Караев Атагельды

Твердолобый

«Агагельды Караев — истинный сын Востока. В его прозе искрится и переливается всеми цветами радуги, как поспешные струи в арыках Туркмении под лучами солнца, поэзия древней земли, ее сказки, предания, ее фольклор. Эта проза радостна и светла, наполнена проникновенным лиризмом и обаятельным юмором даже тогда, когда повествует о событиях совсем не веселых, печальных и даже горестных…

К живописному и поэтическому воссозданию жизни национальной, жизни народной — вот к чему в конце концов устремлена проза молодого туркменского писателя».

Владимир КОРОБОВ

Он стоял на огромном покатом, словно черная юрта, обломке скалы и настороженно оглядывал склон. Великолепные рога-сабли других таких во всей округе не сыскать было — вспарывали синеву неба, красные глаза сверкали нетерпением и воинственностью, полнились любовью и гневом.

— Эге-ге-гей! — донесся издалека крик чабана. — Эге-ге-гей… гей… гей… — дробным эхом ответило ущелье. Овцы на зеленом склоне как по команде подняли морды, с губ свешивались недожеванные стебли травы; настороженно осмотрелись: вокруг — тихо, баран-вожак на месте, охраняет их, и снова принялись мирно насыщаться. Баран повернул большую, как медный казан, голову в ту сторону, где по склону поднимался к отаре чабан, и в гневе ударил копытом: от скалы отлетели и с шумом посыпались вниз каменные осколки.

Не поняв угрозы, чабан приближался к овцам. Вожак снова высек осколки. Человек опять не обратил внимания. Тогда баран медленно опустил голову и покачал ею вправо-влево, словно примериваясь, прикидывая, сколько весит каждый из великолепных рогов; потом поднял голову, принял боевую стойку. Чабан, не глядя в эту сторону, поднимался, негромко напевая себе под нос. Неожиданный сильный удар — и он распластался на земле, словно ворох курая, сброшенный с арбы. Кусая губы от боли и обиды, он стал на четвереньки, потом сел на траву. На обидчика смотрел со злобой. А тот, старательно и встревоженно обнюхивал белую овцу, часто открывал рот, показывая белые мелкие зубы и быстро двигая челюстями, словно торопился высказать слова признания. Белая же овца, не поднимая головы, все щипала сладкую свежую траву и была прекрасна, как белое облачко.

Но взбешенный чабан не видел ни любви, ни облачка— видел лишь барана-обидчика. Подняв штанины, он посмотрел на икры, где болело: по ним словно ударили лопатой, место ушиба опухло и потемнело. Чтобы унять боль, он смочил ушибы росой, но и прохладная утренняя роса не помогла, отек увеличился. Чабан сорвал с плеча ружье, переломил ствол, зарядил — и прицелился обидчику прямо в лоб. «Пристрелю — скажу волки зарезали». Но белая овца, продолжая щипать траву, переступила и загородила собой барана. Могучая голова и высокие рога самца возвышались над ее спиной, но стрелять все же было несподручно — чабан оставался ниже по склону и целиться приходилось вверх.

В общем-то, оглядываясь назад, нужно признаться, что столкновение между вожаком отары и ее хозяином — человеком было не первое. Первое знакомство случилось с год назад во время стрижки овец. В отаре была одна снежно-белая красавица. Баран любил всех своих подруг, но к этой относился особенно. Стоило приблизиться к ней другому барану — он яростно бросался на соперника и с одного удара сокрушал его.

Так вот, стрижка. Люди с гиканьем бросаются на овец, загоняют их в угол кошары, стараются ухватить за задние ноги. Пойманную овцу без церемоний тащат к стригалям: если овца брыкается, стараясь освободиться от крепких рук чабана, ее валят на землю, как мешок с соломой. Душераздирающее беспомощное блеянье стоит над кошарой.

Дошла очередь и до белой овцы. Она металась из одного угла кошары в другой, раза два, ища спасения, подбегала к барану. Однако он, вожак, спасший как-то ее и всю остальную отару от волка, не мог защитить ее от человека. Чабан наконец-то поймал ее, ухватил за шелковую шерсть; она сопротивлялась, прыгала, норовила вырваться, ускользнуть — и тогда чабан, разозленный, схватил ее за переднюю ногу, приподнял — и грохнул о землю. Баран услышал жалобное, душераздирающее ее блеянье, гнев и ярость слились в нем и стали силой. Вот тогда-то чабан впервые узнал, что такое удар вожака. Земля вдруг вырвалась из-под ног, бешеная сила отбросила его, тело залила боль, да к тому ж еще он ударился лбом о камень…

Но сегодняшняя выходка барана, заставившая до крови прикусить губу от боли, показалась человеку особенно свирепой. Конечно, подойди он к отаре с другой стороны, видно, ничего бы и не случилось, но он поднимался именно там, где щипала траву белая овца. В общем, чабан решил, что с него хватит.

«Хотя — к чему убивать его, — размышлял он, зло насупив бровь; с гримасой боли поднялся на ноги, закинул ружье за спину. — За такого не пожалеют хороших денег. Тахир сильно упрашивал — продай да продай. Вот и продам!» — Прихрамывая, он направился к чабанскому кошу — черной войлочной юрте.

Жизнь барана переменилась. Теперь он больше всего ненавидел столб, к которому был привязан, и, не уставая, мощными ударами старался повалить его. Повалить, сломать — и умчаться к своей белой овце. Но столб стоял крепко, хотя и трещал при каждом ударе; в дереве оставались вмятины, отлетали щепки.

При каждом таком ударе кровь приливала к голове барана, и голова болела. Глаза его были красны, и весь мир теперь казался ему кроваво-красным.

Прежде баран никогда даже не видел веревки, а сегодня он впервые почувствовал ее на своей шее, почувствовал ее силу. Это ужасная сила — веревка, когда она на шее.

Несколько раз баран попробовал разбить стену сарая— и наверняка смог бы… но веревка, злая веревка не пускала к стене, сжимала шею, не давала дышать.

Так проходили дни, слагались в месяцы. И баран смирился. Стоял понурый, безразличный ко всему, ел неохотно, а к свежескошенной люцерне не притрагивался вовсе. Лишь иногда боль, застывшая в его глазах, прорывалась наружу — и люди в доме вздрагивали от душераздирающего блеянья. Но такое случалось все реже и реже.

Тахир, новый хозяин барана, приходил к нему в сарай несколько раз в день. Однако не приближался, стоял в сторонке и смотрел. Траву и воду давал барану сам — ни жена, ни дети не должны были показываться здесь. Иногда, набравшись смелости, Тахир подходил ближе, протягивал руку ко лбу барана — и всякий раз тот с силой норовил боднуть ее. Тахир едва успевал отдернуть руку, отступить — рога со свистом прорезали воздух. Баран рвался ударить, но проклятая веревка больно сжимала шею. Довольно улыбаясь, Тахир думал в такие минуты: «Силы — хоть отбавляй и злости достаточно… как бы соединить их?»

Постепенно день за днем Тахир терпеливо приучал к себе барана.

Наконец он добился — мог без опаски подойти поближе и даже приласкать пленника — погладить нежную шерсть у него под горлом — баран вытягивал шею и сладостно щурил глаза. Правда, однажды такая доверчивость чуть не стоила Тахиру жизни. Видно, пережитое удовольствие заставило барана забыть, что он пленник, напомнило волю… и он со всей силой боднул, Тахира в плечо. Как мяч отлетает, если ударить ногой, так отлетел Тахир к стене сарая, ударился головой. Баран изготовился — хотел боднуть еще раз, но Тахир успел на четвереньках выкарабкаться за дверь…

Три дня не показывался Тахир в сарае, и три дня никто не приносил барану ни пить, ни есть. К вечеру третьего дня Тахир пришел с ведром, где было немного воды, — стал подальше, смотрел, как его узник пьет. Баран с жадностью мигом опорожнил ведро, поднял голову — и дужка ведра оказалась накинутой ему на шею… испугался, резко тряхнул головой — ведро отлетело к стенке, ударилось, помялось.

— Да, силы ему не занимать! — Тахир снова улыбался.

Наутро он дал барану немного травы, через день воды и травы стало вдоволь. Теперь Тахир снова мог подходить к барану — видел, что прежней ярости нет в его глазах, пережитые голод и жажда залегли там испугом. Тахир садился на корточки, осторожно гладил барана под горлом — и тот больше не старался боднуть человека; он не вспоминал больше ни зеленый склон, ни волю, ни белую овцу, закрывал глаза, видел памятью только колышущуюся поверхность воды в ведре. Однако и прежнее наслаждение от ласки, чего хотел добиться Тахир, не испытывал — стоял притихший, покорно вытянув шею, а почувствовав руку хозяина, дрожал всем телом.

Как-то ночью Тахир вывел барана из сарая. Ветерок донес запах пастбища, баран почуял, дернул головой, стараясь освободиться от веревки, но тут же смирился — покорно двинулся следом за хозяином. После прогулки Тахир опять привязал его к столбу. Постоял рядом, подождал, потом поднял руку, поднес ладонь ко лбу барана — тот тихонько боднул ее.

— Вот так, молодец! — Тахир, довольный, снова поднес к голове барана и быстро отдернул руку; баран, казалось, не заметил движения хозяина, но вдруг глаза его загорелись, он резко что есть силы боднул — но не руку, а кусок доски, который Тахир успел подставить; доска затрещала от удара.

— Молодец! Ну и силища! — радовался Тахир. Баран от боли тряхнул головой и чихнул.

— Ты морду ниже держи! — шепотом вразумлял его человек. — Лоб выставляй, а морду прижми к груди — это в бараньих боях главное, слышишь, дуралей! Там против тебя таких крепких выставят, сильных, отборных, из самых лучших — если морду не опустишь, в два счета разобьют тебе башку…

Он снова коснулся лба животного — и быстро отдернул руку. Опять свирепый удар пришелся по доске. Баран помотал головой и еще раз чихнул.

— Я ж тебе объясняю — морду надо держать ниже! У тех баранов, с которыми ты будешь драться, головы не то что эта дощечка, а рога — только держись! Как саданут — не очухаешься!

Баран не понимал слов хозяина, но при следующем же ударе опустил морду, прижал к груди. Доска треснула и раскололась.

Вся жизнь Тахира теперь, все будущее, все мечты и надежды связаны были с бараном — об остальном и думать забыл. Ему виделись бараньи бои, слава и деньги, много денег — и все это должен был принести его Твердолобый, его белоснежный красавец с огромной, будто медный большой казан, с непобедимой крепкой головой. Каждую ночь ему снился все тот же сон: его баран побеждает, побеждает, побеждает… Наутро он ходил улыбаясь, затуманенный, размягченный, мурлыкал под нос что-то сладостное. Но однажды приснилось дурное: его барана разодрали волки — и он вскочил, задыхаясь от ужаса, и как слепой шарил по стене руками — не мог отыскать дверь, а потом бросился в сарай… Увидев своего Твердолобого — тот испуганно шарахнулся, когда ворвался хозяин, — и поняв, что баран цел и невредим, Тахир все же долго не мог успокоиться. Он тщательно осмотрел сарай, обшарил все углы: не кроется ли опасность, а потом еще вернулся со свечой.

В тот день Тахир не вышел на работу — не мог оставить барана.

Появился завфермой, кричал раздраженно:

— О чем думаешь? Жара стоит, ручьи пересохли!

— Ну и пусть — пересохли! — кричал в ответ Тахир.

— Овцы в горах — без воды, падеж начнется, не понимаешь?!

— Я не один шофер в колхозе, пусть другие едут! — и, нервничая, тер глаз согнутым указательным пальцем правой руки.

— Так у тебя же новая машина!

— Новая, новая! Все уши прожужжали! Забирайте вашу новую, отдайте кому другому! Пусть он и ездит!

Завфермой не ожидал такого поворота, заговорил просительно:

— Но ведь ты же лучше всех знаешь дорогу к пастбищам!

— А меня никто не обучал там ездить! Пусть теперь другие на горной дороге помучаются с вашей водовозкой!

— Так ведь сорваться могут…

— А я — не могу. Их жалко, меня — нет?

— Ты не сорвешься, у тебя — опыт.

— Пусть теперь и другие набираются опыта.

— Скажу председателю, новую машину отберет, и никакой, даже и старой, взамен не получишь!

— К черту ваши машины! Катайтесь на них сама, меня оставьте в покое, — во всю глотку орал Тахир.

Все, что не связано было с бараньими боями, с будущей его славой и богатством, отодвинулось куда-то и словно бы потеряло цену.

Как и грозил завфермой, у Тахира отобрали машину, поставили сторожить бахчи. Председатель рассуждал так: Тахир опомнится, через день-два прибежит, повинится.

Однако новая служба, которую раньше он оценил бы как наказание, неожиданно пришлась ему по вкусу: больше оставалось времени для главного дела занятий с бараном.

И дома, с женой вышла ссора.

— Смотри, сам сделаешься Твердолобым! — ворчала жена. — Как привел этого вонючего барана, и детей, и меня забыл, хозяйство забросил!

— Глупая женщина, не понимаешь — ради тебя, ради детей и вашего благополучия купил такого бойца!

— Глаза б мои на него не смотрели!

— Погоди немного, скоро той — помяни мои слова, запоешь по-другому!

Ждать и вправду оставалось недолго. В ауле готовилась свадьба.

В ночь накануне праздника, когда все затихло и даже собаки угомонились, Тахир вывел Твердолобого на солончак за аулом и несколько часов выгуливал его, чтобы баран вошел, так сказать, в форму. Вернулись на рассвете, баран заснул, а Тахир так и не сомкнул глаз — нервничал, страшился проигрыша в первом же бою — понимал, что первый бой решит все.

К тому же, случись Твердолобому завтра уступить сопернику, не только обозленный завфермой, но и все остальные аульчане назовут Тахира огородным пугалом, и это станет его ценой среди людей и местом в жизни. Но если Твердолобый победит — значит, неуступчивость и твердость Тахира были не напрасны, и все заткнутся — и завфермой, и сам председатель.

«О аллах! Поддержи меня и моего Твердолобого!»— как заклинание, повторял Тахир.

…Свадебное празднество вершилось привычным порядком. Заканчивались состязания борцов, и гости с нетерпением ждали боя баранов. Страсти накалялись, собравшиеся обсуждали, кому достанутся богатые награды. Тахир привычным нервным жестом потирал глаз — когда волновался, глаз почему-то начинал чесаться — и крепко держал конец веревки, обмотанный вокруг шеи его красавца.

Первым выпустили известного всей округе прославленного победителя — Тахир устрашился, не выставил своего против. Объявили и награду — большого козла-серке.

Когда назначили второй приз, Тахир решился. Под одобрительные возгласы людей, столпившихся вокруг площадки состязаний и со знанием дела обсуждавших достоинства Твердолобого, его длинные сильные ноги и мощные красиво изогнутые рога, он вывел своего бойца в круг. Противником был крупный самец, известный многими победами и принесший хозяину деньги и славу.

Баранов освободили от веревок и, волоча за шерсть, оттащили каждого к своему краю площадки.

Противники постояли с минуту, приглядываясь друг к другу и накапливая ярость. Наконец, сердца их загорелись — бойцы стремительно бросились друг на друга. С треском сшиблись рогами — точно короткий удар грома долетел с неба. В толпе засвистели, заорали от восторга. Тахир машинально тер кулаком правый глаз, глядел одним левым. Он не слышал азартных возгласов соседей, вообще не видел никого — лишь двух боевых баранов, сошедшихся в смертельной схватке. Он видел: после каждой очередной сшибки, гордо задрав головы, оба соперника одновременно отбегали на свою сторону площадки, разворачивались и, тяв разбег, бесстрашно бросались в бой.

Вот сейчас столкнутся!..

Шарк!

— Хай, молодец!

Людям казалось, что при ударе огонь рождается — рога высекают искры.

Бараны снова разошлись. Повернулись — и:

Шарк!

— Хай, молодец! — ревела толпа.

Бой баранов был для собравшихся зрелищем необычайно увлекательным вовсе не из-за того даже, что объявлен хороший приз. Нет, тут еще другое было, особенно подогревавшее чувства. Баран побеждает соперника честным прямым ударом. И многие, многие люди, когда сшибаются с громом и высекают искры крепкие рога, чувствуют, что и у них в душе гремит оглушающе азарт, страсть опаляет огнем и кровь делается горячее, что это они участвуют в сшибке, и гремит и бушует вместе с их душой вся земля, целая вселенная.

Удар!

Шарк!

— Хай, молодец!

Кричали в восторге ребятишки, одобрительно вскрикивали взрослые мужчины, и даже старики не могли удержаться.

Вот бараны опять развернулись, постояли, бросились друг на друга — шарк! И с грохотом нового столкновения увидел наконец Тахир долгожданное: огромный самец, противник Твердолобого, поджал задние ноги, сел по-собачьи на землю. А Твердолобый, приготовившийся было к очередной схватке, высоко поднял голову, победно огляделся. «Победил, победил!»— радостно закричали в толпе. Тахир выбрался из круга людей на площадку, в упоении победы обнял барана за шею — тот, еще не остывший после боя, резко дернулся. Тахир, не удержавшись на ногах, растянулся в пыли. Собравшиеся засмеялись, довольные.

— Что за баран — двоих уложил!

Счастливый, полуоглохший от волнения, Тахир не рассердился на Твердолобого: ведь это была их общая, двоими заслуженная победа, он поставил на своем, он доказал: пусть теперь председатель и завфермой попробуют посмеяться над ним — да он. сам посмеется… И Тахир не уставал и после боя рассказывать встречным и поперечным о схватке и своем великолепном Твердолобом. Радость победы долго не отпускала его, он даже забыл получить вознаграждение — его пришлось отыскивать, чтобы вручить выигранную козу.

Теперь Тахир ни днем ни ночью не отходил от своего любимца, ухаживал за ним как только мог — кормил-поил, выводил гулять на такыр — для поддержания формы, готовил к новым победам. Побед было много. А накануне подошедшего праздника Тахира осенило — он попросил своего товарища — водителя отвезти его с бараном в горы…

Прорезая темноту ночи лучами фар и натужно завывая, грузовик двигался по знакомой Тахиру дороге к пастбищам. Баран втягивал ноздрями воздух и волновался — да, он узнал эти горы, это небо, эти запахи; здесь он родился, здесь охранял свою отару, здесь оставил белую овцу. Сердце его стремилось вперед, туда, к травяному склону… и чем сильнее он рвался, тем больнее сжимала горло и душила веревка, казалось, вот-вот перережет шею. Но баран не чувствовал боли — проснувшаяся боль разлуки, боль потери была сильнее. Тахир понимал все, что творилось с бараном, и сердце его полнилось уверенной радостью: Твердолобый не забыл родные горы, он рвется к ним, не может достичь и свирепеет. И поэтому он завтра будет страшен в бою.

Расчет Тахира оправдался: таким разъяренным, как в начавшемся бою, он не видел еще своего барана.

Как бешеный горный поток неудержимо несется вниз с высокой кручи, так несся Твердолобый навстречу своему противнику. Противником сегодня был здоровенный черный красавец. Уши у него не были подрезаны, и Тахир понимал, что это означает: черный баран не ходил в отаре и не знал, не испытывал чувства свободы и любви — хоть его и не охолостили, сохранили свирепым и яростным для боя.

Черный противник казался огромным — был он заметно крупнее Твердолобого. Собравшиеся вокруг площадки рассказывали друг другу, что его специально привезли из далекого горного аула к сегодняшнему бою, что пришел конец славе Тахира и его Твердолобого.

Бой продолжался недолго.

Кончился он после четвертого столкновения.

— Хай, молодец, молодец, расколол! — закричала толпа. Черный баран после удара не мог двинуться с места, стоял и тряс головой. Твердолобый отбежал, развернулся и снова бросился на соперника; однако, подскочив вплотную, не ударил — остановился как вкопанный. Твердо упершись копытами в землю, он, видно, ожидал, что противник если уж не летит навстречу, так хотя бы взмахнет угрожающе рогами. Но черному барану было уже не до боя — он лишь тряс головой, не в силах вынести смертельную боль. Из головы его, будто из лопнувшей под утренним солнышком сочной перезрелой дыни, вытекала белесая жидкость… показалась и кровь…

Хозяин несчастного, похоже, не мог поверить в случившееся — стоял, приоткрыв рот, будто хотел сказать что-то — и задохнулся.

— Забери, забери своего барана! — кричали люди.

Тахир, не в силах скрыть ликование, широко улыбался, его распирало от радостного сознания победы после тревоги и ощущения опасности, он обнимал своего героя — и улыбался, улыбался.

О Твердолобом заговорили в округе. В иные дни он выигрывал на праздничных состязаниях не по одной овце и брал верх не над одним сильным противником. Полученных овец Тахир тут же продавал — в дом текло богатство: иногда по нескольку его прежних месячных зарплат в день. Он уже не работал в колхозе даже и сторожем на бахче. Председатель как-то пригрозил сердито:

— Что за упрямый, твердолобый ты человек! Не станешь трудиться — отберем меллек (приусадебный участок).

— Забирайте, на что он мне! — равнодушно согласился Тахир.

Теперь он не волновался, не замирал больше, когда его Твердолобый разбегался навстречу очередному противнику, — лениво позевывая, прикидывал, за какую цену можно будет отдать очередной выигрыш — овцу, а то и теленка. У него отрос живот, округлились и налились румянцем щеки. С людьми он теперь говорил свысока, цедил сквозь зубы, мог и грубо ответить. Ему прощали все — владельцу барана, прославившего аул.

Однако Тахир не оставлял своими заботами Твердолобого ни днем ни ночью; за бараном теперь ухаживали все домашние — Тахир не препятствовал.

И сам Твердолобый тоже не противился — привык к новой сытой жизни. Он не вспоминал уже с всегдашним волнением прежнюю свою волю, высокие горные хребты, гремящие эхом ущелья, да и белая овца все реже вставала перед глазами. Не было теперь в душе барана и прежней ярости, хотя дрался он все так же мастерски. Казалось, призам не будет конца. Как-то на богатом тое не пожалели хорошего теленка — за одну схватку Твердолобый принес хозяину четыреста рублей.

Случилось так, что Тахир отправился со своим Твердолобым на празднество в далекий аул — там предстояли бараньи бои.

Привычный плотный круг. Все они взволнованы зрелищем схватки — спокоен один лишь Тахир: он знает — приз, годовалая упитанная телка, достанется ему. И никаких хлопот — даже домой ее вести не надо, продаст здесь же — верных три сотни.

Два почетных старика развели баранов по сторонам площадки — и пустили навстречу друг другу. В толпе уже нетерпеливо и восторженно кричали, кто-то рядом в напряжении скрежетал зубами, кто-то бил кулаком о кулак… Вот-вот сшибутся, раздастся треск, посыплются искры. И тут Твердолобый учуял запах белой овцы. Той овцы, за которую он однажды вышел в бой против матерого волка.

Запах волка заставляет дрожать и лошадей, и ослов, и даже таких крупных животных, как верблюды и быки.

В ту памятную ночь не запах пугал Твердолобого — сам волк был тут, с огромными острыми клыками, с горящими устрашающими глазами. Да, жутко было, ничего не скажешь. Но баран выстоял — почти совсем обессилел от страха, но выстоял.

Как кружил серый вокруг отары, как норовил ухватить белую овцу! Твердолобый вовремя успевал, загораживал испуганное стадо. Загораживал белую овцу от верной гибели!

Волк тогда ушел, еле волоча ноги от усталости, ушел ни с чем, побоялся сильных рогов Твердолобого и твердой готовности его к схватке.

В самое последнее мгновение перед сшибкой Твердолобому почудилось, что это его подруга, прекрасная, как белое облачко, спешит ему навстречу, — и он отвернул голову. Сильный удар рогов пришелся в шею — но Твердолобый устоял.

Молодой его соперник, высоко подняв голову, отошел к краю площадки и приготовился к новому разбегу. Твердолобый еще раз принюхался — в нос ударил прежний знакомый запах воли, запах зеленого травянистого склона, запах белой овцы. Тогда он подошел к своему молодому противнику, с любовью еще и еще раз обнюхал его, всем своим видом выражая ласку.

Люди никогда еще не видели подобного — в толпе поднялся ропот, послышались крики.

Наиболее азартные горячо требовали, чтобы судьи признали: прославленный победитель Твердолобый потерпел наконец-то поражение.

У Тахира потемнело в глазах. В эти мгновения рушилась вся его налаженная жизнь, уплывало из рук богатство.

Он уже не помнил себя от бешенства.

Растолкав людей, Тахир вдруг бросился к своему любимцу, вне себя от ярости схватил за рога, рванул, повалил. Выхватил висевший на поясе нож, с размаху полоснул барана по шее.

Последнее, что увидел Твердолобый, была гордо поднятая голова молодого его противника, красивого белого барана, не узнавшего отца своего.

Content

Караев Атагельды Твердолобый