Турсун Саттор

Отец

«Несколько лет назад мне попался на глаза рассказ о старике, вырастившем единственного сына…

Ситуация рассказа не выдумана. Она взята из гущи сегодняшних будней… Под рас-сказом «Отец» стояло имя Саттора Турсуна. Бот с этого момента и слежу я за творчеством нашего прозаика.

…Саттор Турсун пользуется у читателей нашей республики устойчивой репутацией как писатель своеобразный, много работающий, активно вторгающийся в жизнь».

Фазлиддин МУХАММАДИЕВ

«Тут от стужи камни лопаются, а эта гордячка будто доказать кому хочет, себя мучает. И не скажи ведь ничего… Такая нынче молодежь пошла. Грамотные, всё знают, ничем их не удивишь. Где уж тут советы выслушивать — рта не дадут раскрыть. Ты им слово, они тебе десять. Можно подумать, умнее их нет никого. А приглядеться — телята они, и есть телята… Сколько уже по начальникам бегает, и все без толку: двух мешков угля да охапку дров достать не может. Ха, заведующая называется! Кто ей только библиотеку доверил…»

Подстегивая себя ворчаньем, старик с двумя ведрами угля и несколькими поленцами под мышкой медленно шел к дочери. Дорога вела под откос. На снегу жалобно поскрипывали валенки в калошах. Стылый ветер развевал полы поношенного халата, мочалил конец небольшой чалмы, трепал седую бороду.

Мелкий сухой снег, почти двое суток заметавший землю, сегодня вдруг перестал, и сейчас, поздним утром, сквозь белесые облака матовым пятном проглядывало солнце. Было, однако, морозно. Все вокруг: и просторная улица кишлака, и глинобитные дувалы, и стывшие за ними деревья — все отливало белым. То ли от этой белизны, то ли от чего другого глаза старика слезились, и он щурился, как на ярком свету… Глядя на его согбенную спину, на нетвердую, осторожную поступь, можно было ему дать все восемьдесят. На самом же деле, если засчитать и те девять месяцев и девять дней, что был он в чреве матери, как он сам говорил, шел ему всего шестьдесят второй. Ничего не попишешь — ревматизм…

«Ну и зима нынче! Овцы дохнут… Если б не валенки, спасибо Муроду, не знать бы моим ногам покоя. Забота детей — отрада в старости. Что может быть отцу дороже подарка сына, дай ему бог многих лет жизни».

У дверей неказистого строения, совсем неприметного рядом с сельмагом, старик остановился, поставил ведра. Внутрь он занес лишь дрова.

Слегка кашлянув, он некоторое время смотрел, выжидая, на стеллажи с книгами, на стол под кумачом с аккуратно разложенными на нем журналами и газетами, на дочь, сидевшую с книгой за низким столиком у самого окна.

— Что, дрожишь?

Девушка, оторвавшись от книги, поспешно встала. В ее лице без труда угадывались отцовские черты. На вид ей было лет восемнадцать, и старик не без основания усмехался про себя, называя ее заведующей. Библиотеку она приняла прошлым летом, сразу после окончания школы. У бывшей заведующей, немолодой многодетной женщины, хватало своих забот, и библиотека если один день работала, то два-три других была на замке.

— Обещали завтра выписать. Может быть, привезут.

— Может быть, может быть… — пробурчал старик. Сложив дрова у печки, он вышел за углем.

— Ну зачем вы, папа?.. Как-нибудь перебились бы день-другой.

— Вот-вот, в молодости все как-нибудь, а потом каются, да поздно.

Старик присел на корточки, из кармана поддевки достал коробок спичек, открыл печную дверцу.

— Постойте, папа, я сама.

— Давно бы так. Могла бы и принести все сама.

Старик с трудом поднялся и, не взглянув на дочь, пошел к выходу. Девушка виновато посмотрела ему вслед. Ей представилось, как он с тяжелой ношей тащится по накатанной заснеженной дороге, и ей стало жалко его.

Выйдя на улицу, старик направился было домой, но, сделав с полсотни шагов, вернулся. Вспомнил: жена наказывала купить чаю.

Знай он, что ждет его в магазине, лучше б не заходил, будь он неладен, этот чай!.. Собственно, ничего особенного не произошло, и все равно лучше б не заходил. А впрочем, магазин тут ни при чем: не здесь, так в другом месте — этого теперь везде нужно ждать…

Он поздоровался, подойдя к прилавку, и продавец, русоволосый парень с приятным открытым лицом, вежливо ответил, предупредительно поинтересовался, что ему нужно. Старик уже и расплатился, и увязал в пестрый платок тугие пачки чаю, и даже попрощался, когда парень вдруг спросил:

— Как там Мурод-ака? Жив-здоров, пишет?

Вопрос был обычным — отчего бы не справиться мимоходом об односельчанине, живущем в городе, и все же старик испытующе посмотрел в глаза парню: нет ли здесь какого подвоха. Но тот стоял, приложив в знак уважения руку к груди, и лицо его было все таким же открытым.

— Пишет, пишет, все в порядке, — торопливо проговорил старик и тут же вышел, чтобы избежать дальнейших расспросов. Он солгал, хотя был уверен, что весь кишлак, и этот парень тоже, хорошо знает: охладел Мурод к отцу, не балует его своим вниманием.

Вот уже три года — с той поры, как окончил институт и стал работать в городе, — он не прислал и письмеца. Дважды приезжал сам, но что для отца эти редкие наезды, когда он не находит себе места, если не повидает сына хотя бы раз в два-три месяца.

«Напишет, — утешал себя старик. — Вот только выкроит время и напишет. Работа у него беспокойная. Это не шутка — быть инженером на большом заводе. Под его началом, поди, человек пятьсот, а то и больше. Может, во всем нашем кишлаке столько народу не наберется. И всеми нужно руководить. Он сам говорил, что порой в затылке почесать некогда. Пусть не отвлекается, не думает о постороннем: я ведь и подождать могу. Вот как образуется у него все, как войдет в колею, тогда и на отца время найдется. Нет, слава богу, Мурод не такой, чтобы родителей забыть. И разве не он привез отцу валенки — одно спасение в эдакую стужу».

Поглощенный своими думами, старик и не заметил, как уже у дома его нагнал «газик». Из машины выглянул председатель колхоза. Он был в полушубке, в каракулевой шапке с опущенными ушами.

— Как здоровье, амак? — окликнул он старика.

— Спасибо, живу. Вас вот порой недобрым словом поминаю.

— Чем же я провинился? — улыбнулся председатель.

— Будто не знаете? Библиотека-то наша целую зиму не топлена,

— Верно, оплошали. Сегодня же ваша дочь получит и уголь и дрова. Я уже распорядился… На сельсовет понадеялся — вот так и получилось.

— А сельсовет понадеялся на вас… Ну да ладно. Что хорошего у вас? — уже другим тоном спросил старик.

— Э-э, хвалиться нечем. Замучил нас этот снег.

— Еще и мороз. Как там скотина? Кормить-то есть чем?

— Сена еще кое-как набираем, а комбикормов ни грамма. Уже с неделю из Хайрабада возим жмых на трех машинах, только при наших дорогах больше двух рейсов за день не сделаешь.

— Ничего, раис, крепитесь, скоро весна. А зимние беды вам наука. Впредь заранее о кормах будете печься, да и о библиотеке, надеюсь, тоже…

— Даю слово, не забудем, — засмеялся председатель и тут же, будто случайно вспомнил, сообщил скороговоркой: — Вчера к ночи звонил Мурод! Я хотел еще утром заглянуть к вам, да закрутился. Вы уж извините, заботы…

— Мурод звонил?! — встрепенулся старик. — Как он там? Что сказал?

— Просил передать, чтобы вы как можно скорее приехали к нему.

— Уж не случилось ли что, не спросили?

— Слышимость была отвратительная… Только и разобрал, что ждет вас.

— О господи! К чему ж такая спешка?.. Лишь бы не несчастье…

— Да не тревожьтесь вы. Сам же звонил — значит, жив-здоров. Просто, видать, соскучился.

— Нет, — не успокаивался старик, — не стал бы он без причины звать меня в такую стужу.

— Напрасно разволновались. Ничего с ним не случилось — вот увидите.

Председатель попрощался и, еще раз сославшись на занятость, уехал.

«Дай бог, чтобы все было благополучно», — беззвучно шептал старик. В тревоге и полный смутных предположений он вошел к себе во двор.

О чем только не передумал он, сидя дома на курпаче — у печки. Такого еще не было, чтобы Мурод позвал его, к тому же зимой и после такого долгого молчания. Ни писем, ни звонка, и вдруг приезжай. В студенческие годы сын куда чаще напоминал о себе, особенно когда оставался без денег. Но это было так давно… Может, на работе что? Или в семье?

Чем больше думал старик, тем тревожнее становилось у него на душе. Конечно, узнай он раньше о просьбе сына — хотя бы утром, когда еще можно было поспеть на автобус, — он не стал бы раздумывать. До Хайрабада на машине, а там поездом, и к полудню наверняка уже сидел бы у сына. Но сейчас…

«И все же надо ехать. Как-нибудь доберусь. Вот и председатель говорил, что машины за жмыхом ходят».

Старик прошел на айван. Там жена возилась со стиркой. В свой дом он привел ее вдовую, лет двадцать назад, когда Муроду шел уже седьмой год. Своих детей тогда у нее не было, и она сумела заменить мальчику умершую мать.

— Достань, мать, мне чистую одежду. Съезжу-ка я в Душанбе.

— Что это вам взбрело в голову? На дворе холодина, плюнешь — слюна на лету замерзает, а вы в дорогу…

— Сын твой звонил, просил срочно приехать.

— Никак случилось что? — с беспокойством спросила женщина.

— Не знаю, мать… Ты торопись, а я в кладовку схожу, Неудобно с пустыми руками ехать.

Женщина, оставив корыто, скрылась в комнате, а он, прихватив на кухне корзину, направился в кладовую.

Там в двух ящиках из-под чая хранились в песке осенние яблоки, а под самым потолком, на балке, висели аккуратно подвязанные гроздья винограда. Все это припасалось на всякий случай.

Устлав дно корзины сухой травой, старик снял в одном из ящиков верхний слой песка, выбрал из него два ряда крупных яблок и, обтирая плоды ладонью, стал укладывать их в корзину. Потом он нашел какой-то пустой ящик, перевернул его вверх дном, взобрался на него и осторожно снял несколько гроздей винограда. Виноград он уложил поверх яблок, предварительно сдув с него пыль. Кажется, все. Старик принес с кухни дастархан, накрыл корзину и осторожно, чтобы не подавить виноград, заправил края ткани внутрь корзины. И тут он уловил сладковатый запах, исходящий из темного угла кладовки.

«Неужто осталась дымя?»

Он снова взгромоздился на ящик, сеял с балки дыню, переплетенную крест-накрест высохшей плетью, поднес к двери, поближе к свету, и внимательно осмотрел ее. У самой плодоножки темнело подгнившее пятнышко.

«Ничего, отвезу. Где сейчас, на исходе зимы, найдешь целую дыню!»

Вскоре с корзиной и дыней он уже стоял за воротами, высматривая машину. Ждать пришлось долго. Была минута, когда он, потеряв всякую надежду, хотел вернуться в дом, но как раз в это время вдали показался грузовик. Он медленно полз на подъем, подгребая снег увитыми цепью колесами.

«Вот все и улаживается», — воспрянув духом, подумал старик. Он поднял руку, машина остановилась. В человеке за рулем старик узнал дальнего родственника.

— Куда путь держишь, Абдурашид?

— В Хайрабад, амак, за грузом. С утра ремонтировался, вот только управился.

— Возьми меня, сынок. В город еду, Мурод вызывает.

— Рад бы, да я не один. Соседка вот. — Рашид кивком головы показал на кабину, — У нее в Хайрабаде сын женится, на свадьбу торопится.

К заиндевевшему стеклу прильнуло лицо старушки. Не хотелось верить, что рухнула последняя надежда. Старик растерялся, не зная, что делать. Затем решительно сказал:

— Поеду в кузове.

Рашид улыбнулся.

— Холодно там, замерзнете.

— Все равно надо ехать.

Видя, что старика не отговорить, Рашид взял у него дыню, сунул ее в кабину, а сам полез в кузов, чтобы устроить упрямого пассажира. Развернув какой-то ящик, он достал из него брезентовую палатку.

— Садитесь сюда, здесь не так дует, а будет холодно — прикройтесь брезентом. Хорошо, что на вас валенки.

Рашид спрыгнул на землю, влез в кабину. Машина тронулась.

На зимних дорогах не разгонишься, а когда начался подъем на Шеронский холм, пришлось вовсе сбавить скорость, и машина буквально ползла, переваливаясь на ухабах, с трудом разворачиваясь на крутых поворотах. Щуплое тело старика не находило опоры, и его раскачивало, трясло, подбрасывало. Рев мотора и глухие удары цепей отдавались в ушах сплошным шумом. В глазах рябило от монотонного чередования валунов, откосов, заснеженных оврагов. С высоты хорошо просматривался кишлак, оставшийся у подножия холма.

Старик смотрел на беспорядочно разбросанные дворы, на причудливые очертания садов и огородов, и мысли его плелись так же беспорядочно и причудливо. Думалось ему о дороге, которую он знал до последнего изгиба, о нелегкой шоферской доле, о том, что будет, если вдруг испортится машина. А потом, он и сам не заметил когда, забрезжил образ Мурода. Вспомнился последний приезд сына.

Было это глубокой осенью. Уже шли дожди, и подступали первые холода. Старика, как всегда в такую пору, донимал ревматизм. Превозмогая боль в йогах, он колол на кухне дрова. Все раздражало его в тот день, и даже неизменные мысли о сыне были желчными, горькими. Он давно убедил себя, что жилось бы ему куда легче, будь Мурод рядом. Вроде бы и умный он, л вот скитается черт знает где. Отдаст отец богу душу — и попрощаться не сможет, не понесет на плече одну из ручек отцовского тобута[1]. Пока узнает, пока доберется из Душанбе, люди уже засыплют тело землей… Для того ли растил он сына, чтобы выпустить его ветром в поле?! Сам он немногого добился в жизни и теперь все свои планы связывал с Муродом. Когда тот еще учился, старик мечтал: вот встанет сын на ноги, вернется под отчий кров, и тогда можно будет хоть на старости отдохнуть, снять с плеч груз житейских забот.

Раздумья старика прервал ошалелый крик дочери:

— Брат приехал, брат!

Все бросив, старик поспешил во двор.

Сын приехал с невесткой, оба молодые, стройные, нарядные. Лица их светились радостью.

От волнения старик прослезился, суматошно забегал, забыв о боли в ногах, будто ее никогда и не было. И уж совсем он расчувствовался, когда сын, распаковав чемодан, стал доставать гостинцы — конфеты в ярких обертках, набот[2] и эти вот валенки.

В тот вечер многие пришли навестить Мурода. Пока гости сидели за чаем и сладостями, старик, позвав соседского мальчишку, велел ему сбегать к мяснику.

— Приведи его. Скажи, сын приехал. Барана нужно зарезать.

А сам, прихватив большое алюминиевое блюдо, спустился в сад. Там он нашел прикрытую брезентом виноградную лозу, развернул ее и тщательно обобрал сухую траву, защищавшую плоды от заморозков. Виноград этот он сберегал для сына. Сорвав последнюю, самую маленькую гроздь, притаившуюся за пожухлым бурым листом, старик попробовал одну из ягод. Она была упругой и сочной.

«Не взяли холода. Повезло моему Муроду, доля его сохранилась».

Не без гордости ставил он поднос на дастархан.

— Вы просто чудодей, — с восхищением отметил старик сосед. — Надо ж до сих пор удержать грозди в виноградной лозе. Даже вкуса не потерял, а сочный какой!

Вскоре пришел мясник, освежевал барана. По двору поплыли запахи шурпы и плова. А гости все шли и шли, и всех их старик встречал на ногах, как и положено гостеприимному хозяину…

Весь следующий день Мурод с женой обходили знакомых. Вернулись под вечер, на закате солнца, и с первых же слов сын огорошил отца неожиданным решением: мол, друг обещал из района прислать машину, и, если она придет, они сегодня же отбудут.

Старик изменился в лице.

— Ты, сынок, словно к соседу за спичками забежал. Не обижай отца…

— Не могу, извините. Путевка у меня на курорт и билет уже заказан — завтра надо лететь.

— Вот, значит, как, — сказал старик упавшим голосом. — А я поговорить с тобой собирался.

— Можно прямо сейчас. У нас еще есть минут тридцать.

Какое-то время старик раздумывал — начинать или не стоит, но потом, решившись, тяжело вздохнул.

— Сынок, — начал он, — вот уже почти восемь лет, как ты оставил дом. Пять из них ты учился, и я, как мог, худо ли, бедно, помогал тебе. Потом ты еще три года задержался в городе. Поработал, а теперь, может, хватит?

— Что вы хотите сказать, отец?

— А то, что пора бы и возвращаться. Я уже стар, здоровьем, сам знаешь, не могу похвастаться. Ни сил в руках, ни зрения в глазах…

— Нам трудно понять друг друга, отец. В городе у меня хорошая работа, квартира. Люди годами добиваются того, что у меня есть. Да и что я здесь буду делать?

— В колхозе работы хоть отбавляй. А не хочешь, в районе найдешь занятие. Работа, я так думаю, не бывает хорошая или плохая, работа везде работа. Если же заботит крыша над головой, то в нашем доме комнат много, всем места хватит.

— Нет, отец, пустой у нас разговор. Здесь же дыра. Как я могу плюнуть на все и переехать? И во имя чего?

Старик насупился, закусил концы усов. Он и сам теперь видел, что разговор у них пустой.

— Не обижайтесь! — Мурод попытался сгладить свою резкость. — По возможности буду помогать, я уже подумывал об этом. Для начала возьмите вот. — Он полез в карман и достал две десятирублевки.

— Что ты!.. — запротестовал старик. — Мы, слава богу, не голодаем, а тебе на курорт ехать. Спасибо, что навестил, ничего мне больше и не нужно.

И тут жена старика, молча стоявшая до сих пор в дверях, кинулась к сундуку, достала бекасабовый[3] халат.

— Для тебя шила, — она накинула халат на плечи Мурода. — Пусть с ним для тебя все дни будут добрыми.

Потом и невестке, которая беспокойно слушала весь разговор отца с сыном, она поднесла отрез атласа. Все задвигались, заулыбались и были рады, что хоть как-то избавились от недавнего напряжения. Тут подошла машина, и Мурод с женой, распрощавшись, уехали…

Холм Шерона и кишлак под ним остались позади. В ущелье машина пошла быстрее. Учащенно защелкали цепи на колесах, замелькали серые скалы за бортом. Встречный ветер обжигал уши, свистел над головой.

Старик замерз. Он с тревогой прислушивался, как в пояснице, под лопаткой и в суставах рук оживали невидимые иглы.

«Чем ближе к старости, — думал он, — тем неуют-ней мир. Надо ж, такие боли, и от чего — от холода! Видать, и вправду старость не радость. Ждать мне теперь от жизни многого не следует. Да и грех жаловаться, я свое пожил, пора и честь знать. В этот мир через одни ворота мы входим, в другие выходим. Умереть нестрашно, лишь бы не оплакивать своих детей. Не обидно, когда первым уходит тот, кто пришел раньше… Но нет чернее дня, когда траур по сыну надевает дряхлый старик. Верно говорят: смерть родителей — наследство, смерть детей — нож в сердце».

Старик размотал чалму и, спустив ткань на уши, завязал вновь. Дыханием он пытался согреть застывшие пальцы, растирал их шершавыми ладонями, но это не помогало. Только в ногах еще чудом хранилось тепло.

«Если б не валенки, было бы совсем худо».

На Мурода он не таил обиды. В глубине души даже гордился, что у него такой деловой, рассудительный и в общем-то заботливый сын. Иное дело — невестка… Черства, скупа, а уж лицемерна — другой такой не сыщешь. Для нее каждый приезд старика что наказание: хлопотать надо, готовить, к тому же лишние расходы… Но ведь вида не подаст, все с улыбкой, с улыбкой… Где только Мурод подцепил ее?! Прости господи, разве человека узнаешь сразу. До прошлого года он и сам думал, что счастье улыбнулось сыну, женился на умной, домовитой женщине, но потом понял, что ошибся…

Миновав очередной поворот, машина остановилась под нависшими скалами. Рашид выпрыгнул из кабины, полез в мотор. Видимо, что-то у него там случилось, а может, просто решил проверить. Повозившись немного, он захлопнул капот и обошел машину, постукивая носком сапога по скатам колёс. Удовлетворенный осмотром, заглянул в кузов.

— Замерзли, амак?

— Совсем закоченел.

— Я старался ехать потише, чтоб не так продувало. Потерпите, через часок доберемся. Впрочем… — Рашид снял с себя полушубок. — Надевайте.

— А как же ты?

— В кабине тепло… Раньше нужно было б, да не догадался.

Старик, набросив на себя полушубок и поглубже втянув руки в рукава халата, уселся поудобнее.

Машина тронулась.

…Значит, он сам долго ошибался в невестке. В прошлом году, изрядно соскучившись, он взял с собой ведро раннего винограда, четыре дыни и поехал к сыну.

Гостил он уже два дня, обошел магазины и рынки и был всем доволен: и городом, и собой, и сыном, и даже невесткой, которая, надо сказать, была само внимание, не знала, куда его, свекра, посадить и чем угостить. Старика прямо распирало от самодовольства. Каково же было его потрясение, когда он вдруг услышал, что все это не что иное, как маскарад.

Утром третьего дня, одевшись, он стоял в прихожей в ожидании сына с невесткой, которые задержались в дальней комнате. Тут он вспомнил, что оставил на подоконнике в гостиной свой нож, вернулся за ним и хотел уже уйти, как услышал голос невестки. Его поразил раздраженный тон.

— Да, да! — срываясь с шепота, выговаривала она Муроду. — Когда он здесь, я не выхожу из кухни. Язык уже не поворачиваемся повторять: ешьте, пейте…

— Не забывай, что он мой отец и приехал не к кому-нибудь, а к сыну. А сейчас дай денег и не морочь мне голову, он ждет.

— Вот, вот, опять деньги… Мой бедный отец бегает, хлопочет, договаривается, чтобы на базе оставили гарнитур, а ты уже месяц не можешь привезти его. Откуда у нас столько денег, чтобы швырять их на каждом шагу?

— Ты мне плешь проела своим гарнитуром. Все тебе мало, когда только насытишься…

О чем еще они говорили, старик уже не слышал. Ошеломленный, он вышел во двор и стоял, покусывая кончик уса. Во рту у него было горько.

Когда показались молодые, ничто не напоминало о недавней перебранке. Мурод, правда, выглядел рассеянным, но на лице невестки играла улыбка.

Потом уже, спустя много времени, боль старика улеглась, и он даже пытался оправдать невестку. Конечно, она еще молода, у нее свои заботы, и откуда ей знать, что ему, старику, не нужны ни их деньги, ни их угощения, — были бы они здоровы и счастливы.

И все же жалко было Мурода…

Машина, вырвавшись из ущелья, пошла на спуск и за Соленым ручьем выкатила на равнину. Приподнявшись в кузове, старик увидел впереди первые строения Хайрабада. Издали полустанок напоминал одинокого путника, затерявшегося в безбрежной степи. Ветер мешал смотреть, застилал слезой глаза. Старик, плотнее завернувшись в полушубок, снова приткнулся к ящику. Впервые он почувствовал боль в висках. Голова его слегка кружилась.

В городе уже гасли огни, когда наконец старик со вздохом облегчения остановился у многоквартирного дома. Еще на подходе он высмотрел на втором этаже знакомые окна и удивился: в них не было света.

«Неужто спят?»

Утихшая было тревога вспыхнула с новой силой. Не дав себе передохнуть, он вошел в подъезд и, задыхаясь, с трудом переставляя беспомощные ноги, стал подниматься по лестнице.

У обитой дерматином двери старик поставил корзину, рядом положил дыню и осторожно нажал на кнопку звонка. Из глубины квартиры отозвался мелодичный бой колокольчика. Выждав немного, старик скова позвонил, потом еще раз и еще: ни звука шагов, ни голосов.

«Чудно. Не могли же они уйти. Вызвать отца из такой дали, и вот тебе на… Может, соседи знают».

Он подошел к двери напротив, поднес было палец к кнопке, но передумал.

«Вдруг спят. Неудобно тревожить».

Потом достал из кармана поддевки часы, которые верно служили ему со времен войны. Было около одиннадцати.

«Эх, дети, дети! Дай бог, чтобы все было в порядке».

Он решил спуститься вниз и уже сделал шаг по лестнице, как от соседей донесся женский голос. «Не спят», — обрадовался старик и решительно позвонил. Почти тотчас же резко распахнулась дверь. Вышла рыжеволосая женщина средних лет, с узким нервным лицом. На ней было короткое платье с глубоким вырезом на шее. Маленькими подведенными глазами она бесцеремонно и неприязненно осмотрела старика.

— Доченька, я отец Мурода…

— Какого Мурода?

— Соседа вашего. — Старше показал рукой на противоположную дверь. — Я приехал из района, а дома никого нет. Не скажешь, где они?

— Странный вы человек. — Лицо женщины дернулось, видимо, она усмехнулась. — Мне они не докладывают, когда уходят.

— Доченька, а может…

— Да поймите же, я ничего не знаю и ничем не могу помочь.

Дверь захлопнулась, прежде чем старик успел что-либо спросить. Словно ища опору, он ухватился за поясной платок и, тихо бормоча «прости, господи, прости, господи», спустился по лестнице. Недалеко от подъезда он нашел низенькую лавочку, смахнул рукавом снег, сел, глубоко втянул голову в воротник чапана[4].

Улица еще жила редкими прохожими и машинами. У перекрестка на фасадах домов горели буквы неоновых реклам. «Мясо, молоко, масло», — шевеля губами, бесцельно читал старик. — «Детская шалость с огнем приводит к пожарам». «Промышленные то ры». Ему стоило большого труда угадать, что такое «то ры», и когда наконец понял, то потерял к рекламе всякий интерес. Он вообще отрешился от всего, что окружало его, и даже не обратил внимания на такси, остановившееся почти у самого дома. Лишь когда из машины вышли мужчина и женщина и, смеясь чему-то своему, приблизились к подъезду, старик поднялся навстречу. Увидев его, они приостановились, удивленно переглянулись.

— Мы уже и не ждали вас, — после первых приветствий стал оправдываться Мурод. — Решили, что не приедете, и отправились в гости. Когда же вы выехали?

— В полдень, сынок, в полдень. Как узнал, что ты звонил, сразу же собрался. Думал, что и не доберусь…

— Да что же мы стоим, пойдемте домой. Вы же совсем замерзли.

Но старик не тронулся с места. Он испытующе смотрел на сына.

— Скажи, что случилось? Почему так поспешно вызвал меня?

— Ничего не случилось. — От Мурода пахнуло водкой и табаком. — Просто соскучился…

— Он в Москву едет на три месяца. От завода направляют учиться. Вот и хочет перед отъездом повидаться, — пояснила невестка. Она быстрее мужа уловила состояние старика, но поняла его по-своему и накинулась на Мурода: — Говорила же, незачем беспокоить отца в такую погоду…

— Едешь, значит, учиться… Слава богу, — сказал старик. — А я, грешным делом, о чем только не передумал.

— Ну идемте же… — Взяв отца за локоть, Мурод повел его в подъезд.

Поднимаясь по лестнице во второй раз, старик всем своим немощным телом чувствовал, как он устал. Все невзгоды долгого дня отозвались в нем сплошной неумолчной болью. Колоколом гудела голова, разламывалась поясница. На какое-то мгновение у него появилось желание остановить сына и сказать ему: «Ты, сынок, не ведаешь, что делаешь. Если тебе действительно захотелось повидаться со мной, мог бы выкроить денек и приехать. Этим ты не уронил бы своего достоинства, а для меня встреча была бы праздником, я не устал бы молиться за тебя. Теперь же мне ничто не в радость. Как мог ты забыть, что я стар, немощен и что зимний путь не для моих костей? Как мог забыть ты?.. Ведь я отец твой…» Но ничего этого не сказал старик. Не мог он, не хотел признаться себе, что очаг, согревавший его все последние годы, давно уже холоден. В молчании он хоронил пепел истлевших надежд.

— Так едешь учиться? — безучастно переспросил старик, когда они уже были на лестничной площадке и Мурод, достав ключ, копался в замочной скважине. — Учись, сынок. Хорошее это дело — учиться.

Примечания

1

Погребальные носилки.

2

Кристаллический сахар, разновидность восточных сладостей.

3

Сорт шелковой материи.

4

Чапан — ватный стеганый халат.

Content

Турсун Саттор Отец

Примечания