Дуглас Кеннеди

Покидая мир

Моей дочери Амелии

Нам никуда не деться от вопроса о власти. Кто несет ответственность за приведенные в действие рычаги, нажатые кнопки, за газ и горючее?

Леонард Майклз

Рок — не орел, он ползает, как крыса.

Элизабет Боуэн

~~~

Когда мне исполнилось тринадцать лет, я сделала заявление:

— Я никогда не выйду замуж и никогда не заведу детей.

Прекрасно помню время и место, где было произнесено это обещание. Это случилось часов в шесть вечера в ресторанчике на пересечении Шестьдесят третьей улицы и Бродвея. Ну а день был, соответственно, 1 января 1987 года, и я разразилась этими громкими словами вскоре после того, как родители начали ссориться. Дискуссия, подогреваемая спиртным и массой серьезных претензий друг к другу, увенчалась тем, что моя мать во всеуслышание обозвала отца дерьмом и, обливаясь слезами, убежала в укрытие, которое всегда называла комнаткой для девочек. Хотя прочие посетители ресторана удивленно взирали на эту шумную сцену супружеского раздора, для меня она не стала великим потрясением. Мои родители вечно грызлись, и особенно самозабвенно в те именно дни (Рождество, День благодарения, годовщина появления на свет их единственного дитяти), которые должны бы протекать под знаком семейных ценностей, когда надлежало дарить друг другу «ласку и нежность».

Но ни ласковыми, ни нежными мои родители никогда не были. Скандалы и стычки были им необходимы, как пьяницам подчас необходим глоток виски по утрам, чтобы продрать глаза. Без этого у них почва уходила из-под ног, они утрачивали душевное равновесие, как-то даже терялись. Но как только начинались взаимные упреки и язвительные замечания — все становилось на свои места. Чувствовать себя несчастным — не просто душевное состояние, это привычка, да еще такая, от которой мои родители никак не могли отказаться.

Но я отклонилась от темы. Новогодний праздник, 1987 год. Мы выехали из дома в Олд Гринвиче, штат Коннектикут, и отправились отмечать мой день рождения. Начали с «Нью-Йорк Сити Балле» — там давали «Щелкунчик» в знаменитой постановке Баланчина. После утреннего спектакля зашли в ресторан «О’Нил» напротив Линкольн-центра. Папа заказал себе мартини с водкой, потом второй, поднял руку, чтобы заказать третий. Мама начала выговаривать, что он слишком много пьет. Папа — на то он и папа — сообщил маме, что ему она не мать и что если он пожелает выпить чертов третий мартини, то обязательно выпьет этот чертов третий мартини. Мама зашипела, чтобы он говорил тише. Папа ответил, что не позволит обращаться с ним как с ребенком. Мама ехидно возразила, что папа заслуживает именно такого обращения, потому что ведет себя как обиженный маленький мальчик, который со злости вышвыривает из кроватки игрушки. Папа, готовый нанести смертельный удар, обозвал ее никчемным ничтожеством, которое…

В ответ на это мама вскричала, прямо как настоящая актриса: «А ты — просто жалкое дерьмо!» — и рванула в «комнатку для девочек», предоставив мне сидеть, уперев взгляд в безалкогольный коктейль. Папа помахал официанту, чтобы тот принес ему третий мартини. Между нами надолго повисло тягостное молчание. Наконец папа прервал его замечанием, никак не вытекавшем из предыдущего:

— Ну, как дела в школе?

Я ответила тоже невпопад:

— Я никогда не выйду замуж и никогда не заведу детей.

Отец ответил на это тем, что запалил свой «Честерфилд» — одну из тридцати сигарет, что выкуривал ежедневно, — и издал свой характерный грудной, бронхитный смешок.

— Черта с два, — сказал он. — Надеешься отвертеться от всего этого, но ты жестоко ошибаешься.

В одном я должна отдать отцу должное — он никогда не скрывал от меня правды. И никогда не старался завуалировать многочисленные разочарования, которые несет жизнь. Так же, как и мама, он всегда действовал согласно принципу: какой бы злой ни была перебранка, веди себя так, словно ничего не произошло, хотя бы пару минут. Так что, когда мама вернулась из «комнатки для девочек» с искусственной улыбкой на лице, папа улыбнулся ей в ответ.

— Джейн сейчас рассказывала мне о своем будущем, — сообщил он, помешивая коктейльной соломинкой свой мартини с водкой.

— Джейн ждет великолепное будущее, — ответила она. — Что ты сказала папе, дорогая?

Папа ответил за меня:

— Наша дочь сообщила, что не собирается выходить замуж и никогда не заведет детей.

Произнося это, отец смотрел прямо на маму, наслаждаясь неловкостью ситуации.

— Я уверена, что ты это не всерьез, дорогая, — обратилась мама ко мне.

— Всерьез, — буркнула я.

— Но многие среди наших знакомых очень счастливы в браке… — отреагировала она.

Отец крякнул и закинул в горло мартини с водкой номер три. Мама побледнела, сообразив, что ляпнула не подумав. («Язык у меня всегда опережает мозги», — призналась она мне однажды после того, как брякнула, что у них с отцом четыре года не было секса.)

Тягостное молчание продолжалось, прервала его я.

— На самом деле никто не счастлив, — сказала я.

— Джейн, умоляю, — заговорила мама, — ты еще слишком молода для такого утверждения.

— Да нет, в самый раз, — заметил папа. — На самом деле, если Джейн уже сейчас обратила внимание на сию характерную деталь, значит, она намного умнее, чем мы оба. И ты права, девочка, хочешь жить счастливо, не выходи замуж и не рожай детей. Но ты, разумеется, все это проделаешь…

— Дон, умоляю…

— Что умоляю? — Он почти кричал, как обычно, когда напивался. — Ты хочешь, чтобы я ей лгал… даже при том, что она уже и сама дошла до чертовой истины?

Люди за соседними столиками снова с интересом уставились на нас. Папа улыбнулся мальчишеской улыбкой, неизменно расцветавшей на его губах, когда он собирался нахулиганить, и заказал четвертый мартини. Мама двумя руками теребила салфетку и произнесла только:

— Машину поведу я.

— Я в полном порядке, — сообщил папа.

Принесли мартини номер четыре. Он поднял тост за меня:

— С днем рождения, малышка. Желаю тебе никогда не жить во лжи…

Я украдкой посмотрела на маму. Она плакала. А потом перевела взгляд на папу. Он улыбался еще шире.

Мы завершили праздничный ужин. Домой ехали в полном молчании. Вечером, когда я читала в постели, ко мне зашла мама. Опустившись рядом со мной на коленки, она взяла меня за руку и сказала, чтобы я выбросила из головы все, что наговорил мне отец.

— Ты будешь счастлива, дорогая, — пообещала она. — Я это точно знаю.

Я ничего не ответила. Просто закрыла глаза и постаралась уснуть.

На следующее утро оказалось, что отец от нас ушел.

Я обнаружила это, спустившись вниз в одиннадцать. Занятия в школе начинались только через три дня, и я, повзрослев на год, уже вовсю осваивала двенадцатичасовые периоды отключки, пытаясь с помощью сна переварить весьма распространенное у подростков откровение: жизнь — дерьмо. Войдя в кухню, я обнаружила маму сидящей у стола с опущенной головой. Макияж у нее размазался, глаза покраснели. Перед ней в пепельнице лежала зажженная сигарета. Вторую мама зажимала в пальцах. А в другой руке у нее было письмо.

— Твой отец нас бросил, — сказала она. Голос звучал ровно, без всяких эмоций.

— Что? — переспросила я, не в силах переварить новость.

— Он ушел и больше не вернется. Вот здесь все сказано.

Мама помахала письмом.

— Он не может так сделать.

— Еще как может — и сделал. Здесь все сказано.

— Но сегодня утром… он же был дома, когда ты встала.

Она заговорила, уставившись в пепельницу:

— Я приготовила ему завтрак. Я отвезла его на вокзал. Я предложила вместе сходить на субботнюю распродажу в Вестпорте. Он сказал, что приедет назад в 7:03. Я спросила, будет ли он на ужин бараньи отбивные. Он сказал: «Конечно… только брокколи не нужно». Он чмокнул меня в щеку. Я заехала в супермаркет, купила баранины. Я приехала домой. И нашла вот это.

— Так он его оставил до того, как вы поехали на вокзал?

— Когда мы шли к машине, он сказал, что оставил эту свою паркеровскую ручку, и вернулся. Видно, тогда-то он и оставил записку.

— Можно мне посмотреть?

— Нет. Это личное. Тут говорится такое… — Она оборвала себя и глубоко затянулась. Потом вдруг посмотрела на меня, и в глазах у нее промелькнуло что-то вроде зарождавшегося гнева. — Если бы только ты не сказала…

— Что? — прошептала я.

Она подняла письмо к самому лицу. И громко прочла:

— Вчера вечером, когда Джейн заявила, что «никто на самом деле не счастлив», решение, которое я вынашивал — и откладывал — годами, внезапно перестало казаться мне неосуществимым. После того как ты ушла спать, я долго сидел в гостиной, размышляя о том, что жить мне осталось еще лет тридцать пять или даже меньше, если учесть, сколько я курю. И невольно подумалось: хватит уже, с тебя довольно этого. Наша дочь права: счастья нет. Но, по крайней мере, покончив с нашим браком, я буду мучиться меньше, чем сейчас.

Мама швырнула письмо на стол. Мы долго молчали. Я тогда впервые испытала это странное болезненное чувство — будто земля уплывает из-под ног.

— Зачем ты сказала ему это? — спросила мама. — Зачем? Он бы и сейчас был здесь, с нами, если бы только…

При этих словах я вскочила, бросилась к себе в комнату и, шумно хлопнув дверью, упала ничком на кровать. Но я не разрыдалась. Мне просто показалось, что я падаю. Слова что-то значат. Слова важны. Слова на нас влияют. А мои слова привели к тому, что папа стал собирать вещи. Все дело во мне.

Через час или около того мама поднялась и, постучавшись в мою дверь, спросила, смогу ли я когда-нибудь простить ее за то, что она сказала. Я не ответила. Она вошла и увидела меня на кровати — я лежала, свернувшись в тугой клубок, прижав к животу подушку.

— Джейн, дорогая… Прости меня.

Я еще крепче вцепилась в подушку и не открывала глаз. Мне не хотелось на нее смотреть.

— У меня язык всегда бежит впереди мозгов…

Ты мне это и раньше сто раз говорила.

— И мне было так плохо, так тяжело…

Слова что-то значат. Слова важны. Слова на нас влияют.

— Мы все говорим что-то, совсем не это имея в виду…

Но ты сказала именно то, что имела в виду.

— Ну, пожалуйста, Джейн, пожалуйста…

В этот момент я зажала уши руками, чтобы не слышать ее. В этот момент она вдруг воскликнула:

— Ладно, ладно, будь такой расчетливой и жестокой… как твой папаша… — И выскочила из комнаты.

По правде говоря, я и впрямь хотела быть расчетливой и жестокой: я хотела отплатить матери за те беспощадные слова и за свойственный ей нарциссизм (хотя этого слова я тогда, разумеется, не знала). Проблема состояла в том, что я абсолютно не умела быть расчетливой и жестокой, во мне этого просто не было. Дерзкой — да. Раздражительной — наверное… и, определенно, замкнутой, уходившей в себя от малейшей обиды или просто при столкновении с любыми жизненными неурядицами. Но даже в тринадцать лет любые проявления злобы или жестокости меня отвращали и казались мерзкими. Поэтому, услышав, как мать рыдает, сидя на лестнице, я силком заставила себя подняться, как мне ни хотелось остаться в защитной позе эмбриона. Сев рядом с ней на ступеньку, я обняла ее одной рукой и положила голову ей на плечо. Прошло не меньше десяти минут, пока маме удалось взять себя в руки и перестать плакать навзрыд. Наконец, успокоившись, она на несколько минут скрылась в ванной, чтобы восстановить на лице выражение вымученной бодрости.

— Что, если я сделаю на обед сэндвичи с беконом, помидором и салатом? — спросила она.

Мы спустились вниз и, как обычно, стали делать вид, что ничего не произошло.

Отец сдержал слово — он так и не вернулся домой, даже за своими вещами не приехал: перевозчики из специальной компании забрали его скарб и отвезли в маленькую квартирку, снятую отцом на Манхэттене, в Верхнем Ист-Сайде. Развелись родители через два года. После этого я видела отца время от времени (он часто уезжал из страны, по работе). Мама больше не вышла замуж и никогда не переезжала из Олд Гринвича. Она нашла работу в местной библиотеке, это позволяло ей оплачивать счета и, кроме того, давало возможность чем-то заняться в течение дня. Мама редко упоминала о моем отце с тех пор, как он исчез из ее жизни, — хотя мне было до боли ясно, что брак их был неудачным, она продолжала тосковать по мужу. Однако своего главного правила морали — Никогда не говори вслух о том, что тебя мучает — мама придерживалась неукоснительно, хотя я постоянно ощущала ее неизбывную тоску. После папиного ухода мама стала попивать, пила почти каждый вечер, и пристрастилась к водке как лучшему способу заглушить мерзкую боль — так она сама об этом говорила. Но всякий раз, как я осторожно пыталась затронуть эту тему, мама вежливо, но твердо заявляла, что прекрасно знает свою меру и держит ситуацию под контролем.

— И вообще, как, бывало, говорили у нас на уроках французского: À chacun son destin.

Каждому свое, у каждого своя судьба.

Мама всегда подчеркивала, что эта фраза входила в число того немногого, что она запомнила со времени учебы в колледже, — «а французский у нас был непрофилирующий». Но меня отнюдь не удивляет, что она так близко к сердцу приняла это выражение. Мне, ненавидящей конфликты и готовой пойти на попятную, лишь бы не слышать рассуждений насчет того, как мы ухитряемся все испортить, — мне ясно, почему она была буквально околдована этой французской фразой. Ей представлялось, что все мы, люди, рассеяны поодиночке во враждебной вселенной и даже не знаем, какие еще каверзы готовит нам жизнь. Единственное, что нам остается, — кое-как проживать свой век. Так стоит ли заморачиваться, размышляя, не многовато ли это — три рюмки водки за вечер? И к чему жаловаться вслух на тоску и одиночество, окрашивающие всю твою жизнь, изо дня в день? À chacun son destin.

Годы спустя, когда маме уже был шестьдесят один год, она совсем не сопротивлялась, услышав от онколога, что у нее рак в последней стадии.

— У меня рак печени, — спокойно сообщила мама. — А проблема в том, что рак печени в девяноста девяти процентов случаев неизлечим. Но, возможно, именно в этом его прелесть.

— Как ты можешь говорить такое, мама!

— Могу, потому что есть что-то определенное, когда знаешь: ничего нельзя сделать, ничто тебе не поможет. Надеяться не на что, и не нужно начинать мучительное лечение, которое только оттягивает конец, разъедает тело, разрушает волю, но все равно не может тебя спасти. Лучше покориться неизбежному, дорогая.

Неизбежное для мамы наступило очень скоро после того, как стал известен диагноз. Отказавшись от лечебных полумер — «штопанья дыр», которое, впрочем, могло бы подарить ей лишние полгода жизни, — она выбрала внутривенные уколы морфина, избавлявшие ее от боли, страха и чувства безысходности.

Следующий раз нам удалось поговорить только накануне маминой смерти. Я находила некоторое утешение в том, что понимала: мои родители терпеть друг друга не могли, а мой давно исчезнувший отец все равно расстался бы с мамой, что бы там ни было.

Но — как я со временем обнаружила — между тем, чтобы понимать, как что-то полностью меняет твою жизнь, и тем, чтобы принимать эту кошмарную реальность, лежит бездонная пропасть. Рассудочную часть вашего мозга — ту часть, что говорит вам: «Что случилось, то случилось, сделанного не воротишь, главное теперь справиться с последствиями», — перебивает и заглушает возмущенный голос. Этот голос сетует на несправедливость жизни, на то, как часто мы отравляем существование самим себе и друг другу; а потом этот же голос начинает коварно нашептывать: «А может быть, все это только твоя вина».

Недавно, в одну из многих ночей, когда заснуть невозможно и когда даже сверхсильные снотворные таблетки, к которым я пристрастилась, бессильны против страшной бессонницы, властвующей ныне в моей жизни, я поймала себя на мысли, что вспоминаю курс введения в физику, который прослушала в первый свой год в колледже. Две лекции курса были посвящены знакомству с немецким физиком-теоретиком Вернером Гейзенбергом. В конце двадцатых годов он разработал некий постулат, получивший название принципа неопределенности. Детали я подзабыла, поэтому обратилась за помощью к Гуглу (в полпятого утра), чтобы освежить память. Надо же, мне удалось отыскать искомое определение: «В физике элементарных частиц принцип неопределенности гласит, что невозможно одновременно точно измерить импульс и координату частицы, поскольку сам факт измерения и даже наблюдения нарушает и изменяет условия в системе».

Весьма отвлеченно, чистая теория. Но, покопавшись еще немного, я узнала, что Эйнштейну не нравился принцип неопределенности и он комментировал это так: «Мы безусловно можем определить местонахождение движущейся частицы: если мы знаем о ней все в деталях, то можем и экстраполировать направление и скорость ее движения».

Кроме того, Эйнштейн язвительно заметил, что данный принцип бросает вызов божественному эмпиризму, заявив: «Не верится мне, что Бог играет в кости со Вселенной».

Однако Гейзенберг и его учитель, голландец Нильс Бор, отец-создатель квантовой механики, возражали Эйнштейну, утверждая, что предсказать координаты того места, куда двинется частица, невозможно.

К своим выкладкам Бор присовокупил ехидное замечание, посоветовав сопернику: «Эйнштейн, не указывайте Богу, что Ему делать».

Читая обо всем этом (тем временем встало солнце, возвещая конец очередной nuit blanche[1]), я поняла, что позиция Бора и Гейзенберга мне ближе. Пусть всё в нашей жизни, выражаясь языком физики, состоит из элементарных частиц, но каким же образом можем мы предугадать, куда та или иная частица — или комбинация частиц, известная нам как некое действие, событие, другой человек, — способна завести нас? Эйнштейн, не указывайте Богу, что Ему делать, потому что в столь хаотичной и непредсказуемой Вселенной Он ни над чем не властен.

Но особенно мощно принцип неопределенности потряс меня тем, что заставил мысленно вернуться к событиям того праздника 1987 года, и тем, насколько, с точки зрения моей матери, был прав Гейзенберг. Одна-единственная частица — мое пренебрежительное высказывание насчет женитьбы — привела к неизбежно вытекающему из нее ужасному последствию — разводу. Немудрено, что мама с воодушевлением хваталась за это малоубедительное объяснение. Не будь его, ей пришлось бы посмотреть в лицо реальности и задуматься о собственной роли в разрушении своего брака.

Но мама продолжала убаюкивать себя, зациклившись на одной мысли: не появись та конкретная частица в тот конкретный вечер, результат мог бы оказаться совсем другим… и мы, все трое, прожили бы совсем другую жизнь.

Я много размышляю об этом в последнее время — об идее рока, судьбы как о всего лишь случайном распределении элементарных частиц, способном занести человека в такие обстоятельства, каких он и вообразить себе не мог. А еще сейчас я понимаю, что именно неопределенность управляет каждым мгновением человеческого существования.

А как задумаешься, что жизнь действует согласно линейным принципам…

В общем, еще один великий физик двадцатых годов, Феликс Блох, высказал мысль, что пространство — не что иное, как просто поле для линейных операций. Гейзенберг категорически с ним не согласился. «Чепуха, — заявил он. — Пространство голубое, и по нему летают птицы».

Однако любое повествование, любой сюжет воспринимается лучше, если излагать его последовательно, линейно. И эту историю — мою историю — следует рассказывать последовательно, ведь жизнь можно прожить только в одну сторону, вперед, и осмыслить ее, обращаясь назад. А единственно возможный способ осмыслить все, что недавно со мной случилось, это попытаться найти хоть какие крупицы смысла, проблескивающие сквозь случайность, хаотичность всего происходящего. Даже несмотря на то, что, написав сейчас эти строки, я уже вижу, что противоречу сама себе.

Потому что не стоит искать какой-либо смысл в природе вещей. Все в мире случайно и непредсказуемо. А пространство голубое. И по нему летают птицы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Откуда стартовать? С чего начать? Это серьезнейший вопрос, мука для любого рассказчика и предмет, который мы бесконечно исследовали и анализировали в магистратуре. «Как определишь отправную точку для повествования?» Если только вы не пишете объемную сагу — с колыбели до могилы («Рассказ о своей жизни я поведу с того самого момента, когда я появился на свет»), история обычно начинается с какого-либо эпизода, происходящего в разгар жизни главного героя. Далее вместе с этим героем вы движетесь вперед, но при этом параллельно, по крупицам, узнаете о событиях из его прошлого. Как любил напоминать своим студентам на лекциях по теории литературы Дэвид Генри, мой научный руководитель: «Любой роман повествует о кризисе и о том, как человек — или группа людей — упомянутый кризис преодолевает. Более того, при первом знакомстве с персонажем в повествовании мы застаем его в настоящий момент. Но у него имеется прошлое, своя история, как и у большинства из нас. И неважно, реальность это или страницы литературного произведения, вы никогда не сумеете понять человека, пока не разберетесь в истории его прошлой жизни».

Дэвид Генри… Возможно, это хорошая отправная точка. Потому что случайное стечение обстоятельств, в результате которых Дэвид Генри ворвался в мою жизнь, развернуло ее в таком направлении, о котором я и помыслить не могла. Вот, пожалуйста, снова: мы не можем предугадать, в каком направлении станет двигаться частица…

Дэвид Генри… В самом начале 1970-х, в бытность молодым университетским профессором, он написал труд, посвященный исследованию американского романа, озаглавленный «К новому миру». Работу сразу отметили за легкость изложения и оригинальность критических оценок. Примерно в то же самое время вышел и его роман о детстве и юности в миннесотской глубинке, за который Дэвида Генри немедленно провозгласили современным Шервудом Андерсоном, чутким, остро воспринимающим противоречия жизни провинциальной Америки.

«Чуткий» — именно это слово тогда все употребляли, говоря о Дэвиде Генри. В 1972 году «К новому миру» получил Национальную книжную премию (НКП) в категории «документальная проза». А роман в тот же год оказался в списке на НКП в области художественной литературы (редкая честь!) и был номинирован на Пулицеровскую премию. Фотографии автора, так и мелькавшие тогда повсюду, объясняют, чему был обязан популярностью медийной звезды этот обладатель (если обратиться к посвященному ему очерку в «Эсквайре») «классической американской красоты, с характерным твердым подбородком, и великолепного чувства стиля — Кларк Гейбл, объявившийся в Гарварде».

Где его только не было тогда: он показывался на ток-шоу, писал блестящие язвительные эссе для «Нью-Йорк ревью оф букс», принимал участие в публичных дискуссиях, где вступал в прения с правыми политиками. При этом, хотя Дэвид Генри одевался в «напористой» манере, слегка напоминающей Лу Рида (черные футболки, черные джинсы), он никогда не вспрыгивал на платформу радикалов. Да, он публично осуждал «бэббитовский конформизм, прочно обосновавшийся в уголке американской души», но он же писал и статьи в защиту «запутанной и сложной культуры Америки». Одна из таких статей, «Наши неотъемлемые противоречия», опубликованная в «Атлантик» в 1976 году, стала предметом оживленного обсуждения, так как именно в ней Дэвид впервые дал критический анализ того, что он назвал «двумя гранями американской национальной души, трущимися друг о друга, будто две тектонические плиты». Сама я впервые наткнулась на это эссе на первом курсе колледжа, когда кто-то порекомендовал мне почитать сборник статей Дэвида Генри «Корявые заметки». И оно произвело на меня такое впечатление, что я уговорила человек пять моих однокурсников его прочитать, твердя, что там предельно четко растолковывается, как такое возможно — быть сегодня американцем и в то же время испытывать серьезные сомнения по поводу своей страны.

Так получилось, что я полюбила Дэвида Генри еще до того, как успела полюбить Дэвида Генри. Когда я подавала заявку в аспирантуру в Гарвардский университет, то в своем конкурсном сочинении рассуждала помимо прочего о том, как сильно его, Дэвида Генри, взгляды на Американскую Литературу и Мысль повлияли на задуманную мной научную работу, и о том, по каким причинам диссертация, которую я надеялась написать — «Инфернальная двойственность: смирение и противление в американской литературе», — была весьма в духе Дэвида Генри.

Разумеется, я рисковала, сообщая несколько преждевременно, еще даже не дождавшись принятия в Гарвард, о том, кого бы мне хотелось иметь научным руководителем. Но я была решительно настроена поработать именно с ним. Колледж Смит[2] я окончила с отличием и превосходными рекомендациями от моих преподавателей английского языка и литературы, что придавало мне уверенности в себе.

Это сработало. Меня вызвали в Кембридж[3] на собеседование с заведующим кафедрой. В последний момент секретарь сообщила мне, что собеседование будет проводить другой сотрудник кафедры.

Вот как вышло, что я лицом к лицу столкнулась с Дэвидом Генри.

Шел 1995 год. Ему тогда было чуть за пятьдесят, однако грубоватое обаяние кинозвезды никуда не делось, хотя я сразу же заметила темные полукружья под глазами, подчеркивающие некую печаль во взгляде. Мне было известно, что он продолжает писать для таких изданий, как «Харпере» и «Нью-Йорк ревью оф букс», хотя уже не так обильно и регулярно. Из материала о нем в «Бостон глоб» я знала, что второй роман так и не появился, а давно ожидаемая биография Мелвилла осталась незавершенной. Но в статье говорилось также о том, что, хотя его имидж писателя и публициста-интеллектуала слегка поблек, Дэвид по-прежнему оставался авторитетным и уважаемым преподавателем — на курс, который он читал, было трудно попасть — и одним из наиболее востребованных в университете научных руководителей аспирантов.

Мне он понравился сразу, так как понял, какого труда стоит мне скрывать свое волнение, и постарался снять напряжение.

— И почему же, скажите на милость, вы решили посвятить себя такому немодному и малооплачиваемому делу, как преподавание в университете, а ведь могли бы пользоваться всем материальным великолепием нашего «позолоченного века»?

— Не каждый мечтает о карьере капиталиста, — ответила я.

Дэвид улыбнулся:

— Капиталиста… Как это по-драйзеровски.

— Я помню главу, посвященную Теодору Драйзеру, в вашем «Американском романе» и колонку в «Атлантик», которую вы посвятили семидесятилетней годовщине публикации «Сестры Керри».

— Да, так написано в вашей конкурсной работе. Но позвольте поинтересоваться: вам нравится «Сестра Керри»?

— Больше, чем вам. Я понимаю вас, когда вы пишете о том, что проза Драйзера по большей части чудовищно тяжеловесна. Но это нечто, что роднит его с Золя: обоим свойствен некоторый психологический примитивизм, оба вдалбливают читателю свои мысли чуть ли не кувалдой. И еще — да, мне нравится ваше замечание о неоспоримой связи между многословием Драйзера и тем фактом, что он — один из первых авторов, использовавших пишущую машинку. Но так пренебрежительно отозваться о Драйзере, сказав — как это у вас? — «громогласный глашатай грошовых бедствий»… Поверьте, я очень вас уважаю, но здесь вы неправы — и к тому же употребили слишком много букв «Г» в одной фразе.

Слыша собственный голос, произносящий эти слова, я подумала: Вот черт, что я несу? Но Дэвид не обиделся, моя прямота его не задела. Наоборот, она ему понравилась.

— Что ж, мисс Говард, приятно, что вам совершенно чужд подхалимаж.

— Простите, — извинилась я. — Я не должна была так говорить, это было невежливо.

— С чего вы взяли? Вам ведь предстоит заниматься английской литературой в аспирантуре Гарварда, а значит, вы должны как минимум уметь демонстрировать самостоятельное мышление. А с подлизой я не стал бы работать…

Дэвид не закончил фразу. Он озорно улыбнулся, с наслаждением рассматривая мою ошеломленную физиономию.

— Профессор, вы сказали «предстоит заниматься английской литературой в аспирантуре Гарварда», но ведь моя кандидатура пока еще не утверждена.

— Так позвольте мне сообщить вам — вы приняты.

— А вам известно, что я подавала заявление на материальную помощь?

— Да, я видел его и уже разговаривал с заведующим нашей кафедрой о том, чтобы использовать имеющийся у нас фонд. Он был основан семьей Рокфеллеров, и каждый год из него выделяют грант одному из вновь поступивших аспирантов. Но вот что: в анкете указано, что ваш отец занимает солидный пост в горнодобывающей промышленности в Чили.

— Занимал, — поправила я, — отец потерял эту работу пять лет назад.

Дэвид кивнул, как бы говоря: тогда понятно, почему у тебя туго с деньгами.

Я могла бы добавить, что на моего отца невозможно рассчитывать ни в чем и ни при каких обстоятельствах. Однако неинтересными рассказами о тяготах своего детства я старалась не обременять никого (даже своего парня). И уж подавно не собиралась ныть по этому поводу во время собеседования с Дэвидом Генри. Поэтому я ограничилась тем, что сказала:

— Отец предложил своему боссу пойти и трахнуть самого себя. Потом пытался найти место, но соглашался лишь на должности не ниже президента компании, а так как он к тому же хорошо известен в отрасли своей горячностью, перспектив практически не было. С тех пор он занимается консультациями, но его характер не способствует успешному продвижению. Так что…

Я тут же пожалела, что разоткровенничалась. Дэвид, должно быть, почувствовал это. Он чуть улыбнулся, кивнул и заметил:

— Ну что ж, во всяком случае, новость о том, что вы поступили в аспирантуру и получили полную стипендию, его наверняка обрадует.

— Сомневаюсь, — еле слышно пробормотала я.

Насчет этого я ошибалась. Я написала отцу письмо за два месяца до окончания колледжа, в котором горячо приглашала его на церемонию вручения дипломов и выпускной бал, а заодно сообщила и о том, что подала документы в бесплатную аспирантуру в Гарварде. Обычно ответа приходилось ждать не меньше месяца, но в этот раз письмо пришло спустя десять дней. В конверт была вложена стодолларовая купюра. Письмо состояло из двадцати одного слова:

Я так горжусь тобой!

Прости, что не смогу присутствовать на твоем выпускном.

Купи себе на это, что сама захочешь.

Целую, папа.

Распечатав конверт, я залилась слезами. Я не плакала, когда папа нас бросил. Я ни разу не заплакала, когда он, снова обосновавшись в нашем городе, то и дело отменял запланированные встречи по выходным. Я не плакала, когда он, уехав в Чили, постоянно кормил меня обещаниями, что вот уж в этом году он точно оплатит мне поездку к нему на несколько недель, да так ни разу и не собрался их выполнить. Я не плакала, когда на мои письма — о поступлении в Колледж Смит, об оценках (я была круглой отличницей), об избрании в «Фи Бета Каппа»[4] — он отвечал молчанием. И вот, в надежде все же добиться хоть какого-то признания, я отправила отцу это письмо. Когда я писала его, одна-единственная мысль полностью завладела мною: отец давно отдалился от меня, стал совершенно чужим. «Купи себе… что сама захочешь…» Сто баксов и записка в пять строк, чтобы заглушить свое чувство вины… впрочем, я что-то не уверена, что он испытывал вину. Он снова отмахнулся от меня, и на этот раз у меня не получилось просто равнодушно пожать плечами. Я отчаянно разревелась.

Том пытался меня утешить. Он повторял, что отец недостоин такой чудесной дочки, что он еще горько пожалеет о том, что пренебрегал мною, что он, по-видимому, завидует моим достижениям, потому что сам неудачник, терпящий провалы во всем, за что бы ни взялся.

— Конечно, он от тебя отмахивается, кто бы сомневался, — твердил Том. — А как еще ему реагировать на твои блестящие успехи?

— Прекрати мне льстить, — отмахивалась я.

— Ты неподдающаяся, не реагируешь на лесть.

— Потому что я не заслуживаю таких похвал.

— Да нет, потому что ты вбила себе в голову, что твой идиот папаша прав: ну разве могут твои успехи быть заслуженными?

Но мои огорчения были связаны не только с тем, что отец от меня отмахнулся. Была и еще одна причина — нам с Томом предстояла разлука. Самым ужасным было то, что мы с ним не ссорились и, вообще-то, не собирались расставаться. Просто я отправлялась в аспирантуру в Гарвард, а Том — в Тринити-колледж Дублинского университета. И хотя ни один из нас не хотел этого признать, оба в глубине души сознавали, что как только нас разделит Атлантика — отношениям наступит конец. Особенно щемящим чувство предстоящей разлуки было оттого, что Тома ждали также и в магистратуре в Гарварде. Однако он предпочел принять приглашение Дублинского университета, уверяя, что присоединится ко мне, приехав в Гарвард буквально через год.

— Ты навестишь меня на День благодарения, — говорил Том. — Як тебе нагряну на Рождество, а в пасхальные каникулы поболтаемся вместе по Европе… Мы и не заметим, как год пролетит.

Мне хотелось ему верить. Кроме того, я твердо обещала себе не удерживать Тома, прибегая к эмоциональному шантажу («Ты не смог бы меня оставить, если бы действительно любил»), которым так часто пользовалась моя мама, пытаясь предотвратить расставание с отцом.

— Я, конечно, не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала я, когда Том сообщил, что откладывает обучение в Гарварде и отправляется в Дублин. — Но не стану тебя отговаривать.

Вот тут-то и начались уверения. Чем больше Том распинался, тем очевиднее для меня было, что ему не терпится поскорее смыться. В день, когда пришло письмо в пять строк от моего отца — и Том изо всех сил старался меня утешить, — я не выдержала и произнесла вслух нелицеприятную правду:

— Вот ты уедешь в Дублин, и у нас все закончится.

— Не говори ерунды, — возмутился он, — это просто нелепо…

— Вот увидишь, так и будет, потому что…

— Этого не будет, — отрезал Том, начиная сердиться. — Я слишком высоко ценю тебя… нас, наши отношения. И я прекрасно понимаю, почему именно сейчас ты чувствуешь себя брошенной, но…

Но не понимаешь того, что понимаю я: мужнины исчезают, когда ощущают угрозу.

В общем, он отправился в Дублин, и мы поклялись друг другу в вечной любви и произнесли прочие положенные в таких случаях романтические фразы. Все закончилось как раз перед самым Днем благодарения. Том должен был вернуться в Штаты, а я уже планировала поездку с ним в Париж на Рождество. К чести Тома, он не стал меня обманывать, когда позвонил и сообщил, что вследствие непредвиденных обстоятельств не сможет прибыть в Бостон 21 ноября. Он прямо сказал:

— Я встретил другую.

Я не стала расспрашивать его о подробностях — я не мазохистка, — а он был немногословен, сказал только, что она ирландка, студентка медицинского факультета в Тринити, и что у них это «серьезно». Когда прозвучали его слова: «Знаешь, это все произошло совершенно неожиданно», я ответила только:

— Наверняка все так и было.

За этим последовало долгое молчание.

— Прости, — сказал он наконец.

— И ты меня.

Вот так все и закончилось. Главный для меня на тот момент человек внезапно исчез из моей жизни. Я тяжело перенесла это известие, никого не могла видеть и фактически просидела неделю взаперти в своей крохотной квартирке в Соммервиле, отменив лекции и пропуская аспирантские семинары в Гарварде. Я даже не ожидала, что будет так больно. Казалось, мы так подходим друг другу. Но похоже, все зависит от совпадений во времени, а у нас просто разошлись пути.

Том так и не вернулся в Штаты. Он женился на своей ирландской медичке. Диссертацию он защитил там же, в Тринити-колледже, потом получил работу в университете Голуэя. Мы больше никогда не виделись. Хотя я подозреваю, что Том регулярно наведывался домой, к родителям, однако за все годы, пока я жила в Кембридже, он ни разу не попытался встретиться со мной. Только раз я получила от него весточку: на рождественской открытке, пришедшей несколько лет спустя, были запечатлены сам Том, его супруга Моред и трое сыновей: Конор, Финтан и Шон. Они стояли перед домом, судя по всему загородным. Фотография меня изумила, потому что Том был твердо, как и я, настроен против того, чтобы иметь детей, и всегда решительно восставал против жизни в пригороде. Глядя на снимок, я не испытала боли и горечи. Скорее подивилась тому, как иной раз непредсказуемо развивается сага нашей жизни и как близкие люди, так тесно связанные между собой, просто исчезают из жизни друг друга. Мы что-то теряем и что-то находим. Звучит похоже на строку из песенки — где я ее слышала? Может, мы слушали ее с Томом? Или с Дэвидом? И не Дэвид ли сказал мне (вскоре после того, как мы стали любовниками), что все на свете — сплошная череда встреч и расставаний?

Я ответила Тому на поздравление с Рождеством, отправив ему в ответ свою фотографию. Письмо было немногословным:

У тебя чудесная семья. Желаю вам счастья в новом году. Всего доброго…

Разумеется, мне хотелось о многом расспросить его, задать тысячу вопросов: ты счастлив? доволен своей работой, новой страной, своей жизнью? вспоминаешь ли хоть иногда обо мне, о нас и о том, что сага наших жизней, теперь уже окончательно и бесповоротно разных, могла сложиться совсем иначе, если бы…?

Если бы. Слово, несущее наибольшую нагрузку в английском языке… особенно в сочетании с «только».

Например: если бы только ты не переехал в Ирландию, я бы не втюрилась в Дэвида.

Но я хотела втюриться в Дэвида… хотя и знала с самого начала, что это ненадолго. Потому что расставание с Дэвидом помогло мне расстаться и с тобой.

Или, по крайней мере, так я говорила себе тогда.

Глава вторая

— Это опасно, — сказал мне Дэвид.

— Только если мы позволим этому стать опасным, — ответила я.

— Если кто-нибудь узнает…

— Таков твой обычный стиль разговоров в постели?

— Я не привык к тому, чтобы…

— Спать со своими ученицами?

— Вот именно.

— Никогда раньше не было?

Пауза. Потом:

— Однажды. Давно, в семидесятые, когда все не было настолько…

— Политкорректным?

— Я не самоубийца, — сказал он.

— А это самоубийственно?

— Надеюсь, что нет.

— Доверяй мне хоть немного, Дэвид. Я понимаю, во что ввязываюсь.

— Ты уверена?

— Итак, не считая одной музыкантши в радостные семидесятые, — сменила я тему, — ты всегда оставался верен Бет?

— Вряд ли… если учесть, что мы с ней прекратили заниматься сексом, когда Рейгана впервые избрали президентом.

— И самая долгая интрижка длилась?..

— Ты задаешь много вопросов.

— Просто я хочу все знать о мужчине, в которого влюблена.

— Ты уже довольно много обо мне знаешь.

Это было правдой — я работала над своей диссертацией бок о бок с Дэвидом уже целых шесть месяцев. С первых дней моей учебы в аспирантуре он показал себя потрясающим руководителем: сочувствующим, но не бестактным; строгим и четким в интеллектуальном смысле, но при этом отнюдь не мелочным педантом; очень умным, но никогда не превозносившим себя. Я была покорена с самого начала. Однако с самого начала я знала, что нечего и думать о романе с собственным руководителем, это несбыточно. Дэвид — по тем же соображениям — не пытался флиртовать со мной в те первые месяцы в Кембридже. На самом деле до самого Дня благодарения наши отношения оставались официальными отношениями ученика и учителя. Потом я получила известие из Дублина о том, что нас с Томом больше ничто не связывает. На неделю я выпала из жизни, пропускала занятия, отменяла семинары, выходила из дому только затем, чтобы купить еды, чувствовала себя совершенно несчастной и жалела себя. То и дело я ударялась в слезы в самых неподходящих местах, вроде супермаркета, и в самый неподходящий момент — например, сдавая библиотечные книги. Я, вообще-то, совсем не из тех, кому нравится прилюдно демонстрировать свои чувства. Можете считать это реакцией на то утро, после моего тринадцатого дня рождения, когда мама обвинила меня в уходе отца. Я взбежала наверх и уткнулась лицом в подушку, но не заплакала, хоть и было очень обидно слышать ее несправедливые обвинения. Не тогда ли я начала понимать, что плакать означает терять контроль над собой? Папа решительно отстаивал идею о том, что любые свои переживания следует скрывать, «иначе люди почувствуют твои слабости и вмиг нападут». Я следовала его совету, особенно с тех пор, как начались все эти бурные выяснения отношений с мамой, но все равно чувствовала себя крайне неуверенно. При любой неудаче или потере я что было сил старалась сдерживаться — из опасения, чтобы окружающие, увидев мою слабость, не подумали обо мне плохо. Но раны в моей душе так и не затянулись, потому-то, когда меня бросил Том, чувство потери оказалось таким острым. Если от вас сбежал отец, а мать считает вас неудачницей, вы ищете, к кому можно было бы прислониться в этом неуютном мире. А когда эту опору отнимают…

В общем, единственное, что я могла, — это какое-то время от всех прятаться.

Но когда я отправила сообщение, что не смогу присутствовать на третьей подряд встрече с Дэвидом, он позвонил мне домой и спросил, не случилось ли чего.

— Тяжелый грипп, — соврала я.

— Вы были у врача? — поинтересовался он.

— Это не тот грипп, — ляпнула я неожиданно для себя.

На следующую встречу я заставила себя пойти, и мы провели целый час за обсуждением романа «Мактиг» Фрэнка Норриса,[5] в котором, как заметил Дэвид, писатель не только критикует извечную американскую скупость, но еще и насмехается над неумехами дантистами.

— Вы, случайно, не зубы лечили на прошлой неделе? — задал он мне вопрос.

— Нет, просто отсыпалась.

— Уверены, что выздоровели окончательно?

При этих словах я опустила голову и закусила губу, чувствуя, что глаза наполняются слезами. Дэвид открыл нижний ящик своего письменного стола, вытащил бутылку шотланского виски и два массивных стакана.

— В бытность мою аспирантом, — заговорил он, — руководитель мне велел, когда стану профессором, всегда держать в шкафчике бутылку виски… особенно для таких моментов, как сейчас.

Он плеснул немного виски в каждый стакан и протянул мне один.

— Если хотите поговорить об этом… — начал он.

Я, оказывается, очень хотела поговорить об этом — мой рассказ буквально выплеснулся наружу, удивив меня саму, ведь я запрещала себе обсуждать подобные вещи с кем бы то ни было, и уж тем более с собственным научным руководителем. Под конец я услышала, как произношу:

— …даже сама не понимаю, почему приняла это настолько близко к сердцу, ведь уже полгода назад я знала, что именно так все и обернется. На самом деле я так ему и сказала еще весной, когда он объявил, что едет в Дублин. Но он продолжал меня уверять…

— Позвольте, я угадаю: «Меньше всего мне хочется тебя оставлять. Но ведь это всего каких-то восемь месяцев, а потом я вернусь и обниму тебя».

— Да, примерно в этом духе. И главное, так хотелось ему верить.

— Это, черт возьми, вполне предсказуемо. Если мы не хотим что-то терять… или кого-то… то всегда охотно обманываемся и верим всему, что нам говорят, даже если в глубине души сомневаемся. Мы все постоянно твердим, что ненавидим ложь. И все же предпочитаем — часто, очень часто, — чтобы нам лгали… Потому что это позволяет нам увиливать от горькой правды, которую слышать больно.

— Я совершенно не хотела, чтобы все вот так закончилось.

— Почему тогда не поехали за ним в Дублин?

— Потому что хотела поступить сюда. И потому что не хотела жить в Дублине.

— Или принести себя в жертву его карьере?

Я напряглась. Дэвид это заметил:

— Нет ничего крамольного в том, чтобы не хотеть оказаться в тени другого, хотя… а вы задумывались о том, что этот парень, возможно, тоже не хотел оказаться в вашей тени? Поверьте мне на слово, мужчинам становится весьма неуютно, когда они видят, что женщине удается достичь большего, чем им.

Я покраснела до ушей:

— Прошу вас, не надо… Я не очень люблю лесть.

— Я и не собираюсь вам льстить. Просто объясняю реальное положение дел. Видимо, пока вы оба учились в колледже, все в ваших отношениях было соразмерно, уравновешенно. Но аспирантура — дело другое, каждый начинает думать о будущей работе, о профессиональном росте, и настрой отныне более состязательный. Хотя, конечно, здесь, в Гарварде, мы не поощряем этот дух соперничества… — Дэвид лукаво улыбнулся и добавил: — Самое тяжкое в разрыве — оказаться тем, кого бросают. Всегда лучше бросать самому. — После чего он моментально вернул разговор в деловое русло.

В последующие несколько недель он подчеркнуто не задавал мне больше вопросов на эту тему. Просто начинал наши встречи вопросом: «Ну, как дела?» Я могла бы признаться, что по-прежнему чувствую себя ужасно, но предпочитала отмалчиваться. Потому что все, что можно, было уже сказано, нечего добавить, а я вообще не люблю ныть и жаловаться, даже несмотря на то, что мне потребовалось несколько месяцев, чтобы боль утраты начала стихать.

Даже само то, что наш роман с Дэвидом начался только спустя шесть месяцев после того, как Том сообщил, что между нами все кончено, означало…

Стоп, а что, собственно, это означало? Что Дэвид не был беспринципным слизняком и не поспешил воспользоваться моим состоянием и одиночеством? Что наши отношения потому стали такими серьезными, что прошел почти год, прежде чем мы пересекли границу между дружбой и близостью? Или что мы долго играли, так как с самого начала понимали (я, по крайней мере), что нас тянет друг к другу.

Однако Дэвид был моим профессором, он был женат, а я не помышляла о том, чтобы выступить в зловещей роли Другой Женщины. Если не считать того откровенного разговора, когда я поведала о разрыве с Томом, мы с Дэвидом строго придерживались нейтральных тем. До тех пор, пока однажды в мае — у нас шел разговор о Шервуде Андерсоне — не зазвонил телефон. Обычно, если телефон начинал трезвонить во время наших занятий, Дэвид его попросту игнорировал. В тот день он подскочил к нему с взволнованным видом, бормоча:

— Я должен ответить на этот…

— Мне выйти? — спросила я.

— Ни к чему… — Он взял трубку, крутанулся в кресле, оказавшись ко мне спиной, и заговорил взволнованным шепотом: — Да, привет… слушай, я тут не один… так что сказал доктор? Ммм… он прав, конечно, он прав… да не давлю я на тебя, я просто… конечно, дело твое, можешь не принимать лекарства, а потом вот так мучиться… не нужно… ну, зачем ты… ладно, ладно, прости, я… о господи, перестань же… да, я начинаю злиться, я зол, как черт… мне это тоже невыносимо, ты…

Внезапно он замолчал — как будто собеседник бросил трубку. Он сидел в своем кресле неподвижно, пытаясь обуздать гнев и взять себя в руки. Прошло не меньше минуты — все это время Дэвид просто смотрел в окно. Наконец я подала голос:

— Профессор, может, мне лучше…

— Простите меня. Вам не нужно было это слушать.

— Я пойду.

Дэвид ко мне не повернулся.

— Ладно, — бросил он.

Когда я увиделась с ним неделю спустя, Дэвид был сама деловитость и как ни в чем не бывало продолжил нашу дискуссию о Шервуде Андерсоне. Но когда занятие подошло к концу, осведомился, не найдется ли у меня времени выпить по стаканчику пива.

В общем, вместо пива мы пили мартини в баре «Чарлз-отеля» за Гарвард-сквер. Дэвид выпил свой коктейль (неразбавленный джин, три оливки) в три глотка и выудил из кармана пачку сигарет.

— Знаю, плохая привычка… да, и знаю, «Житан» не только зловонны, но и претенциозны, но я и так выкуриваю не больше десятка в день.

— Профессор, я не фанатичный борец за здоровый образ жизни. Курите, пожалуйста.

— Когда уже ты перестанешь называть меня профессором.

— Но вы же и есть профессор.

— Нет, я просто так называюсь. А зовут меня Дэвид, и я настаиваю, чтобы впредь ты обращалась ко мне по имени.

— Хорошо. — Я была слегка ошарашена его горячностью. Как, видимо, и сам Дэвид, потому что он незамедлительно махнул официантке, заказал второй мартини и закурил вторую сигарету, забыв о том, что первая все еще балансирует на краешке пепельницы.

— Простите, простите, — сказал он, — что-то я в последнее время…

Он замолк, потом начал снова:

— У вас бывало такое, чтобы ярость и злоба так захлестывали, что… — Снова затяжка «Житан». — Я не должен обсуждать это с вами.

— Все нормально, профессор… то есть Дэвид. Говорите.

Новая долгая затяжка.

— Моя жена пыталась покончить с собой две недели назад. Это уже третья ее попытка самоубийства за год.

Именно тогда я впервые обнаружила, что — при всех его научных достижениях и высоком положении в академическом мире — Дэвид Генри был обладателем своего собственного домашнего ада. Ее звали Полли Купер. Они были женаты больше двадцати лет, и по фотографиям 1970-х, которые я видела в офисе, можно заключить, что Полли была довольно типичной для тех лет тоненькой, изящной красавицей. Когда Дэвид с ней познакомился, она только что опубликовала сборник коротких рассказов в издательстве Альфреда Кнопфа и одновременно представила в «Вог» большую фотосессию, отснятую Ричардом Аведоном. В 1971 году в «Нью-Йорк тайме» ей была посвящена статья, где ее называли «невероятно прекрасной и непостижимо умной». И вот Дэвид ее «закадрил» — незадолго до этого триумфально завоевав Национальную книжную премию, получив фантастические отклики на только что опубликованный роман и (в возрасте тридцати лет) приглашение на должность профессора в Гарвард: пара получилась золотая, блестящая, их определенно ждало великое будущее.

— Когда я впервые увидел Полли, это было как удар, coup de foudre,[6] причем для обоих, немудрено, что мы поженились через полгода. Через год после свадьбы родился Чарли, наш сын, и тут вдруг почти сразу, спустя несколько недель после его появления на свет, Полли впала в полную прострацию и совсем перестала владеть собой. Она почти не спала, ничего не ела и в конце концов вообще отказалась прикасаться к ребенку, объясняя это тем, что если возьмет его на руки, то непременно покалечит. Дела шли все хуже, в какой-то момент она провела четверо суток без сна. Тогда-то, среди ночи, я обнаружил ее на кухне, она лежала на полу, засунув голову в духовку. Когда приехала «скорая помощь», медикам хватило одного взгляда на Полли, чтобы определить ее в психиатрическое отделение Массачусетской больницы. Там она провела четыре месяца. Сначала казалось, что у нее послеродовая депрессия, но со временем диагноз был уточнен — серьезное биполярное расстройство.[7]

С тех пор ее психическое состояние было в лучшем случае неустойчивым. По меньшей мере раз в год случались срывы, за которыми следовали периоды относительного спокойствия. Но на творчество у Полли не хватало энергии, она так больше и не сумела написать ни одной новеллы, а годы медикаментозного лечения пагубно отразились на ее физическом состоянии и внешнем виде.

— Если все было так ужасно, — перебила я, — почему вы не прислушались к инстинкту самосохранения и не расстались с ней?

— Пробовал… лет десять назад. Я встретил тогда другую женщину, Анну, скрипачку из Бостонского симфонического оркестра. Очень скоро все у нас приобрело серьезный оборот. Полли — при всех ее приступах безумия — прекрасно чувствовала ложь и фальшь. Заметив, что я провожу день за днем где-то… не в университете, она наняла детектива, а тот сфотографировал, как я вхожу в квартиру Анны в Бэк-Бэй и как мы сидим в каком-то ресторанчике, держась за руки. Господи, до чего же банальны все эти детали.

— Вы с этой женщиной любили друг друга?

— Я всерьез так считал. И Анна тоже. Но однажды я вернулся домой и обнаружил, что сделанные детективом фотографии, восемь на десять дюймов, раскиданы по всей гостиной, а Полли лежит в ванне с перерезанными венами. Пульс едва прощупывался. Медикам пришлось перелить ей больше двух литров крови, чтобы стабилизировать ее состояние. Она провела еще три месяца в психиатрическом отделении.

Наш сын Чарли — ему тогда было десять — сказал, что я не должен уходить. Понимаешь, он вернулся домой из школы буквально через минуту после того, как я нашел его мать. Я пытался его остановить, не пускать в ванную, но он вырвался, вбежал и увидел мать обнаженной, плавающей в кровавой воде…

После этого Чарли надолго ушел в себя, стал замкнутым и угрюмым. Он сменил несколько школ, нигде надолго не удерживался. Когда он достиг подросткового возраста, стало еще хуже — он познакомился с наркотиками и был исключен из очередной школы за то, что, находясь под кайфом, попытался поджечь свою постель. Пробовали устроить его в более прогрессивную школу, пробовали военный интернат с жесткой дисциплиной, пробовали даже домашнее обучение, так он превратил свою комнату в свинарник. В конце концов сын блестящих, талантливых родителей сбежал из дому накануне своего семнадцатого дня рождения. Два года его не могли найти. Дэвид потратил на поиски почти четверть миллиона долларов («все отцовское наследство»). Наконец Чарли обнаружили — в ночлежке для бездомных неподалеку от Пионер-сквер в Сиэтле.

— Хорошо, по крайней мере, что он не был ВИЧ-инфицирован и не вляпался во что-нибудь совсем ужасное, вроде проституции. Плохо то, что вскоре ему поставили диагноз «шизофрения». Последние три года Чарли содержали в специальном медицинском учреждении близ Вустера.[8] Тягостно, но другого выхода нет, по крайней мере, в таком месте он не сможет причинить себе вреда…

Его матери тем временем как-то удалось прийти в относительную норму. До такой степени, что — после пятнадцати лет молчания — небольшое университетское издательство опубликовало тоненькую книжечку ее рассказов.

— Тираж был, наверное, не больше пятисот экземпляров, но для нее это было действительно победой. Это было настоящее чудо — видеть, как Полли преодолевает болезнь и становится прежней умницей и красавицей, женщиной, на которой я женился когда-то. А потом выяснилось, что это улучшение было краткосрочным затишьем…

Внезапный недуг жены, а потом и сына выбил Дэвида из колеи, у него все валилось из рук, невозможно было взяться за работу, за книги. Первый роман вырвался из него, как гейзер.

— Начав писать, я просто не мог остановиться. История, рассказанная там, была моей историей, пусть и измененной до неузнаваемости. Каждый день, как только я садился и начинал писать, слова приходили сами, я не задумывался, не сомневался ни одной минуты. У меня как будто включался автопилот — и тогда, в те полгода, я, несомненно, почувствовал, что же такое истинное счастье.

— И что же это такое? — поинтересовалась я.

— Верить, что тебя регулярно посещает вдохновение свыше — пусть даже всего на несколько коротких часов — и поднимает тебя над повседневностью, над всей этой дрянью и безобразием, которые изо дня в день затягивают тебя и толкают к тоске и безысходности.

— Постараюсь не попадаться вам на глаза, когда у вас похмелье.

— Ты-то можешь попадаться мне на глаза в любое время.

После этой реплики повисло долгое неловкое молчание. Я, с горящими щеками, уставилась в свой мартини. Дэвид сообразил, что его замечание можно было расценить как вызов, и тут же принялся оправдываться:

— То есть я имел в виду, что…

Но я положила ладонь ему на руку:

— Не нужно ничего говорить.

Руку я держала в этом положении еще на добрых полчаса, пока он рассказывал про «Гордиев узел», свой второй роман, — работа над ним не продвигалась, такой легкости, как с первой книгой, и в помине не было, и Дэвид с самого начала видел, что роман получается слишком вычурным и вымученным. Поэтому он и переключился на биографию Мелвилла, за которую получил изрядный аванс в издательстве Кнопфа. Но ему снова не хватило душевного спокойствия, не удавалось отрешиться от своих проблем и с головой уйти в работу.

Я слушала все это с нарастающим чувством изумления, я ощущала свою избранность. Слыханное ли дело, сам Дэвид Генри изливает передо мной душу, и не просто изливает душу, но еще и позволяет держать его за руку. Я чувствовала себя как дурочка-школьница, да к тому же еще и настоящая собственница, не желающая отступать. Когда такой невероятно умный и привлекательный мужик страдает — вдруг обнаружила я, — это действует возбуждающе!

— Будь я нормальным романистом, — продолжал Дэвид, — нашел бы способ собраться и все равно писать, несмотря на весь этот домашний ад. Потому что настоящие писатели пишут. Они каким-то образом абстрагируются от всей этой грязи, отбрасывают все. Вот потому-то я всегда стремился стать великим энциклопедистом: преподавателем, романистом, биографом, медиадушкой, гребаным участником гребаных ток-шоу, дерьмовым мужем, дерьмовым отцом…

— Дэвид, прекрати. — Я крепче сжала его руку.

— Вот что со мной происходит, за это стоит выпить. Паясничаю, превращаюсь в фигляра, несчастного, жалкого клоуна.

Дэвид вдруг резко поднялся и, бросив на стол несколько купюр, сказал, что должен идти. Я снова потянулась к его руке, но он резко отдернул ее.

— Ты что, не знаешь, что в наши дни на такие вещи косо смотрят? — прошипел он. — Не понимаешь, в какие неприятности можешь меня втянуть? — Он сел. Спрятал лицо в ладонях. — Прости меня…

— Идем, пора домой.

Я вывела его из бара к парадному входу отеля. Дэвид сник, без возражений сел в такси и пробормотал свой адрес. Когда машина тронулась, я вернулась в бар, прикончила свой наполовину допитый мартини и попробовала переварить происшедшее. Самым удивительным мне казалось то, что я не пришла в ужас и не чувствовала себя оскорбленной представлением, которое только что устроил Дэвид. Если уж на то пошло, меня поразила вынужденная противоречивость его существования — личные горести, скрываемые за пристойным фасадом публичности, — и то, как это изуродовало его жизнь. Мы часто восторгаемся людьми издали, особенно теми, кто столь многого добился. Но, слушая Дэвида, измученного и бессильного, я невольно задумалась о том, что никому и ничто, видимо, не дается легко. И в тот момент, когда вам кажется, что дела наконец наладились, все как раз и начинает идти наперекосяк.

Когда я доцеживала последние капли мартини, меня вдруг оглушила еще одна мысль: Дэвид обладает всеми качествами, которые мне хочется видеть в мужчине. Блестящий, оригинальный, обольстительный, несамоуверенный. Меня влекло к нему, и при этом я прекрасно сознавала, что, вот так по-глупому втюрившись в него, я ступаю на опасную почву. Вместе с тем, хотя мне до смерти хотелось поддаться этому соблазну, я твердо решила не бросаться в омут с головой. Ведь я понимала и то, что между нами ничего не может начаться до тех пор, пока Дэвид не даст понять, что он хочет этого.

Мне не пришлось долго дожидаться этого сигнала. Часов в девять на следующее утро в моей квартирке в Соммервиле зазвонил телефон.

— Это ваш сгорающий от стыда профессор, — прозвучал тихий голос.

— То есть вы передумали и решили, что я больше не должна называть вас Дэвидом?

— Я решил, что я придурок и дерьмо, и надеюсь, вы не подумаете, что я пытался…

— Я подумала, что вы просто живой человек, Дэвид.

Эта реплика заставила его надолго замолчать.

— И еще, я благодарна вам за то, что вы решили доверить это мне.

— Стало быть, вы не собираетесь к декану факультета…

— С жалобой на домогательства? Вы меня не домогались, Дэвид. Это я первой взяла вас за руку.

— Я больше боялся того, что вы больше не захотите со мной работать.

— Похоже, у вас и в самом деле похмелье.

— Виновен по всем пунктам. Могу я угостить вас чашкой кофе?

— Почему бы и нет? Только мне нужно закончить кое-какую работу… а может, вы бы заглянули ко мне?

И я продиктовала ему свой адрес.

Когда Дэвид прибыл полчаса спустя, чашка кофе была забыта напрочь. Не успел он показаться в проеме двери, как мы бросились друг другу в объятия…

После всего, что случилось, Дэвид повернулся ко мне и сказал:

— Это опасно.

— Только если мы допустим, чтобы это стало опасным, — возразила я.

— Если кто-нибудь узнает…

— Таков твой обычный стиль разговоров в постели?

— Я не привык к тому, чтобы…

— Спать со своими ученицами?

— Вот именно.

Вот тогда-то у нас и произошел короткий разговор о его последних увлечениях, и все закончилось замечанием, что я задаю слишком много вопросов.

— Одно ты должен знать с самого начала, просто на случай, если то, что между нами произошло, не закончится уже завтра. У нас нет будущего, это просто короткое приключение, авантюра, и не более того. Поэтому я не собираюсь играть роль банальной разлучницы, заявлять свои права на тебя и устраивать истерики. Но я прошу тебя всегда быть со мной честным. Если соберешься дернуть стоп-кран, скажи мне. Только не води меня за нос, прошу.

— Ты явно подготовилась заранее, — улыбнулся Дэвид.

— Да и ты тоже.

— Ты всегда так рассудительна?

— Была бы рассудительной, не лежала бы сейчас с тобой в постели.

— В этом есть резон, — согласился он.

Вот как это началось. И следует признать, с самого начала я старалась относиться к нашей «авантюре» сверхрассудительно. Я понимала, что, сохраняя здравый смысл, оберегаю себя от разочарований и сердечной боли — а что еще можно было ожидать от нашего романа? Однако, к сожалению, нельзя было отрицать очевидного: я влюбилась в Дэвида Генри, и это одновременно приводило меня в восторг и пугало. Потому что главная проблема, когда влюбляешься в женатого мужчину, это…

Ну, пропуск вы можете заполнить сами.

Я понимала, что вынуждена буду играть роль разлучницы и «другой женщины». Точно так же, как оба мы отлично знали — стоит просочиться хоть какой-то информации о нашей связи, достаточно любого слуха, сплетни, и на карьере Дэвида можно будет ставить жирный крест, равно, по-видимому, как и на моей диссертации. («Не исключено, правда, что тебя они будут рассматривать как жертву, — заметил однажды Дэвид, — и позволят консультироваться со своим руководителем».) Это означало, что я не могла — и не стала бы — никому ничего рассказывать. Тем более Саре Кроу, очень аристократичной, даже изысканной, но при этом весьма острой на язык уроженке Новой Англии, диссертация которой была посвящена теме американского пуританства. У Сары, как у истинно светской дамы, были весьма серьезные связи. По воскресным вечерам она устраивала в своей квартире на Брэттл-стрит настоящий салон, где собирались сливки гарвардского общества (да и другие важные персоны, удостоившие Кембридж посещением в выходные). Мы познакомились с ней на симпозиуме, посвященном творчеству Эмили Дикинсон, Сара сочла меня достаточно интересной, и время от времени я стала получать от нее приглашения на ужин. Но она явно была не тем человеком, с которым я вообще могла бы откровенничать.

Но я ничего не рассказала даже Кристи Нэйлор, а уж она была по-настоящему близкой подругой, я познакомилась с ней в первый год обучения в аспирантуре.

Кристи была из штата Мэн; в школе она жутко лоботрясничала и с трудом сумела поступить только в местный университет в Ороно. Однако там она внезапно взялась за ум, добилась заметных успехов в учебе («Главным образом потому, что мужики там были страшные зануды»), окончила университет с отличием и, как и я, получила полную стипендию в Гарварде. Она специализировалась на американской модернистской поэзии, в частности на Уоллесе Стивенсе,[9] коего почитала почти божеством. Она и сама стала пописывать стихи, публикуя их время от времени в небольших журналах и газетах. Ей, называвшей себя «девчонкой из захолустья», а свой городок Люистон в штате Мэн «глубокой задницей Новой Англии», ничего не стоило выкурить в день сорок сигарет или напиться дешевым пивом. Но если вы заводили с ней разговор о музыкально-речевых особенностях «Песен» Эзры Паунда[10] или об использовании пентаметра в «Тринадцати способах видеть черного дрозда» Стивенса, Кристи обнаруживала такую остроту интеллекта, которую иначе как блестящей и не назовешь. Ее научная работа в полной мере соответствовала мастерству тех поэтов, которыми она так восхищалась.

— Моя проблема, — заявила она однажды вечером, когда мы с ней отправились немного выпить, — в том, что, когда дело касается мужчин и искусства, я вечно выбираю самого проблемного и трудного человека из всех имеющихся в наличии.

То, что Кристи была немного полновата — а физические нагрузки и даже самые необременительны диеты воспринимала как проклятие, — придавало ей какое-то особое очарование — интеллектуалка, внешне похожая на неотесанную провинциальную деваху, живущую в автофургоне для бедноты. Такая внешность, впрочем, не помешала заинтересоваться ею некоему весьма лощеному типу по имени Уинтроп Холмс-третий, который за ней так и увивался.

— По-моему, все меня воспринимают как приверженку разнузданного секса, и, в принципе, они почти правы. Мне нравится разнузданность. И психи. А ты, наоборот, прямо святая покровительница самоконтроля, совершенно неспособная распоясаться и набрать хоть чуть-чуть веса…

— Это не зависит от моего желания.

— Да, ты просто астенична, и вдобавок чертовски хорошенькая.

— Едва ли меня можно назвать хорошенькой.

— Ну, разумеется, что ты еще можешь сказать, с твоим-то талантом к самоуничижению. Но ты уж мне поверь, мужчины находят тебя весьма привлекательной.

Дэвид тоже не раз говорил мне об этом, особенно когда замечал, как я хмурюсь, разглядывая себя в зеркале, как будто недовольная тем, что там вижу.

— Я всегда недолюбливала зеркала, — отшучивалась я.

— Была бы ты дурнушкой, — возражал он, — но с твоей-то внешностью Одри Хепберн…

— Ой, я тебя умоляю…

— Даже профессор Готорден — заведующий кафедрой английского языка и литературы — отметил это сходство.

— У меня волосы длиннее, чем у нее.

— Но у тебя те же аристократические скулы, и такая же светящаяся изнутри кожа, и…

— Прекрати сейчас же, — обрывала я.

— Ты не умеешь принимать комплименты, верно? — улыбался Дэвид.

Я им не верю, хотелось мне ответить, но вместо этого я говорила:

— Ты просто необъективен.

— Возможно. И что в этом плохого?

Ты уж мне поверь, мужчины находят тебя весьма привлекательной.

Я взглянула на Кристи и молча мотнула головой.

— В один прекрасный день ты наконец начнешь нравиться себе, — продолжала она… — И тогда, возможно, решишься наложить на лицо хоть немного макияжа и перестанешь одеваться, будто лесник в Скалистых горах.

— Может, у меня такой стиль.

— Может, хватит уже тебе зажиматься и бояться всего на свете. Я хочу сказать, Джейн… да что ж такое, блин, это же последние наши годы в универе. Нам полагается напиваться вусмерть, одеваться как шикарным интеллектуальным сукам и спать с разнузданными и совершенно нам неподходящими мужиками.

— Хотелось бы мне иметь такой вот эпикурейский подход к жизни, как у тебя, — вздохнула я.

— Эпикурейский? Я всего лишь сноб и нимфоманка. Хотя знаешь, что-то мне подсказывает, что парень-то у тебя как раз имеется. Где ты его прячешь?

Я отрицательно покачала головой.

— Почему это мне не верится? — протянула Кристи.

— Не знаю, — ответила я.

— Наверное, потому, что — первое — я просто чую, что есть, есть у тебя тайный любовник, но — второе — ты, черт возьми, так крепко держишь себя в руках, что ни разу его не выдала, потому что — третье — ты по какой-то причине не хочешь, чтобы хоть кто-то узнал его имя.

Я, насколько могла, постаралась сделать непроницаемое лицо, как при игре в покер, и скрыть, что обмираю от ужаса при мысли о том, что подруга, возможно, как-то догадалась про нас с Дэвидом.

— У тебя очень богатая фантазия, — хмыкнула я.

— Ты тайно встречаешься с кем-то на стороне.

— Почему бы нет, ведь я же не замужем…

— Потому что это ты — та, с кем встречаются на стороне, дорогуша.

— Повторюсь, твое воображение меня просто приводит в восторг, но…

— Ну, хватит, Джейн, друг я тебе или нет? И, как твой друг, заслуживаю того, чтобы мне поведали все непристойные подробности… точно так же, как ты знаешь все обо мне.

— Боюсь, мне не в чем отчитываться, нет никаких непристойных подробностей…

— Ты невозможна.

— Да, мне говорили…

Мне и правда много раз говорила об этом мама, когда, будучи подростком, я отказывалась откровенничать с ней о своей личной жизни. Поскольку собственной жизни — помимо нашей общей — у мамы практически не было, ее больно задевало то, что я не хотела делиться с ней переживаниями и предпочитала помалкивать о своих делах. Отчасти это было реакцией на ее потребность быть в курсе всего и везде совать нос — до такой степени, что это становилось невыносимым. Сейчас, разумеется, я вижу, что таким образом проявлялось ее глубокое отчаяние, одиночество и ощущение брошенности, которое возникло у нее после ухода отца. Оставшись без мужа, мама обратила всю свою энергию на меня, вообразив меня Главным Делом Своей Жизни и решив приложить все силы, чтобы я достигла всего, чего не сумела добиться она. Именно поэтому каждая моя отметка в школе, каждое домашнее задание, любая книга, которую я читала, фильм, который я посмотрела, и каждый мальчик, хоть раз пригласивший меня погулять (таких было немного), стали объектом ее пристального интереса.

Меня это тяготило. Мать, с ее мелочной опекой и навязчивым желанием помочь мне избежать любых потенциальных провалов и ошибок, превратилась для меня в сущего надсмотрщика. Ко времени поступления в колледж я совсем замкнулась и настолько тщательно оберегала свою личную территорию, что доверительные отношения между нами были утрачены безвозвратно. Мама стала меньше вторгаться в мою жизнь и тщательно следила за собой, стараясь не быть мне в тягость. Внешне наши отношения наладились, и я, со своей стороны, тоже сделала шаг навстречу — вводила ее в курс основных, поверхностных событий. Но обе мы понимали, что прежнюю близость не восстановить.

Я ужасно переживала тогда, ведь для мамы это стало новым доказательством того, что она «ни на что не способна».

А самый, пожалуй, показательный разговор на эту тему произошел у нас после моего разрыва с Томом. Было Рождество. Я приехала домой, в Коннектикут, и еще ни слова не сказала маме о телефонном разговоре, состоявшемся у нас с Томом перед Днем благодарения. Разумеется, в первый же вечер она поинтересовалась, как поживает ее «будущий зять» и приедет ли он 26 декабря (как всегда делал в прежние годы).

— Боюсь, Том проведет Рождество со своими будущими тещей и тестем в Ирландии.

Мама уставилась на меня непонимающе, как будто я вдруг заговорила на сербскохорватском:

— Что ты сказала?

— Том встретил Ирландии девушку… студентку с медицинского. Так что у них там бурный роман… а у нас с ним нет.

— А когда это произошло?

Я ответила. Она побелела:

— Долго же ты ждала, чтобы мне рассказать.

— Мне нужно было время.

— Время для чего, Джейн? Если ты еще не забыла, я твоя мать, и хотя ты со мной давно перестала считаться…

— Я звоню тебе по два-три раза в неделю, приезжаю на все праздники…

— И скрываешь от меня любые серьезные события в своей жизни.

Пауза. Потом я буркнула:

— Ничего не поделаешь, так уж я устроена.

— Но почему? Почему же?

Мы редко откровенно говорим людям, какого мы на самом деле о них мнения, и не только потому, что не хотим причинить им боль, но еще и потому, чтобы не причинять боль самим себе. Щадящую ложь мы часто предпочитает обличительной правде. Поэтому в ответ на патетическое «Но почему? Почему же?» я просто посмотрела в ее встревоженные глаза и сказала:

— Это моя проблема, мама… а не твоя.

— Ты так говоришь только для того, чтобы заткнуть мне рот, а себя оправдать, убедить, что ни в чем не виновата.

— Убедить, что не виновата? В чем?

— В том, что ты закрытая книга. Точно такая же, как твой папочка.

Папочка. Как хотела я заслужить его одобрение, вызвать его интерес… А он всегда ускользал, оставался далеким, недостижимым. Теперь вот вообще поселился в Южной Америке, из наших редких телефонных разговоров я знала, что он живет с женщиной много моложе себя, — и практически никакой информации больше. И вот, оказывается, несмотря ни на что, я копировала его стиль общения с миром, стиль «закрытой книги». Не исключено, что подсознательно я таким образом пыталась ему угодить: «Видишь, папочка, я могу быть точно такой, как ты…» Но главное, дистанция между мной и другими людьми, которую я усиленно сохраняла, позволяла как-то управляться с окружающей неразберихой, защищала от посягательств на вторжение в мой мир, ограждала от назойливых глаз и даже, как сейчас, от учиненного любимой подругой допроса с пристрастием.

— Ты невозможна, — заявила Кристи Нэйлор.

— Да, мне говорили.

— Знаешь, в чем главное различие между нами?

— Просвети-ка меня.

— Я вся нараспашку, а ты закрыта.

— Секрет остается секретом ровно до того момента, как им с кем-то делятся. С этого мгновения он из тайны превращается во всеобщее достояние.

— Если ты не будешь доверять совсем никому, не рискуешь ли ты остаться в полном одиночестве?

Ух ты! Это было прямое попадание — настоящий нокаут. Но я постаралась не показать своего потрясения, сказала только:

— За все приходится платить.

Но у конспирации есть и свои преимущества. Ни один человек на свете не догадывался о нашей связи с Дэвидом Генри, и мы были вместе четыре года. Может, мы были бы вместе и дольше — на самом деле я уверена, что мы были бы вместе до сего дня, — если бы он не умер.

Глава третья

Четыре года с Дэвидом Генри…

Сегодня мне кажется, что они пролетели с головокружительной скоростью. Так уж хитро устроено время. Когда просто живешь день за днем, может показаться, что оно едва ползет — рутина затягивает, заставляя поверить в то, что понедельник очень далеко отстоит от выходных, а время томительно тянется. Но, если оглянуться на прошлое, те же дни непременно покажутся наполненными событиями. Щелкнешь пальцами — и вот уже закончилось детство, ты пытаешься справиться с подростковыми проблемами. Еще щелчок — ты уже в колледже, строишь из себя взрослую, но при этом страшно комплексуешь из-за неуверенности в себе. Щелчок — ты работаешь над диссертацией и три раза в неделю встречаешься со своим профессором, и вы с ним занимаетесь любовью в твоей квартире. Щелчок — и проходит четыре года, сорок восемь месяцев. Щелчок — и Дэвид погибает. Неожиданно, внезапно, без предупреждения. Мужчина пятидесяти шести лет, без всяких, как принято говорить, медицинских проблем, выходит покататься на велосипеде — и вот…

Как часто говаривал Дэвид, проза жизни ухитряется настичь нас всюду, что бы мы ни делали. Мы тешимся иллюзиями, считая себя исключительными. Но даже счастливчикам, и впрямь способным на что-то незаурядное, неизбежно приходится иметь дело с обыденностью и реальностью. «А самая избитая реальность, — заметил Дэвид однажды, — та, которой мы больше всего боимся: смерть».

Четыре года… Благодаря тому что мы «орудовали под покровом тайны» (еще одно из любимых мною выражений Дэвида), нам удалось избежать множества банальных проблем. Когда живешь вместе и ведешь общее хозяйство, волей-неволей начинаешь скатываться на бытовые темы, возникают мелкие конфликты, выявляется несовпадение вкусов. Но когда видишься с любимым человеком только три раза в неделю, с четырех до семи, и лишен возможности все остальное время быть рядом с ним, часы, проведенные вместе, воспринимаются как-то по-особенному возвышенно или и вовсе отношения ваши становятся похожи на сказку.

— Начни мы жить вместе, — сказала я Дэвиду через несколько месяцев после начала нашего романа, — разочарование было бы ужасным.

— Романтичным твое высказывание никак не назовешь.

— Наоборот, оно очень романтично. Мне не обязательно знать, пользуешься ли ты зубной нитью… Может, ты заталкиваешь грязное белье под кровать, а помойное ведро выносишь только тогда, когда из него уже разбегаются тараканы, но я в это не буду посвящена.

— «Нет» — на все твои предположения.

— Я рада. Правда, о том, что ты почти идеал в смысле гигиены, я могла догадаться и по твоим визитам сюда…

— Ну, не скажи — а вдруг во время наших свиданий я просто очень стараюсь?

— А вот если бы мы были вместе все время?

Пауза. Я ясно видела, что мой вопрос заставил Дэвида почувствовать себя неуютно.

— Дело в том, что… — заговорил он наконец.

— Ну?

— Я мечтаю жить с тобой.

— Лучше бы ты этого не говорил.

— Но это правда. Я хотел бы провести рядом с тобой каждый час этой проклятой жизни.

— Но ты не можешь по совершенно очевидным причинам. Так зачем, зачем? Объясни мне.

— Потому что мне безумно трудно уходить, оставлять тебя здесь и возвращаться к…

— Ко всему тому, что тебе не мило, но от чего не можешь убежать. Не это ли называется парадоксом? Особенно с учетом того, что я с нашей ситуацией справляюсь. Мне помогает мой прагматизм. А тебя раздражает то, что я не предъявляю требований. Тебе больше по душе, чтобы безумная мегера поджидала тебя, лежа на пороге твоего дома, чтобы угрожала написать жалобу декану факультета, если ты не перестанешь встречаться с любовницей и не покончишь с ней?

— Я бы никогда на это не пошел.

— Приятно слышать. Зато я могу пойти на это, если ты не перестанешь говорить об этом — о нас — и о том, какая мука для тебя прощаться, уходя от меня. Мне просто начинает казаться, что это обычная мужская болтовня, попытки заглушить чувство вины за свою нерешительность. Ну, Дэвид, ты ведь слишком умен для этого.

К чести Дэвида, он никогда больше не возвращался к этой теме. Думаю, я так резко отреагировала на его слова прежде всего потому, что была безумно в него влюблена. И понимала, что если он будет и дальше намекать мне на возможность разрыва с женой и нашей с ним семейной жизни…

М-да, надежда и ожидание могут порой становиться невыносимыми, особенно когда ни на одну минуту не забываешь о том, что без одной минуты одиннадцать наша совместная жизнь, хочешь не хочешь, будет прервана. Потому что Дэвид никогда не сумел бы уладить этот конфликт между тем, чего он хотел, и тем, что никогда не смог бы бросить.

Четыре года с Дэвидом Генри…

Мы мастерски наловчились отделять нашу жизнь вне Гарварда от той, которую вели в университете. Когда я приходила в кабинет Дэвида на еженедельные консультации, мы занимались исключительно работой. Изредка мы могли обменяться заговорщической улыбкой, но при этом никогда не забывали, что это сугубо деловые встречи, и твердо придерживались этого принципа, ни разу не поддавшись искушению превратить занятия в любовное свидание. Встречая Дэвида в университете, я неизменно обращалась к нему «профессор» и вела себя официально. Кроме того, я с самого начала всерьез задумалась над тем, как ему лучше заметать следы, чтобы у жены не возникло подозрений касательно его отлучек. Тогда-то мне и пришло в голову сказать ей, что по вечерам Дэвид пишет книгу у себя в офисе, и купить автоответчик с возможностью дистанционного доступа, который он включал перед тем, как отправиться ко мне. Сообщив Полли, что в эти часы будет работать — и она может звонить ему на автоответчик, — Дэвид обеспечивал себе алиби.

Хитрость сработала. Полли доставала его звонками первые несколько недель, но потом поверила в нашу ложь. Дэвид «приступил к написанию» нового романа, который грозился начать последние лет десять…

Впрочем, в каком-то смысле он говорил правду. Чтобы восполнить часы, проведенные со мной, и доказать Полли, что он действительно пишет книгу, Дэвид стал приходить в офис к восьми и успевал написать страничку-другую (работал он очень медленно) до своей первой лекции, начинавшейся в одиннадцать.

Ему понадобилось два года, чтобы закончить роман. О содержании Дэвид не рассказывал — упоминал лишь, что книга о 1960-х, а структура ее в какой-то мере экспериментальна. Он не показывал роман мне еще несколько долгих месяцев после того, как окончил первый вариант. Даже и потом он заметно колебался, особенно до тех пор, пока его литературный агент получал отказ за отказом в крупных нью-йоркских издательствах, куда была направлена рукопись.

— Все повторяют одно и то же — что все это слишком заумно, — сказал Дэвид после шестого отрицательного ответа.

— Ну, если когда-нибудь захочешь узнать мое мнение… — начала я.

— Я дам тебе читать роман после того, как его примут.

— Знаешь, Дэвид, мне совершенно неважно, что за приговор вынесет тебе какой-то издатель.

— Ладно, посмотрим, — ответил Дэвид, и по его тону мне стало ясно, что давить на него не следует.

Наконец, после месяца сплошных отказов, небольшое, но чрезвычайно уважаемое издательство «Пентаметр пресс» одобрило роман Дэвида. В тот день он появился в моей квартирке с шампанским и потрясающим подарком: первым изданием «Маленькой книжечки в до-мажоре» Г. Л. Менкена,[11] в которую входил один из самых любимых мною его афоризмов: «Совесть — это внутренний голос, предупреждающий нас о том, что за нами кто-то следит».

— Такое издание, наверное, стоит бешеных денег! — сказала я Дэвиду после первых восторгов по поводу фантастического сюрприза.

— Пусть тебя это не заботит.

— Ты слишком щедр.

— Нет, ты намного более щедра — во всех отношениях.

— Итак… о твоем романе. Теперь-то наконец можно мне прочитать этот чертов текст? — спросила я.

Дэвид на миг заколебался, потом ответил:

— Хорошо… но ты должна отнестись к этому спокойно… как соляной столб величиной с Лотову жену.

Он не стал развивать эту мысль, но я заподозрила, что Дэвид написал своего рода roman-à-clef,[12] в котором как-то отражены наши отношения. То, что Дэвид упорно держал язык за зубами, только усиливало мои подозрения, как и сам способ, которым он передал мне рукопись при следующем свидании: просто выудил ее из своего рюкзака буквально перед уходом, шлепнул на кухонный стол и не произнес ни слова, кроме традиционного «Увидимся в пятницу».

Заголовок гласил: «Сорок девять параллелей». Это была довольно короткая рукопись — двести шесть страниц, — которая, однако, читалась медленно и трудно. Она представляла собой историю мужчины зрелого возраста — названного просто Писатель, — едущего через всю Канаду (отсюда и игра в названии с 49-й параллелью) с целью навестить брата, с которым случилось нервное расстройство, когда он заключал какую-то сделку с недвижимостью в Ванкувере. Брат богат. Писатель преподает в каком-то второразрядном университете в Монреале. У него есть жена — называемая в книге просто Жена, — которую он давно разлюбил и которая постоянно разглагольствует о Божественных откровениях. У Писателя роман с юной писательницей, выведенной в книге под именем Она. Она — начинающая преподавательница в Макгилле,[13] талантливая, самодостаточная, с радостью ставшая любовницей героя, но не желающая переживать с ним «эмоциональные срывы». Писатель ее обожает, потому что понимает, что хотя он и «обладает» ею, однако никогда не сможет ею обладать…

В пересказе сюжет может показаться примитивным (адюльтер и разочарования в среде интеллектуалов), но в выстроенном Дэвидом повествовании — или, возможно, антиповествовании — напрочь отсутствовали сколько-нибудь привычные элементы рассказа. Вместо них читателю предлагалось нечто вроде пространного внутреннего монолога, развивающегося по мере того, как Писатель несется на запад в «почтенном, но отживающем свой век» «фольксвагене», преодолевая «бескрайнее и протяженное ничто», как он называет канадские прерии. Писатель — страдающий от чувства вины, подавленности, «нигилизма обыденности» и переживающий «иллюзорную эйфорию беглеца» — ведет машину и размышляет о двух женщинах в своей жизни. Размышления его представлены в виде долгого и замысловатого потока сознания. Текст романа отличала система усложненных, вычурных образов… не говоря уже о фразах по три страницы длиной, описывающих «завораживающую никаковость равнин» и (а вот это уже интересно!) «напоминающий персиковый компот вкус ее манды».

С трудом продираясь сквозь роман — и поверьте, это был самый настоящий труд, — я не испытала шока от узнавания, которого так боялась вначале. Дэвид не исследовал и не описывал наши отношения сами по себе. Нет, гораздо больше в «Сорока девяти параллелях» меня поразила какая-то болезненность, неоправданная агрессивность книги. Текст был нарочито усложнен, запутан, он заставлял читателя напрягать все силы, чтобы хоть как-то удержаться на плаву в потоке сознания Писателя, следить за головокружительными поворотами его мысли, ориентироваться в бесконечных авторских отступлениях по самым разным поводам, от Витгенштейна[14] до описания пончиков в кофейнях «Тим Хортоне».

Сказать, что мне было любопытно прочитать книгу Дэвида, означало бы не сказать ничего. Она буквально раздавила меня. Вот так живешь, считая, что хорошо знаешь человека. Вы ведете бесконечные разговоры о жизни и искусстве, о всяких важных вещах и вещах неважных, и вы близки, поскольку любите друг друга, — все это дает, казалось бы, основание считать, что ты представляешь, что у него в голове, как он относится к событиям, каким видит мир. А потом… потом… он берет и пишет что-то настолько странное и тревожащее… впрочем, некоторым утешением мне послужило то, что Она почти не походила на меня.

Я с трепетом ожидала нашего очередного свидания. Ведь он неизбежно спросит, что я об этом думаю, — а я не смогла бы ходить вокруг да около. Это не мелочи, дело слишком важное, слишком значительное, чтобы пытаться уйти от ответа. Я просто вынуждена буду сказать ему правду.

Но, появившись у меня в пятницу, Дэвид вообще ни словом не обмолвился о книге. Я приняла его еще более пылко, чем обычно, отчасти из-за чувства вины за то, что я прямо-таки возненавидела его новый роман. Потом мы лежали в постели, и Дэвид долго рассуждал о новой биографии Эмили Дикинсон, рецензию на которую ему заказали в издательстве «Харпер», и о том, как девственность Дикинсон повлияла на ее восприятие мира, и о том, что «После боли особенно острой» по сей день остается одним из эталонных стихотворений в американской литературе, и…

— Дэвид, ты не хочешь узнать, что я думаю о книге? — перебила я.

— А я уже знаю. На самом деле я знал, что ты о ней подумаешь, еще до того, как ты прочитала первую страницу. Потому так и не хотел давать ее тебе.

— Значит, ты писал ее, понимая, что мне она совсем не понравится?

— Мне кажется, я различаю нотку неприязни в твоем голосе, Джейн?

— Я просто озадачена, вот и все.

— А я и не предполагал, что ты так консервативна в отношении к творчеству.

— Ой, прошу тебя. Поверь, я не настолько примитивна. «Я сам вершу свой суд» Микки Спилейна легко читается. «Улисс» Джеймса Джойса читается с трудом. Но эти два романа связывает общее качество: они цепляют. И дело вовсе не в том, гладко написана книга или нужны усилия, чтобы ее осмыслить, при условии, что она цепляет читателя.

— Чего, несомненно, не произошло у тебя с моим романом.

— Концентрация мысли такая, что просто убивает, все эти сумашедшие постмодернистские выверты приводят в бешенство. И потом, когда ты вдруг пишешь что-то типа: «напоминающий персиковый компот вкус ее манды». Нет, Дэвид, ну в самом деле…

— Знаешь, а Полли считает эту строчку шедевром. — От этих слов меня будто окатили холодной водой, а Дэвид продолжал: — Она давно подбивала меня взорвать традиционную систему повествования.

— Стало быть, на ее взгляд, это феноменальный успех.

— Ее похвалы тебе неприятны, правда?

Да, неприятны, потому что я им не поверила, и мне показалось, что Полли давила на Дэвида, убеждая его написать нечто гипермодернистское только для того, чтобы помешать его успеху, не дать развиться блестящему таланту, которому она неустанно завидовала. А еще я чувствовала, что Дэвид — мучаясь виной из-за ее депрессий и из-за романа на стороне — хотел хоть чем-то доставить ей удовольствие. Он говорил ей, будто работает над этой книгой, а сам в это время занимался со мной любовью по три вечера в неделю, вот и решил: а почему бы не облегчить свою вину и не потрафить Полли, ступив на тернистый путь литературного модернизма? Жена одерживает победу на всех фронтах. Она вынудила мужа отказаться от заслуженной популярности ради маргинального эстетизма. Она достойна звания личного секретаря собственного мужа. Главное же, ей удалось уязвить Дэвида, нанести серьезный урон его самооценке. Я понимала: если опубликованная книга пройдет незамеченной, не вызвав отклика, Дэвида ожидает новый творческий кризис, от которого он едва ли сумеет оправиться, и в этом случае он вряд ли еще когда-нибудь возьмется за написание художественного произведения.

Вся эта вереница мыслей пронеслась у меня голове в считаные секунды. Четко представляя себе развязку этой истории, я ощущала свое бессилие, потому что ничего не могла ему объяснить. Высказать честно, что я думаю по этому поводу, означало бы потерять его. Поэтому я сказала:

— Дэвид… как ты и предполагал, это не мой тип литературы. Я рада, что Полли высоко его оценила. И давай будем реалистами — я ведь могу ошибаться в своих оценках.

В тот день мы оказались ближе всего к серьезной ссоре, и, что для меня типично, я погасила конфликт, не дав ему перерасти во что-то ужасное. Вечером Дэвид ушел от меня и унес с собой рукопись. Шли месяцы. Мы продолжали встречаться. К концу января, с приближением срока публикации, Дэвид стал наконец поговаривать о том, что его беспокоит возможная реакция читателей и критиков на книгу.

— Ну, одну вещь ты, я уверена, знаешь уже заранее, — заявила я. — Эстетствующий модернизм во все времена разделял людей. Следовательно, отклики наверняка будут противоречивыми. И в этом нет ничего страшного.

Как показало время, осуществились самые худшие мои предположения. Поскольку это был первый роман Дэвида Генри поело долгого молчания — и поскольку издательство «Пентаметр пресс» пользовалось большим уважением, — книга была встречена пристальным вниманием критиков. И статьи, за исключением одной-двух, были разгромными. Первый отзыв появился в «Атлантик», и их литературный критик (по его собственному признанию, давний поклонник Дэвида) объявил, что он шокирован тем, как Дэвид «грубо взломал свой талант романиста, наделенного чувством стиля, тонким юмором и на редкость обостренным восприятием» и променял все это на «какие-то бессмысленные извивы». «Нью-Йоркер» ограничился одним абзацем на странице «Новое и достойное упоминания»: «Бытописатель университетских кампусов решил пойти по стопам джойсовского Финнегана — и отправился не куда-нибудь, а на канадскую автостраду, ни больше ни меньше! Результатом стала книга, которая кажется пародией на французский nouveau roman[15], хотя сомнительно, чтобы в каком-то из французских nouveau roman вам встретилось такое количество непристойностей, женских гениталий и пончиков под кленовым сиропом… что, по нашему мнению, является признаком истинного мастерства…»

Но окончательно раздавил его «Нью-Йорк тайме». Их критикесса — не стану даже упоминать ее имя, меня до сих пор охватывает гнев, как вспомню ее злобу и беспощадность, — не удовольствовалась тем, чтобы просто потоптать обеими ногами неудачный роман. Нет, оттолкнувшись от него, как от трамплина, она прошлась и по двум предыдущим книгам Дэвида, заявив, что его тогдашний блеск, заслуживший столько похвал, не что иное, как «видимость, жалкая личина, позволявшая автору дурачить жаждущую обмана публику, заставляя ее видеть в нем великолепного эрудита, мечту любой студентки из Рэдклиффского колледжа… а между тем более тщательное изучение его ограниченных и ограничивающих творений обличает заурядного писаку, который, в истинно американском коммивояжерском стиле, сумел втереться в верхние эшелоны научного сообщества… а теперь имел дерзость решить, что у него есть право играть с антинарративной прозой, по-прежнему избегая разоблачения. Если эта абсурдная претензия на роман что-то и демонстрирует, так только одно: Дэвид Генри заслуживает, чтобы его наконец разоблачили».

Иногда от человеческой жестокости просто дух перехватывает. Я читала эту статью в маленьком кафе на Брэттл-стрит. Преодолевая злобную рецензию строчку за строчкой, я поражалась непостижимому и безграничному садизму ее автора. Хорошо, пусть Дэвид написал скверную книгу. Но так распинать человека, так уничтожать его репутацию, называть мошенником и гнусным обманщиком…

Отложив статью, я нарушила одно из твердых правил, о которых мы договорились с Дэвидом, — появляться у него в офисе только в часы, назначенные для консультаций. Когда я пришла на кафедру, его кабинет был заперт, к двери была прилеплена записка, торопливо нацарапанная его рукой:

Меня сегодня не будет.

Вечером Дэвид должен был появиться у меня. Тогда он впервые пропустил наше свидание и не оставил сообщения на моем автоответчике. Я не могла позвонить ему домой, но оставила на его автоответчике в офисе нейтральное, тщательно продуманное сообщение: «Профессор, это Джейн Говард. Мне необходимо переговорить с вами по поводу проблем с расписанием на этой неделе. Не могли бы вы мне перезвонить?» Ответа я не получила.

Прошло два-три дня. Кабинет Дэвида оставался запертым, записка — «Меня сегодня не будет» — продолжала висеть на прежнем месте. Я все сильнее беспокоилась и начала уже впадать в отчаяние, тем более что в те дни по Дэвиду был нанесен очередной убийственный удар. Некий журналист, ведущий в «Нью-Йорк тайме» колонку «Информатор» — собрание эксклюзивных сплетен и слухов, — заинтересовался ядовитыми отзывами на «Сорок девять параллелей» и решил проверить, нет ли у романа предшественников. Какая неожиданность! Он выяснил, что один из типичных образцов французского nouveau roman, «Модификация» Мишеля Бютора, представляет собой поток сознания писателя, совершающего поездку из Парижа в Рим на трансевропейском экспрессе и размышляющего о своих запутанных отношениях с женой и любовницей.

«Да, профессор Генри ссылается на „Модификацию“ в своем запутанном сочинении, — писал газетчик, чье имя даже не стояло под текстом, — когда его герой, от чьего лица ведется повествование, заявляет, что пишет книгу и собирается „перебюторить Бютора“. Но это беглое скрытое упоминание не снимает с Генри вины за намеренное использование полностью всей конструкции и тематики чужого романа в своем произведении. Возможно, конечно, уважаемый профессор сошлется на деконструктивистскую теорию, объясняя данный случай эстетикой высокого модернизма и приемлемостью перераспределения, тогда как мы, на более понятном английском языке, назовем это плагиатом».

Дочитав колонку до конца, я кинулась в университетский книжный магазин и купила перевод романа Бютора. Как и «Сорок девять параллелей», это было усложенное модернистское повествование в стиле потока сознания. Однако за исключением этой основной предпосылки две книги не имели ничего общего, были во всем различны. Между ними имелось чисто внешнее, поверхностное сходство — обе были историями-о-путешествии-мужчины-имеющего-жену-и-любовницу. Если уж на то пошло, любое литературное произведение в той или иной степени повторяет сюжет какого-то другого произведения, написанного ранее. Только продажный газетчик в погоне за жареными фактами, пришедший в восторг от возможности опорочить талантливого человека, мог представить дань уважения как плагиат.

Я снова попыталась дозвониться Дэвиду в офис. Я позвонила даже секретарю кафедры, миссис Кэткарт. Старательно подбирая нейтральные выражения, я попросила, если она будет говорить с профессором Генри, передать ему, что я считаю обвинение в плагиате совершенно абсурдным.

Миссис Кэткарт — ей было около шестидесяти, а секретарем на кафедре она работала с начала 1970-х — перебила меня:

— Боюсь, что в университете придерживаются иной точки зрения, так как с сегодняшнего дня профессор Генри временно отстранен от работы до выяснения обстоятельств дела, пока факультетская комиссия не разберет обвинение в плагиате.

— Но это же нелепость. Я прочитала тот второй роман, ни о каком плагиате и речи быть не может.

— Такова ваша интерпретация, мисс Говард, — произнесла миссис Кэткарт. — Комиссия факультета собирается…

— Пригвоздить его к позорному столбу за то, что у него столько недоброжелателей…

И снова она прервала меня:

— На вашем месте я не стала бы делать подобные заявления публично… если вы хотите помочь профессору Генри. Это может побудить людей строить домыслы.

— Какие домыслы? — не поняла я.

Но она не стала отвечать, только добавила:

— Я предполагаю, что профессор Генри затаился и уехал из Кембриджа. Вы можете позвонить его жене, если хотите.

У ж не скрытое ли ехидство прозвучало в ее голосе? Не хотела ли она сказать этим: Я тебя раскусила? Но мы же были так дьявольски бдительны, так осмотрительны! Нет, нет, это просто ее скверная натура, ибо миссис Кэткарт была известна на весь факультет тем, что умела смущать людей и ставить их в неловкое положение.

— У вас есть его домашний номер? — продолжала миссис Кэткарт.

— Нет.

— Удивительно, что вы его до сих пор не знаете, проработав четыре года рука об руку с профессором.

— Я никогда не звоню ему домой.

— Понятно. — В ее голосе появились ледяные нотки. И я поскорее закончила разговор.

Сразу после этого я позвонила Дэвиду домой. Трубку не брали, автоответчик не был включен. Возможно, Полли поехала вместе с ним в Мэн? Там у него был небольшой домик недалеко от Бата,[16] мы никогда там не были — уж очень это маленький поселочек, где все всё видят, все всех знают. Если Полли там с ним, а я вдруг появлюсь…

Но если он в Мэне один…

Я разрывалась на две части: одна умирала от желания поскорее взять напрокат машину и лететь туда, но другая, более осторожная моя сторона советовала не делать таких резких движении, и не только из-за Полли, которая могла оказаться там с Дэвидом, но и потому, что я чувствовала (или, по крайней мере, надеялась), что Дэвид сам на меня выйдет, когда это станет ему необходимо.

Но он на меня не выходил, не было никаких известий от него, я не представляла, в каком состоянии он сейчас находится. Так прошел день, потом второй, третий… Я звонила ему домой по несколько раз на дню. Ответа не было. Я снова обратилась к миссис Кэткарт. «Никто не знает, где он сейчас» — вот и все, что она мне поведала. Я позвонила Кристи, договорилась о встрече, собираясь напиться: вечер с Кристи частенько этим заканчивался. Она была в курсе всевозможных факультетских сплетен и рассказала мне, что как минимум трое из коллег Дэвида (Кристи знала их имена) обратились к декану, требуя его увольнения за нарушение профессиональной этики, и получили уверения в том, что, если подтвердится факт плагиата, декан удовлетворит их требование.

— На факультете есть горстка отпетых подонков, — рассказывала Кристи, — которые давно уже точили зуб на беднягу. Они ненавидят его еще с семидесятых, они тогда начинали все вместе, но Дэвид Генри был слишком талантливым, слишком выделялся на фоне их беспросветной серости. И еще они ненавидели его за популярность, ведь все студенты рвутся попасть именно к нему. Так что сейчас, поверь, они злорадствуют и потирают руки, наблюдая, как он пытается спасти свою профессиональную репутацию.

— Я почти уверена, что он уехал в свой загородный дом в Мэне.

— Если это так, он там в полном одиночестве.

— Откуда ты знаешь? — Я не смогла скрыть удивления.

— А я поболтала с миссис Кэткарт, и она мне донесла, что, когда все это дерьмо приключилось, Генри жутко поскандалил с женой — обвинил ее в том, что это она уговорила его написать дрянную книжку, кричал, что она всегда старалась вставлять ему палки в колеса.

О господи!

— А Кэткарт откуда все это взяла?

— Мадам Генри ей нажаловалась. Похоже, полоумная Полли любит поболтать по телефону со старой ведьмой, посудачить о своем неслухе муже. А Кэткарт ее подзуживает, выспрашивает, потому что информация — это власть, правильно?

— Ну, а зачем тогда ведьма предложила мне позвонить жене Дэвида и спросить, куда он делся?

— Потому что она обожает ставить людей в тупик, вот почему. И еще потому, что — как и все прочие на кафедре — она подозревает, что у тебя и профессора Генри был довольно долгий романчик.

Эта новость заставила меня вздрогнуть. О нас знали. Все знали.

— Какая дикая чушь, — выговорила я.

— Я предполагала, что именно так ты и ответишь, — отозвалась Кристи. — Вот почему, хоть ты мне и очень нравишься, я не могу в полной мере назвать тебя другом. И это не пустая болтовня. Но ты знаешь…

— Я знаю, что люди распространяют массу гнусных инсинуаций, но это просто неправда.

— А я знаю, что ухожу, — Кристи бросила на столик несколько монет, — потому что не собираюсь сидеть здесь и слушать твое вранье.

— Я не вру, — невнятно пробормотала я, растягивая слова. Выпитое придавало мне храбрости, побуждая отстаивать свою правоту.

— Кончен разговор, — бросила Кристи. — Но сделай одолжение, позаботься о своем мужике. Утром, как проснешься, бери машину и поезжай к нему в Мэн. Ты ему сейчас нужна.

Я не помню, как говорила таксисту свой адрес, расплачивалась, как поднималась по лестнице в квартиру, не помню, как разделась и упала на кровать. Помню только, как наутро проснулась в восемь часов, проклиная себя за то, что так перебрала. Мне не хотелось даже задумываться о вчерашних словах Кристи, и не только относительно моей скрытности и нечестности по отношению к ней (это верно, кругом виновата), но и об ужаснувшем меня факте, что на кафедре, оказывается, догадывались о наших с Дэвидом внеслужебных отношениях и с удовольствием перемывали нам кости.

Я выскочила из-под ледяного душа. Оделась. Соорудила себе кружку кофе и, позвонив в «Эйвис»,[17] договорилась о том, что через полчаса заберу приготовленную машину в их представительстве в Кембридже. Приняла две таблетки алка-зельтцера, запив их еще двумя кружками обжигающего кофе. Я уже бросала в дорожную сумку вещи, когда зажужжал домофон.

Дэвид!

Я опрометью понеслась вниз, распахнула дверь, но там стояла Кристи. По одному ее взгляду — смесь тревоги и страха — я сразу поняла, что случилось что-то ужасное.

— Может, пойдем к тебе? — спросила она.

Мы поднялись по ступеням и вошли в квартиру. Я первым делом выключила кофеварку, потом повернулась к входной двери. Кристи стояла там, вцепившись пятерней в дверную ручку, будто хотела ее отломать.

Вот когда я поняла. С того момента, как ее испуганная физиономия появилась в дверном проеме… Я поняла.

— Дэвид? — прохрипела я шепотом.

Она медленно кивнула. А потом:

— Его сбила машина, насмерть, вчера.

Потребовалось некоторое время, чтобы вникнуть в смысл сказанного. Я обнаружила, что стою, ухватившись за край плиты. Мир вдруг стал очень тихим, очень маленьким. Кристи продолжала говорить, но я не обращала на нее внимания.

— Он катался на велосипеде вдоль пляжа, там у себя, в Мэне. Во второй половине дня. Слепящее солнце и тени. Он ехал по проселочной дороге, выехал грузовик, ну и… — Она сделала паузу. Потом: — Они там думают, это был несчастный случай.

Сейчас я вдруг снова стала слышать ее очень отчетливо.

— Что ты сейчас сказала?

— Водитель грузовика…

Она замолчала.

— Говори, — прошептала я.

— По словам миссис Кэткарт, грузовик ехал по противоположной от Дэвида стороне улицы. Водитель видел, что навстречу едет велосипедист. Но потом Дэвид вдруг вильнул прямо ему под колеса. И…

Я выпустила плиту. Присела на подвернувшийся кухонный стул. Прижала ладони к глазам и изо всех сил надавила. Но сознание не отключалось.

Подошла Кристи, обхватила меня руками. Но я не хотела, чтобы меня утешали. Я не хотела, чтобы кто-то разделял со мной утрату. В первые же шоковые мгновения, когда я только узнала обо всем, в голове зазвучал тихий голос, велевший быть осторожнее и следить за собой. Впадешь в истерику, и они тут же обо всем догадаются.

Я передернула плечами, сбрасывая руки Кристи. Я сказала:

— Думаю, мне нужно побыть одной.

— Вот это тебе нужно в последнюю очередь, — возразила она.

Я встала, намереваясь пойти в спальню:

— Спасибо тебе, что пришла и сказала мне.

— Джейн, тебе не нужно притворяться и изображать…

— Изображать? Что? Мне нечего изображать.

— Трах-тарарах, да ведь твой любовник только что погиб.

— Давай поговорим завтра.

— Нет, если ты даже сейчас не можешь…

Я прикрыла за собой дверь спальни. Села на кровать. Я почти ждала, что Кристи ворвется следом, начнет упрекать меня за все мои провинности, и особенно за то, что я даже не могу поговорить с ней в самую тяжелую минуту моей жизни.

Но шумной драматичной сцены не последовало. Вместо этого я услышала, как отворилась входная дверь, потом закрылась — и в квартире воцарилась тишина.

То, что последовало, удивило меня саму. Я как будто начала действовать на автопилоте. Я резко встала. Схватила дорожную сумку и пошвыряла в нее что-то из одежды. Вызвала такси. Доехала до «Эйвис» и взяла заказанную машину. И выехала из Кембриджа, направляясь на север по магистрали номер 1, потом по федеральной автостраде 95 в Мэн.

Зачем я это делаю? Я понятия не имела. Все, что я знала, — мне нужно увидеть место, где он погиб.

В город Бат я приехала около часу дня. Я остановилась на заправке и расспросила, как добраться до Попхэм Бич. Дорога на восток, к океану, проходила по открытой местности, типичной для Новой Англии: зеленые холмистые поля, обшитые белыми досками дома, старые красные сараи, пахнущие солью фьорды. Я замечала каждую мелочь, каждую деталь этой дороги, по которой он ехал в день своей смерти. От Бата до Попхэма я доехала минут за тридцать. Автомобильная стоянка была пуста. Я была единственной, кто прикатил на пляж в этот тоскливый майский день, с небом цвета грязной известки. По тропинке, вьющейся между дюн, я спустилась к воде. Все, что Дэвид рассказывал мне о Попхэме — а он частенько о нем говорил, — оказалось фотографически точным.

— На три мили непрерывный песчаный пляж, нетронутый, часто безлюдный, с лучшим видом на океан во всей Новой Англии. Когда бы я ни оказался в Мэне — ив разладе со всем миром, — я отправляюсь гулять по пляжу Попхэма и гляжу на бескрайние просторы Атлантики… и неизменно появляется чувство, что не все еще кончено, выход найдется, что есть какие-то возможности, выходящие за рамки быстротечной жизни.

Я стояла на песчаном берегу и таращилась на Атлантику, слушая голос Дэвида, который мне все это рассказывал. И невольно рассуждала: видимо, два дня назад ситуация казалась ему настолько непереносимой, неисправимой, что просторы Попхэма не утешили его, а привели к самому краю. И не потому только, что они слишком прекрасны, нет, они отчего-то не оказали на него обычного магического целительного воздействия. Допустим, их суровое, эпическое величие не утешило его, а, напротив, обострило ощущение обреченности. Допустим, он настолько пал духом, получая удар за ударом со всех сторон, что давящее великолепие этих вод оказалось слишком трудно выдержать. Допустим, он прикрыл глаза, не вслушиваясь в ритмичный рокот волн, не вглядываясь в блестящую поверхность океана, и подумал: Если уж я не могу смотреть даже на это…

Лично для меня это оказалось непомерно тяжело — глядеть на воду и одновременно размышлять о том, через что должен был пройти Дэвид в последние часы своей жизни. Поэтому я вернулась к машине, выехала с парковки и, сверившись с указателем, повернула направо, к дачному поселку. На полпути к нему дорога сужалась, перегороженная дорожными конусами с натянутой между ними лентой. Я остановила машину и вышла. Расставленные полицией конусы с лентой образовывали вытянутый прямоугольник — будто длинный гроб, примерно футов пятнадцать на четыре. Я сглотнула подступивший к горлу комок и посмотрела вниз, на асфальт. Там ясно виднелись следы от колес пытавшегося затормозить грузовика, по широким отпечаткам шин можно было представить, какая громадина сшибла Дэвида. Я зашла внутрь ограждения и уставилась под ноги. Обочина, поросшая местами вытоптанной травой, была заляпана грязью. Всмотревшись пристальнее, я различила высохшие следы крови на границе асфальта и почвы. Одно пятно было больше других — крупная клякса, из которой, кажется, сочился длинный тонкий ручеек.

Я зажмурилась, смотреть на это было невозможно. Но ты приехала сюда именно для того, чтобы увидеть. Я распрямила спину, вышла на середину дороги и обратила внимание на то, насколько узкая в этом месте полоса асфальта. Я изучала его поверхность, прохаживаясь взад и вперед, вглядывалась, надеясь что-то найти…

Вот оно! Там, прямо у меня под ногами, обнаружилась выбоина. Не очень большая выбоина — около фута в диаметре, — но расположенная именно там, где я и предполагала, примерно футах в двенадцати перед оцепленным участком. У меня в голове выстраивался сюжет. Дэвид ушел с побережья и ехал вдоль дороги, причем на скорости. Он увидел грузовик, двигавшийся навстречу. Предусмотрительно направился с дороги на обочину. Но тут его переднее колесо попало в выбоину, он выпустил руль велосипеда и был выброшен на дорогу, а там…

Вот как было дело. Именно так все и случилось. Это несчастный случай. Непредсказуемый, неожиданный — стечение разрозненных обстоятельств, которые так трагично сложились, что привели в беде.

Теперь я была уверена, что это не самоубийство, да и не могло им быть, на самом деле Дэвид просто оказался не в то время и не в том месте.

Я вернулась к машине. Облегчения не наступало, тяжесть на душе нисколько не уменьшилась, уверенность в том, что произошел несчастный случай, не смягчила боль утраты. Все, о чем я могла думать, это: Почему ты здесь? Ну ладно, ты доказала себе то, что хотела доказать. Что дальше?

Дальше… ничего. Надо ехать обратно в Бостон. А потом?..

Но, не успев повернуть назад, я решила, что нужно побывать у Дэвида дома. Я проезжала мимо него на пути в Попхэм — и сразу безошибочно узнала, ведь Дэвид так подробно рассказывал и о доме, и о деревне Уиннеганс, где он был расположен.

Добравшись до места, я сначала остановилась в конце подъездной дорожки и, высунув нос из окна, убедилась, что рядом нет припаркованных автомобилей. Тогда я подъехала к самому дому. Он был точно таким, как мне описывал его Дэвид: компактный, двухэтажный с фасада и одноэтажный с противоположной стороны, он располагался на возвышении, с видом на море. Я обошла дом кругом, остановившись у окна комнаты, в которой безошибочно опознала кабинет Дэвида: маленькая, просто обставленная, с письменным столом, книжной полкой и одной из старомодных пишущих машинок, которые у него имелись (он упорно отказывался набирать на компьютере что-либо, за исключением учебных материалов). Письменный стол был развернут к стене, так же, как и в его гарвардском кабинете: «Иначе я стану глазеть в окно и отвлекаться на происходящее на улице». Меня начала бить дрожь. Но я заставила себя сесть в машину и, выехав на шоссе, притормозила у магазинчика как раз напротив дома Дэвида, чтобы купить бутылку воды.

Или, по крайней мере, так я себе это объяснила. Пожилая, сурового вида женщина за прилавком окинула меня скептическим взглядом, которым, возможно, встречала всех приезжих, оказавшихся в их краях не в сезон.

— Здрасьте, — безучастно проскрипела она. — Хотите чего-то?

Я попросила воды с газом и номер местной газеты.

Расплатившись, я заговорила:

— Я гуляла сейчас по пляжу в Попхэме и увидела полицейские машины. Там случилось что-то?

— Один тип катался на велосипеде и угодил под грузовик, — ответила продавщица, протягивая сдачу.

— Несчастный случай?

— Если человек едет по другой стороне, а потом разворачивает свой велик и катит прямо под колеса, это не несчастный случай.

— Вы знали этого человека?

— Конечно знала. Профессор из Бостона, у него тут дом через дорогу. Симпатичный такой, приветливый. Никогда бы не подумала…

— Но как вы можете быть уверены, что это было…

Она уставилась на меня пристально и неприветливо.

— Вы уж не журналистка ли какая? — спросила она.

— Мне просто интересно. — Мой голос выдал волнение.

— Вы были знакомы с профессором?

Я помотала головой.

— Знаете Гаса?

— Кто такой Гас? — не поняла я.

— Гас — мой троюродный брат, это он был за рулем того грузовика. Он в полном трансе от того, что случилось. Ведь он водит тут грузовик с рыбой, почитай, двадцать лет. Ни разу ни одной аварии. У бедняги просто крышу снесло, не может снова взяться за баранку. Говорит, что видел, как профессор жал себе на педали впереди, а потом, когда они уж почти поравнялись, профессор вдруг резко свернул прямо перед ним. Как будто нарочно… как будто хотел, чтобы его сбили.

— Но он же мог попасть колесом в выбоину и…

— Если Гас говорит, что он свернул ему под колеса, значит, свернул. Гас немного тугодум, но одно я о нем знаю точно: он вообще никогда не врет.

Я вышла. Села в машину, выехала на шоссе. Где-то южнее Портленда пришлось остановиться: я так рыдала, что не могла вести машину.

Если Вас говорит, что он свернул ему под колеса, значит, свернул.

Я очень хотела верить собственной версии — той, которая возникла у меня на месте происшествия. Но теперь я располагала противоречащей этому информацией, полученной от непосредственного участника события.

Возможно, из-за этого я и ревела в три ручья — не просто потому, что ощущение утраты настигло меня наконец и ударило со всей силы, но и оттого, что такими неясными, двусмысленными были обстоятельства гибели Дэвида.

Возвратившись к вечеру в свою кембриджскую квартиру, я обнаружила в почтовом ящике простую белую почтовую открытку. С одной стороны я увидела свой адрес, выведенный торопливым почерком Дэвида, и почтовый штемпель города Бата, штат Мэн. На другой стороне были написаны три слова:

Прости меня.

Дэвид.

Я поднялась к себе и села за маленький обеденный стол. Положив перед собой открытку, я долго сидела, не сводя с нее глаз. Голова у меня шла кругом. Его последнее послание мне. Но что он хотел мне сказать? Прости меня… потому что я собираюсь покончить с собой? Или: Прости меня… за суматоху, которые я устроил? Или: Прости, что не послушал тебя с книгой? Или: Прости меня за то, что исчез, ничего не сказав? Или…

Ничего определенного. Никаких ответов. Все еще больше запуталось.

Прости меня.

Захлопнув дверь и отгородившись от мира, я снова разревелась во весь голос, как идиотка. На сей раз слезы были не просто реакцией на осознание утраты — утраты, болью от которой я ни с кем не могла поделиться. Скорее они были вызваны еще и самой настоящей бессильной яростью. Я была в бешенстве из-за Дэвида — не потому, что он погиб, а потому, что решил успокоить свою совесть, отправив мне эту клятую открытку и ничего этим посланием не прояснив, а лишь еще больше запутав и без того непонятную ситуацию.

Прости меня.

В последующие дни мой гнев слегка утих, на смену пришли неизбывная тоска и уныние. Мне позвонила миссис Кэткарт — сама любезность и предупредительность, — сообщила, что на кафедре все скорбят по поводу кончины профессора Генри (ложь), что в ответ на публикацию журналиста из «Нью-Йорк тайме», выдвинувшего обвинение в плагиате, поднялась волна протеста (снова ложь), что она думала обо мне в это трудное время, потому что знает, как мы были близки с профессором.

— Это правда, — отреагировала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он был прекрасным консультантом и руководителем… и хорошим другом.

Но, не успев добавить «И не более того», я велела себе замолчать. Если слишком энергично возражать, можно себя выдать.

— Вам следует знать, что полиция Мэна констатировала происшедшее как несчастный случай, — продолжала она. — Я просто подумала, может быть, вам любопытно узнать.

— Мне не любопытно, — автоматически произнесла я, а сама подумала: почему они не поверили свидетельским показаниям водителя Гаса? Или, может быть, Гаса уговорили описать все именно так: «Велосипедное колесо попало в яму, и, не успел я опомниться, его отбросило прямо мне под машину», — чтобы избежать лишних осложнений, разом покончить со всеми неясностями и трудными вопросами. Позднее до меня дошли кафедральные слухи, что смерть Дэвида от несчастного случая дала возможность жене получить его страховку. Возможно, полиция остановилась на варианте несчастного случая, желая хоть немного облегчить страдания горемыки водителя и семьи Дэвида.

Но я знала истину. И она гласила: в этом нет истины. Это как у Элиота[18] в поэме «Полые люди»: «Между помыслом / И поступком / Падает тень».[19]

Прости меня.

Конечно, Дэвид, я прощаю. Но вопросов от этого не становится меньше, тени не удается разогнать.

На похоронах присутствовали только близкие. Тело Дэвида кремировали, а пепел развеяли над океаном, рядом с его домом. Узнав об этом — от миссис Кэткарт, разумеется, — я невольно вспомнила рассуждения Дэвида о том, насколько все преходяще в этом мире:

«Мы вовсю стараемся пометить все вокруг своим именем, любим говорить о значительности и долговечности всего, что мы делаем, а на самом-то деле все мы здесь только транзитные пассажиры. И после нас мало что остается. Когда мы уходим, только память окружающих на время удерживает нас здесь. А когда уходят и они… Вот почему, когда я умру, хочу, чтобы мой прах развеяли над водой. Потому что рано или поздно все уплывает…»

Все на кафедре держались со мной участливо. Заведующий, профессор Готорден, лично позвонил мне и пригласил зайти к нему на беседу. Я собралась с духом. Но он оказался образцом тактичности. Говорил о случайности, трагической гибели Дэвида и о том, что обвинение в плагиате оказалось всего лишь «измышлением борзописца». Но хотел, чтобы я знала, что Дэвид всегда в высшей степени положительно отзывался обо мне и моей работе, и теперь он сам не прочь взять на себя руководство моей диссертацией, если это предложение для меня приемлемо.

С чего это глава кафедры вдруг решил стать моим руководителем, особенно если учесть, что его специальность — ранняя, а не современная американская литература? Хотел заткнуть рты тем, кто распространял сплетни о наших отношениях с Дэвидом? Решил до поры до времени держать меня под контролем? Я понятия не имела. Если профессор Готорден не желает неприятностей и выяснений, если его устраивает неопределенность, я спорить не стану. Я ведь уже выяснила, что у неопределенности есть свои преимущества.

Я с головой ушла в работу, писала по две страницы диссертации в день, не отходила от компьютера по шесть дней в неделю. Я нигде не появлялась, ходила только два раза в месяц на часовые встречи с Готорденом, все остальное время проводила в библиотеке или дома. На следующие девять месяцев я исчезла из жизни. Помимо Кристи моей жизнью в Гарварде был только Дэвид. А так как Дэвида не стало…

Но мне нравилось одиночество. Нет, неверно: мне требовалось одиночество… требовалось время на… на то, наверное, чтобы предаться горю. Но еще было просто необходимо как-то перезагрузить мозги и упрятать смерть Дэвида в дальний ящик с надписью: «Доступ запрещен». Никто не мог запретить мне тайно скорбеть и оплакивать Дэвида, но при этом я должна была принять факт его смерти, смириться с его безвозвратным уходом. И я была исполнена решимости никого не допускать к своему горю, никому и никогда не показать, какую тоску испытывала на самом деле.

Вскоре после похорон прошла бурная обличительная кампания, как в Гарварде, так и в прессе, касавшаяся сотрудников кафедры английской литературы, подвергших Дэвида несправедливой травле. Игра на сей раз была честная, достойная «Гарвард Кримсон»,[20] и в результате подонки, что жаждали его крови, были с позором изгнаны. Но что это меняло теперь? Дэвид не встал из гроба. Три месяца спустя после «несчастного случая» в часовне университета отслужили панихиду. Я, конечно, присутствовала. После службы, когда народ стал расходиться, многие потянулись к Полли, а я, задержавшись у двери в часовню, наблюдала за происходящим. В этот миг Полли осмотрелась, и так случилось, что взгляд ее упал на меня. Вдова оглядела меня холодно, но спокойно, за этим последовал быстрый короткий кивок-приветствие. Потом она отвернулась к друзьям, столпившимся вокруг. Хотела ли Полли показать, что ей известно обо мне? Но почему после ледяного взора мне был адресован кивок едва ли не сочувственный — неужели она признавала существующую между нами связь и роднящую нас утрату? Может быть, я пыталась вложить слишком многое в пятисекундный обмен взглядами. Не исключено, что она просто отвела в мою сторону глаза, пытаясь сохранить самообладание в этот непростой момент. А кивок, возможно, был всего лишь нейтральным приветствием: «Здравствуйте… кем бы вы ни были».

Нам никогда не узнать, что в действительности кроется за невысказанным. Жест, выражение лица могут иметь любое значение, все зависит от интерпретации. Точно так же подчас невозможно досконально узнать истинные причины катастрофы. Следовательно, вступив на путь недосказанности, можно оградить себя от многого.

Вот чему научила меня смерть Дэвида. Если ни в чем не сознаваться, окружающим остается лишь строить догадки. Доказательств у них нет. Если тщательно хранить тайну, она на самом деле остается тайной. Эта мысль некоторым образом меня утешала, и не только потому, что в ней я увидела основу оборонительного щита, необходимого для дальнейшей жизни в Гарварде, но и потому, что она каким-то образом помогла разложить по полочкам все мои переживания, все отчаяние и гнев, позволила справиться с бушующими в душе демонами. Я почти не позволяла себе отвлекаться от работы над диссертацией. Профессор Готорден — а он прочитывал главу за главой по мере их появления на свет — был, казалось, доволен результатами. Когда я закончила, он выразил восхищение тем, что я сумела сделать это на шесть месяцев раньше официально установленного срока.

— Мне просто удалось как следует сосредоточиться, — объяснила я.

Обычно между написанием диссертации и ее защитой проходит четыре месяца. Но Готорден, явно желая ускорить процесс, сообщил мне, что назначит защиту до того, как члены ученого совета разъедутся на летние каникулы. На защите членами кафедры было задано всего три вопроса по поводу моей работы «Инфернальная двойственность: смирение и противление в американской литературе». Они касались влияния Эмиля Золя на творчество Драйзера и прогрессивной политической мысли в «Джунглях» Эптона Синклера. Один из профессоров довольно язвительно прошелся насчет моей тяги к поиску социально-экономического контекста решительно во всех рассматриваемых произведениях (это я легко парировала), другой выразил сомнение в том, не слишком ли «беллестристичен» мой стиль для научной работы… и вот уже я выхожу после защиты, отнюдь не уверенная в том, что мне удалось быть хоть немного убедительной.

Через неделю я получила официальное уведомление от Готордена о том, что защита диссертации прошла успешно и мне присвоена ученая степень доктора философии.[21] Внизу отпечатанного на принтере письма были две строчки, приписанные от руки:

Для меня было истинным удовольствием работать с вами. Желаю успеха.

И инициалы Готордена.

Было ли это вежливым способом сказать мне: «А теперь ступай на все четыре стороны»? Не потому ли он организовал мне стремительную, без проволочек, защиту, чтобы поскорее вычеркнуть меня из жизни кафедры и своей? Или это снова лишь одно из различных толкований, возможных для этих десяти слов? Неужели в мире всегда все так запутанно и допускает множество интерпретаций?

Спустя несколько дней после получения письма от Готордена мне позвонили из Гарвардского бюро по трудоустройству выпускников и пригласили на беседу. Сотрудница, встретившая меня — деловитая дама лет сорока по имени мисс Стил, — сообщила, что в Висконсинском университете в Мэдисоне только что открылась вакансия — освободилось место старшего преподавателя.

— Это редкий случай, когда впоследствии возможно будет заключить бессрочный контракт, и Висконсинский университет, как вы знаете, числится в ряду лучших государственных вузов.

— Я готова ехать на собеседование.

Двумя днями позже я вылетела в Мэдисон. Заведующий кафедрой — довольно издерганный тощий человек по фамилии Уилсон — встретил меня в аэропорту и по дороге в университет изливал мне душу. Он многословно рассказывал о том, что вакансия освободилась потому, что старший преподаватель внезапно проявил нездоровый интерес к студентке и был уволен; что необходимо найти еще одного человека — некому читать средневековую литературу, так как женщина, что вела этот курс в течение двадцати лет, допилась до того, что угодила в реанимацию, а…

— Ну, что тут скажешь? — подвел итог Уилсон, — Перед вами самая типичная ни на что не способная кафедра английской литературы.

Ближе к вечеру я сидела за столом для переговоров в административном здании, где со мной беседовали сам Уилсон и еще четыре сотрудника кафедры. В глаза мне бросилась подавленность будущих коллег, они выглядели одновременно и вялыми, и настороженными. Они бросали на меня оценивающие взгляды, как бы прикидывая, не слишком ли я высокого мнения о собственном уме, представляю ли для них угрозу или позволю себя подмять. Мне задали вопрос о скандале, из-за которого один из преподавателей вынужден был оставить свой пост.

Осторожно, предостерегла я себя, после чего ответила:

— Трудно судить, ведь я не знаю подробностей.

— Но что вы вообще думаете о правилах, запрещающих интимные отношения между студентами и членами преподавательского состава? — настаивала та же женщина.

Уж не известно ли ей обо мне и…?

— Это недопустимо, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. Больше эта тема не затрагивалась.

Вечером я летела назад, в Бостон, вспоминая, как Дэвид однажды сказал мне: «Если когда-нибудь решишь стать университетским преподавателем, вспомни избитую, но освященную веками истину — в университетской среде все только и делают, что грызутся между собой, а причина одна — мало платят».

Дэвид. Бедный мой, чудесный Дэвид.

А я еще собираюсь войти в тот самый мирок, который довел его до смерти…

Поэтому, когда через три дня мне позвонили из Висконсина и сообщили, что я принята на работу, я сказала заведующему кафедрой, что отказываюсь от нее.

— Но почему же? — оторопел он.

— Я решила зарабатывать деньги, — объяснила я. — Серьезные деньги.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Деньги… вообще-то я никогда не придавала им большого значения. До момента, когда я начала зарабатывать всерьез, по-взрослому, я о них, по сути дела, вообще не думала. Как я понимаю сейчас, отношению к деньгам — к тому, как ими распоряжаться и как они распоряжаются нами (а такое рано или поздно неизбежно происходит), — люди учатся очень рано. Когда я была подростком, мы с мамой вынуждены были жить весьма скромно, так как в качестве алиментов отец перечислял нам ничтожную сумму. В старших классах я была известна как «дочка библиотекарши». В отличие от большинства других ребят в Олд Гринвиче, у меня не было собственной машины, я не говорю уж о членстве в загородном гольф-клубе (ведь Олд Гринвич — такое место, где мальчикам дарят первый набор клюшек для гольфа, когда им исполняется одиннадцать). Уже тогда я начала осознавать, что это не смертельно — не иметь автомобиля и не проводить уик-энды на особой территории для избранных. И все же о некоторых преимуществах, обеспечиваемых деньгами, я мечтала — прежде всего, мне хотелось бы иметь возможность не обращаться с просьбами к маме, которая и без того переживала из-за своей низкой зарплаты и неспособности сделать для меня больше, хотя я постоянно уверяла ее, что мне ничего не нужно сверх того, что я имею.

Удивительно, как складываются стереотипы поведения, а мы и наши близкие даже не замечаем, в какие моменты и под влиянием чего они формируются. Мама мучилась виной из-за нехватки денег. Я чувствовала себя виноватой перед мамой за то, что ее это мучило, а еще мне было больно и стыдно за отца из-за его скаредности. Я старательно добивалась стипендии (и находила мелкие подработки) для того, чтобы хоть немного облегчить мамино финансовое бремя и одновременно доказать отцу, что могу сама постоять за себя в этом мире.

Потому и получилось, что, учась в колледже, я пятнадцать часов в неделю работала в библиотеке, обеспечивая себя карманными деньгами. Во время учебы в аспирантуре Гарварда я, чтобы немного увеличить свои доходы, преподавала первокурсникам вводный курс литературной композиции. А из-за того, что в нашей жизни все было скудно, в обрез, я приучила себя к экономии. Стипендия моя, за вычетом книг и расходов на обучение, составляла семьсот долларов в месяц. Комната обходилась в пятьсот, так что в итоге, вместе с жалованьем за лекции для первокурсников, на руки я получала четыреста баксов в месяц на все про все. Как правило, я готовила и ела дома. Одежду покупала в дисконтных магазинах. Дважды в неделю даже позволяла себе сходить в кино. Для передвижения по Кембриджу и Бостону я прекрасно обходилась метро. Мне никогда ничего не хотелось, у меня не возникало чувства обделенности… потому что, по сути дела, я ни к чему и не стремилась.

В этом весь секрет того, как жить, не имея много денег. Надо просто понять, что, в сущности, для того, чтобы жизнь была интересной, требуется совсем чуть-чуть. Только начав зарабатывать всерьез, вы обнаруживаете потребность в таких вещах, о которых раньше и не помышляли. А стоит получить их, тут же появляются навязчивые мысли и обо всем прочем, чего у вас до сих пор еще нет. Потом вас охватывает отчаяние. Вы задаете себе вопрос — как же это, черт подери, вышло, что вы так подсели на эту потребность приобретать? — потому что знаете: потакая своим потребностям, вы одновременно обманываете себя и, прикидываясь, будто серьезно увлечены этой ерундой, пытаетесь подавить внутренние сомнения и уныние.

Деньги… Самая хитрая штука в жизни — с помощью этого мерила мы ведем счет удачам и провалам, по нему определяем, чего мы стоим, с их помощью надеемся изменить свою судьбу. Деньги — всеобщее глобальное заблуждение.

Но в те первые месяцы, когда я приступила к работе во «Фридом Мьючуал», эти самые деньги показались мне потерявшим голову влюбленным, который вознамерился открыть мне другой, свежий взгляд на этот мир. Пора покончить с жесткой экономией, долой эту серость и бедность. Вперед к радостям красивой, обеспеченной жизни, я могу позволить себе все и буду игнорировать цифры на ценниках.

Деньги… К собственному немалому удивлению, я быстро привыкла к пьянящим радостям, которые они дарили, и к тем перспективам, которые они передо мной открывали.

Деньги… В какой-то мере это была и игра.

По крайней мере, именно так смотрел на них Брэд Пулман.

Брэд Пулман был председателем правления «Фридом Мьючуал». Брэду было ближе к сорока; сын дантиста с Лонг-Айленда, бывший «чокнутый ботаник», по собственному определению, ныне он занимался тем, что давал прикурить этому миру, с тех самых пор, как открыл для себя деньги. Он учился в Мидлбери, потом окончил Гарвардскую школу бизнеса, после чего нашел лазейку в «безопасный и бесконфликтный мир фондов взаимных инвестиций».

— Первые тридцать лет своей жизни я только тем и занимался, что старался избегать риска. Уверяю тебя, Джейн, страх — это Большая Помеха в Жизни. — Замечу, он произносил эти слова именно так, с заглавных букв. — Страх, и только он один, удерживает тебя, не позволяя добиться успеха и вести такую жизнь, которой ты достоин. А самое коварное в страхе — то, что он нескончаем и от него почти невозможно избавиться. Мы сами творим свои страхи, и они связывают нас по рукам и ногам, не позволяя двигаться вперед.

Да, Брэд Пулман частенько разглагольствовал вот так, разражался монологами в стиле проповедника, апологета самосовершенствования. Это, по его же собственным словам, «входило в пакет». Он считал себя живым свидетельством того, как «Необходимо Одолеть все Негативное». Все в компании знали эту доктрину под сокращенным названием «НОН».

— А знаете, мне нравится, — произнес Брэд, впервые услышав эту аббревиатуру. — Если не считать того, что звучит похоже на французское non,[22] а я, как любой уважающий себя американец, на дух не переношу сраных французишек.

Сам Брэд применял доктрину «НОН» буквально ко всему в жизни. Он избавился от первой жены («классический недолговечный ранний брак»), поняв, что не в силах больше выносить ее «тупой негативизм». Он избавился от отжившего свое имиджа провинциала, не говоря уж об излишней полноте. Пятьдесят фунтов были сброшены благодаря жесткой диете и не менее жесткому персональному тренеру по фитнесу. С вновь обретенным лоском невесть откуда явилась и потребность одеваться с иголочки, изображая денди.

— Признаю с удовольствием, что в моем доме за пять с половиной миллионов долларов, что на Бикон-хилл, висит ни много ни мало пятьдесят костюмов от известных дизайнеров. Нужны ли мужчине полсотни костюмов и полторы сотни сорочек? Не говорите ерунды. Пятьдесят костюмов и сто пятьдесят сорочек в доме за пять с половиной миллионов баксов — это пример легкомыслия и чрезмерного потребления… до тех пор, конечно, пока вы не произведете некоторые подсчеты. Пятьдесят костюмчиков и сто пятьдесят рубашечек… скажем, расходы на них составили сто тысяч за пятилетний период, то есть двадцать тысяч за год. Теперь допустим, что вы какой-нибудь менеджер средней руки и зарабатываете в год сто пятьдесят тысяч чистыми, до уплаты налогов. Для такого двадцать тысяч баксов в год на костюмы… ну, это почти как подсесть на кокаин, скажете, нет? Но вот если ты зашибаешь в год миллионов восемь, как у меня было в прошлом году…

Была у Брэда Пулмана и еще одна отличительная черта. Он не только охотно говорил о стоимости всего чего угодно («Смотришь на мои часы? Швейцария, „Жагер ле Культр“. Приобрел вот в „Европейских часах“ на Ньюбери-стрит. Пять тысяч четыреста — практически даром для этой марки»). Ему еще непременно нужно было сообщить — всем и каждому, — сколько он зарабатывает, какой оборот у его фирмы, сколько ты, его подчиненный, мог бы получать, но не получаешь, только потому что… ну, потому что «Ты пока еще не проникся идеей Необходимости Одолеть все Негативное и начать зашибать бешеные бабки».

Впервые я увидела Брэда Пулмана на собеседовании. О вакансии мне сообщили все в том же Гарвардском бюро по трудоустройству выпускников. Отклонив предложение из Висконсина, я поинтересовалась у миссис Стил, нет ли у нее на примете лазейки в мир Больших Баксов.

— Да сколько угодно, разумеется, но вы же защитили диссертацию, откуда вдруг желание…

— Хочу поменять профессию, — перебила я.

— Даже не начав работать по профессии, — заметила она.

— Я поняла, что не хочу преподавать и заниматься наукой. А уж если отказываться от университетской карьеры, то нужно подыскать как можно более высокооплачиваемую работу.

— Профессор Генри этого бы не одобрил, — поджав губы, бросила она.

Мне удалось сохранить самообладание.

— Профессору Генри многое было не по душе в гарвардской жизни, в частности ее мелочность и убожество. Он наверняка одобрил бы мое решение.

— Ну, вы, по всей вероятности, знали его лучше, чем я.

— Это верно, — сдержанно сказала я. — Знала.

После этого я спросила ее о «денежной работе».

— Что ж, сейчас на большом подъеме хедж-фонды.[23] А в Бостоне за последние несколько лет они расплодились словно грибы после дождя. Эти компании обычно ищут сотрудников с начальным уровнем знаний, предпочитают Гарвард. Наличие у вас ученой степени может их слегка ошарашить. Однако, с другой стороны, по той же причине вы можете показаться интереснее и предпочтительнее других кандидатов.

Брэду Пулману определенно именно так и показалось. Сначала я была удивлена тем, что самый главный босс в компании лично проводит собеседование с соискателем на стажерскую должность. Но Брэд не скрыл от меня, что, так как коллектив «Фридом Мьючуал» небольшой (всего тридцать сотрудников), он всегда держит руку на пульсе:

— Я вникаю решительно во все аспекты деятельности компании. Поэтому да, я в курсе всего и с самого начала. И мне нравится, что у вас голова на месте, так какого хрена тут колебаться — кто сказал, что у нас в операционном зале не должен работать специалист по Драйзеру? Стартовая зарплата — сто тысяч в год плюс единоразовая вступительная премия, равная двадцати тысячам. Ее мы выплатим немедленно. Возражений нет?

— Никаких.

— А со временем у вас будет в десять, в двадцать раз больше, если покажете себя с выгодной стороны. Если останетесь с нами, при правильном раскладе сможете годам к тридцати обеспечить себя на всю жизнь. Ну а пока, для начала, я дам вам две тысячи баксов и отправлю завтра после обеда с Триш Розенстайн — с такой фамилией она, между прочим, могла бы прохлаждаться все лето в Кеннебанкпорте[24] с гребаными Бушами, а она вкалывает, является первоклассным менеджером и распорядителем фонда, а вдобавок понимает все про то, как надо одеваться. Она поможет вам приобрести новый гардероб для офиса. Консервативный, но элегантный. А то сейчас вид у вас такой, словно вы только что вышли из студенческого клуба и собрались перекусить каким-нибудь вегетарианским печеньицем с кружкой чая из бузины. Такой имидж прокатит в местном магазине здоровой пищи, но в наш интерьер он не впишется. Поэтому, если хотите работу, соглашайтесь на перемену гардероба.

Я слушала этот монолог, а в голове копошилась мысль: Передо мной настоящий актер, блистательно исполняющий роль самодовольного придурка, бахвала и невежи. Самое интересное, Брэд играл эту роль сознательно — он проверял, как ты отреагируешь: оскорбишься (в этом случае последовал бы пинок под зад — тебя немедленно списали ли бы со счетов как самодовольную и ограниченную гордячку) или сумеешь приспособиться к его грубоватой трескотне и привычке нести ахинею. Пока я его слушала, зубрилке с кафедры английского во мне неожиданно стало любопытно, я заинтересовалась его скороговоркой. Раньше мне не доводилось встречать подобных Брэду Пулману типов, хотя конечно же я догадывалась, что такие существуют. Но особенно меня удивило то, что почему-то его болтовня — особенно после беседы с ожившими мумиями из Висконсинского университета — казалась занимательной и имеющей непосредственное отношение к нашей реальной жизни. Да, она звучала приземленно и была сориентирована на материальные потребности, но странным образом я находила в этом вопиющем меркантилизме что-то бодрящее. Брэд представлял собой современный вариант самоуверенного пирата-капиталиста, описанного во множестве проштудированных мною романов, — стопроцентно американский типаж, с его бурной энергией, питающей и толкающей вперед взрывоопасную машину капитализма.

— Ну как, готова отдаться в объятия свободного рынка? — спросил меня Брэд в конце интервью.

За сто тысяч в год, да еще с двадцатью тысячами задатка? Я даже не сомневалась.

— Пожалуй, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— В последний раз отвечаешь так неуверенно. В нашем мире существуют только решительные «да» и «нет», и абсолютно никакой неопределенности быть не может.

Триш Розенстайн показалась мне абсолютным воплощением этого манихейского взгляда на мир. Хотя основной ее задачей на тот момент было придание мне внешнего лоска — а Брэд велел нам обеим заниматься этим на следующий день после обеда до тех пор, «пока дело не будет сделано», — получилось так, что, покончив с покупками, мы приземлились в баре отеля «Четыре времени года» и разговорились.

Брэд описал ее довольно точно. Триш обладала голосом, который соединял в себе тягучесть бруклинских гласных с всепроникающей пронзительностью сирены, — голос, созданный для того, чтобы на него оборачивались все посетители в ресторане, голос, способный пугать маленьких детей и усмирять домашних животных. Когда мы двинулись по Ньюбери-стрит и Триш начала знакомить меня с многочисленными империями стильной одежды, я поймала себя на мысли: «Больше десяти минут я рядом с этой женщиной не продержусь».

— Не вздумай даже примерять это, — проорала она, когда я показала ей на деловой костюмчик в «Банана репаблик». — В таком барахле будешь выглядеть как глиста в обмороке.

После такого заявления все, кто был на этаже, посмотрели на нас. А Триш заставила всех мгновенно потупиться, гаркнув:

— Здесь кого-то что-то не устраивает? — В магазине воцарилась тишина. Триш повернулась ко мне со словами: — Вперед! Поищем тебе что-нибудь стильное в другом месте.

Когда мы оказались на улице, я начала:

— Знаешь, не стоило…

— Говорить то, что я сказала? А какого хрена, почему нет? Я никого не обидела. Просто высказала свое суждение.

— Довольно громкое суждение.

— И что с того? Я громко говорю. Такой у меня способ общения.

Она настояла, чтобы мы зашли в «Армани»:

— Там сейчас распродажа, у нас есть шанс что-нибудь подобрать и помочь тебе избавиться от внешности гринписовской активистки.

К вечеру этого дня я стала обладательницей трех костюмов, двух пар обуви и разрозненных вещиц — стильных, но простых, — и у меня даже еще осталось двести долларов на белье. Несмотря на манеры портового грузчика, Триш обладала безукоризненным вкусом в одежде и определенно умела делать покупки — занятие, по ее верной догадке, для меня малоинтересное.

— Брэд показывал нам твое резюме, он всегда так делает, если решает взять кого-то на работу, — сообщила Триш, когда притащила меня в «Четыре времени года» и заказала себе два мартини, выпив первый коктейль почти залпом. — Почти все мы сразу тебя оценили: девчонка с мозгами, не опустила руки в трудных обстоятельствах. Кстати, папаша у тебя, похоже, тот еще поганец.

— С чего ты это взяла? — возмутилась я.

— Ну что ты ерепенишься? Это элементарная дедукция. Папочка в горнодобывающем бизнесе, явно не бедствует, но бросил вас с матерью ради новой жизни в Южной Америке с гурьбой местных цыпочек, так?

— Их было всего две…

— По твоим сведениям. Все мужики в душе кобели, даже те, что поприличнее. Но ты ведь это знаешь и на собственном опыте, разве нет?

Я внимательно посмотрела на нее:

— Что ты имеешь в виду?

— Ой, да брось, надеюсь, ты понимаешь, что Брэд — наш Мистер Зануда — не упустил шанса покопаться немного в твоем прошлом и, конечно, разузнал про тебя и профессора.

Я потрясенно молчала, глядя на Триш.

— Подавая заявление на работу в качестве стажера, я не подозревала, что тут будут копаться в моей прошлой частной жизни.

— В нашу контрольную комиссию по приему на работу входит три человека, и нам необходимо удостовериться, что человек, которого мы берем, подойдет «Фридом Мьючуал». Знаешь, что нам всем в тебе понравилось, помимо ученой степени и того, что ты сама всего добилась, не став при этом занудой?

— Жажду узнать.

— То, что у тебя был четырехлетний роман с научным руководителем и ты ухитрилась держать все в секрете и не растрезвонить всем об этом.

— Кто тебе сказал об этом?

— Ты всерьез полагаешь, что я сдам тебе свои источники? Нет, ну я тебя умоля-аю. Но, между нами говоря, Брэда тоже супервпечатлило то, что ты вела себя так достойно — ни разу не проболталась, не похвасталась и даже после его смерти хранила молчание. Ох, и неприятная же история, кстати говоря. Я тебе искренне посочувствовала… особенно учитывая эти жуткие двусмысленные обстоятельства…

— Я сейчас же ухожу, — услышала я собственный голос.

— Я сказала что-то не то?

— Вообще-то, да. И к тому же я нахожу совершенно отвратительным, что ты и твои коллеги рылись в моем прошлом и…

— Мы все в компании знаем все друг о друге, — перебила она. — Я знаю, что Брэд изменяет жене с некоей Самантой, дилером по ценным бумагам. У нее скверный характерец, в постели она постоянно царапает Брэду спину, так что ему потом по несколько дней приходится надевать футболку, когда ложится с женой. Все знают, что Брэду давно пора с ней покончить, но ему, по-видимому, нравятся проблемы. А Брэду известно, что у меня вот уже два года отношения с полицейской, которую зовут Полин.

— Ясно. — Я постаралась не выдать смущения.

— Давай-давай изображай искушенность и умудренность. Притворяйся, будто тебе по фигу было узнать, что я лесба.

— На самом деле это твое личное дело.

— Только не во «Фридом Мьючуал». Брэд настаивает на полной прозрачности. Никаких секретов, никаких кукишей в кармане. Все открыто, все на виду. Поэтому валяй задавай любые вопросы обо мне. Любые. Ты спрашиваешь — я отвечаю.

— Лучше не надо.

— Расслабься.

— Хорошо. Почему ты так громко разговариваешь?

— Отличный вопрос. А вот ответ: потому что у меня была мать, которая вечно на всех орала и постоянно жаловалась, что жизнь у нее не удалась… и что «если хочешь, чтобы у тебя все было наперекосяк, нарожай детей».

— Прелестно.

— Этого о ней нельзя было сказать.

— Она умерла?

— Они все умерли. Мой отец, мать и брат Фил…

— Сколько лет ему было, когда он умер?

— Девятнадцать.

— Он болел?

— Это было самоубийство, так что — да, болел.

— Почему он…

— Повесился у себя в спальне в канун Рождества семьдесят девятого года?

— Ох ты…

— Да будь ты американкой, скажи «Твою мать!».

— Это просто ужасно.

— Хуже не бывает. Мне тогда было двенадцать лет, и брат только что приехал на каникулы. Он учился на втором курсе в Пенсильванском университете. Для нашей семьи это было событие: первенец — мальчишка! — поступил в университет Лиги плюща, готовится специализироваться по медицине и все такое прочее. Но мои родители тогда еще не знали, что Фил, блестяще — только на отлично — окончив первый курс, потом немного спасовал и получил трояк по биохимии. А для того, кто собирается специализироваться по медицине, «удовлетворительно» по биохимии — серьезный прокол. И вот двадцать третьего декабря мама получает его карточку успеваемости. От большого ума — и вообще потому, что такой уж была моя чертова мамаша, — она начала его пилить. Ела мальчишку поедом, рассказывала, что он — позор семьи, самое большое разочарование в ее жизни, что она все силы на него положила, во всем себе отказывала, чтобы его вырастить, и вот как он ей отплатил. Моя мать разрушала все и всех, с чем и с кем имела дело. Может, я сейчас говорю как мозгоправ, что ж… я же девять лет была у них на излечении после того, как увидела брата висящим у себя в платяном шкафу.

— Ты его нашла?

— О чем я и говорю.

Триш помолчала и допила мартини, потом сделала официанту знак, чтобы заказать третий.

— Мне не надо, — предупредила я, услышав, что она заказывает два коктейля.

— Выпьешь — и не спорь. Потому что, если уж я что-то знаю о жизни, так это то, что время от времени всем необходимо бывает выпить, и даже вам, мисс Благопристойность.

— Для твоих родителей, наверное, это было убийственно…

— Папа умер через полгода после Фила. Рак горла — последствие сорока лет беспрерывного курения. Ему было всего пятьдесят шесть, и я практически уверена, что все эти чертовы метастазы пошли в рост после того, как Фил убил себя.

Триш рассказала, что с тех пор она перестала разговаривать с матерью. Когда мать попыталась поговорить с ней по телефону, Триш сменила номер. А когда на переговоры явились дядя с троюродной сестрой, отказалась с ними видеться.

— Они названивали мне по телефону и талдычили: «Вот умрет она, и как же ужасно ты будешь себя чувствовать», а я кричала в ответ: «Нет, мне ни вот столечко не будет стыдно!»

— А когда это в конце концов случилось? — спросила я.

— Года через три после того, как умер отец. Мать решила съездить в торговый центр рядом с домом, в Морристауне, и за рулем у нее прихватило сердце. Машина завиляла, выехала на встречную полосу, а там этот уродский грузовик — хлоп, и все. Я осталась сиротой.

Триш осушила последний мартини. Как и любого человека, добравшегося до донышка третьего коктейля, ее основательно развезло. Как и меня, честно говоря. Единственная разница между нами заключалась в том, что я, подавая свои реплики, не голосила что есть мочи.

— Тебе интересно, глодало ли меня чувство вины? — оглушительно, как будто в мегафон, спросила Триш. — Конечно, я чувствовала себя дьявольски виноватой. Сука она была, моя чертова маманя, но хоть даже она и была полнейшей дрянью, которая довела моего бедного одуревшего братца до того, что он сам себя линчевал, надев на шею проклятущий бойскаутский ремень…

В этот момент у нашего стола вырос верзила в смокинге. Представившись дежурным менеджером отеля, он попросил нас немедленно рассчитаться и освободить помещение.

— Слушай меня, говнюк, тебе придется притащить сюда всех сраных копов из Бостонского управления полиции, чтобы стронуть меня с места, — заявила Триш.

— Пожалуйста, не нужно меня провоцировать, — попросил менеджер.

Я поднялась и положила на столик деньги, весьма приличную сумму.

— Мы уходим, — уверила я его.

— Ну уж нет, хренушки вам, — запротестовала Триш.

— Я отвезу тебя домой.

— Что ты мне, тетушка?

— Мне все ясно. — И с этими словами дежурный менеджер стремительно удалился.

Триш поерзала, глубже устраиваясь в своем кресле, и улыбнулась:

— Видишь, моя взяла.

— Если он пошел за полицией, тебя арестуют, а если тебя арестуют…

— Я договорюсь с копом без проблем, сделаю ему минет по дороге в каталажку, и он меня отпустит, еще и спасибо скажет.

Будьте уверены, все собравшиеся в этот час в баре «Четырех времен года» во все глаза смотрели на нас. Мне стало ясно, что медлить нельзя. Я ухватила Триш за воротник жакета и, не давая времени опомниться и запротестовать, заломила ей левую руку за спину, почти как в вольной борьбе.

— Скажешь слово, — прошипела я ей на ухо, — и я тебе сломаю руку на фиг.

Я выволокла Триш из бара, втолкнула в одно из такси, выстроившихся в линию перед входом в отель, — дежурный менеджер, встретившийся нам на выходе, коротким понимающим кивком одобрил мое желание обойтись без встречи с полицией. В какой-то момент Триш попыталась было вырваться из моего захвата — я только повыше вздернула руку, так, чтобы ей стало по-настоящему больно. Она тут же смолкла — и не подавала голоса, пока мы не очутились в салоне такси.

— Говори водителю адрес, — велела я.

Она повиновалась. Машина тронулась с места. Уронив голову на боковое сиденье, Триш вдруг ударилась в слезы. Но это была не обычная пьяная истерика. Скорее ее плач напоминал завывания плакальщицы на похоронах — пронзительный, скорбный, неистовый. Водитель — индус, — вытаращив глаза, поглядывал на нее в зеркальце заднего вида. Как и я, он был потрясен криками отчаяния, вырывающимися из глубины души Триш. Я попыталась было наклониться к ней, утешить, но она меня оттолкнула. Поэтому я просто сидела рядом, беспомощно наблюдая, как несчастная предается своему безудержному горю.

Триш жила неподалеку от Южного вокзала, в районе, недавно реконструированном и превращенном в квартал для зажиточной публики. Такси остановилось перед входом в перестроенный пакгауз. Увидев свой дом, Триш моментально собралась и взяла себя в руки.

— Хочешь, я поднимусь с тобой? — предложила я.

— Да пошла ты… — был ответ, после чего она резко потянула на себя дверь и ввалилась внутрь.

На миг в такси наступила тишина — шокированный водитель и я, мы оба молчали, пытаясь переварить то, что пережили за последние десять минут.

— Вы уверены, что с ней все будет в порядке? — спросил таксист.

— Понятия не имею, — призналась я, после чего дала ему мой адрес в Соммервиле.

Проснувшись рано утром, я была уверена на все сто, что, как только переступлю порог «Фридом Мьючуал», мне велят уносить ноги, ведь Триш просто обязана уволить меня после событий прошлого вечера.

Следующая пришедшая в голову мысль поразила меня не меньше: все пакеты с обновками я благополучно оставила в «Четырех временах года», и дежурный менеджер наверняка велел их вышвырнуть в отместку за безобразную сцену в баре.

Однако, войдя утром в офис, я увидела свои покупки аккуратно сложенными позади стойки в приемной. Я сгребла их в охапку, вошла в операционный зал — там Триш вместе с восемью ее коллегами наперебой выкрикивали что-то в телефонные трубки — и бросилась к своему рабочему месту. На стуле лежал конверт с выведенным на нем моим именем. Я вскрыла его. Внутри оказались две стодолларовые купюры и записка:

Прими в возмещение убытков. Триш.

Я переложила деньги в другой конверт и, схватив лист бумаги, написала:

Я угощала с удовольствием. Дакейн.

Потом подошла к столу Триш и положила конверт перед ней. Она даже не подняла на меня глаза. Я вернулась к своему столу, подхватила пакеты с одеждой, на несколько минут скрылась в женском туалете и там переоделась. Когда я вышла из кабинки и взглянула на себя в зеркало, женщина, ответившая на мой взгляд, меня удивила. Достаточно надеть простой, но изумительно скроенный черный костюм со скромной черной шелковой блузкой и элегантными туфельками, и в голову вдруг приходит неожиданная мысль: А в зеркале-то — взрослая. Я так редко наряжалась, меняла гардероб, что преображение застало меня врасплох. Одежда говорит на своем языке, точно отражает ваши собственные представления о себе, красноречиво свидетельствует об уровне вашего образования и интеллекта, о ваших притязаниях и о том образе, в каком вы хотите явить себя миру. Возможно, Триш была права: до сих пор я воспринимала себя как вечную студентку, постоянно ходящую в неизменных туристских ботинках и мешковатых свитерах. А переодевшись в этот костюм, увидела себя совсем другой — ответственным человеком с деньгами. Еще больше поразило меня то, что новый мой вид мне нравится… даже с учетом того, что у меня еще не было ни зарплаты, на которую намекал новый прикид, ни случая продемонстрировать свою ответственность.

Я вернулась к своему столу в дальнем углу операционного зала. Прошел час, на протяжении которого я просто сидела и пыталась вообразить, что произойдет дальше. Когда первый час бездействия окончился и начался второй, а меня по-прежнему никто не удостаивал вниманием, я поднялась и через весь зал направилась к Триш. Склонившись к монитору, она визжала на кого-то в трубку. Закончив телефонный разговор криком «И ты тоже вали в задницу» (что, как я потом узнала, было типичным для Триш выражением нежности), она уставилась на меня с нескрываемым презрением.

— Ну, чего тебе еще?

— Да я хотела бы поработать.

— Самое умное, что ты сказала за весь день.

Я хотела было обратить ее внимание на то, что это вообще первые мои слова за все утро в офисе, но решила, что подобная мелочность сейчас неуместна. Триш ткнула пальцем в пустое кресло и велела мне:

— Сядь, заткнись и постарайся чему-то научиться.

Глава вторая

Деньги. Я начала их зарабатывать. И — самое приятное — обнаружила вскоре, что это у меня неплохо получается.

Менеджеры хедж-фонда расскажут вам, что действуют по очень простому принципу: вкладывают деньги в акции и так страхуют себя от рыночной конъюнктуры — хеджируют,[25] чтобы при любом раскладе оставаться в выигрыше и получать деньги. Под этим подразумевается следующее: если приобретаешь акции, одновременно с этим непременно позаботься о возможности быстро и выгодно сбыть их с рук. Как можно научиться этому ремеслу? Тут требуется практика — и инстинкт игрока, необходимый, когда речь заходит о том, как покрыть свои издержки. Если благоразумно вести игру, единственный урон, который вам грозит, это затраты на покупку бумаг. Стоит акциям пойти вверх, вы оказываетесь в выигрыше. Большой успех.

Необходимо знать еще кое-что: хедж-фонды обязательно инвестируют средства в самые разные ценные бумаги и товары, имеющие оборот на рынке, — акции, сырье, иностранные валюты. А менеджеры неумолчно обсуждают стратегические ходы и уловки, приблизительно так: Британская компания, занимается информационными технологиями, IPO[26] ожидается через три месяца. Биржевые индексы указывают на укрепление фунта, но не раньше следующего квартала. Давайте-ка поставим на стерлинг, мы получим громадный куш, когда в сентябре он подрастет на три цента.

— Объясняю две основные вещи, — сказала Триш в тот мой первый день в качестве ее стажера. — Номер один: всегда держать нос по ветру, ловить выгодные возможности. Номер два: всегда думай о тактике, которая позволит свести к минимуму риски и максимально увеличить размер барыша.

Компании, подобные «Фридом Мьючуал», как я узнала, располагают инвестиционным капиталом порядка миллиарда долларов. Брэд, возможно, производил в жизни впечатление пошляка и хвастуна, но определенно знал, как привлечь успешных инвесторов и добиться, чтобы они захотели иметь с ним дело. Кругленький миллиард состоял из вложений таких разномастных инвесторов, как Гарвардский университет (120 миллионов долларов), женский колледж Уэллсли (25 миллионов), консорциум германских и шведских венчурных компаний (165 миллионов) и…

В общем, список был длинный, и Брэд уверял меня, что тщательно разбирается, с кем из многочисленных потенциальных инвесторов стоит «закрутить интрижку».

— Никаких русских богатырей. Никаких продавцов чудодейственных снадобий. Никаких полудурков, владеющих стейк-хаусами, — у этих проверка за проверкой, их каждые десять минут хватают за задницу. И уж точно никаких дружков-приятелей, которые поведут себя как полное дерьмо, если не согласишься выделить им минимум пятнадцать процентов навару. А вот об этом жулике-наводчике можешь думать что хочешь… но если говорить о нем как об инвесторе, он — настоящий клад! Дешевку не предлагать.

Два на двадцать. Это был еще один великий закон жизни хедж-фонда. А именно: мы взимаем два процента за любую инвестицию — на покрытие накладных расходов. После чего мы взимаем еще двадцать процентов за все, что мы для вас делаем, в качестве компенсации за то, что так удачно распорядились вашим капиталом и обеспечили вам такую большую прибыль. Предположим, в текущем году мы заработали для вас двести миллионов баксов (при вашем начальном вложении сто пятьдесят миллионов). Неужели вы поскупитесь и не захотите отстегнуть нам сорок миллиончиков — наше вознаграждение?

Два на двадцать. Я быстро смекнула, почему Брэд живет в просторном таунхаусе на Бикон-хилл и откуда это у Триш роскошные трехтысячефутовые[27] апартаменты в элитном районе у Южного вокзала. Компания зарабатывала абсурдные, безумные деньги, ухитряясь одновременно сохранять имидж выгодного партнера.

— Пожалей себя, — сказала Триш на третий день моей работы под ее командой. — Не покупай сразу же «мазератти» и не начинай разгуливать по офису в крупных брильянтах.

— Ты и впрямь считаешь, что меня уже настолько засосала трясина потребления? — удивилась я.

— Верю в тебя, пышно выражаясь.

— Я этой болезнью не страдаю.

— Это ты сейчас так говоришь, а что запоешь, когда на каждое Рождество начнешь получать миллионные премии?..

— А ты такие получаешь?

— Это самый минимум.

— И что ты с ними делаешь?

— Ну, сначала тратила все на себя. Но с тех пор, как я встретилась с Иисусом…

— Ты это серьезно?

— А ты только что провалилась, не прошла важного испытания. В нашем бизнесе тебя то и дело будут пытаться обвести вокруг пальца. Буду с вами честен. Хочу сделать вам самое выгодное предложение за последние… Я человек высоконравственный, дважды в неделю причащаюсь в церкви и ни разу в жизни не изменил своей жене… Твоя задача — помимо того, чтобы стать профи и приносить офигенную прибыль, — научиться распознавать брехню за сто ярдов. Чуешь только за пятьдесят — все, ты проиграла, потому что уже купилась, и либо поведешься на что-то, либо потратишь драгоценное время, пока будешь разбираться с враньем. А в нашем деле врут все. Хочешь добиться здесь чего-то — учись врать. Научись темнить, скрывать свои мысли и блефовать. И — вот это самое важное — ты просто обязана раскусывать чужой блеф. Я тебе вешаю лапшу на уши про свои отношения с боженькой, а ты мне: «Ах, как это мило». Что за хрень? Еще раз замечу, что ты тупишь, уволю на фиг, это понятно? Мы здесь люди терпимые, мы умеем прощать ошибки — и поверь мне, ты их наделаешь немало. Но мы не можем позволить себе прощать наивность. Из олененка Бэмби не получится менеджер хедж-фонда. Как, кстати, и из страшного серого волка, потому что этот кретин позволил кучке свиней себя перехитрить. Нам требуются закоренелые прагматики и реалисты. Читай Гоббса,[28] читай Макиавелли и держи ухо востро.

Итак, я оказалась в учении у Триш. Испытание было сродни тому, чтобы попасть в учебный лагерь для новобранцев морской пехоты, да не просто, а под команду особо злобного и придирчивого сержанта, действующего по принципу «характер формируется через унижение». Как и прочие менеджеры, Триш была привязана к своему рабочему месту. По монитору ее компьютера стремительно бежали ряды цифр. На плазменных экранах двух стоящих рядом телевизоров непрерывно шла передача каналов Си-эн-би-си[29] и «Блумберг».[30] На голове у Триш были наушники с микрофоном, и она со скоростью пулеметной очереди выкрикивала в него цифры (все по памяти). И она орала. Она орала на прочих своих коллег. Орала на телефонных собеседников. Орала на меня, если только я делала что-либо не так или не успевала ответить на ее реплику. Но больше всего и громче всего Триш орала сама на себя:

— Чертова жопа, гнусная тупая корова.

Это было самое обычное проявление самокритики Триш — так она костерила себя, если упускала возможность что-то выгодно впарить, если на тридцать секунд опаздывала со сделкой и теряла на этом каких-нибудь четверть процента, если была не в силах предугадать изменение валютного курса, если не первой узнавала, что крупная фармацевтическая компания собирается начать выпуск нового антидепрессанта, якобы не подавляющего половое влечение, если вдруг оказывалась не в курсе последних данных о статистике в германской автомобильной промышленности, кривой инфляции в Испании, состоянии норвежской кроны, закрытом выступлении председателя Совета управляющих Федеральной резервной системы США…

— Дура! Дура! Дура тупая! Люди, все видят эту курицу? Кандидат наук из Гарварда, а не может сделать элементарного вычисления. Шла бы тогда, читала лекции про Джейн Остин безмозглым клушам, будущим домохозяйкам.

На этот раз мой грех заключался в том, что я не смогла вычислить — за десять секунд, — чему равны двадцать процентов от двух долларов тридцати четырех центов.

— Слюнтяйка, дебилка, дрянь, — вопила Триш. — Сорок шесть и восемь десятых цента. Тебя хоть учили, как подсчитать это в уме?

— Умножить на два и передвинуть запятую на один знак влево?

— А у этой сучки имеются способности, леди и джентльмены. Жаль только, она до сих пор не удосужилась подыскать им достойное применение.

В операционном зале никто не внушал мне такого ужаса, как Триш. Там работали двенадцать менеджеров, три из которых — Черил, Сьюзи и Триш — были горластыми. Мужчины тоже кричали, но никогда не визжали так истерично, как женщины. У Теда Франклина на столе всегда имелась коробка с карандашами, коих он сгрызал, кажется, по шесть штук на дню. Когда Тед упустил возможность приобрести акции какой-то новой швейцарской компании, а та перебила у «Нестле» заказ на сухое молоко от ЮНИСЕФ, он буквально перекусил карандаш зубами на две части. У Анатолия Навранского — Русского Тони, как звали его в зале, — тоже было пристрастие «к деревяшкам во рту». Он предпочитал зубочистки, ароматизированные ментолом, которые покупал ящиками. Проворство, с которым он проводил миллионные сделки, одновременно орудуя зубочисткой, завораживало, тем более что, прочищая межзубные пространства, он вечно вонзал ее глубоко в десну, из которой начинала сочиться кровь, которую Тони сплевывал в свою кружку. Русскому Тони был тридцать один год, но выглядел он на все пятьдесят, в основном из-за привычки (о которой мне сообщила Триш) ежевечерне выпивать минимум по бутылке русской водки. Работал он по шестнадцать часов в день, никогда не брал отпусков, не мог заснуть без серьезных препаратов, вечно ходил с трехдневной щетиной и выглядел так, будто ночи напролет сидел в каком-нибудь грязном подвале и хлестал сивуху прямо из самогонного аппарата. У него тоже была привычка истерически выкрикивать (но это длилось секунд пять, не больше) проклятия на непонятной смеси русского и иврита, если что-то не ладилось.

Русский Тони, по крайней мере, хоть не курил. Курильщиков у нас было трое: Фил Бэлленсвейг — грузный, лысый, высокомерный и надутый «ценнейший кадр» (по выражению Брэда), принесший фонду в прошлом году восемнадцать миллионов долларов чистой выручки; Морри Глутман — ортодоксальный иудей, семеро детей, сверхсерьезный, сверхправильный, без вредных привычек, если не считать двух пачек сигарет в день; и Кен Ботрос — американец египетского происхождения, козлиная бородка, масса дорогих цацек (огромный золотой «ролекс», исполинские запонки, достойные фараона) и привычка носить в помещении солнечные очки. На троих они выкуривали за день сигарет семьдесят или около того. Курить в служебном помещении означало откровенно грубо нарушать закон штата Массачусетс. Приняв во внимание, насколько важно потребление смолы и никотина для коммерческих способностей Бэлленсвейга, Глутмана и Ботроса, во «Фридом Мьючуал» решили обеспечить им «особый режим», позволяющий не отказываться от вредоносной привычки, раз уж от нее зависит их поразительная прибыльность. По словам Триш, Брэд вложил больше трехсот тысяч в постройку настоящей воздухоочистительной фабрики в сделанном на заказ шкафу рядом с застекленной комнатой, где обитали эти трое. Фильтрующая аппаратура вытягивала табачное облако из комнаты, очищала от ядовитых примесей и возвращала в комнату воздух без малейших признаков содержания в нем дыма. Разумеется, все это было противозаконно. Но «Фридом Мьючуал» дополнительно выделял тысячи на взятки арендодателям и санитарной инспекции.

— Высадить пятьдесят штук только за то, чтобы трое мужиков могли курить у себя в комнате? — ахнула я, когда Триш впервые посвятила меня в историю о курительной комнате.

— Пятьдесят — это минимум, — ответила Триш. — Как я слышала, один из санитарных инспекторов — мерзкий ирландский коротышка — прижал Брэда в прошлом году, потребовав себе пятьдесят процентов прибавки. Брэд послал его куда подальше. Он накляузничал своему боссу. Босс позвонил Брэду — и Брэд предложил ему тот сладкий кусок, который отдавал ирландскому карлику. Они договорились, а вонючего ирландского хрена его босс уволил под тем предлогом, что тот столько времени молчал и не сообщал ему про такие жуткие нарушения. Ну, а Бэлленсвейг, Глутман и Ботрос знай смолят в свое удовольствие да заколачивают для нас денежки.

Триш недолюбливала Бэлленсвейга, Глутмана и Ботроса. Недолюбливала и Русского Тони. Она заявляла, что Тед Франклин «нагоняет на нее тоску». А Черил и Сьюзи она вообще не переносила, считая своими главными конкурентками.

Черил была родом из Джерси, с копной волос и ногтями, больше похожими на когти. Сьюзи — уроженка Долины Сан-Фернандо,[31] невзрачная, вечно взвинченная женщина, приближающаяся к сорока годам. Отец у нее держал похоронное бюро. Может, по этой причине Триш и другие окрестили ее Отмороженной. Прозвище, впрочем, весьма метко отражало ее доходящую до безумия страсть к соблюдению определенных правил во всем, что касалось лично ее. Сьюзи была блестящим аналитиком в вопросах рыночной экономики, но это не мешало ей превращаться в несносную фурию, стоило кому-то из стоящих ниже по положению проявить хоть малейшую человеческую слабость. Для того чтобы привести ее в ярость, достаточно было оставить у нее на столе документ, газету или даже простую скрепку. Я допустила эту ошибку на второй же день работы в качестве стажера. Триш велела мне отнести какой-то отчет на рабочее место Сьюзи. Я положила его на клавиатуру, предварительно убедившись, что компьютер выключен. Черил это заметила — она сидела за соседним пультом, — но не сказала ни слова. Через десять минут разгневанная Сьюзи ворвалась в отсек, где сидела я, и швырнула мне отчет.

— Никогда, слышишь, никогда больше не вторгайся в мое личное пространство, — произнесла она тихим, сдержанным и оттого страшным голосом.

— Не с той ноги встала, психопатка? — подала голос Триш.

— Это ты ее подучила! — взвизгнула Сьюзи. — Ты знала — знала, — что будет, если она положит бумаги прямо мне на стол.

— Знаешь, за что я тебя просто обожаю, Сьюзи? — сказала Триш. — За то, что рядом с тобой чувствую себя вполне нормальной.

— Лоток для входящих… — Сьюзи снова обращалась ко мне, глаза у нее опасно блестели. — Если хочешь выйти отсюда живой, оставляй бумаги в моем лотке для входящих.

— Это моя сучка, а не твоя, — снова вклинилась Триш. — И если ты не в состоянии контролировать свои истерические припадки…

— А ты не думаешь, что я могу добиться твоего увольнения? Не думаешь…

— Я знаю, что думает Брэд: что ты невменяемая. Диктаторша и перестраховщица, которая всех уже достала. Но дело твое — продолжай в том же духе, идиотка, князь Мышкин в юбке. И посмотрим, что решит наш босс, когда узнает, что результаты у тебя не самые лучшие в организации.

— Только попробуй мне навредить, и тебе не поздоровится.

Они напоминали детей, подначивающих друг друга в игре под названием «А тебе слабо!». Очень быстро я обнаружила, что подобный стиль общения типичен для всех членов «Фридом Мьючуал». И это при том, что решительно каждый член коллектива в той или иной степени чувствовал себя либо ущербным, либо аутсайдером. Проведя в операционном зале несколько дней, я начала улавливать, на чем основывалась кадровая политика Брэда: он подыскивал неудачников или людей, неуверенных в себе, но с хорошими задатками, знакомил с законами рынка и отпускал в свободное плавание в коллектив, где действовал беспощадный естественный отбор. Брэд, явно поощряя древний принцип «выживает сильнейший», был одновременно наделен природным умением создавать нервозную обстановку в коллективе. Дух соперничества был не единственным движителем, определяющим агрессивность нашего операционного зала. Она подпитывалась еще и интуитивным чутьем нашего босса, позволявшим определять слабости и болевые точки своих подчиненных.

— Здесь у нас нельзя получить работы, — заявила Триш, когда мы поздно вечером сидели с ней за бокалом (по ее настоянию такие выпивки случались у нас почти каждый раз после работы), — если ты не гений и при этом не сверхущербный урод — из тех, кому трудно найти место в мире.

— Но не все же здесь… — услыхала я собственный голос.

— Не все такие пропащие придурки, как я? — перебила Триш.

— Я вовсе не это хотела сказать.

— Ясное дело, ты хотела сказать другое: «Не все здесь эксцентричны». Ну да, потому что так выражаются Приличные Рассудительные Девушки. Позволь, дитя, я открою тебе один маленький секрет. Брэд мигом раскусил, в чем твоя неадекватность: разглядел и комплекс по поводу козла-папаши, который вас бросил, и чувство вины по отношению к никчемной матери, и траур из-за профессора — шишки на ровном месте, которого ты до сих пор считаешь великой любовью всей своей жизни, хотя он ноги о тебя вытирал, даже не думая бросать ради тебя свою кошмарную женушку, тем более что ты от папика ничего и не требовала, только радостно раздвигала ноги…

Тут я выплеснула ей в лицо свой стакан. Двадцатидолларовый джин с тоником окатил ее с головы до пят. Не давая Триш собраться с мыслями, я бросила на столик деньги со словами:

— Здесь хватит на джин и на химчистку. — И выскочила вон.

Кажется, я бродила по улицам не меньше двух часов, чувствуя себя одинокой, несчастной и очень злой. Поначалу злобу заглушала тоска. Дэвид. Мой Дэвид. Я до сих пор еще не могла смириться, не могла поверить до конца, что его больше нет, что, как ни стенай, как ни ной, этого не изменишь, это жестокая реальность, непреложный факт. Тоска грызла меня постоянно, а подчас особо сильные приступы заставали врасплох, хотя все же удавалось не выдавать своих чувств прилюдно. И всегда, когда я думала о Дэвиде, меня неотвязно преследовали бесконечные: «вот если бы». Вот если бы он сразу пришел ко мне, как только пресса начала свою травлю… Если бы я сумела показать ему, как дорог он мне на самом деле, может, он и ушел бы от своей кошмарной жены… Если бы я сразу поехала в Мэн, как только узнала о его неприятностях в университете…

Почему так часто наша жизнь состоит из череды безнадежно упущенных возможностей?

Так что это правда, сначала тоска и горе снова изо всей силы ударили меня под дых, но потом их вытеснила ярость. Ярость из-за Триш с ее мерзкими, беспощадными разглагольствованиями. Ярость из-за дискриминации, которой я подвергалась целую неделю. Хорошо, возможно, это необходимое испытание, проверка на способность выжить в этом безумном конфликтном мире. Но мой мозг продолжали сверлить две противоречивые, взаимоисключающие мысли: а) как ужасно, что я отказалась от спокойного и надежного места в университете ради этой дикой конторы под названием «Фридом Мьючуал», б) я во что бы то ни стало хочу выстоять и пройти это боевое крещение желчью.

Вторая мысль меня несказанно удивила, ведь повседневное существование «Фридом Мьючуал» сейчас казалось мне настоящим проклятием и полной противоположностью всему тому, что я ценила в прежней жизни. Это была вопиюще, воинствующе антиинтеллектуальная среда, даром что Брэд в моем присутствии порой вставлял какие-то литературные цитаты, давая понять, что когда-то раньше и ему случалось почитывать книжки. Все здесь воспринимали мир как джунгли, путь сквозь которые надо прокладывать когтями и клыками. С какой радости мне вдруг понадобилось очертя голову бросаться в такую авантюру?

Мы — все пытаемся доказать что-то родителям, которые, по тем или иным причинам, считали нас никудышными…

Наверное, в том-то и дело: доказывать — совсем невесело.

Пешком я добрела до Соммервиля за два часа, а оказавшись дома, сделала два телефонных звонка. Сначала я позвонила давней подруге Кристи Нэйлор, с которой мы время от времени перебрасывались письмами по электронной почте. Она закончила аспирантуру на год раньше меня, получила место преподавателя в Орегонском университете, а недавно опубликовала второй сборник своих стихов. «Книжку представили на Пулицеровскую премию, и она даже дошла до финала. Было распродано тысяча сто экземпляров», — писала Кристи некоторое время назад. У нее так и не появилось постоянного спутника, однако «если я хочу заняться сексом, стоит только отправиться в один из баров для людей попроще, их в городке несколько. А если тебе нравятся байкеры (каковую склонность я недавно в себе обнаружила), так их тут превеликое множество».

Мой старый добрый друг Кристи — она осталась такой же до ужаса бестактной. Когда я позвонила ей домой, объяснив, что нуждаюсь в совете, и рассказала, как отказалась от места в Висконсине ради «Фридом Мьючуал», а также обо всем, что происходило потом, первыми ее словами было:

— Ну, разумеется, ты испытываешь внутренние противоречия. Тебе неприятно, что даже эти психопаты, с которыми ты сейчас работаешь, тебя без труда раскусили… и это с учетом того, что такие, как они, вряд ли способны хоть на пару секунд отвлечься от собственных комплексов и маний.

— Я пошла на это только ради денег.

— Чушь собачья, и ты это знаешь. Но я тебя ни в коем случае не осуждаю, поверь. Будь я посмелее, сейчас и сама нажала бы аварийную кнопку и катапультировалась со своей осточертевшей работы, да поскорее. Только дело в том, что мне слишком комфортно и уютно среди этой серости и безграничной самовлюбленности, имя которой — университетская жизнь.

— У безопасности есть свои достоинства.

— Но ты-то никогда не выбирала безопасность, Джейн, сколько бы ты ни утверждала обратное. Тебе необходима эта работа, поскольку тебе необходимо утереть нос всем тем, кто когда-либо тебя использовал. Так что отпусти меня сейчас, а сама звони давай своему козлу-папаше. Ткни его мордой в тот факт, что вот-вот начнешь зарабатывать деньжищ больше, чем он видел в своей жизни.

Вскоре после этого Кристи попрощалась со мной, так как спешила на свидание с каким-то своим Ангелом Ада. А я и в самом деле позвонила отцу. Связь с Сантьяго оказалась неважной, на линии были постоянные помехи, и папин голос звучал так, будто он отвечал мне с обратной стороны Луны, да к тому же был несколько подшофе.

— Чему обязан такой чести? — спросил он.

— Как у тебя дела, папа?

— Почему это тебя интересует?

— Причины самые тривиальные.

— Пока дышу.

Длинная пауза. По-хорошему мне надо было бы повесить трубку, как только отец снова начал давить мне на мозги. Не знаю, ощущал ли он хоть какую-то вину передо мной, он никогда этого не показывал, наоборот, всячески демонстрировал недовольство и полную отстраненность.

— Ну, а кроме того, что ты еще дышишь, папа?

— Ты специально позвонила, чтобы меня доставать?

— Разве я не могу позвонить просто так?

Сказав это, я услышала, как отец бросает лед в стакан, затем раздался звук наливаемой жидкости. Помолчав, он заговорил:

— Я… не понял… тебе захотелось со мной поболтать?

— У тебя все нормально?

— Ты уже задавала этот вопрос. Но отвечу — да, у меня все просто превосходно. Две недели назад Консуэла от меня съехала.

— О, боже, это ужасно.

— Да, не особенно радостно.

— Позволишь узнать, в чем причина?

— Не позволю. А впрочем, ладно, все равно скажу. Она заявила, что я ее избил.

Я обдумала услышанное.

— А это правда?

— Я такого не припомню. Правда, я тогда был основательно под градусом.

— Если она утверждает, что ты ее ударил…

— Ты что, на ее стороне?

— Да нет. Я только…

— Ты не знаешь кого-нибудь, кто мог бы срочно одолжить мне десять штук баксов?

— Зачем тебе десять тысяч долларов, папа?

— Не твое это собачье дело.

— Мне же нужно знать хотя бы приблизительно, зачем тебе деньги, прежде чем давать их тебе.

— Ты мне дашь десять косарей? Не смеши.

— У меня есть деньги, папа.

— Хрен у тебя есть — или ты задумала какую-то аферу с нелегальным гёрлскаутским печеньем?

— У меня есть деньги, папа, — повторила я.

— Не понял.

Когда же наконец до тебя начнет доходить?

— Я нашла работу.

— Ага, учить студентов в Висконсине. Знаю, твоя мать говорила.

— Ты перезваниваешься с мамой?

— Это вряд ли. У нее денег нет. У меня денег нет. Так что мы не можем себе позволить бросать бабки на оплату связи между Сантьяго и чертовым Олд Гринвичем. Да мне, собственно, и нечего ей сказать. Но она упорно шлет мне длинные письма по электронной почте. Надеется, что у нас что-то еще срастется, прошлые обиды забудутся, мы простим друг друга… и тому подобная ерунда.

— Дело в том, что мама пока не знает, но…

И я поведала ему о своем новом месте во «Фридом Мьючуал». Отец слушал, не перебивая, хотя я слышала, как он снова бросает лед в стакан после моего рассказа о стартовой зарплате в сто тысяч долларов и о вступительной премии. Я нервничала, потому что… ладно, признаюсь, я всегда нервничала, разговаривая со своим отцом. Когда я закончила, он снова долго молчал. Потом:

— Не соглашайся на эту работу.

— Я уже согласилась.

— Перезвони в Висконсин, скажи, что передумала и хочешь поступить к ним.

— Но я уже сообщила им, что отказываюсь.

— Звони им завтра прямо с самого утра, скажи, что у тебя было помрачение, что ты хочешь у них преподавать.

— Но в том-то все и дело, что я в самом деле не хочу преподавать.

— Если ты наймешься в этот «Фридом Мьючуал», тебя оттуда вышибут через полгода. Я же знаю, как работают эти гребаные хедж-фонды. Как только там просекут, что ты пустышка и не способна с этим справиться…

— Что заставляет тебя думать, что мне с этим не справиться? — Я внезапно почувствовала раздражение.

— Ты издеваешься, что ли? Я тридцать лет делал карьеру в своей отрасли! У меня глаз наметан, и ты полагаешь, я не различу, кто способен на игру, а кто не выстоит и до конца второго раунда?

— Мой босс считает иначе.

— Твой босс, по-видимому, сукин сын с садистскими наклонностями, который решил потешиться с гарвардской шлюшкой и спустить с нее три шкуры…

Я отключила телефон. Потом вышла на кухню, чувствуя, что мне просто необходимо выпить. Но, взяв в руку бокал, я тут же с размаху запустила им в раковину, проклиная себя за то, что позвонила отцу. Ведь я знала наперед, что услышу от него именно то, что услышала.

Телефон зазвонил снова. Я не отвечала. Он продолжал звонить. Я переключила его на автоответчик. Потом достала другой бокал, решив, что сейчас мне поможет только водка. Я плеснула себе на два пальца «Смирновской». Телефон снова ожил. Вопреки голосу разума я ответила.

— Слушай, ты права, что ненавидишь меня, — раздался голос отца.

Я молчала.

— А уж когда я напиваюсь…

Он не закончил фразу, и снова повисло долгое молчание.

— Я позвонил извиниться. Не держи меня зла, о’кей? — сказал он.

Я ничего не говорила.

— Пожалуйста, скажи, что ты меня прощаешь.

Пауза. Потом я спросила:

— Зачем тебе это?

Мой голос звучал спокойно, но холодно. На том конце линии снова зазвякали льдинки.

— Затем что… Я сижу на мели, вот почему.

— Я думала, ты там работаешь консультантом.

— Работал… но это закончилось.

— Когда?

— Четыре года назад.

— Четыре года?

— Я же сказал.

— А с тех пор…

— Ничего.

— Как же ты жил все это время?

— Небольшое социальное пособие с родины — и Консуэла. Но она ведь просто парикмахерша…

— Стало быть, большой дом с бассейном и дворецким, и прислуга, и три жеребца, о которых ты все рассказывал мне, обещая, что в один прекрасный день я приеду покататься…

— Все это кончилось много лет назад.

И он ни разу не проболтался, всегда находя предлоги отложить мой приезд в гости, вечно рассказывая сказки о своей чилийской гасиенде, но не давая нам ее адреса, так что я всегда писала ему до востребования в Сантьяго.

— Значит, теперь, когда Консуэла от тебя ушла…

— Живу на шестьсот долларов в месяц — пособие от американского правительства.

— А где ты сейчас живешь?

— Там же, где жил последние три года.

— Это дом или квартира?

— Ну, что-то типа квартиры…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Малогабаритная однокомнатная квартирка, студия. Не больше двухсот квадратных футов.[32]

— Господи, папа…

— Ничего, скоро все изменится. У меня на мази надежный вариант, беспроигрышный. Здесь работает один молодой американец — Крейтон Кроули, — он занимается Интернетом, разрабатывает все эти dot.com для Латинской Америки. Он готов нанять меня в качестве бизнес-консультанта.

— И он готов тебе платить?

— Не совсем. Он обещал мне долевое участие в своей компании. Говорит, после первого публичного размещения акций мы мигом вернем все, что я вложил в нее за последние двенадцать месяцев, и даже получим втрое больше.

— Все, что ты вложил? Ты дал этому типу денег?

— Нет еще, потому что у меня их нет. Но он дает понять, что было бы хорошо, если бы я инвестировал в компанию какие-то средства.

— Сколько?

— Он просит пятьдесят кусков.

— Пятьдесят тысяч долларов? Господи, папа, ты что?

— Слушай, но если он обещает их утроить…

— И ты ему действительно веришь?

— Он толковый парень. Виргинский юридический колледж, несколько лет в крупной фирме в Вашингтоне.

— Где он явно не преуспел, иначе зачем бы ему тащиться в Южную Америку с каким-то сомнительным проектом?

— Да что ты понимаешь в бизнесе?

— Достаточно, чтобы отличить жулика.

— В отличие от тебя, я в бизнесе уже тридцать пять лет. В отличие от тебя, я профессионал, и у меня в мозгу встроенный детектор на всякое дерьмо. Уж кто-кто, а я первым почую, если кто-то попробует меня кинуть, и способен понять, когда кто-то честным путем пытается занять пустующую нишу на рынке.

Произнося эту тираду, отец все больше взвинчивал себя, я так и видела его покрасневшее от гнева лицо.

— Ну вот, опять я, — спохватился он.

— Да, — спокойно ответила я. — Вот, опять ты.

— Мне действительно срочно нужны десять штук, Джейн.

— Чтобы «вложить» в эту «перспективную компанию»?

— Чтобы расплатиться с кое-какими долгами.

— Ты задолжал этому мошеннику Кроули?

— Прекрати строить из себя большого босса, Джейн.

— Кому ты должен, папа?

— Одному типу.

— Что за тип?

— Тип, у которого я брал в долг.

— Друг?

— Если бы. Просто тип, который дает деньги в долг.

— Господи, только не говори, что ты одолжил деньги у бандитов и тебя поставили на счетчик!

— Я был в отчаянном положении. Мне буквально нечем было заплатить за жилье. А так на шесть тысяч я продержался почти два года…

— Ты жил на сто пятьдесят долларов в месяц?

— Подымай выше, на три сотни. Пособие, которое я получаю, — это шестьсот долларов, но из них четыреста пятьдесят нужно было отдавать еще одному типу, который мне помог…

— Так ты на крючке сразу у двух ростовщиков?

— Нет, с первым я уже почти расплатился.

— Господи боже, папа.

— Ну, давай скажи мне, что я — дерьмо. Ты же много лет об этом мечтала, ждала этого момента. И теперь, когда ты вся из себя важная шишка, менеджер хедж-фонда…

Какая уж там важная, папа, я же просто никчемная пустышка, и ты никогда не уставал напоминать мне об этом. Я та самая девчонка, которая работала каждое чертово лето и хваталась за любую чертову подработку, чтобы хоть как-то продержаться в колледже и аспирантуре, а ты в это время швырял на ветер деньги, которые зарабатывал там, в южных странах. Но в моменты отрезвления ты все это вспоминаешь и ненавидишь меня, ведь я заставляю тебя испытывать вину за то, что ты слабак, не способный взять на себя ответственность.

А может быть, подобно многим, очень многим людям, ты ухитряешься смотреть на правду сквозь кривое зеркало, и тебе кажется, будто в твоих дурных поступках виноваты другие люди. В конце концов, зачем отвечать за свои действия, если можно свалить все на окружающих?

— Десять тысяч помогут исправить ситуацию?

— Да-а, тот тип наверняка от меня отстанет.

— Так он тебе угрожает?

— Ну, а ты сама-то как думаешь?

Я думаю, что тебе скверно и страшно.

— Ну, откупишься ты от ростовщика, а что дальше?

— Если бы я сумел добыть пятьдесят штук, Кроули взял бы меня в дело.

Ага, и потом скрылся бы с твоими деньгами.

— Послушай. Завтра я переведу тебе десять тысяч.

— Эта его затея с dot.com — беспроигрышный вариант, Джейн. А Кроули… у него безупречные документы и характеристики.

— Лишних пятидесяти штук у меня нет. Но в любом случае, почему бы тебе не прислать мне уставные документы его компании?

— Я не нуждаюсь в твоей юридической экспертизе. И мне, поверь, не доставляет никакого удовольствия унижаться перед тобой и просить, и…

— Пришли мне реквизиты твоего банка, и я переведу деньги завтра. Когда получу документы, продолжим разговор.

Я бросила трубку. Плеснула себе водки, в которой сейчас отчаянно нуждалась. Устроилась в старом, продавленном кресле, покрытом дешевым чехлом из ткани с индейским узором, — я сама сшила его еще несколько лет назад. «Гарвардской шлюшке» давно пора было обновить хотя бы обстановку, если не квартиру. «Гарвардской шлюшке» не следовало соглашаться помогать деньгами отцу, но, оставив его в бедственном положении, она потом возненавидела бы себя за это. Тем более что сейчас перед ней забрезжила истина, которую она подозревала все эти годы, но гнала от себя любые догадки, не желая в верить в них: отец ее всю жизнь терпел неудачи во всем, за что бы ни брался.

Проснулась я наутро в странно приподнятом настроении. Облачилась в один из своих новых костюмов и даже наложила макияж. Потом отправилась на работу, снова ожидая обнаружить у себя на столе уведомление об увольнении. Вместо этого я увидела Триш. Она сидела за своим пультом, вперив взор в бегущие строки цифр на мониторе. Не поворачивая головы, она жестом показала мне на стул рядом с собой:

— Подбери все, что можно, по фьючерсам «Австралийского цинка».

Я отправилась выполнять поручение и к полудню положила данные ей на стол. Триш ознакомилась с данными за десять минут, выразила удовлетворение, после чего перешла к лекции о том, как эффективно отслеживать изменения курса различных валют — в данном случае речь шла о евро и иене — и оперативно оценивать диапазон его верхних и нижних границ. Как всегда, моя учительница блистала широтой кругозора и познаниями в самых разных областях — от величины ВВП Германии до колебаний курса акций Олл-Ниппон Эйрвэйз.[33] Когда она велела мне вычислить семь процентов комиссионных от трех тысяч восьмиста семидесяти пяти миллионов долларов, а у меня под рукой не случилось калькулятора, реакция была мгновенной и жесткой:

— Идиотка чертова, что ж ты ничему не учишься?

Я ничего не сказала в ответ. Просто протянула руку за калькулятором, оказавшимся у соседнего терминала, вбила в него нужные цифры и сообщила ответ: 287 000 долларов.

— В следующий раз не заставляй меня ждать по тридцать секунд, — проворчала Триш.

Я ничего не сказала в ответ. Просто стала выполнять следующее задание, полученное от нее. Немного позже тем утром я получила по электронной почте письмо от отца с его банковскими ревизитами — больше в нем не было ни слова. Ни: Дорогая Джейн. Ни: Спасибо тебе. Ни: Я хотел бы попытаться наладить с тобой отношения. Только номер его личного счета, адрес и международные коды его банка. Я связалась со своим банком и по телефону договорилась о том, чтобы назавтра десять тысяч долларов были переведены на его счет в Сантьяго. Затем я написала ему ответ:

Дорогой папа!

Деньги отправлены. Пожалуйста, дай знать, когда получишь их. И прошу, пришли как можно скорее уставные документы компании, куда ты собираешься вкладывать деньги.

Как всегда, желаю тебе всего доброго.

Твоя дочь

Джейн.

Я несколько раз перечитала сообщение, желая убедиться, что оно производит нужное впечатление — я хотела казаться деловой, отстраненной женщиной, а не взволнованной маленькой девочкой. Зная своего отца, я понимала, что он все равно не заметит моей обиды. Просто не пожелает заметить, точно так же, как не пожелал поблагодарить меня за деньги.

Через пять минут после того, как я отправила свое сообщение, от отца пришел ответ:

Я с тобой свяжусь.

Однако после этой записки отец больше никогда со мной не связывался. Прошло пять дней, я позвонила в банк, и мне подтвердили, что нужная сумма была переведена на указанный счет в Сантьяго. Я послала отцу еще одно письмо с просьбой сообщить, получил ли он деньги. Ответа не последовало. Минуло еще пять дней. Я написала отцу еще два сообщения. Ответа по-прежнему не было. Я набрала его домашний номер в Сантьяго, и мне ответил женский голос на испанском — автоответчик. Кен Ботрос свободно владел этим языком («А все потому, что я имел глупость жениться на пуэрториканке»). Я попросила его прослушать сообщение.

— Девушка говорит, что этот номер не функционирует, — перевел Кен. — Сказала, что он отключен. Видно, твой отец переехал куда-то.

Прошла еще неделя. Я послала очередное сообщение:

Я все еще жду от тебя известий.

Но при этом уже понимала, что ответа не получу.

В тот же день Триш вызвали в кабинет Брэда на десятиминутное совещание.

— Приглядывай тут, — распорядилась она.

От этого приказа меня кинуло в холодный пот, и я сидела как приклеенная перед экраном с кишащими на нем цифрами, пытаясь нащупать систему в этой статистической бомбардировке. Буквально спустя минуту после ухода Триш на экране Си-эн-би-си появилась надпись:

ГРУППА ГЕНФЕН (ШВЕЙЦ.)

ХОЧЕТ ДОЛЮ $ 7 МЛРД В «НИППОН-ТЕХ»

У меня в голове звякнул тихий тревожный звоночек. Раньше утром Триш вскользь бросила фразу о том, что Брэд ведет переговоры с финансовым консорциумом со штаб-квартирой в Мумбае. Вместе они пытались приобрести контрольный пакет акций «Ниппон-Tex» — одного из ведущих японских производителей оптоволоконной техники, — и Брэд только выжидал момент, когда другая финансовая компания начнет против «Ниппон» судебный процесс, чтобы начать действовать. «Мы хотим, чтобы эти ниндзя на васаби изошли» — так изящно, в своей обычной пулеметной манере, выразила Триш намерения фонда. Вслед за этим она прижала к уху мобильник и начала честить биржевого дилера, с задержкой сообщившего ей о падении австралийского доллара.

И вот только что, спустя три часа, бегущей строкой в уголке экрана Си-эн-би-си прошла эта новость насчет иска, предъявленного «Ниппон-Тех»…

Я схватила телефон и набрала номер мобильного Триш.

Она ответила после первого же гудка.

— Что? — рявкнула Триш.

— «Ниппон-Tex»… — начала я.

— Что с ними?

— Какая-то швейцарская группа на них наехала.

— С чего ты взяла?

— Это было по телевидению.

— Блин, — услышала я, и Триш положила трубку.

А дальше разыгрался настоящий спектакль. Триш ворвалась в операционный зал, раздавая всем, кто попадался на ее пути, отрывистые приказы. Красной нитью проходила следующая мысль: «Японские поганцы срут швейцарским сыром».

Видимо, все обитатели этажа мгновенно схватывали суть замысловатой метафоры, потому что все трейдеры похватали свои трубки и начали наперебой орать как сумасшедшие. Через несколько минут появился и сам Брэд, расплывшийся в довольной улыбке.

— Мы должны сделать этих сосунков еще до закрытия Уоллстрит, — прокричал он, перекрывая гул. Потом, повернувшись ко мне, добавил: — Толковый звоночек, Джейн.

Все происходившее было осуществлением давно готовившейся и глубоко продуманной атаки на «Ниппон-Tex». В результате действий «Фридом Мьючуал», осуществленных при финансовой поддержке неких серьезных олигархов из Индии и России, «Ниппон-Tex» стала объектом левереджированного выкупа,[34] при этом Брэд со товарищи в самый последний момент сумел обойти «Генфен» — ту самую швейцарскую группу компаний, которая заявила о своей готовности приобрести контрольный пакет за семь миллиардов долларов.

— Мы не знаем поражений, совсем как генерал Паттон,[35] — хвастливо заявил мне Брэд в тот день.

Благодаря слаженной и оперативной работе всей команды «Фридом Мьючуал» удалось сбить биржевой курс акций группы «Генфен», тем самым вызвав сомнения в их способности выложить на кон 7 миллиардов и открыв путь Мумбайскому консорциуму, который и перехватил «Ниппон-Тех» за 7,1 миллиарда.

В разгар всего этого рыночного шабаша Брэд часа на три укрылся у себя в кабинете. Появившись в зале, он призвал всех замолчать. А когда все стихли, картинно взмахнул рукой и негромко произнес:

— Сделка состоялась. И сегодня фонд «Фридом Мьючуал» стал богаче на сто сорок два миллиона долларов.

Тишина взорвалась. Буквально через пять минут в операционный зал на тележке вкатили три ящика охлажденного шампанского. И почти все, по-моему, пили его прямо из горлышка.

— Обещаю три дня не называть тебя жопой, — обратилась ко мне Триш, после того как исчезла минут на десять в женском туалете и вынырнула оттуда со следами белого порошка на носу.

— Я всего-навсего сообщила новость, — ответила я.

— Не прибедняйся, тебе зачет, сработала толково. Не заметила бы ты эту гадскую строчку…

— Кто-нибудь другой заметил бы.

— Но ты увидела ее первой, только это и важно.

В самом деле, период добрых отношений между мной и Триш длился целых два дня. Когда я опоздала на десять минут — из-за неисправности поезда метро, — она пригрозила меня уволить, если еще раз задержусь. Я просто извинилась и пообещала, что такое не повторится. Такие выпады были делом привычным. Триумфальную операцию с левереджированным выкупом вскоре забыли. Во «Фридом Мьючуал» не почивали на лаврах, а спешили зарабатывать деньги еще и еще.

Шли месяцы. Я втягивалась в работу. Меня по-прежнему контролировала Триш (никому в компании не позволялось приступать к самостоятельным действиям раньше чем через полтора года), но теперь она подвергала меня поношениям немного реже, чем вначале, и я воспринимала это как признание того, что я делаю определенные успехи. Регулярно, раз в два месяца, я разговаривала с мамой. Сначала ее повергло в шок известие о моей новой карьере («Да уж, меньше всего я могла бы ожидать, что ты выберешь финансовую сферу»), но со временем она изменила мнение: «В том, чтобы много зарабатывать, нет ничего дурного… я знаю, отец тобой очень гордится».

— А ты что, с ним общалась в последнее время?

— В последнее время нет. А ты?

— Уже несколько месяцев ничего не слышала.

— Может, он где-то в длительной командировке, — предположила мама.

— Наверное, так и есть, — поддержала я ее, стараясь не выдать тревоги, ведь правды о нем я тоже не знала.

Но узнала ее через два дня. Работа была в разгаре, я пыталась разобраться в деривативах и фьючерсах (не просите объяснить). На моем столе зазвонил телефон. Это был Брэд. Я сразу насторожилась, потому что Брэд не звонил мне никогда.

— Пожалуйста, срочно зайдите ко мне.

Короткие гудки. Я поднялась и по длинному коридору направилась к комнате совета директоров. Постучала, услышала голос Брэда: «Войдите». Первым, что бросилось мне в глаза, когда я открыла дверь, было напряженное лицо Брэда — когда я вошла, он устремил на меня взгляд, в котором тревога смешивалась с неподдельным возмущением. Рядом с ним за столом для заседаний сидели двое — один коренастый, другой тощий. Невыразительные черты, плохо сидящие костюмы, жесткое выражение на лицах. Перед ними на столе лежала раскрытая папка. Оба уставились на меня с холодным профессиональным интересом. Среди бумаг, разложенных на столе, я заметила бумагу в файле, с подколотой к левому верхнему углу фотографией отца.

— Это агент Эймс из ФБР, — Брэд указал на тощего, — и мистер Флетчер, дознаватель из Комиссии по ценным бумагам и биржам. И за последние полчаса они задали мне множество вопросов о вас. Потому что вы, похоже, помогали своему отцу скрыться.

— Помогала что? — не поняла я.

— Вы переслали ему десять тысяч долларов, — заговорил агент Эймс, — и это позволило ему бесследно исчезнуть.

— Что он натворил? — спросила я.

Мистер Флетчер указал мне на кресло рядом с собой.

— Много чего, — ответил он.

Глава третья

В течение следующего часа я узнала много нового о родном отце. Мне поведали, что в последние пять лет он жил на скромное пособие, назначенное ему режимом Августе Пиночета. А по какой же причине пособники чилийского диктатора выделяли ему сумму, эквивалентную десяти тысячам американских долларов в год?

— В семидесятые годы, — рассказывал агент Эймс, — до военного переворота, ваш отец был вхож в консервативные круги Чили: магнаты, горнопромышленники, военные. Дело в том, что — теперь я могу открыто об этом говорить: информация рассекречена — ваш отец был агентом Лэнгли…[36]

— Мой папа шпион? — почти выкрикнула я, потрясенная этим известием.

— В Лэнгли предпочитают использовать термин «агент», правда, надо сказать, поначалу он не состоял в Управлении на жалованье как платный осведомитель. Вы, должно быть, помните, как ваш отец ездил в Чили, где занимался разработкой медного рудника в Икике…[37]

— Это было еще до моего рождения.

— Ну, я уверен, что мама рассказывала вам об этой его поездке.

— Отец постоянно был в разъездах, все время.

— Как вы, вероятно, знаете — если хотя бы поверхностно знакомы с историей Чили, — в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году правительство Сальвадора Альенде национализировало все медные рудники, включая и рудник вашего отца. Тогда-то его и завербовало Управление — там понимали, что в Чили он по-прежнему пользуется авторитетом, как деловой, знающий человек. В его задачу входило снабжать Управление информацией обо всех своих контактах в стране, поскольку в те годы он был непосредственно связан с администрацией Альенде. Все было организовано так, что ваш отец задержался в Чили на двадцать четыре месяца в качестве консультанта по функционированию рудника. Вы легко можете себе представить, насколько важным источником информации стал ваш отец для Лэнгли. Он был лично знаком со всеми членами кабинета Альенде, и к нему там хорошо относились, считая «хорошим гринго». В семьдесят втором году он довольно надолго вернулся в Штаты. Его тогда под пыткой сдал секретным службам чилийский агент, задержанный при попытке сфотографировать секретные документы, касавшиеся советских планов размещения вооружения. Узнав о провале, ваш отец тотчас же бросился в аэропорт Сантьяго и успел покинуть страну буквально за полчаса до того, как головорезы Альенде явились к нему на квартиру с обыском.

Тогдашняя его возлюбленная — некая Изабель Фернандес — была дочерью министра горнодобывающей промышленности в кабинете Альенде. Она, в свою очередь, служила информатором тайной полиции Альенде. После переворота, когда к власти пришел Пиночет, ваш отец укрылся в Восточной Германии. Не самое привлекательное место, но только так ему удалось избежать «самоубийства» — удела, который постиг Альенде и многих его соратников. Сеньорита Фернандес тоже исчезла, но совсем иначе. Хотя мы не располагаем подтверждающими документами, однако имеются все основания предполагать, что она разделила участь многих тысяч чилийцев, числившихся тогда пропавшими без вести. Ее, вместе с десятками других заключенных и вооруженных до зубов солдат, запихнули в военный самолет. Самолет взял курс на Тихий океан. Оказавшись над водой, солдаты раскрыли люк и принялись методично выталкивать заключенных — с высоты около трех тысяч футов. С учетом того, что лету туда из Сантьяго больше часа, шансы на то, что тела вынесет на берег прибоем, были ничтожно малы. Таким образом хунта заметала следы преступлений. Инакомыслящих арестовывали, собирали, а потом — бульк. Они просто исчезали.

Все эти факты, кстати, стали известны только в последние годы, когда новый президент Чили, социалист, распорядился предать их огласке и открыл доступ к документам того времени — тем, которые не успели уничтожить, разумеется. Потребовалось немало времени, чтобы раскопать всю эту грязь, но недели три назад было обнаружено интересное свидетельство: ваш отец сотрудничал с режимом Пиночета в качестве платного осведомителя.

— Под осведомителем, — вклинилась я в рассказ, — вы подразумеваете…

— Я подразумеваю точно то, что все подразумевают под словом «осведомитель». В первые же недели после переворота ваш отец вернулся в Чили и предложил администрации Пиночета свои услуги. Там ухватились за его предложение, оформили консультантом по реприватизации горнодобывающей промышленности. Но и новые хозяева тоже стали требовать у вашего отца информацию: их интересовали имена людей, которых он встречал за годы работы на Альенде и компанию. Согласно документам, обнаруженным несколько месяцев назад, ваш отец с готовностью сливал информацию о людях, известных ему как сторонники левых, диссиденты и/или потенциальные противники диктатуры. В числе этих людей оказалась и его бывшая возлюбленная, Изабель Фернандес.

— Поверить не могу…

— Поверьте, мисс Говард. Ваш отец не только получал от властей по пять тысяч долларов за каждого названного им врага, его еще поощрили, предоставив место консультанта, которое он занимал целых десять лет, а также назначив пособие — о нем я упомянул раньше. Он даже жилье получил от хунты.

Я сидела, уставившись в стол, и ничего не говорила.

— Судя по вашему молчанию, для вас все это новость, — заметил Эймс.

— Полнейшая. Если бы я знала…

— Ни за что не помогли бы ему бежать?

— Повторяю, я понятия не имела, что помогаю ему бежать.

— Что именно он говорил вам?

Я подобно пересказала наш разговор о ростовщике-гангстере, которому он задолжал, и о том, что отца якобы поставили на счетчик и угрожали физической расправой. Упомянула я также и о перспективах получить работу у Крейтона Кроули. Когда я произнесла это имя, мистер Флетчер оторвался от бумаг и поднял на меня глаза.

— Вы когда-либо ранее слышали о Крейтоне Кроули? — спросил он.

— Никогда в жизни, но я ответила отцу, что не собираюсь одалживать ему пятьдесят тысяч долларов для инвестирования в сомнительное предприятие…

— М-да, а мы знаем все и о Крейтоне Кроули, и о его мошенничестве. Знаем и то, что ваш отец был не жертвой, а соучастником преступления.

— Каким образом?

— Он продал акции компании двенадцати легковерным инвесторам, которые даже не потрудились провести хоть какую-то проверку. Пакеты акций от пятидесяти до ста тысяч долларов за каждый. Ваш отец получал по двадцать процентов с каждой сделки.

— Тогда зачем он выпрашивал деньги у меня?

— Мы оцениваем его барыш приблизительно в сто тысяч долларов, — продолжал Флетчер. — На них он прожил последние три года. Если поделить на три, деньги, в сущности, не такие уж большие. Но поскольку несколько обманутых — граждане США, это привлекло к нему наше внимание. Мы к тому времени уже вели охоту на Крейтона Кроули. У парня на совести махинации с ценными бумагами и разработка фиктивных схем инвестирования. Проблема, однако, в том, что ему всякий раз удавалось от нас ускользнуть, и вот наконец он обосновался в Чили. Вскоре ваш отец стал его партнером — они, что называется, нашли друг друга, это, можно сказать, была любовь с первого взгляда.

Тут в разговор опять вступил Эймс:

— Я упомянул о ярком политическом прошлом вашего отца в Чили по единственной причине, чтобы вы поняли, что человек, которому вы помогли бежать (даже если это было непреднамеренно), просто-напросто банальный мошенник. Он продавал акции несуществующей компании. Он убеждал своих инвесторов, что приобретает акции от их имени, умалчивая о том, что согласно «контракту» с компанией ему самому эти акции достались «в дар».

— Мы не хотим сказать, что между мистером Кроули и вашим отцом был заключен какой-то контракт, — вклинился мистер Флетчер, — просто письмо-соглашение, согласно которому Кроули дарил ему пятьдесят тысяч акций своей фиктивной компании. Ваш отец мог бы получить и пятьдесят миллионов акций. Это не имеет значения. Все это была афера. Он получил эти акции, чтобы потом распродавать их. Кроули, разумеется, проделывал то же самое… Хотите, удивим вас еще сильнее? Помните некоего Дона Келлера, друга ваших родителей?

Конечно, я помнила Дона Келлера. Геолог и первостатейный выпивоха, вечно пускавшийся в загулы и увлекавший в них отца.

— Они с отцом были деловыми партнерами, — сказала я.

— По словам мистера Келлера, — продолжал Флетчер, — они были очень близкими друзьями. У Келлера были проблемы с алкоголем, из-за них он потерял работу и развелся больше десяти лет назад. Жил он очень скромно, едва сводил концы с концами, в небольшом домике на окраине Феникса. За всю жизнь ему удалось сколотить небольшую сумму, сто пятьдесят тысяч долларов. Так вот, в конце прошлого года ваш отец уговорил его вложить деньги в компанию, посулив — в письменном виде, — что тот сможет удвоить сумму в течение двенадцати месяцев.

— Сейчас Дон Келлер — конченый человек, развалина, и все благодаря вашему отцу, — подхватил агент Эймс. — Остался без гроша и кипит жаждой мести. Так кипит, что связался с нами и кое-что рассказал о делишках своего бывшего друга. Выяснилось, что Комиссия по ценным бумагам тоже интересуется инвестиционной схемой мистера Кроули. Когда мы проследили, как крутились деньги вокруг вашего отца, нас, разумеется, заинтересовали эти десять тысяч, ваш перевод.

И снова я была готова протестовать, доказывать, что ни в чем не виновата, но в последний момент почла за благо промолчать и не оправдываться. Я подняла голову и взглянула на Брэда. Лицо его выражало сильнейшую досаду и недовольство.

— Естественно, мы поинтересовались и вашим собственным банковским счетом, — рассказывал мистер Флетчер, — и обнаружили, что несколько недель назад на него поступил перевод в двадцать тысяч долларов от фонда «Фридом Мьючуал». Мистер Пулман нас проинформировал сейчас, что это — премия по случаю поступления на работу.

— Все верно, — подтвердила я. — Именно такие условия мне были предложены Брэдом.

— Почему же он предложил вам, аспирантке-литературоведу, такую большую сумму? — не унимался мистер Флетчер.

Брэд вступил в разговор:

— Я умею определять таланты — и, как я уже говорил вам, сразу понял, что Джейн талантлива и что, если я хочу переманить ее к себе из университета, нужно предложить серьезную сумму.

— Зная внушительный оборот вашей компании, — заговорил Эймс, — не думаю, что двадцать тысяч можно классифицировать как серьезную сумму.

— А вы что, действительно считаете, что я должен был предложить больше новичку?

Длинная пауза.

— Мы все еще не до конца убеждены, что мисс Говард переводила деньги на счет своего отца, ничего о нем не зная, — подал голос Эймс.

— Сэр, мой отец никогда — ни в каком смысле — не проявил себя ответственным человеком. Поинтересуйтесь историей моей жизни, если вы до сих пор этого не сделали, — и вы увидите, что он, например, никогда не оплачивал мою учебу — ни колледж, ни аспирантуру, — я полностью зависела от стипендии и материальной помощи университета. Позвоните моему директору школы, мистеру Мерриту, он расскажет, как мы с мамой еле-еле сводили концы с концами. И причиной — единственной причиной, черт возьми, — по которой я послала ему эти проклятые десять тысяч, было вот что: мне хотелось ему показать, что я не такая, как он, и не позволю своему близкому родственнику скатиться на дно из-за недостатка денег. Как вы смеете подозревать меня в сообщничестве с этим мерзким человеком, как можете допускать даже мысль об этом?

Я уже кричала, и, судя по озабоченным лицам Эймса и Флетчера, моя горячность не осталась незамеченной. Брэд, напротив, оставался безучастным и смотрел на меня с леденящим спокойствием.

Когда я замолчала, закончив свою тираду, воцарилось молчание. Потом Эймс с Флетчером переглянулись, после чего слово взял Эймс:

— Пусть так, мисс Говард, — а интуиция мне подсказывает, что вы с нами откровенны, — но факт остается фактом: деньги, которые вы перевели на счет отца, помогли скрыться преступнику, которого мы разыскиваем. Нам придется представить моему руководству в Бюро полный отчет о вашем финансовом положении, чтобы понять, был ли этот перевод единичным или одним из многих.

— Я никогда, ни разу в жизни, не давала ему до этого денег.

— Тогда, надеюсь, мы сумеем это подтвердить после проверки ваших банковских счетов и всех финансовых трансакций за последние пять лет.

Он потянулся за своим портфелем и вынул бланк договора.

— Мы, конечно, могли бы получить постановление суда и арестовать ваши счета на время расследования, — сказал он, — но я уверен, вы предпочтете другой путь и докажете, что готовы сотрудничать с Бюро и КЦБ — Комиссией по ценным бумагам.

— Мне скрывать нечего, — заявила я.

— Тогда не откажитесь подписать эту доверенность, которая обеспечит нам полный доступ к вашим банковским счетам.

Эймс подтолкнул документ ко мне, положив сверху на бумагу шариковую ручку. Сначала я искоса взглянула на Брэда. Он едва заметно, но решительно кивнул мне. Я взяла ручку и подписала документ, который предоставлял Федеральному бюро расследований и «любой другой правительственной организации» право совать нос в мои финансовые дела, а затем подтолкнула бумагу назад к агенту Эймсу. Он подхватил ее, энергично кивнув, и спросил:

— У вас есть паспорт, мисс Говард?

— Разумеется, — ответила я, а сама подумала: Он наверняка и так уже это знает.

— Мы бы попросили вас сдать его нам, — попросил он, — только до конца расследования.

— Сколько времени оно будет продолжаться? — поинтересовалась я.

— Три или четыре недели… по крайней мере, та его часть, которая касается непосредственно вас. Вы не планировали выездов за границу в ближайшие недели?

— Да нет, знаете ли.

— Тогда, уверен, вы не будете возражать — еще один акт доброй воли с вашей стороны — против того, чтобы на время передать свой паспорт нам. Если ваш руководитель не будет против, один из наших сотрудников прямо сейчас мог бы доставить вас домой, в Соммервиль, чтобы вы вручили ему документ.

Они знают, где я живу.

— Я не возражаю, без проблем, — откликнулся Брэд.

— Счастлив это слышать.

Эймс сунул руку в карман, вытащил мобильный телефон, набрал номер, быстро переговорил по нему и захлопнул, громко щелкнув.

— Агент Мадьюро ожидает у входа в синем «понтиаке» без опознавательных знаков. Он отвезет вас домой и доставит обратно, все в течение часа, с учетом пробок. Он выдаст вам расписку, а вы ему — паспорт. Как только расследование закончится, мы с вами свяжемся и вернем документ.

Эймс поднялся, а за ним и Флетчер. Они протянули мне руки. Я пожала их с отвращением. Но выбора не было, отказаться от пожатия я не могла, и отлично это понимала. Что касается Брэда, он продолжал сидеть, внимательно изучая свои ногти и явно не желая встречаться со мной взглядом.

Я спустилась вниз. Агент Мадьюро стоял у автомобиля.

— Мисс Говард?

Я кивнула.

— Беверли-роуд, двадцать два, в Соммервиле?

— Вы хорошо осведомлены, — ответила я.

Он скупо улыбнулся и распахнул передо мной заднюю дверцу. Дождавшись, пока я устроюсь, он занял водительское место, и мы тронулись. Всю дорогу до Кембриджа он молчал. Я против этого не возражала, да и не до разговоров мне было — меня просто трясло при мысли о том, каким чудовищем оказался мой родной отец. Все, что делал этот человек, к чему он прикасался, было замешано на фальши и грязи. И хоть я годами сама себя обманывала, сейчас мне открылось то, чего я раньше не отваживалась признать: отец никогда не любил меня, я так и росла с уверенностью, что ни в чем не могу на него рассчитывать. Мое благополучие, мое здоровье его никогда не интересовали, и отныне больше не нужно было делать вид, будто это не так. Да и мама не могла дать мне той беззаветной родительской любви, которой мне так отчаянно недоставало. Она — вот идиотизм! — по-прежнему мечтала о том, что в один прекрасный день наш папочка к ней вернется. И если я открою ей то, о чем узнала от агентов ФБР и КЦБ, мама наверняка воскликнет, что все это гнусная ложь, отец не способен на преступление, он честнейший человек, настолько безоглядно она в него верит.

Сама того не ожидая, я вдруг со всей силы ударила кулаком по сиденью рядом с собой, пытаясь сдержать рыдания, рвущиеся из горла. Агент Мадьюро посматривал на меня в зеркало заднего вида.

— С вами все в порядке, мэм? — спросил он.

— В полном порядке, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Когда мы добрались до моего жилья, агент Мадьюро вышел и открыл дверцу машины с моей стороны со словами:

— Если вы не против, я поднимусь с вами.

— Пожалуйста.

Наверху я достала свой паспорт и протянула ему. Мадьюро, кивнув, взял его, после чего довольно долго копался с бланком, перенося в него паспортные данные. Затем передал бланк мне, попросив вписать мой домашний адрес, номера домашнего и служебного телефонов и подписаться под печатным текстом, гласившим, что я передаю свой документ добровольно. Там говорилось также, что я предоставляю Федеральному бюро расследований право держать мой паспорт у себя «в течение неопределенного времени» и не буду требовать документ назад, пока Бюро само не сочтет возможным вернуть его мне. Читая декларацию, я сердито поджала губы.

Заметив это, агент Мадьюро успокаивающе произнес:

— На самом деле паспорт вам вернут сразу, как только завершится проверка. Скорее всего, через несколько недель, хотя, конечно, все зависит от того, как…

Неоконченная фраза повисла в воздухе — агент понимал, что нет никакой нужды договаривать. Я взяла ручку и нацарапала свою подпись. Мадьюре вынул нижний листок с отпечатавшейся на нем копией и протянул мне.

— Это ваш экземпляр, — пояснил он.

Мы спустились, сели в машину и за всю дорогу назад в Бостон не сказали друг другу ни слова.

Я вошла в вестибюль «Фридом Мьючуал», и прямо у входа путь мне преградила дежурная, не давая пройти дальше:

— Мистер Пулман хочет видеть вас немедленно.

Кто бы сомневался!

— Обождите здесь, пожалуйста, я ему позвоню.

Она прошептала что-то в телефонную трубку, потом взглянула на меня и сказала:

— Он ожидает вас в своем офисе.

До этого я ни разу не была в офисе Брэда. Идя по коридору к массивным, обшитым деревом дверям, я размышляла о том, что это посещение святая святых окажется, скорее всего, первым и последним. Звонко стуча каблуками по паркету, я удивлялась собственному хладнокровию — спокойствие такого рода появляется у людей перед лицом неотвратимого рока.

Я постучалась и услышала крик Брэда:

— Входите.

Открыв дверь, я вошла в кабинет, своим оформлением напоминавший клуб лондонских джентльменов, как я его себе представляла: массивная мебель красного дерева, огромные, обитые бордовой кожей кресла под старину, и картины времен федералистов на стенах, и огромный камин с настоящими бревнами, и большущий глобус девятнадцатого века. Брэд сидел за просторным письменным столом, похожим на тот, за которым адмирал Нельсон в свое время наносил на карту планы морских сражений. Зная умение Брэда получать все, что он захочет, я бы не удивилась, узнав, что это и в самом деле стол Нельсона.

Когда я вошла, Брэд пристально смотрел на монитор компьютера, в очках (он никогда не показывался в них на публике) на кончике носа.

— Садись, пожалуйста, — сказал он, но не повернулся в мою сторону.

Я подчинилась и утонула в мягком кресле, так что пришлось как следует постараться, чтобы сесть прямее. Брэд отвернулся от компьютера, снял очки, побарабанил пальцами по столу и заговорил:

— Все это полная глупость и тупость… и безобразие, и ты виновата в этом в самую последнюю очередь. Мне нет ни малейшего дела до того, что представляет собой твой отец, как и до того, что ты всю жизнь положила на то, чтобы произвести впечатление на этого сукина сына. Запомни на будущее — никогда, никогда не давай больше пяти тысяч долларов никому, если у тебя есть хотя бы тень сомнения в честности этого человека. Благодаря деятельности КЦБ и Министерства национальной безопасности[38] любые международные денежные переводы на сумму свыше пяти тысяч подлежат немедленной проверке. Вокруг тут же начинают крутиться всевозможные агенты и финансовые инспектора. Сам факт того, что ты перевела деньги темному дельцу…

— Я же не знала.

— В нашей игре — и на том уровне, на котором играем мы, — такой ответ нельзя считать удовлетворительным. Проблема в том…

— Мне ясно, в чем проблема, — перебила я Брэда. — Я привлекла внимание к компании, что для вас нежелательно и, может быть, небезопасно. Я понимаю свою вину и готова к немедленной отставке.

— Отставка принимается. Здесь для тебя нет перспектив. На самом деле для тебя теперь нет перспектив в финансовой сфере вообще, потому что после этого дельца ни одна компания близко тебя не подпустит. А еще потому, что теперь для федералов и КЦБ ты меченная, и будешь неизбежно притягивать их особое внимание даже во время рутинных проверок. Так что для мира денег ты, считай, умерла.

Я рассматривала свои ладони и думала: Отец должен ликовать. Я все-таки пошла по его стопам, я, как и он, провалила дело и потерпела крах.

Брэд продолжал говорить:

— Ты получишь выходное пособие. Наши юристы свяжутся с тобой через несколько дней, чтобы это утрясти.

— Мне не нужно ваших денег.

— Не играй в благородство, — ворчливо отозвался он, возвращаясь к своему компьютеру. — В нашем мире людей то и дело увольняют. А неоперившимся новичкам вроде тебя редко удается получить пристойную компенсацию.

— Почему вы мне ее предлагаете?

— За удачную сделку, которую мы провернули благодаря твоей смекалке. Ты хорошо сработала, мы получили изрядный куш. Ты помогла нам сделать деньги. Сейчас мы вынуждены расстаться. Но за отличную работу ты, тем не менее, заслужила награду. Тут и делу конец. Хочешь — бери деньги, не хочешь — не бери. Выбор за тобой.

Мне много хотелось сказать ему. Но я понимала, что излишней эмоциональностью нарушу негласный кодекс корпоративного поведения. Ждать сочувствия было бы глупо. Здесь никого не волновало то, что я стала жертвой чудовищного обмана. Согласно «Правилам ведения боевых действий Брэда Пулмана» я облажалась по полной программе и за это должна была понести заслуженную кару — изгнание, хотя и с подстеленной соломкой в виде денежного вознаграждения.

Поэтому я сделала то, чего от меня ожидали. Я встала и вышла из кабинета. Только у самых дверей я произнесла два слова:

— Спасибо вам.

Брэд Пулман поднял на меня глаза и ответил тремя словами:

— Не за что.

Не успела я выйти из кабинета Брэда, ко мне подошел Рубен Хулиа, невысокий, щеголеватый человек за пятьдесят. Во «Фридом Мьючуал» он занимал пост управляющего делами, хотя все в компании знали, что фактически он возглавляет службу безопасности и помогает Брэду, умело разгребая дерьмо в любых сложных ситуациях. Поскольку теперь я сама попала в «дерьмовую» категорию, Рубен был тут как тут, готовый вышвырнуть меня вон.

— Мисс Говард, — он обратился ко мне любезно, без малейшего намека на угрозу в голосе, — я здесь, чтобы сопроводить вас к выходу из здания.

— Отлично, — ответила я.

Мы оба молчали, пока он набирал цифровой код на клавишной панели рядом с соседней дверью. Она со щелчком отворилась, и я по длинным коридорам проследовала за мистером Хулиа к лифту со стороны двора. Пока мы ехали вниз, он обронил:

— Я распоряжусь, чтобы завтра на вашем рабочем месте прибрали и собрали ваши личные вещи.

— Да там почти и нет ничего.

Лифт остановились на первом этаже. У подъезда ожидал «линкольн-таун-кар».[39]

— Это Макс, он доставит вас домой, — пояснил мистер Хулиа. — Как вы уже знаете от мистера Пулмана, наши юристы свяжутся с вами в самое ближайшее время.

Он попрощался со мной, энергично кивнув головой. Автомобиль довез меня до дома. Не успела я войти, как зазвонил телефон. Звонивший — мужчина, назвавшийся Дуайтом Хэйлом, — сообщил, что представляет фирму «Бивэн, Франклин и Хантингтон» и является юрист-консультом «Фридом Мьючуал». Он попросил меня заглянуть к нему завтра в офис невдалеке от Правительственного центра, чтобы обсудить мой «расчет».

Я согласилась и оказалась у него наутро в десять. Дуайту Хэйлу оказалось за тридцать — полнощекий, подчеркнуто деловитый.

— «Фридом Мьючуал» планирует предложить вам триста тысяч долларов в качестве выходного пособия, — сообщил он.

Чтобы осмыслить эту информацию, мне потребовалась минута-другая.

— Понятно, — отреагировала я наконец.

— Это приемлемо?

— Более чем.

— При этом у нас есть одно маленькое условие — вы должны дать подписку о неразглашении с обещанием никогда ни с кем не обсуждать свое пребывание во «Фридом Мьючуал».

Это что, на случай, если ФБР и Комиссия по ценным бумагам что-то разнюхают и решат допросить всех, кто здесь когда-либо работал?

— Мне ничего не известно о внутренних механизмах деятельности компании.

— Уверен, что вы говорите правду. Это простая формальность.

Больше похожая на закон омерты, как у мафии… впрочем, триста тысяч долларов — неплохая цена за него.

— Прежде чем подписать бумаги, я должна посоветоваться со своим адвокатом.

— Сделайте одолжение. Но если ответа от вас не будет в течение сорока восьми часов, предложение аннулируется.

— Вы пытаетесь на меня давить… или мне показалось?

— Мы просто хотим урегулировать вопрос как можно скорее.

— Разумеется, вы этого хотите.

Адвоката у меня не было, но я умела пользоваться телефонной книгой. Так что через час, добравшись до своей квартиры в Соммервиле, я выбрала первое же имя в разделе «Юридическая помощь» местного издания «Желтых страниц». Это оказался некто Милтон Алкен. Он сразу ответил на звонок, голос его выдавал стареющего закоренелого курильщика. Когда я объяснила, что мне нужно сделать — и желательно до конца дня, — он предупредил, что берет двести долларов за час работы (даром по бостонским стандартам), спросил, могу ли я занести документы в течение ближайших пятнадцати минут.

Милтону Алкену было лет шестьдесят с гаком, он оказался крохотным, скрюченным, в очках со стеклами толстыми, как донышко бутылки, и застарелым кашлем; его голос звучал так, словно за последние полвека его владелец выкуривал не меньше двух пачек дешевых сигарет в день. А вообще-то мистер Алкен был обходителен и дружелюбен. Его офис располагается на первом этаже здания Дэвис-стрит.

— Так вы трудились во «Фридом Мьючуал», — прохрипел он, пробегая глазами первую страницу договора о неразглашении. — Странно, что вы не обратились в какую-нибудь респектабельную юридическую фирму в центре города.

— Просто я уверена, что вы сумеете сделать для меня все то же, что и они, за четверть цены.

— Вы правы, юная леди, я это сумею. А теперь почему бы вам пока не погулять где-нибудь и не выпить чашечку кофе, а я пока все для вас подготовлю, и не позднее чем через час.

Мистер Алкен сдержал слово. Когда через шестьдесят минут я вернулась, он одарил меня хитрой улыбкой и сказал:

— Если б я знал размер компенсации, которую они вам предлагают, взял бы с вас по двойному тарифу. Но не волнуйтесь, подписывайте документ. Договор не содержит никаких уловок, в нем нет ничего угрожающего. Просто они пытаются прикрыть свой тухес,[40] как и все деловые люди. Но если вы не против, я хотел бы задать вопрос, который сам собой напрашивается: почему они вас отпустили?

Странно, не правда ли, как мы порой открываем сердце совсем незнакомым людям. Но мистер Алкен, с его манерами еврейского дедушки, так располагал к откровенности, что за считаные минуты я выложила ему все как на духу. Он слушал невозмутимо, только иногда качал головой, когда я пересказывала свой разговор с отцом и делилась тем, что узнала про него от ФБР. Когда я остановилась, наступило молчание, потом мистер Алкен сказал:

— Учитывая обстоятельства, я полагаю, что триста тысяч долларов — самое меньшее, что вы должны были получить. То, что вы сделали для своего отца, отправив ему деньги, — мицва.[41] И хотя, возможно, он вас за это возненавидел, но одновременно почувствовал и жгучий, невыносимый стыд. Вы поступили благородно, нравственно, и пусть это имело для вас тяжелые последствия, тем не менее, вы показали себя достойным человеком. Согласно моей книге это дорогого стоит.

То же самое мне сказала Кристи, когда вечером того же дня я позвонила ей в Орегон и посвятила в последние события.

— Тебя обманул бесчестный мерзавец, который, так уж случилось, оказался твоим отцом. И это, подруга, ужасно.

— Дело в том, что я этого мерзавца еще и профинансировала. Из-за него я попала в идиотскую ситуацию. Но куда денешься, дура — она дура и есть.

— Прекрати заниматься самоедством, хоть я и понимаю, конечно, что ты запрограммирована на это генетически. Родной отец тебя подставил, и теперь ты невольно начинаешь задавать себе вопрос: а есть ли в мире хоть кто-то, кому можно доверять?

— И каков же ответ?..

— Эй, я же все-таки пишу стихи. Ответов у меня нет, одни неразрешимые вопросы. А ты бери у них деньги да попытайся найти себе какое-то занятие поинтереснее. Тебе сейчас нужны планы на будущее, перспективы, новое видение.

Единственное видение, которое у меня на тот момент имелось, это уверенность в том, что жизнь, оказывается, не что иное, как цепь больших и маленьких предательств. Папа на протяжении многих лет предавал всех, кто оказывался рядом с ним. Точно так же мой возлюбленный Дэвид годами предавал свою жену, и я сама играла в этом ключевую роль. И хотя триста тысяч «Фридом Мьючуал» назывались выходным пособием, я понимала, что таким способом они покупают мое молчание.

Но Кристи была права: как бы то ни было, эти деньги нужно было взять. В конце концов, жизнь так редко платит нам за то, что мы поступаем правильно. Поэтому на другой день я позвонила Дуайту Хэйлу и проинформировала о том, что он может забрать у меня подписанные документы. Он ответил, что немедленно пришлет за ними курьера, а деньги появятся на моем счету в течение недели. Еще он попросил дать ему знать, если на меня выйдет ФБР «с какими-либо вопросами».

— Мне нечего им сообщить, — повторила я.

— Приятно слышать.

Меня мучило чувство вины за то, что вдруг оказалось не нужно бежать на службу и чем-то заниматься. Поэтому я угнездилась за столом Виднеровской библиотеки в Гарварде и заставила себя приняться за работу. Идея у меня была простая: переработать диссертацию и превратить ее в книгу, которая, если ее опубликуют, поможет мне найти преподавательскую работу. Целый месяц я трудилась над рукописью по четырнадцать часов кряду. Писать оказалось легче, чем я ожидала, — может, потому, что я просто переделывала готовую рукопись, а еще потому, что работа для меня всегда была формой бегства от проблем и способом подавить бушующие в душе страсти.

В середине этого месячного марафона я устроила себе двухдневный перерыв и съездила к матери в Коннектикут. Хотелось ли мне этого? Едва ли. Но я не была у нее уже четыре месяца и считала, что посетить маму — это мой долг, с исполнением которого невозможно больше тянуть. Итак, я появилась у мамы с шампанским и дорогими шоколадными трюфелями и настояла на том, чтобы повезти ее ужинать в шикарный ресторан в Гринвиче. Мама непрерывно охала и громко высказывала беспокойство по поводу того, что я трачу такие деньги. Как я ни пыталась урезонить ее, объясняя, что стала по-настоящему много зарабатывать — по понятным причинам я пока не могла сообщить ей, что лишилась работы во «Фридом Мьючуал», — она все равно повторяла, что мне не следовало тратиться и что она «прекрасно управляется» на свое жалованье библиотекаря, которого ей хватает за глаза.

— Так вот почему ты до сих пор ездишь на пятнадцатилетием драндулете, а отопление в доме не ремонтировала со времен президентства Рейгана.[42]

— Я свожу концу с концами.

— «Сводить концы с концами» недостаточно. «Сводить концы с концами» — это не жизнь…

— Мне много и не нужно, Джейн. У меня все просто супер.

— А я завтра же куплю тебе новую машину.

— Не выдумывайте, барышня, нечего бросать деньги на ветер.

— А ты прекрати изображать благостного персонажа Торнтона Уайлдера[43] и позволь мне хоть немного тебя побаловать.

— Никогда в жизни меня не баловали, и вовсе ни к чему начинать сейчас.

В ответ на это саркастическое высказывание я промолчала, но наутро после Дня благодарения все же отвезла мамину скрипучую «тойоту-королла» в местное представительство «Фольксвагена» на Олд-Пост-роуд и, добавив восемь тысяч, обменяла на новый «фольксваген». Мама подняла было шум и крик, но продавец — настоящий сердцеед, как и все продавцы в автосалонах, — мгновенно уловил суть ситуации и умело сыграл на ее тревоге и нежелании принимать такой дорогой подарок от единственной дочери.

— Знаете, мэм, чего бы мне хотелось, когда я буду в вашем возрасте? — пропел он, демонстрируя великолепные зубы в ослепительной, как у телеведущего, улыбке. — Во-первых, я хотел бы выглядеть так же молодо и привлекательно, как вы. А во-вторых, чтобы моя дочурка, когда вырастет, так же заботилась обо мне, как ваша очаровательная дочь — о вас: чтобы она тоже захотела когда-нибудь подарить мне шустрый новенький «фольксваген».

Мама, которой так недоставало мужского внимания и комплиментов, охотно поддалась на его уловку. Через полчаса он уговорил ее выбрать машину красного цвета «Патриотизм и свобода» (существует ли в действительности такой цвет — и неужели его производят немцы?) и даже уломал на кондиционер в салоне.

— Даже не знаю, что сказать, — обратилась ко мне мама, когда мы возвращались домой на ее новом автомобиле.

— Ничего не говори. Тебе нужна надежная машина, и ты ее заслуживаешь.

— Неужели ты правда так много получаешь на этой финансовой работе?

— Я бы не могла тратить столько денег, мама, если бы их не имела.

— Твой папа гордился бы тобой.

Я промолчала.

— Что-то не в порядке, детка?

— Нет, все абсолютно нормально.

— Ты в последнее время говорила с папой? — поинтересовалась мама, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, как бы невзначай.

Я помотала головой.

— Наверное, он очень занят на работе.

— Несомненно, так оно и есть, — бросила я, и тема была закрыта.

В тот же день я позвонила местному подрядчику и вызвала специалиста по отоплению. Он заставил себя подождать, но ближе к вечеру все-таки появился. Снова мама устроила сцену, уверяя, что отопление в доме в полном порядке. И снова ей пришлось умолкнуть, потому что парень сообщил (после часового обследования труб и парового котла), что вся эта система того гляди развалится и, если не заменить котел буквально на следующей неделе, он может гарантировать разрывы труб и прочие ужасы.

— Сколько, по-вашему, может стоить эта работа? — задала я вопрос.

— Я могу назвать только примерную сумму… навскидку, — ответил он.

— Ну, назовите навскидку.

— Порядка десяти тысяч.

— Это неприлично, — вырвалось у мамы.

— Тем не менее, — служащий был хладнокровен, — столько это стоит.

Я велела ему перезвонить мне после выходных на мобильник и назвать более точную цифру — и посулила заплатить восемь штук, если он не будет тянуть и гарантирует, что начнет работу во вторник. Уже утром в понедельник он перезвонил, сообщив, что сумеет уложиться в девять тысяч, включая налоги, при условии, что завтра я выплачу половину этой суммы.

— Без проблем, — ответила я и, связавшись с банком, в тот же день перевела четыре с половиной тысячи долларов на его счет. Заодно я положила на мамин банковский счет десять тысяч. Мама узнала о переводе, когда я уже доехала до Кембриджа. Она тут же позвонила мне, голос ее звучал тревожно.

— Что это ты творишь, позволь поинтересоваться? — завела она.

— Хочу быть уверена, что у тебя достаточно средств на пристойную жизнь.

— Я уже тебе говорила: мне ничего не нужно, я в полном порядке.

И потому в последние годы питаешься преимущественно дешевыми консервами?

— Мам, я сейчас при деньгах.

— Тебе не удастся купить меня, ты же понимаешь. Об этом часто говорил твой отец: мы не можем купить за деньги чью-то любовь…

Я нажала на кнопку отбоя, пнула корзинку для бумаг, так что она пролетела через всю комнату, и прижала ладони к глазам, пытаясь отгородиться от обоих своих родителей.

Мама перезвонила через три минуты:

— Нас разъединили?

— Нет, я положила трубку.

— О… — сказала она, — я что-то не то ляпнула?

— Поговорим на следующей неделе, мам.

— Ты не принимай моих слов всерьез, Джейн.

Но я так не могу, я принимаю их всерьез. Потому что ты сказала ровно то, что хотела сказать.

Я вернулась в Гарвардскую библиотеку и снова с головой зарылась в книгу. Спустя несколько недель — в 10:47 вечера в пятницу — я напечатала последнюю фразу. Я откинулась на спинку стула и потянулась, испытывая ту же смесь восторга и подавленности, что и все писатели, о которых я только читала, когда они выводят наконец последнее слово… и осознают, что главные хлопоты с книгой, финал которой только что был написан, у них еще впереди. Но тут ко мне подошел охранник и сообщил, что библиотека закрывается через несколько минут и меня просят поторопиться и освободить помещение. Я втиснула все свои материалы в пару необъятных мешков и, пошатываясь, выбралась в университетский двор, стараясь уравновесить поклажу. Когда, выйдя на улицу, я остановила такси, меня посетила неожиданная мысль: Больше со мной этого не будет, я никогда не закончу работу над еще одной книгой, потому что вообще не хочу больше писать книг.

Оказавшись дома, я, пока распечатывала рукопись, осушила бутылку красного вина. Потом, около часу ночи, подошли к концу еще три четверти литра ядовитого красного пойла, и я, как истинная ирландка и жительница Бостона, ударилась в пьяные слезы, думая: Ты на этом свете одна-одинешенька. Мама моя, разумеется, оспорила бы это утверждение, но я-то знала, что это истинная правда. Мне не на кого было рассчитывать, не на кого положиться, кроме себя самой. Кроме единственной подруги в Орегоне, за три тысячи миль, кто еще был у меня в жизни? После смерти Дэвида я жила совершенно замкнуто, отошла от всех, полностью прекратила общение со всеми знакомыми. А уж после того, как обошелся со мной папаша…

В общем, уверена, что хороший фрейдист мог бы многое сказать по поводу всех этих слез, которые я проливала, оплакивая свое одиночество.

Но наступило утро, и я твердо пообещала себе две вещи: не пить больше дешевого красного вина… и не жалеть себя. Лучше уж противостоять душевным невзгодам типично американским способом: отправиться за покупками.

Я так и сделала и купила себе машину. Ничего экстравагантного или супермодного. Мне всегда было непонятно, к чему переплачивать безумные деньги за четыре колеса и мотор. Но, учитывая, что в банке у меня лежала на счету кругленькая сумма, я решила, что могу позволить себе небольшое транжирство и просадила девятнадцать тысяч на «мазду-миата». Я всегда втайне мечтала о спортивной машине — но неброской, потому что мне не хотелось выглядеть жертвой потребительской лихорадки. «Мазда» была элегантна, но достаточно практична (вы только меня послушайте, вечно я перед кем-то оправдываюсь). Она была приглушенного темно-зеленого цвета, с крышей, которую можно открывать и закрывать рукой. Я влюбилась в нее в тот момент, когда мы с продавцом выехали на шоссе и я проверила, действительно ли она за восемь секунд набирает скорость девяносто миль в час.

— И вы всегда так водите? — спросил продавец, слегка ошарашенный тем, как резко я надавила на педаль, — и машина рванула.

— А что такого, это же тест-драйв, — возразила я.

Я настояла на том, чтобы проехать на машине до Провиденса, потом дальше, до Род-Айленда, и обратно. Я гнала, безнаказанно превышала скорость, прекрасно понимая, что у меня не будет другого шанса вести себя за рулем столь беспечно, изображая скверную девчонку (но что такого, это же тест-драйв). Когда мы вернулись в салон, я бешено торговалась, требуя скостить заявленную цену на две тысячи.

— Моя дистрибьюторская наценка слишком мала, она не позволяет таких скидок.

— Все продавцы так говорят. — Я поднялась со стула и поблагодарила за уделенное мне время.

— Я еще мог бы скинуть тысячу…

— Две тысячи, или сделка не состоится… — не поддавалась я на его уговоры и добавила: — Зато я заплачу вам наличными в понедельник утром.

— Полторы.

— Еще раз спасибо за тест-драйв, — отрезала я и вышла.

Он нагнал меня через пять секунд:

— Хорошо. Хорошо. Девятнадцать тысяч, и машина ваша.

Позднее, когда мы оформляли документы, он заметил:

— Ох, и жестко же вы торгуетесь. Мне стало интересно, уж не директор ли вы хедж-фонда?

— Нет, я собираюсь преподавать английский и литературу.

— Мне жаль ваших учеников.

В тот же понедельник днем я выехала из представительства «Мазды» на первой в своей жизни собственной машине.

Вечером, когда я сидела дома, обдумывая, каким должен быть мой следующий шаг, раздался телефонный звонок. Это был агент Эймс. Он попросил разрешения заехать ко мне ненадолго на следующее утро.

На другой день он прибыл точно в одиннадцать. Когда я открыла дверь и впустила его внутрь, от меня не укрылось, что он внимательно осматривает мою аспирантскую квартирку — и явно удивлен скромностью обстановки.

— Я ожидал, учитывая ваши доходы в фонде, чего-то более пышного, — заметил Эймс, давая понять, что знает, сколько я зарабатывала.

— Я была всего лишь стажером, сэр, и к тому же я откладывала основную часть того, что заработала во «Фридом Мьючуал».

— Весьма похвально. Как я понимаю, вам рано пришлось научиться экономии, верно? Хотя машину вы купили довольно броскую.

Сдержанно улыбнувшись, я перешла к делу:

— Чем могу быть вам полезна, агент Эймс?

— Вот ваш паспорт, — сказал он, вынимая документ из папки и протягивая мне. — С вас сняты подозрения, по крайней мере со стороны Бюро, но если отец вдруг с вами свяжется…

— Я обещаю, вы узнаете об этом первым.

— Приятно слышать. Каковы ваши ближайшие планы?

— Корплю в Гарвардской библиотеке, пытаясь превратить свою диссертацию в книгу.

— Это очень похвально, мисс Говард. Другой бы на вашем месте смотался бы в Мексику, прихватив выходное пособие из «Фридом Мьючуал».

— Вы не оставили мне такой возможности, забрав паспорт.

— Совершенно справедливо. А теперь мы вам его возвратили, и не только потому, что убедились в том, что вы не имеете отношения к преступлениям отца. Мы знаем и другое: вы не замешаны в аферах с ценными бумагами, которые, согласно нашим данным, прокручивали в последние четыре года во «Фридом Мьючуал».

— Мне об этом ничего не известно.

— Как я уже сказал, я вам верю. Но если вы не возражаете, мои коллеги из КЦБ все же хотели бы переговорить с вами.

— Я честно и откровенно говорю вам, что ничего не знаю, сэр.

— Предоставьте КБЦ судить об этом.

— Я была простым стажером.

— Но я убежден, вы видели и слышали то, что может оказаться полезным в их расследовании.

Тяни время, соображай и тяни время.

— Мне необходимо проконсультироваться с моим адвокатом по этому поводу.

— Люди консультируются со своими адвокатами, только если чувствуют себя виноватыми.

— Я ни в чем не виновата, сэр.

— Тогда вам не о чем беседовать с вашим адвокатом.

Я выдержала его испытующий взгляд:

— И все же сначала я переговорю с адвокатом, сэр.

— Дело может окончиться тем, что вас вызовут в суд повесткой, мисс Говард.

Не успел Эймс выйти за дверь, я бросилась звонить Дуайту Хэйлу.

— Вы все сделали правильно, — произнес Хэйл, выслушав мой отчет о разговоре с фэбээровцем. — Вам ничего не известно, и я позабочусь о том, чтобы вас оставили в покое.

— Как вы можете это гарантировать?

— У меня есть свои способы. Главное, теперь это не ваша проблема. Наоборот, теперь она стала моей, и я ее решу.

— Но что, если он снова ко мне обратится?

— Не обратится.

— А он сказал, что…

— Поверьте мне, этого не случится.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я же юрист. А теперь позвольте дать вам совет: раз вы получили назад свой паспорт, почему бы вам не устроить себе каникулы? Отправляйтесь куда-нибудь за границу… недели, скажем, на две.

— Вы предлагаете мне пуститься в бега?

— Я всего-навсего рекомендую вам поездку за границу.

— Уезжать надо сегодня же?

— Я бы на вашем месте испарился как можно скорее. Вы должны понимать: самое худшее, что они могут сделать, — это вызвать вас повесткой в суд в качестве свидетеля. Если же в это время вы окажетесь за границей, им не добраться до вас со своим вызовом. Так что выбор за вами: оставаться, чтобы подвергнуться допросу третьей степени и навлечь на себя тень подозрения…

— Даже при том, что я совершенно ни в чем не виновата?

— Тень подозрения нередко падает на невинных людей. Я просто пытаюсь уберечь вас от неприятностей. В любом случае, в вашем распоряжении наверняка есть дня два. Полагаю, судебный курьер с повесткой появится у вас не раньше чем через сорок восемь часов. А теперь решайте.

Сорок восемь часов. Я принялась за дело, сложила чемодан, упаковала ноутбук, отпечатанную рукопись и кое-какие научные статьи, убрала из холодильника скоропортящиеся продукты, оплатила несколько счетов. Потом отнесла вещи к машине и умудрилась втиснуть их в маленький багажник, положив книги и рукопись на пустое пассажирское сиденье. Сев за руль, я вставила ключ в зажигание и услышала, как оживает мотор.

Тронувшись с места, я направила машину к шоссе, ведущему из города, и невольно подумала: Так вот, значит, как убегают от закона.

Но эту мысль быстро вытеснила другая: Ну, вот и закончился мой роман с деньгами.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Выехав из города, я уже через час пересекла границу штата Мэн и через сорок минут после этого оказалась на развилке дорог, откуда можно было попасть на прибрежную трассу. Выехав к Бату и повернув направо, я в два счета очутилась бы прямо у коттеджа Дэвида в Уиннегансе, и, подумав об этом, я стала убеждать себя в том, что настанет день — и постоянно тлеющая в душе боль непременно утихнет… возможно, когда я снова полюблю… если такое вообще может случиться…

Благоразумие подсказало мне свернуть лучше к выезду на международную трассу I-295, замаячившую впереди. Я включила левый поворотник, перестроилась на скоростную полосу и повернула на северо-восток, оставив позади Льюистон, потом Уотервилль, за ним Бангор, после чего взяла курс на восток и неслась по пустынной дороге около трех часов. Вокруг не было ничего примечательного, только густой лес по обеим сторонам шоссе. Наконец впереди показалась прогалина, там располагалось поселение с французским названием Кале (впрочем, на заправочной станции я выяснила, что местные жители произносят «Каллюс» — в точности так же, как медики называют затвердевшую кожу на пятках). Я проехала через узкий мост, пересекла небольшую полосу нейтральной территории, за которой оказался таможенный пост под красно-белым флагом с изображением кленового листа. В будке сидела дородная женщина в форме защитного цвета и остроконечной шляпе, которая скорее приличествовала бы какой-нибудь лесной службе, а не таможне. Надо сказать, что отец мой был рожден в Саскачеване,[44] и благодаря этому обстоятельству у меня, вдобавок к американскому, всегда имелся еще и канадский паспорт (что каким-то образом ускользнуло от внимания федералов). Правда, до сих пор у меня не было случая им воспользоваться. Офицер иммиграционной службы быстро пролистала мой документ и спросила, где именно я проживаю в Канаде. Когда я пояснила, что до сих в Канаде не бывала, а сейчас планирую остаться на несколько недель, она сказала:

— Ну что ж, если вам здесь понравится и решите остаться, нужно будет получить карточку социальной защиты.

— Спасибо, я это учту, — ответила я.

— Везете ли вы с собой алкоголь?

Я отрицательно покачала головой.

— Что ж, добро пожаловать домой… возможно.

Я переночевала в Сент-Эндрюсе. Любопытный городишко — имитация Англии, но слегка обшарпанная. И маленькая гостиница, где я остановилась, и вообще все вокруг казалось каким-то затхлым, устаревшим — такой, представилось мне, могла быть Британия начала шестидесятых. На улице было невыносимо холодно — минус десять по Цельсию. Наутро, сидя за кружкой жидкого кофе в гостиничной столовой, обставленной со сногсшибательной роскошью: стены обиты красным бархатом, на полу аксминстерский ковер с абстрактным узором, похожим на выцветший тест Роршаха, — я поймала себя на мысли: Вряд ли кто еще, имея на счету несколько сотен тысяч баксов, надумал бы скрываться в разгар зимы на Атлантическом побережье Канады.

Покинув Сент-Эндрюс, примерно через час я была уже в Сент-Джоне, некогда портовом и промышленном центре, а теперь полувымершем городке. Обветшавшие дома из красного кирпича, унылые магазины, бесцветные люди в мрачной одежде, дух запустения и апатии, нависший над улицами. Я съела невкусный сэндвич и отправилась дальше на восток. Ночь провела в Сэквилле, очередном городке невдалеке от границы с провинцией Новая Шотландия. Это был университетский город — здесь располагалось одно из лучших учебных заведений Канады, Маунт Элиссон, и я почувствовала себя дома среди его зданий в псевдоготическом стиле, старинных книжных лавок, студенческих кафе и баров. Мне показался родным даже старомодный, в духе пятидесятых, кинотеатрик, где проходил фестиваль имени Стенли Кубрика. Удивительно даже, какой живой отклик находит в сердце все то, что нам дорого, привычно, что соответствует нашему взгляду на мир.

Раньше, до того как я побывала в Нью-Брансуике, провинция эта представлялась мне этакой сусальной копией Англии в Новом Свете. В действительности, за исключением Сэквилла, все здесь казалось пыльным, безжизненным, ветхим. Даже маленькая гостиница, найденная мной в Сэквилле, напомнила мне кое-какие полотна Эдварда Хоппера[45] — убогий мир сороковых годов двадцатого века. Здесь легко было представить какую-нибудь постаревшую стриптизершу — обесцвеченные перекисью волосы, потекшая тушь, ярко-алая помада, — курящую «Честерфилд» без фильтра и приканчивающую стаканчик «Канадиен Клаб» — пятый за вечер. На следующее утро я пила кофе в маленьком кафе — и вдруг отчетливо поняла, что мне безумно хочется преподавать в маленьком университетском городке вроде этого. Недолгий флирт с финансами явно исказил мое мировоззрение, казалось бы уже совершенно сложившееся.

Выехав утром из Сэквилла, я продолжала двигаться на восток, задержавшись на две ночи в Галифаксе. Где-то я прочитала, что этот город — элитный центр Новой Шотландии. В центре, как вставные зубы, высились новые дома в брутальном бетонно-стеклянном стиле, берущем начало из семидесятых. Обнаружилась и улица в четверть мили длиной с фирменными магазинами, бутиками и ресторанами типа «у нас не хуже, чем в Нью-Йорке», и они выглядели вполне стильно, но отчего-то меня это ни в чем не убедило. Как и Сент-Джон, Галифакс подействовал на меня угнетающе, и я, поджав хвост, повернула бы, пожалуй, на север, в Квебек, если бы не наткнулась — совершенно случайно — на местечко на взморье с абсолютно не канадским названием «Мартиника».

Открытие произошло благодаря консьержу маленького отеля, где я ночевала. Я сообщила, что назавтра утром собираюсь выехать из города.

— Раньше, чем собирались, — заметил он, сверившись с записью и обнаружив, что я зарегистрировалась еще на три дня.

— Наверное, Галифакс в январе — не самый удачный вариант.

— Прежде чем вы нас покинете, обязательно съездите на Мартинику и пройдитесь там по пляжу. Если, конечно, вам нравится гулять при минус пятнадцати.

— Я из Новой Англии. Мы там любим ходить в походы даже в самую идиотскую погоду.

До Мартиники от Галифакса было сорок пять минут езды. Сначала мой путь пролегал по уродливым пригородам с преобладанием авторемонтных мастерских и стандартных торговых центров, потом их сменили невыразительные поселки, напрочь лишенные сельского очарования. Но когда я уже собиралась плюнуть на все и вычеркнуть этот участок пути за его непривлекательностью, шоссе сузилось. Я свернула за угол, и вдруг — совершенно неожиданно — передо мной оказалась вода. Небольшой лесок, а за ним Атлантика. Маленький поселочек, мост, снова вид на океан. Дом, лужок и еще один лоскут ослепительно синей воды. Езда по этой дороге — все эти мимолетные смены планов и внезапное появление песчаных пляжей и пенных бурунов — напоминала игру с оптической иллюзией.

Увидев наконец указатель на пляж Мартиника, я свернула на проселочную дорогу. Кругом был лес, только случайные дом или сарай нарушали одноообразие пейзажа. И вот я уже еду вдоль дюн, поросших редкой колючей травой. Хотя окна в машине были закрыты, я все же различала гул прибоя. Впереди была небольшая автостоянка — совершенно пустая, потому что только редкий мазохист мог отправиться сюда в мороз с утра пораньше. Припарковав машину, я наглухо застегнула теплую куртку, натянула шерстяную шапку до бровей, а потом шагнула навстречу стуже.

И это, доложу я вам, в самом деле была стужа. Хотя температура (я узнавала ее в Галифаксе) была минус пятнадцать, но из-за свирепого ветра она казалась ниже еще градусов на десять. Однако не за тем я сюда так долго добиралась, чтоб трусливо отступить в укрытие. Нет, я намеревалась пройтись по чертову пляжу. Сунув руки в перчатках поглубже в карманы, я побрела по деревянным мосткам, ведущим через дюну, и застыла, завороженная открывшимся видом на Атлантический океан. Пляж был безлюден. Он простирался на мили и в этот суровый зимний день навевал такие же мысли, какие, должно быть, рождаются при взгляде на бескрайние монгольские степи или пампасы Патагонии: перед тобой край земли. Был отлив. Ветер завывал негромко, но неумолчно, и на фоне этого воя раздавались ритмичные удары волн о берег. Прибой производил впечатление какой-то свирепой, первобытной силы — с такой несокрушимой мощью ударяли в песок волны. Под серым, как асфальт, небом весь мир, казалось, лишился красок. В своем мрачном монохроматизме пляж Мартиника являл зрелище суровое и величественное.

Я пустилась в путь вдоль пляжа. К счастью, ветер дул мне в спину — это, разумеется, означало, что на обратном пути мне предстоит встретиться с ним лицом к лицу. Завывая, он толкал меня вперед. Я старалась не опускать головы и шагала с широко открытыми глазами, со смерзшимися от мороза ноздрями, но все равно глубоко вдыхая соленый морской воздух. Я была единственным человеком на этом пляже, и мне пришло в голову, что, подверни я, например, ногу, меня обнаружат лишь через несколько дней. А за это время…

Но эта мысль меня не напугала. Возможно, все дело в эндорфинах, которые выделяются во время прогулки на морозе по пустынному, бескрайнему песчаному берегу. А может, в этот момент я пережила некое пантеистическое откровение, и эти ошеломляющие, неодолимые природные силы позволили мне на миг ощутить действие сил еще более грандиозных, управляющих нашей погруженной во мглу планетой. Не исключено, впрочем, что на меня просто так подействовал мороз в совокупности с темным, мрачным величием морского пейзажа, но только внезапно я поняла, что свободна от всех своих забот, мыслей, от того груза, который носила в себе постоянно. Словом, какой бы ни была причина, но на миг-другой все сторонние соображения и размышления улетучились, и мне стало хорошо и радостно. Чистое, ничем не замутненное ощущение просто существования — здесь и сейчас; освобождения от сложного, запутанного сюжета, каким являлась моя жизнь. Может, это и есть настоящее счастье? Редкие, неожиданные мгновения, когда нам удается убежать от себя? Когда мы ускользаем от всего, что мучило нас, не давая спать по ночам, и помним только, каким удивительным и прекрасным может быть наше бренное существование? И были ли необходимы крайние меры, вроде мороза, ветра и грохота прибоя на пустынном берегу, чтобы напомнить мне, что просто жить и дышать, просто быть здесь — это уже повод для счастья?

Я продолжала идти, и прошла еще целую милю, когда пошел снег. Сначала легкий — круговорот танцующих снежинок. Но через минуту или две это уже была самая настоящая пурга. Снег был таким густым, что я ничего не видела, кроме белой круговерти. Такого я не ожидала, и тихая безмятежность сменилась беспокойной мыслью: надо как-то отсюда выбираться.

Однако, с учетом нулевой видимости, задача была не из простых. Я низко пригнула голову и стала пробиваться против ветра, с трудом пытаясь различить свои следы и ступая точно по ним. Продвигалась я медленно, снег залеплял глаза, руки начали коченеть. Мгновение абсолютного счастья сменилось паникой.

И тут — снова совершенно неожиданно — метель прекратилась. Это случилось так резко, словно на небе кто-то щелкнул рубильником и отключил снег. Берег — побелевший и замерзший от внезапного шторма — снова открылся передо мной. Стараясь двигаться как можно проворнее, я добралась до машины. Забравшись в салон, я включила печку на полную мощность и взглянула на себя в зеркало заднего вида. Лицо было темно-пунцовым, брови и ресницы покрывал белый иней. Под действием горячего воздуха я стала постепенно оттаивать, ощущая странное возбуждение, почти опьянение, как у человека, подвергшегося смертельной опасности, но сумевшего найти избавление от нее.

Что это было за облегчение — знать, что тебе удалось спастись от чего-то ужасного и совершенно незаслуженного.

Я просидела в машине без движения добрых десять минут, пока не согрелась окончательно. Тогда я стащила куртку и перчатки — сейчас можно было обойтись и без них — и отправилась в обратный путь, в Галифакс. Но уже на выезде, в самом конце приморской дороги, я заметила на почтовом ящике объявление, болтающееся на ветру. Притормозив, я прочла:

СДАЕТСЯ: ЗВОНИТЬ СЬЮ ПО ТЕЛ. 555-3438

Ящик располагался у подъездной дороги. Заинтригованная, я свернула на нее и, проехав сто ярдов, увидела современный, в скандинавском стиле, треугольный дом. Он не был освещен и выглядел нежилым. Дверь, однако, была не заколочена. Через окно я рассмотрела небольшую гостиную, обставленную в симпатичном сельском стиле, со старой пузатой печуркой в углу.

В голове мгновенно возникла заманчивая картина — я сижу у теплой печки в кресле-качалке, почитывая Мелвилла или Флобера и слушая по радио классическую музыку. Я возвратилась в машину, снова подъехала к почтовому ящику и, достав мобильник, набрала номер, указанный в объявлении.

Мне повезло. Сью Макдоналд жила в пяти минутах и оказалась дома.

— Вы в самом деле хотите снять дом? — В ее голосе слышалось искреннее удивление, а еще хрипотца, которая появляется у тех, кто всю жизнь не расстается с сигаретами.

— Если он не занят, — ответила я.

— Занят? В январе в Новой Шотландии кому бы он к черту понадобился! Оставайтесь там, я через минуту буду.

Она появилась через несколько минут — седая женщина лет под шестьдесят, с коротко стриженными жесткими волосами, одетая в джинсы, побитую молью вязаную кофту и небрежно наброшенную поверх старую шинель армейского образца. Из уголка рта свисала сигарета. Я сразу прониклась к ней симпатией, а вот она окинула меня подозрительным взглядом.

— Хочу поинтересоваться, с вашего позволения, — заговорила Сью, отпирая входную дверь, — вы от кого-то скрываетесь или бежите?

— Все совсем не так романтично, — солгала я. — Просто я уволилась с работы. Получила хорошее выходное пособие, вот и решила какое-то время пожить в тишине, обдумать планы на будущее…

— Что ж, я вам так скажу: если хотите побыть в одиночестве и собраться с мыслями, лучшего места вам не найти. На побережье зимой становится так пустынно, ну прямо кладбище.

Дом, как я и предполагала, оказался простым, однако его отличало какое-то аскетическое обаяние. Обставлен он был практичной мебелью в стиле шекеров.[46] Я увидела уютнейшее кресло и самую настоящую качалку, в спальне наверху обнаружила симпатичную двуспальную кровать под балдахином. Удобная кухня была обставлена шкафами из сосны, на кофейном столике у печки стоял большой коротковолновой радиоприемник, телевизора не было вовсе.

— Сейчас, полагаю, вы ломаете голову над двумя важными вопросами: как же отапливать это чертово помещение и в какую сумму оно может обойтись? Что до первого, то у меня здесь масляный бойлер, который я включаю ненадолго каждый день, чтобы трубы не замерзли. Раз вы решили здесь пожить, я сейчас его поставлю на постоянный режим, так что завтра в это же время вы вселитесь в нормальное, теплое жилище. А сзади в доме есть чулан с целой поленницей наколотых дров, так что можете и печку топить, если захотите. А все остальное работает на электричестве, так что не бойтесь, вам не придется каждый раз разжигать огонь, чтобы еду себе приготовить. Чем, говорите, вы там занимались у себя на юге?

— Я еще не сказала… но какое-то время я была занята в сфере финансов. А теперь работаю над книгой, основанной на моей диссертации.

Сью недоверчиво посмотрела на меня:

— Вы защитили диссертацию?

Я кивнула.

— Где же?

— В Гарварде.

— Знаем, слыхали о таком. И о чем же была ваша работа?

Я назвала ей тему. Она зажгла новую сигарету:

— Когда-то я начинала работу над диссертацией по английской литературе, прямо как вы. «Джейн Остин и английские что-то там такое»…

— Вы ее не закончили?

— Приехала как-то сюда на каникулы из Макгилла, попалась на крючок местному рыболову и сваляла дурака — сделала университету ручкой, вышла замуж и прожила с этим парнем двадцать лет.

— А потом?..

— А потом он имел наглость умереть от разрыва сердца — и одновременно разбить сердце мне.

— Мне очень жаль.

— А уж как мне-то жаль.

— Когда он скончался?

— Одиннадцать лет назад, и главное, до сих пор чувство такое, будто это было вчера. А теперь давайте о деле — хватит мне себя жалеть. Я буду брать с вас сотню за неделю, менять постельное белье два раза в неделю, а по вторникам девушка из местных будет приходить и делать уборку. Сколько вы намерены тут у нас прятаться?

— Недельки две наверное, а может быть, три.

— Похоже, у вас нет конкретных планов, да?

— В смысле, помимо окончания работы над книгой? Нет, никаких планов.

Сейчас я могу сказать, что последовавшие за этим три недели входят в число самых счастливых дней в моей жизни. Что там гласит старая заезженная pensée[47] Паскаля насчет несчастий людей, происходящих только оттого, что те не умеют спокойно сидеть в своей комнате, ничего не делая? Вот я решительно ничего не делала в те три недели, проводя почти все время в маленькой комнатке наедине собой. И мне это нравилось.

Я перебралась на другой же день после того, как увидела это место. Дом оказался не просто вымыт до блеска и полностью очищен от накопившейся пыли. В пузатой печке потрескивал огонь, а в кувшинах на обеденном столе и прикроватном тумбочке стояли свежие цветы. Холодильник был до отказа забит молоком и сыром. На столике рядом с качалкой обнаружились даже две бутылки местного красного вина. Там же была записка:

Надеюсь, вы удобно устроились. Я ближе к вечеру уезжаю, отправляюсь из Доджа греться в более солнечные места, а точнее, к янки на болота, во Флориду.

Мардж, уборщица, будет появляться два раза в педелю, менять вам постельное белье и наводить чистоту. Если решите задержаться больше чем на три недели, милости прошу. Просто отдайте деньги Мардж.

Надеюсь, вы получили то, что хотели…

Я распаковала вещи, включив на полную мощность «Си-би-си Радио 2» — канал классической музыки. На одном конце длинного обеденного стола я оборудовала рабочее место. Рядом с ноутбуком положила рукопись своей книги и несколько остро отточенных карандашей.

На следующее утро я проснулась в шесть. Приготовила себе овсянку и сварила кофе. Едва забрезжил рассвет, я вышла из дому и отправилась гулять — сорок минут до берега, сорок минут обратно. На улице было минус пять, если верить висевшему на входной двери коттеджа термометру. Ветра не было вовсе — идеальная погода для прогулки. Домой я вернулась в четверть девятого, бодрая. Усталость без остатка унесли с собой утренний морозец и морской воздух. Голова была свежая и ясная. Я была готова к работе.

И я в самом деле принялась за работу всерьез — по пять часов каждое утро. Я с удовольствием перелопачивала рукопись, устраняла длинноты и многословные отступления, уточняла доводы и доказательства, добавляла выразительные детали и вкрапляла шутки в надежде, что это оживит сухой текст научного исследования. Работа спорилась, тем более что я трудилась прилежно, не нарушая распорядка. По утрам подъем с первыми лучами солнца. Завтрак. Прогулка по берегу океана в течение часа двадцати минут (почему именно час двадцать? Понятия не имею — так уж сложилось), потом пять часов за книгой, затем обед, еще два часа шлифую текст, после этого еще одна восьмидесятиминутная прогулка, чтение, ужин и снова чтение. И каждый вечер в десять я уже ложилась спать.

Зачем мне потребовалось такое жесткое расписание? Дисциплина — это же не что иное, как самоконтроль, проявление власти, вера в то, что, соблюдая строгий режим и избегая соблазнов можно справиться с неполадками в своей жизни. Вероятно, именно по этой причине я каждое утро вскакивала ни свет ни заря. Дисциплина помогала отвлекаться от назойливых мыслей о федералах, которые, возможно, шли в это самое время по моему следу. А еще это позволяло мне отгонять мрачные размышления о том, что никто наверняка не захочет читать книгу, которую я переписывала. Однако закончить ее все равно было нужно, поскольку работа над ней была единственным, на чем мне удавалось сосредоточиться, что придавало определенный raison d'être[48] существованию. Не вина ли заставляла меня не опускать рук? Дважды в день, гуляя по пляжу Мартиники, я размышляла о Дэвиде: о том, что мне его не хватает, что я ощущаю его отсутствие ежечасно, о том, что он тоже любил прогулки по песчаному пляжу Попхэма. Я представляла его тело, распростертое на той дороге, потрясенное, как мне казалось, выражение на его лице, словно говорящем: И это всё? Я убеждала себя, что он хотел жить, что никогда не впал бы в такое отчаяние, чтобы…

Возлюбленный, ради которого ты писала свою научную работу, погибает рядом с побережьем… а потом ты снимаешь домик на берегу, чтобы доработать рукопись той самой научной работы и превратить ее в книгу.

Боже, почему все мы, как каторжные, тащим на себе свое бремя? Почему не можем освободиться от этой тяжкой обузы, зачем позволяем ей управлять собой и воздействовать на всю дальнейшую жизнь?

Ответов на подобные вопросы у меня не было. Я просто продолжала работать. Я не выходила на контакт с внешним миром и не получала никаких сигналов извне, если не считать новостей по радио. Сведя существование к необходимому минимуму, можно, оказывается, сделать его вполне сносным и даже приятным, особенно если стараешься больше не подставляться.

Один раз, однако, чувство вины все же вынудило заставило меня позвонить матери. Разговор я начала с сенсационной новости о своем уходе из «Фридом Мьючуал». Ее реакция была классической:

— Твоего отца это бы огорчило. Ему так хотелось бы, чтобы ты нашла в себе силы измениться.

Как обычно, я промолчала, подавив раздражение, а потом просто стала рассказывать, как и чем занимаюсь в Мартинике.

— Надеюсь, это помогает тебе заполнить время, дорогая, — заметила мама. — Ты ведь пришлешь экземпляр к нам в библиотеку, когда книгу опубликуют?

— Не сомневайся, мам.

Молчание. Потом:

— Я кое за что сержусь на тебя, Джейн. Очень сержусь.

— За что это?

— К нам в библиотеку заходили два джентльмена из ФБР, спрашивали меня. Твоего отца необоснованно обвиняют в каких-то финансовых махинациях…

— Необоснованно? — переспросила я потрясенно.

— Не делай вид, что подозреваешь его. Твой отец — блестящий бизнесмен.

— Мой отец — мошенник.

— Так ты поверила всему, что тебе рассказали фэбээровцы?

— Откуда ты знаешь, что…

— Агент Эймс сообщил, что с тобой беседовали и что ты рассказала им все, что знала о делах отца.

— А знала я немного, прямо скажем.

— Все равно, ты с ними сотрудничала.

— Это ФБР, мама. Я хочу сказать, когда человек обманывает даже собственных друзей… да еще и меня выставил на десять тысяч долларов…

— Слушать этого не желаю.

— Конечно не желаешь. Это было бы слишком болезненно, черт побери, — признать правду. Потому что это означало бы признать…

— Я кладу трубку.

— Папина нечестность стоила мне места.

— Уж не порицаешь ли ты его за…

— Порицаю его! Порицаю! Тебе что, фэбээрровцы ничего не сказали?

— Они много чего наговорили, но это полуправда… и спросили, не связывался ли он со мной. Кажется, сейчас он вынужден скрываться, и все из-за тебя…

Тут я вырубила телефон. И сделала то единственное, что помогало мне справиться с ненавистью и злобой на весь мир. Я села за работу.

В последующие четыре дня я удлинила себе рабочий день до восьми часов, беспощадно перекраивая текст и неуклонно продвигаясь к концу.

Я изо всех сил пыталась сосредоточиться на деле, но, как ни старалась стереть образ отца, он безжалостно изводил меня, ежеминутно маяча перед моим мысленным взором. С тех пор как он скрылся, я постоянно задавала себе вопрос: где он может быть? Живет под чужим именем, нежится на каком-нибудь южноамериканском побережье? Или изменил внешность, раздобыл уругвайский паспорт, нашел какую-нибудь двадцатилетнюю puta[49] и прячется вместе с ней? А может, вернулся в Штаты — с поддельным номером социального страхования — и затаился, затерялся в каком-нибудь шумном городе?

Как хотелось мне искоренить все мысли, все воспоминания о нем. Но разве возможно «ампутировать» родителя, хоть бы даже и самого скверного? Вы можете научиться мириться со всевозможными психологическими проблемами, полученными от родителей в наследство, но отделаться от них окончательно и бесповоротно просто невозможно. Они — как въевшееся, несмываемое пятно, которое не сходит, сколько ни стирай.

У злости, впрочем, есть одно достоинство — она придает нам сил и заставляет двигаться дальше. Так что восьмичасовые рабочие дни стали десятичасовыми, а еще я неожиданно для себя стала работать и по ночам, потому что бессонница поднимала меня с постели уже в три утра. До конца недели мне удавалось проспать ночью не больше пяти часов. Теперь, за исключением двух прогулок по пляжу и вылазок в магазин за продуктами, я все время посвящала работе над книгой.

Книга была закончена в шесть вечера в третье воскресенье. Напечатав последнюю фразу, я еще несколько минут ошеломленно пялилась на экран ноутбука, думая: «Столько трудов, а ведь никогда не напечатают, тем более в твердой обложке».

Наутро, после завтрака и неизменной вылазки на рассвете к океану, я села в машину и выехала в Галифакс. Первым пунктом в моем маршруте было интернет-кафе на Спринг-Гарденроуд. Мой электронный почтовый ящик был почти пуст. Записка в три строки от матери: «Надеюсь, ты перестала на меня дуться. Ты слишком чувствительна, выходишь из себя от любого моего словечка. Жду звонка…» Как бы не так, пусть ждет. Еще письмо — утешительная весть от Дуайта Хэйла: «По моим сведениям, Бюро более не намерено опрашивать вас о работе во „Фридом Мьючуал“, так что вы можете возвращаться домой, как только захотите». Короткий привет от Кристи: «Что за таинственное исчезновение? Буду благодарна, если черкнешь пару слов о том, где ты и все ли в порядке». И следующее сообщение из Гарвардского бюро по трудоустройству:

Уважаемая мисс Говард!

Мы уведомлены о том, что недавно вы возобновили свою регистрацию у нас в качестве кандидата на должность университетского преподавателя. Просим в ближайшее время связаться с нами по телефону, поскольку на кафедре английского языка и литературы в Государственном университете Новой Англии неожиданно освободилась вакансия.

Искренне ваша,

Маргарет Нунан.

Я прикусила губу, прочитав слова «Государственный университет Новой Англии» — это было третьеразрядное учебное заведение, куда родители запихивали двоечников, которые лоботрясничали в школе и/или собирались заниматься тем же самым в колледже. Но… мне предлагали место. Несмотря на счет в банке, я убеждала себя, что нуждаюсь в работе, потому и отправила неделей раньше письмецо в бюро по трудоустройству, в котором сообщала о своем возвращении на рынок рабочей силы в мире науки и педагогики. Да и могла ли я позволить себе что-то опрометчивое, как, скажем, разгульный год в Париже или путешествие автостопом в Южную Америку, когда подворачивалась вакантная ставка в небольшом университете (да еще и в Бостоне)?

Итак, серым, промозглым утром я сидела в интернет-кафе в Галифаксе, и перед моим мысленным взором разворачивалась целая программа действий, выполнять которые не следовало бы: связаться по телефону с Маргарет Нунан, возвратиться в Бостон, пройти собеседование, немедленно выйти на работу на полную ставку, а в свободное время есть себя поедом за то, что позволила загнать себя в тупик.

Не звони в Гарвард, твердила я себе, сидя в том кафе в Галифаксе. Но я позвонила. И получила эту работу. А согласившись принять это предложение, подумала: Безопасность и спокойствие — приманка, ради них мы соглашаемся вести жизнь, которую вообще-то предпочли бы избегать.

Глава вторая

Предназначенный для меня кабинет в подвале унылого бетонного здания был невелик, восемь на девять футов,[50] с небольшим, вечно полосатым от грязи окном. И без того скудный естественный свет, проникавший в комнатку, проходя сквозь заляпанное стекло, окончательно терял яркость. Когда шел снег — а та зима в Бостоне выдалась снежной, — окно вообще скрывалось, и мне оставалось довольствоваться тусклым люминесцентным светильником.

— Увы, новых членов коллектива всегда сначала запихивают в «черную дыру», — пояснил Дэниел Сандерс после того, как сообщил мне, что я принята на место в Государственный университет Новой Англии.

Мне предлагалась должность второго профессора на кафедре английской литературы. Открылась она потому, что занимавшая ее ранее сотрудница Дебора Холдер, отличный специалист по американской литературе начала двадцатого века, умерла от скоротечного рака желудка, унесшего ее жизнь всего за три месяца, прошедших с того момента, как был поставлен первичный диагноз.

— Ей был всего тридцать один год, муж, маленький сын, студенты ее очень любили, — рассказывал профессор Сандерс. — Талантливый исследователь — ее ждало большое будущее в науке. Она была настоящей звездой, причем на самом взлете. Может показаться бестактным, что я все это вам рассказываю. Однако, мне кажется, лучше уж вам заранее четко представлять себе, чьей преемницей вы становитесь, чем выяснять это обычным для кафедры способом: слыша за спиной пересуды о том, что она была здесь общей любимицей.

— Благодарю, я ценю вашу прямоту.

— Это в моем стиле. Поэтому сейчас я намерен так же прямо и откровенно обсудить с вами кое-какие моменты. Как вам известно, данная должность предполагает заключение впоследствии бессрочного контракта. Но такой контракт вам могут и не предложить, если не будет выполнено необходимое условие — в ближайшие четыре года вы должны будете подготовить к печати книгу, причем желательно издать ее в твердом переплете и опубликовать в академическом издательстве достаточно высокого уровня. Так что начинайте работать над этим без промедления. Второе, о чем я должен поставить вас в известность: все на нашей кафедре в курсе того, что у вас был роман с Дэвидом Генри.

— Понимаю, — выдавила я наконец, подумав, какой же я была дурой, полагая, будто до Новой Англии не доползли сплетни об этой части моей жизни.

— Я говорю вам это не для того, чтобы поставить вас в неловкое положение, сам я не выношу никаких суждений по этому поводу. Хочу, чтобы вы знали: я наводил о вас справки в Гарварде у профессора Готордена. Он отзывался о вас превосходно, однако я задал прямой вопрос о том, не создала ли ваша связь с Дэвидом Генри проблем ему или другим членам кафедры. Он ответил, что вы были весьма тактичны и вели себя осмотрительно.

— Все это в прошлом, профессор. — Я прервала Сандерса. — И я искренне надеюсь, что на кафедре обо мне не станут судить по событиям настолько личным, что они никогда не обсуждались ни с одним человеком. К тому же они не имеют решительно никакого отношения к моей диссертации…

— О которой Готорден отозвался как о первоклассной работе. — Сандерс не дал мне закончить фразу. — Я бы не стал предлагать вам должность, если бы не сознавал, что вы считаете эти отношения безвозвратно ушедшими в прошлое и невозможными в будущем.

— Все, что было связано с профессором Дэвидом Генри, в прошлом… и это никогда не повторится.

Лишний раз я увидела подтверждение одного из самых фундаментальных законов жизни: прошлое не проходит бесследно, отголоски его эхом отдаются на протяжении всей твоей жизни, определяя дальнейшее существование. Если повезет, это эхо будет раздаваться только для тебя, в самой потаенной области — твоем собственном сознании. Если же обстоятельства твоей жизни стали достоянием общественности, тебе суждено навеки оставаться в тени подозрений.

Профессор Сандерс решил рискнуть и поверить мои словам. После этого разговора он практически немедленно сообщил, что я принята и могу приступить в работе уже через четыре дня, с ближайшего понедельника.

— Не возражаю, но мне необходимо войти в курс дела, познакомиться со всеми материалами и учебными планами профессора Холдер.

В то же день после обеда меня проводили в кабинет Деборы Холдер. Там все выглядело так, будто хозяйка по-прежнему его занимала. Остановившись в дверях рядом с Сандерсом, я рассматривала плотно забитые полки — мне показалось, что я заметила на них первые издания Эмили Дикинсон и Синклера Льюиса, — кипы бумаг, плакат в раме со схемой парижского метро и настенную доску, увешанную многочисленными семейными фото. Дебора Холдер была миловидной женщиной с гладко зачесанными назад черными волосами и непринужденной улыбкой. Судя по снимкам, из одежды она явно предпочитала толстые шерстяные свитера и синие джинсы. Так же был одет и бородатый мужчина лет тридцати с небольшим, появлявшийся рядом с ней на большинстве фотографий. Был там и маленький мальчик, камера запечатлела его в разное время, начиная с рождения. На последних портретах ребенку было на вид года четыре, и он обнимал за шею мать, бледную и изможденную, в косынке, покрывающей голову, уже безволосую.

Осматриваясь, я обращала внимания на детали. Создавалось впечатление, что обитатель кабинета еще здесь, жизнь не остановилась. Дебора Холдер словно только что вышла за дверь и может возвратиться в любую минуту. Профессор Сандерс, наверное, прочитал мои мысли, потому что заговорил:

— После завершения последнего курса химиотерапии она выписалась из Массачусетской больницы и уверяла, что сил у нее достаточно, она готова выйти на работу и преподавать. Потом выяснилось, что на самом деле из стационара она вышла, когда врачи опустили руки и признались, что медицина бессильна. Но ей, видно, так хотелось вернуться к своим студентам, что она до последнего скрывала от всех этот прогноз. Мы свяжемся с ее мужем, попросим его поскорее забрать личные вещи. Я полагаю, если, конечно, вы в самом деле не хотите ютиться в «черной дыре»… Этот кабинет, конечно, тоже не особо велик. Прямо скажем, тесноват. Но…

— Я его беру.

Сандерс одобрительно кивнул, затем предложил мне проследовать за ним в его собственный кабинет. Это была просторная комната, с книжными полками от пола до потолка, солидным дубовым письменным столом. Гравюры Хогарта в рамках изображали Лондон восемнадцатого века (Сандерс специализировался на Свифте и его современниках), линолеум на полу был скрыт под потертым персидским ковром. Профессор предложил мне сесть в кресло напротив стола.

— Не знаю, как вы, а я бы сейчас не возражал против крепкого виски. После кабинета Деборы…

Он не договорил.

— Я бы тоже не отказалась от глотка, — ответила я.

Сандерс открыл шкаф для документов, извлек бутылку «Тичерс» и два стакана.

— Ни дать ни взять Филип Марлоу,[51] n'est-ce pas?[52] — заметил он, наливая мне немного виски.

— Я и не знала, что вы специалист по Раймонду Чандлеру, — отозвалась я, принимая у него стакан.

— Это не так. Я в свое время допустил ошибку, замкнувшись на эпохе Георга Третьего, — ответил Сандерс. — Вы, по крайней мере, имеете дело с чем-то более современным, свежим, имеющим больше отношения к проблемам, с которыми мы в этой стране сталкиваемся сегодня.

— Вы считаете, что все должно иметь непосредственное отношение к современности? — спросила я, чокаясь с профессором.

— Знаете, как послушаешь этих идиотов филистеров, что заседают в правлении нашего университета… они вообще не видят смысла в добывании дополнительного финансирования для гуманитарных специальностей, а уж о тех, что обращены в прошлое, и говорить не приходится. Впрочем, простите, я начинаю брюзжать.

— Вам не за что извиняться. Ваше возмущение кажется мне вполне справедливым.

— Вы-то учились в Смите и прошли Гарвард, поэтому должны понять, что у студентов-старшекурсников нашего университета уровень другой. В основном это бывшие троечники, они вас не поразят своими прозрениями при разборе художественных достоинств «Сестры Керри». С другой стороны, благодаря безумному конкурсу в Лигу плюща и в лучшие гуманитарные колледжи, уровень младших курсов у нас несколько повыше — я имею в виду, что там ребята хоть и без полета, но, по крайней мере, не такие тупые. Ох, кажется, я снова брюзжу…

Он выдвинул ящик стола и вынул три увесистые папки.

— Здесь конспекты лекций Дебби Холдер. Вам предстоит как следует потрудиться в выходные, чтобы во всеоружии встретить студентов утром в понедельник.

Сандерс оказался прав. После встречи я сразу отправилась домой и последующие два дня провела за чтением конспектов профессора Холдер. Я чувствовала себя преступницей, роясь в заметках Деборы Холдер, разбираясь в логике ее рассуждений и подходе к творчеству Дикинсон и всему американскому натурализму. Временами я с ней категорически не соглашалась, в особенности с ее трактовкой лейтмотивов у Драйзера. Зато анализ внутренних метрических ритмов в стихах Дикинсон — и метафизики ее поэзии — произвел на меня сильнейшее впечатление. Страсть, с которой она обсуждала произведения, удивила и даже поразила меня. Мне показалось, что по глубине познаний эта женщина намного меня опережала, то же самое можно было сказать и в отношении литературных идей и образов, которыми она буквально фонтанировала. Разумеется, я ощутила невольный укол зависти — такого рода зависть возникает, когда видишь, как кто-то играет на твоем поле, и делает это с большим мастерством. Чтение записей Деборы Холдер и отрезвило, и опечалило меня, потому что к концу выходных я уже ясно понимала, какой невосполнимой потерей стала ее смерть.

В понедельник утром я приехала в университет в совершенно взвинченном состоянии. Первый мой день в качестве преподавателя. Я вошла в аудиторию уверенно, с улыбкой, но голос у меня в голове повторял без конца: «Вот сейчас все они смотрят на тебя и думают: это не Дебора Холдер».

Первые часы были посвящены новым движениям в американской поэзии двадцатого века, от Эзры Паунда до Аллена Гинзберга.[53] Согласно конспектам Деборы Холдер, начать она собиралась с обсуждения «Тринадцати способов увидеть черного дрозда» Уоллеса Стивенса. Войдя в аудиторию и приблизившись к доске и стоящей перед ней кафедре, я оказалась лицом к лицу с семнадцатью студентами (за выходные я постаралась выучить их имена). Все они сидели с отсутствующим видом, полусонные, скучающие. Я написала на доске свое имя, а под ним — часы, когда меня можно найти на кафедре, и свой добавочный номер телефона. Пальцы у меня дрожали так, что я с трудом удерживала мел, выводя эти каракули.

Меня охватил самый настоящий мандраж, как перед выходом на сцену. У меня, как и у множества других таких же трясущихся психов, боязнь эта связана с самой примитивной причиной: страхом разоблачения. Этот ужас пронизывает всю вашу жизнь, преследует нас больше, чем что-либо другое, — затаенная уверенность в том, что неосторожно сказанное слово разоблачит вас, продемонстрирует всему миру вашу несостоятельность, и все поймут, что вы самозванец, просто дутая величина.

Закончив писать свой телефон, я на ничтожную долю секунды прикрыла глаза и твердо сказала себе, что дело надо довести до конца. Потом повернулась и посмотрела на студентов:

— Ну что ж, начнем, пожалуй.

Я снова прерывисто вздохнула и начала говорить — длинный монолог продолжался почти час, во время которого страх и сомнения постепенно вытеснялись уверенностью в том, что я справлюсь. Объяснив, что я буду вести курсы профессора Холдер, и заметив, что я прекрасно понимаю — заменить ее невозможно, я начала говорить о «Тринадцати способах увидеть черного дрозда» и о том, что, как вытекает из названия, в стихотворении развиваются простые и в то же время чрезвычайно сложные идеи.

— То, как мы интерпретируем все происходящее в жизни, очень сильно зависит от того, что подсказывают нам наши жизненные обстоятельства. Восприятие и в самом деле — все. Мы видим мир в определенном свете, каждый по-своему. Восприятие может меняться — и чаще всего меняется, — когда мы становимся старше. Но мы всегда осознаем тот факт, что, как жизнерадостно замечает Стивенс, черного дрозда можно увидеть тринадцатью разными способами, что на него, как и на множество прочих вещей, лежащих вне пределов эмпирического восприятия, не существует и не может существовать единой точки зрения.

Я заметила, что утратила внимание аудитории, заговорив об эмпиризме, но в общем и целом была довольна своей первой лекцией и тем, что сумела их заинтересовать студентов… хотя бы на минуту-другую.

Семинар по американскому натурализму дался мне потруднее. На него пришло около семидесяти студентов. Многие из них показались мне похожими на членов какой-то спортивной команды, явившихся отбывать неприятную, но обязательную повинность на занятии по английской литературе. Футболисты — шумные, развязные — сидели вместе, стайкой, и, пока я объясняла материал, нарочито громко переговаривались и перебрасывались записками, не скрывая того, что ничего не понимают, а, наоборот, бравируя своим невежеством перед остальными. Вперемежку с ними сидели девушки, с виду типичные участницы группы поддержки — из тех длинноногих подтянутых блондиночек, что непременно зовутся Барб или Бобби. Простушки из белых предместий, они впоследствии выскакивают замуж за мускулистых типов вроде тех, которые сейчас выкаблучивались перед ними и откровенно плевали на меня.

Я начала было разговор о сцене суда в «Американской трагедии», где Клайд признается в намерении убить беременную подружку, и хотела порассуждать о том, как обыгрывает Драйзер концепцию виновности, показывая нам человека, готового сделать признание, даже несмотря на то, что он тем самым подписывает себе приговор. Но в тот момент, как я попыталась развить эту тему, самый здоровенный верзила из футбольной компании обернулся назад и в полный голос заговорил с хихикающей девицей. Я замолкла на половине фразы, а потом сорвалась.

— Послушайте, — обратилась я к нему.

Парень продолжал болтать.

— Послушайте, — повторила я через минуту.

Футболист меня игнорировал.

Я швырнула ручку и кинулась вверх, к тому ряду, где сидел верзила. Он продолжал флиртовать со своей цыпочкой.

— Вы…

Наконец-то он удостоил меня взглядом:

— Вам чего?

— Ваше имя?

— А вам зачем?

— Идет мой семинар, в моей аудитории, а вы ведете себя безобразно, срываете занятие.

Верзила развернулся всем корпусом к своей когорте и скорчил гримасу, как бы говоря: И что только себе позволяет это ничтожество?

Увидев это, я впала в холодную ярость:

— Ваше имя. — Он продолжал ухмыляться и гримасничать. Тут-то я и стукнула кулаком по его парте: — Имя… сейчас же.

Аудитория потрясенно смолкла, и Мистер Футбол осознал, что перешел черту, оказавшись в опасной зоне.

— Майкле, — процедил он наконец.

— А теперь, мистер Майкле, соберите вещи и выйдите вон. И хочу вас официально уведомить, что я сегодня же подам на вас рапорт куратору.

Майкле уставился на меня, широко раскрыв глаза.

— Вы не можете этого сделать, — пробормотал он, на миг будто превратившись в маленького мальчика.

— Уверяю вас, могу. Рапорт будет у декана, а вы сейчас выйдете из аудитории.

— Но если вы подадите куратору рапорт…

— Никаких «если», мистер Майкле. Считайте, что он уже подан.

Я развернулась и снова подошла к кафедре. Майкле стоял неподвижно, озираясь на свою свору в поисках поддержки. Однако все отводили глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом и будто внезапно перестав его замечать.

— Мы все ждем, пока вы выйдете, мистер Майкле, — произнесла я. — Или вы желаете, чтобы я вызвала охрану? Предупреждаю, правда, что это будет равносильно для вас временному исключению из университета.

Снова долгая пауза. Майкле вновь бросил отчаянный взгляд на своих дружков, призывая поддержать его. Но они сидели, опустив головы, и рассматривали свои парты.

— Мистер Майкле, я не собираюсь повторять. Вот выход. Воспользуйтесь им.

У Майклса лицо перекосило от гнева. Он сгреб учебники и рюкзак и выскочил вон, хлопнув за собой дверью. Я выдержала паузу, позволив тишине висеть в аудитории еще секунд пятнадцать. Затем, как можно спокойнее и мягче, спросила:

— Итак, на чем мы остановились? — И продолжила свой рассказ.

После занятия я вернулась к себе в кабинет и набрала на компьютере рапорт на имя куратора студентов, в котором подробно описала происшествие в аудитории и причину, по которой Майклсу пришлось выйти за дверь. Занесение в рапорт куратору считалось в этом университете серьезным наказанием. Я прочитала об этом в брошюрке «Устав факультета», полученной на прошлой неделе от профессора Сандерса. Там было сказано, что подобная мера применяется, «если студент грубо нарушает правила и нормы поведения в аудитории и/или своими действиями мешает учебному процессу». Прежде чем отослать рапорт, я еще раз перечитала нужный параграф и даже вставила эту цитату в текст о безобразном поведении мистера Майклса. Потом отправила рапорт по электронной почте старшему куратору Альме Керью, а копию — профессору Сандерсу. Через час после этого Сандерс постучал в дверь моего кабинета.

— Ваш первый день оказался бурным, — заметил он.

— Я не позволю студенту так откровенно хамить, профессор.

— Говорят, вы применили физическую силу.

— Это Майкле вам такое сказал?

— Нет, Майкле сказал об этом своему тренеру. А еще он сообщил тренеру, что в этом семестре попадает в рапорт куратору уже вторично, что означает временное исключение до следующей осени.

— Стало быть, как раз поспеет к началу футбольного сезона.

— Он хоккеист, Джейн. Капитан команды — и полный болван. Первый рапорт на него написали за то, что он устроил фейерверк в туалете общежития для девушек. Просто шикарно.

— К слову, я не применяла к нему физического насилия.

— Но ударили кулаком по его парте.

— Это правда. Я это сделала, пытаясь привлечь к себе его внимание, поскольку он упорно отказывался меня замечать, даже когда…

— Да, я слышал об этом от одного из своих информаторов в классе.

— Не знала, что нахожусь под наблюдением, профессор.

— Радуйтесь, что это так. Мой источник защищает вас, подтверждая, что Майкле заслужил исключение.

— А имя у вашего источника есть?

— Уж не думаете ли вы, что я стану выдавать своих информаторов? Могу лишь сказать, что на нее…

Ага, значит, это «она».

— …произвел глубокое впечатление отпор, который вы дали этому хаму. Майкле из тех олухов, которые прут напролом и добиваются своего благодаря тому, что умеют запугивать. Вы его раскусили, не поддались на провокацию, и с этим я вас поздравляю. Однако все не так просто, и у нас возникла проблема. Майкле не просто капитан хоккейной команды, он к тому же «ключевой игрок, на котором держится все нападение» — я цитирую его тренера. В ближайшие выходные им предстоит важная игра с командой Массачусетского университета. Если мы дадим ход вашему рапорту, парня неизбежно отстранят от игр до конца семестра. Другими словами, он не сможет принять участия в субботней игре. И если из-за этого Новая Англия проиграет чемпионат…

— На меня будут смотреть как на врага рода человеческого.

— Вот именно, и на кафедру английского тоже посыплются кары. Если верить заядлым болельщикам из числа доверенных лиц, от этой игры якобы зависит, выиграет ли наш университет некий кубок, за который я не дал бы и ломаного гроша. Но проигрыш может обойтись кафедре очень дорого и стать палкой, которой нас отдубасят, отказав в дополнительном финансировании на следующий год.

— Значит, вы хотите, чтобы я отозвала свой рапорт.

— Нет, этого хочу не я. Этого хотят куратор студентов, заведующий кафедры физического воспитания, бухгалтерия и президент университета. Меня это волнует лишь постольку, поскольку затрагивает интересы моей — нашей — кафедры.

— Если я откажусь…

— Я не прошу вас идти на уступки. Но смею предположить, что и ваше собственное положение в университете станет довольно шатким. Тем не менее я не могу повлиять на ваше решение, могу лишь заметить, и совершенно честно: я предпочел бы, чтобы на сей раз вы все же помиловали нашего идиота.

— Пусть Майкле извинится передо мной, — сказала я, — в письменном виде.

— Уверен, что это осуществимо.

— Еще мне нужна какая-то гарантия, что подобное не повторится.

— Тоже не проблема. Я несказанно благодарен вам, Джейн. Ваше решение избавляет меня от чудовищных затруднений.

Извинение прибыло на следующее утро — записка, торопливо и небрежно нацарапанная на половине тетрадного листа такими каракулями, будто Майкле хотел подчеркнуть, что ему претит просить у меня прощения. Почерк — как курица лапой — был нарочито неразборчив, но я все же сумела расшифровать текст:

Уважаемая профессор Говард!

Я извиняюсь за свое грубое поведение вчера на занятии.

Это больше не повторится, идет?

Внизу стояла его подпись. Мне хотелось добежать до профессора Сандерса, швырнуть записку ему на стол и продемонстрировать, что бывает, если безнаказанно спускать проступки хамам и вахлакам. Но потом решила наплевать на все и забыть.

На другой день занятие, посвященное американскому модернизму, прошло без осложнений, мы разбирали «Заметки к созданию высшей формы вымысла» Стивенса, сосредоточившись на строчках: «Ты должен стать невеждою опять / И видеть солнце вновь невежественным взором, / Чтоб в образе его его прозреть».

— Стивенс сосредоточил свое внимание на этом, самом американском из верований, — говорила я, — на вере в обновление. Здесь, правда, он несколько смягчает эту идею осознанием того, что тем, как мы смотрим на вещи, определяется то, какими мы их видим. Или, возможно, он хочет сказать нам, что единственный способ убежать от реальности — это попытаться заново, по-новому увидеть и воспринять то, что мы видим перед собой изо дня в день.

Студенты, записавшиеся на этот курс, реагировали довольно живо и задавали разумные вопросы. Но одна студентка меня просто поразила, настолько явно ее коэффициент интеллекта превышал средний уровень университета Новой Англии. На первой моей лекции она сидела молча, но, когда в конце лекции о «Заметках к созданию высшей формы вымысла» я спросила, нет ли у кого-нибудь вопросов, неуверенно подняла руку и дрожащим голосом проговорила:

— Как вы думаете, не могла ли скромная и нетворческая профессиональная жизнь Стивенса вынудить его использовать такой экспериментальный язык?

Эге, думающая студентка…

— Великолепный вопрос, мисс…

— Квастофф. Лорри Квастофф.

Отвечая, она смотрела себе под ноги.

— Итак, Лорри, а вы не хотите рассказать мне — точнее, всем нам, — что вы сами думаете по этому поводу?

— Нет, спасибо, — сказала она.

— Я понимаю, что ответила вопросом на вопрос, но мне кажется, что именно за это я получаю жалованье. Точно так же, как Стивенс получал жалованье за то, что он…

Лорри Квастофф продолжала смотреть в пол, потом в ужасе подняла на меня глаза, поняв, что я жду, чтобы она закончила фразу. Я кивнула, надеясь подбодрить ее, и в конце концов девушка заговорила:

— Продавал страховые полисы. Уоллес Стивенс продавал страховки. Точнее, сам не продавал, он работал администратором в крупной страховой компании в Хартфорде, штат Коннектикут, а стихи писал скорее для себя. Когда он получил Пулицеровскую премию за «Заметки к созданию высшей формы вымысла», для его коллег это стало полной неожиданностью. Они понятия не имели, чем он занимался в свободное время, точно так же, полагаю, как в страховом агентстве «Чарльз Рэймонд и компания» никто не догадывался, что Чарльз Айвз[54] пишет музыку.

Ну и ну, эрудированная девчонка. Но почему она так странно держится — уставилась в пол и качается взад-вперед, — пока говорит?

— Кто-нибудь еще знает, кто такой Чарлз Айвз? — обратилась я к студентам.

Тишина, как в безвоздушном пространстве.

— Лорри, можно вас попросить?..

— Чарльз Айвз, годы жизни с тысяча восемьсот семьдесят четвертого по тысяча девятьсот пятьдесят четвертый, — громко отчеканила Лорри, распрямляя спину, — американский композитор, известный применением полиритмии, политональности, четвертитонов и алеаторики.[55] Наиболее значительные произведения — «Неотвеченный вопрос» (тысяча девятьсот шестой) и «Три селения в Новой Англии» (с тысяча девятьсот третьего по тысяча девятьсот четырнадцатый). Стал лауреатом Пулицеровской премии по музыке в тысяча девятьсот сорок седьмом году.

Не девушка, а ходячая энциклопедия. Я была страшно заинтригована. Когда один из парней — очень элегантный, в кремовом джемпере с высоким горлом от Ральфа Лорена, — сдавленно хихикнул, слушая ее бесстрастный, как у робота, голос, я взглянула на него так сердито, что он испуганно шепнул: «Извините». Лорри, казалось, не обратила на это внимания.

— Это невероятно, потрясающе, Лорри, — обратилась я к ней. — Но, помимо того, что Стивенс и Айвз оба работали в страховых компаниях и оба удостоились Пулицеровской премии, возможно, их роднит еще что-то?

Давай, детка, блесни, покажи своим однокурсникам, какая ты умница и молодец.

Она так и не подняла на меня глаз. И снова, заговорив, начала мерно раскачиваться взад и вперед, как ортодоксальный раввин на молитве.

— Оба они расширили возможности языка. В случае с Айвзом это музыкальный язык. Что касается Стивенса, это редуктивный абстракционизм…

Редуктивный абстракционизм — вот это да! Ну и молодец!

— …позволявший ему говорить о серьезных метафизических материях в стиле, который, хотя и богат метафорами, не допускает нетрезвенности.

Лорри замолчала и села на место.

— Просто блестяще, Лорри, и очень глубоко, особенно в отношении языка Стивенса. Но я хотела бы вернуться к вашему первому вопросу: вы, значит, считаете, что скромная и, хочется сказать, нетворческая профессиональная жизнь Стивенса подталкивала его к экспериментам в литературе?

Лорри снова поднялась.

— Это не я считаю, — произнесла она. — Так считаете вы, профессор.

— Но я возвращаю вопрос вам — возможно, это и нечестно, но вы все же ответьте.

— Как я считаю? — переспросила она своим механическим голосом.

— Да, именно.

Долгая пауза.

— Я считаю… я считаю… ну, на самом деле я считаю, что если занимаешься таким скучным делом, как страхование, то лазейка для бегства на самом деле необходима.

Этот ответ вызвал взрыв одобрительного смеха у однокурсников, и на лице Лорри Квастофф, не ожидавшей такой поддержки, промелькнула мимолетная улыбка. Затем она снова села.

Я хотела поговорить с Лорри после занятия, но девушка выскочила за дверь прежде, чем я успела ее задержать. В тот же день, встретившись в коридоре с профессором Сандерсом, я упомянула блестящую студентку Лорри Квастофф.

— Да-да, я хотел вас предупредить насчет нее, — ответил он. — Она девушка необычная. Как вы, наверное, убедились, она своего рода феномен…

— Феномен со странностями, хотите сказать?

— Мы, разумеется, не рассматриваем ее так, но другие люди дают подобные оценки. Видите ли, Лорри Квастофф для нас случай особый. Потому что ее диагноз — высокофункциональный аутизм. Она аутист с весьма незаурядным интеллектом.

Всё сразу обрело смысл — монотонность речи, неспособность смотреть в глаза, раскачивание всем телом, когда девушка говорила.

— Мы приняли ее на обучение после долгих колебаний. И дело тут не в интеллекте — как вы могли заметить, он у нее блестящий, — а в том, удастся ли ей удовлетворительно социализироваться и освоиться в университетской среде. До сих пор она справлялась совсем неплохо, хотя до сих пор не обзавелась друзьями, а студенты из тусовки спортсменов, бывает, поддразнивают ее. Одному из инспекторов ее общежития было поручено ее опекать, присматривать и следить, все ли у нее в порядке. Как выяснилось, Лорри великолепно организована, она настоящий педант — инспектор говорила мне, что комната девушки в безупречном состоянии, — а ее способности к обучению просто поразительны. Она еще новичок, но я уже порекомендовал ей оформить перевод в одно местечко поблизости отсюда… в Кембридже… и думаю, в Гарварде поймут, что нужно быть полными идиотами, чтобы от нее отказаться.

— Если я могу чем-то помочь в этом деле, дайте мне знать. Уж я-то знаю гарвардскую кафедру английского вдоль и поперек.

— Не сомневаюсь в этом, Джейн. Не сомневаюсь.

Вернувшись в кабинет, я просмотрела список студентов, посещающих курс по американскому натурализму, — вот это да, оказывается, Лорри Квастофф была записана и на него. Группа была просто огромной — семьдесят три человека, — и занятия проходили в такой просторной аудитории, что в первый раз я не рассмотрела ее в этой толпе. Но, придя на семинар в тот день, я внимательно осмотрела ряды студентов и заметила, что Лорри сидит сзади и справа, одна. Увидела я и Майклса, сидевшего в окружении своих мускулистых дружков и блондинистых подружек. Встретившись со мной глазами, он состроил шаловливо-испуганную гримасу, будто озорной школьник под взглядом строгой учительницы. А потом с хамским видом подмигнул мне, словно говоря: Думаешь, ты со мной сладила?

Я кашлянула, призывая аудиторию к тишине, поздоровалась и вернулась к обсуждению «Американской трагедии», а точнее, к мрачной сцене, предшествующей казни Клайда за преступление, которого он не совершал. Завладев вниманием студентов описанием казни на электрическом стуле, я задала вопрос, знает ли кто-нибудь, какое произведение искусства вдохновило Драйзера на написание романа. Никто не ответил. На одном из последних рядов Лорри Квастофф хотела было поднять руку, но испуганно ее опустила. Я заметила это движение.

— Мисс Квастофф, — обратилась я к ней, — мне показалось, вы хотите что-то сказать.

Едва я произнесла «мисс Квастофф», как Майкле, повернувшись к приятелям, скорчил обезьянью рожу. Когда он это проделал, Лорри вдруг решительно поднялась. Слишком громко, пронзительно она заговорила:

— Достоевский. Вот ответ. Драйзер любил «Преступление и наказание»… и тоже обратился к теме угрызений сов… сов… сов…

Лорри застряла на этом слоге и продолжала его повторять. Из угла Майклса и его «дружины» явственно доносилось хихиканье. А когда я услышала, как он передразнивает Лорри («Сов… сов… сов…», — повторял он громким шепотом), то не выдержала и взорвалась.

— Мистер Майкле, — крикнула я, — будьте любезны встать.

Воцарилась тишина, и Майкле с недовольным видом повернулся ко мне.

— Я сказала, встаньте немедленно.

Майкле неохотно поднялся, сверля меня глазами: его пристальный взгляд должен был, видимо, меня устрашить, но я лишь покачала головой.

— Что вы только что сказали? — спросила я.

— Ничего я не говорил.

— Неправда, и вы это знаете. Вы передразнивали мисс Квастофф.

— Нет, не было этого…

— Я слышала вас очень отчетливо, мистер Майкле. Вы стали повторять «сов… сов… сов», когда у мисс Квастофф вышла заминка. Кто-нибудь еще слышал, что мистер Майкле передразнивал мисс Квастофф?

— Я слышала, — ответила Лорри Квастофф. — И он всегда так делает, постоянно меня дразнит. И называет меня «придурок» или «урод». Он грубиян и задирает меня, чтобы похвастаться перед своими друзьями.

— Да ладно, извините, если я… — начал Майкле.

— Вы уже просили прощения после того, как нагрубили мне во время моей лекции, — оборвала я, — и я пошла вам навстречу. Только поэтому вы сегодня находитесь здесь. Но вы не успокоились, хуже того, позволили себе публично издеваться над человеком, испытывающим проблемы… после такого вам не обойтись простым извинением. Я повторно включу вас в рапорт, мистер Майкле, и на сей раз это закончится для вас временным исключением. А теперь убирайтесь из аудитории.

Майкле в этот раз не стал искать поддержки у дружков. Он устремился к выходу, но задержался и, обернувшись ко мне, выкрикнул:

— Если думаете, что это вам сойдет с рук, вы ошибаетесь.

После этого он с силой хлопнул дверью.

После занятия я попросила Лорри Квастофф задержаться. Когда остальные студенты вышли и аудитория опустела, она подошла к моему столу. Девушка была возбуждена и покачивалась вперед-назад.

— Теперь они меня достанут. Точно достанут. Они мне отплатят. Зачем только вы меня вызвали?..

Ее раскачивание усилилось, и мне пришлось положить ей на плечо руку, успокаивая:

— Лорри, я вам обещаю, вас не тронут, только сделайте то, о чем я вас попрошу.

— А если я не сделаю то, о чем вы попросите?

— В общем-то, тоже не конец света. Но так мы могли бы положить конец всем издевкам. И мы этого добьемся, поверьте.

— Его исключат до конца семестра?

— Непременно — я сумею настоять на своем.

— Вы хотите, чтобы я что-то написала?

— Вы меня опередили.

— Как Достоевский опередил Драйзера.

У себя в кабинете я не мешкая написала рапорт куратору. Лорри — я попросила ее сделать все в течение часа — не подвела и подсунула под мою дверь письменное заявление, после чего поспешно скрылась. Я высунула голову наружу, но не успела даже окликнуть девушку — та уже завернула за угол. Я подняла листок. Текст был написан удивительно живым и выразительным языком и обстоятельно описывал, как Майкле и его компания издевались над девушкой и преследовали ее на протяжении полутора семестров. Я тут же исправила заключительный абзац своего рапорта. Теперь он гласил:

Из письменного заявления Лорри Квастофф явствует, что в университете Новой Англии попустительствовали неприкрытой и затяжной травле молодой женщины с затруднениями в учебе из-за медицинских проблем. Мистеру Майклсу, атлету и спортивной звезде, позволено было безнаказанно преследовать блестящую студентку, страдающую расстройством психологического свойства. Сам этот факт может быть истолкован общественным мнением как тревожный симптом того, что университет больше озабочен спортивными успехами, нежели защитой прав и достоинства студентки, мужественно преодолевающей свое врожденное нездоровье. Я убеждена — не в интересах университета получить такое обвинение, тем более что, уверена, на самом деле подобное противоречит всем принципам университета.

Я была уверена, что последними строчками сумею нанести сокрушительный удар по своим недоброжелателям, ведь в них содержался намек на то, что происшествие может просочиться в прессу и получить крайне нежелательную огласку. Закончив рапорт, я перечитала его, подписала, а потом позвонила профессору Сандерсу, чтобы ввести его в курс дела.

— Oh, merde,[56] — были первые его слова, а затем: — Но если то, о чем вы пишете в рапорте, нельзя опровергнуть…

— Это нельзя опровергнуть.

— Об этом предстоит судить другим, потому что бумага непременно окажется на столе у Теда Стивенса. — Сандерс говорил о президенте университета. — Если интуиция меня не обманывает, он постарается замять это дело в течение двадцати четырех часов. Сомневаюсь, что он встанет на сторону Майклса, потому что никто не захочет, чтобы по университетской территории забегали журналисты из «Бостон глоб» и «Нью-Йорк тайме». Поймите, однако, что после такого вы приобретете здесь репутацию Тифозной Мэри.[57] Публично руководство примет вашу сторону, но при этом многие затаят на вас злобу, потому что все это слишком дорого обойдется университету. Хоккей в нашем заведении — штука важная.

Тем более что президент университета, Тед Стивенс, был страстным хоккейным болельщиком, настоящим фанатом. Он сам сообщил мне об этом, когда пригласил к себе на другой день, чтобы «обсудить» ситуацию. Он оказался подтянутым, спортивным мужчиной лет пятидесяти пяти, в классическом костюме и репсовом галстуке. Фотографии на стене возле письменного стола запечатлели Стивенса рядом с Джорджем Бушем-старшим. На вид он походил на топ-менеджера высшего звена (а беглый взгляд на книжные полки подсказал мне, что их владелец — явный сторонник принципов корпоративного управления). В кабинете собрались куратор студентов Альма Керью (афроамериканка, ближе к сорока годам, жилистая, энергичная), заведующий кафедрой физического воспитания Бад Холландер (коренастый коротышка в скверно сидящем коричневом блейзере и рубашке в клеточку) и профессор Сандерс.

— Итак, если верить пылкому и весьма авторитетному защитнику мистера Майклса, — начал Тед Стивенс, — тот начал передразнивать мисс Квастофф, потому что вы его на это спровоцировали.

— При всем уважении к вам, сэр, это просто нонсенс.

— Наше уважение взаимно, профессор, однако слова Майклса подтверждают и другие студенты, присутствовавшие в классе.

— И все из окружения мистера Майклса? — осведомилась я.

Мой вопрос очень не понравился Теду Стивенсу.

— Не все, — коротко ответил он.

— Что ж, я уверена, если вы поговорите с мисс Квастофф…

— Мы уже разговаривали с мисс Квастофф. Точнее, с ней говорила куратор Керью.

В разговор вступила Альма Керью:

— Лорри сказала, что не поднимала руки, а вы все же ее вызвали отвечать.

— Я вызвала ее, потому что задала вопрос, и никто из студентов даже не попытался ответить. Лорри Квастофф великолепно отвечала утром на семинаре по американскому модернизму, и к тому же я увидела, что она знает ответ на мой вопрос.

— Как вы могли это увидеть? — спросила Альма Керью.

— Она собиралась поднять руку, хотя и колебалась.

— Лорри Квастофф отрицает это и говорит, что вообще не двигала рукой. Она утверждает, что это была ваша инициатива.

— А какое вообще имеет значение, поднимала мисс Квастофф руку или нет? — вступил профессор Сандерс. — Очевидно же, что профессор Говард имеет полное право вызвать любого студента, какого захочет. Поскольку никто в аудитории не мог ответить на заданный вопрос, она вызвала студентку, которую уже знала как знающую и способную…

— Она также знала, что эта девушка страдает аутизмом, и подозревала, что компания Майклса ее дразнит.

Подключился Бад Холландер:

— Джоуи меня уверил, что он никогда… никогда не дразнил Лорри Квастофф.

— Ее письменное заявление утверждает обратное, — заметил профессор Сандерс.

— Так вы утверждаете, что она лжет, заявляя о преследовании со стороны Майклса? — спросила я сердито.

Тут в разговор вновь вступил Тед Сандерс:

— Тренер Холландер только хочет сказать…

Тренер?

— … что мы имеем его слово против ее слова.

— И моего, — заявил Сандерс, — потому что в конце прошлого семестра мисс Квастофф обращалась к профессору Холдер с жалобой на Майклса и его приспешников, не дававших ей проходу, а профессор Холдер в свою очередь проинформировала об этом меня.

— Она оформила это в письменном виде, в виде такого рапорта, например? — поинтересовалась Альма Керью.

— Нет, — ответил Сандерс, — Но повторяю, она сообщила мне, что Джозеф Майкле издевается над Лорри Квастофф. И если бы этот подонок не был капитаном нашей хоккейной команды, мы сейчас не сидели бы здесь, пытаясь найти способ предотвратить его временное исключение.

— Со всем уважением, профессор, — парировала Альма Керью, — вопрос сейчас стоит не так. Нам важно выяснить, было ли поведение Майклса на занятии профессора Говард результатом провокации. Нам известно, что у нее и раньше уже были проблемы с Майклсом.

— Проблемы?! — возмутилась я. — Этот подонок буянил и прилюдно хамил мне в аудитории два дня назад, за что и попал в рапорт. Рапорт я отозвала, так как мне объяснили, что отсутствие Майклса на большой игре чемпионата в субботу может иметь убийственные последствия. Вот я и решила дать ему еще один шанс. И что он делает? Сначала нахально подмигивает мне в самом начале лекции, а потом зло глумится над студенткой с психологическими проблемами…

— Вы не упомянули в рапорте о подмигивании, — прервала Альма Керью.

— Я сочла, что это не так уж важно.

— Но вас это разозлило, верно? — пошел в атаку Бад Холландер. — Так разозлило, что вы решили вызвать Лорри Квастофф… в надежде, что Джоуи Майкле начнет…

— Ничего подобного я не делала, — я с трудом сдерживала гнев, — к тому же мне кажется чрезвычайно странной ваша попытка превратить это обсуждение в перекрестный допрос.

— Это не суд, профессор, — умиротворяюще заметил Тед Стивенс.

— Но явно начинает попахивать таковым. Я искренне возмущена и считаю оскорбительным то, что меня здесь пытаются выставить виновной. А ведь все очевидно: парень просто наглец, который уверен, что ему все дозволено, да и вообще не желает держаться в рамках приличий, а к тому же позволяет себе оскорблять девушку, которой стоило огромных усилий даже само поступление в университет.

— Вы отдаете себе отчет в том, что натворите, если будете настаивать на своем и дадите ход рапорту? — напористо спросил Бадд Холландер. — Университету больше двадцати лет не удавалось добиться победы в чемпионате страны по хоккею — в этом главном национальном турнире. Команда сейчас на пороге победы, все зависит от игры с Массачусетским университетом. А Джоуи Майкле — ключевой игрок команды. Без него… Э, да что говорить, это будет избиение младенцев. Это самый рейтинговый игрок в нашем дивизионе, его уже ждут в НХЛ…

— И, избежав наказания за проступок всего два дня назад, он счел, что для него закон не писан и он может позволить себе унижать молодую женщину-аутистку. Простите, но не можете же вы всерьез думать, что подобное допустимо. И в теперешнее положение он попал из-за собственной гордыни и высокомерия.

— Мне кажется, что Майкле не единственный в этой ситуации, кто страдает высокомерием, — отреагировала Альма Керью.

— Хоть убейте, не понимаю, почему вы выгораживаете этого парня, — повернулась я к ней. — Представьте себе, что он употребил бы некорректный расовый эпитет по отношению к темнокожему студенту…

— При чем здесь это? — Керью вдруг вышла из себя.

— А мне такая постановка вопроса кажется совершенно оправданной, — сказал профессор Сандерс.

— Ну, по-моему, достаточно, — заключил Тед Стивенс.

Подняв руку, он заставил всех замолчать и держал паузу добрую минуту — прием, несомненно позаимствованный из книг по корпоративному менеджменту, в которых даются рекомендации, как эффективно останавливать словесные перепалки между подчиненными.

Наконец он заговорил:

— Мне хотелось бы переговорить с профессором Говард с глазу на глаз. Не могли бы вы нас оставить? Я свяжусь со всеми в конце дня и сообщу, какое решение принял.

Все поднялись, Альма Керью и Бад Холландер направились к выходу, не сказав мне ни слова. Профессор Сандерс, выходя, выразительно взглянул на меня. Намекал, чтобы я была осторожна, или давал понять, что станет поддерживать меня до конца? Тон его высказываний во время этой «дискуссии» вроде бы явно указывал на то, что он на моей стороне, но в университетском закулисном мире, непостоянном, переменчивом и полном интриг, даже мечтать не приходилось о таких вещах, как преданность и верность. Обычным делом было поддержать кого-либо на словах, а затем потихоньку утопить.

Итак, я осталась наедине с Тедом Стивенсом в его обширном кабинете. До сих пор он, как и все мы, сидел за большим столом для заседаний, а теперь встал и перешел к своему письменному столу, почти не уступающему тому по размерам. Усевшись, он указал мне на узкий стул с прямой спинкой, и я подумала, что этот ход наверняка тоже подсказан ему учебниками по управлению компанией в главе «Приемы устрашения». Но я решила, что не позволю себя запугать, а в голове копошилась мысль: если сейчас Стивенс пригрозит мне увольнением, я не сдамся, а позабочусь о том, чтобы придать делу широкую огласку. Не сомневаюсь, Стивенс тоже об этом подумал, так как начал разговор с другого:

— Вы отдаете себе отчет, в каком выигрыше окажется университет, если мы в эту субботу выиграем чемпионат Национальной ассоциации студенческого спорта? Кен Маламут… слыхали о нем?

— Большая шишка в крупном хедж-фонде.

— Ах да, я чуть не забыл, что вы соприкасались с этой сферой бизнеса… Правда, очень кратко.

— Я решила вернуться к преподаванию и занятию наукой.

— Ну конечно, разумеется… — Он позволил себе еле заметную нотку иронии. — Потому-то и покинули «Фридом Мьючуал» так поспешно.

Я предпочла промолчать.

— Мы так обрадовались, когда вы заняли место Деборы Холдер: все решили, что вы для нас настоящая находка. Но первая же неделя прошла так бурно…

— Послушайте меня, сэр. — Я перебила Стивенса на полуслове. — Единственная причина, по которой моя первая рабочая неделя была так полна событиями, — это ваш драгоценный звездный хоккеист. Я отказываюсь играть роль козла отпущения из-за этого наглого…

Стивенс поднял руку жестом дорожного полицейского, предлагающего водителю остановить машину:

— Если хотите знать мое личное мнение, я тоже считаю Джозефа Майклса одиозным куском дерьма, к тому же непомерно самоуверенным. Вообразите, я целиком и полностью согласен с вами, и не сомневаюсь, что все было так, как говорите вы. А уж вызывающе непочтительный тон его извинения… Но дело в том, профессор, что я могу сколько угодно с вами соглашаться и сочувствовать вам, но по сути своей я менеджер, администратор, а не ученый. Я поставлен на это место управлять третьеразрядным университетом, который борется за то, чтобы перейти во второй эшелон. Моя задача — улучшить его финансовое положение, повысить репутацию, привлечь спонсоров. К настоящему моменту мне удалось за счет спонсорских пожертвований увеличить бюджет университета на двадцать семь миллионов долларов, и это за каких-то девятнадцать месяцев. И тут у меня в поле зрения появляется Кен Маламут — один из крупнейших воротил Уолл-стрита, выпускник университета Новой Англии и фанат хоккейной команды своей альма-матер. И он сулит мне — нам — уникальное пожертвование в десять миллионов долларов (для парня, который стоит почти миллиард долларов, это сущая ерунда!). И это не журавль в небе, а реальные десять миллионов, если только мы заполучим кубок в эту субботу.

— Следовательно, если я оставлю имя Майклса в рапорте куратору, то обкраду университет на десять миллионов долларов?

— Ну, я не стал бы рубить сплеча…

— Нет уж, скажите, как есть.

— Хорошо, скажу откровенно, без туфты: так оно и есть.

Я опустила голову. Сесть удобно на узком сиденье никак не удавалось, по-видимому, так было сделано специально, чтобы сидящий ощущал скованность перед боссом, развалившимся в большом кресле за огромным письменным столом. Возможно, именно потому, что я догадалась об этом «инструменте воздействия», а еще потому, что Тед Стивенс был одним из тех елейновкрадчивых типов, которых я ненавижу больше всего, я посмотрела на него в упор и отчеканила:

— Я не стану отзывать рапорт.

Он дернулся, но тут же постарался взять себя в руки:

— Это не мудрое решение, профессор.

— Возможно. — Я была непреклонна. — Но это единственное решение, за которое я не перестану себя уважать.

— Я хочу, чтобы вы как следует подумали о…

Я встала:

— Приятно было познакомиться, сэр.

— Воображаете, что вы умнее всех — интеллектуальная, справедливая и все такое. Еще вы думаете, что вам обеспечена победа, так как история с Лорри Квастофф прикроет вас и спасет от увольнения из университета… Может, так оно и есть… но только ненадолго. И поверьте, я не настолько туп, чтобы увольнять вас сейчас. Но ваш контракт с университетом на четыре года… у нас есть возможность по его завершении предложить вам бессрочный контракт. Но знайте: если из-за вашего упрямства мы лишимся десяти миллионов, обещаю, бессрочного контракта не будет. Я сам за этим прослежу.

— Не сомневаюсь, — бросила я, направляясь к выходу.

— Профессор… Джейн… одумайтесь, ну зачем вы создаете проблемы себе же?

Мне хотелось ответить: «Ненавижу, когда мне хамят и угрожают», чтобы он понял — я имею в виду не только Майклса, но и его самого. Но я сдержалась. Любые объяснения прозвучали бы как попытка оправдаться, а я в тот день решила, что не стану оправдываться, хотя и понимала, во что мне это выльется.

Поэтому, перед тем как покинуть кабинет, я только пожала плечами и вежливо повторила:

— Было очень приятно познакомиться с вами, сэр.

Рапорт по Джозефу Майклсу не был отозван, и парня отстранили от занятий до конца семестра. Спустя два дня, войдя в аудиторию и осмотрев сидящих студентов, я заметила Лорри Квастофф. Она смотрела в сторону, стараясь не встречаться со мною взглядом. Позднее, перед семинаром по американскому натурализму, я приготовилась к демонстрации неприязни со стороны дружков Майклса. Однако, как и остальные студенты, они поспешно расселись по местам, стоило мне появиться в дверях, и вели себя безукоризненно до конца часового занятия. Заслужила ли я их уважение своей позицией? Или то, что я пошла против общего мнения, создало мне репутацию крутой? Трудно сказать, зато вечером того же дня, наведавшись в кабинет профессора Сандерса, я услышала от него, что Стивенс наверняка постарается привести в исполнение угрозу и не продлит со мной контракт.

— Может, в вашей ситуации это не так уж и плохо, Джейн. По крайней мере, теперь точно известно, что вы здесь не навсегда.

— Но вы все равно считаете, что я совершила непоправимую ошибку.

— Вы решили быть принципиальной, не пошли на уступки, и это восхищает меня. Но вы должны ясно понимать, что здесь никто не станет носить вас за это на руках. Всегда и в любой ситуации ищут козла отпущения. И когда университет проиграет в Большой игре, в этой роли окажетесь вы.

Случилось так, что Большая игра пошла по неожиданному для всех сценарию. В субботу я зашла в Интернет в одиннадцать вечера, ожидая услышать о триумфальной победе Массачусетса. Но на бостонском новостном портале в разделе спортивных новостей была размещена короткая заметка о «неожиданном убийственном голе», принесшем университету Новой Англии первую победу в чемпионате НАСС по хоккею: «Гол был забит Питом O’Мара [этот дружок Майклса также посещал мои семинары] на третьей игровой минуте второго периода овер-тайма».

Играя без своего звездного форварда Джозефа Майклса, по непонятным причинам временно отчисленного из университета Новой Англии менее чем за сорок восемь часов до начала Большой игры, команда УНА проигрывала со счетом 1:0, но сумела сравнять счет за девяносто секунд до окончания основного времени игры. И вот, совершенно неожиданно, во втором дополнительном периоде…

Стало быть, благополучные развязки все-таки случаются, и все же, когда в понедельник в университете я наскочила на Теда Стивенса и пожелала ему доброго утра, он лишь сдержанно улыбнулся. Улыбка была весьма выразительной, она словно говорила: «Тебе не жить».

Вечером в понедельник после Большой игры мне позвонил профессор Сандерс и попросил зайти к нему в кабинет.

Когда я вошла, он спросил:

— Скотч будете? — И налил нам, прежде чем сесть за свой письменный стол.

— Что, все так плохо? — спросила я.

— Ничего такого, о чем бы вы еще не знали. Мой вам совет: печатайте поскорее написанную вами книгу, постарайтесь, чтобы у вас было как можно больше публикаций в журналах и научных сборниках. Надеюсь, благодаря этому вам удастся подыскать себе достойное место, соответствующее вашим способностям. Потому что, как только закончится ваш контракт, вам тут же предложат собирать чемоданы.

С этого времени профессор Сандерс начал от меня дистанцироваться. Он не демонстрировал излишней холодности при людях — для этого он был слишком умен — и непременно интересовался моим мнением на заседаниях кафедры. Однако обращался он ко мне исключительно «профессор Говард», тогда как всех остальных сотрудников звал просто по имени. Это не осталось незамеченным на кафедре, и коллеги верно истолковали сие проявление как тонкое указание на то, что я впала в немилость. Или как это звучало в изложении Марти Мелчера:

— Сандерс субтекстуально дает нам понять, что вы — опасная крошка… А теперь валяйте подайте на меня рапорт за употребление слова «крошка».

— С чего бы это мне писать на вас рапорт, профессор? — поинтересовалась я.

— Я думал, вы из этих фанатиков политкорректности или скрытых феминисток… или даже крайних юбер-феминисток.

– Über, с умлаутом? — уточнила я.

— Сандерс предупреждал, что вы молодец. Молодец настолько, что не дали нашему дорогому президенту, Теду Стивенсу, себя запугать.

— Можно мне водки? — спросила я.

Мы сидели в баре, и добродушные подкалывания Мелчера уже заставили меня пожалеть, что я приняла его приглашение выпить по коктейлю после работы, тем более что другая моя коллега, Стефани Пелц, предупреждала меня о том, что с Марти, этим распутником, лучше дела не иметь. (Мелчер в свою очередь предупредил меня, что Стефани — главная сплетница на кафедре. «Но поверьте, не единственная, и за первое место между ними идет настоящее сражение».)

Марти Мелчер. Лет пятьдесят с хвостиком. Плотный, неопрятный, с густой шапкой вьющихся седоватых волос и усами, как у моржа, делавшими его похожим на американскую версию Гюнтера Грасса (с умлаутом). Специалист по американской прозе двадцатого века. («Не эти ваши второсортные подражатели Золя, а настоящие имена: Хемингуэй, Фицджеральд, Фолкнер».) Мужчина, при взгляде на лицо которого напрашивался эпитет «поживший», хотя вернее, пожалуй, было бы назвать его «пережившим». Определенно, Мелчеру довелось пережить многое (по словам Стефани Пелц): три развода, длительная война со спиртным, чуть не разрушивший его карьеру служебный роман со своей начальницей Викторией Мэттингли, который закончился тем, что женщина пережила нервный срыв и во всем призналась мужу. Тот нанял двух бандитов, и они отмутузили Мелчера, когда он возвращался к себе домой в Бруклин.

— Можно мне водки?

— «Грей Гуз»[58] со льдом подойдет? — спросил он.

Я кивнула, и Марти, подозвав официанта, сделал заказ.

— Я все стараюсь вас раскусить, Джейн. Наблюдал за вами издали, представьте. Возлюбленная великого Дэвида Генри… я его в самом деле высоко ценил, даже последнюю сумасшедшую книгу. Отказалась от завидного места в Висконсине, ради которого большинство новичков в академической жизни готовы были бы перегрызть друг другу глотки. Неудачная попытка в финансовой сфере — или там было что-то, о чем мы не знаем, а не просто кусок не по зубам? И затем, не успели попасть сюда, на замену нашей любимой Деборы Холдер (кстати, я-таки однажды пробовал подбить к ней клинья, но получил отпор), — бабах, и вы уже добиваетесь карательных мер для главного хоккейного кретина. И вот что я вам скажу — все это просто здорово, дитя мое. Вы молодец, крепкий орешек. Вы показали, на что способны, да так, что нам, приговоренным к пожизненному заключению в этих стенах, о таком приходится только мечтать.

— Приятно, что у меня есть сторонники.

— Ну, а возлюбленный у вас на сегодняшний день имеется?

— Это довольно личный вопрос.

— Простое любопытство.

— Нет, я в одиночном плавании.

— Не нужен ли попутчик? На неполное время, разумеется.

Я рассмеялась:

— Вы и впрямь подбиваете клинья к каждой, да?

— Совершенно верно.

— Спасибо за угощение, профессор.

Вернувшись к себе, я позвонила Кристи в Орегон и рассказала, как лишила себя всех шансов остаться в университете Новой Англии.

— Оставаться честной в самых разных ситуациях — это всегда трудно и часто мучительно больно, — сказала Кристи. — Поступишь по совести — и получишь по шапке. Поступишь против совести, и тебя все равно накажут, да еще и сама себя замучаешь. Правда, у тебя-то, как правило, нет поводов для подобного самобичевания.

— Ну почему все у меня в жизни так запутанно и противоречиво?

«Не исполняем должного, / Что не должны — творим. / И только мыслью тешимся, / Что кары избежим…»

— Браунинг? — предположила я.

— Близко, но мимо. Мэтью Арнолд.

— Помилуй, кто в наше время цитирует Мэтью Арнолда?

— Я, — отчеканила Кристи. — А вам, мадам, советую устроить себе нечто вроде внутренней ссылки. Что я имею в виду: ходи в университет, читай лекции, учи своих студентиков — увидишь, они тебя полюбят. Сразу не убегай, чтобы, если кому понадобишься, тебя могли застать на месте. Сиди в кабинете подольше, на случай, если студентам что-то от тебя будет надо. Добивайся, чтобы книгу напечатали. Что до кафедральных коллег и университетского начальства — будь с ними вежлива, но держись подальше, если только не пригласят на совещание или о чем-то не спросят. Ты здесь, но тебя нет — надеюсь, ты понимаешь, к чему я клоню. А еще, будь я на твоем месте и имей такой неслабый счет в банке, я бы обязательно потратила часть денег. Лучше на какую-нибудь ерунду.

Я последовала совету Кристи. Придя в университет в понедельник, я провела свои занятия, отсидела положенные часы в офисе и испарилась. Так я держалась до конца недели — сосредоточившись на том, чтобы по возможности контактировать со студентами, как можно лучше готовиться к лекциям и семинарам, и приветствуя коллег вежливыми, но сдержанными кивками.

Пока я отрабатывала свой новый профессиональный стиль, мне выпала счастливая карта. Рукопись моей книги «Инфернальная двойственность» приняли к публикации, и не где-нибудь, а в издательстве «Висконсин Юниверсити Пресс»! А говорят еще, что Америка — страна, не знакомая с иронией. Я решила до поры до времени помалкивать по этому поводу и никому ничего не рассказывать. Но через два дня на заседании кафедры профессор Сандерс сделал это за меня:

— Мне вчера позвонил коллега из Висконсинского университета и сообщил, что в этом году в их издательстве увидит свет книга профессора Говард. Я уверен, что вы все присоединитесь к моим поздравлениям Джейн с таким достижением.

Затем Сандерс перешел к другим вопросам.

После совещания ко мне подлетела Стефани Пелц:

— Боже, вашу книгу приняли в печать! Да еще в Висконсине! Висконсин… Господи, да ведь он входит в десятку лучших университетов страны.

В двадцатку было бы точнее. И тем не менее…

— О, это просто удивительно, Джейн. Что же вы молчали, ничего нам не говорили? — продолжала Стефани.

Я не ответила, только поблагодарила за поздравления. Не успела она отойти, как меня потянул в сторону Марти Мелчер.

— Ловко, ловко, — заговорил он. — Все вы, гарвардские, хитрецы.

Ага, Марти, именно этому нас и учат в Кембридже: как ловчить и хитрить.

Но я просто кивнула и мило улыбнулась в ответ на его замечание.

И это был последний раз, когда кто-то на кафедре упомянул о моей книге. Жизнь в университете Новой Англии текла своим чередом. Я вела занятия. Общалась со студентами. Покончив с делами, немедленно сбегала из университета. Словом, залегла на Дно.

Ко второй части совета Кристи я тоже прислушалась и потратила часть денег со своего счета. Но я не стала легкомысленно их проматывать. Нет, самая здравомыслящая часть моего «я» рассудила иначе и направила меня на поиски надежных риелторов в Соммервиле. Через четыре дня я решилась выложить двести пятьдесят пять тысяч девятьсот пятьдесят долларов за двухкомнатную квартиру на тихой зеленой улочке сразу за Дэвид-сквер. Квартира располагалась на верхнем этаже дома в стиле «американская готика», построенного в тысяча восемьсот девяностые годы и оформленного барочными завитушками, заставляющими вспомнить Гранта Вуда. До меня квартира принадлежала недавно умершему профессору философии из Тафтса, старому холостяку, который проживал здесь со своими книгами и чередой котов (неистребимый запах кошачьей мочи преследовал меня повсюду). Кухонная обстановка относилась к эре Никсона, ванная и туалет восходили к временам Эйзенхауэра. Зато имелась огромная гостиная с балконом, выходящим на улицу. Спальня была большая, да еще и с просторной нишей, в которую идеально вписывался рабочий кабинет. Пол, хотя и нуждался в циклевке и покраске, оказался вполне крепким. А вездесущий оценщик недвижимости, который умудрился сунуть свой нос в каждую щель, порадовал меня известием, что грибка нет и стены можно штукатурить хоть сейчас.

Жилище нуждалось в серьезном ремонте — местный подрядчик оценил его приблизительно в пятьдесят тысяч. «Но если вложите сейчас эти деньги, стоимость квартиры возрастет. Немедленно. Сможете смело просить за нее четыреста пятьдесят штук», — заявил он мне с непререкаемой убежденностью человека, посвятившего всю жизнь торговле недвижимостью в Соммервиле и Кембридже. Я быстро сделала в уме подсчеты и решила, что покупку квартиры могу оплатить сразу, но придется брать кредит в семьдесят пять тысяч, чтобы покрыть ремонт и налоги. Влезать в долги было страшновато, я всю жизнь старалась этого не делать, даже несмотря на уверения ипотечного брокера, что при моем окладе в университете вернуть кредит для меня будет несложно. Но что, если я не найду работы после того, как через пару лет мне покажут на дверь? Я утешала себя мыслью, что квартиру всегда можно продать, что я вкладываю деньги в самый волшебный, самый прекрасный товар: в недвижимость. А папа всегда говаривал: Человек может считать себя взрослым, когда влезает в долги в банке ради крыши над головой.

Так что я позвонила мистеру Алкену и сообщила, что снова нуждаюсь в его услугах. «Никаких проблем», — ответил он и взял на себя оформление документов. Я подтвердила подрядчику, что готова выложить пятьдесят тысяч за ремонт, оговорила цвет кухонной мебели, сантехники и стен, потом ухнула еще пятнадцать тысяч на покупку кровати, диванов и кресел, чудесного большого письменного стола рубежа XIX и XX веков, а также новой стереосистемы, и посуды, и столовых приборов, и…

Я согласилась остаться преподавать в университете в летнем семестре. К середине августа занятия закончились, и я даже смогла выкроить несколько дней, чтобы отдохнуть в доме, принадлежавшем моим знакомым, в Кейп-Код. Когда я вернулась в город, в квартиру уже можно было вселяться. Выглядела она прекрасно — свежеокрашенные белые стены, светлый пол, кухня в стиле шекеров, современные туалет и ванная, элегантная мебель светлого дерева, этот изумительный письменный стол в алькове, которому предстояло стать моим кабинетом, и громадная двуспальная кровать, которая вдруг показалась мне очень пустой и напомнила о том, о чем я старалась не думать, что гнала от себя уже очень давно: я одинока.

Ощущая пустоту, мы, как правило, стремимся ее заполнить. Спустя несколько недель после переезда в квартиру нашелся человек, разделивший со мной постель. Я говорила себе, что это любовь.

И может быть, в то время так и было… но, как ни назови, длилось это недолго.

Глава третья

Тео Морган любил кино. Нет, не так: Тео Морган был истинным фанатиком во всем, что касалось кино. «Патентованный киноман», как он сам себя называл. С тринадцати лет — именно в этом возрасте поразил его вирус кино — он заполнял карточки на все фильмы… на каждый фильм, который смотрел. По последним подсчетам, он собрал пять тысяч шестьсот семьдесят пять карточек — «Это в среднем по триста картин в год, за последние девятнадцать лет», — в каждой из которых на лицевой стороне были написаны название фильма, имена режиссера, актеров, сценариста и т. д. На обратной стороне располагались собственные комментарии Тео — его впечатления о картине, записанные мелким, убористым почерком, расшифровать который было под силу лишь ему самому.

Тео Морган рос в ничем не примечательном пригороде Индианаполиса, «города безвкусного и бесцветного, словно молочное мороженое, и такого же анемичного», — сын служащего страховой компании и женщины, которая в колледже подавала определенные надежды, но повторила судьбу героини романа Синклера Льюиса «Главная улица», сделав то, чего от нее ожидали: выйдя замуж за зануду и перебравшись в скучный городишко на Среднем Западе. Отец Тео в прошлом был морским пехотинцем, верил в Бога и свою страну и с рвением и пылом пытался придушить в зародыше страсть сына к кинематографу.

— Подростком я почти все свободное время тратил на то, чтобы смотреть фильмы, пробравшись тайком в Клуб любителей кино университета Индианы, — рассказывал мне Тео на втором свидании. — Когда учился в предпоследнем классе, в городке проходил большой фестиваль Ингмара Бергмана, и мне пришлось наврать папаше, что я записался в школьную секцию фехтования, в которой тренировки проходили два раза в неделю, с семи до девяти. Когда он узнал, что вместо занятий спортом я бегал смотреть «европейский атеистический хлам» (его точное выражение), он на три месяца посадил меня под домашний арест, но сначала двинул со всей силы в солнечное сплетение, сказав, что этот урок меня «научит слушаться старших и не нарушать субординацию». А мама — безучастная обитательница Долины кукол[59] — только повторяла, что отец «хочет мне добра». Видно, поэтому он и угрожал мне «своротить рожу на сторону» и отправить в военное училище, если еще раз поймает меня за просмотром «богопротивных картин».

К счастью, Тео был способным парнишкой, и в школе у него нашелся могущественный союзник — учитель английского мистер Терджон. Учитель был геем, но никак этого не проявлял.

— У него был дружок — библиотекарь из университета, — с которым они достаточно удобно устроили свою жизнь «в определенном смысле», как он выражался. Если не считать классической музыки, главной его страстью было кино, и, хотя эпоха видео тогда только начиналась, дома у него уже подобралась фантастическая фильмотека. Обнаружив, что я обожаю кино, он стал приглашать меня после школы к себе домой и рассказывать об истории кино. Ты пойми, у этого человека было около трех тысяч видеокассет, и я тогда пересмотрел с ним всё, от Д. У. Гриффита[60] и Фрица Ланга[61] до Билли Уайлдера.[62] Конечно, мне приходилось скрывать это от родителей, да и мистер Терджон все время повторял, что, если кому-то станет известно про наши киновстречи у него дома, он лишится работы, несмотря на то что никогда, пи разу в жизни, ко мне не прикоснулся. Но рыбак рыбака видит издалека — он просто распознал во мне товарища по несчастью. Ведь киноманы — несчастные люди, старающиеся сбежать от мрачной действительности в мир иллюзий.

Отец Тео так никогда и не узнал о вечерах у мистера Тер Джона — о том, как его сын смотрел Трюффо,[63] Жака Риветта[64] и Карла Теодора Дрейера,[65] попивая крепкий чай «Эрл Грей», который мистер Тер джон в огромных количествах закупал во время своих ежегодных летних паломничеств в Лондон.

Но после фестиваля Бергмана и домашнего ареста Тео не выдержал и рассказал обо всем одному-единственному человеку во всем Индианаполисе, который его понимал. Терджон знал, что завести разговор на эту тему с руководством школы было бы чревато осложнениями для них обоих, поэтому посоветовал Тео затаиться и ждать удобного момента, а самому в это время поднажать на учебу, чтобы окончить выпускной класс как можно лучше — в этом случае у него появлялся шанс поступить в колледж.

Тео так и сделал. В течение трех семестров он получал только высшие баллы, и даже отца впечатлило такое прилежание. Затем, по рекомендации Терджона, он подал документы в Колумбийский университет. Папаша Тео даже слышать об этом не хотел («Только через мой труп ты поедешь в этот город дегенератов») и отказался подписать чек на семьдесят пять долларов в уплату за рассмотрение заявления на учебу. Мистер Терджон сам оплатил заявочный взнос, да к тому же воспользовался старыми связями (он когда-то учился в Колумбийском университете в магистратуре), чтобы добиться для Тео полной стипендии.

— Когда папаша узнал, что я втихаря поступил в Колумбийский университет, он привел свою угрозу в исполнение и в самом деле своротил мне рожу на сторону. Наутро после расправы я явился в школу с фингалами под обоими глазами. Мистер Терджон заставил меня пойти к директору. Директор у нас был из тех идиотов, что на полном серьезе целуют звездно-полосатый стяг, к тому же — пастор местной пресвитерианской церкви. Но даже директора привела в ужас отцовская расправа надо мной, он тут же вызвал отца в школу и объяснил, что следует гордиться сыном, поступившим как полный стипендиат в один из лучших университетов страны, входящий в Лигу плюща, и что он не имеет права стоять у меня на пути. А в случае если он еще раз тронет меня хоть пальцем, директор обещал вызвать полицию.

Мать после этого плакала часы напролет и все спрашивала, как я мог отправиться к начальству и «наябедничать» на родного отца. Родитель же без долгих слов велел мне убираться из дому и никогда не возвращаться.

— Ведь тебе же было всего восемнадцать? — ужаснулась я.

— Самое время уносить ноги, особенно если повезло получить полную стипендию, покрывающую все расходы. Это волшебный способ мгновенно выбраться из-под родительского колпака и обрести независимость.

Я не понаслышке знала о том, насколько эффективно может стипендия способствовать освобождению от родительской зависимости. Слушая, как Тео с легкой иронией рассказывает о своей безумной семье, о боли, причиненной ему, я чувствовала, как влюбляюсь. Как часто мы ищем в других отражение собственных переживаний, ищем тех, кто прошел через те же беды и испытания, в надежде, что уж они-то поймут нас, как никто другой! С самого начала я не сомневалась: наши семейные невзгоды, такие похожие, хотя и разные, и то, как мы оба от них освободились, пусть и частично, — залог того, что Тео понимает меня, как и я его.

Поступив в Колумбийский университет, Тео порвал все связи с родителями и никогда больше не бывал дома. Через три месяца после того, как он поселился в Нью-Йорке, нашлась и подработка в отделе кинематографии Музея современного искусства — освободилась вакансия помощника архивиста. Тео проработал там все четыре года, пока учился в университете, — в нем он, кстати, вскоре возглавил Общество любителей кино, а также стал кинокритиком в студенческой газете и, разумеется, завсегдатаем всех мало-мальских заметных кинотеатров города.

В двадцать два года, имея на руках диплом с отличием и обзаведясь дешевой квартиркой на углу Амстердам-авеню и Сто восемнадцатой улицы, парень бросился к гущу кипучей жизни большого города. Колумбийский университет и на этом этапе обеспечил его полной стипендией, предоставив возможность сделать научную работу по киноведению. С подобным предложением к Тео обратились и из университета Лос-Анджелеса, сообщив, что были бы рады не только принять его в аспирантуру, но и предоставить место преподавателя на отделении кинематографии.

— Я получил все эти предложения — и вдруг понял, что не хочу их принимать, — рассказывал Тео. — Можешь назвать это отсутствием амбиций (именно так мне и говорили многие доброжелатели с факультета), но мне хотелось только одного — подбирать хорошие картины для кинотеатров.

Поэтому он устроился в Архив классического кино на Манхэттене, где отвечал за формирование репертуара. «Сто пятьдесят долларов в неделю, а я радовался как ребенок, тем более что в киноархиве на все смотрели сквозь пальцы. Я хочу сказать, это просто хрустальная мечта киномана, совершенно неправдоподобное место! Я мог, например, объявить, что хочу посвятить целый сезон показу мюзиклов из Восточной Германии, и никто этому не противился. Это была идеальная работа Я мог заявиться туда в полдень и без устали работать часов до восьми или девяти. А потом оставался на всю ночь и смотрел кино.»

Пять лет Тео радостно отсиживал нудные часы в архиве и организовывал странные, неправдоподобные сезоны показов: мрачная продукция чешских аниматоров, забытые всеми антикоммунистические малобюджетные картины эпохи Маккарти, прелестные в своей наивности фантастические ленты из Японии и все когда-либо существовавшие экранизации Джеймса М. Кейна…

О кинематографе Тео рассказывал без конца, причем со скоростью автоматной очереди. Он и вообще говорил очень быстро, но любимое дело его так вдохновляло, а меня так поражала его эрудиция, что я вскоре привыкла к такой — миля в минуту — скорости изложения. Страсть и энергия могут быть весьма обольстительными.

Пять футов шесть дюймов[66] ростом, Тео был обладателем буйной, непослушной копны черных курчавых волос, бородки, как у Фрэнка Заппы, и намечавшегося брюшка (он не признавал зарядки и физических упражнений). Одевался он всегда одинаково: черные джинсы «Левис 501» 36-го размера, черные футболки и черная потертая кожаная куртка «пилот». Красавцем в общепринятом смысле этот парень не был, но зацепила меня не его внешность, а неподдельный интерес, который он проявлял ко всему, связанному со мной. Потеряв Дэвида, я всегда мечтала встретить такого же, как он, настоящего интеллектуала. И плевать, что Тео питался черт-те какой гадостью, отказывался принимать витамины и после занятий сексом настаивал на том, что нужно встать и посмотреть какой-нибудь фильм… Главное, он был мне интересен.

Для такого необязательного и распущенного типа Тео был на удивление привередлив к определенным элементам своей жизни. Так, он с усердием, достойным лучшего применения, чистил зубы нитью, а душ принимал не реже трех раз за день. Свою крохотную — не больше трехсот квадратных футов — квартирку в Кембридже он содержал в идеальном порядке. Сотни фильмов, занимавших все книжные полки, были не просто расставлены в алфавитном порядке, но и разделены на тематические секции, как в библиотеке. Постель также была всегда безупречна, причем Тео настаивал на том, чтобы ежедневно стелить свежие, тщательно выглаженные простыни. Его черные джинсы тоже всегда были превосходно отутюжены, а трусы-боксеры он покупал исключительно в «Брук Бразерс». Это было еще одной интересной особенностью Тео Моргана — чрезвычайная консервативность во всем, что касалось покупок. Свои привычки он не менял годами. Черные футболки приобретались в «Гэп» один раз в год. По рассказу Тео, это происходило так: взяв машину напрокат, он садился за руль и ехал два с половиной часа до Фрипорта, что в штате Мэн, где располагался магазин фирмы «Гэп». Оказавшись на месте, он закупал тридцать черных футболок размера L по пять долларов за штуку, после чего отправлялся в магазин «Брук Бразерс» в том же городке, где приобретал восемнадцать пар трусов за сто пятьдесят пять баксов. Тео запоминал все цены, в этом смысле он был невероятно обстоятелен. Следующим шагом был визит в магазин «Левис» с целью покупки восемнадцати пар черных джинсов модели пятьсот один по двадцать пять баксов. Выполнив запланированную программу, он снова садился за руль, отправлялся на север в поселок Уискассет и заказывал большой омаровый ролл и рутбир[67] в популярной забегаловке под названием «Редс», где торговали едой навынос. Устроившись за столиком с видом на залив, Тео безмятежно любовался «широкоэкранной» панорамой побережья Мэна, ел омаровый ролл, пил холодный чай, а потом разворачивал машину на юг, возвращался в Бостон, чтобы вечером успеть chez lui[68] посмотреть не меньше трех картин.

— Таким образом я на целый год удовлетворяю и потребность в покупке одежды, и тягу к перемене мест.

Теперь я понимаю, до чего странно это все выглядит, ведь Тео и в самом деле за целый год больше не покупал себе ни одной вещи и противился всем моим попыткам вытащить его на выходные из Бостона, если в том месте не было кинотеатра. Но в его причудах было что-то странно притягательное, к тому же мне импонировал сам факт, что этого человека не захватила целиком безумная жажда приобретательства, определяющая всю нашу современную жизнь. Диски с фильмами он получал бесплатно от всех своих знакомых дистрибьюторов. Нужные книги заказывал в библиотеках или издательствах. Он сам себе стирал, сам убирал квартиру, сам готовил, причем сидел по большей части на диете из сухих завтраков «Чириоз», замороженной лазаньи, пакетных супов и мороженого «Бен и Джерри». А еще он начинал каждый день с того, что, проснувшись в полдень, два часа работал над рукописью и лишь потом отправлялся на службу в Гарвардский киноархив.

В Кембридже Тео оказался после того, как его уволили из Архива классического кино за перерасход средств: готовя свои программы, он превысил годовой бюджет более чем на двести тысяч долларов. Один из его старых, «свихнутых на кино» (его собственное выражение) приятелей, Ронни Блэк, устроился тогда на работу в Гарварский киноархив и искал напарника. «Я планирую проводить здесь показы кино, собирать интересные программы, а ты в своем деле лучший во всем мире, не считая Парижа, — убеждал его Ронни, — но губишь себя, растрачиваешься по пустякам. Так что давай договоримся: ты получаешь работу при условии, что не потратишь ни пенни без моего письменного согласия. Попробуешь финтить — вылетишь в два счета без права восстановления. Но если станешь играть по правилам, мы с тобой сможем развернуться в Кембридже на полную катушку и делать в Гарварде все, что только захотим, не отчитываясь ни перед кем».

Я встретила Тео в гостях, на ужине, устроенном старой моей гарвардской приятельницей, Сарой Кроу. Сара по-прежнему вращалась в высших сферах общества Новой Англии; своим худым чопорным лицом она напоминала мне массачусетских grande dames, портреты которых писал на заказ Уистлер.[69] Ей была свойствена аристократическая сдержанность (noblesse oblige), сочетавшаяся с нескрываемым ужасом при виде безвкусицы в любых ее проявлениях. Окончив университет, Сара Кроу стала, возможно, самым серьезным специалистом по колониальной истории США после Перри Миллера. Монография «Американские теократы: новый экскурс в историю пуритантизма» не только привлекла внимание серьезных научных кругов, но и обеспечила Саре постоянное место ведущего профессора в колледже Уэллсли. В дополнение ко всем своим многочисленным достижениям она еще и чертовски удачно вышла замуж. Ее избранник, Фредерик Коуэтт, был успешным финансистом: Принстон, бизнес-школа Уортон, семейная недвижимость в Уэллсе и в Мэне и их с Сарой собственный дом на Бикон-хилл, где они, с двумя маленькими сыновьями, вели обеспеченную светскую жизнь.

Сара была достойна восхищения. Эта женщина никогда не совершала ошибок — казалось, двигаясь неуклонно от победы к победе, она просто не может сбиться с пути или свернуть в неверном направлении. Позвонив, чтобы пригласить на ужин, она разговаривала со мной удивительно тепло и непринужденно, сообщила, что знает от своих «осведомителей», как я справилась с Тедом Стивенсом, и заявила, что гордится моей «готовностью стоять за правду в наше время, когда всем правит карьеризм».

— Тем более что УНА для тебя не более чем временное пристанище, это же очевидно.

Перевод: что вообще гарвардская умница вроде тебя забыла в этом университетишке низкого пошиба?

Затем, переменив тему, Сара упомянула, что устраивает ужин через две недели в пятницу и хочет пригласить меня.

Да, ее дом был великолепен и оформлен с безукоризненным вкусом и без кричащей роскоши. И даже Фредерик — вот проклятие! — оказался не противным занудой, а симпатичным, раскованным и при этом неплохо образованным парнем из высшего общества, который без раздражения и даже радушно принимал у себя разношерстную компанию, собравшуюся в тот вечер стараниями супруги.

Еще одно не могло не удивлять в Саре Кроу — принадлежа к сливкам общества, она при этом с удовольствием привечала у себя чудаков и оригиналов. Именно поэтому в Гарварде они сошлись с Кристи, невзирая на то что Поэтесса (так Сара всегда ее называла) была полной противоположностью Саре, с ее строгим консервативным стилем, и имела обыкновение шокировать друзей, напиваясь в стельку и затем обрушивая на них грязный поток сознания.

Я часто размышляла об этом — и пришла к выводу: общаясь со столь необычными людьми, Сара хотела показать своему пуританскому миру, что она не на сто процентов к нему относится, что в круг общения входят художники, писатели и даже такие сумасшедшие киноархивисты, как Тео Морган.

Сара знала Тео, так как входила в правление Гарвардского киноархива, да и вообще давно взяла его на заметку как «первостатейного чудика».

— Ты не думай, я посадила тебя с ним рядом не для того, чтобы вас свести, — быстро шепнула мне Сара, придержав за локоть у входа в помпезный обеденный зал, где нас ожидали два официанта в ливреях. — Но уверяю, вечер с Тео будет куда более забавным и запоминающимся, чем посади я рядом с тобой Клиффорда Клейтона — этот сразу начнет талдычить о древности своего рода, восходящего к первопоселенцам, а потом заведет долгую беседу о рынке опционов.

Сара оказалась права. Хотя и пришлось напрячься, приноравливая свои мыслительные способности к восприятию стремительной — миля в минуту — речи Тео Моргана, скоро я убедилась, что оно того стоило.

— Знаете, что мне напоминает это место? — громко спросил он, едва опустился на стул рядом со мной. — «Великолепных Эмберсонов».[70]

— Не думала, что кто-то в наши дни читает Бута Таркингтона,[71] — сказала я.

— Картина куда лучше, а роман — просто мыльная опера, хоть и неплохая.

— Редко случается, чтобы фильм был лучше книги, — возразила я.

— То есть «Крестный отец» Марио Пьюзо — шедевр, а лента — фуфло?

— Хм…

— А как насчет «Сокровищ Сьерра-Мадре»? Я хочу сказать, роман Травена, конечно, ничего себе, но фильм Хьюстона…

— Остановите меня, если я когда-нибудь снова решу поспорить с вами насчет кино.

Сосед одарил меня по-мальчишески озорной улыбкой:

— А мне нравится, когда со мной спорят, это интересно.

Довольно быстро я сделала открытие: мне тоже было интересно с Тео. В конце ужина, за все время которого я почти ни словом не перебросилась с соседом с другой стороны, Тео попросил меня записать мой номер телефона в маленький черный блокнотик, который он извлек из кармана куртки. Я, вообще-то, не ожидала, что он позвонит. Но он меня удивил: звонок раздался в понедельник.

— Смею надеяться, что вы одобряете Говарда Хокса.

И Тео пригласил меня на показ фильма «Только у ангелов есть крылья» следующим вечером на площади Брэттл в Кембридже. После сеанса мы зашли в пиццерию, где и начали обычный для первого свидания ритуал, рассказав друг другу все о себе. Так я узнала о злополучном детстве Тео в Индианаполисе, а он услышал историю моего злополучного детства в Коннектикуте. Когда я упомянула, что мой отец находится в бегах, скрываясь от закона, глаза у Тео буквально полезли на лоб.

— Вот что я называю высшим классом, — заявил он.

— Никогда не рассматривала это под таким углом, — настороженно отреагировала я, подозревая насмешку.

— Ой, да ладно тебе, — сказал Тео. — Папа вне закона, беглец. Тебе писать об этом надо, а не просто рассказывать. Слушай, да это же просто сила, особенно если подумать, что он одинок и ему жутко не хватает тебя, такой ласковой и мягонькой.

— Знаешь, «ласковая и мягонькая» — это что-то из лексикона моей матери.

— Только у нее наверняка это не окрашено сарказмом, как у меня.

Мы снова встретились через несколько дней, в выходные, — сразу две картины с Хамфри Богартом, «Мальтийский сокол» и «Высокая Сьерра», и ужин в дешевой забегаловке с гамбургерами. На третьем свидании — два фильма Эрика Ромера с их бесконечной говорильней и дешевая китайская еда (тем не менее вкусная). Тео пригласил меня к себе. Я согласилась без колебаний.

Конечно, я нервничала. Так же, как и Тео. Однако, когда в конце концов он сделал первый шаг, мы оба бросились друг к другу с таким пылом, что даже удивительно.

Потом Тео поставил альбом Майлса Дэвиса:

— Самая подходящая музыка после этого дела.

Достав бутылку очень приличного вина, он признался, что серьезно запал на меня.

— Понимаю, конечно, что звучит глупо, потому что у меня другой имидж, по идее, предполагается, что я должен быть сдержан, даже высокомерен, типа «никому не позволю вторгаться в свое пространство». Но я не собираюсь играть какую бы то ни было роль себе в ущерб. Я тебе прямо заявляю, Джейн: ты совершенно изумительная, а я придирчивый критик.

Ощущая пустоту, мы, как правило, стремимся ее заполнить. Именно этим заполнением стал для меня Тео Морган, и его объяснение меня не оттолкнуло. Наоборот, я с готовностью бросилась навстречу новой любви, с готовностью отказалась от изоляции и одиночества, на которые добровольно обрекла себя после смерти Дэвида. Долгие годы я не могла даже допустить мысли об объятиях другого мужчины. Я полностью отключила у себя эту функцию (нельзя сказать, впрочем, чтобы мужчины так уж увивались вокруг меня). Но вот он оказался рядом — холостой, непохожий на остальных и какой-то уютный при всех своих чудачествах. Я полюбила его живой ум, его упражнения в остроумии, его способность подхватить на лету и начать бурно обсуждать любую тему — от косноязычия Джорджа Буша-младшего до авангардного джазмена 1950-х Джимми Джоффри, от снятой Джозефом Стриком киноверсии Джойса (каковой он являлся большим поклонником) до Чарльза Уиллфорда, полузабытого писателя-детективщика из Майами, которого Тео почитал талантом, не уступающим Чандлеру.

Спектр его интересов поражал. Я догадывалась, что он потому так носится со своими страстными привязанностями и придает им такое значение, что они помогали скрыть чудовищное одиночество. Спустя несколько недель после того, как мы стали близки, он признался, что у него много лет не было серьезных романов, а настоящая любовь посетила его лишь один раз. Это была художница-авангардистка по имени Констанс ван дер Плант, которая его бросила без всяких церемоний, когда он лишился работы в Нью-Йорке.

— Знаешь, а я ведь не собирался идти тогда на этот ужин к Саре Кроу, — сказал он. — Какое счастье, что все-таки передумал.

Сара была, мягко говоря, удивлена, когда я сообщила ей, что мы с Тео теперь вместе.

— М-да… я определенно не об этом думала, когда решила посадить вас рядышком.

— А что, собственно, тебя так поразило? Он ведь замечательный.

— Да-да, конечно… — По голосу Сары было ясно, что она в этом сильно сомневается. — Но дело в том, Джейн… видишь ли, я и предположить не могла, что вы вдруг вот так найдете общий язык.

— Жизнь вечно подбрасывает нам сюрпризы.

— У тебя такой счастливый голос…

— Зато у тебя такой, будто эта новость тебя сильно расстроила, — сказала я.

— Она просто застала меня врасплох.

Это была Сара в чистом виде. Она «обожала» своих эксцентричных приятелей, но придерживалась довольно строгих взглядов на любовные отношения: можно спать с сумасшедшим богемным артистом, но до определенного возраста… а потом нужно остепениться и строить отношения с приличным, солидным мужчиной, который будет верен тебе до конца и сможет обеспечить тебе достойную жизнь. Поэтому известие о том, что я стала любовницей Тео Моргана…

— Я искренне симпатизирую Тео, — начала она. — И конечно, у него есть все задатки, чтобы стать серьезным и известным киноведом и критиком. Но — хотя я не делаю слишком уж сильного ударения на это «но» — вряд ли он может стать твердой опорой в жизни, на которую…

— Я поняла, что ты хочешь сказать, — перебила я.

— Я никак не хотела обидеть тебя или его.

— Никаких обид, — легко ответила я.

Кристи познакомилась с Тео несколькими неделями позже, когда приехала в Бостон, чтобы читать свои стихи в Гарвардском университете. Ее вердикт был в высшей степени одобрительным. Мы втроем отправились поужинать после чтения, на котором, как это по традиции бывает на большинстве поэтических чтений, присутствовало не больше тридцати человек. И неважно, что Кристи со своим вторым поэтическим сборником вторично стала финалистом Пулицеровской премии за прошедший год. Поэзии в нашей культуре не удается обрести популярность в силу недостаточной коммерческой ценности.

Но выяснилось, что Тео, к моему большому удивлению, прекрасно разбирается и в современной американской поэзии. За ужином он перебрасывался с Кристи критическими замечаниями о самых разных поэтах, от Харта Крейна[72] до Говарда Немерова[73] и Одена.[74] Когда он вышел в туалет, Кристи радостно улыбнулась:

— Ну, живи я здесь, я бы за него ухватилась. У меня слабость к одержимым и маньякам.

— Ну, не такой уж он одержимый, — засмеялась я в ответ.

— Да нет, именно такой. Но в том, чтобы являть собой столь блестящий образчик умственной неполноценности, ничего плохого нет. В каком-то смысле все писатели неполноценны, и поверь мне, я способна отличить эту ущербность за наносекунду. Но бывает плохая ущербность — психи и тому подобное. А бывает ущербность хорошая — когда чувак немного не от мира сего, но тем и интересен. Твой парнишка попадает во вторую категорию.

— Следовательно, ты его одобряешь… с оговорками.

— Я думаю, что он человек суперумный и суперсложный. Сможешь с этим совладать и выдерживать его причуды — выходи за него. Просто помни одно: если ты надеешься как-то на него повлиять и изменить, забудь об этом сразу. Он делает все по-своему и никогда не захочет меняться хотя бы на йоту.

Насчет упрямства и несгибаемости Тео Кристи угадала совершенно точно. Он, например, наотрез отказывался просыпаться и вставать раньше полудня. День свой он начинал с большой лохани крепчайшего эспрессо. Он признавал только один сорт кофе — «Лавацца» — и готовил его не в кофемашине, а исключительно на газовой плите в особом маленьком кофейнике. Пока готовился кофе, он съедал плошку жутко сладких и вредных хлопьев, называемых «Капитан Кранч», но наотрез отказывался заливать их молоком, которое люто ненавидел. После такого завтрака он ежедневно усаживался за письменный стол и по два часа занимался трудом всей своей жизни — монументальным опусом, посвященным истории американского кинематографа: «О, это будет одна из самых безапелляционных и категоричных книжек, когда-либо написанных о кино в этой стране». Книга (в чем он не сомневался) должна была немедленно привлечь к себе внимание и завоевать Тео звание самого уважаемого киноведа Америки… при условии, конечно, если он когда-нибудь сподобится и добьет-таки проклятый том. И ведь нельзя было упрекнуть Тео в недостатке дисциплины или прилежания. Скорее проблема заключалась в том, что манускрипт получался безумно длинным: две тысячи сто тридцать страниц были уже написаны, а он не подобрался еще даже к тысяча девятьсот шестидесятым! Я прочитала раздел, посвященный Орсону Уэллсу (Тео удостоил меня такой чести после того, как я клятвенно пообещала, что не стану слишком уж критиковать), и была приятно удивлена тем, как легко, живо и интересно он написан. Поразили меня и масштабы замысла.

Но когда я попросила дать мне следующую главу, Тео запротестовал, заявив, что вообще не следовало показывать мне текст, что продолжение может меня разочаровать и что, если я загляну на следующие страницы его работы, это вообще может «пагубно повлиять» на процесс написания книги. Он заметно напрягся и очень разволновался во время разговора. Я сделала вид, будто не вижу в этом ничего странного, хотя Тео вел себя как человек, одержимый манией преследования.

— Я никогда, никогда больше не позволю тебе прикоснуться к рукописи, — повторял он, меряя быстрыми шагами свою комнату.

— Тео, поверь, тебе не о чем беспокоиться…

— Не о чем беспокоиться! Не о чем беспокоиться! Да что ты знаешь о беспокойстве? За четыре года никто не дотрагивался до этой рукописи — ее не касалась ни одна живая душа!

— Но ты же сам дал мне ее, Тео. Ты попросил меня ее почитать. И я не понимаю…

— Вот тут ты права, ты не понимаешь, что все это означает для…

Но, не закончив фразу, Тео схватил в охапку свою кожаную куртку и выскочил за дверь. В первое мгновение я хотела было броситься за ним следом, но предпочла оставить его в покое, тем более что эта дикая сцена вывела из равновесия и меня. Я решила, если он не вернется и не даст каких-то объяснений своего возмутительного поведения, вечером уйти к себе.

Через час он не появился, так что я написала записку:

Я ждала. Надеюсь, тебе сейчас хорошо.

После этого я ушла.

К этому времени мы были вместе примерно шесть недель и, хотя несколько вечеров провели у меня, по большей части обитали в квартирке Тео в Кембридже, из которой было куда удобнее добираться до кинотеатров, коих было немало на Гардвард-сквер. Встречались мы два-три раза в неделю, но при этом свято соблюдали неписаное правило никогда не появляться друг у друга без приглашения. До того самого вечера… была уже почти полночь, когда в мою дверь позвонили. Я колебалась, не зная, отворять ли. А что, если, думала я, этот вечер показал его в истинном свете, если личина нормальности и романтической любви спадет с него окончательно и мне отныне придется иметь дело с пугающим, странным типом, которого он до сих пор тщательно от меня скрывал?

Но другой голос сказал: Зато оттолкнув его сейчас из-за случайного небольшого взбрыка, ты рискуешь остаться одна. Тебе ведь вовсе не улыбается снова остаться одной.

Поэтому дверь я открыла. За ней стоял Тео, тихий, присмиревший, с виноватыми, испуганным глазами.

— Это было… ужасно, — почти прошептал он, — И я пойму, если ты захлопнешь дверь у меня перед носом. Но…

— Это твой маленький секрет, который ты от меня скрывал: беспричинные вспышки безумия? Ты всегда вот так взрываешься на ровном месте?

— Прости. Ты не представляешь, как мне стыдно. Можно мне войти? — Я колебалась. Тео шепнул: — Прошу тебя, Джейн…

Я кивком показала, чтобы он следовал за мной, и стала подниматься по лестнице. Едва оказавшись в гостиной, он обнял меня и начал говорить, что я лучшее, что было у него в жизни, что в последний раз подобная вспышка гнева была у него больше двух лет назад. Если подобное повторится еще хоть раз, я могу тут же его бросить — он это поймет, ведь он готов ради меня на все…

Меня расстрогало его искреннее раскаяние, и все же… когда видишь, как сильно человек в тебе нуждается, это всегда немного пугает, хотя тогда меня это, напротив, успокоило. Возможно, потому, что в тот момент я и сама нуждалась в Тео, а еще потому, что он сумел заставить меня почувствовать себя нужной и жизненно необходимой для него. Ох, какая же это старая, бесконечная игра в перетягивание каната — с одной стороны, нам хочется быть кому-то нужными, а с другой, мы боимся этой зависимости, ведь страшно брать на себя ответственность за другого человека.

Словом, я положила руки ему на плечи и сказала, что больше на эту тему мы говорить не будем, так что добавлю я только одно: идем в постель.

Сказано — сделано. Когда я проснулась на следующее утро в восемь, оказалось, что Тео нарушил свое незыблемое правило, поднялся и готовит для нас шикарный завтрак. Он завел было песню о том, как ему стыдно за вчерашнее, но я заткнула ему рот поцелуем.

— Это больше никогда не повторится, — пообещал он мне.

— Ловлю на слове, — ответила я.

Я отправилась на работу, исполненная решимости навсегда забыть об этом инциденте.

И Тео сдержал свое слово. После того единственного срыва прошли месяцы, но ничего подобного он себе не позволял. Не то чтобы он носился со мной как с хрустальной вазой, вел себя идеально и вообще не демонстрировал непростых сторон своего характера. Нет, разумеется, вскоре он вернулся к своему прежнему образу жизни — продолжал смотреть кино ночи напролет, никогда не поднимался раньше двенадцати дня, категорически отказывался перейти с фастфуда на более здоровую пищу. Но я не жаловалась. Если у меня случался особенно паршивый день в университете или просто накатывал приступ черной меланхолии, что со мной случалось периодически, Тео инстинктиво чувствовал ситуацию и выбирал верную линию поведения: был ко мне внимателен, но не донимал чрезмерно. Научиться чувствовать, когда лучше оставить человека в покое, не самое простое дело, но мы оба, кажется, усвоили этот урок. Я всегда скучала без Тео в его отсутствие, и меня успокаивало то обстоятельство, что мы редко разлучались больше чем на день-другой.

Прошло восемь месяцев. Однажды вечером, вернувшись домой, я увидела стоящий фургончик с надписью «Сони». Не успела я подняться на крыльцо, водитель подскочил ко мне, спросил, не я ли Джейн Говард, и сообщил, что они дожидаются меня, так как привезли мне телевизор с сорокадвухдюймовым плазменным экраном. Я предположила, что это, очевидно, ошибка, но водитель предъявил накладную, в которой черным по белому были написаны мой адрес и имя Тео.

— Но я вовсе не хочу такой громадный телевизор, — запротестовала я.

— Ну, это не к нам, скажите это человеку, который его для вас заказал.

Я попросила парня подождать пять минут, поднялась к себе и позвонила Тео в Гарвардский киноархив.

— Ты сумасшедший? — спросила я его.

— Уверен, что ты и сама знаешь ответ на свой вопрос, — сказал Тео.

— На кой ляд мне такой здоровенный телевизор?

— Мне кажется, он нам необходим.

Нам. В первый раз за все время он употребил местоимение во множественном числе.

— Пытаться смотреть кино на твоем малюсеньком телике — это в каком-то смысле кощунство. Вот я и…

— Ты должен был сначала обсудить это со мной.

— Но тогда не было бы неожиданности, а без нее не получился бы сюрприз.

— Такой аппаратище наверняка стоит кучу денег?

— Ну, это же моя проблема, а не наша, правда?

Снова это множественное число. Это что, такой способ сообщить, что он ко мне переезжает?

— Даже не знаю, что сказать…

— Вот и не говори ничего, пока я не заявлюсь ближе к вечеру с новенькой цифровой записью «Дела жизни и смерти» Прессбургера и Пауэлла.[75] Ты просто не поверишь, какие чудеса им удавалось творить на заре цветного кинематографа.

Тео был прав: телевизор точно вписался в свободный угол рядом с камином, и экспрессионистская картина Прессбургера и Пауэлла действительно воспринималась совершенно иначе на этом неправдоподобно широком экране.

— Я знал, что тебе понравится, — заявил Тео.

— Но только я прошу, постарайся впредь обходиться без таких ошеломительно широких жестов.

— Но мне нравится тебя ошеломлять. Тем более что сама ты до того уж рациональна и практична, что даже чересчур. Это тебе не полезно.

Хм… а ведь он попал прямо в яблочко. Я тщательно взвешивала любую покупку, даже самую маленькую, и позволяла себе что-то лишь в самом крайнем случае, если это не казалось мне безрассудством или потаканием своим капризам. Тео с возмущением наблюдал, как я примеряю в магазине понравившуюся мне одежду, а потом отказываюсь купить, так как это «слишком дорого» (даже если магазин был средний по ценам) или «у меня уже есть что-то подобное» (таким образом я убеждала себя, что мне эта вещь не нужна).

— Но тебе же действительно нужна приличная кожаная куртка, — уговаривал он меня, заметив, что мне очень понравилась одна в магазине на Ньюбери-стрит.

— Я могу прожить и без нее.

— Но она же так тебе идет.

— Да ведь это почти четыреста долларов.

— Не отказывай себе.

— Мне стыдно себе потворствовать.

— Это серьезно. Ты должна научиться себя баловать хоть в чем-то. Жизнь, черт возьми, слишком коротка, чтобы откладывать все на потом. И не надо убеждать весь мир, что ты не мотовка и не такая, как твой папочка-мошенник.

— Больше никогда не стану открывать тебе тайны.

— Какая же это тайна, если ФБР в курсе. И вообще, я говорил о том, что тебе надо быть к себе хоть чуть-чуть снисходительнее.

— У меня нет комплекса вины, если ты об этом, — сказала я. — Хотела бы я чувствовать вину, но дело не в этом. Просто мои мозги так устроены: я не могу забыть, что у всего есть цена.

— Это тебе надо было заниматься пуританами, а не гранд-даме Саре.

— А я этим и занимаюсь. Американские натуралисты не меньше мучались нашим пуританским комплексом вины, чем Готорн. Только они рассматривали ее с позиций нашего помешательства на капитализме. Деньги, Бог и Вина — вот она, наша великая американская триада. И ни один американец не может полностью от нее освободиться.

Я все-таки купила ту кожаную куртку и больше не ворчала из-за дорогущего телевизора, который занял угол в моей гостиной. И не стала возражать, когда Тео предложил провести вдвоем неделю в «классном маленьком ретроотеле» на Саут-Бич «за его счет».

— У тебя открыт счет в Майами? — поинтересовалась я.

— Это просто фигура речи.

— И тебе ничего не стоит оплатить эту неделю?

— Перестань ты осторожничать, в конце концов. Если я сказал, что беру на себя эту неделю, значит, я беру ее на себя.

— Я с радостью возьму на себя хотя бы половину.

— Спасибо за «чуткость», так ты лишаешь мое романтическое предложение всякого намека на романтичность.

— Я не хотела. Я просто (ладно, обвинения приняты!) осторожничала.

Но во вторую нашу ночь в Майами я забыла об осторожности. Перебрав «Маргариты» в мексиканском баре на Линкольн-роуд, мы вернулись в свой номер, оформленный в стиле модерн, и, совершенно пьяные оба, всю ночь занимались любовью. Проснувшись наутро, я поплелась в ванную, укоризненно взглянула своему отражению в глаза (в них, как мне показалось, еще плескались остатки давешней текилы) и вдруг похолодела от внезапной мысли: я же напрочь забыла вчера надеть противозачаточный колпачок.

Загибая пальцы, я подсчитала (со все нарастающим ужасом), что от середины цикла у меня прошло всего три дня. Я сочла, что все еще может обойтись, и решила не грузить своими сомнениями Тео, чтобы не омрачать и ему остаток дней под флоридским солнцем. Тем более что математика была как будто на моей стороне. А потом, спустя тридцать шесть часов, принимать противозачаточную таблетку из серии «на другое утро» было уже поздно. Я изо всех сил старалась утаить от Тео свое беспокойство. Если не считать одного-двух моментов, когда он почувствовал мое напряжение, мне неплохо удавалось скрывать свои страхи.

Так все и тянулось до тех пор, пока месяц спустя (у меня было уже две недели задержки, и каждое утро меня нещадно рвало) я не зашла в свою местную аптеку и не купила тест на беременность. Придя домой, я помочилась на бумажную полоску. Отложила ее в сторонку. Вышла на кухню и сварила себе кофе. Выждав пять минут (мне они показались по крайней мере получасом), я вернулась в ванную и обнаружила, что полоска порозовела. В этот поворотный — и крайне нежелательный — момент судьбы в голову пришла абсолютно банальная мысль: И кто только решил, что для известия о нежданно обретенном материнстве уместен этот мерзкий розовый цвет?

За ней пришло второе, не менее банальное соображение: Вот как, оказывается, действует судьба.

Глава четвертая

Нежелательная. Большое, тяжелое слово, стоящее перед «беременностью». Но я была уверена в двух вещах, когда бумажная полоска домашнего теста окрасилась в розовый цвет: я не хочу ребенка — и боюсь даже подумать о том, чтобы уничтожить этого ребенка.

Однако если я была так уж решительно настроена против беременности, то еще там, в Майами, вполне могла ускользнуть от Тео на пару часиков, найти доктора, проглотить «утреннюю» таблетку, которую он выпишет. Но я так не поступила. Из этого логично вытекает вопрос: не было ли это нежелательное событие чем-то, чего в действительности я, сама того не ведая, желала?

— Конечно, ты хотела залететь, — вынесла суждение Кристи, когда я позвонила в Орегон, разбудив ее в семь утра.

Это было не слишком мудро, ведь моя подруга терпеть не могла рано вставать, однако, услышав ужас в моем голосе, Кристи не стала делать мне выговоров, а только пробурчала: «Видно, у тебя стряслось что-то серьезное». На это я разразилась длинной тирадой, поведала ей о том, что со мной стряслось и как я с математической точностью подсчитала, что этого не должно было произойти.

— Ты хочешь сказать, что всерьез полагаешься на метод подсчета по циклу?

— В этот раз я ошиблась. Мы здорово перебрали… вот я и…

— Фигня. Просто ты хотела забеременеть. Можешь отнекиваться и мне не верить, но это правда, истинная правда.

— Так что же мне теперь делать?

— Либо ты оставляешь ребенка, либо нет.

— Я не готова к материнству.

— Так найди по справочнику адрес ближайшей клиники, где делают аборты, и вперед…

— Нет, я так не могу.

— Тогда перед тобой действительно дилемма. Что тебя больше всего сейчас напрягает? Ответственность длиной в жизнь, утрата личной свободы, то, что ребенок навечно соединит вас с Тео?

— Все вышеперечисленное.

— М-да… пожалуй, тебе следует подождать денек, прежде чем принимать решение.

— Но если я скажу обо всем Тео, он тоже захочет участвовать в принятии решения.

— Если учесть то, каким образом происходит зачатие, он уже в значительной степени поучаствовал в принятии решения… каким бы оно ни было. Но прежде чем заводить разговор с ним, лучше бы тебе самой определиться, в какую сторону хочешь прыгнуть.

Давным-давно, много лет назад, я твердо решила не заводить детей. Но решимость эта была основана на всегдашней уверенности, что из-за ребенка я непременно попаду в безвыходное положение, загоню себя в тупик, особенно если учесть, что мои родители оказались в подобном капкане в результате моего появления на свет…

Следом передо мной вставал всеобъемлющий вопрос, касавшийся Тео. Люблю ли я его? Я убеждала себя, что люблю, и он тоже неоднократно объявлял мне о своей любви. Но эти декларации несколько обесценивались глубоко засевшей тревогой: смогу ли я жить одной семьей с человеком, который ведет такой странный образ жизни, а после секса, чтобы восстановиться, непременно должен смотреть кино? А его сверхаккуратность? Не заставит ли она меня пожалеть рано или поздно, что я связалась с маньяком, да еще таким, для которого главная любовь жизни — это фильмы?

Поводов для беспокойства было много, но мне было известно и другое: взявшись за что-то (например, за свой монументальный труд по истории кино), Тео относился к этому поразительно ответственно. Еще я знала, что вот уже несколько месяцев после той странной вспышки Тео вел себя примерно и явно очень старался держать под контролем темные силы, бушующие в нем.

К тому же отношение его ко мне не могло не радовать. Я по-прежнему оставалась «лучшим, что с ним когда-либо случалось». Я делала его счастливым. Как тут можно устоять?

И все же я боялась сообщить ему новость, поскольку за этим неизбежно должны были последовать самые разные вопросы с его стороны, главный из которых должен был звучать так: Какого черта ты мне не сказала, что не можешь справиться с контрацепцией? В смысле, разве я не имел права знать о том, что происходит?

Тео воспринял известие на удивление радостно:

— Что ж, бывает, с каждым может случиться, особенно после пяти «Маргарит». По-любому, это отличная новость.

— Ты уверен? — спросила я.

— Я не стал бы этого говорить, если бы не был уверен. Кстати, ты сама-то хочешь, чтобы у нас с тобой был ребенок, а?

— Конечно, конечно, — услышала я собственный голос.

Пока мои губы шевелились, произнося эти слова, в голове крутилось: До чего ты докатилась. Твоя голова уже принимает решения за тебя.

— Ты должен понять, Тео. Это многое изменит в нашей жизни.

— Меня это не пугает.

— Ну, что ж… тогда замечательно.

— А тебя-то это не пугает, Джейн? — спросил он, уловив сомнение в моем голосе.

— Это… серьезный шаг.

— Но мы явно будем не первыми, кто на него решился. И я этого хочу. Потому что я хочу жить с тобой.

— А я с тобой, — ответила я, хотя, положа руку на сердце, все еще не была до конца в этом уверена. И как только мы можем произносить такие вещи непререкаемым тоном, когда внутри все разрывается от сомнений?

Когда я перезвонила Кристи и рассказала про воодушевление Тео по поводу будущего отцовства — и семейной жизни со мной, — она отозвалась:

— Ну, ты ведь услышала то, что хотела услышать? К тому же такая реакция ясно говорит нам, что парень не собирается отлынивать от своих обязанностей и возложить все родительские обязанности на твои плечи. Значит, новости определенно хорошие.

— Я в этом не настолько уверена…

— Тогда перестань ныть и займись прерыванием беременности. Ты всегда можешь сказать Тео, что произошел выкидыш. Такое случается сплошь и рядом. Я даже готова приехать на восток, подержать тебя за руку и все такое, чтобы тебе не было страшно.

— Это такое серьезное решение…

— Конечно, кто спорит. Только отдавай себе отчет в очевидном: если оставишь ребенка, потом уже не избавишься.

Как однажды заметил Джордж Оруэлл, любые штампы по большому счету — правда. Избитая истина, изреченная Кристиной, заставила меня осознать, что решение основано на том, с чем мне постоянно приходится иметь дело в литературе: с интерпретацией. Как получается, что мы делаем этически правильный выбор? В основе интерпретации любых событий лежит чувство вины. Оно влияет на наше восприятие. Готовы ли мы перевернуть все с ног на голову, дав собственную версию происходящего? Как сможем (или не сможем) мы потом с этим жить?

Это стало для меня решающим соображением — я поняла, что если сейчас не решусь через это пройти, то впоследствии буду страдать от невыразимой тоски и никогда не смогу себя простить. Одновременно я вдруг осознала, что хочу этого ребенка, даже невзирая на то, что он свяжет меня и Тео (о чем я все равно думала с тревогой).

Тем временем Тео был безгранично вдохновлен предвкушением отцовства. Он вел себя как типичный будущий папаша из фильмов пятидесятых годов — разве что не раздавал прохожим сигары — и возвещал о моей беременности каждому встречному. Он даже позвонил без моего ведома Саре Кроу и сообщил ей радостную новость. Я получила ответный звонок от Сары, которая ехидным голосом — в лучших традициях Кэтрин Хепберн — выразила свое удивление тем, что узнала новость не от меня.

— Что ж, полагаю, тебя следует поздравить.

— Я собиралась сама тебе позвонить, но Тео, кажется, меня опередил. — Я постаралась скрыть свои чувства, хотя на самом деле была потрясена, поняв, что он трубит об этом налево и направо, будто подрядился на службу в агентство новостей «Рейтер».

— Тео был очень трогателен… — Сара не слишком старалась замаскировать иронию в голосе. — Он поведал мне, как чудесно, что та ночь изменила его жизнь, а еще он хотел, чтобы я знала, что он «до конца дней» будет благодарен мне за это.

— Понятно, — сказала я.

— Не сомневаюсь, ты тоже мне безумно благодарна.

— Не вижу повода для сарказма, Сара.

— О, неужели я говорила с сарказмом? Я не хотела этого, Джейн. С сомнением — да… но, в конце концов, это ведь твоя жизнь.

— Ты права. Это действительно моя жизнь. Благодарю тебя за добрые пожелания.

Вечером, когда Тео вернулся домой, я спросила, для чего нужно трезвонить на всех углах о том, что я беременна.

— Ты хочешь сказать, тебя смущает, что мы…

— Да нет. Просто… если что-то пойдет не так… вдруг я не доношу ребенка?..

— Но этого не случится.

— Надеюсь, что нет.

— Тогда что за беда? Что я, не могу поделиться с людьми своей радостью? А то, что именно Сара нас с тобой познакомила…

— Проблема не в этом.

— А в чем же проблема?

— Просто я на взводе, вот и все.

— Все будет отлично, — утешил Тео меня, обнимая за плечи.

— Конечно, — вздохнула я.

— И пора нам начать обдумывать мой переезд сюда, к тебе.

Последняя фраза не явилась неожиданностью. Как только я сообщила Тео, что беременна, стало понятно, что рано или поздно нам предстоит обсудить, как жить семьей. И так как моя квартира была намного просторнее…

— С учетом того, что спальня у тебя только одна, а твой кабинет в алькове, видимо, придется переоборудовать в детскую, мне довольно трудно будет втиснуть сюда весь свой скарб. Так, может, я буду приезжать сюда на ночь, а работать у себя?

Скажу честно, такое предложение вызвало у меня вздох облегчения. Оно означало, что изменения в моей жизни будут не слишком серьезными и у нас обоих останется какое-то личное пространство. Если брак моих родителей чему-то меня и научил, так это ощущению западни, в которую способна загнать людей затянувшаяся взаимная зависимость. Какой же молодец Тео — почувствовал, что мы оба только выиграем, имея этот спасительный вариант, возможность проводить какую-то часть времени порознь.

— Мне кажется, это очень правильно и по-взрослому… спасибо, что ты это предложил, — искренне поблагодарила я.

Через несколько дней после этого разговора Тео одолжил у знакомого микроавтобус и утром появился с первой порцией своих пожитков: стандартной коллекцией футболок и джинсов, кожаной курткой, двумя парами черных высоких кроссовок «Конверс», нижним бельем и носками. Все это аккуратно разместилось в симпатичном комоде, который я купила специально для него. Потом Тео притащил эспрессо-кофейник и особый вакуумный контейнер из нержавейки, в котором хранился его кофе «Лавацца». После этого он решил заново упорядочить всю мою библиотеку. И все переставил по-новому на кухонных полках. И закрепил цементом угол в душе, где никак не хотели держаться плитки. И счел, что прихожая будет выглядеть лучше, если в ней отциклевать пол. И..

— Когда ты дойдешь до того, что начнешь гладить мое белье, — предупредила я, — я сбегу.

На это Тео расхохотался, после чего подверг тотальной реорганизации мой чулан и починил все текущие краны.

— Что это на тебя нашло? — спросила я. — Раньше я как-то не замечала у тебя страсти к работе по дому.

— У меня наконец появился дом, стоящий того, чтобы его улучшить. Ты не возражаешь, надеюсь?

Я не возражала, потому что Тео был не из тех безумцев, которые гоняются с микроскопом за пылинками и устраивают сцены, если полотенце в ванной висит неровно. Но если я вдруг забывала разобраться с грязным бельем или оставляла в раковине немытую посуду… вуаля! Мистер Чистюля мигом брался за дело, и вскоре все сияло чистотой.

— Скажи спасибо, что тебе достался мужик, который не чурается подобных забот, — отреагировала Кристи, когда я позвонила ей с работы и рассказала о начале совместной жизни. — Это ведь означает, что ты ему и в самом деле небезразлична. Кстати, ты как, по утрам все еще обнимаешься с унитазом?

Нет, на самом деле утреннее нездоровье давно уже оставило меня. Ему на смену пришли приступы дикого зуда. Наблюдающая меня акушерка объяснила, что это так часто бывает во время беременности, и снабдила меня мазью, которая оказалась эффективной и сняла это ужасное ощущение, будто под кожей сучат лапками тысячи клопов. Тео настаивал, чтобы по вечерам я позволяла ему чесать мне спину, а потом садился рядом и внимательнейшим образом изучал книги о материнстве и уходе за младенцами — все, какие мне удалось найти. Потом я наконец засыпала, а он бодрствовал до четырех утра и крутил фильм за фильмом на нашем огромном плазменном телевизоре.

Чесотка прошла через две недели. Перейдя рубеж трех месяцев, я сочла необходимым поговорить с двумя людьми, с которыми мне было страшнее всего поделиться своей новостью: с заведующим кафедрой и мамой.

Как я и предполагала, профессора Сандерса отнюдь не порадовало известие о том, что через пять месяцев мне придется уйти в отпуск по беременности и родам.

— Точнее рассчитать вы не могли, — уныло заметил он, — особенно если учесть, что вас и саму мы нашли в последнюю минуту на замену Деборе Холдер. А теперь мне предстоит искать спешно замену той, которую так спешно нашли на замену.

— Пять месяцев — не последняя минута, осмелюсь заметить.

— В академических кругах это именно так и есть. И все же ничего не поделаешь. Да, и примите мои искренние поздравления.

Слух облетел кафедру за три наносекунды. Марти Мелчер отвел меня в уголок в коридоре и сказал:

— Итак, вы все-таки не девственница.

— А знаете, профессор, ведь подобное замечание можно расценить как одну из форм сексуального домогательства.

— Или как добродушный стеб. В конце концов, все дело в интепретации, не так ли?

— Нет, все дело в воспитании, которого вам явно недостает.

— Собираетесь настучать на меня в комиссию по сексуальной этике… или как там она может называться? Милости прошу. И тем самым подтвердите свою репутацию зануды.

— Тогда я последую вашему совету.

— Ну, извините, — произнес он в момент, когда я уже развернулась, чтобы уйти.

Остановившись, я снова повернулась к нему лицом:

— Что с вами такое?

Ответа от Марти Мелчера не последовало. Но я почувствовала, что ему неловко — так бывает неловко хаму, получившему отпор.

Стефани Пелц тем временем навела справки о моем «поклоннике» (она разговорилась на литературной конференции с Сарой Кроу) и подошла ко мне в университетском кафе:

— Что за чудесная новость! И какой интересный человек в качестве отца…

Я дождаться не могла, когда же можно будет не ходить в университет. Но за тот весенний семестр произошло кое-что выдающееся: Лорри Квастофф приняли в Гарвард. Все случилось после того, как в начале семестра я заговорила с Лорри за ланчем и заронила эту идею.

— В Гарварде никому не нужны ненормальные вроде меня, — сказала девушка.

— А мне сдается, что вам там будут очень рады. Вопрос, на который важно ответить, звучит так: вы сами этого хотите?

— Гарвард вообще-то круто, это для интеллектуалов.

— Вот именно, Лорри, вы к ним и относитесь.

— Я в этом не уверена.

— А я уверена, да и все здесь, у нас кафедре, в этом убеждены. Вы — наша звезда, и нуждаетесь в более сильном, более интеллектуальном окружении, чем…

— В Гарварде не понравится мой аутизм.

— Им понравится, что вы талантливы, а у вас есть возможности это доказать. Вы им понравитесь, потому что я позвоню всем, кому нужно, и напишу все необходимые рекомендательные письма, из которых там узнают, кто вы такая, и поймут, что надо быть сумасшедшими, чтобы от вас отказаться. Но больше всего вы им понравитесь, когда они с вами побеседуют и увидят, что вы — фантастическая.

— Фантастическая рифмуется с аутистической, — подметила Лорри.

— И что с того? — спросила я.

Мне пришлось говорить с Лорри еще два раза, прежде чем удалось убедить ее хотя бы подать заявление. Когда из Гарварда пришел ответ, в котором ее приглашали на собеседование, она сказала мне:

— Надеюсь, вы меня там не слишком нахваливали.

— Слухом земля полнится, Лорри. Так все и работает.

— Но я работаю не так. Если в Гарварде хотят меня принять, то это не из-за аутизма. Если я узнаю, что вы им что-то заранее про меня рассказывали, откажусь от перевода.

— Не волнуйтесь, Лорри. Обещаю, что до поры до времени не пророню ни слова.

Признаться, я уже успела позвонить в приемное отделение Гарварда и на кафедру английского и долго пела дифирамбы Лорри Квастофф, доказывая, что там просто обязаны ее принять. Но Лорри знать об этом было совсем не обязательно.

После этого я сдержала обещание и больше никому не звонила, зато (по просьбе сотрудников приемного отделения) написала убедительное и страстное рекомендательное письмо.

Новость о переходе Лорри в Гарвард буквально потрясла университет Новой Англии, однако руководство никак не отреагировало на нее. Стефани Пелц сообщила мне, что мистер президент недоволен и заявил, что для университета было бы лучше и престижнее оставить эту одаренную (читай: аутичную) студентку у себя. И зачем, непонятно, эта чертова Говард снова вмешалась не в свое дело?

Узнав, что Лорри принята, мы отметили это событие обедом в «Чарлз-отеле» в Кембридже. Я не могла пить по понятным физиологическим причинам, но подбила Лорри выпить немного шампанского. Она испуганно смотрела на официанта, наполнявшего ей бокал, потом добрую минуту нервно водила пальцем по стеклянной ножке, пока я не сказала ей:

— От глотка шампанского ты в тыкву не превратишься.

— Зато могу опьянеть.

— Ни за что. А хоть бы и так, бокал шампанского ты заслужила. Не каждый же день ты поступаешь в Гарвард. Так что вперед, попробуй.

С великой осторожностью Лорри поднесла к губам бокал, крепко зажмурилась, словно ожидая, что жидкость растворит ей губы, как кислота, и сделала крошечный глоточек. Глаза ее снова раскрылись. Казалось, девушка удивилась, что ее не поразила мгновенная смерть, и после недолгого размышления решилась на второй глоточек.

— Неплохо, — оценила она, — но я предпочитаю колу-лайт. Вы не можете пить, потому что ждете ребенка, да?

Я лишь однажды вскользь упомянула в разговоре с Лорри о своей беременности. Это было несколько недель назад, и тогда она отреагировала простым кивком, после чего сменила тему. Больше до сегодняшней встречи она ни разу не касалась этого предмета.

— Это верно, — ответила я. — Врачи не советуют пить в это время.

— Вы рады тому, что у вас будет ребенок?

— Да, пожалуй, рада, — сказала я.

— То есть вы не прыгаете до небес от счастья?

— Я не знаю, что значит прыгать до небес от счастья, так выражаются только в дурацких женских журналах.

— Значит, вы не хотите быть беременной?

В такие мгновения бывало трудно понять, является ли доходящая до жестокости прямолинейность Лорри симптомом аутизма или просто неспособностью улавливать нюансы в общении (если только речь шла не о литературе).

— Я уже беременна.

— Плохой ответ.

— Я знаю, что буду любить своего ребенка, когда он появится на свет.

— Все говорят, что ваш муж ненормальный.

— Он мне не муж… и кто, интересно знать, его так называет?

— Не я.

— Он не ненормальный. Вообще-то, я уверена, что он вам очень понравился бы.

— Он тоже аутист?

— Все мужчины немного аутичны.

— Но он настоящий аутист?

Будь осторожна.

— Нет.

— На что похожа любовь?

— Это сложно.

— По-настоящему сложно?

— Я полагаю, это зависит…

— Вы хотите сказать, по сравнению с профессором, с которым вы спали в Гарварде? — Лицо Лорри по-прежнему ничего не выражало. Она не всматривалась в меня, не пыталась определить, как я отреагирую на ее слова.

— Откуда вы про это узнали? — спросила я.

— Об этом все знают. Это была любовь?

— Да, это определенно была любовь.

— И было сложно, потому что он был женат?

— Да, это все усложняло.

— Он умер, да?

— Да, он умер.

— И вы грустили?

— Я грустила, как ни о чем в жизни.

И сейчас на лице Лорри ничего не отразилось. Она просто покивала несколько раз.

— Значит, права Эмили Дикинсон: «Свинцом на память лег тот час на вечный срок».[76] Вот что такое любовь.

— Мне кажется, она говорила об утрате.

— Но любовь — это утрата, правильно?

— Во многих случаях это действительно так.

— А этот новый, ненормальный… его вы тоже собираетесь в конце концов потерять, да?

— Нет, такое в мои планы не входит. Но мы никогда не знаем…

— Непохоже, что вы его любите так же, как профессора.

— Это… другое, вот и все.

— «Другое» — не любовь.

Моя мама предложила вариацию на ту же тему, когда через несколько недель я привезла Тео к ней знакомиться. Я подготовила почву — нет, неверно: я попыталась подготовить почву, позвонив ей за две недели до визита и объявив наконец о своей беременности. Как и ожидалось, она приняла новость в штыки, и не только потому, что я «носила внебрачное дитя», но и потому, что сообщила ей об этом лишь через три месяца после того, как сама узнала, что стану матерью.

— Почему ты выжидала столько времени, почему только сейчас решилась мне сказать? — спросила она, не скрывая обиды.

— Я хотела убедиться, что беременность протекает нормально.

— Нет, ты просто не хотела со мной этим поделиться.

Молчание.

— А отец? — подала она наконец голос.

Я немного рассказала ей о Тео.

— Он какой-то… странный, по твоим словам.

Странный. Опять это слово.

— Он большой оригинал.

— Теперь ты заставляешь меня еще сильнее тревожиться.

— Может, ты хочешь с ним познакомиться?

— Конечно, я хочу познакомиться с Тео.

Через две недели, когда мы с Тео садились в «мазду-миата» (все увеличивающийся живот напоминал, что вскоре спортивную моя машинку придется продать и купить что-то более подходящее, чтобы возить ребенка), я торжественно пообещала себе приложить все старания, чтобы этот уик-энд у мамы оказался удачным. Однако, добравшись до семейного очага на Плезант-стрит в Олд Гринвиче, я увидела потрясение на мамином лице при первом взгляде на отца своего будущего внука. Одновременно я заметила, как Тео изучает неприглядный интерьер маминого дома, кое-где вздувшиеся обои, обстановку, которую не приводили в порядок последние тридцать лет. Да и сама мама… она совсем махнула на себя рукой, измученная безразличием к ней мира. Я почувствовала боль и вину, когда заметила, как она усохла и какой тоскливый у нее взгляд, и я было бросилась к ней, обхватила обеими руками, стала бормотать, что рада встрече. Ее реакцией было отчужденное изумление. Она вся напряглась, когда я ее обняла, а потом отстранилась, даже оттолкнула меня — легонько, но ощутимо, — а в ее глазах я прочла: И думать не смей, что можешь притворяться, будто мы близки, чтобы произвести впечатление на этого типа. Пропасть, пролегшая между нами, оказалась настолько глубокой, что ничего, кроме попыток защитить себя и плохо скрытой боли, в наших отношениях уже давно не осталось.

— Так это, стало быть, твой парень, — хмыкнула мама, оглядывая Тео с ног до головы.

— Да, мэм, — заговорил Тео, радостно улыбаясь, — я ее парень.

— Ну что ж, повезло вам.

Тео миролюбиво реагировал на подобные замечания и весьма искусно поддерживал вокруг себя легкую атмосферу, не допускающую конфликтов.

— Знаете, Джейн однажды объявила нам с ее отцом, что никогда не выйдет замуж и не станет заводить детей, — сообщила мама за ужином, когда мы ели приготовленный ею мясной рулет.

Я была уверена, что при первом удобном случаен мама непременно вернется к той проклятой истории. Поэтому Тео я подготовила заранее, рассказав ему обо всем еще до отъезда. Он справился с ситуаций великолепно. Когда мама замолчала, заговорил он:

— Это грустная история, миссис Говард. Но знаете что? Я то же самое говорил своим родителям, но они не развелись. Поэтому мне кажется, что все в первую очередь зависело от того, насколько удачным или неудачным был сам брак или насколько мы хотим возложить на кого-то ответственность за наши собственные проблемы.

Все это он произнес с мягкой улыбкой. Я видела, что мама растерялась, она не ожидала услышать от него жестокие, в общем-то, слова, произнесенные любезным тоном. Когда Тео, извинившись, вышел в туалет, мама наклонилась ко мне и прошипела:

— Ты ему заранее доложить успела?

— Я не понимаю, о чем ты, мама.

— Ты его предупредила, что я могу рассказать эту историю.

— А тебе не кажется, что в его словах есть доля правды?

— Он просто не представляет всех последствий…

— Того, что произошло шестнадцать лет назад и за что ты до сих пор не можешь меня простить? И я ничего, ничего не могу сделать, чтобы ты наконец перестала бесконечно возвращаться к тому злополучному вечеру и обвинять меня в том, что произошло между тобой и папой.

— У нас с ним все было прекрасно, пока ты не…

— Боже, да будет ли этому конец? Меня уже задолбало, что ты относишься ко мне как к главной ошибке всей своей жизни.

— Ты еще смеешь меня обвинять в том, что я тебя ненавижу.

— Ну, конечно, ты не…

Внезапно я заметила Тео, стоящего в дверном проеме.

— Я не помешал? — спросил он.

Воцарилось неловкое молчание, которое прервала моя мать:

— Я просто объясняла Джейн, что завтра у меня столько неотложных дел, что лучше будет, если вы уедете утром.

Снова повисла неловкая пауза.

— Конечно, мэм, — ответил Тео с широкой улыбкой.

— Да, великолепно, — завелась я, — мы столько времени ехали, чтобы я могла тебя познакомить с…

— Джейн, — спокойно прервал меня Тео, — пусть так.

— Вы весьма благоразумны, молодой человек, — сказала мама, вставая со стула. — Желаю вам всего хорошего.

И она удалилась наверх.

Я сидела за кухонным столом, уронив голову на руки. Тео подошел, обнял меня сзади и предложил:

— А что, если нам смыться отсюда прямо сейчас?

Через полчаса мы зарегистрировались в отеле «Хилтон» на окраине Стэмфорда. Гостиница оказалась современной и невыразительной, зато в ней были огромная удобная кровать и ванна, в которой я добрых полчаса отмокала в горячей воде, пытаясь осмыслить произошедшее. В какой-то момент Тео вошел в ванную и заговорил со мной:

— Посмотри на это так: больше ты не будешь чувствовать себя виноватой за то, что редко ее навещаешь. Когда прерываешь отношения… согласись, в этом есть свои маленькие плюсы.

— Она даже не спустилась попрощаться.

— Потому что хотела, чтобы ты прибежала к ней наверх, умоляла о прощении и сказала, что постараешься снова быть хорошей и послушной девочкой… и всю подобную муру, которую она, видимо, выжимала из тебя вплоть до прошлого года. Но пора ей узнать, что ты больше не играешь в эти игры, с чем я тебя поздравляю. Давно пора было с этим покончить.

— Ты просто великолепен. — Я взяла его за руку.

— Да, — ответил Тео, — я такой.

Когда мы вернулись в Кембридж на следующий день, я впала в чудовищную панику. Всем нам до смерти хочется, чтобы все у нас было в порядке. И мы верим, что почти все в жизни можно исправить и уладить. Укрепление дружеских связей, наведение мостов, налаживание контактов, психология взаимного исцеления. Лексикон современных американцев граничит с языком ремонтников — еще бы, ведь мы, черт нас возьми, нация энергичных исполнителей. Нам под силу справиться с любой трагедией, непреодолимая бездна между людьми для нас ничто, даже в самых запутанных перипетиях человеческих взаимоотношений мы наверняка сумеем найти выход. Проблема с этими оптимистами в одном: они отказываются признавать очевидное — что есть в мире такие проблемы, решить которые мы не можем, и что, хотим мы или нет, иногда все идет ужасно неправильно, но мы не можем и никогда не сможем этого исправить.

Паника не утихала несколько дней. А началось все с того, что я получила сигнальный экземпляр своей книги в твердой обложке. Я подержала ее в руках, потом раскрыла и услышала тихий, еле заметный треск новеньких страниц, переворачиваемых в первый раз. Глядя на сотни тысяч слов, я думала: «Надо же, это все написано мной» — и пыталась вообразить, что все это означает в масштабах Вселенной.

Тео при виде моей опубликованной работы воодушевился даже больше, чем я сама.

— Ты должна скакать на одной ножке и хлебать шампанское прямо из горлышка, — сказал он.

— Не самый подходящий вариант для женщины в моем положении.

— Ну хоть просто порадуйся победе.

— Я рада, — уверила я его.

— Тогда почему у тебя такой несчастный голос?

— Ну, просто…

— Джейн, ты ничего не можешь сделать, хоть из кожи вон лезь, — ты не можешь заставить эту женщину себя полюбить…

Тео прочел книгу в один присест и объявил мне, что она великолепна.

— Ну, я бы не стала заходить так далеко, — заметила я.

— Потому что ты не допускаешь даже мысли о том, что способна на что-то по-настоящему классное.

— Позвольте представиться, мисс Неуверенность.

— Ну, перестань себя мучить. Твоя книга потрясающая.

— Да брось, это всего-навсего научное исследование, учебник.

— Где тебя научили так себя уничижать?

— Где тебя научили быть таким великодушным?

— Я таким родился.

С этим я спорить не могла. При всех своих чудачествах и странностях, Тео, по сути, был очень неплохим человеком — и к тому же, как я поняла, способным выносить мои собственные странности, в частности мое постоянное самокопание и сомнения. Возможно, это одна из самых больших радостей в нашем временном существовании — вырваться из состояния вечной неопределенности и борьбы, которым характеризуется почти вся наша жизнь. Это была редкая передышка — по крайней мере, я ее воспринимала именно так, — и какое-то время я могла держать под контролем изводивший меня внутренний голос, полный неуверенности и сомнений.

Даже рождение дочери не превратилось в Götterdämmerung,[77] которого я ужасно боялась. Наоборот, все шло гладко, как по нотам. Утром двадцать четвертого июля я поднялась, заварила чай и вдруг почувствовала, как по ногам струится водопад. Я не испугалась, не впала в панику. Просто вернулась в спальню и разбудила Тео:

— У меня началось — воды отошли.

Хотя Тео лег всего пару часов назад, после ночного марафона с Фрицем Лангом, он мгновенно вскочил и за шестьдесят секунд натянул одежду. Потом схватил мой махровый халат и сумку, которую он (верный своей сверхпедантичности) собрал для меня еще неделю назад. Мы доехали до Женской больницы Бригхэма меньше чем за полчаса. В течение часа меня зарегистрировали, осмотрели, уложили и сделали эпидуральную блокаду.[78] Еще через четыре часа в этот мир явилась Эмили.

Странно слышать, как тебе велят тужиться, когда нижняя половина тела онемела и ничего не чувствует. Странно смотреть, приподняв голову, в зеркало, продуманно расположенное напротив приподнятых простыней, закрывающих ноги, и видеть, как из тебя медленно выдавливается это маленькое, измазанное кровью нечто. Но самое странное из всех ощущений испытываешь через мгновение после того, как твое тело освободилось от ребенка — твоего ребенка, — и тебе впервые протягивают и дают подержать это крошечное сморщенное существо… и ты чувствуешь смесь мгновенно вспыхнувшей любви и страха. Любовь захлестывает — потому что, говоря попросту, это твое дитя. Но страх тоже огромен, необъятен. Страх, что растеряешься, не справишься. Страх, что не сумеешь сделать ее счастливой. Страх, что подведешь ее. Страх, что просто-напросто сделаешь что-нибудь неправильно.

Но потом ребенок начинает плакать, и ты прижимаешь его к себе. Тебя охватывают радость и дикая усталость, ведь ты только что родила ребенка и перешла в новую для себя категорию матерей — и тут возникает следующая мысль: Я буду стараться, я все-все для тебя сделаю.

К счастью, Тео не снимал роды на видео, как грозился. Когда я прижала к себе Эмили (имя мы выбрали задолго до ее рождения), он тихонько подошел, погладил ее по головке, пожал мне руку и шепнул своей новорожденной дочери:

— Добро пожаловать в жизнь.

После этого он еще раз сообщил мне, что очень меня любит. А я сказала ему, как сильно я люблю его.

Много позже я вспомнила эту сцену и только тогда поняла, что это был последний раз, когда мы говорили друг другу о любви.

Глава пятая

Моментальные снимки первых восемнадцати месяцев жизни Эмили.

Мы привозим ее домой из больницы, и я всю первую ночь стою у ее колыбели от страха, что с ней что-нибудь может случиться.

Беззубые десны дочурки смыкаются на моем соске, и я обнаруживаю, что они сделаны из арматурной стали.

Дочь впервые открывает для себя прелесть мороженого. Когда я предложила восьминедельной Эмили ванильного на кончике чайной ложки, ее реакцией — после изумления, оттого что оно холодное, — была совершенно явственная улыбка.

Приступы колик, из-за которых Эмили не спала по ночам добрых две недели и довела меня до состояния полного отчаяния: все эти четырнадцать ночей я с полуночи до рассвета моталась по квартире с дочерью на руках, безуспешно пытаясь успокоить и убаюкать ее.

Я выхожу на работу после двенадцати недель родового отпуска и впервые вынуждена отдать Эмили в ясли. Я жду, что она горько расплачется в чужих руках… но дочь отнеслась к этому с олимпийским спокойствием.

Для Эмили куплен классический набор деревянных кубиков с буквами на них.

— Ну-ка, ты сможешь сложить слово? — спрашиваю я, а она хохочет и кидает кубик через всю комнату.

Эмили впервые ползет по полу в гостиной туда, где я проверяю студенческие работы. Она поднимает с пола книжку, держит ее вверх ногами и произносит свое первое слово: Мама.

Эмили берет ручку, выводит каракули на чистом листе и произносит второе слово: Слово.

Эмили больна, у нее тяжелый грипп, температура подскакивает до ста шести градусов.[79] Педиатр звонит к нам домой среди ночи, узнать, как дела, и предупреждает, что, если жар не спадет в течение суток, девочку необходимо будет госпитализировать. Моя дочь мечется в жару, прерывисто дышит и еще не может внятно рассказать, как ей худо.

Температура наконец снижается, но Эмили требуется больше недели, чтобы набраться сил и стать такой, как прежде, а на мне усталость сказывается — я клюю носом на заседании кафедры.

Тео — в один из немногих его вечеров дома — уделяет дочери время. Он ставит для нее диск с оригиналом мультфильма «Белоснежка и семь гномов» тысяча девятьсот тридцать седьмого года и читает ей пятиминутную лекцию о «контекстуальном значении» (да-да, он употребляет именно эти слова) фильма в истории мультипликации.

Первое полное предложение, произнесенное Эмили через несколько недель: Папы тут нет.

Потому что папа вообще почти не бывает тут.

Это и было основной темой нашего существования в первые полтора года жизни Эмили: отлучки ее отца, все более частые и долгие. Трещина между нами расширялась постепенно, но неуклонно. В первую неделю пребывания Эмили дома — как и положено новорожденной, она поначалу изводила нас, не давая выспаться, — Тео взял привычку убегать к себе в квартиру, объясняя это тем, что у него нет выбора, так как пришла пора поторопиться с написанием книги.

— Работать над рукописью можно и здесь, — возразила я. — Мы же специально выделили тебе уютный маленький кабинет.

— Но у меня там остались все справочные материалы.

— Все твои материалы можно найти в Интернете. Кстати, мы же установили беспроводную связь, так что…

— Здесь энергетика не та, что необходима мне для работы. А бессонные ночи меня вообще выбивают из колеи.

— Эмили сейчас спит хорошо, «гуляет» она всего каких-то полчаса. И она такая чудесная.

— Мне необходимы восемь часов сна.

— А мне нет?

— Ну почему, и тебе, конечно, тоже. Но ты сейчас не ходишь на работу, а я хожу. И если я не высплюсь…

Почему я уступила в этом споре? Возможно, потому, что Тео действительно ежедневно ходил на работу, а я пока еще сидела дома — была в отпуске по уходу за ребенком. Так что мне, в отличие от него, и впрямь не так важно было сохранять ясность мыслей. И хотя я не раз повторяла, что хотела бы чаще видеть его с нами и что надо бы нам побольше времени проводить вместе, однако на своем не настаивала. У ж слишком сильно я выматывалась, чтобы еще вести дискуссии с Тео. Тем более, я ясно увидела: только сейчас — с весьма реальным появлением на свет нашей совершенно реальной дочери — на Тео обрушилось понимание того, что по-настоящему означает быть родителем. И это понимание застигло его врасплох. Все его благоглупости во время моей беременности, рассуждения о том, как он хочет стать папочкой, сейчас были забыты, отступили перед самим фактом, что вездесущая Эмили вторглась в нашу жизнь, в корне ее изменив. Бывает же, что мы громогласно заявляем, что хотим чего-то, хотя сами в глубине души в этом сомневаемся. Не было ли это как раз таким случаем? Однако я и сама, каюсь, точно так же вела себя в ожидании ребенка, поэтому не считала себя вправе обрушивать гневные обвинения на Тео — по крайней мере, в тот момент. К тому же я надеялась, что эти его побеги из дома — лишь временное явление.

Как только Эмили начала осваивать искусство спать по девять часов, не просыпаясь, Тео и впрямь вернулся в нашу квартиру. Он даже стал выходить на прогулки с Эмили в коляске, иногда купал ее и менял пеленки, играл с ней, лежа на полу и перебирая игрушки. Эмили обычно радовалась его обществу и смеялась. А вот в наших с Тео отношениях появилось некоторое отчуждение. Едва уловимое, оно все же несомненно присутствовало. Мы болтали, как раньше, по-прежнему вместе ужинали, делились друг с другом всем, что происходило в жизни каждого. Однако какой-то холодок в отношениях явственно ощущался, но, сколько я ни спрашивала Тео, что его беспокоит, он либо отшучивался, либо менял тему.

— Все в порядке, не обращай внимания, — бросил он однажды после того, как за ужином погрузился в молчание, затянувшееся настолько, что я заметила: подобные пинтеровские паузы[80] меня слегка беспокоят.

— В театре Пинтера паузы длятся не более пяти тактов, — уточнил Тео.

— Вот потому-то меня слегка напрягло, что мы добрых пять минут просидели в гробовой тишине.

— Меня это абсолютно не напрягает, — отреагировал Тео.

— Что-то не так, Тео?

— Почему что-то непременно должно быть не так?

— Я чувствую, как ты от нас отдаляешься.

— Что за новости! В смысле, я же прихожу домой каждую ночь.

— Но у тебя какой-то отрешенный вид.

— Как и у тебя.

— В каком смысле?

— Ты часто где-то витаешь, и вид у тебя озабоченный.

— Наверное, потому что пытаюсь совместить родительские обязанности с выходом на службу на полный рабочий день.

— Так и я этим занят.

— Не в такой степени, как я.

— Ах, умоляю, вот не надо только начинать игру «Кто больше для нее сделал».

— Замечу только, что в первые восемь недель ты просто смывался и оставлял меня с Эмили один на один.

— Неправда. Я только ночевал в другом месте, потому что мы так договорились — ты тогда сидела дома, а я один работал и…

— Ни о чем мы не договаривались. Ты просто сам решил устраниться, а я была дурой, что промолчала.

— Если тебя что-то не устраивало, следовало сказать об этом тогда же.

Шах и мат. Крыть мне было нечем. Он-то отлично понимал, почему я смирилась тогда с его ночными отлучками: потому что я боялась отвратить его от себя, потому что, еще не придя в себя после родов и не имея возможности как следует выспаться, я постоянно находилась в полуобморочном состоянии, потому что мне было до жути страшно, что Тео нас бросит. Может, именно об этом он и сообщал мне сейчас своей улыбкой: Мы не женаты… мы не принадлежим друг другу… у тебя нет на меня никаких прав… я волен уйти в любое время, стоит только пожелать.

Из надменной улыбка постепенно превратилась в примиряющую.

— Если тебе кажется, что у нас что-то идет не так, — снова заговорил Тео, — не молчи. Поделись со мной. Я не хочу, чтобы между нами было недопонимание.

Однако недопонимание не исчезало, а лишь усугублялось. Выйдя на работу, я по утрам стала отвозить Эмили в ясли в Кембридже, так как Тео по-прежнему не поднимался раньше двенадцати. Сложность была в том, что забирать из яслей девочку следовало ровно в три часа. По понедельникам, средам и пятницам занятия, которые я вела, заканчивались только в четыре, поэтому мы договорились, что Тео в эти дни забирает Эмили из яслей к себе на работу, а в половине шестого я за ней заезжаю.

Так мы продержались только три недели, после чего Тео вечером проинформировал меня:

— Я больше не смогу забирать ребенка из яслей.

— Почему? — осведомилась я, стараясь скрыть удивление.

— Это просто не дело.

— В каком плане это «не дело»?

— Она постоянно требует внимания, которое я рад ей уделять, но только не в рабочее время.

— Что ты имеешь в виду под «требует внимания»?

— «Требует внимание» значит «хочет общаться», значит «ее нужно перепеленывать и кормить», значит «плачет и мешает работать моим коллегам», значит «не способна полежать спокойно полтора часа, пока находится в офисе».

— Тео, мы же договаривались о том…

— Я помню, о чем мы договаривались. Значит, придется договориться заново. Мне удобнее изменить эту договоренность.

— Знаешь, не так это просто.

— Очень просто. Ты же не хочешь брать ее с собой в аудиторию, почему я должен быть ее в архив?

— Потому что я пять раз в неделю по утрам отвожу ее в ясли и два раза в неделю забираю из яслей. Потому что я постоянно нахожусь при ней каждый вечер, а ты приходишь с работы в девять, а то и в десять. Да и по выходным мы тебя почти не видим. Заметь, я не жалуюсь, я с радостью провожу все это время с Эмили — она просто замечательный ребенок. И прошу тебя только об одной уступке — посвятить дочери по полтора часа в те дни, когда у меня лекции. Это честная договоренность, Тео…

— Она никуда не годится. Нужно найти какую-нибудь симпатичную, знающую, ответственную тетку, чтобы любила деток и с радостью забирала бы Эмили…

— Няня стоит минимум сто пятьдесят долларов в неделю.

— Мы можем себе это позволить.

— Ты хочешь сказать, я могу себе это позволить.

— Ну да, ты получаешь больше, чем я, да и в банке у тебя еще должны были остаться кое-какие денежки.

— Не так много там осталось.

— Конечно, после того, как ты почти все растранжирила на покупку квартиры.

Я молча уставилась на Тео, изумленная его последним замечанием.

— Ты сам-то понял, что сейчас сказал? — спросила я.

Тео рассмеялся, а потом повернулся и вышел. Его не было два дня, и мне за это время ничего не оставалось делать, как позвонить в агентство по найму нянь и пригласить помощницу, очень милую женщину по имени Хулия. Мы договорились, что она будет забирать Эмили из яслей и каждый вечер присматривать за ней до семи часов, а кроме того, еще займется готовкой и стиркой. Хулия, тридцатипятилетняя уроженка Колумбии, жила с мужем и тремя детьми в Ямайка Плейн.[81] Она уже десять лет, как получила гражданство США, но правильно говорить по-английски за это время так и не научилась. Хулия изо всех сил старалась мне угодить и всячески ратовала за дополнительные часы работы. «Мне нужны деньги», — откровенно призналась она. А я с радостью предоставляла ей эти лишние часы — плевать на цену! — потому что это развязывало мне руки, позволяя больше времени уделять проверке студенческих работ и своим административным обязанностям. Я даже стала подумывать о следующей книге — серьезном критическом исследовании творчества Синклера Льюиса.

Мы договорились, что за двадцать часов в неделю я плачу Хулии 350 долларов, и я вдруг оказалась свободна от необходимости нестись через весь город, чтобы успеть забрать Эмили сразу, как только закончатся занятия. Тео, в свою очередь, вообще оказался свободен от каких бы то ни было домашних обязанностей. Подписав договор с Хулией, я позвонила ему домой и оставила сообщение на автоответчике: «Твоя взяла. Теперь у нас няня, она будет с Эмили все вечера. А уж возвращаться или нет — дело твое».

Он вернулся в тот же вечер с букетом цветов, прелестной джинсовой курточкой для Эмили и бутылкой шампанского, но без извинений и рассказов о том, где пропадал два дня. Я уже поняла, что подобное было в стиле Тео. Он никогда не повышал голоса, не оскорблял, не предъявлял претензий. Если что-то его не устраивало или ему казалось, что ему садятся на голову, предъявляя непомерные требования, Тео либо просто исчезал, либо в пассивно-агрессивной манере давал понять, что спорить с ним бесполезно.

Так и сейчас, я спросила: Следует ли мне понять, что такие уходы отныне входят в репертуар нашей жизни? — а он сообщил, что не собирается обсуждать это со мной. Он вообще не считает нужным делиться со мной своими переживаниями по этому поводу. Так, и только так.

— И стоит ли затевать перебранки, Джейн? Зачем это?

— Затем, вероятно, что мы, как предполагалось, ведем совместную жизнь, а это подразумевает разделение ответственности.

— Никогда совместная жизнь не базировалась на математически точном, пополам, разделении ответственности. Собственно, проблема у нас была с организацией послеобеденных часов, а сейчас она решена. И кстати, я готов вкладывать сто семьдесят пять баксов в вознаграждение Хулии. Это ровно половина, насколько я смыслю в математике.

— Я не стану впредь мириться с этими твоими исчезновениями.

— Ты же знаешь, Джейн, угрозами от меня ничего не добьешься.

Я попыталась продолжить разговор, но Тео, не слушая, вышел из комнаты и уселся играть с Эмили в детском уголке. Через полчаса, когда он вернулся, я заявила:

— Я так жить не могу.

— Жить как?

— Ты выходишь из комнаты всякий раз, как я…

Тео снова вышел к Эмили. Я выбежала следом и почти выкрикнула сквозь слезы:

— Соблюдай хотя бы элементарные правила вежливости и не прерывай разговор на полуслове.

В ответ на эту реплику расплакалась Эмили. Ее напугал мой громкий, рассерженный голос. Тео не ответил ничего. Он подхватил дочку на руки и стал утешать, бросив на меня выразительный укоризненный взгляд. В это мгновение я ясно поняла, что с этим человеком мне никогда не удастся настоять на своем.

А на чем, собственно, я собиралась настаивать? Семейные отношения так или иначе превращаются в состязание в силе. Даже убеждая себя в том, что мы не собираемся захватывать власть над партнером, мы все же, в той или иной степени, хотим, чтобы ситуация развивалась по нашему сценарию. Меня бесило то, что Тео ни в чем не шел со мной на компромисс, а всякий раз прибегал к уловкам, выставляя меня в идиотском свете и вынуждая в конечном итоге идти у него на поводу. Когда я пыталась довести до него свою точку зрения, он просто исчезал. Эта стратегия очень напоминала мне ту, с которой по жизни шел мой отец: «Есть два мнения — мое и неправильное». Только, в отличие от отца, Тео добивался своего молчанием, хитростью и коварством. Впрочем, я готова признать, что в данном конкретном случае — с нянькой — решение оказалось удобным и для меня.

После того как вопрос с няней был решен, Тео снова держался как ни в чем не бывало. Возвращался он не позднее восьми часов вечера. Часто вызывался приготовить ужин и непременно проводил довольно много времени с Эмили. Мы вместе тусовались до полуночи и как минимум дважды в неделю занимались сексом. Независимо от того, был у нас секс или нет, я засыпала в половине первого, а утром мы с Эмили поднимались в половине седьмого. После того как нашей девочке исполнилось три месяца, она, на радость родителям, сделала колоссальный рывок, перейдя к десятичасовому беспрерывному сну. Тео прекрасно справлялся с дочкой, если ей случалось все же проснуться среди ночи, а также идеально освоил искусство тихонько ложиться мне под бочок в четыре утра, не потревожив меня. Спал он всегда в берушах, так что по утрам звонкий голосок Эмили его не будил. Надо отдать должное нашей чудесной дочери: проснувшись, она никогда не плакала. Может, я придаю этому чересчур большое значение, но меня с первых дней жизни малышки поражало, что Эмили всегда могла дать нам понять, если ей что-то было нужно, и делала это в удивительно деликатной манере, без нытья и воплей. А еще она любила смеяться и по утрам неизменно встречала меня ослепительной улыбкой. Благодаря этому все трудные моменты как-то сглаживались, и я вспоминала, что материнство — стоящая вещь и радости от нее окупают все неприятности и сложности.

Перед самым рождением Эмили я поменяла свою «мазду» на «фольксваген-туарег». Я выбрала модель предыдущего года, и все равно после того, как я сдала старую машину в счет оплаты, пришлось добавить еще восемь тысяч. Выбрав этот надежный внедорожник, я окончательно утвердилась — отныне я становлюсь родителем.

Тео не пытался отговорить меня от покупки новой машины.

— А что, это ведь не какой-нибудь микроавтобус, к тому же без правого руля, который обычно портит дело у всех этих модификаций «тойоты». А эта машина на самом деле классная — я уверен на все сто, мне не стыдно будет показаться в ней.

Но в действительности водила только я, каждый день, потому что ведь это я отвозила по утрам Эмили в ясли. Ясли открывались в восемь тридцать, и ни минутой раньше, так что у входа в элитный детский центр на Портер-сквер всегда собиралась пара дюжин работающих мамочек (и не больше трех папаш), выстроившихся в очередь, с детьми в колясках. Все были нарядно одеты для работы, все нервно посматривали на часы, переминаясь с ноги на ногу, каждая была готова сорваться с места, как только растворятся двери и можно будет сдать ребенка. После этого все мы разбегались по своим рабочим местам и начинали свой дневной, хорошо оплачиваемый марафон, пытаясь разрешить дилемму, балансируя между профессией и материнством, размышляя о том, какому давлению подвергаются супружеские отношения, и повторяя себе, что в один прекрасный день должно же все это наконец закончиться.

Но мои размышления больше были связаны с осознанием некоей истины о моих отношениях с Тео: я поняла, что разлюбила его. А может быть, лучше было бы заменить это предложение вопросительным: любила ли я его когда-нибудь и осталась ли бы я с ним, не появись в нашей жизни Эмили?

Вероятно, этот вопрос был обусловлен другим: любил ли Тео меня когда-нибудь? Незадолго до первого дня рождения Эмили, когда мне стало казаться, что наши отношения начали налаживаться, Тео неожиданно изменил курс и снова стал где-то пропадать, не приходя домой ночевать по несколько ночей кряду. Особенно оскорбительным мне казалось то, что Тео никогда не удосуживался позвонить и сообщить, где он, а свой мобильный телефон отключал специально, чтобы довести меня до белого каления, — по крайней мере, тогда мне казалось именно так. После одного такого исчезновения продолжительностью в семьдесят два часа мои отчаянные попытки дозвониться увенчались-таки успехом. Тео мне перезвонил. Он был совершенно невозмутим:

— Я у себя, пишу.

— Неужели так трудно было снять трубку, набрать мой номер и просто сказать, где ты? Пойми, я беспокоюсь, я оставила тебе с десяток сообщений на автоответчике и в мобильнике.

— Я отключил оба телефона. Чтобы не отвлекали.

— Я тебя отвлекаю?

— У тебя напряженный голос.

— Конечно напряженный. Я же волнуюсь. Ты ушел, ни слова не сказав.

— Если бы ты потрудилась прочесть записку, которую я оставил…

— Я не видела никаких записок.

— Может, ты просто не там смотрела.

— Я весь дом перерыла, искала, не черкнул ли ты хоть что-нибудь.

На самом деле посмотрела я только на кухонном столе и на полке в прихожей, где мы имели обыкновение оставлять записки друг другу. И не поискала в…

— В спальне, — сказал Тео. — На твоем столике возле кровати, под лампой.

Отложив телефон, я быстрым шагом прошла в спальню. Резко открыв дверь, я посмотрела на прикроватный столик с моей стороны. Там, полускрытый от глаз пузатой лампой, лежал листок. Я подняла его. Записка гласила:

Еду к себе, писать.

И довольно с вас — ни обращения, ни подписи, ни объяснений и подробностей.

Я вернулась в гостиную, подняла трубку:

— Порядок, отыскала. Но можешь назвать мне хоть одну причину, почему ты не положил записку где-нибудь на видном месте?

— Не вини меня в том, что ты ее не заметила.

— Я ни в чем тебя не виню, Тео. Просто мне хочется, чтобы ты относился ко мне по-человечески, а к нашей семье — как к семье, а не как к пункту сервисного обслуживания, куда ты наведываешься только за сексом да за домашней пищей.

Тео не возражал, а назавтра пришел домой раньше меня и устроил небольшой праздник тайской кухни, заказав блюда из ресторана. Спустя несколько дней, в воскресенье, он взял Эмили на долгую прогулку в зоопарк, а потом приготовил итальянский ужин, развлекая меня забавными историями из жизни Уэллса, Хьюстона, Форда и Хокса и других великих режиссеров, которыми так восхищался. А потом, совершенно неожиданно, он обнял меня и сказал, что я прекрасна… в общем, до конца вечера я радовалась тому, как все у нас может быть хорошо. Пока все мои сомнения не нахлынули с новой силой.

— Когда уже ты примиришься с тем, что отношения не бывают идеальными, что тебя всегда будут мучить сомнения? — спросила меня как-то Кристи, позвонив мне почти в полночь, чтобы признаться в том, что и ее собственное сердце разбито. — И кстати, это не какой-нибудь неотесанный байкер — у этого типа есть и лоск, и мозги, но так все только еще хуже.

— Так вот твой совет: довольствуйся тем, что есть, и не обращай внимания на изъяны.

— Нет, — запротестовала Кристи. — Мысль дня у меня была другая: у тебя интересная работа, которая станет еще интереснее, когда ты расквитаешься со своим паршивым универом. Ты живешь с интересным мужиком, который, может быть, не идеальный муж, зато его не назвать дурнем или занудой. И вдобавок последний штришок, у тебя восхитительная дочь, и тебе удается совмещать все свои обязанности, скользить по натянутому канату между профессией и материнством. Да тебе наверняка позавидует большинство знакомых мне женщин, включая ту, что сейчас с тобой болтает.

— А вот это что-то новенькое. Ты же вроде никогда не хотела детей, всегда была непреклонна в этом вопросе.

— Ну и что же, а тут вот даже я заколебалась. Я хочу сказать, посмотри на себя. Я так полагаю, ты считаешь Эмили…

— Самым лучшим, что со мной случалось в жизни, — закончила я начатую ею фразу.

— Ну вот, видишь. А я отлично знаю, что лет через пятнадцать, если упущу момент, могу горько пожалеть о том, что предпочла свою независимость тяготам материнства.

— А можешь и не пожалеть.

— В конечном итоге мы все о чем-нибудь сокрушаемся. Так устроена эта штука, которую мы называем «наша жизнь». Мог, но не сделал… Хотел, но не решился… Все эти сожаления по поводу несбывшегося.

Может, Кристи была права. Может, лучше было смириться с двойственностью жизни. Может, то, в чем есть червоточина, всегда оказывается и самым интересным.

Но, как я и сказала Кристи, единственным, относительно чего я никогда не испытывала сомнений, была Эмили. В какое бы отчаяние ни приходила я из-за выходок Тео или из-за непредсказуемой политики университетского начальства, стоило моей дочурке обезоруживающе улыбнуться или пролепетать что-то, даже просто прижаться ко мне — и я мгновенно расслаблялась, забыв о мелких гадостях и всей бессмысленности жизни.

— Мама… папа… хорошо, — сказала Эмили однажды вечером, когда мы с Тео мирно болтали о чем-то за ужином и смеялись над какой-то ерундовой фразой, которую он подслушал утром в кофейной лавке.

— Да, ты права, — согласился Тео. — У мамы и папы действительно все хорошо.

Я взяла его за руку и улыбнулась.

Через десять дней Тео пришел домой с новостью — у него только что появился новый деловой партнер, женщина, Адриенна Клегг.

После этого у мамы и папы никогда и ничего уже не было хорошо.

Глава шестая

Адриенна Клегг. Я невзлюбила ее с первой же минуты, когда Тео привел ее к нам домой. Нет, неточно: я испытывала к ней омерзение. Потому что с самого начала ясно поняла, что она не может принести нам ничего, кроме несчастья.

Заявить, что тебе кто-то омерзителен, равносильно признанию своего поражения. Ненависть — чрезвычайно сильное чувство. Угодив в ее тиски, потом часто задаешься вопросом: а стоило ли до такой степени гнобить того человека? Из-за отца меня выгнали из «Фридом Мьючуал», я считала его преступником и предателем и все же не могла заставить себя возненавидеть его. Ведь это было бы почти то же самое, что возненавидеть самое себя.

Совсем иное дело Адриенна Клегг. Она не была членом семьи, да и к тому же вероломно разрушила ту жизнь, которую я усердно для себя выстраивала. Так что я всерьез ее ненавидела — и одновременно презирала себя за то, что с самого начала дала слабину и не сумела отразить атаку этой захватчицы, посягнувшей на нашу маленькую семью.

Наверное, с этим мне до сих пор труднее всего смириться. Ведь с первого взгляда на нее я поняла — это наша беда. Так почему было не дать бой сразу же? Что помешало мне, почему я позволила ей все растоптать?

Впрочем, я забегаю вперед.

Адриенна Клегг. Немного за сорок. Высокая. Худющая, как жердь. Огненно-рыжие волнистые волосы, плотным шлемом облегающие голову. Смуглая, будто всегда загорелая кожа. («Я на четверть индианка, во мне течет кровь инков», — сообщила она мне однажды.) Эта женщина одевалась исключительно в кожу, носила гигантские претенциозные серьги и массивные кольца на шести из десяти пальцев. Словом, какой-то гибрид между цыпочкой байкера и одной из амбициозных манхэттенских дамочек, неутомимых искательниц любовных приключений.

На самом деле на Манхэттене Адриенна Клегг потерпела полный крах. Она была с позором изгнана оттуда, и точно так же с позором вылетела из Лос-Анджелеса и Лондона. Но после этого удачно приземлилась в Бостоне. Надо же было такому случиться, чтобы судьба свела ее с Тео как раз в тот момент, когда он познакомился с местным кинорежиссером Стюартом Томкинсом. А Стюарт как раз снял малобюджетный, примерно за 10 тысяч баксов, комедийный боевик, черную пародию на «Бонни и Клайда», героями которой были студенты колледжа. Назвал он свою ленту «Гангстер из Дельта-Каппа»[82] — отвратное название. Стюарт был самым настоящим кинопсихом, помешанным на фильмах. Они с Тео были примерно одних лет, по тридцать с небольшим. Как и Тео, жил Стюарт в малюсенькой квартирке и так же перебивался фастфудом и полуфабрикатами. Но на этом сходство заканчивалось. Стюарт был длинным и тощим. Очень длинным и очень тощим — сто тридцать фунтов при росте шесть футов пять дюймов.[83] Он был сильно прыщав. («Лицо у него, как чашка Петри с культурой бактерий», — пошутил Тео.) А еще от него неприятно пахло. К счастью, так получилось, что у нас дома он не бывал — я не приглашала. Тео, будучи его лучшим другом, как-то заглянул к нему скоротать вечерок, но потом объявил мне, что никогда более не совершит этой ошибки. В квартире у Стюарта обнаружились залежи посуды, немытой полгода, горы грязного нижнего белья на полу, туалет, явно немытый со времен одиннадцатого сентября,[84] и над всем этим витал стойкий запах человека, откровенно пренебрегавшего гигиеническими нормами.

Тео был помешан на чистоте и порядке, и неудивительно, что после первого — и единственного — визита к Стюарту он вернулся домой с таким видом, словно перенес тяжелый токсический шок.

— Больше это не повторится, я не выдержу, — решительно заявил он, откупорил флакон моей туалетной воды (единственный мой флакон туалетной воды!), поднес его к носу и жадно втянул свежий цветочный аромат. — Это было все равно что шагнуть в выгребную яму. Но этот малый снял классное кино, которое принесет мне целую кучу денег.

«Принесет мне целую кучу денег». Вспоминая эти слова много позже, я вдруг поняла, что уже тогда, в самом начале нашей совместной жизни, Тео рассматривал этот потенциальный куш как свою, и только свою, выгоду.

В полной мере отдаю Тео должное — я бы никогда не поверила, что «Гангстер из Дельта-Каппа» способен заинтересовать хоть десяток зрителей. А он мгновенно разглядел и мощный потенциал ленты, и незаурядный талант Стюарта, «если, конечно, заставить его вымыться».

Со Стюартом Тео познакомился в архиве, где тот подрабатывал в кинотеке и, как и Тео, мечтал лишь о том, чтобы по десять часов в день смотреть фильмы. Потом выяснилось, что Стюарт получил небольшое наследство от тетки («Слышь, да она вообще, наверное, была чокнутая, что оставила мне хоть что-то»), которого как раз хватило на то, чтобы профинансировать съемки восьмидесятиминутного ужастика. Он снял его на видеокамеру в кампусе муниципального колледжа в Марблхеде. Все актеры были местные жители, каждый из которых получил по триста баксов, и все съемки Стюарт провел за десять дней. Он был дружен с парой ребят, занимавшихся спецэффектами, которые рассматривали эту сделанную «на коленке» работу как трамплин, возможность с минимальными затратами воплотить в жизнь кое-какие самые бредовые свои идеи.

Вот как раз это и поразило меня в «Гангстере из Дельта-Каппа» больше всего: его бредовость, нелепость и халтурность. Тео уговорил меня посмотреть фильм дома. Она даже притащил гигантское картонное ведро с попкорном, и мы жевали его во время просмотра этого идиотского фильма. Странно, но в этом зрелище и впрямь было что-то по-своему притягательное, какая-то изюминка. За примитивной и довольно бездарной актерской игрой, дешевыми спецэффектами явно ощущался своеобразный талант, способный привлечь зрителя и приковать его к экрану.

Сюжет фильма был примитивен, типичная дешевка: вечер выпускников колледжа, входивших в некое идиотское студенческое общество, превращается в сущий кошмар, когда один зубрилка и его подружка (представительница субкультуры готов) решают отомстить придуркам, травившим парнишку в годы учебы. Ботаник и готка, обратившись в ангелов возмездия, готовят страшные, изощренные казни для оболтусов, играющих в футбол и попивающих пивко: здесь и смерть от электрического тока, и выдавливание глаз, и выталкивание из окна на заостренные колья ограды, и вскрытие черепа электропилой, и даже вырывание языка плоскогубцами…

А потом они начинают грабить банки.

Сцены насилия в фильме, несмотря на всю жестокость и натурализм, отличал какой-то неистовый черный юмор. Стюарт и его соавторы выплескивали на экран море крови, но делали это с таким задором и залихватской удалью, что все это дикое действо невольно захватывало, причем одновременно вам было крайне неуютно от того, что вы позволили себе так увлечься этой кровавой резней.

Особенно заинтриговал меня общий подтекст фильма: его можно было рассматривать как атаку на оголтелую безынтеллектуальность, которая, к сожалению, всегда оставалась и остается характерным компонентом американской жизни. Словом, перед нами была типичная картина жанра «месть затюканного умника»: малый, которого постоянно вышучивали и дразнили, меняется ролями с наглыми, тупыми амбалами, считающими начитанность ужасным пороком, и берет над ними верх. Хотя оголтелая жестокость ленты меня шокировала, я поймала себя на том, что где-то в глубине души аплодирую психу, проучившему обидчиков.

— Что ж, все это интересно, конечно, — заговорила я, когда по экрану побежали финальные титры, — только теперь мне не обойтись без трех стаканов водки и горячего душа, чтобы смыть всю грязь.

— Это шедевр, — оценил фильм Тео.

— Ну, по-моему, это слишком сильно сказано.

— А по-моему, нет. Такой талантище не каждый день встретишь.

— Если это талант, то совсем неотшлифованный.

— Ага, потому-то он и интересен. Он примитивен, вот и воняет вдобавок.

— Да, эта удушливая деталь определенно важна.

— А еще должен тебе сказать, кино такого рода отлично продается. Если как следует его раскрутить, фильм станет хитом номер один во всех городах, где только есть учебные заведения. Члены подобных студенческих обществ будут от него в восторге. А уж когда он выйдет на DVD, я сяду за руль «порше».

— Что-то я не очень представляю тебя за рулем «порше», Тео.

— Это было образное выражение. Но обещаю тебе, эта лента станет блокбастером, будет делать сумасшедшие сборы. А чтобы начать раскрутку, мне нужно всего пятьдесят тысяч.

— И где же ты предлагаешь их взять?

— Вообще-то, я надеялся, что ты захочешь вложиться, сделать инвестиции в проект…

Я предполагала нечто подобное и все же безумно занервничала, услышав эти слова.

— У меня нет лишних пятидесяти тысяч, чтобы выбрасывать их на ветер.

— Да есть они у тебя, есть.

— Как ты можешь утверждать подобное?

— Просто я видел твою выписку из банка.

— Ты что, рылся в моих бумагах?

— Эй, оставь этот прокурорский тон. Разумеется, я не копался в твоих бумажках. Но месяц назад ты подводила баланс по своим счетам и оставила все банковские выписки у меня на столе…

— А ты не преминул их изучить.

— Если ты выставляешь свои бумажки на всеобщее обозрение, неудивительно, что кто-то их увидит.

— Только если этот кто-то проявит любопытство, как в твоем случае, Тео. Ты, например, постоянно бросаешь на столе свой дневник, но я ни разу, пи единого разу его не открыла.

— Да ты о чем, вообще? Это же тетрадка, она закрыта. А то бумаги, раскиданные по всему столу…

— Ну, давай начнем придираться к словам и выяснять, с чего же начинается нарушение конфиденциальности.

— Короче говоря, я знаю, что у тебя на банковском счету осталось шестьдесят восемь с чем-то тысяч.

— Это деньги, которые я копила годами, месяц за месяцем.

— Но ведь они просто валяются на счету. А если ты станешь нашим с Адриенной партнером…

Вот так он в первый раз упомянул ее имя.

— Кто такая Адриенна?

— Адриенна Клегг. Это совершенно гениальный кинопрокатчик, и я планирую с ней работать.

— Понятно, — процедила я ледяным тоном. — И когда же, интересно, ты повстречал этого «совершенно гениального кинопрокатчика»?

— Не переживай — я ее не трахаю.

— Да? Ты меня просто осчастливил.

— Я познакомился с ней через Стюарта. А он ее встретил в прошлом году на большом фестивале фильмов ужасов в Братиславе.

— Имеется в виду та Братислава, что в штате Нью-Йорк?

— Ха-ха, как смешно. Стюарт ездил в Словакию, давал материалы о фестивале в один журнальчик для фанатов, в котором подрабатывает. И попасть в Братиславу он сумел по одной-единственной причине — фестиваль согласился оплатить дорогу журналисту из этого журнала, потому что дистрибьюторы сбывают через подобные издания уйму дисков. Стюарт считается одним из наиболее знающих журналистов, специалистов по фильмам ужасов, так что…

— В общем, как Полин Койл,[85] только в своем жанре страшилок, правильно?

— Очень остроумно.

— Я не люблю, когда меня водят за нос, Тео.

— Понимаешь, Адриенна очень знающая женщина…

— С которой ты встретился за ужином в вонючем логове Стюарта?

— Э… а ты, похоже, ревнуешь…

— Просто удивляюсь, что ты до сего дня о ней ни словом не обмолвился.

— Можно подумать, я ежедневно требую от тебя детального отчета обо всех, с кем ты встречаешься по работе.

— Так ведь и я не объявляла ни с того ни с сего, что собралась заняться бизнесом и уже подыскала партнера…

— Адриенна заходила в архив на той неделе, как раз после того, как я впервые посмотрел окончательный монтаж ленты Стюарта и сказал ему, что хочу заняться ее прокатом. Он был согласен, но только при условии, что я буду работать вместе с Адриенной: он считает, что мы отлично дополняем друг друга. И он, мне кажется, прав. У нее есть деловая жилка и пробивная сила, а у меня — энтузиазм и любовь к кино. Она считает, мы заколотим минимум пятнадцать миллионов баксов, а это, при условии, что прокатное агентство берет тридцать пять процентов, будет…

— Пятьсот с чем-то…

— Пятьсот двадцать пять. Потрясающе, как быстро ты считаешь в уме.

— Ты правда думаешь, что можно будет получить такую прибыль?

— Я не думаю… я знаю, что фильм принесет даже больше. А если ты вложишь пятьдесят штук, я обещаю, что первые же пятьдесят тысяч, которые мы сделаем, будут возвращены тебе, а потом ты получишь еще двадцать процентов от наших комиссионных. Так что ты не просто отобьешь первый взнос, но и удвоишь свои деньги меньше чем за год.

— Если дело настолько верное, может, лучше взять под него ссуду в банке или в кредитной компании?

— Банки и крупные инвесторы не снисходят до малобюджетных ужастиков. Это не та область, на которую они обращают свое царственное внимание.

— Ладно, а что, если найти богатенького киномана, который захочет поучаствовать в этом?

— Понятно, почему ты виляешь — это означало бы вложить деньги в меня.

— А вот это уж полная ерунда. — Я постаралась, чтобы мой голос звучал не слишком зло или обиженно. Мне это не удалось.

— Да нет, это чистая правда. Ты в меня никогда не верила, даже мысли не допускала никогда, что у меня может что-то получиться.

— Как у тебя только язык поворачивается? Я всегда говорила, что поражаюсь тому, какой ты блестящий, остроумный. Я хвастаюсь перед друзьями тем, какой ты талантливый, и…

— Нет у тебя никаких друзей.

Это замечание подействовало на меня как мощный хук справа в челюсть.

— Неправда. Я все время разговариваю с Кристи..

— Она в трех тысячах миль отсюда. А кроме нее, ты ни с кем и не общаешься.

— А как насчет вас, мистер Индивидуалист? Ты вообще жил, как Обломов, пока я…

— У меня полно друзей, — тихо произнес Тео. — Просто я тебя ни с кем не знакомлю, потому что, я уверен, ты смотрела бы на них сверху вниз. Обливала бы их презрением… точно так же, как Адриенну и Стюарта.

— Мне просто обидно…

— Тебе просто страшно, что я могу добиться успеха, а потом брошу тебя.

— Дело совершенно не в этом, — возразила я, хотя в его последних словах была некоторая доля правды, хотя и очень неприятной. В каком-то смысле в основе наших отношений действительно лежал мой страх, что Тео хлопнет дверью и навсегда уйдет из нашей жизни, и мне было страшно и больно это сознавать.

— Я буду очень рада, если у тебя все получится с этим фильмом. И ты прекрасно знаешь, я всегда и во всем готова поддержать тебя…

— В таком случае вложи в меня деньги.

Мне многое хотелось сказать ему на это: и о том, что не нужно смешивать семейные отношения с деньгами и бизнесом, и о том, что я серьезно сомневаюсь в том, что Тео способен быть ответственным, и о том что он фактически вынуждает меня отдать ему весьма значительную сумму. Но я оказалась в одной из тех поганых ситуаций, выйти из которых достойно невозможно. Отказавшись дать ему деньги, я как бы признавала, что не верю в Тео. Вложив деньги в его проект, мучилась бы от чувства, что меня вынудил сделать это человек, чьи деловые качества, мягко говоря, оставляют желать лучшего.

Доверяйте своей интуиции — это, наверное, лучший совет, которому можно смело следовать. Следом напрашивается второй: не вкладывайте денег в раскрутку фильмов. Поэтому я решила попытаться выиграть время, сказав Тео:

— Мне нужен какой-нибудь договор о партнерских отношениях. И еще я должна познакомиться с твоей компаньонкой.

Тео расплылся в улыбке, которая всегда появлялась у него на лице, если он добивался того, чего хотел.

— Не проблема, — проворковал он. — Это вообще не проблема.

Через два дня Адриенна явилась к нам на ужин. Тео возился на кухне почти целый день, готовя какие-то замысловатые индийские блюда. Меня озадачила тщательность приготовлений (он специально ездил за некоторыми ингредиентами в индийскую лавчонку в Челси и даже потрудился вручную растереть в ступке специи), и я не могла не отметить мысленно, что для меня за все время — два года, — что мы были вместе, он готовил всего три раза. Тео настоял также на покупке шампанского и нескольких несуразно дорогих бутылок бордо.

— Это же индийская еда, — возражала я. — Она забьет вкус дорогого вина.

— Этот ужин ознаменует начало нашего делового партнерства, и я хочу, чтобы он был таким же важным и значительным, как сам наш проект.

— Мне казалось, речь идет о торговле дешевым кино, а не о репринтном издании Библии Гутенберга.

— Умеешь же ты все опошлить и испортить мне настроение.

— Ты несправедлив.

— Как несправедлив и твой намек, что я выпендриваюсь без серьезного повода.

Пятью минутами позже явилась Адриенна.

«Явилась» — подходящее слово, ибо больше всего это напоминало эффектный выход на сцену. Она возникла в дверном проеме в пальто до полу, напоминавшем гибрид восточного халата с афганским ковром. Очень высокая — около шести футов — женщина с сильно вьющимися волосами, выкрашенными в ядовито-рыжий цвет. Все в ней было кричащим, экстремальным, экстравагантным: пальто, волосы, отбеленные зубы, огромные бронзовые серьги в форме солнца, резкие мускусные духи. А потом раздался ее голос. Громкий. Пронзительный настолько, что соседи за стенами, должно быть, вздрогнули. И особенно противный из-за того, что источал показную доброжелательность.

— Боже-боже, да вы действительно красавица, как и говорил Тео.

Таковы были первые слова, вылетевшие из ее уст. За ними последовало:

— И — о, поверить не могу! — что за ди-ивная квартира! Это великолепно!

Эту реплику Андриенна подала, все еще стоя в дверях и не имея возможности «подивиться» великолепию нашей квартиры. Но вот, обхватив меня своими длинными руками, словно лучшая подруга после долгой разлуки, она увлекла меня вглубь и разразилась потоком восторженных восклицаний по поводу всего подряд — от цвета нашего дивана до «сказочного!» паркета и «прелестной» новой кухни. А уж когда дело дошло до Эмили…

— Боже, какая же очаровательная, ты холёсяя малышка…

Сюсюкая, Адриенна раскинула руки и направилась к моей дочери, а та испуганно сжалась в комочек и отвернулась от нависшей над ней фигуры, напоминавшей гигантскую хищную птицу. Эмили с первого взгляда безошибочно определяла, кому можно доверять, а кого надо сторониться.

Да-да, понимаю, что мое описание Адриенны необъективно, гротескно, возможно, я даже возвожу на нее напраслину. Но она была из породы людей, к которым невозможно относиться нейтрально. Не прошло и пяти минут, как она переступила порог нашей квартиры, а я уже мечтала лишь о том, чтобы она поскорее ушла.

Но не могла же я так прямо поделиться с ней своими мыслями. Вместо этого я предложила Адриенне чего-нибудь выпить.

— Не откажусь от коктейльчика с мартинчиком, — пропела она.

— Вам мартини с джином или с водкой? — уточнила я.

— А не найдется у вас — ну вдруг? — капельки-капелюшечки «Грей Гуз»?

— Нет, только старый добрый зануда «Смирнов».

— Что ж, думаю, меня это устроит.

Я ушла на кухню готовить напитки. После этого я вернулась в гостиную, где Адриенна, сидя на полу, пыталась наладить отношения с моей дочерью. Один за другим поднимая с пола кубики, она громогласно изрекала:

— Вот буковка А. Может Эмили прочитать буковку А? А вот буковка Я. Может Эмили прочитать буковку Я?..

Ребенок, в год и месяц от роду еще не особо умевший выговаривать слова, не понимал, чего от нее хотят. Пугающе визгливый голос Адриенны в конце концов заставил Эмили разразиться потоками слез.

— Тетя Адриенна тебя огорчила? — вопросила «тетя Адриенна» оглушительным, как сигнал тревоги, голосом.

В ответ Эмили зашлась таким ревом, что я поскорей подхватила ее на руки и вынесла из гостиной.

— Вот потому-то тетя Адриенна никогда не станет мамочкой Адриенной, — проорала гостья нам вслед.

Эмили не потребовалось много времени, чтобы вернуться в доброе расположение духа. Оказавшись вне зоны действия Адриенны, она тут же затихла.

— Прости, что позволила ей тебя напугать, — шепнула я дочке на ухо. — Она и меня тоже пугает.

Когда я вернулась в гостиную, Адриенна и Тео уже осушили свои бокалы. Заметив, что шейкер пуст, Адриенна устремилась на кухню, настаивая, чтобы следующую порцию дали приготовить ей.

— Это вовсе не обязательно, — сказала я.

— Конечно же обязательно, — жизнерадостно возразила она. — Выпьем еще по коктейльчику с мартинчиком и станем подружками не разлей вода.

Она вышла из комнаты, а Тео заметил:

— Я так и знал, что вы, девчонки, поладите.

— Очень смешно, — проворчала я.

— Знаешь, я не виноват, что у тебя нет чувства юмора.

— С этой женщиной мне что-то не до смеха, — прошептала я.

— Ты просто не можешь вынести, если рядом оказался кто-то по-настоящему яркий.

— Она вульгарна.

— А ты, как всегда, торопишься вынести приговор. Тебе бы только осуждать.

— Ты несправедлив. Я просто хочу тебе добра… нам.

Вернулась Адриенна с напитками:

— Ну, голубки, успели всласть поворковать?

— Нет, только я успела побрюзжать.

Я допила свой мартини и взяла второй стакан из ее рук. Водка с мартини — отличная отрава. Первая порция обеспечивает легкую анестезию. Вторая ошеломляет. После третьей вам делается все равно — вы готовы любезничать с пожарным гидрантом или выслушивать двухчасовой поток сознания Адриенны Клегг.

На мое счастье, действие мартини было усилено индийской едой, столь любовно приготовленной Тео, и дорогущим бордо, приобретенном специально к этому случаю. Я просто сидела себе за столом, ела, пила и помалкивала, так как усилия по поддержанию беседы взяла на себя Адриенна. В результате я узнала все подробности о «крайне неправильном» детстве нашей гостьи, проходившем в Ванкувере, о первом кратком браке с костюмером из Голливуда, который оказался необузданным гомосексуалистом (не она ли заставила его прийти к выводу, что уж лучше спать с мужчинами?), о том, как она проходила принудительное лечение в каком-то реабилитационном центре Бетти Форд в Британской Колумбии, чтобы отвыкнуть от пагубного пристрастия к перкодану («По крайней мере, перк доступен, он дешевле кока-колы», — заметила Адриенна). Еще я услышала, что это именно она помогла открыть для мира трех великих кинорежиссеров (имена которых лично мне были незнакомы), и узнала подробности ее профессиональной деятельности в Париже и Берлине («Я была первым кинопрокатчиком, поставлявшим фильмы в бывшую Восточную Германию, после того как рухнула стена»). За этим, разумеется, последовал рассказ о «сказочных» годах в Нью-Йорке, где она «знала каждую собаку».

Я не слишком напрягалась, слушая ее. Мой мозг, омертвевший от водки и вина, перешел в нейтральный режим. Я просто позволяла ее бесконечному монологу плыть сквозь свое сознание. Было, замечу, что-то завораживающее в ее зацикленности исключительно на себе, поглощенности собой. Ее нарциссизм буквально бил в глаза, он ощущался во всем — ив том, как Адриенна называла по именам великих из мира кино («Стивен… Хью… Джордж…»), предполагая, что пропуски вы заполните сами, и в том, что собственную жизнь она воспринимала как захватывающую мелодраму, ни на миг не сомневаясь, что и слушателям она так же бесконечно интересна, как ей самой. Что только увидел в ней Тео? В принципе, можно было догадаться: он испытывал какое-то извращенное удовольствие от ее манерности и непомерной аффектации — так некоторые мужчины-гомосексуалисты ловят кайф при виде разряженных, экстравагантных дам. Еще, думаю, Тео впечатляла ее непрошибаемая самоуверенность. При том, что он не испытывал комплексов по поводу собственной интеллектуальной мощи (и при его доходящей до абсурда педантичности), Тео иногда давал мне понять, что чувствует себя неуверенно в сугубо американском мире честолюбивых амбиций, и сомневался, что в его силах добиться успехов в карьере и зарабатывании денег. Поэтому Адриенна, такая многоопытная и искушенная (по ее словам) во всем, что касалось финансов, настоящий игрок, оказалась для Тео притягательнейшим магнитом. К концу вечера наша гостья завела речь о том, как собирается раскручивать «Гангстера из Дельта-Каппа», и принялась убеждать меня в том, что непременно превратит эту кровавую дешевку в высокоприбыльный коммерческий проект. Да, она была манерна и полна самолюбования, но в ее незаурядной пробивной силе сомнений не возникало. Чем больше она болтала, чем больше я убеждалась, что да, Адриенна сможет (как они с Тео наперебой обещали) вернуть мои сбережения менее чем за год. Как любой опытный коммивояжер, Адриенна знала, как обольщать клиента, поманив радужной перспективой скорого обогащения.

— Даже не сомневайся: полсотни штук, которые ты вложишь в дело, тебе вернутся, причем с полной гарантией. Зачем нам сейчас нужны твои деньги? Чтобы поездить по большим кинорынкам — типа ежегодного Американского кинорынка в Санта-Монике — и позаключать там важные контракты. С таким фильмом, как этот, есть уверенность, что мы сумеем и толкнуть его в кинотеатры, и растиражировать на дисках. Ты пойми, это кино — подарок судьбы. Черт-те какой великий, щедрый дар. Я на той неделе показала его своему приятелю, итальянскому прокатчику, так он готов выложить сто пятьдесят тысяч за право проката, и это только в Италии. Я знаю, каким будет твой следующий вопрос: если нам уже предлагают столько бабок, зачем поначалу нужны твои? Здесь ключевое слово «поначалу». Как прокатное агентство, мы получим свои тридцать процентов от всех продаж, но деньги, наличка, составят только десять процентов, остальное идет в оборот. Да к тому же прокатчику на оплату дается девяносто дней. Так что мы с тобой говорим о краткосрочном займе, который мы вернем, как только получим по сделкам первую сотню тысяч. Тут дело-то вот в чем: мы не только вернем твои деньги через четыре месяца, но если учесть еще двадцать процентов со всех наших доходов… В общем, считай сама, золотко.

Говорю тебе, такая продукция сейчас пользуется дикой популярностью, интерес к ней не иссякает. Люди хотят, чтобы им щекотали нервы. Люди жаждут страха, настоящего шока. Мы живем в бескровные времена потребительства и вялых надежд. Скажу больше, при том, что жизнь так скучна и одноообразна, в людях бурлит плохо подавляемая агрессия и недовольство. Недовольство бесперспективной работой. Браком, в котором партнеры давно обрыдли друг другу. Самим тем фактом, что любому, хоть работяге, хоть офисному планктону, катастрофически не хватает денег на жизнь, и ведь ни у кого же нет гарантий, что завтра вообще не уволят.

И что прикажешь делать со всей этой неудовлетворенностью, ненавистью, фрустрацией? Людям необходим какой-то клапан, чтобы выпустить пары: порнуха онлайн, шопоголизм, кино вроде нашего. Вот почему «Гангстер из Дельта-Каппа» сейчас, как никогда, придется ко двору: кино о мести — смотришь и представляешь, как получают по заслугам все твои обидчики. Ты только врубись — это беспроигрышный вариант!

Да, Тео упоминал, что ты подвизалась в хедж-фондах. Вон квартирка у тебя какая классная. В общем, то, что мы тебе предлагаем… ах, черт, конечно, это риск. Но ты же большая девочка, у тебя есть опыт хедж-фонда. Ты все понимаешь про риски, золотко. И понимаешь, что гарантия возращения вклада в течение четырех месяцев… и шанс удвоить, а если повезет, даже легко утроить свой капиталец к концу первого года… и учти, золотко, если я говорю «легко», это так и есть, я словами не бросаюсь…

Золотко. Я возненавидела ее еще и за это ласковое словечко, впрочем, мне все было ненавистно в этой гипертрофированной особе с ее вычурными манерами и натужными попытками снискать мое расположение. Когда она закончила свой заранее отрепетированный монолог, я была немногословна. Сказала только:

— Ладно, мне нужно все это хорошенько обдумать…

— Конечно, подумай, конечно, — подхватила она. — Никто на тебя не давит, мы не торопим, абсолютно.

После этого она с ненатуральным оживлением завела рассказ о каком-то своем знакомом, который отказался вложить деньги в «Пилу» и в результате потерял на этом «кругленький миллиончик». Но… никто на тебя не давит, мы не торопим, абсолютно.

Наконец, ближе к полуночи, мы остались одни. Тео был подчеркнуто заботлив и настоял, чтобы я шла спать, а он вымоет посуду. Приблизительно через час он тихонько лег рядом, и я не оттолкнула и не прогнала его. Мне не было неприятно и то, что наутро, проснувшись в одиннадцать (была суббота), я обнаружила, что дом тщательно убран, а сам Тео (как следовало из записки, оставленной на сей раз прямо на виду, на кухонном столе) отправился с Эмили в супермаркет, купить еды на выходные.

Все эти действия были объяснимы, Тео я видела насквозь. Но и в ясном свете дня (правда, с головой, туманной от похмелья) я по-прежнему испытывала серьезные сомнения относительно мадам Клегг.

Я поискала сведения о ней в Гугле и набрела на множество ссылок, подтверждавших ее участие в многочисленных ежегодных кинорынках, а также на заметку в «Голливуд репортер» за 2002 год, где ее называли «одной из серьезных фигур в прокате авторского кино». А через несколько дней после нашего ужина мне был вручен составленный Адриенной весьма профессиональный и продуманный бизнес-план, вместе с длинным и хорошо аргументированным письмом, содержащим подробные объяснения по поводу моей инвестиции и вновь подчеркивающим, что в самом худшем случае я получу назад те пятьдесят тысяч, который вложу в дело. Вечером Тео поинтересовался, продолжаю ли я сомневаться в предложенном проекте, и намекнул, что ему с Адриенной стоит огромного труда держать на крючке Стюарта, который уже начал получать другие, более выгодные предложения от более благополучных прокатных компаний.

— Пойми, для меня это очень важно, чтобы ты сейчас поверила и поставила на меня… особенно с учетом того, что, когда мы заработаем все эти деньги, они станут гарантией безбедного существования для нас с тобой и Эмили.

Впервые на моей памяти он заговорил о нашем общем будущем вот так, во множественном числе. Та часть моего сознания, которая так боялась, что я вновь останусь брошенной, немедленно отозвалась.

— Хорошо, — сказала я Тео в ту ночь. — Я в игре.

На другой день мне позвонила Адриенна, она была в полном восторге.

— Я прямо визжала, визжала, визжала, когда Тео сообщил мне новости. И обещаю, обещаю, обещаю, что ты не пожалеешь о своем решении. Можешь быть уверена в этом на тысячу процентов.

Еще она сказала, чтобы было бы, типа, круто, если бы меня оформили сотрудником компании «Фантастик Филмворкс», которую они с Тео сейчас регистрируют, чтобы заниматься раскруткой и прокатом фильма. Это, пояснила она, давало бы мне право посещать разные встречи и совещания и быть полностью в курсе принимаемых решений по прокату ленты (и разумеется, влиять на принятие этих решений).

— Почему бы и нет? — ответила я, подумав, что неплохо иметь возможность держать руку на пульсе и наблюдать за тем, как расходуются мои средства.

Соглашение о генеральном партнерстве было доставлено через несколько дней. Все было ясно и четко изложено — описаны условия инвестиции, приложен детальный план возврата долга и выплаты добавочных дивидендов, а также (я сочла это особенно важным) четко оговорено, что, как член компании, я имею полный доступ ко всей финансовой документации и участвую в принятии решений по всем продажам, связанным с фильмом. Вечером того же дня — когда Адриенна, предварительно созвонившись, явилась к нам для окончательного разговора — я еще раз проговорила свои требования: я должна быть в курсе всех предпринимаемых шагов и по первому требованию мне должны предоставлять любые отчетные документы.

— Без проблем, золотко. Мы собираемся вести дела абсолютно прозрачно.

После этого несколькими росчерками пера я подтвердила, что инвестирую пятьдесят тысяч долларов в прокатное агентство «Фантастик Филмворкс». Когда все документы были подписаны, Адриенна вытащила «бутылочку шампусика», которую принесла с собой, чтобы отметить сделку. Только это была не простая бутылка шампанского. Это был «Лоран-Перье» урожая тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

— Зачем было покупать такую дорогую бутылку? — заметила я Тео позднее, когда мы собирались ложиться.

— Бывают моменты, когда уместно позволить себе небольшое сумасбродство.

За этим последовали месяцы, на протяжении которых Адриенна и Тео позволяли себе сумасбродство за сумасбродством, а меня все сильнее трясло от злости во время перебранок с Тео относительно этой недопустимой расточительности.

А потом настал момент, когда, повинуясь капризам судьбы, непомерные расходы сменились вдруг огромными доходами. Адриенна и Тео оказались правы насчет этого доморощенного фильма. Он стал хитом и блокбастером.

Оглушительный успех может принести стабильность на всех фронтах. А может посеять хаос и разруху. Так что я вынесла для себя урок: нужно всегда помнить, что некоторые люди способны испортить все дело, даже добившись успеха, о котором мечтали всю жизнь.

Глава седьмая

Эмили… За последующие полтора года, чтобы ни случалось со мной в жизни, у меня была одна неизменная и самая важная опора — моя дочь. Все остальное, что происходило со мной и вокруг меня, было ужасно, но винить я никого не могу, только себя. В конце концов, своими руками передав деньги Тео и Адриенне, я сама дала им возможность…

Но я снова забегаю вперед… Сначала Эмили. К полутора годам она уже изъяснялась простыми, но удивительно интересными и осмысленными фразами и, казалось, обожала меня так же, как и я ее. Видимо, тягостная семейная история наложила на меня тяжелый отпечаток, поэтому я с самого начала твердо решила, что своей дочери жизнь не отравлю и не позволю ей страдать от чувства вины перед родителями. Я постоянно повторяла Эмили, что она была и остается самым лучшим, что когда-либо было у меня в жизни.

Способен ли был маленький ребенок, совсем еще младенец, понять это? В такое могут верить только совсем уж ненормальные родители. Скажу честно, у меня не было уверенности даже в том, правильно ли я сама все понимаю. Но в одном я была твердо уверена — я наслаждалась каждым мигом, проведенным с дочерью. Она никогда не доставляла мне хлопот. А может, я просто решила, что от Эмили не может исходить ничего неприятного или раздражающего, что бы она ни делала. Проливала ли она молоко, будила ли меня ночью, капризничала ли и ревела — ничто не могло вывести меня из терпения. А самым удивительным для меня самой же оказалось то, что я вдруг поняла: ради дочери я готова сделать что угодно, и все мне под силу. Поразительное это было ощущение, ибо через него мне открылась вся глубина беззаветной любви к этой крохотной девчушке, которая, так уж получилось, приходилась мне дочерью.

Эмили спокойно относилась к моим отлучкам и не скандалила, когда по утрам я отдавала ее в ясли. Каждый вечер, когда я возвращалась с работы, она нетвердыми шагами ковыляла (а потом и бежала) мне навстречу, радостно сообщая Хулии: «Мама домой!»

Хулия постоянно пела мне о том, какая Эмили лапочка и как легко за ней присматривать.

— Она прекрасная, потому что вы с ней прекрасная мать, — сказала она как-то на своем ломаном английском.

— Да нет, — ответила я, — Эмили прекрасна сама по себе.

В три года она полюбила хватать книги и приговаривать что-то вроде: «Мама любит книги — я люблю маму». А иногда, когда я за столом проверяла студенческие работы, она забиралась ко мне на колени и пыталась прочитать слова, написанные мной на листках.

По выходным мы с Эмили непременно отправлялись в какой-нибудь интересный познавательный поход: в Музей науки, зоопарк, Музей изобразительных искусств (где однажды она ткнула пальчиком в висящее на стене полотно Ротко[86] и сказала: «Красиво»), даже в библиотеку Виденера в Гарвардском университете, где моя приятельница Диана из отдела каталогов провела для нас экскурсию. Эмили слегка оробела среди бесконечных рядов стеллажей и жалась ко мне все время, пока Диана терпеливо рассказывала ей о том, как отыскать на полке нужную книгу, и о том, что здесь есть книги с историями, и книги про разные науки, и книги про то, что происходило в прошлом, и…

— Я буду писать истории, — вдруг объявила Эмили.

— Обязательно будешь, — лучезарно улыбнувшись, согласилась Диана.

И снова я выслушивала восторги и комплименты по поводу своей доченьки, такой спокойной и сообразительной. Как-то в снежный зимний день я побоялась садиться за руль и решила отвезти Эмили в детский сад на метро. Всю поездку она весело болтала и калякала что-то в раскраске «Улица Сезам», время от времени демонстрируя мне свои успехи. Сидящая напротив пожилая женщина нагнулась ко мне и заговорила:

— Знаете, у меня несколько внуков, и они совершенно не умеют себя вести, вечно орут и брыкаются. А ваша девочка — что-то потрясающее… это, безусловно, ваша заслуга.

Да, я и сама понимаю, что все это звучит несколько преувеличенно. Но я не могла иначе воспринимать Эмили. Впервые в моей жизни появился настолько важный для меня человек, заслонявший все остальное. Сказано сильно, но точно. Эмили была самым дорогим мне существом, самой большой любовью моей жизни.

С ее отцом между тем дело повернулось совсем иначе. С того момента как я перевела пятьдесят тысяч долларов на счет «Фантастик Филмворкс», Тео стал стремительно отдаляться от нас. На полученные от меня деньги они с Адриенной арендовали офис на Гарвард-сквер за тысячу двести долларов в месяц. Я была поражена такой расточительностью.

— Гарвард-сквер — самое дорогое место во всем Кембридже, — возмутилась я.

— Так и должно быть. Адриенна говорит, что это вопрос имиджа. Имея дело с крупными прокатчиками, мы не можем позволить себе ютиться где-то на задворках. А Гарвард-сквер каждый знает.

— И все-таки пятнадцать тысяч в год только за съемную контору.

— Да не парься ты. Адриенна говорит, что через четыре месяца на нашем счету осядет минимум сто штук баксов. Ты получишь назад свои пятьдесят, и проблем с наличными у нас больше не будет.

— У тебя уже появились проблемы с наличными?

— Этого я не говорил.

Адриенна и Тео вместе летали в Милан на какое-то важное совещание. Тео уверил меня — но только тогда, когда я задала прямой вопрос, потому что хотела дать себя успокоить, — что жить они будут в разных номерах.

— Не парься по этому поводу. Адриенна не в моем вкусе, я не в ее вкусе… да и вообще, у нее же есть этот мужик, с которым они сейчас встречаются.

— Как его зовут?

— Тодд… фамилии не помню.

— А кто он такой?

— Кажется, журналист из «Феникса».

Я проглядела выходные данные «Бостон феникс». Там не было упомянуто никого по имени Тодд. Я не поленилась позвонить в редакцию газеты и спросила, не пишет ли для них какой-нибудь репортер с именем Тодд. Женщина на другом конце провода ответила, что не уполномочена давать подобного рода информацию, но я могу сама проверить, так как все номера газеты доступны в архиве их интернет-сайта. Достаточно их полистать, чтобы найти то, что я ищу. Так я и сделала — прибегнув к помощи компьютерной поисковой системы, прошерстила все выпуски за год, не обнаружив ни одного упоминания о каком-либо Тодде вообще. Я расширила поиск до двух лет. Тот же результат. Любые Тодды явно старательно обходили «Феникс» стороной.

Я вскользь упомянула об этом Тео. Его это разозлило.

— Решила поиграть в Эдварда Робинсона из «Двойной страховки»?

— Я не ищейка и ничего не собираюсь вынюхивать, — оскорбилась я, вспомнив фильм.

— Вот именно этим ты и занята, а то не бросилась бы выяснять, пишет ли Тодд для «Феникса».

— К слову, он этого определенно не делает.

— Следовательно?

— Следовательно, у нее нет никакого парня по имени Тодд.

— Нет, у нее точно есть парень, и зовут его именно Тодд.

— Но он не работает в «Фениксе».

— Значит, я что-то спутал.

Из Милана Тео привез мне чудовищно дорогие черные сапоги от Феррагамо.

— Потрясающие, — признала я. — Не стоило меня так баловать.

— Предоставь мне самому об этом судить, — ответил он. — Тем более что мы получили от итальянцев пятнадцать штук как предоплату за прокат.

Но сапоги стоили полторы тысячи (оценить их мне помог все тот же Интернет), и мне стало не по себе при мысли, что Тео просадил на меня десятую часть первой же выручки. Однако я решила его не нервировать, тем более что совсем скоро у нас возникли более серьезные причины для трений.

— Здравствуйте, спаси-и-ибо, что вы позвонили в «Фантастик Филмворкс».

Этот голос — странноватый, замедленный и явно наводивший на мысль, что его носительница перебрала галлюциногенов, — ответил мне, когда я в один прекрасный день позвонила Тео в офис.

— Кто это? — задала я вопрос, когда трубку взял Тео.

— Наша ассистентка, Трейси-Спейси.

— Вы наняли ассистентку?

— Не на полный день.

— Все же наемная рабочая сила. А что за странное имя, Трейси-Спейси?

— Нам нужен был помощник. Я же продолжаю работать в архиве, а Адриенна постоянно ездит…

Еще одно обстоятельство, безумно раздражавшее меня, — Адриенна все время была в разъездах, сновала между Лондоном, Лос-Анджелесом, Миланом и Барселоной. Время от времени эта гранд-дама удостаивала меня телефонного звонка, демонстрируя показное дружелюбие и пытаясь подбодрить.

— Джейн, золотко, ты просто не поверишь, как тут все дорого в этом проклятом Лондоне. Нет, только представь, сейчас в «Старбаксе» с меня содрали восемь баксов за фрапучино. Кому в голову придет платить такие деньги?

— Тебе, например.

В ответ она залилась своим лающим, как у гиены, смехом:

— А тебе палец в рот не клади! Но мне что-то кажется, что наша Джейн немножко, капельку-капелюшечку, нервничает. Я попала в точку?

— Да, угадала.

— А все потому, что ты пока не знаешь, зачем я звоню… У меня есть новости, славненькие-чудесненькие! Слышала когда-нибудь про «Филм фэктори»?[87] Так вот, они готовы отстегнуть двести пятьдесят тысяч за кинопрокат в Британии!

— А как с правами на диски?

— Это они хотят в рассрочку, но мы будем получать сорок процентов с продаж!

— И сколько, по их мнению, это может принести?

— Нет, вы только послушайте эту умничку… настоящая бизнес-леди!

— Тридцать процентов с двухсот пятидесяти — семьдесят пять тысяч. Не такой уж безумный навар, если вспомнить, что Великобритания чуть ли не основной англоязычный рынок.

— Это отличная цена. — В голосе Адриенны послышались раздраженные нотки.

— За прокат «Убей меня сейчас» в кинотеатрах Британии получено семьсот пятьдесят тысяч. — Я назвала недавно нашумевший, жутко чернушный фильм ужасов, имевший огромный кассовый успех в тридцати с чем-то странах.

— Откуда ты знаешь?

— Умею пользоваться поисковиком в Интернете. Поисковик отослал меня к сайту журнала «Вэрайети», а там в архиве был сюжет, посвященный прокату «Убей меня сегодня». Услышав, что вы со своим фильмом потянули только на треть от того, что они получили за прокат в Британии…

— Знаешь, дорогуша, — перебила меня Андриенна, — мы так не договаривались, когда я соглашалась инвестировать в проект твои деньги.

— Ты, значит, соглашалась на мои инвестиции, — заговорила я злобно (потому что и в самом деле страшно разозлилась). — Вы с Тео пришли ко мне и упросили…

— У меня восемнадцатилетний опыт работы в кинобизнесе. Меня назвали «одной из серьезных фигур в прокате авторского кино». И вообще, двести пятьдесят — отличная цена.

— Средняя это цена.

— Твое вложение она покроет.

— Уж я надеюсь.

Когда вечером домой явился Тео, я сразу поняла, что он раздражен и недоволен.

— Я и не знал, что у тебя такой богатый опыт в вопросах кинопроката, — проговорил он тихо и кротко.

— Я способна сравнить удачный прокат со средним.

— А знаешь ты, что Адриенна позвонила мне из Лондона вся в слезах?

— Ты ждешь, что я тоже заплачу? Да и с чего такая реакция, я ведь просто указала ей на то, что гордится пока особенно нечем.

— Впредь не ставь ее суждения под сомнение.

— Это приказ, сэр?

— Не мешай ей заниматься своим делом — она с ним очень хорошо справляется.

— Не так уж, если получила на шестьдесят пять процентов меньше, чем…

— Никто не мог предположить, что цены на кинорынке немного упадут. Ты работала с финансами, ты должна понимать, что всегда есть риск, важно его оценить и предвидеть. Так к чему эти разговоры о том, удачная это сделка или неудачная? Ты-то свои деньги назад получишь.

Но я не получила свои деньги. Прошло четыре месяца. Тео и Адриенна ездили в Лос-Анджелес, а потом на Американский кинорынок, где взяли напрокат «форд-мустанг» с откидывающимся верхом и сняли многокомнатный люкс в отеле у самого океана. Откуда я обо всем этом узнала? Я посмотрела фотографии Тео, на которых он и Адриенна позировали у ярко-красного автомобиля. Были и кадры вечеринки, устроенной ими для всевозможных типов из мира кино в шикарных апартаментах, где (в истинно голливудском стиле) имелась даже просторная веранда, выходившая на пляж Санта-Моники. Увидела я эти фотографии потому, что Тео оставил свой новенький навороченный фотоаппарат на кухонном столе включенным. На экране видоискателя красовались они с Адриенной, обнимающие друг друга за плечи.

Смутило ли это меня? Совсем чуть-чуть. Фотокамера явно была оставлена на видном месте для меня, так что я, разумеется, прокрутила и другие кадры. Тогда-то я увидела и номер люкс с верандой, и вечеринку с киношниками, и то, как они вместе с другими гостями предаются пьяному разгулу и валяются на широченной гостиничной кровати.

Зачем Тео оставил свой фотоаппарат на кухонном столе? На этот вопрос возможен лишь один ответ: он хотел, чтобы я его нашла. Он хотел донести до меня тот факт, что они с Адриенной стали любовниками. Следуя освященной веками мужской традиции, он решил перевалить на мои плечи свой маленький постыдный секрет, а заодно заставить и меня тоже мучиться чувством вины.

Вечером, когда Тео вернулся домой, я подступила к нему с вопросами. Однако его реакцией было холодное негодование.

— Почему ты смотрела фотографии?

— Потому что ты мне их оставил.

— Чушь собачья, — возразил он. — Фотоаппарат просто лежал. Не обязательно было его трогать. Ты сама решила его взять.

— А ты сам решил оставить на видоискателе снимок, где вы в обнимку с Адриенной?

— Мы просто положили руки друг другу на плечи, и все.

— И все? Вы там вместе кувыркаетесь в кровати.

— Там на кровати много народу.

— Но ты положил голову ей на бедро.

— Большое дело. Мы все были пьяные вдрызг.

— Вы были в одном люксе.

— Да, верно, в люксе. Не забудь, в номерах люкс несколько комнат. Вот и в этом было две спальни. Одна для Адриенны, другая для меня.

— Хочешь, чтобы я в это поверила?

— Да мне, честно говоря, все равно, поверишь ты или нет. Просто это правда, так и было.

— Пусть даже, как ты утверждаешь, вы с этой женщиной не спали, но ты не можешь отрицать, что вы откровенно пустились в разгул и занимаетесь диким разбазариванием денег.

— Боже, снова те же песни!

— Да, снова те же песни. Потому что стартовый капитал, который вы транжирите на кабриолеты и люксы в роскошных отелях, а также на все эти бесконечные увеселительные поездки, вообще-то принадлежит мне. А мне вы пока ни гроша не вернули.

— Это потому, что деньги по подписанным контрактам еще не начали поступать.

— И сколько регионов вы уже обработали?

— Вопрос не ко мне. Поговори с Адриенной, это по ее подразделению.

— Ее подразделению? У вас что, уже международная корпорация с подразделениями в тридцати странах? Должен же ты знать, сколько именно контрактов вы подписали и на какую приблизительно сумму.

— Не могу я тебе ответить, правда, не знаю. Штук шесть, я думаю.

— Ты думаешь. А в Штатах — серьезный большой контракт…

— Вот, об этом я как раз и собирался сказать. «Нью Лайн Синема»[88] предлагает нам, кажется, миллион.

От такой новости я на миг онемела.

— Когда это произошло?

— Пару дней назад.

— Что же ты мне не сказал?

— Не был до конца уверен. И не хотел тебя обнадеживать, а потом разочаровывать.

— Я сотрудник фирмы. Нужно было мне рассказать.

— Ладно, тут я сплоховал. И прошу прощения. Но разве новость тебя не радует?

— Конечно же радует. Это же значит триста тысяч долларов для нас. Чудесная новость.

— Так что можешь не волноваться насчет того, как мы тратим деньги, стараясь раскрутить и повыгоднее продать фильм. Если бы мы приехали на Американский кинорынок и остановились в каком-нибудь мотеле, а я бы сидел за рулем взятого напрокат «бьюика», никто бы с нами и разговаривать не стал. Как говорит Адриенна, чтобы заработать денег, нужно сначала потратить деньги. Так уж это делается.

— И все же хотела бы просмотреть отчет о ваших поездках со всеми чеками и подписанные контракты.

— Этот вопрос мы решим, — уклончиво ответил Тео.

Тео продолжал уклоняться и дальше. Каждые две недели я терпеливо напоминала ему, что он так до сих пор и не показал мне счета и контракты. Тео обещал, что все сделает через пару дней. Когда это повторилось в третий раз, я не выдержала, вспылила и поставила условие: либо он немедленно предъявляет мне все документы, либо будет разговаривать с моим юристом. И я наконец узнаю, почему, черт возьми, мне до сих пор не вернули мои пятьдесят штук.

На другой день мне позвонила Адриенна:

— Золотко, золотко, прости, киса, прости, не дуйся. Я виновата-виновата, глуплю-туплю…

Глуплю-туплю.

— …просто я совсем затрахалась со всей этой подготовкой к Каннам, вот и не успеваю собрать бумаги, познакомиться с которыми ты не просто можешь, а заслуживаешь. Но я с радостью пришлю их тебе с курьером сегодня вечером.

— Зачем тратить деньги на курьера, если Тео сам может донести папку до дома?

— Разве Тео тебе не сказал? Он сейчас не в Нью-Йорке, уехал со Стюартом на встречу с представителями «Фокуса», «Нью Лайн», и еще пары фирмочек поменьше — разговор пойдет о следующем проекте.

— Нет, он мне ничего не сказал.

— Упс! Снова я глуплю-туплю! Он же просил ничего тебе не говорить. Все это так неожиданно свалилось на голову, потому что, благодаря нам, Стюарт сейчас в цене, в цене, в цене! И каждый так и норовит заполучить его новый сценарий. Конечно, первыми с ним договорились мы, пообещали выплатить ему аванс, чтоб писал.

— Что?

— Ой, перестань, не делай круглые глаза. Не может быть, чтобы Тео не сказал тебе, что часть стартового капитала мы вложили в новый сценарий.

— Какой еще сценарий?

— «Темный лес». Этот уже не настолько кровавый и забавный, как первая лента. Более хичкоковский. Двое подростков-близнецов, одержимых мыслью об убийствах, живут в сельской глуши в Мэне. Обитают они в трейлере со своей беспутной мамашей и решают поубивать всех ее неотесанных дружков. А потом их внимание привлекают все жители поселка, которые изменяют женам. В общем, нечто среднее между Джоном Стейнбеком и «Жаждой смерти».

— Так вы заплатили Стюарту, чтобы он написал этот сценарий?

— Правильно поняла.

— А сколько именно вы ему заплатили?

— Сто тысяч долларов, — ответила она.

— Ты шутишь?

— Это недорого, если учесть, в какой он сейчас цене.

— Это недорого, если иметь деньги.

— У нас есть деньги.

— Да, я понимаю, у вас есть куча денег, но ведь они же все на бумаге, в контрактах. Но что-то с трудом верится, чтобы Стюарт согласился писать, не видя наличных, а?

— Конечно нет. Вокруг него сейчас кругами ходит столько желающих, настоящие стервятники.

— И вы захотели заполучить его первыми?

— Точно, золотко.

— Я тебе не золотко, — отрезала я и швырнула трубку.

Тео появился дома через три дня, и его первыми словами, обращенными ко мне, были:

— Ты, стало быть, отчитывала Адриенну за договор со Стюартом о сценарии.

— Вижу, твоя подружка держит тебя в курсе всех наших разговоров.

— Она не моя подружка, но я понимаю, почему ты ее терпеть не можешь.

— Я никогда такого не говорила.

— Да это и не требуется. У тебя все на лице написано.

— Ну да, потому что эта женщина — ходячая проблема. Она отравляет все вокруг себя, а это опасно.

— Ты вообще ничего не понимаешь. Ее так уважают в кинобизнесе…

— Если она так уважаема, какого черта решила заниматься бизнесом с тобой?

Я тут же пожалела об этой реплике, едва успела она сорваться с моих губ. Но таковы уж правила выяснения отношений на повышенных тонах. В запальчивости мы выкрикиваем слова, которые потом невозможно взять назад.

— Какая же ты сука, — тихо выговорил Тео.

— Прости… я не то хотела сказать…

— Нет, ты сказала именно то, что хотела, каждое слово… Ты всегда смотрела на меня как на неудачника и жалела, что стала со мной спать. Что ж, пусть. Но знай, пришлось бы мне выбирать между тобой и Адриенной, я выбрал бы Адриенну и даже глазом не моргнул.

Последние слова он выкрикнул и ткнул пальцем прямо мне в лицо. Потом схватил куртку и свою фотокамеру и ушел.

Я не видела его еще три недели. И не слышала о нем ни слова. Я пробовала звонить ему на мобильный. Я посылала бесчисленные сообщения по электронной почте. Через сорок восемь часов я позвонила в Гарвардский киноархив и узнала, что Тео взял шестимесячный отпуск… и что его местонахожение в настоящий момент неизвестно. Тогда я съездила к нему на квартиру. Оказалось, что она сдана гарвардскому аспиранту из Мумбай. У того тоже не было адреса Тео — только номер почтового ящика для писем до востребования. После этого я испробовала другой подход — извинялась перед Тео в многочисленных электронных письмах за то, что не сумела сдержать эмоции, писала, что искренне сожалею о том, какое направление принял наш разговор… предлагала — в самый последний раз — встретиться и искренне поговорить с глазу на глаз.

Ответа не последовало.

Я позвонила Адриенне. Она тоже хранила молчание, не отвечая ни на мои звонки, ни на электронные письма. Я ясно представляла, что они вдвоем смотрят, как на экранах их телефонов высвечивается мой номер, но молчат, потому что сговорились от меня избавиться. Теперь я уже не сомневалась в том, что они живут вместе и состоят в сговоре против меня.

— Конечно, он ее трахает, — сказала Кристи. Она заезжала в Кембридж через несколько недель после исчезновения парочки. — Сама посуди, он мужик. Они клюют на любую бабу, если только она доступна и не возражает. Тут все дело в другом — сколько времени ты еще намерена это терпеть и, если уж на то пошло, с какой стати ты вообще терпела все это до сих пор?

— У нас же ребенок.

— Но он-то давно не занимается Эмили, так что…

— Я понимаю, понимаю…

— Если мужчина, с которым ты живешь, исчезает из твоей жизни на несколько недель, если у него даже не хватает мужества позвонить тебе и сказать, где он и что с ним, позволь спросить — на хрена тебе вообще его возвращать?

Я опустила голову, моргнула и почувствовала, что к глазам подступают слезы.

— Дело не только в этом, есть и другие вещи, поважнее, — начала я.

Тут я рассказала ей про телефонный звонок. Мама позвонила мне на прошлой неделе. Это был наш первый разговор после того неудавшегося визита. Когда родилась Эмили, я отправила маме фотографии, а она ответила вежливой официальной запиской, в которой говорилось, что Эмили, конечно, прелестная девочка и она желает, чтобы дочь принесла мне много радости и счастья. Вот так. Я накатала длинное письмо (мама упорно отказывалась вести по электронной почте личную переписку, хотя и вынуждена была ею пользоваться на работе). В нем я писала, что жизнь коротка и что, если она хочет навестить нас в Кембридже, я всегда буду рада ее видеть. Прошло две недели, я уже собиралась позвонить маме, когда от нее пришла открытка:

Джейн!

Честно говоря, я думаю, что сейчас не самое подходящее время для визита. Возможно, в будущем я изменю свое мнение.

Если это случится, я сама с тобой свяжусь.

Всего наилучшего,

мама.

P. S. Пожалуйста, не пиши и не звони, я не передумаю. Я знаю, что мне по силам выдержать, а что нет.

Я не стала перечить и навязываться с приглашениями, но каждые полгода исправно посылала ей фотографии Эмили, вкладывая в конверт короткую нейтральную записку, что-то вроде: «Подумала, может, тебе интересно будет посмотреть, как быстро подрастает твоя внучка». Мама неукоснительно отвечала вежливой открыткой, отмечая умный взгляд, красоту Эмили и т. п. Однако со мной она явно по-прежнему не желала иметь ничего общего… до той недели перед приездом Кристи, когда вдруг, совершенно неожиданно, раздался ее звонок.

— Буду краткой, — заговорила она подчеркнуто деловым тоном. — У меня обнаружили странную опухоль, доктор настаивает на том, чтобы я легла в больницу в Стэмфорде на обследование. Я сочла, что нужно поставить тебя в известность.

— Что говорит врач, насколько это серьезно? — просила я.

— Не надо делать вид, что ты очень встревожена, Джейн…

— Ты несправедлива, и сама это знаешь. Я всегда тревожусь о тебе. Если уж кто и возводил между нами стену, это была не я.

— С какой стороны посмотреть.

— Ладно, не будем об этом. Можно мне приехать, навестить тебя, пока идет обследование?

— Не вижу в этом никакой необходимости.

— Если ты не видишь необходимости, зачем же позвонила?

— Потому что может оказаться, что я умираю, и моей дочери следует об этом знать.

Мама положила трубку. Через час я ей перезвонила — сердце у меня разрывалось попеременно от гнева и чувства вины. Она не ответила на звонок, и я оставила сообщение на автоответчике. Прошли сутки. От мамы все еще не было ни слова. Я снова набрала ее домашний номер, потом позвонила в библиотеку и поговорила с одной из маминых коллег. Оказалось, что мама легла в Стэмфордский медицинский центр, и коллега дала понять, что дела у нее плохи.

— Как получилось, что мы столько времени вас здесь не видели? — поинтересовалась она.

— Долго рассказывать, — ушла я от ответа.

Я немедленно перезвонила в медицинский центр и узнала, как позвонить в палату. Мама ответила после второго гудка.

— Я ждала, что ты позвонишь, после всех этих сообщений, что ты оставила. Мучает совесть, что бросила меня столько лет назад?

— Как твои дела? — спросила я наконец.

— Мой онколог, доктор Янгер, все возится со мной, проводит исследования, анализы делает. А результат будет один: куда ни посмотришь, везде этот чертов рак.

— Я завтра приеду.

— Что это ты надумала?

— Ты моя мама…

— Приятно, что спустя столько лет ты наконец об этом вспомнила.

— Это несправедливо, и ты это знаешь.

— Я знаю одно: в настоящий момент я не нуждаюсь в твоем обществе, Джейн.

Я хотела бросить все и отправиться к матери немедленно, но не смогла из-за учебного расписания и трудностей с поисками ночной няни. В то утро, когда приехала Кристи, мне в офис позвонил доктор Сэнди Янгер.

— Ваша мать дала мне этот номер, — сказал он, — некоторое время назад, когда мы начали сеансы химиотерапии. Она велела позвонить только в том случае, если дело явно «пойдет к финалу».

Его слова застали меня врасплох. Хотя я и знала — догадывалась на основании скудной информации, полученной от мамы, — что ее болезнь смертельна, но, услышав об этом прямо от врача, почувствовала, как костлявая ледяная рука сжала мне горло.

— Сколько ей осталось? — сдавленным голосом спросила я.

— Может, месяц, не больше. Я бы на вашем месте постарался появиться здесь как можно скорее. На этой стадии заболевания ситуация может ухудшиться стремительно. Простите, что лезу, может быть, не в свое дело, но мне показалось, что вы с матерью в разладе…

— Она так решила, не я, — услышала я собственный голос.

— У каждой такой истории есть две стороны. Но хочу дать совет: примиритесь с ней сейчас. Вам потом будет куда легче перенести все, если сумеете закрыть это дело…

Он так и сказал: «закрыть это дело». Выражение, которое приводит меня в бешенство, поскольку допускает мысль о том, что можно на самом деле перешагнуть через какие-то вещи, что ощущение непоправимой потери и боли можно вот так просто уложить на полку, сдать в архив в папочке с надписью «Пройденный этап». Закрыть можно шкаф, но с людьми такое не проходит.

— …закрыть это дело до ее кончины.

— Хорошо, я буду завтра, — пообещала я.

Когда я пересказала все это Кристи, она без раздумий сказала:

— Не беспокойся насчет ночей. Езжай спокойно, я побуду с Эмили, пока ты не вернешься.

— Я тут думала, может, мама захочет наконец познакомиться с внучкой.

— Когда у меня умирал от рака отец, в последние дни он и меня-то с трудом узнавал. И вообще, если до сих пор твоя мама не проявляла никакого желания взглянуть на Эмили, зачем тащить туда маленькую девочку, да еще и пугать зрелищем умирающего человека? Пожалей ее, избавь от таких впечатлений в раннем детстве.

Я согласилась с этими доводами и на другой день поехала в Стэмфорд одна. На всем протяжении этой трехчасовой поездки на юг я не чувствовала ничего, кроме ужаса, и не только потому, что представляла маму на последней стадии рака, но и от мысли, как легкомысленны мы были и сколько времени потратили впустую, живя с ней на одной земле. Мы не научились приносить друг другу радость, не сумели сделать решающий шаг от неприязни к любви. Между нами всегда стояла обида. Мы обе знали это — всегда знали, — но так и не смогли найти способа это исправить.

И вот теперь…

Мама лежала в трехместной палате онкологического отделения. Низко наклонив голову, я прошла мимо двух других больных, которых почти не было видно за проводами и трубками, кабелями, электронными мониторами и прочими приспособлениями для поддержания жизни. Мама, напротив, была почти свободна от подобных атрибутов высоких технологий — только два проводка, отходящих от обеих ее рук, да монитор, тоненько выводящий «бип-бип-бип» в ритме ее пока еще бьющегося сердца.

Ее внешний вид меня поразил. Как я ни готовилась увидеть ее на пороге смерти, все равно это было полной неожиданностью — так сильно она изменилась. Она не только полностью лишилась волос, но вся стала меньше, будто съежилась, пепельно-серая кожа туго обтягивала усохший череп. Когда мама открыла рот, я увидела, что у нее осталось всего несколько зубов. Болезнь одержала победу, отняв у нее все. Но как только я присела рядом с кроватью и взяла иссохшую, но все еще теплую мамину руку в свою, мне немедленно стало ясно, что чувства ее ко мне нисколько не ослабли.

— А… ты явилась посмотреть финал, — прошелестела она.

— Я приехала повидать тебя, мама.

— И не привезла свою дочь с собой. Это был единственный мой шанс ее увидеть, но ты меня его лишила…

Не заводиться, не заводиться…

— Никто не лишал тебя возможности увидеть ее, — тихо сказала я, — ты сама от этого отказывалась.

Мама высвободила свою руку из моей.

— Это с какой стороны посмотреть, — шепнула она.

— Мне просто показалось, что сейчас не самый подходящий момент везти Эмили…

— На днях звонил твой отец, — перебила она.

— Что?

— Что слышала. Мне звонил твой отец. Сказал, что уход от меня был ошибкой, самым ужасным решением в его жизни, и что он возвращается в Стэмфорд, чтобы снова на мне жениться… прямо здесь, в больнице…

— Понятно… — Я постаралась говорить спокойно. — А откуда папа тебе звонил?

— Из Манхэттена. Представь, он теперь управляющий в очень крупной компании. Все гадости, которые про него рассказывали… в общем, все это оказалось ложью. Я с самого начала это знала. Не просто ложью, Джейн, — клеветой. Но правда всегда выйдет наружу, и сейчас твой отец снова на коне. Он прибудет завтра, чтобы повторно заключить со мной союз.

— Это прекрасно, — сказала я.

— Да, в самом деле. Церемония назначена на полдень.

— И он готов поклясться тебе в любви до гробовой доски?

— Да, до гроба… ведь теперь он понимает, что сделал ужасную ошибку, когда оставил меня. Он, чуть не плача, признался мне, что проклинает себя за то, что тогда послушался тебя и…

Тут я встала, поспешно вышла из палаты, бросилась к ближайшему туалету и сидела там, запершись в темной кабинке, борясь с желанием завыть в голос и начать биться головой о стенку, чтобы изгнать из памяти голос этой женщины. На смену этому порыву пришли спазмы, перехватившие горло, так что заплакать никак не удавалось. Моя мама умирает, она уходит… и при этом может говорить только об одном…

Прежде чем рыдания прорвались и превратились в страшную, первобытную бурю, в уголке моего мозга (в той его части, которая отвечает за самосохранение) возникла мысль: Все, хватит… Я вышла из туалета и по запутанному лабиринту коридоров стала выбираться из больницы. Через пять минут я оказалась в машине и стремительно рванула на север по трассе 95, стремясь максимально увеличить расстояние между собой и матерью. Я вела без остановок и добралась до Кембриджа еще до полуночи. Кристи не спала — она сидела в гостиной с бокалом красного вина — и не удивилась, увидев меня.

— Последние два часа я названивала тебе на мобильник. Но потом догадалась…

— Я его отключила.

— Звонили из больницы.

— Она… — Я не договорила.

— Примерно два часа назад. Врачи не могли понять, куда ты девалась.

— Я… сбежала.

Кристи встала, обняла меня и прижала к себе. Но я не расплакалась, и не содрогнулась от боли, и не воздела кулак к небесам, вопрошая, почему моя мать была такой несчастной и озлобленной и почему всю жизнь отыгрывалась на дочери, которая так нуждалась в ее любви. Нет, увы, я не испытала того катарсиса, того очищающего страдания, которое должно было бы сопровождать смерть родителей.

Я чувствовала только… усталость.

— Ложись-ка ты, — сказала Кристи, заметив, что я едва держусь на ногах. — Поспи часов девять-десять, а я отвезу Эмили в сад.

— Ты слишком добра.

— Заткнись, — улыбнулась она.

Я поступила, как мне велели, и действительно проспала десять часов без перерыва. Проснувшись, я обнаружила записку от Кристи:

К тому времени, как ты это прочтешь, Эмили уже благополучно будет доставлена в садик. Надеюсь, тебе удалось хоть чуть-чуть отдохнуть… и что ты в относительном порядке, насколько позволяют обстоятельства. И может быть, тебе захочется позвонить своему обожаемому Тео вот по этому номеру. Он звонил вчера, когда ты уже заснула, и хотел сообщить, что они заключили договор по прокату фильма в Штатах… на три миллиона долларов.

Похоже, тебя стоит поздравить. Ты богата.

Глава восьмая

Новость о неожиданном успехе Тео отошла на второй план из-за гораздо более насущной заботы: похорон мамы.

Проснувшись и прочитав записку Кристи о Тео и его деньгах, я первым делом позвонила в больницу, после чего безотлагательно занялась организацией похорон. За час я не только решила все вопросы с похоронным агентством, но и связалась со священником местной епископальной церкви в Олд Гринвиче и заказала поминальную службу через два дня. Потом я позвонила в библиотеку и сообщила маминым коллегам о ее кончине. Я попросила их оповестить ее знакомых и друзей в округе и пригласить их на отпевание в пятницу.

К тому времени, когда я со всем этим покончила, вернулась Кристи и сварила нам кофе. Я взяла поставленную передо мной кружку, отхлебнула большой глоток кофе и набрала номер Тео. Он ответил сразу же — голос у него был, как у человека, только что сорвавшего банк в Монте-Карло.

— Ну, привет, привет, — заговорил он возбужденно и вполне дружелюбно. — Слушай, насчет твоей мамы… я соболезную, мне жаль… Это тяжело…

— Можешь мне объяснить, где тебя носило последние три недели?

— Лондон, Париж, Гамбург и Канны, и у меня для тебя есть кое-какие новости…

— Твои новости для меня менее важны, чем то, что ты исчез из нашей жизни почти на месяц.

— Я зарабатывал деньги. Большие деньги. Доля «Фантастик Филмворкс» — один миллион…

— Поздравляю, молодец. Вот только деньги, по сути дела, не так важны, они второстепенны по сравнению с тем, что…

— Второстепенны? Вот как. Ах, ну да, это же ты, наша Джейн. Как это на тебя похоже: тебе плевать на мой триумф, главное — продемонстрировать свое презрение, показать, что я дерьмо и ничего не значу в твоей жизни.

— И ты смеешь мне это говорить после того, как заявил, что, если бы тебе пришлось выбирать между мной и этой психованной уродиной, ты, не задумываясь, выбрал бы уродину.

— По крайней мере, она меня не унижает.

— Я тебя не унижаю. Я возмущаюсь — и справедливо возмущаюсь — тем, что ты нас бросил.

— Джейн, у тебя умерла мать, и я сочувствую, хотя прекрасно знаю, что ты по понятным причинам терпеть не могла эту стерву.

— Благодарю за такт и деликатность.

— Чего ты хочешь? Чтобы я врал?

— Ты с ней спишь, признайся, спишь?

— А у тебя есть доказательства? Документально подтвержденные доказательства?

Вот тогда я запустила телефоном в стену.

На миг воцарилась тишина, потом Эмили подняла голову от своей раскраски и сказала:

— Мама бросила телефон.

— Думаю, у мамы была очень важная причина бросить телефон, — заметила Кристи.

— Маме надо выпить, — подвела я итог.

Но водку, как рекомендовала Кристи, я пить не стала, потому что мне предстояло садиться за руль и возвращаться в Стэмфорд. Кристи позвонила в Орегон, в свой университет, и наплела какую-то историю о семейных обстоятельствах, по которым ей придется задержаться еще на три дня.

— Не нужно было этого делать, — вяло возразила я, когда она положила трубку.

— Нет, нужно. Только, пожалуйста, не надо говорить, что ты не хочешь создавать для меня проблемы. Тебе сейчас и без того есть о чем заботиться. Если хочешь бесплатный совет, я его тебе дам: не тяни и сейчас же забери у Тео свои деньги… и проценты. Как только вернешь свое, извести его, что дальше вам с ним не по пути. И что ты не хочешь, чтобы он принимал участие в воспитании Эмили. Не хочется об этом говорить, но у этого типа явно не все в порядке с головой, у него остановка в развитии.

— Но сначала он тебе нравился…

— Конечно, даже очень. Потому что он необычный, оригинальный. И признаю, я уговаривала тебя оставить ребенка… но не потому, что Тео претендует на звание Отца года, а потому, что было очевидно: ты никогда бы себе не простила, если бы что-то…

Я прижала палец к губам.

— Ох, прости, — сбилась Кристи. — Да неважно это все. Ты просмотри на Эмили и попробуй сказать, что мой совет был ошибочным. А ведь я просто озвучила твои же сокровенные мысли.

— Мне кажется, ты в самом деле поняла тогда, чего я хочу.

— Нет, это ты поняла, чего ты хочешь, — и получила это. И она просто чудо. И хотя сама я, видимо, никогда на этот шаг не решусь, все равно должна честно признать: когда смотрю на Эмили, невольно тебе завидую.

Словно поняв, что говорят о ней, моя дочь оторвалась от раскрашивания книжки и заявила:

— Кристи говорит смешно.

Через полчаса я с ними прощалась. Забросив в багажник дорожную сумку с уложенным в нее черным костюмом, я обняла Эмили.

— Почему мама едет? — спросила девочка.

В этот момент я чуть не расплакалась. Эмили заметила это:

— Ты грустная!

Я потрясла головой и незаметно смахнула слезы.

— Твоя мамочка просто очень устала, — вмешалась Кристи. — Устала от других людей, заставляющих ее грустить.

— От меня мамочка не грустит! — заявила Эмили.

Я снова чуть не вышла из-под контроля. Но как-то умудрилась взять себя в руки, прижала Эмили к себе и прошептала ей на ухо:

— Ты — самое лучшее, что у меня есть в жизни.

Затем, с великой неохотой, я передала ее Кристи.

— Ты уверена, что доедешь нормально? — тревожно уточнила подруга.

— Не беспокойся, со мной все в порядке, — соврала я и пообещала позвонить, когда доберусь до Стэмфорда.

Мне удалось проделать весь путь, ни разу не испытав отчаяния, вызванного чувством вины. То ли запредельная усталость притупила все эмоции, то ли двойная атака мамы и Тео странным образом заставила меня взбунтоваться, но я словно решила ни за что не поддаваться и не впадать в отчаяние. И все же… в такие исключительные моменты, как этот, скорбь способна, несмотря ни на что, накрыть с головой. Особенно если она зиждется на простой мысли, что все ужасно неправильно и так быть не должно. И, несмотря на то что ты понимаешь, как все неправильно, ничего от этого правильнее не становится, и сколько не толки воду в ступе, никаким разговорам этого уже никогда не исправить.

Когда я добралась до больницы, меня направили к прозекторской. Я по телефону договорилась с распорядителем похоронной службы, что подъеду к трем часам, так что он уже дожидался меня в вестибюле больничного морга. Вначале я почему-то представила себе фигуру в духе диккенсовских персонажей, в черном короткополом фраке и цилиндре. И, поскольку рекомендованное больницей агентство носило название «Братья Сабатини», предположила, что похоронный распорядитель, скорее всего, будет итальянцем.

Энтони Сабатини оказался приземистым крепышом лет сорока, облаченным в приличествующий случаю черный костюм. Он говорил со мной сочувственно и вместе с тем сдержанно, так что сразу расположил меня к себе. Я поняла, что выбранная профессия научила его безошибочно определять, с кем и как вести себя в этих печальных обстоятельствах. Я даже не успела ему ничего рассказать, а он каким-то образом мгновенно догадался, что я здесь совсем одна и в ближайшие несколько дней рассчитывать на чью-либо помощь мне не приходится.

— Вы можете увидеть свою матушку прямо сейчас, если желаете, — сказал он после того, как представился и уговорил меня выпить с ним по чашке жидкого больничного кофе. — Но, честно говоря, терминальная стадия онкологического заболевания меняет людей до неузнаваемости. Мне кажется, стоило бы подождать, пока мы немного над ней поработаем.

— Я виделась с ней вчера, так что знаю, какой она была в самом конце. И мне кажется, лучше, чтобы она была в закрытом гробу, а потом кремация…

— Мы все сделаем так, как вы захотите, мисс Говард. Я не хочу вам ничего навязывать. Вы говорите мне свои пожелания, я слежу за тем, чтобы они были в точности исполнены. Я буду находиться здесь безотлучно до конца кремации и следить, чтобы все прошло без сучка и без задоринки.

После того как мы договорились обо всех деталях, гробовщик подошел в женщине за стойкой регистрации документов и сказал, что мы готовы пройти к телу. Она набрала номер. Через несколько минут ей перезвонили, и она обратилась к нам:

— Вы можете пройти.

Мы прошли по длинным мрачным коридорам, и Энтони подвел меня к двери из матового стекла с надписью «Зал для опознания». Он постучал и, ободряя, положил мне руку на плечо:

— Готовы, мисс Говард?

Я кивнула. Служитель открыл дверь и пригласил нас войти.

К этому я готовилась всю дорогу из Кембриджа. Как я сказала Энтони, после нашей вчерашней встречи изменения в ее внешности не были для меня неожиданностью. Но, оказавшись в этом пустом, голом помещении и увидев крохотную сжавшуюся фигурку на больничной каталке — иссохшее тело, скрытое под синей простыней, тонкие, съеденные болезнью губы, плотно сомкнутые веки, которые никогда больше не откроются, — я могла думать лишь об одном: это моя мать, она дала мне жизнь, вырастила меня, стольким для меня жертвовала… и так и не сумела показать мне, что любит меня, если вообще любила. И я тоже так и не смогла доказать ей, что люблю ее… может, потому что…

Словом, я всегда хотела быть любимой ею. Но моя любовь не встречала взаимности, наоборот, мать всегда давала мне понять, что видит во мне главную причину всех своих несчастий…

Энтони Сабатини видел, как я опустила голову и стараюсь подавить слезы. Это был единственный момент в этот и несколько последующих дней, когда я чуть не расплакалась. Я не плакала в мамином доме, когда сидела на узкой кровати у себя в комнате и вспоминала, сколько раз — в детстве и потом, подростком, — я запиралась здесь, желая отгородиться от всего мира. Не плакала во время встречи с маминым адвокатом, когда он сообщил, что в последние годы мама дважды перезаложила дом, потому что в бибилиотеке ей срезали жалованье и жить было не на что. Не имея за душой ничего, никаких сбережений, она рисковала последним, что у нее было, своим домом, просто чтобы не голодать.

— Она же знала, что у меня есть деньги, — хотелось мне сказать адвокату. — И я же помогала ей раньше, хоть и против ее воли. Почему же она ничего мне не говорила?..

Но что толку было говорить, если я и сама знала ответ.

Я могла бы расплакаться, когда священник епископальной церкви, который вел похоронную церемонию (на которую почти никто не явился — неужели на самом деле моя мать была небезразлична только для двенадцати человек?), упомянул «горячо любимую дочь покойной, Джейн». Можно было бы всплакнуть, когда в обшарпанной больничной часовне раздвинулся потрепанный занавес со стилизованным изображением языков пламени и гроб под траурную музыку двинулся к печи. Я могла бы заплакать, когда на следующее утро доставили урну и я поехала в Тодд Пойнт Бич и развеяла прах матери над суровыми водами Атлантики. Могла бы поплакать, когда собирала ее личные вещи: две коробки вместили ее скромные украшения, семейные фотографии, несколько ее любимых дисков Мэла Торме[89] (она любила повторять, что голос у него и в самом деле мягкий, как «Бархатный туман»). Все остальное имущество, как сообщил адвокат, по завещанию мамы должны были вывезти в благотворительные организации, а затем дом выставить на торги. Я могла бы заплакать, когда адвокат сообщил, что продажа дома вряд ли покроет все закладные, не говоря уж о трех тысячах долларов, которые она задолжала ему за услуги за несколько лет. И еще я могла разразиться слезами, когда — я вела машину обратно в Кембридж — по радио вдруг зазвучал голос Мэла Торме, певшего «Что за штука эта любовь»…

Да, у меня было много возможностей поплакать за те четыре дня, которые для меня закончились в Олд Гринвиче (Кристи убедила меня не возвращаться до вечера воскресенья). Хотя я ощущала горе и непомерную тяжесть при мысли о том, что так многого недоставало в наших отношениях, мне было трудно проливать слезы по этой женщине, которая всю жизнь пребывала во власти самообмана, настолько отдавшись ему, что позволила себе уничтожить все связи с единственной дочерью. Но уж если жизнь чему-то меня и научила, то как раз тому, что невозможно разубедить человека в его заблуждениях. И неважно, что заблуждения эти покоятся на зыбком основании — вы можете убеждать, биться головой об стену, пытаясь доказать обратное. Человек все равно будет цепляться за свои иллюзии, потому что (как вы понимаете со временем) это единственное его спасение, единственная защита против безжалостной правды, способной опрокинуть и разрушить все, чем он дорожит. Если уж он предпочел поверить в ложь, любые ваши попытки что-то доказать, словом или делом, лишь отдаляют вас друг от друга. Ложь становится истиной, и изменить это не в ваших силах.

На полпути к дому, на трассе 95, у меня зазвонил мобильник. Раздался голос, который я не могла переносить. Адриенна.

— Привет, партнер! — пронзительно крикнула она в трубку, произнеся эти слова с нарочитым техасским акцентом, подражая персонажам вестернов.

— Здравствуй, Адриенна, — отозвалась я ледяным тоном с едва заметным налетом любезности.

— Эй, перестань говорить таким страдальческим тоном, — велела она и расхохоталась, снова становясь похожей на гиену.

— Может, бойфренд не успел тебе сообщить, но вообще-то я два дня назад похоронила мать.

— Ой, вот я дура, дура, — проверещала она. — Ну просто полная идиотка. Неудивительно, что ты меня терпеть не можешь.

— Зачем ты звонишь, Адриенна?

— Слушай, раз такое дело, я очень сожалею о твоей потере, о’кей?

— О которой потере ты говоришь? О моей матери или о мужчине, с которым мы вроде бы жили вместе?

— Как, разве вы с Тео разошлись? — Адриенна изобразила неподдельное изумление.

— Знаешь, Адриенна, я понимаю, что ты лицемерка, но не до такой же степени. Избавь меня от этого золоченого дерьма, которым пытаешься меня накормить.

— Думай что хочешь, Джейн. Но я звоню тебе, чтобы успокоить и подтвердить, что в течение четырех недель на твой счет поступят сто пятьдесят тысяч долларов от «Фантастик Филмворкс».

— Могу я просить о письменном подтверждении?

— Ты что, совсем мне не доверяешь?

— Ты спишь с моим мужчиной… да, знаешь, я совершенно тебе не доверяю.

— А я-то хотела тебя порадовать хорошими новостями. Надеюсь, ты рада.

— Я порадуюсь, когда увижу деньги… и прошу немедленно прислать мне по электронной почте подтверждение твоего обещания выплатить деньги в течение месяца. А что касается Тео… мне, в принципе, наплевать, увижу я его когда-нибудь или не увижу. Можешь передать ему мои слова. Я считаю, что между нами все кончено.

— Не понимаю, в чем именно ты меня-то винишь.

— В том, что ты возмутительна, вот в чем.

Связь прервалась. Наш разговор был завершен.

Подтверждение от Адриенны так и не пришло. Я ничего не слышала и о Тео на протяжении многих недель после ее звонка, но однажды случайно столкнулась на улице с его коллегой из киноархива. Он явно занервничал, увидев меня, и, когда я как следует надавила, сбивчиво сообщил, что недавно получил по электронной почте сообщение от Тео. Тот писал, что уже пару недель «прохлаждается» в Италии, а точнее, на пляже в Амальфи.

— Он, случайно, не намекнул, где именно в Амальфи и в каком отеле остановился?

— Хм… нет, этим он со мной, типа, не поделился.

Лжец. Но я понимала, что парень ни в чем не виноват и не стоит обрушивать свой гнев на него, так что после пары вежливых слов торопливо с ним распрощалась. Вернувшись домой, я зашла в Интернет и ввела в строку поиска «Пятизвездочные отели Амальфи», сочтя, что Адриенна с ее тягой к роскоши едва ли согласится на что-то скромнее дворца. Таких отелей — самых шикарных — обнаружилось девять. Я стала обзванивать все подряд и напала на след в четвертом, где меня прямиком переключили на «апартаменты синьора Моргана». Угадайте, кто мне ответил…

— Buon giorno, buon giorno, — раздался голос Адриенны, который так и хотелось приглушить на пару-тройку децибел.

— Пойманы с поличным, — сказала я в ответ, довольно спокойным голосом.

— О, приветик, Джейн. — Она попыталась скрыть удивление. — Я просто забежала в комнату к Тео обсудить кое-какие…

— Конечно, понимаю. И это не комната, а апартаменты.

— И это все за счет доходов от фильма.

— Что ж, это обнадеживает. Что обнадеживает меня меньше — (не считая того факта, что вы стали сладкой парочкой, теперь уже точно, не стоит и возражать, — так это то, что я до сих пор так и не получила от тебя письменных гарантий относительно выплаты денег. Мало того, я так и не получила ни гроша в уплату своего инвестиционного взноса, равного, напомню, пятидесяти тысячам долларов.

— Как, разве не получила? Но я еще десять дней назад распорядилась перевести тебе денежки.

— Кто бы сомневался!

— Поверь, я тебя не обманываю.

— Ну разумеется.

— Я прямо сейчас свяжусь с банком и прослежу, чтобы до конца недели на твоем счету появились пятьдесят штук баксов.

— Будь добра, подтверди это в письменном виде.

— Конечно, конечно. Я прямо сию секунду пришлю тебе письмо по электронной почте.

— Это письмо было мне обещано почти месяц назад.

— Ты даже не представляешь, как мы тут заняты! В смысле, продажи зашкаливают. Я же тебе четко сказала, когда звонила, что ты не только отобьешь свое, но и получишь — могу уверенно предсказать — полторы сотни тысяч сверх того…

— Когда? После дождичка в четверг?

Пауза — в наступившей тишине я буквально слышала, как она закипает от злости.

— Если ты внимательно перечитаешь наш с тобой договор, то увидишь там черным по белому сказано, что мы можем выплатить тебе проценты еще через девять месяцев. И то, что я делаю шаг навстречу, уже сейчас возвращая тебе твои пятьдесят тысяч…

— Только не надо мне рассказывать, какая ты добрая и великодушная. Если на этой неделе денег на моем счету не будет, я обращусь в суд.

— Видимо, я должна сильно испугаться? Я тебя умоляю…

Не окончив фразу, она захихикала. А мне снова захотелось запустить телефоном в стенку.

— Не думаю, что суд в твоих интересах, Адриенна… особенно если я постараюсь, чтобы все это стало достоянием желтой прессы. Уверена, твоим инвесторам будет неприятно читать, как…

— Это киноиндустрия, золотко. В этом бизнесе все ненадежно, здесь все авантюристы. А если ты думаешь, что заносчивая курица-училка из третьеразрядного колледжа может безнаказанно мне угрожать…

И я швырнула-таки телефон, так что он пролетел через всю комнату. И снова увидела испуг на личике Эмили, когда трубка отскочила от стены и упала.

— Мама опять сердится, — сказала девочка.

Я подскочила к ней, заключила в объятия, и моя ярость мгновенно уступила место чувству вины.

— Не из-за тебя, любовь моя. — Я расцеловала ее. — На тебя я никогда не буду сердиться.

Через час на мой электронный адрес действительно пришло сообщение из «Фантастик Филмворкс». Но это оказалось не гарантийное письмо, обещанное Адриенной. Вместо него я получила три скупые строки от Тео:

Упакуй, пожалуйста, все мои вещи, какие есть в твоей квартире.

Трейси зайдет завтра и все заберет.

Я больше не желаю иметь с тобой ничего общего.

Подписи не было.

Я тут же отправила ответ:

А я больше не желаю иметь ничего общего с тобой.

Подписи я тоже не поставила.

Этими любовными посланиями мы обменялись утром в субботу. Днем мне предстояло предстать перед студентами и каким-то образом умудриться сохранить спокойствие, и это в минуты, когда мне казалось, что весь мой мир рушится. Но я не позволила себе раскисать и предаваться отчаянию, а направила свою ярость на другое. Два часа я носилась по всему дому, кое-как распихивая по чемоданам одежду Тео, освободила его книжные полки, его письменный стол, собрала его коллекцию дисков и упаковала компьютер.

Эмили озабоченно наблюдала за мной.

— Папа уезжает?

— Да, папа уезжает.

— Навсегда? — У нее вытянулось лицо.

Я снова подхватила ее на руки.

Бедная дочурка, она уже ранена своими родителями, неспособными поставить интересы ребенка выше своих. Неужели мы так и не научимся поступать так, как надо?

— Ты тут ни при чем. Просто папочка сейчас очень занят, ему надо пожить в другом месте. Но ты будешь с ним часто встречаться.

— Правда? — тихо спросила она, как будто видела меня насквозь.

— Да, правда, я тебе обещаю. И обещаю, что больше не буду огорчаться.

После окончательного разрыва с Тео я действительно перестала постоянно нервничать и расстраиваться. Видимо, растратила всю злость к этому времени. А может быть, до такой степени уверилась, что все между нами кончено, что, когда этот момент наконец настал, он не вызвал у меня ни шока, ни потрясения. Я просто приняла неизбежное. Невозможно больше делать вид, что отношения можно склеить, если очевидно, что все происходившее между нами было фатальной ошибкой.

Впрочем, бросив взгляд на свою дочь, я понимала, что это не совсем верно, так как благодаря «ошибке» я получила самый потрясающий подарок, какой только можно себе представить. Возможно, я и выдерживала до сих пор все свалившееся на меня merde[90] по той единственной причине, что Эмили была такой нереально замечательной.

Шли недели, потом месяцы. От Тео не было ни слова. С одной стороны, подобное бездушие казалось мне поразительным. Неужели ему совершенно плевать на дочь, не тянет даже повидаться с ней, хотя бы черкнуть пару слов по электронной почте, чтобы узнать, как у нее дела? Но с другой стороны, меня радовало такое самоустранение его, желание бесследно исчезнуть из нашей жизни. Тем проще было списать его со счетов.

Я вызвалась вести занятия в университете в течение летнего триместра. Мы с Эмили провели неделю в съемном домике на берегу озера Шамплейн. Мне даже удалось, хотя и с большим трудом, в особенно жаркий день заманить дочурку в воду, где с моей помощью она впервые в жизни поплавала на спине. Поначалу Эмили, разумеется, нервничала. Но я уверила ее, что не дам ей захлебнуться.

— Ты меня будешь поддерживать? — спросила она.

— Я всегда буду тебя поддерживать.

Потому что на самом-то деле это ведь ты всегда будешь поддерживать меня.

Это была счастливая неделя, полная тихой радости, но она быстро пролетела, и я пообещала себе, что на будущий год возьму отпуск на все лето и сбегу со своей дочерью в Париж на пару месяцев… особенно если получу назад свои деньги из «Фантастик Филмворкс».

Разумеется, клятвенные заверения Адриенны, что деньги будут мне возвращены, оказались пустым звуком. Я отправила ей несколько суровых писем по электронной почте. Ответа не было. Тогда я заглянула к мистеру Алкену в его крошечный офис, расположенный по соседству со мной в Соммервиле. Он выслушал мой рассказ и прочитал договор, заключенный мной с «Фантастик Филмворкс».

— Жаль, что вы не показали его мне, прежде чем подписывать, — вздохнул он.

— Мне тоже жаль. Можно ли что-то сделать, чтобы заставить их вернуть деньги, как они обещали?

— Я могу направить письмо с требованием, чтобы теперь, когда об удачном прокате фильма стало широко известно из прессы, они немедленно вернули ваш взнос. Но согласно условиям контракта они могут тянуть с выплатой до первого декабря. Тем не менее, если хотите, чтобы я отправил им напоминание…

— Да, я бы очень этого хотела.

Письмо, составленное мистером Алкеном, было весьма жестким и весьма юридически грамотным. Он требовал немедленного возврата денег, особенно с учетом того, что «мисс Клегг еще три месяца назад устно пообещала моему клиенту полного возмещения инвестированном суммы», а также указывал на то, что я, будучи служащей их компании, имею право знакомиться с финансовыми документами и следить за расходованием средств. Ответ Адриенны был лаконичным и нелюбезным:

Уважаемый мистер Алкен.

Не припоминаю, чтобы я обещала вашей клиентке произвести какие-либо выплаты до первого декабря текущего года, как указано в договоре. В тот же день я готова предоставить ей для ознакомления и все документы фирмы. В дальнейшем любые требования и попытки получить деньги «Фантастик Филмворкс» до указанного срока будут проигнорированы, так как у вашей клиентки нет законных прав требовать чего бы то ни было от компании до первого декабря с. г.

Алкен сказал, что мог бы попробовать запугать ее всевозможными извещениями («Всегда можно найти способ надавить на человека»), но поинтересовался, действительно ли я хочу тратить тысячи на судебные издержки, ведь еще есть шанс получить деньги по окончании указанного в договоре срока.

— Вообще-то, давая им деньги, я примерно представляла, что так все и будет. Ничего хорошего я и не ждала, — призналась я.

— Догадываюсь, что это очень трудно — отказать в подобной услуге своей второй половине.

— Никогда он не был моей второй половиной, — уточнила я, ощутив неожиданный прилив ярости.

Алкен это сразу понял.

— Если это послужит вам хоть каким-то утешением, — заговорил он, — то я вас ни в чем не виню и хотел бы постараться нажать на ваших компаньонов и попытаться заставить как можно скорее вернуть вам деньги.

— Не возражаю… и спасибо вам за все.

Господи, бывает же такое, порядочный юрист. Его благородство захватило меня врасплох, хотя все равно не верилось, что Алкену хватит твердости и сил раньше времени выбить деньги из Адриенны.

Но я решила дать ему возможность сыграть роль злого полицейского — чем черт не шутит, подумала я, может, он еще порадует меня добрыми новостями.

Алкен позвонил мне спустя две недели. У него были для меня новости… но только совсем не добрые.

— «Фантастик Филмворкс» разорился три дня назад, — сказал он.

Глава девятая

— Не поняла, — опешила я.

Это было мягко сказано. Я была совершенно сбита с толку.

— Компания развалилась, обанкротилась, потерпела крах.

— Но… как же так?

— Как терпят крах все компании или люди. Наделали уйму долгов и не смогли расплатиться.

— Но ведь долги же делают, когда денег нет.

— Такое случается, и здесь именно тот случай. После того как вы меня подключили, я навел справки насчет «Фантастик Филмворкс» через Интернет… Знаете, а ведь всего пару лет назад я не пользовался Интернетом и даже не слышал об информационно-поисковых системах. Но я отклоняюсь от темы. Если верить вчерашней публикации в «Дейли вэрайети», «Фантастик Филмворкс» не просто растратил свои деньги, но и должен выплатить около полумиллиона по долговым обязательствам.

— Постойте… Тео уверял меня, что у них подписаны контракты на продажу копий фильма на сумму около миллиона долларов.

— В «Дейли вэрайети» сказано, что цифра скорее приближалась к полутора миллионам. Проблема в том, что этот фильм… как он называется?

— «Гангстер из Дельта-Каппа».

— Да-да, именно так. Не понимаю, как я мог забыть такое название. Как выяснилось, у «Фантастик Филмворкс» нет прав на его продажу.

— Это какое-то безумие.

— Совершенно согласен. У них были письменные соглашения о намерениях с режиссером и его продюсером. Но письменное соглашение — это еще не договор. Письмо о намерениях — не контракт, имеющий обязательную силу. Режиссер и продюсер вступили в переговоры с «Континентал Дивайд», в крупной дистрибьюторской компанией из Франции, предложившей взять на себя все вопросы продажи. Да еще и посулили им три четверти миллиона наличными в качестве аванса. Режиссер… как его зовут, напомните…

— Стюарт Томкинс.

— Вот именно. Так вот, в статье цитируются слова Томкинса, который, учитывая шумиху, поднявшуюся вокруг его картины в Каннах, заявил, что он и его продюсер были разочарованы результатами деятельности «Фантастик Филмворкс» и низкими цифрами продаж. Им кажется, продолжил он, что французы лучше справятся с этой задачей. Потом там обсуждались непомерные расходы и траты «Фантастик Филмворкс»…

Пока Алкен говорил, я успела зайти в Интернет и нашла ту самую статью из «Дейли вэрайети». Все там было в точности так, как он описывал, а Стюарт Томкинс еще и добавлял:

«Меня всерьез задело, даже оскорбило полное отсутствие прозрачности деятельности „Фантастик Филмворкс“, когда речь заходила о финансовых отчетах по продажам, а также их отказ отчитаться по своим расходам. Для меня стало очевидным, что „Фантастик Филмворкс“ тратит заоблачное количество денег, заработанных на моем фильме… так что мы с моими консультантами вынуждены были выдвинуть обвинение в излишней расточительности».

Затем журналист приводил примеры сумасбродных выходок Тео и Адриенны: прием-вечеринка в Каннах для трехсот человек, на который они выбросили больше ста тысяч долларов; апартаменты в отеле «Пти-Мажестик», снятые на время фестиваля за двадцать семь тысяч долларов; собственная машина, приобретенная Адриенной, и водитель, который возил ее по Каннам за вознаграждение в пять тысяч долларов…

Этот парень из «Дейли вэрайети» отлично подготовился. В статье было еще с полдюжины примеров расточительности парочки из «Фантастик Филмворкс» — например, они «арендовали вертолет, чтобы доставить десяток потенциальных покупателей на ланч в ресторан „Золотой голубь“ в Сен-Поль де Ванс», а «одна из управляющих директоров, Адриенна Клегг, распорядилась ежедневно доставлять на восемьсот долларов свежих цветов в гостиничный номер в Каннах, где проводились переговоры».

Корреспонденту удалось даже проинтервьюировать Клегг — та отнюдь не выглядела кающейся и не желала признавать своей вины:

«Невозможно поверить, что Стюарт Томкинс обвиняет „Фантастик Филмворкс“ в тратах, даже не задумываясь о том, что только благодаря нашему незаурядному умению показать товар лицом его малобюджетный ужастик удалось сделать мировой сенсацией.

Почему все эти люди сейчас сражаются за него? Потому что „Фантастик Филмворкс“ взялся превратить и превратил эту пустышку в шедевр режиссерского искусства, которым его теперь все считают. И чем он отплатил нам за все усилия, за наш тяжелый труд? Теперь он пытается отказаться от своих обязательств по письменному соглашению, согласно которому эксклюзивные права на фильм принадлежат именно „Фантастик Филмворкс“».

Но адвокат Томкинса, некий Боб Блок из голливудской фирмы «Блок, Бэскомб и Эйблофф», осмелился с ней не согласиться:

«Письменное соглашение не является контрактом и не имеет юридической силы, что должно быть прекрасно известно таким якобы опытным деятелям кинопроката, как Адриенна Клегг. Однако это явно не было ей известно, и это неудивительно, если учесть, как она распорядилась доходами от продажи прав на „Гангстера из Дельта-Каппа“: она беззастенчиво потратила огромные деньги на удовлетворение собственных дорогостоящих прихотей и капризов».

В отчете Боба Блока было еще много параграфов, посвященных рассказу о «Континентал Дивайд», одной из самых крупных и уважаемых во Франции международных кинопрокатных компаний, и о том, как к семистам пятидесяти тысячам долларов аванса Стюарту Томкинсу добавились сто пятьдесят тысяч за его новый киносценарий, который вот-вот должен был появиться, так что сценарий, о котором он договаривался с «Фантастик Филмворкс», перехватили французы. Была еще одна злобная реплика со стороны Адриенны, заявившей, что ее компания подписала договор со Стюартом на право преимущественной покупки его сценария и что в связи с этим она намерена возбудить «судебный процесс, затеять такую тяжбу, какая и не снилась этому сопляку Томкинсу». Однако репортер из «Дейли вэрайети», похоже, видел ее насквозь и понимал, что все это просто блеф — во всяком случае, он заметил, что слабо представляет себе, чтобы мелкая сошка вроде «Фантастик Филмворкс» атаковала такого «крупного игрока европейского масштаба», как «Континентал Дивайд», «ведь на это у них элементарно не хватит денег… а сейчас они и вовсе на мели, оставшись без единственного своего „банкира“».

— Боже милостивый, — прошептала я, пробежав материал глазами.

Алкен все еще ждал, не отключая телефон.

— Здесь какая-то неразбериха, — заговорил он. — Так что я взял на себя смелость позвонить Бобу Блоку и сообщил, что представляю вас как обманутого инвестора «Фантастик Филмворкс». Он ответил, что «Фантастик Филмворкс» терпит поражение на всех фронтах, так как подобная расточительность не могла не привести к громадным долгам. Это-то меня и беспокоит, так как напрямую касается вас. Компания так и не была зарегистрирована как общество с ограниченной ответственностью. Вы — сотрудник компании, полноправный партнер. Из того, что я сумел понять, вы также являетесь единственным партнером вышеназванной компании, имеющим отношение к финансам или имуществу… если только я не ошибаюсь…

— Единственное имущество Тео — это его обширная коллекция дисков DVD.

— В ней есть сколько-нибудь ценные экземпляры?

— Не думаю, что они потянут на полмиллиона.

— А у мисс Клегг?

— Кто ее знает, может, у нее есть счета в банках на Каймановых островах… но отчего-то я в этом сомневаюсь. — Я могла бы добавить, что эта женщина всегда производила на меня впечатление бродяжки, которая уносит ноги из последнего места, где напакостила, и перемещается в другой город, где с ней еще незнакомы и будут ее слушать ее вранье… до поры до времени.

— Я порылся немного и изучил подноготную мисс Клегг… и выяснил причину того, почему она так тянула с регистрацией компании. Дело в том, что в ее послужном списке уже имеются три банкротства. Приступи она к процедуре регистрации, неминуемо начались бы проверки…

— А я сейчас не оказалась бы в ситуации, в которую угодила.

— Иногда очень трудно, — тихо проговорил Алкен, — обдумывать вопрос о вложении денег, сохраняя при этом хладнокровие и прагматичный взгляд на вещи… и не потерять головы, особенно если вкладываешь их в предприятие человека, с которым делишь жизнь.

— Не нужно меня утешать, не стоит. Я понимала, что делаю, и мне нужно сохранять ясность мысли, а не жалеть себя. Сейчас, мистер Алкен, необходимо постараться свести мою ответственность к минимуму. Так что скажите — что мне грозит в самом плохом случае?

— В наихудшем?

— Именно об этом я и спросила.

— Кредиторы «Фантастик Филмворкс» возбуждают судебный иск и требуют, чтобы на все ваши активы был наложен арест вплоть до полной выплаты долгов.

— Господи, — выдохнула я, хотя и сама уже об этом догадывалась.

— Позвольте, однако, мне уверить вас, это абсолютно худший и почти невероятный сценарий, которого я постараюсь избежать всеми силами… если, разумеется, вы пожелаете, чтобы я представлял ваши интересы в этом деле.

— Считайте, что вы уже приступили, мистер Алкен.

— Вам необязательно принимать решения уже сегодня, мисс Говард.

— Обязательно. Нужно начинать борьбу без промедления.

— Что ж, прекрасно. Верно ли я понимаю, что вы преподаватель колледжа и доходы у вас отнюдь не заоблачные?

— Как по-вашему, во сколько все это может мне обойтись?

— Трудно сказать что-то определенное, не зная наверняка, какой иск могут выставить ваши кредиторы. Мой предварительный гонорар, полагаю, мог бы составить пять тысяч долларов.

— Господи! — машинально повторила я.

— Вам тяжело достать такую сумму? — спросил он.

— Нет, деньги у меня есть, — уверила я. Это было полуправдой. У меня имелось девять тысяч триста пятьдесят два доллара (во время разговора с Алкеном я вытащила из ящика стола банковский баланс) на депозитном счете в банке «Флит Бостон» — результат того, что в прошлом я неукоснительно откладывала по триста долларов в месяц… В общем, не буду сейчас углубляться в подсчеты, главное — этот счет я рассматривала как будущий фонд для оплаты обучения Эмили в колледже. Что касается тех денег, которые оставались еще со дней работы во «Фридом Мьючуал» (шестнадцать тысяч долларов), то это был неприкосновенный запас на черный день, трогать который я бы позволила себе только в случае крайней нужды.

— Я пришлю вам чек завтра же, — ответила я. — Но если потребуется оплачивать еще и судебные издержки…

— Пусть это вас не беспокоит, — произнес Алкен, что, по-видимому, можно было перевести так: На самом-то деле сумма могла быть и в пять раз больше, ведь над тобой вообще висит угроза лишиться всего своего имущества.

— Единственное имущество, которое у меня есть, — квартира в Соммервиле. Скажите, я потеряю все?..

Даже если еще и заплачу пятьдесят тысяч, чтобы попытаться что-то сохранить.

— Здесь много зацепок, и мы постараемся их использовать. Например, в вашу пользу говорит тот факт, что Клегг отказывалась предоставлять вам отчеты о своей деятельности.

— Но самое худшее, что мне грозит, — это все же…

— Я не был бы до конца честен с вами, если бы не предупредил, что серьезные осложнения и в самом деле возможны. Мне не хочется читать вам морали, но впредь никогда не подписывайте договоры, не дав вначале прочитать их юристу.

— Я сделала глупость.

— Нет, намерения у вас были добрые…

— Наивная дура. И теперь за свою наивность поплачусь, отдав все, что имею.

— Уверен, что сумею уберечь вас от этого.

— Вы не можете быть в этом уверены.

— Мисс Говард, мое положение сейчас сродни положению врача-онколога. Если онколог чувствует, что положение безнадежно, значит, оно действительно безнадежно. Если юрист видит, что надежды нет, он так и скажет. Я вам этого не говорю. Но, как и любой специалист по лечению рака, я не могу дать стопроцентно точного ответа на вопрос, который задал бы любой человек в вашей ситуации: точно ли я сумею справиться с этими мерзавцами? Скорее всего, да… но я не могу сказать сейчас ничего более определенного. Потому что в жизни всегда возможны неожиданности, не так ли?

Закончив разговор, я минут двадцать тихо сидела на месте, пытаясь осознать услышанное. С одной стороны, я была в бешенстве от собственной беспечности. С другой, одновременно задавалась вопросом: не было ли это подсознательной попыткой себя подставить? Как часто мы совершаем нечто подобное, отлично зная, что делать этого не следует. Ведь я же возненавидела Адриенну Клегг с первого взгляда. И все же — все же! — подписала бумаги, отдала им все эти деньги, да еще и согласилась числиться сотрудником их компании. О чем я только думала?

А думала я вот о чем: Я заслуживаю всех бед и несчастий, которые со мной случаются, потому что…

Потому что в глубине души я всегда была уверена, что заслуживаю худшего.

Последующие недели доказали мне одно: если хочешь поквитаться, это по тебе же и ударит.

Я поддерживала ежедневную связь с мистером Алкеном; он в свою очередь практически ежедневно контактировал с людьми и компаниями — кредиторами «Фантастик Филмворкс». Владелец снятого Тео и Андриенной на Гарвард-сквер офиса до сих пор не получил девятнадцать тысяч долларов, которые они ему задолжали. Нервничали люди, занимавшиеся прокатом вертолетов в Ницце, так как не могли добиться оплаты по двум счетам на сумму более семнадцати тысяч долларов. Фирма из Лос-Анджелеса, обслуживающая банкеты и торжества, предъявила иск на девять тысяч четыреста долларов за шумные кутежи, устроенные нашей парочкой во время освоения американского кинорынка. Кроме того…

Нет, не стоит рассказывать вам о каждом безумном излишестве, о каждой выходке и обо всем, что так безответственно натворили за это время Адриенна и Тео в погоне за…

Вот что особенно часто занимало мои мысли — ничем не оправданная, неуемная потребность Адриенны транжирить деньги, купаясь в роскоши, и готовность Тео во всем идти ей навстречу. Что за маниакальная страсть, что за неутолимый голод пожирал ее? Какую чудовищную травму пыталась она залечить таким образом? А может, она просто была из тех опасных людей, что сеют хаос, где бы ни оказались, оставляя после себя выжженную землю? У меня имелись на ее счет свои соображения (которые, как это часто бывает, менялись ежечасно), но одно я теперь понимала совершенно точно: хотела она того или нет, эта женщина несла в себе разрушительное начало, которое влекло ее навстречу бедам. Как иначе можно объяснить то, что она ухитрилась обратить свой триумф — сорванный куш в полтора миллиона долларов — в финансовую катастрофу? А в лице Тео — моего Тео — она обрела готового на все приспешника.

Потому что, уж если говорить о предательстве, надо заметить, что Тео в первую очередь предал самого себя. Связавшись с этой психопаткой-неудачницей, он заставил меня ясно понять: он тоже стремится к провалу. В нем было что-то общее с неумелым игроком в покер, неожиданно — новичкам везет — сорвавшим банк. Напуганный свалившимся с неба богатством, а еще больше своим успехом, он не откладывает деньги на черный день, не вкладывает их в дело. Вместо этого он решает остаться за столом и бездумно делает ставку за ставкой, пока не просадит весь свой выигрыш. И не только эти деньги проиграет, но еще и залезет в серьезные долги.

А затем, как и моему папеньке, ему приходится скрываться где-то в отдаленных точках земного шара, предоставив другим разгребать последствия своей бессмысленной деятельности.

Исчезнуть — вот ключевое слово. Спустя несколько дней после того, как я прочитала ту статью и забросала Тео и Адриенну электронными письмами с требованиями немедленно связаться со мной (ответа, разумеется, не было), «Дейли вэрайети» опубликовала новый материал.

Мистер Алкен увидел его первым и позвонил мне в университет, чтобы пересказать.

«Как сообщает репортер, ведущий расследование по этому делу, мисс Клегг и мистер Морган скрылись. Они легли на дно и исчезли бесследно».

В считаные секунды я подключилась к Интернету и зашла на сайт «Дейли вэрайети». Вот эта статья — под броским заголовком

Тандем из «Фантастик Филмворкс» скрылся,

прихватив полмиллиона.

В статье рассказывалось, как, пригрозив судебным разбирательством звездному кинорежиссеру Стюарту Томкинсу, буквально через несколько дней «тандем из „Фантастик Филмворкс“, Адриенна Клегг и Тео Морган, просто-напросто дал деру, предоставив кредиторам и юристам негодовать и пытаться выйти на их след».

Репортер начал с того, что парочка — в последний раз «тандем» видели в Лондоне, в «„Метрополитен-отеле“ с его минималистским шиком», — должна была вылететь из Хитроу в Лос-Анджелес, где планировалась встреча с их собственной командой юристов, а затем с юристами Томкинса для попытки урегулирования конфликта. Но в самый последний момент оказалось, что они не явились в лондонский аэропорт.

Поняв, что пахнет сенсацией, журналист переговорил с портье из «Метрополитен-отеля» в Лондоне, который подтвердил, что пара выехала в тот же день, попросив забронировать им билеты на утренний экспресс «Евростар»[91] до Парижа. Они провели одну ночь в парижском отеле «Георг Пятый» (заплатив, особо отметил он, семьсот восемьдесят долларов), но оттуда выбыли, не указав дальнейшего своего маршрута. С тех пор о них ничего не было слышно.

— Как вы, вероятно, догадываетесь, — сказал мне мистер Алкен во время первого из многих наших телефонных разговоров в тот день, — все кредиторы устремились сейчас к нам, поскольку вы — единственный доступный «партнер» в компании. В связи с этим — несколько главных правил поведения в такой ситуации. Я прошу вас не отвечать на городские телефонные звонки… или, по крайней мере, купите и поставьте автоответчик, из тех, что были популярны прежде, чтобы можно было прослушивать сообщения и так фильтровать звонки. Что до мобильного телефона, отвечайте только на вызовы с известных вам номеров.

— Что, если они станут названивать мне в университет?

— Советую и там поставить автоответчик.

— Все звонки идут через центральный коммутатор.

— Тогда предупредите всех, от кого вы ждете звонков, чтобы пользовались только номером вашего мобильника, и просто не снимайте трубку. Простите, если это прозвучит пугающе, но масса рассерженных кредиторов ищет, на кого бы наброситься, чтобы вернуть то, что им причитается. Не стоит недооценивать людей: они могут быть ужасны, когда дело касается денег, а эти обмануты и оскорблены. Тот факт, что вы ни в чем не повинны, для них, боюсь, не имеет значения. Вы — единственный официальный представитель компании, и именно на вас выплеснется весь их гнев. Но это только временно: в ближайшее время я намерен встретиться с каждым из кредиторов и разъяснить, что мой клиент — лишь инвестор и не несет юридической ответственности за долги компании.

Я начала подсчитывать в уме, во сколько мне может обойтись эта деятельность. Кредиторов было больше трех десятков. Скажем, мистер Алкен потратит по десять минут на электронную переписку и/или телефонные переговоры с каждым. Это составит триста минут. То есть пять часов… по двести долларов за час. А вдобавок все телефонные разговоры со мной, долгие дискуссии с Бобом Блоком в «Блок, Бэскомб и Эйблофф», прочие дела, которые предстоит сделать, чтобы вытянуть меня из этого кошмара.

— Что у нас с деньгами? — спросила я.

— Давайте подумаем об этом позже.

— Я должна знать.

— От аванса остается еще около тысячи долларов. Но погодите, все идет неплохо, надеюсь, что этот раунд переговоров с кредиторами поможет от них отделаться, а затем мы сможем обратиться в суд с заявлением, что вы не несете ответственности за невыплаченные долги «Фантастик Филмворкс», и тогда все будет позади.

— Другим словами, это еще пять тысяч долларов сверх тех, что я заплатила в качестве аванса.

Пауза.

— Я был бы рад, если бы это дело обошлось вам в меньшую сумму, — заговорил наконец Алкен. — Но я могу лишь пообещать приложить все усилия, чтобы закончить все как можно быстрее. Я ни на минуту не забываю о том, что ваши ресурсы ограниченны.

— Не слышно ли чего о беглецах?

— Совершенно ничего. К розыскам подключился Интерпол, так как Тео и Адриенне предъявлено обвинение в мошенничестве. Я мог бы, разумеется, пригласить частного детектива, но стоимость…

— Забудьте об этом. Только не подпускайте ко мне стервятников, и, думаю, я смогу продержаться, пока шум не утихнет.

Продержаться оказалось не так уж просто. В последующие две недели моя персона оказалась в центре внимания, вокруг меня развернулась омерзительная кампания по устрашению, организованная несколькими кредиторами «Фантастик Филмворкс». По словам Алкена, семьдесят пять процентов кредитеров приняли его объяснения, согласившись с тем, что, будучи единственным инвестором в компании, я никак не могу нести ответственность за финансовые нарушения, но то были крупные организации (отели, компании по прокату автомобилей и вертолетов, финансовые группы), способные погасить долги без большого для себя ущерба. Они, возможно, сочли ниже своего достоинства преследовать небогатую преподавательницу, имевшую глупость вложить деньги в доморощенное кино. Но оставалась еще горстка кредиторов, не поддавшихся на уговоры, — они-то и старались изо всех запугать меня, чтобы заставить с ними рассчитаться.

Организатор банкетов и торжеств из Калифорнии — Вики Сматерсон — была одной из наиболее агрессивных. Судя по голосу, ей было немного за сорок, и в этом голосе очень резко звучало: Мы слезам не верим! Когда она позвонила в первый раз, я была дома и, сидя на полу, возилась с Эмили. Услышав звонок, я вздрогнула и замерла. Поскольку телефон продолжал звонить, Эмили заинтересовалась:

— Почему ты не подходишь, мамочка?

— Потому что я занята, мы же с тобой играем. — Я выдавила из себя улыбку.

Затем включился автоответчик, и после его сообщения зазвучал голос: «Это Вики Сматерсон, ваши партнеры задолжали мне девять тысяч четыреста долларов за вечеринку, которую я помогла устроить. Может, для таких богатеев, как вы, девять с половиной тысяч — не деньги, а для меня это целое состояние, и я вас не оставлю в покое, пока вы мне их не вернете. Вы, может, думаете, это слишком? Тем хуже для вас. Вы еще увидите, я могу быть жесткой и проявить настойчивость, если…»

Я подскочила к автоответчику и выключила звук. Эмили, казалось, звонок заинтересовал и встревожил.

— Эта тетя на тебя сердится, — сказала она.

— Она просто огорчена.

Тут зазвонил мобильник. Я бросила взгляд на экран. И не стала отвечать. Спустя мгновение снова затрезвонил городской. Я только еще раз проверила, отключен ли звук у автоответчика. Оба телефона надрывались, а Эмили вдруг широко улыбнулась в разгар этой какофонии:

— Все хотят поговорить с мамочкой.

Я была столь популярна, что оба телефона не переставали звонить минут десять, пока мне не хватило наконец ума, выключить мобильник и выдернуть из розетки шнур городского телефона. Позже, уложив Эмили спать, я плеснула в стакан двойную дозу водки и позвонила Кристи в Орегон, мне посчастливилось застать ее в офисе.

— Как всегда, — начала я, — у меня есть что тебе рассказать.

И как всегда, рассказ вышел долгим и взволнованным.

— Боже милостивый, — охнула Кристи, когда я дошла до исчезновения Тео и Адриенны, сбежавших на край света или уж не знаю куда.

— Я бы предположила, что они в Марокко, — сказала Кристи. — Можно отлично спрятаться, а через Средиземное море рукой подать до юга Франции, если им захочется вкусно пообедать.

— По-моему, можно прекрасно поесть и в самом Марокко, — предположила я. — Особенно с полными карманами чужих денег.

— Ты хочешь сказать, твоих денег.

— Я уверена на сто процентов, что первоначальный капитал давно и полностью истрачен. Теперь их кредиторы пытаются лишить меня квартиры.

— Не сделают они этого.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— А я им не позволю. Как бы то ни было, я уверена, что суд отнесется к тебе с пониманием и примет решение в твою пользу. Тогда все они от тебя отвянут.

— А если нет? Если все пойдет по-другому?..

— Ну, что ж, значит, придется это пережить — нам всем приходится переживать неприятности. Не смертельно. Потеряешь эту квартиру — найдешь другую. Даже если придется объявить себя банкротом, чтобы разделаться со всеми долгами… со временем ты оправишься и от этого. Все это чудовищно несправедливо, я знаю. Но жизнь часто бывает такой. Несправедливой, запутанной и весьма-весьма жестокой.

Жестокость была по части Мортона Бабриски. Владелец офиса, арендованного «Фантастик Филмворкс», он был исполнен решимости вернуть себе девятнадцать тысяч баксов, которые они ему так и не выплатили. В местной телефонной книге он нашел мой номер телефона и начал кампанию устрашения, по сравнению с которой злобный звонок Вики Сматерсон выглядел милым визитом вежливости. Он начал с того, что позвонил мне в одиннадцать вечера, а я, в надежде, что мне перезванивает Кристи (я ждала ее звонка), схватила трубку, забыв об осторожности.

— Это Мортон Бабриски, вы должны мне девятнадцать тысяч семьсот пятьдесят шесть долларов. У вас денежки водятся, я знаю, вы же преподаете в университете. И еще я знаю, что в Соммервиле у вас собственная квартира. Я даже знаю, в какую детскую группу вы каждое утро отвозите дочку…

Услышав это, я бросила трубку. Через тридцать секунд телефон зазвонил снова. Услыхав сообщение автоответчика, Бабриски взбесился:

— Ну-ка слушай меня, ты, сучка, еще раз бросишь трубку, я не только порушу к такой-то матери всю твою карьеру, я тебе всю жизнь сломаю. Твои дружки меня одурачили. Но теперь я своего добьюсь, я от тебя не отстану. И если ты не заплатишь…

Я схватила трубку и крикнула в микрофон:

— Не смей меня пугать, я на тебя натравлю полицию!

Швырнув трубку на рычаг, я выдернула провод из розетки.

— Опять кричишь, — прокомментировала Эмили.

— Это в последний раз.

До утра оба телефона были выключены, но я так и не смогла заснуть. В моем измученном, возбужденном мозгу возникали картины суда, перед которым мне предстоит предстать, рисовались возмущенные скандирующие толпы, собравшиеся возле дома, с целью лишить меня жилья. Наверняка и в университете скоро станет обо всем известно, и меня возьмут на заметку — лишнее доказательство моей неблагонадежности (будто мало того, что есть), напоминание о том, что со мной лучше дела не иметь.

Мне не пришлось дожидаться, пока в университете узнают, что я — мишень для нападок группы злобных кредиторов. Озлобленный Мортон Бабриски позвонил на кафедру английского и десять минут разливался соловьем перед секретаршей профессора Сандерса. Речь его была столь желчной и агрессивной, что она тоже бросила трубку, но лишь после того, как записала на магнитофон весь разговор. («Таковы новые требования в университете, — пояснила она мне. — Если кто-то начинает грубить, я нажимаю кнопку записи, и все его хамство остается у нас на пленке».)

«Пленку с хамством» Мортона Бабриски поочередно прослушали все, от заведующего моей кафедры до декана факультета и даже самого президента университета. Когда декан потребовал, чтобы я явилась к нему в кабинет к трем часам, я позвонила мистеру Алкену, умоляя, чтобы он бросил все дела и пошел к декану вместе со мной. «Нет проблем» — и без пяти три он был на месте.

Декана привело в замешательство то, что я появилась в сопровождении «своего юриста».

— Здесь же не суд, профессор, — проворчал он.

— Я подумала, что присутствие консультанта при нашем разговоре не повредит, — объяснила я.

— Это я настоял на своем присутствии, — не моргнув глазом, соврал Алкен, — поскольку она совершенно невиновна и является в этом деле пострадавшей стороной.

Декан дал нам прослушать запись звонка Мортона Бабриски. Это не доставило нам удовольствия, а когда я пыталась сказать что-то в свою защиту, Алкен останавливал меня, положив два пальца мне на руку, прежде чем я успевала раскрыть рот. (Наверное, этому жесту учат на юридическом факультете.) Когда запись закончилась, Алкен проинформировал декана, что готовит исковое заявление и уже сегодня, ближе к вечеру, подаст в суд на Бабриски — и «этот человек сам неизбежно окажется в тюрьме, если в будущем еще раз попытается выйти на связь с вами или с моим клиентом».

Прежде чем декан сумел вставить слово, Алкен пустился в подробные объяснения по поводу того, что меня преследуют чужие кредиторы, что я никому ничего не должна, что сама пострадала, а два главных виновника, владельцы компании, пустились в бега.

— Мистер Морган — отец вашего ребенка? — спросил декан.

— Боюсь, что так.

— Проблема для нас — и я уже докладывал об этом президенту университета — это сами слухи о том, что профессор Говард вовлечена в некие грязные финансовые махинации. Это может стать достоянием общественности, не говоря уж о прессе, и, если кому-то придет в голову порыться в вашем прошлом, выяснится, что ваш отец тоже находится в розыске по обвинению в мошенничестве…

— Я скрываться не собираюсь, — зло проронила я. — И меня возмущает попытка перетряхивать грехи моего отца…

Снова Алкен предостерегающе положил на мою руку два пальца.

— Этот случай не станет достоянием общественности, — сказал он, — потому что профессор Говард не является ответчицей по делу. Что до вашего предположения, что она каким-либо образом идет по стопам своего отца в смысле финансовой нечистоплотности…

— Если вы оба дали бы мне закончить фразу, которую я начал… действительно, принимая на работу профессора Говард, мы знали, что ее отец скрывается от закона. Разумеется, мы принимаем ваши уверения в том, что она не виновата в скверных махинациях своего партнера. И… да, конечно, если за этим звонком с угрозами не последует новых звонков или других попыток предать дело огласке, мы не видим никаких проблем…

Я спросила:

— А если что-то всплывет или если какой-то обозленный психопат снова позвонит сюда?..

— Тогда мы вынуждены будем пересмотреть свою позицию.

— Отнюдь, — парировал Алкен, — дело в том, что мне досконально известен каждый пункт любого университетского контракта. Возможно, вы припомните прошлогоднее дело Гибсон против Бостонского колледжа…

Я заметила, что декан слегка побледнел. Дело Гибсон против Бостонского колледжа касалось преподавательницы, написавшей довольно скандальную книгу, описывавшую ее сексуальную жизнь в свободное от работы время. Даже несмотря на то, что книгу она опубликовала под псевдонимом (его, впрочем, быстро раскусил Мэтт Драдж, известный блогер правого толка), университет попытался уволить Гибсон на том основании, что рассказ о четырех сотнях любовников, которых она сменила за прошедшие тридцать лет (чего стоила одна история о том, как рядом с мужским туалетом бостонского Южного вокзала она подцепила молоденького иезуита, недавно посвященного в сан), угрожает репутации университета. В конечном итоге колледжу пришлось не только восстановить Гибсон на службе и принести ей извинения, но и оплатить все судебные издержки, а также предложить ей годичный оплаченный отпуск, дабы компенсировать ущерб от незаконного увольнения.

— О нет, едва ли мы имеем дело с подобным случаем, — поспешил заявить декан.

— Счастлив слышать это из ваших уст, — отозвался Алкен, — потому что, если вы все же намерены уволить моего ни в чем не повинного клиента, это бросит тень на репутацию Государственного университета Новой Англии…

— Могу твердо уверить вас, что подобных действий мы не планировали.

— Превосходно, — подытожил Алкен, — В таком случае, полагаю, мы обо всем договорились.

Выйдя из кабинета, я повернулась к Алкену:

— Вы были великолепны.

Он небрежно пожал плечами:

— Да, теперь это проблема университета — по крайней мере, пока. А насчет Бабриски не беспокойтесь — я приструню его уже сегодня.

Позже вечером Алкен написал мне по электронной почте, сообщив, что получено запретительное постановление относительно Бабриски. Оно, впрочем, не помешало этому типу на другое утро подать встречный иск, в котором он требовал свои девятнадцать тысяч долларов плюс еще двадцать тысяч в качестве моральной компенсации: «психологический стресс» и тому подобное.

— С этим легко справиться, — заметил Алкен. — Выкиньте это из головы.

Но я не могла выкинуть это из головы — и провела еще одну бессонную ночь.

Через два дня аналогичный иск против меня выдвинула и Вики Сматерсон, а следом за ней еще шесть обманутых кредиторов «Фантастик Филмворкс».

— Хорошая новость, — сказал Алкен, — состоит в том, что общая сумма долга по всем искам не превышает восьмидесяти тысяч долларов. Это означает, что даже в самом худшем случае вы сумеете с этим справиться. Но это крайний, самый худший сценарий. На следующей неделе нас ждет суд, и думаю, там во всем разберутся.

— А до тех пор…

— Я разошлю необходимые письма, которые заставят охотников за деньгами держаться от вас подальше. И еще… мне трудно об этом говорить, но вынужден попросить у вас еще пять тысяч дополнительно. Если все пойдет хорошо, больше платить вам не потребуется.

— А если пойдет плохо?

— Постарайтесь не думать об этом.

Но я об этом все время думала.

Я снова не спала всю ночь — третью подряд. На другой день я не могла ни на чем сосредоточиться, а во время занятий несколько раз отключалась на несколько секунд, впадая в «мертвую зону», на забаву студентам, один из которых не преминул громко заметить:

— А профессор, похоже, ночью времени даром не теряла.

Мгновенно очнувшись, я окинула взглядом аудиторию, пытаясь понять, кто из пятидесяти студентов отпустил эту шуточку, но тут все перед глазами поплыло.

— Простите, — пробормотала я. — Я сегодня не спала…

Эту реплику довели до внимания профессора Сандерса, который не поленился зайти ко мне в кабинет, где, за полуоткрытой дверью, и застал меня в полудреме за столом.

— Я не помешал? — спросил он, делая шаг к столу.

— Простите, простите, я просто…

— …не спали ночью. И поэтому задремали утром прямо в классе.

— У меня сейчас очень серьезные неприятности.

— Разумеется. — Он был сама холодность. — Я настоятельно рекомендую вам как следует выспаться, профессор. Возможно, университет не может принять против вас меры по обвинению в мошенничестве. Но небрежное исполнение своих служебных обязанностей, подозрение на серьезную психологическую нестабильность… это совершенно другое дело.

Вечером — я ехала домой в Соммервиль и как раз делала пересадку на Красную линию на станции Парк-стрит — меня вдруг охватила страшная слабость, так что пришлось вцепиться покрепче в скамейку, когда на платформу въехал поезд. Уж не хотела ли я броситься под него? Я совсем ничего не понимала в эту минуту.

Но мне все же удалось собраться и сесть на поезд. Выйдя на Дэвис-сквер, я зашла в аптеку, купила первое попавшееся снотворное, которое продавали без рецепта, — фармацевт уверил, что средство обеспечит мне восемь часов крепкого сна.

Эмили всегда тонко чувствовала мое настроение, и, когда я вошла в дом, она повернулась к няне и сказала:

— Мамочке нужно поспать!

— Ах, как же ты права! — И я подхватила ее на руки.

Однако Эмили не прильнула ко мне.

— Ты на меня сердишься, — сказала она.

— Что ты, вовсе нет.

— Да! — И обращаясь к Хулии: — Мамочка злится.

— Что ты, просто у меня кое-какие дела…

— Мамочке звонят злые люди…

— Эмили, довольно.

Тон у меня был чересчур резкий, чересчур агрессивный. У моей дочурки вытянулось личико, она всхлипнула и убежала в свою комнату. Я посмотрела на Хулию:

— Извините… у меня большие неприятности.

— Нет проблем, нет проблем. Я идти к Эмили…

— Нет-нет, ступайте домой. Я сама ее успокою.

— Вы о'кей, мисс Говард?

— Просто мне нужно поспать хоть одну ночь.

Войдя в комнату Эмили, я увидела, что она, сжавшись в комок, лежит на подушке, сунув в рот большой палец. Увидев меня, девочка поспешно вынула палец изо рта и с виноватым видом сунула руку под подушку (я недавно стала пытаться отучить ее от привычки сосать палец.) Сев рядом с Эмили, я погладила ее по голове и заговорила:

— Пожалуйста, прости, что сердито с тобой говорила.

— Что я сделала?

— Ничего, это я отреагировала неадекватно.

— Как это?

— Рассердилась без причины.

— Зачем ты рассердилась?

— Потому что очень устала и перенервничала. Я не выспалась.

— Потому что папочка уехал?

— И поэтому тоже.

— А ты от меня не уедешь?

— Бросить тебя? Никогда. Никогда в жизни.

— Честное слово?

— Ну, конечно. И я обещаю больше не злиться, честное слово.

— Это большое честное слово, — сказала Эмили и хихикнула. А я невольно подумала: «Как же быстро она все схватывает, моя дочурка».

Вечером я приняла две таблетки снотворного, запив их большой чашкой ромашкового чая. Мне удалось отключиться часа на два, но потом я проснулась и уставилась в потолок. Было ощущение, что голова вот-вот треснет. Я проглотила еще две таблетки. Встала. Почитала газеты. Я ждала, что снотворное подействует. Ничего подобного. Я посмотрела на часы. Только половина второго. Дотянувшись до телефона, я позвонила Кристи. Она тоже не спала, проверяя студенческие работы.

— Ты меня тревожишь, — сказала она.

— Я сама себя тревожу.

— Ты не от простой бессонницы страдаешь, это у тебя депрессия.

— Ничего у меня нет. Мне бы выспаться как следует, хоть одну ночь…

— Фигня. Ты в темном лесу. Мой тебе совет, беги завтра с утра к врачу, тебе нужна помощь. Иначе…

— Ладно, ладно.

— Перестань отрицать очевидное. Депрессия — это серьезно. Если ты не постараешься подавить ее сейчас…

— Я постараюсь. Все?

Но наутро я повезла Эмили в сад и в метро по дороге на службу клевала носом. В кабинете я случайно взглянула на себя в зеркало и поразилась, какой у меня измученный, потусторонний вид. Я выпила три большие кружки кофе и кое-как провела занятия. При этом я ощущала себя бездарной актрисой, которая неубедительно изображает преподавателя английской литературы, с умным видом рассуждая о высоких материях, но при этом понимает, что все это — чистое притворство… Еще я понимала, что жизнь — это череда бед и неудач, в которой люди то и дело вас подставляют и разочаровывают, да и, что хуже всего, вы разочаровываете сами себя. И если бы не Эмили, ради которой я сейчас должна…

Нет, нет, не надо этого. А надо сходить к врачу. Теперь же.

Однако другой голос в моей голове — отчаянно не желавший мириться с тем, что мне необходимо было признать: я подошла к самому краю пропасти — сказал мне: Сегодня как следует выспишься, и завтра все будет выглядеть по-другому. Зачем лишние осложнения, когда неприятностей и так хватает? Или домой, ложись в постель. Докажи этим подонкам, что им тебя не сломить.

Так что, хотя факультетский врач в тот день был на месте и я свободно могла к нему заглянуть и попросить подобрать мне лекарство, чтобы вывести из этого бессонного ада, какая-то сила заставила меня ехать через весь Бостон на метро, чтобы попасть в Кембридж и забрать Эмили. (Хулия в тот день была записана на прием к врачу.)

— Мамочка, мамочка! — обрадовалась Эмили, увидев меня у входа в садик. — А ты меня чем-нибудь угостишь?

— С удовольствием, радость моя.

— Ты устала, мамочка?

— Не волнуйся об этом.

И я помогла ей надеть пальтишко, взяла за руку и повела к выходу.

— Знаешь, тут рядом есть маленькая кофейня с очень вкусным мороженым, — сказала я. — Но сначала тебе придется съесть что-то посущественнее… гамбургер, например.

— Ты любишь гамбургеры?

— Больше, чем мороженое.

Неожиданно прямо перед нами возникла суматоха. Пожилая женщина гуляла с терьером. Поводок оборвался, и собачонка, оказавшись на свободе, с лаем припустилась к нам. Женщина закричала, пытаясь подозвать песика. Эмили, с расширенными от страха глазами, вырвала руку и бросилась бежать. Я рванулась следом за ней, окликнула, умоляя не пугаться, остановиться. Но она уже добежала до обочины тротуара…

Именно в это мгновение, совершенно неожиданно, из-за поворота вылетело такси.

Я снова выкрикнула имя своей дочери. Я бросилась за ней.

Но опоздала.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Меня нашли в огромном придорожном сугробе. Было около двух часов ночи — так мне сказали потом. Появись они на четверть часа позже, я была бы мертва.

Но что это была за идея врезаться на машине в эту снежную гору, и выключить мотор и проглотить две дюжины таблеток зопиклона, которые лежали у меня в кармане, и ждать минуты, когда наконец смогу мобилизовать…

Мужество? Нет, это неправильное слово, потому что не было ничего мужественного в том, что я собиралась сделать. Скорее можно говорить о решимости. После долгих недель агонии, невыносимо мучительных, у меня наконец вызрело единственно возможное решение. И вот, забравшись в эту глушь, я свернула за поворот и, увидев громадные сугробы по обочинам, темный лес, вплотную подошедший к дороге, внезапно затормозила. Порывшись в кармане, я достала таблетки и, открутив крышку флакона, высыпала весь зопиклон себе в рот. Я чуть не подавилась, запивая его водой, таблетки слиплись и ободрали мне пищевод, но все-таки проскочили в желудок. Потом я выключила печку, отстегнула ремень, отсоединила подушки безопасности и нажала на педаль газа.

На все это ушло тридцать секунд. Я действовала быстро, инстинктивно, не позволяя себе остановиться и задуматься. Наверное, именно так и совершаются многие самоубийства. Недели, месяцы, годы раздумий и колебаний. А потом, в какое-то утро, вы оказываетесь на платформе в метро, слышите приближение поезда, который вот-вот с грохотом ворвется в туннель, и…

Выключить печку. Отстегнуть ремень. Горло все еще жжет от двадцати четырех таблеток сильнодействующего снотворного. Не размышляя, я надавила ногой на педаль. Машина рванула вперед, влетела в снег и ударилась о что-то твердое. Меня бросило вперед. Мир потемнел. И…

Это должно сработать. Это конец — либо удар, либо таблетки, либо холод (либо сочетание всех трех факторов) меня убьют.

Но это был не конец. Потому что…

Я очнулась. И обнаружила, что лежу не то на узкой лежанке, не то на больничной каталке. Когда взгляд сфокусировался и комната приобрела очертания, я увидела, что стены окрашены так, как бывает в учреждениях, а потолок потрескался и покрылся плесенью. Я попробовала поднять руки, но не смогла. Они были привязаны к кровати. Несколько раз моргнув, я поняла, что один глаз закрыт повязкой. Я коснулась губ языком. Зря. На обеих губах — «частокол» из многочисленных швов. Во рту пересохло. Покосившись влево, я рассмотрела трубки, отходящие от моих закрепленных рук, и какие-то мониторы рядом с каталкой. Еще я ощущала что-то колючее и неприятное, выходящее из моего тела. Даже в таком затуманенном, полумертвом состоянии я поняла, что это катетер в мочевом пузыре.

Господи, я жива!

— О, наконец-то! Вы очнулись.

Голос был невыразительный. Сухой, как прерия, бесцветный, никакой. Я поморгала единственным здоровым глазом — и сумела различить силуэт стоявшей передо мной женщины. Еще раз моргнула, и изображение стало более четким. Женщина была худая, как щепка, с резкими чертами лица и, судя по морщинам, немолодая. Но ее глаза вызвали у меня беспокойство. В этих глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Эти глаза, пробившись сквозь пелену, немедленно сказали мне: она все знает.

— Ручаюсь, вы такого не ждали, а?

— Где я? — задала я вопрос.

— Региональная больница Маунтин Фолс.

— Маунтин Фолс?

— Все правильно. Маунтин Фолс, штат Монтана. Ваш «несчастный случай» произошел как раз на въезде в Маунтин Фолс, на трассе двести два, два дня назад. Вы его помните?

— Мм… смутно. Я не справилась с управлением…

Фраза осталась незаконченной.

— Вы не справились с управлением автомобилем после того, как приняли почти летальную дозу снотворных пилюль и врезались в снег, отстегнув ремень. И смею предположить, то, что подушка безопасности была блокирована, а в машине не было никакого отопления, простая «оплошность», хотя на улице в ту ночь было минус пять.

— Я не справилась…

— Это я понимаю… — Суровый тон женщины немного смягчился. — Мы все это понимаем. И к тому же мы знаем причину…

— Откуда вы…

Я снова не смогла закончить свою мысль.

— Знаем почему? При вас был бумажник. По нему копы, которые вас нашли, узнали, кто вы такая. Провели небольшое расследование — они же копы, и все такое. Ну, и обнаружили то, что должны были обнаружить, и нам сообщили о ситуации. Вот почему вы сейчас привязаны. Предосторожность — на случай, если вы вдруг снова решите нанести себе тяжкий вред.

Я прикрыла глаза, переваривая услышанное. Они знают. Знают все.

— Зовут меня сестра Рейнир, кстати. Рейнир, как гора в штате Вашингтон. Дженет Рейнир. Я здесь старшая сестра, в этом отделении. Знаете, какое это отделение?

— Психиатрическое?

— Догадались верно. Вы в психиатрическом отделении — здесь наблюдают за самоубийцами. По-моему, вы поддались минутной слабости и решили разом покончить со всем. В смысле, можно же было остановиться в мотеле с тем же зопиклоном и бутылкой виски и проделать все то же самое, но там это было бы немного удобнее. Это было спонтанное решение, права я?

Я закрыла глаза и отвернулась.

— Грубовата я, да? Вот так и справляюсь здесь со всем. Понимаю, конечно, вы надеялись, что я поверила в несчастный случай. Ясно, что говорю я вам не самые приятные и, может быть, не самые подходящие к случаю вещи, но что же делать? Раз уж вы в моем отделении, привыкайте к моей манере — у меня все без прикрас. Потому что наша задача — чтобы к выписке у вас не было в голове мыслей еще раз врезаться во что-нибудь. Вы слышите меня?

Я лежала, отвернувшись от нее.

— Вы слышите меня?

Она не повысила голос ни разу, но и без того безумно раздражала меня.

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда задам вам еще один вопрос: если я сниму ремни и освобожу вам руки, вы будете хорошо себя вести — не сотворите сгоряча какой-нибудь глупости и не навредите себе?

Я снова кивнула.

— Мне бы хотелось услышать, как вы выражаете свои мысли вслух.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы мобилизовать свою способность говорить. Я подала голос и обнаружила, что малейшее движение губ причиняет страшную боль.

— Я обещаю.

— Договорились, и я очень рада, профессор, слышать ваш голос.

Профессор.

— Так, теперь я собираюсь вам задать еще один вопрос: не хотите ли попытаться попить через соломинку? К руке у вас подведена капельница, через нее подается необходимая жидкость, но внутривенное вливание — не то же, что настоящее питье, согласны? Вы в целом отделении одна, никто к нам не торопится, это даже удивительно, если учесть, как обычно зимой в Монтане крышу сносит у всех, так что я вполне могу приготовить вам что-нибудь легкое и питательное, вроде молочного коктейля. Подойдет?

Я кивнула.

— Словами, пожалуйста.

— Да, благодарю вас, — выговорила я.

— Еще три слова. Вы меня радуете.

— Вы не могли бы убрать катетер? — спросила я.

— Целых шесть слов. Вы стремительно набираете очки. А что до катетера, то я смогу его убрать, но только когда мы убедимся, что вы снова можете ходить.

— Что? — Меня внезапно охватил ужас.

— У вас сломана большеберцовая кость левой ноги. Вот почему она загипсована. Больничный ортопед считает, что самое большее через четыре недели гипс снимут. Но прогуляться до туалета вы сможете, только когда будете прочно стоять на ногах. Конечно, можно подложить вам судно…

Я шевельнула левой ногой. Тяжесть, которую я чувствовала в ней, оказалась гипсом.

— Я справлюсь с судном.

— Тогда катетер можно извлечь.

Медсестра подошла к кровати и одну за другой расстегнула пряжки на ремнях. Два дня я находилась без сознания, но даже в таком состоянии, видимо, пыталась высвободить руки, потому что на обоих запястьях красовались глубокие красные рубцы. Сестра Рейнир заметила, что я рассматриваю эти отметины.

— Через день-два от них и следа не останется… если только вы меня не подведете и не вынудите меня снова вас привязать. Но вы же не собираетесь этого делать, правда?

— Не собираюсь.

— Вот и умница. А теперь очень аккуратно повернитесь на правый бок, и очень-очень медленно, разумеется.

Я сделала, как мне велели, но никак не могла взгромоздить загипсованную ногу на здоровую.

— Так, теперь сделайте глубокий вдох и задержите дыхание, пока я не скажу, что можно выдохнуть.

Я почувствовала, что сестра Рейнир приподнимает подол зеленой больничной рубахи, в которую меня облачили.

— Готовы? — спросила она. — Раз, два, три, глубокий вдох — и не вздумайте двигаться.

Я опять послушно выполнила все распоряжения. Удаление катетера принесло мне огромное облегчение, и тут же хлынул поток мочи.

— Черт, — пробормотала я сквозь заштопанные губы.

— Не беда. Так всегда и бывает, когда вынимают катетер. Все равно эту рубашку уже пора было поменять, чтобы пролежни не появились. Эй, санитар…

В дверях палаты появился крупный парень с наголо обритой головой, его бицепсы, похожие на стволы деревьев, сплошь покрывали татуировки.

— Вот и наш Рэй, — сказала сестра Рейнир. — Он просто душка, пока кто-то из наших пациентов не удумает причинить себе вреда или не захочет уйти, не получив документов на выписку. Но вы ведь не собираетесь ничего подобного делать, профессор?

— Нет, — шепнула я.

— Мне кажется, у нас очень симпатичная клиентка, Рэй. Как считаешь?

Рэй уставился на свои кроссовки.

— Посмотрим, — пробасил он наконец.

— Ладно, нужно вытащить профессора из постели и отвезти ее на кресле в ванную. Я позову сестру Пеппер, пусть поработает губкой и поменяет эту жуткую рубашку. Готовы, профессор?

Я кивнула.

— Словами, словами. Я не слышу вашего голоса.

— Да, я хочу, чтобы меня помыли.

— Целое предложение! Это прогресс! Ладно, Рэй, дама поступает в твое распоряжение. Увидимся позже.

— Мой глаз… — сказала я.

— Что вас интересует? — спросила сестра Рейнир.

— Насколько плохо?

— Хотите знать, потеряете ли вы его?

Я кивнула, но, прежде чем сестра сделала мне очередное замечание, успела спросить:

— Да, скажите, я его потеряю?

— Нет, по крайней мере, так сказал наш хирург-офтальмолог, который провел в операционной больше пяти часов, извлекая осколки ветрового стекла из роговицы и всего остального. Но какое-то время вы не сможете им пользоваться.

— Что еще я с собой сотворила? — спросила я.

— Что вы сотворили с собой? — переспросила сестра Рейнир. — Это мне нравится, это мне нравится. Мадам отвечает за свои действия. Тебе это нравится, Рэй?

— Можно уже ее везти? — отозвался Рэй.

— Да, конечно. Только смотри, очень осторожно с трубками, проводами и всем прочим. Мы продолжаем следить за ее состоянием.

Рэй выглядел будто какой-то кровожадный байкер, однако отсоединял он меня от всех этих мониторов необыкновенно бережно, после чего перевесил пластиковый мешок моей капельницы на стойку на колесиках. А потом, даже не спросив, готова ли я, подсунул под меня свои ручищи-стволы и пересадил в кресло-каталку с удивившей меня ловкостью и деликатностью. Пока он все это проделывал, сестра Рейнир говорила без умолку:

— Так вот, помимо перелома левой ноги и массы осколков в глазу, у вас еще серьезное сотрясение мозга, к тому же лоб рассечен. И в губах тоже было стекло, но я заметила, вы ощупали швы языком, так что это для вас уже не новость. Что еще? Около суток держался отек мозга, но с этим наш невропатолог справился. Еще у вас множество кровоподтеков на груди и ягодицах. Ловко вы это придумали — отстегнуть ремни и отсоединить подушку. Ах да, ведь вы же врезались в дерево. А когда этот индеец — по имени мистер Большой Джон Легкие Ноги — подъехал к этому месту и увидел ваши габаритные огни, мигающие в снегу, он не просто остановился посмотреть, что там такое, но и вызвал по мобильнику полицию, а пока ждал их, даже достал трос и привязал к своему бамперу — и вытянул вас оттуда.

Говорю вам, вы должны спасибо сказать мистеру Большому Джону Легкие Ноги за спасение жизни. Он парень не промах и соображает быстро. Вытащив вас, он открыл ту дверцу машины, что осталась целой, и сразу понял, что вы страдаете от охлаждения; копы предположили, что вы часа полтора пролежали, пока Большой Джон вас не нашел. А этот парень видит, что печка не работает, тут же включает ее и начинает вас обогревать. Потом он находит флакон из-под снотворного на полу в салоне, понимает, что к чему, и — по мне, это просто героический поступок! — сует вам в глотку два пальца, чтобы вас стошнило. Заметьте, вам еще и сделали промывание желудка, когда вас сюда доставили. Вы приняли столько зопиклона — просто счастье, что вы не стали «овощем». Наверняка, от этой участи вас спасла быстрая реакция Большого Джона.

Так что, на вашем месте я бы написала мистеру Большому Джону Легкие Ноги большое прочувственное письмо… ну, если, конечно, у вас есть настроение благодарить его за спасение жизни.

Одним словом, это, кажется, полный список физических повреждений, которые вы себе причинили. Вы побудете у нас какое-то время, потому что физически, наверное, вы довольно скоро оправитесь, хватит недели… а подержим мы вас здесь из-за других проблем, с головой. Про это вам больше расскажет наш больничный психотерапевт, доктор Айрленд, когда вас навестит, но она зайдет через пару дней, не раньше. Мы единственное психиатрическое отделение в этой части Монтаны, но все равно больных сейчас так мало, что полную ставку психотерапевта нам не выделяют. Доктор Айрленд вам понравится. Симпатичная женщина, примерно вашего возраста, и родом откуда-то из ваших краев, из Новой Англии. Приехала сюда, потому что искала перемен в жизни… и все такое прочее. Ни разу я не видела, чтобы какой-то пациент ее не оценил по достоинству… ну, кроме тех, у кого умственных способностей не хватит даже на то, чтобы оценить шоколадный батончик.

Ну, ладно, вы уж, наверное, устали от моей болтовни. Отправляйтесь к сестре Пеппер, пусть вымоет вас хорошенько… позже поговорим.

Санитар Рэй выкатил кресло из пустого отделения и повез меня по короткому коридорчику. Попытавшись осмотреться, я обнаружила, что не могу сфокусировать взгляд. Я довольно отчетливо видела предметы и людей, оказавшихся рядом. Кроме этого — ничего. Хотя сестра Рейнир пыталась разговорить меня, мне по-прежнему трудно было выдавить что-то, помимо кратких ответов на ее вопросы. Я закрыла лицо руками. Хочу умереть. Потому что смерть означает отсутствие мыслей. А отсутствие мыслей означает…

Меня привезли в ванную, специально оборудованную для немощных больных. Здесь меня дожидалась молодая крепкая женщина лет двадцати пяти. Она представилась как сестра Пеппер. Ее акцент позволял предположить, что родом она откуда-то южнее линии Мэйсона — Диксона.[92] Сестра сначала поблагодарила Рэя за «доставку», потом повернулась ко мне с широкой, ласковой улыбкой.

— Я так рада, что вы снова с нами, — сказала она восторженно. — От души надеюсь, что вас не обидит то, что я скажу, но я изо всех сил молилась, чтобы вы выкарабкались. Я вас этим не огорчила, надеюсь?

Я помотала головой.

— Знаете, я очень верю в силу современной медицины, но еще я знаю, что Иисус тоже может исцелять. Но мне кажется, вам пока не хочется это слушать.

Тут я расплакалась. Рыдания душили меня, я не могла остановиться, снова во власти тоски, одолевавшей меня часы и дни напролет после…

Это был просто несчастный случай, твердили мне. Ужасный, слепой, как все несчастные случаи. Предотвратить его было невозможно, ты ничего не могла поделать.

Слушая эти речи, я не соглашалась ни с одним словом, ни с одним звуком. Это была моя ошибка… только моя ошибка…

Но сейчас я так самозабвенно рыдала, что потеряла способность соображать и сосредоточиться даже на самой простой мысли. Горе захлестнуло меня всю целиком. Сестра Пеппер сначала пыталась меня успокоить, обнимала обеими руками и повторяла, что «понимает». Однако, заметив, что ситуация вышла из-под контроля, она вдруг оставила меня и скрылась. Через несколько минут она вернулась с сестрой Рейнир.

— Какого рожна ты тут ей наговорила? — шипела та. — Развела свою бодягу про Иисуса?

Сестра Пеппер начала поскуливать.

— Ну что с тобой поделаешь, святоша несчастная, — вздохнула сестра Рейнир. — Иди-ка принеси мне шприц с пятью кубиками пентотала натрия. Да смотри, если будешь таскаться дольше минуты, отстраню от работы, христианка малахольная. Ну, время пошло.

Когда сестра Пеппер потрусила прочь, Рейнир присела рядом со мной на корточки и крепко обхватила мои запястья:

— Профессор… Джейн… так дело не пойдет. Ты меня слышишь? Я знаю, как все плохо, как тебе тоскливо, как кажется, что это невозможно пережить. Но этим ты себе не поможешь. Повторюсь, сейчас тебе нужно это прекратить. Потому что иначе…

Тут я изловчилась и ударила ее открытой ладонью, попав сбоку по голове. Удар застал сестру врасплох, и она не замедлила дать мне сдачи, шлепнув по щеке. Шлепок оказался очень точным — он не задел ни изрезанные губы, ни поврежденный глаз. Но все равно было чертовски больно, и это потрясение выбило меня из состояния истерики.

На миг воцарилась тишина, мы обе потрясенно молчали. Потом сестра встала, разгладила на себе форму и посмотрела на меня сверху вниз.

— Ты могла бы работать на моем месте, — сказала она. — Но мне почему-то кажется, что ты вряд ли согласилась бы, а?

Я потрясла головой. Сестра Рейнир готова была машинально призвать: «Словами!», но спохватилась и промолчала.

— Лицо в норме?

Я кивнула, а потом сумела выговорить:

— А ваша голова?

— Жить буду, — ответила она.

Трусцой вернулась сестра Пеппер со шприцем и стеклянной пробиркой, протянула то и другое своей старшей коллеге.

— Как она? — спросила Пеппер.

— Я ее успокоила…

Сестра Рейнир протянула ко мне руку со шприцем:

— Как думаешь, Джейн, тебе это нужно?

Я кивнула.

— Уверена? В смысле, это отключит тебя полностью на двенадцать часов.

Я снова кивнула.

— Будь по-твоему.

Игла проткнула мне кожу, и я уплыла.

Когда я очнулась, я снова лежала на кровати, руки опять были привязаны, хотя и не так туго, как раньше. Все по-прежнему болело, вдобавок мое пробуждение сопровождалось густым медикаментозным туманом, который всегда присутствует после использования сильных седативных препаратов. Я немедленно почувствовала, что и трубки капельниц, и катетер возвращены на место. Сестра Рейнир, стоя рядом с кроватью, изучала меня сквозь стекла своих узких очков.

— Вы снова с нами, — констатировала она.

Я кивнула.

— Словами, профессор.

— Да, я здесь, — пробормотала я невнятно, губы до сих пор горели.

— Хорошо. Очень хорошо. Может, договоримся забыть о том, что у нас тут было вчера, и начнем сначала?

— Прекрасно.

— Тогда я сейчас удалю катетер и вызову Рэя, чтобы снова доставил вас в ванную. Давно пора вымыться. И верьте мне, на этот раз сестра Пеппер не будет пытаться вас «спасти», а позаботится только о том, чтобы вы были чистой и пригожей.

Все произошло в точности, как вчера. Я перекатилась на бок. Мне велели задержать дыхание. Катетер был изъят. Прибыл Рэй, такой же мрачный и молчаливый, как в первый раз, и так же ловко и бережно, как вчера, пересадил меня в кресло-каталку. Сестра Пеппер ждала нас в ванной, и вид у нее был очень испуганный.

— Как хорошо, что вам полегчало, — шепнула она, когда Рэй оставил нас вдвоем. — Я прошу прощения, что вчера вас расстроила.

— Ничего страшного.

— Ладно, давайте-ка я вас опущу в теплую водичку.

Это была целая история — погрузить меня в сидячую ванну. Сестра Пеппер вначале замотала мою загипсованную ногу водонепроницаемой пленкой, хотя и пояснила, что нога будет приподнята над водой. Затем ей пришлось снять мне повязку с глаза, чтобы можно было вымыть голову.

— Не беспокойтесь, свет в глаз не попадет, — пояснила она, разрезая бинты ножницами и стараясь при этом не срезать слишком много волос. — Там под бинтами есть еще одна повязка, она бережет глаз. А вот если не снять большой бинт, я никак не извернусь, чтоб как следует помыть вам голову. А вымыть вам волосы давно пора.

Она напустила воды в ванну, сообщив, что добавляет в нее какие-то соли, чтобы я могла отмокать в свое удовольствие. Ванна была снабжена специальным сиденьем с электронным управлением, позволяющим опускать в воду престарелых и ослабленных пациентов. Чтобы поместить туда меня, сестре пришлось повозиться. Она наконец стащила с меня пропахшую мочой и потом госпитальную рубаху, причем, когда мне пришлось просто приподнять вверх левую руку, движение отозвалось острой болью в животе. Примостив меня на сиденье, сестра Пеппер качнула его, и я оказалась прямо над ванной. Сестра подкатила к ванне металлическую тележку. На ней обнаружилась закрепленная сверху пластиковая петля, достаточно длинная и крепкая, чтобы удержать на весу ногу. Сестра опускала петлю, пока та не оказалась вровень в ванной. Тогда, аккуратно приподняв мою загипсованную ногу, она подвесила ее в петле.

— Ну вот и хорошо, сейчас сиденье начнет опускаться — приготовьтесь. Если вода слишком горячая, скажите обязательно.

Но я ее не слушала. Откинувшись на сиденье — и готовясь к погружению, словно на крещении у баптистов, — я увидела свое отражение в зеркале, висевшем на правой стене. Впервые я увидела воочию весь ущерб, который себе причинила. Левый глаз был не просто прикрыт повязкой, он страшно распух и отек. Лоб покрывали жутковатые кровоподтеки, настолько темные, что казалось, будто я вымазалась чернилами. Такие же синяки виднелись на груди и ниже, на животе, а испещренные швами губы были, казалось, сплошь опутаны окровавленной колючей проволокой.

Сестра Пеппер заметила, что я себя разглядываю. Сделав отчаянный рывок, она задернула зеркало рулонной шторкой.

— Не нужно вам пока на себя смотреть, — обратилась она ко мне. — Честно скажу, Джейн, я понимаю, что сейчас вам кажется, что все ужасно. Но я читала вашу карту — и знаю, что все заживет, так что следа не останется.

— Нет, — отозвалась я. — Все никогда не заживет.

— Вам просто нужно принимать каждый день таким…

— Стоп, — оборвала я ее.

— Простите.

— Ничего. Я просто не могу…

Слова застряли в горле, и я почувствовала, что глаза опять наполняются слезами. Сестра Пеппер, желая успокоить меня, положила мне руку на плечо и понизила голос:

— Честно говоря, я бы сделала то же, что сделали вы, хотя моя церковь считает это грехом. Ведь то, что с вами случилось… это непереносимо.

С этими словами она нажала кнопку, и я опустилась в теплую воду, пахнущую лавандой. Я снова вздрогнула, когда кожа соприкоснулась с водой. Но вода смягчила боль, а я казалась себе такой грязной, запаршивевшей, покрытой коростой, что не устояла перед этим ароматным наслаждением и расслабилась. Удостоверившись, что мне удобно — насколько удобство вообще возможно с задранной кверху ногой и избитым телом, — сестра позволила мне отмокать почти полчаса. Она тихо сидела в углу комнаты, оставив меня наедине с моими мыслями — одна была чернее другой.

Позволишь им подлечишь себя. Пусть исправят, устранят все напоминания о моем неудавшемся самоубийстве. Пусть поверят, что я справлюсь, что могу быть сильной, что не позволю этому разрушить себя — все эти банальности я слышала уже не раз. Пусть помогут мне встать на ноги, потом выпишут меня отсюда. Вырвавшись отсюда, я сниму номер в ближайшей гостинице и на сей раз проделаю все чисто.

— Может, теперь я вас намылю? — спросила сестра Пеппер.

— Хорошо бы.

Не снимая хирургических перчаток, которые она натянула, когда опускала меня в ванну, сестра взяла кусок мыла и осторожно начала намыливать мне кожу, потом протянула мыло мне и попросила, если я не возражаю, «помылить внизу». Когда я закончила, сестра Пеппер вооружилась душем на гибком шланге и смочила волосы, потом взбила пену, капнув на них шампуня «Джонсонс бэби». Вид овальной бутылочки со знакомой до боли желтой этикеткой вновь заставил меня всхлипнуть. Точно таким же шампунем я мыла голову Эмили. Сестра Пеппер заметила мою реакцию и крепкими пальцами сжала мне левое плечо, свободной рукой продолжая массировать намыленную голову.

Наконец сестра смыла все мыло и привела в действие электронику, чтобы поднять меня из помутневшей, в хлопьях, воды. Высвободив мою ногу из петли, она помогла мне сесть и вытерла мягким полотенцем. Облачив меня в свежую больничную рубашку, она добрых десять минут расчесывала мне волосы.

— Спасибо, — сказала я, когда она наконец закончила.

— Нет, — возразила она. — Это вам спасибо. Я правда очень надеюсь, что ничем вас не огорчила.

— Вы были очень добры, — ответила я.

— А вам скоро станет лучше. Поверьте мне.

Усадив в кресло, меня водворили в палату. Сестра Рейнир ждала там и радостно приветствовала меня.

— О, посмотрите-ка на себя, — произнесла она. — Уже похожи на человека.

Когда я снова оказалась в постели, сестра Рейнир сказала:

— Теперь мы можем опять привязать вас и вернуть на место капельницу с питательным раствором. А можем договориться. Тогда, если вы согласитесь, мы откажемся от ремней, а вместо капельницы я принесу вам поесть что-нибудь посущественнее. Что вы предпочтете?

— Второй вариант, пожалуйста.

— Правильный выбор. А теперь вам, боюсь, придется немного побеседовать с представителем больничной администрации. Ему предстоит заполнить целую груду бумаг.

Администратор оказался юрким коротышкой в сером костюме, на лацкане висела бирка, и я разобрала фамилию — Спендер.

— Мисс Говард! — Он приветствовал меня кивком, потом представился и сообщил, что отвечает в больнице за отчетность. — Это займет считаные минуты, — уверил он. — Я задам вам несколько вопросов, если вам нетрудно разговаривать.

— Хорошо, — сказала я.

— Когда вы поступили, у нас не было возможности получить некоторую основную информацию о вас, из-за вашего… эээ… состояния здоровья. Так что начнем сначала — например, с вашего домашнего адреса. У вас на водительских правах указан адрес в Массачусетсе. Он не изменился?

— Я там больше не живу, — ответила я.

— Тогда какой ваш новый адрес?

— Я пока не подыскала жилье.

— Нам необходимо указать какой-то почтовый адрес, мисс Говард.

— Тогда пусть будет тот, что на правах.

— Отлично. Теперь… семейное положение?

— Незамужем.

— Лица на вашем иждивении?

Я закрыла здоровый глаз. Рыдания снова подступили к горлу.

— Нет, — выговорила я наконец.

— Место работы?

— Я была преподавателем.

— Была.

— Я потеряла работу.

— Но Государственный университет Новой Англии проинформировал меня, что…

— Если вы говорили с моими работодателями, зачем тогда спрашивать меня, где я работаю… работала?

— Это простая формальность.

— Формальность? Это формальность?

Спендер явно чувствовал себя неуютно.

— Я понимаю, как вам нелегко, мисс Говард. Но я был бы благодарен, если бы…

— Хорошо. Я профессор Государственного университета Новой Англии.

— Благодарю вас. Есть ли у вас близкие, кому мы могли бы сообщить о вас?

— Нет.

— Серьезно?

— Я уже ответила.

Пауза. Потом:

— Мы нашли у вас в бумажнике карточку «Синий Крест/Синий Щит» и обнаружили, что вы включены в программу медицинского страхования университета. Однако, согласно правилам ОМО,[93] ваша госпитализация, связанная с несчастным случаем, вызванным психологическими причинами, может длиться не более двадцати восьми суток — это максимальный срок, и пациент должен внести в начале лечения две тысячи долларов. Уверен, вы оцените, что по отношению к вам был проведен весь комплекс необходимых медицинских мероприятий, включая офтальмологическую хирургию. Разумеется, мы давно вышли за пределы упомянутых двух тысяч долларов. В вашем бумажнике, однако, имелись карточки банка «Флит Бостон» и «Америкен Экспресс». С какой из них я мог бы снять сумму, необходимую для покрытия расходов?

Добро пожаловать в Соединенные Штаты Бесплатного Сыра и Мышеловок. Но какая, впрочем, разница, ведь через месяц я все равно буду лежать в гробу?

— С любой, как получится, — ответила я.

— Теперь необходимо, чтобы вы подписали несколько бумажек. Кстати, насколько мне известно, с вами пытался связаться профессор Сандерс из университета Новой Англии, а также некий мистер Алкен, сообщивший мне, что он ваш юрист.

— Я ведь не обязана с ними разговаривать?

— Нет, конечно.

— Могу я вас попросить, чтобы меня ни с кем не соединяли?

Мистер Спендер снова поежился, недовольный этой просьбой, и по его неодобрительному виду я поняла, что он пытается оценить, сумею ли я выполнить свои финансовые обязательства.

— Разве не хочется вам успокоить людей, которые о вас беспокоятся, сказать, что с вами все в порядке?

— Нет, — отрезала я. — Не хочется.

Снова тягостное молчание.

— Что-то еще? — подала я голос.

— Мне нужно только получить вашу подпись… вот здесь и здесь…

«Я даже не дала себе труда просмотреть, что за бумаги мне протягивают, — внезапно обожгла меня мысль, — ведь так, чего доброго, я могла подмахнуть и документ о переводе в местную психушку. Впрочем, это стоило бы штату Монтана денег, а они только что убедились, что за меня никто не несет ответственности, кроме меня самой…»

Подержите меня здесь еще двадцать шесть дней. А потом — basta la vista, бэби…

Подписав все бумаги, я протянула их Спендеру.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Искренне надеюсь, что скоро вам станет лучше.

После его ухода в палату вошла сестра Рейнир с завтраком на подносе — бледный омлет, тост, чай.

— Наш «денежный мешок» Спендер сказал, что вы решили изображать Грету Гарбо — хотите со всем справляться самостоятельно и ни с кем видеться?

Я отвернулась, как всегда делала Эмили, если я за что-то ей выговаривала. От этого воспоминания меня забила дрожь. Сестра Рейнир заметила это.

— Это всегда невыносимо, — тихо сказала она.

— Что?

— Это. То, что нельзя обсуждать, потому что, если про это говорить, можно с ума сойти. Поверьте, я уж знаю.

— Откуда вам знать?

— Мой сын, Джек, врезался в дерево на мотоцикле, когда ему было восемнадцать. Это было двадцать четыре года назад. Мой единственный ребенок.

Голос ее звучал твердо, ровно — констатация факта, без видимых эмоций. Я это оценила.

— Как это преодолеть, как свыкнуться? — спросила я.

Она посмотрела прямо на меня — волей-неволей мне пришлось ответить на этот взгляд. Наконец она произнесла:

— Никак.

Глава вторая

Меня продержали в больнице еще ровно двадцать шесть дней. Все это время я оставалась единственной пациенткой психиатрического отделения. Сюда, по выражению сестры Рейнир, и впрямь никто не торопился. Ежедневно меня возили на физиотерапию. После очередного осмотра хирург-ортопед, изучив снимок, сообщил, что бедренная кость благополучно срослась, и мне разрешили вставать и ходить.

Это произошло примерно на четырнадцатый день моего пребывания в больнице, к тому времени я уже перезнакомилась со всеми сотрудниками региональной больницы Маунтин Фолс. Ортопеда звали доктор Хилл. Хирургом-офтальмологом был доктор Мензел. Ну, и, разумеется, местный психиатр — доктор Айрленд.

Доктор Мензел, мужчина лет шестидесяти, рассказал мне, что в середине семидесятых эмигрировал из Чехословакии в Канаду, у него до сих пор сохранился заметный восточноевропейский акцент. Однако внешне он вполне походил на коренных жителей, так как носил галстук-шнурок и ковбойские сапоги. Любитель поболтать, он поведал мне, что лет десять работал в Калгари, а потом, в 1989 году, отправился в отпуск в Монтану, и его покорили просторы, свет, безлюдие и эпическое величие здешних мест.

— Есть у меня шанс когда-нибудь увидеть Монтану своим левым глазом? — спросила я.

— До окончательного заживления должно пройти месяцев шесть, не меньше. Нам и правда пришлось провести сложнейшую микрохирургическую операцию сразу же, как только вы поступили, но нам удалось убрать абсолютно все осколки. Теперь это только вопрос времени. Глаз — это орган, наделенный удивительной способностью к регенерации. Я совершенно уверен, что зрение этим глазом у вас восстановится на восемьдесят, если не на все сто процентов. Врачи обычно высказываются осторожно. Мы не можем обещать и гарантировать чудеса. Но в вашем случае восстановление восьмидесяти процентов зрения — настоящее чудо.

Доктор Мензел приходил, чтобы осмотреть меня, два раза в неделю. Меня в кресле-каталке отвозили к нему в кабинет, снимали повязку, и я засовывала голову в напоминающий тиски аппарат, чтобы доктор мог вглядеться в глубины моего левого глаза и изучить повреждения, которые я ему нанесла. Доктор всегда был расположен к беседе и, казалось, не придавал особого значения тому, что я не слишком усердно поддерживала разговор. Так, я узнала практически все о небольшом ранчо, которое он держал невдалеке от Маунтин Фолс. И о том, что в прошлом он занимался разведением лошадей. И о его второй жене, которая раньше работала медсестрой в этой больнице, но теперь весьма успешно занималась массажем. И о том, что его дочь недавно поступила в Стэнфорд и сразу зарекомендовала себя математическим гением, так что ей даже обещали полную стипендию. И о том, что он сам в свободное время занимается живописью: «В основном абстрактной, в духе Ротко. Мне кажется, вам должен нравится Ротко…»

Почему? Потому что он тоже попытался наложить на себя руки?.. Правда, у него все получилось…

— Когда вам будет лучше, может, выберетесь как-нибудь к нам на ранчо, провести вечерок, поужинать… Должен сказать, профессор, выпускники Гарварда к нам сюда редко залетают, не говоря уж о писателях, авторах книг.

— Это была научная книга, такие никто не читает.

— Не скромничайте. Это была книга. Изданная в твердой обложке. О ней писали в серьезных газетах, были рецензии. Не надо умалять своих заслуг. Это очень большое достижение. Вам есть чем гордиться.

Я в очередной раз ничего не ответила. Доктор Мензел глубже заглянул мне в глаз. И спросил:

— Скажите, профессор, кто, по-вашему, крупнейший чешский писатель?

— Ныне живущий или умерший?

— Скажем, из умерших… потому что приз среди живых я отдал бы Кундере.

— Кафка, наверное.

— Кафка! Именно! Но постарайтесь не моргать, когда говорите.

— Может, мне лучше молчать.

— О, вы можете говорить… но не двигайте при этом ртом, потому что глаз тут же непроизвольно щурится. Речь, видите ли, непостижимым образом связана со зрением. То, что мы видим, выражаем словами. А то, что выражено словами, можно увидеть.

— Если только человек не слеп.

— Но и слепые могут видеть… как называл это Шекспир?..

— Очами души?

— Точно. Очи души способны увидеть все, даже если всего не видят. То, что мы воспринимаем посредством зрения, и то, что видим посредством восприятия… в этом заключается одна из величайших загадок человечества, вы согласны?

— Все заключается в восприятии.

— Справедливо. Но разве кто-то из нас может проникнуть во внутренние процессы чужого сознания? Я вот проник глубоко в вашу роговицу — и что я вижу?

— Повреждения?

— Рубцы. Грубые рубцы… и постепенное развитие рубцовой ткани. Глаз приспособится к этим следам травмы. Однако факт остается фактом: сам хрусталик безжалостно поврежден и в результате изменился. Он никогда уже не сможет воспринимать мир так, как раньше. Ведь источник восприятия — источник собственно зрения — кардинально изменился в результате воздействия на него.

— А как это связано с Кафкой?

— Ну, какую фразу Кафки чаще всего цитируют?

— «Проснувшись однажды утром, Грегор Замза обнаружил, что превратился в гигантского таракана»?

Доктор Мензел рассмеялся:

— Ну хорошо, а как насчет второй по частоте цитирования цитате?

— Скажите мне.

— «Когда мы всматриваемся друг в друга, чувствуешь ли ты боль, которая во мне существует? И что знаю я о твоей боли?»

Ого! Я закусила губу.

— Значит… когда вы всматриваетесь в мой поврежденный глаз, — спросила я, — вы видите боль?

— Конечно. Ваш «несчастный случай» есть следствие боли. Невыносимой, ужасной боли. Такое повреждение… никогда не исчезнет бесследно. Рубцовая ткань может сгладить, замаскировать его, может сделать жизнь сносной. И все же травма, подобная этой… да разве можно всерьез надеяться, что она будет полностью исцелена? Она меняет все. Восприятие мира меняется необратимо. Мир превращается в незнакомое, гнусное место: угрюмое, хаотичное, безжалостное. И мы уже не можем доверять ему, как прежде.

Это был единственный случай, когда доктор Мензел вдруг заговорил со мной так. Увидев, что я сразу замкнулась, он отныне сводил наши беседы к обсуждению моего зрения и поднимал мне настроение оптимистичными заявлениями, что совсем скоро позволит снять повязку. Офтальмолог понял, что я не настроена обсуждать то, что со мной случилось, что уж говорить о его возвышенных метафорах. Так что мы с доктором общались исключительно по делу, и я была ему благодарна за это.

Доктор Айрленд тоже говорила исключительно по делу. Эта миниатюрная женщина лет сорока обладала стройной, спортивной фигурой, а ее длинные рыжие волосы были заплетены в аккуратную косу. Она носила элегантные черные костюмы и, в отличие от других сотрудников больницы, никогда не надевала халат. Лишь однажды доктор Айрленд обмолвилась о том, что у нас общая альма-матер, так как она подготовила в Гарварде бакалаврскую работу, после чего перевелась на медицинский факультет в Дартмут. В отличие от доктора Мензела она никогда не распространялась о своей жизни за пределами больницы Маунтин Фолс, которую посещала дважды в неделю. Зато она настойчиво пыталась вовлечь меня в разговор о моем состоянии и настроении, несмотря на то что я упорно этому противилась.

Во время первого сеанса доктор Айрленд сообщила, что прекрасно информирована о моем «деле» — она связывалась с университетом, с моим юристом, даже с Кристи (профессор Сандерс сообщил ей, где я нахожусь).

— Я очень надеюсь, вы понимаете: в том, что случилось с вашей дочуркой, нет никакой вашей вины.

— Можете думать так, если хотите, — ответила я.

— Это правда. Я внимательно изучила полицейский протокол, данные вскрытия, показания очевидцев. Вы никак, никак не могли стать причиной этому.

— И никак этому не помешала.

— Несчастные случаи происходят, такое бывает, Джейн. Их причина — стечение обстоятельств, неожиданных, непредсказуемых. Как бы мы ни старались, мы не можем предугадать и предотвратить их. Они просто случаются… и нам приходится учиться жить с их последствиями, какими бы ужасными они ни были. И не нужно казнить себя, обвинять в том, что не властны над случайностью.

— Можете думать так, если хотите.

— Вы второй раз повторяете эту фразу.

— Я часто повторяюсь.

— Даже если это чувство вины вызывает невыносимые страдания?

— Моя вина — это мое личное дело.

— Совершенно с вами согласна. Но проблема в том, что это ваше «личное дело» так мучало и изводило вас, что вы не видели иного выхода, кроме попытки самоубийства. Что же, на ваш взгляд, это было разумным способом облегчить свои страдания?

— Вообще-то, да.

— Вы по-прежнему считаете, что покончить со всем, чтобы перестать страдать, — единственный выход?

Внимание! Здесь нужна осторожность.

— Нет… Я чувствую себя как-то… лучше. Не совсем хорошо, если учесть все полученные травмы… но определенно спокойнее в отношении случившегося.

— Другими словами, вы… решили жить.

— Да. Я хочу жить.

— Какая же вы ужасная лгунья.

— Думайте, что хотите.

— Вы повторяете это уже в третий раз.

— Значит, я еще однообразнее, чем думала.

— У вас в жизни было не так уж много счастливых мгновений, так?

Услышав это, я замерла.

— Были мгновения… — очнулась я наконец.

— С Эмили. Ведь так ее звали, да? Эмили?

— Я не хочу…

— Уверена, что не хотите. И все же именно об этом нам совершенно необходимо поговорить. Об Эмили. Единственном человеке в вашей жизни, кто…

— Вы ничего не знаете.

— Да? Хорошо. Тогда расскажите мне о тех, кто делал вашу жизнь счастливой. Отец, который вас бросил и постоянно подводил и выходки которого сломали вам карьеру в финансовой сфере? Или ваша мать, которая всю жизнь критиковала вас и вольно или невольно изводила своими придирками? А может, первая большая любовь вашей жизни, женатый мужчина, ваш научный руководитель…

— Кто вам все это рассказал? — выкрикнула я.

— А это важно?

— Не люблю, когда меня предают.

— Конечно. А зная то, что знаю я о вашей жизни, я вас не виню. Вся ваша жизнь — сплошная череда предательств, а кульминация — бегство вашего партнера Тео с…

— Довольно. — Я ухватилась за подлокотники своего кресла и развернула его на сто восемьдесят градусов, к двери. — Разговор окончен.

— Нет, пока я не услышу от вас рассказа о вашей поездке сюда.

— Пытаетесь сменить тему?

— Вас обнаружили в сугробе на обочине трассы двести два дней пять назад. До этого момента… что было?

— Я не буду вам все рассказывать.

— Нет, будете.

— Почему?

— Потому что я свободно могла дать заключение, что вы представляете опасность для общества.

— Я никому не причинила вреда.

— Пока. Но представьте, что мы отпустим вас отсюда, а вы вдруг решите повторить свою попытку, только на этот раз вам заблагорассудится поехать поперек дороги и врезаться в семейный автомобиль с четырьмя пассажирами…

— Я никогда такого не сделаю.

— Это вы так говорите. Но какие тому есть доказательства? Никаких, в сущности. А значит, вполне можно требовать для вас лишения свободы и водворения в спецлечебницу, если только вы не…

— Я оказалась в Монтане просто потому, что так получилось.

— Мне нужен более подробный рассказ.

— Я ушла из дома, с работы, из той жизни — и поехала.

— Сколько времени прошло после… несчастья?

— Три-четыре недели.

— Ив это время вам выписывали какие-то медикаменты, чтобы помочь вам справиться с…

— Зопиклон. Чтобы заснуть. Потому что я не спала. Потому что я не могла заснуть.

— Тот самый препарат, что вы приняли в машине?

— Все верно.

— И его вам выписал доктор Дин Стэнтон, штатный врач Государственного университета Новой Англии?

— Вы, конечно, уже с ним связывались?

— Он сказал, что вы к нему обращались — после несчастного случая вы были в очень скверном состоянии, но изо всех сил старались этого не показать. Вы настаивали на том, чтобы вернуться на работу уже через пять дней после похорон, и не прислушались к его совету взять отпуск. Больше всего его поразило, как вы держали себя в руках. Ваши коллеги тоже были удивлены этим — вашей несгибаемостью и тем, как упорно вы старались вести себя как ни в чем не бывало. Так продолжалось до тех пор, пока вы не напали на некую Адриенну Клегг. Не могли бы вы пояснить мне, что тогда произошло?

— Вы и так все знаете — наверняка кто-нибудь из сотрудников кафедры все вам рассказал.

— Я бы предпочла услышать это от вас.

— А мне не хочется об этом говорить.

— Потому что…

— Потому что мне не хочется об этом говорить.

— Не волнуйтесь так из-за этого. Ваш юрист мистер Алкен сообщил нам, что мисс Клегг решила не выдвигать против вас обвинений.

— Мне повезло.

— У вас имелась веская причина атаковать мисс Клегг?

— Еще какая. Сначала эта женщина втянула моего партнера в это дело с фильмом. Потом стала его любовницей. Они добились большого финансового успеха, а в результате скрылись, наделав долгов и повесив их на меня. Из-за всего этого я находилась в состоянии чудовищного стресса. Я не могла спать. У меня путались мысли. Из-за бессонницы у меня кружилась голова. Я не могла сосредоточиться. Я с трудом справлялась с самыми простыми вещами. Вот почему…

Я замолчала. Доктор Айрленд закончила фразу за меня:

— Вот почему вы вините себя в том, что случилось?

— Да, — шепнула я.

— Но вините также и Адриенну Клегг?

— Причина и следствие.

— И поэтому, когда она вернулась в Бостон, вы на нее напали?

— Причина и следствие.

— Вы это уже говорили.

— И снова повторяю. И больше я сейчас ничего не могу сказать.

Снова повисло молчание, и я понимала, что доктор оценивает меня, прикидывая, выдержу ли я, если она еще надавит.

— Ну что ж, продолжим через три дня. Кстати, вам не кажется, что стоило бы пообщаться с заведующим кафедрой, юристом, друзьями…

— Нет.

— Мы могли бы связаться с ними от вашего имени.

— Нет.

— Это окончательный ответ?

— Да.

— Депрессия — это естественная реакция на…

— После того, как тебя не хватило даже на то, чтобы убить себя?

Доктор Айрленд заскрипела ручкой по бумаге:

— Я назначаю вам антидепрессант, миртазапин. Главным образом для того, чтобы обеспечить вам нормальный сон.

— Он поможет мне не смотреть в зеркало и не видеть то, во что превратилось мое лицо?

— Это все заживет.

— А потом… Что потом? Я смирюсь наконец со своей «потерей», научусь с этим жить и перестану «горевать»? Вы собираетесь вешать мне на уши подобную чушь?

Доктор Айрленд встала и начала складывать вещи.

— Я могу утешать, когда меня об этом просят, — бросила она, — и могу быть безжалостной, если сочту, что это необходимо.

— Я в утешениях не нуждаюсь, доктор.

— Тогда вот вам безжалостная правда: вам придется жить с этим каждый день до самого конца жизни. И вы понимаете это, потому и собираетесь покончить счеты с жизнью, как только отсюда выберетесь.

— Этого вы знать не можете.

— Мы продолжим в четверг в то же время.

Вечером я приняла миртазапин. Сестра Рейнир объявила, что дает мне пятнадцать миллиграммов препарата («доктор велела»), чтобы я наверняка заснула.

— Доктор Айрленд рассказала, что вы напали на какую-то женщину с острым предметом. А потом рассказала, при каких это было обстоятельствах. Не могу сказать, что осуждаю вас. Не уверена, что не поступила бы так же.

О, хватит меня подбадривать… внушать мне, что я ни в чем не виновата. Я не собираюсь следовать новой американской традиции, по которой принято отрицать свою вину. Я виновата. Очень, очень виновата.

Миртазапин действительно помог мне уснуть, и я поведала сестре Рейнир, что под действием препарата начинаю воспринимать какие-то вещи менее остро.

— Хотите сказать, что уже почувствовали себя получше? — спросила она примерно через неделю после того, как я начала принимать препарат.

Я догадалась, что вопрос с подвохом. Антидепрессантам требуется время, минимум несколько недель, чтобы включиться в обмен веществ и начать воздействие на мозг. Вырубали они меня исправно, но я сознавала: ждать какого-то серьезного эффекта пока рано. Поэтому лучше не возбуждать подозрений, не провозглашать, что я нахожусь в согласии с собой, и не нести подобную фармакологическую белиберду в стиле Полианны. Лучше выразиться обтекаемо: «От таблеток я хорошо сплю. Но заторможенной себя не чувствую».

Сестра Рейнир поддалась на эту уловку. Ею было одобрено и мое решение начать прогуливаться по отделению с помощью ходунков, и мои встречи с врачами. Я по-прежнему оставалась единственной пациенткой в психотделении. Хотя мне была предоставлена возможность пользоваться телевизором, я выбрала в качестве компании радиоприемник и постоянно слушала местные программы национального радио. Обследовала я и скромные ресурсы больничной библиотеки. Неожиданно для себя я все-таки обнаружила сотню или около того книг, меня заинтересовавших. Например, потрепанный томик Грэма Грина «Суть дела» — этот роман произвел на меня глубокое впечатление, когда я читала его в первый раз, лет восемь назад. Правда, я не знала, под силу ли мне будет сейчас справиться с мотивами потери, расставания и с повторяющимися воспоминаниями об умершем близком человеке. Все равно я твердо решила перечитать его, стараясь больше концентрироваться на точном и образном языке Грина, его невероятной легкости и тонком понимании того, что все мы обречены на страдания из-за своих эмоциональных порывов и потребности во что бы то ни стало подавлять других. Книга ободрила меня, как ободряют нас все хорошие литературные произведения, еще раз продемонстрировав мне, что все в этом мире несовершенно и преходяще, а все мы просто заложники вечности, отчаянно пытающиеся навести порядок в своей хаотичной жизни.

— Ну что, может, вернемся к тому несчастному случаю в Кембридже? — спросила доктор Айрленд в нашу следующую встречу.

— Не хотелось бы.

— Я не сомневаюсь, что вы этого не хотите. Но было бы полезно — для нашей совместной работы, — чтобы вы рассказали мне, что именно произошло.

Я колебалась.

— Пока слишком рано, — произнесла я в конце концов.

— А думаете, подходящий момент когда-нибудь настанет? Я не жду от вас долгого, подробного рассказа, Джейн. Только самое простое, краткое описание того, что же случилось в то январское утро пять недель назад.

Я уставилась в пол. Это не было позой, я не била на эффект. Мне трудно было собраться, заставиться себя вновь проиграть все те события в мыслях, и это при том, что мой мозг ни на миг не переставал возвращаться к ним. Но говорить о них? Облечь в слова, придать им форму повествования? Это уж слишком.

— Пожалуйста… — прошептала я.

— Пусть это будет совсем коротко. Только расскажите мне.

И тогда я набрала полные легкие воздуха, потом выдохнула и заговорила. Мой рассказ длился, наверное, всего две или три минуты. Но я прошла через это и добралась до того момента в больнице, когда мне сказали…

— А потом? — спросила доктор Айрленд.

— Потом я потеряла над собой контроль.

— Даже несмотря на то, что все отметили вашу собранность и ваше мужество в последующие недели.

— Я действовала на автопилоте. И пыталась делать вид, что…

— Что?

— Что могу с этим справиться.

— Когда вы осознали, что это вам не под силу?

— Я понимала это с самого начала. Но продолжала твердить себе: надо как-то суметь вернуться к нормальной жизни. Вернись на работу. Веди занятия. Проверяй домашние задания. Проводи консультации со студентами. И тогда в конце концов… в конце концов…

— В конце концов… что?

— В конце концов… сумеешь как-то это преодолеть.

— Почему так важно «преодолеть»?

— А вы как думаете? Мне казалось, что, преодолев, я как-нибудь смогу выплыть.

— Даже несмотря на то, что чувствовали, как теряете контроль над собой?

— Даже несмотря на то, что голова раскалывалась и меня постоянно терзала мысль, что я больше не в силах выносить эту муку.

— Но тогда у вас не возникало мыслей о самоубийстве?

— Как раз тогда я начала думать об этом.

— Что вас останавливало?

— Трусость.

— Но когда перед вами вдруг снова появилась Адриенна Клегг с вашим бывшим?

— То происшествие… я была вне себя от бешенства.

— Представляю. Расскажите мне, не возражаете?

— Возражаю.

— Я понимаю, это воспоминание не из тех, которые приятно воскрешать в памяти. И все же это полезно для вас, это нужно…

Я подняла руку, как уличный регулировщик, останавливающий движение. И стала рассказывать. Как и прежде, я придерживалась только фактов, стараясь покончить во всем этим как можно скорее. Доктор Айрленд не прерывала меня, пока я не добралась до того момента, когда после нападения выбежала на улицу.

— Вы представляли себе хоть приблизительно, что будете делать дальше?

— Нет. Я действовала совершенно спонтанно, это относится и к самому нападению. Потом я бежала по улице куда глаза глядят… ехала в такси — не помню, как его поймала. Через десять минут мы были возле моего дома в Соммервиле. Я бегом поднялась в квартиру, покидала барахло в дорожную сумку…

— Включая весь запас зопиклона…

— Включая мой паспорт, ноутбук, смену белья и одежды… сколько сумела втиснуть в сумку… да, таблетки тоже. Я засунула все это в свою машину. Завела мотор. И дала деру. Собственно, это не совсем точное выражение. Я ехала спокойно, не превышая установленной скорости. Вела машину ровно, не привлекая к себе внимания…

— Потому что думали…

— Думала, что уже объявлен розыск и всем постам разосланы мои данные. Думала, что если остановлюсь где-то на ночь, то меня выследят и схватят. Поэтому… я просто ехала.

— Расскажите подробно, где вы проезжали.

— Везде.

— По какой дороге вы ехали сначала?

— По шоссе девяносто.

— По федеральной автотрассе девяносто?

— Именно. Я ехала только по федеральным дорогам. А останавливалась только в небольших семейных гостиницах, платила наличными, регистрировалась под вымышленными именами, почти не спала.

— Уточните, что значит почти?

— Час или два за ночь.

— А остальное время?

— Сидела в обшарпанной ванне… в горячей воде, почти кипятке. Смотрела всякую чушь по круглосуточным телеканалам. Обдумывала, как бы повеситься на душевом шланге.

— Что вас остановило?

— Я просто дико устала, выбилась из сил, была настолько не в себе… и в таком ужасе от своих перспектив, даже несмотря на созревшее к тому времени намерение расстаться с этим миром. А когда ты твердо решил что-то сделать, то совсем не хочется общаться с кем-то, кто может убедить тебя передумать…

— «Расставание с миром», — повторила доктор Айрленд, будто пробуя эти слова на языке. — Мне нравится. Это почти романтично.

— Самоубийства часто романтичны.

— Только не для тех, поверьте, кто на самом деле их совершает.

— В литературе великое множество романтичных самоубийств.

— Свою попытку вы тоже расцениваете как романтичную?

— Посмотрите на мою рожу и скажите: вы так себе представляли романтику?

— Вообще-то, я иронизировала.

— Я знаю. Впрочем, дорога настраивает на романтичный лад… особенно американцев.

— И все дороги рано или поздно куда-то приводят. Ваша привела в Монтану. Почему сюда?

— Все это случай, понимаете? За эти дни я намотала порядка двадцати пяти тысяч миль, а вот поди ж ты, сугроб, который я выбрала, оказался именно здесь. Не взбреди мне в голову свести счеты с жизнью на том повороте трассы двести два между Коламбиа Фолс и Эвергрин, вы никогда и не узнали бы о моем существовании.

— Есть одна старая теория о том, почему люди садятся в машины и отправляются на запад. С одной стороны, они бегут от своей старой жизни. С другой — их привлекает возможность забраться на край света. Проблема состоит в том, что, доехав до Лос-Анджелеса, Сан-Франциско или Сиэттла, они понимают: теперь остается только прыгнуть вниз с обрыва и кануть в лету.

— Отличная метафора для Тихоокеанского региона — в самом деле, куда же еще деваться, кроме как свалиться с края материка? Жаль, что Маргарет Этвуд уже использовала ее в своих романах.

— Так вы обвиняете меня в плагиате? — мягко спросила доктор Айрленд.

— Нет, просто во мне говорит преподаватель, я очень придирчива, когда дело заходит о первоисточниках.

— Постараюсь не попадать к вам на занятия, профессор.

— У вас нет шансов. Я никогда больше не буду преподавать.

— Довольно категоричное заявление.

— Потому что я приняла довольно бесповоротное решение. Моя преподавательская карьера закончена.

— Этого мы с вами не знаем.

— Лично я знаю, хотя вас это, видимо, огорчает. Вы, разумеется, хотите, чтобы я нашла способ вернуться к прошлой жизни… а это означало бы смириться с утратой… и все прочее.

— Вы называете это «прошлой жизнью»? Я хочу сказать, вы преподавали в университете всего каких-нибудь две недели назад.

— Все, что относится к тому периоду моего существования, отныне для меня «прошлое». К нему нет возврата.

— Даже несмотря на то, что заведующий вашей кафедрой несколько дней назад сообщил мне, что хотел бы, чтобы вы вернулись?

— Не хочу употреблять резких выражений, и все же… как вы посмели?

— Посмела что?

— Как вы могли связаться с моим работодателем и…

— Но он сам со мной связался.

— Я в это не верю.

— Когда в полиции обнаружили ваш бумажник с документами, они, естественно, звонили в университет и разговаривали с профессором Сандерсом. А тот в свою очередь приложил немалые, надо сказать, усилия, чтобы связаться с нами и узнать, как ваши дела.

— Он воспринимал меня как обузу и не знал, как от меня избавиться.

— Мне он сказал совершенно другое. А еще президент университета лично звонил главному врачу, узнавал, как ваше самочувствие.

— У ж этот-то тип ни за что не снизойдет до кого-то ниже своего уровня, даже не мечтайте.

— Ваш сарказм мне понятен, ведь…

— …ведь я теперь ненавижу весь мир.

Мы обе надолго замолчали, пока доктор Айрленд переваривала услышанное.

— Я вам уже говорила на днях, вам не удастся выбросить из головы того, что было. Со временем вы как-то приспособитесь, сумеете с этим жить. Но я не пытаюсь смягчить по-настоящему страшные, ужасные вещи. Ваша дочь…

— Заткнись, — прошипела я.

— Дело в том, что вы уже попытались заглушить эту мысль, уйти от нее навсегда. Не получилось. Вы снова здесь, среди живых. Вы опять вынуждены иметь дело с ужасной действительностью. Либо вы все повторите и убьете себя, как только закончится срок действия страховки и руководство больницы примет решение о вашей выписке… хотя я приложу все усилия, чтобы вы как можно дольше пробыли здесь. Потому что я хочу постараться сохранить вам жизнь. Однако я не смогу сделать этого, если вы так твердо решили с ней покончить. Ну, а вы, конечно, можете вешать мне лапшу на уши и прикидываться, будто мои слова для вас что-то значат. Можете даже делать вид, что вам становится легче. Все равно я не поверю ни единому слову.

Я сидела с опущенной головой. Я пыталась найти слова для ответа, но слов не было. Мне снова показалось, что я иду ко дну.

— Помню, когда я жила в Чикаго, у нас в больнице работала престарелая немка, она была почетным профессором психиатрии. Впрочем, я почти уверена, что она была из Вены, но география не столь важна, правда? Главное, она была узницей Дахау и выжила, а ее муж и двое детей погибли в лагере. Мало того, мне рассказывали, что в концлагере на ней ставили медицинские эксперименты. Но женщина, которую я встретила много лет спустя, не была сломлена. Она смогла жить. После войны она эмигрировала в Штаты, стала блестящим клиницистом, да еще и вышла замуж за известного философа, важную шишку из Чикагского университета. Однажды я слушала ее лекцию о чувстве вины — конкретно о чувстве вины тех, кто остался в живых. Кто-то задал ей вопрос: с учетом всего, что ей довелось пережить — настоящий кошмар! — как она сумела выстоять и не погибнуть? Ответ ее меня потряс. Она процитировала Сэмюэля Беккета: Я не могу продолжать, я буду продолжать.

— Это из «Безымянного», — сказала я.

— Верно. «Безымянный».

Мы погрузились в молчание. Нарушила его я:

— Я не могу продолжать, доктор.

— Понимаю. Но это сейчас. Может быть, со временем…

— Я не могу продолжать. Я не буду продолжать.

Глава третья

Не стоило мне бросать эту реплику. Зачем было говорить, не подумав? Но дело в том, что я говорила обдуманно. Отдавая себе отчет в том, что говорю. Я понимала, что мои слова — правда. Произнеся их, я подтвердила худшие подозрения доктора Айрленд. Возиться со мной было бесполезно.

Надо отдать должное доктору Айрленд, к этому моему высказыванию она больше не возвращалась. Просто на пятнадцать миллиграммов увеличила мне дозу миртазапина. Он обеспечивал мне мертвый сон, но нисколько не смягчал лютую тоску, которая наполняла все время моего бодрствования. Благодаря лекарствам мне все-таки удавалось спать по девять часов каждую ночь. Проснувшись, я неизменно лежала минуту-другую в блаженном беспамятстве, пытаясь понять, где нахожусь. Потом я ощупывала языком «заштопанные» губы, и мгновенно все снова наваливалось на меня. Как хотелось мне продлить это краткое время между сном и явью, когда мозг явно пытался избавиться от воспоминаний. Потому что, как только я начинала соображать яснее и ко мне возвращались все воспоминания, у меня оставалось только одно желание — умереть.

Сестра Рейнир каждое утро появлялась ни свет ни заря, видимо прекрасно представляя, как проходит мое пробуждение и что за непроглядный мрак окутывает меня в эти мгновения. Не проходило и пяти минут, как я открывала глаза, а она уж спешила ко мне со стаканом апельсинового сока и велела немедленно его выпить.

— Это повысит вам сахар в крови, — поясняла она.

Сестра Рейнир больше ни разу не упомянула о сыне, которого она потеряла. Также она ни словом никогда не обмолвилась ни о моем неудачном самоубийстве, ни о печали, которая заполняла все время моего бодрствования. Печаль. Слишком слабое слово, чтобы описать мои тогдашние чувства. Я чувствовала, что просто схожу с ума; я была уверена, что никогда, никогда не оправлюсь от того, что случилось со мной; мне было совершенно ясно, что отныне вся моя жизнь — не что иное, как мучительная агония…

Как ни старалась я скрыть это состояние непреходящего отчаяния, сестра Рейнир давала мне понять, что ее мне не обмануть. Обнаружив, что я лежу в кровати, свернувшись клубком, она с силой стучала меня по плечу и громко говорила: «Вам пора на физиотерапию, прямо сейчас». Чувствуя, что я впала в отчаяние и снова тону, она включала радио рядом с кроватью, и я начинала прислушиваться. Если я не была настроена на общение, сестра просто-таки заставляла меня с ней разговаривать.

Каждое утро она доставляла мне свежий номер «Нью-Йорк тайме», который, по ее словам, доставала в единственном магазине в Маунтин Фолс, где эту газету продавали, и строго велела мне «читать о том, что творится в мире». Невзирая на то что моя нога пока еще была в гипсе, эта женщина заставляла меня выходить на прогулку по два раза в день и каждый раз не менее получаса ходить вокруг больничного корпуса, сначала с ходунками, а спустя неделю — с палочкой. А когда мне сняли повязку с глаза, она принесла мне в палату телевизор и добилась того, что я стала по часу в день смотреть новости.

Я понимала, почему она заставляет меня читать газеты, слушать радио и быть в курсе происходящих в мире событий. Ее целью было не просто отвлечь меня от грустных мыслей и помочь заполнить время, но и каким-то образом занять меня хоть чем-то, помимо моего собственного уныния.

Доктор Айрленд тоже делала попытки подтолкнуть меня к признанию самого факта существования жизни за пределами больницы и всего, что с этим было связано. Она никак не прокомментировала мое заявление о том, что я не могу жить со своим горем. Зато настаивала на том, чтобы я как можно чаще рассказывала ей о дочери, чтобы говорила о ней столько, сколько могу выдержать, — надо признать, мне не слишком это удавалось, потому что всякий раз, как имя Эмили слетало с моих губ, меня пронзала невыносимая боль. Но доктор Айрленд продолжала настаивать на своем. Кроме того, она хотела еще знать все о наших отношениях с Тео и о том, как в последние недели перед трагедией страх обуревал меня все чаще, как росло напряжение, как из-за всего этого я растерялась в тот кошмарный миг, когда собачонка, сорвавшись с поводка, устремилась к нам, и…

— Вы вините Тео в том, что случилось?

— Его там не было. Я виню себя.

— Но его провал: долги, в который он залез вместе с той женщиной, обозленные кредиторы, совершенно реальные опасения, что вас могут буквально выгнать из дому… не могли же вы не задумываться над тем, что если бы все это на нас не навалилось…

— Я одна несу ответственность за то, что стряслось.

— Вы испытываете к нему ненависть?

— «Ненависть» — ужасное слово.

— Вы пережили ужасные вещи, а его безответственность, полное безразличие к вашим чувствам, вашей жизни…

— Прекратите, не пытайтесь переложить на него вину и оправдать меня. Я понимаю, к чему вы клоните: бывает, что несчастья случаются с хорошими людьми… и всякая подобная мура… Я не поддамся на это.

— А может быть, стоит попытаться понять, что тот несчастный случай именно и был несчастной случайностью, и только. А вам в тот момент приходилось очень туго, на вас навалились тяжелые испытания…

— Я презираю Тео Моргана, понятно?

— А я здесь для того, чтобы помочь вам понять — все, что вы чувствуете, важно и…

— Ох, я вас умоляю. Все, что я чувствую, просто отвратительно. Может, только когда смотрю вечерние новости по телевизору, на чем настаивает сестра Рейнир, я на полчаса отвлекаюсь от своих мыслей. И спасибо вашим сильнодействующим препаратам, благодаря им я могу спать. Но это все. В остальное время все это со мной день за днем. Постоянно крутится в голове. Каждая мысль, каждое действие — все связано только с этим.

— Вчера звонил ваш юрист. — Доктор Айрленд попыталась сменить тему. — По вашему желанию его не стали соединять с вами. Но он поговорил со мной.

— Точнее, вы попросили его поговорить с вами.

— Нет, он сам отыскал меня, позвонил в мой частный кабинет в Маунтин Фолс. До того мы уже разговаривали дважды. И я не вижу в этом ничего ужасного. Просто ему необходимо обсудить с кем-то дела, касающиеся вас.

— И вам, как специалисту, кажется, что это было бы полезно для моей психики — поговорить с ним, — предположила я.

— Мне кажется, он ваш юрист и вам просто нужно с ним побеседовать.

Подумав, назавтра я согласилась поговорить с Алкеном.

— Я счастлив узнать, что вы остались живы после несчастного случая. После всего того, что вам довелось пережить…

— Это не было несчастным случаем, мистер Алкен. Это была попытка убить себя. Неудачная, как и все, что я делаю.

— Я убежден, что вы слишком суровы по отношению к себе.

— Чем я обязана вашему звонку, мистер Алкен?

— Вероятно, вы уже знаете от доктора Айрленд, что мисс Адриенна Клегг решила отозвать все обвинения против вас…

— Да, я наслышана об этом. А что же послужило причиной?

— Я переговорил с ее адвокатом и дал совершенно ясно понять, что, если только ей вздумается хоть что-то предпринять против вас, я ее уничтожу.

— И она испугалась?

— Более того, она подписала и передала мне документ, в котором обязуется никогда не выдвигать против вас каких-либо обвинений в суде и подтверждает, что вы не несете ответственности за долги «Фантастик Филмворкс».

— Хорошо… спасибо вам.

— Искренне рад помочь. Но нам еще кое-что необходимо обсудить. Со мной связались страховщики таксомоторной компании… с предложением.

— Предложением?

— С предложением компенсации.

— Я не хочу их денег.

— Я понимаю, но они все равно предлагают…

— Мне совершенно неинтересно, что там они предлагают.

— В таких случаях, как этот — особенно если учесть возраст вашей дочурки, — никакие деньги не могут…

— Вы слышали, что я сказала, мистер Алкен? Я не хочу их денег.

— Сто пятьдесят тысяч долларов.

— Верните их им.

— Мне кажется, то, что вы так торопитесь, не совсем правильно…

— Прошу, не рассказывайте мне, правильно я поступаю или неправильно. Я не хочу их проклятых денег. Точка.

— Я дам вам несколько дней на раздумье.

— Давайте сделаем так: примите их предложение, но деньги раздайте.

— Мисс Говард…

— Вы слышали, что я сказала? Раздайте их все.

— Кому?

— Существуют какие-то благотворительные фонды для родителей, потерявших детей?

— Наверняка существуют. Мне нужно будет навести справки…

— Вот туда и надо перевести всю сумму.

— Я все же хотел бы, чтобы вы подумали на эту тему несколько дней.

— К чему? Я не передумаю.

— Что ж, хорошо.

— К слову, сколько я должна вам за всю вашу помощь?

— Ничего. Если уж вы делаете такое пожертвование в благотворительный фонд, тогда я отказываюсь от гонорара.

— Это потому, что вам меня жалко? Сочувствуете?

— Не отрицаю, я действительно вам сочувствую. Как посочувствовал бы любой.

— Что еще вы хотели бы обсудить со мной?

— Вашу жизнь в Бостоне. Когда вы собираетесь возвратиться сюда?

— Я не собираюсь.

— Скоропалительное решение, вы не находите? Я спрашиваю потому, что со мной на связь вышел Государственный университет Новой Англии. Вас там очень ждут и хотят, чтобы вы вернулись при первой возможности. Отзываются о вас как об одном из ценнейших сотрудников кафедры. Разумеется, я ни в коей мере не собираюсь оказывать на вас давление. Но из разговора с заведующим вашей кафедрой я знаю, что в университете вам готовы предоставить оплаченный отпуск до конца года.

— Их деньги мне тоже не нужны.

— Между тем вам и сейчас идет зарплата. В университете не только с большим пониманием относятся к вашим обстоятельствам, все очень волнуются за вас.

— Я приняла твердое решение. Но хочу попросить, чтобы вы еще кое-что для меня сделали. Найдите, пожалуйста, риэлтора и продайте мою квартиру. Избавьтесь от всего. Пусть продадут мебель, электронику, книги, компакт-диски. А потом пусть продадут квартиру.

— Куда перевести деньги?

— На ваше усмотрение. Главное — от всего избавиться.

— Джейн…

— Не пытайтесь меня урезованивать, мистер Алкен. Не надо говорить мне, что нельзя поступать необдуманно, что нужно время… к черту всю эту муру! Продавайте квартиру и делайте с деньгами что хотите.

— Я просто не могу этого сделать.

— Я подпишу все нужные бумаги, и вы сможете.

Молчание. Потом:

— Хорошо, Джейн. Вы мой клиент, и я обязан следовать вашим желаниям. Я вышлю необходимые документы вам на адрес больницы.

— Спасибо.

— Еще одно, последнее. Ваша подруга Кристи регулярно звонит мне, пытаясь вас разыскать. Она очень тревожится за вас. Вы с ней поговорите?

— Нет.

— Он сказала, что вы были самым близким ее другом.

— Это правда. Она остается моим лучшим другом. Но я не стану с ней разговаривать.

— Вы не хотели бы немного подумать об…

— Мое решение неизменно, сэр.

— Что ж, прекрасно. На днях я пришлю вам экспресс-почтой необходимые бумаги.

— Пожалуйста, сделайте это как можно скорее. Через четырнадцать дней меня отсюда выставят.

— А потом?

— Посмотрим.

Бумаги прибыли через сорок восемь часов. Расширенная анкета страховой компании, в которой я соглашалась принять сто пятьдесят тысяч долларов от таксомоторной фирмы в обмен на обещание больше не предъявлять к ним претензий «по данному вопросу». Кроме того, документ, подтверждающий, что с моего согласия сто пятьдесят тысяч уходят к «Самаритянам» («После короткого расследования я пришел к выводу, что это лучшая из организаций, имеющих дело с родителями, лишившимися детей, а также с людьми, пытавшимися совершить самоубийство».) Еще там имелась доверенность, предоставлявшая мистеру Алкену право делать все, что ему заблагорассудится, с деньгами, вырученными от продажи моей квартиры… и всем прочим, касавшимся моих финансов.

Я немедленно подписала все документы и дала сестре Рейнир тридцать долларов с просьбой переслать их экспресс-почтой обратно.

Отписав всю свою собственность и вместе с ней свою жизнь, я почувствовала какое-то странное спокойствие. Я уже знала, какими будут мои следующие шаги. Мне было известно и то, что до окончания срока действия страховки остается всего ничего. Было ясно, что за оставшиеся до выписки двенадцать дней доктор Айрленд будет изо всех стараться твердо вернуть меня на стезю добродетели.

— Я должна честно сообщить вам, что звонила в Бостон и беседовала с вашим поверенным, — сказала доктор Айрленд. — Он проинформировал меня о вашем пожертвовании «Самаритянам». Это достойно восхищения.

— Рада, что вы так думаете.

— Он рассказал, что вы попросили его продать свою квартиру… и все прочее.

— Спорим, это, на ваш взгляд, уже меньше достойно восхищения.

— Меня это обеспокоило, сказать по правде. Подумайте — что, если вы все же решите вернуться в Бостон и на работу в университет?

— Я пока еще не решила, что стану делать после больницы. Но вы не бойтесь, я не куплю новую машину и больше не врежусь на ней во что-нибудь.

— Рада это слышать. Мне звонила ваша подруга Кристи. Она очень беспокоится о вас и хотела бы приехать, чтобы повидаться.

— Но вы отговорили ее от этого?

— Я объяснила, что, принимая в расчет ваше не вполне устойчивое состояние и ваш отказ контактировать с внешним миром, считаю это несвоевременным.

— Спасибо вам за это.

— Кристи, как она сказала, живет в Орегоне — всего в нескольких часах езды на машине.

— Я не готова ее увидеть.

— Но она сказала, чтобы была рядом с вами все время после того, как Эмили…

— Верно. — Я не дала ей договорить. — Но это было тогда. А сейчас…

— Вы боитесь встречаться с ней из-за неудачной попытки самоубийства?

— Да, конечно. Но еще потому, что…

— Да?

— Потому что я не хочу… зависеть… от доброты окружающих.

— То есть вы считаете, что не заслуживаете сочувствия окружающих, потому что до сих пор ошибочно вините себя в…

— Не старайтесь убедить меня в обратном. Я знаю, как все было… и у меня нет алиби.

Моя собеседница пошарила у себя под стулом, достала блокнот и ручку. Сняв с ручки колпачок, она что-то нарисовала. Потом показала мне свою работу — маленькую черную точку, окруженную большим кругом.

— Как вы думаете, что это? — спросила она.

— Понятия не имею, — ответила я.

— Черная точка — это мир. А круг — это горе и боль, от которых вы страдаете. Другими словами, по сравнению с этим горем весь мир кажется вам исчезающе малым.

Перевернув страницу, она снова занялась рисованием, затем показала мне новую диаграмму: круг остался такого же размера, зато черная точка выросла втрое.

— Смотрите, пройдет время — на это, о чем я так часто говорю вам на наших встречах, должно уйти весьма продолжительное время, — ваше горе останется тем же, но мир вокруг станет больше. А когда это случится…

— И я стану весела и довольна собой, как раньше?

— Такого не будет никогда. Я говорю о другом — жизнь вступит в свои права, и вы в нее снова включитесь. Мир расширит свои границы.

Какой бред.

Но вслух я ничего не сказала. Только пожала плечами.

— Со временем, — продолжала доктор Айрленд, — вам понадобятся помощь и поддержка — в той мере, в какой вы захотите и сможете ее принять.

— Со временем — это когда страховая компания вышвырнет меня отсюда?

— Ваше физическое состояние заметно улучшилось. Доктор Мензел считает, что ваш глаз через пару недель восстановится практически полностью, да и ортопед очень доволен вашими успехами. Меня волнует другое — когда вы останетесь одна, это может спровоцировать ухудшение психологического состояния.

— Вы говорили, его не так просто «исправить».

— Но, скажем, если бы вы пожили какое-то время у Кристи…

— Не обсуждается, — отрезала я.

— Прошу, выслушайте меня. Кристи рассказала, что в ее доме в Орегоне более чем достаточно свободного места. Она предлагает… буквально рвется приехать сюда и забрать вас к себе, чтобы вы пожили у нее столько, сколько…

— Я не хочу никому быть обязанной, мне не надо одолжений.

— Ни о каких одолжениях даже речи не идет. Мы — скажу прямо — пытаемся спасти вас от себя самой.

— Желаю удачи, — ответила я.

На этом я уперлась и решения не изменила. Кристи звонила каждый день, пытаясь поговорить со мной, но я отказывалась отвечать на ее звонки. И еще предупредила сестру Рейнир, что, если моя подруга приедет в больницу, я ее «не приму».

— Ну да, ведь ваше величество слишком заняты, — съязвила сестра. — Вы жалеете себя.

— Можете думать что хотите.

— Разумеется, это уж будьте уверены. Тем более что уж я-то прекрасно понимаю, каково вам сейчас. И знаю, вам кажется, будто одиночество — это единственное решение. Но я на своей шкуре убедилась — это заводит в настоящий ад. Единственный выход — продолжать двигаться.

— Я навсегда останусь в аду.

Сестра Рейнир только пожала плечами:

— Вы можете так думать, и если хотите простых ответов — я могу хоть сейчас, за полчаса, доставить сюда пяток проповедников всех мастей, и они вам навешают лапши на уши про то, как легко попасть в рай, только ответь на телефонный звонок от Иисуса. Они еще наверняка наплетут, что, оказавшись на том свете, вы первым делом встретитесь там со своей…

— Зачем вы это делаете?

— Затем что сама была в вашей шкуре — вот зачем. Я не могу кормить вас успокоительными каплями, профессор. Не имею право вселять какие-то особые надежды. Могу только повторить то, что уже сказала: если попал в ад, просто продолжай идти. Будь я на вашем месте, я бы еще хорошенько подумала насчет того, чтобы пожить какое-то время у подруги в Орегоне.

Кристи продолжала ежедневно звонить в больницу — я по-прежнему отказывалась с ней разговаривать. Точно так же не отвечала и на звонки мистера Алкена, хотя он тоже регулярно пытался со мной связаться.

Если попал в ад, просто продолжай идти…

До тех пор, пока не поймешь, что пора прекратить заниматься самообольщением, рассказывая себе, будто время лечит, а страдания со временем станут переносимыми. Пора склонить голову перед неизбежным.

Поэтому я просто считала дни. Я исправно принимала лекарства и беседовала с доктором Айрленд, я даже стала интенсивнее разрабатывать ногу, когда с нее сняли гипс, и усердно тренировала поврежденный глаз, приучая его к жизни без повязки. Одновременно со всем этим я готовила себя к неизбежной и неотвратимой развязке.

И вот этот миг настал — ровно через двадцать восемь дней после моего «дорожного происшествия» меня наконец освободили от дальнейшей необходимости выздоравливать. Утром в день выписки у меня состоялась заключительная беседа с доктором Айрленд. Она не скрывала, что боится за меня.

— Мне очень жаль, что приходится вас отпускать, Джейн. Если когда-нибудь вы почувствуете, что не справляетесь с собой, обязательно позвоните мне, в любое время дня и ночи.

— Непременно, — пообещала я.

— Как бы мне хотелось вам поверить…

— Поверить чему?

— Поверить, что вы не опустили руки, не поддались отчаянию. Нам всем необходимо надеяться… даже если жизнь распоряжается с нами жестоко.

— Я это запомню.

Я заказала такси к больнице. Сестра Пеппер настояла, чтобы я напоследок приняла ванну, и все повторяла, как она надеется, что я обрету благодать и смогу ощутить, как «милосердная рука высшего существа» ведет меня, куда бы я ни направлялась. Сестра Рейнир проводила меня до такси. Когда водитель поставил мою дорожную сумку в багажник, она протянула мне деревянную трость:

— Хочу сделать вам маленький подарок на прощание. Что-то, на что можно опереться.

— Спасибо вам… за все, — искренне поблагодарила я.

— Мне не нужны благодарности. Я хочу только, чтобы вы жили.

Я попросила таксиста отвезти меня в гостиницу «Холидей Инн» на окраине Маунтин Фолс. По дороге в мотель мы остановились, и я заскочила в аптеку. Там я обзавелась флаконом со ста двадцатью таблетками тайленола.[94] Мы поехали дальше, я попросила притормозить еще раз, у винного магазина, где приобрела бутылку водки.

Шофер настойчиво рвался помочь мне тащить сумку, даже поддержал меня под локоток, когда я оперлась на палочку, так что я налегке поковыляла к стойке регистрации.

— На сколько ночей вы планируете остановиться? — спросила меня женщина за стойкой.

— Всего на одну, — ответила я.

— Вы без автомобиля?

— Да.

Гостиница «Холидей Инн» была устроена как мотель — вы могли подъехать на машине буквально к дверям номера. Таксист — мужик лет сорока с редеющими волосами, в клетчатой охотничьей рубахе — предупредительно дотащил мне сумку через все коридоры прямо до места и даже внес ее в комнату. Это оказался типичный мотельный номер, с паршивыми обоями, паршивым паласом на полу, паршивым покрывалом на кровати. Я выудила из бумажника две двадцатки и протянула шоферу.

— С вас только двадцать, — возразил он.

— Что ж, а вы заслуживаете сорока.

Он попрощался как-то беспокойно, будто предчувствовал, что я собираюсь сделать, и переживал за меня. После его ухода я позвонила на стоику регистрации и спросила, не найдется ли у них клейкой ленты, потому что мне нужно исправить поломку в своей дорожной сумке.

— Повезло вам, — сказала дежурная. — К нам пару дней назад приходил электрик чинить проводку и, представьте себе, забыл здесь моток скотча.

Опираясь на палочку, я поспешила вниз и забрала у нее ленту.

— Только верните ее на место утром, когда будете уезжать, хорошо? А то вдруг парень вернется, искать будет.

— Без проблем, — пообещала я.

Я вернулась в номер. Положила таблетки и ленту в ящик прикроватной тумбочки. На полке в шкафу нашла пластиковый пакет, предназначенный для отправки вещей в прачечную. Разложила перед собой таблетки, пакет и ленту.

Действую быстро, пока не передумала. Наливаю себе полстакана водки, чтобы успокоиться, потом принимаю таблетки — глотать надо по десять штук за раз, запивая водкой. Когда они начнут действовать, надеваю на голову мешок. Закрепляю его на шее и туго заматываю лентой — к тому времени коктейль из водки с тайленолом окажет свое воздействие, и я начну уплывать в…

В ванной я нашла пластиковый стаканчик. Вернулась к кровати. Разложила таблетки на тумбочке. До половины наполнила стаканчик водкой. Хлебнула. Водка сразу ударила в голову. Я схватила гостиничный блокнотик и смахнула часть таблеток в подставленную ладонь. Но, не успев поднести их ко рту, услышала женский голос. Пронзительный голос — тетка не говорила, а злобно кричала.

— Ах ты, сучка такая… ты еще огрызаться будешь, чертова кукла…

Затем раздался звук пощечины, а за ним — детский крик:

— Не надо, мамочка, не надо…

Снова удар и снова крик, подвывания. Потом до меня донеслось:

— Посмотри на свою рожу, сучка!

Неожиданно для самой себя я вдруг вскочила на ноги — таблетки раскатились по всему полу — и поковыляла к двери. Распахнув ее, я увидела, как обладательница пронзительного голоса — здоровая, жирная баба с копной черных волос — бьет по голове ребенка. Девчушка — лет пяти, не больше, — была крупной и толстой, как и ее мамаша. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я схватила бабищу за руку, не дав ей нанести очередной удар по голове собственной дочери.

— Прекратите немедленно, — услышала я свой крик.

— Это еще что за черт? — заорала та в ответ, пытаясь выдернуть руку.

— Перестаньте сейчас же.

Свободной рукой бабища что есть силы толкнула меня прямо в живот. Удар был настолько сильным, что я согнулась пополам, а выпитая водка устремилась наружу.

— Не надо нервничать, дамочка, — процедила баба, рывком заталкивая свою дочь в машину.

Я попробовала подняться. И не сумела.

— Вы не можете так обращаться с ребенком.

Бабища обернулась и направилась ко мне.

— Ты еще будешь указывать, как мне воспитывать собственного ребенка? — заорала она. — Ты будешь учить меня жить, мадам Недотрога?

С этими словами она кулаком ударила меня по ребрам.

Я упала на тротуар, и меня еще раз вырвало. Раздался звук мотора. И заглушая его:

— Видишь, что ты наделала, сучка чертова?

Девочка завыла, умоляя мать простить ее. Потом, чиркнув шинами об асфальт, машина тронулась и скрылась из виду.

Все это произошло за какую-то минуту, нас никто не видел. Я выплюнула горькую желчь, которая наполняла мой рот. С трудом поднявшись, я доползла до комнаты. А войдя, передавила башмаками рассыпанные по полу таблетки. Захлебываясь от плача, я стала сбрасывать с тумбочки оставшиеся таблетки и в бешенстве крушить их каблуками, потом схватила бутылку, доползла до ванной и расколотила ее о раковину. Наконец упала на кровать, продолжая рыдать, — я чувствовала себя совершенно опустошенной.

Когда истерика мало-помалу утихла, я заставила себя встать, пошла в ванную и тщательно убрала все до последнего осколки. Поискав, я нашла в шкафу веник с совком и смела в мусорную корзинку весь раздавленный тайленол, размышляя при этом: Даже если тебя избили и в очередной раз помешали покончить с собой, прибраться нужно. Потому что ты плохая девочка. А плохие девочки, которые хотят стать хорошими, всегда стараются прибраться и ликвидировать кавардак, который они устроили. Даже если понимают, что и после этого их мнение о себе не станет лучше. Потому что…

Как она могла так обращаться с ребенком? С собственным ребенком.

Я почувствовала, как рыдания опять подступают к горлу. Но, взяв себя в руки, не позволила им прорваться. Больше этому не бывать. Сестра Рейнир была права: если оказался в аду, слезами делу не поможешь. А еще одно неудавшееся самоубийство было просто несерьезным.

Я поднялась. Снова пошла в ванную. До ребер было больно дотронуться, голова раскалывалась. Перед тем как умыться прохладной водой, я внимательно рассмотрела свои покрасневшие глаза, изучила свежую ссадину на лбу и губы, теперь уже без швов, но покрытые шрамами. А когда с отвращением отвела взгляд от зеркала, в одурманенном мозгу родился вопрос: Если ты не способна разрушить свою жизнь, что остается делать, каков единственный выход?

Ответ пришел почти сразу, без долгих раздумий… ведь он, черт побери, лежал на поверхности.

Расстаться с миром.

Глава четвертая

Мне понадобилось около двенадцати часов на то, чтобы отделить себя от себя же самой. Я провернула все очень быстро. Сообщив сотруднице за стойкой регистрации, что задержусь в «Холидей Инн» еще на две ночи, я, опираясь на палочку, добралась до мрачноватого торгового центра через дорогу от гостиницы. Там я купила телефонную карточку за двадцать долларов, мясную нарезку и хлеб, ножницы и несколько бутылок воды.

Вернувшись в номер, я уселась за телефон. Я позвонила в «Америкен Экспресс», «Дискавери», «Визу» и «Мастеркард» и закрыла все свои счета. Все четыре служащих по обслуживанию клиентов поочередно пришли в ужас от моего решения отказаться от услуг их компаний. Дама из «Америкен Экспресс» даже задала мне прямой вопрос:

— Мы что-то сделали не так, чем-то вам не угодили?

— Все в порядке, — уверила я ее. — Просто в настоящее время ваша кредитная карта мне больше не требуется.

— Очень жаль… Но мы не хотим вас терять.

— Я уверена, вы оправитесь от этой потери.

Потом я связалась по телефону с сервисной службой своего банка в Бостоне и попросила сделать денежный перевод, сняв с моих карт остатки средств, а потом порезала все карты на куски. Один пластиковый прямоугольничек я все же оставила нетронутым — банковскую карту для своего текущего счета, на котором после всех операций должно было оказаться в конечном итоге двадцать три тысячи восемьсот шестьдесят три доллара восемьдесят четыре цента. Достаточно, чтобы продержаться какое-то время, особенно с учетом того, что университет Новой Англии продолжал ежемесячно платить мне жалованье.

Университет Новой Англии. Это был, так сказать, мой следующий порт захода. Открыв свой ноутбук, я подключилась к беспроводной сети гостиницы и вошла в Интернет. Я не заглядывала в свой почтовый ящик с тех самых пор, как пять недель назад уехала из Бостона. В нем оказалось триста тридцать восемь сообщений. Я уничтожила их все, не прочитав ни одного, хотя и видела, что многие письма были от Кристи, от моих коллег и даже одноклассников — кто-то явно разослал всем мой электронный адрес после…

Но сейчас я не могла читать слова сочувствия — слишком острую боль они причиняли, как и предложение лучшей подруги поселиться в ее доме, сделанное, разумеется, из самых искренних побуждений. Я насчитала восемнадцать сообщений от нее. Клик, клик, клик… все они отправились в небытие.

Почистив заодно и папку с недавно уничтоженными письмами на своем сервере, я написала письмо профессору Сандерсу. Сообщение было коротким и деловым: после известных событий, происшедших в моей жизни, я, к сожалению, вынуждена покинуть кафедру и посему прошу освободить меня от занимаемой должности с сегодняшнего дня. Еще я поблагодарила его за сочувствие и поддержку после…

Прошло пятнадцать минут, и я получила ответ:

Дорогая Джейн.

Я сейчас как раз в Интернете, поэтому отвечаю на ваше письмо безотлагательно. Мы все здесь конечно же волнуемся и переживаем за вас и очень радовались, узнав, что после ненастного случая, хотя и кошмарного, вы остались живы и восстановили здоровье. Касательно вашего заявления об уходе — университет весьма заинтересован в том, чтобы сохранить вас в штате. В настоящее время ваши обязанности выполняет аспирант Том Бэрроу, способный парень, но до вас ему далеко. Сам президент просил передать вам, что считает вас ценным сотрудником. Он уверил меня, что сохранит полную ставку за вами и гарантировал оплаченный отпуск до начала осеннего семестра, когда, как он надеется, вы решите вернуться. Эту надежду разделяют абсолютно все сотрудники кафедры, и в первую очередь я сам.

Учитывая все обстоятельства, я прекрасно понимаю, почему вам хочется порвать все связи с тем, что имело отношение к недавнему прошлому. Но хочу, чтобы вы знали: невзирая на все трудности, возникавшие во время вашей работы в университете Новой Англии — вынужден признать, что я и сам не слишком старался облегчить вам жизнь, — все здесь относятся к вам с искренним уважением, а студенты вас любят. Одним словом, мы не хотим вас лишиться.

Не уверен, что вы читали мое письмо, написанное после трагедии. Когда несколько лет назад девятилетний сын моей родной сестры умер от рака, она выбрасывала все сочувственные письма — не могла их читать. Хочу повторить написанное мною тогда: трагедии, подобные той, которую вам пришлось пережить, столь чудовищны, что требуется немалое время, чтобы суметь найти в себе силы двигаться дальше. Именно поэтому — по крайней мере, на время — я не принимаю вашей отставки. У нас в запасе еще три или четыре месяца, так что мы успеем найти вам замену, если вы так и не передумаете. Но я искренне надеюсь, что осенью вы возвратитесь к нам.

А пока — если у вас возникнет желание обсудить это или просто поговорить, — прошу, звоните в любое время.

Не давая себе времени на раздумья, я нажала кнопку «Ответить» в конце сообщения и написала:

Дорогой профессор Сандерс.

Я искренне благодарна вам за добрые слова и за вашу поддержку. Однако решение мое окончательно. Я не вернусь в университет Новой Англии осенью, поэтому прошу немедленно освободить меня от должности. Университету незачем продолжать платить мне жалованье.

Ответ от Сандерса пришел примерно через минуту. Я уничтожила сообщение, даже не открыв его. Потом написала письмо Алкену:

Надеюсь, сумма страхового платежа передана предложенной вами благотворительной организации. Надеюсь, что вам удалось передать в благотворительные организации обстановку и все, что находилось в квартире, а саму квартиру выставить на продажу. Возможно, за мою разбитую машину также будет выплачена страховка. Пожалуйста, отдайте и эту сумму. Мне не нужны эти деньги.

В заключение хочу уведомить, что это мое последнее письмо вам. Я собираюсь залечь на дно, пропасть из виду. Поскольку у вас имеется доверенность, я прошу вас продолжать действовать от моего имени и распоряжаться моим имуществом и любыми выплатами, если они будут появляться, в том же духе.

От души благодарю вас за все ваши добрые советы, за поддержку и бесконечную доброту, проявленную ко мне.

За последующие несколько часов я также покончила со своей медицинской страховкой, аннулировала соглашение с пенсионным фондом и все банковские программы ежемесячных накоплений. Еще два часа ушло на то, чтобы очистить жесткий диск ноутбука от всего, что было на него записано: от файлов и папок, всех документов, электронной почты и программ. Прежде чем это сделать, я еще и закрыла свой электронный ящик в «Америка онлайн». Я не собиралась пользоваться электронной почтой еще очень, очень долго.

К тому времени, как я покончила со всеми этими делами, было уже за полночь. Я наполнила ванну и долго в ней лежала. Потом забралась в постель и улеглась на жесткие, грубые простыни «Холидей Инн». Приняла миртазапин, включила телевизор и смотрела всякую ерунду, пока лекарство не начало действовать и я не провалилась в забытье.

Уныние, не покидавшее меня долгие недели, вновь овладело мною, стоило только чуть-чуть отойти ото сна. Но сегодня рядом с привычным тоскливым чувством «я умираю на каждой заре» возникло и нечто новое: мрачная решимость прожить этот день… и сжиться с тем обстоятельством, что прежнее существование стало отныне не более чем прошлым, с которым я вчера простилась навсегда. Ноутбук был вычищен на совесть. У меня не было ни кредитов, ни долгов, ни недвижимости, только скромная сумма на банковском счету и две тысячи долларов наличными. Ни работы, ни семьи — от меня никто не зависел, у меня ни не было никаких обязательств. Имей я склонность к философии, могла бы описать свое нынешнее положение как приближение к совершенной экзистенциальной чистоте — состоянию полной индивидуальной свободы, отсутствию ответственности за кого бы то ни было, кроме самой себя. Однако я не обольщалась и более честно трактовала происходящее со мной: я активно занималась уничтожением информации с жесткого диска своей жизни, осознавая при этом с горечью, что все равно никогда не сумею стереть ее напрочь.

И все же… не сиди сложа руки, делай что-нибудь. Поэтому я позвонила вниз на регистрацию и спросила, не знают ли они телефона автобусной станции. Они знали. Позвонив туда, я выяснила, что автобус, который отправляется из Маунтин Фолс завтра утром в девять часов, в час дня пересекает границу Канады, а потом идет экспрессом в Калгари, куда прибывает около четырех. Билет в один конец стоил сорок семь долларов, платить надо в кассе, в городе.

Почему Калгари? Это был ближайший отсюда город за пределами Соединенных Штатов. А поскольку я активно уничтожала свое прошлое, логично было и географически отделиться от родной страны. Окажись я сейчас в Техасе, наверное, отправилась бы в Мехико. А раз уж случилось так, что свою неудачную посадку я совершила в горах Монтаны, дорога отсюда была только одна — на север. Калгари был первым крупным городом к северу от того места, где я находилась. Дополнительным преимуществом оказался и мой канадский паспорт (спасибо любимому папуле). Поэтому для меня выбор был очевиден: Калгари. Меня нисколько не интересовало, как там все сложится. Это было не здесь, а там — вот туда я сейчас и направлялась.

Но прежде чем сесть в автобус и уехать за границу, мне предстояло доделать еще кое-какие дела. Поэтому я приняла душ, переоделась во все чистое, отыскала горничную, прибиравшуюся в соседнем номере, и попросила у нее большой пластиковый мешок. Вернувшись к себе, я открыла сумку и переложила из нее в мешок всю свою одежду до последней тряпицы. К этому я присовокупила три пары обуви и запасную куртку, которую прихватила, когда совершала побег из Соммервиля.

Если уж решила покончить с прошлым, нужно устранить все, что с ним связывает.

Потом я вызвала по телефону такси. Когда машина прибыла, я попросила отвезти меня в центр города. Он с опаской взглянул на туго набитый пластиковый мешок, который я тащила за собой.

— Не знаете ли, есть в городе магазин секонд-хенд, который бы отдавал выручку на благотворительность? — спросила я. — Хочу сделать пожертвование.

Такси подвезло меня к фасаду магазина Американского общества по борьбе с раком. Я расплатилась, потом вошла в здание и плюхнула свой мешок на прилавок перед крупной, жизнерадостно улыбающейся женщиной.

— Бог ты мой… как великодушно с вашей стороны, — заворковала она.

В Маунтин Фолс, как в любом университетском городе, не было недостатка в магазинах одежды. За два часа я успела купить две вельветовые юбки, три пары джинсов, три свитера, полдюжины футболок, пару зимних сапог, теплую куртку-аляску, недельный запас нижнего белья и носков, большую брезентовую сумку на колесиках и новый кожаный жакет, которая продавался на распродаже за девяносто пять долларов. На все это, вместе взятое, я ухлопала примерно семь сотен баксов, зато экипировалась до конца зимы.

Продавщица, помогавшая мне выбирать куртку, рассказала, что совсем неподалеку, всего в двух кварталах отсюда, в салоне «Классные стрижки» работает «просто расчудесная мастерица по имени Дженюэри». Женщина даже настояла на том, чтобы позвонить Дженюэри и сообщить, что я к ней направляюсь:

— Позаботься о моей новой подруге и будь с ней поласковее.

Меня тронули ее дружелюбие и отзывчивость, но град обрушившихся на меня вопросов («Вы в Маунтин Фолс недавно?», «А кем работаете?», «А парень-то есть у вас?») лишний раз подтвердил: я права — и, по вполне понятным причинам, маленький городок не для меня. Не успею я распаковать свой чемоданчик, как меня уже вычислят. Для Интернета нет тайн — и люди в два счета узнают обо мне все. Теоретически, в большом городе такое тоже может приключиться, но там все же проще остаться никем не узнанной.

Дженюэри оказалась маленькой худышкой лет двадцати — двадцати двух. Она жевала резинку, в левой ноздре красовалась сережка, ногти были накрашены фиолетовым лаком. Я села в кресло, и она, расчесав мои прямые каштановые волосы, отросшие ниже плеч, спросила:

— Что будем делать?

Мой ответ вызвал у нее улыбку.

— Отрезайте все.

— Вы чего, хотите, чтобы я вам всю голову наголо побрила?

— Ну, не так радикально. Но мне хочется короткую стрижку.

— Такую совсем короткую, с «шипами»?

— Такую, как у Жанны д’Арк.

— У кого?

— Неважно. Вы видели какие-нибудь фильмы с Одри Хэпберн?

— С кем?

— Ну… «под мальчика»…

— ?

За соседним креслом работала женщина лет пятидесяти с гаком. Это оказалась владелица салона Эстель. Услышав наш диалог, она подтолкнула Дженюэри локтем:

— Вайнона Райдер.

Это сработало, и Дженюэри радостно отозвалась:

— Ага, дошло… а что, круто!

Примерно через час я вышла из салона обладательницей совершенно нового облика. Дженюэри не решилась совсем уж радикально укоротить мне волосы с боков и затылка, так что я не стала выглядеть гермафродитом. Теперь коротко подстриженные волосы плотно облегали мне голову, как шлем.

— Не хотела, чтобы вы уж совсем стали как мальчишка, — рассуждала Дженюэри, пока укладывала мне волосы феном. — Но и под маленькую девочку тоже постаралась не делать. Ну что, нравится?

Я смотрела на себя в зеркало. Шрамы на губах все еще заметны. На лбу тоже. Но искусство Дженюэри в самом деле изменило мою внешность. Куда девалась строгая университетская профессорша. Теперь я выглядела… ну, в общем, по-другому.

— Вы сбросили пять лет, да вы и с самого начала не слишком старой выглядели.

Мои глаза — полуприкрытые, обведенные темными кругами — свидетельствовали об обратном.

— Можно задать вам вопрос, вы попали в какую-то аварию? — поинтересовалась Дженюэри, расчесывая мне волосы, и левой рукой коснулась лба, с которого до сих пор не сошел след от кровоподтека.

— Да, попала в дорожное происшествие.

— Хорошо, что живы остались.

— Ну да.

— Хорошо хоть, что это не муж вас так отделал.

Заплатив пятьдесят долларов и дав Дженюэри десятку на чай (столь щедрые чаевые ее явно поразили), я поблагодарила ее и вышла. Совсем рядом с салоном я приметила книжный магазин. В нем обнаружились кафе, неплохой выбор газет и превосходно укомплектованный отдел художественной литературы. Я набрала толстых книг для долгого чтения: «Красное и черное» Стендаля, «V.» Томаса Пинчона (давно собиралась прочитать этот роман), сборник рассказов Джона Чивера и несколько журналов. Потом нашла симпатичный ресторанчик, где заказала большую порцию пасты и бокал вина. К трем часам я возвратилась в «Холидей Инн». Погрузилась в чтение журналов. День плавно перешел в вечер. По местному радио я послушала концерт Чикагского симфонического оркестра. Прочитала одну из новелл Чивера, восхищаясь его умением замечать поэтическую грусть во всей этой провинциальной скуке и унынии. Миртазапин вновь произвел свое волшебное действие. В семь часов я проснулась от сигнала радиобудильника. Я приняла душ, надела новые джинсы, футболку и черный свитер с высоким горлом.

Двигаться, двигаться вперед. Это было единственным выходом.

Поэтому, собрав оставшуюся старую одежду, я запихнула ее в мусорную корзинку рядом со столом. Потом вышла из номера, взяв с собой ноутбук. Горничная — латиноамериканка лет тридцати пяти — толкала по коридору тележку для уборки номеров.

— Привет, — обратилась я к ней.

Горничная недоуменно подняла на меня голову.

— Вам что-то нужно? — спросила она.

— Просто хотела спросить… вам, случайно, не нужен компьютер?

Недоумение на ее лице сменилось изумлением и недоверием. Я объяснила, что хочу избавиться от этого ноутбука, и повторила вопрос, не хочет ли она стать его новой хозяйкой.

— Хотите мне его продать?

— Нет, отдаю даром.

— А что с ним не так?

— Все в порядке, я даже стерла все старые файлы, так что у вас будет практически новый компьютер.

— В нем что-то плохое?

— Говорю же, он мне просто больше не нужен.

— Компьютер нужен каждому.

— Это верно, я согласна. И все же…

Я сообразила: чтобы убедить ее принять из моих рук этот подарок, нужно срочно выдумать что-нибудь правдоподобное, иначе она не поверит, что он не сломан и не опасен.

— Со следующей недели я выхожу на новую работу, и там мне выдадут новенький ноутбук, так что старый больше не потребуется…

— Вам от меня что-то нужно?

— Послушайте меня. Возьмите у меня это. Отнесите домой. Откройте. Проверьте. Вы убедитесь, что в нем нет ничего вредного, опасного или дурного. Но если вы все же не захотите оставить его себе, отнесите в ломбард и выручите за него деньги.

Она снова смерила меня подозрительным взглядом:

— Вы сумасшедшая, леди?

— Просто предлагаю вам кое-что ценное задаром.

— Так делают только сумасшедшие.

Я протянула ноутбук. Горничная поколебалась, но все же приблизилась и взяла компьютер из моих рук.

— Часто вы так делаете? — осведомилась она.

— Вы у меня — первая. Надеюсь, он вам пригодится.

Так я рассталась с последним свидетельством прошлой жизни. Я вернулась в номер, застегнула на молнию новую брезентовую сумку, выкатила ее в холл и оплатила счет за три проведенные здесь ночи. Служащая за стойкой осмотрела меня с любопытством:

— Вы прическу поменяли… подстриглись, что ли?

Потом она вызвала мне такси. Еще десять минут — и я на автовокзале. А через полчаса я уже сидела в автобусе компании «Трейлуэйз», направлявшемся к границе. По пути на север я прочла еще два рассказа Чивера, стараясь не смотреть в окно. Вокруг была такая красота, что зрелище казалось почти невыносимым. Великолепие природы невольно наводило на пантеистические мысли о том, что Бог присутствует во всем. Но для меня эти идеи звучали сейчас абсурдно — Бог повсюду… и Ему до всего есть дело. Последние несколько недель ясно показали мне: я совершенно одна в окружающей меня враждебной Вселенной, а в судьбе нет ни логики, ни четкого плана, ни чьего-то мудрого замысла.

Так что я пониже нагибала голову и утыкалась носом в книгу, когда дорога проходила вдоль границы национального парка «Глейшер», а потом вонзилась в суровые бескрайние прерии. Кроме меня, еще лишь несколько пассажиров автобуса не принадлежали к коренному населению Америки. Когда мы проезжали резервацию первых народов (так в Канаде называют индейцев), я подняла голову. Место насквозь промерзшее, пустынное, дорога узкая и ухабистая, а ландшафт напомнил мне степи Средней Азии, какими я их себе всегда представляла: пустынная, голая равнина.

Большинство пассажиров вышли в городке Джефферсон — из окна автобуса виднелась гнетущая череда дешевых забегаловок и огромное, сооруженное на скорую руку казино. Построили и содержали его явно представители племени первых народов, но здание, тем не менее, являло собой образчик общеамериканской безвкусицы. Когда автобус подъехал к границе Канады, осталось всего четверо пассажиров. К таможне вела дорога даже более скверная и опасная, чем прежде, а тут еще внезапно поднялся ветер, и густая снежная пелена вмиг окутала автобус. Водитель творил чудеса, закладывая лихие виражи на поворотах при почти нулевой видимости. Я отложила в сторону книжку, предчувствуя, что несусь навстречу очередному дорожно-транспортному происшествию. Но за этой мыслью явилась следующая: Ну и что?

Водитель оказался крутым профессионалом, он умудрился провезти нас по этой слаломной трассе сквозь буран и невредимыми доставил в Канаду. Последняя сотня метров могла бы служить яркой иллюстрацией к современной политике: на каждом шагу кричащие надписи напоминали пассажирам, что вскоре они покинут территорию Соединенных Штатов (будто предостерегали, что им предстоит падение в бездну с края земли), — затем шли бетонные ограничители, чуть не вдвое сужавшие дорогу для тех, кто, пройдя американскую таможню, продолжал-таки свой путь по канадской земле.

Автобус высадил нас перед приземистым, казенного вида зданием, над которым развевался, хлопая на ветру, большой флаг с кленовым листом.

— Все на выход, пожалуйста, — объявил водитель.

На улице был морозец, и мы приплясывали, дожидаясь, пока единственный инспектор иммиграционной службы побеседует с каждым из четырех пассажиров. Я последней вышла из автобуса и оказалась последней в очереди. Подойдя к окошку, я протянула свой канадский паспорт.

— Надолго выезжали из Канады? — спросил инспектор.

Ну вот, началось, подумала я.

— Я здесь не проживала постоянно, но гостила в Новой Шотландии года два назад.

Ответ был честный, но неправильный, так как неизбежно повлек за собой град вопросов о моем сомнительном канадском гражданстве, о том, почему я не жила в стране до сего дня, почему решила вернуться… и так далее и тому подобное. Правило номер один, когда имеешь дело с бюрократами: отвечать односложно. Сказала бы я, что выезжала из страны на недельку, он бы пропустил меня без звука. Правда, он и так пропустил меня, но только после долгого и нудного допроса третьей степени, причиной которого (так мне показалось) были не подозрения, что я путешествую по поддельным документам, а то, что инспектор скучал в своей стеклянной будке.

Получив разрешение на въезд, я вернулась в автобус, плюхнулась на свое место, попробовала читать, но задремала и проснулась, только когда автобус остановился и водитель объявил, что мы прибыли наконец в Калгари.

Я открыла глаза — ив течение ближайшего получаса жалела об этом.

Может, все дело было в скудном освещении, серо-грязном, исчерченном следами шин снеге, покрывавшем все вокруг, или в железобетоне, из которого, казалось, этот город был построен целиком и полностью. Уже с первого взгляда я невзлюбила этот город. Он сразу вызвал у меня отвращение.

В первые полчаса, пока я выходила из здания автовокзала и садилась в такси, пока просила таксиста отвезти меня в ближайшую гостиницу, я только и делала, что твердила себе: «Ничего, все наладится». Глядя на эту часть города — с безликими кварталами многоэтажек, широкими невыразительными улицами, убогими магазинами, массивными бетонными зданиями, словно перенесенными сюда из какого-то польского фильма времен социализма, — я ужасалась и спрашивала себя, с чего мне вздумалось выбрать именно Калгари. Но в то же время я не могла не признать, что все это довольно точно соответствует моему внутреннему состоянию. Если чувствуешь, что летишь в пропасть, куда же и приземлиться, как не на ее дно.

Шофер такси — индус, весь укутанный по случаю холодов, — осведомился, какого типа гостиница меня интересует.

— Что-нибудь недорогое.

Снова ошибка. Он доставил меня куда-то на самую окраину — в мотель из тех, где останавливаются проститутки и старики, переживающие трудные времена. За номер просили всего сорок пять канадских долларов, и он соответствовал этой цене. Кошмар. Крашенные масляной краской кирпичные стены, пожелтевший линолеум на полу, полинявшее покрывало на двуспальной кровати, продавленный в нескольких местах матрас, раковина с пятнами ржавчины, туалет, который даже не почистили как следует…

Мне захотелось развернуться и уйти. Но пока я регистрировалась, на улице поднялась метель. Я еде двигалась от усталости, не знала, что делать, и понимала, что вот-вот впаду в состояние, когда все представляется безнадежным. Поэтому я сделала то, что делала всегда, почувствовав, что стою на краю отчаяния. Я легла спать, приняв двойную дозу миртазапина, чтобы уж наверняка не приходить в сознание в ближайшие двенадцать часов.

Хватило меня, правда, на одиннадцать, так что я проснулась в шесть утра в состоянии ступора и замешательства. Действительность не заставила себя ждать. Тоска тут же нанесла свой ежедневный удар, да еще, как нарочно, в такой безрадостной обстановке.

Без пятнадцати семь я уже выписалась из мотеля и пошла по заснеженной улице, подгоняемая свирепо завыващим ветром. Судя по табличке, этот пустой бульвар был Шестнадцатой Северо-Западной авеню, а район назывался Мотел Виллидж. Впереди, сзади, справа и слева меня окружали убогие мотели, а на перекрестке столь же неказистые закусочные — «7-11», «Красный омар», «Макдоналдс» и «Пончики Тима Хортона». Небо было цвета остывшей овсянки. Мороз ощущался весьма заметно, так что не успела я выйти из мотеля, как кожу на лице уже заметно пощипывало. Я заметила газетный киоск. Сняла перчатки, чтобы нашарить в кошельке пару четвертаков, и пальцы свело от холода, но я все же купила номер «Калгари геральд», а потом устремилась в спасительное тепло пончиковой.

Внутри царила унылая атмосфера забегаловки. Дальнобойщики и водители уборочных машин (судя по их стоящим снаружи транспортным средствам), городская беднота — все жевали пончики, запивая жидким кофе. А что это ты заносишься? Тоже мне, сноб из Лиги плюща. Ты больше не в Кембридже. Ты в тьмутаракани на Крайнем Севере.

Я заказала два пончика с глазурью из кленового сиропа и капучино. Возможно, причина была в том, что в последний раз я ела шестнадцать часов назад, но все это показалось мне отменно вкусным. Я раскрыла газету, перелистала до раздела о недвижимости и стала изучать объявления о сдающихся квартирах. Одна из самых больших трудностей, связанных с приездом с совершенно незнакомый город, заключается в том, что тебе ничего не известно о его районах и улицах, поэтому ссылки на местные топонимы не имеют решительно никакого смысла: О-Клер: Отличная кв. с 1 спальн., прекрасный вид на реку Боу. Или: Лучшее, что есть на Семнадцатой Северо-Западной — 2 спальни, стильная обстановка, до Центра пешком, $ 1750. Есть рекомендации. Или: Магнолия Хайтс — сверкающая чистота, дом в приятном соседстве с Садлридж!

Хоть и не зная ничего о Калгари, я все же интуитивно чувствовала, что местность, носящая имя Садлридж, скорее всего, расположена где-то в пригороде.

Я посмотрела на часы. Половина восьмого. За соседним столиком сидели трое мускулистых мужчин.

— Доброе утро, — поздоровалась я, — я только ночью приехала в ваш город…

— И сразу попали сюда? — перебил один, а двое других ответили хохотом на его реплику. — Да, леди, это ж какое нужно везение, чтобы забраться в такую дыру.

— Да, ошиблась, и не хочу ошибиться снова. Не подскажете, что в Калгари считается приличным отелем?

— Приличный отель в Калгари? — язвительно переспросил все тот же парень. — Вы что же, всерьез решили, что мы в этом разбираемся?

— Извините, если я вас чем-то обидела.

— Эй, — обратился к моему собеседнику один из его приятелей, — будь повежливее с дамой.

— Да я ей вроде не грубил.

— «Паллисер», — заговорил третий. — Как-то останавливался в нем, когда у нас на кухне был пожар.

— Когда это, году в тысяча девятьсот тридцать четвертом? — спросил первый.

— Не обращайте внимания на нашего друга, — усмехнулся третий. — Он воображает себя великим комиком, только что-то его шутки никого здесь ни разу не насмешили. Если хотите найти хорошую гостиницу, поезжайте в «Паллисер». Но это вам обойдется…

Я мысленно прикинула, какая сумма имеется у меня при себе — в наличных и дорожных чеках не меньше четырех тысяч канадских долларов. Могу позволить себе несколько ночей в пристойном отеле. Поправка: мне просто необходимо находиться в комфортной обстановке, пока осматриваюсь и устраиваю жизнь.

— Не знаете, есть здесь телефон? — спросила я.

— А кому вы хотите звонить?

— Такси вызвать.

Мужчина вытащил мобильник:

— Считайте, все уже сделано.

Машина подъехала через несколько минут. Дорога до «Паллисера» заняла почти полчаса.

— Я даже не предполагала, что забралась так далеко от центра, — заметила я.

— Калгари сильно расползся.

Кроме того, я заметила, что Калгари — это большая стройплощадка: многоквартирные жилые дома и коттеджи, новые микрорайоны, торговые центры. Встречались и отдельные сохранившиеся исторические здания, и это не считая «Паллисера». Отель располагался на Восьмой авеню, как оказалось, в самом центре. Много лет отдав изучению и преподаванию литературы «позолоченного века» Америки, я невольно восхитилась, увидев отель. Фасад его напоминал об эпохе первоначального накопления капитала. Осовремененный интерьер радовал глаз тусклым сиянием — получился довольно правильный оксюморон (последнее словочетание, кстати, и само по себе тоже оксюморон). Это оказался старинный привокзальный отель, где лет сто назад останавливалась праздная публика, какими-то судьбами заброшенная в этот отдаленный уголок. Постояльцы приезжали сюда с востока по Канадской тихоокеанской железной дороге, с объемистыми кофрами, которые тащили за ними слуги, ютившиеся в тесных комнатушках под лестницей, пока их хозяева, нефтяные магнаты, со своими перекормленными женами роскошествовали в просторных апартаментах наверху.

Ладно, ладно — я уплыла в мыслях слишком далеко. Но редко удается встретить такой реликт из прошлого, да еще из той эпохи, в которой я, фигурально выражаясь, так долго жила. Отель был прямо из романа Драйзера или Фрэнка Норриса. То самое место, которое описывал отец, когда он еще рассказывал мне о таких вещах — он часто с восторгом вспоминал свое давно минувшее канадское детство, а также то, как отец взял его, своего десятилетнего сынишку, в поездку через всю страну. На протяжении этого путешествия мой дедушка пил целыми днями, начиная с одиннадцати утра. Я ясно вспомнила, что отец упоминал, как они останавливались в «огромном шикарном доме» в Калгари сразу после Рождества, и никогда в жизни ему не было холоднее, чем там… но рекорд был побит через пару дней, когда они доехали до Эдмонтона.

— Видела бы ты, что за лютая зима тогда была, — говорил он мне.

Видел бы ты, что за лютая зима здесь сейчас, папа. Видел бы ты, куда забросила меня слепая жестокость жизни.

— Вам помочь?

Это была девушка за стойкой регистрации. Брюнетка лет двадцати, с ярко выраженным восточноевропейским акцентом. Ее-то какими ветрами занесло в Калгари?

— Я хотела бы снять номер на несколько дней.

Девушка рассказала, что есть свободные номера от двухсот семидесяти пяти до восьмисот долларов в сутки.

Я сникла, и она это заметила.

— Это немного дороже, чем я предполагала, — призналась я.

— Сколько дней вы хотели у нас провести?

— Четыре, может быть, пять. Я только что приехала в город и собираюсь снять здесь квартиру, но на это нужно время.

— Когда же вы приехали?

— Только что, этой ночью.

— У вас здесь работа?

Я отрицательно помотала головой.

— Родные? Друзья?

Я снова мотнула головой.

— Тогда почему Калгари? — спросила она.

— Случайный выбор.

— Прямо по законам эволюции, — улыбнулась она и пояснила: — Я изучала биологию дома, в Польше.

— А здесь?

— Продолжаю изучать биологию в университете, а тут работаю, чтобы оплачивать обучение.

— Но почему Калгари?

— Случайный выбор.

Девушка застучала по клавишам компьютера, потом сняла трубку и тихо с кем-то переговорила. Закончив разговор, она посмотрела на меня, радостно улыбаясь:

— В гостинице на этой неделе маловато постояльцев, и, если хотите остаться на пять ночей, я могу предложить вам особый тариф со скидкой как для сотрудников — по сто пятьдесят за ночь. Комнатка, правда, не очень большая, но все равно симпатичная.

— Спасибо, — поблагодарила я, протягивая ей свою карточку.

— Джейн Говард, — прочитала она выбитое на пластике имя. — Уже придумали, чем будете заниматься здесь, в Калгари?

— Нет.

— Значит, все еще впереди.

Как она и обещала, комнатушка была невелика — каких-то двести квадратных футов. Но после кошмарного мотеля она меня более чем устроила. Широкая удобная кровать, добротное кресло, письменный стол, чистейшие и исправные ванна с туалетом. Я распаковала сумку, нашла волну классической музыки на радио, наполнила ванну горячей водой и, раздевшись, просидела в ней не меньше часа, размышляя о дальнейших своих шагах и пытаясь преодолеть вновь навалившуюся тоску. Но это удавалось мне с трудом, в сложившейся ситуации «преодоление» было в лучшем случае попыткой найти компромисс. Противоядия, которое помогло бы мне радикально, не было в природе, да и быть не могло. Оставалось только одно: постараться кое-как прожить еще один день.

Поэтому, выйдя из ванной, я сняла трубку, позвонила консьержу и объяснила, что хочу снять жилье в Калгари, но совсем не знаю города. Консьерж по имени Гэри оказался весьма дружелюбным и с радостью вызвался помочь.

— Вы заняты в нефтяном бизнесе? — спросил он.

— Да как-то… нет… — Я была слегка озадачена.

— Калгари — большой нефтяной центр, примерно как Даллас, только на севере, поэтому в нашем отеле чаще всего останавливаются люди, занятые в этой области.

— Нет, я преподаватель.

— Тогда, догадываюсь, дорогие представительские варианты вас вряд ли заинтересует.

— Бюджет у меня довольно скромный.

— Есть какие-то районы в нашем городе, где бы вам хотелось поселиться?

— Никаких предпочтений.

— А машина у вас имеется?

— Нет.

— И покупать не собираетесь?

— Вряд ли.

— А что вы преподаете?

— Литературу.

— В старших классах?

— Я работала в университете.

— Понятно, тогда вам, наверное, захочется оказаться где-то поблизости от книжных магазинов, симпатичных кафешек и хороших кинотеатров.

— В Калгари есть кинотеатры, где показывают артхаусное кино?

— Не удивляйтесь так. Таких у нас три, а кроме них, два очень приличных театра и симфонический оркестр — тоже, кстати, неплохой.

Это было приятной новостью.

— Ну, словом, — продолжал Гэри, — я вам советую искать жилье в районе, который называется Кенсингтон, или где-то вокруг Семнадцатой Юго-Западной авеню. Я, кстати, могу порекомендовать риэлтора. Когда вы планируете переезжать?

— Буквально через несколько дней.

— Ясно, сейчас сделаем…

Через четверть часа он перезвонил и сообщил, чтобы я ждала звонка от риэлтора по имени Хелен Росс. Она действительно объявилась сразу после этого.

— Я так поняла, что вы хотели бы снять квартиру в Кенсингтоне или в районе Маунт Ройял. На какую сумму вы рассчитываете?

— Никак не больше семисот в месяц.

— С обстановкой или без?

— С обстановкой было бы идеально.

— Тогда, скорее всего, мы ищем однокомнатную, если вас это устроит?

— Да, разумеется.

— Можно поинтересоваться, где вы работаете?

Вопрос не застал меня врасплох. Я знала, что он будет задан, и дала честный ответ. Я преподавала в университете. Контракт был расторгнут. Сейчас я ищу новую работу.

— Стало быть, пока у вас заработков нет?

— А в чем проблема?

— Никаких проблем, если вы предоставите доказательство, что способны оплачивать жилье в течение года.

Черт! Это означало, что мне придется вступить в контакт со своим банком в Бостоне. Обратившись к ним с этим запросом, я таким образом дам знать о своем местонахождении… остается надеяться, что тамошние ребята умеют держать язык за зубами. Должны ли банкиры хранить тайну, как священники?

— Я предоставлю вам необходимые доказательства, — сказала я вслух.

— Тогда все отлично. Завтра с утра я показываю дом, но, может, я забегу к вам в отель прямо сегодня, часика в три?

Я уже сидела в вестибюле, когда Хелен Росс подъехала на серебристом «лексусе». Она оказалась пятидесятилетней дамой. Прекрасно сохранившейся. Прекрасно одетой. С двумя внушительными бриллиантовыми кольцами на левой руке. С намеком на инъекции ботокса вокруг глаз. Высокая, симпатичная, она не была расположена тратить на столь мелкокалиберную задачу слишком много времени, однако явно собиралась решить ее профессионально и с полным уважением к клиенту. Я заметила, как Хелен Росс оглядела меня с ног до головы и, наверное, отнесла к категории вечных студенток… что было не очень-то далеко от истины. Поздоровавшись, она стала непринужденно задавать вопросы о моей жизни. Я рассказала ровно столько, сколько было необходимо, чтобы удовлетворить ее любопытство, упомянув о папе-канадце, Гарварде и диссертации (это заставило ее поднять на меня глаза — она, видимо, гадала, правду я говорю или выдумываю), а потом добавила, что сейчас нахожусь «в поисках работы» и решила «изменить жизнь и сменить обстановку».

— Развод? — предположила женщина.

— Официально расписаны мы не были, но…

Она понимающе кивнула:

— Меня в прошлом году бросил муж — после двадцати трех лет, прожитых вместе. Я получила большой дом и этот «лексус» и поимела тоску, которая что-то никак не проходит. Вам это тоже знакомо?

— Что такое тоска, я знаю не понаслышке.

Хелен Росс приняла мои слова к сведению и верно поняла по моему тону, что эту тему лучше не развивать. Она и не стала, а вместо этого начала рассказывать мне про цены на жилье в Калгари. Они за последние полтора года выросли вдвое, настоящий бум. Строительство растет стремительнее, чем в любом другом канадском городе. Здесь лучшие рестораны страны. Город стал культурным центром, власти повернулись наконец лицом к идее поддержки творческой интеллигенции, что благотворно сказалось и на бизнесе. И разумеется, то обстоятельство, что отсюда всего сорок минут езды до Скалистых гор…

Я словно попала на выступление представителя торговой палаты. Но Хелен Росс мне нравилась, а прямота, с которой она поведала мне о своих душевных ранах, связанных с разводом, в очередной раз напомнила, что можно сильно ошибиться, судя о человеке только по внешности. У этой, с виду лощеной и благополучной женщины, тоже разбито сердце, и она не стала таить этого от меня… подобная откровенность в общении с незнакомым человеком не могла не тронуть.

— Итак, у меня для вас приготовлено три варианта, и я предлагаю сразу отправиться смотреть самый лучший.

Место, где находилась предложенная мне квартира, называлось Маунт Ройял, сразу за Семнадцатой Юго-Западной авеню.

— Это один из самых престижных районов города.

С одного конца Семнадцатой Юго-Западной авеню располагались уродливые многоэтажные кварталы (похоже, типичные для Калгари) и унылая дешевая закусочная «7-11». По мере продвижения на улице стали появляться кафе, бутики, реконструированные кирпичные дома, книжные магазины и даже несколько ресторанчиков. Разумеется, не Гарвард-сквер. Но после моего шока от первой встречи с Калгари… хм… это было совсем не так уж плохо.

Мы свернули на боковую улочку и припарковались перед одним из немногих старых зданий в округе. Под старым я разумею постройку 1930-х годов — судя по всему, свою жизнь этот дом начинал как учебное заведение.

— Раньше здесь была школа, — подтвердила Хелен Росс, — но сейчас это жилой дом с очень неплохими квартирами.

Вариант, присмотренный для меня Хелен Росс, располагался на втором этаже, в самой глубине здания. («Но по утрам здесь все равно очень солнечно».) Как и договаривались, это была маленькая однокомнатная квартира-студия — площадью самое большее двести пятьдесят квадратных футов, — но после ремонта и очень мило обставленная. Гладкие кремово-белые стены. Тонированный деревянный паркет. В отгороженном углу современная кухня со всем необходимым. Ванна с туалетом современные, в серо-голубых тонах. Диван с темно-серой обивкой. Кресло в тон, с подставкой для ног. Двери от пола до потолка, за которыми прячется широченная складная кровать с довольно-таки жестким матрасом. Кофейный столик во французском стиле, рядом с ним два венских стула темного дерева.

— А вот здесь очень удобный встроенный шкаф. Стиральные машины здесь в общем пользовании, в подвале. У этой стены, рядом с окном, хорошо встанет письменный стол. Есть подключение к Интернету и телевизионной антенне…

Я не смотрю телевизор, и компьютера у меня больше нет, чуть не перебила я, но решила промолчать, чтобы не показаться помешанной, которая объявила войну электронике.

— А если вы решите заключить договор на два года, можно снизить цену на сотню в месяц, так что выйдет шестьсот двадцать пять.

— Заметано, — решила я.

Но от меня все равно требовалось подтверждение моей платежеспособности. Поэтому наутро я по телефону связалась с Лоренсом Филипсом, менеджером соммервильского отделения банка «Флит-Бостон», в котором лежали мои деньги. Раньше мы всего несколько раз общались с ним лично, и, хотя он сразу снял трубку, мой звонок, как мне показалось, его неподдельно удивил.

— Я слышал, что вы уехали из Бостона… говорили мне и о вашей ужасной утрате… Мне так жаль. Не знаю, получили ли вы мое письмо с соболезнованиями…

— Я не могла их читать… ни одно из них.

— Как я вас понимаю. Чем могу быть вам полезен?

— Вы умеете хранить секреты, мистер Филипс?

— Если только речь не идет о чем-то противозаконном.

— О, ничего противозаконного. Просто это касается моего местонахождения.

И я рассказала ему, что перебралась в Калгари, не упоминая о неудавшейся попытке самоубийства…

— Мне просто нужно, чтобы вы переслали риэлтору по факсу выписку с моего банковского счета и письмо, подтверждающее, что я ваш давний клиент с хорошей репутацией и так далее…

— Я сделаю это с радостью.

— Но еще я хочу просить вас никому не рассказывать о том, где я теперь поселилась.

— Даю честное слово.

Ближе к вечеру мне в гостиницу позвонила Хелен Росс и сообщила, что нужные бумаги от Лоренса Филипса получены, так что завтра с утра можно будет подписать договор. Я должна буду внести плату за месяц в качестве задатка и оплатить вперед еще один месяц.

— Не возражаю, — ответила я.

На другой день мы встретились прямо в квартире. Я подписала договор. Затем передала Хелен тысячу двести пятьдесят долларов наличными. И отправилась по магазинам. По совету Хелен я на несколько дней взяла напрокат машину — ее знакомый из местного отделения «Аламо», известной фирмы по прокату автомобилей, оформил для меня субдоговор на три дня за сто долларов, включая налоги и страховку (для меня имел значение каждый потраченный доллар). Еще Хелен Росс подсказала мне, как добраться до торгового центра «Чинук», оказавшегося всего в пятнадцати минутах от моего нового жилья, и сказала, что там я смогу обзавестись решительно всем необходимым.

Перед тем как мы распрощались, она положила мне руку на плечо и сказала:

— Мы обычно наводим справки о своих клиентах. Я заглянула в Интернет, чтобы получить сведения о вашей профессиональной деятельности. Но прочла еще и о вашей трагедии.

Я мгновенно напряглась… и отчаянно захотела перенестись куда-нибудь подальше от этого места.

— Мне так жаль, — продолжила она. — Не знаю, как выразить…

— Пожалуйста, не надо, — оборвала я ее.

Хелен отдернула руку:

— Простите меня. Я не думала лезть вам в душу.

— Вы и не лезете мне в душу. Просто…

Вот как устроен сегодняшний мир. Знакомишься с кем-то, узнаешь, что у него есть научные работы, решаешь с ними познакомиться через Гугл, а обнаруживаешь…

Но осознав это, я лишь утвердилась в намерении свести к абсолютному минимуму любые контакты с окружающими меня людьми: не могла я выносить сейчас сочувствия и доброты, в какой бы форме они ни проявлялись. Люди вечно лезут с расспросами. Даже если их вопросы вполне доброжелательны, это все равно вопросы. А вопросы требуют ответов. А ответы ведут к…

Поэтому я решила полностью уйти в себя.

Но сначала нужно было купить все необходимое для моего нового мирка площадью двести пятьдесят квадратных футов.

«Чинук» ничем не отличался от любого другого торгового центра — те же торговые марки, те же бутики и магазины, навязчиво призывающие приобретать всевозможные, как правило, ненужные вещи. Все же мне удалось найти хозяйственный магазин, где были куплены два комплекта темно-серого постельного белья, две подушки, одеяло и два серых покрывала, кофеварка, несколько кастрюль и сковородок, набор белых тарелок, столовые приборы, бокалы. На все я истратила без малого тысячу и за эти деньги оснастила квартиру практически всем необходимым, если не считать небольшой стереосистемы, которая обошлась мне в дополнительные две сотни.

Я вернулась домой. Распаковала все. Включила стерео. Нашла «Си-би-си Радио 2» — канал классической музыки. Устроилась в кресле. Вдруг все снова навалилось на меня, и я просто не могла перестать реветь, пока не почувствовала, что совершенно измочалена и остается только одно — отправиться в ванную, умыться холодной водой, потом схватить куртку и ключи от машины и…

Ехать.

В последующие два с половиной дня, пока у меня была машина, я решила воспользоваться этим преимуществом и… поездить.

Я как можно полнее обследовала все закоулки Калгари. Что же я обнаружила?

Тот таксист, что вез меня в самый первый день в Калгари, был совершенно прав — город расползся. Как и все раскиданные поселения — особенно в прериях, — он местами производил впечатление построенного наспех, небрежно и бездумно. В нем не чувствовалось истории, прошлого, недоставало узнаваемых мест — словом, у города не было своего лица. В букинистической лавке на Семнадцатой Юго-Западной авеню я обнаружила старинные фотографии Калгари тысяча девятьсот двадцатых годов. На них передо мной предстал шумный североамериканский город, некая смесь пограничного поселения с «завитушками», характерными для Чикаго начала прошлого века. Не считая нескольких осколков прошлого в центре, остальное было снесено и заменено башнями из стекла и бетона. Были кое-какие интересные пригороды. В Кенсингтоне — районе, выходившем к реке Боу, — нашлись великолепный книжный магазин, кинотеатр в старом здании, где крутили артхаусные фильмы, несколько отличных кафе; в общем и целом атмосфера здесь напоминала Кембридж. Рядом находились еще одно симпатичное место под названием «Миссия», с бутиками и ресторанчиками ничуть не хуже, и Инглвуд — квартал оптовых магазинов, расположенный совсем недалеко от «сердцевины» (так называли центр города практически все жители Калгари), заметно тяготеющий к тому, что шикарные журналы по дизайну называют чердачным стилем.

А еще были дома нефтяных миллионеров в Маунт Ройял, дорогущие холостяцкие квартиры в районе О’Клер и бескрайние пригороды — аллея за аллеей, с одинаковыми домами в стиле ранчо или бунгало, расползались по прерии, уходя практически в бесконечность. Все эти участки и усадьбы носили затейливые имена: Килларни, Чистые воды, Солнечный кряж, Западные холмы. Все они группировались вокруг торговых центров. Все походили друг на друга так, что это напоминало армейский строй. Все выглядели ужасно скучными, представляя прозаичную современность, от которой сводит скулы. Проезжая по тамошним проулкам, я нет-нет да и видела, как какая-нибудь мать усаживает дочурку в семейный автомобиль, — и зрелище это переполняло меня горечью неутолимой тоски. Я понимала, что, куда бы я ни повернула, повсюду могут оказаться дети. Они могли попасться мне на глаза в магазине, в торговом центре, их могли провезти мимо в колясках, высадить из школьного автобуса и повести на экскурсию в музей, родители могли прогуливаться с ними за ручку. Я реагировала не только на трехлеток. С некоторых пор любой ребенок, включая подростков, напоминал мне об этапах жизни, которые мы с Эмили уже никогда не проживем вместе, о будущем, которое могло бы нас ждать, но которое не настанет никогда.

Словом, я решила скорее уносить ноги с этих пригородных территорий с их огромным количеством детей. Неподалеку от своего дома, где ситуация была иной, я еще немного походила по магазинам и еще кое-что купила: настольную лампу, торшер, ковер на пол, — после чего вернулась в машину, пообещав себе никогда не высовывать носа за пределы центра города.

Мало-помалу я привела квартиру в порядок и начала обживаться. Просыпалась я, как правило, не раньше полудня. Потом выходила на прогулку от Семнадцатой до Девятой улицы, где неизменно заходила в «Кафе Беано». Кофейня была оформлена в стиле ретро, под пятидесятые годы. Эспрессо там умели варить отменный. К нему подавались вполне приемлемые бублики и кексы. Здесь же продавали свежие номера «Глоб энд мейл» и «Калгари геральд». Здесь к вам никто не приставал… хотя после того, как я стала появляться там ежеутренне, спустя какое-то время бармен поинтересовался моим именем.

— Очень приятно, Джейн, — приветствовал он меня. — А я Стью.

— Очень приятно, Стью.

Конец беседы.

В «Кафе Беано» я проводила час-полтора, затем отправлялась обследовать пару-тройку букинистических на Семнадцатой авеню. Здесь меня уже тоже знали, особенно в «Призм букс», где я выгодно приобрела издание «В поисках утраченного времени» в твердой обложке и полное собрание сочинений Диккенса британского издания тысяча девятьсот второго года. Я покупала бы больше, но крохотная квартирка не вмещала большего количества книг, так что приходилось сдерживать себя.

Девушку-кассиршу в книжном звали Джен. В ней было что-то панковское — волосы, выкрашенные в химические цвета, будто сахарная вата. Она призналась, что несколько ее «чокнутых» рассказиков уже опубликованы в тонких журнальчиках. Джен пыталась и меня вызвать на откровенность.

— Вы здесь каждый день, — заметила она.

— Я человек привычки.

— И отличный клиент. Вы, случайно, не писательница?

— Только читательница.

— Можно спросить, как вас зовут?

Мы познакомились.

— Интересно все же, если вы не писательница, а у нас бываете каждый день, кем же вы работаете?

— Прямо сейчас я и вовсе не работаю, взяла небольшой таймаут, — пояснила я.

— И выбрали для этого Калгари?

— Так уж получилось… неожиданно.

— О, уж я-то знаю, как это бывает. Я выросла в Реджине — дыра дырой, — а сюда приехала учиться в универе и, типа, осталась на всю жизнь. И понимаю же вроде, что этот городишко — настоящая задница, но с другой стороны, в нем есть и свои классные штучки, которые все уравновешивают. Скажем, то, что местами он похож на Варшаву из крутых фильмов Кеслёвского. Вы когда-нибудь смотрели «Декалог»?

— Да, хорошо помню все десять эпизодов.

— У нас тут маленькая компания, мы собираемся каждый четверг — прямо здесь, наверху, — смотрим какое-нибудь клевое кино, выпиваем… чуть больше, чем надо бы, и представляем, что мы в Париже, или в Праге, или Берлине. Если вам будет интересно…

— Я об этом подумаю, — ответила я тоном, который давал понять, что у меня сейчас абсолютно нет настроения тусоваться.

Джен, кажется, это заметила, потому что продолжала:

— Ну, в общем, если вдруг когда-нибудь захочется пообщаться с родственными душами, считайте это приглашением без срока годности. Мы все считаем, что оказались здесь в бессрочной ссылке.

Но я не воспользовалась приглашением Джен. Потому что это означало, что пришлось бы общаться с людьми. А это неизбежно вызвало бы у них вопросы. А вопросы неизбежно…

Впрочем, Джен, по-моему, почувствовала, что в настоящий момент я не нуждаюсь в компании, и никогда не пыталась расспрашивать о моих личных обстоятельствах. Я забегала, просматривала книги, время от времени делала основательную покупку, но чаще ограничивалась книжкой-двумя в неделю, и наши разговоры касались в основном литературы, последних новостей или нового фильма, только что попавшего на экран в «Окраине», или «Глобусе», или «Плазе» — трех самых приличных кинотеатрах города.

Такие же отношения, доброжелательные, но сдержанные, установились у меня во всех магазинах в округе. Парень в «Международных новостях» (где я покупала «Нью-Йоркер» и «Нью-Йорк ревью оф букс»), женщина в магазине канцелярских товаров «Рэйдс», где я приобретала тетради и ручки, мужчина в винно-сырной лавке на Одиннадцатой авеню, куда я заглядывала дважды в неделю для пополнения запасов напитков и вкусной еды… все они знали меня по имени. Все они обменивались со мной дружескими замечаниями. Но никто из них не пытался сократить дистанцию, потому что все ясно чувствовали сигнал, посылаемый мной миру: Прошу, не приближайтесь. Город, конечно, был не очень велик, и все же это был город. А в городах, если кто-то выбирает своего рода анонимность, другие с этим считаются. Таков уж кодекс городов… даже Калгари.

Время. Неожиданно в моем распоряжении его оказалось очень много. Без работы, без обязательств, без необходимости что-то делать, я вскоре поняла, что испытываю потребность в каком-нибудь деле, пытаюсь чем-то себя занять. В кафе. В книжный. Домой, чтобы читать три часа кряду. Долгая прогулка, совмещенная с заходом в продуктовые магазины. Снова дом и полуторачасовой урок французского (я накупила учебников грамматики, твердо решив все-таки одолеть этот язык… а в глубине души надеясь, что так будет чем заполнить день). Почти каждый вечер я заставляла себя выходить из дому — в кино, на концерт, на лекцию в книжном магазине, куда угодно, лишь бы отвлечься.

Время. Время. Время. К концу апреля теплая погода постепенно доползла до севера. Я приобрела подержанный велосипед с прочными объемистыми корзинками, в которые мог уместиться запас продуктов на несколько дней. На нем я не только ездила за покупками, но и совершала прогулки по городу. Если не считать мероприятий в университете Калгари, на велосипеде я могла попасть практически всюду, куда хотела, добраться до любого кинотеатра, до кафе в Кенгсингтоне, где кофейные зерна особенно хорошо прожаривали, раз в две недели на литературные чтения в книжном магазине Макналли на Восьмой авеню, иногда на концерт классической музыки в зале Джека Сингера…

Если бы я захотела, можно было бы взять напрокат машину и съездить за город, в направлении Скалистых гор. Но я не спешила, понимая, что все еще не могу видеть ничего живописного, яркого, прекрасного. Лучше уж держаться скучного асфальто-бетонного Калгари. Его невзрачный вид как нельзя лучше подходил мне сейчас, в точности совпадая с моим настроением.

Время. Время. Время. Я дрогнула и купила маленький телевизор с DVD-плеером. Правда, подписываться на программы кабельного телевидения не стала. Зато стала наведываться в фильмотеку за несколько улиц от дома, очень хорошо укомплектованную. Это здорово помогало в те ночи, когда таблетки почему-то не оказывали волшебного действия и я маялась бессонницей, пытаясь отпугнуть с помощью книг или кино мрачные мысли. Попутно выяснилось, что в такие ночи все жизнеутверждающее или утешительное мне противопоказано. Никаких фильмов Фрэнка Капры, никакого «Инопланетянина». Понемногу я одолела «Холодный дом» Диккенса, поражаясь, как он сумел насытить социально-бытовой роман такой пронизывающей меланхолией. Я посмотрела «День гнева» Карла Теодора Дрейера — о том, как в Дании семнадцатого века сжигали ведьм, — и все фильмы Бергмана с острова Фаро. Найдя в прокате фильм «Иди и смотри» Элема Климова (об уничтожении белорусской деревни немецкими фашистами), я чуть истерически не захохотала, поймав себя на мысли: Неужели настанет когда-нибудь время, когда я смогу прожить ночь без лечебной дозы горя?

Дело осложнялось тем, что я начала основательно налегать на спиртное. Возвращаясь домой с концерта или из кино, я опрокидывала три бокала вина и принимала снотворное. Сон приходил сразу. Четыре часа спустя я просыпалась, будто кто-то меня толкнул. Сна ни в одном глазу. Что ж, я открывала Диккенса или ставила диск со «Страстью» Бергмана, сопроводив все тремя стаканами какого-нибудь красного пойла, и часам к семи могла снова заснуть и проваляться в постели до полудня. После трех месяцев таких бессонных ночей я однажды проснулась с тяжелой от похмелья головой и мыслью: Все, хватит, надо взять себя в руки.

Было очевидно, что без врача мне не обойтись. А это означало, что придется-таки выходить из подполья и легализоваться. Через четыре месяца пребывания в Калгари я созрела для того, чтобы оповестить наконец Канаду о своем решении здесь поселиться. Я отправилась к уличному телефону-автомату у аптеки, которым пользовалась обычно, позвонила в справочную и, когда мне ответил женский голос, спросила:

— Что нужно сделать, чтобы получить номер социального страхования?

— Вы имеете в виду социальную защиту?

— Здесь это так называется?

— Да, здесь это называется так, — ответили мне вежливо, но сдержанно. — Запишите номер телефона…

Вскоре я уже входила в административное здание. Я заполнила необходимые анкеты и формы. Предъявила паспорт. Подверглась допросу со стороны приторно-любезной, но исключительно въедливой дамы, задавшей мне множество вопросов по поводу того, почему только сейчас, в тридцать три года, я решила получить наконец номер социальной защиты.

— Я раньше не проживала в Канаде.

— Но почему же? — спросила она елейным голосом.

— Потому что росла и жила в Соединенных Штатах.

— А как же тогда вы получили канадский паспорт?

— Мой отец был канадцем.

— И что же заставило вас так внезапно переехать в Канаду?

— Мотивы переезда важны для того, чтобы выдать мне номер социальной защиты?

— Я обязана выполнить необходимые формальности. Мне следует убедиться, что вы действительно имеете право на получение НСЗ.

— Мой паспорт лежит перед вами. Вы, я уверена, можете связаться с Оттавой и убедиться, что он не поддельный. Что вам еще от меня требуется?

— Я задала вам вопрос. И хочу получить на него ответ. Что заставило вас переехать из Соединенных Штатов в Канаду?

После мгновенного замешательства я выпалила:

— Моя трехлетняя дочь погибла под колесами автомобиля. Теперь вы довольны?

Голос мой прозвучал так злобно и громко, что все разговоры в зале смолкли. Все прочие служащие и ожидающие своей очереди клиенты, казалось, окаменели. В воцарившемся потрясенном молчании я увидела, как глаза служащей наполняются страхом: она словно понимала, что за этим последует, и обреченно ждала.

Я вспомнила, что однажды сказал мне Дэвид, когда в ресторане нам вдруг ни с того ни с сего нахамила официантка:

— Мы же не знаем, что за день был у нее сегодня, что случилось до прихода на работу, поэтому даже не думай, дело вовсе не в тебе.

Позади сидевших за стеклянными перегородками клерков располагался кабинет, дверь его была открыта, за письменным столом работал мужчина в костюме. Видимо, он тоже слышал мои слова, так как вскочил и направился к нам. Моя собеседница нервно покосилась в его сторону. Я догадалась, что она, скорее всего, уже не в первый раз переходит границы своих полномочий… Признаюсь, впрочем, что это наблюдение нисколько не ослабило злости, от которой меня все еще трясло.

— Мистер Рассел, — заговорила служащая, — разрешите, я объясню…

— В этом нет необходимости, вы можете собираться и отправляться домой.

— Но я только пыталась выяснить…

— Я слышал, что вы делали, а ведь вас уже неоднократно предупреждали на этот счет.

— Я просто подумала…

— Отправляйтесь домой, Милдред. Завтра вам позвонят.

Милдред явно не хотелось подчиняться. Но, поняв, что ничего другого ей не остается, она поднялась и торопливо выскочила за дверь, сдерживаясь, чтобы не разразиться слезами.

Мистер Рассел взял со стола мою папку и просмотрел бумаги.

— Наша сотрудница должна была бы попросить у вас прощения, мисс Говард. Но, как ее начальник, я сделаю это за нее и за весь отдел. Приношу вам свои искренние извинения. К сожалению, это в ее стиле, и мы уже неоднократно предупреждали ее о недопустимости такого поведения. Но теперь я твердо намерен добиться для нее дисциплинарного перевода в Медисин-Хат.[95] — Раскрыв мою папку, он продолжал: — Ваш номер социальной защиты будет готов через пять минут.

Так и вышло — совсем скоро мистер Рассел, еще раз извинившись, вынес мой паспорт и новенькую страховую карту.

— Надеюсь, из-за этого эпизода у вас не сложится мнения, что все наши чиновники ведут себя столь же неподобающе, — произнес он, после чего попрощался.

Неподобающе? Манеру с фальшиво дружеским видом говорить гадости я назвала бы истинным канадским стилем, и присуща она была отнюдь не только государственным служащим. Народ здесь был как будто вежлив. Этакий политес, часть социального этикета, — не то, что от вас ожидают. Но вежливость носила оттенок брюзгливости, раздражительности — любезность сквозь плотно стиснутые зубы. Здесь, с Милдред, был как раз тот случай. Она ведь ни разу не повысила голос, настаивая на получении ответа. Но тем не менее давила на меня, как давят порой мерзкие училки, ясно давая понять: Сейчас ты в моей власти и, если хочешь получишь то, что только я могу тебе дашь, изволь подчиняться. Видимо, до моего, чисто американского взрыва возмущения эта стратегия не давала сбоев.

В результате я даже почувствовала странную благодарность к этой Милдред. Доведя меня до белого каления, она вынудила меня совершить то, что я категорически отказывалась сделать даже во время своих бесед с доктором Айрленд… в сущности, я чуть ли не впервые произнесла вслух эту страшную, но неоспоримую правду: моя дочь умерла.

Я повторила ее через несколько дней, придя на прием к врачу. Моим доктором — ее звали Салли Гудчайлд — оказалась женщина лет сорока с хвостиком, спокойная, искренняя и, как я быстро поняла, отличный диагност. Войдя в кабинет, я почувствовала на себе ее внимательный взгляд.

— Итак, Джейн, — заговорила она, изучив заполненный мной бланк анкеты, — вы у нас новенькая. Как я понимаю, вы вообще в Калгари недавно. И у вас проблемы со сном, даже несмотря на ежедневный прием тридцати миллиграммов миртазапина. Что ж, не будем ходить вокруг да около…. депрессия сильно запущена?

— Я просто не могу уснуть.

— Если вы не можете уснуть, приняв миртазапин, это говорит о серьезной депрессии. А врач, который в первый раз выписал вам снотворное, он наблюдал вас в Штатах, да?

Я кивнула.

— Скажите, есть ли какое-то причинное объяснение, как мы, медики, любим выражаться, другими словами, было что-то, что вызвало у вас депрессию?

И я снова выговорила это:

— Моя дочь Эмили…

Я закончила фразу, после чего надолго замолчала, внимательно изучая свои руки. Доктор Гудчайлд была явно взволнована услышанным и, к чести ее будь сказано, даже не старалась этого скрыть.

— Какой ужас, — сказала она. — Теперь меня не удивляет, что эта доза миртазапина не оказывает действия.

— Мне необходимо наладить сон, доктор.

Миссис Гудчайлд спросила, не хочу ли я записаться на прием психотерапевту.

— Это я уже проходила. И не так уж помогали мне эти разговоры.

— Вы сейчас работаете?

Я мотнула головой. С минуту доктор обдумывала это, потом сказала:

— Вот что, я увеличу вам дозу снотворного еще на пятнадцать миллиграммов, но хочу попросить вас всерьез подумать о том, чтобы начать работать. Это поможет вам собраться и придать смысл каждому дню.

— Мне вовсе не хочется собираться и придавать смысл.

— А чего вам хочется, Джейн? Что могло бы вам помочь в этой ситуации?

— Что могло бы мне помочь? Моя дочь. Живая.

— Но это невозможно.

— И поскольку я не сумела себя убить… хотя мечтаю об этом каждый час, каждый день…

— Вы считаете, что струсили, обвиняете себя в малодушии?

— Как ни странно, да.

— А вот мне кажется, что выбрать жизнь, понимая, что чуда не произойдет… ведь это почти героизм.

— Нет, ничего героического в этом нет.

— Думайте как хотите. Однако вы сделали выбор, решили жить. А вместе с выбором пришло и осознание: чуда не произойдет. В такой ситуации есть только одно средство, одно противоядие, которое хоть и не может вывести из организма весь яд, но способно принести временное облегчение.

— И что же это за противоядие?

— Найдите себе работу.

Глава пятая

В Калгари было множество предложений работы. Что ни неделя, в «Геральд» публиковали статьи о нехватке рабочей силы — о том, что в Бумтауне некому трудиться на раздаче в закусочных и драить полы шваброй… и даже учить детей.

Я внимательно просматривала страницы газет с объявлениями о работе. Посетила несколько агентств по трудоустройству. И вправду учителя требовались. Я быстро поняла, что с моей квалификацией найти место смогу без труда. Но поняла и то, что в этом случае придется каждый день стоять лицом к лицу с учениками, разговаривать с ними. Придется общаться с детьми. Пусть даже это будут подростки из старших классов, без пяти минут студенты, все равно они дети. Это пока что было для меня слишком тяжким испытанием.

Но потом, по чистой случайности, я узнала о существовании Центральной публичной библиотеки. Я на велосипеде направлялась в О-Клер, чтобы попасть на дневной сеанс в тамошнем многозальном кинотеатре, а по дороге решила заскочить в китайский квартал и перекусить порцией димсам.[96] Для этого пришлось изменить маршрут — я свернула налево по Маклеод Трейл (Трейл, или тропа, — типичное название многих оживленных улиц в Калгари) и поехала по неприглядному кварталу, состоявшему из каких-то учреждений. Прежде я не раз уже проезжала здесь, но не обращала особого внимания на то, что за организации находятся в этих казенных домах. На этот раз я почему-то задрала голову и прочла надпись на табличке, гласившую: «Центральная публичная библиотека». Я притормозила и спешилась. Здание библиотеки было сплошь бетонным, с узкими, почти тюремными окошками. О чем только думали муниципальные власти, когда принимали такой чудовищный проект? Тем не менее я защелкнула замок на велосипедной цепи и вошла в здание. Там в вестибюле на доске объявлений висел листок:

ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ КАЛГАРИ

ТРЕБУЮТСЯ МЛАДШИЕ БИБЛИОТЕКАРИ.

При сорокачасовой рабочей неделе платить обещали по двенадцать долларов за час. Предпочтение отдавалось кандидатам с «библиографическим образованием и опытом работы по специальности», однако это не было обязательным условием. В настоящий момент имелось три вакансии, резюме нужно было представить…

Ниже значилось имя — миссис Джеральдина Вудс, заведующая библиотекой.

Я вошла в библиотеку и спросила, есть ли у них компьютерный зал.

— Спуститесь на нижний этаж, поверните налево. Но за доступ в Интернет мы берем два доллара в час.

Я не собиралась выходить в Сеть. Просто хотела воспользоваться текстовым редактором и принтером. За час я составила свое резюме и написала заявление на имя миссис Вудс. Закончив, я уже готова была распечатать его, и тут мне пришла в голову простая мысль: как же она со мной свяжется, если у меня нет телефона? Хотя мне по-прежнему категорически не хотелось обзаводиться этим средством коммуникации (впрочем, бесспорно удобным), было очевидно, что заявление, в котором не указан номер телефона, вызовет вопросы и, возможно, навлечет на меня подозрения в том, что я веду странную жизнь, как Унибомбер.[97] Лучше уж покориться неизбежному и приобрести мобильник.

Итак, я распечатала на принтере резюме и заявление, оставив пропуск для номера телефона. Потом вышла на улицу, на велосипеде доехала до китайского квартала, где сразу увидела восемь разных лавок, торгующих мобильными телефонами. Из них я выбрала одну, где всем заправлял нервозный тип лет тридцати, который дымил как паровоз и постоянно переругивался с кем-то по телефону, настолько миниатюрному, что парень держал его большим и указательным пальцами. Меня он ухитрялся игнорировать минут пять — непростой трюк для лавчонки площадью восемь на восемь футов.[98] Как только я устала ждать и повернулась, чтобы выйти из магазина, он немедленно закончил свой разговор.

— Стойте, стойте, — закричал он. — Я вам подберу классный телефон по классной цене.

Через полчаса, облегчив кошелек на семьдесят пять долларов, я покинула магазин с телефоном и с двадцатью баксами на счету. Важнее было то, что я стала обладательницей своего номера, который и вписала от руки в заявление. Я вернулась в библиотеку и передала свои бумаги дежурной на входе, подумав про себя: Наверное, прочтут мое резюме и решат, что я свихнулась…

На другой же день в половине десятого раздался телефонный звонок. По голосу миссис Вудс — это была она — показалась мне симпатичной и энергичной.

— Не могли бы вы сегодня же заглянуть в библиотеку на собеседование?

Я явилась, как мы и договорились, к трем часам. Оделась я скромно: черная вельветовая юбка, черные колготки, практичные туфли, джемпер с треугольным вырезом, под ним белая футболка. На миссис Вудс были бежевый брючный костюм и блузка с цветочным рисунком. Это была крупная женщина, которая, как практически все библиотекари, каких я только видела в жизни, явно испытывала определенные сложности в общении с окружающими. Тем не менее она занимала высокую должность, следовательно, проблем с коммуникабельностью у нее было меньше, чем у ее коллег. (Это я знала еще по годам, проведенным в университетской среде: на должность главного библиотекаря, как правило, назначают не просто людей с большим опытом работы. Огромную роль при выборе кандидата играет умение выдерживать взгляд собеседника.)

— Буду откровенной, мисс Говард, прочитав ваше резюме, я подумала: уж не имеем ли мы дело с нелегалом? Потому что, честно говоря, мне никогда не доводилось видеть, чтобы люди с вашим послужным списком претендовали на подобную должность. Потом я провела небольшое расследование… и обнаружила, что вы действительно защитили диссертацию в Гарварде и являетесь автором книги по американскому натурализму. И вы в самом деле были профессором в университете Новой Англии. Отсюда мой вопрос к вам, он очевиден: почему вы хотите устроиться на такую низкооплачиваемую должность здесь у нас, в Калгари?

— Насколько подробно вы расследовали мое прошлое, миссис Вудс?

— Я посмотрела ссылки в Гугле, разумеется.

— Тогда, вероятно, вам известно о моей дочери.

Она встретилась со мной взглядом:

— Да, я читала о ней.

— В этом и заключается ответ на ваш вопрос, почему я здесь.

— Не хочу скрывать — я читала в Интернете также и о покушении, совершенном вами вскоре после… трагедии.

— Вам известны подробности этого нападения?

— Разумеется, и в какой-то степени они вызвали у меня сочувствие. С другой стороны…

— Вы подозреваете, что я могу быть опасна для общества?

— Уже нет. Я написала профессору Сандерсу в университет Новой Англии. Он сразу же ответил, рекомендовал вас с наилучшей стороны и просил вас с ним непременно связаться.

Вот она, палка о двух концах, это мое поступление на работу: знала же, что придется о себе рассказать, что потребуются рекомендации. И понимала, что мои коллеги там, на востоке, сразу узнают, где я теперь обосновалась. Они в свою очередь сообщат об этом Кристи… хотя едва ли она до сих пор общается с Сандерсом, а уж я придумаю, как убедить его никому не давать мой адрес.

Миссис Вудс продолжала:

— Он же посвятил меня и в подробности того несчастного случая. И уверил меня, что это был срыв, связанный с тем, что вы оказались в невероятно сложных обстоятельствах. Я так вам сочувствую. Я даже представить не могу, как…

— У меня нет привычки бросаться на людей, — перебила я. — Зато я люблю книги… и так много времени провела в библиотеках…

Через десять минут я получила работу. Плата была четыреста восемьдесят долларов в неделю, за вычетом двадцати семи процентов федерального налога, да еще десять процентов отчислений штату Альберта, — это означало, что я стану получать в неделю триста пятьдесят долларов чистыми. Меня это вполне устраивало, так как ежемесячные мои расходы составляли тысячу триста долларов. Хотя жалованье из университета Новой Англии продолжало поступать на мой банковский счет (профессор Сандерс, очевидно, проигнорировал мое указание прекратить это), я приняла решение не касаться этого резерва. Я сократила расходы до минимума, но в разумных пределах, не ограничивая себя в необходимом, чтобы не чувствовать себя нищей. Наоборот, мне было даже интересно принять этот вызов самой себе и поискать, в чем можно себя урезать: например, вместо того чтобы проводить по часу в кафе ежедневно, я решила пару раз в неделю воздерживаться от таких выходов. Важнее для меня было то, что работа давала перспективу по восемь часов в день заниматься чем-то другим, кроме копания в собственных мыслях. Немного дипломатии — и я сумею стать идеальной коллегой для остальных сотрудников, при этом вежливо, но непреклонно отклоняя любые попытки контактов, выходящих за рамки нейтрального обмена репликами о работе и погоде.

А если кто-то в библиотеке вдруг проявит интерес к моему прошлому…

Но никого в библиотеке мое прошлое не заинтересовало. Наоборот, все мои новые коллеги оказались дружелюбными, но весьма сдержанными, никто не делал попыток сблизиться. Они явно старались выказать мне свое расположение, но в то же время я замечала, что они обращаются со мной бережно, как с хрупкой фарфоровой куклой, которая может разбиться от неосторожного прикосновения. После экскурсии по библиотеке, проведенной миссис Вудс, меня передали с рук на руки жилистой, сурового вида женщине, по имени Бэбс Милфорд, заведующей сектором каталогов.

— Мы решили, учитывая ваше образование и опыт, что вы способны на большее, чем простое перекладывание книг с полки на полку. Поэтому вас определили ко мне. Люди, как правило, считают, что каталоги — это скучища. Но я не из их числа — и надеюсь, что вам эта работа тоже понравится.

Бэбс была уроженкой канадских прерий. Она выросла на небольшой ферме близ Саскатуна. Резкий, прокуренный голос (при каждом удобном случае она устремлялась на улицу подымить) и язвительные интонации, как мне показалось, довольно точно отражали ее отношение к жизни. Ей было основательно за пятьдесят — вдова, две взрослые дочери жили в Торонто и, насколько я могла судить, не поддерживали близких отношений с матерью. Бэбс почти не рассказывала о себе, сведения просачивались лишь изредка, как случайные капли влаги, выступающие на бетонной балке. Все же она упомянула как-то, что брак ее был не слишком удачным, а внезапная смерть мужа от инфаркта шесть лет назад наступила как раз тогда, когда они решили развестись.

Об этом Бэбс поведала мне лишь после того, как мы проработали бок о бок целых четыре месяца. Да и то не откровенничала, а бросила пару фраз как бы невзначай. Я тогда обновляла перечень всех изданий Апдайка, имевшихся в нашей библиотеке, и Бэбс спросила меня, «не тот ли это парень, что вечно пишет о неудачных браках». За ее нарочито простецкой речью скрывались глубокий ум и отличное знание книг… но она поддерживала то, что я назвала про себя «стилем канадских прерий», подразумевающим, что умничать неприлично и лучше уж притвориться наивным провинциалом, чем выставлять напоказ свой интеллект.

Когда я подтвердила, что Апдайк действительно часто писал о супружеских неурядицах и разладе в семьях, Бэбс сдержанно улыбнулась:

— Наверное, мне стоит его почитать, может, пойму, почему мой собственный брак не заладился.

Тогда-то она и рассказала, что находилась на грани развода с мужем — «по причине его бесконечного брюзжания», — когда он скоропостижно умер прямо на дороге где-то рядом с озером Луиза, возвращаясь с рыбалки «с одним из своих угрюмых дружков».

Это оказался единственный раз, когда мне было позволено заглянуть одним глазком во внутреннюю жизнь Бэбс Милфорд, если не считать ее признания, что за два с лишним года ни одна из дочерей ни разу не заглянула к ней в гости. Обычно же во время работы мы вели ни к чему не обязывающую болтовню о том о сем. Бэбс была помешана на политике. Она постоянно просвещала меня насчет канадских политиков. Для человека, безвылазно прожившего столько лет в консервативной Альберте — штате, который позиционировал себя как «Северный Техас» Канады, — она была удивительно либеральна во всех социальных вопросах, от прав женщин (особенно в том, что касалось абортов) до легализации однополых браков и даже идеи, что следовало бы разрешить продажу некоторых легких наркотиков в государственных винных магазинах.

— Разумеется, я не кричу о своих взглядах на каждом углу, — говорила она со своими характерными, неизменно ворчливыми интонациями, — тем более что в Альберте каждый второй — либо религиозный ханжа, либо искренне разделяет взгляды Марии-Антуанетты в отношении тех членов общества, которым меньше посчастливилось в жизни.

Бэбс редко расспрашивала меня о моей жизни, зато потрудилась заказать для библиотеки мою единственную книгу, а получив, демонстрировала ее всем сотрудникам во время перерыва на кофе и даже унесла домой почитать.

— Ну вы мозговитая! — объявила она мне через несколько дней.

— Что-то я в этом не уверена, — возразила я.

— Не будь вы умницей, не поступили бы в Гарвард и не написали такую книгу. Никогда не подумывали о том, чтобы вернуться к преподаванию?

— Ни за какие коврижки.

Едва заметным кивком Бэбс дала понять, что приняла мой ответ к сведению. Только тогда мне стало окончательно ясно, что она знает… хотя с первого дня работы в библиотеке я, разумеется, понимала, что миссис Вудс сообщила каждому о моих «обстоятельствах», а сотрудники — то ли сообща, то ли поодиночке — приняли решение не затрагивать при мне тем, имеющих отношение к детям.

В Центральной библиотеке работали около пятидесяти человек, но я постоянно контактировала только с четырьмя из них. Кроме Бэбс это была Ди Монтгомери, тридцатипятилетняя женщина с сильно торчащими передними зубами, излучавшая восторг по поводу всех и вся.

Ди была библиографом-консультантом и, узнав, на какую тему я написала книгу, не поленилась сводить меня в «тайник» (на библиотекарском жаргоне так назывался зал, где хранились подшивки старой периодики и наиболее ценные книги), чтобы показать полное собрание «Мансейз мэгэзин» (журнала, публиковавшего в начале двадцатого века материалы, разоблачавшие злоупотребления монополий), первое издание «Теории праздного класса» Веблена[99] и даже несколько томиков Менкена[100] с автографами.

— Это ваш период, правильно? — просила Ди.

— Да, точно… я и не подозревала, какие сокровища у вас хранятся.

Признаюсь, я немного кривила душой. В один из первых же дней работы в библиотеке я порыскала по компьютерным каталогам и обнаружила, что здесь имеются интереснейшие источники для исследования по американскому натурализму и Эре прогрессивизма.[101] Но потом я велела себе остановиться, не проявлять слишком большого интереса к архивным материалам. Это означало бы возврат к прошлому. А возврат к прошлому означал бы…

— Если задумаете написать еще одну книгу, — обратилась ко мне Ди, — это вам поможет, я уверена. Да и из других библиотек Канады можно много чего повыписывать. У нас же имеется полная база данных по…

— Писание книг у меня в прошлом, — сказала я.

— Не зарекайтесь.

— Но это в самом деле так.

— Ничего не известно. Со временем, когда все… — Но тут она оборвала себя на полуслове: — О, господи, что я несу. Вечно распускаю свой идиотский длинный язык. В смысле, я ведь и не знаю вас совсем, а уже даю советы…

— Все в порядке, — сказала я. — Вы меня ничем не обидели.

— Вы уж извините. Я только хотела помочь.

— Не переживайте, все нормально.

С этого времени Ди изо всех сил старалась держаться подальше от этой темы, зато вечно смущалась и конфузилась и честила сама себя за неадекватность.

— Наша Ди не может прожить дня без самоедства, — говорила Рут Фаулер. — Вот потому-то муж и сбежал от нее с ее же лучшей подругой. Видно, был сыт по горло, наслушался разговоров жены о том, какая она дура нескладная. Может, решил в конце концов, что она в чем-то права, и испугался. Бедняга Ди. Она настоящий ас в своем деле и, наверное, самый деликатный человек из всех, кто здесь работает. Но в том, что касается самооценки…

Рут Фаулер, самая остроумная из сотрудников библиотеки, была крохотного роста, не больше пяти футов, носила круглые очки без оправы и отличалась любовью к твидовым костюмам в елочку. Временами она напоминала мне персонажа английских салонных комедий двадцатых годов — любимую тетушку какого-нибудь Себастиана, сыпавшую по ходу пьесы ироничными остротами и мудрыми словами. Рут заведовала отделом обслуживания, то есть заправляла на выдаче книг в абонементе и в читальном зале, а стало быть, определяла публичное лицо библиотеки. Кроме того, именно она занималась всеми запросами на поиск информации в фондах библиотеки, организовывала школьные посещения, дни открытых дверей, читательские конференции и другие мероприятия. А еще она была единственной из знакомых мне членов коллектива, не считая Джеральдины Вудс, о ком можно было сказать, что, по крайней мере, внешне она держится вполне непринужденно.

В разговорах наедине Рут давала волю своему острому язычку. А затронув «тему», которой все прочие в библиотеке касаться опасались, она не стала ходить вокруг да около:

— Вы, возможно, уже заметили, что я здесь выполняю роль уполномоченного по улаживанию проблем. Если у кого-то личные неурядицы или претензии к другому члену коллектива, бегут ко мне, а я все стараюсь урегулировать. Поэтому буду с вами откровенна. Мисс Вудс всех поставила в известность о гибели вашей дочурки. И дело в том, что никто не знает, как при этом себя вести, потому что… черт, все это просто ужасно… и еще потому, что люди — это же просто люди, все боятся ляпнуть что-нибудь не то и расстроить вас. Понимаете, всех нас ужасают трагедии других людей, поскольку напоминают нам о том, как хрупко все в нашей жизни. Одним словом… хочу, чтобы вы знали, что Ди в полном ужасе от той своей бестактности, когда она предложила вам подумать о написании следующей книги.

— Я ведь сказала ей, что все в порядке.

— Ну, а она прибежала с этим ко мне. Но Ди — это Ди, ваш разговор дал ей лишний повод заняться самокритикой, чему она и предается вот уже несколько дней. Это ее проблема, а я просто хотела, чтобы вы знали, почему наши держатся с вами несколько скованно. А еще хочу сказать, что в любой момент, если вдруг у вас случится такой день… или такая неделя… словом, если вы окажетеся в беспросветном мраке и будет трудно, просто позвоните мне, и я организую для вас отпуск на сколько потребуется…

— Надеюсь, это не потребуется. — Я не дала ей договорить.

— Ладно, Джейн…

— Я благодарна за предложение.

— Больше я с этим не стану приставать.

— Спасибо.

Немного подробнее Рут рассказала мне про Вернона Берна из музыкального сектора библиотеки — пожалуй, самого немногословного члена коллектива.

— По-моему, все проблемы у него начались с имени, — улыбнулась Рут. — Я хочу сказать, все зовут его Верн. Подумайте, каково это — идти по жизни с именем Верн Берн?

Верну было основательно за пятьдесят. Худощавый, невысокого роста, он всегда одевался одинаково: темно-серый пиджак, серые шерстяные брюки, темно-синий галстук и до блеска начищенные башмаки из грубой кожи. Только сорочки в мелкую клеточку вносили некоторое разнообразие в его костюм. Сегодня узор мог быть в синих тонах, а назавтра сменялся зеленым.

— Я подозреваю, что у него всего по три смены: три одинаковых пиджака, трое брюк, три пары башмаков и так далее, — рассуждала Рут. — Это так похоже на Верна. Внешность для него имеет слишком мало значения. Но стоит заговорить с ним о музыке, и все преображается.

Верн предпочитал стрижку армейского образца — короткие волосы на затылке и по бокам и идеально ухоженный ежик.

— Наверняка он пользуется гелем и самой жесткой щеткой, какая только есть в продаже, чтобы добиться такого результата, — комментировала Рут. — Мне иногда кажется, что Верн, должно быть, держит дома какую-нибудь птичку. Как было бы хорошо: она садилась бы ему на голову, на эту стерню, — составляла мужскую компанию. Видит бог, хоть какой-нибудь товарищ ему просто необходим.

О Верне было известно только то, что он закоренелый холостяк и живет один в доме, оставшемся ему от покойной матери, в ближнем пригороде Калгари.

— Он настолько замкнутый, настолько замкнутый, — говорила Рут, — что многим кажется чудаком, с серьезными тараканами в голове. Из тех типов, кому никто не доверил бы своих детей, потому что неизвестно, что у них на уме. Но я-то проработала с ним бок о бок шестнадцать лет и могу сказать — я этого парня просто обожаю. Да и то сказать — кто из нас без странностей? Просто у него они чуть больше заметны, чем у остальных.

В ведении Верна находилось собрание компакт-дисков, нот и книг по музыке, собранных на третьем этаже библиотеки, на площади около тысячи квадратных метров. Во время нашего первого знакомства, когда меня представляли сотрудникам, он крепко стиснул мою правую руку, без тени ободряющей улыбки. Потом опустил голову и уставился на носки своих сверкающих башмаков.

— Очень приятно, — пробормотал он.

Через неделю после этого я разыскивала отсутствующий том «Музыкальной энциклопедии» Гроува и вынуждена была подняться к Верну в «логово» (термин Рут). Подойдя, я увидела его, ссутулившегося над одним из CD-плееров, на которых клиенты могут послушать запись, прежде чем взять диск на несколько дней домой. Уши были закрыты парой больших наушников. Он сидел прикрыв глаза и настолько отдался в этот момент музыке, что со стороны казалось, будто он переживает некий религиозный экстаз. Заметив, что я стою рядом и наблюдаю за ним, Верн подпрыгнул на месте, словно я застала его за каким-то предосудительным занятием, и поспешно сорвал с головы наушники. Он бросил их на стол, и до меня донеслось гудение струнных, сопровождаемое мощными духовыми, — звук был очень громким.

— Извините, — забормотал Верн. — Я просто…

— Что это за произведение?

— Девятая Брукнера. Скерцо.

— То, где усилена секция медных духовых и тема «лендлера» звучит контрапунктом к безостановочному стихийному движению?

— Ммм… да… совершенно верно… — Он был удивлен, услышав мои слова. — А вы, оказывается, разбираетесь в музыке?

— Немного. Чье исполнение вы слушали?

— Гюнтер Ванд с Берлинским филармоническим. Эта запись была сделана незадолго до смерти Ванда в две тысячи втором году.

— И?..

— Что «и»?

— Вам она нравится?

— О, да, конечно. Ванд чувствует сложную архитектуру симфонии, а это… ммм… является абсолютным ключом к прочтению Брукнера. И в то же время у него присутствует капельмейстерский контроль в том, что касается ритма и темпа, и отказ от… — Внезапно Верн оборвал себя на полуслове. — Вам это действительно интересно? — недоверчиво поинтересовался он.

— Конечно. Но я вряд ли разделяю ваше мнение о том, что касается…

— В чьем же исполнении вы предпочитаете Брукнера?

— Ну… У меня-то всегда были записи Караяна. Но его трактовки, как мне сейчас видится, немного напоминают ковер с толстым ворсом — идти легко, но не хватает остроты.

Верн Берн нервно улыбнулся:

— Точно, это Караян — все шикарно, все прекрасно, но нет чувства… ммм… метафизического, я бы сказал. Слово чересчур претенциозное, конечно.

— Совсем нет, — возразила я. — Тем более с Брукнером, где метафизика — это все.

— Несколько католическая метафизика. Он, я бы сказал, был немного слишком предан своему собственному богу.

Снова улыбка на лице Верна Берна.

— Стало быть, вы рекомендуете экономную, без украшательств версию Девятой Брукнера? — спросила я.

Верн поднял палец и обернулся к полке с надписью «Симфонии», в ней мгновенно нашел раздел Брукнера, пробежался кончиками пальцев по тесно уставленным дискам, сразу обнаружил то, что искал, и протянул мне.

— Харнонкурт, и тоже с Берлинским. Играют на инструментах соответствующего периода, но с современным оркестровым звучанием. Уверен, вам известно, что Харнонкурт был одним из пионеров школы исполнения старинной музыки на аутентичных инструментах и добился настоящих открытий в барочном и классическом репертуаре. Его симфонии Бетховена — настоящий переворот, и это лучше, чем у Джона Элиота Гардинера, который, как мне всегда казалось, слишком любуется собой. Одним словом, послушайте и потом расскажете, что вы об этом думаете.

Я принесла диск домой, уселась на стул и прослушала всю симфонию, не отрываясь. Я и раньше слушала Девятую Брукнера, даже на концерте, в исполнении Бостонского симфонического оркестра под управлением Озавы,[102] мы там были с Дэвидом, который охарактеризовал его как «классического Озаву: сплошной блеск и никакой глубины». Но никогда до этого дня я не слышала Девятую симфонию. И что же открылось мне в этом простом, без прикрас, но все же очень динамичном прочтении Николауса Харнонкурта? Что Брукнер писал не просто музыку, он создавал настоящие соборы, громады звука, которые подхватывают вас, как водоворот, и показывают вам другие, доселе невиданные миры. Оказалось, что эта симфония — арена эпического сражения. В отличие от Малера, однако, эта битва не была противостоянием человеческой личности безжалостному шествию жизни к умиранию. Брукнер, как мне показалось, вообще говорил о чем-то нематериальном: о поиске божественного в суете повседневности, о каких-то необъятных, неземных силах, действующих во Вселенной.

Слушая симфонию, я в эти мгновения всей душой желала поверить. Как хотелось бы мне знать, что Эмили сейчас где-то там, в невидимом для нас мире, что она навсегда осталась трехлетней, вечно играет в куклы, напевает любимые свои песенки, не боится оставаться одна, потому что рай — место, где нет страха, нет одиночества, где даже те, кто был взят из жизни в таком нежном возрасте, оказываются в чудеснейших, самых лучших яслях. А поскольку времени больше не существует, она не успеет глазом моргнуть, как пролетят шестьдесят лет, мать, не находившая себе места от переживаний, заболеет, например, каким-нибудь ужасным раком — и произойдет встреча с любимым дитятей, которого она все эти годы оплакивала. И заживут они вечно и счастливо под благодатной сенью десницы Божией. Правда, они не будут жить по-настоящему, потому что это не жизнь, а небеса: место, где никогда ничего не случается…

И как только люди могут покупаться на этот жалкий лепет? Как смеют пытаться убедить меня в существовании столь бессмысленной концепции, в благой, но бессмысленной надежде, что этими иллюзиями можно облегчить мои страдания? Если хотите получить представление о божественном, слушайте Брукнера или кантату Баха. Отправляйтесь в поход на высокогорный перевал (если, конечно, у вас хватает сил взирать на такую красоту). Садитесь на самолет, чтобы полюбоваться собором в Шартре. Только не надо… не надо… внушать мне, что в следующей жизни я буду вечно радостно возиться со своей чудесной дочкой, когда здесь, в этой жизни, я корчусь в муках — и знаю, что никогда от них не избавлюсь.

В тот вечер мне пришлось напиться, чтобы заснуть, — впервые с того дня, как мне увеличили дозу миртазапина. Наутро я проснулась как в тумане, подавленная и опустошенная. Вид у меня был словно после запоя. На работе Рут спросила:

— Бурная ночка?

В ответ я просто кивнула, положив конец дальнейшему обсуждению этой темы. Когда я возвращала диск Верну, он, очевидно, тоже был смущен моим видом, но ничего не сказал.

— Хорошая запись, — заметила я, протягивая ему диск.

— Рад, что вам понравилось, — пробурчал он, рассматривая носки своих ботинок.

— Я вскоре зайду, надеюсь, вы еще что-то порекомендуете. — И с этими словами я вышла.

Однако я не заходила в его логово недели две, поскольку боялась, что после следующего музыкального предложения Верна окончательно слечу с катушек, поскольку Верн мог решить, будто обрел сочувственного слушателя его музыковедческих монологов, наконец, поскольку мне не хотелось чувствовать себя обязанной изображать интерес к нему, проявлять любезность и…

Господи, сколько же смятения было тогда в моих мыслях. Но Брукнер буквально выбил почву у меня из-под ног, открыл в моей душе новые богатейшие залежи горя. Стоит только поверить, что ты научился справляться со своим страданием, можешь держать его где-то на отдельной полочке — хлоп! — и оно атакует новый участок твоей души. И происходит это внезапно, безжалостно — даже если тебе удавалось отвлечься от этого надолго, на многие часы, оно вдруг набрасывается из-за угла, напоминая, что эта пытка бесконечна, боль неутолима, исцеления не будет.

Разумеется, мне совершенно не в чем было винить Верна, но тем не менее с этого дня я держалась от него на почтительном расстоянии.

— Знаете, — однажды заговорила со мной Рут, — когда я узнала всю правду о Верне Берне… в общем, я зареклась когда-либо делать поспешные выводы (пусть даже моих добрых намерений хватило минут на десять). Верн Берн. Я, честно говоря, давно определила свое к нему отношение, классифицировала и считала его этаким персонажем «южной готики».[103] А оказалось, что я попала пальцем в небо, промахнулась, да еще как! Наш парень преподавал музыку на востоке. Жена от него сбежала с каким-то типом из конной полиции, устроила омерзительный бракоразводный процесс и обчистила его до нитки. В это время у его дочери — ей не было и пятнадцати — диагностировали злокачественную шизофрению, так что пришлось поместить ее в специализированное заведение, где она находится уже с конца восьмидесятых. Наш бедняга Верн запил по-черному и в результате лишился места. Ему ничего не оставалось, как вернуться в Канаду под крыло мамочки-вдовы. Но надо отдать ему должное. Переехав сюда, он полностью отказался от спиртного — вступил в общество «Анонимные алкоголики» и все такое, — а потом нашел работу в библиотеке. Я слышала, что он был тихим, спокойным мужиком, пока все это на него не свалилось. А после этого стал уж совсем тихим. А уж когда пять лет назад у него обнаружили рак простаты…

— Боже милостивый!

— Да уж, действительно. Но с людьми всегда так. Снаружи все кажется гладенько, а копни поглубже — там ужас что творится. Да все мы такие. В общем, после операции, которая прошла успешно, он вроде бы, как я поняла, снова начал пить, но держит это под контролем. Хорошо, хоть с материнским домом ему воздалось по справедливости. Не бог весть что — небольшой коттедж постройки шестидесятых. Но это «не бог весть что» в Калгари все же на сегодняшний день стоит четыреста или даже пятьсот тысяч. В общем, вот вам история Верна Берна. И теперь вы знаете, почему меня за глаза называют Штази. Потому что я знаю все обо всех. Но такова уж библиотечная работа — надо же себя чем-то занимать, чтобы коротать время. Только знайте, я, конечно, сплетничаю, зато не злословлю. На самом деле, почти все наши сотрудники мне симпатичны, даром что я день-деньской готова перемывать им косточки.

— Хотите сказать, что вам симпатична даже Марлин Такер? — поинтересовалась я.

— Марлин Такер не нравится никому.

Марлин Такер… Она возглавляла отдел комплектования фондов — этот пост в нашем тесном мирке давал определенную власть, которой она беззастенчиво пользовалась, раздражая всех и каждого.

«Распорядительница» — так окрестила ее Рут, потому что Марлин постоянно повторяла, что она «в свое время» сама примет «оптимальное решение», напоминая, что без ее ведома и одобрения не будет приобретена ни одна книга из тех, которые, по вашему мнению, следовало бы иметь в собрании библиотеки.

Обладательница весьма заурядной внешности, эта сорокалетняя женщина питала пристрастие к платьям в цветочек, вышедшим из моды еще до трагического падения Лоры Эшли[104] с лестницы. Держалась она подчеркнуто любезно и официально, будто со своими подданными, особенно это чувствовалось всякий раз, когда она играла в «распорядительницу».

— Сотрудник с вашим послужным списком и такой квалификацией — прекрасное приобретение для библиотеки, — сказала мне Марлин вскоре после моего выхода на работу. — Возможно, вы могли бы что-то посоветовать мне в том, что касается пополнения нашего собрания.

Спустя несколько месяцев я по ее распоряжению, просидев больше тридцати часов сверхурочно, составила длинный перечень тех авторов, книг которых недоставало в библиотечных фондах. Увидев, что, по моему мнению, на наши полки предстояло поставить минимум четыре сотни томов, Марлин сразу окаменела.

— Четыреста позиций! — воскликнула она, негодующим тоном давая понять, что я преступила свои полномочия и вышла за рамки дозволенного.

— Но вы же сами просили… — парировала я.

— Да, но могла ли я предположить, что вы представите такой недопустимо раздутый список!

— Четыреста одиннадцать наименований — довольно скромный запрос.

— Это отнюдь не так, если, конечно, помнить, что на приобретение ежегодно выделяется весьма скудная сумма.

— Разве местные власти не добавили к нему еще четыреста тысяч долларов на комплектование библиотечных фондов? Не потому ли вы и поручили мне составить этот список?

— Я действительно сочла вас наиболее компетентным сотрудником для этого задания. Но, по правде говоря, первое издание полного собрания сочинений Стивена Ликока…[105] как можно… это же безумные деньги…

— В Виктории есть торговец антикварными изданиями, готовый уступить нам полное собрание за девять тысяч.

— С какой стати Центральная библиотека Калгари должна выкладывать девять тысяч долларов на первое издание Стивена Ликока?

— По двум причинам. Во-первых, этот писатель — классик, канадский Марк Твен…

— Я прекрасно знаю, кто такой Стивен Ликок.

— И во-вторых, через пять лет эти книги наверняка будут стоить вдвое дороже, так что наша инвестиция удвоится.

Этот довод застал ее врасплох.

— Откуда вы можете это знать?

— Я навела справки через Интернет. И обнаружила, помимо всего прочего, что сейчас в Канаде выставлено на продажу всего четыре полных собрания Ликока тысяча девятьсот третьего года издания. Три из них принадлежат книготорговым фирмам из Торонто, которые запрашивают за них от семнадцати до двадцати четырех тысяч.

— И отчего же, хотела бы я знать, в Виктории это стоит так дешево?

— Этот букинист — независимый дилер, к тому же работает в простом гараже рядом с домом, поэтому наценки и накладные расходы у него минимальны. К тому же ему самому это издание досталось при распродаже недвижимости, и он хочет поскорее сбыть его с рук.

— А вы навели справки об этом дилере? Заслуживает ли он доверия?

— Несомненно, — ответила я, достав из ящика стола папку и передавая ее Марлин. — Просто удивительно, сколько всего можно обнаружить во Всемирной паутине. А еще я попросила его прислать отсканированные фронтисписы каждого тома и даже разыскала специалиста по Ликоку — он сейчас уже на пенсии, — проживающего в Виктории. Он с радостью согласился за двести пятьдесят долларов взглянуть на книги и освидетельствовать их подлинность, прежде чем мы выложим за них девять тысяч.

— Это его последняя цена?

— Если учесть, что я сбила ее с тринадцати, да.

Эта реплика тоже заставила Марлин нахмуриться.

— Откуда у вас такая уверенность, что в ближайшие пять лет ценность издания удвоится?

— Почитайте документы, которые я для вас распечатала, особенно вот этот, из Канадской ассоциации книготоргоцев-букинистов. Здесь говорится о том, насколько это редкое издание, и о том, что его цена в ближайшие десятилетия будет расти в геометрической прогрессии. Если сейчас его приобрести, благосклонность начальства библиотеке обеспечена, поверьте.

Постепенно мне стала понятна одна важная черта Марлин Такер — она недооценивала умственные способности других людей, если только нельзя было использовать их, чтобы оттенить с выгодной стороны собственную персону. Поэтому, когда она сказала мне, что «в свое время сама примет оптимальное решение по этому вопросу», я упомянула, что торговец согласился держать для нас эту цену лишь в течение семи дней. В ответ Марлин выдавила свою обычную улыбку и процедила:

— Ну хорошо, возможно, сегодня вечером я позвоню мистеру Хендерсону.

Стоктон Хендерсон возглавлял попечительский совет библиотеки — известный в городе юрист по корпоративным вопросам с очень высоким самомнением. К библиотеке председатель совета относился как к собственной вотчине и, являясь с инспекционными проверками, шествовал из зала в зал с видом важным и властным, ни дать ни взять Чарлз Фостер Кейн.[106] Когда неделю спустя после моего разговора с Марлин Такер мы получили-таки собрание Ликока, Хендерсон собственной персоной зашел в библиотеку взглянуть на новое приобретение. Книги разложили в зале для заседаний правления, а миссис Вудс распорядилась, чтобы я лично встретила «высокого гостя».

Все наперебой рассказывали мне, что Хендерсон — истинный Бэббит[107] наших дней, самонадеянный, наглый, не имеющий понятия об учтивости. Тем не менее ни я, ни миссис Вудс, ни Марлин Такер не были готовы к его первой реплике:

— Значит, вы и есть та женщина из Гарварда, у который умер ребенок…

Повисла тягостная пауза. Стоктон Хендерсон это отметил.

— Я сказал что-то не то? — обратился он к Марлин Такер.

— Вовсе нет, — вступила я, решив сгладить ситуацию. — Все верно по обоим пунктам: я действительно защитила диссертацию в Гарварде, а мою дочь сбила машина, и она погибла.

Стоктон Хендерсон даже не моргнул, когда я обратилась к нему напрямую. В этот момент я поняла, что бестактное замечание мерзавца не случайно и не по недомыслию сорвалось у него с языка. Все было заранее просчитано и имело целью меня спровоцировать. То, что я не вышла из себя и отвечала спокойно, произвело впечатление.

Коротким кивком он показал, что принял мой ответ к сведению, затем заговорил снова:

— Я читал и ваше исследование, и ваш доклад, посвященный приобретению Ликока. Блестящее гарвардское образование, конечно, сразу чувствуется, но я оценил и ваше чутье на выгодные сделки. Вы нащупали верное направление в том, что касается повышения ценности библиотечных фондов. Вы со мной согласны, миссис Вудс?

— Несомненно. Джейн проделала все просто превосходно.

— А что бы вы сказали, миссис Вудс, если бы я договорился с Законодательным собранием Эдмонтона о перечислении, скажем, полумиллиона долларов на расширение библиотечных фондов?

— Вы хотите сказать, в дополнение к тем четыремстам тысячам, которые уже были нам перечислены? — осведомилась Марлин Такер.

— Не припомню, чтобы я интересовался вашим мнением на этот счет, миссис Такер, — отреагировал Хендерсон.

Марлин Такер уставилась в пол, сразу оробев, ведь она предчувствовала, что может последовать за этим.

— Миссис Вудс? — повторил Хендерсон.

— Я полагаю, что полмиллиона, если разумно вложить эти деньги в приобретение редких и представляющих интерес для коллекции изданий, могли бы стать для библиотеки великолепным подспорьем.

— Именно такой ответ я и надеялся услышать, — подхватил Хендерсон. — Теперь следующее: как я понимаю, вы пишете книги и публикуетесь, мисс Говард.

— Я написала всего-то одну книгу, сэр.

— И все же это книга. А у нас в штате библиотеки нет больше ни одного литератора… не говоря уж об ученых степенях. Что бы вы сказали на предложение занять пост руководителя отдела комплектования фондов и одновременно взять на себя труд по созданию сектора редких изданий?

Последовавшая за этим пауза длилась никак не меньше трех секунд. Промолчи я еще чуть дольше, и Хендерсон, наверное, списал бы меня со счетов как слабака. Но по опыту работы с финансистами я знала, что люди, подобные Хендерсону, ценят в других решимость. Они искренне верят, что окружающие видят мир в том же манихейском, свободном от сомнений ключе, что и они сами… Сомнения же ими воспринимаются однозначно — как признак безволия и слабохарактерности.

— Я ответила бы положительно, — сказала я.

— Прекрасно. Так тому и быть. У вас нет возражений, миссис Вудс?

Джеральдина Вудс, всегда считавшая Марлин Такер обузой (которая к тому же метила на ее место и даже не делала из этого большого секрета), изо всех сил старалась подавить торжествующую улыбку.

— Ни малейших, сэр.

— Стало быть, это решено.

— Но мистер Хендерсон… — подала голос Марлин Такер. — У нас же была договоренность, что этот отдел возглавляю я до тех пор, пока…

— Эта договоренность, миссис Такер, подразумевала, что вы будете успешно справляться со своими обязанностями. Но каковы ваши достижения на сегодняшний день? Прогресс незаметен, вы формально относитесь к делу, в лучшем случае поддерживая его на существующем уровне.

— Я несогласна с такой оценкой и нахожу ее несправедливой, — заявила Такер.

— Не сомневаюсь в этом, — заключил Хендерсон, — Но правду часто бывает трудно принять. У вас еще есть вопросы, мисс Говард?

— Что, если я составлю перечень возможных вложений, которые мы могли бы сделать для отдела редких книг… я могла бы сделать это еще до вашего разговора с представителями властных структур. Я проведу исследование и могу представить точный план того, как оптимально распорядиться полумиллионом долларов, также я могу предположить, как окупятся сделанные вложения.

— Вот такая дальновидность мне по душе. Да, я был бы вам очень благодарен за подготовку такого документа. Недели вам на это хватит?

— Вполне, сэр.

— Ну, значит, взаимопонимание достигнуто, начинаем писать новую главу.

И все мы рассмеялись этой непритязательной шутке.

Не успел Хендерсон распрощаться и выйти, как Марлин Такер повернулась к Джеральдине Вудс:

— Я не согласна с принятым решением и собираюсь его опротестовывать… если потребуется, я буду судиться… или обращусь в попечительский совет…

— Пожалуйста, Марлин, — ответила Джеральдина Вудс. — Но в этом случае вам придется идти против нашего председателя, а он не выносит, когда ему прекословят. Но если вы этого хотите, поступайте, как считаете нужным, я не возражаю. Но я предвижу, что в этом случае он будет настаивать на вашем переводе на сортировку книг вместо приятной и несложной работы в секторе каталогов…

— Каталоги! Я начинала в этом секторе двадцать три года назад!

— Тогда в этом вашем возвращении к своим профессиональным истокам есть даже что-то приятное.

— Это еще не конец, вы обо мне услышите, — пророкотала Марлин и выскочила из комнаты.

Когда она захлопнула за собой дверь, Джеральдина Вудс громко протяжно вздохнула:

— Как же я благодарна вам за то, что вы появились в нашей жизни и избавили нас от этой дамы.

— Я этого вовсе не хотела.

— Я это знаю, поверьте. И Стоктон Хендерсон тоже это знает. Но вы просто потрясающе держались, когда наш председатель отпустил свое бесчеловечное замечание. К сожалению, боюсь, это его стиль.

— Вы забыли, что какое-то время мне довелось провести в мире бизнеса.

— О, я знаю, насколько вы многогранный и разносторонний человек, Джейн. Благодаря этому продвижению ваше жалованье отныне тридцать восемь тысяч в год. К тому же, если мы получим от властей эти полмиллиона, я хотела бы обнародовать вашу инициативу по улучшению наших фондов.

— Только не упоминайте меня, пожалуйста, — попросила я.

— Но для нас так важно, чтобы вы — автор книги, серьезный ученый, наша сотрудница — стали публичным лицом этого нового проекта.

— Простите, но я не могу… я не соглашусь на это.

— Не торопитесь с ответом, подумайте хоть пару деньков, хорошо?

— Я с радостью буду заниматься всей подготовкой, подбором книг, всеми переговорами и закупками… и выполнять обязанности заведующей отделом комплектования фондов. Только не надо заставлять меня делать это публично. Я уверена, что вы найдете достойного человека, который сможет быть лицом проекта.

Когда миссис Вудс сообщила Стоктону Хендерсону о моем отказе общаться с прессой в качестве руководителя отдела комплектования, это вызвало его недовольство, но только до тех пор, пока она не предложила ему взять это на себя и самому объявить о «новой инициативе», объяснив, что библиотека сотрудничает с многочисленными экспертами по редким изданиям, которые дают рекомендации о том, как наиболее эффективно распорядиться средствами, но окончательное решение он принимает сам.

Стоктону Хендерсону, человеку тщеславному и любящему покрасоваться на публике, предложение показалось привлекательным. В последующие два месяца он действительно добился от Законодательного собрания выделения библиотеке еще пятисот тысяч долларов на формирование нового фонда редких изданий.

— Там заседают такие низколобые тупицы, — заметила Рут Фаулер, когда деньги пришли, — что решение о дополнительном финансировании культуры способен продавить лишь точно такой же болван, вроде Хендерсона.

— Мне не на что жаловаться, — отвечала я, поскольку теперь, вместе с этим вторым грантом, у меня был почти миллион долларов, чтобы потратить их на книги.

И уж я их потратила! Во-первых, я учла все рекомендации и пожелания руководителей секторов по поводу того, какие «лакуны» необходимо заполнить в основных фондах. В секторе художественной литературы у нас работал на полставки аспирант из университета Калгари — очень неглупый парнишка по имени Рон. Он оказался настоящим докой, когда дело коснулось выявления «дыр» в наших фондах. Ему я поручила заняться пополнением фонда художественной литературы, выделив на это бюджет в пятьдесят тысяч. Рон был похож на ребенка в кондитерском магазине. Через две недели он явился с ворохом идей и предложений: целые разделы были посвящены литературе бит-поколения, квебекским писателям (на французском и в переводах), забытым романистам Альберты, французскому направлению «нового романа».

Миссис Вудс приходилось отстаивать многие из этих приобретений на заседаниях попечительского совета, члены которого, под влиянием разжигавших страсти писем от Марлин Такер (со мной она после понижения вообще не разговаривала), возмущались тем, что деньги «добросовестных налогоплательщиков» расходуются на «этих битников» и «франкоязычных», а также на книги, «которые никто никогда не будет читать» (именно так, дословно, и говорилось на заседаниях). Миссис Вудс проявила дальновидность и заблаговременно побеседовала с журналистами из обеих крупных городских газет, инициировав хвалебную кампанию: в каждом из изданий появились восторженные публикации об улучшении состояния Центральной публичной библиотеки Калгари и о вкладе в это благое дело попечительского совета, который «поддержал инициативу пополнения фондов библиотеки такими произведениями, которые, придав собранию книг глубину и разнообразие, могут сделать ЦПБ одной из лучших библиотек Канады».

Лесть пришлась по душе членам совета, а Джеральдина Вудс пригрозила миссис Такер увольнением, в случае, если та будет продолжать писать свои грязные письма. Но больше всех кампанией в прессе наслаждался Стоктон Хендерсон. Когда я добыла редчайшее издание «Домби и сын» Диккенса, выторговав его у книготорговца в Лондоне за четырнадцать тысяч долларов, и подписанный экземпляр первого издания «Улисса» Джеймса Джойса, изд. «Шекспир и К°», всего за пятьдесят восемь тысяч, Хендерсон пригласил в библиотеку журналистов, чтобы продемонстрировать им находки. Он поведал, что сам вышел на след этих сокровищ. Потом он, должно быть, наслаждался, читая панегирики журналистов, а те восхваляли его на все лады, восхищаясь тем, что юрист нефтяной компании оказался библиофилом и знатоком раритетов.

— Боже, я чуть не подавилась, когда это прочла, — заявила на другой день Рут. — Этот парень возомнил, что он Медичи, ни дать ни взять папа-меценат, Борджиа провинциального канадского разлива. «Библиофил и знаток раритетов»! Ах да, он еще и Пьер Трюдо.

Я лишь чуть улыбнулась, слушая ее. Рут это приметила:

— Как вы себя чувствуете, Джейн?

— Все прекрасно.

— Уверены?

— Разумеется, уверена. С чего бы мне не быть в этом уверенной?

Это прозвучало неубедительно, потому что я почувствовала: Она знает.

— Вам не нужно было приходить сегодня на службу, Джейн.

— Но я хотела прийти. Мне необходимо было прийти на работу.

— Ну и ладно, если так вам лучше.

Какое там лучше! Как мне может быть лучше в первую годовщину смерти моего ребенка?

— Знаете, если вы почувствуете, что вам трудно здесь оставаться, — продолжала Рут, — просто идите домой. Все поймут.

— Вот в этом вы ошибаетесь, Рут. Никто никогда не сможет этого понять. Да я этого ни от кого и не жду. А теперь простите, мне нужно идти работать.

Я заперлась в кабинете и просидела так до конца рабочего дня. Рут была права. Не следовало мне приходить сюда. Я уже давно с ужасом ждала наступления этого дня. Все говорят, что первая годовщина тяжелой утраты особенно мучительна, и не только из-за осознания того, что прошел уже целый год с тех пор, как рухнул твой мир, но и потому, что время — никакой не лекарь. Итак, я заперлась в кабинете и пялилась на экран компьютера, пытаясь сосредоточиться на первом издании «Алой буквы». Мне удалось разыскать торговца в Кейптауне (ближе ничего не нашлось), предлагавшего один экземпляр. Но он запрашивал заоблачную цену — тридцать тысяч долларов. Теперь я пыталась выяснить рыночные цены, чтобы решить, стоит ли тратить столько денег на эту книгу (решила, что не стоит), в глубине души прекрасно понимая, что эти детективные расследования — лишь хитроумная уловка, позволяющая на несколько минут отвлечься от того кошмара, который и теперь, двенадцать месяцев спустя, наполняет собой каждый день и каждый час.

Наконец рабочий день подошел к концу, и в шесть часов я надела пуховик, шапку, шарф, перчатки — все, что необходимо для защиты от мороза в зимнем Калгари, — и, покинув свое убежище, вышла в темноту.

Вечер был морозный — ртутный столбик опустился ниже десяти градусов, с неба сыпал снег. В кинотеатре неподалеку шли два фильма, которые я хотела посмотреть. От библиотеки туда было минут двадцать ходьбы по Восьмой авеню. Я собиралась сначала заглянуть в соседний с кинотеатром бар под названием Escoba,[108] заказать порцию пасты, выпить пару бокалов какого-нибудь красного, согревающего, вина, а потом нырнуть в кинотеатр и убивать вечер, уставившись на экран в темном зале. Но, выйдя из библиотеки, я повела себя довольно странно. Я просто уселась на мостовую прямо у входа — и так сидела, не обращая внимания на холод, снег, прохожих, которые поглядывали на меня, словно я сошла с ума… и они были, очевидно, правы.

Подошел полицейский — средних лет, в теплой меховой шапке с ушами и приколотым к ней значком полиции Калгари:

— С вами все в порядке, мэм?

Я не стала с ним разговаривать, а отвернулась и уставилась на водосточный желоб.

Он присел рядом с мной на корточки:

— Мэм, я задал вам вопрос. С вами все в порядке?

— Со мной уже никогда не будет все в порядке, — услышала я собственный голос.

— Мэм, вы попали в аварию? Вы ранены?

— Так уже было в прошлом году.

— Что было, мэм?

— В тот вечер, когда погибла моя доченька, я сидела вот так же на мостовой.

— Что-то я не пойму…

— Я пришла на то место, где все случилось, и сидела на мостовой… и не могла встать, пока не приехала полиция и меня не…

— Мэм, могу я узнать ваше имя?

Я отвернулась. И почувствовала на плече его руку в перчатке.

— Мэм, у вас есть при себе удостоверение личности?

Я по-прежнему отказывалась посмотреть на него.

— Ладно, мэм. Я звоню в участок, чтобы вас устроили на ночь куда-нибудь в безопасное место.

Но когда он уже достал свою рацию, у меня над головой раздался мужской голос.

— Я ее знаю, — обратился мужчина к полицейскому.

Подняв голову, я увидела Верна Берна. Он тоже опустился перед мной на корточки:

— Что-то случилось, Джейн?

— Год назад…

— Я знаю, знаю, — тихо сказал он.

— Откуда вам известна эта женщина? — спросил коп.

— Мы вместе работаем.

— Она всегда такая?

Верн постучал его по плечу. Они отошли и несколько минут переговаривались тихими голосами. Затем полисмен снова нагнулся ко мне:

— Ваш коллега поручился за вас, он сказал, что вы сейчас встанете и отправитесь домой. Он подтвердил, что то, что вы рассказали про дочь, это правда. Да, это правда тяжело, я искренне сочувствую. Но предупреждаю, если я опять вас найду вот так на улице, то буду вынужден позвонить в психиатрическую больницу Футхилс… хотя, поверьте, никакого удовольствия мне это не доставит.

— Это больше не повторится, — произнес Верн.

— Ладно, — согласился коп, — но вы обещаете, что доставите ее домой?

— Честное слово.

Коп отстал. Верн помог мне подняться и обнял за талию, поддерживая:

— Позвольте мне проводить вас домой.

— Я не хочу домой.

— Нужно идти домой. Вы же слышали, что сказал офицер.

— Я не пойду домой.

Тело мое напряглось. Я уперлась, решив вдруг, что буду стоять на одном месте неподвижно.

— Прошу вас, Джейн, — прошептал Верн. — Если офицер вернется и застанет нас здесь…

— Выпить, — сказала я.

— Что?

— Идемте туда, где можно выпить.

Глава шестая

Верн потащил меня в ближайший бар, расположенный через дорогу по диагонали от Центральной публичной библиотеки. Дул обжигающий, резкий ветер, валил густой снег, так что вокруг ничего не было видно. Верн сжимал мою левую руку отчаянно и сильно, как спасатель, вытягивающий тонущего из воды. Наконец мы ввалились в бар.

— Ни фига себе, — выдохнул, оглядываясь, запыхавшийся Верн. — А здесь шикарно.

Бар — назывался он «Джуллиард» — оказался роскошным, как ресторан. Зал был поделен на отсеки. Верн втолкнул меня в один из них. Подлетела официантка, сияя улыбкой:

— Похоже, молодые люди, вас требуется разморозить! Как будем это делать?

— Что вам угодно? — галантно обратился ко мне Верн.

Я только пожала плечами.

— Как насчет ржаного виски? — спросил он.

— Подойдет.

— Два «Кроун роял» без льда и воду.

Когда девушка отошла настолько, что не могла нас услышать, он нагнулся ко мне и спросил:

— Ну что, вам полегчало?

— Спасибо, что вы забрали меня оттуда.

Подоспел наш заказ. Я взяла стакан и залпом выпила виски. Он не обжег горло, как часто бывает с виски других сортов. На вкус он был едва сладковатым и чуть медовым и мгновенно согревал. Я поставила стакан и обернулась к официантке, даже не успевшей еще снять с подноса наши стаканы с водой:

— Можно еще одну порцию?

— Без проблем, — отозвалась она и прибавила: — Вы, должно быть, и впрямь пес знает как промерзли.

— Знаете, чем меня выводит из себя Канада? — неожиданно спросила я Верна. — Этой чертовой вежливостью… и тем, как все здесь сюсюкают и пользуются эвфемизмами. Пес знает… ни фига… прах тебя побери. Почему вы, ребята, боитесь нормально выругаться в этой стране? Что заставляет вас быть такими аномально пристойными? Знаешь, что я об этом думаю? Вы все здесь так закисли, что уже не можете встряхнуться. Вы только послушайте, как у вас тут изъясняются на радио, всю эту политкорректную ахинею, — и ничего не сможете мне возразить. Не прах тебя побери. Черт побери. Хер его знает. Или хотя бы хрен. Я вот из Штатов, и я говорю хер…

Всю эту тираду я произнесла пронзительным голосом. Вокруг нас смолкли разговоры. Все взгляды устремились на меня. Не успела я сообразить, что происходит, Верн бросил на столик деньги и потащил меня к выходу. Когда мы оказались на морозе, он снова стиснул мне руку. Он не произнес ни слова, но спасательский захват теперь больше напоминал хватку полицейского, производящего задержание. Мы свернули налево, на Восьмую авеню.

— У входа в «Паллисер» всегда бывают такси, — сказал Верн.

— Извините меня. Меня правда очень жаль…

— Не переживайте из-за ерунды, — перебил он.

— Я наскандалила… зачем? Я…

— Перестаньте, пожалуйста. — В его тоне слышалась скорее тревога, чем раздражение.

— Хорошо, хорошо. Просто отправьте меня домой и…

— Мне кажется, что вам не следует сейчас оставаться одной.

— Все будет в порядке.

— Мне ситуация видится несколько иначе.

— Я умею справляться с проблемами.

Верн промолчал. Только еще крепче сжал мою руку и подтолкнул меня вперед. Ветер стал совсем уж свирепым, обжигал кожу. Мы добирались до «Паллисера» минут пять, и за это время пальцы у меня так закоченели, что было больно их сгибать. У входа в отель стояли три такси. Верн нагнулся к одному из них и назвал водителю адрес:

— Двадцать девятая улица, Северо-Запад.

— Но я живу совсем не там, а на Семнадцатой Юго-Восточной авеню, — запротестовала я.

— Мы поедем не к вам.

— Вы меня похищаете? — удивилась я.

Верн промолчал, но перегнулся через меня и запер дверцу с моей стороны.

— Вы можете мне доверять: я не собираюсь выпрыгивать из машины на полном ходу, — сказала я.

— Я однажды такое проделал.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Зачем?

Опустив глаза и разглядывая свои руки, он медленно заговорил:

— Мою дочь тогда поместили в психиатрическую больницу. Точнее, я подписал документы о своем согласии на это. После этого я на неделю ушел в запой. Закончился он тем, что я на ходу выпрыгнул из машины. Попал в больницу на три недели. Перелом левой ноги. Трещины в трех ребрах. И сломанная челюсть. И еще меня какое-то время держали в отделении для душевнобольных. В результате я потерял работу. Это было ужасно, и мне не хотелось бы, чтобы с вами случилось что-то подобное.

— В психушке я уже лежала.

Он отреагировал молчаливым кивком, и больше мы не обменялись ни словом, пока не добрались до Двадцать девятой улицы. Такси высадило нас перед скромным коттеджем. Верн расплатился с водителем и пропустил меня вперед. Мы вошли, и он включил свет. Мы оказались в прихожей, которая выглядела так, словно в последний раз ее обставляли году этак в шестьдесят пятом: выгоревшие цветастые обои, древняя старомодная вешалка, у стены столик с парой круглых кружевных салфеточек. (Неужели кто-то еще помнит о таких?) Верн взял мою куртку, повесил ее и предложил пройти в гостиную и чувствовать себя как дома.

— У меня виски тоже ржаной, вы не против? — спросил он.

— Ржаной годится, — ответила я.

Гостиная была оклеена такими же обоями и обставлена тяжелой, темного дерева мебелью в том же стиле, что вешалка и столик в прихожей. Подголовники громадного кресла и дивана тоже были украшены изящными салфетками. У стены стояли два столика с лампами Тиффани и почтенный кабинетный рояль, заваленный нотами. Но более всего в этой комнате обращали на себя внимание полки — книжные полки во всю стену высотой, заполненные нотами и сотнями компакт-дисков. Диски были расставлены по алфавиту, с разделителями, на которых значились имена крупных композиторов. Имелась здесь и серьезная стереосистема, занимавшая две полки, а на полу — две огромные колонки.

Вошел Верн с подносом, на котором стояли два хрустальных стакана для виски, бутылка «Кроун роял», ведерко для льда и графинчик с водой. Он поставил поднос на кофейный столик.

— Поразительная комната, — заметила я.

— Мне она всегда казалась удручающе обычной.

— Но эта коллекция дисков… Здесь их, наверное, больше тысячи.

— Примерно тысяча сто. Остальные в подвале.

— Есть и остальные?

— Да. Кое-что.

— Можно мне взглянуть?

Верн пожал плечами, потом большим пальцем ткнул в сторону двери. Он открыл ее, повернул выключатель, я последовала за ним вниз по узкой лестнице…

То, что открылось моим глазам, меня просто ошеломило. Потому что там, в полностью оборудованном подвале, полка за полкой, высились стеллажи с компакт-дисками, так же скрупулезно упорядоченные, как наверху, в гостиной. Здесь же была и профессиональная стереоустановка с двумя мощными динамиками. К колонкам было развернуто большое уютное кресло. Рядом стояли стол на трех ножках и вращающийся стул с высокой спинкой, на столе лежали бумаги, книги, ноутбук, а чуть в глубине я увидела полку, на которой умещались все тома «Музыкальной энциклопедии Гроува». Словом, этот подвал одновременно напоминал и музыкальное святилище, и какой-то своеобразный командный пункт. Окажись доктор Стрейнджлав[109] любителем классической музыки, он почувствовал бы себя как дома в этом подземном убежище.

— Вот это да, — протянула я. — Просто потрясающе.

— Хм… спасибо, — отреагировал Верн.

— Вы купили все эти диски?

— Ну… примерно четвертую часть. Остальные… вы слышали когда-нибудь о британском журнале «Граммофон»? Или о «Стереоревю» в Соединенных Штатах? Я работаю обозревателем в обоих изданиях вот уже лет пятнадцать.

— И как раз здесь вы пишете свои обзоры?

— Да… и еще работаю над…

Он снова заколебался, замолк, словно не вполне уверенный, будет ли правильным поделиться со мной еще одним фрагментом из личной жизни.

— Продолжайте, — попросила я.

— Я пишу учебник.

— Это же замечательно! Кто-то заказал вам его?

Верн кивнул.

— Что за издательство?

— Макгроу-Хилл.

— Самый крупный издатель учебной литературы в США. Насколько я догадываюсь, этот учебник имеет отношение к музыке?

— Что-то вроде Оксфордского музыкального словаря, но для подростков, учащихся старших классов. Короткие рассказы о великих композиторах, от Хильдегарды Бингенской[110] до Филипа Гласса.[111]

— Как вам удалось выйти на такой фантастический проект?

— Я написал им длинное письмо, рассказал о себе, о своем образовании, преподавательском опыте, званиях, о сотрудничестве со многочисленными музыкальными изданиями… и приложил подробное описание своего замысла. Не рассчитывал, что получу ответ, но потом как гром среди ясного неба — этот звонок. Звонил их редактор по имени Кембл Харт. Спросил, могу ли я приехать в Нью-Йорк, чтобы с ним встретиться. Они даже пообещали купить мне билет на самолет и оплатить сутки в отеле, если соглашусь приехать. Я в Нью-Йорке не бывал с… черт, да с тех самых пор, как учился в университете, в конце шестидесятых.

— А где вы учились, в каком университете?

— В Торонто, а еще в Королевском музыкальном колледже в Лондоне. Но это было очень давно.

Настала моя очередь внимательно присмотреться к нему и оценить заново.

— По какому классу вы учились в Королевском колледже?

— Фортепьяно.

— Вы поступили туда как пианист-исполнитель?

— Это давняя история.

— Но… Королевский музыкальный колледж в Лондоне. Вы должны быть, мягко говоря, неплохим пианистом.

— Пойдемте наверх, — предложил Верн.

Он принялся выключать все светильники, потом проводил меня назад, в гостиную.

— Созрели для стаканчика виски? — спросил он.

— Да, спасибо.

— Вам разбавить или положить лед?

— Нет, предпочту в чистом виде.

Когда он наливал мне виски, я заметила, что у него чуть-чуть дрожат руки. Верн протянул мне стакан, потом нацедил себе совсем немного, внимательно следя за тем, чтобы не переборщить.

— Мне нравится ваш дом, — сказала я.

— Я им почти не занимаюсь.

— Но он такой надежный, и мебель такая солидная, из конца девятнадцатого века…

— Моей маме было бы приятно услышать ваши слова. Это все она собирала.

— Кем она была?

— Учительницей музыки в старших классах здесь же, в Калгари.

— Это она учила вас играть? — продолжала я.

Он медленно кивнул, потом поднес к губам стакан и сделал маленький глоток.

— Как она, наверное, гордилась, когда вы поступили в Королевский колледж.

Верн молча прикончил содержимое своего стакана. Потом долго рассматривал его пустое донышко.

— Я что-то не то сказала? — спросила я.

Верн помотал головой и начал крутить стакан в пальцах, поглядывая на бутылку. Ясно было, что он смертельно хочет выпить еще, но пытается ограничиться одной порцией.

Наконец раздался его голос:

— В университете Калгари я получал именную стипендию. Там я учился у Анджея Пьетовски. Польского эмигранта. Блестящего музыканта и очень требовательного учителя. Он считал, что у меня есть это, что я могу стать новым Гленном Гульдом. Он даже показал меня Бренделю — тому самому австрийскому пианисту, когда тот приезжал в Торонто. Брендель жил в Лондоне. У него были связи в Королевском колледже. Я был принят туда на именную стипендию. Это было в семьдесят втором году.

— А потом?

— Я приехал в Лондон. Началась учеба в колледже. И…

Снова одна из его пауз.

— Хотите еще виски? — спросил он.

— С удовольствием. — Я протянула стакан.

Верн плеснул мне еще немного жидкости. Потом — по его лицу скатились две капли пота — налил в собственный стакан вполовину меньше, чем мне. Сделав это, он резко поднялся и исчез на кухне с бутылкой.

Вернувшись, Верн обратился ко мне:

— Если захотите добавить еще, бутылка возле раковины. А если я захочу, велите мне этого не делать, ладно?

— Конечно, — пообещала я.

Когда Верн поднял стакан, губы у него слегка дрожали. Залпом выпив виски, он плотно зажмурил глаза, на лице появилось выражение облегчения. Верн поставил стакан.

— В Лондоне у меня случился нервный срыв, — заговорил он. — Примерно через месяц после того, как я туда приехал. В колледже меня определили к важному типу из Вены, самому Циммерманну. Деспотичный, придирчивый, всегда суровый. Я был его звездным учеником. Так он сказал мне на вторую неделю нашего «сотрудничества», как он это называл. Он счел, что я настолько хорош, что можно сразу же штурмовать Эверест. «Учти, если ты сорвешься, канадец, — сказал он мне со своим сильным австрийским акцентом, — я подхвачу веревку и вытяну тебя наверх. Так что вперед, на штурм Эвереста».

— Что он хотел этим сказать?

— «Большая соната для Хаммерклавира Бетховена». Соната номер двадцать девять — последняя и самая сложная. Подступиться к ней непросто. Дьявольская штука… и, возможно, вершина фортепьянного репертуара, гениальное проникновение в бесконечную музыкальность этого инструмента. Я побежал в библиотеку. Я принял вызов. Мы начали работать над сонатой — три часовых занятия в неделю. Циммерманн, как всегда, был дотошен и требователен. Но таков был его стиль, его манера преподавания, и я относился к этому с пониманием. Я старался понравиться.

— И ему понравилось?

— К концу второй недели он мне сказал: «Через полтора года ты будешь играть „Хаммерклавир“ со сцены. Ты возьмешь Эверест».

На другой день я в одиночку работал над скерцо в одном из классов колледжа. Третья часть, с третьего по восьмой такт. Неожиданно пальцы у меня свело, они застыли… Буквально застыли в неподвижности над клавишами. Я не мог ими двинуть, да и сам не мог пошевелиться. Не знаю, что это было. Как будто бы у меня в мозгу щелкнули каким-то тумблером и отняли способность двигаться. Еще один студент нашел меня в классе через час, я так и сидел в оцепенении и не отвечал на вопросы. Вызвали «скорую помощь». Меня забрали в больницу. Из этого состояния я не выходил четыре недели. В конце концов мама — она прилетела, чтобы быть рядом со мной… дала согласие на применение электрошока. Это сработало. Я пришел в себя.

Верн покрутил в пальцах стакан, борясь с желанием выпить еще.

— Но я никогда больше не играл на фортепьяно, — продолжил он наконец. — Нет, вру. Я играл все время. Потому что, когда мама перевезла меня домой, я снова начал жить, я стал учить игре на пианино… в Гамильтоне, Онтарио.

— Почему в Гамильтоне?

— Я почти полгода провел в психушке после возвращения в Канаду. Там был один доктор, психиатр, который жил при больнице, превосходный специалист по депрессиям такого рода, как у меня. Моему лондонскому консультанту доводилось однажды с ним вместе работать, вот он и решил направить меня к нему. Там, между прочим, я встретил свою жену, Джессику. Она работала сестрой в моем отделении.

Я не знала, что на это ответить, поэтому не сказала ничего. Несколько минут мы сидели молча. Верн все крутил в пальцах пустой стакан.

— Что-то я слишком разговорился, — наконец заметил он.

— Вовсе нет.

— Просто у меня очень редко бывают гости, вот и…

— Как вы с Джессикой познакомились?

— Не сегодня. Я рассказал только полжизни, но уже самому скучно.

— Это едва ли можно назвать скучным. Как бы то ни было, это не вы, а я должна извиниться за сцены, которые устроила вам на улице, и в баре, и в такси…

— У вас была на то серьезная причина, если учесть, что произошло в этот день год назад.

Настала моя очередь уставиться в пустой стакан.

— Вы хорошо осведомлены, — сказала я.

— Центральная публичная библиотека — маленькое место.

— Сегодня вечером вы меня спасли от больших неприятностей.

— Ничего особенного я не сделал.

— Все равно… сделали. Для меня. И я очень вам благодарна.

— Я просто хорошо помню, что такое первая годовщина. Когда мне пришлось дать согласие на принудительную госпитализацию Лоис, моей дочери… это было восемнадцатое апреля восемьдесят девятого года. И с тех пор…

Молчание.

— У нее шизофрения такого типа, который никогда не излечивается. Даже если бы она очень захотела выйти оттуда, где находится, ее бы не выпустили. Считается, что она опасна для общества. Ничего не поделаешь…

Указательным пальцем Верн машинально водил по ободку своего стакана.

— Какие вам давали препараты? — спросил он.

— Приходись вам слышать о миртазапине?

— Это же мой постоянный спутник вот уже пять лет.

— Это долго для одного лекарства.

— С ним я, по крайней мере, хорошо сплю. А бессонница мучает меня годами.

— О да, спать он помогает.

— Какая у вас сейчас доза?

— Сорок пять миллиграммов.

— У меня есть свободная спальня наверху. Там даже свои ванная и туалет.

— Спасибо, но я лучше домой.

— Я бы предпочел, чтобы вы сегодня не рисковали.

— Да я уже в норме.

— Из той машины я выпрыгнул через час после того, как уверил друга, что я в норме. Лучше подождите минутку, я принесу таблетки, а потом поднимайтесь наверх и ложитесь спать. Там рядом с кроватью есть радио и какие-то книги. Таблетки окажут действие, а завтра, когда вы проснетесь, годовщина будет уже позади.

— От этого мне все равно легче не станет.

— Верно. Но, по крайней мере, вас уже не будут одолевать мысли, связанные с конкретным днем.

Он исчез и почти тут же вернулся с лекарством, стаканом воды и чистыми полотенцами. Часть меня сопротивлялась: Всё это слишком странно. Другая часть просто рвалась распахнуть дверь и выскочить в ночь. Но все же в моем расстроенном мозгу звучал и тихий голос разума, который советовал: Прими лекарство и ложись. Неизвестно, что может с тобой случиться, если ты останешься в ночи наедине со своими черными мыслями.

Я предпочла прислушаться к нему и поплелась наверх. В комнате были все те же коричневые цветастые обои и деревянная кровать, на которой сидели куклы. На стенах висело несколько детских фотографий — младенца, маленькой девочки, подростка. Была ли это Лоис? А куклы — не ее ли? Значит, мне предстоит спать в комнате его дочери, в комнате, где она сама никогда не была, ведь Верн перебрался сюда, к матери, только после того, как сдал ее в психушку?..

Мне опять страшно захотелось сбежать отсюда. И я опять сказала себе: Это же всего на одну ночь, а он — если я хоть что-то понимаю в людях — не из тех, кто стал бы рваться сюда в голом виде в три часа ночи. Я выпила таблетку, твердя про себя: Все, вопрос решен окончательно. Я воспользовалась туалетом. Забралась под простыни со старомодным узором в розовые цветочки. Выключила свет. Мои часы фосфоресцировали в темноте. Всего-то восемь часов вечера. Детское время. Но сегодня я и была ребенком, которого отправили спать в комнату другого ребенка, никогда не лежавшего в этой кровати, но присутствие его ощущалось в спальне, пока лекарство не оказало своего магического действия, и…

Половина шестого утра. Если верить моим часам. Девять с половиной часов сна. Трудно жаловаться, хотя было странно проснуться в этой странной кровати, в этом странном доме, гадая, что за странные звуки раздаются из-за стены. Видимо, сообразила я, это храпит Верн.

Я встала, сходила в туалет, потом оделась и тщательнейшим образом застелила постель. Спустившись вниз, я нашла на кухне телефон и вызвала такси.

Мне удалось даже вспомнить адрес, и я назвала его диспетчеру, а заодно предупредила, чтобы водитель не звонил в дверь, когда подъедет. Кухня, как и весь дом, была из другой эпохи. Холодильнику, судя по всему, лет тридцать, не меньше. На кухонном столе пластиковые подставки под тарелки с фотографиями великолепных сцен канадской природы. Ни посудомоечной машины, ни микроволновки, ни шикарной кофеварки-эспрессо, только тостер с передней загрузкой — древний, еще из тех незапамятных времен, когда эти машинки делали из жести. Верн истратил не одну тысячу долларов на великолепную, современнейшую стереофоническую технику, зато во всем, что касалось домашнего комфорта, мода его нисколько не интересовала. Что ж, полагаю, у каждого из нас есть свои приоритеты.

Я нацарапала записку и оставила ее на столе:

Я прекрасно провела ночь и так выспалась, что проснулась ни свет ни заря. Вы были невероятно добры и великодушны в тот момент, когда я вовсе не заслуживала столь великодушного отношения. Надеюсь, что с этого момента вы будете считать меня другом — и позволите мне считать вас своим.

Увидимся позже в нашей «Обители радости».[112]

С наилучшими пожеланиями, Джейн.

Я села в такси. Мы поехали по Двадцать девятой улице мимо Онкологического центра больницы Футхилс. У ж не здесь ли лечили Верна?

Водитель, казалось, прочитал мои мысли. Когда мы проехали мимо здания, он заговорил:

— Каждый раз, как еду мимо и читаю эту вывеску, «Онкологический центр», прямо в дрожь бросает. Не приведи господи, думаю.

— Прекрасно вас понимаю.

Оказавшись в своей квартирке, я приняла горячий душ и переоделась, а потом отправилась завтракать в «Кафе Беано». В библиотеке я была, как обычно, в десять. Рут поздоровалась, озабоченно на меня посмотрев:

— Вчера вы заставили меня поволноваться. Я собиралась предложить вам пойти куда-нибудь вместе вчера вечером, но не успела — вы уже исчезли.

— Я просто пошла домой.

— Не нужно вам было вчера оставаться одной.

Я ничего не ответила.

Спустя некоторое время ко мне в комнату зашла Бэбс и тоже поинтересовалась, как я себя чувствую.

— Все прекрасно, — приветливо ответила я.

— В общем, если когда-то у вас будет настроение поплакаться кому-то в жилетку…

— Спасибо, — сказала я и быстро сменила тему разговора.

Люди пытаются помочь. Они не знают, что сказать, как себя вести. Ты, в свою очередь, не знаешь, что сказать им. А что тут скажешь? Только обычные банальности — и признание того факта, что все до сих пор ужасно. А потом…

Никакого выхода. Оставалось только с головой уйти в работу, что я и сделала. Мне попались данные о полном собрании сочинений Грэма Грина издания «Бодли Хед», предлагаемом по очень выгодной цене — две тысячи триста долларов. Потом я спросила Марлин (теперь она руководила отделом детской литературы — и бесконечно брюзжала), не против ли она получить двадцать тысяч на пополнение своих фондов.

— И вы дадите мне карт-бланш на приобретение всего, что я сочту нужным?

— А вы хоть раз давали кому-нибудь карт-бланш, когда были главой отдела комплектования?

— Это не ответ на мой вопрос.

— А вы увиливаете от ответа на мой. Но суть не в этом. Да, практически вы можете выбирать все, что захотите, но я прошу представить мне перечень ваших пожеланий. Я хотела бы видеть, как вы планируете истратить свои двадцать тысяч. Если у меня не возникнет серьезных возражений по каким-то пунктам плана, я его подпишу… и начинайте действовать, заказывайте, покупайте и так далее. Справедливо?

— Что именно может вызвать ваши возражения?

Я протяжно вздохнула — и заставила себя промолчать, чтобы в раздражении не сказать чего-нибудь злобного, вроде: Да что же это, почему вы все время упрямитесь? Почему из всего делаете проблему? С вами невозможно разговаривать!

А к этому можно было добавить и другие мои мысли: Почему, куда бы я ни попала, вечно одно и то же — не работа, а минное поле мелких интриг и тлеющей злости? Как будто людям так важно, просто необходимо превращать свою скуку и неуверенность во что-то болезненно-злобное, выбивающее из колеи всех окружающих. Внутренние дрязги, интриги всегда связаны с унылой повседневностью, с жутковатым осознанием: то, что человек вынужден делать ежедневно с девяти до пяти, рано или поздно надоедает; хочешь не хочешь — приходится заниматься ерундой. Так почему не придать драматизма скучным будням — находить объекты для неприязни, сплетничать о коллегах или сходить с ума от подозрений, воображая, что те говорят у тебя за спиной…

Верн выбрал правильную линию поведения. Поступив на работу, он притворился невидимкой. Работал, делал свое дело. Делал его хорошо. Со своими коллегами держался приветливо и дружелюбно, но сдержанно. Уходил домой — и будто растворялся в музыке, в той книге, работа над которой, как я почувствовала, придавала его жизни вкус и страсть, которых в ней никогда не было или которые он с некоторых пор отвергал для себя.

Верн… После той ночи у него в доме он просто здоровался со мной — церемонно раскланивался в вестибюле или бросал «Привет, Джейн», — когда мы встречались в комнате для персонала. Складывалось впечатление, что он меня избегает, видимо чувствуя, что слишком много поведал о себе в тот вечер, приоткрыл завесу над своей жизнью больше, чем хотел. Хотя мне казалось ужасно несправедливым, что никто не догадывается о его писательской деятельности, что ему не воздают заслуженных почестей, я отлично понимала, почему он держит ее в тайне. В таком маленьком, тесном мирке, как наша библиотека, все может быть разрушено или использовано против тебя, особенно если ты делаешь что-то, выходящее за рамки наших собственных прозаических горизонтов: «Он что, в самом деле возомнил себя музыкальным критиком?.. Я вас умоляю, кто же это, находясь в здравом уме, закажет ему такой монументальный труд?»

Неудивительно, что Верн жил в своего рода внутренней ссылке. Когда жизнь подбрасывает тебе одно испытание за другим, будто хочет уничтожить — а у тебя сохранилось еще хоть что-то, какая-то малость, вызывающая интерес и восхищение, — приходится бороться за то, чтобы не дать эту малость разрушить. Потому что вокруг столько недоброжелательства, а вот доброты куда меньше, чем мы привыкли считать.

Верн… Прошла неделя — по-прежнему ничего, кроме односложных приветствий. Понимаю. Пролетела вторая неделя, и я получила от него запрос по электронной почте на приобретение «Полного Моцарта» — собрания из ста пятидесяти дисков от Филипса. Он писал:

Будь это возможно, я предпочел бы покупать каждое произведение по отдельности, но это стало бы дурным разбазариванием выделенных правительством средств. Весь комплект сейчас можно приобрести по специальной цене, всего за четыреста долларов. Мне кажется, что это уникальная возможность — и необходимое дополнение к нашей коллекции. Записи весьма качественные, а прочтение шедевров Моцарта серьезное и грамотное.

Надеюсь на вашу поддержку,

Вернон.

Я ответила:

Поддерживаю. Нет ли у них заодно и полных собраний Баха, Бетховена и Шуберта? Цена, которую вы указали, меня приятно удивила. Пожалуйста, разузнайте это и сообщите мне результат.

Как у вас дела, кстати говоря?

Пришел ответ:

Бах, Бетховен и Шуберт тоже по четыреста долларов и, как и первое, отменного качества. Фортепьянные сонаты Бетховена и Шуберта, например, исполняют Брендель, Ковачевич, Лупу и Учида — выдающаяся когорта современных пианистов, я бы сказал. Так что для нас это было бы просто идеально.

P.S. У меня есть два билета на концерт Анджелы Хьюитт, на следующий четверг. Может оказаться, что у вас нет планов на этот вечер?

Господи, Верн Берн приглашает меня на свидание. Я не знала, как к этому отнестись, что об этом думать, кроме того, что Анджела Хьюитт — крупнейшая канадская пианистка со времен Гленна Гульда. Если у Верна есть лишний билет, то, черт возьми, почему бы и нет?

Я обдумала ответ:

Полные собрания Баха, Бетховена и Шуберта поддерживаю. И буду очень рада пойти с вами на концерт Хьюитт. Но позвольте мне пригласить вас на ужин.

Он написал:

Нет, ужин за мной. Я заказал столик в «Театро» на шесть вечера. До встречи.

За время между приглашением и самим ужином я сталкивалась с Берном в библиотеке раз десять. Каждый раз, завидя меня, он смущался, застывал и ограничивался кивком. Мне хотелось подойти и сказать ему: Послушайте, ведь это всего лишь ужин и концерт. Перестаньте пугаться так, будто у нас роман, а я замужем за пьющим и безумно ревнивым морским пехотинцем, который чуть что хватается за ствол…

— Знаешь, мне кажется, что Верн тебя побаивается, — сказала мне Рут накануне концерта.

— Почему ты так думаешь?

— Он так торопливо отводит глаза каждый раз, как ты попадаешь в поле его зрения.

— Может, у него есть более симпатичные и интересные объекты для рассматривания.

— А может, он в тебя втрескался?

— Может, не стоит ко всему относиться так, будто мы все еще школьники. Он стеснительный человек, вот и все.

Верн жутко нервничал и крутил в пальцах уже пустой стакан из-под виски, когда я вошла в «Театро». Это был один из самых больших и шикарных ресторанов в Калгари, расположенный всего в квартале от библиотеки и напротив концертного зала Джека Сингера, где играла в тот вечер Анджела Хьюитт. Я сто раз проходила мимо, но никогда не заглядывала внутрь и понятия не имела о меню — дорогие рестораны никогда не привлекали меня, даже в недолгие дни работы во «Фридом Мьючуал», когда в кармане водились шальные деньги. Но оделась я для этого выхода нарядно — в длинную черную юбку, тонкий черный свитер с высоким горлом и черные сапоги. Увидев меня в таком виде на работе, Бэбс и Рут не замедлили учинить мне допрос насчет того, не собираюсь ли я вечером на «крутое свидание».

Я только улыбалась и ничего не отвечала. Но когда метрдотель отвел меня на место, позади роскошного бара в манхэттенском стиле, в зал, словно сошедший с картинки глянцевого журнала, я невольно подумала, что объект этого «свидания» вполне мог бы сойти за моего отца. Верн был в своем неизменном твидовом пиджаке, рубашке в мелкую клеточку и галстуке, который носил каждый день. В руках он держал стакан из-под виски.

— Готова спорить, что это «Кроун роял», — указала я на стакан, когда Верн, поднялся, чтобы поздороваться.

— Не желаете присоединиться?

— Я подумывала о мартини с джином.

— Когда-то я был большим любителем мартини с джином. Какой джин?

— Я не настолько в этом разбираюсь.

— Самый лучший — «Бомбей».

Верн поднял палец, привлекая внимание официанта.

— Без льда, с оливками? — уточнил он у меня. Я кивнула.

Он заказал мартини.

— Вы не хотите повторить? — спросила я, понимая, что ступаю на зыбкую почву.

— Я не могу. Две порции за вечер — мой лимит. Разумеется, иногда я его нарушаю. Но когда это случается…

Он выставил вперед ладони, будто пытаясь сдержать какой-то напор.

— Вы вступали в «Анонимных алкоголиков» или что-то в этом роде? — осведомилась я.

— О да! Четыре года в АА. Мой наставник до сих пор регулярно звонит, проверяет, как я держусь. Ему очень не нравится, что я вообще пью. Все они там немного доктринеры и янсенисты. Я-то, поскольку выпивка стоила мне профессии — и я был уже на пути к циррозу, — твердо решил, что сумею с этим покончить и сам, без громких слов о божественном. Но Чарли — это мой наставник — беспокоится, что я могу соскользнуть, если буду выпивать, как сейчас, по два глотка за вечер.

— Трезвость — это добродетель, которую все несколько переоценивают.

— Совершенно согласен, но только если не переходить границы, которую сам себе установил. Поэтому два глотка — лучше, чем ничего. Но три глотка…

— Вы рассказывали, что преподавали, когда жили на востоке. Как это началось?

— Примерно через год после того, как выписался наконец из больницы. Но вряд ли вам интересно слушать про мою ничем не примечательную жизнь…

— Вообще-то интересно.

— Потому что в ней все так нескладно?

— А у кого по-другому?

— И то правда.

— Мне просто хотелось…

— Давайте сначала сделаем заказ.

Он указал на лежащее передо мной меню. Раскрыв его, я тихо ахнула, обнаружив, что горячие блюда стоили от двадцати восьми до сорока двух долларов.

— Давайте заплатим вскладчину, — предложила я. — Уж очень здесь дорого.

— Я только вчера получил чек из «Граммофона». Этого хватит на весь сегодняшний вечер, тем более что английский фунт пока еще вдвое дороже канадского доллара.

— Но я уверена, что вы могли бы найти что-то более нужное, на что истратить эти деньги…

— Позвольте мне самому судить об этом.

Подоспел мой мартини. Мы сделали заказ. Я сделала глоток и слегка вздрогнула от удовольствия, когда ледяной джин обжег горло. Верн снова начал крутить в руках стакан, решая, видимо, заказать ли вторую порцию горячительного прямо сейчас или дождаться, когда подадут еду.

— Ваша супруга… Джессика, верно? — спросила я.

— У вас отличная память. Да, она была медсестрой в отделении, куда меня… поместили.

В последующие полтора часа я выслушала вторую часть истории Верна Берна. По мере того как он говорил, сюжет обретал форму. Срыв в Лондоне был следствием психического расстройства, природу которого в те годы определяли неверно, связывая с «дефектом личности», тогда как на самом деле, как известно сейчас, причина заболевания — в нарушении нейрохимических процессов.

Последовали три года лишения свободы, поочередно в нескольких рядовых канадских больничках. Электрошоки и отупляющие коктейли из транквилизаторов снимали тревогу, зато лишали сил и энергии, и это не говоря уже об убитой надежде вновь попытаться стать концертирующим пианистом. Взамен банальная работа учителем музыки в заштатном городишке. Медсестра, которой нравилось его охранять и заботиться о нем и которая стала сварливой женой. Дочь, которую он боготворил, но у которой с раннего возраста тоже проявились признаки психической нестабильности. Они с женой начали выпивать вместе. В результате — жуткие пьяные свары, которые и разрушили брак. В конце концов жена сбежала от него с местным полицейским и никогда больше не видела свою дочь. Верн был полон решимости вытащить Лоис, излечить от шизофрении, которая начала заявлять о себе, когда девочке было одиннадцать лет. Потом dementia praecox (Верн употребил научное название болезни) заставила Лоис броситься с ножницами на учительницу, попытаться разбить окно в полицейском участке, куда ее доставили, а потом вскрыть себе вены («Ей было тогда только тринадцать»). У Верна не было выбора, пришлось дать согласие на госпитализацию. Затем — все усугубляющиеся проблемы с алкоголем. Прыжок из автомобиля. Увольнение из музыкальной школы. Вынужденное возвращение в Калгари. Мать, которая снова забрала его к себе и по-своему, спокойно, но настойчиво, вывела его из этого состояния, помогла начать все с начала. Работа в библиотеке. Постепенное обретение некоего равновесия — до такой степени, что, узнав, что его дочери придется всю жизнь провести в стенах специализированного учреждения, он выдержал и сумел не сорваться. Решение четыре раза в год неукоснительно летать на восток, чтобы проводить с ней по несколько дней. Его мать, перед смертью взявшая с него обещание, что он снова начнет играть на фортепьяно. Потом…

Тут Верн взглянул на часы, попросил принести счет и сообщил, что ему стыдно: он испортил чудесный ужин болтовней о себе.

— Мне очень хотелось вас послушать, — возразила я, — потому что вы чрезвычайно интересный человек.

Верн покрутил теперь пустой бокал из-под красного вина, которое он заказал к горячему.

— Никто не называл меня интересным за… на самом деле никто… после моего профессора в Королевском колледже.

— Но это правда, вы интересный человек. Знайте это.

Принесли счет, и, когда я снова предложила оплатить половину, Верн сказал:

— После всего, что вам пришлось выслушать?

Потом мы перешли на другую сторону улицы и вошли в очень просторный, очень современный концертный зал. Событие было явно не рядовым, так как в вестибюле стоял гул. Почти зрители все были одеты нарядно, даже чуточку слишком нарядно… Так в городах, лежащих чуть в стороне от большой культуры, люди облачаются в вечерние платья и наимоднейшие костюмы по любому поводу, который можно назвать серьезным. Места у нас были превосходные: шестой ряд партера, чуть смещенные от центра так, что рояль был виден идеально.

Огни в зале погасли, сцена осветилась, и вышла Анджела Хьюитт, женщина лет пятидесяти, в блестящем темно-синем платье, не красавица в общепринятом смысле, но очень приятная, похожая на Симону де Бовуар. Но стоило ей сесть за рояль, подождать несколько мгновений, пока в зале смолкнет шум, и поднять руки над клавишами, чтобы начать играть первые такты баховских «Вариаций Гольдберга», я забыла и думать о ее сходстве с подругой Сартра или о том, что в молодости она, наверное, была заумной, «книжной» девочкой из тех, кто не ходит на свидания в старших классах. Войдя в медитативную сосредоточенность первой арии невероятно плотного и глубокого фортепьянного мира Баха, Хьюитт заставила меня замереть от восторга. За семьдесят пять минут, на протяжении которых она воспроизводила перед нами многочисленные вариации этого монументального произведения, я сумела различить в них целый спектр всевозможных эмоциональных состояний, тяжких раздумий и головокружительного восторга, осторожной надежды и полного отчаяния, кипучей энергии и печального осознания того, что жизнь — всего лишь череда мимолетных, эфемерных мгновений…

Никогда еще мне не доводилось слышать такого исполнения, и я была поражена виртуозной способностью Хьюитт мгновенно менять эмоциональный настрой, превращая сложные и скрупулезные музыкальные вариации Баха в целостное единство. За час пятнадцать минут я ни разу не оторвала от нее глаз. Вот щемящие, прозрачные финальные аккорды повторенной в конце арии растворились в воздухе, и наступила тишина. Потом концертный зал взорвался. Зрители повскакивали с мест, что-то выкрикивая. Оглянувшись на Верна, я увидела, что он плачет.

Когда мы вышли из зала, я взяла Верна за руку и сказала:

— Я даже не знаю, как мне вас благодарить за это.

— Вы позволите вас подвезти? — спросил он.

У Верна оказалась десятилетняя «тойота-королла», цвет которой точнее всего можно описать как кремовый с ржавчиной. Верн торопливо переложил с пассажирского сиденья назад стопки дисков, которыми оно было плотно уставлено. Он спросил мой адрес, заметил, что знает этот дом, и больше не сказал ни слова за всю дорогу. Я могла бы попробовать завести разговор. Но дважды, покосившись на Верна, я почувствовала, что во время этого концерта с ним что-то произошло. В глазах у него плескалась невыразимая грусть, открывшая мне что-то такое, что нельзя даже пытаться выразить словами. Мы подъехали, я снова поблагодарила Верна за удивительный вечер — и сочла уместным наклониться к нему и быстро коснуться губами его щеки. Я заметила, как напряглись в это мгновение его плечи. Потом я услышала тихое «До завтра», он подождал, пока я выйду из машины, и скрылся в ночи.

Я поднялась к себе. И уселась в кресло, даже не сняв куртки. Я размышляла о том, что слышала сегодня, и о своей благодарности Верну за эту возможность испытать впечатления настолько яркие, богатые и мощные, что — это дошло до меня только сейчас — на целых семьдесят пять минут я забыла о трагедии, расколовшей мою жизнь.

Конечно, не успела я об этом подумать, как все нахлынуло вновь. И все-таки этот долгий темный вечер с Бахом, в душу которого так глубоко проникла пианистка, помог мне отвлечься от своего горя, хоть на время. И я невольно спрашивала себя, вспоминая о всех детях, которых потерял сам Бах, не искал ли и он забвения и утешения в полифоничной безмерности своих вариаций.

Впрочем, уже завтра, прямо с утра, Эмили вновь заслонила собой все остальное. Я пробовала договориться с тоской — убеждала себя, что просто обязана научиться с ней жить. Проблема заключалась в том, что жить я с этим не могла. Моя дочурка ушла навсегда. Я не в силах была смириться с этой чудовищной реальностью, но она оставалась неизменной, необратимой. Это так. Но разве ты можешь что-то поделать? Ничего… только постараться дожить до конца очередного дня.

Я приготовила себе кофе, включила радио. На «Си-би-си Радио 2» шло утреннее шоу. Ведущий, как всегда, был жизнерадостен, острил и блистал эрудицией. В девять часов начался блок международных и местных новостей. Диктор взволнованно объявил об исчезновении местной девочки из городка Таунсенд, в ста километрах к югу от Калгари. После школы Айви Макинтайр тринадцати лет собиралась на прием к зубному врачу. Ее отец Джордж, занятый на работе неполный день, должен был забрать ее из стоматологической клиники, расположенной рядом со школой, но девочка так и не появилась. Как выяснилось позже, Айви в тот день не было и в школе, хотя отец показал, что видел утром, как она выходила из дому. Мать — с утра пораньше она забегала в местный супермаркет — в это время уже была на работе. По словам репортера Си-би-си, королевская полиция «ведет розыски во всех направлениях» и считает преждевременным квалифицировать исчезновение девочки как похищение или что-то еще более зловещее.

Я на полуслове выключила радио. Не хотела — или не могла — больше слушать об этом.

В тот же день я во время перерыва зашла выпить кофе в комнату для персонала и застала Бэбс и миссис Вудс, увлеченно обсуждавших исчезновение Айви Макинтайр.

— Я слышала, что ее отец горький пьяница и пару раз набрасывался на нее и на жену с кулаками, — сообщила миссис Вудс.

— Там еще есть и старший сын, Майкл, ему восемнадцать лет, он работает нефтяником в Форт Макмюррей. По его словам, сестра всегда побаивалась оставаться с папашей наедине, потому что…

Дверь за мной затворилась, и женщины, увидев, кто вошел, мгновенно переменили тему разговора. Немного позже, отправляясь обедать, я увидела в коридоре Верна, идущего навстречу.

— Еще раз спасибо за незабываемый вечер, — сказала я.

В ответ он застенчиво кивнул и прошел мимо.

В течение нескольких дней газеты, радио и телевидение только и говорили, что об Айви Макинтайр.

Хотя в комнате персонала происшествие волновало, кажется, всех, а газеты ухватились за него как за подарок судьбы, я была полна решимости в это дело не вникать.

Прошла неделя. Верн спросил меня по электронной почте, возможно ли библиотеке приобрести новое издание «Музыкальной энциклопедии Гроува» — все двадцать девять томов за немалую цену в восемь с половиной тысяч долларов. Он написал:

Это фундаментальное справочное издание, которое обязательно должно иметься в библиотеке.

Я ответила:

Но и стоит оно немало, и разве на вашем этаже нет уже полного Гроува?

Он ответил:

Да, Гроув у нас имеется, но это издание двадцатилетней давности, утратившее актуальность. Не можем ли мы вместе пообедать в воскресенье, чтобы обсудить возможность приобретения нового издания?

Я помедлила с ответом, поскольку не была уверена, хочу ли этого повторного свидания с Верном. Он что, собирался с духом почти две недели, чтобы осмелиться опять пригласить меня? В таком случае не дам ли я ему ложную надежду на что-то большее, чем просто совместные посещения концертов или походы в ресторан и в кино? А мысль о романе с Верном Берном… честно, этого я просто не могла себе вообразить.

Но так говорила одна часть меня — подозрительная и резкая. Другой же голос — чуть более рассудительный и спокойный, привыкший к одиночеству, на которое я себя обрекла, — сказал другое: Да что такое этот обед, в конце концов, разве не просто еда? Тебе надо встретиться с человеком не на работе. Выбирай, дело твое, ко тебе равно не удастся существовать в полной изоляции, это невозможно, так почему не принять приглашение, просто чтобы не быть весь день одной?

И я настрочила ответ:

Обед в это воскресенье — отлично, но только при условии, что вы позволите мне платить.

Он ответил:

Условие принимаю, хотя и с неохотой. Но позвольте мне выбрать место. Я заеду за вами в двенадцать часов дня.

В то воскресенье, как и в любое другое, я встала рано и забежала в книжную лавку рядом с «Кафе Беано» за воскресным выпуском «Нью-Йорк тайме» (в последнее время его для меня откладывали). Я расплатилась, взяла газету и направилась в кафе, где выпила капучино. Я уже начала жалеть, что согласилась на этот обед, а мысль о том, что придется разговаривать с кем-то еще и сверх рабочих часов, всерьез повергла меня в панику. Хуже того, поделившись со мной своей историей две недели назад, Верн, возможно, ожидал, что теперь я в свою очередь открою ему душу. Но это было совершенно нереально, никакая исповедь невозможна, я не могла разделить свою историю ни с кем. И вообще, с какой стати я вдруг согласилась пойти обедать с этим типом? Ошибка, нелепая ошибка. А если пронюхает кто-то на работе…

Я посмотрела на часы. Одиннадцать тридцать. Если повезет, я еще успею поймать его дома, извиниться и объяснить, что сегодня ничего не получится. Комкая газетные листы, я спешно выбралась из кафе и уже через три минуты была дома. У входной двери я остановилась как вкопанная. Меня осенило: я же не знаю номера его телефона. Я схватила трубку и набрала 411: «Будьте добры, номер телефона Вернона Берна, Двадцать девятая Северо-Восточная улица в Калгари… Да, проживает постоянно… Да, соедините меня с ним, пожалуйста».

В трубке раздались гудки, гудки, гудки. Нет ответа. Нет автоответчика. Я зашагала по комнате из угла в угол, взвинченная, в панике, но одновременно убеждая себя в том, что это просто дикий мандраж. Вот так подчас действует горе — ты вдруг садишься посреди дороги на улице, скандалишь в баре, избегаешь любых контактов с людьми, внушаешь себе, что семьдесят пять минут с Бахом способны облегчить страдания…

Стащив с себя теплый спортивный костюм, я нырнула под душ. Я успела вытереться, одеться, расчесать волосы, облачиться в сапоги и теплую куртку. Зазвонил домофон. Я схватила кошелек и ключи и побежала по ступенькам вниз.

Верн стоял возле своей старенькой «тойоты-короллы», пытаясь изобразить на лице улыбку. Он был одет для уик-энда: серые шерстяные брюки, традиционная сорочка в клеточку, зеленый джемпер под горло, старомодное коричневое полупальто и коричневые башмаки. Он робко кивнул и придерживал дверцу, пока я забиралась в салон.

Мотор не был заглушен, и печка работала на полную мощность, поскольку на улице стоял мороз минус пятнадцать, несмотря на середину марта.

— Здесь вообще когда-нибудь кончается зима? — спросила я.

— Да, — ответил он, — в июне.

Мы тронулись.

— Где мы сегодня обедаем?

— Увидите.

— Звучит таинственно.

— Это не так близко, но, думаю, вам понравится.

Мы выехали на Семнадцатую авеню, свернули направо на Девятую, потом направились к реке, пересекли Луиз Бридж и выехали на загородное шоссе, ведущее на север. За все это время мы не проронили ни слова — тишину заполняла транслируемая по «Си-би-си Радио 2» программа, посвященная хоровой музыке. Ведущий предлагал прослушать отрывки новой записи «Эсфири» Генделя, в частности одну из самых изумительных тем оратории, «Излилось из сердца моего слово благое».

— Я лишь недавно узнал, что Гендель задумал написать эту ораторию под впечатлением от пьесы Расина, — заметил Верн.

Попытка завязать разговор, ну что ж…

— Никогда этого не знала, — поддержала я.

Снова мертвая тишина.

— Куда же мы все-таки едем? — Я решилась нарушить молчание.

— Позвольте мне сделать вам сюрприз.

И снова молчание. Прошло минуты три.

— Хорошо провели субботу? — спросил он.

— Потихоньку. А вы?

— Писал статью для «Граммофона».

— О чем?

— О новой записи генделевской «Эсфири».

— Вы имеете в виду ту запись, которую мы только что слушали?

— Совершенно верно.

— А…

Новая пауза. Мы съехали на боковую дорогу с указателем «Банфф».

— Мы что, разве собираемся за город? — спросила я.

— Увидите.

Снова молчание. Мы продолжали ехать по узкой дорожке, потом миновали искусственный лыжный склон и указатель «Канадский лыжный парк».

— Здесь проходили соревнования по прыжкам с трамплина во время Олимпиады-восемьдесят четыре в Калгари.

— Понятно.

— Теперь здесь катаются на лыжах восемь месяцев в году… если вы любите лыжи, это место для вас.

— Не люблю.

— Я тоже.

Мы устремились вперед. За считаные секунды город вдруг исчез, скрылся куда-то. Мы оказались в настоящей прерии — бескрайняя равнина простиралась с обеих сторон до самого горизонта.

Меня вдруг забила дрожь — озноб был предшественником панического страха. Это была та же паника, что охватила меня в автобусе на выезде из Монтаны, когда я необдуманно подняла голову, увидела величественную картину природы и поняла, что просто не могу этого выдержать.

Я поспешно отвела глаза от океанского простора, раскинувшегося перед нами. Стиснула руки с такой силой, что, кажется, чуть не раздавила пальцы. Почувствовала, что начинаю задыхаться. Сидевший бок о бок со мной Верн почувствовал неладное:

— Джейн, у вас все в порядке?

— Черт, да куда мы едем, Верн?

— Это хорошее место. По-настоящему хорошее. Но если по каким-то причинам вам это неудобно…

Я посмотрела вперед и увидела, куда мы направляемся: впереди на горизонте вырисовывались Скалистые горы. Их суровая красота — зубчатые заснеженные пики, сверкающие под зимним солнцем, — была для меня непереносима. Я сдавленно всхлипнула, уткнулась лицом в ладони и расплакалась. Верн сразу съехал с дороги на обочину. Как только мы остановились, я распахнула дверцу и бросилась бежать. Впрочем, убежала недалеко — ледяной ветер быстро положил конец безумной попытке скрыться. Метрах в двадцати от машины я упала на колени прямо в снег, прижала к глазам руки в перчатках и приказала миру исчезнуть.

Вскоре я почувствовала, что мне на плечи опустились руки. Верн подержал их так некоторое время, успокаивая меня. Не говоря ни слова, он затем взял меня за локти и поставил на ноги, а потом повел к машине.

— Я отвезу вас домой, — произнес он почти шепотом.

— Не надо, я не хочу домой. Я хочу…

Я смолкла. Мотор урчал, из обогревателя на меня дул теплый ветерок. Я повесила голову.

— …поговорить, — наконец я сумела закончить фразу. — Я хочу все рассказать… о том, что случилось. В тот день.

Я взглянула на Верна. Он молчал. Только кивнул мне.

И я начала говорить.

Глава седьмая

— Я была в ярости, ненавидела весь мир. Я давно потеряла сон и не спала много ночей подряд из-за того, что Тео, мой так называемый партнер (терпеть не могу это слово, звучит омерзительно, но как еще прикажете его называть?) практически ограбил меня. И был в бегах вместе с этой жуткой пародией на женщину. Их кредиторы набросились на меня, они жаждали крови, требовали вернуть им деньги. Меня не оставляли в покое, я постоянно подвергалась угрозам. Я вела переговоры с юристами, а тем временем Тео никак не могли разыскать. А ведь мой юрист постоянно уговаривал меня не придавать преувеличенного значения злобным телефонным звонкам и попытаться избавиться от навязчивого страха, что кредиторы Тео отберут мою квартиру. Да и подруга моя, Кристи, тревожилась за меня и все говорила, что у меня самая настоящая депрессия, что необходимо сходить к врачу и найти способ восстановить сон.

Она была совершенно права, разумеется. Но я упорно отказывалась признать, что нуждаюсь в медицинской помощи. Я продолжала твердить себе: Я со всем этим справлюсь, я смогу, игнорируя очевидное, потому что было понятно, что я совсем расклеилась и вот-вот слечу с катушек.

На следующий день… накануне того, что случилось… мне ведь позвонил доктор из поликлиники для сотрудников университета Новой Англии. Об этом я до сих пор не говорила никому. По-видимому, причина была в том, что к врачу обратился руководитель кафедры, встревоженный состоянием моей психики. Многие мои коллеги и студенты сообщали ему, что я явно балансирую на грани срыва. Доктор не ходил вокруг да около — он осведомился, не мучают ли меня тревоги и страхи, не страдаю ли я от панических атак или бессонницы. На все его вопросы следовало бы дать ответ «да». Но я не хотела в этом признаться. И сообщила — тупо, будто на автомате, — что у меня имеются небольшие «домашние проблемы», но они не настолько серьезны, чтобы я не справилась с ними самостоятельно.

— Знаете, у ваших студентов и сотрудников кафедры сложилось противоположное мнение, — ответил врач. — Судя по всему, вы не очень-то хорошо справляетесь с ситуацией. Бессонница, вызванная стрессом, определенно является симптомом депрессии. Она может привести к расстройству, опасному и для вас, и для окружающих.

Представьте, он ведь так и сказал: опасному для вас и для окружающих. И еще попросил зайти к нему на прием в конце рабочего дня.

— Поверьте, профессор, вам решительно нечего стыдиться, — говорил он мне. — Вы, можно сказать, заблудились в сумрачном лесу. Я просто хочу помочь вам из него выбраться, пока совсем не стемнело.

И что же я на это ответила? Я непременно к вам зайду, если сочту нужным, сэр.

Как это было вызывающе, как самонадеянно с моей стороны… Зайди я к нему в тот вечер, он, возможно, подобрал бы препарат посильнее. Я приняла бы таблетки и, возможно, впервые за несколько недель проспала бы часов восемь и наконец выспалась бы как следует. И тогда на другой день я не была бы такой заторможенной и быстрее среагировала бы, когда…

Я внезапно оборвала рассказ и несколько минут молчала. Верн просто сидел рядом, не поворачиваясь ко мне, и глядел в окно на безграничную, занесенную снегом прерию и на горные гряды на востоке, на которые я не осмеливалась поднять глаза.

— Это будет преследовать меня до гробовой доски… тот факт, что мне предлагали медицинскую помощь, которая могла бы предотвратить несчастье, но я ее отвергла. Наутро я готовила завтрак для Эмили и вдруг отключилась секунд на пять, девочка это заметила, потому что повернулась ко мне и обеспокоенно заметила: «Мамочка устала, мамочке надо поспать».

Но вместо того, чтобы прислушаться к совету ребенка и провести остаток дня под одеялом, спрятав голову под подушку — это спасло бы ей жизнь, — я оделась сама и одела Эмили и повела ее в садик, а потом на метро отправилась в университет и чуть не проспала свою остановку. Мельком посмотрев на себя в зеркало, я отметила, насколько у меня измученный и потерянный вид. Поэтому я выпила три большие кружки кофе и отправилась на лекции, постоянно ощущая себя плохой актрисой, которая обманом заняла место университетского профессора, пытается говорить умные вещи и рассуждает об английской литературе, почти ничего не зная об этом предмете…

Да, тогда я призналась себе, что подавлена, не могу справиться с этим и стремительно иду ко дну. Факультетский врач в тот день вел прием — я знаю это, так как он повторно звонил мне и интересовался моим состоянием. Об этом я тоже никогда никому не говорила, до этого момента я даже сама не хотела вспоминать о том… что доктор звонил мне еще раз и настаивал, чтобы я непременно зашла к нему.

«Но мне нужно забрать дочь из детского сада», — пояснила я. И знаете, что он ответил? «Не в вашем теперешнем состоянии. Позвоните кому-нибудь из родителей других детей в группе. Объясните, что у вас возникла непредвиденная ситуация на работе, и попросите забрать из сада вашу дочку. А сразу же после этого зайдите ко мне».

Последовала ли я этому совету? Нет. Только сказала: «У меня все в полном порядке, доктор». После чего бросила трубку, схватила куртку с шапкой и поспешила на метро в Кембридж, забирать Эмили.

Там была еще одна накладка, еще одно жуткое совпадение. Обычно я не забирала дочь из группы в рабочие дни, потому что была ежедневно занята до пяти. Но надо же было такому случиться, что именно в тот день няня отпросилась на прием к ортопеду — у нее болела нога.

Если бы Хулия в тот день оказалась на месте… если бы я ее не отпустила…

Я снова замолчала, положила руку на рукоятку дверцы и была уже готова открыть ее и выскочить из машины в пугающую бесконечную пустоту снежной равнины Альберты. Но вдруг мне подумалось: А что дальше? Этого признания все равно не избежать.

И я продолжила рассказ.

«Мамочка, мамочка! — обрадовалась Эмили, увидев меня у входа в садик. — А ты меня чем-нибудь угостишь?»

«С удовольствием, радость моя».

«Ты устала, мамочка?»

«Не волнуйся об этом».

И я помогла ей надеть пальтишко, взяла за руку и повела к выходу.

«Знаешь, тут рядом есть маленькая кофейня с очень вкусным мороженым, — сказала я. — Но сначала тебе придется съесть что-то посущественнее… гамбургер, например».

«Ты любишь гамбургеры?»

«Больше, чем мороженое».

Неожиданно прямо перед нами возникла суматоха. Пожилая женщина — толстая, ярко накрашенная, с идиотской сигаретой во рту — гуляла с терьером. Поводок оборвался, и собачонка, оказавшись на свободе, с лаем припустилась к нам. Женщина закричала, пытаясь подозвать песика. А потом…

В полиции я рассказала, что Эмили, с расширенными от страха глазами, вырвала руку и бросилась бежать. Я рванулась следом за ней, окликнула, умоляя не пугаться, остановиться. Но она уже добежала до обочины тротуара…

Но это была не вся правда. В ту секунду, когда мы увидели старуху с собакой, на меня нашло минутное помрачение, как уже бывало. Я отключилась секунды на две, не больше. Но этого было достаточно, чтобы Эмили, предоставленная сама себе, добежала до обочины тротуара и…

Только тогда я выкрикнула имя своей дочери. Только тогда бросилась за ней.

Но такси неслось прямо на нее. И удар был такой силы, что она отлетела далеко в сторону.

Я закрыла глаза кулаками. Вычеркнуть это. Вымарать из памяти.

Потом я собралась и отняла руки от лица. Верн, притихший, безмолвно сидел на своем месте.

— Что было потом… Я кричала и поднимала свою дочь с земли — она была неподвижна, — и женщина с проклятой собачонкой тоже кричала, а таксист — он, как я потом узнала, был вроде бы армянином — топтался рядом, тоже в полной истерике, и твердил, что не виноват, что он ее не видел… Она там вдруг! Она там! Она там! Она там! — повторял он, и еще: Без шансов! Без шансов! Без шансов!

Кто-то позвонил в службу 911. Приехали копы. Таксист в это время кричал на меня, требовал, чтобы я подпустила его к Эмили: Я ее спасу… Я ее откачаю… Но я прижимала дочку к себе, уткнувшись лицом в еще теплое тельце, совершенно обмякшее, бездыханное, никак не реагировавшее на всю эту суматоху. Никак…

Один из полицейских деликатно попытался поднять меня, увести от нее. Но я завизжала, чтобы он убирался прочь. Снова завыли сирены. «Скорая помощь». Фельдшерам наконец кое-как удалось разделить нас с Эмили. Издали я увидела, как кто-то из бригады «скорой помощи» проверяет у нее пульс и, вскинув взгляд на полицейских, отрицательно мотает головой… и тут я набросилась на водителя, исступленно кричала, называла его убийцей и…

Двое полисменов оттащили меня от него. Таксиста эта атака окончательно выбила из колеи, так что одному из врачей пришлось поддержать его. Ну, а потом… потом… Я не очень четко помню, что было потом. Эмили уложили на носилки и погрузили их в машину «скорой помощи». Женщина-полицейский села рядом со мной на заднее сиденье их автомобиля, и мы поехали следом. Она так крепко обхватила меня рукой, что я не могла шевельнуться, и велела своему коллеге на переднем сиденье позвонить в больницу и предупредить, что нам потребуется помощь.

«Помощь» оказалась гигантского роста санитаром. Он поджидал меня вместе с врачом в белом халате. Врач — молодой парень — говорил со мной спокойно, тихо и предупредил, что даст мне какое-то средство, которое поможет мне успокоиться. Я каким-то образом сумела выговорить, что владею собой и буду сохранять спокойствие. Но когда женщина-полицейский помогла мне выйти из машины, я стала вырываться, крича, что должна увидеть Эмили. Тогда гигант санитар сгреб меня в охапку, подбежал врач со шприцем, и…

Очнувшись, я поняла, что наступило следующее утро. Я лежала в постели — связанная. Рядом дежурила молоденькая медсестра. Когда она увидела, что я пришла в себя после того, чем они меня накачали накануне, на лице у нее отразилась мука.

«Я вернусь через минутку», — шепотом пообещала она.

Я лежала, глядя в потолок, твердя себе: Ничего этого нет… и одновременно понимая, что мой мир только что был полностью разрушен. Спустя несколько минут сестра вернулась в сопровождении врача, спокойного мужчины лет пятидесяти пяти, и какой-то очень сосредоточенной на вид женщины такого же возраста. Мужчина назвался доктором Мартином и сообщил, что пришедшая с ним женщина — миссис Потхолм, которая будет моим медико-социальным работником. Медико-социальный работник. Теперь, вспоминая об этом задним числом, я поражаюсь, как же четко у них все продумано для случаев, когда нужно сообщать подобные страшные вести людям… особенно родителям. Те, кто это придумал, считают, видимо, что если сначала вывести на сцену медико-социального работника и только потом нанести удар под дых, то это каким-то образом подготовит человека к убийственной новости. Это как если бы вам сначала сказали: Через секунду вас спихнут вниз с балкона тридцатого этажа — и только после этого толкнули. Падение от этого не станет менее страшным… но, по крайней мере, не застанет вас врасплох.

«Мисс Говард… Джейн… — начал доктор тихим голосом, почти шепотом. — Эмили вчера вечером скончалась, не приходя в сознание, еще до прибытия в больницу. Сегодня рано утром было произведено вскрытие, причиной смерти признаны множественные и массивные травмы позвоночника, а также черепно-мозговые. Я это вам сообщаю, чтобы вы знали, что смерть Эмили была мгновенной. Она не мучилась. Я полагаю…»

Но я уже не слышала его, я отвернулась и принялась выть. Женщина, медико-социальный работник, пыталась заговорить со мной, но я не слышала ни слова. Она, кажется, пыталась меня утешать. Но я не хотела утешений. Я хотела только выть.

Тогда — бум! — снова укол в предплечье… и я отключилась.

Проснулась я ночью, а рядом с кроватью сидела моя лучшая подруга Кристи.

«Как ты сюда попала?» — спросила я шепотом.

«Похоже, ты меня внесла в свои документы по медицинской страховке как человека, с которым следует связываться в экстренных случаях. Вот они мне и позвонили, а я купила билет на ближайший самолет до Бостона и…»

Она заплакала. Слезы ручьями текли по ее щекам. Она хотела быть со мной сильной, но ничего не вышло. Никогда в жизни я не видела, чтобы Кристи плакала — она всегда была на редкость выдержанной. А вот, представьте, она плачет и требует, чтобы сестра немедленно сняла эти чертовы ремни с моих рук, а потом обнимает меня, прижимает к себе и вытирает мне глаза… и сама ревет в три ручья с полчаса, не меньше.

Приблизительно через час — после беседы с медико-социальным работником — мне позволили увидеть Эмили. Она была в морге, но миссис Потхолм сообщила, что ее переместят в «комнату для прощаний», где я смогу «провести с ней столько времени», сколько захочу.

Помню, как мы с Кристи и миссис Потхолм идем по коридору к «комнате для прощаний», как подходим к тяжелой двери, которая распахивается, как у меня подкашиваются ноги, а Кристи меня поддерживает и говорит: «Ты должна это сделать. Этого не избежать. Но я буду с тобой рядом».

Потом миссис Потхолм открыла и придержала для нас дверь, мы вошли, и…

Замолчав, я подняла глаза на Верна. Он сидел не шелохнувшись. За окном повалил густой снег, видимость была нулевая. Весь мир исчез.

Я продолжила:

— Она лежала на маленькой каталке, по плечи укрытая простыней. Все говорят, что мертвые похожи на спящих. Но я смотрела на свою чудесную доченьку и могла думать только об одном: «Она ушла, она никогда больше не откроет глазки и никогда не скажет мне, что боится темноты, и не попросит, чтобы я ей почитала сказку на ночь, и…»

Я смотрела на Эмили, и мне некуда было деться, некуда скрыться от реальности произошедшего. На лбу у нее был огромный синий кровоподтек, сбоку на шее глубокая рана. Я взяла ее руки в свои — они были как лед. Я думала, что опять потеряю сознание, но что-то со мной произошло в это мгновение. Шок… наверное, это так называется… но это было глубже, чем просто шок. Потрясение такой силы просто затягивает вас в омут…

Глубокий, протяжный вдох, помогающий обрести равновесие.

— Вечером меня выпустили из больницы под надзор Кристи. Мы приехали домой, я вошла в комнату Эмили, села на ее кровать и…

Нет, я не впала в очередную истерику. Потрясение погружает человека в какой-то своеобразный ступор. Я просто просидела там больше часа. Кристи была рядом, ничего не говорила… потому что сказать было нечего. Она попробовала уговорить меня поесть и сумела-таки заставить меня принять лекарства, которые выписали в больнице. Уложив меня, она и сама без сил повалилась на диван… потому что, как мне кажется, моя дорогая подружка не спала больше двух суток.

Но таблетки не подействовали. Я не спала, просто лежала, глядя в потолок и зная, что мне осталось только одно — умереть. Эта идея захватила меня и целую ночь занимала мои мысли — в сочетании с ужасными мгновениями, когда все произошедшее вновь проносилось в памяти, и с безумной, все нарастающей уверенностью, что если я окажусь на месте происшествия, то все еще можно изменить. Можно повернуть время вспять, так что моя дочурка сумеет отскочить прочь от проклятой мостовой, и мы пойдем домой вместе…

Поэтому я встала, натянула поверх ночной рубашки платье, взяла ключи от машины и ушла из дому. Это было среди ночи — я доехала по пустым улицам до того самого перекрестка в Кембридже, до того места, где все случилось. Примчавшись, резко затормозила, вышла, села на мостовую и…

Единственное что я помню, это ощущение падения. Падения в… бездну? В бездонную пропасть? Не знаю. Знаю только, что просидела я так очень долго… пока не подъехали на джипе двое копов, попытались поговорить со мной, а так как я не отвечала, вызвали подмогу и…

Меня отвезли в психиатрическое отделение больницы, чтобы понаблюдать до утра. В машине они нашли мой домашний телефон. Позвонили Кристи. По словам психиатра, который отдал меня ей на поруки, такое поведение очень типично для тех, кто теряет «любимого человека» в результате катастрофы — вернуться на это место в надежде, что…

Я опять замолчала. Потом продолжила:

— Не буду подробно описывать вам похороны. Один мой давнишний приятель по колледжу стал унитарианским священником, он и провел церемонию. Народу было немного — несколько коллег по университету Новой Англии, кое-кто из Гарварда, няня, родители детей из сада, а также жена и дочь таксиста, сбившего Эмили. Они плакали, по-моему, больше, чем мы все. После похорон… знаете, я с тех пор никогда больше не была на могиле дочери, просто не могла. Эти женщины передали Кристи письмо с соболезнованиями. Я его так и не прочитала. Не смогла. Но Кристи поговорила с женой. На таксиста — звали его мистер Бабула — случившееся произвело неизгладимое впечатление, шок был таким, что он уволился с работы, сидел на валиуме или еще каких-то транквилизаторах, не выходил из дому…

Однако он ехал слишком быстро. Так сказали Кристи в полиции. Его уже дважды штрафовали за превышение скорости. И против него намеревались выдвинуть обвинение. И…

Новая пауза.

— Все это время велись поиски отца Эмили. Но безрезультатно. Розыском занималась полиция. Мой юрист. Даже кое-кто из его так называемых деловых партнеров. Убегая от кредиторов, он лег на дно и зарылся очень уж глубоко. От этого урода не было слышно ни слова. Пока не… Но я забегаю вперед. После похорон мой начальник сказал, что готов дать мне длительный отпуск «по семейным обстоятельствам», если я захочу. Через пять дней я вернулась на работу. Всем это показалось странным, но я просто не знала, куда еще себя девать. Я будто действовала на каком-то своеобразном автопилоте, но не могла ничего осмыслить. Кристи вернулась к себе в Орегон. Я заперла дверь в комнату Эмили и запретила себе туда заходить. Я вела занятия. Встречалась со своими студентами. Избегала своих коллег. Казалось, я функционирую нормально… но только на вид, у меня же день ото дня крепло чувство, будто я нахожусь в железобетонном туннеле. Чувство заточения мне, в общем-то, не мешало, но туннель был очень тесным. Выхода из него не было. И не было обнадеживающего света в конце. Зато эта бредовая мысль не выходила у меня из головы — если уж я способна смириться с заточением в туннеле, то как-нибудь смогу справиться и с остальным, смогу существовать дальше…

Вот так я и жила две недели, не человеком, а роботом… круглосуточно, день за днем. Если в университете кто-нибудь интересовался моим самочувствием, я переводила разговор на другую тему. Самочувствие? Какое уж есть. Я справлялась. На самом деле я была в смятении, я потеряла рассудок от горя, но тогда я и сама этого не осознавала.

Потом приключились две вещи. Позвонил мой юрист с сообщением, что Тео вышел из тени. Он прятался в Марокко, пока юристы их фирмы собирали компрометирующие материалы против компании, перехватившей у них права на фильм, прокатом которого они занимались. Я не поняла всех деталей, да и не хотела в них разбираться, но суть в том, что теперь Тео и эта дрянь Адриенна угрожали своим соперникам судом. Их юрист изыскал какой-то способ блокировать выход фильма. Компания, у которой денег оказалось немерено, согласилась оплатить все долги, которые наделали Тео с Адриенной, в обмен на то, что те отзовут свои иски… и вот, алле-гоп, они в полном порядке.

Мой юрист рассказал, что уже беседовал с Тео, что тот «безутешен» из-за гибели дочери и хотел бы поговорить со мной… но не решается сам мне позвонить. «Как это по-мужски, — помню, сказала я юристу, а потом прибавила: — Сообщите ему, что я больше не хочу никогда, никогда в жизни видеть и слышать его».

По всей видимости, Тео эти слова передали, потому что больше он не давал о себе знать. Но спустя десять дней я зашла поужинать в ресторанчик на Гарвард-сквер. Было около восьми вечера. В это заведение я теперь ходила постоянно и ела только там — я не могла заставить себя готовить дома, только принимала на ночь снотворное, запивая красным вином. Официанты уже узнавали меня и привыкли, что я всегда заказываю горячий сэндвич с сыром и кофе, так что стоило мне сесть за столик, как через пять минут появлялась еда.

И в тот вечер сэндвич был уже передо мной, когда, подняв голову, я вдруг увидела Тео и Адриенну, входящих в зал. Сначала они меня не заметили, так как я сидела в глубине зала. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я положила на столик деньги, схватила куртку и вилку, лежавшую рядом с тарелкой. Я направилась прямиком к Тео и Адриенне. Они ожидали, пока их посадят. Адриенна увидела меня первой и даже успела заговорить: «О, Джейн! Боже, нам так жаль…»

Но прежде чем она успела окончить фразу, я размахнулась и воткнула вилку ей в шею, сбоку. Она заверещала, везде была кровь, а я, не останавливаясь, прошла к выходу, перебежала на ту сторону улицы, где стояли такси, и уселась в одно из них, прежде чем кто-то успел меня остановить.

Через десять минут я была дома. Побросала одежду в сумку. Собрала все необходимые документы, включая два своих паспорта, взяла наличные и дорожные чеки. Отнесла вещи в машину. И поехала.

Через десять дней я врезалась в снежный отвал в Монтане. И…

Я опять помолчала.

— Тут и сказке конец, — сказала я. — Если не считать, что женщина, на которую я напала, не умерла и решила не возбуждать против меня дела. А мое самоубийство не удалось… и я решила, что жизнь, возможно, и есть то наказание, которое я должна понести за то, что убила собственного ребенка…

Наконец Верн заговорил:

— Вы не убивали свою дочь.

— Вы что, ни слова не слышали из того, что я сейчас вам рассказывала?

— Вы не убивали свою дочь.

— При том, что мне пытались помочь, давали советы, а я ничего не сделала, чтобы предотвратить несчастье, как же это назвать?

— Вы ее не убивали. Вот и все.

— Легко вам говорить.

— Нет, нелегко. Ведь я тоже виню себя за то, что потерял дочь. Даже несмотря на…

Молчание. Он коснулся моей руки. Я ее отдернула:

— Что вы делаете здесь, со мной? Я хочу сказать, неужели вам в самом деле нравятся ущербные, вроде меня? Это чудачество? Или, может, вы думаете, что между нами возможны какие-то нелепые романтические отношения? — Не успев выговорить все это, я уже пожалела и готова была откусить себе язык. Я резко повернулась к Верну и выпалила: — Простите. Я просто идиотка, господи…

Я уткнулась головой в его плечо, но не заплакала. Верн одной рукой неуверенно обнял меня за плечи, я почувствовала, что он делает это с опаской, не зная, как я могу отреагировать.

— Знаете, — заговорил он тихо, — даже если бы я этого и хотел, ничего бы все равно не получилось… невозможно. Рак простаты покончил с этой стороной моей жизни… впрочем, у меня практически никого и не было с тех пор, как жена от меня ушла.

— А чего же вы тогда хотите? — спросила я.

Верн немного отодвинулся от меня. Глаза у него были красные, больные. Вынув из кармана куртки носовой платок, он вытер лицо. Потом положил руки на руль и уставился перед собой на снежную круговерть.

— Хочу выпить виски, — ответил он наконец.

Глава восьмая

Мы доехали до ряда магазинчиков у автостоянки и зашли в бар. Подобные торговые ряды всегда выглядят отталкивающе, и этот не был исключением. Бар тоже был мерзкий: самая настоящая забегаловка с устоявшимся ароматом мочи, пива и мужского пота. Спасибо хоть, что не врубили какой-нибудь тяжелый металл на полную громкость, зато у стойки высился массивный телевизор, по которому транслировали хоккейный матч с участием команды «Калгари Флэймс». Когда мы вошли, на экране сцепились два игрока-соперника, они сорвали друг с друга шлемы, пошвыряли их на лед и теперь яростно пытались оборвать друг другу уши. Болельщикам в баре зрелище, похоже, доставляло удовольствие — они орали, подбадривая злобных питбулей в форме команды Калгари.

— Здорово, Верн! — поприветствовал бармен, когда мы вошли. Бармена звали Томми. Он походил на байкера и носил футболку, обнажавшую мощные бицепсы и татуировку: канадский кленовый лист, замысловато сплетенный с распятием.

— Симпатичное местечко, — заметила я, проходя за Верном к стойке и усаживаясь с ним рядом.

— Вовсе нет, — возразил Верн. — Зато близко — отсюда я всегда могу доковылять до дому.

Эта реплика немедленно породила у меня вопрос: Неужели от двух порций спиртного вы уже ковыляете… или приходите сюда, когда хотите нарушить свое правило двух порций? В последующие три часа я получила ответ на этот вопрос, потому что Верн не только пил сам, но и меня напоил до полного ступора. Тогда, после моего монолога, сказав, что хочет виски, он замолчал и молча тронул машину с места, не произнеся ни слова о том, о чем я рассказала. Он только вставил в свою стереосистему компакт-диск: фортепьянное трио Шуберта, меланхоличная, экспрессивная, зимняя музыка. Мы пробирались сквозь пургу назад к городу. Я была благодарна Верну за его молчание. Бытует мнение, что, если рассказать кому-то о своей беде, выговориться, якобы становится легче. Это ложь. Результат у таких разговоров один-единственный — ты облекаешь в слова свою муку. Ты выпускаешь ее наружу просто потому, что это неизбежно. Но это не так, как бывает с несвежей едой, отвергнув которую организм очищается. Ты не ощущаешь внезапного облегчения, нет чувства обновления, очищения и готовности начать все сначала. Мысль только одна: Вот, я это проговорила… и ничего не изменилось.

В общем, меня устраивало, что Верн не лезет мне в душу. Может, ему и самому когда-то говорили, что шизофрения дочери — не его вина, и он тоже не был с этим согласен. А может, мой рассказ настолько потряс его, что он теперь хотел лишь одного — напиться.

Какой бы ни была причина, Верн начал напиваться целеустремленно. Две порции исчезли в первые десять минут нашего пребывания в баре. Вроде бы спиртное немного взбодрило его. Потом он удваивал дозу каждые полчаса. Я шла с ним ноздря в ноздрю, не отставая. Интересный это был эксперимент — наклюкаться вот так, всерьез. Хотя в последнее время я часто выпивала, чтобы заснуть, но тут было совсем другое. По намекам, которые бросал время от времени бармен Томми: «Стало быть, Верн, вечерок будет, как тогда… Что скажешь, может, мне забрать твои ключи от машины — целее будут?», мне стало ясно, что мой коллега уже не впервые напивается здесь до положения риз. Я даже задала ему этот вопрос — примерно на пятом раунде:

— Так вы же входите в «АА»… и все такое… как же вы им потом рассказываете про подобные вечера?

— На самом деле все очень просто: примерно раз в пару месяцев, когда я понимаю, что должен выпить, я прихожу сюда и напиваюсь. Томми понимает, что у меня один из таких дней, и отлично знает, что ему делать, когда я перестаю понимать, что делаю. Было время, когда я напивался в хлам каждый день. Теперь я взял это под жесткий контроль.

В те три часа, что мы сидели в баре, разговор вел главным образом Верн. Алкоголь явно помог ему расслабиться, и он болтал на самые разные темы, сравнивал разные исполнения Малера, жаловался, что давно не ждет ничего от своей работы в библиотеке, упомянул даже о женщине, в которую был влюблен, когда учился в Королевском колледже:

— Ее звали Вероника. Виолончелистка из Лиона. Блестящая музыкантша и, на мой взгляд, очень красивая, хотя это своеобразная, суровая красота. Однажды я ей аккомпанировал. Это была Вторая соната для виолончели Мендельсона. И я почувствовал — по брошенным ею намекам, — что она ко мне не совсем равнодушна. Видит Бог, я просто голову потерял из-за нее. Но… я никогда не был силен в этих делах.

— Вы имеете в виду — обольщать женщин?

— Я имею в виду — быть нормальным.

— Помилуйте, да кто нормален?

— О, существует множество людей, идущих по жизни легко, без особых затруднений. Они знают, как найти свое счастье, могут с умом распорядиться своими талантами, им все удается.

— Все же мало у кого все складывается гладко как по маслу. Большинству приходится спотыкаться…

— Особенно при встрече с великой силой, которой никто из нас не в силах противостоять, — со смертью.

— Она вас пугает? Смерть.

— Она наступит, это точно. И как мне кажется, меня озадачивает только одно: сам факт того, что я как личность перестану существовать, что вся моя история исчезнет вместе со мной. Меня не станет. Как это будет?

— «Меня не станет», — повторила я. — Год назад это казалось мне весьма желанной перспективой.

— А сейчас?

— Сейчас… Я должна жить, жить с собой, что бы это ни значило.

Это был единственный момент за все время в баре, когда мы вскользь коснулись произошедшего раньше. Нам подавали очередные порции спиртного. Мы говорили. Я чувствовала, что виски оказывал свое действие, но мне была по душе эта алкогольная анестезия. Мне нужно было выпить, я по какой-то причине испытывала в этом потребность, как раньше испытала потребность рассказать о «том дне»… Это следовало сделать. Это было необходимо.

Мы с Верном набирались неуклонно, но неторопливо, так что обоим удалось продержаться, сохраняя ясность мысли, почти до пяти часов… а потом Томми вызвал для нас два разных такси (был настолько уверен, что мы не намерены проснуться рядом друг с другом?), помог нам выйти из бара на улицу и рассадил по подоспевшим автомобилям. Однако за пару часов до этого я мимоходом обратила внимание на одну вещь, которая, как оказалось впоследствии, напрямую определила течение моей жизни в последующие месяцы. Как это часто бывает с событиями, которые коренным образом изменяют наше существование, это вошло в мою жизнь исключительно благодаря тому, что я случайно посмотрела в определенный момент в определенную сторону, а именно бросила взгляд на телевизионный экран у бара ровно в тот миг, когда…

— Наконец-то поймали сукина сына, давно пора.

Это изрек бармен Томми, глядя на экран телевизора. На экране Джорджа Макинтайра, отца пропавшей тринадцатилетней девочки Айви, выводили из очень бедного бревенчатого дома. Это был мужчина сорока с небольшим, ожиревший и лысый, с реденькой бородкой, в замызганной футболке и пижамных штанах — полиция, очевидно, схватила его, когда он еще спал. Но хотя я отметила каждую деталь его неприглядной внешности и мысленно согласилась, что такой облик вполне соответствует представлениям о растлителях малолетних, внимание мое вдруг привлекли его глаза. Они были красными от слез. И я не увидела в них ни страха, ни чувства вины, ни озлобленности — нет, в них была душевная мука. Точно такая же мука, какую я после смерти Эмили замечала в собственных глазах, когда по неосторожности ловила свой взгляд в зеркале. Это был взгляд человека, потерявшего свое дитя и познавшего скорбь неописуемую. И в тот самый миг я осознала: этот человек не убивал свою дочь.

Макинтайра тем временем вели, заломив руки, к полицейской машине, пока вокруг выкрикивали свои вопросы и щелкали затворами фотокамер десятки репортеров и папарацци.

— Когда Джорджа Макинтайра уводили, — говорил репортер Си-би-си, — было слышно, как он кричит: «Я бы никогда не сделал плохого своей дочке. Никогда!» С момента исчезновения дочери он не раз публично заявлял, что надеется на ее благополучное возвращение. Макинтайр, сорока двух лет, известен полиции. Его жена, Бренда, активистка местной церкви Божьих Ассамблей и, по словам ее пастора, преподобного Ларри Корсена…

На экране возник преподобный Ларри Корсен. Светлые волосы, квадратная челюсть, превосходные зубы. Высокий пасторский воротничок под светло-коричневой кожаной курткой и ханжеская озабоченность на красивом лице.

— Какой печальный день для Бренды Макинтайр, для всех членов нашего прихода, нашей Божьей Ассамблеи… и, разумеется, для самого Джорджа Макинтайра. Происшедшее трагично. Мы продолжаем горячо молиться за благополучное возвращение Айви, молимся о том, чтобы свет Господа нашего Иисуса Христа озарил ее чистую душу, а также душу Джорджа Макинтайра.

Я придвинула стакан к себе поближе и залпом прикончила остатки виски.

— Молимся Господу, — прошептала я едва слышно.

Верн, однако, расслышал и одарил меня своей слабой улыбкой.

Теперь на экране показывали офицера полиции, Флойда Маккея. Он объяснял, что Макинтайр будут отправлен в Калгари для проведения дальнейшего расследования.

— Знаете, что я слышал утром от одного копа, который здесь выпивал? — заговорил бармен Томми с клиентом, сидевшим на табурете перед барной стойкой и пившим из горлышка пиво «Лабат». — Они нашли окровавленное нижнее белье в сарае Макинтайра, под поленницей, вот почему сегодня парня схватили.

— Будь я копом, своими руками кастрировал бы гада, — заметил другой клиент.

В этот момент я услышала собственный голос:

— Он этого не делал.

Бармен Томми уставился на меня:

— Я вас правильно расслышал?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Правильно, — подтвердила я. — Он этого не делал.

— Откуда, черт возьми, вам это знать?

— Просто знаю.

— Даже при том, что у него в сарае нашли окровавленные трусы его дочки?

— Это непроверенные слухи. А я утверждаю, сэр, этот человек невиновен.

— А я утверждаю, мэм, что он кругом виноват. Послушай, Верн… не знаю, кто она такая, твоя подруга, но мне сдается, что целое море виски, которое вы выпили, порядком затуманило ей мозги.

— Думайте что хотите, — едва слышно прошептала я.

Верн сделал мне знак рукой и устремил на меня выразительный умоляющий взгляд, намекающий на то, что мне немедленно нужно заткнуться.

— Извините, если я вас обидела, сэр, — крикнула я бармену.

— А… скажите спасибо, что Верн здесь свой человек. А то сейчас оказались бы на улице.

После еще двух порций виски за нами приехали такси. Я торопливо попрощалась с Верном и упала на заднее сиденье машины. Водитель осведомился, не собираюсь ли я блевать, я пообещала, что сохраню содержимое своего желудка при себе до прибытия домой, а он пообещал, что выкинет меня ночью на двадцатиградусный мороз, если я не сдержу слова.

Потом я почти ничего не помню, кроме того, что сунула таксисту двадцатку и поползла к себе наверх. Я сумела отпереть дверь, вошла и ничком упала на кровать. Когда я проснулась, было одиннадцать утра. Чувствовала я себя так, как будто кто-то пытался вскрыть мне голову очень острым инструментом. Посмотрев на часы, я застонала. Я никогда прежде не опаздывала на работу, но сейчас было совершенно ясно: как бы я ни старалась, все равно не успеть. Пришлось взять мобильник, набрать номер миссис Вудс и рассыпаться в извинениях за то, что лишь сейчас сообщаю о своей болезни. Я соврала, что у меня расстройство желудка и что я не спала почти всю ночь.

— Видно, в округе ходит какая-то зараза, — озабоченно сказала миссис Вудс, — потому что только звонил Верн Берн, у него точно такие же симптомы.

Видно, у страдающих от сильного похмелья мысли сходятся.

Я провалялась в постели еще час и думала, думала. Проигрывала в памяти все безумные события вчерашнего вечера и убеждалась, что Верн безошибочно определил, что он — не единственный человек, которому отчаянно требовалось напиться до одури.

Но воспоминания об этом алкогольном марафоне — и его отвратительных последствиях — вскоре заслонило другое, куда более серьезное: Джордж Макинтайр. Его взгляд, несчастный, затравленный, весь этот шум, мелькающие фотовспышки, вопросы, которые выкрикивали из толпы. Выражение обреченности и безразличия, как если бы весь этот ад ничего для него не значил по сравнению с исчезновением дочери. Виновный неизбежно в этот момент разоблачил бы себя, как это случилось с Раскольниковым. Что-то мелькнуло бы в глазах, в выражении лица и выдало его с головой. Но Макинтайр был просто раздавлен всем, что на него обрушилось. Это был человек, потерявший последнюю надежду и попавший в жуткий кафкианский кошмар: быть обвиненным в убийстве своей собственной дочери, зная, что он в этом неповинен…

Впрочем, из того немного, что я слышала в последнее время, выходило, что Макинтайр способен к проявлениям насилия. Если правда, что он избивал жену и даже родной сын считал его опасным… конечно, его стоило бы заподозрить в первую очередь, хотя тогда всю эту информацию нельзя было публиковать до суда.

Но эта история с окровавленным бельем дочери, которое якобы, по словам бармена Томми, обнаружили у него в сарае… Зачем бы Макинтайру хранить там такую неоспоримую улику? Если бы за исчезновением девочки действительно стоял он, неужели Макинтайр не позаботился бы о том, чтобы скрыть следы преступления? Даже если бы он, допустим, подсознательно хотел, чтобы его разоблачили, не оставил бы такую очевидную улику, как пара трусиков, чуть ли не на самом видном месте. Для саморазоблачения — особенно в случае, когда речь идет об убийстве несовершеннолетней, — преступник использовал бы такие подсказки, которые могли привести непосредственно к телу; это было бы настоящее признание своей вины, причем мотивированное и снабженное доказательствами.

Но что взять с полицейских, которым важно поскорее отчитаться о раскрытии дела, вот они и бросились на кровавую тряпицу как на доказательство того, что Макинтайр — гнусный убийца (если, конечно, эта сплетня из бара вообще не выдумка). Но до тех пор, пока не будут готовы результаты исследования и не будет доказано, что кровь на белье принадлежит Айви…

Нет, вы только послушайте ее. Нэнси Дрю хренова, да еще с заморочками насчет Достоевского, взялась защищать чудовище, известного социопата. И к чему бы это?..

Однако, приняв сторону одного из участников этого дела, я и сама не заметила, что размышляла о нем целый день. Наконец я заставила себя выбраться из постели, приняла отрезвляющий ледяной душ, затем отправилась в спортзал, где изнуряла себя еще два часа, и только после этого почувствовала в себе достаточно сил, чтобы навестить местный газетный киоск. Я приобрела у них «Глоб энд мейл», «Калгари геральд» и «Эдмонтон джорнэл», чтобы узнать, что пишут в газетах об аресте Джорджа Макинтайра. Взяв газеты, я свернула за угол, зашла в «Кафе Беано» и погрузилась в чтение. «Геральд» посвятил «делу Айви Макинтайр» целый разворот и отметил, что это уже третий случай за последние шесть лет, когда девочка-подросток пропадает в районе Таунсенда. В двух предыдущих случаях девочки исчезли бесследно и так и не были найдены.

В «Геральд» также упоминалось о том, что Джордж Макинтайр «известен полиции» — снова эта фраза. Говорилось, что раньше он работал шофером грузовика, возил грузы на большие расстояния, но, помимо этого, информации почти не было, потому что — как я начинала понимать — канадская пресса выгодно отличалась от американской в том, что касалось человека, находящегося под следствием по обвинению в убийстве. Ни о каких прежних проступках и прегрешениях писать нельзя. Никаких обвинительных комментариев соседей или сослуживцев. Согласно закону до суда журналисты не имеют право писать ни о чем, кроме основных обстоятельств дела.

Правда, «Эдмонтон джорнэл» привел-таки слова «пастора семьи Макинтайр», Ларри Корсена, заявившего, что «Айви была настоящим маленьким ангелом». Еще он сообщил, что, когда впервые познакомился с Брендой Макинтайр, та пребывала в плачевном состоянии и нуждалась в помощи. «Но потом она приняла Иисуса как своего Господа и Спасителя, и процесс исцеления начался…»

Да, разумеется, начался…

Прошло всего лишь несколько недель после первого телефонного звонка от Иисуса, и Бренда стала «чистой и трезвой». Она нашла работу в местном супермаркете «Сэйф вей». Мало того, она научилась «отвечать за свои поступки», полностью привела в порядок дом и «вновь наладила отношения с детьми». (И что бы это значило?) Но, вскользь заметил преподобный Ларри Корсен, в ее жизни присутствовала «непреходящая печаль».

Не было никакого сомнения, что «печалью» являлся ее не вставший на путь спасения муж, этот паразит Джордж.

«Геральд» между тем приводил цитату из интервью с жителем Таунсенда по имени Стю Патиссон. Он хорошо знал Джорджа Макинтайра по местной хоккейной команде, где оба они в свое время играли, и утверждал, что тот «просто обожал свою Айви, пылинки с нее сдувал, а однажды чуть с ума не сошел, когда какие-то ребята на пикапе столкнули ее с дороги, где она ехала на велосипеде».

Я записала в блокнот имена Ларри Корсена и Стю Патиссона. Пометила для памяти и то, что Джордж Макинтайр прежде был дальнобойщиком, а на следующей строчке, против имени Бренда Макинтайр, приписала: «Подавала ли она когда-нибудь в суд за домашнее насилие?» Затем я спросила у женщины, сидящей за кассой, не найдется ли у нее ножниц, и вырезала все прочитанные статьи. Аккуратно сложив газетные вырезки, я поместила их в блокнот, прогулялась до книжного магазина по соседству, купила там пачку белой бумаги, несколько папок и клей. Недалеко от книжного, в переулке, располагалось интернет-кафе. Следующие три часа я провела именно там. С помощью разных поисковых систем я разыскала все, что могла, о Джордже и Бренде Макинтайрах и их детях, по ходу дела распечатывая добытую информацию на принтере.

Из «Реджина Лидер-Пост» за 2002 год я узнала, что в тот год Макинтайр был задержан за рукоприкладство — ударил женщину в шоферском баре на трассе. Женщина не стала выдвигать обвинений, но, судя по всему, Макинтайр откровенно домогался ее, принуждая к сексу, и «непристойно обнажился», когда они шли из бара, направляясь к его грузовику.

Я еще раз перечитала этот абзац, пытаясь понять, что хотел сказать автор заметки. Макинтайр заезжает в Реджину, снимает в баре некую женщину и приглашает в свой грузовик. Ему явно не пришлось ее заставлять, а значит, обвинение в принуждении неубедительно. Она пошла с ним по своей воле — и тут, на полпути, он вдруг решает перед ней «непристойно обнажиться»? Что за чертовщина? Если она согласилась пойти с ним в машину, чтобы заняться сексом, с чего ему вдруг откалывать подобные номера?

Нашлось и еще кое-что. В местном таунсендском листке за май 2005 года сообщалось, что Макинтайр был обвинен в «порче частного имущества» после того, как двое подростков, проезжавших мимо на машине, спихнули с дороги его дочь на велосипеде. «Айви не пострадала в результате этого инцидента, — подчеркнул репортер, — однако была сильно напугана». Таунсенд — городок маленький, и девочка узнала братьев, которые это сделали. Услышав их имена, Макинтайр прямо ночью отправился к ним домой с монтировкои и всмятку размолотил их пикап. Когда процесс уничтожения был в разгаре, из дома выбежал отец мальчишек, и Макинтайр пообещал заодно разбить ему голову. Тот вызвал полицию. Макинтайр провел ночь в участке и в конце концов выплатил три тысячи долларов в возмещение ущерба.

В той же заметке были процитированы слова тогдашнего начальника Джорджа Макинтайра, Дуэйна Пула, который сказал о своем подчиненном, что «лучше Джорджа никто не может обработать кусок дерева на токарном станке, настоящий талант», но он, если его разозлить, может и озвереть.

Я читала дальше, обращая внимание на любые упоминания об этом деле, распечатала около пятидесяти страниц материалов, заполнила блокнот именами и названиями мест, датами, отдельными выписками, которые, как мне казалось, играли в деле важную роль.

Домой я пришла поздно вечером и сделала то, чего ни разу не делала раньше: воткнула в розетку кабель телевизионной антенны и — да, представьте! — стала смотреть новости. Исчезновение Айви Макинтайр шло первым номером. Репортер Си-би-си вел репортаж, стоя у дверей «оперативно-розыскной части полиции Калгари, где все еще продолжается допрос Джорджа Макинтайра…», но мало что смог добавить о том, как продвигается расследование.

Однако, когда я проснулась после глубокого сна в семь утра на следующее утро, радио Си-би-си начало выпуск новостей с сенсационной новости:

«Сегодня Джорджу Макинтайру будет предъявлено официальное обвинение в похищении его дочери Айви».

Что это означало? Что найдено окровавленное белье? И в таком случае уже доказано, что кровь на нем принадлежит Айви Макинтайр? И в лаборатории на том же белье обнаружили следы ДНК ее отца? А его заново возрожденная жена в самом деле оказалась такой праведницей, как ее описывают? А я единственный человек в этой чертовой провинции Альберта, который заглянул Джорджу Макинтайру в лицо, когда его выводили из дома, и понял: парень этого не делал?

Вопросы, вопросы… и почему же никто, кроме меня, их не задает?

Поэтому к тому времени, как закончился новостной блок, я приняла решение: позвоню на работу, скажусь больной, отпрошусь денька на два, а за это время раскрою это дело. Только и всего.

А одновременно с этим решением в голову пришла еще одна мысль: Похоже, ты окончательно тронулась.

Глава девятая

Миссис Вудс с полным пониманием отнеслась к моему продолжающемуся «желудочному гриппу».

— У вас, должно быть, ужасная слабость, — сказала она. — Смотрите будьте осторожнее.

— Мне так стыдно, что не могу быть на работе, — солгала я.

— Не переживайте. Болезнь есть болезнь. Тем более что за все время вы захворали в первый раз, а до этого всегда брали на себя дополнительные часы и работали в выходные. Оставайтесь дома до конца недели и постарайтесь как следует отлежаться.

На самом деле я чувствовала себя превосходно. Вероятно, помог глубокий ночной сон, который всегда бывает после похмелья. А может, это странное ощущение цели. С тех пор как я подробно ознакомилась с делом Айви Макинтайр, у меня словно переключили какой-то тумблер в мозгу. Не тот тумблер, который разом стер бы все воспоминания, всю боль. Нет, он запустил механизм, который просто подталкивал меня, заставляя углубляться в эту странную историю. Я будто каким-то чудом оказалась вдруг в фильме, представления не имея о его сюжете и развязке, не зная даже, предполагается ли она там вообще.

И все же… за работу.

Позвонив в прокат автомобилей, я договорилась, что заберу машину часа через два. Потом по мобильнику позвонила в справочное бюро Таунсенда. Мне повезло. Все номера, которые я запросила, удалось получить, за исключением телефона Джорджа и Бренды Макинтайр, который, по словам оператора справочной, недавно был удален из списка. После этого я сделала несколько звонков, начав с Дуэйна Пула. Он оказался человеком с приятным голосом, в котором я уловила врожденную деликатность и доброту. Я назвалась Нэнси Ллойд (имя это я просто-напросто выдумала), журналисткой из «Ванкувер сан», объяснила, что собираюсь сегодня днем в Таунсенд, и попросила его уделить мне полчаса.

— Да я как будто уже все рассказал, что знал, — засомневался он.

— Я вас понимаю… — я была непреклонна, — но у меня есть серьезные сомнения, не допущено ли в этом деле ошибки, не слишком ли поспешно принято решение. Мне кажется, Джорджа Макинтайра схватили, осудили и четвертовали, даже не разобравшись как следует с уликами.

— Я тоже об этом подумал, — подхватил Джейн Пул, — пока у него в мастерской не нашли эту деталь одежды. А сейчас все говорят, что кровь и ДНК совпадают…

— В два тридцать мы бы могли увидеться?

— Ну, наверное, — протянул мой собеседник. Судя по голосу, он был от этого не в восторге, но не хотел показаться невежливым.

После этого я позвонила преподобному Ларри Корсену и попала на автоответчик. Я оставила сообщение о том, что звонила Нэнси Ллойд из «Ванкувер сан», которая хотела бы встретиться с ним сегодня или завтра. Согласен ли он дать интервью? Конечно, я рисковала, давая название газеты. Человеку подозрительному не составит труда связаться с редакцией и обнаружить, что я самозванка. Но я понадеялась на то, что пастору так явно льстило внимание прессы, что он примет это предложение за чистую монету… тем более что предварительно я проверила и убедилась, что никто из этой газеты еще не брал у Корсена интервью.

Позвонила я и в школу, где училась Айви Макинтайр, и сказала, что хотела бы поговорить с директором. Когда я представилась, меня соединили с заместителем директора, госпожой Мисси Шалдер. Она объяснила, что в школе принято решение не давать никаких интервью для прессы.

— Нам нечего сказать по этому поводу, — пояснила она.

— А вы сами знали Айви? — не отступала я.

— Разумеется, я знала Айви, — сказала она. — Я два года была воспитателем в ее классе. Хорошая девочка. И папу своего любила, несмотря на то что порой он выходил из себя.

— А случалось ли, чтобы его гнев обращался на дочь?

— Что вы хотите этим сказать? — спросила миссис Шалдер.

— Ничего, мэм, и обещаю, этот разговор останется между нами.

— Все так говорят.

— Хорошо, строго между нами скажу: мне кажется, что он этого не делал.

— А почему вы говорите об этом, мисс…

— Ллойд. Нэнси Ллойд. А причина, по которой я об этом говорю, проста: я прекрасно понимаю, что виновник преступления не стал бы прятать у себя окровавленное белье жертвы.

— В этом я с вами согласна, — заговорила Мисси Шалдер быстрым, взволнованным шепотом, — и хочу сказать вам еще кое-что, мисс Ллойд. Мне никогда не нравилась его жена. А уж с тех пор, как она ударилась в религию… хм… «несносная» — пожалуй, вот самое мягкое слово, которым я могу ее охарактеризовать. Возможно, Джордж из простых, не очень хорошо зарабатывает и, случается, может выйти из себя… Да и со своим мальчиком, Майклом, никогда не ладил… Правда, мне всегда казалось, что парнишка у них непутевый…

— Почему вы так думали?

— Он вечно крутился возле этих типов, байкеров, попробовал наркотики, постоянно хамил отцу. Джордж, как я слышала, по-настоящему рассвирепел, когда обнаружил, что Майкл балуется метамфетамином, а Бренда, его жена, встала на защиту своего «бедного, запуганного и забитого мальчика» и отправила его к своим родителям. Майклу, правда, удалось сойти с кривой дорожки, он стал шофером, водил грузовики через всю страну. Но будь я репортером, разнюхивающим сведения по этому делу, обратила бы особое внимание на женушку. Как она была подзаборной швалью, так и осталась.

Знаете, из какой она семейки? Мать занималась когда-то проституцией в Виннипеге — ничего не скажешь, подходящая работа для девушки. А что за отец у нее был… Однажды он так избил ее старшего брата из-за пустяковой ссоры, что парнишка неделю пролежал в коме, а полностью так никогда и не восстановился. Папаша отсидел в тюрьме семь лет за этот пустячок.

А о самой Бренде поговаривают, будто там, в Ред Дире — это городишко, в котором она росла, — она забеременела в тринадцать лет, после того как собственный отец ее изнасиловал. Беременность была прервана. Папаше все сошло с рук, в полицию никто обращаться не стал. А через три года после этого она встретила Джорджа Макинтайра. Тому было двадцать четыре года Он тогда был водителем грузовика и, на свою беду, углядел Бренду в кафе в Ред Дире, куда обычно заглядывали дальнобойщики. Дело кончилось тем, что они занялись «этим самым» у него в кабине. И кто бы сомневался, она забеременела…

Значит, Джордж Макинтайр с юных лет имел обыкновение снимать легкодоступных женщин в своих поездках, используя для любовных утех спальное место в своей кабине.

Интересно, почему он решил проявить благородство к Бренде и женился на ней… и как она сумела его найти, поняв, что ждет ребенка? По словам Мисси Шалдер, супруги прожили в Ред Дире шесть лет, Айви тоже родилась там. Потом Макинтайр потерял работу из-за того, что злоупотреблял алкоголем. Семья переехала в Таунсенд, где отцу посчастливилось получить место в столярной мастерской у старого друга семьи, Дуэйна Пула. А потом начались неприятности.

Я только успевала черкать в своем блокноте, пока Мисси Шалдер выплескивала сведения, у меня даже закружилась голова — так, наверное, бывает с настоящими журналистами, напавшими на золотую жилу сведений.

— Можно мне еще кое-что у вас узнать? — спросила я.

— Вообще-то, мне кажется, я и так наговорила достаточно.

— Один последний вопрос: две девочки, которые пропали в этих местах раньше…

— Вы имеете в виду Хильди Кребс и Мими Пуллинджер?

Я записала имена.

— Да-да, именно их, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — Хильди и Мими.

— Ну, Хильди пропала в две тысячи втором году, а Мими — в две тысячи пятом. Те девочки были постарше, чем Айви сейчас. Лет по пятнадцать-шестнадцать. Дело в том, что обе они были из тех подростков, которые вечно ухитряются вляпаться во всякое дерьмо. Хильди залетела в четырнадцать лет, а потом потеряла ребенка и сама еле выжила из-за передозировки наркотиков. А Мими дважды исключали из школы за то, что та нюхала клей в женском туалете, потом она убегала из дому с байкером…

— Что за тихий, мирный городок ваш Таунсенд…

— Только не вздумайте написать что-нибудь этакое в своей газете. В общем и целом Таунсенд — место вполне нормальное. А отребья и подонков хватает везде. Нам просто так уж особенно повезло, что здешние подонки ославили нас во всех газетах, ведь проныры журналисты вроде вас так и роются, откапывают всякую грязь… не хотела вас обидеть, разумеется.

Я решила, что с Мисси Шалдер мне дьявольски повезло: она оказалась кладезем новостей и к тому же, видимо, наслаждалась ролью правдолюбца и циника.

— Не можем ли мы встретиться с вами за чашечкой кофе, когда я окажусь в Таунсенде?

— Черт, только не это, — воскликнула она. — Я хочу сказать, мне в этом городе жить да жить, понимаете? И если здесь увидят, как я судачу с некоей любопытной особой, которая сует свой нос в наши дела, мне несдобровать. Но могу дать пару подсказок. Вы ведь нездешняя, из Ванкувера, так попробуйте расспросить насчет ночлежек Ист-Гастингса. Ходили слухи, что и Хильди, и Мими скрываются там. Притон наркоманов. А вот и второй за это утро мудрый совет: повторю то, что уже говорила, — обратите внимание на женушку. В этой истории именно она — олицетворение зла. Но смотрите, если вы меня процитируете…

— Не бойтесь, этого не случится, — уверила я ее.

После разговора я отправилась в ближайшее интернет-кафе и нашла все, что смогла, по делу Хильди Кребс и Мими Пуллинджер. Все рассказанное мне Мисси Шалдер оказалось чистой правдой: девицы действительно были трудными подростками, попадали во всевозможные переделки, встречались с парнями — сущими идиотами. Потом два исчезновения с интервалом в три года, которые тогда никому не пришло в голову сопоставить и которые всплыли теперь в связи с делом Айви Макинтайр.

Я распечатала все материалы по двум пропавшим девочкам и подумала, что стоит проверить, не согласятся ли их родители побеседовать с лже-корреспонденткой «Ванкувер сан». Потом через Гугл я собрала всю возможную информацию по Майклу Макинтайру. Ничего интересного. Правда, он публично заявил, что сам он люто ненавидит отца, однако дочери своей Джордж никогда не смог бы причинить зла… но что это меняло? Разумеется, ровным счетом ничего. Как обычно бывает в подобных случаях, все так стремились к скорейшей развязке — поскорее обнаружить негодяя и увидеть, как его покарают, — что готовы были сочинить сюжет, соответствующий их цели. В данном случае сюжет опирался на допущение, что именно Джордж Макинтайр — убийца среди них.

По дороге на юг, в Таунсенд, я слушала местное радио, «Си-би-си» Калгари. В новостях сообщалось, что следствие по делу продолжается и в Калгари, где до сих пор содержали под стражей мистера Макинтайра, и в Таунсенде. По всей вероятности, бригада экспертов из полиции обследовала сейчас каждый угол мастерской Джорджа, не пропуская ни единой пылинки.

Ну, валяйте бегайте по мастерской со своим чертовым микроскопом, суйте нос во все щели. А пока вы там так заняты, я, пожалуй, последую совету Мисси Шалдер, которая лучше вас понимает, что за люди здесь живут: cherchez la femme.

Именно этим я и собиралась заняться, если, конечно, Бренда Макинтайр согласится со мной встретиться.

Дорога на юг тянулась вдоль нескончаемых, разросшихся пригородов Калгари. В какой-то момент они вдруг остались позади, и я оказалась на просторе. С одной стороны, мне хотелось осмотреться и разглядеть места, которые я проезжала. С другой, однако, я понимала, что это может привести к непредсказуемым последствиям, особенно если вспомнить давешнюю поездку в прерии с Верном. Но можно только подивиться тому, как человек, если нужно, способен ограничить свое периферическое зрение и просто смотреть, как катится под колеса дорожное полотно.

Я наконец оторвала глаза от шоссе, когда въехала в Таунсенд. Местечко оказалось невзрачным: безликий проулок с многочисленными автомастерскими и лепившимися к ним неизменными декорациями («Пончики Тима Хортона», «Красный омар», «Бургер Кинг») вливался в короткую Мэйн-стрит с невыразительными серыми постройками из цемента и двумя-тремя домами красного кирпича родом из пятидесятых. Был здесь банк. Был супермаркет. Имелась лавка, где продавали товары для отдыха. Был небольшой старомодный ресторанчик. Обнаружился довольно убогий книжный магазинчик, предлагавший в основном блокбастеры в бумажных обложках (и все же здесь был книжный магазин). Нашелся и бар. Я подумала было о старом, как мир, репортерском трюке — зайти в местный салун и завести разговор с владельцем, в надежде вытянуть у него какую-то полезную информацию. Но в маленьких городках слухи распространяются мгновенно, а я не хотела, чтобы о моем присутствии здесь стало известно слишком скоро. Лучше держаться в тени и не возвещать о себе миру.

Дуэйн Пул жил на небольшой улочке совсем рядом с уродливой школой из шлакобетонных блоков, именно ее и посещала Айви. На участке в пол-акра стоял простой одноэтажный дом под плоской крышей, а большую часть территории, изначально предназначавшейся для сада, занимал строившийся гараж. Услышав доносившийся оттуда визг циркулярной пилы, я пошла на звук. Дверь была отворена. Пул в защитных очках подталкивал большую обработанную доску в зубья пилы. Дождавшись, пока аккуратно отпиленный кусок упадет, он поднял голову и заметил меня.

— Нэнси, да? — спросил Пул, стаскивая защитные очки.

Это был невысокий и худой человек, ближе к шестидесяти годам, в клетчатой шерстяной рубахе, мешковатых джинсах, а под защитными оказались обычные очки в круглой металлической оправе. Легко было представить себе, как лет тридцать назад он, с длинными волосами и с нарисованным на майке галстуком, весело передавал по кругу кальян с марихуаной. А сейчас передо мной стоял спокойный, сдержанный мужчина, по всей видимости весьма застенчивый. Мастерская его содержалась в идеальном порядке: все инструменты разложены по полочкам, у одной стены выстроились готовые шкафы и комоды (мастерство, с которым они были сделаны, впечатляло), на другой были приколоты чертежи и рисунки, там стоял большой деревянный письменный стол. Над столом висела фотография Дуэйна с молодым человеком в форме Канадских вооруженных сил.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться. — И с этими словами я пожала протянутую руку.

— Вы — пятая из журналистов, перешагнувших эту дверь, — сообщил Пул.

— Я не отниму у вас много времени.

Он направился к столу, на котором булькала кофеварка.

— Повезло вам, — сказал он. — Я как раз засыпал свежую порцию.

— Это ваш сын? — Я показала на фотографию, которую заметила за пару минут до того.

— Да, это Дэвид. Он сейчас не здесь, в Афганистане. Базируется возле Кандагара с канадским подразделением сил НАТО.

— Для вас, должно быть, это и гордость, и тревога, — заметила я, тщательно подбирая слова.

— Скорее второе, — ответил он. — Не понимаю, если честно, что мы там делаем. Но я не политик, а раз уж мой мальчик выбрал военную службу, значит, должен брать на себя и риск, связанный с этой профессией.

Пул налил мне кофе в кружку и предложил простой деревянный табурет, а сам пристроился на краю стола. Мне показалось, что он уже жалеет, что согласился на этот разговор.

— Знаете, Джордж, наверное, самый талантливый столяр из всех, кого мне в жизни приходилось видеть. Когда я ходил в подмастерьях — сорок лет назад, — мне все давалось с трудом и приходилось попотеть над каждой операцией, чтобы освоить и научиться делать как следует. А Джордж, помню, не успел подойти к токарному станку, как через час уже так ловко орудовал, будто всю жизнь только тем и занимался. А как он на лету схватывал всякие тонкости — вроде того, как резать дерево поперек волокна, — настоящий самородок.

— Он обсуждал с вами свои семейные дела и проблемы?

— Первые полгода, как он пришел сюда, все разговоры были только о деле. Ему нужно было освоить ремесло, и парень старался изо всех сил. Он, к слову сказать, получал тогда пособие по безработице, а правительство провинции платило к тому же то, что называется стипендией на время переподготовки, пока он учился в моей мастерской. Это немного, долларов двести в неделю, а я чувствовал, что в семье у него с деньжатами туго, тем более что и жена тогда еще не работала. Но Джордж, как я и говорил, старался изо всех сил, пока не явился однажды утром с повязкой на глазу. Я спросил, что случилось. Он признался, что Бренда напилась и жутко поскандалила с Айви, орала на нее, хлестала по щекам. Когда Джордж попытался отнять у нее девочку, Бренда схватила утюг и ударила его прямо по голове, чуть не попала в правый глаз. Бедняге пришлось самому вести машину до больницы, там ему наложили пять швов, а он — вот это, я считаю, было большой ошибкой — не выдал Бренду, сказав дежурному врачу, что глаз ему подбили в пьяной драке. Тот так и пометил в его карточке. И эту запись использовали против Джорджа после ареста Бренды, тем более что у них был еще один скандал, когда она сломала ему нос. А он опять наврал докторам, что это по пьяни. Вот так и возникли две «драки в баре», которые ему же вышли боком: теперь это, видите ли, лишнее доказательство его буйного нрава.

— Постойте-ка, вы сказали «лишнее доказательство». Что же, были и другие инциденты, помимо этих двух?

— Да, один раз он ударил ее под ложечку, это факт. Но Джордж говорил, что дал ей сдачи только после того, как она вырвала у него клок волос, а потом плеснула на него кипятком из кастрюли, так что он еле увернулся. Одним словом, после того удара она скрючилась пополам и стукнулась головой о кухонный стол. Тут зашла Айви и увидела мать на полу без сознания. Она побежала к себе комнату, заперлась и вызвала копов. Приехала полиция и арестовала ее отца.

— А он хотя бы объяснил им, как было дело?

— Бренда все повернула по-своему: дескать, он разъярился за то, что она плохо готовит, и избил ее.

— Наверняка копы говорили и с девочкой. Айви не подтвердила, что ее мать и раньше нападала на Джорджа? — поинтересовалась я.

— Девочка была до смерти запугана своей мамашей. Та вечно грозила ей всякими ужасами — ну, что отправит дочку в интернат для испорченных детей, если не будет слушаться. Да к тому же у Айви уже была репутация непутевого, трудного ребенка, так что ее слово против материнского… А Джорджа и так уж считали лжецом из-за того, что он раньше говорил доктору…

Пул вдруг замолчал, уставившись в свой кофе.

— Говорят, он до сих пор еще не сознался в том, что убил Айви, — сказал он наконец. — Вроде бы твердо стоит на своем.

— Вы ему верите?

— Отчасти да — ведь он так ее любил. Но у них бывали и жуткие моменты. И потом, я всегда был на его стороне. Но когда он напивался, как будто начиналась история про Джекила и Хайда. Я строил большие надежды, думал, что когда-нибудь мы станем равноправными партнерами. У нас было три больших заказа, и тут началось: он или появлялся с такого бодуна, что не мог ни за что взяться, или вообще не появлялся. Как я уговаривал Джорджа завязать, даже предлагал ему два месяца отпуска, чтобы прийти в себя и протрезветь. А он ничего не хотел слушать. И однажды заявился утром в стельку пьяный и злой как черт — до того, что схватил штакетину и стал ей размахивать и грозить, что убьет меня.

— И что же было дальше?

— В разгар этой разборки пришла моя жена, и ей ничего не оставалось делать, как вызвать полицию. Мне кое-как удалось выскользнуть из мастерской. Джордж начал крушить шкафы, которые мы тогда делали. Но вот что поразительно: он поразбивал только те шкафы, которые сам и построил. А потом свалился на груду обломков на полу и заплакал. Точнее, зарыдал в голос, как будто не было на всем свете никого более одинокого и несчастного… да так оно, наверное, и было. Подоспела полиция. Я сказал, что не хочу писать заявление и открывать дело, но они все равно задержали Джорджа, чтобы провести «психологическую экспертизу». Вот так добавилась еще одна запись не в его пользу. Копы подержали его два дня и отпустили, и он написал мне длинное письмо, очень грустное, о том, что он решил завязать и ненавидит себя за то, что хотел на меня напасть. Я ответил, что, разумеется, принимаю его извинения и считаю его блестящим столяром, но с тех пор вместе мы больше не работали. Не смогли, это даже и не обсуждалось. Я никогда больше о нем не слыхал. Пока Айви не пропала…

— А как насчет его сына, Майкла?

— Он мне никогда не нравился. Смурной парень, дерзкий и с большим гонором, и притом звезд с неба не хватает, как и большинство людей с высоким самомнением. Я знаю, что он частенько цапался с отцом и однажды нахамил, а Джордж в ответ отпустил ему такую оплеуху, что сбил парня с ног. Еще одно свидетельство против Джорджа, а только не надо забывать, что из себя он вышел, узнав, что Майкл занялся продажей наркоты. В общем, как видите, дружная и счастливая семейка.

— Вы так и не ответили, верите ли, что Джордж сделал это.

Снова долгий тяжелый взгляд на дно кружки с кофе.

— Вы на меня собираетесь ссылаться?

— Нет, если вы не захотите.

— Не надо. Интуиция мне подсказывает, что он никогда не причинил бы зла Айви. Но я же помню, как он тогда напал на меня. И знаю, что, когда у него в брюхе оказываются девять кружек пива, он делается как сумасшедший и бог знает на что тогда способен. И потом эта улика — ее белье у него в сарае. Так что ничего не могу сказать наверняка — все возможно. Все. Вот к таким примерно выводам я пришел.

Я спросила, с кем еще он посоветовал бы мне поговорить.

— Ну, например, с Ларри Корсеном, хоть мне и не нравятся святоши, гладкие, будто крупье из Лас-Вегаса, если вы понимаете, о чем я.

— Удачное сравнение. Может, я его у вас позаимствую.

— Только если не станете на меня ссылаться.

— С кем-то еще стоит побеседовать? — спросила я.

Пул отрицательно покачал головой и добавил:

— Если поговорите с народом в городе, вам любой скажет, что Джордж виновен, и сомневаться нечего… тем более что его женушка теперь поладила с боженькой. Но я сомневаюсь. Я очень сомневаюсь.

Уходя, я поблагодарила Дуэйна за уделенное мне время и спросила, как проехать к дому Макинтайров.

— Это тут рядом, через две улицы, — объяснил он. — Да вы сразу увидите, там перед входом телевизионные фургоны припаркованы. По-моему, эти стервятники ждут момента, когда обнаружат тело Айви, чтобы заснять, как Бренда бьется в истерике.

— Когда мать теряет ребенка… — услышала я собственный голос и опустила голову.

— Уж я-то это понимаю! Дня не проходит, пока мой парень в Афганистане, чтобы я об этом не думал. О том, как… если… хватит ли у меня сил…

Он снова начал изучать свой кофе.

— Мне кажется, я слишком много наговорил.

Распрощавшись с Дуэйном, я немедленно отправилась в «резиденцию» Макинтайров. Как и говорил Пул, найти дом оказалось просто. Снаружи у дома были припаркованы пять больших фургонов — передвижные телевизионные станции. Вокруг тусовались операторы и звукорежиссеры всех мастей, они переговаривались, курили, пили кофе из бумажных стаканчиков, вид у всех был усталый. Позади виднелся небольшой обветшалый дом. Крышу давно пора было подновить, да и крыльцо нуждалось в ремонте. На веревке сохло выстиранное белье, затвердевшее на морозе. В палисаднике перед входом красовался проржавевший допотопный автомобиль. Подобная картинка — а увидеть ее можно в любом рабочем районе по всей Северной Америке — служит ярким свидетельством социального неблагополучия, низкого уровня образования и полного отсутствия надежды на то, что жизнь наладится. У бедняги Джорджа Макинтайра не было шансов. То, что поведал мне Дуэйн Пул (а до него Мисси Шалдер), рисовало портрет человека, постоянно пребывавшего в домашнем аду. Мне припомнились собственные жизненные перипетии, сначала с родителями, потом с Тео, то ощущение беспомощности, когда опускаются руки, когда кажется, что вокруг тебя одни предатели. Джордж Макинтайр негодовал на окружающих и пил. Я негодовала на окружающих и делала вид, что справляюсь с ситуацией, отрицая таким образом свою депрессию. Джордж Макинтайр потерял ребенка. Я потеряла ребенка. Пусть детали наших трагедий сильно различались, нас объединяло одно: обоих бесила несправедливость других людей. И это уничтожило самое важное, что было в жизни каждого из нас.

Я колесила по Таунсенду еще с полчаса. Снова проехала мимо школы. И обратила внимание на полное отсутствие каких-либо зажиточных или хотя был мало-мальски приличных домов. Эта местность не была отмечена признаками богатства. Я зашла в крохотный ресторанчик выпить кофе. Сидя у барной стойки, я попробовала завести разговор с обслуживавшей меня женщиной с каменным лицом.

— Жалко эту девочку, Макинтайр, правда? — спросила я.

— Угу, — буркнула она, окинув меня подозрительным взглядом.

— Вы ее знали? Или кого-то из ее семьи?

— Кто не знает Макинтайров!

— Хорошие они соседи?

— А вы небось журналистка?

— Может быть.

— Какой-то неопределенный ответ.

— Да, я журналистка.

— А, ну тогда вот что: я вам больше ничего не скажу.

— Я просто делаю свою работу, — сказала я.

— А я делаю свою — занимаюсь своим рестораном и не отвечаю на ваши вопросы. Джорджу Макинтайру и без вас сейчас проблем хватает…

— Это ведь тоже своего рода ответ, а?

— Вы пытаетесь передернуть мои слова?

— Совсем нет, но по тому, что вы сейчас сказали, мне показалось, что вы не считаете Джорджа Макинтайра олицетворением зла.

— Я не буду поддерживать этот разговор.

— Он что, правда был таким дурным, как пытаются представить газеты?

— А вам-то что? Вы тоже на их стороне.

— Я ни на чьей стороне.

Позади нас раздался голос:

— Бренда Макинтайр — святая женщина.

Обладательницей голоса оказалась женщина лет сорока, полная, одетая в коричневую униформу из синтетики, какую заставляют носить служащих супермаркетов «Сэйф вей». Взглянув на эту форму, я немедленно вспомнила, что и сама Бренда Макинтайр носит такую же.

— Вы с ней из одной церкви? — обратилась я к женщине.

— Она из Ассамблей, а я — из Церкви Христа. Но мы обе из тех, кого коснулась десница Господа. И мне доподлинно известно, как страдает сейчас Бренда, но у нее есть ее вера, и вера поддерживает ее.

Из-за стойки послышался голос хозяйки:

— По-моему, ты уже достаточно сказала, Луиза. И мне кажется, нам нужно попросить гостью допить свой кофе и покинуть нас по-хорошему.

— Я просто хотела помочь, — протянула Луиза.

— Спасибо вам, вы очень помогли, — сказала я.

— Не забудьте, вы мне должны доллар двадцать пять за кофе, — напомнила хозяйка.

Когда я выходила, у меня зазвонил мобильник.

— Нэнси Ллойд? — произнес голос, уже хорошо знакомый мне благодаря многочисленным теле— и радиоинтервью. — Говорит преподобный Ларри Корсен. Вы сейчас, случайно, не в Таунсенде?

Как он узнал… или просто догадался?

— Да, я на самом деле здесь.

— Хм… правда, день у меня очень загружен, и не только из-за бедной малютки Айви Макинтайр. Но я мог бы уделить вам пятнадцать минут, если подъедете в церковь прямо сейчас.

— Благодарю, — отозвалась я и торопливо записала под его диктовку, как ехать.

Я могла бы этого не делать, потому что уже видела: церковь Божьих Ассамблей располагалась в самом конце того проулка с авторемонтными мастерскими. Это было скромных размеров здание, сооруженное из красного кирпича и внешне напоминавшее закусочную сети «Международный дом блинчиков». Справа от главного входа висел большой плакат размером с рекламный щит, изображавший пару одетых с иголочки, подчеркнуто благопристойных, подчеркнуто белых родителей лет тридцати пяти, обнимавших двух одетых с иголочки, подчеркнуто благопристойных, подчеркнуто белых детишек (мальчика и девочку, разумеется) лет девяти-десяти. Сердце у меня сжалось от щемящей грусти, которая всегда охватывала меня при виде родителей с детьми — неважно, нарисованных или настоящих. На этот раз, правда, тоска оказалась менее острой — уж слишком приторно-умилительно выглядела эта «глянцевая» семейка… что уж говорить о слащавой надписи вверху: «Божьи Ассамблеи Таунсенда — здесь чудесным образом исцеляются любые семьи!»

Уж не так ли, как была «чудесно исцелена» семья Макинтайров?

Я оставила машину на просторной парковке — ее внушительные размеры говорили то ли об успешной пастырской деятельности Корсена, то ли о его неуемном, ни на чем не основанном оптимизме. Ближе к церкви был припаркован большой новенький «лендровер-дискавери». Я догадалась, что автомобиль принадлежит Корсену, тем более что на претенциозных номерных знаках вместо цифр было вытиснено слово «ПРОПОВЕДНИК». Двери в церковь были открыты. Я вошла. Вестибюль пестрел фотографиями в натуральную величину — портретами счастливых прихожан, большинство из которых тоже выглядели так, будто подрабатывали фотомоделями в каталогах модной одежды. На каждом плакате красовался какой-нибудь девиз: «Божественная любовь покоряет всех!», «В Ассамблеях Таунсенда мы все едины!» — и, наконец, всего два слова: «Хвала Господу!» Здесь же стояли ящики для пожертвований, над которыми тоже висели изречения: «Жертвовать — вот истинная радость!» и «ОН всегда готов прийти тебе на помощь!» Я никогда не бывала в странах Восточной Европы в коммунистическую эпоху — в силу малого возраста, но мне представилось, что там в общественных местах, наверное, были повсюду развешаны воззвания, призывавшие покорное население: «Выполним пятилетний план в четыре года!»

Вот только едва ли восточноевропейские аппаратчики могли позволить себе одеваться так, как Ларри Корсен. Он, должно быть, услышал, как я вошла, потому что почти сразу выглянул в вестибюль. На нем были шоколадного цвета кардиган, фиолетовая рубашка с пасторским воротничком-стойкой, слегка расклешенные синие джинсы и (видимо, как напоминание о том, что мы находимся в Альберте) начищенные до блеска черные ковбойские сапоги. На вид ему было слегка за сорок, густые светлые волосы тщательно уложены, а зубы — это я заметила еще раньше, увидев его по телевизору, — очень белые. Он заговорил звучным, умиротворяющим голосом:

— Нэнси, весьма рад… — И протянул мне руку.

— Я постараюсь не отнять у вас много времени, святой отец.

— Карри, просто Ларри.

— Хорошо, Ларри…

— Так вы из «Ванкувер сан»?

— Совершенно верно.

— Чудесная газета. Вы, стало быть, родом из Британской Колумбии?

— Нет, я с востока.

— Откуда же, поточнее?

— Онтарио.

— А еще точнее?

— Дандас, — брякнула я наудачу, вспомнив недавно прочитанную газетную заметку об известном канадском рок-певце, ставшем классным фотографом, — его детство проходило как раз в Дандасе.

— Дандас! Вы шутите! Мое пасторское служение начиналось именно в Дандасе!

Да, просто отлично…

— Знаете церковь Ассамблей на пересечении Кинг-стрит и Сайденхем-стрит? — не унимался он.

— Знаю, конечно. Я много раз ходила мимо нее.

— Совсем рядом с бухтой.

— Да-да. Такое довольно современное здание.

— Как и все церкви Ассамблей. Мы — довольно новая для Канады деноминация. Входите, я покажу вам, где мы молимся.

Когда он распахнул дверь, ведущую внутрь, мне вдруг стало страшно. Что за идиотизм был выбрать крохотный городишко в качестве своей придуманной родины? Почему я не назвала Торонто или Монреаль — крупные города, где человеку гарантирована анонимность?

Ладно, кажется, он это проглотил…

Основное помещение церкви оформлением походило на спортивный стадион, разве что слегка поменьше размером. Ряды сидений из белого винила, на просцениуме — кафедра. На сцену со всех сторон направлены юпитеры. В глубине стоял ослепительно-белый орган с позолоченными трубами и располагались хоры, способные вместить, как мне показалось, не меньше сотни певчих.

— Это грандиозно, — заговорила я. — И по-моему, очень подходит для телепроповедничества.

Я говорила нейтральным тоном без тени издевки. Но ответная улыбка Корсена вышла напряженной, словно он пытался понять, что кроется за моими словами.

— Если под телепроповедничеством вы подразумеваете распространение Слова Божия с помощью электронных средств информации, тогда да, это именно то, к чему мы как Церковь, несомненно, стремимся. Конечно, мы просто жители захолустного канадского городка. Но вы же знаете, Орал Робертс[113] начинал в маленькой церкви в Тульсе, штат Оклахома, — и посмотрите, как распространились его идеи: собственная программа на телевидении, которую смотрят по всей стране, и даже собственный университет. Вы должны меня понять: у меня нет персональных амбиций. Скорее мои интересы можно назвать общинными, относящимися к той небольшой, но крепкой общине, которую являет наша церковь Божьих Ассамблей в Таунсенде, общине с большим духовным потенциалом в том, что касается распространения Благой Вести, которая есть Господь наш Иисус Христос.

— Сколько членов насчитывает ваш приход?

— Более двухсот весьма преданных вере сердец…. вам может показаться, что это немного, и все же, осмелюсь заметить, цифра впечатляющая для городка с пятью тысячами жителей. Покажите мне еще хоть одну церковь в Таунсенде, собравшую пять процентов населения.

Корсен жестом предложил мне присесть на одно из виниловых сидений. Сам он уселся ко мне довольно близко.

— Могу я поинтересоваться, а к какой церкви относитесь вы? — спросил он.

— Ни к какой.

— Понимаю. А почему так?

— Наверное, потому что я неверующая.

Он кивнул и одарил меня неопределенной улыбкой, одновременно покровительственной и сочувственной.

— Для многих вера — самая трудная вещь на земле. Но ведь одновременно она и самый большой дар, какой только мы можем получить. К ней прилагаются Вечная Жизнь после смерти и прекрасное содружество душ, поддерживающих вас еще здесь, на Земле.

Я вытащила ручку и блокнот.

— Это намек, что мне пора прекратить говорить на эту тему? — спросил он.

— Я просто не хотела бы отнимать у вас время.

— Прекрасный ответ, — улыбнулся он, — хотя и не по существу. А в детстве — вас растили в вере, Нэнси?

— Мой папа не верил ни во что, а мама была членом унитарианской церкви — а эта вера для вас, насколько я понимаю, равносильна полному неверию.

— Что ж, унитарианцы не верят в доктрину Троицы и в грядущее Царство Небесное и даже в существование сверхъестественных чудес… Поэтому, положа руку на сердце, мне трудно понять, какое удовлетворение получают унитарианцы от своей религии.

— Это вера, основанная не на определенности, а на сомнении.

— Могут ли вера и сомнение идти рука об руку?

— Разве они не идут рука об руку всегда? Невозможно верить, не сомневаясь.

— В другое время я бы поспорил. Вера отрицает сомнения. Вера дает нам прочность, необходимую для противостояния жизненным испытаниям. Вера дает точные и определенные ответы на самые трудные вопросы, встающие перед нами. И не кажется ли вам, что это и есть огромное утешение?

— Если вам нужны определенные ответы, тогда конечно.

— Нам всем нужны определенные ответы, — сказал Корсен.

— Такова ваша точка зрения, а я думаю иначе.

— А вы, значит, способны жить в непрестанных сомнениях, какими бы болезненными они ни оказались?

— Может, еще более болезненно притворяться, что веришь, если на самом деле веры не имеешь.

Намек на улыбку появился на губах Ларри Корсена. Он наслаждался нашей беседой, тем более что для меня она была неприятна и он это видел.

— Вера есть у каждого из нас, Нэнси. И в каждом из нас живет сила, способная нас обновить. Нужно лишь предаться ей и принять тот Величайший Дар, который мы можем получить еще здесь, в этой жизни.

— А Бренда Макинтайр сумела обновиться?

Преподобный снова заулыбался:

— О да, Бренда преобразилась чудесным образом. Когда эта женщина пришла ко мне впервые, состояние ее было критическим. Озлобленная, агрессивная, алкогольно-зависимая, она гневалась на весь мир…

— Способна она на насилие? — спросила я.

— Она никогда не скрывала, что росла в семье, где допускалось насилие, потом вышла замуж за человека, способного на насилие, и потому насилие было знакомо ей не понаслышке.

— Но была ли она сама на это способна?

— Поясните, что именно вы понимаете под насилием.

— Рукоприкладство по отношению к собственным детям…

— Я уверен, она шлепала детей, когда они шалили. Но напасть на Джорджа? Поймите, все наоборот. Это она многократно подвергалась атакам с его стороны.

— Даже несмотря на то, что многие люди, с которыми я успела поговорить, утверждают, что ваша прихожанка не раз нападала на Джорджа Макинтайра и применяла силу.

На словах «ваша прихожанка» Ларри Корсен поджал губы. Ему ужасно не понравилось это выражение.

— Кто же они, эти «многие люди»? — холодно спросил он.

— Я не стану раскрывать свои источники.

— Ну, а я безусловно могу открыть тот факт, что насквозь вижу душу Бренды Макинтайр, потому что, приняв Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя, она покаялась передо мной во всех своих грехах… грехах, от которых она теперь очистилась. И могу безусловно засвидетельствовать, что она никогда не проявляла насилия по отношению к своему жестокому и вспыльчивому супругу.

— Айви Макинтайр тоже очистилась от своих грехов? — осведомилась я.

— Айви еще находилась на пути к принятию дара искупления, когда пропала.

— Этим вы хотите сказать…

— Бренда несколько раз приводила дочь в церковь. Девочка начала осваиваться, познакомилась с прихожанками своего возраста. Мы с ней неоднократно встречались и вели долгие беседы с глазу на глаз.

— И о чем вы беседовали?

— О проблемах в ее жизни. О том, что она принимала грех как образ жизни. О ее слабости к мальчикам и наркотикам.

— В тринадцать она уже потеряла невинность?

— Я этого никогда не говорил.

— Тогда что вы имели в виду, сказав о «неприятностях с мальчиками»?

— То, что сказал. У нее были неприятности с мальчиками.

— А в отношении наркотиков?..

— Айви призналась мне, что курила травку.

— Не такой уж необычный опыт для многих тринадцатилетних подростков.

— Вы, кажется, одобряете то, что подростки курят марихуану?

— Нет, я лишь сказала: то, что тринадцатилетняя девочка разок ее попробовала, не является шокирующим откровением.

— И вы тоже пробовали ее в тринадцать лет?

— Нет, мне было шестнадцать.

— И вам настолько это понравилось, что вы продолжали курить?

— Вообще-то нет.

— Ну вот, а Айви понравилось…

— Тогда признаю свою ошибку.

— И это правильно, — кивнул Корсен.

— Так Айви еще только предстояло «встать на путь спасения»?

— Я убежден, что если бы сейчас она покинула этот мир, то наверняка пребывала бы на Небесах с Господом. Потому что перед самым своим исчезновением она признала и приняла Иисуса своим Господом и Спасителем.

— Вы раньше об этом не говорили.

— Раньше вы меня об этом не спрашивали.

— Но спрашиваю теперь.

— Что ж, расскажу. Во время одной из наших последних частных бесед Айви наконец родилась свыше.

— И это означает, что теперь она в раю.

— Она не умерла, — возразил Ларри Корсен.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я не могу знать этого точно. Я просто верю в то, что она жива.

— В большинстве подобных случаев если ребенка не удается обнаружить в течение сорока восьми часов, дело плохо… человек, совершивший насилие над ребенком, чаще всего его убивает.

— В этом деле есть два существенных отличия. Первое — Айви не ребенок, а подросток. А подростки, когда они исчезают, часто в конечном итоге отыскиваются где-нибудь на улице…

— Как Хильди Кребс и Мими Пуллинджер?

— Совершенно верно.

— Вам известно, что они где-то бродяжничают?

— Я вынужден предположить, что они скатились на дно, выбрав дурную жизнь.

— Но если Айви была спасена перед самым исчезновением, почему же она должна оказаться на улице?

— Если только она оказалась на улице. Люди слабы, Нэнси. Им свойственно вновь и вновь впадать в грех. Они уступают своим слабостям и совершают ошибки.

— Как вы считаете, Джордж Макинтайр в самом деле причинил зло своей дочери?

— О его вине свидетельствуют улики. А кроме них, тот факт, что Макинтайр и раньше прибегал к физическому насилию по отношению к членам своей семьи.

— И во всех случаях был виновен только Джордж Макинтайр?

— Полагаю, что это именно так.

— И никогда Бренда Макинтайр?

— Вы явно подозреваете, что Бренда говорила неправду.

— Да, у меня есть такие подозрения.

— А какие у вас для этого основания?

— Потому что мне об этом говорили разные люди.

— О чем, например?

— О том, например, что она неоднократно нападала на Джорджа, что она третировала Айви, что…

— Все ложь, — перебил Корсен тихо, но решительно.

— Откуда вы знаете?

— У меня отменное чутье на ложь… и лжецов.

— Ваше чутье настолько непогрешимо?

— Я не папа Римский, — ответил пастор, — но хорошо разбираюсь в сложностях человеческой природы. И просто знаю, когда кто-то говорит неправду… или выдает себя за того, кем на самом деле не является.

Произнося эти слова, Корсен смотрел мне прямо в глаза, и я сообразила наконец, что он меня вычислил.

— Но возвращаясь к Джорджу Макинтайру… — начала я.

— Нет, давайте-ка вернемся к улицам Кинг-стрит и Сайденхем-стрит в Дандасе, — возразил Корсен. — Я сказал, что там расположена церковь Божьих Ассамблей в Дандасе. И вы ответили: «Знаю, конечно. Я много раз ходила мимо нее». А будет вам известно, что церковь Божьих Ассамблей в Дандасе никогда не располагалась на этих улицах, так же как никогда в Дандасе не было морской бухты.

— Я просто не хотела спорить, — промямлила я, понимая, что слова мои звучат совершенно неубедительно.

— Видимо, вы не желали спорить и о том, что работаете в «Ванкувер сан»? — Пастор расплылся в улыбке и продолжил: — В «Ванкувер сан» нет сотрудника по имени Нэнси Ллойд. Я знаю это, потому что после вашего звонка позвонил в газету. Учитывая волну интереса СМИ к этому случаю, считаю, что лучше как следует проверить каждого. Ваши верительные грамоты оказались фальшивкой. Что, в свою очередь, заставляет спросить: кто вы такая и почему так заинтересовались этим делом?

Я встала:

— Приношу извинения за свой обман.

— Но вы так и не ответили на мои вопросы.

— Кто я такая, не имеет значения.

— О нет, это имеет значение. Потому что сразу же для меня было совершенно очевидно: хотя вас, возможно, и не подвергали психиатрическом экспертизе, вы, несомненно, находитесь в состоянии сильного душевного потрясения. Очень сильного потрясения… настолько, что я не уверен в вашей вменяемости… Вот почему я согласился с вами встретиться и поговорить, хотя знал, что вы мне солгали. Я хотел своими глазами увидеть, что вы за особа, и понять, почему вы настолько захвачены исчезновением Айви Макинтайр?

— У меня на то свои причины. — Я посмотрела в сторону ближайшего выхода.

— Уверен, что причины у вас есть, — продолжал пастор. — Не бойтесь, я не собираюсь препятствовать вам покинуть это место. Я на вас не сержусь. Напротив, мне очень горько. Горько потому, что вы находитесь во власти гнева и озлобленности и, не в силах им противостоять, стали врагом миру и себе самой. Еще мне горько оттого, что вы, как я вижу, одиноки, лишены любви… но тем не менее отвергаете Того, Кто любит вас больше, чем кто-либо еще. Для вас Бог — это обман… хотя на самом-то деле это вы сами прибегли сегодня к обману.

— Я еще раз прошу меня извинить. Если позволите, я сейчас уйду и больше никогда вас не побеспокою.

— А я бы предпочел, чтобы вы меня побеспокоили. Как предпочел бы услышать, что вы хотите открыть сердце Господней любви и позволить Ему исцелить вас от страданий.

— Он не сделает этого, — сказала я.

— Почему вы так в этом уверены?

— У меня есть на это причины.

— Вы так решительно об этом говорите.

— Да, это так.

— Знаете, я не католик, но давно, еще в богословском училище, слышал про Паскаля. Знаете, кто это такой?

— Нет. — Я покачала головой.

— Паскаль, французский теолог, рассуждал о том, что, хотя мы и не можем доказать факт существования Бога, лучше все-таки Его признать. В конце концов, Нэнси — или как там ваше имя, — если вы сейчас упадете на колени прямо здесь, рядом со мной, и позволите мне привести себя к Иисусу, то получите дар Жизни Вечной. Подумайте об этом — Жизнь после смерти. Смерть побеждена. И не только это — вы очиститесь от всех своих грехов! А теперь приведите мне хоть один — только один — убедительный довод, почему вам не принять Величайший Дар.

Наконец я посмотрела ему в глаза:

— Потому что все это смешно.

После чего развернулась и поспешила спастись бегством.

Глава десятая

Идиотка, идиотка, идиотка…

Так выглядели мои несложные мысли по дороге назад в Калгари. Как я могла оказаться такой тупицей, такой наивной дурочкой и не предусмотреть, что его святейшество может меня проверить? Этот тип сверхамбициозен и грезит о карьере телепроповедника. Следовательно, он наверняка изо всех сил стремится не испортить свой имидж. Разумеется, он первым делом позвонил в газету, желая удостовериться, что Нэнси Ллойд и в самом деле та, за кого себя выдает.

Все пошло наперекосяк, потому что наш Корсен был парень не промах и отлично разбирался в людских слабостях. Для этого святоши я оказалась открытой книгой, он вмиг раскусил меня — и точно определил, на какие рычаги нужно нажимать, чтобы сбить меня с толку и смутить.

Напротив, мне очень горько. Горько потому, что вы находитесь во власти гнева и озлобленности и, не в силах им противостоять, стали врагом миру и себе самой. Еще мне горько оттого, что вы, как я вижу, одиноки, лишены любви… но тем не менее отвергаете Того, Кто любит вас больше, чем кто-либо еще…

Если бы Он действительно любил меня, ничего этого никогда бы не произошло. Но ответить так я не могла, чтобы не начинать долгих объяснений, касающихся Эмили, а для нашего благовестника Корсена это оказалось бы настоящей манной небесной. Несчастная мать в поисках исцеления. Мало того что ему удалось припереть меня к стенке и обличить во лжи, он виртуозно повернул дело так, что я почувствовала себя совершенно сумасшедшей… впрочем, возможно, так оно и было.

Идиотка, идиотка, идиотка… Обезумела из-за того, что какого-то несчастного неудачника ложно обвинили по сфабрикованным уликам, а ведь он, если учесть все сопутствующие делу обстоятельства, вполне мог оказаться виновным.

Теперь меня мучил вопрос, не успел ли Корсен записать номера моего автомобиля и не связался ли с копами, а те, в свою очередь, со службой проката, которая могла рассказать, что имела дело с некоей Джейн Говард из…

Идиотка, идиотка, идиотка…

Но может, он поступит, как подобает христианину и не даст этой истории хода. Возможно… только возможно… мне удастся выйти сухой из воды.

Поздно вечером я вернулась в свою квартирку. Сон не шел. Когда стало понятно, что заснуть не удастся, я вышла на улицу, пешком прошла по Семнадцатой авеню до круглосуточного интернет-кафе и начала искать в Гугле все что можно о преподобном Ларри Корсене. Большая часть материалов имела отношение к делу Айви Макинтайр, но, кроме них, мне попался официальный сайт церкви Божьих Ассамблей в Таунсенде, изобиловавший красиво отретушированными снимками Корсена, ведущего службы, возлагающего исцеляющие руки на прихожан, прикованных к креслам-каталкам, позирующего перед камерой вместе со своей супругой Бонни, белесой и довольно полненькой, и двумя дочерьми, Хэзер и Кэти. Подпись под этой фотографией гласила: «Семья — это все!» На сайте имелся также краткий биографический очерк Корсена, где рассказывалось, что он рос в «долинах Саскачевана», учился в «Библейском колледже свободы в Виргинии», потом вернулся домой в Канаду, где «начал свое служение». После краткого пребывания в церквах Божьих Ассамблей Дандаса и Торонто он «был призван для того, чтобы создать новый приход в Таунсенде, провинция Альберта. Начавшись всего с десяти прихожан, под динамичным, вдохновляющим водительством Ларри Корсена, приход увеличился в двадцать раз, став по-настоящему влиятельной духовной силой на западе Канады».

Из Торонто в Таунсенд. Это наводит на мысль, что иерархи его Церкви, должно быть, старались запихнуть парня куда подальше. А может, сочли его не по возрасту амбициозным и решили, что приход в таком захолустье — то, что нужно, чтобы преподать выскочке урок необходимого смирения.

Я распечатала все статьи, касавшиеся Корсена, и следующие два часа просидела в Интернете, собирая по крупицам все, что имело отношение к делу Айви Макинтайр, и пытаясь максимально заполнить все пробелы. Мои предрассветные исследования, впрочем, почти не принесли ничего нового, если не считать некоторых сведений о Корсене да того факта, что женщина из Режины, обвинявшая Макинтайра в домогательствах, привлекалась ранее за занятия проституцией. Звали ее Крисси Эли, и, согласно «Реджина джорнэл», совсем недавно она отозвала свое заявление против Макинтайра, пояснив, что все это было лишь недоразумением. (Непонятно только, почему об этой новости не трубили во всех СМИ… И еще одно: что подвигло барышню совершить поворот на сто восемьдесят градусов?)

Я встала из-за компьютера около семи часов утра, собрав и прихватив с собой все распечатки. Потом застегнула молнию на куртке, подняла воротник и вышла на мороз. Нагнув голову, преодолевая встречный ветер, я добралась до дому, мечтая наконец как следует выспаться.

Но у входных дверей меня ожидал неприятный сюрприз: полицейская машина. У меня мелькнула было мысль резко развернуться и, пока не заметили, бежать куда глаза глядят. Но я не стала этого делать, потому что понимала: от судьбы не уйдешь. В машине сидели двое полицейских в форме. Когда я подошла ближе, оба они вышли.

— Джейн Говард? — спросил один из них.

Я кивнула, гадая, как они догадались, что это я. Я видела, что они смотрят на меня изучающе, пытаясь предугадать, что я стану делать — сбегу, брошусь на них с кулаками или…

— Это не арест, мисс Говард, — заговорил второй коп, между тем как они весьма эффективно блокировали меня, проворно став по обе стороны. — Однако мы хотели бы побеседовать с вами по поводу вчерашнего инцидента в Таунсенде. Вы можете отказаться разговаривать с нами сейчас, но тогда один из нас вынужден будет оставаться в вашей квартире, пока мы оформим повестку и вызовем вас на допрос. Вы имеете право потребовать, чтобы на допросе присутствовал адвокат. В этом случае мы также будем находиться рядом с вами до прибытия вашего адвоката — или юриста, предоставленного вам провинцией. Но можно все это сильно упростить, если проследовать с нами прямо сейчас.

Был ли у меня на самом деле выбор? Мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось, поэтому я ответила:

— Едем сейчас.

— Правильное решение, — прокомментировал первый коп, деликатно взяв меня под руку, и повел к патрульной машине.

Мы доехали до невзрачного блочного здания на краю делового центра города. Заехали на подземную парковку, затормозили возле лифта. В пути полицейские ни разу со мной не заговорили. Когда мы прибыли на стоянку, один из них — тот, что был не за рулем, — вышел и открыл мне дверцу машины. Мы обождали, пока выйдет второй. Тот пощелкал кнопками панели, набирая код. Дверь со щелчком отворилась. Слегка коснувшись моего локтя, второй коп показал, чтобы я шла вперед.

Мы поднялись на четыре пролета, затем меня повели налево, потом направо. Наконец подошли к стальным дверям. Снова набор кода на панели. Новый щелчок. Меня ввели в небольшую комнату со стальным столом и тремя стульями. На одной стене висело зеркало. Из телевизионных сериалов о полиции я знала, что это не просто зеркало, а окно, через которое из другой комнаты можно наблюдать за происходящим.

— Садитесь, — пригласил первый полисмен. — Сейчас подойдет сержант Кларк.

Я села.

— Не хотите чего-нибудь? Воды? Кофе?

— Черный кофе с одним кусочком сахара, если можно, — отозвалась я и подумала: Не может быть, чтобы они всегда так обращались с преступниками. Может, меня все-таки считают не преступницей, а просто ненормальной.

За полицейским прикрылась дверь. Я сняла куртку и попробовала прикорнуть на стуле со стальной спинкой. Усталость после бессонной ночи вдруг навалилась на меня. Но стулья эти, видимо, были специально разработаны, чтобы сидевший не мог принять удобную позу и ощущал дискомфорт. Несмотря на полную разбитость, я не могла не нервничать из-за того, что моя выходка бесславно закончилась в полицейском участке… а все потому, что я дура безмозглая, непроходимая дура.

Дверь снова открылась. Вошел человек лет пятидесяти. Высокий, атлетического сложения, он напоминал стареющего игрока в американский футбол. На нем были серый костюм и галстук в полоску неопределенных цветов. А в руке он держал пластиковую чашку, из которой шел пар.

— Мисс Говард? Сержант Уильям Кларк, Канадская Королевская конная полиция. Вот ваш кофе.

— Спасибо. — Я взяла у него чашку.

— Я не намерен вас здесь удерживать, если сможем быстро разобраться в этом деле… но это, в свою очередь, будет зависеть от ваших ответов на мои вопросы.

— Я буду помогать вам всем, чем смогу, сэр.

Пока я говорила, сержант внимательно на меня смотрел, оценивая, насколько искренни мои слова, потом одобрительно кивнул. Еще в машине по дороге сюда я решила не юлить с полицейскими. Буду с ними честна. Не стану искать себе оправданий. Расскажу им почти всю правду — ведь что, в конце-то концов, можно считать полной правдой в такой ситуации? Прихлебывая жидкий черный кофе — и попутно продолжая недоумевать, почему копы мне его предложили, — я пришла к определенным выводам: К ним поступила жалоба от его святейшества, и они обязаны ее расследовать, и, если я расскажу им то, что они хотят от меня услышать — как намекнул сержант Кларк, — мы можем покончить со всем этим за час-другой.

Сержант попросил меня назвать свое полное имя, адрес, дату и место рождения…

— Так вы американка? — переспросил полицейский.

Я пояснила, откуда у меня канадский паспорт, и рассказала, сколько времени проживаю в их стране. Мне показалось, что все это ему и так известно, просто он хочет послушать, как я буду отвечать на его вопросы.

— Это не допрос, — объяснил Кларк. — Вы не под арестом. Но нам необходимо выяснить, с какой целью вы, назвавшись сотрудницей газеты, пытались вступать в контакт с людьми, имеющими отношение к делу Айви Макинтайр.

— Дело в том, что я постоянно о нем думаю.

— А почему вас так захватило это дело?

— Потому что в январе прошлого года я потеряла своего единственного ребенка.

Эту фразу я произнесла ровным тоном, без надрыва. Сержант Кларк начал перелистывать бумаги в открытой папке, лежавшей перед ним на столе. Заглянув, я заметила вверху вырезки о смерти Эмили. Он тоже прибег к услугам Интернета, чтобы собрать сведения обо мне.

— Накануне гибели вашей дочери вы страдали нервным расстройством?

— Я уверена, что в вашем деле все это есть, — ответила я.

Он ничего не ответил, но снова углубился в бумаги. Навел справки заранее и нашел все сведения обо мне в базе данных американской полиции? Не сомневаюсь. Нисколько не сомневаюсь.

— Так… насколько я понимаю, вы защитили диссертацию в Гарварде, а сейчас занимаете ответственный пост в Центральной публичной библиотеке здесь, в Калгари. Буквально несколько минут назад я разговаривал с вашей начальницей, миссис Вудс.

— Вы ей рассказали, за что меня задержали?

— Да, рассказал, хотя хочу еще раз напомнить, вы не под арестом.

Ну все, конец моей работе в библиотеке.

— Я объяснил миссис Вудс, что пока вы не совершили никакого преступления, но все может измениться, если вы попытаетесь повторить это снова.

— Это не повторится.

— Рад это слышать. Если честно, то окружной прокурор — если бы, конечно, мы к нему обратились — легко мог бы состряпать против вас дело и привлечь за ведение переговоров под чужим именем, совершение противоправных действий и еще за то, что отнимаете время у полиции. Мы полдня угрохали на все это, а ведь могли бы потратить время с большей пользой, выслеживая виновного или виновных в похищении Айви Макинтайр.

Я склонила голову, не чувствуя ничего, кроме стыда.

— Все же я вижу, что здесь имеются смягчающие обстоятельства. Кстати, хочу сказать, что миссис Вудс прямо-таки грудью бросилась на вашу защиту и заявила, что, что с учетом обстоятельств, вы неплохо справляетесь с психологическими проблемами, которые, как я понимаю, обязательно возникают у человека, потерявшего ребенка… Итак, вы «взяли интервью» у преподобного Ларри Корсена, назвавшись вымышленным именем — кстати, в «Ванкувер сан» тоже не в восторге от того, что вы их якобы представляли. Поэтому прежде всего я должен поинтересоваться у вас, мисс Говард: на что вы рассчитывали, что хотели узнать, беседуя с преподобным Корсеном, Дуэйном Пулом и прочими, с кем еще встречались в Таунсенде?

— Сама не знаю, — сказала я. — Возможно, я думала, что, если смогу раскрыть это дело…

— Это каким-то образом поможет вам вернуть дочь?

— Такое мне никогда и в голову не приходило. Я просто чересчур сосредоточилась на деталях исчезновения Айви, буквально зациклилась на этом… и все думала о том, что у этой истории может быть и другая сторона. Как я сейчас вижу, я вела себя странно, и сейчас понимаю, что это результат стресса. Хочу, сержант, извиниться перед вами за то, что вам пришлось потратить на меня столько времени. А преподобному Корсену я непременно напишу и принесу свои извинения.

— Разрешите спросить вас, мисс Говард, что вы сами думаете насчет этого дела?

Будь осторожна. Если сейчас начнешь с энтузиазмом рассказывать обо всем, что тебе удалось выяснить про Бренду и ее склонность к насилию, он может решить, что ты сдвинулась на этой почве. А с другой стороны, если вообще ничего не сказать…

— Меня заинтересовало одно обстоятельство. Дуэйн Пул рассказал о признании Джорджа Макинтайра: травмы, с которыми он обращался к врачу, в действительности не были результатом пьяных драк в баре — их нанесла Бренда, его жена.

— Мы располагаем той же информацией, полученной от самого Макинтайра. И разумеется, расследуем это. Но тут его слово против ее, а в медицинской карте в больнице записано, что травмы им получены именно в результате драки с собутыльниками.

— Он сказал вам, что Бренда жестоко обращалась и с Айви?

— Снова ситуация типа «он сказал, она сказала». Полиция тоже может ошибаться, но мы бы не стали арестовывать Макинтайра по подозрению в похищении Айви, если бы не были уверены в тех уликах, которые у нас против него имеются… а мы в них уверены. Говорю об этом потому, что чувствую, вы до сих пор сомневаетесь в его виновности. Разумеется, вы, как представитель общественности, имеете на это полное право — до тех пор, пока не начинаете вмешиваться в ход расследования. Вы понимаете, о чем я, мисс Говард?

— Смею вас уверить, что впредь постараюсь держаться от всего этого подальше.

— Я вам верю. И, учитывая все обстоятельства этого происшествия, на первый раз прощаю вам вашу самодеятельность. Но запомните: если вы снова попытаетесь вступить в контакт с кем-то, кто имеет отношение к тем событиям, или если я узнаю, что вы опять разнюхиваете что-то в Таунсенде, против вас будет возбуждено уголовное дело. Надеюсь, мне не придется этого делать.

Через полчаса меня отпустили, один из полицейских даже отвез меня домой на машине. Вернувшись, я обнаружила на автоответчике своего мобильника сообщение от Джеральдины Вудс. Она просила ей перезвонить. Что я и сделала. Директриса говорила со мной любезно, но строго:

— Итак, когда мне позвонили из полиции и сообщили о вашем вмешательстве в ход уголовного расследования, я поняла, что вы сказали мне неправду, когда отпрашивались с работы до конца недели. Я хотела бы услышать ваши объяснения по этому поводу.

Я рассыпалась в извинениях, как и перед сержантом Кларком, и снова сослалась на эмоциональный срыв.

Выслушав, миссис Вудс сказала:

— На первый раз я склонна вам поверить и простить, так как питаю к вам искреннее уважение и считаю, что вы превосходно справляетесь со своей работой у нас. Поэтому прошу, не вынуждайте меня идти на крайние меры, Джейн, я не хотела бы вас увольнять. И пожалуйста, в понедельник утром выходите на работу вовремя и без опозданий.

Закончив разговор я сделала единственное, что могла сделать в данной ситуации: свернулась калачиком под одеялом и отключилась. Проспала я почти до полуночи. Проснувшись, в первый момент почувствовала себя отдохнувшей и свежей, как и должно быть после двенадцатичасового сна, а за этим последовало обычное кошмарное дежавю, неотъемлемая часть моих утренних пробуждений. Но пока я принимала душ, готовила себе кофе и слушала ночной концерт классической музыки по Си-би-си, в голову пришла совсем другая мысль: А не было ли похожих случаев исчезновения девочек в других маленьких канадских городках?

В мгновение ока, сама не успев сообразить, что делаю, я оделась и вот уже снова сидела в круглосуточном интернет-кафе. Парень за стойкой буркнул «Привет», решив, видимо, что полку чудаковатых ночных посетителей у него прибыло. Я взяла скверного растворимого кофе, заняла место перед монитором и приступила к расследованию.

Пролетели восемь часов, а я мало что узнала. Подростки постоянно пропадали по всей Канаде. Интернет выдавал бесчисленные страницы с объявлениями отчаявшихся родителей, которые описывали приметы исчезнувших детей. Но большинство из них оказывались беглецами и, если не считать единичных ужасных исключений, обнаруживались обычно где-нибудь в трущобах, заселенных бездомными, в тех мрачных уголках, которых хватает в любом крупном городе.

Заинтересовал меня один факт: история одиннадцатилетней девочки, которая пропала в районе Гамильтона, Онтарио, а спустя десять дней была найдена неподалеку от родительского дома. Девочка была сильно напугана, из ее лепета можно было понять, что ее насильно увели и подвергли сексуальному насилию. В «Гамильтон дейли рекорд» сообщалось о «полицейском расследовании» по этому делу, а потом, в следующей заметке, говорилось, что под подозрением оказался «духовный наставник семьи». Правда, против него так и не были выдвинуты обвинения. Девочку поместили в психиатрическую лечебницу в связи с тяжелым посттравматическим стрессом.

Она хотя бы вернулась к ним, думала я, распечатывая эту статью. Потом убрала ее в пухлую папку, приобщив к другим материалам по делу Айви Макинтайр.

Когда я оплачивала восемь часов пользования Интернетом, что обошлось мне в двенадцать баксов, зазвонил мобильник. К великому моему удивлению, это оказался Верн. Его голос звучал неуверенно и напряженно.

— Решил проведать вас, узнать, как идут дела, — сказал он.

— Вы слышали, что случилось?

— Вы имеете в виду… ммм… полицию?

— Именно.

— Да, я слышал об этом.

— Наверняка Марлин Такер узнала про это от Джеральдины Вудс, которая ей проболталась…

Нервное покашливание Верна.

— Ну, вы же знаете, как расходятся слухи, — проговорил он. — У вас не найдется времени посидеть за чашкой кофе нынче утром?

— Что вы предлагаете, Верн?

— О… просто… повидаться, если, конечно, для вас это не слишком рано… и вообще…

— Я уже давным-давно на ногах. Знаете «Кафе Беано»?

Мы договорились встретиться там через полчаса.

Хотя Калгари не совсем дотягивает до Нью-Йорка в смысле стиля, завсегдатаи «Кафе Беано» одевались ничуть не хуже, чем в шикарном Сохо. Поэтому при появлении Верна — в поношенной коричневой куртке с капюшоном и такого же цвета плоской вельветовой кепчонке, в серых синтетических штанах — все глаза устремились на него, а мне стало стыдно за то, что я назначила встречу именно здесь, представив, как ему должно быть неуютно среди всех этих супермодных кожаных пиджаков, дизайнерских темных очков и пятнадцати сортов дорогого кофе в меню.

Верн подошел к столику, за которым сидела я.

— Здесь подают самый обычный черный кофе? — нервно спросил он.

— Да, конечно, — успокоила я его.

Решив проблему с кружкой кофе для Верна, я уселась напротив.

— Ну… — сказала я.

— Ну… — отозвался он.

— Неплохо мы посидели в прошлое воскресенье.

— Это одна из причин, почему я здесь. Я чувствую себя просто чудовищно из-за того, что позволил себе так надраться в вашем присутствии.

— Полно, я ведь и сама не являла пример воздержанности, — улыбнулась я.

— Знаю, но… я ненавижу себя, когда допускаю подобные вещи.

— Ну так не допускайте их.

— Время от времени мне это необходимо.

— Тогда не переживайте из-за этого. Я вот не переживала.

— Это точно?

— Абсолютно.

— На той неделю, когда я узнал о ваших… эээ… проблемах с… эээ… законом, я невольно подумал… эээ… может быть, если бы я не втянул вас в эту марафонскую попойку…

— Вы думаете, все дело в том, что именно в баре я увидела Джорджа Макинтайра по телевизору?

— Да, именно.

— Вы вините себя в этом?

— Ну…

— Боже, а я еще считала себя королевой виноватых.

— Вы чувствуете себя лучше?

— Да я и раньше неплохо себя чувствовала. Я просто вбила себе в голову, что полиция задержала не того человека.

— Это действительно так?

— Вы правда хотите знать?

— Конечно.

— Я действительно думаю, что это так.

И я начала рассказывать. Говорила я без передышки минут сорок пять. Я просто не могла остановиться. Коснувшись подробностей дела Айви Макинтайр, задав вслух вопросы, которые у меня возникали относительно истинного виновника и того, не допущена ли правосудием трагическая ошибка, я стала копаться в своей папке с распечатками материалов. Лишь гораздо позже, спустя несколько часов, вспоминая свою страстную речь и то, как я приводила доводы «за» и «против» Джорджа Макинтайра, будто выступая перед присяжными, я содрогнулась при мысли, что вела себя как сумасшедшая… Верн сидел, немного ошарашенный моим монологом, и только ежился под взглядами, которые бросали на нас другие посетители кафе, шокированные возгласами женщины, опровергавшей то, что в глазах общественного мнения казалось непререкаемым… Впрочем, скованные требованиями канадского этикета, они не могли возразить мне во всеуслышание. (Судя по всему, бармены, покрытые татуировками, руководствовались несколько иным сводом правил, нежели потребители кофе латте в «Кафе Беано».)

Наконец я закончила. Верн, как мне показалось, был одновременно шокирован и слишком потрясен для того, чтобы признать, что шокирован.

— Да ладно, Верн, не берите в голову, — произнесла я, все еще чувствуя подъем после своего выступления в духе Перри Мейсона. — Ну, скажите, что я сраное трепло, что порю несусветную чушь или просто…

— Джейн, прошу вас, — тихо прошипел Верн, торопливо постучав меня по руке, — нет необходимости…

— В чем? — Я все еще говорила на повышенных тонах. — В том, чтобы высказать вслух то, что другие замалчивают и никто не хочет признать, — что схватили и держат под стражей человека, не взвесив как следует все доказательства и улики?

Молчание. Верн опасливо осмотрелся и понял, что взгляды всех, кто был в кафе, устремлены на нас.

— Мне пора, — сказал он. Поблагодарил за кофе, повернулся и вышел.

Но я поспешила за ним и догнала на улице.

— Я что-то не то сказала? — спросила я, пока Верн садился в машину. — Поставила вас в неудобное положение?

Он захлопнул дверцу машины и обернулся ко мне:

— Я скажу вам то, что сказал мне мой наставник в «Анонимных алкоголиках», когда я срывался и начинал пить. Ты можешь продолжать убеждать себя, что подобное поведение нормальное, и неуклонно сползать в пропасть. А можешь прекратить это и спасти себя.

За все время Верн впервые говорил со мной так строго, — и чувствовалось, что этот родительский тон, эта прямота даются ему нелегко. Тем омерзительнее и постыднее была моя реакция.

— Разница между нами, Верн, состоит в том, что я не пьяница.

Выпалив это, я развернулась и отправилась домой. Поднявшись к себе, я без сил упала в кресло, мысленно обращаясь к себе: Нет, ты — пьяница, самая настоящая. Только яд, которым ты себя травишь, не алкоголь, а злоба. Злоба, порожденная горем. Злоба, которая не находит выхода и вымещается на…

Но тут на смену пароксизму самобичевания пришла новая мысль: газеты! Вскоре я уже была внизу, в газетном киоске рядом с «Кафе Беано», и купила «Глоб энд мейл», «Нэйшнл пост», «Калгари геральд», «Эдмонтон телеграф»… все канадские газеты, которые там продавались, включая «Ванкувер сан».

— Вам, серьезно, все это нужно? — спросил продавец, пробивая чек.

— А в чем проблема?

— Денежки-то ваши, — пожал он плечами.

Оказавшись в квартире, я начала листать все подряд в надежде обнаружить хоть одну заметочку, где промелькнула бы тень сомнения в виновности Джорджа Макинтайра. Но все журналисты твердо соблюдали закон и ограничивались скупым изложением фактов. Просматривая по диагонали «Глоб энд мейл», я обратила внимание на колонку — в ней рассказывалось о суде по поводу инцеста в Тандер Бэй, — подписанную Шарлоттой Плейнфилд. Это была журналистка-звезда, хорошо известная всей Канаде своими публикациями, посвященными насилию над детьми и преступной деятельности должностных лиц. Не раздумывая, я вырезала статью Плейнфилд, подхватила свою «макинтайровскую» папку и отправилась в интернет-кафе.

— Опять вы? — проворчал служащий, прежде чем сообщить мне пароль одного из терминалов.

Устроившись за ним, в последующие два часа я составила длинное и подробнейшее письмо Шарлотте Плейнфилд в защиту Джорджа Макинтайра, где упомянула о своих изысканиях и беседах, о сомнениях, порожденных противоречивыми показаниями. Я просила ее разыскать ту проститутку в Реджине, которая отказалась от своих обвинений против Макинтайра, и добиться пересмотра дела и возобновления расследования. К моей радости, на последнем листе «Глоб энд мейл» был указан электронный адрес журналистки, так что не пришлось тратить время на его поиски. Нажав кнопку, чтобы распечатать для себя копию письма, я обнаружила, что исписала больше десяти страниц.

В понедельник я явилась на работу. Первым делом я планировала заглянуть к Джеральдине Вудс и еще раз принести извинения, уже лично. Но, войдя в ее кабинет, я сразу поняла: что-то случилось… точнее, над моей головой нависли грозовые тучи.

— Рада, что вы сразу зашли, Джейн, — сказала она, — потому что я собиралась вызвать вас, как только появитесь.

— Что случилось? — спросила я.

— А вы не знаете, что случилось? Вы до такой степени не отвечаете за свои действия, что сами не заметили, как написали и отправили Шарлотте Плейнфилд длинное и, будем откровенны, весьма неуравновешенное электронное письмо…

Идиотка, идиотка, идиотка…

— Если позволите объяснить… — начала я.

Джеральдина подняла руку:

— Не нужно, в этом нет необходимости, так как решение по этому вопросу уже принято.

— Но, прежде чем меня уволить, должны же вы выслушать, что я скажу в свою защиту…

— Мы вас не увольняем, Джейн. Мы отправляем вас в отпуск по состоянию здоровья. Точнее, три месяца отпуска с сохранением полного жалованья… и если за это время вы согласитесь сходить на прием к государственному психиатру и пройти тот курс лечения, который он (или она) порекомендует, мы с радостью примем вас обратно после выправления ситуации.

— А если я не соглашусь?

— Пожалуйста, не выбирайте этот путь, Джейн. Мы все к вам искренне привязались. Мы все знаем, через что вам пришлось пройти и как тяжело до сих пор дается вам каждый божий день. Здесь вы окружены людьми, которые за вас переживают. Мне бы хотелось, чтобы вы это знали. — С этим словами она подняла телефонную трубку. — А сейчас я должна позвонить сержанту Кларку и сообщить, что вы здесь. Шарлотта Плейнфилд связалась с ним по поводу вашего письма, но не затем, чтобы пожаловаться, скорее она хотела уточнить некоторые моменты, описанные вами. Тогда сержант попросил переслать текст ему, что и было сделано.

— Так нечестно, — оскорбилась я. — Я же ничего не сделала, просто написала журналистке и поделилась с ней своими соображениями…

— Ну да, а перед этим вели расследование под вымышленным именем, изображая сотрудницу газеты, и заставили полицию попусту потратить время. Полно вам, Джейн. Сержант Кларк предупредил, чтобы вы не лезли больше в это дело. И я сказала то же самое. С вами обошлись справедливо, более того, пошли на нарушение правил, чтобы вы не попали в беду. Вас не гонят с работы. А сержант сказал, что ни в чем вас не обвиняет.

— Тогда зачем ему со мной встречаться?

— Пусть сам объяснит.

Миссис Вудс набрала номер, потом отвернулась и о чем-то тихонько проговорила в трубку. Примерно через минуту она положила трубку на рычаг:

— Он сказал, что может прислать за вами полицейский автомобиль. Но отделение отсюда в двух шагах, так что он предлагает вам пройтись пешком, а то машина может поставить вас в неловкое положение.

Как это по-канадски.

— Приятно, что он так мне доверяет.

— Не думаю, что он считает вас неблагонадежной, Джейн…

Просто дурой.

— Он даст всю информацию о психиатре и программе, которую они хотят вам предложить. Пожалуйста, выслушайте его и сделайте, как он скажет. И еще, помните, что всегда можете позвонить мне, если возникнет необходимость что-то обсудить или посоветоваться. И Рут Фаулер просила передать, что рада была бы повидаться с вами, если у вас возникнет такое желание.

— Поблагодарите ее, — ответила я упавшим голосом. Усталость вдруг захлестнула меня волной, силы кончились, и я поняла, что вряд ли смогу дольше выдерживать эту демонстрацию доброжелательности.

— Можно попросить вас об одном одолжении? — спросила я.

— Конечно.

— Передайте, пожалуйста, Верну, что я прошу у него прощения. Он поймет.

По взгляду, который бросила на меня Джеральдина Вудс, я поняла, что она явно была заинтригована, но лезть мне в душу не решалась.

— Хорошо, я все передам… конечно же.

Не успела она договорить, как зазвонил телефон. Миссис Вудс подняла трубку.

— Джеральдина Вудс… О, здравствуйте, сержант… Да-да, конечно, я ей скажу… А что произошло?

Внезапно она побелела как мел.

— Господи, ужас какой… Когда это случилось?… Понятно… Разумеется, разумеется… Предоставьте это мне… Я так… А в общем, я даже не знаю, что сказать, сержант.

Джеральдина положила трубку. Добрую минуту она не поднимала на меня глаз, пытаясь, видимо переварить услышанное. Наконец, заговорила:

— Это был сержант Кларк. Он отменил вашу сегодняшнюю встречу. У них там кое-что случилось.

— Какие-то неприятности? — спросила я.

— Очень большие неприятности. Джордж Макинтайр сегодня утром повесился у себя в камере.

Глава одиннадцатая

К концу дня об этой истории стало известно всем. Она стала основной темой всех новостных программ Канады. Местный таблоид «Калгари сан» отвел этому сюжету первую страницу воскресного выпуска: «Макинтайр повесился», гласил заголовок, следом более мелким шрифтом было написано: Обвиненный в смерти собственной дочери, он оставил записку о том, что больше так не может. Весь день новости по радио тоже начинались с этого сюжета. И в каждом репортаже, от первого до последнего слова, проводилась одна и та же мысль: Макинтайр покончил с собой, желая избежать правосудия.

Некий психолог, давший интервью радио Си-би-си, рассуждал о том, что виновный в преступлении может жить с этим неделями, месяцами, даже годами, отрицая тот факт, что совершил чудовищное преступление, но рано или поздно наступает миг, и ему приходится как бы заглянуть самому себе в глаза. «Вот тогда-то потребность покончить с собственной жизнью — стать себе судьей и палачом — становится непреодолимой. В сознании социопата начинает брезжить, проступать реальность, и для него это — путь либо к саморазрушению, либо к своего рода искуплению. К сожалению, мы видим, что Джордж Макинтайр, осознавший всю гнусность содеянного им, не выдержал противоборства с совестью, чувство вины оказалось неподъемным».

Старший инспектор полиции дал пресс-конференцию, в которой официально изложил факты по самоубийству Макинтайра. За заключенным не было установлено круглосуточного надзора с целью недопущения самоубийства, поскольку с момента ареста он своим поведением не давал оснований заподозрить, что собирается покончить с собой. Наоборот, он упрямо твердил о том, что ни в чем не виноват. «Тем не менее, разумеется, нами был соблюден установленный порядок и приняты все предусмотренные протоколом меры по обеспечению его безопасности. К сожалению, этого оказалось недостаточно, и я заявляю, что несу всю полноту ответственности за происшедшее».

Редко случается, чтобы представитель власти взял на себя ответственность за катастрофу (а самоубийство Джорджа Макинтайра было именно катастрофой, да-да). Все же я не могла уяснить, почему никто так и не разглядел того, что так ясно различила в его глазах я, мельком увидев его по телевизору: затравленность и страдание человека, загнанного в угол. Быть обвиненным в убийстве собственного дитяти, упаси господи… Они что, всерьез считали, что человек спокойно выдержит подобное? Да кто бы мог вынести этакую муку? И почему, черт бы их взял, они не додумались защитить его от самого себя? (Впрочем, это как раз понятно — кое-кто из них наверняка считал, что такой финал заслужен.)

Сама я была глубоко потрясена случившимся. В последние дни Джордж Макинтайр был для меня чрезвычайно важен, в каком-то смысле, он определял мое существование. Но теперь его нет, и сражаться больше не за кого…

Фу, что ты несешь, только послушай себя — вся из себя такая взволнованная, бедняжка этакая. Жалкая дура со своими безумными теориями. А ведь все улики — пусть даже их не назовешь неопровержимыми — указывают на него. Смирись, прими это — и прекрати мучить себя и других.

К подобным аргументам прибегла и офицер Шейла Риверс, прямолинейная, жесткая сотрудница полиции, заменившая сержанта Кларка, когда им пришлось сделать мне официальное предупреждение.

Когда сержант позвонил Джеральдине Вудс, он не только сообщил о самоубийстве Джорджа Макинтайра, но и предупредил, что в полиции, тем не менее, обо мне не забыли. Я обязана, добавил он, добровольно явиться в отделение в течение получаса, в противном случае мне грозит задержание.

Уже через десять минут я была в отделении. Дежурная у входа была, видимо, предупреждена. Она нажала кнопку, проговорила что-то в микрофон, потом обратилась ко мне:

— Минутку, офицер Риверс сейчас подойдет.

Офицер Шейла Риверс оказалась женщиной далеко за тридцать, высокой, угловатой, с коротко стриженными черными волосами и отрывистой речью, напоминающей пулеметную очередь. Элегантный черный брючный костюм, белая рубашка — ее можно было бы принять за бизнес-леди, если бы под облегающим жакетом не была так заметна кобура с револьвером.

— Джейн Говард?

Я кивнула и пожала протянутую руку.

— Идемте вниз, — бросила мне Шейла Риверс, взмахом указав на дверь в конце вестибюля.

Она набрала код на панели, и мы вошли в комнату, неотличимую от той, где со мной беседовал сержант Кларк.

— Я вас надолго не задержу, — обратилась Шейла ко мне. — Вы, наверное, уже знаете, безумный день у нас тут сегодня.

Женщина раскрыла папку с моими бумагами и объяснила, что я вправе потребовать участия адвоката или консультанта в своем «процессе». Я ответила, что не вижу в этом необходимости, и она дала мне подписать бумагу, подтверждающую мой отказ. Затем официальным тоном она сообщила, что было принято решение применить ко мне некие «альтернативные меры». Эти «меры», пояснила она, не рассматриваются ни федеральным, ни региональным законом как уголовное наказание и, хотя будут осуществляться «в рамках системы», не могут быть истолкованы как следствие правонарушения или уголовного преступления: «Это означает, что если вы будете выезжать за пределы страны и заполнять анкету для получения визы, то на вопрос, имеются ли у вас судимости и привлекались ли вы к уголовной ответственности, ответом будет безусловное „нет“».

Затем офицер Риверс зачитала текст об «альтернативных мерах», в котором разъяснялось, что мною были «предприняты действия, приведшие к пустой трате времени сотрудниками полиции, а также создававшие помехи для уголовного расследования», что я была предупреждена о том, что все последующие акции такого рода с моей стороны, которые будут восприняты как «обращающие на себя внимание полиции», приведут к обвинениям против меня.

Пока же мне предлагалось дать добровольное согласие на участие в программе психотерапии, которая будет назначена органами здравоохранения провинции Альберта. Я должна была подтвердить, что готова пройти все медицинские и психологические обследования, которые будут мне предписаны, и соглашаться на любую терапию, которую врачи сочтут для меня целесообразной.

На этот счет у меня возникло несколько возражений.

— А что, если решат, что мне требуется электрошоковая терапия? — спросила я.

— Здесь есть примечание мелким шрифтом, где сказано, что вы имеет право отказаться от некоторых видов лечения, если сочтете, что они наносят ущерб вашему здоровью.

— Уверена, что там есть и еще одно примечание мелким шрифтом, позволяющее им отклонить мои возражения.

— Насколько я знаю, у нас обычно не позволяют свободно разгуливать по улицам тем, кого считают психически неуравновешенными. В вас видят источник помех для полиции, но при этом воспринимают как человека вполне вменяемого, так что никто не собирается прибегать к экстремальным мерам. Мой вам совет, мисс Говард, согласитесь на альтернативные меры. Ходите на прием к психиатру столько, сколько потребуется, принимайте лекарства, которые вам выпишут, — и вы со всем этим справитесь. Я читала ваше дело. Вы не маргинал, не неудачница и уж точно не дурочка. Так что пожалейте себя — и соглашайтесь на альтернативные меры, это в ваших интересах. Макинтайр мертв. Дело закрыто. Хватит вам в этом копаться.

Но в тот же день я вернулась в интернет-кафе, чтобы просмотреть новости онлайн, внимательно изучить каждую заметку, каждый столбец, посвященный самоубийству Макинтайра. Мое лихорадочное чтение было в разгаре, когда зазвонил мобильник. Женщина, назвавшаяся доктором Мэйв Коллинз, сообщила, что она психиатр и будет работать со мной. Она спросила, смогу ли я прийти к ней на первый прием завтра в три часа.

— Конечно, — ответила я и записала адрес ее кабинета в Кенсингтоне.

Дав отбой, я поспешно вернулась к сайту Си-би-си, где как раз смотрела новости по их круглосуточному видеоканалу. На экране давал интервью преподобный Ларри Корсен. Выражение его лица точнее всего можно было бы описать так: благочестиво-страдальческое. Расположившись на фоне своей церкви, он разглагольствовал перед целым отрядом репортеров:

— Ужасное время для Бренды и ее чудесного сына Майкла. Сначала потерять Айви, теперь Джорджа. Нам остается только надеяться, что Джордж сейчас пребывает в лучшем месте, что его терзания сменились вечным покоем. Меня уполномочили побеседовать с вами от имени семьи и просить отнестись к родным с уважением и не беспокоить в это горестное время, когда они переживают эту тяжкую утрату. На днях Бренда выступит перед прессой с заявлением, пока же она просила меня передать, что она скорбит и верит, что Джордж теперь со Христом.

Кто-то из журналистов спросил:

— Как вы считаете, преподобный отец, есть ли еще хоть какие-то шансы, что Айви будет найдена живой?

— Как это ни трагично, я склоняюсь к предположению, что она мертва. Зачем бы иначе Джордж Макинтайр лишил себя жизни, будь девочка жива до сих пор?

Стоп, ты же мне говорил…

И я начала лихорадочно рыться в папке с материалами по делу — я с ней не расставалась и всюду носила с собой, — пока не отыскала запись своего «интервью» с пастором.

«Она не умерла», — сказал мне тогда Корсен.

А я удивилась: «Откуда у вас такая уверенность?»

А он ответил: «Я просто верю».

Почему он был так в этом уверен?

А сейчас уверен в обратном… неужели только потому, что Макинтайр наложил на себя руки?

Прозвучал новый вопрос одного из журналистов:

— Полиция строго следит за неразглашением подробностей расследования. И все же, если действительно допустить, что Айви уже нет в живых, как по-вашему, мог ли Макинтайр оставить хоть какой-то намек на то, где может находиться ее тело?

На мгновение губы Корсена начали было складываться в непроизвольную улыбку. Правда, он спохватился раньше, чем репортеры успели это заметить. Но я это заметила — возможно, потому, что благодаря Интернету могла снова и снова прокручивать эти кадры на мониторе. Уголки рта пастора снова и снова начинали подниматься вверх — намек на скрытую ухмылку, стертую с лица прежде, чем она успела бы вызвать чьи-либо подозрения. Никто ничего и не заподозрил, кроме меня. А я снова и снова проматывала кадры, всматриваясь в лицо Корсена. Уж не смеется ли над нами этот урод? Смеется, потому что знает?..

Я прокрутила тот же эпизод еще четырежды.

— …как, по-вашему, мог ли Макинтайр оставить хоть какой-то намек на то, где может находиться ее тело? — спрашивал репортер у Корсена.

Именно в это мгновение — ив этом у меня не осталось никаких сомнений — на одну восьмую секунды на губах Корсена появлялась улыбка… и только потом следовал ответ:

— Я уверен, что нет.

Откуда у вас такая твердая уверенность, мистер? Что дает вам основание и право утверждать это столь непререкаемым тоном? Почему вы так уверенно заявляете, что тело не найдут, будто знаете это наверняка? Уж не потому ли, что Макинтайр этого не делал? И не потому ли, что вам известно, кто это сотворил?

Интервью окончилось. Выпуск новостей продолжался. Мы вновь оказались в студии Си-би-си. Ведущий — говорящая голова на экране — затараторил:

— К другим новостям — ужасная авария к востоку от Дандаса, что рядом с Гамильтоном, унесла сегодня шесть жизней…

К востоку от Дандаса, что рядом с Гамильтоном…

Почему упоминание этих двух населенных пунктов мгновенно насторожило меня, будто в мозгу включили тревожную кнопку?

Дандас… Гамильтон… Дандас… Гамильтон…

Все ясно!

Я снова открыла папку и начала просматривать свое «интервью» с Корсеном. На его вопрос, откуда я родом, я ляпнула первое, что пришло в голову: «Дандас». А где тут его ответ?

«Дандас! Вы шутите! Мое пасторское служение начиналось именно в Дандасе! Знаете церковь Ассамблей на пересечении Кинг-стрит и Сайденхем-стрит?»

Конечно, на этом он меня поймал. Но…

Церковь Ассамблей в Дандасе…

Дандас расположен неподалеку от Гамильтона. А в моей распухавшей день ото дня папке… ну-ка, где это…

Вырезка из «Гамильтон дейли рекорд» об одиннадцатилетней девочке, пропавшей четыре года назад. Звали ее — раньше я не обратила внимания на имя — Келли Фрэнклин. Статья в «Гамильтон дейли рекорд» рассказывала о «полицейском расследовании» по делу об исчезновении девочки, а потом, в следующей заметке, говорилось о «духовном наставнике семьи», вызванном на допрос. Правда, против него так и не были выдвинуты обвинения. Девочка же с посттравматическим стрессом оказалась в психиатрической клинике.

Келли Фрэнклин. Келли Фрэнклин. Я набрала это имя в Гугле. Интернет выдал около двухсот ссылок, касавшихся ее исчезновения и таинственного возвращения. Под подозрение подпали буквально все знакомые семьи Фрэнклинов. И вот наконец, в самом конце, ссылка на опубликованную уже по следам событий статью в газете «Торонто стар», которую я не удосужилась открыть в первый раз:

Родители Келли, Мишель и Морган Фрэнклины, искренне верующие христиане, говорят, что только вера помогла им пережить те ужасные десять дней, пока не нашлась Келли. Прежде прихожане церкви Божьих Ассамблей в Дандасе, сейчас они примкнули к церкви Скиния Жизни в Гамильтоне.

Церковь Божьих Ассамблей в Дандасе. Вот так совпадение! А почему это они вдруг вышли из своей церкви?

Автор статьи продолжал:

После возвращения Келли полиция и сами Фрэнклины хранят молчание относительно личности предполагаемого насильника. И в Дандасе, и в Гамильтоне ходят, разумеется, всевозможные слухи по этому поводу. Есть мнение, что девочка до такой степени травмирована произошедшим, что не смогла опознать похитителя. Однако многие местные жители склоняются к предположению, что Фрэнклинам заплатили немалые деньги за их молчание.

Кто же мог заплатить им настолько большую сумму? Какая-то организация, готовая на большие жертвы, только бы имена ее членов не упоминались в прессе, особенно в связи с похищением ребенка?

Я снова обратилась к Гуглу и набрала «церковь Божьих Ассамблей в Дандасе». На самом верху оказалась ссылка на их сайт — сплошь улыбки на лицах и хвалебные слова. Я нажала на кнопку «История Ассамблей в Дандасе». Там, в числе прежних пасторов, числился преподобный Ларри Корсен и были указаны годы его службы: декабрь две тысячи второго года — май две тысячи четвертого. Недолго побыл. А когда пропала Келли Фрэнклин? Второго апреля две тысячи четвертого года. А когда же преподобный Корсен был переведен в Таунсенд? Порывшись в заветной папке, я извлекла распечатку с сайта «Ассамблей в Таунсенде»: в июне две тысячи четвертого года.

Итак, Корсен расстался с Ассамблеями в Дандасе вскоре после того, как пропала Келли… а может, сразу же после того, как она объявилась дома живая. Но больше о ее случае не писали, все происшедшее словно окутало плотное облако молчания, а Корсен за это время тихонько перебрался в никому не известную дыру на задворках Альберты.

Разыскав в Интернете список телефонных абонентов по Гамильтону, Онтарио, я набрала в строке поиска Фрэнклинов. Их оказалось трое. Я выписала номера на листок, вынула мобильник и начала обзвон.

— Это мама Келли? — спросила я, когда мне ответила женщина.

— Вы ошиблись номером, — ответили мне, и раздались короткие гудки.

Но со второй попытки я попала в точку.

— Это мама Келли? — снова спросила я.

— Кто это?

Голос был громкий и раздраженный.

— Меня зовут Нэнси Ллойд. Я журналист, работаю в «Ванкувер сан».

— Я не разговариваю с журналистами. Все, что случилось, давно прошло.

— Да, я знаю… и прошу меня простить за то, что беспокою вас дома. Просто… Вы ведь наверняка читали об исчезновении Айви Макинтайр…

— По этому поводу мне тоже нечего сказать.

— Понимаю. Но дело вот в чем: я обратила внимание, что вы и ваша семья были прихожанами церкви Божьих Ассамблей в Дандасе. Известно ли вам, что Макинтайры были прихожанами такой же церкви в Альберте, а ваш бывший пастор, Ларри Корсен, теперь стал пастором там, у них?

— Я не хочу говорить о нем, — злобно сказала женщина.

— Почему же?

— Потому что был уговор.

— Какой уговор?

— Ну вот, из-за вас я проговорилась.

— Вы договорились с кем-то — может, с какой-то организацией, — что не будете ничего рассказывать о Ларри Корсене?

— Я больше не стану отвечать на ваши вопросы.

— И сколько вам заплатили за молчание?

— Это вас не касается. — И она повесила трубку.

Я сидела ошеломленная, голова у меня шла кругом. Корсен похитил Келли Фрэнклин. Потом он почему-то отпустил ее… или ей удалось вырваться из его когтистых лап? А что было после? То, чему он подвергал ее на протяжении десяти дней, нанесло психике девочки такую травму, что она не сумела опознать похитителя? Или она его опознала, но он обзавелся неопровержимым алиби? Или, оказавшись дома, Келли ушла в себя до такой степени, что общение с ней было невозможно и она не могла сообщить, кто насильник? Нет, это ерунда. Даже потеряй девочка дар речи, она смогла ткнуть в Корсена пальцем. Может, когда она рассказала родителям, их первой реакцией было позвонить большим шишкам в Божьих Ассамблеях, а те быстро подсуетились и сумели замять скандал, чтобы лицо их пастора не светилось на первых страницах каждого печатного издания в Северной Америке.

А что стало с Келли Фрэнклин годы спустя — выздоровела или ее по-прежнему содержат в стационаре?

Новый запрос в Интернете, и в одном из номеров «Гамильтон дейли рекорд» я нашла следующий заголовок: «У девочки, подвергшейся насилию, снова нелады с законом».

В статье, датированной 23 сентября 2007 года, сообщалось, что Келли Фрэнклин, «похищенная таинственным образом три года назад», задержана в местном супермаркете «Вулвортс» за то, что нюхала там клей, после чего ее стошнило. Рассказывалось, что у Фрэнклин, которой к тому времени исполнилось четырнадцать лет, уже были приводы за воровство в магазинах, оскорбление при отягчающих обстоятельствах женщины — офицера полиции, за бродяжничество. На сей раз, зайдя в «Вулвортс», она забралась в ряд, где продавали эпоксидный клей, вскрыла и выдавила в пластиковый пакет четыре тюбика, потом сунула в пакет голову и глубоко вдохнула. Прошло минут двадцать, прежде чем девочку обнаружил персонал — она еле держалась на ногах, язык заплетался. Вызвали полицию, но тут ей стало совсем плохо, и она чуть не захлебнулась собственной рвотой. К счастью, помощнику управляющего «Вулвортса», умевшему делать искусственное дыхание, удалось очистить ей дыхательные пути и не допустить асфиксии. Келли была госпитализирована в местную больницу, где ее состояние квалифицировали как стабильное.

Следующая заметка, опубликованная через шесть недель, коротко сообщала, что по решению суда Келли Фрэнклин направляется в исправительное учреждение для подростков до тех пор, пока не станет ясно, что она больше не представляет опасности для себя и окружающих.

Более свежих публикаций мне найти не удалось, и я сделала вывод, что Келли, по всей вероятности, до сих пор находится в колонии.

Какой же ты мерзавец, Корсен. Погубил жизнь этой несчастной девчонки, да еще и вынудил свою церковь заплатить семье за молчание. Потом ты переехал на запад, и вот в городе, где ты поселился, пропадают две девочки, а твоя церковь ничего не предпринимает. Может быть, потому, как я быстро выяснила, еще немного покопавшись в Интернете, что их семьи не были прихожанами таунсендских Божьих Ассамблей. А потом исчезает Айви Макинтайр, и ты подставляешь ее бедолагу отца — человек он вспыльчивый и не умеет держать себя в руках, когда выпьет, а значит, легкая добыча. Идеальный мальчик для битья.

Я обеими руками вцепилась в край компьютерного стола, стараясь совладать с охватившим меня гневом. Мне хотелось не мешкая позвонить сержанту Кларку и поделиться с ним своим открытием. Однако это было бы рискованно: я подписала бумаги насчет «альтернативных мер» и понимала, что за нарушение соглашения в полиции меня по головке не погладят. Лучше пока ничего им не сообщать. Лучше пока…

Я посмотрела на часы. Было четыре часа дня. Я набрала номер местного проката автомобилей и договорилась, что через пятнадцать минут для меня подготовят «тойоту-короллу». Я оплатила все время, проведенное в Интернете. Попрощалась с чудаковатым парнем, зависавшем на каком-то готическом сайте за соседним компьютером. Когда я была уже у выхода, он мне ответил: «Доброго пути».

Не уверена, подумала я, что этот путь ведет к чему-то доброму.

Через полчаса я понемногу пробиралась вперед в медленно ползущем автомобильном потоке. Дни стали длиннее, так что через час, когда я сумела наконец выбраться из бесконечных пригородов и оказалась за городом, было еще светло. В машине у меня играло радио — музыкальная программа. Во время пяти— и шестичасовых новостей я его выключала. Я не хотела больше слышать ничего об этом деле. Я хотела только добраться до Таунсенда и там…

Вообще-то, я не совсем представляла себе, что делать дальше. Подъеду к дому Корсена, позвоню в дверь и выложу, что все знаю о его давних делишках с Келли Фрэнклин и собираюсь рассказать об этом всему свету? Я и охнуть не успею, как он свяжется с сержантом Кларком. И потом, Фрэнклины получили деньги за молчание, они не станут давать показания против негодяя. И меня привлекут за то, что я снова заставила полицию попусту тратить время.

Нет, встреча лицом к лицу с Корсеном абсолютно отпадает. Но проследить за ним, выяснить, чем он занимается вне церкви… а что, это может принести результат.

Проблема состояла в том, что я не представляла, как можно следовать за ним и оставаться незамеченной. В крошечном городке чужаку в машине с приметным (вот незадача!) фирменным стикером «Авис» во весь багажник спрятаться не удастся. А если учесть, что меня уже знают в местном ресторанчике, да и сам Корсен…

Итак, плана у меня не было, я не представляла, что стану делать. Единственное, что я знала, — надо постараться последить за Корсеном во время его «вылазки», и только тогда, возможно, удастся застигнуть его врасплох.

Почему я была настолько уверена, что он совершает какие-то вылазки? Просто интуиция, вкупе с соображением, что если он не сразу убил Келли Фрэнклин после того, как похитил ее, то…

Да, но ее отпустили — или, что более вероятно, она сбежала — через десять дней. Станет ли Корсен сохранять жизнь Айви Макинтайр в течение трех недель?

Опять же, что он сказал про Айви на той неделе, давая мне «интервью»?

«Она не умерла».

Впрочем, он мог об этом позаботиться уже после самоубийства Джорджа. В конце концов, что он заявил на вопрос журналиста сегодня в новостях?

Как это ни трагично, я склоняюсь к предположению, что она мертва.

Потому что ты сам отнял у нее жизнь?

До Таунсенда я добралась к семи часам и направилась прямиком к церкви. Повезло. Стоянка была заполнена машинами, а в церкви горел свет. Из нее доносились странный шум, крики и рычания — не иначе как укрощали змей. Афиша у входной двери гласила: «Чудеса в понедельник. Сегодня в девятнадцать часов!»

Меня тоже поджидало еще одно «чудо». «Лендровер» Ларри Корсена — обознаться было невозможно из-за приметного номерного знака «ПРОПОВЕДНИК» — стоял на том же месте, что и прежде. На стоянке не было ни души, так что я беспрепятственно подъехала к нему и заглянула внутрь. Ничего необычного, если не считать того, что переднее пассажирское было завалено старыми газетами и пустыми бумажными стаканами из «Макдоналдса» и «Бургер Кинга». На заднем сиденье были во множестве разбросаны DVD-диски. Я рассмотрела обложки — на всех дисках они были одинаковы: улыбающаяся физиономия Ларри Корсена крупным планом, рука воздета в благословляющем жесте, вверху надпись: «Чудеса каждый день с Ларри Корсеном». Я подергала дверь, и оказалось, что она открыта. Мы были в провинциальной Канаде, а в провинциальной Канаде у всех двери нараспашку. Не раздумывая, я обогнула машину и нажала на ручку багажника. Дверца подалась, и я увидела в багажнике пару грязных одеял. Еще я отметила, что багажник не отделен от салона наглухо — там был просто натянут брезентовый тент, образующий как бы крышу грузового отсека. Внезапно мне пришла бредовая идея. Если спрятаться в таком багажнике, нет опасности оказаться взаперти. Можно просто приподнять брезент и выбраться через салон. Не предаваясь долгим размышлениям, я решила так и сделать.

Прикрыв дверцу багажника, я вернулась к машине, взятой напрокат. Сначала я хотела оставить ее в углу на стоянке, но вовремя сообразила, что это глупо. По окончании «понедельничных чудес» парковка опустеет, и останется только моя машина. Корсен или кто-то из его людей непременно заинтересуется оставшимся автомобилем. И увидев логотип «Авис» на багажнике…

В общем, взятую напрокат машину достаточно просто вычислить и проверить, кому она выдана. А потом сообщить обо мне местному шерифу.

Поэтому я выехала со стоянки и проехала немного по Мэйн-стрит. В конце улицы обнаружился небольшой супермаркет, который закрывался в десять часов. Уповая на то, что местные власти вряд ли часто суют нос на магазинную парковку, я поставила машину в самый дальний уголок. Потом взглянула на часы. Без четверти восемь. «Понедельничные чудеса» будут наверняка продолжаться еще не меньше часа, а мне нужно минут пятнадцать, чтобы пешком добраться до церкви. Вечер был холодный — минус двенадцать, если верить показаниям термометра на приборной панели. Я натянула вязаную шапку и, пониже нагнув голову, направилась к таунсендским Ассамблеям. Но улица была пуста. Мне никто не встретился. Оказавшись у церкви, я снова проверила часы. Четыре минуты девятого. Из здания слышался усиленный электроникой голос Корсена:

— Мы знаем, что Ты здесь, Иисус! Мы знаем, что сейчас Ты прямо здесь, в этой церкви, что Ты наполняешь нас любовью!

Последнее слово он произнес с особым подвыванием. За этим последовали крики и визг его паствы. Я огляделась. На стоянке никого не было. Благодаря столь высокому накалу религиозности я сумела незамеченной перебежать двор и оказалась у машины Корсена. Я надавила на ручку. Подняла одеяла, скомканные в углу багажника. От тряпок пахло затхлостью и сыростью, на ощупь они оказались холодными. Я забралась в багажник и потратила некоторое время, чтобы улечься на полу, потом вытянула левую руку и попробовала захлопнуть дверцу. С третьей попытки — после того, как два раза не смогла дотянуться, — я изловчилась, и замок щелкнул. Я оказалась в замкнутом пространстве. Из-за натянутого сверху брезента в багажнике было еще и темно. Повертевшись с боку на бок, я устроилась в позе эмбриона, даже довольно удобно. Угнездившись, я дотянулась до кармана куртки и отключила мобильник, после чего снова проверила время: восемь часов двенадцать минут. В машине было не только темно, но и холодно. Я надела перчатки. Молнию на куртке застегнула доверху. Накрылась тонкими вонючими одеяльцами. Я ждала.

Прошел час, за это время я то и дело ловила себя на мысли: И как только тебя угораздило ввязаться в эту дикую авантюру? По меньшей мере дважды в течение первого часа ожидания я была на грани того, чтобы поднять брезентовую крышу, выбраться через боковую дверцу и скрыться в ночи. Но как раз тогда, когда холод, темнота и страх уже почти одержали надо мной верх, снаружи послышались голоса и скрежет отъезжающих машин. Поздно, слишком поздно. Теперь ты попалась.

Я опять посмотрела на часы: четырнадцать минут десятого. И никаких признаков Великого Проповедника. Машины продолжали выезжать со стоянки. Наконец без двадцати десять раздались шаги и голоса у самой машины.

— Дело в том, Карл, — произнес Ларри Корсен, — что Бренда мне названивает днем и ночью, и рано или поздно кто-нибудь обязательно смекнет что к чему. Понимаешь, каждый раз, не успею войти в дом, Бонни начинает проедать мне мозги, кричит, что я ей изменяю и все такое. Уйти в отказ — утверждать, что Бренда так страдает, а потому ей нужна моя постоянная поддержка? Шаткая версия. Так ты уж будь добр, поговори еще разок с Брендой, вразуми ее, объясни, что молчание — золото, и если она не хочет неприятностей, лучше ей пока меня не трогать. Скажи ей, когда шум уляжется, я сам ее найду. Не возражаешь?

— Не возражаю, брат, — откликнулся мужской голос.

— А в следующем месяце, когда все стихнет, мы можем поговорить о том, чтобы приход приобрел для тебя ту самую модель автомобиля, которая тебе так давно нравится. Для пастырского служения, разумеется.

— Ага, разумеется.

И оба расхохотались.

Боже праведный, так значит, Корсен трахал Бренду. Эта побочная сюжетная линия меня не особенно удивила — я уже не раз задавала себе вопрос, нет ли у них романа. Но слышать, что Корсен совершенно откровенно и цинично обсуждает это с одним из своих прихвостней… Да, вот это по-настоящему потрясло меня — может, потому что, пролежав больше часа в багажнике его машины, я уже начала дрожать от холода. «Объясни, что молчание — золото, и если она не хочет неприятностей, лучше ей пока меня не трогать». Интересно, как он обеспечит мое молчание, если обнаружит меня у себя в автомобиле?

Открылась передняя дверца машины. Я затаила дыхание, в надежде, что в салоне не слышен стук моих клацающих от холода зубов. Мне было слышно, как Корсен садится на водительское место, как нашаривает ключи. Раздался звук мотора и свист воздуха, когда Корсен включил печку на полную мощность. Из колонок, размещенных в разных местах, раздался голос — мягчайший баритон вкрадчиво и очень убедительно рассказывал об «оптимизации Целостной Личности».

— Сегодня мы рассмотрим тему «Скажи нет негативу». Где бы вы сейчас ни находились — вот в этот самый миг, — я хочу, чтобы вы сказали это вслух, громко, прямо сейчас: «Я ГОВОРЮ НЕТ НЕГАТИВУ!»

И Ларри Корсен действительно это сделал. Сказав «нет» негативу, он включил зажигание и тронул машину с места.

Путешествие было недолгим — минуты четыре, максимум пять. По дороге мотивационный компакт-диск продолжал увещевать слушателя:

— Отнеситесь к негативу, как к раку, с которым вы в состоянии справиться, не позволяя ему давать метастазы. Я хочу, чтобы вы громко повторили это за мной: «Негатив — это раковая опухоль, и я не хочу, что он меня пожрал!»

Ларри Корсен и на этот выполнил требование. Провозгласив, что негатив — это раковая опухоль, он нажал на тормоз и остановил машину. Мотор замолк. Нагрев — тепло едва-едва начало до меня доползать — прекратился. Хлопнула дверца. И тут случилось нечто непредвиденное: прозвучало характерное «бип-бип». Корсен не просто запер машину, но и привел в боевую готовность внутреннюю охранную сигнализацию.

Это «бип-бип» было мне отлично знакомо, точно такая же сигнализация стояла на моем старом «БМВ». Она срабатывала на любое движение внутри автомобиля. Я не сомневалась, что машина остановилась возле дома Корсена, судя по тому, что от церкви мы отъехали всего ничего. Тот факт, что, уходя, он поставил машину на охрану, означал только одно: пастор спокойно ляжет спать, а мне, скрюченной в три погибели и совершенно растерянной, остается только замерзать в багажнике.

Идиотка, идиотка, идиотка…

Я разревелась — из-за собственной глупости, из-за того, как я снова все испортила, из-за того, что мое психическое состояние и впрямь нестабильно, и из-за того, что за прошедшие после трагедии пятнадцать месяцев моя тоска по Эмили ничуть не утихла.

Плакала я, должно быть, не меньше десяти минут. Когда волна отчаяния и бессильной злобы наконец иссякла, я приняла решение. Я просто подпрыгну и собью брезентовое покрытие, потом перелезу на заднее сиденье и выскочу на улицу. Корсену потребуется не меньше минуты, чтобы, услышав сирену, сообразить что к чему. А я к тому времени буду уже далеко.

А что потом? Снова эта печальная, убогая жизнь. День за днем ходить на работу, которую я могу назвать интересной только с большой натяжкой. Снова эта квартирка — и одиночество по вечерам. Назад ко всему тому, что я делаю, лишь бы отвлечься от постоянной гложущей тоски, стряхнуть которую я просто не в силах. Назад к осознанию простой вещи: Ты никуда не двигаешься, просто топчешься на месте.

Так зачем бежать с корабля? Зачем уносить ноги, если, возможно, вот-вот удастся узнать…

А знаешь, что тебе предстоит узнать? Что Корсен на своей машине ездит из церкви домой и обратно, а ты застряла здесь до утра. Только утром он снова отопрет машину, и ты получишь шанс тихонько удрать, чтобы не попасться на глаза пастору и его подпевалам и не угодить за решетку…

Эти внутренние препирательства, впрочем, скоро отступили перед куда более насущной проблемой: мне нестерпимо хотелось в туалет. Больше часа я старалась игнорировать боль в мочевом пузыре и ощущение, будто он вот-вот лопнет. Но сейчас стало ясно, что нужно что-то предпринимать немедленно. Поэтому я стянула с себя одно из одеял, сложила его в несколько раз, как-то умудрилась стащить джинсы и трусы, потом подоткнула под себя одеяло и помочилась на него.

Тряпка издавала отвратительный запах, зато я испытала ни с чем не сравнимое облегчение. Сложив мокрое одеяло, я тщательно затолкала его в дальний угол багажника. Потом снова натянула джинсы, застегнула куртку и задумалась, сумею ли пережить ночь и не замерзнуть.

Поразительно, но мне удалось заснуть — блаженство. Казалось, я подремала всего несколько минут. Однако, когда я проснулась и посмотрела на часы, они показывали без двадцати три. Мы снова двигались, уже в полной темноте. От звуков я и проснулась: раздалось «бип-бип» — машину сняли с охраны, — хлопнула дверца, заурчал мотор, заработала печка и на полную громкость зазвучал пакостный мотивационный курс. Мы с Корсеном куда-то ехали.

Мы были в пути более полутора часов, на протяжении которых Корсен непрестанно повторял банальные высказывания на разные темы, вроде «Я готов отстаивать свою правоту», «Как идти вперед без страха» и «Я могу овладеть любой ситуацией». Мотивирующий диктор чуть не лишил меня присутствия духа, когда начал вдалбливать, что «все можно преодолеть, стоит вам только захотеть этого». Меня буквально тошнило от этого приторного, медоточивого голоса. Я пришла в бешенство. А потом отрешилась от него и принялась слушать дорогу.

Минут сорок мы двигались по ровной, хорошо мощенной дороге, за исключением пары-тройки выбоин. Насколько я могла понять, наша машина была единственной на дороге в ночной час, лишь один-два раза тишину нарушил рев грузовиков (по крайней мере, я предположила, что это были именно грузовики).

Но вот мы резко свернули направо, и на смену хорошей пришла ухабистая, кое-как вымощенная дорога. При каждом подскоке машины я летела и ударялась о заднюю стенку багажника, уповая только на то, что Корсен не захочет проверить, что там за шум. Из колонок по-прежнему неслись мотивационные увещевания, да и печка работала на полную мощность, а шины так скрежетали на каменистой дороге, что все это вкупе, видимо, заглушало стук и грохот, с которым мое несчастное тело перекатывалось по багажнику.

А мы все ехали и ехали. Я периодически поглядывала на часы, отмечая, что прошло десять минут, потом пятнадцать, потом…

Мы сбросили скорость, а вскоре и вовсе остановились. Мотор смолк. Открылась дверца, и мне показалось, что Корсен ищет что-то в бардачке. Наконец дверца хлопнула, и я услышала его шаги, удаляющиеся от автомобиля. К счастью, на этот раз он не стал включать сигнализацию.

После того как шаги затихли, я выждала еще добрых пять минут и только тогда рискнула высунуть руку и нажать на рычаг, поднимающий брезентовое покрытие багажника. Встать на ноги оказалось нелегко. Я пролежала, скорчившись в тесном пространстве, больше восьми часов. Все тело затекло, казалось, каждый сустав точно схватило клеем. Впрочем, радость от возможности размяться и снова нормально двигаться уравновешивало другое чувство — неподдельный страх. Мне было страшно, что мы оказались здесь. Страшно при мысли о том, что я могу здесь обнаружить. Страшно при мысли, что сделает со мной Корсен, если увидит…

Я выдвинулась в салон на несколько дюймов и выглянула в окно. Вокруг была непроглядная темень, но где-то рядом с машиной светил слабый огонек. Сначала я просунула голову над задним сиденьем — это был единственный способ выбраться — и упала вперед на вытянутые руки. Потом села и очень медленно, стараясь не шуметь, приоткрыла заднюю дверцу. Крадучись, я вышла, но не захлопнула за собой дверцу. В лицо ударил ледяной ветер. Трудно было идти на негнущихся, неподатливых ногах — а вокруг была кромешная тьма. И все же я продвигалась вперед, на свет. Я не видела земли под ногами. Я понятия не имела, куда направляюсь. Что, если я на скале, а впереди водоем? Что, если дорога резко пойдет вниз и я кубарем покачусь с обрыва?

Единственное, что я видела перед собой, был тусклый огонек. Шаг за шагом я приближалась к нему.

Даже подойдя, я не могла понять, что за сооружение передо мной. С каждым шагом, однако, его очертания становились все четче. Какая-то лачуга. В этой лачуге горел свет. Из нее доносился голос мужчины — Корсена, — который тяжело дышал, пыхтел, стонал и сбивался на крик.

Я уже подобралась к хижине метров на десять. Прямо передо мной виднелась дверь, слева — маленькое оконце. Пригнувшись, я направилась к нему. Добравшись, я присела под окном, слыша теперь тяжелое, ритмичное дыхание Корсена и женские стоны.

Набравшись смелости, я приподняла голову и заглянула в окно. То, что я увидела, было… чудовищно. На грязном, измаранном матрасе навзничь лежала девчушка лет двенадцати, может, тринадцати, обнаженная ниже пояса. На левой лодыжке у нее был наручник, цепью прикрепленный к кровати. Корсен, со спущенными брюками, взгромоздился на нее и двигался толчками, одновременно крича на девочку и изрыгая ругательства. Я снова присела на корточки, не зная, что предпринять. В этот момент, нечаянно взмахнув рукой, я наткнулась на лопату, прислоненную к стене лачуги. Я мгновенно покрылась испариной, сердце бешено заколотилось в груди. Я нащупала черенок, оказавшийся длинным и тяжелым. Двумя руками я схватила лопату. Вопли Корсена тем временем становились все громче, девочка отчаянно вскрикивала от боли и ужаса. Пригнувшись к земле, я пробралась к двери. Она оказалась закрыта, но выглядела совсем хлипкой. Раз, два, три — и-и-и….

Я что было сил толкнула дверь и, издав боевой клич, устремилась к Корсену. Тот в испуге выпрямился. И тогда я саданула его лопатой в живот. Негодяй согнулся пополам, а я ударила его лопатой по голове. От второго удара он покачнулся, сделал несколько неуверенных шагов вперед и рухнул на колени. Он не двигался, по лицу ручьями текла кровь.

Девочка на матрасе скулила, как раненый зверек. Отбросив лопату, я подбежала к ней, чтобы успокоить, но она пронзительно завизжала, когда я попыталась ее обнять.

— Все хорошо, все хорошо, — пробормотала я вопреки тому, что видела.

Девочка была вся в грязи, нижняя половина ее тела сплошь покрыта синяками и порезами. На губах язвы, под ногтями въевшаяся грязь. Наручник на ноге глубоко врезался в воспаленную кожу, рана выглядела плохо, возможно, начиналась гангрена. Слева от матраса валялось ведро, из которого доносился явственный запах фекалий. Волосы девчушки свалялись, кожа на голове была покрыта струпьями. Но по-настоящему меня испугали ее глаза. Запавшие, безумные глаза, в которых не было ничего, кроме животного ужаса.

— Айви Макинтайр? — прошептала я.

Она пугливо кивнула. Я кивнула ей в ответ и оглянулась на Корсена. Он лежал на полу, как мешок. Я опять взяла лопату. Подошла к пастору, занеся свое орудие над головой, — я была готова нанести новый удар, если он только осмелится шевельнуться. Но Корсен еще не окончательно пришел в сознание и, судя по его ошеломленному виду, был всерьез потрясен. Когда я ткнула его лопатой, в ответ раздался стон. Брюки у него все еще были спущены и собрались на щиколотках. Сунув руку в один из брючных карманов, я нащупала ключи от машины и длинную цепь с десятком ключей. Я вынула их, еще раз толкнула Корсена черенком лопаты и тут увидела во внутреннем кармане его брюк пистолет. Я вытащила оружие, судорожно вцепившись дрожащей рукой в его плоскую холодную рукоятку, сунула пистолет в свой карман и возвратилась к Айви. Девочка сжалась в комок, ее била дрожь. Я занялась ключами, пытаясь определить, какой из них откроет наручник. Восьмой по счету подошел. Когда, бережно высвободив ногу Айви из браслета, я приподняла ее, стало видно, насколько серьезно повреждение. Металл глубоко въелся в плоть. Рана была воспалена и обнажала кость.

Прежде чем снова заняться Айви, я повернулась к Корсену, не забыв о лопате. Одновременно я подергала цепь, прикидывая, достаточно ли она прочна. Она крепилась к другому наручнику, пристегнутому к металлическому брусу в углу сарая. Мне показалось, что эта конструкция вполне в состоянии выдержать значительный вес… я старалась не думать о том, сколько раз девчонка пыталась вырваться из этих средневековых оков. Пришла пора Корсену опробовать свои дьявольские приспособления на себе. Я надела один из браслетов пастору на лодыжку, заперла на ключ, а потом дала ему пощечину, чтобы привести в себя. Он моментально открыл глаза. Казалось, он не совсем понимает, где находится. Наклонившись, я прошептала ему на ухо два слова:

— Молись Господу.

После этого я выпрямилась и со всех сил лягнула его в промежность.

Корсен испустил отчаянный вопль. Поискав на полу, я увидела замызганные спортивные брюки, брошенные рядом с матрасом. Сначала Айви сопротивлялась, когда я стала ее одевать, но я шепотом повторяла, что все теперь будет хорошо, что все плохое уже позади. Мне удалось кое-как натянуть на девочку брюки, после чего я попробовала поставить ее на ноги. Но распухшая, воспаленная лодыжка подвернулась, и Айви застонала от боли. Я взвалила ее на плечо, ожидая, что прогнусь под тяжестью тела, но девчушка оказалась такой худенькой и истощенной, что показалась мне невесомой. Не задерживаясь, чтобы посмотреть на Корсена, я направилась к двери. В полной темноте мне пришлось чрезвычайно осторожно, практически на ощупь двигаться к еле видимой на дороге машине. На дорогу у меня ушло минут пять. Когда мы наконец добрались до машины, я услышала вопли Корсена, доносившиеся из сарая.

Постепенно сознание возвращалось к нему. И теперь он выл от бессилия.

Чтобы открыть пассажирскую дверцу, мне пришлось привалить Айви к стенке автомобиля, и, когда вес пришелся на больную ногу, девочка согнулась пополам от боли и чуть не упала.

— Прости, прости, — зашептала я, поддерживая ее одной рукой, а другой отворяя дверцу.

Бережно уложив Айви на пассажирское сиденье, я опустила спинку, так что получилось некое подобие кровати. Девочка тут же сжалась в комок и закрыла глаза.

Захлопнув дверцу, я обежала машину и уселась на водительское место. Мотор завелся сразу же. Когда я взялась на баранку, руки у меня вдруг заходили ходуном, так что пришлось с силой сжать руль и подождать, пока уймется дрожь. Я включила фары, выжала сцепление, развернулась и, всматриваясь в освещенную дорогу, выехала на грязную проселочную дорогу. Минут пятнадцать мы прыгали по колдобинам. Айви молчала, а я пыталась взять себя в руки и не впасть в прострацию после испытанного шока. Наконец, последний раз подскочив на ухабе, мы выбрались на ровное шоссе, и я вспомнила, что здесь Корсен резко повернул вправо. Значит, нам нужно сворачивать влево. Но сначала я включила мобильный телефон и вытащила из бумажника карточку. Карточку с координатами сержанта Кларка. Последним в списке был указан номер его мобильника. Я набрала его. Трубку сняли не скоро — голос сержанта звучал хрипло, и я сообразила, что разбудила его.

— Сержант, это Джейн Говард.

— Кто?

— Джейн Говард.

— С ума сойти, вы знаете, который час?

— Точное время четыре часа тридцать одна минута. А вам придется немедленно сесть в машину и приехать за мной в Таунсенд.

— Что?

— Я примерно в полутора часах от Таунсенда, так что не теряйте времени. Мы с вами встретимся у таунсендской церкви Божьих Ассамблей.

Теперь сержант совершенно проснулся.

— Ну, это уже слишком… — Кларк был явно раздражен. — Вы перешли черту. Вы даже не представляете, какие вас ждут неприят…

— Мне нужно, чтобы вы были там, — перебила я. — И еще мне нужно, чтобы там была «скорая помощь».

— Зачем? Чтобы сразу вас забрать?

— Я везу Айви Макинтайр.

Молчание. Потом:

— Вы бредите.

— Вы хотите, чтобы я тащила ее к вам в Калгари, в такую даль?

— Это серьезно?

— Серьезно.

— Вы с ума сошли.

— В самую точку, сержант. Я действительно сошла с ума.

Глава двенадцатая

Через два дня я уехала из страны. А сержант Кларк даже самолично подвез меня до аэропорта, чтобы убедиться, как он выразился, что меня «удалось-таки выпихнуть из города».

Но я опять забегаю вперед…

Таунсенд.

Дорога была пустынной, и я долетела за девяносто минут, остановившись только однажды у заправочной станции, чтобы наполнить бак и купить несколько бутылок воды. Когда я расплачивалась, кассирша — лет двадцати, никак не больше, — окинув меня взглядом, заметила:

— Извините, что так говорю, но, похоже, ночка у вас была бурная.

Изобразив улыбку, я ответила:

— Даже не представляете насколько.

Я вернулась в машину. Айви лежала, все так же свернувшись клубком, и сосала большой палец. Сев рядом с ней, я откупорила литровую бутылку воды и предложила ей попить. Никакой реакции. Тогда я приподняла девчушке голову и держала у ее рта бутылку до тех пор, пока она не проглотила поллитра воды за раз. Вода, казалось, вернула девочку к жизни. Она оттолкнула было бутылку, но тут же схватила меня за руки и, снова вцепившись в нее, жадно допила оставшиеся поллитра.

Мы снова двинулись в путь; дорожный знак сообщил, что до Таунсенда осталось сто пятьдесят километров.

— Сейчас приедем, о тебе позаботятся, помогут, тебе станет лучше, — утешала я девочку.

— Честно?

Голосок был слабый, надтреснутый, и все же я слышала ее голос.

— Обещаю, — ответила я.

— Как вас зовут?

— Элинор, — солгала я. — А тебя как зовут?

— Я вам уже говорила: Айви.

Я улыбнулась:

— Вообще-то, я знаю, кто ты.

Айви замолчала. Прошло минут десять, и она снова заговорила.

— Он убил других девочек, — сказала она неожиданно.

— Он тебе так сказал? — Я старалась говорить спокойно, чтобы не показать, насколько потрясена услышанным.

Айви кивнула.

— Он говорил о Хильди и Мими?

Она опять кивнула.

— Он сказал, где похоронил их? — спросила я.

— Там под сараем подвал. Он говорил, что я тоже там окажусь, когда надоем ему.

Она снова погрузилась в молчание. Потом, за пять минут до въезда в Таунсенд, еще раз подала голос:

— Первым делом мне нужно поговорить с папой. Я знаю, что он очень из-за меня переживает.

Я до боли закусила губу и промолчала.

Первые лучи света уже пронзили ночную тьму, когда мы пересекли границу городка. Свернув на улочку, ведущую к таунсендской церкви Божьих Ассамблей, я сразу увидела, что нас ожидают два полицейских автомобиля, какая-то машина без опознавательных значков и карета «скорой помощи». Я подъехала к парковке, и навстречу нам бросился Кларк. С ним была офицер Риверс. Кларк взирал на меня с непробиваемым недоверием профессионала к дилетанту. Выбравшись из машины, я кивнула полицейским и распахнула переднюю пассажирскую дверцу. Кларк и Риверс заглянули в салон, откуда на них смотрела Айви. Я видела то же, что видели они: ввалившиеся глаза, порезы и ссадины, воспаленные язвы на губах, ужасная, возможно гангренозная, рана на щиколотке. Риверс прижала руку к губам. Даже Кларк — мистер Профессионал, Крепкий Орешек — вздрогнул, а потом замахал рукой, подзывая медиков.

Пятью минутами позже Кларк вез меня на то место, откуда я только что приехала, за нами следовала полицейская машина с двумя офицерами. Солнце уже встало, так что я могла разглядеть местность, по которой однажды уже передвигалась почти вслепую. Мы ехали по двухрядной гудронированной дороге, пересекавшей самое безжизненное пространство, какое мне доводилось видеть в жизни, — бескрайнюю плоскую равнину, простирающуюся, казалось, без конца и края. Жутковатый этот пейзаж вселял уныние и даже ужас: необозримая пустота, не имеющая границ. Возвращаясь в Таунсенд, я сообразила взглянуть на приборы, когда сворачивала с грязной, разбитой дороги на эту, ровно замощенную. Поэтому сейчас уверенно сказала сержанту Кларку, что надо будет повернуть направо, отъехав ровно сто пятьдесят три километра от таунсендской церкви. Сообщая ему об этом, я дотронулась до кармана куртки и нащупала внутри твердый тяжелый предмет.

— В этой суматохе я совсем забыла вам кое-что отдать… — И с этими словами я передала Кларку пистолет Корсена.

— Ну и ну, — охнул Кларк, принимая у меня оружие. Взвесив его на правой руке, одновременно продолжая рулить левой, сержант удостоверился, что пистолет на предохранителе, потом велел мне открыть бардачок и поискать там пластиковый пакет для улик. Таких пакетиков обнаружилось с десяток, вперемешку с хирургическими перчатками и прочими следовательскими принадлежностями. Кларк попросил меня подержать пакет и бросил в него пистолет. Потом поднял крышку ящика для мелочей, расположенного между сиденьями, и убрал пистолет в него.

— А теперь пора бы рассказать мне подробно, как все получилось, — обратился ко мне Кларк. — Я хочу знать все по минутам.

Сказано — сделано. Кларк ни разу не перебил меня, пока я не дошла до конца.

— И Айви уверенно подтвердила, что Корсен рассказал ей о трупах в подвале? — уточил он.

— Да, так и было.

Сержант покачал головой и какое-то время ехал молча.

— Получается, что он ранен и ждет нас.

— Это уж точно.

— Значит, Айви, Хильди и Мими на нем, и тот неизвестный похититель в Дандасе, где дело замяли, тоже он. Что же еще он мог натворить за годы?

— Я уверена, вам и ему будет о чем поговорить.

Еще до того, как мы свернули на ухабистую дорогу, я заговорила с Кларком о том, что обдумала еще ночью, возвращаясь в Таунсенд.

— Через несколько часов эта история станет достоянием гласности, — сказала я. — Шумиха будет невообразимая. И вы должны согласиться на одно мое условие, я на нем настаиваю и даже назвала бы его требованием, не подлежащим обсуждению.

— Не может быть ничего «не подлежащего обсуждению», — протянул Кларк, — когда расследуется дело об убийстве. Ну да ладно, излагайте свое условие.

— Я хочу остаться в тени.

— Вы серьезно?

— Совершенно. Никто не должен знать о моей роли в этом деле.

— Трудновато будет это выполнить.

— Найдите способ это сделать, сержант. Это единственное, о чем я вас прошу.

Сержант несколько минут обдумывал мои слова.

— Вы отдаете себе отчет, от чего отказываетесь, оставаясь в тени?

— Ага… мгновенная известность… я прихожу в ужас при одной мысли об этом.

— Даже несмотря на то, что это означает всеобщее признание? Черт, да как только узнают, что вы сделали, вам начнут предлагать контракты на написание книг, киносценариев… не говоря уж о поездке в Оттаву для получения медали за мужество из рук генерал-губернатора. Да ладно, к черту славу — подумайте о деньгах.

— Я обо всем этом думала. А еще подумала о том, что любой журналюга рад будет возможности вытащить на свет историю моей…

— Потери? — спросил он, заканчивая фразу за меня.

— Вот именно.

— Ну… живой человеческий интерес… и все такое…

— Нет, большой тираж, большие бабки… А я не хочу в этом участвовать, сержант. Забирайте славу себе, оставьте мне только анонимность.

— Я обязан поговорить об этом со своим начальником. Но думаю, он отнесется к вашей просьбе с сочувствием.

Мы добрались до сто пятьдесят третьего километра дороги, и, как я и предполагала, справа мелькнул неприметный указатель.

— Вот этот правый поворот, — показала я.

— Молодец, что следили за приборами, — похвалил сержант Кларк. — Иначе кто бы его заметил, этот поворот?

— Я чувствовала, что это пригодится.

— Интересно будет узнать, как Корсен нашел это место… может, он снимал дом, но у кого?

— Я же говорила: вам с ним предстоят долгие и интересные беседы.

Впрочем, выяснилось, что я сильно заблуждалась на этот счет, потому что преподобный Ларри Корсен приготовил нам еще один сюрприз.

Полицейские легковушки не очень приспособлены для езды по пересеченной местности. В течение следующих двадцати минут нас трясло и швыряло по салону, как горошины. Кларку это сильно не нравилось, даже лицо перекосило от злости.

— Эх, взять бы «лендровер» этого сукиного сына Корсена… да нельзя, он же теперь вещественное доказательство.

— Почти приехали, по-моему, — сказала я, когда впереди показалась хибара.

Днем она выглядела даже еще более заброшенной, обветшалой и зловещей, чем ночью. Мы подъехали к самой двери. Справа от нас остановилась вторая полицейская машина. Кларк перебросился какими-то фразами с двумя сидевшими в ней офицерами, потом обернулся ко мне:

— Вы сделали все, от вас зависящее. Так что будьте добры, просто подождите в машине…

Мне хотелось возразить, сказать, что я хочу, по крайней мере, увидеть, как Корсен попадет в руки представителей правосудия. Но я слишком устала, чтобы спорить. Так что я просто откинулась на спинку сиденья машины. Кларк тем временем подал знак полицейским, чтобы те прихватили с собой оружие. Сам он тоже взял револьвер. Двое копов подбежали к двери, встали по обе стороны, подождали, пока Кларк тоже займет место сбоку от двери, и один из них крикнул:

— Полиция! Не двигаться!

Ответа не последовало.

— Корсен, это полиция. Мы намерены войти. Вы поняли?

И снова тишина.

Копы переглянулись. Согнувшись, Кларк подкрался к окну. Поднял голову, заглянул внутрь и, похоже, разглядел там нечто такое, что заставило его измениться в лице. Он на бегу махнул рукой офицерам, крикнув, чтобы вызывали «скорую помощь», а сам скрылся в лачуге. Один полицейский потрусил к своей машине, за рацией, а его напарник последовал за сержантом. Нарушая приказ, я тоже направилась к хибаре. Корсена я увидела сразу. Он по-прежнему был прикован цепью, но сейчас лежал ничком на матрасе, где насиловал Айви. У него было перерезано горло, и повсюду была кровь. Нож, нанесший смертельную рану, был все еще зажат у него в правой руке.

— Господи… — с трудом выговорила я.

Кларк опустился на колени рядом с телом, пытаясь определить, нет ли признаков жизни, потом выпрямился и поглядел на меня.

— Вы знали, что у него есть нож? — спросил он срывающимся голосом, даже не пытаясь скрыть волнение.

— Конечно нет, откуда мне было знать…

— Вы нашли пушку…

— Потому что она торчала из кармана. Нож, наверное, был…

— Надо было проверить, надо было…

— Идите к черту, я же не коп! — выкрикнула я, тоже ошеломленная зрелищем залитого кровью Ларри Корсена. — И не говорите, что я должна была делать вашу работу, когда…

— А ну заткнись, — сказал Кларк. — Просто заткнись сейчас же на хрен.

Через несколько часов, когда мы ехали обратно, сержант извинился за эти слова:

— Думаю, я допустил непарламентские выражения.

— Вы даете понять, что сожалеете об этом?

— Ну да, сожалею.

— Знаете, что я вам скажу, сержант Кларк, на фоне других канадцев вы просто жуткий сквернослов.

— Папаша мой виноват. Рабочий с детройтского автозавода, он перебрался через границу в Виндзор, только когда встретил маму и ее отец предложил ему долю в своем агентстве по продаже автомобилей «Дженерал моторе».

— Так вы мой соотечественник.

— Только по темпераменту.

— В таком случае извинения принимаются.

— Спасибо. Скоро мы будем в Калгари. Нужно, чтобы вы заехали в полицию и дали показания. Но я хочу, чтобы мой инспектор при этом присутствовал, а он в отъезде до завтра. Вы не откажетесь провести одну ночь в гостинице за счет провинции Альберта?

— Вы могли бы до утра подержать меня в камере.

— Я вам предлагаю жилье классом чуть повыше, а главное, там никто не нарушит ваш покой и уединение, это предосторожность на тот случай, если все же кто-то пронюхает, что вы имеете отношение к делу… хотя завтра утром, когда вы как следует выспитесь, я намерен попробовать уговорить вас позволить полиции объявить о вашей роли во всем этом.

— Даже не трудитесь.

— Вы предстанете перед всеми героиней, это может оказаться для вас полезным.

— А может нанести вред. Нет, благодарю.

— Утро вечера мудренее.

— Я совершенно уверена в своем решении.

— Утро вечера мудренее.

Меня отвезли в «Хайатт» — довольно дорогой отель в центре города. Женщина-полицейский по имени Шэрон Бредли проводила меня в номер и сказала, что, если мне нужно что-нибудь из дома, она готова сейчас же послать за вещами своего коллегу. Я дала ей ключи от квартиры и попросила привезти свежую одежду, пижаму, томик «Интервью „Пари ревю“», который я читала, портативное радио и мои таблетки.

— Таблетки обязательно, — подчеркнула я. Правда, я так устала, что могла бы, кажется, заснуть и под артиллерийским обстрелом. Но безумные события последних суток так вымотали меня эмоционально, что я боялась: заснуть не удастся. Таблетки — другое дело, они наверняка обеспечат мне на восемь часов забытье, в котором я так нуждалась.

Номер был чистым, современным и даже стильным. Я содрала с себя сырую, грязную одежду, наполнила ванну очень горячей водой, добавила ароматическую соль. Потом я опустилась в ванну и просидела так почти час. Мне много что нужно было смыть с себя.

Стук в дверь заставил меня наконец подняться из воды. Я надела гостиничный банный халат и пригласила войти. Офицер Рейли протянула мне черный пластиковый мешок с вещами, которые я попросила привезти. Я поблагодарила, натянула пижаму, проглотила таблетки, задернула шторы, выключила свет и погрузилась в сон, невзирая на то что было только шесть часов вечера.

Таблетки, в сочетании с бессонной ночью накануне, оказали магическое действие, отключив меня почти на двенадцать часов. Проснувшись же, я немедленно осознала, что целых тридцать шесть часов у меня во рту не было и маковой росинки. Я заказала очень плотный завтрак в номер и включила телевизор, успев как раз к шестичасовым новостям. Обнаружение Айви Макинтайр было новостью номер один — сообщалось, что девочка находится в больнице Футхиллс в Калгари, в тяжелом, но стабильном состоянии.

В репортаже с места событий говорилось, что Айви страдает от истощения и обезвоживания, а также гнойной инфекции как следствия жестокого обращения и физического насилия. Журналистам обещали, что позднее ее лечащий врач даст интервью прессе.

Затем показали пресс-конференцию шефа полиции Альберты. Он рассказывал об обстоятельствах, при которых была найдена Айви Макинтайр, о том, как некая персона, пожелавшая остаться неизвестной, но, очевидно, поглощенная мыслями об этом деле, действуя на свой страх и риск, выследила преподобного Ларри Корсена и проследовала за ним к заброшенному сараю, расположенному примерно в сотне километров от Таунсенда, благодаря чему…

Я выключила телевизор — больше не могла смотреть на все это.

Я съела весь завтрак и выбросила утренний выпуск «Калгари геральд» («АЙВИ ОБНАРУЖЕНА ЖИВОЙ!» — кричал заголовок на первой странице) в корзинку под письменным столом. Потом я приняла душ, оделась во все чистое, раскрыла свой том «Интервью „Пари ревю“» и стала ждать.

В девять часов в дверь постучали. Это была женщина-полицейский, мне незнакомая.

— Сержант Кларк приглашает вас в главное полицейское управление. Вам хватит пяти минут, чтобы собраться?

Вниз мы съехали не в общем лифте для постояльцев отеля, а воспользовались грузовым подъемником у черного хода, да еще и спустились в подвальный этаж. Нас ждала неприметная машина без опознавательных знаков, и женщина-полицейский отвезла меня в главное управление, отстоявшее от отеля всего на несколько кварталов. Здесь мы заехали на подземную парковку и поднялись на лифте на четвертый этаж.

В комнате, куда меня провели, уже были сержант Кларк и еще один мужчина лет шестидесяти, назвавшийся инспектором Лэкленом. Суровое лицо с глубокими морщинами наводило на мысли о старых ковбоях и особой — бесстрастной и невозмутимой — манере держаться, свойственной Дикому Западу. Инспектор поднялся мне навстречу и заграбастал обе мои руки своими лапищами:

— Мисс Говард…

Пауза. Затем:

— Молодчина.

К счастью, это было единственным выражением благодарности, прозвучавшим на протяжении следующих двух часов.

Сержант Кларк взял инициативу в свои руки:

— Мы заняли твердую позицию во всех публичных сообщениях относительно того, что лицо, которое вывело нас на Айви Макинтайр, желает остаться неизвестным, отчего журналисты, разумеется, взбесились. Но о том, кто вы, знаем только мы с инспектором Лэкленом и две сопровождавших вас сотрудницы, и мы намерены держаться этого курса. Далее, мы знаем, что кое-кому из ваших знакомых по работе известно, наверное, о вашем интересе к делу Айви Макинтайр, и вчера вечером я лично побеседовал с миссис Джеральдиной Вудс. Я объяснил, что собираюсь доверить ей особо секретную информацию, и спросил, может ли она гарантировать сохранение тайны. Затем я объяснил, — с минимумом подробностей, — что вы были весьма инициативны и оказали нам неоценимое содействие в поисках Айви Макинтайр, но что — по некоторым причинам личного характера — не хотите, чтобы ваше имя было раскрыто. Миссис Вудс отнеслась к этому с полным пониманием и со своей стороны заверила нас, что будет держать эту информацию в строгом секрете. Вы с ней работали. Заслуживает она доверия?

— В отличие от большинства сотрудников библиотека, она не сплетница. И человек весьма достойный.

— Вот и мне так показалось, особенно когда она заговорила о том, что нужно бы сочинить какую-то историю для вашего прикрытия — например, что вы покинули страну задолго до того, как была найдена Айви.

Мне лично казалось, что Марлин или Рут едва ли купятся на такое, но, с другой стороны, я догадывалась, что Джеральдина сумеет если не убедить их, то дать понять, что не потерпит никаких дискуссий на этот счет, особенно если…

— Мне кажется, ей нужно сказать персоналу, что меня с нервным срывом отправили лечиться в клинику в Штатах.

— Вы в самом деле хотите, чтобы ваши коллеги так думали?

— Да ведь это почти правда, я действительно была на грани, и все это видели. Так что… да, конечно. Что угодно, лишь бы замести следы.

Кларк вопросительно взглянул на инспектора Лэклена. В ответ тот решительно кивнул:

— Считайте, что это уже сделано.

— Тела в погребе уже нашли? — спросила я.

— Эксперты приступили к раскопкам сегодня с утра.

— А Айви? Я слышала в новостях, что ее состояние оценивается как тяжелое.

— Ее жизнь вне опасности. А вот ногу потерять может, хотя врачи борются за то, чтобы ее сохранить. Мы с ней пока не беседовали — и не будем, пока ее состояние существенно не улучшится. А она все спрашивает про женщину, которая ее спасла, и про своего отца.

Я собиралась выпалить что-нибудь вроде: «Ну и натворили же вы дел», но инспектор опередил меня:

— Имела место грубейшая ошибка следствия. Ни больше ни меньше. И теперь нам предстоит расхлебывать ее последствия.

— А что Бренда? — спросила я.

— Хотите сказать, вы не видели, как она красовалась на всех телевизионных каналах сегодня утром? — удивился Кларк.

— Нет. Мне удалось этого избежать.

— Повезло вам. Она изображает счастливую мать и скорбящую вдову одновременно.

— Тем более что скорбит она сразу по двум мужчинам — у нее была связь с Корсеном.

— Откуда вы знаете?

Я пересказала подслушанный мной из багажника разговор Корсена с его холуем по имени Карл.

— Вчера вы об этом не упомянули, — заметил Кларк.

— Вчера было не до того — столько всего случилось!

— Я вас понял. Но чтобы убедиться, что вы еще чего-нибудь не забыли, и чтобы иметь ваши официальные показания в письменной форме, я прошу вас поведать нам всю эту историю еще раз с самого начала. Мы запишем это на видео. Не волнуйтесь, запись не будет демонстрироваться публично. И если не возражаете, инспектор Лэклен тоже посидит тут с нами.

— Я сделаю все, как вы скажете.

Со стороны инспектора Лэклена последовал новый одобрительный кивок.

После этого я целый час говорила. При этом я слушала и оценивала сама себя не только как свидетеля, но и как рассказчицу. Благодаря тому что я как следует выспалась, а с момента событий прошло какое-то время — пусть даже всего один день, — я заметила, что мой рассказ, хотя и полностью соответствовал действительности, выглядел более гладким. Я никогда и никому не могла рассказать о смерти Эмили — до того случая в машине Верна. А об этом говорила без затруднений. Потому что с этой историей я могла жить. У нее не было ужасного, трагического конца.

Кларк почти не перебивал меня, пока я рассказывала. Лэклен смотрел на меня в упор тяжелым, немигающим взглядом. Только однажды я заметила, что его лицо дрогнуло — когда речь зашла о потоке непристойностей, которые Корсен изливал на Айви, насилуя ее. Даже этому закаленному копу стало не по себе от моего рассказа.

Когда я закончила, Кларк поблагодарил и посоветовало мне провести и вторую ночь в отеле, также за счет провинции Альберта. «Это самое меньшее, что мы можем для вас сделать», — объяснил он, но я догадывалась, что это предложение — не что иное, как вежливая уловка, позволяющая полицейским держать меня под наблюдением до тех пор, пока коронер не подтвердит, что Корсен покончил жизнь самоубийством.

— А пока будете убивать время в номере отеля, — продолжил Кларк, — обдумайте, где бы вы хотели провести три месяца оплаченного отпуска. Чем скорее вы окажетесь за пределами Канады, тем лучше.

Когда я поднялась, чтобы уходить, Лэклен и Кларк вскочили на ноги. Оба поочередно крепко пожали мне руку. Лэклен невозмутимо кивнул на прощание, и меня сдали с рук на руки женщине — офицеру полиции, которая сопроводила меня по тем же коридорам, подземным парковкам и грузовым лифтам обратно в «Хайатт».

В номере можно было пользоваться Интернетом, и я проверила состояние своего банковского счета. Средств оказалось более чем достаточно, чтобы безбедно прожить несколько месяцев где-нибудь в недорогом уголке Европы. Всего неделей раньше в туристическом приложении «Нью-Йорк тайме» я прочитала статью о Берлине, единственной столице Старого Света, где стоимость жизни еще оставалась приемлемой. Выяснилось, что у Люфтганзы есть ежедневные рейсы из Калгари во Франкфурт, а оттуда до Берлина рукой подать. У авиакомпании даже были зарезервированы билеты для тех, кто решит лететь в последний момент, по цене чуть меньше тысячи долларов. Недешево, но терпимо. Я дозвонилась туда и заказала билет на следующий вечер.

В половине шестого вечера мне позвонил Кларк — отметиться.

— Есть новости от коронера? — спросила я.

На другом конце провода воцарилось смущенное молчание, потом Кларк сообщил: медэксперт Калгари пришел к заключению, что Корсен сам перерезал себе горло и умер от массивной кровопотери.

— А мы тем временем обнаружили два скелета в подвале — похоже, что Корсен сказал Айви чистую правду. Сейчас нас атакуют все канадские отделения полиции, за которыми числятся нераскрытые дела об исчезновении девочек. Целая вечность пройдет, должно быть, пока все их проверим.

— А я собираюсь провести ближайшие месяцы в Берлине.

— Везет вам. Когда летите?

— Вообще-то уже завтра.

— Рад это слышать, а то тут пресса уже измышляет небылицы насчет спасшей Айви «бдительной одиночки — врага преступности». Так вас, кстати, назвали в «Калгари сан», этом бульварном листке. Журналисты очень сильно нас допекают за то, что мы отказываемся назвать ваше имя. Мы стоим на своем, объясняем, что с уважением относимся к вашему требованию, но давление с их стороны все растет. Так что… да, уехать прямо завтра — отличная идея. А чтобы уж наверняка гарантировать вам безопасный отъезд, давайте-ка я сам заеду за вами завтра в двенадцать часов, отвезу домой, чтобы вы сложили вещи, а к трем часам подброшу в аэропорт, как раз успеете на пятичасовой рейс.

— Как вы узнали, когда вылет на Франкфурт?

— Очень просто — посмотрел в Интернете, пока говорил с вами.

Снова прекрасный, крепкий сон на всю ночь. Снова выход из отеля украдкой, через черный ход, только на сей раз за рулем был сам сержант Кларк. Он привез меня домой и объявил, что на сборы у меня полчаса. Такое ограничение во времени заставило меня собраться за несколько минут, впрочем одежды и прочих пожитков у меня здесь было мало. Все платежи — за квартиру, коммунальные услуги, мобильную связь — осуществлялись напрямую с моего банковского счета. Мое жалованье исправно поступало на счет — по крайней мере, пока. Мобильный телефон я собиралась отключить. Мой личный адрес электронной почты не был известен никому, кроме управляющего банка в Бостоне, а рабочим адресом, который я использовала в библиотеке, в мое отсутствие никто не сможет пользоваться. Я снова могла бесследно исчезнуть…

Безусловно, того же добивался и Кларк. В аэропорту он провел меня прямо в особый отсек терминала, где я одна прошла регистрацию на рейс и досмотр, после чего сотрудник аэропорта проводил меня в небольшую комнатку, где я должна была дожидаться посадки. Там имелся бар-холодильник, и Кларк — он все время был рядом, пока я проходила эти необходимые процедуры, — открыв его, спросил:

— Можно, я куплю вам пива?

Он вернулся к дивану и протянул мне бутылку «Лабатт».

— Все эти предосторожности действительно так необходимы? — спросила я.

— Может, и нет, но сегодня в двенадцать дня «Калгари сан» пообещала десять тысяч долларов в награду любому, кто назовет имя «бдительной одиночки», так стоит ли рисковать? В любом случае, мне кажется, вы заслуживаете шикарных проводов, а я хочу знать наверняка, что вы спокойно выбрались из города… — Он чокнулся своей бутылкой с моей. — Как чувствуете себя, профессор?

— Уставшей, несмотря на две ночи в прекрасном отеле.

— Ничего странного, вся эта история еще не раз вас заставит попереживать. В два счета такое не забудешь.

— Я это запомню навсегда.

— И все же, когда мрачные воспоминания навалятся, вы вспоминайте эту старую фразу: если ты спас одну жизнь, значит, спас весь мир.

— Сержант, все это чушь собачья, сами знаете.

Это его, кажется, слегка удивило, но через мгновение он пожал плечами и отпил пива из своей бутылки:

— Ну вот, а я-то старался быть мудрым.

— Приберегите это для следующей «бдительной одиночки».

— А может, я вернусь к этой теме, когда вы возвратитесь… если, конечно, вы не против снова меня слушать.

— Все возможно, кто знает, — улыбнулась я.

Но я-то знала точно — в Калгари я больше не вернусь.

Кларк, однако, не ошибся — на меня действительно снова навалилась тоска. Это случилось через несколько ночей после моего приземления в Берлине. Я остановилась в дешевой гостинице возле Митте и еще не пришла в себя после смены часовых поясов. В этом незнакомом, пасмурном городе, с его неподвластной мне Sprache,[114] я чувствовала гнетущее одиночество. На третьи сутки я проснулась среди ночи, в четыре часа, и вдруг это началось. Перед глазами возникли перерезанная шея Корсена, его одежда, насквозь мокрая от крови, и глаза, остекленевшие, но отражавшие весь ужас его последних минут. Он был омерзительным монстром — я боялась даже задумываться, как он мог стать таким, как мог творить чудовищное зло и одновременно изо дня в день совершать богослужения, призывать людей к добру и любви, лицемерно изображать благочестие и праведность, слушать свои мотивационные записи. В ту берлинскую ночь, в четыре часа, когда все мои мысли заняли эти мрачные воспоминания, я думала только об одном: Эта картина до конца жизни не изгладится у меня из памяти.

На другой день погода исправилась, выглянуло солнце, и я решила пройтись, прогнать из головы ночные фантомы по время долгой прогулки по Унтер-ден-Линден. У Бранденбургских ворот я свернула налево и попала в странное место — примерно два акра серых каменных плит. Как выяснилось, это был Мемориал холокоста. Странное это было ощущение — бродить там среди плит, уложенных, точно саркофаги на кладбище. Чем дальше углубляешься в это подобие лабиринта, тем сильнее оно тебя затягивает. Сделав пятнадцать шагов к его эпицентру, чувствуешь себя заживо погребенным на этом пространстве — одна серая глыба за другой, полностью закрывающие собой весь обзор, все небо и все окрестности, и уничтожающие веру в то, что на свете существует хоть что-то, помимо этой нескончаемой череды каменных плит, готовых похоронить тебя под собой.

Он ошеломлял, этот мемориал. Он кричал обо всем, не пытаясь ничего рассказать. Его автор понимал, что скорбь — неважно, коллективная или индивидуальная — становится гробницей. И как погребенному заживо выбраться из могилы?

Я не представляла как. Но тем не менее проделывала эту работу, проживала день за днем.

В Берлине все стало налаживаться, когда я открыла для себя Пренцлауэр-Берг — реконструированный квартал неподалеку от Митте, место, вдохновлявшее бюргеров девятнадцатого века, ныне модернизированное и довольно примечательное для этого некогда поделенного надвое города. Пренцлауэр-Берг облюбовали для себя молодые семьи, и для меня это было нелегко. Но на доске объявлений в чудесной англоязычной книжной лавке «Сент-Джордж» я прочитала, что сдается однокомнатная квартира-студия, и нанесла туда визит. Квартирка оказалась крохотной, всего пятнадцать квадратных метров жилого пространства, зато располагалась рядом с Кольвитц-плац — лучшее место в районе — и к тому же была со вкусом обставлена простой мебелью из светлого дерева. Хозяин согласился сдать ее мне на три месяца с возможностью продления аренды. Мне даже не пришлось покупать ничего, кроме постельного белья. Я записалась на курсы интенсивного изучения языка в Гёте-институте.[115] По шесть часов в день корпела над умлаутами и дательным падежом — и познакомилась с молчаливым шведом-художником по имени Йоханн. Он получил грант и приехал в Берлин изучать язык и заниматься живописью. К моему немалому удивлению, между нами начался флирт: не слишком серьезный (он рассказал, что дома у него осталась девушка) и, к взаимному удовольствию, не выходящий за определенные рамки. Два-три вечера в неделю мы куда-нибудь ходили вместе. Покупали дешевые билеты в Берлинскую филармонию или Комише-опер. Посещали джазовые клубы с бесплатным входом. Смотрели кино в симпатичном маленьком кинотеатрике на улочке за Хакешер Маркт. А потом проводили ночь в моей раскладной, но при этом двуспальной, кровати.

Поначалу это казалось странным, почти невозможным — вновь приобщиться к этой сфере, называемой физической близостью. Когда Йоханн проявил инициативу, первой моей реакцией было удрать. Но, к счастью, я не выдала себя, и на смену этому намерению пришло другое, куда более простое чувство: я хотела снова заняться сексом.

Йоханн вел себя сдержанно, был нежен и слегка отстранен, что, сказать по правде, меня вполне устраивало. Мне были приятны его объятия и нравилось заниматься с ним любовью. Мы редко говорили о вещах, для нас значимых, тем не менее я услышала рассказы о его авторитарном аристократичном отце, мечтавшем, чтобы сын стал работать в семейной юридической фирме, но тем не менее частично финансировавшем его попытки на поприще абстрактной живописи. На самом деле у парня был талант, и его акварельные этюды в стиле Элсворта Келли показались мне многообещающими. Но, как он сам признавался, в его распоряжении было как раз столько денег, чтобы его развратить, и он предпочел слоняться по барам и кафе и напиваться, вместо того чтобы всерьез заниматься делом и совершенствоваться в науках. Йоханн почти никогда не просил меня рассказать о себе, а когда заметил как-то в самом начале, что я постоянно грущу, я только пожала плечами и сказала:

— У всех у нас свои заботы.

Свои заботы я не желала обсуждать ни с кем.

Точно так же, как старалась держаться подальше от прессы — хватило того, что через неделю после приезда в Берлин я проходила мимо стойки с газетами и увидала на первой странице какого-то дешевого таблоида расплывчатую фотографию Корсена с подписью: Das Monstrum der Rockies![116] Впоследствии я всякий раз отводила глаза, минуя подобные киоски.

Но за интенсивным изучением немецкого и вечерами с Йоханном, с учетом того, что я всегда могла заполнить свободный вечер концертом, фильмом или спектаклем, время в Берлине текло необременительно. Только нужно было обходить стороной детскую площадку на углу Кольвитц-плац. Так же пришлось поступить с одной немецкой семьей, друзьями Йоханна. Когда он объявил, что мы ужинаем в доме, где есть пятилетняя девочка, я взмолилась, чтобы он шел без меня.

— Я тоже не в особом восторге от маленьких детей, — удивился он, — а вообще-то, как хочешь.

Вскоре после этого наша с Йоханном история закончилась — впрочем, наши отношения всегда были просто приятными и удобными для нас обоих, но не более того. Однажды Йоханн сообщил, что через неделю возвращается в Стокгольм. Ютта — состоятельная женщина, с которой он прожил три года, дочь дипломата, — соскучилась по нему. А его отец пообещал купить им квартиру, если сын вернется к давно заброшенному изучению юриспруденции.

— Кажется, я все же стану партнером на фирме, — застенчиво признался он.

— Я уверена, ты будешь там очень счастлив.

— А ты что будешь делать?

— Вернусь в Штаты и поищу применение дательному падежу.

Шутки шутками, но я действительно понимала, что настала пора принимать серьезное решение. Что-то в моей натуре не позволяло мне дольше существовать без цели, без перспектив, без того, чтобы составлять план на каждый день и решать поставленные задачи. Даже изучение немецкого теперь казалось мне топтанием на одном месте. Видимо, жизнь богемы не для меня, не гожусь я в свободные художники. А может, в глубине души мне просто стало страшно и дальше пребывать в неопределенности. Как бы то ни было, я поняла, что доктор Гудчайлд — много месяцев назад в Калгари — была совершенно права: мне ничего иного не оставалось, как вернуться на работу.

Итак, примерно за неделю перед тем, как принять твердое решение вернуться домой («домой» — впервые за годы я мысленно произнесла это слово), я связалась по электронной почте со старой знакомой, Маргарет Нунан из Гарвардского бюро по трудоустройству. Я написала, что из-за «личной трагедии» уже довольно давно оставила мир университетской науки, но теперь почувствовала, как сильно скучаю по той жизни, как хочу стоять перед аудиторией и читать лекции по литературе. Далее я интересовалась, не известно ли ей о какой-либо вакансии преподавателя, которая освободилась бы к осени.

На следующий же день я получила ответ — Нунан писала, что ей известно о моей «личной трагедии» и она выражает мне «безграничное сочувствие» по поводу этой «ужасной утраты», но рада была узнать о моей готовности «вновь вступить в мир».

Вновь вступить в мир? Возможно, но при условии, что все будет иначе. Абсолютно иначе.

Еще она писала, что мне повезло. Знаю ли я Колледж Кольби в Мэне? Это колледж гуманитарных наук, входящий в двадцатку лучших в стране. Чудесная загородная местность, способные студенты. Там как раз освобождается конкурсная должность на два года — одна преподавательница получила завидное предложение и перешла в Корнелл. И хотя в конкурсе помимо меня участвуют еще восемь претендентов, она уверена, что руководство колледжа приятно удивит мой послужной список. Заинтересована ли я? Я сразу ответила, что заинтересована, конечно. Через пять дней мне сообщили, что через неделю надо явиться на собеседование.

Поэтому я выбросила обратный билет в Калгари с фиксированной датой вылета и купила другой, до Бостона в один конец. Я заперла квартиру и попрощалась с Иоханном. Последнюю ночь мы с ним провели вместе. Утром, уже стоя в дверях, он просто сказал:

— Мне было очень хорошо с тобой. — Потом поцеловал меня в голову и ушел.

По дороге в аэропорт такси провезло меня мимо Бранденбургских ворот, и я в последний раз увидела Мемориал холокоста. Сегодня — после нескольких дней весенней непогоды — солнце наконец раскололо мрачный купол берлинского неба. Было по-настоящему тепло. Так тепло, что трое подростков решили поваляться на солнышке, обратив три плиты мемориала в импровизированные топчаны. И представьте, эта картина не показалась мне оскорбительной — скорее странно жизнеутверждающей. В том, что тебе видится метафорой вселенской тоски, другие люди усмотрели возможность позагорать. Такая уж она нелепая штука эта жизнь, даже самая тяжелая и мучительная…

В тот же день, когда самолет снизился и стал заходить на посадку в Бостоне, меня вдруг охватил ужас при мысли о том, как я сумею — да и сумею ли? — жить здесь, так что я прямо в аэропорту взяла напрокат машину и скорее покатила прямиком в Уортервилл, штат Мэн. Колледж забронировал и оплатил мне ночь в гостинице. Заведующий кафедрой — молодой и очень энергичный парень по имени Тед Морроу — пригласил меня отужинать. Его впечатлили моя книга и мой послужной список. Его впечатлил тот факт, что я способна поддержать беседу о недавно вышедших романах и фильмах, и даже мой скромный опыт работы в библиотеке. Мне Тед тоже понравился — он так увлеченно рассказывал о достоинствах колледжа, расписывал преимущества жизни в Мэне, попутно поясняя, что они здесь полностью отрезаны от академического мира «большой лиги».

— Как раз это я могу пережить. — Я была всем довольна и на следующий день, хотя и не оправилась еще от смены часовых поясов, успешно прошла собеседование. Настолько успешно, что, вернувшись в Бостон и остановившись в гостинице «Оникс» близ Северного вокзала, получила уже дожидавшееся меня сообщение от Маргарет Нунан о том, что я, прошедшая собеседование последней из всех кандидатов, зачислена на должность и в сентябре могу приступать к исполнению своих обязанностей.

— Заведующий кафедрой дал понять, что склонен рассматривать эту должность как предшествующую заключению бессрочного контракта. Особенно если за эти два года вы напишете еще одну монографию. Из вашего резюме я поняла, что вы работали над биографией Синклера Льюиса. Может, подумаете о том, чтобы возобновить это исследование?

— Благодарю, я подумаю.

Вот такие дела — отныне у меня была работа, мощный стимул для того, чтобы вернуться в этот мир. Я все еще немного страшилась этой перспективы, но в номере обнаружился подарок от администрации отеля, бутылка вина, и я отметила грядущие перемены парой бокалов австралийского красного. А потом, уже в полночь, слишком взвинченная, чтобы спать, я набрала номер, который хотела набрать уже очень давно, но просто не могла этого сделать.

Мне было слышно, как Кристи сдавленно ахнула, услышав мой голос.

— О, господи… — выговорила она. — Где ты? Как ты?

— Долгая история, — ответила я. — Но если в двух словах, то я в Бостоне и… кажется, нормально.

— Я раз шестьсот пыталась с тобой связаться…

— Знаю, знаю. И надеюсь, ты понимаешь, почему я не могла ответить.

— Я знала про Монтану и про то, что ты отправилась на север, в Калгари. Раз десять я порывалась вскочить в машину, отправиться туда и свалиться тебе на голову без предупреждения… но Барри каждый раз меня отговаривал.

— А кто это Барри?

— Барри Эдвардс — градостроитель здесь, в Юджине. По сути дела, он единственный градостроитель в Юджине, штат Орегон. И попутно он вот уже шесть месяцев, как мой законный супруг.

— Вот это новость.

— Ага, я сама удивилась.

— Счастлива?

Она рассмеялась:

— Мы с тобой не из тех, кто пускает пузыри от счастья. Но… знаешь, на самом деле это неплохо. И я огорошу тебя еще одной новостью… лучше уж скажу сразу, что тянуть… Я беременна.

— Это… великолепно, — отреагировала я. — Когда собираешься рожать?

— Через шестнадцать недель. Мне непросто говорить тебе об этом.

— Да брось, ты уже сказала. И я рада, что ты сделала это сейчас. Представь, если бы я не знала, а увидела, приехав в гости.

— А вот это новость. Ты уже решила когда?

— Все зависит от твоего расписания.

— У меня все по-старому. По вторникам и четвергам преподаю. В остальные дни уединяюсь с трех до шести и пытаюсь продвинуться еще на шажочек в своем ремесле — я все так же «плодовита», выдаю по стихотворению раз в десять месяцев… в лучшем случае. Но… ты… я сгораю от нетерпения услышать все про тебя.

— Я все тебе расскажу в пятницу. Мне нужно съездить в Калгари, закончить там все дела. А оттуда могу прилететь в Портланд.

— Каким ветром тебя принесло назад в Бостон?

— В пятницу ты получишь полный отчет.

— А с Тео не собираешься повидаться, пока ты в Кембридже?

— Чур меня, конечно нет. Я знать не знаю о нем после той стычки в ресторане с ним и его любовницей.

— Да, слышала я об этом…

— Я и не сомневалась, что до тебя дойдут слухи. Мир все-таки чудовищно тесен.

— Вообще-то, я знаю, что Тео хочет с тобой встретиться и поговорить.

— Откуда такие сведения?

— Просто он названивает мне через месяц-другой, все надеется, что я знаю, где ты и что с тобой. Пару раз он был под градусом и в слезливом настроении. Плакался, рассказывал, что Адриенна его бросила, и что теперь часа не проходит, чтобы он не вспоминал Эмили и тебя, и что он хочет…

— Ни слова больше. Слышать не хочу об этом.

— Я тебя понимаю. Итак, встречаемся в пятницу. Сбрось мне по электронной почте данные о рейсе. Я тебя встречу.

— Как же я рада твоим новостям, Кристи. Всем!

— Кто бы мог предположить? Я, которая всегда говорила, что близко ко всем этим глупостям не подойду.

— Жизнь на то и жизнь, чтобы рушить все наши догмы.

— Я страшно счастлива, что ты объявилась.

— Я тоже.

Закончив разговор, я долго сидела, обхватив голову руками. Тео… Все это время — все месяцы, прошедшие после смерти Эмили, — я тщетно пыталась подавить в себе ненависть к нему. На одном из сеансов психотерапии после моего неудавшегося самоубийства доктор Айрленд сказала, что когда-нибудь в будущем я сумею избавиться от этой слепой ярости.

— Я не утверждаю, что вы должны его простить, — объясняла она мне. — Наверное, это невозможно. Но что вам непременно нужно будет постараться сделать — это перестать его ненавидеть. Потому что эта ненависть губительна в первую очередь для вас самой. Вам не удастся победить, ненавидя. Это никуда не ведет, ничего не решает и, как это ни печально, все равно не может повернуть время вспять. Настанет день — не знаю когда, может быть, через несколько лет, — и вам удастся отбросить это чувство. Но для этого должно пройти много времени.

Доктор была чертовски права, потому что пока злость и ярость по-прежнему переполняли меня.

То же самое я сказала и мистеру Алкену, встретившись с ним на другой день. Он был, по-моему, искренне рад видеть меня и в своей неподражаемой неуверенной манере осведомился, как я поживаю.

— В какие-то дни полегче, иной раз невыносимо. Наверное, так теперь будет всю жизнь…

— Прежде чем мы перейдем к другим материям, я должен довести до вашего сведения, что ваш бывший супруг… так, по-видимому, следует называть его официально… мистер Тео Морган… регулярно связывается со мной, пытаясь возобновить контакт с вами. Разумеется, я буквально следовал полученным от вас указаниям и никогда не пытался связаться с вами по этому поводу. Но… как бы это сказать… по телефону он показался мне несчастным и безутешным… и все повторял, что не может простить себе разрыва с вами и… эээ…

— Гибели нашего ребенка? — спросила я.

— Именно. Затем, у меня лежат пять или шесть писем для передачи вам, присланные им за последний год.

— Я не желаю их читать.

— Тогда они останутся здесь до тех пор, пока вы не будете готовы…

— Сожгите их или порвите и выбросите.

— Возможно, со временем вы отнесетесь к этому иначе.

— Нет, я не передумаю. Кстати, именно по этой причине и попросила вас продать ту квартиру.

— Да, вы просили меня продать квартиру, мисс Говард… так же, как вы совершенно внятно распорядились, чтобы я передал страховую сумму родителям, потерявшим детей. Но что касается квартиры… выписывая доверенность на мое имя, вы одновременно подписали документ, дающий мне власть распоряжаться вашим имуществом на свое усмотрение. Поэтому уж простите, но, боюсь, я поступил вопреки вашим распоряжениям, так как все это время вашу квартиру в Соммервиле снимал очень симпатичный профессор французского языка из Тафтса. Он платит две тысячи ежемесячно. За вычетом налогов и текущих расходов это дает вам примерно тысячу двести долларов в месяц, которые лежат под проценты на счете, открытом мною на ваше имя. Не состояние, конечно, но…

Первым моим порывом было истерически воскликнуть: Я же просила вас продашь проклятую квартиру. Но я поняла, что это прозвучит… ну да, истерично. И еще одна мысль вдруг поразила меня. Много месяцев назад, когда я пребывала в наисумрачнейшем лесу, какой только могла вообразить, потребность избавиться от всего имущества была продиктована, несомненно, тем, что я не мыслила иных решений, кроме того, чтобы покинуть этот мир.

Но сейчас… сейчас… словом, хоть и не совсем удобно в этом сознаться, но известие, что мистер Алкен сохранил за мной квартиру, меня скорее обрадовало.

— Спасибо, что вы принимали за меня обдуманные решения в момент, когда я вообще не могла думать.

— Именно за это мне и платят. Однако что касается страховой выплаты… я действительно передал всю сумму в благотворительную организацию «Самаритяне» для создания фонда имени Эмили…

Я подняла руку, не давая ему договорить:

— Об этом в другой раз, хорошо?

— Конечно. Но есть еще один вопрос, который нам необходимо обсудить. Два месяца назад звонили с кладбища, спрашивали, намерены ли вы заказывать надгробие для могилы Эмили.

Я знала, что это неизбежно, что мистеру Алкену непременно придет «напоминание» от руководства «места упокоения» (как называлось кладбище в потрепанных брошюрах) с вопросом, готова ли я отвалить несколько тысяч долларов за превосходную мраморную плиту.

Все мы что-нибудь продаем в этой жизни…

— Можно мне блокнот и ручку? — попросила я.

Он подтолкнул мне то и другое. Взяв ручку, я написала:

Эмили Говард Морган

24 июля 2003 — 18 января 2007

Любимой доченьке

Закончив, я толкнула блокнот к нему.

— Вы не могли бы и об этом позаботиться? — спросила я.

— Конечно. А если вы хотите поехать, навестить… это место…

— Я просто… не могу пока. Еще слишком рано.

Меня мучило страшное чувство вины из-за того, что я все еще не могла взять себя в руки и съездить на могилу дочери. Но стоило мне начать себя уговаривать решиться и сделать это, внутренний голос произносил только два слова: Не сейчас. Придет время, когда-то в будущем, и я, наверное, смогу встать над тем местом, где она погребена, и не сойти с ума. Но это время пока еще не пришло.

— Ничего, — сказал мистер Алкен, — я всем займусь сам.

После нашей встречи я отправилась в интернет-кафе, заказала транзитный билет на рейс в Портленд, Орегон, с двухдневной остановкой в Калгари. Потом написала и отправила письмо Джеральдине Вудс, в котором благодарила ее за великодушие и доброту. Мне было не по себе из-за того, что я не приду повидаться с ней и другими коллегами, но я чувствовала, что так будет лучше. Я собиралась приехать незамеченной, чтобы доделать все свои дела: оплатить счета, если обнаружатся какие-то задолженности, переслать в Мэн свои книги, переадресовать почту, сообщить риэлтору, что я съезжаю с квартиры, закрыть счет в банке — словом, подчистить за собой все хвосты.

Прибыв в Калгари на другой день, я за пару часов справилась со всеми этими делами. Я даже зашла в «Кафе Беано», выпить на прощание капучино, и спросила у бармена, орудовавшего за стойкой, нельзя ли воспользоваться их телефоном для местного звонка.

Я набрала номер Центральной публичной библиотеки Калгари. На случай, если у коммутатора вдруг окажется Рут Фаулер, я изобразила чудовищный британский акцент и попросила соединить меня с Верноном Берном. Он снял трубку после третьего гудка и назвал свое имя в свойственной ему неуверенной манере человека, не желающего, чтобы его вытаскивали из скорлупы.

— Верн, это я.

Длинная пауза. Я ее нарушила.

— Вы все еще сердиты на меня?

— Я вообще не был на вас сердит, — отозвался он.

— Я на вашем месте рассердилась бы.

— Где вы сейчас?

— В Калгари, но прошу, не говорите об этом никому.

— Я не разглашу вашей тайны. Тем более, вы же знаете, я здесь ни с кем и не разговариваю.

— Может, встретимся вечерком?

— Я слушаю Бетховена в исполнении Андраша Шиффа, и билеты на концерт давно распроданы, иначе я обязательно пригласил бы вас. Но завтра у меня выходной. Вы свободны?

— Совершенно свободна.

Наутро в десять часов Верн ждал у моего подъезда, одетый в свое неизменное полупальто и плоскую вельветовую кепочку (подозреваю, он не снимал ее даже на пляже, если вообще ходил когда-нибудь на пляж). Он приветствовал меня, как обычно, легким кивком.

— У вас есть какие-то планы на сегодня? — поинтересовался Верн, когда я захлопнула за собой дверцу машины.

— Никаких. Книги упакованы, чемодан уложен. Улетаю я завтра в одиннадцать утра. А до тех пор…

— Хотите прокатиться? — спросил он.

— За город?

Он уловил беспокойство в моем голосе.

— Да, об этом я и подумал, но не на юг. Туда нам не нужно.

На «юге» располагались Таунсенд и бесплодные земли. Туда нам не нужно. Уж не намекает ли Верн о своих догадках насчет меня?

— Я предполагал отправиться на северо-запад, если не возражаете.

— Думаю, сейчас мне это под силу.

Мы тронулись, зазвучало радио (как всегда, канал классической музыки). С минуту или около того мы чувствовали себя неуютно, на зная, что сказать друг другу.

Потом я заговорила:

— Я хочу попросить прощения.

— За что?

— Я обозвала вас пьяницей.

— К чему извиняться, если вы сказали правду? Я действительно пьяница.

— Нет, это было подло и отвратительно.

— Меня это не тревожит.

— Ну а мне покоя не дает.

Пауза. Потом Верн заговорил:

— Вы следили за новостями касательно Айви Макинтайр?

— Пару месяцев назад я перестала интересоваться новостями.

— Так вы многое пропустили. Судя по всему, у Бренды Макинтайр была связь с Корсеном, но она и не догадывалась, что именно он похитил и держит у себя ее дочь. Сейчас она скрывается, потому что общественное мнение ее единодушно осудило.

— А как девочка?

— Врачам удалось спасти ей ногу. Сейчас она отправлена в реабилитационный центр под Торонто, где занимаются с детьми, перенесшими тяжелые психологические травмы. Я все это знаю, потому что дня не проходило, чтобы в «Геральд» и в новостях не появилось что-нибудь на эту тему. Пресса долго не могла успокоиться.

— Представляю.

— Уже известно, что Бренда будет лишена родительских прав и для Айви, когда она оправится, подыщут приемных родителей.

— А тот факт, что полиция и пресса несправедливо обвинили Джорджа Макинтайра? Что с этим?

— В полиции признали, что это их вина, редактор «Геральд» принес извинения за преждевременное суждение, еще было недавно объявлено, что Айви Макинтайр получит компенсацию в виде доверительного фонда на ее имя на два миллиона долларов.

— Отца ей это не вернет, — пробормотала я. Перед глазами снова встала девочка, лежащая ничком на автомобильном сиденье. Прежде всего она тогда спросила меня о папе.

— Говорят, Айви все время спрашивает о женщине, которая ее спасла. Пресса объявила, что спасительницу, если она только объявится, ждет большое вознаграждение. На сегодняшний день в полицию уже обратилось с полсотни самозванок.

— Видимо, в стране немало «бдительных одиночек».

— Похоже на то, — тихо согласился Верн. Затем, ни на миг не отрывая взгляда от дорожного полотна, добавил: — Но я знаю, что это были вы.

Я попыталась сдержать улыбку. Не вышло. Верн, скосив на меня глаза, успел это заметить. Радио продолжало играть. И больше мы к этой теме не возвращались.

Мы добрались до того места, где город Калгари заканчивался и в пейзаже начинали доминировать бескрайние равнины.

— Куда именно мы едем? — спросила я.

— Увидите.

В последующие полтора часа мы продолжали неуклонно двигаться на север, я сидела с опущенной головой, стараясь не смотреть в окно, потому что по мере того, как дорога между бесплодных земель шла все больше вверх, на горизонте стали вырисовываться грандиозные зубчатые очертания Скалистых гор. Раз-другой я бросила косой взгляд на их суровое величие — и вынуждена была отвернуться. Смотреть на такую красоту было по-прежнему трудно.

Верн об этом знал и потому старательно поддерживал оживленную беседу, расспрашивал меня о предстоящем возвращении в учебную аудиторию и подверг настоящему допросу относительно всех хороших концертов, которые я успела посетить в Берлине.

— Плохих концертов там не было, — улыбнулась я. — На то он и Берлин.

— Хотел бы я там побывать.

— Съездите непременно, Верн. Сидя в филармонии и слушая этот оркестр, вы почувствуете себя счастливым.

— Счастливым… — Верн повторил это слово, будто иностранное, новое для него и звучащее непривычно. — Может быть, когда-нибудь…

— Да, может быть, когда-нибудь…

Позади остался город Кэнмор, разросшиеся пригороды которого казались просто карликовыми в соседстве с горами, и мы въехали под указатель «Национальный парк Банф». У меня заложило уши — это дорога поднялась еще выше. Однако поворот к Банфу мы пропустили. Я рискнула еще раз искоса глянуть в окно и поспешно отвернулась. Дорога становилась все уже. Мы проехали мимо поворота к озеру Луиза и на шоссе Айсфилд до Джаспера. Никуда не сворачивая, мы упорно двигались по прямой на север и вскоре пересекли границу Британской Колумбии, миновав старую железнодорожную станцию, носящую название Филд.

Там-то Верн наконец свернул с шоссе на еле заметном повороте. Дорога резко сузилась, превратившись в проселочную тропинку. Шумная магистраль осталась позади, и мы поехали по длинному коридору стоящих плечом к плечу дугласовых пихт. Деревья возвышались над нами, закрывая небосвод.

— Теперь уже близко, — проговорил Верн.

Но до полной остановки прошло еще добрых десять минут. Когда машина, постукивая днищем, тяжело запрыгала по немощеной дороге, а над нами сомкнул ветви девственный, первозданный лес, меня охватила настоящая паника: Я не хочу… я не могу туда.

Но мы все ехали… пока неожиданно дорога не кончилась. Именно так. Ехать больше было некуда. Верн заглушил мотор и вышел. Поскольку я продолжала сидеть, не двигаясь с места, он обошел вокруг машины и распахнул дверцу с моей стороны.

— Прошу, — пригласил он.

— Нет, я думаю, что не могу…

— А ты не думай, — перебил он меня, — просто выйди из машины.

Страх. Он всегда с нами, разве я не права? Он изводит нас, лишает сна и держит в заложниках, потому что, подобно каждому, кто когда-либо отбывал срок на этой планете, мы всегда чего-нибудь боимся.

Но поддаться страху — значит…

Сидеть безвылазно в этой машине, наверное.

Давай же смелее, не дрейфь, вперед с песней… какие только банальности не приходят в голову. Все они об одном и том же: пора выбираться из этой чертовой машины.

Словом, я взяла себя в руки и сделала это.

Верн взял меня за руку, и мы сделали несколько шагов вправо. Я шла с опущенной головой, полуприкрыв глаза и пристально глядя под ноги. Утрамбованная площадка, на которой стояла машина, сменилась грязной тропкой в обрамлении высокой травы.

Мы остановились. Я думала: Если сейчас развернуться кругом, у меня получится добраться до машины и ничего не увидеть.

Но Верн, прочитав мои мысли, снова взял меня за руку и сказал:

— Посмотри, Джейн. Посмотри.

Чтобы успокоиться, я сделала глубокий вдох. Почувствовала, что меня начинает бить дрожь. Собралась и подавила ее. Через мгновение я все же подняла взгляд.

И увидела, что передо мной…

Озеро. Абсолютно неподвижное, безмятежное и — представьте! — изумрудное. Озеро простиралось вдаль, переходя на горизонте в огромный луг, который, в свою очередь, упирался в стену гор. Денек выдался несравненный. В высоком синем небе ни облачка. Солнце, хотя и слепило поначалу глаза, заливало все теплым, медовым светом. Из-за его сияния я было опустила голову, но тут же снова ее подняла. Непостижимой игрой природы было это озеро. Оно раскинулось, заняв самую удобную позицию в амфитеатре среди бесстрастных заснеженных вершин. Вид был настолько великолепным, что я моргнула и почувствовала, как на глазах выступили слезы. Я стояла перед озером. Это означало все. И не значило ничего. Но я подняла голову. Я увидела озеро. И вот это что-нибудь да значило, как мне кажется.

— Спасибо, — поблагодарила я Верна шепотом.

В ответ он сделал нечто, чего я не ожидала: взял меня за руку. Мы долго стояли молча. Я перевела взгляд с озера на небо. И где-то в мозгу, в безнадежно запутанной картотеке моей памяти, всплыло воспоминание об одной бессонной ночи несколько месяцев назад. Охваченная тоской, я не могла уснуть и размышляла о том, что мир, в котором я теперь обречена жить, похож на бездну. Бесцельно блуждая в Интернете, пытаясь убить время, пока не забрезжит рассвет, я вдруг решила задать поиск на слово «неопределенность». И что же я нашла? Среди множества других вещей открылось несколько страниц, посвященных немецкому физику-теоретику Вернеру Гейзенбергу и сформулированному им принципу неопределенности, который гласит, что в физике «невозможно одновременно точно измерить импульс и координату частицы…» и что поэтому «предсказать, куда двинется частица, невозможно».

Вот что такое судьба, сказала я себе, когда это прочла. Хаотичное движение частиц, забрасывающее тебя в самые неожиданные места, где ты и не мыслила оказаться. В конечном итоге именно неопределенность управляет каждым мгновением человеческого бытия.

Но, глядя сейчас в это глубокое синее небо и любуясь его отражением в воде, я припомнила другую цитату, появившуюся тогда на гугловской странице. Она принадлежала еще одному физику, заявившему, что пространство — это просто поле для линейных операций. Гейзенберг — неизменный прагматик — категорически с ним не согласился.

Каким же был его знаменитый ответ?

Вдруг я услышала, как громко произношу вслух:

— Пространство голубое, и по нему летают птицы.

— Что? — переспросил Верн, пытаясь найти смысл в моем неожиданном высказывании.

Я посмотрела на него и улыбнулась. Потом повторила:

— Пространство голубое, и по нему летают птицы.

Вернон Берн тщательно обдумал услышанное.

— Мне нечего на это возразить, — наконец сказал он.

И мы снова стали смотреть на озеро.

Примечания

1

Nuit blanche (фр.) — бессонная ночь. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Колледж Смит — частный женский колледж в Массачусетсе (США).

3

Гарвардский университет находится в городе Кембридж, штат Массачусетс.

4

«Фи Бета Каппа» — привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

5

Бенжамин Фрэнклин Норрис (1870–1902) — американский писатель и журналист.

6

Coup de foudre (фр.) — любовь с первого взгляда.

7

Биполярное аффективное расстройство (БАР) — психическое заболевание (ранее — маниакально-депрессивный психоз).

8

Город в США, штат Массачусетс.

9

Уоллес Стивенс (1879–1955) — американский поэт.

10

Эзра Лумис Паунд (1985–1972) — американский поэт и издатель, один из основоположников англоязычной модернистской литературы.

11

Генри Луис Менкен (1880–1956) — известный американский журналист, афорист и сатирик.

12

Roman-à-clef (фр.) — зашифрованный роман.

13

Университет Макгилла — старейший и известнейший университет Канады.

14

Людвиг Витгенштейн (1889–1951) — австро-английский философ, один из основателей аналитической философии.

15

Nouveau roman (фр.) — новый роман (современное течение в литературе).

16

Бат — здесь: город на юго-западе штата Мэн.

17

«Эйвис» (Avis) — крупная фирма проката автомобилей.

18

Томас Стернз Элиот (1888–1965), американский поэт, драматург и критик.

19

Перевод А. Сергеева.

20

«Гарвард Кримсон» — спортивный клуб университета.

21

Доктор философии — низшая ученая степень; присуждается после защиты диссертации специалистам в области философии и ряда других наук.

22

Non (фр.) — нет.

23

Хедж-фонд (англ. hedge fund) — частный, не ограниченный нормативным регулированием инвестиционный фонд, управляемый профессиональным инвестиционным управляющим.

24

Кеннебанкпорт — городок с США, штат Мэн, где расположен летний дом семьи президента Дж. Буша. В гостях у семьи Бушей в этой летней резиденции побывали Маргарет Тэтчер, Михаил Горбачев и другие известные деятели.

25

Хеджирование (англ. hedge — гарантия, страховка) — открытие сделок на рынке с целью компенсации рисков равной, но противоположной позиции на другом рынке.

26

IPO (англ.) — первоначальное публичное предложение акций.

27

Площадью около 270 кв. метров.

28

Томас Гоббс (1588–1679) — английский философ XVII в., автор трактата «Левиафан».

29

Си-эн-би-си — кабельный телеканал деловых и политических новостей компании NBC.

30

«Блумберг» — британское информационное агентство.

31

Долина Сан-Фернандо — район Лос-Анджелеса, штат Калифорния.

32

Примерно 18,6 кв. метра.

33

Олл-Ниппон Эйрвэйз (All Nippon Airways) — вторая по величине авиакомпания Японии.

34

Левереджированный выкуп — приобретение контрольного пакета акций акционерной компании с привлечением заемных средств, гарантией которых выступают активы поглощаемой компании.

35

Джордж Смит Паттон (1885–1945) — американский генерал, известен тем, что не потерпел ни одного поражения за свою военную карьеру.

36

В Лэнгли расположена штаб-квартира ЦРУ.

37

Икике — город и морской порт в Чили.

38

Министерство национальной безопасности (Homeland security) — федеральное министерство, созданное в 2002–2003 гг. с целью предотвращения терактов на территории США, помощи их жертвам и сокращения угрозы терроризма.

39

«Линкольн-таун-кар» — автомобиль представительского класса, выпускаемый компанией «Форд мотор».

40

Тухес (евр.) — задница.

41

Мицва (евр.) — заповедь, доброе дело; здесь похвальный поступок.

42

Рональд Рейган был президентом США с 1981 по 1989 г.

43

Торнтон Уайлдер (1897–1975) — известный американский прозаик и драматург.

44

Саскачеван — провинция на юге центральной части Канады.

45

Эдвард Хоппер (1882–1967) — известный американский художник, представитель американской жанровой живописи.

46

Шекеры, шейкеры — протестантская религиозная секта в США, возникшая в XVIII в. Мебель, изначально создаваемую ими, отличают простота, строгость и функциональность.

47

Pensée (фр.) — мысль, изречение.

48

Raison d'être (фр.) — разумное основание, смысл.

49

Puta (исп.) — шлюха, потаскуха.

50

Приблизительно 5,2 кв. метра.

51

Частный детектив, герой романов и рассказов Р. Чандлера.

52

N’est-ce pas? (фр.) — не правда ли?

53

Ирвин Аллен Гинзберг (1926–1997) — американский поэт, основатель битничества, представитель бит-поколения.

54

Чарльз Эдвард Айвз (1874–1954) — американский композитор.

55

Метод композиции, при котором музыкальный текст не зафиксирован жестко, а из совокупности элементов возникает каждый раз заново.

56

Oh, merde (фр.); здесь: вот черт!

57

Тифозная Мэри (Мэри Маллон, 1869–1938) — здоровая носительница брюшного тифа, ставшая причиной эпидемии тифа в США в начале XX века. Имя ее стало нарицательным и означает источник несчастий.

58

«Грей Гуз» («Grey Goose») — французская водка.

59

«Долина кукол» — ставшее нарицательным название романа-бестселлера Жаклин Сюзанн (1966). Под куклами подразумеваются алкоголь и антидепрессанты.

60

Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) — американский кинорежиссер, актер, сценарист и продюсер.

61

Фриц Ланг (1890–1976) — немецкий кинорежиссер, живший и работавший в США.

62

Билли Уайлдер (1906 — 002) — американский режиссер и сценарист.

63

Франсуа Трюффо (1932 — 984) — французский кинорежиссер, один из основоположников французской «новой волны».

64

Жак Риветт (р. 1928) — французский режиссер, сценарист, актер.

65

Карл Теодор Дрейер (1889–1968) — выдающийся датский кинорежиссер-новатор.

66

167, 6 сантиметра.

67

Рутбир (англ. root beer) — безалкогольный газированный напиток из корнеплодов с добавлением сахара, мускатного масла, аниса и др.

68

Chez lui (фр.) — здесь: дома.

69

Джеймс Макнил Уистлер (1834–1903) — англоамериканский художник-портретист.

70

Фильм (1942) и телесериал (2002) по мотивам романа Б. Таркингтона.

71

Бут Таркингтон (1869–1946) — американский писатель, в частности автор романа «Великолепные Эмберсоны» (Пулицеровская премия 1919 г.).

72

Харт Крейн (1899–1932) — американский поэт.

73

Говард Немеров (1920–1991) — американский поэт и прозаик.

74

Уистен Хью Оден (1907–1973) — английский поэт, с 1939 года живший и работавший в США.

75

Эмерих Прессбургер (1902–1988), Майкл Пауэлл (1905–1990) — британские режиссеры, долгое время работавшие вместе.

76

Перевод Наталии Корди.

77

Götterdämmerung (нем.) — здесь: конец света.

78

Эпидуральная блокада — метод анестезии, нередко применяемый при родах.

79

106 градусов по Фаренгейту = 41,1 градуса по Цельсию.

80

Гарольд Пинтер (1930–2008) — британский драматург, поэт, режиссер; лауреат Нобелевской премии по литературе (2005). Выражение «пинтеровская пауза» в театре XX века стало нарицательным.

81

Пригород Бостона.

82

Во многих учебных заведениях США существует традиция называть студенческие общественные организации греческими буквами дельта, каппа, эпсилон и т. д.

83

58 килограммов и 195 сантиметров соответственно.

84

Имеется в виду террористический акт в США 11 сентября 2001 года.

85

Полин Койл (1919–2001) — в 1970–1980-х гг. виднейший американский кинокритик.

86

Марк Ротко (1903–1970) — американский художник-абстракционист.

87

Крупная кинопродюсерская фирма.

88

Одна из крупнейших американских кинокомпаний.

89

Мэл Торме (1925–1999) — американский джазовый певец. За мягкий голос получил прозвище «Бархатный туман».

90

Merde (фр.) — дерьмо.

91

Сеть скоростных железных дорог между Лондоном и рядом городов во Франции и Бельгии (поезда «Евростар» пересекают Ла-Манш через Евротоннель).

92

Линия Мэйсона — Диксона — линия, совпадающая с границами современных американских штатов Пенсильвания, Мэриленд, Делавэр и Западная Виргиния. До Гражданской войны служила символической границей между свободными штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

93

Организация медицинского обеспечения (англ. НМО) — страховые медицинские программы, создаваемые работодателями для лиц наемного труда; распространены в США.

94

Тайленол (Tylenol РМ) — жаропонижающий и ангигистаминный препарат на основе парацетамола, с легким снотворным действием.

95

Медисин-Хат — небольшой городок на юго-востоке провинции Альберта, Канада.

96

Димсам — здесь: китайские пельмени с мясом или креветками.

97

Унибомбер — кличка маньяка Теда Качински, преподавателя математики, много лет рассылавшего бомбы в письмах, которые убили трех и ранили двадцать девять человек.

98

Чуть больше 6 кв. метров.

99

Торстейн Бунде Веблен (1857–1929) — американский экономист, публицист и социолог.

100

Генри Луис Менкен (1880–1956) — американский публицист, журналист, критик.

101

Эра прогрессивизма (1900–1917) — период в истории США, для которого характерна высокая политическая активность среднего класса и социальных низов, что в результате привело к значительным реформам, как политическим, так и социальным.

102

Сейдзи Озава — японский дирижер.

103

«Южная готика» — литературная школа США XX века, представители — Уильям Фолкнер, Фланнери О'Коннор, Эрскин Колдуэлл, Карсон Маккалерс, Теннеси Уильямс, Трумен Капоте, Харпер Ли и др.

104

Лора Эшли — английский модельер одежды, погибла в 1985 году в результате несчастного случая.

105

Стивен Ликок (1869–1944) — известный канадский писатель.

106

Чарлз Фостер Кейн — медиамагнат, герой фильм Орсона Уэллса «Гражданин Кейн» (1941).

107

Бэббит — заглавный герой романа Синклера Льюиса.

108

Escoba (исп.) — метла.

109

Доктор Стрейнджлав — герой одноименного фильма Стенли Кубрика (1964).

110

Хильдегарда Бингенская — немецкая монахиня (XI в.), писала религиозную музыку.

111

Филип Гласс (р. 1927) — современный американский композитор.

112

«Обитель радости» — роман американской писательницы Эдит Уортон (1862–1937).

113

Грэнвилл Орал Робертс (1918–2009) — один из наиболее известных американских телевизионных проповедников, евангелист-пятидесятник.

114

Sprache (нем.) — язык, речь.

115

Goethe-Institut (нем.) — Центр немецкого языка и культуры имени Гёте.

116

Das Monstrum der Roclcies (нем.) — чудовище Скалистых гор.

Content

Дуглас Кеннеди
Покидая мир

~~~

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания