Корф Андрей

Эротический этюд №№ 35-41

Андрей Корф

Эротические этюды №№ 35-41

Венок этюдов

Эротический этюд № 35 Подснежник

– Выпьем за чистоту! Что вам налить? Вина? Яда? Воды из-под крана?

…Море шевелилось перед ней, толпилось воспоминаниями, мелькало барашками будущих дней. Сотни голосов сливались в одно невнятное бормотание, порой угрожающее, порой – одобрительное. Но чаще всего – мудро безразличное ко всему людскому, начиная с этой маленькой несчастной девочки, которая бросает в волны камень за камнем, привязав к каждому по одному слову, одному взгляду, одному прикосновению своего Любимого и Ненавистного.

Ни слова, ни взгляды, ни тем более прикосновения тонуть не желали и качались на волнах слепыми солнечными бликами. Девочка, не в силах смотреть на это, крепко зажмурилась. Ей было очень плохо, честное слово…

Она родилась на свет чистой, как снежинка. Только ветер смел касаться ее своим дыханием. Она всегда сторонилась мальчишек, особенно влюбленных, потому что ждала того единственного, который не даст ей упасть на землю, а подставит свои ладони.

И дождалась, конечно.

Она узнала его по руке, протянувшей билет в трамвае для передачи на компостер. Увидев эти пальцы, она захотела прижаться к ним щекой, но это было бы неловко, поэтому она просто взяла билет и передала его дальше. Билет вернулся простреленным навылет и мятым. Она передала труп билета Руке, и ей показалось, что Рука взяла его с жалостью. Так или иначе, но, увидев эти пальцы еще раз, Она только укрепилась в мысли, что Рука – та самая.

Она поглядела на лицо. Лицо оказалось юным. Черные брови, мальчишеский чуб, девчачьи губы. Хороши были также и глаза. Хотя посмотрели они удивленно, что вполне понятно.

Она улыбнулась этим глазам своими – лучистыми, как и полагается у снежинок. И направилась к выходу. В трамвае ей было делать больше нечего, ведь то место, куда она ехала, уже не имело никакого значения.

Он, разумеется, вышел следом и побрел по другой стороне улицы, чуть позади. Она недовольно оглянулась, не понимая, почему он не спешит подойти. Он смутился и отстал еще больше. Тогда она перешла улицу, и сама решительно направилась к нему. Он остановился и стал разглядывать цирковую афишу. Он так дрожал от волнения, что воробьи по соседству перестали драться из-за хлебной крошки и удивленно уставились на него.

Она подошла и сказала то, о чем думала всю последнюю четверть часа:

– У тебя очень красивая рука.

Он посмотрел на свою руку, потом на другую, пытаясь понять, почему красивой названа только одна из двух. Обе имели сейчас довольно жалкий вид, пальцы предательски дрожали. Он поспешил опустить их с глаз долой.

– А тты… вы… вся красссивая! – выдавил он, как испорченный огнетушитель, заправленный до отказа. То есть до полного отказа.

Она мимоходом взглянула на себя в ближайшем окне и подумала, что он прав.

– Куда идешь? – спросила она. – Пойдем вместе!

– Никуда не иду, – глупо ответил он.

– Ну, значит, мы никуда не идем вместе, – Она оглянулась, будто привыкая к новому дому.

Ей понравились стены, а на потолке были нарисованы облака. Заметим в скобках, что дело происходило на Чистопрудном бульваре. Чугунный «горе-умница» стоял с унылым видом театрального администратора, окруженного толпой контрамарочников – собственных персонажей.

Они постояли еще минутку. Толпа образовала вокруг них пенные бурунчики. Воробьи, ошалевшие от удивления, потолкались, было в ожидании хлеба, но быстро разобрались, что к чему, и перелетели на бульвар к знакомой старухе с половиной батона в руке.

Старуха же повела себя странно. Вместо того чтобы раскрошить хлебную ассигнацию на воробьиные копейки, она вдруг завалилась набок, как плохо одетый манекен. Хорошо одетые манекены покосились на это и ускорили шаг, проходя мимо.

Но Ее мальчишка вышел из оцепенения и бросился на помощь. Она, ничуть не удивившись, побежала следом. Однако ей пришлось переждать несколько машин, а Он успел перелететь дорогу перед потоком.

Когда она оказалась на месте, все было уже в порядке. Старушка благодарно улыбалась Ее мальчику и даже порывалась закурить, для чего достала пачку «Казбека» и длиннейший мундштук. Мальчишка отговаривал ее, приводя в пример постные изречения Минздрава и не слишком убедительные жесты. Он опять скис после того, как помог старухе, и снова глядел на девочку с трусливым недоумением.
Она же улыбалась и ему, и старушке, и Грибоедову, и даже Молчалину на барельефе, хотя вот уж кто никаких улыбок не заслужил, особенно от снежинок.
Что было дальше, легко представит себе читатель, давший себе труд ознакомиться с этюдом № 16. Для тех же, кто пролистал его, не глядя, я поясню в двух словах, что мальчик и девочка попали на День Варенья к обыкновенной городской фее, одной из многих. Но речь сейчас не о ней, хотя именно благодаря этой доброй женщине оба оказались в обстановке, где вместо дерущихся на асфальте воробьев – воркующие на подоконнике голуби.

Речь о мальчике и девочке, взявших с голубей пример, и, скажу вам по секрету, их первая ночь была удивительна. Девочку не подвел ее инстинкт. Впрочем, инстинкт не подводит никогда, только, кто из нас дает себе волю его послушаться?

Она упала в подставленные ладони, кружась в косом свете фонаря из окна, и растаяла в них целиком, без остатка. В комнате пряно пахло Временем от старой мебели и вещей. А в зеркале отражались два голых ребенка. И две взрослые тени от двух голых детей.

Они трогали друг друга. Человек слеп, пока не познает мир на ощупь. И прозревает только однажды. В первую ночь любви. Что и произошло с обоими. Их руки открыли друг для друга невидимую страну Лиц – и губы слились в одно, как две капли дождя на стекле. Потом руки пустились в путь по океану Тел, чуя под собой головокружительные глубины. Буря была не за горами, но флотилия пальцев двигалась ей навстречу под всеми парусами. Каждый корабль знал, где его гавань. И в порту его встречали салютами…

Потом, за утренним чаем, оба тщетно боролись с головокружением, и бедной старушке пришлось лично проводить их до бульвара. Где они рухнули на первую скамейку, успев обняться раньше, чем приземлились.

Убедившись, что никто из них не попал под машину, фея исчезла быстрее, чем я печатал слово «исчезла». Вдогонку за ней с мяуканьем промчался июнь, следом с лаем пролетел июль – и, наконец, родители увезли Ее на море, несмотря ни на какие безутешные и горькие.

Расставаясь, они наговорили друг другу столько клятв, сколько звучит при принятии присяги воинской частью не меньше батальона. Из города в город летели стаи писем, переводя роман из воробьиной сумятицы и голубиного воркования – в журавлиную чистоту разлуки.

Одно из писем, как ни странно, было написано не им. Оно пришло от подруги, и говорилось в нем, что Мальчик теперь живет с ней. Девочка долго читала это письмо и не могла понять, что в нем написано. Потому что, когда прозревают руки, глаза начинают сдавать.

А когда поняла, то заплакала и пошла на море. Мы застали ее в первый день тоски, когда в ней еще не забродила уксусная горечь. Не будем ждать, пока это произойдет, у нас и своих бед хватает, не так ли. А девочку пожалеет море. И куда лучше нас с вами.

Что же до мальчишки… Гад, конечно, что тут еще скажешь.

Хотя…
Он родился чистым, как квинта. И остался бы чистым навсегда, если б не старые часы…

Эротический этюд № 36 Подорожник

Он родился чистым, как квинта. И остался бы чистым навсегда, если б не старые часы…

Обыкновенные, настенные, грошовые, ценой в 10 рублей 40 копеек, купленные в советском галантерейном магазине мамой нашего героя лет эдак…надцать тому. Из тех часов, что годами живут на стене, став метрономом для всех сердец в доме…

Однако начало этой истории не имеет никакого отношения к домашнему уюту. Напротив, оно протирает бокал у стойки бара, каковые были редкостью с тот день, когда советская сумчатая женщина зашла в галантерейный магазин за часами.

Нынче их много. Баров. Как пасеки, они тянутся вдоль улиц, собирая горький мед одиночества с бутонов ночных фонарей. Иные полны пчел, иные заброшены. Но во всех пахнет медом и воском…

Словом, история началась в баре. Мальчишка сидел в уголке перед кружкой пива, смотрел на дверь и думал о том, что сейчас дверь откроется и в бар войдет Она. Он еще не был с Ней знаком и очень боялся, что не узнает при встрече. Он вообще не был уверен, что Она существует, но почему-то был абсолютно уверен в том, что Она ходит по барам. Мало того, он был уверен в том, что однажды их пути пересекутся. Иногда он трусливо признавался себе, что ждать судьбу с кружкой пива в руке приятнее, чем бегать за ней по сугробам. Но, в конце концов, каждый имеет право ждать, где хочет. Хотя бы и в баре за кружкой пива…

Ему надоело смотреть на дверь, он оглянулся по сторонам. В красном углу ринга с видом боксера в нокдауне сидел нализавшийся мужичок. Над ним по-тренерски хлопотала немолодая и некрасивая проститутка. Она давно уже звала его куда-то, то подскакивая, то присаживаясь, ни на минуту не умолкая. Он досадливо морщился.

За стойкой замер бармен с мертвыми глазами. От него пахло воском. Он тоже смотрел на дверь.

Больше в баре никого не было. Не считая Криса Ри.

…Нет, это неправильные пчелы, и мед у них – неправильный, пьяно подумал мальчик и пошел в туалет – отлить на дорожку.

Возвращаясь, он сразу понял, что Его Женщина уже здесь. От бармена пахло медом, он больше не смотрел на дверь. А девка в углу разошлась пуще прежнего, теперь она тянула своего попутчика за руку. А тот с обалдевшим видом смотрел туда же, куда косились медовые глазки бармена.

Мальчик остановился. Отсюда он еще не видел Свою Женщину, но ее отражение хохотало в глазах проститутки, плакало в зрачках пьяницы, таяло под ресницами бармена. Он узнал Ее сразу. И замер, боясь обмануться после следующего шага. И тут же сделал шаг, боясь, что она уйдет…

Она жевала. Не подумайте, что чавкала или, скажем, давилась от нетерпения. Ничего такого. Просто с аппетитом жевала горячий гамбургер. И запивала его пивом. У нее были голодные глаза и растрепанная ветром прическа. Она была очень мила. Мальчику показалось, что Она прекрасна.

Он снова остановился. Путь к его столику в архипелаге других, необитаемых, лежал мимо Нее. У него было три шага на размышления.

Три… Два… Один…

– Приятного аппетита, – сказал он, поравнявшись с ней.

– Спасибо, – она удивленно посмотрела на него и улыбнулась. Вблизи она оказалась старше и показалась еще красивее.

– Я хочу пригласить вас потанцевать.

– Можно, я сначала доем?

– Да. А можно я подожду здесь, за вашим столиком?

– Нет.

– А танцевать со мной пойдете?

– Пойду.

Он сидел за своим столиком и ненавидел Ее гамбургер. Она же, шкода такая, нарочно ела, не спеша, давая рассмотреть себя, как следует. Как Ее следует рассматривать, он не знал, поэтому просто уставился ей в глаза.

Ему показалось, что в мире наступила тишина. И не какая-нибудь обыкновенная, позвякивающая уздечками троллейбусов, а самая настоящая, оглушительная, как контузия после взрыва.
В такой тишине все происходящее начинает казаться сном. Сначала Ему приснилось, как Она досадливо отбросила свой бутерброд, как сама подошла к нему и что-то спросила. Он ответил наугад, не слыша собственного голоса. Потом ему приснилось, как они танцевали, только это было трудно, потому что музыки он не слышал. Потом сон понесся вскачь, обрывками, ему снились то ночные улицы, то полупустой бульвар, то салон такси и пролетающие мимо деревья… И все это время ему снилась Она – смеющаяся, очень близкая, понимающая каждую его фразу раньше, чем он успел произнести ее. Единственная…
Даже утром, проснувшись дома в середине дня, он ощутил в себе удивительную вчерашнюю тишину. Эта тишина была Счастье, и в этой тишине неоновой вывеской горела только одна фраза: «Завтра. Там же. В девять».

Он не помнил, как прошел остаток дня. Он смотрел на часы, те самые, и ему казалось, что они стоят. Но они встали только в полвосьмого, и он этого не заметил. Разумеется, накануне он забыл завести их. И домашний метроном жестоко отомстил ему за это…

Тишина закончилась как-то сразу. В окна, как компания подгулявших гостей, ввалились городские звуки. Он пришел в себя и, матеря часы предпоследними словами (последние оставляя для себя самого), выскочил из дому. К давешнему бару он подбежал с опозданием на полчаса. Он вошел внутрь, боясь оглядеться. И – попал во вчерашний день. Та же странная пара сидела в углу, только теперь они были муж и жена, и теперь пьяной была женщина, а мужчина что-то бормотал ей на ухо. Восковой бармен стоял на том же месте. Крис снова колесил по дороге в ад. И, конечно, Она сидела за вчерашним столиком, спиной к вошедшему кавалеру.

Он подошел тихо, как нашкодивший пес. Он боялся вздохнуть…

– Привет, кисуля, – прозвучал Ее голос.

Камень упал с его души.

– Ничего, что я звоню? Ты не занята?

Камень вернулся на место. Он увидел в ее руке маленький сотовый телефон и даже почуял запах воска.

– Откуда звоню? С Никитской. Есть тут забегаловка, дыра редкостная. И, представь, у меня тут свидание. Да, да, не смейся… Вчера забежала перекусить, приклеился мальчик, пригласил потанцевать – и пошло-поехало… Нет… Не трахались еще. Сегодня я его докручу. Вчера он никакой был… Да, пьяный. Или обкуренный, кто их теперь разберет… Молол какую-то ерунду. Но руки хороши, и губки – как у девочки… Что? Да ладно тебе, старая развратница… Когда это было… Как там твой поживает?…

За ее спиной громко хлопнула дверь. Она обернулась, удивленно пожала плечами и поглядела на часы. Пожала плечами еще раз и вернулась к разговору с подругой. На ее «Ролексе», который никуда не спешил и ни от кого не отставал, было без четверти десять. Те, другие часы все еще топтались на восьми. Они смотрели в спину Времени с видом хромой дворняги на ипподроме.

– This is the road to hell, – сказал Крис Ри.
Вот такая история. А ведь все могло случиться иначе.
Она родилась чистой, как монахиня в банный день. И осталась бы чистой навсегда, если б не уличная пробка на Большой Дорогомиловской…

Эротический этюд № 37 Полынь

Она родилась чистой, как монахиня в банный день. И осталась бы чистой навсегда, если б не уличная пробка на Большой Дорогомиловской…

Все началось осенью. Не самое подходящее время для романов, согласитесь. Купидон, который извел сотни колчанов в августе, устал смотреть на то, как его стрелы одну за другой уносило в море. Потом поезда расползлись, как тараканы, по городским углам, и не загоревший мальчишка с крылышками приехал в Москву зайцем. Повесил за спину лук, прятался за кустами и забрасывал осенние парочки галькой, набившейся в пустой колчан на ялтинских пляжах…

Нет. Определенно, осень – не лучшее время для начала романа. И ничего путного из такого романа не выйдет, вот увидите…

Наша героиня не ездила на юг. Мало того, она даже не отдыхала, а, представьте, сдавала экзамены в институт. Она была правильной, умной девочкой, глупости планировала за неделю вперед и, когда время подходило, трусливо пряталась от них в чулане. Что же до поступков рассудительных – они всегда удавались ей как нельзя лучше. Вот и в институт она поступила с первой попытки.

Если мы нахально заглянем в мир ее девичьей комнаты, которая еще вчера была детской, то найдем там много интересного. На обоях с диснеевскими грызунами воцарился портрет Мэла Гибсона. Неизвестно, что о нем подумали ущемленные Чип и Дейл, но совершенно точно известно, что о нем думала сама наша героиня. Она обожала Гибсона. И не только старину Мэла. Ей нравились и Кину Ривз, и Аль Пачино и даже старина Николсон. Днем она часто прицеливалась взглядом на стену, но Чип и Дейл, отчаянно машущие руками, не входили даже в позорное «молоко» ее мишени.

Рассудительная девочка внимательно смотрела на портрет, снимала штанишки и, садясь на попутное кресло, широко расставляла длинные босые ноги. После этого она тщательно вылизывала пальчик (средний, с вашего позволения), и отправляла его в путешествие к центру земли. В те края, где плещется лава, и откуда растут вулканы.

Мэл Гибсон и те, кто сменял его в карауле на стене, смотрели на девочкины проказы с тем выражением лица, какое можно увидеть у старого вулканолога перед картиной «Гибель Помпеи».

Словом, как вы уже догадались, девочка была готова к появлению в ее жизни принца. Время от времени она посматривала на молчаливую дверь с досадой, которая очень шла к ее лицу…

…Он въехал в ее жизнь на старой «девятке». И въехал неудачно.

Это произошло ранним сентябрьским днем, когда она шла из института в белом платье и в том настроении, когда чувствуешь себя Невестой Мира. У нее все получалось этим летом, она прожила его так, как хотела, и теперь по плану должна была влюбиться.

Она полагала, что влюбляться нужно на бульварах, и летучим шагом направилась туда, где золотые ассигнации падают с кленов в обнищавшие за лето души…

…Она не сразу сообразила, что произошло, просто вдруг почувствовала себя мокрой. Только потом она посмотрела на платье и увидела огромные черные пятна. А еще потом услышала:

– Простите, ради Бога… Там яма была, ее не видно под водой. Что же вы ходите так близко к проезжей части, лужи ведь, третий день дожди…

Она не поняла, что незнакомый голос обращается к ней. Она зажмурилась и снова открыла глаза. Пятна никуда не делись. Они остались на месте и расширялись с каждой секундой. Мокрая до белья, она стояла перед всей Москвой, как девчонка, сходившая под себя во сне…

Она захотела умереть тут же, не сходя с места. Посмотрела на свою грудь, с проступившим под мокрой тканью соском, и снова захотела умереть. Тут же. Не сходя с места. Ни в один из ее замечательных планов не входил этот миг абсолютного позора.

Она слепо оглянулась вокруг. Все, конечно, смотрели только на нее. Мужчины притормаживали, ощупывали глазами – и шли себе дальше. От их взглядов по коже шли мурашки. Неожиданно обожгло в паху, волна возбуждения прокатилась по животу и стянула грудь, как корсет. Самое смешное, что ей вдруг нестерпимо захотелось облегчиться. Мочевой пузырь, казалось, сейчас просто взорвется.

Когда она почувствовала прикосновение к своему локтю, это едва не случилось. Несколько капель предательски выскочили из-под стражи и смешались с остальной грязью. Но ситуация осталась под контролем, даже слух и зрение заработали снова, предъявляя ей человека, стоящего рядом, и его слова.

– Я отвезу вас домой, – нервно сказал человек. – Чтобы вы смогли переодеться. Где вы живете?

– Так это вы меня забрызгали? – спросила она, глядя на него с любопытством, как на диковинное чудовище.

– Я, – он попытался улыбнуться. – Простите, ради Бога. Там яма была, их же не видно под водой. Вот я и въехал, со всеми вытекающими последствиями.

– Это вы… меня… забрызгали? – снова спросила она, чувствуя, что от знаменитого благоразумия не осталось и следа.

– Да. Я… – сказал он и виновато понурил голову.

Она изо всех сил треснула его кулаком по затылку. Он опешил, схватился за голову и засмеялся.

– Пойдемте, вы замерзнете, – сказал он.

Она заплакала, прикрывая грудь локтями. Он набросил ей на плечи свой пиджак и повел ее в машину. Щелкнула дверь, она оказалась в теплом салоне и вдруг почувствовала, что на нее никто больше не смотрит. Даже хозяин машины смотрел на руль, боясь покоситься в ее сторону.

Между тем, возбуждение не думало проходить. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы спокойно назвать адрес собственного дома, где ее ждал Мэл на стене и запасная одежда в шкафу. Странно, но ей хотелось только сбросить грязное и мокрое. Надеть взамен что-либо теплое и сухое не хотелось. А хотелось остаться совершенно голой, а дальше видно будет.

Незнакомец, унизивший и растоптавший ее чудесный день, вел себя тише воды и ниже травы. Только его глаза – острые, живые, которые она видела в зеркальце салона, не вязались с молчанием.

Он великолепно вел машину. Несмотря на казус с лужей, чувствовалось, что это – профессионал, каких поискать. Москва неслась мимо, не успевая заглянуть в окна машины, и девочка была этому рада.

Тишина каталась по салону, как пустая бутылка. Он включил музыку, но Она сразу подобралась, как пружина, и Он вернул тишину на место.

Потом Москва за окнами остановилась, и Она увидела из окон свой подъезд. Она выскочила из машины, громко хлопнув дверью вместо прощания, и умчалась к себе на пятый этаж, прыгая через три ступеньки.

Еще на бегу, она почувствовала, как рвется наружу возбуждение. Едва успев открыть дверь, она бросилась в туалет и, сидя, срывала с себя одежду, пока бесконечная струя била в пасть удивленного унитаза.

Потом она бросилась в комнату, голая, рухнула в кресло и, расставив ноги широко, как только могла, схватила себя руками за грудь и пах. Глаза впились в портрет на стене, но с неожиданной ненавистью разглядели только пыль на глянцевой бумаге, иностранные слова, бессмысленное чужое лицо…
Она зажмурилась, сжала пальцы изо всех сил. По ладони текло. Она провела языком по линии жизни и подхватилась с кресла. Распахнула дверцу шкафа, схватила первое попавшееся платье, и, на ходу втискиваясь в него, выбежала в коридор. Ступени лестницы опрокидывались перед ней, как костяшки домино – одна за другой. Наконец, распахнулась дверь – и в маленький двор, заросший старыми велосипедными шинами и сохнущим бельем, вырвалась разъяренная похоть семнадцати лет от роду…
Машина стояла там, где и должна была стоять. Конечно, Он никуда не уехал, иначе и быть не могло. Он курил и покачивал головой в такт неслышной отсюда музыке.

Она подскочила к двери, распахнула ее и с треском захлопнула за собой. На сей раз, она уселась впереди, на «сиденье смертников», и по ее лицу было сразу видно, что о ремнях безопасности сейчас лучше не заикаться.

Он все понял, молча кивнул и завел двигатель. Музыка дрогнула и зазвучала с новой силой.

– This is the road to hell, – пел Крис.

И Она верила в это, хоть начало дороги было больше похоже на обычную свалку в заросшем хрущевском дворике.

Спидометр показывал 40, когда они выехали на Херсонскую. На 70-ти они проползли Севастопольский проспект, разменяли сотню на Балаклавском, и, наконец, рванули по Варшавке, уже не глядя на циферблат.

Она дрожала на пару с машиной, а Хозяин по-прежнему молчал, внимательно глядя перед собой.

Ее правая рука лежала между собственных ног, левая же отправилась в путешествие по долинам и по взгорьям. Теплым долинам и мускулистым взгорьям. Там обнаружилась сейсмическая активность сродни ее собственной, и девочка расценила ее как приглашение.

Не сговариваясь с рассудком, она завесила его, как зеркало, и пустилась во все тяжкие. Терпеть дальше было невмоготу.

Она схватилась рукой за рычаг, которым оснащены не столько автомобили, сколько их хозяева. Машина чуть заметно вильнула. Она освободила плоть рычага из-под кучи тряпок и держала в руке, как синицу. Синица на глазах превращалась в журавля.

Ей нестерпимо захотелось попробовать на вкус это новое, непонятное. Дав течь, как каравелла в шторм, она наклонилась до ватерлинии и жадно облизала свою добычу.

Машина вильнула заметнее, будто из ревности. Хозяин чуть слышно зарычал.

Она совершенно не знала, что нужно делать дальше. Собственно говоря, в ее планы и не входило тешить эту горячую чужую плоть. Ей хотелось насытиться самой, что она и делала без малейшего стыда. Она облизывала и высасывала все, что могло поместиться во рту, как сладчайшее эскимо, мечтая только об одном – чтобы оно не растаяло раньше времени.

Правая ее рука тем временем занималась привычным делом, хорошо знакомым диснеевским зверушкам со стены.

Так продолжалось долго, она даже приноровилась, было, вздремнуть с конфеткой во рту, как вдруг от резкого тормоза больно ударилась головой о руль. Она подскочила и удивленно уставилась на своего попутчика.

Он же смотрел на нее непонятными глазами. Он был очень красив в свете фонарей, он не был бумажным, пыльным и покрытым английскими буковками. Его можно было потрогать, и даже поцеловать. Что она и сделала немедленно.

Машина стояла в незнакомом дворе.

– Я здесь живу. Зайдешь? – спросил Он, застегивая брюки.

Она молча кивнула. Они вышли из машины, он закрыл двери и похлопал машину по загривку. Потом они пошли в подъезд, поднялись на второй этаж и оказались в небольшой квартире. Она тут же, в прихожей, бросилась ему на шею и потянулась губами к его рту.

Он, однако, тихо отстранился и сказал:

– Погоди минутку. Я приготовлю что-нибудь выпить.

И ушел на кухню. Она увидела, как туда же из комнаты протрусил огромный плешивый котище, и услышала, как Он вполголоса разговаривает со своим котом, употребляя много стариковских уменьшительных и ласкательных.

Ей почему-то стало противно. При чем тут кот, подумала Она.

Сняла одежду, бросив на пол в прихожей, и, голая, вошла на кухню.

Он, сутуло склонившись над котом, гладил его за ухом. Кот покосился на Нее одним глазом и отвернулся.

Она села на табуретку и, чувствуя себя ужасно глупо, стала потихоньку замерзать. Она не понимала, куда делся лихой мустангер, и откуда взялся этот зануда со своим котом.

Позже они легли в постель, и Она отдала этому незнакомому человеку свою девственность. Он был очень ласков с ней, и ей это было неприятно.

Потом Она стояла у окна и смотрела на свою соперницу. Та даже в тени отсвечивала лаком и остывала медленно, со знанием дела.

Девочка вернулась в постель к незнакомому человеку и долго целовала его зачем-то. В полосе лунного света белел кусок чужих, незнакомых обоев, и она пригорюнилась, вспомнив своих бурундуков. На кресле ворочался кот.

Потом Она заснула, и утром все началось сначала.

Стоило Ей оказаться на пассажирском кресле, а Ему – на водительском, как все встало на свои места. Они снова мчались, куда глаза глядят. Рядом с ней сидел красавец с монетным профилем, спокойный, как непочатая бутылка шампанского. Его ладонь лежала на Ее бедре, временами хозяйски ощупывая пах.

И кот, и незнакомые обои, и пресный утренний чай остались позади.

Она потянулась в кресле. Она вспомнила свое имя, к ней вернулась способность соображать. Ей было хорошо и спокойно с этим мужиком. Она поняла, что все происходящее – настоящий праздник, какие бы мелкие разочарования не роились вокруг фар дальнего света. Она еще не понимала, почему с ее любимым происходят такие странные перемены, но верила в то, что исправит исправимое, и примирится с тем, что исправить невозможно.

Она знала, что сдала первый экзамен на отлично и не провалит остальные. Как всегда.

Как всегда…

…Пробка на Большой Дорогомиловской выросла задолго до их появления. Когда они притормозили, борзая свора клаксонов уже заливалась вовсю.

Мальчишка-регулировщик растерял все веснушки, пытаясь подменить сломанный светофор, но у него ничего не вышло. Пробка не рассасывалась, а лилово наливалась, как синяк под глазом, захватив уже и площадь Киевского вокзала, и короткую кишку Можайского вала – до рынка и дальше.

Водилы матерились, на чем свет стоит, неслышно разевая рты по своим застекленным аквариумам. Двое самых нетерпеливых рванулись в соседний ряд – и чокнулись подфарниками.

Одним из нетерпеливых был Он, ее Первый, ее Любимый.

Прежде, чем выскочить наружу, материться, Он открыл перед ней дверь и предложил выметаться. Она восхищенно смотрела на его взлетевшие брови и горящие глаза и ничего не понимала. В ее плане о таком развитии событий не было сказано ни слова.

Когда до нее дошло, о чем он говорит, Его уже не было в машине. Он петухом скакал перед обидчиком, и даже потихоньку замахивался на него руками. К месту происшествия, спотыкаясь о собственные веснушки, спешил г-н младший лейтенант. Как часто бывает в таких случаях, до драки дело не дошло. Наматерившись вволю, петухи подписали протокол, получили обратно документы, подобрали осколки подфарников и вернулись за свои баранки.

Тем временем пробка, оставшаяся без мудрого руководства, рассосалась сама собой. Первый и Любимый, украдкой погладив руль, выжал газ до упора и помчался дальше, как ни в чем не бывало. Только у Триумфальной Арки он спохватился, что в машине чего-то не хватает. Или кого-то…

Он осмотрелся, но так и не вспомнил, кого или чего. И помчался дальше, топча педаль до самого пола.

Вот такой засранец, понимаете ли…
А ведь он родился чистым, как досье на ангела. И остался бы чистым навсегда, если б не тридцать три квадратных метра домашнего уюта.

Эротический этюд № 38 Росянка

Он родился чистым, как досье на ангела. И остался бы чистым навсегда, если б не тридцать три квадратных метра домашнего уюта.

На свадьбу его родители подарили молодым две вещи – квартиру и машину. Квартира была голой, как стриптизерка в конце номера, а машина, даром, что «девятка», ездить не хотела и кашляла грудным сердечным кашлем.

И все же это были королевские подарки, согласитесь.

Когда молодые (добавим в скобках – красивые), остались вдвоем в пустой квартире, они повели себя с великолепным безобразием. Она разделась догола и, покружившись по комнате, улеглась в самой середине в позе статуэтки «Оскар». Он встал на четвереньки и, деловито принюхиваясь, прошел по ее следам до того места, где они закончились. Дальше начиналось место преступления, и он, дабы не оставлять отпечатков пальцев, исследовал его языком. Место преступления хихикало, когда было щекотно, и постанывало, когда становилось хорошо.

Оба были неопытными любовниками, но ничего не боялись, оставили стыд за порогом и ласкали друг друга так, как хотели быть приласканы сами. Этот вернейший способ дал свои результаты, и уже на третий раз она взорвалась сама и сумела утолить голод мужа без его участия.

Потом они сообща навестили туалет и вернулись в комнату, на разбросанные по полу вещи. Они снова занимались любовью, а, когда силы заканчивались, засыпали в обнимку на несколько минут. Потом просыпались снова и ласкали друг друга.

Ни до, ни после этой ночи Он никогда не был так счастлив. Она тоже.

До кухни они добрались только под утро и с удивлением увидели там стол и две табуретки. А еще, разумеется, плиту, раковину с краном и даже холодильник, отключенный от сети.

Словом, кухня имела зажиточный вид. Они важно уселись на табуретки и положили локти на стол. Начиналась новая жизнь.

Новую жизнь полагалось начинать одетыми, поэтому они нехотя подобрали с пола свою скорлупу. Только облачившись и приведя себя в то, что принято называть «порядком», они заметили наготу своего гнезда и заплакали от жалости. И порешили одеть эти голые стены как можно скорее, экономя стипендии и зарплаты изо всех сил.

Не было дня, чтобы Он или Она пришли в свой дом с пустыми руками. Она приносила дешевые чашки, ложки, одеяла, коврики, занавески, шторы, лампочки с плафонами, крючки, обои и тысячу других мелочей. Он нес в дом книги, картинки из журналов, репродукции картин, затейливые китайские циновки, кассеты для магнитофона, который еще только предстояло купить, и другие важные вещи.

Среди кучи принесенных сокровищ они то и дело занимались любовью, и квартира переставала казаться им голой. Она теперь смахивала на папуаску, на которой не надето ничего основательного, но кольца, бусы, браслеты и перья уже закрыли все причинные и беспричинные места.

Счастливая молодая семья всегда в состоянии заработать себе на жизнь. Особенно если отказывать во всем себе и ни в чем не отказывать своей половинке.

Спустя короткое время квартира нарядилась уже по-настоящему. Появились книжные полки, зеркала, стулья. Раскладушка была сослана в кладовку, а на ее месте воцарился самый настоящий бархатный раскладной двуспальный божок. Наконец, два хмурых эпизодических персонажа внесли в квартиру Самый Настоящий Шкаф. Застегнутый на ключ, Шкаф был похож на статского советника. С дверцами нараспашку он превращался в фарцовщика, предлагающего галстуки «из-под полы»…

Появлялись и другие вещи.

Через несколько месяцев на кухне, деловито оглядываясь, нарисовался разведчик-таракан. Он принюхался, почесал в затылке усами и подумал:

– Пора!

– Нет. Не пора, – раздалось в ответ из комнаты. Вряд ли женский голос обращался к таракану. Поэтому разведчик растворился в собственной тени. Между тем женский голос продолжил разговор с мужским:

– Почему ты решил, что пора остановиться?

– Я не сказал «остановиться». Я сказал – сбавить темп. Ведь мы уже купили все самое необходимое!

– Вот как? А сервант? Пенал в кухню? Туалетный столик? Ковер, хоть один – на пол…

– Господи, только не ковер… Ненавижу ковры…

– Вот как? А заниматься любовью на полу?

– Люблю.

– А слабо позвоночником все паркетины пересчитать?

– Я уже посчитал. Сорок восемь…

– Не шути, пожалуйста.

– Ладно. Сорок пять…

– Я тебе серьезные вещи, между прочим, пытаюсь объяснить… Ой… Ты что делаешь, мерзавец… Ох… О-о-ох… (пауза)

– А ты говорила – ковер…

– И сейчас го… ооох… ворю… Ковер… Кове-оооох…

…Так состоялась их первая ссора. То есть не ссора, и не состоялась, но барометр качнулся, как подвыпивший студент, и вернулся в положение «ясно»…

Дальше все покатилось по рельсам, заезженным до самых шпал…

Он охладел к мебельно-коверному вопросу и занялся реставрацией машины, которая к тому времени уже перестала кашлять, и только хрипела в ответ на попытки ее добудиться. Жена, напротив, увлеклась коварным вопросом не на шутку и продолжала нести в дом разные вещи. Он решил не создавать из этого проблемы и позволял Ей делать все, что угодно.

Его стараниями автомобиль пошел на поправку, и теперь они тихонько шептались вдвоем по ночам на холостом ходу.

Она тоже завела скверную привычку разговаривать с предметами. Он поначалу вздрагивал, а потом привык. Но с некоторых пор стал думать о собаке. Сам не зная, почему.

Потом Она начала бороться с пылью и мусором. Ее репрессии были беспощадны. Многие безделушки, купленные в Первые Дни, были выброшены, как старые куклы. Он слышал их крики с помойки, но не мог объяснить этого жене.

Они стали видеться реже. Она все больше работала и появлялась дома поздно вечером.

Квартира встречала ее радостным скрипом половиц. Квартира любила ее, и это было заметно сразу. В Ее руках никогда не перегорали лампочки, не валилась на пол посуда, задергиваемые шторы не слетали с крючков.

Нужно ли говорить, что с ним все было наоборот?… Чем сильнее он влюблялся в жену, тем большую ревнивую ненависть вызывала собственная квартира. Натурально, все четыре стены, пол и потолок отвечали ему взаимностью. Ночью ему теперь приходилось быть начеку. Однажды он открыл глаза, когда пресс потолка был в пяти сантиметрах от его груди. Запах старой штукатурки был омерзителен. Он вскрикнул и для верности проснулся еще раз. Потолок оказался на обычном месте, только люстра (тоже ненавистная) чуть покачивалась. Жены в этот день не было, она осталась ночевать в офисе.

Утром он закатил жене истерику и даже разбил пару тарелок, чтобы выпустить пар. Жена ничего не сказала, аккуратно собрала осколки и сложила их в коробочку, а коробочку засунула в стенной шкаф, где хранила все остальные разбитые или неисправные вещи.

Она давно уже ничего не выбрасывала. И мало разговаривала. И глаза у нее были странные, как телевизор в режиме stand-by, когда на экране пусто, а лампочка power горит, как ни в чем не бывало.

Время от времени они еще занимались любовью, но Она каждый раз виновато смотрела на диван. И до, и после того, как… Ему казалось, что она просит у безмозглых пружин прощения за беспокойство.

Он по-прежнему прощал ей все чудачества и любил жену не меньше, чем в день свадьбы. И у нее по-прежнему находилось время для поцелуя перед сном. Муж стал для нее необходимой частью интерьера, любимой не больше, но и не меньше другой мебели.

Такая ситуация длилась бы годами, не случись у жены пневмонии с тяжелыми осложнениями, в результате которых она угодила в реанимацию. Там на ней поставили крест и пустили мужа в палату – попрощаться, пока она в сознании.

Он зашел, черный от горя, сел рядом с ней и взял ее за руку. Она с трудом разлепила губы, и, не открывая глаз, произнесла первое за три недели слово:

– Домой…

Он все понял и под расписку вывез ее из больницы. Туда, куда она попросила.

В первый же день кризис миновал, и Она пошла на поправку.

Он пробыл верной сиделкой много дней. Выносил судно, менял белье, зажмуриваясь на кислый запах болезни, читал ей вслух книжки, говорил о любви. Потом понял, что Она хочет только одного, – чтобы он ухаживал за квартирой так, как это делала Она.

И он взялся за тряпки и пылесос, пронумеровал все пылинки в доме и два раза в день устраивал им перекличку. Стирал и без того стерильные шторы и занавески. По три раза в день выбивал ковер. Мыл окна и полы. И от всего этого возненавидел квартиру до последнего градуса молчаливой, улыбчивой ненависти.

Когда Она поправилась, стало ясно, что все пропало. Безумие, светлое, в тон обоям, теперь наполняло Ее до самой пробки. Дом стал для нее Богом. Муж перестал быть даже мебелью.

Он садился в машину и гнал ее, куда глаза глядят, в надежде разбиться. Но не разбился, а, напротив, превратился в лихого наездника. Настоящего мустангера.

Однако, выбираясь из седла, мустангер с видом подгулявшего конюха брел в конуру. Ту самую, где с некоторых пор боялся сесть даже на табуретку, не говоря уже о кресле – такими взглядами это сопровождалось.

Однажды Он пришел домой не один. С ним был щенок. Милый, чистый и даже воспитанный щенок…

Не вздыхай, читатель. Мне тоже жаль этого щенка. Мне не хотелось говорить о нем, чтобы не портить тебе настроение. Но щенок был, и старая сука по кличке Одиночество зачем-то родила его и выкормила своими горькими, как прокуренный мундштук, сосцами.

Жена при виде щенка повела себя со звериной осторожностью. Она помнила, кто хозяин квартиры, и не стала закатывать истерик. Она только улыбалась, почесывая за ухом лохматое (шерсть!), ласковое (слюна!), голодное (моча и какашки!), неуклюжее (лапы-когти-полировка!), прыгучее (убрать все бьющееся!), зубастое (обувь!) чудовище…

Потрясенный мустангер обнял ее за плечи, и Она не отстранилась, только посмотрела на него своими странными глазами в режиме stand by. Она была совершенно спокойна. Она знала, что Ее Дом решит проблему со щенком самостоятельно.

Когда на следующий день щенок заигрался с клубком тонкой, прочной шерсти и запутался в нем, Она не сделала ни шага, чтобы помочь ему. Когда он хрипел, высунув язык, будто ему жарко, Она протирала пыль на верхней полке серванта. Когда он перестал дышать, Она позвонила мужу на работу и плачущим голосом сказала, что щенок погиб…

…Бросив загнанную машину во дворе, он взлетел по лестнице, и ворвался в собственный дом, как головорез-варвар. Одного взгляда на щенка ему оказалось достаточно, чтобы все понять…

Ломать добротно сделанную мебель – задача адски трудная. Даже имея в руках топор. Поэтому потом, придя в себя, он понял, что нанес квартире незначительный урон. Армия вещей лишилась только легкой пехоты. Боевые слоны выстояли.

Но в тот миг ему казалось, что его собственный предатель-дом получает по заслугам. Все, что по размеру не больше книжной полки, было разбито, искрошено, разорвано, растоптано, изрублено. Не буду перечислять вам список предметов, выведенных из строя. Вы всегда сможете полюбоваться на их останки все в том же стенном шкафу.

Потому что жена после его ухода не выбросила ни одной щепки.

А тогда, во время разгрома, Она сидела на кухне, до которой еще не докатился шквал ненависти, и молчала. Она была спокойна, только в глазах погасла лампочка stand by. Она ждала, когда все закончится, чтобы убрать образовавшийся беспорядок.

А Он, устав от собственной ненависти, взял на руки мертвого щенка и ушел. Дверь скрипуче хихикнула ему в спину.

Потом Он похоронил щенка и снял себе обыкновенное жилье, похожее на гостиничный номер средней руки. Новая вещь появлялась там редко. Новая женщина – еще реже. Первая женщина – никогда.
А жаль. Жаль, что все сложилось так, а не иначе. Ведь Она родилась чистой, как пижама кочегара. И осталась бы чистой навсегда, если б не полоска бумаги с сургучной печатью.

Эротический этюд № 39 Плющ

Жаль, что все сложилось так, а не иначе. Ведь Она родилась чистой, как пижама кочегара. И осталась бы чистой навсегда, если б не полоска бумаги с сургучной печатью.

На сей раз придется копнуть поглубже, лет эдак на десять назад. Машина времени, похожая на печку-буржуйку, перенесет нас на кухню коммунальной квартиры в Скатертном переулке. Пройдя по коридору сквозь строй разномастных дверей, мы найдем среди них ту, за которой живет будущая убийца щенков.

Сейчас ей десять лет, и она не убивает даже мух. Она живет в одной маленькой комнате с мамой, папой и братом. Папа пьет вино и рано ложится спать. Он храпит, когда засыпает, и девочка каждый раз боится, что он задохнется, такие страшные звуки клокочут у него в горле. Мама все время занята братом, потому что он – маленький и все время кричит. Мама добрая, но ей некогда. Поэтому она покрикивает на дочь, если та пристает к ней с вопросами или просьбами.

В других комнатах живут другие, разные люди. У всех у них – по два лица. Одно – в обыкновенной жизни. Другое – на фотографии, которая обязательно стоит, лежит или висит на видном месте в каждой комнате.

Толстый, который ходит в пижамных штанах на подтяжках, на фотографии нарисован в фуражке и с медалями. А худой, с красным носом, и румяная, крикливая, которая не умеет жарить картошку, на фото изображены вместе. А живут порознь и никогда не ходят друг к другу в гости. А любимая, грустная, у которой так хорошо по вечерам за чашкой чая, показала девочке много фотографий, и на каждой она непохожа сама на себя. На одной она – в красивом вечернем платье, на другой – в доспехах, как старинный солдат, на третьей и вовсе – старая, в грязных рваных лохмотьях. И еще много фотографий, и на всех – разные женщины. Девочка сначала думала, что соседка – волшебница и умеет превращаться, в кого захочешь, но потом выяснилось, что она была актрисой и превращалась в других только понарошку.

В квартире всегда шумно, тесно и противно. Даже ночная тишина то и дело прерывается шарканьем чьих-нибудь ног и скрипом туалетной двери. Днем кто-нибудь ругается, гремит посудой, слушает музыку или пытается петь сам. То один, то другой сосед или соседка приглашает к себе гостей, и в доме становится еще больше народа.

Никто не замечал девчонку ростом с тумбочку, и все норовили нечаянно задеть ее или наступить на ногу. А это очень больно, между прочим, и обидно – когда тебе наступают на ногу. Она рада была бы сидеть в комнате, но там надрывался брат, и мама то и дело шипела на нее, как сковородка.

Девочка любила ходить в гости к актрисе. Она научилась определять по запаху, можно заходить или нет. Если из замочной скважины пахло сердечными каплями, она на цыпочках уходила к себе или во двор. Этот запах означал, что волшебница не в настроении, может накричать ни за что, ни про что или начнет говорить странные фразы, смысла которых девочка не понимала. Если же от двери пахло табаком, она смело стучалась и заходила. Этот запах означал, что ей будут рады, что поставить чайник – пятиминутное дело, а актерская доля – совсем не то, что чайник и за пять минут не закипит… Запах табака означал, что впереди – бесконечный вечер, укутанный в плед чужих воспоминаний.

Однажды старая актриса дала девочке ключ от своей комнаты.

– Держи, – сказала Она. – Будешь поливать цветы, если меня увезут на гастроли.

Девочка не знала, что такое «гастроли», но поняла, что для них нужно уезжать из дому. А если так, то никаких «гастролей» у соседки не было уже очень и очень давно. Однако, ключ она взяла и спрятала в своей комнате под заветной половицей.

На следующий день за актрисой приехала большая машина с сиреной, и двое в белом почтительно увели старушку из дому, поддерживая за руки с двух сторон.

Все население квартиры столпилось в коридоре и гадало, что стряслось. Только девочка стояла спокойно, в гордом молчании. Она одна знала, куда увезли соседку. И теперь собиралась ждать ее возвращения из гастролей.

Она едва дождалась, пока уляжется вечерний гам и в коридоре затихнет последнее шарканье. Это случилось, когда она уже устала от ожидания и приготовилась спать.

Послушав тишину еще одну долгую минуту, девочка неслышно спрыгнула с кровати и достала из тайника ключ. Через минуту она уже поливала цветы в пустой, черной, страшной комнате. Напоив растения, она примостилась в кресле-качалке, укрыла ноги пледом и зажгла на столе свечу.

Комната выпрыгнула из темноты по-кошачьи быстро и осторожно. Девочку обступили предметы, послушные воле Хозяйки Свечи. И она почувствовала себя дома. Все вещи, вся старинная красивая мебель, картины на стенах, посуда, платья, даже вид из окна, казавшийся еще одной картиной в простой раме – все это принадлежало только Ей. И никто не норовил прогнать ее, как нежеланную гостью. Она могла не спешить и разговаривать со своими вещами, сколько душе угодно. И они понимающе кивали в ответ. Она увидела, как картины воротят нос от фотографий, которых обзывают на старый манер «дагерротипами». Она слышала, как книги жалуются на мышей, а чайные ложки – на домовых. И даже древняя мужская трость, поставленная в угол, рассказала ей историю про хозяина, забывшего ее при уходе по причине большого расстройства чувств.

Одним словом, девочка была совершенно, головокружительно счастлива, первый раз в жизни оказавшись хозяйкой настоящего большого дома.

Она сидела, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть тихие разговоры предметов, и больше всего на свете хотела, чтобы гастроли настоящей хозяйки продлились как можно дольше…

Потом гитара, висящая на стене, спела ей колыбельную, и девочка растворилась в кофейном мраке, как кусочек рафинадного счастья.

Под утро она проснулась и тихонько пробралась к себе в комнату, где уже ворочался брат, готовясь к утренним гаммам и дневным ораториям.

Ключ она повесила на шею и трогала руками через каждые пять секунд. Он грел ее сердечко, уставшее от бездомной суеты и сутолоки.

После бесконечного дня снова наступила ночь, и девочка опять провела ее в гостях у себя самой. Она запаслась свечами и жгла их всю ночь, чтобы наглядеться вдоволь на свой новый мир. Но, как известно, впрок не наешься, и на следующий день снова начались мучительные хождения вокруг да около двери.

Ночь, которая последовала за этим, была самой прекрасной. Самой долгой. Самой насыщенной событиями. Девочка весь день готовилась к этой ночи, украдкой собирала еду, стащила у отца полстакана вина, а у Толстого – папиросу. И, оставшись одна, закатила пир на весь мир.

Первым делом Она надела на себя самое блестящее платье из тех, что удалось найти. Оно было страшно велико, но это не имело значения. Путаясь в платье, она села к зеркалу и, как следует, накрасилась. То есть от души. Хорошо, что ее никто не видел в ту ночь. Потом она достала из шкафа посуду, самую старинную и красивую, и выложила на нее свои скудные запасы – половину котлеты, пакет жареной картошки, соленый огурец. Достала пузырек с отцовской «бормотухой» и вылила ее в старинный фужер. Наконец, достала папиросу и положила ее на край огромной пепельницы в виде слона, кланяющегося публике.

Пир продолжался долго и закончился тошнотой от вина и кашлем после первой затяжки. Тошнота прошла сама собой, кашель пришлось запить все тем же вином.

Комната кружилась вокруг, вещи танцевали вальс, слышный им одним. И девочка танцевала вместе с ними, стараясь не отстать, боясь спугнуть свое ошеломляющее, громадное счастье. Танцевала, пока голова не закружилась совсем. После этого ковер почему-то оказался прямо перед глазами, а потом и вовсе погас.

Утром она навела в комнате идеальный порядок и снова успела вернуться до пробуждения остальной квартиры.

А днем явились двое мрачных, из которых один был в костюме, а другой – при погонах, и наклеили на двери полоску бумаги, потом залили ее сургучом и поставили печать.

Девочка решила, что сейчас ее заберут в тюрьму за то, что она натворила в чужой комнате. Ну и пусть, подумала она. Тюрьма – тоже дом. Может быть, ей там даже понравится…

Но ее не забрали в тюрьму. И даже не спросили ни о чем. Бумажка, наклеенная на дверь, означала, что актриса никогда не вернется со своих гастролей. И комната будет отдана кому-то другому. А до этого простоит опечатанной долгие, долгие дни.

Так девочка впервые в жизни узнала, что такое ненависть. Она ненавидела маленькую белую бумажку, загородившую от нее огромный и счастливый Дом. Она ходила мимо двери и слышала, как кричат осиротевшие вещи. Она ненавидела актрису с ее гастролями. Она ненавидела соседей. Она ненавидела собственных родителей и брата. Она ненавидела себя за собственную ненависть.

Через неделю прежней беспросветной толкотни по коридорам она принялась искать себе новый дом.

Сначала она свила гнездо в родительском шкафу. Там было тесно, темно и уютно. Она пряталась в глубине шкафа несколько дней. Потом мама нашла ее там с бутербродом и сказала, что нечего разводить мышей. Выгнала, одним словом.

Потом девочка присмотрела себе чулан, которым пользовались все жильцы. Там было много мусора, поломанных вещей, пыли и сырости. Она прожила в чулане два дня и ушла сама.

Наконец, она присмотрела местечко на чердаке дома, где жили голуби и мыши. Там было просторно, не слишком темно, но холодно и сыро. Она принесла туда старое одеяло, тарелку, чашку, вилку, свечку и спички. Через три дня она почувствовала, как тоска и ненависть начинают уходить. Ей стал нравиться новый дом, особенно голуби, возившиеся всю ночь в двух шагах от ее «гостиной».

На четвертый день она начала привыкать к мышиному писку.

На пятый день ее изнасиловали четверо мальчишек. Там же, на чердаке, в ее собственном доме, на теплом, хоть и заштопанном, одеяле…

О мальчишках – разговор отдельный.
Они родились чистыми, как уши отличника. И остались бы чистыми навсегда, если б не Новенькая.

Эротический этюд № 40 Чертополох

Они родились чистыми, как уши отличника. И остались бы чистыми навсегда, если б не Новенькая.

Вот они стоят на чердаке, четыре кляксы трусливой мальчишеской похоти. Но, размотав бечевку прошедшего года, мы найдем на другом ее конце легкого бумажного змея. И четверку чумазых укротителей, которым не нужно в жизни ничего, кроме хорошего ветра. И вечерний двор в Хлебном переулке, где ржавая «Победа» неподвижно мчится из прошлого – в будущее, мимо скелетов «москвичей» и «запорожцев».

Последний день каникул. Завтра – в школу. Через год – на чердак старого дома, насиловать незнакомую девочку. А пока – теплейший московский вечер и Бумажный Змей, преподающий целому городу урок свободного полета. Он закусил удила и косит плоским глазом камбалы вниз, на своих поводырей. А они носятся внизу, как угорелые, то и дело роняя шапки с запрокинутых голов…

Вот Красавчик. Именно он рисовал чертеж змея, который потом порвали, потому что он никуда не годился, хоть и был нарисован яркими фломастерами. Через год Красавчик первым обнимет Девочку-с-Чердака и первым, сопя, растопчет свою и чужую невинность.

А на полпути от Змея до Девочки-с-Чердака он первым влюбится в Новенькую, которая появится в классе, как гром среди ясного неба. Случится это в конце второй четверти учебного года, в разгар рождественского снегопада. Он первым увидит ее на ступеньках школы и примчится к остальным, катая языком во рту обжигающую новость.

Новость, тем временем, разденется в школьном гардеробе и направится тем же маршрутом, что и промчавшийся сатир. В тот же класс. И дверь распахнется перед ней сама собой, как и все остальные двери на ее дорогах.

Она скользнет лазерным взглядом по классу, и, не заметив оставленных разрушений, сядет на свободное место. И прежняя «мисс 6-а» будет подбирать с пола осколки славы, чтобы склеить из них кувшин зависти.

Красавчик же станет Ее первым рыцарем. Он в тот же день завяжет драку со старшеклассником, чтобы обратить на себя Ее внимание. Но Она пройдет мимо, и это – хорошо, потому что драка закончится плачевно для Красавчика. Потом влюбленный с фингалом под глазом будет провожать Ее домой, носить портфель, писать записки на уроках, застывать у окна в позе суслика, вспоминающего неопубликованного Пастернака…
В ответ на это Она предложит ему дружить – и сделает это так, что Красавчик потом сляжет на неделю с ангиной после ночного блуждания куда глаза глядят. После болезни он вернется хмурым, неразговорчивым и бледным. Он замкнется в себе и не захочет дружить с девчонкой. Еще чего!..
…Змей делает круг над двором и подмигивает Штуке…

Штука – самый маленький. Когда делали Змея, он бегал вокруг и предлагал свою помощь. Но остальные очень хотели, чтобы змей удался, поэтому посылали Штуку подальше. Через год на чердаке он будет сначала держать девчонку за руки, а потом, когда она успокоится, отойдет в сторонку и засунет руки в штаны.

Такая у него манера. Штука сам маленький, а шланг такой, что можно гирю вешать. Он этого очень стесняется, и даже в раздевалке поворачивается спиной к остальным. А на уроках засовывает руку в штаны – и давай тесто раскатывать. Он думает, что этого никто не видит. Сидит пунцовый, как помидор на грядке, потом ойкнет тихонько – и улыбается сам себе. Значится, слепил, чего хотел.

К новенькой он даже и не подойдет. Зачем? Кто он такой? Штука, и всего делов. Зато он первым вычислит ее шкафчик в раздевалке и продолбит через стенку прицельный глазок. И не пропустит ни одного раза, когда Она там появится. Штука узнает Ее раньше всех остальных. Он первым увидит и грудь с розовыми пуговками, и пух между ног, и спелую не по годам попку. Он не раз мысленно поблагодарит ее за привычку подолгу задумчиво стоять голышом. А уж сколько крупных планов он проявит в фотографической темноте своих штанин!
Потом его оптику вычислят остальные, и изобретатель останется ни с чем. Он замкнется в себе и осунется. А красота Новенькой будет продаваться на развес старшеклассниками, пока не появится Киба и не разгонит всю кодлу. А потом затолкает в «глазок» столько жвачки, что чертям будет тошно ее расковыривать…
…Змей встает на дыбы и рвется на волю. Но Киба держит бечевку крепко, как всегда…

Он вообще крепкий, ловкий. Змея сделал именно он, Киба, и никто ему толком не помогал. Через год на чердаке он будет держать девчонку за ноги, а потом крепко, по-взрослому, обнимет. Именно в его руках она перестанет орать и начнет улыбаться.

Он – самый сильный в классе, на короткой ноге со старшими, много лет занимается карате. Но с девчонками робеет, заикается, говорит всякую чепуху.

Когда в классе появится Новенькая, он будет на нее просто смотреть. Каждый день. Каждый урок. Каждую минуту. Он будет глупо страдать, но никто не засмеется, потому что Киба страшен в гневе, и потому, что он – хороший парень.

Он будет ходить за Новенькой по пятам, мечтая о том, чтобы на нее напали обидчики, и он смог бы блеснуть своими талантами. Но никто не нападет на Новенькую, все будут так же любить ее и так же ходить за ней по пятам. Не бить же других за то, отчего страдаешь сам…

Она предложит Кибе дружбу. Как и всем остальным. И он с радостью согласится. Но в его дружбе будет столько косноязычного, мычащего обожания, что Она потихоньку отдалится и потом найдет первый попавшийся предлог, чтобы избавиться от Кибы насовсем.
Он замкнется в себе, и единственным внешним проявлением чувств для него станут зверства на татами, где у него появится дурная репутация непобедимого маленького монстра.
…Змей чувствует, как из-под него вышибли ветер. Как табуретку. Одним невидимым ударом. И плавно опускается вниз. Прямо в руки Барону…

Барон сматывает бечевку. Это – его бечевка, без нее Змей не взлетел бы в воздух. Через год на чердаке Барон свяжет девчонке руки этой же бечевкой. После этого он начнет целовать ее так, как не умеют ни Красавчик, ни Штука, ни Киба. От его поцелуев девчонка будет кричать на новый манер, и трое мальчишек покажутся сами себе еще меньше, чем они есть на самом деле. А девчонка попросит развязать ей руки и обнимет Барона сама. И даже не захочет отпускать.

А за три месяца до этого Барон влюбится в Новенькую. Влюбится по-взрослому. И Она, почувствовав это, будет шептаться с ним после уроков и вместе бродить по бульварам. У них будет много маленьких тайн, понятных им одним. Они будут мириться и ссориться, ссориться и мириться. Для Нее это будет интересной игрой, для Барона – не интересной и не игрой.

После двух недель прогулок он попытается обнять Новенькую. Она отшатнется, и, подувшись несколько дней, подъедет к нему на знакомой козе по имени «Давай просто дружить». Он улыбнется и уйдет с урока.

Дома он попытается повеситься. На том же куске бечевки, как вы могли догадаться. К счастью, она оборвется в последний момент, и у него не хватит решимости сложить ее вдвое и попробовать еще раз. Шрам на шее останется на всю жизнь, как и память о недолгом полете – запах погреба, липкое извержение в трусах, слепящая тьма вокруг.

Он замкнется в себе, в глазах появится опасный блеск. Он похорошеет, и мелкая девичья мошкара налетит на него себе на погибель.

Именно он однажды заметит свет из-под крыши и выяснит его причину. Именно он предложит друзьям проведать Девочку-с-Чердака…

Что же до Новенькой, то мы уже знакомы с ней. Хоть и не виделись много лет. Именно она сидит сейчас на берегу моря и бросает в волны камушки, пытаясь привязать к ним лишние воспоминания.

И лишь несколько вещей, среди которых – моток бечевки, клочок бумаги с печатью, набор мягкой мебели, пара разбитых подфарников да старые сломанные часы – могли бы объяснить ей, как вчерашнее роковое письмо связано с ее собственным давно забытым «Давай дружить!»…
Увы, она никогда не узнает этого. И, однажды преданная, начнет предавать сама. Завтра же… Нет… С понедельника. И до старости. Без выходных…
А ведь она родилась чистой, как снежинка… И осталась бы чистой навсегда, если б не письмо без обратного адреса…

Эротический этюд № 41 Акроэтюд

Она родилась чистой, как снежинка.

И осталась бы чистой навсегда, если б не письмо без обратного адреса…

Он родился чистым, как квинта.

И остался бы чистым навсегда, если б не старые часы…

Она родилась чистой, как монахиня в банный день.

И осталась бы чистой навсегда, если б не уличная пробка на Большой Дорогомиловской…

Он родился чистым, как досье на ангела.

И остался бы чистым навсегда, если б не тридцать три квадратных метра домашнего уюта…

Она родилась чистой, как пижама кочегара.

И осталась бы чистой навсегда, если б не полоска бумаги с сургучной печатью…

Они родились чистыми, как уши отличника.

И остались бы чистыми навсегда, если б не Новенькая…

Так выпьем за чистоту! Что вам налить? Вина?

Яда?

Воды из-под крана?

© 2007, Институт соитологии

Content

Корф Андрей Эротический этюд №№ 35-41

Андрей Корф Эротические этюды №№ 35-41

Венок этюдов

Эротический этюд № 35 Подснежник

Эротический этюд № 36 Подорожник

Эротический этюд № 37 Полынь

Эротический этюд № 38 Росянка

Эротический этюд № 39 Плющ

Эротический этюд № 40 Чертополох

Эротический этюд № 41 Акроэтюд