Сирадехян Вано

Счастье Терез

Вано Сирадехян родился в 1946 году в селе Шаваршаван Ноемберянского района Армянской ССР. Окончил факультет журналистики Ереванского государственного университета. Работал в республиканской печати, сейчас работает в редакции журнала «Айастан». Республиканское издательство «Советакан грох» готовится выпустить книгу его прозы на армянском языке.

Терез пишет сестре оживленные письма.

В каждом письме какая-нибудь интересная новость из городской жизни. Да взять хотя бы дом, в котором они сейчас живут, один только этот дом, который вместил бы целое село, живет бурной, полной событий жизнью. Терез, во всяком случае, так кажется, полтора года уже живет она в городе, и всегда есть о чем писать. Город — большой, народу — тьма, жизнь бьет ключом. И хотя Терез по нескольку дней не выходит из дому, а если выйдет, то в магазин только, но глаза-то у нее есть и она видит, что во дворе и на улице делается… Вот об этом-то и пишет Терез в письмах. Пишет на всех четырех страничках двойного листа, выдранного из ученической тетради. Если несколько строк на последней странице нечем бывает заполнить, Терез письмо не запечатывает и, покусывая кончик ручки, посматривает в окно — нет ли там чего-нибудь, заслуживающего внимания… И добавляет: «Ну как вы там, сестренка, мы живем очень хорошо, чего и вам желаем».

Дописав письмо до последней строчки, Терез с удовольствием облизывает края конверта, запечатывает его, придавливает кулаком и, если конверт не «авиа», приклеивает еще одну марку, и на видном месте пишет жирными буквами «авиа», хотя почту в их село никогда не доставляют самолетом. У Терез под рукой бывают и авиаконверты, но надписать собственной рукой «авиа» — особое удовольствие. Другое дело, что Терез по-русски ни бум-бум и вместо «авиа» пишет «авия» и не важно, что письмо так и так идет неделю. И не для того, чтобы выиграть время, приклеивает она вторую марку — для пущей важности. Чтоб шикарнее было. Счастье Терез должно чувствоваться уже по одному конверту.

Полному счастью Терез мешает только одно — то, что у них с Сааком нет своего угла. Во всем остальном «мы настоящие горожане, сестренка», — пишет Терез в письме. И то сказать — одеты, обуты и еда вполне, в кино, в театр ходят, на концертах и в цирке бывают, чем они хуже других, сестренка Терез? Правда, когда городской транспорт перешел на талонную систему, дневная выручка Саака сильно поубавилась, но зато повысилась зарплата, и если бы не шесть красных червонцев, которые каждый месяц идут за квартиру, жили бы они припеваючи, ничем, ну, ничем не хуже других.

Один раз в неделю Терез пишет письмо, остальные шесть дней ждет ответа. И вообще Терез с утра до вечера, день-деньской тем и занята, что ждет — ждет, когда Саак вернется домой, ждет, когда он получит новый автобус, ждет, когда они получат квартиру, что может протянуться добрых десять лет, ждет, когда повысят мужу зарплату, что тоже может протянуться те же десять лет, ждет, когда придет ответ на письмо, ждет дня, когда надо писать письмо, ждет Нового года и весны, лета и осени, ждет, когда у них будет ребенок и когда они купят холодильник… Ждет спокойно, безмятежно ждет. Вот так, сложив руки на своем трехмесячном животе, приставив стул к окну, устремив мечтательный взгляд на улицу, прислушиваясь к дверному звонку, к струйке воды, охлаждающей пиво, к тому, кто живет у нее внутри; к голосу счастья внутри нее — сонному, мерно дышащему.

Что шепчет этот голос Терез? Что придут и пройдут денечки, что пройдут годы и у них будут два мальчика и две девочки, что Саак станет водителем такси, будет ходить на работу в галстуке, они получат квартиру и будут откладывать в месяц по шестьдесят рублей, станут хозяевами «Жигулей», станут домом что надо, и дети ее сестры, дети сестры и брата Саака, если приедут в город учиться, будут приходить к ним, к своим родичам, за теплом и лаской, поесть и согреться и, может статься, молодые семьи, такие, как они, снимающие квартиру, прибегут занять денег у Терез, того-сего попросят, и Терез никому ни в чем не откажет… у них всегда будет множество гостей, они чаще будут принимать гостей, чем сами ходить в гости, потому что у них в доме будет достаток и они не ударят лицом в грязь… И что когда придет это время, теперешний халат будет тесен Терез и ее пухлой фигуре хозяюшки, матери четверых детей, больше подойдет цветастый шелковый халат. И в этом шелковом цветастом халате Терез будет крутиться, хлопотать возле стола, за которым будут сидеть соседи и родственники. Терез будет крутиться вокруг стола, уставленного всякой едой и выпивкой, и с улыбкой на лице, вся сияя, скажет: «Извините, что ничего хорошего нету, отведайте того, что есть, извините, если что не так, угощайтесь…»

Терез была на седьмом небе от счастья — в те дни, когда шли приготовления к хашу. Об этом хаше она мечтала с первого дня переезда в город. И когда пять месяцев назад они перебрались из полуподвала на дальней окраине в эту квартиру, когда Терез увидела большую застекленную дверь во всю прихожую, когда увидела газовую плиту с природным газом и молочно-белое бедро умывальника, когда она увидела все это, первой мыслью ее было, что теперь-то уж ничто не помешает ей приготовить хаш. Оставалось, чтобы Саак обзавелся друзьями, ну и, конечно, с соседями надо было наладить отношения… То есть надо было, чтобы к ним отнеслись, как к приличной семье, а не временным бездомным кочевникам. И когда Саака самого стали приглашать на шашлык и хаш, письма Терез стали еще живее. Правда, каждый раз Саак несет с собой выпивку, но пусть сестра поймет, что необходимо и потратиться, если хочешь обзавестись своим кругом. У Саака и отец и дед были такими людьми, имели свое окружение.

Февраль самый плохой месяц, когда всего нет. Терез отправила Саака на рынок за лавашем и редиской, у соседей взяла недостающую посуду и в субботу вечером поставила на плиту хаш, который чистила целых три дня. И всю эту субботнюю ночь супруги не спали. После медового месяца это была самая минная их ночь. Терез в ночной рубашке вылезала из постели, шла на кухню и, вернувшись, шептала мужу про хаш, про любовь, про завтрашний праздничный день. Хаш удался на славу. Разные мелкие неприятности случились все же — солонки на месте не оказалось, чесночная подливка жидкая получилась, тарелок не хватило, стакана… Но эти мелочи нисколько, не огорчили Терез, Терез от своего угощения была в восторге. Единственное, что ненадолго отрезвило Терез, — оплеуха Саака; доставшаяся ей на кухне. Такая, между прочим оплеуха, просто так, когда муж хорошо поел-попил, жене непременно достанется такая оплеуха после ухода гостей, на кухне, за все недоделки, за излишний восторг, за ненужные улыбки… И Терез так все и поняла. Отнесла пощечину мужа к мелким подробностям праздничного дня и улыбнулась. Какой-то другой улыбкой, предназначенной для ночи, чуть-чуть бесстыжей улыбкой. За эту улыбку Саак отвесил ей еще одну оплеуху. Терез защитилась, припав к мужу, обняв его, и отложила мытье посуды на другое, более подходящее время.

И когда они пришли в себя, когда отошла сонливость, вызванная хашем, когда они поднялись с постели, был десятый час ночи. Терез была в таком расслабленном состоянии, что только на письмо и была способна. В другой раз перед тем, как сесть за письмо, она бы из конца в конец прочла последнее письмо сестры, чтоб ответить на все вопросы. Но события прошедшей недели были так значительны и так их было много, что Терез должна была написать не ответ на письмо, а вполне самостоятельное, независимое сочинение. И Терез написала таковое. И это было не письмо, а взволнованный, бессвязный, заикающийся лепет только что заговорившего ребенка, что-то совсем уже восторженное, смысл коего заключался в том, что Терез… что Саак, что они… да что тебе голову морочить, сестренка Терез, они счастливы, чего и вам желаем!

Утром Терез проснулась от стука в дверь. Воскресная радость продолжалась во сне, и этот ранний стук в дверь показался еще сонной, не до конца проснувшейся Терез предзнаменованием чего-то очень хорошего и, по всей вероятности, связанного со вчерашним угощением, с довольными и такими симпатичными лицами соседей.

Застегивая на ходу халат, радостно улыбаясь, Терез несла на губах «Доброе утро, заходите, пожалуйста» и не думала о том, почему это в дверь стучат, а не звонят. И Терез никак в толк не возьмет, почему у матери с дочерью, живущих этажом ниже, лица искажены злобой, почему мать и дочь тащат Терез, не успевающую застегнуть халат, вниз, заводям к себе и подталкивают к стене, к стене, к стене…

Терез протирает глаза, с удивлением просыпающегося ребенка смотрит на их мебель, на их незаправленные постели и невольно ищет следы мужчин, тех самых мужчин, которые, как тени, незаметно входят-выходят через эти двери. И пока Терез мучает вопрос — в этом дурацком положении она только об одном думает: кто из этих мужчин к кому приходит — в это самое время мать и дочь вплотную подводят Терез к стене. Почему? Почему они кричат? Почему их стены мокрые и их ковер отяжелел и хочет сорваться с петель? Какое отношение имеет ко всему этому Терез? И какая связь между этим и вчерашним праздничным днем, вчерашними искрящимися взглядами, которые бросали на хозяйку мужчины за хашем — мол, спасибо, хозяюшка, за хаш, за то, что он такой густой, а лаваш такой тонкий, да и вообще… Терез не виновата, что у этих в доме нет мужчины, которого можно было пригласить на хаш, Терез разве не хотела бы еще одного хорошего друга-соседа?.. И пока мать и дочь кричат Терез в лицо, что, видно, она в хлеву жила, что там ей, дикарке, и место, и всякие другие оскорбления, пока они толкуют о каких-то деньгах, пока говорят, перебивая друг друга, в сознании Терез вспыхивает печальная догадка: что все это связано со вчерашним хашем… И вдруг Терез с диким воплем выскакивает от соседей, взбегает по лестнице, влетает в кухню и глазам ее предстает залитый водою пол и мойка, заваленная немытой посудой…

В этот черный понедельник, не смея заглянуть мужу в глаза, сморкаясь в платок, Терез отсчитала пятьсот рублей — все их сбережения за год — и с болью в сердце отдала потерпевшим. Мало, сказали мать и дочь. Но ведь и они армяне-христиане, в конце концов. И без того эта малость, которую унесли армяне-христиане, — эта малость, которая, как мечтала Терез, должна была потихоньку увеличиваться и стать кругленькой суммой и подвинуть их очередь на квартиру, ровно на год отодвинула ее мечту. И вся радость предыдущей недели вышла им боком.

Вот уж больше месяца Терез не пишет писем. Вот уж несколько недель Саак ищет комнату в новых кварталах. Он своего отчаяния жене не показывает, стыдно, жена вон как держится. И Саак хозяевам уже не говорит, что их двое, муж и жена. Эта полуправда дорого им стоила. Уже три раза, увидев живот Терез, их имущество погружали обратно на машину. В первый раз это случилось в том же самом квартале, где Терез уже создала великолепное окружение. От этого окружения Терез оторвалась с болью в сердце. Но пришлось, потому что мать и дочь, не довольствуясь полученным, наговорили хозяевам Терез (они в другом месте жили), пригрозили хозяину, что отберут у него квартиру, поскольку выясняется, она ему не нужна, а они, мать и дочь, десять лет ждали, пока получили свою квартиру, и потому не дадут каким-то жившим в хлевах лить им на голову воду, а завтра еще неведомо что…

Потеряв эту симпатичную однокомнатную квартирку с балконом, выходящим на Арагац, с окнами, глядящими на Арарат, они нашли в том же районе комнату на девятом этаже, самую маленькую комнату в трехкомнатной квартире, и Терез подумала, что проживут они тут недолго. Но получилось слишком даже недолго. На второй день рано утром хозяйка с двумя детьми, уцепившимися за подол, прямо в ночной рубашке пришла и встала перед Терез. «Познакомимся, — сказала, искоса посмотрела на живот Терез, еще раз посмотрела и, удостоверившись, с решимостью безумца стряхнула с себя детей и раздельно сказала — С детьми не пущу, мне своих достаточно!»

Три раза повторилось такое. И Саак теперь хозяевам говорит, что их трое. И все двери захлопываются перед носом Саака. И, глядя на живот Терез, растущий день ото дня, Саак вконец отчаивается, но своего отчаяния жене не показывает, потому что как же, жена вон держится. А у Терез терпение — истинно терпение наседки, Терезина сестричка. Терез ждет.

Ждет квартиры с центральным отоплением, с уютной кухней, с ванной, с водой, горячей и холодной, Терез не для того переехала в город, чтобы жить на какой-то там окраине и пользоваться печкой. И месить грязь по дороге к уборной… Терез хочет городскую квартиру, городских соседей хочет, одним словом, хочет жить, как городской житель. Чего только не хочет Терез. И обо всем этом она хочет написать письмо сестре.

Но сейчас Терез писать не о чем. Даже адреса у нее нет своего. Терез живет в семье дяди, временно, конечно, живет, и потому адрес дяди — не ее адрес, дядюшкины соседи — не ее соседи, и обед, дымящийся перед мужем, — не ее обед. И даже муж, который сидит весь напрягшись и, стесняясь, ест обед, не ее муж, потому что у Терез нет дома. И в этом чужом доме у нее не хватает смелости остудить пиво для мужа, зайти к соседям. Ни в гости пойти, ни гостей позвать — ничего не может Терез.

Так о чем же ей писать в письме?

И, значит, пусть простит сестра, что Терез на ев письма отвечает мысленно. Каждый день она начинает в уме новое письмо и откладывает его на завтра. День становится неделей, неделя месяцем, но Терез не пишет, потому что письма ее сейчас грустными получаются. Какими-то слишком грустными.

И пусть сестра наберется терпения, пусть не расспрашивает каждого приезжающего из города, что это с Терез случилось. Ничего не случилось, Терезина сестра, ничего плохого не случилось. Они с мужем живы-здоровы, чего и вам желают. Дела немножечко не так пошли, с кем не бывает, но писать об этом не стоит. Дай бог, и Терез с мужем когда-нибудь заживут своим домом…

Content

Сирадехян Вано Счастье Терез