Виеру Николае

Дикая кошка

«Большой удачей Николае Виеру мне представляется повесть «Дикая кошка», которую я назвал бы микророманом, — в ней действует много персонажей, повествование охватывает большие временные периоды, оно значительно по проблематике и, наконец, в ней присутствует писательское видение жизни народа на протяжении целого этапа общественных преобразований… Наделенный серьезным пониманием жизни, молодой писатель не только умеет передать механизм человеческого поведения, он умеет изобразить окружающий мир и людей в их тесном взаимопроникновении, понимая непреходящую ценность преемственности поколений, продолжения традиций добра, человечности, прогресса, прекрасного».

Владимир БЕШЛЯГЭ

1

Дед Дорикэ, шедший вразвалку, остановился, раскурил трубку, попыхивая неторопливо и втягивая табачный дым глубоко в легкие. Там, внутри, в стариковских легких, хрипело, присвистывало, видать, разладилась какая-то хреновина, а вот какая, дед не знал, да и откуда ему знать, раз учился он в начальной школе, да и ту бросил. Вернее, учитель Продан его выгнал. Он частенько сбегал с уроков, и потому не под силу ему было затвердить спряжение французских глаголов. Человек незлобивый, учитель Продан в конце концов не стерпел великого его равнодушия к грамоте, вышел из себя я прогнал нерадивого ученика взашей.

— Мэй, Тудорикэ, мэй, — попенял он ему на прощание. — Ты темен как ночь.

— Воля ваша, но у меня язык не ворочается по-французски, и все тут. Думаете, я не учу? Учу-у-у! А толку ничуть.

— А что ты намерен делать дальше, Тудорикэ?

— Не знаю, — ответил ученик безмятежно, да и впрямь, откуда ему было знать? — Тата решит, — добавил Тудорикэ, нахлобучил шапку — только его и видели.

Вернее, совсем не видели в школе, да и в деревне тоже, потому что он заделался чабаном.

Дед Дорикэ докурил, жадно затягиваясь и шумно выпуская дым, потом подпоясался потуже широким поясом, который много лет назад связала ему из красной шерсти мэтуша[1] Катица, и, улыбнувшись какой-то своей мысли, заковылял в центр деревни, где находилось правление колхоза. Был у деда Дорикэ свой расчет — придет он туда и скажет: «Бросаю я работу, товарищ председатель Урсаки, старый я человек, на покой пора, пенсионером хочу заделаться, товарищ председатель Урсаки». А председатель колхоза, сердитый страсть, глянет на него, на деда Лорикэ, сверкающими глазищами, усовестить вздумает хрипловатым голосом: «Ты брось мне эти штучки, товарищ Дорикэ, у меня дел по горло, некогда с тобой валандаться, у тебя то одно, то другое на уме, на пенсию уходишь — уходи на здоровье и не вздумай заявиться через неделю обратно на работу проситься, не возьму я тебя — и баста».

А он, товарищ дед Дорикэ, переминаясь с ноги на ногу, зажав кэчулу[2] в руке, почешет с досады в затылке и осадит председателя:

— Ты, товарищ председатель Урсаки, наш, деревенский, и я тебе не чужой. Почему ты дозволяешь себе кричать? Что я тебе, ребенок малый, слава богу, семьдесят с гаком стукнуло, чего и тебе желаю, а будешь голос надрывать да нервы переводить, проживешь ли с мое?

Тут товарищ председатель Урсаки фыркнет досадливо, вытаращит свои глазищи, и без того большие и черные, как темные зимние ночи без снега и электричества, медленно, с угрозой встанет и обопрется руками о стол.

— Ты, товарищ дед Дорикэ, если будешь болтать всякую чепуху, мол, деревенские мы с тобой и прочее, знаешь, что я сделаю?

При этих словах товарищу Дорикэ полагалось испугаться, но дед не пугался — и все тут.

— Сядь-ка, мэй, — говорил он председателю в таких случаях, — не петушись. Кто тебя в люди вывел? Кто кормил-поил, не дал с голоду околеть, когда ты сиротой остался в ту засуху[3], запамятовал? У тебя., того… как его… начисто все забываешь?

— Склероз, товарищ дед Дорикэ. Но у меня его нет. И ничего я не забыл. Ну что ты все время задираешь меня? Не спорю, ты помог мне встать на ноги, а теперь я должен всю жизнь… как это сказать… прощать тебе? Ну скажи, сколько раз ты приходил ко мне? Вдруг ты подаешь заявление, мол, хватит, не буду работать, ухожу на пенсию, мы тебе устраиваем проводы честь честью — с заседанием, с собранием, как положено… А назавтра или дня через два-три ты опять пристаешь ко мне, что дома сидеть не можешь, желаешь возвратиться на стыну[4]. А я могу одним тобой заниматься, товарищ дед Дорикэ, я тебя спрашиваю, могу? Почему ты молчишь?

— А что прикажешь делать, товарищ председатель Урсаки, раз я не могу без дела? Шутка ли, день-деньской со старухой один на один быть… Невмоготу мне… Старая, она что? Дорикэ, поди сюда, поворачивайся, Дорикэ, шевелись… Долго ли под командой бабы человек протерпеть может? Это тебе не в армии. Купил я удочку, решил пойти рыбу ловить на озере Белеу…

— Ну и наловил?

— Товарищ председатель Урсаки, а ты пробовал цельный день торчать, как проклятый, на берегу, да еще когда не клюет ни одна рыбешка? Я и флуер[5] с собой прихватил, чтобы не помереть с тоски. Но одно — овец под флуер пасти, другое — рыбу приманивать.

Наконец усталый и вспотевший председатель сдавался, писал записку, которую дед Дорикэ читал в его присутствии, потом прятал во внутренний карман пиджака и отступал к двери, глядя с иронией на человека, погрузившегося в бумаги. Перед уходом он, довольный, натягивал кэчулу до ушей, поглаживал щеки, покрытые колючей рыжевато-седой щетиной, и прощался:

— Однако я пошел, товарищ председатель. Напоследок хотел про сына моего, про Михая, спросить, письма тебе он не прислал?

— Не теперь, дед Дорикэ, не теперь, попозже поговорим, у меня хлопот полон рот, не видишь, что ли?

Дед Дорикэ осторожно притворял за собой дверь и шагал чуть вперевалку домой, бормоча на ходу песню про Дунай. А мэтуша Катица, как заслышит его, заторопится, выйдет оттуда, где была, руки в бока упрет — быть семейной буре, не иначе, и, возможно, с жертвами. Дед Дорикэ знал, что его ждет, но не страшился, наоборот даже, ему нравилось видеть жену разъяренной, таким манером мстил он ей за воркотню.

— Что, мэй, опять в чабаны подрядился? — кричала мэтуша Катица.

Улыбаясь в бороду, дед Дорикэ заботливо обходил жену стороной, стараясь не задеть ненароком, будто у нее была чума, скрывался в доме и, бубня что-то себе под нос, начинал переодеваться. Доставал рабочее. Вешал на гвоздь кэчулу, а на голову водружал соломенную шляпу, которую он сам когда-то сплел и которая не одно лето оберегала его от солнца. Обувал стоптанные сандалии. Оставалось только затянуться потуже старым поясом из жесткой нечесаной шерсти — и в путь. Был у него и ремень, покупной, магазинный, но края его резали тело, и дед его терпеть не мог, не носил. Держал напоказ, чтобы люди не осудили, мол, нечем деду подпоясаться. Накинув пиджак на одно плечо, в клетчатой рубашке, вздувшейся на спине пузырем, в поношенных брюках, пахнувших овцами и молоком, с пастушьей палкой в руке, дед Дорикэ шел к воротам, насмешливо кланяясь жене: мол, бывай здорова и до скорого.

Насвистывая, дед пересекал главную улицу, его провожал ленивый лай собак, а позади оставалась старуха с затуманенными от слез глазами и деревня, к которой он сызмала был привязан, и товарищ председатель Урсаки, которого он любил как родного сына, потому что он, Дорикэ, вырастил его.

Ох, беда с этим товарищем председателем Урсаки, который не всегда был председателем.

…Ребятенок как ребятенок, сопливый, грязный, в одной рубашонке, он гонялся за тряпичным мячиком на пыльной дороге — таким помнил его дед Дорикэ, мерно шагающий на стыну. Видно, память человека сильнее, чем бег времени.

Мэй-мэй, какая длинная дорога! Идешь, идешь, а она не кончается… Разгар лета, помереть недолго от такой жарищи. Дед Дорикэ ощупал рукой пояс в том месте, где, он знал, висела плоска [6] с водой, отцепил ее и поднес ко рту. Вода была тепловатая, безвкусная. Он не стал пить, ополоснул только рот и выплюнул с отвращением.

2

Чего только не припомнит человек, когда идет по проселочной дороге и когда он в добром настроении! Всякую всячину. Дед Дорикэ в тот летний день с товарищем председателем Урсаки на спор пошел, вот председатель и стоял теперь у него перед глазами— смуглый как цыган, полноватый (с той поры как бросил курево), с искорками в глазах и длинными тонкими руками. Он и еще его, дедов, сын Михай. Непохожи они совсем. Михай худой, поджарый. Приедет, бывало, к отцу в родную деревню из Кишинева, напьется, песни заводит, да все тоскливые, будто там, в столице, кот у него подох, если, конечно, был у него когда-нибудь кот. Всех учителей навестит. Беседы водит. А про что, дед Дорикэ не знал Заинтересовался он было, увязался с сыном по гостям, слушал, вникать пробовал, но мало чего уяснил. Его сын, пьянея, орал во все горло:

— Бре, от вас зависит! От одних вас! А вы что творите? Окопались в деревне, стали крестьянами и знать ничего не желаете. Обзавелись домами, садами-огородами, коровой, овцами, всякой живностью, какого вам еще рожна надо? Да никакого, по мнению ваших сельских величеств. Ни-ка-ко-го. А ученикам что вы даете, что?!

Люди не перечили ему. Какой разговор с пьяным? Беда с ним! А в Кишиневе ведь капли в рот не берет… Дед Дорикэ перебывал с Михаем у многих. Поначалу дамиджану[7] вина брал, но сын выхватывал ее из рук отца, опрокидывал, поддерживая за донышко, и выливал вино в сад. Дед Дорикэ чуть было не решил, что сын повредился в уме.

— Мэй, Михай, мэй! Что ты делаешь, полоумный? — пытался он усовестить сына, схватив его за руку.

— Вино нас убивает, тата! — кричал сын. — Вино губит людей! Не будь вина… — но фразы он так и не доканчивал, возвращаясь с пустой дамиджаной, и бесстрастно, как идол, смотрел на вытянутое лицо отца.

— А труд людей, Михай? Почему ты ни в грош его не ставишь? Совести у тебя нет, — вздыхал старик.

— Кому на пользу такой труд?!

Дед Дорикэ не знал, почему Михай проклинал вино. Да и откуда ему было знать? Кто мог ему про то рассказать? Только не Михай.

Сызмала сын был скрытным, неразговорчивым. В ту пору дед Дорикэ частенько недоумевал: «Что с постреленком? Почему он не как все дети?» Сам он не любил молчаливых, хмурых людей, такие, видать, пережили какое-нибудь горе, их гложет что-то внутри, как скорпион, а может, просто совесть нечиста, что опять же нехорошо. Михай был нелюдимым с детства. Малолетком пристрастился к чтению. Только это он и умел, только это и признавал. Читал круглый день и полночи еще прихватывал. Сколько ни пытался отец оторвать его от книг, приохотить к земле, к людям, все без толку. Сын его удивлял.

— Никто мне не нужен, мне и одному хорошо, — буркнет, бывало, и снова уткнется носом в книгу.

Сын вырос. Привычки у него не переменились. Дед Дорикэ помнит: и девушек Михай дичился. А какие тогда стояли лунные ночи! Эх, ему бы такие ночи… Но про то позднее. Он, дед Дорикэ, сначала про Михая хочет додумать.

Лихая пора была после войны, что и говорить! Но сына учиться он определил, пораскинул умом, ре-шил: ни на что другое Михай не годен. Не будет сын ковыряться с мотыгой в земле или овец погонять. Отвез он его в Кагул, там было педучилище. Как отвез? Очень просто — на телеге, запряженной парой волов, он попросил их у соседа для такого случая. Сына отвез и Урсаки, который теперь председатель колхоза. Но про то позднее. Он, дед Дорикэ, не любил все сваливать в одну кучу, ценил порядок в мыслях. Раз про Михая, так про Михая. Кхе-кхе, так твою растак, ну и времена тогда были… Засуха, голод, каких сроду люди не видывали. Ему, деду Дорикэ, нелегко было содержать двух лоботрясов — сына и будущего товарища председателя Урсаки. Но мог не мог, а вы тянул, поставил обоих на ноги. Парнишки получал; стипендию. Года через два после засухи уродился хлеб, завелся малай [8] в доме, полегче стало. Оба закончили педучилище, только он их и видел. Надумали оба в Кишинев податься. Дед Дорикэ такого не понимал — учились на учителей, немалые годы пролетели и, нате вам, опять за книги засесть хотят.

— Мэй, парни, мэй, — сказал он им в ту пору, — не надоело вам то учение? А, Михай? Ну ответь отцу, ты ведь мой родной сын. Почему ты молчишь, мэй? И ты, Урсаки, хочешь ехать?

Вот какой выразительный монолог произнес он, дед Дорикэ, тогда, пытаясь убедить парней в своей правоте, но им что об стенку горох. Не стерпел он такой обиды, вскочил в ярости с порога, где сидел Повыглядывали сельчане из соседних дворов, собрались, как на комедию, на крики деда Дорикэ, поднял он на ноги всю махалу[9], кому неохота поглазеть на семейный скандал.

— Мэй, как вам сказать? — задыхался дед Дорикэ. — Мэй, вы того… хотите поддать мне коленом под зад, а? Я, я вас вывел в люди. Урсаки, ну скажи мне, и ты потащишься за этим придурком? Думаешь, Михай доведет тебя до добра? Я тебе скажу, до чего он тебя доведет. Сказать, мэй? — налетел дед Дорикэ на Урсаки. Потом обернулся к Михаю:

— А ты, Михай? У тебя голова от книг не распухла? Хочешь стать попом? Как отец Иоан, а? А жить на что будешь? Про это ты подумал?

— Не кричи, тата! — одернул его Михай, и дед Дорикэ побелел от злости.

— Да как ты смеешь, мэй? Я обоих спрашиваю: кому я буду играть свадьбу? С кем останусь жить в деревне?

Чуял сердцем дед Дорикэ — не к добру их отъезд в город. Уедут, навряд ли вернутся. Но что он мог поделать? Напоследок пригрозил:

— Копейки не вышлю! Так и знайте! Неоткуда взять. Как без меня проживете?

— Проживем как-нибудь, тата, — сказал Михай. — Не маленькие. Прокормимся, как все люди, сейчас не засуха. Вагоны разгружать будем, с голоду не умрем.

— Кто будет разгружать вагоны? Ты, Михай? Ты?! — со спокойным презрением спросил дед Дорикэ. Он остыл уже, поняв, что им не столковаться. — Да что ты говоришь? Пес Тэркату и тот над тобой смеется. Ты, белоручка, будешь разгружать вагоны? Кому ты это говоришь? Мне? Поищи дурака, чтоб тебе поверил. Да ты соломины с земли не поднял, сколько я тебя знаю…

В конце концов дед Дорикэ помирился с парнями. Видать, напрасно мечталось долгими зимними вечерами под свист ветра на стыне, что вернутся дети, построят рядышком дома, сыграют свадьбы одну за другой, а он, дед Дорикэ, бросит к чертовой бабушке овец (разве не лучше устроиться сторожем в саду, где можно круглое лето дрыхнуть пузом кверху на солнышке?) и будет качать внуков, сказки им рассказывать. Пришлось выкинуть потом все эти глупости из головы, стереть из памяти, как вытирают классную доску тряпкой. Что поделаешь? У каждого человека своя звезда.

Дорога, как всякая дорога, если бы знала, что заботит деда Дорикэ, может, и сказала бы свое слово, а так она молчала, утоптанная, пыльная. А дед Дорикэ шагал себе дальше, заломив соломенную шляпу на затылок и изредка утирая пот со лба. Мэй, мэй, что с этим солнцем? Чего оно так жарит?

3

А с Михаем как было? Кто-нибудь знает? То-то и оно, что не знает. Я и сам только чуть начинаю понимать. Роюсь в стариковской своей памяти, выискиваю по крохе то одно, то другое, леплю воедино давние события, и будто что-то начинает проясняться. Что такое жизнь человека? Горсть воспоминаний или досужих выдумок, да и те часто брошены в чужую почву, на которой прорастают чужие всходы — людская молва. Это и есть жизнь человека? Может, жизнь — то, что продолжается в других людях? А если они, эти другие, злобились, причиняли тебе немало горя, что тебе осталось в жизни? С Михаем, с сыном твоим, как было? Но, может, он сам объяснит.

— Ты приехал, Михай! Ну не прячься в тени, выходи-ка на солнышко и расскажи: как было?

— Что рассказать, тата?

— Ну говори, говори, как все было. Я старый человек, может, ошибаюсь, запамятовал что.

— Говорить, что думаю? Боюсь, это тебе будет не по нраву.

— А разве теперь не все равно: по нраву мне, не по нраву?

— Если тебе все равно, зачем подначиваешь?

— Хочу вину свою знать. Ты разве не угрожал мне?

Господи, как печет солнце! Михай в черном выходном костюме вот-вот сгорит, растает. Но он упрямо не снимает пиджак, сохраняет торжественность и неприступность, как на суде. Хотя и не знает еще, в чем обвинить отца.

Итак, в ту давнюю пору он, долговязый подросток, Длинный, как прозвали его одноклассники, собрал чемодан и укатил вместе с Урсаки в Вулкэнешты, а оттуда поездом в Кишинев. Междугородных автобусов в те времена не было, как, впрочем, и другого транспорта, кроме железной дороги.

— Тата, ты отвез нас на телеге. По дороге ты пел, плакал, пил вино с Урсаки, а я прощался с холмами, не надеясь их больше увидеть. Я уже тогда решил добиться своего в жизни и не возвращаться в наше бедное село. Дунай мне только было жаль покидать, так и взял бы с собой, но как возьмешь реку? Запало в душу мягкое величавое ее течение. В трудную пору я всегда мысленно возвращался на дунайский берег, и мне становилось отраднее. Там, в Кишиневе, я и Урсаки подали документы на физмат. Студент-старшекурсник, который принимал документы, спросил про то, про се, кто мы, из каких краев, и фыркнул презрительно. Жалкие абитуриенты, вот кто мы были для него, и, хотя конкурс был небольшой, могли провалиться. Взгляд студента вывел меня из себя. Я чуть было не врезал ему по физиономии, но вовремя сдержался и лишь сглотнул слюну. Мы с Урсаки взяли экзаменационные листы и отправились в общежитие. Шли пешком. Город поразил нас. Мы любовались многоэтажками, их мы видели впервые. В Кагуле таких домов тогда еще не строили.

В общежитии мы с Урсаки сдали паспорта. Нас поселили в одну комнату. Стояла невыносимая духота. Мы надели выходные пиджаки, брюки и, не сговариваясь, белые рубашки. Туфли, правда, были поношенные, но зато начищены до зеркального блеска. Куда пойти, мы с Урсаки не знали. Нам было неуютно, одиноко в чужом городе. Если бы сейчас мы с Урсаки могли чудом вернуться обратно в родную нашу деревню в устье Прута, мы сбежали бы отсюда с радостью. Мы гуляли вблизи общежития до вечера. Закатилось солнце, и тени стали густыми. Вдруг откуда-то донеслась модная, знакомая нам мелодия. Мы переглянулись, улыбнувшись, и, не говоря ни слова, зашагали туда, где слышалась музыка. Искушение было слишком велико — хоть что-то не чужое в чужом городе, и нам уже было не так одиноко.

Мы с Урсаки очутились на импровизированной танцплощадке в асфальтированном дворе общежития. На втором этаже на подоконнике стоял динамик, и из него лилась мелодия, перекатывалась над нашими головами. Подошло еще двое-трое парней и несколько девушек. Я заслушался модными песенками и совсем потерял голову.

— Да, я верю тебе, — сказал сыну дед Дорикэ. — Ты всегда хотел стать музыкантом.

— По-настоящему я никогда этого не хотел. Слух у меня был, но я так и не научился играть ни на одном инструменте. В Кишиневе у меня совсем пропала охота учиться на музыканта или танцора, потому что северяне всегда спрашивали меня и Урсаки, умеем ли мы петь и плясать. Они, северяне, привычны к тому, что у южан есть слабинка к песням и пляскам. Вот уж не знаю, кто вбил им в головы эту глупость! Разве я мог устоять тогда, на танцплощадке, против искушения? Нет, конечно. Я отошел от Урсаки и пригласил на танец маленькую блондинку с голубыми глазами, большими и беспокойными.

— Вам нравится мелодия? — спросил я ее.

Меня удивило, что она доверчиво прильнула ко мне. Я прижимал девушку все крепче, пока не ощутил ее горячего дыхания на своем плече. И это я оценил как небывалый успех. Так я еще ни с кем в жизни не танцевал!

— Но, Михай, я никогда не видел тебя на хоре[10],— перебил сына дед Дорикэ.

— Я ходил нечасто, да и то когда смеркалось и лиц пляшущих уже не было видно. Я стоял в сторонке и воображал, будто танцую. Думаешь, мне не хотелось войти в круг? Просто я никак не мог побороть робость. А в Кишиневе меня никто не знал, и я стал бойчее.

После первого танца я снова пригласил ту девушку, вернее, приглашал без конца. Это было как детская игра для меня. Я был желторотый, наивный юнец и, когда она стала собираться домой, вызвался проводить ее. Девушка покачала головой. Я рассердился на нее, вышел из себя.

— Но почему? — спросил я.

— Потому что ты не сможешь вернуться в общежитие. Я живу далеко, на окраине города, и там всегда кто-нибудь найдется, кому не понравится, что меня провожает чужак.

Я не понимал тогда, что парни везде одинаковы. Девушка жила в их махале, такой же, вероятно, как в нашей деревне. С того мига что-то убыло в моем восхищении городом, где, как я думал, живут одни добрые образованные люди. Я сказал про это девушке. Она рассмеялась.

— Не советую тебе бродить ночью по улицам махалы, — сказала она.

— А ты не боишься возвращаться одна так поздно домой?

— Здесь есть некоторая разница.

Я больше ни о чем не расспрашивал, пока не кончился танец. Потом проводил девушку на ее место возле стенки. Я не стал подходить к Урсаки, а отправился прямо в нашу общежитийскую комнату, оделся потеплее и ушел в город, вернее, туда, где, по моим понятиям, была махала. Вернулся я с солнцем. Стояло утро. Урсаки взглянул на меня с недоумением, а я, не делясь с ним, не рассказывая ничего, бросился ничком на постель и заснул как убитый. И приснился мне странный сон, правда, я его сразу забыл, но с лица моего еще долго не сходила улыбка. Вот и все, что я помню. И еще была горечь обиды, что девушка посмеялась надо мной.

4

Стянув соломенную шляпу с головы, дед Дорикэ пошарил в кармане штанов, утер носовым платком взмокший лоб и шею и, откинув голову назад, в негодовании уставился в небо, туда, где висело палящее солнце. Потом плюнул с досадой на горячую дорожную пыль, но не ругнулся, сдержался. До сты-ны еще идти и идти. Она расположена в пойме Прута, недалеко от того места, где маленькая речушка впадает в Дунай. С одной стороны к пастбищу подступили обширные кукурузные и подсолнуховые поля, а с другой — камышовые заросли, которые. некому было косить. Прежде камыш косили зимой, когда замерзала река, крыли им дома.

Некоторое время дед Дорикэ шел молча, бездумно. И вдруг опять всплыло перед ним лицо Михая, молодое, подвижническое, как у монаха-изгнанника. И отец снова заговорил с сыном:

— Ладно, мэй, Михай, ты рассказал про сон и про ту девушку с танцев, но, убей меня бог, не возьму я в толк, что с ней сталось потом?

— С девушкой? Ничего. А для меня это было началом начал. Я ведь был еще полуребенком.

— Ага, — поддакнул ему дед Дорикэ, взглянув на сына исподлобья: мол, понимаю, хоть и не до конца, но надеюсь все понять.

Михай молчал. И тут старик приметил, что ноги сына будто и не касались пыльной дороги, как его, Дорикины, ноги. И это мучило его, не отпускало: «Почему, мэй, Михай, твои ноги не подымают пыли? Что ты идешь, словно девица? Разве так ходят мужчины?»

Недоуменные мысли деда Дорикэ были прерваны тяжелым вздохом Михая — так вздыхает огорченный крестьянин, на которого со всех сторон обрушиваются напасти, и он не знает, как с ними справиться.

— Что ты вздыхаешь, мэй, Михай, будто Дунай в бурю?

Дед Дорикэ напрасно ждал сыновнего ответа. Не дождался. Отер пот со лба тыльной стороной ладони, ругнул солнце, сдурело оно, что ли, шальное, жжет и жжет землю, и тут же, убоявшись собственной дерзости, прощения попросил у светила-батюшки: мол, все мы люди, все мы человеки, и нам ошибаться случается…

Михай шел позади отца, высокий, стройный, торжественный. В черном костюме и белой рубашке, при галстуке. И вел мысленный разговор с отцом: «Тата, я ходил на танцы и после. Все вечера подряд ходил. И приглашал только ту девушку. Она мне казалась удивительной. Танцуя, я крепко прижимал к себе ее молодое, сильное, словно напрягшийся зверь, тело. Я будто пробудился ото сна. Я ничего не замечал вокруг себя, не знал, на каком свете я живу».

Услышь сыновьи слова, дед Дорикэ глянул бы на него оторопело. И сказал бы так, не иначе:

— Мэй, Михай, и это ты говоришь? Ты, который обошелся, как обошелся с дочкой Добрина-птицелова… Люди и сейчас языками чешут и про тебя и про нее, да только не та правда, что всплыла, не девка в дурах, ты в дураках остался. Ну что ты молчишь, Михай?

Если б довелось сыну услышать отцовские слова, может быть, он и обиделся бы:

— Старый ты человек, тата! Седина в бороду, бес в ребро… И тебе не стыдно? Что это на тебя нашло? Зачем ты меня позвал? Про такое разговоры вести?!

— Мэй, Михай, раз я старый, теперь я вроде и не человек? Да и что я такого сказал, что ты осерчал, раскипятился, будто не я твой отец, а ты мой родитель.

Но не дано деду Дорикэ услышать Михая, не дано распознать сыновние мысли, что таятся в его упрямой голове.

— Уж и не знаю, что на меня тогда напало. Помню, пришел сын Добрина-птицелова, я читал как раз, мальчишка засвистел, я поднял голову и увидал его. Он махнул мне рукой: мол, выдь на минутку. Я положил книгу на землю возле табуретки, на которой сидел, и подошел к воротам.

— Чего тебе? — спросил я.

— Цака [11] Иоана меня прислала, велела сказать, как стемнеет, подойди сегодня к нашим воротам и посвисти. Она будет спать на приспе[12] и услышит тебя, — выпалил чернявый соседский мальчишка. Потом вдруг сорвался с места и, не дожидаясь ответа, убежал.

«Зачем звала меня Иоана, дочь Добрина-птицелова?»

Отца ее сельчане наградили таким прозвищем из-за птиц. Ловил он их, сажал в клетки, а клетки подвешивал летом к стрехе дома рядком одна подле другой. Певчие птицы были разных пород, щебетали на разные голоса без умолку и такой птичий концерт заводили у Добрина, будто в лесу или в рассветной леваде. А хозяин сидел на приспе, умостив задницу на самотканую шерстяную дорожку, постеленную женой или дочкой, и слушал своих птах. Руку на любого поднял бы, вздумай кто потревожить его в тот час и нарушить покой, что, как отбеленное полотно, мягко окутывал и сад и его, Добрина.

«Зачем мне идти к его Иоане, да еще в предвечерние сумерки? Почему она не позвала меня днем или сама не забежала к нам? Видно, дочка с причудами, как и ее папаша, носатый Добрин-птицелов».

Я дождался позднего часа, когда, по моему разумению, Добрин улегся спать, а то и к дому-то не подойти близко. Птицелов прогнал бы меня в два счета.

Он не выносил праздно околачивающихся возле его дома парней.

Я не мог понять, но что-то отталкивало меня в Добрине-птицелове, что-то будило тайную ненависть к нему. Нас разделяли шесть-семь дворов, но все равно я слышал иногда его крики:

— Эй, кто там? Какого дьявола торчишь под забором? Гляди у меня, а то палка давно по тебе плачет.

И снова над деревней опускалась тишина. Птицелов умолкал. В подпитии он любил разглагольствовать:

— Птахи небесные чище людей, они безгрешные, святые.

Не стерпели сельчане, пристали как-то к Добрину-птицелову: мол, кто дал ему право мучить божьих птиц. А тот на них с палкой да с ножом. Была у него немецкая трофейная финка. С войны привез, только это и привез оттуда, где воевал. Но финка была отменная, с блестящим лезвием, с серебряной рукояткой, в ножнах с серебряной инкрустацией.

— Заходи в ворота! Кто тут смельчак? — кричал птицелов, и взгляд у него был диким.

Страсть к ловле птиц у Добрина была с войны. А почему, откуда, он не объяснял. Мало-помалу сельчане оставили его в покое. Но от председателя сельсовета Добрину не удалось отвертеться. Не помогли ни финка, ни его буйволиная сила. Председатель вызвал милиционера из Вулкэнешты, который пригрозил птицелову пистолетом. Некуда было деваться — выпустил он птиц. А ранней весной снова ловить стал и в клетки запирать. Но председателю надоело беспокоить вулкэнештского милиционера, и все пошло своим чередом.

«Чего хочет от меня Иоана, дочка Добрина-птицелова?»

В любовных романах, которыми зачитывался он, Михай, такого, как у него с Иоаной, не случалось, и ему неоткуда было знать, как вести себя.

— Нет, я знал. Просто я не хотел… Я не очень догадывался, чего добивалась от меня Иоана, но все же пошел на свидание. Я дождался, пока солнце село и вода в озере Белеу стала темной. Тогда я пробрался к дому птицелова. Была темень хоть глаз выколи. Вдруг взошла луна. И над заснувшими домами потекли, как вода, лунные струи. В ту пору сельчане ложились спать рано, с курами. Вставали до солнца, до предутренней зорьки. Я поравнялся с домом Добрина, свистнул и пошел своей дорогой. И почти сразу увидел легкую тень. Иоана окликнула меня:

— Мэй, Михай!

Она приблизилась ко мне, и в лунном свете я увидел блеск ее глаз. Она повторила снова:

— Мэй, Михай!

Потом вдруг остановилась, тяжело дыша, обхватила меня за шею огрубелыми от работы руками, и я на миг потерял голову. Я утратил самообладание и, может быть, поэтому покорно позволил увлечь себя на траву на обочине дороги.

— Мэй, Михай, мэй, чего тебе от меня надо? Ты снишься мне ночь за ночью, не даешь спать, мучаешь меня. Я встаю на рассвете, разбитая от усталости. Ну скажи, Михай, что со мной? — говорила Иоана прерывающимся от волнения голосом.

Ог как блестели у нее глаза, как дрожал голос, и вся она дрожала, будто в лихорадке, и губы ее ярко алели… О, как она его целовала…

— Она тебя целовала, тискала, мэй, Михай, а ты был будто камень… — сказал бы дед Дорикэ, если бы знал мысли сына.

— Нет, неправда. Я быстро опомнился, вскочил с земли и залепил ей оплеуху. И бросил ее там, на траве, под луной, неподвижную, с белым, как у феи, лицом и расплетенными смоляными волосами, беспорядочно прикрывавшими плечи и тело.

— Почему ты ее бросил, Михай? — спросил бы с недоумением дед Дорикэ, если бы они могли поговорить.

— Не знаю. Я и сам мучился позднее: почему? почему? Но ответа так и не нашел. Я не жалел тогда, что бросил ее, убежал от дочки Добрина-птицелова. И сейчас не жалею.

— Пересудов было по селу, Михай, кривотолков — ужас, и про тебя и про нее чего только не болтали, да и добриновская дочка хороша, разнесла по домам все, что промеж вами было. А мне хоть из дому не выходи от стыда, как зло и не разбери-пойми ты с ней обошелся.

— Какое мне дело до разговоров односельчан? Надеюсь, это ты понимаешь?

Дед Дорикэ, услышь такое, удивленно покачал бы головой, пожал плечами и, верно, подумал бы про себя: «Не понимаю».

Дед Дорикэ остановился посреди проселочной дороги, глянул на старые пыльные сандалии и досадливо махнул рукой:

— Ладно, Михай. А что у тебя было с девушкой с танцев?

— С девушкой с танцев? Я обнял ее за плечи, и мы ушли. И вокруг никого не было. И земля была горячая, и волосы ее смешались с травой, и тело прижалось к земле. И я, и она, и земля, и небо слились — и было одно целое.

5

Она взглянула тогда широко распахнутыми глазами, погладила его волосы. Порывалась что-то сказать, И, наконец, решилась. Она говорила долго высоким, приглушенным, чуть ломким от волнения голосом, и голос ее журчал в ушах, как речная вода, но слова не доходили до него, смысл ускользал. И потом немало дней он, Михай, мучился, пытаясь припомнить, что говорила ему та девушка. Но запомнились только ее лицо и пшеничные волосы, смешавшиеся с травой, крепкая упругая грудь и длинные, безукоризненно красивые ноги.

Что хотела сказать ему девушка с танцев?

Минула ночь в тихом парке, и он, Михай, никогда больше не искал встреч с девушкой. И она, та блондинка. не искала их. Урсаки он ничего не рассказал. Только еще больше замкнулся в себе. Вступительные экзамены он выдержал успешно, поступил в университет и ничего не желал знать, кроме книг и конспектов, которые новоиспеченный студент глотал так жадно, будто кто-то подгонял его. Презрение его к женщинам было в ту пору неподдельным. Виною была девушка с танцев, которая заманила его в укромный, окутанный нестерпимым летним зноем парк.

Дорога привела деда Дорикэ на макушку холма, и оттуда, сверху, выстелилась как на ладони пойма Прута. Далеко внизу, на сглаженном ветрами, залитом солнцем угоре, виднелся силуэт пастуха и пасущееся стадо. Овцы грудились, теснились и, видать, тяжело дышали.

«Скоро пора стрижки овец, — подумал дед Дорикэ, — состригут их овечьи шубы, сразу им полегчает».

Он помахал рукой высокому костлявому мужчине. Тот махнул в ответ и стал ждать, пока Дорикэ приблизится.

— Привет, дед Дорикэ! Опять пришел? Говорил ведь прошлый раз, все, мол, баста, ухожу, надоело чабанить. Зачем пожаловал, дед Дорикэ?

Старик не отвечал ни слова, поравнялся с говорившим, сел на сухую траву отдуваясь.

— Привет, Добрин! — заговорил он наконец. — Погоди, я разуюсь… Как поживаешь?

— Как поживаю? — повторил Добрин-птицелов и уселся рядом с дедом Дорикэ. Потом стянул с головы островерхую барашковую шапку, обнажив круглую лысину. — Я велел передать председателю, чтоб замену тебе нашел. Да вижу, нужда в том отпала.

— Отпала, — мирно согласился дед Дорикэ. — Видно, не миновать мне смертушки своей на стыне. Случится что со мной, накажи моей старухе схоронить меня здесь, подле овчарни.

Добрин пристально глянул на деда Дорикэ.

— Что это на тебя нашло? — спросил он раздраженно. — Что попусту языком-то мелешь?

— Послушай, Добрин, скажи, на сколько лет я тебя старше?

— На десять.

— Так, значит, на десять. Почему же ты зовешь меня дедом?

— Ты вернулся ругаться со мной?

— Ругаться не ругаться, а чтоб я этого больше не слыхал, мэй, Добрин.

— Пошел ты, бре, дед Дорикэ! И каким только злым ветром тебя сюда занесло? Ну что ты ко мне привязался, а? — кипятился Добрин-птицелов.

Дед Дорикэ нагнул голову и с трудом стянул сандалии с ног, чтобы и они могли отдохнуть и порадоваться воле.

— Не пора, Добрин? — спросил он.

Добрин-птицелов поглядел на небо и заключил: мол, пора-то пора, да надо малость Иоану, дочку, подождать. Дед Дорикэ бросил его, Добрина, вот он и позвал ее помочь ему с дойкой. Дед Дорикэ кивнул головой, мол, понял, но зачем ждать Иоану, раз он пришел, он подоит полстада, а потом они, как обычно, поменяются с Добрином. Овчар зашагал впереди, дед Дорикэ, босой, шел следом за ним, и покрытая сухой травой горячая земля обжигала ему ступни.

Небо было высокое, пустынное. Безветренный воздух, казалось, окаменел. Лишь изредка слышался стремительный вспорх птицы.

— Добрин, после дойки поведем овец на речку? — спросил дед Дорикэ.

— Я не пойду, — отрезал птицелов. — Хочешь, веди с Иоаной, а я прилягу. Вон сколько дней я один доил целое стадо, измаялся весь.

— Ладно, Добрин, — согласился дед Дорикэ — Раз, говоришь, устал, погоним овец с Иоаной.

Овчары погнали стадо в загон для дойки. Помыли руки. Дед Дорикэ поливал прозрачную горьковатосоленую воду на руки Добрину-птицелову, тот побрызгал ею и в лицо, потом он лил воду деду. Добрин пристроился на низенькой скамеечке, а Дорикэ взял кнут и шагнул к овцам.

— Хоп, на дойку! Хоп-хоп! — покрикивал он, небольно постегивая кнутом по овечьим спинам.

Овцы хлынули испуганной грудой к загону для дойки, норовя проскочить по две, а то и по три сразу. Добрин успокаивал их, одну потрепав по шерсти, другую шлепнув ладонью по голове, на третью ругнувшись, мол, сдурели они, что ли, лезут друг на дружку, бестолковые.

— Потише, бре, дед Дорикэ, что ты там расхлестался…

«Ох и хлестнул бы я тебя самого от души, сказано ведь птицелову паршивому, не сметь называть меня дедом, а он свое гнет, дурья башка», — отчитал его мысленно дед Дорикэ. И на него снова нахлынула давняя обида и злость, может, и надо бы ее забыть, да как, черт побери, забудешь такое! Будто солнце тогда для него, для Дорикэ, взошло, когда в сговоре они были с Катриною, огнем опалило, ослепило, а потом исчезло, и пал на него мрак, и душа опустошена, как забудешь таксе, мэй, птицелов, и ты долю вины несешь, не говори, не говори, что не знал, так твою растак, преотлично ты знал, да что толку? А теперь все едино: знал, не знал… Дурень ты, птицелов, я бы на твоем месте про меня подумал, будь, конечно, я — ты, с твоей рожей и в твоей шкуре, а ум бы мой остался, я б тебе задал перцу. Какого черта ты перебрался на стыну? Плохо тебе было с твоими птахами в клетках? Люди ругали тебя, проклинали злыдня, что птиц мучил, а тебе хоть бы хны. Но и птиц ты бросил. Заявился на стыну и что?

— Привет, дед Дорикэ!

Я не видал тогда, кто пришел, потому что стоял спиной к двери, но сразу угадал — ты явился на стыну, другого с таким скрипучим голосом в деревне не сыщешь. А помнишь, что я тебе ответил:

— Заходи, Добрин, заходи! Будь как дома, — сказал я и продолжал заниматься делами. Я заквашивал дневное молоко. В то лето, как и сейчас, стояла нестерпимая жара. И я боялся, что молоко пропадет. А ты что сделал? Вошел, сел на лавку и молчал, как немой. И рассматривал меня, так что я чувствовал взгляд на спине.

— Что, бре, Добрин, хочешь стать чабаном?

— Хочу!

Только-то и сказал, а взгляд твой, ох, Добрин, потемнел… Зачем ты явился на мою голову, раз мы двое знаем то, что промеж нас было? Зачем суешься не в свои дела? Почему не даешь мне спокойно дожить оставшуюся на мою долю жизнь? В самый раз теперь избавиться от тебя, в деревне-то не довелось. Пока Михай был при мне — еще куда ни шло, а уехал он, не ладится с моим житьем-бытьем. Скажи я тебе про это, Добрин, что б ты мне ответил, нашел бы, что ответить? Не нашел бы. Ну что ты дочку-то ждешь? Я здесь, порядок, нечего тебе жаловаться, мол, Дорикэ бросил и овец, и стыну, и меня одного, пускай теперь зарплату за двоих платят, вкалываю-то за двоих, так что пот рекой течет. Эх, птицелов! А помнишь, что ты еще сказал мне тогда?

— По горло я сыт людьми, Дорикэ!

От удивления у меня ноги подкосились, сел я на лавку и уставился на тебя. Мне не довелось видеть ни разу человека, которому немилы были люди. И ты, чтобы рассеять мое недоумение, разъяснил мне:

— Ну милиционер как милиционер. С ним я поладил напоследок. Не стал он меня больше трогать из-за словленных птиц. А деревенские спуску не дают ни в какую! Душу мне вымотали. Наподдал я здорово кое-кому…

Ты рассказывал и вдруг приметил, что не рассеял моего недоумения, а еще больше усилил.

— Мэй, Добрин, ты поднял руку на односельчан? — спросил я его.

— Поднял! — крикнул ты тогда, и лицо твое гало жестоким и злым. — Какое их собачье дело! Заладили: птицы — божьи твари, грех… Был бы бог, он у без них давно бы меня покарал. А не покарал…

— Ладно, Добрин… а беззащитного как бьешь?

— Мне-то что? Беззащитный, а зачем лезет в чужие дела?

— Пришел к тебе человек, мнение высказал, а я сразу с кулаками на него?

— Твою мать… с его мнением… Разве я лезу к тебе в дом, дед Дорикэ? С мнением, без мнения…

— А разве нет, Добрин?

Только-то и спросил я тебя тогда и опечалился, не понял ты ничего или притворился, что не понял.

6

Ох, как томительно покачивала бедрами Иоана, но какая медлительная, безрадостная у нее, у старой девы, походка, господи, и какие шелковистые, цвета воронова крыла волосы, заплетенные в две тугие косы, длинные, почти до земли, как пугают ее большие угольные глаза, как упруго колышется ее высокая грудь, обтянутая линялым ситцевым платьем, которое она подолгу не снимает, а когда стирает его и сушит на солнце или у печки, ходит часами по дому и по двору в исподней холщовой рубахе, так что крестятся сельчане, завидя ее, а она, Иоана, ни на кого не смотрит, никого не видит, будто не нужен ей в жизни никто. Ох, как горько и дико вянет девичья краса и сколько угрюмых глаз ощупывают ее теле под одеждой, как напрягаются парни, встретив ненароком Иоану. Вот идет она, в полинялом выгоревшем платье, с непокрытой головой, ступая ровно, не спеша загорелыми на солнце, босыми ногами. В руке у нее узелок с едой, что дала ей мама Катрина, так звала она мать с детства, «мама Катрина», или «Катрина», и все тут, ровно не было промеж них разницы, ровно не одна другую носила в животе. Случалось, шли они вдвоем по деревне, будто две сестры, а не мать с дочкой, дивились люди небывалому, и сколько ни били Иоану птицелов с женой, так и не смогли отучить ее от «Катрины», оставили в покое, родная все же кровинушка. А сейчас направлялась она к стыне с узелком в одной руке, в другой — с транзистором, из которого лились народные мелодии. Звучала музыка, но лицо Иоаны оставалось бесстрастным, лишь привычное недоумение застыло в глазах, больших и темных, как два колодца. Безразличная к окружающему и чуть разомлевшая от зноя, она медленно ступала по низкорослым пожухлым травам.

Услышав транзистор, Добрин-птицелов живо вскочил со скамеечки в загоне для дойки овец.

— Дед Дорикэ, меняемся, — крикнул он, — а то я больше не могу!

— Но ты и полстада не передоил, — откликнулся дед Дорикэ, но спорить не стал, перепрыгнул через перегородку загона и сел на место Добрина.

Тот взял кнут, вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел туда, откуда лились звуки музыки и шла его дочь Иоана, томительно покачивая бедрами. И дед Дорикэ глядел на Иоану не отрываясь и бормоча себе под нос:

— Гляди-ка, вылитая Катрина…

Девушка, погруженная в свои мысли, приблизилась к отцу и протянула ему узелок со съестным. Добрин пристально поглядел на дочку и велел отнести еду в чабанскую сторожку. Когда Иоана очутилась в нескольких шагах от отца, он вдруг взмахнул кнутом и больно стегнул ее по бедрам с криком:

— Так ходят, мэй?

Иоана не застонала, не вздохнула, обернулась только к нему, спокойная, чужая. Потом спросила:

— Что тебе не нравится, тата?

Только-то и сказала. И продолжала свой путь, все так же покачивая широкими бедрами.

Дед Дорикэ удивленно смотрел на обоих. Птицелов, хорош отец, нечего сказать, хлестнул кнутом родную дочку, будто она овца или скотина какая. Да и Иоана ему под стать — отнеслась со спокойным презрением, равнодушно, словно не с ней это случилось.

Когда овчары окончили с дойкой, Добрин-птицелов пошел в сторожку, перелил принесенный девушкой борщ в глиняную миску, достал две ложки и прислонил их к краю миски.

— Есть будешь, дед Дорикэ? — спросил он, отведя глаза в сторону и будто предупреждая: лучше, мол, не ешь, харчей мне не жаль, но хочется побыть одному.

Не дожидаясь ответа, он сел за стол и начал шум-но, жадно глотать, так что огромное адамово яблоко безобразно заходило по горлу, перекатываясь вверх-вниз.

— Нет, Добрин, спасибо! — поблагодарил на всякий случай дед Дорикэ, взял кнут, кликнул собаку я направился к сгрудившимся овцам, сомлевшим от жары.

— Чего сидишь, как засватанная, глазищи вылупила? — прикрикнул Добрин на Иоану. — Ступай, помоги ему, сводите овец на речку.

Девушка спокойно встала с лавки, оправила платье и, взяв транзистор, который передавал на этот раз что-то про арабов, пошла за дедом Дорикэ.

Овцы, согнанные с привычного места, едва шевелились. Дед Дорикэ подождал, пока девушка догнала его. И они молча, занятые каждый своим, зашагали рядом.

И вдруг между ними возникла долговязая тень Михая.

— Чего тебе, Михай? — спросил дед Дорикэ. — Зачем ты пришел к нам? Хочешь нам что-то сказать?

— Ничего, тата. Просто я тосковал по Иоане. Одолела меня совсем тоска, вот я и пришел к вам.

— Иоана! — обернулся дед Дорикэ к девушке. — А ты ничего не хочешь сказать Михаю?

— Хочу. Он трус.

Михай опустил голову.

— За все в жизни приходится расплачиваться Иоана. Но какой смысл толковать про это, раз живу я не с вами…

— Как не с нами? Откуда же тогда столько бед на мою бедную голову?

И Михай погрузился в те давние воспоминания, в юность, когда он с отвращением отвернулся от Иоанн, от ждущего девичьего тела. Тогда он думал: зачем ему Иоана, раз он собирался уехать учиться? Зачем жениться на деревенской? Может, она и любила его, как говорила тогда, и не побоялась сделать первый шаг, но зачем она ему?

Перед глазами Михая возникла та лунная ночь, и распростертые тени деревьев, и гибкое девичье тело, и ее объятия, от которых он уклонился…

— Молодо-зелено, Иоана… — пробормотал он.

— Нет, Михай, — перебила его девушка. — Ты загордился тогда, возомнил себя умнее других, а голова у тебя была забита одними глупостями. Ты думал, что я опутаю тебя любовью, помешаю тебе в жизни?

— Я был слеп, Иоана. Я ничего не видел, не желал видеть, кроме книг. И еще я боялся неприятностей… — сказал Михай. — Я был тщеславен, Иоана. Знай, долгие годы я носил в душе твое проклятие, оно мучило, тяготило меня, как мучило твое лицо, твое тело, распростертое в лунном свечении на прохладной зеленой траве. Я хотел избавиться от тебя, но не знал как. Отомстить? Убедить себя, что я был прав в ночь свидания с тобой? И я овладел той девушкой с танцев, той блондинкой. Когда я пришел в себя, все мне было немило, противно. Я перестал думать и о ней и о тебе. Я сказал себе: с тобой было бы такое же. Как опротивел мне твой отец-птицелов, которым брезговали люди в селе… Помню, тогда был солнечный день, расцвеченный свежими весенними красками. Все село, и стар и млад, высыпало на берег озера, покрытый сочной травой. Сельчане принесли с собой цуйку, вино и домашнюю снедь, ели, пили. Потом завели песни. А тут лэутары[13] подоспели, их пригласил кто-то. И закружилась хора. Все пошли в круг и плясали — старые со старыми, молодые с молодыми. Поодаль стоял твой отец, Иоана, и смотрел каким-то туманным и жестоким взглядом на твою мать, которая плясала посреди хоры с кем попало. Птицелов пристроился в сторонке вместе с Ницэ, который и летом не снимал овчинного тулупа, жалуясь на озноб, — он и впрямь дрожал, и у него стучали зубы, когда он спросил твоего отца:

— Послушай, Добрин, что ты привязался к птицам? Ловишь их, запираешь в клетки, а ведь и у них душа есть, и они воле радуются.

— Душа? — переспросил птицелов, не спуская глаз с жены, будто захмелевшей от пляски и близости мужчин. — Говоришь, Ницэ, у птиц душа есть? А у меня, у человека, души нет?

И вдруг Добрин стал рассказывать Ницэ-мерзляво-му, как он воевал, как дошел до самой Германии. Там его ранило осколком в ногу, и Добрина поместили в госпиталь, расположившийся в бывшем барском замке. В саду все деревья были увешаны клетками с редкими птицами, привезенными со всех концов света, из Америки даже, и те разноголосые птицы пели не переставая, и он слушал их, пока лежал в госпитале и ждал, когда затянется рана на ноге, и все думал, что и у него будет сад с певчими птицами в клетках, а почему бы и нет, раз у немца есть, а он, Добрин, победил, разбил немца, значит, он сильнее немца, и мысль эта не давала ему покоя… А сейчас, когда он стал ловцом птиц, его зло берет: нашлись в деревне баптисты проклятые, лезут в его дела, птиц выпустить норовят, но ничего, он управу на них найдет.

Облегчил душу Добрин и неожиданно спросил Ницэ каким-то бесцветным голосом:

— Мэй, Ницэ, что скажешь, если я стукну тебя сейчас разок по темечку и ты упадешь? На чьей стороне тогда сила будет?

Ницэ-мерзлявый не испугался и, лишь молча качнув головой, повернулся к птицелову спиной. А знаешь, что сделал тогда твой отец? Ворвался в круг танцующих, остановил хору, махнул смуглой рукой в сторону близрастущих ореховых деревьев и крикнул:

— Видите вон тот здоровенный орех? Кто первым влезет на него, тот больше всех жену любит.

И бегом к ореховому дереву. Мужики, молодые» не очень, но еще в силе, разогретые цуйкой, и вином, и плясками, криками поддержали твоего отца и бросились вдогонку за ним. И твоя мать увязалась за ними, смеясь и глядя шальными глазами на мужиков, а тех и так будто на жаровне с углями поджаривали. Мой отец, Иоана, вызвался быть судьей. Твой пыжился, поглядывал на него сверху вниз. Но тата только улыбнулся и подал знак, мол, начинайте. Мужики как угорелые стали карабкаться на дерево. Прошли секунды, и твой отец уже торчал на верхушке ореха. Он был первым. Ему вдруг взбрело на ум раскачать тонкую макушку дерева, и она переломилась, и птицелов стал падать, цепляясь телом о крепкие ореховые ветки. Когда он очутился на земле, то не смог встать. Сельчан будто оторопь взяла, обступили они его кругом, но никто не приближался, никто не трогал твоего отца. Может быть, они думали, что птицелов притворялся?

Потом люди подняли его с земли и отнесли в больницу. Там его оперировали, говорят, что-то у него порвалось внутри, когда он упал с ореха. Вернувшись домой, птицелов выпустил всех птиц на волю, а клетки сжег. И ушел на стыну, стал чабаном.

ИОАНА: Не знаю, Михай, что кроется за всем этим, но догадываюсь. Я хочу тебя спросить, приметил ли ты, какой безрассудной была мама на той хоре? Поверь, пляски ее с чужими мужчинами не были вызовом селу, думать так — значит не знать маму, а я ее, слава богу, хорошо знаю. Зазывный взгляд был для одного-единственного — для твоего отца. Тогда я вспомнила, что в пору моего малолетства село судачило про них двоих, но я не знала, было ли что-нибудь у мамы с твоим отцом. Поглядывая украдкой на нее, я вдруг поняла, что она завлекала твоего отца, мол, еще не все в жизни потеряно, утраченное молено вернуть — моя мать была такой же красивой, как в девушках, только теперь она стала непокорной. Она больше не боялась моего отца, как любая женщина не боится мужа, когда готова идти наперекор самой смерти, хоть на край света за любимым… Так было и с ней на той хоре. Она хотела бросить мужа, бежать с твоим отцом… Я слыхала, они парнем и девкой были в сговоре, да не вышло по-ихнему, дед воспротивился свадьбе с бедняком… Минуло немало лет, а она все не могла забыть твоего отца, и, когда на озерней луговине закружилась хора, она отважилась на последний шаг — отбить твоего отца от семьи.

Помнишь, Михай, мой отец — на той же хоре дело было — влез на ореховое дерево, да не удержался, упал. Сельчане отнесли его в больницу. Мама тогда враз поостыла, успокоилась. Но надолго ли, я не знала. Мама стала пугающе красивой — такими бывают влюбленные женщины, гордые и строптивые. Никто не в силах противиться их любви. И ее, маминой, тоже.

Вот почему, Михай, я и решилась спасти ее. Я послала к вам домой брата, чтобы вызвать тебя вечером на свидание. Я обнимала тебя, и мы очутились на траве… Я сделала все, чтобы помешать матери выставить себя на позор, чтобы люди не показывали на нас на всех и на нашу родню пальцем.

7

Дед Дорикэ погладил заросший рыжевато-седой щетиной подбородок, потом обвислые усы, прикрывающие рот, и, увидев, что они приблизились к мелководной речке, громко стегнул кнутом в воздухе, и овцы, давя друг дружку, повалили в тепловатую, чуть застойную воду. Это была пересохшая излучина, где не было рыбы, зато поселилось множество больших зеленых лягушек, которые пронзительно квакали предвечерней и утренней порою, так что их было слышно даже на стыне. Пока овцы барахтались в воде, дед Дорикэ решил побаловаться трубкой и тут же раскурил ее, поглядывая исподтишка на Иоану.

После первой затяжки он спросил ее:

— Ты не видела Михая, моего сына, он вроде пришел и ушел, а?

Иоана пожала плечами. Она была красивая, небывало красивая и свежая, будто росная трава. А глаза, бездонные, как два колодца, рассеянно глядели куда-то вдаль. И это не понравилось деду Дорикэ.

— Что с тобой, девонька? — спросил он, попыхивая трубкой. — Глядишь на людей такими глазами, будто и не тут ты, не на земле, а там… — и дед Дорикэ ткнул пальцем в светлое небо и рассмеялся старческим смехом, скоро перешедшим в кашель Иоана молчала. Чуть позже она вдруг встрепенулась и одарила деда Дорикэ такой ослепительной улыбкой, какой улыбаются девушки парням, вернее, одному-единственному.

— Что ты, дочка? — испугался не на шутку дед Дорикэ, забыв, что уже спрашивал один раз.

— Дед Дорикэ, я думаю, так, иногда, зачем человеку дана жизнь?

Дед Дорикэ, делая глубокую затяжку и выпуская дым, услышал хрип внутри, в легких, и опустил голову.

— Кто ж его знает, девонька? Жизнь — чтобы жить.

— Я и сама понимаю, но как жить? Человек, пока молод, думает, он сильный, он все может, а смерть придет, он о многом жалеет, да разве в силах исправить?

Что это с дочкой птицелова?

Овцы вышли из речки и, позванивая колокольцами, принялись пастись, пощипывая пожухлую траву и уткнувшись в нее мягкими влажными мордочками.

Дед Дорикэ кликнул пса, потом достал из-за пояса флуер и заиграл, будто был один, будто и не было рядом Иоаны, дочки Добрина-птицелова.

Светило полуденное солнце. Жара еще не спала, но уже потянуло прохладой с поймы Прута. Дуная не было видно, но доносились тяжелые перекаты и слышно было, как бились его мутные воды о берега и рыбацкие лодки.

Иоана вдруг стряхнула дремоту и порывисто обернулась к деду Дорикэ, взглянув на него. Потом включила на полную мощность транзистор. Дед Дорикэ отнял флуер от губ и сунул его за пояс.

— Ну я пошла, дед Дорикэ, — сказала девушка, вставая с земли. — Я слушала, как ты играешь на флуере, и думала — все проще: в жизни Михая есть одна досадная ошибка, а может, и много их, ошибок.

Дед Дорикэ удивленно таращил глаза на дочку птицелова, не понимая ничего, а она уже удалялась, как всегда томительно покачивая бедрами. И вдруг он поймал себя на мысли, которая уже не раз приходила ему в голову. «Эхма, почему мне не…»

Дед Дорикэ не закончил фразы, не уточнил, сколько молодых лег хотел бы заиметь, чтобы ради него томительно покачивала бедрами Иоана…

Долго дед Дорикэ не спускал глаз с удаляющейся девушки, пока фигура ее не исчезла совсем, не превратилась в маленькую, чернеющую где-то у самого горизонта точку. И только тогда он подозвал пса, улегся на траву и заснул.

СОН ДЕДА ДОРИКЭ: И было так, птицелов, будто я снова стал молодой, как в ту пору, когда это действительно было, и будто проснулся я под утро, вернее, разбудил меня отец (да будет ему земля пухом!): «Мэй, Дорикэ, вставай, какого черта валяешься, проспишь все на свете, вон уже и солнце взошло». Я открыл глаза — какое там солнце, звезд полно в небе, но уже тянуло предутренним холодком. Я поднялся, надел брюки, пошел умываться. Зачерпнул кружкой воды, полил на лицо и грудь и разом проснулся. Отец крикнул из глубины двора, чтобы я выводил лошадей. Я пошел на конюшню, и вывел их, и насыпал корма в торбу. А моя мать (да успокоится она с миром!) укладывала еду в десагу[14], чтобы мы ее взяли с собой в поле.

И будто стояла пора жатвы, мэй, птицелов. Мать подала нам десагу. Я запряг лошадей в телегу. Отец сказал: «Ну, Гидрон! Ну, Тарзан!» Я побежал к воротам, открыл их, а потом залез в телегу. Мать мы не брали в поле. Нам и вдвоем с отцом негде было развернуться. Мы всегда кончали жать первыми в селе. На земельном наделе в два погона[15], только-то у нас и было, и двум мужикам делать нечего. Закончив с уборкой своего урожая, мы с отцом нанимались поденщиками к кому придется, подрабатывали и так сводили концы с концами. Про что я говорил, птицелов? А… Приехали мы на наше поле, вылезли из телеги. В небе проснулись жаворонки. Потом взошло солнце. Мы жали.

И как наяву вижу я, мэй, птицелов, надел соседей Попеску, земля их рядом с нашей была. Подоспели и они на жатву со всем семейством. Человек пять их было — старик со старухой, два парня, мои одногодки, да младшенькая их, ее ты знаешь, жена она теперь тебе — Катрина. Сказали соседи нам «бог в помощь!» и замахали серпами. Только старик, ня Костаке, немного поотстал, снопы он вязал за теми за четверыми, которые жали. Когда пригрели солнечные лучи, я разогнулся, отер пот со лба. Потом поглядел вокруг и будто впервые увидел Катрину. Мэй, птицелов, не увидел, а так и застыл посреди поля. Батюшка мой заметил, что я не гнусь больше над пшеницей, вспылил:

— Мэй, Дорикэ, что с тобой? Что никак за работу-то не примешься? Ленью заболел или дурью маешься? До обеда далеко, что ты пялишься на солнце?

Прав был тата, когда говорил, что на солнце заглядываюсь. Такой красивой была Катрина. Не знаю, уж как случилось: в ту минуту, когда меня заколотило, словно в ознобе, и я глаз оторвать не мог от девушки, и она разогнулась и долго глядела на меня. Так мы и смотрели не отрываясь друг на дружку, будто впервые увиделись, пока один из братьев не хлопнул сестру по плечу:

— Чего ты, будто остолбенела?

Мы снова взялись за серпы, но я знал: не жить мне без нее, моей будет дочка Попеску.

Мы с отцом жали до полудня. Потом сели обедать. А я все поглядывал на Катрину. Соседи тоже обедали. Отец хоть и занят был едой, но все заметил.

— Приглянулась она тебе, мэй?

— Очень, тата.

— Ну и что теперь?

— Как «что»? Женюсь.

— Поостынь, Дорикэ, а то как бы собаки не завыли средь бела дня. Разве пойдет она за тебя замуж?

— А почему ей не пойти, тата? Я не калека, не урод.

— Так-то так, мэй, Дорикэ! Ты здоров как бык. Силой бог тебя не обидел, а вот ума не дал.

— Ну знаешь, отец! — вскочил я на ноги.

— Сядь, мэй, сядь! Пылищи вон сколько поднял. Что про тебя скажешь, раз телом вырос, а умом не понял, что беден ты, а Попеску — богач и не отдаст за тебя дочку,

— Но и я ей приглянулся, тата! Чую сердцем, люб я ей, и она люба мне.

— С двумя погонами земли хоть кому люб будь, да все без толку, Дорикэ. Я, отец, верно тебе говорю.

Но я не понимал этого тогда, хоть на куски меня режь, птицелов. Мы, двое, хотели быть вместе и не могли из-за других? Эх, молодо-зелено… Откуда мне было знать… Парень как все деревенские парни, одевался я не хуже и не лучше других, работал, правда, поусерднее сверстников, да что в том худого? Но, видать, было…

Вечером, как стемнело, перестали мы с отцом жать, запрягли лошадей, сели в телегу и поехали до. мой. Когда мы поравнялись со двором Попеску, я выпрыгнул из повозки, и отец поглядел на меня, улыбаясь с иронией, а я пошел к колодцу, стянул с себя рубаху, ополоснулся холодной прозрачной водой, и дневную усталость как рукой сняло. И был у меня, эхма, Добрин, вечер… да что теперь говорить… У ворот Попеску я свистнул, потом прокричал кукушкой Но Катрина так и не выглянула. Зато явились ее братаны-верзилы.

— Мэй, кто там? — крикнул один из них.

— Я не вам свистел, — откликнулся я.

Братья подошли к воротам. Узнали меня:

— Это ты, Дорикэ?

— Я.

— Ты в сговоре с Катриной, мэй?

— В сговоре.

Парни открыли ворота и вышли на дорогу. Оба высокие, как и я, но если нападут, я обоих побью. И они это знали, как и я. К моему удивлению, братаны выглядели мирными.

— Мэй, Дорикэ, ты женишься на ней?

— Женюсь!

— Женишься и без приданого?

— Женюсь!

— Дорикэ, а если она голым-гола, в одном платьишке войдет в твой дом?

— Женюсь!

— А бумагу дашь, что ничего не затребуешь после женитьбы?

— Дам!

— Лады, Дорикэ! Завтра потолкуем, — сказал? братья и вернулись в дом.

Я отправился восвояси и не спал всю ночь. Я грезил с открытыми глазами о Катрине. Наутро я рассказал про все отцу. Он рассмеялся.

— Мэй, чертовы парни, видать, всем имуществом хотят завладеть. Говоришь, отдадут сестру нагой-бо-сой? И ты согласился? Да, Дорикэ, хозяина из тебя не выйдет, хоть бы человек получился. Ладно, бери ее, пошли они в з… скупердяи! Крыша над головой у тебя есть, два погона земли после моей смерти твои, пока я в силах буду работать, и ты мне помощник, глядишь, еще погон земли прикупим, проживем как-нибудь. Бери ее, Дорикэ, раз девка тебе приглянулась. А благословит ли вас старик Попеску? Может, у него другие расчеты? Разве отдаст он дочку без приданого? Да и захочет ли породниться со мной, с бедняком? Про это ты не подумал?

Не знаю, Добрин, как тебе сказать, другим я был в те дни человеком. Какое мне было дело до отцовских страхов? Как-то вечером я постучал в дом Попеску. Отдал братьям ту бумагу, мол, женюсь без приданого и после ничего не спрошу ни я, ни Катрина. С девушкой я, правда, еще не говорил, но почему-то был в ней уверен. Я знал, что люб ей. В поле, когда наши взгляды встретились, будто сговорились мы друг с дружкой. Но мне другое надо было услышать на словах, мол, любит. Ты смеешься, Добрин? Нет? Ну и правильно делаешь. Ты, верно, не понимаешь, как можно полюбить девушку, не перемолвившись с ней ни словечком, не обняв ее ни разу?

Итак, я пошел к старику Попеску. Он удивленно открыл мне дверь, но впустил в дом. Катрина сидела на лавке у керосиновой лампы и что-то шила. Будто маков цвет было у нее лицо, мэй, Добрин, или будто красное солнышко. Она не поднимала глаз. Попеску-отец пригласил меня сесть. Я сел. Он пододвинул свой стул ко мне.

— Зачем пожаловал, Дорикэ? — спросил он меня.

— Просить у тебя Катрину в жены, — брякнул я, не поговорив даже про то, про се.

— Что ты сказал, Дорикэ? Повтори, я что-то не расслышал, — насупился старик, и в ту минуту вошли братья Катрины.

— Отдай, отец, раз и она хочет, — сказал один из братьев.

Старик, казалось, спокойно повернулся к дочери.

— Слышь, Катрина! Пришел Дорикэ, сватов не прислал, как заведено, сам заявился тебя в жены просить. Что скажешь?

— Я пойду за него, раз он берет меня, люб он мне, — ответила Катрина. И какой у нее был голос, Добрин! И какая она была красивая! Я таких ни до той поры, ни после не видывал.

Тогда Попеску-отец обернулся к братьям.

— А вы что скажете? Отдавать, что ли?

— Отдавай, тата, отдавай, раз они полюбились друг дружке, не противься, — сказали парни согласно.

— Ну а я, знаете, что скажу? — встал старик со стула. — Одна у меня дочка. И за голь перекатную я ее не отдам. Понял, Дорикэ? Лучше мертвой, чем за бедняком замужем.

И он распахнул передо мной дверь. Я встал и ушел. А что было потом, Добрин? Невмоготу рассказывать. И врагу такого не пожелаешь. Душа у меня высохла от горя. Будто оборвалось что-то внутри, я заболел, расхворался так, что не вставал с постели. Старики ходили вокруг меня на цыпочках, знахарку позвали, чтобы она поворожила надо мной, болезнь зыгнала, мать говорила, что околдован я, вот и сохнет у меня душа. Думал, помру я, Добрин. Лицо у меня было поначалу восковое, потом серое, землистое. Напрасно я глотал травяные отвары, ничего не помогало.

Однажды отец пришел с каким-то странным лицом.

— Брось валяться, Дорикэ, — сказал он мне, — не будь дураком. Замуж выходит твоя Катрина. Как жить-то дальше будешь?

— Как замуж? — спросил я его, будто замужество не было делом привычным, а она девушкой на выданье.

Я приподнялся на постели и долго, не отрываясь, глядел на отца. Он не выдержал моего взгляда, повернулся спиной и вышел, оставив меня одного. Я сел, свесив ноги с кровати, и глядел в пустоту; будто пытался что-то припомнить. Потом с трудом натянул рубаху, брюки, достал нож из тайника и вышел из комнаты. Отец мастерил что-то во дворе. Увидев, что я едва держусь на ногах, он подошел ко мне и сказал упавшим голосом:

— Куда ты идешь, Дорикэ, сынок?

Только-то и спросил тата. Я не ответил и, шатаясь, отправился к дому Попеску. Полдень миновал.

Я шел и ничего не видел вокруг. Мне казалось, Добрин, что была ночь. Я подошел к воротам и отворил их на ощупь. Там, во дворе, навстречу мне первой попалась Катрина. И я сказал ей:

— Катрина, что ты делаешь, моя люба?

— Ох, Дорикэ, голубь мой, зачем ты пришел?

Эхма, Добрин, тудыть твою растудыть, птицелов злосчастный, будто огнем меня опалило, как сказала она: «Голубь мой». Будто насквозь прожгло. И я сразу пришел в себя.

— Катрина, я буду ждать тебя сегодня ночью. Если не хочешь видеть меня мертвым, приходи с чем можешь, пойдем в мой дом, — сказал я ей и повернулся, чтобы уйти. Но тут в ворота вошли ее братаны, возвращались, видать, откуда-то.

— Мэй, Дорикэ! — крикнул один из них. — Что ты тут потерял?

— Я пришел за бумагой, — ответил я и улыбнулся. Мне было смешно, какие они злые. Но я их не боялся.

— Мы ее порвали. Сговор насчет сестры теперь с другим. А вот ты зачем околачиваешься во дворе помолвленной?

Я знал, что они готовы к драке. Они воображали, что со слабаком, каким я был после болезни, они расправятся в два счета. Я сунул руку в карман, нащупал нож. Потом вытащил его. Цепко держа нож в правой руке, я прошел промеж братьев, покинул их двор и за воротами, на дороге, такая меня охватила радость, Добрин, что я запел в полный голос.

Что говорили тогда люди?

Наступают времена, птицелов, когда думаешь: все, мол, угомонился я, позабыл прошлое, столько лет минуло, что и петуху ясно, довольно ходить, виновато опустив глаза в землю, только потому, что ты родил детей от другой женщины, прожил с ней жизнь, делил кусок хлеба, и постель, и нужды, которые обрушивались на вас обоих. Но ты не забыл про это, Добрин, а сколько воды с той поры утекло! И я не могу ее забыть — и все тут. Садишься обедать и спрашиваешь себя: зачем я жил? Или встаешь из-за стола, благодаришь всевышнего за хлеб-соль и опять: зачем я пришел на землю? А то в поле кукурузу пропалываешь и вдруг остановишься: кому нужна моя работа? Потому что, Добрин, сути жизни ты не можешь забыть, главного в ней, хотя она, жизнь, ой, как может переменить тебя, не оставить камня на камне от того, чем ты был, но всегда остается сокровенное, человеческое, которому порою названия не подыщешь, и оно не может исчезнуть, оправдывает твою жизнь. Может случиться и такое, будто в жизни твоей взошло солнце, как было со мной, потом я понял, что, не случись того, что случилось, все сложилось бы по-иному, может, хуже, а может, и лучше, но по-иному. Случай был тому виною, один только случай, и жизнь человека потекла по другому руслу. Ладно, Добрин, слушай сон дальше. Вернулся я домой и стал ждать, когда над деревней падут сумерки и я пойду в условленное место, где мы свидимся с моей Катриной. В душе у меня все пело. С годами воспоминания тускнеют, меркнут, и я не скажу тебе точно, какие чувства обуревали меня, помню одну только радость безмерную, какой никогда в моей жизни не было. Шел я к месту свидания и еще издали увидел тонкий девичий силуэт. Катрина была подобна высокому стеблю травы, что клонится под ветром. Я подкрался к ней, обнял за плечи, прижал к груди. Она повернулась вся ко мне, не противилась моим поцелуям. У меня перехватило дыхание, потому что ни разу в жизни я не целовал такой красивой девушки — губы ее пахли полынью, а глаза были как два темных колодца. Я взял у нее из рук узелок, и мы направились к моему дому.

Стояла темень. Правда, я не мог бы сказать с уверенностью, была поздняя ночь или только наступала, Держась за руки, мы почти бегом бежали к моему дому. И вдруг услышали крик, так кричат перед смертью: «Помогите, люди добрые!» Мы поглядели туда, откуда несся крик, и увидели, что под кровлей дома Пожоги плясал, полыхая, огонь. Мы бросились к горящему дому. Когда мы добежали, там уже были другие люди. Я выхватил ведро у какого-то мальчишки и начал таскать воду. Стоял шум, гам. И я позабыл про все на свете. Потушить скорее пожар, только про это все и думали, а то куда деваться бездомному погорельцу Пожоге, да еще с оравой ребятишек. Я бегал взад-вперед, от реки к дому. Били колокола. Сбежалась толпа. Люди суетились, мешали друг другу. Тогда мужики встали цепочкой от дома до ближнего берега Прута и передавали ведра из рук в руки. Когда огонь сник и совсем погас, я вспомнил про Катрину. И начал искать ее. Мэй, Добрин, как я искал ее тогда в толпе, переходил от человека к человеку, кричал, звал. Люди стали мне помогать Но она как сквозь землю провалилась. Не нашел я ее. И только потом узнал про случившееся: прибежали на пожар братаны Попеску, увидели одинокую заробевшую сестру и увели ее домой, один — с одной стороны, другой — с другой, будто под конвоем, сдали на руки отцу. Тот запер дочку в комнате и выпустил только в день помолвки.

Добрин, собачья твоя душа, ты-то знал, что любовь промеж нас была. Зачем встрял? Может, тебе было все одно? А может, думал, забудет она меня? Из-за твоих семи погонов земли забудет, ради них-то и выдал старый Попеску за тебя дочку замуж, а за меня не пожелал, два их только и было у нас с отцом. Я тебя спрашиваю, черная твоя душа, что тебе в жизни дали эти семь погонов земли, которые теперь не твои? Что? Мать твою перемать, на стыну сбежал от нее. Детей Катрине ты сделал, а любви не дал. Не было у вас любви, горем она обернулась и ее и моей жизни. А сейчас тебе хорошо, мэй? Ты и не думал, что настанет времечко, когда вы будете чужими жить в одном доме, чужими спать в одной постели, чужими рожать детей. И ты заделался чабаном, ушел из дому, потому что невтерпеж тебе стало так жить.

Помню, играли вы свадьбу под проливной дождь. «Не к добру, — говорили люди, — не к добру». И я был среди свадебных гостей с зажатым в руке ножом. Ждал. На твое счастье, липованин [16] Крюков оказался рядом со мной. Он меня удержал от поножовщины.

— А про нее ты подумал, Дорикэ? — спросил он.

— При чем тут она, мэй, липованин?

— Ударишь ты ножом Добрина, убьешь, а кто пострадает? Жених мертвый, тебя схватят жандармы, отправят в тюрьму, а невеста с кем останется?[17]

И я ушел с твоей дороги, Добрин. Отправился в кабачок дядюшки Теку. И Крюков со мной. Заказал я цуйки, вина, угощал прохожих всех до одного. Цыган потом позвал, велел играть похоронное. Они и играли.

— Это моя свадьба! — кричал я собравшимся и пил.

Пели, играли цыгане, будто хоронили кого, а я пил и плакал. Убивался как по покойнику.

— Кого ты хоронишь, Дорикэ? — спросил меня кто-то.

— Пей, неня[18], на помин моей души. Душу я нынче хороню, отвезу ее на кладбище под проклятым дождем.

— Не к добру дождь на свадьбе, — заметил кто-то, а цыгане все играли. Я напился вдрызг, и мне стало легче.

— К чертовой матери такую жизнь! — крикнул я и обернулся к Крюкову. — Пьешь, липованин? Пей, пей, к черту жизнь!..

— Я непьющий, Дорикэ. Вера мне не позволяет пить.

— Ладно, липованин! Вера есть, и служи ей с честью. Все вы верующие, и я был такой, а теперь не верю. Скажи, липованин, может быть человек без веры?

— Не может, Дорикэ. Но у тебя не вера был», Большой грех женщину заместо бога почитать.

— Дурак ты, липованин! Что мне за дело до бога? Я его видел? Ты мне можешь бога показать? Не можешь. А женщину я вижу, она есть, она мой бог. Она помогает тебе как умеет, когда тяжело. А что делает твой бог, когда человеку плохо?

— Не богохульствуй, Дорикэ, так шутить грех.

— Но-но, липованин, оставь меня в покое. Ты как баптист. А мне наср… на то, чего не вижу, не чувствую. Дай мне Катрину, и мне наср… на все веры мира.

Я не помню, Добрин, что я еще болтал. Пил, заказывал цыганам грустные песни, плакал. Потом я шел по деревне мимо твоего дома. Люди расходились с твоей свадьбы, оборачивались мне вслед. Кто-то сказал Катрине про меня, и она вскочила из-за свадебного стола, подбежала к забору, а вся свадьбе следом за ней. И она сказала мне, Добрин, да ты и сам знаешь, что она сказала, ты стоял рядом с ней:

— Ох, бэдица…

Потом Катрина вернулась за свадебный стол, села на место невесты, но свадьба расклеилась. Люди засобирались по домам, стали расходиться. И я пошел домой. По дороге меня остановил Пожога.

— Прости меня, Дорикэ! — сказал он мне.

— За что, ня Пожога? Какое зло ты мне причинил?

— Большое, Дорикэ! Не загорись моя проклятая лачуга, не потерял бы ты Катрину, не увели бы ее братья домой и не женился бы на ней Добрин.

— Ох, неня, не судьба, видать, мне с ней вместе быть… Говори теперь, не говори…

На пороге дома меня ждал отец. Он взял меня за локоть, отобрал нож.

— Раз не умеешь им пользоваться, какого черта носишь с собой?

Я улыбнулся, потому что вспомнил слова липованина. Он был прав, а не отец.

ИОАНА: Я иду против солнца, оно слепит мне глаза, и я почти не вижу дороги, она мне кажется узкой прямой полосой, добела раскаленной, которая куда-то ведет, но куда, я не знаю. И зачем это мне? Другое у меня, у старой девы, на уме. Узнает правду когда-нибудь село, и моя мать, и мой отец, посмотрим, как они со мной заговорят, а то сейчас они будто не видят меня, будто не слышат, будто я не человек вовсе. Возвращаюсь я домой с поля, с виноградника, с прополки кукурузы, со сбора табака, с ног валюсь от усталости, а мать доброго слова не припасет для меня. С той поры как у меня с Михаем, сыном деда Дорикэ, то было. Не понравилось ей, видите ли, что я парня на смех перед всем селом выставила, чуть ли не силком заманила, а он, бедняжечка, покраснел и сбежал, бросил меня одну на обочине дороги. Когда та история от сельчан дошла до ее ушей, мать остановила меня как-то во дворе и спросила:

— Зачем ты это сделала, Иоана?

Будто сама не знала. Не оступись я, быть бы отцу вдовцом при живой жене, а нам с братом сиротами при матери. Я догадалась, что мать надумала. Она судили по-своему, мол, раз теперь земли у всех поровну, значит, и дед Дорикэ не бедняк больше. А раз не бедняк, что им мешало соединиться, хоть немало лет прошло…

Характер Михая я хорошо знала. Знала, на что иду. Такой уткнет нос в книги — только его и видели. Отец вбил ему в голову, мол, учись, раз не хочешь с мотыгой в земле ковыряться и всякое такое, а сопляк Михай и верил ему. А может, и нет? Бог его знает, как оно там было, но Михай в школе не больно-то надрывался, читал, правда, все время запоем и на собраниях и на уроках, которые ему не нравились. Дед Дорикэ сына не неволил, а нас, бывало, родители силком оторвут от книг, велят побегать, погулять.

— Пускай растет как хочет, — говорил дед Дорикэ, — хозяина из него не выйдет все равно.

Несколько раз я видела Михая на берегу озера. Мы ходили туда стирать белье. Он сидел, бывало, на берегу и не отрываясь смотрел на воду.

— Что ты делаешь, Михай? — спросила я как-то его.

— Ничего. Смотрю.

— И ты видишь что-нибудь?

— Раз смотрю, значит, вижу.

Что он видел в воде?

Случалось, слонялся он один по дороге, погрузившись в свои мысли, ни с кем не здоровался. Кто-нибудь не выдержит, дернет его за рукав, остановит, спросит:

— Ты разве не сын Дорикэ, не тутошний? Может, ты не из нашей деревни?

— Из нашей, неня.

— А меня почему не знаешь?

— Знаю, — отвечал Михай и называл имя прохожего, а тот округлял глаза от изумления.

— Отец тебя учит не здороваться с людьми? Ну что молчишь, Михай? Язык проглотил?

Мальчишка молча вырывался и шел дальше своей дорогой под укоризненное бормотание человека: «Мальцы совсем свихнулись с ихней грамотой, им бы мотыгу в руки да полоть в жару, в зной, тогда б они знали…»

Бедняга Михай порядком натерпелся, пока кончил школу и уехал учиться в Кагул. На учителя. Вернее, уехали они вдвоем с Урсаки. Обоих дед Дорикэ на нош поставил. Урсаки был сиротой. Дорикэ его приютил в доме, вырастил вместе с сыном.

«Где один, там и двоих прокормим», — сказал дед Дорикэ.

Оба приезжали в деревню только летом, на каникулы. Однажды я видела Михая. Он стал высоким, стройным. Красивый парень. Я не могу и сейчас его забыть.

Зачем я позвала тогда его на свидание? Не знаю. Но не только из-за матери… Я сидела на обочине дороги и ждала его. В ту пору тата еще не бросил своих чудачеств с ловлей птиц, и их было видимо-невидимо в клетках, и мне было слышно, как они пели у нас в саду. Когда я увидела тебя, Михай, я встала и, здороваясь, протянула руку. Какие у тебя были мягкие руки! Как у женщины. Мне это не понравилось. Не такие должны быть руки у мужчины.

— Зачем ты меня позвала? — спросил ты, а глаза у тебя были холодные, равнодушные. Это вывело меня из себя. «Что сказать парню, которого ты позвала на свидание? Как ему объяснить, зачем?»

8

Ох, какая томная у Иоаны походка, какие глаза — большие, черные, с поволокой, обведенные кругами.

Когда девушка подошла к воротам дома, солнце виднелось из-за листьев деревьев, но дорога, и стены домов, и высокие заборы были уже в тени. Над селом опустилась вечерняя прохлада. Люди еще не скоро вернутся с полей. Иоана открыла калитку и пошла к дому. Вдруг она услышала смех во дворе у соседа Петраке Палади и невольно посмотрела туда. Оголенный по пояс, там мылся какой-то парень. Иоана остановилась. Наморщила лоб, соображая, кто бы это мог быть. Ага, старший сын бади Петраке. Год назад его забрали в армию. На побывку, что ли, приехал?

Несколько секунд Иоана пристально разглядывала парня большими глазами, в которых затаилась боль. Потом пошла к дому. Ее остановил крик матери:

— Иоана, ты была на стыне?

— Была

Мать поправила платок, надвинутый до бровей, чуть откинула его, когда заметила, что солнце почта село и ее лицу ничто не грозит.

— Ты оставила отца одного?

— Нет, дед Дорикэ вернулся.

— Что это с ним? На пенсию вроде ушел, опять на стыну подался. Что они говорят?

— Кто «они»?

— Отец и дед Дорикэ.

— А что им говорить? — пожала плечами Иоана и вошла в дом.

На соседском дворе все еще слышался громкий смех отпускника.

«Чему он так радуется?»

Иоана села на стул, теребя скатерть. И вдруг закрыла руками глаза и тихо заплакала. Слезы текли будто без ее воли, и она прикрывала их ладонями.

Что с ней?

Иоана встала, подошла к зеркалу, насухо вытерла лицо и ушла на летнюю кухню, смастеренную в сарае. Достала несколько картофелин, старых, прошлогодних. Начала чистить. Она подстелила газету, и кожура падала на нее витками. Очищенные картофелины девушка бросала в чугунок с водой.

Она была спокойна и прислушивалась к тому, что делалось у соседей. Стариков, видно, нет, дома была одна Родика, младшая дочка бади Петраке, уже почти взрослая девушка, десятиклассница, не сегодня-завтра невеста… Иоана отчетливо слышала голос парня и девичий, Родикин.

— Бадя Йордан, на сколько дней ты приехал? Ты уже говорил, но я забыла…

— На десять, Родика. Тысячу раз тебе надо повторять?

— Нет… Вот обрадуется тата, когда тебя увидит! И мама. Ты приехал на поезде?

— На поезде. Ну хватит, Родика, не лей больше.

Родика, видно, перестала лить воду на грудь и спину парня и протянула ему чистое полотенце, принесенное из каса маре[19]. Смолкли шум воды и звонкий смех парня, но они все еще звучали в ушах Иоаны.

Девушка начистила картошки и пошла в огород за зеленью. Нарвала, побросала в фартук и пошла своей обычной походкой, медлительно покачивая бедрами, к двери кухни. Солдат-отпускник, который подтягивался на руках, уцепившись за ветку старого ореха, так и замер от удивления.

— Черт побери! — воскликнул он. — Что с ней, с этой Иоаной? Я ведь ее не первый день вижу…

Откуда парням знать, что бывает с девушками? Порою они так меняются, что их и не узнать. Но откуда парням про то знать?

«Мэй-мэй, неужели это Иоана? Она старше меня и, нате вам, как расцвела. Что с ней?» — спрашивал себя в недоумении Йордан, перед глазами которого так и стояла девушка.

Иоана нарезала зелень мелко-мелко и разогнулась.

— Ох, Михай, Михай, Михай… — приговаривала она, будто пела. И опять: — Ох, Михай, Михай, Михай…

Может, из-за Михая она переменилась? Из-за Михая, уехавшего безвозвратно? Из-за Михая, не приславшего ни одной весточки? Девушка будто вся светилась изнутри, и от того света яснели ее глаза, разгладилось нахмуренное лицо.

Мать пришла из сада на летнюю кухню и долгодолго смотрела на Иоану, будто не видела дочь до той поры. В уголках ее губ таилась улыбка.

— Ионица, доченька, брось ты этот ужин. Я сама его доварю. Иди одевайся. Фильм сегодня в Доме культуры.

Иоана удивленно вздрогнула, угадав ласковые нотки в голосе матери. И подчинилась ей, не говоря ни слова.

Йордан так и торчал у забора. Увидев девушку, окликнул ее:

— Иоана, ты что, не видишь меня?

— А если и вижу?

— Как-никак мы соседи.

— Ну и что нам делать?

— Не знаю.

— Подумай, Йордан, а когда додумаешься, скажешь и мне.

— Ладно, Иоана, скажу.

Родика недовольно дернула брата за брючину:

— Пошли, бэдица! Что ты торчишь тут как столб?

— Постой, Родика. Иоана мне загадку загадала, должен же я ответить человеку.

Голубые глаза парня потемнели. Мышцы напряглись. Он поднес руку ко лбу — ничего непонятно. Потерся подбородком о плечо. Родика не спускала расширенных глаз с брата.

Что это с ним?

Йордан Палади до армии был шофером. Нравились ему пути-дороги или нет, я не могу точно сказать. Любил ли он запах бензина? Вряд ли. Просто многие парни записались после школы кто на курсы шоферов, кто на курсы трактористов. Записался и он, Проучился несколько месяцев. Получил права, «диплом», как он говорил в шутку. Вернулся в колхоз. Председатель Урсаки повел его к старой машине, которая почему-то все еще называлась грузовиком.

— Другой нет, Йордан, — сказал. — Нравится, бери, нет так нет. Словом, решай сам.

Машина, конечно, Йордану Палади не понравилась. Но в отличие от парней-одногодков, тоже шоферов и трактористов, он не хотел уезжать из села. Да и мать просила:

— Не уезжай, Йордан, мамина люба, один ты у нас сын… Разве здесь не заработаешь на кусок хлеба?

И он остался в родной деревне. Зайдет речь о «куске хлеба», Йордан плюнет с досады:

— Ну почему уезжают парни? Почему бросают опустелую деревню? Из-за денег уезжают или из-за другого? Какие-то причины должны быть…

Как-то он в ярости прибежал к Дину Соцки. Они дружили со школы. И на курсах шоферов учились вместе.

— Мэй, Дину! Ты-то почему уезжаешь? И куда?

Дину Соцки разинул рот от изумления и забыл на

несколько мгновений закрыть его. Он не ожидал от друга такого вопроса.

— А ты, Йордан, не уезжаешь? — спросил он, не ответив.

— Нет, я остаюсь.

— Все уезжают. Я тоже. Работа, которую нам дает Урсаки, курам на смех. Быть сменным шофером или ездить на развалюхе невеликая радость.

— Я не про то тебя спрашиваю, — разозлился Йордан. — Из-за денег ты уезжаешь или из-за чего другого?

— И из-за денег, и из-за другого. Устроюсь в автоколонну в Вулкэнештах. Грузовик прямо с заводского конвейера получу…

— Стало быть, из-за денег…

— Пошел ты к черту! Заладил: «из-за денег», «из-за денег»… А что в этом стыдного?

— А как по-твоему, Дину, зачем живет на земле человек?

— Да ты чокнутый, Йордан. Нашел о чем спрашивать. Что ты ко мне пристал? Иди к деду Дорикэ, с ним и потолкуй, он любит такое: «Что есть жизнь?»

Йордан Палади досадливо махнул рукой и направился к двери. Постоял немного, поглядел с удивлением на друга и сказал уверенно:

— Так твою перетак, Дину! Ты из-за денег уезжаешь.

Он ушел и до сумерек слонялся по деревне. Потом пошел к дому деда Дорикэ. На порог выглянула матушка Катица. Спросила не слишком приветливо:

— А тебе чего нужно от него, Йордан? На стыне он.

Йордан молча отвернулся и зашагал к стыне. Через час он уже был там. Дед Дорикэ кончил доить и что-то говорил Добрину-птицелову, который собирался уходить в деревню. Йордан подождал, пока он не ушел. Потом сел на скамеечку возле сторожки стариков.

— Дело у тебя какое ко мне, Йордан?

— Слыхал я, тебя интересует вопрос «что есть жизнь?». Так вот, хочу спросить, не узнал ты случайно ответ?

Дед Дорикэ посмотрел на парня.

— Какого черта лезут тебе в голову такие мысли, парень!.. Послушай лучше…

— Что?

— Стрекочут кузнечики. К осени…

— Ну и что?

— Ничего. Просто хорошо… И колокольцы звенят… Слышишь?

— Ну и что?

— Как «что»? Красотища кругом. Вон и звезды на небо высыпали. Сколько тайн в них! Думаешь, человек доберется до звезд? Я этому не верю. Разгаданная тайна не тайна, не останется тогда ничего…

— Ты за кого меня принимаешь, дед Дорикэ? Я спрашиваю про одно, ты толкуешь про другое.

— Зачем ты меня спрашиваешь, Йордан? Дней жизни не останется, тогда и приходи за ответом, А пока что мне тебе сказать?..

Йордан Палади встал, закурил сигарету от трубки старика и пошел обратно в деревню. И еще долго слышал звон колокольцев и блеяние овец.

А председателю Урсаки он сказал:

— Ладно, я согласен. Когда прибудет новый грузовик, отдашь его мне.

— Не могу, — ответил тот. — Займи очередь, тогда и получишь.

— Идет! — кивнул Йордан, направился к видавшему виды грузовику и залез в кабину.

Когда ня Петраке и леля Тица возвращались с поля, их глаза, усталые от солнца и зеленей, заметили сына, сидящего на пороге дома. Йордан сидел неподвижно. уткнув голову в ладони. Леля Тица всплакнула от радости. Лицо ня Петраке растянулось в улыбке, обнажившей сверкающие зубы.

Йордан поднялся навстречу родителям и забормотал, правда, без особой пользы какие-то слова, пытаясь успокоить матушку. Как любая женщина, леля Тица должна выплакаться и в радости и в гора

— Ну ладно, ладно, мама… — приговаривал Йордан, — брось ты… — Потом обернулся к отцу.

Тот пожал сыну руку, оглядев его с ног до головы. Молодец! Ну-ну! Совсем не переменился. Вот лицо, может, повзрослело.

— Ну как там, Йордан, в армии? — спросил отец, чтобы что-то сказать.

— В армии как в армии, — ответил сын.

— А чего ты хочешь? В армии калачи на дереве не растут. В армии не в колхозе. У нас велят тебе что-нибудь сделать, а тебе не по нраву, пошлешь ты начальника к такой-то матери, а сам идешь куда хочешь. А в армии подчинение, в армии такого нельзя, — поучал ня Петраке сына, будто тот не приехал полдня назад из армии и не знал, что с чем едят.

— Говоришь, мэй, Йордан, в отпуск приехал? — спрашивал отец, потирая руки от радости.

Отец с сыном вошли в дом, и ня Петраке как гостя пригласил Йордана сесть, Родику отослал на кухню помочь матери. Снял шляпу, повесил на гвоздь а сел сам.

— А за что тебе начальники дали отпуск? За отличное поведение?

— Чтобы жениться, — брякнул сын и улыбнулся, поглядев на расстроенное лицо отца.

— Что ты сказал, мэй?

— Я пошутил.

— Ладно, коли пошутил.

Прибежала Родика и позвала их к столу. Мать накрыла, как обычно, на кухне. Стемнело. Они ели, разговаривали. Потом Йордан сказал, что идет в Дом культуры на фильм. Родика увязалась за ним. Брату некуда было деваться, и он подождал ее, пока она не надела выходное платье. И они вдвоем вышли за ворота, провожаемые любящими взглядами родителей.

ИОАНА: Я надела самое красивое платье, обула белые туфли, причесалась. Потом зашла к маме на кухню. Она мыла посуду. Я спросила «Хорошо?» А она улыбнулась мне как-то странно, как не улыбалась ни разу после того, что у меня было с Михаем. Я помахала ей рукой на прощание, открыла калитку и вышла на улицу. Дневной свет померк. Загорелись электрические лампочки над селом, окутанным мягким тихим покоем. Стояли теплые сумерки. Я шла к Дому культуры. И вдруг мне преградила дорогу высокая стройная тень.

— Это ты, Михай? — спросила я просто так, потому что узнала его.

— Я, Иоана! Я пришел спросить у тебя кое-что, совсем как в тех романах, которыми я зачитывался подростком, о, сколько они причинили мне зла…

— Почему, Михай? Что плохого было в романах?

— Немало, Иоана! Много воды утекло, пока я понял, что жить подобно герою в романах — чистое безумие. Как я настрадался, Иоана… И все же я не вполне освободился из-под власти книг и пришел просить у тебя прощения.

— За что, Михай?

— За тот вечер. Я тогда не знал, что девушка может сделать то, что сделала ты. Я был большим эгоистом, Иоана!

— Знаешь, Михай, зачем мне это было нужно?

— Сейчас знаю, но тогда не знал.

— Михай, Михай, Михай, и сейчас-то ты ничегошеньки не понял и никогда не поймешь. Ты всегда считал себя выше других, все усложнял, простая жизнь была не по тебе…

Я шла с тенью Михая до самого Дома культуры. Потом я купила билет в кино и села одна, поодаль от всех. Я знала, за мной следят во все глаза и женщины, и девушки, и мужчины, которые давно меня не видели. Я никуда не выходила из дома после отъезда Михая. Мне было все равно. Голова была пустая, без забот и мыслей. Вдруг в зал вошел Йордан. Я почувствовала это.

ЙОРДАН: Я не понимал, что с ней. Она сидела одна, на отшибе, далеко от всех, как богомолка или невеста.

Я направился прямо к ней, но вдруг погас свет. В потемках я ничего не видел, нужны были бы кошачьи глаза, чтобы разглядеть Иоану, и я не мог найти ее. Тогда я пошел и включил свет. Пока односельчане удивленно смотрели на меня, я запомнил место, где сидела Иоана, не поднимавшая глаз и будто даже не глядевшая на экран. Потом я погасил свет. Начался фильм. Я стал пробираться к Иоане, кто-то обозвал меня (вполголоса!) чокнутым, но в ту минуту мне было все безразлично. Наконец я отыскал свободный стул возле Иоаны и, усаживаясь, нечаянно наступил ей на ногу. Она рассмеялась, небольно шлепнула жесткой рукой по этой ноге, и я ее тотчас же убрал. Я слышал учащенное, будто от бега, дыхание Иоаны рядом с собой и неожиданно для себя обнял ее за плечи. Фильм мы так и не досмотрели до конца. Встали, не говоря ни слова, и вышли из зала, провожаемые ворчанием зрителей, которым мы мешали смотреть фильм. На улице нас ослепил яркий свет электрических фонарей.

— Идем сразу к моим, а то я боюсь, ты передумаешь, — сказал я Иоане.

Над деревней повисла тишина. Мы подошли к моему дому. Я открыл калитку, прикрикнул на пса, пытавшегося залаять. Потом постучал в окно. У нас еще не легли спать, но дверь была уже заперта. Открыл тата, посмотрел на меня и на Иоану удивленно. Я провел девушку в каса маре. Мы сели, тесно прижавшись друг к другу.

НЯ ПЕТРАКЕ ПАЛАДИ: Что мне было делать, когда я их увидел в дверях? Она стояла, стыдливо пряча лицо, а он весь так и сиял. Я впустил их в дом.

Я сразу понял, что дело нешуточное, и заспешил к жене в соседнюю комнату.

— Йордан женится! — сказал я ей.

Жена побледнела, шитье выпало у нее из рук.

— Что ты надумал? — спросила она меня.

— Я-то ничего, а вот Йордан женится.

— Как женится?

— Иди к нему, он в каса маре с дочкой Добрина.

— С добриновской? Но она старше его, — сказала жена упавшим голосом, когда поняла, что это не шутка. — Добриновскую взял! Она в девках засиделась, мэй, муженек! Что на него нашло? — продолжала жена не вставая.

— Ну и засиделась, — начал я почему-то защищать сына, — а поищи-ка другую такую в селе.

— Что в ней такого, скажите на милость, что равной в селе ей нет?

— Она красивая, мэй, жена! Понимаешь? Ну что ты расселась? Говори не говори — все едино. Тут они, в доме, и я знаю, что ты их не выгонишь.

Жена подумала еще немного и, видно, поняла: сына не переупрямить. Крутой нравом, раз Йордан решил — быть по его, хоть умри.

— Ну пошли, жена, — сказал я, — накроем на стол, пожелаем им долгой, счастливой жизни. Мельтешись не мельтешись, а куда деваться? Девка красивая, ловкая в работе. Перезрелая малость, ну так что? Вон дед Добрин с мэтушей Катицей не одногодки, а ладно-складно живут.

— Горе их ладу! Пройдет Дорикэ мимо дома птицелова, тому будто кирпич на голову валится. А сколько лет прошло?

— Про разное говорим. Дорикэ, сама знаешь, как женился. Наш Йордан — дело другое. Ну, ну, шевелись, жена. Надолго мы их одних оставили.

Жена подала на стол, что нашлось в доме, — холодец, салат из огурцов и помидоров, закуски. А я спустился в погреб и принес бутыль вина.

Стол был накрыт, и мы сели напротив них. Жена расплакалась. Я прикрикнул на нее, потому что и у меня повлажнели почему-то глаза, когда я разливал вино в стаканы. Мэй-мэй, как про то рассказать? Мой сын женится… Мы подняли стаканы.

— За ваше здоровье, — сказал я им.

— Нет, — сказал Йордан, — сначала за ваше, тата.

— Ну? — спросил я, будто и не догадывался.

— Беру ее в жены, — сказал Йордан.

— Ох, мамина люба, подождал бы, пока из армии вернешься. Что за спешка?

Йордан пожал плечами, будто и сам не знал, а девушка потупилась.

Пускай люди говорят что хотят, а я, старый человек, как глянул на ее светлое лицо, будто и сам помолодел и не мог сдержать улыбки. Зачем мешать им? Глаза у нее большие, черные, губы как распустившаяся роза. Кто ею не залюбуется? Хотел бы я на такого посмотреть. Может, один Михай, сын деда Дорикэ, но парень сызмала не совсем того, а может, люди просто болтают и не случилось того, что будто случилось. Стоит попасться людям на язык, сам черт не разукрасит тебя похлестче.

— Ну ладно, — сказал Йордан, и все встали.

Ушли они — куда, старому человеку не годится спрашивать. Про то знают они сами.

ИОАНА: Иордан, ночь укутывает нас прохладой и тишиной, слышишь, как шелестит воздух? Обними меня, Йордан, покрепче, поцелуй меня, Йордан, не гляди, что я стою с опущенной головой, я первая не брошусь тебе на шею, не прижмусь к груди, не могу, Йордан… гляди, гляди, Йордан, вон вишня на краю дороги расцвела, посреди лета расцвела, к чему бы это, Йордан? Давай постоим под ней немного, видишь, какая она белая, одинокая, какой у нее запоздалый цвет? Хоть поздно, да зацвела она, Йордан, не могла не зацвести. На других деревьях плоды созрели, а вишня только-только цветами покрылась, будто говорит нам: ничто никогда в жизни не поздно, Опустись пониже, луна, спой нам, освети своим светом нам жизнь, пускай она будет такой же чистой, как твои лучи.

9

Дед Дорикэ пробормотал что-то во сне, перевернувшись на постели. Потом встал и тихо, чтобы не разбудить спящего Добрина, сказал:

— Мэй, Михай, скажи, почему ты мне ни одного письма не пришлешь? Что с тобой, сынок? Ладно, ладно, может, ты сердишься на меня, но на том человек стоит, что умеет забывать и прощать. Не копи зла на меня, если сказал тебе что необдуманно, ладно, Михай?

Через приоткрытую дверь в чабанскую сторожку падал неяркий лунный свет. Дед Дорикэ нашел ощупью свои старые сандалии, сунул в них ноги и пошел к двери. Было за полночь, но зори еще не взошли. В холодном, бесстрастном свете луны лицо деда Дорикэ казалось очень бледным.

— Ну что ты молчишь, Михай? Ты, верно, обиделся тогда, последний раз, когда я был у тебя в гостях? Я сказал, что ты совсем заучился и в Кишиневе и в Москве. Учился столько лет, а что толку? Вот Урсаки — другое дело… Оба вы начинали одинаково, а чего только нет у Урсаки? Дом что тебе дворец, машина, семья. Чего еще надо? Знал бы ты, как живет Урсаки! А ты? У тебя одна комнатенка, где двум парам хоры не сплясать, спинами в стенку упрутся. На это ты разобиделся? Если на это, скажи прямо: «На это» — и дело с концом. «Зачем живет человек на земле?» — спросил я тебя, а ты что ответил? «Ох, тата, тебе не понять, ну ее к лешему, эту жизнь, набиваешь дом добром, вещами, а жизнь проходит мимо». А я не успокоился: «Мэй, Михай, а что говорит Николета, твоя жена? Она с тобою в согласии?» И я посмотрел на свою невестку, а она покраснела, небось не раз морочила тебе голову: «Мэй, Михай, спустись из своих заоблачных высей на землю, сделай что-нибудь, чтобы нам получше жилось». Я не прав, мэй, Михай? Я не учил, не советовал тебе жить ради добра и тряпок, про которые ты говоришь с таким презрением. «Дело твое, но оденься и ты, как все люди, и жену приодень, и своди ее поразвлечься, бре, куда-нибудь, приголубь… тебе лучше знать куда, я, старый человек, что могу посоветовать; а ты сам разве не видишь, сохнет у тебя жена, увядает до времени, когда она жить-то будет по-людски? А ты со своими экспериментами да науками и про себя-то забыл, забыл, на каком ты свете живешь. Раз я тебе сказал про это, ты и рассердился и не пишешь мне теперь? И Урсаки не пишешь? А с ним что у тебя? Я еще тогда попробовал расспросить тебя: «Что у вас с Урсаки, мэй, Михай? Почему ты ему не пишешь? Он все спрашивает про тебя». Ты как-то странно посмотрел на меня и пожал плечами: «Ничего». Дед Дорикэ не видел тогда лица Николеты, которая обернулась к нему и, наверное, хотела что-то сказать. Но откуда ему про то было знать?

Овцы спали в загоне. Большой чабанский пес не мигая глядел на деда Дорикэ. Тот подошел к нему и погладил его по жесткой влажной шерсти.

— Мэй, Михай, ты думаешь, я к тебе на поклон явлюсь? Умру, но не приеду, даже если узнаю, что хоронить меня не захочешь, до могилы не проводишь. Все равно не приеду, так и знай.

И дед Дорикэ снова и снова припоминал последние споры с Михаем, когда сын не стерпел, вспылил:

— Оставь меня в покое, тата. Не лезь ко мне в душу. Чего ты хочешь? Ты думаешь, я виноват, что Николета несчастлива? Разве я не предупреждал, что ее ждет? Она выбирала, не я, нас было двое — я и Урсаки. Она вышла замуж за меня, так что мне теперь, из кожи лезть, чтобы угодить ей? Может, по курортам возить? В ее-то возрасте? В тридцать лет? Старая она, что ли? Больная? А меня ты не спросил, сколько лет я не отдыхал? Не беспокойся, я не устал. А она устала? Я нет, а она да? Что я могу поделать? У меня нет времени ни для кого. Понимаешь? Нет времени, и все. Откуда я его возьму? Может, ты сделаешь день длинней, тогда и поговорим. Ты сердит на меня, мол, я ничего не замечаю вокруг, кроме работы. Хотел бы я знать, кто мне вбил в голову сызмала: «Работай, Михай, трудись, иначе человек — ничто, он должен работать в поте лица, а главное, любить труд». Это мои слова? Или твои? А ты сам что делал всю жизнь? Надрывался с зари до поздней ночи… Разве я этого не видел? И я научился работать, и работа мне нравится, я не могу жить без моих наук, как ты говоришь, что ты от меня хочешь? Чтобы я изменился? Что мне делать? — Под конец Михай кричал в полный голос, а дед Дорикэ удивленно смотрел на него.

— Ты что психуешь, мэй, Михай? Что с тобой? Ну ладно, не надрывайся я, я бы сдох, а тебе какого черта это надо?

— И я бы сдох. Жажда меня мучает, тата, и я не могу ее утолить. Жажда больших знаний. Ты не знаешь, какая это болезнь… и я не могу себя переделать. Я был и остался крестьянином, упорным во всем… Чем больше имеешь, тем больше хочешь. В этом мое богатство, другого у меня нет, другого мне и не надо. И ты и Николета должны понять эго и оставить меня в покое.

Дед Дорикэ погладил подбородок.

— Может, ты и ученый, Михай, а все равно дурак, — сказал он сыну.

Потом встал, взял домотканые сумки, в которых привез кое-что сыну, и пошел. В дверях отец постоял немного, обернулся к Михаю, который собрался провожать его, и сказал:

— Иди, мэй, домой, вокзал я и сам найду. Иди. И знай, я, отец, тебе говорю: дурак ты, Михай, ничего в жизни не понимаешь. И не тебя, ее вон, невестку, жаль.

Старик хлопнул дверью и зашагал пешком на вокзал, глядя со своей, крестьянской, высоты на горожан, торопящихся бог знает куда по нагретому асфальту.

— Я тут жить бы не стал, дай мне хоть тыщу рублей зарплаты, — пробормотал дед Дорикэ, и только его в городе и видели.

Дед Дорикэ обошел кругом загон для овец.

— Я, мэй, Михай, так скажу: может, ты и прав, не могу поклясться, что не прав, но ты мне помоги это понять, а то разговариваешь со мной, будто ораторствуешь на трибуне. Скажи мне по-людски, думаешь, я не пойму? Пойму. Не чужой я тебе, ты вон учился во всяких школах, а толком объяснить ничего не можешь, чтобы я понял. Я что? Раз не могу сидеть дома — не могу. Тошно мне дома сидеть и плевать в потолок. Невмоготу. Пока человек в силе, что ему отсиживать задницу на приспе да куревом баловаться?

Может, оно и так, как ты говоришь, а почему ты про Николету не думаешь? Какая на ней вина? Как она жаловалась, бедняжка, что видит тебя только по вечерам за ужином, когда ты возвращаешься с работы. Ты поешь наспех и закрываешься в своей комнате — только она тебя и видела, будто чужие вы и будто не живете под одной крышей. Не знаю, может, и она присочинила чего со зла, но доля правды в ее словах есть.

Эхма, Михай, было или не было, но не живи так, будто тебя нет на этом свете, будто ты умер давно, мне и такое иногда в снах привидится. Я старый человек, мэй, Михай, пиши мне, извещай хоть нечасто, мол, жив-здоров, и все, а я не буду в претензии, не буду лезть тебе в душу, живи как хочешь, но почему ты писем совсем не шлешь, мэй, Михай, почему? Ты хочешь, чтобы я приехал в Кишинев, покаялся перед тобой, прощения просил? Ладно, Михай. Я приеду, если хочешь. Только скажи. Я старый дурак, видно, что поделаешь? Прости, если что не так сказал. И мать твоя, бывало, говорила…

ДОБРИН: Когда я проснулся, дед Дорикэ спал, уронив голову на стол. Рядом горела лампа и лежал лист бумаги. Он пытался написать письмо огрызком карандаша, но тот сломался, и на листке было лишь несколько слов, нацарапанных латинскими и славянскими буквами, дед Дорикэ был не очень-то грамотен. Я тронул его за плечо.

— Дед Дорикэ, вставай, развидняется уже, а то все проспим.

Он встал.

Мы пошли к овцам. Он сел на скамеечку в загоне, а я следил, чтобы овцы подходили по одной, изредка хлопая кнутом.

Потом, когда мы закончили утреннюю дойку, я кликнул пса, вернее, дед Дорикэ его кликнул, и мы выпустили овец в камыши, там вода Прута пропитывала землю, и трава была зеленее и выше.

— Что скажешь, птицелов? — крикнул мне дед Дорикэ, а я почернел от злости, что он выкрикнул мое прозвище. Я не ловлю птиц. Давно не ловлю птиц и не сажаю их в клетки, потому что я пришел в себя, стал человеком. Не слышу больше шума войны, исчез он из ушей, так зачем мне держать птиц в клетках?

— Тебе что, делать нечего, дед Дорикэ? — сказал я ему.

— Почему, Добрин?

Я ему не ответил. Побежал за двумя овцами, которые отбились от стада.

Мы дошли до сочной луговины, пустили овец пастись, а сами сели на траву.

— Эх, Добрин, уйду и я когда-нибудь на пенсию. Отдохну вволю, мэ-э-й! Здорово будет. Целый день буду спать, а вечером…

— А вечером по девкам?

— В училище, Добрин.

— Вон оно что. Тебя там только и ждали.

— А почему бы и нет?

— Куда тебе. У тебя сколько классов?

— Два.

— Видишь? Куда ты с двумя классами пойдешь? Твое время истекло. Сейчас только после восьмилетки в училище берут. Что будем делать, неня?

— Ты прав, Добрин, про это я и забыл. Говоришь: не примут меня?

— Ты что, в детство впал? Какая учеба на старости лет?

— Поживем, увидим. Что они, выгонят меня из училища, если приду?

— Старый ты человек, а болтаешь чепуху. Видно, у тебя с годовой не в порядке.

Дед Дорикэ замолчал, и они легли на нагретую, как печка, землю. Добрин заснул.

ДЕД ДОРИКЭ: Глядите, люди добрые, все-все глядите, вы теряетесь в догадках, мол, свихнулся совсем старик, да и немудрено, всю жизнь на отшибе в чабанах пробыл, что и говорить, это вы думаете и говорите, когда я иду по нашей главной деревенской улице и волоку зверя с окровавленной мордой по земле, а у самого у меня лицо исцарапано, а вы даже не спросите, что было, вас это мало волнует, вы глазеете на диковинную кошку, которая оставляет след в дорожной пыли, а я ее тащу за хвост, или, может, вы про другое думаете, кто вас разберет? Фу-у. Я весь вспотел, таща это чудище, я хочу, чтобы вы, все люди, видели и поняли, только я и сам точно не знаю, что вы должны понять… Глядите, сейчас она смирнехонька. А какая дикая была, господи, там, на стыке, отродясь такой не видал. Набросилась, подлая, на ягненка. С чего бы это? Когда я ее увидел, сразу закричал Добрину:

— Добрин, вставай скорей, какой-то зверь забрался к овцам!

— Мэй, мэй, не пойму, кто это. Кошка, что ли?

— Хороша кошка, здоровенная такая. Ты видел когда-нибудь рыже-белых с полосами кошек?

Зверь спрятался в камышах, а овцы учуяли его и начали гнать оттуда, он и выскочил как угорелый, отродясь я такого прыжка не видывал, и… хоп — на спину ягненка, который от стада приотстал.

— Это рысь, мэй, шугануть ее надо, черт побери!

Дурак ты, Добрин, сказал я ему. Где ты видел рысей, чтобы они водились в камышах? Сколько живу на свете, я и не видал такого зверя. Он в два раза больше домашней кошки, глаза у него будто стеклянные, синие с красными ободками. Он вцепился ягненку в спину, видать, за шею ухватить не мог. Что с ним делать? А вы что бы стали делать, люди добрые? Я вас спрашиваю? Меня жалость взяла из-за того ягненка и злость на зверя, и я кинулся на него, догнал и схватил его за горло, и с трудом оторвал от ягненка. Зверь вцепился в него мертвой хваткой, Мэй-мэй, видели бы вы его! Я чуть было в штаны не… Я схватил его, а он когтями изодрал мне пиджак в клочья. Не помню, как уж я сдавил ему горло, а только увидал вдруг, что он закатил глаза, я схватил камень, стряхнул обмякшего зверя на землю и добил его.

Голова зверя оставляла кровавый след на дороге, по которой ее волок дед Дорикэ до той поры, пока он не остановился у ворот дома птицелова и не постучал.

— Иоана! — крикнул он.

Но вышла Катрина. Приблизилась, вытирая руки о фартук. Остановилась перед дедом Дорикэ.

— Здравствуй, Катрина. Я пришел за Иоаной, чтобы она пошла на стыну, я ухожу на пенсию. Она Дома?

— Нет. Она выходит замуж. Убежала вечером с сыном Петраке Палади.

— С каким сыном?

— Тем, что из армии, на побывку он приехал и вот…

— Убежала, говоришь?

— Убежала. Пришла утром и сказала мне, что к Йордану она убежала. А я что? Я не против…

— Ну ладно, ладно. Хорошо, что убежала и некому ее было удержать.

— А ты что с этой бродишь?

— Кошка из камышей на овец кинулась, я ее и убил. Пойду сейчас в школу, спрошу, что за зверь. Ну дай бог счастья Иоане.

— Спасибо, бэдица.

Отвернулся дед Дорикэ. У него заныло сердце.

— Эх, птицелов, птицелов, звериная твоя душа, — прошептал он.

Потом взял дикую кошку за хвост и бросил в канаву с досадой.

— Гляди, птицелов, она похожа на твою душу!

В правлении колхоза товарищ председатель Урсаки сидел в своем кабинете, а увидев деда, махнул ему рукой, мол, занят я, оставь меня в покое. Но дед Дорикэ не обратил на это никакого внимания, вошел и сел на стул.

— Товарищ председатель Урсаки…

Урсаки поднял глаза от бумаг и тяжело вздохнул.

— Снова? Уходишь? Я больше тебя не приму на работу. На коленях будешь просить — баста. Что такое с тобой, дед Дорикэ?

— Постой, бре, Урсаки, не трепи языком зря. Письма от Михая нет? Ой, я просто так спрашиваю, забыл, что вы поругались, вы, молодые, другого и не умеете…

— Кто тебе сказал, что мы поругались?

— Ладно, ладно, мэй, — заключил дед Дорикэ и встал. — Что сказать от тебя Михаю? Я еду к нему. Завтра.

— Здоровья, дед Дорикэ, привет передай ему…

— Ладно, мэй, Урсаки. Передам, — сказал дед Дорикэ и вышел.

Летнее солнце как летнее солнце было горячим.

Примечания

1

Тетушка.

2

Островерхая каракулевая шапка.

3

В первые после Великой Отечественной войны годы в Молдавии была засуха.

4

Огороженное место для овец, сыроварня.

5

Пастуший рожок.

6

Фляга.

7

Сплетенная бутыль с вином.

8

Кукурузная мука.

9

Окраина города, села.

10

Народный хороводный танец.

11

Здесь: обращение к старшей сестре, к тетке, к пожилой женщине.

12

Завалинка.

13

Музыканты, играющие на народных инструментах,

14

Переметная сумка.

15

Мера площади = 5012 м^2.

16

Русские старообрядцы.

17

Действие этой повести происходит частично до образования Молдавской ССР 2 августа 1940 года.

18

Дядя, братец — в обращении к старшему

19

Парадная комната в крестьянском доме.

Content

Виеру Николае Дикая кошка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания