Лев Рубинштейн

Когда цветут реки

Часть первая

Долина Долгих Удовольствий

1. Фу приезжает не вовремя

То колено реки Янцзы, которое, приближаясь к границе провинции Хубэй, вступает в ущелье Ушань между двух непрерывных цепей гор, богато быстринами и порогами. Скорость течения достигает здесь ужасающей быстроты, и от ударов воды о подводные камни на несколько километров кругом слышен глухой рев. Широкая водная пелена вспыхивает поперечными серебряными дорожками и пенится на камнях крупными каскадами, разбрасывая кругом белую пену. Шум отдается далеко в горах, а горы в среднем течении Янцзы безлюдны, черны и поросли густыми дикими лесами.

Солнце встает. Среди ровного гула воды с реки доносится долгий, унылый человеческий крик, перекатывающийся в горах: «Ха-хе! Э-хе-хе!»

Снизу идет лодка. Десяток полуголых, бронзовых от загара людей тащит ее по берегу на канате. Они напрягаются разом, почти повисают на своих лямках.

Снова хриплый крик — и лодка подвигается вперед на пять — шесть метров.

Лодки, идущие вверх, путешествуют часто по месяцу. Никакая сила не может их продвинуть навстречу могучему течению реки, кроме человеческой. Назад они проделывают тот же путь в три дня. Надо протащить лодку возможно дальше, пока солнце не взошло и не покрыло испариной мускулистые спины.

— Ха-хе!

Эта лодка особенная. Она похожа на плавающий дом с крышами, арками и галереями. На ее мачтах видны подтянутые кверху, как шторы, тростниковые паруса. На ней два рулевых — один спереди, другой сзади. Оба в куртках, но с голыми ногами. И оба, напрягая все силы, почти висят на балках рулей.

На этой лодке полощутся красные праздничные флажки. Корма вся заставлена ящиками, а подле них сидит с трубкой в руках молодой человек, не по летам рыхлый и важный. На нем великолепная шелковая кофта с широкими рукавами. Рядом на циновке сидит на корточках широкоплечий человек в синей просторной куртке и остроконечной соломенной шляпе. Левая щека у него рассечена.

— Да, — говорит он, задумчиво глядя на крутые берега реки, — все вздорожало, уважаемый, даже покойники повысились в цене.

— Как это может быть?

— Вздорожала земля на могилы, Ван Ян продал весной греть своего участка, чтобы достойно похоронить почтенную мать.

— Неужели так дорого?

— Нельзя хоронить где попало. Родовые могилы находятся как раз на границе чужой земли. Ван Ян хотел было выкопать яму рядом с могилой бабки, но там-то уже не его земля.

— Почему же он но похоронил мать с другой стороны?

— Нельзя, уважаемый! Он отправился к Ван Лао, прорицателю. Тот подумал, погадал и велел хоронить именно под старым деревом утун, что на чужой земле. Там самый благоприятный фыншуй[1].

— Вот как! Чья же это земля?

— Того, — коротко сказал человек с рассеченной щекой, кивнув головой через плечо, — там…

— Кто там? — спросил его собеседник, пристально вглядываясь в берег узкими острыми глазами.

— Ван Чао-ли.

— «Отец»?

— Да, их «отец». Он взял у Ван Яна треть его участка и разрешил похоронить почтенную мать на своей земле. Так они столковались.

Человек в шелковой кофте рассеянно пустил клуб дыма из своей трубки.

— На месте Ван Чао-ли я взял бы деньгами, — сказал он.

— Извините за вмешательство в ваш разговор, — раздался сзади чей-то высокий, несколько гнусавый голос. — Старинные писатели думали, что если купцу нужны деньги, го помещику нужна земля.

Человек с трубкой посмотрел на говорившего. Это был скромно одетый человек в очках, с коробочкой для туши и кистей у пояса; судя по платью, горожанин.

— В наше время деньги нужны всем, — сказал человек с трубкой и отвернулся.

— Денег ни у кого нет в этой деревне, — заметил человек с рассеченной щекой, пристально разглядывая горожанина.

У этого горожанина было сухое, неподвижное лицо. Глаза его прятались под густыми бровями, почти всегда нахмуренными.

— Осмелюсь спросить: почтеннейший господин не является ли писцом? — продолжал человек с рассеченной щекой.

— Нет, — сухо ответил горожанин. — Я продаю стихи. Этот товар дешевле, чем ящики.

— Какие ящики?

— Те, которые за вашей спиной.

— А что там?

Путешественник в шелковой кофте весело улыбнулся и выколотил трубку.

— Это мои ящики, — сказал он. — Я везу товар заморских дьяволов.

— Япянь?

Тот кивнул головой.

— Изволили купить в Кантоне у англичан?

— Нет, в Шанхае у американцев.

— Эти американцы тоже продают япянь?

— Продают. И дешевле, чем англичане.

— Выгодная торговля?

— Кое-как сводим концы с концами. — насмешливо ответил купец.

— А таможенная стража? А заставы?

Купец сделал вид, что не расслышал этого вопроса…

Солнце встает. Резкие тени бороздят горы, и самая высокая из вершин вырисовывается темным пятном над светлыми макушками остальных. Набегает облако и наводит прозрачную тень на вершины и склоны. Пожелтевшая трава долин ждет дождя, чтоб превратиться в пышный зеленый ковер. Она еще резче выделяет голые причудливые извивы гранитных хребтов.

На ящиках написано: «British India Opium»[2].

* * *

Между двумя горами и рекой стоят несколько десятков желтых глиняных домишек, утопающих в густой, жирной грязи. По берегам Янцзы бродят стада черных свиней, возятся и купаются в волнах голые ребятишки. Вокруг деревни, на склонах, зеленеют всходами рисовые поля. На полях видны согбенные фигуры в больших конусообразных соломенных шляпах. Стоя по колени в воде, они разглядывают рис и, причмокивая языками, разгибаются, чтобы угрюмо взглянуть на яркий диск солнца, поднимающийся из-за горы. Слишком долго светит солнце — месяц подряд без перерыва. Слишком много солнца — это ведь тоже беда. С берега доносятся визг и скрип водокачек, приводимых в движение буйволами, на спине у которых смеются от восторга бронзовые, узкоглазые, веселые мальчуганы. Визг становится громче. Ветер доносит издалека заунывное «ха-хе».

Снизу идет джонка. В деревне многие ждут ее с нетерпением.

Деревенька эта, заброшенная между двумя горными громадами, носит поэтическое название «Чанлешаньгу», что значит «Долина Долгих Удовольствий».

Она такая же, как и другие деревни в районе среднего течения Янцзы. Между редко разбросанными глинобитными домиками, не имеющими ни одного окна на улицу, поднимается прямо из грязи четырехгранная глинобитная башня, окруженная крепостной стеной. Это не крепость — это закладная контора.

Угрюмые с бойницами стены хранят всякую рухлядь: старые котелки, зазубренные ножи, засаленное тряпье, пропитанное потом целой жизни. Китайский крестьянин в те времена не снимал одежды, пока она не падала с него. Тогда он нес ее закладывать и получал связку дырявых монет, нанизанных на шнурок, или крошечный мешочек риса.

Своего риса ему не хватало.

Закладная контора принадлежит богатому человеку — Чжан Вэнь-чжи. Он пришел в эту деревню из провинции Хубэй еще юношей и первоначально был начальником деревенской стражи. С тех пор прошло много лет. Чжан Вэнь-чжи разбогател, стал давать деньги взаймы под проценты, да еще прикупил себе самой лучшей земли. Так он и стал тухао, то есть мироедом. Сам он невзрачного вида, небольшого роста, жирный, похожий на борова. Его боится вся деревня и даже вся округа. Сам «отец» Ван Чао-ли относится к нему с уважением. Все знают, что, с тех пор как Чжан Вэнь-чжи стал значительным лицом в деревне, нападения разбойников в этом районе совершенно прекратились. Говорят, что он тайно откупается от них деньгами.

А много развелось разбойников за последнее время…

— Лодка! Джонка! Джонка снизу! — кричит кто-то и бежит по деревне прямо через лужи.

Такой лодки давно уже не видели — с прошлого года. Место глухое…

На полях разгибаются фигуры в соломенных шляпах и говорят друг другу: «Смотри, едет Фу…»

Одни говорят это радостно, другие — печально.

Ван Ян, молодой Ван «с нижнего края», произносит это имя с грустью. Зато отец его, почтенный Ван Хэ, очень рад гостю. Он тихо плетется по бережку. Он слеп, лицо у него землистого цвета, иссохшее, как старый пергамент, голова трясется и губы шепчут что-то неразборчивое — не то «Фу», не то «япянь».

Джонка вышла из-за поворота. На корме сидят все те же трое пассажиров.

— Мало людей на берегу! — сердито говорит купец.

— Засуха… — отвечает его спутник с рассеченной щекой, внимательно рассматривая деревню. — Извините, если я скажу, что не все радуются вашему уважаемому приезду.

Купец нахмурился:

— Долги надо платить в срок. Я не могу больше ждать. Времена тревожные… Что слышно на переправе?

— Я недолго пробыл на переправе и слышал очень мало.

— Но я видел, как вы долго беседовали с кем-то в харчевне, — заметил поэт.

Острота вашего зрения поистине удивительна, — с усмешкой сказал человек с рассеченной щекой. — Да, я встретил земляка. Он недавно был на юге. Там нехорошо.

— Что именно нехорошо?

— Из Гуанси приближается целая армия — как говорят, хорошо вооруженная. Идут с семьями, со всем скарбом. Но главе их некто, называющий себя Небесным Царем.

— Тише! — беспокойно сказал купец.

— Я полагаю, что это новые разбойники, — сказал поэт.

— Так их называют чиновники в городах, — уклончиво ответил человек с рассеченной щекой. — У них нет кос, и они режут косы всем[3].

— А еще что они делают? — спросил купец.

— Они истребляют всех маньчжур, какие им попадаются на пути, — и чиновников, и военных, и вельмож.

— А много их?

— Кажется, не меньше десятка тысяч, уважаемый.

— Кто же эти разбойники? Откуда они взялись?

— Это крестьяне южных провинций, уважаемый. Бедность, как вы знаете, не располагает к смирению. Да еще голод…

— А купцов они трогают?

Человек с рассеченной щекой лукаво улыбнулся:

— Нет, не трогают. Они не интересуются деньгами. У них все общее, и деньги складывают в общую кассу.

— Я уже слышал об этом, — пробормотал купец, — мне говорили, что они не любят купцов.

— Я думаю, смотря каких купцов, уважаемый…

Купец смутился. Он понял, что его подозревают в трусости.

— Без денег жить нельзя! — сказал он раздраженным голосом. — Кто этот Небесный Царь?

— Говорят, что он сын крестьянина из Гуандуна. Он пытался получить ученое звание, но провалился на экзаменах. Потом на него снизошел небесный дух, и он стал проповедовать. Ом внушает своим воинам веру в единого бога. Поэтому они разрушают кумирни и храмы и особенно буддийские монастыри. У них на головах красные повязки, а волосы длинные, распущенные по плечам. Они вооружены пиками, саблями; есть даже пушки. Они жгут грамоты помещиков и уничтожают долговые расписки. Они говорят, что земля должна принадлежать всем, а не только помещикам. Я думал, что вы все это знаете лучше меня, уважаемый?

— Я слышал что-то подобное, — со вздохом ответил купец. — А как в этой деревне? Спокойно?

Собеседник посмотрел на него внимательно.

— Засуха, — сказал он.

Купен снова вздохнул.

— Глухое место, — успокоительно прибавил человек с рассеченной щекой. — Вот и конец нашему пути. Смотрите, вас ждут сыновья самого Ван Чао-ли с паланкином. А меня, кажется, ждет мой брат.

— Разве у вас есть брат? — спросил поэт.

— Разве я не говорил об этом, почтенный учитель?

— Я не слышал. А какую бумагу передали вам на переправе в Цзэйцзинь?

Человек с рассеченной щекой встал и низко поклонился.

— Ваше острое зрение покинуло путь верной службы, — проговорил он изысканно. — Мне ничего не передали на переправе.

Джонка подходит к берегу. Рабочие бросают лямки и хватаются за канаты. Еще одно «хэ-хэ-э!» — и лодка причаливает. Купец, важно переваливаясь, сходит на песок.

Долина Долгих Удовольствий лежит перед ним во всем своем великолепии. Между глинобитными домиками стоят группы мощных ив и камфарных деревьев. Толстоствольные вистарии, густо усыпанные кистями лиловых цветов, обвивают стволы столетних деревьев и сплетаются с их ветвями. Чокание дроздов висит в воздухе. Сверху спускаются босые девушки с бамбуковыми коромыслами на плечах. Они одеты в просторные синие блузы и широкие штаны до щиколоток. Их загорелые, мускулистые ноги уверенно месят грязь. Они несут тутовые листья и скромно приветствуют приехавших: «Цинчжу нин!»[4]

Три сына Ван Чао-ли, упитанные круглолицые юноши, засовывают веера за воротники, прижимают сложенные вместе кулаки к груди и отвешивают церемонный поклон «шестой категории», называемый «цзо-и».

Фу отвечает таким же поклоном и направляется к паланкину. Некоторое время он спорит, утверждая, что этот паланкин слишком прекрасен для такого незнатного человека, как он. Наконец он соглашается усесться в паланкин. Народ собрался со всех концов. Деревенские люди стоят и смотрят на важного, величественного Фу. Здесь много морщинистых, изможденных лиц, много нахмуренных лиц, суровых, мрачных. К купцу относятся по-разному. Иссохшие, мутноглазые, желтые старики улыбаются беззубыми ртами. Здесь и Ван Хэ, отец Ван Яна. Он подобострастно наклоняется к купцу, не видя его, и шепчет:

— Япянь?

Купец важно кивает головой. Ван Хэ обнажает свои бескровные десны. Он рад. Это один из самых счастливых для него дней в году.

Долину Долгих Удовольствий называли иначе «Деревней Ванов». «Называли», потому что теперь ее нет. Вся деревня была населена Ванами. Всего было Ванов пятьдесят одна семья, и все они происходили от общего предка, который пришел сюда из далекой северной земли в незапамятные времена. У Ванов был общий храм предков, в котором на главном месте красовалась деревянная табличка с именем первого Вана.

Но не все Ваны были одинаковые.

В частности, те Ваны, которые жили на восток от Люйхэ, небольшого мутного протока, впадающего в Янцзы, носили синие куртки и широкие соломенные шляпы. Жизнь их заключалась в том, что они с утра до вечера копались на крошечных клочках земли, стоя по колено в воде.

Их было пятьдесят семей на восточной стороне Люйхэ. По ту сторону протока жила всего одна семья. Тамошние Ваны носили халаты и маленькие круглые шапочки, а жизнь их заключалась преимущественно в том, что они раскуривали трубки.

Курить целый день день китайскую трубку — нелегкое дело. В трубку влезает табаку всего на одну затяжку.

Каждые пять — шесть минут приходится тянуться за щипчиками и класть новую порцию табака. Так как это дело утомительное, особенно в жару, то самый старший Ван «по ту сторону», Ван Чао-ли, «отец», завел себе мальчика.

Мальчик этот был родственником Ван Чао-ли и звали его Ван Ю. Происходил он с восточной стороны протока.

Набивать трубку было скучно, а получать щелчки и щипки еще скучнее, потому что «отец» Ван Чао-ли щипался очень больно. От каждого щипка на целый день оставалось красное пятно, а от некоторых даже синеватое. Впрочем, пятна были почти не видны, потому что кожа у Ван Ю была очень смуглая.

От скуки Ван Ю посматривал в окно. Из окна была видна часть больших каменных ворот, которые вели в усадьбу Ван Чао-ли. Эти ворота были главной достопримечательностью усадьбы. На них было высечено красивыми знаками следующее мудрое изречение:

МОЙ БРАТ ПОЛУЧИЛ ЗВАНИЕ УЧЕНОГО.

И это не было ложью. Один из братьев Ван Чао-ли действительно дважды экзаменовался и получил степень «цзюйжень».

Правда, покойные родители обоих братьев сильно поиздержались перед экзаменами. Они поднесли каждому экзаменатору огромное количество шелка и серебра. Но как ничтожен какой-нибудь шелк или серебро перед высокими познаниями!

Надо прибавить, что этот брат занял в свое время большую должность чжичжоу[5] в том самом округе, в котором находилась усадьба Ван Чао-ли. И хотя китайский закон запрещает чиновнику служить в том округе, откуда он происходит, но закон дряхл, а шелк и серебро могущественны.

Ради этого назначения брат Ван Чао-ли не поскупился на серебро и вошел даже в долги. Впрочем, должность была доходная, так что долги он на шестом году управления округом выплатил.

Итак, в доме Ванов, что «по ту сторону» протока, все с полном порядке. Ван Чао-ли не забывает брать арендную плату со своих родичей, заставлять их приносить себе подарки по праздникам, таскать грузы, ловить рыбу, копать канавы, чинить свой дом, носить свой паланкин и делать все другие работы, какие ему нужны по хозяйству. Семейная жизнь протекает счастливо. Три поколения живут под общей крышей из голубой черепицы с позолоченными коньками. Перед домом сверкает на солнце пруд, полный рыбы. Амбары полны хлеба. Сад поражает своей густой зеленью, пестрыми беседками и обилием самых поэтических цветов. Иногда в беседке можно увидеть одного из сыновей, изучающего произведения великих классиков и записывающего кисточкой на бумаге самые мудрые изречения философа. В семейном храме дымок курений поднимается перед табличками с именами давно скончавшихся предков. По праздникам все надевают шелковые халаты, а к обеду подаются тушеные плавники акулы и ветчина с голубиными яйцами. И, садясь к обеденному столу, Ван Чао-ли с удовлетворением думает о том, что деревенские люди покорны, сыновья почтительны, школьный учитель строг, император доброжелателен, а разбойники и заморские дьяволы находятся далеко, в других провинциях.

Что еще можно рассказать о доме, брат хозяина которого получил звание ученого? Ничего!

Надо прибавить, что в знаменитые ворота с надписью имеют право проходить только почетные гости, а народ попроще ходит боковыми дверьми.

Поэтому Ван Ю очень удивился, когда увидел в воротах процессию. Это случалось не чаще двух раз в году.

Ван Ю обернулся и напротив, в другом оконце, увидел два плутоватых глаза. Это был Ван Линь, друг Ван Ю, служивший на кухне и на женской половине. Его также щипали, он также любил смотреть в окно.

— Фу, — тихо сказал Ван Ю, подмигивая Ван Линю и делая знаки головой.

Физиономия Ван Линя расплылась от удовольствия. Голова у него, как и у всех китайских мальчиков, была бритая и только на затылке торчала косичка. Эта косичка была постоянно растрепана, и Ван был сейчас так похож на чертенка, что Ван Ю тихо засмеялся. И сейчас же он почувствовал ловкий щипок в спину. У Ван Чао-ли были длинные ногти, и он не просто щипался, а прямо-таки царапался.

— Ты ржешь, как лошадь! — послышался гневный голос Ван Чао-ли. — Ты меня разбудил, отвратительный поросенок! Как ты смеешь говорить «Фу»?

— Фу, — оправдывался мальчик, показывая в окно.

— Что ты видишь?

— Едет Фу с товарами.

— Как, он уже здесь?

Ван Чао-ли поднялся с лежанки с необыкновенной для него скоростью. Убедившись, что мальчик не лжет, он засуетился, оправил бороду и велел подать себе самый лучший халат. И при этом он еще раз ущипнул Ван Ю. Но мальчик не обратил на это внимания: приезд Фу был очень важным событием для всех в доме.

И вот купец степенно сидит на почетном месте — налево от хозяина. На носу у купца огромные очки с розовыми стеклами. Это вовсе не значит, что у Фу плохое зрение. Он носит очки просто для важности.

Проделаны почти все церемонии. Хозяин вышел к воротам в шляпе и отвесил самый вежливый поклон «четвертой категории», называемый «чаодао», то есть сдвинул обе ноги вместе, упал на колени и стукнулся лбом о землю. То же проделали купец и поэт. Ван Ю в голубой, расшитой бисером куртке, мелко семеня ногами, внес чай, трубки, пирожки и сухие фрукты. Хозяин и гости встали, и Ван Чао-ли поднес купцу обеими руками чашку зеленого чая, накрытую сверху блюдечком. Они снова уселись и, для приличия помолчав несколько минут, начали разговор по всем правилам вежливости:

— Мы имеем притязание принять труд почтенных шагов. Здорова ли особа в паланкине? (Это значило: «Благодарю вас за посещение и надеюсь, что вы в добром здоровье».)

— Послушный младший брат удовлетворен своим ничтожным существованием. Процветает ли великолепие старшего князя? («Благодарю вас, я здоров. Как чувствует себя ваш старший сын?»)

— Ничтожный поросенок подбирает желуди великих мыслей у ног мудрости. («Он здоров».) Радуется ли почтеннейший муж счастья? («Что с вашим отцом?»)

Ван Чао-ли неспроста осведомился об отце. Отец Фу также был купцом и давал деньги взаймы.

— Достопочтенный отец низко кланяется и нижайше просит принять жалкие безделушки, которые он повергает к ногам величия.

Тут началась церемония вручения подарков. Ван Чао-ли получил ящик с американским табаком, английскую керосиновую лампу и большую коробку серных спичек. Одну спичку Фу зажег сам, чтобы порадовать хозяина этим эффектным зрелищем.

Ван Чао-ли приятно посмеивался, глядя на товары, которые достались ему бесплатно.

— Нет слов, — сказал он, — чтобы описать благодарность, которую испытываем мы, принимая бесценные дары. Скромный слуга благочестиво взирает на уважаемые седины старого господина. (Под «старым господином» надо подразумевать Фу, который был черен, как смоль.)

Ван Чао-ли обратился также к поэту, называя его учителем, и спросил его, не может ли он сочинить стихотворение, прославляющее его брата, начальника округа, но такое, чтоб оно поместилось на веере. Поэт улыбнулся, взял веер и начертал на нем кисточкой стихи, воспевающие одновременно и начальника округа и самого почтенного Ван Чао-ли. Сделал он это не сходя с места, в течение нескольких минут. В конце стояло изречение: «Семья, в которой есть старый человек, обладает драгоценностью».

Ван Чао-ли пришел в восторг и обещал заплатить поэту шелком, как только поспеет урожай. Но поэт не особенно вежливо ответил, что он предпочел бы серебро и немедленно.

— Смутные времена, — добавил он сухо. — Кто знает, что произойдет до урожая?

Ван Чао-ли сделал вид, что не расслышал, и перешел к деловым разговорам. Ван Ю снова набил трубки. Дым потянулся по комнате.

— Как процветает торговля?

Фу сокрушенно покачал головой:

— Плохо, плохо! Смута распространяется по всей реке. Разбойники завелись на каждом повороте дороги. Мое скромное судно дважды подверглось нападению.

Ван Чао-ли, казалось, сильно заинтересовался. Приподнявшись на локте, он внимательно смотрел на собеседника.

— Нападению бунтовщиков?

— Нет, — нехотя ответил Фу, — не бунтовщиков. Скорее солдат провинциального губернатора.

— Как?

— Повсюду караулы. Ай-ай, как нехорошо! Немного выше Ханькоу они остановили судно, начали стрелять. Я с трудом откупился.

Теперь Ван Чао-ли качал головой:

— Плохо, плохо!

— Трудно быть купцом. В Ичане река перегорожена цепями на баржах, и мне пришлось отдать пять, семь, десять ящиков хорошего япяня, чтобы меня пропустили. Они еще стреляли вдогонку… Ай-ай!..

Фу вздохнул.

— Каковы виды на урожай? — спросил он.

Фу знал, что, хотя Ван Чао-ли будет плакаться долго и монотонно, дела его идут вовсе не плохо. Но вежливость предписывала слушать, и он окутался густым облаком дыма. Ван Ю едва успевал набивать его трубку.

— Ай-ай, плохо! — сказал он сердито, когда Ван Чао-ли замолк. — Подходит пора платить долги. В прошлом году мы давали в долг много товара, много ящиков. Теперь надо платить. Надо проверить наши счета… Каково в деревне?

— Я уже говорил. Кто знает, как платить? Засуха! Мои дети бедны…

— По платить долги обязан каждый!

— Что делать… Можно отсрочить долг…

— Купец ждет год — от нового года до нового года. В прошлом году мы не просили вернуть долг. Но теперь время смутное. Кто знает, когда удастся нам послать сюда еще одну джонку? Ждать больше нельзя, так купцы не делают. Можно разориться.

— Увы, — торжественно сказал Ван Чао-ли, — великий учитель[6] говорит: «Помочь бедняку, простить долг неимущему — вот поступок, истинно достойный царского сына».

— Осмелюсь заметить, — вмешался поэт: — великий учитель говорит также, что самое главное слово в человеческом языке есть слово «взаимность». Не следует никогда делать другим то, чего не желаешь самому себе.

— Истинно так! — сказал Ван Чао-ли. — Но в деревне есть еще кому платить. Вот, например, Ван Ян…

На этот раз насторожился Фу:

— Ван Ян?

— Я говорю о сыне слепого Ван Хэ. Его дом у самой реки.

— Он разбогател?

— Что такое богатство? — философски заметил Ван Чао-ли. — У него есть земля.

— Что мне в этом проку?.. — протянул Фу. Он явно был разочарован.

— Дело не в этом, — продолжал Ван Чао-ли, — а в том, что эта земля его отягощает и вводит в долги. Но я забочусь о своих детях… И, кроме того, его земля клином вторгается между моими владениями. Правда, он продал мне уже треть своего участка, но остальные две трети меня беспокоят. Прорицатель говорит, что на этой земле благоприятный фыншуй, и я хотел бы, чтобы это была моя земля и чтобы мои сыновья похоронили меня там.

Фу спокойно покачал головой. Он сгорал от любопытства узнать, что задумал Ван Чао-ли, но о любопытстве философы говорят, что оно присуще женщине и злому духу. Поэтому Фу молчал.

— Я дам Ван Яну средство заплатить вам свой долг, — сказал Ван Чао-ли, видя, что собеседник не волнуется: — я предложу ему продать свою землю и стать моим арендатором.

— А! — кивнул головой Фу. Он уже все понял.

— Почти вся деревня состоит в аренде у высокоуважаемого старца, — сказал он чуть насмешливо, — и, кажется, этот Ван Ян один из последних, которые держатся за свои клочки земли?

Ван Чао-ли кивнул головой.

— Если я не ошибаюсь, арендная плата составляет треть урожая?

— Треть была раньше, а теперь половина, — поправил его Ван Чао-ли. — У нас так ведется уже три года.

— Половина урожая и много долгов. Большой, почтенный, доход!

Фу многозначительно посмотрел на Ван Чао-ли. Тот и глазом не моргнул.

— Мой доход, — сказал старик, — это выгода и для купца. Как справедливо сказал ученый, так быстро складывающий прекрасные стихи, все на свете основано на взаимности. Если рассчитываться шелком…

— Серебром, почтеннейший, только серебром! Времена смутные, цены на шелк меняются…

— А серебро возрастает в цене?

— Ведь и нам надо платить, о, мудрейший из старых людей! Американцы в Шанхае продают товары только за серебро.

— Хорошо, мы подумаем и о серебре, — благодушно объявил Ван Чао-ли.

Он собирался уже предложить гостям отдохнуть, но поэт, который как будто скучал во время разговоров о торговле, вдруг оживился.

— Захочет ли мудрейший ответить на мой ничтожный вопрос? — сказал он. — Я хотел бы узнать, не было ли в этой округе людей, которые говорили о том, что все китайцы должны владеть одинаковыми участками земли?

— Не было, — удивленно отвечал Ван Чао-ли.

— Не говорил ли кто-нибудь о том, что маньчжуры — иностранные завоеватели и что они грабят и унижают народ Поднебесной Империи?

Ван Чао-ли нахмурился.

— Если б кто-нибудь из моих детей осмелился сказать подобные слова, я приказал бы начальнику стражи надеть ему на ноги колодки и отвезти в город — к моему брату, окружному начальнику.

— Но это могут быть не ваши дети, а приезжие или пришлые люди из южных провинций.

— Мы давно не видели таких.

У поэта, по видимому, не было больше вопросов. Хозяин приоткрыл чашку с чаем. Это значило, что он сейчас не хочет больше разговаривать.

За бамбуковой занавеской стоял Ван Ю с восковой свечой для зажигания трубок. Он все слышал, но мало понял.

Во всяком случае, его очень радовало, что хозяин, кажется, поладил с купцом. Это значило, что никто не будет щипать его до завтрашнего дня.

Мальчик высунул голову в окошко и сделал своему приятелю Ван Линю условный знак, что он может удрать из дому вечером.

2. Дождя нет

Инь-лань держала в руках котел. У нее скатилась крупная слеза и упала прямо на донышко.

— В прошлом году мы продали серьги моей матери. Теперь надо заложить котел. В чем будем варить пищу?

Ван Ян хмуро сидел в углу на корточках.

— Мудрость женщины и шорох листьев, — пробурчал он, — одинаково полезны.

Самое счастливое существо в семье был Ван Хэ, слепой старик. Он блаженно спал, накурившись опиума после долгого перерыва. В сущности, вся его жизнь, с тех пор как он потерял зрение, состояла в ожидании очередного приезда Фу. Купец привозил с низовьев реки темно-коричневые куски япяня — опиума, и целые месяцы Ван Хэ курил, спал и был счастлив.

Фу ездил в деревню не напрасно: на низовьях он покупал у американских контрабандистов ящики с опиумом из английских колоний. Он вез эти ящики вверх по реке в деревни Хубэя и Сычуани[7], а в обмен вывозил оттуда шелк и рис, которые у него покупали те же американцы и англичане. Торговля была выгодная, а глухие деревни, на среднем Янцзы так привыкли отдавать шелк и рис за темно-коричневые куски, что встречали Фу, как избавителя. Они рады были отдать огромное количество коконов за несколько кусков, без которых нельзя жить. Ван Ян разорился из-за отца. Он брал опиум у Фу целыми ящиками в долг, униженно кланяясь и благодаря за доверие. Клочок земли у него был маленький, урожая едва хватало, чтобы покрыть долг. И, когда приходило время расплаты, закладывались веши. Особенно в последнее время, когда Фу стал требовать расплаты деньгами.

А в этом году — засуха, и урожай погиб. Слишком много солнца. Вода на рисовых полях уходит в землю или испаряется, как из кипящего котла. Не хватает никаких человеческих сил, чтобы подкачивать на поля речную воду. Рисовая рассада сохнет и желтеет. А яички бабочки-шелковицы потемнели, и червячки из них вылупились не черные, а красноватые. Они мало едят и мрут сотнями.

Пробовали молиться богине Гуань-инь, которая управляет дождями. Пробовали брать железную табличку из святого колодца. Табличка должна была вызвать дождь. Но ни богиня, ни табличка не помогли. Земля продолжала сохнуть и трескаться. Вдобавок все водяные помпы принадлежат Ван Чао-ли, а он не дает ими пользоваться бесплатно.

Приходится идти к Чжан Вэнь-чжи, к владельцу закладной конторы, нести ему котел. Еще возьмет ли… Зачем ему котел? В последнее время он дает деньги только под заклад части урожая. А ведь половина урожая и так принадлежит Ван Чао-ли.

И как обойтись без котла? В чем варить картошку с соленой репой — единственную пищу семьи Ван Яна в течение долгих месяцев?

Семья у Ван Яна не маленькая. Конечно, хорошая семья — благословение неба. Но у него только один мальчик: Ван Ю, которого «отец» взял к себе в услужение в усадьбу. Второй мальчик — Ван Цань умер трех лет от роду от неизвестной болезни. У него сильно вздулся живот, и он умер. Прорицатель сказал, что его унес злой дух.

Есть еще один член семьи — это Гань-цзы. О ней отец говорит не иначе, как смущенно потупившись, потому что она девочка. Но от девочки тоже бывает польза: ранней весной Ван Ян впрягает ее вместе с женой в соху, и они тянут ее, согнувшись и обливаясь потом. Так они делают борозды для риса.

Но главное занятие Инь-лань и Гань-цзы — это червяки. Из-за этих червяков обе они не едят лук и чесноку и моют руки каждый раз, перед тем как войти в червоводню.

Эта священная червоводня — чистое, залитое солнцем помещение, в котором на бамбуковых полках лежат бумажные листы с мелкими яичками. Полки там бамбуковые, потому что бамбук не имеет запаха, а черви вообще не выносят никаких запахов и даже не любят громких разговоров. Инь-лань и Гань-цзы разговаривают в червоводне вполголоса и прикрывают рты ладонями.

Червячки капризны. Чтобы яичкам было тепло, Инь-лань молится перед грубым изображением богини червячков, и просит ее, чтобы все было хорошо.

Из яичек вылупливаются червячки. Их кормят листьями шелковичного дерева. Чтобы выкормить это небольшое количество червей, нужна тонна листьев.

Проходит тридцать два дня.

К потолку червоводни подвешиваются слабо связанные пучки соломы, и на каждый из них сажается целая пригоршня червяков.

И вот солома начинает оплетаться тончайшими серебристо-серыми нитями. Инь-лань и Гань-цзы смотрят на них с благоговением. Пять дней ткется эта тонкая паутина. Женщины ходят кругом на цыпочках.

Ткется шелковый кокон. Червячки — это будущие личинки бабочки-шелковины. Серебристо-серые нити — это драгоценный шелк-сырец. Его распарят в горячей воде — и во всех деревнях на Янцзы загудят древние, крепкие станки, на которых производится размотка шелка. Это кропотливая, долгая работа. Тяжелые, великолепные, затканные узорами шелковые материи для членов императорского дома в Пекине ткутся в тех же деревнях и маленьких городишках на ручных станках.

Как говорят мудрены: «Время и терпение превращают шелковичное дерево в шелковое платье».

Но плохо, когда люди зависят от червячков. Плохо, когда червячки родятся красноватыми и не хотят есть…

А на площади, возле кумирни, разложил свои товары Фу. Он сидит под зонтиком, в очках, важный, как чиновник, среди мешочков с темно-коричневыми кусками опиума. Ему подносят с поклоном последние запасы шелка. Он с кислым видом взвешивает их и протягивает в обмен мешочек, два мешочка…

Крестьянин смущенно кланяется. Он хотел бы получить еще мешочек. Фу отрицательно качает головой.

— Япянь повысился в иене, — объясняет он. — Не так-то легко его сюда доставить. Я рисковал жизнью из-за вас. Моя жизнь стоит дорого.

Крестьянин униженно подтверждает, что жизнь Фу стоит очень-очень дорого, но все-таки он хотел бы еще один мешочек. Ведь это на весь год.

— Все дорожает, — строго говорит Фу. — Я не чиновник, не генерал, не помещик. Я купец. Я плачу за все своими деньгами и получаю барыш. Я и так слишком добр. Следовало бы брать с вас не шелком, а деньгами.

— Денег нет, почтенный господин…

— Я знаю. Отойди и не попрошайничай! Больше не дам. Ты и так мне должен.

Это правда. Все должны Фу. Все просят об отсрочке..

— Мы всем должны! — ворчит Ван Ян. — Мы должны Фу, мы в долгу у «отца» Ван Чао-ли. Долги растут, растут и налоги.

Инь-лань всхлипывает. За ней начинает плакать и Гань-цзы. Даже свинья, которая живет под лавкой в той же комнате, подхрюкивает самым грустным образом.

— Ван Чао-ли предложил мне стать его арендатором. Он дает мне буйвола.

Инь-лань посмотрела на Ван Яна:

— И ты согласился?

— Я отказался. Я хочу работать на земле моих предков. Ты хочешь, чтобы я стал похож на Ван Аня?

Ван Ань — кабальный арендатор. Он живет с семьей в бараке у Ван Чао-ли. Все это за долги — и не за свои, а за долги его покойного отца.

Отец его попросил как-то у Ван Чэо-ли взаймы десять даней[8] шелковичных листьев до апреля. Ван Чао-ли вместо листьев дал ему денег, но расписку взял на листья. В апреле шелковичные листья стоили уже в четыре раза дороже, и долг учетверился. Денег у отца Ван Аня не было, и договор переписали на рис до октября. Но в октябре рис подорожал почти вдвое; удвоился и долг. Ван Чао-ли больше не хотел и слушать об отсрочках и забрал землю отца Ван Аня по самой дешевой расценке. Но всей земли несчастного не хватило на то, чтобы покрыть долг. С горя старик умер, а долг его перешел по наследству к Ван Аню и его семье. Теперь Ван Ань не может уйти из барака, пока не будет выплачен его долг, который все время растет. Ван Ань считается «неисправным должником». Он не имеет права переступать порог дома хозяина и при разговоре с ним обязан стоять на коленях. Долг у Ван Аня громадный, и вряд ли он сумеет выплатить эти деньги за всю свою жизнь. Вернее всего, что этот долг перейдет впоследствии к его сыновьям.

— Мы умрем с голоду, — шепчет Инь-лань.

Ван Ян выходит. Солнце обливает горы словно раскаленным потоком лавы. Вдали горячий воздух заметно течет, как сахар, тающий в теплой воде. Над оросительными канавами чуть заметны легкие струйки пара.

Засыхающие старые деревья резко обозначились на небе, и даже вечно сверкающая вода на быстринах реки, кажется, течет тише.

Уровень воды на рисовых полях очень низок. Такого уровня давно не видели опытные крестьянские глаза. А ведь время «малых дождей» уже наступило…

Фу все продолжает торговать на площади. Вокруг него масса соломенных шляп, похожих на грибы, и хмурые, заискивающие, загорелые лица. Подходит Ван Ань, кабальный арендатор.

— Тебе не дам, — говорит Фу. — За тебя некому платить.

Ван Ань поджимает губы и отходит. Ван Ян протискивается через толпу и угрюмо кланяется. Фу смотрит на него пристально:

— Опять пришел? Я уже сказал: я не могу больше прощать долги. Надо платить. Принеси мне семь связок медных монет или на такую же сумму серебра.

— Прошу почтенного Фу… Откуда мне взять серебро?

— Никаких просьб! — ворчит Фу. — Ты мог бы устроить свои дела, как разумный человек. Мне сказали, что Ван Чао-ли предлагал тебе стать его арендатором. Он дает тебе рисовую рассаду и буйвола за такие пустяки, как пол-урожая.

Ван Ян делается еще мрачнее:

— Мне нужна земля моих предков.

— Достойное желание, — язвительно говорит Фу, — но некоторые желания невыполнимы. Я слышал даже стороной, что добрый Ван Чао-ли готов внести часть твоего долга, лишь бы помочь тебе. Он заботится о вас, как о детях.

В толпе глухой, неопределенный ропот. Фу оглядывается с беспокойством.

— Вы потеряли уважение к «отцу», к великому Вану?

— Он «отец» тем, кто несет ему рыбу и овощи по праздникам, — замечает крестьянин, стоящий в задних рядах. Судя по голосу, это Ван Ань.

— У нас голод…

— У него амбар набит зерном. Это наш общинный амбар, он держит его на запоре…

Фу испугался. Впервые так невежливо отзывались об «отце» крестьяне.

— Великий Ван Чао-ли лучше знает, что делать с вашим амбаром, — говорит Фу сухо. — Но, так и быть, — обращается он к Ван Яну, — я даю тебе еще мешочек из уважения к сединам старца. Твой отец потерял зрение от старости?

— Нет, — потупившись, отвечает Ван Ян. — У него выколоты глаза.

— Как?

— Четыре года назад у нас еще был буйвол. Он забрел в рисовое поле Ван Чао-ли. И это заметил Чжан Вэнь-чжи…

— Владелец закладной конторы?

— Да. Он побежал к Ван Чэо-ли и сказал, что буйвол моего отца ест молодые ростки. Ван Чао-ли с сыновьями отправился туда. Меня не было, а поблизости был мой отец Ван Хэ. На него накинулась толпа миньтуаней[9] и сыновья Ван Чао-ли. Они потащили его. По дороге они решили выколоть ему глаза за то, что он плохо смотрел за скотиной. Мой отец просил, умолял, предлагал все имущество. «Нет, — сказали они, — нерадивый крестьянин должен быть наказан, чтобы другие не испортились». Чжан Вэнь-чжи был там, и он смотрел и молчал.

— И они выкололи ему глаза?

— Да. Я нашел его в крови, и он не узнал меня.

Фу молчит некоторое время.

— Таково было желание неба, — говорит он.

— Да. Мой отец ходил к алтарям в Учан и даже в Нанкин, Жег свечи, много свечей. Ходил к прорицателям. Потом он с горя пошел даже к заморским дьяволам в самом конце реки. У них есть такая лавка, где, говорят, пришивают руки, ноги и даже голову[10]. Отец просил вставить ему новые глаза, чтобы он мог видеть. Но они не хотели. Тогда он отправился назад. Он странствовал целый год.

Фу говорит:

— Таково желание неба.

— И доброго вашего «отца» Ван Чао-ли, — добавляет чей-то насмешливый голос из задних рядов.

Фу испуганно оборачивается.

— Кто это сказал?

Молчание. Грубые, усталые лица крестьян неподвижны.

Фу где-то слышал этот голос. Он силится вспомнить и не может. Этот голос послышался из группки лодочников и рабочих, которые притащили джонку купца. Они стоят толпой и посасывают трубочки.

— Я был на юге, — продолжает тот же голос. — Все тамошние «отцы» уже без голов. Там крестьяне знают, какая цена доброте неба и хозяина.

— Тише! — кричит Фу. — Если об этом узнает окружной начальник…

— Вы тут сидите и гнете спины, — перебил его знакомый голос, — и не знаете, что «Красные Повязки» вступили в Хунань[11], что они сильнее, чем маньчжуры, что императорские наместники бегут от них и по всему югу бушует буря…

— Молчи! — завопил Фу. — Я не желаю, чтобы моя голова слетела вслед за твоей!

— Не знаю, как ты, а я не боюсь за свою голову, — ответил голос. — У меня есть друзья на переправе в Цзэйцзинь.

Купец осекся. Цзэйцзинь в буквальном переводе значит «разбойничья переправа».

— Собирай свои товары, почтенный, — продолжал голос. — Скоро будет великое потрясение. Нынче плохой фыншуй для вашего брата. Увидишь: не пройдет и месяца, как в этих местах будет большой пожар. Скоро вся река будет в огне.

— Небо… — начал кто-то из крестьян.

— Небо молчит. Вы видите, оно не шлет ни капли дождя. Небо высохло. Боги мертвы. «Красные Повязки» режут косы и убивают маньчжурских генералов, а небо молчит. Возьмите ножи, глупые деревенские головы! Помните, как сказано: «Малые Мечи» сметут все дочиста!»[12]

— «Малые Мечи»… — повторили некоторые. Им был знаком этот клич.

Купец торопливо собирал товары. Он знал, как опасны такие речи. Через несколько минут его не было на площади.

Крестьяне обступили лодочников.

— Кто это сказал? — спросил Ван Ян.

Из толпы вышел коренастый, широкоплечий человек в синей просторной куртке. Левая щека у него была рассечена.

— Где тебя так разукрасили? — удивился Ван Ян. — Ты сражался с разбойниками?

— Я сражался с заморскими дьяволами возле Кантона. Я видел их большие корабли и пестрые флаги. Мне разорвало щеку осколком от их огненного ядра. Я был в отрядах пинъинтуань[13] и воевал с ними в трех приморских провинциях. Но они оказались сильнее нас. Теперь я стал грузчиком.

— Расскажи про «Красные Повязки», — хмуро сказал Ван Ань.

— Я бродил по всему югу. «Красные Повязки» поднялись против пекинского императора. Они поклялись уничтожить маньчжур и вернуть страну китайцам. Они разрушают храмы и монастыри, жгут помещичьи грамоты, никто не может устоять перед ними. Я видел, как бежали солдаты и окружные начальники из Гуйлиня и Цюаня, как бежали богачи из Хунани. Во главе «Красных Повязок» Небесный Царь, который говорит от имени бога. С ним идут тысячи тысяч земледельцев, таких же как вы, с женами и детьми. Они все вооружены. Тому императору, который сидит в Пекине, пришел конец, потому что он бессилен. А Небесный Царь разрубает мечом статуи богов…

По толпе пробежал ропот ужаса.

— Да, и небо молчит и не убивает его. «Красные Повязки» вместе едят и пьют, вместе сражаются. Все бедняки в Хунани идут к ним, все ищут защиты от чиновников и вельмож и от заморских дьяволов — даже купцы.

— А что они говорят? — спросил Ван Ань.

— Я слышал, что в их государстве все люди будут братьями, все женщины будут сестрами. Добрые и умные будут управлять. О старых и слабых будут заботиться. И богатые не будут угнетать бедных, и грамотные не будут выжимать пот из неученых, и все будут поклоняться «спасителю». Больше я не знаю ничего.

Крестьяне молчали. Раньше до них доходили слухи о диковинном пророке, который изгоняет начальников и сборщиков налогов одними заклинаниями, но рассказчики добавляли обычно, что в этого пророка вселился злой дух и что он при последнем издыхании.

— Кто этот «спаситель»? — спросил Ван Ань. — Это бог или генерал?

— Не знаю. Может быть, это один из полководцев.

— Ты сам тоже из «Красных Повязок»?

— Я иду к ним, на юг. Я верю в новое царство, где не будет ни вельмож, ни тюрем, ни колодок, которые вешают на шею.

— А долги там будут?

— Насчет долгов не знаю. Небесного Царя прозвали «крестьянским царем», он, наверно, простит долги.

Снова послышался ропот, на этот раз более оживленный.

— Я думал, что вы слышали об этом, — сказал грузчик. — Но эти горы заслоняют вам свет.

Он указал рукой на каменистую гряду, которая нависла над Янцзы.

— Среди вас, наверно, есть храбрые люди… Кто пойдет со мной на юг? Кому надоело гнуть спину перед Ван Чао-ли? Мы пойдем к «Красным Повязкам» и срежем косы.

Молчание. Коренастая фигура бывшего воина кажется высеченной из того же камня, из которого сооружен горный хребет. Он замер перед толпой. На песке короткая тень с трубкой. Солнце стоит еще высоко.

— Кто со мной?

Грузчик оглядывает крестьян. Суровые лица опущены вниз, глаза глядят в землю. Капельки пота проступили на загорелых бритых лбах. Жилистые руки плотно сжаты. Это хмурая, грозная толпа голодных людей, одетых в засаленное голубое тряпье.

— Ты, Ван Ян?

Ван Ян отрицательно качает головой:

— Земля… Отец старый…

— Ты. Ван Ань?

— Земля. Я тут родился.

— Кто еще?

Никого.

Вдруг два гонких голоса сказали разом «Я» — и осеклись.

Ван Ян поднял глаза, и взгляд его стал гневным.

Это были мальчики — Ван Ю и Ван Линь. Они стояли обнявшись и восторженно смотрели на грузчика. Они забыли, что сбежали от Ван Чао-ли тайком.

Ван Ян сделал шаг вперед. Этого было достаточно: мальчики кинулись в разные стороны, как испуганные воробьи.

В этот момент кто-то проговорил сзади:

— «Малые Мечи» сметут все дочиста…

И вся толпа как будто вздохнула.

3. Боги и свиньи

Ночь была жаркая, словно солнце не заходило. С запада тянуло какой-то каленой пылью. На берегу лениво болтался огонек костра. На всю окрестность прозвучал свирепый рев тигра.

В лесах над Янцзы было неспокойно. Тени у костра зашевелились.

— Звери подходят к деревне в это время?

— Нет, — тихо сказала другая тень, — это не звери.

У костра сидели грузчики. Один из них поднялся и прислушался:

— По-моему, это кто-то подает знак в горах.

— Далеко, очень далеко, — сказал другой грузчик.

На этом они успокоились. Луна высунулась из-за зубчатого гребня горы красноватым краешком.

В этот момент по ту сторону протока две маленькие фигурки перелезли через глинобитную ограду, окружавшую усадьбу Ван Чао-ли.

— Линь!

— Ю!

— Не шуми. Как ты вышел?

— Ван Чао-ли заснул и перестал меня держать. Должно быть, он видит во сне что-то очень приятное, потому что бормочет «фыншуй» и «проценты» и все время улыбается.

— Фу уехал?

— Собирается уезжать. Он боится, что его зарежут на переправе. Он клянется, что больше не будет ездить по деревням, что он не поднимется по реке выше Ичана. Куда мы пойдем?

— Сначала в деревню. Только потише, а то, слышишь, бьют в доску? Это миньтуани. Чжан Вэнь-чжи тоже не спит. Я видел огонек в закладной конторе.

Фигурки бросились к протоку. На мосту стоял деревенский сторож с пикой. Они переплыли проток пониже.

В деревне не спали. Кто-то перебегал от одного двора к другому, негромко постукивая в ворота.

Мальчики заглянули в щелочку у дверей Ван Яна. Гань-цзы спала, задрав кверху грязное личико. Рядом с ней лежала заплаканная Инь-лань, прижимая к себе котел. Под нарами ворошилась свинья.

— Отца нет, — удивленно сказал Ю. — Куда он делся?

— Молчи! Я знаю, где твой отец… Бежим туда!

— Я боюсь тигра.

— Там нет никакого тигра. Подожди… что это?

Пламя костра все так же лениво колыхалось на берегу. Ветра не было. У костра пели:

Ныне, когда поднимается волнение

И банды разбойников собираются как тучи,

Мы знаем, что небо породит храбрый союз,

Чтобы освободить угнетенных и спасти родину.

Китай был покорен, но будет свободен.

Все должны поклоняться спасителю, и так будет.

Родоначальник Минов[14] в песне открыл свои мысли,

Император Хань[15] пил за бешеный вихрь

С древних времен все дела решаются мужеством,

Черные тучи рассеиваются при восходе солнца…

Песня звучала торжественно, как гимн. Костер гаснул. Грузчики сидели на корточках, уставившись в тлеющие угли. Вдруг из темноты появились две фигурки.

— Кто там? — крикнул один из грузчиков, хватая головню.

— Не бойтесь, это мы, — ответил тонкий голос. — Мы хотим почтительно просить, чтобы вы взяли нас с собой к «Красным Повязкам».

— Да кто это?

— Мы, Ван Линь и Ван Ю.

— Это мальчики, — сказал другой грузчик успокоительно. — Они сегодня просили об этом на рынке. Подойдите, эй, вы!

Мальчики подошли. Тлеющие уголья озарили их испуганные и любопытные лица.

— Ты Ван Ю? Зачем тебе к «Красным Повязкам»?

— Мне тут очень скучно. Ван Чао-ли больно щиплется.

— Ты его сын?

— Я сын Ван Яна. Я прислуживаю в доме у хозяина.

— Ты говоришь, старик щиплется?

— И очень больно. Особенно, когда ему нечего делать.

— А это часто бывает?

— Почти целый день.

Грузчик усмехнулся:

— Зачем вам нужны «Красные Повязки»?

— На рынке говорили, что у них всем будет хорошо. Там ведь никто не станет щипаться?

Грузчик засмеялся:

— Никто, никто… А хорошо ли уходить от родителей? Ван Ян согласился отпустить своего сына?

Ю замялся:

— Нет… он… я… Мы хотим быть воинами.

— Скажи лучше, что происходит в деревне? Почему люди не спят?

Мальчики переглянулись. В этот момент вторично где-то далеко заревел тигр. Мальчики сорвались с места.

— Стойте! — крикнул грузчик. — Если хотите попасть к «Красным Повязкам», разыщите человека с рассеченной щекой… Эй, послушайте! Где вы?.. Они удрали. Странные мальчики! Ты слышал? Они хотят быть воинами.

— Все мальчики хотят быть воинами, — равнодушно ответил второй грузчик. — Интересно, что такое случилось в горах?

Он вглядывался в неподвижную громаду хребта, гребень которого был уже окрашен яркой латунью от поднимающейся луны.

Стало тихо. Первый грузчик напевал, глядя в костер:

Возьми в руки меч, успокой реки и горы,

Пусть народ одной семьей пользуется миром…

Мальчики бежали по ступенькам, вырубленным в скале. Густые заросли папоротника били по лицу. Дорожка вела к храму.

— Что ты задумал? — спросил шепотом испуганный Ю.

— Иди за мной, если хочешь увидеть человека с рассеченной щекой, — ответил Линь.

Небольшая заброшенная кумирня носила название «Белый олень». Дворик ее был слабо освещен мерцающим светом, проникавшим из здания. Среди густой, как черная жидкость, тьмы, которая свойственна душному китайскому лету, этот тусклый свет казался сальным пятном.

Мальчики прокрались под боковой аркой кумирни и притаились в нише.

В храме было как будто пусто. Свет единственной свечи падал на раскрашенного деревянного истукана, лицо которого выражало высшую степень задумчивого бесстрастия.

— Так и есть, — шепнул Линь. — Слышишь шаги? Он идет.

Но вошел не тот, кого ждали, — и не один, а двое. Это были Чжан Вэнь-чжи, владелец закладной конторы, и деревенский прорицатель Ван Лао, грязный, растрепанный крестьянин, производивший впечатление помешанного.

Чжан Вэнь-чжи вошел большими шагами, важно колыхая свое дородное тело. Он был небольшого роста, с пухлым, круглым лицом, похожим на лицо женщины, И голос у него высокий, почти женский.

— Ты понял все, что я тебе сказал?

— Понял, — пробормотал Ван Лао. — Но я насчет свиньи…

— Свинью получишь, — коротко ответил Чжан.

— Без свиньи бог не сойдет в меня, — продолжал Ван Лао. — Он в последнее время стал совсем скупой. Не хочет ничего делать без свинины. Уж я его ублажал рисом, репой, ничего не помогает!

— Избаловался твой бог! — сердито сказал Чжан. — Ты бы совсем не кормил его до новой луны — что бы он тогда стал делать?

— Что ты! — мрачно ответил Ван Лао. — Да после этого наверняка будет наводнение. Разве можно шутить с богами? Если бог разозлится, я потеряю заработок.

— В том-то и дело! Постой… Кто зажег здесь свечу?

— Это я зажег, — отозвался Ван Лао.

— Напрасно! Придет кто-нибудь…

— Никто не придет. Все боятся тигра.

— Айя! Тигра? А ты знаешь, где они соберутся?

— Какой же я был бы прорицатель, если б не знал!

— Ты плохой прорицатель. Но запах свинины ты сразу узнаешь… Да, послушай, ты еще, чего доброго, проболтаешься кому-нибудь насчет свиньи… Так ты уж молчи, пожалуйста. Если Ван Ян не отдаст тебе свиньи добровольно, уж я его припугну. Но ты молчи, как рыба.

— Можешь не беспокоиться, — заворчал Ван Лао, — я не первый год вожусь с богами.

— Слышал? — прошептал Линь на ухо Ю. — Это про свинью твоего отца…

— Замолчи! — продолжал Чжан Вэнь-чжи. — Мне не так уж важно, если они разнесут усадьбу Ван Чао-ли. Но скажи им, чтоб они не трогали закладной конторы. Скажи им, что небо рассердится, если они тронут мою контору.

— Раньше ты говорил другое. Ты говорил, что не хочешь беспорядков.

— Да, я хотел бы, чтобы обошлось без шума. Но уж если им хочется свести счеты, то пускай сводят их с «отцом» Ван Чао-ли. Он их придушил совсем, пусть он и отвечает. Кстати, он стал давать деньги взаймы и скоро выживет меня из этой деревни, благо у него брат окружной начальник. Мне это ни к чему. У меня здесь земля, хотя я и не из рода Ванов. Скажи им, чтобы они не трогали закладную контору. Может быть, я даже дам им отсрочку по долгам.

— Я не знал, что ты такой добрый, — пробормотал прорицатель.

— Тут дело не в моей доброте… Кстати, ты своими глазами видел этот ящик?

— Своими собственными глазами, как я вижу эту свечу, — твердо сказал прорицатель. — Я стоял за занавеской, когда Ван Чао-ли вытащил этот ящичек из-под шелкового покрывала и стал расплачиваться с купцом.

— И там было серебро?

— Серебро в мешочках.

— А больше никто этого не видел?

— За занавеской стоял мальчик, который подает чай и трубки (Линь толкнул Ю в бок), но он смотрел в сторону. Он не видел ни меня, ни ящика.

— Это хорошо. Но, если они разнесут усадьбу, будет плохо. Ящичек попадет к ним в руки. Они разделят его между всеми семьями.

— Если я буду там, я постараюсь прихватить этот ящик. Тогда по-честному, напополам?

— Глупо делить то, чего не имеешь, — уклончиво ответил Чжан Вэнь-чжи. Он огляделся с подозрительным видом, — Мы очень много болтаем. Мне кажется, что здесь кто-то есть.

Он взял свечу, вынул нож из-за пояса и стал прохаживаться вдоль стен, заглядывая во все закоулки. Линь и Ю прижались друг к другу в нише. Чжан подходил все ближе. Его большая тень металась по стенам и заслоняла позолоченное лицо бога.

— Никого здесь нет! — досадливо сказал Ван Лао. — Лучше уйдем скорее. Спрячь нож!

Чжан остановился:

— Я хочу, чтоб ты завтра пришел сюда в это же время. Мне надо знать все, что говорили «Малые Мечи».

— Я приду, — ответил прорицатель.

Чжан поставил свечу обратно на столик перед изображением бога, сердито посмотрел на позолоченное лицо и пошел к выходу. Ван Лао побежал за ним. Мальчики одновременно глубоко вздохнули.

— Клянусь, что я его не видел за занавеской… — горячо начал Ю.

— Тише! Еще кто-то…

Из-за статуи бога неслышно появилась человеческая фигура.

— Это Ван Мин, учитель, — прошептал Линь. — Он пришел раньше нас.

— Он нас заметил?

— Нет. Эта высушенная редька ничего не слышит. Он весь погрузился в свои дела. Он ходит по деревне и натыкается на стены. Это все от мудрости.

Ван Мин, тощий, узкоплечий человек, стоял неподвижно, устремив глаза в одну точку. Это было странное, молчаливое существо, поседевшее над книгами. В деревне про него говорили, что он обладает чудодейственной силой и может оживлять камни.

— Зачем он здесь?

— Сейчас увидишь! — весело шепнул Линь. — Вот тот, кого я ждал!

В кумирню тихо вошел человек в просторной синей куртке, поднес оба сложенных кулака к лицу и отвесил низкий поклон. Учитель едва ответил.

— Они собрались? — сказал он.

— Собрались.

— Идем!

Человек в синей куртке помедлил.

— Не угодно ли будет уважаемому наставнику обратить внимание на бумагу, которую мне передали на переправе в Цзэйцзинь?

Учитель оживился:

— Ты исполнил мое поручение?

— Исполнил. Вот бумага.

Человек в куртке порылся за пазухой и вытащил объемистый сверток. При тусклом свете ясно обозначился большой шрам у него на щеке.

Учитель трижды поднял над головой и потом развернул длинный рулон бумаги, испещренный красными и черными знаками.

— Великие слова! — воскликнул он. — Священные слова! Печать Небесного Государства Великого Благоденствия! Печать великого Небесного Царя!

— Осмелюсь обратить внимание, — спокойно сказал человек с рассеченной щекой: — лучше не говорить так громко.

— Идем! Идем! Туда!

Они быстро покинули кумирню.

— Бежим за ними! — шепнул Линь.

И мальчики кинулись в кусты.

4. «Малые мечи»

На лесной прогалине горели фонари. Выступали из темноты резко очерченные скулы и хмурые глаза. Здесь было не меньше пятидесяти человек. Передний ряд расположился на корточках прямо на земле. За ним поднимался второй ряд. Всюду виднелись одинаковые бритые лбы. Подальше в полумраке чуть-чуть поблескивали наконечники пик. Красные и желтые кисти свешивались с них.

Посреди полянки торчал воткнутый в землю широкий меч. Около него человек, закутанный в разноцветное тряпье до самых глаз, читал гнусавым — по-видимому измененным — голосом. В руках у него был большой рулон бумаги, весь густо покрытый черными и красными знаками.

— «.. Я раздумываю о нашей стране. Это Поднебесная страна — страна китайская, она не есть страна варваров. Одежда и пища ее китайские, а не варварские. Дети, женщины, народ ее — китайские дети, китайские женщины, китайский народ, а не дети, женщины и народ варваров. На наше горе, варвары, воспользовавшись нашей ошибкой, наполнили смутой Китай, захватили Поднебесную страну, как разбойники, насильно отняли китайскую одежду и пищу и мучают детей, женщин и весь народ Китая…

Эти варвары заставляют блестящие таланты, замечательных своими дарованиями людей Китая, предаваться тяжелой скорби и умирать. Когда же находятся люди, встающие во имя справедливости, чтобы возродить Китай в его могуществе, они пускают в ход клевету, говоря, что такие люди думают о возобновлении великих смут и истребляют их род…

Державное небо внушает трепет своим гневом. Оно повелело мне. Небесному Царю, почтительно выполнить свою устрашающую волю: утвердить знамя справедливости, вымести и изгнать зло и несчастье, расширить и очистить это цветущее царство, почтительно привести в исполнение кару, посылаемую небом…

Вы, простой народ, скорее поверните свои головы и поклонитесь истинному духу и оставьте злого духа. Вернитесь к человеческому роду и освободитесь от рода чудовищ..

Всенародно объявляем это Поднебесной стране. Да будет так! Каждый да почтительно исполнит!

К сведению всех: дано за нашими печатями в седьмой день, пятого месяца, второго года Тайпинов Тянь го». Внимание! — воскликнул чтец, взмахивая бумагой. — Здесь подлинные красные печати Небесного Царя Небесного Государства Великого Благоденствия! Внимание и повиновение!

Пики заколыхались. В толпе пробежал подавленный шепот.

— Кто хочет сказать?

Выступил вперед сухой, жилистый крестьянин. Закрыв лицо рукой, он поклонился и учтиво произнес:

— Да будет мне позволено спросить; кто такой великий Небесный Царь, который приложил свои печати к этой бумаге? Мы хотим услышать о «Красных Повязках».

— Истинно так! — загудели кругом.

— «Красные Повязки» и есть люди Тайпин, — отвечал чтец. — Они восстали против чужеземного императора из племени маньчжур, который сидит в Пекине. «Тай пин» — значит «великое благоденствие». Приближается царство всеобщего великого благоденствия! Маньчжурским чертям и помещикам приходит конец! Девять областей Китая будут свободны! Слушайте! Повинуйтесь!

Чтец возвел руки к небу. Одна из его рук судорожно сжимала рулон бумаги.

— Пусть Ван Чао-ли отпустит нам долги и вернет общинный амбар! — вдруг сказал чей-то гулкий голос из задних рядов.

— Да, пусть простит долги!

— И пусть вернет участки, которые он забрал за долги!

— И водяные помпы пусть дает бесплатно! Воду! Воду!..

— Внимание! — крикнул человек у фонаря. Глаза его блестели лихорадочным светом. — Что такое водяные помпы и долги вашей деревни перед величием единого бога, небесного отца и бога — старшего брата? Опрокиньте идолов, сожгите деревянных истуканов! Без бога великий Небесный Царь — ничто! Слушайте мои слова!

— Это учитель Ван Мин, — шепнул Линь своему приятелю Ю. — Я узнал его по голосу.

Мальчики сидели в кустах. Они пробрались сюда через двойную цепь караулов, по тропинкам, которые знал только один Линь. Путешествие было опасное. Всякому непосвященному, найденному в кустах, грозила смерть. Мальчики продвигались, глядя на светлую точку в зарослях, и наконец нашли то: что искали.

— Зачем они здесь? — спросил Ю.

— Молчи. Это тайное общество. Это собрание «Малых Мечей»…

— Великому вождю тайпинов было восемнадцать весен, когда он пришел в Кантон на публичные экзамены, — начал рассказчик. — Он был учителем в деревне, где жила его семья. Предки его земледельцы, они пришли с севера.

Раз он встретил на улице старика, одетого в старинное платье, с широкими рукавами Волосы на его макушке торчали узлом. Старик плохо понимал наш язык, и при нем находился переводчик. Вокруг старика собралась толпа, и многим он предсказывал полное исполнение всех их тайных желаний. Великий вождь приблизился к старику, чтобы спросить об исходе экзаменов, но старик, увидев великого, пал на колени и воскликнул: «Ты достигнешь высших почестей, ибо в тебе дух божий! Небо избрало тебя. Ты будешь носить желтый шелк[16]. Поздравляю твоих уважаемых родителей!» Великий вождь отошел в смущении и продолжал готовиться к экзаменам. Но, когда он вернулся в свою деревню, странные видения повторились. Однажды к нему явился старец. Он опоясал вождя саблей, вручил печать и плод желтого цвета. «Этой саблей, — сказал он, — ты поразишь чертей, печатью ты их припечатаешь, а плод вкусишь в часы досуга». Все это происходило на небесах, старец был бог, и великий вождь, вернувшись, поднял саблю против дьяволов!

Рассказчик впал в экстаз. Руки его судорожно подергивались.

— Это Ван Мин, — пробормотал Линь. — Я ясно слышу его голос, хотя он гнусавит изо всех сил, чтобы его не узнали.

Рассказчик продолжал. Лица крестьян были хмуры. Они терпеливо ждали, чтобы учитель перешел к темам, которые интересовали их всю жизнь, — о долгах, налогах и поборах. Мальчики ясно видели их скуластые, угрюмые лица. С плечей свисали длинные косы с вплетенными шнурками. Жилистые руки сжимали рукоятки пик.

— Он поднял саблю! К нему стекались толпы народа. Они срезали косы, надевали длинные платья, почитали седьмой день и отказывались от употребления опиума и вина. Сказано у мудрецов старинного времени: «Все под небом, все одна семья». У них было общее имущество, они принимали к себе и богатых и бедных, и все ели из общего котла, и веселились за общим очагом, и молились истинному богу — небесному отцу, потому что бог руководил ими и они называли себя богопоклонниками.

Так они жили, пока об этом не услышали маньчжурские черти и не послали против братьев целую армию с пушками, копьями, ружьями и флажками. Армия вступила в Гуанси[17], и братья бежали. И тогда вождь поднял саблю и бросился на чертей. И вот все деревни на юге примкнули к нему, со всем скарбом, с женами и детьми. Их стало десять тысяч, все дороги почернели от людей. И все они пели молитвенные гимны. И так они шли на север, и осадили крепость Юнъань, и потребовали от маньчжур, чтоб те слались. Начальник маньчжур ответил, что не боится крестьянского царя. Тогда братья бросились на штурм, влезли на стены и проникли в город. Всех маньчжурских чертей в городе постигла божья кара — они были вырезаны, а земля Юнъаня очистилась от дьяволов.

Братья взяли Цюань, Даочжоу, Цзянхуа. Они идут на Чанша и к озеру Дунтин, они выйдут на Янцзы, они идут к нам на помощь. Скоро они дойдут до Пекина и вытащат оттуда сына лисицы, одетого в желтый шелк, называющего себя императором! Поднебесная страна будет свободна! Трепещите! Присоединяйтесь!

Рассказчик запрокинул голову. Зрачки его закатились. Голос у него прерывался от волнения.

В этот момент вперед выбежал рослый человек, в котором мальчики узнали Ван Аня, кабального арендатора.

— Братья «Малые Мечи»! — воскликнул он. — Вы уже забыли те времена, когда быть крестьянином считалось почетным и всюду была справедливость. А теперь крестьянин — это раб. Все презирают и грабят его. Засуха! Говорят, в старые времена в годы засухи «отцы» открывали свои склады и вся деревня имела еду на зиму. А теперь? Все наши запасы мы отдали купцу в обмен на япянь. А купец в сговоре с «отцом». Он увозит наши запасы, весь наш шелк, и нечего стало ткать в деревне. Ван Чао-ли хочет, чтоб вся наша земля принадлежала ему. Земля его, урожай его, буйволы его, скоро и вода и воздух будут принадлежать ему. Он хитер, как чиновник, он столковался со своим братом, окружным начальником. Попробуй пожалуйся на него! Судьи до смерти забьют бамбуками! Разве я говорю неправду?

Толпа ответила глухим, одобрительным ропотом:

— Земля! Земля!

Но Ван Аню не удалось больше ничего сказать. Кто-то визгливо закричал. Зрители схватились за пики. Какая-то растрепанная тень легко пробежала через площадку.

— Слушай! — вопила она.

— Ага, это прорицатель, — тихо сказал Линь. — Он честно старается получить свинью твоего отца…

— Я слушал голоса Нин и Ха[18] и голос Гуань-ин! Я созерцал Бэйхоу, созвездие Большой Медведицы, и услышал. Боги сошли в меня и велели сказать, что влага запрещена этой долине, пока люди замышляют недоброе! Спрячьте ваши мечи и копья! Боги не хотят, чтобы произошла смута, чтоб была уничтожена закладная контора. Боги говорят: если человеческая рука дотронется до ворот закладной конторы, то злые духи вылетят из ворот и сожгут всю деревню. Я слышал голоса! Воды не будет!

Тень бесновалась и подпрыгивала. Учитель повернулся к ней в негодовании.

— Замолчи, Ван Лао! Я узнал тебя, — сказал он. — Не боги, а черти управляют твоим языком!

— «Малые Мечи» сметут все дочиста! — закричал Ван Ань. — Не слушайте его!

Пики заколебались. Крестьяне ответили кличем, и он понесся по лесу вместе с низкими, длительными звуками гонга:

— «Малые Мечи» сметут все дочиста!

Отблески бумажных фонарей колыхались на лоснящихся, бритых лбах. Блики падали на резко очерченные лица, нахмуренные брови, на кричащие рты. Ряды волновались. Прорицатель лежал на земле обессиленный. Тут голос Ван Яна заглушил всех:

— Разделитесь на десятки! Возьмите мечи по десять от моей левой руки, по кругу! В начале времени лицю[19] в двадцатый день шестой луны, мы пойдем к «отцу» Ван Чао-ли и потребуем отсрочки долгов, как у нас когда-то делалось в роду…

В круг вышел человек в синей куртке, с рассеченным лицом.

— Если он откажет вам, — сказал этот человек, — берите родителей, жен, детей, скот и орудия, луки, стрелы и мечи и идите к братьям, на юг.

— Кто поведет нас? — кричали в темноте.

— Я поведу. Я знаю дорогу к тайпинам.

— Хорошо! Отсрочку!

— Землю! Сожжем грамоты! Пусть откроет амбар!

— Ему нужна земля наших предков!..

Учитель подал голос:

— Великий бог-отец говорит: уничтожьте власть чертей! Поклонитесь богу-спасителю, старшему брату!

Голос его потерялся в вихре яростных криков:

— Землю! Землю!

— Овец, свиней, буйволов!

— Долги!

— Землю!

— Амбар!

— Берите колья! Сожжем старые бумаги! Будет дождь!

— Будет вода!

— «Малые Мечи» сметут все дочиста!

Эти возгласы носились по лесу и по черным уступам над Янцзы. Они долетели до слуха дремавших у костра грузчиков.

Один из них поднял голову.

— Что-то неспокойно в лесу, — сказал он. — Ты слышал?

— Слышал. Скоро все они будут воинами, — ответил другой задумчиво.

5. Фу уезжает вовремя

В один из августовских дней, после первой жатвы, в усадьбу Ван Чао-ли пришли почти все односельчане.

— Я рад, что вижу здесь всех своих сыновей, — подозрительно промолвил великий Ван, поглаживая себе бороду.

Это было уже после того, как старики поговорили с «отцом» о погоде и о долголетии.

— Я получил бумагу от моего брата, окружного начальника, — продолжал «отец». — В округе тревожно. Опять появились разбойники. Какие-то личности приплывают по реке и призывают к убийствам и грабежу. Мой брат, окружной начальник, приказал спешно собрать поземельный налог — дидин. Так как мне известно, что на полях засуха и платить нечем, то я откупил у моего брата-начальника этот налог. Я внес всю сумму рисом и серебром. Год плохой, все страдают, а больше всех страдаю я, так как я всем отец и глава рода…

Ван Чао-ли так растрогался, что запустил обе руки в бороду и стал ее дергать — это был знак величайшего волнения.

— Жалость поразила мое сердце, и я решил, что те, кто не может платить налог, получат отсрочку до следующего урожая. Но те, кто может, должны все же заплатить. Не все одинаковы.

Ван Чао-ли строго оглядел собравшихся.

— Вот, например, Ван Ян. Он даст мне свинью в счет долгов и налога. Кроме того, у него есть еще новый котел. Его также можно отдать за долги. Но все-таки этого не хватит, чтоб покрыть всю сумму…

«Отец» сделал знак мальчику Ю, который стоял за его спиной с зонтиком:

— Подойди поближе, нерадивый! Солнце светит мне в глаза из-за твоей лени и неловкости… Так вот, Ван Ян вручит мне свой участок земли и возьмет его в аренду…

Ван Ян охнул. Вся толпа подалась назад.

— Здесь есть богатые, — еще строже сказал Ван Чао-ли. — Вот, например, Ван Ся, который тоже должен стать моим арендатором. Есть еще Ван Шуи, который отдаст буйвола. Этот буйвол нужен не мне, у меня хватит буйволов. Его требует начальник округа, для того чтобы тащить военные повозки. А вот Ван И, который..

Ван Ян сделал шаг вперед:

— Если я отдам свинью и котел, у меня больше ничего не останется. А если я отдам землю своих предков, то где меня похоронят?

— Об этом мы позаботимся! — сказал Ван Чао-ли, внезапно свирепея. — Ты, Ван Ян, самый непокорный из всех жителей этой долины. Ты непочтителен и дерзок. Ты должен мне больше всех, если не считать Ван Аня. У тебя ничего не останется? Это не так! У тебя остаются еще дети, которые, после родителей, самая большая ценность. Но я не хочу разговаривать с тобой. Ты обязан молчать, когда я говорю, и исполнять мои распоряжения.

— Я не отдам земли своих предков, — упрямо сказал Ван Ян и опустил глаза.

— А я не отдам буйвола, — прибавил Ван Шуи.

— А я не стану арендатором, — откликнулся Ван Ся.

— Отсрочка долгов! — раздались голоса в задних рядах.

Ван Чао-ли привстал. У него перехватило дыхание.

— Что такое? Разве это голоса моих детей? Это голоса злых духов!

— Отсрочку! — продолжали повторять сзади.

— Что такое? Неповиновение?

— Отец должен отсрочить долги и открыть общинный амбар. Таков обычай.

— Вот как! — закричал взбешенный Ван Чао-ли. — Это бунт! Бунт… Вы… вы забыли…

— Отсрочку, — упорно повторяли голоса. — Мы умираем с голоду.

— Вы забыли… — Ван Чао-ли поднял обе руки, — вы забыли, что мой брат получил звание ученого!

— Мы умираем с голоду. Отсрочку долгов!

— Тогда… — «отец» совершенно задохнулся от гнева, — тогда я пошлю миньтуаней по деревне собирать налог! А кто не захочет платить, того я отдам моему брату, начальнику округа! Мой брат наденет вам на шеи колодки! Вы восстали против старшего в вашем роде! Ступайте прочь от порога моего дома!

— Пусть откроют амбар! — кричали в толпе. — Мы голодаем! Мы возьмем семьи, и скот, и мотыги, и бороны, и уйдем в небесное царство Тайпин, где у каждого будет хорошая земля и буйвол!

— Вот как! — вопил Ван Чао-ли, делая судорожные движения, словно ему хотелось разорвать воздух своими длинными ногтями. — Вы хотите бежать к длинноволосым разбойникам! Я покажу вам! На помощь!. Хотят меня убить!. Позор моим сединам! Сюда! Эй, кто там есть?

И здесь обнаружилось, что «отец» — прозорливый человек. Из-за угла вышло человек пятнадцать стражников-миньтуаней с копьями.

При виде их толпа зашумела.

— Пусть прольется наша кровь! — кричал Ван Ань. — Пусть прольется наша кровь вместо дождя!

— Прочь отсюда! — не унимался «отец». — Они хотели меня убить. Меня, брата окружного начальника!

Миньтуани сделали несколько шагов вперед, держа копья наперевес. Толпа отступала.

Ван Чао-ли набирал стражников из безработных и голодных людей, которые бродили по дорогам и были готовы на все за небольшую плату. «Отец» находил, что это гораздо удобнее для его «детей», хотя и противоречит обычаю набирать стражу из местных жителей. Среди миньтуаней «отца» было много кантонцев.

Миньтуани наступали стеной, неприветливо глядя в хмурые лица.

Люди молча отодвигались, тяжело дыша. Слепой Ван Хэ, не разобравшись, схватился руками за копье. Стражник вырвал копье и ткнул в живот старого крестьянина. Ван Хэ свалился. Толпа без звука, пятясь, очистила площадь перед воротами усадьбы. Тяжелые, окованные железом ворота закрыли вход в дом Ван Чао-ли.

— Братья, — глухо проронил Ван Ян, — мы не уйдем отсюда!

И они остались. Солнце продолжало припекать их спины. Над дальними, кирпичного цвета гребнями гор висело марево. Чья-то худощавая фигура в развевающемся платье, поминутно оглядываясь, быстро шла по дороге вдоль реки в сторону горного прохода Ушанькоу, который открывает путь к окружному городу. Никто не обратил на нее внимания.

Толпа стояла до вечера. В усадьбе было тихо. К заходу солнца попробовали подойти к воротам. Из-за ограды вылетела стрела и, монотонно пропев, воткнулась в песок. Толпа отпрянула. Над оградой показался начальник миньтуаней, полуголый кантонец, с толстой глянцевитой косой, забранной на грудь.

— Великий Ван велел вам убираться прочь! Завтра начнется сбор налогов. Все, кто откажется платить, будут закованы в колодки!

— Отдайте Ван Хэ! — сказали в толпе.

— Вы его получите завтра. Возвращайтесь домой, а то мы возьмемся за стрелы.

Толпа медленно двинулась. Когда молчаливое шествие достигло деревни, там все уже было известно: стоял плач, вой и причитания.

Никто не ложился спать в эту ночь. На единственной деревенской улице запылали костры. Вокруг околицы бродили сторожа. В неподвижном, насыщенном парами воздухе раздавался голос Ван Аня.

Ван Ань стоял на камне и кричал. Вокруг него чернела масса народа.

— Завтра миньтуани придут забирать у нас последние достатки! Не хватит ли покорности? Разве не было сказано, что в конце шестой луны поднимутся «Малые Мечи»?

— Пойдем в усадьбу завтра утром… — начал кто-то.

— Завтра нас закуют в колодки, — перебил его Ван Ань, — а потом погонят к окружному начальнику. Ван Чао-ли скажет, что мы хотели его убить. И наши головы будут висеть в клетках на городской стене!

Поднялся шум. Одни доказывали, что время еще есть. Другие волновались:

— Не завтра, а сейчас! Разве Ван Чао-ли нас пожалеет? Пока мы спорим, он сбежит и приведет сюда солдат! Доставайте мечи! «Малые Мечи» все сметут!

Вопль прокатился по деревне. Из низеньких хижин тащили пики и тупые, старинные мечи. Инь-лань выбежала, обнимая котел. Она плакала и показывала его соседям. Еще через десять минут человеческая река захлестнула проток. Пятьдесят семей с восточной стороны Люйхэ впервые шли требовать ответа у одной семьи на его западной стороне. Трещали смоляные факелы.

— Откройте! — раздалось у запертых наглухо ворот большого дома Ван Чао-ли.

Некоторое время стояла тишина. Затем раздалось гулкое «бум-м», и большой клуб дыма поднялся над воротами. Миньтуани выпалили из ружей.

Линь перебежал через двор. Миньтуани стояли возле ворот, зорко вглядываясь в темноту. Они пускали стрелы наугад. По временам гулко палило ружье, и тогда дворик застилался дымом. Удары в ворота становились все чаще и тяжелее…

Снаружи доносился крик. Колыхались копья. Толпа то приливала к воротам, то откатывалась назад. Факелы чадили. В воздухе рассыпались затейливые огненные брызги.

Массивные ворота были изнутри заперты деревянной перекладиной. Ворота не поддавались. Миньтуани молча стояли у бойниц.

— Откройте! — кричали снаружи. — Мы не тронем стражу!

Миньтуани не отвечали. Вся эта история их вовсе не радовала. В конце концов, они тоже были безземельными крестьянами и разоренными ремесленниками из южных провинций. Голод заставил их ходить по дорогам и наниматься на любую работу.

Линь выбрался из окна уже полчаса назад. Он шнырял по всей усадьбе в поисках своего товарища Ю. Но Ю куда-то исчез.

«Не сбежал ли он в деревню?.» Линь вскарабкался на крышу. Повиснув на руках, он заглянул в узкое окошко.

Нет, и здесь не было Ю. Ван Чао-ли кланялся перед изображением домашнего бога и тряс бородой. Двое его сыновей испуганно жались по углам.

— Отсрочку долгов! — крикнул Линь в окошко.

Ван Чао-ли застонал и бросился головой на циновки.

— Спасите! — кричал он. — Злые духи лезут через крышу!

Сыновья бросились его поднимать.

Линь захохотал и спрыгнул. Снова раздался мощный удар в ворота. Створки покачнулись, перекладина затрещала. Миньтуани собрались группой.

— Откройте! — кричали снаружи. — Мы вас не тронем!

Линь оглянулся. Начальник стражников стоял, опустив голову и свесив руки. Он как будто раздумывал. Другие стражники оставили свои места у бойниц и стали закуривать трубки.

— Откройте!

Линь рванулся вперед. Прежде чем его успели заметить, он отодвинул деревянный засов и отскочил в сторону. Ворота распахнулись, и во двор сразу ворвалось до десятка людей с факелами. Впереди всех бежала Инь-лань, высоко неся в руках котел. Миньтуани бросили копья.

Ю шел по горной дороге весь день. Утром Ван Чао-ли признал его к себе, больно выдрал за уши и дал ему поручение.

Поручение было важное: добежать до переправы Цзэйцзинь и найти джонку купца Фу. Следовало упасть на колени перед почтеннейшим господином Фу и от имени Ван Чао-ли попросить купца не отправляться в путь на низовья, а, наоборот, приказать рабочим подтащить джонку поближе к деревне.

— Ты расскажешь ему про все, что здесь происходит, — добавил Ван Чао-ли, — и пообещаешь от моего имени столько серебра, сколько ему понадобится, если он даст мне убежище на своей джонке и доставит меня в окружной город. Я бы написал ему почтительное письмо, но боюсь, что ты его потеряешь или у тебя его оберут по дороге. Но ты не так глуп, как кажешься, и сумеешь повторить мои слова. Если ты все это сделаешь, я подарю тебе шелковую куртку и десяток леденцов. Не вздумай обмануть меня и удрать в деревню! Тогда я привяжу тебя к дереву на тигровой тропе и оставлю одного. Тигры очень любят мясо мальчиков.

Ю отлично знал, что ни от тигра, ни от Ван Чао-ли ждать пощады не приходится.

— Беги так, чтоб тебя никто не видел. Беги изо всех сил. До вечера ты должен быть там. Иди через ущелье Ушань.

И Ю побежал. Но что ему делать после того, как он передаст Фу покорнейшую просьбу «отца»? Возвращаться в усадьбу Ю боялся. Сначала он бежал без труда: он привык бегать. Потом он начал уставать. До переправы было еще далеко.

Ю намочил голову в горном ручье и побежал дальше. Солнце пекло, лучи его казались металлическими и резали до боли. Ущелье Ушань лежало перед мальчиком, как рассеченный ножом каравай подгоревшего хлеба. Он все не мог добежать до него. И, когда добежал, солнце уже заходило.

Ю свалился без чувств от усталости и голода. Когда он очнулся, была ночь. Внизу неумолчно ревела река.

Ю повторил в уме все, что должен был передать купцу, и вспомнил нахмуренные брови Ван Чао-ли. Он снова бросился вперед. Было новолуние: ночь была черна, ни зги не было видно. Яркая россыпь звезд висела над головой мальчика. Равномерные звуки, похожие на стук капающей воды, показались Ю голосами духов. Он в страхе заполз под камень. Там он просидел всю ночь. Уже перед самым рассветом ему показалось, что он слышит звук шагов на дороге. Он высунул голову, но ничего не мог разобрать. На секунду как будто мелькнул огонек фонаря, но сейчас же скрылся. Далеко на западе разгоралось розовое зарево.

Вот опять мелькнул огонек. Должно быть, это разбойники. Ю слышал, что в горах появилось много разбойников. Он боялся сойти с места и только на рассвете побежал дальше.

В глубине ущелья, на небольшой площадке, он нашел следы костра. Ясно, это разбойники!

В середине дня при выходе из ущелья он заметил вдали клубы пыли. Ю крался по верхней тропинке, а внизу, по большой дороге, очень быстро шагал худощавый человек высокого роста. Дальше, впереди, растянулся отряд кавалерии. Цокали копыта, качались копья, трепетали какие-то пестрые флажки.

«Солдаты! — подумал Ю и остановился как вкопанный. — Этот человек догоняет солдат. Он, наверно, сошел с ума. Его схватят… Военные никого не щадят».

Внизу раздался окрик на малопонятном языке северян. Человек, догонявший солдат, остановился. К нему подъехал всадник.

Человек что-то объяснял, размахивая руками. Всадник ткнул его древком копья.

«Так и есть! — думал Ю. — Теперь ему будет плохо».

Всадник погнал пешехода впереди лошади, в головную часть поезда, угрожая ему копьем.

Там, впереди, ехал на сером в яблоках коне какой-то важный начальник, в шапке с золотым шариком, с вышитым на груди изображением серебряного тюленя, подпоясанный узорным поясом с роговой пряжкой.

Пешеход низко поклонился, подгибая колени, и что-то проговорил. Начальник не обратил на него никакого внимания и продолжал медленно ехать. Пешеход заговорил более оживленно и указал рукой на запад. Начальник остановил коня и прислушался. Пешеход продолжал говорить. Конвойный ударил его рукояткой копья в шею, и пешеход неохотно опустился на колени.

Вдруг начальник резко повернул лошадь и поднял руку. Ю высунулся из-за камня, рискуя обнаружить себя.

Заунывные крики пронеслись по всему отряду. Всадники повернули коней. Тяжело заскрипели громадные колеса военных повозок.

Начальник ударил ногами коня и рысью понесся назад в ущелье.

Следом за ним перешел в крупную рысь и весь отряд.

Перед глазами испуганного Ю замелькало много синих плащей, белых и красных флажков. Последним пронеслось большое знамя с изображением крылатого дракона. Снизу поднялся густой столб пыли. Проскрипели повозки, и Ю остался один.

Ему стало страшно. Он подумал об отце, о матери, о сестре, о родной деревне. Он даже заплакал, думая о том, что вернуться домой нельзя: солдаты не пустят.

Солнце пекло. Ю встал и посмотрел кругом мутными глазами. Пыль постепенно оседала. Ю еще раз всхлипнул и поплелся на переправу в Цзэйцзинь.

Далеко впереди него шагал высокий, сухощавый пешеход. Он, вероятно, тоже шел на переправу и теперь не спешил. Ю старался держаться позади него так, чтобы оставаться незамеченным. Это продолжалось не более получаса. На повороте дороги сухощавый пешеход внезапно исчез, словно провалился сквозь землю.

Чжан Вэнь-чжи рыскал по двору, никого не замечая. Усадьба Ван Чао-ли еще дымилась. Она пылала всю ночь, как факел. Вокруг нее стояли, мрачно опираясь на пики, восставшие крестьяне. Никто не жалел о случившемся. Когда рухнула в дыму и пламени знаменитая арка с надписью, по рядам пронесся сдавленный шепот:

— Теперь небо пошлет хороший урожай!

К утру усадьба выгорела целиком. Крестьяне двинулись назад в деревню, неся с собой тело Ван Хэ. На околице собралась толпа. «Малые Мечи» были в полном сборе.

— Идем в царство Великого Мира! — кричал Ван Ян. — Там страна земледельцев. Небесный Повелитель даст нам землю!

— Тайпин! Тайпин! — загудели кругом.

— Берите мотыги, грузите на повозки семьи, запрягайте буйволов! Уходим на юг!

— К вечеру выступим!

— Не к вечеру, а сейчас же, — раздался спокойный голос с ограды. — До вечера ждать нельзя.

Говорил человек с рассеченной щекой. В руке у него был обнаженный меч.

— Братья, — громко сказал Ван Ань, — я никуда не пойду! Много лет я думал о земле. Это наша земля. Здесь могилы предков.

— Твоя правда, — подтвердил кто-то. — Уходить сейчас, когда вся земля наша… А урожай?

— Если вы останетесь здесь, — сказал человек с рассеченной щекой, — то вам конец. Придут маньчжурские черти и отомстят вам за Ван Чао ли.

— У нас есть мечи и копья!

— Что ваши мечи и копья против пушек наместника? Надо идти на юг, к тайпинам. Там наши братья, там их много. Там победоносное войско, там армия народа!

— Никто не знает, что здесь случилось, — возражал Ван Ань, — мы живем за горами. До нас не доберешься.

— Однако Янцзы пробил горы, — ответил человек с рассеченной щекой, — и зловредный япянь дошел до вас на джонке обыкновенного купца. Горе этой долине!

Наступило молчание. И новый взрыв криков:

— Уйдем! В Небесное Царство! Там все равны, там все братья! Сейчас! Выступаем!

Некоторые старики качали головами. Им не хотелось бросать родные места. Всю жизнь они копались на этих полях. Нет такого места в Долине Долгих Удовольствий, которое не было бы полито трудовым потом десятков поколений.

— Нет, я не пойду, — сказал Ван Ся.

— И я не пойду, — поддержал его Ван Шуи. — Небо милостиво.

— Пусть тот остается, кто надеется на помощь неба! — крикнул человек с рассеченной щекой. — Остальные забирайте семьи и скарб. Пойдем по горным тропам на юг, в Хунань…

— Лучше через перевал, — перебил его Ван Ян.

— Нет, там, говорят, стоят солдаты. Я сам видел их в Ичане и на переправе в Цзэйцзинь. Возьмите с собой все зерно из амбаров. Не теряйте времени! Кто будет вожаком?

— Ван Ян! У него хорошие глаза. Пускай ведет!

Ван Ян отказался.

— По совести говоря, — сказал он, — вожаком должен быть наш друг, который не пожелал открыть свое уважаемое имя.

Он указал на человека с рассеченной щекой.

— Я проведу вас в Хунань, — отозвался этот человек, — а там вы сами выберете себе начальника, как это принято у «Красных Повязок». Так приступайте же!

Чжан Вэнь-чжи остался один в усадьбе. Он рыскал, нюхая воздух, как опытная охотничья собака.

— Куда делся проклятый ящик? — бормотал он. — Неужели сгорел?

Какая-то фигура высунулась из-за обугленной стены дома и сделала ему знак.

— Кто там?

Это был Ван Лао, прорицатель. Лицо его было бледно.

— Бежим!

— Что случилось?

— Бежим! Сюда едут военные, много солдат…

— Кто их позвал?

— Не знаю. Они скачут во весь опор.

Грубая физиономия Чжана сморщилась.

— Ай, как плохо! Уйти и оставить здесь ящик… Ну, ящик-то, положим, сгорел, но серебро не могло сгореть!

— Нет, серебро не сгорело.

Чжан внимательно посмотрел на прорицателя и вдруг схватил его за шиворот:

— Ты украл серебро! Я вижу! Оно у тебя за пазухой!

— Помилуй, почтенный Чжан, — хныкал прорицатель, — ведь я так и не получил свиньи… Ведь мы условились напополам..

Чжан вдруг отпустил прорицателя:

— Напополам? Условились? Бежим в деревню!

— Нельзя. Я видел солдат по дороге. Они приближаются. Много копий и флажков.

Чжан Вэнь-чжи инстинктивно понюхал воздух:

— Пожалуй, ты прав. Надо уходить в обратную сторону, на Синьшань, а оттуда к реке. Ступай вперед. На переправе сговоримся насчет дележа.

— Напополам?

— Пожалуй, так… Ступай!

Прорицатель сделал несколько шагов крадучись. Но путешествие его продолжалось недолго. Не успел он достичь ограды, как острый нож ударил его два раза в спину. Он упал без крика.

Чжан Вэнь-чжи вытащил у него из-за пазухи несколько бесформенных слитков серебра, взвесил их на руке и спрятал под куртку.

— Напополам! — сказал он со смешком. — Через минуту его не было в усадьбе.

В то же время длинная процессия покидала деревню. Мычали буйволы. На повозках ехали женщины. Торчали мотыги, плуги, бороны, грубая мебель и посуда. Вооруженные мужчины шли пешком.

Их провожали остающиеся. Среди них был Ван Ань, бывший кабальный арендатор. Он не мог уйти. Он любовно оглядывал крошечный клочок земли на склоне горы, который Ван Чао-ли когда-то забрал у его отца. Этот клочок был тщательно разработан мотыгой. Это снова была его собственная земля! Не было больше ни долга, ни аренды!

Процессия скрылась в горах. Оставшиеся вернулись в деревню и зажгли курительные свечи в кумирне. Вдруг в кумирню вбежал учитель и стал гасить свечи.

— На колени! — раздался его дикий голос. — На колени! Помолимся спасителю, старшему небесному брату!

Издали долетел отдаленный крик. Кто-то бежал с холмов, отчаянно размахивая руками.

В наступившей тишине ясно прозвучало:

— Спасайтесь! Солдаты!

И еще раз:

— Маньчжуры! Бегите!

На холмах клубилась пыль. Слышался хорошо знакомый боевой клич. Запестрели флажки. Сабли сверкали молниями.

— К протоку! Бегите!

Но и у протока взлетала пыль. Деревня была окружена.

Еще через минуту деревенская улица затряслась от топота лошадиных копыт.

Всадники в шапках с лисьими хвостами рубили направо и налево без разбора. Императорский флаг с изображением извивающегося дракона прыгал над побоищем. Лошади дыбились. Ужасные крики рвали накаленный воздух. Некоторые пробовали сопротивляться, но их старые мечи и бамбуковые пики натыкались на щиты с изображениями чудовищ и ломались, как солома. Одинокие фигуры метались по улице, тщетно прикрывая головы руками. Солдаты врывались в дома и тащили визжащих женщин. Начальник с золотым шариком на шапке стоял на холмике и хладнокровно глядел на все это своими бесстрастными, прищуренными глазами. В руках у него был веер.

К нему привели трех связанных, окровавленных крестьян и учителя и заставили их встать на колени.

— Кто научил вас поджечь усадьбу «отца»? — спросил начальник.

Связанные молчали. Удары бамбуковыми палками и мечами плашмя не заставили их заговорить. Учитель что-то бормотал, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Не было ли здесь человека с рассеченной щекой?

Крестьяне молчали. Учитель стонал сквозь зубы.

Начальник подождал с минуту и сделал знак веером. Связанных оттащили в сторону и отрубили им головы. Сделано это было быстро и ловко.

Начальник не смотрел на казнь. Он разглядывал деревню. Потом он еще раз взмахнул веером.

— Детей не оставлять, — спокойно приказал он, и его приказание было передано палачам.

Впрочем, не было особой надобности приказывать. Маньчжуры и без приказания начальника знали, что мятежную китайскую деревню надо уничтожить.

Поэтому-то Долины Долгих Удовольствий больше не существует. Напрасно было бы искать хоть камешек на месте бывшей деревни. Двадцать две семьи, оставшиеся на восточной стороне Люйхэ, бесследно исчезли в один день вместе с имуществом и скотом. Уходя, солдаты подожгли деревню.

Словно для того, чтобы замыть следы резни, небо на другой день разразилось дождем. Ливни на среднем течении Янцзы не уступают силой тропическим. Молнии сверкали одна за другой в разных сторонах неба. Сверху лились сплошные потоки воды, будто кто-то там опоражнивал тысячи бочек. Вода неслась с гор. Река вышла из берегов. Так продолжалось четверо суток. И, когда засияло солнце, на склонах снова зазеленела трава.

На переправе в Цзэйцзинь всегда толпилось множество народу. Это было очень оживленное место. В харчевне, под красивой вывеской «Заведение трех добродетелей», торговали пирожками, сделанными на пару, похлебкой из бобов, жареной свининой, нарезанной длинными полосками, и рисовой водкой. Бродячие фокусники звенели ярко сверкающими металлическими трезубцами. За особой оградой можно было увидеть бой сверчков или сыграть в кости со случайными спутниками. На берегу стояли ротозеи и глядели на большую джонку, по-праздничному разукрашенную. На корме сидел человек с трубочкой в шелковой кофте и юбке.

— Фу уезжает, — кивнул кто-то головой. — У него шелк и серебро. Говорят, много серебра.

— А что с ним будет за мысом?

— Ничего с ним не будет. Он сделал подарок начальнику заставы.

— А генерал?

— Он сделал подарок и генералу.

— А разбойники?

— Он откупился и от разбойников. Купец везде пролезет.

— А если попытаться?..

Собеседник выразительно провел рукой по шее.

— И не пробуй! «Вежливый тигр» взял с него что полагается и никому не даст спуску. Уж если он взял деньги — кончено!

«Вежливым тигром» в этих местах называли вожака разбойничьей шайки, которая действовала на Янцзы уже восемь лет.

— Жаль! А этот Фу уезжает вовремя.

— Почему?

— Собака и торговец чуют погоду по воздуху. Пройдет еще три — четыре луны, и весь округ поднимется. Во всех деревнях на Янцзы, где ткут шелк, этого Фу встречают бранью. Он привозит с низовьев все то, что когда-то делали руками. Нынче хорошему мастеру ничего не остается делать, как уйти в разбойники. Не умирать же с голоду!.. Эй, мальчик, почему ты плачешь? Тебя назвали черепахой?

Раздался хохот. Плачущий мальчик ничего не ответил. Его окликнули с другой стороны:

— Плачешь, а еще хотел быть воином!

Ю оглянулся. Это были грузчики, которые тянули лодку Фу на верховья. Они сидели на корточках и быстро орудовали палочками, уничтожая соленую репу.

— Ты куда?

— Меня послали к уважаемому господину Фу.

— Ну и что ж? Уважаемый господин сидит вон там, на палубе.

— Я не знаю, как мне вернуться домой. Я видел солдат…

Грузчик отложил палочки и вытер рот:

— Айя! Ты видел солдат?

— Да, они ехали к нам в деревню.

Грузчик покачал головой:

— Знаю. Мы здесь всё знаем.

— Как я теперь попаду домой?.. — беспомощно протянул Ю.

Грузчик подал ему палочки и репу.

— Оставайся пока у нас, — сказал он, — но завтра мы уедем.

— Куда?

— На низовья.

— Вы будете тащить лодку?

— Дурень! Лодка будет тащить нас.

— А я что буду делать?

Грузчик задумчиво посмотрел в западном направлении. Ю тоже смотрел туда. Он вспомнил ночь, проведенную под камнем, и голоса духов и снова всхлипнул.

— Ведь ты хотел быть воином, — проговорил грузчик, — а воин должен быть мужчиной… Знаешь что? Отправляйся-ка с нами.

— А отец? А мать? А Гань-цзы?

— Твоя деревня сгорела, — сказал грузчик, — мы видели зарево вчера ночью. Хорошо, если твой почтенный отец еще жив. Ступай к господину Фу и передай ему то, что тебе велели. Кто-то вызвал солдат в Долину Долгих Удовольствий. Хотел бы я знать, кто это был…

Через несколько минут Ю робко предстал перед Фу. Купец, попыхивая трубочкой, рассеянно выслушал просьбу Ван Чао-ли.

— Подойти поближе к деревне? — переспросил он. — Пожалуй, это уже не имеет смысла. Наоборот, мы отойдем подальше от этой деревни. Так ты говоришь, что она сгорела?

— Все видели зарево…

— Ты, говоришь, встретил солдат на дороге?

Ю подтвердил.

— Бедняга! — сочувственно сказал купец. — А сколько ты можешь идти не останавливаясь?

— С полудня до сумерек, — сказал Ю.

— Это хорошо, — заметил купец. — Что ты делал у Ван Чао-ли?

— Я очищал и набивал трубки.

Фу протянул ему свою трубку и коробку с табаком:

— Сделай это.

Ю выполнил привычную работу за две — три минуты.

— И это хорошо, — сказал Фу. — Хочешь поехать со мной на низовья?

— Я хочу быть воином, — объяснил Ю.

Купец усмехнулся:

— Это мы еще увидим. Я беру тебя с собой.

— А отец? — пробормотал Ю с последней надеждой.

— Дурак! — сухо отвечал купец. — Твой отец умер так же, как умер твой хозяин Ван Чао-ли… Эй, возьмите его! Терпеть не могу слез.

Через час джонка уходила вниз по Янцзы. Течение несло ее быстро. Рулевой, налегая на балку руля, посматривал на Ю, который все еще плакал, скорчившись в три погибели на корме.

— Не плачь, мальчик, — сказал он. — Я думаю, что ты будешь воином. Во всяком случае, храброму человеку слезы так же мало подходят, как лысому гребенка. Становись помогать мне на руле. Тут, возле мыса, очень сильное течение.

Джонка как будто неслась прямо на пенящийся риф у левого берега. Но перед самыми камнями она легко скользнула вправо, обогнула мыс и исчезла, словно растаяла в воздухе.

— Хороший поворот, — сказали ротозеи на переправе и пошли играть в карты.

Великая река Янцзы — «сын моря», — пробив уступы Ушаньских гор, расширяется и разливается в своем сверкающем голубом наряде. Рыбачьи лодки торчат у берега, возле черных сетей, натянутых на колья. Быстро бегут крошечные ялики, где гребец, лежа на спине, движет весла ногами. Медленно ползут тяжелые, огромные баржи с огородами и домами. Ярко раскрашенные таможенные джонки, похожие не то на птиц, не то на рыб, разворачиваются, пеня воду громадными веслами, словно готовятся напасть на добычу. Широкая голубая дорога уходит на восток, к Ичану, Ханькоу, Нанкину, через весь средний Китай. И по этой дороге началось первое путешествие Ю.

Часть вторая

Янцзы в огне

1. Наместнический город Учан

Вечерняя молитва закончилась.

На этот раз молились особенно торжественно. Мужские и женские голоса пели псалом. Он разносился по всей реке над кострами воинов-тайпинов, над стенами осажденного города Учана, где «маньчжурские черти» в страхе подсчитывали, сколько тысяч голосов участвует в этом хоре.

— Молим о счастье, чтобы были у нас одежда и пища и чтобы не было несчастий и бед! В нынешнем мире да будет мир и спокойствие, а на небе да будет с нами вечное счастье!

В сумерках на левом берегу Янцзы, возле костров, задвигались тени. Повстанцы варили рис. Костры располагались в строгом порядке вдоль берега, чтоб не загорелись джонки и дома. По всей территории Уханя[20], за исключением только высоких стен наместнической крепости Учан, горели огни. Крепость — черная молчаливая, будто безлюдная — была осаждена тайпинами.

Вдали, на северном берегу реки Хань, темнели пустыри наполовину сожженной маньчжурами торговой пристани Ханькоу. Зато третий город — Ханьян был полон людей. Старосты разносили по кострам рис из «небесной кладовой». Ни у кого из воинов не было ничего своего: ни крупинки риса, ни медяка с дырочкой посредине — мелкой китайской монеты, известной под названием «вэнь». Все было общее. Каждый взвод зажигал свой костер и, помолившись небесному отцу и старшему брагу, приступал к еде.

Напротив Ханьяна тайпины поставили в ряд, поперек Янцзы, несколько десятков джонок, чтобы перегородить реку. Эти джонки служили и мостом, по которому из Ханьяна переходили на правый берег реки, к самым стенам осажденной крепости. На корме каждой джонки стоял часовой. Одним из часовых был Ван Линь, мальчик из Долины Долгих Удовольствий.

В этом нет ничего удивительного. В войсках тайпинов таких мальчиков было немало. Это были подростки с суровыми лицами, вооруженные копьями и кинжалами, вступавшие в бой вместе с отцами и братьями. Они несли караулы, помогали тащить повозки с пушками, разносили приказы и воззвания, ухаживали за лошадьми, били в барабаны и гонги. Каждый из них мечтал получить ружье. Но ружья в тайпинской армии давались только в награду за отважные подвиги.

У этих мальчиков была мечта — пришить на грудь солдатскую нашивку с каким-нибудь званием. Во взводе, где служил Ван Линь, был юноша из Хубэя, по имени Чжоу Цзун-до, у которого на груди написано, что он «Нападающий на врага воин, подчиненный могучему командиру пятка, восточной роты, третьей колонны, переднего полка, передовой дивизии, вспомогательного корпуса».

А мальчикам таких нашивок не дают. Мальчики называются просто «новыми воинами». Старые воины, южане из Гуандуна[21], земляки самого Небесного Царя, смотрят на молодежь несколько свысока. Шутка сказать — ведь они-то и есть знаменитые «Красные Повязки»! Они проделали с вождями весь трудный путь с далекого юга.

Пока что Ван Линь просто караульный. Он стоит на корме джонки, сжимая в руке копье.

Несколько месяцев прошло с тех пор, как сгорела усадьба Ван Чао-ли.

Те семьи, которые успели уйти из деревни, скрывались в горах около месяца. Потом они двинулись на юг.

Путешествие было трудным. Шли малоизвестными горными тропинками, ночевали в зарослях и пещерах, тщательно обходили усадьбы и города, старались пробраться в провинцию Хунань так, чтобы не встретиться с солдатами или чиновниками. Это было нелегко, потому что на дорогах через каждые десять — пятнадцать километров стояли заставы, где брали пошлины с проезжающих. Самой трудной оказалась переправа через реку Юань. На ней не было ни бродов, ни лодок. Маньчжуры забрали рыбачьи суденышки на нужды армии.

Через Юань крестьяне переправились неожиданным образом. Они встретились в горах с разбойниками.

Вместо того чтобы забрать несложный деревенский скарб, разбойники тайно перевезли их ночью через Юань и показали охотничьи тропы в горах.

Ваны из Долины Долгих Удовольствий никогда еще не видели таких добрых разбойников. Они знали атамана шайки на Янцзы, которого звали «Вежливым тигром». Но у этого атамана было еще более диковинное прозвище — «Спящий Гром».

Он был хунанец и с трудом понимал язык, на котором говорили Ваны. В ответ на их благодарность он сказал:

— И я в детстве сажал рисовую рассаду.

И вот в один из октябрьских дней крестьяне увидели с высокой горы что-то вроде длинной черной змеи, которая ползла вдали по дороге в столбе пыли.

Грузчик с рассеченной щекой, который вел их все время, вытер пот со лба и, показывая в ту сторону, сказал:

— Вот они!

— Кто?

— Тайпины!

На дорогах Южного Китая было неслыханное движение. С юга на север, от границ Гуанси к большому озеру Дунтин, шли густые колонны людей.

Это были главным образом пешие. Большинство из них тли босиком, на головах у них были островерхие соломенные шляпы, красные и желтые повязки. Над этим морем шляп и повязок колыхалось бесчисленное количество тяжелых пик с красными кистями. Среди пестро одетых пехотинцев, имевших на груди фонари, а на спине мешочки с солью и горшочки с маслом, медленно плыли паланкины, в которых несли начальников. На головах у начальников были пышные красные уборы. Длинные пряди прямых черных волос рассыпались по плечам. Вокруг паланкинов шли телохранители с обнаженными мечами.

Это были паланкины крестьянских царей: Небесного Царя Хун Сю-цюаня, Северного Царя Вэй Чан-хоя и других. Только Восточный Царь Ян Сю-цин предпочитал в походе ездить верхом, окруженный кавалеристами. Его большая, вдавленная в квадратные плечи голова казалась неподвижной, глаза постоянно были устремлены вдаль. Жилистые руки крепко держали поводья низкорослой, сильной лошади. Подол его длинного платья был запылен, желтая головная повязка намокла от пота. Всадник не обращал внимания на жару и не искал тени. Бывший поденщик, он был не только царем, но и главнокомандующим.

Войска передвигались правильными колоннами, в образцовом порядке. Кое-где можно было увидеть, как четыре человека несут старинное фитильное ружье с треногой. У других были длинные кремневые ружья; у многих секиры и почти у всех мечи.

Попадались отряды, состоявшие целиком из женщин, также вооруженных мечами. И они шагали на север в строгом порядке, а некоторые ехали верхом на низкорослых хунаньских лошадках, подпоясанные широкими шарфами, за которыми торчали рукоятки кинжалов и пистолетов.

Легкая кавалерийская разведка, скакавшая впереди, оставляла за собой полосу пыли. Колонны и обозные повозки, запряженные буйволами, уходили на север, а пыль долго еще держалась в воздухе, облегчая преследователям их задачу. Впрочем, преследователи предпочитали держаться вдалеке.

Обоз был странный. На повозках ехали со всем домашним скарбом женщины с ребятами. Плакали грудные дети. Древние старики, сидя на возах, безучастно жевали стебли каких-то растений. Девочки-подростки готовили в котлах месиво из бобов. Всадники с длинными ружьями, ехавшие по сторонам, охраняли обоз.

Длинный поезд приближался к деревне. Колонны располагались лагерем по определенному плану. Из щитов и копий составлялся частокол. В середину ставились повозки.

Воины не пили вина, не брали пищи у крестьян и не требовали ни у кого денег. Можно было подумать, что они действительно спустились с неба. Они только учили наизусть молитвы и сигналы и отворачивались от торговцев, предлагавших им чай, рис или водку.

К утру у кумирни совершалась торжественная церемония. Вытаскивали местного бога, большей частью лакированного и раскрашенного всеми цветами радуги. Его сжигали на костре. Проповедник произносил несколько слов, призывая окрестных крестьян неуклонно выполнять повеления Небесного Царя, посланного богом, а также истреблять маньчжурских чертей и их сообщников — чиновников, помещиков и монахов. Затем нараспев звучала команда, и поезд двигался дальше.

Дисциплина в армии была строгая. Всякого, кто не сдаст в общее хранилище золото, серебро и ценные вещи, казнили публично. Командиры были выборные, но их приказания выполнялись беспрекословно.

Часто эти колонны встречали на пути обезлюдевшие усадьбы, а навстречу им выходил целый отряд крестьян, которые тут же рубили себе косы кинжалами. И на костер падали помещичьи и монастырские грамоты, арендные и долговые расписки.

Такова была армия Тайпин Тяньго — Небесного Государства Великого Благоденствия.

К этой армии присоединились Ваны. Им велели выучить молитвы, совершили нечто вроде обряда крещения, привили оспу, отделили мужчин от женщин, разбили на взводы и пятки и выдали оружие.

И они пошли с армией на север. Армия долго осаждала столицу Хунани, город Чанша, потом двинулась на Иочжоу, где был захвачен старинный склад оружия. Там нашлось много сабель, копий и секир. Но самое главное были пушки.

До тех пор у тайпинов пушек было мало. Это были либо самодельные орудия, отлитые горнорабочими из Гуанси, либо орудия, захваченные в боях у противника. Теперь из старых пушек, которые когда-то стреляли по маньчжурским завоевателям, были составлены целые батареи.

Это были пушки, отлитые искусными руками китайских мастеров. Каждая из них носила какое-нибудь поэтическое название: «Огненный дракон», «Богатырь из Луншана», «Ваза цветов могущества». Теперь тайпинам стали не страшны крепостные стены, за которыми отсиживались солдаты цинского императора.

Городок Иочжоу лежит, на одном из рукавов озера Дунтин, а через это озеро протекает один из рукавов Янцзы. Теперь уже не было нужды шагать по дорогам: из Иочжоу армия отплыла на джонках. Большой флот развернул свои паруса, и озеро покрылось яркими пятнами, как будто цветами лотоса. Пушки погрузили на суда — и вот в конце декабря 1852 года тайпинская армия вышла на Янцзы и взяла Ханьян и Ханькоу.

«Сын моря! Великая река! Река Небесного Государства!»

Прежняя идея тайпинов — превратить южную провинцию Хунань «в свой дом» — была оставлена. Все провинции на Янцзы волновались и ждали освобождения. Пламя восстания разливалось по реке.

А в это же время по дорогам Хунани шли и другие отряды.

Воины из этих отрядов были одеты в черные куртки, обшитые красной каймой. На груди и спине у них красовались белые круги с иероглифами. На перевязях висели деревянные коробки с патронами. Шляпы на них были тоже соломенные, но маленькие. Из-под каждой шляпы свисала длинная коса, перевязанная шнурками. Они несли с собой зонтики, веера, трубки для опиума и массу пестрых флагов. Сзади плелась длинная вереница носильщиков, которые тащили на бамбуковых коромыслах припасы и водку, на плечах — тяжелые кремневые ружья, большие мечи и картечницы. Отряды эти передвигались беспорядочно и суматошно. Многие солдаты, устав от жары и насекомых, ложились подремать в кусты. К вечеру они догоняли свой отряд.

Деревня их обычно встречала гробовой тишиной. Крестьяне, услышав о приближении солдат, прятались по лесам и болотам. Если удавалось поймать какого-нибудь несчастного, то после короткого допроса ему здесь же отрубали голову.

Деревню грабили и затем поджигали с двух сторон. Эти воины не щадили ни полей, ни каналов. Все разрушалось, посевы уничтожались, водяные помпы ломались, скот угонялся. Страна становилась безлюдной.

Это были солдаты «господина десяти тысяч лет», маньчжурского императора Сянь Фына. Были они не маньчжуры, а китайцы, навербованные китайскими помещиками. Этих солдат в народе прозвали «хунаньскими молодчиками». Они шли подавлять восстание, но терпели одно поражение за другим.

Командовал ими китаец Цзэн Го-фань, крупный помещик и сановник министерства церемоний. И хотя дела его армии, состоявшей из помещичьих сынков, богатых крестьян, миньтуаней и бродяг, были в то время очень плохи, а сам он, помощник министра и командующий, постоянно носил с собой флакончик с ядом на случай, если бы попал в руки тайпинов, — все же Цзэн Го-фань не терял надежды на то, что со временем ему удастся одолеть восставших крестьян и получить почетную желтую куртку, павлинье перо и право въезжать верхом в пекинский «запретный город». О большем китайцу в маньчжурском государстве и мечтать не приходилось. Армия его кралась за тайпинскими колоннами, как стая шакалов за отрядом охотников. Но, как говорят древние мудрецы, «путешествие в тысячу ли начинается с одного шага». Впоследствии Цзэн Го-фань добился всего, чего желал.

Тринадцатилетний Линь стоял на корме джонки с копьем в руках и тщательно следил за тем, чтобы никто не проходил с правого берега реки на левый, не имея установленного пропуска.

Костры горели на левом берегу, и временами Линю казалось, что зажглись сами воды Янцзы и дробящееся в них пламя плавно несется по течению.

Вокруг костра собралось несколько человек. Здесь был Ван Ян, вооруженный большим, тяжелым мечом и секирой. Много дней прошло с тех пор, как жена его оплакивала свой последний котел в Долине Долгих Удовольствий. На застывшем, словно сведенном судорогой лице Ван Яна появились проблески новой жизни. Он еще не привык к тому, что он больше не подневольный крестьянин, и иной раз мрачнел и вздыхал, когда вспоминал о рисовых полях своей родины, о тихих могилах предков и о шумящей в теснинах реке. Здесь, в Ухани, река не шумела. Она текла широко, величественно и спокойно, отражая в себе огни, блеск оружия и движущиеся точки фонарей. И она стремилась на восток, в края, про которые говорили, что там живет счастье.

— Всем будет земля, — уверенно сказал командир пятка, пожилой крестьянин из западного Хубэя, по имени Дэн Сюэ-сян, — и у кого большая семья, тому дадут больше, а у кого маленькая, тому меньше, по справедливости.

— А я вот вовсе не земледелец, — отозвался богатырь Чжоу Цзун-до, «нападающий на врага воин», — я кузнец, а земли у меня было всего один огород, и жена продавала тыквы на рынке. Только работы не стало, а как проживешь на одни тыквы? У меня трое детей.

— Землю получишь на пятерых, — подтвердил Дэн. — А если захочешь работать кузнецом, то тебя припишут к двадцати пяти семьям и у тебя всегда будет работа. В Небесном Государстве не будет голодных.

— Как повелят небесный отец и небесный старший брат!. — протяжно прибавил Го Шэн-тао.

Го был когда-то носильщиком паланкинов, а потом ушел на юг и стал горнорабочим. Из всего взвода, в котором находились Ваны, он был самый образованный (он знал даже сотни две письменных знаков), но и самый нескладный. Голова у него была как котел, а брови так высоко подняты, что лицо всегда казалось удивленным. Он был религиозен и, даже сражаясь, пел молитвы. Остальные воины в пятке не очень-то понимали разницу между небесным отцом и братом и молитвы считали чем-то вроде заклинаний против пуль врага.

— А если будет засуха или наводнение? — спросил Ван Ян.

— Тогда дадут еду из общественного амбара, — пояснил Дэн. — Говорю тебе, что голодных больше не будет никогда!

— Кто же будет работать, — усомнился Ван Ян, — если каждому дадут еду? Разведутся лентяи…

— Ленивых будут строго наказывать. Небесный царь справедлив, но суров. Ты это знаешь.

Да, Ван Ян это знал. Не раньше как утром этого же дня были казнены на площади шесть человек за то, что утаили серебро.

Ван Ян вздохнул и посмотрел, как пляшут огоньки костров в воде.

— Где же дадут нам землю?

— Может быть, на востоке? — предположил бывший кузнец.

— Раньше надо отобрать эту землю у маньчжурских чертей, — сказал Го, — раньше надо взять Нанкин. Нам помогут силы неба.

— До Нанкина далеко, — заметил Ван Ян, — и пойдем ли мы в Нанкин?

— Мы не пойдем в Нанкин, — твердо сказал Дэн, — мы пойдем на север, в Пекин, и стащим маньчжурскую лисицу с ее трона.

Гэ затряс головой, и засверкал глазами.

— На севере реки мелки, пищи мало. Если враги насядут, то никуда не уйдешь. Нанкин же — город с высокими стенами и глубокими рвами, народ там богат, и припасов на всех хватит. Так сказал мне один старый лодочник из Хунани.

— Так нельзя, — упорствовал Дэн, — мы не можем успокоиться, пока маньчжурская лисица жива. Я хочу своими руками отрубить ей голову!

— Он прав, — раздался голос из темноты.

К костру подошел человек с рассеченной щекой. Бывший грузчик теперь был одет в шелковую куртку. Он был выбран командиром взвода — «лянсыма» — и наконец открыл свое подлинное имя. Его звали Лю Юнь-фу.

— Мы возьмем Учан и пойдем на север, — продолжал он. — Пока мы не взяли столицу Поднебесной, мы не можем успокоиться. Я так думаю.

— А так ли думают генералы? — проворчал Го.

Лю сердито на него посмотрел.

— Этой весной, — сказал он, — нас, небесных воинов, позвали цари в свою высокую ставку в Юнъане и велели идти на Янцзы, поднимать народ в деревнях. Кроме меня, там было еще шесть человек — все бывшие лодочники и грузчики. И мы удостоились видеть самого Небесного Царя. Он сказал, что не будет счастья в этой стране, пока император дьяволов сидит на своем троне, а его прихвостни угнетают народ. Таковы были его священные слова. С этими словами я, переодетый в обыкновенное деревенское платье, прибыл тайно в Долину Долгих Удовольствий. За мной гнались маньчжурские солдаты и соглядатаи. Губернатор провинции обещал сорок лян за голову «человека с рассеченной щекой». Но я вывел деревенских людей на путь тайпинов. Какие же могут быть сомнения!

— Ты давно в рядах Небесного войска? — спросил Дэн.

— С тех пор, как в Юнъане слетели первые головы императорских чиновников. Я был при этом.

— Все в воле Небесного Царя… — протяжно произнес Го, — все в руках Восточного Царя Яна… Небо просветит великие умы.

Линь слышал этот разговор, стоя на корме джонки.

Вода слегка поплескивала возле якорных канатов. Это был привычный звук, однако Линь прислушивался к нему внимательно. Ему казалось, что плеск воды усилился. Ветра нет. Неужели течение реки стало сильнее?

Нет, река здесь ни при чем. Это лодка!

Да, позади джонок почти бесшумно плыла маленькая рыбачья лодочка, из тех, что берут не больше трех человек. Но на ней было двое, и плыли они из Учана на тай-пинский берег.

— Эй, кто там на лодке? — закричал Линь.

Часовые зашевелились, задвигались фонари.

— Правь сюда! — кричал Лю с берега. — Правь сюда, а то схватим! Почему не откликаетесь?

На лодке никто не отвечал. Линю показалось, что он слышит шум воды под рулевым веслом. Лодка поворачивала вдоль берега.

На берегу хлопнул пистолетный выстрел. Отовсюду бежали с фонарями.

Лодка неожиданно изменила направление и ткнулась носом в берег. Из нее вытащили двоих. Один был высокий, худощавый мужчина. Он закрывал лицо плащом. Другой был, наоборот, низкорослый, толстый, с лоснящимся плоским лицом.

— Да ведь это же Чжан Вэнь-чжи, владелец закладной конторы! — воскликнул Ван Ян.

— А, кровосос! — закричал кто-то из Ванов. — Что у него на спине? Что это за корзина? Краденое добро?

— Постойте, не шумите, — сказал Лю. — Откуда ты едешь, путешественник?

— Из Учана, — угрюмо отвечал Чжан Вэнь-чжи.

— Вот как! А что у тебя за спиной?

Чжан Вэнь-чжи молчал. Кто-то ударил рукояткой копья в корзину. Раздался металлический звон.

— У него там деньги!

— Голову долой! Он утаил деньги!

— Не беспокойтесь, почтенные, — сказал Чжан Вэнь-чжи, низко кланяясь всему взводу. — Я ведь многим из вас земляк… Я везу эти ценные вещи в «небесную сокровищницу». Ведь у нас теперь нет ничего своего, все общее…

— С каких пор, любезный Чжан, ты стал нашим, — вежливо спросил Лю, — если еще на закате солнца ты прятался за спинами чертей в наместническом городе?

— Я передумал, — объявил Чжан. — Я решил оставить маньчжурских чертей. Они все трусы, боятся даже фонарь зажечь. Я больше не владелец конторы, а деньги я несу в общую кассу..

— Не верьте ему! Это разбойник! Бесчестный человек! Мы его знаем!..

— Голову долой!

Ваны стали продвигаться к Чжану с явным намерением осуществить свою угрозу. Мечи сверкнули в свете костров.

— Остановитесь! — вдруг сказал каркающим голосом высокий человек в плаще.

Он выхватил у Дэна фонарь и при его свете развернул свиток с большой красной печатью.

Плащ его упал, и открылось лицо — сухое, желтое, неподвижное, с густыми нахмуренными бровями.

— Слушайте и повинуйтесь! — крикнул он. — Вот печать великого Небесного Царя!

Воины отступили. Имя Небесного Царя прозвучало для них, как гром.

— Расступитесь! — скомандовал человек в плаще.

И воины расступились.

Высокий человек взял за руку Чжан Вэнь-чжи и потащил его куда-то в сторону, во мрак. Воины долго смотрели ему вслед.

— Напрасно мы его пропустили, — сказал Ван Ян.

— Я немного понимаю в письменных знаках, — проговорил Го, — это настоящий пропуск.

— Да, печать подлинная, — подтвердил Лю.

— Вдобавок у этого Чжана нет косы, Я заметил, — добавил Дэн.

— Спрятать косу ничего не стоит, — сказал Ван Ян. — А кто этот второй?

— Где-то я его встречал, — задумчиво отозвался Линь, — но не могу вспомнить… Это было давно.

— Он из наших, — уверенно заявил Го. — Я видел его возле высокого паланкина Небесного Царя. Он, наверно, из ученых, которые пишут бумаги и изучают старинные книги о военном деле.

— А что он делает здесь? И при чем тут бывший ростовщик Чжан?

— Может быть, он обратил ростовщика в истинную веру? — предположил Го. — Если человек отказался от ложных богов, то он уже наш.

— Ростовщик всегда остается ростовщиком, — хмуро сказал Дэн.

— Неужели я видел это лицо во сне?.. — бормотал Линь.

Костры вдоль берега стали постепенно гаснуть. Только фонари караульных мелькали во мгле да речная вода тихо и равномерно плескалась у бортов джонок. Рассвет был близок.

На рассвете городская стена Учана взлетела на воздух. Взорвались мины, заложенные тайпинами еще ночью.

Грохот от взрыва был такой, что по реке побежали волны. И тотчас пронзительно запели рожки во всех подразделениях тайпинской армии.

А за городской стеной среди цинских солдат царила паника. Никто не ожидал взрыва. До тех пор тайпины не брали таких больших, укрепленных городов.

Солдаты бросали мечи и копья и тут же рубили себе косы. Ни одна пушка не выстрелила. Уже через несколько минут тайпины бежали по улицам наместнического города.

Ямынь[22] наместника пылал. Сам наместник давно бежал из города, но Линь видел, как на площадь вытащили губернатора Шуан Фу и отрубили ему голову. Никто из жителей не прятался. Наоборот, вооруженные ремесленники, рабочие, слуги, даже купцы сражались рядом с тайпинами. Оружие звенело в переулках торгового квартала. Всюду реяли треугольные флажки со знаками Тайпин Тяньго.

— В дома не входить! — кричал Лю, размахивая пистолетом. — Грабителей будем казнить на месте!

К нему подошел бывший кузнец Чжоу Цзун-до и бросил к его ногам мешок с деньгами.

— Серебро, — сказал он с отвращением.

— Где взял?

— В ямыне.

Линь все думал, что ему удастся обезоружить хотя бы одного солдата. Мальчика обучал искусству владеть копьем и мечом сам «нападающий на врага» Чжоу Цзун-до, но еще ни разу не пришлось Линю применить свое умение на деле. Обычно ему поручали только конвоировать пленных или охранять лагерь. И здесь всё те же неудачи! Солдаты сдавались в плен, но не ему, Линю, а взрослым. Чжоу обезоружил шестерых, а Ван Ян зарубил офицера, который командовал пушкой. Но большую часть пленных привели сами жители Учана.

В глухом переулке, среди рыбачьих хижин, Линь увидел человека, который шагал, перепрыгивая через лужи и кучи рыбьей чешуи. На плече у него было ружье.

Ружье! Взять в плен стрелка и принести в лагерь кремневое ружье! Лучшего и представить себе было нельзя. Линь взял копье обеими руками наперевес и, настигнув незнакомца, закричал звонким детским голосом:

— На колени!

Стрелок не спеша повернулся к мальчику и широко улыбнулся.

— А, воин Небесного Царя! — сказал он. — Помоги мне, пожалуйста, отнести это ружье в лагерь. А вот и коробка с патронами. Я бывший аптекарь из этого города. Я взял ружье у маньчжурского черта. Уж как он кричал, когда я приставил кинжал к его горлу! Он ведь собирался переплыть через реку… Что с тобой? Почему у тебя такое грустное лицо?

— Я думал… но это ничего… Если угодно, я покажу вам дорогу в лагерь…

— Вот это хорошо! Я надеюсь, что меня примут в армию с этим ружьем. Как ты думаешь?

— Наверно, примут, — грустно сказал Линь.

Перед Новым годом командир взвода Лю явился в мужское общежитие, где расположился его взвод, и сказал:

— Мы выступаем через два дня.

— На север?

— Нет. На восток.

— Это значит к Нанкину? — разочарованно спросил Дэн.

— Указано свыше объявить воинам — «на восток». Куда — не указано.

— Значит, мы не пойдем на Пекин?

Лю ничего не ответил.

— Может быть, это лучше, — успокоительно заметил Го. — На севере люди говорят на непонятном языке, а здесь, у великой реки, мы среди своих и враг нас не победит. Когда-нибудь доберемся и до Пекина..

— «Когда-нибудь»! Может быть, «никогда»! — сердито отозвался Дэн. — Маньчжурская лисица опомнится, соберет тысячи тысяч чертей, нападет на нас…

Го прервал его.

— Такова воля небесных сил! — торжественно сказал он. — Мы идем в Нанкин, гам будет столица Небесного Государства. Небесный Царь не может ошибаться.

— А земля там красная или желтая? — спросил Ван Ян.

Никто ему не ответил.

Бывший загородный дворец императорского наместника, где расположился Небесный Царь, никогда не был так оживлен, как в месяцы после освобождения Учана. Раньше здесь в торжественной тишине и прохладе, возле искусственных прудов, под густыми шелковичными деревьями, прогуливался сам наместник, сопровождаемый слугами, которые несли опахала и трубки с табаком. Никто из посторонних не допускался во внутренние покои, чтобы не мешать вельможе принимать решения по делам управляемых им провинций.

Сейчас словно вихрь пронесся над старыми, заросшими садами, крышами и водоемами. У главных ворот то и дело раздавались гулкие удары в литавры, возвещавшие о появлении военачальников тайпинской армии. По дворам и проездам цокали копыта кавалеристов, оружие звенело на каждой тропинке и под каждой аркой. Приезжали и уезжали гонцы, сменялись караулы, народ толпился вокруг стен, разглядывая энергичных, обветренных и загорелых воинов с длинными волосами, развевающимися по плечам и спинам.

— Видано ли такое, соседи? Начальники ходят между нами без охраны, и никто из нас не обязан кланяться им в пояс или падать на колени!

— Совсем не важничают, не выступают, как павлины, а шагают быстро и просто, как обыкновенные люди…

— Они и есть обыкновенные люди!

— Хорошо ли это? Должен ли начальник расхаживать среди людей, как равный?

— Теперь все равны в Поднебесной стране. Истинно говорю вам: настало царство справедливости…

Одобрительный гул голосов прерывается новыми ударами в литавры и звуками военных рогов. Новый отряд подходит ко дворцу. Это добровольцы из деревень Уханьского округа. Они просят божественного благословения Небесного Царя. Эти солдаты только вчера остригли косы. Небесная Армия растет изо дня в день.

Над головами сотен рослых телохранителей плывет великолепный красный паланкин. Этот поезд особенно щеголеват: у офицеров нарядные халаты, голубые и оранжевые, у солдат — превосходное оружие, на флажках — шитые золотом иероглифы. Гул литавр сотрясает окрестности. Стража расчищает площадь перед дворцом. Паланкин опускают на землю, перед ним расстилают ковер.

Из паланкина выскальзывает маленький человечек, юркий, как мышь, скуластый, с красивыми усиками и бородкой. Это Северный Царь Вэй Чан-хой, бывший помещик. Несколько лет назад он пришел к тайпинам в сопровождении тысячи родичей.

Вэй Чан-хой — самый ученый и в то же время самый почтительный из приверженцев Небесного Царя. Если Восточный Царь Ян Сю-цин, бывший батрак, ездит преимущественно верхом и входит в палаты царского совета, не опуская головы, то Северный Царь проделывает сложную церемонию: он велит своим телохранителям спрятать мечи и становится на колени перед воротами дворца. Правда, все это занимает не больше минуты, но производит большое впечатление на окружающих. Может ли быть, чтобы царь преклонял колени перед другим царем? Несомненно, что Небесный Царь выше других царей, потому что он младший брат бога и потому что он первый поднял голос против дьявола.

Только один уголок во дворце остался тихим и нетронутым. Здесь уцелели не только фарфоровые фигурки, которыми любовался бывший наместник, но даже статуи богов, изрядно покрытые пылью; ширмы с изображениями гор и водопадов, низвергающихся сквозь облака; садовые деревья, вырезанные из слоновой кости; громадные фонари с красными кистями.

Среди всего этого великолепия сидел человек в простой одежде из черного шелка и в глубокой тишине разводил тушь в блюдечке. Скупой свет из окна падал на его суровое, неподвижное лицо с насупленными бровями.

— Зачем мне твои деньги? — спросил он.

В комнате зашевелился другой человек. Это был бывший ростовщик Чжан Вэнь-чжи. Вероятно, он избегал света, потому что забился в самый темный угол, между низким резным столиком и плетеной корзиной, тщательно связанной веревками.

— Я многим обязан высокой учености, — заговорил он тихо, — не знаю, как отблагодарить…

— Чего ты хочешь?

— Я хотел бы пробраться на север…

— Из этого ничего не получится. С корзиной, наполненной серебром, ты никуда не пройдешь и рискуешь потерять голову. Я не стал бы спасать твою жизнь там на переправе, если б ты был мне не нужен.

— Зачем ничтожество нужно высокой мудрости? — подозрительно спросил Чжан Вэнь-чжи.

— Об этом ты узнаешь впоследствии. А сейчас я дам тебе письмо, которое ты отнесешь вечером к реке.

— Осмелюсь заметить, меня здесь многие знают…

— Это не имеет значения. Еще до вечера ты вступишь в ряды Небесной Армии. Я не военачальник, но иногда тушь и кисть бывают сильнее, чем порох. Меня никто не видит, но я существую. Ты будешь тайпинским солдатом. Забудь о том, что было в Долине Долгих Удовольствий. Молись небесному отцу, прилежно пой гимны и делай то, что я тебе приказываю.

— А корзина?

— О своей корзине можешь не беспокоиться. Нет для нее более сохранного места, чем это помещение. Повторяю, твое серебро мне не нужно. Я не ищу богатства.

— Чего же ищет великая ученость?

— Наказания преступникам.

Человек в черной одежде высокомерно поджал губы:

— Я сохраню твое серебро. Но, если ты убежишь, оно останется здесь.

Чжан молчал, вздыхал и кланялся.

— Вечером ты найдешь на реке джонку с изображением рыбы шаюй. Ее хозяин — лодочник, прозванный на Янцзы «Диким Гусем». Ты передашь ему мое письмо с низким поклоном, как будто перед тобой стоит начальник губернаторской стражи, и скажешь, что это письмо прислал «Старец с Кедровой Горы». Не отвечай ни на какие вопросы, не принимай угощений, не пускайся в разговоры и немедленно возвращайся сюда. Я сам выдам тебе пропуск.

— Прошу простить меня за дерзость, — с досадой проговорил Чжан: — если я буду солдатом у тайпинов, кому я буду подчиняться?

— Ты будешь подчиняться мне, пока не станешь генералом.

— Генералом… — еле слышно пролепетал Чжан.

Человек в черной одежде обмакнул кисть в тушь и стал писать, не обращая никакого внимания на своего собеседника. Вероятно, он не любил пустых и преждевременных вопросов.

Судя по длине строк, нанесенных на бумагу очень красивым, немного наклонным почерком, он писал стихи.

Вечером того же дня Ван Ян, который вместе со своим взводом грузил рис на джонки, отставил коромысло и ухватил за рукав Линя.

— Смотри, — сказал он. — ведь это опять ростовщик Чжан!

По берегу пробирался семенящей походкой бывший ростовщик. Линь бросился было к своему копью, но замер пораженный.

На Чжане было тайпинское военное платье с иероглифами на груди и спине. Волосы его были распущены, а под мышкой он нес тяжелую саблю с длинной рукояткой.

— Ни дать ни взять, солдат Небесного Царя!.. — произнес нараспев кузнец Чжоу. — Только лицо у него белое, потому что он не ходил в походы. Значит, теперь он наш?

— В этом нет ничего удивительного, ибо бог распоряжается судьбами людей, — объяснил Го. — Даже начальник чертей может стать нашим, если он просветит свою душу истинным учением и будет полезен делу справедливости.

— Пропадайте вы, южане, с вашим истинным учением! — рассердился вдруг Яо Чжэнь, тот самый бывший аптекарь с ружьем, которого Линь настиг на берегу реки после взятия Учана. — У вас что ни слово, то какая-нибудь божественная мудрость! Значит, ты готов назвать себя братом этого мироеда?

— Готов, — стойко ответил Го. — Ибо мы, южане, принесли это учение в вашу развращенную страну.

— Перестаньте ругаться! — строго вмешался Дэн. — Нет ничего хуже, чем несогласие между братьями. Мы все сыновья народа Небесного Государства, мы все равны, хотя младшие, конечно, должны уважать старших!

Пока шел спор, бывший ростовщик ровным шагом прошел мимо Линя, держась правой рукой за рукоятку сабли. Он даже осмелился заглянуть Линю в лицо. Взгляд его не выражал ничего, кроме презрения.

Ранним утром десятки тысяч голосов вознесли молитву небесному отцу, и сейчас же с лодок грянули трубы. Море пик заколыхалось на джонках, на лодках и на берегу Янцзы. Армия и жители Учана стояли стеной, ожидая появления царей.

Смуглолицые гвардейцы-южане с большим прямоугольным желтым знаменем шли впереди. За ними два человека вели под уздцы лошадь, на которой медленно ехал Небесный Царь.

Раздались приветственные крики. Небесный Царь поднял руки, как бы благословляя армию и народ.

Это был подвижной человек, с живым лицом и острым, сверлящим взглядом узких глаз. Слезая с лошади, он проявил необыкновенную для его возраста легкость. Он быстро прошел на помост, где был сооружен желтый балдахин и поставлено кресло. Но вместо того чтобы сесть в кресло, он подошел к самому краю помоста и порывисто простер обе руки к собравшимся.

— Небо карает смертью маньчжурских чудовищ… — начал Небесный Царь.

Голос у него был резкий и сильный — голос опытного и убежденного проповедника. Он оглядывал народ и протягивал к нему руки, словно обращался к каждому в отдельности.

Линь слушал его выпрямившись, подавшись вперед, стараясь не пропустить ни одного слова. Взгляд Хун Сю-цюаня остановился на юном воине, и Линю казалось, что основатель Тайпин Тяньго обращается лично к нему, неграмотному крестьянскому мальчику из сгоревшей деревни. Но то же самое казалось и Ван Яну, который нетерпеливо сжимал в руках копье, и кузнецу Чжоу, и грузчику Лю, и носильщику Го, и земледельцу Дэну, и многим, и многим, шедшим в бой за великое процветание Китая и всего мира.

— Поднимите наши знамена и идите по указанному пути! Восемнадцать провинций[23] будут свободны, народ будет благоденствовать!

Снова прокатилась волна приветственных возгласов, снопа зазвучал гимн. Пики и знамена колыхались.

Небесный Царь сошел с помоста и вступил на борт раззолоченного судна, на носу которого красовалась огромная фигура дракона. Под звуки воинских рогов судно отчалило и устремилось вниз по реке, по направлению к Нанкину. За ним последовали тысячи лодок, наполненных вооруженными людьми. Кое-где над бортами поднимался пар — это женщины варили обеденный рис в котлах. Молотки били по металлу. Оружейники чинили сабли. Пушкари разжигали фитили, вглядываясь в белый туман над окрестными полями — последнее дыхание зимы.

2. Как цветут реки

В феврале 1853 года к пристани Нанкина подошла с верховьев быстроходная гребная джонка с военным флагом. Гонец, который находился на этой джонке, так спешил, что даже не выслушал обычных приветствий. Он взобрался на лошадь и поскакал прямо в ямынь в сопровождении городской стражи, что было прямым нарушением установленных правил. Прибыв в ямынь, он, размахивая бумагой командующего правительственными войсками, потребовал, чтобы его немедленно допустили к самому генерал-ревизору.

Это было неслыханно. Лицо такого ранга не могло быть сразу допущено к генерал-ревизору. Новоприбывший должен был передать бумагу у внутренних ворот ямыня и ждать, пока генерал-ревизор разрешит ему войти. Единственным извинением его могло послужить только то, что он был послан самим командующим, а люди военные, как известно, плохо разбираются в установленных церемониях.

Генерал-ревизор Ян Вэнь-дин был, однако, человеком без предрассудков. Узнав, что прибыл гонец с верховьев реки, он приказал допустить его к себе.

И тут опять произошло очевидное нарушение правил: вместо того чтобы поговорить о погоде, о здоровье, произнести несколько фраз, восхваляющих важное лицо, и почтительно дождаться, когда генерал-ревизору будет угодно спросить, с каким делом прибыл гонец, — последний только слегка склонил голову, поджал колени и подал сановнику бумагу, тщательно перевязанную шелковой тесьмой.

Ян Вэнь-дин был человек неглупый. Сразу поняв, что новости спешные и нерадостные, он отдал бумагу своему чтецу и спросил самым обычным тоном:

— Что слышно в наместническом городе Учане?

— Осмелюсь оскорбить тишину высокого присутствия, — сказал гонец: — город Учан был захвачен длинноволосыми разбойниками, которые произвели в нем разрушение и смерть. Но храбрость и справедливость восторжествовали. Войска победоносного генерала Сян Жуна снова вошли в Учан.

— Счастлив слышать о подвигах столь выдающейся личности, — облегченно проговорил генерал-ревизор, — но где же находятся длинноволосые разбойники и понесли ли они заслуженное наказание?

Гонец замялся.

— Не угодно ли будет преждерожденному приказать прочитать бумагу, которую я почтительно доставил?

Генерал-ревизор сделал знак чтецу, и тот начал читать.

Бумага была составлена очень странно. Это были стихи в классическом духе, но так ловко сочиненные, что не оставалось никаких сомнений в том, что на Янцзы положение неблагополучно. Автор сообщал, что тайпинская армия, в которой насчитывается более пятисот тысяч человек, заняла не только города Хуанчжоу, Цишуй, Цзюцзян, Хукоу, Пынцзэ, Аньцин, Чичжоу, но и вторглась в провинцию Аньхой и подходит к городу Тунлину, который не так уж далек от Нанкина.

Ян Вэнь-дин удивленно поднял брови. Это тоже было нарушением правил, ибо лицо генерал-ревизора не должно выражать ничего, кроме величия и благосклонности.

Автор сообщал, что самым горестным событием была потеря Аньцина, ибо там длинноволосые захватили триста тысяч лянов[24] серебра и более ста пушек.

— Это поистине удивительно, — промолвил Ян Вэнь-дин. — Но где же столь знаменитое лицо, как высокий уполномоченный в ранге министра Лу Цзянь-ин, который находился в Цзюизяне?

— Его превосходительство генерал Лу отступил с войском в Пынцзэ еще до прихода длинноволосых, — отвечал гонец.

— Но Пынцзэ захвачен разбойниками!

— Справедливо замечено, — сказал гонец, — поэтому высокий уполномоченный счел необходимым оставить войско и находится на пути к Нанкину.

— Кому же он поручил войско?

— О войске его превосходительству не пришлось заботиться, ибо оно разошлось…

Генерал-ревизору стоило большого труда подавить неприличное волнение, которое чуть не отразилось на его лице. Он прекрасно понимал, что Лу Цзянь-ин просто бежал, что Аньцин — это ключ к Нанкину и что тайпинская армия продвигается на восток с необыкновенной быстротой, словно ее несут крылья дракона.

— Но где же наш высокоуважаемый друг генерал-ревизор Цзян Вэнь-цин?

— Убит.

— А генерал Ван Пын-фэй?

— Уехал в Тунчэн.

— А генерал-ревизор Чжан Ши?

— Уехал в Наньчан.

— А великий генерал Сян Жун?

— Уповает, что вашему превосходительству угодно будет принять меры к защите императорского города Нанкина от длинноволосых бандитов, что и изложено в конце письма.

Генерал-ревизор приказал читать дальше. Стихи звучали прекрасно.

— Я не знал, что высокий уполномоченный Сян Жун так превосходно владеет стихосложением! — раздраженно заметил генерал-ревизор.

Гонец учтиво доложил, что стихами пишет не сам Сян Жун, а некто, находящийся в лагере длинноволосых. Уполномоченный же приказал переписать его донесение и доставить в Нанкин.

Автор стихов описывал тайпинов совсем не так, как полагалось бы подданному пекинского императора. Он не скрывал того, что армия Великого Благоденствия образцово организована, что воины соблюдают строгий порядок, что крестьяне повсюду оказывают им помощь, выходят навстречу и вступают в ряды армии. Он указывал на то, что удержать в своих руках долину Янцзы цинским войскам становится все труднее, потому что они разоряют деревни, возбуждают ненависть земледельцев и руководятся недостаточно храбрыми генералами. Он равнодушно сообщал, что в Аньцине многие солдаты взбунтовались и перебили начальников, что помещики бегут из своих поместий, что река «расцвела парусами джонок, как цветами», и что картина, наблюдаемая им, поистине способна исторгнуть слезы жалости из груди любого недостаточно мужественного человека…

— Надо полагать, что этот стихотворец даже слишком мужествен! — сердито заметил Ян Вэнь-дин. — Как его зовут?

Выяснилось, что гонец этого не знает. Он знал только, что автор донесения подписывается «Старец с Кедровой Горы» и весьма приближен к какому-то «царю» длинноволосых. Никто не догадывается, что он пишет донесения генералам из другого лагеря.

— Это храбрый человек, — задумчиво произнес генерал-ревизор. — Но что же дальше?

Дальше автор приводил отрывок из воззвания Восточного Царя Ян Сю-цина, где говорилось:

«В настоящее время, поскольку наша армия входит в провинции Аньхой и Цзянси, мы считаем необходимым объявить народу, что беспокоиться не следует; земледельцы, рабочие, купцы и ремесленники пусть продолжают заниматься своими делами. Однако необходимо, чтобы богатые приготовили запасы продовольствия и поддержали наши войска. Пусть каждый сообщит нам, сколько он может внести, и мы снабдим его распиской, по которой он впоследствии получит деньги…»

— Довольно об этом! — перебил чтеца генерал-ревизор. — Что там еще существенного?

— Имеется приказ, — монотонным голосом сказал чтец, — то есть нелепое и возмутительное распоряжение того же Восточного Царя. Предлагается населению вывесить на воротах иероглиф «шунь», обозначающий повиновение, изгнать всех буддийских духовных лиц, проживающих в храмах, и переселить их туда, где живут бедняки…

— Однако, — сказал генерал-ревизор, странно дергая головой, — этот вождь разбойников распоряжается в Нанкине, как будто он уже здесь! А кто приложил печать к этой бумаге?

— Печати нет, — сокрушенно ответил чтец, — но написано: «Внимание и повиновение!»

— Мы примем меры, — величественно объявил генерал-ревизор. — Завтра мы соберем всех гражданских и военных чиновников на совет. Необходимо положить конец проделкам злокозненных бандитов!

Совет был назначен на утро следующего дня. Но, когда военные и гражданские чиновники собрались на совет, выяснилось, что генерал-ревизора Ян Вэнь-дина в городе нет. Еще до того, как был дан сигнал к открытию городских ворот, он с домочадцами и семейными ценностями покинул Нанкин и принял решение направиться на восток, в город Чжэньцзян. Чиновникам пришлось заняться спасением Нанкина без генерал-ревизора.

Река действительно расцвела, как весенний сад, хотя была еще зима. Флот тайпинских кораблей, отчаливших от Ханькоу, расцветил всю ширину Янцзы пестрыми пятнами — красными, оранжевыми, розовыми, черными. Это были паруса джонок. Около полумиллиона вооруженных повстанцев плыло вниз по реке. Впереди шла джонка Небесного Царя, украшенная на носу большими желтыми знаменами с позолоченной головой дракона. За ним двигались джонки Восточного Царя Ян Сю-цина и Северного Царя Вэй Чан-хоя. А дальше тысячи парусов почти скрыли течение реки. Казалось, что по Янцзы движется длинный плавучий остров, весь заросший цветами. Джонки шли строем, повинуясь сигналам труб и барабанов. По северному и южному берегам продвигались сухопутные войска. Такого огромного похода еще не видел Китай. И вся эта масса восставшего народа, как грозовое облако, шла к Нанкину, и города по течению Янцзы сдавались один за другим.

Глашатаи громко читали с помостов воззвание Восточного Царя:

«…Я предал смерти хищных вельмож и развращенных чиновников, но не тронул ни одного человека из народа, так что все могут заботиться о своих семьях и заниматься своим делом без тревоги и страха. Предлагающий товар да будет принят, и путешественник да будет спокоен в дороге…»

Солнце светило уже по-весеннему. Великую флотилию тайпинов встречали толпы народа в праздничных платьях. Звуки труб, гул литавр и щелканье хлопушек распугивали птиц, и над рекой с гомоном проносились птичьи стаи.

По берегам продвигались тайпинские отряды, и ружейные выстрелы слышны были более отчетливо, когда горы сужались с двух сторон. Миновали «Расщепленный холм», где скалы снова сжали реку каменной хваткой. Склоны были покрыты зарослями дикого чайного куста, скрывавшего за собой разработки известняка. В каменоломнях никого не осталось: рабочие присоединились к армии.

Сплошь и рядом на фоне ярко-голубого неба вырастали на холме стройные очертания многоэтажной храмовой башни — а их на Янцзы несколько сотен — с изъеденными водой и ветром старинными каменными фигурами. Деревень часто нельзя было заметить издали: они скрывались между холмами. Видны были только тростниковые хижины рыбаков и их сложные приспособления для рыбной ловли.

«Сын моря» Янцзы то прорывается между громадными желтыми и черными скалами, то разливается во всю ширь озерами, усыпанными низко лежащими островами. Высокий тростник колышется над этими островами, и флаги тайпинских разведчиков смело продвигаются через заросли. Доносится звук трубы — это значит, что путь свободен, и люди с копьями и ружьями вновь возвращаются на джонки.

Миновали знаменитую «Петушиную голову», диковинную скалу, нависающую над водой и бросающую тень почти на всю ширину реки. Здесь птиц было еще больше. Выстрел из ружья перекатывался над Янцзы, повторенный десятикратным эхом и усиленный резкими криками тысяч бакланов, которые одновременно поднимались со скатов «Петушиной головы» и темнили небо над мачтами джонок.

Миновали городок Цзюцзян, который сдался без сопротивления. Цинские солдаты разбегались, бросая оружие. Они успели поджечь дома, но население потушило пожар. Миновали чистые воды протока, который ведет из Янцзы в озеро Поян и который шире, чем сама река. Длинные столбы дыма над лесами отмечали отступление цинской армии. Мелькнули вдали снежные вершины гор и словно растаяли в синеве неба. Миновали «Сиротку» — высокую, отвесно поднимающуюся гору, увенчанную буддийским храмом. На вершину этой горы можно подняться только по ступеням, высеченным в скале. Существует предание, что по этой лестнице может подняться только праведник. Тайпины были праведниками, потому что они не только вывесили флаг над храмом, но поставили там военный пост с пушкой.

В деревнях на Янцзы жители вместе с тайпинской армией встречали Новый год — необыкновенный год свободы. На всех дверях шелестели красные бумажки со знаками Тайпин Тяньго и «шунь». Только чиновничьи и судебные канцелярии да летние дворцы вельмож, спрятавшиеся в горах, были пусты, и порывистый ветер гремел створками сломанных ворот.

В начале марта тайпинские воины увидели Нанкин. Перед ними на сорок километров в окружности тянулись могучие стены с тринадцатью массивными, многоэтажными башнями ворот. Ни один город в Европе не строил таких мощных укреплений, какие строились в Китае с древних времен. Казалось, целая армия великанов не в состоянии взять эти стены и башни, похожие на горы.

Все ворота были обложены мешками с песком. На стенах реяли флаги. Речное северное предместье Нанкина было сожжено, пристаней не было, кругом полное безлюдье. Кто не успел бежать к тайпинам, был убит. Лодки на реке были увезены либо затоплены.

Восьмого марта перед заходом солнца первые тайпинские флажки появились у стен города. На следующий день в юго-западном предместье Нанкина уже раскинулся целый лагерь.

В центре его стоял большой шатер со знаменем Восточного Царя, но сам Ян Сю-Сю-цинразъезжал по передовым постам. Линь видел его на батареях так близко, что мог бы притронуться к его стремени древком копья, и не раз случалось юноше ловить властный и настойчивый взгляд царя.

— Смотри! — говорил Го молодому воину. — Смотри и учись! Бывший батрак, сын угольщика, командует штурмом императорской крепости. Бог сделал его великим полководцем. Бог может сделать царем и тебя..

Царем! Линя! Нет, лучше и не думать об этом!

Линь вовсе не хотел быть царем. Он хотел быть храбрым солдатом.

Девятого марта тайпинские пушки впервые ударили по городу с высот монастыря Баоэнь. Гул прокатился по всему предместью, и первые ядра подняли облако пыли и битого кирпича над Южными воротами. Цинские артиллеристы отвечали с башен беспорядочными частыми выстрелами. Густой дым пополз вниз, по рыжеватым скосам стен.

Яо Чжэнь, которого Линь пытался обезоружить в Учане, стал одним из лучших стрелков во взводе. Раньше он торговал лекарствами, но цинские солдаты сожгли его лавку, дом и все имущество. Он в короткий срок научился быстро перезаряжать свое длинное кремневое ружье. Стрелял он метко. Но у него была странная манера при каждом выстреле перечислять свое погибшее в огне имущество:

— Это вам за коробку с толчеными костями тигра, которая лежала у меня с левой стороны от входа в лавку… Это вам за печень казненного разбойника, которая находилась в банке на самой верхней полке, над ящиком с деньгами… Это вам за отвар из трав против злобы и дурного расположения духа, который был налит в фарфоровый горшочек с изображением бога…

После каждого такого бормотания следовал выстрел, обычно точный и безошибочный. Яо Чжэнь стрелял с удовольствием, когда ему доводилось вести огонь в одиночку. Но стрелять вместе с другими, по команде, он не любил.

— Моего голоса в хоре не слышно, — ворчал он.

Впрочем, некоторые выстрелы он оставил «про запас».

— Мои лучшие выстрелы еще впереди, — говорил он. — Это будет, во-первых, выстрел за порошок из рогов молодого оленя, а во-вторых, выстрел за подлинный корень жэньшеня[25], подобного которому не было во всей провинции. Трудно представить себе, какая ценная вещь пропала даром!

Линь очень удивился, когда в один из мартовских дней увидел, как Яо Чжэнь, сидя на каких-то мешках, аккуратно подплетает к своим густым волосам длинную косу.

— Что с тобой? — закричал Линь. — Ты изменник?

— Я ухожу в Нанкин, — коротко ответил Яо.

— В Нанкин? К маньчжурским дьяволам?

— Да, — сказал Яо, и его подвижная физиономия расплылась в хитрой улыбке, — но мальчики не должны быть так любопытны и задавать столько вопросов взрослым. Если хочешь, спроси у Ван Яна.

Но Линю не пришлось обращаться к Ван Яну, потому что Ван Ян сам к нему обратился. Он дал Линю длинную косу, переплетенную шнурками, и ворох старого платья.

— Надень все это, — сказал он, — мы идем в Нанкин. Там есть наши братья. Они вооружены и ждут нас. Завтра будет штурм, а мы поднимем восстание в городе.

— Как же мы пройдем за стены?

— Скажем, что мы беглецы из Хубэя, что мы спасаемся от длинноволосых. Смотри не проговорись!

— А нас пустят?

— Ты думаешь, что их караульные спрашивают пропуск? Они смотрят только, чтобы коса была на месте. Мы пройдем…

Так оно и получилось. Нестройная толпа «беглецов» с воплями подбежала к городской стене в сумерках. Для вида тайпинские посты несколько раз выстрелили в воздух. Беглецы были с коромыслами и тачками, со скарбом, мотыгами и лопатами. Они стояли на коленях перед воротами и долго умоляли, чтоб их «спасли». Нанкинские караульные ворот не открыли, но спустили со стен бамбуковые лестницы. Не успели «беглецы» достигнуть площадки башни, как у них отобрали коромысла, тачки и деньги. Затем стали дергать их за косы.

Линь не был уверен в прочности своей косички. Второпях он не прикрепил ее шнурком к ушам, а просто приплел к волосам, которые у него были не очень длинны. А проклятые караульные начальники дергали сильно и по нескольку раз.

Линь сказал об этом Яо Чжэню. Тот нахмурился.

— Надо было подумать об этом раньше, — проворчал он и вдруг с криком схватил Линя за косу.

— Хитрец! — кричал он изо всех сил. — Обманщик! У него серебряная монета! Я вынул ее у него из-за щеки! Кто мог бы подумать, что эта черепаха способна обмануть караульного начальника?

Караульный начальник подкинул монету на ладони.

— Это монета заморских чертей, — проговорил он задумчиво. — Откуда ты ее раздобыл?

— Мой отец-лодочник привез ее из Шанхая, — сообщил Линь.

— Где твой отец?

— Он умер. Его убили длинноволосые разбойники.

Яо Чжэнь сильно тряхнул его за косу. Это было рискованное дело, потому что коса могла остаться в руках у Яо. Но бывший аптекарь сделал это очень ловко. Линь вскрикнул от боли, потому что Яо незаметно ущипнул его за ухо.

— Монета останется у меня, — важно сказал начальник караула, — пока мы не выясним, каким образом в руки твоего покойного отца попала такая ценная вещь. Мы займемся расследованием завтра. А пока проходите, и поскорее, а то разбойники опять начали стрелять.

Таким образом «беглецы» под командой Дэна оказались в северной части Нанкина, в узких, грязных переулках, населенных мелкими торговцами и ремесленниками и увешанных целым лесом вертикальных вывесок, которые почти закрывали небо. «Беглецов» уверенно вел Яо. У него здесь были родственники и друзья.

Из маленькой лавчонки, где торговали амулетами и игральными картами, на стук Яо вышел на улицу рослый мужчина с фонарем.

Яо произнес какие-то малопонятные слова — они звучали, как заклинание.

Мужчина взмахнул фонарем. Откуда ни возьмись, на улице появилось несколько человек, закутанных до ушей в темные плащи. «Беглецов» подхватили под руки и потащили во двор, из него — в другой, потом — в третий. Затем они спустились по лестнице в какой-то погреб, вышли из него, поднялись по лестнице, прошли по длинному коридору и вышли во двор, который, по счету Линя, был уже четвертым двором на их пути.

В этой части города дома были построены беспорядочно. Дворы, переходы и закоулки образовывали такую запутанную сеть, что даже полиция наместника не решалась появляться там. Бывали случаи, когда стражники бесследно исчезали в этих трущобах. Члены тайных обществ, которым угрожала смертная казнь, бежали в этот квартал и скрывались здесь месяцами.

На четвертом дворе сидело на корточках человек двадцать. Яо снова обратился к ним с какими-то невразумительными словами. Ему ответили несколько голосов. Провожатые с фонарями отвели в сторону Дэна и что-то шепотом стали ему говорить. Дэн подозвал Линя и Ван Яна.

— Ступайте с этими людьми, — сказал он, — они отведут вас в подземный склад оружия. Вы останетесь там до утра. Утром наши братья придут за вами. Смотрите, чтоб никто не проник в склад ночью! Если на склад придут люди, которые не знают полного имени и титула Небесного Царя, расправляйтесь с ними смело.

— А что будет завтра? — спросил Ван Ян.

— Завтра Нанкин будет наш, — отвечал Дэн.

Ван Ян и Линь не спали всю ночь. В подземном складе было много оружия. При свете потайного фонаря поблескивали у стен наконечники копий и секир. Здесь были тяжелые, длинные фитильные ружья с подставками, чтобы легче было стрелять, набор кинжалов и мечей, ящики с порохом, пистолеты с большими, тяжелыми рукоятками, наконец короткие ружья, с виду невзрачные, с плоскими курками. Ван Ян потрогал пальцем полированные приклады этих ружей.

— Какие некрасивые ружья, — заметил Линь.

Ван Ян покачал головой.

— По-моему, это ружья заморских людей, — сказал он. — Я однажды видел такое ружье… Они заряжаются не с той стороны, откуда вылетает пуля. Они очень быстро стреляют.

— Откуда они здесь?

— Братья, наверно, купили их в Шанхае. Там торгуют ружьями и порохом.

Ван Ян помолчал и прибавил:

— Иностранцы всем торгуют. Они продают даже людей.

Всю ночь Ян и Линь не спали. Они тщательно прислушивались, но в подземелье не проникал ни один звук. Казалось, Нанкин вымер. На рассвете земля вздрогнула. Глухой гул прокатился где-то вверху, над головами караульных. Вслед за этим раздались голоса. В подвал вбежал Дэн, за ним еще человек десять.

— Берите ружья! Выносите копья и мечи наверх!

— Что там, наверху? — спросил Ян.

— Наши подорвали стену у ворот Ифынь.

Прямые, длинные улицы северной части города заполнены вооруженным народом. Повсюду раздавались крики, хлопали выстрелы.

Маньчжурские войска сражались храбро. Они знали, что город осажден и что пощады им не будет. За завалами из досок, бревен, бамбуковых щитов сидели их стрелки и вели непрерывный огонь.

Два раза народ и проникшие в город тайпинские воины атаковали стену маньчжурского квартала и оба раза откатились обратно. Зацокали копыта, и Линь услышал истошный рев маньчжурских кавалеристов.

Услышав этот рев, Ван Ян вздрогнул. Это был боевой клич, который он когда-то слышал в Долине Долгих Удовольствий в те дни, когда он бежал на юг, оставляя за собой землю предков. Он стиснул руками копье.

Засверкали сабли, и в облаке пыли появились ярко раскрашенные туловища тигров с масками, изображающими чертей с красными ртами. Такой костюм цинские воины надевали для устрашения врагов.

Ван Ян оскалил зубы и с размаху всадил копье в переднего всадника. Удар был так силен, что всадник скатился с седла, а лошадь его вздыбилась. Следующий всадник налетел на предыдущего и упал вместе с лошадью. Ван Ян убил его.

Пронесся тяжелый гул. Всю улицу рвануло и застлало пылью. Послышался тайпинской боевой клич, и мимо Ван Яна пробежал Дэн с обнаженным мечом, а за ним еще несколько воинов с копьями.

— Подорвали стену, — сказал Дэн, тяжело дыша. — Это второй подкоп. Теперь им совсем конец. Вся северная стена рухнула, наместник убит…

С юга и запада на штурм шли массы вооруженных крестьян. Клич «Тайпин!» гремел по всем предместьям. Как ревущий водопад, врывались в Нанкин десятки тысяч воинов Великого Благоденствия. Эта бурлящая река копий и флагов залила улицы и площади. Маньчжуры засели во внутреннем городе. Густые облака дыма поднимались от горящих ямыне и дворцов.

Маньчжуры защищались еще целые сутки. Только на следующий день к вечеру Нанкин был окончательно освобожден. Маньчжурский город горел. На улицах вражеские офицеры стояли на коленях, умоляя о пощаде, но пощады не было. Будущая столица Тайпин Тяньго была очищена от «чертей» целиком и стала именоваться «Небесной Столицей».

Громыхание выстрелов сменилось гулкими звуками литавр и гонгов, треском хлопушек и торжественным пением. Воины Лю Юнь-фу, человека с рассеченной щекой, вечером стояли на карауле возле знаменитой Фарфоровой башни, которая когда-то считалась чудом искусства. Башня стояла вне стен Нанкина, на другой горе. Оттуда было видно и слышно праздничное оживление в городе. То и дело цветные вспышки фейерверка озаряли изогнутую, крутую крышу бывшего дворца наместника, который теперь стал дворцом Небесного Царя.

Го смотрел на эту картину с умиленным восторгом.

— Небесный Царь все может сделать, — говорил он, — потому что его могуществу нет предела!

— А земля? — как всегда, спросил Ван Ян. Командир взвода Лю Юнь-фу достал из-за пазухи бумагу, покрытую иероглифами, и развернул ее.

— Смотрите и слушайте! — сказал он. — Здесь написано, что вся земля в государстве делится по числу едоков. У кого семья больше, тот и получит больше..

— А если неурожай? — перебил его Ван Ян.

— Тут сказано: «В случае неурожая оказывают помощь из тех мест, где был хороший урожай, чтобы все наслаждались великим счастьем небесного отца, верховного владыки. Если есть земля, ее обрабатывают совместно; если есть пища, ее едят совместно… если есть деньги, их расходуют совместно». И дальше сказано:

«Все равны перед лицом небесного отца, и не должно быть человека, который не был бы сыт и в тепле..»

Ван Ян вздохнул и прошептал:

— Скоро ли это будет?..

— Когда мы очистим Китай от цинских чертей, — отвечал Лю.

— А как женщины? — спросил Ван Ян.

Он уже давно не видал своей семьи. Его дочь находилась в женском лагере, где «старшей сестрой» была его жена Инь-лань.

— Женщины будут разводить шелковичных червей, ткать и шить платье. Мужчины будут заниматься земледелием. И хороших земледельцев будут награждать.

— И я тоже буду заниматься земледелием? — подозрительно спросил Яо. — Ведь я аптекарь и знаю свое дело не хуже, чем вы умеете выращивать рис.

— Аптека у тебя будет, пока люди болеют, — сказал Дэн. — Ты можешь не беспокоиться.

— А чем мне за это будут платить, если не будет денег? — сердито спросил Яо.

— Ты будешь есть то, что едят все, — сказал Лю. — Тут написано, что все мы — большая семья и все люди во Вселенной не будут иметь ничего лишнего. Править будут добродетельные и мудрые, и не будет ни разбойников, ни замков на дверях.

В городе снова грянули барабаны и взлетели над крышами ракеты. Фарфоровая башня озарилась разноцветными огнями. Дэн начертил древком копья на песке два иероглифа.

— Что это за знаки ты начертил на земле?

— «Шатун», — ответил Дэн, — это значит «великая общность».

Снова загремели барабаны в Нанкине. Ван Линь стоял опершись на копье и вглядывался в темноту.

— Что ты молчишь, юноша? — спросил командир взвода. — Что ты там увидел?

— Фонари, — сказал Линь.

— Фонари?

Лю Юнь-фу встал и посмотрел во мрак. Где-то очень далеко вспыхивали и гасли крошечные огоньки, похожие на светлячков.

— Ты прав, — проговорил Лю после долгого молчания, — это фонари маньчжурских солдат.

3. «Общество неба и земли»

Большой портовый город Шанхай резко делится на две части: южную и северную.

Южная часть обнесена стенами. Улицы в ней узкие, полутемные, кривые. Шум, грохот, лязг, звон, крики разносчиков, зазывания официантов в ресторанах и цирюльников на перекрестках не смолкают с утра до ночи. Здесь, в путанице переулков, тупиков и внутренних дворов, живут сотни тысяч людей, о существовании которых никто не заботится. Даже сам начальник стражи не знает, сколько людей в квартале, где они живут и чем занимаются. Этот город называется «китайским» городом. Но есть еще один Шанхай: северный, европейский, недавно выросший на берегу полноводной реки Хуанпу. Этот Шанхай называется по-английски «сеттльментом».

И хотя сеттльмент тоже находится в Китае, но китайцев там не любят. Вдоль набережной тянутся двух- и трехэтажные каменные дома с верандами европейского образца. На улице можно встретить заморских дьяволов, говорящих по меньшей мере на десяти языках, но преимущественно по-английски. Около сеттльмента находится большое поле, где британские господа и дамы часами ездят верхом по накатанной дорожке и обмениваются изящными поклонами со встречными. Там можно увидеть и недавно появившийся в Китае новый, удивительный вид транспорта — человека, запряженного в коляску. Говорят, что этот способ передвижения придумал какой-то иностранный миссионер. Во всяком случае, до появления европейцев в Китае таких колясок не было.

Всюду золоченые буквы вывесок, витрины, балконы с пестрыми флагами, повозки, тюки с товарами, снующая толпа торгашей, военных, искателей наживы — вот картина шанхайской набережной, которая открылась перед мальчиком Ван Ю, когда он прибыл на джонке купца Фу из Долины Долгих Удовольствий.

Чай! Шелк! Опиум! Прибыль! Эти слова звучали в Шанхае с утра до вечера на всех языках. Перед ошеломленным Ю мелькали синие куртки английских военных моряков, пестрые тюрбаны индийских солдат, широкополые шляпы американцев, блестящие цилиндры консулов и богатых торговцев, треугольные капюшоны католических монахинь. Копыта лошадей стучали по гранитным плитам мостовой, с грохотом катились кареты, и с криками несли грузчики огромные ящики и тюки, крепко увязанные веревками.

Чай! Шелк! Опиум! Прибыль!

Слово «опиум» произносилось вполголоса, зато слово «прибыль» громко раздавалось на всех перекрестках. Шанхай — золотое дно, здесь можно разбогатеть за два месяца, можно получить огромную прибыль, можно продать любой негодный товар. Полуголодный искатель счастья из Европы или Америки, продувшийся картежник, прогоревший золотоискатель мог завести здесь паланкин и шестерых слуг. А главное, труд здесь дешевый, за китайскую работу платят гроши; один доллар — здесь целое состояние!

Ван Ю мало разбирался в способах обогащения. Он прятался за тюками на набережной и, разинув рот, смотрел на джонки, быстроходные американские «клиперы», которые доставляли в Шанхай опиум вдвое скорее, чем английские корабли. По реке Хуанпу, пеня воду колесами, спускались и поднимались пароходы с высокими черными трубами. Из труб валил дым, застилая всю набережную. Боцманы и шкиперы ругались на языках английском, французском, португальском, испанском, голландском, малайском и даже иногда на китайском. Но этот китайский язык был меньше всего похож на тот, к которому Ван Ю привык с детства.

Однажды какой-то американский моряк, от которого сильно разило можжевеловой водкой, наткнулся на Ю, схватил его за косу и стал угрожать, что утопит бедного мальчика в реке Хуанпу.

Ю обиделся. Всю жизнь ему приходилось терпеть щелчки и побои, но выносить грубости иностранца было вдвойне горько. Ю даже попытался лягнуть ногой это порождение злых сил, но до этого не дошло, потому что его коса неожиданно перешла в цепкие руки Фу.

— Как ты здесь оказался? — грозно спросил Фу. — Разве ты не знаешь, что моим слугам запрещено разговаривать с иностранцами? Беги в лавку.

Лавка Фу ничем не отличалась от других лавок «китайского города». Это была небольшая каморка, широко открытая на улицу. Вырезанные из дерева вьющиеся растения, богато вызолоченные, образовывали внутри лавки алтарь, в середине которого возвышалось в золотой раме размалеванное изображение бога войны. Перед ним горели лампады и красовались букеты бумажных цветов.

С утра Фу усаживался за лакированный столик. Щелкали маленькие китайские счеты, разделенные посредине планочкой; на них считают одновременно с двух сторон.

Улица врывалась в лавку. Колбасник зазывал прохожих, трубя в раковину. Нищие монотонно пели. Стучали игральные кости. Напротив лавки, под раскрашенным зонтом, чтец, бывший студент, гнусаво читал вслух «Историю трех царств»[26]. На дворике перед храмом богини Милосердия располагался продавец сластей с поджаренными земляными орехами, бананами из Кантона, ананасами, арбузами, разрезанными на мелкие кусочки, и плитками пастилы. Проходили крестьяне с бамбуковыми коромыслами, буддийские монахи с бритыми головами, торговцы-разносчики., актеры, колдуны и бродяги. Иногда гремел гонг и появлялся поезд чиновника; впереди — глашатаи с хлыстами в руках, в высоких конических шапках. Несколько слуг несли цепи — явный знак власти. Затем в паланкине с восемью носильщиками проплывал вельможа с надменной физиономией. Все прятались по лавкам. Никто не смеет находиться на улице, когда несут вельможу. И, только лишь паланкин скрывался за углом, снова поднимался шум и шепотом сообщалось: тайпины скоро будут в Шанхае…

На рынке у реки Хуанпу все гудело слухами. Рассказывали о каких-то подметных письмах, которые передавались из рук в руки, из лавки в лавку. Караулы зорко оглядывали лодочки, стайками шнырявшие по реке, Вчера правитель области приказал казнить тридцать человек, подозреваемых в сношениях с тайпинами, и головы их висели в клетках на городской стене.

Но это никого не успокоило. Дело в том, что у горожан вдруг начали исчезать косы. Это происходило незаметно, большей частью на рынке. Легкий толчок в спину — и изумленно оборачивавшийся житель Шанхая оставался без косы. Сзади болтался жалкий пучок, рассеченный, по-видимому, бритвой.

— Это «Саньхэ», — говорили на рынке. — Это опять появилось «Общество Неба и Земли»… А может быть, это и «Малые Мечи»…

Правитель области издал приказ, в котором запрещалось говорить о тайных обществах. На следующий день на воротах его дворца появился огромный красный иероглиф, означающий «позор». Никакими средствами не удавалось его отмыть. Пришлось скоблить ворота.

В полутемных лавчонках и мастерских у реки целый день не прекращались шепот и возня.

Ю было запрещено выходить из дому. Он помогал Фу в лавке: доставал товар, развертывал перед степенными покупателями тончайшие шелковые ткани Кантона и Сучжоу и подавал чай. Часто разговор велся полунамеками, и тогда Ю приказывали убираться в заднюю каморку. Ю снова терпел щелчки и побои. Нельзя было сказать, чтоб Фу был добряк. Он отличался от покойного Ван Чао-ли только тем, что бил не из любви к искусству, а за дело. Зато есть он давал меньше, чем «отец», — два раза в день крохотную шепотку риса.

Чаше всех в лавку заходил Чжу И, старшина шелкового ряда.

Он садился, степенно поглаживал длинный подбородок и подозрительно водил кругом своими хитрыми глазами.

— Стоит ли говорить обо мне? Я скромный торговец. Моя торговля ничтожна. Увы! Тайпины, как говорят, уничтожили таможенные заставы. Это поощряет торговлю. Торговля нуждается в поощрении. Можно ли сказать, что шанхайские чиновники и правитель поощряют торговлю? Нельзя! Увы! Если так будет продолжаться, то мы разоримся. Одни подарки здешним чиновникам стоят больше, чем половина товара. Тайпины, как я слышал, не трогают купцов. Можем ли мы сказать про себя, что мы их враги? Нет! Мы не враги им. Я скромный торговец… Кто это там шевелится в углу?

Фу успокоил его.

— Это ничтожный мальчик с верховьев реки. Его деревня сгорела.

— И в этом нет ничего хорошего, — продолжал Чжу И. — Деревня сгорела — значит, сгорели и ткацкие станки и червоводни. Выгодно ли это нам? Нет! Это невыгодно. Я всегда на стороне тех, кто поощряет торговлю. Все на их стороне. Но разве я могу поклоняться какому-то «небесному отцу» и нести свое добро в общий амбар? Нельзя! Если это так, то я не могу сказать, что я на стороне тайпинов. Но я надеюсь, что они станут умнее со временем. Я просто скромный торговец… Кто там стоит у двери?

— Там никого нет, — сказал Фу. — Но знает ли почтеннейший, что город наполнен беглецами из Гуандуна и Фуцзяни?[27] Все они на стороне тайпинов. Известно ли вам, что солдаты правителя, в случае приближения тайпинов, бросятся не на неприятеля, а на наши лавки? В Синьсюе солдаты разграбили больше двух тысяч лавок и разорили торговцев… Кажется, нам следует подумать об осторожности.

— Это истина, — изрек Чжу И, настороженно поглядывая на Фу, — но мы не можем сражаться с солдатами. Следует принять меры к защите наших лавок и складов.

— Какие меры?

Чжу И покачал головой с таким видом, словно у него что-то застряло в ухе и он оглох.

— А будут ли заморские дьяволы на стороне торговцев в случае тревоги? — спросил Чжу И.

— Я не знаю, — чистосердечно признался Фу.

— И я не знаю, — вздохнул Чжу И. — Я человек скромный и небогатый. Я слышал, что они будут соблюдать нейтралитет.

— Что такое «нейтралитет»?

— Это когда заморский дьявол делает вид, будто его не интересуют китайские дела. Он ждет случая, когда ему под шумок удастся захватить побольше китайских денег.

— Значит, на них рассчитывать нельзя. Что же делать?

— По-моему, следует пойти навстречу тем, кто силен и кто завтра будет править в Шанхае.

— Кто же это?

— «Общество Неба и Земли».

— Как это мудро сказано! — воскликнул Фу. — Но как найти это общество?

— Я думаю, что мой собрат сам знает, как это сделать, — тихо промолвил Чжу И. — Не стоит так долго говорить об этом. Не лучше ли поговорить о долгих и счастливых днях?

При этом Чжу И посмотрел на Ю, который сворачивал шелк в углу лавки.

— Этот мальчик кажется мне неглупым, — сказал купец. — Он ведет себя тихо и расторопно..

Фу поблагодарил (ему полагалось благодарить за любой хороший отзыв о своих товарах и слугах) и приказал Ю уйти в заднюю каморку.

Дальнейший разговор между двумя торговцами происходил шепотом.

В сентябре Фу пропадал по целым дням. Однажды, уходя, он забыл запереть лавку. Особой надобности в этом, впрочем, и не было, Ю боялся выходить на улицу. Города он не знал, с заморскими дьяволами не любил встречаться, а знакомых у него не водилось. Он сидел полусонный на пороге, когда в лавку вдруг ввалился самый настоящий заморский дьявол. Это был католический патер в широкополой шляпе и черной шелковой сутане с широким поясом. Звали его отец Салливен, а жил он недалеко от города в большом здании с садом, которое называли «Сиккавейской общиной».

Этот заморский черт повадился ходить в лавку Фу уже очень давно. Он покупал шелковые ткани большими кусками, приводил к купцу европейцев покупателей, а иногда и сам сбывал Фу заграничные веши и, между прочим, оружие. Все это хранилось в величайшем секрете, насколько могут быть секреты в торговом квартале.

Часто Фу говорил, ухмыляясь, что заморский дьявол наживает большие деньги, несмотря на то что он монах. У него прекрасные знакомства в ямыне наместника.

Отец Салливен был человек плечистый и веселый и торговаться мог целый день.

Увидев его, Ю отшатнулся. Ему запрещено было разговаривать с этим чертом.

— Где хозяин? — коротко спросил отец Салливен.

— Ушел, — заикаясь, отвечал Ю.

— Ушел? Куда?.. Не знаешь? Странно! Чтоб в китайском квартале не знали, куда ушел купец,!

Ю молчал.

Патер пристально посмотрел на Ю.

— Мне кажется, однако, что ты хороший мальчик. Я хочу подождать твоего хозяина.

— Он… не велел… — начал Ю.

— А я все-таки подожду, — добродушно сказал патер, ударившись головой о потолок лавчонки. — Ах, какие здесь низкие потолки! Можно подумать, что твой хозяин жалкий бедняк. А он мог бы выстроить себе дворец… Эй, мальчик, а он действительно ушел?

Ю поклялся, что Фу ушел с утра.

Отец Салливен залюбовался кинжалом, который был оставлен купцом на прилавке. Это было оружие тонкой японской работы, с ручкой из змеиной кожи.

— Сколько стоит?

— Он не продастся, — сообщил Ю, — его забыл господин Фу.

— Забыл? С какой целью он его забыл?

Отец Салливен повертел в руках кинжал:

— Интересный кинжал! Послушай, сын мой, слышал ты об обществе «Малые Мечи»?

— Да… то есть нет…

— Да или нет?

Бедному Ю пришло в голову, что если не говорить о «Малых Мечах», то гость скорей уйдет.

— Нет, не слышал.

— А об «Обществе Неба и Земли»?

— Тоже не слышал.

— Какая жалость! Я не могу верить твоему честному слову. А это тебе нравится?

Это был серебряный доллар. Он понравился Ю.

— Оставь его себе на память… И теперь ты тоже ничего не слышал об «Обществе Неба и Земли»?

— Нет, — решительно ответил Ю.

— Врешь, — улыбаясь, сказал патер, — Я вижу это по твоему пронырливому лицу. Неужели ты никогда не слышал о тайных обществах?

Ю видел, что ему не отвертеться, и рассказал отцу Салливену то, что слышал и видел в Долине Долгих Удовольствий.

— Ты маленький хитрец! — сказал патер, сокрушенно покачав головой. — А что ты слышал от господина Фу?

Ю сказал, что больше ничего не слышал. Патер недовольно передернул плечами:

— А слышал ты об Иисусе Христе?

— Нет.

— Бедняга! Ты мне очень понравился. Вот что, сын мой: если ты хочешь каждый день получать серебряный кружок вроде этого да вдобавок кучу самой вкусной еды, то приходи в Сиккавейскую общину. Господин Фу бьет тебя?

Ю не отрицал.

— Ну, когда ты не захочешь, чтобы тебя били, беги в Сиккавейскую общину и спроси отца Салливена. Там получишь еще один доллар. Запомнил?

Отец Салливен двинулся было на улицу, но тотчас же вернулся:

— А насчет Иисуса Христа не забудь. Это великий господин! Слышишь? Повтори!

— Господин Иисус Христос, — с трудом выговорил Ю.

— Хорошо. А кинжал я возьму с собой. Скажи Фу, что я зайду к нему на обратном пути.

Ю умолял, плакал, но бесполезно. Заморский дьявол решительно зашагал и исчез за поворотом.

Через час вернулся озабоченный Фу и сразу же хватился кинжала. Ю рассказал о посещении католического патера.

— Отец Салливен? Он внимательно рассматривал кинжал? Ты видел?

— Да, он даже шевелил губами…

— Шевелил губами! Ну конечно, ведь он прекрасно читает по-китайски! Эго самый отчаянный из всех заморских чертей. Он прочел!

— Осмелюсь спросить, господин, — сказал Ю, — что можно прочитать на рукоятке кинжала?

Фу не ответил. Он запер дверь и достал из угла тонкий прут.

— Становись!

Ю медлил.

— Становись! Ты сам не знаешь, что ты наделал! За это убить мало!

У Ю округлились в ужасе глаза. Купец размахнулся, и первый удар обжег спину мальчика. За ним последовал второй, третий, четвертый… Прут злобно свистел.

— Нет, это не годится, — решил купец. — Я тебя накажу по-другому.

Он прошел в заднюю комнату. Там хранилось много острых металлических вещей.

Ю упал на колени. Ему почудилось, что Фу чем-то грохочет в соседней комнате. Он не смел поднять голову. Фу прошел через лавку. Минута, другая — никто его не бил. Ю оглянулся.

Дверь лавки была открыта настежь. Оттуда доносился приглушенный шепот. Мелькнул красный фонарь. Фу вернулся, держа в руках мешок.

— Вставай!

Ю встал.

— Полезай в мешок!

Эта месть была ужасна. Ю понял, что его хотят утопить. Он пробовал кинуться к двери. Его кто-то схватил, заткнул рот и силой засунул в мешок. Над его головой завязали узел. Затем его встряхнули и понесли. Мальчик путешествовал на чьей-то спине по вечерним улицам Шанхая.

Несли его долго. Кругом слышался приглушенный гул, голоса, шепот, удары в барабан на караулах, шарканье множества ног. В городе было неспокойно.

Мальчик несколько пришел в себя и стал раздумывать, что ему делать. Река Хуанпу как будто осталась далеко позади, а мешок все не летел в воду. Может быть, его хотят утопить в пруду за городом?

В этот момент Ю почувствовал, что его внесли в закрытое помещение. Это чувствовалось по воздуху. Под их ногами скрипели ступеньки и дощатый пол. Шли по каким-то переходам, спускались, поднимались и наконец мешок бросили на землю.

Никто его не развязывал. Издали доносились гнусавые, протяжные звуки. Кто-то нараспев читал стихи. Прошло минут пять — десять. Слышался легкий шорох. В этом помещении было порядочно народу, но все сидели молча.

«Ты должен относиться к отцу твоего брата, как к своему отцу, — читал гнусавый голос, — и к матери твоего брата, как к своей матери, к сестре твоего брата, как к своей сестре, к жене твоего брата, как к своей невестке».

Ю был очень удивлен. Он не знал, что «братом» здесь именуется не родной брат, а соратник. Ю проделал пальцем крохотную дырочку в мешковине и увидел необыкновенную церемонию.

Два человека в расстегнутой одежде шли по узкому проходу, по бокам которого человек пятнадцать в длинных балахонах держали над головами медные мечи и образовали своеобразную арку. Пройдя под аркой, те двое остановились. Глашатай возвестил громким голосом их имена и сумму, которую они дают тайному «Обществу Неба и Земли».

— «Будьте верны обществу, к которому вы присоединяетесь, — читал глашатай, — клянитесь ниспровергнуть господство маньчжурских лисин и наемников, которых они призвали себе на помощь! Будьте счастливы, если вы исполните свой долг перед обществом! Если же вы измените ему, да постигнет вас ужасная смерть, название которой запрещено произносить! Помогайте братьям, чуждайтесь иноземцев! Вступите в круг Неба и Земли и, выйдя из него, подойдите к Восточным Воротам Города Плакучих Ив!»

Двое людей боязливо сделали шаг вперед, стали на колени и снова поднялись. Торжественное молчание возвещало, по-видимому, что они достигли Города Плакучих Ив.

— «Войдите в комнату Совета, в зал Великого Спокойствия, — воскликнул глашатай, — будьте почтительны перед мудрыми старцами!»

На этот раз те двое действительно скрылись за прозрачной занавеской. Ю осмотрелся и увидел множество знакомых лиц. Здесь были и портовые грузчики, и уличные торговцы-коробейники, и ремесленники из бесчисленных мастерских «китайского города». Были здесь и торговцы. Вот Чжу И, а вот лавочник, который торгует напротив лавки Фу. Сам Фу находился тут же, и все они были одеты в широкие балахоны и лишены кос. Были здесь и незнакомые: большей частью бронзоволицые южане, с грубыми резкими лицами и широкими плечами — вероятно, носильщики, лодочники и рыбаки из Амоя, Фучжоу, Нинбо, Кантона. Кое-где мелькали красные повязки.

Так вот кто были члены могучего тайного «Общества Неба и Земли»! Шанхай был наводнен ими. Это были простые люди.

А глашатай — учитель в очках, суровый человек, не покидавший своей школы, где он таскал учеников за косички и заучивал с ними первые строчки китайской грамоты:

Жэньчжи чу, синбэньшань,

Синсянь цзинь, сисян юань[28].

Наконец посвящаемых в общество вывели из-за занавески. Они упали на колени и обнажили грудь. Им приставили к груди восемь мечей, и они снова поклялись в верности обществу. «Ужасная кара да постигнет того, кто разгласит секреты общества!»

Ю стало скучно. Он понимал, что его принесли сюда не для того, чтобы присутствовать при всех этих малопонятных церемониях. Впрочем, через полчаса вошел кто-то неизвестный Ю, произнес несколько слов шепотом, и церемония внезапно окончилась. Участники сняли очки, украшавшие их во время посвящения, и разобрали косы из связки, лежавшей в углу. Стало тихо. Около мешка остановились несколько человек.

— Гонцы отправились? — спросил один из них.

— Да, сегодня днем, — отвечал другой. — Они повезли знаки общества и драгоценный меч великому полководцу тайпинов в Нанкине. Ваше место, братья, у Западных ворот, не опоздайте.

— А маньчжурский генерал?

Раздался смех:

— Генерал читает классиков. Говорят, что он совсем спятил.

Второй собеседник презрительно фыркнул.

— А все-таки, — не унимался первый, — с ним шутить опасно. Ему подчиняются войска в Шанхае. Что может сделать с ним этот маленький мальчик?

— Немного, — ответил кто-то. — Открыть засов в спальне генерала. Братья войдут в помещение, свяжут и вынесут генерала. Убивать его мы не хотим, но войско дьяволов останется без начальника.

— А стража?

— Трое караульных подкуплены. Остальные спят.

— А если просто взломать дверь?

— Услышат.

— Чей это мальчик?

— Это слуга купца Фу. Мальчик мал ростом, ловок.

— Опять Фу! Он якшается с заморскими чертями…

— Фу знает свою выгоду. Он хочет избавиться от поборов и таможни. Генерал требует слишком много подарков.

— А если Фу нас выдаст?

— Тогда ему головы не сносить. Во всяком случае, он дал деньги, чтобы подкупить караульных.

Собеседники заговорили шепотом. Казалось, они спорят. Ю слышал только отдельные фразы.

— Вчера утром генерал посылал в буддийский монастырь справиться, существует он или не существует…

— Идемте. Наши братья приближаются из Амоя. Нас больше ста тысяч. Не медлите! Шанхай будет наш!

Мешок снова взвалили на чью-то спину. Опять долгая тряска. Ю сидел смирно, пока его носильщики не остановились.

— Вылезай, — сказал голос Фу.

Ю вылез. Кругом было темно, как в могиле.

— Слушай, — продолжал Фу, — и запоминай! Во-первых, если ты скажешь кому-нибудь хоть слово о том, что ты видел, ты не доживешь до утра. Во-вторых, смотри на эту стену. Это ямынь генерала. Тебя внесут в мешке в его покои. Сиди смирно. Если тебя толкнут, встряхни вот этим.

В руке у Ю очутилось что-то вроде бубенчика.

— Помни, что в этом мешке будто бы находятся заморские серебряные веши, которые купцы принесли в подарок генералу. Надень этот белый балахон.

Ю выполнил приказание.

— Как только тебя внесут и оставят одного в спальне, вылезай из мешка. Он не будет завязан. Теперь слушай внимательно. Генерал либо читает, либо спит. Если он спит, он не должен просыпаться. Ты тихо выйдешь из комнаты и оставишь вход открытым. Если он читает, то запомни, что ты его предок…

— Я — предок генерала?!

— Не перебивай меня. Ты скажешь ему, что ты его предок, выйдешь из комнаты и опять оставишь вход открытым. Главное — открыть задвижку. Если там есть брусок, отодвинь его, он не тяжелый. Не распахивай дверь широко, а только чуть приоткрой ее. Если ты это го не сделаешь, тебе отрубят голову. Ступай!

И Ю отправился выполнять это странное поручение.

Мешок пронесли через двор ямыня и поставили на землю. Послышался неясный шепот. Никто не пробовал качества «серебряной посуды». Была полная тишина.

В комнату вошел человек. Он запер дверь засовом, повозился в углу и затих. Прошло минут десять. Человек не подавал никаких признаков жизни. Никто не выходил из комнаты.

Ю ожидал услышать сонное дыхание, храп, но не было слышно ни единого звука.

Мальчик глубоко вздохнул и осторожно вылез из мешка.

Комната была освещена стоячим фонарем с бумажными стенками. Генерал сидел у фонаря и читал книгу. Услышав шорох, он обернулся.

Ю замер.

Генерал, казалось, нисколько не удивился. Он не закричал и даже не двинулся с места. Прошло еще несколько секунд.

— Не можешь ли ты сказать, — произнес генерал удивленным голосом, — существую я или не существую?

Этот генерал был большой любитель философии. Это был тот самый полководец, который во время последней опиумной войны, получив приказание укрепиться на острове Хайнань, не сдвинулся с места и на удивленный запрос главнокомандующего ответил досадливо и недоуменно: «Если я укреплюсь на острове, куда же я буду отступать?»

Ю молча сделал шаг к двери. «Надо открыть задвижку, — думал он. — Если я этого не сделаю, Фу меня убьет».

Тут помог сам генерал. Он снял очки.

— Тебя послал Лежащий дракон?[29] — спросил он.

— Я… — глухо пробормотал Ю, — я… предок…

— Я так и знал, — ответил генерал и вздохнул. Потом он встал и отвесил Ю низкий поклон.

— Почтительно приветствую великого старца! — сказал он. — Прошу указать, не следует ли мне сегодня же скрыться в городе заморских дьяволов?

Ю не выдержал, отодвинул засов на двери и бурно устремился к выходу. Он перевел дух только во дворе ямыня.

Темная фигура выдвинулась из-за ограды и ухватила мальчика за плечо:

— Он спит?

— Он… он читает книгу..

— А! Старый дурак!.. Идите, не бойтесь! Караул снят. Дверь открыта.

Несколько человек вошли в дом; через пятнадцать минут они вышли оттуда, таща на спине тот самый мешок, в котором раньше путешествовал Ю. Только теперь этот мешок выглядел гораздо полнее.

Кто-то сказал во мраке:

— Этот сумасшедший просил, чтоб ему позволили взять с собой «Историю трех царств»! Слышал?

— Сумасшедший он или нет, — отвечал другой, — а недавно в Хунани он приказал отрубить головы трем тысячам человек, а тела бросить в реку. Живей, живей!

Улицы Шанхая гудели. Во всех переулках, запертых на ночь цепями, шли какие-то приготовления. Возле самого берега Хуанпу Ю увидел приколотый кинжалом к столбу кусок красного шелка. При свете фонаря Ю разобрал на ручке из змеиной кожи знаки: «Фу Мин Фан Цин».

Эти знаки знал весь Китай. Они означали: «Да здравствуют Мины! Долой Цинов!» Это был призыв свергнуть ненавистную маньчжурскую династию. На шелке было написано воззвание «Общества Неба и Земли». Теперь Ю понял, почему Фу рассвирепел, когда патер Салливен унес из его лавки точно такой же кинжал.

В середине ночи послышалась беспорядочная стрельба у Северных ворот. Старинная пушка пронзительно выпалила и смолкла. Затем захлопали выстрелы в самом городе и зазвенели в переулках разбиваемые молотами заградительные цепи. Крик разнесся по всему городу.

Северные ворота распахнулись настежь. С башни махали красными бумажными фонарями.

— Братья идут из Гуандуна и Фуцзяни, — услышал Ю.

И в самом деле через ворота в полном порядке проходило две тысячи повстанцев. Это были ремесленники и земледельцы с разных концов юго-восточного Китая. Больше всего здесь было гуандунцев и фуцзянцев. Они шли всю ночь и были измучены и запылены. Их встречали в городе земляки и местное население в праздничных одеждах. Вооруженные дружины тайных обществ охраняли улицы.

Начало светать, когда цинские войска окончательно оставили Шанхай. Окружной начальник был убит, наместник взят в плен. Командующий войсками генерал исчез неизвестно куда. Говорили, что он бежал. Но Ю знал, что его похитили члены тайного общества.

Ю потерял своего хозяина — Фу. Мальчик слонялся по городу весь день, наслаждаясь свободой. Повсюду он слышал о тайпинах. Говорили, что «великий полководец Небесного Благоденствия» послал целую армию на помощь Шанхаю. А другая его армия идет на Пекин. Еще немного — и власть цинских императоров падет во всем Китае!

Вечером в городе была иллюминация. Вспыхивали ракеты, пылали просмоленные связки хвороста. На лодках, плывших по каналу, жгли листы бумаги с заклинаниями. По улицам несли пестро размалеванные драконьи головы с хвостами в несколько метров длиной.

Устье великой реки Янцзы было в руках повстанцев. Соседние городки, расположенные на плоской низменности, изрезанной реками и каналами, перешли к «Обществу Неба и Земли». Путь к морю для тайпинов был открыт.

Но так ли это?

На реке Хуанпу густо дымили большие черные пароходы с английскими, американскими и французскими флагами. На них горели яркие фонари, и медные отсветы плясали на взбаламученных водах реки. Колеса поднимали высокие валы пены.

Говорили, что иностранцы не будут защищать маньчжурскую власть. Но пока что они занимали на реке удобную боевую позицию. Они «охраняли» сеттльмент. Жерла их многочисленных пушек были направлены на китайский город, праздновавший свободу.

В декабре 1853 года два человека ходили по Шанхаю. Один из них был в русской военно-морской форме, другой — в круглой шляпе и плате. Последний был мужчина дородный, неторопливый, с умным, несколько грустным лицом и тяжелой походкой пожилых людей, хотя по лицу никак нельзя было дать ему больше лет сорока — сорока пяти.

— Помилуйте, — говорил он, — куда вы меня тащите? Там грязно. Лучше пойдемте обратно, в ту улицу, где такой приятный запах. Чем это, бишь, пахнет?

— Я уже говорил вам, Иван Александрович, — отвечал офицер, — там делают гробы. Впрочем, ежели желаете, то можно и вернуться.

Они вернулись в мастерскую, где, кроме гробов, делали еще сундуки и шкатулки. Приятный запах издавало камфарное дерево, из которого все это делалось.

Здесь, среди изделий с искусными украшениями, равнодушный взгляд дородного человека в плаще несколько оживился.

— Уверяю вас, — сказал он своему спутнику, — что таких умелых рук вы нигде не найдете, кроме Китая. Я не ученый и не моряк, но тут я вижу искусство. И сколько труда! И этот труд стоит гроши!

Он купил шкатулку и несколько резных вещей из дерева. Постоял, подумал, купил еще модель джонки с парусами и веслами и велел доставить в гостиницу.

— Иван Александрович, — нетерпеливо сказал офицер, — ведь мы с вами собирались посмотреть на восставших. Вот, слышите, палят из пушки?

— Это верно, посмотреть надо. А далеко?

— Нет, совсем недалеко. Несколько улиц пройти — там и лагерь. А восставшие сидят за стеной и отстреливаются.

Расстояние действительно было небольшое, но прогулка заняла немало времени, потому что Иван Александрович быстро ходить не любил. Около десяти минут он стоял на набережной и смотрел на парусные клиперы.

— Красивые суда, — сказал офицер. — А ходоки какие! Они не ходят, а бегают по морям.

— Верно, — ответил Иван Александрович. — Так это и есть опиумщики?

— Главный склад контрабанды не здесь, а в Усуне, возле устья Хуанпу. Вы их там видели, Иван Александрович.

— Да, — задумчиво сказал человек в штатском, — И это четыре пятых всей европейской торговли с Китаем?

— Так сказывали мне английские офицеры.

Иван Александрович вытащил записную книжку и несколько минут писал в ней карандашом.

— А еще вы говорили, что вам не интересны цифры и научные сведения! — насмешливо заметил офицер.

— Помилуйте, какие же это научные сведения! Это рассказ о насильственном отравлении людей. Я вчера и про Стокса записал.

— Про какого Стокса? А! С парохода «Спартан»? Так ведь он лейтенант морской пехоты.

— Неважно, какой он пехоты, но интересно, как он китайцев за косы расшвыривает.

Офицер пожал плечами:

— Да что в том? Европейцы здесь все так себя ведут.

— Ну, вам-то все равно, а я пишу про то, что вижу…

Лагерь цинских войск, осаждавших Шанхай, выглядел довольно странно. Это было скопление шатров, заборов из бамбука, кирпичей, флагов и кумирен, где проживало начальство. То и дело носильщики проносили в паланкинах офицеров, которые сидели, важно развалясь.

Лагерь был отделен от стены осажденного города рвом. По ту сторону рва гудела целая армия продавцов. Сверху спускали на веревках корзины с деньгами, а снизу поднимали в тех же корзинах кур, апельсины, одежду и даже громко визжащих живых поросят. Цинские артиллеристы спокойно взирали на это зрелище.

— Не понимаю, — сказал человек в штатском, — зачем же осаждающие дозволяют торговать с осажденными?

— Извольте видеть, Иван Александрович, — несколько ехидно объяснил офицер, — с этой стороны находится европейский сеттльмент, и ежели залетит туда ядро или пуля, то неприятностей не оберешься. Поэтому пинские войска предпочитают не стрелять.

— Забавно! — заметил путешественник в штатском.

— Как вам нравится здешнее зрелище? — спросил его спутник.

— То, что я вижу здесь, есть следствие того, что видел там, — пробурчал Иван Александрович.

— Где «там»?

Иван Александрович кивнул головой в сторону реки Хуанпу с ее строем опиумных клиперов.

— Видите, Иван Александрович, — улыбнулся офицер, — вы волей-неволей становитесь философом. А помнится мне, вы говорили, что вам нужны чудеса, поэзия, огонь, краски. Вот вам и чудеса, и поэзия, и огонь, и краски! Чем же плоха эта картина?

— Мне более интересны картины жизни, — сухо отвечал человек в штатском. — нежели картины войны. Да и что за картина, где люди стараются обмануть или убить друг друга! Пойдемте!

— Надоело? — лукаво спросил офицер..

— Поскорей бы на фрегат. Там хоть и качает, а все-таки дом. Пойдемте!

Они покинули лагерь осаждающих.

Два человека внимательно смотрели им вслед. Один был католический патер в черной сутане и широкополой шляпе. Другой — видимо, иностранный консул. На нем были цилиндр, надетый несколько набок, белый жилет, черный сюртук и полосатые брюки. В одной руке он держал сигару, другая была засунута в карман. Его русая бородка клинышком как-то особенно подчеркивала гладко выбритые впалые щеки.

— Кто это? — спросил он. — Вы их знаете, падре Салливен?

— Один из них несомненно русский морской офицер с того фрегата, который дрейфует в устье Янцзы. А второй — секретарь русской экспедиции в Японию и, говорят, писатель. Его фамилия Гончаров.

— Писатель? — удивленно переспросил консул. — Разве в России есть писатели?

Прошло несколько месяцев.

Несмотря на «торговлю», которую Гончаров наблюдал у стен осажденного Шанхая, еды у повстанцев становилось все меньше.

Ждали помощи от Небесного Царя, из Нанкина. Но победоносные армии тайпинов не подходили.

Зато цинских войск становилось все больше. К нестройным звукам гонгов, которые доносились из лагеря осаждавших, прибавились новые звуки.

Это были длительные сигналы труб и механический стук барабанов. Эти звуки шли из иностранного сеттльмента. Там высаживалась французская и английская морская пехота.

Ю однажды видел заморских дьяволов с городской стены. Они вели себя так, как будто никакой войны не было. Они маршировали на виду у защитников Шанхая красивыми прямоугольниками. Их военная музыка звучала пронзительно. В скачущем ритме их марша колыхались плоские штыки и медные блестящие трубы. Впереди реяли пестрые красно-синие флаги. Они шагали по китайской земле уверенно и четко, как у себя дома на параде. Ю ясно видел их синие шапочки с помпончиками и золотые наплечники офицеров.

— Это и есть американцы? — спросил Ю у одного из защитников, который мрачно глядел на это эффектное зрелище, опираясь на свое длинное кремневое ружье.

— Нет, — ответил тот, — американцы не высаживались. Они не любят музыку. Они возятся с пушками.

— А много у них пушек?

— Много. Вот они..

Защитник указал на рейд. Там на американских кораблях люди, как муравьи, кишели на верхних палубах. Ю увидел черные жерла орудий, направленные на стены Шанхая, прямо на него, на Ю. Он сделал неловкое движение, как будто собирался спрятаться за выступ стены. Защитник презрительно усмехнулся.

— Не бойся, — сказал он, — они пока не стреляют.

— А если они начнут стрелять?

Защитник ничего не ответил.

Утром 17 февраля 1855 года Фу ушел из лавки и долго не возвращался. К середине дня Ю, сидевший в лавке, услышал далекие заунывные звуки европейских горнов и затем глухой повторяющийся гул.

Раздался резкий свист и грохот взрыва. Европейцы открыли артиллерийский огонь.

Французский адмирал Ла Герр отдал приказ «покончить с беспорядками в Шанхае, нарушающими нормальную торговлю порта».

Когда Ю вышел на улицу, еще одна бомба разорвалась по соседству и разнесла в пыль четыре лавчонки.

Ю забежал за угол, и перед ним открылся рейд с рядом черных кораблей. Сверкали яркие вспышки огня.

Облака дыма поднимались до верхушек мачт, а под ними полоскались по ветру пестрые иностранные флаги.

Несколько мгновений Ю оторопело смотрел на это зрелище, а потом бросился бежать.

По дороге он встретил старшину шелкового ряда Чжу И.

Старик шел, размахивая руками, и не переставая повторял одно и то же:

— Нейтралитет! Они сказали, что не будут стрелять! Они сказали! Это ошибка! Ошибка!

Два стрелка вежливо попросили его вернуться в лавку. Они несли ящики с патронами. Недалеко громыхнул еще один взрыв.

Бомбы рвались в густонаселенных китайских кварталах, поднимая в воздух тучи песка, щебня, обломки домов и куски человеческих тел. Ю спрятался в погребок, где Фу раньше держал деньги и оружие. Это был почти тайник.

В этом погребке мальчик просидел двое суток без еды Он пил только воду, которую Фу заботливо заготовил «на всякий случай» в огромном кувшине.

Ю с ужасом прислушивался к стрельбе и крикам наверху. Он ничего не знал. Не знал он, что защитники Шанхая прорвали кольцо осаждавших и покинули город. Не знал он и того, что цинские войска вступили в город и теперь возвращали с лихвой то, что они потеряли за много месяцев.

В течение трех дней было убито около десяти тысяч человек.

Когда шум, раздававшийся сверху, несколько затих, Ю пробрался в лавку. Помещение было разграблено. Первое, на что наткнулся Ю, выйдя на улицу, был труп старика Чжу И, разрубленный почти пополам. Он лежал у самых дверей.

На улице валялось еще несколько трупов мужчин и женщин. Целые кварталы превратились в черные, дымящиеся развалины. Сквозь обгорелые балки Ю увидел рейд с четким строем европейских кораблей. Там стучал барабан и пели горны.

Ю стиснул зубы. Страшные события последних месяцев сделали его угрюмым и замкнутым, но тут какая-то странная, небывалая волна ярости поднялась к его горлу и охватила словно огнем. Он сжал свои исхудалые кулачки и протянул их к рейду.

Ю не умел ни ругаться, ни проклинать. Он молча потрясал кулаками и топал ногами. Все его маленькое тело дрожало. И вдруг что-то зазвенело под ногой.

Это был серебряный доллар.

Мальчик вспомнил отца Салливена и Сиккавейскую общину — единственное место, которое маньчжурские черти не могли тронуть…

Несколько минут он колебался. Ему казалось, что он обожжется, если возьмет этот доллар в руку. Этот доллар был хуже змеи.

Но все-таки Ю взял его. Спустя минуту он бежал по безлюдным улицам Шанхая, заваленным трупами.

Кругом было пусто. На мосту Пагод, где в клетках были вывешены отрубленные головы, мальчика вдруг окликнули:

— Иисус-Мария! Маленький китайский мальчик! А где же господин Фу?

Ю обернулся. Отец Салливен возвышался на мосту в своей сутане и, как всегда, был в самом прекрасном настроении.

— Как тебе нравятся эти украшения? Куда ты направляешься? Вышел подышать воздухом? Прекрасная погода, в самом деле… Где же все-таки Фу? Исчез? Пропал?.. А, понимаю… Может быть, его уже нет на свете? Впрочем, господин Фу, кажется, не из тех людей, которые легко дают себя обидеть. Да что ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь!

Ю без слов показал ему доллар. Патер улыбнулся:

— Помню, помню… Забавная страна!.. Зачем ты мне нужен? А впрочем… Ты будешь первым китайским мальчиком, которого отец Салливен приведет в истинную веру. Честное слово, ты прав! Это идея! Пойдем со мной. Постой. Как зовут великого господина, о котором я говорил тебе в лавке? Помнишь?

— Господин Иисус Христос, — сказал Ю.

— Молодец! Прекрасная память! Перед тобой открывается новый путь, сын мой! Кто знает… может быть, в конце жизни ты будешь епископом… Марш, марш за мной!

Так Ван Ю поступил под начальство господина Иисуса Христа.

4. Защитники Фарфоровой башни

В то время, когда с Ю происходили все эти события в Шанхае, его друг и земляк Линь продолжал сражаться в рядах тайпинской армии.

Тайпины вели бои к югу от Нанкина. В сущности, друзья находились не так уж далеко друг от друга. Их разделяли три сотни километров. Но Ю считал Линя погибшим, а Линь не имел никакого представления о том, куда пропал Ю.

Прошло несколько лет с тех пор, как победоносные «Красные Повязки» освободили Нанкин и водрузили знамя Тайпин Тяньго над стенами старинного города.

Старых, опытных бойцов у тайпинов становилось все меньше. Их заменяли подростки. А в это время враг становился все настойчивее.

Но хуже всего было то, что в армии повстанцев появилась роскошь.

Эта роскошь не касалась солдат. Они, как и раньше, спали на голой земле и сражались пиками и старыми кремневыми ружьями.

Но если раньше тайпинские военачальники большей частью ездили верхом и разделяли с солдатами их простую пишу, то сейчас они появлялись только в паланкинах, со множеством слуг и охраны, а еду для них готовили самые искуснейшие повара по «дворцовому образцу».

Раньше любой рядовой, особенно из «старых братьев», мог обратиться к начальнику и говорить с ним стоя и опираясь на копье. Теперь рядовые к начальникам не допускались. Начальники жили во дворцах и храмах, окруженные караулом, и подчиненные при встрече с ними должны были низко кланяться.

— И все-таки, — говорил Лю своим солдатам, — эти люди из наших рядов, они простые люди, это не маньчжурские черти. Они ведут нас в бой, и мы не можем сложить оружие, пока не уничтожим власть дьяволов.

— А в царстве мира будет справедливость, — убежденно добавлял Го.

Ван Ян кивал головой.

Ван Ян верил, что войне скоро конец, а конец войны означает возвращение на землю, на хорошую, красноватую землю.

Линь по-прежнему мечтал о ружье. Он привык к опасностям. Силы его росли, и он сам удивлялся тому, как легко делает все то, чего когда-то боялся. Он знал, как неслышно подкрадываться к неприятелю, как скрываться в камышах, как нападать с боевым кличем на врага. Он был молчалив, силен и вынослив. Он был солдатом и хотел остаться в армии до конца жизни — сильным воином с ружьем на плече.

И вот вместе со своим взводом он шел на штурм цинского лагеря.

Этот лагерь был уже не первый. Несколько раз враги собирали свои силы недалеко от Небесной Столицы. Несколько раз их отбрасывали. И снова, как сорняк на заброшенном поле, возникали новые лагери маньчжур.

На этот раз лагерь был еще ночью окружен с трех сторон. И, когда ранним утром на холмах раздался клич тайпинов, цинские артиллеристы успели выстрелить только один раз.

Залпы ружей, звон медных тарелок и вопли цинских солдат слились в сплошной вихрь звуков.

Цинские солдаты обычно стреляли только залпами. Сделав залп, полагалось продвинуться на несколько шагов вперед. Но здесь строй был с самого начала потерян. Атакующие тайпины, как тени, с развевающимися волосами бежали со всех сторон. Казалось, их здесь тысячи тысяч.

Дым мешал видеть и прицеливаться. Тайпины нападали с тыла. Оставалось бежать.

— В Дуньхуа! — выкрикнул кто-то. — В Дуньхуа! — И это слово разнеслось по всему лагерю.

Тот, кто первый назвал город Дуньхуа, был тучный человек в большой соломенной шляпе на голове.

Люди Дэна преследовали этого человека уже минут пятнадцать. Человек в шляпе забежал в маленький храм. Из дверей храма ежеминутно раздавались выстрелы.

— Здесь человек восемь, — сказал командир Дэн, — и стреляют эти черти совсем не так, как обычно.

Как бы в подтверждение его слов, пуля внезапно пропела возле уха Ван Линя так близко, что волосы зашевелились у него на виске.

— По моему, это телохранители генерала, — заметил кузней Чжоу. — Это отборные стрелки.

— Нет, — сказал Линь, — это Чжан. Я его заметил.

— Какой Чжан?

— Чжан — ростовщик из нашей деревни.

— Не может быть! — воскликнул Чжоу. — Чжан примкнул к нашим еще в Учане. Мы же все видели его в одежде братьев.

— Ростовщик на все способен, — вмешался Ван Ян. — Я нисколько не удивлюсь, если найду его в лагере чертей.

— Это Чжан, я его заметил, — упорно твердил Линь. — Он предатель.

— Через несколько минут мы это проверим, — сказал Дэн.

Бац! Кузнец с недоумением ухватился за плечо.

— Попало в меня! — крикнул он. — Дьяволы стреляют не по команде, а когда им захочется!

Бац! Еще одна пуля вырвала прядь волос с головы Ван Яна.

— На землю! — крикнул Дэн. — Ложитесь на землю! Не стойте во весь рост!

Бац! Облачко дыма вырвалось откуда-то снизу, с самых ступеней храма.

— Он заряжает и стреляет лежа, — пробормотал Линь. — До двери храма мы так не доберемся. Попробую с крыши.

— Ты свалишься, — сказал Дэн. — Эта крыша из гладкой черепицы. А если и проникнешь в храм, тебя убьют. Там порядочно людей.

— Я вижу его, — ответил Линь, — он там один.

— Один? Не может быть! Один человек не может заряжать и стрелять так быстро.

— Я его вижу, — настойчиво повторил Линь. — Это Чжан.

— Хорошо, ступай через крышу! — с досадой сказал Дэн. — Люди из Долины Долгих Удовольствий отличаются упрямством. Но если ты увидишь там больше трех человек, не нападай на них, а дай нам знак с крыши. Мы последуем за тобой.

Пролезть в храм через крышу было для Линя несложным делом. Еще в доме «отца» Ван Чао-ли он овладел этим «искусством», опасаясь плети хозяина. Через несколько минут он был в полутемном храме, загрязненном и захламленном цинскими солдатами, которые стояли здесь зиму и весну.

Линь продвигался вперед, ощупывая дорогу наконечником копья.

Светлым прямоугольником мелькнула входная дверь. Линь увидел вдали ограду храма и пригнувшиеся к земле фигуры товарищей.

В глубине темного зала сверкнул огонь, и грохот выстрела наполнил здание. На Линя сверху посыпались осколки — пуля попала в лицо статуи богини Гуань-инь. Юноша бросился вперед, крича: «Я нашел его!»

Но он никого не нашел. Храм был пуст. На полу валялись брошенное ружье и сверток каких-то бумаг, Тайпины обыскали весь храм, но никого не нашли.

Линь вынес ружье во двор и стал его рассматривать. Это было необыкновенное оружие. У него вовсе не было сколько-нибудь заметного курка. Вместо курка была металлическая трубка с рукояткой, а внутри трубки — длинная игла.

— Внимание и повиновение! — крикнул командир взвода Лю Юнь-фу.

Все замерли на местах.

На дворе храма появились несколько всадников. Впереди ехал красивый молодой человек, с прямым носом и длинными миндалевидными глазами. За поясом у него торчал револьвер. За его спиной телохранитель вез флажок царского «адъютанта-помощника».

Это был Ли Сю-чен, молодой военачальник, которого знала вся армия.

Командир взвода Лю с поклоном подал ему бумажку, найденную в храме.

— Здесь печать Небесного Царя! — с удивлением проговорил Ли Сю-чен и стал читать вслух.

«Читает, как ученый, — думал Линь, — а ведь был когда-то простым воином из Гуандуна. Я тоже простой воин — значит, и я могу… Нет, это невозможно!.. Я не так умен, как генерал Ли… У меня даже ружья нет!»

Ли Сю-чен читал:

— «Свидетельствую перед всеми жителями Поднебесной страны, что Небесный Царь в моем присутствии говорил и даже приказывал своему полководцу Ли Сю-чену…» Что такое?!

— Быть может, не стоит читать эту бумагу? — сказал один из спутников Ли Сю-чена.

— Нет, раз стоит царская печать, посмотрим, в чем тут дело. «Приказывал своему полководцу Ли Сю-чену истреблять всех без разбора, в том числе женщин, стариков и детей. Свидетельствую, что Небесный Царь, желая уничтожить больше людей и навести страх на весь мир, в моем личном присутствии объявил..»

Ли Сю-чен внезапно остановился и резким движением развернул до конца весь желтый лист бумаги.

— Подписано «Старец с Кедровой Горы», — прочитал, глядя через его плечо, один из спутников Ли Сю-чена.

— Ложь! Печать Небесного Царя и вся эта бумага искусно подделаны, — сказал молодой военачальник. — Таких недостойных мыслей никогда не было в Небесном Государстве. «Истреблять женщин, стариков и детей…» Разве мог наш государь произнести такие слова?.. Где нашли эту бумагу?

Лю рассказал про стрелка в храме и показал ружье. Ли Сю-чен внимательно осмотрел его.

— Это новое заморское ружье, — сказал он, — оно дает пять выстрелов в минуту. А заряды к нему есть?

Об этом никто не подумал. Но через несколько минут их нашли на полу храма. Это были овальные небольшие пульки, вставленные в картонные стаканчики, как яйца в рюмку, И то и другое было вложено в бумажную гильзу с порохом.

— Кто нашел это ружье?

Лю представил Линя. Линь низко поклонился.

— Пусть это будет твое ружье, юноша. Ты научишься стрелять из него и будешь полезен всему полку.

Ли Сю-чен подкинул ружье.

— А весит оно меньше, чем кремневое, — сказал он, — и воину легче носить его.

— Осмелюсь заметить, — сказал Лю, — если бы заморские люди продали нам побольше таких ружей… Они продают все! И, кроме того, они тоже верят в небесного отца.

Ли Сю-чен улыбнулся:

— Они не продадут нам хороших ружей. Но мы сами научимся делать их. Фальшивые бумаги, найденные в храме, отнесите к царскому шатру. Нет сомнения, что они изготовлены злонамеренными людьми. Они хотят обмануть народ и представить Небесного Царя кровожадным деспотом. Кто может так искусно подделать печать самого Небесного Царя? Только скрытый враг! Я доложу об этом царям Тайпин Тяньго.

Он повернул коня и уехал со своими спутниками.

Таким образом. Линь получил наконец то, о чем давно мечтал, — ружье, да еще какое! Ружье, которое делает пять выстрелов в минуту!

В сентябре произошло событие, которого Линь не только не мог предвидеть, но которое даже и во сне не могло ему присниться.

Воины Ли Сю-чена стояли лагерем на северном берегу реки. Го был послан с поручением в столицу и не вернулся.

В армии Ли Сю-чена не было случаев дезертирства. Командир взвода Лю Юнь фу слишком хорошо знал своих бойцов, чтобы допустить мысль о том, что кто-нибудь из них убежит. Вероятно, с Го что-нибудь случилось.

Правда, в последнее время Го вел себя не совсем обыкновенно. Он почти непрерывно бормотал под нос молитвы. Бывший аптекарь Яо стал было над ним подтрунивать, но получил в ответ целый залп оскорбительных слов, из которых половины не понял, потому что они были произнесены на южном наречии.

— Вы все заговорщики! — кричал Го. — Милость небесного отца вы цените не больше, чем каплю воды в месяц дождей!

— В чем ты меня подозреваешь? — обиженно спросил Я о.

— Не тебя самого, а твоих друзей, бывших торговцев из больших городов! В Небесной Столице раскрыт заговор. Ты не слышал? Заговор против Восточного Царя! Приспешники Северного Царя составили против него бесчестный заговор. Они хотят убить его!

— Кто тебе это наболтал?

— Один лодочник с юга.

— С юга? — еще более пренебрежительно переспросил Яо. — Южане любят сочинять страшные истории…

— Замолчи, беспутный и хитрый торгаш!

— Я не торгаш, — гордо сказал Яо, — я аптекарь. Не забывай, что аптекарь и лекарь — почти одно и то же…

Линь присутствовал при этом споре, но ему и в голову не пришло, что за этой перебранкой кроется что-либо серьезное.

Вскоре Го был вызван Дэном и получил поручение отправиться в город.

Прошло три дня. Го не возвращался.

После утреннего богослужения Линя и Яо позвали к командиру взвода.

Лю Юнь-фу сидел один на берегу реки, охватив колени руками, и молча смотрел в сторону Нанкина. Только спустя несколько минут он обратил внимание на подошедших к нему бойцов.

— Отправляйтесь в Нанкин оба, — сказал он, — постарайтесь разыскать Го.

— Где его искать? — спросил Линь.

— Вы самые смышленые солдаты во взводе. Го был послан с поручением к начальнику караулов во дворце Восточного Царя. Прежде всего спросите о нем у караульных… У тебя, Яо, есть родственники в столице?

— Есть, — подтвердил Яо. — Там пребывает старший двоюродный брат моей матери, которого я не видал три года и семь месяцев. Это мой близкий родич.

Он все знает. Он служит поваром во дворце.

— Хорошо. Я жду вас завтра в этот же час.

Линь и Яо переправились через реку на пароме. Паромщик был словоохотливый малый, со щетинистой головой, которую он только недавно перестал брить. Лицо у него было хмурое.

— Сегодня с утра я отталкиваю багром уже восемнадцатый труп, — сказал он, обращаясь к Яо. — Не знаю, что будет к вечеру, потому что дальше тридцати я не умею считать.

— Это с верховьев? — осведомился Яо.

— Нет, из столицы.

— Из столицы?! — в ужасе воскликнул Линь.

— Ты, парень, вероятно, ничего не слыхал, кроме псалмов? В столице идет сражение.

— Черти опять напали на город?

— Нет, не черти. Войска Северного Царя Вэй Чан-хоя напали на сторонников Восточного Царя Ян Сю-цина.

— Братья воюют с братьями! Может ли это быть?

— Ты простак! Ведь Северный Царь — бывший помещик и владелец ломбарда. Он не любит грубых земледельцев и чернорабочих, как мы с тобой.

— Почему же Небесный Царь не накажет Северного Царя по справедливости?

— Эх, молодой солдат, Небесный Царь не все может сделать. Постой-ка, вот еще один плывет прямо под корму! Дурная примета!

Паромщик схватил багор и побежал на корму…

В воротах Нанкина не было караула. Они были распахнуты настежь.

Линь споткнулся о человека, распростертого на земле. Судя по нагрудному знаку, это был караульный начальник.

На улицах валялись трупы. Попахивало дымом. Яо поднял брови.

— Вот как! — сказал он. — Трудненько тут будет найти Го.

По некоторым улицам и вовсе нельзя было пройти. С обеих сторон полыхали пламенем дома, а середина улицы была завалена обломками. Вдали грохнула пушка. На Яо и Линя посыпались тлеющие головни.

— Нет, — сказал Яо, — мы этак ко дворцу не проберемся. Пойдем лучше прямо к старшему двоюродному брату моей матери.

Линь упрямо замотал головой:

— Сам Лю приказал дойти до дворца, и мы обязаны это сделать. Если хочешь, ступай к своему родственнику, а я отправлюсь ко дворцу Восточного Царя.

Путь ко дворцу занял у них полтора часа. Чем ближе к кварталу царей, тем больше лежало трупов на улицах. Некоторые были обезглавлены.

Яо шел с опущенной головой за Линем, который держал наготове свое ружье, бледный и молчаливый.

Несколько раз мимо них пробегали солдаты Северного Царя Вэй Чан-хоя с окровавленными мечами и секирами.

— Смерть изменникам!

— Спасем государство!

— Спасем Небесного Царя!

— Слышишь? — подал голос Яо. — Они спасают Небесного Царя. Наверно, Восточный Царь согрешил против него?

— Кто спасает государство? — сурово спросил Линь. — Вэй Чан-хой, эта крыса, которая ползает на коленях перед дворцовыми воротами и последняя приходит на поле боя? Мы с тобой знаем его.

— Не следует так говорить об избранниках неба, — проворчал Яо.

Вот наконец дворец Ян Сю-цина — дымящаяся груда развалин, с разбитой аркой и вывороченными столбами ворот.

Линь замер, как пораженный молнией. На ступенях у входа во дворец лежала груда тел, изрубленных саблями. Такого страшного смешения человеческих тел Линь не видел еще никогда в жизни, если не считать, да, если не считать его родной деревни, уничтоженной маньчжурскими всадниками.

Юноша застонал и покачнулся. Он упал бы, если б Яо не подхватил его.

— Пойдем к моему родственнику, — сказал Яо. — Го здесь нет.

И они пошли. На этот раз не Линь вел Яо, а Яо вел Линя. Юноша шел, с отвращением вдыхая тошнотворные запахи гари, крови и пыли. Если б он сумел взять себя в руки, то заметил бы высокого, сухопарого человека, закутанного в плащ до самых ушей. Этот человек следовал за обоими воинами от самого дворца.

Но Линь шел, низко опустив голову, а Яо ни разу не оглянулся. Так они дошли до цели.

Старший двоюродный брат покойной матери Яо Чжэ-ня жил в приречном квартале Нанкина, наполовину разрушенном еще три года назад, когда тайпины штурмовали город. Здесь ютились лавчонки. Одна из них, заставленная плетеными щитами и завешенная циновками, имела вместо вывески выцветшую тряпку с иероглифом «шунь», обозначающим «повиновение». Яо постучал прикладом ружья в щит. Послышался шорох, и воины увидели ствол пистолета, просунутый в щелку.

— Вы за какого царя? — спросил грубый голос.

— За истинного, — без промедления ответил Яо.

— Кто вы?

Яо назвал себя и перечислил всех родичей своей матери. За шитом послышалось удивленное восклицание. Щит отодвинулся. Выглянула голова старика с подозрительно настороженными маленькими глазами.

— Могу ли я сказать, что вижу Яо Чжэня, прозванного «Алмазом», из города Учана, старшего сына моей сестры Бо-хэ?

— Можете сказать, если вам угодно, — подтвердил Яо.

— Сделайте милость, войдите, — проговорил старик после минутного молчания.

Оба путешественника были допущены внутрь лавки.

— Прошу простить меня, — сказал старик, внимательно оглядывая Линя, — этот храбрый воин как будто не принадлежит к армии достославного Северного Царя?

— Нет, — отвечал Линь, — я солдат Ли Сю-чена.

— Ли Сю-чена? — переспросил старик. — Этот Ли Сю-чен, вероятно, сочувствует преступному Восточному Царю?

— Разве Восточный Царь преступник? — спросил Линь, щупая спусковой крючок своего ружья.

— Высокочтимый гость, я вижу, прибыл издалека, — сказал старик, — и не знает, что Восточный Царь совершил множество прегрешений. Он объявил, что ему явился ночью посланец небесного отца и велел дать самому государю сорок ударов бамбуковыми палками. А сейчас он решил стать императором.

— Императором?!

— Да, он заставил Небесного Царя издать указ о том, чтобы ему, Ян Сю-цину, сыну угольщика, провозглашали «десять тысяч лет долголетия», как самой высокой царствующей особе. Это уж слишком! Северный Царь объявил, что не потерпит такой измены и…

— Остальное мы уже видели возле дворца Восточного Царя, — сказал Линь.

— Что вы там видели?

— Много убитых братьев.

— Это земляки Ян Сю-цина, — равнодушно заметил старик, — обыкновенные деревенские люди и большей частью южане.

Линю очень хотелось пустить в ход свое ружье, но перед ним был старый человек и родственник его однополчанина. Поэтому он повернулся к Яо.

— Мы обязаны явиться к Лю и доложить обо всем, что произошло в Нанкине, — холодно произнес он.

— Останемся здесь до утра, — предложил Яо.

— Мы не имеем права здесь оставаться, Яо Чжэнь! Мы военные люди.

— Неужели, — вмешался старик, — мой близкий родич, сын покойной Бо-хэ, покинет своего двоюродного дядю в такую минуту? У меня есть кое-что из дворцовых кушаний, и я…

Линь отказался от дворцовых кушаний. Яо колебался.

— Достойно ли оставаться здесь? — укоризненно спросил Линь.

— Я не могу прослыть невежливым по отношению к своему старшему родственнику, — сказал Яо, — но я, конечно, вернусь…

Линь возвратился к своему командиру в одиночестве.

Лю Юнь-фу сидел на берегу Янцзы, охватив колени руками, и глядел на гору, которая закрывала от него Нанкин. Над горой медленно поднималось зарево.

Линь рассказал ему обо всем, что видел в столице. Лю молчал.

— Что теперь будет? — спросил Линь.

— Восточного Царя больше нет, — ответил Лю, — но есть ружья, копья, сабли, пушки. Есть Ли Сю-чен, который ведет нас в бой. Есть Небесный Царь, который ведет нас в царство правды. Есть Небесное Государство. Недолго радоваться Вэй Чан-хою!

Бывший аптекарь не успел отведать роскошных угощений своего дяди. В плетеное заграждение снова постучали, на этот раз резко и нетерпеливо.

— Кто там? — спросил хозяин, шаря по углам в поисках пистолета.

Ответа не было. Щит разлетелся под ударами топоров. В помещение ворвались человек десять офицеров и солдат Северного Царя. Позади них маячила высокая фигура, закутанная в плащ.

— Есть здесь изменники?

— Нет, братья, здесь не может быть изменников, — важно ответил двоюродный дядя Яо. — Здесь проживает повар священного дворца. Я изготовляю пищу для высокого стола, и руки мои чисты.

— А это кто?

— Это… сын моей покойной сестры Бо-хэ. Его зовут Чжэнь.

— А ружье чье?

— Это мое ружье, — с трудом выдавил из себя Яо.

— Ты здесь один? — раздался глухой голос человека в плаще. — А где твой спутник?

— Он ушел.

— Куда?

— Он вернулся к своему начальнику, — объяснил Яо, на всякий случай поклонившись человеку, закутанному в плащ.

Густые брови незнакомца нахмурились.

— Я так и чувствовал, — с досадой промолвил он, что этот сын змеи ускользнет вовремя… Такова вся их порода.

— Какой ты дивизии? — спросил офицер.

Яо назвал свою дивизию. Офицеры переглянулись:

— Дивизия Ли Сю-чена? Этот генерал не из наших. Почему ты не сражаешься с предателями, Яо Чжэнь?

— Я… я в гостях у моего старшего родственника…

— Ты выбрал плохое время для родственных посещений. Сейчас не Новый год. Что с ним делать?

— Голову долой! — быстро произнес кто-то из офицеров.

— Слышишь, любезный Яо Чжэнь? В такое время стрелок не должен угощаться чаем у своего дяди. Ступай с нами.

— Зачем?

— Не бойся, мы тебя не убьем. Но, если ты не желаешь сражаться за нас, придется тебе остаться без головы. Выбирай!

Яо не успел выбрать. Его подтолкнули в спину древком пики и потащили на улицу. Он не успел даже попрощаться со старшим двоюродным братом своей матери, а ведь это было полным нарушением всех родственных связей!

Около восьмисот лет в юго-западном предместье Нанкина возвышалась на холме многоярусная башня, крытая фарфоровой черепицей. В солнечные дни на фоне синего неба эта башня казалась огромной белой свечой с золотым пламенем на верхушке.

В сентябре 1856 года в этой башне засели последние сторонники Восточного Царя.

Вэй Чан-хой одержал верх. Восточный Царь был убит. С ним пали не только его ближайшие соратники и телохранители, но все его родственники и множество сторонников. За два дня было убито больше десяти тысяч человек. Трупы массами плыли по Янцзы. На низовьях реки маньчжуры решили, что где-то одержана крупная победа, и устроили по этому случаю фейерверк.

Только через месяц из Нанкина пришло тайное донесение. Неизвестный свидетель писал, что в Нанкине идет резня.

Бывший аптекарь Яо Чжэнь стрелял мало. У него был такой вид, словно его сильно ударили по голове тяжелым предметом. Сторонников Восточного Царя он не любил и вообще не любил южан — гуансийцев и гуандунцев, считая их заносчивыми ханжами. Но он не хотел сражаться и за Северного Царя и, увидев, как рубят головы на улицах, сразу утратил всю свою веселость. В таком состоянии, оглохший от криков и стрельбы, закопченный порохом и гарью пожаров, он оказался в числе осаждающих Фарфоровую башню.

Башня была окружена круглой массивной стеной и стояла как бы на высоком фундаменте. Это место было похоже на укрепление. С верхушки башни виден был весь город, да и с самого холма можно было обстрелять любой район.

Яо Чжэнь помнил эту башню. В этом месте взвод Лю стоял на карауле в ночь после освобождения Нанкина. Яо вспомнил, как Дэн чертил на песке иероглифы «датун» и как Го умиленно говорил, что Небесный Царь все может сделать…

«Датун» — «великая общность». Кажется, так? Но Яо забыл эти иероглифы. Они очень сложные…

Пуля просвистела над головой Яо и, ударившись о камень, подняла град мельчайших осколков.

— Смотри, — крикнул ему один из офицеров, — этот полоумный метит в тебя!

На стене Яо увидел человека с растрепанными волосами. Он стоял, зажав в руке ружье, и пел:

Весь мир одна семья, все люди братья,

Пусть каждый получит то, что он желает…

— Стреляй, глупец! — крикнул тот же офицер. — Ведь ты хвастался, что у тебя в запасе твой лучший выстрел. Помнишь? «Выстрел за подлинный корень женьшеня».

Да, у Яо был в запасе его лучший выстрел. Но он никогда не думал, что этот выстрел будет направлен в Го, потому что именно Го стоял на стене во весь рост и пел свой любимый гимн.

Яо приложился, но руки его дрожали и слезы застилали глаза. Офицер подошел поближе.

— Что такое? Ты струсил, знаменитый стрелок? Стреляй!

Ружье колебалось в руках Яо.

— Дурак! Младший сын черепахи! Тебе следует держать не ружье, а пестик, которым размалывают лекарства! Стреляй!

Яо опустил ружье дулом вниз.

— Не могу, — сказал он. — Это Го Шэн-тао. Я его знаю.

— И, однако, он метил в тебя?

— Пускай, — понуро сказал Яо. — Я его прощаю. Он из нашего взвода.

— Ты прощаешь этого грязного разбойника, потому что он из вашего взвода? Да ты, я вижу, добрый человек!

— Да, — повторил Яо, — я не буду в него стрелять. Я его прощаю.

Он посмотрел на офицера глазами загнанной лошади. И тогда офицер рассвирепел.

— Ты его прощаешь, но я не прощаю тебя! — сказал он и взмахнул саблей.

Последний выстрел Яо не состоялся. Голова его долго катилась с холма, и на лице застыло выражение усталости и скорби.

Фарфоровая башня пала через сутки. В ней не осталось ни одного живого защитника.

Под башню был подложен порох, и взрыв потряс твердыню столицы. Дым оседал долго. И, когда он окончательно осел, на месте чуда искусства осталась только груда фарфоровых обломков, которые вскоре растащили любопытные английские моряки.

Лю Юнь-фу оказался прав. Северный Царь не продержался у власти и трех месяцев. Армия его, состоявшая главным образом из бывших торговцев, бродяг и перебежчиков из неприятельского лагеря, пользовалась незавидной славой и возбуждала негодование у крестьян и ремесленников Небесного Государства. Солдаты других армий тайпинов ненавидели Вей Чан-хоя и возмущались гибелью Восточного Царя Ян Сю-цина.

Яна помнили, как сурового, но справедливого вождя.

О нем говорили на площадях, на пристанях, на укреплениях, в лагерях, как о человеке, который не любил роскоши, который всем сердцем стоял за наделение крестьян землей. Таким сохранился он в памяти народа.

Возмущение росло изо дня в день. Небесный Царь в конце концов решился издать указ о казни Северного Царя. Вей Чан-хой был обезглавлен в саду своего дворца.

Вокруг Государства Великого Благоденствия снова стало сжиматься кольцо противника. Зимой 1856 года был окончательно потерян Учан.

Дворец Небесного Царя в Нанкине занимал огромную территорию, обнесенную высокой стеной из желтого кирпича. На наружной стороне стены были изображены свирепые драконы. Арка у главных ворот состояла главным образом из сложно построенных колонн с красно-золотой резьбой. По бокам ворот стояли две пушки, а возле них неподвижно возвышались гвардейские артиллеристы с курящимися фитилями в руках.

Появляться около этого дворца разрешалось только пешим.

За стеной виднелась густая зелень, множество башен и крыш — зеленых, темно-красных, позолоченных. Слуг, секретарей и жен у Небесного Царя было несколько тысяч, а охраняла дворец целая дивизия солдат-гуандунцев, восемь лет пробывших в боях.

Во внутренние покои Небесного Царя допускались только женщины. Совещания с подчиненными происходили в зале суда, обтянутом желтым шелком. Царя вносили в зал в паланкине женщины. Впереди шествовали несколько сот придворных и караульный отряд с громадным желтым царским знаменем.

Заслышав гул литавр и звуки флейты, военачальники и министры преклоняли колено и с опущенными головами дожидались, пока Небесный Царь Хун Сю-цюань займет свое место под желтым балдахином и пока установят на особом возвышении его знамя и золотой скипетр.

После этого все присутствующие, за исключением слуг, проходили мимо трона, и каждый становился на колено и опускал свой жезл перед «небесным великолепием». Церемония длилась долго.

Хун Сю-цюань был человек среднего роста и средних лет. Под его короной сверкали узкие, умные, подозрительные глаза.

Он не разговаривал. Становясь на молитву, он воздевал только руки к небу, а текст молитвы читал придворный. Затем начинался совет.

Рядом с троном скромно стоял молодой человек в длинном красном платье. Когда царю надо было высказать свою волю, он кивал молодому человеку, и тот оглашал заранее заготовленный текст. Это был любимец царя Мын Дэ-энь, единственный мужчина, если не считать братьев царя, который имел доступ в личные покои Хун Сю-цюаня.

Вскоре после падения Восточного и Северного Царей на одном из таких советов выступил молодой полководец Ли Сю-чен. Выступил он, сообразно своему званию, далеко не первым, но речь его была необычна.

Прежде всего, он почти не упоминал о небесном отце и старшем брате, не приводил цитат из библии и воззваний Небесного Царя. Говорил он короткими и энергичными фразами, громко, отчетливо, глядя прямо на царя.

Он достал и развернул найденную в храме бумагу с фальшивой печатью царя тайпинов и прочитал ее с начала до конца. Он добавил, что такие воззвания можно найти в столице и в армии и что внутри тайпинского лагеря существуют темные силы дьяволов, которые стараются нарушить единство людей в Государстве Великого Благоденствия и действуют не только в столице, но и во дворце. Для того, чтобы так искусно подделать эту бумагу и ее печать, надо быть человеком, близким к «Священной Небесной Двери».

Хун Сю-цюань нахмурился и спросил, кого именно подозревает адъютант-помощник.

Ли Сю-чен ответил, что у него нет личных подозрений и его беспокоит другое: нравы и порядки в столице государства. Ибо измена может свить свое гнездо только среди людей равнодушных и пресыщенных — среди чиновников, которые обогащаются за счет народа и берут взятки; среди их родственников, носящих титулы и звания; среди ученых, которые замкнулись в стенах дворцов…

Ли Сю-чен говорил об уничтожении общественных запасов риса, о новых поборах в деревне. Он говорил о рекрутах, которые идут в армию, чтобы освободить себя и страну от гнета и голода. Он говорил, что народ ждет доброй воли государя. Говорил долго и убежденно, не так, как полагается говорить придворному, да он и не был придворным. Последние восемь лет его жизни прошли в боях.

Небесный Царь никогда не перебивал ораторов. Он слушал, и только борода его неодобрительно покачивалась.

Военачальники и министры застыли на своих местах, точно каменные истуканы.

Ли Сю-чен оборвал свою речь неожиданно. Взгляд его скользнул по шелковым драпировкам, красному платью Мын Дэ-эня, по пышным мантиям и жезлам присутствующих. Он замолчал и низко поклонился, что означало конец речи.

Хун Сю-цюань посмотрел на Мын Дэ-эня и опустил глаза. Мын посмотрел на одного из царских секретарей и также опустил глаза. Секретарь, высокий, худощавый ученый, с поклоном поднес Мыну какую-то бумагу. Мын передал бумагу чтецу, а тот прочитал ее вслух.

Это было письмо предателя Ли Чжао-шоу, бывшего тайпинского генерала, сдавшегося в плен цинским войскам. Письмо было адресовано Ли Сю-чену. Предатель убеждал Ли Сю-чена сложить оружие и перейти к маньчжурам. От имени министров пекинского двора предатель обещал Ли Сю-чену высокий пост в цинской армии и «полное прощение его преступлений».

— Известно ли адъютанту-помощнику Ли такое письмо? — спросил Мын Дэ-энь.

— Да, я получил это письмо, — отвечал Ли Сю-чен, пристально глядя на Небесного Царя.

— Ответил ли адъютант-помощник Ли письменно или устно?

— Нет, — сказал Ли Сю-чен, — я не отвечаю на письма предателей.

— Что сделал адъютант-помощник Ли с письмом?

— Я порвал его, — ответил Ли Сю-чен, — ибо мною овладел порыв гнева.

— Следовало бы повергнуть письмо к стопам «Небесного Великолепия», — сухо заметил Мын. — Но, к счастью, имеется копия. Имел ли адъютант-помощник Ли намерение сложить оружие перед дьяволами и их наемниками?

Ли Сю-чен сделал резкое движение, но его остановил неподвижный взгляд Хун Сю-цюаня.

— Кто задает мне этот вопрос? — спросил молодой полководец, едва овладев собой.

— Его задает государь, — ответил Мын.

— Небесный Владыка знает мои дела с тех пор, как я вступил в ряды Небесной Армии. Можно ли подозревать в измене человека, который пришел к царю с гуандунскими земледельцами из «Общества Богопоклонников» восемь лет назад? Есть ли для этого причины?

Молчание долго царило в зале суда. Мын Дэ-энь смотрел на царя, ожидая знака подойти, но царь сидел, погруженный в раздумье.

И вдруг послышался его голос, давно уже никем не слышанный на советах. Голос этот был резкий, пронзительный.

— Мы выслушали нашего адъютанта-помощника Ли. Поистине плох тот военачальник, который стремится все объяснить на свете. Мы никогда этого не делали. Мы всегда обращались к всевышнему отцу и старшему брату, прося их просветить нас и объявить свою волю. Наш адъютант-помощник сомневается в полезности наших поступков. Значит, он сомневается в истинной воле всевышнего. Хорошо ли это? Нет, нехорошо. Можно ли после этого носить высокое звание? Нет, нельзя. Мы снимаем с нашего адъютанта-помощника Ли его звание. Но, памятуя о его славных боевых подвигах, мы повелеваем ему отправиться в армию и вести ее в бой, повинуясь нашим указам. Такова наша воля, а она есть воля небес.

Хун Сю-цюань замолчал и встал. Встали и все присутствующие.

Мын Дэ-эню достаточно было взгляда владыки, чтобы понять, что надо делать. «Внимание и повиновение!» — возгласил он и сделал знак придворному чтецу, который знал наизусть все молитвы.

Раздался протяжный голос чтеца, присутствующие сложили руки на груди. Молитва была прочитана, грянули литавры и флейты. Небесный Царь отбыл в свои покои.

Когда все разошлись, Мын Дэ-энь знаком подозвал к себе своего секретаря.

— Государь милостив, — сказал царский любимец вполголоса, — но за Ли Сю-ченом надо установить наблюдение.

Секретарь покорно склонил голову.

— Он храбрый и искусный военачальник, — продолжал Мы Дэ-энь, — но он ведет войну так, как считает нужным, а не так, как угодно государю. Я не раз слышал, как он называл своих солдат «мои воины», точно это его личная дружина, а не воины Небесного Государства.

— Я почтительно докладывал об этом уже давно, — сказал секретарь, — еще в то время, когда дерзнул повергнуть к порогу «Священной Небесной Двери» копию письма, изобличающего Ли Сю-чена. Должен ли я заготовить текст царского указа об его разжаловании?

— Нет, — отвечал Мын Дэ-энь, — письменного указа не будет, но следует быть осторожным. Своевольство Яна и Вэя довело их до гибели. Никто в Тайпин Тяньго не должен быть выше, чем Небесный Царь, и требовать, чтобы ему возглашали «ваньсуй»[30].

— Понимаю. — сказал секретарь. — Осмелюсь предположить, что государю угодно было бы видеть здесь семью генерала Ли Сю-чена в то время, как сам генерал находится на поле сражения?

— Взять в залог семью Ли Сю-чена? — тихо переспросил Мын Дэ-энь.

— Он очень любит своего сына Мао-линя, — еще тише пояснил секретарь.

— Солдаты армии Ли Сю-чена слишком ему преданы, — сказал Мын. — Все эти земледельцы из отдаленных провинций слепо идут за своими генералами. Надо взять семью и установить наблюдение.

— Повинуюсь! — проговорил секретарь и вторично склонил свое желтое, неподвижное, сухое лицо с вечно насупленными густыми бровями.

Когда Ли Сю-чен прибыл к своей армии, на северный берег Янцзы, он узнал, что семья его арестована и увезена в Нанкин.

5. Отцы-миссионеры

— Иисусе, царь славы!

Иисусе, светоч справедливости,

Иисусе, сын девы Марии,

Иисусе, бог сильный,

Иисусе, всемогущий,

Иисусе, всетерпеливый,

Иисусе, убежище наше,

Иисусе, сладчайший.

Помилуй нас!..

Ю повернул голову и тотчас же получил подзатыльник.

Отец да Силва, дежурный по мастерской, посмотрел на него зловеще и ничего не сказал. На молитве всякие разговоры воспрещены.

Ю повернул голову потому, что ему было скучно. А скучно ему было потому, что молитва читалась на латинском языке, на котором Ю не понимал ни одного слова.

Ю глубоко вздохнул и получил второй подзатыльник, потому что вздыхать на молитве запрещалось.

В Сиккавейской общине были очень строгие порядки. Но запомнить эти бесчисленные строгие правила было не так уж трудно: здесь вообще почти все запрещалось, кроме работы. Когда Ю поступил в общину, ему дали поесть вовотоу[31] и уложили спать на солому. Пока он спал, на него брызнули «святой водой» и нарекли Юлием. После этого в книге крещений появилась запись о новообращенном китайском мальчике «около десяти лет» (Ю не знал, сколько ему лет). На этом заботы о новообращенном кончились. Дальше ему предстояло «выполнять свой долг». И Ю выполнял его.

Он вставал в 5 часов утра и замачивал огромное ведро бобов. После этого он помогал старшим воспитанникам готовить для «отцов» завтрак. Сам он получал в немытые руки небольшой кусок вовотоу и шел в церковь. После богослужения Ю выгонял гусей и уток к пруду на заднем дворе, потом рвал руками траву для кормления кроликов. Садовники режут траву ножами, но китайским мальчикам ножей в руки не давали.

Но вот уже 10 часов! Пора выпускать из загона скот, а затем — в курятник, собирать яйца. Сохрани господи съесть яйцо! Ведь это тяжелый грех: за это запрут в одиночку на сутки и кормить вовсе не будут. Яйца едят только «отцы». Новообращенным же полагается терпеть до обеда На обед только рисовая каша и порция подгнившей морковки. После обеда считается полезным молотить бобы, а потом опять в церковь. Что же после церкви? Сущие пустяки: печь хлеб для «отцов», загонять уток и гусей или чистить хлев для крупного скота. Вечером, на очередном богослужении, Ю обычно сильно клевал носом, но спать на молитве воспрещалось — за это легкий подзатыльник.

Добравшись до своего соломенного ложа, Ю иногда всхлипывал. В этом нет ничего удивительного, поскольку бедняге было всего «около десяти лет». Но самое страшное — это отчетливое сознание того, что ты одинок. В таких случаях иногда и взрослые плачут.

Ю спал тяжело. Ему постоянно снилось горное ущелье, в котором неумолчно ревет Янцзы, топот копыт маньчжурских всадников и далекое зарево на западе..

Через год Ю перевели на работу в мастерские. Это считалось отличием. Теперь ему уже не надо было гонять птицу и чистить хлев. Он вместе с другими мальчиками покрывал лаком маленькие коробочки и раскрашивал веера для китайского рынка. Мастерской заведовал отец да Силва.

Да Силва был грузный человек, весь обросший мясом и волосами. Волосы у него были прямые и жесткие, живот стоял круглым пригорком, словно каравай.

— Ну, китайские драконята, — кричал он на ребят в мастерской, — даром никто не ест хлеб господа нашего! Хотя вы и новообращенные, но идолы в вас сидят крепко. Никому не разрешается глазеть по сторонам! Даже тебе, Юлий, бывший Ван Ю, хотя ты думаешь, что раз тебя отец Салливен подобрал, то ты здесь фигура…

Ю ничего не отвечал. Он стал старше и смышленее. Он рисовал привычными штрихами фантастические растения на складном веере.

Отец Салливен состоял в общине «ключарем», то есть чем-то вроде казначея. Его все боялись из-за его высоких связей. Он был доверенным лицом всех европейских консулов в Шанхае.

Новообращенные Сиккавейской общины не ели хлеба даром. Шестнадцать китайских мальчиков работали с утра до вечера. Они были молчаливы, так как разговаривать было запрещено, да и не о чем. Разрешалось беседовать только на священные темы, и то если не было поста. Но так как ни один из шестнадцати китайских мальчиков толком не знал, кто такой Иисус Христос, то разговора на эту тему и не возникало. Отец да Силва не старался пускаться в божественную премудрость.

— Не имеет никакого смысла учить их истинной вере, — говорил он, — пусть лучше работают. А если их господь заберет к себе, то тем лучше. На том свете разберутся, кто из них праведник, а кто грешник.

И китайские мальчики умирали. За четыре года на глазах Ю умерло шестеро — не только от болезней, но и от истощения. В регистрационной книге Сиккавейской общины столбиком шли записи:

«Ли Хун-бо, номер 172. Не имеет родителей. Принят 4 октября 1853 года. Крещен и наречен Иоанном 4 ноября. Умер 14 ноября 1855 года от слабости».

«Тянь Вэй-минь, номер 211. Причина поступления: потерял родителей при беспорядках. Принят 8 мая 1854 года. Крещен и наречен Валентом 17 октября. Умер в тот же день. Причина смерти: истощение».

«Цзи Да-пин, номер 381. Причина поступления: просьба хозяина, торговца веерами. Принят 12 декабря 1856 года. Крещен и наречен Даниилом. Умер 22 апреля 1857 года. Причина смерти: хилое сложение».

Больных мальчиков отцы-миссионеры не любили. Самое страшное в мастерских Сиккавейской общины было заболеть чахоткой, дизентерией или трахомой. Больных помещали в изолятор, который ученики тайно называли «сыцзя», то есть «дом смерти». Оттуда никогда никто не возвращался.

Когда Ю спросил у да Силва, куда исчез его сосед по мастерской Чэнь Си-линь, святой отец поднял глаза к небу и сказал сокрушенно:

— Во-первых, его звали не Си-линь, а Сильвестр. Во-вторых, ему лучше, чем тебе, потому что его душа теперь в раю и о ней заботится пресвятая дева Мария. А в-третьих, как ты смеешь обращаться с вопросами к отцу-наставнику во время работы?

И Ю получил подзатыльник.

Итак, Ю работал и присутствовал на богослужениях. Богослужения были очень длинные и непонятные. Пока они продолжались, надо было стоять сложив руки на животе и изображать сладчайшее умиление.

Изредка приходил отец Салливен.

— Ну, сын мой, — говорил он, — как тебе нравится твое новое положение?

Ю однажды признался, что новое положение ему совсем не нравится.

— Ай-яй, как нехорошо, сын мой! — горестным голосом сказал отец Салливен. — А ведь мы заботимся не только о твоей плоти, но и о душе. Что было бы с тобой, если б господь бог не привел тебя в Сиккавейскую общину? Тебя убили бы на ближайшем перекрестке. Но это еще не самое главное, а хуже всего было бы твоей душе попасть в ад. Ты знаешь, что такое ад? Это такое место, где китайских мальчиков кормят одной только падалью и заставляют чистить свинарник с утра до вечера.

Ю подумал, что ад немногим отличается от Сиккавейской общины, но благоразумно промолчал.

— Когда тебе задают вопрос о твоем положении, ты должен отвечать: «Благодарю вас, мое положение хорошее». Не так! Что это за лицо? Подними глаза к небу и не говори, словно у тебя во рту манная каша. Еще раз!

— Благодарю вас, мое положение хорошее, — прогнусавил Ю, закатив глаза кверху.

— Ну вот… Как тебе нравится твоя пища?

— Благодарю вас, пища хорошая.

— Как тебе нравится твоя работа?

— Благодарю вас…

— Э, брось! — перебил его патер. — Она тебе вовсе не нравится. По правде сказать, я удивляюсь вашей выносливости. Работа у вас просто дрянь! Да и охота тебе было рождаться китайским мальчиком!

Самым большим неудобством для новообращенных был «господин Иисус Христос». Без него шагу нельзя было сделать. Утром надо было складывать руки и уверять его, что он обожаемый, а также вручать ему свое сердце. Днем надо было убеждать его, что он справедлив и что на него надеются. Перед едой надо было умолять его, чтобы он дал хлеб насущный, а после еды надо было благодарить его за то, что он напитал две сотни маленьких китайцев, как птиц небесных. Наконец, вечером следовало благодарить его за прожитый день.

Самого «господина Иисуса» при этом постоянно не было, а работы от всех этих молитв не убавлялось.

— Господин Иисус сидит за морем, — рассказывал сосед Ю по мастерской, — он очень богатый, потому что купцы платят ему много серебра, чтобы он не рассердился и не умер.

Бедному Ван Ю было уже «около тринадцати лет», когда отец Салливен привел в мастерскую моряка-американца. На нем были щегольская фуражка и золотые галуны. Лицо у него было жесткое, но правильное, даже красивое, серые глаза поблескивали каким-то странным светом, движения были резкие, но точные.

— Вот, капитан, наши воспитанники, — объяснял отец Салливен. — Они все прекрасно себя чувствуют и очень довольны своим положением. Вот, например, мальчик, по имени Юлий, бывший Ван Ю. Он из внутренних провинций — знаете, на верховьях этой реки… Юлий, сын мой, скажи мне, доволен ли ты своим положением?

— Благодарю вас, — загнусавил Ю, закатив глаза, — мое положение хорошее.

Моряк расхохотался.

— Однако вы их здорово вышколили, падре! — сказал он. — Они вполне похожи на идиотов. Отец Салливен поджал губы.

— Да благословит вас бог, капитан Уорд, — процедил он, — у вас странная манера разговаривать. Они выражают свои чувства в трафаретных китайских фразах, но это истинная правда. Я хотел бы, чтобы вы это приняли во внимание. Иезуиты ведут благую работу в Китае… Скажи, Юлий, сын мой, хотел бы ты удрать отсюда?

Ю хотел воскликнуть «Да хоть сию минуту!», но его внимание было поглощено большим револьвером в кобуре, который висел на поясе моряка. Ю никогда еще не видел шестизарядных кольтов.

— Сын мой, ты оглох? — спросил отец Салливен.

— Благодарю вас, — спохватился Ю, — я не хотел бы.

— Пожалуйста, примите и это во внимание. Не так-то легко убедить нашего воспитанника покинуть это благословенное богом заведение…

— Это реклама для вашей лавочки, падре? — добродушно спросил Уорд.

— Прошу вас повежливее, капитан. Кстати, вы все еще плаваете на «Конфуции»?

— На этот раз я отправляюсь в Нанкин на свой страх и риск, — сказал Уорд. — Я проводник.

— Проводник? О! Это выгодное дело!

— Думаю, что не прогадаю. Корабль местный, но я американец, и по мне тайпины стрелять не будут. Так что я представляю собой живой пропуск.

— Контрабанда? — сухо спросил отец Салливен. — Опиум в обмен на чай?

Моряк метнул на него гневный взгляд и положил руку на кобуру револьвера.

— Не забывайте, капитан, что я духовное лицо… Предупреждаю вас, что тайпины хотя и христиане, но не первоклассные. Увы, католической религии пришлось пострадать от них. Они постоянно смешивают изображение девы Марии с таким же изображением Будды и сжигают его как идола. На этой почве у них были недоразумения с братьями иезуитами.

При слове «тайпины» Ю поднял голову.

— Что, сын мой? — улыбаясь, сказал отец Салливен. — Не хочешь ли ты отправиться с капитаном Уордом в Нанкин? Вот где ты мог бы быть полезен господину Иисусу… Но из-за тебя задерживается работа. Нужно работать не поднимая головы… Брат да Силва!

Ю схватился за веера. До него донесся обрывок разговора, которого он не понял.

— Какова же ваша цена? — спросил отец Салливен.

— Меньше, чем раньше, — ответил моряк. — Эти китайчата просто заморыши.

— Как хотите! — презрительно сказал отец Салливен. — У меня есть другие заказчики.

— Смотрите, как бы ваши дурачки не сбежали от вас к тайпинам, — смеясь, проговорил моряк, — и тогда вы не получите ни одного цента.

Они ушли.

«Нанкин»… «Тайпин»… Ю вспомнил двух грузчиков у костра в Долине Долгих Удовольствий, вспомнил, как он и Линь хотели бежать к «Красным Повязкам» и стать воинами Небесного Государства. Где сейчас Линь? Его наверно нет на свете!

— Эй, дракон! — закричал отец да Силва. — Что ты здесь намазал! Разве это феникс? Да это куль картошки! Десять раз прочтешь «Отче наш» во время трапезы.

Это было тяжелое наказание, потому что «Отче наш» нужно было читать по-латыни. «Нанкин»… «Тайпин»… Ю еще ниже склонил голову.

— Здорово я устраиваю свои дела, брат да Силва! — радостно воскликнул Салливен.

— Признаюсь, — восхищенно сказал отец да Силва, — господь обогатил вас разумом и уменьем!

— То есть, попросту говоря, мне чертовски везет! Слушайте дальше! Сегодня является этот исчезнувший Фу и требует мальчика. Так я и отдам ему мальчика!

— Да вы же отдали!

— Отдал.

— Чего же вы хотите?

— Господь сбил вас с панталыку, брат да Силва, и ничем особенным не обогатил. Вот вы и командуете шестнадцатью идиотами.

— Да простит вас господь, — вздохнул отец да Силва, — удивительная у вас для духовного лица манера разговаривать!

Услышав про Фу, Ю насторожился за стеной. Это было в садике после «Ангелюса»[32], когда воспитанники должны были отправляться на покой. Проходя в ученическую спальню, Ю услышал голоса.

— Объясните, брат Салливен, что же вы сделали с мальчиком?

— Продал! Продал, а не отдал!

— Как?! Совсем?

— А вы хотели бы, чтоб я продавал его по частям?

— Брат Салливен! А община?

— Бросьте, брат да Силва! В том-то и дело, что я умею устраиваться. Я прошел хорошую школу, когда служил в кавалерии Соединенных Штатов на мексиканской границе. Ни одна живая собака ни черта не будет знать! Да простит меня господь!

— Однако, брат Салливен, это уже переходит всякие границы. Вчера вы хотели отдать его капитану Уорду, сегодня вы продаете его этому язычнику Фу…

— Что делать? Такова страна. Здесь дети — товар. Уорду он не понравился, а Фу дает деньги… А интересно полюбопытствовать, какая польза будет святой католической вере от ваших болванов, которые мрут от тупости?

— Но если он не захочет уйти?

— Не захочет? Да он убежит от вас с наслаждением, брат да Силва! Впрочем, это уже ваше дело. Мое дело было предложить. Подумайте хорошенько.

Ю пришел в спальню мрачный.

«Фу? Опять лавка? Вечный страх, побои, угрозы… Убьют… Зарежут…»

Потом всплыли в памяти все те же слова: «Тайпин»… «Нанкин»…

Тринадцатилетний Ю давно уже не испытывал такого ужаса. Перед сном он попытался обратиться к всемогущему господину Иисусу. По китайскому обычаю, он написал свою просьбу на клочке бумаги и сжег ее на свечке.

«Господин Иисус», как и обычно, не отвечал и не интересовался китайскими делами.

Ю проворочался всю ночь с боку на бок. Наконец он решил не дожидаться утреннего колокола.

6. Письмо лейтенанта Джонса

«… Ему двадцать восемь лет, он чистокровный янки из тех портовых юнцов, которые кончают свою жизнь шкиперами или каторжниками. Он ушел в море пятнадцати лет от роду, искал «хорошего случая», пытался «делать жизнь» в Мексике, служил у известного Уокера в Никарагуа и до сих пор отзывается об этом темном искателе приключений с величайшим почтением. «Да, Джонс, — сказал он мне на днях, — мне мало быть капитаном быстроходного клипера или компаньоном опиумной фирмы. У вас, англичан, нет фантазии. Вы хотите жить так, как жили ваши предки. Вам нужны полноценные деньги, рождественский гусь, ветка омелы и кружка портера перед камином. Мне этого мало. Покойный Уокер был «человеком судьбы». Я — тоже. Я не успокоюсь, пока не найду свою судьбу или погибну». — «Вероятно, вы хотите стать губернатором провинции, Фред?» — спросил я. «Нисколько, — ответил он, — но императором Китая — может быть…» Он ищет свою «судьбу» самым деятельным образом. Он побывал в Южной Америке, где, кажется, пытался стать президентом, но там ему не повезло, и он поступил добровольцем во французскую армию. Он думал стать покорителем Севастополя, но и тут ему не повезло. Русские не захотели сдаться, а наш герой очутился в холерном бараке и чудом уцелел. Тогда он отправился в Китай.

«Китай — страна будущего, — говорит он. — А где речь идет о будущем, там речь идет обо мне». Это его подлинные слова. Представьте себе человека среднего роста, со светлыми глазами, загорелого более, чем полагается джентльмену, щеголеватого (на вкус янки), с бакенбардами и довольно нахальным взглядом — и перед вами будет Фредерик Уорд, с которым я почти что нахожусь в компании, ибо деваться мне некуда. Я считаюсь дезертиром из флота ее величества.

В настоящее время мы с ним затеяли предприятие, которое покажется вам странным. Мы нанялись в качестве «сопровождающих лиц» на корабль, везущий контрабанду к тайпинам. Что такое «сопровождающее лицо»? Это европеец или американец (во всяком случае, белый), который получает деньги только за то, что находится на палубе корабля. Местные таможенники не обыскивают такие суда, потому что товар оформлен на наше имя, а мы иностранные подданные. Тайпины же нас не задерживают, потому что считают нас «братьями по вере». Представляете себе, какие барыши ждут нас при таком положении?

Мы собирались в Нанкин, но война[33] спутала все карты. Мы прошли не дальше Чжэньцзяна, но вознаграждение осталось прежним. Так что бывший дезертир уже сейчас располагает суммой, которую вам, дорогой Рэнсом, не удастся заработать и за три рейса в Калифорнию. Кстати, я больше не мичман, а лейтенант, хотя никто не выдавал мне патента на это звание.

Что касается тайпинов, то они, кажется, всерьез считают, что мы их не тронем. Бедные дикари! Недавно мы узнали, что британская эскадра, посланная вверх по реке, проходя мимо Нанкина, обстреляла его форты.

Итак, они получили первый подарок из жерл орудий ее величества. Впрочем, говорят, что их артиллеристы причинили нашим судам немалый вред. Подумать только, что еще недавно я был мичманом на той самой канонерской лодке «Ли», которая первой была обстреляна! Как быстро все меняется… Уорд заметил, что, если бы ему довелось командовать английской эскадрой, он высадил бы десант в Нанкине и взял бы в плен их «Небесного Царя»… или как он там называется… «Впрочем, — прибавил он, — я еще успею сделать это в дальнейшем».

Теперь опишу забавный случай, свидетелем которого я был несколько дней назад. Ведь вы просили меня писать о приключениях, и вы правы. Нет страны, более изобилующей самыми завлекательными приключениями, чем Китай.

Месяц назад к нам с Уордом на улице Шанхая подошел некто Фу, местный купец, и начал производить ряд таинственных манипуляций, из которых мы поняли, что он желает сообщить нам нечто очень важное. Когда мы последовали за ним в глухой уголок рынка, он осведомился, не собираемся ли мы вверх по реке, к тайпинским передовым постам. Уорд спросил, каким образом эта новость проникла в китайский город. Тогда купец, вежливо потирая руки, намекнул нам на местного католического патера отца Салливена, который положительно вездесущ.

Этот пронырливый иезуит имеет знакомства везде, начиная с европейских консульств и кончая мелкими лавчонками. По-моему, он попросту наживает капиталец разными темными путями, прикрываясь своей миссионерской сутаной.

Уорд довольно сердито спросил, что ему от нас нужно. Оказалось, что этот ловкий торгаш предлагает нам порядочную сумму в серебре, с тем чтобы мы взяли его на борт нашего суденышка. У него тоже есть кое-какой товар, и он поклялся, что беспрепятственно проведет нас через любой кордон на реке или каналах. Уорд сказал, что нас никто не имеет права останавливать, потому что мы иностранные подданные.

«Мистер ошибается, — ответил господин Фу. — Мистер — храбрый человек, но американский консул, может быть, думает другое. А мистер Джонс тоже храбрый человек, но английский военный суд думает совсем другое, не так ли?»

Я хотел было застрелить его, но Уорд остановил меня. «Этот негодяй будет нам полезен», — объявил он. И мы взяли Фу.

Но ближе к делу. Фу, без сомнения, человек сообразительный. Он повел наш кораблик не по реке, через Усун, а каналами, которых здесь бесчисленное количество. На заре мы проходили мимо Сиккавейской общины, которая находится к западу от Шанхая. В утренней полумгле на берегу вспыхнул огонек и прокатился выстрел. За ним последовал всплеск, и почти в то же мгновение зазвонил колокол в общинной церкви. Звуки далеко распространяются по воде. Ожидая нового «дружеского салюта» со стороны китайских караулов, я взял штуцер и подошел к борту лодки. Капитан махнул мне рукой и заметил, путая английский с китайским:

«Мистер идти назад на каюта. Мистер не беспокойся. Ерунда!»

Однако «ерунда» плыла от берега к нашей джонке и при этом отчаянно сопела. Я остался на месте. Через минуту-две мальчишеские руки уцепились за борт лодки.

«Га-ла, — спокойно сказал капитан. — Китайский мальчик полезай на борт джонка. Один раз багром, чин-чин мальчик быстро плыви назад».

Он и в самом деле пытался отпихнуть его багром… Мальчик застонал. Тут на палубе появился Уорд.

«А! — сказал он весело. — Я уже видел эту желтую мордочку в пансионе отца Салливена. Пустите его к нам… Добро пожаловать, заморыш! Кажется, тебе надоели заботы добрых отцов-иезуитов?»

Мальчик, мокрый с головы до ног, упал перед нами на колени, сложил руки на груди и именем «господина Христа» стал заклинать нас, чтобы мы взяли его с собой в Нанкин.

«Он бежал из Сиккавейской общины, — сказал я Уорду, — нам следовало бы вернуть его…»

Уорд, как всегда, расхохотался.

«Мне предлагали купить его, и я отказался, — ответил он, — потому что за него заломили слишком дорого. Но получить слугу бесплатно — совсем другое дело. Возьмите его к себе в каюту и дайте рубашку».

«Но мы не идем в Нанкин, — возразил я, — этот юный джентльмен ошибся адресом».

«Полагаю, что это не доставит нам с вами больших огорчений, мой дорогой Джонс, — сказал Уорд, — ибо, если он не попадет в Нанкин, мы ничего не проиграем. Дайте ему рубашку».

Я собрался было отвести беглеца в каюту, как вдруг на палубу вышел почтеннейший Фу. Боже мой, что стало с мальчиком и купцом, когда они увидели друг друга!

Мальчик с воплем кинулся к борту. Фу, также с воплем, сгреб его за шиворот.

«Это мой мальчик! — кричал он. — Это мой слуга!»

Мокрый юноша сопротивлялся изо всех сил. Забавно было глядеть, как этот маленький заморыш не только вырвался из рук толстого купца, но еще укусил его дважды в руку и лицо и умудрился даже сбить его с ног очень ловким китайским приемом, который, как мне помнится, я видел однажды в Гонконге. Уорд сиял от удовольствия.

«Ну, этот мальчишка вовсе не плох, — сказал он. — Удрать от Салливена, да еще надавать тумаков господину Фу! Положительно, мальчик мне нравится. Я беру его».

«Это мой слуга!» — вопил Фу.

Уорд посмотрел на него выразительно и положил руку на кобуру револьвера.

«А это мой кольт, — проговорил он: — шесть выстрелов подряд без промаха. Прошу вас не забывать, что я американский моряк».

«Зачем он мистеру?» — завывал Фу.

«Он мне нужен… Дайте ему рубашку».

Я дал ему свою рубашку и велел привести себя в культурный вид. Немного погодя он бесстрастным тоном изложил мне свою биографию, которую можно назвать более чем неудачливой.

Зовут его Ван Ю. Его родных, как и всю деревню, вырезали маньчжурские всадники лет пять — шесть назад. Эта деревня помещалась где-то на верхнем течении Янцзы и носила красивое имя «Долина Долгих Удовольствий».

Деревня в свое время восстала против тамошнего помещика, главы рода Ванов, которого мальчик почему-то называет «отцом».

Кончилось это, как всегда, основательной мясорубкой.

Однако подробности этого дела меня не заинтересовали, да и мальчик говорит на малопонятном наречии жителей глубинного Китая. Но по суровой и сухой сжатости, которая сопровождает все его речи, я заключаю, что он «видал виды», хотя, судя по внешности, ему лет тринадцать — четырнадцать.

Мальчик был оставлен Уордом в качестве «боя»[34]. Примите во внимание, что здесь, в жарких странах, обыкновенные слова меняют свое значение: «бой» может быть и стариком, а иногда девушкой; «напиток» означает здесь только виски, а «послушай» значит «англичанин», ибо у наших соотечественников есть манера любую фразу начинать с «послушай»…

Мы дошли до Чжэньцзяна благополучно, хотя я сильно подозревал Фу в мстительных намерениях. Но он оказался более деловым человеком, чем мы думали. Когда стемнело, я услышал какие-то странные, булькающие звуки на корме. Я поспешил туда с фонарем и увидел, как Фу барахтается, пытаясь совладать с мальчиком, у которого рот заткнут шарфом.

Я ударил почтенного торговца рукояткой револьвера по уху и освободил мальчика. Фу клялся, что его бывший слуга пытался убежать к тайпинам и что он, Фу, настиг его у самого борта джонки. Так или не так, но купец мог бы, конечно, украсть мальчика и объявить, что тот удрал. Я рассказал об этом Уорду, который велел запереть мальчишку в своей каюте, а Фу пригрозил высадкой на тайпинский берег…

Но мне придется прервать свою повесть, потому что почта уходит через час. В нынешние смутные времена нельзя задерживать письма. Никогда не можешь быть уверен в том, что следующая почта отправится вовремя или что доживешь до следующей почты. Надеюсь, что мне удастся в следующий раз закончить описание моих приключений на реке Янцзы, а пока остаюсь, мой милый Рэнсом, ваш весьма дружески Питер Рокуэлл Джонс, лейтенант вольного флота китайских вод».

В узкое окошечко каюты Уорда была видна яркая мерцающая звезда. Ю знал, что эта звезда называется «Цзиньсин» и что она первой зажигается вечером. Она похожа на слезинку. «Пусть звезды плачут, — думал Ю, — я плакать не буду. И помощи ждать мне неоткуда. Если я не убегу сегодня же ночью, то меня украдет Фу или застрелит заморский дьявол».

На южном берегу реки изредка слышался глухой раскатистый звук литавр, в которые били тайпинские караульные, когда к укреплениям приближалось судно.

Тяжело было сидеть взаперти, когда в полукилометре находился долгожданный берег свободы. Ю рассматривал этот берег утром. С раннего утра там трудились каменщики, сооружая укрепления из бамбуковых щитов, деревянных ворот и бревен. Они строили также новые стены фортов, а женщины длинными цепочками несли землю в корзинах, прицепленных к большим коромыслам. Кое-где видны были жерла орудий, направленных на реку.

Снова раздался гул литавр, а потом легкий ветерок донес отдаленное пение. Хор мужских и женских голосов пел очень стройно, но Ю не мог разобрать слов.

— А ведь они молятся Иисусу Христу, — раздался голос Джонса на палубе. — Это даже трогательно.

— Вам следовало бы сделаться священником, Джонс, — отвечал Уорд, — и получить какой нибудь тихий приход в Англии. Старые девы штопали бы вам чулки и украшали бы ваше крыльцо цветами по субботам.

— Перестаньте богохульствовать, Фред! — оборвал его Джонс. — Давайте лучше выпьем.

— К сожалению, преподобный Джонс, я не пью спиртных напитков.

— Как?! Вы, соратник Уокера!..

— Уокер тоже был непьющий. В жарких странах пьянство немедленно ведет к гибели, Джонс. Запомните это, если вы деловой человек… Кстати, вы заперли на замок мою каюту?

— Конечно, я сделал это. Впрочем, я не думаю, чтобы нашему цветному другу пришло в голову бежать. У него не хватит соображения.

Как раз в эту минуту Ю обдумывал, как ему бежать. Он тщательно ощупал окошко и пришел к заключению, что в него можно пролезть без труда. Только это надо было сделать не слишком рано, чтобы его не заметили на палубе, и не слишком поздно, когда Уорд может вернуться в каюту.

Звезда Цзиньсин поднялась выше.

Ю терпеливо ждал еще около часа. Голоса людей доносились с высокой кормы. Рулевой-китаец подшучивал над заморскими чертями в их присутствии по-китайски. Уорд и Джонс, видимо, его не понимали и отвечали на его шутки невпопад. Иногда слышался сдержанный смешок Фу.

Ю просунул в окошко голову и осмотрелся. Никого! Самое главное — просунуть плечи…

Плечи прошли не сразу. Пришлось высунуть сначала правое и изогнуться самым диковинным образом. Тогда с трудом прошло и левое. Не всякому мальчику удалось бы это сделать, но Ю был тонок и гибок, как речной тростник. Через минуту он стоял на палубе.

Пахло сырыми досками. Чуть поскрипывал влажный якорный канат.

На тайпинском берегу двигались цветные фонари — вероятно, караульный обход. Отражения фонарей дробились в мелкой прибрежной волне. Ю подбежал к борту. Плыть ему предстояло немало. Впрочем, в детстве ему случалось плавать и дальше, да еще по быстринам.

Несколько секунд мальчик смотрел на дальние фонари завороженным взглядом. Тусклые цветные пятна на волнах манили его больше, чем яркие звезды, которые сияли над медленно движущимися водами Янцзы. Так чувствует себя заблудившийся человек, впервые увидевший полоску зари над темными полями.

Ю считал себя сиротой. Он думал, что его родственники погибли в Долине Долгих Удовольствий. Он шел в царство крестьян не потому, что надеялся встретить там родных или знакомых, а потому что рабство в торговом квартале Шанхая и иностранные пушки научили его многому. Он предпочел бы умереть, чем вернуться в Шанхай.

«Они, наверно, будут стрелять», — думал он, бросаясь в воду.

Он не ошибся. Как только раздался всплеск, Уорд сразу же очутился на борту возле своей каюты.

— Черт вас подери, Джонс! — кричал он. — Я же сказал вам, чтобы вы заперли мою дверь!

— Она заперта, Фред, — отвечал Джонс.

— Однако он удрал!..

Вслед за этим грянул выстрел, другой, третий… Пули поднимали фонтанчики вокруг Ю. Он нырнул и выплыл снова.

На тайпинском берегу началось движение. Кто-то выстрелил в воздух. Ю работал руками изо всех сил.

Вода забила ему уши, он ничего не слышал и почти ничего не видел. Его зацепили крюком и втащили в лодку. Кто-то сильно встряхнул его и бросил на скамейку. Когда Ю пришел в себя и протер глаза, он увидел при мутном свете фонаря намокшие бакенбарды и остроконечный подбородок Уорда.

— Ну, любезный друг, — сказал Уорд, похлопывая его по плечу, — на этот раз твой бывший хозяин Фу оказался умнее нас всех. Пока я тратил заряды и привлекал внимание тайпинских караулов, он догадался тихо спустить этот ялик… Все идет хорошо. Джонс, не забудьте связать его и поместить в трюм. О, да ты, кажется, собираешься кричать? Заткните ему рот! Ты глупец, мой юный китайский друг! Не так-то легко удрать от Уорда! Да и зачем тебе понадобились тайпины? Они скоро умрут от голода. Не веришь? Я никому не навязываю своих мнений. В этом отношении я демократ… Но подумай о том, какое будущее ждет тебя со мной! Если я буду императором Китая, ты станешь камердинером моего величества!

Часть третья

Тайпин тяньго

1. Отец встречает сына

Едва солнце скроется за краем горизонта, ночной караул зажигает у ворот Нанкина свечу красного воска. Когда она догорит и погаснет, массивные, окованные железом половинки городских ворот задвигаются толстыми засовами, а на скобах вешаются тяжелые замки.

Тайпинские часовые протяжно перекликаются всю ночь. Их голоса слышны на всем протяжении городских стен, звуки несутся от ворот к воротам, над каналами, где дремлют небольшие лодки окрестных земледельцев.

Стены Нанкина тянутся на несколько десятков километров. Облицовка их из крупных каменных плит сохранилась в неприкосновенности со времен Минов. Один из императоров этой династии отдал приказ, чтобы между плитами нельзя было просунуть соломинку. За неисполнение этого приказа строителю грозила смерть. Стены были созданы на славу, плиты прилажены плотно, а крестьяне, согнанные из соседних деревень и даже из соседних провинций, с заунывными криками таскали на веревках громадные камни в течение пятидесяти лет.

Выросла исполинская стона с узорчатыми гребнями многочисленных крыш на башнях. Каждые ворота представляли собой форт. Впоследствии на башни были по-ставлены пушки.

Китайская поговорка гласит: «Если два всадника отправятся утром от ворот Нанкина в противоположные стороны и будут ехать вдоль стен, то только вечером они встретятся вновь». Это не преувеличение — стены имеют множество выступов и делают самые неожиданные повороты.

Днем возле этих ворот гудит ярмарка. Здесь продают платье, посуду, веера, браслеты, шляпы, жареную рыбу, паровые пироги, фисташки, кур, зажаренных вместе с головой… Здесь на каждом шагу плюются паром передвижные кухни, пестреют флажки, мелко перебирают копытами низкорослые лошадки — пони, на которых сплошь да рядом можно увидеть женщин с саблями и кинжалами. Огромные охапки речного тростника движутся словно сами собой, скрывая своей громадой крошечного ослика, который их везет. Тростниковая гора закрывает почти весь черный проем ворот. Хозяин ослика показывает караульному деревянную дощечку-пропуск, привязанную к поясу. Это житель города. Деревенские люди располагаются перед воротами; здесь же торгуют, едят и даже спят. По каналам и рвам не прекращается движение лодок — сампанов. Лодочники, налегая на шесты, распевают во все горло.

Но ночью все это пропадает, словно сметенное порывом ветра. Луна льет свои медные лучи на башни и изогнутые коньки крыш. Ветер шевелит большие желтые листы воззваний и указов, но не может сдвинуть с места гигантский плакат, на котором красной краской начертаны красивые иероглифы:

«Небесный отец, старший брат и небесная династия суть господа навеки. Небесное Царство да пребудет вечно и повсеместно».

Это слова Хун Сю-цюаня. Они написаны повсюду: на стенах крепостей, на воротах дворцов, на парусах лодок, на флагах, повозках, палатках и пристанях. Хун непрерывно обращается к народу, но голоса его не слышно, а сам он скрывается в дальних покоях своего дворца.

Караульный солдат неподвижно стоит в нише у стены. Этот солдат не так уж молод. Он, вероятно, из «старых братьев». На груди у него написано его звание — «докладывающий о победе». На лице видны следы сабельных ударов. Это Ван Ян. Прошло много лет, и все еще идет война.

Проходя через деревни незнакомых ему, новых провинций, Ван Ян спрашивает у крестьян, что слышно с водой и рассадой, каковы виды на урожай. Ему показывают поля, вытоптанные цинской кавалерией, и могилы убитых на улице случайных прохожих.

— Они забирают все и убивают всех!

— Этот год будет счастливым. Говорят, в Небесном Государстве земельный налог не больше трети урожая?

Ван Ян подтверждает: да, не больше трети урожая. Он просит принести ему пучок рисовой рассады и перебирает его в своих грубых пальцах так, как женщина перебирает жемчуг.

— У вас рис лучше нашего, — говорит он, — да и воды у вас больше. Мы живем высоко над рекой, и нам очень много приходится работать на помпах. У вас столько каналов!

Его вежливо спрашивают, из какой он провинции, и он снова вспоминает горящую деревню.

— Это в ущелье Ушань, на верховьях реки, — грустно отвечает он. — Далеко от ваших мест… очень далеко… Давно не держал я в руках мотыги…

Крестьяне спрашивают, что будет дальше. Бывалому воину предлагают закурить трубку.

Ван Ян поднимает глаза и рассматривает великолепную усадьбу с массивными крепостными стенами и огромной, тяжелой дверью. Дверь раскрыта настежь, люди снуют по двору. Над воротами трепещет на ветру флажок с тайпинскими иероглифами.

— Помещик бежал со всеми своими домочадцами и наложницами, — объясняют ему.

— Оставил весь скот и орудия! — добавляют радостные голоса.

— И запасы риса!

— И праздничную одежду! И фарфоровую посуду!

— Теперь вся его земля наша!

— И пруды с карпами!

— И персиковые деревья…

— Постойте… — перебивает их Ван Ян. — Кто же всем этим распоряжается?

— Староста переписал все имущество и поставил стражников с палками. А что дальше будет, мы сами не знаем.

— Вы выберете себе нового старосту, к вам приедет уполномоченный, составит новые списки. Налог будете вносить раз в месяц, а у кого большая семья, тому налог снизят. У кого сыновья в армии, тот налога не платит.

Час-другой проходит в неторопливых разговорах. Потом надо идти дальше. Эти люди остаются на полях, а он, Ван Ян, идет воевать за их счастье.

Но настанет день мира и благоденствия. У каждого человека на свете будет залитое водой поле, буйвол и соха…

Голоса, шум шагов.

— Кто идет?

— Небесная Армия.

— Кто такие?

— Командир роты. Передовая дивизия центрального корпуса.

— А, это сборная дивизия, — ворчит под нос Ван Ян, — бродяги с севера и юга…

К воротам из города подходит офицер. На нем шелковый шарф и синяя куртка. За ним — два носильщика с тяжелым грузом на спинах.

— Вот пропуск. — Офицер показывает дощечку с небесной печатью.

— Что несете?

— Вещи генерала Чжан Вэнь-чжи.

Ван Ян недовольно отшатнулся. Они прошли.

— Шелк, — ворчит Ван Ян, — или серебро?

Генерал Чжан командует дружинами, набранными в восточных провинциях. Это большей частью бывшие члены городских тайных обществ, торговцы, портовые бродяги, люди без профессий, говорящие на всех китайских диалектах, да еще и на иностранных языках.

Каждый вечер к генералу Чжану и от него носят какие-то тюки и ящики. Первый министр Гань-ван, брат Небесного Царя, не любит ни самого Чжана, ни его хищных солдат.

Воины Чжана грабят и курят опиум. Сам он ведет какие-то таинственные дела с торговцами.

Нанкин окружен стенами, а на бесчисленных джонках на реке идет торговля шелком, опиумом и награбленными ценностями.

Трудно проследить, как шелк и серебро проникают сквозь могучие стены столицы. Это знают контрабандисты и носильщики.

А в городе голодно. Цинские войска преграждают Янцзы с западной стороны и блокируют Нанкин с других сторон. Город отрезан от самых плодородных провинций, от тех мест, где особенно бурно разгорелось пламя восстания.

«Священных кладовых» уже давно нет. Государство тайпинов начало чеканить монету. Те, кому не хватает скудного пайка, могут покупать еду, но для этого нужны деньги. У рядовых солдат и ремесленников денег нет. Еду покупают те, у кого тугая мошна. В Тайпин Тяньго появились сытые и голодные. Сытые живут во дворцах, окруженные роскошью и слугами. Голодные ютятся в заброшенных домах, в бывших лавках и землянках. Солдаты съедают свою небольшую порцию риса и запивают речной водой. Масла нет, соль выдают маленькой горсточкой. Солдат получает 50 вэней[35] в неделю. На эти деньги не проживешь, да еще с семьей.

Утром возле южных ворот раздался громкий звук трубы. С юга двигался конный отряд. На дороге клубилась пыль. Впереди ехали трубачи и знаменосцы. Над ними реяло большое прямоугольное знамя Верного Царя Чжун-вана — так с некоторого времени звали Ли Сю-чена. Небесный Царь дал ему это звание с целью загладить впечатление от ареста семьи.

Число царей, назначаемых Хун Сю-цюанем, становилось все больше и больше. Их насчитывалось до девяти десятков, и они были разделены на ранги. Каждому царю полагалось носить корону, жить во дворце, иметь соответствующее количество придворных, ездить в паланкине в сопровождении сотен слуг и музыкантов и заседать в верховном совете царей в присутствии самого Небесного Царя. Но Ли Сю-чен, несмотря на царское звание, продолжал ездить верхом, имел всего два десятка конных телохранителей, парадной музыки не любил, в совете царей появлялся лишь изредка и находился главным образом на полях сражений, где продолжал командовать армиями.

Ли Сю-чен возвращался в столицу, в Нанкин, после очередной победы. В шестой раз были разгромлены цинские лагеря на северном и южном берегах Янцзы. Снова было отброшено вражеское окружение.

Тяжелые городские ворота распахнулись. Поезд Ли Сю-чена углубился в длинный темный туннель, освещенный факелами стражи, и миновал еще трое ворот, возле которых стояли медные пушки.

На лицах караульных солдат появились радостные улыбки. Чжун-ван опять едет с победой! Дьяволы разгромлены и ушли далеко. Небесная Столица непобедима. Снова появилась надежда на завтрашний день. Цинские военачальники думали уморить Нанкин голодом, но кольцо прорвано, и снова в городе будет еда и благополучие.

Но сам победитель не был весел. Шпоря своего коня, который пробирался по длинной прямой улице, между огородами, садами, полями и дворцами, он вспоминал те времена, когда тайпины вели войну не возле городских стен, а в поле, когда они наступали и громили ошеломленного противника, неожиданно появляясь на дорогах и в предместьях городов. В те времена не Небесная Армия, а цинские войска отсиживались за стенами, смертельно боясь встретиться с крестьянскими воинами на открытой местности.

Но теперь все изменилось. Китаец, верный слуга маньчжурского императора, командующий армией, состоящей из помещичьих сынков и богатых крестьян, Цзэн Го-фань осмелел. Он стоит на западе и упорно штурмует город Апьцин. Никакие маневры не могут отвлечь его от берегов Янцзы в западных провинциях. А ведь именно оттуда поступает в столицу продовольствие…

Ли Сю-чен не замечал праздничного оживления в городе. Погруженный в глубокую думу, доехал он до своего нового дворца, в котором все сияло великолепием. Он рассеянно поглядел на огромный бассейн с золотыми рыбками, потрогал пальцем макет местности с деревьями, домиками, рекой и храмом, целиком сделанный из фарфора, — подарок Гань-вана…

В середине дня прибыл гонец первого министра и передал приглашение прибыть к нему во дворец.

Гань-ван принял Ли Сю-чена запросто. «Стоящий у ступеней трона» министр, двоюродный брат Небесного Царя, ничем не был похож на своего родственника. Это был упитанный мужчина, с белым, благодушным и величественным лицом. На нем была красно-желтая мантия, сшитая так, что напоминала скорее европейское платье, чем обычное одеяние тайпинских царей. Его холеные пальцы с перстнями непрерывно и нервно вертели большие очки в золотой оправе.

Гань-ван не был поклонником «божественных церемоний». Он больше думал о постройке железных дорог и фабрик, чем об отношениях между небесными силами и земными царями. На стенах его приемного зала вместо обычных пейзажей с облаками и горными храмами висели карты Китая, а книг у него было больше, чем во дворце любого тайпинского царя.

— Все это нам известно, — сказал он в ответ на замечание Ли Сю-чена. — Крепость Аньцин — это ключ к Нанкину. Если мы не отдадим Апьцин и разобьем дьяволов на западе, то мы укрепим свое положение гораздо более, чем обороняясь под Нанкином.

— Я боюсь за Апьцин, — коротко сказал Ли Сю-чен, — и рад слышать эти слова.

— Мы все это обдумали, — кивнул головой Гань-ван. — Но имеется строгий указ Небесного Царя достославному Чжун-вану идти на восток, а не на запад.

— На восток? — удивленно переспросил Ли Сю-чен. — То есть в провинции Цзянси и Чжэцзян?

— Да, именно на восток. Пусть Чжун-ван вспомнит, как действовал он в победоносном походе против южного лагеря дьяволов. Ведь он пошел не прямо на лагерь, а отправился на восток и завоевал нам Ханчжоу. Дьяволы бросились спасать восток и ослабили осаду столицы, а Чжун-ван быстро пришел обратно и снял осаду. Разве в этом нет мудрости?

— Так было задумано свыше, — отвечал Ли Сю-чен.

— Мы и теперь имеем в виду не завоевание устьев реки, а лишь отвлечение Цзэн Го-фаня от Аньпина. Кроме того, нам нужно продовольствие. Если Цзэн бросится на восток, мы воспользуемся этим и вернем себе богатый запад.

Это был очень сложно и широко задуманный план. Верный Царь не мог возражать. Впрочем, возражать и нельзя было. Хун Сю-чюань не любил, когда его полководцы спорили на военном совете. Ли Сю-чена на этот раз вовсе не позвали на совет. Перед ним лежал священный указ Небесного Царя. Через месяц надо было «доложить о выполнении». Так выражался сам Хун-Сю-цюань.

— Со всем вниманием повинуюсь, — сдержанно проговорил полководец.

Гань-ван испытующе посмотрел на него, но ничего не сказал. Подозрительность семейства Хунов была широко известна всем тайпинским генералам.

— Я думаю, — продолжал Ли Сю-чен, — что в то время, когда маньчжурские дьяволы дерутся с иностранцами[36], нам не следовало бы оставаться в стороне. Уж если речь идет о походе на восток, то следовало бы дойти до Шанхая и до моря. Дьяволы не сумеют защитить Шанхай, а иностранцы не станут им помогать.

Гань-ван надел очки и, посмотрев на карту Китая, которая висела перед ним, ответил только после долгой паузы:

— Государь не доверяет иностранцам. Они хотят захватить Китай. Им нужен дешевый шелк, чай, уголь. А что они нам предлагают? Опиум?

— А если попытаться еще раз?

— Договориться? Об этом больше всего думает наш враг Цзэн Го-фань. Он готов стать рабом Англии и Америки.

— Может быть, они, по крайней мере, не станут мешать нам?

Гань-ван высоко поднял брови:

— Достославный Чжун-ван надеется на нейтралитет европейцев? Нет, им это невыгодно. Они хотят таких китайцев, как трус и злодей Цзэн Го-фань. Им не нужно сильное Государство Великого Благоденствия…

Он помолчал несколько секунд и вдруг решительно снял очки.

— Такова священная воля государя. Спорить и обсуждать бесполезно!

Он откинулся в кресло и устремил на Ли Сю-чена уже совсем другой взгляд — веселый, почти дружеский. Гань-ван обладал способностью быстро менять выражение лица и тему разговора. Иностранные послы признавали его человеком хорошо воспитанным, гибким и превосходно владеющим собой, — а это необходимые качества для дипломата.

— Наш брат Чжун-ван напрасно беспокоился о своей семье. Я получил письмо и поверг его к ступеням трона. Государь изволил разрешить Ли Мао-линю присоединиться к победоносному отцу. Остальные члены высокой семьи пока останутся в Небесной Столице. Им ничто не может угрожать.

— Это хорошее известие, — сказал Ли Сю-чен, хотя известие было не слишком хорошим. Хун Сю-цюань в награду за победу вернул сына отцу, но семья полководца оставалась на положении заложников.

— Я хотел показать нашему брату Гань-вану еще одно секретное послание, — продолжал Ли Сю-чен. — Правда, это старое послание, но его интересно было бы прочитать. Мои солдаты нашли его в лагере дьяволов.

Ли Сю-чен достал из коробочки и протянул Гань-вану крошечный восковой шарик, покрытый мельчайшими значками.

— Что это?

— Это способ, которым наши внутренние враги переписываются с врагами внешними. В случае нужды такой шарик можно спрятать в ухе или в волосах.

— Я ничего не могу прочитать!

— Не стоит труда, — усмехнулся Ли Сю-чен. — Ученые имеют увеличительные стекла. Они уже прочли и переписали содержание этого послания.

И он подал Гань-вану густо исписанный лист бумаги.

Гань-ван прочитал. На лице его на секунду мелькнуло удивление и раздражение. Автор обращался из Небесной Столицы к предателю, бывшему тайпинскому генералу Ли Чжао-шоу с предложением попытаться уговорить Ли Сю-чена перейти на сторону маньчжур.

«Достаточно нескольких слов о возможной измене, — писал неизвестный автор, — как на Ли Сю-чена сразу падет подозрение Хунов. Подозрительность Небесного Царя поистине не имеет пределов. Копию письма обязательно прошу вручить человеку, стоящему перед вами, чтобы мы могли показать ее здесь, при дворе. Этим окажете неоценимую услугу императору…»

Письмо было подписано: «Старец с Кедровой Горы».

— Вот каким образом меня очернили тогда в глазах государя! — сказал Ли Сю-чен.

— Кто такой «Старец с Кедровой Горы»? — сердито спросил Гань-ван.

— Мне это неизвестно. Уже не первый раз я убеждаюсь, что тайные пособники маньчжур находятся в самом дворце Небесного Царя. Они пишут доносы и распускают злобные и лживые слухи.

— Какое прискорбное обстоятельство! — проговорил первый министр, мгновенно овладев собой. — Но мы расследуем это дело и накажем виновников, если они еще существуют…

— Напоминаю брату нашему Гань-вану, что это письмо было причиной задержания моей семьи…

Гань-ван улыбнулся.

— Высокая семья не задержана, — промолвил он, — но забота о ней государя столь велика, что он желает видеть ее в безопасности за стенами столицы.

Это значило, что возражать и спорить не имеет смысла. Полководец покинул первого министра и уехал в свой дворец. До поздней ночи он сидел над картой восточных провинций и только на рассвете погасил фонарь.

На следующий день царский любимец Мын Дэ-энь передал письмо своему секретарю и сказал кислым тоном:

— Указано свыше: расследовать и доложить, кто такой «Старец с Кедровой Горы», если такой действительно существует. Но зачем ему существовать?

Секретарь низко поклонился. Лицо его осталось неподвижным, только густые брови сошлись на переносице.

— Понимаю. Но если так, то не следует ли прекратить наблюдение за Чжун-ваном и его соратниками?

— Нет, — твердо ответил Мын, — наоборот, следует усилить наблюдение.

Утром в Нанкине резко и длительно загудели гонги.

Улицы заполнились толпой. Почти все были вооружены, даже девочки-подростки. Офицеры ехали на конях. Множество треугольных флажков на бамбуковых шестах следовало за офицерами. В паланкинах, в сопровождении стражи, проплывали крупные чиновники. Народ, попроще шел пешком, таща на плечах длинные кремневые ружья, алебарды и пики.

Среди низких домов с причудливо изогнутыми коньками крыш, среди молодой зелени садов раздавались пронзительные звуки меди. Они рождались за желтыми стенами Небесного Дворца.

На площади располагались войска. Пестрели правильные четырехугольники войск, одетых в желтое, черное, синее, оранжевое. Волновалось бесчисленное количество красных повязок. Ровной щетиной вздымались копья. Полоскались в воздухе черные гвардейские значки.

В последний раз ударил гонг. Как только он смолк, раздались короткие звуки витых рожков. Играли горнисты всех дивизий.

Вчерашний часовой Ван Ян стоял, задумчиво опираясь на копье. Рядом с ним возвышался плечистый, крепкий воин с европейским ружьем, которое он бережно прижимал прикладом к бедру. Это был Ван Линь, «солдат, уничтожающий врага», Об этом было написано у него на груди и на спине. Ему было восемнадцать лет.

Рожки смолкли.

— Цари! — сказал Ван Линь.

На плоской крыше дворца под балдахином показались несколько человек. Они были в длинных желтых одеждах и коронах. Каждого сопровождала вереница придворных с флагами и опахалами.

Площадь загудела:

— Гань-ван!

Первый министр простер руку, но ничего не произнес. Послышался звонкий голос глашатая:

— Небесный Царь Небесного Государства Великого Благоденствия, получив откровение великого отца и старшего брата, повелел объявить воинам и всему народу этого государства:

«Когда мы шли с братьями к столице маньчжурских дьяволов, мы объявили во всеуслышание, что тревоге и беспокойству не должно быть места и что земледельцы, ремесленники и торговцы должны мирно продолжать свои занятия. Мы выполнили наши обещания, и великий бог, наш отец, помог нам в наших делах.

Но что же мы видим? Снова дьявольские полчища угрожают нашему государству, и в такую минуту, когда мы снова призываем братьев, почитателей бога, взяться за оружие, чтобы освободить Поднебесную от гнета поработителей, — в такую минуту дух корыстолюбия и неверия распространяется среди народа Тайпин Тяньго! Имущие отказываются разделить свои блага с неимущими, как заповедал господь. В алчной погоне за богатством, они вступают в богопротивные и злокозненные сношения с маньчжурскими чертями. Те самые люди, которые открывали нам некогда ворота городов, ныне при помощи сеятелей зловредных слухов распространяют сведения о том, что господь покинул нас в наших предприятиях и что мы бессильны победить наших врагов и обеспечить народу его достояние. От их неведения происходит себялюбие, а оно становится источником взаимной ревности, ссор и междоусобий. Все это заставляет нас скорбеть.

Смутьяны, корыстолюбцы, распространители лживых слухов будут жестоко наказаны. Мы решительно запрещаем всякие сношения с врагами нашего государства и трона. Тот, кто будет замечен у ворот Небесной Столицы и вне их, на воде или на суше с грузом, не имея на это установленного пропуска, будет обезглавлен.

Ныне, чтобы пресечь вздорные и ложные слухи о нашем бессилии, а также чтобы открыть путь к восточным провинциям, освободить наших братьев в пределах Цзянси и Чжэнзяна и изгнать оттуда дьяволов, мы провозглашаем великий поход.

Мы повелеваем Чжун-вану, Верному Царю, стать во главе войск и посылаем на помощь ему наших лучших воинов.

Мы призываем земледельцев на полях и всех жителей городов нашего государства прийти под знамена верховного владыки. Мы не оставим нашего оружия, пока не освободим народ восемнадцати провинций от гнета дьяволов!

Если верховный владыка поможет нам восстановить родину, мы будем учить все народы владеть и управлять тем, что они имеют, и не посягать на собственность других. В будущем мы должны жить во взаимной дружбе, говорить друг другу правду и обмениваться знаниями, относиться друг к другу в соответствии с принятыми обычаями. Таково главное желание нашего сердца.

Оружие наше остро, наши ружья стреляют быстро, наши глаза настороже, бог с нами!

Повинуйтесь нашим предписаниям!»

По площади прокатился гул. Шумели на улицах и переулках и даже на крышах, усеянных людьми. Заколебались флажки и пики. Снова резкие звуки труб разрезали воздух.

— В поход! На восток!

Откуда-то полился гимн тайпинов, тот самый торжественный гимн, с которым армии Государства Великого Благоденствия прошли когда-то с юга в долину Янцзы, освободили все земли вдоль великой реки и взяли Нанкин.

Этот гимн слышался в Китае в течение четырнадцати лет тайпинского восстания. Он звучал над пальмовыми и камфарными рощами юга, над красными холмами запада, над пашнями и хлопковыми полями севера, над каналами и озерами центра страны. Наконец загремел он и над старинными городами, над чайными плантациями, полями сахарного тростника и риса, над богатыми, густонаселенными землями востока, Крестьяне провинций Цзянси и Чжэцзян припрятывали зерно в ожидании тайпинских авангардов. Безлюдные деревни оживали за несколько минут, заслышав звуки этого гимна:

С древних времен все дела решаются мужеством,

Черные тучи рассеиваются при восходе солнца..

Пела вся площадь, все улицы, переулки, пел весь город Нанкин. Звуки, казалось, колеблют многочисленные кровли дворца. И вдруг фигуры царей на возвышении задвигались и низко склонились. Среди них появился сам Небесный Царь.

Хун Сю-цюань был в своем обычном желтом одеянии и в шапке того же цвета. Короны на нем не было.

Он ничего не сказал. Глаза его горели, седоватая борода была растрепана. Он воздел руки к небу и замер.

Копья снова колыхнулись, как бамбуковая роща на ветру. Передние ряды солдат опустились на колени. Следом за ними преклонили колена все дивизии, а потом и толпа на площади и в переулках. Кавалеристы выхватили сабли, и солнце заиграло на кличках.

Небесный Царь давно уже не показывался народу. Ходили слухи, что он давно убит в бою с цинскими войсками в провинции Хунань, а вместо него во дворце сидит деревянная статуя в короне. Всеми делами государства управлял Гань-ван.

И вот теперь Хун Сю-цюань молча простирал руки к небу, похожий на куклу, весь обмотанный шелком царственного желтого цвета, окруженный низко склонившейся толпой придворных. И все-таки это был Хун Сю-цюань, который много лет вел крестьян на борьбу с маньчжурской империей. Самое его появление возбудило новый взрыв энтузиазма.

— Поход! — гудела площадь. — На восток!

Хун Сю-цюань без звука указал на дымные холмы на горизонте. Потом он снова воздел руки, как бы для благословения.

— Склоните головы! — крикнул кто-то.

Когда головы поднялись, на возвышении уже никого не было. Звучали рожки и топотала кавалерия, поднимая облака пыли.

К югу от устья Янцзы лежит плоский район, пересеченный каналами и речками. Куда ни кинешь взгляд, всюду обширная равнина. Прямоугольные паруса джонок как будто движутся по земле в разных направлениях. Это густая сеть оросительных сооружений, каналов и тропинок, по которым лошади тянут на бечевах баржи. Дорог здесь нет, зато мостов сколько угодно — от старинных, каменных, горбатых до шатких, деревянных, подмываемых ленивой, медлительной волной.

На западе эту плодородную, вечно сыроватую землю прорезывает Великий канал — грандиозное сооружение китайского гения, построенное тысячу двести лет назад и соединившее города Пекин и Ханчжоу искусственным водным путем длиной в 1700 километров.

Еще дальше на запад серебрятся воды большого озера Тайху. На берегу возвышаются стены, окруженные со всех сторон водой. Это Сучжоу, «город храмов и шелка», про который посланец средневековой Европы Марко Поло писал, что «…число его жителей так велико, что может вызвать удивление».

Отступая, цинские войска сожгли весь район вокруг Сучжоу. Солдаты Ли Сю-чена всюду видели обгорелые развалины. Тысячи трупов лежали в каналах и в озере. Тайпинские воины останавливались над обезглавленными телами детей и стариков. Руки молодых солдат яростно сжимали рукоятки копий и приклады ружей.

Постепенно возвращались в деревни уцелевшие крестьяне. Им выдавали оружие, помогали восстанавливать дома и лодки, распределяли сельскохозяйственные орудия и буйволов.

На пепелищах сожженных деревень группки крестьян толпились перед воззваниями Ли Сю-чена и слушали грамотеев, которые читали им великий закон о земле:

«…Все поля в Небесном Государстве обрабатываются всеми в государстве. Если в одном месте земли недостаточно, то переселяются в другое место, и наоборот.

…Земля дается смешанно: если в семье шесть человек, то на трех дается хорошая земля, а на трех плохая…»

Вся местность к западу от Шанхая фактически восстала. В пятнадцати километрах от города приезжих останавливали патрули вооруженных крестьян. Миссионеры с ужасом сообщали, что крестьяне ждут тайпинов, и говорят, что тайпины «пишут о хорошем».

Главные силы армии Ли Сю-чена взяли Сучжоу 2 июня 1860 года. Тайпинский полководец продвигался на восток медленно и осторожно. Среди каналов и рощ, Сучжоу его армия отдыхала два месяца. За это время солдаты и крестьяне собирали, чинили и грузили джонки и баржи. Караваны, груженные зерном, один за другим уходили в Нанкин.

Ли Сю-чен ждал вестей о положении в Шанхае.

Гонец прибыл с опозданием и не по воде, как ожидал Ли Сю-чен, а по суше, верхом на измученной лошади. Он сообщил, что тайпинские передовые посты в Цинпу атакованы европейцами.

— Англичане или французы? — удивленно спросил Ли Сю-чен.

Гонец замялся.

— Это иностранные наемники из Шанхая, — ответил он сумрачно. — Они воюют за деньги.

Тайпинский лагерь был поднят на ноги тревожными сигналами литавр. Через час армия двинулась на восток.

Цинпу — небольшой городок, окруженный сетью каналов. Тайпины вели огонь из-за баррикад и бамбуковых щитов. Нападающие стреляли главным образом с джонок. Опытные солдаты уже по частому и равномерному щелканию их винтовок поняли, что оружие у них лучше.

— Это, кажется, иностранные матросы, — сказал Дэн, внимательно поглядев издали на фигурки, суетящиеся на палубах джонок.

— Это американские матросы, — подтвердил Лю Юнь-фу, — но не с военных кораблей. Это контрабандисты с клиперов, которые возят к нам опиум.

— Я вижу там темноволосых людей в головных повязках, — сказал Ван Ян. — У них нет кос, как и у нас.

— Это не китайцы, — решил Лю. — Может быть, это моряки с каких-нибудь отдаленных островов?

Лю не ошибся. Это были филиппинцы, которых тогда называли «манильцами».

У них были пушки, которые они немедленно пустили в дело, заметив, что к тайпинам прибыло подкрепление. Граната провыла и лопнула среди огородов, подняв в воздух фонтан земли.

Ли Сю-чен решил, что нельзя терять времени в ожидании, пока его солдаты подтянут на руках тайпинскую артиллерию. Он приказал пехоте левого фланга атаковать джонки противника.

Ван Ян шагал по грудь в воде, сжимая обеими руками копье. Солдат, провоевавший семь лет, не страшится увидеть неприятеля лицом к лицу. Пули свистели и шлепались около него. Вода в небольшом канале волновалась и вскипала пузырьками. Матросы стреляли часто, но не метко. Тайпины потеряли только двух людей. Дэн метнул ручную бомбу, начиненную удушливым составом, и его солдаты молча полезли на палубу, придерживая копья зубами.

Ван Ян ударил копьем стрелка, который метил в него с борта, и тот со стоном полетел в воду, увлекая за собой копье. Ван Ян бросил сломанное древко, вытащил меч и зарубил еще одного. Перед ним мелькнула фигура европейца с длинным, сухим, спокойным лицом, обрамленным русыми бакенбардами. Этот европеец держал в руке большой револьвер и целился в Ван Яна. Ван Ян бросился вперед, наклонив голову и ожидая выстрела. Но выстрела не было. Какой-то юноша-китаец в голубой куртке, по виду слуга, с криком схватил за руку его противника. Тот выругался сквозь зубы.

— Отец! — кричал мальчик в голубой куртке.

Ван Ян остановился как вкопанный. Много лет не видел он своего сына Ю и не считал его живым. За эти годы мальчик вырос и изменился. Но и через двадцать лет Ван Ян узнал бы его, если не по внешнему виду, то благодаря тому странному и безошибочному чутью, которое приходит неожиданно на помощь любому отцу, когда ему нужно отыскать своего сына в толпе.

— Ю! — крикнул он. — Ван Ю с верховьев реки! Ты жив?

Тут на него напали несколько человек. Он сопротивлялся изо всех сил, наносил удары, барахтался, рычал и наконец потерял сознание, оглушенный ударом рукоятки револьвера в темя. Кругом шумела схватка, и никто не заметил, как Ван Ян свалился в трюм джонки, бесчувственный, с окровавленным лицом.

Вечером Лю Юнь-фу подсчитал своих воинов. Пятеро было убито и восемь ранено. Ван Ян пропал без вести.

— Ты уверен, что он не убит? — спросил Лю, обращаясь к Дэну.

— Я бы увидел, — хмуро отвечал Дэн. — Не может быть, чтоб я не заметил смерти моего солдата.

Неприятель оставил на поле сражения несколько сот человек, преимущественно китайцев и филиппинцев. За день сражения было взято десять пушек и множество джонок. Несколько джонок сгорело, но та джонка, на которой Ван Ян встретил своего сына, ушла с дымящейся кормой.

— Ветра не было, они ушли на веслах, — сообщил Линь, прочищая ружье. — Пожар, наверно, удалось загасить. Он там.

— Кто?

— Ван Ян. Он на той джонке.

— Ты видел?

— Нет, я не видел, но я знаю. Я свалил европейца с револьвером.

— Ты напал на него?

— Нет. Я выстрелил в него потом, с берега, когда джонка уже уходила. Мое ружье бьет дальше, чем кремневые «чжингало». Он ранен или убит.

— Может быть, ты и убил его, но было бы лучше, если б ты мог вернуть Ван Яна! — горько сказал Дэн. — Вот еще один земляк пропал…

2. Карьера Фредерика Уорда

После поражения под Цинпу Уорд захандрил. Вдобавок рана в плече давала себя чувствовать.

— Твои желтые родичи проиграли дело! — кричал он, с ненавистью глядя на Ю. — Черт занес меня в Китай! Мне следовало бы стать императором Франции! Китайцы не умеют воевать.

— Пожалуй, вам бы следовало вернуться в Америку, Фредди, — серьезно заметил Генри Бэрджвайн. — Там, кажется, скоро будет хорошая драка.

— О нет! Воевать из-за негров? Потерять ногу и получить медаль? Жениться и писать воспоминания?

— Вы можете стать генералом.

— Генералом! Я буду генералом через два месяца.

Бэрджвайн не возражал и приказал Ю принести еще четверть галлона виски.

Уорд сам не пил ни капли, но любил, когда пили его подчиненные. Ю был назначен «главным виночерпием» и в его ведении находился шкафчик со спиртными напитками, который в походе помещался на особой повозке, запряженной двумя маленькими лошадками.

Соратники Уорда пили охотно и постоянно. Точнее было бы сказать, что не пили они только в редких случаях. Одной из первых английских фраз, усвоенных Ю, была: «Давайте выпьем». Эта фраза повторялась в рядах отряда Уорда, пожалуй, чаше, чем «доброе утро» или «спасибо». Пили утром и вечером, пили в походе и на отдыхе, пили зимой и летом. По нескольку раз в день Ю слышал одно и то же:

— Эй! Китайчонок! Полгаллона!

Напившись, они обычно открывали стрельбу из револьверов — иногда в прохожих-китайцев, иногда в филиппинцев и в самом крайнем случае друг в друга.

Самым метким стрелком в отряде был американец Генри Бэрджвайн, щеголеватый, развязный юноша из Северной Каролины. В отличие от Уорда, он получил кое-какое образование и а свободное время сочинял стихи. Но в остальном он мало отличался от своего начальника. В течение нескольких лет он успел побывать золотоискателем в Калифорнии, овцеводом в Австралии, трактирщиком в Лондоне, охотником в Индии и министром на Гавайских островах. Но лучше всего он умел стрелять и был одним из великих деятелей науки, которую американские «искатели удачи» называли «триггернометрией»[37]. Он умел стрелять в темноте по движущейся цели, стрелять через плечо в противника, атакующего с тыла; из двух револьверов — в трех противников, находящихся в разных углах комнаты.

— Это искусство для джентльменов! — говорил он, похлопывая себя по двум кобурам, которые висели у него на поясе. — Не забывайте, что мой отец был офицером у великого Наполеона!

Весной 1860 года, когда тайпины подошли к Шанхаю, в городе началось небывалое оживление, какого на было со времен восстания «Общества Неба и Земли», Зашевелились испуганные банкиры и купцы. Крупнейшие торговцы ссужали шанхайскому даотаю[38] целые тачки серебра, чтобы он спас их от «длинноволосых разбойников». Даотай вежливо принимал серебро и делил его между чиновниками морской таможни, не забывая и маньчжурских генералов.

Тайпины надвигались несокрушимой стеной, и так как на цинские войска надеяться было нельзя, то в газетах появились объявления:

ВЕЛИКАЯ ПАТРИОТИЧЕСКАЯ АССОЦИАЦИЯ

БАНКИРОВ И КУПЦОВ

ПРЕДЛАГАЕТ БОЛЬШУЮ ПРЕМИЮ

ЧИСТЫМ РАЗВЕСНЫМ СЕРЕБРОМ

ТОМУ ИЗ ЕВРОПЕЙСКИХ ЗНАТОКОВ ВОЕННОГО ДЕЛА,

КОТОРЫЙ ВОЗЬМЕТ НА СЕБЯ ОРГАНИЗАЦИЮ

ОТРЯДА САМООБОРОНЫ.

О РАЗМЕРАХ ПРЕМИИ СГОВАРИВАТЬСЯ ЛИЧНО

В КОНТОРЕ ФИРМЫ ТАКИ, НА ЯЛУ-РОД.

Фирма под неразборчивым названием «Таки» действительно помещалась на Ялу-род, и управлял ею крупный банкир Ян Цзы-тан, а за его спиной тайно действовал сам даотай. Одним из первых гостей у Ян Цзы-тана был Фредерик Уорд.

Никто не узнал подробностей переговоров между ними, но, по-видимому, Уорд потребовал немалую сумму за «освобождение» городка Сунцзяна, расположенного к западу от Шанхая.

Пестро одетый отряд самообороны с флажками и с двумя бродячими музыкантами прошел по улицам Шанхая на радость всем патриотическим банкирам и купцам. За Уордом ехал на белой лошади Бэрджвайн. Отряд замыкал лейтенант Джонс.

Уорд и Бэрджвайн считали англичан людьми второго сорта. Греков, испанцев, голландцев, ирландцев и итальянцев они относили к третьему сорту, филиппинцев — к четвертому, а китайцев — к пятому. Впрочем, воевали главным образом китайцы, а из филиппинцев была организована «гвардия», во главе которой стоял манильский каторжник Висенте Маканайя, незадолго до того бежавший из тюрьмы.

Маканайя был ревностным католиком, носил на груди изображение чудотворной божьей матери и поступил в отряд по рекомендации отца Салливена из Сиккавейской общины.

Отряд самообороны выступил в поход на Сунцзян.

— Ну и солдаты! — заметил английский посол Брюс. — Половина отряда состоит из белых дезертиров, а другая — из желтых преступников…

Некоторые офицеры Уорда, однако, совмещали в себе обе эти профессии.

Отряд атаковал Сунцзян дважды, но безуспешно. Авантюристы были отбиты с большими потерями.

За месяц военных действий в отряде умерло одиннадцать офицеров — но не от боевых ран, а от пьянства.

Уорд вернулся в Шанхай и организовал новый отряд, заменив большую часть белых «манильцами». Кроме того, он получил от английского адмирала Хопа большую партию оружия. В июле Суицзян был наконец взят. Уорд прочно обосновался там и открыл военную школу для китайцев.

Этих навербованных китайцев — большей частью безработных бродяг и разорившихся крестьян — тайпины называли «поддельными заморскими чертями». Уорд решил вооружить китайцев для того, чтобы придать своей банде вид регулярной армии. Он понимал, что с одними пьяными искателями приключений его карьера не состоится. Кстати, китайцы, по словам Уорда, «меньше едят, не пьют виски и могут долго оставаться без жалованья».

Китайцы изучали артиллерийское дело под руководством английских дезертиров, в частности Джонса. Теперь у Фредерика Уорда были крепость и армия. Пушек было мало, но Уорд надеялся на помощь английских адмиралов и китайских купцов.

Фирма «Таки» платила ему по 350 лянов в месяц и по 30 тысяч лянов за каждый взятый город, не считая. «законной добычи», то есть грабежа. «Манильские» парни получали по 30 лянов в месяц. Китайцы не получали ничего, кроме еды.

— Это наглец, — говорил про Уорда американский посланник Бэрлингэм, — но настоящий янки. Делает капитал из ничего.

Бежать было невозможно.

Хотя Ю и считался «главным виночерпием» и разъезжал на повозке, запряженной двумя лошадьми, но, в сущности, был пленником и находился под постоянным наблюдением Джонса, теперь уже капитана.

Капитан Джонс не собирался стать императором и даже в генералы не метил. У него была скромная цель — скопить порядочную сумму денег и купить корабль. Иногда он, вздыхая, раскладывал на столе большой лист бумаги, украшенный изображениями льва и единорога. На этом листе было написано, что Питер Рокуэлл Джонс действительно является подданным ее-величества королевы Великобритании и Ирландии. Правда, как английскому подданному Джонсу полагалось предстать перед военно-морским судом за дезертирство из флота ее величества. Но все-таки капитан Джонс с сожалением вспоминал о тех временах, когда он был честным мичманом.

— Как ты думаешь, простят меня, если я добровольно явлюсь к адмиралу? — говорил он Ю.

— Не знаю, сэр.

— Простить-то, может быть, и простят, но и с деньгами надо будет проститься… А, китайчонок?

— Так точно, сэр, с деньгами надо будет проститься.

— Нет, на это я не способен. Принеси четверть галлона.

— Слушаю, сэр.

— Постой… Я пойду с тобой. А то ты еще, чего доброго, улизнешь, и этот нахальный янки застрелит меня собственноручно. А, китайчонок?

— Совершенно верно, сэр. Застрелит, сэр.

Итак, бежать было невозможно.

Ю присутствовал при осаде Цинпу и видел, как Уорд руководил атакой, не вынимая револьвера из кобуры и помахивая тросточкой. Затем Уорд придумал подвести к городу джонки и обстрелять тайпинов с тыла. Он был убежден, что осажденные не выдержат ураганного огня и сдадутся. Но неожиданно противник появился с западной стороны и атаковал самые джонки. Ю стоял возле трапа, держась за поручни и рассчитывая, удастся ли ему добежать до борта, чтобы броситься в воду. От тайпинских флажков его отделял какой-нибудь десяток метров.

Вдруг Уорд выругался и впервые за несколько дней вытащил из кобуры свой кольт. Он прицелился в тайпинского воина, которого Ю узнал, несмотря на то что видел его в последний раз много лет назад. Это был отец!

Ю с криком повис на руке Уорда и, получив отчаянный пинок в грудь, покатился по палубе. Но Ван Ян был спасен.

Несколько «манильцев» навалились на старого солдата и оглушили его ударами по голове. Это был единственный пленник за весь день. Уорд приказал «поддельным чертям» налечь на весла, и джонки стали уходить из канала. Тайпины осыпали их пулями. Когда стрельба замолкла, раздался далекий, гулкий звук одиночного выстрела. Уорд швырнул тросточку на палубу и ухватился за плечо.

— Они научились стрелять! — рявкнул он. — Посильнее там, на веслах!..

Теперь уже бежать было нельзя. Ю не мог оставить отца.

Конечно, встретиться с отцом после долгих лет разлуки было бы величайшим счастьем для любого мальчика. Но отец был в плену у иностранцев. Ю долго думал. Бежать надо вместе с отцом!

Уорд не отправлял своих пленных в тыл. Несколько сот тайпинов работало в самом Сунцзяне. Они рыли рвы, чистили казармы, таскали грузы. Все это делалось под наблюдением Маканайя и его «манильских» парней. С утра Ю видел пленных, которые шли цепочками и, сгибаясь под тяжестью груза, несли корзины с землей. Ночью пленных запирали в бывший храм, закрытый со всех сторон и окруженный высоким забором. По забору был протянут канат с жестяными солдатскими котелками, укрепленными так, что при малейшем прикосновении к канату поднимался лязг на всю окрестность.

Прошли те времена, когда Ю покорно смирялся перед обстоятельствами. В нескольких десятках километров от него начиналось Тайпин Тяньго, желанная страна свободы, о которой мальчик мечтал годами. Чем старше он становился, тем сильнее крепло в нем решение бежать во что бы то ни стало. Ю перестал поддаваться настроениям, грустить, плакать, фантазировать. Он думал только о том, как устроить побег. Он знал, что если сам себе не поможет, то не поможет ему никто. Лицо его всегда было сосредоточенно и замкнуто. Уорд называл его «юный китайский философ». Эта фраза была вдвойне издевательской, потому что Уорд презирал не только китайских философов, но и всех философов вообще.

Мальчик находился под надзором, но иногда надзор ослабевал. Это бывало тогда, когда доблестные соратники Уорда напивались, — обычно по вечерам. Опасность представлял только сам Уорд, который всегда оставался трезв и наблюдал за своими удальцами, чтобы они не перестреляли друг друга.

Следующим препятствием был караул возле храма, где помешались пленники. Здесь обычно дежурили одни и те же «манильцы», которые сменялись по восемь человек через каждые два часа ночью и через четыре часа днем. Начальником караула был Маканайя.

Итак, добраться до храма было трудно. К тому же храм примыкал к территории военного городка, где обучались «поддельные черти». Даже оставаться возле этого городка нельзя было больше десяти — пятнадцати минут: соратники Уорда хватились бы, что «виночерпия» нет на месте. Вдобавок, если бы Ю и его отец, по счастливому случаю, убежали, существовали еще караулы вокруг всего Сунцзяна.

Правда, с этими караулами дело обстояло значительно легче. Однажды Ю сопровождал Бэрджвайна. Они остановились у моста, возле которого дежурили «поддельные черти». Пока Бэрджвайн разговаривал с сержантом-«манильцем», один из караульных украдкой нарисовал прикладом винтовки на песке два иероглифа и тотчас затоптал их ногой. Ю знал очень мало иероглифов, но в этих двух нельзя было ошибиться — это были знаки «Тайпин».

— Я из Небесного Царства, — тихо сказал караульный, — меня насильно приписали к «поддельным чертям». Меня зовут Фын Хуан-сян, я лодочник из Учана.

— Ты воюешь против своих? — сердито спросил Ю.

— Я не воюю, — сказал Фын, — я жду большого сражения, чтобы убежать.

— Если б я был караульным, — возразил Ю, — я убежал бы, не дожидаясь большого сражения.

— Так нельзя, — покачал головой Фын. — «Манильцы» поймают. Мы пешие, а у них лошади.

— Ты очень плохо думаешь! — проговорил Ю, забыв о вежливости. — Зачем же бежать пешком, если есть лодки? Ведь ты лодочник?

Фын задумался.

— Лодки есть, — сказал он.

— Эй, китайчонок, фляжку! — крикнул издали Бэрджвайн.

На этом разговор прервался.

Ю еще очень долго размышлял бы над тем, как бежать, если бы не счастливый случай: загорелся сарай возле патронного склада.

Пожар был небольшой, и его загасили через полчаса, но в эти полчаса Ю был предоставлен самому себе. Все бросились к горящему дому. Ю мог бы бежать, но мысль об отце его не оставляла.

Джонс вернулся с пожара с закопченным лицом и руками и тут только вспомнил про «виночерпия».

— Ты, однако, здесь, — сказал он, — а на твоем месте я давно показал бы пятки. По правде сказать, я вовсе забыл про тебя.

— Как мне бежать? — грустно промолвил Ю.

— Гм, — сказал Джонс, — ты, кажется, стал умнее. Ты должен благодарить своих китайских богов за то, что они определили тебя на такую хорошую должность. Ведь тебя, попросту говоря, могли бы продать…

На следующий день Джонс взял мальчика с собой на пристань, и Ю снова увидел Фына возле моста.

— Лодка есть, — шепотом сказал Фын, — можно сегодня же ночью…

— Если у тебя есть лодка, почему ты не бежал до сих пор? — спросил Ю.

— Бежим вместе, — пробормотал Фын, внимательно наблюдая за Джонсом.

— У меня отец в плену.

— Я очень медленно думаю, — сказал Фын, — мне нужны товарищи с быстрыми мыслями. Бежим втроем!

— Это не так легко…

И вдруг мальчика осенила новая мысль.

— Жди нас в ту ночь, когда будет большой пожар, — проговорил он, наклонясь к уху Фына, — и держи лодку спрятанной около этого места. Ты можешь выйти по каналу в Янцзы?

— Я могу пройти всю реку до верховьев, считая пороги выше Ичана! — обиженно сказал Фын.

— Поехали, китайчонок! — пробасил издали Джонс. — Надо принять с джонки несколько бочек жидкости.

Жидкость, конечно, имела мало общего с водой.

Ю долго трудился над запиской, в которой было только два иероглифа. Мальчик был малограмотен, а тот, кому он писал, знал не больше десяти знаков. Но эти два иероглифа были знакомы каждому тайпину. Записка была брошена в ров, который копали пленники, дошла до адресата и была прочитана.

Читалась эта записка сверху вниз и справа налево, означала она следующее:

«Когда наступит вечер (половина месяца над горизонтом), произойдет большой пожар (горящий дом). Стража уйдет тушить огонь (фигурки с ружьями). Тогда отец (рука с плеткой) должен перелезть через стену (фигурка прыгает через препятствие) и шагать (следы ног) по направлению на север (изображение созвездия Бэйхоу — Северной Медведицы), где у моста (изображение моста) буду я (с повозкой). Мы сядем на лодку (изображение джонки) и отправимся к тайпинам (иероглифы «Тайпин» слева в рамке)».

Нелегко было понять такую записку, но Ван Ян, который прекрасно знал охотничьи знаки, рисуемые на коре деревьев в его родной провинции, прочитал ее и стал ждать «вечера с большим пожаром».

Ю выбрал время удачно. Этот вечер был годовщиной организации отряда Уорда. Предполагалась огромная выпивка. Ю знал, что за выпивкой последует стрельба и беспорядок.

Уже часам к девяти вечера в штабе Уорда все перепились. Два десятка голосов нестройно выкрикивали песню. Сам командир отряда сидел за столом, тяжело опираясь на обе руки, и разглядывал своих подчиненных не то с удовольствием, не то с презрением.

…Ему не брат пеньковый канат,

Дидль-дудль-дидли-ди,

Он жив, и счастлив, и богат,

Хэйо! Гляди!

Теперь мы все за ним идем.

Дидль дудль-дидли-ди,

И, что не дадут нам, сами возьмем!

Хэйо! Гляди!..

Ю находился во дворе, возле своего склада спиртных напитков. Луна показалась над тополями Сунцзяна в туманной дымке. Чей-то нетвердый голос произнес на веранде:

— Сегодня сыро. Не простудитесь, Генри.

— Бросьте шутить! — отвечал Бэрджвайн. — Вы так и не ответили на мой вопрос: на чьей вы стороне? Вы за меня или за Уорда?

— Я не могу быть за янки, вы это сами понимаете, — отвечал полупьяный Джонс.

— Согласен с вами. Черт бы побрал торгашей из северных штатов! А если я устрою ему свидание с тайпинскими генералами — да где нибудь подальше…

— Вы сошли с ума, Генри! Каким образом вы устроите ему свидание с противником?

— Джонс, перестаньте разговаривать со мной на языке флотского устава ее величества. «Противник»! Противник — это тот, кто не платит!

— Разве Уорд не заплатил вам жалованья?

— Наивный голубок! Мы могли бы быть миллионерами! Он все кладет в собственный карман. Послушайте, Джонс, у меня нет времени, потому что меня ждут. Устраним Уорда и поделим доходы поровну!

— Я не буду стрелять в моего начальника.

— Осел! Вам не придется стрелять в него. Он придет на переговоры с тайпинскими царями, и его захватят в плен.

— Тайпины этого не сделают.

— Об этим я у вас не спрашиваю. Я спрашиваю, за кого вы стоите: за меня или за Уорда?

— Я стою за свой собственный счет в банке, — мрачно отвечал Джонс.

— Тогда ступайте к дьяволу, жалкий английский лимонщик!

— Может быть, я и несчастный моряк, но я не стану шептаться с заговорщиками за спиной моего начальника! — запальчиво сказал Джонс. — А вам советую выбирать слова, бродяга из какой-то Каролины!

Вслед за этим темный двор осветился вспышками нескольких выстрелов.

Стрельба из револьверов была таким привычным делом в отряде Уорда, что никто не обратил на нее внимания.

И тут Ю решил, что настало время привести свой план в исполнение.

Он вскочил верхом на одну из лошадок и погнал упряжку по кривой и грязной улочке к сараю, где помещались ящики с патронами.

На том же дворе под бамбуковым навесом стояли бочки со спиртными напитками. Никто из караульных «манильцев» не удивился, увидев, что явился «виночерпий». Ю дождался, когда караульные отошли от навеса.

Он обложил бочки рисовой соломой, поджег солому в нескольких местах и погнал своих лошадок в обратную сторону. Не успел он отъехать и на полкилометра, как за его спиной поднялось пламя, раздались вопли и на весь Сунцзян отчаянно зазвенел гонг.

Мальчик гнал лошадей к мосту. Вдали трещали выстрелы и взрывы. Патроны уордовского отряда взлетали на воздух. На каждом шагу Ю встречал бегущих на пожар «манильцев», но никто, не останавливал повозку «виночерпия». Только одна рука ухватила под уздцы лошадей Ю — это была рука Фына.

— Лодка есть? — спросил мальчик, еле дыша.

— Нет, угнали, — уныло сказал Фын.

— Господин отец здесь?

— Нет. Вероятно, господин отец не мог бежать. Стража…

— Стража должна быть на пожаре!

Фын покачал головой и глубоко втянул в себя воздух:

— Ты не знаешь Маканайя!

— Маканайя пьян!

— Пьяный он еще хуже, чем трезвый… Но тише! Там два всадника за мостом.

— Какие всадники?

— Один из них капитан Бэрджвайн. А второго я не знаю. Это офицер Небесной Армии, он приехал с запада на лодке. Пока они не уедут, ничего нельзя сделать.

— Наоборот, — возразил Ю, — мы уедем с этим офицером на его лодке.

Он энергично соскочил с облучка и двинулся было на мост, но тяжелая рука Фына легла ему на плечо.

— Потише! Бурджвайн тебя застрелит. Послушай раньше, о чем они разговаривают.

Ю уже не первый раз приходилось поневоле быть свидетелем чужих разговоров. На берегу канала, возле лодки, беседовали два человека.

«Бэрджвайн здесь, — подумал Ю. — Неужели Джонс убит?»

— Я не понимаю ни слова из того, что они говорят, — шептал на ухо Ю его сообщник, — Это не по-нашему…

Люди возле лодки говорили на «пиджин-инглиш»[39], который Ю отлично понимал.

— Если б вы собрали двадцать тысяч человек, — говорил Бэрджвайн, — мы могли бы вместе взять Сучжоу.

— Моя дивизия пойдет со мной, куда я захочу! — отвечал другой человек.

Ю едва удержался от восклицания. Он знал этот голос!

Это был голос Чжан Вэнь-чжи, бывшего владельца закладной конторы в Долине Долгих Удовольствий. Теперь на нем была тайпинская одежда, и, судя по его словам, он командовал дивизией.

— Двадцать тысяч хорошо обученных человек, — продолжал Бэрджвайн, — с нашим новым оружием. Этого вполне хватит, чтобы взять Пекин.

— Зачем мне брать Пекин? — досадливо возразил Чжан Вэнь-чжи. — Я приехал, чтобы спросить, что мне будет, если я перейду с моими людьми под команду мистера Уорда.

— Уорда? — недовольным голосом переспросил Бэрджвайн. — Вам нужен Уорд? Он заберет все ваши доходы. Он нас ограбил. Мы все ничтожные бедняки!

— Однако это все же больше того, что мне дает Чжун-ван. Мои воины давно ропщут. Им надоело служить нанкинским царям, питаться бобовой кашей и петь молитвы небесному отцу.

— Допускаю, что это бессмысленно, — заметил Бэрджвайн, — тем более, что сейчас наступило такое время, когда умные люди могут добиться многого. Неужели моему другу не хочется стать первым человеком в Китае? Захватить Пекин…

— Осмелюсь сказать, мне все говорят про Пекин. Небесный Царь хотел взять Пекин, иностранцы идут на Пекин, вы желаете утвердиться в Пекине. Но мои воины вовсе не хотят в Пекин. С меня будет достаточно получить звание губернатора какой-нибудь провинции, а моим офицерам нужно вознаградить себя за потери в течение многих лег войны. Они хотят торговать с иностранцами, богатеть и жить в мире и довольствии. Важно, чтобы нас не трогали здесь, на Янцзы. Вот почему мне и хочется договориться с военными иностранцами, прежде чем идти на поклон к старой лисице Цзэн Го-фаню… Но я утомляю моего ученого брата своими глупыми рассуждениями, не так ли?

— У вас отсутствует воображение, мой друг Чжан, — сказал Бэрджвайн. — От Уорда вы ничего не дождетесь. Ступайте к Цзэн Го-фаню. Если вы не хотите меня поддержать, то я отправлюсь за помощью к царям в Сучжоу.

— К тайпинским царям? Мой ученый брат рискует потерять голову.

— Я рисковал своей головой раз десять и ни разу ее не потерял. Мне нужна большая армия. Я не умею подчиняться. Я хочу командовать!

— Готовы ли военачальники Небесного Царя в Сучжоу подчиниться моему ученому брату? — ехидно спросил Чжан.

— Я полагаю, что им так же надоело петь молитвы, как и вам.

— Я недостаточно сообразителен, — сказал Чжан, — но мне кажется, что тайпинов не так-то легко убедить служить под командой иностранца.

— Так было когда-то, но сейчас у них столько царей, что они начали мешать друг другу. А иностранцы, по крайней мере, не лезут в цари.

— Зато они лезут в императоры! — проворчал Чжан.

— Я вижу, что у нас с вами дело не получается, мой друг Чжан, — сказал Бэрджвайн. — так что не стоит терять время. Разъедемся друзьями, и попытайтесь договориться лично с Уордом. Но не думаю, чтобы вам это было выгодно… Прощайте, друг мой!

Раздалось гулкое цоканье копыт по шлифованным камням моста. Бэрджвайн уехал.

— Что же ты стоишь? — прошептал Фын. — Проси небесного начальника, чтоб он взял нас с собой.

— Это не небесный начальник, — ответил Ю, — это изменник.

— Какое нам дело? Он довезет нас до тайпинских постов.

— Нет, Фын, я не пойду к нему. Я его давно знаю. И, кроме того, отец не пришел…

— Что же нам делать?

— Я думаю, ждать. Больше ничего не остается.

Ю взобрался на свою повозку и погнал лошадей обратно в город. Зарево стало уменьшаться. Вероятно, склад сгорел целиком. Проезжая мимо храма, в котором жили пленные, Ю увидел, как Маканайя гонит колонну бывших тайпинов по дороге. Шли они с закопченными лицами и руками и несли ведра, багры и крючья. Ю рассчитывал, что стража побежит гасить огонь и оставит храм без присмотра. Но Маканайя оказался хитрее. Он повел пленных тушить пожар. Вот почему отец не пришел…

План Ю рухнул. Но мальчик не думал об этом. Весь обратный путь ушел у него на составление новых планов побега.

«Бэрджвайн собирается бежать к тайпинам?..»

В августе войска Ли Сю-чена подошли к Шанхаю.

В городе началась паника. Английские канонерки стояли под парами на середине реки Хуанпу. Большие китайские корабли пришвартовались вдоль набережной так, что почти перед каждым домом стоял корабль, готовый к бегству. По ночам небо на западе алело от пожаров. Американские «добровольцы» в широкополых шляпах гарцевали по городу верхом, держа винтовки наготове. Круглые сутки не смолкали барабаны европейской морской пехоты. То и дело раздавались выстрелы — это «добровольцы» стреляли в подозрительных. Подозрительными большей частью оказывались крестьяне из окрестных деревень. Их сгоняли в город, а дома сжигали. Люди шагали по дорогам, толкая огромные тачки с парусами. Из тачек слышались голоса женщин и детский плач. В Шанхае начинался голод. Появилась холера.

Восемнадцатого августа город дрогнул от пушечных ударов. Стреляли европейские гаубицы по пустынной местности, пересеченной каналами. Гранаты рвались на брошенных рисовых полях и разносили в щепки и без того уже сгоревшие крестьянские дома. Кому-то почудились на западе тайпинские флажки…

Полк Лю Юнь-фу (в то время он был уже полковым командиром) переждал обстрел и двинулся вперед. Лю Юнь-фу решил, что брать главные ворота не имеет никакого смысла и следует подойти к городу севернее и произвести разведку.

Ли Сю-чен приказал своему авангарду не вступать в бой с иностранцами, выставить флаги Тайпин Тяньго и попытаться подойти к городу не стреляя.

Лю Юнь-фу остановил свой полк на дороге. Перед ним скопилось множество людей с семьями, со скарбом, которые не успели пройти в главные ворота и оказались между двумя армиями.

Но можно ли назвать «армией» несколько гаубиц, расположенных на стене среди мешков с песком и деревянных щитов? Лю видел фигурки в плоских бескозырках, которые возились около орудий. Это была британская морская пехота.

— Люди! — зычно крикнул Лю, обращаясь к толпе беженцев. — Куда вы бежите? Ворота заперты, а на стене стоят пушки! Ступайте по домам! Небесная Армия никого не трогает!

— Мы боимся цинских солдат, — сказал какой-то старик, тащивший козу на веревке. — Они сожгли наши дома. А вдруг они вернутся?

— Почтеннейшие! — снова начал Лю. — Я очень прошу вас уйти отсюда, потому что я вижу, как заморские люди наводят пушки…

Он не закончил. Раздался свист и взрыв, а потом долетел гулкий удар пушки. Граната разорвалась на дороге, разметав несколько повозок.

И вся толпа с каким-то страшным стоном подалась назад.

Еще одна граната пропела над флагом войск Лю и подняла фонтан брызг над каналом. Третья граната снова разорвалась среди беженцев на дороге.

— Трубить отход! — скомандовал Лю и ударил ногами лошадь.

Она с трудом вынесла его к группе тополей, за которыми собрался весь его полк. Деревенские люди бежали мимо. Некоторые плакали. У других были отчаянные и угрюмые липа.

Лю смотрел на них нахмурившись.

Еще одна граната. Потом визг картечи. Дорога была пуста. Несколько трупов лежало по обочинам.

— Вот привет тайпинам от заморских братьев из Шанхая! — проворчал Лю.

Бывший грузчик Лю, человек с рассеченной щекой, многому научился за последние годы. Раньше он знал только свой воинский долг и боевое дело. Сейчас он стал понимать, что Тайпин Тяньго не может жить одной обороной. И, как многие тайпинские командиры, он днями и ночами старался ответить на простой вопрос: «Что же дальше?»

Внешне Лю не очень изменился. Это был все тот же приземистый, коренастый человек с очень широкими плечами и короткими, могучими ногами. Но годы войны словно взвалили ему на плечи тяжелую ношу: он стал сутулиться и опускать голову. Говорил он коротко, отрывисто, хрипловатым голосом. Его большие глаза, как будто внезапно показываясь из-под полуопущенных век, пронизывали собеседника острым светом, похожим на вспышку холодного огня, и снова скрывались под веками.

В ночь на 19 августа тайпины окружили китайский юрод и подошли к европейскому сеттльменту. Из предосторожности Лю велел погасить фонари и идти цепочками по козьим тропам, которые вели в предместья Шанхая. Но уже через час горизонт покрылся огненными языками.

Передовые посты тайпинов донесли, что в Шанхае пожар.

— Пожар не в Шанхае, — сказал Лю, осмотрев горизонт, — а в предместьях Шанхая. Поджигают сразу во многих местах.

— Это по приказу чиновников? — спросил Дэн.

— Нет, это иностранцы.

Идти дальше не было возможности: путь преградила стена огня.

Лю был прав. Английский адмирал Хоп, договорившись с французским командованием, приказал поджечь все населенные пункты на запад от сеттльмента.

Горели крестьянские дома, лавки, мастерские, крупнейшие склады китайских купцов, соевая фабрика, пристани и мосты. В огне погибли сотни людей.

Лю отвел своих воинов в лагерь. Подойти к стенам Шанхая с этой стороны было нельзя. А осаждать город с одной только южной стороны не имело смысла. Об этом генералы доложили Ли Сю-чену, но получили приказ сделать еще одну попытку приблизиться к китайскому городу с севера.

Лю сам нарисовал карту и нанес на нее все возможные пути. Следовало идти так, чтобы ни один тайпинский воин не ступил ногой на территорию сеттльмента. Об этом были даны строжайшие указания.

Солдаты вытянулись длинными цепочками по тропинкам и межам среди рисовых полей и огородов. Каждый солдат нес флаг.

Шли в глубокой тишине. Синим дымом курились догоравшие хижины. Морской ветерок трепал флаги. Вдали грохнула пушка, и вслед за ней затрещали винтовки.

Пули засвистели над головами передовых бойцов. Кто-то упал. Еще один, еще, еще… Минута-две — и тайпинские горны заиграли отход. Европейские винтовки стреляли далеко и точно. Теперь уже не было никаких сомнений, что «нейтралитет» европейских военных существует только в консульских бумажках.

В сумерках тайпинские отряды были снова обстреляны — на этот раз у самых границ английского сеттльмента. Солдаты Небесной Армии шли мимо сеттльмента, направляясь к берегу Янцзы.

Лю приказал расположиться лагерем в семи километрах от города. Костров не разводили, и развести их было невозможно, потому что стал накрапывать дождь. Солдаты Дэна, мокрые, запачканные грязью и усталые, устроились кое-как на земле, прикрываясь щитами и рогожами.

— Зачем мы ходим вдоль Шанхая, как беглецы из разоренной деревни? — спросил Чжоу Цзун-до, изогнув свое богатырское тело под плетеным навесом. — Это не война. Лучше было бы уйти отсюда. Вот Янцзы…

Берега здесь плоские, а река так широка, что противоположный берег еле виден в дымке. Дождь барабанил по зеленовато-желтым, медленно движущимся водам. Это была родная река Янцзы, возле которой выросли большинство солдат полка Лю Юнь-фу. Но она не принадлежала китайцам. На ней чернели мачты и расплывающиеся в тумане очертания английских канонерок. Вот невысоко поднялась белая ракета. Снова сигнал — и две огненные вспышки в тумане. Две гранаты взорвались рядом на холме, подняв высокие столбы огня.

Это были большие, тринадцатидюймовые гранаты из орудий канонерской лодки «Пайонир». Англичане обстреливали тайпинов с тыла.

К утру гонец от Ли Сю-чена привез приказание армии отходить от Шанхая.

Сам полководец был увезен в Сучжоу, легко раненный осколком гранаты. Он не обращал никакого внимания на врачей и, прибыв в свою ставку, немедленно продиктовал письмо европейским консулам в Шанхае.

«Я пришел в Шанхай, — писал он, — чтобы подписать договор с целью установить торговые связи. Я не собирался сражаться с вами.

Среди иностранцев в Шанхае должны найтись разумные люди, знающие основы права и справедливости, которые сделают выводы о том, что выгодно и что вредно. Нельзя только домогаться денег от династии дьяволов и забывать о торговых связях и интересах этой страны.

…Вы не должны упрекать меня в дальнейшем, если вы увидите, что торговые пути стали малопроходимы и для наших товаров нет выхода…»

Это письмо было подписано «Чжун-ван, Верный Царь Тайпин Тяньго, в десятый год, седьмой луны, двенадцатый день Небесной Династии».

Иностранные консулы на это письмо не ответили. Через несколько дней началась третья «опиумная» война. Осенью европейцы взяли Пекин и сожгли дотла летний дворец маньчжурского императора. Одновременно европейцы обстреливали и тайпинов на Янцзы. При этом шанхайские газеты все время писали о «нейтралитете» западных стран.

3. Гаоцзяо

В течение всего 1861 года Небесная Армия четыре раза тщетно пыталась выручить на западе осажденный город Аньцин.

Войска Ли Сю-чена переходили из одной провинции в другую. Бесконечно сменяли друг друга длительные марши и сражения. Противник сопротивлялся все упорнее.

Еще в апреле армия Цзэн Го-фаня была отрезана от источников продовольствия. Он пытался прорваться на восток, но тайпины окружили его в Цимыне.

Небесные воины пошли на штурм. Это был уже не первый штурм за последний год. Залпы тайпинских винтовок гремели один за другим, и боевой клич раскатывался по окрестностям, как в лучшие времена, когда крестьянская армия шла к Нанкину.

Казалось, Цзэн Го-фаню в Китае пришел конец. Од никогда не отличался мужеством. Два раза в жизни он уже покушался на самоубийство и сейчас стал готовиться к нему в третий раз. Ночью, когда он писал завещание, привели пленного, который утверждал, что сообщит генералу важную новость.

— Какую новость может мне сообщить длинноволосый разбойник? — спросил Цзэн.

— Он утверждает, что может передать ее вашему превосходительству только при личном свидании.

— Кто его начальник?

— Генерал разбойников Чжан Вэнь-чжи.

Цзэн задумался.

— Введите его, — сказал он, — но три человека должны находиться за занавеской и держать оружие наготове.

Пленного ввели. Это был маленький, сухонький человечек с быстрыми движениями и пронырливым лицом. Увидев Цзэн Го-фаня, он привычным движением бросился на колени и отвесил три земных поклона. Цзэн нахмурился. Обычно тайпинские солдаты, даже пленные, никогда так себя не вели.

— Говори, — сказал Цзэн.

Но пленник не сказал ни слова. Он вытащил из-за щеки плоскую золотую коробочку, тщательно вытер ее рукавом и на коленях подполз к Цзяну.

Командующий отшатнулся:

— Что это?

— Пусть дажэнь[40] соблаговолит открыть.

— Что здесь?

— Осмелюсь умолять дажэня открыть собственноручно.

— Здесь зараза! — нетерпеливо сказал Цзэн.

— Нет, письмо.

— От кого?

— От лица, которое уже не раз беспокоило дажэня своими известиями из Нанкина.

— А! — неопределенно ответил Цзэн.

Издали донесся треск ружейных выстрелов: тайпины и по вечерам не прекращали огня.

Цзэн оглянулся на занавеску и осторожно открыл коробочку. В ней оказалась крошечная бумажная тесемка с несколькими иероглифами:

«Не надо спешить. Помощь приближается».

Цзэн знал этот почерк. К нему не раз доходили бумажки из тайпинского лагеря, написанные той же твердой кистью, с изящным, легким наклоном вертикальных черт.

— Что ты можешь сказать? — спросил Цзэн.

— Я ничего не знаю, кроме того, что небесные воины потерпели поражение под Лэпином.

— А, это хорошо, — пробормотал Цзэн.

Город Лэпин находился в тылу у Ли Сю-чена, и можно было ожидать, что осада будет снята. Все складывалось превосходно.

— Кто написал это письмо? — спросил Цзэн.

— С огорчением докладываю, что мне это неизвестно, дажэнь.

— Кто дал тебе эту коробку?

Пленник замялся.

— Командир дивизии Чжан Вэнь-чжи, — проговорил он неохотно, — которому недавно присуждено наследственное звание «достаточно храброго и обладающего способностями составлять военные планы».

Цзэн рассмеялся.

— Оказывается, у бандитов могут быть даже наследственные знания! — благодушно заметил он. — И он приказал тебе сдаться в плен?

— Совершенно верно, дажэнь.

— Эй, уведите этого человека!

Пленного увели. Цзэн Го-фань велел подать поднос и сжег на нем свое завещание. Он проделывал это уже в третий раз на том же подносе.

— Что угодно приказать его превосходительству в отношении пленного? — спросил начальник стражи.

— В отношении пленного? — весело переспросил Цзэн. — Отрубите ему голову.

Аньши пал в сентябре 1861 года. Ключ к Нанкину был потерян.

Солдаты Ли Сю-чена показывали чудеса храбрости, самоотверженности и выносливости.

Цзэн Го-фань был далек от того, чтобы праздновать победу. Он прекрасно понимал, что имеет дело с лучшими воинами и полководцами Китая за многие сотни лет. Он надеялся постепенно «удушить» Тайпин Тяньго кольцом блокады.

В конце года Ли Сю-чен снова начал продвигаться на восток, к портовым городам. В его руках был Ханчжоу, древняя столица Китая, один из прекраснейших городов мира. В декабре тайпины вошли в Нинбо, старинную богатую гавань на реке, недалеко от залива Ханчжоувань.

В конце зимы, после китайского Нового года, началось второе наступление на Шанхай. Ли Сю-чен хотел овладеть устьями великой реки. У него возникла мысль освоить новые земли для Небесного Государства и даже перенести столицу в Ханчжоу. Стоило ли удерживать Нанкин, который вечно находился под ударами противника?

Но Небесный Царь давно забыл те времена, когда тайпины двигались, нападали, освобождали города. Ему нужен был хорошо укрепленный Нанкин, хорошо построенный дворец, хорошо организованная гвардия. Он нашел себе столицу, основал династию, миллионы людей называли его царем Небесного Государства. Беспокойство Ли Сю-чена казалось ему подозрительным. Оставить нанкинскую крепость? Да разве дьяволы способны взять Нанкин, охраняемый четырьмя армиями?

Так думал не один Хун Сю-нюань. Думали так многие при его дворе.

Нанкин был недосягаем для маньчжурских дьяволов в течение восьми лет. Шесть вражеских лагерей у стен Небесной Столицы были уничтожены один за другим. Не было ли это явным указанием на могучую руку небесного отца?

Никто из придворных не думал о завтрашнем дне. Сомневаться в нем считалось святотатством.

В январе 1862 года около тринадцати тысяч воинов Ли Сю-чена появились в устье Хуанпу, около Усуна.

Английский сеттльмент выставил батальон пехоты и батарею артиллерии.

Другая колонна тайпинов наделала немало хлопот отряду Уорда и отошла после боя возле Гуанфулина. Уорд сообщил о «победе», хотя прекрасно знал, что имеет дело только с разведкой.

Но тайпины не стали брать Сунцзян. Они обошли Уорда и переправились через Хуанпу южнее Шанхая. Пятнадцатого февраля они обстреляли маньчжурские посты в городе.

Уорд объявил тревогу и обещал пленным тайпинам полную свободу и ежемесячное жалованье, если они примкнут к «поддельным чертям».

Несколько человек согласились, в том числе Ван Ян.

Ю, который непрестанно обдумывал новый побег, был потрясен, узнав об этом.

Сомневаться в честности отца недостойно китайского мальчика. Чем больше оставался Ю в лагере Уорда, тем более убеждался в том, что европейские авантюристы способны на любые поступки. Многолетняя ненависть застыла в сердце мальчика и превратилась в камень.

Он слишком много видел и знал для своих шестнадцати лет. Но поделиться своими сомнениями и страданиями ему было не с кем. Он привык молчать и думать. Иногда во сне виделась ему дорога, ведущая вдоль канала, вдоль длинного ряда стройных тополей. В конце этой дороги виднелся проблеск, похожий на зимнее небо перед утренней зарей. По каналу неслышно подходила маленькая рыбачья лодочка. В ней стоял человек с шестом — это был отец. Ю готов был прыгнуть в лодку, но ему приходило в голову, что теперь отец его — изменник… И Ю просыпался весь в поту.

Ван Ян изменил! Нет, не может быть! Тут есть что-то такое, чего нельзя понять.

Однажды он пытался обратиться к отцу, но не успел произнести и двух слов, как раздался крик: «Эй, китайчонок, прочь!» — И Маканайя замахнулся на него палкой. Пришлось уйти.

Ю показалось, что отец глядит на него как-то странно… может быть, даже ласково. Но мальчик не знал, что такое ласковый взор, он только смутно об этом догадывался. Обычно на него смотрели с издевкой. Ведь он был всего-навсего китаец, да еще бедный!

Двадцать четвертого февраля на рассвете равнина Гаоцзяо, на восточной стороне реки Хуанпу, перед самым Шанхаем, оказалась заполненной цинскими войсками. За длинным валом торчали тысячи копий и ружей. За ночь маньчжуры подвели подкрепления. Лю Юнь-фу сказал, что надо было атаковать ночью, а теперь разбить неприятеля будет труднее. Лю командовал уже дивизией, а командиром полка был Дэн. Слышавший эти слова Чжан Вэнь-чжи усмехнулся.

— За правый фланг я отвечаю, — сказал он. — Воины моей дивизии сделают то, что полагается.

Он ускакал со своими адъютантами. Лю посмотрел ему вслед.

— Жаль, что мы не атаковали ночью, — повторил он, — а теперь нам приходится рассчитывать только на правый фланг.

— Все-таки у Чжана крепкая дивизия, — сказал Дэн. Лю посмотрел на него и ничего не ответил. На стороне тайпинов, возле пушек, уже курились фитили. К величайшему огорчению цинских генералов, артиллерия у «разбойников» становилась все лучше и лучше. Тайпинские пушкари прославились на весь Китай. Группа воинов у пушки зарядила и навела свое орудие. Пехота заняла обычный боевой порядок шеренгами: впереди копейщики, за ними алебардщики, позади стрелки и кавалерия.

На правом фланге была полная тишина.

— Спят они там, что ли, эти безродные? — с досадой сказал наводчик, пожилой воин из-под Нанкина. — Они знают только одно — наживу..

— Ну, уж не все, — ответил молодой рекрут, специальностью которого было подавать ядра. — Солдаты не отвечают за генералов.

— А генерал у них Чжан Вэнь-чжи? — спросил кто-то из-за плетеного щита, которым была прикрыта пушка.

— Да, Чжан, торговец шелком и награбленными вещами, — продолжал нанкинец. — Я помню тяжелые мешки, которые мы таскали в Небесной Столице с его пропусками.

— Говорят, он был когда-то ростовщиком?

— Я это точно знаю, — вмешался Линь. Теперь он стал рослым молодым человеком. — Он был ростовщиком в Долине Долгих Удовольствий.

— Где это?

— Далеко! В ущельях, выше Учана…

— Мне рассказывали, что генерал Чжан посылал лазутчиков к неприятелю и получал письма от Цзэн Го-фаня.

— От самого Цзэн Го-фаня? А почему же Чжана до сих пор не казнили?

— У него есть покровители в Небесном Дворце.

— За такие слова тебе в столице отрубили бы голову! — отозвался человек из-под шита.

— Так это в столице, — усмехнулся нанкинец, — а здесь Лю мой начальник, а Чжун-ван мой царь. А впрочем, я не боюсь смерти. На том свете небесным воинам будет хорошо…

Ночь была на исходе. Февральский ветер пронизывал до костей. Издалека донеслись сигнальные рожки.

— Эй, люди, к пушке! — закричал нанкинец.

Загудели гонги. Оголенные рисовые поля покрылись дымом. Открыли огонь батареи левого фланга. Наконец весь левый фланг, пестря значками и повязками, двинулся вперед. Стрелки остановились и обстреляли вал из ружей. Они пропустили копейщиков, которые кинулись к насыпям и заграждениям с криком «тайпин». В этот момент цинские солдаты начали бросать горшки с горящей серой.

Копейщики побежали назад, преследуемые частым ружейным огнем.

Пехотинцы успели составить шеренги, снова бросились к валу и вскарабкались почти на гребень. Следом за ними с криком двинулись стрелки, высоко неся ружья. Но не прошло и трех минут, как тайпинская пехота покатилась обратно.

— Почему Чжун-ван не посылает дивизию Чжана? — пробормотал Ван Линь. — У них новые ружья…

— Правый фланг двинется позже, — ответил нанкинец. — Но вот почему черти не преследуют наших? Что с ними произошло сегодня?

Теперь пошел в наступление центр. Тяжело вооруженная небесная пехота шла медленнее. Огонь цинских винтовок наносил ей большие потери. Дым становился все гуще и мешал видеть.

— Что там происходит? — волновался нанкинец. — Эти бродяги на правом фланге чуть подвинулись вперед… Смотрите! Наши взяли вал!

Нанкинец ошибался. На валу шел рукопашный бой. Изредка поблескивали клинки мечей, раздавались свирепые вопли. Одолевала то одна, то другая сторона…

Ветер доносил вперемежку с боевым кличем тайпинов монотонный, стучащий звук. Он повторился несколько раз и внезапно оборвался. Потом артиллеристы увидели небесную пехоту, отступающую в полном порядке.

— Черти отбились, — сказал нанкинец. — Это, конечно, удивительное событие.

Ничего удивительного в этом событии не было. Тайпинские пехотинцы уже было овладели валом, но попали под огонь картечниц Гатлинга[41] и понесли большие потери. Этот зловещий, однообразный звук то и дело врывался в беспорядочную трескотню винтовок. Тайпины вернулись на прежнюю позицию. Стрельба вдруг прекратилась. Дым рассеялся.

В прозрачном утреннем воздухе Линь увидел за валом длинную красную линию. Она стояла неподвижно. Справа от нее такой же линией стояли «поддельные черти» из отряда Уорда. За их спинами невидимый оркестр наигрывал прыгающий мотив «Янки-дудль».

— Красные мундиры! — крикнул Линь. — Это английские солдаты и наемные американцы!

— Да, — мрачно отозвался нанкинец, — войска заморских дьяволов. Их привезли с севера. А справа — это сброд под командой Уорда.

— Теперь пойдет в бой дивизия Чжана, пока левый фланг не оправился, — сказал молодой подносчик ядер.

Но Чжан медлил. Его солдаты продвинулись вперед на несколько шагов и остановились.

Над головами артиллеристов провыло что-то большое. С соседнего холма раздался грохот. Потом далеко и глухо ухнула пушка. Через минуты три еще раз. Потом еще раз…

— Три выстрела подряд одной большой пушки, — угрюмо заметил нанкинец. — Мы еще не умеем так быстро стрелять…

— Эх, дядя, у нас нет таких пушек! — возразил молодой артиллерист. — Это привозная. Она стреляет из-за холма.

Следующая граната ударила прямо перед орудием, разметала людей, сорвала ствол со станины и подняла высокий фонтан илистой грязи. Артиллеристу оторвало руку, нанкинец получил несколько осколков в ноги.

— Я же говорил… — простонал он лежа, — я говорил, что это из большой пушки. Если б у нас была такая…

Линь лихорадочно сжимал в руках винтовку. С правой стороны, где стояли «поддельные черти», вдоль длинного ряда стройных тополей бежал по меже между рисовыми полями какой-то человек без ружья. Он что-то громко выкрикивал и махал руками.

— Это Ван Ян! — охнул Линь. — Смотрите, это Ван Ян из нашего взвода! Он бежит к нам. Не стреляйте!

Ван Ян не успел далеко отойти от передовой линии уордовцев. Раздался тот же механический, бездушный звук, что и в начале боя. Серия дымков оторвалась от вала и поплыла в воздухе. Ван Ян еще сильнее замахал руками и свалился на бок.

Справа и слева от межи лежали еще не совсем просохшие и покрытые лужицами рисовые поля. Голова Ван Яна, пробитая тремя пулями, попала в лужу, руки его впились в мокрую землю. Он широко развел их, словно хотел охватить ими все поле, вздрогнул и затих. Кровь его смешалась с водой — с той драгоценной влагой, которая дает жизнь рисовой рассаде.

Теперь цинские войска наступали. Несколько гранат ударили в пехоту тайпинов. Центр смешался. Затем пронесся хорошо знакомый Линю истошный вой.

С разных сторон из-за вала вылетели два отряда маньчжурских всадников. Они набросились на пехоту с двух сторон, разрубая копья и убивая людей. Линейка красных мундиров не двинулась с места. Какой-то английский лейтенант выехал на вал с биноклем в руках и стал рассматривать поле сражения. Вероятно, он считал себя нейтральным наблюдателем.

— Посмотрите на этих проклятых бродяг! — закричал нанкинец. — Небо покарает их! Небо покарает Чжана!

Бравые и хорошо вооруженные солдаты Чжан Вэнь-чжи, вместо того чтобы зайти в тыл маньчжурской кавалерии, стреляли в свою же пехоту. Разгромленные копейщики и стрелки бежали, в сторону, мимо холма, спасая головы от маньчжурских сабель. Они открыли противнику свои батареи.

— Чжан Вэнь-чжи! — процедил сквозь зубы Линь. — Он все такой же… как там, в Долине… Но я найду его!

Заиграли рожки. Гвардейский отряд, последний оплот поиск Ли Сю-чена, атаковал дивизию Чжана и оттеснил ее. Линь сражался, как зверь, то действуя саблей, то стреляя из винтовки почти в упор. У него кончились патроны, и он стал бить прикладом, ухватив винтовку за дуло.

— Чжан! — кричал он. — Чжан Вэнь-чжи! Подлец и трус! Куда ты скрылся?

Командир велел трубить, созывая рассыпавшихся бойцов на холм.

— Хорошо! — говорил нанкинец, лежа на взрыхленной земле и опираясь на руки. — Наши воины показали себя героями…

Снова загрохотали английские пушки. Теперь они перенесли огонь в глубь расположения тайпинов. Один за другим три взрыва закутали дымом холм, на котором собирались гвардейцы Чжун-вана. И, когда дым разошелся, можно было различить ничтожную горсточку людей.

Четвертый взрыв произошел у подножия возвышенности, на которой стояли тайпинские орудия. За ним последовали пятый и шестой. Осколки визжали в воздухе.

Граната ударила прямо в остатки пушки. Все завертелось в воздухе: колеса, банник, куча земли, лафет, нанкинец.

Вдали лопнули еще две гранаты. Крики «Тайпин!» замолкли. Слышалось только победное завывание маньчжур.

Неожиданно раздался топот, и из дыма вынырнула странной формы повозка, запряженная двумя маленькими лошадками. Это было что-то вроде большого ящика с английской надписью «Напитки». Ящик был изрешечен пулями, и виски из него текло ручьями. На облучке сидел юноша. За его спиной лежал убитый солдат. Руки его болтались, и из судорожно стиснутых кулаков сыпалась земля.

Ван Ю вез тело своего отца.

Он наткнулся на Дэна, который бежал с револьвером в руке.

— Дайте мне саблю! — прокричал Ю. — Почтительнейше прошу, пожалуйста, дайте мне саблю!

— Беги! — ответил Дэн. — Беги за мной! К дороге! Внизу река!

Лошади Ю споткнулись о груду тел и остановились. Поперек дороги лежал тайпинский знаменосец. Он вылетел из седла на полном скаку, убитый взрывом гранаты. Конь его валялся поодаль.

Ю нагнулся, сорвал с древка черный флажок и сунул его за пазуху.

— Брось все, беги! — кричал Дэн издали.

Ю последовал за ним, таща своих лошадок за повод.

Уорд был похоронен в Сун-цзяне. Через пятнадцать лет на его могиле был открыт роскошный памятник, где курения еще много лет дымились перед дощечкой с перечислением заслуг выдающегося гражданина Америки. На памятнике были высечены следующие слова:

«Волшебный герой из-за моря, слава которого обошла весь мир, оросил Поднебесную Империю своей голубой кровью. Счастливое седалище среди облаков (город Сун-цзян) и его храмы пусть через тысячу осеней сделают его сердце известным каждому прохожему».

Так кончилась карьера Фредерика Уорда. Ему не удалось стать императором Китая. Блестящие карьеры часто бывают коротки.

Памятника в наши дни также не существует.

За «победу при Гаоцзяо» Фредерик Уорд получил генеральский чин, а его армия — почетное название «вечно побеждающая армия».

Тайпинские солдаты прозвали ее «вечно битая армия».

Карьера американского искателя приключений развивалась бурным темпом.

Он был бесспорно самым богатым из всех европейцев, когда-либо живших в Китае, и, без сомнения, он достиг бы высокого положения, если б пуля из тайпинской винтовки не ранила его смертельно близ Нинбо в конце того же года.

Он умер. Американский посол Бэрлингэм докладывал о нем своему правительству в следующих выражениях:

«Мой печальный долг — известить о смерти генерала Уорда, известного американца, который благодаря своей смелости и настойчивости добился высших чинов в китайской армии.

Он всегда побеждал и показывал китайцам примеры истинной американской доблести и отваги. Он указал также единственный путь к тому, чтобы расправиться с мятежниками. В своем завещании генерал Уорд передает правительству Соединенных Штатов 10 тысяч фунтов стерлингов для укрепления мощи нашего государства…»

4. «Королевская чайка»

Ю гнал буйволов на водопой. Он опять был возчиком, но теперь у него в упряжи ходили не лошади, а буйволы, и возил он не ящик с напитками, а пушку.

Ю больше не был забитым пленником Уорда. Он был артиллеристом Небесной Армии. Пушка была недавно куплена Ли Сю-ченом. У нее был короткий ствол, стреляла она круто вверх и называлась мортирой.

Ban Ю был очень горд. Он срезал косу и распустил волосы по плечам. На нем были ярко-красная куртка и синие короткие штаны. Его голые загорелые ноги были обуты в соломенные сандалии, а на голове красовалась красная тайпинская повязка с широким концом, спущенным на плечо.

В таком виде Ю трудно было узнать. Глаза его блестели. Он даже громко смеялся. Но время от времени улыбка внезапно исчезала с его лица — он вспоминал об отце.

Тело Ван Яна было похоронено в Сучжоу под сенью большого и красивого дерева утун. Имя отца было написано на табличке.

Мальчику полагалось бы отвезти тело отца в родную деревню и предать его земле рядом с могилами предков. Но, как мы знаем, родной деревни Ванов не существовало, да и добраться до тех мест было невозможно.

Буйволы мычали, почувствовав запах воды. Это были добрые и выносливые животные, но двигались они медленно, и мортира ползла за ними не торопясь.

— Здравствуй, — сказал Ю Линю, который чистил свою винтовку в тени громадных платанов. — Куда ты собираешься?

— Недалеко, — улыбаясь, сказал Линь. — Му-ван приказал Дэну отвезти письмо в Нанкин и отдать его лично Чжун-вану. Я еду с Дэном. Я его телохранитель.

Му-ван был старшим из пяти царей, оставленных для обороны Сучжоу. Все эти цари должны были подчиняться Ли Сю-чену, но только «по своей высокой воле», ибо они были цари, а не простые генералы. В сущности, подчинялся только один Му-ван, бывший офицер Ли Сю-чена.

— Ты отвезешь весточку моей почтенной матери? — спросил Ю.

— Конечно, отвезу.

Мать и сестра Ю все еще находились в Небесной Столице, когда Ю прибыл в Нанкин и был назначен возницей. Ю видел их. Жили они бедно. Обе были вооружены саблями, но в армии не сражались, а носили землю для укреплений.

Многое было невдомек мальчику в столице тайпинов. Ведь он впервые попал в нее, когда Нанкин выдержал почти девять лет непрерывных атак врага.

Город жил как заведенные часы. Его пробуждали звуками гонга. В определенные часы солдатам выдавался паек. Из больших корпусов с узорными коньками крыш слышались то религиозные песнопения, то военная команда. Там обучали детей, Ю видел этих детей. С пением псалмов они ходили процессиями по Нанкину.

Ремесленники жили батальонами, и каждый батальон занимал одну улицу. Здесь были улицы ткачей, гончаров, оружейников, поваров, портных, башмачников, мясников и прочих. Были в Нанкине и земледельцы. Они возделывали внутри городских стен овощи и просо. Все они кончали работу только по звуку гонга, чтобы стать на молитву или чтобы отправиться на стены для обороны. По гонгу они ложились спать. Ночью ходить по улицам было запрещено, и город при свете луны казался вымершим.

Были в Нанкине два квартала еще более молчаливых. Это были разрушенный до основания маньчжурский квартал и северное предместье у берега Янцзы, где когда-то торговали чаем, шелком и опиумом. В последние годы Тайпин Тяньго это предместье почти вымерло. Лавочки большей частью были заперты. Изредка показывалась на пороге мрачная фигура в очках, но тотчас же, задернув полог, скрывалась. Впрочем, внутри запертых лавок шевелилась жизнь, особенно по ночам. Была невидимая связь между вымершим торговым предместьем и сотнями лодочек на реке.

Вдали, на широкой пелене Янцзы, возвышался, как черный страж, английский колесный пароход «Центавр». Он находился здесь постоянно. «Нейтральные» британцы следили за тем, чтобы суда под их флагом беспрепятственно проходили из Шанхая в Учан.

Ю не любил Нанкина. Для него это был город важных людей, которые передвигались в паланкинах с телохранителями. Он предпочитал находиться на батареях. Там он чувствовал себя свободнее и увереннее.

Ю был не один. Большинство воинов Ли Сю-чена не любили отсиживаться за стенами крепостей. Линь тоже не любил.

Друзья не виделись много лет. Им редко удавалось поговорить по-настоящему. Линь был в пехоте, Ю — в артиллерии, и боевые тревоги постоянно разлучали их.

— В прошлый раз ты не рассказал мне, как тебе удалось уцелеть, — сказал Ю, — там, в Долине Долгих Удовольствий. Ведь ты был в усадьбе Ван Чао-ли?

— Да, это я сорвал засов на воротах усадьбы! — ответил взволнованно Линь. Когда он возвращался к воспоминаниям тех лет, он не мог говорить спокойно. — Меня стукнуло балкой по голове, и я упал. Но это не была смерть. Предки не хотели принимать меня к себе. В голове стало темно, и я лежал там долго, очень долго… Когда я очнулся, из деревни доносился боевой клич дьяволов. Я влез на столб, который там остался от арки, и увидел, что Долины Долгих Удовольствий больше нет. И я сразу все понял… Об этом трудно рассказывать.

Линь замолчал. Ему и в самом деле нелегко было об этом рассказывать, хотя за десять лет случалось видеть и большие сражения и погромы.

— И ты бежал? — спросил Ю.

— Не сразу. Я увидел на дворе усадьбы…

Линь опять остановился. Лицо его потемнело.

— Что ты мог там увидеть? Золу и пепел?

— Да, там были зола и пепел. А на пепле лежал Ван Лао, прорицатель.

— Он сгорел?

— Нет. Его ударили два раза ножом в спину.

— Кто это сделал? Маньчжуры?

— Нет. Чертей там еще не было. Но в спине у него торчал нож, и я узнал этот нож.

— Неужели «Малые Мечи»?

— Нет. Это был нож Чжан Вэнь-чжи.

— Предателя Чжана?

— Да. Я до сих пор не понимаю, зачем ему понадобилось убивать прорицателя…

— Нет ничего удивительного в том, что один обманщик убил другого, — философски изрек Ю.

— Нет, Чжан не станет убивать напрасно. Он может убить только из-за денег. Он ударил его в спину два раза, как наемный убийца.

— Но как ты бежал? — нетерпеливо спросил Ю.

— Я бежал на реку, и рыбаки отвезли меня в Хунань. Там я догнал наших Ванов. Там были все, кто ушел из деревни. И я стал воином. Остальное ты знаешь.

— А видел ты самого Чжун-вана?

— Ну еще бы! Много раз. Вот у кого я хотел бы быть в отряде «Черных флагов»!..

— Что это за отряд?

— Это его лучший отряд. Они дали присягу не отступать перед дьяволами.

— И ты был в Небесной Столице? — спросил Ю.

— Да, около четырех лет… Мы отбивались от чертей, и я не помню, сколько лагерей мы уничтожили под самыми стенами… Столица наполнена такими же крестьянами, как наши отцы, — продолжал Линь. — Они пришли, чтобы основать царство мира и справедливости. Так говорил Лю, так говорил Дэн, и сам Чжун-ван так говорил. Но что делают во дворцах, мы ничего не знаем…

Линь стукнул прикладом винтовки о землю.

— Для тебя все это ново, а я уже привык. Мое дело — сражаться. Я простой воин, стрелок. Но я боюсь за Ли Сю-чена… боюсь, как бы его не казнили по повелению государя…

Линь с трудом отдышался.

— Говорят, в старые времена какой-нибудь земледелец поднимал знамя восстания, и удача была на его стороне. Говорят, первый император Мин был простой крестьянин. Но в последнее время я стал бояться, что у этих вельмож ничего не выйдет. Не люблю монахов, ученых, чиновников!

— Что ты говоришь, Линь! Этого не может быть!

— Я многому научился в армии. Тебя все эти годы не было. Очень плохо, что черти стоят у ворот столицы.

— Ты думаешь, они могут ворваться в город?

— Я ничего не знаю. Я простой стрелок.

— Пусть ворвутся, — раздался за их спинами спокойный голос.

Это был Дэн.

— Что вы изволите говорить? — пролепетал Ю.

— То, что ты слышал. Пусть ворвутся! Пусть уничтожат столицу! Пусть уничтожат Тайпин Тяньго!

— Что вы изволите говорить? — в ужасе повторил и Линь.

— То, что вы слышали. Сколько бы людей ни убил проклятый Цзэн и другие начальники дьяволов, им никогда не удастся убить всех земледельцев в Поднебесной! Нас нельзя победить!

— Но все же, если они возьмут Небесную Столицу… — Ю с трудом произнес эти слова.

— Я уже сказал: пусть возьмут! Многие погибнут. Может быть, погибнем и мы. Но никогда не погибнет народ Великого Благоденствия! Пусть Цзэн напьется нашей крови! Пусть маньчжурская лисица радуется в Пекине! Всем им придет конец, а простые люди бессмертны, как бог!

Ю внимательно и почтительно смотрел на Дэна. Ему казалось, что это говорит древний пророк, но это был все тот же скромный, хладнокровный Дэн с длинной трубкой в руке. Звание командира полка не сделало его высокомерным.

— Война еще только начинается в нашей стране, — добавил он и выколотил трубку о ствол дерева. — Прошу вас, запомните это, воины!

Ю погнал буйволов к озеру. Он повторял про себя слова Дэна и долго думал о судьбе Тайпин Тяньго и о будущем. Ему и в самом деле казалось, что он бессмертен и силен, как герой из старинной сказки.

На очередном военном совете в Нанкине Ли Сю-чен повторил свое предложение перенести столицу либо на среднее течение реки, либо в южные провинции. Он называл город Учан, Наньчан и Иочжоу. Небесная Армия могла бы проложить туда дорогу через территорию противника. Для обороны Нанкина не хватало солдат. «Дьяволы» же постепенно накапливали все большие и большие силы.

На этот раз Небесный Царь нарушил все торжественные правила военных советов. Он встал и заговорил возбужденным голосом:

— Я получил приказание от небесного отца и старшего брата сойти на землю и править государством! Я единственный повелитель десяти тысяч народов. Чего мне бояться? Ты говоришь — «нет солдат». Мои небесные войска более многочисленны, чем вода! Восемнадцать провинций принадлежат мне! Я могу обойтись без тебя, но ты не можешь обойтись без меня! Пока господь правит на небесах, я буду править на земле!

Голос его перешел в странное завывание. Он сложил руки на груди, и все члены совета сделали то же. Наступила величественная тишина. Небесный Царь молился.

Это продолжалось долго. Мын Дэ-энь замер у ступеней трона, и все смотрели не столько на Хун Сю-цюаня, сколько на его любимца. Наконец Мын зашевелился, и в глазах его блеснул какой-то лукавый огонек.

Он посмотрел на Небесного Царя, а тот вдруг переменил позу и спокойно сделал Мыну знак рукой, как будто ничего не случилось. Лицо его сразу приняло обычное выражение рассеянной отчужденности.

Мын вытащил из широкого рукава бумагу и стал читать.

В этой бумаге говорилось, что ввиду повергнутой Чжун-ваном к порогу Священной Двери просьбы отпустить его для защиты города Сучжоу, поддержанной просьбой пяти сучжоуских царей, Небесный Царь повелел удовлетворить все эти ходатайства, если Чжун-ван внесет 100 тысяч лянов серебром на нужды армии. Чжун-вану давалось сорок дней для поездки в восточные провинции. В случае невыплаты денег или невозвращения в срок Чжун-вана следовало судить по всей строгости законов.

Другими словами, Ли Сю-чена как бы временно освобождали от тюрьмы за выкуп.

Полководец ничем не обнаружил своего волнения. Только на губах у него мелькнуло что-то вроде презрительной улыбки.

— Повинуюсь священной воле, — проговорил он тихо.

Пока во дворце совещались цари и министры, Линь бродил по Нанкину в поисках матери и сестры Ю.

Найти их оказалось невозможно.

Женского квартала не существовало. Вообще в столице осталось мало женщин. Город выглядел суровым и насторожившимся. Линь то и дело натыкался на военные патрули, на трупы павших лошадей, на груды мусора и тряпья.

В Нанкине снова начинался голод. Солдатские пайки были урезаны. На пустырях одинокие фигуры людей вскапывали мотыгами землю — сажали овощи. Линь очень удивился, увидев такие огороды почти у самого дворца Небесного Царя.

Старый солдат, возившийся на огороде, сказал ему, что многие воины ищут матерей и жен.

— А ведь их надо искать в деревне! Небесный Царь повелел, чтобы в городах жили одни солдаты, а все прочие в деревнях. Многих переселили в деревню. Да и что им здесь делать? Еду можно достать только за большие деньги на пристанях. Злоумышленники привозят рис и меняют его на золотые и серебряные веши. Говорю тебе, что в этом городе больше нет никакого благочестия и небесный владыка отвернулся от нас!

Линь уныло побрел дальше и встретил Дэна, у которого был озабоченный вид.

— Ступай со мной, — сказал Дэн. — Нам приказано приготовить четыре джонки. Чжун-ван отправляется в Сучжоу по воде.

— По воде? — удивленно переспросил Линь.

— Да, по реке и по каналу. Ехать по суше — это значит прокладывать себе дорогу оружием.

И они отправились к реке, по которой стремились ялики, джонки, баржи, рыбачьи лодки. Река выглядела гораздо оживленнее, чем улицы и площади Небесной Столицы.

В предрассветных сумерках часовой на передовой джонке Ли Сю-чена заметил впереди на реке какое-то странное судно.

По виду это была лорча — большая китайская лодка с европейской мачтой и парусами. Такие суденышки ходят вдоль всего побережья южного Китая, стараясь не отбиваться слишком далеко от берега.

Но эта лорча была несколько необычной. На корме возвышалась какая-то тумба, выкрашенная в ярко-красный цвет. А за тумбой торчала в прорези борта узкая, длинная медная пушка, начищенная до блеска. На носу было выведено по-английски: «Королевская чайка».

Через всю корму шла длинная балка, прикрепленная к рулю. Почти посредине судна стоял рулевой. Полуголый человек, сидя на корме, вплетал шнурки в косу и скрипучим фальцетом напевал какую-то песенку.

— Это черти Цзэна, — сказал Линь, вглядываясь в лорчу.

— Черти или не черти, — ответил часовой, — но на ней английская надпись.

— Какое нам дело до надписей, — сердито отозвался Линь, — если молодчики Цзэна ходят мимо Небесной Столицы по реке, словно они не люди, а духи!

Он вскинул винтовку и выстрелил в парус лорчи.

На лорче, как и на джонках Ли Сю-чена, началось движение. Дэн появился на палубе с подзорной трубой и навел ее на лорчу.

— Зачем ты стрелял? — спросил он Линя.

— Это черти, — упрямо повторял юноша.

— Ты их видишь?

— Я вижу даже косу, в которую этот голый дьявол вплетает шнурки! Смотрите!

Полуголый человек куда-то скрылся и через минуту вынес большое полотнище. Рулевой что-то сердито крикнул. Полуголый прицепил полотнище к мачте. Оно развернулось и заплескалось по ветру. Это был пестрый американский флаг.

— Если бы выстрелить из пушки… — горячо начал Линь.

— Нельзя, — сказал Дэн. — Нельзя стрелять. Это флаг заморских дьяволов.

— Там не заморские дьяволы, а дьяволы Цзэна! — возмутился Линь. — Вот взгляни, еще несколько человек…

И в самом деле, на палубе лорчи появилось с десяток людей с выбритыми лбами. Они были вооружены ружьями, саблями и пиками и скалили зубы, глядя на джонки Ли Сю-чена.

— Навести пушку! — сквозь зубы проговорил Дэн.

Но выстрелить из пушки не пришлось. На царской джонке, украшенной драконьими головами и большими знаменами, появился сам Ли Сю-чен.

С борта его джонки передали приказание: не стрелять, но догнать лорчу и окружить ее.

— Почему же они не стреляют в нас? — удивился Линь.

— Потому что они хотят проскочить через наши посты под американским флагом, — сумрачно ответил Дэн.

Две передовые джонки тайпинов выбросили весла и прибавили скорость.

Лорча вела себя очень странно. Из большой красной тумбы на корме вдруг повалил дым. Она оказалась трубой. Под кормой что-то заплескалось.

— Это пароход? — спросил Линь.

— Нет, — кисло сказал Дэн. — Они нас обманывают. Это самая обыкновенная лорча. Внизу стоят двое, которые вертят колесо вручную. А под трубой нарочно жгут сырые дрова, чтоб было больше дыма.

— Зачем это?

— Затем, чтоб мы приняли их за американцев. Я это уже однажды видел возле Чжэньцзяна. Цзэн этим способом перевозит своих чертей по реке.

— Неужели мы не можем их остановить?

— Мы не можем напасть на них, пока они не спустят флаг.

— А если они его не спустят?

— А вот посмотрим, — сказал Дэн.

На лорче подняли паруса. Суденышко рванулось, накренилось и понеслось по водам Янцзы, свалившись на бок и бешено пеня волну.

— Я знаю, на что они рассчитывают, — сказал Дэн. — В Чжэньцзяне стоит английский военный пароход. Они хотят поскорей до него добраться.

Началась погоня. Тайпинские гребцы изо всех сил налегли на весла. Лорча неслась посредине реки, вся усеянная людьми, которые уже перестали-улыбаться и держались за снасти, опасливо поглядывая на преследователей.

Расстояние между лорчей и джонками постепенно сокращалось. Ветер менялся, и лорче трудно было маневрировать.

— Неужели они успеют добраться до Чжэньцзяна? — спросил Дэн у капитана джонки.

— Если ветер не упадет, они могут обогнать нас на повороте, — ответил капитан. Это был почти до черноты загорелый человек, по виду бывший рыбак или лодочник.

— Возле мыса сильное течение, — добавил он, — нашим рулевым придется трудно. Впрочем, при такой скорости чертям будет еще труднее. Разве так обращаются с парусами.

Лорча держала курс на мыс. Берег быстро приближался и как будто подпрыгивал вместе с красными и бурыми скалами, увенчанными сторожевыми башнями.

Одна из тайпинских джонок наконец обогнала лорчу. Рулевой «Королевской чайки» повис на балке руля. Лорча сделала резкий поворот, чтобы уйти от джонки, и попала в сильную струю течения, которая била из-за мыса. Ее погнало прямо к берегу.

Капитан улыбнулся.

— Реку Янцзы надо изучать десять лет, — сказал он, — чтобы пройти по ней на веслах, и еще десять лет, чтобы пройти под парусами. Они не знают, куда их несет.

И в самом деле, на лорче спохватились слишком поздно. Могучее течение сорвало ее с курса и потащило боком, все быстрее и быстрее. Ее пассажиры испуганно кричали.

Раздался удар, похожий на пушечный выстрел. Лорча ударилась о скалистый берег. Мачта свалилась набок, а корпус врезался в скалу.

Полуголый все еще находился на палубе. Рядом с ним метался какой-то толстый, грузный человек. Он размахивал кулаком, в котором блестел нож, и что-то кричал полуголому. Слов не было слышно.

Полуголый бросился к мачте и сорвал с нее пестрый флаг. Но тут толстяк настиг его и ударил ножом в спину.

Через полчаса этот толстяк стоял на коленях перед Ли Сю-ченом.

— Зачем ты убил этого человека? — спросил Чжун-ван.

— Он хотел меня ограбить. Я торговец из Учана. Все мое состояние на этой лодке. Прошу милости!

— У тебя большое состояние, — холодно заметил Чжун-ван. — мои воины нашли четыре сундука с серебром. А зачем ты прикрываешься иностранным флагом?

— Я хотел пройти в Шанхай. В Шанхае живут мой отец и старший брат. Я вез им серебро.

— Похвальное желание! — сказал Чжун-ван. — Долг почтительного сына и младшего брата… Но мои офицеры знают тебя слишком хорошо. Где командир полка?

Вперед вышел Дэн.

— Кто этот человек? — спросил Чжун-ван.

— Это бывший генерал Чжан Вэнь-чжи, который изменил небесному знамени при Гаоцзяо.

— Он лжет! — завопил толстяк. — Мало ли людей похоже на этого Чжана?

— Приведите стрелка, — приказал Ли Сю-чен.

Привели Линя.

— Да, — сказал Линь, — это Чжан Вэнь-чжи, бывший ростовщик из нашей деревни. Кроме того, он убийца. Я видел двух людей, которых он убил ударами в спину. Я думаю, что это все из-за серебра. Серебро свело его с ума…

— Я не приказывал тебе рассуждать, — перебил его Ли Сю-чен. — Ты можешь идти.

Линю не удалось рассчитаться с бывшим ростовщиком и генералом. В последний раз Линь увидел его через час после этой сцены. Чжан Вэнь-чжи, повешенный, болтался на рее лорчи «Королевская чайка». Ноги его почти касались воды.

Из письма капитана Джонса, бывшего офицера «Вечно Побеждающей Армии»:

«Я давно не писал вам, дорогой Рэнсом, ибо в моей жизни произошли большие и неожиданные изменения. Вы, без сомнения, читали в газетах о смерти Фредерика Уорда и о последующих событиях.

«Вечно Побеждающей Армией» стали командовать англичане. Не обольщайтесь этим словом, Рэнсом! К нам назначили командиром майора королевских инженеров, ныне уже широко известного Гордона, щеголя и педанта, затянутого в мундир и перчатки, с безукоризненным пробковым шлемом на голове и хлыстиком в руках. Этот солдафон и сухарь прежде всего сообщил нам, что он собирается «открыть Китай для цивилизации» и «сослужить хорошую службу делу справедливости». Наш цивилизованный соотечественник, как говорят, еще три года назад участвовал в разграблении и уничтожении дворца маньчжурских императоров возле Пекина. Все это не имело бы никакого значения, если бы майор Гордон не прибавил несколько слов о том, что ему нужна «хорошая воинская часть, а не банда вечно пьяных искателей приключений и дезертиров».

Вы понимаете, что последние слова меня несколько встревожили. Опасения мои оправдались. Я узнал, что майор собирается передать меня и еще двух английских моряков в руки британского морского суда, который никогда не отличался особой мягкостью.

Мне пришлось снова подружиться с Бэрджвайном и забыть о небольшой перестрелке, которая произошла между нами несколько лет назад. Бэрджвайн считал себя естественным преемником Уорда, и за него стояли все американцы в отряде.

Произошли некоторые недоразумения. Мы получили назначение под стены Нанкина на помощь Цзэн Го-фаню, но жалованья нам не выдали.

Перед самым сочельником Бэрджвайн вызвал меня к себе и спросил, в каком состоянии мой текущий счет. Я боялся, что он попросит у меня денег взаймы, и отвечал, что состояние моей кассы самое плачевное. «Тогда, друг мой Джонс, вы должны помочь мне в одном небольшом деле». Оказывается, Бэрджвайн задумал напасть на контору Таки в Шанхае и позаимствовать там некоторое количество денег, пока майор Гордон не взял еще кассу в свои холеные руки. Так оно и случилось: 4 января мы атаковали контору, избили китайского банкира и спасли от Гордона 40 тысяч лянов серебром.

Вполне естественно, что после этой операции нам ничего не оставалось, как покинуть ряды «Вечно Побеждающей Армии». Кстати, незадолго до этого она была трижды разбита тайпинами.

Но куда направиться?

Тут надо отдать должное сообразительности Бэрджвайна. Он давно уже завязал связи с тайпинскими царями в Сучжоу. Мне не хотелось идти в лагерь противника, но Бэрджвайн дал мне честное слово, что со мной ничего плохого не произойдет, а денег у тайпинов не меньше, чем у Таки. И в самом деле, я слышал, что они хорошо платят европейцам-инструкторам, в особенности морякам и артиллеристам. Да и выбора не было: я не мог надеяться на благосклонность морского суда. А текущий счет у меня в иностранном банке, и его нельзя конфисковать. Итак, мы с Бэрджвайном и с группой янки захватили в Сунцзяне пароход «Качжоу» и отвели его по каналу к тайпинам.

Мы ожидали, что наше прибытие будет ознаменовано звуками горна, но ошиблись. Нас встретили довольно вяло и недоверчиво. Даже наш пароход с его свистками и огнями не произвел большого впечатления. Ни один из царей, кроме некоего На-вана, не допустил нас к себе. Этот На-ван не похож на порядочного человека. Он угостил нас опиумом и с большим интересом рассматривал наши карманные часы. Впрочем, он называл нас «превосходительствами», что очень льстит Бэрджвайну. Я никогда не гнался за титулами и званиями.

Чем дальше тем хуже. Вы знаете, дорогой Рэнсом, что я люблю спокойную жизнь. По сути дела, я не авантюрист, а просто жертва несчастных обстоятельств. Единственная моя мечта — раздобыть деньги и купить корабль. А где же в наши дни можно достать деньги, как не в Китае? Но я не желаю рисковать головой, как это делает Бэрджвайн. Вообразите себе, что этот «продукт» Северной Каролины стал тайно встречаться с Гордоном и предложил ему вместе захватить Сучжоу. Для этого у него были веские основания. Дело в том, что тайпинские цари в Сучжоу составили заговор против своего руководителя Му-вана и решили сдать город, арсенал и литейные мастерские Гордону. Бэрджвайн собирался сделаться посредником между царями и Гордоном.

Было условлено, что Бэрджвайн со своим отрядом нападет на плоскодонный пароход «Вечно Побеждающей Армии», известный под названием «Хайсон», и ворвется на палубу, а по прикрывающей его тайпинской пехоте будут даны залпы из орудий. Тогда «Хайсон» уйдет, а цари сдадутся в плен и откроют Гордону ворота со стороны канала.

Из этого скороспелого плана ничего не вышло. Бэрджвайн внезапно был взят под стражу по приказанию прозорливого Му-вана.

«Хайсон» пришел и обстрелял город, но ни его страшный дым, ни ослепительный глаз прожектора, ни свистящий пар, ни залпы из орудий не подействовали на тайпинскую армию. Атака была отбита, Му-ван собирался отрубить голову Бэрджвайну.

У меня не было желания рисковать также и своей головой. В Сучжоу прибыли тайпинский командующий Ли Сю-чен (он же Чжун-ван) со своим штабом. Мне было известно, что Гордон просит передать Бэрджвайна американскому консулу, и я имел все основания думать, что и меня передадут английскому консулу. Поэтому я обратился к одному из тайпинских генералов, по имени Лю Юнь-фу, с просьбой принять меня на службу к тайпинам. Генерал Лю обещал доложить об этом Ли Сю-чену.

Положение мое в Сучжоу было отвратительным. Меня считали другом и соратником Бэрджвайна. За мной тщательно следили. В особенности неприятное впечатление на меня произвел некто Дэн Сюэ-сян, командир полка, который, видимо, приближен к самому Ли Сю-чену. Этот обыкновенный китаец явно смотрит на меня с подозрением и даже презрением. Его солдаты дошли до того, что не хотят пропускать меня, когда я езжу на верховые прогулки через линию их караулов. Представляете себе, Рэнсом, каково европейцу зависеть от милости китайских солдат?

Обстоятельства требовали присутствия Ли Сю-чена в столице, и он уехал. Накануне его отъезда ко мне явился солдат из телохранителей командующего, дюжий юноша-стрелок, которого я не раз видел на аванпостах вместе с Дэном, и передал мне пропуск на желтой бумаге, с печатью Ли Сю-чена. Это был пропуск в Нанкин. В нем было сказано, что я назначаюсь чем-то вроде начальника продовольственного склада для европейских инструкторов.

Не могу сказать, чтоб это назначение мне льстило. Я думал, что меня сделают инструктором тяжелой артиллерии. Но выбора не было. Я не хотел участвовать в каше, которую заварил Бэрджвайн. Еще меньше меня устраивало попасть в руки майора королевских инженеров Гордона.

Итак, я оказался в Нанкине, столице мятежников. Смешно и странно думать, что я сам теперь стал чем-то вроде мятежника. Но меня утешает то, что я в конце концов не китайский подданный. Я храню документ о своем британском подданстве на груди и по вечерам любуюсь изображением льва и единорога. Я надеюсь когда-нибудь увидеть скалы Британии и белый прибой возле берегов моего родного Корнуолла. Но я не хочу возвращаться в Англию без денег. Нет, назло тем, кто в свое время изгнал меня из сельской школы за «неспособность», я вернусь богатым судовладельцем! Надеюсь, что мне простят несчастный случай, который много лет назад заставил меня покинуть флот ее величества.

Но хватит об этом. Перехожу к дальнейшим событиям. Мне рассказывали об очень странной и эффектной сцене в Сучжоу. Старик Му-ван пригласил к себе остальных царей. После трапезы и молитвы цари в мантиях и коронах уселись за стол и приступили к дискуссии. Один из них в пылу спора встал и сбросил с себя мантию. Удивленный Му-ван спросил, что это означает. Вместо ответа он получил удар кинжалом в грудь. Тут на него набросились цари и прикончили в несколько минут.

После этого счастливчику Гордону и генералам императорской армии уже ничего не стоило вступить в город, что и произошло 4 декабря. Господину На-вану был обещан высокий генеральский чин.

Но как мудро поступил я, уехав своевременно в Нанкин! Бэрджвайн был выдан американскому консулу, который выслал его в Японию.

А с царями получилось хуже. Несмотря на все обещания Гордона, их казнили, в том числе и главного заговорщика На-вана.

В Нанкине раздобыть продукты весьма затруднительно, но нас, иностранцев, это не касается, тем более что мы можем покупать продукты на пристани за наличное серебро. Положение здесь тяжелое, но желание народа и солдат бороться до конца не ослабевает. Это даже удивительно, если принять во внимание, что эти люди непрерывно сражаются с противником уже четырнадцать лет. Честно говоря, с такими солдатами, как тайпины, хороший генерал завоевал бы весь мир.

Не помню, писал ли я вам о китайском мальчике, по имени Ван Ю, который долгое время был «виночерпием» в отряде Уорда. Неожиданно я встретил его здесь, в Нанкине. Он вез мортиру — одно из новых приобретений Ли Сю-чена. Я напомнил ему о тех временах, когда мы служили вместе под командой Уорда. Вообразите себе то величие, с которым этот раскосый юноша отвечал мне, что он никогда не служил под командой этого «дьявола», а был лишь военнопленным! Поистине этот народ не лишен чувства собственного достоинства.

Впрочем, это уже мелочи, о которых вряд ли стоит писать. Но вы говорили мне, что вас интересует все, что касается Китая и китайцев.

Я еще напишу вам более подробное письмо, а пока остаюсь ваш капитан П. Р. Джонс, на службе в тайпинской армии».

5. Падение Нанкина

В цинском лагере взвилась ракета.

Короткая июльская ночь подходила к концу. Ночная смена караулов шагала по темным улицам города. Воины поминутна натыкались на спящих. Люди спали прямо на траве, по обочинам дорог. Кое-где светились фонарики. Изредка кто-нибудь стонал. Иногда слышен был детский плач…

Несмотря на приказ, не все женщины и дети ушли из Нанкина. Деревни вокруг Небесной Столицы обезлюдели, по опустошенным селам рыскали цинские солдаты. Бежать было некуда.

Наоборот, крестьяне из окрестных деревень, беглецы с разных концов Тайпин Тяньго собирались в Нанкин. Они надеялись, что этот непобедимый город устоит.

От Небесного Государства Великого Благоденствия остался только один город. Цинские войска окружили его со всех сторон.

В городе свирепствовали болезни. Дети умирали на улицах, и их тут же закапывали в землю. Есть было нечего.

Ли Сю-чен снова обратился к Небесному Царю с просьбой перенести столицу на юг. Он ручался за то, что армия сумеет прорвать блокаду и проложить себе путь в провинцию Гуанси, где зародилось тайпинское движение.

— Небесная Столица избрана небесным отцом, — отвечал Хун Сю-цюань, — чтобы быть главным городом Вселенной. Она находится в центре мира.

Ли Сю-чен сказал, что в Нанкине голод.

— Пусть народ питается сладкой росой, — ответил Хун.

Он скатал в шарик немного травы из дворцового сада и приказал послать этот шарик народу в виде образца.

— Осмелюсь заметить, вряд ли трава может служить пищей…

— Небесный владыка превратит ее в пищу…

За два года молодой артиллерист Ван Ю успел приобрести боевую опытность. Он не раз сражался с врагом под стенами столицы. Каждый выстрел его мортиры доставлял ему особое удовольствие. Это была словно расплата за все прошедшие годы.

Ю знал, что каждую минуту его могут убить, но он забывал об этом, увлеченный боем. Это было то ожесточение, когда жизнь становится чем-то второстепенным перед стремлением победить, когда чувства отдельного человека растворяются в общем порыве наступающей армии. Борьба была справедливой, за это стоило отдать жизнь.

В последнее время Ю все чаще приходилось видеть, как ядра пушек «Вечно Побеждающей Армии» бороздили высохшие рисовые поля, ломали густые акации над семейными кладбищами и бамбуковые рощицы в долинах. Британские снаряды рыли землю провинций Цзянси и усеивали ее телами земледельцев.

Английские пушки «прославились» в те времена не только на поле боя. Из них расстреливали «мятежников», привязывая людей к жерлам орудий.

Все это успел увидеть Ю, не достигнув еще двадцати лет.

И вот Нанкин — последний оплот Тайпин Тяньго.

Городские стены каждый день курились горящей серой, которую осажденные сбрасывали на атакующих.

Нападение следовало за нападением, подкоп за подкопом.

Изредка Ю видел Линя. Тот сражался ежедневно на передовых укреплениях. Он не ел и не пил целыми сутками. По ночам он следил воспаленными глазами за вспышками вражеских ракет на черном небе.

Вот и сейчас Ю встретил Линя в длинной колонне воинов, которые, видимо, шли отдыхать.

Линь шагал, шатаясь от истощения. Четвертую ночь ему не удавалось заснуть. Сражения следовали за сражениями. Дети оттаскивали тела убитых и складывали их рядами.

Линь глядел кругом осоловелыми глазами. Всюду лежали люди. Повозки стояли поперек улиц. Крестьянки варили в котелках какое-то месиво из травы и земли. Измученные дети хрипло просили пить.

Линь привык к взрывам, воплям и вою цинских солдат, и все звуки осады смешались для него в сплошной слитный гул. Лицо у него стало неподвижным, словно высеченным из камня.

Ю нес кувшин с водой, из которого Линь с жадностью напился.

— Куда вы идете? — спросил Ю, еле поспевая за быстро шагающими пехотинцами. — Опять не домой… я вижу…

— Молчи!

— Это дворец? Смотри, сколько людей здесь!

Эти люди спали. Их действительно было много. Казалось, сильный вихрь раскидал их по ступеням и тропинкам вокруг царского дворца, и они свалились как подкошенные.

Это были «солдаты царской рощи» — гвардейцы Хун Сю-цюаня, стянутые сюда со вчерашнего вечера. Тускло поблескивало оружие.

Пришедшие остановились и стали располагаться на ночлег прямо на улице. Линь прислонился к стене.

— Мне вчера говорили, что царские братья опасаются нападения. Приказано собрать лучшие войска к дворцу.

— Кого же они опасаются? — настороженно спросил Ю.

— Неужели ты не понимаешь? Конечно, Чжун-вана! Они боятся, что Чжун-ван уйдет из столицы.

— Разве Чжун-ван нарушит волю Небесного Царя?

— А что в том? Смотри, что делается в городе. Дети мрут с голоду сотнями.

— А вы зачем здесь?

— Нас сюда позвали, потому что мы не женаты. Эти солдаты все без семей.

— Зачем это?

— Потому что семейные хотят уйти из города. Они говорят, что лучше погибнуть в бою за стенами, чем дохнуть, как мыши в ловушке.

— Это столица Небесного Царя, а не ловушка! — обиженно сказал Ю.

— А ты уверен, что Небесный Царь жив?

— Что ты говоришь?!

— Я спрашиваю: уверен ли ты в том, что государь жив?

— А ты не уверен?

— Я знаю. Небесный Царь умер полтора месяца назад. Он отравился. Его похоронили тайно ночью в саду дворца.

— Откуда ты это знаешь?

— Это все знают. Но не приказано говорить об этом.

Линь замолчал. Издали донесся глухой гул.

— Сегодня будет жаркий бой с дьяволами. Их больше, чем муравьев. С тех пор как они взяли Гору Драконьего Плеча, они приободрились и завывают, как будто молятся. Думают испугать нас шумом.

Гора Драконьего Плеча была фортом на подступах к Нанкину. Она пала 3 июля, после отчаянного сопротивления.

Ю вспомнил родную деревню. И еще он вспоминал рисовое поле у Гаоцзяо и тело отца в луже, у самой межи… И еще сотни тел. И женщин из обоза, разыскивающих своих мужей и сыновей…

Снова взвилась ракета.

— Сегодня будет жарко, — заговорил полусонный Линь: — длиннокосые зашевелились.

— Они каждый день так, — возразил Ю.

— Нет, сегодня особенно… Я солдат, я знаю. Но, может быть, мы еще отобьемся. Если б Ли Сю-чен решился уйти, я первый пошел бы за ним. У нас есть оружие, мы можем воевать еще много лет.

— Не все в Небесном Государстве солдаты, — тихо сказал Ю.

— Молчи!

— До утра осталось немного, — проговорил соседний солдат.

Линь устало посмотрел на него и откинулся к стене. Он заснул стоя и проснулся только минут через двадцать от сильного шума. Ю не было. Кричали сразу несколько человек.

— Пусть сам Небесный Царь покажется народу!

— Мы не останемся без его благословения!

— Пусть государь соизволит явиться!

Группа солдат окружила офицера. Он молчал.

Крики усилились. К кричавшим присоединились гвардейцы. Где-то вдалеке били литавры и трещали выстрелы. Потом гулко пронеслось несколько пушечных ударов.

— Что такое? — спросил Линь у молоденького рекрута, который бежал по двору.

— Черти пошли на приступ. Братья и министры государя приказали войскам оставаться здесь. Чжун-вана нет с нами, и никто ничего не знает.

— Братья! — кричал кто-то. — Мы не дети! Мы не будем сидеть и ждать, пока черти ворвутся в город! Здесь семьи наших односельчан. Наши деревни неподалеку. Мы пойдем с Чжун-ваном и будем сражаться. Мы не отдадим без боя ни одну из наших деревень!

— Говорят, что государя нет в живых! Почему от нас это скрывают?

— Хуны позвали нас сюда, чтобы мы охраняли их добро! — крикнул один из гвардейцев. — Мы не стадо буйволов! Наши братья умирают на стенах, а мы стоим здесь телохранителями одной семьи!

— Пусть выйдет Небесный Царь!

Офицер поднял руку.

— Слушайте! — сказал он. — Государь не может выйти к вам. Он болен. Он уступил всю власть своим высоким братьям. Вы обязаны подчиняться беспрекословно.

— До каких пор мы ничего не будем знать? — рассвирепел тот же гвардеец. — Все мы братья, среди нас нет вельмож! Пусть цари идут с нами, как шел когда-то Небесный Царь!

— Да, пусть выйдут из дворцов! — поддержали его новые голоса. — Мы все стоим за правое дело! Пусть наши начальники поведут нас против чертей!

— Приблизься ко мне, Цай Сюнь, — приказал офицер.

Гвардеец подошел к нему. Офицер взял у другого солдата ружье.

— Да будет воля господа! — сухо произнес офицер и разрядил ружье в голову гвардейца.

Солдаты затихли.

— На колени! — крикнул офицер. — Слушайте высокое повеление! Гвардия и рекруты пойдут с Гань-ваном и будут охранять царя в пути на юг. Ни слова больше!

В этот момент земля дрогнула. Порыв ветра налетел и рванул повязку на голове Линя. Затем раскатился тяжелый грохот. Звук был долгий, глухой и, достигнув высшей точки, замер, словно разлился по окрестностям. Над изогнутыми крышами дворцов и казарм поднялась высокая пирамидальная гора черного дыма и тоже как бы остановилась на месте.

Дождь камней и щебня обрушился на площадь. Через минуту донесся отчаянный далекий вопль.

Цинские войска в течение двух недель вели подкоп с Горы Драконьего Плеча под городские стены Нанкина. Теперь они взорвали огромную мину в районе ворот Тайпин и пробили брешь шириной больше ста метров.

Массы цинских солдат бросились в эту брешь. Одновременно были атакованы почти все ворота Нанкина. Удар по Небесной Столице был нанесен сразу с юга, востока и запада.

— Братья! — не выдержал Линь. — Пусть молится, кто обрек себя на гибель, а мы пойдем на стены!

— В бой, братья! — повторили несколько солдат.

И они побежали.

С высоты Сишань были видны муравейники цинской пехоты, покрывшие склоны холмов. Они шли плечом к плечу густыми массами, наклонив вперед пики. Ни ружейный огонь, ни горящая сера, ни даже пушечные ядра не могли остановить это громадное скопление людей. Бесчисленное количество копий и соломенных конических шляп колыхалось, как взбаламученное море. Маньчжурские солдаты кишели в траншеях под самыми стенами, лезли на стены, на ворота, ломились в брешь, пролезали во все щели, бежали с холмов. Бой перекинулся на улицы.

Через несколько часов Ли Сю-чен галопом въехал во внутренний двор царского дворца. С ним не было адъютантов, кроме Дэна, который правил одной рукой, а в другой держал обнаженный меч. У обоих одежда была порвана, а у Дэна на лице запеклась кровь.

— Ворота Тайпин потеряны, — хрипло сказал Ли Сю-чен. Тот, к кому он обращался, низко склонил голову.

Это был секретарь Мын Дэ-эня, высокий человек с желтым, сухим лицом. Сам Мын покончил с собой на другой день после смерти Небесного Царя. Во дворце осталось только несколько человек, остальные разбежались. В углу двора, под ивой, сидел в кресле юноша с бледным длинноватым липом, одетый в желтый шелковый халат, — наследник престола Хун Гуй-фу, нынешний царь Тайпин Тяньго, которого в тайпинских воззваниях именовали Небесным Юным Владыкой. Около него стояли двое молодых людей — его братья. Позади возвышались его дяди Ань-ван и Фу-ван. Юный Владыка был растерян. Ему никогда еще не приходило в голову, что смертельная опасность может угрожать в равной степени и простому солдату и царскому сыну.

— Что делать? — спросил он, устремив недоумевающий взор своих больших карих глаз на Ли Сю-чена.

Ли Сю-чен только что слез с лошади и стоял перед новым царем, запыленный и потный, держа лошадь за повод, как обыкновенный кавалерист.

— Мы удерживаем Внутренний город, — ответил он, — но сомнительно, удастся ли нам продержаться больше суток. Поэтому следует приготовиться к отъезду из столицы.

— Как же уехать? — простодушно спросил Хун Гуй-фу. — Враги окружили нас.

— С помощью небольшого отряда передовых солдат можно прорваться ночью через брешь в стене возле ворот Тайпин. Конечно, придется проехать через вражеский лагерь, и нельзя ручаться за полную сохранность всего царского поезда, — объяснял Ли Сю-чен, — а поэтому лучше было бы разбиться на несколько небольших групп. Разумеется, Небесному Владыке необходимо будет надеть другое платье.

— Повелителю снять желтый шелк, — раздраженно мешался Ань-ван, — и надеть куртку солдата? Возможно ли это?

— Не только возможно, но необходимо, — ответил Ли Сю-чен, не глядя на царского дядю. — И не только солдатскую куртку, но платье офицера дьяволов.

В предрассветных сумерках конный отряд, закутанный в синие плащи, пробился через брешь возле ворот Тайпин. Часовых там не было. Никто не хотел стоять на карауле, когда в городе можно было награбить ценностей и стать богатым человеком на всю жизнь. Только один случайный цинский пехотинец закричал: «Длинноволосые!..», указывая на паланкин, который везли две лошади, но жизнь этого пехотинца тут же оборвалась. Дэн заколол его кинжалом.

Позади беглецов поднялось высокое зарево. Горели дворцы Нанкина, горел весь квартал царей и вельмож. Выстрелы и крики не смолкали в городе. Хун Гуй-фу уткнулся носом в плащ и ни разу не обернулся. Ли Сю-чен внимательно смотрел вперед. И только Дэн остановился на минуту и прижал руку к груди, как бы прощаясь навеки со столицей Тайпин Тяньго.

Через полчаса в цинском лагере грянули барабаны и защелкали выстрелы в воздух. «Разбойники бегут!» — кричали со всех сторон. Поезд Ли Сю-чена был обнаружен.

В маленьком полуразрушенном храме среди холмов, окружающих гробницы Минов, Ли Сю-чен велел бросить паланкин и отдал свою лошадь Юному Владыке. Кругом слышны были завывания преследователей, и эхо отражало в холмах их вопли. За беглецами гнался кавалерийский отряд.

Едва успели они покинуть храм, как цинские всадники показались на дороге.

Под Ли Сю-ченом теперь была старая, изможденная кобыла. Ему не удалось поднять ее в галоп. Они с Дэном выхватили сабли и стали отбиваться от кавалеристов противника. Рядом с ними ожесточенно сражался дядя молодого царя Фу-ван. Через несколько минут враги рассеялись, оставив на дороге шесть человек. Они не ожидали такого отпора.

— Вперед! — закричал Дэн.

— Юный Владыка… — начал Ли Сю-чен.

— В перед!

Лошади побежали по узкой меже, кое-как перебрались вброд через ручей и остановились в роще. С Ли Сю-ченом оставались Дэн, Фу-ван и секретарь Мына — молчаливый человек, который всю дорогу не отставал от командующего. Но кругом не было больше никого. Хун Гуй-фу со своими спутниками бесследно исчезли. Со стороны дороги слышался топот копыт — ехал рысью большой отряд цинской кавалерии.

Нанкин горел. Густое облако повисло над городом. Под грохот падающих кровель и балок, среди туч несущихся искр, среди валящихся стен и арок, среди непрерывной стрельбы, стонов и воплей шла яростная сеча.

Отстреливался каждый дом. Стреляли с крыш, из переулков, из-за стен, с мостов, из-за дымящихся куч щебня… Рубились мужчины и женщины. Дети бросали камни и заряжали ружья.

Цинские войска брали Нанкин трое суток. Солдаты, вошедшие в город с юга, вынуждены были отступить, спасаясь от пожара и града пуль. В то время, когда восточная часть столицы уже была уничтожена огнем, на западной еще играли воинские рожки тайпинов. Три дня ветер доносил до окрестных деревень на реке тучи пепла и отдаленный вой.

Приступ начался 19 июля 1864 года; город был взят 22 июля. Резня шла до 27 июля. Нанкин сгорел дотла только к первым числам августа.

Было убито в нем около ста тысяч человек.

В течение многих лет после падения Нанкин представлял собой пустошь, обнесенную громадной стеной. Новый город занимал только одну часть стены. Остальное — груды мусора и камней, рисовые, ячменные и просяные поля, бесплодные болота, кустарники и перелески. Кое-где стояли крытые соломой лачуги, в которых копошились женщины, в то время как мужчины пасли в поле буйволов.

«Где же развалины дворца Хун Сю-цюаня?» — спрашивали путешественники.

«Вы стоите на них», — вежливо отвечали местные жители.

Это были бесформенные кучи щебня, хлама и грязи. Между ними поблескивали большие лужи — может быть, остатки дворцовых прудов. А город виднелся вдалеке..

«Нанкина больше нет, — доносил английский консул Эткинс. — Погиб весь китайский фарфор и хлопчатобумажная ткань, которыми славился этот город. Количество убитых не поддается счету. Только в Азии возможны такие цифры. Большего разрушения не знала мировая история».

Ю тогда сражался отчаянно, но безуспешно. На месте каждого убитого цинского солдата вырастало несколько новых. Они кричали, чтобы испугать противника и подбодрить самих себя. Они лезли скопом, даже не уклоняясь от ударов. Повсюду мелькали их черные куртки, обшитые красной каймой, и белые кружки со знаками их частей.

Ю отступил к стене с группой гвардейцев. Знакомый завывающий клич раздался у него над ухом. Он обернулся и увидел над собой лисий хвост, свисающий с шапки маньчжурского всадника, и занесенную саблю.

В этот момент чей-то выстрел, сделанный в упор, снес с лошади кавалериста. Конь проскакал мимо. Сильная рука схватила Ю поперек туловища и втащила в дом.

— Бросай саблю, — закричал чей-то знакомый голос, — и надевай это!

Ю несколько минут стоял, щуря глаза и глубоко вдыхая воздух. Перед ним суетилась приземистая фигурка Фына — того самого лодочника Фына, который когда-то был военнопленным в отряде Уорда и занимал караульный пост возле моста. В правой руке Фын держал пистолет, а в левой — фальшивую косу со шнурками, которую и протягивал Ю.

— Надевай!

— Я не надену дьявольский хвост, — сказал Ю. — я пойду туда…

— Оставайся на месте, — свирепо откликнулся Фын, — или я тебя застрелю! Мы уедем в нашу деревню. Здесь нечего делать, дело проиграно. Я обычно медленно думаю, но, когда времени мало, я начинаю думать быстро. На реке есть лодка.

— У тебя есть лодка?

— Не у меня. Это лодка моего земляка. Он доставит нас в Учан, а оттуда в деревню. Он ждет нас. Надевай!

Ю еще раз отказался надеть косу, и Фын сам кое-как привязал ее к голове юноши. При этом он потрясал пистолетом перед носом Ю и ругался. Впоследствии Ю узнал, что этот пистолет не был заряжен.

Фын сорвал с него тайпинскую повязку и нахлобучил ему на голову широкую соломенную шляпу.

— Я уже давно тебя ищу! — волновался Фын. — Я видел тебя с твоими буйволами возле пушки еще утром… Потом ты куда-то пропал. Я — еще не хочу умирать, а тебе умирать рано. Мы вернемся в свои родные места и начнем сначала. Если тебя спросят, кто ты, не отвечай совсем. Отвечать буду я, потому что я немного умею говорить так, как говорят хунаньские молодцы старого дурака Цзэна. Пошли!

В ближайшей деревне, которая стояла в стороне от проезжей дороги, Ли Сю-чен снял с себя тайпинское боевое облачение и надел крестьянскую синюю куртку со стоячим воротником и конусообразную шляпу, какую можно увидеть в любом китайском селе. Дэн тоже переоделся и снова стал похож на крестьянина из Хубэя. Секретарь Мына переодеваться не стал. Этот молчаливый и несколько высокомерный ученый вел себя так, как будто гражданская война его не касалась. Он был, по-видимому, погружен в свои мысли.

«Самый настоящий книжник из дворцовых грамотеев», — подумал Дэн, отправляясь пешком на разведку.

Была ночь. Ли Сю-чена и его спутников приютили крестьяне. Они сами предложили Ли Сю-чену пристанище в сарае для сушки табачных листьев.

— Если меня найдут солдаты Цзэна, они сожгут весь дом, — предупредил их Ли Сю-чен.

— Знаем, — смеясь, сказал очень подвижной и очень древний старик, глава семьи. — Но, если они начнут сжигать все наши села, им нечего будет есть.

Ли Сю-чен велел Дэну пройти в северном направлении до рощи и оттуда, с холма, осмотреть окрестность: нет ли солдат.

Дэн с проводником, расторопным мальчиком лет пятнадцати, дошел до рощи. Деревья качались на ветру, и то и дело сквозь их ветви было видно луну.

— Если бы здесь были солдаты Цзэна, то видны были бы фонари, — сказал Дэн мальчику: — они ведь без фонарей не ходят.

Мальчик ничего не ответил. Он только дал понять Дэну, чтобы тот прислушался.

В глубокой тишине далеко, глухо и неясно раздавался какой-то ритмический шум. Немногие разобрали бы его, но для деревенских жителей здесь не было никакой загадки.

— Едут, — сказал мальчик.

Дэн прислушался.

— Едут очень быстро, — подтвердил он.

Когда Дэн со своим проводником спустился с холма, не было уже никаких сомнений: это был отчетливый галоп многих лошадей.

Здесь, на равнине, было совсем светло. Луна серебрила воду на полях и в канавах. Небо очистилось, и окрестность лежала перед Дэном ясная и четкая, как географическая карта. С десяток лошадей пронеслось во всю прыть по мосту и скрылось в деревне.

— В такую лунную ночь им не понадобились фонари, — с трудом выдавил из себя помрачневший Дэн. — Но с какой скоростью они приехали именно туда, куда следовало!

— Может быть, это небесные воины? — предположил мальчик.

— Нет, это солдаты дьяволов.

Возня в деревне продолжалась недолго. Снова застучали копыта. В это время Дэн успел уже подойти к самому мосту, и кавалькада проехала мимо него.

Да, это были кавалеристы Цзэн Го-фаня! Они ехали в строгом порядке: впереди знаменосец с флажком, потом офицер, дальше Ли Сю-чен, привязанный к седлу и окруженный конвоирами. Его туловище было обмотано веревками, которые два солдата держали за концы, а третий ехал сзади с пистолетом, направленным в голову пленного.

Позади таким же образом везли связанного Фу-вана.

Но не это удивило Дэна. Удивило его то, что рядом с офицером трусил на пони почтенный ученый, секретарь Мына. Он не был связан, и никто его не сторожил. Наоборот, он был вооружен!

— Поистине можно поздравить преждерожденного с большой удачей! — говорил он. — Самый опасный вождь разбойников пойман. Несомненно, его отвезут в Пекин.

— Если такова будет воля главнокомандующего, — сказал офицер. — Впрочем, без предупреждения почтеннейшего учителя нам бы и в голову не пришло искать его в этой уединенной деревне.

— Дело моей жизни завершено, — тихо проговорил секретарь и погрузился в размышления, вполне приличествующие ученым людям не только в доме при свете лампы, но и на ночной дороге при блеске луны.

Когда Дэн вернулся в деревню, там уже стоял гомон. Люди с факелами метались по узкой улице среди наглухо запертых ворот.

— Поздравляю! — сказал Дэн старику, главе семьи, который стоял у ворот, опираясь на палку. — Они даже не подожгли деревню.

— Они очень торопились, — сосредоточенно промолвил старик, прислушиваясь к отдаленному стуку копыт. — Этот ученый господин оказался соглядатаем. Его зовут «Старцем с Кедровой Горы». Это он привел сюда стражу. Позор на весь наш род и на всю округу!

— Никакого позора нет, — сказал Дэн. — Никто не знает, где ждет его счастье или несчастье. Есть люди, которые снова поднимут упавшее знамя.

6. Весна

Друг Фына, капитан и владелец джонки, оказался очень деловым человеком. Он не терял времени даром. Сидя в каморке рулевого, под палубой, Ю слышал, как капитан перекликался со случайными пассажирами.

— Десять долларов до города Уху! — кричал он каким-то людям на берегу.

— Плачу, — отзывались с берега.

— За сундук еще десять долларов!

— Плачу, — отзывались с берега.

Еще один пассажир был доставлен на борт джонки.

— Откуда изволит ехать ваше превосходительство? — спросил капитан.

— Из Нанкина, — отвечал голос, который показался Ю очень знакомым.

Судя по слову «превосходительство» и по ответу на ломаном китайском языке, это был заморский дьявол.

— Из Нанкина! — сокрушенно зацокал языком капитан. — Это будет стоить дороже…

— Почему?

— Ваше превосходительство как будто не изволит служить в победоносных войсках генерала Цзэн Го-фаня?

— Это тебя не касается, мой друг.

— Очень сожалею. Тридцать долларов… Нет, сорок долларов!

— Плачу, — отвечал заморский дьявол. — Но ты мошенник!

— А что будет, если у меня из-за вас отберут джонку?

— А это уже меня не касается. Вот деньги, остальное твое дело… Постой… Кто там на корме?

— Отец…

— Чей отец? Твой?

— Почтенный отец. Старый отец. Святой отец.

— Откуда он?

— Из Нанкина, ваше превосходительство.

— А это кто?

— Это мой убогий младший брат.

Капитан имел в виду Фына, который смирно сидел на палубе и теребил фальшивую косу.

Ю находился в крошечной каморке рулевого под палубой. Здесь раньше помещался груз. На нарах лежало металлическое зеркальце и одеяло.

— Зачем берешь столько пассажиров? — укоризненно прошептал Фын капитану джонки. — Это опасно…

— Нисколько, — невозмутимо отвечал капитан. — Наоборот, это лучше. Смотри, сколько иностранцев! Солдаты побоятся остановить такую джонку.

Девушка-рулевой — хозяйка каморки, в которой прятался Ю, стояла опершись на балку руля и бесстрастно смотрела вперед. Это была босоногая загорелая дочь капитана.

Ю, скорчившись, уселся на нары и услышал на палубе такой разговор:

— Иисус-Мария! Что за дьявольщина! Капитан Джонс?

— Отец Салливен? — удивленно отвечал Джонс. — Вы тоже из Нанкина?

— Что в этом удивительного, сын мой? Я прибыл туда как христианский пастырь, чтобы спасти человеческие души от дьявольских заблуждений. У меня пропуск за подписью самого Цзэн Гофаня. Но самое интересное было уже позади. Я видел всего три — четыре десятка пленных, большей частью пожилых людей, которых вели на казнь. Мне много хлопот наделал мой осел да еще этот проклятый револьвер…

— Отец Салливен, — смущенно сказал Джонс, — неужели вы были вооружены?

— Да, капитан, представьте себе отца Салливена верхом на осле, в сапогах, с большим револьвером в кобуре! Святая католическая церковь знает уже подобные случаи: вот, например, святой Игнатий Лойола, основатель нашего ордена… Но что поделаешь! С тех пор как тайпины разорили Сиккавейскую общину…

— Разве ее разорили?

— Да, убытки наши велики. Невежественные крестьяне ворвались в Сиккавей и, решив, что изображения святых суть буддийские идолы, кощунственно бросили святые статуи в реку. С тех пор отец-настоятель смотрит сквозь пальцы на наличие оружия у наших проповедников. Кстати, я немного знаю военное дело. Я прошел хорошую школу, когда служил в кавалерии Соединенных Штатов.

— Неожиданные подробности вашей биографии, — заметил Джоне.

— Да, сын мой! Все годится для борьбы с ересью. Наш орден имеет в этом деле некоторый опыт. Но хватит говорить обо мне! Что с вами? Долго ли вы были в Нанкине? Что вы там делали? Зачем вы уехали в такой драматический момент? Куда вы направляетесь? Какого вы мнения об этих негодяях?

— Как много вопросов сразу! — сказал Джонс.

— Вы не боитесь китайских застав, сын мой?

— Почему мне их бояться?

— Они очень подозрительно относятся ко всем, кто плывет из Нанкина. Знаете, там было много европейских инструкторов — в армии их Небесного Царя… О, мне противно произносить это имя!

— Я не был инструктором, — отвечал Джонс, — я английский подданный.

— Ведь вы, кажется, служили в «Вечно Побеждающей Армии»?

— Да, я служил там.

— А! Понимаю!..

В середине дня джонка остановилась. Ю слышал, как капитан объяснял патеру, что по реке плывет большое количество трупов и продвигаться вперед очень трудно.

Вдруг раздался выстрел, и наверху началась беготня.

Ю с трудом оставался на месте. Он чувствовал сильное желание выбежать наверх и броситься в воду. Соседство капитана Джонса и патера Салливена ему не нравилось. Капитан джонки внушал ему сильные подозрения. Но приходилось надеяться на Фына, которому этот капитан приходился земляком.

С берега начали что-то кричать, и к борту джонки подошла лодка.

Послышались громкие голоса и резкие окрики. Наверху кто-то ходил и бряцал оружием.

Над головой Ю заскрипели доски. Голос отца Салливена зазвучал на этот раз чуть слышно.

— Вы ничем не рискуете. Здесь бывший тайпинский инструктор. Кроме того, кто-то копошится под палубой.

— А вы кто? — спросил другой голос на дурном английском языке.

— Я отец Салливен из Сиккавейской общины. Меня тут хорошо знают. Вот мой пропуск. Этот офицер — Джонс. Он дезертир из английского флота.

— Э, нет, святой мистер, дезертиры из английского флота не нужны! Нужны длинноволосые разбойники. Понимаете?

— Советую вам обыскать всю джонку. Впрочем, поступайте как знаете.

Ю приподнялся и чуть не ударился головой о перегородку.

«Ищут, цинские лисицы! Проклятый патер!» Наверху что-то зашевелилось. Выпала доска палубы.

— Кто тут? — спросил Ю, сжимая кулаки.

— Тише, не кричи!

Это была дочь капитана. Она спрыгнула в каморку. В руке у нее болтался крошечный фонарик.

— Священник сказал начальнику чертей, что здесь есть беглецы из Нанкина. Обыскивают всю джонку. Полезай сюда и сиди тихо. Вот сюда, в ящик.

На ящике было написано: «British India Opium». Он был пуст. Ю не медлил ни минуты. Крышка захлопнулась над ним, и фонарик погас.

Прошло не меньше получаса. Караул обыскал уже всю джонку. Наверху снова послышались шаги.

— А здесь что?

— Помещение моей ничтожной дочери, — вежливо отвечал капитан.

— Вылезай! — скомандовал начальник караула, обращаясь к девушке.

Ю замер.

— Здесь нечего искать, — прозвучал голос Фына. — Кто мог спрятаться в такой конуре?

— Я вижу здесь кое-что получше, — отвечал начальник. — Эй, капитан, откуда ты везешь груз?

— Это пустой ящик, преждерожденный господин, — отвечал сверху капитан. — У кого сейчас купишь опиум в Нанкине?

— А если здесь нет опиума, то должно быть серебро, — упорствовал начальник. — Не может быть, чтобы ты не пограбил в логове разбойников! Я еще не видал честных лодочников.

Крышка с ящика упала. Над Ю нагнулось мясистое, грубое лицо, освещенное сбоку фонарем. Юноша увидел форменную куртку.

— Ай-яй, это он! — разочарованно протянул начальник. — А я думал — серебро…

Ю вылез.

— Зачем спрятался?

— Я испугался.

— Честные люди не пугаются… Кто ты?

— Я человек.

— Человек?

— Осмелюсь выразить свое низкое мнение, — подал голос Фын, — у него коса. Он не разбойник. Он очень пуглив.

— Может быть, это и так, — пробурчал начальник. — Мы посмотрим, нет ли у него оружия.

— У него нет оружия, — сказал Фын.

— Чэн, обыщи его.

Ю обыскали. Оружия при нем не нашли, зато нашли черный гвардейский флажок тайпинов, который он носил на груди со времени битвы при Гаоцзяо.

На лужайке в центре небольшой группы сидели на складных стульях два человека. Один из них был отец Салливен. Его большая черная шляпа была сдвинута на затылок. Вид у него был такой, какой бывает у человека, по горло занятого тяжелой работой. Другой был неподвижный генерал в шапке с синим шариком и в кофте с изображением леопарда. Вокруг них стояла генеральская стража.

Отец Салливен вертелся на стуле, вставал, снова садился и что-то горячо доказывал генералу. Генерал, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания. Солдаты тщательно следили за важными, неторопливыми жестами генеральской руки. Рука делала небрежный жест — и очередного пленника тащили куда-то за забор.

Джонса и Ю ввели вдвоем. Салливен подошел к Джонсу, посмотрел на него почти в упор и сказал:

— Что с вами делать, сэр?

— А что полагается? — спокойно спросил Джонс.

— Полагается привязать вас к пушке и разнести в клочья.

— О! — сказал Джонс. — А вы-то тут при чем, святой отец?

Салливен не торопясь вытащил из рукава платок и вытер лоб.

— Невыносимая духота, — заметил он. — Все-таки субтропики… Вы спрашиваете, при чем тут я? Я переводчик.

Джонс вытащил из кармана и развернул перед носом Салливена большой лист бумаги, на котором красовались лев и единорог.

— Думаю, что не так-то легко будет отправить на тот свет англичанина, привязав его к пушке! — сказал он. — Я ведь не китаец.

— Спрячьте вашу бумагу, — произнес отец Салливен, — она вам еще пригодится. Я пошутил. Вы свободны.

— Я не хотел бы пользоваться вашим великодушием, святой отец! — запальчиво сказал Джонс. — Пусть меня судит тот господин с синим шариком, только не вы..

— Перестаньте дурака валять! — рассердился Салливен. — Может быть, вы желаете перейти в святую римско-католическую веру?

— Не имею никакого желания.

— Тогда возвращайтесь к вашим родичам, давно погрязшим в еретических заблуждениях. Вы амнистированы.

— Это вы меня амнистируете?

— Не я, а ваш контр-адмирал Стэйвли. Как я сейчас узнал, он добился прощения двенадцати английским морякам, в свое время покинувшим флот ее величества.

— Вы… шутите?

— И не думаю. Вот номер шанхайской газеты от вчерашнего числа. Вы можете прочитать свою фамилию в списке. Поздравляю вас!

Джонс схватил газету обеими руками.

— А ты, мой друг, — соболезнующе сказал Салливен, обращаясь к Ю, — выбирай сам, что хочешь: разлететься на куски или стать хорошим человеком?

Ю не отвечал.

— Позвольте узнать, — вмешался Джонс: — вы опять шутите или говорите всерьез? Что вы предлагаете этому малому? Он когда-то был «виночерпием» в отряде Уорда.

— Я договорился с генералом, что пленные, желающие принять истинную веру, будут освобождены и переданы попечению нашей общины. Этот юноша, по имени Юлий, давно числится новообращенным. Если он проявит покорность, смирение и добродетель, то я как духовный руководитель и наставник могу даже добиться принятия его в американское гражданство.

— Вот как!.. Ну что же, Ван Ю, хочешь ты стать американским китайцем?

— Нет, — сказал Ю.

— Дурак! — искренне проговорил Джонс после минутного молчания.

— Не дурак, а олух! — воскликнул Салливен. — Полнейший олух! Да простит меня господь, ты разлетишься на части не позже завтрашнего утра! До чего эти тайпины сумели развратить китайских мальчиков!

Он сложил руки на груди и поднял глаза к небу. Молчаливый генерал сделал ленивый знак своей бледной рукой, украшенной длиннейшими ногтями:

— Взять его!

Вечерняя звезда Цзиньсин поднялась на небе, и снова Ю показалось, что она похожа на слезинку.

Юноша был привязан за руки и за ноги к деревянному щиту. Ему предстояло провести так всю ночь. Недалеко от него на поле стояли прикрытые чехлами пушки.

Завтра на рассвете его привяжут к жерлу орудия. Выстрела он не услышит и даже удара, вероятно, не почувствует — и его не станет.

Ю был спокоен. Он видел, как множество тайпинских воинов умирало в бою за равенство людей. Он знал, что эти воины отозвались бы о нем одобрительно. Он жалел только, что последовал совету Фына и бежал из столицы.

Лучше было бы погибнуть там, с оружием в руках, как все другие, как Линь..

Едва слышный шорох долетел до ушей Ю. Похоже было, будто за его спиной по траве протащили что-то тяжелое.

Ю прислушался: нет, ничего…

Ночь была тихая. Вдали, на рисовом поле, лениво и однообразно квакали лягушки. Красноватый краешек луны показался на горизонте, но светлее не стало.

С запада поднялся свежий ветер. Он шевелил волосы юноши и приятно освежал его открытую грудь. Думать о смерти в такую ночь не хотелось. Наоборот, хотелось дышать и жить. Яркая звезда поднялась выше.

Вдруг Ю услышал легкий скрип и почувствовал, что руки его освободились. Веревки зашевелились на нем и упали к ногам.

— Тише! — прошептал ему на ухо приглушенный знакомый голос. — Это я, Линь, и со мной еще трое гвардейцев. Мы сняли одного часового, а остальные спят.

— Линь! Ты жив?

— Тише… Не шевелись, а то порежешься. Это нож. Сейчас разрежу узлы на ногах. Ну вот… Можешь идти?

Ю сделал несколько шагов, покачнулся, но устоял на ногах. Линь был закутан в какую-то попону, которая скрывала его до глаз. В руке у него был кинжал.

— Возьми нож и следуй за мной. Придется ползти на четвереньках. Караульные-то спят, но генерал до сих пор не заснул. Он пишет стихи.

На пути к берегу реки Ю поднял голову и посмотрел на звезду Цзиньсин. Теперь ему не казалось, что она плачет. Она прищурилась и была похожа на смеющийся глаз.

Из письма капитана Джонса:

«…В добавление ко всему вышеизложенному могу сообщить, что мой текущий счет в полном порядке. Я собираюсь заняться торговыми операциями и завел связи с китайскими чайными фирмами. Еще два — три года, и у меня будет корабль. Принимая во внимание крайне низкие пошлины на ввоз и дешевизну денег, я надеюсь в очень короткий срок составить капитал. Не улыбайтесь, Рэнсом, вы и представить себе не можете, как быстро богатеют в Китае даже самые бездарные и ленивые европейцы!

Вы просите, чтобы я побольше писал вам о нравах и обычаях Китайской империи. Я не писатель, и у меня нет таланта, но об одном эпизоде, свидетелем которого я был недавно, можно написать увлекательную повесть с приключениями. Речь идет все о том же китайчонке, по имени Ван Ю. Он был арестован на джонке и присужден к смертной казни. Надо вам сказать, что китайские генералы в последнее время стали применять тот способ казни, который прославил британские пушки во время восстания сипаев в Индии: человека привязывают к дулу пушки — и бац!

Тут и хоронить не надо.

Но расстрелять этого ловкого малого так и не удалось. Ночью весь лагерь пробудился в тревоге. Стрельба слышалась со всех сторон.

Один из часовых был найден мертвым. Другие уверяли, что слышали в кустах боевой клич тайпинов. Часовые сильно испугались. Переполох был страшный. Мне пришлось наблюдать оригинальную сцену. Шанхайский иезуит отец Салливен, о котором я вам уже писал, ворвался в палатку генерала и осыпал его ругательствами, совершенно неприличными в устах священника. Генерал сидел в кресле и смотрел на него помутневшим взором.

«Что же вы, ваше неповоротливое превосходительство… — орал Салливен, — что же вы, намерены двинуться с места или вы окаменели! Какая-то сволочь шевелится в кустах! Пока вы тут дремлете, нас всех зарежут!»

«Не шумите, — невозмутимо отвечал генерал. — Я еще не выяснил, существую я или не существую».

Я не мог удержаться от хохота. Этот генерал известен как поклонник старинного учения «дао», которое, кажется, проповедует полный отказ от чувств и желаний.

К рассвету выяснилось презабавное обстоятельство: Ван Ю бежал. Веревки, которыми он был привязан к деревянному щиту, оказались перерезанными. Возможно, что, несмотря на обыск, ему удалось каким-то образом спрятать нож. Подозреваю, что что он и кричал в кустах. Теперь ищи ветра в поле! Вы ошибаетесь, если думаете, что после падения Нанкина тайпины прекратили сопротивление. Бои продолжаются к югу от Янцзы, а на севере полным ходом идет восстание так называемых «факельщиков». Я прихожу в ужас при мысли о том, что делал бы китайский император, если бы мы ему не помогали…»

По приказу Цзэн Го-фаня арестованный Ли Сю-чен был посажен в клетку. Он отказался дать показания.

— Принесите кисть и бумагу, — сказал он, — я все опишу. Записи наших историков сожжены вами. И если я не расскажу, кто передаст об этом потомству?

Он писал о величии и падении Тайпин Тяньго, не скрывая ничего: ни хорошего, ни плохого. Он писал только правду, и слова его дошли до наших времен.

Четырнадцать лет продолжалось это восстание, и миллионы людей участвовали в нем. Это было одно из самых крупных крестьянских восстаний в истории человечества. Но оно не было подавлено цинскими генералами окончательно. Разрозненные отряды тайпинов действовали на юге еще много лет К глухих городах и деревнях люди прятали воззвания Небесного Государства Великого Благоденствия вместе с ружьями и копьями. Песни тайпинов звучали по всему Китаю.

Ли Сю-чен закончил свою рукопись 7 августа 1864 года и в тот же день был казнен. В ноябре были казнены его сын, Юный Владыка и все царские братья.

Но не скоро умерли любимые наши герои. Имя Лю Юнь-фу — человека с рассеченной щекой — встречалось на протяжении следующих тридцати лет истории Китая.

Он руководил войсками бывшей тайпинской дивизии «Черные флаги», которая вела борьбу с иностранцами за свободу Вьетнама через двадцать лет после падения Нанкина. С июня по октябрь 1895 года он командовал обороной Южного Тайваня и вел удивительные по упорству бои с японским военно-морским флотом. Он прекратил бои только потому, что пекинское правительство капитулировало и перестало давать защитникам Тайваня деньги и припасы. Ему было больше шестидесяти лет, когда он лично руководил огнем и отстреливался от атакующей японской морской пехоты в форте Аньпин.

Уезжая с острова, он горько сказал: «Вельможи в Китае обманули меня, а я обманул народ Тайваня!»

В его армии находились офицеры, которые поразительно похожи на наших знакомых Ван Линя и Ван Ю. Но они носили другие имена, и нам придется немало поработать, чтобы определить, кто в действительности были эти офицеры и как сложилась их жизнь. Без всякого сомнения, мы сделаем это в другой книге. Там же мы расскажем о том, как они принимали участие в новом восстании «Большого Кулака».

Все это в будущем, а будущее не имеет конца.

Весной 1866 года на переправе через Янцзы в районе Учана посредине реки лавировала джонка с розовым парусом. Ротозеи, стоявшие на берегу, решили, что эта джонка потеряла управление.

— Смотрите, у этой лодки руль не действует! — крикнул кто-то.

— Не то! Капитан просто не может справиться с течением. Накурился опиума, что ли?

— Верно, он уже давно спит в каюте, а на руле стоит его младшая дочь. Она ловко доставит его прямо на мель. Видно, что это образцовый капитан!

Раздался смех, очень быстро заглушённый звуками труб и барабанов. Через реку шел разукрашенный флажками паром.

Судя по грому музыки и по количеству флагов, ехал какой-то вельможа. Стражники начали разгонять толпу, очень энергично действуя бамбуковыми палками.

На джонку с розовым парусом перестали обращать внимание. Течение повернуло ее бортом к парому.

На борту джонки притаились три человека. Один из них был Дэн. Двое других — Линь и Ю. У Линя в руках была его привычная винтовка.

— Проще было бы ударить его кинжалом и скрыться в толпе, — сказал Дэн, — а теперь мы зависим только от случая. Это слишком далеко.

— Для моей винтовки это близко, — сказал Линь и выстрелил.

Дымок поднялся над кофейно-коричневыми водами Янцзы и улетел к западу, гонимый резким ветром.

— Хороший ветер! — крикнула загорелая босоногая девушка, стоявшая на руле. — Что же вы медлите? К парусу!

Джонка сделала крутой разворот и стала удаляться к западу, быстрая и легкая, как птица.

Пока стража погналась за ней, джонка была уже вне пределов досягаемости.

— Смотри, какая быстроходная лодка! — судачили ротозеи на берегу. — Губернаторским джонкам не догнать ее. Да и что это за суда? Это колоды!

— Стрелять будут.

— Попробуй попади в нее, когда она несется, как ветер, да еще все время меняет курс!

— А ты говорил, что ее капитан спит в каюте… Оказывается, он не спал, а его младшая дочь не так уж плохо владеет рулем. Ты знаешь, эти девушки из рыбачьих поселков..

— Что такое, однако, случилось на пароме? Кого-то убили?

— Уважаемые, лучше не оставаться здесь. Стражники совсем рассвирепели. Смотрите, как они дерутся палками!

— Почтеннейшие господа, пойдемте лучше в харчевню. Там все известно.

В харчевне «Исполнение Достойных Желаний» действительно все было известно: убит пулей наповал важный ученый, «помогающий императору в чтении», по имени Чжун Хэ, прозванный «Старцем с Кедровой Горы». Говорят, что он в течение многих лет находился в качестве секретаря и был шпионом у самого престола Небесного Царя Хун Сю-цюаня и впоследствии помог арестовать Ли Сю-чена. После восстания он был неоднократно награжден чинами и ценностями. А раньше был он малоизвестный поэт — ездил по помещичьим усадьбам на верхнем течении реки и сочинял стихи за деньги. Ведь скажите, какие странные бывают возвышения и падения в человеческой жизни!

Великая река Янцзы зарождается у подножия снежных хребтов на границе Тибета и прорезает весь средний Китай на протяжении пяти тысяч километров.

На верховьях она серо-голубого цвета, в среднем течении — буровато-коричневая. В устье, ниже Усуна, она становится зеленой и еще долго сохраняет свой изумрудный цвет среди синих, как блестящий шелк, волн Восточно-Китайского моря.

Десятки миллионов людей живут возле этой реки. Многих она поит и кормит.

Янцзы широка и красива на среднем и нижнем плесах. Голубое небо, зеленые берега, коричневые воды, полоса прибрежных камышей, за ними — равнина, где рисовые поля сменяются покосами. Группы ив осеняют деревни и хутора. С палубы джонки видны косари на лугах, стога сена, рыбачьи костры у берегов, где на громадных распорках сушатся сети.

Но на верховьях река еще красивее. Ветер становится суше и сильнее. Чувствуется могучее дыхание материка.

Река ревет и бурлит среди отвесных скал. В ущельях среди брызг пены стоит неумолчный вой, заглушающий крики птиц. За этими узкими, словно прорубленными топором, теснинами лежит богатый край, с красноватой плодородной почвой, край теплых дождей и туманов, край сахарного тростника, индиго, табака и обильных злаков. Это Сычуань, страна «четырех рек», страна золотистых фазанов и «солнечных птиц».

Туда в старые времена уходили повстанцы, скрываясь от маньчжурских сабель и каторжных колодок цинской власти. В просторах Сычуани человек может скрываться годами. Там его спрячут, накормят, оденут и передадут в соседнюю деревню или хутор, пока не пройдет гроза.

Туда, вероятно, стремится и джонка с розовым парусом, которая перед этим благополучно миновала пороги и быстрины в ущельях Ушаня. На палубе этой джонки стоят три человека — Дэн, Ю и Линь. Солнце всходит из-за гор, апрельские дожди миновали, и все кругом цветет и радуется.

Вот дикий кабан с шумом ломает камыши у берега реки, бакланы качаются стайками на воде, как игрушечные кораблики. Вот безрогий олень остановился на вершине фантастически выточенной водами скалы и смотрит сверху на суденышко подозрительно настороженными глазами.

Весна. Воздух чист и ясен. Девушки поднимаются по крутой тропинке, стройные, смуглые, в синих куртках и шароварах. На плечах у них бамбуковые коромысла с корзинами, полными желто-розовых цветов абрикоса. Они поют, и песни их смешиваются с голосами птиц.

Весна на Янцзы… Свежий ветер, свежая вода, запах мокрой земли и сырой луговой травы. Первые утренние блики на играющей волне великой реки.

Как говорит известный поэт Мын Хао-жань:

Не чувствую во сне весеннем

Сияющей денницы,

Но слышу: всюду, всюду пеньем

Зарю встречают птицы

Был ветра шум и ливня рокот

Пред тем, как рассветало..

И знаю я пред домом сколько

Цветов в саду опало!..

Здесь, пожалуй, уместно будет закончить эту книгу.

Примечания

1

Фыншуй — духи, которые, по старому китайскому поверью, наполняют воздух. Существуют места, где их действие наиболее благоприятно. В таких местах, но преданию, лучше всего хоронить покойников.

2

British India Opium — опиум из Британской Индии.

3

В старом Китае, во времена маньчжурской династии Цин (1644–1911), все мужчины обязаны были носить косы в знак покорности маньчжурским завоевателям.

4

Цинчжу нин — привет вам.

5

Чжичжоу — окружной начальник.

6

Великий учитель — Кун Фу-цзы (Конфуций: 551–479 гг до н. э.), древний китайский философ учение которого легло в основу всего уклада жизни феодального Китая.

7

Хубэй и Сычуань — провинции на среднем течении Янцзы.

8

Дань — мера веса, равная 60 килограммам.

9

Миньтуань — деревенская стража, состоящая большей частью на службе у помещика.

10

Ван Ян имеет в виду европейский госпиталь в Шанхае.

11

Хунань — провинция к югу от реки Янцзы.

12

«Малые Мечи» сметут все дочиста» — один из старинных лозунгов китайских тайных обществ, которые вели борьбу против династии Цин — династии маньчжур-завоевателей.

13

Пинъинтуань — партизанские отряды, которые действовали против английских интервентов в первую «опиумную войну» (1839–1842).

14

Мин — династия китайских императоров, правившая с 1368 по 1644 год.

15

Хань — династия китайских императоров, правившая с 206 г. до н. э до 220 г. н. э.

16

Желтый цвет — цвет императорского дома.

17

Гуанси — провинция на юге Китая.

18

Нин и X а — божества, порождающие сильные ветры.

19

Время лицю — начало осени по крестьянскому календарю; середина августа.

20

Ухань — общее название трех соседних городов: Ханьяна, Ханькоу и Учана, расположенных при впадении реки Хань в реку Янцзы.

21

Гуандун — провинция на юге Китая.

22

Ямынь — канцелярия крупного чиновника: губернатора, начальника округа, уезда и т. п.

23

Восемнадцать провинций — старинное традиционное название Китая.

24

Лян — старокитайская денежная единица, равная 38 граммам серебра.

25

Жэньшень — лесное травянистое растение, корень которого применяется в китайской народной медицине для лечения переутомления, малокровия, болезней легких, печени, почек, сердца и нервной системы.

26

«История трех царств» — китайский исторический роман; повествует о борьбе трех государств — Вэй, У и Шу, образовавшихся в Китае в III веке.

27

Гуандун и Фуцзянь — провинции на юге Китая.

28

Начало старинного китайского учебника грамоты «Люди от рождения по своей природе хороши; в обыденной жизни, однако, они отличаются друг от друга».

29

Лежащий дракон — прозвище Чжугэ Ляна, знаменитого полководца III века, одного из героев «Истории трех царств».

30

Ваньсуй — да здравствует, в буквальном переводе — «десять тысяч лет». В старом Китае провозглашалось только в честь императоров.

31

Вовотоу — хлеб из кукурузной муки, приготовленный на пару.

32

«Ангелюс» — вечерняя молитва у католиков.

33

Имеется в виду вторая «опиумная» война англо-французских и американских империалистов против Китая (1857–1858), в результате которой империалисты получили от маньчжурского правительства право судоходства по реке Янцзы и официальное право торговать опиумом.

34

Бой (англ.) — мальчик.

35

Вэнь — медная монета; один юань содержал в разное время от 2 до 5 тысяч вэней.

36

Ли Сю-чен имел в виду третью «опиумную» войну (1859–1860), в результате которой цинский Китяй был окончательно разгромлен и превратился в зависимую, полуколониальную страну.

37

«Триггер» (англ.) — спусковой крючок (револьвера или винтовки) «Триггернометрией» шутливо начиналось умение нажать на спусковой крючок и выстрелить на несколько секунд раньше, чем эго успеет сделать противник.

38

Даотай — крупный чиновник; в данном случае начальник таможни.

39

«Пиджин-инглиш» — смесь английского, китайского и португальского языков, распространенная в то время в портах Дальнего Востока.

40

Дажэнь — обращение к высокопоставленному лицу: «ваше превосходительство».

41

Один из ранних видов пулемета.

Content

Лев Рубинштейн
Когда цветут реки

Часть первая Долина Долгих Удовольствий

1. Фу приезжает не вовремя

2. Дождя нет

3. Боги и свиньи

4. «Малые мечи»

5. Фу уезжает вовремя

Часть вторая Янцзы в огне

1. Наместнический город Учан

2. Как цветут реки

3. «Общество неба и земли»

4. Защитники Фарфоровой башни

5. Отцы-миссионеры

6. Письмо лейтенанта Джонса

Часть третья Тайпин тяньго

1. Отец встречает сына

2. Карьера Фредерика Уорда

3. Гаоцзяо

4. «Королевская чайка»

5. Падение Нанкина

6. Весна

Примечания