Айтымбетов Орозбек

Кузнец

«Прозаик Орозбек Айтымбетов и его переводчик Баян Сарыгулов родились и выросли там, где их народ создавал бессмертный героический эпос «Манас», где великий Тянь-Шань хранит в своих шершавых ладонях теплый, синий Иссык-Куль, где лишь полвека назад появились первые печатные станки.

Рабочий из Фрунзе Орозбек Айтымбетов опубликовал несколько хороших рассказов и литературных статей, стал писателем. Баян Сарыгулов в отличие от товарища свои стихи и рассказы пишет по-русски, а также занимается художественным переводом».

Рассказ «Кузнец» — это их первая совместная работа.

Муса МУР АТ АЛИЕВ

Кузница Барпы стоит на отшибе, недалеко от аила, среди низы.

Старик Барпы среднего роста, почти квадратный — такие у него широкие плечи, — с круглой головой, редкими седыми усами и бородой и острыми, внимательными глазами. Он молчун — бывает, за день десяти слов не скажет, — зачем тратить слова впустую? Ходит не торопясь по кузнице, стучит деревянной ногой, весь поглощенный своими думами, перекуров не делает и прерывает работу лишь для того, чтобы выпить в обед трехлитровую банку айрана.

Когда кто-нибудь является в кузницу с заказом, он молча выслушивает и кратко отвечает: «Сделаю. Приходи через столько-то времени», или наоборот; «Это я не смогу. Тебе надо ехать в район». И все.

_ Поворачивается и принимается за прерванное дело.

Я стою у наковальни и смотрю на работу Барпы, который делает рессору для брички. С короткого взмаха он резко ударяет молотом по раскаленному железу. Искры разлетаются во все стороны, освещая полутемную кузницу. Кузнец сосредоточен и серьезен.

Он поднимает голову и смотрит на меня:

— Что, головастый, в ученики хочешь?

Я киваю.

— А ну, подними-ка вон тот молот.

Я хватаюсь двумя руками за старую отполированную ручку и, напрягшись изо всех сил, поднимаю молот над головой.

— Хорошо, хорошо, — улыбается Барпы краешками губ. — Приходи завтра пораньше.

— А можно, я сегодня начну работать? — Радость так и прет из меня.

— Завтра, — отвечает он коротко и поворачивается к горну. — Вчера я у твоего отца был в больнице. Ему лучше уже стало. Просил передать тебе, чтобы ты бабушку слушался.

— Ладно! — кричу я, радостный, выбегая из кузни. — Спасибо большое!

Утром я встал рано. Быстро умылся, выпил молока. Вышел из дому, когда занималась заря.

В конце улицы, у поворота, я оглянулся. Возле наших белых ворот стояли бабушка и рядом с ней мой братишка и смотрели мне вслед. Я знаю, что в этот момент шептала бабушка, утирая краешком платка слезинку на щеке: «Озорник ты мой маленький!

Счастья тебе! Пусть будет тебе удача в жизни! И пусть ты никогда не узнаешь того, что выпало на нашу долю». Так она всегда говорит.

Увидев издали стоящего у развилки Барпы, я помахал ему рукой. Кузнец был одет в старую фуфайку, на голове — выцветшая, измятая шляпа. В руках — брезентовая сумка с обедом и новый молот.

— Держи свой молот, — сказал он, подавая мне его.

Мы молча пошли в сторону кузницы. Молот был легче вчерашнего, но все равно я быстро устал и нес его, попеременно перекладывая с одного плеча на другое. Барпы шел впереди, равномерно — «тук, тук» — стучала его деревянная нога. За ним я — с молотом на плече, словно оруженосец средневекового рыцаря.

У кузницы нас ждал шофер бензовоза со сломанной рессорой в руке.

— Аксакал, выручай! — Он двумя руками пожал широкую ладонь Барпы. Со мной поздоровался так почтительно, будто я председатель колхоза.

— Коренник полетел, — начал он объяснять кузнецу, шагая рядом.

— Сделаем, — сказал Барпы и взял рессору из рук шофера. Оглядывая ее, полез в карман, бросил мне ключ: — А ну-ка, открой кузню и раздуй огонь.

Так начался мой первый рабочий день.

Барпы — герой. Про него написано в нашем школьном учебнике. Он кавалер всех орденов Славы.

Мы однажды приглашали его к нам в школу, только он ничего не рассказал о себе. Сказал лишь, чтобы мы учились хорошо, слишком не баловались и тепло одевались (это было в феврале). Посидел молча, посмотрел нашу самодеятельность и ушел.

С того дня во мне зародилось сильное желание услышать о подвигах Барпы от него самого. Он стал для меня самым загадочным человеком на земле. За что он получил столько орденов и медалей и почему никогда и никому об этом не рассказывает? Не то что старик Алтынбай. У того всего лишь одна медаль, но он может рассказывать о войне три дня с утра и до вечера.

Я уже давно собираюсь задать Барпы измучивший меня вопрос, но никак не могу выбрать подходящего момента.

…Однажды вечером, когда мы пили чай, вошел, тяжело ступая, Барпы. Одежда его и деревянная нога были сплошь в мазуте (наверно, помогал соседу чинить трактор), и сам выглядел очень усталым.

Кузнец сел к дастархану, молча выпил пиалу чая. — Оглядел нашу комнату, долго смотрел на меня. Потом взгляд его остановился на бабушке.

— Анийпаш, — сказал он своим глухим голосом. — Дай мне фотографию, где мы с Кубатом сняты. (Ку-бат — мой погибший на войне дядя.) Я думаю на днях в город съездить. Хочу увеличить ее. Заодно и для вас несколько штук закажу.

Бабушка пошла в другую комнату и скоро вернулась с маленьким свертком, завернутым в синий бархат. Развернула его и достала небольшой черный пакет, плотно набитый старыми, пожелтевшими фотокарточками. Стала перебирать их.

Барпы сидел рядом на кошме, вытянув деревянную ногу, и затягивал ремни на ней. С внутренней стороны ноги химическим карандашом был нарисован танк со звездой и летящий над ним самолет.

— Опять внук, бейбаш, мне тут нарисовал, — покачал он головой и, достав перочинный ножик, стал соскабливать рисунок.

— Вот она! — Бабушка протянула ему небольшую, с ладонь, фотокарточку.

Барпы бережно взял ее толстыми, негнущимися пальцами и долго держал перед собой. Воцарилась тишина. Бабушка плотно сжала губы и теребила в пальцах кончик цветастого платка. «Сейчас начнет плакать», — подумал я и перевел взгляд на кузнеца.

Барпы сидел, опершись широкой спиной о стену, и смотрел на фотографию. Иногда проводил ладонью по лицу сверху вниз, словно разглаживая морщины, и тяжело вздыхал. (Он часто так вздыхает.) Бабушка тем временем, покопавшись среди фотографий, достала сложенный вчетверо желтый лист бумаги — аттестат дяди Кубата. Я видел этот аттестат много раз: там по всем предметам стоит «отлично».

Барпы аккуратно развернул его на краю дастархана. А фотокарточку вложил в свою инвалидную книжку и запрятал во внутренний карман пиджака.

— Кубат был бы сейчас академиком, — сказал он задумчиво, ни к кому не обращаясь, будто в комнате не было ни меня, ни бабушки. — Или министром. Такого талантливого человека я никогда не встречал. Такого доброго и веселого — тоже… — Он продолжал тихим голосом, глядя прямо перед собой: — Все его любили. И судьба всегда баловала… Словно неземная сила оберегала его. Четыре года, почти с первых дней войны, в пехоте — и ни одной царапинки. А лез он всегда в самое пекло. И я, дурак, наверно, поверил в его удачу… Ох, Анийпаш!..

Мне показалось, что огромные кулаки Барпы дрожат. «Сейчас начнет рассказывать про войну», — подумал я и устроился поудобнее. А Барпы сидел молча, опустев голову, и не поднимал взгляда от земли.

Вдруг он вздрогнул и резко встал, опираясь о стену руками. Схватил с подоконника свою старую шляпу, повернулся и направился к двери, не говоря ни слова. Его деревянная нога, казалось, пробьет пол, так сильно она стучала. Выходя, он ударился плечом о косяк двери.

Я испугался и ничего не мог понять.

— Что с ним случилось? — спросил я бабушку. — Почему он так?

Бабушка стояла у окна и смотрела на улицу.

— Они воевали вместе, — тихо ответила она. — Барпы был у Кубата командиром роты. Какое-то задание надо было выполнить. Все знали, что с него живым не вернуться. И Барпы послал Кубата…

Я выглянул из окна. Кузнец был уже далеко. Он шел прямо посередине улицы, широко отмахивая деревянной ногой и яростно всаживая в землю самодельную палку-трость.

Возле кузницы стоит старый ЧТЗ. Колеса у него железные, со спицами, как у телеги. Трактор весь покрыт бурой ржавчиной, от мотора почти ничего не осталось. Ветер тоскливо свистит, обдувая его со всех сторон.

— Почему он тут стоит? — спросил я однажды у Барпы.

— Никому не нужен, — объяснил он. — И стоит.

— Мы с ребятами укатим его на металлолом? — вопросительно посмотрел я на кузнеца.

— Нет, — ответил кузнец.

Я пошел к трактору и попробовал толкнуть его. Трактор, словно врос в землю, даже не шевельнулся.

В обед, допив свой айран, Барпы показал рукой на ЧТЗ.

— Это трактор моего сына, — проговорил он. — Трактор Сапара. Он был первым трактористом в нашем колхозе. Погиб в сорок четвертом. В Чехословакии. — Старик замолчал. Встав, начал ходить взад-вперед по кузне. Взял зачем-то с наковальни молоток. Про меня он, по-моему, забыл. — Не послушался, — продолжал он глухо. — Приписал себе два года, пошел добровольцем. И вот отец вернулся, сын погиб. Мать умерла, меня не дождалась.

Барпы ударил молотком по наковальне. Вдруг он заметил меня, сидящего с недопитой кружкой айрана в руке. Странный у него был взгляд.

— Иди домой, сегодня мало работы, — сказал он.

Я тихо выскользнул в дверь и, обойдя угольный сарайчик, прильнул к маленькому окошку. Барпы ходил по кузнице, что-то говоря сам себе. Неожиданно он остановился у наковальни и, размахнувшись, запустил молотом в кучу железа. Раздался грохот. Барпы, обхватив голову руками, опустился на табурет прямо напротив окошка и долго сидел не двигаясь.

Уже осень. Я работаю в кузнице Барпы почти полгода. За лето я вырос из всех своих брюк и пиджаков. Бабушка шутит, что скоро мне будет мал далее отцовский костюм.

Руки мои огрубели и потяжелели. Иногда я чувствую в них такую силу, что, кажется, могу забросить молот на луну.

Барпы часто оставляет меня вместо себя, когда уезжает в город на своем красном «Москвиче», который ему купил колхоз, или когда у него болит нога. Иногда мы ездим с ним в санаторий проведать моего отца. После контузии на войне прошло уже много лет, но ему и сейчас по нескольку месяцев в году приходится лечиться.

Однажды я нечаянно услышал разговор Барпы с моим отцом.

— Ты присматривай за моим Ишенбаем, — просил отец.

— Не беспокойся, — обещал Барпы. — В люди я его выведу. Он мне как родной сын. Чем-то напоминает моего Сапара. Хороший мальчишка. Я к нему привязался за последнее время…

На обратном пути мы ехали молча. Я смотрел все время на дорогу и думал. Об отце… О его братьях, погибших на фронте. О матери. О бабушке. Наконец, о Барпы. Моя мысль все время возвращалась к нему. Изредка я украдкой бросал взгляд в его сторону. И вдруг такая нежность охватила меня к этому человеку, что на глаза навернулись слезы. Я не мог их сдержать и уткнулся в боковое стекло. Шел дождь, мимо с ревом проносились автомашины.

Однажды, когда мы чинили плуг около кузницы, вдруг показался из-за поворота председательский «газик». С председателем приехал незнакомый парень, одетый по-городскому и похожий на нашего учителя по рисованию.

Они поздоровались с нами за руку. Председатель поинтересовался здоровьем Барпы, здоровьем моего отца, расспросил, как идет работа. Потом представил юношу:

— Аксакал, вот корреспондент приехал из Фрунзе. Хочет о вас написать.

Парень при этом кивнул головой, подтверждая слова председателя, и учтиво улыбнулся.

Барпы ничего не ответил. Молча собрав лежавшие на верстаке инструменты, пошел в кузницу. Приехавшие — за ним. В кузне сразу стало темно и тесно, Председатель и корреспондент несколько раз переглянулись. Барпы, стоя к нам спиной и раздувая горн, сказал раздраженно:

— Нечего обо мне писать. Уже писали много раз, хватит. Что я, маршал Жуков, что ли? Зачем из меня героя делать? Он подошел к наковальне, оперся о нее руками. — Вся страна воевала. Многие жизни свои положили. О них надо писать. О его дяде надо писать, — Барпы кивнул в мою сторону. — Нельзя только на ордена смотреть. Алтынбай не воевал, что ли? Рысбек не воевал, что ли?

Кузнец замолчал, наступила тяжелая тишина.

— Извини, председатель. — будто очнулся Барпы после долгого молчания. — И ты, сынок, не сердись, — посмотрел он в сторону корреспондента.

…Я слышал, как корреспондент говорил председателю, когда они садились в машину: «Его тоже надо понять. Ведь война для него в сорок пятом не кончилась».

Тот день я хорошо помню. Я пришел на работу пораньше, захватив с собой полученную накануне газету, Там была большая статья о Барпы. «Вот он какой! — изумленно думал я о старике, подметая кузницу. — Ну сегодня-то я заставлю его разговориться…» Взяв газету, я опять перечитал статью.

Барпы пришел в хорошем настроении.

— Доброе утро, головастый, — поздоровался он со мною и похвалил: — Вот молодец, что подмел пол. Давно мы уборку не делали. — Повесил на гвоздь свою старую шляпу, снял латаную фуфайку. Сумку с айраном поставил на полку. Начал раздувать горн.

Барпы не любит отвлекаться, если начнет работать, и поэтому я решился…

— Ата, — подошел я к нему. — Расскажите, как вы три танка подбили в одном бою?

— Кто это тебе сказал? — строго посмотрел он на меня.

Я не выдержал его взгляда и потупился.

— В газете написано. — Я протянул ему газету.

Он вырвал ее из моих рук. Подойдя к окну, начал читать. Быстро пробежал глазами, бросил на станок.

— Чего тебе рассказать? — сердито спросил он. — Как я три танка подбил? Сам не знаю. Я их не один подбивал. С Рамадином. С черкесом. А тут про него ни слова. Про меня же столько понаписали, словно я один всю немецкую армию разгромил. Не будь Рамадина, не жил бы я сегодня. Он меня вынес на себе. А сам погиб…

Барпы заходил по кузнице. Я знал, что это означает, и пожалел — не стоило мне лезть к нему со своим вопросом.

— От смерти меня спас. — Старик позабыл про меня и разговаривал сам с собой. — Раненный… и еще меня тащил. Потом нас мины накрыли… А потом… Погиб он. — У Барпы начали дрожать руки. — Он был похож на моего сына. Джигит! Настоящий горец! Смелый!.. Как мой Сапар! Называл меня «отец». Был сирота и звал меня «отец»! — Барпы схватил с наковальни молот. — Обоих сыновей в тот год потерял: и Сапара, и Рамадина. Лучше бы сам погиб. Но что им, мертвым, от моей смерти? И я мстил за них. И не только за них — за всех. Я бил фашистов! Смерть меня боялась. Не брала!

Лицо Барпы исказилось. Мне стало страшно. Он занес над головой молот и со страшной силой опустил его на наковальню.

Наступила тишина. В ушах стоял звон. Я весь дрожал. Что-то хотел сказать, но не мог. А Барпы лежал ничком на пороге кузницы…

Он вышел на работу через день. Пришел рано и дожидался меня около старого ЧТЗ.

Я знал, что он уже в кузнице. Следы его тянулись ровной цепочкой от самой деревни и четко выделялись на свежем, пушистом снегу: большой след от стоптанного кирзового сапога и маленький круглый — от его деревянной ноги.

Я шел сбоку от следов Барпы, боясь на них наступить. На сердце было тяжело. Чувство вины перед ним угнетало меня.

Я поздоровался с кузнецом, не поднимая головы. Он взял мою протянутую руку в свою огромную ладонь. Привлек к себе. Я прижался к его холодной фуфайке… От него пахло какой-то мазью: видимо, опять болела нога.

Тяжелой ладонью он тихо погладил меня по голове…

Content

Айтымбетов Орозбек Кузнец