Макаров Сергей

Узник комнаты страха

Сергей Макаров

Узник комнаты страха

Охраняется законом об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

– Столик, Шмилкин! По коням!

Зубров выключил мобильник, сунул его в карман широких черных штанов, подхватил с вешалки черную кожаную куртку, накинул ее на плотные, тренированные в спортзале плечи и распахнул дверь.

– Влад, куда нас черт несет? – оторвался от своего излюбленного пасьянса Толик Столовой.

– На кудыкину гору, – проворчал Шмилкин, шаря в завалах на своем столе. – Судя по возбуждению шефа, где-то нарисовался важный жмурик.

Отыскав наконец пульт и нажав кнопку, он выключил старый «Панасоник», висевший в углу бригадной комнаты под самым потолком, и принялся сноровисто хлопать ящиками стола, пряча в них документы, флэшки и диски.

Как только щелкнул последний замок, Шмилкин двинулся к выходу. Одевался он на ходу, всовывая руки в узкие рукава своей куртки-шинельки и испытывая при этом некоторое неудобство: уж слишком тесной была одежка.

– Я все жду, Виктор Ильич, – хмыкнул Толик-Столик, догнав Шмилкина после того, как замкнул бригадный штаб, – когда у тебя куртка по швам, наконец, треснет. Неудобная же!

– Удобная, когда уже надета.

– Размерчик явно не твой.

– А ты на других не смотри, – обиделся Шмилкин. – Зато она теплая. И модная. Не то что у тебя, ведь ты ходишь, как дед, только что из колхоза.

– Это у отмороженных панков и обдолбаных худуежников она модная. Да и то – от скудости ресурсов, – не отставал Столовой. – Они на блохушке на Марке из дерьма за три копейки наковыряют барахла, нацепят и думают, что закосили под поэтов!

Витя Шмилкин был самым молодым в команде. Он лишь пару лет назад демобилизовался и всего год, как вошел в состав отряда вместо Лехи Старцева, застреленного в ходе нелепой разборки между плотно сидящими на севере Бутово азербайджанцами и таджикскими новичками, пытавшимися осесть в этих местах. Таджиками верховодил наркобарон, объявленный в розыск аж в пяти странах. И из-за этого его международного статуса спецотделу ФСБ пришлось ввязаться в грызню. Отряд Зуброва направили в поддержку местному отделению ФСКН.

Ту ситуацию, в которой погиб Леха, ФСКН подала как «перехват крупных партий наркотиков». Парни утверждали, что все фигурировавшие в деле упаковки стиральных порошков – это не что иное, как замаскированная наркота. И были не правы: южане всего лишь делили несколько торговых точек. Но у них, разумеется, были пушки. Случилась перестрелка. Все палили во всех и уж кто там попал в Леху – гости из ближнего зарубежья или ребятки из службы контроля за наркотой – следствие так и не установило. Но зуб за друга на наглецов из ФСКН у Зуброва остался. Толик Столовой полностью разделял негодование командира. Оба даже допускали, что эта гибель вполне могла была быть замаскированным убийством. Дело в том, что с полгода назад Лешка Старцев, заступаясь за информаторов, работавших на отряд Зуброва, единолично отметелил, причем, надо отметить, на совесть, не только ФСКНовских лизунов, но и двух членов из их официальной бригады. А нечего было нарываться и подставляться! Они вели себя вызывающе нагло.

Заменивший Леху Шмилкин прикипел к отряду довольно быстро, поскольку был бесшабашно смелым, возможно, по причине все той же своей молодой дури.

– Ничего ты, Столик, не понимаешь в молодежной моде! – возвестил Шмилкин, шагая по темному коридору. – И в экономии ресурсов не понимаешь ни шиша.

– Ага, вижу я вот сейчас эту экономию – в коридоре хоть глаз выколи! И чей же глаз, скажите вы мне?! Я же этим глазом работаю. Это отдыхать я могу с закрытыми глазами…

– Заткнитесь, – не оборачиваясь, буркнул Зубров.

– Так, а куда же мы, все-таки, спешим? А, Влад? – ухватив проблеск внимания командира к подчиненным, поинтересовался Столик.

– Голос, донесшийся с верхнего этажа, сообщил, что душа нашего друга Эрлана отправилась в путешествие по другим мирам с билетом в одну сторону, – не оборачиваясь, в такт своим шагам сообщил командир.

– Ты об Асанове?! – удивился Витя.

– Так точно, Виктор Ильич, – кивнул Влад.

– Эрлан Асанов, – повторил Столовой, – ух ты… А это точно?

– Дурацкий вопрос, – огрызнулся, не оборачиваясь, Зубров.

– Ну дела! – расставляя слова в такт широким шагам командира, выдохнул Виктор. – Сейчас не только Бутово, сейчас вся Москва на уши встанет.

– Местная полиция, которая там отирается уже минут тридцать, полагает, что это несчастный случай, – сообщил Влад, продолжая чеканить шаг по коридору. – Дескать, смерть вследствие эпилептического припадка и неумелых действий лиц, находившихся рядом.

– У Асанова была эпилепсия? – удивился Анатолий Столовой. – Я не знал.

– Такие проблемы, Столик, не афишируют, – слегка раздраженно пояснил Влад. – Тем более, когда речь идет об игре, в которую ввязался Эрлан.

– Дело ведет полиция, как я понимаю? – поинтересовался Витя.

– Понятливый! – хмыкнул Зубров.

– А мы как ведем себя на точке? – деловито поинтересовался Толик и тут же чертыхнулся, потому что в полутьме коридора зацепил ногой за стул, стоявший в небольшой нише около двери какого-то кабинета.

– Гораздо аккуратнее, чем ты сейчас! – хмыкнул командир и остановился.

Повернувшись лицом к товарищам, он объяснил:

– Парни, у нас не заведено дела по этому случаю, но там, – он ткнул отставленным большим пальцем руки, указывая направление вверх, – просили присмотреться. У Асанова были большие связи вне пределов нашей необъятной родины.

– Понятно, понятно: чтобы без присмотра не выплыло бы чего…

– Да. И чтобы вовремя уловить, кто за этим стоит. Может быть, землемеру помогли откинуться.

– Ставлю семьдесят против тридцати, что так оно и есть, – решительно предложил Столовой.

– Я больше, чем пятьдесят на пятьдесят пока не готов играть, – смущенно высказал свою позицию Шмилкин.

– Девяноста против десяти, что ему помогли, – кивнул Зубров. – И хорошо бы узнать, кто именно, еще до того, как это просекут другие.
На этом Влад, решив, что сказал достаточно, развернулся и зашагал дальше. КПП замаячил в конце коридора вялым желтым маревом.

* * *

В просторной мастерской топтались люди. Днем она освещалась натуральным светом, попадающим сюда из больших окон, расположенных под высокими потолками. Сейчас, осенним вечером, окна прятались в сумраке, а чистые белые стены отражали холодный и колючий неоновый свет.

Тело лежало в нише между рядами плотно составленных друг к другу картин. На полу вдоль его контура была наклеена толстая светлая липкая лента. С первого взгляда было видно, что Эрлан Асанов изрядно помучился, прежде чем отошел в мир иной. Вокруг его головы уже подсыхала лужица грязновато-белой жижи, которая какое-то время назад была пеной. Следы ее виднелись и на лице покойного, что говорило о том, что он успел покувыркаться, прежде чем отдал душу то ли Богу, то ли дьяволу.

В дальнем углу мастерской, превращенном в нишу несколькими перегородками, составленными из полок, напротив промятого, но все еще не выцветшего дивана стоял низкий столик, перегруженный грязными чайными чашками, составленными друг на друга тарелочками с остатками еды, мутными стаканами, вставленными один в другой. На куске копченого мясного рулета лежал охотничий нож с засохшей каймой из хлеба и мяса. Рядом, прямо на столешнице подсыхали черные хлебные ломти. Тут же между тарелками и остатками еды застыли оплавленные, сгоревшие почти до самого стола три свечи.

Пара широких мягких кресел громоздилась с двух сторон от столика. В одном из них сидел Пал Палыч Кузнецов, следователь пенсионного возраста из ближайшего отделения полиции. На диване же в нервном изгибе, вжав все, что было возможно, в свою отнюдь не измученную физическими упражнениями грудную клетку, сидел фасонно стриженый, но пару дней не бритый мужчина лет сорока. Видимо, хозяин мастерской. Видимо, художник. Видимо, он и вызвал полицию. Видимо, Пал Палыч как раз только-только закончил допрос. При появлении в дверях бригады ФСБ он поспешно захлопнул блокнот, поднялся и зашагал навстречу гостям.

– Здравствуй, Пал Палыч, – улыбнулся Влад. – Смотрю, ты на старости лет живописью заинтересовался? Собираешься на пенсии открыть галерею искусств? Хорошее дело! И что ты тут присмотрел?

Влад небрежно откинул покрывало, закрывавшее ближайшую картину.

На всеобщее обозрение предстала обнаженная до пояса девушка, изображенная в натуральную величину на черном фоне. Она закинула одну руку за голову, показывая подмышку. По всему казалось, что она собралась брить там волосы, к тому же в другой руке она как раз держала бритву. Опасную. И все бы, вроде, ничего, но этой самой бритвой изображенная прелестница уже успела надрезать и от соска почти до пояса отодрать лоскут собственной кожи шириной примерно сантиметров десять, обнажив ярко-красные мышцы, прикрывавшие реберные кости. Судя по всему, никаких признаков боли девушка при этом не испытывала. Она равнодушно смотрела куда-то за боковую раму картины.

Брови у Зуброва полезли на лоб. Толик Столовой присвистнул и подошел поближе. Витя Шмилкин, мельком глянув на красавицу, пошел к другой картине и откинул закрывавшее ее покрывало. На полотне спиной к зрителям стоял мужчина, поднимающий вверх обеими руками серый свитер. Вместе со свитером он отрывал вдоль позвоночника широкую полосу собственной кожи, оставляя белые костяшки обветриваться в обрамлении еще не засохшего, кровоточащего мышечного мяса.

– О! У нас тут маньяк с садистскими наклонностями, – высказал свое мнение о живописи Зубров.

– Влад, какая нечистая сила принесла тебя и твоих парней сюда? – наконец сердито спросил Пал Палыч.

– Я попрошу осторожнее! – выкрикнул со своего диванчика художник, взволнованный тем, что неподготовленный зритель вторгся в его творческую святая святых. – Я готовлю концептуальную выставку! Это серия работ…

– О серийных убийствах, замаскированных под суицид, – констатировал Зубров, накидывая покрывало на маниакально обнажающуюся девицу.

– Влад, я снова спрашиваю, что ты тут делаешь?

– Палыч, ты же понимаешь, что труп Асанов – это не просто труп. И не надейся, что это дело зависнет и ты сможешь его закрыть пару лет спустя.

– У тебя есть свидетельства о том, что это убийство? – недовольно спросил Кузнецов.

– Сейчас нет. Но я буду их искать. За Эрланом много ниток тянется.

– У тебя есть предписания действовать?

– Нет. Пока. Но они будут. Потому дай команду своим парням тут не шебуршить. Поаккуратнее, хорошо? Я скоро вернусь.

– Тебе тут нечего делать. Прочитаешь наши отчеты.

– Ага, – ухмыльнулся Зубров. – К тому времени, как у вас будут готовы результаты вскрытия, придет официальный запрос о предоставлении информации. Полной. И не дай вам бог хоть что-то утаить.

– Какие еще результаты вскрытия?! – взвизгнул сорвавшимся голосом художник. – Я же все вам рассказал, товарищ… Извините, господин следователь. Он, то есть покойный, пришел на сеанс. Я портрет его писал. Три дня назад он пришел. Кто он такой – не назвался, сказал, что друзья меня ему рекомендовали. Аванс дал хороший…

– Аванс заменил тебе и имя, и фамилию, и мать родную, так? – ехидно хмыкнув, спросил Зубров, но художник будто не заметил этого и продолжал гнать пургу.

– Его интересовал стиль – натурализм. Как раз в нем я работаю…

– Я заметил, – хмыкнул Зубров.

– Портрет, сказал он, в кабинете будет висеть…

– В кабинете?! – усмехнулся Зубров. – Наверно рядом с товарищем, то есть, извините, с господином президентом.

– Что вы имеете в виду? – насторожился художник.

– Да ничего особенного, – вновь усмехнулся Влад.

– Я ничего не знаю про президентов! Я просто писал портрет. Вон, на мольберте стоит! Очень хороший портрет, между прочим, получается. Получался. Я не знаю, дописывать его теперь или нет? Как вы думаете, кстати?

– Родственники купят, – хмыкнул Столовой.

– Во-во! Перед гробом понесут и на могилу повесят – одобрительно кинул Зубров.

– Кстати, да, – охотно согласился художник и, семеня вокруг Зуброва, продолжил тараторить. – Я уже все рассказал Пал Палычу, товарищу Кузнецову. Я сказал, что у нас это уже третий сеанс был, он аккуратно в шесть вечера приходил. В девять уходил. А сегодня вдруг у него этот приступ случился. Ну, и я чуть было не помер от страха, скажу я вам. Я даже не успел понять, что мне делать надо. Это было ужасно! Он тут чуть было картины мне не порвал, когда в конвульсиях бился. Я сообразил, что надо что-то делать, телефон нашел, так пока звонил – руки-то трясутся, вот, видите, до сих пор трясутся, – вызвать «скорую» хотел, так он уже и перестал дышать и дергаться. Пришлось вызвать полицию. И при чем тут вскрытие? – как будто вспомнив что-то важное, художник вперился в глаза командира эфэсбэшников.

– Положено! – хладнокровно отрезал Зубров.

– Я же сказал, он сам вдруг упал. Затрясся. Я чуть не умер от неожиданности. А потом – от страха.

– Зубров, – поморщился Пал Палыч, – если ты не предъявишь мне сейчас документы на то, что находишься тут согласно официальному приказу, выписанного с соблюдением всех правил и предписаний, то брысь отсюда. Это – зона преступления. Ты мешаешь следствию!

Командир отряда ФСБ хлопнул следователя по спине, может, чуть сильнее, чем следовало бы, потому что тот поперхнулся.

– Прости, старина, не рассчитал. Есть еще сила в пороховницах, – сказал Влад и направился к выходу.

Перед дверью он остановился, оглянулся, еще раз окинул взглядом помещение.

– Спасибо, Палыч, что сразу не выгнал. Я все ухватил. Готовь результаты вскрытия. Бумагу пришлем. Повезло мне с тобой, старина. Если на пенсии станет скучно, приходи, я для тебя что-нибудь придумаю, у меня много клиентов, которым тренированные мозги нужны. Для тебя – точно – дело найдется. Не отказывайся! Это лучше, чем таким барахлом торговать, – указал он кивком на покрывала, накрывшие странные картины, затем, наконец, покинул мастерскую. Его бригада последовала за командиром.

– Почему ФСБ? – вдруг прямо над ухом Пал Палыча капризно взвизгнул горемыка-художник. – Какое такое вскрытие? Я же говорю – он сам упал.

– Значит, вы уверяете, – устало глядя на него, вместо ответа спросил Кузнецов, – что покойный не говорил о том, кто вас ему рекомендовал?

– Нет. И какое это имеет значение? Ведь не обязательно, что те, кто его прислал, подсыпали ему накануне всякой ерунды, правда? Не обязательна тут связь. Правда?

– И он ничего не принимал при вас? Лекарства? Алкоголь?

– Нет, что вы, упаси Господь! Я не выпиваю с мало знакомыми мне клиентами. Я и есть-то не с каждым сяду за один стол! А выпивать – тем более!

Пал Палыч глянул через плечо собеседника на столик с подсыхающей едой. Хотя он сделал это безо всякого умысла, художник понял это по-своему.

– О, – встрепенулся он, – ну да – я трапезничал как раз перед его приходом. Я, знаете ли, после шести не ем. Я на диете. Фигуру надо соблюдать. В моем возрасте без специальных усилий в этой области уже только рассыпаешься и дряхлеешь. А я все-таки человек публичный, довольно известный, как я уже говорил. Мне надо держать себя в рамках визуально приемлемой формы, вы понимаете?..

– Если честно, то нет. Не понимаю, – признался следователь.

Художник на мгновение смутился, но тут же перевел разговор на другую тему.

– Как я сказал, я человек публичный, даже знаменитый. Понимаете ли, мне не нужна какая-либо огласка. Надеюсь, что понимаете?

– Отчего же не нужна. Разве не говорят в вашем кругу, что любая реклама – это хорошо, а негативная реклама и вовсе работает лучше позитивной.

– Но не убийство же?! Скандал – да. Но криминал… Я, знаете ли, неуютно себя чувствую в этой ситуации.

– Ну да, ну да, – устало промямлил следователь, думая о чем-то своем.

– Скажите, господин Кузнецов, Пал Палыч, а какая разница-то, кто ему меня порекомендовал? Это мог быть любой человек, видевший мои картины, а телефоны легко найти в интернете. На страницах московских художественных сайтов. Галереи, выставки, история современного искусства, энциклопедии. Ну, вы понимаете?

– Даже так? – все еще думая о своем, скорее ради приличия, чем из сочувствия, поинтересовался следователь.

– Ну конечно! – художник, вспомнив о своей значимости для искусства, похоже, начал отходить от шока, даже щеки у него порозовели. – И, знаете, что я думаю? Я полагаю, что если вы подозреваете, что ему кто-то помог… ну, умереть помог, я имею ввиду, то это мог быть кто угодно из его знакомых, с которыми он встречался до прихода ко мне. Совсем даже не те люди, которые меня порекомендовали.

– Да. Спасибо, уважаемый…

– Виктор я. Виктор Цилицкий.

– Да, конечно. Спасибо, господин Цилицкий, за помощь и подсказку версии. Я бы сам никак не разобрался.

Художник насупился, видимо, понял сарказм следователя, но так и не нашелся, что ответить. Тем временем бригада заканчивала свою работу. Видя, что все что нужно сделано, Кузнецов сменил тон.

– Попрошу вас, господин Цилицкий, не покидать город, – официально объявил он хозяину мастерской. – В ближайшее время мы вызовем вас. Вы пока что – единственный свидетель.

– Но вы обязательно узнайте, где он был до меня и что делал!

– Спасибо за еще один ценный совет. Я сделаю это первым делом, уверяю вас.

– Простите, а это вообще кто? – Цилицкий кивнул в сторону санитаров, выносивших труп из мастерской. – Был…

– Вы что же, правда не знаете?

– Нет.

– Газеты не читаете?

– Упаси меня Господь?! Конечно, нет. Изредка смотрю Интернет, но только культурные новости. Телевизор не смотрю, политикой не интересуюсь. Я нервы берегу. Я слишком мнительный, знаете ли.

– Понятно, – сочувственно покивал головой Пал Палыч, – но начальство, как говорится, надо знать в лицо. Господин этот, тело которого только что унесли, был важным чиновником в вашем районе. Очень вероятно, что кому-то он стал поперек горла. Не посодействовал или вовсе помешал.

– Чем он руководил?

– Департаментом землепользования в Бутово.

– Да что вы говорите?! – воскликнул Цилицкий так, будто это напрямую касалось его личных интересов. – Вот же как странно получается: он – чиновник всего лишь районного масштаба, а цену за портрет мне предложил такую, какую не каждый олигарх отжалеет. Я думал, он предприниматель.

– Олигархи потому и олигархи, что деньги берегут. Они их с изрядным трудом добывают, а чиновникам капиталы с неба падают. Особенно если чиновник сидит, как говорится, «на земле». За землю всегда дрались, дерутся и драться будут.

– Ага, я, кажется, понимаю. «Сидящий на земле» чиновник может хорошенько погреть руки.

– Весьма образно, – кивнул Пал Палыч, глядя на обрисованный контур трупа.

– Ну да, ну да, на том и стоим, на образности. Работа такая.

– А моя работа – разобраться. Так что, господин Цилицкий, прошу вас никуда не уезжать в ближайшее время и по первому же вызову явиться к нам для дачи официальных показаний.

– Я никуда не собираюсь уезжать, – безразлично кивнул художник, – так что буду рад еще одной встрече. До свидания. Был рад познакомиться. То есть я хочу сказать, что при других обстоятельствах…

* * *

Влад Зубров, Толик-Столик и Шмилкин терпеливо сидели в своем мультивэне и через тонированные стекла наблюдали за происходящим. В темноте было плохо видно, кто ходит вокруг да около, но сам подъезд освещался ближайшим, слава Богу, работавшим фонарем довольно ярко. К тому же тут все еще урчали несколько служебных полицейских машин, освещая площадку перед домом зажженными фарами.

Как и предполагал командир, тело вынесли вскоре после того, как они ушли из мастерской. Еще через несколько минут после этого из подъезда вышел Кузнецов, сел в свою служебную «Волгу» и растворился в суматохе московских дорог.

– Пал Палыч уже не тот, – не без сочувствия в голосе прокомментировал Зубров. – Я помню, как он давал жару еще лет пять – семь назад, о нем вся Москва говорила.

– И мы состаримся, – равнодушно констатировал Анатолий, а Шмилкин на водительском месте только повернул голову, косясь в салон, где расположились коллеги, и громко хмыкнул.

– Ты, Столик, да, – отбрил Влад, – состаришься. А я не доживу. У меня работа смертельно опасная.

– Одну работу работаем, между прочим, – напомнил обиженный Столовой.

– Ну да, ну да, – кивнул Зубров и согнал с губ улыбку. – Ладно, все – шутки в сторону. Менты разлетелись и теперь вот-вот появится художник. Готовимся к преследованию.

– Всегда готовы, – заводя мотор, ухмыльнулся Виктор.

Минут десять ничего не происходило. Шмилкин на своем водительском посту расслабился, откинувшись на спинку сиденья, но вверенный ему мотор минивэна тихонько похрюкивал, готовый вмиг взреветь на полных оборотах. Наконец в темноте прошуршал мимо и остановился около подъезда ярко-зеленый Mini Cooper. Из машины вышла женщина в длинном кожаном пальто, его расцветка имитировала шкуру леопарда. На ногах у нее были такие же леопардовые сапоги на высокой шпильке. Женщина нажала несколько кнопок в своем мобильнике, сказала в аппарат пару-тройку слов, выключила связь и закурила тонкую сигарету.

– Мужики, а шкурка эта натуральная или плюшевая, как думаете? – спросил Шмилкин.

– Ты тут не браконьеров ловишь, а преступников, – напомнил ему из темной глубины автобуса Зубров, – знай свое дело.

– А вот и мой тезка! – воскликнул, встрепенувшись, юноша.

Женщина вознамерилась сделать всего третью затяжку, когда на освещенном уличным фонарем пороге подъезда материализовался Цилицкий. Он воровато огляделся по сторонам, поцеловал дамочку и юркнул на переднее сиденье ее машины. Женщина же, в отличие от ее дружка, вела себя спокойно. С истинно королевской грацией она докурила свою сигарету. Когда она небрежно бросила окурок в сторону мусорки, Зубров хлопнул Шмилкина по плечу:

– Трогай, Ильич, не зевай, миленький! Пускай они после нас стартанут. Дорога отсюда только одна – не потеряются. Как только свернем со двора, вперед их пропусти. Дальше следуй за ними аккуратно. Посмотрим, куда намылился наш утонченно-интеллигентный садист.

На проезжей части Mini Cooper рванул так, что Шмилкин даже чуть растерялся, уж очень неожиданным был такой ход, казалось бы, спокойной, уравновешенной дамы на высоченных шпильках.

– О! С этой мадам не легко вести личную жизнь – хмыкнул Столовой, хватаясь за ручку над окном, чтобы при рывке удержаться на месте.

– А ты рассчитываешь на такой вариант, что ли? – полюбопытствовал Зубров.

– Просто подумал. Она же играет какую-то роль в этой пьесе. Вот и набрасываю ее психологический портрет. С этой женщиной сосуществовать сложно.

– Если не отдаться целиком, без остатка, ее воле, – принял игру в аналитику Зубров. – Я полагаю, что человеку, который не любит сам принимать решения, такая партия будет по вкусу. Отдайся потоку – да и плыви себе быстро и уверенно вперед…

– Да, тем более, что говно не тонет, – кивнул Столик.

Mini Cooper вел себя на дороге уверенно и дерзко. Машинка подрезала соседей, бесстыдно обгоняла, врезаясь в правый ряд перед мирно урчащими автомобилями обывателей, но признаков того, что водитель заподозрил слежку, заметно не было. Это была просто жесткая езда без комплексов неполноценности и с полным пренебрежением чужим мнением.

В таком темпе довольно скоро, несмотря на вечернюю загрузку московских дорог, ведущих в сторону области, обе машины доехали до окраины. В этом месте Бутово с противоположной от МКАД стороны было темным и недружелюбным. Тут Зубров приказал Шмилкину чуть притормозить и отпустить Mini Cooper на некоторое расстояние вперед, так как в этой пустоте они уже всерьез рисковали засветиться.

После третьего поворота во дворах команда Зуброва не обнаружила впереди зад шустрого автомобиля.

– Ну что, командир, переходим в режим тупого сканирования территории? – спросил Виктор, прекрасно зная, каким будет ответ, потому что других вариантов попросту не было.

Зубров не ответил. Столовой тоже промолчал, даже не отвернув голову от окна.

Автомобиль стоял в пятом дворе. Он замер около самого крайнего подъезда самого крайнего дома – дальше начиналась черная бездна, которая, возможно, вынашивала планы захвата города, но понятно было, что гораздо скорее город сам проглотит ее.

На этот раз уже не спрашивая, что ему делать, Шмилкин притормозил чуть в стороне, потянулся к бардачку перед пустующим пассажирским сиденьем справа от себя и, достав блокнот и карандаш, записал адрес дома.

– Четвертый подъезд, – одобрил его действия подсказкой Зубров.

– Последний, – с оттенком ухмылки вставил свое слово Столовой.

Зашвырнув блокнот обратно, Витя повернулся и спросил:

– Инспектируем подъезд?

– Нет, поехали. Мерзнуть не будем. Пробьем по базе, выясним, кто в этом подъезде числится в жильцах. А топая по этажам, обнюхивая все двери подряд, мы вряд ли найдем, в какую квартиру они зашли. Погнали, мужики, домой!

– Согласен, – кивнул, трогаясь, Шмилкин.

– Только жрать охота, Влад, – прогудел из темноты автобусного чрева Столовой. – Может, заскочим к нашему хлебосольному другу?

– Правильная мысль! – охотно согласился Зубров. – Погреемся, расслабимся и заодно перетрем в свете последних событий кое-какие насущные дела.

– К Марату, что ли, рулить? – уточнил Виктор, включая радио.

– Так точно, солдат, туда.

* * *

Повезло! В сестринской никого не было. Впрочем, нечему удивляться – дневная смена закончилась уже час назад, все разбежались, а единственная на это время хозяйка помещения – ночная дежурная, как обычно, в начале своей смены ходит по этажам и отделениям, здоровается с подружками и делится с ними последними новостями своей незамысловатой жизни.

Люся с удовольствием плюхнулась на мягкий диван и крепко обняла, прижав к животу, сразу две диванные плюшевые подушки. Под закрытыми веками мелькали окровавленные скальпели, разматывались белые бинты, тут же покрываясь алыми пятнами. Длинные пальцы в резиновых перчатках нащупывали что-то во влажном месиве вскрытой человеческой плоти. Последняя операция этого дня продлилась дольше, чем обычно. Леня нервничал, Томка, его глуповатая ассистентка, все время роняла инструменты. Это была особая операция, не стандартная, как она поняла из поведения Лени. Но обошлось без осложнений. Хотя нервов сегодня потрачено было очень много, причем впустую, как казалось Люсе. Девушка закинула подушки за голову и вытянулась на диване.

Еще не выветрился Ленькин запах. Для него операция всегда была особенно сильным возбуждающим событием. Сам он объяснял это тем, что, оперируя человека, чувствует себя стоящим на границе жизни и смерти, как будто спорит со смертью, а совокупляясь с женщиной, как бы вбрасывается в обычное течение бытия. Интересно, подумала девушка, если моя смена не совпадает с его сменой, кого он трахает, жестко и самозабвенно, как будто мстит смерти за ее попытки ворваться в человеческую плоть в виде болезни? Неужели Томку? Нет, не может быть. Если бы было так, не тащил бы он ее, Люську, к себе на глазах у ассистентки. Интересно, а что она думает? Догадывается или нет, в чем смысл уединений сладкой парочки сразу после операции?

Люся встала и подошла к умывальнику, спрятанному за белой больничной ширмой. Кусок стены в этом закутке был отделан плиткой. Мыло, белое вафельное полотенце на гвоздике – все как полагается. В продолговатом зеркале она увидела осунувшееся лицо, тусклые глаза, растрепанные волосы.

– Папик! Вот кто спасет твою униженную душу, – сказала Люся грустному отражению.

Тщательно вымыв и досуха вытерев руки, она взялась за сумку и, выгрузив оттуда кучу разных мелочей, извлекла наконец мобильный телефон.

Девушка набрала номер два раза подряд, но так и не дождалась ответа. Раздосадованно бросив аппарат на диван, Люся достала из сумки расческу и снова направилась к зеркалу. Более-менее усмирив свои кудри, она вышла на середину комнаты и обвела ее скучающим взглядом.

– Какая тоска, – покачала она головой. – Надо срочно что-то менять.

Девушка вернулась на диван и, складывая разбросанные вещи в сумку, продолжила рассуждение.

– Если тебе не нравится окружающий мир, начни перемены с себя, – посоветовала она косметичке и, спрятав ее поглубже, назидательно заметила блокноту, затем кошельку, губной помаде, флакончику с дезодорантом: – Если кажется, что тебе плохо или грустно, не изводи окружающих капризами, а встряхнись, займись каким-то делом. А то так и до депрессии дойти можно.

Отложив заполненную сумку в сторону, она вновь набрала интересующий ее номер и, как и раньше, не услышала ответа. Хмыкнув, Люся полистала странички телефонной книжки и набрала другой номер.

– Кать, привет! Ты где? Ну да, как всегда. А у тебя есть что-нибудь? Нет, я сегодня пустая, потому что один – прям бешеный, такой нервный, даже поговорить с ним нормально не получается, а другой вообще не отвечает. Как всегда, потом будет рисовать мне массу «уважительных» причин своего молчания. Не сомневайся. Да. Будем надеяться. Ну, так я приду? Через полчаса, думаю, буду. Жди.

* * *

Жогов ждал уже пятнадцать минут.

Вывеска над заведением, куда Пал Палыч попросил его прийти, сообщала, что это кафе «Сиэтл». Почему именно Сиэтл удостоился чести быть упомянутым на задворках российской столицы, теперь уже никто не знал, потому что заведение досталось нынешнему хозяину «за долги» прежнего хозяина. Дружбы эти двое не водили, рассуждать о том, что да почему имеет тот вид, который имеет, им было ни к чему, да и некогда, потому что дело о передаче решалось в срочном порядке. Под некоторым нажимом прежний хозяин переписал документы на нового владельца и, таким образом, долговые обязательства, со скрипом, правда, но все же были аннулированы. Новый хозяин не стал менять название. Ему было все равно. «Звучит неплохо, – говорил он, – пусть остается. Я не художник, чтобы самому красоты выдумывать!»

Игорь окинул взглядом помещение. Когда-то вместо довольно уютной комнатки здесь был парадный выход из подъезда. Во времена перестройки перестраивали все и вся на новый лад. В те времена фантазия господствовала, изобретательность культивировалась, но выше всего ценилась скорость – во всем, от принятия решений до совершения конкретных действий, преобразующих окружающий мир. Конечно, ведь в те времена можно было почти все и все хотели оказаться первыми. Так можно было урвать кусок пожирнее. А потом халява закончилась, наступили времена перераспределения. Вот, взять к примеру хозяина этого кафе. Он получил его уже готовеньким, с налаженным бизнесом. Он даже персонал не стал менять. Он просто начал получать всю выручку, не вкладывая ни сил, ни нервов в раскрутку этого дела. Если не считать мелких затрат на рэкет. А все потому, что когда-то одолжил денег на оплату кое-каких счетов. Оплатил, так сказать, счета тем, кому хотелось тут и сейчас, а потом просто забрал то, что оплатил.

Сам Игорь Павлович Жогов прекрасно знал, чего стоило поднять собственный бизнес. В прошлом, уже с первыми порывами свежего ветра, будучи уже настолько крепким, чтобы действовать решительно, он воспользовался случаем и стал дилером шоколадных конфет от фирмы «Марс». «Шустрый» – было тогда его кличкой.

Жогов гордился этим прозвищем. Он, действительно, был шустрым, благодаря чему довольно скоро продвинулся в делах до собственной монополии на закупки «марсов» и «сникерсов». Он стал у раздачи, у самой первой по эту сторону границы точки разделения торговых потоков.

Заниматься шоколадными конфетами оказалось супервыгодно. Их раскупали молниеносно и, чем больше ты протаскивал в страну, тем больше, казалось, народ жаждал отведать этого заветного заграничного плода.

До перестройки в бывшем Советском Союзе граждане особенно не шиковали, ассортимент товаров разнообразием не отличался, поэтому как только появилось нечто новое, слюна у них потекла рекой. А к хорошим ощущениям человек привыкает быстро и намертво. Чем больше людей удалось заставить попробовать новые ощущения, заключенные в упаковках «сникерса», «баунти», «марса», тем скорее товар улетал с прилавков, тем больше его требовали магазины, тем чаще навещали поставщики склады Игоря Жогова.

Вообще, Жогов заметил, что все люди делятся на «системных» и «внесистемных». Первым нужны рамки поведения. С одной стороны, они сами ищут, кому подчиниться – будь то Бог, крестный отец мафии или руководитель страны. С другой стороны, они жаждут сами контролировать всех, кто лежит «под ними»: членов семьи, помощников, учителей своих детей, продавцов в любимых магазинах, ассортимент в любимых магазинах и так далее.

Игорь видел и такие примеры, когда из-за внутренней необходимости контролировать при недостатке возможностей для этого люди впадали в паранойю. С одной стороны, окружающие казались им зомбированными, то есть подчинившимися чужому, а не их влиянию.

С другой стороны, не имея возможности контролировать людей и управлять ими по своему усмотрению, такие страждущие власти начинали искать врага: «обнаруживали» тайную за собой слежку, во всем видели скрытые происки спецслужб, подозревали, что против них применяют новые виды психотропного оружия, которыми, как будто бы, власти пытаются связать и подавить волю подвластных им людей.

Другая же половина человечества принадлежит, по мнению Игоря, к совершенно иному складу. Им свойственно пренебрегать какой бы то ни было системой, они равнодушны к порядку, скорее, даже любят беспорядок, хотя формально могут настаивать на обратном. Они просто не знают, что такое истинный порядок! Из таких выходят революционеры, колебатели общественных основ и устоев. Однако, взрывая и сокрушая то, что им не мило, они сами не способны построить что-то более-менее прочное. В лучшем случае из таких людей получаются художники и музыканты – те представители человеческого рода, которые могут посмотреть на происходящее под «другим» углом и найти необычные способы выразить свою идею. Иногда им удается, однако, пробить большую брешь в массовом сознании, этим они и опасны. На одной крайности этого подтипа стоят гении, считал Игорь, на другой – бомжи.

Сам себя он не пытался однозначно приписать к тому или иному племени, поскольку придерживался того убеждения, что в каждом человеке есть как одна, так и другая сущности, но у большинства одна из них доминирует.

Войны закончатся, полагал Жогов, когда в общей массе населения планеты усилится творческая структура. Сейчас же, ему это было совершенно очевидно, все беды человечества случаются от того, что оно само себя поедает. Выход в дальний космос и его завоевание – вот реальная панацея от земного человеческого самоедства. Чтобы не пожирать самого себя изнутри, надо обязательно найти объект вне, такой объект, который можно подчинить, которым можно будет управлять, не истязая свое собственное сознание природной потребностью контролировать.

Игорь, однако, как человек здравомыслящий, признавался самому себе в том, что, хотя и есть у него творческая жилка, которая проявляется в таланте выдумывать новые бизнес-схемы, доминирует в нем все же системность. Если бы было иначе, не смог бы молодой человек довольно быстро выстроить мир сообразно своим интересам. К тому же у него была просто маниакальная склонность создавать четкие структуры. Сначала он построил сеть для продажи шоколадок, потом – сеть небольших кондитерских магазинчиков, которой он развлекался, однако не очень долго, потому что следить за неустанным поддержанием разнообразия ассортимента оказалось довольно хлопотным делом. Теперь вот он стал хозяином большой сети прачечных. Это дело уже совсем иного свойства. Его золотую перспективу Жогов понял сразу, как только взглянул на бизнес-идею.

Ассортимент вроде бы один: услуга по чистке всего, что изготовленно из ткани. Не важно, что внутри есть разные, скажем так, сорта этой единой услуги, так же как могут быть разными сорта водки или шоколада. Важно то, что у него в руках – монолитная услуга. Причем ему не надо искать этот товар, прочесывая первичные рынки, или выбивать его из поставщиков – хитростью или силой. Эту его услугу надо просто один раз организовать. А организовывать он любит. Ему легко удалось наладить производство чистоты, и востребованность его товара оказалась, пожалуй, такой же высокой, какую имели дефицитные когда-то иностранные шоколадки. К тому же, если шоколадки, которые в свое время сделали его человеком нового формата, со временем растаяли на рынке местного развивающегося производства, то с прачечными все получилось как раз наоборот. Люди все больше привыкали к тратам другого свойства. Жена перестала быть домашней прислугой и становилась либо партнером в делах, либо куклой для услады, даже мамой женщины хотели быть все меньше и начали сплошь нанимать своим чадам нянь. Тем более, никто из них не хотел больше заниматься таким трудом, как стирка! А холостые и занятые делом мужчины еще скорее попадали в зависимость от удобства чистки одежды в профессиональных мастерских.

Кроме этого, прачечные стали очень хорошей базой для еще одного бизнеса Игоря Жогова, или, как он сам называл его, «золотого хобби». Все же, начав в молодости с торговли, он не мог, да и не хотел, попросту транжирить навыки прокачки через свои руки товара. Ему нравилось обеспечивать поставки и налаживать сбыт. Да, он любил организовывать и контролировать потоки. Разве что, размениваться на шоколадки или даже алкоголь он уже брезговал. Это – мелко. Это – для маленьких, говорил сам себе Игорь Павлович.

Звон колокольчика оборвал его неспешное путешествие в прошлое. Открылась входная дверь, и вместе с шумом моторов и шуршанием колес, долетевших с улицы, в кафе вошел Кузнецов. К тому моменту, как Пал Палыч уселся за столик Жогова, один из трех в этом крошечном заведении, в помещении уже снова воцарилась тишина.

– Егор, плесни-ка мне соточку коньяку! – по-свойски бросил парню за стойкой Кузнецов еще на ходу. – И лимон порежь, расстарайся, пожалуйста. Сегодня у меня был трудный день.

* * *

– Позови Марата! – приказал Влад охраннику.

Все трое, не задерживаясь, прошли мимо амбала и, слегка пригнув головы под низким потолком полуподвального коридора, но все так же широко шагая, направились вдоль гардероба в основное помещение.

В главном зале пока еще было пусто. Публика тут собиралась ближе к одиннадцати, и основная ее часть зависала потом почти до закрытия, до пяти-шести часов утра. Музыка играла тихо, тусклый свет горел лишь над некоторыми столиками. Бармен и его помощница неспешно двигались, протирая бокалы и расставляя бутылки. Официанты кучкой сидели около кухонной двери и болтали о каких-то пустяках.

В дальнем углу зала примостилась Катя. Она, оперевшись локтями на стол, с ехидным любопытством слушала другую девушку, которая сидела напротив. По ее спине и затылку Влад не смог понять, знакома она ему или еще нет. Рядом с девушкой, также напротив Кати, откинувшись на стуле, сидел Альмир. Его-то и по затылку Зубров узнал сразу. На столе стояли два бокала белого вина. Для девушек.

– В нашу комнату, – кивнул Зубов своим парням в сторону правого коридора, – там с Маратом поговорим. Я сейчас догоню.

Шмилкин и Столовой не без удовольствия поспешили в указанном направлении, сам же Влад направился к троице.

– Влад! Ты никак опять приперся по мою душу? – нагло усмехнувшись, спросила Катя.

– Для тебя, Катерина, я Владислав Игоревич. И попрошу, уже в который раз, между прочим, обращаться ко мне на «вы», – строго сказал Зубров. – Когда ты это запомнишь?

– Как, разве не в первый? – хмыкнула Катя. – Впрочем, все может быть, ведь я, Влад, очень забывчивая. И не собираюсь помнить всякие глупости.

– Ну, при родителях ты, помнится, такого себе не позволяла. Может, тебе помочь держать память в порядке?

– Ну, точнее, я помню, но только при родителях. А тут, Влад, это не вяжется с обстановкой. И я ничего такого – мы просто сидим, отдыхаем. Это, кстати, Люся, моя двоюродная сестра.

– Здрасьте! – кивнула Люся и растянула губы в неискренней улыбке.

– Здравствуйте, Люся, – Зубров взял ее руку со стола и мягко пожал. – Очень приятно. Кажется, я вас тут раньше не видел.

– Не пересекались как-то… – лениво, без всякого намерения продолжать с ним разговор, промямлила девушка.

– Все когда-то происходит впервые, – вставила Катя.

– Ну, вот, пересеклись, – завершил общение Влад и протянул руку для пожатия Альмиру. – Марат тут? Мы в ВиАйПи. Пусть подойдет. Есть разговор, и ты, кстати, присоединяйся. Серьезный разговор. Думаю, вы еще ничего не знаете. У вас тут тишина и благодать. Но ведь все когда-то меняется, как сказала эта милая малолетка.

– Я не так сказала, дедушка, – поморщилась Катя и даже показала ему язык, чтобы подчеркнуть свое нежелание повиноваться.

– Что за фигня, начальник? – насторожился парень, выпрямляя спину.

– Готовьтесь к проблемам. Жду в «випе».

Альмир еще не успел осознать все только что сказанное эфэсбэшником, а гость уже решительно зашагал к барной стойке.

Влад сделал заказ на напитки и направился к своим парням.

Альмир оставался на месте еще полминуты. Что говорили девушки, он уже не слышал, потому что мысли его путались, но вскакивать по первому слову этого надоедливого «околозаконника», как звали Зуброва охранники всех кафе, принадлежавших Марату, он не хотел. Он его, конечно, побаивался и не доверял ему, но признаваться в этом не хотел даже самому себе, а тем более – не хотел показывать такое перед девушками.

Альмир уже давно испытывал повышенный интерес к Кате и поэтому бессознательно стремился быть в ее глазах героем. Он старался казаться независимым не только от Влада Зуброва, ближайшего друга отца девушки своей мечты, но даже от самого Марата, которому был личным помощником, телохранителем и водителем. Иногда Альмиру даже мерещилось, что он – полноправный компаньон Марата Мураталиева, короля бутовского общепита, а не его слуга.

Из задумчивости его выдернул сигнал мобильного телефона. Звонил шеф.

– Альмир, ты где шляешься? Мне тут передали, что к нам Зубров пожаловал.

– Точно, шеф. Только что разговаривал с ним. Вот только что. Еще вижу его спину. И уже иду к вам.

Не прерывая разговора, парень спешно поднялся, махнув Кате, мол, уходит по делам, но не прощается, и едва кивнул Люсе, обозначив, что рад знакомству.

– Зубров сказал, – продолжал он отчитываться трубке, – что ждет нас в ВиАйПи для важного разговора. В чем дело – не сказал. Я уже на подходе, шеф.

Разговор прервался неожиданно. Трубка просто чуть пикнула и замолчала. Подняв глаза, Альмир уткнулся взглядом в своего начальника. Низкорослый худой мужчина уже пересекал зал клуба, засовывая телефонную трубку в нагрудный карман.

– Пошли! – скомандовал он телохранителю, проходя мимо него в направлении вип-кабинетов. – Из-за баб ты однажды потеряешь все, что имеешь!

– Никак нет, шеф! – побагровел от стыда Альмир. – Он, реально, только бросил мне пару слов и ушел, вот-вот, только что. Уверен, он еще даже не сел на свой стул, вот увидите, шеф!

На повороте в коридор, ведущий в зону для специальных гостей, в одном из кабинетов которой сейчас, впрочем, как обычно, расположился Зубров с компанией своих бойцов, на Марата чуть не налетел официант с подносом. Альмир как-то ухитрился вовремя просочиться чуть вперед и рукой преградил парню дорогу, давая хозяину проход.

– Ладно, ты помилован, – сухо отметил Марат, – но пусть Кирилл идет первым.

Хозяин кафе притормозил, пропуская юношу вперед себя, а потом еще чуть задержался пред дверью, но не настолько долго, чтобы парень успел закончить обслуживать посетителей. После достойной, по его мнению, проволочки коротышка, полный самоуверенного достоинства и в сопровождении здоровяка-телохранителя, просочился в комнату в самый разгар суматохи, поднявшейся по поводу появления напитков и первой закуски. Выступив радушным хозяином перед уже довольными посетителями, Марат махнул рукой официанту, отсылая его прочь, и уселся на один из мягких стульев, стоявших вокруг круглого стола на шесть персон.

– Чем обязан? – вежливо спросил хозяин. – Мне сообщили, что ты чем-то встревожен и желаешь непременно говорить со мной.

– Правильно сообщили, – кивнул Зубров и залпом осушил свою рюмку виски. – Приготовься к длинному и серьезному разговору. Прямо сейчас.

– Что-то действительно важное? – показывая свое нежелание принять продиктованные условия, спросил хозяин. – У меня есть запланированные дела. Ты, Влад, не предупреждал, что пожалуешь.

– Надо обдумать, как будем действовать, – не обратил внимания на этот выпад гость. – Сообща? То есть мы вам, а вы уж – нам из благодарности, или сделаем вид, что мы в упор друг друга не видим и будем играть каждый по своим правилам.

Зубров замолчал, набивая рот салатом, а Марат промолчал, предпочитая дождаться, когда другая сторона закончит начатую тираду, поскольку не любил просить о милости.

– Но ты же меня знаешь, – наконец снова заговорил гость, – я все равно навяжу тебе мои правила.

– Ну, я вижу, что у тебя в кармане куртки лежит большой аргумент.

Влад непроизвольно кинул косой взгляд на кобуру, удобно прикрепленную сбоку. Это не ускользнуло от внимания Марата, он добродушно улыбнулся и уточнил:

– Удостоверение силовых структур, Влад. Я имел в виду твой официальный статус борца за закон и правопорядок. А в чем, собственно, дело? Будь так добр, сообщи, что тебя так тревожит.

– Скажи-ка, друг мой южный, чем тебя обидел давеча наш общий приятель Эрлан?

Марат не смог скрыть удивления, вопрос явно застал его врасплох. Глубоко посаженные под густыми бровями глаза пожилого мужчины, казалось, выкатились чуть ли не на уровень кончика его громадного носа. Однако, быстро опомнившись и взяв себя в руки, он ответил довольно спокойно:

– Помилуй, дорогой! Ровным счетом ничем. Уважаемый Эрлан Асанов не только мой хороший друг, но и драгоценный защитник и доброжелатель в этом чужом и опасном для меня мире под названием Москва.

– Да брось ты, Марат, не поясничай, – откинувшись на стуле, Зубров вонзил в Мураталиева колючий взгляд своих темно-карих глаз. – Ладно, давай начнем с начала. Говоришь, не ссорились вы?

– Упаси Боже! Зачем мне это надо?!

– А я слышал, он в последнее время тебе не очень охотно помогал в захвате площадей…

– Почему «в захвате», зачем ты так сердишь меня? У меня все зарегистрировано официальным путем и без противоречий…

– Расскажешь это в полиции! Все, хватит лясы точить! – оборвал его Зубров, подавшись вперед и упершись в стол локтями. – Мне интересно, зачем ты мне сейчас врешь? Я знаю, что ты на днях сильно поссорился с землемером. Лучше сразу выкладывай, чем он тебя обидел.

Мурталиев обреченно выдохнул, смерил долгим взглядом Зуброва и, наконец, неохотно заговорил:

– Ну, была у нас стычка по поводу одного домика. Нам… Мне он нравится. А Эрлан говорит, что уже другой пострел вперед меня поспел. Я его по-всякому уверял, что надо оставить здание себе. А он ни в какую не хотел участвовать и сделать так, чтобы дом этот я получил, а не чужак какой-то! Отличный ресторан был бы. Большой. Там много чего хорошего сделать можно было бы. Для местных людей и для нашей общины. Но, пустое, что я земляк ему! Пустое, что я ему долю от ресторана обещал! Он, знаешь ли, уважаемый, ну ни в какую не стал даже говорить мне, кто этот пострел, зачем ему дом. Ну почему так?! Что случилось, я никак не могу понять. Может, ты знаешь и объяснишь мне?

– И что же было дальше? Полагаю, что ты решил, что, убрав Асанова, сможешь заполучить свой домик?

– Что ты?! Что ты городишь, Влад? – возмутился Марат. – Не тот огород городишь! Неправильный! Такая бредовая мысль, как убить Эрлана, чтобы убрать его с моей дороги, мне не могла прийти в голову. Даже в бреду. Что я буду без него делать?! Подумаешь, разок повздорили. Между своими случается такое, ты же знаешь. Мы и с тобой сколько раз друг друга обижали, но все равно, свои люди должны держаться вместе.

– Мы с тобой не «свои» – не воображай. Просто приходится вместе работать.

Марат пропустил мимо ушей последнее замечание эфэсбэшника.

– Тем более, я, уважаемый, еще не сошел с ума, чтобы думать о том, что могу кого-то сдвинуть с поста районного руководителя отдела! У меня даже избирательного права нет, ты же знаешь, что я без гражданства.

– Даже странно, что до сих пор ты это не уладил, – ухмыльнулся Зубров.

– У меня и половина персонала работает нелегально…

– Ладно, хватит мне зубы заговаривать. Мы все знаем, что сегодня на посты сажают не голоса избирателей, а тяжелые кейсы с деньгами…

Марат снова пропустил замечание мимо ушей.

– К чему эти глупые вопросы? Ты, как мне кажется, зря тратишь и свое, и мое время. Ну, как ты себе представляешь, я мог убрать его с поста?!

– Вот и я говорю, что легально или даже подкупом – никак.

– О чем мы говорим, Влад? – потерял терпение хозяин кафе.

– А вот отравить его ты мог. Нужный препарат у тебя найдется, я уверен. За потайной дверью. Уж я-то о ней знаю! У тебя ведь целый супермаркет наркоты. На любой вкус и в любом количестве.

Услышав про потайную дверь, Марат побледнел. Его рука чуть дернулась на столе, и он поспешно положил ее на колено.

– Ты не сможешь доказать то, о чем сейчас говоришь. Зачем тогда говоришь? На понт берешь?

– А пошли проверим?

– Влад, ты чего хочешь от меня? – наконец рассердился Марат. – И при чем тут Эрлан и его должность? Он – мой друг, и ничего против него я замышлять не собирался и не собираюсь. Мы договорились, что он еще подумает, если уж тебе наша ссора покоя не дает.

– Значит, ты его ничем не травил?

– Нет. А что с ним? Он в больнице? Что-то до меня не доходит смысл нашего разговора.

– Он не в больнице, – сообщил Зубров, наливая себе еще рюмку виски.

– Слава Богу, – покивал раздраженный ситуацией, но чуть успокоившийся Марат.

Гость медленно, подчеркнуто выдерживая паузу, поднял рюмку, кивнув приятелям, и, как бы сам себе, сказал:

– Ну, за покойника – не чокаясь.

И опрокинул в рот рюмку.

– Влад, что ты имеешь в виду? – настороженно поинтересовался Мураталиев.

– Почил в бозе твой покровитель, Марат. Умер. Несколько часов назад. Я так и знал, что тебе еще не донесли. Я успел первым.

Зубров, откинувшись на спинку стула, ухмыльнулся. Мураталиев молча смотрел на него. Ноздри его начали чуть подергиваться, нервно расширяясь время от времени. Альмир заерзал на своем стуле. Толик и Витя отставили рюмки и тоже молча смотрели – один на Влада, другой на Марата.

– Мне, кровь из носу, надо найти инициатора этого убийства. Лучше – до того, как это сделают менты. А если в покойном обнаружат следы наркоты, то и раньше, чем ФСКН. Я уверен, что эти сразу прибегут.

– Не сомневаюсь, – погруженный в свои мысли, кивнул Марат. – А как он умер? Где?

– И при чем там наркотики? – вставил, против принятых правил, ошарашенный Альмир.

Зубров побарабанил пальцами по столу, переводя взгляд с хозяина на помощника, туда и обратно несколько раз. Потом, погруженный в свои мысли, повертел в руке пустую рюмку. Наконец, решительно отставил ее подальше и, расчистив таким образом перед собой на скатерти место, тут же заполнил его, водрузив туда локти. Опираясь на них, Зубров подался вперед всем своим грузным корпусом.

– Я надеюсь, друзья мои, что вы отдаете себе отчет в том, какие вас ждут времена. Мало того, что вы лишились покровителя в структурах власти. Сильного покровителя. И не известно, как вам удастся договориться с его преемником…

И Марат Мураталиев, и его помощник почти синхронно кивнули головами в знак согласия со словами командира отряда ФСБ.

– …Выясняя причины его смерти, менты будут копать везде.

– Да, я понимаю, что у нас они пороются с особенным пристрастием, хотя не логично думать, что это наша община его убрала.

– У них нет логики, как вам давно должно было бы стать понятно. Не первый же год замужем!

– Ну да, для них только выгода важна, – решил присоединиться к разговору Толик Столовой, – снять висяк и не подставить своих… спонсоров!

– Столик прав, – поддержал своего парня командир, – а спонсоров разного масштаба у них тьма. Никем не брезгуют. Но, как всем здесь присутствующим известно, вы не входите в число их подопечных. Так? Или я чего-то не знаю? Лучше сейчас расставить все точки…

– Нет, нет, командир! Все именно так, – поспешил заверить Марат. – Нас с ними ничего не связывает. Они нам ничего не должны, мы им – слава Всевышнему, ничего не должны.

– Не благодари Бога за это. В данной ситуации это – твоя беда.

– К чему ты клонишь, начальник?

– Экий ты недогадливый… хозяин! Или прикидываешься дураком?

Худосочный пожилой мужчина заерзал на стуле под прицельным взглядом эфэсбэшника. Вместо Зуброва его мысль попытался объяснить снова Толик Столовой:

– Им, однозначно, надо будет кого-то слить во время следствия. Чем шире у них круг друзей и чем меньше с вами общего, тем больше вероятность того, что виноватыми будут делать вас.

– В точку! – одобрительно кивнул Влад и откинулся назад, спинка стула аж скрипнула под нажимом его плотного, тяжелого торса.

Хозяин заведения поджал губы, не зная, что сказать. Выдержав паузу, чтобы тот осознал ситуацию, Влад продолжил:

– В общем, так. Если не вы инициаторы этого маленького земельного переворота в отдельно взятой стране под названием Бутово, то вам все равно придется участвовать в его последствиях. И кто-то, как пить дать, захочет, чтобы отвечали за это безобразие именно вы. Я предлагаю вам единственно правильное решение. И вы должны определиться прямо сейчас с вашей будущей ролью.

– Варианты? – тут же полюбопытствовал Марат.

Влад ухмыльнулся, оценивая то, что собеседник спросил не то, какие он, Зубров, носитель власти, может предложить пути легкого выхода из предстоящей войны, а поинтересовался тем, что вообще может его ждать и в том случае, если Зубров будет поддерживать его, и в том, если Зуброва рядом не окажется. В последнем случае это может значить только то, что Зубров будет на другой стороне. Да, варианта было только два: либо Зубров с ним, либо – против него. Вопрос хозяина заведения свидетельствовал о том, что Марат Мураталиев не собирается подставлять свои нежные места кому бы то ни было, в том числе и давно проверенному в деле эфэсбэшнику. Понятно, что на защиту он не сильно рассчитывает. Точнее, он понимает, что беззаветной любви и благотворительной помощи он в принципе не увидит, а потому подойдет к делу трезво – будет торговаться, причем оценит не только предложенные Зубровым варианты, но и рассмотрит свои собственные, о которых эфэсбэшникам не скажет ни слова. Еще он потянет время, чтобы поразмыслить на досуге о том-ином. Еще будет пытаться играть свою игру. Впрочем, а когда было иначе? Вся фишка в том, что тот, кто лучше владеет ситуацией, тот и выигрывает. Так было всегда. А уж чем контролировать Мураталиева, Зубров найдет даже не напрягаясь.

– Подумай, – предложил Влад. – Но постарайся не ошибиться, потому что попробовать выбранный вариант можно только раз. Если ошибешься – пеняй на себя. В жизни нам дается только один вариант. Думаю, что даже тебе сейчас не интересно то, что может предложить тебе как альтернативу после смерти твоя религия. Мы же сейчас играем в жизнь, согласен?

Сухощавый Мурат буравил гостя колючим взглядом, ничем не выдавая своего волнения.

– Я могу предложить только один удобный нам обоим вариант, – по-хозяйски, чувствуя себя хозяином положения, продолжал Влад. – Ты мне сливаешь все, что связано, даже косвенно, с Асановым. И этого всего должно быть гораздо больше, чем я уже знаю. Так что постарайся. Я начинаю проверять все ниточки его жизни. И ты мне помогаешь нужной информацией, сливаешь связи, даже подставы. Ты понял?

– Ты сошел с ума? Меня убьют свои же.

– Если подсуетитесь и поможете мне сделать все быстро, то, наоборот, ваш бизнес со всей вашей гребаной наркотой никто пальцем не успеет тронуть. За это твои же тебе потом премию дадут.

– В виде пары килограмм дури, – хихикнул Шмилкин.

Зубров косо и сердито стрельнул в него глазами, давая понять, что парень не попал в тему, и предупреждая, чтобы больше он никогда так не делал.

– Ты хочешь сказать, что гарантируешь нам защиту в любом случае?

– Но ты же уверяешь, что не виноват…

– В смерти друга – не виноват…

– Хм, – Зубров забарабанил пальцами по столу. – Ладно. Да, говорю, что постараюсь не выставить никаким боком в этом деле твои «клубные» делишки. Если сам не подставишься и будешь вести себя аккуратно, совсем аккуратно! В ближайшее время – чтобы никакой дури! Ты меня понял? Во всех смыслах, чтобы никакой дури.

– А по вашей линии прикроешь? Ну, ты пойми, я благодарен тебе за то, что ты нас прикрывал до сих пор. Я это всегда искренне ценил и доказывал делом. Ты никогда не жаловался, по крайней мере. Но сейчас ты просишь меня самолично сдать тебе всю нашу кухню…

– Не только твою районно-общепитовскую, заметь, – по ходу дела поправил его эфэсбэшник, – но и всю-всю национально-этническую, которая идет вразрез с национально-российскими интересами.

– Сколько тебя знаю, никогда не думал, что такие материи когда-либо тебя интересовали! – возмутился Марат.

– Прекрасно, – одобрительно улыбнулся Влад, – ты только что признался, что владеешь информацией. Даже если лишь поверхностно, докопаться до глубины сумеешь. Очень хорошо.

Марат понял, что сделал стратегическую ошибку, но осознал, что в принципе Зубров прав. Отрицать то, что диаспора стоит, прежде всего, на своем национальном интересе, и он, не последний в ней человек, располагает информацией, было бы только потерей времени. Однако давать этому человеку в руки все – безумие. Мужчина задумался.

– Мураталиев! – вытащил его из пропасти мыслей гость. – Думать тебе не надо, потому что нет над чем думать. Включи мозги и выключи тупой генератор сомнений. Мне все это надо не для того, чтобы тебя утопить. Мне с тобой неплохо живется, а нового еще приручать надо. Мне это надо для того, чтобы, зная, где можно упасть или поскользнуться, вовремя подстелить малость соломки. Чтобы твоя же шея, друг мой, не сломалась. Это я тебя защищаю.

– Позволь тебе не верить.

– Твое право. И еще для того мне это надо, чтобы быть на несколько шагов впереди ментов и ФСКН, а дело дойдет и до них, я в этом не сомневаюсь. Мой многолетний опыт работы с наркотой что-то да значит.

– Ты думаешь, его убрали какие-то наркодилеры?

Командир отряда ФСБ хитро улыбнулся, уставившись на Марата в упор.

– Да… – протянул он многозначительно, выдержав некоторую паузу. – И это ты мне тоже расскажешь: кто еще, кроме тебя тут промышляет. И постарайся сделать так, чтобы это была новая для меня информация.

– И ты станешь моей броней?

– Думаю, да.

– Что насчет мзды?

– Правильный вопрос, хозяин! Думаю… – Зубров затягивал паузу, почмокивая губами, как бы взвешивая свои интересы и сопоставляя их с грядущими трудностями. – Думаю, что, учитывая новый объем работ… Но, в то же время, беря во внимание ваш вклад в виде информации, как нужной мне, сотруднику своего департамента…

– Ты обещал держать всю информацию лишь в своем загашнике!..

– Так и будет, так и будет, любезный! Я и сам не дурак, я не стану все сливать в наши архивы, чтобы этим пользовался кто-то другой! Я же не идиот! Твои данные мне нужны как куча козырей в рукаве для своевременных удачных ходов. Понимаешь ли, когда ясно видишь картину далеко и вперед, всегда легко быть лучшим. Информация помогает сберечь задницу, не порвать ее в беготне за удачей. Прелесть профессионализма в том, что чем больше ты знаешь, тем легче тебе все дается. А материальные ценности нам нужны, чтобы быть всегда сытыми и, значит, добрыми.

– Я тебя понял.

– Надеюсь, я тебя успокоил. И еще одно… Думаю, тебе в голову не придет глупейшая мысль убрать меня, когда все утихомирится. Я же подстрахуюсь. С твоей же помощью, заметь.

– Я понимаю. Давай закончим тему сытости и покоя. Мы обсуждали…

– …Я помню, что мы обсуждали! – не дал Марату перехватить управление беседой Зубров. – Итак, наших с парнями трудов будет больше, но я согласен думать, что ты компенсируешь это информацией. К тому же, узнав все про твоих конкурентов, я частично удовлетворю свои нужды за их счет. Итого, сумма остается прежней. Я сегодня очень добрый.

– Мне это выгодно. Я согласен.

– Отлично. – Зубров одобрительно хлопнул по столу ладонью. – Переговоры закончились успешно. Топай. Не забудь разрешить своим официантам настрогать нам тут поляну, а то парни мои устали маленько сегодня.

– Принять гостя, – заулыбался, поднимаясь из-за стола, Мураталиев, – честь для любого хозяина в нашем роду!

– И чтобы за Катькой мне хорошо смотрели. Если с ее головы хоть волос… Я же понимаю, что вы ее тут подсадили, ур-роды!

– Влад, – обиделся Марат, – нам-то зачем это надо? Эта девочка – наша беда. Она ходит к нам, а держать за руки мы ее не можем. Пробовали, но она пригрозила подать в суд за насилие.

– А что, уже пробовали силу применить?

– Пришлось раз. Она очень своенравная. Балованная девочка.

– Ладно, – смягчился Влад, – я понимаю. Лучше пусть тут, у тебя под присмотром, чем на улице. Я отцу ее обещал, что обеспечу ей защиту и контроль.

– К тому же, как я понимаю, она под особым наблюдением Альмира, – как бы между прочим сообщил хозяин клуба.

– Эй! – встрепенулся Влад. – Она еще школьница, ей нет шестнадцати!

– Я знаю, – с тенью сожаления в голосе промычал громила.

* * *

– Чем Альмир обещал тебя сегодня побаловать?

– Как заведено – социалка. Говорит, когда народ соберется, когда дискотека зашуршит, тогда под шумок и притащит.

– Они тут что, только на колесах ездят?

– Хм! А ты хотела, чтобы на санках?

– А почему нет? – азартно подняла удивленные брови Люся. – По снегу, например, удобнее на санках.

– И мука, Люсь, есть, и хлеб. Но – Катя мотнула головой в сторону вип-кабинетов – только для тех, кто там. Иначе, говорят, это совсем опасно. А я вот никак сама не пойму: вот эти друзья моего фазера… Они то ли прикрывают это место, то ли, наоборот, следят за ним, поджидая момент, когда можно будет откусить побольше. Или, даже очень может быть, чтобы загрызть насмерть. Выжидают, чтобы укусить наверняка… Как думаешь?

– Не знаю я, Кать. Я тут не копенганен. Никого вообще тут не знаю и не в курсе их дел.

– Или, может, они сами – тоже клиенты?..

– Возможно и то, и то, и то. Ну, а что нам мешает туда зайти?

Катя проигнорировала Люсино предложение. Она, ковыряя со скучающим видом какую-то мизерную черную точку на салфетке, продолжала увлеченно рассуждать о своем.

– И еще я не пойму вот что. Альмир, например, выпасает меня потому, что влюбился, или Марат поручил ему держать меня как страховку? Как заложницу! Чтобы в случае грубого шага со стороны друзей моего папаши они могли бы прикрыть свои задницы моим портретом…

– Ну, Кать, долго мы тут одни будем куковать? – продолжала гнуть свое Люся. – Скучно же! И денег нет, чтобы что-то заказать. Почему этот твой мордоворот не организует нам что-нибудь интересное? Кстати, вот и он! Хотя бы вина еще заказал.

Альмир, сопровождая щуплого низенького мужичка, лишь бросил короткий виноватый взгляд в сторону девушек и прошагал мимо.

– Ты вот этого мордоворотом обозвала? – спросила Катя, проследив взглядом за Альмиром. – Думаю, ты сгущаешь краски. Не такой уж он урод. Глазки вон какие… Пушистые, влажные, добрые.

– Ты себя послушай, дурында. Ты сейчас сказала, что у мужика влажные и пушистые глаза. Ты ничего не перепутала? – буркнула Люся.

– Дурында – это ты, если ты так подумала. А вообще, чувствую я задом, что с Альмиром не скоро у нас сложится. Если вообще сложится.

– Откуда такая чувствительность у твоего зада?

– Все, что у нас есть, дано нам через личный опыт, глупая моя старшая сестрица. Я тут не новичок и уже кое-что понимаю в устройстве местной системы. Поверь мне. Похоже, у них приключились серьезные терки.

– Хочешь сказать, что я притащилась сюда напрасно?

– Угу. Боюсь, что сегодня на него рассчитывать уже не приходится. О, смотри, Талгат туда же! Значит, все плохо.

В коридор, ведущий к административному кабинету, устремилось сразу несколько молодых людей. Они все одновременно вдруг вынырнули из разных укромных уголков кафе, как черти из табакерки. Все это выглядело так, будто до этого момента все эти люди находились где-то за пределами помещения, возможно, даже в других городах, но теперь по специальному сигналу, который способны услышать только они, телепортировались в мгновение ока туда, куда их позвала таинственная сила, держащая вместе членов стаи.

– Талгат, это который? – возбудилась Люся.

– Вон тот. Высокий.

– Он покруче твоего Альмира, – мечтательно промурлыкала Люся, внимательно рассматривая парня.

– Да, – равнодушно покивала Катя, – только стороной ходит. Причем, я никогда не видела и не слышала ничего о том, что у него есть подруга. Он все время находится рядом с шефом или там, куда тот его поставит или отправит.

– Ты хотела сказать «пошлет», да?

– Нет. Талгата не трогай, а то босс за него голову скрутит и не посмотрит, баба ты или мужик. Он без него жить не может. По ходу, из-за этого у парня, боюсь, нет никакой личной жизни.

– Может, у него все же есть личная жизнь? – Люся ехидно и многозначительно приподняла одну бровь.

В воздухе зависла недосказанность, а Катя, увлеченная пересказом сплетен о топовых персонажах этой тусовки, совсем не уловила Люсин намек.

– То есть? – подтолкнула она сестру к развитию недосказанной ею мысли.

– …с шефом.

– Ты сошла с ума, – отмахнулась сразу заскучавшая девочка. – Он не педик. По крайней мере, Марат – не педик. К нему Талгат, как раз, наоборот, водит шлюх, если верить Альмиру. Но жены у Марата, и правда, нет. Не знаю, почему.

– А этот аполлон… Он кто такой в их иерархии?

– Личная охрана шефа.

– И сваха. А кто круче по статусу: Альмир или этот, как его… Талгат? Так его зовут? А то у меня проблемы с запоминанием этих мудреных имен.

– Ага, Талгат.

– Ну так кто главнее? Твой или мой?

– Альмир – личный помощник и охрана. Талгат – только охрана. Секьюрити. А с чего это ты взяла, что он – твой?

– Твой, стало быть, ближе к телу… – погружаясь в задумчивость, промурлыкала Люся.

Она подняла и покрутила в руке пустой бокал, проверяя, нет ли там остатков вина. Вина не было. Денег тоже не было. Девушка бросила взгляд на барную стойку. Безнадежно: там не отиралось ни одного скучающего посетителя, готового проставить малышке-солнышку выпивку. Люся со вздохом разочарования поставила бокал на стол.

– А мой он потому, что я его захотела. Познакомь меня, Кать, с Талгатом. Это ничего, что он не главный. Мне в моем положении хватит и простого охранника. «Главными» я уже сыта по горло.

– Тебя что, твои шизики не достаточно трахают? Все психи и (я в этом уверена) – трахомонстры. Чего тебе не хватает?

– Страсти. Один – врач, другой – пациент. Один главный, другой тоже главный. Меня задолбало все время быть «сестричкой» и подчиняться. Я хочу стать просто женщиной, но пока я только «сестричка», всегда и во всех смыслах: одному – по службе, второму – по роли в его сексуальной фантазии. Он так привык, понимаете ли! А меня никто никогда не спрашивает!

– И третьей – по праву рождения, – хмыкнула младшая из девушек.

– Извини, Кать, – спохватилась Люся, заметив ехидную улыбку сестры, – тебя это не касается. Родство – это святое. Хотя, видишь, вот так вот и получается, что это – моя злая судьба. Но меня это не устраивает, меня это уже бесит. Я давно хочу перемен.

– И даже знаешь, чего именно ты хочешь? Или от отчаянья на все согласна, даже не таджикского слугу?

– Хочу чего-то другого. Совсем другого. Силы хочу, страсти. Много живой энергии от мужчины. Ты права в том, что оба мои старикана – шизики и одержимы трахом. Но они далеко не гиганты. Просто одержимы. Воображают, что они – крутяк. На самом же деле это все… Как-то профессионально, что ли. Они, как я подозреваю, даже не знают, что такое крутяк! Да и откуда им знать?! Их мужики никогда не трахали, поэтому им не с чем сравнить себя и свои способности…

– Так они же тебе рассказали все о своем прошлом… – перебила Катя сестру, но та только махнула рукой, продолжая плыть на своей волне.

– А все у них очень скучно, между прочим. Так, сяк и даже не в раскоряк. Я будто на еще одну работу хожу. А Талгат – он настоящий мужик. Это же видно. Самец, а не вшивая интеллигенция. Молодой, крепкий, здоровый и очень красивый самец.

– Ты что же, влюбилась?

– Нет. Любовь не имеет никакого отношения к животному инстинкту размножения, который толкает меня к этому прекрасному экземпляру самца, выделяющемуся в массе человеческой. Любовь – это психическое состояние, Катя. Это – психическая зависимость от другого человека. Может быть, кстати, и любовь к женщине. А желание быть в лапах самца – это физиология, и только.

– Твое медицинское полуобразование тебе мешает быть счастливой, сестренка. Ты слишком много знаешь.

– Не образование мне мешает быть счастливой, кузина, а опыт. Годы не проходят бесследно. Они откладываются в подкорке горькой печалью и страхом перед страданиями в случае еще одной ошибки.

– Какие твои годы, не смеши меня! И какой хрени ты опять начиталась? Ты своими рассуждениями делаешь из себя блаженную. И про Талгата забудь. Забудь, кузина! С такой занудой, как ты, ему будет неинтересно, даже если и захочется тебя трахнуть разок.

Люся укоризненно уставилась на Катю, та ответила ей не менее пристальным взглядом. Через несколько секунд этой безмолвной баталии старшая из девушек поднялась со стула, поправляя на бедрах трикотажное платье. Катя подняла голову. Теперь в ее взгляде сверкал уже недвусмысленный вопрос, мол, а что это ты делаешь?

– Если ты не можешь мне помочь, я себе помогу сама. Я сама все устрою. Главное – не ссать! Мозги боятся, а бедра – делают! Смотри, малышка, как надо, смотри, для чего нам, женщинам дан зад, я тебе покажу! Совсем не для того, чтобы чувствовать неприятности, а для того, чтобы завоевывать им мир.

Люся решительно направилась туда, где только что скрылись молодые люди, обеспечивающие работу маратовского пищебизнеса. Катя только хмыкнула, провожая взглядом нарочито вихляющие Люсины бедра. Через несколько мгновений та уже скрылась в темноте служебного коридора.

Катя от нечего делать протянула руку к своему бокалу, уже пустому, и, покрутив его в ладонях, с сожалением поставила на место. Рядом лежал телефон. Это был Люсин аппарат. У сестрицы была привычка всегда держать его рядом. Ей постоянно казалось, что кто-то важный вот-вот позвонит, а если телефон будет в сумке, то она может не услышать и пропустить звонок, упустить тем самым что-то важное в жизни.

Все медики – параноики, подумала Катя и взяла телефон. Безо всяких тайных умыслов, скорее машинально и от нечего делать, она открыла и закрыла крышку аппарата и вдруг, как будто это простое действие напомнило ей о чем-то важном, девушка решительно отложила чужой телефон и, сунув руку в сумку, достала свой.

– Это я, – сообщила она, когда услышала «Але» на том конце связи.

– Я понял, что это ты, у меня определитель еще не сломался.

– Мне одиноко. Я хочу быть с тобой.

– Я могу забрать тебя. Только что закончил дела. Еду. Ты где?

– Куда ты меня повезешь?

– Куда хочешь, только не в твое любимое кафе. Ты знаешь, у меня принцип. Я «К Марату» не ходок.

– Я как раз хочу, чтобы ты меня отсюда забрал. И, собственно, в другое кафе мне тоже сегодня уже не хочется. Это – намек, милый.

– Куда скажешь. Я скоро буду. Я уже недалеко. Не скучай.

– Буду скучать. Я всегда скучаю по тебе, мой кролик.

Катя выключила связь. Сестра еще не вернулась. Возможно, ухмыльнулась девушка, Люськины дела идут на лад. Ну, дай-то Бог!

Забросив на плечо ремешок сумки, Катя сунула в нее свой телефон, поднялась и направилась в туалет.

Сестры не было за столиком и тогда, когда она вернулась минут через пять. Телефон лежал на прежнем месте. Обнаружив это, она, не садясь за стол, направилась в сторону административных кабинетов, в тот самый бездонный космос, который поглотил ее компаньонку.

В коридоре было пусто. Войти в офис Марата девушка не решилась, но подумала, что, если нельзя позвонить Люсе, потому что та ведь без телефона, то можно позвонить Альмиру и спросить, не знает ли он, где ее сестра. Катя достала аппарат и принялась листать список абонентов, и тут трубка сама задребезжала у нее в руках. Мелодия показалась оглушающей в глухоте и темноте бокового помещения. Девушка поспешно нажала кнопку ответа и выскочила в зал.

Посетителей собралось там уже достаточно много. Под потолком, постепенно расползаясь над столиками, уже висел плотный дымный покров, в котором, казалось, путались многочисленные и многообразные звуки.

– Игорь! Ты приехал!? Я выхожу, – промурлыкала девушка в трубку, старательно зажимая рукой второе ухо, чтобы защититься от постороннего шума, и направляясь прямиком в гардероб. – Правда, я сестру где-то посеяла, но уверена, что Люська тут не пропадет. Мы поедем в наше гнездышко, кролик? О, супер! А что у тебя сегодня для меня есть? О! Я тебя обожаю! Да, я знаю, кролик, но мне всегда приятно это слышать. Да, я очень постараюсь и обязательно сниму все заботы с твоих уставших плеч. Массаж обязателен, даже не спрашивай. Любые твои фантазии – в жизнь! Обещаю. Выхожу уже вот-вот через пару секунд. Можешь уже ловить, кролик, свою морковку!

* * *

Задний двор был довольно большим. По периметру его ограничивала сплошная бетонная стена, а соединяли с внешним миром эту хоззону широкие цельнометаллические ворота. Точнее, в это время суток они-то как раз препятствовали всяческому постороннему проникновению – были плотно закрыты. Но рано утром тяжелые створки широко распахнутся навстречу потоку грузовых машин, привозящих всевозможные продукты, и жизнь тут закипит, не хуже чем в каком-либо грузовом порту, имеющем мировое значение.

Тут же во дворе, ближе к заднему выходу из кафе, громоздились баррикады пустой погрузочной тары. Люся, усевшись на небольшой ящик, который при беглом осмотре в ночном сумраке выглядел более крепким и чистым, чем другие, курила уже третью сигарету. Ей казалось, что курительная активность помогает согреться. Без верхней одежды девушке было очень-очень холодно, но возвращаться в зал, несмотря на то что пальцы уже почти онемели, она пока не собиралась. Она была решительно настроена на то, чтобы заполучить этого самого Талгата. Она прекрасно понимала, что не тут, в холодном дворе, следует его искать, ждать или ловить, но где именно это надо делать, она понятия не имела. В коридоре его не было видно. Скорее всего, он сидел в кабинете за прочной дверью вместе с другими парнями. В любом случае это было за пределами доступных ей границ, поэтому Люся решила перекурить и заодно подумать, как ей действовать.

Увы, ничего убедительного или хотя бы более-менее разумного в голову не приходило. Возможно, виноват был холод. Но если ничего из затеи не получится, думала она, то все равно Катька не дождется от сестры признания в поражении. И, поскольку Люся не имела представления о том, как найти Талгата, она решила хотя бы придумать мало-мальски правдоподобную историю и всучить ее как хронику своих побед. Все равно сразу возвращаться нельзя, надо для правдоподобности задержаться на какое-то время.

Сюжет, однако, не клеился. Трудновато было думать на таком холоде. Морозная дрожь отвлекала от всяческого творчества. Из-за нее Люся даже не заметила, как сзади хлопнула дверь, поэтому голос над самым ухом заставил ее подпрыгнуть:

– Не холодно ли тебе, девица?

Она испуганно обернулась. Рядом стояли три парня, тоже без верхней одежды, улыбчивые, видимо, кто-то из посетителей. Люся сразу поняла, что ребята уже порядком загрузились алкоголем. Интересно, сколько же прошло времени, подумала она, потому что отлично помнила, что покинула бар, когда тот был еще совсем пустынным.

– Нет, милые люди. Не беспокойтесь, идите дальше по своим делам, – она постаралась быть вежливой, но убедительной, потому что не хотелось скандала с пьяными посетителями, он был бы некстати, расстроил бы ее святую невинную ложь…

Хотя…

Девушка вдруг подумала, что заняться урегулированием неприятностей на подведомственной этому кафе территории может как раз тот, кто ей нужен, а разве же может быть лучший способ знакомства с парнем, чем ситуация, в которой он вынужден защитить девушку?! Люся решила, что следует позволить себе немного наглости.

– Короче, пацаны, отчаливайте. У меня тут дело.

– Пописать что ли захотелось? – криво улыбнулся один, самый противный.

– Ну да, точно, а то у них в бабском туалете вечные очереди, – захихикал другой, тот, что потолще.

– Давай, милая, не стесняйся, – оживился третий. – Мы только посмотрим, а трогать мы тебя не будем. Хотя у тебя есть что потрогать. Может, дашь?

Люсе стало совсем тошно. Ей даже показалось, что дрожь усилилась не из-за холода, а из-за ненависти, обиды и страха. Она вдруг четко осознала, что если продолжит в том же духе, то пока явится Талгат или, черт с ним, хоть кто-то другой из охраны, она успеет огрести на свою голову массу омерзительного унижения.

– Отстаньте, дебилы, – Люся умудрилась выдавить из себя почти дружескую улыбку, сделав вид, что не сердится. – Я тут на спор. Время выдерживаю. Замерзла, как собака, суставы не гнутся, а мне сидеть еще и сидеть.

Она уже едва контролировала челюсти, готовые пуститься от холода в понурый пляс.

– И долго еще осталось, красавица?

– Пусть вас это не интересует.

– От холода такая сердитая, или жизнь не удалась?

– Может, тебе мужика надо? – вякнул тот, что просился потрогать ее.

Люся презрительно хмыкнула, надеясь, что продрогшие мышцы ее не подведут и выражение лица получится очень красноречивым.

– Так мы тут, милая. Согреем в три приема, – зацепился за шутку товарища противный.

– Лучше коньяку принесите! – просьба как будто сама собой вырвалась из пересохшего горла.

– Вот это другой разговор! – одобрительно закивал толстый, который казался самым мирным из троих, и вытащил из нагрудного кармана джинсовой куртки початую бутылку коньяка. – Вы заказывали, мы исполнили.

Люся вцепилась в бутылку и сделала несколько изрядных глотков.

– Спасибо, – сказала она подобревшим голосом и вернула бутылку. – Теперь жить буду.

– А с Мариванной хочешь пообщаться? – настороженно спросил противный, прицеливаясь к горлышку бутылки, чтобы отпить в свою очередь.

– А у вас есть? С собой? Тут?

– Ну а чего мы пришли на улицу, на задний двор?! – подмигнул ей толстый. – Коньяк можно и там пить.

– Да не откажусь, если честно, – сдерживая радость, закивала Люся. – Мне так холодно, что думать и выбирать ситуацию или компанию я уже не могу.

– И чем это наша компания тебе не нравится? – обиделся тот, что хотел ее потрогать, он до сих пор плотоядно смотрел то на ее грудь, то на живот, то заглядывал назад, чтобы полюбоваться ягодицами.

– Да нет, – осеклась Люся. – Я не собиралась вас обидеть. Просто я так замерзла, что выбирать правильные слова уже не могу.

– Ну, тогда – еще коньяка и пыхни, – сказал толстый, отбирая у товарища бутылку и протягивая ее снова Люсе.

Похотливая свинья, как прозвала девушка того, кто нагло высказывал свои грязные намерения, уже прикуривал, отворачиваясь от ветра, «беломорину». Сладковато-терпкий запах щекотнул Люсин нос, и она тут же увидела перед собой любезно предложенную ей папиросу.

Когда трава начала действовать, скованные морозом мышцы расслабились настолько, что показалось, будто они вот-вот отслоятся от тела. На мгновение ей стало страшно, но страх тут же развеялся. В любом случае ощущение холода больше не доставляло таких мук, как несколько минут назад.

– Забористый продукт, – сообщила она свое авторитетное мнение.

Самый противный из парней вдруг подхватил ее слова и истерически захохотал, приговаривая:

– Забористый!.. Ой, я не могу… Заборис-тый. Продукт – и вдруг забористый…

Холод почему-то вернулся очень скоро. Хуже того, казалось, что в расслабленных мышцах он чувствует себя совсем вольготно. Казалось, что уже даже кости начали леденеть изнутри и вот-вот это жуткое ощущение, будто ты весь состоишь изо льда, доберется снизу до головы и до мозга.

– Дайте быстрее коньяка, а то мне п-п-ц! – потребовала Люся и снова приложилась к бутылке.

Через какое-то время она заметила, что парни рядом двигаются вразнобой, как говорится, кто лес, кто по дрова, каждый сам по себе. Они плавали в темном пространстве, светящемся, как ей казалось, изнутри желтым светом. У Люси закружилась голова, и она посмотрела под ноги. Зрение четко фиксировало то, что находилось там, куда был направлен взгляд, вокруг же все расплывалось, и тем сильнее, чем дальше располагалось от центра фокусировки.

– О-о-о! – простонала девушка. – Не слабо забрало. Что я скажу Катьке? Я же еще не придумала…

– Придумай что-нибудь забористое… – хихикнул противный.

* * *

Когда Люся делала шаг, фокус внутри окружившего ее размазанного пространства скачками перемещался вперед – туда, куда она шла. И вдруг, как будто кто-то резко переключил канал телевизора, все стало обыденным, ровным и нормальным, правда, каждый объект казался не связанным с другими, был слишком четким, самостоятельным, отдельным, в окружении других самостоятельных объектов. И не было холодно. Люся радостно и с облегчением вздохнула и обернулась. За спиной струился желтый огонь, вытекающий на улицу из открытой двери кафе.

Люся стояла перед главным входом. В своем пальто. На плече висела сумка.

– И что я тут делаю? – спросила девушка сама себя и огляделась по сторонам.

Она была на улице одна. Голову поворачивать было тяжеловато, да еще казалось, что сбоку, чуть ли не рядом, толкутся какие-то подозрительные темные силуэты, но поймать их в поле зрения никак не удавалось – они были заметны только периферийным зрением.

– Ну и фиг с вами, я вас не боюсь! – буркнула Люся и зашагала в сторону шумящей поодаль проезжей дороги. – А вот кого я действительно хочу видеть, так это Катю.

Эта мысль заставила девушку остановиться, развернуться и зашагать обратно в кафе.

К ее великому недоумению охранник перед дверью в зал преградил ей дорогу.

– Да ты сошел с ума, что ли, верзила? – возмутилась девушка. – Я сестру ищу. И, между прочим, тебе попадет за такое отношение, если я пожалуюсь. Катя меня не найдет и поднимет на рога всю твою стаю. Тебе мало не покажется!

– Ты уже искала Катю. Ее давно у нас нет, – спокойно сообщил охранник, глядя мимо девушки. – Она ушла. Иди и ты домой.

– Как это нет?! Сейчас проверим!

Люся сунула руку в карман. Потом в другой. Поставила сумку на стойку гардероба и перерыла ее сверху донизу.

– Где мой телефон?! – в ужасе спросила она у кого-то незримого, но не получив от него ответа, повернулась к охраннику: – Где мой телефон?!

– И телефон ты уже искала. Минут пять назад. Иди домой.

– Да ты понимаешь, идиот, что случится, если я не найду мой телефон?

– Нет. Не знаю, и знать не хочу. Мне за это не платят.

– Пусти меня немедленно! Он, наверное, лежит там, где мы сидели.

– Его там нет. Ты уже искала.

– Вызывай полицию! Я буду писать заявление о пропаже телефона.

– Завтра, когда проснешься, сходи в ближайшее к нам отделение и напиши заявление.

– Нет, я напишу его сейчас!

Люся села на стул около охранника, водрузила сумку на колени, сложила на ней руки и замерла, как смотрительница в музее в зале классической живописи.

Охранник нажал кнопку на рации и сказал в микрофон: «Она вернулась. Сидит тут. Думаю, что сама не уйдет», – и снова замер.

Люся на миг насторожилась, но тут же взяла себя в руки, приободрилась и вознамерилась твердо перенести любые испытания.

Через несколько бесконечно долгих минут из зала вышел Талгат. Девушка растерялась. Мысли заплясали как бешеные. Проблема с телефоном отошла на задний план. Катя была забыта. Желание бороться за справедливость растаяло как дурной сон. Она уставилась на парня, судорожно перебирая в голове варианты сцен, спешно думая, какую из них сыграть, чтобы приковать внимание красавчика навечно.

– Блин! Я не готова к такому повороту событий, – вдруг выпалила она, отчаянно махнув головой.

Талгат протянул к ней руку, предлагая ее как опору, чтобы Люся встала со своего места. Он как будто приглашал ее на танец. Люся мягко положила ладонь в его пальцы.

– Здрасьте! – мурлыкнула она, смутившись под взглядом, струящимся на нее сверху. – Как поживаете?

– Спасибо. Все еще хорошо. По крайней мере, не хуже, чем было пятнадцать минут назад.

– А что было пятнадцать минут назад?

– Пятнадцать минут назад вы меня спрашивали о том, как я поживаю.

Люсе стало неудобно, но она решила не подавать вида и прикинуться наивной дурочкой.

– То есть мы уже встречались?! Ага! Как я могла забыть такое важное и интересное событие?! И, скажите, чем закончилась та наша встреча? Вы пригласили меня сходить на днях в кино?

– Нет.

– А значит, на ужин?

– Нет. Но я начинаю думать, что вы, мадам, вернулись, чтобы все-таки вытянуть из меня что-то такое.

– Ну, возможно. Да! Мне нравится эта мысль. Пусть будет так. Итак, я жду.

– Оставьте мне свой номер телефона, я позвоню, когда увижу просвет в своем перегруженном графике жизни.

– Увы, у меня нет телефона.

– Это невозможно. Современная девушка имеет, как правило, не один телефон.

– У меня был один, но и его украли. В вашем кафе. Вот скажите мне, куда смотрят ваши охранники?

– Я разберусь. Обещаю.

– Хорошо. Вот, когда найдете, тогда и позвоните мне, чтобы его отдать.

– Я что же, буду звонить на аппарат, который у меня же в руках? К тому же вы, наверняка, уже завтра утром восстановите симку и поставите ее в другой телефон.

– Это правда, но аппарат надо найти. И лучше бы, чтобы он не попал в чужие руки. Это очень важно. Запомнили? Меня, кстати, Люся зовут. А вас?

– Я знаю, что вас зовут Люся. Давайте, Люся, я провожу вас до машины. Ее уже подали.

Оказывается, выходя ей навстречу, парень предусмотрительно вызвал такси. На этот раз он гораздо лучше позаботился о том, чтобы отправить ее как можно дальше от своего места обитания. Девушку это задело. Она обиделась и потеряла желание говорить с ним о чем бы то ни было.

В такси она села молча, не глядя на Талгата, не ответила даже на его любезное: «До скорой встречи, барышня». Только когда такси отъехало, она пробурчала свой домашний адрес.

Первым ее порывом после этого было позвонить Кате и узнать, что за фигня только что приключилась, и где она сама, черт возьми, шляется. Но телефон снова не нашелся. Люся сжала зубы и посмотрела в окно. Тротуар за окном превратился в бесконечную резиновую ленту, знакомые кварталы казались сейчас нереально длинными, а голос в приемнике таксиста смешно басил и тянулся, как ириска, прилипающая к зубам. После очередного бесконечно долгого поворота Люся почувствовала жуткий голод и сразу, как по злобному колдовству, чуть впереди по движению выплыли из темноты светящиеся искушающим огнем витрины ночного гастронома.

– Миленький, останови! Я выйду. Сколько я должна?

– Нет, мадам. Мне указано довезти клиента до дома. А за провоз уплачено, не беспокойтесь.

– Что за хрень! Мне хреново, мудила! Останови немедленно, а то я обрыгаю твою машину!

Таксист недоверчиво покосился, но все же притормозил около обочины.

– Я подожду.

Люся выбралась наружу. На улице было холодно. В машине было тепло. Из-за спора с таксистом они успели довольно далеко отъехать от магазина, но он все еще виднелся и манил своим вкусным, ароматным огнем. Там внутри, наверное, тоже тепло. Люся захлопнула дверь и со всех ног пустилась бежать в темноту соседнего двора. «Надо спрятаться от таксиста, а к магазину я потом вернусь» – мелькнуло у нее в мозгу.

Девушка довольно долго бежала по двору, воображая, что злой водитель с трубой от глушителя преследует ее по пятам и караулит во всех темных закутках. Наконец, она запыхалась, запарилась и остановилась. Чуть отдышавшись, Люся осмотрелась и с детским изумлением открыла для себя то, что совершенно заблудилась.

* * *

На этой дурацкой периферии не было вообще ни одной аптеки, не говоря уже о круглосуточных. Цилицкий уже час бродил и вдоль проезжих улиц, больших и поменьше, и по узким дорожкам, пересекающим дворы. Ничего! День не удался. И ночь не принесла облегчения. Он уже даже не понимал, от чего страдает больше: от жажды нырнуть обратно в тот мир, где нет жестких неуютных углов, где все гладко, красиво, комфортно – как раз так, как ему приятно, или от обиды за то, что наглый грубый мир не позволяет этой жажде удовлетвориться. Невыносимо было терпеть. Еще хуже было осознавать, что терпит он по принуждению, а не по собственному выбору.

Вера забыла шприцы. Обещала и забыла. А может быть, подозревал Виктор, она специально не взяла их, чтобы поиздеваться над ним еще больше?! Как будто ей мало было того приключения, на которое она обрекла его творческую ранимую душу! Подумать только! Она заявила, что не взяла шприцы только потому, что хотела сама в эту ночь быть его наркотиком. Да как она может сравнивать себя с нормальным трипом?!

– Нет наркотикам – нет сексу! – заявил Виктор, когда женщина уже начала раздеваться, и решительно открыл дверь, указывая ей, что она должна делать.

Конечно, было страшновато. Вера не тот человек, который легко спускает обиды и оскорбления, а предложить ей исчезнуть с глаз долой было явным оскорблением. Но желание уйти в мир лучший, чем ее похотливая плоть, было сильнее страха быть не прощенным. В конце концов, он пережил сегодня такой шок, после которого никакие громы и молнии со стороны стареющей матроны, пусть даже немыслимо богатой, уже не страшны. Мало того, что она выдернула его из любимого жилища, и даже из уютной мастерской, поселив в чужой, давно промозглой без хозяйского глаза квартире, так она вдобавок пыталась лишить его маленькой слабости – права расслабиться. А он это, между прочим, честно заслужил!

Веру надо было отправить восвояси! Только так он получал возможность спокойно пройтись по району, чтобы найти аптеку, купить шприцы и стать счастливым. Сегодня такая прогулка была еще совершенно безопасной, потому что этой ночью им пока что никто не заинтересуется. Быть счастливым, думал Виктор, лучше, чем подчиняться чужой воле. Свои собственные желания, рассуждал он, прекраснее чужих желаний. Лучше быть одному, чем удовлетворять кого-то вопреки собственному удовольствию. Чужим счастьем счастлив не будешь…

Полный отчаянья и злости из-за ожидающей его пустой мучительной ночи, Цилицкий открыл дверь подъезда. Его окутал влажный, но теплый воздух, пахнущий старой подплесневелой древесиной, сырой штукатуркой и пожелтевшими обоями, рассыпающимися прямо на стенах квартир этого подъезда. С каждым этажом ему становилось все противнее идти дальше. И он уже решил отправиться обратно к себе домой, но услышал чуть выше какое-то неловкое шевеление. Следующее, что он ощутил, были мурашки, пробежавшие у него по шее с затылка на спину. Но любопытство, коварное любопытство, которое сильнее даже инстинкта самосохранения, которое часто и приводит человека к гибели, потянуло его дальше наверх.

Ступая с этого момента предельно осторожно, как будто разносившиеся по подъезду несколько секунд назад его отчетливые шаги могли остаться не услышанными, он поднялся на несколько ступенек и заглянул за поворот лестничного пролета.

На площадке на корточках, прижавшись спиной к батарее, сидела девушка. Выглядела она воистину олицетворением отчаяния. Осмелев, Виктор поднялся по ступеням и остановился напротив, возвышаясь над несчастной, как монумент, воплощающий силу и мужество. «Все же бывает полезно, – подумал он, глядя сверху вниз, – найти кого-то такого, кто унижен гораздо больше, чем ты».

– Ты в порядке? – осторожно поинтересовался он, уже чувствуя великодушное сочувствие к существу, зажатому в угол, но все еще опасаясь того, что вопрос навлечет на него самого, на Виктора, новые ненужные хлопоты, ибо инициатива, как он знал, наказуема: если предложишь помощь, то, скорее всего, придется обещание выполнять. – Але, гараж, все о\'кей?

– Нет. Все плохо! – буркнула девушка, не поднимая головы.

– И что же плохо? – поддался любопытству Виктор.

Какой-то кровожадный зверь внутри него ликовал от того, что кому-то еще хуже, и страстно хотел узнать, а насколько хуже? С другой стороны, великое Эго пискляво ныло, что «хуже чем у меня быть не может», а поэтому все претензии на обратное сразу попадали в разряд детского лепета, и Эго очень хотело убедиться, что оно победило.

Девушка, все так же не разгибая спины, подняла руку, желая, видимо, продемонстрировать Виктору то, что находилось в ней. Это был маленький пластиковый пакетик с чем-то похожим на табак.

– Что это? – замерев и боясь спугнуть волнующую щекотку где-то в районе желудка, спросил мужчина.

– Я замерзла. Я заблудилась. У меня нет денег и телефона, есть только трава. Я даже не знаю, откуда она взялась, но у меня нет ни гильзы, ни спичек. Жевать – не вставляет. Ну так как, по-твоему, это все достаточно хреново?

Цилицкий широко улыбнулся.

– Да, для тебя до сих пор это было достаточно хреново, – сказал он сразу повеселевшим голосом. – Почти так же хреново, как было у меня. Но мы встретились и наши «хреново», перекрестившись, превратились в «отлично».

– У тебя есть спички? – наконец подняла голову девушка, в ее голосе мерцала надежда.

Она была довольно милая. Аккуратная. Кажется, пьяная, но явно из интеллигентных, а не юная алкоголичка из районной братии. Виктор протянул ей руку:

– Пойдем. У меня и согреться можно. И поесть. И огонь я тебе гарантирую.

– Уу! Я страшно хочу есть! А что у тебя еще есть?

– Еще есть кетамин, но он, увы, не у дел – у меня нет шприцов. Я обошел весь район, но не нашел ни одной аптеки…

– Ух ты! – воскликнула девушка и передернула плечами так, будто отгоняла остатки холода и отчаянья. – Над нашей встречей, действительно, горит какая-то счастливая звезда. Мы явно были нужны друг другу.

– Не понял? – насторожился Цилицкий.

– Я, вообще-то, медсестрой работаю. И всегда, когда выхожу погулять с подругами, захватываю в больничке пару-тройку стерильно запаянных шприцов. Ты рад?

– У тебя есть шприцы? – осторожно спросил Виктор, боясь услышать, что это была шутка.

– Ага. Меня Люся зовут. А тебя?

– С собой?

– Нет, в деревне у дедушки ждут! Конечно с собой, балда. Зачем бы иначе мне тебе про них рассказывать?!

* * *

Все вокруг двигалось с другой скоростью, то ли быстрее, то ли медленнее, чем он сам, но, бесспорно, с другой скоростью.

В последние годы он стал замечать в желтых пятнах под фонарями новый для себя смысл, которого – точно – не было раньше никогда. Еще несколько лет назад они просто горели, они просто были, как данность. Они безропотно и покорно, как хорошо вышколенные и незаметные рабы, молча освещали асфальт и прохожих и ничем не смели обратить на себя внимание. Но однажды Пал Палыч нечто заметил, и с тех пор наблюдение за этим нечто, изучение этого феномена стало его тайным увлечением. В этом банальном явлении – в свете уличных фонарей, однажды он рассмотрел характер и даже настроение.

Какое-то время ему хотелось давать некоторым столбам с лампами наверху имена, но следователь Кузнецов решительно вышвыривал эту глубокую сентиментальность из потока своих мыслей. Но, как бы стойко Пал Палыч ни боролся, он уже больше не мог игнорировать ощущение того, что свет фонарей не равнодушен к его настроениям, что он их чувствует и понимает и каким-то тонким мерцанием весьма адекватно реагирует на них. Это успокаивало, потому что растворяло в воздухе чувство одиночества и крепнущий страх того, что каждое новое дело может стать последним и не завершенным.

Лучше всего он чувствовал себя среди фонарей, которые прокладывали его маршрут в темноте от метро к зданию отделения полиции, где Пал Палыч занимал небольшой, но отдельный кабинет.

Кузнецов, отгоняя параноидальные размышления о том, насколько эффективным психотерапевтическим средством могут оказаться бетонные столбы, глубоко вдохнул воздух. Примораживает, заметил он. Ну, конечно, такой глубокой осенью, как сейчас, воздух имеет обыкновение ближе к полуночи становиться морозным. Он взглянул на часы – в участке, наверняка, давно никого нет. Но спешить домой ему было ни к чему, потому что там его никто не ждал: жена умерла восемь лет назад от рака, и дети вскоре разъехались по своим новостройкам в других районах Москвы. До закрытия метро оставалось еще достаточно времени, а участок и дом находились от станций в пешей досягаемости.

Внутри здания было темно. Только в отсеке охранника за стеклом моргал тусклый свет от мониторов и телевизора.

– Пал Палыч! – удивленно, но радостно прорычал дежурный голосом, хриплым от долгого молчания перед телевизором. – Почему так поздно? Что-то случилось? Как, кстати, поживает наш господин Асанов, который сегодня скончался?

Парень ехидно захохотал, довольный собственной шуткой.

– Вот об этом я и хочу подумать, Олег. Эти стены, знаешь ли, источают сам дух криминалистики, поэтому в них легче думать о том, кому нужна чужая смерть, чем дома в уютном теплом кресле или на диване под любимым пледом. И надо бы мне еще посмотреть кое-какие документы в архиве. Дай-ка мне, друг мой, ключи от моего кабинета. И от архива ключ я тоже сразу прихвачу. Может, и не дойду до него сегодня, потому что, согласен, очень поздно уже, но если вдохновит какая-то идея, то не хочу бегать к тебе лишний раз. Мы, люди старые – люди ленивые, знаешь ли. Вот вырастешь, вспомнишь мои слова и скажешь: «Да, прав был старина Пал Палыч!»

Кузнецов взял ключи и побрел вверх по лестнице.

Жогов только что в разговоре, естественно, подтвердил, что вокруг Асанова было неисчислимое множество тех, кто жаждал избавить от него район, потому что Асанов не отличался принципиальностью и не имел понятия о справедливости. Эрлан запросто мог утром перейти на сторону того, кого вчера поздно вечером обличал, как преступника, и стать на время лучшим другом вчерашнего заклятого врага. И никто не мог предполагать, на сколько хватит Асанова в очередной игре. Это было очень неудобно. Все говорили, что такую тактику теперь уже покойный чиновник применял для того, чтобы взятки росли, и ему это удавалось. Иногда, отвернувши нос от вчерашнего партнера, к вечеру следующего дня он получал от него удвоенную сумму. При этом, следующая ставка начиналась с предыдущего взвинченного ценового уровня.

В общем, как доверительно рассуждал только что в приватной беседе Жогов, отправить на тот свет чиновника могли как те, кто находился у Асанова в фаворе и довольно поблескивал глазами, готовясь заглотить самые лакомые куски Бутово, так и другие, обиженные и глотающие лишь слюни. Первым его устранение нужно было для того, чтобы не вырвалась у них из рук мимолетная удача, как это часто бывает с теми, кто имеет дело с Эрланом, чтобы не упорхнула их Синяя Птица при досадной перемене ветра в голове главы земельного департамента района.

И все же, даже появление хищной стаи Зуброва на месте смерти чиновника не свидетельствовало о том, что смерть эта была насильственной.

Жогов, однако, так и не припомнил, чтобы Асанов когда-то жаловался на нездоровье, а общались эти двое довольно часто и бывали в разных ситуациях. Кузнецов Жогову доверял.

«И, тем не менее…» – подумал следователь и, нащупав в кармане ключи от архива, устало ступая, отправился изучать материалы многочисленных дел, в которых так или иначе упоминалось имя Асанова.

* * *

Утро было вполне сносным. С некоторыми допущениями можно было даже назвать его милым. Правда, время после полудня обычно никто уже не называет «утром», но Вера все в своей жизни отсчитывала по-своему. Она проснулась буквально только что. Утренний сон приносил ей особое наслаждение. Обычно муж, уходя на работу, непременно будил ее, но снова заснуть после его ухода и еще долго сладко нежиться, посапывая, было приятно каким-то особым образом. В это время никогда не снились кошмары, тело мягко расслаблялось, а отзвуки просыпающейся за окном жизни напоминали детство и приносили глубочайшее умиротворение.

Собственно, сегодня она могла бы спать еще долго, потому что дел в галерее не было: текущая экспозиция уже заканчивалась, но готовить новую пока еще было рановато, а со случайно залетевшим клиентом девочки сами умели разобраться, – но Вера очень захотела Вика. Просыпаясь в неге этого первого за долгую неделю спокойного утра, она вдруг ярко представила, как он ласкает ее спину и целует ягодицы.

Долго не думая, Вера поднялась. Главные обряды утреннего туалета она совершила спешно, а возиться с мелочами не было смысла, потому что она собиралась заняться сегодня бурным сексом, а не вести деловые переговоры или блистать на коктейле.

Небо было ярко-синее, небольшие желто-розовые перья облаков делали его веселее. Солнце добавило выразительности рыжим листьям и превратило в зеркало проезжую часть – наверное, ночью все же шел дождь. Нет, скорее, недавно поливали дорогу. Тротуары же сухие – заметила Вера.

Движение было не особенно плотным, но на светофоре недалеко от выезда на МКАД выстроилась приличная очередь. С первого зеленого ей прорваться не удалось, да и на второй рассчитывать, похоже, не приходилось. Но московские пробки – это тренинг выдержки и воли. Деваться из них некуда – только вперед, только тогда, когда, наконец, повезет. Вера не собиралась портить себе настроение этой досадной неувязкой, потому что знала, что Вик никуда не денется и, безусловно, будет рад ее появлению, как дети радуются, когда родители приходят забрать их из садика – Вера сейчас была единственным звеном, связывающим Вика с внешним миром. И сейчас он уже не посмеет отнекиваться, ссылаясь на стресс и усталость! Да и вряд ли захочет, подумала она, щурясь от ярких бликов солнца на боках стоящих рядом машин.

Женщина, чтобы как-то развлечься, включила радио, достала и закурила тонкую сигарету, вытащила телефон.

Сзади раздался визгливый гудок – набирая номер Виктора, она прозевала то, что впереди загорелся зеленый светофор, и машины зашуршали, стремясь вырваться на простор. Вера, прижав телефон к рулю и не выпуская из пальцев сигарету, медленно подалась чуть вперед. Поток автомобилей почти сразу же пресекся.

– И нечего было так нервничать, – ехидно прошипела она, глядя в зеркало заднего вида, и воображая, что раздраженный водитель позади слышит или хотя бы догадывается о том, кем она его считает.

Это заняло секунды и только позабавило, но, слава Богу, не внесло какой-либо оттенок диссонанса в радужное настроение. Как только наступило очередное затишье, Вера снова вернулась к телефону. Она уже нашла номер Вика и готова была нажать кнопку вызова, но вдруг остановилась, глубоко затянулась сигаретой и, выпустив дым, сама у себя спросила:

– Интересно, чего я хочу больше: тепленького Вика, только что из-под одеяла, или свежепомытого, во всеоружии? Предупредить или преподнести приятный сюрприз, накинувшись на него прямо с порога? Подготовленного или ошарашенного?

«В конце концов, – просчитала Вера самый верный ход, – из теплого постельного Вика в любой момент можно сделать что-то другое, но быстро вернуть его в это состояние уже после душа невозможно!» Она отбросила телефон на соседнее пассажирское сиденье и, улыбнувшись в предвкушении, отпустила тормоз и прибавила газу. Этот зеленый свет был для нее.

* * *

Мансарда, куда она перевезла Вика вчера, была громадной, занимала все свободное пространство под крышей старого дома на окраине Москвы. Чудо, что дом этот еще сохранился в гонке новостроек пухнущей столицы! Впрочем, стоять ему оставалось недолго.

Чердачное помещение какое-то время назад было с боями и взятками выкуплено ее подругой-художницей под мастерскую, но довольно скоро заброшено, потому что оказалось, что вкладывать громадные деньги как в крышу, так и в стены, предстоит бесконечно долго и много. Только две дальние комнаты и помещение, отдаленно напоминающее кухню, были более-менее отремонтированы и пригодны для обитания. Находились они в глубине чердака и пробираться к ним приходилось через темный лабиринт недостроенных коридоров и перегородок.

Вера вспомнила об этом помещении сразу, когда они с мужем только начали обдумывать план. Муж одобрил идею, и она позвонила подруге. Та с легкостью дала ключи. Вопросов о цене интереса к мансарде не возникло никаких – подруга была как земля колхозу обязана Вере за содействие в организации выставок и в очень дорогой продаже ее картин, а иногда даже сама уверяла, что это помещение отчасти принадлежит Вере, потому что куплено было после одной из выгодных сделок. К тому же и в возне с документами весьма существенно помог муж Веры, включив свои солидные связи.

Необходимые для нормальной жизни вещи: одеяла, постельное белье, кое-какая посуда и продукты на несколько дней были закуплены заранее. Вещи Виктора она тоже перевезла накануне. Накануне же вызвала мастера и починила краны в не до конца отремонтированной, но, в принципе, действующей и чистой ванной. С газом и электричеством проблем не было.

Вику новое место понравилось, но, узнав, что ему придется там пребывать как минимум дня четыре, а то и все семь в неделю, при этом никуда не выходя ни днем ни ночью, он закапризничал. Уговоры Вера вела долго и изобретательно и в конце концов страх за его собственную бледную шкуру и «легко ранимую нервную организацию» победил. Он весьма испугался вероятности того, что в случае несогласия ему придется много общаться с полицией и отвечать на бесконечные вопросы. Он этого не желал даже ради того, чтобы снять с себя всяческие подозрения, «нелепые и бессмысленные».

Убедило его и предложение покровительницы относиться к грядущему периоду полузаключения как к «творческому погружению в себя для избавления от пагубного влияния безвкусных и грубых социальных штампов».

Она сумела убедить его еще и в том, что нет ничего прекраснее, чем несколько дней беззаботно валяться в разостланной кровати и мечтать в свое удовольствие, глядя в небо через наклонные окна в крыше: делать ему там будет больше нечего.

* * *

Женщина неслышно отомкнула дверь, стараясь, чтобы Вик не обнаружил ее прихода раньше времени. В суматохе последних дней она заметила, что игра в криминал, оказывается, доставляет ей массу удовольствия. Такая ролевая игра служит, пожалуй, отличной прелюдией к сексу: нервы напрягаются, чувства обостряются. Застать его врасплох – это отличная идея, подумала она. Сердце возбужденно заколотилось, когда она подумала о том, что вот-вот его голое тело окажется рядом.

Чтобы проложить себе дорогу в темном коридоре, Вера включила экран панели мобильника, но все равно двигаться приходилось наполовину на ощупь и поэтому очень медленно. Усугубляло положение то, что она очень старалась не нашуметь. «Идеально получится, – фантазировала женщина, постепенно продвигаясь к цели, – если Вик все еще спит». Вера представила, как он удивится, просыпаясь от совершенно не ожидаемых в его ситуации прикосновений ее холодных после улицы рук. «И, пожалуй, от поцелуев в самом интимном месте!» Улыбка растянула ее губы, когда она представила, как его плоть начинает тихонько подниматься, протестуя против оков Морфея. «Сначала он подумает, что это сон, – решила она, – и интересно, каким будет его первое слово, когда он проснется?»

Увлеченная фантазиями женщина наступила на что-то твердое и узкое и с шумом подвернула ногу.

– Черт! – в отчаянии шепнула она и затаилась, зачем-то быстро спрятав мобильник в карман, будто он производил лишний шум, а не свет, который кроме нее сейчас видеть некому.

Через пару мгновений к женщине вернулось самообладание и она с ухмылкой вспомнила, что до комнаты, где поселился Виктор, остается еще целых два поворота и три пролета по коридору, а это значит, что вряд ли он что-то слышал. «Впрочем, – тут же решила она, – интересно будет, наоборот, немного его напугать… Все равно я не уверена, что он до сих пор спит».

Вера посветила телефоном на тот предмет, о который споткнулась. Это была ножка сломанной табуретки. Женщина пнула ее ногой, отправив с грохотом кувыркаться по коридору. Эхо придало жути всей ситуации, и мурашки побежали по затылку даже у нее, у виновницы, которая отлично знала, что происходит, которая сама же это все и затеяла.

Со стороны комнат не донеслось ни звука. Вера прошла еще пару шагов, повернула направо и, подняв с пола кусок доски, с хрустом протянула ее концом по стене. Дверь где-то вдали, за поворотом, осторожно скрипнула. Вера вдруг осознала, что прямо у нее за спиной находится другая дверь в какую-то комнату, и тут же придумала новый план, решив поиграть еще круче.

Она юркнула внутрь, но вход за собой не прикрыла. Это надо, решила она, чтобы видеть или хотя бы слышать Виктора. Тем временем мужчина, осторожно крадучись, уже проходил мимо. Сердце у Веры забилось так громко, что она испугалась, не услышит ли его стук ее любовник?! Азарт распалялся и будоражил ее нервы. Она даже чуть высунулась, когда поняла, что жилец миновал дверь и движется в сторону выхода.

– Бинго! – прошептала женщина одними губами, когда разглядела в сумраке, что он голый, лишь на его бедрах намотано полотенце.

Вера решила выйти из укрытия в тот момент, когда Вик на обратной дороге поровняется с ее дверью. Она даже придумала, что не просто выйдет, а втащит его, ничего не ожидающего, в эту темноту, сорвет дурацкое полотенце и сделает что-нибудь такое, от чего любой просто ошалеет. Потом он обязательно простит ей это маленькое безобразие, но не сразу, потому что Вера обязательно должна будет и так и сяк вымаливать у него это прощение.

– Тут никого нет, – вдруг услышала она голос Вика.

Все ее фантазии растаяли быстрее, чем дым сигарет. Там, в комнате, кто-то есть? Ее сердце забилось еще сильнее, чем прежде.

– Ты хоть понял, что это шумело?

В комнате была женщина!

– Нет, мурка, ничего не понял. Может, что-то с вентиляцией. Или, возможно, от соседей снизу. Или птицы с котами носятся по крыше как дурные.

Он шел обратно. Он проходил мимо двери, за которой с дрожащими руками стояла Вера.

– Мурка, я уже иду, – кричал на ходу ее любовник, – сбрасывай одеяло и раздвигай ножки! Мне от страха очень захотелось чего-то очень сладкого!

«Скотина!» – стучало в висках у Веры. Вик уже давно прошел мимо, снова скрипнула дверь, а она все еще сжимала свой телефон и смотрела в темноту.

Ей стало казаться, что теперь в наступившей тишине она отчетливо слышит звуки возни, вздохи, шепот, скрипы, стуки. Когда сознание все же вернулось, женщина поняла, что это было все же лишь ее воображение. Вокруг царила гробовая тишина.

Вера тихо вышла в коридор и побрела прочь, но всего лишь через пару шагов в направлении выхода вдруг застыла, постояла секунду, а потом развернулась на сто восемьдесят градусов и, ступая предельно осторожно, направилась снова в сторону жилых комнат.

Чем ближе она подходила, тем отчетливее слышала уже не воображаемые звуки возни, скрип кроватных соединений, тихие переговоры, стоны время от времени – Вика и еще чужие, женские.

Перед дверью Вера, замерев, долго держалась за ручку, не зная, как ей поступить: дернуть с шумом, с грохотом, ворваться и поубивать всех на месте или, может, отойти, позвонить, чтобы полицейские приехали и прямо такого, голого, увезли бы в участок?

Нет, вдруг сообразила она, так поступить нельзя, потому что он потянет за собой на дно и ее.

Еще – можно уйти. Навсегда! И никогда больше не приходить. И не отвечать на звонки Вика, а он обязательно позвонит, потому что захочет есть и развлекаться. Он попросту обделается от страха, когда поймет, что его бросили в этой дыре без денег, без еды, в смертельной опасности, из-за которой он не может нос высунуть на улицу, потому что на всех углах уже висит листовка с его портретом. Хотя, снова осеклась Вера, эта прошмандовка может его поддержать, сбегать в магазин, приготовить еду. Может она, наверно, и деньги ему давать какое-то время, веря обещаниям, что он вернет все до копейки. Оставалось одно – убить всех на месте!

Вера тихонько потянула дверь на себя. Дверь предательски скрипнула. Вера отпрянула в сторону и затаила дыхание, но, похоже, любовники, увлеченные друг другом, ничего не услышали и не заметили. Или решили, что это сквозняк. Вера заглянула в щель.

Ей было отлично все видно.

Девушка была молодая. Как будто кто-то гвоздь воткнул Вере в горло, когда она увидела, как молода партнерша, с которой Виктор ее обманывает. И куда делись капризы: мол, я очень устал от всего этого, я напуган, мне не до секса, милая, давай потом, потому что мне надо отдохнуть! Так вот, значит, каков его отдых! Зря он думает, что может так запросто выбирать свой досуг и свою компанию. Пускай она, Вера, возможно, уже никогда с ним в постель не ляжет, но она не спустит ему эту обиду, это оскорбление!

Девушка была молода и мила. Зато, подумала Вера, отнюдь не богата, судя по одежде, которая валялась на стуле около кровати. Такие жалкие тряпки ни одна уважающая себя женщина на себя не наденет! И, судя по всему, она была не из среды творческой интеллигенции. Она была простушкой, насколько могла рассмотреть Вера через щель.

И тут ее взгляд упал на уголок стола, примостившийся глубже в комнате. «Вик совсем распустился!» – разозлилась женщина, увидев, что разбросано на столешнице. К этому моменту ее самообладание уже вернулось, и Вера подумала, что убить их – это слишком просто. Ее ум уже почуял наслаждение от криминальных игр, и она теперь желала поразмыслить в спокойной обстановке и изобрести какое-либо изощренное наказание, преисполненное изящества и оригинальности. Осторожно и тихо ступая, она направилась к выходу.

Дойдя до двери, за которой недавно укрывалась, женщина остановилась, несколько секунд поразмыслила и юркнула в темноту.

– В конце концов… – шепнула она сама себе. – А кто и когда сказал, что надо откладывать удовольствие на потом, если его можно получить тут и сейчас?!

Вера набрала номер Вика.

Она не дала ему возможность ответить, тут же сбросив вызов. Она не собиралась с ним разговаривать. Во-первых, это было выше ее сил, а во-вторых, это было рискованно: ее могли услышать. Но сразу после сброшенного вызова она набрала и отправила на номер теперь уже однозначно своего экс-любовника сообщение, в котором было одно короткое слово: «Еду».

* * *

Районная больница скорой помощи была для Пал Палыча, увы, хорошо знакомым местом, но, слава богу, вовсе не по причине одолевавших его хворей. На свое здоровье Кузнецов пока еще не жаловался. Санитарок, медсестер, врачей, расположение отделений и хитросплетения бесчисленных и бесконечных больничных коридоров следователь знал по долгу службы. Тут он находил как потерпевших, так, иногда, и преступников. И очень часто именно отсюда начинала виться ниточка, потянув за которую, Пал Палычу удавалось распутать каверзные замыслы весьма изобретательных умов. Другими словами, тут он бывал часто.

Дежурная в справочном отделе, едва увидев следователя, поспешила выбраться ему навстречу из-за своей стеклянной стены и зачастила один вопрос за другим, и все они касались смерти Эрлана Асанова. До сотрудников на всех уровнях иерархии этой больницы, похоже, уже дошел слух, что ночью в морг привезли не обычный труп. Никакие приказы о строжайшем соблюдении секретности, хотя бы из уважения к покойному, но в первую очередь из государственно-административных соображений, не имели силы противостоять сарафанному радио.

– Милая Клавдия Васильевна, да вы, как я вижу, сами можете мне рассказать то, чего я и слышать не слышал об этом деле! – попытался отшутиться Пал Палыч. – Вы бы лучше помогли бы мне, чем расспрашивать о том, что лучше меня знаете.

– Все, что пожелаете, дорогой Пал Палыч! Только спросите. Если знаю – вмиг сообщу следствию!

– Мне бы знать, бывал ли у вас уважаемый покойный в последние… Нет, лучше за весь прошедший год. И к каким врачам обращался?

– Ну, дорогой мой Пал Палыч! Неужто вы считаете, что такой человек, как Асанов, пошел бы в наше заведение, более, чем скромное, за медицинским обслуживанием?! У таких людей свои, высокие мерки… Он сюда за всю свою службу ни разу даже по работе не заходил. Территория, поди, в его районе находится, а он носа не казал. Гордый был. Впрочем, что ему тут делать?! Земля уже распределена, так ему и интереса больше нет, руки-то погреть не на чем. Говорят, он взяточник был еще тот! Вы в курсе?

– Понятно, Клавдия Васильевна, о покойнике говорят либо хорошо, либо никак.

– Так не ругаю ж я его. Я просто передаю вам информацию.

– Из не проверенных источников, как я понимаю.

– А дыма без огня-то не бывает, знаете ли!

– Ну а про его здоровье ничего не дымили ваши непроверенные источники?

– Нет, не припомню…

– Ну вот! А кто же мне про его здоровье расскажет?! – совсем закручинился следователь.

Женщина из справочного окна, сочувствуя собеседнику, искренне огорчилась:

– Ну, даже не знаю… Дайте подумать, может, соображу что-то, Пал Палыч, дайте секунду…

– Ну, ничего, не переживайте, Клавдия Васильевна, моя работа такая – искать то, что сокрыто от глаз, – успокоил ее следователь. – Я докопаюсь. Но сначала мне надо навестить одного товарища. Позволите?

– О, милости просим, Пал Палыч! Вам все можно.

Вежливо избавившись от назойливого любопытства дежурной, Кузнецов, приветственно кивая налево и направо встречным врачам и медсестрам, направился на третий этаж, в хирургию.

Прилепского, начальника отделения, на месте не было. Дверь была закрыта на ключ, но надпись на двери говорила о том, что как раз сейчас у него должно быть приемное время. Зная, как часто врачам приходится бегать по кабинетам собственного учреждения, решая те или иные вопросы, следователь решил подождать и смиренно сел на хромированный стул рядом с дверью. О чем конкретно ему хотелось спросить доктора, он сейчас и сам толком не знал. Но надо ведь было начинать с чего-то. Главное – ввязаться в бой, говорил себе в таких случаях пожилой и опытный служитель порядка.

Леонид Жданович Прилепский влетел в коридор спустя двадцать минут с видом человека, озабоченного важным делом. Кузнецов осознал, что успел задремать за то время, пока его не было – сказывалась бессонная ночь.

– Чем могу служить, уважаемый Пал Палыч? – поинтересовался Прилепский, когда следователь закрыл за собой дверь его кабинета. – Присаживайтесь, прошу вас. Я внимательно слушаю.

Кузнецов знал, что Прилепский не искренен. Никак у них не складывалась дружба. В отличие от других врачей и заведующих отделениями всех медицинских учреждений района, этот хирург как будто имел свою тайную профессиональную жизнь, деталями которой не хотел делиться с блюстителем закона. Следователь чувствовал это всеми фибрами своей души, но ничего изменить не мог. Поэтому-то он никогда до конца не верил Прилепскому. Но они всегда вели разговор в благодушном тоне, как будто ни одна сторона не имела даже маленького камешка за пазухой.

Хирург был гораздо младше следователя, из-за чего Пал Палыч позволял себе держаться в слегка отеческой манере. Врач вежливо позволял это, но не поощрял.

– Леня, я к тебе по делу.

– Слава богу! Я рад за ваше здоровье, Пал Палыч. Наверное, я даже догадываюсь, по какому.

– Еще бы ты не догадался! Все учреждение с самых низов зудит об этом! Да, я из-за вчерашнего приключения.

– Но что я могу для вас сделать? Я, честно говоря, даже удивлен тому, что вы пожаловали ко мне.

– Возможно, что не много сможешь сделать. Но всему, что сможешь, я буду рад. Поможет любая информация.

– Боюсь, я вряд ли смогу вас порадовать информацией…

– Я знаю, – перебил, может быть, слегка чересчур раздраженный упорным сопротивлением собеседника Кузнецов, – что ты консультируешь в частной клинике, которую посещают все наши административные акулы. Расскажи мне о здоровье Асанова. Какие у него были проблемы?

– Но, Пал Палыч, вы же знаете, что есть такое понятие, как врачебная тайна.

– Да брось, Леня! Какая врачебная тайна?! Кому ты теперь можешь нанести вред ее раскрытием? Репутации покойника? Ему уже все равно. А вот закону не все равно.

– А какое дело закону до того, чем он болел?

– А такое, что вскрытие показало в трупе остатки кетамина.

– Довольно безобидное вещество, если вы не в курсе.

– Еще скажи: если не злоупотреблять…

– Нет, не скажу, но скажу, что он не вызывает физического привыкания. То есть не разрушает организм, насколько может не разрушать организм любое вещество, которое мы принимаем сверх потребности в нем нашего тела. Это относится к любым лекарствам. Кетамин, кстати, в некоторых странах используют в терапевтических целях, и он помогает жить еще долго и счастливо многим обреченным на смерть. Например, практики последнего времени в Израиле…

– Леня! – снова перебил уставший и раздраженный следователь. – Прекрати надо мной издеваться. Лучше помоги!

– Вся проблема этого препарата, Пал Палыч, – лишь чуть-чуть сбился со своего курса Прилепский, – в психической зависимости, которая развивается при длительном приеме этого препарата. К хорошему человек привыкает быстро, а отказываться не желает. Даже простая сигарета вызывает привыкание к наличию содержащихся в ней веществ, и потому постоянно требуется их восполнение. А кетамин нет – этого не требует. До сих пор зафиксировано, я повторяю, только психическое привыкание к так называемым трипам, к блаженному и удивляющему состоянию, которое он дает. Человеку приятно сбрасывать с себя хоть на время проблемы этого мира.

– Безвольному, слабому человеку, хлюпику, не бойцу…

– Не буду спорить. Вы совершенно правы. Но люди – разные. Есть и такие, о которых вы сейчас высказались таким пренебрежительным тоном.

– Потому что я их действительно презираю.

– Ваше право. Но есть и такие, которые во время трипов запоминают состояние и позже учатся освобождать свое сознание от напряжения уже самостоятельно, без помощи препарата.

– Так, Леня, я все равно не занимаюсь проблемой его легализации, так что все выше сказанное – не ко мне.

– Я понимаю. И сожалею по каждому такому случаю. Многим нашим больным он был бы полезен, но он им недоступен. А чем еще я могу быть вам полезен? Я имею в виду, чем еще кроме того, что прочитал для вас маленькую лекцию о кетамине?

– За лекцию – отдельное спасибо, – разочарованно пробурчал Кузнецов.

– Ну а почему бы вам не запросить информацию у лечащего врача Асанова?

Доктор уже, по всему было видно, устал от разговора и думал, как бы сплавить Палыча куда подальше. Он даже встал и начал перебирать какие-то бумаги в шкафу, повернувшись к гостю спиной.

– Да потому, Леня, что я хочу совета, а не сухой информации. Я хочу услышать не столько резюме его медицинской карты, сколько какие-либо догадки, какие-то мысли вслух, наводящие на неожиданную, но ценную идею. Дело, понимаешь, такое, что зацепиться не за что. Нужна идея.

– Например? Поточнее. Я не очень понимаю, чего вы от меня хотите?

– Прилепский, послушай, ты человек молодой и в медицине много знаешь. По роду занятий ты имеешь дело со всякими препаратами, которые отключают сознание…

– Сходите лучше к анестезиологу. Я – хирург.

– Я знаю, кто ты, Прилепский. Поверь мне, я знаю больше, чем ты думаешь, что я знаю.

Это сообщение задело внимание врача, он оставил в покое свой шкаф и вернулся на прежнее место за столом напротив полицейского.

– Еще раз, Пал Палыч. Я не понимаю, что могу для вас сделать. Поставьте мне правильно задачу. Я постараюсь ее для вас решить. Обещаю.

– Ты что же, сознательно играешь со мной? Я уверен, что ты очень хорошо знаешь, что для того, чтобы правильно задать вопрос, надо иметь на него ответ. Ведь ты это знаешь, правда? По глазам вижу, что знаешь. Так вот, я не могу правильно поставить тебе вопрос, потому что еще только ищу ответ. Но я подозреваю, что нужно: начать с выяснения причины смерти. Почему он умер, и мог ли вообще этот кетамин его убить? Ничего другого в его организме не нашли, а ты – врач – говоришь, что кетамин безопасен. Так что же мне делать?! За какую идею зацепиться, чтобы ниточка начала разматываться?

Прилепский уставился на следователя и молча рассматривал, как тот усиленно чешет затылок, рассеянно глядя куда-то на стену. Наконец пожилой человек встрепенулся:

– Хорошо, скажи мне, уважаемый, вот что. Это ты точно должен знать, потому что вы используете кетамин для наркоза…

– Использовали! – перебил его хирург. – Теперь не используем. Точнее, используем лишь в весьма специальных случаях.

– Хорошо, пусть так, но это не меняет сути. Ты знаешь, как он действует. При каком заболевании большая доза этого вещества может вызвать смерть?

Леонид Жданович задумался, все так же глядя на следователя, потом, недовольно покрутив головой, сказал:

– Хорошо. Я попробую вам помочь. Расскажите как он умер? Как это выглядело?

– Вот это уже другой разговор! Ты решился обменять мою тайну следствия на свою врачебную. Это хорошо! Такая сделка меня устраивает.

– Это мой кабинет, господин Кузнецов, – вдруг зло отрезал Прилепский, – и я сам буду решать, что тут хорошо, а что – плохо. Если хотите по-другому, вызовите меня к себе повесткой.

– Не любишь ты меня, Леонид Жданович!

– Не люблю, уж как хотите это принимайте.

– Ну ладно. Не кипятись, давай продолжим. Если ты будешь так любезен, конечно…

Хирург согласно кивнул, и следователь обрисовал в подробностях картину, которая представилась ему прошлым вечером в мастерской Цилицкого.

– Все признаки эпилепсии, значит. Вот что я вам скажу, уважаемый Пал Палыч. Ищите того, кто накануне снабдил покойного той солидной дозой кетамина, которую вы в нем нашли.

– Ну, прости, только что ты сам меня убеждал в том, что кетамин не опасен. По крайней мере, его прием не летален.

– В общих случаях – так и есть. Но Асанов страдал эпилепсией. Он серьезно от нее лечился и в последнее время даже казалось, что ее победил. Однако есть одно «но». Как лекарственный препарат кетамин предназначен прежде всего для выведения людей из депрессии. В этом смысле он – уникальное средство. И он влияет на моторные функции, потому что действует возбуждающе на нервные центры. Но у Асанова не было депрессии. Ему не надо было пить кетамин. Ему нужно было бы принимать успокоительные. Мы, врачи, знаете ли, многое видим по человеку, даже если его проблемы не из нашей профессиональной парафин.

– Я понимаю, – внимательно слушая, кивал Пал Палыч.

– Так вот, людям с эпилепсией кетамин противопоказан. Я, кстати, об эпилепсии Асанова знаю потому, что полгода назад имел честь делать небольшую операцию уважаемому покойному Эрлану. Операция не имеет отношения к делу, он тайно пришел к нам в отделение, потому что в той клинике я его консультировал, но вылечить мог только тут, на этих аппаратах.

– Я понимаю… Значит, вы думаете, что его спровоцировали на эпилептический приступ, чтобы затем воспользоваться этой ситуацией для убийства?

– Я, считайте, уверен. Расскажите мне, сделайте одолжение, если я окажусь не прав.

– Но кетамин же вводят внутривенно, разве не так?

– Но вы же не нашли следов от уколов! И нашли при этом в теле покойного кетамин. Значит, ответ на ваш вопрос: нет, не так. Точнее, преимущественно так и есть, его вводят внутривенно, но возможен, будьте уверены, вариант таблетки. И такую таблетку запросто можно перепутать с какой-то другой таблеткой. Более того, кетамин можно принимать и в порошке – перорально или в нос, как кокаин.

– То есть его могли обмануть и подсунуть смертоносный препарат вместо привычного лекарства или же другого, не опасного для него наркотика?

– Думаю, что именно так и было. Но теперь, уж простите меня, мне действительно надо работать. Как говорится, пациенты ждут.

Пал Палыч молча поднялся, пожал врачу руку, кивнул в знак признательности и вышел.

Пройдя пару метров по коридору, он сел на хромированный стул, стоящий около кабинетной двери, и, облокотившись локтями на колени, задумался.

Получается, что это все же убийство. Гребаное, наглое, вызывающее убийство. «Ну на кой черт оно мне на закате карьеры? – рассуждал про себя Кузнецов. – Все равно, кроме пенсии, никаких новых почестей и служебных продвижений мне не светит, лишь только хлопоты и повышенное внимание со стороны начальства. Да, не дай Бог, еще и прессы. Со стороны всех: и своих и не своих».

* * *

Звонок телефона сбил с ритма и рассеял те сладкие ощущения, что росли в нем и сулили скоро взорваться на пике своей кульминации очень мощным эмоциональным разрядом. Телефон звякнул только два раза и тут же замолк, но этого было достаточно, чтобы разрушить все.

Виктор, притормозив, усилием воли выгнал из головы мысли, не подходящие к ситуации, и, вроде, дело начало налаживаться, но тут прожужжал сигнал эсэмэски. Мужчина, учитывая сложное текущее положение его дел, не смог снова проигнорировать эти настырные попытки вторгнуться в его блаженство и, обмякнув, рухнул на Люсю. Он был сражен, и результатом поражения была полная потеря эрекции. Она полностью, без остатка, полетела ко всем чертям. Люся, естественно, разочарованно фыркнула. Виктор потянулся к телефону.

«Вот почему так: когда кого-то ненавидишь, – с досадой подумал он, прочитав имя той, которая звонила и прислала сообщение, – то именно этот человек и становится причиной всех вообразимых и невообразимых неприятностей?!»

Но додумать ответ на этот риторический вопрос Цилицкий не смог, потому что другая мысль, как девятый вал, смыла все предыдущие и заполнила его сознание без остатка. Надо было очень быстро придумать, что прямо сейчас сказать Люсеньке, чтобы та тут же ушла, но, уходя, не задавала бы сложных вопросов, типа, кто тебе звонил и что тебе написали? Он же не мог ответить ей, что с минуты на минуту приедет любовница, точнее, мамка-любовница, которая обеспечивает его беззаботное существование и выгрызает при этом душу. Честный ответ никак не подходил, потому что Виктор надеялся провести в будущем еще не одну ночь с этой милой, доброй и искренней девушкой.

– Витя, что случилось? Что тебе написали? Кто это звонил?

«Началось!» – мысленно поздравил сам себя Виктор и, как бы разочарованный от того, что приходится сворачиваться, скатился с Люси на простыню.

И тут спасительная идея, простая, как дважды два, озарила его сознание. Мужчина бодро чмокнул девушку в щеку и радостно сообщил:

– Мурка, мне бесконечно печально от того, что эта ночь закончилась. Мы повторим ее в самое ближайшее время, обещай мне, но сейчас у меня момент профессионального триумфа. Наверное, это ты, мой ангел, его принесла. Признавайся!

Он игриво чуть-чуть потряс девушку за плечи, будто пытался извлечь из нее правду о ее светлой миссии в его судьбе, и тут же спешно поднялся. Обойдя постель, он взял Люсину одежду и бросил к ней на кровать, чтобы девушка поняла, что ей пора одеваться и, значит, уходить.

– Что случилось? – неуверенно перебирая свои вещи, снова спросила подружка.

– Милая, тебе надо уходить, и, увы, довольно быстро. Сюда едет хозяин галереи, где я выставляюсь. Едет он с очень богатым европейским покупателем. Надо заключить сделку.

– Почему мне нельзя быть? Это же даже придаст тебе значительности. Это же стильно. Я в кино видела, что девушка художника всегда рядом с гением. Тем более, что я сильно младше тебя. Это придаст тебе еще и шарма. Раз у тебя такая молодая подружка, значит, ты – не зануда.

– Не так вдруг, дорогая. Для начала мне надо будет сводить тебя на несколько моих вернисажей, представить публично, так сказать, в мягкой форме.

«Почему бы и нет? – прикинул Цилицкий. – В конце концов, от Веры пора уже отделываться, по крайней мере, она должна постепенно привыкать к тому, что у меня жизнь продолжается!»

Неохотно одеваясь, Люся обиженно пыхтела.

– Скорее, пожалуйста, скорее, – поторопил ее Виктор, – мне еще надо принять ванну до их приезда, чтобы не пахнуть сексом так откровенно. И надо немного прибрать тут. Особенно вон те красоты на столе.

– А когда у нас будет первое публичное явление?

– На следующей неделе.

– А почему сейчас не ты к ним едешь? Почему встреча не в галерее и не в мастерской, а у тебя дома? – не отставала с расспросами подружка.

Одевалась она при этом, правда, уже довольно шустро, и только эта ее очевидная поспешность удерживала Виктора от взрыва бешеного протеста против ее болтовни.

«Ну почему женщины всегда пытаются найти подвох?! – зудели у него в голове вопросы, на которые он уже давно не надеялся найти ответы. – Почему они не могут действовать просто: им сказали, как поступить, так они и поступили?! Зачем все эти бесконечные попытки понять суть происходящего?!»

А между тем время шло, грозовая туча надвигалась, становясь в его представлении все больше и чернее.

– Милая, я не знаю почему! Они мне не объяснили, а я, как ты видела, не имел возможности спросить. Одевайся, пожалуйста, быстрее. Возможно, они просто были в таком месте, из которого проще приехать сюда, чем в галерею. Или коллекционер интересуется тем, как живут русские гении искусства…

– И твой агент не стесняется показать ему такие условия? – хмыкнула Люся, уже причесывая волосы.

Виктор нежно обнял ее сзади за плечи, тихонько подталкивая к выходу, и поцеловал в висок.

– Знаешь, мурка, а в этом как раз есть некоторый смысл. Любой человек теряется в непривычных, кардинально новых для него условиях и перестает привычно рубить мир по своим меркам. Тут-то его можно незаметно для него самого нагнуть в нужную тебе сторону. А такое жилье, как мое, для любого богатея – терра инкогнита! Ты уже готова, моя хорошая? Давай, я тебя провожу, там темно.

Собираясь выйти из комнаты, Виктор сунул ступни в тапки и зажал в руке мобильник.

– Вдруг позвонят. Нельзя пропустить, – не очень убедительно объяснил он.

– Ты же голый! – Люся, смеясь, кивнула в сторону его мужской радости.

– А в коридоре меня никто не увидит, – успокоил Виктор, выводя девушку из комнаты и помогая ей не споткнуться во мраке. – И по телефону тоже не увидят! А с тобой рядом мне, по-любому, приятнее ходить голым. К тому же я прямо сейчас – в ванну. Мурка, я позвоню, постараюсь вечером быть для тебя свободным. У тебя, кстати, будет еще немного дури?

– Я постараюсь. Но я сегодня работаю во вторую, это значит, что до полуночи.

– Очень хорошо. Тогда я точно буду свободен. И буду тебя ждать.

– Будешь греть кровать?

– И охлаждать шампанское!

Виктор, наконец, довел Люсю до двери, предусмотрительно посмотрел в глазок и, убедившись, что за дверью еще никого нет, вытолкал девушку в коридор.

– Прости, что не провожаю, ты же понимаешь, да? Дела душат!

– Не очень понимаю, если честно, потому что проводить – дело пяти минут. Ну, ладно, на первый раз прощаю, а там посмотрим.

Она не очень ласково чмокнула его в губы и, наконец уже, пошла вниз по лестнице. Пару каких-то мгновений, пока девушка не скрылась за поворотом лестничного пролета, он, голый, стоял в дверном проеме, делая вид, что дорожит каждой минутой, когда может видеть ее.

Закрыв в конце концов дверь, Виктор поспешил обратно в комнаты. По дороге, прямо на ходу, прямо в темном коридоре он набрал номер Веры. Он хотел узнать, где она, и решить, за что хвататься в первую очередь: за уборку улик его ночного баловства, которое Вера, без сомнений, сочтет преступлением, или спокойно сходить в душ и еще чуть-чуть помечтать.

Но пальцы неохотно бегали по кнопкам, выбирая нужный номер. Виктору совсем не хотелось услышать ее голос раньше времени и, уже нажав вызов, он даже решил отменить связь, не дожидаясь ответа. Но не успел. Странный звук отвлек его внимание. Он, удивленный и настороженный, опустил руку с аппаратом, так и не нажав кнопку разъединения, и прислушался. Где-то в его квартире звонил мобильный телефон. Этот звук доносился не с нижнего этажа. Телефон звонил в его квартире. Виктору стало страшно.

Мужчина почувствовал, что его кожа покрывается мурашками. По телу пролетел – откуда только взялся – холодный сквозняк.

Звук был где-то совсем рядом. Он даже стал громче. Он был знакомый, этот звонок. Прислушиваясь и очень осторожно подходя к повороту в коридоре, Виктор решил подсветить себе дорогу в темноте и вспомнил, что до сих пор не выключил мобильник. Он нажал кнопку для разъединения связи, готовый следующей кнопкой активировать фонарик. Несанкционированный гудок тут же вякнул и заглох.

Виктор осторожно высунул голову и заглянул за угол во мрак.

Нечто темное вдруг материализовалось из полутьмы, к которой еще не привыкли глаза. И сразу дикая боль оглушила сознание. Тело в страшных муках скрючилось в невероятном изгибе. Виктор пошатнулся. Вера, а это была она, со всей присущей ей силой стукнула коленкой Виктору в пах еще раз. Второго нападения он не выдержал и упал, ноя от нестерпимой боли.

– Ты сошла с ума… – наконец как-то простонал он.

Вера, возвышаясь, наблюдала с триумфально поднятой головой, как он корчится, голый и униженный, не имеющий возможности нанести ответное оскорбление.

Осознание своей ничтожности и уязвимости вдруг горячей волной накрыло его тело, ударило в виски. Боль чуть ослабла, и Виктор, держась за стену, постарался подняться.

Женщина любовалась его муками, глядя с брезгливостью и триумфом одновременно.

Почувствовав, что боль постепенно покидает его, а силы, наоборот, возвращаются, Виктор резко распрямился и кинулся на Веру. Он схватил ее за горло и попытался найти пальцами нужные места. Он жаждал задушить вместе с ней и свою обиду.

И вдруг новый взрыв невыносимой боли раздробил его волю в прах – это Вера умудрилась снова приложиться коленкой к его паху. Виктор с отчаяньем понял, что она, оказывается, ждала от него именно такого выпада. Всем своим победно-безмятежным видом она нарочно дразнила, изображая, будто открыта, будто не защищена против атаки, а на самом же деле провоцировала его нападение и готовилась к тому моменту, когда он по дури откроет ей для нового удара свои чресла.

Скорчившись, Виктор засеменил в комнату и, добравшись до кровати, рухнул в постель.

Вера зашла следом – медленно, спокойно, по-хозяйски.

– Жеребец! – кинула она ему в спину и остановилась около кровати, спокойно наблюдая, как мужчина мучается от боли.

Виктор не отвечал. Он не знал, что ответить. Боль, собственно, уже отступила, но делать вид, что по-прежнему не можешь участвовать в общении, было выгодно, было гораздо лучше, чем искать оправдания, выслушивать обвинения и изображать, что раскаиваешься.

Вера тоже молчала. Она, как любая бизнес-вумен, умела ждать. Униженный и покоренный, мужчина, наконец, понял, что притворяться бесконечно мучеником он не в состоянии, и, успокоившись, сел на край кровати.

– А чего ты хотела? – первым заговорил он сам. – Я, между прочим, не для того тебя вчера выгнал, чтобы ее приветить. Я ее вообще впервые встретил вчера вечером. Уже после того, как ты ушла…

– Еще интереснее! – хмыкнула дамочка напротив и начала снимать пальто, что говорило о том, что она заинтересовалась и не собирается оставить бывшего друга в покое в самое ближайшее время. – И где же ты ее встретил? В соседней комнате?

– В подъезде, – буркнул мужчина, понимая, что такое объяснение выглядит нелепо.

Вера молча села на стул, стоявший в углу. Теперь она была похожа на мучителя, знающего, что расправа неминуема, но оттягивающего момент, чтобы распалить свою кровожадность до предела. Она смотрела на него в упор и молчала. Было понятно, что говорить должен и будет он.

– Девочка заблудилась и замерзла…

– Девочка?! – возмутилась, перебив его, Вера. – Эта девочка уже может официально стоять на панели и, не сомневаюсь, так и делает! Кобыла это, а не девочка!

Вик решил, что спорить с ней в данной ситуации – это не самое мудрое решение и поэтому, пропустив уточнение мимо ушей, продолжил свой рассказ:

– Я не мог оставить несчастное существо на лестничной клетке…

– Это нелепо. Попробуй что-либо не такое тупое.

– Но это правда.

– А как ты оказался на этой самой лестничной клетке?! Тебя туда, насколько я помню, никто не выпускал.

Виктор вздохнул и потянулся за одеждой.

– Мне было страшно и одиноко… Я сам вышел.

– Ты мог позвонить мне! – перебила она назидательно. – Я бы вернулась, и не важно, как далеко я успела бы уехать к тому моменту. И дело тут совсем не в моей к тебе любви, а в том, что я сейчас отвечаю за твою безопасность и недоступность.

– …Я мог справиться с этим только уйдя в трип, – пытался спокойно и чистосердечно объяснить Виктор, натягивая на себя майку и трусы. – Я пошел искать шприцы. Ты же мне не привезла бы их. Ты же дала мне понять однозначно, что не привезла бы и не разрешила бы. Я пошел искать аптеку, чтобы купить шприцы.

– Вижу, что нашел, – язвительно прошипела она, кивая на мусор, разбросанный на столе.

– Нет, аптеку я не нашел…

Вера сидела и молча смотрела в упор, ожидая продолжения.

– Но когда возвращался, обнаружил ее.

– И ты решил, что это – безобидный бездомный котенок, поэтому взял его погреться к себе в постель и даже поковырялся у него между лапками…

– Ты омерзительно груба! – буркнул неуверенно Виктор.

– Сказать «лапки» – это, по-твоему, грубо? Ты, может, хочешь, чтобы я сказала, как это называется на самом деле?

– Не надо. Чай пить будешь?

Вера замолчала. Она посидела с минуту, не произнося больше ни слова, и вдруг резко встала, взяла пальто, подошла к двери, остановилась, повернулась к нему и стальным тоном сообщила:

– Ты тут больше не живешь. Я от тебя отказываюсь. Убирайся. Я не буду за тебя расплачиваться, прятать тебя, обеспечивать тебя, гладить по головке твое тщеславие. Убирайся. И сходи к венерологу!

Выключатель чайника щелкнул как-то слишком громко. Руки Виктора почему-то задрожали, он промахнулся ножом на куске окорока и резанул себе по пальцу. Из раны тут же выступила кровь. Нервы сдали.

– Вера, ну что ты так! Ты должна меня понять! Я пережил вчера стресс…

Он пошел к ней, умоляюще сжав ладони перед собой. Кровь текла струйкой из надреза около ногтя указательного пальца.

– Верунчик…

– Я сказала то, что давно обдумала и решила. У меня было достаточно времени, пока я наблюдала за вами, когда вы трахались. Собирайся!

Цилицкий бухнулся на колени и, обхватив бедра женщины, прижался щекой к ее животу. Она попробовала его отстранить, толкая в плечи, но он только сильнее сжал руки вокруг нее.

– Пошел вон, грязный уличный кот! Ты мне надоел со своей наркотой!

У нее никак не получалось вырваться из его стальных объятий.

– Вера, я тебе клянусь, что все случилось только потому, что я действительно устал из-за этой нервной истории. Ты сама посуди, я же три дня общался с этим человеком, зная, что с ним должно случиться совсем скоро! Мне необходимо было забыться, чтобы расслабиться. Да. У Люси была трава. Я хотел хотя бы траву…

– Не смей называть при мне ее по имени! – взревела женщина. – Она лишь грязная лестничная проститутка! У таких нет имени!

– Хорошо, – послушно кивнул Виктор. – У нее больше нет имени. Я ради тебя, Вер, на все согласен.

– Почему на столе валяются использованные шприцы и кетамин? У тебя этого не было, я точно знаю! И аптеку ты не нашел, если поверить твоему бреду. А если ты ее, как я вижу, нашел, то зачем тебе понадобилась еще и трава?! Ты, Цилицкий, – просто низкий лжец!

Виктор расслабил объятья и отпустил женщину. Со скорбным видом побежденного он сел на край кровати.

– Вер, все запутано. И странно. У нее была трава, но ей было нечем прикурить. Да и не в чем. Я ее пригласил зайти, рассчитывая, что она поделится. А у нее оказались еще и шприцы.

– Да ну! Какое совпадение! – слишком ехидно для выражения изумления прокомментировала Вера.

– Ну в том-то и дело, что это – совпадение. Она работает в «скорой помощи» медсестрой.

– Ха! И всегда носит с собой шприцы! – Вера, возбужденная от негодования, размашисто уселась на стул.

Складывалось впечатление, будто женщина намеревается получить удовольствие от этой нелепой истории, как от просмотра занимательного фильма.

– Ну, ты, скорее всего, будешь смеяться, да и пускай, но так оно и есть. Она носит с собой шприцы. «На всякий случай». Это не похоже на правду, Вера, я понимаю, но это и не художественный вымысел! Ну, подумай спокойно, как женщина тонкая, которой ты и являешься, как женщина искусства. Разве ты не чувствуешь, что я, между прочим – художник до мозга костей, не стал бы сочинять так примитивно?!

Неожиданно для себя он попал в точку. Он повернул ход боя в свою пользу и исход битвы теперь уже мог оказаться его победой, а не ее. Вера явно клюнула на лесть.

Собственно, Виктор давно заметил, что эта женщина вовсе не была тонким ценителем искусства. Она была обычной теткой при богатом муже. Она не отличалась вкусом, но по велению моды ходила в фитнес-клуб, покупала одежду у модных модельеров, просиживала часами у модных стилистов. Сама не обладая вкусом, она, слава Богу, доверяла тем, у кого он был, хотя бы минимальный. У нее хватало на это ума и денег. А успех в галерее был обеспечен лишь небольшой хитростью. Дело в том, что она, очень сильно желавшая казаться утонченной и понимающей в творчестве леди, изо всех своих сил и за счет всех открытых для нее ресурсов мужа, покупала для перепродажи произведения лишь тех авторов, о которых модные журналы и сайты уже вовсю писали как о художниках с большой буквы. Ну и, кроме всего прочего, давно известно, что деньги липнут к деньгам. Вера Жогова нагло ставила завышенные цены, собственно, даже не имея понятия о настоящей стоимости, а ошалевшие покупатели стеснялись показать, что не до такой степени ценят то, что предложено им в знаменитой галерее. Так круг замыкался.

Но Вера, как успел заметить Виктор, и сама чувствовала, что не дотягивает, что не понимает искусства по-настоящему. За все ее годы игры в бомонд она так и не смогла подучиться или хотя бы попросту набить глаз, чтобы сходу отличать подлинное произведение искусства от продукта профанации и ремесленничества. Вик знал, что эта женщина фатально не имеет вкуса, как многие не имеют музыкального слуха или не различают цвета. Когда он впервые это заподозрил, то тут же провел эксперимент, подсовывая кураторше, ставшей к тому времени уже его любовницей, работы еще не разрекламированных авторов, еще не оцененные прессой и молвой. И тогда он, надо сказать, не без озорного удовольствия открыл то, что эта галерейная дама, неуклонно стареющая, но купающаяся в больших деньгах, ни бельмеса не смыслит в живописи. Но это знание он оставил только для себя.

Как бы там ни было на самом деле, а возможно, именно поэтому, каждая похвала, каждое льстивое слово в ее сторону, говорящее о якобы присущей ей чуткости к прекрасному, звучало для нее так же умиротворяющее, как райская музыка, дурманящая, лишающая воли и последнего ума.

* * *

– …И... нет, ну только представь себе: только я туда добрался, как она вдруг выворачивается и вся такая разобиженная накрывается одеялом. Я – в шоке! Весь в непонятках. Толкаю ее и спрашиваю, мол, что случилось-то? А она мне заявляет: «Хочешь продолжения игры? Тогда иди брейся!» Ты понимаешь?! Я ошалел от такого заявления, а она, оказывается, ненавидит, когда ее царапает в паху. Она так и заявляет мне: «Не люблю эту вашу «трехдневную небритую гордость на щеках», а люблю, чтобы кожа у мужчины на лице была нежная, как у младенца, или хотя бы такая, как на моих бедрах». Ты представляешь?!.

– Да, Столик, не повезло тебе с девчонкой! – равнодушно промычал Шмилкин.

Он уже битый час ковырялся в разобранном на части компьютере, а в это время Толик Столовой, сидя в углу на старом диване под пальмой в кадке – в так называемой зоне релаксации, – пил кофе из большой кружки и увлеченно рассказывал о своих недавних приключениях.

– Да у меня… – продолжал тараторить Столовой, поглаживая свои челюсти, – эта «трехдневная гордость» вырастает только потому, что я домой захожу лишь для того, чтобы поспать в тишине. Пришел – упал – заснул – встал – пошел на работу. Так проходит моя жизнь. Бриться мне некогда. Ты понимаешь, Ильич?

– Так, а я тут при чем? – удивился Витя. – Мне понимание того, почему у тебя щеки колючие, никуда не упало и ни к чему не приросло. Мне от этого не страдать, уж поверь. Ты это девицам своим объясняй, а не мне.

– Ну, ты не намекай тут!.. Шутки у тебя дурацкие, Шмилкин. А есть, между прочим, и такие девахи, которые, наоборот, любят, когда мужик настоящий. Чтобы поядреней. Со щетиной-то оно поядреней, позабористей будет.

– Не знаю, не пробовал, – хихикнул, копаясь в деталях компьютера, Витя.

– Ну ты, малец, опять, что ли, со своими дурными шутками? – напрягся под пальмой Анатолий.

От гнева разозлившегося Столового Шмилкина спасло шумное появление командира. Дверь распахнулась, громко стукнувшись о вешалку, стоящую сбоку, и в кабинет вошел Зубров. Он молча, с крайне довольным выражением на лице, прошагал, триумфально чеканя шаг, к своему столу и шумно плюхнулся в кресло. Одновременно с падением Влад высоко поднял зажатый в руке лист бумаги.

– Это, братаны, приказ. Нам открыли дело Эрлана Асанова.

Столовой и Шмилкин одновременно присвистнули.

– С какой такой радости? – спросил Анатолий, подходя к командиру и принимая у него из рук приказ.

– А с той, что нашли-таки во вчерашнем покойнике следы наркотиков. Я-то знал! Я это сразу понял! А все почему? А все потому, что я за ним давно присматривал. Я знаю, какие недуги угнетали нашего подопечного. Ну, согласитесь все-таки, что правильно построенная агентурная сеть и хорошая крепкая рука, дробящая носы без сожаления, – он красноречиво потряс своим большим кулаком, – это большая сила.

– Ну да, – кивнул Толик, – особенно если это все подкреплено толстым кошельком твоих клиентов…

– Надеюсь, ты не забыл, Столик, как открываются чужие кошельки? Да все так же, – довольный собой, улыбался Зубров, – все той же рукой, носы дробящей без ложного и лишнего сожаления.

– А почему не ФСКН дело отдали? Вроде это напрямую их тема? – поинтересовался Шмилкин, оторвавшийся при появлении командира от своих электронных развалов.

– В ФСКН – свои проблемы и свои задачи, а у нас – свои. Ты пойми, Ильич, что только что полиция нашла наркоту в мертвом теле государственно важного человека, повязанного при жизни его национальной кровью со всякими иностранными жуликами. А они все – жулики, не сомневайся! И это именно наше дело – вынюхать и выследить пути зарубежных поставок и всякие зарубежные связи. Не сомневайтесь: оно все связано с врагами нашего могучего государства! И это – наша задача: выследить и посадить их на крюк, а потом держать до нужного момента, до правильного времени, чтобы загрести всех в правильном месте в правильное время одним махом. Всех – одним мощным движением. Понимаешь, студент? Учить тебя еще и учить. Но ты слушай и впитывай, большим человеком станешь, если правильно все поймешь и запомнишь!

– Угу, – кивнул Витя, снова погружаясь в свое занятие.

– Так, орлы, – вскочив на ноги, кардинально изменил тему командир, – докладывайте, что вынюхали, пока я обеспечивал наше официальное прикрытие. Что у нас есть по поводу того дома, где мы вчера оставили художника?

– О, там все интересно! – Столовой, уже успевший устроиться на рабочем месте, повернул к Зуброву монитор компьютера, приглашая его подойти поближе. – Смотри.

Когда Влад склонился поближе к экрану, Анатолий открыл кое-какие свернутые файлы и принялся рассказывать.

– Дом сейчас почти пуст. Жильцов выселяют, потому что, как ты догадываешься, микрорайон расширяется и перестраивается. Старый жилой хлам чинить никто не будет. Лучше построить с нуля, чем чинить рухлядь…

– Опусти теорию экономического планирования! – перебил его Влад. – Давай сразу к делу. Кто?

– Не перебивай! Слушай. В подъезде, куда зашли художник и дамочка, мало заселенных квартир. В основном там остались только старые перечницы, ждущие естественной смерти. Они нам совершенно не в тему…

– С чего ты взял? Может, те двое к одной из них приехали.

– Нет. Ты сейчас все поймешь, только не перебивай, прошу как друга. Сбавь обороты. Так вот, тут живут только старушки, но мансарду не так давно выкупили с потрохами. Художница. Вероника Липова. Она ее взяла вроде как под мастерскую, потому что как жилое помещение мансарда вообще не проходит.

– Художница, говоришь…

– Да. Но на фото она не похожа на ту мадаму, которая увезла нашего маньяка. Вот эта самая художница, хозяйка мансарды.

– Ну и на кой она мне, если это не наш клиент?

– А вот она на другой фотографии. Смотри! Открытие какой-то выставки. Видишь, кто рядом с ней?

– Бинго! Наша!

– Точно. Это хозяйка галереи. Вера Сергеевна. Она продает работы этой самой художницы.

– Значит, – сделал вывод Зубров, – имеет на нее влияние.

– И наш Цилицкий, – закончил рапорт Столовой, – в списке ее протеже. Вот, кстати, и он сам, собственной персоной, тут же, на открытии трется около своей подружки.

– Вижу, что отирается недалеко от «мамочки». Интересно. И что это за Вера Сергеевна? И почему она так ретиво уволокла интеллигентишку подальше от полицейских ручонок?

Анатолий, весьма довольный собой, направился к диванчику под пальмой, подвесив паузу в воздухе. Только устроившись поудобнее, он соизволил сообщить:

– Вера Сергеевна – жена Игоря Жогова.

* * *

Вера пропустила три звонка от краснодарской художницы, которая приехала в Москву на один день специально для встречи с ней, чтобы обсудить детали сделки по покупке ее коллекции для галереи. Был еще один пропущенный звонок от куратора текущей выставки, и еще один – от старого знакомого француза, который, судя по всему, навестил Москву с очередным визитом и, вполне возможно, хотел прикупить современной русской живописи, которая сейчас в такой моде на Западе, для своей и без того безразмерной коллекции. Было в списке не отвеченных еще два неопознанных номера.

Вера не стала перезванивать ни на один. Она, дрожа от возмущения, сидела в своей машине, уже воткнув ключ в замок зажигания, но заводить мотор не спешила. Вместо этого она упала головой на руль и замерла, сдерживая назойливые слезы. Прошло уже несколько минут, а ей все не удавалось угомонить смятение мыслей.

Вере было обидно за себя, потому что она искренне вкладывала в Вика все, что только могла, а получила кучу дерьма вместо благодарности. Иногда ей казалось, что вся эта галерейная возня, что все – только ради Цилицкого, чтобы он всегда мог заниматься своим искусством. Распирало ее и от злости на мужа – за то, что он убедил втянуть Вика в эту ужасную игру. Из-за этого, думала Вера, вся ее жизнь и все ее счастье летят под откос, как паровоз, вдруг в один момент потерявший все колеса.

Она не могла заставить себя поверить в то, что Вик оступился по глупости, что ошибся и теперь раскаивается. Она не хотела даже думать о том, что есть еще какая-то возможность того, что он останется с ней. Нет, не останется. Она прекрасно это понимала.

Но виноват во всем – Игорь.

Наконец, Вера взяла себя в руки и включила зажигание. Из-за мерного урчания мотора машины она не сразу заметила, что у нее в кармане надрывается мобильник. На этот раз звонил Игорь, собственной персоной.

Давясь злым ехидством, Вера нажала кнопку для ответа. Она настроилась всерьез испортить мужу настроение – за все то, что он наломал в ее жизни, за все то, что он наделал с Виком, и еще за то, что он всегда пытается поставить каждого встречного-поперечного под свой контроль, как будто люди – это потоки товара, плывущие по его указке то туда, то сюда.

– Я как раз про тебя думала, милый. Мне срочно надо тебя увидеть! – промурлыкала женщина голосом, ничем не выдающим ее действительное состояние.

Вера не могла объясняться с ним по телефону. Ей обязательно хотелось видеть его лицо. Она хотела огорошить его новостями, которые напугают и взорвут его мир, и хотела посмотреть, как он будет нервничать, переживать и мучиться из-за этого.

Через двадцать минут она уже поднималась по лестнице на второй этаж офисного здания, построенного фирмой мужа. Именно тут находился контрольный пункт, из которого управлялась вся прачечная империя.

– Игорь Павлович ждет вас, Вера Сергеевна, в зимнем саду. Что вам принести – чай, кофе, воду?

– Спасибо, милочка. Бокал красного сухого вина будет в самый раз.

Муж сидел в широком мягком кресле, потягивая из большого пузатого бокала коньяк. Бутылка стояла напротив него на стеклянном столике.

– В чем дело? – спросил он, поднимаясь навстречу жене и жестом предлагая ей место в кресле напротив.

Вера размашисто плюхнулась в кожаные подушки и скорбно опустила голову на одну руку, оперевшись ею о подлокотник.

Игорь молчал, терпеливо выжидая, когда жена соизволит заговорить. Он знал ее характер и давно не велся на многочисленные капризные выдумки. Но пауза затягивалась.

– Ты что-то заказала у секретарши? Тебе что-нибудь надо?

– Да, все хорошо. Я жду вино. Впрочем, дай-ка мне свой бокал. Коньяк тоже подойдет.

Сделав два больших глотка, женщина, наконец, расслабилась и откинулась на спинку, почти размякнув в кресле.

– Говори, чего хочешь, – не выдержал Игорь. – Ты же знаешь, что у меня дел по горло.

– Как всегда, – холодно буркнула она.

– Мое время дорого стоит.

И вдруг Веру как будто взорвало. Из ее глаз прыснули горючие слезы, обильно размазывая тушь по лицу.

Именно в этот момент зашла секретарша с бокалом вина на подносе. Игорь поспешно поднялся ей навстречу, забрал вино и выпроводил девушку вон.

Вера выпила вино залпом и, кажется, ей это помогло.

– Ну, а теперь рассказывай, милая, что приключилось, – муж присел на корточки около кресла жены и положил руку ей на колени.

– Игорь, ты должен придумать, как избавиться от Вика всерьез и надолго. Его надо убить!

– Ты сошла с ума? – прищурив глаза, с интересом спросил мужчина.

– Не издевайся! Я его застукала на новой квартире с какой-то девицей и подслушала разговор. Случайно. Он не отвечал на мой звонок, я насторожилась, потому что переживаю, чтобы он не попался и с дури своей не раскололся перед полицией. Я решила съездить и проверить, где он и что с ним. А он там уже, ты ж понимаешь, – руки и губы у нее снова задрожали, и Игорь подвинул к ней бокал с коньяком, Вера отхлебнула и, вздохнув, закончила мысль: – Он там уже с девицей!

– Не вижу ничего страшного. Он взрослый мужчина, он пережил трудный вечер. Он имеет право как-то расслабиться. А почему ты так переживаешь по этому поводу?

Вера резко откинула его руку со своих коленей и встала, отвернувшись к зарослям растений в кадках. Она почувствовала, что вот-вот спалится, что еще чуть-чуть – и муж поймет истинную причину ее обид и переживаний. Но она не собиралась устраивать пятиминутку психотерапии для себя и тем более она не собиралась сознаваться мужу в том, что обманывает его с художником, наоборот, ее план сводился к тому, чтобы поистязать Игоря, чтобы заставить его нервничать. Пока же все получалось ровно наоборот. Надо было взять себя в руки.

Женщина подошла к столику и отхлебнула еще один большой глоток из пузатого коньячного бокала.

– Игорь, я же тебе говорю, что случайно подслушала их разговор.

– Надо думать, что они говорили что-то ужасное, раз ты примчалась ко мне в рабочее время вся в слезах и соплях?

Вера кинула на мужа сердитый укоризненный взгляд.

– Он ей все рассказал, – наконец выдохнула она заготовленную версию. – Про меня, свою благодетельницу, которая продает его картины в галерее «Нью Арт Москоу». И про ее богатого мужа, который, по его подозрениям, торгует наркотиками, но не ясно на какой уровень власти в этом бизнесе уже успел залезть…

Теперь Вере стало гораздо легче. Она четко видела, как меняется выражение на привычно спокойном лице Жогова. Сначала он побелел, потом насупил брови, потом вспыхнул багрянцем, и наконец губы его сжались в нитку, желваки заходили ходуном, взгляд стал мрачнее черной тучи, а лицо, наоборот, белее снега. Веру это вдохновило. Ее понесло.

– Более того, – продолжала она, – он весьма художественно изображал, развлекая эту маленькую шлюшку, как бился в конвульсиях Эрлан. Мне, честно говоря, самой стало жутко. Все-таки Асанов был не чужим нам человеком, правда же?! Надо было бы Вику иметь хоть немного уважения к нашему другу. Ты же получил от него при его жизни много хорошего, ну, согласись же, Игорь!

– Хватит! – оборвал вдохновенный полет воображения рассказчицы муж. – С меня достаточно.

– Теперь ты его убьешь, милый? – игриво спросила Вера, подходя к мужу нетвердой походкой.

– Нет, – отстранил он ее бесцеремонно. – Сначала я выясню, кто та девица, которая уже «все знает». И позабочусь о том, чтобы она никогда ничего не вспомнила. Ей крупно не повезло, когда она все это выслушала. Где твой ненаглядный Цилицкий? У Липовой? В мансарде?

– Он-то да, там, – Вера вдруг поняла, что перестаралась, и ей стало страшно от того, что Игорь всерьез намерен предпринять что-то очень жуткое. – Но девицы-то там нет. Она ушла. Еще до того, как я себя обнаружила. Я хотела сразу вышвырнуть Цилицкого, но решила, что этого нельзя делать. Вдруг, он пойдет в полицию.

Игорь стоял столбом на одном месте, что было ему совсем не свойственно, и в упор с недоумением смотрел на жену.

– Что? – спросила она, заметив его странное внимание.

– Я думаю, что ты совсем идиотка.

– Что ты себе позволяешь?! – оскорбилась женщина, опешив от такого поворота.

– Ты подобру-поздорову отпустила девицу, которая теперь, как ты уверяешь, все знает про наши с тобой дела. Ты хотела выгнать Цилицкого, чтобы тот обделался вконец, душенка-то у него трусливая, и, струхнув, пошел бы да слил бы все, все без остатка в ближайшем полицейском участке.

– Но я же не выгнала его…

– Но ты же не заперла его на ключ?!

Тут Вера снова расслабилась. Она подошла к креслу, порылась в сумке и демонстративно поднесла ключ Игорю прямо под нос.

– Хорошо. Я доволен хоть этим. Придумывай теперь, как будешь заставлять его сдать подружку.

– Не буду я ничего придумывать. Я уже все знаю. Я уже все из него вытрясла.

– И чего же ты тогда так долго мне мозг выжигаешь? – мужчина расслабившись, плюхнулся на свое место и потянулся за бокалом.

– Мне, милый, это доставляет удовольствие, – промурлыкала опьяневшая женщина и примостилась на подлокотник его кресла, пытаясь перехватить бокал с коньяком.

– Тебе уже хватит. Ты уже пьяная, – увернулся от нее мужчина и встал, переходя на место напротив, туда, где раньше сидела Вера.

Жена фыркнула, но начала рассказывать.

– Зовут это чучело Люся. Она работает в нашей больнице «скорой помощи» медсестрой. В хирургии. Представляешь, она с собой в сумке носит шприцы – на всякий случай…

– Профессионально, – хмыкнул Игорь.

– Да. Так вот, она работает у Прилепского в отделении, вроде как, даже дружит с ним и обещала Вику таскать всякие редкие таблетки и препараты. Он клянется, что именно из-за этого с ней и повелся…

– Меня не интересует, почему он с ней повелся, оставь это себе – тебе же надо о чем-то постоянно переживать. Чем не тема для тебя? А меня очень интересует как раз, наоборот, эта девушка и ее работа.

– Ты ее убьешь? – равнодушно поинтересовалась Вера, протянув руку за бокалом.

Игорь любезно подтолкнул бокал ей навстречу и поднялся. Он пошел к цветам, взяв на маленький этажерке пульверизатор. Он любил опрыскивать и поливать цветы, когда что-то обдумывал. И Вера знала, что лучше в эти моменты его не дергать – ни расспросами, ни даже ни к чему не обязывающей болтовней, не требующей участия собеседника. Вера свалилась с подлокотника в кресло и приклеилась к бокалу.

– Не знаю… – наконец пробормотал Игорь. – Не знаю, что я в конце концов с ней сделаю, но для начала я ее использую. Она поможет нам в одном хитром предприятии. И у тебя в этом деле, Вера, будет ответственное задание. Поставь бокал! Тебе надо собрать все свои извилины в кучку и хорошенько их напрячь, чтобы точно запомнить, что делать. От твоей убедительности зависит, что сделают для нас Цилицкий и эта Люся.

* * *

Проверка на складе была почти закончена. Ребята провели досмотр тщательно и аккуратно, постарались на совесть.

Пара добрых молодцев в разгрузках и с собаками приближалась к последнему аппендиксу около выхода, недалеко от которого, прямо около железной двери, стояли в ряд четверо коренастых парней. В своих южных деревнях они загорели почти до черноты. Их давно не мытые смоляные волосы топорщились, как иголки у динозавров, в разные стороны. Узкие карие глаза сверлили команду сердитыми взглядами. Кроме злости в глубине этих глаз просматривалась врожденная родовая ненависть и затаившаяся надежда на реванш.

Они отказывались говорить. Они либо на самом деле не понимали, либо очень хорошо притворялись, что ни бельмеса не могут выдавить из себя по-русски.

– И как вы тут выживаете без русского, а, придурки?

Молодой командир отряда ФСКН, пользуясь своим превосходством в численности отряда и по праву представителя закона глумился над «пленниками».

Несмотря на то что досмотр был профилактическим (потому что не официальным), улов оказался приличным. На складе среди коробок и мешков с продуктами питания, которыми были завалены все подсобки, как это бывает в любом кафе, нашлись хоть и небольшие, но все-таки запасы: и гашиша, и марихуаны, и разноцветных таблеток.

– Опаньки, смотри, Сергей! – обрадовался один из команды ФСКН, когда обнаружил очередной пакет с наркотиком в укромном закутке.

Сергей Торчилин, командир отряда, триумфально поднял пакет в руке и, повернувшись к безмолвным «сотрудникам» склада, изобразил на лице вопрос: «И как вы это будете объяснять?» Те синхронно закивали, тыча руками себе в грудь:

– Наша, наша.

– Наша анАша… Я понимаю, что «ваша», – ухмыльнулся Торчилин. – Не мы ее сюда принесли. Ответ, господа, неправильный. Не в вашу пользу. Именно за то, что «ваша», вас сейчас всех и повяжут.

Кто-то из четырех попытался жестами показать, что найденное сокровище предназначено исключительно для личного пользования, но Торчилин сделал вид, что не понимает.

– Говори по-русски. Ты в России, придурок. Понял? Тут тебе не там. Но ты не расстраивайся, в обезьяннике тебе местная шваль даст пару бесплатных уроков и быстро научит, как говорить правильные слова. Так что считай, тебе повезло, Азия! На халяву русский подучишь! Без университетов.

И он громко засмеялся над своей шуткой.

– Павлов, уводи придурков, – махнул Сергей стоящему рядом парню в камуфляже, – досмотр закончен. Марат сегодня облажался по полной! Повернулась к нему удача задом. Зато ко мне – передом. Вот смеху-то будет, когда у него личико вытянется. Сделаю все, чтобы донести ему новость лично. Очень хочется посмотреть, как это выглядит.

Парни из бригады Сергея уже расслабились, предвкушая завершение внеурочной смены и дележку добычи. Оставались какие-то технические детали. Радуясь удаче, командир весело болтал, не обращаясь ни к кому, и в то же время ко всем одновременно, даже к плененным таджикам:

– Тяжело сегодня придется со мной старикану. Ему придется многим поделиться, а делиться всегда тяжело. А придется. Потому что если не захочет, то я ему завтра официально оформлю залет по полной, а это дороже. Все козыри у меня. Парни! Завязываем и – по коням! Чем скорее я покончу с формальностями, тем скорее мы все поделим добычу.

И вдруг самый низенький и худой из «плененной когорты» парень, стоявший с самого края, у самой двери, молнией метнулся в сторону, схватил какой-то пакет и рванул наружу.

На беду, железную дверь предусмотрительно не заперли. С одной стороны, если бы так сделали, то на складе все вместе быстро и верно задохнулись бы, даром, что тут должна быть вентиляция, потому что хранятся продукты. С другой стороны, численностью отряд ФСКН настолько превосходил вместе взятых охрану и грузчиков, что принимать меры специальной предосторожности никому просто не пришло в голову. Как бы там ни было, теперь вот бандит улепетывал с чем-то, надо полагать, очень важным.

– Собак, собак спускайте! – заорал Торчилин. – Павлов! Догони его!

Но Олег Павлов, давний и верный сослуживец Торчилина, к тому же и его закадычный дружбан, не дожидаясь специального приглашения, уже вылетал во двор, доставая на ходу из кобуры пистолет. Через пару секунд две отцепленные овчарки вырвались на улицу и, едва касаясь лапами земли, понеслись за беглецом. Торчилин тоже метнулся к выходу, но не успел он достичь двери, как раздался выстрел.

Одна из собак завизжала.

– Олег! На поражение сволочь! – заорал командир, тоже выхватывая пистолет.

Прогремел еще один выстрел.

– Сука! – прошипел Торчилин и, прицелившись, выстрелил. – А на что ты рассчитывал, ублюдок?!

Пышущий ненавистью, он решительной походкой вернулся в склад, раздавая на ходу распоряжения:

– Шмелев! Саня, бегом к Олегу, его подстрелили. Отвезем на нашей, «скорую» не вызывай. Я это дело пока не буду оформлять. Сами компенсируем себе убытки. Квасин! Этих сволочей, – он махнул на кучку оставшихся таджиков, – к нам в обезьянник. Теперь они обойдутся Мураталиеву еще дороже! Если, конечно, он не откажется от них за ненадобностью. Потом придумаю, что с ними сделаем.

– Ну и на кой они нам тогда? – недовольно спросил Квасин.

– Тогда пойдут в расход. Не сцы, я придумаю, как оприходовать этот товар.

– Серый! – просунулся в дверь Шмелев. – Олега в ногу подстрелили. Варкин тащит его в автобус. Иди, езжайте скорее – он крови много теряет. А беглец, смотри, что пытался унести…

Он протянул Торчилину большой сверток, разодранный с одной стороны и уже явно не полный.

– Сволочи! ТТшки! Умудрился же, гад, на бегу один достать! – командир сочно выругался. – Прибереги пока у себя. Потом разберемся. Заканчивайте и ждите меня. Я отвезу Олега и тут же обратно!

* * *

Ничего отвратительнее, чем просить помощи у Влада Зуброва, Пал Палыч вообразить не мог. Но сейчас он постарался собрать все мужество в кулак, забыть про гордость и про «честь мундира».

Следователь знал, что этот пройдоха сможет быстро обнаружить все что угодно, если это «что угодно» вообще когда-то существовало. Найти тщедушного художника, даже под землей, ему не составит труда. Знал также Кузнецов и то, что по его просьбе Зубров это сделает с особым удовольствием, но – и в этом тоже он отдавал себе отчет – не из любви к коллеге и не из любви, как говорят, «к искусству», в данном случае к искусству своей профессии. Удовольствие у него будет циничное, мстительное и тщеславное. Ему будет в радость утереть нос конкуренту, показать, что он, Влад Зубров, лучше всех. Выполнить просьбу Кузнецова он возьмется для того, чтобы унизить просителя, а не помочь. Но на все это, в конце концов, можно было и наплевать. Главное – результат.

* * *

Влад уже битый час сидел в архиве, перелистывая папки в досье Игоря Павловича Жогова. У этого хитреца была большая и интересная история. В определенном смысле Жогов был героической личностью. Он был тверд в своих намерениях, упорен в движении к цели, настойчив в преодолении препятствий и удивительно удачлив. Могло было даже показаться, что жизнь специально под него делала мудреные изгибы, кардинально меняя историю на глазах у целого поколения – все ради Жогова, чтобы ему было чем заняться на новом этапе своего и, соответственно, всеобщего развития. Если представить себе, что весь космос, вся жизнь крутится вокруг и для одного малозаметного существа, то можно было заподозрить, что это был Игорь Жогов, а не кто-то из королей и президентов.

Зубров расположился не в родном ведомственном архиве, потому что на Жогова у ФСБ материала было не густо. Не продавал он родину, по крайней мере, до сих пор не был пойман эфэсбэшниками за руку, даже под подозрение не попадал. В своем ведомстве Влад смог подробно изучить только начало жоговской карьеры, тот период, когда его труды по внедрению и распространению иностранных шоколадок, неважно, что официально и формально они были в рамках законного предпринимательства, попали под категорию «подрыв государственных устоев путем внедрения культа западного образа жизни». Сейчас это казалось смешным, но тогда, даже судя по документам, шоколад повернулся к хозяину отнюдь не сладкой стороной.

Не получив удовлетворения в результате поиска в родных стенах, Влад перебрался на территорию соседей – в архив Федеральной службы контроля наркотиков, т. е. ФСКН. А у этого формирования, призванного охранять порядок внутри страны, зуб на Игоря Павловича имелся, и очень большой. И даже весьма болезненный.

Жогов постоянно находился под прицелом борцов с наркотрафиком. Судя по документам, он был человеком неблагонадежным, неоднократно стоявшим на грани официального обвинения, но все время каким-то чудом умудрялся избегать проблем с властями. А как говорится, не пойман – не вор. Зуброву иногда казалось, что Игоря Павловича как будто кто-то вовремя предупреждал. При этом в наркобизнесе он был замешан по самые уши – это Влад знал точно благодаря своей агентурной сети и от Марата Мураталиева – вечного конкурента Игоря Жогова.

Эти двое неустанно пытались поделить один, и не очень-то большой район. До сих пор, на радость мирным гражданам, ничего не знающих, слава Богу, об этой дележке, они умудрялись не ссориться до крови хотя бы из-за товара. В этом смысле они не конкурировали. Один гнал сюда преимущественно гашиш, другой – кокс. Один прикрывался клубами и сетью общепита, другой – сетью прачечных. Влад, так уж получилось, оказался на стороне Марата. Жогов, как доносила разведка, прикрылся полицией и, в частности, во всем ему помогал его давний приятель Пал Палыч Кузнецов.

ФСКН мечтала прихватить и Жогова, и Мурталиева, но не могла пока накрыть на горяченьком ни одного, ни другого. Кто же из них приговорил к смерти беднягу Асанова? Этого Зубров пока не знал, но полагал, что в скором времени жители Бутово испытают некоторые неудобства из-за перебоев в работе районных прачечных. «Так надо стране!» – не без сарказма мысленно извинился Зубров перед бутовскими обывателями за грядущие волнения.

* * *

Пал Палыч крутил в руке телефон уже пять минут. Номер Зуброва был давно набран, оставалось только нажать кнопку вызова. Это последнее движение никак не давалось.

Пал Палыч пытался выдохнуть и нажать ее. Пытался закрыть глаза, забыть о своих чувствах и нажать. Пытался представить, что Зубров – его хороший приятель. Пал Палычу даже удалось вспомнить какие-то милые моменты из прошлого. Но ничего не помогало. Палец не слушался, а мозг находил новые и новые оправдания своим нерешительности и бездействию.

И вдруг телефон зазвонил сам. Кузнецов встрепенулся и почувствовал, что от неожиданности испугался. В горле что-то сжалось.

Он поднес руку с телефоном поближе к глазам и, оторопев, уставился на дисплей. Надпись сообщала, что ему звонит Зубров.

* * *

– Влад, чем могу быть тебе полезен? – выдохнув, спросил Кузнецов.

– Привет, Палыч. Я вот изучаю папочку с заметками о Жогове Игоре Павловиче. Почему-то вспомнил про тебя.

Пал Палыч на мгновение похолодел. Если Зубров взялся за Игоря по собственной инициативе, то это может выйти боком.

– И почему это ты вспомнил про меня? – Пал Палыч решил потянуть время, пока совладает со своими чувствами и придет в эмоционально уравновешенное состояние для плодотворного общения.

– Да вот я тоже думаю, почему это? Может, потому что отчество у вас одинаковое. Тебя напомнило. А может, – Зубров немного подержал паузу, играя в интригу, – потому что ты его старый закадычный друг. Или я ошибаюсь? Или мир перевернулся с головы на ноги?

Кузнецову надоела эта пустая игра. Она только еще больше нервировала, поэтому он решил, что пора переходить к сути вещей.

– С какого перепуга ты залез к нему в бельевой шкаф, Влад? – следователь старался никак не выдать в голосе свою настороженность и волнение.

– Я ищу следы порошка на зеркале. Фигурально выражаясь, – Влад многозначительно хмыкнул. – Не расскажешь мне по старой дружбе, какие дела были в последнее время у Жогова с Асановым? Эти капиталистическо-политические интриги, как ты знаешь, не совсем в сфере моих интересов. До поры до времени. Но вот петух клюнул и гром грянул. Я с тобой в деле, старина, открывай объятия.

– Нет, Влад. Ты не со мной. Ты всегда сам в своем деле.

– Мне на минуту показалось, что ты хочешь сказать «в дерьме»…

– Это ты так подумал.

– Ладно, проехали. Так как, делиться будем?

Кузнецов ненадолго замолчал. Он понимал, что спорить, упираться не резонно. Надо брать быка за рога, надо выкручивать врагу руки, надо жать ситуацию под свой интерес. И, кажется, Зубров сам только что подставился. Он чего-то хочет от Пал Палыча.

Наступило время торговаться!

– Ты разве можешь быть мне чем-то полезным? – наконец спросил следователь.

«Так! – обрадовался Зубров. – Старичок чего-то от меня хочет. Иначе он не начал бы торговаться. Вот и посмотрим, куда идет его следствие, и до чего оно уже дошло!»

– Я, Палыч, всегда могу быть полезным, только поставь мне правильно задачу, – бодро заявил командир отряда ФСБ.

– Что-то я сегодня часто слышу сочетание «правильная задача». Вы все прям как сговорились!

– Так это ж наше все, старина! – дружелюбно протарахтел на другом конце Влад. – В нашем деле только правильная задача приносит правильные ходы и желанные результаты. Так что ты уж постарайся.

– Я тебе поставлю, друг мой, правильную задачу, поставлю. Не сомневайся. Дело такое. Слушай внимательно. Нашему составу нынче недосуг заниматься одним интересным человеком. Подряди-ка, по дружбе, своих бойцов, чтобы они провели кое за кем слежку.

Влад насторожился. Сейчас ситуация могла стать очень неприятной, попроси, например, Кузнецов, последить за Мураталиевым.

– Говори, начальник. Я послушаю и прикину, что могу для тебя сделать. Кто клиент? Наши орлы, ты знаешь, зоркие, а сами сплошь невидимки. Круче ваших, согласись?!

– Клиент простой. С ним твои орлы вразвалку справятся.

– Н-е-е-т, – капризно замычал Влад. – Если вразвалку, то нам неинтересно. Если дело такое плевое, то вы и сами можете.

– Влад, пожалуйста!

Кузнецову не хотелось играть ни в поддавки, ни в манипуляторов, он очень хотел поскорее закончить этот разговор и заняться делами.

Зубров по тону следователя понял, что тот сдался. Можно было немного откатить, чтобы расслабить бдительность соперника и потом хватануть его за причинное место.

– Хорошо, говори, в чем приоритетный интерес.

– Мне надо о нем максимум информации: когда, куда, с кем. Все как обычно. Уловил? Сдашь материал, я тебе за чашкой кофе расскажу что-нибудь про Жогова и Асанова. Договорились?

– Кто клиент?

– Это Виктор Цилицкий, тот художник, с которым ты вчера вечером встретился на месте убийства.

Кузнецов бы сгорел от возмущения или стыда, если бы увидел, как Зубров скис от смеха, услышав фамилию художника, он даже уронил голову на стол и отодвинул руку подальше в сторону, чтобы собеседник не услышал стоны. Влад понял, что старик потерял художника и стесняется об этом сказать прямо.

– Боюсь я, Пал Палыч, что Цилицкий нам не по зубам, – изо всех сил давя хохот, высказал сомнение в собственных силах Зубров.

Следователь на том конце примолк и насторожился.

– Влад, я не верю своим ушам. Ты вот так вот запросто сдаешься? Или ты отказываешь, потому что считаешь именно эту помощь ниже собственного достоинства? Думаешь, корона с тебя упадет?

Зубров непроизвольно почесал макушку.

– Нет, я просто честно признаюсь, что боюсь подвести твое следствие. Такие творческие люди, как Цилицкий, нам не по зубам. Слишком они непредсказуемы. Нам сложно понять, что ими движет, о чем они думают и почему идут в ту или иную сторону, тогда как любой другой пошел бы в конкретно заданном, предсказуемом направлении.

– Звучит красиво и убедительно, но я тебе не верю.

– Прости, Палыч, но этим тебе придется заниматься самостоятельно. Все ваши формирования состоят из людей интеллигентных, таких как Цилицкий. Они поймут клиента. А у нас сплошь солдатня примитивная, мы не решим эту задачу. Проси о чем угодно, только не об этом!

Пал Палыч кусал губы. Он чувствовал, что в чем-то определенно дал маху. К тому же ему так и не удалось достичь главной цели – склонить Зуброва к тому, чтобы тот нашел художника.

* * *

Зубров был крайне доволен результатами разговора. Он убедился в том, что козыри у него в руках. Похоже, он один знает, где прячется главный свидетель, а может быть, и подозреваемый. И уж точно он один знает о том, что художник повязан с Жоговым. Кузнецов, кажется, о таковой интриге понятия не имеет, раз считает, что потерял Цилицкого. Кроме всего прочего, – рассуждал Зубров, – если художник сбежал от полиции, значит, он не просто сдал нервами. Его прячут. И Зубров даже знает кто. И не важно, что вина Жогова еще не доказана – в конце концов, он, может быть, пряча Цилицкого, просто перестраховывается, – но то, что он уже стоит в ряду главных подозреваемых, это однозначно.

* * *

Вторая служебная машина мужа приехала только через полтора часа. Игорь обманывал, когда обещал, что она будет вот-вот, через пару минут.

Все это время Вера маялась в зимнем саду. Она то бродила из угла в угол, то переваливалась с одной ягодицы на другую в мягких креслах – сначала в одном, потом в другом, по очереди. На земле не существует такого кресла, в котором можно просидеть хотя бы час, не устав от этого сидения.

Хуже того, секретарша с улыбкой на наглой роже заявила, что бар сегодня уже закрыт, потому что Игорь Павлович уехал, а он его всегда закрывает на ключ, когда уезжает, поэтому она не может дать Вере Сергеевне вино.

Отходняк от алкоголя был средней жесткости, но одолевала сонливость. Поскольку машина ожидалась с минуты на минуту, Вера держалась из последних сил, пытаясь не отключиться. И так было на протяжении полутора часов!

Она уже решила послать своего мужа с его идеями и распоряжениями ко всем чертям и пойти пешком. Конечно, если бы Игорь не приказал своим водителям доставить машину жены к ним домой, потому что она изрядно выпила, то Вера поехала бы на своем любимом Mini Cooper. Но – увы и ах! И она уже совсем решилась двинуться в путь, но в дверях наткнулась на долгожданного обещанного служебного водителя, закрепленного за ней до конца дня.

Она его знала лично и давно. Саня работал у ее мужа много лет, еще до создания сети прачечных, еще на розничном бизнесе, и был уже больше, чем водитель. Еще интереснее во всей этой истории было то, что давным-давно у Веры с ним была связь. Это было совсем не так, как с Цилицким, в котором она видела и любовника, и друга, и сына – своих детей у них с Игорем не получилось. Этот мужчина был в свое время жилеткой, куда Вера однажды всплакнула, ревнуя к вечной занятости мужа и обиженная на вечное его отсутствие. Жилетка прониклась сочувствием и окружила заботой одинокую жену растущего бизнесмена. Сначала Вере было стыдно и она попыталась назвать это все досадной ошибкой. После второго раза она подумала, а почему бы и нет, если это так легко и приятно?! А через три месяца она узнала, что муж платил Сане, чтобы тот любыми способами развлекал Веру, удерживая ее в состоянии психического равновесия. Вера хотела тут же развестись, но подруги объяснили, что это – не обидно, потому что, если посмотреть на ситуацию рационально, то все выглядело так, что муж, занятый по самую макушку, готов на все, чтобы как-то удовлетворять свою жену. На все. Но под его контролем и по его выбору, подумала дополнительно Вера. Потом она подумала еще немного и вместо развода попросила много денег, чтобы купить себе развлечение, которым она сможет управлять сама на свое усмотрение. Так у нее появилась галерея и вскоре – Вик. Вера простила мужа и его водителя, трахнув последнего еще раз. На прощание.

– Интересно, – спросила она вместо приветствия, – он приставил ко мне именно тебя, чтобы ты оберегал меня, или чтобы за мной следил?

Мужчина, в свою очередь, вместо приветствия, протянул ей пластиковый пакет с желтоватым порошком.

– Велено отдать. Шеф сказал, ты знаешь, что с ним делать. Поехали?

Вера обреченно вздохнула, глядя на пакет, взяла его, спрятала в сумку и, кивнув, сказала:

– Поехали.

* * *

В приемном отделении всегда суета. Не такой вавилон и хаос, как показывают в сериале «Скорая помощь», но что-то отдаленно напоминающее. Короче, не холл дома отдыха.

Сестры с отрешенными лицами переносили туда-сюда стопки папок, врачи, одетые кто в зеленые, кто в голубые костюмы, шныряли из двери в дверь, иногда сталкиваясь друг с другом. Несчастные больные, как потрепанные птицы, ютились на стульях между входом и регистратурой. Вдоль стен, пугая смыслом своего предназначения, стояли костлявые каталки, карауля очередную жертву. На некоторых уже лежали пациенты, ожидая госпитализации. Каталки под ними, весьма довольные собой, торжественно поднимали немощных над землей, с радостью демонстрируя всему миру уязвимость живой плоти.

Это было не лучшее место, через которое стоило проходить, заканчивая смену, но Леонид каждый день покидал больницу через этот выход. Вовсе не потому, что переживал за несчастных. И не потому, что ему не хватало рабочего дня, чтобы насмотреться на страдания себе подобных. Все было гораздо банальнее. Парковка для машин работников больницы находилась рядом с приемным отделением.

Впереди уже совсем близко хлопали входные двери, когда зазвонил мобильник.

– Прилепа, ты на работе? Не уходи никуда! Ты нужен! Я тебе Павлова везу. Неофициально, ты понял меня?!

Прилепский, огорошенный, остановился, выслушивая без удовольствия всю тираду. Он даже не смог сразу сообразить, что ответить.

– Ты слышишь меня?! Прилепа, але!

– Прекрасно слышу.

– Ты где? В больнице, я надеюсь?

Леонид обреченно вздохнул, грустно обвел взглядом приемное отделение, развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал обратно, в сторону своего отделения.

– Да, Торчилин, чтоб тебе пусто было, я в больнице. Жду. Но – давай быстро. У меня смена закончилась.

– Тем лучше. А быстро – это я от тебя требовать буду, ты понял? У меня дружбан кровь литрами теряет! Приготовь своих! Чтоб каталка уже около входа караулила, а сестрички – с милыми лицами и в перчатках. Чтобы сходу вежливо пулю вытащили и дырку красиво заштопали. Понял? Чтобы быстро! Через пять минут мы уже у тебя.

Учить хирурга порядку и скорости действий, адекватных ситуации – лишнее. Хирург лучше знает, как надо спешить.

– Светусь, сейчас друг наш примчится. У них ранение. Не оформляй. Сочтемся. Спасибо, дорогая. Лена! – Прилепский, ускорив шаг и на ходу раздеваясь, раздавал указания своим сотрудникам: – Отправь каталку на вход и пусть готовят – срочно! – первую. Дело не сложное, мы вдвоем справимся. Будь готова уже через три минуты.

Торчилин со товарищи появились, действительно, очень скоро. Живьем он был сейчас не такой резкий и шумный, как несколько минут назад в разговоре по телефону. Командир был сосредоточен, аккуратен и молчалив. Пока везли Павлова в операционную, он не сказал ни слова. На месте только сказал как отрезал, не допуская возражений, что останется тут, хотя и понимает, что ничего страшного – всего-навсего задета крупная вена.

Когда Прилепский сказал ассистентке: «Заканчивай» – и пошел мыть руки, Сергей направился следом за ним.

– И где его так угораздило? – спросил, скорее из вежливости, чем из любопытства, Леонид.

– Одну точку Мураталиева тряхнуть попробовали. Сегодня нам повезло.

– Если забыть про Олега, я полагаю, – поправил его доктор.

– Ни хрена не «забыть»! Он живой остался. А на ноги ты его поставишь. Так что все гуд.

– Что нашел у Марата?

– Да хрень всякую, но для того, чтобы за задницу его подцепить – достаточно. К тому же еще и оружие. Если я намекну, что сдам его эфэсбэшникам, ему придется крутиться, как ужу на сковородке. У тебя сколько сейчас есть, чтобы в его сеть от нашего имени засунуть?

– Думаешь, не живым баблосом брать, а наш товар на его точки пристроить?

– Думаю и то, и то сделать. А товар он для нас без своих процентов будет двигать, не открутится. По нашим ценам. Не обсуждается! Я проверю. Так ты мне дашь чего? Я прям сейчас к нему пойду.

– Идем в кабинет. Разговор есть. Это важно. Препараты, кстати, там же. Куда положишь-то? Ты пустой! Ладно, проехали, найду тебе пакетик с сисястой няшей. Будешь с ним как педик!

– Иди в задницу, Прилепа! Товар-то чистый? Прикрыл?

– По бумагам все нормально, не дернутся и никто ничего не заподозрит, если всплывет. У меня всегда все шито-крыто. Но разговор важный, Торч. Ко мне сегодня Дед приходил. Дело у него новое повисло. Слыхал уже?

– Про Асанова? А то! Конечно слыхал. Но ты-то тут при чем?

– А в Эрланушке, знаешь ли, следы нашего товара нашли.

Торчилин присвистнул и даже потянулся задумчиво почесать за ухом.

– Старик пока что только расспрашивал, мог ли кет убить Эрлана. Точнее, выяснял, была ли у покойного предрасположенность к такому исходу. О подозрениях он ничего не говорил.

– Прекрасно! По ходу, раз не обошлось без наркоты и труп знаменит, то пока я по делам семьи бегаю, нас под приказ уже подписывают.

– А больничку сейчас трясти начнут. И начнут с хирургии и с анестезиологов. Ну, может, психам еще достанется на орехи.

– К гадалке не ходи! – согласился Торчилин. – Но ты же говоришь, что все шито-крыто. Так что – не сцы!

– У нас все чисто, это правда. За больницу я не боюсь. Но о новых поставках пока думать даже не думай.

– Ладно. Погодим. Хорошо, что это успели вынуть.

Гость взял увесистый запечатанный сверток и аккуратно опустил его в пластиковый пакет, с обеих боков которого на окружающий мир удивленно смотрел розово-рыжий котенок.

– Лень, ты издеваешься, да? – недовольно сказал Сергей, рассматривая усатую морду. – Как я с этим?

– С каких пор ты боишься ходить с лекарствами? – пошутил Прилепский, будто не понял, что именно имеет в виду его компаньон. – Ты же сам – страж закона. У тебя никто и спросить-то не имеет права, что несешь.

Врач по-приятельски похлопал товарища по плечу, провожая к двери.

* * *

– Да ну вас, Вера, ко всем чертям. И твоего мужа, и тебя! Выдумываете всякое! – шумел, как закипающий чайник, Виктор.

– Всякое! – спокойно согласилась женщина.

Она, прямо в одежде и сапогах – только, войдя, сняла пальто, – развалилась на не застеленной кровати любовника. Женщина лежала с закрытыми глазами, готовая время от времени провалиться в дрему, и выжидала, пока мужчина выговорится, остынет и смирится со своей неизбежной участью, ведь ему, собственно, выбор-то не предлагался.

– Да! Кстати, Вик, а выбор тебе никто не предлагает, – решив озвучить мысль, Вера приподнялась на локте и, улыбнувшись улыбкой, подразумевающей подвох, добавила красок к приговору: – Ты это сделаешь. Точка!

Виктор плюхнулся рядом с ней на кровать и положил руку ей на бедро. Мягко поглаживая, он, сменив тон, попробовал другую тактику:

– Ну, Верик, ты же меня любишь, правда? Ты же совсем не хочешь, чтобы я, во-первых, опять встречался с этой малолетней пиписькой, а во-вторых, чтобы я не сдержал слова, данного тебе, что я никогда больше ее не увижу.

Вера откинулась на подушку, расстегнула молнию платья на груди и засунула руку любовника внутрь.

– Выбор тебе, мой милый друг, никто не предлагает. Это – приказ. Когда я захочу узнать, чего хочешь ты, я просто спрошу и ты поймешь, когда это произойдет. Давай, звони!

– А если не буду? – Цилицкий выдернул руку из Вериного бюстгальтера.

– Тогда начинай привыкать к лишениям и бомжеванию. Про живопись, естественно, забудь.

Вера как будто не заметила, что Виктор прекратил ее ласкать. Она лежала, закрыв глаза и, казалось, заснула. Мужчина поднялся, несколько раз прошелся по комнате туда-сюда, поглядывая на свою любовницу-хозяйку.

– А что тебя смущает, мой миленький? – не открывая глаза, спросила женщина. – Я тебе презервативов привезла. И можешь взять немного этого бутирата себе. Можешь прямо тут с этой «пиписькой» и нализаться. Неплохая плата, мой миленький, за то, что тебе разрешают снова заняться сексом с молодым телом. К тому же сохранишь жилье, защиту и мое прежнее расположение. Может, я даже начну сама тебе приводить молодух, чтобы ты их трахал. А я буду смотреть. Мне утром понравилось. Есть в этом что-то животное. Будешь трахать тех, кто мне нравится.

– Ты омерзительна!

– О да! Зато ты – прекрасный ангел во плоти, мой миленький.

– Прекрати меня так называть. Бесит!

– А мне плевать, что тебя бесит. Телефон бери. Надеюсь, ты записал ее номер. Я устала. Я хочу домой. Я хочу спать. Желательно, одна. Чем быстрее ты позвонишь, тем скорее я испарюсь из этого блошатника, мой миленький.

Виктор, пылая возмущением, схватил телефон и принялся нажимать кнопки, разыскивая нужный номер, но вдруг остановился.

– Вера? Какой во всем этом смысл? Скажи мне, чтобы я был убедительнее?

– Никакого. Есть только инструкция. Ты убеждаешь ее принести мелкую тару для расфасовки, да такую, чтобы опознавательные знаки, указывающие на ее больницу «скорой помощи» были. Потом либо выпроваживаешь ее на ночь, либо вырубаешь и аккуратно рассыпаешь бутират из этого большого пакета в маленькие. Звонишь мне. Утром придут, чтобы маленькие забрать. Их надо сделать не меньше двадцати. Это приказ. Остальное можешь забрать себе. И хоть издохни потом, нализавшись этой дряни. Меня это уже не будет касаться.

Вера поднялась с кровати и подошла к Виктору. Она взяла телефон у него из рук и посмотрела на экран.

– Люся, – прочитала она подпись. – Отлично, мой маленький миленький. Я тебе скажу еще больше: если ты отдашь концы, я сделаю себе на этом хорошее состояние, продав твое барахло втридорога. Ты же понимаешь, конечно, что оно сразу резко подскочит в цене. Так что я даже надеюсь на то, что вижу тебя сейчас живым последний раз в своей жизни.

Вера нажала кнопку вызова и приложила аппарат к уху.

– Это бессмысленно, Вера, она вообще потеряла телефон и, скорее всего, еще не восстановила симку…

– «Мяу» сказала Люся, – пересказала женщина услышанный ответ и протянула трубку Виктору. – Давай, Вик, это – хороший шанс. Просто сделай это. И все скоро закончится.

– Люсь? Привет. Я скучал…

Вера взяла со стула свое пальто и начала одеваться, давая любовнику последнее указание:

– Если ты не позвонишь мне до полуночи с сообщением, что товар распакован, я нашлю киллеров на вас обоих.

Она прицелилась из двух пальцев, указательного и среднего, ему в голову, сделала вид, что выстрелила, и, не застегивая пальто, вышла.

* * *

Вечером погода резко изменилась. Куда, интересно, подевалось золото освещенных солнцем листьев? Теперь в порывах холодного ветра только грязно-бурые обрывки былой зелени нервно, как психи в смирительных рубашках, извивались на корявых тощих ветках. Кто и когда замазал лазурь неба серой скукой? Зачем продырявили в ней множество мелких дырочек и сделали дождь аж настолько мелким? Теперь это уже был даже и не дождь, сыпалась противная мокрая взвесь, которая лезла под одежду отовсюду: и сверху – под воротник, и снизу – в рукава.

Прохожие, казалось, наконец смирились с неизбежностью наступления осенних холодов и послушно огрубили элегантность своих движений, облачаясь в теплые куртки и пальто, упаковываясь в капюшоны и перчатки, кутаясь в большие шарфы. Люди чего-то ждали – речь идет не о хорошей погоде, а о менее романтичных явлениях, таких, как трамвай, автобус, троллейбус, – и кучковались только там, где можно было найти мало-мальскую защиту от ветра и сырости. Особенной популярностью пользовались автобусно-троллейбусные остановки.

Катя стояла в толпе людей, смиренно ожидающих транспорт. Каждый пытался забиться под навес, рассчитывая минимизировать дозу осенней влаги, причитающейся на душу населения. Люди сгрудились так плотно, что девушке пришлось выбраться наружу и остаться стоять прямо под порванным в клочья небом. Из-за людей в толпе она не могла видеть, какие машины подъезжают к остановке, а это порядком ее раздражало. Лучше было мокнуть, но не нервничать.

Катя ждала Игоря.

Он никогда раньше не проводил с ней две ночи подряд, поэтому сегодня девушка забеспокоилась. По голосу, услышанному в трубке несколькими часами раньше, она заподозрила, что Игорь чем-то озадачен. Он думал чуть дольше, чем обычно, он иначе строил фразы, он слишком волновался о том, может ли она снова прийти сегодня. Но он не заехал за ней, как обычно бывало, где бы та ни находилась, а попросил выйти на остановку, как будто проехать несколько метров по дворам вдруг стало для него тяжелой нагрузкой. И что же ждет ее вечером? Катя нервничала.

Дождь моросил. Люди толкались. Игорь сильно опаздывал.

* * *

Игорь считал, что Цилицкий, конечно, дебил, но как игрушка для жены, которая отвлекает ее от того, чтобы совать нос в дела мужа, его вполне устраивает. До сих пор все так и было.

Омерзительно, что он оказался настолько туп, что потащил сейчас, в такое непростое время, к себе в кровать, причем на тайную квартиру, где никто не должен был его видеть, молодую любовницу. Это ж надо быть настолько непредусмотрительным, неосторожным и безалаберным!

Но Планида, что ни говори, благосклонна к Игорю Жогову. Под руку художнику-придурку, слепому орудию судьбы, она подставила того, кого надо. Лучше не придумаешь! Умный ход. Увы, и это не стыдно было признать, Игорь сам бы не додумался до такого красивого поворота. Судьба, действительно, сама дала ему решение в руки. Это замечательно, что он, Игорь, научился за столько лет читать вещие знаки и благодарно принимать подарки. Он давно железно следовал правилу: «Подарки, если их хотят тебе дарить, надо брать. Если ты откажешься, все равно, из каких соображений, твой подарок порадует кого-то другого». Причем, заметил Игорь, чаще всего он достается сопернику или противнику – чтобы сильнее уколоть, чтобы ярче подчеркнуть, что Судьба тоже умеет обижаться, когда ее руку отталкивают.

Люся… Хорошая девочка Люся пробралась в его игру. Ну что ж, добро пожаловать, гостья! Для тебя найдется роль. Добро пожаловать.

* * *

– Кать, – Игорь поцеловал девочку, прижавшуюся к его плечу, в щеку и погладил по волосам, – твою сестру, ту, что работает в «скорой» в отделении хирургии, зовут Люся? Кажется, так ты мне говорила?

– Да. А почему ты о ней вдруг вспомнил? – ревниво встрепенулась Катя и испытующе уставилась ему в глаза с близкого расстояния, это был ее излюбленный прием.

– Так просто. Случайно на ум пришло. Забудь. Просто мне сегодня порекомендовали Прилепского. Одному родственнику надо операцию делать. Сказали, что Прилепский – гений. А ты, вроде, говорила, что твоя сестра как раз с ним работает. Хочу узнать, точно ли он так хорош?

Катя приподнялась на локте над подушкой, наклонилась к нему и принялась тихонько, медленно, щекотно целовать его лицо.

– Но ты-то гораздо лучше. Ты – самый-самый лучший во всем мире…

– Да, малышка. Да! Я – лучше. А она с ним спит? Как думаешь?

– Я не думаю. Я знаю. Да. А какая нам разница?

– Она, кажется, старше тебя? Ну да. Глупый вопрос, если она уже работает, да еще и специальное образование имеет…

– А ты что, комплексуешь из-за того, что спишь с несовершеннолетней? – спускаясь с поцелуями на грудь любовника, продолжала допрос Катя.

– Наоборот, меня это заводит. При старой жене иметь несовершеннолетнюю любовницу – это круто. Тем более, что ты, моя прекрасная Лолита, шикарная любовница.

– А еще у меня отец…

– …Высокий начальник в ФСБ! Я помню. От этого меня вообще распирает. Ты – мой бриллиант. Жалко только то, что мне нахрен сдались связи в ФСБ.

– Никогда не зарекайся. Почему наш кролик не хочет встать во весь рост? – полюбопытствовала девушка, закончив с животом.

Игорь вдруг поднялся с кровати и пошел в другую комнату. Через минуту он вернулся с двумя шприцами.

– Смотри, моя ягодка – подарочек твоей сестрицы еще тут. Прогуляемся вместе?

Катя охотно подалась ему навстречу.

Через пять минут они в полумраке под звуки плавной мелодии снова, удобно устроившись, залезли под одеяло, взялись за руки, закрыли глаза и застыли в ожидании.

– Ты, девочка, когда-либо думала о вечности? – вяло спросил мужчина.

– Пыталась себе представить, – так же вяло сообщила соседка по кровати. – А что? В чем подвох?

– Бывалые психонавты уверяют, что для кетаминового оттяга, – плавно, обдумывая каждое слово, почти пропел Игорь, странствуя по лабиринтам усложнявшего свои формы сознания, – большое значение имеет правильная установка на кайф, позитивный психический настрой и хорошая музыка. Музыка мне, кстати, нравится. Молодец, девочка. В принципе, для всех галлюциногенов это актуально – хорошая настройка на трип. Потому что тематика для галюнов вычисляется головным мозгом из недавних впечатлений, воспоминаний.

– На что мне настроиться? Я уже, кажется, на низком старте.

– Давай прогуляемся в Вечность, Катюха!

– А в Бесконечность? – мечтательно предложила свой вариант совсем расслабившаяся Катя.

– А это одно и то же, – медленно ворочая языком, заверил мужчина. – Не может Вечное существовать в ограниченном пространстве.

– А Бесконечность – в отрезке времени. Я, кажется, уже на грани. Сейчас нырну.

– У меня уже начинается, – тщательно выговаривая слова, потому что его все больше и больше увлекали внутренние видения, все еще пытался говорить Игорь, – ощущение распада мира и музыки на кусочки. Предметы начинают вращаться вокруг меня. Как ты?

– Обалдеваю от кружения, очень плавного. Чистые цвета, похожи на перламутр. Такие же не яркие, как перламутр.

Оба, наконец, замолкли и, уйдя в путешествие по своему внутреннему причудливому миру, в этом мире на время застыли, превратившись в мраморные надгробные скульптуры.

* * *

Игорь вернулся в полное сознание раньше. Он не встал с постели, в этом не было нужды, потому что сигареты, подготовленные заранее, лежали рядом. Курение сейчас казалось особенно приятным: дым ощущался как теплая, густая, жидкая и тягучая одновременно субстанция, плавно заполняющая легкие.

Рядом с Катей он переставал ощущать, что стареет. Теперь женщины его возраста казались ему старыми матронами, скучными, озабоченными закостенелой моралью, уверенные в собственной правоте. Катя была, наоборот, беспечной, веселой. Она была беспроблемной. Она соглашалась с его мнением, она слушалась его советов, она была довольна его решениями. Глядя на нее, Игорь забывал, что сам уже склоняется к старости. Он переставал думать о том, как он выглядит, ему казалось, что он такой же молодой, каким был лет десять, а то и пятнадцать назад.

Катя никогда не рассказывала ему про интимные отношения с друзьями-подростками, хотя их, конечно, хватало, потому что девушкой она была весьма симпатичной и вряд ли это оставалось не замеченным в кругу ее приятелей. Катя была не низкой и не высокой, с упругой молодой стройностью, разговорчивой и не глупой, умной без занудства.

С ним она разговаривала об отношениях взрослых людей, окружающих ее. Главной героиней всяческих историй была ее сестра Люся. Собственно, у них давно так повелось, что к каждой новой встрече Катя готовила новую историю про Люсю. Так Игорь узнал о том, что у Асанова есть молодая любовница. Позже пара намеков на реальные факты привели чиновника в полный ступор от изумления, что кто-то о нем что-то этакое знает, хотя он очень тогда постарался не подать вида. После этого случая тема его личной жизни напрямую больше никогда не обсуждалась, но Игорь заметил, что начал получать больше поблажек и благосклонности.

Катя же рассказала, что Люся снабжает Асанова кое-какими препаратами из больницы. И это – почти официально, в том смысле, что ее прямой босс по работе знал о наркотической слабости чиновника.

– А что было сначала: дружба с хирургом и его витаминами или знакомство с сестричкой? – праздно полюбопытствовал Игорь.

– Одновременно, – беззастенчиво рассказала девушка. – Асанову надо было делать какую-то операцию, он по рекомендации пошел к Прилепскому. Тот приставил к нему свою любимую медсестру. Хотел, чтобы она, присматривая за важным пациентом, денег подзаработала за уход. А тот возбудился от белого халата и молодого лица, да и затянул ее, как куклу, в постель. Но не бросил. Точнее, может и бросил бы, но так сложилось, что Прилепский подсадил его на кетамин. Таким образом он обеспечил себе постоянный сбыт, постоянного клиента. Медсестричка стала еще и поставщиком. Всем стало удобно жить. Только Прилепский ничего не знает про секс. Он считает, что подчиненная подчиняется только ему.

– Наивно так думать, – подумав о чем-то своем, заметил Игорь.

– Да лучше, по-моему, вообще ни о чем не думать, – высказалась Катя.

Позже Игорь выбросил из головы сексуальные подробности, но намотал себе на ус, что Асанов неровно дышит к наркотикам. Это можно было использовать для расширения собственного бизнеса. Даже какой-то любопытный стратегический план начал вырисовываться в голове.

– Но он, вообще-то, – слегка остудила его рвение Катя своей болтовней, – не сильно зацепился. Сестра говорит, что только кет и то редко и мало. Ему Леня какую-то максимально допустимую для его здоровья дозу прописал, и он ее никогда не превышает. Да и вообще, пользуется очень редко, не столько для отдыха физического, сколько для философии. Он часто говорит, что «Для восточного человека философия – вот главный отдых!»

Рассказывая это, Катя передразнивала Асанова, и получалось очень забавно. Хрупкая девушка, практически еще девочка, пыталась вести себя так, как старый толстый нацмен.

О том, что ФСБ прикрывает его прямого конкурента как в бизнесе, так и в захвате земель и во влиянии на местную администрацию – Марата Мураталиева, Игорь знал давно и без Кати, но подружка временами разбалтывала такие мелочи, которые для человека не в теме могли показаться забавами, а для Жогова становились предупреждениями, подсказками или даже решениями.

Катю он, безусловно, тоже относил к подарку судьбы. Познакомился он с нею случайно, без предварительного расчета, не подозревая, какое сокровище пришло в его взрослые объятия.

* * *

– Кролик, ты тоже уже тут? – проурчала девочка, едва ворочая непослушным языком. – Я, наконец, тоже уже на базе. Внутри себя любимой.

– Потерпи чуть-чуть, скоро я тоже буду внутри тебя. Но не сразу.

– О да, не сейчас. Еще пару минут потерпи. Было так хорошо! Мне надо доощущать это. Как после оргазма.

– Расскажи, как тебе было. Сможешь поднять и пересказать свои ощущения? – Игорь повернулся к ней и, не особо приближаясь, полюбовался ее профилем, пока девушка вспоминала, осознавала и подбирала слова для пересказа.

– Когда вставило в полную силу, у меня было чувство полной невесомости. Плюс я была уверена, что за пределами этой комнаты ничего не существует. Я так все воспринимала, будто там нет ничего, а есть только эта комната. И она почти была мной самой. Или наоборот. Короче, мы были связаны, продолжением друг друга были. Да, зона моего восприятия не выходила за рамки видимого пространства. Шум пропал. Не было музыки как таковой, только отдельные звуки были слышны особенно четко, с небольшим эхом. Это похоже на воздействие хорошей травы, если ты понимаешь, что я имею в виду. И все это было одновременно и неуловимо, и явственно. А сейчас мне кажется, что я – Терминатор. Ты же не хочешь трахать робота?

– По-моему, это экзотично, – он поцеловал ее в ближнюю к нему грудь.

– Но не эротично, как мне кажется. Но ощущения у меня сейчас необычные. Правда-правда! Это очень интересно! Мне кажется, что мое лицо сделано из массы иголок. Нет, из граней. Или… из электрических импульсов. А я сама – робот. Это смешно.

Она поочередно поднимала то одну руку, то другую, потом добавила к ним в компанию и ноги.

– Тебе, Кать, наверно уже никогда не понять, потому что этот вот опыт к тебе пришел вместе с взрослением, натурально. А у моего поколения…

– Ой, «твоего поколения»! – передразнила, перебивая, девушка. – Старик, тоже мне, нашелся!

– Спасибо за доверие, но я в адеквате и понимаю, кто есть кто. Так вот, мы росли в условиях строго формируемого сознания, ограниченного реалиями тогдашнего диктата власти.

– Я не хочу учиться понимать такие сложные фразы, они наводят на меня скуку. Постарайся выражаться попроще.

– Всякие попытки проникновения в другие вселенные, – продолжил мужчина, не обратив внимание на замечание, – всякие попытки расширить свое мировосприятие и миропонимание карательные учреждения с ходу относили к категории действий по подрыву государства. Впрочем, это так и было. Государство хотело, чтобы его подчиненные были ограничены, а в бесконечной Вселенной нет места границам, в том числе социальным. Вот и получился конфликт интересов. Попытка выйти в бесконечность равнялась побегу, предательству принципов политического строя.

– Кролик, мне трудно понять, что такое «предать политический строй».

– Естественно. Ты растешь с открытыми в бесконечность дверями. Я на тебя смотрю и радуюсь. Скажи, милая девочка, ты одна такая, или все поколение у вас такое?

– Ну конечно, мы разные, – не задумываясь, ответила Катя.

– А у тебя в школе много поклонников?

– Много, – снова не особенно размышляя, ответила она.

– Так что же, можно сказать, что ты – лидер?

– Не то чтобы лидер. Я – модная. Модно за мной ухаживать и модно со мной дружить.

– Ух ты! – искренне удивился Игорь, он никогда не думал, что у современной молодежи уже настолько другие критерии. – Модная. Это интересно. И что же, модно быть похожими на тебя?

– Спрашиваешь! – гордо возмутилась она в ответ на его недоверие.

– И что же, они ради того, чтобы быть модными, могут пойти на многое?

– Не знаю, станут ли бросаться под машину, но уксус пить станут.

– Да ладно тебе?!

– Правда!

– Не может быть.

– Готова поспорить. Придумывай, что они должны будут сделать, и готовься к исполнению моего любого желания, потому что я докажу, что не преувеличивала.

– А если они не поведутся?

– Поведутся.

– А если нет? Я, собственно, имею в виду, исполнишь ли ты мое любое желание.

– Ну конечно, мой кролик.

Катя, уже окончательно освоившаяся в собственных формах, шустро повернулась, скользнула, как пушинка на волнах ветра, к нему на живот и поцеловала в нос.

В этот момент раздался звонок телефона.

– О, только не говори, что у тебя дела, и ты сваливаешь?!

– Ни за что, милая, ни за что. Еще три часа я твой. Только на звонок отвечу. У меня – только важные звонки, как ты знаешь.

К его радости звонила жена. Вот уж никогда не думал, что, находясь в постели с юной любовницей, можно радоваться звонку жены, подумал Игорь, принимая вызов. Днем у них было условлено, что как только Вера получит сигнал от Цилицкого, что все готово, она тут же сообщит мужу. О дальнейшем должен позаботиться он сам. Именно эту новость Вера и сообщила.

– Катюш, я пока говорил по телефону, придумал, чем позабавиться в нашем эксперименте. Давай откроем им дверь в Бесконечность.

– Подсадим на наркоту?! Это рискованно. А если кто-то родакам расколется?

– От одного раза ничего не будет. Может, кому-то это поможет избавиться от комплексов и стать взрослее.

– Нафиг становиться взрослее, – не согласилась Катя, – это и так неизбежно, пускай бы наступало попозже. Но, в принципе, попробовать можно. А у нас еще много осталось того «витамина», который я тогда для тебя у сестрицы купила?

– Нет, кет мы на них тратить не будем. Я поберегу для нас, – погладив ее по голове, соврал Игорь, поскольку на самом деле практически все он уже истратил на другие цели. – Для них я дам тебе кое-что более безобидное. По последствиям воздействия ничем не отличается от алкоголя. Ну и по их поведению все решат, что они всего лишь напились.

– Ага! А как оно выглядит?

– Порошок.

– Ага. Подозреваю что белый…

– Серый, – поправил мужчина, – но не такой дорогой, как ты подумала. И не такой клевый. Уж извини. На эксперименты я не сильно трачусь, я же не инновационный инвестор. Я действую только в проверенных категориях. Правильнее сказать, что порошок наш имеет желтоватый оттенок.

– Ага. Но они-то не разбираются, поэтому, думаю, я смогу взять их на понт!

– Это ты уж как хочешь, – Игорь сделал вид, что ему безразлично и что он практически не верит в ее победу. – Хочешь, на понт бери, хочешь, пообещай свою вечную любовь. Или не вечную, а всего лишь один, но волшебный раз…

Катя довольно больно ущипнула его за плечо.

– Только выполнять не спеши, я прослежу, чтобы ты оставалась только моей, – быстренько реабилитировался мужчина.

– Когда? – спросила она строго.

– Ты спешишь исполнить мое желание?

– Я спешу озвучить тебе свое желание, кролик. И еще – я люблю развлекаться, а ожидание мне не кажется развлечением, как ни пыталась я научить себя думать об ожидании, как о развлечении, как об игре, пусть и с такими скучными правилами.

– Я тебя понял, малышка. К сожалению, я буду завтра и послезавтра плотно занят. Но если ты захочешь и не поленишься сходить сама, то можешь уже утром забрать свое развлечение. Адрес я тебе назову. Надеюсь, что ты завтра же утром и приступишь к эксперименту. Уж очень мне хочется озвучить свое желание. Еще больше мне хочется, чтобы ты его исполнила. Трепещу!

– Это не эксперимент! – закапризничала Катя, надувая губки. – Я точно знаю, что вскоре тебе придется попотеть, исполняя мое желание.

– Я уверен, что мне, в любом случае, будет приятно делать это. Это же будет для тебя…

– Посмотрим… Говори, где и что забрать.

– Скажу адрес, скажу. Не торопись. Не торопись. Буду уходить, продиктую, а пока ты, давай-ка, милое дитя, заслужи его, этот адрес твоей мечты. Повтори то, на чем мы недавно закончили.

* * *

Все оказалось проще, чем представлялось в его опасениях. Но это было вовсе не его дело, а чужое и незнакомое! Поэтому он и боялся. Все незнакомое пугает.

Он был художником, изобретателем сложных форм и творцом колоритных идей. Он не привык к интригам и не знал, с какими ощущениями их крутят.

В его мире искусства интриги, конечно же, цвели буйным цветом, но он сам никогда ими не занимался! За него все делала Вера. Она даже не советовалась с ним. Но вот исполнять – тупо, без рефлексий – ее приказы, затрагивающие свободу воли другого человека, оказалось весьма неприятно.

Конечно, Вера была права, что нет обмана в том, чтобы вынудить человека сделать так, как нужно тебе, если ты сделаешь его заинтересованным в результате. Скажем, в данном случае Люся сама получает солидное вознаграждение в натуральном виде. И, скажем, у нее просят принести удобную фасовочную тару как бы для того только, чтобы она это все в натуральном виде и получила. Она как бы несет упаковку, куда завернут ее подарок. Но ведь он, Виктор, знает на самом деле, что дела обстоят иначе. Значит, как ни крути, это обман.

«В конце концов, – пришел он к решению после долгих попыток уложить как-то все это в голове, – я просто борюсь за свою жизнь. Люсю я этим нисколько не подставляю. Просто мне нужны эти пакетики, чтобы выжить. И нужно будет разложить этот дурацкий порошок. Чтобы выжить».

Когда девушка пришла, все трагические размышления показались страшным сном. Все сомнения лопнули, как мыльные пузыри. Она была весела, даже возбуждена от того, что сейчас получит кусочек счастья, которого хватит надолго и не надо будет ни от кого зависеть.

– Представляешь, – затараторила она с порога, спешно снимая верхнюю одежду, – я восстановила симку! Я очень спешила, чтобы не пропустить твое обещанное приглашение на вечернее шампанское. И спасибо нашей старшей сестре – у нее в тумбочке валялся старый мобильник. Она мне дала его на время попользоваться. А о пропаже моего я тоже успела написать заявление. Успела и симку восстановить и в полицию заскочить. Скажи, я молодец?! Правда, мне сказали, что надежды найти телефон практически нет, но они попробуют. Как будто бы оно сразу не понятно, найдется или нет. Точнее, если телефон находится, то сразу. Надо только терпеливо подождать. А что у тебя за порошок? Хороший или дерьмо?

– Бутират. Я сам его еще не пробовал. Если хочешь, попробуем, пока мы вдвоем, а то незнакомые вещи в одиночку опасно пробовать. Покажи, какие у тебя пакетики? Подойдут или нет? Я хочу все это разделить, что-то спрятать, что-то тебе, что-то, может, продать получится. А то, знаешь…

Виктор вдруг вспомнил тот повод, по которому утром выпроводил Люсю прочь, и решил доиграть эту тему до конца, тем более, что так получится даже лучше, еще убедительнее.

– …Тот клиент, который приезжал утром, у нас соскочил. Он, на самом деле, очень хотел купить мои картины, потому что они ему понравились, но он хотел их за совсем смешную цену. Меня даже обидел его аргумент, что, мол, это тут я раскручен, а там, за границей, я – никто и звать меня – никак. Он говорил, что ему еще надо много вкладывать в то, чтобы раскрутить мое имя, прежде чем цена у него дома дойдет до того уровня, какой выставили мы… Короче, мы не договорились и поэтому я остался без ресурсов в настоящее время.

Почему-то Виктору стало самому себя жалко. С удивлением он понял, что верит в то, что говорит. И он, действительно, почти не врал. Денег у него не было. Клиент, который мог их дать, предлагал цену странную. Не стандартную. В чем-то даже смешную. И пока он не отработал это, можно было считать, что клиент сорвался.

– Я понимаю, – охотно закивала Люся. – Конечно, попробуй продать хоть что-либо. Но ты из-за клиента не расстраивайся. Все нормально. Смотри, там сорвалось, зато тут, – она кивнула на сверток, – подвалило. Все будет хорошо. Вот какие у меня пакетики.

Она поставила на стол рядом со свертком бутирата целую упаковку аккуратненьких прозрачных мешочков на пластиковом самозамыкающемся замке вдоль верхнего края.

– Герметичная упаковка! – гордо сообщила Люся, вытащив один из мешочков и покрутив им перед носом Виктора.

– И сколько же их тут?

– Кажется, сотня. Я не помню. Мы, собственно, никогда не считаем. Нам их для разных нужд привозят в огромных количествах. Чаще используем для таблеток. Иногда просто выбрасываем. Так что не стесняйся, мне их добыть было несложно.

– Люсь, смотри, а это что такое? – мужчина взял пакетик у девушки из рук и поднял его поближе к глазам.

– Это – крестик. Это же делается по заказу медицинского учреждения.

– Люсь, – поднял на нее встревоженные глаза Виктор, – а это не выдаст твою «скорою» с потрохами, если органы поймают кого-то?

На самом деле он был разочарован тем, что опознавательный знак не слишком явный – всего-навсего какой-то безликий крестик. Это мог быть и знак какого-либо христианского прихода.

– Ерунда, Витя! – успокоила девушка. – С одной стороны, серьезная больница в нашем районе только наша, поэтому, конечно, подозрение, прежде всего, упадет на нас.

– Так…

– Но ты не думай об этом. Этих пакетов полным-полно во всех больницах. Кто угодно с севера Москвы может привезти что угодно к нам в Бутово. Не доказали – не поймали. Так и мой шеф говорит.

– Какой шеф?

Люся осеклась, сообразив, что ляпнула что-то лишнее, и, небрежно махнув рукой, попросила забыть ее слова.

Виктор предложил гостье чаю и потом – прямо сразу заняться упаковкой порошка по пакетикам. Люся сначала отказалась от участия в упаковке, кокетничая и намекая на то, что кое-что другое занимает ее воображение гораздо больше, но потом согласилась с высказанным им аргументом: после секса и расслабляющей пробной дозы им вообще не захочется возиться с этим делом, а сделать надо.

– Хорошо, – сдалась она. – Смело гулять будем после того, как сделаем дело.

Вик сначала отправил Вере CMC, сообщив, что все получилось, потом забил гильзу остатками вчерашней травы, прикурил папиросу, предложил даме и сел рядом с ней за расфасовку бутирата по мешочкам.

Дело шло. Чем короче становилась папироса, тем больше порошка просыпалось на стол мимо пакетиков. Наконец Виктору показалось, что пакетиков уже достаточно много, и он полез к Люсе целоваться, потом, смяв в охапку, потащил ее на кровать.

* * *

Виктору снилось жуткое землетрясение, но он, сотрясаясь так, будто его вот-вот разорвет на части, никак не мог сорваться вниз. Он был как бы пришпилен к земле. Его трясло, вновь трясло, бесконечно трясло… Уже тошнота начала сжимать горло, а спрыгнуть – даже по собственному желанию – никак не получалось.

– Вить! А, Вить… – кто-то пытается его разбудить. – Проснись. Тебе тут от мамы пришло странное сообщение среди ночи.

Постепенно до него стало доходить, что он лежит в постели, а кто-то трясет его за плечи. Кто эта женщина, он сходу не мог сообразить, и тем более конфузило то, что она говорила про его маму.

– Вы не туда попали, – буркнул Цилицкий, отмахнулся и повернулся к женщине спиной.

Незнакомка не унималась:

– Вить, ну посмотри. Это от мамы. Наверное, это важно. Посмотри.

– Нет у меня никакой мамы, отстань, – пробурчал мужчина, пытаясь снова заснуть.

– Я не знаю, от кого, но CMC подписана: «мама».

И тут сон слетел, как скатерть со стола, сорванная кем-то в приступе ярости. Цилицкий, подхватившись, сел на кровати и вырвал у девушки телефон из рук. Наверное, слишком грубо.

– Тебя не учили, что нельзя влазить в чужие личные дела? – резко спросил он.

– Подумаешь! Я машинально взяла. Я спала, он зазвонил, я протянула руку, включила и автоматом поднесла к глазам. Увидела: «мама», решила, что просто так мама среди ночи не напишет, и начала тебя будить. Я не читала, успокойся.

Она обиженно отвернулась, уткнувшись в подушки и накрылась одеялом с головой.

– Прости, все нормально, это я спросонья такой сердитый.

Послание было, конечно же, от Веры. Она сухо сообщила, что курьер придет утром в восемь. Часы показывали четыре. Цилицкий, обреченно вздохнув, ничком упал на подушку и уставился в темноту.

Ужасно хотелось, чтобы все это закончилось. Ему обещали, что потерпеть придется только один вечер, а потом все будет даже лучше, чем раньше – спокойно, тепло и сыто.

«Люди правду говорят, – думал художник, – что если дашь палец, то всю руку откусят, позволь раз себя запрячь – потом не выпутаешься, загоняют». Он твердо решил, что на передаче бутирата курьеру эта история для него закончится, чего бы ни навыдумывал еще Веркин муж.

Люся потянула на себя одеяло, и оно с другого конца сползло с Виктора, оголив его бок. Что-то надо будет делать с этой девушкой. Она была милой, симпатичной, и характер у нее, кажется, вполне покладистый, но она создает проблемы. Каждое ее появление приносит проблемы. С ней придется расстаться категорически, сказал он себе, завел будильник на половину восьмого и заснул в мгновение ока.

* * *

Люся начала собираться: Виктор соврал, что рано утром приезжает мамин поезд, и, говоря ночью, что «мамы у него нет», он имел в виду, что ее нет в этом городе. Она живет… в Брянске. Он объяснил, что спросонок и в бутиратном похмелье он не соображал, что происходит.

– Так я забираю свое? Сколько? Половину, нормально? У тебя еще не распакованное остается. Там хватает, – сообщила девушка.

Виктор посмотрел на стол и в ужасе застыл. На нем лежало всего пакетиков десять. И Люся уже складывала в сумку все остальное.

– Давай я заберу это все, хорошо? Тут совсем мало, а ты сам еще расфасуешь. Смотри, пакетиков остается полная пачка. Тебе даже много. Но пусть будут на всякий случай. Кстати, ты пока убери это все быстренько, а то мама, я думаю, не поймет.

Девушка с улыбкой застегнула сумку, подошла к мужчине, чтобы поцеловать его на прощание.

– Позвони, когда мама уедет, – мяукнула она ему на ухо и скрылась за дверью.

Виктор стоял, оцепенев, посреди комнаты, пока звук ее шагов гас в пространстве коридора. Потом хлопок наружной двери вывел его из ступора.

Вечером ему казалось, что они напаковали целую кучу… Показалось… К тому же они, оказывается, пробуя на качество и силу воздействия порошок, взяли его не из большого свертка, а из озорства высыпали из маленьких пакетиков уже упакованный обратно на стол – на нем сейчас красовалась куча рассыпанного порошка и рядом с ней валялись запудренные пакетики.

Мужчина посмотрел на часы и поспешно сел за стол. До восьми оставалось еще пять минут. Он принялся, по возможности аккуратно, чайной ложкой расфасовывать бутират в маленькие пакетики, тщательно затем затирая застежку наверху. И все было бы хорошо, если бы руки не тряслись да голова не кружилась. И если бы сонные глаза не закрывались. И если бы не душили обида и злость из-за того, что он вынужден делать такую унизительную работу.

«Дожился, – свербело в мозгу, – занимаюсь расфасовкой наркотиков!»

В дверь позвонили в десять минут девятого. На столе лежало около десяти мелких упаковок. Половина. Виктор на всякий случай набросил простыню на стол – небрежно, будто это банальный беспорядок, и отправился открывать гостям.

– Вы ошиблись, – буркнул он, когда увидел сверкающие доброжелательностью глаза и широкую улыбку юного создания женского пола, и тут же попытался закрыть дверь перед носом малолетки.

Девочка-переросток, не растерявшись, вставила ногу в быстро сжимающуюся щель и, когда проем, встретив ее сопротивление, перестал сжиматься, спросила:

– Ты – Виктор?

– Да… – проем немного увеличился, но из него по-прежнему сочилось недоверие.

– Ты меня ждешь. Пусти. Не будем же мы знакомиться в подъезде.

Полный сомнений, он все же открыл дверь. Девочка вела себя очень уверенно, но не нагло. Потоптавшись в прихожей, она лучезарно улыбнулась ему и спросила:

– Куда идти? Я за порошками.

Мужчина без энтузиазма махнул рукой в глубину коридора, в сторону его комнат.

– Только осторожно. Давай я пойду вперед, тут темно.

– Хорошо, – озорно кивнула она, – всегда предпочитаю, чтобы мужчина прокладывал путь. Меня, кстати, зовут Катя. А тебя – Виктор. Я уже знаю. Виктор, а чем ты занимаешься? Ну, по жизни? Программист там, музыкант? По крайней мере, на делового человека ты не похож. Правда, все, кто толкает дурь, не похожи на деловых людей.

– Ты много видела людей, толкающих дурь? – грустно спросил мужчина, ему не льстило такое сравнение.

– Ну да, видела немного. Я, разве, не права?

– Ты слишком болтливая, – сообщил ей из темноты Цилицкий.

– Да, я знаю. Мне все это говорят. Но ты можешь не слушать. Просто дай мне поболтать. Но иногда все же отвечай на вопросы. Пожалуйста. По крайней мере на те, которые я повторяю, хорошо?

Виктор промолчал, а Катя еще раз спросила, чем он занимается кроме распространения наркотиков.

– Милая девушка, – вконец раздраженный этим словесным сквозняком, отрезал Цилицкий, – я не распространяю дурь. Я – художник. То, что я сейчас что-то из этого рода даю вам, значит только то, что я делаю одолжение своим друзьям. Меня очень-очень попросили об этом важные для меня люди. Вы усекли, мадемуазель?

– О! Извините, я не хотела вас обидеть, – тут же перестроилась в отношении к нему девочка. – Слушайте, Виктор, но художник – это же круто! Я никогда еще не была знакома с художником, хотя мне очень хотелось. А можно посмотреть ваши картины?

– Тут у меня нет ни одной. Они в мастерской.

– А вы меня пригласите? Ну, пожалуйста, пожалуйста.

Они вошли в комнату, чрезмерно ярко освещенную, как показалось глазам Виктора после коридорной темноты.

– Вот тут то, что вам надо, – сообщил мужчина, сгребая в охапку простыню. – Но тут, увы, пока только половина. Так сложилось. Уж извините. Может, вы не торопитесь и соизволите немного подождать? Я досыплю оставшиеся десять пакетиков, как заказано.

– Не то чтобы спешу и не то чтобы никуда не опаздываю. Мне в школу нужно поспеть.

Виктор изумился. Если бы он не хотел скрыть свои чувства, то громко присвистнул бы. Он видел, что девушка выглядит очень молодо, но ему в голову даже не пришло, что она школьница. И вот это – давать наркотик школьникам – казалось ему кощунством.

Мужчина с интересом посмотрел на девочку. Свежая, розовощекая и очень симпатичная. Но, конечно, не наивная.

– О! Вы сомневаетесь? – воскликнула она.

– Нет, пожалуй, похоже, что ты еще школьница.

– Ну, мы все в нынешнее время развиваемся гораздо быстрее, чем вы когда-то развивались.

– Акселерация – это понятие, которое живет во всех поколениях. Всем взрослым кажется, что их дети развиваются быстрее, чем они сами это когда-то делали.

– Но ведь на самом деле акселерация существует! Вот, например, можете ли вы похвастаться, что у вас в классе, когда вы заканчивали школу, была хоть одна девушка – уже женщина. Вы же понимаете, что я имею в виду?

– Не знаю. Я не проверял.

– Вот видите! А в моем классе из 35 человек только 5 девочек и 3 ботана никогда не трахались.

За болтовней Виктор приступил к продолжению расфасовки, и Катя, без приглашения, нашла вторую ложку и принялась помогать. Рот у нее при этом по-прежнему не закрывался. Никакие действия, даже весьма кропотливые, не мешали ей болтать.

– Откуда такие точные данные?

– Когда есть совет из трех представителей одного пола и трех – другого, уже легко посчитать, кто «да», а кто – «нет» – просто сопоставив многие данные.

– Как все у вас интересно. Ну, а порошок зачем понадобился? Не хватает драйва?

– Есть дело одно. А драйва мне хватает. Вот и сейчас вот подфартило. Настоящий художник попался!

Девушка вдруг бросила ложку и пакеты, как будто устала от этого занятия, и пошла бродить по комнате, не уставая, правда, от своей трескотни.

– Виктор, а вы нарисуете мой портрет?

– Не думаю.

– Почему? Я разве не красивая?

– Красивая. Просто у меня нет вдохновения. У меня сейчас много проблем.

– А если обнаженной? У меня красивая фигура.

– Я заметил, – кивнул мужчина. – Но для искусства нужна не просто красивая фигура. Для искусства нужен внутренний свет, который художник попробует передать.

– А, может, у меня есть этот внутренний свет. Ну… или еще что-то? Может, наглость? Можно пытаться передать наглость?

– Можно, – снова кивнул Цилицкий, подсчитывая наполненные пакетики.

– Ну а что, все-таки, есть во мне? Что вы видите?

– Я не знаю, я не присматривался.

– Присмотрись, что тебе мешает? – голосом, в котором слышны были и мечтательность и призыв, предложила девушка.

– Мне мешают вот эти пакетики, – раздражаясь, отчеканил Виктор очевидное.

– А ты их брось. Брось! И обернись.

Виктор быстренько глянул через плечо, из вежливости, чтобы отвязалась, и снова уткнулся в бутиратные залежи. Через несколько мгновений до него дошло, что девушка сзади стоит совершенно голая. Ровно. Прямо. Безо всякой надуманной неестественной позы, в которой она должна была бы, по ее же мнению, выглядеть максимально изящно.

Он проморгался, отбросил пакетик и повернулся уже почти всем корпусом, во все глаза уставившись на голое девичье тело.

От легкой прохлады в комнате грудь ее покрылась обильными мелкими пупырышками, а соски при этом вздулись, как две вишни. Талия была узкой, а бедра – крутыми, но не слишком широкими. Лобок был аккуратно выбрит. Маленькая трещинка между ног заставила его ощутить резкий прилив тепла и, кажется, предательски покраснеть.

– И что это? – сглотнув, спросил Виктор.

– Это я. Есть во мне что-то, что ты мог бы попытаться изобразить на картине?

– Наглости в тебе выше макушки! Одевайся! – бросил он ей, отворачиваясь.

Теперь пальцы, прямо как у вязальщицы, зашустрили, упаковывая следующую дозу. Но перед внутренним взором стояла обнаженная почти зрелая девочка. Наглая, но все еще внутренне чистая. Пожалуй, она еще не способна была в принципе отдавать себе отчет в том, что означают ее поступки в той или иной ситуации. Она каждую секунду пробовала мир на вкус и предлагала миру дать ей какой-нибудь новый урок. Она ничего не боялась. У нее еще не выработался инстинкт самосохранения, не было эгоистического страха перед опасностью. Видимо, именно поэтому она казалась чистой. В ней не было страха, сковывающего и уродующего мышцы. Пожалуй, можно попробовать изобразить это, решил Виктор, склеивая очередной замок на пакетике.

– Я смог бы попробовать тебя нарисовать через неделю, – сообщил он, поворачиваясь обратно.

Кати на месте не было. От неожиданности он даже не сразу обнаружил, что она лежит под одеялом в его постели и спокойно смотрит на него в упор. В этом равнодушии было больше манящего, чем можно было бы себе представить в любых ужимках и позах. Ее спокойствие не подразумевало обмана, не создавалось подозрительного ощущения, что его заманивают. Этим спокойствием она просто говорила: «Если ты хочешь, то можно». ЕСЛИ ХОЧЕШЬ! Если! Она не манипулировала им, затягивая, она всего лишь позволяла взять то, что он уже видел.

Виктор ухмыльнулся, все еще не понимая, как поступить.

Наконец, он решил. Он встал и, пройдясь по комнате, собрал ее одежу – от юбки до маленьких стрингов. Сжав все это в охапке, он подошел к кровати и вывалил на нее, прямо на одеяло.

– Одевайся!

Катя демонстративно взяла стринги и откинула одеяло. Подняла одну ногу и принялась очень медленно натягивать трусы.

– Ну, чего смотришь? – спросила она, видя, что мужчина не может оторвать взгляда от ее тайных прелестей. – Можно потрогать.

Подтверждая слова, она взяла его за руку и потянула.

* * *

Раз не удалось вчера повесить на Зуброва проблему с поиском Виктора Цилицкого, заодно загрузив его ерундовой деятельностью, чтобы лишний раз не лез в дела полиции, пришлось покопаться самому. Художник был знаком с женой Жогова. Она его курировала. Кузнецов решил, что это – большая удача, и тут же позвонил Игорю. Но Жогов твердо заявил, что у них с женой разные интересы в бизнесе и он никак не участвует в ее делах. Правда, о Цилицком слышал, но так мало, что даже представить его себе визуально не может. Но номер телефона жены охотно продиктовал.

Вера Сергеевна искренне удивилась, узнав, что «Вик пропал». Она вспомнила, что видела его дня три назад в мастерской, куда пришла, чтобы отобрать работы для будущей выставки, а затем дала ему денег и оставила его с заданием подготовить все нужное для экспозиции. Она ему не звонила, чтобы узнать, как идут дела, потому что они условились связаться через неделю. «Еще несколько дней осталось», – сообщила в завершение своей истории жена Жогова.

– У него есть подружка, Вера Сергеевна? – спросил следователь.

– Вы полагаете, он может быть у кого-то в гостях? Увы, если и есть, то я об этом ничего не знаю. Он вообще-то ухаживает за мной, знаете ли, но я не подпускаю подчиненных, назовем это так, близко к себе. Свита не должна быть на короткой ноге с королем, потому что это начинает плохо сказываться на ее поведении и результатах работы. Кроме того, он не в моем вкусе. И я, как вы знаете, – женщина с социальным статусом, я замужем, вы же лично знакомы с Игорем! – наконец спохватилась Жогова, вспомнив о своем супруге.

– Я понимаю. Но хотя бы какие-то идеи? Я очень рассчитывал на вашу помощь.

– Увы, Павел Павлович. Я очень хотела бы вам помочь, особенно учитывая ваши хорошие отношения с моим мужем. Он, знаете ли, очень переживает из-за этой ситуации с Асановым, они были в некотором роде дружны, ну, как минимум, нужны друг другу. Я бы рада помочь. Увы. Увы. Если бы я только могла! Но если я что-то вспомню, я обязательно позвоню. Можно звонить на тот номер, который высветился у меня в телефоне?

После этого пришлось отправлять помощников на встречи с другими представителями богемного мира в надежде на то, что кто-то все же знает, куда подевался Виктор Цилицкий.

Целый день прошел без особенных открытий. В рутинном режиме велся допрос сослуживцев Асанова. Не так давно по запросу была получена информация о текущих делах покойного и о делах только что закрытых. Пал Палыч надеялся понять из всего этого, кому Асанов мог перейти дорогу или не угодить.

С грустью он видел, что опрашивать придется не половину Бутово, а треть Москвы. Покойный Эрлан не ограничивался тем, чтобы перераспределять внутри своего королевства. Он, конечно же, не мог отдавать землю на сторону, но он запросто торговал своим влиянием и возможностями, получая как мзду поддержку от соседних «имений» и «дворов». Броуновское движение в мегаполисе было довольно мощным, захватчики из отдаленных, даже северных, владений охотно могли взяться за лакомый кусок не знакомой им территории, разбирая его на «запчасти», как изношенный механизм, или попросту разграбляя, если говорить простыми словами. Жители иногда выступали против нашествия чужаков, особенно в старых частях района, и требовали, чтобы местные власти сохраняли местный колорит и чтобы заботились о развитии района, а не попустительствовали его истощению. Но властям же всегда было недосуг вдуматься в то, что требует народ. Власти всегда априори считают, что народ власть ненавидит и что нет необходимости обращать внимания на необоснованные заявления непрофессиональных выскочек.

Когда Кузнецов складывал папки, собираясь покинуть пост, потому что его смена уже закончилась, дверь распахнулась и в комнату с озадаченным видом вошел начальник.

– Кузнецов, я вижу, ты собираешься уходить?

– Точно так, Володя, собираюсь уходить.

Пал Палыч был самым старшим работником участка. По возрасту. Многие теперешние его начальники карьерно росли на его глазах, многие даже у него учились, поэтому обращался он ко всем по-приятельски, на «ты», независимо от звания и занимаемой должности.

– В некотором смысле даже хорошо. Но я прошу тебя пойти не домой или куда ты там планировал, а в «скорую». Очень плохой сигнал.

– Что такое?

– Один за другим туда поступают подростки. Один в коматозном состоянии. Двое в дезориентации, зеленого, как говорят врачи, цвета, и их тошнит. По первым двум поступившим решили, что это банальное отравление, но тут привезли еще одного. Это уже слишком для отравления. Похоже, это не простое отравление. Зайди, старина, проверь. Это служебное задание.

– А ничего, что у меня смена закончилась?

– Это ничего. Ты – человек с наметанным глазом, ты быстро разберешься что к чему, закроешь вопрос и, стало быть, быстро закончишь свою затянувшуюся смену. К тому же тебе надо отвлечься от царственного трупа. Давай, будь добр, сходи.

– Ладно. Но только ради нашей старой дружбы.

* * *

– Пал Палыч, дорогой! Хорошо, что прислали вас! – затараторила в приемном отделении дежурная сестра. – С вами нам как-то спокойнее, знаете ли. Привычнее. Посмотрите, вот их карты.

– Зачем мне карты?! Я ничего в них не понимаю. Где врач?

– Да на осмотре он, сами понимаете.

– Проводите.

– Подождите, пожалуйста, тут, я позову. Я мигом, – пообещала сестра уже на лету и так быстро, как могла, засеменила по коридору.

– А, Сан Саныч! Ты сегодня? – устало поприветствовал следователь вышедшего из кабинета врача. – Что, прямо-таки у всех одинаковые симптомы?

– Идентичные. Но тяжесть отравления разная.

– Ну это понятно, организмы же разные…

– Я подозреваю, что у них у всех – передоз каких-то транквилизаторов. Но они молчат, что, откуда да почему. «Не колются», как говорится.

– Они все из нашего района? Они были в одной компании?

– Да в том-то и дело, что нет. Хотя привозили их кучно, то есть на протяжении часа, максимум полутора. Пятого только вот перед твоим приходом.

– Какого пятого? Мне сказали, что трое.

– Трое было, когда мы вам заявили. Понимаешь, один для нас – это простой рабочий момент. Два – досадное совпадение. Три одинаковых случая мы уже расцениваем как симптом беды. Мне, Пал Палыч, совершенно понятно, что это все не просто так.

– Школа? Из какой школы дети? Квартал проживания?

– Трое – учатся в одной школе, даже в одном классе, хотя они в разное время к нам приехали. Двое – из другой школы, но живут поблизости. Возраст – пятнадцать-шестнадцать лет.

– Похоже на передоз, говоришь?

– Уверен.

Пал Палыч достал мобильник и, набрав какой-то номер, кивнул врачу:

– Погоди, вызову «главного по наркотикам». Он свое дело любит, так пусть разбирается. Лично мне тут нечего делать. Наркотики – это его парафия. А то обидится еще!

* * *

Сергея, как всегда подчеркнуто вежливо, провели в кабинет, но на этот раз в другой. Эти новые апартаменты были сплошь увешаны и устланы шелковыми коврами. Одна, бо́льшая, часть комнаты была совершенно свободна от какого-либо вида мебели, только многочисленные подушки с кисточками и без, с вышивками или ткаными рисунками, большие и поменьше, валялись вразброс прямо на полу. В дальнем углу стоял небольшой письменный стол, окруженный парой стеллажей, заставленных национальными сувенирами.

Марат встал из-за стола и вышел на середину, встречая посетителя. Судя по всему, он знал, что Торчилин тут, и был готов к встрече с ним.

Пожилой мужчина, сверкая темными глазами и недобро щурясь, стоял рядом. Но улыбался он приветливо, что смущало и раздражало еще больше.

– Где же ты хранишь деловые бумаги, Марат? – полюбопытствовал Сергей, осматривая кабинет. – Я тут у тебя, кстати, еще не бывал. Стоит думать, что такой прием после моего вчерашнего визита говорит о том, что мой статус как гостя повысился?

– Деловые бумаги я храню в деловых местах, уважаемый. Например, в бухгалтерии.

– Умно, умно, – равнодушно покивал Сергей, все еще рассматривая, задрав голову, многочисленные узоры.

– Что же до твоего статуса… – продолжил хозяин, – то дело не в том, кто поднялся, а кто опустился. Для нас каждый гость важен. Просто я подумал, что мы с тобой стали чаще видеться и, значит, нам стоит ближе познакомиться. Поговорить по душам, а не по сухим проблемам массы, бродящей снаружи. Эта комната у меня как раз для таких случаев.

– Я понял, Мураталиев. А кафе это – типа твой дворец, а не точка общественного питания для массы, бродящей снаружи. Пара-тройка столиков там, в большом зале, это только для прикрытия, да? Умно, Мураталиев, умно.

Щуплый мужчина потер руки и, как будто совсем не смутившись, продолжал свою пафосную речь:

– Сергей, уважаемый, я хочу в подтверждение своего намерения сделать тебе небольшой подарок. На память, так сказать.

– Давай так, Мураталиев, ты меня запутать не пытайся. Я почти сутки ждал, пока ты родишь какое-то решение насчет информации, которую я тебе слил. Мне твой подарок не нужен. Мне нужны конкретные бабки и конкретные действия на моих условиях. Усек? Я сутки ждал. Раз я тут, значит, дело сейчас и закроем. На моих условиях.

– Какой ты горячий, Сергей. Иногда умение договариваться приносит лучшие плоды, – Марат еще раз попробовал повести переговоры мирным путем и в сторону своего интереса.

– Хорошо, я сегодня добрый, – вдруг улыбнулся Торчилин. – Даю тебе выбор из двух вариантов: либо ты со мной согласен, либо нет.

Марат благоразумно молчал, внимательно глядя на гостя.

– Но в любом случае результат будет таким, каким я его вижу, – закончил Сергей.

– Погоди, не спеши, дорогой. Давай хоть чаю попьем. Вот как раз его уже привезли. И сладости свежие, утром самолетом доставили.

В кабинет зашли два официанта с небольшой тележкой, на которой возвышался элегантный чайник, стояли премило расписанные чашки. На больших блюдах аккуратно разлеглись разнообразные восточные сладости, которые будоражили воображение и были способны выжать слюну даже из самого сытого гостя. Следом зашли еще два парня. Один внес маленький столик, другой – пару стульев.

– Обычно я предпочитаю сидеть на полу на подушках, – комментировал происходящее хозяин, – но для тебя решил поставить столик, чтобы тебе было привычнее и удобнее.

– Не буду я с тобой рассиживаться!

Сергей прихватил в ладонь пару печенюшек и кусочек халвы и пошел, откусывая и рассыпая крошки на ковры, поглазеть на сувениры в стеллажах.

– Зачем мне твой подарок, Марат? Подарок подчиняет человека. Это не я, заметь, придумал. Я вообще не люблю думать о том, что не по уставу. Так наш начальник говорит. Хотя, – Торчилин громко засмеялся, – все знают, что он берет взятки и не боится, что его «подчинят». Значит, Мураталиев, взятка – это не подарок.

– Ну зачем же все так утрировать… – попытался, было, гнуть свою линию Марат, но посетитель опять перервал его, как будто не слышал.

– Не надо мне твоего подарка, мне надо то, что я тебе вчера сказал подготовить. И варианта у тебя два… «уважаемый».

В конце Торчилин передразнил манеру говорить Марата и, похоже, сам же пришел от этого в восторг. Запихивая остатки печенья в рот и вытирая тыльной стороной ладони губы, он подошел и угрожающе навис над хозяином.

– Всего два. И в любом случае я открываю case, как говорят мои коллеги американцы. – Верзила снова заржал, полагая, что и эта шутка очень остроумна, при этом он поднял одну руку почти к самому носу хозяина и начал нарочито загибать пальцы. – Или я открываю case-портфель, чтобы заграбастать свои денюжки, или я открываю case, то есть дело. И потом второй case закрыть, когда ты опомнишься и передумаешь, будет сложно, потому что уже нарисуются административные сложности. И тогда тебе придется насыпать мне уже два первых case. Ты хорошо считаешь, Мураталиев? Козыри у меня в руках. Вот в этих.

Он покрутил перед лицом хозяина обеими руками, чуть ли не тыкая их ему в лицо. Потом подхватил за спинку ближайший стул, подставил его себе и уселся на него верхом, широко расставив ноги. Щуплый мужчина теперь стоял перед ним, как виноватый ребенок.

– Лично мне нравится второй case, потому что там получается их два. Давай, Мураталиев, откажись и начни гордо упираться, а? Очень удружишь мне, если именно так и поступишь.

Марат вздохнул, о чем-то думая. Затем вздохнул еще раз, уже как будто бы на что-то решаясь. Затем спокойно прошел к столу и сел, не говоря ни слова.

– Я не понял, в чем дело? – не выдержал этих маневров Торчилин и, подобравшись всем корпусом, развернулся на стуле к хозяину кабинета. – Ты что это, Мураталиев, совсем страх потерял? С тобой по-взрослому разговаривают. Але! Гараж!

– А! Торчилин! Ты еще здесь? Извини, не заметил. По-взрослому, говоришь? По-взрослому – это я с тобой пытался договориться. А ты начал по-пацански. Или что-то типа того. Я так не умею, «уважаемый», – и Марат передразнил то, как ФСКНовец передразнивал его минутами раньше. – На твоем языке я разговаривать не буду. Освободи кабинет.

Он снял со стола рацию, нажал кнопку и сказал: «Заберите гостевую мебель, больше не нужна».

– Это я – мебель?! – взорвался Торчилин и, угрожающе набычившись, двинулся на старичка.

У хозяина не дернулся ни один мускул на лице. Сергей с разгона уткнулся стальными бедрами в столешницу, но его торс по инерции продолжал движение вперед. Он склонился над Маратом Мураталиевым подобно тому, как в голливудских блокбастерах громадный космический корабль вражеской инопланетной цивилизации зависает в опасной близости над Землей.

В этот самый момент одновременно случились две вещи. С шумом распахнулась дверь в кабинет, и просвет в ней перекрыла плечистая тень Талгата, и заиграла песня звонка телефона Сергея Торчилина.

Звонил Кузнецов. Сергей выругался и ответил. Марат же жестом руки попросил Талгата притормозить. Охранник остановился за спиной гостя, намеренный в любом случае выпроводить его из кабинета.

– Торчилин! – весьма озабоченно и тревожно сказала трубка голосом Пал Палыча, – приезжай в «скорую». Для тебя работенка есть. Я дождусь и расскажу. Впрочем, ты сам все увидишь.

– Твою ж мать! – выругался Торчилин, едва прослушав информацию, и с досадой отключил связь.

– Дело откладывается, – сказал он Марату. – Не считай, что тебе повезло. Я вернусь, и очень скоро.

Еще раз он попытался прожечь взглядом броню спокойствия, в которую заковал себя хозяин комнаты, надеясь увидеть хоть отблеск страха в его глазах, но потом чертыхнулся, развернулся на каблуках, уткнулся в грудь здоровяка, стоящего сзади.

– Никогда так больше не делай! – прорычал ему Сергей. – Не терплю тех, кто подкрадывается сзади.

Талгат сделал шаг в сторону, пропуская посетителя, потом зашагал следом за ним к выходу. Закрыв за собой дверь с наружной стороны, он проводил Сергея до самого гардероба и даже постоял на улице, пока тот садился в машину. Пока Сергей мог видеть через окно, охранник стоял на пороге кафе и смотрел в их сторону.

– Ну, все! Чернота нарвалась! – как будто о начале мировой войны сообщил Сергей ожидавшим его все это время в служебном автобусе ребятам.

– Что там было, командир?

– Они меня сегодня разозлили всерьез. Вот что было. Но сейчас – быстро давайте в «скорую»! На днях вернемся с большим бада-бум. Обещаю.

– Ну и на что этот прыщ рассчитывает?! – подхватили его возмущенное настроение парни.

– Зря он нас недооценивает!

– Это точно, бойцы, это точно. Зря! И в гробу я видал его Зуброва. Если я начну наступление, никто не защитит от полной разрухи. Камня на камне не оставлю, если добровольно не сдадутся!

На этом все замолчали и до «скорой» ехали, не проронив ни звука. Только Сергей иногда скрипел челюстями, а ребята не рисковали его трогать в таком состоянии. Они по собственному опыту знали, что сейчас любые расспросы закончатся взрывом, но если не трогать, то очень скоро он сам обо всем расскажет, но уже деловито и без излишних эмоций. Надо было подождать.

В приемное отделение Торчилин взял с собой Валеру Варкина. Остальным велел ждать.

– Не долго, пацаны, – пообещал главный. – Тут у нас старина Палыч что-то мутит. Сейчас, братва – за пару минут разберусь и на сегодня – все. Команда в полном составе идет на пивняк. Отказы не принимаются. Подождите, пацаны, малек!

* * *

Кузнецов стоял в глубине коридора. Он разговаривал с дежурным врачом и нервно посматривал на часы. Старик явно спешил закончить работу. Торчилин внутренне усмехнулся, задумав помотать Палычу нервишки тем, что не отпустит его как можно дольше.

– У тебя тоже для меня подарок? – спросил он, подходя ближе. – Или ты задумал перевалить на меня свой камень?

Настроение стало быстро улучшаться. По крайней мере, тут он был безусловным героем.

Врач вместо приветствия протянул стопку медицинских карт.

– Это твое дело, Серега, – устало ответил он. – Отравление в результате передозировки, – уточнил врач. – Мы подозреваем, что это бутират. Но дети пока еще не отвечают внятно на вопросы.

– Так, минуточку! – Торчилин поднял вверх руку в жесте, прося внимания. – Спокойно. А теперь еще раз для тупых, то есть медленно, точно и с расстановками знаков препинания. В моментах «передоз», «бутират» и «дети» – особенно аккуратно. Чтобы я все правильно понял.

– Сергей, ты уже все правильно понял, судя по тому, как поставил акценты, – сказал, застегивая пальто, Кузнецов. – Я бы еще уточнил… исключительно для того, чтобы предельно сфокусировать твое внимание: «массовое наркотическое отравление». Потерпевших уже пятеро.

– Пока вы к нам ехали, – подключился врач, обращаясь к Торчилину, – поступил еще один вызов, похожий случай.

Торчилин наконец принял истории болезней и, начав просматривать их, попросил проводить его к потерпевшим.

– А вот и пополнение! – вдруг воскликнул Кузнецов, направившись к выходу.

В распахнутые двери влетела каталка с баночками, прицепленными горлышками вниз на железные стойки. Прозрачные трубочки направляли раствор в руки девушки, лежавшей на каталке.

Сергей, не глядя на врача, сунул ему бумаги и рванул вслед за Кузнецовым. Доктор, в свою очередь, сунул всю папку медицинских карт в руки проходившей мимо санитарки и поспешил следом за Торчилиным.

Из кабинетов выскакивали медработники. Кто-то услужливо протянул халаты Кузнецову и Торчилину. Следователь отказался, ФСКНщик, кивнув, взял и принялся натягивать его прямо поверх куртки.

– Эта – без сознания, – сообщил врач, который привез девушку, и скрылся вместе с дежурным врачом в кабинет, где, стоило думать, передавал по эстафете какие-то профессиональные данные о том, что обнаружил во время вызова.

Сергей пошел следом за каталкой, внимательно вглядываясь в лицо пострадавшей.

– Черт, она совсем ребенок! – ругнулся он.

– Они все такие, Сергей, – сказал в ответ на это Пал Палыч. – Ты, я думаю, без моего путанья под ногами сам лучше справишься. Желаю удачи!

Кузнецов похлопал Торчилина по плечу и остановился, провожая его взглядом. Сергей, согласно кивая в ответ, повернулся, чтобы послать прощальный салют, и тут увидел, что за спинами санитаров маячит какая-то фигура.

Это был парень, примерно того же возраста, что девочка. Он семенил следом за санитарами сопровождения и испуганно глядел то на каталку, то по сторонам.

Торчилин притормозил, пропуская процессию вперед и, поравнявшись с парнем, схватил за шиворот и прижал к стене между стульями.

Парень чуть не обомлел. Колени у него подкосились от страха и он, ошалело хлопая глазами и таращась на Сергея, начал сползать вниз. Торчилину пришлось хорошенько встряхнуть пленника, чтобы вернуть его в адекватное состояние, пригодное для хоть маломальского общения.

– Что она съела?!

– Ничего она не съела… – промямлил парень. – Ничегоонанеела.

– Ты – придурок? Или как? – шипел, вдавливая кулаки ему в тощую грудь, Сергей. – Она может умереть! Из воздуха такое состояние не случится.

– Мы шли. Шли. Ее вдруг затошнило, повело из стороны в сторону, потом она упала. Какая-то тетка вызвала «скорую», – бубнил парень, отводя взгляд в стороны.

– Скажите спасибо доброй женщине! – еще раз хорошенько потряс своего пленника Сергей. – Ты уже знаешь то, что вы тут – не первые? Боюсь, что на сегодня вы даже не последние!

– Ну и что? – как-то начал приходить в состояние нормального, сопротивляющегося всему на свете подростка, парень. – В больницах всегда много пациентов.

– Ты – дурак? Я спрашиваю! Или где?! – уже почти орал на него Торчилин. – Ты из какой школы?

– 3527.

– Так вот, придурок, из твоей школы за сегодня вы уже черт знает какие по счету!

– И че?

Торчилин, взбешенный, снова потряс парня и швырнул его в стену, потом угрожающе навис над ним, упершись рукой в стену чуть выше его головы.

– А то, что у вас там, по ходу, кто-то наркоту распространяет. А если ты покрываешь это дело, значит, ты – заодно. Я тебя, ты слышишь, тебя впишу в список виноватых. Ты же вот, целехонек! А подружка твоя – сдохнуть собирается! Это – убийство. Ты это понимаешь, урод малолетний?

– А при чем тут я?! Я тоже собирался принимать. Только мы с Олей решили по очереди. Ну, читали, что незнакомые препараты надо вдвоем и чтобы один не принимал, а контролировал…

Сергей зло стукнул кулаком в стену.

– Черт! Хорошо, хоть до этого додумались, придурки. А то валялись бы сейчас… кучей дерьма… Что пила она? Где взяли?! Отвечай правду! Не думая!

Вместо ответа мальчик сунул руку в задний карман штанов и вытащил маленький пластиковый пакет с желтоватым порошком, плотно закрытый на пластиковый зип сверху. С одной стороны пакета виднелся полупрозрачный крестик.

– Это что?

– Я не знаю. Это надо выпить. У Оли была такая же доза.

– Кому это надо?!

– У нас есть совет… такой, ну, друзья просто. Сказали, что это посвящение-братание-испытанием. Для всех. У всех были пакетики. Раздавали приходящим. Я не знаю, кто принес.

Торчилин наконец выпрямился и больше не нависал над парнем. Он взял пакетик у него из рук и поднес к глазам, разглядывая на свет.

– Это я забираю. Вещдок. Пойдет на экспертизу. Скоро мы узнаем, что это такое. С тебя список фамилий всех, кто состоит в этом, как его… совете!

Парень промолчал.

– Валерка, – повернулся Торчилин к Варкину, стоявшему все это время чуть в стороне, – проконтролируй мальца, чтобы не сбежал! А ты, щенок, – помахал он пальцем перед носом у мальчишки, – молись, чтобы подружка твоя выкарабкалась с того света. И чтобы другие тоже выбрались. Через главный вход этой больницы, а не через трубу крематория! Ты понял?!

– Ну и шуточки у вас, – буркнул парень, поправляя одежду.

– Это у вас, придурки, «шуточки». А я, к сожалению, знаю жизнь, как она есть. Знаю, чем это заканчивается. Все! Ушли. Ты мне надоел. С тебя список и – пока – свободен. Не забудь себя и подругу в список вписать. Все равно найдем. До встречи.

Торчилин отвернулся, доставая телефон.

– А у меня тут еще один разговор будет непременно, – сообщил он сам себе под нос, выбирая нужный номер из списка звонков. – Да! Леня! Ты мне нужен. И лучше бы ты был в больнице! Дежуришь? Как мило! Тогда я составлю тебе компанию. Развлеку – смеяться будешь и плакать до утра. Уже иду по коридору.

* * *

Таинственный пакетик с порошком Торчилин швырнул на стол Прилепскому через весь кабинет, прямо от входа. Пока врач, брезгливо подняв его за самый кончик, рассматривал на свет, Сергей плюхнулся на железный стул, стоявший у стола, и, сильно откинувшись на спинку, начал весьма размашисто раскачиваться, рискую завалиться назад и, возможно, сломать себе при этом шею.

– Не ломай мебель, – равнодушно попросил хирург, небрежно кинув пакетик на стол.

Он молча и вопросительно уставился на гостя.

– А я думал, ты мне объяснишь происхождение этой дряни.

– А я думал, это по твоей части: узнавать, откуда тянутся нити темных наркотических дел и появляется всякая дрянь.

– Леня, мы с тобой – в некотором смысле партнеры. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе, как могу. Но ты должен понимать, что если я сам просто вот так вот начну выяснять… И если это придется делать официально, то не имея предыстории, я могу найти то, что тебе, судя по этой упаковке, может совсем не понравиться.

– Я так понимаю, – невозмутимо предположил Леонид, – что ты тут по причине тех трагических отравлений, о которых гудит вся больница. Я слышал. Почему же ты пришел ко мне? Наверно, думаешь, что я знаю, потому что являюсь причиной. Ты ошибаешься.

Торчилин несколько раз качнулся на стуле, затем наклонился к врачу, облокотившись руками о стол.

– Леня, тебе должно быть все равно, поверю я тебе или нет. Нам не все равно, что подумают в моем ведомстве. Пойми, дружище, я не топить тебя пришел. Я пришел предупредить о том, что ситуация дерьмовая. Хуже некуда. Но тонуть придется тебе одному. Однако я этого не хочу. Не из любви к тебе, а из любви к себе. Я не намерен вот так, ни за что ни про что из-за каких-то ерундовых детских забав терять свою кормушку. Я с твоего прикрытия немало имею, моя доля меня радует. И только из-за любви к ближнему, а ближе себя самого у меня никого нет, я пришел сюда к тебе подумать вместе с тобой, как прикрыть это дельце. Хорошо, кстати, что подвернулся я, а не кто-то еще из наших. И хорошо, что зануда Кузнецов спешил свернуть свою смену!

– А что, тут был Кузнецов?

– Да. Он меня и вызвал. Старик совсем обленился, задом шевелить не хочет, дни до пенсии считает. Но нам это на руку.

– Да, это хорошо, что ты тут, а не Кузнецов, – согласно закивал Леонид. – Противно то, что это не наш товар. Это вообще что?

– Пока не знаю. Ты не узнаешь?

– Я – нет. Подозреваю, что бутират, в общем, безобидная штука, если не злоупотреблять.

– Брось! У нас все безобидное, если не злоупотреблять. Просто нам повезло, что оно такое клевое, что потребитель не может не злоупотреблять. Нажиться можно только на пороках человечества. Нажиться на добродетелях не удавалось никому и никогда!

– Брось философию. Что делать будешь?

– Я когда философствую – думаю. И сейчас думаю, что закрыть этот case просто так, то есть тупо замять его, мне силенок не хватит. Я просто обязан притащить этот вещдок в отдел.

– Я понимаю… – задумчиво протянул Леня, покручивая в руках карандаш. – Из-за этого у нас тут тотальный досмотр начнется. Что за хрень?!

– Думай, как отмазывать госпиталь будешь. Соображай живее.

– Прежде всего, я думаю, стоит так сделать, чтобы необходимость отмазываться вообще не возникла. Чтобы у нас она не возникла. Пускай другие отмазываются. А пока они будут отмазываться, о нас, дай Бог, даже не вспомнят.

– То есть?

– Надо кого-то подставить. Вопрос – как? Ну и кого, конечно. Хотя тут мне лучше с тобой советоваться, потому что ты лучше знаешь, у кого нос больше всех в пудру замазан.

– Дело говоришь, доктор! – обрадовался Торчилин и снова занялся раскачиванием на задних ножках стула, только теперь с более приподнятым настроением. – У меня даже клиент есть. Знаешь Мураталиева?

– Наслышан. Но мне он не враг. Значит, и тебе тоже. Мы ему то-се сливаем. Реализует шустро, платит сполна. Работает, короче, честно. Его подставлять – рубить сук, на котором сидишь. Думай дальше.

– Да фиолетово мне на его сеть. Он меня лично обидел! – разозлился Сергей. – Его проще всего зарыть. По крайней мере, дети все тусуются на его точках. К тому же отмазываться он умеет…

– Пока он будет отмазываться, у нас товар ляжет.

– Утром мы решили, что нам вообще надо полежать. А Марат тем временем пусть попляшет. А мы посмотрим и поржем.

Сергей громко расхохотался, отчего и в самом деле чуть не полетел затылком вниз. Вовремя сгруппировавшись, он уцепился руками за край столешницы и смачно выругался.

– Короче, Прилепа, дискуссия закрыта. Давай придумывать, как мы его подставим.

– Скажем, что в бреду один из детей проболтался, будто взял пакетики в кафе.

– Чушь голимая. Я уже с одним поговорил. У них там коллективная гулянка на эту тему была и ни о каком кафе речи не было.

Торчилин пересказал разговор с парнем в приемном отделении и добавил свои соображения о том, что удержаться в рамках версии, что порошок пришел из кафе, при том, что допрашивать будут многих по списку, нереально.

– Ну ты сам говоришь, что нам не надо делать так, чтобы это было правдой. Нам надо пустить сомнение. Как только клиент начнет оправдываться, он сам утонет. Подожди, я сейчас один вариант промониторю на работоспособность.

Прилепский набрал какой-то номер и спросил:

– Ты еще не ушла? Это чудесно. Зайди, дорогая. Нет. Поговорить. А что-нибудь – еще не сейчас. Я не один, и разговор у нас будет на троих.

Через пять-семь минут в кабинет зашла улыбчивая девушка в идеально белом халате. Торчилин присвистнул и, нагло пялясь на бедра, проводил ее взглядом от двери до самого стола. Девушка остановилась, выжидательно глядя на Леонида.

– Серега, это Люся. Моя правая рука.

– В каком смысле твоя рука?

Люся стрельнула сердитым и презрительным взглядом на посетителя.

– Ассистентка.

– В чем? – снова, нагло оголив зубы в ехидной улыбке, спросил Торчилин.

– В медицинских операциях, – назидательно объяснила ему сама девушка.

– И только-то? Ну ты и дурак, Прилепа, если только в «медицинских». Такая красота, я думаю, тебе и самому не помешает, если, конечно, по назначению использовать, – и он снова откровенно уставился на бедра, обтянутые белым халатом. – А я смотрю сейчас на это и вижу, что это правда, что сестрички под халатиками только белье носят.

Решив не заводиться в споре с Торчилиным и не распалять его хулиганскую натуру, Прилепский в подчеркнуто деловом тоне обратился к девушке:

– Люся, этот милый человек является сотрудником Федеральной службы по борьбе с наркотрафиком в России. Он наш друг. Пока.

Девушка, кажется, совершенно не слушала, вперившись взглядом в белый пакетик, который Сергей крутил сейчас в руках.

– Милая, – поднял он свою игрушку, чтобы девушке было лучше видно, – что тебя так напугало? Или это – жажда у тебя в глазах? Хочешь попробовать?

Девушка взяла пакетик у него из рук и принялась его разглядывать.

– Вы где это взяли? – продолжая инспекцию, спросила она.

– Именно из-за этого предмета, Люсенька, весь сыр-бор, – сообщил ей Леня.

– Мне только так кажется, или этот объект и в самом деле вам хорошо знаком, милая дамочка? – подозрительно спросил Сергей, внимательно следя за поведением медсестры.

Видимо, он был слишком напорист, потому что девушка тут же закрылась, как лилия после захода солнца.

– Да так… Похож кое на что.

И она, как бы потеряв к пакетику интерес, бросила его на стол, поближе к Сергею.

– А что за сыр-бор? – с подчеркнутым вниманием повернула она голову к своему прямому начальнику. – Это не про тех ли детей, которые отравились целой группой?

– Именно так, – сказал Сергей, продолжая неотрывно следить за медсестрой. – Так, а что вам показалось в пакетике похожим на «кое-что» и что такое – это ваше «кое-что»?

– Люся, ты села бы. Разговор может получиться длинный, – предложил ей Прилепский.

Девушка оглянулась в поисках стула. Сергей тут же подскочил со своего места, сделал крупный шаг в сторону, где стояла целая череда стульев, и, вернувшись обратно, пододвинул к красавице один из них.

– Собственно, – начала она неуверенно, – просто пакетики на наши похожи. А что это за порошок? Вы уже знаете?

Она повернула к Сергею свое лицо. На него невинно уставились широко распахнутые глаза.

– Какая прелесть! – посмеиваясь над этой напускной наивностью, сказал ФСКНщик. – Что за порошок?! Вы только подумайте!

– А что такого смешного я спросила? – разозлилась Люся.

– Мы думаем, что это бутират, – подсказал врач.

– И что, этим серьезно кто-то отравился? Бутиратом?

– Не валяй дурака! – теперь разозлился Леонид. – Ты прекрасно знаешь, что все зависит от дозы и от того, насколько силен или слаб был тот, кто его принимал.

– Это были дети, – напомнил Сергей. – И, смею предположить, что знали они только то, что этот порошок можно пить с водой, а сколько ложек сыпать в стакан, им забыли сообщить.

– Прям-таки, «ложек»! – фыркнула медсестра. – Еще скажите – столовых.

– И прошу заметить, что эта дрянь упакована в тару, которой пользуются в вашей больнице. Значит, подозрение падет на вас, как на источник болезни. Вот вам и столовые ложки.

– Да ерунда, – вспыхнула в негодовании девушка, – эту тару используют не только у нас, но и во многих других больницах и даже в аптеках. И я уверена, что по всей Москве.

– Неважно. У нас тут не вся Москва, а только часть ее, и в этой части только в вашей «Скорой помощи» пользуются такой упаковкой для всякой всячины. Это у вас тут и большие пакеты, и маленькие… И жрут это потом глупые дети из соседней школы.

– Как, из соседней?

– Так. Из соседней.

– У меня там двоюродная сестра учится, – с неподдельной тревогой сообщила Люся.

– Поздравляю! – хмыкнул Торчилин. – Беги, ищи в списках пострадавших и звони ее родителям. И надейся, что с ней все добром обошлось.

– Но, зная ее характер, я скорее допущу, что она первая этого наглоталась!

– Что ты имеешь в виду? – снова насторожился ФСКНщик. – Она что, наркоманка?

– Ну, нет, – осеклась девушка. – Скорее, она любительница попробовать все, что колется, кусается или еще не испробовано.

– А может, это она и заставила всех нахлебаться?

– Да нет! Нет! – запротестовала Люся, а потом добавила задумчиво: – Да и где ей было взять столько, чтобы так загрузить больницу клиентами…

– В любом случае, надо на кого-то перевести внимание, пока я докопаюсь до истинной причины. А я докопаюсь. Я узнаю, кто! Но, все же, как так получилось, что порошок упакован в вашу тару?

– Я не знаю, – крутила головой Люся, как будто это лично ее спросили, как будто она не заметила, что это был всего лишь риторический вопрос, скорее, даже восклицание, чем вопрос. – А кстати, действительно, как?

Сергей не ответил. Он потерял интерес к девушке и снова повернулся к Леониду.

– Прилепа, так что мы с этим делаем? У тебя была идея.

– Да! Люся, – повернулся Прилепский к помощнице, – ты можешь тайно, то есть неофициально, принести нам упаковку вот таких вот наших пакетиков?

– Точно! Кстати, – вдруг встрепенулась она, – а мне недавно наша старшая сестра после дежурства жаловалась, что кто-то подрезал целую упаковку. Честное слово!

– Что сделал? – уточнил врач.

– «Подрезал». Ну, украл, значит. Вот я и удивилась. Я не думала даже, что на них вообще кто-то обращает внимание, на эти пакетики. И даже на целые упаковки. Оказывается, старшая все считает, и пакетики, и упаковки. Особенно упаковки.

– Ее должность обязывает, – вяло объяснил Леонид. – Теперь, когда ты все знаешь, тебе надо незаметно «подрезать» еще как минимум одну упаковку.

– Зачем? – удивилась девушка.

– Отдать мне! – устав наблюдать за этим, как ему казалось, цирком, приказал Сергей и поднялся, явно собираясь уходить.

– Зачем? – не унималась, изображая воплощение наивности, Люся.

– Я их пристрою в теплое место. Правильно, Прилепа?

– Все совершенно правильно. Справишься?

– Идеально! У меня для этого уже все подготовлено. Когда я смогу получить упаковку упаковок?

– Сядь и подожди еще чуть-чуть, – приказал ему Леня. – Люся сходит прямо сейчас и при первой возможности, но не позже чем через полчаса, принесет нам то, о чем ее просят.

Люся посмотрела на шефа долгим вопросительным взглядом.

– А что мне за это будет? – деловито спросила она.

– Одна нога тут, другая там! – кивнул врач. – Быстро!

– Я, собственно, и так уже задержался, – вдруг засобирался Сергей. – Меня парни внизу уже заждались. Я им приказал ждать, а сам забыл, если честно. Даже не позвонил. Мы на пивко собрались вместе сходить. Может, ты с нами?

– Нет, я не с вами. Вы – сами. У меня есть кое-какие дела. А вот пока ждешь, чтобы душа не гудела по отложенному пиву, коньячку предложить могу.

– Ну, давай по рюмахе-другой пропустим, пока твоя краля не вернулась. Я бы, вообще-то, с ней бы покувыркался на досуге. Особенно охота снять с нее этот белый халат и посмотреть, что там внутри. Можно?

– Нельзя, – холодно ответил Леонид, выставляя на стол коньячные рюмки и откупоривая бутылку дорогого коньяка.

– А почему нельзя-то? Твоя, что ли?

– Моя, – кивнул врач.

* * *

Комната сестры-хозяйки была замкнута, но ключ торчал в замке. У них в больнице любили так делать – вроде как хозяйство под замком, но при этом понятно, что хозяйка где-то недалеко и все «свои» – кто знает, что, где и как лежит, могут вовремя, в случае экстренной ситуации, обеспечить себе доступ к нужным препаратам.

Значит, Светка бродит где-то между этажами. Скорее всего, собирает и потом разносит дальше сплетни о сегодняшнем ЧП. Подобные происшествия всегда поднимают и гонят волну в муторной, монотонной жизни больницы.

Люся, даже не оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в том, что ее воровского проникновения никто не видит, решительно отомкнула замок и зашла в комнату. Точно зная, где лежит то, что ей надо, она открыла нужный шкаф, взяла пачку упаковок и, держа ее открыто, без смущения, направилась обратно по коридору. Она не собиралась прятаться. Если ее застукают, решила она, скажет правду, скажет, что это надо для следствия и делает она это по просьбе своего начальства, а также следственных органов. И незачем, думала она, создавать сейчас видимость «воровства», потому что если ты делаешь что-то не очень правильное, делай это с видом, будто ничего такого, что расценивается как поступок, выходящий из ряда элементарного приличия, не происходит, тогда все вокруг решат, что ты поступаешь так, как надо.

По ее мнению, теперь все сходилось как нельзя лучше: Светка знает, что до ЧП исчезла такая же пачка. Знает она также, что эта вот пачка, которую взяла она, Люся, была на месте. Она, наверное, удивится такой регулярности пропаж, но следственный эксперимент – это безупречное оправдание.

Гораздо больше, чем версия пропажи упаковки пакетиков, ее волновала пропажа Кати. Сразу же после того, как Люся вышла из кабинета Леонида, она набрала телефонный номер сестры, но ответа не дождалась.

Второе, что будоражило ее сознание, был вопрос: «Как это барахло из рук Виктора всего за полдня переместилось в школу?!». Ответить на это он не мог, потому что тоже не поднял трубку. Одно было ей понятно: раз он нашел время, несмотря на приезд мамы, как-то передать это имущество в руки детей, то поговорить с ней ему уж точно придется! Пускай даже это придется делать в коридоре или на лестничной площадке.

И намеревалась она это сделать как можно скорее.

* * *

В подъезде было темно и зябко. Перила лестницы поскрипывали очень тихо, когда девушка опиралась на них, но в тишине пустого дома этот звук казался предательски громким и пугал ее, парализуя решимость «вывести Виктора на чистую воду». Зачем ей это понадобилось, она толком не знала, но чуть-чуть надеялась на то, что сможет помочь следствию, а точнее Прилепскому. Ему надо было сейчас отвести удар от больницы. Правда, просто так сдать Виктора она тоже не могла, потому что он указал бы на нее как на человека, который снабдил его, как минимум, тарой для расфасовки. Значит, она – соучастница. Люся подумала, что будет действовать по обстоятельствам и на месте найдет правильное решение, как выскользнуть из этой ловушки, никого не подставив.

Она позвонила трижды. Дверь никто не открыл. Приняв факт своей неудачи, она даже вздохнула с облегчением. Иногда сдаться легче, чем биться до конца. По крайней мере, нервного разговора у нее сегодня не будет.

Покачавшись на каблуках туда-сюда и прикидывая, что делать дальше в сложившихся обстоятельствах, девушка повернулась, чтобы уйти, но на прощание дернула ручку двери. Просто так.

Собачка щелкнула и дверь в черноту коридора легко открылась.

Из глубины до нее донеслись приглушенные звуки женского смеха и мужской голос. Люся прислушалась. Затем, чтобы слышать лучше, шагнула в темноту.

Там, в комнатах, кто-то был. Просто они не услышали звонка. Странно, конечно, но всякое может быть.

Женщина не была мамой. Люся отчетливо слышала, что это был молодой голос. Она включила подсветку телефона и осторожно пошла по коридору. Ей казалось, что она, вообще-то, знает этот голос. Кое-какие его нотки очень напоминали ей Катю, но Люся решила, что это – паранойя. Просто она очень тревожится за сестру, поэтому ей и чудится везде ее присутствие.

Но чем ближе она подходила к двери, тем большими становились ее сомнения и смущение. Заинтригованная до предела, Люся не задумалась ни на миг, удобно ли ей врываться без приглашения и без стука в чужое жилье. Она просто открыла дверь и вошла как к себе домой. И ни на йоту не смутилась, когда увидела голую сестру, сидящую верхом на голом же Викторе, изображающем, будто он лошадь и скачет по полу. Люсю обуяло возмущение и в то же время разобрал смех.

Вместо уздечки парочка приспособила Катины колготки. Сама девушка была размалевана, кажется, кетчупом и зеленкой, наподобие индейца. Вместо хвоста они приспособили веник, который привязали ремнем к бедрам мужчины. Катя, сидя и на его спине и на венике одновременно, была похожа на индейца-ведьму, скачущую на коне и летящую на метле.

Оба они невнятно бормотали, смеялись, кричали, ссорились и радовались одномоментно. Настроение у них менялось, как радужная окраска на мыльных пузырях. Даже повернувшись к Люсе и, наконец, увидев ее, остолбеневшую от увиденного зрелища, парочка не растерялась.

– Вперед, на врага! – закричала Катя, указав жестом полководца направление на Люсю.

– Иго-го! – отозвался Витя и встал, как умел, на дыбы.

Конь из него получился, надо сказать, никудышный. Он, стоя на четвереньках, поднял торс и замахал руками так, как лошадь в подобной ситуации перебирает передними ногами. Катя, чтобы не упасть, схватилась за ручку веника под ней и, падая спиной вниз, потянула его на себя. Помело проскочило у Виктора между ног. Мужчина тоже рухнул спиной назад.

Люся смеялась так, будто пять минут назад выкурила приличный косяк марихуаны. Слезы лились у нее из глаз, она сложилась пополам и вся тряслась от хохота. Стоило ей глянуть на парочку голых тел, которые копошились в углу, пытаясь вылезти друг из под друга, как смех снова выстреливал из нее, как пробка из бутылки шампанского.

Наконец она немного остыла. Катя, теперь уже недовольная, поднялась и села на край кровати. Она пристально рассматривала Люсю. Было не совсем понятно, то ли она не узнает сестру, то ли пытается выразить укор и неодобрение за то, что та помешала веселью, то ли пытается что-то осознать. Например, как Люся тут оказалась?

Спустя долгих две минуты младшая из сестер все же начала реагировать на окружение. Виктор успел встать, снять с себя и веник, и ремень и распутать чуть было не задушившие его во время падения колготки, потом еще и намотавшиеся на шею. Показав Люсе язык из-за Катиной спины, он залез в постель и спрятался под одеялом с головой.

– Что за хрень? – напрягая все мыслительные способности, наконец спросила Катя. – Это ты, что ли, Люся?

– А ты – кто? Ты хоть это помнишь, наркоманка малолетняя?

– Я – Катяч-Гук Маленькая Пушистая Сучка, – монотонно, как робот, сообщила девочка. – А ты – Люська, что ли? Ты похожа на мою сестру. Ха! Люська!

Похоже, она действительно начала приходить в себя.

– Почему у тебя такие большие уши, Люська? Ты что – кролик теперь?

– Полагаю, бесполезно сейчас спрашивать, что ты тут делаешь, хотя мне очень интересно, как вы познакомились и кто виноват в том, что делается у нас в больнице? Ты или эта сволочь, – она махнула головой на неподвижное тело под одеялом. – Одевайся немедленно!

Девушка бросила сестре одежду, ту, что попалась под руки, и пошла по комнате собирать остальное.

Катя посмотрела на одежду, положила ее себе на голову и заявила:

– Сваливай откуда явилось, чертово отродье! Я не боюсь твоих копыт.

Люся подошла к столу. На нем был рассыпан вчерашний порошок. Она огляделась – повсюду в комнате валялись пакетики, принесенные ею вчера. Люся открыла Катину сумку и обнаружила там еще семь таких же пакетиков, только полных. Они были аккуратно сложены в прозрачный пакет размером побольше. Этот пакет был сверху завязан узлом, но уже прорван чьей-то нетерпеливой рукой. Похоже, Катя выносила эту упаковку из мастерской и изрядно проредила первоначальный арсенал своего опасного для жизни поклонников и подруг оружия власти.

– Мама, значит?! – хмыкнула Люся.

Бросив сумку, она повернулась к кровати и начала с коварным прищуром высматривать способы мести для обоих.

Катя в это время пыталась добраться до Виктора и иногда при этом пахабно запускала себе руку между ног.

– Художник, я хочу портрет! Ты возьми, возьми, возьми меня, художник, – бормотала она при этом. – Я так возбуждена! Нарисуй меня прямо тут. Прямо сейчас! Я требую!

Люся, выбрав из одежной свалки Катину кофту и юбку, попыталась растормошить сестру, чтобы кое-как ее одеть. Поначалу это вроде даже удавалось, но вдруг та задергалась, пытаясь вырваться, вскочила в полный рост на кровать и, уставившись на Люсю сверху вниз, закричала:

– Тебе чего надо, бледнолицая? Ты хочешь забрать у меня мою лошадь? А вот тебе, – сунула она в сторону кузины маленький кулачок с плотно свернутой фигой. – С тебя хватит психов!

Тут Катя вдруг подумала о чем-то своем и громко расхохоталась. Потом она начала пританцовывать, время от времени замирая в каких-то мудреных позах.

– Я буду пред-воз-вест-ником нового искусства. Потому что я – Прекрасная Бесстыжая Невинность. Ты видишь, как я прекрасна и невинна?

– Я вижу, как ты бесстыдна, – буркнула Люся и, сдернув Катю с кровати, снова попыталась засунуть ее руки в рукава школьной блузки.

– А как ты тут оказалась? – почему-то перестав сопротивляться, спросила сестра. – Ты за мной следила, да?

– Нет, за тобой я не следила. Я понятия не имела, что ты тут, хотя хотела тебя отыскать. Я за тебя волновалась. Ты знаешь, что несколько человек из твоего класса лежат при смерти у нас в «скорой»?

Катя продолжала пританцовывать, принимая по возможности красивые, как ей это представлялось, позы, при этом, слава Богу, не сопротивлялась и уже даже надела трусы и юбку. Люся потянулась за колготками, спеша закончить процесс по максимуму, пока сопротивление отсутствует.

– Они, кстати, отравились именно вот этой гадостью, – мотнула она головой в сторону стола. – Так что давай-ка быстренько поедем домой промывать тебе желудок, пока ты не поехала на каталке следом за своей свитой.

– На каталке… А я еще никогда не каталась на каталке. О! Люська! Ты же можешь устроить мне катание на каталке, правда?!

– Могу. И прямо сейчас мы поедем кататься на каталке, – соврала старшая сестра, чтобы кузина, поверив, пошла за ней.

– А я знаю, что эти уроды потравились. Я специально дала им много, не сказав, сколько можно. Ха-ха-ха, – снова во все горло засмеялась она. – Ты видишь, какая я хитрая! Я могла их всех поубивать. Я всех могу убить. Всех. И его. И тебя.

– Погоди, как это «ты дала»? Что это значит? – насторожилась Люся.

– А то. Я утром пришла сюда, взяла, ушла, дала и вернулась рисовать портрет.

Люся снова задыхалась от ярости и обиды и на Катю, и на Виктора, но, вздохнув несколько раз, заставила себя сосредоточиться. В какой-то момент ей даже захотелось тоже глотнуть этого зелья, чтобы расслабиться, но, посмотрев на сестру, которая сгорбившись на краю кровати пыталась натянуть колготки, она взяла себя в руки.

– Кататься на каталке! – бурчала себе под нос младшая. – Я буду первая из них всех кататься на каталке. Катя – кататься – каталка. Катя к-а-а-а-к нак-а-а-а-атит! Первая на всех! Я могу их всех убить!

– Расслабься, малышка, увы, ты – не первая. Пятеро уже покатались на каталке, увы. Ты опоздала, а потому, может, уже и смысла нет. Поехали лучше домой.

– А ты знаешь, – вдруг вполне внятно и серьезно сказала, распрямляясь, девочка, – я ведь и тебя тоже могу убить. Ты мне веришь, Люся-дуся? Ты мне веришь?

– Верю. Но не надо меня убивать. К тому же я знаю, как надлежит принимать бутират.

– А я тебя – не бутиратом.

Люся благоразумно промолчала.

Катя закончила с колготками и поднялась на ноги. Она подошла к зеркалу, поправила волосы, скорчила рожу, проверяя эластичность лицевых мускулов, и вдруг зло уставилась через зеркало на сестру. Когда ей, наконец, удалось поймать Люсин взгляд, она снова спросила с оттенком ненависти:

– Ты что тут делаешь?

– Ну, я просто проходила мимо, услышала твой голос и зашла.

Катя повернулась и, глядя теперь на сестру через легкий прищур, процедила сквозь зубы:

– Ты позавидовала, что у меня будет портрет, а у тебя такого не будет, да?

– Нет, Катя. Я зашла, чтобы поздороваться и повеселиться вместе с тобой.

Вроде как это подействовало, девушка снова повернулась к зеркалу, но как только увидела в нем сестру, стоящую позади нее, опять рассердилась.

– Ты пришла забрать мой портрет, – процедила она как бы сама про себя, как будто сделала вывод.

– Брось, Катюша. Мне приятнее смотреть на тебя живую, чем на твой портрет.

– Живую? А я могу и тебя тоже убить.

– Можешь. Пойдем, я все же покатаю тебя на каталке. Поехали.

– На каталке?! – вдруг закричала, рассвирепев, Катя.

Она снова повернулась к сестре лицом: вся белая, губы почти посинели.

– Это тебя повезут на каталке за то, что ты хотела украсть мой портрет!

И в этот момент ярости она схватила стоявшую рядом табуретку и со всего размаха запустила ею в Люсю.

Люся едва успела отклониться. Табуретка стукнулась о стену за ней и развалилась на три части: один из обломков даже царапнул девушку по спине. Люся испугалась, но еще больше она беспокоилась за сестру, потому что понимала, что та готова натворить глупостей, но не могла найти в голове ни одной дельной мысли о том, как ее усмирить.

Оправляясь от шока, краем глаза девушка заметила, что сестра вовсе не успокоилась после выброса эмоций, а даже наоборот: рассвирепела от неудачи и потянулась за стулом, стоявшим чуть дальше, но тоже в пределах досягаемости. Люся огляделась по сторонам, пытаясь прикинуть, куда ей податься, чтобы увернуться от второго метательного снаряда, но тут услышала жуткий грохот.

Как в замедленной съемке – так ей казалось – Катя, неловко повернувшись, поскользнулась и, подхватив стул, начала сама падать назад. Откуда только взялась такая сила, но стул, зажатый в руке так сильно, что рука аж побелела, взметнулся вверх и угодил в зеркало. Зеркало со звоном раскололось на две части, которые естественно, полетели вниз. Но Катя начала падение раньше и была уже ниже. Как только девушка стукнулась головой о пол, два громадных осколка врезались ей в шею.

Люся онемела. Она стояла, зажав рот руками, широко открыв глаза. Сердце, казалось, стало очень большим и сдвинулось куда-то к горлу, но не билось. Оно тоже застыло в ужасе. Вокруг Кати, удивленно глядящей в потолок, быстро росла лужа крови.

Схватив не глядя со стола пакетик, Люся дрожащими руками налила в стакан воду, высыпала порошок, залпом выпила и выскочила из комнаты.

Скатившись по лестнице, она, наконец, вывалилась на улицу и широко раскрытым ртом глотнула холодный воздух. Рвота подступила к горлу сразу же. Ее рвало жестоко и долго. На земле около подъезда остались и только что выпитый порошок, и обед, и даже еще какая-то горькая жидкость.

* * *

Мокрое и теплое пространство кружилось и трогало Виктора своими липкими лапами. В общем-то, оно было, конечно же, черное, все сплошь черное, но он почему-то знал, что где-то у него есть начало, и знал где именно. Также он знал, где конец. И конец этот все время норовил, пробравшись по спине мужчины, залететь вперед. Это головокружение Цилицкому вконец надоело, и он открыл глаза.

Над головой висел потолок. Белый потолок той комнаты, куда недавно его переселили, а липкое пространство еще сочилось по спине, мягко толкаясь теплыми широкими лапами. Виктор закрыл глаза, и чернота снова заключила его в объятия и закружила в тошнотворном танце. Виктор открыл глаза.

В комнате было тихо и светло. Голову удалось повернуть с большим трудом, стол сбоку от кровати слегка качнулся, потом уравновесился и замер. Виктор приподнялся на локтях и осмотрел комнату по окружности.

С противоположной от стола стороны перед кроватью валялось нечто непотребное. Он еще выше приподнялся на локтях, на миг застыл, чтобы уравновесить в сознании положение предметов друг относительно друга, и всмотрелся.

– Мать твою!

Он не узнал свой голос. Во-первых, он не привык слышать его как бы звучащим снаружи, во-вторых, он не был готов его услышать, потому что голос прозвучал раньше, чем мужчина успел подумать о том, что говорит, и, в-третьих, голос и звучал-то иначе, был хриплый, как будто растрепанным и мятым.

– Что за черт?! – повторил он, прокашлявшись, и очень осторожно, как будто боясь, что его укусит то, что валялось на полу, наклонился поближе.

– Нет! Только не снова! – Виктор почувствовал, что к горлу подкатила тошнота. – Я не переживу этот день сурка.

Он спешно слез с другой стороны кровати и кое-как натянул на себя одежду, внимательно осматривая перед одеванием каждый предмет, как будто проверял, нет ли на нем пятен, как будто боялся запачкаться.

Застегивая пальто, мужчина еще раз посмотрел на труп и брезгливо поморщился:

– Теперь, милая, ты совершенно в моем вкусе, да к тому же я, извини, очень спешу. Поработаешь фотомоделью, хорошо? Фотограф-криминалист знает свое дело, так что приведи себя в порядок и не скучай. Может быть, я даже сам позвоню в полицию.

Сказав это, он взял с кровати свой телефон и, после нескольких секунд раздумья, спрятал его в карман пальто.

– Хотя нет. Ведь тогда они по номеру вычислят меня. Очень жаль, но к тому моменту, как тебя найдут, ты будешь выглядеть просто ужасно. А разложение и трупные пятна – это не мой стиль. Прости за то, что у нас с тобой не получилось.

Он послал в сторону тела воздушный поцелуй и выключил свет.

И одновременно с тем, как погасло освещение, на кровати вспыхнул паучок света, разорвавший мрак – он даже попытался добраться до трупа, но удалось высветить только самые ужасные его изгибы, и одновременно детский голосок запел дурацкую песенку «Солнечный круг, небо вокруг – это рисунок мальчишки». Подскочив от неожиданности и преодолев приступ острого ужаса, сдавившего горло, Виктор метнулся к кровати и схватил телефон. Это был аппарат Кати. Цилицкий нажал кнопку выключения связи и, выскакивая в коридор, сунул обиженно захлебнувшийся тишиной телефон в карман.

– Странные у тебя вкусы и странные приколы с развлечениями, – пробубнил, ветром проносясь в темноте, беглец. – Дикая молодежь, дикие нравы! Мы такими не были.

К коридору за пару дней он уже более менее привык, поэтому частично на выработанном автоматизме, частично на возбужденной интуиции пролетел по нему, ничего не задев. По лестнице он скатился чуть ли не кубарем, стремясь унести ноги из этого злого места как можно быстрее и как можно дальше.

От дома к освещенной части района мужчина почти бежал. Оказавшись на тротуаре в свету и осмотревшись, он, наконец, немного успокоился. Шум моторов и визг тормозов где-то далеко, голоса проходящих мимо прохожих – обычная суета вечернего города – отвлекли от страшной картины, которая застряла в голове.

На углу маняще светился магазин. Виктор, опасливо заглянув внутрь, потому что боялся снова наткнуться на злое наваждение в виде еще одного трупа, осторожно зашел и осмотрелся. Вроде кошмары отпустили, внутри было все мирно, тихо и обыденно. Мужчина купил сигарет и бутылку водки.

Изрядную часть алкоголя Виктор залил в себя прямо из горлышка, не сходя с крыльца. В руке тут же задымилась сигарета. Только выдохнув из легких несколько густых клубов дыма, Виктор, наконец, распрямил плечи и расслабил насупленные брови. Докурив сигарету за пару глубоких затяжек, он бросил бычок, поежился, потому что тепло от водки начало вступать в бой с наружным холодом: снаружи под одежду уже начала пробираться осеняя ночная зябкость, сунул руки в карманы.

Телефон Кати был поменьше, чем его, округлый. Мужчина достал аппаратик, покрутил в руках, не без грусти вздохнул.

– Черт его знает, что с тобой приключилось, но ты была милая, – тихо сказал он, обращаясь к телефону, а потом добавил ехидно: – Хоть и дрянь порядочная. Но все равно тебя жалко. А ведь я мог бы написать твой портрет.

Виктор глянул по сторонам, разыскивая урну и, найдя ее, приготовился выкинуть телефон, но в последний момент перед броском мысль, выплывшая из самой глубины сознания, заставила его остановиться. Мужчина снова посмотрел на аппарат, открыл крышку, нажал три кнопки и затем кнопку «вызов». Назвав адрес, он попросил срочно прислать «скорую» и милицию. Для пущей важности Цилицкий добавил:

– Может быть, если вовремя приедете, вам удастся хоть кого-нибудь спасти.

Он выключил связь и бросил телефон в урну.

– По крайней мере, – сообщил мужчина, довольный своим поступком, урне, – никто не знает, что я там жил.

«Пожалуй, я обеспечил полиции симпатичный висяк, – размышлял Цилицкий, шагая по мостовой от одного светлого фонарного круга к другому. – Жаль мне вас, мужики: вы не видели это творение богов в его лучшем виде».

Уверенный в том, что защитил себя и при этом все же смог позаботиться и о несчастной девушке, Виктор был уже вполне доволен собой. Напряжение начало спадать. Или это водка сделала свое анестетическое дело и выключила рецепторы рефлексии в его мозгу, модифицируя деятельность организма? Как бы там ни было, улица показалась более приветливой, чем несколько минут назад, а погода – более теплой.

Виктор нашел скамейку в уголке потемнее в небольшом междворовом сквере, устроился как можно удобнее на жесткой скамейке и, попивая водку из бутылки, занялся созерцанием проходящих все реже и реже пешеходов.

Он думал о вечном, о том, как вдруг каждый человек может превратиться в безобразный труп. «Почему жизнь красива, – думал он, – а смерть так ужасна, так отвратительна? Жизнь – это неустанно самотворящееся произведение Искусства, а Смерть – его обратная сторона. В жизни нет ничего страшнее, чем ее конец. Ее обратная сторона – это конец, потому что это НЕ жизнь. Все мои наркотические видения – это не жизнь. Это – смерть».

Он-то сам рисует не совсем жизнь, а, скорее, препарированную жизнь, то, из чего она состоит, точнее, только то, на чем она держится. И это «на чем держится» – предельно уязвимо. Именно это он и показывал в своей новой коллекции, которую совсем не понял тот противный грубый ментяра.

«Но вот в чем ужас, – решил художник, – стоило мне нарисовать это все, как мне под ноги штабелями стали сыпаться эти самые субстанции, только что носившие в себе жизнь! Что же я должен понять? Что еще надо усвоить, чтобы доработать мои картины? Чтобы они стали безусловным шедевром!» Если бы только ему открылся смысл всего происходящего безумства! Надо дождаться завершения истории, решил Виктор.

В какой-то момент Цилицкий осознал, что ему ужасно холодно и к тому же ноет все тело, но разогнуть руки и ноги он не в силах. Виктор попробовал открыть глаза, но понял, что свет слишком ярок для него. Он начал понимать, что уже лежит на той лавке, на которую присел вчера ночью. Бутылку он крепко держал плотно прижатыми к телу руками. И было безумно холодно. Виктор даже засомневался, что не может встать лишь из-за того, что отлежал бока и конечности, в нетрезвый его мозг закралось подозрение, что это происходит потому, что все его тело превратилось в лед. Даже очень могло быть, что он тоже умер. А, может, умер только он один, а все живы, все, что произошло с ним недавно, – лишь сон?

Однако через пару минут действительность опечалила своей очевидностью. Было позднее утро. Свет, который минуту назад смутил сетчатку и сознание художника, был рассветным, приглушенным, серым и рассеянным. Не так уж и плохо, хмыкнул человек без места жительства, потому что солнце бы сейчас убило его наповал.

Убило! Воспоминание об убийствах заставило Цилицкого встрепенуться. Он поспешно сел, осмотрелся по сторонам.

Ничто не говорило о том, что на него уже открыта охота. Он облегченно выдохнул и неуверенно поднялся на ноги. Надо мотать из города. Надо уезжать подальше!

В руке ледяным холодом настывшего стекла напомнила о себе вчерашняя бутылка. Видимо, он заснул незаметно, просто отключившись, потому что не допил всю водку. На дне бултыхалась еще добрая сотня граммов.

– Вот это – добрый знак в начале дня! – сказал бутылке благодарный Цилицкий и перелил остатки ее былой сущности в себя.

Его тут же передернуло, потому что водка была очень холодной. Но уже через какие-то мгновения в желудке потеплело, а потом чуточку поднялось настроение. Виктор вышел на дорогу, тормознул какого-то раннего, или, возможно, слишком позднего хмурого извозчика и попросил довезти его до ближайшего железнодорожного вокзала.

– Вам до какой станции? – спросила девушка в окне кассы.

– Все равно. Дайте любую.

– Но мне тем более все равно! – возмутилась девушка.

– Дайте ту, до которой ехать двадцать семь минут, – предложил выход мужчина.

Кассирша посмотрела на схему и сказала:

– Есть двадцать шесть и тридцать девять. Выбирайте.

– Тридцать девять.

Электричка пришла минут через пятнадцать. В вагоне никого не было, и почти счастливый от того, что попал в относительное тепло и уют, Виктор улегся на мягкой, по сравнению с той скамейкой, на которой маялся ночью, лавке вагона – она была обшита дерматином.

Собственно, он не стал долго решать, где лучше выходить. Как только организм заявил о необходимости освежиться, Виктор поднялся и покинул вагон.

С наслаждением освобождая себя за углом ближайшей трансформаторной будки от излишков жидкости в организме, Виктор неожиданно для себя вспомнил о Вере и даже удивился.

«Вот понервничает баба, – подумал он, – когда поймет, что это не она меня бросила, а я ее!» И в этот самый момент, когда он застегивал штаны, в кармане завибрировало.

Мужчина осторожно достал аппарат и посмотрел на светящуюся панель. Поколебавшись несколько мгновений, он все же нажал кнопку для ответа.

– У меня просто нету слов! – простонала Вера, когда услышала его голос. – Ты ополоумел, Цилицкий? Ты зачем убил девушку?

– Откуда ты знаешь? – срывающимся голосом, чувствуя, как все тело начало дрожать, спросил он.

– Полиция позвонила Веронике. А ты что думал? На что рассчитывал? Это ее квартира. Она – хозяйка мансарды. Ты забыл? Естественно, первым делом позвонили ей. Я буду следующей, не сомневайся, Цилицкий! Это слишком очевидно! Это – шито белыми нитками!

– И что она сказала?

– Ничего. Спасибо Липовой за то, что она в Австралии на выставке! Сказала, что она давно в отъезде, а ключи никому не давала и понятия не имеет, кто может жить в ее квартире. Сказала, что это мог быть кто угодно, потому что дверь не очень надежно закрывалась, потому что квартирка оказалась не пригодной для ее целей и она ее забросила, не особо-то жалея.

– Слава Богу! – выдохнул, слегка успокаиваясь, Вик. – Что нам теперь делать?

– Проваливай ко всем чертям, сволочь! Чтобы я и думать о тебе забыла! – срываясь на крик, прорычала в трубке Вера.

– Но у меня почти совсем нет денег. Я не продержусь долго. К тому же, Вера, это не я ее убил.

– Вот еще новость! А кто, по-твоему?

– Я не знаю. Это – честно. Ничего не помню.

– Снова обдолбался, торчок хренов!

Виктор промолчал, не зная, что ответить.

– Откуда ты знаешь, что не ты убил, если ничего не помнишь? Надеешься, что кто-то другой? У вас был пикник на троих? Или это была групповуха, после чего вы порешили несчастную?

– Если честно, то я и в самом деле не помню, что там было. Совсем.

– Твою ж мать!

– Ну да. Но без денег я пропаду.

– А мне плевать! И чем быстрее ты канешь в Лету, тем лучше!

И вдруг Цилицкий понял, что худшее уже пережито, уже осталось позади и больше нечего бояться. Он полностью успокоился от осознания того, что на данный момент ему больше ничего не угрожает.

– Вера, ты остынь и подумай о том, – предложил он, – что я сейчас без денег и при этом на грани психического срыва. Я уже практически готов пойти в полицию и сам, своими руками, положить конец этой катастрофе. Я не буду скитаться в мытарствах. Лучше я посижу на госхарчах пару лет. Как думаешь? Я правильно решил?

На той стороне связи наступила гробовая тишина. Спустя долгих полминуты Вера тихо предупредила:

– Только попробуй!

– А что мне остается?

– Ты подонок!

– А у меня есть выбор? Может быть, ты знаешь другой вариант? Я готов выслушать даже самые дурацкие твои предложения. Попробуй. Даже, скажу больше – постарайся, ведь речь идет и о твоей шкуре.

Виктор почувствовал себя героем и заметил, что ему начинает нравиться командовать Верой Сергеевной. Жаль, что он не обнаружил этой радости жизни чуть раньше.

– Приезжай через час в офис, – после паузы уже тихо сказала Жогова. – Я тоже туда уже еду. Позвони, когда будешь рядом, но сам не заходи. Я спущусь. Поговорим где-то в кафе. Обсудим все. Я подумаю над вариантами.

– Хорошая девочка, когда постараешься. Но через час я, наверное, не успею. Я за городом.

– Приезжай, как только сможешь. И, – добавила она уже язвительным тоном, – я надеюсь, что там в непотребном виде валяется эта твоя Люська!

– Нет, это Катя.

– Какая еще Катя?

– Она гораздо моложе Люси. И ее я тоже трахал. И не раз.

Виктору хотелось сделать Вере очень-очень больно.

– Где ты подобрал ее? – очень настороженно и, кажется, свирепея на глазах, спросила трубка.

– Она сама пришла.

– Что ты городишь?

– Ты же сама ее и прислала.

– Цилицкий, ты здоров ли? Что ты городишь?

– Катя – это та девушка, которая вчера пришла за порошками.

– Девушка?

– Да. А ты что, парня посылала?

Вера хмыкнула, на пару мгновений задумалась и потом ответила не слишком убедительно:

– Я никогда не интересовалась тем, кто занимается распространением всякой дряни.

– Если не считать твоего собственного мужа, моя дорогая покровительница! – продолжал свою игру в смелость и наглость Цилицкий.

– Что ты себе позволяешь? – в голосе Веры опять зазвенели стальные нотки ярости, которую она все же пыталась из последних сил пока еще сдерживать.

– Не больше чем позволила себе ты, когда размешала меня в вашем дерьме! Ты подставила меня и теперь пугаешь тем, что выбросишь на улицу?! Ты забыла, что я знаю, чем пахнут ваши деньги? И деньги всей твоей галереи! У тебя нос заложен кокаиновым говном, которое возит твой благоверный. Вот почему ты сама не слышишь это запах и не понимаешь, что происходит. Вокруг тебя витает это амбре, и никакой запах – ни дорогих духов, ни красок на холстах в твоем бездарном склепе искусства – не может его приглушить!

– Цилицкий! Не руби сук, на котором сидишь! – рычала Вера.

– Это ты сама себе скажи. Тебе придется хорошенько обо мне позаботиться, Вера Сергеевна. Жди в гости.

– Чтоб ты издох, бездарность!

– О да! А ты – гений вкуса с чувством прекрасного! Но я знаю цену твоему мнению, и мне на него наплевать! Ты выполнишь все мои условия. Готовься, моя золотая рыбка.

– Не воображай, неудачник! Помогать я буду себе, а не тебе. А вот насколько много и активно, мы еще посмотрим.

Она отключила связь.

Виктор вернулся на станцию, купил билетик и, пока не приехала электричка, уселся в почти теплом зале ожидания. От нечего делать он начал придумывать, что ему следует потребовать от бывшей покровительницы, чтобы потом было не обидно, если что-то упустит.

В электричке от тряски вагона захотелось спать. Теперь волноваться было больше не о чем – жизнь несла его вдоль ею выбранных рельсов, шпала за шпалой, шпала за шпалой… Он отдался дреме и не проснулся, пока не начал толкаться народ, загружающийся в вагон уже в самом начале Бутово. Утром все хотели в Москву – либо на работу, либо по другим делам.

Виктор вовремя спохватился и пробрался к выходу, он удачно оказался на перроне как раз той станции, на которой и планировал выйти. До галереи оставалось проехать три остановки троллейбусом, но он решил пройтись пешком, чтобы прогуляться, продышаться, взбодриться.

Он знал этот район очень хорошо, поэтому мог даже сократить путь в паре-тройке мест, пройдя дворами. Солнце начинало пробиваться через убегающие с неба тучи, настроение было хорошим, поэтому никаких противопоказаний к прогулке он не обнаружил ни в душе, ни в теле.

Второе сокращение дороги пролегало наискосок через территорию больницы «скорой помощи». Ступая через ворота во двор, Цилицкий почувствовал легкий укор или, может, некоторое внутреннее беспокойство, что-то типа необъяснимого страха. Он подумал о том, что где-то в подвале этого здания, в морге, в холодильной камере, сейчас лежит тело несчастной Кати. Как бы там ни было, но она не заслуживала такого странного и скорого конца! А еще тут где-то работает Люся.

– Е-мое! – пробормотал вдруг Цилицкий. – Вот за кого я могу сейчас еще зацепиться, как за спасательный буй…

– Простите, что? – прошамкала беззубым ртом, обращаясь к нему проходившая рядом старушка.

– Это я не вам, бабушка, – ответил мужчина и полез за телефоном.

Люся сбросила звонок. «Наверное, занята на работе», – подумал Виктор, уселся на лавочку перед больницей и подождал десять минут.

Девушка не перезвонила. Он набрал снова и получил тот же результат. Подождав еще двадцать минут, он решил, что надо переть напролом. Войдя в больницу, он тут же потребовал у дежурной сестры вызвать ему Люсю из хирургии.

– Фамилия?

– Я не знаю.

– Кого я тогда буду вам вызывать? – раздраженно спросила дежурная. – У меня без вас с больными дел по уши!

– Я тоже больной, – поддавшись похмельному куражу, сообщил Виктор.

– Не заметно! – огрызнулась дежурная.

– Я влюблен. А это – болезнь. Я точно знаю.

Дежурная посветлела лицом и улыбнулась, но все еще держалась на своих рубежах обороны:

– Тогда вам к психиатру, а не в хирургию.

– Почему? – искренне удивился Цилицкий.

– Потому что любовь – это психическое заболевание. Оно внесено всемирной организацией здравоохранения в реестр болезней под кодом F63.9 в разделе психических расстройств.

– Вот оно как?! – воскликнул Цилицкий. – Тогда мне понятно, что со мной происходит. Но знаете, я думаю, что не надо психиатра, потому что для начала Люся может помочь, потому что расстраивается больная душа от того, что нет ее рядом. Если устранить причину, болезнь может пройти. Не так ли? Вы же врач, вы же давали клятву Гиппократа и должны помочь страждущему.

Женщина оценила изобретательность посетителя, улыбнулась, но затем в профилактических целях все же посмотрела на него исподлобья подчеркнуто строго. Потом она подняла трубку и набрала номер хирургии.

Люся вышла через пять минут. Увидев Цилицкого, она поспешно развернулась, чтобы пойти обратно, но Виктор успел заметить ее.

– Люся! – позвал он, догоняя, и взял за руку. – Я проходил мимо. Я звонил тебе, а ты не отвечаешь. Я соскучился.

Девушка зло посмотрела на него и вдруг задала совершенно ошеломивший Виктора вопрос:

– Почему ты тут, а не в тюрьме за убийство моей сестры?

У Виктора отвисла челюсть. Несколько секунд он не мог прийти в себя.

– Ты сошла с ума? – наконец выдавил он. – Что ты несешь?

– Ага, я понимаю, ты сбежал… – с язвительным прищуром предположила она и двинулась с места, чтобы уйти.

Виктор схватил ее за локоть, на этот раз довольно сильно сжав ее руку. Люся аж ойкнула и попыталась вырваться.

– Откуда ты знаешь? – строго спросил мужчина.

У Люси брови полезли на лоб.

– А ты что же, ничего не помнишь?

– Я помню, что та девушка пришла под вечер, мы пили мартини, потом пили бутират. Потом я проснулся, а она лежит на полу, растерзанная. Мне было очень плохо, если честно, и да – я трусливо убежал. Но откуда ты-то про это знаешь?!

– Я там была, – устало сообщила Люся.

– Ты врешь!

– Откуда я тогда знаю? Мне что же, Катя рассказала, когда приехала… на каталке… в морг?

– Этого не может быть. Так она что… твоя сестра? Я ничего не понимаю.

– Да. Двоюродная. Как она вообще к тебе попала?

– Это сложная, почти детективная история… Долгая. Слушай, Люся, давай так: ты сейчас отпросишься с работы. Мы пойдем к тебе и кое о чем поговорим. Я тебе все расскажу.

– Я не хочу с тобой разговаривать после того, как ты трахал мою малолетнюю сестру.

– Но я ее не убивал!

– Я знаю, – вздохнула Люся.

– То есть? – насторожился Цилицкий.

Его сознание начало судорожно цепляться за видение спасательной нити, мелькнувшее в последних Люсиных словах.

– Я видела, как она умерла. Это был несчастный случай.

Виктор облегченно выдохнул, обрадовавшись тому, что он тут ни при чем. Девушка заметила, что его лицо посветлело и, растолковав это по-своему, наоборот, насупилась, готовая снова вырваться и ускользнуть.

– Мне жаль. Честно… – спохватился Цилицкий.

– Еще скажи: «Она мне нравилась»! – вдруг взъерепенилась Люся и действительно попыталась уйти.

Виктор крепче сжал ее руку и дернул обратно к себе.

– Нравилась мне ты, а Катя пришла и изнасиловала меня. Но мне все равно ее жаль. Она была глупая, но у нее впереди было время, чтобы поумнеть.

Люся промолчала, а Виктор, подумав лишь пару мгновений, вдруг зачем-то добавил:

– У нее было бы время, если бы она не была настолько глупа.

– Да, похоже, что ты прав, – сменив ярость на рассудительность, согласилась девушка, – она оказалась настолько глупа, что не смогла обеспечить себе это время. Оставь меня, пожалуйста. Я видела вчера, как ты возил ее на спине. Это было гадко.

– Люся!

Виктор взял ее за плечи двумя руками и потряс, будто хотел вытрясти из нее все ее сопротивление или разбудить ее, вывести из заблуждения.

– Я не помню ничего. Считай, это был не я. Она напоила меня. Она хитрая и коварная. И подсыпала этот порошок. Она какая-то одержимая сексом…

– Это бутират. Он увеличивает сексуальную жажду. У женщин особенно сильно проявляется.

– Да плевать. Люся, пойдем поговорим. Умоляю! У меня есть кое-какой план.

– Скажи мне, пожалуйста, – вдруг предположила девушка, – а как так получилось, что ты попросил у меня ту упаковку, а потом к тебе пришла моя сестра и вечером у нас уже была полная больница детей при смерти как раз с такими пакетиками в карманах?

– Правда? Может, это совпадение? – не моргнув глазом, соврал Цилицкий.

– Почему ты попросил принести тебе наши упаковки? Кто дал тебе тот большой пакет с порошком? Будешь настаивать на том, что это все досадное совпадение?

Виктор замер, совместив в голове какие-то части его недавних злоключений. Он ощутил, как мозаика складывается в премерзкую очевидность.

– А может, и не совпадение, – вслух подумал мужчина. – Но я расскажу тебе, что знаю, только тогда, когда мы уйдем. Это длинная история.

Люся подумала мгновение, сверилась с часами:

– У меня смена только-только началась… Ну ладно, я сошлюсь на семейные проблемы, связанные с Катей, и отпрошусь. Жди.

* * *

Через полчаса они вышли с территории больницы. Виктор пожаловался, что ужасно голоден – он не рискнул в свете последних событий употреблять слово «смертельно», – потому что давно ничего не ел, а только пил алкоголь, который будоражит аппетит.

– Это было для снятия стресса, – наспех оправдался он, не дав девушке сделать собственные выводы.

Они завернули в магазин, купили кое-каких продуктов и пошли к Люсе домой.

Первым делом Люся приготовила нехитрый перекус. Пока она занималась на кухне, Цилицкий закрылся в ванной и как следует отогрелся в горячем душе. За едой он постарался как можно подробнее рассказать, как и от кого получил заказ на пакетики, и как пришла Катя.

* * *

Он сознательно признавался во всем. Он думал, что честность поможет избежать путаницы в будущем. Он надеялся на то, что Люся, возможно, сможет помочь ему выпутаться из передряги, в любом случае у него не было больше никого, на кого можно опереться. И, в-третьих, он пытался подстраховаться, даже не столько ради защиты самого себя, сколько ради мести Вере и Игорю Жоговым. Он не был уверен в том, что эта парочка не отправит его на тот свет и надеялся, что в случае его исчезновения Люся сообщит полицейским, кто во всем виноват.

Для того чтобы посильнее привязать девушку к своей проблеме, Виктор сознался и в том, что его кураторша накануне всех бед обнаружила следы Люси в его комнате и потребовала рассказать, кто она такая.

– Значит, так она узнала, что я работаю в больнице, да? Скажи, а какое ей дело до того, что у тебя кто-то был? Ты с ней спишь?

Виктор чуть не поперхнулся. Он растерялся и покраснел, не зная, что сказать. Он не мог сразу решить, какую часть правды озвучить, но потом, кашлянув, признался:

– Нет, все гораздо хуже. Дело в том, что я в той квартире прятался. Ну, как бы. То есть я там временно пересиживал. Некоторые неприятности. Да! Я там прятался, – сознался он наконец. – И не должен был никому показываться. Она же, узнав, что кто-то в курсе о моем существовании в этом месте, пришла в ярость и вытянула из меня все.

– Раз пошла такая пьянка, – сказала Люся, – выкладывай, от чего ты прятался. Теперь, по-любому, твоя жизнь и свобода у меня в руках. Я должна знать все.

– Нет, милая, мы равны. Потому что ты никогда не докажешь, что пакетики с бутиратом Кате дал я, а не ты. Более того, ты же сама поняла, что весь смысл был как раз в том, чтобы через тебя подставить больницу под удар. Тем более, я знаю, что ты была в момент Катиной смерти рядом, но никто кроме тебя и меня не скажет, как именно умерла твоя сестра. Месть из ревности налицо.

– Все это не доказуемо, Витя. Все это недоказуемо.

– Да, так же, как и моя вина. Тем более, ты не знаешь деталей моих приключений, а в твоих я участвовал лично. Я знаю детали твоих приключений. У меня, согласись, более выигрышные карты.

– Нет, не соглашусь, потому что то, что ты участвовал, вовсе не значит, что ты сможешь что-либо рассказать в точности так, чтобы оно совпало с результатами экспертизы. А все потому, что ты ничего сам не помнишь. Это же то же самое, что не знаешь.

– Ты виновата, пока не докажешь обратное. Это тебе не Америка. Это наша страна!

– Пожалуй, да. Презумпция невиновности у нас, увы, не работает. У нас ты виноват, пока сам не докажешь обратное. Жаль, что мы не в Америке…

Виктор уставился на девушку, как загипнотизированный. Ему почудилось, что он слышит, как в мозгу тикают механизмы, отсчитывая последние мгновения и вот сейчас…

– Бинго! Люся, ты умница! У меня сложилось. Я знаю, что мы будем делать!

– Что? – лишь с легким оттенком любопытства спросила девушка, убирая посуду со стола.

– Мы поедем в Америку!

– О да! Подожди, я только посуду помою!

– Вот это ты зря. У меня есть план!

Испытывая его терпение, девушка хладнокровно вышла в комнату. Виктор потянулся за ней, уговаривая отнестись серьезно и выслушать внимательно его идею.

Люся молча выудила из сумки маленькую полупрозрачную белую коробочку для таблеток, которые часто используют в больницах для раздачи лекарств пациентам. Она с озорной ухмылкой потрясла ею перед носом Цилицкого.

– Милая погремушка. И что это? – спросил Виктор.

– Сперла перед уходом у шефа. Это метилендиоксиметамфетамин.

– Офигеть! Еще раз, и по-русски, пожалуйста.

– MDMA!

– А по-русски, экстази, как я понимаю?

– Правильно понимаешь.

– Знаете, милая девушка, сегодня утром я подумал и понял, что уход на ту сторону жизни – это добровольная смерть.

– Ты что, решил завязать?

– Кажется, да.

– Совсем-совсем?

– Ну, да.

– Брось глупости! Просто не надо злоупотреблять и пользоваться злыми штуками. А от экстази только настроение улучшится, вот и все. Ну, краски повеселеют…

– Не говори мне про краски, я про них все знаю. И скажу тебе как профессионал, что все, что мы видим в обычной жизни, то, что мы воспринимаем как реальность – всего лишь холст, ждущий нас, чтобы мы изобразили на нем любую картину, какую пожелаем. Но наш разум запрограммирован на свободу до определенной ступени. И, прежде всего, это потому, что психика у нас недостаточно зрелая, мы не умеем существовать в других мирах и в этом одновременно. Нам либо плохо там, либо мы сходим с ума в этом мире, вываливаемся из адекватности по мере увеличения нашей свободы сознания и перестаем быть социально пригодными. Наркотики, и я давно, надо признаться, это понял, делая нас на какой-то момент более раскованными, свободными, на самом деле топят в пучине одиночества.

– Что-то ты загоняешься, Витя, – перебила его девушка. – Я тебе предлагаю просто дозу хорошего настроения.

– Ладно, давай. От дозы хорошего настроения я не откажусь. Тем более, что я на грани нервного срыва.

Девушка выделила Виктору таблетку и еще одну положила себе на язык. После этого она плюхнулась на диван, похлопала по плюшу, приглашая гостя пристраиваться рядом, взяла пульт от аудиосистемы и включила музыку.

Цилицкий, потирая руки, некоторое время еще ходил по комнате. Он усиленно обдумывал только что пришедшую ему в голову идею.

– А все-таки, – потребовала на глазах веселеющая Люся, – ты должен признаться, от чего ты прятался! Я не могу тебе до конца доверять без этого. Потому что «доверять» – значит согласиться нести ответственность за поступки человека. А как я могу нести, если не знаю о тебе все-все. Тем более, что это, как я понимаю, напрямую связано с нашей текущей ситуацией. Ну, ты же меня понимаешь? Давай, раскалывайся скорее…

– Молчать! – шикнул на хозяйку возбужденный художник. – Тебя уже понесло в социализацию через общение. Постарайся помолчать, пока я думаю. Но, впрочем, ладно, пока я думаю, я могу тебе рассказать. Теперь уже все равно. И лучше, действительно, если ты будешь знать. Слушай и не удивляйся.

Когда Цилицкий, увлеченно махавший руками во время своего повествования, наконец, закончил, он повернулся к Люсе:

– Ну, чего ты молчишь?

Девушка сидела с возмущенным видом и сверлила его взглядом исподлобья.

– И ты еще спрашиваешь?!

– Ну вот! Начинается…

– Я не пойму, то ли ты мое наказание, то ли ты моя судьба. Ты знаешь, что «Если судьба, то она и на этаж поднимется, и в дверь сама позвонит?».

– Нет. А что?

– Ты, стало быть, причастен к смерти Асанова?

– Ну нет, я в этом участия не принимал…

Она его резко перебила:

– Он был моим любовником и нехило меня содержал.

Виктор оторопел посреди комнаты. Но ему вдруг стало смешно. Сердитость тут же слетела и с Люсиного лица, и девушка расплылась в улыбке:

– Впрочем, он был мне противен. Тогда, когда я услышала, что он вдруг перешел в статус покойников, я очень разозлилась и поклялась ухлопать того, кто лишил меня кормушки…

– Но это был не я, Люся!

– Значит, ты – моя судьба. Ты – мой билет на станцию мести.

– Ну, можно подумать, что так. А что ты будешь делать с этим билетом?

– Получается, что эти же милые люди теперь зачем-то пытаются закопать уже меня? Совсем, до плешки…

– Ну, получается. Но мы им не дадим. Мы их используем и уедем туда, где работает презумпция невиновности! Только ты послушай, наконец, мой план, девочка! Ну пожалуйста-пожалуйста!

Виктор стал на колени перед Люсей и взял ее ладони в свои руки.

– Хорошо, я тебя внимательно слушаю, – согласилась подружка.

– Нет! Пусть это будет моим тебе подарком! – вдруг вновь вскочил на ноги Цилицкий. – Я выдам тебе результат! Это будет моей компенсацией.

– Так тоже хорошо, – кивнула на все согласная и всем довольная Люся.

– Где мой телефон? – засуетился мужчина и побежал в коридор за пальто.

Вернувшись, он сел рядом с Люсей и принялся набирать номер.

Люся тем временем отошла к серванту, порылась в ящичках, достала пузырек и два шприца.

– Тебе со мной повезло, у меня сегодня есть еще и кет, – сказала она с улыбкой, с трудом управляя блуждающим взглядом.

* * *

Кафе еще не открылось для посетителей, поэтому «своим» и гостям «своих» общаться в это время суток было тут комфортно. Правда, если быть предельно точными, то стоило бы заметить, что прошло всего только пару часов, как оно закрылось за последними ночными гуляками, любящими покуролесить до утра. Отработавшая свое смена официантов ушла, а свежие работники едва начали подтягиваться. Кое-кто из них сразу же взялся за наведение порядка, но размеренная суета не мешала. Влад поймал себя на мысли о том, что ему даже нравится эта умиротворяющая обстановка. Он воспринимал этих мальчиков и девочек со швабрами, подносами или стульями в руках как рыбок в аквариуме, перемещающихся кто куда хочет в ограниченном кем-то для них пространстве.

До открытия дверей оставалось еще часа три. День только начинался.

Зубров пришел к Мураталиеву по его просьбе. Он нашел для этого лишь такое раннее время, да и сам Марат просил встретиться непременно утром, как можно раньше. При этом сейчас он позволил себе задержаться уже на десять минут.

Влад начал порядком злиться. Он делал одолжение хозяину этого заведения, поэтому ожидал, что к нему отнесутся более вежливо. Честно говоря, он рассчитывал даже на некоторое подобострастие.

– История про московские пробки меня не устроит, – сердито предупредил Влад, когда сухощавый мужчина наконец появился в зале. – Ты должен был быть тут уже час назад и ждать, когда я приду, раз это ты назначил мне встречу!

– Я не собираюсь оправдываться, но прошу меня извинить. Пришлось заскочить по дороге в «скорую», чтобы собрать кое-какую информацию для предстоящего сейчас, Влад, разговора.

– Ладно, оправдался. Прощен. Выкладывай, что у тебя.

Марат махнул рукой кому-то из официантов, и тот тут же подошел и застыл в выжидательной позе. Распоряжения хозяина официанты всегда выслушивали с подобострастием. Шеф тихо отдал какие-то распоряжения и сел за стол к гостю. Через мгновение на столе появились минеральная вода, чистая пепельница, две чашки кофе, термос, набор сладостей.

– Сыр, мясное? Заказывай, что на завтрак хочешь, – предложил Зуброву хозяин.

– Пару вареных яиц было бы отлично, – подобрел Зубров. – И выкладывай скорее свое дело. Не задерживай развитие жизни. У меня мало времени.

– Я не знаю, Влад, то ли уже началось бурное движение событий в связи со смертью Эрлана, то ли это все еще простое совпадение… В общем, вчера ко мне приходил Торчилин.

– Официально?

– Лично. Но содержательно.

– Чем торгует?

– Совершил налет на один из моих дальних складов. Пол бы беды, что нашел кокс и немного гашиша. Там новенькие сидели на охране, по-русски ни бельмеса, но для Торчилина все равно не аргумент, что это, якобы, личные запасы.

– Этому только примерещится хавка, он тут же нападет и откусит голову. Это плохо. Не до него сейчас.

– К сожалению, это еще не все.

– Что еще? – недовольно спросил Зубров, справедливо предвидя ухудшение ситуации.

– Там были пушки. И он на них нарвался.

Влад раздосадовано откинулся на спинку стула и тяжелым укоризненным взглядом уставился на Марата.

– Так получилось.

– Чего хочет?

– Чемодан денег.

– А при чем тут «скорая»? Или ты хотел его туда прямо с разбега уложить, поэтому ходил заказывать врагу палату? Или проверял наличие свободных мест в морге?

– Вчера днем я думал, что «скорая» тут ни при чем. Я вообще о ней не думал. Но вечером мне донесли, что там ЧП.

Влад с интересом уставился на Марата, всем своим видом показывая, что с этого момента намерен ловить каждый нюанс поступающей информации.

– Массовое отравление детей. Торчилин, как мне донесли, сразу после визита ко мне оказался в горячей точке, то есть в больнице, и долго сидел там с разговорами.

– Думаешь, Прилепский?

– Уверен.

– Думаешь, это связано с твоим складом?

– Думаю, что если и нет, то это временное положение вещей. Сам посуди: у него какая-то неприятность, которую надо развести. И у него есть возможность надавить на меня.

– Это правда. Я полагаю, – предположил Влад, при этом с удовольствием принимая у официантки свежесваренные яйца и майонез в соуснице, – что он постарается удвоить откупную. Я бы на его месте так и поступил.

Мураталиев только тяжело и громко вздохнул, опустив глаза.

– Но меня интересует другое, мой старый друг, – продолжал рассуждать Влад, не забывая про яйца, – вот скажи, если ты откупишься или я как-то помогу тебе в рамках нашей недавней пацанской договоренности, то на кого ему придется вешать дело? Торчу же нужен козел отпущения, которым он прикроет висяк. Кто это будет, если не ты?

– Я не уверен, но мне кажется, что с прачечными у него, как и со мной, тоже большой любви не сложилось.

– Будь уверен. Не сложилось. Прачку охраняет ментовка. Я вижу только два варианта развития событий. Либо Торчилин уже договорился с Жоговым, и тогда у тебя в принципе мало шансов отделаться легким испугом. Тогда – готовься к длительной осаде с большими потерями с твоей стороны.

Зубров сунул половину яйца в рот и принялся тщательно пережевывать пищу. Наступила случайная пауза, которую Мураталиев не замедлил прервать.

– Либо? – нетерпеливо спросил он. – Каков другой вариант?

– Либо все не так плохо, потому что он пришел к тебе в надежде на то, что с тобой легче справиться, потому что у него уже есть поставленные на тебя мишени. Прямо на лоб уже прилепил, осталось стрельнуть – и дело будет закрыто быстро, надежно, да еще и с наваром. Он считает тебя слабым звеном, поэтому будет рвать тут, в этом кафе. А Жогова он, пока суть да дело, даже спрашивать не станет, чтобы не тратить время впустую.

– Вообще-то, – в слабой надежде на справедливость, попытался сопротивляться Марат, – нет никакой связи между тем, что он нашел на моем складе, и тем, что он мог найти в больнице.

– Ты за него не волнуйся, этот найдет, как тебя подставить, чтобы ты не ломался и не торговался.

– Да какое там торговался? В любом случае при торговле – я в большом проигрыше.

– Похоже.

– Мне остается только защищаться.

– Ну? Что будем делать? Торговаться или сядем в глубокую оборону?

– Что советуешь выбрать?

– Я тебе давно сказал: готовься к длительной осаде и большим потерям.

– Нет, Влад. Я не хочу! Я предпочитаю нанять толкового полководца в твоем лице. Чтобы ты перешел в наступление и предотвратил осаду в принципе.

– Хорошо, – сразу согласился Зубров. – Я готов. И для тебя в целом маленькая доплата мне за дополнительные напряги обойдется дешевле, чем откупная для Торчилина.

Влад не стал обращать внимания не то, как отреагировал на его слова о финансовых отношениях хозяин кафе. Ему было все равно, потому что свое заявление он рассматривал не как намек, а как констатацию факта, не подлежащую оспариванию.

– У меня, – продолжал он, равнодушно пережевывая остатки вареных яиц, – даже есть кое-что на господина Прачку. Кое-что такое, о чем не знают ни Торчилин, ни Кузнецов. Только я. Потому что я не ленивый и терпеливый. Ты понимаешь? Не дрейфь! Со мной у тебя есть шанс победить.

– Отлично! Я рад. Каковы твои условия?

Влад, не задумавшись ни на секунду, как будто был готов к этому вопросу, взял со стола салфетку, призывно махнул рукой проходившей мимо девушке и, когда та, ничего не подозревая, подошла, запустил ручищу к ней в карман передника. К тому моменту, как девушка отреагировала и попыталась смущенно отскочить, у Влада в руке уже красовалась ее авторучка. Он написал на салфетке несколько цифр и показал число Мураталиеву.

Марат слегка приподнял брови, тень мелькнула на его лице, но он мгновенно справился с собой, достал телефон, встал из-за стола и отошел, чтобы получить некоторое ощущение интимной секретности. В нескольких словах он отдал нужные распоряжения и вернулся за столик. Зубров уже окончательно прикончил яйца и принялся посербывать кофе, закусывая сладостями.

– Скажи мне, Марат, а как ты вообще делишь территорию с этими прачечными? – слегка причавкивая из-за того, что разговаривал во время еды, полюбопытствовал Зубров.

– Никак. Где кто побеждает, тот там и обосновывается.

– Я слышал, что вы недавно вцепились друг другу в горло за один домик с прилегающей огороженной территорией.

– Было дело.

– Напомни детали.

– Если ты забыл, все уперлось в того же Асанова.

– Вот и я о том же. Одному из вас он категорически мешал.

– Ты считаешь, что если он собирался поддержать сторону одного, то другой мог попробовать заблаговременно его убрать, так ты думаешь?

– Да. Рассчитывая позже договориться с тем, кто займет его место. Идеальный ход, не так ли? Простой и очевидный. Так кто из вас на момент смерти Эрлана ходил в победителях?

– А ты разве так плохо знал Асанова, что задаешь мне этот риторический вопрос? Эрлан был непредсказуем. Он мог обещать одно, даже взять большие деньги, но в итоге получалось другое.

– Поэтому я и спрашиваю, кто был в победителях. Думаю, именно этому человеку было выгодно, заручившись подписями руководства, вовремя убрать неверный фактор с дороги, пока ветер не переменился.

– Да, с Эрланом было сложно вести дела, но как-то они все же велись. А новый человек может и пересмотреть результаты предварительного решения, пока сам не получил деньги, свою дозу вливаний.

– Я вот подумал, что такое желание «своей дозы вливания», кстати, тоже дает повод отодвинуть Асанова подальше. Вот нам и третий подозреваемый. Ты не знаешь, кстати, кто может занять его место?

– Не знаю, но если вернуться к первым двум, то скажу тебе, Влад, честно: в последнее время Эрлан выказывал знаки дружбы со мной. Он обещал землю мне. А любой другой, кто сядет на его место, не будет моим земляком.

– Да, это не может работать в твою пользу, но мы не знаем, что ты задумываешь на самом деле.

– И тем более ты не знаешь, какие планы у Жогова. Вот, кстати, и Альмир.

Охранник принес небольшой портфель. Сев за стол рядом с Зубровым, он поставил чемодан на колени и раскрыл замок. Внутри лежали пачки зеленых банкнот. В этот момент зазвонил телефон Зуброва.

Перенося портфель себе на колени, Влад нажимал кнопки, чтобы принять вызов. Услышав первые слова сказанного, он побледнел и с выражением зверской ненависти и жажды возмездия на лице уставился в никуда. Через полминуты он, медленно переставив портфель на стол, встал и, оттолкнув вскочившего Альмира, выбрался из-за стола. Дослушивал Зубров информацию, шагая по залу взад и вперед короткими маршрутами: всего несколько шагов туда и несколько шагов обратно.

Наконец поток информации из трубки иссяк. Влад механическим движением выключил телефон, спрятал его во внутренний нагрудный карман куртки, развернулся корпусом к столику, за которым только что сидел, и со всего размаху саданул кулачищем в нос Альмиру.

Парень даже не успел поставить блок, настолько неожиданной оказалась эта выходка гостя. Бедный Альмир полетел спиной на пол и теперь лежал посреди кафе, вытирая кровавые ручьи, льющиеся из разбитого носа.

Марат вскочил и ошалело уставился на Зуброва. Он внутренне уже готовился к следующей резкой выходке командира отряда ФСБ, но одновременно с гневом в его глазах разгоралось недоумение.

– Ты чего?! – взвизгнул он дрогнувшим от неожиданности происшествия голосом.

Официанты исчезли все до единого, как будто их никогда и не было в этом зале. Даже бармены испарились, покинув свои уютные гнездышки за стойкой, защищенные ею, как каменной крепостью.

Влад, тяжело ступая, подошел к поверженному Альмиру и наклонился. Парень увернулся, не давая Зуброву схватить себя за грудки. В следующее мгновение он уже твердо стоял на ногах и сам готовился броситься на противника при первом же его неосторожном или подозрительном движении.

В этот момент между двумя горами мышц и взаимной неприязни материализовался щуплый Марат. Вид худого пожилого мужчины слегка остудил горячие головы. Мураталиев жестом приказал своему охраннику остановиться, затем повернулся к бордовому от напряжения Зуброву.

– Влад, изволь объясниться! – потребовал он. – Что случилось?

– Это я хочу у твоего бугая спросить, что случилось? Он нес ответственность за Катю, но теперь она мертва.

У Альмира сами собой опустились руки. Он выпрямился из боевой стойки, развернувшись в полный рост, но побледнел и совсем забыл про кровавые реки, стекающие по его шее, перестав их вытирать тыльной стороной руки.

– Что ты несешь, тупой мент? – упавшим голосом с нескрываемой ненавистью спросил он, глядя на Зуброва прямо, открыто, в упор.

– За тупого ответишь, за мента – дважды! – процедил сквозь зубы Влад, невольно сжимаясь, чтобы снова занять боевую позицию. – Колись, животное! Что ты сделал с девчонкой?! Я же тебя предупреждал, ублюдок, что ты отвечаешь за нее головой! И говорил, что с тобой сделаю, если с ее головы хоть волос упадет! Говорил?

Альмир уже не слушал Зуброва. Он отошел в сторону, плюхнулся на стул за соседним столиком и, отвернувшись, заплакал. Влад рванулся, было, к нему, готовый напасть еще раз, но животом уперся в хозяина кафе и, встретив его холодные спокойные глаза, обмяк.

– Влад, мы тут совершенно ни при чем, уверяю тебя! – мягко сказал, увидев, что гроза прошла мимо, Марат.

– Да она только у вас тут бывала! Колитесь: что, кто, когда, куда?

– Сядь, прежде всего, – попросил его Марат. – И послушай. Мы не могли держать ее за руки и за ноги. И ты не прав в том, что она паслась только у нас. У нее были еще друзья. Такие друзья, контролировать которых мы не могли.

– Говори прямо! – изнемогал от нетерпения Влад. – Ты вечно стороной ходишь, пока не выведешь из себя.

– Когда мы попробовали поговорить с ней, – не обратил внимания на его слова Марат, – это было еще три недели назад, она только посмеялась и сказала, что мы пытаемся ее отговорить из зависти и из ревности.

– Что ты городишь? Говори прямо! Почему я до сих пор ничего не знал?

– Я не буду тебе ничего рассказывать. Я тебе покажу. Думаю, своим глазам ты поверишь больше, чем моим словам.

Хозяин заведения махнул рукой, предлагая Зуброву следовать за ним.

Они пришли в небольшую комнату сразу за гардеробом, где расположилась охрана.

– Покажи нам вечер два дня назад, – попросил хозяин дежурного. – Нет, не позавчерашний, а еще раньше.

– Какое время, шеф? У меня на него четыре кассеты, – уточнил парень.

– Нас интересует Катя.

– Я понял, – кивнул юноша и уверенным движением вытащил с полки нужную кассету.

Без сомнений, на записи из кафе вышла Катя. Когда машина отъехала, Влад спросил:

– Вы знаете, кто это был? Чья машина?

– Конечно, знаем, – спокойно, как будто говорил о чем-то таком, что выше всяческих сомнений, ответил Марат. – Это машина Жогова. Водит он сам. Это – частная встреча, Влад.

– На что ты намекаешь? – снова начал злиться Зубров.

– Я не намекаю. Я сказал, что сказал. Понимай как умеешь. Каждый предполагает в меру своей распущенности, если знаешь. Но я уверен, что твоя распущенность как раз и позволит тебе понять правильно то, что снято нашей камерой.

Влад ошалело сел и начал озадаченно тереть лоб.

– Как давно… вы это начали… записывать?

– Как давно мы обнаружили, что они встречаются? Ну, с месяц. Но сначала думали, что… ну, мало ли, какие у них дела… Ведь она же несовершеннолетняя. Ты понимаешь? Не допускали дурной мысли. А потом, как я тебе уже говорил, она, смеясь нам в лицо, сказала, что мы просто ревнуем. И продолжала мягко держать рядом Альмира. Мы были озадачены ее поведением. Но мы также не имели никакого права держать ее за руки.

Влад размашисто стукнул по столу кулаком.

– Почему вы мне не сказали?!

– Мы не были до конца уверены. Она продолжала принимать ухаживания Альмира, и мы думали, что, возможно, там, – он кивнул на монитор с поставленной на паузу картинкой отъезжающей машины, – ничего нет. Сейчас я тебе сказал только потому, что ты не верил, что она имела дела не только с нами. А уж какие там дела – это тебе разбираться.

– Поздно разбираться! – обреченно сказал Влад.

Марат знаком приказал своему парню убирать запись и сел рядом с Владом.

– Мне очень жаль. А что с ней случилось?

– Нашли мертвой. На окраине города в неизвестно чьей квартире. Детали пока не знаю. Поеду сейчас выяснять. Хотя вряд ли коллеги из внутренних органов мне что-то скажут… А девочка уже в морге в «скорой».

– Бедовая девка… Кстати, ты про «скорую»-то уже слышал? Дети, которые травились вчера вечером, были из ее школы. Это совпадение? Что ты думаешь?

Влад молча пожал плечами, достал телефон и набрал номер.

– Адрес. Где ее нашли? Мать вашу, честное слово! Где Караваеву Катю нашли? Дайте мне адрес.

Влад записал названный ему адрес на клочке бумаги, спешно подсунутым охранником, потом открыл в телефоне карту города и ввел в поисковик названную улицу.

– Мать твою! – ошарашенно протянул он, глядя на результат. – Неужели это…

Он изменил масштаб, чтобы уточнить какую-то свою догадку, присвистнул и, пряча аппарат в карман, сказал Мураталиеву:

– Вот что, Марат! Придется тебе с недругом подружиться. Звони Торчилину.

– Ты, уважаемый Владислав, от меня отказываешься? Но что стряслось? В чем я виноват? Или кейс не достаточно полон?

Зубров невольно улыбнулся и, как следствие, слегка расслабился. Похлопав тяжеленной рукой по худосочным плечам хозяина кафе, он заговорщицки подмигнул и сказал:

– Хорошего много не бывает, уважаемый, как ты, я уверен, знаешь. Хорошего всегда по-хорошему мало. Но я не об этом. Ты уж не записывай меня в отпетые мародеры! А случилось то, что война приобрела серьезный размах.

Эфэсбэшник на какое-то время снова погрузился в свои мысли, отошел к окну, сел на подоконник, почесывая загривок. Мураталиев начал терять терпение.

– Ты зачем меня пугаешь, уважаемый? Если надо чего, так говори прямо. Мы же свои люди. Или объясни, – потребовал он наконец.

– Не о том нервничаешь, Марат. Не воин ты, Мураталиев! Не воин.

– Я – не воин. Я – человек домашний, почтенный муж. Тут ты прав.

Резкий грохот прервал его речь. Дверь с треском открылась. На пороге стояли Альмир, Талгат, еще два совсем юных таджика и три бритых белобрысых головореза в разгрузках.

– Федеральная служба Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков! – констатировал Зубров, который лишь на миг приподнялся на своем месте на подоконнике, но тут же, увидев Торчилина во главе его банды за спинами охраны Мураталиева, снова расслабился. – Сергей Торчилин, собственной персоной. Ты-то нам и нужен, дорогой. Какими судьбами?

Марат очень внимательно осмотрел представителей местной власти одного за другим. Ни единым мускулом на лице он не выдавал свои чувства, только по глазам было видно, что в глубине его черепной коробки активнее, чем когда бы то ни было, работает аналитическая машина его хитрого мозга.

– Однако, чем обязан, господа, – решил он, наконец, по-хозяйски взять ситуацию в свои руки, – такому блистательному вторжению?

Торчилин просунулся между Талгатом и Альмиром и заполнил собой чуть ли не весь остаток пространства комнатушки, и без того перегруженной посетителями.

– А я тут работаю! – сказал он, нависая над Мураталиевым и подавляя его своими значительно превосходящими размерами.

Сначала он нагло оглядел старичка сверху вниз, затем брезгливо кивнул в сторону Зуброва:

– А этот что тут делает?

Влад, не считая забавным наблюдать спектакль, который старательно отыгрывал его конкурент, поднялся, чтобы выступить в защиту хозяина заведения. Тут же в их сторону двинулись одновременно Талгат и Альмир, но Талгат, сообразив, что всем не развернуться в этом, практически, чулане, да и из желания предупредить опасность, принялся оттеснять парней из команды Торчилина из комнаты в коридор. Те, естественно, наоборот, наперли вперед, чтобы добраться до командира ради обеспечения его безопасности.

Альмир умудрился всунуть свое широкое плечо между Сергеем и Маратом и попытался втиснуться между ними еще больше, закрывая своей массой хозяина, как орлица закрывает птенца от опасности. При этом он, конечно же, лицом повернулся к хозяину, а не к интервенту.

Взбешенный Торчилин потянулся к кобуре за пистолетом. Сидевший перед мониторами охранник, предугадав его намерения, вскочил, готовый схватиться с захватчиком в рукопашном бою. За миг до того, как пистолет мог оказаться готовым к работе, широкая ладонь легла на руку Торчилина и крепко сжала ее, сдерживая возможность даже малого движения. Это Влад Зубров как-то умудрился обогнуть Альмира и добраться до Торчилина первым. Довольно скоро ему удалось также оттеснить Мураталиева с его личной охраной ближе к окну, заняв их место перед Торчилиным.

Два командира в упор уставились друг другу в глаза.

– Есть разговор, – не моргая, сказал Влад без намека на эмоции.

– Я не стану с тобой ни о чем договариваться! Проваливай. У меня тут официальное дело. Ордер на обыск. Тебе знакома методика официальной работы?

– Знакома. Выйдем?

– А я думаю, что не знакома. Ты же всегда, как крот – роешь и червями питаешься.

– Торчилин, это бессмысленно. Выйдем!

Воспользовавшись тем, что эфэсбэшник отвлек ФСКНовца, Альмир провел Мураталиева вдоль стенки и выпроводил наружу. Представители власти молча стояли напротив друг друга, ладонь Влада по-прежнему крепко сжимала запястье конкурента.

– Руку убери! – приказал тот.

Зубров не стал спорить. Он снял ладонь, но положил ее около своей кобуры.

– Эй! Вояки! – возмутился местный охранник. – Дуэли где-нибудь в другом месте устраивайте! Проваливайте давайте! Тут нельзя быть посторонним.

– Ты у меня еще поговори, – стрельнул на него глазами Сергей, не отворачиваясь, при этом, от Зуброва. – У меня ордер на обыск. Я у тебя тут сейчас все вверх ногами переверну! Ты понял?!

– Что ищем, коллега? – почти по-приятельски спросил эфэсбэшник.

– Ты мне тут глаза не пудри! Что ищем – то найдем. Ты тут по какому такому делу? Отвечай. А если не понял вопроса, то еще раз предупреждаю: у меня ордер и я тебя сейчас замету как сообщника!

Влад тем временем уже вышел из комнатки и, медленно шагая по коридору, давая Торчилину возможность последовать за ним, сказал:

– А я тут, знаешь ли, расследую одно очень интересное дело. Тоже, между прочим, официально. – Влад остановился, обернулся и, убедившись, что его хорошо слышат окружающие, четко сообщил: – У нас есть подозреваемый в убийстве чиновника. Есть версия, что он совершил это убийство, прикрываясь этим вот кафе. Поскольку замешана иностранная наркомафия, я веду расследование.

Поняв, что его услышали, Влад повернулся и, уже снова удаляясь, заявил, как будто подрезал удочку, вытаскивая рыбу:

– Я останавливаю твой обыск до тех пор, пока наши ведомства официально не разберутся в приоритетах. Ты понял, Торчилин?! Ты не главнее, так что расслабься!

Сергей уже шел за ним по коридору в зал, пыхтя и негодующе требуя предъявить официальные полномочия.

В зале кафе царила сумятица. Официанты, как примагниченные, топтались около своих шкафчиков, не рискуя отойти в сторону. То ли им казалось, что поближе к имуществу, как в стенах родного дома, безопаснее, то ли, наоборот, они охраняли то хозяйство, которое вверило им нанявшее учреждение, хозяйство, которое в минуту опасности показалось своим, бесценным.

Войдя в зал, Зубров бесцеремонно схватил за воротник первого попавшегося из парней, которому не повезло базироваться ближе всех к выходу из служебного коридора, и грубо приказал:

– Обслужи гостей, мальчик! Мне чай с сахаром и горячий бутерброд с колбасой. Торчилин, тебе чего? – поинтересовался он, обернувшись к конкуренту с такой заботой, как будто взял над ним шефство в пионерском лагере.

– Тоже чай. Черный. Крепкий, – все еще сердито буркнул Сергей и плюхнулся, развалясь, за ближайший столик.

– Пошел! – рявкнул Зубров на официанта и отпустил его воротник.

– И не пытайся заговаривать мне зубы, – с ехидной ухмылкой предупредил Торчилин, как только Влад устроился напротив.

– У меня мало времени для этого, к тому же я делать это не умею, потому что не политик, – равнодушно успокоил его эфэсбэшник и крикнул на весь зал: – Мураталиев! Мы ждем, между прочим!

– С чего ты это за меня говоришь, что я его жду. Он мне нафиг сдался. Я с ним все решил. Разве что объявлю, что его заведение закрыто на период расследования вчерашнего отравления школьников. Это же в его кафе все произошло. Все дети до единого тут потравились! У нас и доказательства есть. Варкин! – позвал он кого-то из своих. – Ну?

– Вот, Серый, нашли, – отчеканил подошедший на зов боец в форме спецназа и кинул на стол пачку крохотных упаковочных пакетиков с маленьким крестиком на каждом из них.

– Что это? – кивнул на пачку Зубров.

– А вот мы сейчас у хозяина и спросим, – злорадно хмыкнул Торчилин, гладя на подходящего Марата. – Что это? Ну-ка, дайте следствию пояснения.

Марат, покрутив в руках упаковку, бросил ее назад на стол:

– Впервые вижу. Откуда взялось?

– А это мы нашли у вас в одном из шкафчиков, – сияя наглой улыбкой, принялся объяснять Торчилин. – А вчера точно в таких же пакетиках дети носили бутиратик, от которого пачками попадали в больницу. Сечешь, старик? Твоих рук дело, стало быть…

Марат перевел удивленный взгляд с Сергея на Влада. Зубров сидел, выстукивая пальцами на столешнице какой-то мотивчик, разглядывая при этом то Торчилина напротив, то упаковку на столе.

– А почему ты решил, что в этом виноваты таджикские сети общепита? – равнодушно, как будто Мураталиева тут и в помине не было, спросил Зубров.

– А я так хочу, – вызывающе нагло огрызнулся Торчилин.

– А это не разговор, Сергей. А вот я, например, так не хочу. И теперь ты хоть лопни, но придется тебе поступить так, как я хочу.

Торчилин оскалился в деланной улыбке:

– Так мы же доказательства нашли.

– А бутират вы нашли?

– Скоро найдем!

– Не найдете, Серега, не найдете!

– Ты не разрешишь, что ли? – наклонился к Зуброву Торчилин, даже лег грудью на стол.

– Запрещать я не стану. Я тебе не начальник, – в ответ наклонился к нему Влад. – Я тебе объясню, что лучше тебе этого не делать.

– Я весь сгораю от нетерпения, – ехидничая, прошипел Торчилин. – И что же мне надо делать, о великий и мудрый поборник… закона?

– С «поборником» поаккуратнее. Ты меня на контрах с законом не ловил – могу попросить ответить за базар! – огрызнулся Влад, но тут же снизил градус напряжения: – Но сейчас я добрый. И я скажу тебе, что надо делать. Что надо делать тебе и мне.

– И что же нам надо делать?

– Надо объединяться.

– Не понял я чего-то, – тоже откинувшись на спинку стула, с сарказмом сообщил Сергей. – Мне объединяться с тобой?

– Все ты понял, как я вижу, – хмыкнул Влад.

– А на кой мне это надо, я не понял! – зло отрезал Сергей.

– А я терпеливый. Я объясню, раз спрашиваешь, – пообещал Влад и повернулся к Марату. – А ты, уважаемый человек, присаживайся рядом. Послушай. Тебе тоже надо знать, чтобы потом не удивляться.

Когда все мирно уселись вокруг, выжидающе уставившись на него, Влад скрестил руки на груди и тоном учителя спросил:

– Ответьте мне, многоуважаемые коллеги, на следующий вопрос. Что лучше: бороться одному против двух врагов одновременно, или выступать вдвоем против одного врага?

* * *

«Совещание в десять тридцать. Совещание в десять тридцать», – неуемно звенело в голове у следователя. Ничего такого сверхъестественного это не значило. Через полчаса – собрание в малом зале для обзора последних событий и результатов. Пал Палыч чувствовал усталость, как-то особенно остро досаждавшую в последние дни. Несмотря на то что он вчера вечером благополучно переложил бремя заботы о правопорядке на другое ведомство, ему не дали возможности спокойно отдохнуть, чтобы закончить последнее дело и пойти, наконец, на пенсию. В середине ночи, когда Пал Палычу только-только удалось заснуть, раздался звонок и начальник приказал быстро собираться и отправляться на новое место преступления.

– Машина к тебе уже едет, адрес водитель знает. Тебя ждут, не задерживайся.

Сказав это, начальник положил трубку, оставив Кузнецова в темноте и в тишине просыпаться и соображать, что происходит.

– Наверное, эти покойники не дадут мне умереть, – бормотал Кузнецов, поднимаясь по ветхим скрипучим лестницам старого дома под самую его крышу.

Начальник отделения объяснял свое требование, точнее, просьбу, как он сам выразился, тем, что: а) Пал Палыч – лучший следователь в их подразделении, и: б) похоже, что этот случай может быть продолжением вечерней истории с отравившимися детьми. Таковыми были те аргументы, руководствуясь которыми, он просил Кузнецова взяться за расследование.

– Хотя бы начни, оцени, подготовь и потом, если будет много работы по делу об убийстве Асанова, отдашь новое дело кому-то молодому из подразделения, – попросил его шеф, когда Кузнецов уже ехал в машине.

– Пусть бы молодые и начинали, а то я измотан вконец, боюсь, не дотяну до пенсии с такой загрузкой.

– Ничего, Палыч, на пенсии отоспишься, – приободрил его шеф.

Осмотрев квартиру, собрав кое-какие первоначальные данные, Кузнецов написал рапорт, отправил его в участок и поехал домой – досматривать сон, как заявил он сам себе, покидая место убийства. Но заснуть ему уже не удалось. Ни на мгновение. А тут еще и совещание ни свет ни заря! Впрочем, как обычно, в начале рабочего дня. Зевая, следователь Кузнецов твердо решил, что ночное убийство им не удастся на него повесить!

* * *

– Коллеги, я имею честь сообщить вам крайне неприятное известие, – весьма многообещающе начал собрание начальник подразделения. – Все вы уже знаете о том, что ночью нам подкинули еще одно мокрое дело. Но не в этом суть моего сообщения.

– Что же у нас случилось еще худшее, чем убийство? – пошутил молодой полицейский, сидящий неподалеку от Кузнецова.

– Убийство кого – в этом суть. Мы это выяснили.

В зале воцарилась тишина. Командир медленно обвел всех присутствующих взглядом и только потом продолжил:

– Вадим и Сан Саныч утром наведались в школу…

– Вы рискнули показать учителям фотографию? – предположил Пал Палыч.

– Увы, это был кратчайший путь узнать, кто эта девочка.

– Ну а с чего же еще начинать?! – не выдержал на своем привычном месте около окна Вадик.

– Совершенно справедливо. Конечно, учителя впали в шок от зрелища. Но зато теперь у нас есть имя, – поддержал его шеф и огласил: – Екатерина Борисовна Караваева.

В наступившей тишине кое-кто переглянулся, кто-то почесал нос и, в конце концов, голос с галерки спросил:

– А какое она имеет отношение к тому Борису Караваеву, который начальник департамента наркотиков в ФСБ?

– Дочь.

Кто-то присвистнул.

– Будет жарко, – послышалось совершенно справедливое предположение от входной двери.

– Хреново будет! – возразили от окна.

– В ближайшее время выходные отменяются, да, шеф? – полюбопытствовал кто-то из сидящих.

– А какое отношение имеет покойная Екатерина Борисовна Караваева к Людмиле Михайловне Караваевой? – во втором ряду, считай за спиной Пал Палыча, поднялся молодой участковый.

– Объясни свой вопрос, Федор, – попросил командир.

– На всякий случай спрашиваю. У меня тут Людмила Михайловна Караваева имеется. Любопытный случай. Пару дней назад она написала заявление о потере телефона в кафе. Вчера мне оттуда позвонили, сказали, что уборщица нашла его в туалете в урне. Аппарат числится на ней, на Людмиле Михайловне Караваевой. То есть это ее телефон. Но дело в том, что накануне успешного обнаружения аппарата я, с целью поиска, запросил данные о ее абонентском номере. Начал проверять контакты. Знаете ли, оказалось, что там очень много исходящих на номер Асанова. И входящие имеются. А последние исходящие датируются тем же вечером, когда он был отравлен.

Народ в зале загудел, Кузнецов повернулся к парню и уставился в него укоризненным взглядом.

– Я, Пал Палыч, уже шел к вам с этой информацией, – попробовал оправдаться молодой человек, – а тут вот эта Екатерина вдруг. Понимаете, что я думаю…

Участковый замялся, подбирая правильные слова для того, чтобы максимально четко и ясно высказать свои предположения. Коллеги начали шикать со всех сторон, подгоняя его мысли.

– Эта Людмила Михайловна работает сестрой в больнице «скорой помощи». Я первым делом это выяснил. В хирургии. Анестезия и все такое… Ну, понимаете? И вот эта девушка убитая… А что, если они сестры? Что, если есть связь между бутиратом, отравившимися одноклассниками Караваевой, этой вот Людмилой Михайловной, тоже Караваевой…

– Да еще добавь и Асанова до кучи, – пробормотал кто-то чуть в стороне от Кузнецова.

– Да, коллеги… – задумчиво протянул командир. – Занятная путаница получается. Ты глянь, Палыч, может, одним махом все дело и разрешится-то? А ты капризничал, не хотел вчера ехать на место преступления.

– Я не собираюсь брать на себя эту новую Караваеву, – попытался придерживаться своего решения Кузнецов. – Да и старую, в принципе, тоже. Сами ищите ее телефон. Я ее, новую эту, только как свидетеля допрошу. Мне кажется, что вы забыли, уважаемые коллеги, что я, практически, пенсионер. Оставьте молодуху кому-нибудь другому, кто пошустрее меня.

Народ в зале захихикал. Кто-то даже по-приятельски похлопал Пал Палыча по плечу.

– Сарказм понятен, коллега, – не принял его заявления начальник, – но мое решение не обсуждается. Ну да, я еще вчера почувствовал, что надо тебя и на это дело поставить. Это даже не «еще одно дело». С этого момента рассматриваем его как единое дело. Ночное убийство – это второе убийство в твоем деле, Палыч. Садитесь с Федей вдвоем за стол и разбирайте что к чему. Федор, я тебя официально приписываю к Кузнецову с сегодняшнего дня. Найдите эту Людмилу Михайловну, проверьте степень родства и так далее. Ну, не мне вас учить, не маленькие.

Пока обсуждали прочие рабочие вопросы, следователь Кузнецов рассматривал стены и мебель в зале, прикидывая, насколько вероятным может быть то, что Прилепский, хирург, имеет отношение ко всей этой истории. «Первым делом надо будет выяснить, – подумал он, – что связывает, кроме служебных отношений, его и эту самую Людмилу Михайловну. И что там у нее было общего с Асановым. Медсестра в «Скорой помощи» – и чиновник высокого ранга. Прямая телефонная связь. Странно».

Когда собрание, наконец, закончилось, Кузнецов попросил Федора проверить родство Екатерины и Людмилы Караваевых, узнать, когда работает оставшаяся в живых девушка и зайти к нему, как только тот что-то узнает. Выпроводив юношу, он закрылся в кабинете и набрал номер Жогова.

– Игорь, – начал он с места в карьер, – не слышно ли чего-то о Цилицком?

– Увольте, дорогой Пал Палыч, – смеясь, ответил Жогов, – мне-то что до него, уж простите! У меня дел выше крыши моего двухэтажного офиса, а увлечениями жены я интересуюсь только тогда, когда они сулят серьезные дефициты в бюджете семьи.

– Послушай, Игорь, Вера нужна мне по еще одному очень важному делу. Напомни-ка ее номер. И скажи, дома ли она?

Жогов секунду помялся, потом все же ответил довольно бодро:

– Номер телефона я сейчас пришлю по почте. А вот о том, где она сейчас, я не знаю, если честно. Я сам давно на ногах, весь в трудах, потому что хозяйство у меня большое, как вы знаете – тут глаз да глаз нужен. Вера, может быть, еще спит. А, может, уже на работе. Я не знаю, уж извините.

– Ничего, я позвоню ей.

– А что, собственно, за спешность вдруг приключилась? – поинтересовался собеседник. – И голос у вас взволнованный.

– Ночью убили девушку. Дочь большой шишки из ФСБ. Бориса Караваева, если слыхал о таком…

На другой стороне связи зависла пауза, но, преодолев ее, Жогов снова заговорил:

– Да как мне не знать! Шутите что ли, Пал Палыч! Но при чем тут Вера?

– Так вся хрень случилась в мансарде, которой владеет одна из ее подопечных. Художница Вероника Лилова. Но та сейчас, вроде бы, гастролирует в Австралии. Я собирался поговорить с Верой, чтобы узнать, кто еще мог находиться в той квартире.

– Не знаю, поможет ли Вера в этом вопросе. Насколько я знаю, она общается с художниками только в рамках программы, строго по делу…

– Видишь, какая ерунда получается, Игорь, – усомнился следователь, – что-то часто в последнее время в нашем районе влетают в историю люди художественной богемы. Мне становится тяжело не впутывать тебя официально. Ты должен напрячь Веру и заставить ее мне помочь.

– А как убили ту девушку? И может быть, она все же не дочь того Караваева? Вы в этом совершенно уверены?

– Уверен, и совершеннее не бывает. Как она умерла, точно я сказать не могу. То ли на нее случайно упало зеркало, то ли ее зарезали обломками этого зеркала и подстроили сей несчастный случай. Мы разбираемся. Но свидетели мне помогли бы. Помоги и ты мне. И я постараюсь не таскать к нам Веру понапрасну. А то и тебя придется дергать с допросами о делах твоей жены, а у тебя нет для этого свободного времени. Но против официального вызова к нам в участок, ты же понимаешь, не попрешь.

– Да, на это у меня, к сожалению, времени нет. Но я понял. Я постараюсь. А как вы выведете Веру из игры, если все дело, как сами только что сказали, упирается в художников из ее галереи?

– Есть у меня одна догадка о том, как это дело стороной направить.

– То есть?

– Тут кое-что нашлось, связанное с Асановым. Похоже, родственница этой убитой Караваевой имела доступ к телу нашего чиновника. Какая-то связь у нее с ним точно была. Плюс, она работает рядом с наркологией. Плюс, буквально вчера в «скорой» случилось одно чрезвычайное происшествие, которое позволяет мне построить следствие на этих двух барышнях, убрав твою жену из-под артобстрела. Я имел в виду артиллерийского, а не художественного обстрела, – улыбнулся Кузнецов приключившейся игре слов.

– Ну так и отлично! Но Вера же ни одну из этих барышень не знает, так чем она может вам помочь?!

– Игорь, – не унимался следователь, – мне надо закрыть историю с художником. Пусть она мне его найдет, тогда я поговорю с ним еще раз и сниму с него подозрения. А пока он болтается неизвестно где, мы считаем его главным подозреваемым.

* * *

В галерее жены Игорю Жогову никогда бывать не нравилось. Он привык к суете своего собственного предприятия, а когда приходил туда слишком рано утром или задерживался до позднего времени по вечерам, когда в офисах и технических залах было пустынно и тихо, чувствовал себя неуютно, как будто попал в другое измерение, злое, холодное, туда, где не с кем общаться, некому давать советы и указания, где нет никого, кто бы в нем, Игоре Жогове, нуждался. Именно такое чувство накрывало его и тогда, когда он попадал в картинную галерею. Еще ему иногда казалось, что тут все обставлено так пафосно и чопорно, будто кто-то умер, поэтому нельзя говорить громко.

Но и галерея его также как будто не любила. Стены, показывая свое нежелание принимать чужака, швыряли в него холодное колючее эхо его собственных шагов. Игорь чувствовал себя неуютно, как будто под шквальным обстрелом, ведущимся одновременно со всех сторон. Он чувствовал себя врагом в этом пустом, чистом и молчаливом пространстве.

«Надо посоветовать Вере застелить пол, – пометил он для себя идею. – Либо резиной, либо мягким войлоком».

Вера, судя по всему, была готова к его приходу. Впрочем, ничего удивительного в этом Игорь не усмотрел, потому что сразу после разговора с Кузнецовым он набрал ее номер и попросил не отвечать на незнакомые звонки. Однако его очень удивило то, что Вера уже знает о той трагедии, которая произошла ночью, и не предупредила его, но жена отговорилась тем, что еще просто-напросто не успела, потому что Вероника, мол, позвонила из Австралии вот совсем недавно, а ей надо было собраться с мыслями и для начала как-то осознать, что вообще происходит. Она якобы как раз вот-вот собиралась уже набрать номер мужа, чтобы поделиться информацией, но тот ее опередил.

Дверь директорского кабинета была открыта нараспашку. Игорь увидел, что Вера его заметила и поднялась навстречу. Наверное, она открыла дверь, чтобы услышать его шаги еще издали, подумал мужчина.

Он не дал раскрыть женщине рта, когда та выплыла ему навстречу, предпочитая, как всегда, задавать вопросы, а не отвечать, потому что любил вести бой, а не обороняться.

– Я требую, чтобы ты срочно вызвала Цилицкого, – заявил он еще издали, когда понял, что она уже может его слышать. – Он вышел из-под контроля. Он нам больше не нужен. Ни в каком виде. Я хочу, чтобы его не стало.

– Милый, ты о чем? – весьма наигранно удивилась жена.

– Ах, ты не в курсе? Этот ублюдок укокошил дочь начальника из ФСБ.

Вера искренне оторопела. Игорь видел, что она не врет в выражении своей эмоции. Впрочем, она и вправду не могла знать, кто именно пойдет к Цилицкому за пакетиками, точно так же, как Игорь не мог знать или предположить, что Катя, его любовница, его милая девочка, его Ангел, каким-то образом зависнет у любовника его жены на сутки, включая, естественно, и ночь.

– Ее отец – начальник в ФСБ?! Я не знала.

– Хуже того, он начальник того отдела, который занимается наркотиками, и особенно пристально следит за теми людьми, которые могут быть связаны с международным наркотрафиком.

– Это просто пипец! – выдохнула Вера.

– Гораздо хуже. Садись!

Игорь закрыл дверь в галерею и сел напротив жены.

– У нас тут сложная, но интересная ситуация, – начал он весьма спокойно.

Игорь тут же заметил, что его добродушный тон озадачил Веру, женщина растерялась, а это значило, что она готовилась если не к войне, то к серьезному противостоянию во время этого разговора.

– Все для нас удачно складывается таким образом, – продолжил он говорить, не переставая следить за женой, – что мы сможем подставить вместо себя Прилепского. Эта Люся – круглая дура: она посеяла недавно телефон и заявила об этом в полицию. Те проверили и – о, чудо! – нашли в списке ее последних звонков знаешь чей номер?

– Понятия не имею. Я же не Сивилла, – обиделась Вера.

– Асанова! Похоже, что у этой шлюшки были с ним какие-то гешефты. По крайней мере, она звонила ему довольно часто именно в тот день, когда Эрлан отправился в лучшие миры навсегда.

– Она тоже его искала? – рассеянно спросила Вера. Игорь посмотрел на нее долгим красноречивым взглядом, и жена смутилась.

– Наверное, она с ним спала, а он ее содержал, – ляпнула она первое попавшееся на язык, лишь бы не молчать и как-то выкрутиться.

– По себе судишь? – недоброжелательно хмыкнул муж.

– Мне незачем. Я самодостаточная.

– Я знаю. Даже слишком. Ты сама можешь содержать того, кто с тобой спит. Только ты ему еще и дурь носишь, ну и эта Люся, я уверен, носила нечто подобное Асанову от Прилепского.

Вера сначала, было, нахмурилась, но услышав его концепцию событий, забыла об обиде, потому что живо заинтересовалась предложенной версией. Жогов продолжал говорить, уже не обращая внимания на перемены в ее настроении. Он понимал, что намекнув – только намекнув, а не ткнув носом, – на ее вину, он добился ее послушания. Решив, что «пронесло», она теперь будет делать все, что ему от нее потребуется.

– Вот и получается: девушка, которая ухаживала за Эрланом после недавней его операции и продолжала с ним встречаться, кетамин в его организме, больница, распространяющая наркотики среди подростков… Прилепский тонет, как «Титаник».

– И его айсбергом оказался ты, – довольная мужем, улыбнулась Вера.

– У меня всегда все под контролем, дорогая, – сухо напомнил он, как будто речь шла о чем-то банальном. – И судьба всегда на моей стороне. Я, конечно, не планировал так, чтобы они укокошили ту школьницу, которую я послал за бутиратом, но они поступили правильно. Я не знал, что она дочь такой большой шишки, – соврал Игорь, – но и это нам на руку. Это значит, что они не оставят это дело висеть топором в комнате, заполненной густым дымом. ФСБ теперь задушится, но найдет виноватого. И Прилепский, считай, нам больше не конкурент. Его попросту уже нет!

– Это радует. Но скажи, где ты откопал эту странную школьницу, да еще дочь такого отца?! И ты еще говоришь мне, что не знал, кто он такой. Я не верю, что такая весомая деталь как-то выпала из зоны твоего внимания.

Игорь растерялся. Он забыл подготовиться к такому повороту разговора. Он вообще не привык к тому, чтобы жена задавала ему такие серьезные вопросы. Но сумятица в его голове продержалась лишь полмгновения. Если вы хотите, чтобы вам поверили, давно понял Игорь, врите только после того, как сами до конца поверили в то, что все обстоит именно так, как вы сейчас говорите. Что-что, а реагировать мгновенно на перемены во время переговоров он умел прекрасно.

– Ты, моя дорогая супруга, вообще многое не знаешь о моей каждодневной работе, о том, с кем мне приходится общаться, какие вести переговоры. Ты даже не знаешь, что я занимаюсь благотворительностью. Да-да. И это тоже помогает мне удерживать организацию всех моих предприятий на высоком уровне. Если ты попытаешься разобраться во всем этом, ты утонешь в море информации, запутаешься, и все равно тебе не хватит оставшейся жизни, чтобы разобраться.

Он говорил до тех пор, пока не заметил, что Вера уже, слава Богу, заскучала и потеряла всяческий интерес. Пора было менять тему, но, кажется, он перестарался и жена это поняла.

– Игорь, ответь мне прямо, почему я не верю в то, что ты пришел сюда сам, своими собственными ногами, только для того, чтобы рассказать мне, своей не очень любимой жене, историю своего триумфа. Почему я в это не верю? Говори, зачем ты сюда пришел на самом деле?

Игорь хмыкнул.

– Да, я бы не пошел сюда без серьезного повода. И этот повод – твой Цилицкий.

– Чем он тебе не угодил? – сухо полюбопытствовала Вера.

– Слушай меня внимательно, жена, – нахмурился Игорь, – и если соображалка у тебя работает медленно, то не перебивай, пока не закончу.

– Слушаю и повинуюсь, – съязвила Вера.

– Я сказал: «Не перебивай»!

– Хорошо, не буду.

Игорь скрипнул зубами, но не дал вовлечь себя в дальнейшую перепалку.

– Цилицкий стоял рядом, когда ты напичкала Асанова смертельной для него дозой. Он не может быть моим другом, потому что знает слишком много. Уже – достаточно. Потом, он связался с моим врагом. Эта медсестра – друг моего врага, значит, она мой враг. Да, я сумел выкрутиться с пользой для себя. Как всегда, с пользой для себя. Даже ухудшение ситуации со смертью невинной школьницы оказалось мне на руку. Но эта ситуация грозит неприятностями этой самой медсестре, с которой теперь дружит Цилицкий, значит, он кто? Правильно. Он – ее защитник. И я не знаю, когда он решит пойти в полицию, чтобы, защищая ее, сдать меня. Тем более, что полиция его и без того уже ищет. А кто ищет, тот всегда найдет.

– По-моему, ты все усложняешь, Игорь, – со скучающим видом прокомментировала жена.

– Где он?

– Что ты будешь с ним делать?

– Ну, не чай пить. Я даже разговаривать с ним не буду.

– Он – мой золотой фонд! Я не позволю.

– Тебя он тоже сдаст.

– Он не решится. Кроме меня у него никого нет.

– Ты ему не пригодишься, если он окажется в тюрьме. Ты же не торгуешь тюремной живописью, правда?

– Кстати, отличная идея! Это новое слово в коммерческом искусстве! – вызывающе улыбнулась женщина.

– У него будут другие заказчики и другая живопись, уверяю тебя.

– На что ты намекаешь?

– По живому телу чернилами.

– Ты омерзителен! – скривилась Вера и, поднявшись из-за стола, подошла к стеклянной стене.

– Я реалистичен, милая. В отличие от тебя.

Уставившись в зал галереи, Вера еле слышно всхлипнула, утерла рукой нос. Еще немного потоптавшись на месте, она, наконец, снова повернулась к мужу и сказала:

– Я гарантирую тебе, что он не выдаст ни меня, ни тебя. Он для всего мира, как в воду канет. Но… – она немного помялась, потом продолжила: – Он слишком дорог… как художник, конечно же. Я не могу своими руками уничтожить такое богатство.

– Заметь, родная, я пришел не для того, чтобы советоваться с тобой. Ты же знаешь, что твое мнение меня мало волнует. Твое богатство – это я. Меня ты должна защищать, а не своего хахаля!

– Игорь! – вспыхнула Вера.

– А то ты думала, что я не знаю, чем он тебе дорог, – равнодушно хмыкнул муж. – Не бойся, я не в обиде. Мне даже лучше. Я же не интересуюсь твоим телом, как ты заметила. Так что мне все равно, кто это делает вместо меня. До тех пор не интересует, пока он не становится помехой лично для меня.

– Не вижу, чем он тебе мешает… – упорно стояла на своем женщина.

– Не тупи, Вера! Найдешь нового. Перемены омолаживают.

Вера вздрогнула, потому что зазвонил ее телефон. Это был звонок от Виктора. Слегка замешкавшись, женщина все же постаралась придать голосу деловой тон и ответила.

Она не говорила. Она только слушала. Долго. Сначала она ухмылялась. Потом озадаченно села на стул, потом вскочила и принялась ходить туда-сюда по комнате. Муж два раза показал ей на часы, намекая на то, что у него нет времени.

– Не пугай меня, гаденыш! Да, я в курсе, что твоя Люся – чиновничья шлюха! Молчи! Я называю вещи своими именами. Какое тебе дело, откуда я все знаю?!

Вдруг Вера почувствовала, что муж очень внимательно смотрит на нее и ловит каждое слово. Он понял, что на другом конце связи – Виктор. Она увлеклась и прокололась. Но пытаться отыграть назад было уже поздно, поэтому она, выдохнув, продолжила бой с открытым забралом.

– Да она же дура, эта твоя Люська! Она заявила о пропаже телефона в полицию, а там пробили, куда с этого номера звонили, и удивились, обнаружив много вызовов Асанова. Так что теперь все Бутово стоит на ушах, а у вас на хвосте – шакалы. И, поверь, вам не убежать. Охота теперь идет на вас обоих, а вдвоем удрать сложнее. Поэтому я – твой единственный, повторяю: единственный шанс на выживание. Слушай меня внимательно! Молчать! Слушай: либо ты приходишь, как обещал, и мы обо всем договариваемся, либо я не несу ответственности за то, что с тобой дальше будет происходить!

Она снова зашагала туда-сюда по комнате. Игорь тихонько барабанил пальцами по столу.

– Я перезвоню. Подожди! – скомандовала, наконец, Вера и выключила телефон.

– Значит, я был прав! Теперь он даже не твой друг, а защитник медсестры и подстилки нашего врага, точно? – с кривой язвительной улыбкой спросил Игорь.

Вера только хмыкнула, но ничего не сказала в ответ. Некоторое время супруги сидели, молча глядя друг на друга. Игорь – вопросительно, ожидая объяснений. Вера – устало, сомневаясь в том, стоит ли вообще что-то говорить, подбирая слова.

– Возможно то, что они предлагают, будет неплохим выходом из ситуации, Игорь, – наконец осторожно сказала она и, не дожидаясь реакции ее скупого на эмоции мужа, поспешила объяснить. – Они, действительно, скооперировались. Они требуют большой чемодан американских денег, паспорта с американской визой и билеты на ближайший возможный рейс. Взамен они навсегда исчезают из нашей жизни.

– Что в его понимании «большой»?

– Отстань! Я не знаю. Большой – это, как минимум, не маленький.

– Понятно. Где он? Я про размер чемодана, кстати, только смеха ради спросил, а не для того, чтобы выполнить чьи-то требования. Я свое решение менять не намерен.

Вера чуть прищурилась, рассматривая мужа, а потом сказала твердым голосом:

– Не всегда надо быть твердолобым, Игорь. Ты подумай о перспективе. Когда он свалит, нам ничего не будет угрожать. Все картины, которые еще не реализованы, останутся мне. Значит, все, что я за них выторгую, будет нашим. Все, а не какие-то там проценты! В общем, даже расставшись с чемоданом, мы в накладе не останемся. Но!..

Она таинственно улыбнулась, постучав карандашом о стол в такт какой-то своей внутренней мелодии, и, когда решила, что пауза была достаточно интригующей, продолжила:

– Исчезнувший Цилицкий нам еще выгоднее. Мы поставим ему условие, что все картины, которые он намалюет на протяжении 10 лет, будут безоговорочно мои. Я буду выдавать их за «ранее не опубликованное». Если грамотно запустить слух о том, что он пропал без вести, то это равносильно тому, чтобы объявить его умершим. Почивший на взлете славы художник делает супербогатыми своих наследников.

– Вера, скажи мне честно: ты сейчас думаешь о том, как сохранить жизнь своему бездарному любовнику, или все же о том, как укрепить свой капитал?

– Ты не прав в том, что он бездарный.

– Не придирайся к словам, отвечай.

– Какой он мне любовник, если его тут не будет?!

– Может, ты так влюблена, что надеешься ездить к нему в Америку…

– Я думаю про капитал, если ты не заметил.

– Я заметил. Ладно, с ним проехали. Но мне не нравится его девка. Почему я должен оплачивать и ее?

– Я не сильна в стратегии, но если как-то намекнуть Палычу, что ее бегство – это доказательство того, что она виновата в смерти Асанова, то Палыч тебе спасибо скажет и дело закроется. Я не знаю, как ты это увяжешь, но ты сможешь. Может, через кетамин. Подкинь ему еще идею связи этой Люси с бутиратом и школьниками, так он сам быстренько ею еще и смерть сестры прикроет. Ее же никогда не найдут!

– Надо подумать, – пробормотал Игорь.

– Кроме того, Люся – это условие Вика, – выдохнула женщина и замолчала, давая понять, что она закончила.

– Не называй этого придурка так утонченно! Он – придурок, а не интеллигент.

Теперь пришло время для раздумий Игоря. Он поднялся и, как раньше Вера, уткнулся в стекло, отделяющее кабинет от картинного зала. Он покачался на каблуках, зачем-то постучал по стеклу, как будто проверял, из чего оно сделано, потом повернулся и, наконец, сказал:

– Хорошо! Деньги – только наличными. Так ты не свяжешь никакие счета с его именем. Паспорта – только на другие имена, чтобы их не вычислил Интерпол, если наши отправят запрос. С визами не просто. Они будут поддельными. Фотографии возьмем в милицейской базе. Мои ребята работают хорошо, но если вдруг подделка вскроется на границе – то я не виноват. Поставишь ему условие, чтобы по приезду он сразу сообщил, перешел ли границу. Если не сообщит сам, то мы его найдем очень скоро после вылета из России, где бы он ни был, даже в американской тюрьме. Билеты закажу на эти паспорта, как только будут готовы. На это же новое имя заключай с ним договор на картины следующего десятилетия. А лучше сделай два договора. На старое и на новое имена. Люсю эту я, так и быть, переживу. В конце концов, она мне сильно помогла. Хорошо, буду считать, что я оплачиваю ей ее неоценимую услугу. Все будет готово к передаче, – он кое-что прикинул в мыслях и сообщил: – завтра вечером. Договаривайся на встречу на следующий после этого день. Я не хочу долго держать их в России. Мне надо, чтобы и духу их тут не было.

Игорь еще не успел закрыть рот, а Вера, с трудом скрывая радость, уже вертела в руках телефон. Муж взял свой портфель и, не прощаясь, вышел из кабинета. Она еще видела его удаляющуюся спину, а в трубке уже пищал гудок вызова.

– Молись всем богам! Сегодня тебе повезло. Послезавтра. Знаешь, где новый склад моего мужа? Мы там были три недели назад, ты там выбирал себе планки для подрамников. Вспоминай, тебе нужны были очень длинные бруски. Правильно. Там до сих пор нет никакой жизни. Жду тебя там послезавтра. Через день. В три часа дня. Пакуй пожитки – билет будет на самый ближайший день!

Удовлетворенная собой, она вышла в галерею, медленно прошлась, остановилась около одного из полотен.

– Ты не сделаешь меня счастливой женщиной, Цилицкий, но я заставлю тебя сделать меня богатой.

Она улыбнулась картине. Внизу висела белая табличка с подписью: «Виктор Цилицкий. Две стороны медали».

* * *

Сначала Виктор обратил внимание на гул в ушах, причем гул специфический, похожий на черновой набор звуков для музыкального произведения, озвучивающего фильм стиля «саспенс». Сразу после этого он заметил, что изменилась музыка. Не то чтобы она стала более мелодичной и более приятной для прослушивания, скорее, в ней просто сгладились басы и высокие частоты. Сознание зацепилось за это подмеченное искажение и начало закручиваться, вслед за музыкой, в нечто вроде спирали.

Для того чтобы не потеряться, Виктору пришлось приложить некоторые усилия. Изо всех сил он сосредоточился на том, чтобы отключить внутренний диалог, путающий его мысли в чувстве вины, в страхе, в желании послать все к чертям. Больше всего ему хотелось не быть, не чувствовать, не переживать.

Он сконцентрировался на темноте перед глазами. Мысли продолжали свои настырные попытки заполнить разноцветием черноту, но он категорически аннигилировал каждую, даже еще только-только намечающуюся идею. Из-за напряжения начали болеть глаза. А напряжение все росло и скоро начало доставлять массу иных неприятных эмоций.

Вспомнив, что борьба с «болезнью» – это тоже форма зависимости от болезни, Цилицкий заставил себя расслабиться и больше не бороться с мыслями. Он попробовал их попросту не замечать, для этого он еще больше сконцентрировался на темноте и скоро начал ощущать, как она приближается, охватывая голову, мозг, сознание и отрезает его как от тела, так и от внешней среды.

Музыка стала его alter ego, его вторым «я», и начала управлять путешествием в другие формы сознания. Он обнаружил, что снова может визуализировать звуки. Эта часть любого из его путешествий была самой любимой. Он, как художник, лучше управлял образами, чем звуками или просто информацией, поэтому, когда получал безраздельную власть над всем, тут же превращал это в образы и становился, делая это, самым счастливым человеком на свете.

Образы не просто крутились и мелькали перед глазами: Виктор как бы сам стал музыкальным эквалайзером. Он вибрировал и колебался в такт музыке.

Увлеченный этой игрой, он напрочь потерял контакт с телом. Он не то чтобы не мог пошевелить руками или ногами, он даже не мог представить, что где-то есть его тело. Он витал в бог знает каком другом измерении.

И, наконец, он заметил, что в голове наступила кристальная чистота мыслей. Сознание расслоилось на мириады частичек, его «я» перестало существовать. Как следствие, растаяла лишняя эмоциональность, импульсивность, чувства растворились без остатка, даже подобия влажного тумана от них не осталось. Это была как раз та самая, наиболее для него сейчас желанная, стадия трипа.

Он чувствовал, что может задавать себе любые вопросы, и знал, что ответы на них будут стопроцентно правильными.

Для него близкая связь с образами, фееричными и невероятными, была той причиной, по которой становилось, как он начал подмечать, все сложнее и сложнее выходить из состояния наркотического опьянения обратно в «реальность» с ее «роботическими» рефлексами и отсутствием вариантов. Он давно для себя понял, что «там лучше». Он любил проносящиеся перед глазами тысячи и миллионы мыслеобразов, которые детально вспомнить впоследствии было очень трудно или, правильнее сказать, вообще невозможно.

Время исказилось. Так всегда: кажется, что проходит часов пять, а после пробуждения видишь, что тебя не было всего около часа, максимум, полутора.

Когда прошел пик, интенсивность трипа начала спадать. Виктор помаленьку спускался с орбиты. Ему начали мерещиться всякие интересные вещи. Он как будто бы смог видеть с закрытыми глазами: они как бы и без того были закрытыми, но мужчина дополнительно прикрыл их руками, правда, с трудом, так как координация движений еще была нарушена, но, тем не менее, он все равно видел очертания комнаты и силуэты предметов.

Вестибюлярный аппарат тоже решил, что пора подкинуть смешных глюков: то Цилицкому казалось, что он подвешен вверх ногами, то – что он лежит на животе и смотрит в пол, хотя на самом деле он продолжал спокойно лежать на спине на диване.

Окружающая обстановка двигалась и искажалась параллельно с искажением ощущений в теле, которое, как ему казалось, то растягивалось, то сжималось.

И вдруг откуда ни возьмись к нему подлетел какой-то аппарат, по конструкции напоминающий десантный корабль инопланетян, и начал засасывать его внутрь! Цилицкому стало безумно страшно. Он резко открыл глаза – «механизм, похожий на сепаратор», и Виктор почему-то знал, что он и был именно сепаратором, – исчез, но оставалось стойкое ощущение, будто агрегат высосал-таки часть человека, и теперь он навсегда останется неполноценным, и поэтому ему теперь одна дорога – к наполеонам в шестую палату. И ему было абсолютно не до смеха. В надежде избавиться от нелепого состояния, он снова закрыл глаза.

В голове все закрутилось, краски начали смешиваться в многослойную радугу, смещаться все больше к центру. Через несколько мгновений или часов этой круговерти он ощутил, будто он сам находится в этом пространстве, где все перемешивается. Он больше не был наблюдателем работы этого вселенского блендера, он был составной частью будущего коктейля.

Виктор понял, что это – «ловушка на уровне кармы». В нее затягивает души, и они там перемешиваются и варятся в собственном соку. Это неустанное движение сбивало его с толку, он уже не знал, кто демон, кто ангел, кто враг, кто друг. Он и сам уже был не он, а набор личностей, которые хаотично всплывали в сознании. Один момент он был сам себе лучшим другом, еще мгновенье – и уже врагом и предателем.

И вдруг кружение закончилось. Цилицкий обнаружил себя стоящим перед витриной, которая сверкала мигающими лампочками. Он стоял напротив и смотрел, как перемигиваются огоньки.

Вдруг фокус его зрения расплылся, потом опять собрался, и перед ним уже сияли три иероглифа. Они мерцали довольно красиво, но понять их смысл Виктор не мог. Потом иероглифы трансформировались в двойную спираль ДНК, и она поползла перед его сознанием, а вслед за ней в голове полз чей-то голос: «Он ломает твою ДНК». Довольно быстро ДНК сломалось. Виктор тряс головой, а в ушах слышал свист. Нет, с первого раза ДНК не сломалось. И во второй раз Цилицкий отшатнулся. Когда нечто взялось за ДНК в третий раз, мужчина начал, защищаясь, считать: «Десять. Десять. Десять…», и ему казалось, что говорит он: «Здесь. Здесь. Здесь». А потом он сказал: «Тынедракон» и повторил это много раз.

А потом он снюхивал снежинки с куртки, и в нос ему летел запах химической чистоты, но не как у стирального порошка, а намного вкуснее.

Снова появились иероглифы, но на этот раз они попробовали перерасти в гриб, и гриб пульсировал зеленым цветом. А потом из него вылупились два кубика. У одного грани были красными, у другого – синими. Кубики вращались на ребре, хотя были скреплены между собой алгоритмом. А потом кубиками жонглировала Катя, у нее были маленькие ручки, которыми она нещадно терла… терла…

Виктор смотрел и осознавал всю безысходность ситуации. Он ничего не мог сделать, он отворачивался, но Катя была везде. Он швырнул в нее большим кактусом и закрыл глаза. Снова все закружилось, но на этот раз – выводя его из фантасмагории.

Виктор обнаружил себя на кровати. В больнице. Ему в задницу кололи иглу шприца с заранее посаженной в него беременной девушкой.

Это было очень страшно, но выхода не было.

Как, когда и почему закончился этот ужас, он потом не мог вспомнить.

* * *

Очухавшись через несколько часов, Люся растормошила Виктора и сразу после этого отправилась в душ. Цилицкий же сразу снова заснул, и на этот раз, наконец, здоровым спокойным сном. Но долго спать ему не пришлось, потому что Люся под струями горячей воды окончательно пришла в себя и начала вспоминать, что с ними происходило до отключки. Вместе с памятью к ней пришло осознание того, что текущая ситуации довольно плачевна. Девушка, даже не вытершись как следует, выскочила из ванной и снова растормошила Виктора.

– Вить, – уговаривала Люся, нещадно тряся еще дремлющего мужчину, – Витя, проснись. Надо поговорить. Очень серьезно.

– Отстань. Еще немножко. Ну пожалуйста, пожалуйста! Ты не представляешь, как я устал!

– Проснись, балда! Дело, кажется, совсем дрянь.

– Ну что могло случиться? Расслабься, киска, – он попытался смять ее в охапку и затолкать себе под живот. – Мы скоро поедем в Америку. Ты помнишь? Все у нас хорошо!

– Вот там и выспишься! Если доедем. Проснись, пожалуйста. Мне кажется, что все очень плохо.

Мужчина, наконец, начал кое-как протирать глаза и лениво потягиваться.

– Люсь, мне было так тепло. Наконец мне было тепло. Зачем ты меня разбудила?!

– Смотри! – она попыталась сунуть ему в лицо свой телефон. – Пока мы спали, у меня было три вызова от Лени. Это мой начальник. Хоть я отпросилась, он все равно меня искал. Это дурной знак. И еще была куча звонков с неизвестного мне номера. Ты видишь?

– Ну и что? – щурясь от дневного света, льющегося в окно, спросил мужчина. – Что тебя так напугало? Телефона испугалась. Да выкинь ты его! На кой он тебе сдался? Считай, что ты уже уехала.

– Вить, я боюсь, если честно. Ты сказал, что они подозревают меня в смерти Асанова, хотя я, честное слово, понятия не имею, что с ним произошло. Еще они обнаружили мою связь с Катей. Ты понимаешь, что теперь я виновата во всем?!

– Не выдумывай то, чего нет. Ты же уже большая девочка! – промычал Виктор, все еще сонным голосом.

– Я уверена, что они уже искали меня и звонили или даже приходили в больницу. Поэтому-то Прилепский и звонил! И наверняка те звонки, что не определились телефоном, были из полиции. Вить, ну разве ты не понимаешь? Они будут меня искать.

И в этот самый момент зазвонил домофон. Люся замерла, а через миг Виктор почувствовал, что ее руки, которыми она только что пыталась растормошить его, начали дрожать. Он сел в кровати, притянул ее к себе, накрыл одеялом и крепко прижал к груди.

– Тихо! Тихо! Нас нет дома. Они не могут взламывать дверь. Так быстро ордер они не получат. Ты уехала к маме, к бабушке, к подруге. Мало ли какие у тебя днем дела. Спокойно, миленькая. Все будет хорошо. Скоро мы улетаем. Ты помнишь?

Девушка начала дрожать, и эта ее дрожь помимо его воли передавалась Виктору.

Домофон позвонил еще два раза, а потом наступила долгая тишина. Наконец, когда они убедилась в том, что никто не пытается взломать дверь, Люся вылезла из-под одеяла. Она уже не дрожала, но была бледной, как медуза. И почти такой же прозрачной. Она выкопала из одеяла свой мобильник и принялась нажимать кнопки.

– Куда звоним? – пытаясь сохранять спокойствие, спросил Виктор.

– Прилепскому. Он меня убьет, но мне не у кого, кроме него, спросить совета.

Виктор дернулся и вырвал у нее аппарат.

– Ты совсем спятила? – шикнул он на подружку. – Он тебя сразу сдаст! Он-то себя подставлять не станет! Ты будешь одна за все Бутово отдуваться. А если пересидим чуть-чуть, то скоро умотаем на другую сторону планеты! Наберись сил и потерпи.

– Ты идиот, или притворяешься? Они сегодня не взломали дверь, а завтра придут с ордером! Они установят слежку! Они черт-те что сделают! И никуда мы не улетим! Нам надо срочно сматываться отсюда. Куда угодно!

– Насчет слежки это я не подумал, – озадаченно согласился с ней Виктор. – Надо сматываться.

Он поднялся и начал натягивать штаны. Люся тем временем продолжила манипуляции с телефоном.

– Але? Леня! – срывающимся голосом прохрипела она. – Да, я. Я… ну, немного… Есть разговор, короче. Ну ладно тебе, не ори так на меня! Давай спокойно! Давай встретимся где-то в нейтральном месте. Хорошо. Я буду там через тридцать минут.

Они быстро оделись и вышли. В подъезде беглецы сначала поднялись на несколько этажей и долго высматривали из окна на лестничной площадке, нет ли внизу каких-то подозрительных машин или людей. Не обнаружив ничего подобного, Люся и Виктор вышли и, изображая любовников, которые не могут оторваться друг от друга – чтобы меньше светиться лицами и не вести себя подозрительно-настороженно, – прошмыгнули в соседний двор. Оттуда девушка повела Цилицкого окольными путями в парк. Там, как она сказала, была назначена встреча с ее шефом.

* * *

– Это кто такой? – сердито спросил ожидавший их мужчина, бесцеремонным кивком указывая на Виктора.

– Это мой друг. Друг, – зачем-то сделала акцент на последнем слове Люся.

Цилицкому показалось, что она пытается дать понять мужчине, что между нею и компаньоном ничего нет.

– Да, я просто друг, – поддакнул из вредности Цилицкий.

– Зачем он тут?

– Витя имеет некоторые догадки о том, почему произошла вся эта дурацкая история с бутиратом.

– Так ты все-таки в курсе? И полиция была права, я думаю: ты на самом деле к этому причастна, да? Говори сразу. Я все равно узнаю. Лучше мне узнать все от тебя. Ты понимаешь?

– Да, я это понимаю. Я не виновата. Ну, по-настоящему. Меня водили за нос. В некотором смысле подставили.

– Уж не он ли? – врач снова небрежно кивнул в сторону Виктора.

Это начинало раздражать Цилицкого.

– Его тоже подставили. Мы все тут пешки.

– Точнее, теперь уже зайцы на охоте с гончими, – угрюмо добавил Виктор.

Прилепский только еще раз зло глянул на него, но не сказал ни слова, продолжая ждать, что расскажет Люся. Через пару минут полной путаницы – она не знала с чего начать, – девушка все же кое-как донесла до шефа то, что с ней приключилось в последние дни.

– Так вы говорите, – вдруг перешел на «вы», обращаясь к Виктору, доктор, хотя уровень вежливости в его тоне не слишком высоко поднялся над нулевым уровнем, – что за этим всем маячит тень Игоря Жогова?

Виктор кивнул:

– Да. Его жена приказала мне выманить у Люси упаковку. Я, понимаете ли, от нее завишу в некотором роде. Она…

– Меня это не интересует, – резко оборвал его Прилепский.

– Я понятия не имел, что они пришлют ко мне малолетку. Я вообще не хотел с ней общаться. Она сама начала ко мне приставать. Она меня, если хотите знать, изнасиловала! – затараторил Цилицкий, и сам почувствовал, что пытается оправдаться, причем, скорее, перед Люсей, чем перед незнакомым ему мужчиной.

– Девочка – вас? – с издевкой хмыкнул Прилепский.

– Ты ее не видел и не знаешь, – зачем-то вступилась Люся, – эта – может… Точнее, могла.

– Отлично! Теперь вы оба, два агнца божиих, находитесь в бегах, а я по самые уши застрял в дерьме. Правильно я все понял? И я подозреваю, что если не найдут вас и не снимут с вас шкуры, то попытаются шкуру содрать с меня. Правильно?

– Прости, – потупив глаза и ковыряя носком ботинка асфальтовую дорожку, почти прошептала Люся.

– А от тебя такого… Я имею в виду Асанова, я вообще не ожидал. Я в шоке.

– В общем-то, ты сам виноват, если посмотреть на вещи цинично. Не надо было меня уговаривать носить ему…

– Ладно, замнем. Я переварю это на досуге, – буркнул врач. – Сейчас могу сказать одно: я не хочу тебя видеть, Люся. Уверен, ты понимаешь.

Люся ничего не ответила, лишь плотно сжала губы и еще больше потупила взгляд.

– Но и отпускать тебя в лапы полиции я не хочу, – задумчиво продолжил шеф.

– На что ты намекаешь? – с искренним испугом полюбопытствовала девушка. – Ты что же, намереваешься меня убить?

– Это было бы правильно! – огрызнулся Прилепский. – Но я, увы, давал клятву Гиппократа и должен спасать жизни, а не забирать. К тому же твой труп прямиком приведет ко мне, и отмазаться мне будет крайне трудно. Подождите!

Он достал из кармана мобильник и набрал какой-то номер.

– Звонок другу, – кинул он через плечо, отворачиваясь от них, и отошел на несколько метров, чтобы поговорить без свидетелей.

Через три минуты Прилепский вернулся.

– Похоже, голубки, все Бутово на ушах из-за ваших развлечений…

– Мы не виноваты, нас подставили… – вякнула девушка.

– Молчать! – грубо оборвал ее шеф. – Ты потеряла право говорить. Сейчас поедем решать, что с вами делать дальше.

– Леня, ты же не причинишь нам вред? Я имею в виду, физический?

– Порка тебе бы не помешала! Нет. Успокойся. У меня будет совещание, а вы двое посидите взаперти, чтобы ни бес, ни черт не смогли вас найти. Понятно?

Люся и Виктор синхронно кивнули и направились вслед за Прилепским к его машине.

* * *

– Зачем, Столик, скажи ты мне на милость, Влад посадил нас тут? Ведь ясно, что все можно выяснить в теплом штабе, ковыряясь в любимом компе! А то, что мы тут высиживаем – тупая трата и времени, и сил! А еще нервов. Моих так точно.

Витя Шмилкин, развалившись на своем водительском месте и упираясь коленями в руль, воплощал собой совершенное неудовольствие.

– Я удивляюсь тебе, Столик, – бурчал он без перерыва, – ну как тебе удается в этой скукотище не заснуть или не взбеситься от безделья?

Столовой не ответил, он безучастно смотрел в окно на людей, снующих туда-сюда на заднем дворе прачечного комбината.

Шмилкин поменял позу, потому что затекли конечности, правда, такие попытки размяться не приносили ему ни капли удовлетворения. Он бурчал уже минут десять, почти без перерыва, по любому поводу, начиная от язвительных комментариев в сторону проходящей мимо тощей кошки и заканчивая глубокомысленными рассуждениями о собственном предназначении и пустом теперешнем времяпрепровождении, не соответствующем задачам его героической жизненной миссии.

– Столик, вот ты скажи мне, – не унимался Виктор Ильич, – какой прок следить, причем который день подряд, за тем, кто и как тусуется вокруг этой прачечной?

– Чтобы ничего не упустить, – лениво ответил Анатолий.

– Я так понимаю, что если мы хотим откопать тайны трафика, который контролирует Жогов, то достаточно просто прошмонать его склады. И склады его поставщиков.

– Не гони, Ильич, пургу! – лениво, но начиная раздражаться, отозвался Столовой. – Задача любого живого существа состоит не в том, чтобы придумывать, что оно хотело бы делать, а быть тем, кем просят. Услышь меня: я сказал БЫТЬ! Быть, а не придумывать, кем бы ты хотел бы быть. Усек, студент?

– Я не придумываю, я точно знаю, что быть таким вот тупым наблюдателем, как ты сейчас, я не хочу.

– Ты не «знай», а будь, если тебя сейчас поставили на это место. Раз ты тут, значит, твое место – это. И никакое другое, как бы ты ни завидовал Джеймсу Бонду. Усек, студент?

– Я ему не завидую. Мне Виктором Шмилкиным быть хорошо. Шмилкиным, Виктором Шмилкиным. Усек, гуру?

Витя широко улыбнулся, довольный своими шутками.

– Если хочешь быть полезным, то пойми, что сейчас мы нужны как глаза и запоминающие устройства. Количество поглощенной информации перейдет в качество в нужное время и в нужном месте. Все всплывет либо в виде точных знаний, либо в виде того, что приматы называют «интуицией».

– Ты где этого всего начитался? Не в уставе же, Столик, такое пишут?! Я там такого не помню.

– Помолчи, короче, – буркнул Столовой. – Глаза не разговаривают!

– А вот зачем тогда мне мозг? Мысли? Человеку дано самому решать, что он хочет делать или что ему нужно делать.

– Тогда собирай манатки, давай мне ключи от машины и дуй отсюда!

– Это еще почему? – насторожился Витя.

– Это потому, что ты больше всего хочешь на пляж на Канары или, на худой конец, домой на диван. Я в этом уверен. Давай ключи и становись человеком, таким, как ты это понимаешь. Хочешь быть человеком на свое усмотрение – делай же что-либо для того, чтобы им быть.

Произнеся эту тираду, Анатолий зевнул, но тут же выпрямился, широко развернул плечи, отвел локти подальше, разгоняя кровь, передернул лопатками и с новым зарядом бодрости и терпения уставился в окно.

– Ты гонишь, Столик, – обиженно пробурчал Витя.

– Гонишь ты, студент. А я тебе помогаю.

– Чего ты на меня взъелся?

– Я тебя не трогал.

– Ты меня выгоняешь.

– Ты сказал, что не хочешь тут быть, потому что тут не место приличному человеку. Я тебя услышал. Я тебя отпустил, разрешив уйти, ведь только так ты сможешь стать приличным человеком.

Шмилкин, не ответив, отвернулся к противоположному от Столового окну и тоже уставился на суету снаружи.

Перед входом в прачечный комбинат сновали люди. Они выходили и входили, останавливались, разговаривая со встречными знакомыми. Минивэн отряда ФСБ стоял немного в стороне, напротив угла здания, так что из окон машины был виден и главный вход, и боковые рабочие подъезды.

Время от времени Столовой просил Шмилкина кого-то сфотографировать, а иногда смотрел на часы и что-то записывал в блокнот.

– А все же, что мы выслеживаем? – уже смирившись с данностью, снова попытался уяснить для себя Витя.

– Странности в системе работы жоговского комбината.

– И только-то?

– Если заметишь еще что-либо интересное, свистни!

– Слушай, Столик, странностей в любой работе выше крыши. Особенно в той, в которой ты сам ни бельмеса не понимаешь. Сечешь мою мысль, гуру? Для меня тут все – дебилы-дебилами! И все тут для меня странно. Ходят туда сюда, курят. Ничего не делают. Ящики какие-то таскают. Вот ты знаешь, что в этих ящиках? Я не знаю, например.

Анатолий, несмотря на всю свою психическую прочность, закаленную свистом свинцовых пуль, начал нервничать. Он посмотрел на Витю внимательным, почти отцовским взглядом, но тот не обратил внимания и продолжал бурчать.

– Шмилкин, – одернул его Толик, – ты, конечно, хороший парень, и смелый, и в технике шаришь, и честный, не подставишь из-за страха за свою шкуру, но нет в тебе взрослой мудрости. Вместо этого у тебя много мусора в голове, да еще и ветра, гоняющего этот мусор из стороны в сторону.

– Ну ты за идеями-то следи, а? – одернул его Шмилкин.

– Суеты в тебе много, – Толик, не обратив внимания на замечание, продолжал, глядя в окно, вслух обсуждать присутствующего товарища. – А суета в бою не товарищ. Да и в наблюдении суета не товарищ. Наблюдая, надо предельно освободиться от собственных фантазий, желаний и неудобств.

– Это еще почему? Чем тебе собственные мысли мешают просто наблюдать?

– Мешают, потому что ты все, что видишь, воспринимаешь со своей колокольни. Ты встраиваешь это в свой собственный опыт, примериваешь и даже надеваешь на свои собственные проблемы, а детали, которые лично для тебя пока ничего не значат, остаются незамеченными. Точнее будет сказать, они вообще не фиксируются сознанием, если ты на все смотришь через призму своих забот и желаний.

Эта тирада, наверное, озадачила Витю, потому что он, ничего не сказав, задумчиво уставился в лобовое окно.

– Знаешь что, Ильич? – спросил, выводя его из глубокой задумчивости, Столовой.

– Ну? – с готовностью встрепенулся Витя и весь обратился в слух.

– Всем ты хороший парень, но мусора у тебя в голове много. Пока ты его не выбросишь, ни сыщик, ни боец из тебя не получится. Потому что когда ты наблюдаешь, а это, согласись, и сыщику и бойцу нужно время от времени, весь этот твой мусор мешает тебе видеть. Ты меня понимаешь, Ильич?

Витя снова уставился в лобовое окно. Видимо, мысль до него хотя бы пыталась достучаться, по крайней мере, сотрясение от этого стука отражалось в том, как непроизвольно, как бы неосознанно, парень легонько кивал головой.

Впрочем, подумал Анатолий, зря он загрузил парня, потому что теперь Шмилкин уже вообще потерян для общества в целом и для команды, как партнер, пока поглощен попыткой осознать свой мусор и, возможно даже, попыткой его победить. Впрочем, молчит – значит не мешает.

Столовой улыбнулся сам себе и тут же забыл о разговоре, переключившись на наблюдение за работой жоговского комбината.

* * *

Четвертая подряд сигарета на вкус показалась противной. Влад затушил ее и снова уставился в окно. Уже четверть часа он неподвижно сидел – разве что только сигареты летали вверх-вниз и дым клубился облаками, – и пялился вниз, на двор ведомства. Там, в ритме обычной каждодневной суеты, знакомые и незнакомые люди приходили и уходили. Кого-то Зубров знал, кого-то видел впервые. Каждый из тех, что внизу, имел свои задачи и миссии, выполнял свои ответственные задания. Но не эта суета жизни поглотила сознание командира спецотряда ФСБ. На самом деле он вообще не замечал всего того, что шевелилось во дворе. Все его мысли были скованы одним желанием – разобраться в деле Игоря Жогова. Вместо реальной жизненной картинки, развернувшейся под окном курилки, Влад видел перед внутренним взором только образ предпринимателя, с которым пора разобраться окончательно – он становится сильным и наглым и не подпадает ни под чей контроль, скорее, сам управляет всеми, в том числе стариной Кузнецовым. «Старик уже «не ловит блох», – отметил для себя Зубров, – или обленился вконец от старости. В любом случае пришла пора дать по мозгам этому опасно раздувающемуся выскочке – Игорю Жогову».

Все, что случилось в последнее время, завязано на него. В этом у Влада не было ни тени сомнения. Но ни одного конкретного доказательства он пока не мог предъявить. Это сильно сковывало его активность.

То, что он и его парни в самом начале этой истории проследили за художником и его покровительницей, женой Жогова, установив их тесную связь или, как минимум, сотрудничество, еще ничего не доказывало. Да и в принципе нельзя доказать причастность человека к наркобизнесу, пусть даже только местного масштаба, с помощью лишь фотографий и заявлений «я видел» или «это же очевидно».

Влад видел связь между событиями, случившимися в последнее время, и ясно понимал, что сойдутся все нитки в конечном итоге на Жогове, но как приблизить этот радостный момент триумфа?! И то, что Катя была убита именно там, куда жена Жогова отвезла своего любовника после убийства Асанова, не могло помочь в решении его шарады. Свидетелей нет, супружеская чета будет все отвергать, художник как сквозь землю провалился. Жив ли он вообще?! Даже то, что Игорь был знаком с Катей, о чем свидетельствовали многочисленные записи камер в кафе Мураталиева, было пустым звуком, пока этот монстр мог сказать, что он просто подвозил девочку домой, случайно встречая ее у выхода, когда проезжал мимо. Тем более что в день ее смерти вместе их не зафиксировали.

И с больницей он придумал весьма остроумно. Бутират! Ни Мураталиев, ни Прилепский не станут мараться такой дрянью. Впрочем, Жогов тоже не стал бы, если бы не задумал специальную гадость, для которой только бутират и подходит. И его связь с Катей тут налицо – потравились все ее знакомые. Но сама-то она – тоже мертва. Она больше не свидетель.

Больница теперь уйдет в глухую оборону и, конечно же, попробует подставить Марата. А Жогов с его прачечным концерном снова остается в стороне, и дальше будет дергать ниточки, управляя миром вокруг себя по его личному усмотрению. Надо срочно найти художника, чтобы вытрясти из него всю его душу. Если, конечно, он еще жив. А как раз вот это вызывало у Влада большие сомнения. Очевидно же, что живой Цилицкий – это крайне непредусмотрительное великодушие со стороны Жогова, ибо сейчас только этот хлюпик-интеллигент может свести все нитки в единый узор.

– Недаром ведь художник, – вслух хмыкнул Зубров, поймав себя на мысли об узорах.

И в этот самый момент в его сознании что-то щелкнуло, какие-то пласты сдвинулись, и картинка за окном совместилась с его внутренними видениями.

Внизу стоял собственной персоной господин Цилицкий. Он только что вышел из минивэна, нагло вкатившего во двор. Он опасливо и нерешительно озирался по сторонам, явно сомневаясь в правильности происходящего.

Зубров даже протер глаза, чтобы убедиться в том, что он не обманывается видениями, и в том, что там внизу в самом деле стоит Виктор Цилицкий. Нет, он не обманывался. Это был пропавший художник. Живой. Сам пришел!

Следом из машины выпрыгнула девушка, показавшаяся очень знакомой, но где он ее видел, Влад не мог припомнить, тем более, что от воспоминаний его сразу отвлекло очередное удивительное зрелище. Из машины вышел светило местной медицины доктор Леонид Прилепский.

– Что за черт. Здоров ли я? – вслух спросил сам у себя Зубров. – Наверно, я перекурил.

Он уже совершенно забыл о своих недавних попытках найти логические связи и построить правильную ловушку на опасного и вредного хищника. Он глазам не верил, видя, как персонажи, поглотившие его сознание, друг за другом выскакивают из чудо-машины прямо на площадку его родного ведомства.

– Оба на! – если бы он мог разделиться, то сам себя хлопнул бы по спине. – Да это же Торчилин!

Так вот кто их привез, с тенью легкой зависти понял Влад. Этому пройдохе каким-то образом удалось их собрать да еще и притащить сюда с не связанными руками, что значит, что они следовали за ним по доброй воле. Ну, или почти по доброй.

– Минуточку!.. – снова заговорил вслух Влад, когда очередная удивительная мысль пробилась через его радость. – А почему к нам? Почему не к себе?

Там внизу происходило что-то такое, о чем Влад не знал ровным счетом ничего. И это задело его самолюбие.

Зубров зашагал по коридору к лестнице, намереваясь первым встретить гостей, к кому бы те ни приехали.

Вся компания еще не успела осмотреться перед вертушкой КПП, чтобы сообразить, как им проникнуть внутрь и попасть в интересующее место, а Влад уже приближался, внимательно всматриваясь в лица.

Да, они приехали по собственной воле. На лицах не было ни вины, ни страха. Если бы эти люди ехали сдаваться, рассуждал на ходу Зубров, то Торчилин отвез бы их к себе на базу, а не сюда. Этот хамоватый черт не упустил бы шанс присвоить себе пальму героя. Но они тут. Значит, войны не будет. Значит, они приехали за поддержкой. Владислав Зубров почуял аромат близких приключений и улыбнулся.

– Заряжай минометы, – протягивая руку, сказал вместо приветствия Торчилин, когда увидел встречающего их командира отряда из конкурирующего ведомства, – последнее сражение манит нас победой. Если не мы его, то он нас.

– Если не мы, то больше некому, – поправил его Влад и пожал протянутую руку. – Здравствуй еще раз. Ты понял, если я правильно понимаю, что лучше вдвоем против одного, чем одному против двух.

Торчилин кивнул:

– Я всегда знал, что друг моего врага – мой враг, значит, враг моего врага – мой друг. Принимай гостей. Где мы можем поговорить?

– Военный совет?

– Типа того, – снова кивнул лидер гостевой команды и жестом предложил девушке проходить первой и следовать за хозяином.

Когда все расселись в командно-штабном кабинете, показалось, что комната довольно тесная. Влад занял свое место за столом и застыл, вопросительно глядя на Торчилина. Но, нарушив предполагаемый ход беседы, инициативу на себя взял врач.

– Вот эта девушка, – указал он в сторону единственного в этой комнате лица женского пола, – умудрилась вляпаться в гнусную историю и наворотить кучу… кровавой грязи.

– Я ни в чем не виновата! – раздраженно возразила девушка.

– Если бы это было так, милая, ты не сидела бы тут, – спокойно объяснил ей свое понимание вещей и согласие с Прилепским Влад.

– Просто мне «подфартило» оказаться в неправильном месте в неправильное же время.

– Ага, еще скажи, что не повезло родиться не у тех родителей и не в той стране! – поддержал поток нравоучений Торчилин.

Девушка кинула быстрый взгляд на художника, но тут же смутилась и попыталась сделать вид, что это произошло чисто случайно.

– В общем, Люся, – назидательно добавил Прилепский, – половины бы не случилось, если бы ты сидела дома, а не маялась дурью.

– В прямом смысле этого выражения! – широко улыбаясь, попытался блеснуть остроумием Торчилин.

– В этом месте уточни-ка, Сергей, для меня. Возможно, я не в курсе, – попросил Зубров.

– Да что тут уточнять, Владислав?! – вспыхнул Прилепский. – Ни в ведомство Сергея, ни к вам не попадают персонажи без определенных привычек.

– Ладно, я понял. Продолжайте.

Как только Прилепский снова открыл рот, Зубров тут же опять перебил его:

– Секундочку, вы сказали, что присутствующую тут мадемуазель зовут Люся?

Девушка кивнула и почему-то потупила взгляд.

– Где мы встречались, Люся?

– Я – Людмила Караваева, – вздохнув, объяснила гостья и изобразила на лице выражение обреченности.

Мысли и образы быстрее урагана понеслись в голове Зуброва. Катя, кафе, художник, старый дом на окраине, Катя, яд в пакетиках из больницы скорой помощи. Какой-то вихрь в мыслях Влада быстро-быстро укладывал детали на нужные места. Картинка становилась все понятнее, все ярче.

– Я все понял! – кивнул Зубров и повернулся к художнику: – Я не уверен только в одном. Скажи, Целицкий, почему Вера Жогова тебя прятала?

– Потому что в моей мастерской она подсыпала какой-то отравы Асанову.

Зубров задумчиво присвистнул.

– В принципе, я-то что-то похожее и предполагал, – задумчиво глядя на Цилицкого, сообщил он.

– Нет! Я вначале-то ничего не знал. Вера пришла чуть заранее, за пару минут до Асанова. Я даже хотел ее выпроводить, помня договор о секретности его посещения, но не успел. Она хитрая, она принялась активно критиковать мои новые работы. Она говорила ужасно долго и горячо, а я даже слова вставить не мог, чтобы перебить ее. И тут пришел Асанов. Вера ему обрадовалась. И я так понял, что это как раз она-то и порекомендовала ему ко мне обратиться. Вера предложила выпить по глотку за встречу. Она всегда носит с собой фляжку с виски. Когда Асанов отказался, говоря, что заснет от алкоголя, потому что ему придется долго сидеть без движения, позируя, Вера предложила альтернативу. Она сказала, что у нее есть кокаин, и что это придаст блеска его глазам и вдохновенной живости лицу. Асанов не отказался…

– Но это был кетамин, как я понимаю, – продолжил тут доктор.

– Мы все это уже не только понимаем, но и знаем, – кивнул Зубров, намекая на результаты вскрытия.

– Ну да, ну да, – согласился врач. – Жогов каким-то образом узнал, что Асанов страдает эпилепсией.

– В общем, – продолжил рассказ Цилицкий, – когда все это случилось, она меня успокоила, объяснила, что надо сказать на допросе, набрала номер полиции и сунула в руку телефон, чтобы я вызвал команду «скорой помощи», а они, мол, найдя труп, сами вызовут полицию. Все так и было. Еще она сказала, что все предусмотрела, что она меня обезопасит, если я сам себе помогу, то есть не скажу, что она была рядом. «Только тогда, – сказала она, – нам вообще ничего не будет». Она сказала, что несчастный случай не расследуют.

– Хорошо. А чем же вам всем помешала Катя? Или получилось так же, как в первый раз: пришла Вера Жогова и попросила убить любовницу ее мужа?

– Чью любовницу? – искренне не понял Цилицкий.

– Игоря Жогова. Не делай вид, что ты не знал.

Художник озадаченно покачал головой:

– Нет, не знал. С ума сойти!

– Я тоже ничего не знала об этом, – удивленно глядя на окружающих, сообщила Люся. – Я вообще думала, что она только со своими одноклассниками крутит да ждет, когда ее секьюрити хозяина кафе все хором трахнут. Она никогда мне ничего не говорила про Жогова. Ничего себе, размах у нее был!

– Она же совсем еще девочка… – вдруг вслух задумался Цилицкий.

– Но тебе это не помешало развлекаться, – зло осек его Зубров.

– Да, – замялся художник, – но знаете, она просила, вроде, написать ее портрет, а потом накормила меня этим бутиратом…

– Так ты ей отомстил за то, что она тебя кайфом угостила? Во всех смыслах, стоит думать: и наркотой, и трахом, я полагаю? А она, между прочим, несовершеннолетняя…

– А это статья, между прочим, – злорадно хмыкнул Торчилин, поддерживая сарказм Зуброва.

– Он ни при чем! – вдруг горячо, может, даже слишком пылко, вступилась за мужчину соседка по стулу. – Это был несчастный случай.

– А ты – свидетель, как я понимаю? У вас что же, секс на троих был?

– Не-е-е-т, – отвергла его домысел Люся.

В доказательство она рассказала обо всех своих приключениях в последние дни, вплоть до появления Вити сегодня утром в больнице. Умолчала она лишь о решении уехать за границу, но лишь потому, что уже и сама-то не очень верила в серьезность этого замысла. Точнее, сейчас, сидя в кабинете какого-то начальника ФСБ, она даже думать забыла о том, что ранее обсуждалась возможность скрыться от преследования в другой стране. Теперь она хотела только одного – чтобы все знали, что она ни при чем, что она не виновата.

– Все же ты сучка! – шепнул Прилепский, когда Люся рассказала, как она осталась у художника на ночь.

– Ну и нравы нынче у молодежи, – пробормотал Торчилин, – ну и нравы…

Когда девушка начала рассказывать о том, как была ошарашена, увидев у своего нового мужчины свою же малолетнюю сестру, Цилицкий перебил ее. Он вставил свою историю появления Кати в его жизни, дополнив ее подробностями о том, как Вера Жогова в очередной раз манипулировала им, заставляя сделать по-своему.

Зубров только переводил взгляд с одного на другого, время от времени кивая – когда история сходилась с его собственной догадкой.

– Ну что ж, господа, – заключил он, когда вдохновение рассказчиков иссякло, – как говорится, надо брать! Надо действовать, пока свидетели живы. Ты согласен со мной, Торчилин?

Сергей одобрительно покивал головой.

– Отлично! – подвел черту Влад. – Однако есть некоторые «но»…

– Вот именно: «но»! – как будто только что вспомнил о чем-то важном, подхватил Торчилин. – Есть условие: мы не впутываем во все это господина Прилепского.

– А ты все о своем кармане печешься, Серега, – укоризненно прищурил глаз, глядя на нового партнера, Зубров. – А о безопасности граждан твоей страны кто думать будет?

– Да иди ты, Зубров! Ты что, лучше меня что ли?! – зло шикнул Торчилин.

– Я – лучше. Я думаю о букве закона, – мягко пояснил Зубров. – Я думаю о том, что эти два голоса среди молчания погоду нам не изменят. Не за что нам брать Жогова. Пока что. Потому что доказательств нам не найти. А эти ребятки… Любой адвокат скажет, что девка покрывает своего врача-сожителя и дилера-покровителя, а хлюпик роет под мужа своей любовницы-мамки, желая, возможно, протянуть ручонки к ее богатству. К тому же, возможно, они сговорились с целью вымогательства.

Все присутствующие молчали. В тишине было слышно, как где-то в других комнатах жужжит оргтехника, где-то звонит телефон, в коридоре ходят люди, обсуждая свои, совершенно другие проблемы. Влад смотрел на собравшихся, они – все как один – смотрели на Влада, ожидая, когда он объяснит, к чему клонит и что собирается предложить.

– Ну? – не выдержал Торчилин. – К чему эта игра в молчанку?

– Предлагай, – сказал Зубров. – Ты пришел, значит, у тебя есть какое-то ко мне предложение.

– Нет предложения, – честно сознался Сергей. – Пришел советоваться и вместе разрабатывать план. Причем, быстро. Ты же понимаешь?! Сегодня полиция, кстати сказать, уже искала Люсю. И на работе, и дома.

– Ну, понятно, что Жогов не будет ждать и гадать на кофейной гуще, пронесет или нет. А у Люси есть где спрятаться? Уверен, что и ее квартира, и апартаменты господина Прилепского уже давно под наблюдением.

В комнате снова зависло молчание.

– А мне тоже негде жить, – голос у Цилицкого от неловкости момента сорвался и прозвучал очень пискляво.

– Ладно, – снова заговорил Зубров, только теперь в его голосе зазвучала не сталь, а обреченность, – вопрос, я предполагаю, разрешится за пару дней, и все это время я разрешаю вам пересидеть у меня. У меня две комнаты. Спите-то вы, я думаю, вместе?

Виктор кивнул, как будто согласился с чем-то само собой разумеющимся, а Люся чуть замешкалась. Она кинула скорый взгляд на Прилепского, а потом, смущенно, тоже кивнула.

– Значит, кроватей хватит. А теперь, Серега, – повернулся он к Торчилину, одновременно с этим вставая из-за стола, – пойдем-ка выйдем вдвоем. Покурим. Нам надо решить, что мы с тобой будем делать сейчас и как потом станем пилить честно заработанные лавры.

– Да лавры забирай уж себе! У тебя, я знаю, вроде случай Асанова висит, с ментами конкурируете, – затараторил Торчилин, тоже поднимаясь, чтобы выйти на перекур. – Я-то как-то вообще был не у этих дел, пока история с детьми не случилась. Мне что главное? Мне надо, чтобы больницу не шерстили. Честь и славу я себе еще заработаю.

– Отлично. Уже почти договорились. Пошли стратегию перетопчем. Вырисовывается у меня один план. Твоя помощь будет очень нужна.

* * *

Вечер выдался жаркий. Неделю назад все кафе было заказано под празднование дня рождения Лили Лисицкой, очень молодой, но уже весьма популярной исполнительницы шансона. Она давно жила на Рублевке, но росла тут, в Бутово, поэтому придумала устроить своим еще недавним, а потому все еще довольно близким подружкам и дружкам отвальную вечеринку – вместе со звездами бомонда.

Марат давно знал Лилю. Не раз и не два приходилось его охране разнимать ее кавалеров и откачивать девушку после изрядной дозы алкоголя. Кроме этого, она как была, так и оставалась его верной клиенткой. Хотя певица давно не показывалась в кафе лично, ее курьер наведывался регулярно.

Мадемуазель Лисицкая, как ее называли афиши и поклонники, решила показать пример щедрости. Правда, Марат знал, что за все будет платить не она, а ее опекун, Мелис Абдураупов, уважаемый человек, тоже давний хороший знакомый Марата.

* * *

Мелис по старой дружбе, а они были знакомы еще до приезда обоих в Москву, иногда захаживал в кафе, чтобы повидаться, и как-то, а было это лет пять назад, заприметил тут Лилю. Она в тот вечер, впрочем, как обычно, изрядно набралась и полезла на сцену выступать.

Пела девушка прекрасно, а вдобавок, кроме природного дара, давало о себе знать ее музыкальное образование в спецшколе.

Несмотря на то что она была изрядно пьяна и накурена, Лиля блестяще исполнила свой любимый романс «Я ехала домой», после чего, правда, упала со сцены и заявила, что сломала ногу. Поскольку Всевышний наградил ее не только прекрасными вокальными данными, но и весьма недурственной внешностью, Мелис тут же взял ситуацию под свой личный контроль и распорядился погрузить пострадавшую в его машину, чтобы доставить в больницу. Но повез он ее к себе домой, куда, еще находясь в дороге, вызвал по телефону своего же личного врача.

В принципе, он, как человек бывалый в разных передрягах, сразу понял, что никаких переломов у девушки нет. Врач нужен был «для приличия».

Доктор, конечно же по просьбе постоянного клиента и друга, категорически запретил Лиле Лисиной – таким было настоящее имя девушки – вставать с постели как минимум два дня, и, поскольку у Мелиса было уютнее и намного приятнее, чем в Лилиной двушке, где терлись боками пятеро членов семьи, она охотно осталась.

Только на третьи сутки, когда решила позвать в гости, чтобы проведали ее, потому что соскучилась, парочку подруг, девушка узнала, что находится на Рублевке. Ей тут же стало хуже. Мелису такая игра была на руку, и он, естественно, сказал, что она может оставаться столько, сколько надо для полного выздоровления. Как раз в это время он был одинок уже месяц.

Лиля сделала все для того, чтобы прочно угнездиться в доме. Хозяин, надо сказать, планировал это с самого начала, потому что девушка понравилась ему не только внешне, но и своим музыкальным талантом. Дела у него шли хорошо даже без его активного участия, денег было море, а куда их еще вложить, мужчина никак не мог придумать. К тому же ему было немного скучно. Он хотел драйва и новых красок. В тот момент, когда Лисицкая вышла перед ним на сцену в первый раз, он решил, что станет для нее продюсером. Правда, Мелис поначалу держал это от нее в секрете, потому что хотел, чтобы претендентка на его спонсорство сначала прошла необъявленный тест.

Три недели он терпеливо учил ее быть милой и послушной, веселой и трудолюбивой, нежной и артистичной. Надо сказать, она очень старалась, а когда, наконец, привыкла к такому порядку вещей, Мелис вручил ей кассету своей любимой певицы Любы Успенской.

– До завтра выучи три песни. Любые. Не меньше трех.

– А где взять минусовую фонограмму?

– Поройся в Интернете! Ты уже не маленькая девочка. Придумай где. Или пой всухую, без сопровождения.

– Зачем?

– Если хочешь узнать, зачем, сделай.

– К вечеру, надеюсь?

– К вечеру.

– А что, у тебя будут гости?

– Будет сюрприз.

До самой ночи девушка крутила запись. Что она делала ночью, Мелис не знал, потому что принципиально держал ее на расстоянии, жили они в разных комнатах. Он считал, что торопиться ему нет резона, потому что если он будет по-прежнему ее хотеть, то никуда она не денется. Он намеревался воспитать ее такой, какой он хотел ее видеть, поэтому спали они не только в разных спальнях, но и в разных крыльях дома.

Рано утром на следующий день он без предупреждения уехал по делам во Владимир, но передал через горничную для Лили подарок – открытое ярко-красное платье для коктейль-парти.

Приехал Мелис в тот день поздно. С порога он попросил прислугу накрыть столик в гостиной, но только на одну персону, и предупредить Лилю, что та должна быть готова через тридцать минут спуститься вниз, а сам отправился в душ.

Девушка удивилась, не увидев гостей. Судя по всему, она готовилась очень старательно: сделала красивую прическу, макияж, идеально подходивший к платью. Она волновалась, поскольку, кажется, вообразила себе, что сейчас ей предложат руку и сердце. В целом, выглядела она весьма сексуально.

Еще большее недоумение отразилось на ее лице, когда она увидела, что столик накрыт на одного человека, и совсем уж растерялась, когда мужчина не позволил ей сесть. Он, устроившись поудобнее, сообщил, что хочет посмотреть, как Лиля умеет работать.

– Работать кем? – поперхнувшись от смущения и страха, спросила девушка.

Мелис налил себе виски, выпил, откинулся на стуле и приказал:

– Пой.

– В смысле?

– Пой.

Она замялась, оглянулась по сторонам и, не найдя никакой моральной опоры вроде сцены или хотя бы микрофона, спросила:

– Что, прямо тут?

– Да.

– Прямо так вот петь?

– Да.

– Но почему?

– Развлекай меня.

– А ты не слишком…

– Не хочешь петь? Уходи. Я никого не держу.

– А что петь?

– Я тебе вчера сказал, что ты будешь сегодня петь. Начинай.

В этот момент появились официанты, вкатывая поскрипывающую тележку с едой. Мелис отчетливо увидел, что Лиля хочет есть – так жадно она посмотрела на еду, видимо, голодала, ожидая вечера и обещанного сюрприза. Он, давая официантам возможность положить ему самые красивые и сочные куски, небрежно махнул:

– Начинай, чего ждешь-то?

Лиля помялась, кашлянула, неестественным голосом объявила название первой песни и, проведя еще несколько мгновений в сомнениях, наконец запела. Сначала не очень уверенно, но постепенно песня ее увлекла, голос набрал силу, легкие, кажется, полностью развернулись, чувства от мелодии пробудились. Мелис даже поймал себя на том, что забыл жевать – все его внимание было поглощено песней. Он сделал усилие, сунул в рот еще один кусок осетрового шашлыка, но, спешно проглотив его, все же отложил приборы и отдался голосу этой милой девушки.

– Отлично! – сказал он, когда закончились все три песни. – Я хочу заняться твоей раскруткой.

– Чем? – не уловив сходу его мысли, спросила возбужденная пением девушка.

Мелис поднялся, подошел к ней, галантно поцеловал ее руку. Лиля ошалело смотрела на мужчину, не понимая, что происходит – слишком быстро ситуация приобрела иную окраску. Он мягко погладил ее по голове, потом, взяв ее лицо обеими руками, чуть приподнял к своему и, глядя ей прямо в глаза, еще раз сообщил:

– Я буду твоим продюсером, а ты будешь знаменитой певицей. Хочешь?

Она попыталась кивнуть в его руках и чуть треснувшим от волнения голосом промямлила:

– Да, конечно хочу.

Сцена закончилась поцелуем. Он просто наклонился и, не спрашивая разрешения, по-хозяйски поцеловал ее в губы. Конечно же, она не сопротивлялась. Правда, она не сразу начала отвечать ему на поцелуй, потому что все еще не поспевала соображать, что происходит, но Мелису было даже интересно наблюдать, как меняется реакция по мере того, как до сознания доходит, в какую сторону изменится ее жизнь после этого поцелуя.

С той самой ночи они спали уже вместе.

* * *

Мало того, что для дня рождения было заказано, естественно, все кафе, было также приказано приготовить питья и еды в два раза больше, чем было официально приглашено гостей. Согласно капризу именинницы, на ее праздник могли входить не только специально приглашенные, но и все те, кто пожелает. Она не хотела стеснять тех, кто, не зная о спецзаказе, сам по себе хотел провести этот вечер в привычном для него месте, не важно, знакомы они с Лилей лично, или нет. Впрочем, она мало кого не знала в этом районе, разве что совсем уж случайных посетителей или совсем новеньких обитателей района.

Марат распорядился, чтобы на этот вечер для работы на кухне сюда перевели всех его поваров и их помощников из двух других кафе, а также он вызвал на работу одновременно все смены официантов.

– Два дня после уборки кафе будет закрыто, это я вам обещаю, – сказал он на специальном собрании, – но в этот вечер уж прошу всех потрудиться. Я сохраняю вам полную оплату в обещанные выходные, а за этот день плачу двойную ставку. Если кто нарвется на вознаграждение от посетителей – оставьте себе все заработанное.

Сотрудники согласно закивали, услышав условия, выражая свое одобрение и готовность потрудиться за такое щедрое вознаграждение.

Работы было много для всех, рук не хватало.

Все более-менее вошло в нормальное рабочее русло только часа через два после того, как начали собираться гости и, наконец, приехала сама именинница.

Народ немного выпил, закусил, начались поздравительные выступления, вручение подарков, все потихоньку развеселились и расслабились. Алкоголь лился рекой. Марат волновался, что закусок не хватит, потому распорядился заранее подготовить горячее. После горячего, как он прекрасно знал по опыту, можно долго ничего не подавать, гости все равно уже сыты и поэтому довольны.

Отлично шла и подпольная торговля. Хотя назвать ее «подпольной» сегодня, да еще в этой компании давних друзей и раскованных до безобразия знаменитостей, было бы не правильно. Тут все были свои, никто не скрывал своих пристрастий. Некоторые меры предосторожности соблюдались, но, скорее, из приличия и только персоналом кафе. Гости курили, где хотели. В VIP номерах рассыпали кокс, даже не закрывая двери. Разноцветные пилюли передавались друг другу пригоршнями, многое бесшабашно рассыпалось по полу и затаптывалось.

Мероприятие было оплачено заранее и весьма щедро, поэтому Марат позволил себе расслабиться и даже выпить несколько рюмок коньяка вместе с именинницей и ее покровителем.

Сама именинница вышла на сцену, когда все гостевые выступления, запланированные оргкомитетом, закончились. Сказав несколько горячих благодарных слов, она исполнила свой до сих пор горячо любимый романс «Я ехала домой». Гости отреагировали бурными аплодисментами. Хлопали долго и кричал «браво» и «бис» слаженно и громко.

То тут, то там раздавались выкрикивания с требованием исполнить ту или эту песню из Лилиного репертуара. Она уже, кажется, решила, что сейчас будет петь, собралась с мыслями, и тут все началось…

Громкий шум донесся со стороны главного входа. Все, кто находился в зале, одновременно обернулись и застыли от изумления, некоторые даже с открытыми ртами. Несколько человек в этот момент уронили бокалы и тарелки. В этот же момент со стороны служебных помещений, оттуда, где находился запасной выход, прозвучал грубый категоричный речитатив:

– Федеральная служба наркоконтроля! Всем оставаться на своих местах. Это обычная проверка, займет не больше десяти минут, подготовьте свои документы.

В воздухе застыла кладбищенская тишина. Первыми зашевелились бармены, они сообразили, что пора попытаться припрятать какие-то нелегальные товары. Официанты начали предусмотрительно собирать посуду из рук обалдевших посетителей, чтобы разбилось как можно меньше. Кто-то из гостей попробовал метнуться в сторону туалетов, но дорогу туда уже перекрыли дюжие парни в разгрузках и даже с автоматами, видимо, ФСКН отнеслось к этому случаю как к особому.

Несколько человек в строгих черных гражданских костюмах пробирались сквозь толпу, проверяя документы у всех, кто попадался на пути, следовавшие за ними бойцы в камуфляже выводили под белы ручки тех посетителей, которые реагировали особенно бурно.

Минуты через три после столь неожиданного начала через главный вход вошел в зал Торчилин. Он пристально смотрел через весь зал на Марата и криво улыбался одним уголком рта. Время от времени он смещался то в одну сторону, то в другую, пропуская задержанных.

Постояв несколько минут, он махнул рукой своим людям, давая им знак закругляться. Задержания закончились. Парни в амуниции покинули помещение.

– Позвольте, – проронила вдруг в микрофон Лиля, все это время как вкопанная стоявшая на сцене, – что это было?!

– Ничего особенного, девушка, продолжайте, прошу вас. Я тоже послушаю, – улыбнулся ей Торчилин и выжидательно скрестил руки на груди.

– Тут что же, концерт дают? – нарисовался рядом с ним Влад Зубров.

Марат обалдел окончательно. Эти двое выглядели как старые закадычные друзья.

– Продолжайте веселиться, прошу вас. Мы закончили, – снова хмыкнул Торчилин.

Марат, оцепенев, стоял посреди зала и в упор смотрел на Зуброва.

– Не буду я вам петь! – взвизгнула Лиля Лисицкая и пошла к спуску со сцены.

– Вам придется за все это ответить по полной программе!

Сверкая злобой в глазах и полный негодования, Мелис Абдураупов пробирался сквозь толпу гостей по направлению к незваным посетителям и нарушителям веселья.

– Что вы себе позволяете?! У нас тут частная вечеринка!

Торчилин молча достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и протянул Абдураупову:

– У нас все по закону. Прошу недовольных ознакомиться.

– Вы испортили нам торжество!

– Никто не умрет, – хладнокровно отрезал Зубров и пошел в сторону хозяина кафе.

Мураталиев, не дожидаясь его приближения, презрительно сощурился, развернулся и пошел в свой кабинет, расположенный в административной части заведения. Влад последовал за ним.

Только в кабинете стало заметно, что щуплый старик весь дрожит. Позвякивая графином о стакан, он налил себе изрядную порцию виски и залпом выпил.

– Тебе не предлагаю. Я думал, мы партнеры, а ты…

– Не кипятись, Марат. Для пользы дела надо чем-то пожертвовать. Эта компания не пострадает, уверяю тебя.

– Но Торчилин забрал треть гостей! Многие из них вообще не виноваты ни в чем…

– Никто не погибнет, уверяю тебя, – улыбнулся Зубров.

– Может, ты скажешь, что их отпустят на соседней улице?

– Нет, врать я не стану.

– Что это все значит?!

– Отпустить их, конечно, не отпустят. Промаринуют в обезьяннике как положено. Весь сыр-бор устроен потому, что нам нужна чистая картинка.

– Соизволь объясниться!

– За этим я и пришел.

– Я слушаю.

– Молодец!

– Не издевайся! Говори! Что тут делает ФСКН? Ты обещал, что будешь меня от них защищать, а сейчас я вижу тебя вместе с ними!

– Потому что я делаю то, что тебе обещал. Прикрываю твой зад. Самое смешное, что в этом деле мы нашли много общих интересов с Торчилиным.

– Это не смешно, Влад!

– Сядь!

Марат почему-то послушно сел, видно так перенервничал, что был просто-напросто рад такому предложению, не важно, что оно поступило в форме приказа.

– Я тебе сейчас скажу, что ты будешь делать в ближайшее время, а ты даже не пытайся искать возражения и отговорки.

– Я заинтригован.

– Это только начало, Марат. Ты хорошо запомнил, что возражения не принимаются? И отговорки здоровьем или гордостью не сработают. У тебя нет выбора.

– Что ты придумал? Что ты хочешь, чтобы я сделал?.. После всего этого?

– Ты идешь к Жогову на переговоры.

– Куда? – скривился хозяин заведения, не веря своим ушам.

– К Прачке.

– Зачем?

– Договоришься с ним о сделке.

– Что ты несешь?

Марат вдруг потерял интерес к разговору и безнадежно махнул рукой.

– Сообщаю тебе о том, что ты будешь делать в ближайшее время, – сердито отрезал Влад.

– Я не пойду, ты же понимаешь.

– Я тебя предупреждал. Возражения не работают. Ты либо садишься в тюрьму за убийство Асанова, либо идешь к Жогову на переговоры.

Марат побледнел и заморгал глазами.

– Не дрейфь, – тут же успокоил его Зубров. – Все хорошо. Слушай и запоминай! Через пять минут я отчалю с парнями в две другие твои точки. Тоже с облавой. Все, что Торчилин найдет – забирает себе. У тебя есть время кого-либо предупредить, пока мы едем. Можешь даже сказать, куда ехать во вторую очередь. Ты меня понимаешь?

– Да, – обреченно кивнул Марат.

– Не дрейфь! Это – неофициальный визит.

– В каком смысле «неофициальный», ФСКН же бумагу показали?

– Бумага липовая. Нам надо, чтобы все очень-очень поверили, что тебя прищемили всерьез…

– Но что скажет начальство в ФСКН?..

– Не твое дело. Формально это только проверка. Уверяю тебя, в официальных отчетах будет сказано, что Торчилин ничего не нашел. Ты будешь чист. Но об этом никто, кроме присутствующих тут сейчас, не должен знать. Для твоего же блага.

– Конечно, Влад, – кивнул, расслабился и порозовел Мураталиев.

– Кроме этого, ты звонишь Жогову. Прямо сейчас! Бери телефон!

Марат послушно достал трубку из кармана.

– Что говорить? Если он вообще станет со мной говорить.

– Ты должен любым способом, любой ценой назначить ему встречу как можно скорее. Самое позднее – завтра утром. Отказ не принимается. Деньги, кстати, платить будешь сам, так что торгуйся получше.

– Каков предмет моего интереса к нему?

– Назвать причину ты можешь только при личной встрече. По телефону – ни в коем разе. Звони!

– Но он заподозрит подвох!

– Не факт. Звони. А после я расскажу, что тебе надо будет делать дальше.

* * *

Игорь пришел в офис очень рано. Уборщица еще занималась уборкой и не успела пропылесосить его кабинет. Чтобы не раздражаться чужим человеком, делающим какие-то свои дела на его территории, ну и для того, чтобы не мешать ей, он, взяв ноутбук, ушел в зимний сад. Там тоже возилась уборщица, но, раздраженный этим фактом уже всерьез, он сквозь зубы попросил ее выйти, а уборку закончить через полчаса.

Настроение было ниже плинтуса. До самого утра после звонка Мураталиева Жогов уже не смог заснуть. Он все пытался понять, чего же хочет от него грозный конкурент, даже враг.

Дозвониться до Кузнецова поздно ночью не удалось ни в одной из многочисленных попыток, потому что телефон у того был отключен. Игорю оставалось лишь возмущаться тем, что следователь позволяет себе такую роскошь, как отсутствие связи с ним по ночам – мало ли что может случиться в городе, пока он мирно спит?! Но ничего изменить в таком положении вещей Жогов пока не мог. Точнее, недостаточно этого хотел. В конце концов Игорь потерял надежду на сон и поднялся ни свет ни заря.

Не успел он плюхнуться в любимое кресло в зимнем саду, открывая на ходу ноутбук, как зазвонил его телефон. К радости Жогова, на дисплее высветилась фамилия Кузнецова.

– Да? – ответил предприниматель, решив не спешить со своими вопросами, а выждать, не скажет ли чего следователь сам по интересующей его теме.

– Ты мне звонил ночью, Игорь? – к разочарованию Жогова спросил Пал Палыч. – Я только сейчас увидел, что ты вроде бы звонил несколько раз. Что-то случилось?

Надо было срочно выкручиваться, потому что называть истинную причину своего волнения мужчина не намеревался.

– Я? Нет, Пал Палыч, я вам не звонил. Я крепко сплю по ночам.

– Но мне пришло пять уведомлений.

– Что-то случилось не у меня, а у моего оператора, я подозреваю, потому что вы – третий, кто говорит мне сегодня утром, что я ему звонил. Почти мистика. Я разберусь с этим вопросом.

– А, ну понятно. Тогда извини. Надеюсь, что я тебя не разбудил.

– Нет, что вы! Деловые люди поднимаются очень рано, потому что, как говорится, «кто рано встает, тому бог дает».

– Ну хорошо, хорошо…

Следователь явно мялся, возможно, желая что-то сказать, но пока не решаясь. Игорь решил, что есть смысл в том, чтобы подтолкнуть старика.

– Что нового на вашем фронте, дорогой Пал Палыч? – спросил он как можно беспечнее.

– А ты уже слышал, что вчера случилось?

– Кого-то еще нашли мертвым? Я уже этому не удивлюсь.

– Слава богу нет. Но тоже интересно.

– Ну так говорите же уже!

– Похоже, ФСКН плотно села на хвост Мураталиева и уже даже сильно прищемила его.

Игорь очень постарался выдержать паузу и ничем не выдать свое волнение. Он молчал изо всех сил. Не дождавшись ответа, Кузнецов с оттенком некоторого разочарования продолжил:

– Вчера вечером они устроили настоящий скандал. ФСКН целой бандой нагрянула с облавой к Марату прямо во время празднования дня рождения Лили Лисицкой.

– Согласитесь, это красиво придумано, – не удержался от выражения восторга Жогов.

– Я не знаю, случайно так совпало, или эти бандиты заранее знали о мероприятии и, справедливо предполагая, что там найдется, чем поживиться, выбрали именно этот вечер. Не знаю.

– Много награбили?

– Взяли они кучу народа. Многих продержали полночи в участке.

– По какому поводу случился цирк? – как можно равнодушнее поинтересовался Игорь.

Он уже понял, что Мураталиев звонил после этого Армагеддона в пределах маленького закрытого королевства и, скорее всего, собирается о чем-то его просить. Встреча, согласно ночной договоренности, должна состояться уже сегодня, но только через полтора часа. Игорю не терпелось предугадать, о чем пойдет разговор.

– Как говорят свидетели, мои друзья, которые присутствовали там, ФСКН предъявила бумаги на ревизию его бизнеса. Мои коллеги доносят, что вроде бы поступил анонимный донос.

– Любопытно, – хмыкнул Игорь.

– Тебе, кстати, ничего не известно?

– От вас, Пал Палыч, слышу обо всем этом впервые.

– И вот что интересно, – продолжал следователь, – говорят, что вместе с Торчилиным пожаловал и Зубров. Вот это мне совсем не понятно.

Игорь не сдержался и присвистнул.

– Вот это уже, действительно, интересно. Они что же, были вместе?

– Я об этом тебе и толкую.

– Они же конкуренты?! К тому же, насколько я знаю, Мураталиев подкармливает Зуброва как раз для того, чтобы ФСБ отвадила Торчилина от маратовского общепита. А вы говорите, что они устроили облаву вместе. Что-то тут не вяжется.

– Именно. Но факт есть факт. Скандал был серьезный. Именинница пыталась звонить нам и направить на ФСКН полицию.

– Смешное решение.

– Да нет, нашим было не до смеха.

– А что же, все-таки, там делал Зубров? Как он это объясняет?

– Он никому ничего не объясняет, но я знаю, что он от ФСБ занимается делом Асанова.

– Ну конечно! Воин Закона. Как я мог забыть! – съязвил Жогов.

– Мне думается, – сказал Кузнецов, – что на Марата повернулись какие-то стрелки следствия.

– Все интереснее и интереснее. У вас есть какие-то доказательства этой догадки?

– На сей момент я знаю только то, что тебе сейчас рассказал. Думаю, когда приду на службу, получу больше сведений.

– Держите меня в курсе, прошу вас. Меня очень забавляет вся эта история!

После разговора настроение Жогова моментально улучшилось. Теперь он, наконец, знал, что Мураталиев придет как проситель. Значит, он полностью в его власти, а это не могло не радовать. Жогов нажал кнопку селектора и, услышав голос секретарши, спросил, не испарилась ли уборщица из его кабинета. Узнав, что она все еще там возится, он попросил принести ему кофе прямо сюда, в зимний сад.

* * *

Виктор, плавая из сна в дрему, слышал, как Зубров, хозяин квартиры, зачем-то приютивший их обоих – по официальной версии, преступников, – ходит по квартире. То он перекладывал какие-то вещи, громыхая мебелью, наверное, складывал постель, то шумел водой в ванной, то позвякивал посудой на кухне. Иногда он разговаривал по телефону, всегда кратко, всегда монотонно, всегда быстро.

* * *

Вчера вечером, придя домой очень поздно, но застав гостей все еще без сна перед телевизором, он сообщил, что утром уйдет рано.

– Служба у меня, – зачем-то решил объяснить он, – в отличие от вас, бомжей. Я уйду и мешать вам не буду, так что можете спать, сколько хотите, но ни в коем случае не высовывайте нос из квартиры.

– А если нам понадобится что-то купить в магазине? – наивно спросила Люся.

– Чушь. Не надо вам ничего. Можете брать в холодильнике еду. Если не хватит, потерпите, пока я вернусь.

– Так же поздно, как сегодня? – не сдавалась Люся.

– Не нравится условие? Тогда прямо сейчас иди гуляй, но подальше от моего дома и не возвращайся, – разрешил радушный хозяин и объяснил: – Мне неприятности не нужны.

На этот раз Люся ничего не ответила, только кивнула головой, поднялась с дивана и направилась в спальню.

– И еще кое-что, – добавил он чуть громче, наверное потому, что очень хотел донести смысл своей речи до девушки, уходящей прочь из комнаты, – когда я дома, никакого секса! Без меня – сколько угодно.

– Будет исполнено, – пообещал Виктор и тоже поднялся, чтобы пойти спать вслед за Люсей, освобождая место хозяину.

– Стоять! – отчеканил Зубров в спину Цилицкому. – Есть еще кое-что.

Виктор послушно остановился, повернулся и превратился в воплощенное внимание.

– Вам запрещается звонить по телефону.

– А это еще почему? – удивился Виктор. – Не с собственного же мобильного нам звонить?! Спалимся сразу.

– Откуда ты знаешь, умник, кто из твоих дружков еще не пообещал полиции слить тебя при первом намеке на твое появление? К тому же ты подставишь мой номер. Сечешь фишку? Ты меня, командира спецотряда ФСБ, подведешь под трибунал за укрывательство подозреваемых в двойном убийстве.

– Но мы не виноваты. Мы же все объясним.

– Я не уверен, что смогу объяснить, почему укрываю у себя дома людей, которых разыскивают все силовые службы страны. По крайней мере, быстро и убедительно это не получится, а времени на разбирательство, скорее всего, не будет. Только операцию сорвете. Нам надо главного взять, тогда оправдываться не придется. Два дня – и вы на свободе, чистые и красивые, почти герои.

* * *

Цилицкий, понимая, что времени на сон у него еще предостаточно, попытался заснуть, но шаги в глубине квартиры мешали этому. Он привык жить один. Он не привык к коммунальному хозяйству. Его смущали и пугали чужие люди, которые могут ходить рядом в то время, как он сам раздет, расслаблен, защищен от внешнего мира одним лишь одеялом.

Ему на зависть, Люся спокойно посапывала рядом.

С какой стати эта мало знакомая ему девушка оказалась связанной с ним так плотно? Он до сих пор только в страшных снах видел картинки своей супружеской жизни и – уж точно – не собирался обзаводиться семьей в обозримом будущем. Его устраивали не очень частые визиты Веры и чуть более частые посещения случайных залетных подружек, тщательно скрываемые от Веры. Ему даже нравилась секретность, она возбуждала фантазии.

Виктор на минутку представил, что теперь каждый день эта девушка будет крутиться рядом, спать рядом, иногда толкая его ногами или руками, вставать по ночам, тревожа его не глубокий, как правило, сон…

Хлопнула входная дверь и, наконец, наступила тишина. Цилицкий перевернулся на живот. С надеждой на скорый спокойный сон он обхватил руками подушку и закрыл глаза.

Перед внутренним взором маячила Вера и то и дело мелькала голая «лолита» – Катя. Все чаще она стала появляться залитая кровью. Она лежала на полу рядом с разбитым зеркалом, в котором под алыми подтеками вместо Кати отражалась все та же Вера.

Надеясь задушить неприятные картинки, Виктор поглубже уткнулся лицом в подушку.

– Цилицкий, ты – лузер! – на разный манер, с разными настроениями и оттенками – то с издевкой, то с укоризной, то шутя, то злобно – говорил у него в голове голос Веры.

«Почему это я лузер?! – мысленно возмутился мужчина. – Я-то как раз, похоже, выскакиваю сухим из воды, да еще и с выгодой!»

– Ты теперь на всю жизнь повязан. Ты теперь на всю жизнь обязан! – тыкала в него пальцем из липкого кровавого зеркала Вера.

«Ну, уж точно не с тобой и не тебе!» – снова мысленно возразил ей Виктор.

– Ты посмотри, Цилицкий, кто рядом с тобой?! Ты этого хотел? Простушка-потаскушка? Ты нашел ее в грязном подъезде. Она подставила тебя по всей программе. Из-за нее у тебя все проблемы. А кто она? Она всего-навсего какая-то необразованная медсестра! И теперь это – твой крест до конца дней.

– Чушь! – услышал свой голос Виктор и осекся, он даже сам немного испугался этого неожиданного звука.

В темноте плотно зашторенной комнаты плавали незнакомые тени. Воздух казался слишком плотным и липким. Сердце билось, как царь-колокол – медленно и мощно. Ему показалось, что по одеялу скользят чьи-то руки. «Катины!», – почему-то решил он, и решительно открыл глаза, уставившись в темноту. Оказалось, что там никого нет. Ничто не скользило по одеялу.

«Это только мои мысли!» – повторил себе несколько раз Цилицкий и снова закрыл глаза. И снова ощущение навязчивого липкого контакта окутало его сознание. Вроде даже он услышал какие-то голоса. Кто-то ходил за стенкой.

Виктор снова открыл глаза и понял, что все это ему опять только мерещится. Он понял, что все это с ним происходит на той стадии засыпания, когда он начинает проваливаться в сон. Но от этого не было легче, потому что избавиться от наваждений не получалось, а они, эти призраки бессознательного, казались уж очень натуральными, правдоподобными, навязчивыми и страшными. Они как будто специально донимали его, чтобы вызвать страх, которым питались, которым жили.

Цилицкий встал и вышел из спальни.

В другой комнате тоже было темно, хотя окно не было зашторено и свет уличных фонарей кое-как освещал эту жилое пространство на втором этаже хрущевки. Виктор нашел выключатель и включил свет.

Обстановка была обычной. Шкаф, диван, журнальный столик, компьютерный стол у окна, компьютер. Повсюду навалены бумаги, газеты, журналы, папки официального вида. Виктор взял одну из них и уселся на диван.

Это было досье на совершенно незнакомого ему человека. У него было много имен, толстая красная линия подчеркивала некоторые из них, возможно те, которые употреблялись чаще. Фотографии в папке рассказывали о том, что этот человек ходит в какие-то кафе, встречается с какими-то людьми, ездит на каких-то машинах. У него есть дочь лет семи, жена и любовница. Человек работает в иностранном банке начальником аналитического отдела. Зачем за ним следил спецотдел ФСБ? Не посвященному в тайны спецслужб, решил Виктор, этого не понять, как ни просматривай подобные документы.

Виктор кинул папку рядом на диван и откинул голову на спинку. Видимо, он случайно нажал на пульт, валявшийся где-то тут в подушках, потому что вдруг заработал телевизор. Точно, пульт оказался под папкой. Чтобы не разбудить шумом подругу, спящую в другой комнате, Цилицкий спешно нажал кнопку «выкл».

Утро еле-еле начиналось. Делать было нечего. Телевизор не привлекал. Вик поднялся и, делая круговые движения плечами для разминки, пошел ходить кругами по комнате. На третьем кругу его внимание привлекли шкафчики письменного стола, увенчанного компьютером.

Это были шкафчики как шкафчики, но наверняка там было много всякого хозяйского барахла, ничем не ценного для постороннего человека, но весьма интересного, если учесть, кто был хозяином – командир спецотряда Федеральной службы безопасности.

Виктор вспомнил, что копаться в чужих вещах – неприлично, как бы ни было ему сейчас скучно. Чтобы уйти от соблазна, мужчина отправился на кухню, решив сварить себе кофе и взбодрить организм.

На кухне, занявшись конкретным делом, он, кажется, чуть повеселел и даже забыл о ящиках стола. Наконец, он закончил все приготовления, сел перед чашкой горячего кофе и, предвкушая удовольствие, поднес ее к носу, чтобы втянуть ноздрями приятный аромат.

Чьи-то руки легли ему на плечи и чьи-то пальцы заскользили вокруг шеи.

Виктор вздрогнул и чуть было не опрокинул чашку. На столе образовалась крупная лужа и горячий ручеек тут же устремился от нее к краю столешницы, чтобы хлынуть водопадом на голые ноги мужчины.

– Прости, милый, я не хотела тебя испугать, – виновато промурлыкала Люся, предупредительно отойдя чуть в сторону.

Виктор молча вытер стол тряпкой, сполоснул руки и все так же молча сел за стол. Кофе пить уже не хотелось.

– Ну, не дуйся, – девушка похлопала его по плечу, – ничего страшного не случилось. Я сейчас схожу в душ и составлю тебе компанию. Свари мне, пожалуйста, чашечку.

– Зачем ты встала? Еще очень рано, иди поспи.

– Я хочу побыть с тобой. Чтобы тебе не было скучно.

– Я привык быть один. Я люблю быть один, – буркнул он вслед уплывающей подруге.

– Привыкай быть со мной, – хихикнула она, чуть повернув голову, и скрылась за поворотом в ванную комнату.

Через четверть минуты громко зашумела вода. Виктор с грустью посмотрел на свою полупустую чашку, запачканную по краям коричневой гущей.

Спустя пару секунд он резко встал и вылил остатки содержимого в кухонную раковину. Сполоснув руки, мужчина принялся тщательно готовить новую порцию.

* * *

За пятнадцать минут до назначенного Мураталиеву времени встречи, Игорь собрал портфель, надел пальто и вышел из кабинета.

– Вы уходите? – спросила удивленная секретарша. Действительно, было странным то, что начальник, не успев прийти, почти сразу уходит. Он вполне мог бы вообще не приходить ради этих нескольких минут в офисе, а предупредить секретаршу по телефону, что задерживается.

– Ира, – повернулся к девушке Жогов, – скоро ко мне придет посетитель. Скажи ему, что меня еще не было, но я звонил и сообщил, что уже еду. Предложи ему подождать в моем кабинете. Дай все что захочет, кофе, чай, печенье. И открой ему бар. И оставь: пусть делает что хочет. Не трогай его, пока я не приду. Понятно?

– Понятно, Игорь Павлович. Вас не было, вы в дороге. Дать ему все что захочет и открыть бар. И не трогать до вашего возвращения.

– До моего прихода, Ира, до моего прихода.

– Я поняла. Пока вы не придете.

После этого Жогов прямиком направился в отделение секьюрити.

– Саня, – хлопнул он по плечу дежурного, – мне нужно посидеть перед мониторами одному. Сходи погуляй.

– Сколько, Игорь Павлович? – спросил готовый действовать по любому приказу шефа, охранник.

– Двадцать минут ты точно свободен. Потом посиди у моей секретарши, она тебя сориентирует.

– Может, я сразу у нее посижу? – смущенно улыбнулся дежурный.

Жогов окинул взглядом его спецформу, задумался на пару мгновений и, снова радушно хлопнув парня по плечу, согласился:

– Пожалуй, так будет даже лучше. Веди себя там так, будто ты на своем месте. Короче, иди, охраняй мою секретаршу. А я пока тут вместо тебя присмотрю за своим хозяйством.

Когда дверь за дежурным закрылась, Игорь достал из кармана ключ, открыл небольшой шкафчик и включил спрятанный в нем монитор. Этот экран работал только тогда, когда Жогова не было в офисе. Он, когда приходил, собственноручно закрывал и замыкал шкаф, после чего забирал ключ с собой, а уходя домой или по делам, наоборот, вверял ключ от шкафа дежурному. Этот специальный монитор следил за его кабинетом.

– Когда хозяин дома, слежки в этом экране не ведем! – Так учил начальник охранной службы жоговского концерна всех новеньких, поступивших к нему в подчинение. – И наоборот, когда главный отсутствует, следим, чтобы даже муха не летала по его кабинету, причем особенно внимательно следует следить за уборщицами…

Сейчас Игорь был один. Он постарался поудобнее устроиться на жестком стуле и понял, что не зря старался, когда специально выбирал для охранки стулья по возможности неудобные, на таком сиденье парни вряд ли могли расслабиться во время службы, потеряв бдительность, и, тем более, заснуть.

Десять минут на экране монитора, показывающего внутренности его святая-святых, ничего не происходило, поэтому Игорь высматривал, что делается на главной наблюдательной панели.

В разных помещениях работа шла своим чередом, постепенно она закипала, становилась все более интенсивной и напряженной. Посетителей так рано утром еще было не много, но сотрудникам работы уже хватало. В общем-то, никто праздно не шлялся без дела.

Монитор внешнего наблюдения показал, как к главному входу подъехал черный «галендваген». Игорь насторожился. Это, как он и предположил, был Марат. Вместе с ним из авто вышли его вечные спутники – охрана. Мураталиев дошел до двери под их наблюдением, а потом остановил своих верзил и жестом приказал им ждать его в машине. Значит, он идет к Жогову один, не защищенный, с открытым, что называется, забралом. Значит, он идет не угрожать, а, скорее, договариваться о чем-то для него важном.

И тут Игорь увидел, что один из охранников протягивает хозяину какой-то громоздкий пакет. Игорь насторожился, но в следующий миг понял, что пакет не может быть опасным, потому что, во-первых, он слишком легкий, судя по тому, как беззаботно старикан его принял, а во-вторых, не станет же он причинять вред прачечной ценой своей жизни?! Игорь расслабился и с интересом стал дальше следить за посетителем.

С ощущением, будто присутствует на каком-то аттракционе или участвует в игре, он смотрел, как Мураталиев идет по коридорам. Игорь даже заволновался и хотел крикнуть, что поворачивать надо в другую сторону, когда тот повернул не к его приемной, а в противоположном направлении. Но, пройдя несколько шагов, гость без тени растерянности остановился перед приемщицей и поставил свой пакет перед ней на прилавок.

«Может, это не Мураталиев?» – на миг засомневался Жогов. Человек в его глазах стал похож на обыкновенного посетителя химчистки, тем более, что в принесенном пакете оказалось обычное черное пальто.

Внимание, однако, снова обострилось тогда, когда на развилке коридоров человек пошел не к выходу, а прямиком к двери приемной.

Секретарша рассказала все, что и требовалось согласно выданной ей ранее инструкции, и проводила посетителя до кабинета шефа.

Теперь Игорь, наконец, мог переключить все внимание уже на свой монитор. Дверь в штаб управления его империей отворилась, и в комнату вошел Мураталиев. Он нерешительно осмотрелся и сел на стул, стоявший в самом углу. Через пару минут зашла Ира с подносом. Кофе она водрузила на стол, принудив таким образом гостя пересесть на другое место. Когда тот устроился поудобнее и взялся за чашку, девушка открыла бар, замаскированный в стене, и, продемонстрировав его содержимое, удалилась.

Посетитель пил кофе не спеша. Когда чашка опустела, он достал телефон и посмотрел на время. Окинув взглядом кабинет, он, наконец, встал и подошел к бару. Перебрав несколько бутылок, но ничего не выбрав, он захлопнул дверцу. Затем Марат снова прошелся по сторонам скучающим взглядом, но все же не поддался чувству любопытства и не стал бродить по кабинету, высматривая, информацию, которая может случайно пригодиться. Вел он себя, в целом, спокойно и естественно. И казалось, что нервничает он только из-за того, что прошло довольно много времени, а хозяина все нет.

Наконец, когда гость, сидя на своем стуле около пустой чашки кофе, начал трясти ногой и то и дело смотреть на часы, Игорь закрыл шкаф с монитором на ключ и направился в свой кабинет.

– Простите, господин Мураталиев, – извинился он с порога, – я задержался по важным делам. Очень сожалею, что вам пришлось ждать. Надеюсь, моя секретарша сделала все для того, чтобы вам было комфортно.

– Да, благодарю, – рассеянно кивнул гость, вставая со своего места навстречу хозяину кабинета.

После рукопожатия Жогов жестом предложил конкуренту в бизнесе снова сесть. Старичок не отказался, но на прежнее место не сел, а прошуршал несколько шагов следом за Игорем и устроился на стуле чуть ли не рядом с ним.

– Я готов выслушать, – с вежливой улыбкой, но с совершенно безучастным выражением на лице сказал хозяин.

При этом Игорь без перерыва что-то искал в своем портфеле, затем начал перекладывать бумаги на столе: он давал понять, что интересуется только своими делами, а не проблемой посетителя.

– Игорь, дело очень серьезное, – постарался привлечь его внимание Мураталиев. – Я даже не уверен, что его следует обсуждать в вашем кабинете. Я волнуюсь. Понимаете ли… Чужие уши… И у стен есть уши… Может, вы все же пройдетесь со мной по улице?

– Это исключено. Тем более, я не хожу по улицам без охраны. И вам не советую. А это и есть уши. Говорите тут. Все что хотите. Это здание – моя крепость. Если у этих стен и есть уши, то это мои уши. Не стесняйтесь и ни в чем себе не отказывайте, чувствуйте себя как дома.

– После того, что случилось со мной вчера вечером, я не думаю, что кто-то может претендовать на то, что имеет «свою крепость».

– Что же с вами случилось?

Игорь Жогов не собирался сообщать, что уже все о происшествии знает. Подобное признание, как он полагал, сделало бы его сопереживающим, потому что знания, полученные до того, как их принес главный участник событий, говорят о том, что ты, как минимум, имеешь интерес. Показывать свой интерес Игорь не собирался никому и никогда. Чем меньше тебе надо, тем больше тебе дают. Это простое наблюдение он сделал уже давно и с тех пор не позволял людям догадываться о том, что, почем и сколько надо ему, Игорю Павловичу Жогову.

– До вас еще не дошли слухи?

– Нет. А что, должны были? И какие слухи? Я не в курсе, о чем вы говорите.

– Это было довольно яркое событие в жизни нашего района. Я думал, уже каждый первоклассник знает. Даже по телевизору отрапортовали.

– Я не смотрю телевизор и не имею столько праздного времени, как первоклашки. В мой плотный поток информации ваша новость, Марат, как-то не просочилась. Расскажите же скорее, если это так важно.

Гость помялся, будто подбирая правильные слова для успешного начала беседы. В любом случае, будучи просителем, он сейчас проигрывал по всем статьям, а Игорь расслабленно наблюдал за тем, как плавают тени сомнений на его лице.

– Меня вчера взяли, короче…

– Но вы же тут?

– Не перебивайте, уважаемый. Я нервничаю. Меня вчера накрыла облава ФСКН. Аккурат в то время, когда Лиля Лисицкая отмечала с гостями ее день рождения. Шумно, дерзко, нагло. Многих повязали и продержали ночь в обезьяннике. Обнаружили изрядно своего ведомственного «состава преступления», правда, все – у гостей.

– Это серьезно. Но вам-то, как я понимаю, повезло. Ваш бизнес не пострадал, я надеюсь, – подчеркнуто вежливо поинтересовался участью конкурента хозяин кабинета.

– Слава Богу, вы правы, мой бизнес не пострадал. Пока…

– Зачем же вы, Марат, пришли ко мне? За вами ведь наверняка сейчас следят! Тем более, что у меня нет рычагов влияния на ФСКН. Да и, честно говоря, я вряд ли взялся бы вам в этом помогать. Это же очень серьезное дело.

– Я все понимаю. Но за мной не следят, это я гарантирую. Тем более, что из осторожности, на всякий случай, понимаете ли, я принес с собой пальто и сдал его в чистку. Так что формально я пришел к вам за официальными услугами.

Жогов внутренне рассмеялся – он видел, с какой помпой и на какой машине прибыл магнат от пищепрома. Неужели, удивился Игорь, этот человек серьезно верит в то, что вещи в чистку сдают именно так, как это сделал он?! Но никаких комментариев на эту тему он давать не стал.

– А не формально? – спросил Жогов, уже начинающий терять терпение, потому что время шло, а результата все не было.

– Мне предъявили ордер на обыск, – с готовностью начал объяснять гость, – и копаться они будут повсюду несколько дней. О взятке мне договориться не удалось – даже обмолвиться об этом Торчилин не позволил. Но вы же, наверняка, знаете, какой он жуткий человек!

– Не знаю, не встречался, – отказался от соучастия в сговоре против представителя ФСКН Жогов.

– В таком случае, вам везет.

– Я знаю, продолжайте же говорить о деле.

– Короче, Торчилин этот меня сильно не любит.

– Люди говорят, что он вас ненавидит, – безжалостно уточнил Игорь, – но мне казалось, что речь идет всего лишь о недополученной взятке.

– Увы, ни разу он не дал мне возможности с ним подружиться.

– Хорошо, но при чем тут я?

– У меня к вам, Игорь, большая просьба…

– Просьба?

– Ну, нет, конечно, не просто просьба. Деловое предложение. Мы же с вами деловые люди. Правда?

– Допустим. По крайней мере, я себя к таковым отношу, а другие меня не заботят, пока не мешают.

– Деловые отношения гораздо надежнее, чем всякого рода услуги и разного вида товарищеские поддержки.

– Совершенно согласен.

– Вот поэтому я и пришел к вам с деловым предложением.

– Я давно вас слушаю! Что за предложение?

– Мне нужны складские площади в аренду.

Жогов не ожидал такого поворота и совершенно искренне взметнул брови от изумления. Мураталиев, дав ему попереживать это чувство, продолжил:

– Мне нужны складские площади в аренду. С завтрашнего дня. На неделю. Думаю, что дольше ФСКНовские шакалы у меня с досмотрами не задержаться. Тогда я освобожу все то, что займу у вас.

– Скажем, площади у меня есть, – медленно, потому что еще не понимая, к чему все это клонится, начал Жогов. – Мой новый склад еще не пущен в работу. Но я должен знать, какого свойства товар вы собираетесь хранить. Или, думаю, правильнее будет сказать: «прятать».

– Так точно, прятать, – кивнул Мураталиев. – Зачем бы мне иначе обращаться к вам за помощью.

– Итак, что это?

Старикашка мялся. «Слишком долго телится», – подумал Игорь.

– Я не понимаю, чего вы тянете. Все равно придется раскрыть свой секрет. Я должен знать, что это: взрывчатка, порошки, трава. Это важно. И какой объем?

– Нет, нет, это не оружие, уверяю вас. Но мне не хотелось бы говорить, что именно.

– Глупости! Вы собираетесь оставить продукт у меня и боитесь сказать, что это?!

– Я хочу взять помещения в аренду с условием, что охрана будет моя.

– Так не пойдет.

– Мне нужно только помещение, без услуг его обслуживания. Только помещения. Я хорошо заплачу.

– Во-первых, я не оставлю свое имущество без контроля. Я не знаю, что вы затеяли и в какие неприятности можете меня втянуть.

– Упаси боже! Зачем мне неприятности! – взмолился Мураталиев.

– Во-вторых, – не обратил на его слова внимания Игорь, – меня не интересуют деньги, которые можно получить таким образом. Какими бы большими ни были складские пространства, с них не снимешь путем сдачи в аренду те деньги, которые меня в принципе могут заинтересовать и заставить хоть что-то предпринимать. А одолжения и жесты доброй воли я не делаю уже много лет. Это – моя твердая позиция.

– Да, я понимаю, – промямлил Мураталиев. – Любые деньги.

– Глупо! Вы даете мне понять, что продукт вам так важен, что вы готовы заплатить любые деньги. Вы меня интригуете? Или хотите обмануть?

– Ни то, ни другое, уважаемый.

Игорь подметил, что гость начал серьезно волноваться, значит, появилась возможность додавить его и узнать, в чем дело.

– Значит, вы отказываетесь говорить, что это? Может, вы меня хотите подставить?

– Ну что вы, уважаемый! – вскочил Мураталиев, но тут же сел. – Ну хорошо, я скажу. Раз нет другого выхода, то я скажу.

– Давно бы так!

– Дело в том, что завтра мне привозят довольно крупную партию гашиша. Сделка заключена давно. Но тут так некстати нагрянула ФСКН! Совсем уж некстати.

– Согласен, некстати, – поддакнул Жогов.

Тема гашиша его интересовала давно, но негласное разделение рынка пока не позволяло взять и тут контроль в свои руки. Сейчас, он понял, перед ним замаячил реальный шанс.

– Мне нужно другое место, кроме моих складов, где можно его передержать. Обещаю, что мы даже трогать его не будем, пока все не уляжется. Понимаете, дело тонкое. Мы, вроде, конкуренты с вами…

– Даже враги, сказал бы я, – задумчиво поправил его Жогов.

– Да, да, вроде того, – согласно закивал Мураталиев. – Но дело очень деликатное. Я не могу задержать поставку, потому что партия уже в дороге. И я не могу отменить сделку, потому что я потеряю канал…

– Не тараторь! Мне-то нет никакого дела до твоих проблем. Сколько товара и сколько ты мне готов дать?

– Сколько скажете, уважаемый.

– Половину.

– Половину чего? – наивно переспросил старик.

– Половину партии. Расплатишься товаром. Пополам.

Мураталиев резко вскочил, затем так же неожиданно сел. Потом он вытер с лица вдруг выступивший пот и, как загипнотизированный, уставился в одну точку на столе.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Марат? – стальным голосом спросил Жогов, выждав несколько минут. – Кстати, ничего, что я на «ты» перешел? Мы же теперь вроде как партнеры.

– Да, да, нормально. На «ты» – нормально.

– Так ты в порядке? Что-то ты побледнел. Сквозь весь твой южный загар видно.

– Но половина – это слишком много! – Марат как будто снова пришел в себя и включился в разговор. – Мне больших трудов стоило получить это… Четверть!

– А мне больших трудов стоило сделать такой склад, куда не сунется ни ФСКН, ни ФСБ, ни полиция в ближайшие двадцать пять лет. Или дольше. Половина. Не меньше. Может, стоит даже больше взять. Ты же все равно все потеряешь, если не согласишься на мои условия. Я уверен, что у тебя нет других вариантов.

– К сожалению, это так. Если бы были, меня бы не было тут. Да, эти шакалы могут прийти ко всем моим друзьям и даже едва знакомым людям. К врагу только не пойдут. Это верно. Но давайте хотя бы на треть сговоримся. Этого вам будет вполне достаточно, уважаемый.

– Не тебе решать, что мне достаточно, а что – нет. Я знаю себе цену. Я сам называю ту, за которую готов рисковать. И, похоже, сейчас ты убедишь меня в том, что половина – это мало. Мы же оба понимаем, что они затеяли у тебя проверку потому, что хотят повесить на тебя убийство Асанова. Или я один это понимаю?

– Да, – грустно покивал Мураталиев, – я это, кажется, тоже понимаю. Только принимать не хочу.

– Половины, я думаю, действительно, мало, – с цинизмом продолжал гнуть свое Игорь.

Марат склонил голову и принялся молча крутить пуговицу на пиджаке.

– Так! – хлопнув по столу обеими ладонями и поднимаясь, сказал Игорь, выводя гостя из ступора. – У меня время вышло. Работы полно. Пора прощаться.

– Ладно, – вдруг встрепенулся и тоже поднялся вслед за хозяином старик. – По рукам. Пусть будет половина. Завтра.

Он, уже согласно кивая головой, протянул Игорю руку для пожатия, скрепляющего сделку.

Игорь, проигнорировав предложение рукопожатия, вновь сел за стол и достал из портфеля пачку бумаг.

– Завтра так завтра. Во сколько?

– В четыре.

– Завтра в четыре, – повторил Жогов. – Секретарша продиктует тебе адрес склада и даст схему. Завтра в четыре.

Давая понять, что больше у него Марату делать нечего, хозяин кабинета нажал кнопку селектора.

– Ира, проводи гостя и дай ему данные о расположении нашего нового склада.

* * *

Вера была довольна: она ровным счетом ничего не вкладывала в эту авантюру, но заработать на ней могла весьма даже неплохо.

Все расходы от сделки с Цилицким нес ее муж. Ей надо было только чуть-чуть пошевелиться – самой побегать по нескольким организациям да банкам. Но в итоге все, что она получит в будущем от продажи картин, как новых, так и старых, которые взлетят в цене с исчезновением Вика, останется только ей. Муж всегда говорил, что не интересуется ее делами, значит, пока он сам не вспомнит, Вера не будет предлагать долю от прибыли.

Но у Веры была слабость. Она неустанно сомневалась в себе, потому что одержимо хотела сделать все наилучшим образом. Она панически боялась ошибки. Она объясняла это тем, что старается минимизировать затраты, но получить при этом наилучший результат. На самом же деле ей неосознанно было нужно постоянно доказывать всем, что она умная и успешная, красивая самостоятельная женщина. Все эти комплексы вытекали из того, что она всегда была сама собой не довольна и сама себе не очень-то доверяла, хотя никогда не признавала этого вслух.

Оказавшись перед очередной дилеммой: с чего начать – Вера Сергеевна впала в ступор. За один день ей нужно было сделать два сложных, трудоемких дела. Во-первых, подготовить документы двум преступникам: водительские права и паспорта с американскими визами. Последнее казалось вообще не реальным. Во-вторых, она должна была обойти несколько точек, чтобы собрать изрядное количество денежных купюр. Снимать большую сумму в одном месте было не столько рискованно, сколько опрометчиво, поэтому ей надо было потратить время на переезды. Причем доверить хотя бы часть забот она не могла никому.

Вера Жогова долго не могла решить, с чего начать, чтобы правильно действовать на протяжении дня. Ей хотелось, чтобы все случалось одно за другим, без сбоев, как бы по цепочке, как будто плавно текла по реке. Она старалась построить как можно более стройный план и рассчитать максимально эффективные пути и точки.

В конце концов, уже почти доехав до первого банка, где она должна была заказать деньги, Вера вдруг развернулась, решив, что лучше будет дать, первым делом, задание хакерам. Им же придется возиться с фотографиями и делать сложную работу по производству нужных бумаг и бланков! Это надо сделать срочно, решила она, иначе можно не успеть получить все документы вовремя. Однако, проехав два светофора, она вдруг снова развернулась и поехала обратно в банк, потому что решила, что он уже совсем близко, а деньги заказать надо тоже пораньше.

В банке задали несколько дежурных вопросов, в том числе спросили, почему она снимает такую крупную сумму.

– Мы с мужем решили купить очень дорогую картину.

– Разве за картину нельзя заплатить, переведя деньги на счет продавца?

– Можно, – согласно кивнула Вера, и выдала подготовленный и отрепетированный ответ: – Но тогда цена возрастает на треть. В случаях, когда стоимость не велика, это вполне приемлемые условия, но в нынешней ситуации, знаете ли, мы не готовы раскошелиться так существенно, как от нас требуют. Нам нужны наличные.

– Я понимаю, – кивнула девушка, как будто полностью поддерживала интересы клиента, – но есть некоторые проблемы. При съеме такой суммы…

Вера не хотела дать ей выдвинуться вперед и повести игру. Ее муж всегда учил тому, что инициатива в переговорах дает возможность закончить их с выгодой для себя, хотя внимание и выдержка тоже имеет не последнее значение. Вера Сергеевна перебила консультантку, перехватывая инициативу на себя и заставляя девушку защищаться.

– Разве я не имею права распоряжаться своими деньгами по своему усмотрению?

– Конечно же имеете, но есть ряд условий, формальностей…

– Решайте свои формальности сами! Причем таким образом, чтобы завтра до полудня я ушла от вас довольная. Иначе мой муж пересмотрит наши с вами отношения.

Чета Жоговых была значимым клиентом, потерять их было бы непростительной ошибкой, поэтому девушка засуетилась, ища возможности все же изъять заказанные деньги из оборота банка. В итоге уже довольно скоро Вера получала заверения, что завтра в десять утра ей предоставят всю сумму, и поехала дальше.

– Нужен хотя бы какой-то документ, удостоверяющий личность, то есть с фотографией. Дайте хоть что-нибудь! – возмущенно потребовал худющий юноша.

Вера приехала к нему прямо домой, где парень и работал, изредка покидая обитель IT-технологий только для того, чтобы купить себе еды. Он носил сильно растянутый серый свитер и черные шерстяные брюки с пузырями на коленях. Для сочности картины с головы у него свисали не мытые неделю, не меньше, сосульки длинных белобрысых волос.

– У меня нет ничего, – растерялась женщина. – Я же сразу вам сказала, что дело сложное, а вы ответили, что сложных дел не бывает, бывает плохое настроение, мало времени и «непруха».

– В данном деле мы имеем, Вера Сергеевна, как минимум два из трех, а это больше половины. У нас мало времени, это раз! У нас налицо непруха, которая как раз и заключается в отсутствии фотографий.

– Ну, придумайте что-нибудь! Попробуйте хотя бы! Вдруг окажется, что у нас есть как раз таки желанная «пруха»?! Тогда все станет хорошо больше, чем наполовину.

– Это какие-то детские надежды! А я к тому же не художник! И даже если бы я им был, я бы ничего не смог сделать, потому что не видел ни одного из этих людей. Как я сделаю их изображения?

– Не знаю.

– А я знаю! Мой ответ – никак.

– И я ничего не знаю, и даже знать не желаю, Виталий! – категорически отказалась входить в его положение Вера.

Она уже усаживалась поудобнее в кресло, более-менее свободное от всякого технического хлама. В однокомнатной квартире на последнем этаже пятиэтажки, где жил хакер Виталий, все пространство было завалено аппаратами и устройствами – недособранными или разобранными сложнотехническими приспособлениями.

– Ладно, – сдался юноша, кажется, что-то придумав. – Если не получается просто, пойдем сложным путем. Говорите фамилии.

– Но мы делаем документы на другие фамилии, – напомнила ему Вера. – А настоящие фамилии мы вообще не светим. Таким было условие, если вы забыли.

– Если вы не скажете фамилии, можете собираться и уходить прямо сейчас. Я не смогу вам помочь.

– Я не хотела бы называть их.

– Я все сказал.

– Но одну я даже не знаю. Это честно.

– Вы должны знать хотя бы имя и еще что-нибудь. Я не гарантирую, но попробую с этим что-либо сделать.

Фамилию Виктора Вера, конечно, знала, но с Люсей все было на самом деле плохо, а связаться с Цилицким не получалось, потому что его телефон был отключен и категоричный голос твердил одно и тоже: «Абонент отключен или временно находится вне зоны доступа к сети». Из-за этого Вера даже начинала волноваться, не случилось ли еще чего-то дурного с этим несуразным человеком?

К ее счастью, Виталий, увидев смущение и смятение клиентки, задал ей несколько правильных вопросов, что в итоге помогло ему довольно быстро выяснить, где девушка работает. Еще пара минут ему понадобилась для того, чтобы порыться в виртуальной памяти бутовской больницы «скорой помощи» и нарыть все нужные данные на Караваеву Людмилу Михайловну. Причем фотография медсестры в базе данных «скорой» тоже нашлась, что весьма порадовало Веру Сергеевну.

– Я же говорила, что у нас должна быть «пруха»! – радостно взвизгнула она, не сдержав эмоции.

Ей померещилось, что на этот раз она все отлично распланировала и провернула. Довольная собой Вера откинулась на спинку кресла, но напоролась шеей на острый угол коробки, лежавшей сверху на этой самой спинке.

– Ну, это вам просто повезло в том, что у них принято размещать на служебном бэдже фотографию, – усмирил ее пыл Виталий, не отрываясь от монитора. – Никогда не понимал, зачем это делают? Неужели есть какая-то разница – Маша или Клава наденет бэдж с именем Нюра?!

– Возможно, чтобы сестра не прицепила на себя звание врача, а санитарка – звание медсестры.

– Ну, разве что так… Хотя это не очень убедительно. Вот, Вера Сергеевна, с девицей чуть-чуть наладилось. Я перелью эту фотку Патрику, а он уже отредактирует изображение для паспорта, прав и визы.

– Кто такой Патрик?

– Он – наш командный художник-дизайнер. Просто волшебник. И вам, кстати, повезло, что этой милашке еще не стукнуло 25 лет и фотка в паспорте у нее пока что одна.

– Она вовсе не милашка, с чего ты взял? – сердито буркнула Вера Сергеевна, но парень не обратил внимания на ее комментарий.

– Хотя, – продолжал он рассуждать, – Патрику все равно придется попыхтеть, потому что это изображение надо будет поправить. Но с этой юной девой особых проблем не будет, потому что фотография правильная. Проблемы будут с мужчиной, как чувствуют мои рецепторы.

Лицо Веры подернулось тенью тревоги. Она даже вознамерилась встать, чтобы подойти поближе к компьютеру, как будто это могло чем-то помочь.

– А в чем дело? У тебя же есть его имя…

– Зато на него нет официальных сведений в более-менее открытом доступе. Патрик пошлет меня к чертовой бабушке, если я пришлю ему художественные фотографии этого вашего художника, слитые с многочисленных открытий выставок в вашей галерее. Разные ракурсы, разное качество… Патрик, хоть и волшебник, а не банальный дизайнер, не располагает временем на такие мощные чудеса. Он даже браться не будет, уверяю вас!

– Что же делать? – растерянно спросила Вера. Вовсе не для того, чтобы получить четкий ответ с полным отчетом о планируемых действиях, а просто потому, что ей надо было что-то сказать, чтобы выразить свое состояние.

– Что, что… Вскрывать то, что хорошо закрыто для доступа…

– А что это? – искренне заинтересовавшись, спросила женщина.

– Базу МВД, вот что. Я докопаюсь до его настоящих фотографий. Наберитесь терпения.

– А я, собственно, тебе тут еще нужна? А то у меня дел по горло. Туда-сюда надо съездить, причем не по району, а по всей Москве. Ты же понимаешь, что такое ездить по Москве среди бела дня…

– Понимаю. Мне кажется, что вы мне больше не нужны, Вера Сергеевна. Мы с ребятами дальше сами все уладим. Клиент платит – мы исполняем. Подождите секунду.

Виталий взял телефон.

– Мобильник я защитил, – извиняющимся тоном сказал он гостье, – а Интернету не доверяю, предпочитаю не оставлять информацию подобного содержания в письменном виде где бы то ни было.

Вера не поняла, к чему была эта тирада, но уточнять не стала, чтобы не тянуть время. После небольшого совещания с набранным абонентом юноша сообщил, что все можно будет забрать завтра в десять часов утра.

– Вы что, сговорились все, что ли?! – хмыкнула Вера. – В десять у меня другое дело. Я надеюсь, забрать чуть позже тоже возможно?

– Это дело ваше. Просто в десять будет готово. Гарантия качества. К Бутриму. Вы знаете, где это?

– А кто это?

– Это, собственно, последняя инстанция, «цеховой мастер», можно сказать. Ах, ну да! Это ж Игорь Павлович с ним знаком. Я забыл, что вы не в курсе. У него есть все, и специальные бланки, и специальная бумага с фоновой сеткой и водяными знаками и специальными элементами для полиграфической защиты. Он и рельефные оттиски печати на фото сделает, и орнаментированную полосу: короче, все как положено! У него даже ламинат правильный.

– Да что вы говорите?! – с шуточным скепсисом изумилась Вера.

– Ну конечно! – не заметил сарказма юноша, восхищенный своим старшим партнером. – Вы знаете, что для защиты от частичной подделки при оформлении паспорта используют специальные чернила, которыми выполняются записи на листах паспорта, и специальный клей для наклеивания фотографии. Они даже скрепляют наклеенную фотокарточку с соответствующим листом паспорта специальным образом – двумя оттисками рельефной печати!

– Удивительно! – улыбнулась Вера, видя, как увлечен парень своим делом. – А почему его зовут «Бутрим»? Это настоящее имя?

– Не знаю. Это честно. Я не знаю.

– Да ладно, не принципиально важная информация. Объясни, как его найти.

После того, как Виталий довольно подробно разъяснил, как обнаружить базу Бутрима, замаскированную под мастерские жилкоммунхоза, Вера вдруг вспомнила о самом важном.

– Виталий, а что будет с визами и билетом?

– И это нарисуем, не переживайте, Вера Сергеевна!

– Ну как же! Ведь и билеты, и виза связаны с базами данных.

– Ну и что?

– Я так понимаю, что какая бы красивая ни была виза в их паспорте, на границе их попросту не впустят, потому что они не числятся в базе! Они же сверяются на каждом шагу!

– Так и будет, если я не помогу им в эту базу попасть. А билет мы купим на новые фамилии и на новые документы. Купим по-настоящему, не волнуйтесь. Электронным образом. Ваш муж согласился все оплатить.

– Билеты – это хорошо, это, действительно, не проблема, как я сейчас уже догадываюсь. Но…

Она задумалась и молчала некоторое время. Она хотела сначала попытаться сама понять, как же можно внести человека в базу вместе с отпечатками пальцев, если эти отпечатки взять попросту негде, ей хотелось самостоятельно догадаться, как все будет устроено в этом весьма деликатном случае, но ответ не желал приходить. Виталий немного помялся в нетерпении и, не дождавшись ответа, спросил:

– Что еще вас беспокоит? Впрочем, я уверен, что и это напрасно.

– Отпечатки пальцев. Ведь американцы кладут в базу отпечатки пальцев, которые сопоставляют потом и на границе при въезде. Я понимаю, что вы можете что-либо внести в базу вместе с данными документов и откорректированными фотографиями, но как вы занесете такие отпечатки, которые на границе совпадут с отпечатками настоящих людей?!

– У вас пытливый ум, Вера Сергеевна, но уверяю, что и это мы умеем решать. А вам я по этому поводу ничего не скажу, потому что это уже наша большая профессиональная тайна.

– Я верю, Виталий, верю, но я не понимаю, где вы можете взять отпечатки пальцев людей, которые никогда и нигде их не оставляли…

– Вы так мало еще знаете, Вера Сергеевна. Вот ваш муж давно не интересуется такой ерундой.

– Мой муж – это мой муж. А я – сама по себе.

– Придется вам либо у него поучиться, либо забыть про это, пока ответ сам не явится к вам каким-то чудесным образом. Это случится тогда, когда информация будет вам действительно нужна.

* * *

Как только шорохи, постукивания и позвякивания, которые сопровождали каждый утренний сбор хозяина квартиры на работу, затихли, Виктор осторожно, стараясь не разбудить Люсю, встал и вышел из спальни в гостиную.

Весь вчерашний день его внимание притягивали простые до банальности шкафчики хозяйского рабочего стола. Он даже предложил заскучавшей Люсе провести их инспекцию.

– Нет, – ответила девушка. – Скажи спасибо за то, что тебе дали, и не бери без спроса сверх того.

– Не думал, что ты такая правильная.

– Это почему же?

– Ну, после всего, что я узнал про тебя и Асанова, про тебя и Леонида, после того, какой я нашел тебя в подъезде…

– Я ни у кого ничего не воровала. Все, что имею, сама зарабатываю и не сую нос в чужое.

– Но ничего не случится из-за маленькой инспекции.

– Ты не можешь знать этого наверняка. Владислав нас приютил, это раз. Он нас прячет, значит, спасает, это два. Он вообще нас вытаскивает из этого дерьма! В нашей ситуации это очень большая помощь. Прояви немного благодарности и уважения. Оставь частную собственность в покое.

– Люсь, – подсел Вик поближе к подруге, – ты же знаешь, что он занимается наркотой. Что-то мне нашептывает, что у него в столе могут быть интересные вложения. А больше-то и искать негде. Те ящички скрывают что-то восхитительное. Подумай!

Девушка подумала с четверть минуты, но все равно не согласилась.

– Во-первых, лучше бы нам сейчас не путешествовать и не вырубаться, потому что… Потому что всякого можем натворить. Потерпи. Он же сказал, что долго нас мариновать не будет, хотя бы потому, что не хочет сам себя стеснять.

– Ну скучно же, Люсь…

Виктор принялся с унылым видом по десятому кругу перещелкивать каналы, ни на одном не задерживаясь больше пяти секунд.

– Во-вторых, – не унималась девушка, – он может заметить пропажу. Если там вообще есть хоть что-нибудь.

– Ну так давай посмотрим!

– Нет.

– Почему?

– А вдруг оно там есть? Тогда ты не сможешь удержаться.

– Ну прикольно же: в квартире эфэсбэшника нажраться его же дури!

– Это воровство.

– Девочка! – Виктор вошел в азарт. – Нельзя же смотреть на мир через кривое зеркало шаблонов, придуманных кем-то для того, чтобы управлять массами. Забудь о том, что ты «одна из». Не считай себя частью массы. Смотри на мир со своей колокольни! Ты – прекрасна. Ты – самая добрая…

– При чем тут это? Ты собираешься вскрыть чужое и взять чужое.

– С другой стороны, милая моя, наркотики хранить нельзя. Значит, уничтожив их, мы поможем ему жить в согласии с законом. Более того: мы пожертвуем собой ради того, чтобы помочь другому. Разве это не примерчик благородства духа?

– Эк тебя разобрало! Я сказала: нет!

Виктор поцеловал ее в висок и погладил по волосам:

– Хорошо, ты не участвуешь. Я у тебя, собственно, не разрешения спрашивал, я тебя в компанию звал.

Сказав это, он поднялся с дивана и направился в сторону стола.

Каким-то чудом, видимо благодаря своей девичьей прыти и гибкости, Люся очутилась перед запретными ящичками раньше его. Девушка стала, преградив путь, и категорически заявила, что не допустит никаких нарушений закона в ее присутствии, тем более человеком, с которым ей придется жить.

Последний аргумент обрушился на Виктора, как внезапный ливень – мужчина мгновенно остыл и отошел в сторону.

За весь остаток дня он уже не возвращался к теме ящиков письменного стола. Они оба чинно сидели на диване, смотрели телевизор, пили чай. Люся что-то готовила, но это что-то оказалось безвкусным, поэтому тоже не принесло ни радости, ни хотя бы развлечения. Свою неспособность накормить мужчину всласть она оправдала заботой о его здоровье:

– Диетическая пище здоровее, а потому полезнее, – сказала она, засовывая себе в рот кусок пресной вареной куриной грудки. – Говорю тебе это, как медицинский работник. Ты же не хочешь превратиться в старика раньше времени. Что я буду делать со старым мужем?

Даже секса у них не получилось. Люся, опять же как медицинский работник, оправдала это нервным напряжением последних дней.

– Может, ты и хорошая медсестра, – довольно грубо сказал ей на это Виктор, – но по себе я знаю, что меня стресс только распаляет. В состоянии стресса я больше завожусь и разрядка доставляет мне истинное блаженство.

– Допускаю, что может быть и так, но это не характерная реакция, а скорее, исключение.

– Люсь, – сказал ей, как будто между прочим, Виктор, – я думаю, что тебе как раз старый муж и нужен. Ты только с таким себя реализуешь прекрасно.

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто вижу, что ты – высокопрофессиональная медсестра и твоя работа для тебя значит все.

Люся отвернулась от него и отодвинулась подальше. Впрочем, Виктор уже не возражал. Он тоже повернулся на другой бок, накрылся с головой и скоро заснул.

Сейчас, когда Влад, наконец, закончил свои утренние сборы и ушел, а девчонка еще спит, Цилицкому ничто не мешало совершить задуманное.

Ему хотелось не столько отключиться в бессознательном трипе, сколько довести дело до конца в соответствии с его любимым настырным принципом: «если нельзя, то – можно, и я это сделаю». В конце концов, убеждал он сам себя, ему, как творческому человеку, который красками отражает жизнь, надо знать, какие такие тайны сопутствуют жизни человека, служащего в спецотряде Федеральной службы безопасности. Другого момента узнать такие вещи из первых рук у него не будет больше никогда, поэтому нельзя упускать то, что жизнь предлагает сама тут и сейчас. Также он знал, что жизнь не любит отказов. Это еще Вера вдолбила ему в мозг. Руку помощи, говорила она, судьба протягивает только благодарным потребителям ее чудес и радостей.

Цилицкий давно уже не сомневался в том, стоит ли совать нос в эти ящики или нет. Он еще со вчерашнего утра знал, что он это сделает. Осуществление задуманного было лишь вопросом времени. Он не колебался. Он как будто давным-давно был обязан совершить это, ему казалось, будто в этом состояла миссия его жизни.

Виктор дернул ручку верхнего ящика.

Ящик был заперт.

Второй и третий ящики оказались открытыми.

В среднем были свалены всевозможные удостоверения. Владислав Зубров мог в любой миг оказаться кем угодно. Удостоверений было так много, что весь средний ящик оправданно принадлежал только им.

В нижнем ящике хранилось множество ключей самого разного вида и для самых разных замочных систем. Были тут и старые ржавые ключи амбарного вида, и плоские, и электронные. Лежала там и связка отмычек.

Виктор тут же схватил ее и попробовал поковыряться в замке верхнего ящика. Ничего не получалось. То ли ему не хватало терпения, то ли навыков, но уже через минуту он бросил связку назад в ящик и озадаченно уставился на содержимое бесполезной для него коллекции. Ключей тут было действительно много, все они были очень разные, на все случаи жизни, но как этим воспользоваться, чтобы добиться успеха ему, Цилицкому, мужчина не понимал.

Интересно, подумал Виктор, а где Зубров хранит ключ от верхнего ящика? Эта загадка сразу стала для него больше, чем привлекательной. Ему начало мерещиться, что нужный ключ – это ключ к его новой жизни, поэтому его надо обязательно найти.

Виктор запустил руку в жесткую прохладу кусочков металла. Один за другим он принялся терпеливо выуживать ключики, которые по его мнению могли бы подойти к замку, и тыкать ими в дырочку на стенке верхнего ящика. Некоторые даже входили, но заветного щелчка не раздавалось. Надежда уже угасла, но Виктор продолжал механически делать свою работу. И труд его был вознагражден. Вдруг раздался заветный щелчок.

Виктор решительно потянул ящик на себя и тут же, как только образовалась маломальская щель, заглянул внутрь. Там лежал большой черный пистолет. Игрушка для взрослых, но все еще смелых мальчиков. А он не считал себя несмелым.

– Вот это кстати! – довольный находкой тихо сообщил сам себе Цилицкий и достал пистолет.

Он был тяжелым, но очень приятно ложился в руку. Виктор заглянул в ящик, нет ли там еще чего-нибудь? Его любопытство было вознаграждено. В глубине катался аккуратненький глушитель.

– Интересно, ты заряжен или нет? – спросил Виктор у пистолета, осторожно прикручивая глушитель к стволу. – И как, черт возьми, тобой пользоваться?

Он прицелился в компьютер, потом в телевизор, потом выключил свет и подошел к окну. Внизу в предрассветной темноте, местами разрываемой светом фонарей, уже ходили люди. Виктор поднял пистолет и принялся целиться в прохожих. Наигравшись вдоволь, он вернулся в комнату и, не зажигая света, плюхнулся на диван.

– С этим агрегатом, дорогая моя Вера, – с довольной улыбкой сообщил он воображаемой собеседнице, – ты у меня сегодня попляшешь во всю прыть, на которую способна, а я полюбуюсь! Я же знаю, что ты задумала меня обмануть. Не тут-то было, Вера Сергеевна!

Он, как будто угрожая кому-то невидимому, потряс пистолетом в воздухе.

– Ты с кем разговариваешь?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что погруженный в свои фантазии мужчина вздрогнул. Во-первых, он до икоты испугался материализации своей воображаемой собеседницы. Во-вторых, он, похолодев, понял, что его застукали. Застукали и за тем, что он разговаривает сам с собой, сидя один в темноте, и застукали с пистолетом. Еще его застукали в том, что он вскрыл чужие ящики.

Холодный пот мгновенно покрыл его лоб, сердце забилось, как дикая птица, сунутая в клетку. Виктор резко обернулся на голос.

В движении рука непроизвольно сжалась на рукоятке поднятого пистолета и палец дернулся. Раздался тихий хлопок. Темная фигура в темном проеме входа в спальню ойкнула и, прислонившись к дверному косяку, начала оседать на пол.

Виктор, сообразив, что он только что угодил пулей в Люсю, отшвырнул пистолет на диван и включил свет.

Девушка скорчилась около стенки на полу. Под ней быстро росла лужа крови.

– Твою ж мать! Твою ж мать! – причитал Виктор, стоя над Люсей и не зная, что предпринять. – Почему тебе не спалось, дура ты этакая?! Зачем ты вышла, идиотка?!

Люся только застонала в ответ и чуть пошевелилась. Рана была в боку чуть ниже уровня пупка.

– Что же мне с тобой делать? – спросил у нее мужчина, но тут же понял, что ответа не дождется.

Люся бледнела на глазах, а лужа крови все росла и росла.

– Что же делать?! Что делать? – продолжая причитать, Виктор кинулся в ванную.

Суматошно вывернув содержимое всех шкафчиков, он нашел только флакон хлоргиксидина, который мог бы даже пригодиться, если бы жидкости было чуть побольше, но бутылочка оказалась практически пустой.

Он метнулся на кухню. Перерыв все шкафы и шкафчики и там, Цилицкий не обнаружил ничего подходящего для того, чтобы остановить кровь и перевязать рану.

– Простыни! – вдруг сообразил он и метнулся в спальню.

Если порвать одну, то хватит и на то, чтобы кровь остановить, и на то, чтобы убрать тут все и смотаться по-быстрому, пока они не влипли по самые уши.

И вдруг Цилицкий застыл посреди комнаты. Дело было даже не в том, что Люся, опершись на дверь, отрезала все ходы к простыням. Сознание Виктора пронзила мысль о том, что бежать с Люсей он никуда не может. Девушка была совсем беспомощной и слабела с каждой минутой.

Зато стремительно росло отчаянье Виктора. Мечта о деньгах и Америке таяла как случайное облако на небе в жаркий день.

Мужчина обреченно плюхнулся на диван и опустил голову на руки. Сбоку под ягодицей что-то больно уперлось в мышцу. Решив, что снова сел на пульт, он опустил руку, чтобы его достать. Рука легла на холодное железо.

Виктор, криво ухмыльнувшись, посмотрел прямо в черную дырочку глушителя.

– Так вот ты какая, черная дыра?! – сказал он дульному отверстию. – Вот откуда все мои беды. Впрочем… Ты же и поможешь мне положить им всем конец.

Он сунул глушитель себе в рот, закрыл глаза и приготовился нажать спусковой курок.

«Раз, два… – считал про себя Виктор, решив нажать на курок на счет семь, – три, четыре…»

Неожиданный стон Люси снова заставил его вздрогнуть. Но на курок он не нажал.

– Да что же ты все время встреваешь невпопад?! – закричал он, вскочив с дивана и повернувшись к страдающей на полу девушке. – Это из-за тебя все мои проблемы! Ты – какое-то ужасное мое наказание. Ты как черт у меня на дороге, который прикидывается ангелом! Теперь ты встала на моем пути и мешаешь удрать от всего этого наваждения куда подальше!

Девушка на полу даже веком не пошевелила, чтобы ответить на его нелепые обвинения. Она только бледнела и постанывала.

– Ты что же, вообразила, что как медработник не можешь дать мне даже умереть спокойно?! – еще больше бесился, не получая ответа, Виктор. – Да что ты за зло такое на мою голову?!

Крича, мужчина размахивал руками.

– Я не намерен с тобой возиться. Ты никогда не входила в мои планы. Я не хочу спать с тобой в одной кровати каждую ночь. Я не хочу жрать твою пресную стряпню! Я не хочу спасать твою пустую жизнь! Мне нет до тебя никакого дела! Но ты решила, что имеешь право мне во всем мешать. Если бы ты не свалилась мне на голову, я бы продолжал жить тихо, тепло и спокойно! Ты мешаешь так сильно, что я готов разнести твою отвратительную голову в щепки!..

Вдруг он замер, как будто споткнулся об эту последнюю мысль. Виктор посмотрел сначала на пистолет, потом на девушку. Потом он поднял оружие, направил глушитель на Люсину голову и нажал на курок.

Картина получилась омерзительной, зато живописной. Густая коричнево-кровавая масса плотно заляпала и пол, и стены. Какие-то куски, не успев приклеиться к стене, отлетели обратно и попали на него. Благо, Цилицкий до сих пор ходил только в трусах, потому что не спешил одеваться после ночи, в этом еще не было нужды. Сунув пистолет Люсе в руку, он направился в душ.

Дрожа под колючей струей теплой воды, он думал о том, что шансы на то, что полиция решит, что девушка выстрелила сначала себе в живот, а потом сделала классический контрольный выстрел в голову – ничтожны. Точнее, ни один следователь в здравом уме так не предположит и за десять зарплат. Данный случай был бесспорным убийством, но, по крайней мере, никто не найдет его отпечатков на пистолете.

У Зуброва теперь будут грандиозные проблемы и, наверное, он даже лишится работы, соображал Виктор. Он станет искать его, Вика, и на небе, и не земле. И даже под землей. Но, к счастью, никто ничего не сказал ему о планах парочки беглецов уехать в Америку. И хорошо, что они предусмотрительно утаили эту информацию.

Теперь Цилицкий снова один. Теперь он ни от кого не зависит.

Скоро все успокоится.

* * *

В целом день выдался спокойный. На предприятии случилось одно ЧП – у клиента во время чистки пострадала кожаная куртка, но она была не из дорогих, поэтому компенсация обошлась малой кровью. В принципе, Жогов на такие случаи давно не обращал внимания. Они случались периодически и списывались на производственные издержки. В том, что сегодня неудачный день у конкретного человеку, он не считал виноватым ни свое предприятие, ни, тем более, себя лично.

Жена весь день должна была заниматься любимой игрушкой – обставлять отъезд художника. Она привыкла и любила заниматься его капризами. Иногда в свободные минуты ради развлечения и разминки мозга Жогов пробовал понять, что в ее случае было сначала – страсть или привычка, – но никогда не приходил к определенному выводу.

Все, что действительно было важным и сложным, он подготовил еще накануне. Для этого пришлось сделать всего несколько звонков – и система сначала заскрипела, потом застучала, а потом запела, задорно и радостно выполняя задание, данное ей хозяином. Чтобы Вера не лезла во все подряд с характерной ей тревожностью, воспаляющейся перед решительными событиями, муж поручил ей всего-навсего собрать результат, но преподнес, как будто она все будет делать сама. Таким образом, эта досужая часть жизни была нейтрализована.

У Кузнецова новостей не было. Цилицкий канул, испарился, пропал неизвестно куда. Следы его потерялись. К тому же, как сказал следователь, врач скорой помощи Леонид Прилепский, заведующий отделением хирургии, заявил об исчезновении своей медсестры Людмилы Караваевой. То, что ее родители молчали, было, оказывается, в порядке вещей – девушка давно жила отдельно. Но после того, как полиция не нашла ее на работе, завотделением должен был признать, что она пропала. Полиция пыталась перехватить девушку и на церемонии прощания с ее погибшей сестрой, но она не явилась, и родители это с тревогой подтвердили. Правда, пока они все равно не считали нужным заявлять ее в розыск, потому что Людмила часто исчезала на несколько дней, а потом появлялась как ни в чем не бывало.

Жогов отметил для себя, что эти двое совсем не так глупы, как казалось вначале. Или они нашли кого-то, кто им всерьез помогает. Это, кстати, тоже говорило в их пользу. Игорь был циничен во всем, даже своих врагов он оценивал не так, как было приятно его самолюбию, а по тому, насколько разумно или безмозгло они поступали. Если они смогут выдержать еще немного, то скоро можно будет заявлять о них как окончательно пропавших без вести и закрывать дело за несостоятельностью следствия.

Однако вся эта «пирушка» с Асановым обошлась Игорю в итоге гораздо дороже, чем он рассчитывал. Даже не понятно пока, стоит ли овчинка выделки, получит ли он, благодаря ликвидации этого капризного сквалыги, то, на что нацелился, но то, что старая, устроенная жизнь разрушена – это уже точно. Кроме затрат на Цилицкого впереди будут еще финансовые издержки, связанные с этой перестройкой.

Однако в очередной раз Игорь Жогов не преминул отдать должное своей судьбе, потому что даже сейчас в итоге она дает ему компенсацию! Впрочем, может быть, что этот случай – как раз результат только его личного усердия.

Если бы он не поднял всю эту кутерьму вокруг убийства важного на уровне района чиновника, то его враги не попали бы под прицел госструктур и, следовательно, вели бы, как и прежде, свой подпольный грязный бизнес, мешая расширению его дела. Теперь же, вынужденный выкручиваться, Мураталиев сам пришел к нему. Мало того, он отдает половину! А это уже отличное начало. По крайней мере, теперь-то Жогов его не отпустит, так появляется шанс перехватить его канал. Да что там говорить, ведь весь товар на какое-то время попадет в распоряжение структур Игоря. Он сможет сделать, что захочет. За день-два он придумает массу вариантов того, как выкрутить таджику руки и захватить то, что развивал он.

Действительно, день складывался удачно.

Игорь ехал на склад заранее. Надо было посмотреть, как там идут дела, потому что, закрутившись, давно этим не интересовался. Он не просто верил своим работникам, он знал, что выбирает лучших, таких, которые не подведут, независимо от того, на какой длительный срок их оставляет шеф без пристального контроля.

Также он хотел проверить систему контроля и наблюдения и заранее включить камеры на запись – чтобы иметь улики против Мураталиева, если надо будет его подставить.

И, в-третьих, имело смысл совсем отпустить охранника, чтобы избавиться от лишних глаз, чтобы не подставлять человека под случайную раздачу свинца на душу населения – никогда не знаешь, что может произойти в подобных случаях.

Игорь набрал номер Кузнецова.

– Пал Палыч, как наша с вами договоренность?

– Все в силе, Игорь! В шестнадцать ноль семь моя группа приедет к тебе на новый склад с проверкой и, если все будет хорошо, зафиксирует ложный вызов. Если что-то пойдет не так, то мы все равно разберемся должным образом.

– Отлично. Очень на вас рассчитываю. Сочтемся, как вы знаете.

– Да, ты старика еще не обижал. Мигалки и вой сирен будешь заказывать?

– Обязательно! Вся эти бижутерия предупредит загодя ваше появление и, как бы там ни шло дело, позволит развернуться в нужном направлении. Либо спрятать все, что необходимо, либо остановить эскалацию напряжения.

Игорю нравилась грядущая интрига. Он соскучился по адреналину в крови, по ощущению опасности, по напряжению мышц, готовых в долю секунды правильно отреагировать, чтобы унести тело в безопасное место.

– По твоему голосу мне кажется, что у тебя бодрое состояние духа, – точно подметил его состояние Кузнецов.

– От мудрого глаза истину не скроешь, – отозвался преисполненный добродушием Игорь.

– Но ты не теряй бдительности! Не знаю, чему ты так радуешься, но помни, что счастье больше чем горе притупляет окончания нервных рецепторов и, следовательно, интуицию. Поэтому люди оскальзываются чаще пребывая в состоянии счастья, чем в горе. А все потому, что они становятся слепыми, полагаясь на судьбу и неосторожно ступают прямо в пропасть.

– Я запомню это, Пал Палыч. Очень интересное наблюдение. Кстати, приглашаю вас вечером в ресторан. Охота отпраздновать сделку, а вы – мой почетный гость. Больше никого не будет.

– Вера?

– Не хочу. Только я и вы.

– От компании Веры я бы не отказался. Ты понимаешь, она мне и по делу нужна.

– Нет, это не получится, извините. Она в депрессии, потому что срывается выставка Цилицкого из-за того, что он пропал. В галерее аврал, срочно ищут и готовят замену, а жена моя впала в мозговой ступор и душевный паралич. Просиживает целыми днями у психиатра и ездит в подмосковный реабилитационный центр. Мы, кстати, собираемся через неделю уехать в Швейцарию.

– Неужели все так плохо?

– Именно так, – вдохновенно врал Жогов. – Так что – мы с вами сегодня вечером гуляем?

– Пожалуй, я соглашусь. Мне, старику, терять нечего, но, возможно, удастся что-то найти.

* * *

Ворота склада оказались открытыми. Значит, понял Цилицкий, Вера уже на месте.

Из-за событий последних дней Виктор совершенно перестал верить в свое счастье и доверять судьбе, поэтому сильно сомневался в том, что все может закончиться для него вот так вот просто: погожий осенний день, тишина, чемодан денег, новые документы, билет в другую жизнь, свобода и презумпция невиновности. Все его чувства были обострены, мнительность зашкаливала, а разум работал как бешеный – мысли скакали, будто капли, которые стучат о землю во время проливного дождя. Соблюдая предельную осторожность и из-за этого неустанно озираясь по сторонам, Цилицкий заглянул во двор.

Mini Cooper Веры должен был бы стоять в самом центре площадки или хотя бы поближе ко входу. Но его там не было. Это озадачило и разочаровало Виктора. Во дворе вообще ничего и никого не было. Только ветер, случайно влетевший в этот бетонный колодец, тыкался от стены к стене, гоняя по кругу легкие куски каких-то строительных материалов. Дверь в ангар склада была закрыта. Виктор машинально посмотрел на крышу, потом по сторонам.

Некоторое время назад он ясно и четко представлял, как все случится. Он подсядет к Вере в машину, проверит сначала чемодан, потом паспорта, скажет ей: «Спасибо и прощай навсегда», выйдет и уйдет. Один и гордый. Он дотащит любой чемодан до магистрали, каким бы тяжелым тот ни оказался – потому что своя ноша не тянет, – но принимать еще хоть какую-то заботу этой женщины, даже простое предложение подвезти его до метро, он не станет.

И вот он увидел, что нужной машины нет.

Холодная испарина покрыла лоб мужчины. Он понял, что это – засада. Он еще раз глянул на крышу, но ожидаемого снайпера не обнаружил. Вероятно, тот прячется где-то в другом месте и уже целится, чтобы пристрелить его, Цилицкого, при первой же попытке вторжения на территорию.

Но тишина сбивала с толку. Она успокаивала и убаюкивала разум. Виктор еще раз глянул по сторонам. Вроде, все чисто. Все еще осторожничая, он вошел во двор.

Пустота тоже действовала умиротворяющее. По крайней мере, тут было невозможно спрятать какие-либо коварные замыслы. Окруженный четырьмя голыми бетонными стенами, он почувствовал себя в безопасности и расслабился. Но что дальше делать, он не знал. Судя по всему, оставалось ждать, когда приедет знакомый Mini Cooper и привезет желанные документы, билеты и деньги.

Не зная, чем себя занять, мужчина пошел по кругу, рассматривая те куски и обрывки, с которыми играл ветер. И вдруг, заставив его перевозбужденную нервную систему вздрогнуть, зазвонил телефон. Виктор за время, проведенное взаперти у Зуброва, даже успел забыть, как звонит мобильный телефон. Включил же он его только сейчас, потому что предполагал, что это может понадобиться, чтобы встретиться с Жоговой.

Определитель номера показывал, что это Вера. Виктор насторожился, потому что она давно уже должна была приехать сюда лично, а не звонить. Вероятно, что-то пошло наискосок. Дрожа от напряжения, он нажал кнопку связи.

– Ну и чего ты там бродишь?

– Где?

– Зайти внутрь не додумался? У тебя вообще мозги отшибло, Цилицкий. Тебе срочно надо ехать на курорт.

– Откуда ты знаешь, где я? – настороженно и испуганно спросил мужчина, оглядываясь по сторонам.

– Я за тобой наблюдаю, глупое ты создание.

Виктору показалось, что он теряет сознание. Мысль о том, что именно тогда, когда он думает, что защищен и пребывает в безопасности, за ним, как раз-таки, и наблюдают, довела его разум до ступора, он отказывался дальше как-то реагировать на мир и сделал попытку отключиться. Виктор чуть пошатнулся.

– Не бойся, деревня! – вернул его к жизни голос из трубки. – Все путем. Заходи внутрь. В ангаре справа увидишь железную дверь. Иди туда. Найдешь меня.

Он послушно выполнил все предписания.

Вера сидела перед панелью с мониторами, на которых можно было видеть не только двор, но и прилегающую к складу территорию, а также, наверное, все-все внутренние помещения.

– Ты же говорила, что склад мертвый, – с растущим подозрением и предположением, что против него точно что-то затевают, напомнил Виктор.

– И что с того? Разве на нем, при всем при том, не может быть живой системы слежения? – искренне удивилась Вера наивности художника. – Тут давно все готово к работе, и чтобы запустить слежение, достаточно одну кнопку нажать. Более того, тут и сторож есть.

– Ты, что ли? Я кроме тебя никого не вижу.

– Я его подкупила и отправила погулять на часок.

– А где твоя машина?

– А я разве похожа на идиотку? Тоже мне придумал: мне на своей машине ехать! Ты разве не в курсе, что тебя ищут с собаками? За мной же могут присматривать.

Виктор оглянулся, как будто боялся нападения со спины, он совсем забыл, что они разговаривают в меленькой комнате при закрытых дверях и никого, кроме их двоих, тут нет.

– Что ты такой пугливый стал? Совсем тебя семейная жизнь доконала, я смотрю.

При упоминании о семейной жизни Виктор вспомнил свое последнее произведение, которое оставил в подарок Зуброву за его доброту и заботу прямо на его стенах, на полу и даже немного на потолке. Одновременно Виктор осознал, что семейная жизнь ему больше не угрожает, и вдруг все подколки Веры по этой теме показались ему нелепыми. Да и сама Вера с такими шуточками показалась глупой и напыщенной гусыней, не заслуживающей ни внимания, ни уважения с его стороны. Виктор распрямил плечи и ухмыльнулся прямо в лицо своей бывшей хозяйке. Та, заметив перемену, сбавила спесь и продолжила уже спокойнее, без оттенка язвительности:

– Я добиралась на перекладных. Пришла довольно давно, чтобы подготовиться. Всю территорию с помощью вот этого, – она кивнула на панель мониторов, – просмотрела. Все чисто, уверяю тебя.

– Отлично. Дай мне, что я заказывал, и разбежимся по-хорошему.

– Вон там твой чемодан.

Ярко-красный чемодан действительно стоял в углу комнаты за небольшим стальным сейфом. Но его наличие не доказывало Виктору наличие в нем денег. Более того, мужчину весьма смутил яркий цвет.

– И меня не волнует, как ты собираешься с ним идти через весь город, – как будто прочитав его мысли, поспешила отговориться Вера.

– Ладно. Проехали. Паспорта? Билеты?

– Паспорта вот, – она выложила на стол два бордовых паспорта, – а билеты заказаны электронным образом на эти фамилии. В паспорт вложена распечатка информации о рейсе. Вы уже в базе аэропорта, поэтому тебе достаточно просто прийти, назвать фамилию и все – ты улетаешь.

– Когда?

– Вы улетаете двенадцатого утром. Подробности посмотришь в распечатке.

– Это через неделю!

– И что?

– Разве нельзя было придумать что-то поскорее?

– Нельзя. К тому же неделю с этим, – она махнула головой на чемодан, – вы нормально продержитесь где угодно, и останется еще и на пенсию. Тем более, вам надо это как-то вложить на счета на свои новые фамилии. Ты же, я надеюсь, не собираешься это все декларировать в аэропорту, нет же?

Цилицкий вытащил чемодан и положил его на стол, потом осторожно и не спеша расстегнул молнию. Чемодан был до самого верха заполнен пачками американских долларов.

– Хорошая работа, Вера, – кивнул он одобрительно.

Виктор провел рукой по деньгам, взял на выбор пару пачек и пролистал купюры. Потом он заглянул поглубже и поднял на Веру изумленное лицо:

– Я не понял, почему часть из них мелкого номинала? Ах ты, сучка! Ты хотела меня обмануть, как я и предполагал.

– Цилицкий, – ни на мгновение не смутилась женщина, – у тебя совесть есть?! Ты вообще когда-либо такую сумму в глаза видел? Ты что же думаешь, легко столько денег собрать наличными? И вообще, напомню тем, у кого память короткая, что они не называли, сколько им хочется денег в размере суммы, а назвали только примерный объем.

– Могла бы чемодан побольше состряпать.

– И этим сыт будешь, если с умом освоишь.

– Хорошо! Принимаю.

Виктор сунул паспорта во внутренний карман пиджака, застегнул чемодан и взялся за ручку, готовый уйти со своим имуществом.

– Оревуар, – с улыбкой сказал он Вере через плечо. – И я уже забыл, как тебя зовут. Хотя… было приятно познакомиться.

– Стоять! – скомандовала Вера и нажала какую-то кнопку на столе.

В двери щелкнуло.

– Начинается! – выдохнул он. – Что меня еще ждет?

– Ничего страшного, расслабься. Ты только подпишешь мне на прощание два документа.

Вера вынула из сумки несколько бумаг и ручку.

– Один, это договор на твое старое имя, а другой – на новое имя. Суть разнится только в мелочах. Старый договор мы оформляем задним числом. Ты мне завещаешь все свое имущество, включая картины. Договор на новое имя говорит о том, что все картины, которые будут тобой, новым, созданы на протяжении ближайших десяти лет, автоматически становятся собственностью моей галереи.

Цилицкий поставил чемодан на пол, достал из кармана паспорта, положил их на стол и повернулся к двери.

– Открывай. Я ухожу. Сделки не будет.

Вера, как ни странно, без возражений нажала кнопку. В двери снова щелкнуло. Виктор уже взялся за ручку, когда она сказала:

– Ты хорошо подумал? Чемодан баксов и американская виза против нескольких лет в тюрьме? Тебя же все равно посадят за содействие убийству, если еще раньше не пристрелит Жогов. А он намерен это сделать, если ты сделаешь хоть один неудачный шаг.

Услышав о намерении Вериного мужа его застрелить, мужчина вспомнил про свою новую игрушку и почти автоматически запустил руку в карман. Пистолет был на месте, он приятно скользнул в ладонь, приятной прохладой сообщил, что всегда готов прийти другу на помощь. Но пока – рано, решил Цилицкий, и вынул руку.

– Я своим творчеством так дешево не торгую! – гордо сказал он, но не сдвинулся с места.

– Но ведь ты и в самом деле не торгуешь. Ты просто даришь мне на память за все, что было между нами, несколько своих картин. Все равно, увезти ты их не сможешь, соображай, деревня! А если захочешь выкупить их у меня от своего нового имени как новоявленный коллекционер, то будь уверен, я назову сумму продажи гораздо более высокую, чем составляют те деньги, что лежат в этом чемодане.

Виктор повернулся к ней и укоризненно посмотрел в глаза.

– Мне не стыдно, Цилицкий, не старайся. Вижу, ты в конце концов понял, что попал в капкан. Ты сам это придумал, заметь.

– Оставь мне хотя бы новое.

– Нет.

– Я не буду ничего писать! – взвизгнул художник.

– Твое право. К тому же, может быть, в американском раю ты не сможешь найти вдохновение. Очень многие, если ты забыл, там сгорают, даже не начав трудиться после переезда. Так подумай, много ли ты теряешь? А десять лет пролетят быстро. Ну а мне будет приятно получать от тебя подарочки, если все у тебя сложится наилучшим образом.

– Хорошо, – кивнул Виктор. – Меня радует хотя бы то, что ты меня так высоко ценишь.

– Не мечтай! – усмехнулась женщина. – Глупые люди высоко ценят легенду о смерти творца. Как только ты исчезнешь, мы объявим, что ты, скорее всего, умер. Я стану очень богатой, независимо от того, сколько на самом деле стоит твоя мазня.

Виктор зло посмотрел на бывшую подругу, плюнул и потянулся к авторучке.

– Где подписывать, подлая жаба?!

– Стой! – вдруг выкрикнула Вера, выдернула у него бумаги и схватилась за чемодан.

– Что ты задумала? Это мое! – воскликнул Виктор.

– Идиот! Глянь на монитор! Мой муж сюда едет.

Она ткнула пальцем в один из мониторов, прямо в экран. Он свидетельствовал о том, что по дороге к ангару на всех парах несется машина.

– А почему тебя это пугает? – наивно спросил Виктор.

– Меня это не пугает, меня это настораживает. Его не должно тут быть. Он знать не знал, где я с тобой встречаюсь. Но он ушлый, он мог узнать. Везде шпионы. Я собственного отражения иногда опасаюсь. Раз он приехал, значит, что-то случилось. Возможно, он передумал. Денег пожалел. Возможно, он задумал тебя застрелить прямо тут.

– Черт! А что делать?! – растерялся Виктор.

Вера за это время успела-таки сунуть чемодан в шкаф и даже заперла дверь маленьким ключом. Ключ отправился в нагрудный карман ее леопардового пальто. Метнувшись к панели мониторов, она заявила, что уходить из ангара поздно, потому что им уже не успеть выбежать за территорию не замеченными.

– Значит так, Цилицкий, ты должен довериться мне, – тараторила она без умолку, поспешно убирая все следы их присутствия. – Мы спрячемся внутри, только ты шагай за мной без вопросов, без сопротивления быстро и четко. И не отставай!

Совершенно обалдевший, на ватных ногах, Виктор поплелся за ней, потому что ему больше ничего не оставалось. Ему казалось, что они летят со скоростью реактивного самолета, но Вера все равно время от времени требовала, чтобы он двигался еще быстрее.

– А как мы узнаем, что он уже ушел? – невпопад спросил Виктор.

– Вот это уже не самый важный сейчас вопрос. Как-то, да узнаем. Ты, главное, пошевеливайся!

Они еще были на открытом пространстве ангара и, как понимал Виктор, до двери, куда они спешили, оставалось довольно большое расстояние, а ворота уже загудели и начали плавно подниматься вверх.

Вера с силой толкнула его в сторону и, практически безвольного, впихнула между какими-то ящиками, как будто заткнула им щель. Сама она тоже просунулась следом и, вытянувшись, затаила дыхание.

В следующий миг Цилицкий услышал шум мотора. Игорь, похоже, въехал вовнутрь. Затем хлопнула дверь машины, послышались шаги, а дверь ворот медленно закрывалась, снова отрезая их от внешнего мира.

– Черт! – выругалась Вера немного расслабившись, когда решила, что первая опасность миновала. – Я подставила сторожа: хозяин приехал, а тут ворота открыты, сторожка открыта, камеры наблюдения включены, но никого нет. Ни души.

– Ну, охранник выдаст тебя, когда его вздрючат. Конечно, он скажет, что ты приехала и выдворила его.

– Это, Цилицкий, как раз не самое страшное. Задним числом мне ничего не будет. Я, конечно, скажу, что с тобой здесь встречалась. Просто я не хочу, чтобы он сейчас тебя видел. Он на тебя зол. К тому же, раз он сам приехал, значит, что-то затевает. Как бы мы не попали под раздачу.

– Искать, наверно, сейчас пойдет, – предположил Виктор, все еще стараясь отдышаться. – Мы можем куда-то быстро перепрятаться?

– Если мы двинемся, пока он стоит перед мониторами, он тут же нас обнаружит. Так что сиди и молись, если умеешь.

Дверь сторожки хлопнула.

– Сергей! – послышался сердитый мужской голос. – Малкин! Ты где?

– Смотри-ка, мы с тобой довольно удачно спрятались, – не к месту довольная собой сообщила Вера. – Он нас не увидел на мониторах. Та комната, куда мы не успели добежать, тоже не просматривается. Там камера сломалась, мне охранник доложил, как жене хозяина.

– Малкин! – еще раз позвал Игорь.

Вера снова выпрямилась и затаила дыхание.

– Ни слова! – едва слышным шепотом, только губами, но весьма жестко приказала она Цилицкому.

Тот решительно закивал, показывая, что он и не собирался разговаривать.

На короткое время наступила тишина. Не было слышно ни шагов, ни хлопанья дверью. Вера и Виктор замерли, почти перестав дышать и напряженно вслушиваясь. Шорох выдавал присутствие человека в этом огромном гулком пространстве, но что он делает, понять было невозможно.

И вдруг заверещал, как истеричный ребенок, телефон Веры. Женщина судорожно задергалась, пытаясь добраться до него, а Виктор, похолодев, еще плотнее прижался спиной к ящикам и начал оседать вниз. Женщина не успела добраться до аппарата – он сам перестал звонить.

– Вера! – закричал со стороны входа Игорь. – Ты где? Я слышал твой звонок. Это я тебе звонил.

Его шаги железным звоном начали отмерять сокращающиеся между ними метры.

– Вера! Что за игры?! Ты где?! Вера!

– Блин! – прошипела женщина.

К этому моменту она уже добралась до телефона и решительно выключила его.

– Это чтобы он не нашел нас по звонку, он умный, он догадается! Дурацкая ситуация… Зачем я пряталась? Глупость несусветная.

Женщина вдруг приосанилась и расправила плечи. Готовая выйти, она посмотрела на Цилицкого и спросила, будто тот мог дать совет:

– Что сказать? Что сказать-то ему?

И вдруг шаги замерли. Моментально замерла и Вера, как будто кукла, которая двигалась, только подчиняясь ритму окружающих звуков. Она застыла и напряженно вслушалась в странный далекий гул на улице, без сомнений, приближавшийся к складу.

Шаги снова зазвенели в гулком пространстве, но сейчас они были быстрые, гораздо более решительные и они – отдалялись. Жогов возвращался к сторожке.

Вера выглянула, чтобы оценить, что происходит.

– Судя по звукам, – сообщила она, вернувшись через пару секунд в исходную точку, – снаружи много машин. Кажется, муж назначил тут какую-то встречу. А я была не в курсе. И одному богу известно, Цилицкий, чего нам сейчас ожидать. Молись, если умеешь.

* * *

Кто бы там ни приехал, они явились не в срок! До времени назначенной встречи оставалось еще полчаса. Игорь встревожился. Он категорически не любил, когда события выходили из-под его контроля и шли своим чередом, заставая его врасплох.

К тому же, а на что рассчитывают эти люди, на какой прием? Он совершенно не обязан находиться на точке раньше назначенного времени! Конечно, это какая-то нелепая ошибка, случайность. Сейчас он быстренько выяснит, что происходит, выставит прочь Веру и ее любовника. Скорее всего, они в той комнате, где не работает камера.

О том, что жена его где-то тут, Жогов узнал еще в дороге – Малкин, охранник склада, позвонил и сообщил, что она вдруг приехала и попросила его погулять примерно час.

– Чем объяснила просьбу?

– Ничем.

– Что заметил?

– Приехала на такси и с большим красным чемоданом.

– Отлично. Я все понял. Иди гуляй. Все нормально. Только гуляй не час, а два часа. Раньше пяти ты мне не нужен.

Жогову было совершенно все равно, чем Вера и Цилицкий сейчас занимаются, но он точно знал, что им не место тут, на этом складе, накануне крайне важной сделки. И, блин, опасной.

* * *

Пульт лежал в кармане, и Игорю ничего не мешало нажать кнопку, чтобы открыть дверь и посмотреть, что там происходит. Но он, как осторожный человек, предпочел сначала узнать, что за ней, а потом уже выходить навстречу.

Жогов зашел в комнату охраны. Монитор наблюдения за передним двором показал, что приехал Марат Мураталиев. Два черных «галендвагена» стояли рядом друг с другом. Двери обеих машин были открыты. Судя по всему, наружу вышли все, кто приехал: сам Мураталиев и два охранника – из одной, такой же черный и низенький дяденька, как Мураталиев, терся около другой машины. Этот тип без перерыва говорил по телефону, иногда советуясь с одним из маратовых охранников. Было похоже на то, что он дает кому-то указания, как добраться до этого склада.

В целом компания выглядела безобидной. Игорь расслабился.

А и правда, чего ему бояться?! Речь ведь не идет о передаче крупных денег, ради которых может разразиться перепалка. Убивать его, законного владельца этого склада, прямо тут, сейчас, когда люди знают, куда он поехал и с кем – вчера Ира лично давала Мураталиеву указания, как сюда доехать, – нелепо. Это значит, подставить себя по полной. Так что все должно пройти без осложнений. Возможно, приезда Кузнецова даже не потребуется.

– Береженого бог бережет, – напомнил себе вслух Игорь и нажал кнопку вызова Кузнецова.

Пал Палыч долго не отвечал, это заставило Игоря напрячься в ожидании. С каждым гудком настроение его ухудшалось, вскоре он уже считал, что все идет из рук вон плохо и пожалел, что ввязался в эту авантюру.

– Але, – наконец сказала трубка.

Мужчина облегченно выдохнул.

– Подъезжайте максимально близко и ждите. На протяжении десяти – пятнадцати минут я дам «глухаря». Это будет сигналом. Держите телефон под рукой.

Не ожидая ответа, Жогов выключил связь, включил все мониторы на запись и пошел к гостям.

– Здравствуйте, господа! – сказал он. – Вы что-то рановато приехали.

– О! Здравствуй, Игорь, – улыбнувшись, протянул ему навстречу руки Мураталиев.

Жогов заметил, что он перешел на панибратское «ты» и в принципе вел себя так, будто они старые друзья. Это могло быть как сигналом опасности – ему дурят голову, притупляя бдительность, так и знаком того, что все хорошо. Раз клиент считает тебя другом, значит, он в твоих руках. Игорю панибратство не нравилось в принципе, но он решил пропустить этот момент без внимания. В конце концов, это ненадолго.

– Да, так получилось, что мы приехали раньше, – продолжал, улыбаясь, говорить Марат. – Во-первых, мы решили, что надо подъехать чуть загодя, чтобы самим посмотреть дорогу, ты же понимаешь. Кстати, познакомься, это – Иман. Это наш партнер. Он не говорит по-русски.

Игорь поймал взгляд четвертого мужчины и приветливо поклонился. Тот слегка кивнул головой, продолжая при этом неотрывно говорить по телефону и размахивать руками в такт своим словам. Похоже, жестикулировал он не для большей убедительности, как это делают обычные люди, а для себя лично, для того, чтобы выплеснуть природную эмоциональность.

– Во-вторых, – продолжал Мураталиев, – не зная дороги, мы стартанули загодя, боясь попасть в пробки, но проскочили без них.

– Да, я понимаю, – кивнул Игорь.

– Надеюсь, ты не в претензии.

– Нет, все нормально.

– Машина на подходе. Мне трудно судить, сколько ей еще осталось ехать, но как будто уже немного. Покажи место, будь добр. Мы тогда все быстро разгрузим и оставим лежать до тех пор, пока Торчилин оставит меня в покое.

Игорь жестом предложил гостям следовать за ним, затем нажал кнопку пульта, и дверь медленно поехала вверх. Не дожидаясь, когда подъем закончится, мужчины пошли вовнутрь – им для прохода хватало трети высоты въездных ворот.

Склад, действительно, способен был поразить воображение: помещение было громадным.

– Изнутри оно выглядит гораздо большим, чем кажется снаружи, – похвалил Мураталиев.

Он восторженно крутил головой то в одну, то в другую сторону, глаза горели, а на лице блуждала какая-то детская улыбка. По его возбуждению можно было заподозрить, что он думает, что это его личный новый склад.

– Так всегда бывает, – скучая, ответил Игорь, – снаружи трудно судить, каково помещение на самом деле, и только попав внутрь начинаешь соотносить его размеры со своими собственными. И более того, только тогда, когда начинаешь его заполнять, понимаешь, какими пространствами обладаешь.

– Отличное место! И оборудовано прекрасно, – одобряюще кивал головой Марат, в то время как его охранники, как статуи, стояли рядом, не выражая ни одной эмоции.

Игорь заметил, что четвертый мужчина, которого назвали Иман, вообще не пошел смотреть на склад, а остался снаружи, и все еще разговаривает по телефону. И тут же Жогов вспомнил, что где-то там внутри притаилась его жена, и решил, что не стоит пускать гостей дальше. Он поспешно указал рукой на ближайшие стеллажи:

– Я уверен, Марат, что когда вы выгрузите тут свой товар, ты подумаешь, что его мало, потому что в этом помещении он попросту потеряется.

– О, уважаемый, когда наш товар доедет, ты увидишь, что его много, и поймешь, почему я говорил, что и трети тебе хватит для беззаботной жизни!

– Посмотрим!

– Мне нравится твой склад.

– Спасибо, – вежливо ответил Игорь.

– Я, возможно, попрошу тебя сдавать мне его в аренду для хозяйственных нужд: не портящиеся продукты для кафе, утварь, типа посуды, строительные материалы. Мы же строимся то тут, то там. Ты не будешь против?

– Я тебе уже говорил, что мне не интересно возиться со сдачей этого помещения в мелкую аренду.

– Жаль. Но может, позже договоримся.

– Не знаю. Может, и договоримся.

– В общем, мне нравится твой склад, но мне это место не нравится. – Мураталиев указал туда, где Игорь только что предложил разместить его товар.

– Почему?

– Не безопасно. Прямо перед носом у каждого, кто входит.

– Ерунда! Это же закон – если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место.

– Не в нашем случае.

– Наш случай не самый исключительный.

– Подальше положишь – поближе возьмешь.

– Ищут обычно там, где можно спрятать.

– Хорошо, – начал сдавать позиции гость. – Но покажи хотя бы другие возможности. У нас еще есть время.

– Ладно, – вдруг согласился хозяин. – Пойдем. Оба мужчины в сопровождении охранников зашли в комнату охраны.

– Смотри, – сказал Жогов, и указал на панель мониторов. – Вот тот угол, который я предложил тебе. И вот тут тоже он. И тут. Видишь, он просматривается с трех камер. Все остальные места имеют только по одной контрольной точке.

Мураталиев задумчиво чесал затылок, рассматривая экраны. Жогов, видя его нерешительность, открыл стол и достал рулоны каких-то планов. Порывшись немного в пачке, он вытащил из свертка то, что хотел показать, и ткнул пальцем.

– Смотри! Видишь этот механизм? Это автоматическая перегородка, которая закрывает отсек, который я тебе предложил, в случае пожарной опасности. Тут так все устроено, что механизмы полностью блокируют доступ воздуха сюда, и получается как будто сейф. А материалы, из которых все это сделано, настолько прочные, что если тут все сгорит или взорвется к чертовой матери так, что не останется даже камня на камне на этом участке, то этот отсек с твоим товаром будет монументом возвышаться над бренной землей. Ты понял?

Мураталиев хмыкнул.

– Поражает. Но я иного боюсь. Человеческий фактор меня беспокоит больше, чем пожары и ураганы.

– Да уймись ты! – начал раздражаться Игорь. – Половина того, что мы тут собираемся прятать, моя. Неужели ты думаешь, что я допущу кого-то к своему добру?

– Но ты можешь свою часть перепрятать.

– Зачем мне? У меня нет более защищенного места. Не веришь, на, посмотри технические документы и планы. Кроме того, давай договоримся, раз уж ты такой недоверчивый, что мы поделим товар по факту его возврата. Я возьму половину от того, что ты приедешь забирать обратно.

– А это предложение интересное. Оно меня успокаивает, – покивал Марат.

Тут в сторожку зашел один из его охранников, который остался сторожить снаружи, когда мужчины отправились рассматривать планы технического устройства.

– Шеф, машина приехала! – сообщил он с порога.

Игорь невольно глянул на часы.

– На двадцать минут раньше получилось, – чуть виновато сказал Марат. – Но тем даже лучше. Сейчас быстро разгрузим и распрощаемся.

Игорь, не вынимая телефон из кармана, нажал кнопку для вызова последнего звонка. Потом он глянул, идет ли запись с камер. Все работало исправно. Игорь так же, не вынимая телефона, выключил его, полагая, что держал вызов достаточно долго, и последовал за Мураталиевым.

* * *

Во дворе стояла фура-рефрижератор с громадными буквами какого-то иностранного логотипа на ее боках. Даже регистрационный номер этого безразмерного монстра был иностранным, он принадлежал Евросоюзу.

– Это что? – удивленно спросил Игорь, догнав Марата уже на улице.

– В смысле? Вообще-то, это машина. Наша «маша для гаша», как мы ее ласково называем.

– Почему такая громадная и такая иностранная? Я бы решил, что это кур или свиней из Европы везут.

– В том-то и дело! Маскировка.

Игорь только покачал головой с большим сомнением и недоверием на лице.

– Ты же сам говорил, что для того, чтобы спрятать, надо положить в самом видном месте. Наша «маша для гаша» такая заметная, что вызывает мало подозрений.

– Да я понял, понял.

В машине приехали еще два человека. Оба были по виду европейцами, по-русски не говорили, но Иман, как теперь понял Игорь, без комплексов общался с ними на ломаном английском. Когда выяснилось, что Марат Мураталиев тоже говорит по-английски, его рейтинг в глазах Жогова заметно подрос.

Оба водителя, охранники Марата и Иман открыли фуру и принялись выгружать из нее тюки с продуктом. Работа спорилась: один, забравшись внутрь, подкладывал тюки к краю, четверо остальных бегали от машины в склад, оставляя их там, пока около входа.

– Потом на складе разместим, – зачем-то начал объяснять Мураталиев подошедшему Жогову. – Так быстрее получится.

– Да я понял! А ты что же, уже расплатился? Я смотрю, о передаче денег за полученное имущество речи у вас не идет.

– Да, уже. Это хороший канал, мы на нем друг другу доверяем. Давно. Я тебе ведь говорил, что сейчас речь идет только о том, чтобы придержать на какое-то время то, что готовым приедет.

– Хорошо.

Игорь снова глянул на часы. Прошло десять минут. На складе около входа выросла громадная куча товара.

Водитель фуры, который выкладывал упаковки, выпрыгнул наружу и принялся закрывать двери. Остальные, не получив новую ношу, зашагали к складу.

– Пойдем, – пригласил его Марат, – ты укажешь им место, чтобы ничего не перепутали.

Игорь, послушно направляясь следом за ним, глянул на дорогу, видневшуюся в проеме въездных ворот.

Аккурат в это мгновение раздался визг тормозов, включилась сирена и на площадку перед складом влетели две машины полиции. Не успели они остановиться, поднимая колесами пыль, а двери уже распахнулись, и из каждой вывалились спецназовцы в разгрузках и с автоматами. Парни тут же наставили автоматы на дверь, куда не успели войти только Жогов и Мураталиев.

Марат остановился и в растерянности открыл рот. Он смотрел то на полицейских, то на Жогова. Игорь же, не изменившись в лице, пошел в сторону неожиданного пополнения компании.

– Это свои, – кинул он через плечо Марату. – Не пугайтесь, продолжайте! Все наши договоренности в силе.

Марат, увидев, что хозяин ведет себя уверенно, поверил. Впрочем, ему ничего не оставалось. Он пошел в склад.

Игорь, приближаясь к командиру команды, которого знал раньше по другим делам, спросил, где Кузнецов.

– Мы пока без него, но полностью в вашем распоряжении. Он подъедет попозже, если сможет.

– Хорошо, идите на склад, присмотрите там за порядком. В общем-то, проблем нет и дело уже идет к завершению.

Отряд послушно скрылся за дверью. Игорь поспешил за ними.

Внутри работа кипела. И водители, и охранники, и Иман спешно перетаскивали тюки от входа на отведенные им полки в спецотсеке. Игорь, расслабившись, решил посчитать, сколько всего пакетов доставлено, чтобы прикинуть свою выручку.

Он еще не досчитал до пятнадцати, когда услышал другой истеричный вой сирен. Едва не сшибив въездные ворота, во двор влетели миниавтобус с черными стеклами и черный форд без опознавательных знаков службы, к которой он мог принадлежать. Вэн не успел остановиться, а из него уже посыпались бойцы ОМОН. Хорошо знавшие свою задачу солдаты выстроились перед входом, напрочь перекрыв возможности выхода.

Лишь после этого из форда не спеша, даже подчеркнуто медленно, вышли Сергей Торчилин и Владислав Зубров.

Жогов глянул на Мураталиева. По его растерянному виду можно было понять, что он удивлен, озадачен, испуган.

Мураталиев глянул на Жогова и, пожав плечами, покачал головой из стороны в сторону, как бы говоря, что он тут ни при чем.

Жогов пытался как можно быстрее сообразить, что делать.

– Техническая проверка помещения, – не скрывая ехидства, еще из-за спин ОМОНовцев крикнул Торчилин, подняв в руке удостоверение, как будто кто-то из складского помещения мог рассмотреть, что там написано. – Имеется предписание на досмотр. Сопротивление властям будет рассматриваться как преступление и караться в соответствии с законом.

– Служба безопасности Российской Федерации, – объявил вслед за ним Зубров, уже протискиваясь между солдатами. – Дежурная проверка документов. Прошу предъявить паспорта, визы, другие документы, которые могут удостоверить ваше законное пребывание на территории нашей страны.

Жогов заметил, что иностранцы явно опешили. Они стояли, беспомощно переглядываясь, и на их лицах рисовалась безмолвная мольба помочь им понять, что происходит.

– Жогов, переведи своим зарубежным коллегам, – подмигнул Игорю Зубров, – что ты попался с поличным и тебя сейчас повезут в тюрьму.

– Склад твой, – поддержал его Торчилин. – Мешки с наркотиками из списка группы А лежат на твоем полу. Состав преступления налицо. О, я вижу, что и Мураталиев попался с поличным! Я же говорил, что я тебя, старик, достану! Правда, я и сам не ожидал, что сделаю это так скоро.

– Эх, Марат, Марат, – сокрушенно кивнул в его сторону Зубров, – а я с тобой дружбу водил. Ты же мне обещал, что не будешь шалить по крупному, а ты…

Мураталиев стоял с обескураженным видом. Жогов сильно сомневался в том, что это он подстроил облаву, хотя знал, что верить нельзя никому и никогда.

– Давай оформлять, Серега, – сказал Зубров, и направился к двум иностранцам. – Your documents, please.

– Прикройте меня! – крикнул Жогов и метнулся в глубину склада.

Прибывшие первыми спецназовцы отреагировали в долю секунды. Кинувшись врассыпную, чтобы спрятаться хоть где-то, они уже стреляли в сторону главного выхода.

Альмир и Талгат выросли по обе стороны от хозяина, Талгат надавил рукой, вынуждая Марата осесть на пол. Тот не сопротивлялся: послушно опустился на колени, а затем лег на пол.

В этот момент пуля попала Альмиру в шею. Он неловко пошатнулся и рухнул на Талгата, который успел его поддержать, но тут же оттолкнул в сторону.

Два белобрысых европейца ползли, прикрывая руками головы, к машине Жогова, стоящей тут же, в помещении склада, чуть в стороне.

Иман лежал на куче тюков животом вниз, его голова и руки безвольно висели над землей. В него попала одна из первых пуль.

Талгат подхватил с земли хозяина и ретировался за тюки.

Зубров и Торчилин, прячась за редкими и тонкими колоннами, пытались добраться до Жогова.

– Серый, постарайся только ранить! – крикнул Торчилину в самом начале Влад. – Этот гад нужен нам живым!

Жогов перебегал от одного столба к другому, метался из стороны в сторону, перекатывался, уклоняясь от прицельных выстрелов. Медленно, но верно он приближался к боковой двери запасного выхода.

Дверь оказалась запертой.

Еще глубже в ангаре склада высилась груда старых ящиков из-под стиральных агрегатов для прачечных. Несколько месяцев назад агрегаты поставили на точках обслуживания, а тара, в которой они добрались до Москвы, оказалась ненужной, но заниматься ее утилизацией пока было недосуг, поэтому ящики сложили на складе.

Игорь знал, что ящики поставлены так, чтобы между ними оставались проходы. Еще раньше он догадался, что где-то там и спряталась его жена, но сейчас не это волновало мужчину. Он также знал, что еще чуть дальше есть комната, в которой можно запереться и пересидеть, пока кутерьма не уляжется. Что он станет делать потом, он потом и решит, сейчас же надо добраться до комнаты. Но сначала – до ящиков. Ему предстояло пересечь довольно широкое открытое пространство.

* * *

Как только раздался первый выстрел, у Цилицкого похолодели щеки, а ноги стали совершенно ватными. Он медленно сполз наземь по стенкам ящиков.

– Ты что, перетрусил? – спросила Вера, бросив на него быстрый взгляд. – Тряпка ты, а не мужик! А вот я – закаленная! В молодости, бывало, когда Жогов только начинал строить бизнес, нас крутило в переделках похлеще этой, даже похлеще всех тех, которые в американских боевиках показывают!

– Не верю. Вы бы не выжили. Там все надуманно и неправда.

– Точно! Правда страшнее, безобразнее, жестче.

Женщина осторожно выглянула из-за укрытия и тут же спрятала голову.

– Палят, дебилы. Ничего, Вик, ты потерпи немножко. Зато будет что вспомнить. Потом свою невесту позабавишь в самолете, а спустя годы детям расскажешь, как у нас в России бывает!

Веру так и тянуло высунуться наружу, чтобы оценить ситуацию. Она просто не могла стоять и ждать, когда все разрешится само, без ее участия. Но пули свистели так часто и так близко, что она сдерживала себя, боясь подставить лоб под одну из них.

– А ты хотел, чтобы тебе прямо на блюдечке все подали?! – прошипела она. – Нет! Ты выстрадай сначала столько, сколько надо! Вот я – настрадалась. Я знаю, как это – деньги зарабатывать. В кино не показывают и половины.

Виктор вдруг решил поддержать разговор, суливший хоть какое-то отвлечение от ужаса, творившегося рядом.

– Потому что само страдание, – ответил он, – показать нельзя. Можно только показать, как оно отражается на человеке, но у каждого свой порог терпимости боли. Один завизжит, когда лишь уколется, другой и бровью не поведет, когда ему за родину и отечество пулю в сердце влепят. Еще можно вывалить на зрителя кучу стереотипов, узнаваемых штампов, таких символов, которые напомнят об определенных эмоциях и, таким образом, заставят сопереживать герою.

Одна из пуль чирикнула по углу ящика, и кусочек дерева отлетел к Цилицкому, угодив ему в волосы. Мужчина стряхнул щепку и продолжил, как ни в чем не бывало, говорить, даже не думая о том, слышит ли его Вера.

– Можно показать, например, как выглядит человек, который страдает. Или, скажем, радуется. Или любит, печалится. Зритель может только догадаться и поверить или не поверить, но само чувство мы не увидим никогда. Чувства невидимы. Они только отражаются в нас. Вот это отражение мы и показываем. Но сейчас в искусстве моднее, Вера, если ты помнишь, вызывать чувства, а не отражать их.

– Не к месту ты лекцию затеял, не к месту. Или ты так молишься? – скользнула она по нему ехидным взглядом. – Ты еще не тронулся умом?

Не ожидая от него ответа, женщина отвернулась и вновь подалась вперед, пытаясь рассмотреть происходящее.

– Вот где кино, – шептала она, – десять дэ! Реал экшн. Это даже круче, чем кино!

Виктор подергал ее за рукав:

– Вер, ты бы не вылазила, а? Шальная пуля, мало ли чего…

– Не дрейфь! Их обычно надолго не хватает. Я же знаю! Смотри, вон еще четверо прибежали… Твою ж мать! – женщина еще дальше высунулась из-за ящика и одновременно вцепилась в руку Виктора, причем хватка ее ладони была сопоставимой со сжатием стальными автоматическими тисками. – Они Жогова подстрелили!

– Ну и черт с ним, – пробормотал Виктор, кривясь от боли в запястье.

Вера, похоже, думала иначе. Она метнулась вперед, видимо, желая помочь мужу, но тут же ойкнула, летя спиной назад на ящики.

Полжизни успело пронестись перед внутренним взором Цилицкого, пока его пожирала громадная, как девятый вал, волна осознания собственной уязвимости: он остался без защиты.

Для Виктора, похолодевшего от страха и сжатого в комок, стук Вериной головы о пол прозвучал гораздо оглушительнее, чем все выстрелы, вместе взятые. Голова упала в просвете между ящиками, как раз там, где Виктор, дрожа и истекая холодным потом, сидел на корточках.

Виктор сунул руку в карман и вытащил оттуда пистолет.

– Надо было сразу сделать это, – сказал он своему металлическому другу. – Тогда Люся была бы жива, да и Вера, наверное, тоже.

Он сунул дуло в рот и, на этот раз не рассуждая, решительно нажал на курок. Пистолет щелкнул, да и только. Магазин был пуст. Патроны закончились на Люсе.

Виктор отшвырнул теперь уже бесполезный предмет в сторону и, уткнувшись головой в колени, громко завыл – все равно его никто не слышал в этом стуке, треске и свисте.

Но и это не изменило мир волшебным образом. Чуть погодя он, преодолевая шквал эмоций, все же сделал усилие, приподнялся и посмотрел – глаза Веры были широко открыты, неподвижны и все еще полны удивления. Она, без сомнения, была мертва.

Виктор зарылся лицом в коленки и снова завыл. Там, у входа в ангар, все еще стреляли. Звуки выстрелов разносились, множились эхом и гудели под сводами просторного помещения. В голове у мужчины кружилось, сознание меркло.

Интуитивно желая спрятаться куда-либо еще глубже, чем эта щель между ящиками, он упал на четвереньки и попятился. Он испугался, когда уткнулся задом в стену, но, поддаваясь природному человеческому любопытству, оглянулся.

Между ящиками и стеной грузчики оставили узкий, но все же явственный проход. «Пожарная безопасность», – промелькнуло у Цилицкого в голове. Виктор даже увидел далеко сбоку дверь сторожки, где до сих пор был заперт его заветный чемодан. Впереди же, в начале того прохода, откуда он только что выполз, лежала голова Веры, а значит, чуть-чуть дальше, уже в зоне обстрела, находился вожделенный ключ. Виктор все так же на четвереньках пополз и вернулся на старое место.

Для начала он взялся руками за голову Веры с обеих сторон и попытался подтащить тело. Ничего не получилось. Тогда он рискнул все же высунуться, лишь чуть-чуть, самую малость, но это позволило ему дотянуться до ее плеч, ухватиться руками за пальто и, пускай медленно, но подтащить тело поближе. В конце концов нужный карман оказался в пределах досягаемости.

Виктор, не мешкая ни секунды и не рефлексируя из-за того, что обворовывает труп, поспешно просунул в карман пальцы и вытащил ключ. Это был второй на сегодня ключ к его мечте, к его счастью, к его новой жизни. И он нисколечко не был похож на тот первый, на ключ от ящика стола в квартире Зуброва.

– Единственный мой вопрос, Верунчик, – сказал осмелевший от этой маленькой победы мужчина трупу, помахивая у него перед носом кулаком с зажатым в нем ключом, – заключается не в том, как я буду идти с этим большим красным чемоданом по улице, а в том, как я отсюда вообще выберусь. Надеюсь на то, что они там все очень скоро перестреляют друг друга и ни одного из них в живых не останется. Дай-то Бог, дай-то Бог. По крайней мере, твой благоверный мне уже не страшен. Вы меня не достали. Удача на моей стороне.

Виктор понимал, что любые его дальнейшие действия должны быть крайне осторожными, потому что сейчас для любого стрелка, где бы тот ни укрылся, всякое шевеление – цель. А где именно попрятались стрелки, а значит, где можно напороться на кого-то из них, Виктор понятия не имел.

Снова докарабкавшись до прохода вдоль стены, он свернул к сторожке. Оказалось, что в этом нагромождении ящиков скрывались еще несколько проходов, таких же как тот, где прятались он и Вера, но параллельных ему. Когда они бежали от Игоря, Виктор не обратил на них внимания. Теперь, каждый раз выходя на такой перекресток, он, напрягаясь от страха, сначала осторожно заглядывал за угол, а потом уже перескакивал на другую сторону, под прикрытие спасительного нагромождения.

В проходе, который был ближе всего к месту боя, действительно прятался стрелок. Выглянув, Виктор зафиксировал объект и мгновенно отшатнулся. В укрытии он перевел дух и усилием воли прогнал слабость в коленках, которая пыталась помешать ему двигаться дальше. Чуть погодя, не слыша ни единого выстрела с места засады, Цилицкий осторожно выглянул в проход.

Парень в разгрузке, на тыльной части которой было написано «Полиция. Спецназ», лежал на животе, уронив голову на автомат. Из дырки в голове густо сочилась кровь. Он был мертв.

– Контрольный в голову? – шепнул ему Цилицкий. – Знаю, это мы уже проходили. Сочувствую. Спокойной ночи.

Виктор подметил, что пальба утихает. Ему показалось, что он стоит под навесом и прячется от проливного дождя, и вот наконец капли становятся все реже и тоньше, и вот их уже почти не видно: уже можно идти, не боясь промокнуть и простудиться. Он рванул к двери и сходу дернул за ручку.

Все обошлось. Но когда дверь хлопнула сзади, мужчина услышал несколько почти одновременных шлепков пуль о ее железную суть и порадовался тому, что он уже не снаружи.

Цилицкий быстро нашел на столе нужную кнопку и защелкнул замок. Теперь можно было перевести дух. Спустя минуту, отдышавшись, он осторожно открыл шкаф и достал чемодан.

В свете новых обстоятельств чемодан показался ему слишком большим, чрезмерно тяжелым и очень красным. Но выкладывать часть денег ради того, чтобы облегчить ношу, он никак не собирался.

– Пусть я еще чуть-чуть помучаюсь сейчас, но потом получу сполна. Пускай это будет моей платой за успех. Все должно быть уравновешено. Зато потом все наладится и забудется!

Через двойное железо было невозможно услышать, что происходит снаружи, но, встретив проблему, его мозг сразу же выдал вариант ответа: камеры наблюдения. Они все работали исправно.

Изображение было не ахти какое четкое, но мужчина все же смог понять, что интенсивность военных действий снаружи ослабла. Огоньки выстрелов вспыхивали уже редко, в основном у выхода. Значит, соваться туда не было резона. Тем более, как понял Виктор, посмотрев на монитор внешнего наблюдения, пара еще живых стрелков держала ворота на прицеле. У него не было шансов пробраться живым через парадный вход.

Виктор вспомнил, как один таксист, не желая слушать долгое и сложное объяснение, как, не разворачиваясь, выбраться из двора, поделился секретом мастерства:

– Как въехал, так и выезжай, если не знаешь иной дороги. Это – беспроигрышный вариант.

Точно, нужно идти обратным ходом. Не обязательно всегда двигаться только вперед, иногда разумнее сделать несколько шагов назад.

Цилицкий приоткрыл дверь, стараясь оставаться под ее защитой. Ни одна пуля не наказала его за это. Тогда Виктор приоткрыл ее еще чуть-чуть, как раз настолько, чтобы суметь просочиться самому и протащить чемодан, потом он сосредоточился и одним рывком метнул себя, нагруженного поклажей, за спасительные ящики. Чемодан был с колесами, но Виктор предпочел нести его в руке, чтобы не зацепиться, не споткнуться, чтобы полагаться только на свои ноги и свою выносливость.

Все получилось. Проход вдоль стены был чист. Путь в глубину ангара был открыт. И еще оставалась надежда на то, что там есть доступный пожарный выход.

Стрелок, которого Виктор видел чуть раньше в проходе, лежал уткнувшись лицом в автомат. Вик даже подумал, что надо получше запомнить этот образ, чтобы при случае изобразить его на одной из своих картин.

Вера распласталась на полу, все так же удивленно глядя в потолок. И это Виктор постарался запомнить.

Больше никаких ярких образов на его пути не встретилось. Он спокойно добрался до конца склада. Кажется, удача, наконец, повернулась к нему лицом.

С этой стороны здания Цилицкий обнаружил в стене такие же ворота, как при главном входе. Где-то должен был быть механизм, поднимающий дверь, но Вик не смог обнаружить его в зоне видимости.

– Что же делать, что же делать, – бормотал он себе под нос, тщетно высматривая на соседних с воротами стенах приспособление, которое могло бы быть открывающим механизмом.

И, наконец, приглядевшись в полутьме, он обнаружил чуть сбоку служебную дверь, выводящую наружу.

– Подходяще! – одобрил находку Цилицкий. – Но где у нее кнопка?

К пущей его радости, дверь запиралась изнутри только на толстую железную задвижку. Чуть помучившись, потому что замок из-за долгого простоя без употребления заело, он, наконец, открыл дверь и очутился снаружи.

Яркий свет и холодный ветер показались ему величайшим подарком человечеству от матушки Природы.

Пожарный выход вывел Цилицкого сразу за забор, за пределы территории, потому что эта стена, как оказалось, сзади служила продолжением забора. Теперь оставалась только одна проблема – выбраться незамеченным из этой промышленной зоны, раскинувшейся на громадном по размерам пустыре. Выставлять себя на длительное время на обзор со всех четырех сторон Виктор интуитивно не хотел.

Раздумывая, мужчина побрел вдоль бетонного забора, всматриваясь в пустырь и пытаясь найти какое-то решение. Минуты через четыре, завернув за угол, он понял, что дошел до главного входа, ведущего обратно на складской двор.

Только наполовину въехав в ворота из-за того, что двор был переполнен автомобилями, стоял черный «форд». Дверь его была сиротливо распахнута. Внутри никого не было, но ключ торчал в замке зажигания. Судя по всему, хозяин лежал где-то на полу в ангаре.

Виктор осторожно заглянул во двор. Там стояли еще несколько таких же осиротевших машин. Рядом с некоторыми валялись тела солдат ОМОНа. Цилицкий внимательно всмотрелся в их неестественные позы.

«Почему в смерти мы не похожи на таких, какими были в жизни? – мысленно спросил он, обращаясь к одному из трупов. – Или это все вовсе не уродство, просто мы не связываем это с нашим счастьем, поэтому не любим?»

Мысль зацепилась за воспоминание, как однажды в ранней-ранней молодости он сопроводил подругу с ее собачкой к ветеринару. Шавке должны были делать операцию. Подруга боялась и дрожала всем телом на грани истерики. Виктору пришлось идти в операционную вместо нее и, лаская, придерживать песика, пока тот не отрубится.

Врач сделал собаке укол кетамина. Виктор стоял в изголовье, почесывал Стэнли подбородок и с растущим интересом наблюдал, как по мере действия лекарства прямо на его глазах в считанные секунды собака расслабляется и распластывается по столу – иначе он не мог бы это назвать. Врач для своего удобства вывернул ее, лежащую на спине, как цыпленка табака на сковородке.

– Ей не больно? – в ужасе спросил Виктор.

– Конечно, нет, – объяснил ему врач. – Тело контролируется мозгом. Каждая клетка. Сейчас у этого пса мозг практически отключен, он не контролирует тело, а сами по себе мышцы очень мягкие, их можно крутить, как хочешь.

– Но вы же сломали ему тазобедренные суставы!

– Не говорите ерунды! Все суставы держат в определенном положении мышцы. Поэтому не бойтесь – как только мозг вашей собаки начнет «просыпаться», он включит контроль на полную мощность, и все с ней будет так же, как раньше.

Именно после той операции Виктору стало любопытно, как это все ощущается изнутри. Очень скоро нашлась компания, которая, обеспечив кетамином, помогла ему получить искомые знания. Кроме ответа на этот вопрос, Виктор нашел в трипах много других интересных открытий.

Правда, все чаще и чаще, вспоминая тот случай в ветеринарной клинике, он думал о том, как же нелепо и обидно проснуться после милого увлекательного путешествия в миры подсознания, но вернуться в себя другого – в боль от разрезанной плоти и невозможности двигаться…

Позы погибших людей некрасивы, потому что безжизненны. Люди, может быть, не понимают умом, почему они боятся трупов, но совершенно очевидно, что такой страх возникает у них интуитивно – они не видят узнаваемых признаков жизни. Виктор еще раз глянул на погибших и сказал вслух:

– Надо запомнить!

Вдруг из широких ворот ангара выбежал, сильно хромая, еще один солдат. Он пытался бежать спиной к улице, целясь в темноту склада, чтобы в случае необходимости защитить себя от неприятеля.

«Неприятель»! До чего докатился мир, подумал Цилицкий. Теперь в того, кто нам просто неприятен, мы запросто стреляем, полагая, что весь мир крутится только вокруг нас, поэтому мы имеем право устраивать так, как выгодно, как уютно нам. Весь мир!

А может быть, он просто не хотел подставить спину под вражескую пулю, которая выполняет желание своего хозяина – чистит мир в соответствии с его приоритетами.

Все мы боремся за место под солнцем, выдавливая, как сорняки, тех, кто мешает нам раскинуть собственную корневую систему и крону.

Боец спрятался за первой же машиной, которая попалась ему на пути и, прислонившись к ней спиной, осел на землю. Он взялся рукой за живот, и Виктор понял, что он сильно ранен и страдает от потери крови.

– Случайное попадание в живот. Да, знаю, – сказал ему Виктор, не беспокоясь о том, что собеседник не услышит, – и это я уже проходил. На примере. Слава Богу, на чужом примере.

* * *

Когда Игорь подтвердил, что рассчитывает на поддержку согласно плану, у Кузнецова уже все было готово.

Кузнецов позвал несколько дружественно расположенных парней из их полицейского спецназа. Все они за очень щедрое вознаграждение из кармана Жогова – несравнимое с зарплатой в государственных структурах – сейчас сидели по машинам рядом с автомобилем Пал Палыча, готовые выступить на защиту клиента, даже немного пострелять для разнообразия и разминки. Такие вылазки эти ребята, как правило, и рассматривали как тренировочные, чтобы кости размять и профессию не забывать.

Все сидели, расслабившись в ожидании. Эти парни привыкли к бесконечным ожиданиям, потому что их миссия начиналась только тогда, когда действительно уже надо, и начиналась она так: глазом моргнул – а это уже другая реальность, такая, в которой ты бежишь и стреляешь и уклоняешься от пули.

Перед выездом Пал Палыч выпил чашку зеленого чая, и мочегонные свойства сей жидкости проявили себя почему-то очень быстро. «Видимо, возраст сказывается», – решил про себя Кузнецов.

– Парни, я отойду, с природой пообщаюсь, – сказал он вслух, выбираясь из машины.

Телефон завибрировал в кармане в самый неподходящий момент. Через три секунды он начал еще и петь, причем звук нарастал и нарастал, заглушая шорох машин по проезжей трассе и пение птиц. Как мог скоро Пал Палыч завершил свое общение с природой и нажал кнопку соединения:

– Але!

Он услышал выдох облегчения на том конце связи. Это был Игорь.

– Подъезжайте максимально близко и ждите, – быстро и сухо скомандовал он. – На протяжении десяти – пятнадцати минут я дам «глухаря». Это будет сигналом. Держите телефон под рукой.

Не давая Кузнецову возможности ответить, связь выключилась.

Старик вернулся в машину.

– Алексей, – обратился он к водителю, – а сколько времени нам надо, чтобы отсюда долететь до нужного места?

– Минуты три, Пал Палыч.

– Могут ли быть заторы где-то по пути?

– Если только ремонт на дороге или ГИБДД зачем-то посреди ровной трассы свои игры затеет.

– Ну прикинь, может, нам лучше где-то поближе кости бросить? Чтобы потом уже обойтись без неожиданностей и неприятностей?

– Да не вопрос, Пал Палыч.

Водитель включил зажигание. Кузнецов вышел из машины и распорядился, чтобы две другие группы следовали за ним. Ребята оживились и с готовностью повиновались.

Не успели они остановиться на небольшой площадке, откуда уже даже был виден забор жоговского склада, как снова отозвался телефон. Определитель номера показал, что звонит его дочь.

– Таня, как ты поживаешь? – спросил отец.

Пал Палыч любил своих детей, но после смерти матери они разлетелись в собственные гнезда. Отец сильно без них скучал, но понимал, что не может привязывать молодежь к себе старческими капризами, поэтому сам старался не звонить. Сейчас же делать было совершенно нечего, так почему не поговорить?

– Дед! Мы с Леликом случайно зарулили к вам в Бутово. У них тут школьное мероприятие. Посещение какого-то мемориала. Ты что делаешь, не можешь ли подскочить на пару минут? Повидаемся.

Кузнецов не видел внука Олежку два месяца. В этом возрасте дети меняются быстро, и каждый их новый день – новый человек, новые приключения, новые впечатления.

– Вообще-то, у меня работа… – с сомнением пробормотал Кузнецов. – А вы где?

Таня назвала адрес. Пал Палыч спросил у своего водителя, далеко ли это от того места, где они находятся.

– Минут семь ехать, если без заторов.

– Подожди, я тебе перезвоню, – сказал Кузнецов дочери и вышел из машины.

– Парни, – окликнул он скучающих коллег, лениво развалившихся в ожидании в своих машинах, – сможете ли вы без меня прикрыть тылы Игорю? Я старик, от меня пользы все равно никакой. А там делов-то, стрему своим видом напустить, автоматами показательно потрясти, да и все, пожалуй.

– Да не вопрос, Пал Палыч! – ответили ему ребята. – А что, случилось чего? В участке? Интересное?

– Нет, дорогие мои, – честно признался благодарный Кузнецов. – Там все тихо и спокойно. Личная у меня потребность. Личного свойства.

– Нет проблем, Пал Палыч!

– Тогда я поехал, позвоню тебе, Володя, – повернулся он к командиру отряда, – когда от Жогова получу сигнал. Вы – сразу туда гоните и по ситуации действуйте. Наша задача создать прикрытие, тыл Игорю Павловичу.

– Понятно, шеф, сделаем! – ответил Владимир.

Кузнецов, полный волнения от предстоящей встречи с внуком, забрался в машину, и та тронулась. Уже через пять минут дед увидел впереди по ходу движения Лелика, как называла его мама, беспечно бегающего в толпе таких же как он первоклашек. Еще через пару минут дед, умиляясь и любуясь внуком, сурово, по-мужски, пожал ему в приветствии руку.

Конечно же именно в этот момент снова позвонил Жогов. Вызов не ограничился одним звонком, поэтому Кузнецов, немного погодя, все же ответил. Он решил, что если Игорь звонит и звонит, значит, это не «глухарь», значит, он хочет поговорить, значит, что-то изменилось. Только после третьего «Але! Але!» до деда, идущего к мемориалу за руку с внуком, дошло, что включенный телефон лежит у Игоря в кармане – были слышны какие-то далекие разговоры, невнятные шумы. Все звучало довольно мирно.

Пал Палыч впал в задумчивость. С одной стороны, это мог быть и тот самый «глухарь» – сброшенный заблаговременно, до ответа абонента, звонок. Тогда надо было срочно отправлять ребят на дело.

С другой стороны, будет очень нелепо, если они появятся слишком рано, тогда, когда они категорически не нужны и могут разрушить все дело. Ведь, вполне возможно, что кнопка телефона сама собой случайно нажалась в кармане. У Пал Палыча такое случалось не раз, даже довольно часто. Игорь мог не заблокировать телефон, готовясь воспользоваться им в любой момент и как можно быстрее. Тем более что шум, который он слышал, был вполне мирным, ничто не выдавало наличия военной обстановки, требующей срочного вмешательства.

Дилемма была почти неразрешимой, а позвонить Жогову он не мог.

Кузнецов решил погодить.

Беспокойство не давало ему наслаждаться общением с дочерью и внуком. Сомнения свербели и ныли, заполняя мозг и вытесняя все чувства, разрушая внимание. Он просто не мог сконцентрироваться на том, что говорит Таня или Олег. Решившись, Пал Палыч набрал номер Владимира.

– Давай, командир, – сказал он ему, все еще не очень уверенный в своем решении, – гони! Проверьте, все ли там хорошо, но не лезьте сразу в драку, потому что сведения о ситуации довольно противоречивые, а достать правду я не могу.

Уже начиналась официальная торжественная речь, посвященная открытию памятника какой-то дивизии, имя которой носила школа, где учился Олег. В школе даже был музей, посвященный истории этого формирования. В этот торжественный день все начальные классы в специальном автобусе вывезли на место открытия. Таня, пользуясь случаем, вызвалась поехать как сопровождающая от родительского комитета – чтобы при возможности повидаться с отцом.

Уполномоченный начальник рассказал немного об истории, о том, как было принято решение возвести мемориал именно в этом районе.

– Мы хотим, чтобы поколение, даже родители которых уже не помнят тех страшных испытаний, которые легли на плечи защитников нашей свободы, могли видеть и думать о том, как велико было мужество солдат, плечом к плечу сражавшихся за тех, кто оставался за ними. Они, не думая о личном, выступили по зову своего долга. Они не оставили товарищей и погибли, защищая то, ради чего вышли на тот памятный бой…

– Таня, – вдруг повернулся Кузнецов к дочери, – мне надо ехать.

– Что-то случилось, дед?

– Да я же на работе. Дела зовут. У нас тут небольшое мероприятие. Рад был, что заехали оба, Олег очень вырос. Позвони мне как-нибудь. Почаще звони.

Почти бегом добравшись до своей машины, он приказал водителю возвращаться, да как можно быстрее.

– Включи мигалку, чтобы проскакивать перекрестки без остановки, – добавил он, когда машина уже тронулась с места.

Когда впереди показался бетонный забор жоговского склада, Кузнецов увидел на пустынной дороге черный «форд», отъехавший от главных ворот. Он знал, что это была машина Зуброва. Он давно и очень хорошо знал эту машину с помятым передним бампером – Влад не придавал значения тому, как выглядит его транспортное средство внешне, но очень заботился о том, чтобы все внутри отменно работало.

Автомобиль пролетел мимо на очень большой скорости. Пал Палыч не успел рассмотреть человека, который сидел за рулем, и, конечно же, решил, что это сам Зубров.

– Странная история получается, – задумчиво сказал он своему водителю. – Что там сейчас мог делать эфэсбэшник? И почему он сматывается так стремительно? И – совершенно один? Не нравится мне все это, Алексей, не нравится.

– Через минуту узнаем, Пал Палыч.

Кузнецов не очень уверенно кивнул в ответ, соглашаясь с предположением, и посмотрел в боковое зеркало вслед «форду». Он не сомневался в том, что за рулем сидит Влад.

– Ну ты глянь, что вытворяет этот наглец. С ним что-то не так! Давай-ка, Леша, догоним этого героя, – приказал он.

Парень за рулем тут же включил знак поворота, развернулся через сплошную осевую линию и, выйдя на прямую, добавил газу.

– Включи сирену! – приказал Кузнецов. – Пусть тормозит. Мне не терпится узнать, что его сюда принесло. И почему он уезжает. Если не возьмем с поличным, то позже вряд ли добьемся правды.

* * *

Ключ торчал в замке зажигания.

– Отлично, еще один важный ключ! – сказал сам себе Цилицкий. – Следующая моя серия картин будет посвящена ключам и смерти.

Не желая далее испытывать судьбу в этом ужасном месте, Виктор забросил чемодан на заднее сиденье и залез на водительское место. Он умел водить машину, но почти никогда этим не занимался, потому что не было такой необходимости. Его квартира находилась рядом с мастерской, а во всех других случаях обязательно появлялись друзья, которые запросто могли подбросить туда-сюда. К тому же Вера платила ему неплохие деньги за картины. На такси в любом случае хватало.

Вспоминая, как управлять машиной, Виктор включил зажигание. Мотор заурчал. Со стороны склада донеслось два выстрела. Мужчина поспешно дал задний ход. Машина отъехала, но тут же заглохла, когда он нажал на тормоз. Снова включив мотор, Цилицкий медленно, подобно слепому, ощупывающему незнакомое пространство, двинулся вперед.

Дело пошло. Вырулив на дорогу, Цилицкий надавил на педаль газа. Наконец-то все было позади. Наконец-то он свободен и от Веры, и от кабальных обязательств перед ее галереей, и от диких выдумок ее мужа, Игоря Жогова, циничного и злого предпринимателя и бессовестного наркоторговца. Никто из них больше никогда не отдаст Цилицкому распоряжение о том, как надо и как не надо поступать и как, вообще, ему следует жить.

Свободен он и от Люси. Вряд ли у него с ней могло бы получиться что-то путное. Слишком разные были их характеры, воспитание, натуры. Девушку, конечно, жалко, но она, как говорится, сама пришла и сама нарвалась. Он – не виноват. Так получилось.

И Катерину немного жалко, хотя от нее остались лишь смутные воспоминания. Но если бы она была немного поумнее, то, наверное, смогла бы прожить долгую и, возможно, интересную жизнь. Семья, дети… Семья и дети? Это неинтересная жизнь! Жизнь – это свобода от навязанных принципов, это не привязанность к стереотипам, это талант видеть то, что не способны видеть другие люди, наслаждаться этим и уметь донести до тех, которые близки к такому дару, но сами еще не могут творить, эту истину. Жизнь – это искусство. Жизнь – талант создавать искусство. Только свободный человек имеет право творить, то есть жить. Такой, как он – Виктор! У него впереди великое будущее!

Вдруг в его сознание ворвалось нечто чужеродное. Яркие вспышки света мчались прямо ему навстречу.

Полиция! Значит, это еще не все?! Значит, прямо сейчас кто-то обнаружит, что случилось, поймет, что одной машины не хватает, и устремится за ним в погоню!

Виктор трезво осознал всю плачевность своей ситуации. Он в полицейской машине удрал с чемоданом денег и фальшивыми паспортами с места кровавой бойни. За ним и без того уже числится много крови. Наверняка будут искать эту машину. И возможно, уже через пять минут объявят во всем постам ГБДД облаву.

Цилицкий нажал на газ. Надо успеть уехать как можно дальше отсюда и как можно ближе к толпе, в которой он может раствориться, потеряться, туда, где на его красный чемодан никто не обратит внимания. Там он бросит машину на первом же перекрестке и поедет общественным транспортом.

Он поменяет билет, решил Цилицкий, на ближайший возможный рейс. У него есть другой паспорт, поэтому среди пассажиров его никто не обнаружит.

Полицейская машина с мигалкой пролетела мимо. Непроизвольно Виктор уткнулся в нее взглядом и долго, как ему самому показалось, провожал взглядом уже после того, как она оказалась позади.

Когда Виктор, наконец, снова повернулся вперед, то с ужасом увидел, что прямо на него, лоб в лоб несется громадный самосвал.

Таких больших самосвалов не бывает, успел подумать Цилицкий и резко крутнул руль вправо.

Неожиданно удачно вырулив и выровняв машину, он сообразил, что, засмотревшись на мигалку, не имея навыков вождения, потерял направление движения и выехал на встречную полосу.

Виктор выдохнул. Очень захотелось закурить, но сигарет не было. Нога на педали тряслась так, будто хотела оторваться и выскочить в окно, и никак не удавалось усмирить этот тремор. Мужчина, чтобы как-то отвлечься, посмотрел в окно заднего вида.

Непостижимым образом успевшая уже развернуться полицейская машина набирала скорость, гонясь за ним. В этот же миг завыла сирена.

– Я – труп! – сказал сам себе Цилицкий и повернул руль вправо.

Бетонный столб оказался слишком близким для того, чтобы он успел хоть что-то еще подумать.

* * *

Как только вой полицейской сирены разорвал привычный дорожный шум, «форд» Зуброва на глазах у Пал Палыча сделал резкий крен вправо.

– Идиот! – громко и досадливо прокомментировал водитель.

В следующую секунду черный автомобиль с удручающим жестяным звуком, глухим, но таким отчетливым, что был хорошо слышен даже сквозь вой сирены, вмазался в ближайший бетонный столб. Машина, как будто удивившись и сама себе не веря, слегка дернулась и застыла. Единственным признаком жизни в ней был пар, поднимающийся от капота.

Алексей нажал на тормоза. Через пару секунд автомобиль Кузнецова остановился около места аварии.

– Это когда-либо закончится? – спросил следователь у своего водителя. – Мне надоели трупы, Алеша! Я хочу на пенсию. Я не хочу видеть мертвяков!

Парень, не комментируя, вышел из машины и подошел к разбитому «форду», заглядывая в водительское окно.

– А придется, Пал Палыч. Как ни крути – мертвяк.

– Кто бы сомневался, – раздраженно сказал Кузнецов, выходя следом. – Но это ведь не Зубров? Не знаю даже, радоваться или горевать.

Следователь для верности еще раз внимательно посмотрел в заляпанное кровью окно и покачал головой.

– Так, Алексей, поехали на склад. Посмотрим, что там.

Устраиваясь на свое место, он достал телефон и вызвал на место аварии следственную бригаду.

* * *

Картина, которая открылась его взгляду во дворе жоговского склада, напоминала последствия крупной баталии. Пустые машины с распахнутыми дверями казались отчаявшимися глухонемыми, напрасно взывающими к толпе, чтобы их услышали. Кое-где лежали убитые. Владимир, командир отряда, направленного Пал Палычем в поддержку Жогова, тряс головой, пытаясь стать на ноги.

– Алексей! – крикнул Кузнецов водителю, – помоги Володе, он тяжело ранен. И посмотри других. Очень надеюсь, что живых гораздо больше, чем мне кажется.

Следователь побрел в ангар.

Вскоре его глаза чуть привыкли к полумраку и начали различать неясные контуры сквозь еще не осевшие дымку и пыль.

– Что же тут у вас приключилось, вашу, блин, мать! Как же это все?..

Он увидел ребят в разгрузках с надписью «ПОЛИЦИЯ. СПЕЦНАЗ» и в разгрузках с надписью «ОМОН» и все понял.

Жогов был мертв. Мураталиев был мертв. В помещении склада свинцом наелись все.

Кто-то застонал во мраке слева. Кузнецов рванул туда, но притормозил, когда навстречу ему из-за неширокого бетонного столба вывалился, держась за бок, Влад Зубров.

– Тебя ничто не берет, коллега! – то ли радостно, то ли разочарованно приветствовал его полицейский. – Что тут, черт вас возьми, приключилось?!

– Торчилина убили, старина. Мы с тобой вдвоем остались. А ты идешь на пенсию. Война окончена. Все умерли.

– Ну да, только ты, получается, остался. Что делать теперь будешь?

– Домой! Сейчас я хочу домой. В тишину и уют.

Он, стараясь распрямиться, с трудом ступая и превозмогая боль от раны, неуверенно зашагал к светлому проему выхода.

Content

Макаров Сергей Узник комнаты страха

Сергей Макаров Узник комнаты страха