимся. Если не в этом мире, так на том свете. Никто не знает своего будущего на все сто процентов. Даже я. Понял?

А я говорю:

– Понял, – а сам носом шмыгаю. Но сдержался все-таки, шапку эту надел, холодно уже было, как будто и не лето. А потом он стропу брезентовую достал и к ошейнику Анжелины прицепил, вроде поводка. Она все у нас под ногами на кухне крутилась, проходу не давала. И отче мне этот поводок дает.

– Возьми, – говорит, – с собой скотинку, пропадет здесь, да и не люблю я собак. А тебе защитник не помешает. Я сам видел, на что она способна. Ты только корми ее вдоволь, а если еды нет, ну хоть что-нибудь давай, не обижай. Она ж теперь тоже – сирота.

А потом он меня проводил немного по тоннелям, обнял напоследок, да и пошел я дальше один. Отошел немного, обернулся, а он все стоит на одном месте да меня в спину крестит. А потом я за угол повернул и все – темнота кругом. Только фонарь налобный под ноги светит, да слышу, как камешки под ногами похрустывают, и Анжелина впереди идет, задом своим мускулистым виляет так потешно. На шорохи да возню за спиной я старался внимания не обращать. Раз до этого не тронули, значит, и сейчас не тронут, кто бы это ни был. Анжелина тоже назад не оглядывалась, но ощущение было такое, что она все видела и слышала, и шерсть у нее на затылке не раз дыбом вставала, но она тоже вроде как терпела. Вышел я в тот же самый подвал, в который недавно с отцом Евлампием выходили. Потом пришлось на второй этаж подняться, а оттуда уже вниз. Двери-то закрыты. В подъезде я в рюкзачок заглянул. А там фляжка с чаем, аптечка, банка с кашей этой перловой, сухари. Наверное, отче последним поделился. А еще книжка была про оружие, карты бумажные. В карманах ранца лежали две бутылки с зажигательной смесью. Я хоть и не видел их не разу, а сразу догадался. Пробка там прикольно так сделана: фитиль в горючке мокнет, а потом крышку отвинчиваешь и наоборот ее прикручиваешь – там вторая резьба есть. А потом только остается фитиль поджечь да бросить. Отличное оружие.

Я снова все в рюкзак сложил и в окно полез. На козырек над подъездом спрыгнул, Анжелина следом. А потом мы на землю спустились, там невысоко было, и лавочка как раз так стояла, что и Анжелине удобно было спрыгивать. Спустился я на землю и в этот момент понял, что все – теперь я сам за себя. Назад дороги нет.

Осмотрелся кругом, справа клены растут, слева выход на улицу виднеется, и тихо кругом, никого. А за углом магазинчик оказался, но я в него решил не заходить. Сухари есть, каша есть, а смысла задерживаться нет никакого. Меня Маришка ждет. Сначала я вдоль стен крался, а потом осмелел. Если животные здесь раньше и были, то сейчас они уже ушли. Я, правда, на газоне следы увидел, громадные. Каждый с полметра величиной, когти – во! – по пятнадцать сантиметров, но деваться-то мне было некуда. А у Анжелины опять шерсть дыбом на загривке встала, и хохолок этот розовый аж султаном торчал, но рычать она не стала, быть может, потому, что звери эти где-то рядом были. Я автомат взял, затвор передернул, а потом на предохранитель поставил. Тут врачей не было, да и случись чего со мной, Маришке потом никто не поможет. Так что осторожным надо было быть. А еще я Анжелину с поводка спустил, но только она никуда от меня не ушла, так у ног и осталась. Я по улице вперед пошел, а потом увидел, что улица эта прямо на шоссе выходит. Причем не просто на шоссе, а в месте развязки шоссе с пятым транспортным кольцом. И если то, что шоссе это Киевское, я на знаке прочитал, то пятое транспортное не запомнить было невозможно – единственное кольцо, которое над землей шло. А мне как раз кольцо и надо было, потому что попасть-то мне требуется на Дмитровское шоссе, а это же через всю Москву переться надо. По гари. По городу только сорок километров, да потом еще сто двадцать до Дубны и централа. А если город обойти по кольцу, то получается всего километров на десять больше, чем через центр. И удобнее – топай да топай. А если бы мне удалось найти велосипед или скутер да проехать по кольцу в объезд, вообще было бы здорово.

А кольцо все машинами разбившимися забито. Вон клинкарт стоит, снес перила ограждения, колеса в воздухе висят, но стоит прочно, вниз не упадет. Двери закрыты, а внутри нет никого. А рядом в столб освещения врезалась маленькая розовая машинка. Если б владелица была бы здесь, наверняка от нее фарш остался бы, вон как капот вокруг столба выгнуло! Я вдруг подумал о прозрачном автомобиле Вики. Я почему-то надеялся, что она дома в этот момент была… Отче Евлампий мне уже сказал, что в тот момент раннее утро было, может быть, она спала еще. И мне вдруг так захотелось, чтобы она спала и ничего не чувствовала перед тем, как умереть. Отче Евлампий сказал, что все равно все, кто в Бога не верил, в ад отправятся, но во мне все против этого протестовало, и я даже подумать об этом не мог. Он, правда, еще сказал, что о таких людях можно молиться, то есть просто просить Бога смягчить их участь, и в этот момент я решил, что буду молиться каждый раз перед сном обо всех, кого я знал. Ну, не о Ромберге, конечно, или там об Ираиде, но вот за Вики и за Серегу, и за Ваську-лысого и за Натали − буду. И за тех девчонок, что всегда в кассе у окна шушукались, их, кажется, Ира и Катя звали. А еще за маму и папу – обязательно. И за дедушку тоже.

Мне, конечно, можно было машину найти, хоть водить я не умел, но чего там сложного: на одну педаль нажал – поехал, на другую нажал – остановился. Но проблема вот в чем: как электронный блокиратор снять? А старых машин с обычным ключом зажигания уже почти и не осталось. Ну, может, в маленьких городах они и были, а тут в Москве все автомобили раз в три года обновлять заставляли – иначе штраф.
А потом я поднялся по эстакаде на кольцо и увидел огромный сгоревший внедорожник. От него почему-то паленым мясом несло. Я мимо прошел, покосился на водительское сидение. Стекла там полопались все от жара, и я увидел, что тела водителя внутри нет, может быть, водитель ехал с каким-нибудь животным, и животное сгорело в машине, кто знает? А за внедорожником она стоит.

Я говорю «она», но это вполне мог быть и самец. Тварь эта словно со страниц учебника по демонологии сошла. Я видел такую книжку у Сереги, он же увлекался всякой такой чепухой. Метра три ростом. Голова небольшая и по форме как у черепахи, только у черепах зубов нет, а у этой твари их добрая сотня, и все наружу торчат, тело длинное, и по хребту шипы, а лапы тоже длинные, тонкие, тоже в шипах, оканчиваются большими когтистыми пальцами, и хвостом она себя по ногам бьет: то ли злиться начинает, то ли уже доведена до предела. Глаза у нее так глубоко посажены, что их и не видно почти. И в сумерках тело ее кажется серым, как у жабы. Я как ее увидел, сразу понял, что передвигаться эта тварь должна очень быстро. А если она еще и умная к тому же, то я попал!

Наверное, ее запах паленого мяса привлек. Замер я, стою, не двигаюсь, и Анжелина тоже у ног моих встала, уши торчком, лапы так широко расставила, ну прямо вратарь на воротах!

А тварь эта к внедорожнику подошла, принюхивается, а потом лапой внутрь залезла и вытащила что-то обгоревшее, и в пасть себе потащила. А движения у нее так похожи на человеческие, что мороз по коже дерет. Я стою, смотрю на все это, и понять не могу, что же мне дальше делать. Побежать, – заметит, на месте стоять, – учует. Я только большим пальцем автомат с предохранителя снял, жду. А она падаль эту сгоревшую сожрала, костями похрустела, потом снова в машине пошарилась, а там нет ничего, ну она выпрямилась да поверх крыши внедорожника и посмотрела. Тут-то мы с ней глазами и встретились!

Мы, наверное, целую секунду стояли и друг на друга смотрели. Глазки у нее маленькие, злобные, так и сверкают. А потом она как хвостом своим хлестнет! Я и не думал, что хвост у нее такой длинный, он этот внедорожник сбоку обвил, а на конце хвоста шипы! Так они мимо моего лица просвистели, наверное, в полуметре, не больше. А потом в дверцу машины ударили. И металл на дверце промялся сразу. Только тут я и опомнился, автомат вскинул и на курок нажал. Попал я, наверное, случайно, потому что на курок нажал рано, но автомат стало задирать вверх и вправо, так что несколько пуль чудовищу прямо в морду попали! Оказывается, я флажок предохранителя слишком сильно вниз сдвинул, и поэтому очередь у меня получилась, а не одиночный выстрел. А после очереди этой Анжелина подхватилась, словно я ей «Фас!» скомандовал. Она, наверное, приучена была кидаться только после первого выстрела. Она под внедорожник этот нырнула, с той стороны выбежала, подпрыгнула и сзади в ляжку этой твари вцепилась. Самое нежное место, видать, выбрала, потому что тварь вдруг взвыла так противно, звук, словно по асфальту металл потащили, и в сторону несколько шагов сделала. Ну я ждать не стал, пока она с Анжелиной расправится и за меня примется, я по мосту вправо метнулся. Отбежал немного, обернулся и успел увидеть, как она Анжелину все-таки от ноги своей оторвала и прочь откинула, а потом ко мне бросилась. Да так быстро!

А мне куда бежать-то? Мне бежать некуда. На середине моста клинкарт стоял, чуток поперек дороги, я под него со всего размаху по асфальту скользнул, – хана моим штанам! – и с другой стороны выбрался. Слышу, она в клинкарт со всего ходу врезалась, его аж по асфальту проволокло немного, а потом на него сверху в один миг вскочила и оттуда уже на меня нацелилась. Я смотрю, а под мостом фура стоит, ну я и сиганул с моста на нее. Через перила перелетел, на фургон приземлился, через плечо перекатился, как нас на паркуре учили, автомат из рук не выпускаю, на ноги вскочил, по фургону пробежал, а фура стоит почти поперек шоссе, ну я на кабину водителя перепрыгнул, на капот и с капота уже на обочину. Это для меня путь долгий, а для твари-то этой что? Два прыжка, не более.

«Бух!» – это она на фуру прыгнула, а масса-то у нее не моя, масса то у нее огромная, ну и провалилась она внутрь и давай там, внутри со злости все крушить, фургон этот прямо ходуном ходит, а потом снова обратно наверх вылезла, оглядывается, меня ищет, а я в кустах залег и сам ищу, куда бы мне от нее спрятаться, и вижу сзади, на повороте, по которому я только что на транспортное кольцо поднимался, ливневку, я туда точно протиснусь, а вот эта тварь – вряд ли! Что я делать в этой ливневке буду, думать мне некогда было, если бы она меня в кустах раньше времени засекла, мне конец. А куда мне еще бежать? Из любого авто здесь, на шоссе, она меня вытащит так же легко, как я вилкой кильку из банки достаю. Ну я и кинулся к ливневке. Скатился по насыпи, через лужайку метнулся, к трубе этой подбегаю, оглядываюсь, а тварь уже за спиной кустами трещит, я на коленки перед трубой бухнулся, внутрь нырнул и сразу же руками-ногами заработал, а ливневка не очень длинная – метров, наверное, двадцать всего, но самое страшное это то, что слышу, как эта тварь сзади начинает за мною в трубу протискиваться. А у нее, наверное, как у крысы: раз голова прошла, значит, и все остальное пройдет. А голова у нее поменьше, чем диаметр трубы. Ну, я как шум этот услышал, так прямо вперед и полез что есть мочи. Но только и она на месте не стоит, чувствую, пыхтит уже где-то рядом совсем. А я и хотел бы быстрее ползти, но не могу – узко слишком, да еще автомат этот болтается, под колено то и дело попадает, а толку мне от автомата в трубе – никакого! И вдруг чувствую я, она меня за ногу, за ботинок ловит! Ну я ногой дернул, пнул ее и еще быстрее ползу. И в первый раз в жизни мне вдруг в трубе так тесно стало, что хоть волком вой! Никогда не думал, что буду страх испытывать от замкнутого пространства. И тварь эта еще сзади воет от злости, что не схватила меня. А потом вдруг слышу, опять завыла, и визг еще слышу собачий. И тут я понял, что мы, как в мультфильме каком дурацком: она за мной лезет и меня за ноги ловит, а за ней Анжелина залезла и тоже ее, видать, за лапу поймала! Только Анжелине труднее приходится, у твари же хвост там весь в шипах. Хотя может, если она в задницу твари вцепилась, так ей и хвост не страшен. Ну вылез я с другой стороны ливневки грязный, весь в паутине, рюкзак скинул, в трубу заглядываю. А там же темно, ничего почти не видно. Мне бы туда очередь дать, да Анжелину жалко. Я автомат опустил, рюкзак скинул, карман на рюкзаке кое-как открыл. У меня руки тряслись от страха так, что я ими и не владел почти. Ну вытащил я бутылку с коктейлем Молотова, зубами крышку открутил, кое-как ее обратной стороной накрутил. А тварь воет там, с Анжелиной, видать, сражается.

Я как заору:

– Анжелина! Фу! Назад!

А потом фитиль поджег, и не глядя, в трубу бутылку закинул и в сторону откатился. Ну пыхнуло там не очень сильно, а потом эта тварь как завизжит! Я такого визга сроду не слышал! Я даже испугался, потому что на такие вопли сюда мог кто угодно прибежать! Заглядывать внутрь я не стал, ну ее на фиг! Я и так чувствовал и слышал, как она там бьется в этой трубе. А потом на меня вдруг сзади кто-то ка-ак прыгнет! Я чуть не заорал! А это Анжелина, животина такая, мне в спину лапами уперлась, я обернулся, а она мне в лицо заглядывает, лыбится натурально: пасть до ушей старательно растянула, язык розовый сбоку висит, запыхалась. А рядом с ней кусок этой твари лежит, видать, она у нее пол-ляжки оторвала там, в трубе! Анжелина возле куска этак покрутилась, вроде как меня угостить хочет. А я ее обнял в благодарность за спасение, ощупал везде – вроде целая, но от ее слюнявых поцелуев уклонился и говорю:

– Нет, Анжелина, ешь-ка ты это сама!..

Ну она еще хвостом помахала, гадость эту подальше от меня оттащила и давай там хрустеть! Я слышу, а тварь эта в трубе уже и затихла совсем. Ну значит, опасность пока миновала.

Посидел я еще, отдышался. Расхотелось мне что-то по транспортному кольцу идти. А вдруг там еще парочка таких же тварей бегает? Куда я от них спрячусь? Там дальше и спрыгнуть-то некуда – высоко, убьешься. Может, надо через Москву идти? Прямо через гарь? И еще надо собаку как-то по нормальному назвать. Что это за имя такое? Анжелина! Может быть, Энжи? Или Лина? Не, все какое-то гламурное….

О! Придумал! Жулька! Само то!

Я на нее посмотрел, а она уже кусок этот сожрала, землю нюхает да облизывается.

Ну я встал, снова рюкзак за спину закинул, отряхнулся, автомат в руки взял да и свистнул ей:

– Эй, фью! Жулька! Айда!

А она хвостом опять завертела и ко мне пошла. Я подождал, пока она поближе подойдет, потом поводок из кармана вытащил, к ошейнику прицепил и по Киевскому шоссе дальше к центру пошел. Туда, где все-все выжжено было, словно паяльной лампой вытравили. Я от пятого транспортного отошел, смотрю: у остановки клинкарт стоит, двери открыты, ну я внутрь забрался, через турникет перепрыгнул, Жулька под него, наоборот, подлезла. Огляделся я вокруг, смотрю, а там вещей оставлено! Да… Будь я помладше чуток, вот бы мне радости было! И лаймеры, и рюкзаки чьи-то. Ну я лаймер один взял, он на сиденье лежал, смотрю, а он оплавлен совсем, аж экран сморщило, я второй с полу поднял – то же самое. На задней площадке я плеер чей-то нашел – такая же ерунда…

Понял я тогда, что по-настоящему ничего от мира старого не осталось. Так что надо было по старинке карту смотреть. Ну я тогда на сиденье сел да карты бумажные вытащил. Я Москву знаю не очень хорошо, только свой район. Нет, конечно, нас с экскурсиями всякими возили, но больше-то мы никуда не могли уехать. Как уедешь без каунтера? Ни в метро, ни в клинкарты не пускают, а пешком сколько могли ходить, столько и ходили. Я сейчас в центр соваться совсем не хотел, страшно было, чесслово. Я и так сидел и вокруг оглядывался, все время хотелось на пол сесть, чтобы снаружи видно не было. Можно было, конечно, в метро спуститься, вон рядом станция какая-то, да по нему через весь город пройти. Но, во-первых, а вдруг его где-нибудь засыпало? А во-вторых, там же оно местами на поверхность выходит, особенно на Москва-реке, а если мосты сожжены или обрушились, то что я там делать буду? Метаться и лодку искать? Да если бы там река одна была, а их там много. А еще было в-третьих: вспомнил я Шварца этого крылатого, прям наяву увидел, как у него череп кожей обтягивает, да кости эти изнутри выпирать начинают, так и понял тогда, что лучше по поверхности идти. Ну его на фиг, эти подземелья! А если по поверхности, – значит, идти надо по пятому транспортному. Никуда от него не денешься. Я назад посмотрел, горючка в ливневке уже выгорела вся. Я посидел еще немного и решил: сначала понизу пройду, по земле, там, говорят, местами все равно можно наверх на кольцо забраться, лестницы есть, если не покатит – заберусь. А покатит, так и дальше под кольцом пойду.

Карты я спрятал, из клинкарта вышел и назад вернулся. Ну, Жульке, понятное дело, пришлось за мной топать.

Мне, по идее, повезло: там понизу под пятым транспортным старая дорога шла, которая раньше Киевское шоссе с Боровским соединяла. Так что мне осталось просто на нее свернуть. Но чем дальше я по этой дороге топал, тем страшнее мне становилось, потому что все нормальные, уцелевшие дома позади остались, а справа от меня только выжженный пустырь был. И хоть отче Евлампий мне и говорил, что это не бомба и бояться мне нечего, мне все равно страшно было, почему-то казалось, что на Москву ядерную бомбу скинули и теперь здесь все радиоактивное. Знаете, как в фильмах? Мы же реально к такой атаке готовились, и даже уроки у нас были раз в неделю, там про «вспышки справа» и «вспышки слева» мы изучали и как в простыню заворачиваться, и как быстро противогаз надевать.

Короче, справа от меня дымится все, прямо как в войну, а запаха гари я почему-то почти не ощущаю. То ли принюхался, то ли еще что, но мне, наоборот, все кажется, что запах гари с каждым километром все слабее и слабее становится, я же не знал тогда, что скоро вообще все запахи исчезнут. Но дышать все равно было трудно. Жулька поначалу тоже от гари чихала все время. Как ткнется носом с какую-нибудь горелую гадость на обочине, так и чихает, чего уж она там тыкалась, куда не следует, не знаю, может, чуяла что-то, чего я не видел. А потом и она чихать реже стала. Она, в основном, впереди меня бежала, поводок усердно тянула, чтобы я нигде не останавливался и не медлил.

А километра через полтора мы в какой-то поселок вошли, только уцелело от поселка два ангара и пруд, а на пруду лодочка – прямо с веслами. Хоть и сумерки, а я ее отлично видел, возле берега стояла, беленькая такая, хоть сейчас садись и катайся, да только некогда. А потом к нам из-за этих ангаров дикие собаки вышли. Дикие они были всегда или только вчера хозяев потеряли, я не знаю, но честное слово, когда я их увидел, не по себе стало – четыре таких здоровенных псины. Я думал, Жулька сейчас хвостом завиляет и к ним рванется, свои же. Но не тут-то было! Она прямо боком так на них пошла, шерсть дыбом, встала ровно посередине между ними и мной да как рыкнет! У меня аж у самого коленки подогнулись. Я и не знал, что она такие звуки издавать умеет! И тут я сообразил, что Жулька животина модифицированная, заточена для общения с людьми и для охраны, а на остальное ей плевать. В собаках этих она «своих» в упор не видит. Они ей совсем чужие, так же, как и мне. Так что порвет их на раз. И хоть и была она меньше каждой из этих псин, но после ее предупреждения собачки отступили да снова за ангаром скрылись. Я сначала думал: преследовать будут, а они – ни-ни, как будто уже встречались с такими, как Анжелина, то есть Жулька.

Ну а мы дальше пошли. Шли, шли и никого не встретили. А на Боровском шоссе я все-таки на эстакаду пятого транспортного кольца свернул, потому что под ним дальше строения начинались, и идти по земле нельзя было. Так что мы решили на удачу положиться. То есть, что я говорю? На Бога, конечно. Он тут всем заведует.

Мы с Жулькой сначала по краю шли: там тротуар для велосипедистов был проложен, только велосипедов там не было, мало кто на велосипеде на работу ездил, а потом я внизу каких-то хищников заметил целую стаю. Там как раз строения закончились и поля пошли, я их сильно рассматривать не стал, но решил, что лучше подальше от края держаться, а то заметят, хлопот потом не оберешься. А на середине, конечно, автомобилей больше, так что приходилось обходить их. Но лучше медленно идти, чем быстро умереть. Пару раз я видел старые автомобили, которые выглядели вполне рабочими, и тогда я залазил в кабину и пробовал завести, но мне это не удавалось, и вскоре я оставил это гиблое дело. Может, и к лучшему, потому что водить я не умею, можно слететь с эстакады и все. А еще я нашел один старый скутер, он лежал на боку на краю шоссе, но тоже оказался нерабочим, и мне пришлось его бросить. А велосипедов по-прежнему не было.

Ну в общем, шли мы так, наверное, около часа, я туда-сюда поглядывал, да и Жулька все время настороже была. Она-то их первая и заметила, уж потом я догадался вперед всмотреться. Она уши вдруг прижала, остановилась, на меня поглядывает и не рычит, а словно бы у нее в горле клокочет что-то, и звук такой низкий, предупреждающий. Я присмотрелся сначала, никого вроде бы нет. Рядом клинкарт стоит, чуть подальше фура с двумя такими здоровыми прицепами, Рядом с фурой машина поменьше, вроде трейлера или еще чего-то такого, дальше еще пара машин стоит. А так никого. Я даже на небо посмотрел, помнил черные крылья этого Шварца, но в небе тоже пусто было. А потом гляжу, что-то там, вдалеке, где виднелись перекореженные автомобили, вроде бы шевельнулось. Присмотрелся: точно. Идут! Да много так, наверное, штук пять. Идут на двух ногах, но точно – не люди, потому что, во-первых, походняк у них враскачку, а во-вторых, шеи какие-то длинные…

Я по сторонам шоссе посмотрел, лестницы, чтобы вниз спуститься, рядом нет, а до последней бежать, наверное, с километр. Не добегу. Значит, надо куда-то прятаться, причем быстро, тогда, может, и не засекут. Подбежал я к трейлеру, дернул за ручку дверцы. Закрыто. Еще бы! Ну осмотрелся я, куда бы мне еще деваться, а деваться некуда! Подбежал я тогда к заднему борту, прикладом стекло в окне выбил, кое-как проем очистил. А окно над асфальтом высоко. Я только все это время думал, что, может быть, они еще далеко и не слышат, хотя и понимал, что все равно ведь слышно – тишина кругом. Ну потом я Жульку, которая уже с поводка рвалась, на руки взял и хотел ее в окошко это запихать, да не тут-то было, она так стала сопротивляться, что я ее удержать не смог, на землю опустил, а она лапами упирается и из ошейника вырваться норовит – назад пятится. Собаки все так делают, когда хотят ошейник снять. Я даже и сделать-то ничего не успел, как она – р-раз! – и на свободе оказалась. И побежала сразу от меня без оглядки. А мне обижаться на нее было некогда, я поводок с ошейником в карман сунул, автомат в окошко втолкнул, потом рюкзак, а потом уже сам ухватился за край, подтянулся, залез, и свалился прямо на широкий диван. Здесь в трейлере спальня, видать, была. Ну рассусоливать мне было некогда, я вперед прошел, там коридорчик, вроде прихожей, вешалки какие-то и дверь наружу, а напротив – дверь туалета. Я из рюкзака запасной магазин к Калашу вытащил, в карман куртки положил, а рюкзак на вешалку повесил, чтобы не мешался, если что, под ногами, автомат проверил и поставил его на этот раз на одиночные выстрелы заранее. Зверюги эти не очень большие были, я все думал, что смогу их поодиночке перестрелять, если они сюда полезут, но руки у меня, чесслово, дрожали.

Ну я тогда подумал, подумал и перекрестился, как меня отец Евлампий учил. Решил, что лишним это точно не будет. А вот молитвы у меня все почему-то из головы вылетели. И было только одно: «Господи! Господи…» – и больше ничего. А потом я услышал, как они идут, и дыхание затаил: вдруг не учуют? На слух можно было подумать, что это люди идут, но только шарканье какое-то все время раздавалось. И они вроде бы сначала мимо прошли, а потом вдруг один остановился, и за ним все остальные тоже встали. А потом чувствую – кто-то трейлер этот толкнул, а потом звук раздался:

– М-р-р-р-р! – словно кошка громко муркнула, и я услышал, как они трейлер этот окружают!

У меня спина потом покрылась. Одно дело, когда сразу в бой, а совсем другое, когда вот так ждать приходится!..

Я автомат наизготовку взял, а сам слышу: в окошко, через которое я только что внутрь трейлера залез, одна из этих зверюг морду просунула и воздух, значит, носом втягивает, принюхивается. А от меня, наверное, воняет, я ж в последний раз душ принимал еще у Вики! В общем, не удалось мне отсидеться. Ну я тогда автомат повыше поднял и из-за угла выглянул, думал, сейчас я его на мушку поймаю и башку снесу. Одним меньше будет. А башка у него, скажу я вам, здоровая! Шерсть черная, кожа морщинистая, складками, над глазами какие-то пучки торчат, морда вытянутая, а глаза не по бокам, а впереди. Мигают. Он как меня увидел, замер на мгновение. Вот тут бы и валить его, а я растерялся, мушка эта перед глазами прыгает. А он как заревет! И давай внутрь трейлера протискиваться, окошко узкое, ему трудно… В общем, в первый раз в промазал, и во второй – тоже, и только третий выстрел попал ему в морду, он дернулся, тут я ему и четвертый зафитилил уже между глаз, потому что оставалось между нами меньше метра. Куда уж тут мазать! Он и свалился с дивана прямо мне под ноги – зубы оскалил. Я на его зубы взглянул, а там… В общем, Жулька ему на один укус! Я еще раз ему в голову выстрелил, для верности, чтобы он этими зубами мне ногу не отхватил ненароком, а тут уже второй лезет, ну с этим мне легче было. Я его застрелил так удачно, что он в окне остался, другим дорогу перегородил. Но на этом дело не закончилось, слышу я: стекло в кабине водителя зазвенело, а еще кто-то с той стороны туалета в окно тоже долбит. Но там-то оно, наверное, маленькое должно быть, так что тут я не особо волновался, хотя понимал, что если захочет такая зверюга сквозь стену пройти – пройдет. Если догадается, конечно.

Пришлось мне теперь развернуться в узком коридорчике и встретить еще одного монстра, который через лобовое стекло залез. Еле-еле я успел автомат вскинуть и на курок несколько раз нажать, потому что он уже внутрь пролез и на ноги встал, а двигались они так быстро, что мне просто повезло, что я его успел убить! Но в голову я ему не сразу попал, и поэтому он даже после выстрелов продолжал вперед бежать. Я от него обратно на диван прямо по этой убитой зверюге рванул, хорошо на кровище не поскользнулся! Он споткнулся о своего мертвого приятеля, и голова его как раз на уровне прицела оказалась. Так я сбоку в него и засадил пуль, наверное, пять сразу. Он упал уже, а я все в него стрелял и стрелял, остановиться не мог. А потом оглянулся, думал, сейчас еще кто полезет, а кругом – тишина. Даже показалось, что я от выстрелов оглох. Сердце колотится, как после забега на школьном стадионе, во рту вкус крови и дыхание никак не выровнять…

Ну вот стою я так, и есть у меня надежда, что оставшиеся звери отступятся да и уйдут. Что они, враги себе, что ли? Или голодные? Если голодные, чего бы им диких собак не переловить? Я даже и не думал тогда, откуда здесь, в Москве, такие уродцы взялись? Не иначе с какого-то частного зоопарка сбежали, у богатых ведь мода была – всяких генетических мутантов разводить, вот и развели на мою голову. Сначала тихо было, а потом слышу, как кто-то из этих зверюг вокруг трейлера ходит и вроде бы по корпусу тихонько постукивает. А я внутри, значит, как деликатес в консервной банке сижу, трясусь. А потом вдруг ощутил я толчок, сначала небольшой, а потом они вроде как навалились с одной стороны на трейлер, и я понял, что они сейчас его опрокинут! А он высокий же, не особо устойчивый.

Ну я тогда в коридор рванулся, а то завалит меня этими тушами, не выберусь! И тут как раз трейлер опрокинулся, меня моим же рюкзаком по голове шибануло, хорошо, что он так и остался висеть на крюке, а упал я на дверцу туалета, хоть и ударился, но автомат из рук не выпустил. Хорошо еще, что дверь заперта была! Где-то стекло зазвенело, да слышно было, как скарб всякий падает, на меня тоже упало с вешалки какое-то барахлишко, но все больше мягкое. Ну и туши эти в спальне об стену бухнулись. А потом снова все затихло, и тут я слышу, как кто-то из этих зверюг своего собрата из окошка за хвост вытягивает! Тут у меня прямо волосы на голове зашевелились. Ни фига себе, зверюшки! Сколько их там осталось? Две? Три? Если они с двух сторон полезут, мне хана! В туалете точно не отсидишься! Я кое-как встал сначала на четвереньки, дверь подо мной скрипеть так угрожающе начала, я тогда на косяк переместился, чтобы не провалиться, а на противоположной стене, ну то есть на потолке теперь, дверь, которая наружу ведет. Я барабанчик замка повернул, дверцу толкнул, открыл, словно люк, и на боковую стенку трейлера вылез.

Гляжу, а твари у задней стенки, одна другана своего мертвого за хвост тащит, а вторая рядом стоит, а мне и стрелять-то некогда, я – ноги в руки и вперед с низкого старта! Пробежал по боку трейлера до кабины, на землю спрыгнул, через плечо перекатился, чтобы скорость не терять, и к фуре полетел. А фура вот она, рукой подать, стоит кабиной к трейлеру.

Я к ней подбежал, а там уже все просто: на подножку прыгнул, с подножки – на крыло, с крыла – на капот, с капота на крышу и через спойлер на фургон. А фургон высокий – с земли не запрыгнешь. Значит, залезть эти зверюги могут только тем же путем – через капот и крышу! Но это только сказать просто. Оказалось, что тварюги прыткие, пока я с крыла на капот прыгал, одна меня успела за ногу схватить. Я на капот упал и подбородком так шваркнулся, что на миг перед глазами темно стало, а там ведь схватиться не за что, чтобы удержаться! Я даже испугаться, как следует, не успел. Только автомат о капот ударился глухо так, и штанина затрещала, а у меня в голове от страху ни одной мысли нет! Тут уж я заорал не своим голосом! И вдруг – зверюга эта меня отпустила. Я даже не понял ничего сгоряча, по капоту на коленках прополз, потом на крышу поднялся и только тут назад обернулся, смотрю, а она за Жулькой гоняется! Та ее, видать, тяпнула сзади. Вот ведь умная собака! Ну гоняться-то гоняется, а сделать с ней ничего не может, потому как Жулька для нее слишком юркая. А капот весь в крови почему-то… Но тут вторая тварь подоспела, и Жулька под фуру нырнула. Тут я и опомнился, хотел на ноги встать, а меня ноги почему-то не держат, тогда я решил так стрелять, сидя, хоть и неудобно было. Автомат к плечу прижал, прицелился, дыхание задержал и вторую тварь убил со второго выстрела, она стояла боком, так что стрелять ей в голову было удобно. А тут первая тварь, которая меня за ногу хватала, наконец, от Жульки отвлеклась, к капоту подскочила, того и гляди запрыгнет! Я флажок предохранителя до предела вниз опустил и думаю: «Сейчас я тебя, тварь, сделаю!» Нажал на курок, а выстрела нет.

Патроны кончились! Я тогда через спойлер на фургон перевалился, магазин отсоединил, швырнул куда-то в сторону, руку в карман сунул, чтобы запасной магазин достать… А зверюга-то не ждет! Она одним прыжком на капот взобралась, на крови поскользнулась, но на ногах все-таки удержалась, и между нами осталось всего метра два, наверное! И мне – не туда, не сюда. В одной руке автомат разряженный, а во второй – магазин. Единственное, что успел сделать – это к краю фургона перекатиться да вниз спрыгнуть. Но это громко сказано – спрыгнуть, как ты спрыгнешь, когда ноги не держат и голова кружится? Короче, упал я с трехметровой высоты, как мешок с картошкой, растянулся на асфальте во весь рост, а то, что ничего себе не сломал, просто чудо было. Зато магазин отлетел под прицеп. Но это было уже не страшно. Потому что я просто перекатился по асфальту туда, под прицеп, до магазина дотянулся, схватил его, и снова мне пришлось от твари этой уворачиваться, потому что она следом за мной спрыгнула и морду свою под прицеп заснула, зубами лязгает, вот-вот меня за ноги схватит. Отполз я подальше, магазин присоединил, в тварь прицелился, на курок нажал…

А выстрела опять нет! Затвор передернуть забыл! Тут у меня уже руки затряслись. Что же это такое? Передернул я затвор и на этот раз всадил ей в морду целую очередь! А она вроде как мяукнула и сразу в асфальт мордой ткнулась.

Все значит, победил я их.

Но мне не до радости было. Устал я так, словно марафонскую дистанцию пробежал только что. Шапку я с себя стянул, лоб вытер, уронил голову на сгиб локтя, лежу носом в асфальт и все дрожь никак унять не могу. А тут Жулька подползла и руки мне лижет, поскуливает. Ну я отдышался да и говорю ей:

– Че, предательница? Подлизываешься?

А она, видать, поняла, что плохо мне, подошла и рядом легла. А бок у нее такой горячий, что даже сквозь куртку чувствуется. Я вниз на ноги глянул, а там кровищи натекло! Тварь эта, когда меня за ногу схватила, порезала сильно. А мне даже на помощь позвать некого…

Не помню, сколько я так лежал, а потом мне совсем холодно стало, и я вроде как в себя пришел. Вылез из-под фуры, автомат подтянул, посмотрел: точно ли на предохранителе стоит? Точно! Молодец, Шурыч! Быстро учишься. А потом я кое-как на ноги встал и к трейлеру потащился, я потом уже увидел, что за мной след тянется. А я даже боли не чувствовал, но видать, повредила она мне сосуд какой-то крупный.

А аптечка то – в рюкзаке…

Залез я в трейлер через лобовое стекло, через перегородку перевалился, а там кухня, посуда под ногами хрустит, ну я в коридор заполз, сел там, рюкзак кое-как с крюка снял, аптечку вытащил и бинтом перемотал прямо так, поверх штанин. На большее у меня сил не было. А потом я вырубился. Очнулся: рядом снова Жулька лежит, меня греет, увидела, что я шевелюсь, лизнула в лицо, а язык у нее горячий-горячий, и мне плакать вдруг захотелось, в носу защипало, а потом я вроде как заснул, а проснулся, мне уже гораздо легче стало. В общем, выжил я, хоть и помереть, конечно, должен был. Да, видать, Господь меня хранил. Так и не помолился я тогда за отца да за маму, да еще за все-всех-всех, хоть и должен был…

Я не знаю, через сколько времени мы оттуда ушли. Бинты я там оставил, а гача так и осталась в засохшей крови. Поскольку Жулька так и не проявила к тушам интереса, пришлось мне банку с кашей открыть. Вылез я снова на бок трейлера, там расположился, чтобы поесть, банку открыл, потом кашу на сухарь намазал и съел, а второй сухарь с кашей Жульке дал. Она съела и еще попросила, так что пришлось нам с ней банку за один раз прикончить. А потом я еще один сухарь сам съел и чаем из термоса запил. Чай несладкий был, поэтому я Жульку прямо из ладоней напоил. А она и рада, жажда ее мучила основательно, она больше меня выпила. А потом посидел я там еще немного, пожитки собрал, патроны в магазине пересчитал, там их всего-то двадцать девять штук осталось, спрыгнул с трейлера, Жулька следом спрыгнула, ну и пошли мы с ней дальше. Не стал я ее на поводок брать, решил, пусть сама решает, что ей делать.

Глава четвертая В дороге

….С места боя я не сразу ушел, хотя надо было уносить отсюда ноги подальше, пока кто-нибудь еще сюда не пожаловал, но все-таки я заставил себя найти магазин от автомата, который тогда в пылу боя отшвырнул, а еще хотел внутрь прицепа заглянуть, посмотреть, что там везли. Магазин я нашел не сразу, время понадобилось. А вот с грузом мне повезло: оказалось, что там тюки с одеждой были – военная форма и всякое такое. Так что я пару тюков распотрошил, штаны себе примерно по размеру подобрал да термобелье. Переодеваться не стал, сунул все в рюкзак, тюки эти под прицеп закинул, двери на прицепе прикрыл и дальше пошел. Сначала мне как-то нехорошо было, то ли от того, что много крови потерял, то ли от каши этой жирной, а потом ничего вроде бы, разошелся. Километров через пять, наверное, мы с Жулькой маленький фургон нашли, там продукты внутри были. Так что мы запаслись и водой, и едой впрок. Я даже чипсов взял и шоколадок разных по карманам рассовал, чтобы под рукой были. А вокруг вообще никого нет, словно Бог надо мной сжалился за «вчерашнее». Отмахали мы, наверное, километров двадцать, и так я устал, что решил немного отдохнуть. А тут как раз нам попался громадный такой двухэтажный автобус. Ну мы внутрь залезли и на втором этаже неплохо так устроились. Я Жульке курицу-гриль почти всю скормил, сам поел. Ела эта животина так, словно ее вообще никто никогда не кормил. А потом она на сиденье сдвоенное забралась и опять захрапела. А я переоделся в чистое и долго еще сидел, по сторонам смотрел. Я там бинокль нашел в какой-то сумке, слабенький, но лучше, чем ничего. Но никого я не увидел, хоть и хотелось мне очень. Ни огонька.

Вообще, я всегда был одинок, но одиночество в интернате было все-таки другое. Люди были рядом. Плохие, хорошие, разные. Но все-таки позвать, если что, можно было, словом перекинуться. А тут – один. Вообще один. Так и одичать можно… А потом я молитвенник открыл и все молитвы, которые мне отец Евлампий пометил, прочитал, а после этого книжку стал читать про автомат Калашникова. Там картинок много было, я их рассматривал и сразу же тренировался на автомате. А когда надоело тренироваться, то я к лестнице вещей и чемоданов разных натаскал, чтобы проход перекрыть, и на ночлег устроился. Спал я чутко, потому что снизу, из-под эстакады рев доносился, словно там львы обитали. Я вздрагивал, просыпался и все время автомат в руках сжимал. Только там патронов мало было … А Жульке этот рев был почему-то пофигу. Может быть, она чуяла, что никто к нам сюда не заберется.

Проснулся я более менее отдохнувшим, рот минералкой прополоскал. Кстати, тут в автобусе даже туалет был, так что можно было воспользоваться удобствами. Да и то сказать, я как-то вдруг понял, что чем меньше оставляешь за собой следов, тем меньше риск того, что кто-нибудь по этим следам до тебя доберется. Ну а потом мы дальше пошли.

В этот момент мы были на семьдесят втором километре, недалеко от Аникеевки, и очень мне хотелось сделать бросок, выйти на Дмитровское и еще дальше на север по нему умахать, там ведь еще километров сто двадцать надо было до Дубны идти. Ну шли мы и шли, а через восемь километров недалеко от пересечения с Пятницким шоссе я увидел вдалеке огонек, вроде кто-то костерок разложил и греется возле него. Только почему-то не снаружи от шоссе, там, где и дома целые, и деревья вон нормальные стоят, а внутри, к центру ближе, там, где выжжено все. Ну мне что-то тревожно так стало, но я мысли плохие от себя отогнал, я ж понимал тогда, никогда себе не прощу, если не подойду к этому костерку. А вдруг там помощь кому-то нужна? Вдруг там тоже раненый, вот как я всего несколько часов тому назад? Так что я на пересечении с шоссе свернул, вниз на Пятницкое спустился и прямо по полю к этому огоньку пошел. Ну не совсем там поле оказалось, просто выжжено было так, что от коттеджей остались одни фундаменты, да кое-где кирпичные стены оплавленные. Жульке это место не понравилось, она сразу к ногам жаться стала. Надо мне было, конечно, назад повернуть, но я почему-то не обратил на нее внимания, думал, гарь чует. А потом она от меня отстала.

Костерок был дальше, чем мне казалось с шоссе, и мне пришлось уйти довольно далеко от кольца. Пару раз я обошел какие-то большие ямы, наверное, тут пруды раньше были возле больших коттеджей, а потом я снова оранжевый огонек увидел. Он мерцал так уютно рядом с уцелевшей кирпичной стеной, и его свет притягивал меня, как мотылька. Для того чтобы увидеть, есть ли кто-то у костра, мне надо было обойти большой кусок стены, что я и проделал. Заглянул за угол и отсюда мне стало видно, что у костра никого нет, а значит, тот, кто его разжег, либо неподалеку, либо специально скрывается от меня….

Но понял я это слишком поздно. Потому что в следующий момент мне в голову сзади кто-то ствол ткнул, и хриплый голос со знакомыми интонациями гоп-стопа сказал:

– Стой, падла!.. Руки вверх!

Ну что мне оставалось делать? Только поднять руки!

– Давай, поворачивайс-ся! – крикнул голос за спиной. – Только не дергайся. А то я с-злой!

Я повернулся. Смотрю, а передо мной стоит детина, лет ему, наверное, много уже, может двадцать пять, а может, и больше. На улице холодно, а он в одной рубашке, да и та расстегнута, в лицо он мне ружье такое здоровое тычет, но морда у него при этом не свирепая, а… потерянная, что ли? Молодой, а лоб уже с залысинами. И не то чтобы он шепелявил, но «с» как-то странно произносил, чуток с присвистом. Короче, ясно было, что напуган он еще больше меня. И при этом глаза у него бегают, словно он что-то скрыть хочет или мысль его какая-то гложет. В общем, мне сразу показалось, что он странный немного. И перегаром от него прет! А он снова орет, словно сам себя подбодрить хочет:

– Оружие на с-землю!

Тут я понял, почему он так шепелявит: у него зубов впереди не хватает. Ну я Калашников отцепил, на землю положил так аккуратно, а он снова спрашивает:

– Что в рюкзаке? В рюкзаке что, спрас-шиваю?

Я плечами пожал, че я ему все перечислять буду?

– Да всякое, – говорю.

– Еда есть? – орет.

– Есть, – отвечаю.

– Давай сюда!

Тоже мне командир нашелся! Но делать мне нечего, пока что он меня на мушке держит, не я его. Ну я рюкзак с плеч снял, на землю бросил и отошел в сторону. Че я ему, раб, чтобы еще и еду оттуда доставать? Если грабит, так пусть сам хоть что-нибудь сделает! Страха у меня почему-то не было, хотя шлепнуть он меня мог, я видел, как у него руки тряслись, когда он рюкзак в сторону оттащил, над ним присел да открывать его начал. А ружье под рукой держит. Момент такой для броска подходящий, но только и он ведь на меня поглядывает, могу и не успеть. Я тогда ни о чем таком не думал, что в человека стрелять нельзя, или что я реально его убить могу, просто он явно был готов меня угробить за еду эту. Как будто сам не мог отсюда уйти, да еды раздобыть!

Но в тот самый момент, когда он рыться в открытом ранце начал, из сумрака на него Жюлька метнулась. Двигалась она быстро и молча. С ног сбила, сама через него перепрыгнула, потом обратно вернулась, снова сбила, потому что он уже подниматься начал, на грудь лапами встала и зубы оскалила. А зубов у нее, – я вам уже говорил, – как у акулы! В горло вцепится, и все: смерть, считай, мгновенная. И только тогда она рыкнула. Он даже понять ничего не успел. Телохранитель, а не собака!

Я автомат поднял, к нему подошел, смотрю на него сверху. Здоровый. Ни в жизнь бы с этим детиной не справился!

– Что же ты, – говорю, – бестолочь, сам себе еду найти не можешь?

А он лицо в сторону от Жульки воротит, боится ее. Еще бы не бояться! Я помню, как она вот так на моей груди стояла и скалилась. Ничего хорошего.

– Убери, – говорит, – эту тварь с меня! – и как давай ругаться грязно, а потом и добавляет, – ради всего с-святого!

Ну и переходы у него…

Я его ружье поднял, магазин отсоединил, посмотрел, патроны вроде бы на мои похожи, ну я магазин в карман сунул, и как по книжке положено, затворную раму передернул. Патрон из затвора выпал. Ну я ствол в землю направил, на курок нажал да на предохранитель поставил. Так-то вернее будет. А патрон тоже подобрал. А потом – быстро я как-то все это сообразил, недаром говорят: жизнь учит, – по карманам его обхлопал, чтобы у него где-нибудь еще оружия не оказалось. И думаю: чего человека дальше мучить? Скомандовал:

– Жулька, фу! Ко мне!

А она на меня – ноль внимания. Как стояла, так и стоит, скалится, зубами то и дело щелкает в сантиметрах от его носа. Пришлось ее оттащить. Она поупиралась немного, но потом послушалась, у ног моих села, ну прям фотография: «Мы с Мухтаром на границе»! Но глаз с детины не спускает и за каждым движением следит. Ну а я повернулся, чтобы уйти.

– Айда, – говорю, – Жулька, нам тут не рады.

Но не успел я на десять шагов отойти, а он вдруг как закричит:

– Стой! Стой, пасан, не уходи! Я же так, пос-шутил вроде!..

Ну я к нему обернулся и говорю:

– От таких шуток в зубах бывает промежуток…

Я думал, он обидится и отстанет, а он сел на земле и опять зовет:

– Да не уходи же ты, я же просто боялс-ся, что ты меня убивать прис-шел!

– Ага, – отвечаю и еще несколько шагов обратно к шоссе делаю, – и потому сам меня чуть не грохнул. Спасибо тебе за это.

Ну он встать хотел, а Жулька тут остановилась, на него обернулась и так рыкнула, так что он опять на землю сел и нам вслед смотрит, и так растерянно говорит:

– Да откуда же я знал, что ты нормальный? Тут людей-то не ос-сталось. Одни мутанты бродят. Вдруг бы ты с-зомби был или демон какой с крыльями?

Тут я опять остановился и спрашиваю:

– Если ты так боишься, чего же костер запалил? Здесь и так все сгорело, значит, дрова откуда-то принес. Значит, за дровами ходить не боишься, а меня боишься? А я думаю, ты просто ловушку устроил, а сам сидел, ждал. Да че с тобой говорить? Пошел я.

А он опять встать пытается да на Жульку косится.

– А дрова тут рядом есть, – говорит, – в убежище. У меня тут под развалинами подвал старинный, там отс-сидеться можно. Там и водки, и вина с-завались, колодец прямо там есть, а вот еды нет с-совсем. Я уже два дня не ел ничего.

Ну тут я все понял, спрашиваю:

– Пил?

А он головой трясет.

– Пил, – говорит, – как темно стало, так пить и начал. Со с-страху.

А у меня тут мысль в голове возникла. Отче Евлампий тогда же сказал, чтобы я, как Маришку спасу, обратно не возвращался. Значит, какой-то другой дом искать надо. Может, этот подвал и послужит нам убежищем?

Ну тут я остановился, а потом спрашиваю:

– Подвал покажешь?

А он кивает так усердно. Как будто не он меня старше на десять лет, а я – его.

Короче, он ружье свое подобрал, встал, наконец, на ноги, я Жульку попридержал, чтобы она на него сразу не кинулась. А потом он вперед пошел, а я сзади, и Жулька рядом затрусила. А подвал, в самом деле, рядом оказался, с другой стороны от стены, у которой костерок горел. А на входе гермозатвор стоит, двери толстые. Снаружи все оплавилось, а внутри целым осталось. Мы вошли, я сразу налобный фонарь достал да включил, а чудак этот факел самодельный зажег и стал показывать, что у него там и как. Подвал был в самом деле старинный, наверное, наверху усадьба была раньше, а позже тут какие-нибудь казармы устроили или еще что-нибудь такое. А детина и говорит:

– Я здесь разнорабочим был. Тут санаторий для офицеров БНБ устроили. А это бункер для них оборудовали, там внизу много ходов есть, но я туда не лазал еще. А раньше тут барская усадьба была.

Прошли мы через несколько коридоров и комнат, один раз направо свернули, а после все прямо, а потом он дверь открыл и факелом мне светит, показывает:

– А вот тут, – говорит, – вина – море! Вон видишь в бутылках?

Я гляжу: а там точно – ряды бутылок на стеллажах лежат. Ну он внутрь этого винного погреба зашел, факел потушил и лампу стационарную зажег. Там возле двери пространство свободное было, с одной стороны топчан обустроен, с другой стол со стульями. А на полу по всей комнате какие-то знаки мелом нарисованы. Я сразу понял, что он так спасался от кого-то, кто ему тут мерещился, знаки на полу мелом рисовал. А он сразу к бутылкам прошел, взял одну и говорит:

– Вина хочешь? Тут всякого навалом! Вот, например, с-смотри – чилийское Бордо урожая 2013 года! Ты даже не представляешь, с-сколько такая бутылка с-стоит! Или вот: коньяк! Настоящий французский коньяк Курвуас-зье. С-страны уже нет, вся Франция под водой, а мы можем выпить то, что еще нашим отцам дал урожай две тыс-сячи двадцать с-шестого года!

Ну я плечами пожал, на него смотрю, может, он споить меня хочет? Или подсыпать чего? А он, видать, понял, головой трясет:

– Да ты, – говорит, – не бойс-ся! Как тебя с-звать-то?

– Сандро, – говорю.

– Ты, С-сандро, думаешь, я тебя отравить хочу? С-смотри! – и так ловко он эту бутылку с вином открыл и из горла прямо выпил. Потом стакан со стола взял, налил и стакан этот в руки мне сует.

– А меня, – говорит, – Борис с-зовут, давай выпьем за с-знакомс-ство!

Ну я пить не стал, так, пригубил. Вино, наверное, и в самом деле неплохое, но я же в этом не разбираюсь. Ничего так, сладкое. Отошел я к столу, сел прямо на него, Жулька возле ног легла. А я и спрашиваю:

– А это что? – и в пол на рисунки его пальцем тычу. А там круг нарисован, пентаграмма внутри круга и еще куча всяких знаков и буквы какие-то.

А он и отвечает мне:

– А это я богу здесь молюсь. Как конец с-света нас-стал, так ко мне этот, с крыльями черными приходит, я в пентаграмму от него прячусь и молиться начинаю.

Ну мне в диковинку, что-то я не видел у отца Евлампия никаких пентаграмм. А вот у Сереги в книжках видел. Но только сдается мне, что это вещи даже не просто разные, а противоположные. И кто к нему приходит, мне тоже уже ясно стало. Может, человек просто не знает, о чем говорит? Я его так осторожно спрашиваю:

– И какому же богу ты молишься?

А он в ответ:

– Как какому? Одному и всем сразу. С-шиве, Будде, Зевс-су, Хрис-сту, Аллаху, Иегове. У него ведь имена только разные, а бог один.

Ну я промолчал в ответ, но что-то мне не по себе стало. Потому что и Шиву, и Будду, и Аллаха Ираида на своих уроках то и дело поминала, а вот Христа – ни разу. И я понял, да нет, даже не понял, а вот там, в церкви у отца Евлампия почувствовал, увидел, что Христос – это другое… Это не то, что там пришел, барабаны молитвенные повертел или денег заплатил, и дали тебе все. Тут наоборот – от тебя возьмут, но возьмут так, что тебе же, твоей душе лучше потом будет. Я даже не знал, как это ощущение объяснить, а потом сообразил, что ему объяснять это и не надо, он этого знать не хочет и слушать не будет, потому что тут же он увлекся рассказом о том, какой знак от чего или от кого охраняет. И тут у меня голова кругом пошла, то ли от вина, которое я то и дело все-таки прихлебывал, невежливо было стакан на стол поставить, то ли от его слов. Получалось, что он каждого из этих божеств призывал и от каждого же из них оборонялся особыми заклинаниями. Ну и каша у него в голове была!

Но я все-таки попытался ему втолковать, что эти боги – это не производные от одного и того же божества, что Бог один есть – он творец, а это все твари, но он только головой замотал.

– Нет, – говорит. – Они же еще раньше были! Вон у древних греков Зевс был, когда Иеговы еще и не было совсем. Значит, он с-старше, с-сильнее. А потом там до Зевса еще много кто был, а Иегову да Хрис-ста потом уже евреи и христиане придумали.

Я подумал и говорю:

– По-твоему, значит, тварь творца выдумала?

А он в ответ:

– Ну конечно же! Человек вс-се придумал!

А я его и спрашиваю:

– Раз мы их всех сами выдумали, значит, их нет? А кого ты тогда о помощи просишь и от кого защищаешься?

Тут он опять околесицу понес о том, что на свете существует, а чего на свете нет, и что мы своим воображением можем что-то такое создавать. Ну я плечами пожал, в принципе, мне-то чего? Пусть, что хочет, то и думает. Ну а чтобы его отвлечь, я его о другом спросить решил.

– А кто к тебе крылатый приходит? – спрашиваю.

А он бутылку уже допитую так тихо в сторону отставил. А сам оглядывается, словно боится, что нас услышат.

– А вот кто этот черный – я не знаю… Я уж ему и вина давал, и коньяку – не отстает. Каждый раз, как засну, приходит, так и приходится кровать в центр пентаграммы ставить и там спать, тогда не так донимает.

– Донимает? – спрашиваю я его, – а как донимает?

– Да как… То пугать начинает, то душить. А выглядит он так, что и не захочешь, испугаешься: крылья черные, и кости из черепа так выпирают и шевелятся там, под кожей. Страшно, – он сразу новую бутылку взял, открыл и снова к ней присосался, как клоп, и не оторвался, пока половину не выпил, а потом ко мне наклонился, вином от него разит, а он снова вокруг оглядывается, как будто мы не в комнате, а в чистом поле. – А еще он мне сказал, как его зовут.

– И как же? – спрашиваю я его, а сам не уверен, что хочу услышать.

– Хурмага… Странное имя для бога, правда? – он мне снова в глаза заглядывает, словно хочет, чтобы я его от этого Хурмаги спас.

А я что могу? Может, ему вообще все это в пьяном бреду примерещилось? Ну я плечами в ответ пожал, говорю:

– Никогда не слышал. А может, пить поменьше надо?

Он от меня назад отпрянул и усмехнулся так страшно, одними губами.

– Думаешь, белочка пришла? Да я бы рад был, если бы это просто глюки были…

А мне вдруг пить захотелось. Вино-то сладкое. Я и спрашиваю:

– Где воды можно взять? Ты говорил, здесь колодец есть?

А он головой мотает куда-то за стеллажи.

– Там, – говорит, – колодец.

Ну я автомат взял, термос из рюкзака достал и пошел между стеллажей, фонарик мне под ноги светит, так что все видно. На Жульку цыкнуть пришлось, чтобы на месте осталась. А там коридор, стеллажи с бутылками по стенкам стоят, и через двадцать метров оказался я в комнате с высоким сводом, а в середине, и правда, каменный колодец с воротом, я такие только в фильмах видел. А еще в комнате несколько деревянных дверей, и все закрыты. А к вороту привязана веревка, к веревке – ведерко пластиковое. Я ведерко вниз спустил, над колодцем наклонился, а оттуда падалью несет.

Что такое?..

Попытался я рассмотреть, что же там внизу, а там темно, и свет фонаря в этой темноте теряется, словно этот колодец и не колодец вовсе, а тоннель, который куда-то к центру Земли ведет. И слышу я, словно там кто-то шепчет. Я аж отшатнулся. Взялся потом за вороток, ведро это пластиковое наверх поднял, на край вытащил, а от него зловоние такое, словно там крыса дохлая лежит, меня чуть не вывернуло. А на вид – вода и вода! Ну тут этот Борис подошел, смотрит, что я от ведра нос ворочу, и спрашивает меня:

– Ты чего? Не нравится? Да ты пос-смотри, какая вода чистая! Это тебе не из московского водопровода пить.

Взял он кружку, которая тут же была привязана, и давай пить! А я не могу на это смотреть, меня мутит натурально. Я и говорю:

– Чего-то расхотелось… – а сам прислушиваюсь. А оттуда, из колодца, вроде бы далекий такой вой доносится. Я и думаю: а вдруг в стволе колодца еще ходы есть, а по этим ходам сюда кто угодно может забраться? И никакие гермозатворы не помогут.

Вернулись мы назад к двери, Борис губы утирает, довольный такой.

Я его спрашиваю:

– Ты же, вроде, голодный? Давай я тебя накормлю, у меня консервы есть и колбасы немного еще осталось.

А он рукой машет.

– Не надо, – говорит, – я, когда выпью, есть не хочу.

– Странно, – отвечаю я, – у меня наоборот.

А он плечами снова пожимает, улыбается.

– У кого как, – говорит.

Я стакан с вином в руку взял, но пить не стал, тревожно мне и все прислушиваюсь, кажется мне, что в этом колодце кто-то есть. Звуки оттуда идут странные. И потом, должен же этот, с черными крыльями, откуда-то сюда приходить? Наверное, он и в самом деле из колодца вылазит! Если двери заперты, то больше неоткуда.

А Борис спокойный такой сидит, как будто и не слышит ничего. А потом я вдруг понял: он и в самом деле не слышит. Он ведь не на Бога надеется и даже не на себя, а вот на эти руны и знаки всякие, которые на полу нарисованы, и верит, что к нему боги какие-то приходят, и что он их умилостивить может пентаграммами дурацкими… А по мне так все это нечисть такая же, как и Шварц этот. Я вот только объяснить это не мог тогда, потому что знаний не хватало, но совершенно точно это знал.

А потом я вдруг отчетливо услышал шум из колодца. Полное ощущение, что кто-то наверх лезет. А еще слышу: пустые бутылки, что на столе стояли, вдруг позвякивать начали, и Жулька, которая все это время спокойно лежала, только за Борисом глазами следила, вдруг уши прижала и заворчала так глухо.

А Борис этот и не слышит ничего, смотрит на Жульку удивленно:

– Чего это, – говорит, – у тебя с-собачка рычит?

Я его спрашиваю:

– Ты ничего не слышишь?

А он:

– Нет, – отвечает.

А я и говорю:

– Да вроде лезет сюда кто-то?

Он сразу побледнел так, что даже в темноте видно, и протрезвел как будто. Меня за рукав поймал и говорит:

– Ты, С-сандро, не уходи, ты лучше со мной в пентаграмму встань, тогда мы точно его одолеем! – а у самого глаза бегают.

Мне опять не по себе стало.

– Кого одолеем? – спрашиваю, а сам уже понял, о ком он говорит, рюкзак закрыл, на спину его закинул да автомат в руки снова взял, а Жулька у двери вертится и только еще не подвывает. А тут Борис вдруг увидел, что знаки на полу стерлись частично, пока мы туда-сюда ходили. Ну он сначала мел искать стал, а потом начал по полу лазать, начертанное обновлять.

А шум-то все ближе.

И лезет к нам кто-то большой. Колодец-то немаленький. Оно, конечно, понятно, что там резонанс, и что, наверное, не так страшен черт, как его малюют, но только ладони у меня снова вспотели. Я дверь открыл, Жулька только этого и ждала, выскочила из погреба этого наружу, а я на пороге стою и назад оборачиваюсь, потому что этот кто-то из колодца вылез уже и сюда по коридору ковыляет. Мне бы шаг один за порог сделать да дверь за собой закрыть, а я не могу заставить себя это сделать. Ведь получается, что я его здесь погибать бросаю. Ну подскочил я к нему, взял за рукав.

– Нельзя, – говорю, – тут оставаться!

Он на меня снизу глянул один раз, глаза испуганные, но решительные такие, что и не подступишься к нему. Был бы он маленький, я бы его за шиворот отсюда уволок, а он же здоровый, в два раза меня тяжелее, что я с ним сделать могу? Ну он отрицательно головой помотал и дальше рисует, от меня отворачивается.

– Уходим, Борис, – говорю. – Если жить хочешь, уходим!

А он вдруг разозлился, зубы оскалил и как двинет меня локтем по дых!

– Не мешай, – говорит, – если ничего не понимаешь!

И двинул он меня несильно, но мужик-то здоровый! Ну я пополам и согнулся, а сам слышу: тварь эта уже рядом.

А Борис этот вдруг меня за шею схватил да к земле пригнул, автомат в сторону рванул, и все – остался я без автомата, а он меня вперед толкает и не отпускает, держит меня перед собой, как щит. Я голову поднял, чтобы посмотреть, кто же там из колодца вылез, у меня же налобный фонарь включенный был, да так и замер, как кролик загипнотизированный. А оно нависло над нами, огромное, зубастое, черное и смрад от него по всему погребу. А я только глаза и вижу. Страшные глаза. Как у Шварца. Один черный, а второй голубой. Не мигают. И все, что ему оставалось, если оно жрать хотело, так это наклониться и голову мне откусить. А оно почему-то медлило. А потом я чувствую: щекотно на шее. А это крестик мамин на цепочке из-за тельника выскользнул и поверх куртки повис, от света фонаря посверкивает.

А тварь эта вдруг мигнула, а потом как зашипит!

Наклонилась она и Борьку этого за плечо схватила да как рванет его к себе! А он как закричит! И автомат мой выронил. Никогда не думал, что взрослые мужики могут кричать таким детским голосом…

А тварь его подняла да на пол кинула, прямо передо мной, лапой на него наступила, как хищник на кусок мяса наступает, чтобы часть от него оторвать. Я автомат подобрал, вскинул и очередь в нее всадил, да только разозлил ее еще больше, она Бориса бросила и ко мне метнулась, я только и успел, что от лапы ее увернуться, еще раз ей в морду выстрелить, так, что она назад подалась, и дверь погреба перед ней захлопнуть. Хорошо, что она внутрь открывалась, а не наружу. А в дверь ударило с такой силой, что я автомат снова вскинул. Хорошо, на курок не нажал. А потом Борис снова закричал, да так страшно, что я к наружной двери метнулся. Меня ноги сами несли. Жулька впереди бежала, и я в первый раз видел, что у нее хвост поджат. В общем, добежал я до гермозатвора, толкаю его, а он не открывается, и никак я со страху понять не могу, что мне на себя тянуть надо… Но потом все-таки сообразил, и мы с Жулькой на улицу вылетели из темноты этой подвальной и побежали сразу. Я только сориентироваться успел, чтобы назад, к шоссе бежать.

А на улице – сумерки. Хоть и не день, а все-таки и не тьма кромешная, и даже дышится легче, чем в этом затхлом подвале.

В общем, до шоссе мы добрались в пять раз быстрее, чем от него шли, а потом еще и по шоссе километра, наверное, три бежали, не оглядываясь, и я только все про себя твердил «Господи, помилуй!» и прислушивался. А сзади – ничего, тишина. Наконец, сел я отдышаться на отбойник, за живот держусь, рядом Жулька на асфальт села, тоже язык на бок. Я ее морду в руки взял, в глаза заглянул и говорю:

– А ты Жулька, молодец. Тебя мне сам Бог послал! Если бы не ты, животинка модернизированная, от меня бы ниче не осталось!

Поцеловал я ее прямо в грязную морду, ну и она меня облизала, как положено. Скормил ей оставшийся кусок колбасы, напоил снова из ладоней. Решил, что обязательно ей миску найду. А сам подумал, что, наверное, Борис и в самом деле меня этой твари скормить хотел. С самого начала. И костерчик развел, чтобы кто-нибудь на огонек пришел, и в убежище меня потом заманил, и все про духов этих разных рассказывал. Получалось, что наши, интернатовские подонки были еще очень даже ничего ребята. Все равно, какие-то свои законы у них были, свой кодекс соблюдали. Вонючие, конечно, законы, но хотя бы такие. А чтобы других людей каким-то тварям скармливать такого точно не было. Хотя что я говорю! Кто же знает, как Ромберг этот или Чика повели бы себя, если бы встал вопрос – они или я? Вот то-то и оно! Не знаешь, Шурыч, не говори. Вряд ли Ромберг полез бы меня выручать… Да и Чика – тоже.

А от колодца все-таки не зря воняло. Может, он не меня первого скормить этой твари пытался. Кто знает?..

Я потом магазин отсоединил, посмотрел: там всего одиннадцать патронов оставалось, да еще один – в патроннике. Негусто, прямо скажем. В общем, долго мы с Жулькой на этом месте задерживаться не стали, почти сразу вперед пошли. И все больше жались к той стороне шоссе, с которой дома нормальные видно да деревья с листвою. А я шел и отгонял от себя картинку, которую там увидел: как тварь эта Бориса на пол кинула и примерялась, с какого места ей обедать начинать.

В общем, дальше мы перли и останавливались, только чтобы передохнуть. Я вокруг не смотрел, а все больше вперед смотрел да иногда назад оборачивался, чтобы опасность не пропустить. А возле Шереметьево с шоссе отлично видно стало аэропорт и самолеты. С одной стороны большие, а с другой стороны – маленькие такие, частные, и вертолеты там тоже стояли. Мне аж завидно стало. Умел бы я летать, как тот пилот, взял бы сейчас вертолет и махнул бы в Дубну эту или еще дальше, прямо в Игнатово. А так пешком топать придется…

Ну а через двадцать километров вышли мы на Дмитровку в районе Рогачевского шоссе и на север почапали. Там с обеих сторон от шоссе сначала все больше какие-то ангары промышленные шли, потом поля начались, а потом лес с двух сторон потянулся, и темно как-то стало, неуютно. Машин сначала было ну очень много, а потом все меньше и меньше… Но я старался не унывать, на Жульку все посматривал: раз она не чует никого, значит, и мне бояться нечего. Я карту посмотрел, а там дальше по шоссе поселок какой-то есть, Шолохово называется. Я решил, что до него дойду и там заночую, если на шоссе ничего подходящего не найду.

…Так оно и случилось. Через шесть километров лес расступился, справа показались первые кирпичные коттеджи. К этому времени я так устал, что выбирать не приходилось, и я к домам свернул. Ворота и калитка закрыты были, но мы преодолели эту преграду каждый по-своему: Жулька под воротами пролезла, а я через забор перемахнул. А во дворе оказались два практически одинаковых коттеджа. Здесь, наверное, большая семья жила. Я на ближайшее крылечко взошел, дверь толкнул, она и открылась. Ну правильно, наверное, когда конец света наступил, они дома были. А раз калитка и ворота заперты, а домашние туда-сюда ходят, зачем еще дверь закрывать?

Я сначала все комнаты обошел, на второй этаж заглянул. Никого. А домик такой уютный. Внизу в гостиной – камин небольшой, кухонька такая очень современная, ватерклозет опять же таки. Наверху две спальни. Одна, видать, для взрослых, а вторая – детская. Чтоб все так жили!

Ну я убедился, что никого нет, дверь запер, к окнам мебель, какая была, придвинул, на кухне хлеба нашел, консервов, поел, водой из чайника запил да на втором этаже в детской спать, не раздеваясь, завалился. Завернулся в одеяло. Во взрослой спальне, на огромной кровати как-то мне неудобно показалось. Жулька тут же на кровать запрыгнула и рядом клубочком свернулась. Я все думал, что мне будет это чудище мерещиться, которое Бориса утащило, но нет, заснул я почти сразу, только помолиться немного успел, да Бога поблагодарить за спасение.

Спал я, как мне показалось, долго, а проснулся от того, что рядом Жулька поскуливала. Оказывается, собакам тоже кошмары снятся. Она лапами во сне шевелила да скулила тихонько, наверное, ей казалось, что она орет во все горло. Я ее по загривку погладил, она проснулась, меня лизнула и опять клубочком свернулась, только хохолок розовый торчит. Я попробовал еще поспать – ни в какую. Ну значит, не судьба. Одеяло скинул, автомат в руки взял да к окну подошел, посмотреть, что и как. И только я штору отдернул и во двор выглянул, как вдруг соседний коттедж взял да и обрушился! Не бесшумно, конечно, но и особо сильного шума не было. Только крякнуло там что-то довольно громко, наверное, печь или камин, а потом кирпичные стены внутрь сложились и легкая крыша сверху все это дело накрыла! И пол под ногами дрогнул.
Я от окна отскочил, думал, мало ли, вдруг обломки сюда залетят, стекло разобьют, а потом выглянул, там уже закончилось все, только пыль столбом стоит. Жулька, как шум услышала, так на кровати подпрыгнула, а потом сразу к двери подбежала, хвостом крутит и на меня смотрит обеспокоенно. Чувствую – а пол-то под ногами опять начинает ходуном ходить! Это ж значит, сейчас и этот дом обрушится! Я куртку схватил, а в это время внизу дома что-то ухнуло так гулко, комната еще сильнее покачнулась, и стекла оконные лопаться стали…

А Жулька вдруг как завоет, у меня аж мороз по коже! Я дверь распахнул, в коридорчик вылетел, а противоположная стена еще держится, и окно там большое, я его на себя рванул, оглядываюсь, а Жульки и след простыл! Я ее позвал даже несколько раз:

– Жулька! Жулька! Анжелина!

Нету ее. А куда делась, я даже не видел, то ли вниз удрала, то ли в комнате осталась, но медлить мне больше нельзя было. Едва я успел из окна прыгнуть и в сторону откатиться, как сзади все рухнуло. Меня волна пыли догнала, я носом в рукав уткнулся, чтобы пыль не глотать, а когда облако это рассеялось, кое-как на ноги встал и в сторону сада побежал. А у самого мысль почему-то вертится, что я так и не успел помыться, а так хотелось….

Отбежал я метров двадцать, обернулся, а дом, оказывается, не весь обрушился, только часть его, которая к дороге ближе была, а задняя стена все еще стоит. Я хотел обратно пойти, там же рюкзак у меня остался. Вдруг чую: а у меня под ногами земля шевелится! Я тогда дальше через сад метанулся, через забор перелетел и еще дальше отбежал, а там, сзади, все рушиться и рушиться продолжало, а потом затихло. Ну я на шоссе уже остановился, оглядываюсь кругом: может, Жулька тоже выбежать оттуда успела? А вокруг – никого. Тишина, как будто и не обрушилось только что на моих глазах два дома!

А у меня – ни вещей, ни рюкзака! Только автомат с одиннадцатью патронами, ножик и зажигалка в кармане! Но главное, конечно, я за Жульку не на шутку испугался. Постоял я еще на шоссе, прислушался. Никого. Еще подождал. Тихо кругом. Ну я и решил, что надо вернуться назад и Жульку поискать. Но зайти решил снова отсюда, от шоссе. Не знаю, почему, но идти садом не хотелось. Я снова в том же самом месте на забор залез, сверху все рассматриваю, думал, если че, то я в сторону с этого забора успею сигануть. А потом слышу в саду дерутся, и визг оттуда до меня донесся, ну я сразу вниз спрыгнул, развалины обогнул, смотрю, а Жулька недалеко от дома с кем-то возится. Я не сразу понял, что стоит она у норы, вцепилась в кого-то, и этого неведомого зверя не отпускает, а он изо всех сил хочет от нее под землю спрятаться. Жулька меня увидела, пуще прежнего зарычала, но пасть не открывает, словно басню про лисицу и ворону читала. Пока я до нее добежал, она эту тварь все-таки прикончила, на траву положила, сама облизывается и на меня поглядывает, чтобы я ее похвалил. Я ее, конечно, по загривку потрепал, мол, молодчина, Жулька! А сам на тварь эту смотрю, и мне от этой твари не по себе. Потому что у твари лапы мощные, когтистые и зубы вперед торчат. Смотрел я на него смотрел, так и не понял, что это за образина. На ежика-мутанта похоже. Подошел я к этому ежику, носком ботинка его перевернул кверху брюхом, чтобы получше рассмотреть, а он вдруг глаза открыл, да как на меня прыгнет! Я только и успел автоматом от него отгородиться. А он даром что маленький, он еще тяжелее Жульки оказался! Сбил меня с ног и в горло вцепиться норовит. Если бы не Жулька, мне бы конец пришел. Она его от меня оттащила, а потом я эту дрянь пристрелил.

И слышу: то в одном конце сада шорох раздается, то в другом. Я и говорю:

– Давай-ка, Жулька, дуть отсюда побыстрее, а то порвут нас эти ежики, ну их на фиг!

Ну мы забор опять преодолели: я сверху, Жулька понизу, и на дорогу выбежали. Останавливаться не стали, так и пошли по ней дальше. Хорошо, у меня карты во внутреннем кармане куртки были спрятаны, а то бы пришлось дальше по указателям топать. А в конце поселка я на шоссе скутер с коляской исправный нашел. Он на обочине у автобусной остановки стоял, как будто нас ждал. Я его осмотрел, вроде бы все цело, ключ зажигания в замке. Тут надо сказать, что, конечно, ездить на скутере я умею, но, во-первых, без коляски, а во-вторых, ездил я на нем всего несколько раз. И это был мопед без вариатора, обычная цепь на колесо шла, тут же тонкости должны быть всякие, а я их почти не знаю. Но делать нечего, надо как-то ехать.

Но все оказалось просто. Я за руль сел, ключ повернул, смотрю, лампочки на приборной панели загорелись, потом на педаль тормоза ногой нажал, чтобы он у меня сразу не поехал, на кнопку стартера пальцем надавил, газу добавил: движок и затарахтел. Ну я тормоз отпустил, скутер поехал, только непривычно, конечно, руль все время от коляски в сторону ведет. Я на шоссе выехал, кое-как вырулил, чтобы не по кругу ездить, а направо, к Игнатово, газу еще немножко поддал и поехал. А Жулька следом бежит. Бежала, бежала, а потом отставать начала, я сперва этого не видел, все искал, где фара включается, а потом смотрю: нет собаки. Ну я газ сбросил, остановился, подождал.

Она упрашивать себя не стала, сразу, как к скутеру подошла, в коляску запрыгнула и села там, как заправский гонщик. Ну и поехали мы. Скорость сначала маленькая была. А потом я ниче, осмелел. На первой же заправке я бензину раздобыл и масла для скутера, бензин пришлось с машин скачивать. Я полный бак заправил, и мы снова в путь тронулись. Вскоре справа от шоссе железная дорога появилась. А за ней, видать, Московский канал шел. Я самого канала так и не увидел, потому что темно было, да и на дорогу все время смотреть приходилось, чтобы ненароком в фуру какую-нибудь не врезаться. Но чувствовал, что вода близко: и холоднее стало, и туман на дороге появился.

Вскоре я совсем освоился, газу начал добавлять. На спидометре скорость уже за пятьдесят перевалила, уши мерзнуть стали. А потом я прямо перед собой яму увидел, обрулить решил, и меня вдруг так закидало по дороге, что я сразу понял: скутер с коляской – это тебе не мопед! Чтобы с коляской справится и привычка нужна, и сила. Скутер я тогда чудом на шоссе удержал, а потом газ сбросил и дальше покатил. Решил, что лучше я больше времени на дорогу потрачу, зато целым доберусь. Я ж не на минуту не забывал, что за Маришкой еду, она же без меня взаперти умрет.

А на дороге туман все гуще, и у меня ощущение такое появилось, что я вроде бы еду, а вроде бы и не я это совсем… Фара светит, а поверх нее тонкая такая пелена тумана висит. Голова у меня над туманом, а фара – под ним светит. Жутко немного, но ехать можно, правда, все время в дорогу всматриваться надо. В общем, ехал я, вперед смотрел. Сначала мне жалко стало, что со мной Длинного нет и Шнурка, что они оба погибли, а потом я вдруг подумал, что Длинный где-нибудь уцелеть мог. Почему нет? Я же выжил. Может быть, и он где-нибудь отсиживается. Знать бы только – где? А еще я понять не мог, почему все умерли, а я в живых остался? За что? Для чего? Непонятно. И Маришка вот, если жива, то тоже непонятно – почему? Ведь конец света – это когда все-все уже закончилось! Для всех. А тут еще несколько человек в живых осталось…

Ну ладно, будем считать, что я в живых остался, чтобы Маришку из централа выручить, она же из-за меня туда попала… Ну ладно, будем даже считать, что Маришка осталась в живых, чтобы я из Москвы, например, уехал… А дальше? Непонятно. А почему тогда Борис этот странный жить остался, когда все уже погибли? Чтоб помереть через пару дней в пасти монстра? Нет, тут должен быть какой-то смысл, только я еще пока не понял, какой.

А потом я вспоминать стал, как мы интернате жили да как дни рождения последние справляли на крыше, как Шнурок один раз упаковку пива украл, и мы, дураки, всю ее выпили, так что потом вернуться в интернат не могли: боялись, что Ромберг нас пьяных застукает и в карцер посадит…

А потом я в какое-то состояние впал, как в гипноз. Все слышу, все вижу, а спроси меня, как я проехал последние два километра, не вспомню. Я тогда останавливаться стал почаще, чтобы отдыхать. Непривычно все-таки было ехать так долго, да и сиденье неудобное. А быть может, просто не было рядом никого, вот и давило на меня одиночество. На дороге ведь ни огонька, ни звука, тишина кругом и сумерки. Света мало. В общем, спать мне под конец захотелось, спасу нет, но я держался.

А потом я указатель с названием «Карманово» увидел и понял, что Дубна рядом, и точно, минут через пятнадцать справа какие-то дома показались, а потом дорога в горку пошла и с горки на поворот. И холодом меня обдало, значит, вода близко. И тут я дальше еду и вижу, что дорога прямо в черную яму тоннеля ныряет.

Здесь, на дороге, были сумерки, но в тоннеле – просто мрак! Я заранее притормаживать стал и правильно сделал, потому что как только я вплотную к тоннелю подъехал, так сразу вижу: все, Шурыч, приехали! Слезай с мопеда! Там, в тоннеле, в свете фары вода черная блестит, в общем, затоплен он, да хорошо так затоплен! Я к воде поближе подъехал, со скутера слез, придержал его, чтобы он в воду не укатился, канистру с маслом вытащил из коляски, да под переднее колесо ее подложил. Жулька сразу же из коляски выпрыгнула да к воде – пить давай. Напилась, снова под ногами крутиться стала. А я фару так настроил, чтобы в тоннель светила, и вижу, воды много, а затоплен тоннель под самый потолок или нет, не видно. Фара слишком слабая, свет до середины не достает. Я постоял у края воды, потом из тоннеля вышел, по насыпи наверх поднялся и на берег Волги пошел. Хотел посмотреть, можно там через реку переплыть или нет? Оказалось, что река здесь неширокая, и берега бетонными плитами выложены. Короче, если в воду спрыгнешь, обратно уже не выберешься, надо будет выплывать ниже по течению, а кто знает, что там – ниже?

Хотел было я туда пройти, посмотреть, пошел вдоль берега по самому краю, а вдруг из воды как выпрыгнет на меня что-то серое! А у меня уже рефлекс выработался: я еще ничего сообразить не успел, а ноги меня уже сами подальше от воды унесли! А серое это на бетонные плиты плюхнулось, хрюкнуло так на меня сердито и обратно в воду свалилось. У меня сердце в пятки ушло! Я как-то и не подумал, что теперь и в воде могут быть такие твари! А Жулька-то где? Я оглянулся, а Жулька по своим делам гуляет, на меня и на тварь эту – ноль внимания. Хороша подруга! Но и я хорош – расслабляться теперь нельзя. С другой стороны, может, этих тварей в тоннеле нет, если там трещины, по которым вода поступает, небольшие? А были бы большие – там бы точно все уже затопило! Короче, что делать? На карте моста нет. На карте – тоннель единственный путь сообщения с тем берегом. Значит, мне в тоннель.

Пошарился я по коляске, пакет нашел вроде бы целый да раздеваться начал. Решил так: зажигалку и карту заверну в тельник, тельник – в балахон, балахон – в пакет, пакет надую и завяжу, чтобы, если че – наверху остался. А сам пойду в куртке и в штанах. Если какая тварь меня под водой схватит, пусть за штаны кусает, а не за голую ногу. Автомат повыше держать буду. Ну все сделал, потом Жульку подозвал, из кармана поводок достал и ее на поводок взял. Ошейник проверил, чтобы она, тварюшка, его опять не скинула. Руль у мопеда туда-сюда отрегулировал, чтобы светило мне, как следует, ну а потом натурально перекрестился да и в воду пошел. Страшно мне было, сил нет, а деваться-то некуда, идти надо.

А вода холодная… Ну я в нее зашел по колено, а Жулька на берегу осталась, ни в какую дальше идти не хочет, а я уже знаю, что тащить ее не надо, надо с ней ласково. Я ее позвал несколько раз, рукой по бедру похлопал:

– Жулька! Ко мне!

А потом и думаю: вдруг она чует, что не надо туда идти, а я ее силком тащу? Пусть уж лучше я один сгину, а она живет. Вернулся я к ней, поводок отстегнул, а сам снова в воду пошел. А вода, скажу я вам, ледяная! Она мне как до груди дошла, так я и понял, что такое «в тисках холода», даже вздохнуть лишний раз не хочется. А вода все выше и выше под потолок подбирается. А потолок темный, и рисунок на нем такой, словно соты, и лампы там висят, не работающие, а кое-где провода вдоль стены идут. А в середине, где воды больше всего, грузовик стоит. Из воды только крышу кабины видно да тент. У меня как бетон из-под ног уходить стал, я сначала за провода на стене хватался, а потом они закончились, и мне плыть пришлось. Я левую руку сквозь ручки пакета просунул, автомат взял, а правой греб кое-как. Ну до грузовичка этого доплыл, за тент сзади зацепился, отдышался. А потом вдоль тента и поплыл. А в тоннеле тихо, только плеск воды да резонанс. И тут вроде слышу: зовет меня кто-то. Я сначала даже не понял ничего, думал – померещилось. Говорят, бывает такое с людьми, когда звуков мало, человек сам себе придумывать начинает. А потом снова слышу:

– Шурыч… Сюда плыви!..

Я оглянулся, а толку-то! Кругом темно, сзади фара еле светит, до нее метров двадцать пять уже. Получается, я на самой глубине сейчас нахожусь. Я руку вверх вытянул, а потолок – вот он! Рядом совсем. Ну я еще несколько метров проплыл, до кабины грузовика добрался, а там окно с водительской стороны приоткрыто чуток, ну я и ухватился за него – отдышаться. И тут чувствую – меня за руку из кабины вдруг как кто-то схватит! Я руку вырвал и от страха с головой в воду окунулся, вынырнул, отплевался, гляжу, а из кабины рука человеческая появилась – такая белая, что ее и в темноте хорошо видно, а еще вижу, что там, в кабине, сидит кто-то. Я даже не поверил сперва, кто же может выдержать сидеть здесь столько в холоде? И, главное, зачем? И тут Жулька от кромки воды как завоет! Мало мне того, что холодно, еще и дрожь бить начала. Я пытаюсь остановиться, а не могу, потому что вдруг понимаю, что и рука эта, и глаза, которые на меня из тьмы сверкают, знакомы мне до боли. Шнурка это глаза, и рука его!

А я вдруг обрадовался, говорили же, что иногда корпорации могут и обычного человека воскресить, бывает такое! Я обратно к дверце подплыл, внутрь заглянул, смотрю, а он там синий совсем сидит, зубами лязгает. В темноте глаза сверкают. Я и говорю:

– Димыч, ты дверцу открой, давай я тебя оттуда вытащу!

А он от меня отодвинулся вглубь кабины и отвечает:

– Не могу, Шурыч, не получается…

Я попытался через щель между дверцей и стеклом руку просунуть, а у меня только пальцы и проходят – дальше никак. Я ему говорю:

– Ты тогда стекло опусти, я сам открою!

А он еще глубже в кабину отодвигается и головой качает странно так – то положительно, а то отрицательно… Ну я тогда прикладом Калаша решил стекло выбить, кое-как ногами подножку кабины нащупал, автомат в правую руку перехватил, размахнулся, чтобы ударить, но тут у меня ноги с подножки соскользнули, и я опять с головой под воду ушел. Вынырнул, чувствую: руки от холода уже занемели и автомат еле держат, ну я снова на подножку встал, пальцы опять в щель засунул, держусь, а потом вдруг чувствую: сзади что-то холодное к спине прикоснулось. Обернулся, а это стена, оказывается. Грузовик-то непрочно на колесах стоял, он уже плавать начал, значит, вода прибывала. В общем, я в стену спиной уперся, ударил по стеклу прикладом, крошка в стороны брызнула. Я давай стекло это автомобильное из окошка вычищать, нет, чтобы сразу руку внутрь просунуть, да дверцу приоткрыть, пока еще не поздно. А Шнурок вдруг придвинулся ко мне, смотрит так внимательно и пальцем показывает, где я еще стекло не вычистил, ну и на меня как будто морок какой нашел, кажется мне, что самое главное сейчас – не порезаться.

И тут опять Жулька завыла. И вой такой, словно она с жизнью прощается. Я вдруг в себя пришел, смотрю, а еще пару сантиметров, и меня к стенке кабиной прижмет! А масса-то у грузовичка немаленькая! Тонны две, наверное, и плюс еще груз, ну я и решил: сейчас на капот выберусь да оттуда Шнурка и достану из кабины! Но стоило мне руками за стойку взяться, чтобы на капот перелезть, как Шнурок-то вдруг как оскалится да как зашипит, словно кошка, схватил меня за отвороты куртки и держит, с места сдвинуться не дает. А руки у него такие сильные! Я ему в глаза заглянул, а глаза-то у него разные…. Один светлый, а второй черный совсем. И не Шнурок это вовсе! Рванулся я, а он не пускает.

А я чувствую: холодно мне совсем и ног уже не чую.

– Пусти! – шепчу я ему, – Димыч! Пусти же… Сдурел…

А сам краем уха слышу плеск от скутера. Это, видать, Жулька мне на помощь в воду бросилась. Но только она далеко, а Шнурок этот – рядом. В глаза мне заглядывает, за шею меня схватил, а пальцы у него еще холоднее, чем вода. Я хоть и замерз совсем, а все равно чувствую, что холоднее. И чую, что грузовик этот с места сдвинулся. Я лишь прошептать успел:

– Господи, помилуй!

И все, темнота…

Очнулся я на капоте того грузовика. Его как раз к стенке переставило, и металл о камень заскрежетал… Смотрю я, а в кабине нет никого, как и не было. А рядом Жулька мокрая на капоте сидит, на меня смотрит и трясется всем телом от холода. Да и у меня зуб на зуб не попадает: столько времени в воде провести! Рядом пакет с вещами плавает. Ну я его схватил, автомат в руку взял, соскользнул с капота и в темноту погреб, а за мной Жулька поплыла. А сколько я греб, – не помню, там всего-то до сухого асфальта метров двадцать надо было преодолеть.

А на воздухе мне еще холоднее стало, но странное дело – замерзнуть-то я уже совсем замерз, а так вроде бы полегчало. Ну я пакет размотал, а там белье почти сухое и зажигалка тоже сухая, что важно. Я штаны и куртку с себя скинул, термобелье напялил, мокрую одежду, наоборот, в пакет сложил, ремень через плечо продел, автомат пристегнул и дальше пошел: одной рукой автомат придерживаю, на другой пакет болтается, и еще я карту и зажигалку держу. Понял я тогда, что мне срочно костер развести надо, а то околею. Хоть из чего костер!

А дорога налево повернула да на дамбу взобралась. Я по ней наверх взбежал, а там оказывается, дальше плотина ГЭС. А я, значит, на дамбе нахожусь. С одной стороны деревца какие-то, а за ними вода и с другой стороны вода. А на ГЭС слив шумит. Вот когда мне знания, в книжках вычитанные, пригодились! Увидел я там машину, сразу к ней подбежал, прикладом окно боковое выбил, дверцу открыл да пошарил там внутри. А там нету ничего. Ну я тогда с сиденья чехол содрал, потом нижнюю ветку у ближайшего дерева срубил, ветошь на нее намотал, прикладом облицовку на баке раздолбил, намочил ветошь да и поджег ее. Опалил себе и волосы и ресницы, но я тогда бы готов весь в огонь залезть, лишь бы согреться! Ну а как ветошь прогорела, я уже руками-ногами мог двигать более или менее. Я тогда остальные чехлы с сидений содрал, одним Жульку как следует вытер, другое тоже намочил в бензине да и сжег. А пока оно горело, я вокруг пламени прыгал, как папуас какой, руками-ногами махал, чтобы согреться. Махал, плясал и все время бормотал:

– Господи, спаси и сохрани, спаси и сохрани меня, Господи… – да все в сторону тоннеля посматривал, словно оттуда что-то могло выскочить да сюда, на дамбу, прибежать. Я так и не понял тогда: примерещилось мне это все в темном тоннеле или и вправду что-то такое было? Я думаю, что было. Но очень мне тогда хотелось, чтобы померещилось…

А потом я багажник открыл и там нашел старое, грязное шерстяное одеяло. Сделал в середине ножом разрез, чтобы голову можно было просунуть – получилось пончо. Не куртка, конечно, но все лучше, чем замерзать. А потом я дальше пошел, а Жулька рядом побежала. Через плотину ГЭС мы с ней без приключений перебрались, а потом дорога от водохранилища вглубь леса пошла. По карте она вскоре должна была в город выйти. Мне на руку, надо было поесть найти да сухую одежду и обувь. В общем, пошел я быстрым шагом, а если холодно становилось, то и на бег переходил.

Через два километра я на улицу Макаренко свернул, а там и город вроде бы нормальный начался. Я прошел еще немного по улице, а потом на какой-то перекресток вышел, смотрю, справа большой круглосуточный торговый центр. Внутри, конечно, темно, но вращающиеся двери не заперты. А как я обрадовался, когда увидел, что там, в магазине, спортивный отдел есть! В общем, перво-наперво я два налобных фонаря и батарейки нашел. Один на голову надел, второй про запас оставил. Мокрые куртку и штаны я прямо в отделе бросил, сам в нормальную одежду оделся, ботинки поменял. Из карманов прежней одежды, конечно, выгреб все, там много чего полезного оставалось. А потом рюкзак подходящий нашел и сложил туда котелок, пару ложек, пластиковую тарелку для Жульки, кружки, ложки, фляжку, газовую конфорку да пару баллонов с газом. А еще надо было два спальника взять, два коврика и палатку. Палатку я совсем крохотную выбрал, чтобы легче нести было. А потом еще подумал и сунул в рюкзак куртку, термобелье и штаны для Маришки. Долго думал, какие ей ботинки взять, я ведь размера ее не знал… Взял наугад, из того расчета, что лучше пусть ботинки будут большими, чем тесными. Короче, после этого рюкзак у меня стал, словно я на Эверест собрался, но делать было нечего – все нужное.

А потом я в продуктовый супермаркет прошел. А там Жулька уже на прилавке колбасном стоит, ветчину доедает. Я ей мешать не стал, нашел в холодильнике колбасу посвежее, да в хлебный отправился, по дороге с полки бутылку минералки взял. Хлеб уже черстветь стал, но все равно есть можно. Конечно, все безвкусное почему-то было, но мне не до жиру, жрать охота, я ведь последний раз ел еще в том доме, который развалился, а с того времени уже часов восемь, наверное, прошло. Много. У меня, конечно, шоколад по карманам оставался, но это же не еда, это же так – червячка заморить! Короче, сел я на рюкзак да и навернул колбасы с хлебом.

А потом прошел вдоль стеллажей, взял банку тушенки, лапшу в бич-пакетах, галеты, чаю, вермишель и настоящий шоколад. Девчонки любят сладкое, да я и сам не откажусь. Распихал все по карманам, взял бутылку с водой. А во фляжку налил какого-то адски крепкого рома – нашел на полках со спиртным. Отхлебнул из горла: чуть не подавился. Я такого ни разу не пробовал… Ну закинул я за спину рюкзак и понял, что далеко я с ним не уйду…

Пришлось все снова вытащить и пересмотреть. После раздумий я решил, что палатку можно заменить тентом, отложил горелку с баллонами, макароны, тарелки. Кружку взял только одну. Вместо горелки и баллонов взял небольшой баллончик для розжига костра. Потом подумал и туда же, в сторону, отложил второй спальник. Я могу и на коврике прикорнуть, ничего со мной не случится! Снова все в рюкзак уложил, а что не вошло – сверху привязал, там, на рюкзаке, крепления специальные были.

В общем, все это у меня заняло кучу времени. А потом я снова карту на прилавке раскинул. Надо было все хорошенько просмотреть. Потом, может, некогда будет, а здесь я себя в безопасности ощущал. Оказалось, надо идти через Крева и Демидовку на Губин угол, а потом уже через Ларцево на Игнатово. Может, и существовал более короткий путь, только на карте его не было. А по дорогам километров двадцать выходило. Так-то не очень далеко, да только кто же знает, что сейчас в лесу творится? Эх, мне бы патронов побольше!.. Оставил я рюкзак, да по центру этому походил еще немного, на второй этаж поднялся, надеялся, вдруг где-нибудь можно патроны раздобыть? Но оружейного отдела здесь не было. Зато я нашел тонкую, но крепкую веревку. Потом я за рюкзаком вернулся, Жульку посвистел и вместе с ней наружу вышел.

Прошли мы еще немного по улице, справа парк тянулся, а слева домики двухэтажные, а потом я посмотрел налево и вижу: там алея темная, а в глубине аллеи какое-то деревянное здание. Я не знаю, почему туда пошел. Было ощущение, что меня туда позвали. Но это было совсем не то, что в тоннеле. Я просто вдруг понял, почувствовал, что там ничего плохого нет, прошел по аллее, гляжу: передо мной деревянное здание, вроде небольшого форта, а в нем ворота, а на воротах кресты. Я фонарь включил, потому что здесь сумрачно было, смотрю, а там справа табличка: «Архитектурный музей». А я уже знаю, что кресты – это там, где христиане. Значит, тут храм раньше был. Ну я ворота толкнул, а они незапертые! Я внутрь вошел, Жульку с собой взял, не оставлять же ее на улице. Ворота закрыл. А внутри двор просторный, а во дворе храм деревянный стоит, над входом икона, лицо строгое на меня сверху смотрит, а дверь закрыта. А я же помню, что Шварц этот совершенно точно не мог в храм зайти, значит, здесь безопасно должно быть. Значит, если что, мы с Маришкой сюда вернуться можем!

Ну я еще на ступеньках постоял немного. Спокойно мне так стало. Попросил я у Господа, чтобы все хорошо было, чтобы Он помог нам. Я еще подумал: хорошо, что я отца и потом отче Евлампия встретил. А то бы и не знал даже, что я не один сейчас. Это ведь очень важно: знать, что за тобой Он сверху присматривает и тебе помогает. Одному бы совсем плохо было. Ну я потом веревку из рюкзака вытащил, кусок от нее отрезал, и когда уходили, ворота обрезком завязал, чтобы животные внутрь не зашли. А на выходе из города мне повезло: я увидел рядом, в переулке, открытую патрульную машину. А на пассажирском сидении автомат Калашникова лежал. Такой же, как у меня, только с полным магазином. Ну я магазин от него отсоединил да к своему автомату примкнул. И сразу веселее стало. Согласитесь, сорок пять патронов – это вам не одиннадцать! А больше там, в машине, ничего интересного не было. В общем, через полчаса мы с Жулькой уже по проселочной дороге прочь от города шагали.

…Но чем дальше мы шагали, тем тревожнее мне становилось. Я, правда, никак не мог понять, почему. Наверное, потому что темнее вокруг стало, и еще – тихо. А когда тихо, сами знаете, начинает мерещится невесть что. Вот и мне с самого начала, как из города вышли, стало мерещиться, что ветер по кустам вдоль дороги гуляет. И все бы ничего, только ветра нет, ни дуновения, полный ноль. Я думал, в лесу дышаться будет легче, а тут, наоборот, воздуху не хватает. И даже Жулька то и дело на асфальт садится, язык набок свешивает и меня ждет. Отдыхает, одним словом. В общем, стал я все чаще оборачиваться да по сторонам смотреть, а то мало ли… Места глухие, всякое может случиться.

В общем, дотопали мы довольно бодро до этого самого Крева и дальше прошли. И тут я первый отворот на Демидовку прошляпил. Потом уже ругнул себя за это, время ведь уходит. Но делать нечего. Я еще шаг ускорил и километра через полтора по указателю свернул на проселок и вскоре вышел к Демидовке, ну а там я никуда не сворачивал и все прямо пер. Тополя вдоль дороги растут, а за тополями поле видать, а по полю ветер ходит. Ну то есть я слышу, что шумит, а так – нет его по-прежнему, как не было. Над дорогой воздух буквально колом стоит, и душно, хоть и холодно. А потом Жулька снова к ногам жаться начала, ну не то чтобы совсем жаться, но рядом идет и по сторонам так же, как и я, поглядывает. Значит, что-то чует.

Ну я автомат поудобнее перехватил, а сам прислушиваюсь. И вот слышу: идет кто-то навстречу. Жулька тут заскулила и остановиться хотела, а потом видит, что я продолжаю вперед идти, ну и волей-неволей следом пошла. А я уже не только слышу, но и вижу, что нам навстречу человек идет, причем один идет и без поклажи. Росту такого небольшого, худощавый. А потом я споткнулся и на месте встал, и Жулька мне носом в голень ткнулась. Потому что узнал я человека.

Это Серега навстречу шел.

А я уже и не знаю, что делать. Автомат с предохранителя снял, крестик под тельником нащупал. А веры, что это Серега, у меня нет. Ну, остановился я, стою, жду. Жулька тоже стоит, ворчит потихоньку. А он идет по другой стороне дороги, до меня дошел, остановился. Стоит, смотрит. Стояли мы с ним так, стояли, а потом мне надоело его на прицеле держать, я и говорю:

– Шел бы ты, куда топал, чувак!

А по имени не называю, потому что ну был бы Серега, давно бы мне на шею кинулся.

А он помолчал и отвечает:

– К тебе, – говорит, – Шурыч, шел, да вижу не рад ты мне.

А голос – точь-в-точь как у Сереги, у меня аж мурашки по коже пошли. Ну я ему и говорю:

– Это хорошо, что видишь, я тоже вижу, что глаза у тебя разные. Один черный, а второй – голубой. Так что не друг ты мне.

А про глаза я просто так сказал, где в темноте рассмотришь, какие у него глаза! А он даже отпрянул от меня, а потом усмехнулся и говорит:

– А ты всегда, Шурыч, сообразительным был. И память у тебя не чета моей, всегда все налету схватывал, даже уроки учить не надо было.

А Серега, натурально, зубрилой был. Ну я удивился, но виду не подаю. Помню я, какие книги он читал и что нечистью всякой увлекался: то инопланетянами, то вампирами, то демонами.

– Некогда, – говорю я ему, – мне с тобой трепаться, я пошел. У меня дела есть, – ну и стал я боком дальше продвигаться, а самому трусовато за спиной его оставлять.

А он и говорит:

– Да ладно, Шурыч, не трусь, давай я тебя провожу немного. Так быстрее будет, а то мы тут тебя заждались.

Ну тут у меня затылок и плечи занемели.

– Кто это – вы? – спрашиваю.

– Да все наши тут недалеко, – отвечает он. – И все тебя ждут. Да ты не переживай, нам недолго ждать осталось. Ты же сам к нам идешь.

А я чувствую, как холод от затылка и плеч по спине распространяется и по рукам идет. Только я все равно делаю вид, что мне на него наплевать. А он и говорит:

– А помнишь, Шурыч, как мы с тобой в пятом классе фильм «Злой дух из Богучан» смотрели? Помнишь, как ты потом спать не мог, по ночам криком заходился? Все тебе тамошний богучанский ктулху мерещился? С щупальцами и в слизи? Так вот ты сейчас как раз к такому топаешь! Не страшно?

Да, недаром говорят: самый страшный враг человеку – он сам. Его воображение. И фильм я тот помнил. И страхи свои ночные – тоже. И кошмары, которые снились. Но, с другой стороны, я вдруг понял, что он не хочет, чтобы я вперед шел, а хочет, чтобы я обратно повернул. И еще сообразил я: хоть и слышу я Серегин голос и вижу его силуэт, хоть и хочется мне то и дело броситься к нему да и обнять его, и крикнуть: «Привет!», а умом-то понимаю, что это не он. Это кто-то другой, только в его обличии. А раз этот не-Серега так не хочет, чтобы я к Маришке шел, значит, мне туда и надо! Ну я тогда смелости набрался, отвернулся от него да и пошел по дороге дальше. И Жулька за мной пошла. Косится на не-Серегу, но идет.
И тут случилось что-то. Я только потом понял – что. Земля под ногами ожила вроде да покачнулась, да так сильно, что я еле на ногах устоял. А еще я услышал, как деревья вдоль дороги трясутся, словно каждое из них специально кто-то трясет, а потом я гул услышал из-под земли. И тут Жулька не выдержала, как завоет! У меня не столько от гула этого, сколько от ее воя волосы на голове зашевелились. Прикрикнул я на нее, а тут на нас ветер налетел. Сильный порыв, с пылью. Я только и успел, что рукой глаза от песка заслонить. А потом слышу: вроде бы стихло все. Я руку убрал, на дорогу посмотрел, туда, где этот не-Серега стоял, а там нету никого. Один я на дороге, только Жулька к ногам жмется, да деревья вдоль дороги стоят. И все вроде бы опять спокойно. Вот только руки у меня дрожат так, что я дрожь унять не могу, но это не самое страшное. Самое страшное, я так понял, еще впереди. Ну постоял я и снова вперед пошел, чтобы, значит, к деревне Губин Угол побыстрее выйти. А там по карте от Демидовки до Губина Угла всего ничего – километра полтора.

Название, конечно, у деревеньки то еще, как сказала бы наша лидер Натали, «говорящее», ну да мало ли почему она так называется! В общем, пока я до Губина Угла этого шел, все себя подбадривал. Вдруг, думаю, это от фамилии какого-нибудь чувака, который там жил? Или, может, губа у первого поселенца была большая? Или заячья? Да мало ли еще по какой причине так деревню назвали. Не обязательно же такое название из-за погибели чьей—то!

Ну я какую-то ферму справа от дороги миновал, а сразу же фермой остановился. И не потому, что пришел, а потому что дорога кончилась. Я даже налобный фонарь включил, чтобы лучше видеть. И тут стало мне ясно, что это за порыв ветра был, и еще понял я, что деревни больше нет. Там, на карте деревенька на берегу озера ютилась. Ну вот, видать, и провалилось все вниз вместе с озером и с деревенькой! А я стоял на краю черного провала, и тянуло из провала ледяным холодом и вроде бы даже гнилью. Я направо и налево посмотрел, а там – все то же самое. Я тогда на колени опустился, а потом на живот и к краю подполз, думал, может, увижу там что-то. А луч фонаря в темноте теряется, и еще вижу: туман оттуда, снизу поднимается… А с обрыва вниз камни сыпятся, комки глины, да только не слышно, чтобы они на дно падали…

Я от края отполз подальше, сел прямо на дорогу. И слышу только: тишина вокруг и в этой тишине сердце бьется. Часто-часто. Я поднялся да еще немного обратно по дороге отошел, карту вытащил, посмотрел. По идее, надо было в обход деревеньки, на запад топать. Ну я, конечно, не видел, где этот провал закачивается, но все-таки надеялся, что он не очень большой. Свернул я сразу у фермы направо и прямо по полю пошел. Земля под ногами мягкая, а идти тяжелее, я налево смотрю, в сторону провала, а оттуда туман этот серый ползет, через край переваливается и по полю растекается. А я только и думаю: как бы его опередить да на дорогу выйти, а то заблудиться можно, а для Маришки это – верная смерть. Я даже побежал, чтобы успеть. Жулька за мной мчалась. В общем, успели мы на дорогу выйти, да еще метров пятьсот протопать по ней, прежде чем нас туман нагнал, прямо за спиной клубится.

Да… Впереди темнота и сзади тоже ничего хорошего! По мне так лучше темнота, чем туман этот, который из провала поднялся. А в тумане вроде бы шепчет кто-то. Или мне снова мерещится? Жулька то к ногам жмется, то рычит, а то как пришпорила по дороге бежать! Я ее снова на поводок взял, чтобы не сбежала. С ней-то не так страшно! А до следующей деревеньки, до Ларцево, целых пять километров по лесу топать! А я уже не иду, меня ноги от страха сами вперед несут, но все время приходится под ноги светить, потому что дорога в хлам разъезженная: то колея, то ямы, то лужи и грязь, то поперек луж стволы тонких деревьев навалены – это автомобилисты буксовали да понатаскали сюда всего, что срубить смогли. А кругом кусты и лес.

Ну, в общем, мы бегом, бегом и ушли от этого тумана, отстал он от нас, но тут новая напасть началась. Слышу я, что и справа, и слева по лесу вдоль дороги вроде рыскает кто-то: кусты трещат, и ветки кое-где качаются. Значит, совсем рядом ходят. Жулька сначала оглядывалась, а потом перестала. Шла и прямо перед собой смотрела, только ушами туда-сюда все время водила. А я тоже сначала все время автомат вскидывал, а потом успокоился. На дороге никто не показывается, а сквозь ветки никого не видно. Может, просто пугают опять?

А потом вижу: они впереди прямо на дороге стоят. Меня ждут. Огоньки от сигарет тлеют. Странное дело: лес кругом, темно и пацаны эти. Наверное, я медведей ждал, а не пацанов. Хотя что медведи? Я же знаю, на что способны вот эти, которые ждут. На это, видать, и ставка.

Тоскливо мне стало. Постоял я, постоял на дороге, а потом собрался с духом и прямо на них пошел. Ну разве только крестик наружу поверх куртки вытащил, автомат наперевес взял, и Жульке «Рядом!» скомандовал.

А они молча так расступились передо мной. То ли автомата испугались, то ли крестика. А я и не знаю, стрелять мне в них или нет. А вдруг это все-таки люди? Там колея была, так вот они по обе стороны от нее разошлись, меня вперед пропустили, а сами рядом пошли. Я мимо проходил, и меня с обеих сторон словно могильным холодом обдало. Ну вот, я сначала от них пятился, а потом осторожно повернулся и по дороге пошел. А они следом метрах, наверное, в пяти сзади. Идут и молчат. А это еще страшнее, чем если бы ругались или задирали. И что интересно, на слух – вроде бы обычные парни. Идут, сигаретами пыхтят, спотыкаются. А обернешься на них, и видно, что нелюди. Руки длинные до колен болтаются, сами тощие и не идут, а как-то тащатся над землей, ноги для виду в воздухе шевелятся.

А вокруг все темнее, лес все гуще, черные сучья деревьев через дорогу тянутся, под ногами грязь чавкает. А мне что делать? У меня полный магазин патронов, но мне все казалось, что стрелять бессмысленно и бесполезно. Нельзя убить свое воображение. Или не воображение? Или это вполне реальные какие-то существа? Может, это души наших ребят, интернатовских? Из ада вернулись? Могут они из ада сюда приходить или нет? Я же не знаю ничего путем, как мир устроен. Мне почитать бы чего или послушать кого, вроде отца Евлампия. Да только времени не было. Может, вот этот, покоренастее – это Чика, а вон там сзади и слева с самого краю, у леса – это белобрысый. А справа от Чики девочка эта молоденькая идет, которую я тогда в постели у него видел. Скалится…

Ну иду я дальше, а у самого от их взглядов затылок заледенел. Жулька поводок тянет, пыхтит. Еще немного, и я, как Буратино, вприпрыжку за ней побегу. Только знаю я, мне от них бежать нельзя, не убежишь. Стоит еще немного шагу прибавить и – сразу кинутся.

И тут я себе сказал: «Стоп!», но останавливаться, конечно, и не подумал.

«Давай, Шурыч, логически мыслить, хоть со страху и не получается: не могут души людей путешествовать туда-сюда с того света на этот и обратно, как им вздумается! Смысла нет. Смерть – это та точка, обратно через которую тебя может перевести только Господь Бог − Творец! Так? Так! – это я понял, когда отец Евлампий о воскресении говорил. – Воскреснуть может только сам Бог и других воскресить тоже только Господу под силу. Не путешествуют души злодеев туда-сюда, чтобы кому-то отомстить. Это ложь. В аду они. Значит, не люди это и не их души. А кто тогда? Кто?»

И тут чувствую я, что ноги мои сами собой начинают все быстрее и быстрее двигаться, и остановить я их не могу, как не пытаюсь. Это со страху. А еще со страху у меня в голове ни одной молитвы не осталось, ну то есть вообще ничего вспомнить не могу! А потом я вдруг направо в лес посмотрел и вижу, что там, среди деревьев, тоже бегут, глаза у земли светятся, а шагов не слышно: ни звериных, ни человечьих, никаких. А потом вдруг как закричит кто-то за спиной! Но я и тогда не побежал. Знал потому что, по старой своей интернатовской привычке знал: травят того, кто бежит. Нельзя бежать! Нельзя!

Я сначала вперед дернулся, а потом остановился, к ним повернулся и на уровень глаз автомат вскинул, как меня отец учил. А луч фонаря как раз на лицо Чике упал. А он от света моргнул несколько раз и тоже остановился. И теперь я точно увидел, что не Чика это. И, знаете, что я вам скажу? Вот одно дело, когда ты всякую нечисть в 4D-формате на приставке смотришь, а совсем другое, когда они вот так рядом стоят, и ты знаешь, что вокруг на сотни километров – никого! Только темнота и звери бродят, и все против тебя. А тебе выжить надо.

Я и говорю:

– Да пошли вы все! – и на курок нажал. И попал я этому не-Чике точно в лоб, хоть и стрелять-то не очень умею. Он и упал, как подкошенный. А остальные вдруг как взвоют! И на меня кинулись все одновременно! Ну я очередью по ним полоснул, а смотреть, попал я куда или не попал, мне некогда было, потому что единственное, что мне оставалось – это наутек броситься, потому что автомат ведь не пистолет, для ближнего боя не предназначен, да и много их было!

В общем, дальше я почти ничего не помню, спотыкался я часто, да ветки по лицу хлестали, да Жулька тянула, как паровоз. Я пару раз даже упал, ободрался, конечно, но это было ерундой по сравнению с тем, что они со мной сделали бы, если б догнали. Стрелял я одиночными, а куда стрелял, не знаю. Темно было, деревья кругом. А потом я понял, что они ведут себя как-то странно: бегут за мной, бегут, а не догоняют!

А потом лес расступился, и я гляжу – деревня рядом. Я сразу понял, что заброшенная, давно тут никто не живет, половина домов уже в землю ушла, а на краю вижу: вроде бы церквушечка стоит, на ней куполочек такой низенький, покосившийся, а на куполочке – крест.

Ну я туда и рванул из последних сил. Легкие у меня от ледяного воздуха горели, и дышал я, как паровоз, со свистом, и руки тряслись так, что я, наверное, и не попал больше ни в кого, кроме этого Чики. Короче, перевалился я через жерди забора, а потом через черные перила на крыльце, дверь на себя дернул, она возьми да и распахнись навстречу. А внутри темень. Ну я через порог из последних сил перешагнул да и на пол рухнул. И Жулька рядом. Я только потом вспомнил, что собакам в храм нельзя. Хорошо, что она на поводке была. Я отдышался, привязал ее прямо на пороге, чтобы дальше – ни-ни, ни шагу! – а сам пошел в окна смотреть, чтобы увидеть, где эти твари находятся, да что делают.

Во рту у меня так пересохло, что сначала я вынужден был минеральную воду открыть и несколько глотков сделать. Но все пить не стал, о Маришке помнил. Где-то она совсем рядом была, раз они меня к ней не пускают и здесь заперли. Ну огляделся я: церковка маленькая совсем. Четыре окошка по стенам, два с одной стороны да два с другой. От иконостаса только рамы остались. Да образ еще наверху прямо на стене нарисован. Под ногами старые доски скрипят.

Я в окна посмотрел. Так и есть. Окружили. Опять стоят, курят, о чем-то вроде бы даже разговаривают, во всяком случае, я голоса слышу. А о чем говорят, неясно. И что делать – непонятно. Не могу же я тут вечно сидеть! Мне же идти надо!

Короче, понял я, что надо мне отдышаться, а потом вперед рвать. Но только я рюкзак с плеч на пол опустил, как Жулька заскулила. Да жалобно так! И на улицу рвется. Лапами дверь дерет, щепки в стороны разлетаются! А я чую, что под церковкой этой вроде бы кто-то ворочается! Заскрипело где-то под потолком, покачнулось… А между половиц пыль столбом поднимается… В свете фонаря это отлично видно. Уж на что я этих тварей на улице боялся, но то, что внизу заворочалось, еще страшнее было…

Тут я и вспомнил, как отец Евлампий мне говорил, мол, если совсем худо будет, молись Богородице, она заступится. Ну я рюкзак за спину закинул да на порог шагнул, перекрестился. И говорю:

– Ну, пресвятая Дева Мария, выручай нас! А то пропадем!

Дверь распахнул и на крыльцо выскочил. Двух тварей, которые ближе всего ко мне стояли, я сразу прикончил, а другие сами от меня разбегаться стали, но мне гонятся за ними было некогда, я снова на дорогу вылетел, да через село побежал. Мне же еще до Игнатово три километра по самому гиблому месту идти надо было! Там на карте болота обозначены. Самое место для мерзкого ктулху!

Ну добежал я до леса, а там далеко было, чуть ли не с километр – через деревню да потом вдоль заросшего поля, оглянулся, а сзади никого нет! Не гонятся за мной больше! Я остановился, дух перевел, рядом Жулька села, тоже отдышаться, а потом она как рванется в сторону, меня аж подбросило! А это земля под ногами опять ходуном ходит, а сзади треск стоит. Я на деревню обернулся да и обмер, потому что деревенька эта, вся как есть, у меня на глазах под землю уходить стала! Прямо по середине, по дороге, которая ее напополам делила, трещина громадная прошла, а потом еще поперек такая же и все рушиться вниз начало. Только земля трясется, и оттуда, снизу, гул доносится. Я чувствую, у меня опять затылок занемел, и понимаю, что надо бы бежать от ямы, которая дома и целые поля поглощает, а тронуться с места не могу, ноги к дороге приросли. Но тут Жулька поводок рванула, я опомнился да за ней кинулся. Пока мы в лесу не скрылись, я еще несколько раз оборачивался, но понял уже, что и на этот раз пронесло.

Мы еще, наверное, с километр галопом по грязи да по колее этой проклятой бежали, а потом я Жульку стал притормаживать. Потому что понял: еще немного и все, помру. Прямо здесь, на дороге. Остановились мы, наконец, и только тут до меня дошло, что они специально меня в этой церквушке запереть хотели, чтобы я с испугу оттуда не выходил больше, чтобы я провалился вниз вместе с домами с этими и со всем, что там было… Я прямо на дорогу сел, снова минералку втащил да воды напился, и мы дальше пошли. И на этот раз никого на дороге не было.

Глава пятая Игнатово

….Шли мы быстро. Потому что понял я, что торопиться надо – недаром же деревни одна за другой проваливаются. Значит, и Игнатово тоже может в любой момент вниз рухнуть. Я уж не знаю, что там было: может, пещеры какие под болотами находились, или может, реки подземные, но только недаром проваливаться они стали именно сейчас. Прав был отче Евлампий, когда говорил, что каждая душа для Бога важна. Вот, видать, и у темных сил каждая душа на своем счету. Надо было Маришку вытащить оттуда во что бы то ни стало! Хоть умереть, а вытащить!

Не знаю, сколько я так шел, мне показалось – долго, а потом лес вокруг поредел, и впереди деревня показалась, а слева за деревней я централ увидел. Большое такое здание трехэтажное, забором обнесено. Ну я задерживаться в деревне не стал, сразу туда пошел мимо пруда, на углу через забор перелез, Жулька снова лазейку под воротами нашла, а я вниз спрыгнул и на вертолетной площадке оказался. Два вертолета тут стояло. Я мимо них к централу подошел, смотрю, здание вроде бы новое, построили его недавно, а по самые стены в болотину уже ушло, фундамент только местами и видно!

Ну я вдоль стены пошел, соображаю, как бы мне внутрь попасть. Там же двери везде железные изнутри на запоры закрыты, а на окнах – решетки. И, главное, непонятно, как мне Маришку найти, она же где угодно может быть: и под крышей, и в подвале. Пришлось кричать:

– Мариша! Э-э-эй! Маришка! Отзовись! Это я, Шурыч! Мариша!

А в ответ – тишина. Лучше бы и не кричал! Ну пошел я в обход централа. Должен же хоть один вход открытым быть! А здание большое! Вокруг обошел – все закрыто. Я тогда и говорю:

– Ну что, Жуль, нас тут не ждали! Ты тут оставайся, а я наверх. Извини, тебя с собой не беру. Сперва похудей.

В общем, скинул я рюкзак и полез – сначала по водосточной трубе, потом по решетке оконной, а потом снова за кронштейны, на которых водосток крепился, схватился, выпрямился и до решеток второго этажа дотянулся, и снова – вверх по решетке, а потом снова кронштейны эти помогли. А вот с крышей у меня проблемка получилась. Там же кровля нависает, а кронштейнов-то нет больше! Я рукой за край водосточной трубы схватился, а она возьми да и оборвись вниз: она оказывается, уже насквозь сгнила! Хорошо, у меня вес распределен был: левая нога еще на решетке оконной стояла, а левой рукой я за карниз под крышей держался. Так что осталось мне только глазами этот кусок трубы вниз проводить. Ну он до асфальта долетел, там и раскололся. И после этого оказалось, что мне один только выход – прыгать, да постараться за слив зацепиться или за ограждение на крыше, что-нибудь мой вес должно было выдержать. Конечно, я рисковал, но положение у меня в этот момент было уже такое – только вперед, потому что спуститься я не мог, чтобы спуститься, надо было найти еще хваты для рук, а хватов-то как раз и не было! И тут чувствую – решетка под ногой вроде бы двигаться начинает, так что времени на раздумье у меня не оставалось почти, ну я и прыгнул!

Ухватиться смог, как и планировал, и за то, и за другое, но вот толчок у меня получился слабый, решетка хоть вниз и не упала, но одно из креплений из стены вышло, и нога у меня соскользнула чуток. Хорошо еще ботинки отличные были, дорогие, подошва рифленая, мои старые точно меня бы подвели. В общем, схватился я одной рукой за ограждение, второй – за слив, а у слива край острый, я левую ладонь и располосовал себе, как следует. Ну и повис на одних руках на высоте двенадцать метров над асфальтом и чувствую, как кровь прямо в рукав струйкой стекает, и под пальцами скользко становится. А под правой рукой у меня ограждение шатается и скрипит. Тоже ненадежная опора… А потом ограждение прогинаться стало: там, наверное, кронштейны совсем тонкие были и мой вес не выдержали, так что пришлось мне его бросить и уже двумя руками в сток вцепиться. Вот когда я взмолился! И, знаете, даже не словами, а всем, что во мне тогда было! Думал, не выдержит сток. Все. Зря шел. А потом чувствую: держит! Ну я кое-как о стену ногами оперся, хорошо, что поверхность шершавая и подошвы держат, удалось мне повыше перехватиться, а потом пришлось на раненую руку вес перенести, еще раз перехватиться, да попробовать залезть… В общем, перевалился я через ограждение смятое, полежал на кровле немного, а потом наверх пополз, к слуховому окну. На кровь я внимания не обращал, чего на нее смотреть, если ни платка, ни бинта все равно нет?

В общем, высадил я окно да на чердак влез. А там пыльно, грязно, разве только помета птичьего нет. Зато паутины много и темно. А темнота здесь не такая, как снаружи, я сразу почувствовал. Темнота, как в московских катакомбах, живая, а по углам шевелится что-то.

Дверь на лестницу я прикладом выбил. Мне уже все равно было, слышит мне кто или нет. Главное, чтобы Маришка услышала. Спустился я по лестнице, вышел на этаж, а там пост сразу напротив, уж не знаю, кто там сидел: санитар, медсестра или доктор. Стол стоит, на столе лампа, рядом кушетка. А над столом ключи от палат в шкафчике висят. Ну я стекло разбил, все ключи собрал. Хорошо, они подписаны были, и на каждой двери тоже или номер, или надпись была. Решил: буду обшаривать каждый этаж, пока Маришку не найду.

Внутри здания дворик такой закрытый был, а вокруг него – все централ этот проклятый. Ну я и пошел по коридору, по кругу, а там через каждые десять метров – двери с решетками и палаты, у каждой дверь с «кормушкой», а кормушка тоже зарешечена. Я по коридору шел да во все двери подряд долбился, где прикладом, а где кулаком, и орал, как резаный. Все Маришку звал. А вокруг – никого. Только кабинеты кое-где открытые. Я в кабинеты заглянул, а там…

В общем, лучше бы не заглядывал. Пыточная, да и только. И кто только все это придумал? И главное, если бы ребята, которых сюда увозят, буйными были бы или там невменяемыми, а то ведь самых нормальных сюда везли, кто жить, как все остальные живут, не хотел…

Так и обошел я все здание по периметру да опять к этой же лестнице вернулся, спустился на второй этаж да снова по коридору пошел. И снова никого. Только эхо на мои крики и стуки отвечает. Мне даже обидно стало. Что же я, столько шел, и все зря? А потом я и по первому этажу прошелся, и снова – никого. Только чудится мне стало, что крадется за мной кто-то. Оглянусь, поправлю фонарь на лбу, чтобы вдоль по коридору светил, погляжу – никого.

А потом я понял: Маришку где-то в другом месте должны были держать. У них же в этих психзаведениях изоляторы были для тех, кто только что к ним поступил. Значит, надо искать изолятор! Может, он раньше на цокольном этаже был, а потом, когда здание в землю уходить стало, под землей очутился? Ну спустился я еще ниже. А там лестница узкая, а в подвале перегородок нет, просторно. Только темно очень, и лишь кое-где такой слабый сумеречный свет из окон падает. Даже не из окон – из щелей, потому что окна тоже почти все под землей. А по стенам решетки стоят, словно тут зверинец держали, или словно тут полицейский участок был, как его в старых фильмах показывают. Ну я дальше прошел, до поворота налево, а там снова узкий коридор начался, кругом кабинеты какие-то или склады, а потом снова поворот по кругу, и снова такой же зверинец по обе стороны.

И тут я слышу вроде бы кто-то всхлипывает. Причем, знаете, делает это так, чтобы его никто не услышал. Я бы и не услышал, но только тихо там было так, что каждый звук эхом разносится, да еще пол кафельный и пространство все-таки довольно большое. Но поначалу я радоваться не спешил, помнил я и о Шнурке, и о Сереге, так что ожидал чего угодно. А всхлипы вроде бы прекратились, снова тишина наступила, но я стал внимательнее к этим странным камерам приглядываться, сначала прошелся по левой стороне, а потом и к правой повернул. И вдруг вижу, в угловой камере под лежанкой со сбитыми простынями кто-то прячется. Я сквозь решетку посветил и успел заметить, как этот кто-то ногу под лежанку подтянул, чтобы луч фонаря на нее ненароком не упал.

Ну я остановился и говорю:

– Мариш, это ты?

А в ответ – ни гу-гу. А я прислушался, как следует, и показалось мне, что я даже дыхание ее слышу. Ну я сразу понял, что напугана она до полусмерти, наверное, к ней тоже кто-то приходил, не иначе. А то она давно ко мне бросилась бы.

А я стою и даже придумать не могу, как мне доказать, что я – это я, а не тварь какая-нибудь. Понимаю, что надо сказать что-то такое, чтобы только я и она знали, но, с другой стороны, – если бы я умер да в ад попал бы, разве бы не знали эти твари все, что я про нас с Маришкой знаю? Вообще непонятно, что говорить… Но говорить то что-то надо! Ну я и начал:

– Мариш, я понимаю, тут, наверное, уже приходил к тебе кто-нибудь, про меня, наверное, страсти всякие рассказывали, только ты не верь им. Они не люди, слышишь? Я тебе воды принес, а там, в рюкзаке снаружи, и еда есть. Я случайно живой остался, – продолжаю я говорить, а сам смотрю, вылезет она из-под кровати или нет. – Я в катакомбах в это время был. Ты даже не представляешь, сколько там за это время всего произошло. И бюреры меня к себе таскали, и работать на себя заставили, а потом меня отец освободил, а потом он погиб, а меня отче Евлампий к себе отвел, а потом он сказал, что ты живая еще и велел сюда идти, тебя спасать, а я и сам хотел идти, а он все-все знал и о тебе, и обо мне и благословение нам свое дал… Слышишь? – говорю я так, а сам понимаю – ахинею несу. Что она может понять из сказанного? Что я умом тронулся? Какие бюреры? Какой отец? Она же вообще ничего не знает…

– Ты понимаешь, там, наверху, – начинаю я ей объяснять, – натурально конец света наступил, ну помнишь, его все ждали в последнее время? Помнишь, даже Васька-лысый одно время в подвал продукты таскал, к Апокалипсису готовился? Ну вот он и наступил. Только все не так прошло, как мы думали… Нет там больше никого, всего несколько человек осталось. А остальные исчезли, не знаю, наверное, они все умерли…. А еще твари там всякие бегают. Я еле-еле сюда прорвался…

Говорю я ей все это, а сам на измене, вот-вот реветь начну: а вдруг это не она вовсе, или она, но в самом деле умом тронулась? Что же я тогда делать-то буду? Ну я и говорю ей дальше:

– Сначала вроде бы ничего было, ну бродят монстры, так от них убежать можно, а потом знаешь, я Шнурка встретил, а это и не Шнурок вовсе, а я-то, дурак, повелся сначала, думал, вдруг его воскресили? А потом еще Серегу встретил, а потом меня еще эти ждали, все с Чикиной банды, я еле ушел от них, а еще там все проваливается… Мариш… Ну давай уйдем отсюда, а? Ну пожалуйста! Ну, ради Бога, послушай меня! – и тут я вдруг почувствовал, что слезы по лицу катятся, я ж думал, приду, а она меня ждет, а она даже из-под койки вылезти боится. И тут я вдруг шепот ее слышу:

– Шурыч, это в самом деле ты?..

– Я! – кричу. – Я! Собственной персоной я! Помнишь, я обещал придти за тобой? Ну видишь? Пришел! Мариш, пойдем отсюда! Ну пойдем! – я и не знал, что так упрашивать могу, никогда никого так не упрашивал.

Гляжу: под койкой зашевелилось, а потом голова показалась. В темноте плохо видно, а светить я на нее боюсь, спрячется, потом не выманишь. Я тогда, наоборот, на себя светить стал. На лицо и на остальное. Вот он, мол, я стою здесь, живой и почти что невредимый. И снова на лицо свечу и говорю:

– Вон смотри, глаза у меня нормальные, у этих тварей глаза разные, а у меня нормальные!

Ну сказал я так, а сам даже испугался немного: а вдруг и у меня глаза уже разные стали, а я ничего об этом не знаю? Я даже не помню, когда в последний раз в зеркало смотрелся! Но, видать, все у меня с глазами в порядке было, потому что она из-под кровати вылезла, смотрит на меня и говорит:

– Шурыч, ты что, ранен? Ты почему весь в крови?

Я и отвечаю:

– Да я через крышу залез. Все же заперто вкруговую. Схватился за железку, а она острая. А бинта нет.

А она к койке подошла, рванула на себя простыню, слышу: только треск стоит! А потом ко мне осторожно так приблизилась и кусок простыни этой протягивает, но делает это так, чтобы если что – сразу наутек броситься. Волосы у нее в косу заплетены, и халатик на ней какой-то серый, с вязочками, а из-под халатика рубашка белая виднеется. И вся она такая худенькая совсем. Ну я руку тоже осторожно просунул сквозь решетку, кончиками пальцев до материи дотянулся, взял, перемотал ладонь кое-как. А она осмелела немного и говорит:

– А у тебя ключ от решетки есть?

Я говорю:

– Нет! Только от этажей! – и выгреб прямо на пол все ключи, которые у меня в карманах были. А она наклонилась над ними и говорит:

– Нет, там другой ключ был, его охранник с собой все время таскал. Здоровый такой свин! Может, Шурыч, ты его конуру видел? Там мониторы должны быть, тут ведь везде камеры понатыканы. Может, там ключ? – а голос у нее упал до шепота. И чувствую я, боится она чего-то не на шутку.

Я ей и говорю:

– Ты, Мариш, вообще – в норме? Столько времени без воды?

A она вдруг шаг назад сделала и на меня смотрит из темноты, и отрицательно так головой качает. А потом и говорит, а голос растерянный такой:

– Да нет, Шурыч, вода у меня была, мне этот приносил несколько раз…

– Кто? – спрашиваю, а у самого предчувствие такое нехорошее появилось, а она головой кивает и снова говорит:

– Да приходил тут один. Страшный. Молчит все время. Молчит и на меня смотрит.

А потом она вдруг к решетке кинулась, схватила меня за руки и шепчет:

– Шурыч, пожалуйста, найди ключ, пожалуйста, я очень боюсь!

Я от ее голоса аж сразу уходить дернулся, потому что такой в нем страх звучал, что ясно стало: реально драть отсюда надо. А оставлять ее страшно. Но и не оставить – не могу…

Ну оторвался я от решетки да побежал направо в коридор. Думаю, сначала оббегу весь подвал по периметру, а потом уже на этажи полезу, если понадобится. А там опять коридор узкий и кабинеты по обе стороны. Ну я по коридору бегу, какие двери открыты, я туда заглядываю, а какие заперты, так останавливаться приходилось и прикладом выбивать. Но все не то было: кладовые да смотровые. А еще туалет и душевая…

Я в душевой задержался на какое-то время, смотрю, там слив в полу, чтобы вода стекала, булькает, и вода в нем то появляется снизу, то снова уходит. Ну и понял я тогда, что торопиться надо, чтобы нам вместе с этим централом вниз не провалиться. Ну побежал я по коридору дальше, снова вылетел туда, где уже был, где камеры эти с решетками по обе стороны и лестница, которая вниз идет. Пробежал вперед до следующего поворота, свернул и снова стал двери проверять, сам тороплюсь, заглядываю и смотрю: есть мониторы, нет? Если нет, дальше бегу. В общем, нашел я эту комнату справа по ходу, и ключи там же были, висели в шкафчике запертом прямо над столом охранника, я стекло в шкафчике разбил, все ключи выгреб, и тут у меня взгляд упал на стул, а на стуле – кобура висит. А в кобуре – пистолет! Ну я кобуру схватил, стол обошел да в столе пошарился. Особо не церемонился: ящики на пол выкидывал. И нашел еще две обоймы! Но пока шарился, не оставляло меня ощущение, что за мной кто-то следит. А потом вдруг за спиной – бух! – такой сильный удар послышался, что я аж подскочил от неожиданности. Обернулся, смотрю, а там в стене дверца, и с той стороны кто-то в эту дверцу бьется. Но ясен пень, что не для человека дверца – слишком маленькая. И кто-то там сидит. Кто-то немой и очень сильный, потому что стоило мне к ней наклониться, как снова такой удар раздался, что я в сторону, как ошпаренный, отскочил!

А потом я выбежал, дверь захлопнул и по коридору к Маришке припустил. И ничего со мной по дороге не приключилось, я только краем уха слышал, что этот, который там внутри сидел, снова начал в дверцу биться. Но мне не до этого, мне лишь бы Маришку из камеры вызволить. Она, как меня увидела, так прямо запрыгала от радости и руками замахала.

– Шурыч, миленький, скорее!

Пришлось повозиться, пока я нужный ключ нашел, а потом я дверь в сторону откатил, Маришку за руку взял, и мы по коридору понеслись. А пока бежали, понял я, что остались у нас буквально секунды, потому что все уже в движение пришло: пол ходуном ходит, стены дрожат и штукатурка от стен отваливается. Нам даже несколько раз остановиться пришлось, чтобы под падающие куски не попасть, а потом мы по лестнице наверх поднялись, а там рядом дверь запасная на засовы закрыта. Верхний засов Маришка открыла, а нижний мне пришлось открывать.

Открыл я и слышу там, в подвале, вроде бы удар какой-то…

Мне бы сразу сообразить, что это такое, да я решил, что это штукатурка опять отвалилась, а может, светильник с потолка упал.

Вывалились мы с ней наружу с другой стороны централа, ближе к лесу, и сумерки эти вечные мне после подвальной тьмы ярче дня показались. Маришка хотела сразу в лес бежать, а я головой мотаю, куда нам в лес? Нам в лес нельзя! Там же болото одно, че там делать? Нам рюкзак нужен. Без рюкзака помрем! В общем, обогнули мы централ этот проклятый, навстречу нам Жулька бежит. Увидела Маришку остановилась, зубы оскалила, рычит. Ну я ей скомандовал что, мол, фу и свои! Добежали до рюкзака, а рюкзак ведь тяжелый!

Сверху с фасада уже не штукатурка сыпется, а карниз большими кусками обваливается! И труба эта, по которой я поднимался, скрипит и ходуном ходит. Я Маришке отдал кобуру с пистолетом, рюкзак на спину закинул, и мы к воротам побежали. До них метров тридцать было, не больше, открыли их с этой стороны, Маришка выбежала, а я задержался, потому что Жюлька почему-то отстала. Обернулся, чтобы посмотреть, где она, и сердце у меня упало, потому что из-за угла вслед за нами вылетела какая-то модифицированная тварь, я потом уже понял, что ее, наверное, для охраны централа использовали, а днем у охранника запирали, а может, этот охранник просто любитель таких тварей был. Такое тоже бывает. В общем, росту она с хорошего добермана, а в остальном на Жульку похожа: сплошные мускулы и зубы. Только цвету – черного да лоб более четко выражен.

Я автомат вскинул, чтобы ее очередью встретить, но не успел. В бок твари словно торпеда врезалась – это со всего разгону ее Жулька атаковала! Эх! Не успел я ее остановить! А теперь стрелять поздно было, потому что уж свою-то собаку я точно не хотел зацепить. Покатились они клубком, вой и визг стоит.

А я слышу, Маришка меня зовет:

– Смотри, – кричит, – Шурыч! Смотри!

Я в сторону деревни глянул, а над деревней словно марево черное сгущается. Даже воздух клубится как будто. Тишина вокруг страшная стоит, и ни единая былиночка не шелохнется – ни ветерка. Только чую: шевелится там, под землей кто-то, значит, вот-вот все вниз поедет. Ну я Маришке крикнул, мол, бежим! Свернули мы с асфальта да через поле рванули прочь и от централа этого проклятого и от деревни!

А сзади Жулька вдруг как завизжит! Я и остановился. Негоже друга в беде оставлять. А потом понял, что обратно к централу не вернусь, мне надо Маришку отсюда вывести. Это главное! А собака… Хорошая, конечно, тварь, но ведь она и создана для того была, чтобы, если что – жизнь за человека отдать…

Ну я снова следом за Маришкой побежал. А она уже метрах в двадцати от меня впереди по полю несется. Но только в шлепанцах она, а далеко ли по бурьяну в шлепанцах убежишь? Споткнулась она в зарослях, покатилась кубарем, тут я подоспел, поднял ее, а она вдруг замерла, назад рукой тычет, и глаза от страха огромные. Никогда я такого ужаса в глазах не видел! Обернулся на деревню и вижу: над деревней воронка черная, как смерч, раскручивается.

Ну я и сам от страха заорал, как резаный:

– Беги, Мариш, беги! – и сам ее подталкиваю, туда, к лесу, где дорога. А она несколько шагов отбежала да и остановилась, меня ждет, кобуру эту с пистолетом в руке держит, а я все на Жульку оборачиваюсь, вдруг она нас догонит? Я еще раньше по вою понял, что ей худо совсем, но бывают же исключения, верно? А потом я гул из-под земли услышал и такой толчок почувствовал, что еле-еле на ногах устоял, пришлось присесть, чтобы не упасть, а потом мы к лесу стреканули так быстро, как могли, да только ветер вдруг поднялся, нам аж зажмуриться пришлось и остановиться, а потом земля вдруг дыбом встала и меня ударила, а я почему-то уже ничего и не чувствую: ни боли, ничего. А потом вдруг понял я, что земли под ногами больше нет, только и успел еще ощутить, как под ложечкой холодно стало. А потом я увидел небо черное, которое почему-то все дальше от меня и дальше становилось.

Не успели мы убежать.

….Очнулся я от холода. Попробовал сделать вдох: давит что-то сверху, но не сильно, дышать можно. Глаза открыл, темно, но кое-что все-таки видно. А видно, что лежу я в куче земли, засыпанный по самую грудь, а на груди у меня громадный куст полыни стоит. Корни с комьями земли прямо на мне, а сам куст гордо вверх смотрит. Типо, нас ничем не возьмешь! А земля, если по ощущениям судить, везде, почему-то особенно много ее во рту! Кое-как я от нее отплевался да с лица и с волос отряхнул. Руки саднило сильно и в горле першило. А потом сбросил я этот куст с себя, сел, чувствую – автомат на месте. Уже лучше. Я машинально фонарик на голове нащупал, а фонарика-то нет! Один раз повезло, тогда я в катакомбах его рядом нашел, во второй раз так не повезет, но я все-таки стал осторожно вокруг себя шарить, но нащупал только комья земли и глины. И еще траву. Я осторожно действовал, потому что у меня ощущение появилось, что я в любой момент могу куда-то вниз соскользнуть. И ощущение это мне не понравилось. И тут я вспомнил о зажигалке. Залезть в карман оказалось довольно трудно, – мешала засыпавшая меня земля. Сел я очень осторожно, стараясь ногами в землю упираться, нож в ножнах нащупал, потом карман нашел, залез в него.

М-да земля была даже в карманах!

Зажигалку я все-таки нашел, колесико крутнул, но это мало помогло. Ясно стало, что потолок очень высоко, справа и слева ничего нет, а сижу я на краю какого-то обрыва, на самом что ни есть осыпающемся спуске! И несет оттуда, из этого самого обрыва холодом и сыростью. Отполз я от края немного и стал зажигалкой водить, вверх смотреть, может, там что интересное есть. А сверху увидел огромную поваленную березу. Она под наклоном чуть вверх торчала, так что макушка над обрывом этим черным нависала. А за ней вроде бы терраса более менее ровная была. Ну я туда ползком забрался и первое, что увидел, так это голубой женский тапок. Как раз такой у Маришки был. Я его в руки взял, словно он мне что-то рассказать мог, да куда там! Тапок да тапок: пластиковый, в грязи извазюканный. Я на ноги встал, решил факел соорудить да осмотреться. Ну основой для факела могла стать ветка березы, а остальное надо было поискать!

Терраса, на которой я находился, была в ширину всего метра три с половиной, с одной стороны был этот обрыв дурацкий, и к нему спускался крутой склон, а с другой стороны – вертикальная стенка. Так что двигаться я мог только вправо или влево.

Я подумал и пошел налево. Странно, но тогда я почему-то совсем не удивлялся, что цел остался, провалившись так глубоко под землю. Наверное, защитная реакция организма, не иначе. Чтобы не рехнуться. Но далеко я вдоль стенки не ушел, потому что там оказался завал из бревен и камней. Я попытался было наверх взобраться, чтобы через препятствие перелезть, но одно из бревен, на которое я наступил, по склону вниз соскользнуло и в воронке исчезло. Я даже «двадцать один» не успел сказать, – так быстро все произошло. Хорошо, я с него спрыгнуть успел, как только оно двигаться стало.

Ну я решил, что сюда я еще успею, а пока надо в другую сторону сходить, вдруг повезет больше? И правильно сделал: метров через десять я на кучу гаражного хлама наткнулся. Можно было только удивляться, откуда здесь все это появилось, я решил, что не иначе, как с гаража централа. Там ведь наверняка парочка вездеходов стояла – местную грязь месить. Да и бюреры главные наверняка на охоту ездили! Так что по поводу того, откуда все это здесь появилось, я заморачиваться не стал. Есть, значит, наше будет. В общем, нашел я сначала ветошь промасленную, а потом еще и канистру с маслом. К березе вернулся и стал одну из нижних ветвей ножом рубить. Рубил повыше, там, где она тоньше была, но после нескольких ударов я стон услышал. Лишний раз я кипишь устраивать не стал, решил, сейчас факел зажгу, там посмотрим. Это ведь не только Маришка может быть, это ведь и тварь какая-нибудь раненая оказаться может. Поэтому сук я срубил, оторвал небольшую полоску ветоши, намотал на комель, завязал, намочил слегка в масле и поджег. И первое, что я увидел, когда пламя разгорелось – это голая пятка Маришки, видневшаяся в самой гуще березовых ветвей…

В общем, воткнул я факел в землю да на березу полез. Бинт с раненой руки снял, чтобы хвататься было удобнее. Да и не нужен он был, рука уже зажила. Как только я до Маришки дотронулся, она сразу же закричала и так биться стала с перепугу, что мы бы точно вниз с обрыва упали, если бы я ствол березы обеими руками не обхватил и так не держал бы и ее и себя несколько секунд, пока она в себя не пришла. Я только одно за эти мгновения понять успел, что она замерзла совсем, как есть – ледышка. Ну и шепчу ей тихонечко, чтобы она не испугалась:

– Т-с-с… Мариш. Я это, я! Пожалуйста, не дергайся, а то мы вниз упадем и тогда точно погибнем, слышишь?

Наверное, не надо было ей это говорить, но ничего лучше я тогда придумать не смог. Надо отдать ей должное, она быстро в себя пришла, затихла и шепчет мне в ухо:

– Шурыч, мы живые, да?

– Да, – говорю ей, – пока живые.

– А…. где мы?

– Не знаю, но если ты будешь дергаться, живыми мы долго не останемся. Там, внизу, пропасть. И я не знаю, насколько глубокая.

Она замерла сразу, мне руками в куртку вцепилась, так что я насилу их разжать смог. В общем, помог я ей сначала сесть на стволе, а потом мы осторожно на террасу спустились. Времени на это, конечно, много ушло, потому что хоть и горел факел где-то внизу, а все равно здесь, в листве, темно было. Зато на обратном пути я увидел, что на верхних ветках березы что-то висит. Причем очертания такие знакомые, вроде бы мой рюкзак. Если его достанем, значит, живем! Там и пожрать есть, и коврики! И костер разведем, даже если дрова сырые.

В общем, как только мы вниз спустились, я факел из земли выдернул и над головой поднял, чтобы осмотреться. И только тут понял, что дела наши швах! Да, были мы живые и, слава Богу, целые, но выбраться отсюда просто нереально было. Оказались мы в огромном провале. Настолько огромном, что неба совсем не видать. И не только неба, но и противоположной стены. Насколько большим должен быть провал, чтобы в него вместилась небольшая заброшенная деревня? Пятьсот метров? Семьсот?

В центре провала огромный обрыв воронкой, и дна у воронки, по-видимому, не было. Ну то есть я понимал, что оно, наверное, где-то там есть. Но огромное бревно туда совершенно беззвучно упало… А стены провала, которые вверх уходили, неприступными казались…

Но сейчас надо было рюкзак достать. Конечно, несколько неприятных моментов было, когда я все ждал, что ствол березы сломается, потому что на верхушке он был не более десяти сантиметров в диаметре, а само дерево было на менее пятнадцати метров в высоту, но береза оказалась не сухой, здоровой и крепкой. Сняв рюкзак с ветки, я несколько раз качнул его в руке и на террасу бросил, а потом сам осторожно с березы слез.

Маришка все время за мной следила, стояла на самом краю террасы. А я сразу же клапан рюкзака открыл и вещи из него вытаскивать начал. А Маришке и говорю:

– Одевайся! Тут штаны и белье… – тут я осекся немного, вдруг еще поймет как-нибудь не так. – Ну это, для тепла белье, специальное, носки, куртка вот и еще ботинки. Надеюсь, подойдут, – а сам прочь отвернулся. Стоял, смотрел в темноту, пока она за спиной одеждой шуршала.

А из темноты вой до нас доносился. Видать, все же животное какое-то в провал угодило. Может, мутант какой-нибудь, а может, и обычное – ну там волк, например. О всякой нечисти я старался не думать. А то сам, как эта зверюшка, завою.

А потом Маришка и говорит:

– Все!

Я повернулся, смотрю, а она шнурки уже завязывает. Быстро оделась, как солдат! А шнурки завязать никак не может, я сунулся помогать, взял ее за руку, а руки у нее ледяные! Ну я начал ей сначала руки растирать, а потом и спину через одежду.

– Давай, – говорю, – я костер сделаю, согреешься. И звери, если есть, не подойдут. Да еще воды вскипятим, чаю горячего выпьешь.

Она кивает, мол, давай.

Ну я к завалу из камней и бревен сбегал, выбрал там горбыль, который сверху лежал, притащил его к березе, местами разломал, местами порубил, обрызгал получившиеся дрова жидкостью для розжига, колесико зажигалки крутанул, веточку поджег, а потом, когда разгорелась – в костер кинул. Ну и все, через десять у Маришки наконец-то губы порозовели, а еще минут через двадцать вода в котелке закипела, да я лапшу в упаковке запарил, а в котелке, в оставшейся воде – чаю заварил. Честно говоря, я и сам жрать хотел, как Жулька….

Жулька… Да, погибла, видать, собачка. Жалко до слез, но лучше не думать об этом. Сами живы и то хорошо! А потом я про фляжку вспомнил, и мы по глотку спиртного выпили. Голова от него закружилась и в ноги здорово торкнуло.

Ели мы быстро. Лапшу галетами заедали. Не очень вкусно, зато питательно. А потом весь чай выпили и большую плитку шоколада слопали. А пока ели, Маришка меня все спрашивала, на какой мы глубине, да как я вообще сюда, в Игнатово, добрался?

А я не стал ей рассказывать всякие ужасы. Зачем ей это? Мы и так непонятно где, и непонятно как выбираться. Рассказал ей в общих чертах, как меня бюреры загребли да как на себя заставили работать, про Рамиреса ей рассказал, да про то, как с отцом встретился, а потом с Евлампием познакомился и как за ней пошел. А она все больше молчала, да я особо и не расспрашивал, потому что точно знал: если бы я столько времени в клетке да в темноте просидел, меня бы точно вперед ногами вынесли из этого проклятого централа. Она только спросила, где, по моему мнению, сейчас само здание? Я плечами пожал и ответил:

– Скорее всего, там! – и в воронку эту черную пальцем ткнул.
А она вроде бы вздрогнула и подальше от спуска отодвинулась. Я снова промолчал, но совершенно точно понял, кто к ней там, в подвале, приходил да воду приносил. А потом меня в сон клонить стало. Да так сильно, хоть спички в глаза вставляй. Да и то сказать, я же без отдыха да почти без еды отмахал на скутере сто километров, да пешком двадцать, да тоннель еще этот, да встречи всякие…. Так что удивляться нечему. Маришка сразу поняла, что мне надо дать поспать немного. Там у стены ниша была такая небольшая, я с факелом все осмотрел, вроде бы не должно было нас завалить в ней, от костра тепло шло, ну бросил я туда коврики да и лег. Я бы и так уснул, но Маришка настояла, чтобы я спальник распаковал и укрылся им. А сама караулить села. Автомат я ей не дал, помнил, что себя можно подстрелить по неопытности. Дал нож, чтоб не очень боялась, и велел, если что ей покажется подозрительным, меня будить. А потом проснулся, чувствую, как ко мне сзади привалилось теплое, посапывает, костерок наш догорает… И опять уснул. Конечно, засыпать не надо было, надо было встать да подежурить, пока Маришка спит, но я такой уставший был, что мне уже совсем все равно было…
….Сначала я с спросонья услышал, что рядом с костром ходит кто-то очень большой и тяжелый. А я так крепко уснул, что даже не помнил ни где я, ни кто я, и совсем уже забыл о том, что мне кого-то опасаться надо. А потом я дыхание тяжелое услышал.

– Ф-фух… Ф-ф-фух… Ф-фух… Ф-ф-фух…

И совсем рядом затопало…

Я глаза открыл, а за костром кто-то темный стоит. Большой! И возле костра чем-то по земле шарит. Вроде бы щупальцем!

Маришка тоже проснулась, спросонья шевельнулась было, но я ее ладонью к земле прижал, чтобы крикнуть не вздумала или вскочить. Она и замерла.

А потом это огромное, видимо, свой нос или хобот, или щупальце, не знаю, что там у него было, в костер сунуло. Да как заревет! По-моему, даже земля колыхнулась. Я испугался, что оно от боли метаться начнет, а оно, наоборот, остановилось и такие странные звуки послышались, словно давится кто-то. А потом вдруг на нас обрушился целый фонтан воды! А вода-то ледяная! Маришка тут снова дернулась, скорее от неожиданности, чем от страха, но я ее на себя потянул, что есть силы, под нее руку просунул и через себя перекатил, а потом в нишу эту вжал, как можно глубже. Костер зашипел, задымился, и совсем темно стало. А я под шумок автомат нащупал, повернулся так, чтобы стрелять удобно было, наизготовку его взял да с предохранителя снял.

И тут тихо вдруг так стало, словно это большое животное меня услышало да замерло: стоит, прислушивается! Только костер еще шипеть продолжает, а так вообще ничего не видно. А Маришка лежит за мной, даже не дышит, видать, в подвале этом научилась скрываться и неудобства терпеть. И я лежу, дыхание затаил, автомат вперед выставил, да стволом туда-сюда вожу и все никак понять не могу, как же я так прошляпил, что не помню, где второй фонарик лежит. Но кое-что все-таки видно. Наверное, не так уж и глубоко, раз видно. И начинаю я постепенно различать, что незваный гость наш стоит чуть правее костра. И до него, наверное, метра четыре: на самом краю террасы стоит. Руки-щупальца в стороны растопырил, над головой тоже что-то торчит – не разобрать, то ли рога, то ли клешни какие выставил. А росту в нем метра, наверное, два, а то и три, в общем, здоровый.

А тут еще и Маришка у меня за спиной шепчет:

– Ктулху… Это ктулху…

Помешались они все на этом ктулху проклятом, что ли! Я ее локтем вбок двинул легонько, чтобы замолчала, она и затихла, но тварь эта, видать, шепот услышала, повернулась к нам да как заревет! Меня аж еще сильнее в эту нишу вжало! Она, наверное, думала, что этим ревом нас спугнет, и что мы побежим от нее, а мы, наоборот, на месте застыли. И снова – тишина, и я только чувствую, как Маришкино дыхание мне шею щекочет. А через несколько секунд слышу: тварь эта своими щупальцами потихоньку по земле шарит, видать, нас найти думает, и щупальца эти все ближе и ближе к нам приближаются. Слышу: одно из них рюкзак нащупало, повозило его по земле, потом в сторону откинуло и дальше шарит. А у меня опять из головы все молитвы от страху повыветрились, один адреналин остался. Жду я, что дальше будет. Следом за рюкзаком в сторону пустой котелок полетел, а после она факел, видимо, нащупала и долго с ним в темноте возилась, а потом совсем близко к нам подступила и щупальца рядом по земле шуршат. А потом одно из них Маришкину ногу обвило. Я это потом уже понял, потому что Маришка вдруг как вскрикнет! Да и пнула, видать, чудище это бутсой по щупальцу… Я даже понять ничего не успел. А это чудище в темноте вдруг как завизжит, словно девчонка маленькая! У нас в интернате так первоклассницы пищали, когда оглушить кого-нибудь хотели. Тут и я не выдержал и на курок нажал, всадил очередь непонятно куда. А тварь эта еще пуще в визг! А потом вроде как от нас метнулась к обрыву, да с него и спрыгнуло, только всплеск воды раздался. И стихло все.

Ну мы посидели какое-то время в кромешной темноте, а потом Маришка и говорит так негромко мне на ухо:

– Шурыч, а че это было? – а у самой слышно: зубы от страха стучат.

А я плечами пожимаю. Откуда же мне знать? Я уж не стал рассказывать про то, что в Волге видел, да что на дороге мне встречалось. Говорю ей так бодро:

– Сама же говоришь, ктулху это!

А она мне в ответ:

– Ага… Его не бывает!

– Ну как не бывает? – отвечаю я, – вот разных там бюреров, которые тебе воду приносят и разными глазами на тебя таращатся, тоже не бывает. А они, оказывается, есть…

Тут Маришку передернуло, я даже в темноте это понял. А потом она мне и говорит:

– А откуда знаешь, что глаза разные?

– Так я же, – говорю, – видел его. Встречал. Шварц его фамилия. Это он тебя сюда, в Игнатово притащил.

Говорю я ей все это, а сам в темноту вглядываюсь. А вокруг тихо, словно и не было ничего. Нет, где-то камешки мелкие посыпались… И снова тишина.

– Ладно – говорю, – сиди здесь, пойду рюкзак принесу, там фонарь. Да и костер развести надо. Оно, видать, его не любит.

Ну сказано − сделано. Вылез я из ниши этой, где мы скрывались, и пошел в темноте на ощупь рюкзак искать. Нашел я его метрах, наверное, в шести, а то и в восьми от кострища. Рюкзак оказался целым, только мокрым немного. Но внутрь влага не попала, рюкзак же дорогой был, из лучшего кордура, непромокаемый. Так что нашел я фонарь, батарейки нащупал, вставил их, надел фонарь на голову, включил и опять за дровами отправился. Фонарь оказался мощный, даже лучше, чем тот, который я потерял, когда сюда провалился.

Но только я его включил, как слышу:

– Соловьев!..

Отчетливо так, словно рядом кто-то стоит. У меня сразу занемело все от страха, потому что я голос узнал. Шварца это голос!..

Я заставил себя к провалу обернуться, а там темнота и нету никого! Я тогда по террасе поводил лучом света туда-сюда – тоже никого! А потом случайно на стену луч фонаря направил, а он на стене сидит!

Метров, наверное, пятнадцать до него. Высоко. Я вижу: глаза кровавым блеснули и крылья эти черные, кожистые вниз свисают. И опять шепотом:

– Соловьев…

А меня как парализовало всего. Я ж видел, что его пули не берут! Я ж помню, как он сержанта этого, как его, Бергмана, убил одним ударом после того, как тот пол-обоймы в него всадил! А значит, нет у меня другого защитника, кроме Бога!

– Господи! – шепчу. – Спаси и сохрани нас, на тебя одна надежда! – и перекрестился.

А он вдруг крылья расправил, вверх по стене метнулся и исчез. И ни единого звука до меня не донеслось, словно его и не было, словно мне это все примерещилось.

В общем, пока я горбыли обратно тащил, все время оборачивался. То на провал, то на стену: не шевелится ли там кто? А там ничего, тишина, молчок.
И то хорошо.
…Я к Маришке вернулся, магазин от Калаша из рюкзака вытащил и все оставшиеся патроны в один магазин набил. Пустой магазин я про запас в рюкзак положил. После этого я себя увереннее почувствовал, хотя и понимал, что мне против него не выстоять ни в жизнь.

В общем, нашествие неизвестного Ктулху закончилось благополучно. Только синтетический спальник намок, но его мы у костра высушили. И еще котелок оказался смятым. Но это не страшно, готовить в нем все равно можно было. После того, как костер снова жарко заполыхал, освещая террасу и стену, я сделал несколько факелов и рюкзак собрал. Пора было отсюда выбираться. Но перед тем как уходить, решил я все-таки посмотреть, что там, на дне обрыва. Обвязался веревкой, дал второй конец Маришке, чтобы страховала меня на всякий случай, на заднице спустился к краю и факел вниз бросил! А там вода оказалась…. Черная, неподвижная. И было не нее метров, наверное, десять, не больше. Вот из этой-то воды ночной гость к нам и пожаловал. Отполз я от края подальше и рассказал все Маришке.

По-крайней мере, вода у нас была.

В общем, решил я, что надо обойти этот провал по периметру, может быть, найдем выход. Фонарик я выключил, чтобы батарейки экономить, два факела зажег, остальные пучком связал, да Маришке всучил, чтобы несла. И велел ей все время под ноги смотреть, мало ли что тут еще найти можно: наверняка много чего интересного сверху свалиться могло.

Закинул я рюкзак на спину, и пошли мы потихоньку вдоль террасы: то стенку освещаем, то спуск к обрыву. А под ногами какого только мусору не навалено! И деревья, и доски старые, и чаны какие-то, и кирпич битый, печные трубы и даже стиральные машинки разбитые то там, то тут валяются. А я в толк взять никак не могу, как это все перемешалось и сюда вниз съехало. Кажется, от нас до домов деревенских метров сто было, и до централа – пятьдесят, и все равно все вперемешку. А до ближайшей березы вообще в другую сторону метров тридцать еще бежать надо было.

В общем, смотрели мы по большей части на стенку да под ноги. А стенка везде была такая ровненькая. Если бы у нас было снаряжение, можно было бы и по стенке попробовать взобраться, но без страховки я бы не рискнул. Нет, наверное, не так – рискнул бы, если бы один был. А я ведь не один.

Зато под ногами было много чего интересного. И через сто метров мы смогли «хабар» подсчитать, среди которого самым важным оказался найденный пистолет в кобуре, который у Маришки в руках был, когда мы вниз провалились, банка консервированной ветчины и лопнувший пакет с овсяными хлопьями.

Пистолет я сразу же проверил, оказалось, что в обойме у него шестнадцать патронов. Я тогда у Маришки нож назад забрал, кобуру на нее одел и показал, как с пистолетом обращаться надо. И как на предохранитель его ставят, и как его перезаряжать. Обоймы ей отдал. Она, конечно, внимательно все это выслушала, а я ей на полном серьезе пригрозил:

– Хотя бы раз на меня направишь, отберу и больше не дам. Поняла?

– Поняла, – говорит, и губы от волнения облизывает.

А сама в этот пистолет обеими руками вцепилась, и я сразу понял – все, пистолет уже не отберешь. Ну оно, может, и к лучшему. Такое время, что пистолет, как ни крути, а нужен. Правда, настоял, чтобы она его все-таки в кобуру спрятала. Ну а продукты я в рюкзак закинул, он у меня без Маришкиных вещей непривычно легким стал.

В одном месте нам пришлось через каменную осыпь перебираться, но ничего, справились. И осыпь небольшая была да к тому же устойчивая. Я Маришку кое-где подсаживал, чтобы на особо большие каменюки могла вскарабкаться, а в других местах руку подавал. А за осыпью опять то же самое: то деревья поперек лежат, то бревна. А потом мы вдруг впереди вертолет увидели. Он на краю над пропастью лежал. Хвост у него обломан был, а фюзеляж снизу смят, стекла все повылетали, только лопасти винта целыми остались. Ну я Маришку спрашиваю:

– Это не тот, на котором тебя сюда привезли?

А она что может ответить? Плечами пожала.

– Не знаю, – говорит, – тот, не тот. Похожий. Большой, военный. Может, и на этом, а может, и на другом. Я тебя очень прошу Шурыч, не лезь туда! – это она боялась, что вертолет в воду упадет.

Ну я, конечно, все равно внутрь полез, посмотреть, что там и как. И нашел весьма ценные вещи: полный магазин к автомату и аптечку. А потом на сиденье пилота залез да стал тумблерами щелкать. Мы с Длинным в прошлые каникулы частенько в игровой центр ходили, там был симулятор вертолета МИ-70, и где что находится, я точно знал. Да только толку! Там же электронный блокиратор стоит, и не обойдешь его никак. Так что я обратно вылез. Жаль, конечно, на вертолете два пулемета стояло и две пушки. Если бы мы могли его использовать, то пофигу нам все эти ктулхи были бы! Любого бы уделали! В общем, вылез я оттуда, похвастался находками и на бревно, которое у стенки лежало, сел, аптечку открыл, чтобы посмотреть, что там есть. А тут Маришка и говорит:

– Шурыч, а костер-то погас…

А мы все время, пока шли, наш костерок видели. Я же его раскочегарил хорошенько перед уходом, и мы еще не так далеко отошли, чтобы его из виду потерять. И даже каменная осыпь свет от него не загородила: изгиб террасы, все видно. Ну мне, конечно, тревожно стало, но виду я не показываю.

– Может, – говорю, – сам погас? Или эта тварь вернулась да снова его потушила? – а сам уже ушки на макушке держу, прислушиваюсь. И слышу, как будто шорохи какие-то идут от того места, где костер был. А мы недалеко ушли-то. Метров двести всего. Да еще тут эхо гуляет, все звуки усиливает. Я Маришке и говорю:

– Давай-ка быстро на осыпь!

Она только глянула на меня внимательно, а сама кивает согласно. Тут я понял, что она тоже это слышит. Что к нам кто-то оттуда, от нашего костра идет. Ну а потом мы так быстро, как только могли, по камням наверх взобрались, я фонарь включил, чтобы лучше видно было, один факел между камней воткнул, а второй вперед закинул, подальше, туда, откуда звуки доносились. И тут понял, что правильно мы сделали, что на верхотуру забрались, потому что их целых шесть штук к нам бежало. Шесть длинных, отвратительных блестящих тел на тонких лапах. А головы у них были почти человеческие. Только пасти огромные и тонкие длинные зубы наружу торчат. Темно было, и я упустил момент, когда можно было расстрелять их издали, а вблизи они вдруг рассредоточились по террасе. Я ведь сначала надеялся, что, может быть, и не твари это вовсе, а Жулька живая! Зря надеялся…

Я Маришку за спину себе успел толкнуть, да встать поудобнее, левой ногой в край плиты уперся и автомат поднял да флажком предохранителя щелкнул. И тут первая из них наверх прыгнула! А прыжок у нее здоровый, метра три за раз пролетела. Двигалась она так быстро, что я едва успел ее на прицел поймать да на курок нажать. Попал я ей точно между глаз. Вообще, сложно было не попасть именно туда, если целиться в голову, потому что лоб был широким. Лоб да зубы, глаз я и не видел. Я думал, мне ее добивать придется, и поэтому, когда она мне под ноги упала, я еще раз в нее выстрелил, и от этого выстрела ее назад отбросило, и она вниз свалилась. А следующая прыгнула прямо на стену! Она, наверное, хотела от стены оттолкнуться и на меня сверху сигануть, но я был готов к этому.

Не знаю я, откуда во мне это взялось! Еще недавно после встречи с этими не-людьми, я был потерян совсем и не знал, как себя вести. И, главное, заставить себя не мог в них стрелять. Ну да, дал я тогда очередь в Чику, но это было от страха, а не от решимости их всех прикончить. А тут передо мной все-таки животные были. Необычные, опасные, уродливые, словно из ада вышли, но все-таки – только твари. И знал я, что есть на них управа! Бог есть! Три пули у меня ушло на то, чтобы прикончить эту прыткую тварь на стене, но после третьего выстрела она тоже рухнула вниз, на острые камни, и забилась там в агонии. Но пока я со второй тварюгой разбирался, третья до меня добралась. Я даже испугаться не успел, обернулся, а она передо мной стоит, своими лапами за выступы камней уцепилась, выпрямляется во весь свой рост и все выше и выше становится, и вот уже ее морда на уроне моего лица. И я ужасом вижу, что глаз у нее нет, вместо них – впадины просто. Как у животных, которые всю свою жизнь во тьме живут. И главное, понимаю я, что вскинуть автомат не успеваю…
И тут слева от меня выстрелы раздались. Один, второй, третий, четвертый! Брызнуло в сторону чем-то вонючим, взвыла тварюга эта черная, хотела все-таки извернуться и меня достать, зубы ее кривые у меня над головой в сантиметрах щелкнули, да Маришка ей не дала, так и стреляла, пока тварюга эта вниз к своим товаркам не скатилась. А потом еще одна, четвертая, прямо в лобовую на меня прыгнула, а другая прыжками стала по насыпи нас обходить. Ну, четвертую я очередью в лоб встретил. Молился, чтобы не промазать, потому что понял, что упустил из виду шестую тварь. Которая, кажется, тоже на стену прыгнула и куда-то вверх по стене убежала. Попал я четвертой твари прямо в морду, но остановилась она не сразу, пришлось, теряя драгоценные мгновения, еще два раза в нее выстрелить. Тут и свалилась на меня эта дрянь сверху, я только автоматом от нее загородиться успел, как она мне на голову упала, ну и покатились мы с ней вместе вниз, по камням. На счастье мое, упали мы так, что сначала на острые камни она грохнулась, а уж потом я, и мы к подножию насыпи свалились, там камни были помельче, вроде гравия. В общем, упал я на этот гравий, да проехался по нему на спине, а тварь эта на мне сверху сидит. Худая-худая, а весу в ней, как в небольшом автомобиле! Кругом темно, и луч от фонаря ей прямо в морду светит. Хорошо я ее рассмотрел, но лучше бы эту образину мне никогда не видеть! Зубы у нее как частокол. Шипит! А самое интересное, что автомат она мой схватила не челюстями, как любое животное бы сделало, а лапами, и на меня зубами своими адскими щелкает, вот-вот достанет! Мне бы автомат бросить, да нож вытащить, но только я автомат бросить не могу, тогда ведь между мной и тварью вообще ничего не останется! А она опять − щелк зубами, чуть ухо мне не откусила, я еле увернуться успел. Слышу, наверху Маришка из пистолета стреляет. Мне бы ей помочь, а я с этой тварью вожусь, ничего сделать не могу! А от твари гнильем воняет, с зубов слюна капает, всю куртку мне изгадила! А потом чувствую я, как она когтями на задних лапах начинает мне в ноги впиваться. Больно, сил нет! Ну я снова на автомат налег, думаю, оттолкну все-таки ее, проклятую, от себя, я ведь не слабосильный какой-нибудь, в спортзал ходил, не всегда, правда. А она снова – клац зубами в сантиметре от моего носа! И тут чувствую я локтем, рядом что-то лежит, а это факел, который я сюда бросил, тлеет еще, да только как его поднимешь? И тут я в первый раз, наверное, в своей жизни понял, что такое «жилы трещат». Так вот – они у меня натурально затрещали, потому что я все силы приложил и даже сверх того, что мог, чтобы тварину эту от себя оттолкнуть, да только это ничего не дало.

А потом вдруг снова выстрел надо мной хлестанул. Один – единственный. И все. И тварь эта сразу же в судорогах биться стала, я в сторону откатился, а потом на коленках отполз еще немного да только на другую тварь, уже мертвую, наткнулся, ну и с перепугу шарахнулся в сторону, автомат вскинул. И только потом понял, что кончилось уже все. Маришка надо мной стоит, пистолет опустила, и смотрит на чудище это. А чудище уже еле шевелится. Но тут я не выдержал и добил его. Хотя и зря. Патроны надо беречь.

А потом Маришка вдруг зашаталась, я ее еле подхватить успел. Плохо ей стало. Вывернуло ее наизнанку тут же возле этих мертвых страшил. Да меня и самого тошнило от одного запаха. А потом она на колени опустилась, я у нее пистолет забрал и обнял. Ну что еще я мог в этой ситуации сделать? Только по голове погладить… А потом слышу: она плачет. Горько так. Мне в вонючий лацкан куртки уткнулась и ревет. А ее все по голове глажу и приговариваю:

– Ну, что ты… Ну, не плачь… Ну, Маришка…

Эх, как бы я хотел тогда, чтобы всего это с нами не случилось! Чтобы не видела она этих чудовищ, и чтобы мы не сидели бы сейчас на дне какого-то черного провала…

А она проревелась, слезы утерла и говорит:

– А что, Шурыч, ты уже видел таких, да?

Не врать же мне.

– Да, – говорю, – видел, не таких только. Других. Но тоже страшно было.

– Много? – спрашивает.

– Да, много… Мир совсем теперь другим стал.

– А почему, – спрашивает она, – все умерли, а мы среди этих монстров остались?

– Не знаю, – говорю я ей, – мне отец Евлампий сказал, что остались те, кто еще не нашел свою дорожку, а больше ничего не сказал. Я же тебе говорил, отец Евлампий – священник-конви. Их на самом деле православными христианами называют…

А она, оказывается, мимо ушей пропустила все, что я ей у костра рассказывал!

– Погоди, – говорит, – Шурыч, я же сама знаю, кто такие конви. Экстремисты. Поклоняются непонятно кому.

Ну я встал.

– Непонятно кому, говоришь? – а у самого внутри все прямо так и закипает, я на ноги вскочил и отошел от нее на несколько шагов. – Богу они поклоняются! Поняла? Богу! Богу − Отцу Вседержителю, Творцу неба и земли, поняла? Они мне жизнь спасли, когда меня бюреры убивать везли, поняла? У меня и батя конви был. И мама! И сам я конви! Потому и отдали меня в интернат всякие сволочи вроде Ромберга этого! Поняла? Ты поняла меня? А еще отец Евлампий знал о тебе все! Понимаешь, все! И это он меня сюда отправил, к тебе. Тебя спасать! Хотя что ему до тебя? Он и меня тогда спас, когда батя погиб. А сам он помирать там остался… – замолчал я, а сам чувствую – сейчас разревусь.

А Маришка с колен поднялась и сначала даже отступила от меня на шаг. А потом, наоборот, вплотную подошла и обняла. Голову мне на плечо уронила и молчит. Я сначала вырывался, а потом перестал. По волосам ее гладить начал, и в носу у меня щиплет так, что еле сдерживаюсь.

– Ты, Шурыч, – говорит Маришка, – не кричи, а то они снова придут. Я тебе верю, слышишь? Ну?

Женщины – они такие. Всегда знают, чего и когда сказать. Я только понял тогда, что в Бога она не верит. Ну может, и верит в кого-то по-своему, мне вот, например, верит, а про Бога она даже и не думала никогда, наверное. Но тут я опомнился.

Надо было дальше идти.

В общем, сначала я автомат проверил, там, в магазине, чуть меньше половины оставалось. Потом пистолет посмотрел да перезарядил его. А потом я вниз спустился да аптечку нашел там, где и оставил, на бревно сел, штанину правую задрал. Так и есть. Царапины неглубокие, но широкие, правда, кровь запекалась довольно быстро, так что я сверху раны обработал, Маришка ногу мне перемотала, а потом укол антибиотика в руку вколола. Ну как на сборах! В трицепс – так мышца называется. Разгибатель руки. Это Маришка настояла, я все отнекивался, на мне же заживает все, как на собаке, быстро. Наверное, правильно настояла, воняло же от этих тварей, словно они из могилы вылезли только что, мало ли какая инфекция. А потом мы плеск услышали. Я гачу обратно раскатал да в сторону провала посветил, думал, может, опять этот сумасшедший ктулху назад лезет, а там нету никого. Ну я к краю подошел. Гляжу, а вода-то ближе стала! Я на террасу вернулся, Маришке сказал, что вода поднимается. У нее лицо вытянулось.

– Как поднимается?

– Хорошо, – отвечаю, – поднимается. Быстро. Метров пять осталось.

– И чего делать?

– Чего-чего. Быстрее двигаться надо, выход искать!

Ну подхватили мы вещички да и подались побыстрее дальше. А это легко сказать – побыстрее. Нам то через бревна перелезать приходилось, то, наоборот, под упавшими деревьями пролезать. А в одном месте мы избушку увидели. Стоит, целая почти, только крыша чуток на бок покосилась, и крылечка нет. Окна черным смотрят. А сама избушка вот-вот по склону вниз в воду сползет. Ну тут уж Маришка мне в руку вцепилась. Не ходи внутрь да не ходи!

Ну я и не пошел. Что там, в старом доме, найти можно? Паутину? Старый горшок? В общем, обошли мы этот дом по самому краешку да дальше потопали. Там можно было между ним и стенкой протиснуться, но Маришка забоялась почему-то. Странные эти женщины, то она боится, что я в пропасть упаду, то сама в нее лезет. Хотя теперь, после нападения этих тощих тварей, я и сам то и дело наверх посматривал, кто знает, что там выше в темноте? Может, они там по стенке над нами ползают? Но чувствовал я себя почему-то лучше. То ли бояться перестал, то ли просто надоело. А может, усталость наступила, вот и не чувствовал ничего. А Маришка еще ничего такого не видела и сейчас от каждого шороха вздрагивала. А провал этот и в самом деле живым казался: то камешки сверху сыпятся, то вода плещется, да и мы много шума создавали.

А потом Маришка и говорит:

– Шурыч, а может, надо просто плот сделать? Вода вверх подниматься будет, и мы вместе с ней.

Я хотел фыркнуть да поостерегся. Обидится еще.

– Нет, Мариш, видишь, сколько тут бревен и всякой фигни? Раздавит плот, пикнуть не успеем. Да еще твари эти…

Она только вздохнула в ответ.

– Ясно, – говорит, а голос такой жалобный.

Я остановился, подождал ее, а когда она мимо проходила, за руку взял да к себе привлек, обнял.

– Ты, – говорю, – Мариш, не бойся ничего. Отче Евлампий так и сказал, что мы с тобой выберемся из этого Игнатово проклятого, так что все будет нормально! Поняла?

Она помолчала и спрашивает:

– А что он еще сказал?

– Он сказал, чтобы, когда выберемся, к нему в Москву не возвращались, мол, другой дом у нас будет. Мы сами потом все узнаем.

Она помолчала, а потом снова спрашивает так тихо:

– Правда? Ты ведь это не прямо сейчас выдумал? Нет?

– Конечно, правда! – отвечаю. – Всем, чем хочешь, клянусь, он так и сказал.

Она только еще раз вздохнула.

….Выход из провала мы нашли в самом конце нашего пути, с другой стороны от завала, через который я так и не смог перелезть. Обошли провал по кругу, да и вернулись почти к исходной точке. По закону подлости так всегда бывает. Лаз был узким и находился примерно в десяти метрах над террасой. Черное такое пятно на почти ровной стенке. Я, конечно, сразу же понял, что залезть туда смогу, стенка же все равно не гладкой была, зацепы найти можно было. Недаром в спортзал школьный ходил. Ну а потом веревку вниз сброшу и Маришку подстрахую, когда она следом полезет, и вещички туда затащу. Другое дело, что твари, которых мы так удачно перебили, могли появиться как раз из этой самой пещеры. Они ведь с этой стороны пришли. И может оказаться так, что мы залезем в самое логово этих подземных чудовищ!

Но выхода у нас не было, потому что вода уже вплотную к террасе подходила, бревна от старых изб, доски, деревья, − все, что на склоне находилось, в движение пришло. Везде что-то плескалось, двигалось, хлюпало, бултыхалось. Короче, ощущение было, что вот-вот все оживет и на нас бросится. Маришка к этому моменту ко мне жалась так, что мне отодвигать ее приходилось, чтобы не мешала.

В общем, скинул я рюкзак, факел в землю воткнул, автомат отстегнул, веревку достал и вокруг пояса обмотал, на руки поплевал да и наверх полез. Там кое-где щели были, где ладонь, а где и кулак просунуть можно, так что с руками проблем не было, а вот ботинки мне мешали, все-таки не скальные тапочки. Пару раз я чуть было не оборвался, помогало, что вес распределял правильно. Руки об острые края ободрал, но это все мелочи.

Сначала мне пришлось немного направо уйти, а потом я сумел в луче фонаря трещину увидеть, и уже по ней вернулся к пещере. А пещера оказалась на самом деле гораздо больше, чем мы думали.

Я как до края добрался, сразу внутрь посветил: вдруг там тварь какая-нибудь ждет нас уже, а там ничего, пусто. Я внутрь забрался, выпрямился в полный рост, а потом слышу: Маришка внизу кричит, я вниз глянул, а там вода уже вовсю на террасу хлещет! И шум стоит: все вдруг с места своего сдвинулось, зашевелилось в темноте, звуки от стен отражаются, в общем, жуть! Ну я заторопился, веревку смотал, вниз кинул, она там автомат к ней привязала, нет чтобы еще и рюкзак сразу же привязать! И мне машет, мол, поднимай!

Ну я пытался ей крикнуть, чтобы она сразу рюкзак прицепила, – нет, не слышит. Ну я быстро веревку поднял, автомат отвязал, и веревку вниз бросил, посветил, чтобы ей проще было привязывать. Смотрю, а она вместо этого рюкзак открыла и туда факелы запихивает. Ну это я виноват, что сразу не догадался их туда положить. Без факелов тут, в пещере, опасно. Сядут батарейки, что будем делать? В общем, стою я, сверху смотрю, как она, бедняга, делает то, что я не сделал, и чувствую себя последним кретином, потому что вода ей уже по коленки доходит! И бревна слева, с завала этого, вот-вот поплывут, а если поплывут, считай все, конец.

Я даже представить себе боялся, что с ней может случиться среди этих черных здоровых, тяжелых колод!

А потом слышу:

– Давай! – кричит.

Значит, все, привязала. Я рюкзак наверх вытащил, стал отвязывать, а веревка мокрая и узел она затянула так, словно от этого узла жизнь зависела, и никак я не могу его развязать быстро! Потом понял: что-то не то делаю, вытащил ножик, чиркнул по веревке, бросил конец вниз, глянул: а там бревна эти стали сразу по нескольку за раз в воду соскальзывать и вдоль стены плывут. А Маришка их боится – правильно боится, даст такой чушкой по ногам, упадешь и не встанешь. Ну я ей веревку бросил, и в этот момент одно из бревен по факелу горящему ударило и в воду свалило, и все – темнота наступила. Второй факел, Маришка, видать, еще раньше в воду бросила, ей же руки свободные нужны были. И тут совсем темно стало, и понял я, что ее не вижу. Совсем! Головой верчу, луч фонарика туда-сюда светит, воду вижу, бревна эти проклятые вижу, доски какие-то плавают, а ее – нет.

Ну я и заорал с перепугу:

– Мариша! Ма-ри-шка! – и наружу свесился, так что сам чуть вниз не свалился. Смотрю, а она стоит, за стенку цепляется. А вокруг нее такие буруны на черной воде, и вода уже почти по бедра. Я веревку опять вытащил, кольцами свернул, бросил ей, да куда там! Она и не смотрит вверх, вниз смотрит, на воду эту черную да на бревна, чтобы не задавило! У меня аж руки затряслись, когда я это увидел. А еще я услышал скрип такой зловещий, налево посветил, а там завал из бревен весь двигается и вот-вот обрушится, бревна из-под низу водой вымывает, и те, что сверху лежат, уже козырьком нависли! Ну я снова веревку из воды вытянул, на конце несколько узлов для тяжести сделал и бросил так, чтобы она по стенке скользнула вниз и до Маришки долетела.

Мне отсюда, конечно, почти ничего видно не было, да только по-моему, веревка ее по плечу ударила и опять в воду упала, и сразу же ее в сторону течением отнесло. В общем, понял я, что надо за ней спускаться. В глубине там камень был, я к нему метнулся, да стал вокруг него веревку обвязывать, чтобы по ней сюда подняться можно было. Ну а пока вязал, слышу вдруг шум, да такой, что даже дрогнуло все вокруг, и я сразу похолодел, потому что понял, что козырек этот обвалился. Бросился я назад, вниз свесился, а там, внизу, темная бурлящая вода и – бревна, бревна и ничего кроме этих черных бревен!

Дал я тогда кулаком по камню! Да так, что от боли в глазах потемнело, а потом и думаю: я не я буду, но Маришку вытащу! Это же я виноват, что она там сейчас воду хлебает! Отошел я на несколько шагов вглубь, куртку скинул, фонарик вниз, на шею сдернул, чтобы не потерять, а то все, в темноте – смерть. Перекрестился и вслух говорю:

– Богородица, помоги! – а потом разбежался да и прыгнул подальше, так, чтобы на глубину попасть, туда, где бревен поменьше да шансов не убиться побольше. Сгруппировался я, конечно, по всем правилам, да только какие тут правила, когда прыгаешь в темноту и сто процентов что на бревно упадешь? Но недаром я на Бога уповал. Ударился я, конечно, сильно, но все-таки в воду вошел в аккурат между бревном и поваленной сосной. У сосны ветки в стороны торчали, вот я между этих веток и нырнул вперед ногами. А вода ледяная! Был бы в куртке, может, и нечего было бы, а так в меня словно тысячи ледяных игл сразу воткнулись! В ушах вода шумит, и лица что-то противное сразу коснулось, вроде водорослей, ну я глаза зажмурил и руками-ногами заработал, чтобы наверх выплыть. Вынырнул, за ветви сосны этой поваленной уцепился, фонарик в руки взял, назад свечу, на стенку, туда, где Маришка только что была. А ее там нет! Ну я под одну ветку сосны поднырнул, чтобы ближе к стенке подобраться, под вторую… А там чувствую: земля под ногами появилась, значит, я на террасе уже. Да только темно совсем, фонарик почти не светит, как будто контакт плохой, а дальше я пройти не могу, потому что бревна сплошняком по воде плывут, мокрая древесина в луче света поблескивает. Ну я лицо вытер, волосы ото лба убрал.

– Марина! – кричу, – Ма-ри-на! – и так страшно мне вдруг стало, что с ней что-нибудь случиться могло и я один теперь останусь.

А вокруг все куда-то плывет, шевелится, бревна эти на меня напирают, обратно в воду, на глубину сталкивают, я их одной рукой отталкивать пытался, да только они такие тяжелые, что их не отодвинуть, и много их. А потом вдруг еще эта сосна у меня за спиной двигаться стала, того и гляди меня зажмет между ее комлем и бревнами этими! Ну я фонарик отпустил, двумя руками в комель уперся, чтобы его от себя отодвинуть, а сам вдруг слышу:

– Са-ша! Саша! Я здесь! – в первый раз она так меня назвала.

Бросил я с сосной воевать, снова за фонарик схватился, смотрю: а она еще дальше по стенке стоит, за уступ какой-то из последних сил цепляется и еще что-то кричит, и рукой одной куда-то показывает, а я не слышу: вода шумит, а вокруг черные бревна колышутся, того и гляди, ее с ног собьют! А тут ведь как – раз упадешь, потом уже не встанешь, бревна не дадут. И это мне вода – по пояс, а ей – уже по грудь. Ну я и закричал:

– Стой! Стой на месте! Хоть как – только стой! Я сейчас до тебя доберусь!

А как до нее доберешься? Ну прикинул я – никак. Надо по глубине сначала проплыть да потом чуть дальше на террасу выбраться, а там, может быть, я в обход этих бревен и доберусь до нее. Если смогу. Должен смочь! Ну, я посветил налево, а там несколько бревен плавают, а дальше вроде бы вода чистая. Ну, как чистая? Кора плавает, да доски, но это ерунда. Ну, я сосну эту оттолкнул от себя подальше, да и нырнул, чтобы под бревнами проплыть, сделал под водой несколько гребков, руками наверху щупаю, чтобы головой о бревно не удариться или, там, о доску, вынырнул, воду с лица отер, да опять фонариком посветил. А Маришка, вот она – метров пять до нее всего. Стоит у стены этой, молчит. Мужественная девчонка! Близко до нее, а напрямик не подступишься! Я несколько гребков еще левее сделал, там вода еще свободная была, и вижу, что бревна тоже влево смещаются, значит, быстрее двигаться надо, мне бы туда, к стене пробраться! Ну я заторопился, рванулся вперед, потом встал, чтобы ногами дно нащупать, потому что должен я был уже на краю террасы быть. И точно – под ногами склон оказался, и если бы я еще несколько шагов сделал, то точно у стены раньше бревен бы очутился. И тут меня в спину что-то толкнуло…

Я обернулся и обомлел. Прямо передо мною дом был! Тот самый дом, который мы с Маришкой видели в двухстах метрах отсюда! Он почти по самую крышу в воду погрузился, но плавал. Меня только слегка задело одним из выпирающих венцов на углу. Если бы меня по-настоящему ударило, мне бы, наверное, спину сломало бы! Как так получилось, что он съехал в воду и сюда приплыл? И тут этот дом вдруг медленно так поворачиваться стал, словно его в сторону что-то увлекало, и я увидел перекосившееся черное окно. А потом меня вдруг что-то за ногу схватило и вниз в воду сдернуло! Я даже сделать ничего не успел, так быстро все произошло! А меня сначала под дом затащило, в темень самую, где вода, как лед, а потом и вглубь повлекло, только вода в ушах шумит, да булькает кругом все, я попытался до ноги хоть как-то дотянуться, да куда там!

И тут я понял, что все. Не вырваться. Ну а дышать под водой я не умею… И даже мыслей никаких нет… Кроме одной. Что конец…

А потом чувствую, как что-то лица коснулось, это, оказывается воздух из легких выходит… Тут я зажмуриваться перестал и глаза открыл. А кругом тьма. Фонарик на груди висит и еле светит, и в его луче муть какая-то в воде болтается. А больше ничего не видно. Тут у меня даже страх прошел. Ведь если там жизнь вечная, значит, смерти нет, и я вроде ничего такого не сделал, чтобы в ад сразу.

Грехи все исповедовал, чист, как стеклышко. Обещания своего, что Маришку отсюда вытащу, не выполнил, но это видать, не дано было… Все, что мог, я сделал.

А потом я звук услышал, вроде бы что-то тяжелое в воду упало. Сильный такой звук, мощный. Меня вроде бы течением колыхнуло даже. И неожиданно щупальце это стальное меня отпустило. Не держит больше. А у меня уже сил никаких нету, оно меня метров на десять в глубину утащило, и воздуху больше нет. Вот-вот воду в себя вздохну…

А потом я вдруг почувствовал, как меня кто-то за шкирку схватил и вверх потащил, но только мне безразлично это было… А потом я на поверхности воды оказался и первый вдох сделал. И никогда я в своей жизни такой боли от обычно вдоха не испытывал! А на поверхности, оказывается, еще холоднее, чем в воде! На глаза волосы налипли, я их кое-как от лица убрал, проморгался. Смотрю, рядом со мной луч фонаря бьет. Яркий такой! Даже отсюда стены видно! А меня куда-то снова за шкирку, как щенка какого-нибудь, тащат. А я так устал, что и сопротивляться-то не могу. Все силы ушли на то, чтобы воды не нахлебаться.

А потом меня к дому этому, который плавал, толкнули, прямо к окну и над ухом орут что есть мочи:

– Держись, пацан! Держись, если жить хочешь!

Ну я и уцепился за ставню. Смотрю, а слева, там, где глубина, с крыши что-то белое свисает, вроде бы ткань, это я потом уже сообразил, что это параплан или парашют был, а тогда я ничего не понял. Висит, да висит. Мало ли…

А человек этот, который меня вытащил, к себе слегка развернул, фонарик его меня слепит, не вижу ничего да и замерз уже так, что говорить не могу. А он наклонился ко мне и орет опять:

– Подожди меня, братишка, я щас! – и в темноту уплыл. А я в сторону стены вглядываюсь. Где там Маришка? Живая?

То ли от холода, то ли от страха, но охрип я так, что даже кричать не смог, только сипел, как старая рация:

– Мариш… Мариша! Мариш…

А этого, с фонарем, все нету и нету, а у меня уже ноги от холода сводит и все труднее за ставень этот скрипучий держаться, будь он неладен, скользкий он какой-то и веры ему нет: вот-вот оборвется. Я уже хотел его выпустить и самому вдоль стенки продвигаться, на самый крайний случай там на углу за венцы можно было схватиться… В общем, отпустил я ставень и тут же, как камень, в воду с головой и ушел! Хорошо, оказалось, что земля вот она, под ногами, неглубоко здесь, оказывается! Ну я от нее оттолкнулся и снова на поверхность выплыл и вдоль стенки этой на ощупь двинулся. А дом-то, оказывается, в террасу уткнулся и продвинулся почти до середины, и там и застрял, я это понял, как только под ногами землю почувствовал. Фонарик мой совсем почти сел, но кое-что я разглядел. Хотел Маришку позвать, а тут снова этот, с фонарем, рядом появился. С плеском таким громким подплыл, огромный тюк впереди себя толкает. Под собой землю нащупал, выпрямился, и только тут я понял, какой он здоровый! Я ему по плечо, наверное! А он сверху на меня смотрит и говорит:

– Где девчонка? Девчонку надо на крышу!

А я и говорю ему:

– Не надо на крышу. Там веревка, пещера… Туда надо! Она здесь у стенки была, за бревнами! Мариша! Ма-ри-ша!

А он сверху посветил вокруг своим ярким фонарем да как рявкнет:

– Марина! Ты где?

Я аж в комок от его голоса сжался, думал, сейчас нас тут завалит или еще чего случиться…

А потом слышу вроде бы слабый такой голос, а потом увидел лицо ее белое между бревном и стеной. И тут я понял, что чудо натурально произошло, потому что если бы не дом этот, ее точно бы раздавило, а так бревно одно поперек встало, враспорку между стеной и домом, и основную массу бревен сдержало. Ну а этот, с фонарем, к Маришке сразу ломанулся, че ему, здоровому такому, эти бревна! На руки ее подхватил, чтобы воды не нахлебалась, а она, кажется, даже не поняла, что ее спасают, повисла у него на руках, а он ко мне обернулся и снова орет:

– Где пещера? Иди сюда!

Я до него кое-как добрался, рукой машу:

– Там!

А он, ни слова не говоря, мне Маришку сунул и вдоль стены пошел. А Маришку в воде совсем не тяжело держать, только вода вот все время прибывает, и мне уже по горло почти. А Маришка из последних силенок мне в рубашку вцепилась, что-то шепчет, а что понять невозможно – тихо слишком.

А этот, с фонарем, ушел, нас в темноте оставил, слышу: бревна отодвигает, словно это не стволы в обхват, а доски обычные. Прошел несколько метров, обернулся, видать, веревку нащупал, меня позвал.

– Иди сюда! – орет.

Ну, я кое-как Маришку до него дотащил, и он ее у меня забрал. И командует:

– Лезь наверх! Не знаю, как ты там веревку закрепил, если что, меня подстрахуешь.

Ну я и полез. А руки замерзшие, не чувствуют уже совсем ничего, еле-еле я эти метры преодолел, внутрь пещеры ввалился, а здоровяк этот с фонарем внизу опять орет что-то, я выглянул, вниз посмотрел, фонарик мой не светит уже совсем, видать, вода внутрь попала. Но увидел я, что он Маришку себе на плечи поставил и заставляет вверх лезть. Она за веревку уцепилась двумя руками, а сил уже нет совсем. Ну тут уже я вскочил, за веревку со своей стороны взялся… В общем, затащили мы совместными усилиями Маришку внутрь, упала она на пол, воздух ртом хватает, как рыба, а мне еще этого здоровяка подстраховать надо!.. Но он и без меня справился. Слышу: веревка опять натянулась, – лезет. Залез, поклажу свою громадную закинул, от входа меня оттеснил, веревку быстро смотал, на нас посмотрел, что-то сообразил, вглубь протопал, там веревку отвязал и опять к выходу встал…

А Маришка на меня посмотрела и говорит:

– Ты видел, как он спускался? Видел?

А я говорю:

– Нет.

А она снова головой мотает и говорит:

– А я думала, это ангел… А это парашют…

А потом этот здоровяк к нам обернулся и говорит:

– Да… Вовремя я успел! А то бы конец вам обоим!

Короче, выловил он с помощью грузика и веревки доски прямо из воды, вытащил откуда-то тесак огромадный и давай им эти доски рубить, а потом костер разжигать. Я ему для этой цели жидкость для розжига из рюкзака достал. А сам из рюкзака вещи вытряхнул. Спальник развернул и держал его растопыркой, пока Маришка с себя одежку мокрую сбросила и сухой халатик опять надела, а потом я ее в этот спальник и завернул, чтобы согрелась, да на коврик усадил. А пока она переодевалась, уже и костерок занялся, светло в пещере стало, наш новый знакомец фонарь свой выключил, видать, тоже батарейки экономил, и мне говорит:

– А ты чего ждешь? Пневмонии?

Ну скинул я с себя вещички, остался только в мокрых трусах, потом в темноту отошел, там трусы отжал да снова надел, к костру вернулся. А здоровяк уже из длинных обломков доски сушилку у костра сооружает. Ну я наши вещи отжал все, у костра развесил – сушиться. И ботинки тоже расшнуровал и поставил. А потом он свой рюкзак разобрал, какое-то шмотье Маришке кинул, мне сверток сунул, и сам в темноту ушел, вернулся голый по пояс и в сухих штанах, а свой камуфляж у костра развешал. А от одежды сразу пар начал идти. Ну я снова отошел и термобелье, которое в свертке оказалось, на себя надел, бинт с ноги снял, там уже зажило все.

А потом при свете костра я нашего спасителя, наконец, рассмотреть смог, как следует. Здоровый, мускулистый, голова круглая, налысо бритая, лицо… Лицо ветерана, хотя он молодой еще. Нос у него сломан, глаза пронзительные, даже в полутьме видно, что синие и словно светятся изнутри, а у меня ощущение не исчезает, что видел я его уже где-то, а где – никак вспомнить не могу. Может, в БНБ? А по телу от шеи и до поясницы громадная такая татуировка дракона торс обвивает. Я присмотрелся, а это не дракон был, это тварь была, которая Бориса сожрала! Мне аж не по себе стало. Ну я рукой позади себя автомат нащупал, так, на всякий случай. А автомат вот он – рядом лежит, к бою готовый, только с предохранителя снять и все. Слышу, рядом Маришка ворохнулась, от удивления, наверное. А здоровяк ко мне спиной как раз на корточках сидит, вещи перекладывает. Другого случая у меня уже не будет.

Он, как щелчок предохранителя услышал, так и замер, я прямо видел, как у него спина напряглась. Маришка ахнула и затихла.

А он и говорит мне:

– Ты, Санек, только не нервничай. Ты, может, чего не понял или испугался чего-то не того. А?

А я и отвечаю.

– Чего надо, того и испугался! Видел я уже таких тварей, как на тебе нарисована! Не обманешь! Знаю я кто ты и что ты такое! Так что спасибо тебе за мое спасение, но только нам в разные стороны надо разойтись.

А он голову чуть повернул ко мне, а сам не двигается:

– И куда же я, Санек, пойду? В воду, что ли?

А я говорю:

– А меня не колышет, куда хочешь!

А тут еще и Маришка свое слово вставила:

– Ты чего, – говорит, – Шурыч, с ума сошел? Он же нам жизнь спас!

А ей и отвечаю:

– Спасти-то спас, а знаешь для чего? Чтобы нас в жертву вот этой твари, которая на нем нарисована, принести. Встречал я тут уже одного такого, еле ноги унес! – а сам здоровяка на прицеле держу.

А здоровяк этот снова ко мне поворачивается и говорит что-то, я, как услышал, что, так чуть не подпрыгнул.

– Привет, – говорит, – тебе от отца Евлампия персональный!

Подпрыгнуть-то я подпрыгнул, да ствол не опустил. Мало ли где и чего он подслушать мог! А он руки поднял, сам поднял, я его не просил, и медленно ко мне поворачивается. А я гляжу: у него крестик на груди поблескивает. Маленький такой, как искорка. Значит, он конви? Может, и конви, если только специально не нацепил. Ну я его и спрашиваю:

– Как отец Евлампий?

А он помолчал немного, глаз с меня не сводит и говорит:

– Умер отче. Похоронили мы его… Ты, парень, автомат убери. Думаешь, я смерти боюсь? Ни хрена я не боюсь. Сам недавно с того света вернулся. Так что заканчивай придуриваться. Держи.

Я смотрю, а он мне брикет с армейским пайком протягивает. А я не беру и снова спрашиваю:

– Ты сказал «мы». Кто еще с тобой был?

А он вдруг как-то сник сразу, то вроде бы для прыжка подобрался, а тут назад откинулся и на землю сел.

– Девушка со мной была, – говорит, – невеста. Марией звали.

– Ну и где она?

– Убил ее… вот этот… – и в татуировку свою пальцем тычет, а глаза у него при этом больные, как у собаки. – Ты еду-то возьми, там же все герметично упаковано, отравы точно нет.

И тут я его вспомнил! Это же он мне тогда помог, когда меня чиковские ублюдки возле интерната окружили, и я ножиком тогда махал, как ненормальный! Это он белобрысому тогда руку вывернул и ножик у него отобрал. Значит, все же человек передо мной?

Ну тут я ему и говорю:

– Перекрестись и молитву скажи! Тогда поверю!

А его уговаривать не пришлось: перекрестился он размашисто и говорит:

– Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли… – и дальше как по писанному вплоть до «аминь».

А Маришка потом и спрашивает:

– А это что?

Я хотел было ответить, да здоровяк меня опередил.

– Символ веры. То, во что верим.

Ну тут он мне руку и протянул.

– Иван, – говорит, – будем знакомы.

А мне привстать пришлось, чтобы ему руку пожать, автомат я, конечно, опустил, но все равно спросил еще:

– И кто тебя сюда прислал?

Он плечами пожал.

– Этого, братишка, я тебе объяснить не смогу. Я же натурально с того света вернулся и знаю теперь, кто и где в этом мире погибает, кому помощь нужна, понял? Не понял? Вот и я ни фига не понял еще. Но, думаю, пойму со временем, – и добавляет, – Сдается мне, рвать нам отсюда надо, но минут десять у нас еще есть, так что держите пайки́, ешьте быстро, да пусть твоя девушка мое термобелье все-таки наденет. Девушкам простывать нельзя.

Ну я снова спальник подержал, пока Маришка одевалась, а потом Иван нас заставил по таблетке из аптечки выпить, потому что мы воды грязной наглотались. А мы брикеты армейские размяли, чтобы они, как следует, разогрелись, и съели. Не очень вкусно было, зато сытно, а потом он нам свою фляжку дал, запить. А там напиток какой-то странный: сладкий и вроде бы жжется еще, словно алкоголь в нем. А Иван мой вопросительный взгляд заметил, сразу понял, о чем я думаю, и говорит:

– Нет там алкоголя, специальный армейский чай. Силы прибавляет. Вы давайте собирайтесь по-быстрому: мокрые вещи в рюкзак, а что подсохло или, может, сухое осталось – на себя. Санек, забери у своей девушки пистолет, он ей не понадобится, и дай я посмотрю твой автомат.

До этого момента я старался делать, что он говорит, а тут реально затормозил. А он понял все и усмехается:

– На, возьми мою «Сайгу», если не доверяешь, – и ружье свое протягивает.

Я отказываться не стал, взял, а ему Калаш отдал. Смотрю, а «Сайга» у него старинная, серебром по цевью инкрустированная, и написано там что-то, я прочитать надпись хотел, но тут Иван меня отвлек. Он сразу же магазин у автомата отсоединил да на патроны посмотрел.

– А сколько, – говорит, – Санек, у тебя патронов было с самого начала?

– Это третий магазин, – отвечаю. – Один я потерял, один пустой. И еще один есть. Мы в вертолете его нашли, там, внизу.

А он просит:

– Дай-ка взглянуть.

Ну я ему магазин из вертолета отдал, а он посмотрел и говорит:
– Так не пойдет. Видишь, на патроны грязь попала? Заклинит сразу. Я сейчас магазин перезаряжу, а в следующий раз ты сам это сделай. И вот еще: всегда магазин полным держи, однажды это тебе жизнь спасет. В бою некогда перезаряжать, – он у меня пустой магазин забрал и давай его патронами своими из рюкзака набивать. Хорошо, что у него, оказывается, патроны нужного калибра были!

В общем, пока он с моим автоматом занимался, мы с Маришкой рюкзак упаковали.

– Я вот только не очень-то поняла, куда мы идем, – тихо шепнула мне Маришка. Она, кажется, тоже побаивалась нашего нового друга. Но Иван ее услышал.

– Пока подальше отсюда! – ответил. – А там посмотрим. Или что, есть желание искупаться еще раз?

Ну тут Маришка совсем замолчала и больше уже не разговаривала. А потом он еще пистолет осмотрел и сказал, что это очень мощное оружие, «ГШ-18» называется. И еще раз запретил его Маришке давать.

А потом я увидел, как военные собираются. Только что вроде бы автомат разобранным лежал, раз-два! – и он его уже мне протягивает. А потом минуты не прошло, а он уже снова форму влажную на себя надел и всякие причиндалы напялил: разгрузку – это сумки такие специальные для патронов, ножны. Ремни подтянул, все проверил, «Сайгу» в руки взял и вот уже к бою готов.

Я на нас с Маришкой посмотрел и только головой покачал: ну и видок! Маришка в термобелье утонула, как заправский рэппер, гачи и рукава закатала, чтобы не мешали, но тельник ей все равно почти как платье! Я ей еще куртку свою отдал, чтобы не замерзла. Сам – в одном термобелье, штаны того и гляди свалятся! Пришлось их ремнем подвязать. С одной стороны кобура с пистолетом висит, на боку автомат болтается, за спиной рюкзак. Второй магазин пришлось положить в боковой карман рюкзака. Носки и ботинки пришлось мокрые надевать, Иван сказал, что так они быстрее высохнут. А еще он каску с фонариком из своего бездонного рюкзака достал и Маришке на голову нахлобучил. Для безопасности. Мне тоже фонарь дал. А потом и говорит:

– Иди первый, я догоню!

Ну вздохнул я, фонарик на лоб напялил, включил, Маришке кивнул да в темноту пошел. А пещера дальше сузилась, и метров через тридцать налево повернула, а потом потолок стал таким низким, что пришлось идти пригнувшись. Маришка за мной шла и то и дело головой о потолок стукалась, а я старался голову беречь, рукой макушку прикрывал. А метров через пятьдесят нас Иван догнал и сзади пошел. Честно говоря, мне с ним поговорить хотелось, но никакой возможности не было. Да, наверное, и вести себя надо было потише, мало ли кто здесь мог обитать, но так-то, в принципе, мне не привыкать: что в Москве подземелье, что здесь подземелье, разница невелика. Но все равно жутко. Даже не понятно почему. Быть может, от того, что тихо: ни шума тебе от автомобилей, ни звуков от метро. Тишина, только иногда где-то вроде вода капает, и все. А стены у пещеры шершавые и холодно очень. И что самое неприятное, пол вниз уходит, а нам-то вверх надо, а потом я и вовсе в стенку уперся, смотрю: а под ногами черный лаз, вниз идет.

Ну я остановился, подождал, когда Маришка и Иван подойдут, и спрашиваю:

– А ты, Иван, когда сюда на парашюте спускался, видел, на сколько метров мы провалились?

Он плечами пожал, из-за фонарика выражение лица не видно.

– Не знаю, – говорит, – метров двести пятьдесят – триста.

Мне только присвистнуть оставалось. А он продолжает:

– Вы тут, это… не пугайтесь, если рванет, я там мину оставил. Есть надежда, что вход завалит или вода сюда медленнее поступать будет.

А тут Маришка не выдержала и говорит так ядовито:

– А надежды на то, что тут вообще все обвалится, у вас нет?

А он и говорит:

– Есть! Тогда стразу все и отмучаемся, поняла? – и локтем ее в сторону отодвинул, сам к лазу протиснулся, присел, светанул на нас снизу фонарем:

– Ни у кого, – говорит, – клаустрофобии нет?

Я аж фыркнул от возмущения. А он и продолжает:

– Ну тогда я первый пойду. Как спущусь, стукну. Потом Марина пойдет. Ты, Санек, давай замыкающим. Если девчонка твоя не удержится, я хоть поймаю ее, – и ногами вперед протиснулся в лаз. А лаз этот для него, может, и узкий, а нам в враспорочку слезать придется. И прав он тут, Маришка в этом деле дилетант. Но это я так думал. Давай я ей объяснить, че делать, да как в колодце двигаться, а она только фыркнула, меня отстранила и следом за Иваном в лаз навострилась лезть. Я ее за руку схватил.

– Куда? – говорю, – а вдруг там тупик? Подожди.

А она и говорит:

– А если там, Шурыч, тупик, то все равно мы трупы! Или ты хочешь на крыше того теремка на двухсотметровой глубине болтаться? – и в лаз соскользнула.

Ну я решил подождать немного, а потом думаю, че ждать-то? Когда мне на голову Иванов фугас упадет, что ли? Ну и тоже следом полез.

А лаз узкий и длинный оказался, метров, наверное, пятнадцать, хорошо, что уступов было много, но песка тоже много, и песок вниз сыпется. Мой – Маришке за шиворот, а Маришкин – Ивану. Короче, спустились мы вниз, а он уже там нас ждет. Злой. Песок отряхивает.

– Еще раз, – говорит, – так сделаете, по зубам получите. Оба причем.

А Маришка сразу же спросила, хоть и сама от песка отфыркивалась:

– А может, нас лучше сразу расстрелять?

А он в ответ:

– Отставить разговорчики! Расстрелять успею, пока буду перевоспитывать. Поняли?

А я в ответ молчу. Че спорить-то, раз так по-дурацки получилось? А Иван продолжает:

– Да ты, девочка, не волнуйся так, я все по уму сделал. Если вода польется или тварь какая ползет, тогда и рванет, а если уровень воды ниже остановится, так все нормально будет. Останется у нас запасной выход. У меня в роду дураков не было.

А Маришка опять встряла:

– А вы уверены?

Вот ведь женщины!

А он вдруг разозлился, сгреб ее за лацканы куртки, к себе подтянул. Я думаю, если бы он захотел, он бы одной рукой нам обоим головы бы пооткручивал, я даже за автомат схватился. А он ей что-то сказать хотел, а потом вдруг передумал и, наоборот, ее от себя отстранил. И говорит:

– Я первый. Санек – замыкающий. Назад поглядывай, понял?

И по проходу вперед двинулся, а проход для него низкий, но шире, чем раньше был, пол неровный то вверх идет, то вниз ныряет – это тебе не катакомбы: натуральная пещера она и есть пещера, куда вырулит, непонятно. В общем, двинулись мы за Иваном, и примерно через полчаса стало мне казаться, что мы все-таки медленно поднимаемся, а вскоре какие-то странные отнорки стали попадаться: то прямо над головой, а то в стенках. Узкие. Я даже светить туда боялся, мне и так ясно было, кто там живет!

После того, как мы эти отнорки прошли, я чаще оборачиваться стал. Вроде бы звуки слышу, словно кто-то в темноте, в отдалении шуршит, но к нам не приближается. Слышу, и Маришка тоже шаги ускорила, поближе к Ивану держаться старается. Ну ясно, он же большой, у него оружия много! Но зря он все-таки у нее пистолет велел забрать. По мне так Маришка не дура какая-нибудь, чтобы кого-нибудь из нас подстрелить, она вон как мне помогла, когда мы атаку этих длинных тварей отбивали!

Без нее мне бы хана пришла.

«А без Ивана – ей бы конец пришел!» – вдруг прозвучал внутри меня предательский голос, но я сделал вид, что не услышал. Но тут мы снова остановились, потому что впереди вертикальный колодец был. Иван первый вверх полез, а потом уже Маришка и я. А колодец оказался совсем короткий, и когда мы из него вылезли, оказались в большом тоннеле. Ощущение было, словно гигантский червяк в камне нору прогрыз, такой правильной, круглой формы она была. Вот только на полу и на стенах глубокие бороздки. Ну тут Иван компас достал, стал смотреть, куда нам идти: направо или налево. Посмотрел, головой покачал и карту вытащил. Я его спросил, что он делает. А он и отвечает:

– Чтобы из любой системы пещер выбраться, надо на слабину идти. Либо к обрыву, либо к реке. У нас Волга всего в пятистах метрах на юго-запад. Но есть одна проблемка. Мы находимся ниже уровня реки метров так на двести пятьдесят. К тому же берег низкий, насколько я помню, а я бывал там один раз еще до армии, у Дубны он песчаный, а тут, возможно, еще и болотистый. Так что рядом, конечно, но не факт, что на поверхность выберемся, скорее всего, если и есть сифоны, то они затоплены. Так что идти надо к Ларцево. Возможно, там есть выходы ближе к поверхности. Но это почти три километра по картам получается. Что будем делать?

– Э-э… – вдруг протянула Маришка, – я думала, вы у нас командир. А мы так себе, бесплатное приложение к основным функциям.

Вот ведь зараза! Я даже удивился, я и не знал, что она такой язвой может быть. Всегда ведь тихушницей была. Но Иван реагировать не стал. Ко мне повернулся. Я и спрашиваю:

– А тоннель этот куда уходит?

– А тоннель уходит мимо Игнатово на запад и вот тут, – Иван потыкал пальцем в карту, где в ярком кружке света была обозначена уже несуществующая деревня, – по идее, должен к Волге выходить, ну или под Волгой идти, а вот этим концом на восток явно к Ларцево идет. Там теперь тоже провал. Ты в курсе?

– В курсе, – киваю я.

– К тому же получается, – продолжает Иван, – что если идти по тоннелю на запад, то на берег Волги он выйдет не через пятьсот метров, пятьсот метров – это если южнее идти, а на запад по нему до Волги тоже почти два километра будет. И там точно – болота и топи.

– Ну значит, в Ларцево идем, – сказал я и рукой махнул, – туда.

– Отлично! – сказал Иван, карты и компас убрал. – Слушайте приказ: выдвигаемся на восток, к Ларцево. Санек, иди первым, девушка в середине, я – замыкающим. И еще, ребята, – не растягиваться, кучей держимся. Не нравится мне этот тоннель. Санек, автомат наизготовку возьми.

Ну тут уже я заартачился.

– Александр Васильевич меня зовут! Но для друзей я просто Шурыч!

Но он и бровью не повел.

– Отлично, – говорит, – Александр Васильевич, гляди в оба. Идем тихо, не шумим. Давай!

Ну, в общем, пошли мы, каждый себе под ноги фонариком светит, чтобы на бороздках этих ноги не переломать, и тут грохнуло сзади. Несильно грохнуло, наверное, мы уже ушли довольно далеко. Но мы разом остановились, прислушались. А там, где-то в отдалении, еще погрохотало немного и затихло. А Иван и говорит:

– Ну все, назад дороги нет. Только вперед, камрады, только вперед!

Надо сказать, что после взрыва мы вперед стали продвигаться чуть ли не рысью. Не знаю, как у Маришки или у Ивана, а у меня перед глазами вода стояла, которая до пещеры нашей дошла и внутрь, видать, хлынула! Значит, точно надо было торопиться!

А тоннель этот метров через сто стал уверенно так вверх подниматься. Я даже обрадовался, но, видать, зря, потому что снова на стенах и на потолке норы появились. И запашок такой звериный, вроде бы пометом пахнет.

Слышу, Иван шепчет:

– Кучнее, ребятишки, держитесь, кучнее…

А тут куда кучнее? И так Маришка мне то и дело в спину тычется, и он тоже рядом совсем пыхтит. А между тем начинаю я понимать, что вокруг нас в темноте что-то происходит. Мы-то что можем видеть? Метров десять вперед да столько же назад, да стенку слева, стенку справа. На потолок и то все время пялиться не будешь, споткнешься или, того и гляди, в какую-нибудь нору свалишься, не приведи, Господи! А в темноте кто-то мелькать стал, тени неясные появляются на границе света и тьмы, и шепот то и дело слышен. И главное, совсем непонятно, откуда он доносится, то ли сверху, то ли снизу, кажется, отовсюду сразу! И тут слышу я, Иван в темноте позади нас возится, оглянулся я, а он, оказывается, «Сайгу» за плечи закинул, а из рюкзака своего огромадного какую-то здоровенную винтовку вытащил, магазин к ней цепляет. А там не магазин, а целый барабан, патронов, наверное, на двести, не меньше! Ну значит, дело швах!

Тут и Маришка, слышу, шепчет:

– Шурыч, мне страшно…

А я что ответить могу? У меня у самого ладони вспотели, да во рту пересохло от волнения. Я как вспомню эту тварь вонючую, которая мне чуть голову не отгрызла, так мне совсем плохо становится. Они ведь и по стенам, и по потолку лазать могут! Тут вдруг светлее стало, я оглянулся, а это Иван в дополнение к своему фонарю еще мощный тактический фонарь на винтовке включил, и стоило ему вперед посветить, как я меня внутри похолодело. А там этих длинных зубастых тварей, штук, наверное, двадцать! Я сразу же автомат на уровень глаз вскинул, с предохранителя спустил. А Иван, слышу, то же самое сделал и меня тихо так спрашивает:

– Ты, Шурыч, видел таких? Или нет? – и тут же командует. – Так же вперед идем, не останавливаемся.

– Видел, – отвечаю, а у самого ноги ватные стали, – в провал они к нам вылазили. Штук шесть их было.

– Ну и как?

– Постреляли мы их, – говорю, – глаз у них нет, а еще по стенам ходят, как мухи.

А он и отвечает:

– Это хорошо, что их пострелять можно, плохо, что их много очень, а еще плохо, что место ровное, даже гранату не кинешь. И еще: не вздумай стрелять в мою сторону! Понял? Твоя девушка, Шурыч, молитвы знает?

– Нет, – отвечаю. – Откуда? Она же некрещеная.

– Ага… А молитвенник у тебя есть? Или еще что-нибудь такое?

– Есть, в рюкзаке в кармане.

– Ну, – продолжает он у меня за спиной, а сам, судя по голосу, то и дело целится из винтовки своей направо и налево. – Тогда пусть она его возьмет и читать начинает с любого места, потому что нет сегодня у нас, Александр Васильевич, другой защиты.

Я думал, Маришка снова заартачится, а она у меня из кармана рюкзака сама молитвенник вытащила. Хорошо, что шрифт там крупный, даже при фонаре хорошо видно. Слышу, идет за мной тихонько и листами шуршит.

– Че читать? – шепчет, и чувствую я, что она до смерти напугана.

А Иван ей в ответ:

– Жить хочешь? Читай! Что угодно! Только, ради Бога, не останавливайся!

Ну слышу я, начала она читать тихо так, ну видать, где открыла, оттуда и начала почти шепотом:

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

И тут она за рюкзак мой уцепилась, чтобы удобнее идти было, а я сам все медленнее и медленнее иду, а потом и вовсе встал, потому твари впереди отступать перестали, а мне нет никакого резону к ним ближе подходить. Слышу: за спиной Иван тоже остановился и говорит так негромко:

– Псалом девяностый…

А Маришка читать продолжает и читает вроде бы тихо, для себя, а голос ее в наступившей тишине далеко по тоннелю разносится:

– … Падет от страны твоея тысяча, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится… – а потом, позже, – Слава отцу и сыну и святому духу, Аминь!

И одновременно с этим «Аминь!» твари, которые стояли самыми первыми, на нас бросились, а Иван скомандовал:

– Огонь!..

Я не знаю, что случилось, но страх и волнение почему-то ушли. Нельзя бояться все время, да еще когда рядом такие слова читают: «Падет от страны твоея тысяча…»

Правда, мощно? Да? И главное, сразу понимаешь, что правда!

И я нажал на курок и всадил первую пулю в широкий лоб самой прыткой твари. Она зашипела и упала у моих ног. А я уже не смотрел на нее, я стрелял в других, которые подбирались к нам из глубины тоннеля. И тут Иван со своей стороны огонь открыл. Я такого грохота в жизни не слышал, тут в тоннеле еще звуки отражаются, эхо гуляет! А через грохот выстрелов и шипение этих пещерных уродцев голос Маришки до меня доносится:

– Господи Боже мой, Един Благий и Человеколюбивый…

Ну я наверное, штук шесть этих тварей положил, а потом дрогнула у меня рука, и седьмая тварь почти что добралась до меня, успел я ее прищучить в упор, так, что кровь ее черная мне прямо в лицо брызнула. И тут вроде бы передышка небольшая получилась с моей стороны, потому что те твари, которые позади первых были, атаковать не спешили, стояли там, в глубине тоннеля, и чего-то ждали. И я даже обрадовался на какое-то мгновение, решил, дурилка, что испугались они моей меткой стрельбы. И тут они начали падать на нас с потолка. Я, скорее, услышал, чем увидел, как одна из этих пещерный уродин рядом спрыгнула, обернулся, а она мне в глаза «смотрит». Конечно, не могла она меня видеть, просто так получилось, что морда ее на одном уровне с моим лицом оказалась, но я на какое-то время обомлел, а потом пистолет из кобуры выхватил и в голову ей выстрелил, но тут и с другой стороны еще одна тварь спрыгнула, и третья как раз над моей головой очутилась. Вот-вот вниз сиганет!

И тут Иван как зарычит:

– На колени! На колени!

Хоть и был я до смерти перепуган тем, что происходило, но такая сила была в этом реве, что я сразу же на колени упал, и Маришка у меня за спиной тоже на колени опустилась прямо там, где стояла, и читать продолжает.

А Иван развернулся и прямо поверх наших голов огонь открыл. И тут я понял, что не зря он эту винтовку из рюкзака вытащил, потому что сметало огнем все, что попадалось на пути. И первыми под огонь попали твари на потолке, а потом он огонь перенес вперед, вглубь тоннеля. Там уродцев этих просто на куски рубило. А потом вдруг тишина наступила – это у него патроны закончились. Я обернулся: он барабан на новый меняет, а сзади новые твари набегают, видать, он их там не всех прикончил, вынужден был нас спасать. Я пистолет в кобуру сунул, выпад в сторону сделал, чтобы – не дай Бог! – его не зацепить, и двух самых прытких из автомата пристрелил. И тут сверху прямо на Маришку еще одна тварь свалилась, как уж она там на потолке уцелела, не понятно, может, она и не уцелела вовсе, а вылезла из какой-нибудь дыры. Я думал, что Иван занят только своей винтовкой, но он, оказывается, все поле боя под вниманием держал, и не успела эта тварь совсем чуть-чуть, Иван Маришку за шею схватил и в сторону отодвинул, а сам через нее перешагнул и тварь эту прикладом отбросил, и тут же прикончил короткой очередью. А сам на место вернулся и снова стал позади нас в темноту палить. А Маришка сжалась еще больше, в комочек, книжку совсем рядом с лицом держит, но все равно читает, хотя вижу я, что книжка у нее в руках просто трясется:

– Дому Твоему подобает святыня, Господи, в долготу дний…

А потом я вперед повернулся, думал, сейчас снова твари в атаку пойдут. А там нет уже никого, только тела бездыханные валяются, и смрад стоит – это кровь их воняет. А я в запале еще в темноту очередь дал, для острастки, и тут Иван стрелять перестал и говорит мне уже почти спокойным голосом:

– Патроны побереги. Я их не нанимался в рюкзаке таскать!

Постояли мы еще какое-то время, каждый свою сторону тоннеля под прицелом держит, да то и дело на потолок поглядывает, а потом Иван и говорит:

– Ну что, вроде отбой? Ты только не расслабляйся, поглядывай…

А Маришка все читает и читает… А Иван стоит и ждет, а чего ждет непонятно! А потом Маришка «Аминь!» сказала, и только тогда он широко перекрестился, над ней наклонился, руку ей на плечо положил и говорит:

– Ну вот и ладненько! Тут бой то всего ничего, на четыре псалма, да на два магазина! Испугалась?

А Маришка в ответ только головой трясет, мол, да. А сама забрызгана кровью вонючей с головы до пят. Книжку закрыла да слезы утирает. Но цела.

А Иван наклонился ко мне и говорит:

– Ты бы, Александр Васильевич, следил бы за ней повнимательней, потому как не за мной они пришли и не за тобой. Оба мы крещеные и, я так понимаю, верующие. А она еще не нашла свой путь во тьме. Так что беречь ее надо, понял? Потому что и ты, и я, – если погибнем, то сразу – к Христу! А если она – то сразу в ад. Вот к таким вот тварям! Потому ты и остался тут, в этом мире, чтобы за ней приглядеть, пока она дорогу к Богу не нашла.

– Понял, – говорю, – чем и занимаюсь на сегодняшний день! И пока вроде бы успешно!

А потом он Маришку на ноги поставил и вперед подтолкнул.

– Ну что, – говорит, – горемыки? Пошли, что ли?

Ну мы через трупы эти обезображенные перебрались, я сильно старался не смотреть, потому что мерзко было, и дальше пошли, а там снова трупы. Ну я пока через них переступал, спросил у него, чем он их так здорово перестрелял:

А он в ответ и говорит, негромко, правда:

– Это, Александр Васильевич, легендарная штурмовая винтовка «Хеклер-унд-Кох». Из старых запасов осталась. Натовский патрон, скорострельность 700 выстрелов в минуту.

– А магазин большой? – спрашиваю.

– На сто патронов. Есть обычный, на тридцать, но только обычного хватает-то всего ничего. Пару раз на курок нажать. На такой случай, как у нас – мало. Да и сотни тут мало, тут бы пулемет системы Гатлинга надо, только кто же его, такую дуру, таскать с собой будет? Там ведь еще аккумуляторные батареи нужны, и к тому же с рук стрелять можно только в специальной амуниции. Так что лучше этой винтовки я пока не знаю. На фронте она хорошо себя показала.

Ну мы дальше пошли в таком же порядке: я первый, а Иван – замыкающий, а я его спрашивать продолжаю, говорю и остановиться не могу, может быть, от страха пережитого, а может, еще от чего:

– А где ты воевал? – спрашиваю.

– На юге.

– А ты знаешь, у меня дядя двоюродный тоже на юге воевал! Только он инвалидом оттуда вернулся! Может, знаешь его? Рудаков его фамилия. Анатолий Рудаков.

Слышу, Иван даже приостановился на мгновение и говорит.

– Знаю! Служили вместе в бригаде Хлыстова. Отчаянный парень был. Да ранило его неудачно во время одной операции. Жаль, храбрый был мужик. Ну да пусть земля ему будет пухом.

А во мне вдруг закипело все, я и говорю:

– Этот храбрый мужик всю мою семью бюрерам сдал! Еще и награду за это получил! И меня, если хочешь знать, из-за него в интернат упекли, и отец меня всю жизнь разыскивал и разыскать не мог! Убить его надо было по-хорошему, а не медали давать!

А Иван остановился на мгновение, а потом снова дальше двинулся.

– Вот оно что… – говорит, – не знал… Но ты, Александр Васильевич, не серчай. Ты живой, а он мертвый. И перед Богом стоит, за предательство свое отвечает. И если взял свои тридцать серебренников, то воздастся ему за них сполна. Значит, кому сейчас легче? Тебе. Значит, ты к нему великодушным должен быть. Он же тоже, может, верил, что правильный поступок совершает, Евросоюз от террористов спасает. Да и я его знал, как смелого солдата. Скорее всего, верил он в то, что делал. Мы с ним буквально за пару дней до конца света встречались, выпивали вместе. И потом, ведь и я, Санек, не ангелом был! Пять лет в сапогах, на фронте, а потом здесь, в Москве конвоиром работал, рабов-христиан охранял, смотрел, чтобы работали, как следует, иногда и тумака мог дать. Так что не суди, Александр Васильевич, и не судим будешь.

И тут мой черед настал остановиться. Это значит, когда я за пистолетом к Кутузову приходил, с Иваном всего на несколько минут разминулся! Это же он, наверное, денег Кутузову на протезы обещал! Вот уж натурально, – неисповедимы пути Господни! А Кутузов-то тогда мне пистолет все-таки отдал, чтобы я убился… Или чтобы меня бюреры взяли с этим пистолем. В общем, чтобы не приходил к нему больше, да о сестре двоюродной, мой маме, не напоминал… Тут я решил, что разговоров с меня достаточно, ровно как и воспоминаний всяких. Дальше мы молча шли.

А тоннель все вперед шел и временами наверх поднимался. Так что мы вроде бы на верном пути находились. И нор поменьше стало. Но ушки на макушке мы все равно держали, потому что не верилось, что нас эти зубастые твари в покое оставят…

Так оно и случилось, ушли мы к этому времени от места боя, наверное, метров семьсот, а то и километр: в темноте да под землей трудно расстояние определить, ну и, видать, все-таки расслабились немного. Не знаю, как Иван, а я точно бдительность потерял. В московских-то катакомбах хоть какое-то разнообразие было: то туда, то сюда сворачиваешь, то от бюреров бегаешь, то там шумит, то тут гудит, то там в канализацию вляпался, то еще что-нибудь произошло! А тут идешь, идешь, и смотреть не на что. Ну внимание и притупилось.

Я только ойканье Маришки услышал, оглянулся и обомлел. Произошло все так быстро, что я даже понять ничего не успел, не то чтобы сделать что-нибудь. В общем, из норы в полу тварь выскочила в аккурат тогда, когда мимо норы Маришка проходила, схватила Маришку и в нору затащила. Только каска ее упавшая о каменный пол и брякнула. Я «двадцать один» сказать не успел, а Иван – винтовку вскинуть. Только что Маришка здесь была, и все – нету ее. А потом Иван рюкзак скинул, крикнул что-то и одним скачком сам в эту нору вперед ногами прыгнул.

Кажется, что-то вроде:

– Ни за что!

И все, я один в тоннеле остался. Ну и что мне делать прикажете? Конечно же, я следом сиганул! Я только рюкзак снимать не стал. Да он у меня и был, в общем-то, тощий! Это Иван с рюкзаком в эту нору ни за что бы не пролез, а я – запросто! Куда я прыгаю, и что меня там ждет, я в этот момент думал. А Иван просто оказался быстрее меня, вот и все.

Ударился я сначала скулой о камень здорово, ухо и щеку ободрал, но даже не почувствовал этого сгоряча. Там вообще-то камень был довольно гладкий, не успел я штаны и мастерку порвать, как вывалился куда-то вниз и упал прямо Ивану на спину. Он только закряхтел в ответ, а потом меня скинул и полез куда-то в бок, оттуда шум доносился. Я хотел на ноги встать да передумал, тут в темноте без головы остаться можно, ударишься об острую каменюку, и все – ваших нету! А от Ивана уже вон – только ботинки из норы торчат, да и они уже исчезли почти, так что раздумывать некогда, следом за ним я нырнул в нору эту и пополз. И главное, еле-еле я за ним успеваю! Он вроде бы здоровый и двигаться должен медленнее, а я поменьше и шустрый, а вот уже ботинки его куда-то вперед уползли, и я не вижу их больше. А нора неширокая, и у меня только две мысли в голове: лишь бы рюкзак за что-нибудь не зацепился, а то мне в узком лазе потанцевать придется, чтобы из лямок выпутаться, и лишь бы кто-нибудь мне сзади в филейную часть зубами не вцепился! А то всякое бывает…

Но тут Иван куда-то вниз свалился, кажется, впереди «мешок» был, я руками-ногами быстрее заработал, но успел только к развязке. Оказывается, там логово этих тварей было, а может, не логово, может кладовая или еще что-нибудь такое. Воняло там: страшное дело! Тварей там было штук пять разных размеров, но все голодные. А логово, наверное, метров десять в диаметре, и потолок метра три в высоту. И большие такие отнорки от логова в стороны расходятся. И вот одна из тварей этих над Маришкой нависла. А та на полу лежит, уж не знаю, живая или мертвая, белая, как мел. Ну и тварь примеривается, с какой стороны ей ужин начинать. Тут Иван и порешил ее очередью из своего «Хеклера унд Коха». Раньше твари только шипели в ответ, а эта как заревет, мне показалось, даже камень под ногами вздрогнул! А Иван кричит:

– Давай, Санек, быстрее! Тащи девчонку!

Ну я внутрь вывалился, на ноги вскочил, к Маришке подбежал, схватил ее за плечи и обратно потащил, а твари сначала отпрянули от меня, а потом ко мне бросились. Ну тут уже Иван не подвел! Стреляет он и впрямь отлично, не то, что я! На каждую тварюгу он потратил пуль пять, не больше. А помещение тесное, рев, грохот, дым, пыль! В общем, оттащил я Маришку к стене, а че с ней делать, не знаю. А Иван орет:

– Держи, – говорит, – тварей на мушке!

Ну я Маришку оставил, за автомат взялся. Вижу, живых тварей в логове нет, а те, что остались, по норам затаились, на свет не выходят, шипят там только. Иван флягу вытащил, воды в рот набрал да и фыркнул этой водой Маришке в лицо. Смотрю краем глаза, она зашевелилась, а потом села и даже встать попыталась. А Иван обрадовался:

– Слава Богу, живая! Руки-ноги чувствуешь?

А она не отвечает, но раз шевелится, значит, вроде бы все нормально.

Иван ко мне повернулся и сказать что-то хотел, а тут вдруг холодом откуда-то потянуло. Да так ощутимо, что я даже удивился. Под землей и так – не курорт, градусов пять, не больше, а тут прямо ветер из самой Сибири! И вой по всему подземелью прошел. И даже не вой, а… Как будто кто-то слова какие-то говорит, а что говорит, непонятно. И в полутьме видно, как у Ивана лицо вдруг изменилось. Он винтовку снова вскинул и говорит мне тихо совсем, но так отчетливо, чтобы я сразу все понял:

– Забирай, – говорит, – Санек, девочку, да лезь обратно. И уходите, меня не ждите. Мой рюкзак можете забрать. Сами смотрите, что там понадобится.

А я спросил его тоже так тихонько:

– Может, тебе помощь нужна?

А он головой в ответ качает:

– Нет, – говорит, – Санек, ты лучше девчонку свою побереги, понял?

А я уже чувствую, что надвигается на нас оттуда из нор что-то большое, потому что пол под ногами вдруг подрагивать стал и сверху пыль сыпется. А Иван из сумок своих гранату вытащил и подствольный гранатомет на своей супервинтовке зарядил. А куда тут стрелять-то? Тут же стрелять – верная смерть! А он заметил, что я медлю, и говорит:

– А ну пошел отсюда, щенок!

Я даже не обиделся. Какие тут обиды? Маришка на ноги поднялась, я ей помог в нору залезть. Сам следом полез. А в последний момент не утерпел и обернулся все-таки. И вижу: через самую большую нору в логово морда просунулась. Здоровая! Зубы – во! А я сразу понял, что видел я эту морду уже. У Бориса видел! Точно такая же тогда по колодцу поднималась и меня чуть не сожрала! В общем, в следующий момент я в нору нырнул, и Маришку подталкивать стал. Вылезли мы сначала из горизонтальной норы, потом вверх полезли. Медленно, конечно, получалось, мне Маришку все время поддерживать приходилось, чтобы она не упала, а потом мы в тоннель вылезли, и хорошо, что там никого в этот момент не было, потому что иначе нас бы просто съели сразу, и все!

Нет, ну вдалеке мелькали тени, но я пару очередей туда дал, и они исчезли. А у меня патроны закончились. Я запасной магазин из кармана рюкзака достал и присоединил его.

И тут как внизу шарахнет! Тоннель этот весь покачнулся прямо! А потом тихо стало, аж в ушах звенит, и я думаю – ну все, конец Ивану… А тут снова – еще раз как долбанет! Прямо гул под землей пошел, а потом слышу – орет кто-то. Да так громко, что явно – не Иван! Потому что не может человек так пронзительно и так страшно кричать. А потом стихло все. Маришка вдруг зашевелилась рядом и говорит таким дрожащим, но, в то же время, решительным голосом:

– Ты, Шурыч, как хочешь, а я пока Ивана не дождусь, никуда отсюда не уйду!

А я ей и отвечаю:

– Ты тоже, Мариш, можешь чего угодно хотеть, а через пятнадцать минут я тебя отсюда силком утащу. Поняла? Но пятнадцать минут подождем.

Отошли мы туда, где нор поменьше было и рюкзак Ивана туда же оттащили. Только я за рюкзак взялся, чтобы обшарить, а Маришка и говорит:

– Не смей!

Я помолчал и отвечаю:

– Мне, Мариш, патроны нужны, у меня только один магазин остался, а нам еще полтора километра под землей топать!

– Все равно! – шепчет она в ответ. – Это его рюкзак, и его вещи!

Но слушать я ее не стал, карманы на рюкзаке обшарил, в одном из них патроны нашел, стал в магазин набивать. А руки не слушаются, то ли от усталости, то ли с непривычки. Но деваться-то мне некуда! Потому что если не будет у нас больше Ивана, придется только на себя, на свой автомат надеяться. Ну набил я магазин, сунул опять в карман рюкзака. Сел, туда-сюда по сторонам поглядываю, чтобы нас никто врасплох не застал, а потом слышу: вроде бы лезет кто-то по норе, которая напротив нас! Я спиной в стенку тоннеля уперся, ногой – в бороздку на полу, автомат туда направил, чтобы в случае чего, сразу тварь пристрелить, а потом смотрю: в луче фонаря рука появилась, а потом и голова. Иван! А он хрипит:

– Санек… Подмогни…

Ну мы с Маришкой подскочили, вытащили его за руки в тоннель. А он тяжелый! И весь бок у него правый в крови, от плеча и ниже – вся форма черным залита. Но это на камуфляже кровь черная, а на наших руках-то сразу видно, что красная, человеческая кровь, одним словом. Не как у тварей. Ну мы его как вытащили, так Маришка сразу в себя пришла и командовать начала. Мол, надо с него форму срезать да рану промыть. А форма-то на плече реально вся дырками, видать, тварюга эта зубами его все-таки схватила. А на что она способна, я очень хорошо себе представляю! Я с него «Сайгу» снял, а потом еще винтовку эту супер-пупер стащил.

А он головой мотает, а у самого на губах пена кровавая.

– Отставить, – говорит, – перевязывать, щас нормально будет! Дайте только флягу там, в кармане, маленькую такую! – и в рюкзак тычет.

А как не надо, когда с него уже лужа крови натекла? В общем, Маришка мой рюкзак наизнанку вывернула, мне рубашку свою сунула, чтобы я раны зажал, а сама аптечку достала, которую я в вертолете нашел. А Иван все стонет:

– Да бросьте вы… Фляжку дайте!

Тут уже моя очередь орать настала. От страха, что он помрет у нас прямо на руках.

– Ты сдурел совсем, что ли? Зачем тебе фляжка? Бухну́ть перед смертью?

А он и отвечает так тихо уже:

– Там – говорит, – вода святая…

Ну тут я заткнулся сразу и сказал Маришке, чтобы она в кармане рюкзака фляжку нашла, пока я раны зажимаю. Она фляжку быстро нащупала, вытащила и мне подала. A фляжка маленькая, для коньяка. Отхлебнул он из нее, сглотнул, перекрестился, свалился на бок да и затих. То ли умер, то ли сознание потерял. Я аж растерялся. Че делать-то теперь?

Но тут меня Маришка отстранила, даром, что сама чуть с ног не падала.

– Иди, – говорит, – Шурыч, лучше в оба смотри, а я сама разберусь!

Ну я Ивана отпустил, автомат схватил, а руки все в крови, скользкие… Маришка дала мне кусок бинта, я руки вытер и автомат протер, да вокруг осмотрелся. Если кто и был в тоннеле, то на глаза мне не показывался. А потом я «Сайгу» взял, тактический фонарь на ней включил и снова туда-сюда посмотрел. Никого.

Ну пока я в темноту глядел, да «Сайгу» рассматривал, Маришка китель Ивану расстегнула, стащила его с плеча вниз, потом меня позвала, потому что приподнять его надо было, чтобы перевязать. А я и спрашиваю ее:

– Он живой хоть?

– Живой! – отвечает. – С чего ты решил, что неживой-то? Давай, помогай!

Ну пришлось его приподнять немного да помочь ей перевязывать. Я и не думал никогда, что она такая решительная! Не очень-то здорово у нас с перевязкой получилось, ну да оценивать здесь некому было.

Я-то, чесслово, больше по сторонам смотрел, чем на Ивана. Неуютно мне было, сил нет. Мы ж тут как на ладони, хоть сверху на нас прыгай, хоть с боку атакуй. Маришка как закончила Ивана перевязывать, так я ей и сказал:

– Пистолет возьми и «Сайгу» под рукой держи, я пойду, пещеру какую-нибудь найду. Не бойся, я недалеко. Меня только не подстрели, поняла? Фонарь у него забери, давай я его вот сюда положу, чтобы он в эту сторону светил, а вот так давай ружье положим, чтобы фонарь в другую сторону бил: и под рукой, и светит. Поняла? Я подходить буду, позову тебя обязательно. Я не пойду далеко, я рядом.

И точно, уходить далеко мне не пришлось. Хоть и боялся я так, что поджилки тряслись, как у зайца, а все-таки пришлось мне в норы соседние заглядывать, да светить туда. Кое-где я сначала стрелял, а потом уже смотрел, и представляете, нашел крохотный такой каменный закуток, буквально два на три метра. И вход узкий, так что охранять его проще простого. Вернулся я к Маришке, рассказал о находке. Мы Ивана за китель схватили каждый со своей стороны и прямо по полу его потащили. Хорошо, что борозды эти были вдоль тоннеля, а не поперек. Кое-как мы его внутрь запихали, Маришка тоже внутрь залезла, «Сайгу» в проход выставила на всякий случай, а я за рюкзаками сходил. Еле-еле притащил их оба за один раз, но кричать, что это я иду, заранее стал, очень мне не хотелось заряд картечи в голову получить. А вокруг было довольно спокойно. Ну шуршали эти твари где-то по норам, но в тоннель носу не показывали. Они меня, наверное, вообще за версту чуяли, это я их видел, только когда они ближе десяти метров подходили. В общем, запихал я в лаз рюкзаки и только сам хотел туда пролезть, как Маришка и говорит.

– Шурыч, мне бы это… на минуточку.

Елки же ты палки! Ну прям вовремя! Но тут, чесслово, я понял, что и мне тоже надо! На минуточку!

В общем, далеко мы от лаза отходить не стали, спина к спине пометили, так сказать, территорию. Каждый по-своему. Мы так устали, что не до стыдливости было. А потом снова в закуток этот каменный залезли, у задней стенки коврики расстелили, спальники вытащили да Ивана поудобнее устроили. Маришка ему в руку еще антибиотик вколола, а потом мне щеку и ухо антибактериальной салфеткой обработала.

Вообще, что делать дальше, непонятно было, но пока следовало отдохнуть немного, а там посмотрим. Лишь бы еще какой-нибудь катаклизм не случился, да нас не завалило бы, а так справимся как-нибудь.

Я поближе к выходу устроился, а Маришка – рядом с Иваном, на ковриках. Я решил, что пусть Маришка отдохнет, а я караулить буду. Мы все фонари выключили, только мой включенным оставили. В общем, минут через десять Маришка задремала, я один остался. Что делать, чтобы не уснуть? Ну сначала я наши мокрые вещи по пещере раскидал, чтобы подсохли. А потом слышу: вроде шуршит в тоннеле рядом с лазом кто-то. Ну я решил посмотреть. В лаз этот протиснулся, перед собой автомат держу, чтобы, в случае чего, сразу стрелять, а потом в тоннель взглянул. А там никого. Я туда-сюда посветил и вижу, сзади, там, откуда пришли, прямо посередине тоннеля фигура в черном стоит. Я от неожиданности луч света сразу в сторону отвел. Совсем я забыл про Шварца и не думал даже о нем, а он, оказывается, рядом ходит! А потом я снова туда луч фонаря направил, а там нету уже никого. Ну я обратно залез, поперек лаза рюкзак Ивана положил, а на него эту супервинтовку водрузил. А рядом «Сайгу» пристроил. В общем, если чего, будем отбиваться! Если Калаш на него не действует, может «Сайга» поможет? У нее вон какой калибр большой! А потом я молитвенник вытащил и вслух читать начал. Ну не совсем вслух, а тихонько, шепотом. И заодно каждое мне непонятное слово в словарике смотреть стал, там сзади был словарик небольшой. Поначалу отвлекало даже.

«Аллилуиа», оказывается, означает «хвалите Бога», мне же это отче Евлампий говорил, а я уже и забыл! «Браконеискусный» – не испытавший брачной жизни. И я, и Маришка – браконеискусные, значит. «Варити» – предварять, а «выну» – всегда. «Ей» – значит «да», а «жрети» – принести в жертву. В общем, пока я так разбирался, еще ничего было, а потом я устал. Но, главное, и за нас помолился, и за отца, и за Евлампия. И даже за врагов всех, раз они уже умерли и ничего плохого сделать нам не могут. Ну и конечно, попросил я у Бога, чтобы вышли мы отсюда побыстрее, потому что наверху мне страшно было, но здесь – еще страшнее оказалось. А потом я читать уже не смог, фонарь выключил и одну из светящихся палочек сломал, я их целую упаковку нашел у Ивана в рюкзаке. Ее надолго должно было хватить, часов на пять. А потом я все-таки задремал… Не могу сказать, что не планировал этого заранее: я все сделал так, чтобы даже спросонья мог бы от тварей отбиться, если бы они сюда полезли. Уснул я головой на рюкзаке, а рука у меня лежала на рукояти этой самой винтовки «Хеклер-унд-Кох»…

Но я чутко спал и проснулся от того, что в проход кто-то лез. Я еще даже не проснулся, а палец уже сам собой на курок нажал, и выстрела не произошло только потому, что винтовка на предохранителе стояла. И тут я повизгивание услышал и сразу палец с курка снял, фонарик включил, а в луче фонаря знакомая белая морда показалась, а над глазами, которые в свете фонаря красным отблескивают, розовый хохолок торчит.

Жулька! Живая! Ну я руки вперед протянул, за лапы ее схватил да и внутрь затащил, а она радуется, визжит тихонько и вся передо мной извивается, хвостом своим крысиным меня по рукам бьет, сначала мне руки облизала, потом лицо, а потом пошла смотреть, кто тут еще со мной есть. Маришка сначала проснулась, а потом увидела, что это Жулька, на другой бок повернулась и снова заснула. Я уж не стал ее лишний раз тревожить, пусть отдохнет.

И так мне вдруг хорошо стало! Глажу собаку, а она живая, теплая, только шерсть местами мокрая, видать где-то по воде шла. Ну вытащил я из своего рюкзака пакет с галетами и на радостях половину ей скормил! Может, и зря, еды же у нас мало было, но я об этом в тот момент и не думал. Я теперь точно знал, что поспать можно будет: Жулька же обязательно разбудит, если кто-нибудь сюда полезет или даже рядом пройдет. А пока она ела, я ее гладил и гладил, и налюбоваться на нее не мог. Она даже и не подумала огрызаться на меня, поняла, что я ей рад. А потом она галеты доела, отряхнулась и у меня за спиной легла. Голову мне на бок положила и вздохнула так счастливо, что у меня аж в носу защипало. Мол, нашла я тебя, Шурыч! Вот ведь, оказывается, какая скотинка верная!

Во второй раз я проснулся от того, что за моей спиной в глубине пещеры Иван заворочался. Сон с меня сразу слетел. Сел я, фонарь включил, посветил на него, а он на бок перевернулся, руку под голову положил и вроде бы спит. Но точно живой! У меня от сердца отлегло. А сам я голод почувствовал. Дай-ка, думаю, пошарю по загашникам, может, чего поесть найду. Ну и нашел, представляете! Там у Ивана еще несколько брикетов армейских было и еще такая штука специально для тяжелобольных: ее водой разводишь, и раствор питательный получается. И даже вкусно, я пробовал такую вещь на сборах в интернате. Но эту штуку я про запас оставил. А один из брикетов мы с Жулькой сжевали. Я ей, правда, только четвертую часть отдал, потому что самому очень есть хотелось. Пока я упаковкой от брикета шуршал, Маришка проснулась. Голос со сна с хрипотцой.

– Все нормально? – спрашивает.

– Угу, – говорю. – Есть будешь?

Маришка сначала Ивана проверила, лоб у него, словно мамочка, потрогала, убедилась, что все в порядке, а потом второй брикет у меня взяла и есть стала. А Жулька рядом вертится, заглядывает ей в рот преданно. А Маришка ей и говорит:

– Даже и не думай, ни кусочка не дам!

А я ей и отвечаю:

– Это ты зря. Она мне жизнь спасла несколько раз. Хорошая собака.

А Маришка плечами пожимает.

– Это не собака вовсе, а мутант, и ты, Шурыч, понятия не имеешь, что у нее там за гены.

А я обиделся за Жульку.

– Ну, тебя. Эта собака Лохматому принадлежала. А он, знаешь, какой клевый, оказывается, был. Он с моим отцом дружил. Так что не обижай ее.

А Маришка вдруг вздохнула.

– Шурыч, а можно я еще посплю, что-то мне нехорошо… – и остатки брикета Жульке отдала. А Жулька их с благодарностью за один присест слизнула. А я забеспокоился.

– Конечно, Мариш, может, тебе тоже каких-нибудь таблеток выпить? Может, ты простыла?

А она головой покачала и обратно легла, в спальник закуталась, ее морозило. Я ее сверху курткой накрыл, а потом подумал и сам рядом лег, ее обнял, чтобы теплее было, а Жульке скомандовал, чтобы охраняла.

В третий раз я проснулся, потому что понял, что рядом кто-то шевелится.

Сел, смотрю, а это Иван у стены сидит, руками колени обхватил, а напротив него Жулька села, и непонятно: то ли нас от Ивана охраняет, то ли ей просто интересно, кто это такой перед ней. Я тогда подумал, что она, наверное, людей в военной форме не очень-то любит…

Я фонарик включил, Иван рукой от яркого света заслонился. Я сразу же фонарь убрал так, чтобы в глаза не било. А он и говорит:

– Спасибо, что не бросили… Что это за чудо-юдо?

А я в ответ спрашиваю:

– Ты как? Легче?

А потом смотрю: он бинты с себя снял, остатки кителя назад надел, и кажется, у него раны почти затянулись! Ну я как увидел это, так и спрашиваю:

– Иксвипрепарат? Да?

А он рукой махнул.

– Ну примерно то же самое, только функций больше! – а потом сообразил, что я не понял ничего, улыбнулся и говорит. – Не бери в голову! – а потом спрашивает, – а откуда ты про икс-ви знаешь?

– Да знаю, – говорю, – встречался я тут с бюрерами, оттуда и информация.

А потом я увидел, что у него из-под кителя татуировка виднеется, и спрашиваю:

– Там, внизу, такая же тварь была?

– Нет, – отвечает, – просто похожая… Если бы эта, я бы так легко не отделался!

А мне любопытно стало.

– А эту ты где встречал?

А он опять рукой машет, мол, неохота вспоминать.

– Давно, – говорит, – в тайге, на границе с Китаем. Думал, хороший трофей добыл, вот и наколол по дурости. Не знал тогда, что наколка эта мне так дорого обойдется.

– А почему – дорого?

– Да вот, – отвечает, – приходится теперь иногда с этой тварью встречаться, – и он опять замолчал.

А я подумал и говорю:

– Страшно, наверное?

А Иван на меня так странно посмотрел и отвечает:

– Нет, не особо, – а потом и продолжает. – Знаешь, мне кажется, девушка твоя заболела.

Я Маришкин лоб потрогал, а он, да, горячий. Тут Иван зашевелился, рюкзак к себе подтащил, покопался в нем. Ну я давай извиняться, мол, и патроны брал, и хавчик, а он опять рукой машет, мол, забудь.

– Лишь бы на здоровье…

В общем, вытащил он здоровую аптечку, открыл ее, выбрал два шприца, отложил в сторону. А потом оттуда же, из рюкзака, газоанализатор достал, какие-то замеры произвел, доволен ими остался, и смотрю: крохотную газовую горелку достал и баллон. И через десять минут на этой горелке уже небольшой котелочек с водой закипел. Ну Иван спецпаек для больных туда бросил, вкусно так сразу запахло. А он и говорит:

– Лишь бы на такую вкуснотищу мутанты не понабежали!

А я ему отвечаю:

– Ну как не понабежали, вон понабежали уже! – и на Жульку киваю. А она сидит в дальнем углу от Ивана, косится на него с недоверием, а сама слюни роняет от аппетитного запаха.

– Тоже мутант? – спрашивает Иван, а сам уже из котелка в кружку бульон этот наливает, а в бульоне какие-то кусочки фигурные плавают, и выглядит это… М-м-м! Давно я горячего не ел!

А он мой взгляд перехватил и говорит:

– Бери, ешь!

Ну меня и раньше на блины два раза звать не приходилось, а теперь уж и подавно! Схватил я ложку, которую мне Иван протянул, да с галетами навернул этого горячего бульона.

И не обжегся почему-то ни разу!

А сам Иван обычный брикет умял, снова свою волшебную фляжку с секретным напитком достал, жажду утолил. А потом мы Маришку разбудили, Иван ей рукав закатал и вколол лекарство одно за другим, а потом я ее бульоном поить стал. А когда она его съела, то сразу же мы ее опять в спальники замотали и спать велели. А пока она спала, ревизию оружия провели да боезапасы подсчитали, Иван мне показал, как автомат правильно чистить надо. Несколько раз Жулька вдруг рычать начинала, и тогда мы затихали и прислушивались. Но к нам в пещеру никто не лез, ну а если твари рядом шастали, тут уже ничего поделать нельзя было. Тут их царство, не наше.

Я Ивану рассказал, как по шоссе шел, да как Бориса этого встретил. Иван только головой покачал.

– Теперь, – говорит, – ясно, почему ты меня так испугался…

А я ему и объясняю:

– Я не испугался, я осторожничал.

Ну а потом он и говорит:

– А сколько, Шурыч, по-твоему, времени прошло с тех пор, как конец света наступил?

Я плечами пожал.

– Не знаю, − говорю, − дней пять, не больше. Даже, наверное, четыре.

Он помолчал немного.

– А я думаю, не меньше трех недель уже прошло!

Если бы я не сидел уже, то я бы точно сел от такого известия.

– Как это? – спрашиваю. – Быть такого не может! Ну говорят, что когда солнца нет, люди различно время ощущают, но четыре дня и три недели? Нет! Такого быть не может!

А Иван отвечает:

– Я думаю, время здесь в разных местах по-разному идет… Вот в чем дело.

– Здорово, – говорю я, – а может, обратно во времени как-то вернуться можно? Найти пространственные дыры…

А он так с иронией и говорит:

– Ага! Можешь побегать вокруг, поискать. Тут как раз дыр полно! Вдруг найдешь еще парочку?

Ну я замолчал. Ясно же, глупость сморозил.

– А куда, – спрашиваю, – мы потом пойдем? – а сам про церковь эту в Дубне думаю.

А он плечами пожал.

– Сначала надо отсюда выбраться, а там посмотрим. Есть одно место, я по дороге сюда три дня там вынужден был провести. Там хорошо.

– А почему вынужден?

– Да понимаешь… – начал было Иван, но тут Маришка проснулась, и он замолчал.

А она и говорит нам:

– Пацаны, пить хочется.

Ну я у Ивана фляжку взял да ей передал.

– Как, – спрашиваю, – себя чувствуешь-то?

– Да вроде, лучше.

А Иван сразу же:

– А раз лучше, значит, собираться будем.

Ну пока мы шмотки собирали да рюкзаки упаковывали, Иван все на Жульку поглядывал. Потом велел ее на поводок взять. Я спорить не стал, поводок нашел да Жульку «в правах ограничил». Кое-какие вещи наши уже подсохли, так что мы по большей части свою одежду надели. А пистолет этот, «ГШ-18», я все-таки Маришке отдал. Иван со мной согласился, но с условием, что Маришка пистолет из кобуры не вынимает, и что он – только на самый крайний случай. В общем, пролезли мы через лаз да снова в тоннеле оказались. Я сразу понял, что правильно Иван сделал, когда велел Жульку на поводок взять. Потому что она сразу же рваться вперед стала, а когда мы все тем же боевым порядком метров пятьсот по тоннелю прошли, наоборот, назад. Что ты с ней будешь делать? Но потом она вроде бы смирилась и у ноги моей пошла.

Но знаете, что было самое обидное? Что после всех приключений мы поняли, что пути дальше нет. Потому что еще метров через двести тоннель вдруг пропастью вниз оборвался. И там, внизу, дна не видно. Ну постояли мы на краю этого провала, плюнули несколько раз туда по очереди. Иван еще камнем вниз зафитилил, думали, услышим, как камень на дно упадет, но сколько не ждали, так и не дождались. Маришка уже носом швыркать начала, я только Бога молил, чтобы она не заплакала, а то бы я точно не вынес этого. А кругом темно по-прежнему, и между прочим, возможного потопа никто не отменял. Мы сейчас, скорее всего, находились ниже уровня воды в игнатовском провале. Так что всякое случиться могло. А потом Иван и говорит:

– Отставить рыдать. Чего нос повесили? Скажи мне, Александр Васильевич, собачка твоя в провале с вами была?

– Нет, – говорю, а сам уже понимаю, куда он клонит.

– Значит, – уточняет он, – собачка наверху осталась? А сюда, значит, за тобой пришла… Ну что ж, раз она такая верная оказалась, пусть нас и выводит.

Слышу: Маришка плакать передумала. Уже хорошо. А Иван над Жулькой склонился, хотел ее погладить да поговорить с ней, а я только слышу: зубы клацкнули. Это она ему себя гладить не разрешает. Ну он в сторону отступил.

– Давай, – говорит, – командуй!

Я над Жулькой наклонился, морду ее в руки взял, в глаза заглянул и говорю:

– Ты, Анжелина, прости, что я тебя Жулькой зову. Ты же все понимаешь, умная собака. Давай, выводи нас. Домой. Ищи. Домой… – и выпрямился.

А она посидела еще несколько мгновений, а потом встала и уверенно обратно побежала, нам только за ней поспевать оставалось, потому что тянула она, как маленький грузовичок.

Иван только спросить успел:

– А это не та самая Анжелина, которую пол-Москвы знало?

А я говорю:

– Та самая!

Он в ответ только присвистнул и замолчал.

А Жулька в аккурат на середине пути от пещеры до пропасти к одной из нор на правой стенке свернула и туда полезла. Ну мы следом: впереди я, потом Маришка, сзади Иван. Тут я понял, что главное, это поводок из рук не выпустить, и чтобы Жулька не потащила меня за собою, потому что сил у нее на это хватало. В общем, нора эта узкая была, нам то и дело ползти приходилось, а потом какие-то развязки начались, но Жулька каждый раз уверенно одну из нор выбирала, а потом мы снова оказались в естественной пещере, я уже к этому времени окончательно потерял способность ориентироваться и шел, просто чтобы куда-то идти. А Иван сказал, что мы обратно к Игнатово возвращаемся. Но мне все равно было, лишь бы на поверхность вырваться. А пещера тоже, в общем-то, невысокая была, местами на коленках приходилось ползти, но меня радовал тот факт, что она все время вверх уходила. В общем, мы все шли по ней, шли, а пещере конца и краю не было. Наконец, Маришка отставать стала, и мы решили привал сделать. Только присели, чувствуем: а камень-то дрожит.

Маришка первая спросила:

– Шурыч, это что?

А я и сам понять не могу.

– Вроде как подземка…

– Какая здесь подземка? – говорит Иван, – сдурели, что ли?

А потом вдруг со свода пещеры песок посыпался, и гул под землей пошел. Иван перекрестился, и даже Маришка его примеру последовала.

А Иван говорит:

– Не иначе, где-то обвалилось…

А я ничего отвечать не стал, но про себя подумал, что это больше на метро похоже. Ведь тоннель тот, по которому мы в Ларцево шли да где от тварей отбивались, тоже на чью-то нору похож. И совсем мне не хочется встретиться с тем сусликом, который эту нору выкопал. Но говорить вслух я ничего не стал, рядом же Маришка сидит, а она и так напугана.

А потом все затихло, и мы дальше пошли. И чем дальше шли, тем круче пещера вверх забирала, и вскоре мы вперед уже почти карабкались. И только Жульке, кажется, все это было, как игра. Она с камня на камень прыгала да оборачивались к нам, язык высунув. Мне казалось, что она даже радуется. А потом вдруг Иван скомандовал всем остановиться и фонарики выключить. И тогда мы впереди свет увидели, слабый, конечно, сумерки ведь на поверхности вечные были. Вылезли мы наружу, Жулька самая первая, потом я, потом я Маришку за руки вытащил, а после уже Иван со своим рюкзаком кое-как в лаз протиснулся. Упали мы на камни и несколько секунд лежали, а потом Иван на ноги встал, осматриваться начал. А кого там осматриваться? Нора, через которую мы выбрались, на крохотной каменной гряде находилась. Да и не гряда это вовсе, так, одно название: три камня в зарослях. А кругом лес, и куда идти – непонятно. Ну пока мы с Маришкой отдыхали да воздухом надышаться не могли, Иван карту вытащил, давай там мараковать над дней да компас так и сяк вертеть. А минут через десять командует:

– Подъем, бригада! Выдвигаемся на северо-восток! Порядок движения прежний!

Тут уже Маришка взмолилась:

– Хватит, – говорит, – Ваня, командовать, дай отдохнуть!

Вот так вот. Он уже ей и Ваня…

Ну мы еще минут десять на камнях посидели, а потом прямо через лес пошли и буквально через пятьдесят метров на дорогу вышли. Иван скомандовал нам налево по дороге повернуть, мы и повернули, спорить с ним сил не было, да и доказал он уже нам, что не ошибается. А через десять минут мы на другую дорогу вышли, по которой я в Игнатово от Ларцево тогда бежал, как испуганный заяц. Я как шел, головы почти не поднимал, так и повернул на дороге сразу направо, чтобы к Ларцево выйти, и Маришка так же послушно за мной свернула. Тут Иван сзади и скомандовал:

– Стой! Раз-два!

Ну встали мы, к нему повернулись, чего, мол, еще, вроде все спокойно кругом. А он поверх наших голов куда-то вверх пальцем тычет и говорит:

– Что-то не нравится мне это дело!

Я голову поднял, а над лесом со стороны Ларцево что-то черное клубится, примерно так же, как над Игнатово тогда, когда вся деревня под землю ушла! Но тут больше на ураган надвигающийся похоже. Тучи эти двигаются вроде бы да так быстро! И двигаются они к нам! И тут Жулька жалобно заскулила.

Глава шестая Шар

….Пришлось нам развернуться на сто восемьдесят градусов да обратно по дороге к Игнатово отступление начать. Сначала мы просто шли, потом пошли быстрее, а потом – побежали. Потому что там не просто тучи от Ларцево на нас надвигаются, там шум такой, словно тысячи ветров воют.

А потом Иван назад обернулся и как заорет:

– Бежим! Бежим, что есть мочи!

Дважды повторять не пришлось, звук оттуда шел, что не захочешь, а побежишь, так что помчались мы по дороге во всю прыть. Маришка сразу спотыкаться стала, там и так сумерки были, а от этой надвигающейся тучи совсем стемнело. Я ее за руку схватил, и мы дальше побежали. В общем, получилось, что во второй раз я той же самой дорогой в то же самое село бежал!

Но на этот раз не добежал. Метров через пятьсот, когда мы с Маришкой уже почти падали, меня Иван догнал, рюкзак с меня стянул и за руку дернул, чтобы я налево сворачивал, там табличка какая-то прямо на земле валялась, а за поворотом дорога лесная, травой заросшая. А ноги-то уже не бегут, и хочется только пополам согнуться и воздух ртом хватать, как рыба. В общем, куда мы там бежали, и что по сторонам было, я не видел, только перед глазами все мелькало, да вой сзади в спину нас подгонял. А потом впереди я увидел громадный такой белый шар размером с трехэтажный дом. Его со стороны почти не видно было, заросло все вокруг. И тут нас Иван обоих за руки схватил и вперед потащил.

А когда мы к шару подбежали, я увидел, что там сбоку лаз есть, который внутрь идет. В этот момент у нас за спинами уже просто ревело. У шара Иван Маришку вперед пропустил, потом меня внутрь подтолкнул, сам рюкзаки скинул, внутрь шара сиганул, потом снова обратно выглянул и в последний момент рюкзаки внутрь затащил.

И тут снаружи как завоет! Маришка на землю упала и руками уши зажимает. Я и сам чуть было так же не сделал. А потом чувствую, Иван меня трясет, я на него посмотрел, а он уже фонарик налобный зажег, на винтовку показывает да в сторону лаза тычет. Потом ко мне наклонился и орет мне прямо в ухо:

– Держи вход под прицелом!

А я понять не могу, куда стрелять, зачем стрелять, и, главное, в кого? А потом я тоже фонарь включил, у лаза этого присел, автомат наизготовку взял. И стоило мне наружу посмотреть, как сразу же я понял, что это за тучи были. Это были тысячи летающих ящеров!

А Иван говорит:

– Это кандары!

Странное дело, он от меня далеко стоит и говорит негромко, а я все слышу.

Значит, он уже встречался с этими кандарами. Ну что ж, раз он живой, может, и мы выживем? Оглянулся я на Ивана, а он вверх смотрит, там, на самой верхушке этого шара, дырка. Но вроде бы для кандаров маловата. Один из ящеров на край дырки сел, внутрь заглянул, завизжал так пронзительно, крылья растопырил, Иван в него выстрелил, и ящер исчез сразу же. А Иван уже ко мне на помощь переместился да по пути Маришку на ноги поднял, крикнул, чтобы доски для костра собирала, у нас под ногами досок полно было.

А сам шар, наверное, метров двадцать в диаметре, и не шар это вовсе, а сфера снизу по полу срезанная. А до отверстия наверху метров пятнадцать. Пол земляной, неровный и мусору тут полно.

А кандары снаружи вихрем вокруг шара так и вьются. Тут я ахнул:

– А где же Жулька-то? Пропала собака!

Ну, по правде сказать, я не сильно расстроился. Я уже понял, что Жулька хитрющее животное и просто так себя съесть не даст. Наверняка залегла где-то в безопасном месте.

Пока Маришка доски таскала в одну кучу, Иван несколько слишком любопытных ящеров, которые внутрь забраться пытались, подстрелил. После этого они осторожнее стали. Но шум, тем не менее, не прекращался, и мне уже казаться стало, что они могут кружиться вокруг шара целую вечность.

В общем, попали мы в ловушку!

Снаружи нас караулила гигантская стая каких-то чертовых птеродактилей, а внутри было просторно, спокойно, и можно было бы сидеть тут целую вечность, если бы у нас были вода и продукты.

Иван по ходу дела рассказал, что это, оказывается, был знаменитый Дубнинский шар, и сюда раньше целое паломничество было. Типа, каждый пацан должен был хоть раз в жизни да побывать в этом шаре. Вон все стены надписями расписали! Через полчаса, когда стало окончательно ясно, что ящеры внутрь не лезут, Иван отправил меня костер разжечь, рюкзаки распаковать, коврики расстелить, чтобы можно было у костра сидеть и спать, и ревизию припасов провести.

А у меня от усталости руки трясутся, кое-как я костер разжег. Маришка мне помогла коврики да спальники распаковать, а потом мы стали всю воду и еду в одну кучу складывать. Получилось негусто: поллитра минералки, фляжка со святой водой – там, наверное, грамм двести всего было, в другой фляжке армейского напитка на донышке, и еще небольшая полиэтиленовая бутылка у Ивана в рюкзаке оказалась. Итого литра полтора, не больше. Из еды: остатки поломанных галет в пакете, тушенка, порванный пакет с хлопьями – совсем никчемная вещь без воды, банка с ветчиной, которую я в провале нашел, два армейских брикета, две плитки шоколада и батончик.

А пить-то как хочется после бега! Все же во рту пересохло! Я подумал и решил, что обойдусь. Один только глоточек и сделал. А Маришке на глаз одну третью часть оставшейся минералки в кружку налил и батончик ей отнес. И говорю:

– Шоколад и воду только женщинам и детям!

А звуки же по пространству внутри шара разносятся, и словно эхо вокруг. Жутко даже. Я думал, Маришка хоть улыбнется, а она смотрит на меня серьезно, батончик этот взяла, кружку, вижу я: руки у нее дрожат. А она и спрашивает:

– Шурыч, мы здесь насовсем останемся, да? – и голос у нее безнадежный такой.

А мне что ответить? У меня у самого сил не осталось. Но Иван хоть и был далеко, все услышал. Ну он и говорит со своего места:

– Помощь звать будем. Передохнем вот только немного.

И только сейчас я о нем подумал. Мне даже стыдно стало. Он же и бежал вместе с нами, и нас буквально на себе сюда притащил, а ведь у него поклажи вон сколько, он же тоже устал до изнеможения. Ну я остатки минералки ему отнес и плитку шоколада отдал.

А он от шоколада не отказался, половину сразу, наверное, откусил, остальное оставил, а воду всю выпил. Меня, правда, спросил:

– Сам-то пил?

Я говорю:

– Да, пил.

А он все это время с лаза глаз не спускает. Вот что значит – военная подготовка. А за лазом воздух прямо гудит от кандаров, они по листве крыльями чиркают, у молоденьких березок уже все верхушки пообломали. Как саранча!

А потом и говорит:

– Ты, Александр Васильевич, иди, отдохни десять минут, а потом меня сменишь, будем антенну наверх поднимать.

Я обратно к рюкзаку отошел, растянулся на коврике, фонарик выключил и в сон провалился. Я и не думал, что могу так быстро засыпа́ть, да еще когда кругом такое происходит, но видать, ко всему привыкаешь.

Не знаю, сколько я спал, мне кажется, не десять минут, потому что когда я проснулся, то Маришка с пистолетом у лаза сидела, а Иван некое подобие арбалета мастерил. Увидел, что я проснулся, и говорит:

– Ну ты спишь, как богатырь! Не добудиться! Давай вставай, будем антенну устанавливать!

Я глаза протер, поднялся, спрашиваю:

– А с чего ты решил, что здесь рация не ловит?

А он усмехнулся и говорит:

– Внизу не ловит. Знаешь, что это за шар? Нет? А я знаю, мы же тут пацанами бывали. Это диэлектрический кожух локатора. Защита от земных «шумов». Нет, ты реально никогда про шар ничего не слышал? Странно… А у нас многие сюда по нескольку раз приезжали, небылицы всякие про шар этот рассказывали. В общем, антенну от рации нам надо как-то наверх вытащить, иначе выбор невелик: либо тут сдохнуть, либо на корм кандарам пойти. Мне не хочется ни того, ни другого. Понял? Надо наверх забраться как-то.

Я подумал и спрашиваю:

– А шар бетонный?

– Нет, – отвечает, – он из стеклоткани, да вон сам сходи посмотри.

А там в нескольких местах и в самом деле видно, как он устроен: обшивка сверху, обшивка изнутри, а посередине соты такие пластиковые. Даже не понятно, как пластик шумы гасить может, но, видать, как-то гасит. Может, добавки в нем специальные? Я когда соты эти рассматривал, вдруг сообразил, что снаружи тихо стало.

– А где твари? – спрашиваю.

– Ждут, – говорит Иван, – снаружи, когда выйдем.

И Маришка ему вторит:

– Там они, там, соня, никуда они не делись. Сидят вокруг, нас караулят. Хорошо, сюда не лезут.

Я подошел к лазу, наружу посмотрел, и точно: ближайшая сосна усыпана этими тварями. Сидят, ждут. И кажется, что могут прождать вечность. Хотя им-то чего? Их много, они могут себе позволить перерыв на обед.

В общем, рассмотрел я, как шар сделан, и говорю:

– А что, высоко антенну надо поднять?

Иван в затылке почесал:

– Ну желательно повыше, хотя бы метров на десять.

– Значит, необязательно ее в отверстие наверху выставлять? – спрашиваю. − Так ведь? Можно просто зацепы ножом прорубить и по стенке подняться, а там дыру сделать небольшую, антенну в нее выставить.

Ну тут Иван себя в лоб ладонью ударил и воскликнул:

– Чего меня заклинило с этой дыркой наверху! Ты, Санек, просто гений! А стенка выдержит?

Ну я еще раз посмотрел на стекловолокно.

– Тебя, – говорю, – не выдержит, а меня должна.

Гений я или не гений, а инициатива наказуема исполнением. Иван по компасу сориентировался, с какой стороны шара антенну выставлять. Оказалось, недалеко от лаза, а потом мы к работе приступили. Сначала Иван мне помогал, потому что и ножик у него получше моего, и силы побольше. А потом, когда внизу зацепы готовы были, я его нож взял и наверх сам полез, и дальше зацепы рубить стал. Беда только в том, что края у зацепов острые получались, и сразу стало ясно, что высоко я не поднимусь, во всяком случае, по стенке с отрицательным наклоном точно не смогу продвигаться, руки изрежу.

Дело шло довольно быстро, но несколько раз мне пришлось спускаться вниз и отдыхать. Иван попытался меня подменить, но не тут то было. Оказалось, что в этом деле малый вес и небольшой рост только в плюс! Пластик его не выдерживал. Сначала трещать начал, а потом Иван едва не свалился, потому что в одном месте стеклоткань под его ботинком просто в стороны разъехалась. Пришлось его от работы отстранить.

Сложнее всего пришлось на верхотуре, где поверхность шара уже в «минус» пошла, и пришлось подъем остановить и отверстие в поверхности рубить начать. Во-первых, это оказалось не так уж и легко! Мне ведь не просто внутреннюю обшивку надо было прорезать, мне же еще соты эти надо ножом покромсать, а потом и внешнюю оболочку вскрыть! А во-вторых, кандары эти проклятые снаружи зашевелились, слышу: вокруг шара летают, любопытно им, видать, чего мы тут делаем? Лишь бы они антенну не утащили! Вот тогда нам, в самом деле, конец придет.

А Иван тем временем со дна своего рюкзака рацию вытащил небольшую, вставил в нее аккумуляторную батарею, антенну на длинном шнуре присоединил, настроил там что-то, а потом к антенне кольцо из проволоки прикрутил и мне ее на запястье повесил, чтобы не мешала. И я снова наверх полез, мне и нужно-то было всего-ничего: антенну наружу вытолкнуть, раскрыть ее там, закрепить на стенке зажимом и убедиться, что она точно на юг, в сторону Москвы направлена.

Вот только нам никто не ответил. Сколько Иван не говорил в микрофон:

– Сокол, Сокол, я Тайга, прием! – в ответ доносились только хрипение и шум. Ну я попытался у него хоть что-то выяснить, спросил:

– Кого ты вызываешь? Нет же вроде никого кругом, – но он только отмахивался, а потом все-таки рассказал:

– Понимаешь, я когда из банка выбрался, ну где рабов охранял, встретил одного хорошего чела, Андрей его зовут. Он может на помощь придти. Не отвечает, значит, на месте его нет, мог уйти куда-нибудь. Я сейчас маячок включу. Он вернется, сразу откликнется.

– А аккумулятора надолго хватит? – спрашиваю.

– Должно хватить на двое суток. Да у меня еще один есть. Так что будь спок.

В общем, включил он маячок, рацию внизу оставил, на земле, прямо под антенной, а потом велел мне Маришку сменить. А она суровая такая сидит у входа, пистолет в кулачке зажала, услышала приказ Ивана, на предохранитель его сразу поставила и в кобуру убрала. Я и не знал, что девушек можно так быстро научить с оружием обращаться. Это, видать, Иван ее настропалил. Я Маришку сменил, а она к костру сразу ушла, греться. Я ее только в замерзшую щечку чмокнуть и успел. Сел на коврик, на то место, откуда она только что поднялась, и наружу выглянул. А там все по-прежнему. Несколько тварей вокруг шара летают, да еще несколько высоко в небе кружат. Может, охотятся, а может, тоже наблюдают. А остальные по деревьям расселись и ждут. Как воронье! Жутко.

А Иван у костра обед затеял. Чистую газетку постелил, банку с ветчиной вскрыл, на галеты намазал, галеты по-честному разложил на три порции: себе, Маришке, а мои мне принес на обрывке газеты.

– Ешь, – говорит, – Санек, силы нам еще пригодятся! – и кружку еще протягивает. А в кружке воды – на донышке. Ничего не попишешь – пайка.

Я автомат рядом положил, руки кое-как о тельник вытер, воды сначала несколько глотков сделал, а потом взял одну из этих галетин, ветчиной намазанную, и в рот положил. И какой же она мне вкусной показалась! Ел бы и ел… Да только кто же мне даст? Там их всего-то штук пять было, они во рту растаяли, я даже не понял ничего, водой запил и снова на улицу смотрю. А Иван с Маришкой, значит, там, у костра, едят и разговаривают. А поскольку тут каждый шорох усиливается, то я их разговор слышу, как будто рядом сижу! Даже напрягает это – кажется, что человек рядом совсем стоит, а обернешься – нет никого. Странновато. А Маришка Ивана расспрашивать начала, мол, что, да как.

– Это что, – спрашивает она его, – значит? Ты после того, как тварей зубастых в пещере перестрелял, Шурычу велел меня оберегать? И вообще, что случилось-то? Мне же так никто и не объяснил путем! – тут она в мою сторону смотрит.

И верно, нам с ней за последние сутки и поговорить-то некогда было, все метались туда-сюда. Но сам я молчу и жду, что Иван ответит. Вдруг он все-таки не тот, за кого себя выдает? Но он все как по-писаному отвечает:

– Марья…. Извини, Марина. Оговорился. Конец света настал. Как в Евангелии предсказано. Книга такая запрещенная была. Новый завет она еще называлась. Там было откровение одного человека, который предсказал конец света. Так и называлось: Апокалипсис святого апостола Иоанна Богослова, то есть откровение – то, что ему открыл Бог. Бог-Творец.

А Маришка дальше спрашивает:

– И че, он прям так и наоткровенничал там, что мол, двадцать первого августа две тысячи пятьдесят первого года миру конец?

А Иван отвечает:

– Да нет, число он не называл. Он в общих чертах предсказывал, чем мир закончится. А про число там ничего не сказано. Наоборот, там сказано, что конкретного числа никто не знает, а если кто-то осмеливается о конкретной дате говорить, значит, он лжепророк.

– Ага… А этот, значит, точно был не лжепророк?

А Иван плечами пожимает и руками разводит:

– Сама, – говорит, – вокруг посмотри.

А Маришка не отстает:

– Ну и какой смысл? Все, значит, померли, а мы, значит, тут застряли. Типа, избранные?

Тут Иван не выдержал и фыркнул.

– Ага, – говорит. – Точно! Избранные! В точку!

– Ну хорошо, – не унимается Маришка. – И для чего мы избранные? Я вот фиг знает сколько времени в темноте просидела и в холоде, зачем, спрашивается? Не мог бы твой Бог чего-нибудь другое для меня придумать, чтобы не так страшно было? И чтобы всякие твари с разными глазами ко мне в этот подвал не приходили бы. А?

И тут Иван ее за руку схватил, в которой она бутерброд держала, и спрашивает:

– Кто? Кто к тебе приходил?

А она плечами пожимает и руку освободить пытается.

– Пусти, – говорит, – ты чего?

Ну тут я ворохнулся, встать хотел да к ним подойти, и Иван сразу же Маришку отпустил.

– Извини, – говорит, – не хотел. Расскажи лучше, кто к тебе приходил, и где ты сидела?

А она рассказывает и в мою сторону все поглядывает, потому что ведь я тоже не знаю ничего.

– Меня с интерната бюреры буквально за два дня до этого конца света забрали, да сюда в централ для умалишенных на вертолете привезли. Ромберг наш, куратор интернатовский, им помогал. Вон Шурыч сбежал просто вовремя, а то, может, и его бы загребли. Сюда привезли, одежду отняли, халат этот дурацкий застиранный дали да в клетку посадили в подвале, мол, на карантин, да анализы всякие взяли, чтобы проверить, здорова я или нет. Там я и сидела. А в клетках этих еще двое было. Девчонка одна, ей, наверное, лет четырнадцать было, Жанной звали, и тетка – Елена Владимировна. Елена эта все время что-то бормотала, и вот как ты, крестилась, а девчонка с интерната сбежала под Рязанью, вот ее сюда и привезли. Она все страхи про централ рассказывала, как здесь санитары девчонок насилуют, а пацанов до смерти забивают. А я верила. Потому что как посмотришь на морды санитаров да на охранников, так сразу ясно, что все это правда. Мы два дня так перекантовались, а как раз перед концом света, вечером на меня приходил главврач смотреть. Но я, наверное, не в его вкусе оказалась, слишком худая. Так он Жанну забрал. А больше я никого не видела… Очнулась, темно, тихо, и Елены в клетке нет. Я сначала думала, что ночь продолжается, и просто ее тоже куда-то утащили. Ждала, ждала, что обратно приведут, а потом уже догадалась, что случилось что-то. А потом Елена пришла… Только это была уже не Елена. Темно, а ей хоть бы хны… Говорит мне: я тебя выпущу, только ты поклонись мне, скажи говорит, что нет у тебя другого бога, только я…

– Ну а ты? – спросил Иван.

– А я че? – Маришка тут на меня оборачиваться часто стала. – Я ей говорю, ты дура, что ли, чего я тебе кланяться буду? Ну она ушла. А потом долго никого не было. Пока мне есть и пить не захотелось. А потом этот появился. Бюрер, который меня сюда привез.

– Бюрер это из БНБ, что ли? – уточнил Иван.

– Ага, из БНБ, – кивает Маришка, – плащ у него такой длинный, черный и фуражка! – показывает, – черная такая. И глаза – разные.

Ну тут Иван к ней наклонился, каждое слово ловит. Я уже понял, что видел он этого Шварца где-то, да счеты, видать, с ним имеет какие-то свои. А Маришка продолжает рассказывать, слышу я: еще немного и расплачется.

– И давай он ко мне приставать: дам, говорит, воды и еды, только поклонись и скажи, что я твой бог.

А я слышу вдруг так отчетливо, что Иван зубами заскрипел. Даже Маришка замолчала, испугалась. А он спрашивает:

– Ну и?..

А она вдруг голову опустила и говорит тихо так, а сама чуть не плачет:

– Пить мне, ребята, очень хотелось и не верила я, что поможет мне кто-нибудь…

Тут Иван на ноги вскочил да по шару этому заходил, словно у него зубы вдруг заболели.

– Что ж ты, – говорит, – Марина, наделала?

А Маришка сидит, смотрит то на меня, то на Ивана виновато так и говорит:

– И что же теперь делать?..

А Иван вдруг успокоился, сел обратно на коврик.

– Главное, не паниковать и не унывать. Креститься тебе надо как можно скорее.

– Как это? – Маришка спрашивает.

– Да как? От Шварца этого надо отречься, в крещальную купель окунуться, и святая вода все твои грехи прежние смоет. А дальше по Богу жизнь свою строить надо. Поняла?

Она вроде бы кивнула сначала, а потом говорит:

– А если я в Бога не верю?

А Иван даже не нашелся, что сразу ответить. Молчал, молчал, а потом и отвечает:

– Да куда ты денешься? Поверишь. Тут остались только те, кто поверить в него способен. Другие сгинули, – а потом снова встал, штаны отряхнул и ко мне направился.

– Иди, – говорит, – Санек, отдохни.

Я хотел было ответить, что и не устал вроде, а потом смотрю, Маришка клубочком на коврике свернулась и вроде как плакать навострилась. Ну я и пошел к ней. Рядом лег, обнял. Молчу. А что тут скажешь? Вырваться бы отсюда, а там, может, и в самом деле, все хорошо будет? Нам хотя бы до церковки той в Дубне добраться. Там безопасно. А Маришка хлюпала носом, хлюпала, а потом ко мне повернулась, в грудь мне мокрым лицом уткнулась да и говорит:

– Я же не знала, Шурыч, что нельзя так делать! Они же мне сказали, что тебя при попытке к бегству пристрелили! Я думала, что нету больше никого на свете, кто бы мог за меня заступиться! Понимаешь?

А я обнял ее просто да по голове гладил. А она все плакала. Наверное, думала о чем-то. Я не знаю, сколько мы так лежали с ней, а потом она, кажется, задремала. Я ее спальником укрыл, взял свой коврик и к Ивану подсел.

– Вы с одного интерната, да? – шепотом он спрашивает.

Я только кивнул в ответ.

– А почему она такая… сломленная? – снова спрашивает. – Такая маленькая, а уже такая… ну не знаю даже, как сказать? Мрачная?

– Ну знаешь, вот если бы от тебя родители отказались, да не тогда когда ты маленький был, а уже когда ты взрослый и все понимаешь, то я бы на тебя тогда посмотрел, – отвечаю я шепотом. – Это она еще ничего! Ты ее раньше не встречал. Она же, как гот, раскрашенная ходила. Я ее еле-еле рассмотрел подо всем этим.

– Ясно, – Иван отвечает, а потом вздохнул и говорит:

– А у нас в школе таких неформалами называли, а у вас как?

– У нас фриками, – отвечаю, – но редко. Девчонок – хиппушками. А обычно просто: «Эй, овца, иди сюда!»

– М-да… Милые детки… Хотя… Какие вы детки, украли у вас детство, – хотел он еще что-то добавить, но тут по земле еле заметная дрожь прошла. Почти такая же, какую мы там, внизу, в пещере, почуяли, только слабее.

Ну мы переглянулись, а потом Иван на Маришку посмотрел, а она спит как ни в чем не бывало. А он встал, к рюкзаку своему отошел, а потом смотрю, он опять «Сайгу» за спину закинул, винтовку свою взял, гранаты по карманам разгрузки рассовывает, а на каждой гранате хитрая маркировочка такая. А последнюю оставшуюся он в подствольник зарядил. Увидел взгляд мой вопросительный и говорит тихо, так, что я еле расслышал:

– Специальная начинка. Обедненный уран. Не хочу я, чтобы вы, ребята, рядом были, когда я палить ими начну. Знаешь что, Санек? Собери-ка ты тихонечко, что можешь, в свой рюкзак. Хавчик туда скидай. Только девочку свою пока не буди, понял? Пусть поспит, – а сам стал магазин этот здоровый патронами набивать.

Ну я все сделал, как он сказал, а потом обратно к лазу вернулся. Иван сидит, что-то снаружи рассматривает и мне командует:

– Иди сюда!

Я сел рядом, так что мне стало видно то же самое, что и ему, а он мне показывает:

– Вон видишь через дорогу в подлеске сосну? Да? А справа от нее ложбинка? А в ложбинке ель? Она тут одна-единственная. Так вот, если что случится, чеши туда! Понял?

– А что случится-то? – спрашиваю.

Иван посмотрел на меня так серьезно, что мне не по себе стало, и говорит:

– Пока не знаю. Нутром чую, что-то будет.

У меня от этих слов в животе похолодело.

– А твари эти? Они же порвут нас, пока добежим.

А Иван отвечает:

– Знаешь, Санек, иногда лучше эти твари, чем кое-кто другой.

Мы, наверное, несколько секунд друг другу в глаза смотрели. Понял я, о ком он говорил, и он увидел, что я понял. А потом еще ближе ко мне наклонился и совсем тихо шепчет:

– Ты, – говорит, – Санек, сам помри, а девчонку отсюда вытащи. Идите к Киржачу через Кимры, я за Ларцево машину оставил. Карты вот, – и карты мне сует. – Понял? В Евангелии сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Понял? Умри, но Маринку свою до храма доведи.

Ну я автомат до боли в руках сжал, головой киваю, мол, понял, а самому снова страшно. Вроде бы и не произошло еще ничего, а все равно – страшно.

А потом мы снова почувствовали, как под землей кто-то ворочается, и шар этот как будто покачнулся слегка. Встрепенулись мы и слышим: снаружи кандары гвалт устроили, лают там друг на дружку, что ли? Я выглянуть наружу хотел, но Иван меня остановил.

– Ты че, − говорит, − творишь? А если рядом на земле кандар сидит? Откусит тебе башку, да и все.

Я сразу на место сел, а Иван продолжает:

– Патроны береги, патронов мало. У меня последний магазин да «Сайга» вот еще. И ножик. У тебя второй магазин есть? Ну и отлично. Давай, собирай свою девушку и держитесь ближе к выходу.

Маришка даже не удивилась, когда я ее разбудил и велел к выходу вместе с ковриком перебраться. Кажется, она от будущего ничего хорошего не ожидала. А потом мы просто сидели и ждали. Иван пытался шепотом армейские байки травить и анекдоты рассказывать, но у него это плохо получалось, не смешно было, а может, просто мы не были настроены анекдоты слушать, слишком много в последе время произошло страшного, чтобы можно было вот так просто смеяться. В общем, замолкли мы и какое-то время молча сидели, каждый о своем думал. Маришка ко мне привалилась, голову мне на плечо опустила, я ее обнял, так и сидели. Пить мне хотелось и есть. Че там эти галетки… А еще в сон клонило.

А потом мы шаги почувствовали. Я сначала решил, что это просто сердце бьется, Маришку отстранил немного и понял, что это откуда-то снаружи доносится. Ощущение было, как будто кто-то размером с дом пытается к нам подкрасться, только у него это не получается. Большой слишком и тяжелый. А потом мы дыхание услышали, и у меня волосы на голове зашевелились, потому что было в этом дыхании что-то жуткое, словно стон какой слышался или кто-то по асфальту что-то металлическое тащил… А потом этот звук усилился, и мы услышали, что это кто-то огромный пыхтит, как астматик, воздух глотает. Подошел этот некто к шару с северной стороны, от провала, значит, а потом он шар вокруг обошел. Я рюкзак подхватил, и мы все втроем на цыпочках отбежали в противоположную сторону шара и тоже двигаться по кругу стали. Только это чудовище снаружи шар обходит и хочет к нам приблизиться, а мы изнутри все время держимся так, чтобы от него как можно дальше быть. Фонари выключили, а костер уже погас почти, и в шаре темно, и двигаться надо осторожно, чтобы не налететь на доску или на сухой тонкий ствол. Я Маришку за руку взял, а рука у нее холодная и подрагивает.

Чудище это остановилось прямо напротив лаза, и там тоже темно стало. Ну а потом внутрь что-то просунулось, вроде щупальца или хобота, и давай у входа шарить. Я даже подумал, а вдруг оно тупое и не догадается, что шар-то не такой уж и крепкий? Пошарит, пошарит да и уйдет. Но тут оно доску нашарило, слышим только хрустнула доска, как спичка! И в этот же момент рация ожила! Бывают же совпадения! Тишина такая, что дыхание слышно, щупальце это по земле возится, и вдруг голос словно из другого мира:

– Тайга, Тайга! Я Сокол, как слышите, прием!

Я аж подпрыгнул на месте, а щупальце это замерло на мгновение, а потом одним броском к рации перекинулось! Сто пудов утащило бы рацию, потому что ну что ему, здоровому, какая-то коробка со шнуром, да только Иван не дремал, и у рации они оказались одновременно. Я думал он сейчас палить начнет или ножом махать, а он выхватил какой-то предмет из ножен, которые у него поперек живота были, вроде ножик какой-то небольшой, да и выставил его перед собой. Щупальце само на этот ножик и напоролось. Я думал, оно сейчас сметет и Ивана и рацию, потому что толстое оно было, как бревно, а оно вдруг как отдернется, и рев тут же раздался снаружи, словно тварь эта своим щупальцем или хоботом в кипяток залезло! Я стрелять приготовился, автомат вскинул да только не рискнул, чтобы в Ивана не попасть, а тут и автомат не понадобился. Щупальце это моментом наружу выскользнуло, и шар вдруг задрожал весь, и земля под ногами тоже затряслась, словно мимо грузовик прошел, – это тварь там, снаружи, от боли выла и о землю билась. А Иван, казалось, даже внимания на нее не обращает, уже орет в рацию.

– Андрюха! Дубна! Игнатово! Шар! – и снова. – Дмитровское шоссе! Дубна! Игнатово! Главный ориентир – шар! Шар! Понял? – ну орать-то орет, а вход под прицелом держит.

А тварь эта, видать, по дороге возле шара в стороны пометалась, а потом к шару подскочила, да как врежет по нему чем-то тяжелым! Ну стенка шара и лопнула сразу, трещина пошла вертикальная, сразу светлее стало, да только нам это этого не веселее: выхода-то больше нет, выход-то эта тварь гигантская загораживает. И что там, в рации, хрипит и отвечает неведомый Андрюха уже не разобрать. Потому что летят в стороны куски стеклоткани, шар этот ходуном ходит, а пролом все больше становится. И видно уже, что тварь не на шутку рассердилась. А размером она со слона, что из себя представляет, не видно, но морда свирепая и клыки торчат, и ясно, что она с самого начала пришла сюда не анекдоты рассказывать, а теперь Иван ее и вовсе разозлил. А Иван рацию бросил и винтовку в нашу сторону вскинул, у меня даже мысль мелькнула, что он сейчас нас порешит, чтобы нам, значит, не такой лютой смертью помирать, а он, оказывается, в стене дыру хотел проделать, дал очередь. Не знаю, сколько патронов он на это потратил, но потом ему оставалось только к стене подскочить, да кусок обшивки шара наружу выбить. А снаружи кандары эти проклятые вокруг шара вьются. Ну он первым наружу вывалился, ружье вскинул, сразу же пристрелил ближайших к нам тварей, Маришке помог наружу выбраться, а потом и меня за рюкзак вытащил, я думал, мы сейчас все втроем отсюда в лес ломанемся, где деревья погуще, чтобы нас кандары эти достать не могли.

Но тут тварь сзади топнула. Да так, что покачнулось все вокруг и даже кандары, которые еще на верхушках сосен и на земле сидели, в воздух все одновременно взлетели. Я вниз посмотрел, а там по земле трещина пошла, прямо под нашими ногами. И расширяется прямо на глазах. А тварь снова топнула… Я слышу, с той стороны шара шум такой, вроде бы деревья валятся. И голос, как будто кто-то Ивана окликает:

– Сержант!

А он, как услышал голос, так сразу же в лице изменился. Нет, он не испугался, а как-то оторопел, что ли. Словно понял, что не уйти ему отсюда. И я понял, чей это голос. Шварц. Догнал он все-таки нас! А может, и не догнал, может, он все время возле нас вертелся, просто был уверен, что мы от него не уйдем!

Посмотрел я назад, через пролом, и точно: в полутьме с той стороны кто-то черный стоит, плащ кожаный шевелится. Словно Шварц этот крылья только что сложил, а глаза, как угли, горят.

Иван ко мне обернулся и говорит:

– Беги! Беги Шурыч! Марш!

Ну мы и побежали, сначала через дорогу, а потом направо – к лесу. Над головами кандары галдят и все вокруг, весь подлесок ими переломан. Я назад оглянулся, а Иван уже в проеме скрылся, но я разглядел, что он ружье за спину повесил, и свой ножичек волшебный достал и как будто в рукопашную с эти Шварцем тягаться собирается. Я и не думал, что люди такими бесстрашными могут быть!..

Зря я обернулся, потому что в следующее мгновение я налетел на кандара. Ну или он налетел на меня. Удара лапой в лицо я не почувствовал, просто вдруг почему-то покатился кубарем, вскочил на ноги, сгоряча боли не чувствую, автомат вскинул и полоснул ему вслед очередью, да куда там! Его уже и след простыл, а слева еще налетают! Тут Маришка меня за рукав дернула, и мы с ней за ближайшие деревья нырнули. Смотрю, она тоже пистолет в руке держит. А я понимаю, тут хоть и лес, но если они захотят, они же нас мгновенно достанут. Кандары же размерами с волка, только с крыльями, а так даже морда немного похожа. Я вверх посмотрел, а они на нас уже с макушек пикируют! Я Маришку в сторону толкнул, автомат снова вскинул и одного очередью порешил, он мне за спину свалился, а второй в Маришку целился, я ее на землю толкнул, собой прикрыл, и выстрелил ему уже в пасть зубастую, которую он распахнул, чтобы в меня вцепиться, а с веток все новые и новые твари вниз падают…

И тут сзади, у шара, снова это чудовище как заревет! Кандаров от этого рева словно ветром сдуло! Разом куда-то все подевались. А я чувствую, снова земля под ногами дрожит, значит, опасность еще не миновала, и бежать отсюда надо, а куда бежать, непонятно! В Ларцево? По дороге сожрут! В обход провала на Юркино? Это деревня такая еще севернее была. Так это километров пять, не меньше. Опять сожрут!

В общем, пока я так думал, мы с Маришкой через заросли неслись прямо в самую гущу леса. Маришка упала два раза, а я один раз споткнулся о трухлявый пень и кубарем в кусты свалился. Я даже не чувствовал тогда, что у меня все лицо в крови и щека распорота. Это кандар меня так по лицу лапой полоснул. Но Маришка-то все это видела, и взгляд у нее совсем безумный был, когда она на меня оборачивалась. Я иногда останавливался и стрелял в кандаров, которые снова опомнились и на нас охоту начали, и первый рожок я быстро израсходовал, потом увидел ложбинку между сосной и кустами, толкнул туда Маришку, сам туда же бросился, автомат перезарядил, магазин пустой бросил, некогда было его в карман совать. Потому что сверху на нас прямо сквозь ветки очередная тварь продиралась. Ну пока я перезаряжал, успел все-таки ее рассмотреть. Морда вытянутая, собачья, зубы наружу торчат, клыки, как у саблезубого тигра, длинные, а ушки маленькие, прижатые, крылья кожистые и когти, как у медведя! Я еле-еле затвор успел передернуть и ему в морду выстрелить, а потом он свалился на нас сверху уже мертвый и придавил.

И тут я услышал взрывы. Это, наверное, Иван из подствольного гранатомета ту тварь мочил, значит, он был все-таки жив. А потом я и со стороны дороги на Игнатово вдруг взрывы услышал, целую череду, да таких мощных, каких еще не было. А после над нами вертолет прошел в сторону шара! И Маришка внизу подо мной завозилась и вдруг как закричит:

– Шурыч! Шурыч! Это помощь пришла! Слышишь?

А я слышу, только приподняться-то сразу не могу, давит на меня эта тварь мертвая! Кое-как я из-под него выбрался, а потом его в сторону столкнул и Маришке на ноги помог встать. И мы снова на землю бросились, и в ложбину эту вжались, потому что вертолет в воздухе и на земле кандаров расстреливал, а потом снарядами их по дороге мочил, а потом еще и пулеметы заработали. Маришка рядом только поскуливала от страха, уши ладошками заткнула, в грязь лицом уткнулась и вздрагивала всем телом каждый раз, когда бухало рядом и комья земли сверху летели, и ветки сыпались. А в волосах у нее: это я точно помню, – хвоя застряла… Я почему-то очень хорошо это тогда рассмотрел. А потом я назад обернулся и увидел, как к нам со всех сторон кандары прямо по земле лезут! Как птеродактили или летучие мыши! Ломятся прямо сквозь кусты и березки. Ну я тогда на спину перекатился и отстреливался, пока у меня патроны не закончились, и боек не щелкнул в автомате, а потом я у Маришки пистолет забрал и еще трех тварей положил, которые на нас из кустов лезли, и еще одну, сзади, а потом у меня патроны закончились, а где лежит запасной магазин, я не помнил, да и не успел бы я перезарядиться. А сверху вдруг шипение раздалось, и еще одна тварь, которую я не заметил, на меня сверху, со ствола сосны свалилась, я только и успел, что Маришку собой заслонить и в землю вжать, пусть лучше меня порвут, а она живая останется! Живая и невредимая… А потом он мне когтями и зубами спину стал рвать, а я только зубы сжал, чтобы не заорать. А он меня все время перевернуть пытался, чтобы до Маришки добраться, и тогда я что есть силы в корни сосны вцепился и в землю… И все шептал и шептал, как молитву:

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих… Нет больше той любви, как если кто!.. положит душу свою!.. за друзей!.. своих!..

А потом я, видать, ослаб, и эта тварь меня от Маришки оторвала, прочь отбросила, а сама над Маришкой нависла. А Маришка в землю вжалась так, как будто раствориться в ней хочет, и в этот миг выстрел прозвучал. Один. Из чего-то большого выстрелили. И тварь эту сразу же отбросило, и она на земле распласталась, а потом я приподнялся и налево посмотрел, там как раз бугор был, гляжу, а там ботинки чьи-то стоят. А над ботинками камуфляж виднеется. Значит, и в правду, помощь пришла… А потом я вперед упал. И земля такой мягкой мне показалась, такой родной… Продержался я все-таки. Теперь и умирать не страшно.

Эпилог

….Это потом уже я узнал, что пилот вертолета Андрей Дикорос отозвался на наши позывные, когда рядом был. Лететь ему оставалось всего ничего. Поэтому мы с Маришкой и выжили. Я тогда, под сосной, на землю реально умирать лег, но иксвипрепарат меня и на этот раз выручил, и очнулся я уже в вертолете. Я прямо на полу лежал, а сверху меня накрыли согревающим одеялом из фольги. Смотрю, а рядом на сиденье Маришка сидит, на меня не смотрит, а смотрит вниз, на землю. Зареванная! Она потом уже рассказала, что там, на месте шара, тоже провал появился, и шар этот туда упал, а Ивана они не нашли.

Сгинула и Жулька.

Маришка тогда, как увидела, что я шевелюсь, так ко мне и кинулась: сама чумазая, коса вся в хвое, и снова ревет, слезы свои по моему лицу размазывает и все взахлеб мне что-то говорит, а я понять не могу, что она там бормочет. А она мне, оказывается, про Ивана да про шар этот все рассказывала. А потом спохватилась и стала меня горячим сладким чаем из термоса поить. Она сначала все сомневалась, можно ли, но у меня же вроде в животе ран не было, значит, можно. В общем, к тому моменту, когда Андрей на снижение пошел, я уже нормально себя чувствовал, и боль почти прошла. Я даже пробовал сесть рядом с Маришкой, но потом снова лег.

Дикорос, если и удивился такому быстрому выздоровлению, то вида не подал. Да, думаю, он и сам насмотрелся всякого на фронте.

А я так просто радовался. И даже не тому, что жив остался, сколько меня радовал рокот вертолетного движка и вибрация, которая мне через пол передавалась. И этот пол, и вся эта громадная, тяжелая, мощная машина, – все это мне тогда таким надежным и крепким казалось. Да оно и было надежным! Что может быть надежней крепкой руки друга, который ведет свой вертолет сквозь темень тебе на помощь?

А потом я про Ивана подумал, но как-то отстраненно, не верилось, что он мог погибнуть, не верилось, и все. У него же тоже была прививка иксвипрепарата или даже что-то покруче, он же сам говорил, значит, не мог он умереть, разве только его Шварц этот сожрал. Да только разве Шварц устоит перед обедненным ураном? А? Хотя, кто его знает…

А потом мы в солнечный свет ворвались. Тьма, тьма была, а потом вдруг – р-раз! – и мы на солнце вылетели. Я даже зажмурился, потому что уже забыл, каким ярким и нестерпимо белым может быть солнечный свет! Ну тут я уже на полу улежать никак не мог. Добрался до иллюминатора, вниз гляжу, а мы уже садимся, а внизу осенние листья в стороны разлетаются, и березки – желтенькие такие, молоденькие совсем, к земле ветром от винта пригнуло. А в отдалении храм стоит из красного кирпича, и дом еще, и от дома к нам люди бегут: мужчина в рясе, женщина в длинном платье и ребятишки. А Дикорос нас высадил и сам улетел. А куда, не знаю. Но он прилетал еще, но каждый раз ненадолго.

А потом все было, как положено: нас пичкали бульоном, а меня еще и какими-то лекарствами, а потом нам показали, где мы можем поспать. Маришке отвели маленькую комнатку, а моя койка стояла в комнате, где еще какой-то пацан жил, маленький, ему, наверное, лет шесть всего было, Павликом его звали. В углу корзинка стояла с игрушками, но он редко в эти игрушки играл. Вообще он был тихий не по возрасту.

Первые два дня я просто спал. А еду мне Маришка прямо в комнату приносила. А я съедал все, что там было, и снова засыпал. А к общему столу я уже потом вышел. Одежду новую надел, ее Маришка принесла. Непривычно мне было – ужас…

А народу немного: отче Константин с Ириной, детишки ихние: Коля и Дашенька, еще двое ребят, которых, оказывается, сюда Иван привел: Павлик этот и Вероника. И еще за столом мужчина был, его Алексей Петрович звали, он уже старый был, седой. Взрослые о своем разговаривали, детвора о своем.

И тут мне померещилось, что я где-то ходил-бродил, а потом откуда-то издалека домой вернулся. Знаете, бывает же так: вроде и не родные люди рядом, а знаешь, что надежные. Не бросят. Хорошо мне тут было. Спокойно.

Но я сразу заметил, что Маришка особняком держится. За весь вечер ни слова не проронила. А после ужина отец Константин нас в церковь привел, там, в притворе, мы на скамеечки сели: мы с Маришкой на одну, а он напротив нас на другую. А там хорошо так. За окнами синеет, а отче несколько свечей в храме зажег, святые на нас со стен смотрят, и ощущение: как будто домой пришел. Я, наверное, только в этот момент понял, что закончилось уже все самое страшное.

А потом отче Константин и говорит:

– Знаешь, Александр, у нас тут проблема возникла, без тебя не решить.

– Что за проблема? – спрашиваю.

– Да вот, – отче Константин на Маришку кивает, – отказывается крещение принимать. Не буду, говорит, и все.

А Маришка глаза опустила и молчит. А потом и спрашивает:

– А что, если не крещусь, вы меня выгоните?

А отец Константин только головой покачал.

– С чего ты, – говорит, – решила, что выгоним? Куда? Марина! Ну ты меня удивила! Может, обидел тебя кто? Нет? А что тогда случилось? Не веришь? Ну так это не беда. Живи у нас, на службы, если хочешь, походи, неволить тебя никто не будет. Как будешь готова, так и скажешь. Тут, – говорит, – дело такое. Только любовью можно веру к Богу привить, а силком – ну, никак…

А Маришка и говорит.

– Я обет дала!

– Какой? – удивился священник.

– А такой! – тут Маришка голову подняла и нам обоим в глаза по очереди посмотрела. – Если Иван живой вернется, так сразу и крещусь!

Отец Константин даже головой покачал от ее решительности.

– Ну, мертвого его никто не видел, значит, надежда есть, что вернется. Ну что ж, жди тогда. Твой выбор, твое право.

А Маришка вроде бы не уверена была в выборе своем, ну и спрашивает:

– А это ничего? Ну ничего же страшного не произойдет?

А отец Константин плечами пожал и отвечает:

– Видишь ли, Марина, Бог без тебя-то проживет. Вот сможешь ли ты без Него прожить, это вопрос. Но принуждать тебя не могу, дело добровольное.

А наутро меня разбудили рано, сначала мы службу отстояли, а потом мы с Алексеем Петровичем в Киржач вылазку сделали на внедорожнике и из магазина генератор притащили и бочку с горючим. И в доме свет по вечерам появился. Книги можно стало читать, у отца Константина отличная библиотека была. Я потом уже узнал, что и дом этот, и храм, и библиотека какой-то организации принадлежали, а отче сюда семью перевез, когда конец света наступил, но это неважно было. Раз они тут первые оказались, значит, они хозяева.

….А Иван появился только через месяц. Произошло это неожиданно. Мы с Алексеем Петровичем крыльцо ремонтировали, там нижняя ступенька расшаталась, и он мне показывал, как это исправить, и вдруг на меня сзади кто-то ка-ак прыгнет!

И с ног сбил.

А это Жулька, оказывается, вернулась! Живая! Вся в шрамах, словно ее тигры драли, а глаза счастливые, хвостом своим вертит, лицо мне вылизывает и от радости прямо визжит! И хохолок этот розовый задорно так надо лбом торчит. Алексей Петрович ее как увидел, так на землю и сел. От испуга. Решил, что мутант! А потом я голову поднял, смотрю, а по дорожке двое идут. А это Иван какую-то женщину с собой привел, она рядом с ним ну просто ребенком смотрелась: худенькая, в джинсах, коротко стриженная. А он запыленный, заросший, глаза белые от усталости, бешеные. И вроде бы даже похудел. А за плечами, как всегда, – старенькая «Сайга»… И тут мимо меня Маришка метнулась, по дорожке пробежала и прыгнула прямо на него, руками его обхватила и молчит. А он ее осторожно в щечку чмокнул, ссадил на землю и к дому пошел, а там уже отец Константин из гаража подошел, руки ветошью вытирает. Обменялись они рукопожатием да в дом пошли. Сразу все вокруг него собрались, но детей и нас в том числе, быстро из столовой выгнали, чтобы не мешали. Но мы все-таки услышали, что Иван завтра уже уходит. Он на нас особого внимания не обращал, ему отдохнуть надо было. Я-то думал, мы хотя бы вечером поговорим, но они с отцом Константином вечером в храм ушли и долго там о чем-то беседовали. О чем, я не знаю. Мало ли тем для разговоров у двух взрослых?

А утром Иван ушел. Закинул за спину рюкзак, повесил на плечо «Сайгу» и снова потопал кого-то спасать. У калитки он обернулся и нам рукой помахал. Жулька его проводила, а потом ко мне вернулась и у ног моих села, мол, Ивану, конечно, спасибо, но я, Шурыч, с тобой!

Через несколько дней Маришка крестилась. И после этого она изменилась. Я сразу это почувствовал. Улыбаться чаще стала и с женщинами разговаривать. А отче Константин обещал нас с ней обвенчать, как только Маришке шестнадцать исполнится. Это целый год нам ждать надо было!

Так и сказал:

– Обвенчаю! А то у нас как-то странно все: как презервативы тинейджерам раздавать, так для этого они уже созрели, а как ответственность перед Богом за другого человека нести – так тут они еще маленькие! Взрослые вы уже почти. Чуть-чуть подождать осталось.

Про себя я понял одно: я не солдат, я обычный человек. Таким, как Иван, мне никогда не стать. Да и не мое это дело – война… Мне больше нравится книжки читать да со сломанной техникой возится.

Конечно, мы всегда помним, где мы и что с нами со всеми случилось. И что тьма кругом, и только здесь, в храме под Киржачем все еще островок жизни остался. И Калашников мой старый, и пистолет этот, «ГШ–18», всегда у изголовья висят. И всегда к бою готовы.
А еще я всегда помню, что в любой момент Бог может нас к себе призвать, и смерть все равно когда-нибудь настанет, но я почему-то совсем этого не боюсь. Да, конец света рано или поздно придет в любые глаза. Но страх перед смертью – он же от неверия происходит. От недоверия к Богу. А мы ведь каждый день молимся: «Да приидет Царствие Твое и да сбудется воля Твоя». Нельзя просить о таком и бояться. Ведь раз Бог есть, значит и смерти – нет…
…А Иван все реже и реже появляться стал. Он ведь приходил и каждый раз кого-нибудь из уцелевших людей с собой приводил. И каждый раз ему все дальше и дальше уходить надо было. Со времени его последнего ухода уже полгода прошло, а от него до сих пор: ни слуху, ни духу. Говорят, что на этот раз он ушел на Аляску через трансконтинентальный тоннель под Беринговым проливом. Жуткое, наверно, местечко… Значит, вернется не скоро. Но я-то знаю, рано или поздно он появится. Он такой. Он где угодно выживет.

Ангарск 2012 г.

© Александр Лаврентьев

Примечания

1

Лидер – духовный наставник.

2

Лаймер – персональное либо стационарное компьютерное устройство, соединяет в себе максимум функций: от просмотра телепередач и телефона, до навигатора и компьютера.

3

Каунтер – персональное электронное устройство устаревшего образца. Обладает минимумом функций. Удостоверяет личность, служит пропуском и осуществляет выплату денег.

4

Пентотал – «сыворотка» правды.

5

ОЗК – общевойсковой защитный костюм. Обычно это прорезиненные штаны с калошами и прорезиненная куртка с капюшоном. В мирное время используется в шахтах и на химических производствах для защиты людей при работе в агрессивной среде.

6

Паранг – большой малайский нож. Может использоваться для расчистки лесов и как боевое оружие.

7

Айкед – персональный компьютер, вживленный под кожу человека и соединенный с его нервной системой. С помощью айкеда можно управлять электронными устройствами и связываться по сети с другими людьми.

8

Клинкарт – аналог автобуса, ездит на экологически чистом топливе.

Content

Лаврентьев Александр Неформал

Александр Лаврентьев Неформал

Глава первая Пистолет

Глава вторая Чемодан

Глава третья Конец света

Глава четвертая В дороге

Глава пятая Игнатово

Глава шестая Шар

Эпилог