Кулис Эрик

Тяжелый удар; Карусель

«Проза Кулиса лаконична, фраза его емка, чувственный накал велик… Эрик Кулис имеет свой эстетический и этический идеал… с точки зрения охвата жизни его рассказы вполне могли бы стать сюжетом широко развернутого романа…»

Эвалд ВИЛКС

ТЯЖЕЛЫЙ УДАР

На столе передо мной песочное пирожное и чашка кофе. За открытыми окнами, на дворе, шуршат листвой на горячем июльском ветру яблони, и я с куда большим наслаждением хлебал бы сейчас из глубокой глиняной миски кисловатую курземскую скабпутру — квашу.

Песочные пирожные стоят также перед моим отцом и папой Лонии. Мы сидим за круглым столом, и у всех у нас серьезные лица. В том числе и у Лонии.

Мой отец держит руки под столом, он стыдится их — слишком уж глубоко въелись в кожу масло и железная ржавчина.

Смотрю на свое пирожное и вижу, что один уголок у него чуть открошился. Оттуда и начну.

Папа Лонии вымучивает улыбку и говорит:

— Не стесняйтесь, гости дорогие, а то… э-э… кофе остынет…

И вытаскивает руки из-под стола: они у него тоже темные от металлической пыли.

Наши с Лонией родители работают слесарями-ремонтниками на заводе радиаторов центрального отопления. Они из одной бригады.

— Кхм… — неуверенно кряхтит мой отец и пытается взять чашку. Папа Лонии берет осторожно чайную ложку и тут же роняет ее на пол. Отец делает вид, будто ничего не заметил, и говорит: — Кофе нонче самых различных сортов, но я больше всего люблю бездымный. — Да, безосадочный, он действительно самый лучший, — признательный за выручку, отвечает папа Лонии.

И оба наших славных предка, встреченные бесчисленное множество раз нами с Лонией в замасленных, измазанных ржавчиной комбинезонах у ларька на углу, где они привыкли пить пиво прямо из горлышка и задорно подмигивать хорошеньким женщинам, принимаются чинно и благовоспитанно, со сложенными трубочкой губами, потягивать маленькими глоточками кофе.

Меня несколько смущает лишь то, что Лония не в брюках. В остальном чувствую себя вполне прилично, хотя я у нее на квартире впервые.

Лония, дружище… Помнишь, как мы перебирались, не раздеваясь, через реки, ночевали на мокрых от ливней пшеничных полях под черным карпатским небом и питались три дня подряд незрелым горохом, пересекая в кузовах грузовиков, с талонами автостопа в кармане, Литву, Белоруссию и Украину? А сейчас мы должны сидеть так же смирно, как однажды на обочине автострады Москва — Брест — Варшава, когда я впервые осознал, что ты — девушка.

Поднимаю чашку (по правде говоря, мне все-таки лучше пришлась бы по вкусу скабпутра) и смотрю в глаза Лонии. Ну, конечно же, там прыгают знакомые озорные искорки!

— Говорят, если напиться этого, как его там, бездымного кофе, то ночью спать не будешь… — Благополучно справившись с крошечной чашечкой, отец облегченно вздыхает.

— Раньше, когда была еще жива моя супруга, — говорит папа Лонии, — мы больше чай пили. Вроде бы он для здоровья полезней.

Отец кивает седой головой. Мою мать убило балкой во время бомбежки, и воспоминания о ней для отца словно шлагбаум, отделяющий прошлое от настоящего.

Съедены наконец и песочные пирожные. Отец покашливает, достает портсигар и открывает его.

— Подымим, Оскар!

— Дело говоришь, Петер! — оживляется папа Лонии.

Оба закуривают, на лицах благодать. Минуту спустя чувствую, что отец наступает мне на ногу.

«Начинается!» Я подмигиваю Лонии.

Отец делает несколько глубоких затяжек и выпрямляется.

— Пришел я к тебе, Оскар, не просто так, а по важному делу…

Оскар тоже глубоко затягивается и с деланным недоумением поднимает глаза. Он усердно изучал этикетку спичечного коробка.

— Что случилось? Опять этот чертов мотоцикл барахлит? Ведь еще недавно, прошлым летом, мы поставили новый поршень…

Отец покачивает головой.

— Нет, приятель, на сей раз дело намного сложнее. Вот не знаю только, как начать…

— Не крути, Петер, выкладывай все, как есть! — Оскар застегивает воротничок сорочки. — Не одну пару рукавиц на общей работе содрали, не один пуд соли вместе съели…

Отец торжественно откашливается.

— Присматриваюсь я с некоторых пор к твоей дочке, Петер, и пришел вот к какому выводу: лучшей жены для моего лоботряса вряд ли найти. Как ты считаешь? — Он берет новую сигарету, чиркает спичкой и поглядывает на Оскара.

— Признаться, я об этом даже и не думал, — Оскар водит рукой по канту стола. — Ошеломил ты меня, просто как пневматическим молотком в лоб вдарил…

Какое-то время он молчит, рассматривая меня, потом говорит:

— Сын у тебя ничего парень, без матери вырос, самостоятельный. Но вот моя заноза, не молода ль еще? В остальном все честь честью, не из тех она, что по танцулькам бегают…

Лония в свою очередь подмигивает мне. Опускаю голову, чтобы родители не заметили моей улыбки.

— Паря! — окликает меня сурово отец. — Коль мой друг Оскар доверит тебе свою единственную дочь, станешь ли ты жить с ней в мире и согласии?

Я молчу.

— Ну! — Он дает мне такого тумака, что я чуть не слетаю со стула. — Отвечай, тетеря глухая!

— Да, отец, — шепчу я и слышу, что Лония прыскает.

— Девчонка! — Теперь голос возвышает Оскар. — Чего хихикаешь? Люди по важному делу пришли! Не вертипрахи какие, а уважаемый всеми товарищ мой по цеху со своим сыном Янисом! Будешь ли ты Яниса любить и почитать? Ну!

Он смотрит на Лонию, грозно сдвинув брови.

— Отвечай же!

— Да, папа, — шепчет Лония.

— Вот это совсем другой разговор! — Оскар так и расцветает.

Отец опять больно наступает мне на ногу.

— Тогда, как говорится, по рукам? — Он протягивает через стол свою лапу.

— По рукам, Петер! — Оскар крепко ее пожимает, и оба глядят на нас.

— Расцеловаться теперь бы надобно, — вслух размышляет папа Лонии, и мой отец соглашается:

— Верно, верно, так оно и должно быть!

Мы с Лонией встаем, и я нежно целую ее в такие близкие, такие милые, что даже сердце сжимается, сухие губы.

— Так-то… — Родители довольны. — Это вам не игрушки! Век вместе жить, не день позабавиться.

Садимся все, но отец отодвигает вдруг стул.

— Слышь, Оскар, у меня там в портфеле… — Заговорщически подморгнув папе Лонии, он выходит в переднюю. Оттуда долетают щелчки замка.

Скоро отец появляется в дверях с крутобокой бутылкой коньяка в руках.

…А час спустя, когда нам удается с Лонией незаметно выскользнуть в переднюю, я слышу его голос.

— Ты заметил, Оскар, как мой рыпался поначалу, не хотел отвечать? Вот шельмец, а? Но я ему коротко и ясно: станешь, дескать, жить с ней в мире и согласии? Молод еще, ум телячий, сам не знает, что хочет, С таким только по-строгому да по-решительному. Слышал, как он шепнул: «Да, отец…»

— Твоя правда, Петер! — говорит папа Лонии. — Мою тоже в ежовых рукавицах держать надо. Ну, теперь-то я спокоен — за порядочного человека выйдет. Поживут вместе и попривыкнут друг к дружке, как мы в свое время с женой. А ты как считаешь, Петер?

— Еще как попривыкнут! — энергично подтверждает мой отец. — Да еще детишки пойдут1 Не наглядишься!

— Хо-хо! — смеется Оскар. — Выходит, станем мы с тобою дедушками?

Ласкаю волосы Лонии, и мы оба слышим, как они чокаются.

— Прозит, дед!

— Твое здоровье, дедушка, хе-хе!

Теперь они уже не стесняются своих натруженных, черных от неотмываемой металлической пыли рук.

Добрые наши старые ребята!

— Куда это оба подевались? — говорит Оскар. — Сейчас их найду.

Руки Лонии соскальзывают с моих плеч.

— Пойдем, скажем им.

— Пойдем.

Мы входим в комнату, где сидят наши отцы, и Лония говорит:

— Выпьем за то, что сегодня исполняются ровно три недели, как мы с Янисом зарегистрировались!

— Приглашаем вас в следующую субботу на свадьбу! — добавляю я.

Наши «дедушки» теряют на миг дар речи. Для них это, конечно, тяжелый удар.

КАРУСЕЛЬ

Я должен был летом уплыть за буйки, — мрачно думал Мунтис. ногами расшвыривая опавшую листву, — вот в чем беда. И сделать это еще до Иванова дня. Оставить далеко позади белый, слепящий пляж, визг ребятишек и девчат, и кружить над зеленоватой бездной так долго, пока не подойдет моторка спасательной службы и покрытые бронзовым загаром парни атлетического телосложения, щурясь от солнечных бликов на морской глади, грубовато-фамильярным тоном не прикрикнут на меня: «Что, парень, жить надоело? А ну-ка, давай к берегу!»

Я выплюнул бы тогда попавшую ненароком в рот, взбаламученную винтом воду, окинул бы их надменным взглядом и ответил вопросом на вопрос: «Не подскажете ли, случаем, к какому именно?»

Парни, конечно, так бы и взвились — ведь за тонущим в мареве горизонтом, на расстоянии каких-нибудь двухсот километров, лежит страна суровых ветров Швеция. Но тут же поняли бы, что, даже преодолей я каким-то чудом это расстояние, мне — голому, мокрому, полузастывшему — нечего там было бы делать. Одежку-то, разумеется, кое-какую бы выдали, но жизнь в Швеции — для меня уже не жизнь. Человек должен держаться родины крепче, чем утопающий за пресловутую соломинку, иначе он быстро идет ко дну.

Парни грозили бы мне штрафом, но я бы сказал: «Ладно, ребята! Пошутили, и хватит! Можете ехать, я сейчас…»

И, перевернувшись ловко, словно дельфин, со спины на грудь, блестящим кролем понесся бы к берегу. Как торпеда. Спасатели долго смотрели б мне вслед и качали головами.

А я тем временем выходил бы уже из воды, и, ступив на горячий песок, кинул бы кругом скучающий взгляд. Разве это море? Теплая водичка, растрепанный ветром, полузасохший ивняк, детишки с голыми попками, шуршащие под ногами обертки мороженого… Скука зеленая! Другое дело — Северный Ледовитый океан: ревущие валы, низко летящие черные тучи, крик буревестников… Стихия!

Мунтис ногой отбросил вылупившийся только что из своей колючей оболочки коричневый, поблескивающий каштан. «Я должен был летом уплыть за буйки, в этом-то и вся беда. Возможно, поэтому мы и расстались с Шарлоттой. Но я туда не уплыл, потому что не родился пловцом. Сорок — пятьдесят метров, и я уже задыхаюсь, сердце поднимается куда-то в горло…»

Парень брел устало, нехотя, сунув руки в карманы плаща и вздернув плечи. Стал накрапывать мелкий октябрьский дождик, запахло осенью. Мунтис свернул в парк. «В это время года я всегда становлюсь несколько сентиментальным, — подумал он с легкой грустью. — Осыпающиеся листья, голые ветви деревьев, стаи галок… А весной даже не замечаю, как прилетают скворцы. Странно…»

В стороне от дорожки два старика готовились замуровывать дупло столетней липы. Размешивали в ржавой жестяной лохани раствор и громко дивились, как это липа еще не рухнула. Дупло глубиною с человеческий рост было тщательно очищено от трухи, сейчас его наполнят кирпичами и зальют раствором. Мунтис остановился. Старая липа… Однажды туманным вечером в дупле спряталась Шарлотта. Девушку выдал ее смех. А теперь старики готовят раствор, чтобы гуда не юркнула уже ни одна девушка…

Этим летом смех Шарлотты звенел совсем по-другому. «Что ты за мужчина, Мунтис, если не можешь даже доплыть до буйков?..»

Один из каменщиков поднял голову.

— Здравствуйте, — растерявшись, невольно поздоровался парень и, чувствуя на себе взгляды рабочих, поспешно пошел дальше. На счастье, дорожка к карусели сворачивала в сторону. Мунтис ускорил шаг и озабоченно посмотрел на серое осеннее небо. Если вдруг польет дождь, мальчика могут и не выпустить на улицу. А это означало бы нарушение привычного порядка, установившегося в начале июля, незадолго после того, как они расстались с Шарлоттой. Расстались потому, что девушка как-то сказала: «Ты не станешь ему хорошим отцом, Мунтис. У меня даже иногда бывает такое ощущение, что ты его ненавидишь. Оно и понятно — чужой ребенок, не свой…»

Мальчик — его звали Модрис — унаследовал глаза своего отца. Снимок этого человека стоял на ночном столике. Мунтис встречался с Шарлоттой уже год, когда в минуты близости спросил: «Неужели он так и будет наблюдать за нами? Не лучше ли убрать фото в альбом или еще куда?» Шарлотта тогда возмущенно вскинула брови: «Что? Так это ведь отец Модриса!» «Да, но мы же решили начать все сначала…» — «Ты просто не любишь мальчика! Сейчас я в этом полностью убедилась». Мунтис пожал плечами. «Ты равнодушен к нему, — продолжала Шарлотта. — Мальчику нужна твоя любовь, а не эти двухсотграммовые бонбоньерки с леденцами, которые ты изредка догадываешься купить, приходя в гости ко мне!»

Мунтису показалось, что ему нанесли вероломный удар в затылок. «Что ты говоришь, Шарлотта! — Он даже перешел на шепот. — Соображаешь, что ты говоришь? Помнишь, как мы ему покупали новое осеннее пальто, как вместе летали в Ригу, чтобы Модрис изведал ощущение полета, и ходили там в зоопарк смо треть зверей, а пару недель спустя втроем праздновали его день рождения?»

Шарлотта откинула со лба свои отливающие медью волосы. «Это так, но предложила все это ведь я! — упорствовала она. — Ты никогда не сможешь быть для моего сына хорошим отцом…» А на следующий день, когда они выходили из воды, Шарлотта звонко рассмеялась и крикнула: «Какой из тебя мужчина, Мунтис, если ты не можешь даже доплыть до буйков!» И ватага парней, оказавшихся поблизости, принялась с интересом рассматривать Мунтиса…

Вечером того же дня он побросал в чемодан свои сорочки, оба костюма и вернулся в предместье, где снимал в доме дяди комнату с видом на запущенный сад.

Мунтис дошел до карусели и еще раз посмотрел на небо. Нет, дождя, по-видимому, не будет. Он вытащил расческу, провел по волосам и вспомнил, как на следующее воскресенье после разрыва с Шарлоттой встретил здесь Модриса. Он тогда легонько дернул шестилетнего мужичка за вихор и спросил: «Хочешь покататься?» «Хочу, — ответил мальчик, — но у меня нет с собой денег».

Они катались три раза, а в промежутках ели мороженое. «Что-то ты стараешься подлизаться к мальчонке, — сказал себе Мунтис, когда малый побежал домой. И сам себе ответил — Глупости! Какое это имеет теперь значение, если с Шарлоттой все кончено?»

Через неделю они встретились снова. «Маме ничего не говори, — расставаясь, наказал Мунтис. — Пусть это будет нашей, мужской тайной!» Модрис поднял раскрасневшееся личико. «Не скажу, отчим», — ответил он. У Мунтиса даже мурашки по спине побежали, таким ледяным холодом веяло от этого слова — «отчим». Шарлотта постаралась… «Называй меня лучше по имени», — сказал он.

Мунтис тогда решил, что впредь по воскресеньям он приходить к карусели больше не будет. «Какое мне дело до ее ребенка? — спрашивал он себя. — Что я, добрый Дед Мороз?»

Но настало воскресенье, и ровно в двенадцать они снова встретились у зеленой ограды, за которой шумно крутилась карусель. Проносились застывшие в мощном прыжке поджарые волки и кони с развевающимися гривами, мелькали пушистые хвосты лисиц…

Так это продолжалось и поныне.

Мунтис спрятал расческу и постучал в окошко кассы, заложенное изнутри куском фанеры.

В будке скрипнул стул, старческий голос отозвался:

— Сейчас, сейчас!

Открылась дверь, и на пороге показался сухощавый мужчина в кофейного цвета вязаном жилете с костяными пуговицами.

— Здравствуй, папаша Залит! — улыбаясь, крикнул парень. — Лишнего билетика не найдется?

— Заходи, приятель, — добродушно пригласил папаша Залит. — Мальчик еще не приходил. Посиди, отогрейся…

В три последних воскресенья погода была сырой, мглистой, и пожилой кассир приметил их — парня с малышом. Они были единственными, кто еще катался на карусели. Когда Модрис убегал домой, Мунтис приносил из углового магазина пол-литра, и они, коротая время, распивали его вдвоем с папашей Залит, кассир сочувственно выслушивал историю Мунтиса и обычно под конец добавлял: «Да, всякое в жизни бывает. А кому скажешь, кому пожалуешься?..»

Мунтис вошел, сел на табуретку и зябко передернул плечами:

— Чернова мозглятина! Зима наступает, что ли?

— Похоже, что так, — согласился папаша Залит, поправляя кепку.

С минуту они молча смотрели друг на друга, потом кассир сказал:

— Сегодня накатаетесь сколько душе угодно, потому что на следующей неделе меня уже здесь не будет. Закрывают мою лавочку. Администрация, — папаша Залит состроил официальную гримасу, — администрация говорит, что нет больше смысла крутить карусель, все равно никто не катается. Прошлым воскресеньем я сам купил двадцать билетов — совестно было сидеть при пустой кассе.

— Вот как… — Мунтис угостил его сигаретой. — Выходит, что сегодня закрытие сезона.

— Придется опять устраиваться ночным сторожем. — Папаша Залит затянулся и крякнул. — А жаль!

Успел за лето привыкнуть. Покатаю вас, что лучше и нельзя, — повторил он, — да к тому же бесплатно. И с музыкой! — Кивком головы он указал на электропроигрыватель, стоящий на столе в углу будки — Вчера заглянул один знакомый радиомонтер, и я его упросил, чтобы исправил. Половину лета пылился, теперь пусть выдает на всю катушку!

Мунтис встал и, слушая вполуха рокочущий басок кассира, приоткрыл дверь. Мальчику уже следовало быть тут, у карусели.

И он действительно увидел его. Модрис шел за руку с незнакомым мужчиной с пышными бакенбардами. Мунтис сошел по лесенке и остановился. За спиной послышалось сиплое дыхание папаши Залит.

— Это еще что такое? — удивился тот.

— Добрый день, — сказал незнакомец, подойдя поближе. — Карусель еще работает?

— Здоров, коль не шутите, — ответил кассир и посмотрел на Модриса. Малыш стоял, повесив голову. — Не работает! — развел руками папаша Залит. — Администрация велела кончать. Вчера выключили ток.

— Что я тебе говорил? — Незнакомец повернулся с торжествующей миной к мальчику. — Говорил ведь, что карусель уже не работает, а ты все рвался сюда. Собирался даже бежать один. Ты еще маленький, тебе нельзя гулять одному. Ясно?

— Да, отчим, — тихо ответил Модрис.

— Так пошли домой, мама, наверное, заждалась нас, — бодро воскликнул мужчина с бакенбардами. — Смотри, сейчас пойдет дождь!

— Да, отчим, — механически повторил Модрис.

Уже удаляясь, мальчик вдруг повернулся и широко раскрытыми вопрошающими глазами посмотрел на Мунтиса.

— Ты мог бы называть меня папой. — Незнакомец шел крупным шагом и почти волочил малыша за собой. — Я буду тебе хорошим папой…

— Идем ко мне. — Папаша Залит коснулся локтя Мунтиса.

Они закрыли дверь, сели у проигрывателя и достали сигареты. Сезонный смотритель карусели и парень, не уплывший летом за буйки.

Content

Кулис Эрик Тяжелый удар; Карусель

ТЯЖЕЛЫЙ УДАР

КАРУСЕЛЬ