Харри Нюкянен

Ариэль

Издательство благодарит Информационный центр по финской литературе (FILI) за поддержку в издании этой книги

Глава 1

Человек рождается, живет и умирает. Немногие оставляют по себе заметный след. Память о большинстве хранит лишь старый пыльный семейный альбом на нижней полке книжного шкафа. В жизни некоторых невозможно даже при большом желании отыскать хоть какой-нибудь смысл.

Пехконен относился к числу последних.

Будь я человеком дотошным, то наверняка внимательнее присмотрелся бы к его жизни, кажущейся совершенно никчемной. Одному Богу известно, где и зачем этот неряха болтался по миру от рождения до смерти, то есть на протяжении примерно пятидесяти лет. Я знал о нем очень мало, и как полицейского меня интересовал ответ всего на один вопрос: кто его убил?

Труп Пехконена лежал в ящике на вчерашних газетах, которые он использовал еще и в качестве одеяла. Ранняя осень, ночь была холодной, около пяти градусов. Покрывало из газет, за неимением лучшего, хоть как-то согревало.

На голове покойника была необычная шапка из искусственной кожи, скорее напоминавшая раздавленную на шоссе енотовидную собаку, чем головной убор. Шею с въевшейся в кожу грязью обвивал темно-коричневый шерстяной шарф, до того износившийся, что походил на веревку.

На виске зияла глубокая рана, а у головы валялся выковырянный из мостовой булыжник не меньше пяти килограммов весом. Газеты, подсунутые под голову вместо подушки, впитали кровь, вытекшую из раны. От ящика несло типографской краской и мочой. На прощание Пехконен наделал в штаны.

При виде трупа меня сразу посетила мысль, что на следующее утро там же окажется газета, сообщающая об обнаружении тела мужчины в ящике для газет.[1]

Смерть Пехконена была столь же бессмысленна и незначительна, как и его жизнь, если не считать достижением короткую заметку, укрывшуюся на внутренней полосе официальной газеты, да пару колонок в желтой газетенке. Я был уверен, что уже в тот же день на ближайшем углу обнаружится приятель Пехконена, прикончивший его подвернувшимся под руку куском брусчатки — просто по пьянке или чтобы присвоить бутылку с выпивкой, с которой нянчился покойный. Расследование и медицинское вскрытие обещали стать рутиной в самом буквальном значении слова. Кремация, урна, оплаченная социальной службой, закопали — и дело с концом. Дальнейшая судьба Пехконена уже не касалось комиссара Отдела по борьбе с преступлениями против личности криминальной полиции Хельсинки.

Дежурный позвонил мне, чтобы сообщить о теле, обнаруженном разносчиком газет, поскольку знал, что я живу совсем рядом с этим местом. Звонок разбудил меня в половине пятого. Уходя, я не успел выпить свой утренний кофе и вернулся домой. В восемь часов пешком отправился в сторону центра. Я всегда хожу одной и той же дорогой. По улице Фредрикинкату на Исо Рообертинкату, за станцией метро Эроттая я прошел мимо Шведского театра по Кескускату на улицу Алекси, где запрыгнул в трамвай.

Обычно мне удается спокойно дойти до работы, но в этот раз меня остановили уже на Фредрикинкату.

Не знаю, откуда взялся раввин. Внезапно он появился прямо передо мной.

— Шалом, Ариэль!

— Шалом, рабби Либштейн, — сказал я и чуть отступил назад.

Я быстро осмотрелся и понял, что появление раввина — не такое уж чудо.

У края тротуара стоял микроавтобус, его задние двери были распахнуты. Машина еврейской общины. Мне следовало заметить и узнать ее сразу же, а не теперь, когда уже слишком поздно. Через стекло на меня глядел Рони Кордиенский — завхоз, слесарь и водитель общины в одном лице. Либштейн и Кордиенский загружали в автомобиль богато украшенный старинный шкаф из антикварного магазина по соседству, и именно в этот момент у меня зазвонил мобильник, что и повлекло потерю бдительности.

— Красивый шкаф.

— Мы получили его в подарок для нашей общины.

— Простите, — сказал я и, сохраняя виноватую позу, поднес телефон к уху.

— Кафка.

Звонил мой непосредственный начальник из Отдела по борьбе с преступлениями против личности, старший комиссар Хуовинен.

— Неудобно разговаривать?

Я глянул в выжидающие глаза Либштейна.

— Немного.

— У меня к тебе срочное дело.

— Говори.

— В районе Линнунлаулу два трупа. Один из них непосредственно на железной дороге. Перекрыто два пути, стоят поезда. Покойники, похоже, иностранцы.

— Кто-нибудь туда уже выехал?

— Симолин отправился четверть часа назад… и полицейский патруль оцепил территорию. Видимо, и техника уже на месте.

— Немедленно еду.

— Позвони с дороги, может, появится дополнительная информация.

Либштейн не походил на раввина — по крайней мере, одеждой. На нем были черное стильное свободного кроя шерстяное пальто, почти богемно завязанный виннокрасный шелковый шарф и сверкающие черные ботинки. Но еврей сразу распознал бы в нем иудея. У него был высокий, прорезанный глубокими морщинами лоб мудреца, и нетрудно было представить, как он читает Тору в синагоге или молится в шабат. Тяжелая дужка пенсне оставила на переносице красный след. Добродушная неуклюжесть Либштейна была иллюзией и не застала меня врасплох. Раввин вцеплялся в жертву с неумолимостью судебного исполнителя.

Я ничего не имел против него, симпатичный и умный человек. Однако сейчас я не был расположен к приятной интеллектуальной беседе.

— Как дела в общине?

Благодаря хорошему зрению и быстрой реакции мне уже на протяжении полугода удавалось обходить Либштейна стороной. Сейчас требовалась вежливая решительность. Я знал, что, даже не заметив этого, наобещаю ему того, чего вовсе не собирался обещать.

— Ариэль-Исаак Кафка, — повторил раввин, на этот раз с ударением на каждом из имен. — Если бы ты почаще заходил помолиться в синагогу, то знал бы, как дела в общине. Скажи, отчего ты так редко радуешь своим обществом меня и других? Как раз вчера я встретил твоего дядю, и мы говорили об этом.

Либштейн изъяснялся на диалекте, который трудно идентифицировать. Меня это не удивляло, так как я знал его историю. Он родился в Германии, спасаясь от нацистов, сбежал оттуда в Швецию, а в пятидесятых годах переехал в Данию.

— Ну, работа в полиции… все время спешка. Сейчас вот тоже вызвали на место преступления. Два трупа.

Раввин кивнул с понимающим видом:

— Вижу, Ариэль. Не думай, что я не понимаю, хотя и родился в более спокойные времена. Сейчас все спешат. Весь мир как часы, в которых слишком туго затянули пружину. Боюсь, скоро их шестеренки начнут летать.

Телефон зазвонил снова, на этот раз у меня в кармане. Я нащупал его и заткнул.

— И вот мобильный телефон. Ему назначено быть слугой, а он стал хозяином. Полновластным хозяином. Он отдает приказы, и слуга ему подчиняется, бегает и бегает до изнеможения, пока не окажется в земле…

— Это по работе…

Рабби поднес указательный палец к губам.

— Понимаю, понимаю, — продолжил он. — У тебя важная работа. Все мы в общине гордимся тобой. И хотели бы почаще иметь возможность говорить тебе, как сильно мы тобой гордимся.

Он положил руки мне на плечи. Я ощутил тяжесть и даже осуждение, хотя выражение на лице раввина оставалось по-прежнему приветливым.

— Я видел твою фотографию в газете на прошлой неделе и сказал твоему дяде, что ты раскрыл еще одно запутанное преступление. Мы считаем тебя благословением нашей общины и нашего многострадального народа.

Либштейн преувеличивал. Запутанное преступление было на самом деле обычной дракой со смертельным исходом, и виновника задержали благодаря публикации в газете его, а вовсе не моей фотографии с камеры наружного наблюдения.

Раввин улыбнулся и поправил пенсне. След на переносице чесался, и он помассировал его большим и указательным пальцами.

— Твой дядя рассказывал, что ты хотел стать полицейским еще до бар-мицвы.[2] Это правда?

Я пожал плечами. Раввину не обязательно знать все.

Он наклонился ко мне и прошептал, как будто сообщал какой-то секрет:

— Мне всегда нравились детективные романы. — Я инстинктивно поморщился. — Ты полицейский, и сатана заботится о том, чтобы у тебя не перевелась работа. Зло все время рядом с тобой. Именно поэтому я и жду, что ты зайдешь к нам, чтобы успокоиться и на мгновение отвлечься от всего темного, что постоянно сопровождает твою работу. Душа ищет покоя, без него человек становится непрочным, как пепел от сожженной папиросной бумаги, и в конце концов рассыпается на мельчайшие пылинки.

— Постараюсь прийти… приду, как только смогу.

— Мы уже три дня не можем собрать миньян.[3] Вчера утром в синагогу пришло всего два человека.

Я кивнул. Для миньяна требуется десять мужчин, которым уже исполнилось тринадцать лет. Женщины для этого не подходят, но я не хотел углубляться в тему. Со своей стороны я бы посоветовал самое лучшее и простое решение проблемы: разрешить в Финляндии учитывать в миньяне женщин.

Я уже высматривал путь к бегству и сделал первые робкие шаги.

— Рабби Либштейн, — сказал мастер на все руки Кордиенский извиняющимся тоном. — Вас ждут.

Рабби не ответил, только посмотрел на меня. Мой мобильник опять принялся звонить. Либштейн кивнул и улыбнулся, хоть и слабо:

— Опять надо иди, спешка, спешка, спешка… в какой-то момент пружина лопнет, мелкие шестеренки и винтики рассыплются, и люди сойдут с ума и начнут убивать друг друга… ямим нораим.[4] Не забудь про Йом Кипур,[5] Ариэль…

Либштейн был прав: мне следовало помнить. Еврейство по рождению накладывает определенные обязательства — и не только не есть свинину. Празднование еврейского Нового года почти невозможно пропустить полностью. Новый год начинается с десяти дней покаяния, из которых последний, Йом Кипур, является самым важным. В этот день члены общины участвуют в общем богослужении, вымаливая прощение за все мыслимые грехи — от мастурбации до злословия и поношения ближнего.

Раввин распростер руки, будто бросая во Вселенную все вращающиеся шестеренки, пружины и маховики, и направился за мастером на все руки Кордиенским в антикварный магазин.

Я вздохнул с облегчением и, обходя микроавтобус, увидел свое отражение в его затемненном боковом окне. Короткие, несколько поредевшие на макушке волосы, бачки, свисающие до середины ушей, узкое лицо замкнутого человека и выпуклый высокий лоб.

Я поднял воротник своей шкиперской куртки с латунными пуговицами, сделал несколько торопливых шагов и только тогда позвонил Хуовинену.

— Ты где, Ари?

— В центре, направляюсь в Линнунлаулу.

— Ты на машине?

— Нет, но на трамвае больше времени не займет.

— Знаешь мост через железную дорогу?

Я подтвердил, что знаю.

— Ты найдешь там два абсолютно бездыханных трупа. Случай несколько необычный, сам увидишь. Одно из тел на железной дороге под мостом. Приступай к работе и сразу докладывай мне, если что-то накопаешь. Можешь не сомневаться, этим заинтересуются журналисты… Тебе неудобно разговаривать? Это не ваш там какой-нибудь праздник, куда нас, арийцев, не пускают?

Я сказал, что обследовал труп, обнаруженный в газетном ящике.

— Им займется кто-нибудь другой. Шалом! — сказал Хуовинен и нажал на отбой.

Я слишком хорошо знал Хуовинена, чтобы обижаться. Мы учились с ним на одном курсе. Он закончил училище первым номером в нашем потоке, я — четвертым на курсе, что очень удивило моих родственников. Все помнили, что мой брат Эли был главным отличником в классе и с первой попытки поступил на юридический, а у сестры Ханны оказался лучший аттестат за всю историю школы.

Тогда-то я и почувствовал всю тяжесть ноши, оставленной Эйнштейном и Оппенгеймером менее одаренным евреям, подобным мне.

Вход на мост был перетянут полицейской маркировочной лентой. Сотрудники из управления охраны общественного порядка, дежурившие тут со своими шипящими рациями, узнали меня и пропустили дальше.

Я остановился посредине моста и взглянул на город.

Железнодорожные пути внизу прорезали скалу, после которой начинались настоящие джунгли из рельсов и шпал. Они походили на разбросанные лестницы, которые упирались в стену из стекла и камня, образованную вокзалом и несколькими примыкающими к нему зданиями. Над рельсами проходила запутанная контактная сеть, предназначенная для электропоездов, тут и там горели ярко-красные предупредительные сигналы.

На самом краю высоченной скалы бесстрашно примостилась украшенная резьбой деревянная вилла, выкрашенная в белый цвет.

Со стороны центра города проследовал поезд дальнего следования с двухэтажными вагонами, крыши которых скользили буквально в паре метров под моими ногами. Я чувствовал, как содрогается мост. За перилами располагался защитный козырек из гофрированного железа метров двух шириной с желтыми табличками, предупреждающими об опасности. Я перегнулся через перила и увидел на путях нескольких полицейских в форме. На насыпи установили палатку, чтобы пассажиры проходящих поездов с утра пораньше не портили себе настроение созерцанием трупа.

— Каф… Ари! — Старший констебль Мика Симолин направлялся к месту преступления со стороны вилл Линнунлахти. — Я ходил посмотреть внизу.

Симолин был десятью годами моложе меня. В Отделе по расследованию преступлений против личности он прослужил всего полгода и относился ко мне с робким почтением.

— Застрелили его тут, — сказал Симолин и показал на лужицу крови на земле. — После этого убийца сбросил труп со склона, спрыгнул или упал с моста на крышу поезда и мгновенно погиб. Я имею в виду — предполагаемый убийца, — поправился Мика.

Труп лежал на склоне, начинавшемся сразу от края моста, почти вплотную к стальной сетке, ограждавшей пути. На забор повесили зеленое покрывало, чтобы закрыть тело от посторонних взглядов. Рядом с покойником стоял одетый в белый комбинезон криминалист Маннер.

— Туда уже можно? — спросил я.

Маннер глянул наверх:

— Ну проходи, раз уж ты здесь.

Я спустился, Симолин за мной, и в довольно неудобном положении устроился у ограды. Труп лежал на спине, частично скрытый в траве. С минуту я пытался сообразить, что же с ним произошло. Мужчина выглядел так, будто стал жертвой какого-то языческого ритуала: нос и уши отрезаны, лицо залито кровью.

Глава 2

Когда я начал работать полицейским, то сразу стал готовиться к первой встрече с трупом. Я учился смотреть, обходя взглядом самые страшные детали. Старался дышать через рот. Эти уловки помогали мне при посещении патологоанатомического отделения и ужасной галереи в музее криминалистики.

Знакомство с первым покойником прошло легко. Вечером под Новый год было очень холодно, но к ночи мороз стал отпускать, и посыпал снежок. Какой-то поздний гуляка наткнулся на труп, и дежурный отправил меня с напарником на место происшествия.

Покойник, сорокалетний мужчина, лежал под большим дубом, присыпанный снежной крупой, как будто натянул на себя чистейшее белое одеяло, и спал под шум ветра в ветвях. Ресницы и волосы были припудрены снегом.

Это выглядело почти красиво.

Позже мне пришлось встречаться с гораздо более страшными трупами, но я научился воспринимать смерть как часть своей работы и насилие как часть смерти.

Хотя лицо лежавшего на железнодорожной насыпи покойника и было обезображено, не вызывало сомнений, что передо мной молодой мужчина, иностранец. На нем были черные джинсы, серые кроссовки и черное кожаное полупальто. Шапочка «Адидас» сползла на затылок, во лбу на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга виднелись три небольших отверстия, дорожки вытекшей из них крови соединялись с кровавыми сгустками на лице.

Симолин натянул одноразовые перчатки, присел на корточки рядом с телом и направил указательный палец на пулевые отверстия:

— Двадцать второй?

— Похоже на то, — кивнул Маннер. — А это?

Он отвернул края куртки и показал на две колотые раны в груди.

— И еще одно пулевое отверстие в груди. Кто-то перестраховался.

Я подумал о том же.

— Когда поступило сообщение?

— В восемь пятнадцать, — ответил Симолин. — Сначала сказали о прыгнувшем под поезд мужчине, и это посчитали обычным самоубийством. Потом поступила информация о второй жертве. Между сообщениями прошло всего минут пять. Первой позвонила женщина, которая выгуливала собаку и обнаружила у нее в пасти человеческое ухо. Почти одновременно тело заметили из проходившего мимо поезда.

— Ты осмотрел карманы? — спросил я у Маннера.

— Да, ничего нет.

— Посмотри еще раз.

Маннер обследовал передние карманы тесных джинсов покойника, заглянул в задние. В кожаном полупальто были карманы по бокам и два внутренних.

В них тоже оказалось пусто.

— Ничего, кроме воздуха, — сказал Маннер.

— Должны были лежать хотя бы ключи.

— Ну это, во всяком случае, не ограбление.

— У каждого при себе хоть что-нибудь да есть… ключ, мобильник, билет, деньги.

— Когда трижды стреляют в голову и дважды бьют ножом в грудь, это явно указывает на намерение убить. Для ограбления достаточно угроз и удара палкой.

— А какой смысл отрезать нос и уши? — заметил я и вопросительно посмотрел на Симолина.

Я был совершенно уверен, что у Симолина уже есть готовая версия, как и у меня. Нужно только вытянуть ее из Симолина. Кроме того, умный начальник всегда сначала выслушает подчиненного.

— Это сделано, чтобы затруднить опознание. «Парк Горького»,[6] — предположил он. — Лицо жертвы изуродовали, чтобы ее не опознали.

— Довольно рискованно начинать кромсать труп в таком месте, — сказал я.

— Тогда еще не рассвело, — напомнил Маннер. — И вообще на это ушло всего несколько секунд… нос и уши отрезаны острым ножом или хозяйственными ножницами.

— Второе ухо и нос нашли?

— Пока нет.

— Но одно ухо осталось наверху, почему?

— Убийца мог занервничать и уронить его. В это время еще довольно темно, да и вообще в такой ситуации преступник не очень расположен искать ухо, хотя он, похоже, довольно хладнокровный тип. Нервы как у коровы, сказал бы мой тесть.

— Тогда где гильзы? Вряд ли он успел их собрать.

— Возможно, убийца использовал револьвер. Или их пока просто не нашли. И пули еще не обнаружены, грудь не успели обследовать металлоискателем. Гильзы двадцать второго калибра трудно найти в такой местности.

Бело-красный «Пендолино»[7] прошел под мостом на север. По соседнему пути навстречу проскользнула пригородная электричка. Я подождал, пока шум затих.

— Что еще известно?

Маннер оглянулся через плечо:

— Убитый пришел со стороны Тёёлёнлахти, то есть направлялся в сторону Каллио.

— Откуда ты знаешь? — спросил Симолин. Он был любознателен и всегда выспрашивал все до мелочей.

— На подошвах кроссовок жертвы нет песка. Дорожка в парке со стороны Каллио посыпана гранитной крошкой, перемешанной с песком, а с этой стороны от моста дорога заасфальтирована. Если ты пришел со стороны Каллио, то можешь посмотреть на свои ботинки. Мужчина, попавший под поезд, пришел с противоположной стороны. На подошвах его обуви остались и щебенка, и песок с дорожки парка.

— Откуда ты знаешь? — снова спросил Симолин.

— Может, ты не в курсе, но уже изобрели мобильный телефон. Сиймес осматривает труп с поезда. Мы только что переговорили друг с другом. Техника — великое дело, тебе не кажется?

— А второй труп опознан?

— Нет, у него тоже нет никаких документов, только карта Хельсинки и мобильник.

Я согнул правую ногу, чтобы осмотреть подошву ботинка.

Маннер был прав. К поверхности пристал песок. В рисунке на подметке застряло несколько камешков покрупнее.

— Есть какие-то признаки присутствия третьего?

— Пока вроде бы нет, но мост и дорогу в парке еще не осматривали. Поглядим, что там отыщется. Это непросто, придется потрудиться. Тут в день проходят сотни людей.

— Но почему все-таки здесь? — задал я мучивший меня вопрос. — Если собирались убить именно этого человека, то могли бы найти место получше.

— Возможно, это вообще разборка двух педиков на почве ревности, — предположил Маннер. — Такие дела иногда заканчиваются большой кровью, хотя умом этого не понять. И самоубийство, кстати, вписывается в эту картину.

— Обезображивание не вписывается.

Маннер на минуту задумался.

— Ну, может быть, это какая-то ритуальная месть, чтобы опозорить тело бывшего любовника… или соперника. А тут как раз замешаны иностранцы. С другой стороны, за тридцать лет я усвоил, что сумасшедших никогда не понять, мотив бывает каким угодно, воля Божья или приказ от инопланетян с летающей тарелки… Я на всякий случай вызвал судмедэксперта. Дай-ка эту сумку, — обратился Маннер к Симолину.

Я попытался найти более устойчивое положение для своей левой ноги.

— Поскорее пошли отпечатки пальцев на идентификацию. Пойду гляну, что там внизу.

Я оставил Маннера осматривать тело и отправился искать удобный спуск. Симолин с минуту понаблюдал за работой Маннера, а затем последовал за мной. Я остановился на мосту подождать его.

— Вызови сюда столько полицейских, сколько нужно, чтобы как следует прочесать территорию по обеим сторонам моста. Железнодорожное полотно тоже надо осмотреть. Кроме того, что-то могло зацепиться за поезд. Я позвоню Стенман и Оксанену.

Судмедэксперт Вуорио взобрался на горку, немного запыхавшись. Как человеку тучному, это упражнение далось ему нелегко. Он кивнул мне, но проигнорировал Симолина.

— Возможно, последние покойнички этой осенью. Послезавтра отбываю на учебу в Канаду.

Вуорио был фанатичным рыболовом и охотником, настолько увлеченным, что даже ездил в Африку охотиться на крупную дичь. Он и мечтать не мог о лучшем месте для учебной поездки.

— Поздравляю.

— Там, что ли? — спросил Вуорио и посмотрел вниз.

— Там.

— Куда только не гоняют пожилого человека.

Он покачал головой, но стал спускаться, внимательно глядя под ноги и что-то бормоча.

Я позвонил и вызвал на место происшествия двух своих людей. Симолин тоже говорил по телефону, стоя у перил и оглядывая окрестности.

Покончив со своими делами, он подошел ко мне.

— Обещали для начала три дополнительных наряда полиции…

Симолин выглядел очень возбужденным, и я спросил:

— О чем думаешь?

— О том, почему убийца выбрал для нападения это место. Что, если ему было необходимо сделать свое дело именно здесь? — Мой интерес подстегнул Симолина продолжить. — Жертва направлялась куда-то, чтобы совершить то, чему убийца хотел воспрепятствовать, — хотел заявить о чем-то в полицию или встретиться с кем-то. Если убитый шел в сторону Каллио, то это последнее место, где его можно было остановить без особого риска и…

— Возможно, все так и было.

Версия Симолина относилась к разряду тех, от которых на данном этапе не было никакого толку. В начале расследования глупо тратить время на множество равновероятных предположений. Стоит дождаться, когда какое-то обстоятельство потянет дело за собой. Симолин понял это сам и умолк.

Я взглядом искал место, где бы поудобней сойти вниз на пути.

— Ты как спускался?

— Через диспетчерский пост — вон то здание в форме кубика со стеклянными стенками. Там есть ворота.

— Сходи пока что поговори с жителями соседних домов. Стенман и Оксанена, когда они приедут, я пошлю следом. Кто-то должен был слышать выстрелы, если убийца не использовал оружие с глушителем.

Похоже, Симолин хотел еще что-то сказать, но, видимо, не очень важное, потому что он повернулся и пошел выполнять приказ.

Чтобы попасть на пути, следовало пройти метров триста по дорожке на берегу залива, а затем пересечь двор центра управления движением поездов. Кроме техника-криминалиста на путях было трое патрульных полицейских и несколько работников железной дороги в форменных комбинезонах. Я подошел к ближайшему полицейскому и узнал, что ничего существенного обнаружить не удалось.

Упавший или спрыгнувший с моста мужчина непосредственно после столкновения с поездом выжил, отделавшись на удивление легкими травмами. Кровоподтеки оказались только на лице у покойника, что существенно затрудняло опознание. Тем не менее было ясно, что это брюнет лет сорока, мужчина арабской внешности, одетый в короткую черную кожаную куртку и серые брюки. На ногах — черные полуботинки без шнурков. Из-под куртки виднелись черная рубашка и серебристо-серый галстук, на руках — черные кожаные перчатки.

С севера приближался поезд, и Сиймес накрыл труп одноразовой простыней.

— Что нашли? — спросил я, хоть и знал, что основные результаты технических экспертиз получают лишь после многочисленных исследований и экспериментов. Но Сиймес понимал, чего от него ждут.

— Ничего особенного. Парень угодил на крышу поезда «А»,[8] следовавшего из Леппяваара, и слетел оттуда на землю головой вперед. Не нужно быть врачом, чтобы диагностировать перелом основания черепа. Другие травмы в общем мелкие, поскольку поезда тут начинают притормаживать и скорость состава не превышала километров пятьдесят в час. У погибшего не было при себе документов, да ты и сам видишь то же, что и я. Он, похоже, иностранец. Вот что нашли в кармане куртки.

Сиймес протянул мне два полиэтиленовых пакета. В одном лежал мобильный телефон, в другом — сложенная карта Хельсинки с логотипом компании по прокату автомобилей «Хертц».

— Возможно, у него была машина, арендованная в «Хертце». Они вместе с автомобилем выдают карту, и она, кстати, совсем новая. Никаких пометок на ней нет.

— А оружие?

— Не нашел ни пистолета, ни ножа, но парень мог их выкинуть, или они уехали вместе с поездом. Сразу после высадки пассажиров состав направлялся в депо Илмала, и его тоже нужно осмотреть. Я, разумеется, взял пробы на пороховые газы на тот случай, если стрелял этот тип.

— А что-то указывает, что стрелял не он?

— Ничего, если не считать, что у него не нашли ни оружия, ни недостающего уха и носа. На руках кровь, и в крови испачкана нижняя часть куртки.

Я показал на мобильник:

— Можно в нем поковыряться?

— Валяй.

Телефон был выключен. Я нажал на кнопку включения, но ничего не произошло. Я снял аккумулятор, вынул SIM-карту, протер контакты собственной манжетой и снова вставил все на место. Телефон включился и запросил PIN-код. Я чертыхнулся, и Сиймес посмотрел на меня.

— Просит PIN-код.

— Попробуй один-два-три-четыре.

Я набрал код, но безрезультатно. Ввел тот же набор цифр еще раз, только в обратном порядке.

— Не катит.

— Тогда попробуй четыре нуля.

Я набрал четыре нуля и четыре единицы. Это тоже ни к чему не привело.

На этом моя скромная фантазия была исчерпана. Вообще техника — не мой конек, хотя отец у меня был инженером. Ко мне подошел один из железнодорожников в комбинезоне:

— Вы руководите расследованием?

Я ответил утвердительно.

— Начальник службы безопасности Репо спрашивает, когда вы сможете допросить машиниста поезда, с которым это все случилось. Он наверняка хочет поскорее добраться до дома и отдохнуть. Поэтому, если можно…

— Где он?

— В депо Илмала. Там подскажут.

— Можете сообщить, что скоро буду.

— А скоро — это когда?

— Через десять минут.

Я сказал Сиймесу:

— Если наши приедут — я опрашиваю машиниста. Подъедут еще три наряда полиции, чтобы помочь прочесывать территорию. Как осмотрите место преступления, сразу собирайте вещички. Необходимо как можно скорее полностью восстановить движение поездов.

— Будет сделано.

Порыв воздуха от проходящего мимо поезда сорвал с трупа легкую одноразовую простыню.

В тот момент, как я снова взобрался на мост, на горку въехал белый «форд мондео». За рулем я заметил Стенман, Оксанен сидел рядом.

Несмотря на мужскую фамилию старший констебль Стенман — это женщина по имени Арья. Старший констебль Яри Оксанен — ровесник своей напарницы, надежда и опора полицейского кружка раллийных гонщиков. Именно поэтому Стенман не пускает его за руль.

Я кратко изложил им то, что знал.

— Симолин опрашивает жителей соседних домов. Обойдите остальные дома поблизости. С другой стороны от моста расположена площадка для выгула собак. Поговорите со всеми, кто мог что-нибудь видеть. Выясните, есть ли поблизости камеры наружного наблюдения, и проведите выемку записей. Скоро сюда прибудут три полицейских наряда. Направьте их прочесывать насыпь и окрестности. Недостает, как минимум, пистолета, носа и второго уха.

— Носа и уха? — переспросила Стенман.

— У трупа отрезаны нос и уши.

Я протянул руку:

— Ключи, я беру вашу машину. Съезжу в Илмалу поговорить с машинистом.

Стенман положила мне в ладонь ключи.

Судмедэксперт Вуорио закончил свою работу и взобрался к нам. Я подождал, пока он справится с одышкой.

— Должен констатировать, что вам достался интересный случай. Тут и старику не скучно.

Я дал ему возможность спокойно продолжить. По опыту знал, что торопить его бесполезно.

— Два орудия совершения преступления. Осмелюсь предположить, что преступников было двое. Сначала один из них нанес два удара ножом в грудь, оба, похоже, оказались смертельными. Затем три выстрела в голову и два — в грудь.

— В него стреляли пять раз?

— Да. Одна пуля попала так хитро в рану от ножа, что входное отверстие трудно заметить. Исходя из этого можно сделать вывод, что сначала использовали нож и лишь затем пистолет. Мужчина был убит продуманно и весьма основательно.

Мгновение я осмысливал слова Вуорио.

— Наличие двух исполнителей объясняет, почему не найдены ни оружие, ни отрезанные у жертвы нос и второе ухо. Что-то еще?

— Нос и уши отрезаны ножом довольно ловко, — продолжил Вуорио.

— Что значит «ловко»?

— И нос, и каждое ухо отсечены одним махом. Это требует определенного навыка. У девяти из десяти человек не хватило бы решимости, и они бы управились только за несколько приемов. Этот мясник — хладнокровный тип. Он знал, что в любой момент могут появиться люди, и действовал решительно и точно.

Маннер сказал то же самое. Железные нервы. Если это правда, то расследование будет нелегким.

— И еще один интересный момент, — сказал Вуорио. — Покойный был наркоманом. Кололся уже не один год. Некоторые следы от инъекций совсем свежие, то есть, возможно, во время убийства он был под кайфом. Тут нужны анализы, это выяснит уже химик-криминалист.

Начальник службы безопасности железной дороги Репо ждал меня во дворе и выглядел совершенно продрогшим. Стояла холодная погода, и он то и дело вытирал нос.

Обычно начальники служб безопасности крупных компаний — бывшие полицейские или военные. Репо не был похож ни на того, ни на другого.

— Машинист сильно подавлен произошедшим. Надеюсь, что вы это учтете.

Прежде чем войти, я осмотрелся.

— Где состав?

— За зданием депо, на запасном пути.

— Его осмотрели?

— Сейчас осмотрят.

— Наш техник-криминалист подойдет взглянуть… Мужчина, который попал под поезд, мог выронить…

— Если мы что-нибудь найдем, то сообщим.

Машинист ждал в комнате для отдыха, глядя через окно во двор депо. Я сел напротив. Руки у него дрожали.

— Кофе? — спросил Репо.

— Спасибо. Черный.

Репо принес для меня из мойки на мини-кухне кружку цвета пожарного автомобиля с надписью «I love NY»[9] и наполнил ее до краев.

Машинист глянул вверх, но тут же перевел взгляд на меня. Это был полный человек, уже сильно за пятьдесят, морщины на его лице свидетельствовали о нелегкой жизни. Он носил бифокальные очки, волосы остались только на затылке и над ушами, и вот теперь еще это…

— Что это был за человек? — спросил машинист.

— Пока не знаем.

— Я работаю машинистом больше двадцати лет, и никогда никто не прыгал под колеса.

Он опять повернулся к окну и посмотрел на улицу. Я еле разобрал его слова:

— Он прыгнул?

— Я хотел бы услышать это от вас.

Машинист покачал головой:

— Не уверен… Я был примерно в пятидесяти метрах от моста, когда увидел их…

— Как это «их»? На мосту еще кто-то был?

— Минимум трое, все мужчины. Сначала они шли в ряд в сторону Городского театра, то есть если смотреть с той стороны, откуда я подъезжал, то справа налево. Потом один из них подбежал к перилам, перепрыгнул через них на козырек моста и пополз к краю…

Вид у машиниста был удрученный, он потирал лоб.

— Я видел его лицо, когда он повернулся и перекатился через край. Слышал, как он ударился о крышу… Успел увидеть в зеркало, что он остался лежать рядом с путями.

— А что же другие двое? Они что делали?

— Их я больше не видел.

— Я имею в виду, что они делали, когда тот мужчина прыгнул на козырек? Они пытались, скажем, ему помешать?

— Я все время об этом думаю. Сначала, да, я решил, что они пытаются помочь, не дать ему прыгнуть… — Машинист посмотрел на Репо, как бредущий по пустыне путник, и как будто испрашивал какого-то разрешения. Репо кивнул. — Потом, когда я услышал, что случилось на мосту, то попытался вспомнить все подробности…

— Минуту, — перебил я. — Что именно вы услышали?

— Что там обнаружили убитого мужчину.

— Продолжайте.

— После этого я стал думать об этом деле как бы с другой стороны, и мне показалось, что упавший мужчина боялся… боялся и поэтому убегал от тех двоих. Я видел его лицо перед тем, как он упал, и почти уверен, что он боялся оказаться в руках у этих людей гораздо больше, чем свалиться.

Глава 3

— У меня есть версия, — сказал Оксанен. Он сидел рядом со мной в полицейском микроавтобусе, в руках — картонный стаканчик с кофе, как и у других, кроме Симолина, который пьет только чай и предпочтительно — зеленый. Кроме того, у меня был пончик, так обильно обсыпанный сахарной пудрой, что просто невозможно было не испачкать ею все вокруг.

На пухлой нейлоновой куртке Оксанена красовался логотип немецкого автоконцерна. Я знал, что у него еще есть ручка с символикой компании, производящей автомобильное масло, брелок фирмы, выпускающей автопокрышки, перочинный ножик от магазина запчастей и флисовая куртка страхового общества. Стенман и Симолин сидели напротив нас.

— Или даже пара версий.

Оксанен понюхал свой кофе, который Стенман принесла с заправки «Несте» около зоопарка.

Было полдвенадцатого, и они заслужили перерыв, чтобы выпить кофе и погреться. На улице дул ледяной ветер, я и сам замерз.

— Первой приходит на ум наркоторговля. Возможно, это война за сферы влияния между группировками наркоторговцев или что-то вроде того. Почему никто не слышал стрельбы? Потому что оружие было с глушителем. И значит, речь идет об оружии профессионального киллера.

— Ну и где тогда гильзы? — спросил Симолин. — Пять выстрелов с глушителем. Стрелявший должен был пользоваться полуавтоматическим оружием.

— Может быть, он подобрал их с земли.

— Ну а вторая версия? — напомнила Стенман. Она расстегнула свою зеленую болоньевую куртку, из-под которой показался норвежский свитер с высоким воротником. В Стенман соединялись свежесть деревенской девушки со стильностью горожанки, которая регулярно заходит посидеть в «Экберг».[10] Должен признать, в этом сочетании есть своя прелесть.

— Убитый оказался в неправильном месте в неподходящее время, увидел что-то такое, после чего возникла необходимость его убрать.

Версии Оксанена напрашивались сами собой, и я уже успел их обдумать. Они были всего лишь версиями, как и те, что предлагал Симолин, и я не предпочел бы одну другой, пока для этого не появилось серьезной причины. С другой стороны, обмен мнениями может породить здравые идеи.

— Если это случайность, то зачем было отрезать нос и уши? И тогда стреляли бы по убегающей жертве, то есть сзади. Вряд ли он остался дожидаться, когда в него начнут стрелять, — сказал я. — Мы знаем, что всего на мосту было три человека, из которых один, вероятно, упал при попытке убежать от двух других. Тем не менее руки упавшего на пути человека были в крови. Похоже, что он зарезал мужчину на мосту, сделал несколько контрольных выстрелов, отрезал у него уши и нос. Что делали на мосту двое других и где они теперь?

Поскольку никто не ответил, я продолжил:

— Сначала я подумал, что эти двое неизвестных мужчин оказались на мосту случайно и, увидев, что произошло, поймали убийцу. Но тот вырвался и упал с моста. После этого двое неизвестных по какой-то причине решили не обращаться в полицию. Такое возможно… если бы не…

Я посмотрел на своих подчиненных.

— Двадцать второй калибр, нож и нос, да еще ухо, — первым отреагировал Симолин.

— Правильно. Где они?

Стаканчик с кофе повис в воздухе по дороге ко рту Оксанена, когда тот задумался над моими словами.

— У меня есть версия получше, — сказала Стенман. — Что, если слегка поменять роли и порядок событий? Двое неизвестных мужчин убивают ножом третьего, который ждет на мосту своего приятеля, они стреляют в него из двадцать второго калибра и отрезают у него нос и уши, чтобы обезобразить труп.

Я понял, что имеет в виду Стенман, еще до того, как она закончила, и меня поразило, что сам я не додумался до таких очевидных вещей.

— На место приходит товарищ убитого, который видит, что произошло, и бросается на выручку. Пытаясь оказать своему другу помощь, он перемазывается в его крови. Убийцы замечают этого человека, возвращаются и хватают его. Финал — то, что рассказал Ари. Мотив может быть простым. Обе жертвы — иностранцы. Вероятные причины — расизм, акция скинхедов или неофашистов.

— Звучит достаточно убедительно, — согласился я. — Но, по показаниям машиниста, мужчины шли вместе в сторону Каллио. Почему же они не убили сразу и второго и куда они его вели?

— Возможно, кто-то приближался со стороны Тёёлё-лахти и им нужно было взять его с собой.

— В любом случае это лучшая версия на данный момент, — похвалил я. — Думаю, временно теории можно отложить. Вариантов пока что слишком много.

Я вспомнил про телефон.

— Вот, это было у «прыгуна», но я не смог его включить. Возмущается, что я не знаю PIN-кода.

— Покажи-ка, — попросил Симолин и взял телефон. Он пальцем снял крышку, вынул SIM-карту и осмотрел ее.

— Тариф с предоплатой. Трудно отследить.

Симолин достал свой мобильник и вставил собственную SIM-карту в найденный телефон. Затем включил его и дождался запроса кода.

— Ну, во всяком случае, он исправен.

Симолин осмотрел телефон со всех сторон:

— Муха не сидела. Даже защитная пленка с экрана не снята, почти наверняка куплен в Финляндии.

— Можешь его включить?

— Я — нет, но могу отнести приятелю, который сможет. После этого мы, по крайней мере, узнаем оставшиеся в памяти телефона номера исходящих и принятых звонков.

— Действуй. Думаю, что с помощью телефона у нас получится хотя бы установить личность владельца, а может, и еще что-нибудь.

— Прямо сейчас поехать?

— Если можешь.

Симолин нашел номер в памяти своего мобильника и позвонил.

— Привет. Ты где?.. Хорошо, надо бы узнать PIN-код телефона… как можно скорее… О’кей, я выезжаю прямо сейчас.

Симолин нажал на отбой:

— Сделает.

— Разве на это не нужно разрешения? — засомневался Оксанен.

Он был прав, но я велел ему не беспокоиться.

— Вези телефон приятелю и посмотри, что в нем. После этого сразу позвони мне. Арья займется фотографиями… Сделай снимки обоих с запасом, и для нас, и для прессы, но пока не передавай для публикации. И заодно достань список установленных поблизости камер наблюдения.

Микроавтобус с логотипом государственных железных дорог подъехал к ограждению полицейской лентой. Человек в комбинезоне стал что-то объяснять полицейскому из оцепления. Тот показал на нас. Мужчина направился к нашему автобусу, в руке он держал бумажный сверток. Я открыл дверь.

— Это вам, — сказал мужчина и протянул мне что-то завернутое в газету.

Сверток оказался увесистым. Я развернул несколько слоев вчерашних новостей, под которыми блеснула вороненая сталь.

— Пистолет застрял в очень неожиданном месте — в токоприемнике поезда, и так там и оставался, поскольку скорость была небольшая, — пояснил железнодорожник.

— В токоприемнике?

— Это на крыше. Поезд при помощи токоприемника получает электропитание с подвешенного провода. Никто к нему не прикасался без перчаток.

Все с интересом воззрились на пистолет — совершенно новую девятимиллиметровую «беретту». Ствол был снабжен резьбой для глушителя. Я понюхал дуло, но ощутил только запах оружейного масла.

— Из него не стреляли.

— Кроме того, он девятимиллиметровый, а не двадцать второго калибра, — заметил Оксанен. — У парня не было кобуры, и он таскал его в кармане или за поясом, вот пистолет и выпал.

— Или он достал его для самозащиты, — продолжил Симолин.

Я подумал о том, что меняет в деле обнаружение пистолета. Как минимум, пистолет вписывается в версию Стенман. Кроме того, как-то характеризует владельца. Обычный человек с пистолетом не ходит. Погибший был либо преступником, либо полицейским, либо… чего-то боялся.

Я протянул сверток Стенман:

— Отвези на экспертизу.

Стенман вышла из машины. Я проводил ее взглядом, бумажный стаканчик все еще оставался у меня в руке. На мгновение я задумался, куда бы его деть. Не нашел ничего лучше, чем оставить в машине на полу. Оксанен был не столь деликатен — смял стакан и бросил его под автомобиль.

— Арья!

Стенман остановилась метрах в десяти от машины.

— Как у тебя дома обстановка?

Муж Стенман уже две недели находился в КПЗ по подозрению в укрывательстве краденого. На его фирме, сдающей в аренду строительную технику, обнаружили десятка полтора механизмов, объявленных в розыск как похищенные. Делом занималась и налоговая служба.

Я ощущал дискомфорт из-за того, что, будучи начальником Стенман, никак ее не поддержал, хотя знал, как тяжело она восприняла случившееся.

— Хессу вчера выпустили.

— Может, тебе нужен отпуск?

— Нет… спасибо. Худшее, надеюсь, позади.

— Если что-то понадобится, скажи.

Стенман слегка улыбнулась:

— Скажу, спасибо.

Я вернулся к машине. По-прежнему не чувствовал себя хорошим начальником.

Оксанен сел в машину и обмотал цепочку от ключей вокруг указательного пальца. Брелок представлял собой миниатюрное автомобильное колесо.

Я достал из кармана пластиковый пакет с картой «Хертца»:

— Посмотри, что из этого можно выудить, карта была у «прыгуна».

Оксанен взглянул на карту:

— Такую выдают, когда берешь напрокат машину в «Хертце». У меня, кстати, есть там товарищ, он может помочь.

— Хорошо. Пойду еще поспрашиваю людей.

Я уже направился к мосту, когда Симолин остановил меня, тронув за плечо:

— От рассказа машиниста у меня сложилось впечатление, что этого парня куда-то вели, то есть он им был нужен живым. В таком случае у них была где-то рядом машина, сопротивляющегося взрослого мужчину далеко не утащишь. И потом — гильзы. Оружие во время стрельбы могло находиться в сумке. Спортивная сумка не привлекает внимания, и через нее, или прикрываясь ею, легко стрелять.

— Оба предположения хорошие, действительно хорошие, — сказал я.

Смущенный Симолин заспешил прочь. Мгновение я смотрел вслед долговязому констеблю. Почему-то я был почти уверен, что Симолин прав в обеих своих догадках.

Я перешел через мост и посмотрел вниз. Тела уже увезли в бюро судебно-медицинской экспертизы в Рускеасуо, и закрытый утром для движения участок дороги снова функционировал. Мост же оставался перекрытым, и его окрестности оцеплены; прочесывание территории продолжалось. За пределами запретной зоны со стороны Линнунлаулу вертелись несколько репортеров и фотографов. Они попытались вытянуть из меня информацию об убийстве, но я велел им звонить Хуовинену. Тот обладал даром общаться с журналистами.

Я остановился на минуту, чтобы собраться с мыслями. Если одного из мужчин куда-то вели, то от него чего-то хотели. Это не могла быть какая-то вещь или партия наркотиков — их можно просто отобрать. Значит, от него хотели чего-то другого, например информации. Мужчина, в свою очередь, знал, чем это грозит, и боялся настолько, что, не задумываясь, попытался убежать, прыгнув с моста. На такое не идут, если не уверены, что находятся в смертельной опасности. Наличие у него оружия указывает, что он был готов к неприятностям. Тем не менее его застали врасплох.

Огражденная площадка для выгула собак находилась сразу за мостом справа. За оградой было две собаки: стремительно носившаяся взад-вперед или вертевшаяся на месте светло-коричневая дворняга и робко замерший у ног хозяйки, дамы лет шестидесяти, маленький черный пудель. Я подошел к владелице пуделя и представился.

— Вы были тут утром с собакой?

— Была.

— В какое время?

— В восемь. Я всегда прихожу в это время.

— Заметили что-нибудь необычное на мосту?

Женщина мрачно посмотрела на меня:

— Молодой человек, если вы для начала расскажете, что произошло на мосту, мне будет легче понять, что вы называете необычным.

Я почувствовал себя школьником перед строгой учительницей. Я всегда робею перед пожилыми дамами с громким голосом. Возможно, в этом виновата моя мама. Она всегда считала, что у нее есть предоставленное ей материнством неотъемлемое право обращаться с мужчинами как с нашкодившими детьми.

— Уверен, вы и так понимаете.

Взгляд дамы осуждал меня за таинственность.

— Я должна была что-то слышать, скажем выстрелы?

— Вы слышали?

— Нет.

— Вы не слышали выстрелов и ничего другого, например криков?

— Я этого не говорила. Кто-то кричал, но я не разобрала, что именно. Это был не финский язык, скорее что-то похожее на арабский.

— Что он кричал? Одно слово или несколько?

— Несколько слов — не меньше двух, может, три.

К нам подошел хозяин дворняги, одетый в спортивный костюм:

— Вы полицейский?

— Да. Можно побеседовать с вами чуть позже?

— Я ничего не видел, меня здесь и не было тогда.

Мужчина отвернулся, и я снова сосредоточился на даме:

— Ни одного слова не запомнили?

— Ну, такого не запомнить, какой-то иврит, образно говоря.

— Что произошло дальше? Вы пошли посмотреть, кто кричал?

— Разумеется, нет. Я в такое не ввязываюсь.

— В какое?

— В разборки иностранцев.

— Что вы называете «разборками»?

— Ну, наверное, этот мужчина не к себе обращался…

— Что произошло дальше? Вы видели кого-нибудь после того, как услышали крики? Людей, которые могли иметь отношение к происходящему?

Хозяин дворняги незаметно переместился поближе. Дама посмотрела на него гневно. Он явно переступил границы ее территории.

— Двое мужчин пришли со стороны моста. Тогда я была уверена, что это именно они ругались и орали на мосту… По виду они были иностранцы.

— Можете описать их поподробнее?

— Темные… смуглые. — Женщина посмотрела на меня изучающе. — Вот как вы. Оба в куртках, капюшоны подняты, и в перчатках, оба. Лет тридцати-сорока, походка легкая, как у спортсменов.

— Попробуйте вспомнить какие-то детали их внешности или одежды. Я уверен, что вы очень наблюдательны.

Мой комплимент сработал.

— Темно-синие спортивные свитера и черные спортивные брюки и кроссовки. Больше ничего не могу сказать. Они какое-то время шли вместе, потом один из них побежал.

Женщина замолчала и наморщила лоб.

— Потом кричала какая-то женщина.

— Что кричала?

— Скорее даже это был вопль. В нем не было слов.

— И вы не видели, кто кричал?

— Нет. Крик длился лишь мгновение.

— С вами на площадке в это время находился кто-нибудь еще?

— Не меньше двух человек, возможно, трое, но я не помню никого, кроме этой артистки из Городского театра, забыла, как зовут, молодая такая, живет тут неподалеку, я ее много раз видела. У нее джек-рассел-терьер. Ее фотография висит в витрине перед театром. Брюнетка, стройная, короткие волосы.

Я подождал еще с четверть часа, совершенно продрог и переговорил со всеми собачниками, появившимися на площадке. Никто ничего не видел и не слышал. Затем я направился через парк в Городской театр.

Витрины с фотографиями располагались прямо перед главным входом. Вивика Мэттссон. Брюнетка, стройная, с короткой стрижкой — все так, как описала хозяйка пуделя.

Звезда музыкального спектакля, премьера которого была намечена на ближайшее время.

Администратор закончила разговаривать по телефону как раз в тот момент, когда я вошел. Я показал полицейское удостоверение:

— Вивика Мэттссон в театре?

— На репетиции.

— Пожалуйста, пригласите ее сюда. Важное дело, скажите, что из полиции.

Женщина мгновение колебалась, но все же отправилась искать Мэттссон. Прошло минуты четыре.

По-видимому, репетиция была генеральной, поскольку Мэттссон вышла в театральном костюме. Воздушная юбка по моде пятидесятых в красный горошек придавала ей сходство с невинной девочкой из воскресной школы, но вряд ли она такою была.

— Мне сказали, что вы из криминальной полиции. В чем дело? Я все утро была на репетиции.

Я рассказал о событиях на мосту, не вдаваясь в детали. Не хотел обнаружить их в вечерней газете.

— Вы, по-видимому, именно в то время гуляли с собакой неподалеку от моста.

— Да, это так. Было около восьми часов, но не помню, чтобы я заметила или услышала что-то необычное.

— Убийцы, очевидно, проходили мимо собачьей площадки, двое темных мужчин в капюшонах и кроссовках. Как минимум у одного из них могла быть спортивная сумка.

— Под темными вы имеете в виду смуглых или черных?

— Смуглых, как я.

Женщина посмотрела на меня с интересом.

— Я еврей.

— А что, ваши работают в полиции?

— Как минимум один.

Этот вопрос мне задавали не в первый раз. По устоявшемуся мнению, у евреев есть какая-то тайная, еще в Ветхом Завете записанная, заповедь не становиться полицейскими. На самом деле причина тут только одна: плохая зарплата.

Вивика Мэттссон села в кресло, стоявшее в вестибюле, и положила ногу на ногу. Я метнул взгляд на загорелое бедро.

Похоже, Мэттссон любила солнце, пренебрегая предупреждениями дерматологов. Ее легко было представить себе в бикини на доставшейся в наследство от дедушки шикарной вилле, примостившейся на прибрежной скале.

Я подумал, что, если тоже сяду, обстановка станет более доверительной. Мэттссон наморщила лоб, будто пытаясь что-то вспомнить:

— То есть они могли быть арабами?

— Вполне.

— Не видела, но, возможно, слышала. Вы знаете арабский?

— Нет.

— Кто-то злобно кричал на мосту по-арабски или вроде того — это я, во всяком случае, слышала. В тот же момент мимо прошел поезд, и после уже ничего не было слышно.

— Нам известно, что почти сразу в вашу сторону прошли двое мужчин. Вы не заметили их?

— Как раз в это время ко мне подошла поболтать другая собачница, и я отвлеклась на нее.

— Дама с маленьким черным пуделем?

— Да.

— Вы не помните, кто еще находился на площадке?

— Нет. Вчера вечером я легла очень поздно и утром была совершенно не в себе, да и сейчас еще не вполне пришла в норму. Когда же, наконец, я смогу отдохнуть… Я вообще не хотела ни с кем разговаривать, но та женщина на площадке, она такая разговорчивая… У вас еще что-то? Завтра премьера.

— Позвоните, если что-то вспомните.

Я дал ей свою визитку. Мэттссон взглянула на нее и улыбнулась.

Красивая женщина. Настолько красивая, что у дверей я не не выдержал и обернулся. Ее уже не было.

Глава 4

Оксанен сидел в машине на заднем сиденье и говорил по телефону. Стенман еще не вернулась. Оксанен прекратил разговор сразу, как только увидел меня. По резкости его движений я понял, что речь шла не о работе, а, скорее всего, о подготовке очередного ралли с участием полицейских.

— История получила продолжение, — сказал Оксанен и помахал прозрачным пакетом, в котором лежала карта из «Хертца».

— Какое?

— Карты пришли из типографии всего две недели назад и предназначены для того, чтобы разложить их по машинам. Мой товарищ обещал послать своего сотрудника выяснить, сколько карт клиенты уже успели утащить. Затем он посмотрит в компьютере информацию о клиентах, арендовавших автомобили, и передаст ее мне.

— Звучит обнадеживающе.

— Мне тут пришло в голову, что в это время поезда ходят очень часто и кто-то из машинистов мог заметить что-нибудь на мосту. Через железнодорожную диспетчерскую можно задать вопрос всем машинистам сразу.

— Тоже здравая мысль.

На горку въехал зеленый с металлическим отливом «фольксваген пассат» Хуовинена, а за ним черный «опель вектра».

— Хуовинен явился, — сказал Оксанен.

По голосу было понятно, что Оксанен не жалует Хуовинена, и его чувства, возможно, были взаимными. Хуовинен пару раз устраивал Оксанену совершенно разгромные выволочки за рабочее время, потраченное на его увлечение ралли.

С Хуовиненом приехал мужчина лет сорока, одетый в светло-зеленую поплиновую куртку и прямые брюки. Черные глаза смотрели строго. Я был уверен, что где-то уже встречал его, но не помнил где. И все же я сразу догадался, что он делает в обществе Хуовинена.

— Проведем небольшое совещание. Где Стенман и Симолин?

Я доложил.

— Нет времени ждать. — Хуовинен кивнул в сторону гостя. — Это инспектор Силланпяя из полиции государственной безопасности. Он сам может рассказать, зачем приехал.

Силланпяя имел вид мрачного побитого боксера.

— В этом деле есть несколько обстоятельств, которые нас интересуют. Два иностранца, обезображенное лицо, способ убийства, место совершения преступления — самая оживленная и одновременно самая, может быть, важная железная дорога Финляндии. Насколько я знаю, тела еще не опознаны, и мы хотим помочь в идентификации. Для этого сделаем соответствующие запросы. Если они где-то засветились, то это может пролить свет на случившееся. Разумеется, нельзя исключать и того обстоятельства, что преступление совершено по расистским мотивам.

— Есть ли у вас какие-то подозрения?

— Не больше, чем у вас.

Если Силланпяя и врал, это ему хорошо удавалось.

— Что обнаружено у покойников? — спросил Силланпяя.

— У одного — ничего, у другого — карта Хельсинки и оружие. Пистолет упал на крышу поезда, и его нашли позже, в депо.

— А мобильного телефона не было?

— И мобильник. — Я был вынужден это признать.

— Нам нужен телефон. Все, что узнаем с его помощью, немедленно вам сообщим.

— Он сейчас на экспертизе.

— Вы получите информацию о звонках сразу же, как только мы до нее доберемся. Это согласовано с заместителем начальника полиции.

Я взглянул на Хуовинена, и это рассердило Силланпяя.

— Телефон сейчас у другого следователя.

— Где он?

— Очевидно, уже на пути сюда.

— Сообщите ему, что телефон нам нужен немедленно.

Типичный СУПОшник,[11] подумал я. Силланпяя говорил так, будто за ним стояла вся полиция государственной безопасности во главе с ее шефом.

— Попробую связаться с ним.

Я отошел в сторонку и позвонил Симолину:

— Как продвигается?

— Скоро будет готово.

— Тут тип из СУПО приехал, требует телефон.

— Нам все бросить?

— Нет, сколько времени вам еще потребуется?

— Максимум минут десять.

— Запиши все звонки, как исходящие, так и входящие, и текстовые сообщения. А потом снова включи запрос PIN-кода. Пускай парни из СУПО разгадывают его сами.

Я вернулся к машине:

— Будет здесь в течение получаса.

Хуовинен посмотрел на меня задумчиво. У него на такие дела особое чутье. Он протянул мне сложенную вчетверо распечатку:

— Официальный пресс-релиз, распространенный через СТТ,[12] если интересно.

Я прочитал. Хуовинен был на редкость краток. Было очевидно, что такой пресс-релиз не мог удовлетворить журналистов.

— Я обещал дополнить его вечером. Хочешь что-нибудь добавить?

Повисла тишина. На Оксанена всеобщее молчание произвело гнетущее впечатление.

— Я позвоню Арье и спрошу про камеры наружного наблюдения. Могу съездить за пленками.

— Хорошо, — сказал Хуовинен. Вид у него был отсутствующий.

Хуовинену исполнилось сорок семь лет, но в волосах уже проглядывала седина. Вообще у него была незаурядная внешность — настолько, что во время учебы в полицейском училище он подхалтуривал на одной швейной фабрике моделью, демонстрируя мужскую одежду. Он был дважды женат. Вторая его супруга — виолончелистка эстонского происхождения.

Хуовинен очнулся:

— Не делай ничего, чего не стал бы делать я.

В устах Хуовинена это означало, что руки у меня развязаны. Он умел спрямлять углы, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой в управлении полиции.

Силланпяя тоже заговорил:

— У меня есть и другие дела. Где этот ваш следователь, я могу забрать телефон прямо у него?

— Я не догадался спросить, но он буквально с минуты на минуту будет тут.

Силланпяя посмотрел на меня в свойственной ему манере — с недоверием. У него явно было гипертрофированное желание все контролировать. Возможно, это издержки профессии.

Хуовинен застегнул темно-серую шерстяную куртку:

— Вы справитесь и без меня, мне надо на Кирк-кокату.[13] Если что — звони. О совещании сообщу позже.

Он сел в машину и укатил.

— Телефон работает? — спросил Силланпяя.

— Нет. Вероятно, он выключился или повредился при ударе о крышу поезда или о землю. А вы сможете его включить? — спросил я с невинным видом.

— Почему же не сможем?

— Мы хотели бы получить всю информацию о звонках сразу же, как только вы ее раздобудете.

— Разумеется.

Силланпяя с такой легкостью бросил свое обещание, что оно не вызвало у меня ни малейшего доверия. К счастью, благодаря Симолину я надеялся оставаться на несколько шагов впереди.

— Разумеется, почему нет? — добавил Силланпяя, и я стал верить ему еще меньше прежнего.

Вернулся Оксанен, вид у него был оживленный. Явно уладил еще какое-то дело, связанное с ралли.

— Арья сейчас будет… Можно съездить на предусмотренный законодательством обеденный перерыв?

— А что с камерами наблюдения?

— Арья привезет список. И я сразу начну с ними разбираться.

— Не пропадай надолго. На чем ты поедешь, машина ведь у Арьи?

— Приятель подхватит.

Оксанен заспешил встречать товарища. Работа явно мешала его кипучей деятельности, связанной с хобби.

— Кто-то сказал, что ты еврей, — ляпнул Силланпяя.

— Кто-то был прав.

— Вчера слышал еврейский анекдот. Рассказать?

— Не стоит отказывать себе в удовольствии.

Силланпяя посмотрел на меня с изумлением:

— В следующий раз. Ты знаешь иврит?

Я взглянул на посерьезневшего Силланпяя:

— В какой-то степени.

— У нас время от времени может появляться для тебя работа. Я слышал, ты увлекаешься боевыми искусствами и на курсах личного состава показал себя лучшим стрелком.

Силланпяя был прав. Я начал заниматься тэквондо в первом классе лицея в «Маккаби», спортивном клубе еврейской общины. А еще до этого играл в настольный теннис за сборную общины.

— Кто-то сказал?

Силланпяя хихикнул:

— Я не ошибся. Если тебя интересует несколько другая работа, мы можем предложить больше, чем ты себе представляешь…

Симолин на полном газу взлетел на горку и резко затормозил. Я не успел подумать над словами Силланпяя.

— Телефон приехал, — сказал я.

— Подумай над моими словами.

Силланпяя уехал. Он на ходу выхватил из рук Симолина мобильник и уселся в свой автомобиль. Как только машина скрылась из виду, Симолин достал из кармана блокнот.

— Я переписал все исходящие и принятые звонки и сообщения. Сообщения, правда, на французском. Три последних звонка были на один и тот же номер, два сегодня утром и один вчера вечером. Я успел уже проверить номер — звонок был в автомастерскую некого Али в Вартиокюля,[14] три раза звонили за границу, дважды во Францию, один раз в Израиль и последние звонки — на один и тот же неизвестный мобильный телефон. По дороге я позвонил в эту автомастерскую, но там не ответили. — Симолин заметил вопрос на моем лице и пояснил: —Я собирался спросить, сколько стоит отремонтировать тормоза. И это, кстати, было бы правдой: на «рено» надо поменять тормозные колодки и выхлопная труба «сечет».

Мне надоело стоять на месте, и я, недолго думая, предложил:

— Поехали съездим прямо туда и спросим, сколько стоит ремонт тормозов и выхлопной трубы на «рено».

Сервис находился на Итявяюля в паре километров от торгового комплекса «Итякескус» в сторону Порвоо. У заправки «Тебойл» поворот направо и сразу за ним налево.

Здесь расположились всевозможные мелкие мастерские, заселившие построенные в разное время здания. Часть из них составляли древние металлические ангары-развалюхи, но были и достаточно новые, вполне современные строения. Автомастерская находилась в боковом крыле старого желтого дома со входом с задней стороны. Во дворе обнаружились пара ржавых контейнеров, погнутые фрагменты автомобильных кузовов, покрытый ржавчиной старый «мерседес», «вольво» — несколько поновее и видавший виды «БМВ» трехсотой серии. В стороне, прямо под березой, стоял белый угловатый «дом на колесах» — автомобиль, оборудованный под проживание.

На обитой железом двери автомастерской значилось: «А. Хамид. Ремонт и покраска автомобилей». Дверь оказалась запертой, но скоба для навесного замка была откинута.

Симолин проверил, на месте ли пистолет. Я инстинктивно сделал то же самое — оружие было там, где ему и положено.

Я дослал патрон в патронник, поставил пистолет на предохранитель и вернул его в кобуру. Симолин оставил пистолет в руке, но спрятал руку под полой куртки.

Я постучал в дверь и прислушался. Ни звука. Тогда я подубасил основательно, но и это не дало результата.

— Сходи загляни в окошко, — приказал я Симолину.

Он исполнил распоряжение и вернулся через мгновение.

— Никого не видно, но свет горит.

Я стал колотить в дверь еще громче, но ее не открыли.

Симолин предложил:

— Может, я сгоняю в машину за инструментом?

— Сгоняй.

Симолин припустил бегом. Вернулся он с монтировкой и полукилограммовым молотком.

— Ладно, давай.

Симолин загнал монтировку в щель между дверью и коробкой у самого замка. Когда инструмент достаточно заглубился, он положил молоток на землю и рванул монтировку. Дверь отлетела с первой попытки.

Из ангара тяжело дохнуло моторным маслом. Сразу за дверью стоял автомобиль с открытым капотом. В моторном отсеке горела лампа-переноска. Крышка трамблера была снята, свечные провода сдернуты. Проблема с зажиганием, мелькнула мысль.

Ангар был примерно пять на десять метров. У длинной стены находилась еще одна машина. Она висела на подъемнике на высоте около двух метров. В торце ангара располагалась подсобка площадью два-три квадратных метра с большими окнами. Напротив нее — большой бокс с воротами для заезда автомобиля. На стене висела реклама фирмы, производящей автомобильную краску; банки с этой краской выстроились тут же на полке. По пестрым банкам и пятнам на полу было легко догадаться, что в боксе красили машины.

Я заглянул в подсобку. Не заметил ничего необычного, если не считать того, что на стене не было ни одного календаря с обнаженными девушками. В лежавшем на столе календаре отмечалось время, на которое записывались клиенты; у А. Хамида явно хватало работы.

— Ни души, — сказал Симолин.

Я остановился перед воротами в малярный бокс и почувствовал исходящий из него резкий запах краски. Потом открыл дверь.

У забрызганной краской стены, откинувшись, сидел парень в комбинезоне. Второй человек, пожилой мужчина в прямых брюках и клетчатом пиджаке, скорчился в кресле, установленном посреди бокса. Обе руки его были привязаны к подлокотникам.

На лице мужчины виднелись кровоподтеки, на правом виске — следы двух ударов. Рядом стоял компрессор красного, как пожарная машина, цвета. Шланг от него обвивал колени мужчины.

Симолин заглянул через мое плечо и увидел то же, что и я. Он произнес почти с восторгом:

— Уже четыре трупа. Кажется, это будет самое громкое дело за год.

Я смотрел на покойников, и мне вдруг вспомнились слова рабби: Ямим нораим.

Ямим нораим, Дни трепета.

Если рабби Либштейн прав и мир разваливался на части, то мне отведена печальная роль. Моим предназначением было собрать разлетающиеся шестеренки и снова завести часы.

Глава 5

Через полчаса на месте преступления кипела работа. Территорию оцепили, «скорая» приехала и уехала, заказали транспорт для вывоза тел. Те же техники-криминалисты, что и в Линнунлаулу, то есть Маннер и Сиймес, открывали свои алюминиевые кейсы. Я уже позвонил Хуовинену и доложил обстановку.

— Оставайся там и руководи следственными действиями, пошлю тебе столько людей, сколько смогу оторвать от других дел. Кто-то еще пожалеет, что вторгся на нашу территорию. Скажи всем, чтобы работали и не отвлекались ни на минуту, даже если увидят двух трахающихся слонов. Приеду к вам не позже чем через час.

Я вернулся в ангар. Рассказал Маннеру о наших перемещениях, он отметил их мелом на полу. Это позволило ему сократить экспертизу на несколько следов обуви. Сиймес фотографировал общие планы, прежде чем перейти к деталям. Маннер подошел ко мне:

— Незабываемый денек.

— И вправду. Что думаешь?

— Уже сейчас могу сказать, что все произошло тут вчера вечером, то есть сначала грохнули этих, а уже потом тех, в Линнунлаулу. Судя по почерку, здесь потрудились те же убийцы.

Я пришел к таким же выводам, это было несложно.

— Этого, скрючившегося в кресле, пытали, прежде чем убить. Ты заметил компрессор и пневмошланг? Второго парня просто застрелили, больше никаких внешних телесных повреждений не видно.

Маннер присел на корточки и обследовал карманы покойника, что был в кресле. Во внутреннем кармане пиджака оказался бумажник, а в боковом — две связки ключей. Маннер раскрыл бумажник и показал мне водительское удостоверение в пластиковом кармашке:

— Али Хамид. Похоже, владелец этой мастерской.

Кроме того, в бумажнике было немного денег, визитные карточки автосервиса, фотографии жены и детей — больше ничего.

Маннер отложил бумажник и осмотрел ключи:

— Два обычных ключа фирмы «Аблой», один от дверного замка с защелкой и один от дополнительного нижнего замка. Во второй связке только ключи от машины.

— Осмотри заодно и второе тело.

Маннер положил бумажник в полиэтиленовый пакет и засунул в свою сумку. Затем, тщательно просчитывая каждый шаг, чтобы не наследить, подошел к трупу. В заднем кармане комбинезона обнаружился черный бумажник.

— Вашин Махмед, семьдесят девятого года рождения, — сказал Маннер.

— Судя по одежде, он здесь работал.

В бумажнике Вашина Махмеда также нашлись визитные карточки автомастерской, а еще фотография, где он был запечатлен в компании мужчины лет на десять постарше с угреватым лицом. Они были похожи, возможно, братья. Еще в бумажнике оказалось шестьдесят пять евро, несколько монет и письмо на арабском, написанное, судя по потрепанности, не один месяц тому назад.

— Ари! — крикнул Симолин через дверь.

Я протянул бумажник Маннеру и пошел к Симолину.

— Похоже, рабочий жил прямо здесь. Мы нашли еще одну комнатушку.

Было некоторым преувеличением называть эту конуру комнатой. В крохотном помещении с трудом разместились кушетка, маленький стол и стул. На столе — хлеб для тостов в полиэтиленовом пакете, литровая бутылка воды и несколько банок консервов. В металлическом шкафу у стены — джинсы с ремнем, шерстяной свитер и пухлая нейлоновая куртка. В кармане джинсов завалялись кассовые чеки на продукты из ближайшего магазина и с автозаправки. Во внутреннем кармане куртки оказался мобильный телефон.

Я протянул его Симолину:

— Изучи, хотя, похоже, срочности в этом нет. В любом случае нужно найти родственников и сообщить им о случившемся.

Под кушеткой лежали два дешевых пластмассовых чемодана. Я открыл их. В обоих была только одежда.

Стенман проскользнула внутрь:

— В автодоме, который стоит во дворе, кто-то есть.

Дом на колесах находился всего метрах в двадцати от мастерской, на самом краю площадки для парковки. На приклеенной к двери скотчем ламинированной табличке заглавными буквами значилось: «ЯППИНЕН».

Дверь открыл пожилой мужчина с лицом одновременно заспанным и похмельным. Седые волосы всклокочены, в уголках глаз гной цвета сливочного масла. Хотя я находился в метре от него, в нос ударило перегаром. Измятая фланелевая рубаха выбивалась из старомодных териленовых брюк и с трудом держалась на покатых плечах.

— Яппинен? — предположил я.

— Чего надо? — спросил мужчина раздраженно и облизнул пересохшие губы. Во взгляде читался вызов.

Я показал полицейское удостоверение:

— Из криминальной полиции. Она тоже. — Я кивнул в сторону Стенман. — Вы тут живете?

— Должен же человек где-то жить. Это еще не преступление — не сообщить свой адрес. Кроме того, я тут работаю.

— Где «тут»? — спросила Стенман.

— То тут, то там… Чем разрешается заниматься на инвалидской пенсии — дворником и все такое. Если нужно, подсобляю там вон, в мастерской. Тридцать лет у меня была своя мастерская, да вот ударило по суставам… Оба колена прооперированы и спина…

— Вчера вечером вы были дома? — прервал я рассказ Яппинена о болезнях.

— Вечером дома? Наверное, был.

Взгляд старика прояснился.

— Был, теперь я точно вспомнил. Телевизор смотрел.

— Можно нам войти?

Мужчина отступил назад и уселся на видавший виды диван, на котором комом лежало постельное белье. Воняло застарелой грязью. На столе среди пустых пивных бутылок лежали остатки еды. Женская рука тут явно ничего не касалась.

— Вы не видели никого, кто вечером приезжал в мастерскую к Хамиду?

— Вечером? Да туда все время кто-нибудь приезжает. Клиенты, приятели Хамида и друзья парнишки, который у него работает. Сплошным потоком идут.

— Хамид часто задерживается по вечерам на работе?

— Да почти каждый день… Сегодня, правда, не показывался. Пара клиентов заходили спросить про него. Он не отвечал на мобильный. Вообще странно, Али — он аккуратный… А что, случилось что-нибудь, обокрали?

— Кого из посетителей автомастерской вы видели вечером? — продолжила гнуть свою линию Стенман.

— Покажите-ка еще разок ваше удостоверение. Глаза только начинают видеть.

Мужчина почти уткнулся носом в мою полицейскую карточку.

— Кафка… Как-то в шестидесятых в скупке у Кафки на Пурсимиехенкату я приобрел хорошие наручные часы. Порядочные старинные заводные часы, легендарный «Зенит» в стальном корпусе. Потом я по пьянке забыл их снять в сауне на Харьютори, они промокли и сломались, — пожаловался старик. — Не родственник?

После сотого вопроса о родственной принадлежности я уже знал, что жителям Хельсинки известны только два Кафки. Один — писатель, другой — владелец антикварного магазина.

— Нет, не родственник. Что произошло вечером?

— Почему вы не спросите прямо у Али? Он славный человек, хоть и мусульманин. Я бы не продал мастерскую какому-нибудь засранцу.

— Автомастерская раньше принадлежала вам?

— Мне, кому ж еще. Али родом из Багдада, это в Ираке. Приехал в Финляндию как беженец и много лет у меня работал. Честный человек, по-моему, отчего было не продать ему мастерскую, когда я уходил на инвалидность. Договорились, что мне можно будет держать тут этот свой дом на колесах.

Яппинен подхватил со стола бутылку, в которой оставалось еще несколько сантиметров пива, и опрокинул себе в рот.

— Вчера они поздно закончили работать… Я часов в восемь ходил на «Тебойл» прикупить сарделек, молока и немного пивка, у них еще свет горел.

— Вы заходили в мастерскую? — спросила Стенман.

— Нет.

— Вы видели Хамида или его работника?

— Вашина? Он тоже из Ирака. Не видел.

— А кого-то еще?

— Нет.

— Вы сказали, что там бывало много народу, клиенты и приятели Вашина, — напомнила Стенман.

— Я имел в виду днем, не вечером…

— Но вечером вы никого не видели?..

— Не видел.

Стенман пристально посмотрела на Яппинена. Тот взял со стола принадлежности и принялся сворачивать самокрутку.

— А машину видели?

— Там были «вольво» Али и «бэха» Вашина. Она у него всего пару недель. Каждый день покупает для нее новые висюльки. На зеркале в салоне у него навешано столько четок и игральных костей, что я удивляюсь, как он еще дорогу видит.

— Красная «БМВ»? — уточнил я.

— Да.

Оба автомобиля по-прежнему стояли во дворе. Их как раз осмотрели и теперь должны были транспортировать в полицейскую лабораторию для более подробного изучения.

— А что за человек Вашин Махмед? — спросил я.

— Трудолюбивый, нормальный парень. Вот что у мусульман хорошо, так это уважение к старшим. Меня всегда называет «отец», отец — то, отец — сё. За бухлом, правда, ходить отказывается, хотя я его просил.

— Вы видели какие-то другие машины?

Старик обвел взглядом помещение в поисках, чем бы промочить горло, но ничего не нашел.

— Вечером, что ли?

— Да?

— Нет, но я на какое-то время отходил на «Тебойл».

— Сколько времени вы там провели?

— Взял, кажется, одно пиво и пошел прямо домой. Полчаса.

— У вас сохранился чек?

— Чек? — удивился старик, но взял со стола очки с отвалившейся дужкой, встал и пошел к вешалке у двери. Он пошарил рукой в кармане старомодной кожаной куртки и высыпал добычу на стол. В кучке обнаружились сломанная сигарета, болт на шесть миллиметров, пара мелких монет и несколько бумажек. Я взял бумажки и нашел то, что искал.

Согласно чеку старик купил сардельки, молоко, хлеб и упаковку пива, шесть бутылок. Покупка была оплачена в 20.05. Яппинен посмотрел через сломанные очки на улицу и увидел полицейских, ходивших по двору.

— И там полицейских, как черники на кочке. Они что, засранцы, торговали наркотой или сбывали краденое?

Вместо ответа я спросил:

— Вы помните еще что-нибудь о вчерашнем вечере? Что вы делали, когда вернулись сюда?

— Ну, новости, может быть, посмотрел… и прикончил несколько бутылочек пива. Потом лег спать.

— Вы простатитом не страдаете? — спросила Стенман.

Я взглянул на нее с легким удивлением.

— В таком возрасте у какого мужчины его нет?

— Вы выпили пива на «Тебойле» и потом еще тут. В туалет вы куда ходите?

— За свой автодом.

— И тогда тоже ничего не заметили?

— Посмотрел на звезды, небо было чистым, и луна, красивая… Ну, и еще я был, может, немножко выпимши.

Дом оказался добротным, построенным в пятидесятых годах, четыре этажа оштукатуренного кирпича. На лестнице пахло едой и мастикой для пола, и я знал, что в подвале стоит меловой запах побелки. Эти дома всегда пробуждают во мне ощущение домашнего уюта и защищенности. Возможно, причина тут в том, что десять первых и самых счастливых лет своей жизни я провел именно в таком. Я был уверен, что в подвале тут кладовки, сооруженные из сетки для куриных клеток, как и в моем родном доме. В одной из таких кладовок я, разложив на полу поролоновый матрас, предпринял решительную попытку забраться в трусы к своей подружке Кармеле Мейер, жившей в том же доме. Хотя Кармела многообещающе сопела мне в ухо, я был вынужден еще год трудиться в том же направлении, прежде чем добился своего.

В холле на первом этаже я изучил табличку с именами жильцов — на такой же в детстве мы меняли местами съемные буквы, изобретая жильцам новые, забавные имена. Хамид жил на третьем этаже. В доме не было лифта.

Я попросил Стенман сопровождать меня. Мне не хотелось одному встречаться с женой и четырьмя детьми убитого. Кроме того, никогда не известно, что тебя ждет в квартире.

— Кто скажет? — спросила Стенман, когда мы поднялись на второй этаж.

— Ты, если можно.

— Хорошо. Не знаешь, они говорят по-фински?

— Почти наверняка. Живут здесь уже одиннадцать лет.

Я звонил из машины в Пасилу и получил информацию об Али Хамиде и его семье. Возраст сорок шесть лет, жена и четверо детей, девочка и три мальчика. Старшему четырнадцать, родился в Ираке, младшему пять. Хамид и его супруга получили гражданство Финляндии четыре года назад.

Мы остановились на третьем этаже. Прежде чем позвонить, я отдышался. Дверь открыл мальчик лет семи.

— Мама дома?

— А кто вы такие?

К двери подошла мать мальчика. Я показал свой служебный жетон:

— Из криминальной полиции. Здравствуйте.

В глазах у женщины промелькнул ужас, но она взяла себя в руки.

— Можно нам войти? — спросил я.

Женщина отступила в сторону и впустила нас.

— Вы замужем за Али Хамидом?

Женщина велела детям идти в свои комнаты.

Я осмотрелся. Гостиная обставлена на арабский манер: тяжелые кожаные стулья, темное дерево, десятки безвкусных стеклянных и фарфоровых предметов, фотографии в затейливых рамках и водопадом спускающиеся портьеры. При этом впечатление такое, что комната не обставлена, а каждая вещь просто положена на первое попавшееся место.

Лишь после того, как самый любознательный ребенок вышел, женщина спросила:

— Что с ним?

— К сожалению, он погиб, — сказала Стенман.

— Когда? — спросила женщина, как будто не понимая.

— Видимо, вчера вечером.

— Вечером он не вернулся домой, и я ему звонила… он не ответил.

Голос начал дрожать, и она отвернулась.

Стенман подошла к женщине, обняла ее за плечи:

— Примите наши соболезнования. Нам нужна ваша помощь, чтобы найти преступника. Работник вашего мужа, Вашин Махмед, тоже убит.

Женщина неловко вытерла слезы кистью руки и громко всхлипнула. Старший ребенок испуганно заглянул в дверь.

Мать резко крикнула:

— Уйди! Иди в свою комнату!

Голова мальчика исчезла, и дверь закрылась.

— Я все время боялась, что с ним что-нибудь случится…

— Почему?

— Я ему говорила, чтобы он ни во что не ввязывался.

— Во что он ввязался?

Стенман подвела женщину к дивану. Она почти рухнула на него.

— Нам нужна ваша помощь, понимаете?

— Али был хорошим человеком, хорошим отцом, почему они совершили это? Он не сделал никому ничего плохого.

Женщина заткнула себе рот кулаком.

— Они сделали моих детей сиротами… четверых моих детей.

Стенман взяла руку женщины, положила ее ладонь между своими.

— Кого он боялся?

— Я не знаю… Муж говорил, что они пришли к нему на работу. Кто-то им рассказал о нем. Они просили помочь, говорили, что он правоверный мусульманин и должен им помочь… что все они служат Аллаху.

— Помочь в чем?

— Машина, им была нужна машина… Я просила Али не связываться с ними.

— Вы их видели?

Женщина помотала головой.

— Зачем они сделали это? Они осиротили моих детей, — безнадежно повторила женщина.

— Вы знаете, сколько их было или как их звали?

Из комнаты старшего мальчика послышался приглушенный плач.

— Нам необходимо знать все, что ваш муж о них рассказывал.

— Один позвонил сюда вечером, злой, спросил, почему муж не отвечает на мобильный телефон.

— Как его звали? — надавила Стенман.

— Он не назвал своего имени, просто спросил, почему Али не отвечает, и сказал, чтобы Али сразу позвонил, как только придет домой… Он сначала говорил на английском, а потом на арабском.

— Ваш муж дал им машину?

— Я не знаю. Слышала только, что он куда-то звонил и справлялся об аренде машины.

— А после этого вы его ни о чем не спрашивали?

— Нет, Али не хотел об этом говорить.

В комнату прибежал плачущий мальчик и бросился прямо к матери. Женщина погладила сына по голове и приласкала у себя на коленях. Затем осторожно спустила его на пол и подтолкнула к двери:

— Иди, позаботься о своих младших братьях и сестренке.

Мальчик, всхлипывая, повиновался.

— Почему вы считали, что с вашим мужем может случиться что-то плохое? — спросила Стенман.

— Он боялся… Он этого не говорил, но я знаю его и чувствовала, что он боится этих мужчин. Что они сделают что-нибудь с нами…

Женщина заплакала.

— Мы думали, что сможем тут спокойно жить. Растить детей, не опасаясь… Что здесь они будут в безопасности и у них будет хорошее детство. Али не хотел ввязываться ни во что плохое… Он был хорошим мужем, хорошим отцом нашим детям.

Стенман дала женщине немного выплакаться, прежде чем продолжила:

— Мы не думаем, что вашего мужа убил звонивший. Это сделал кто-то другой, кто хотел получить информацию как раз о том человеке, который вам звонил. Мы полагаем, что и звонивший погиб. Есть ли у вас какие-то подозрения, кто мог убить мужчину, которому ваш супруг должен был устроить машину?

— Нет.

— Были у вашего мужа какие-то предположения о том, почему они обратились за помощью именно к нему?

— Потому что он мусульманин и они мусульмане.

— Но тут живет много других мусульман. Почему же именно он?

— Не знаю, возможно, потому, что у него автомастерская.

— У вашего мужа есть родственники или хорошие друзья в Финляндии?

— Только двоюродный брат.

— Нам нужны его имя и адрес.

— Таги, он изучает ресторанное дело в Хельсинки. Мне кажется, он живет в Каннелмяки. Во всяком случае, жил.

Я взглянул на Стенман:

— Фотографии.

Стенман достала из внутреннего кармана куртки фотографии убитых и показала их женщине:

— Вы знаете кого-нибудь из них?

Взгляд женщины замер на фотографии убитого, которому отрезали нос и уши. Фоторобот был сделан хорошо. Фотография выглядела почти обычной, глаза покойного были открыты, хотя и казались немного заспанными. Тем не менее ни у кого не могло возникнуть сомнений в том, что мужчина на фотографии находился уже в ином мире.

— Таги… Это двоюродный брат моего мужа. И его тоже?..

— Нам очень жаль.

— Ваш муж много общался со своим кузеном?

— Таги переехал в Финляндию в прошлом году. Сначала они встречались часто, поскольку Али давал ему советы буквально обо всем. Он даже какое-то время работал у мужа и жил здесь. Потом Таги пошел учиться, и они встречались уже не очень часто.

— А в последнее время? Когда вы видели Таги в последний раз? — спросила Стенман.

— Он был у нас три дня назад.

— По какому делу?

— По делу? Он поел у нас и потом отправился с мужем на молитву в мечеть. Али ходил туда три раза в неделю.

— В этот вечер с ним не происходило ничего необычного?

— Он, во всяком случае, ничего не говорил.

— В какое время он вернулся?

— В половине десятого, как обычно. Сразу лег спать.

Женщина рассеянно посмотрела на меня. Я понял, что она держится из последних сил. Стенман тоже это заметила. Она положила на стол свою визитную карточку.

— Позвоните, если что-то вспомните, — сказал я.

— Хотите, прежде чем уйти, мы пригласим кого-нибудь побыть с вами? — спросила Стенман.

— Пожалуйста, просто уйдите, — попросила женщина.

Четыре трупа за сутки — это было много, настолько много, что Отдел по борьбе с преступлениями против личности работал на пределе возможностей. Это означало, что к делу было подключено с десяток следователей, из которых на вечернее совещание смогла прийти только половина. Помимо Хуовинена присутствовали заместитель начальника управления Лейво, комиссар Тойвакка из Отдела по борьбе с наркотиками и инспектор Силланпяя из полиции государственной безопасности.

Хуовинен поправил свой стильный итальянский галстук и встал перед флипчартом.[15]

— Что ж, кажется все на месте, начнем.

В течение нескольких секунд он приводил в порядок свои мысли.

— Исходная ситуация напоминает кровавую баню — четыре трупа, три человека хладнокровно убиты и один, по всей видимости, погиб сам, спасаясь бегством от убийц. Все погибшие, вероятно, арабского происхождения. Личность троих установлена. Один — получивший гражданство Финляндии иракец, другой — работавший у него соотечественник и третий — двоюродный брат первого, гражданин Великобритании, но около года проживал в Финляндии. Ни у кого из них ранее не было проблем с законом, по крайней мере в Финляндии, но кое-какая любопытная информация у нас все-таки имеется.

Хуовинен пригласил комиссара Тойвакку:

— Доложи, Сеппо.

— По двоюродному брату, то есть Таги Хамиду, есть пара зацепок. В число его товарищей входит марокканец, осужденный за преступления, связанные с оборотом наркотиков. Имя Хамида всплывало в ходе наблюдения за марокканцем. Кроме того, имеется агентурная информация, согласно которой Хамид закупил или доставил из Марокко три килограмма гашиша. Мы связались с Бирмингемом, где Хамид проживал более двадцати лет. По сведениям местной полиции, Хамид привлекался к ответственности только за мелкие правонарушения, но считается наркоторговцем среднего звена. Тем не менее на данный момент мы не располагаем информацией о наличии в стране наркогруппировки под руководством арабов. У меня все.

— Спасибо, — сказал Хуовинен. — Об убийцах известно, что их не менее двух. Они тоже смуглые, как арабы или жители южных европейских стран, возраст около сорока лет, спортивного телосложения. Более подробных сведений нет.

— А есть записи с камер видеонаблюдения? — спросил Лейво.

— Мы получили изображения с камер наблюдения за железной дорогой, на которых, по всей вероятности, запечатлены подозреваемые, но эти материалы никак не дополняют имеющуюся информацию. Записи с камер настолько нечеткие, что на них невозможно разобрать никаких деталей. Можно лишь констатировать, что мужчины пришли со стороны центра города по дорожке парка, которая ведет в Линнунлаулу, проходя мимо дворца «Финляндия»[16] и по берегу залива Тёёлёлахти.

— А что насчет машин?

— С камеры наблюдения, установленной на автозаправочной станции «Тебойл» в Вартиоюоля, получен хороший видеоматериал, зафиксировавший автомобили, которые следовали вечером в направлении ремонтной мастерской Али Хамида и в обратную сторону. Они не все еще идентифицированы, и не все водители установлены, но, похоже, мы нашли, что искали. Одна из машин — белый минивэн марки «ниссан» с похищенными номерами. Соответствующий описанию «ниссан» объявлен в розыск. Мы предполагаем, что убийцы Хамида использовали именно этот автомобиль.

— А откуда у нас уверенность, что убийства в Вартиокюла имеют отношение к событиям в Линнунлаулу? — задал вопрос заместитель начальника управления Лейво. Он явно был возмущен тем, что о состоянии дел на данный момент узнал главным образом из средств массовой информации.

Лейво следовало винить в этом себя самого. Он уезжал на семинар в Лахти, и в течение дня связаться с ним оказалось невозможным. Кроме того, он был известен тем, что интересовался делами лишь после того, как журналисты начинали приставать к нему с вопросами.

— По наличию родственных связей, как я сказал, — ответил Хуовинен. — Кроме того, упавший с поезда несколько раз звонил владельцу автомастерской, поэтому связь между рассматриваемыми событиями можно считать очевидной.

Я взглянул на Силланпяя. Глаза его сузились. Силланпяя ответил злым взглядом и произнес:

— Хотелось бы знать, как получена информация о звонках в автомастерскую. Насколько я себе представляю, единственная возможность — это исследование мобильного телефона звонившего. Аппарат находится у нас, и его еще только вскрывают, поскольку PIN-код неизвестен, по крайней мере нам.

Хуовинен не поддался на язвительный тон Силланпяя. Он был гораздо более толстокожим, чем казался.

— Думаю, нам сейчас не стоит цепляться к мелочам. Меня не интересует, откуда получена информация, главное, что мы ею обладаем и она нам полезна.

— Нас интересует, поскольку…

Лейво раздраженно прервал Силланпяя:

— Занимайтесь ловлей блох где-нибудь в другом месте. У нас есть хоть какие-то версии произошедшего?

Я видел его на работе только в костюме и галстуке. На этот раз он был одет в темно-зеленый шерстяной свитер и прямые брюки. По-видимому, успел заехать домой.

Хуовинен кивнул в мою сторону:

— Кафка может рассказать о следственных мероприятиях, проведенных на месте происшествия. У него самая полная информация обо всем.

Я посмотрел в добродушное лицо Лейво. Он был как раз таким, как о нем рассказывали его прежние подчиненные из Центральной Финляндии: добрый малый, приятный в общении, интересный рассказчик, но как полицейский — совершенно не на своем месте. К сожалению, его случай не был чем-то уникальным.

Такие, как он, искупают грехи человечества, но одновременно создают громадные проблемы, оказавшись на месте, не подходящем для их натуры. Они никогда первыми не бросят камень, а, напротив, найдут смягчающие обстоятельства там, где их нет. Благодаря таким людям зло в одно мгновение оказывается на свободе, чтобы вершить свои дела в компании с подлостью.

Я считаю, что мир еще недостаточно подготовлен для добрых людей. Добрый человек не вмешается в дела соседа, терроризирующего свою жену и детей, добрый руководитель государства не нападет на соседнюю страну, несмотря на то что властвующий в ней диктатор уже прикончил миллионы своих сограждан. Добрый человек по своему характеру уклоняется от проблем. Поэтому он предпочитает просто не замечать зло, а не бороться с ним.

Добрые люди хороши в роли священника, акушерки, медсестры, ученого, стоматолога и руководителя социальной службы, но на должности, где нужно уметь держать удар и противостоять проблемам, добрый человек не на своем месте.

— Никто из убитых, кроме Таги Хамида, в прошлом не связан с криминалом, и все они являются иностранцами из определенного региона. Также все они мусульмане. Мужчина, звонивший Али Хамиду по телефону, по словам его жены, подчеркивал, что мусульмане обязаны помогать братьям по вере. В чем помогать — тут можно сделать пару предположений, но на данный момент они являются всего лишь версиями.

— Связана ли какая-то из версий с терроризмом? — уточнил Лейво.

Большинство уже с минуту как догадались, к чему я клоню. После слова «терроризм» повисла тишина.

— Если связана, то я хотел бы знать, каким образом, — продолжил Лейво. — Все обстоятельства вписываются также в версию иностранной преступной группировки или войны за территорию между аналогичными группировками. Уничтожение и обезображивание тел конкурентов с целью устрашения, принуждение соотечественников к соучастию. Хотя у большинства из них и нет криминального прошлого в Финляндии, оно вполне могло быть на их родине.

Воинственный настрой заместителя начальника управления удивил меня. Это не было привычной самообороной. Кроме того, в его обязанности не входило скармливать руководителю расследования уже готовые разжеванные версии.

— Как доложил Тойвакка, у нас нет никаких указаний на то, что здесь действуют организованные иракские или какие-то другие арабские преступные сообщества, — сказал я. — Для территориального конфликта нужна территория.

— Что же это за таинственные убийцы, кто они такие, куда исчезли и какой у них мотив? — спросил Лейво удивленно.

— Хуовинен доложил, что их не меньше двух. Сам я сказал бы, что не менее четырех. Мы знаем, что застреленный на мосту и обезображенный Таги Хамид, а также попавший под поезд неизвестный мужчина появились с разных сторон с целью встретиться на мосту. Убийцы пришли вслед за Таги Хамидом. Он, однако, не заинтересовал их, им нужен был человек, с которым Таги Хамид собирался встретиться. Али Хамида убили еще вчера вечером, поэтому похоже, что информация о встрече на мосту была получена от него под пыткой. Он же, в свою очередь, услышал о встрече от своего двоюродного брата Таги.

— Зачем понадобилось четверо убийц? — спросил Тойвакка.

— Каждый, кто участвовал в слежке за подозреваемым, знает, что для этого необходимо достаточное количество людей. Нужно меняться, чтобы объект не обратил внимания на то, что один и тот же человек постоянно болтается у него на хвосте. Помимо всего прочего, перед убийцами стояла задача увезти вторую жертву с собой. Невозможно, не привлекая внимания, долго тащить взрослого мужчину, находящегося под страхом смерти. Неподалеку должен был ждать кто-то с машиной. Но откуда убийцы знали, что объект их слежки пойдет именно этой дорогой, и смогли подогнать сюда машину? Они и не знали. Проблему решили, использовав два автомобиля. Убийцы связывались с машинами по телефону и постоянно координировали их перемещение. Когда объект слежки приблизился к мосту в Линнунлаулу, один автомобиль был направлен на улицу Эляйнтархантие, а другой подъехал со стороны Городского театра. С одним автомобилем они бы потеряли жертву еще до железнодорожного моста.

— Похоже на полицейскую операцию, — заметил Хуовинен.

— Или на военную, — сказал я.

— То есть вы хотите сказать, что здесь орудовала террористическая группа, которую преследовало целое войско из агентов другого государства? — На лице Лейво появилось еще более недоверчивое выражение. — И почему все произошло именно на мосту?

— Они следили за Таги, двоюродным братом Али Хамида, поскольку искали человека, с которым тот должен был встретиться. После этого объект слежки уже не представлял для них никакой ценности, и его убили. Лицо изуродовали, чтобы жертва не была опознана слишком быстро.

— Что значит «слишком быстро»? — удивился Силланпяя.

— Они знали, что личность убитого рано или поздно установят независимо от того, будет лицо обезображено или нет. Ясно, что это только вопрос времени. То, что они планируют тут сделать, должно совершиться в течение короткого времени.

Когда я закончил, наступила тишина. Ее прервал заместитель начальника управления Лейво:

— Мне кажется, версия слишком запутанная. По моему мнению и по мнению руководства — я обсуждал дело со своим начальником, — у вас есть, как я считаю, гораздо более правдоподобная. Я имею в виду ту, по которой два человека, возможно скинхеды, убивают иностранца, который ждет своего товарища. Этот товарищ прибывает на место и пытается убежать от нападающих, но падает под поезд.

— Эта версия была наиболее вероятной до тех пор, пока мы не обнаружили в автомастерской две новые жертвы, — сказал я. — После этого стало очевидно, что это не случайность.

Лейво не слушал.

— Или наркотики. Может быть, они просто занимались наркоторговлей, результатом которой стали конфликт и убийство. В этом случае у них были серьезные основания не создавать шума. Наркотики объяснили бы то, что Хамида пытали. Его наказали или хотели добиться от него каких-то сведений.

— Это возможно. но я так не думаю.

— Не думаете? Если вы так самоуверенны, то, может, назовете нам убийц? — произнес Лейво мрачно.

— Если все-таки имела место операция, а я убежден, что именно так и было, то я вижу только две версии. Либо внутри террористической группы возникли разногласия и более фанатичные ее члены ликвидировали остальных, либо убийцы работают на разведку какого-то государства.

Полдюжины пар глаз устремились на инспектора Силланпяя. Теперь я точно находился на территории СУПО. Силланпяя не потрудился даже встать.

— У нас нет никаких указаний на то, что речь идет о плане каких-то террористов, и я посмею сказать, что мы обладаем более полной информацией по этим вопросам. Кроме того, мы сотрудничаем с разведывательными службами разных стран и получаем информацию сразу, если даже какой-нибудь предполагаемый террорист-одиночка приближается к нашим границам. У агентов иностранных государств не принято приезжать сюда для осуществления операций такого масштаба, который предполагает только что изложенная версия.

Силланпяя выступал убедительно. И я почувствовал, что он пытается направлять и тормозить расследование. Я очень чуток к таким вещам. Или хотел бы верить, что чуток.

— Не стоит делать панических выводов только из того факта, что все убитые являются арабами, — продолжал Силланпяя. — Разумеется, возможность терроризма не исключается. Мы проверим информацию об убитых через наши международные связи. Тем не менее призываю осторожнее обращаться со словом «террорист». Если такая информация просочится в газеты, то в дальнейшем у нас не будет ни минуты покоя, а при плохом раскладе это дойдет и до зарубежных средств массовой информации.

— Уже дошло, — заметил Хуовинен. — Пару часов назад звонили из «Афтонбладет», а сразу следом из «Экспрессен», а тогда трупов было всего два. Оба издания интересовались, не связаны ли эти события с терроризмом. Я не понимаю, откуда они это взяли.

Заместитель начальника управления Лейво был мрачен. Вероятно, он хотел бы увидеть на страницах шведских газет свое имя, и желательно с фотографией.

— В любом случае нам необходимо очень четко договориться о тактике предоставления информации прессе, включая формулировки, и не путаться в них.

— Мы намерены просто констатировать, что эти события имели место и что мы следим за ходом расследования, как и всегда в таких случаях, — сказал Силланпяя. — Упоминание терроризма в прессе неизбежно будет указанием на определенные государства. Мы не можем воспрепятствовать спекуляциям средств массовой информации. Если руководство полиции желает предоставить разъяснения на дипломатическом уровне, то пожалуйста, но не впутывайте в это нас.

Лицо Лейво снова приняло озабоченное выражение. Он определенно не хотел предоставлять дипломатические разъяснения.

— Если СУПО знает о деле больше нас и хочет, чтобы мы не вмешивались, лучше всего поделиться информацией.

— Я поделился бы, если б знал, — сказал Силланпяя. — Я просто изложил свое мнение и нахожусь здесь именно для этого.

Хуовинен снова обратился ко мне:

— Предлагаю поручить принимать решения комиссару Кафке. Он лучше всех осведомлен о деле.

Я взглянул на Силланпяя, лицо его ничего не выражало.

— Отчасти я придерживаюсь того же мнения, что и Силланпяя. Мы еще попробуем установить личность неизвестного убитого своими силами. Если это не удастся, то рассмотрим возможность публикации фотографии.

Силланпяя почти незаметно кивнул.

По дороге в свой кабинет я вспомнил, что мой коллега, комиссар Кари Такамяки, сидящий через несколько комнат от меня, как раз завершил расследование дела о гибели арабского парня.

Сообразив, что мне предстоит пройти отчасти теми же тропами, что и он, я решил с ним посоветоваться. Показал ему фотографии убитых, но он никого на них не узнал. Мы поговорили с минуту, и Такамяки порекомендовал мне побеседовать с представителем или с имамом исламской общины, дал мне имена и телефоны обоих. Я поблагодарил его за хороший совет.

Глава 6

Имам Омар Надер был, очевидно, очень терпимым человеком. Во всяком случае, он никоим образом не дал понять, что мы со Стенман непрошеные гости, хотя полицейские, представленные евреем и женщиной, наверняка не каждый день появлялись в приемной исламской общины.

Я позвонил имаму домой, и он предложил встретиться у них в офисе. Со Стенман мы договорились, что на всякий случай разговор в основном буду вести я.

Имам производил впечатление мягкого человека. Он носил очки в тяжелой оправе. Возраст определить было сложно, но я решил, что ему лет пятьдесят. Я подумал так потому, что борода, которая не очень шла к его круглому лицу, уже начала седеть. Имам был одет в молодежный свитер, что несколько не сочеталось с его положением.

— Вы сказали, что вам нужна моя помощь. Чем могу помочь?

Он говорил на почти безупречном финском. Я видел его в какой-то телевизионной передаче и знал, что он живет здесь уже больше десяти лет.

— Надеюсь, для начала вы сможете опознать одного человека.

Я протянул ему фотографию трупа, обнаруженного на рельсах. Изображение было отретушировано, чтобы скрыть травмы от столкновения с поездом и землей. Имам поправил очки и пристально посмотрел на снимок.

— Я видел его однажды в мечети, но не знаю имени. Мне показалось, что он француз, поэтому я и запомнил его. Он погиб?

— Вы знаете, у кого он гостил?

— Нет. Возможно, ни у кого. Вполне вероятно, он просто пришел помолиться и встретиться с братьями по вере во время поездки в Финляндию. Такое случается часто.

— Почему вы подумали, что он француз?

— Кажется, кто-то сказал, не помню кто. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

Я дал имаму еще три фотографии:

— А эти?

На этот раз на лице имама отразились беспокойство и печаль.

— В новостях говорили о них?

Я утвердительно кивнул.

— Они все погибли?

— Да.

— Это для меня печальный день, по многим причинам. Да будет милостив к ним Аллах.

— Вы знаете кого-то из них?

Имам помедлил, но затем показал на фотографию Али Хамида:

— Он был хорошим мусульманином, часто посещал мечеть, вся семья там бывала. Все они — хорошие люди, добропорядочные финны. — Имам достал из кармана клетчатый платок и отер лоб. — Я очень боюсь, что это принесет нам немалые неприятности. У людей много предрассудков по отношению к мусульманам. Финляндия хорошо приняла нас, мы не хотим отвечать злом на добро. Вы можете быть уверены, что подавляющее большинство мусульман, живущих в Финляндии, как и Коран, осуждают насилие. Очень печально, если нас сочтут причастными к этим кровавым преступлениям. Я всегда говорю, что насилие порождает еще большее насилие.

— По словам жены Али Хамида, ее муж со своим двоюродным братом позавчера вечером ходили в мечеть. Вы виделись с ним?

Имам снова мгновение помешкал.

— Мы поздоровались, но не разговаривали.

— Вы знакомы с его двоюродным братом Таги Хамидом?

— Видел его пару раз, не более того.

— Разговаривал ли Али Хамид с кем-то кроме своего брата?

— Разумеется. Он не был немым, общался с друзьями… Понимаю, что вы имеете в виду, не заметил такого.

Впервые в его словах промелькнуло нетерпение.

— Вы не могли бы уже сказать, чего хотите?

Я посмотрел на имама и поверил в его искренность.

— Пока не знаем. Убийства произошли в двух разных местах, но нам известно, что они связаны между собой. Вы не знаете, у этих четверых были какие-то дела друг с другом?

— Я вообще не знаю двоих из них, но, вероятно, они арабы. В Хельсинки довольно мало арабов, возможно, они знакомы друг с другом, возможно — нет, я не могу сказать.

Стенман молчала уже достаточно долго.

— У вас нет никаких предположений, что могло послужить мотивом для этих убийств?

— Некоторые люди и определенные круги испытывают к нам неприязнь, больше ничего не могу сказать. Вы знаете, что это за круги, не хуже нас.

— Может ли причина заключаться во взаимном конфликте между двумя агрессивными арабскими группировками?

— Могут быть расхождения во взглядах, и они есть, но по главным вопросам практически все придерживаются общей точки зрения. Я не понимаю, зачем арабам убивать друг друга, да еще тут, в Финляндии.

Я не знал, как имам отнесется к следующей моей просьбе, но тем не менее изложил ее:

— Надеюсь, вы сможете показать фотографии членам вашей общины как можно скорее. Мы будем благодарны за любую информацию об этих лицах.

— Вы их в чем-то подозреваете?

— Нет, но, естественно, мы хотим знать, почему их убили. Расследование не продвинется, пока не станет ясным мотив. Мы не думаем, что в данном случае речь идет о преступлении по расистским мотивам. В особенности нас интересуют неизвестный, которого вы считаете французом, а также Али и Таги Хамид. Четвертый — это работник Хамида. Мы думаем, что его убили только потому, что он оказался в мастерской, когда убивали Али Хамида.

Имам посмотрел на фотографии покойных и сказал, не поднимая глаз:

— Я сделаю, что смогу.

Я отвез Стенман домой и вернулся в Пасилу узнать последние новости. Не удивился, заметив, что в кабинете Симолина горит свет.

Я был таким же, когда начинал работать в Отделе по расследованию преступлений против личности. Мог до поздней ночи просиживать в кабинете и копаться в деталях дела. Мне нравилось заходить ночью к дежурным и слушать их рассказы. Я был благодарным слушателем. Мы потягивали кофе из картонных стаканчиков, которые выдавал нам автомат, и разговаривали. Иногда выпадало интересное дело, и я отправлялся на место происшествия с коллегами за компанию. Так что я понимал Симолина лучше, чем тот мог себе представить.

Он сидел за столом, склонившись над стопкой бумаг. Куртка висела на спинке стула. На Симолине были белоснежная сорочка и темно-синий галстук.

— Не устал?

— Немного задержался. Хочу разобрать до конца показания опрошенных.

— Есть что-нибудь интересное?

— Часть, как и ожидалось, с расистским душком — типа так им, черномазым, и надо. Хотя в материалах может быть и важная информация. Но на данном этапе это трудно понять. Я попытался рассортировать показания по степени важности. Могу зачитать несколько.

— Давай.

— Госпожа Аунэ Куяла рассказала, что в половине девятого утра видела, как молодой мужчина, по виду иностранец, загружал велосипед в белый микроавтобус перед Городским театром. В автомашине было двое мужчин тоже иностранной внешности. Ни номера, ни марки машины она не запомнила. Мне пришло в голову, что пожилая женщина могла принять минивэн за микроавтобус.

— Завтра съезди и опроси поподробней.

— Еще поступило сообщение от одного владельца автозаправки о том, что трое скинхедов смотрели сюжет об убийстве в новостях по пятому каналу и смеялись, как будто имели отношение к делу. Мы изъяли запись с камеры видеонаблюдения и получили удовлетворительное изображение этой троицы. Парни объявлены в розыск. Из СУПО мы получили имя и адрес одного из них, но его не оказалось дома. Наряд полиции ночью навестит его еще раз.

— Не думаю, что это наши клиенты.

— Я тоже, — сказал Симолин.

— А о «ситроене», который арендовал Хамид, ничего не слышно?

— Нет, как ни странно.

Ближе к вечеру Оксанен выяснил, что Али Хамид брал в аренду в «Хертце» зеленый пикап «Ситроен С5». Описание автомобиля передали в средства массовой информации лишь после того, как все наряды полиции безуспешно искали его на протяжении двух часов. Мне казалось очень странным, что от граждан не поступает сообщений.

— Наверное, машина в частном гараже, — заметил Симолин. — И может быть, ее еще не использовали, а берегут для каких-то определенных целей.

— Не исключено.

В кабинете Симолина не было заметно ни малейших попыток владельца помещения как-то проявить свою индивидуальность. Стены не украшали фотографии с охоты или рыбалки, какие-нибудь забавные картинки, плакат с Че Геварой или что-то подобное. На полках располагались только папки с делами и скромная библиотека юридической литературы. Симолин предпочитал искать информацию в Интернете. Единственным штрихом, отражающим личность хозяина, можно было назвать разве что заставку на мониторе компьютера, на которой красовался вождь индейского племени сиу в пышном головном уборе из перьев. О том, что индеец был из племени сиу, мне сказал однажды сам Симолин. Позже я слышал от его сокурсников, что он увлекается индейцами Северной Америки и изготовил себе из шкуры лося полное индейское облачение, а кроме того — точные копии индейского лука и стрел. Я не удивился, так как вполне мог представить себе Симолина в этом наряде.

Слухи об этом увлечении быстро разнеслись по отделу, и какое-то время Симолин совершенно терялся перед бесчисленными шутками. Всегда, когда он присутствовал на совещании, какой-нибудь шутник скрещивал руки на груди и заканчивал свое выступление словами: «Угх! Я сказал!» До тех пор пока эта тема не приелась, в отделе при каждом удобном случае звучали такие слова, как Змеиное Жало, бледнолицый, типи,[17] Большой Белый Вождь, Длинный Нож и Желтоволосый.

Симолин не злился, лишь смущенно улыбался. Он обладал очевидной самодостаточностью спокойного, уверенного в себе человека, которого не следует недооценивать. Увлекайся Симолин боксом, он стал бы бойцом, который, оказавшись в нокдауне, неизменно поднимается снова.

— Почему фотографии убитых не передали прессе? — спросил Симолин.

Я рассказал о причинах, приведенных на совещании. Симолина это, похоже, не убедило.

— Мне кажется, что с помощью снимков можно было бы получить полезную информацию. На данный момент мы даже не знаем всех имен и места, где жили остальные убитые.

В этом Симолин был прав. Странно, что у кузена Хамида Таги не оказалось постоянного места жительства. Пару месяцев назад он съехал со своей квартиры в Каннелмя-ки и никому не сказал нового адреса, даже своему брату. Или же Али Хамид не сообщил его жене.

В училище, где числился Таги, его не видели уже на протяжении многих недель, и никто о нем ничего не знал.

Собранная информация о Вашине Махмеде, работнике Али Хамида, лишь подтверждала, что он не имел никакого отношения к делу.

— Если расследование не продвинется, завтра можно опубликовать фотографии.

— К этому времени убийцы уже могут покинуть страну.

И снова Симолин был прав.

— Ничего не поделаешь. Иди домой спать, — сказал я.

— Сейчас пойду.

— Я, во всяком случае, ухожу.

Зазвонил мой мобильник.

— Кафка.

— Это Вивика Мэттссон из Городского театра. Вы заходили утром.

— Да.

Я взглянул на Симолина. Он уже читал следующие показания и бросил через плечо:

— Спокойной ночи.

Я вышел в коридор. Почему-то мне не хотелось, чтобы Симолин слышал наш разговор с Мэттссон.

— Вы просили позвонить, если я что-нибудь вспомню.

— Так… Вы что-то вспомнили?

— Кто-то кричал на мосту… Я только что вернулась с репетиции и по дороге заглянула в киоск. Там было двое мужчин арабской внешности. Они ссорились, и один зло сказал другому: «Маньяк!» Я почти уверена, что слышала на мосту слово «маньяк».

— Еще что-нибудь помните?

— Нет, к сожалению. От меня не много пользы.

— Нам полезна любая дополнительная информация.

— Вы уже знаете, кто убил тех мужчин?

— Нет.

— То есть знаете, но не говорите, да?

В ее голосе слышался упрек.

— Нет.

— А вы не могли бы порасспросить меня… хотя бы совсем чуть-чуть…

— Как-нибудь в другой раз.

— Наверное, вы это говорите всем женщинам.

Я подумал, не зашла ли она по дороге домой в бар. Тем не менее мне показалось, что между нами что-то возникло, хотя это могли быть лишь мои фантазии.

— Извините, я устала и начинаю говорить глупости. Репетиция длилась одиннадцать часов. Надеюсь, вы раскроете дело. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Я бесцеремонно завершил разговор.

Посмотрел на телефон и ощутил себя сухарем-чиновником. Мне уже за сорок, а я так и не научился разговаривать с женщинами.

С минуту я посидел за своим столом, обескураженный беседой с Мэттссон. Затем подключился к Интернету и ввел в Гугле запрос «Вивика Мэттссон».

Потратил минут десять, листая материалы о ней. Выяснил, что она родилась в Таммисаари, единственный ребенок в семье, осталась без отца в двенадцать лет — как и я — и в детстве была озорным мальчишкой в юбке. У нее есть питомец — чемпион собачьих выставок джек-рассел-терьер по имени Оле. Она свободно владеет французским и не замужем.

Я вышел из поисковика и откинулся на стуле. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем мне удалось вытряхнуть из головы Вивику Мэттссон.

— Маньяк, — сказал я вслух.

Я отыскал в своей записной книжке номер старого школьного товарища, который больше десяти лет прожил в Израиле. Он свободно говорил как на иврите, так и на арабском.

Ответила его жена и позвала мужа к телефону. После короткого вступления я перешел к делу.

— «Маньяк», просто «маньяк» и больше ничего?

— Да.

— Это ругательство на арабском языке, но у него есть не менее двух разных значений в зависимости от контекста. По-фински это может означать что-то типа «пидор» или «мудила». Подходит?

— Отлично подходит.

Если женщина расслышала правильно, то кричал, вероятно, мужчина, который упал на крышу поезда. С чего бы это кричать людям, которые стояли в безопасности на мосту? То есть мужчина был, вероятно, арабом, как мы и предполагали. Раз он использовал арабское ругательство, то его преследователи тоже были арабами.

Я решил снова связаться с имамом.

Глава 7

Я жил в двухкомнатной квартире на улице Меримиехенкату в районе Пунавуори. Эта квартира была моим домом уже тринадцать лет, и мне оставалось выплатить по кредиту совсем немного. При необходимости описать ее в нескольких словах я сказал бы, что она представляет собой самое что ни на есть холостяцкое жилье. С другой стороны, вся мебель, телевизор и стереосистема были классными. Стены украшало несколько полотен маслом. Я приобрел их по минимальной цене «только для тебя» у своего кузена, довольно успешного художника. Одну картину получил от него в подарок на сорокалетие.

После смерти матери я перевез из ее квартиры пару предметов обстановки, кровать красного дерева, которую поставил в спальне, и зеркало в прихожую. Антиквариат больше подходил для навороченной квартиры моего старшего брата в престижном районе Эйра. Я не завистлив, но слово «навороченная» очень правильно описывает квартиру Эли.

Если быть точным, это квартира его жены, происходящей из семьи столь богатой, что о таких понятиях, как бедность, нужда, ее родственники не имеют представления — разве чисто теоретическое.

Я зашел на кухню, выложил рядом с мойкой купленный по дороге китайский фаст-фуд и накрыл стол. Говядина в соевом соусе и жареный рис. Я вовсе не приверженец кошерного питания, но без необходимости есть свинину не стану. Открыл холодное пиво.

Мобильник зазвонил именно в тот момент, когда я приступил к еде. Звонил мой богатый брат Эли.

— Посмотрел сейчас новости, ты еще на работе?

— Только что вернулся домой.

— Я перед самым твоим домом. Открой, загляну тебя навестить.

Я нажал кнопку на домофоне и остался у двери ждать Эли. Не в его традициях было являться без предупреждения, да еще так поздно.

В пестрой спортивной амуниции Эли смотрелся забавно. Обувь и костюм, казалось, только что извлечены из магазинного пакета. Я открыл пиво, но брат взял его без особого энтузиазма. Он уселся на диван в гостиной. Мы с Эли совершенно не похожи друг на друга. Он круглолицый, толще меня и ниже на десять сантиметров. Эли играет в теннис и в гольф, катается на горных лыжах, но, несмотря на это, полнеет все больше. Брат осмотрелся, как будто пришел покупать квартиру:

— Если вдруг ты ищешь квартиру в этом районе, у меня есть одна на примете. Продают наследники. Ее следовало бы купить даже просто ради вложения средств.

— По мне видно, что я ищу недвижимость, чтобы вложить деньги?

— Могу организовать ссуду под низкий процент.

— Дешевой ссуды не бывает.

— Ты уже решил, где будешь праздновать Новый год? — спросил Эли и пригласил меня к себе.

Я уже получил пару других приглашений. Мужчина-еврей моего возраста, живущий один, представляет собой легкую добычу. Я был предметом всеобщей заботы, ответственность за который делили между собой все родственники.

— Могу прийти, если не случится ничего непредвиденного.

— Хочешь сказать, что сорокалетний еврей-полицейский верит в чудеса?

— Только в очень маленькие.

— Не позволяй чудесам вклиниваться между тобой и твоим родом. Силья просила передать, что рассердится, если ты не придешь.

— Постараюсь прийти.

— Дядя тоже будет.

— Как он?

— Производит хорошее впечатление.

У меня получалось неплохо общаться с дядей, лучше, чем со всеми остальными родственниками, за исключением, может быть, Эли.

— Послезавтра день рождения Ханны, — напомнил Эли.

Я не забыл.

Ханна была моей сестрой, на семь лет моложе меня. Пять лет назад она покончила жизнь самоубийством. Она страдала шизофренией. Болезнь проявилась, когда Ханна жила в кибуце в Израиле. Она сидела вечером в местном кафе, когда в проезжавшей мимо машине взорвалась бомба. Шесть человек погибло, из них четверо были друзьями Ханны по кибуцу. Ее извлекали из-под трупов и фрагментов тел. Чудом она отделалась только легкими травмами, но рассудок ее так и не оправился от потрясения.

— Кого ты еще пригласил?

— Макса с женой.

Эли и наш младший двоюродный брат Макс были совладельцами адвокатской конторы «Кафка & Оксбаум». Макс в удвоенном количестве обладал всеми замашками распоследнего говнюка-нувориша.

— Зачем ты пригласил Макса?

— Он сказал, что хотел бы повидать родственников, с которыми давно не встречались, например тебя. Невозможно было его не позвать.

— Мне кажется, что богатый человек в пятьдесят лет может позволить себе не делать того, чего ему не хочется.

— Ты даже не можешь себе представить, как много в жизни приходится делать того, чего не хочется. Сначала нами повелевает мама, потом жена и в конце концов — традиции. Иногда я думаю, что гораздо проще было бы родиться лютеранином.

— Такие мысли приходят в первую очередь в Йом Кипур, — добавил я.

— И тогда тоже.

Я устало зевнул. Эли допил бутылку и встал.

— Это правда, что убитые, по всей видимости, были арабами? — спросил он.

Я подтвердил, поскольку об этом уже сообщалось в новостях.

— Надеюсь, это их внутренняя разборка. Я имею в виду, лишь бы это не оказалось расистской выходкой неофашистов, — быстро добавил Эли. — Такая версия первой приходит на ум.

— Скоро узнаем.

— Эта история не имеет отношения к нашим?

Я не понял вопроса Эли:

— Что ты имеешь в виду?

— Еврейскую общину.

— А почему она должна иметь отношение?

— В наше время все возможно. Хоть Финляндия и далеко, мы не можем вечно оставаться в покое.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Нет, разумеется, просто почему-то подумалось… Спасибо за пиво, хоть оно и не пошло на пользу моей вечерней пробежке.

— Передавай привет семье.

Эли наставил на меня свой мясистый указательный палец:

— И не забудь прийти послезавтра.

— Постараюсь. Спокойной ночи.

Эли натянул на голову вязаную шапочку и поскакал вниз по лестнице. Я выглянул в окно и увидел, как он вышел на улицу и свернул в сторону берега. Внезапно Эли остановился, осмотрелся и сел в припаркованный у тротуара пикап «вольво» на пассажирское сиденье.

Значит, он не заскочил ко мне во время вечерней пробежки, а приезжал специально.

Глава 8

Как говорится, если потереть еврея, то проявится его мама со всеми своими достоинствами и недостатками.

Все мое детство, да и юность прошли в страхе, что мама появится именно в тот момент, когда я целуюсь в подвале с Кайей Линдстрём, жившей в соседнем доме, или засовываю руку в трусы Кармеле Мейер.

Сама мама относилась к мужчинам как к созданиям почти ненужным и после смерти отца ни на одного даже не взглянула. Иногда мне казалось, что смерть отца была для нее облегчением. Ее громадные черные подштанники развевались на бельевой веревке, натянутой во дворе, как военный флаг. Каждый, кто видел их, понимал, что фронт, который они прикрывают, больше никогда ни перед кем не падет.

Возможно, самое печальное заключалось в том, что я не смел пригласить домой друзей, поскольку мать подвергала их перекрестному допросу и выносила приговор, не слушая аргументов защиты.

Мы пытались относиться к маме с пониманием, поскольку она многое пережила. Мама родилась в Польше и после захвата страны Германией в 1939 году десятилетней девочкой бежала со своей матерью в Финляндию. В двадцать лет она уже вышла замуж за торговца мануфактурой, который был старше ее на двадцать лет. Муж умер в конце сороковых годов, и магазин обанкротился. Примерно через год после этого родственники, которые сватали моего отца, сумели свести наших родителей. Не прошло и пары месяцев, как Вольф Кафка перешел в разряд бывших холостяков.

Брак с торговцем мануфактурой был бездетным, но с моим отцом мама родила троих детей — Эли, меня и Ханну. Когда родился Эли, мама оставила работу в парикмахерской. Для моего отца, инженера-гидростроителя, спокойные денечки закончились. Как человек тихий и очень ценивший покой, он боялся матери. Возможно, именно поэтому отец много времени проводил в командировках в Северной Финляндии. Он работал в крупной энергетической компании и принимал участие во всех проектах, связанных со строительством плотин и электростанций в Лапландии.

Отец служил в этой компании и в то время, когда она по бросовой цене скупила прибрежные земельные участки у местного населения и заставила речные пороги приносить деньги. На логарифмической линейке моего отца рождались, в частности, расчеты рентабельности и экологической безопасности водохранилища Локка.

В Северной Финляндии отец и погиб. Он утонул во время поездки на рыбалку и охоту, организованной для руководителя их корпорации. Пьяный директор пожелал непременно попробовать пройти порог, и отец, самый трезвый из всей компании, вынужден был отправиться с ним, чтобы грести. Лодка ударилась о камень и перевернулась. Тело отца нашли на следующий день в паре километров ниже по реке.

В еврейских анекдотах часто фигурирует женщина с громким голосом, как у моей матери, которая до последнего заботится о благе семьи. Я хотел бы верить, что и моя мама была такой, но, боюсь, она в первую очередь думала о себе. В Польше мать научилась сражаться за каждую корку хлеба. Некоторых такая жизнь учит благородству, другие засыхают и черствеют.

Самый кошмар начался вскоре после смерти отца. Мне тогда было чуть больше десяти. Когда отец умер, семья осталась почти без средств к существованию. Компания выплатила какую-то разовую компенсацию за смерть своего сотрудника, но деньги ушли на покрытие долгов за квартиру. Мама на несколько лет вернулась работать в парикмахерскую напротив нашего дома, а вскоре открыла свою собственную.

То, как она раздобыла денег на эту парикмахерскую, стало легендой семьи.

Мама пошла в банк, где служил управляющим мой дядя Дэннис, и разложила перед ним смету на необходимую сумму. У дяди как раз должно было начаться важное совещание по финансовым вопросам, и он попытался выпроводить маму на улицу. Но она не отступила. Мама сказала, что вцепится в дверь, а если понадобится, то даже зубами, и будет висеть на ней до тех пор, пока дядя не пообещает дать деньги. Он давно был знаком с мамой и знал, что та исполнит угрозу. Когда мать обеими руками ухватилась за дверную коробку, нервы у дяди не выдержали и он пообещал дать необходимую сумму. Мама вежливо его поблагодарила, поцеловала в лоб и ушла.

Парикмахерская оказалась успешным делом, но для нас с Эли она стала источником многих мучений. Поскольку у мамы вначале не было денег, чтобы нанять помощника, брату и мне пришлось работать. Мы бегали по маминым поручениям, сметали остриженные волосы и иногда, когда случался аврал, даже мыли клиентам голову. Я это все ненавидел. В конце концов у меня начались приступы астмы от запаха лака и краски для волос, и врач запретил мне работать в парикмахерской. Эли под предлогом учебы прекратил эту работу еще раньше.

Было три часа ночи, я лежал в постели и думал о том, что же в моем подсознании вызвало сон про маму. Она умерла уже шестнадцать лет назад.

«Маньяк!»

Иногда мама в ярости хватала меня за волосы и осыпала страшными ругательствами на иврите и арабском. Она бросалась ими как заклинаниями, и я еще в течение пары недель чувствовал себя проклятым.

Я должен был признать, что то арабское ругательство в мое сознание вложила мама.

Арабское?

Одна мысль пришла мне в голову, и я вспомнил разговор со школьным приятелем, который состоялся несколько часов назад. Что он переспросил у меня, когда объяснял значение слова «маньяк»? «Маньяк, просто маньяк и больше ничего?»

Я решил сразу с утра перезвонить ему. Если мое подозрение окажется правильным, то это изменит все дело.

Глава 9

Я проснулся в половине шестого от телефонного звонка. После того как меня осенило среди ночи, я спал плохо, и прошло мгновение, прежде чем я смог по-настоящему проснуться. Кроме всего прочего, мне приснилось, что я играю в настольный теннис с главной красавицей израильской армии и у нее расстегнута до пупа рубашка. Когда зазвонил телефон, я выигрывал со счетом семь — три.

— Говорит комиссар Тойвола из полиции Ярвенпяя, морген.

Звонок не обрадовал меня, несмотря на то что языковые познания полицейских в Ярвенпяя, по-видимому, были на хорошем международном уровне.

— У вас объявлен в розыск зеленый пикап «Ситроен С5». Похоже, он нашелся.

— Где?

— В Кераве, в песчаной яме среди леса. Полностью сгорел. Я в данный момент тут, на месте происшествия. То, что осталось от машины, еще тлеет, можно было бы даже поджарить сосиски.

— А из чего вы заключаете, что это разыскиваемая нами машина? По номерному знаку?

— Нет, номера похищены в Кераве, но и это ведь о чем-то говорит? Машина цвета зеленый металлик, как и в вашем описании, во всяком случае, была, теперь сгорела до черноты. В багажнике местами сохранился исходный цвет. Номер двигателя и кузова еще не посмотрели, их сначала надо очистить от сажи. Но других зеленых пятых «ситроенов» в розыске нет.

— Что-то еще?

— За рулем покойник.

— Покойник?

— Да, вы правильно расслышали, сильно обгоревший труп мужчины. Его сейчас осматривают.

— Я подъеду меньше чем через час. Ничего не трогайте.

— Не тронем.

Я даже не принял душ, но все равно приехал на место лишь через час и семь минут, поскольку его было трудно найти. Тойвола отлично придумал выставить полицейский наряд у въезда на лесную дорогу, и ребята мне объяснили, как найти нужное место. Пока я ехал по лесной дороге, осенний сумрак стал рассеиваться. После покосившегося металлического ангара дорога повернула направо. Затем я с полкилометра проехал по мрачному ельнику, и неожиданно дорога закончилась песчаным карьером.

Машина стояла под обрывом таким образом, что была незаметна с дороги. На дне котлована оказалось небольшое озерцо, из которого торчали останки тележки из супермаркета. Подобные песчаные карьеры разбросаны по всей Финляндии-матушке, как будто какой-то невероятно аккуратный и неугомонный торговец продал в каждом уезде по одинаковой кучке песка.

Тойвола, развалясь, сидел в полицейской машине и потягивал кофе из картонного стаканчика. Возможно, утром заботливая жена снабдила его в дорогу термосом и бутербродами с ветчиной.

Мы поздоровались за руку. Добродушный, круглолицый, усатый, светловолосый. Темно-зеленое полупальто из толстой материи, из карманов и рукавов торчат коричневые кожаные перчатки немецкого образца. Фуражка тоже темно-коричневая, со вставками из кожи.

Не представься он, я не вспомнил бы его имени, но лицо было знакомо. Мы с Тойволой вместе слушали какой-то учебный курс. Как называлась дисциплина, я забыл, но оказалось, тему занятий помнил Тойвола.

— Мы вместе посещали курс по самооценке для офицерского состава.

— Точно.

Я не хотел показаться заносчивым, но был не в настроении предаваться воспоминаниям. Моя немногословность Тойволу не огорчила. Он был уже комиссаром и повидал всякого.

— Этот курс был, конечно, тратой денег налогоплательщиков. Мы в нашем возрасте учимся уже на своих ошибках. Одну и ту же ошибку я больше трех раз не повторяю, — сказал Тойвола и тронул меня за рукав.

Я проследил взглядом за его рукой, хотя и сам уже понял, куда идти. За двадцать метров чувствовалась раздражающая ноздри вонь горелой резины, пластмассы и дыма.

Машина была в плачевном состоянии. Пожар уничтожил все настолько основательно, что остатков родной краски не было видно. Обрывки шин свисали с колесных дисков. Стекла полопались, и капот искорежило жаром. Вода, которой тушили автомобиль, пропитала землю, и вокруг образовалось болото, в машине виднелись остатки пожарной пены. Одетый в комбинезон и резиновые сапоги на толстой подошве техник-криминалист ковырялся в багажнике.

Мы остановились у останков машины.

— Мужчина, по-видимому, был жив, когда автомобиль загорелся или его подожгли, — пояснил Тойвола.

Обгорелый труп съежился за рулевым колесом, как будто просто заснул во время езды. Я осмотрел лицо, там уже нечего было опознавать. Потрескавшаяся от жара кожа напоминала сгоревшую в костре сосиску. От автомобиля исходило тепло.

Я с неприязнью смотрел на труп, нарушивший мое четкое умопостроение. Я все время исходил из того, что арендованный «ситроен» найдется неподалеку от Линнунлаулу, то есть от того места, где его оставил погибший. У меня не было никаких объяснений, какого черта автомобиль делал почти в сорока километрах от Хельсинки среди леса и что это за обгоревший тип за рулем. Скорее всего, он тоже имел отношение к событиям в Линнунлаулу, а это означало, что трупов было в общей сложности уже пять — многовато даже для такого большого города, как Хельсинки.

— Можно увозить тело? — спросил криминалист. — Оно мешает осматривать автомобиль.

Я посмотрел на Тойволу.

— У меня нет возражений, — сказал он.

Я разрешил.

Неподатливое тело с трудом вытащили из пространства между рулем и сиденьем и положили в транспортировочный пластиковый мешок. Покойник лежал со скрюченными руками и ногами, как будто тянулся к чему-то, до чего ему уже никогда не добраться. Двое бойких парней с труповозки легко закинули мешок на носилки и унесли тело. Я успел подумать, что какому-то невезучему судмедэксперту достанется на редкость грязная работа.

Тойвола указал на изогнувшийся каркас сиденья:

— Специалист из пожарной охраны осмотрел автомобиль. Похоже, под сиденьем или в непосредственной близости от него находилось взрывное устройство зажигательного типа с относительно слабым взрывателем. Взрыв был не очень сильным, но водитель потерял сознание, а огонь довершил дело. Он погиб практически сразу. Что думаешь?

— А ты?

— Может быть, задача была сжечь автомобиль, чтобы замести следы, но устройство сработало слишком рано.

Мне показалось, что от недосыпа мой мозг сделался неповоротливым. От усталости я всегда не в духе и не скрываю этого даже от себя самого. Тойвола со своей стороны всячески помогал, поэтому я постарался справиться со своим дурным настроением несмотря на то, что игравшая со мной во сне в пинг-понг девушка из израильской армии была действительно красива и готова на большее, чем просто перебрасываться мячиком.

По дороге на место происшествия я думал о ней. Я не сомневался, что она была неким запоздалым отражением моей поездки в Израиль, со времени которой прошло уже более десяти лет. Я находился у Стены Плача, когда к ней подошла целая армия вооруженных винтовками солдат. Среди них было две женщины, одна — возможно, самая красивая из всех, кого я видел в жизни. Убежден, что именно она послужила прообразом для Песни песней Соломона.

С тех пор минуло больше десяти лет, и, вероятно, эта бывшая лилия теперь — раздавшаяся во всех направлениях матрона в каком-нибудь скучном пригороде Иерусалима. Когда сытно пообедавший инженер по водопроводу и канализации возвращается к шабату домой, его ждут брюзгливая жена и трое откормленных детей в кипах.

Возможно, я просто завидую. Я — еврей-гетеросексуал, которого втайне подозревают в гомосексуальных наклонностях или в какой-то другой ущербности, как и всех одиноких мужчин сорока лет. Для еврея словосочетание «сорокалетний холостяк» еще страшнее — во всяком случае, с точки зрения родственников. Согласно Талмуду, изучение Торы — единственная уважительная причина отложить брак.

Больше десяти лет назад я почти три года жил в гражданском браке, и мы с моей подругой уже собирались пожениться официально. Из этого ничего не вышло, поскольку она считала еврейские традиции слишком жесткими. Через несколько лет она вышла замуж за курда, иммигрировавшего из Ирака, и приняла ислам.

— Есть какая-то информация о погибшем? — спросил я.

— Нет, по крайней мере, личность пока не установлена.

Я обошел вокруг автомобиля и остановился позади него.

Тойвола был прав. Исходный цвет машины сохранился в багажнике. Я больше не сомневался, что машина — та самая, которую мы искали. Я наклонился, чтобы осмотреть багажный отсек, но не обнаружил ничего интересного. Сквозь отверстия в оплавившемся пластике на боковой панели багажника блестели инструменты. Рядом с ними была какая-то металлическая деталь, и я догадался, что это подставка под знак аварийной остановки.

— При покойном не было ничего, что позволило бы его идентифицировать, кольца или цепочки на шее?

Тойвола поковырялся в кармане своей полосатой темно-зеленой куртки и извлек три пластиковых пакетика.

— Наручные часы марки «Ситизен», золотая цепочка с шеи с зодиакальным знаком «Близнецы» и надписью «Дорогому Кими 17.06.2003 г.». Связка ключей на стальной цепочке и большая металлическая бляха, а также пара почерневших до неузнаваемости металлических трубочек и еще какие-то нераспознаваемые комки.

Я посмотрел на ключи. Их было три, два обычных ключа «аблой» и один — с канавкой.

Кими, родившийся под знаком Близнецов, еще больше спутал мою версию. В ней не было предусмотрено места для финна-киллера или его помощника. Единственный плюс заключался в том, что теперь появилась хоть какая-то зацепка.

— Судя по цепочке на ключах и кулону со знаком зодиака, убитый очень молод. Эти данные, имя и дата рождения, задают определенные параметры для установления личности.

Тойвола кивнул и показал пряжку:

— Это лежало на заднем сиденье, пряжка от сумки, а этот мусор был в сумке — губная помада и зеркальце от пудреницы. Если я не ошибаюсь, в машине в какой-то момент находилась женщина. Что думаешь?

Я слегка обернулся и обвел взглядом пространство вокруг:

— О женщине?

— Вообще.

— Машина в розыске со вчерашнего утра. Несколько странно, что она сгорела только сейчас.

— Мне то же самое пришло в голову, — согласился Тойвола. — Что ты думаешь об этом?

— Если в машине была зажигательная бомба, то там могли установить таймер с длительной задержкой срабатывания, чтобы машину не нашли слишком быстро.

Тойвола отфутболил ногой лежавший на земле камешек.

— Знаешь, что это за место?

— Нет?

— Здесь тусуется местная молодежь. Возможно, жертва находилась тут в какой-то компании.

— Можешь выяснить, не было ли здесь Кими, родившегося семнадцатого июня?

Тойвола обещал узнать и предложил:

— Может, договоримся, что это дело пока что остается твоим, а мы проводим вспомогательные мероприятия? Другой вариант — попросить помощи у центральной криминальной полиции.

У меня хватало дел и с четырьмя предыдущими трупами, но если пятый был частью того же дела, то имело смысл собирать пазл целиком.

— Договорились.

Тойвола отошел в сторонку и кому-то позвонил. Я приблизился к криминалисту:

— Рядом с машиной не нашли следов кого-нибудь, кто из нее выходил?

— Земля тут очень твердая, да и пожарные натоптали, но я посмотрю. На обследование местности потребуется еще несколько часов… Вы там в Хельсинки, похоже, крупное дело расследуете? Да еще и это до кучи.

— Как думаешь, в какое время она загорелась?

— Сообщение поступило в половине пятого. Когда прибыли пожарные, машина вовсю полыхала, значит, она к тому времени горела еще не очень долго.

Я взглянул на часы. Без двадцати восемь. Я знал, что Хуовинен уже проснулся, возможно, даже доехал до работы, поэтому позвонил ему и рассказал, где я и что произошло.

— Ты и здесь нужен. Заместитель начальника управления приказал сегодня опубликовать фотографии жертв, если последнего убитого не удастся идентифицировать. Не видел вечерних газет?

— Нет, что в них?

— В обеих убийства связали с терроризмом, а также с палестино-израильскими делами.

— На каком основании?

— Мне непонятно. Как думаешь, когда сможешь приехать?

— Постараюсь в девять.

— Я назначил совещание на девять пятнадцать. Постарайся успеть, здесь, возможно, соберется высокое начальство. High society.[18]

К чести Хуовинена следует сказать, что он стеной стоял между мной и высшим полицейским руководством и принимал удары на себя. В это, конечно, трудно поверить, глядя, как он стильно одет и расфуфырен.

Тойвола подошел ко мне:

— Похоже, сразу нашли. Кими Ронту, родился семнадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Родом из Хювинкяя, но снимает жилье у родственников в Кераве. На его счету одно преступление, связанное с наркотиками, и три автомобильные кражи. Заодно выяснилось, что ранним вечером этой машины здесь еще не было. В центре было угнано два автомобиля, и поскольку по опыту мы знаем, что краденые машины часто бросают тут, в песчаном карьере, то наряд наведался сюда посмотреть. Это было в четверть седьмого вечера, то есть «ситроен» оказался здесь позже.

Я похвалил Тойволу, и он с удовольствием принял похвалу.

— Проверишь еще один момент? Если с Ронту была женщина, значит, ее, возможно, ранило, и она могла обратиться в больницу за медицинской помощью.

— Я должен был сам догадаться, — сказал Тойвола, погрустнев. — Сразу займусь этим. Не стоит ли по дороге заехать домой к парню? Вдруг там окажется что-нибудь проливающее свет на эти дела. Парень мог знакомить свою девчонку с хозяевами квартиры, которую он снимал.

— Вообще я спешу, но если двинем сразу…

— Прямо сейчас. Я знаю, где это, так что поезжай за мной.

Я последовал за нежно-серой «тойотой» Тойволы. На такой машине мог ездить только человек со вкусом, непритязательным до своего рода изысканности.

Мы свернули из леса на боковую дорогу, пересекли шоссе и въехали в малонаселенный район, застроенный коттеджами. Дома с плоскими крышами, характерными для семидесятых годов. Зажглись стоп-сигналы, и Тойвола резко свернул во двор красного кирпичного дома. Перед гаражом была стоянка на три машины. Одно место занимал припаркованный винно-красный «вольво».

— Похоже, кто-то есть, — сказал Тойвола и нажал на кнопку у двери. Где-то в глубине доме раздался звонок, напоминающий звук арфы со слабо натянутыми струнами. Вход прикрывал козырек, обитый медным листом.

Дверь открылась, за ней стоял седой мужчина лет пятидесяти. На темени неумолимо просвечивала лысина. Тойвола представил нас.

— По нашей информации здесь снимает жилье Кими Ронту.

Мужчина немного задумался, затем спросил:

— Что он натворил?

— Ничего. Мы хотим кое-что проверить.

— Его не было со вчерашнего дня.

— Можно нам заглянуть в его комнату?

Мужчина, ничего не говоря, схватил ключ с крючка в прихожей, сунул ноги в резиновые боты и вышел на улицу. Мы направились вслед за ним к гаражу.

— Одна комната с отдельным входом. Мы сдаем ее с тех пор, как съехал наш сын.

— Ронту ваш родственник? — спросил я.

— Сын сестры жены. Такой отморозок, что я его ни за что не принял бы, если бы жена не настояла.

— Он работает?

— На пособии. Не думаю, что от такого парня когда-нибудь будет хоть какая-то польза этой стране.

В глубине гаража стоял потрепанный мопед со спущенным передним колесом.

— Так и не починил его. Все лето здесь валяется, — неодобрительно проворчал мужчина.

— У него есть девушка? — спросил я.

— Да была какая-то, такая маленькая, темненькая, иногда оставалась, но я прямо сказал, что в комнате должен жить только один арендатор.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Примерно пару недель назад… Пожалуй, настало время сказать, зачем вы все-таки пришли.

— Ночью тут поблизости сгорел автомобиль, — сказал Тойвола. — В нем обнаружено тело мужчины. Мы предполагаем, что это ваш арендатор.

— Кими? Почему вы так думаете?

Я посмотрел на Тойволу. Он порылся в кармане, вынул вещи, обнаруженные у покойника, и показал мужчине. Тот помрачнел:

— Это его вещи… Они были на теле?

— Да.

Мужчина рассеянно открыл дверь, и мы вошли. Он остался у двери и наблюдал за нами.

Комната была обставлена скудно. У торцевой стены стоял книжный стеллаж, напротив расположились кровать, шкаф для одежды из ДСП и небольшой прикроватный столик. На полке примостились дешевый стереопроигрыватель, переносной телевизор и видеомагнитофон. На стене висело изображение девушки с внутреннего разворота «Плейбоя».

— У Кими нет машины… Это несчастный случай или преступление? — спросил мужчина.

— Мы не знаем, — сказал я. — Вам известно, где он хранил свои фотографии?

Хозяин уверенно направился к книжному стеллажу, открыл нижнюю дверцу и достал синий фотоальбом. Когда я открыл его, он ткнул пальцем в снимок коротко подстриженного парня с угреватой кожей. На нем были джинсы, черная куртка, как у летчиков, и высокие походные ботинки.

На поясе болталась знакомая цепочка для ключей.

Рубашка была расстегнута, и на шее виднелось найденное на теле золотое украшение со знаком зодиака.

— Кожаная куртка и спецназовские ботинки. Он был скинхедом?

— Не любил сомалийцев и прочих беженцев, но я не берусь утверждать, что он был скинхедом или еще кем-то. Я вообще не очень в курсе, что такое скинхед, это который евреев не любит, что ли?

— Что-то вроде того. Вы не знаете, он принимал участие в каких-то насильственных действиях против иностранцев?

— Про это ничего не знаю, он скорее просто болтал. У него был один хороший приятель из цыган, наверное, не так уж он их и не любил.

Я перебрал фотографии. Похоже, все они были сделаны за два последних года. На одной из них Кими Ронту держал на коленях темноволосую девушку. Снимок был сделан на каком-то домашнем празднике — стол на заднем плане был заставлен бутылками с водкой и пивом. Я показал фотографию хозяину дома:

— Это его подружка?

Мужчина взглянул на снимок и кивнул.

— Вы не помните, как ее зовут?

— Сядэ, фамилию не знаю. Живет где-то неподалеку, потому что в какой-то раз ушла домой пешком.

Я попытался найти какую-нибудь записную книжку, но ничего не обнаружил. В шкафу для одежды оказалось две почти новых автомагнитолы. По обрезанным проводам я предположил, что они были извлечены из машин в спешке и без согласия хозяев.

— Готов побиться об заклад, что они краденые, — сказал хозяин дома.

— Вы, наверное, знаете, что Кими привлекался к ответственности за автомобильные кражи и баловался наркотиками.

— Да, у него бывали иногда ломки… Вообще-то он не был уж совсем отпетым негодяем, и детство у него непростое… Это должно было как-то проявиться…

Голос у мужчины задрожал, он отвернулся и стал смотреть в окно.

— У сестры моей жены сильно не в порядке с головой. Когда Кими был маленьким, она иногда оставляла его одного на весь день. Только благодаря жене не случилось чего-нибудь похуже…

Я потрогал доску в основании шкафа. Она была не привинчена, и я ее вынул. В углублении лежали пистолет «бер-наделли» двадцать второго калибра в пластиковой коробке и стилет с рукояткой, декорированной под рог оленя.

— Я об этом ничего не знаю, — сказал мужчина.

Я взял пистолет и положил его прямо в коробке в карман. В криминалистической лаборатории разберутся — из этого пистолета стреляли в Линнунлаулу или нет.

— Мне так стыдно, что столько плохого наговорил о нем, о покойном, — сказал мужчина в дверях.

В Тойволе проснулось сострадание.

— Так уж мы, люди, устроены, сначала наговорим, потом жалеем. Никто не ангел.

Больше ничего интересного в комнате не обнаружилось. Мы вышли, Тойвола попросил у хозяина ключ от комнаты. Если при опознании тела потребуется ДНК, то образец можно будет в той или иной форме найти у него дома.

Во дворе я поблагодарил Тойволу, мы пожали друг другу руки, и я поехал в Хельсинки.

В пять минут десятого я был в Пасиле. По дороге позвонил Симолину и рассказал о событиях утра. У него тоже нашлось чем со мной поделиться.

— Белый минивэн «ниссан», который видели в Вартиокюля, нашелся в Херттониеми на парковке у станции метро «Сиилитие». Наряд полиции из «Итякескус» обнаружил его ранним утром. Машину уже перевезли в гараж для осмотра.

Я был доволен. Дело сдвинулось сразу на нескольких фронтах.

— И еще одно. Пули из мастерской Хамида и из Линнунлаулу не совпадают, как мы и предполагали, но кровь на руках неопознанного трупа той же редкой группы, что и у двоюродного брата Хамида. Следов пороховых газов на трупе не обнаружено, и из пистолета, найденного на крыше поезда, не стреляли.

Перед самым началом совещания я успел позвонить своему школьному товарищу, и он подтвердил мое предположение:

— Хоть «маньяк» и арабское слово, но его довольно часто употребляют и евреи. Многие еврейские ругательства имеют арабское происхождение.

— Что ты имел в виду, когда спросил, было ли слово «маньяк» единственным?

— Если еврей хочет действительно очень сильно оскорбить араба, он скажет «Мухаммед маньяк», в то время как араб в такой ситуации скажет «Моше маньяк».

Я был уверен, что упавший с моста араб крикнул оскорбительное «маньяк» другому арабу. Ситуация получалась совершенно иная, окажись объектом оскорбления еврей.

На утреннем совещании присутствовало высокое начальство, как и предполагал Хуовинен. Начальник полиции Туулия сидел во главе стола, а заместитель начальника управления Лейво справа от него. В прошлый раз я видел Туулию на совещании, где речь шла о расследовании убийства полицейского в Пунавуори, и с тех пор прошло несколько лет. Инспектор Силланпяя сидел у стены и качался на стуле, едва не падая с него.

Вслед за Хуовиненом, который открыл совещание, я доложил о последних результатах расследования. По-видимому, они были лучше, чем рассчитывал Туулия, поскольку выражение его лица несколько смягчилось. Наверняка вечером он молился о том, чтобы преступник оказался обычным бандитом, ничем не примечательным финном-убийцей. Никакой экзотики он, как и Лейво, не искал, хотя и был гораздо более толстокожим, чем Лейво. Труп Ронту вернул дело в обычное русло.

— У вас есть версия, как машина оказалась в Кераве, если она использовалась убитым в Линнунлаулу, и как обнаруженный в машине парень связан с этим делом? — спросил Туулия.

Я ответил, что мои версии пока еще слишком сырые.

— Ничего, доложите как есть.

— Возможно, кто-то ждал в машине, в то время как двоих других убивали. Он увидел, что случилось с товарищами, и сбежал с места происшествия. Предусмотрев, что машину будут искать, отъехал подальше и спрятал ее. Ронту оказался в карьере, и водителю пришлось его убить. После этого он поджег автомобиль. Или может быть, убитый в Линнунлаулу мужчина просто жил в тех краях и приехал в Хельсинки на поезде.

Туулия был несколько разочарован.

— А парень из карьера, как его, Ронту что ли, мог быть одним из убийц?

Я сказал, что так не думаю.

— Не думаете? У этого Ронту криминальное прошлое. Мне кажется, это слишком маловероятная случайность, если он просто оказался в ненужное время в ненужном месте.

Мгновение я колебался, но все-таки выложил свою израильскую карту.

— «Маньяк!» — повторил Туулия. — И на основании всего одного бранного слова следует поверить в то, что это совершили израильтяне? Если бы на мосту крикнули слово «fuck», то мы бы предположили, что кто-то из преступников американец? Мы не можем по столь зыбким основаниям поставить на себе клеймо антисемитизма.

— Меня довольно трудно обвинить в антисемитизме, — сказал я.

Хуовинен рассмеялся.

— Речь не об одном полицейском, а обо всей организации, — рявкнул Туулия.

— Я доложил лишь то, что сообщила свидетельница.

— Одна свидетельница.

— Вторая свидетельница тоже была уверена, что на мосту были иностранцы, которые разговаривали на языке, похожем на арабский. Было бы интересно услышать мнение полиции государственной безопасности.

Силланпяя немного подобрался:

— О чем?

— Вы допускаете, что убийцы могли быть израильтянами?

— Убийцами с одинаковым успехом могут быть израильтяне, негры племени банту или даже индийские факиры. Граждане всех стран убивают друг друга. Мы еще не продвинулись в своем развитии достаточно далеко, чтобы овечка и лев бок о бок щипали на лужайке травку в мире и согласии.

Лейво поморщился:

— Давайте вернемся к делу.

Лейво показал на лежавшие перед ним вечерние газеты. Я успел просмотреть прессу. В обеих газетах со ссылкой на неназванный источник сообщалось, что трое убиты таким образом, как это практикует израильская разведка «Моссад». Всем неоднократно выстрелили в верхнюю часть тела и один или два раза в голову. Кроме того, в газете прямо цитировался «арабский источник», который считал убийства частью политики Израиля, направленной на саботаж создания независимого палестинского государства и на разжигание вражды внутри арабского общества.

— Кому об этом что-нибудь известно?

Все переглянулись, но никто не нарушил тишину. В конце концов я обратился с вопросом к Силланпяя:

— В чем заключается сотрудничество СУПО со службами безопасности Израиля?

— В том же, что и с разведывательными организациями других дружественных государств. Обмен информацией при необходимости.

— Вы обменивались информацией по данному делу?

— Я не уполномочен предоставлять информацию, относящуюся к сотрудничеству разведслужб.

— Жаль. Если убийцы израильтяне, то мы вынуждены подозревать, что исполнители являются сотрудниками израильской разведки. Трудно себе представить, чтобы гражданские лица из числа местного населения своими силами заварили такую кашу. А «Моссад» и раньше проводил операции за рубежом, в том числе в странах Северного совета.

Силланпяя пренебрежительно усмехнулся. Я продолжил:

— И если в деле замешан «Моссад», то это опять же означает, что жертвы были террористами. Они не интересны для обычных преступников. На курсах по подготовке офицеров полиции я внимательно изучил всю литературу касательно «Моссада», которую удалось достать. Я уверен, что знаю о предмете больше, чем любой из присутствующих здесь, ну, возможно, за исключением Силланпяя.

— Что вы думаете, инспектор Силланпяя? — спросил начальник полиции Туулия со всей официальностью, но Силланпяя не шелохнулся.

— Мне трудно представить себе причины, которые заставили бы «Моссад» отправиться в Финляндию убивать подозреваемых в терроризме арабов. У них хватает своих проблем. Им достаточно было предоставить информацию нам, и мы бы сами разобрались.

Силланпяя начинал меня раздражать.

— Всем известно, что «Моссад» наносит превентивные удары и осуществляет операции возмездия. Может быть, они получили какие-то сведения, которые стали толчком к действию.

Все опять посмотрели на Силланпяя.

— О «Моссаде» и его подвигах ходит много легенд, — сказал он. — Большинство из них, очевидно, распространяется им самим. Промахи у них те же, что и у других. В Лиллехаммере, в Норвегии, они убили невинного марокканского официанта, поскольку подозревали его в терроризме. Пятеро участников этой операции, сотрудники «Моссада» или их пособники, были осуждены. На самом деле «Моссад» — такая же служба, занимающаяся разведкой и обеспечением безопасности, как и другие, и так же соблюдает закон. Руководители там не умнее своих коллег в других странах и так же, как в других странах, думают только о своей карьере и о том, как бы выслужиться перед начальством.

Он автоматически взглянул на Туулию. Повисла тишина, как будто звук отключили невидимой кнопкой. Силланпяя продолжал как ни в чем не бывало:

— Может быть, я говорю несколько жестко. Также не следует забывать, что Финляндия является для Израиля дружественным государством. Проведение здесь противозаконных операций создало бы значительную угрозу двусторонним отношениям, а значит, на осуществление такой деятельности потребовалось бы согласование на уровне министров.

Туулия и Лейво явно приняли пассаж Силланпяя о начальниках на свой счет. Туулия заметил:

— Глупо тратить время на споры, фактов пока явно недостаточно. Мне хотелось бы услышать какие-то конструктивные предложения. Я принял решение передать в прессу фотографии погибших, если их личность не будет установлена до конца дня.

Ни у кого предложений не было, и начальник полиции закончил совещание. Я уже уходил, когда Туулия сделал мне знак отойти с ним в сторонку.

Он снова был мрачен.

— Мне поступило несколько сигналов насчет тебя.

— Какого рода?

Туулия прочистил горло.

— Скажем так, насчет отстранения тебя от дела.

— Отстранения?

— Еврей расследует убийства арабов. Я скажу прямо, что мне были высказаны предположения, что у тебя, как у еврея, недостаточная мотивация, чтобы найти преступников.

Я ожидал чего-то подобного и поэтому взял себя в руки.

— В первую очередь я полицейский, во вторую — финн и лишь в третью — еврей.

Начальник несколько мгновений смотрел на меня, затем натянуто улыбнулся:

— Хорошо сказал. Уверен, что ты сделаешь все, что сможешь.

Туулия кивнул и удалился в сопровождении Лейво. Поджидавший в стороне Хуовинен подошел ко мне:

— Что он хотел?

Я рассказал.

— Ни хрена себе, — выдохнул Хуовинен.

Я пошел в кабинет к Симолину. В тот момент, когда я входил в дверь, зазвонил телефон. Я услышал голос брата.

— Мне сейчас немного неудобно…

Это не остановило Эли.

— Мне надо с тобой встретиться, мне и Зильберштейну.

— У меня срочное дело, если ты не расслышал.

Меня возмущало, что по праву старшего брата Эли считал само собой разумеющимся, будто я должен находиться в полном его распоряжении.

— У нас тоже. Мы можем приехать к тебе, только скажи когда.

— Что за дело?

— Потом расскажу. Уверен, что тебе это тоже будет интересно.

— В час в гостинице «Пасила», но не больше пятнадцати минут, — согласился я.

— Спасибо, мы приедем.

Я зашел в кабинет к Симолину, где обнаружил и Стенман. Симолин ковырялся в своем компьютере.

— Есть что-то новое в показаниях свидетелей?

Симолин повернулся на крутящемся стуле:

— Ничего особенного, но от судмедэксперта пришло подтверждение, что в погибшего, которому отрезали нос и уши, стреляли уже после того, как нанесли удары ножом в грудь, и когда он уже лежал на земле. Довольно странно, во всяком случае, если учесть время, место и обстановку, в которой все происходило.

Я подумал о времени, месте и обстановке. Встреча на мосту, по которому по утрам проходит множество людей, как гуляющих, так и спешащих на работу. Кто-то следит за одним из идущих навстречу, застают его врасплох, одного убивают, а другого пытаются похитить. Тем не менее человеку удается бежать, он достает оружие, но падает на крышу поезда и погибает. Похитители скрываются с места происшествия на белом минивэне, который предыдущей ночью видели в Вартиокюля, где убиты иранец, владевший автомастерской, и его работник. Странно — это неточное слово. Такое впечатление создается только из-за того, что мы еще многого не знаем. Когда появится дополнительная информация, логика событий прояснится.

— А что с камерами видеонаблюдения? — спросил я у Стенман.

— И на них ничего. Скоро я получу кассету со станции метро «Сиилитие», но в поле зрения камеры не попадает территория парковки, а я не думаю, что оставившие автомобиль воспользовались метро. Каждый знает, что на станциях метро ведется видеонаблюдение.

— Ну как-то ведь они оттуда уехали. Попробуй вычислить, в какой период времени они оставили машину, и выяснить, каким общественным транспортом они оттуда уехали.

— Постараюсь, хотя думаю, что их оттуда забрали на машине.

Оксанен ворвался в верхней одежде. Он был в спортивном свитере с эмблемой автомобильной фирмы, шея обмотана шарфом с рекламой производителя копировальной техники.

— Что будем делать? — спросил Оксанен.

Он опоздал на два часа, но я не стал спрашивать, где он был. У него всегда была наготове целая куча разных объяснений, и мне надоело их выслушивать.

Я вспомнил о комиссаре Тойволе и сразу позвонил ему.

— Я как раз тебе звоню. Ты угадал, девчонка тоже пострадала при пожаре. Она обращалась со своими ожогами в поликлинику в Корсо. Мы знаем имя и адрес. Ты приедешь, чтобы нам вместе ее навестить?

— Приеду.

Тут я вспомнил, что обещал встретиться с братом и Зильберштейном.

— Но мне надо к часу вернуться.

— Не торопись, успеешь, — сказал Тойвола с оптимизмом. — И еще одно дело. Проверили номер кузова автомобиля. Машина именно та, которую вы искали.

Он дал адрес девушки. Мы договорились встретиться у дома.

Я рассказал Стенман, Оксанену и Симолину о том, что узнал от Тойволы.

— Хорошо бы ты поехала с нами, — сказал я Стенман. — Девчонка, наверное, напугана, и, может быть, ей легче будет разговаривать с женщиной.

Я поручил Оксанену просмотреть пленки с камер наблюдения, которые обещали отдать Стенман. Оксанен, наморщив лоб, глянул на часы. По-видимому, у него была назначена встреча с каким-нибудь спонсором полицейского кружка любителей ралли. Симолину я доверял настолько, что предоставил ему самому решать, чем заняться.

Дом оказался почти новым и с виду дорогим — не какой-нибудь бюджетный типовой вариант, а спроектированный по индивидуальному заказу. С дороги были видны высокая, оштукатуренная белая стена и узкие вертикальные окна. Во дворе отливал металликом черный пикап «БМВ», а на дверях висела табличка с предупреждением о злой собаке.

Дверь открыла женщина лет сорока. Она предчувствовала неприятности и с самого начала заняла оборону. В ногах у нее вертелся коротколапый бигль, который ни капельки не казался злым. Тойвола, как старший, нас представил.

— Извините, но мне некогда. Вы не могли бы зайти в какой-нибудь другой день?

— К сожалению, мы тоже очень торопимся, — сказал Тойвола.

— Я как раз собираюсь уходить.

Тойвола не сдавался.

— Сожалею, — ответил он.

Женщина ни малейшим жестом не пригласила нас войти. Она сама вышла на улицу и закрыла за собой дверь.

— Дело касается вашей дочери. Ей обрабатывали ожоги в поликлинике в Корсо. Мы хотели бы с ней побеседовать.

— Она спит.

— Мы вынуждены попросить вас разбудить ее.

Женщина скрестила руки на груди. Она защищала свою нору.

— Вы не понимаете, что она больна и спит? Она приняла сильнодействующее обезболивающее.

Тойвола был неумолим. Женщина поняла, что от нас не отвязаться, и сдалась:

— Ладно, заходите. Но я надеюсь, что вы уйдете как можно скорее.

Обстановка дома соответствовала его внешнему виду. Вся мебель была дизайнерская, тщательно подобранная и дорогая.

Женщина поспешила наверх. Она вернулась через пару минут.

— Дочь сейчас выйдет. Пока что я бы хотела узнать, в чем, собственно, дело. Моя дочь несовершеннолетняя, поэтому я, видимо, имею право знать.

Я спросил, сколько лет дочери.

— Семнадцать.

Девушка была ровесницей Лео, которому я приходился сандаком.[19] Как сандак, я все еще воспринимал его ребенком.

— Мы расследуем пожар, в котором сгорел автомобиль. Мы уверены, что ваша дочь была там, когда машина загорелась.

— Это был несчастный случай?

— Может быть, но один человек погиб.

— Кто?

— Мы предполагаем, что это парень вашей дочери.

— Кими?

— Да.

— Не может быть! Вы что, думаете, что Сядэ не сказала бы мне?

Девушка спустилась в халате, надетом поверх пижамы. Одну сторону лица скрывала повязка. Вид у нее был заплаканный. Мать встала и обняла дочь, словно пытаясь защитить ее.

Девушка села на диван. Стенман подошла к ней:

— Наверное, догадываешься, почему мы хотим с тобой поговорить.

— Расскажи все, — подбодрила ее мать.

— Где вы взяли машину? — Стенман задала вопрос, как будто все остальное ей было известно. Я бы тоже выбрал такую же тактику.

— Ее нашел Кими с приятелем.

— То есть они ее угнали?

— Ну да… или там внутри были ключи.

— Что произошло в карьере? — продолжила Стенман.

— Мы поехали туда вдвоем с Кими… Переночевали в машине… Я сказала маме, что я со своим парнем… Утром я пошла пописать, а когда вернулась, машина загорелась и взорвалась. Дверь была открыта, и огонь ударил мне в лицо… Потом вспыхнула вся машина… Я побежала… С шоссе вызвала такси по телефону и поехала в Корсо. Подождала, пока откроется поликлиника, и потом вернулась домой.

— Если вы спали в машине, почему твой парень был на переднем сиденье?

— Мы как раз собирались уезжать.

— Машина взорвалась или загорелась? — спросил я.

— Взорвалась… Во всяком случае, вспыхнула… в окно ударил огонь… Я услышала, что Кими закричал… и потом вся машина уже была в огне…

Девочка разрыдалась, и мы дали матери немного времени ее успокоить.

Я посмотрел на Стенман, и она продолжила опрос:

— Где Кими и его товарищ взяли машину?

— Я не знаю, меня с ними не было. Наверное, где-то недалеко.

— Это Кими сказал, что ключи были в машине?

— Да, и я их видела тоже.

— Как зовут товарища Кими, который был с ним, когда они нашли машину?

— Томи, Томи Силтала.

— Ты знаешь, где найти этого Томи?

— В Кераве, в тюрьме.

— В тюрьме в Кераве?

— Да… У него были выходные… Он вчера отправился обратно.

Мне уже приходилось бывать в этой тюрьме. Раньше туда помещали почти исключительно молодых правонарушителей по первой ходке. Теперь там сидели и другие преступники. Тюремные постройки расположились на большой территории среди полей. Старое, по-настоящему красивое здание тюрьмы напоминало усадьбу, а новое отделение, построенное в шестидесятых годах, находилось в отдалении. В тюрьме были своя теплица, которая дополняла рацион заключенных овощами, автомастерская, хлев, столярная и слесарная мастерские.

Силтала работал в слесарной мастерской, разместившейся в бывшем хлеву, между старым и новым зданиями.

Когда мы пришли, он обтачивал болгаркой массивную дровяную печку для бани. Тойвола с интересом понаблюдал за его работой.

— У моего брата на даче в Мянтюхарью печка, изготовленная здесь. Хороший пар дает.

Охранник прервал работу Силталы и привел его в комнату отдыха. Парень был одет в комбинезон, прожженный в нескольких местах искрами от сварки. Он узнал, что мы полицейские, и лицо его сразу приняло угрюмое выражение.

— Садись, — скомандовал я.

Он сел на скамью. Заспанные глаза на узком лице и пушок на верхней губе. Ему было лет двадцать.

Я попросил охранника выйти и сказал парню:

— Это неофициальная беседа. Нас совершенно не интересует, что ты с товарищем украл машину, но все остальное нам надо знать. Расскажи, как было дело, и тогда кража останется между нами. Поможешь нам, мы отплатим тебе добром.

— Кими настучал, падла?

— Кими погиб.

— Гонишь, я только вчера его видел.

— Твой приятель погиб сегодня, рано утром. Машина, которую вы угнали, загорелась. Он сгорел вместе с ней. Я могу тебя отвезти посмотреть на него, хотя сгоревший человек — не самое приятное зрелище.

Парень на минуту задумался.

— Твою мать!

— Может, еще что-нибудь скажешь? — ласково спросила Стенман.

— Я просто в машине сидел. С полчаса, не больше.

— Где вы нашли машину?

— За городом недалеко. Она была брошена на лесной дороге, ключи висели в замке, и все двери открыты.

— Что вы там делали?

Несмотря на юные годы у Силталы были повадки матерого бандита. Он оценивающе посмотрел на нас, опять немного подумал, прежде чем что-то сказать.

— Кими где-то по-черному купил пистолет двадцать второго калибра, и мы пошли в лес опробовать его, пострелять по пивным банкам.

Он прервал рассказ на середине. Я попросил его продолжать.

— Мы были в лесу, когда заметили машину. Кими заглянул в окно и увидел, что в замок вставлены ключи. Он дернул дверь, и, чудо конечно, она оказалась открыта. Кими сразу запрыгнул на водительское место, а я сел рядом. Мы тут же и позабыли, что стрелять собирались.

— И что дальше?

— Машина там стояла до нас недолго, Кими сказал, что двигатель еще теплый. Я подивился, что какой-то идиот оставил ключи в автомобиле, да еще и двери открытые. На всякий случай мы подождали немного, но никто не пришел.

— В машине еще что-нибудь было?

— Типа чего?

— Ну какие-то личные вещи, что-то не относящееся к автомобилю. Машина была арендованная.

— Во всяком случае, не запомнилось ничего.

— Сколько топлива оставалось?

— Почти полбака.

— Что вы дальше сделали?

— Покатались немного около Керавы, потом мой выходной стал кончаться, я отправился домой, и отец подкинул меня сюда. Кими уехал на машине. Он сказал, что, если уж у него раз в жизни под задницей оказалась нормальная тачка, он съездит за своей телкой и они смотаются куда-нибудь потрахаться. Это она, сучка, меня сдала? Сядэ?

— Когда ехали по лесной дороге, вы видели кого-нибудь или что-нибудь, например машины?

На этот раз парень ответил не задумываясь:

— На шоссе сразу на перекрестке есть автобусная остановка. Там стояла машина, и в нее как раз садился какой-то тип.

— Какая машина?

— «Форд фокус», цвета нижней юбки у старой бабки, бледно-зеленого. Обычный, четырехдверный. На заднем стекле логотип — «Стокманн Ауто».[20]

— А номер машины не запомнил?

Парень наморщил лоб.

— Номер был финский? — поднажал я.

— Наверное, да, я бы точно запомнил, если иностранный.

— Попробуй еще что-то вспомнить.

— Номер был короткий, иностранные обычно длинные. Не больше четырех знаков, а может, даже три.

— Типа ЕО-1?..

— Да.

— А что за тип?

— Довольно старый, не меньше сорока.

— Точно, старый, — ухмыльнулся Тойвола.

— Как он выглядел?

— Ну, волосы слегка поседевшие, и в очках был. Одежда обычная, потому что не запомнилась.

— А он не был похож на иностранца?

— Может, и был, я не уверен. До него было не меньше пятнадцати метров, и Кими сразу газанул.

— И что дальше?

— Кими забздел, что тот тип на нас уставился. Сначала мы испугались, что, может, это его машина и он поедет за нами, но он не поехал.

— А водитель в машине, вы его видели? — спросила Стенман.

— Видели только, что женщина.

— Темноволосая, светловолосая, молодая, старая?

— Скорее, молодая и, кажется, темная, окно отблескивало, я толком не разглядел.

— И чем вы потом занимались?

— Покружили немного по окраинам, и спиз… Кими украл с одной машины номера на замену. Съездили в карьер, чтобы их прикрутить. А потом мне уже надо было возвращаться сюда.

— Ты хорошо знал Кими?

— Ну, когда он жил в Кераве. Мы с ним летом вместе работали.

— А как он относился к иностранцам, к арабам например?

— Да никак. Иногда по пьянке говорил, что они должны знать свое место, чтобы не забирали себе все квартиры и все рабочие места. Единственный араб, которого мы знаем, это Хасид, у него пиццерия на площади, но Кими его считал классным чуваком.

Мы поговорили с парнем еще, пока не стало понятно, что он больше ничего не знает. Я позвал охранника. Попросил Силталу позвонить, если еще что-то вспомнит.

— Ты обещал, что эта тема с машиной дальше не пойдет…

— Не пойдет.

— А ты не можешь организовать мне маленький бонус?

— То есть?

— Ну маленький отпуск… Скажешь, что мне надо на важное опознание. Они подробностей не спросят.

— Я не Дед Мороз.

Парень многого и не ждал, сразу сдался и с рассеянным видом встал.

— А как машина загорелась?

— Мы как раз это расследуем.

— Повезло мне. Я ведь тоже мог там сгореть.

— Это правда. Может, тебя это чему-то научит и ты поменяешь привычки, а то вдруг в следующий раз не повезет, — посоветовал Тойвола.

Парень ушел, размышляя о своем везении.

— Эх, чувствую, пропал хороший совет, — сказал Тойвола, глядя ему вслед.

Прежде чем отправиться по домам, мы договорились, что Тойвола с Силталой съездит на то место, где парни нашли машину, и организует прочесывание прилегающей территории.

На обратном пути в Хельсинки я в полной мере ощутил, что на руководителе расследования Отдела по борьбе с преступлениями против личности лежит гораздо большая ответственность, чем на других полицейских. Если кража, взлом или налоговое преступление останутся нераскрытыми, это не вызовет особых страстей. Если же нераскрытым окажется преступление против личности, это ляжет кровавой отметиной на лбу руководителя следственной бригады. Помимо всего прочего, оставшийся на свободе и ничем не связанный в своих действиях убийца представляет подлинную опасность. Настоящий кошмар для каждого полицейского, расследующего дела, связанные с насилием, заключается в том, что нераскрытое преступление может повлечь за собой новое.

На вершине неофициального топ-листа следователей по преступлениям, связанным с насилием, находятся те, у которых нет ни одного «глухаря». И это при том, что каждый понимает — тут дело не только в профессионализме, но и в везении. Иногда кажется, что на долю некоторых выпадают все самые трудные преступления. Стенман прочитала мои мысли и сказала:

— Расследование уже перешло административные границы. Мы можем попросить помощи в управлении криминальной полиции.

— Пока нет такой необходимости. Расследование продвигается.

— Это совершенно необычное дело. Помощь не помешала бы.

Почему-то предложение Стенман меня обеспокоило, хоть я и знал, что это не проявление недоверия. Она заметила мое смятение и добавила:

— Уверена, что дело этим не ограничится, а у нас уже пять трупов.

— Последний покойник все-таки отличается от остальных. Это наверняка случайность.

— Я тоже так думаю, но зажигательная бомба не была случайностью. Обычные преступники не используют таких бомб.

— Я и не говорю, что в данном случае мы имеем дело с обычным криминалом.

— Тогда с чем?

Я промолчал, да Стенман и не ждала ответа. За оставшийся путь мы обменялись лишь несколькими словами. Наверное, оба думали над ответом на повисший в воздухе вопрос.

Глава 10

Брат и Зильберштейн сидели в уголке за столиком в отеле «Пасила». Перед ними стояли чашки с кофе. Оба были мрачны, несмотря на мое предупреждение, что я опоздаю минут на пятнадцать, не меньше. Опоздал я на двадцать минут.

Я заказал кофе и себе.

Рауль Зильберштейн был председателем еврейской общины Хельсинки, и обычно именно он брал на себя освещение в средствах массовой информации всех вопросов, связанных с иудаизмом и евреями, касались ли эти вопросы палестино-израильских отношений, обрезания, умерщвления жертвенных животных или сектантства. Зильберштейн был умен, но несколько скучен. Во всяком случае, я не могу представить себе ничего, что могло бы его рассмешить.

Эли взглянул на часы и посмотрел на меня критически.

— Если вы спешите, можем встретиться в более удобное время, — сказал я. — У меня тоже есть чем заняться.

Зильберштейн махнул рукой. Он был худым, нос с горбинкой, на голове густые темные волосы. По слухам, Зильберштейн их красил. На нем были серый костюм и темно-синий галстук. На спинке стула висела темно-синяя поплиновая куртка. Зильберштейн сидел, наклонившись вперед, и казалось, что он к кому-то подкрадывается.

— Когда дело важное, то приходится находить время.

Мне принесли кофе. Я вопросительно посмотрел на Эли. Он, в свою очередь, перевел взгляд на Зильберштейна, который, похоже, взял на себя главную роль в предстоящем разговоре.

— Ты расследуешь дело, в котором убито уже четверо иностранцев, по-видимому арабов, так ведь? Не мог бы ты рассказать нам, в чем там дело?

— Если вы читаете газеты и смотрите новости, то и сами знаете.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Нас интересует то, о чем в новостях не рассказывают.

— То, о чем не рассказывают в новостях, не предназначено для того, чтобы об этом рассказывать.

— Не относись к нам предвзято, — сказал Зильберштейн, холодно глядя на меня.

Я ответил ему долгим взглядом, и это у меня получилось неплохо. Я напомнил, что как полицейский связан обязательством о неразглашении.

— Ты ведь знаешь, что мы не из любопытства спрашиваем.

Тон, взятый Зильберштейном, заставил меня занять жесткую позицию.

— Мне безразлично, почему вы спрашиваете. Я не могу сообщать сведения о расследовании преступления посторонним лицам. Если не веришь, спроси у сидящего рядом с тобой адвоката. Он знает, что означает обязанность неразглашения информации.

Эли помрачнел. Он боялся быть опозоренным младшим братом перед лицом уважаемого в общине человека.

— Ари, не создавай нам лишних сложностей.

Настала моя очередь посмотреть на часы.

— Если у вас ко мне дело, давайте перейдем к нему. Я расследую убийство, и у меня нет лишнего времени.

Зильберштейн вертел в руках часы — золотые и похожие на те, которые обычно получает в подарок прилежный работник, отдавший своей фирме тридцать лет жизни, или на юбилей.

— Мы не посторонние. Мы пришли к тебе как евреи, которые хотели бы защитить от насилия свой многострадальный народ и членов нашей общины — в том числе и твоих родственников, друзей и знакомых.

— Я хочу защитить от насилия всех людей.

— Но ведь ты тоже еврей, ты не можешь так вот увиливать. Помогая нам, ты помогаешь и своему народу.

— Это правда, я еврей, поэтому и не покупаю свинью в мешке.

Зильберштейн посмотрел на Эли. Тот покраснел еще больше. Лицо его исказилось.

— Я не могу поверить, что твой брат задумал шутить с такими серьезными вещами, — сказал Зильберштейн. — Я знал твоего отца, твою мать. Твой дядя — мой хороший друг, и я был на твоей бар-мицве. Как ты можешь так обращаться со мной?

Эли схватил меня за предплечье и сильно сжал:

— Ари, речь идет об очень серьезных вещах.

— То есть я должен совершить должностное преступление, даже не зная, ради чего я это делаю? Сделка представляется мне неразумной.

Зильберштейн наставил на меня указательный палец с перстнем из черного камня:

— Не верю своим ушам! Ты не доверяешь председателю своей общины и старшему брату, магистру права?

— Я повторю вопрос. Или вы мне не доверяете?

Зильберштейн сжал кулаки. Будь я мальчишкой, он вцепился бы мне в загривок или надрал уши.

— Если у вас есть какая-то информация, которую мне, как полицейскому и руководителю расследования, следует знать, то расскажите, — сказал я. — В противном случае…

Эли взглянул на Зильберштейна. Я допил кофе и встал:

— Рад был повидаться.

Я успел сделать пару шагов, когда Эли остановил меня криком:

— Ари, постой!

Я вернулся и сел на то же место.

По выражению лица Зильберштейна читалось, что он мне больше не друг независимо от того, был он на моей бар-мицве или нет.

— То, что я скажу, должно остаться между нами. Твой брат и я несем ответственность за безопасность общины.

Поэтому мы хотим знать, было ли в ходе расследования выявлено, что насилие совершено против общины или синагоги.

Эли и удивил, и развеселил меня. Он был последним в числе тех, кого я мог представить себе мечом и щитом общины. Эли с его чувствительностью и паническим страхом перед любым физическим насилием! Удивлен же я был тем, что Зильберштейн раскрыл мне существование в общине некоего подразделения, отвечающего за безопасность. Слухи об этом ходили уже многие годы, но никто их ни разу не подтвердил. Официально же за безопасность общины ответственность несли полиция и СУПО.

— Я хотел бы знать, что на практике означает «ответственность за безопасность» — сказал я.

— Сейчас это не имеет значения, — процедил Зильберштейн сквозь зубы.

Поведение Эли в некоторой степени настроило меня против них.

— Община или синагога никак не всплывали.

— Ходят разные слухи, — бросил Эли.

— С интересом послушаю.

— По слухам, двое убитых арабов — террористы «Аль-Каиды» и их целью была наша синагога.

— Впервые слышу.

Зильберштейн посмотрел на меня недоверчиво. Это было очень типично для него.

— У нас надежные источники, — сказал он с нажимом, стараясь придать словам убедительность.

— Ну, значит, ваши надежные источники лучше осведомлены, чем полиция. — Что еще им известно?

Я выжидающе посмотрел на своего брата.

— Говорят об оружии и взрывчатке, которые контрабандой доставлены в Финляндию для совершения террористического акта.

— Если дело обстоит так, то это находится в зоне ответственности полиции государственной безопасности.

Зазвонил мой мобильник. Я взглянул на него. Это был Хуовинен.

— Я буду в отделе через несколько минут, — сказал я в трубку.

— Иди сразу в свой кабинет.

Я положил телефон на стол.

— Господа желают еще что-нибудь сказать?

— Все это происходит в такое время, — со значением сказал Зильберштейн. — Я не верю в случайности, а если бы и верил, то все равно исхожу из того, что может произойти страшное.

— В какое время? — не понял я.

— Новый год и Йом Кипур.

— Они бывают каждый год.

— Но министр иностранных дел Израиля не каждый год бывает в нашей синагоге.

На улице моросило, начался дождь, когда я возвращался в управление полиции из отеля «Пасила». Я рассказал Хуовинену, что услышал от Зильберштейна.

— Это правда, — подтвердил он.

— Современная техника, если принять во внимание скорость распространения информации, штука довольно медленная, как думаешь? — Я попытался придать иронию своему голосу.

— Знаю. Но не становлюсь заложником своего знания. Я и сам об этом узнал всего полчаса назад, поэтому и позвонил.

— И что именно ты узнал?

— Информация о визите по причинам безопасности доступна очень узкому кругу лиц. В это было посвящено только высшее политическое руководство, начальник полиции, СУПО, несколько руководителей еврейской общины и посольство Израиля. Визит совершенно неофициальный и организован по приглашению общины. Министр иностранных дел Израиля Сцибильский, похоже, испытывает особую симпатию к еврейской общине Хельсинки, поскольку она помогла его деду с семьей во время войны перебраться из Австрии через Финляндию в США.

— Почему же сведения о визите все-таки получили распространение?

— Через кого-то произошла утечка. В СУПО обратились с запросами журналисты. Полиция государственной безопасности отказалась комментировать эту информацию, но понятно, что таким образом она и распространилась. В любом случае об этом стало бы известно.

— Что еще важное от меня скрывалось?

— Не принимай близко к сердцу. Я тоже ничего не знал. Личность убитого, обнаруженного на мосту, теперь точно установлена, и это действительно Таги Хамид. Кроме того, стало известно, что он связан с террористами. Есть сведения, что он контактировал с террористом по имени Исмель Сайед. Сайеда ищут по подозрению в организации с полдюжины взрывов. В последний раз его видели больше года назад в Сирии. Затем прошла информация, что он в Дании. Неизвестный мужчина, погибший под поездом, возможно, Сайед, проверить это трудно, поскольку нет ни достаточно хорошей его фотографии, ни отпечатков пальцев. Для присутствия Сайеда здесь должна быть какая-то причина. Визит Сцибильского дополняет эту картину самым правдоподобным образом.

— Сведения о Таги и Сайеде поступили из Интерпола?

— Нет, из посольства Израиля. Сначала в СУПО, потом в министерство, откуда уже узнал и я.

— Где посольство Израиля раздобыло фотографии Таги Хамида и второго человека?

— Вероятно, в СУПО. Обычный обмен информацией между разведслужбами, как и рассказывал Силланпяя.

— От кого ты узнал о Сайеде?

— Из своих собственных источников… Ну ладно, от старшего инспектора полиции Кекконена.

— Что еще Кекконен рассказал? Он говорил об оружии?

Хуовинен улыбнулся:

— У тебя, похоже, те же самые источники информации. Двоюродного брата Таги Хамида подозревают в том, что он помог Сайеду контрабандой ввезти в страну оружие и взрывчатку из России.

— Ты хочешь сказать, израильтяне подозревают?

— Может быть, у СУПО имеется и какая-то собственная информация, которую они пока скрывают, например полученная из России.

Новые сведения породили новые вопросы. Если Таги, двоюродный брат Али Хамида, был террористом, то зачем Сайеду было его убивать? Я задал этот вопрос Хуовинену.

— Не вижу иного объяснения кроме того, что Сайед заподозрил Таги в предательстве и получил этому подтверждение, пытая Али Хамида.

Я попробовал двинуться дальше:

— Если Таги был предателем, то на кого он работал? На СУПО?

— Действительно, довольно странно, — согласился Хуовинен. — Но возможно. Я слышал, что СУПО пыталось вербовать мусульман-иммигрантов. Израильтяне тем не менее подозревают, что Сайед убил Таги Хамида, поскольку Хамид с кузеном попытались выйти из дела во время операции.

— В этом случае есть вероятность, что теракт все-таки планируется?

— Похоже на то. Помимо всего прочего израильтяне уверены, что в этом деле участвует террорист высокого класса по имени Бакр. Он и раньше сотрудничал с Сайедом.

В дверь заглянула Стенман:

— Тебе звонил Тойвола.

У меня был отключен телефон, поскольку я хотел спокойно поговорить с Хуовиненом.

— Просил сразу перезвонить.

Я включил телефон и позвонил.

— Я сказал твоей очаровашке-констеблю, чтобы ты не считал мой звонок телефонным терроризмом, — начал разговор Тойвола. — Тут серьезное дело. Мы съездили с этим парнишкой, Силтолой, на то место, где они угнали «ситроен». Я взял с собой несколько полицейских и собаку, чтобы как следует прочесать местность. И не напрасно. Обнаружен еще один труп. Иностранец. Избит, а потом и убит выстрелом в голову. Убийство произошло не ранее суток назад. Похоже, его привезли на машине, которая сгорела утром.

— Где обнаружено тело?

— Всего в десяти метрах от того места, где парни сперли автомобиль — или, как сказано в законе, самовольно завладели транспортным средством. И примерно в километре от песчаного карьера, в котором ты был утром.

— При убитом нет никаких документов, по которым его можно опознать?

— Израильский паспорт. По паспорту убитый — Бен Вейсс, из Иерусалима.

— Сейчас приеду. С дороги позвоню, расскажешь, как добираться.

Хуовинен смотрел на меня выжидательно. Когда я пересказал ему услышанное, он пробурчал:

— Да уж, кто-то задолжал нам обстоятельный и интересный рассказ.

Глава 11

В третий раз за день ехать в Кераву — терпение мое было на исходе. Теперь со мной отправился Симолин. Он был увлечен расследованием и по дороге дополнял в своем блокноте «хронологию событий».

— Мы в большом дерьме. Сил полицейского управления Хельсинки недостаточно для урегулирования ближневосточного кризиса, — сказал мне на прощание Хуовинен. — Если на тебя выйдет посольство Израиля, скажи, чтобы звонили мне. Не надо им выкладывать все вплоть до размера трусов.

Я встречался с израильским послом и знал, что при желании он умел и давить, и хитрить. Я был знаком и с начальником службы безопасности посольства и не сомневался, что он, не колеблясь, попытается использовать наше шапочное знакомство. В таких делах о слове «конфиденциальность» начисто забывают.

Столь же очевидно и то, что убитый выстрелом в голову Бен Вейсс явно приехал в лес не за грибами, что бы там посольство ни говорило.

Тойвола очень точно объяснил, как добраться. Место, где закончились дни Вейсса, было нетрудно найти. Недавно здесь прошла выборочная рубка. У края дороги лежали сваленные в кучи пни. У одной из таких куч стояла «тойота» Тойвонена. Тут же были еще полицейская машина и автомобиль-катафалк. Трактор лесозаготовителей расчистил вокруг кучи небольшое пространство, за которым начинался редкий ельник и стояла крутая скала. Репортер из местной газеты слонялся за ограждающей место происшествия полицейской лентой и, заметив меня, сфотографировал.

На лице Тойволы читалась усталость. Похоже, это был самый серьезный случай в его жизни.

— Хорошо, что от всего этого хоть погода не портится, — сказал Тойвола.

— Будем надеяться, что так.

Я проследовал за Тойволой в заросли. Вокруг было множество полицейских в форме, прочесывавших лес. Тело лежало под небольшой елочкой. На лбу — кровоподтек от удара, на щеке — глубокая рана, по-видимому, от ножа, на виске — пулевое отверстие. На лице я заметил и другие признаки рукоприкладства.

Покойнику было не больше тридцати пяти лет. Волосы светлые, на щеках уже изрядно отросшая щетина, одет в темно-синий спортивный костюм.

— Судмедэксперт предполагает, что он убит вчера днем, — сказал Тойвола. — И перед этим над ним поизмывались, пытались заставить говорить. С вашими убитыми не было ничего похожего?

Я рассказал, что владельца автомастерской Али Хамида пытали, перед тем как убить.

— Чем-то этот Вейсс был не на шутку интересен убийце, — предположил Тойвола.

Вдруг что-то мелькнуло у меня в голове, и я глянул на подошвы убитого. В протекторе застряли кусочки щебня, такие же, как и у другой жертвы — в Линнунлаулу. Тойвола удивленно посмотрел на меня.

— Криминалист считает, что его притащили сюда волоком, то есть убийца был один. Земля тут твердая, других следов не осталось.

Симолин наклонился над трупом и потрогал его волосы.

— Крашеные. В основании темные.

— Что при нем было?

— Кроме паспорта — бумажник, в котором находились немного денег, складной нож с многочисленными лезвиями, часы «Сейко»… Больше ничего, кроме одежды… и вот этого… — Тойвола показал маленький пакетик, в котором лежала гильза от пистолетного патрона. — Гильзу нашли на лесной дороге. Его застрелили на обочине, но пули не нашли, хотя искали металлоискателем.

— А кто-нибудь им интересовался?

— Кроме меня и здесь присутствующих — только мой начальник, да вы и сами знаете.

— Больше никому не надо ничего знать.

— А как насчет СУПО? — спросил Симолин.

— Им — в последнюю очередь. Где паспорт?

Тойвола протянул мне паспорт, упакованный в пакетик.

Я взял документ и просмотрел его. Бен Вейсс, родился в Иерусалиме 26.04.1969. На фотографии в паспорте Вейсс с вызовом выдвинул подбородок в сторону фотографа. На фото у него были темные волосы. Интересно, какой смысл их обесцвечивать? Я сказал Тойволе:

— Отвезу паспорт на экспертизу. Может быть, он фальшивый.

Послышался низкий вибрирующий звук дизельного двигателя. Рядом с моей машиной остановился темно-зеленый «лендровер». Из автомобиля вышли двое. Я сразу узнал обоих — инспектора Силланпяя из СУПО и начальника службы безопасности посольства Израиля Симона Клейна.

Тойвола посмотрел на меня:

— Судя по выправке — чиновники. Знаешь их?

— СУПО и израильское посольство.

— Вот уж воистину — не буди лиха, пока лежит тихо…

Увидев Силланпяя, размашистой походкой приближающегося к нам в сопровождении Клейна, я едва сдержался, чтобы не выматериться. Я-то уже понадеялся натянуть СУПО нос, и тут же какая-то скотина «протекла». Мое негодование усиливало и то обстоятельство, что Силланпяя приволок с собой представителя чужого государства.

Я приказал Симолину сфотографировать на цифровую камеру лицо покойного и пошел навстречу прибывшим.

— Место преступления закрыто для посторонних.

— Ты имеешь в виду его? — спросил Силланпяя, кивнув в сторону Клейна.

— Насколько я знаю, он не является работником полиции.

Клейн понял всю шаткость своего положения и прикинулся овечкой:

— Я просто предложил свою помощь. Если покойный — гражданин Израиля, я, возможно, мог его знать.

Клейн, женатый на финке, жил в Финляндии уже больше двух лет и говорил по-фински почти безупречно. Начальники службы безопасности израильского посольства сменялись каждые три года. Возможно, посольство опасалось, что за более длительный срок они превратятся в финнов.

— В Израиле проживает больше пяти миллионов человек. Вам не кажется, что вероятность очень мала? И если нам потребуется помощь при опознании, мы, безусловно, предоставим вам фотографию.

Клейн пожал плечами. Силланпяя посмотрел мне в глаза:

— Такие дела продвигаются лучше, если проявить немного гибкости и доброй воли с обеих сторон. Мелочность никому не приносит пользы.

— Я руковожу расследованием и сам принимаю решения, когда мне проявлять добрую волю и гибкость, а в каких ситуациях быть мелочным. Вы не могли бы подождать в машине, господин Клейн?

Я встречался с Клейном несколько раз. Однажды мы даже были вместе в сауне на базе отдыха полиции на острове Лауттасаари, но сейчас при разговоре с ним я намеренно выбрал сухой официальный тон. Это позволяло сохранить дистанцию.

Клейн улыбнулся, но затем, метнув взгляд «я тебе это припомню», повернулся и зашагал обратно.

— Какие мы крутые, — пробормотал Силланпяя. — Клейн всю дорогу говорил о тебе только хорошее. Больше не будет.

— А что, если убитый работал на Израиль? Не глупо ли сразу открывать карты?

— Довольно смелый вывод. И, даже будь так, ты не думаешь, что мы этот аспект контролируем?

— Не хочу рисковать.

Силланпяя поздоровался за руку с Тойволой, обошел труп кругом и осмотрел его со всех сторон.

— На еврея не похож.

— Волосы крашеные, — заметил Симолин. Он стоял позади тела с напряженным видом, ситуация ему не нравилась, как и мне.

Силланпяя протянул руку и попросил паспорт.

— Какой паспорт? — попытался я прикинуться дурачком.

— При нем обнаружен паспорт.

У Силланпяя был хороший источник информации.

Я показал паспорт и сказал:

— Не залапай.

Силланпяя натянул перчатки.

— Похоже, настоящий. Клейн мог бы определить его подлинность за несколько секунд. У него в машине ноутбук и прямая связь с реестром населения и паспортной службой Израиля, но если помощь не нужна, то…

Силланпяя умел капать на мозги. Но я не повелся на его приманку. Забрал паспорт.

— При нем было что-нибудь, кроме паспорта?

— Обычные вещи, часы и бумажник, но там только деньги, евро. Одежда международных брендов.

— Как думаешь, этот тип был в Линнунлаулу?

— Думаю, да. Видимо, один из тех двух на мосту.

Силланпяя взглянул на Клейна, который говорил по мобильному телефону, стоя рядом с «лендровером». Затем спросил:

— Я правильно понимаю, что этот и те двое покойников из Линнунлаулу были по разные стороны баррикад?

— Я, во всяком случае, думаю именно так.

— А как он оказался здесь?

— Сначала скажи мне одну вещь.

— Что именно?

— Это Клейн на тебя вышел или ты ему позвонил?

Силланпяя на мгновение задумался.

— Я на него. Мне показалось, что от него может быть польза следствию. Твоя очередь.

Я думал об этом всю дорогу и нашел только одно разумное объяснение.

— У нас есть свидетельница, по показаниям которой двое мужчин в спортивных костюмах пробежали в сторону Городского театра вскоре после ссоры. Вероятно, поблизости в зеленом «ситроене» ждал мужчина, доставивший туда человека, впоследствии погибшего под поездом. Каким-то образом водитель заставил одного из «бегунов», то есть Вейсса, сесть в машину. Возможно, «бегуны» разделились на Эляйнтархантие, один из них заметил машину и попытался поймать водителя, но получилось наоборот. Я на девяносто девять процентов уверен, что покойный был доставлен сюда на «ситроене», который рано утром сгорел тут неподалеку.

— Я слышал об этом. Какое это имеет отношение к делу?

Я рассказал.

— Не повезло парню.

Силланпяя кивнул в сторону Клейна:

— Может быть, все-таки разумно воспользоваться помощью Клейна и проверить паспорт Вейсса?

Силланпяя был прав, но я решил еще потянуть.

— Немножко повременим.

Тойвола тронул меня за плечо:

— Я съезжу пообедать. Хорошо?

— Конечно.

Отъезд Тойволы дал мне повод, не привлекая внимания, приблизиться к машинам.

— Держи меня в курсе, — попросил Тойвола, высунувшись в окно своего автомобиля.

Я пообещал. Подойдя к Тойволе, я сказал:

— Не забудь, что у покойника надо взять пробу на наличие пороховых газов, а гильзу сразу сравнить с гильзами, найденными в автомастерской. Калибр, во всяком случае, тот же.

Тойвола кивнул и газанул прочь. Я посмотрел вслед. Следовало признать, что Тойвола и его «тойота» были схожи своей незамысловатой харизмой.

Я разрешил сотрудникам морга увезти тело. Им уже надоело ждать, и они сразу принялись за дело.

Клейн вылез из своего джипа. Я протянул ему одноразовые перчатки и паспорт.

Он сначала тщательно осмотрел паспорт, потом взял лупу, залез в машину и ввел номер документа в ноутбук. Связь установилась за несколько секунд.

Клейн сравнил данные паспорта с информацией, поступившей на компьютер, и протянул паспорт обратно:

— Настоящий. Бен Вейсс, торгует пушниной. Живет и работает в Иерусалиме.

— Не очень вписывается в общую картину.

— У меня все вписывается. Он подал запрос на разрешение вывезти из страны триста тысяч долларов для закупки мехов. Возможно, попал в нехорошую компанию и его похитили и убили.

Версия у Клейна появилась слишком стремительно и была уже разжевана до готовности. У него было время подумать, какую лучше всего предложить.

— В очень нехорошую, на редкость плохую компанию, если те двое являются террористами, как вы предполагаете.

Он подвинул компьютер ко мне:

— Посмотрите сами. Вейсс не мог иметь никаких дел с этими головорезами.

На дисплее отразились сведения, о которых сообщил Клейн, но это меня не убедило. Если Бен Вейсс был человеком того масштаба, который виделся мне, то ему могли устроить документы хоть на имя Адольфа Гитлера.

Клейн посмотрел на меня оценивающе.

— Это конфиденциальная информация, — сказал он. — Согласно заявлению на вывоз валюты, его партнером по бизнесу является предприятие под названием «Арктик фёрз». Находится в Хельсинки. Там вы наверняка получите какую-то дополнительную информацию о Вейссе и его бизнесе.

Услужливость Клейна казалась мне подозрительной. Еще большую подозрительность делу придавало то, что, как я знал, владельцем «Арктик фёрз» являлся еврейский бизнесмен Йозеф Мейер, член совета еврейской общины Хельсинки и управляющий ее фонда. Дочь Мейера, моя бывшая девушка Кармела, жила в Израиле и была замужем за капитаном израильских военно-воздушных сил.

Родственные отношения у нас со стариком Мейером не сложились, а он в свое время хотел, чтобы я продолжил его меховую торговлю. Я страдал аллергией на мех животных, да и вообще эта сфера деятельности меня не привлекала. Поэтому сразу по окончании университета я отправился в армию, а когда вернулся, Кармела уже встречалась с сыном владельца магазина ковров. Парень был татарином. Через полгода татарин исчез из поля зрения, а Кармела поехала залечивать душевные раны в Израиль, где встретилась со своим будущим мужем.

— Спасибо. Мы свяжемся с Мейером.

Я подозвал стоявшего в стороне Симолина:

— Мы можем возвращаться в Хельсинки.

Клейн заволновался:

— Я хотел бы поговорить об убитом.

— Слушаю.

— Вы знаете, кто его… как произошло убийство?

— Я не могу раскрывать конкретные обстоятельства расследуемого дела.

— Я помог в установлении личности покойного и рассказал о том, о чем мне не следовало говорить, — напомнил Клейн.

— Я уже поблагодарил. Что-то еще?

— Убийцы, есть о них какая-нибудь новая информация?

Я помотал головой:

— Следственная информация. Еще что-то?

Клейн понял:

— Нет.

Мы молча доехали до шоссе, где Симолин сказал:

— Кто-то обо всем стучит в СУПО.

— Это правда.

— Но невозможно сообщать то, чего не знаешь.

Я посмотрел на Симолина. Он сжимал в пальцах белый листок.

— Квитанция за парковку. Была в кармане убитого.

Настроение мое улучшилось. Если повезет, из парковочной квитанции можно выжать массу информации.

Когда мы подъезжали к Хельсинки, Симолин позвонил в службу парковок. Мы узнали, что квитанция — из автомата на улице Ауроранкату в районе Тёёлё.

— Съездим посмотреть, — сказал я. — Но сначала сделаем еще одно дело.

Глава 12

Я предпочел бы не встречаться с Йозефом Мейером. Он считал меня главным виновником того, что расстроилась наша свадьба с Кармелой и его дочь уехала в Израиль. Мейер с самого начала наших отношений с Кармелой относился ко мне с прохладцей. Возможно, причина была во мне. Я явно не стал бы его любимым зятем. Мой дядя считал, что причина этой сдержанности заключалась в том, что еще раньше ему пришлось отказать Мейеру в ссуде, когда тот собрался расширить свой бизнес.

Когда-то Мейер был одним из самых успешных торговцев пушниной в Хельсинки, но время его прошло уже многие годы назад. Магазин своей мрачностью и старомодностью походил на похоронное бюро. Все начало разваливаться после смерти супруги Мейера и отъезда дочери в Израиль. Рентабельности бизнесу не прибавляло и то обстоятельство, что как защитники животных, так и неонацисты избрали своей мишенью витрину магазина.

Меха, которыми торговал Мейер, были столь же старомодны, как и манекены в витрине, и в магазин теперь заходила разве что пожилая публика. С Мейером произошло то же, что и с моей мамой. Когда она заканчивала работать в своей парикмахерской в семидесятых годах, в окне рекламировались прически, бывшие в моде в пятидесятых. Одну модель с жирными волосами представлял вылитый Джеймс Дин,[21] а другая была похожа на Мэрилин Монро.

В магазине не было ни одного покупателя. Все считали, что фирма давно умерла, и Мейер с этим смирился. Для Мейера магазин служил своего рода убежищем, где сохранилось то время, когда он был счастливее, чем теперь. Поэтому он не хотел, да уже и не в силах был ничего менять. Мейер предпочитал тонуть вместе со своим кораблем и воспоминаниями.

По дороге в Хельсинки я рассказал Симолину о том, что связывало нас с Мейером. Он слушал с интересом и задал несколько осторожных вопросов о моих отношениях с Кармелой Мейер. Симолин, похоже, считал, что общение между молодыми евреями происходит гораздо экзотичнее, чем у других людей.

Я не успел сделать и полшага, прежде чем начал чихать. Совсем забыл про свою аллергию. Я знал, что для меня будут пыткой даже несколько минут в магазине пушнины.

Мейер, одетый во все черное, вышел из своей комнатки позади торгового зала так тихо, что застал нас врасплох. Он сразу узнал меня:

— Кафка. Вы ли это?

После того как я расстался с его дочерью, он стал называть меня на «вы». Вообще-то так было проще, привычная близость создавала ощущение неловкости.

Я снова чихнул и почувствовал, что у меня потекло из носа. К счастью, в кармане нашлось несколько бумажных носовых платков. Я сразу объяснил, по какому мы делу. Мне хотелось как можно скорее убраться отсюда.

— Да, это так. Бен Вейсс приезжал сюда позавчера обсудить наше сотрудничество.

— Какое именно сотрудничество вы обсуждали?

— Он предложил мне выступить закупщиком на следующем пушном аукционе. Это произойдет в начале года.

— Почему?

— Потому что я хорошо знаю местный рынок и продавцов и поскольку Финляндия входит в число ведущих экспортеров пушнины в мире. Он не знал тут никого, поэтому раньше пользовался услугами немецких посредников.

— А он говорил, почему выбрал в компаньоны именно вас?

— По-моему, кто-то ему меня рекомендовал.

— И о чем вы договорились? — спросил Симолин.

Мейер взглянул на него, но отвечать повернулся ко мне.

— Я пообещал ему выяснить возможности сотрудничества, но предупредил, что потихоньку сворачиваю дело, поскольку мне не на кого его оставить.

Говоря это, Мейер посмотрел на меня осуждающе.

— Почему вы интересуетесь Вейссом?

— Он погиб.

Произнося это, я смотрел на Мейера. Он не выглядел удивленным, хотя и выпалил подряд три вопроса:

— Погиб? Вейсс погиб? Как?

— Его убили.

— Когда?

— Вчера. Вы не знаете, кто бы это мог быть и по какой причине?

— Нет, это какая-то ошибка, если не…

— Что «если не»?

— Он дал понять, что у него при себе крупная сумма. Сказал, что если мы договоримся, то он откроет здесь счет.

Мейер был плохим актером, не дотягивал даже до уровня кружка театральной самодеятельности. Он просто повторял ранее заученное.

— Вы с ним как-то связывались после его визита?

Из носа у меня текло ручьем, глаза чесались. Мне было трудно сосредоточиться. Это давало Мейеру преимущество.

— Нет. Он обещал еще вернуться к этому вопросу до отъезда.

Над кассой я заметил камеру наблюдения.

Я показал на нее:

— Мы хотели бы получить запись с этой камеры.

— Она неисправна, — сказал Мейер и принялся перебирать лисьи шкуры, висевшие на стойке.

— Как он связывался с вами — по телефону или у вас была переписка?

Мейер насторожился и на мгновение задумался.

— Перед тем как приехать, он позвонил из Иерусалима.

— Откуда он узнал ваш номер телефона?

— Думаю, что от кого-то из моих знакомых, живущих в Израиле. Я не спросил, от кого именно.

— Ну разумеется, нет, — пробурчал я. — Нет ли у вас еще каких-то соображений?

— Нет, я уверен, что это связано с деньгами. Ни у кого не могло быть других причин его убивать.

— Вы знаете, где он жил и были ли у него знакомые в Хельсинки?

— Нет, мы разговаривали только о деле.

— На каком языке? — спросил Симолин у меня из-за спины.

— А что?

— Ну, он ведь не говорил по-фински. Вы говорили на иврите или на английском?

Вопрос поверг Мейера в ступор, и он вынужден был опять на минуту задуматься.

— На немецком и английском.

Я высморкался и встал, чтобы уходить.

— Кафка.

— Что?

Мейер обвел рукой магазин, глядя на меня с глубокой печалью:

— Все это принадлежало бы сейчас тебе, женись ты на Кармеле. Она была бы тебе хорошей женой. — Он искренне верил, что я переживаю утрату этой горы шкур. — Неужели лучше быть холостяком в сорок лет? — сказал он.

— В этом тоже есть своя прелесть.

Пока я шел к двери, еще трижды чихнул.

— Не получилось бы из тебя настоящего торговца пушниной, — заметил Симолин. — Чем теперь займемся?

Я высморкался.

— Съездим посмотрим на этот платежный терминал на парковке.

Автомат для оплаты парковки оказался за полукруглой пристройкой к зданию парламента. Напротив него находилось кафе-кондитерская. Мы зашли туда показать фотографию покойного Вейсса. Продавец его не опознал, хотя и работал в тот день.

Я остановился у автомата и осмотрелся. А когда повернулся в сторону здания парламента, то чуть не подпрыгнул от радости. Между пристройкой и старым зданием располагалась гранитная лестница, а в ее верхней части сверкала серебром камера наблюдения. Мы обошли здание парламента, поднялись по парадной лестнице и попросили дежурного, сидевшего в стеклянной будке, вызвать начальника охраны. Через пятнадцать минут в нашем распоряжении была запись двухдневной давности с камеры наружного наблюдения, выходящей на улицу Ауроранка-ту. Я неловко соврал, что мы расследуем драку, произошедшую на улице Ауроранкату, но начальник охраны, кажется, не поверил. Может быть, он видел мою фотографию в газете и знал, какое дело я веду на самом деле. Почему-то люди обычно запоминают мое имя. Впрочем, у него не было никаких причин не предоставлять нам запись.

Когда мы под моросящим дождиком вернулись к машине, я вдруг вспомнил вопрос, который давно хотел задать:

— А у кого был похищен минивэн, найденный у станции метро?

Симолин достал блокнот. У него очень аккуратный почерк, и строчки неизменно получаются одной длины. Мои собственные записи всегда очень неразборчивы. Слово тут, слово там. В них никогда не мог разобраться никто, кроме меня самого, да и мне не всегда это удавалось.

— Она зарегистрирована на какой-то антикварный магазин то ли на Фредрекинкату, то ли на Ээрикинкату.

— «Антикварная лавка Оксбаум»?

— Да, точно.

Я на минуту остановился. Мне стало нехорошо. Йозеф Мейер был евреем, владелец антикварного магазина Леви Оксбаум был евреем, и его сын Макс был соучредителем адвокатской конторы моего брата, которая находилась на улице Ауроранкату всего в пятидесяти метрах от парковочного автомата.

Было уже почти шесть часов, и морось перешла в настоящий дождь. Меня знобило.

— Едем прямо в Пасилу.

Хуовинен был еще на работе. Казалось, он нервничает, а чтобы заставить нервничать Хуовинена, должно случиться что-то серьезное.

— Звонил израильский посол и возмущался, что мы не предоставили достаточной информации Клейну, несмотря на то что жертвой является гражданин Израиля. Угрожал позвонить министру внутренних дел, с которым, по слухам, они играют в гольф.

— Не предоставили именно потому, что убитый — израильтянин.

— Они хотят получить тело. Ты ведь знаешь, как тщательно ваши блюдут похоронные традиции.

Я, разумеется, знал. Согласно еврейскому обычаю, покойник должен быть похоронен в течение суток. В каждой еврейской общине есть «хевра кадиша», погребальное братство, которое готовит умершего к погребению и проводит обряд похорон.

Когда в Лапландии умер мой отец, туда отправили двух человек из «хевра кадиша», которые дождались, пока судмедэксперт закончит свою работу, и после этого в срочном порядке доставили тело в Хельсинки для погребения. Традиция эта столь сильна, что покойник-еврей попадает на вскрытие, минуя очередь из других умерших.

Хоть я и уважаю еврейские традиции, но всему есть предел. Если произошло преступление, «хевра кадиша» придется подождать.

— Тело отдадим только после того, как проведем все экспертизы и будем уверены, что личность установлена правильно.

— Я сказал то же самое, но ему это почему-то не понравилось. Посол говорит, что Бен Вейсс — честный бизнесмен, павший жертвой преступления и не имеющий отношения к событиям в Линнунлаулу.

— А фотографии?

— Они переданы в СТТ для публикации, и одновременно мы запрашиваем сведения, позволяющие установить перемещения Таги Хамида и Вейсса. Оксанен и Стенман весь вечер заняты сбором этой информации. Кое-что уже есть.

Я вспомнил о Тойволе и позвонил ему. Он все еще был на работе.

— Ты уже получил результаты экспертизы по пороховым газам?

— Нет еще. Я поторопил экспертов, обещали сегодня.

— А что насчет гильзы?

— Не раньше завтрашнего дня.

— Позвони сразу, как будут результаты… даже если очень поздно.

— Позвоню.

— Что там с пороховыми газами? — спросил Хуовинен.

— Если на руке Бена Вейсса будут обнаружены следы пороховых газов, значит, он наверняка участвовал в кровавой бане в Линнунлаулу.

— Хорошо бы обнаружились. Тогда можно будет заткнуть посла, — сказал Хуовинен с надеждой. — И еще звонил твой брат.

Эли был знаком с Хуовиненом, но не настолько хорошо, чтобы звонить ему без веской причины.

— Что хотел?

— Интересовался расследованием. До него дошли слухи, что эти убийства как-то связаны с еврейской общиной. Перед ним звонил председатель еврейской общины.

— Зильберштейн?

— Да. Спрашивал о том же. Что, все евреи Финляндии наняты вести у нас разведку?

— Похоже на то.

Я рассказал, что Мейер, подтвердивший алиби с пушной торговлей Бена Вейсса, тоже еврей, как и торговец антиквариатом, у которого украли машину, использованную в дальнейшем, как минимум, в Вартиокюля, а может быть, и в Линнунлаулу тоже. Сообщил и о том, что мой брат и председатель еврейской общины встречались со мной для беседы.

Хуовинен посмотрел на меня с серьезным видом:

— Ты говоришь это так, как будто не веришь в происходящее.

— Я верю, во всяком случае, в то, что Мейер мне врал. И если он врал, то покрывал Вейсса. Я не вижу для этого иной причины, кроме той, что Вейсс не был тем, за кого его выдают. Их деловые партнерские отношения выглядят странными и по другой причине. Мейер давно уже выпал из обоймы. Зачем он понадобился молодому и энергичному торговцу пушниной? В Финляндии можно найти компаньонов получше и тоже евреев.

— Ты думаешь, что твой брат и Зильберштейн могли по своим каналам получить какую-то информацию, которой у нас пока нет?

— Мне кажется, что они каким-то образом причастны к этим делам, но сами не знают, каким именно, так же, как Мейер и Оксбаум. Одно еврейство всего не объясняет.

Симолин постучал в открытую дверь и сказал:

— Пойдешь смотреть запись?

— Какую запись? — спросил Хуовинен.

Когда я рассказал о квитанции из парковочного автомата, обнаруженной у Вейсса, и записи камеры наблюдения на здании парламента, Хуовинен заинтересовался:

— Правда что ли? Я тоже пойду.

Мы перебрались в зал для совещаний, взяли стулья и уселись перед телевизором. Симолин включил видеомагнитофон. В нижней части экрана замелькали минуты и секунды. Время, указанное на парковочной квитанции, должно было наступить через пять минут. Симолин подвинулся вперед, и на экране промелькнул белый минивэн.

— Стоп! — скомандовал я.

Белый автомобиль находился на правом краю зоны наблюдения камеры.

Расстояние до автомата составляло метров десять. Номера машины было не разобрать, но Симолин уже высказал предположение:

— Видимо, похищенный минивэн.

Машина приблизилась и остановилась. Симолин только что не уперся носом в телевизор.

— Он, он, уже можно различить номер.

Автомобиль сдал назад, подъехав прямо к автомату.

Открылась дверь со стороны пассажира, и из машины вышел светловолосый мужчина.

— Абсолютно точно, это он, он, — повторил Симолин.

— Это Вейсс? — спросил Хуовинен.

— Да.

Вейсс порылся в кармане и подошел к автомату, остановился, изучая лежащие на ладони монеты, взял из них пару и опустил в автомат. Стоя в ожидании квитанции, он осмотрелся и заметил камеру.

— Он заметил камеру, — констатировал Хуовинен.

Вейсс повернулся к камере спиной. Получив квитанцию, он пошел к машине. Одновременно открылась дверь машины с водительской стороны, и из кабины вылез темноволосый мужчина.

— Раздобыли обоих! — воскликнул Симолин восторженно.

Темноволосый направил на автомобиль брелок и закрыл двери. Поворотники машины мигнули, подтверждая, что замки закрылись. Мужчина сделал несколько шагов в сторону Вейсса. Лицо его было отлично видно. Вейсс поднял руку, как будто приказывая что-то. Мужчина, кажется, удивился, инстинктивно посмотрел прямо в камеру, отвернулся и провел левой рукой по подбородку. Мне показалось, что кто-то нажал у меня в голове кнопку «пауза», внутри все сжалось.

— Еще раз промотай на темноволосого, — сказал я.

Симолин отмотал назад и остановил воспроизведение на том месте, где водитель выходит из машины. Мужчина повернулся к тротуару и взглянул в сторону камеры.

Я увидел мясистое строгое лицо и коротко подстриженные волосы. Мужчина был высоким и стройным.

Хуовинен посмотрел на меня:

— Что?

— Мне нужны увеличенные изображения обоих.

— Можно уже смотреть дальше? — спросил Симолин.

— Давай.

Мужчины направились в сторону Маннерхейминтие и вышли из сектора обзора.

Я обдумывал увиденное. Изображение с камеры наблюдения было нечетким, и лица обоих мужчин запечатлелись не особенно хорошо. Но тем не менее я был уверен. Я узнал темноволосого, хотя он изменился и постарел за полтора десятка лет. Несомненно, это он.

Его звали Дан Каплан. Он уехал в Израиль в восемьдесят пятом, поступил там в армию и продолжил военную карьеру. До этого он был моим лучшим другом с первого класса. Эта привычка — в задумчивости поглаживать подбородок — появилась у него после фильма Клинта Иствуда, который мы ходили смотреть вместе.

Хуовинена не проведешь. Он спросил:

— Знаешь его?

Я кивнул:

— Думаю, что это мой друг детства. Его зовут Дан Каплан. В прошлый раз я видел его больше десяти лет назад, когда ездил в Израиль. Тогда он служил майором в армейском спецназе.

— Какого дьявола он тут делает? — не сдержался Хуовинен.

— Я сам хотел бы это знать.

— Во всяком случае, не пушниной торговать приехал, — сказал Симолин.

Заиграл мой мобильник. Звонил Тойвола.

— Ребята постарались и провели экспертизу на пороховые газы в рекордные сроки, заключение уже у меня. Результат положительный.

— Спасибо. Езжай домой, тебе пора отдохнуть.

— Да, сейчас поеду. Уже позвонил жене, чтобы затопила сауну.

— Ты уже десять раз ее заслужил.

Тойвола довольно засмеялся. Людей в наше время так редко хвалят.

Хуовинену и Симолину я сказал:

— На теле Вейсса обнаружены следы пороховых газов. То есть он был в Линнунлаулу и пользовался оружием.

Хуовинен вскочил так резко, что уронил стул:

— Проверь, Каплан ли это, и объявляй его в розыск по всем каналам… Как думаешь, он опасен?

— Если захочет быть опасным, то да.

— И как ты считаешь, он хочет?

— Похоже на то.

— При объявлении в розыск укажи, что он опасен и, возможно, вооружен.

— Есть его более качественные фотографии? — спросил Симолин.

— Я фотографировал его, когда был в Израиле, но снимкам уже десять лет.

— У родственников наверняка есть более свежие, — предположил Хуовинен.

— Постараюсь достать.

Глава 13

Был седьмой день месяца тишрея,[22] и десять дней покаяния уже приближались к Судному дню. В представлении евреев на небесах есть книга, в которую заносятся деяния, слова и мысли каждого человека. Книга открывается во второй день праздника Нового года, и Бог читает в ней, кто что совершил. На основании прочитанного он принимает решения о судьбах людей: кому надлежит умереть, кому будет позволено жить, кто разорится и кто разбогатеет, кто заслужил покой, а кто — гибель.

Приговор этот, однако, не окончательный. У человека есть десять дней, чтобы обдумать свои поступки и вымолить прощение у Бога. В эти десять дней человек должен со всеми помириться, заплатить по долгам и покаяться перед теми, кому он причинил зло. Только после этого он может надеяться на прощение и милость Бога.

В эти десять дней покаяния в синагогу приходило значительно больше народу, чем обычно. Сейчас здесь было не протолкнуться.

Кафки сидели впереди справа, если смотреть со стороны бимы.[23] Помимо меня род Кафок был представлен братом Эли и его сыном Лео. Эли сидел, так сильно ссутулившись, что казался карликом меж высоких стульев. Его кипа почти касалась спинки впереди стоящей скамьи. Брат всем своим видом демонстрировал исключительную набожность. Он искоса взглянул на меня, но ничего не сказал.

Места справа от нас предназначались для Оксбаумов, а слева сидели Вейнтраубы. Капланы разместились, если смотреть от нас, за Вейнтраубами. Их семейство было представлено лишь Саломоном Капланом, отцом Дана.

По окончании богослужения я задержался, чтобы поболтаться у выхода из синагоги. Ко мне подошел брат Эли, вид у него был рассерженный.

— Ты что тут делаешь? Только не ври, что пришел помолиться.

— Разумеется, помолиться. Мне нужно за многое попросить прощения.

Брат направо и налево здоровался с проходящими мимо нас. Было видно, что он уважаемый и важный человек в общине, это не было для меня секретом. Удивляло то, как быстро все поменялось. Еще несколько лет назад он, по крайней мере выпив, потешался над «суматошным старичьем» из нашей общины. Теперь он, похоже, был их опорой.

— Хочу переговорить с тобой чуть позже, — сказал я ему.

Эли наморщил лоб. Тон у меня был слишком командный, если принять во внимание, что брат все-таки старше. Он не ответил, просто двинулся дальше.

Следующей поговорить со мной остановилась моя бывшая учительница английского, уже вышедшая на пенсию, а вскоре к нам присоединился и преподаватель богословия. Когда они ушли, ко мне подошел тренер из секции настольного тенниса «Маккаби», который напомнил, что я приглашен на серию матчей ветеранов клуба.

Само название «ветеранские игры» мне настолько не понравилось, что я тут же выбросил эту идею из головы.

Во время учебы в лицее я вошел в историю секции настольного тенниса как самый одаренный игрок и даже попал в резерв сборной страны. Но когда на горизонте появилась Кармела Мейер с бюстгальтером четвертого размера, мои юношеские руки нашли себе более достойное применение.

Снова я начал заниматься пинг-понгом уже в полицейском училище и сразу вошел в число лучших игроков среди полицейских. Хоть в чем-то превзошел своего старшего брата.

Я забыл о пинг-понге, когда увидел выходящего из зала седого бородатого мужчину с черной тростью, украшенной серебряной ручкой. Я встал так, чтобы он был вынужден практически налететь на меня.

Обернувшись, я изобразил удивление:

— Господин Каплан! Сколько лет, сколько зим.

Каплан плохо видел без очков, но, подойдя поближе, узнал меня:

— Ари! Ты?

— Я, господин Каплан.

— Ты стал очень знаменит. Я горжусь тобой.

Мне всегда нравился Саломон Каплан. Я часто бывал у них в гостях, и всегда меня принимали как родного сына. Если было время обеда или ужина, меня усаживали за стол, если пили чай, то наливали чашку и мне. Я был застенчивым ребенком, но Саломон Каплан и его жена Этель умели сломить мою оборону.

Саломон Каплан был портным, а Этель вела домашнее хозяйство. Она умерла пару лет назад. Это стало тяжелым ударом для Саломона, поскольку его брак с Этель был историей настоящей крепкой любви. Я никогда не слышал, чтобы они ссорились.

Я часто завидовал Дану, но самую сильную зависть вызывали у меня его родители и та любовь, которую они дарили своим детям.

— Несколько раз мелькнуть на экране телевизора — это еще не слава, — скромно сказал я.

— Я о тебе и в газетах читал.

— Это следствие профессии.

Каплан посмотрел на меня чуть укоризненно, самую малость:

— Ари, ты очень редко бываешь у нас в общине.

— Постараюсь исправиться.

— Это правда, тут нас, старых хрычей, может, и многовато, — улыбнулся Саломон.

Я подумал, что самое время перейти к делу.

— Вы ездите в Израиль повидаться с Даном?

— Нет, сил уже нет на эти долгие перелеты. Они, конечно же, очень звали меня переехать туда, но там уж больно суетно и шумно. Все слишком много говорят.

Мне стало смешно. Саломон напомнил мне дядю Дэнниса.

— Дан тоже стал болтлив?

— Нет, сам Дан нисколько, но его жена болтает как заведенная.

— Как у Дана дела, он по-прежнему служит в армии? Я ничего не слышал о нем уже много лет.

— Жалко, вы так дружили… В армии? Нет, сейчас вроде не в армии. Я не очень хорошо знаю, чем он занимается, но у них все хорошо. Прекрасный дом и новый автомобиль. Сын не рассказывает о своей работе, ничего не говорит.

— Он приезжал в Финляндию с семьей?

Добрые глаза Саломона Каплана были удивительно ясны и прозрачны для человека его возраста.

Он слегка прищурился:

— Я приглашал, но он не соблаговолил приехать.

— Я вроде слышал от кого-то, что Дан бывает в Финляндии.

— Ну уж я-то, отец, знал бы, если бы он приехал. Кто такое сказал?

— Да кто-то вроде вскользь упоминал. Было бы здорово снова повидаться с Даном через столько лет.

Каплан посмотрел куда-то мимо меня. На мгновение мне показалось, что сейчас он сообщит что-то важное. Затем он печально сказал:

— Иногда, когда я сижу на кухне и смотрю в окно во двор, мне кажется, что вижу вас, играющих там, и Этель, которая готовит еду к шабату… Этель очень тебя любила…

Я знал это. И то, что ее сын, Дан, боготворил Этель. Дан был мечтой любой матери и любой тещи. Веселый, умный, спортивный и красивый.

Мы познакомились в первом классе. Капланы переехали в Хельсинки из Турку, и Дан начал ходить в еврейскую школу в середине учебного года. Я помню, как Этель привела его в первый раз. Шел дождь, и мы пускали кораблики из пробок от винных бутылок в желобе для стока воды, пересекавшем двор. Дан подошел посмотреть, как мы играем. Казалось, он немного старше. Выяснилось, что мы живем в соседних домах. Мы вместе вернулись из школы домой и с тех пор оставались лучшими друзьями до его отъезда в Израиль.

Саломон Каплан поднял свою палку и направился к двери, слегка подволакивая правую ногу.

Я смотрел ему вслед и ощущал себя в полном дерьме. Я разговаривал с пожилым отцом своего лучшего друга — да еще в синагоге. В Йом Кипур мне действительно было в чем покаяться.

Эли у выхода из синагоги беседовал с Зильберштейном. Я остановился в паре метров от них, дожидаясь, когда на меня обратят внимание.

— Ты уже подумал о нашем разговоре? — спросил Зильберштейн как учитель, обращающийся к наказанному ученику.

— Не успел.

Эли смотрел на Зильберштейна с каменным лицом.

— Иди вперед, Ари, я приду через пару минут.

На улице было холодно. В просвете меж облаков виднелись луна и несколько ярких звезд.

Мне пришлось дожидаться Эли почти десять минут. Мы направились к его «ауди».

Я сел на кожаное переднее кресло. Пахло новым автомобилем. Эли завел двигатель, и машина плавно тронулась.

— У тебя новая машина, — заметил я.

— Купи мою старую. При покупке новой мне дали бы за нее так мало, что я пожадничал ее отдавать.

Старая машина Эли была пятилетним пикапом «БМВ».

— В центре города вечно проблемы с парковкой.

— Купи место для машины.

— У тебя завышенное представление о зарплате полицейского.

— Это правда.

— Во что ты ввязался?

— Что ты имеешь в виду?

— Откуда у вас информация?

— Слухи ходят.

— Когда знаешь слишком много о том, о чем не следует знать, можешь оказаться в числе подозреваемых в соучастии. Шесть человек погибло.

— Поэтому мы с Зильберштейном и приезжали с тобой повидаться. Мы не хотим, чтобы еще кто-нибудь погиб.

— Кто такой Бен Вейсс? — спросил я жестко.

— Торговец пушниной из Израиля.

— Нет.

— Больше я ничего не знаю. Я виделся с ним, когда он приезжал в офис встречаться с Максом. Макс консультировал его по каким-то вопросам, связанным с договором.

— Ты слышал, что у отца Макса украли машину?

— Нет. Как это случилось?

— Машину обнаружили у станции метро «Сиилитие» в Херттониеми. Ею пользовался Бен Вейсс. Днем его обнаружили убитым в Кераве.

По лицу Эли было видно, что о смерти Вейсса он не знал. Его испуг был неподдельным.

— Поверь мне, он не был торговцем пушниной. Все, кто пытается в этом убедить, лгут.

Брат был практически у меня в руках. Он судорожно пытался понять, во что ввязался.

Я спросил:

— Кто тебе сказал, что Вейсс занимается пушниной?

— Зильберштейн.

— Откуда он знает?

— Он сказал, что Вейсс приходил в синагогу. Спрашивал, не знает ли Зильберштейн какого-нибудь еврея-юриста, который мог бы проконсультировать его по банковским делам тут, в Финляндии. Зильберштейн направил его к нам.

— К вам или он говорил конкретно о Максе?

— Зильберштейн сказал, что дал название нашей конторы. Когда Вейсс позвонил, на месте был Макс, поэтому он и получил эту работу.

Эли начинал понимать, что влип во что-то такое, из чего лучше всего поскорее выбраться с моей помощью. Он остановился перед светофором на перекрестке у старого здания оперы. Ресторан «Булеварди» был закрыт на ремонт. Когда был жив отец, он иногда водил нас в «Булеварди» на воскресный обед. Мы всегда садились наверху за столик у окна. Возможно, отец выбрал этот ресторан, поскольку родился в доме на углу площади на берегу залива Хиеталахти и улицы Леннротинкату. Дом был поврежден в первую же бомбежку во время Зимней войны.[24] Рядом с рестораном располагалась дискотека, на которую мы часто ходили с Даном.

Включился зеленый. Перед тем как тронуться, Эли взглянул на «Булеварди»:

— И «Булеварди» превратился в какое-то модное место. Помнишь, как мы обедали тут с папой? Однажды он сказал мне, что директором ресторана был один его армейский друг. Поэтому мы всегда сюда ходили. У него была скидка.

Откровение Эли меня развеселило.

— Так вот в чем было дело?

— Да, именно в этом. Сразу видно, мы плоть от плоти своего народа.

— Говори за себя.

Мы подъехали к моему дому. Эли остановил машину перед входом.

— По чьей просьбе ты пытался получить у меня информацию о ходе расследования?

— Зильберштейн попросил. Он уверен, что эти убийства связаны с визитом министра иностранных дел. Он не верит в случайность.

— Видимо, у него есть какая-то версия, дающая основания для подозрений?

— Мы получили несколько угроз на арабском языке. Нам угрожают, что взорвут синагогу.

— Это письма?

— Да, и видеокассета. Мы передали ее в полицию государственной безопасности.

— Что на ней было?

— Вооруженный мужчина, его лицо было скрыто платком, а в руке он держал плакатик с надписью по-английски: «Независимость Палестине». Мужчина говорил на арабском языке, что евреи не могут чувствовать себя в безопасности нигде в мире и что мы станем объектом для удара «Аль-Каиды» и «Бригады мучеников», если официально не осудим оккупационную политику Израиля.

— «Аль-Каида» и «Бригада мучеников»… Это должно напомнить нам, что мы часть большого мира. Маленькая Финляндия удостоилась чести попасть в список целей террористов.

— Ты что, шутишь?

— Нет, я удивляюсь.

— Когда мы услышали об убийствах в Линнунлаулу, Зильберштейн сказал, что «Аль-Каида» и «Бригада мучеников» спланировали совместный теракт в период визита министра иностранных дел, но позднее эти группировки что-то не поделили и принялись убивать друг друга.

Я легко мог поверить, что Зильберштейн с энтузиазмом выстроил версию тайного заговора, но эта версия казалась уж больно примитивной, напоминала рассказ Мейера о его пушном бизнесе с Вейссом.

— Довольно смелые выводы из столь скудных фактов, — сказал я. — На чем строится эта версия?

— Не знаю, но у Зильберштейна и Мейера хорошие контакты с Израилем.

— Что это значит?

— Я знаю только, что Зильберштейн несколько дней назад ездил к Мейеру, хотя они вообще-то не общаются друг с другом. Зять Мейера служит в израильской армии.

— Зять Мейера летчик. Откуда, черт побери, он может знать, что тут делают «Аль-Каида» и «Бригада мучеников»?

— Возможно, у него есть связи в «Моссаде».

— И «Моссад», конечно же, велел зятю Мейера предупредить своего тестя о возможных терактах «Аль-Каиды» и «Бригады мучеников» в Финляндии?

— Я говорю только то, что знаю.

— И какое место во всем этом занимает Вейсс?

Эли пожал плечами.

— А что предприняла полиция государственной безопасности, когда вы заявили об угрозах?

— Они обещали организовать охрану синагоги на период визита и обеспечить безопасность министра иностранных дел.

— Ты разговаривал с Силланпяя?

— Да, с инспектором Силланпяя.

— Вы связывались с посольством Израиля или оттуда кто-то связывался с вами?

Эли посмотрел на меня с раздражением:

— Ты что, меня допрашиваешь? Ты хоть и полицейский, но все-таки мой младший брат.

— Я хочу понять, во что ты ввязался и насколько сильно влип. Ты контактировал с посольством?

— Мы вместе с Зильбертштейном один раз встречались с послом и начальником службы безопасности посольства.

— С какой целью?

— Мы проводили консультации о визите министра иностранных дел и подготовке к нему.

— Посол говорил что-нибудь о каких-то связанных с визитом опасностях?

Эли на минуту задумался. По природе он был человеком чувствительным, вполне довольным собой и не хотел рисковать ничем из того, чего достиг. Сейчас речь шла о деле более серьезном, чем случайная связь с женщиной на восточном ковре в офисе или на столе в кабинете.

Он однажды рассказал эту историю в сауне в полицейском доме отдыха, куда мы ездили с ним и одним моим сотрудником. Разговорился не по пьянке, а чтобы придать себе значимость в компании дюжих полицейских. Позже он говорил, что в течение двух недель каждый вечер ходил в синагогу просить у Бога прощения не за свой поступок, а за то, что распустил язык.

— Зильберштейн рассказал, что через «Моссад» — вернее, он не называл «Моссад», а говорил о службе безопасности — поступила информация, будто в Хельсинки проживают арабы, связанные с террористическими организациями, двое из которых подозреваются в организации нескольких взрывов, направленных против евреев. Теперь ты, наверное, понимаешь, почему мы были обеспокоены. Сюда направляется министр иностранных дел Израиля, и в то же время тут скрываются под чужими именами отъявленные террористы, о которых известно, что они приобрели взрывчатку и оружие в России.

— Если «Моссад» знал, что здесь есть террористы, почему же он заодно не сообщил, кто они?

— Возможно, и сообщил, но только полиции государственной безопасности.

Эли посмотрел на свои шикарные часы. Ему их подарила на день рождения жена. Они были вдвое дороже «тойоты» комиссара Тойволы.

— Я обещал быть дома до десяти.

Я знал, что веду себя с Эли грубо. Но хотел выяснить еще одну вещь.

— Когда тебя выбрали заниматься безопасностью общины?

— Это было примерно месяца полтора назад.

— Тогда уже было известно о визите министра иностранных дел Израиля, да?

— Да. Для подготовки такого визита требуется несколько месяцев, поскольку…

Эли был неглуп. Он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Почему ты спрашиваешь? Ты считаешь, что все это было спланировано, чтобы…

— Спокойной ночи, Эли.

Я вышел из машины и захлопнул дверь.

Прошлой ночью я спал всего несколько часов, да и то неважно. Я устал.

Сделал себе бутерброд с яйцом, несколько мгновений послушал Билли Холидея и заснул. Этой ночью я не играл в настольный теннис с красивой израильтянкой в военной форме, нет, я играл с Кармелой Мейер. Она была без одежды, и игра ей плохо удавалась. Я подрезал мячик резким ударом, и он застрял между дынек Кармелы. Именно в тот момент, когда я извлекал его из грудей, в которых мяч накрепко засел, зазвонил телефон. Моя рука как раз заполнилась телесами Кармелы. Я не хотел просыпаться. Но звонивший был прожженным садистом.

Отвечая, я посмотрел на часы. Десять минут восьмого. У меня было ощущение, что я не спал вовсе. Звонил Симолин.

— Хорошая новость, есть информация о двоюродном брате Хамида. По телефону сообщили, что Таги снимал однокомнатную квартиру в Каллио. Звонил хозяин квартиры, сдававший ее Таги. Он читал утром «Хелсингин Саномат» и опознал убитого. Я пообещал вскоре приехать.

— Как скоро?

— Могу тебя захватить. Я в Пасиле.

— Спасибо. Через полчаса перед домом.

— До встречи… и сорри, что разбудил.

Глава 14

Квартира, которую снимал Таги Хамид, располагалась в старом многоэтажном доме на улице Тойнен Линья, напротив здания администрации района Каллио. Хозяин квартиры — худой мужчина лет семидесяти — поджидал нас перед домом, сидя в машине. У него был новехонький серебристо-серый «вольво». Он следил за нами глазами, но вышел из машины, только когда мы остановились. На нем был шуршавший при ходьбе спортивный костюм. Он явно не сочетался с представительским классом автомобиля. Под мышкой у него торчала пластиковая папка для документов.

— Харьюмаа? — на всякий случай спросил я.

— Да, а вы, как я понимаю, из криминальной полиции… Я вам верю, но тем не менее на всякий случай я взглянул бы на ваши документы, если не возражаете.

Я показал свое удостоверение, Симолин тоже.

— Речь идет о таких серьезных вещах, что легкомыслие недопустимо.

Он так крепко сжимал свою папку, как будто в ней содержались поистине великие тайны.

Я подтвердил, что он прав. Легкомыслие не имело никаких оправданий.

Харьюмаа принялся перелистывать бумаги в папке, периодически слюнявя палец. По-видимому, он страдал псориазом, поскольку ноготь у него на пальце изогнулся в виде орлиного когтя. Он показал нам договор аренды квартиры, удерживая папку на безопасном расстоянии. Я успел заметить, что экземпляр договора с Хамидом не был подлинником. Похоже, Харьюмаа был состоятельным человеком, который неплохо зарабатывал на сдаче своих квартир.

— Вот он, — сказал Харьюмаа, голос и руки у него дрожали, он отпрянул назад, когда я попытался взять папку в руки.

— Можно посмотреть на него поближе?

Немного помешкав, Харьюмаа приблизился.

Я просмотрел бумагу. Договор был заключен чуть больше двух месяцев назад, и в графе «срок аренды» было указано «без ограничения срока с предупреждением о расторжении договора за два месяца». В качестве залога Харьюмаа затребовал с Хамида плату за три месяца — 1350 евро.

Площадь квартиры составляла восемнадцать квадратных метров.

— Я всегда стараюсь помочь людям, вот и иду на уступки. Это, наверное, последний раз, когда я сдал квартиру иностранцу. Плата за месяц осталась недополученной.

Он посмотрел на меня, как будто прося о сочувствии своей несчастной судьбе.

— Разве залог теперь не останется вам?

— Когда нужно заниматься ремонтом и прибрать за постояльцем, это просто ничтожные деньги. Если бы я мог начать все сначала, то выучился бы на сантехника. Они вечно оставляют клиентов без гроша в кармане.

— Сколько квартир вы сдаете в аренду?

Харьюмаа на минуту задумался, нельзя ли эту информацию отнести к коммерческой тайне.

Отерев лоб, он признался:

— Ну их есть некоторое количество… но налоговая заботится о том, чтобы на этом нельзя было толком заработать. Сплошная суета и хлопоты до поздней ночи, еле добираюсь до дому. А жильцы… это же в наше время просто черти, жалуются по любому поводу. То им холодно, то им жарко, то звукоизоляция не устраивает, то туалет не в порядке. Все не так. И чуть ли не бесплатно еще нужен паркет и окна с тройным остеклением.

Преувеличенная жестикуляция Харьюмаа и его жадность, которая проявлялась даже в голосе, создавали карикатурный образ истинного эксплуататора. Я бы не удивился, если бы он в порыве отчаяния от своих финансовых потерь бросился на землю и посыпал голову пеплом.

— Разве четыре с половиной сотни евро за восемнадцать квадратных метров недостаточно?

— Нужно еще учитывать все те проблемы, которые мне приходится решать. И плюс затраты. И средства, вложенные в квартиру. Уверяю вас, за все это не грех получать побольше. И полегче. Но надо же человеку где-то жить.

— Я это забираю, документ будет вам возвращен в свое время, — сказал я, показывая на договор.

Квартира находилась на втором этаже. Окно выходило на навес для мусорных контейнеров во внутреннем дворе.

— Чудесный вид, — отметил Симолин.

Обстановка в комнате была проще некуда — крохотный стол и два стула с барахолки. Койка имела, похоже, то же происхождение. Она была застелена серым покрывалом. На полу валялись груда книг и радиоприемник со встроенным магнитофоном. Тем не менее квартира не была похожа на жилище студента.

Я протянул руку к Харьюмаа:

— Мне нужен ключ, я верну его сразу после осмотра квартиры.

— Это единственный ключ, и он мне самому необходим. Вечером сюда придет клиент, которому нужно показать квартиру, и он хочет сразу переехать… Каждый день, когда квартира не сдается, стоит денег.

Я выхватил у него ключ.

— Как Хамид узнал о квартире? — спросил Симолин.

— По объявлению в «Хелсингин Саномат».

— Он так хорошо знал финский язык?

— Нет. С ним был товарищ, какой-то родственник, мужчина постарше, который говорил по-фински. Когда я задумался над тем, стоит ли сдавать квартиру иностранцу, он сказал, что живет в Финляндии и у него тут свой бизнес. Он поручился за своего родственника.

— Его звали Али Хамид?

— Да, это был какой-то Али.

— Вы встретились тут? — спросил я.

— Да. Я как раз здесь прибирал.

На мини-кухне были новый холодильник и плита горчично-желтого цвета, на которой стояли сковородка и маленькая стальная кастрюлька. Из крана в мойке капала вода. Харьюмаа заметил это и поспешно закрутил вентиль.

— Воду не закрывают… как будто за нее не надо платить.

Капли продолжали падать, несмотря на попытки Харьюмаа воспрепятствовать ущербу. Подтекала прокладка.

— Я менял ее всего год назад. Заплатил сантехнику немалые денежки.

— Вы не заметили, они приезжали на своей машине?

— Нет, квартиру должен был смотреть другой клиент, и я остался его ждать.

— Их было всего двое?

— Ну да, во всяком случае, здесь никто другой не появлялся.

Симолин окинул квартиру взглядом:

— К квартире прилагается какое-то место в общем подвале или на чердаке?

— В подвальном этаже к квартире относится бокс из металлической сетки и место в погребе для хранения овощей. А на чердаке сушат белье.

— Спасибо за помощь, — сказал я. — Как только можно будет входить в квартиру, мы сразу вам сообщим.

— А как насчет сегодняшнего вечера? — проявил настойчивость Харьюмаа.

— Не получится. Мы сообщим.

Харьюмаа помрачнел, но не ушел.

— На это потребовалось бы не больше десяти минут. Я просто показал бы квартиру. Не забывайте, я ведь сразу проявил готовность помочь полиции…

Симолин взял Харьюмаа за плечо и довольно грубо вывел на площадку:

— Мы сообщим вам.

— Если бы я знал…

Конец фразы Харьюмаа остался за дверью, которую Симолин захлопнул, добавив:

— Еще немного, и я бы применил слезоточивый газ.

Первичный осмотр квартиры мы провели быстро.

В платяном шкафу обнаружились несколько футболок и кальсоны, две пары брюк, серый пиджак, нейлоновая зимняя куртка с капюшоном и пустой чемодан из пластмассы. В карманах не нашлось ничего, даже автобусного билета. В прихожей были темно-коричневые ботинки и вязаная шапочка, на кухне — только самый необходимый инвентарь.

Симолин с удивлением осмотрелся:

— Как человек мог жить, не оставив после себя ни одной бумажки?

Все карманы брюк и курток были пусты. И даже в мусорном ведре ничего не завалялось.

— Может быть, он подготовился к тому, что квартиру будут осматривать.

— Когда его обнаружили, у него при себе тоже ничего не было — ни ключей, ни мобильного телефона. Где же они?

— Поищем повнимательнее, — сказал я.

Минут через двадцать мы уже исследовали все, что было за шкафами и под шкафами, еще раз вытряхнули и прощупали всю одежду, осмотрели все вентиляционные вводы, продукты, холодильник, внутренности духовки, пространство за ней и под ней. Симолин даже снял задние крышки с телевизора и магнитолы и заглянул внутрь. Наши усилия были вознаграждены лишь в совмещенном санузле. Когда я поднял крышку сливного трапа в полу, то сразу наткнулся на полиэтиленовый пакет. Я поднес его к свету. В пакете оказались маленький узелок, упакованный в полиэтилен, деньги, свернутые в плотный рулончик толщиной с указательный палец, и плоский ключ от английского замка.

Деньги были в долларах, сотенные купюры.

Я отнес находку на кухню и разложил содержимое на столе. Взял узелок и отрезал с краю кусочек полиэтилена. Изнутри посыпался белый порошок.

Симолин взглянул на меня:

— Похоже, все-таки версия с наркотиками.

Я подумал мгновение и отверг его предположение. В свертке было от силы граммов десять. Этого порошка хватило бы максимум на личные нужды Хамида, ну, или это была маленькая подработка. Убийства не могли иметь отношения к бизнесу такого незначительного масштаба.

Симолин пересчитал деньги:

— Тысяча долларов.

— Надо вызвать служебную собаку для поиска наркотиков?

— Сначала наведаемся в подвал.

В подвале пахло заплесневевшим бельем и нафталином. Мы нашли нужную секцию, но она была пуста, и на двери даже не висело замка.

Мы вернулись в коридор. Я заметил выкрашенную в серый цвет дверь на другой стороне. За ней находился коридор метров десяти длиной, по обеим сторонам которого располагались пронумерованные двери.

Я нашел пятую, это был номер квартиры Хамида.

Вставил ключ в замок и повернул.

На полу стояла длинная, нейлоновая спортивная сумка. Я расстегнул молнию. Моим глазам открылось с полдюжины завернутых в коричневую промасленную бумагу плиток размером чуть больше сигаретной пачки. Прошла минута прежде, чем я понял, что это.

В свою очередь, темно-зеленую металлическую трубку распознать не составило труда. Это был одноразовый ручной гранатомет. Плитки, завернутые в бумагу, представляли собой пластит. Рядом с ними находились блестящий черный автомат, несколько магазинов, с десяток электродетонаторов и устройство, похожее на часовой механизм.

— Хочешь мира — готовься к войне, — пробормотал Симолин. — Похоже, этот парень планировал небольшую войнушку.

В сумке также оказался карманный ежедневник на английском языке. Я забрал его и запер за нами дверь. Мы вернулись в квартиру к Хамиду, откуда позвонили в саперное подразделение полиции. Я не думал, что взрывчатка представляет собой какую-то опасность, но мне не хотелось везти в Пасилу на нашей машине готовый к использованию гранатомет и мощную бомбу.

В ожидании подкрепления я принялся перелистывать ежедневник. Симолин с любопытством смотрел у меня из-за плеча.

Ежедневник использовался для того, чтобы отмечать встречи, телефонные звонки и прочие текущие дела. Я нашел день, когда Хамид и Харьюмаа заключили договор. Место и время встречи были записаны печатными буквами. В ежедневнике имелись записи и на арабском языке.

Когда я перелистывал календарь, из него выпала сложенная вчетверо бумажка. Симолин поднял ее, мгновение рассматривал, тихо присвистнул и протянул мне.

На листке шариковой ручкой был нарисован план. Место я легко узнал — улицы Лапинлахденринне, Малминринне и Малминкату.

Местонахождение синагоги было обведено.

Я снова открыл ежедневник и нашел третье октября.

Здесь была нацарапана небольшая звезда Давида.

Министр иностранных дел Израиля предполагал посетить синагогу третьего октября.

Глава 15

Количество товара, выставленного в витрине комиссионного магазина, могло натолкнуть на мысль, что целью всей жизни его владельца является коллекционирование старых вещей, а не торговля ими. Мы со Стенман вошли и представились.

— От вас поступила информация относительно убийства в Кераве, — сказала Стенман.

— Как вы сказали? Кафка?

Я знал, какой вопрос будет следующим.

— Нет, Кафка, который держал антикварную лавку на улице Пурсимиехенкату, мне не родственник.

— Нет?

Мужчина средних лет с редкими усиками пытался как-то расставить товар, грудой сложенный на прилавке. У него, по-видимому, была исключительная зрительная память или подробные записи. Вещей тут находилось больше, чем могла бы произвести за неделю пара заводов. Стенман поднесла к лицу продавца фотографию Бена Вейсса:

— Этого человека вы видели позавчера около двух часов?

— Похоже, сегодня славный солнечный осенний денек, — сказал мужчина, посмотрев на улицу через пыльное окно, взял фотокарточку и воззрился на нее через очки с видом близорукого человека.

— Да, очень похож. Они хотели разменять купюру, чтобы заплатить за парковку, но я им сказал, что у меня тут не разменный автомат. Если бы мне платили евро за каждую просьбу разменять деньги, то я мог бы не работать.

— Почему вы говорите «они»? — спросил я.

— Их было двое. Этот человек молчал, говорил другой.

В магазин, испуская сильный запах перегара, протиснулось двое мужчин лет тридцати.

— Здорово всем! Здесь, что ли, покупают и продают, меняют и обкрадывают?

— Если вы по делу, то говорите, что вам нужно, — сказал продавец.

— Есть бумага для самокруток?

— Можно я их обслужу? — спросил у меня продавец.

Я кивнул.

— Сколько?

— Пусть будет пять.

Продавец нашел на полке коробку с папиросной бумагой и положил на прилавок пять упаковок.

— Что-нибудь еще?

Мужчина поднял стоявшую у него под ногами большую сумку и вытащил ярко-красную гармонь.

— Детская гармонь. Фирменная вещь.

Он сыграл на инструменте динамичную трель.

— Нет, спасибо, у меня уже есть две гармони.

— А детская гармошка есть? Изготовлена в стране спагетти.

— Нет, спасибо. Что-то еще?

— Что же вы покупаете, если вам не подходит фирменный итальянский инструмент?

— Пока ничего, сначала надо продать то, что есть. Два евро и пятьдесят центов.

Второй, все время молчавший мужчина вытащил из кармана монеты и отдал точную сумму.

— До свидания, — сказал продавец.

Молчаливый покупатель вышел, другой извлек из гармони звук, который мог бы издать разве что страдающий метеоризмом гиппопотам, и тоже удалился с перекинутой через руку гармошкой. Она походила на свалившееся откуда-то из космоса животное, которому свернули шею.

— Почему вы запомнили мужчину? — спросила Стенман, как только стихли звуки гармони.

— Странные бродяги, — сказал продавец, задумчиво глядя вслед посетителям. — Из-за волос. Они были светлые, но, похоже, крашеные, и, кроме того, этот тип смахивал на иностранца.

— А что вы можете сказать про второго?

— Финн, во всяком случае, он говорил на хорошем финском. Совсем без акцента, ну разве что с едва заметным.

— Как он выглядел?

— Это — вторая причина, по которой я их запомнил. Он говорил как финн, но казался иностранцем. Я подумал, что он татарин или еврей. Тут рядом есть магазин ковров, который держит один татарин, и вот чем-то они похожи. По виду — строгий, серьезный человек.

— Какого примерно возраста? — спросила Стенман.

— Приблизительно лет сорок.

— Как он был одет?

— Аккуратно, кажется, на нем были джинсы, какой-то свитер и пиджак.

— А другой?

— Не помню, вроде так же. Обычно.

— Они разговаривали между собой? — спросил я.

— Нет. Светловолосый все время молчал.

— И значит, вы не разменяли им деньги?

— Нет, из принципа.

— Что было дальше?

— У окна вон лежит всякая мелочевка. Он взял маленькую отвертку и спросил, сколько она стоит. Отвертка стоила евро. Он дал десятку. Ну и на сдачу они получили монеты.

— Вы видели, на какой машине они приехали?

— Белый минивэн. Они припарковались вон там на горке, на Албертинкату.

На улице припекало осеннее солнышко, которое даже мрачные многоэтажки сумело превратить в симпатичные дома. Я расстегнул куртку.

— Хорошо бы понять, что им тут было нужно? — сказала Стенман и огляделась.

— Такие ребята не ездят на экскурсии по городу.

— Попробую угадать. Антикварный магазин Оксбау-ма, на который записан минивэн, замеченный владельцем комиссионки, находится всего в сотне метров… и пушная торговля Мейера почти на таком же расстоянии.

— И кого из них ты подозреваешь?

— Оксбаума. Зайдем по пути к нему переговорить.

Но мы сходили впустую. На остекленной двери висело объявление: «В отъезде».

— Укладывается в схему, — сказала Стенман.

Я немного подумал и сказал:

— Оксанен разыскивает «форд фокус». Поезжай на улицу Тойнен Линья в помощь Симолину. Нужно допросить соседей Таги Хамида и ремонтника. Я съезжу кое с кем переговорить.

Мой дядя Дэннис Кафка был моим самым близким родственником, если не считать брата. Дядя заменил мне отца после его гибели. Он во многом поддерживал нашу семью, не только предоставив маме ссуду на парикмахерскую. Дядя периодически давал деньги на учебу для меня, Ханны и Эли. Мне и Ханне он даже покупал коньки и велосипеды, когда у мамы не хватало на это денег.

Кроме того, он вносил значительные суммы в кассу взаимопомощи и кредитную кассу нашей общины, из средств которых оказывалась материальная помощь бедным еврейским семьям. Этим он заслужил большое уважение у членов общины, хотя и не принимал активного участия в ее жизни.

Больше денег я ценил то, что он общался со мной и с братом. Как и Саломон Каплан, дядя заметил мою застенчивость, но не сдался. Лишь позднее я сумел в полной мере оценить, как много он в свое время дал мне, хотя был очень занятым человеком, обремененным собственной семьей. Дядя разговаривал со мной до тех пор, пока не добивался ответа. Он всегда искренне интересовался мною и ни разу не проявил надменности. С ним можно было говорить о чем угодно.

Один из его детей умер от передозировки наркотиков в возрасте двадцати с небольшим лет, другой уехал в Израиль и теперь получил там гражданство, третий жил в Стокгольме. Жена его умерла лет десять назад.

Мы встретились в парке Сибелиуса. Стильно одетый, седой, с тонкими чертами лица, он шел мне навстречу в светло-серой фетровой шляпе и с тростью, увенчанной серебряным набалдашником, хотя она ему и не требовалась. Дядя был щеголем самую малость — или даже чуть больше.

— Я слышал, ты собираешься в четверг к Эли, — сказал я.

— Приятно, когда о тебе еще кто-то помнит.

Дядя улыбнулся, показывая, что это была шутка. Он знал, что пользуется популярностью в кругу родни, ему поступало приглашений больше, чем он мог принять.

— Но ты ведь сейчас занимаешься крупнейшим в своей карьере делом, зачем же попусту тратишь время на прогулки в парке со своим престарелым дядей?

— Именно поэтому.

Дядя встал и заложил руки за спину. Это была типичная для него поза.

— Не понимаю.

Я рассказал о Зильберштейне, Мейере, Оксбауме и Бене Вейссе.

— Я хочу знать, в чем они все замешаны.

— Ты думаешь, я это знаю?

— Если не ты, то кто?

— Полагаю, все проще, чем ты думаешь, — сказал дядя. — Кто-то обратился к ним за помощью, апеллируя к их еврейству.

— «Моссад», что ли?

— Предположение серьезное, но не невозможное. Визит министра иностранных дел — очень взрывоопасное дело.

— Ты когда-нибудь слышал о проживающих за границей евреях, помогающих «Моссаду»?

Дядя засмеялся:

— Мысли сходятся. Ты в это веришь?

— А ты? Веришь, что в этом участвуют наши?

— И это не исключено, но мне довольно трудно представить, чтобы Мейер или Оксбаум работали на «Моссад», они такие осторожные и чувствительные. Зильберштейн еще куда ни шло, как ты думаешь?

— Их могли попросить о помощи в форме, которая была бы для них естественной. Оксбаума попросили организовать машину и заявить о ее угоне, а Мейера — послужить декорацией для Вейсса. Это не очень сложно. Кроме того, дети обоих живут в Израиле. И это тоже можно использовать.

— После смерти Вейсса они немедленно попали под подозрение.

— Может быть, Оксбаум именно поэтому рванул в отпуск, а Мейер, не исключено, прямо сейчас пакует чемоданы.

— Забавно, не правда ли? — сказал дядя. — Два еврея, рассуждающих о еврейском заговоре.

— Мне не смешно. Кто-то пытается представить дело таким образом, чтобы дать мне отвод из-за моего происхождения, и если так пойдет и дальше, то скоро это случится.

— А ты веришь в то, что по нашей синагоге или министру иностранных дел Израиля действительно готовится удар?

— Во всяком случае, это очень похоже на правду. Сегодня мы нашли оружие и взрывчатку у человека, который связан с историей в Линнунлаулу и у которого были контакты с террористами.

Я знал, что раскрываю дяде секретную информацию, но он был моим единственным родственником, которому я доверял. Кроме того, дядя оставался единственным человеком, который наверняка мог как-то помочь мне.

— И вообще, все может быть именно так, как представляется. Израиль получил информацию о подготовке террористического акта и отправил сюда людей для его предотвращения. Израильтяне вышли на след террористов. В Линнунлаулу произошло столкновение, повлекшее жертвы с обеих сторон.

Дядя остановился и присел на скамейку. Он тяжело дышал. Деревья в парке уже пожелтели, лето было очень сухим. Море между Гребным стадионом и пристанью сверкало на солнце.

— Да, красивая в Финляндии осень. В молодости и я подумывал, не податься ли в Землю обетованную. В пятидесятых годах больше полугода проработал там на строительстве дорог, но мне хватило. Ездил туда три года назад, и все оказалось еще хуже, чем раньше. И вдобавок — эта атмосфера озлобленности. Но больше всего меня беспокоила жара, я никогда не смог бы к ней привыкнуть. Я бы скучал по финской осени и весне, а может быть, немножко и по зиме. После полугода жары и пота я истосковался по холоду. Если холодно, всегда можно одеться потеплее, но если жарко, то никуда не денешься, кроме одежды, с себя ничего не снимешь. Честно говоря, я считаю, что Бог мог бы подыскать для Земли обетованной место получше.

Дядя подобрал упавший на скамейку кленовый лист:

— Удивительное создание Божие. Этот маленький лист красивее любой синагоги. Мне всегда казалось, что когда я просто сижу на скамье в этом парке под дрожащими осенними листьями, то нахожусь ближе к Богу, чем в синагоге, каким бы золотом она ни была украшена.

— Ты поможешь мне? — спросил я.

— Ты подумал о том, насколько далеко ты готов пойти в расследовании, если против тебя будут твои друзья и родственники или люди, которые делают доброе дело?

— Я помню, что я еврей, но прежде всего я финский полицейский.

— Значит, я на твоей стороне.

Я смотрел в морщинистое лицо дяди и не сомневался. Он был на моей стороне.

Дядя уже вышел из того возраста, когда от изумления всплескивают руками или вскрикивают не в силах сдержать свои чувства. Он просто кивнул.

— Ты имел в виду его, когда сказал, что моими противниками могут оказаться друзья?

— Нет. Я говорил вообще. Этот Дан Каплан, он ведь был твоим лучшим другом?

— Да, был.

— И потом уехал в Израиль. Поступил на службу в армию и преуспел на этом поприще. Сын Саломона Каплана, герой ливанской войны. Что он натворил?

Я рассказал все, что знал, о совершенном Даном Капланом в Хельсинки, и о том, что он объявлен в розыск.

— Ты знал, что он здесь?

— Нет, не знал. Дела неважные… у сына Каплана.

— Похоже на то.

— Что ты собираешься делать? — спросил дядя.

— Найти и арестовать его.

Дядя вперился взглядом в женщину, выгуливавшую собаку в паре десятков метров от нас.

— Ты подумал еще об одном деле? Если тут действительно то, что ты предполагаешь, то ты являешься важнейшим лицом во всем расследовании и твои действия интересуют многих. Например, ее.

Женщине было лет тридцать, брюнетка. Одета в кофту с воротником, отороченным мехом, и низкие туфли. В том, что она брюнетка, не было ничего странного, поскольку в окрестностях жило много работников посольств. Когда маленький жесткошерстный терьер покончил со своими делами и метнул несколько раз песком в сторону оставленной им кучки, женщина направилась к нам. Мы замолчали и ждали. Пес остановился у ножки скамьи, и женщина посмотрела на нас. Она была красива, но не столь совершенна, как та израильская девушка в военной форме. Дядя приподнял шляпу, и женщина улыбнулась.

Когда она отошла метров на двадцать, дядя сказал:

— Я гуляю в этом парке почти каждый день уже на протяжении пяти лет и знаю, по крайней мере визуально, всех живущих поблизости владельцев собак. Эту даму я раньше не встречал. Она явно толком не знакома с собакой и не знает ее привычек. Уверен, что это не ее собака.

Если кто-то следил за мной, то делал это профессионально, поскольку я не замечал за собой никакого «хвоста». Машину я оставил на Ауроранкату примерно в том месте, где три дня назад стоял белый минивэн.

Офис Эли — «Кафка & Оксбаум» — располагался в стильных старинных апартаментах. К косяку двери была прикреплена мезуза, миниатюрный латунный ковчег с цитатами из Торы. Других символов иудаизма я не заметил, если не считать фотографии, на которой Эли и Макс были запечатлены с тучным человеком в кипе. Судя по заднему плану, снимок был сделан в Иерусалиме.

Эли занимался в основном юридическими вопросами, связанными с бизнесом, и специализировался на международном договорном праве. Время от времени он вел дела простых людей. По его собственному выражению, он брался за уголовные дела только для того, чтобы не терять квалификации. Его компаньон Макс Оксбаум избрал своей специализацией авторское право.

Эли не было в офисе, но Макс присутствовал. Он читал в своем кабинете толстую папку, и мое появление, похоже, его слегка озадачило.

Макс был в одной рубашке — голубой, в вертикальную белую полоску, — но при галстуке. Черный кожаный ремень утопал в паре десятков килограммов избыточного веса. В молодости он напоминал откормленный вариант Максвелла Смарта.[25] Лысина у Макса появилась еще до сорока, теперь же остатки волос сохранились только над ушами. Как и брат, он носил безумно дорогие часы.

Макс протянул мне руку и сказал:

— Я бы тебе сам позвонил, если бы ты не пришел.

— Зачем?

— Зачем… из-за Бена Вейсса, разумеется. Ты же расследуешь его убийство.

— Кто сказал?

— Мейер… Он был в ужасе. Кто бы мог подумать, что такое случится в Финляндии.

— Я. Такое может произойти где угодно за исключением Диснейленда. Зачем ты понадобился Бену Вейссу?

— Он хотел получить консультацию по практике применения законодательства об авторском праве в Финляндии. Планировал начать производство каких-то финских меховых изделий в Израиле.

— Что он рассказал о себе и своем бизнесе?

— Не много. Прощупывал возможности сотрудничества с Мейером и спрашивал, что тот за человек. Я рассказал, что знал. Он собирался в понедельник вернуться в Израиль. Как-то так.

— Где он останавливался?

— Наверное, в каком-то отеле, не знаю.

Я, в свою очередь, знал, что Вейсс в отеле не жил. Это мы уже проверили.

— Он знал здесь кого-нибудь?

— К сожалению, не могу сказать. Мы виделись всего полчаса.

Я сделал паузу и осмотрелся. Затем снова посмотрел на Макса, продолжая молчать. Макс нервно задергался:

— У тебя еще какие-то вопросы?

— Где твой отец?

— Отец?

— На двери магазина висит объявление, что он уехал.

— Во Франции. У них с мамой небольшая квартира под Ниццей.

— Когда он уехал?

— Позавчера.

— Ну разумеется.

Я встал, собираясь уйти. Остановился в дверях и спросил:

— Кто этот толстый тип на фотографии?

— Где… а-а-а, этот… Беньямин Харарин. Один из самых богатых бизнесменов в Израиле. Строительный бизнес, специальные химикалии и финансы. Мы встречались с ним, когда ездили с Эли в Израиль.

— У вас есть совместный бизнес?

Лицо Макса приняло одновременно хитрое и загадочное выражение.

— Может быть, на данном этапе это лучше не обсуждать.

По дороге в Пасилу я думал о Дане Каплане. Нашу детскую дружбу мы утратили уже годы назад. Когда я встречался с ним в свою прошлую поездку в Израиль около десяти лет назад, мы провели вместе пару вечеров. И хотя нам было весело, чувствовалась какая-то принужденность. Он стал агрессивен и циничен. Несмотря на это, мне было трудно воспринимать его как обычного преступника, охота на которого была просто моей работой.

Арестовать Дана Каплана — не такое просто дело. Он находился в стране под чужим именем, это уже установлено. То, что он не встретился со своими родственниками, даже с отцом, говорило о его желании скрыть свое пребывание в Финляндии. И если Дан в настоящее время служил агентом «Моссада», в чем я был уверен, его поддерживала могущественная организация. Все действия Дана были спланированы заранее, возможности конспирации продуманы.

Тем не менее я был убежден, что Дан все еще находится в Финляндии. Если его направили сюда, чтобы предотвратить теракт, то его работа еще не завершена, а Дан Каплан не из тех людей, кто бросает дело на полпути.

Я нашел Симолина в кабинете у Стенман. Оба повернулись ко мне.

Я спросил, как дела с «фокусом».

— Оксанен как раз этим занимается, — ответил Симолин. — Он любит автомобили.

— Пойдем, покажу что-то, — сказала Стенман.

На мониторе ее компьютера была фотография. Я подошел, чтобы рассмотреть получше.

— Таги Хамид, — подсказала Стенман.

— Где взяли фото?

Стенман увеличила изображение, показался текст на английском языке:

— Получили дополнительную информацию по нашему запросу через Интерпол в службе безопасности Дании, вернее, к нам это поступило через СУПО. Хамид жил там пару лет назад, и у него были связи со многими палестинцами, знакомыми с террористом по имени Исмель Сайед.

Я спросил у Симолина, что удалось узнать у соседей Таги Хамида.

— Сосед видел, как позавчера в квартиру вошли мужчина, похожий на иностранца, и женщина. Это все. Хамид вел тихий образ жизни и редко выходил. Многие жители дома его вообще ни разу не видели.

Я попросил Стенман продолжать.

— С тысяча девятьсот девяносто девятого до две тысячи первого года Сайед жил в Копенгагене, и у него был вот этот поддельный датский паспорт на имя Иссы Шамахдина.

Стенман вывела на монитор первую страницу паспорта. На фото — мужчина средних лет с вьющимися волосами и пушистой бородой, очки в толстой оправе. Уже простое бритье совершенно меняло его облик.

— Тамошние ребята предполагают, что у него могло быть несколько датских паспортов. Если он в Финляндии, как думают датчане и израильтяне, то, вероятно, использует эти паспорта и тут. Невероятное совпадение — Хамид прибывает из Дании в Финляндию в то же самое время, что, по-видимому, и Сайед.

— Все эти подозрения, разумеется, опираются только на оперативную информацию?

— Пока что да, — подтвердила Стенман. — По сведениям полиции Дании, Сайед в июне две тысячи первого года ездил в Афины и участвовал в теракте против самолета авиакомпании «Эль-Аль». Лайнер обстреляли одновременно из двух гранатометов, но одна из гранат не попала в цель, а вторая не взорвалась, лишь прошла навылет. В нападении участвовали члены нескольких террористических организаций. Израильтяне вышли на след Сайеда, но в дальнейшем он сумел скрыться. Сайед давно занимается террористической деятельностью. Начал, когда ему было около двадцати лет, и принимал участие в подготовке взрыва в Париже в восьмидесятом году. Бомба была взорвана перед синагогой, три человека погибли, и двадцать получили ранения.

— Будем надеяться, больше он никого не убьет, — сказал Симолин.

— По мне — интереснее всего конец истории, — отозвалась Стенман. — По сообщению датской полиции, у них есть данные прослушки телефонных разговоров, свидетельствующие, что террористы планируют теракт в Финляндии. Организаторами считаются Сайед и Хасан Бакр, который работал на Абу Нидаля.[26] Бакр спланировал десятки взрывов. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом двое террористов Абу Нидаля, вооруженные автоматами и гранатами, совершили нападение на синагогу в Стамбуле. Двадцать один еврей погиб, в том числе трое раввинов. Считается, что теракт спланировал Бакр. Чаще всего он нападает на предприятия, которыми владеют евреи, еврейские рестораны, синагоги и подобные объекты.

Стенман сделала паузу.

Я был уверен, что основную часть своей информации Дания получила от Израиля и СУПО знала об этом. Если СУПО хотела дополнительных сведений, ей необходимо было напрямую иметь дело с «Моссадом». Единственно, чего я не понимал, — зачем СУПО было играть в кошки-мышки с нами?

— У датчан есть и фотография из паспорта Бакра? — спросил я.

— Нет. И отпечатков пальцев ни того ни другого тоже нет.

— Тогда все было бы слишком просто. А о погибшем под поездом ничего нового?

— Отпечатки пальцев переданы в Интерпол, но никакого ответа нет. Могу их потеребить, — сказал Симолин.

— Да, попробуй.

Еще некоторое время я пытался переварить гору информации, которую на меня вывалила Стенман.

— То есть мужчина, который ждал Сайеда в «ситроене», мог быть Бакром?

— Мы тоже об этом подумали, — согласился Симолин. — И у него есть помощники или, как минимум, одна помощница — та самая женщина.

— Думаю, что женщина финка, — сказала Стенман. — Во-первых, мало у кого из арабок есть водительские права, и, во-вторых, трудно представить арабскую женщину во всей этой заварухе. Кроме того, арабские женщины, как правило, приезжают в Финляндию вместе со своими семьями. Надо искать араба, проживающего в квартире у своей подруги.

— Ты не запрашивал информацию у телефонного оператора? — спросил я Симолина. — Может быть, квартиру получится вычислить по входящим звонкам на номер автомастерской Хамида и на его домашний телефон.

— Если преступник звонил из квартиры, — добавил Симолин.

Из коридора донеслись торопливые шаги. Оксанен влетел в кабинет, на ходу дожевывая пиццу, в другой руке он держал банку лимонада без сахара.

— Думаю, я нашел машину.

Кажется, Оксанен впервые в жизни увлекся не только ралли, но и работой.

— Пришлось потрудиться, но в конце концов получилось. Я выяснил, что имел в виду этот тип, когда говорил про цвет «фокуса», что он как юбка у старой бабки. Довольно редкий цвет, но все равно таких машин ввезено в страну больше четырех сотен. Это ничего не дало, как и логотип «Стокманн Ауто». Кроме того, машина уже после приобретения в автосалоне могла поменять владельца. Помог короткий номер. Таких номеров на «фордах фокусах» в области Уусимаа всего шесть. Одним из владельцев оказался иностранец, марокканец по имени Мурак Лайя. На всякий случай проверил и остальных. Один — преподаватель в училище, другие — охранник в тюрьме, компьютерщик, физиотерапевт и заведующая детсадом. Все сходится только по марокканцу. Машина зарегистрирована на автомагазин в городе Вантаа, но Лайя внесен в систему учета автотранспорта как пользователь. Проживает в Койвукюле. Я объявил автомобиль в розыск, и через четверть часа пришло сообщение из Вантаа. Полицейский патруль обнаружил машину у дома Лайи. Я направил наряд присмотреть за машиной и ее владельцем.

Закончив рассказ, Оксанен откусил кусок пиццы и отпил из банки.

Я спросил:

— Ты успел выяснить, чем занимается Лайя?

— В разрешении на пребывание указано, что он работает на заводе по производству красок в Вантаа. И на нем висит условный срок за наркоту.

— Передай данные на него Карвонену и сообщи об оружии, найденном у Хамида. Пусть «медведи»[27] за ним съездят.

— Карвонену из «Медведя»? — спросил Оксанен.

— Да. Этот парень может быть опасен. Он должен знать кого-то — Бакра, Сайеда или Хамида, а может, и всех…

— У меня тут есть дело… Я думал, что…

У Оксанена зазвонил телефон. Он откусил еще пиццы и извлек телефон из кармана куртки с логотипом производителя автомобильной резины. Затем поставил на стол банку с напитком и переложил оставшуюся пиццу в левую руку. После завершения этой сложной комбинации он наконец ответил на звонок.

Послушав несколько секунд Оксанен заорал:

— Дьявол! Да ты что… Оставайтесь там, я сейчас пришлю людей. — Все повернулись к Оксанену, из которого только что искры не сыпались. — Какая-то женщина только что вошла в квартиру к Лайе, и в тот же момент квартиру разнесло взрывом в полное дерьмо.

Глава 16

Оксанен даже не предполагал, насколько точна была использованная им метафора. Когда мы прибыли на место, пожарные уже сматывали шланги. На месте происшествия стояли две «скорые помощи», и местная полиция выставила оцепление.

Я вошел в оцепленную зону и увидел последствия взрыва. Это был панельный дом семидесятых годов. Во дворе находились парковка, песочница и качели, навес для мусорных контейнеров, несколько сосен представляли дикую природу. С десяток окон были разбиты, осколки стекла и щепки валялись по всему двору. Понять, в какой именно квартире произошел взрыв, было нетрудно. На сосне перед ней болталась тряпка, по-видимому еще недавно служившая покрывалом, а по стене над окном на несколько метров поднимался язык из копоти. Я подошел к начальнику пожарного расчета и представился.

— Внутрь заходить еще нельзя. Там могла остаться взрывчатка, квартиру и автомобиль сначала должны обследовать взрывотехники.

— Жертвы есть?

— Одна. Женщина, которая зашла в квартиру. Взрывная волна в основном пошла в верхнюю и нижнюю квартиры, но, к счастью, в это время в них никого не оказалось. В соседней квартире находилась женщина, ее отправили в больницу для осмотра.

— В каком состоянии квартира, где произошел взрыв?

— Здорово пострадала. Все вещи разметало, но стены и потолок целы, в полу дырка сантиметров двадцать диаметром. Тело в таком состоянии, что опознавать там нечего.

— Какова примерно мощность взрыва?

— Трудно сказать, поскольку взрывов было несколько. Сначала прогремел один сильный, а вскоре после него — еще несколько приглушенных. Мы обнаружили признаки, указывающие на то, что взрывались гранаты. Там было еще и стрелковое оружие — как минимум, один автомат и патроны. Поэтому я отдал распоряжение обследовать квартиру, прежде чем кого-либо туда пускать.

Ко мне подошла Стенман:

— Полицейские, которые видели взрыв, ждут в машине. Пойдешь поговорить?

Я поблагодарил пожарного и проследовал за Стенман.

Притихшие полицейские сидели в салоне микроавтобуса. Я поздоровался с обоими за руку.

Полицейский постарше, с лысиной, кратко рассказал, что произошло.

— Бомба взорвалась сразу, как только женщина вошла в квартиру? — спросил я.

— Нет. Сначала в квартире зажегся свет, потом прошло пять, ну, максимум, десять секунд, прежде чем рвануло… Через несколько секунд последовало еще не меньше двух взрывов, но не таких сильных. Весь хлам вылетел наружу еще при первом взрыве.

— Вы знали, за какой квартирой надо следить?

— Разумеется. Нам приказали сторожить машину и квартиру, а при необходимости задержать подозреваемого… если он попытается уехать на машине.

— Откуда пришла женщина?

— Оттуда. — Полицейский помоложе указал на торец дома. — Мы и сами оттуда же приехали. Всего в пятидесяти метрах за домом находится оживленная улица, по которой ходит местный автобус.

— То есть она пришла пешком, не на машине приехала?

— Если на машине, то она оставила ее где-то дальше.

— У нее было что-то с собой? Она несла сумку или еще какие-то вещи?

— На плече была сумка. Белая кожаная сумка.

— А больше никого во дворе не было?

— Во время взрыва? — спросил лысый полицейский.

— Да.

— Нет, почти наверняка никого. Незадолго до этого на качелях были две маленькие девочки, но их позвали домой.

«Позвали». Слово из каких-то ушедших времен. Сейчас мать скорее позвонит ребенку на мобильник, чем пойдет на балкон его звать.

Дверь машины открылась, внутрь протиснулся Симолин.

— Там еще один посетитель.

Силланпяя залез в микроавтобус и уселся рядом со мной.

— Вечер добрый. Инспектор Силланпяя из полиции государственной безопасности, я хотел бы выслушать все еще раз.

Полицейские повторили все то, что уже рассказали мне. Я не стал дослушивать по второму кругу и вышел из машины. Вряд ли Силланпяя додумался спросить о чем-то, что не пришло в голову мне. Через пару минут из машины вышел и он.

— Похоже, настало время объясниться, — сказал он и изобразил подобие улыбки. — Твой шеф уже отпустил мне грехи, поэтому будь ко мне снисходительнее. Прими во внимание, что это очень непростое дело.

— О каком деле ты говоришь?

Силланпяя жестом предложил мне отойти в сторонку.

— Ты уже знаешь, что мы всего неделю назад получили оперативную информацию, что в Хельсинки гостит пара террористов, относящихся к особо опасным даже по международным меркам. Нам сообщили их имена, но толку от этого было не много, поскольку оба скрываются под чужими именами и, скорее всего, используют датские паспорта. Остальные приметы уже устарели, даже отпечатков пальцев нет. Оба долгое время жили в Дании, и один из них, по-видимому, женат на датчанке. Кто-то был прав, сказав, что прогнило что-то в Датском королевстве.

Я подумал, что Силланпяя пытается меня задобрить рассказами о том, что я и без него знаю.

— Скажи что-нибудь новое.

— Эта информация поступила, честно говоря, в самый неподходящий момент, поскольку за пару недель до этого с нами связалось Министерство иностранных дел Израиля и сообщило, что министр иностранных дел Цибильский собирается посетить с визитом еврейскую общину в Хельсинки на Йом Кипур. Министр иностранных дел не хотел придавать визиту статус официального, просто собирался выразить свое уважение общине. Предполагалась только встреча Цибильского с премьер-министром и министром иностранных дел для неофициального обсуждения ситуации на Ближнем Востоке. Нам сообщили, что визит продлится два дня. Одновременно с поступлением информации о визите к нам обратились с просьбой принять группу израильской службы безопасности, которая заблаговременно совместно с нами должна была проверить объекты, которые Цибильский планировал посетить. Это обычная практика, и у нас не было причин для возражений. Пятеро сотрудников службы безопасности побывали здесь неделю назад. Все прошло нормально. Они пробыли тут четыре дня.

— Это от них вы узнали о Сайеде и Бакре?

— О них мы знали и раньше, но получили более свежую информацию. Нам сообщили, что помимо Бакра и Сайеда в Хельсинки находится и гражданин Великобритании Таги Хамид, который ранее приобрел в России оружие и взрывчатку для террористов. Как ни странно, мы легко нашли Хамида. Выяснилось, что в Хельсинки живет его двоюродный брат, получивший гражданство Финляндии.

— Али Хамид, — сказал я.

— Да. У израильтян не было никакой информации об этом «кузене Али», то есть он, по-видимому, не был ни в чем виноват и погиб просто потому, что его родственник ввязался в нехорошее дело, так же как и его работник в автомастерской… Я слышал, что ты нашел часть закупленного Хамидом оружия и пластита.

— Часть?

— По нашей информации, взрывчатки в несколько раз больше и гранатометов три. Возможно, что-то из этого арсенала взорвалось в квартире Лайи. Ведь местонахождение Лайи до сих пор не установлено, так же как и Бакра. Это означает, что наши проблемы на этом не закончились.

— Мы пока не уверены, что под поездом оказался Сайед или Бакр. Мы вообще понятия не имеем, кто это был.

— Израильтяне считают, что это Сайед.

— На каком основании?

— Они не рассказывают. Ссылаются лишь на свои источники.

Мне казалось странным, что Силланпяя легко соглашался верить израильтянам, хотя ему натянули нос так же, как и нам. Было понятно, что израильская спецслужба выдает информацию по капле и только в том количестве, которое считает необходимым. Если они хотят играть, то и я готов поучаствовать, но мне вовсе не хотелось, чтобы Силланпяя раскрывал им мои карты.

— Кажется, не далее чем позавчера ты уверял, что события в Линнунлаулу или в Вартиокюля никак не связаны с терроризмом, — напомнил я.

Тень улыбки промелькнула на лице Силланпяя.

— Начальник полиции и прочее полицейское руководство все время были в курсе, и тактика с ними согласована. Было необходимо соблюдать конфиденциальность. Не забывай, что на следующей неделе приезжает министр иностранных дел.

— Ты сказал, что все сотрудники «Моссада» покинули Финляндию.

— На этот счет можешь быть уверен. Я лично провожал их в аэропорт и усадил в самолет.

— Почему?

— Потому что я и мой начальник хотели быть уверены, что они улетели.

— И что теперь?

— Мы хотим знать, кто стоит за убийствами в Линнунлаулу, и, кроме того, нам надо найти всю взрывчатку до начала визита… Ну и, разумеется, арестовать Бакра, Лайю и помощника.

— Какая информация у вас есть о Лайе?

— Мы знаем, что Таги Хамид с ним встречался. За ним ничего не числится, но мы и не отрабатывали его достаточно серьезно. Несколько раз понаблюдали за квартирой, но затем переключились на поиски Бакра. Это требовало немалых сил.

— У Лайи была подружка?

Силланпяя кивнул.

— Похоже, теперь она заслужила приставку «экс».

— Она может быть той женщиной, которую видели в Кераве в «фокусе» Лайи. А это увеличивает вероятность того, что садившийся в машину мужчина — Лайя или Бакр.

Силланпяя хотел еще узнать, как мы вышли на след Лайи и что мы знаем о нем. Когда я рассказал, Силланпяя протянул руку:

— Ну что, начнем с чистого листа?

Я пожал ему руку, хоть и остался уверен, что Силланпяя не изменил своим привычкам. А возможно у него были иные представления о чистоте, чем у меня.

Около девяти вечера я отправился домой. К этому времени мне было уже известно, что в квартире Мурака Лайи обнаружилось шестьдесят граммов гашиша и двадцать пять граммов амфетамина. По дороге я заказал пиццу. В холодильнике у меня было несколько бутылок пива. Мысленно я уже открыл одну из них. Жить легче, если время от времени доставлять себе маленькие радости.

Я как раз вышел из трамвая на Вискулма, когда зазвонил мобильный. Какое-то мгновение в трубке было тихо, затем я услышал голос:

— Привет, Ари, давно не общались.

Я узнал голос с той же легкостью, что и изображение на записи с камеры видеонаблюдения, установленной на здании парламента. Звонил Дан Каплан, мой объявленный в розыск друг.

— Привет, Дан. Ты все еще в Финляндии?

— Возможно, к сожалению.

— В Хельсинки?

— Возможно. Это правда, что ты меня разыскиваешь?

— Возможно.

— Спрашивай, что ты хотел узнать.

— Где ты?

Дан рассмеялся:

— Не начинай с деталей.

— Расскажи, что произошло в Линнунлаулу. Ты ведь был там?

— Вынужден это признать.

— Как ты там оказался?

— Я был в обществе Вейсса, выполнял роль своего рода телохранителя. Быть может, ты не знаешь, но я покончил с армией и основал охранное предприятие. В частности, работаю телохранителем.

— Почему Вейссу понадобился телохранитель?

— Вейсс приехал в Финляндию — по крайней мере, он сам это говорил — заключить договор на закупку пушнины, и у него при себе было много денег. Мы вместе играем в боулинг, и он неофициально попросил сопровождать его. Вейсс считал, что у меня нет постоянной работы, я в основном отдыхаю, и взял меня скорее за компанию. Он оплатил мне поездку и пообещал еще тысячу долларов сверху.

— Ты не похож на отдыхающего.

— Это правда, не похож.

— Что случилось с Вейссом?

— Обычно старого друга, с которым не виделись больше десяти лет, сначала спрашивают о его делах.

— И как твои дела?

— Не очень хорошо. Командир меня не любил и сделал службу невыносимой, так что мне пришлось уйти из армии. Брак на грани, в остальном все хорошо. Надеюсь, и у тебя тоже.

— Жаловаться смысла нет.

— Я слышал, что ты все еще холостой. Как поживает та сексапильная рыжая девчонка, с которой ты приезжал в Израиль? Ее вроде Хели звали.

— Расстались в плохих отношениях.

— Телефончика не осталось? Как вообще на личном фронте?

Я сказал, что последние два года довольствуюсь случайными связями.

— Ари, я всегда говорил, что ты удивительный человек. Когда в прошлый раз…

— Что случилось с Вейссом? — перебил я.

— О’кей, вернемся к делу. Вейсс был помешан на физкультуре и в семь утра отправился на пробежку. Я, разумеется, должен был его сопровождать. Мы бежали по берегу залива Тёёлё и где-то в полусотне метрах от моста в Линнунлаулу увидели двух дерущихся мужчин — так нам, по крайней мере, показалось. Один лежал на земле, а другой его удерживал. Затем этот тип вскочил и пнул лежащего на земле с такой силой, что тот покатился со склона. Когда нападавший бросился прочь, мы побежали за ним. С моста я увидел, что скатившийся со склона мужчина лежит на земле в крови.

— Он был жив?

— Я не успел понять, потому что Вейсс помчался догонять убегавшего и схватил его на мосту. Надо было спешить. Когда я подбежал, мужчина пытался достать оружие. Я извлек свой пистолет быстрее и направил на него. Он был смуглый, походил на араба. Этот тип психанул и перепрыгнул через перила на защитный козырек моста. Одновременно с севера подходил поезд, мужчина качнулся и упал под него…

За несколько секунд я успел обдумать слова Дана. Придраться вроде было не к чему.

— Мы заметили, что на другой стороне моста стоял мужчина арабской внешности. Вейсс был из тех людей, что долго не раздумывают, он бросился к этому человеку. Тот рванул прочь, Вейсс за ним. Я, разумеется, побежал вслед, поскольку опасался, что Вейсс ввяжется в новые проблемы… Должен заметить, что физическая форма у меня уже не та. Когда я добежал до парка, Вейсс почти догнал убегавшего. У обочины стояла машина, за рулем кто-то сидел. Убегавший от Вейсса остановился, посмотрел удивленно и достал пистолет. Он навел оружие на Вейсса и заставил его сесть на заднее сиденье автомобиля. Как раз в тот момент, когда я подбежал, машина сорвалась с места… В общем, это все. Паршивая история. У Вейсса осталась жена и трое детей. Я хорошо знаю его жену… Попробуй поставить себя на мое место — каково мне будет ей об этом рассказывать, когда я сам там был.

— О Вейссе после этого приходила какая-то информация?

— А почему она должна была приходить?

— Если его похитили, то для этого, надо полагать, существовала причина. Выкуп или еще что-то.

— Думаю, причина была на редкость простая. Он что-то сказанул и дорого за это заплатил.

— Почему же настолько дорого? Ты знаешь, что с ним произошло?

— Ну, вряд ли его сначала похитили, а потом били по голове и приговаривали: проваливай поскорее домой, парень.

— Расскажи про машину.

— Зеленый «ситроен», пикап. С финскими номерами. Теперь ты, разумеется, спросишь про наш маршрут, почему я не обратился в полицию…

— Почему ты не обратился в полицию?

— У меня с собой не было мобильного телефона, и я несколько минут анализировал, что, собственно говоря, произошло. Больше всего меня удивляло то, что мы оказались на месте именно в тот момент, когда убивали этого типа. Маршрут выбирал Вейсс. Он составил его по карте в телефонном справочнике перед тем, как мы вышли из дома, и куда-то позвонил. Разумеется, я подумал и о том, почему же Вейсса похитили.

— И к какому выводу ты пришел?

— Что он ввязался в какой-то криминал — отмывание денег или нечто подобное, может быть, даже в торговлю наркотиками — и что ему надо было встретиться с тем типом, которого убили. Вейсс был замкнутым человеком.

Один знакомый полицейский советовал не иметь с ним дел. И мне стоило прислушаться к его совету. У Вейсса были деньги, он жил на широкую ногу, даже слишком широкую по сравнению с размерами своего бизнеса.

— Мейер утверждал, что вел с Вейссом переговоры о поставках пушнины.

— Мейер уже совсем старик. Вейссу не составило труда поймать его на крючок, чтобы обеспечить себе маскировку. Его забавляло, как Мейер вцепился в сделанное ему предложение. Поверь, Мейер был только декорацией.

— Почему же ты не спросил у Вейсса прямо, чем он занимается?

— Я спросил. Он рассмеялся и сказал, что занимается бизнесом, пушниной, и собирается разбогатеть на этом.

— Он встречался еще с кем-то, кроме Мейера?

— Консультировался с Максом Оксбаумом в конторе твоего брата.

— И по какому вопросу?

— Понятия не имею. Я ждал его на улице.

Я задумался на мгновение. По степени достоверности стройная история Дана походила на ловко скроенный из полуправды рассказ умелого враля. Дан предугадал мой следующий вопрос и сказал:

— Когда я все обдумал, то решил, что самое разумное — не обращаться в полицию. Я позвонил в израильское посольство и рассказал все или почти все. Они обещали сами связаться с полицией.

— С кем именно ты разговаривал?

— С начальником службы безопасности по имени Клейн. Я вообще не понимаю, почему мне надо бояться делишек Вейсса, если я с ними никак не связан. Я рассказал, что у меня в Израиле свое охранное предприятие. Там этот бизнес очень строго контролируется, требует разрешений… малейший компромат, и отберут лицензию. А смерть Вейсса — нечто большее, чем мелкий компромат. И еще одна небольшая проблема: я нахожусь в Финляндии по чужому паспорту, да и на оружие у меня нет разрешения.

— По чужому паспорту? Почему?

— Я подозревал, что Вейсс может впутать меня в какую-нибудь историю. У меня есть друзья в «Моссаде», и достать паспорт было не трудно. С другой стороны, я сначала вообще не хотел ехать, но Вейсс пообещал хорошо заплатить. Деньги на деревьях не растут. Честно говоря, бизнес у меня в полном дерьме. Эта тысяча долларов мне была больше чем нужна.

— Ты сказал, что вы были тут в деловой поездке, но почему-то не жили ни в одном отеле. Это уже установлено.

— Вейсс договорился о квартире с каким-то своим знакомым. Только не спрашивай адрес.

— А зачем ты мне позвонил?

— Ты расследуешь это дело. Теперь знаешь, как все было на самом деле. Ты полицейский и должен знать, что наиболее разумное объяснение обычно и является правильным. Вейсс ввязался в теневой бизнес и сделал нечто такое, что кому-то не понравилось.

— В любом случае ты объявлен в розыск. И я хочу дать своему старому другу самый лучший совет из возможных. Тебе нужно явиться ко мне.

На мгновение повисла пауза.

— Я не смогу прийти. Не обижайся, Ари.

— Значит, мне придется тебя найти и арестовать, а это уже паршивое дело.

В голосе Дана появилась дразнящая интонация:

— Помнишь, как в детстве играли в бандита и полицейского? Ты ведь ни разу не смог меня поймать. И когда писали секретные записки, я всегда находил твои письма, а ты мои — никогда.

— Я уже большой мальчик.

— Как и я.

«Скорая помощь» с воем появилась со стороны улицы Исо Рообертинкату. Когда она поравнялась с улицей Ратакату, я услышал голос, как будто повторенный эхом. Потребовалось мгновение, чтобы я понял, что происходит, и бросился бежать навстречу «скорой».

Я остановился на площади. На углу Исо Рообертинкату стоял мужчина и смотрел на меня. Между нами оставалось метров сорок. Мужчина махнул рукой и исчез за углом.

Я бежал изо всех сил, но этого было недостаточно. Когда я домчался до угла, то заметил фигуру, мелькнувшую на Фредрикинкату. Я добежал и до этой улицы, но уже никого не увидел. Мне оставалось только остановиться. Согнувшись и пытаясь отдышаться, я принял решение вновь заняться физкультурой.

Я поплелся в сторону Булеварди, хотя знал, что проиграл. На углу Булеварди мой телефон зазвонил. Я ответил, все еще с трудом дыша.

— Хорошо соображаешь, — сказал Дан. — Ты продвинулся в своем развитии, но, к счастью для меня, находишься в неважной форме. Впрочем, в беге ты никогда особенно не отличался.

— Моше маньяк! — выругался я в трубку.

Дан рассмеялся:

— В следующий раз будь осторожней. И все-таки мне хотелось повидать тебя. Спокойной ночи.

Глава 17

Дан Каплан, кто ты и чем занимаешься? Я повторял эти вопросы, обращаясь к самому себе, и не находил ответа.

Я сидел на берегу в парке Кайвопуйсто, в лицо мне дул бодрящий ветер со стороны Таллина. Самые высокие волны перехлестывали через край набережной и пытались прорваться на тротуар. Свет маяка в крепости Суоменлинна расчищал небо над морем.

Когда мне было всего несколько лет, отец часто возил нас с Эли по воскресеньям на машине в Кайвопуйсто и мы гуляли по берегу. У него был бледно-зеленый «форд таунус», и отец им очень гордился, хоть автомобиль и принадлежал отцовскому работодателю. Мы шли от ресторана «Клиппан» до набережной Хернесаари, и отец покупал нам и себе мороженое. Помню, как мы скармливали уткам оставшуюся от сахарной трубочки вафлю и однажды я свалился в воду, общаясь с пушистым утенком.

Иногда, правда, мне казалось, что я придумал все это или просто слышал рассказы о прогулках от Эли.

Однажды я спросил его об этом, и он утверждал, что не помнит никаких воскресных прогулок. Уверен, что он соврал, хотя и не вижу для этого никаких причин.

Мимо с включенными на полную мощность динамиками проехало старое американское авто. Внезапный шум вызвал раздражение, поскольку на мгновение заглушил звуки ветра и волн и сбил меня с мыслей…

Звонок Дана был как раз тем вызовом, которые он любил в прошлом и склонность к которым сохранилась у него и после сорока. Я не знал, что мне думать об этом. Я встал и подошел к самому краю набережной. Волны били в каменную стенку. Это завораживало так же, как если долго смотреть на языки пламени.

Рассказ Дана заполнял несколько лакун, которые оставались у нас в связи с событиями в Линнунлаулу, да и в целом был похож на правду. Кроме того, он вписывался в полученную нами информацию о причастности Таги Хамида и Лайи к наркоторговле. Тем не менее он не объяснял, почему в квартире Хамида оказались оружие и взрывчатка. С трудом верилось, что наркоторговец заодно был поставщиком оружия для террористов.

Рядом со мной, блеснув фарами, остановился автомобиль. Я бы предпочел еще какое-то время побыть наедине со своими мыслями, вперившись взглядом в волны, и после этого отправиться домой спать, но меня ждала работа. Я уселся рядом с Симолином.

Хусейн, брат Вашина Махмеда — рабочего, убитого в автомастерской Али Хамида, — вечером позвонил в дежурную часть полиции и сообщил, что хочет побеседовать со следователем. Дежурный связался с Симолином, который позвонил мне и затем Хусейну и договорился о встрече. У брата убитого была пиццерия на набережной Хиерттониеми.

На Махмеда следствие сразу не обратило особого внимания по совершенно рутинным причинам, то есть просто потому, что с самого начала было ясно — объектом нападения являлся Хамид. Я поручил Оксанену съездить на квартиру Махмеда и связаться с родственниками, но не знал, сделал ли он это.

Мы не сразу нашли пиццерию в лабиринтах нового спального района. Раньше здесь находились нефтяной порт и громадные нефтехранилища.

До закрытия оставалось минут двадцать, и в пиццерии сидело всего двое посетителей. Брату Махмеда было на вид лет тридцать пять. Лицо с крупными чертами, загрубелая кожа.

Он проводил нас за столик в сторонке и спросил, не хотим ли мы перекусить за счет заведения. Мы поблагодарили и отказались.

Хусейн Махмед сел напротив нас. На нем была футболка с короткими рукавами и логотипом пиццерии.

— Я уверен, что это дело связано с наркотиками. Мой младший брат говорил мне об этом множество раз.

— С наркотиками? — удивился Симолин.

— Хамид, человек, у которого работал Вашин, по-крупному продавал наркотики. У него был большой бизнес.

— Что ваш брат об этом знал?

— Он видел, как туда приезжали двое французов очень бандитского вида. Хамид испугался, поскольку у него не было достаточной суммы денег, и эти люди очень сильно разозлились. Они говорили на арабском, и Вашин слышал, что речь шла о деньгах. Эти парни сказали, что Хамиду будет очень плохо, если он не достанет денег.

— Когда это было?

— За две недели до того, как его убили.

— Вы считаете, что его убили эти визитеры?

— А кто же еще?

— Постарайтесь вспомнить, что еще вам рассказывал брат, — попросил Симолин.

Последние посетители покинули пиццерию. Хусейн помахал им рукой.

— Когда те люди ушли, Али позвонил своему кузену и сказал, что необходимо где-то достать деньги… Затем он добавил, что израильтяне не согласны дать еще денег.

— Али употребил именно слово «израильтяне»? — спросил я.

— Брат сказал, что израильтяне. Али говорил на арабском.

Я обдумал услышанное. Неужели Дан говорил правду и Бен Вейсс действительно финансировал наркоторговлю? Но какого дьявола наркоторговцы планировали теракт в синагоге?

— Что было дальше?

— Брат хотел уйти от Али, но не нашел другой работы. Он собирался накопить денег и открыть собственную автомастерскую, а затем привезти себе из Ирака хорошую жену. Брат был честным и трудолюбивым человеком.

Хусейн помрачнел.

— А как он устроился на работу к Хамиду?

— Через меня. Хамид говорил мне, что ищет хорошего автомеханика. Мой брат тогда работал уборщиком. Он учился в училище на автомеханика. Хамид взял его на работу. Теперь я простить себе не могу, что устроил его на это место.

— И сколько времени он проработал у Хамида?

— Больше полугода.

— Вы хорошо знали Хамида?

— Не особенно. Иногда разговаривал с ним, когда встречались в общине.

— А его двоюродного брата Таги?

— Его я вообще не знал. Брат говорил, что он тоже торгует наркотой. Он был нехорошим человеком.

— Откуда ему было известно, что Таги Хамид продает наркотики?

— Не знаю, но он говорил.

— Где Вашин жил?

— У него была комнатка за автомастерской. Иногда жил у меня, но вообще-то он все время искал себе квартиру.

Я вспомнил каморку за стенкой автомастерской. В ней обнаружили чемодан с одеждой и какие-то личные вещи. Все это осмотрели криминалисты.

— У вашего брата была подруга или друзья?

— Нет, он все свободное время проводил дома или учился и еще навещал общину. Он не любил дискотек и терпеть не мог сидеть в баре.

— Почему Вашин не обратился в полицию? — спросил Симолин.

— Не решился. У Хамида было гражданство Финляндии, и он взял его на работу. Вашин боялся, что ему не поверят в полиции и убьют свои же. Хамид был опасным человеком.

— Ваш брат видел впоследствии этих французов?

— Нет. Он заходил сюда за два дня до гибели. Сказал, что слышал, когда находился в своей каморке за мастерской, как Таги сообщил Али, что договорился с кем-то о встрече на мосту. Мой брат не понял, о каком мосте они говорили. Таги сказал, что друзья придут туда и все решат, а после этого им не надо будет больше ничего бояться.

— Друзья? Ваш брат понял, что имел в виду Таги?

Мужчина не ответил. Вдруг он вспомнил о чем-то и крикнул на кухню:

— Эйя! Поди сюда!

Из кухни показалась женщина лет тридцати в поварском халате.

— Эйя — моя жена… Расскажи полицейским, что ты видела.

Стеснение промелькнуло на лице женщины, но затем она подошла к нам.

— Я видела, как Али Хамид встречался с сотрудником полиции государственной безопасности неподалеку от «Итякескуса». Этот мужчина вышел из машины Хамида как раз в тот момент, когда я проезжала мимо на велосипеде.

— Откуда вы знаете, что это был сотрудник полиции государственной безопасности?

— Раньше я работала вместе с его женой. Я видела ее с мужем, когда летом торговала на блошином рынке в Хиеталахти. У него легко запоминающаяся внешность.

— И как зовут его жену?

— Ирма Силланпяя.

Глава 18

Иногда во сне мысли упорядочиваются. Теперь же мне казалось, что они, наоборот, все перемешались. Когда я проснулся в семь, то в первую очередь подумал о Вивике Мэттссон, как будто, пока я спал, она пробралась ко мне в голову и только ждала моего пробуждения.

— Вивика Мэттссон, — пробормотал я вслух, когда брился.

Оставалось лишь признать, что эта женщина произвела на меня впечатление.

Я часто думал о ней и даже прикидывал разные способы сойтись поближе. Самым простым вариантом было встретиться под предлогом проверки, могла ли она слышать с моста крики «Моше маньяк» или «Мухаммед маньяк».

Один мой бывший коллега нашел свою нынешнюю жену, допрашивая ее по поводу одного случая, связанного с рукоприкладств ом. Он раздул из мелкого происшествия целое дело и навещал ее для взятия показаний, пока наконец не получил приглашение на кофе. Другой знакомый полицейский женился на разыскиваемой им правонарушительнице, а еще одна супружеская пара возникла, когда констебль из Отдела по борьбе с преступлениями против личности искал квартиру, из которой лучше всего наблюдать за засевшим в доме напротив и отстреливавшимся преступником. Теперь он может ежедневно вести наблюдение за местом преступления из окна своего дома.

Я открыл форточку и высунулся, чтобы понять, какая сегодня погода. Туман и промозглость. Из окна был виден дом напротив, люди занимались своими утренними делами. В одном из окон мужчина в майке глубокими затяжками добивал сигарету. Затем он раздавил бычок о подоконник и щелчком отправил его на улицу.

Воздух был напитан влагой, и я надел куртку. Краем глаза заметил, как слева открылась дверь автомобиля. Я резко обернулся.

— Кафка!

Меня окликнул начальник службы безопасности израильского посольства Клейн. Я подошел к машине.

— Найдется минутка выпить кофе?

Мы зашли в кафе «Вискулман Примула». Клейн взял нам кофе и сел напротив меня. В нем не было и капли той лихости, которую предполагала его должность. Покрасневшие глаза и насморк.

— Прошу прощения, что вторгся на вашу территорию. Я хотел помочь. Позвонил инспектору Силланпяя, и он был так любезен… Не ругай его за это.

Я пил кофе, предоставив Клейну возможность высказаться.

— После нашей встречи я обдумал это дело. Вчера я связывался с Иерусалимом и попросил местную полицию подготовить справку о Бене Вейссе. Похоже, что я представил его в прошлый раз слишком безупречным.

Я приподнял брови.

— У Вейсса действительно есть меховой магазин, и он заявил, что отправляется в деловую поездку. Но… По данным, полученным мной из иерусалимской полиции, налоговая служба проверяет коммерческую деятельность Вейсса, и он подозревается в уклонении от налогов и отмывании денег. По оперативным данным полиции у него также имелись контакты с несколькими наркоторговцами очень высокого уровня, которые, в свою очередь, крепко связаны с российской мафией. Ты знаешь, что из России в Израиль эмигрировало много евреев. Среди них имеются и преступники, которые, к сожалению, зачастую продолжают свою криминальную деятельность и на новой родине.

— То есть Вейсс приезжал сюда не за пушниной?

— Похоже на то. Скажу прямо — кто-то в Израиле прохлопал. О Вейссе следовало сообщить нам, чтобы мы могли подготовиться… Мы полагаем, что он должен был передать деньги от криминальных элементов в Израиле для оплаты партии наркотиков. Налоговые органы проверили счета компании Вейсса, и при сверке выяснилось, что следы поступавших на них средств ведут к кое-каким теневым фирмам. Перевод денег осуществлялся через множество подставных компаний.

— Что общего между наркоторговлей Вейсса и террористами ранга Сайеда и Бакра?

— Мы точно не знаем. У нас есть две версии. Мы абсолютно убеждены, что Таги Хамид употреблял и, вероятно, перепродавал наркотики. Возможно, он и Вейсс нашли друг друга именно через них. Таги Хамид употреблял, как минимум, амфетамин и героин. Террористом быть непросто, работа нервная.

Я попросил Клейна продолжать.

— Не исключено, что Сайед или Бакр, а может, и оба каким-то образом узнали об этом, были совершенно взбешены и убили обоих. Уже просто того факта, что Хамид был связан с евреями, оказалось, вероятно, достаточно, чтобы вызвать подозрение у таких людей, как Сайед и Бакр, особенно если учесть, что они в это время готовили террористический акт. По их мнению, Хамид совершил непростительную ошибку, которая ставила под угрозу весь замысел.

— Вы знаете, что они готовили теракт, или это лишь предположение?

— Израильская служба безопасности получила достоверную информацию об оружии и взрывчатке. Кроме того, мы знаем со стопроцентной точностью, что Таги Хамид приобрел оружие в России. Такое оружие, которое можно использовать только при террористическом акте.

Клейн достал из кармана носовой платок и вытер свой текущий нос.

— Извините. Ездил с друзьями на морскую рыбалку и простыл… Другая версия похищения Вейсса — похитители узнали, что он богатый еврейский бизнесмен. У Вейсса было при себе много денег, сотни тысяч долларов. Наличными. Его убили потому, что он был евреем. Таким образом, они добивались трех целей одним ударом: отбирали деньги у еврея, убивали еврея и на награбленные средства приобретали оружие, с помощью которого могли продолжать убийство евреев.

— Есть одно «но», — заметил я. — Мы до сих пор не уверены, что под поездом погиб Сайед, а Вейсса убил Бакр. Ни один из них до сих пор не идентифицирован.

У меня зазвонил телефон. Это был Хуовинен.

Я встал и отошел на несколько метров. Клейн постарался изобразить на лице обиду.

— Где ты? — спросил Хуовинен.

Я рассказал.

— Мурак Лайя, который разыскивается в связи со взрывом в Вантаа, только что явился в полицию в Пасиле. Мы его определили в камеру.

— Еду.

Я вернулся к столу и попытался собраться с мыслями и вспомнить, на чем мы остановились до звонка Хуовинена. Клейн успел раньше.

— По нашей информации, это были Сайед и Бакр. Источник очень надежный. Сайед и Бакр раньше работали вместе и одновременно уехали из Дании. По нашим сведениям, они прибыли сюда. Мы с удовольствием предоставим помощь специалиста при идентификации тел, если это вас устроит.

— Насколько я понимаю, у вас нет их свежих фотографий и даже отпечатков пальцев.

— У нас есть методы.

— Еще о последней версии. Если убийство Вейсса было политическим, почему оно никак не использовано?

— Поскольку все пошло не так, как предполагалось, и один из убийц погиб.

— А что в отношении человека, сопровождавшего Вейсса?

— Вы имеете в виду Дана Каплана, или Йозефа Кайля — это имя, под которым он здесь?

— Откуда вы знаете о нем?

— Вы же понимаете, что это для нас очень щепетильное дело. В принципе, Израиль до последнего защищает своих граждан. Мы полагаем, что Каплан замешан в смерти Вейсса. Если верна первая версия, то он присутствовал здесь для контроля за соблюдением интересов израильских криминальных кругов. Если же правильна вторая версия, то он участвовал в похищении и помогал злейшим врагам Израиля… У вас, финнов, на этот случай есть очень подходящая пословица. Та, где про козла и огород.

— Пусти козла в огород.

— Да, именно. Каплан в данном случае был сторожем этого самого огородика.

— Он разве не служит в израильской армии?

— Служил. Несколько лет назад в армии вскрылись хищения оружия. Каплан был замешан в этом деле, но против него не нашлось достаточно веских улик. Тем не менее он вынужден был уволиться из армии. После этого он создал охранную фирму с сомнительной репутацией.

— У вас есть какое-то объяснение тому, зачем убили Али, кузена Таги Хамида?

— Может быть, и он был вовлечен в торговлю наркотиками или похищение, и когда в это дело оказался втянут Таги, то Али утратил доверие. Или сгоревшая машина была не его или не им арендована? Еще возможно, что Бакр, Сайед или Каплан не хотели допускать никого другого к дележу денег Вейсса.

— Вы знаете, где Каплан?

Клейн снова высморкался.

— Нет. Мы приложим все силы, чтобы помочь полиции Финляндии задержать его, но это пронырливый засранец… и у него много связей со времен службы в армии. Полиция Иерусалима уже годы за ним гоняется, но ей так и не удалось его прихватить.

— Мы проверили все отели в Хельсинки и окрестностях. Каплан и Вейсс в них не останавливались. Вы можете сказать, где они жили?

— Нет, к сожалению.

Я подумал, какие сведения могу раскрыть Клейну. Решил, что ничего не потеряю, если немного нарушу его душевный покой.

— Вейсс поддерживал деловые связи с еврейским торговцем пушниной, он консультировался с еврейским адвокатом, и, наконец, Вейсс с Капланом пользовались машиной, похищенной у еврея — торговца антиквариатом.

— Кровь — не вода. Вы же знаете, что евреи предпочитают иметь дело с евреями.

— Зачем им было похищать машину?

— Они же занимались криминальными делами. Возможно, случайно услышали об отъезде Оксбаума и о машине.

— Я не говорил, что машина была украдена у Оксбаума.

Клейн посмотрел на меня почти с жалостью. Это вызвало у меня раздражение, поскольку напомнило брата Эли за один ход до мата в шахматной партии. Мне легче было получить от него по физиономии, как когда-то в детстве, чем проиграть.

— Добывать такую информацию — моя работа.

— Вы много чего знаете, но ничего из того, что могло бы нам помочь.

— Мы задержим Каплана сразу же, как только он вернется в Израиль.

Я заметил Клейну, что нам от этого не много радости, поскольку Израиль не выдает своих граждан.

— Мы сможем его допросить и, возможно, даже допустить к допросу вашу полицию. Если он замешан в смерти Вейсса, то будет осужден. Израиль — демократическое правовое государство, единственное на Ближнем Востоке, — добавил Клейн.

— Мне нужна свежая фотография Каплана.

— Постараюсь достать.

Клейн, наблюдая за моей реакцией, спросил:

— Это правда, что Каплан — ваш друг детства?

Я ответил утвердительно.

— А теперь?

— Он — подозреваемый в совершении преступления, и я его разыскиваю.

Клейн взглянул на часы:

— К сожалению, мне надо идти, встреча с послом… Хотелось бы верить, что Бакр будет найден и арестован до визита нашего министра иностранных дел. Надеюсь, вы займетесь этим всерьез, он опасный человек.

Клейн поднялся, я тоже.

В дверях я, как бы невзначай, спросил его, есть ли в Финляндии агенты «Моссада».

— Нет… А почему они должны здесь быть?

Не знаю, застал ли мой вопрос Клейна врасплох, но он какое-то мгновение колебался.

— Я не делал ничего незаконного. Просто одолжил машину на пару часов. Это что, преступление?

Лайя рыдал. Он обхватил себя руками, пытаясь сдержаться.

— Я любил Тайну. Если бы я знал, то сам бы зашел туда…

Из глаз Лайи скатилась слеза. Мне не показалось, что он сокрушается искренне.

Мурак Лайя был невысок, возраст — чуть за тридцать. Короткие вьющиеся волосы. Он сидел на бетонных нарах в камере временного содержания задержанных в полиции Пасилы. Мы со Стенман допрашивали его уже почти час. Симолин и Оксанен слушали допрос через наушники, сидя за стеной, и сразу проверяли все, что могли.

По показаниям Лайи все происходило так.

Лайя был знаком с Таги Хамидом. Они встречались в популярном у арабов ресторане и несколько раз там ужинали. Хамид был при деньгах и угощал. Когда он переезжал жить на улицу Тойнен Линья, Лайя помогал ему перевозить вещи на своей машине. Неделю назад Хамид сказал, что его хорошему другу нужна машина на несколько часов, и спросил, не согласится ли Лайя одолжить автомобиль за приличные деньги. Лайя сначала колебался, поскольку подозревал, что машину могут использовать для чего-то незаконного.

Хамид посмеялся и заверил, что бояться нечего. В конце концов Лайя согласился, и Хамид сказал, что приятель, которому нужна машина, позвонит ему сам.

Позавчера ему позвонили. Звонивший говорил по-французски. Он попросил, чтобы Лайя отвез машину в Каллио,[28] оставил ее в определенном месте и приклеил ключи скотчем под бампером. Звонивший обещал вернуть машину на то же место и оставить плату в «бардачке». Так все и произошло.

Человек, который звонил, никак не назвался, и номер на мобильнике не определился. Увидав в газете фотографию Хамида и узнав, что случилось в Линнунлаулу, Лайя запаниковал и задумался, как же ему теперь поступить. Он рассказал об истории с машиной своей подруге, которая убедила его обратиться в полицию.

— А что вашей подруге понадобилось в вашей квартире?

— Я попросил ее взять машину и затем подхватить меня. Ключи находились в квартире.

— Почему вы не забрали их сами?

— Я работал.

— Где?

— На заводе красок… В Вантаа.

— Забудем про машину. У вас в квартире обнаружен гашиш и амфетамин.

Лайя помрачнел. Он, возможно, надеялся, что взрыв и пожар уничтожили наркотики.

— Это только для личного употребления.

— И автомат, и осколки гранаты. Криминалисты уверены, что взорвалась граната или в квартире находилось самодельное взрывное устройство, которое сработало, и детонация привела к подрыву гранаты. Вопрос в том, была ли бомба приведена в действие намеренно, или это случайность.

Лайя, кажется, был искренне ошарашен. На мгновение он застыл с разинутым ртом.

— У меня нет никакого автомата, бомб и гранат, я ненавижу оружие. Те, кто заложили бомбу, подкинули и оружие. Наверное, они хотят, чтобы вы считали меня каким-нибудь террористом или злостным преступником.

— Кто они? Кого ты имеешь в виду?

Лайя вышел из себя:

— Вы что, не понимаете, да тех же, кто убил Хамида, или это тот человек, который одалживал у меня машину.

— Что ты знаешь о них?

— Ничего. Я читал о них в газете. Я не идиот и не верю, что это случайность.

— Ты перепродавал наркотики, в том числе и Хамиду. Судя по всему, ты знаешь кого-то из его компаньонов по бизнесу.

— Я не перепродавал. Одалживал пару раз, но я никакой не террорист. Я бежал из своей страны, спасаясь от насилия, я ненавижу насилие. Я живу здесь семь лет, и Финляндия — моя вторая родина…

— Ты одалживал наркотики?

— У него не было денег, и он сказал, что скоро получит большую партию амфетамина и гашиша. Обещал все отдать… Он так уже один раз раньше делал…

— Хамида убили и на тебя покушались из-за наркотиков?

Лайя мгновение подумал.

— Я уверен, что все это из-за Таги… Он вечно боялся, что с ним что-нибудь случится. Говорил, что если сохранит на руках несколько хороших карт, то сможет остаться в живых. Но не раскрывал, о ком он говорит.

— Что он имел в виду под «хорошими картами»?

— Какую-то важную информацию.

— Он не рассказывал, какую именно?

— Нет, но однажды он поехал на переговоры с каким-то типом и попросил меня заснять эту встречу. Я сфотографировал их, когда они встречались в Кайсаниеми.

— Когда?

— Месяца два назад.

— Где фотография?

Лайя вытер слезы со щек.

— В квартире у Тайны.

— Но это все равно не объясняет, почему тебя пытались убить. Кто мог узнать о фотографии?

Лайя поднял голос, почти срываясь на крик:

— Не знаю, я пытаюсь это понять, но не знаю! Я никакой не мафиози, я обычный человек, если я и нарушил что-то, то совсем чуть-чуть.

— А что, если Таги рассказал кому-то о фотографии, а заодно и о тебе?

— Зачем это ему? Он ведь тоже боялся.

— Он тебе говорил, кого он боялся?

— Однажды мы баловались гашиком, и он говорил что-то такое, но я тогда решил, что это просто бред. Болтал, мол, кто-то считает себя очень умным, но он обведет вокруг пальца всех этих еврейских ублюдков. Сказал, что на хорошую приманку можно поймать по-настоящему крупную рыбу.

— Еврейские ублюдки?

— Ну вообще-то он использовал более грубое слово.

— «Моше маньяк»? — предположил я.

— Вы знаете арабский? — изумился Лайя. — Именно это он и сказал.

— Ты предполагаешь, что он торговал наркотой с евреями?

— Да, но я не уверен на сто процентов. Он все время так осторожничал, так осторожничал.

— А что его кузен Али, у которого была автомастерская? Он тоже был в этом деле?

Лайя кивнул:

— Думаю, Али давал деньги на закупку. Один раз я присутствовал, когда Таги забирал полкило гашиша из автомастерской… Я не знаю, откуда гашиш там взялся.

— У Таги нашли целую гору пластита и оружие. Таги или Али могли готовить теракт?

Лайя провел по глазам, как будто вытирая слезы, но продолжил со смехом:

— Таги? Он всегда говорил, что вопросы веры ему до лампочки, пусть все живут как хотят, лишь бы ему не мешали. Для хорошей жизни ему нужна была красивая женщина, новый «мерс» и уютный домик на берегу моря. Он мечтал о комфортной и беззаботной жизни. Али был такой же, ходил в мечеть молиться, но самым важным считал деньги. Такие люди террористами не бывают.

Квартира подружки Лайи находилась в Тиккуриле.[29] Мы зашли, воспользовавшись ключами, полученными от Лайи. Фотография оказалась там, где и должна, в заклеенном скотчем конверте под хлебницей.

Снимок был сделан в парке Кайсаниеми летом. На заднем плане виднелась оранжерея ботанического сада. Двое мужчин стояли рядом друг с другом и беседовали. Один из них был Хамид. Узнать другого мне оказалось еще проще — Дан Каплан.

С нашей предыдущей встречи прошло уже более десяти лет, и вот теперь я натыкался на него на каждом шагу.

— Почему Хамид хотел запечатлеть встречу с Капланом? — недоуменно спросила Стенман.

— Я не знаю.

— Может быть, Каплан занимался наркоторговлей с Хамидом и тот полагал, что сможет при необходимости шантажировать его этим снимком.

Я, задумавшись, смотрел на фотографию.

— Лайя сказал, что снимок был сделан два месяца назад. У нас нет сведений, что он приезжал сюда в это время. Значит, он пересек границу по поддельным документам, — продолжила Стенман.

Я был готов поверить, что Дан уже не тот человек, каким уезжал из Финляндии, но я не мог представить его наркоторговцем. Мне удалось получить только два объяснения тому, почему он мог встречаться в Финляндии с наркодельцом вроде Таги Хамида, не повидавшись даже с родственниками или друзьями. Клейн рассказал, что Дан был вынужден уйти из армии из-за хищения оружия. Сам Дан сообщил примерно то же самое, только другими словами. Я не верил ни тому ни другому.

Окрестности автомастерской Али Хамида выглядели так же, как и раньше. Осень повзрослела на несколько дней, и деревья подсыпали листьев на крышу автодома. Скоро все завалит снегом, и Яппинен будет, как мышь, прокапывать себе тропинку.

Я постучал в дверь дома на колесах. Стенман стояла позади меня, как всегда изящно одетая. Вместо английской болоньевой куртки на ней было замшевое полупальто. Оно казалось теплым и дорогим, как и сама Стенман. На мой вкус, она выглядела уж слишком аристократично, но все-таки что-то в ней было.

Она мне нравилась.

Я сказал:

— Посмотри в окно.

За окном висела занавеска, но Стенман извернулась заглянуть с краю.

— Да, там кто-то есть.

Я постучал в дверь кулаком. Мои удары звучали скорее приказом, а не просьбой открыть дверь.

— Кто там, черт побери… в такое время…

«Таким временем» Яппинен назвал половину десятого утра — он явно принадлежал к категории сов.

Старик открыл дверь в нижем белье. Волосы взлохмачены, из жилища пахло нужником. Заметив Стенман, он покраснел.

— Если можно, я оденусь…

Он захлопнул дверь. Стенман взглянула на меня с веселым злорадством:

— Вот она — прекрасная и безмятежная холостяцкая жизнь.

— Да, именно такая, — подтвердил я.

Вдруг Стенман задумалась:

— Такая вонь из автодома. Ты заметил…

Я с удивлением взглянул на Стенман. Затем все понял. Отошел в сторонку и позвонил по телефону.

Я закончил разговор как раз в тот момент, когда дверь снова открылась. Яппинен вышел одетым со смоченными водой и приглаженными волосами. Хотя было пасмурно и стоял туман, свет слепил его, и он шурился. Старик осторожно уселся на ступеньки дома на колесах и обхватил колени слегка дрожащими руками.

— Вы говорили, что Али Хамид раньше работал у вас, а потом выкупил автомастерскую?

— Да, купил.

— И во сколько ему обошлась мастерская?

— Ему досталось все оборудование, три подъемника, другие дорогие устройства и все инструменты, полный комплект, да еще в придачу постоянная клиентура. Я получил триста пятьдесят штук в старых деньгах… Это, конечно, цена льготная, как старому боевому товарищу, но я умею ценить настоящих трудяг, а Али был таким.

— То есть примерно шестьдесят тысяч евро.

— Около того.

— И он заплатил все сразу?

— Именно так. У меня есть все бумаги и расписки.

— Откуда он взял столько денег? — спросила Стенман.

— Ну, в банке, наверное… или где теперь берут деньги… У него самого таких денег не водилось, квартиру он снимал, да и такую свору детишек содержать — тоже немало стоит.

— Мы полагаем, что Хамид перепродавал наркотики. Вы когда-нибудь видели у него что-нибудь подобное?

Яппинен быстро глянул на нас. Потом закашлялся и извлек из пачки наполовину выкуренную сигарету.

— Нет… нет… правда.

— Он заплатил вам наличными или перевел деньги на счет в банке?

— Вся сумма упала на счет.

— Хотелось бы взглянуть на квитанцию, — сказал я.

— Сейчас, что ли?

— Да.

— Я сейчас не помню, где она… Давайте поищу ее и позвоню. Если не затруднит, подбросьте меня на «Тебойл», я позавтракаю.

Я посмотрел в блестевшие глаза Яппинена и сменил тактику:

— Я только что звонил кое-куда и навел о тебе справки. У тебя три судимости за преступления, связанные с наркотиками. Употребление и контрабанда.

Лицо Яппинена словно окаменело, затем он сглотнул и произнес:

— Ну, это все старые дела. Когда-то по малолетству..

— Я могу вызвать натасканную на наркотики собаку, и мы обследуем твой дом.

Яппинен побледнел и качнулся, как будто вдруг почувствовал слабость.

— Не стоит. Это что, такое серьезное преступление, если я, старый хрыч, иногда пыхну? Кому это мешает?

— Нас интересует Хамид, а не ты.

Яппинен прикурил самокрутку и сделал первую утреннюю затяжку.

— Он торговал гашишем и амфетамином. Не знаю, сколько чего, но сам я иногда покупал у него понемножку. Али говорил, что сразу с этим завяжет, как только приведет в порядок свои финансовые дела. Он посылал деньги, кажется, всем своим родственникам в Ирак, или где в наше время живут эти самые курды?

— А его двоюродный брат Таги?

— Ну да, этот тоже был в деле.

— Работал ли с ним кто-то еще? Убийства могут быть связаны с наркоторговлей.

— Он говорил, что товар приходит из Испании и Марокко, но я не знаю, у кого он покупал, во всяком случае, не у финнов. Можно я уже…

— Еще один вопрос. Ты видел кого-нибудь в тот вечер, когда убили Али и Вашина? Подумай хорошо, а то можешь здорово ошибиться.

— Две машины… и несколько человек… белый мини-вэн и «пассат».

У меня в кармане лежала фотография украденного у Оксбаума «ниссана». Я показал ее Яппинену.

— Во всяком случае, похож. Номер мне запомнился, JFK-37. JFK — это инициалы того американского президента. А тридцать семь — год моего рождения.

— А что скажешь про «пассат»?

— Темного цвета, дизельный движок. Номеров не видел.

— Но людей-то видели? — поднажала Стенман.

— Сначала приехала белая машина, но я не заметил, когда она появилась. Я увидел ее, когда эти типы уже уезжали. Фонари во дворе слабо светят, так что я толком не разглядел, но слышал, как они разговаривали на каком-то иностранном языке, не знаю на каком. Я подумал, что это какие-то арабские приятели Али и Вашина.

— Вы не запомнили ни одного слова?

— Я днем малость выпил и как раз проснулся. Поэтому голова у меня была дырявая, как сыр. Эти ребята сели в машину и уехали, я больше о них и не задумывался. Сходил на «Тебойл», а когда вернулся, махнул пару пива, чтобы немножко подлечиться, и затем открыл бутылочку «коссу».[30] Почти сразу после этого подкатил «пассат». В нем было двое мужчин. Я видел их, когда они прошли в мастерскую. В это время я отошел за машину отлить и, когда эти парни вышли, слышал, что один из них матерился как заведенный и куда-то звонил. Они осмотрелись, но, к счастью, у меня в машине свет не горел, и они меня не приметили.

— Что именно он говорил в телефон?

— Сказал, что Али убит, и спрашивал, что делать. На том конце, похоже, спросили что-то, потому что он ответил, мол, есть всего два варианта. Потом он сказал, что надо встретиться прямо сегодня и все заново обдумать. Вот и все. Они сели в машину и уехали.

— И что вы сделали? — спросила Стенман.

— Залился винищем и проснулся, только когда вы утром принялись колошматить в дверь.

— Про его денежные дела я ничего не знаю. Он много работал и как мог экономил, считал каждую марку.

Жена Хамида уже отошла от шока. У нее не было другого выхода. Муж погиб, но на ней осталось четверо детей, требовавших заботы и внимания. Дети отправились в школу, и в квартире повисла тишина. На столе в комнате стояла фотография Хамида, перед ней горела свеча.

— Автомастерская стоила шестьдесят тысяч евро, — заметила Стенман.

— Может, он одолжил деньги у кого-то из друзей… В банке он не брал, я узнала бы об этом.

— У вас общий банковский счет?

— Нет. У меня свой счет, а муж давал мне деньги, когда было нужно.

— Вы знаете, сколько денег на счету вашего мужа?

— Знаю. Банк присылает выписки на домашний адрес.

— Вы можете отдать их нам?

Женщина подошла к шкафу в гостиной и вынула из нижнего ящика черную пластиковую папку.

— Здесь все выписки по счету и документы на фирму. Можете забрать.

— Что вы собираетесь делать с фирмой?

— Попробую ее продать.

— Кто ведет бухгалтерию фирмы?

— Я не помню названия, но в бумагах найдете.

На лице женщины вдруг появилось выражение страдания и усталости.

— Как вы вообще собираетесь жить? Мы можем вам как-то помочь? — спросила Стенман.

— Нет, спасибо, я справлюсь, должна справиться. Ради детей.

— Вы не вспомнили чего-то нового, что могло бы нас заинтересовать?

— Нет…

Казалось, женщина все же вспомнила что-то.

— Вот разве что… За два дня до смерти мужа сюда позвонил мужчина, финн, спросил Али. Не представился. Я попросила его позвонить Али на мобильный или в мастерскую, но этот мужчина сказал, что мобильник не отвечает и телефон в мастерской тоже. Он попросил передать Али, чтобы тот перезвонил и что это по поводу аренды машины.

— Он оставил номер телефона?

— Он просто попросил перезвонить.

— Это мог быть клиент автомастерской?

— Нет, Али никому не давал номера домашнего телефона. Он засекречен.[31]

— Что он сказал, когда вы сообщили ему о звонке?

— Ничего, но пошел в другую комнату и позвонил оттуда со своего мобильного.

— Вы слышали разговор?

— Слышала, как он сказал, что не будет больше связываться с этим. И хочет просто предупредить, что больше не сможет помогать. И на этом закончил разговор.

— Почему вы раньше не рассказали нам об этом звонке? — спросил я.

Женщина казалась напуганной.

— Я что-то не так сделала, извините… Звонивший был финном, а вы спрашивали только о его друзьях и человеке, который говорил по-английски или по-арабски.

— Вы знали, что двоюродный брат вашего мужа, Таги, употреблял наркотики?

— Муж рассказывал об этом, он боялся… боялся, что Таги попадется и его тоже приплетут к этому делу.

— Ваш муж знал, у кого Таги покупает наркотики?

— Нет, он сказал, что не хочет иметь с этим ничего общего. Он считал, что употребление наркотиков противоречит Корану.

Стенман села за руль, а я принялся изучать бумаги Хамида. Согласно последней выписке на счету Хамида оставалось чуть больше четырнадцати тысяч евро, приходы и расходы были в целом сбалансированы.

Я просмотрел документы фирмы, но и в них не заметил никаких отклонений. Бумаг на взятие ссуды я не нашел, как и чего-то другого, что объясняло бы, откуда Хамид взял деньги на покупку автомастерской. Среди документов была копия доверенности, выданной бухгалтерской фирме. По справочному я узнал ее телефон и позвонил бухгалтеру.

Он оказался человеком недоверчивым и сам перезвонил мне через коммутатор полиции. На фирму Хамида был оформлен кредит на пятьдесят тысяч евро, займодателем числилась эстонская финансовая компания.

— Как называется?

— «Балтик инвест».

— В документах на кредит есть какие-то имена?

— Как обычно. Имя финансового директора и прочих должностных лиц компании-займодателя… И вот еще название финской фирмы, которая выступила посредником, и имя контактного лица.

— Я весь внимание.

— Адвокатская контора «Кафка & Оксбаум». В качестве контактного лица указан магистр права Эли Кафка.

— Я не отстраняю тебя, но дела фирмы Али Хамида пусть проверит Симолин, — сказал Хуовинен, стоя у окна.

Всегда, когда приходилось принимать непростые решения, он вставал, взглядом проводил инвентаризацию находящихся в помещении предметов и, подходя к окну, неотрывно смотрел в него.

— У следователей по экономическим преступлениям в составе криминальной полиции хорошие контакты с Эстонией, с тамошней полицией и налоговыми органами. Если фирма занималась какими-то темными делами, мы об этом узнаем.

— Откуда Хамид мог узнать о «Балтик инвесте»? — спросил я, обращаясь скорее сам к себе.

— Возможно, эта информация крутится в среде иммигрантов. Если, например, ему не дали кредит здесь, он мог попытаться получить его в Эстонии.

— Жена ничего не знала о кредите. И Хамид не мог предоставить никакого залога.

— Думаю, так принято в этой культуре. А залогом могла служить сама фирма и оборудование. Заем не очень большой. Или кто-то из друзей Хамида выступил поручителем и предоставил гарантии для получения кредита.

Мое представление о кузенах Хамидах, в особенности об Али, уже несколько раз радикальным образом менялось. Сначала он был хорошим семьянином, мусульманином и прилежным трудягой, потом превратился в наркоторговца и стукача полиции государственной безопасности. Я вспомнил также, что о нем сказал Хусейн Махмед: Хамид был опасным человеком.

Если бы в этот хор так гармонично не вписался начальник службы безопасности израильского посольства Клейн, то я был бы уверен, что речь тут идет о заурядной торговле наркотиками.

Глава 19

Дядина квартира занимала треть последнего этажа. Гостиная выходила на море, и меж деревьев был виден Гребной стадион и Морской гребной домик,[32] на причале суетились люди, убирали лодки на зиму. В 1992 году уже в ночь на пятнадцатое октября температура упала до семнадцати градусов мороза, и вода у берега замерзла. Судовладельцы об этом не забыли. Катера заблаговременно вытаскивали на берег и прятали под навесы.

В гостиной находился камин, перед ним стояли курительный столик и два покрывшихся патиной клубных кресла. Кресла пропахли сигарным дымом, хоть дядя и бросил курить уже много лет назад, когда у него усилилась астма. Возможно, он иногда позволял курить гостям, получая возможность хоть как-то прикоснуться к утраченному удовольствию.

Я сидел в кресле и ждал, пока дядя переоденется.

— Ты который бы выбрал?

Дядя держал два галстука — один винно-красный, другой темно-серый.

— Красный.

Дядя повязал красный галстук и улыбнулся собственному отражению, золотые коронки сверкнули в зеркале.

— Готово.

Когда я встал с кресла, он надул щеки и издал свистящий звук.

Я подал дяде пальто.

— Я много думал об этом деле, но могу сказать лишь одно — речь идет об очень серьезных вещах. То, что ты рассказал о своем брате, меня, по правде говоря, не удивило. Я слышал о его бизнесе. Но то, что один из убитых оказался его клиентом, это для меня новость.

— Для меня тоже. И новость крайне неприятная.

— Ты можешь быть уверен, что к убийству твой брат не имеет отношения. Он не рискнул бы впутаться во что-либо подобное.

— Я верю, но, возможно, он и сам не знает, во что ввязался.

— Это может стать интересной темой для обсуждения сегодня вечером, — улыбнулся дядя. — Извини, что я шучу такими серьезными вещами, но Эли и убийство — понятия трудно совместимые.

Я придерживался того же мнения. Поэтому мне было не смешно.

Когда мы приехали к Эли, гости уже собрались. Силья, жена Эли, вышла нас встретить и обняла сначала дядю, а потом меня.

— Замечательно, что смог прийти, у тебя ведь столько работы.

Если бы передо мной посадили целый ряд женщин средних лет и мне нужно было определить, кто из них миллионерша, я бы побился об заклад, что это Силья. Она была брюнеткой с пышными формами и на первый взгляд походила на работницу, которая выполняет работу фермера, решившего отдохнуть. Однако, присмотревшись, можно было обнаружить неброские, едва приметные признаки богатства. Когда у женщины есть неограниченная возможность привлекать к себе внимание, это обязательно в чем-то проявляется. Помимо внешних атрибутов, в ней читалась обусловленная деньгами и не проявляющаяся в каких-либо жестах внутренняя уверенность в себе.

Мне Силья всегда нравилась. Она была дружелюбной, решительной и полной юмора.

Хорошо воспитанные дети — Этель и Лео, которому я приходился сандаком, — тоже вышли поздороваться с нами.

Эли представил дяде Макса.

— Дядя, ты ведь наверняка помнишь Макса Оксбаума?

— Ты полагаешь, я начинаю впадать в маразм?

— Разумеется, нет.

Я знал, что дядя не любит Макса. Трудно сказать, в чем тут причина, возможно, просто в том, что Макс нахальный, самодовольный и очень громкоголосый. Каждое из этих качеств раздражает большинство людей, а у Макса они наличествовали все. Эту комбинацию, которую дополнял относительный финансовый успех, выносить было трудно.

Макс следил за тем, чтобы его крохотная жена Рут лишний раз не высовывалась из-за широкой спины мужа. По-моему, Рут была чудаковата. Ничем иным невозможно объяснить то, как она восхищалась Максом, что бы тот ни делал. Рут относилась к Максу скорее как мать, чем как жена. Даже если бы Макса застигли на месте убийства с дымящимся пистолетом в руке, Рут немедленно поверила бы, что ее золотце подставили и оговорили. А застав мужа на проститутке, она бы ни на секунду не усомнилась, что Макс просто споткнулся с расстегнутой ширинкой.

Эли налил всем выпить и подошел ко мне:

— Можно тебя на минутку.

Он взял меня за плечо и увлек к себе в кабинет.

— Хочу дать тебе совет на правах старшего брата. Ты, похоже, не понимаешь, какое оскорбление нанес своим поведением.

— Что ты имеешь в виду?

— Зильберштейн принял все так близко к сердцу, что собирается написать о тебе в общинную газету… Он считает, что своим нежеланием сотрудничать и сокрытием информации ты поставил под угрозу синагогу. Кроме того, посол Израиля неофициально выразил неудовлетворенность стилем работы полиции Финляндии, под которой он имел в виду тебя.

Я легко мог себе представить, какую именно статью в ярости готов был накропать Зильберштейн. Он не отличался дипломатичностью. Тем не менее меня все это совершенно не волновало. Раздражало же то, что Эли выговаривал мне, будто был моим начальником.

— Зильберштейн и посол могут думать что угодно. Я просто делаю свою работу.

— Не унижай их. Они могут доставить тебе массу неприятностей.

У Эли было такое озабоченное выражение лица, что я было подумал, не разговаривает ли он сам с собой. Он посмотрел, какое впечатление произвели на меня его слова, и показался мне немного разочарованным, когда я ответил лишь:

— Возможно.

— Я могу организовать встречу, на которой стоило бы уладить все разногласия. Они ничего не имеют против тебя лично, только упрямство не позволяет тебе понять действительное положение дел.

— Я не политик, а всего лишь полицейский с очень херовой зарплатой, которому нет дела до дипломатии. Моя единственная реальность — делать то, что предписывает мне работа.

Столь грубое ругательство на букву «х» во время такого торжественного события, как празднование Нового года, в представлении брата было равнозначно тому, как если бы я принес в качестве подарка свиную ногу. Я же хотел, чтобы до Эли наконец дошло, каким обидным для меня стало его предложение устроить встречу для примирения.

Он это понял и погрустнел.

— В этом нет ничего плохого. Соглашайся.

— Я подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю подумать.

У меня не возникло ни малейшего намерения встречаться ни с Зильберштейном, ни с послом. Мне не за что было извиняться, во всяком случае, перед ними. Просто не хотелось, чтобы Эли весь вечер ко мне приставал. Я знал, какой он зануда.

Я решил предложить ему кое-что поинтересней халы.

— Наткнулся тут, между прочим, на ваш с Максом кредитный бизнес. Вы предоставили ссуду на приобретение автомастерской застреленному недавно Али Хамиду, то есть двоюродному брату подозреваемого в терроризме Таги Хамида.

Мои слова произвели на Эли впечатление, которое можно сравнить только с ударом под дых.

Он с трудом восстановил дыхание.

— Это… э-э-э… ты можешь быть уверен, что это стопроцентно честная ссуда предприятию. Гарантией по кредиту является мастерская со всем относящимся к ней оборудованием. Я не говорил тебе, поскольку не хотел понапрасну беспокоить.

— Я бы меньше беспокоился, если бы ты рассказал. Как Хамид оказался именно твоим клиентом?

— Заявление поступило через головной офис из Таллина. Выделение кредита было уже утверждено, я просто улаживал обычные формальности. Поверь мне… тут нет ничего непонятного.

— Почему же ты так испугался, что сразу прибежал и стал интересоваться убийством Хамида?

— Разве не естественно, что меня интересует смерть клиента? В особенности если ты расследуешь это дело.

— Она заинтересовала и других. У Зильберштейна ведь пикап «вольво», не так ли?

— Две мухи одним ударом, его это дело интересовало, поскольку он беспокоится за общину. Ну, надеюсь, ты все понял.

Когда мы вернулись в гостиную, я услышал, как Макс объясняет дяде:

— Это международная инвестиционная компания, которая стремится занять прочное положение в странах Северной Европы. Мы получили право представлять ее в Финляндии. Если все пойдет хорошо, то у нее появятся неограниченные возможности для роста.

Дядя ответил холодно:

— Здесь и под такой процент? Деньги теперь просто навязывают. Кто в наше время станет одалживать деньги у совершенно неизвестной компании?

Дядя засмеялся.

Беседа прервалась, когда Силья позвала нас к столу.

Хотя сама она и не приняла иудаизм, но из уважения к большинству приготовила наполовину традиционный стол.

Эли попросил дядю произнести кидуш.[33]

Я почти завидовал тому достоинству, с каким дядя читал благословение: «Борух ато адоной элохэйну мелэх хоойлом хамоци лехем мин хаарец». «Благословен Ты, Бог наш — Владыка вселенной, выращивающий хлеб из земли».

Я задержался на час после обеда и вышел одновременно с дядей. Он выглядел уставшим и сидел в такси молча. Лишь в районе Эту-Тёёлё он вдруг резко произнес:

— На месте твоего брата я бы немедленно расстался с Максом. Это только вопрос времени. Он очень здорово вляпается и может потянуть за собой Эли.

Я почти запаниковал. Знал ли дядя больше, чем рассказывал, или он действительно такой проницательный?

— Не спрашивай, что я имею в виду. Будь я все еще управляющим банком, никогда не дал бы ссуду Максу. Дело не в том, что он мне не нравится, просто я разбираюсь в людях.

Глава 20

Дома у меня была фотография Ханны, сделанная за пять лет до смерти. Ей тогда было около двадцати. На фотографии она улыбалась, улыбкой светились ее лицо и глаза.

На шее была золотая цепочка, которую я купил ей в подарок на день рождения. Эта цепочка была на ней и тогда, когда она покончила с собой, приняв транквилизаторы.

Я ничего не слышал о ней больше недели, и она не отвечала на звонки. В Йом Кипур я пошел к ней в квартиру в районе Тапиола и заставил управляющего вскрыть дверь. Ханна была мертва уже два дня. Рядом с ней лежали прощальное письмо и фотографии из детства. Она разложила их вокруг себя как рассказ в картинках о своей короткой жизни.

Помимо Ханны на карточках были я и Эли, мамы не оказалось ни на одной из них.

На новом еврейском кладбище я был единственным посетителем.

Кладбище было мрачным и строгим. Могильные камни в основном были темными и вырезанными будто по одному образцу. Вместо травы и цветов землю покрывали каменные плиты и щебенка.

Простота кладбища гармонировала с тем, что любого еврея — богача и чернорабочего — хоронят в гробу из неструганых досок как напоминание о том, что все люди равны после смерти.

Высокая каменная стена отделяла кладбище от остального мира. Звуки города доносились из-за стены равномерным гулом.

Могила Ханны находилась у ограды, под старой черемухой. Весной дерево покрывалось белыми цветами, теперь листья на нем начали желтеть. В отличие от преобладающей цветовой гаммы надгробный камень на могиле Ханны был из красного гранита. На нем были высечены золотая звезда Давида, имя, даты рождения и смерти на иврите, больше ничего.

Я положил на могилу цветок и на надгробный камень — маленький камешек, который подобрал на берегу в Хиетаниеми, где Ханна играла в детстве.

Приходя на кладбище, я всегда думал о том, кем стала бы Ханна, если бы нашла в себе силы жить. Уверен, что кем-то значительным, ведь она была исключительно одаренной во многих областях. Возможно, именно поэтому и не выдержала. Слишком отклонялась от нормы. Долгая жизнь с ее будничными неурядицами — это для таких посредственностей, как я и Эли.

Когда я нашел Ханну мертвой, рядом с ней у постели лежала написанная от руки записка. Я прочел: «Ари, не переживай, не вини себя, живи за меня. Эта маленькая звездочка рядом с Солнцем — я, любящая тебя, твоя сестренка Ханна».

Я сообразил, что вытираю слезы. Свои. Развернулся и пошел прочь под качающимися от ветра деревьями. Выйдя из ворот, я сдернул с головы кипу. Мои мысли прояснились, и я чувствовал в себе силы и уверенность.

Настало время покончить с болтовней и доделать работу.

Йом Кипур был для этого наилучшим днем.

Прежде чем я закончу, у многих появится причина покаяться.

Йозеф Мейер надевал темно-коричневую норковую шубу на вытертый до бледно-серого цвета манекен. Когда задребезжал дверной звонок, он успел бросить на меня взгляд, полный надежды: первый клиент — самый важный за день.

Он узнал меня, и оптимизм в глазах потух.

Мейер что-то пробормотал и повернулся спиной ко мне и Симолину, продолжив наряжать манекен.

— Доброе утро, господин Мейер, — произнес я официальным тоном. — Пожалуйста, оденьтесь и закройте магазин, вы арестованы по подозрению в соучастии в убийстве.

Мейер повернулся:

— Оставь в покое старого человека, Кафка.

— Что ж, решать вам. Вы сообщили, что Вейсс звонил из Израиля и просил о встрече. Мы проверили телефонные звонки. Такой звонок не обнаружен. Это означает, что вы дезинформировали полицейского, руководящего расследованием убийства. Сейчас вы расскажете все или отправитесь с нами в Пасилу.

— Ты что, меня арестуешь? Ты так ненавидишь меня?

Я не ответил. Почувствовал, как у меня потекло из носа от аллергии на мех.

Щеки у Мейера задрожали. Несколько мгновений он обдумывал ситуацию и решил смириться перед неизбежным.

— Если есть вопросы, спрашивай.

— Кто такой Бен Вейсс?

— Не знаю, но в состоянии сложить один плюс один. Агент «Моссада».

В знак того, что напряженность между нами ослабла, я перешел с «вы» на «ты»:

— В чем заключалась твоя роль?

— Вейссу нужно было прикрытие. Им хватило моего разрешения говорить, что мы вели переговоры о торговле пушниной. Если кто-нибудь спросит. Но при этом они уверяли, что никто и не спросит. Я даже не встречался с Вейссом. Мне показали его фотографию, чтобы я его узнал, если будет нужно.

— Кто обратился к тебе за помощью?

— Каплан. Еще до этого Зильберштейн позвонил и сказал, что со мной свяжутся… Он от имени общины просил меня помочь.

— Дан Каплан?

— Да. Сын Саломона.

— Как он обосновал свою просьбу? — спросил Симолин.

— Сказал, будто они выслеживают каких-то террористов, про которых знают, что те в Финляндии, и поэтому им нужна моя помощь.

— Что еще он говорил?

— Больше ничего. Эти ребята не болтливы.

— А что произошло, когда Вейсс погиб?

— Каплан позвонил снова и сказал, что мне надо говорить, если кто-нибудь спросит… Мол, Вейсс был торговцем пушниной, у него с собой было много денег, и его, возможно, ограбили. Это все, что я знаю… Я поверил и до сих пор верю, что они делали хорошее дело, хотел помочь.

— Так же, как и Оксбаум?

— Да. Он обещал организовать машину. Потом заявил, что ее угнали.

— Кто еще?

— Я не знаю.

— Где живет Каплан?

— Хоть арестуйте, я не могу больше ничего сказать.

Мейер отвернулся и принялся поправлять шубу на манекене. Он сутулился, и голова у него дрожала.

Я поблагодарил.

Успел выскочить в дверь, прежде чем чихнуть.

Я как раз включил свой компьютер, когда в дверь постучали и в кабинет вошла Стенман.

— Ари, у тебя что, мобильник выключен?

Я выключил телефон на кладбище и потом забыл его включить. В течение полутора часов я находился в полной изоляции.

— До тебя пыталась дозвониться Вивика Мэттссон. Она оставила свой номер. Сказала, что дело срочное.

Я позвонил сразу, как только Стенман вышла. Не успел толком представиться, как Мэттссон спросила:

— Вы можете сразу приехать сюда?

— Куда «сюда»?

— Ко мне домой.

— Что-то случилось…

— Пожалуйста, приезжайте немедленно…

Мэттссон продиктовала свой адрес. Я позвал с собой Стенман, и мы помчались в гараж.

Мэттссон жила на улице Кастрэнинкату в районе Каллио. Мы не стали ждать лифта, а бегом поднялись на третий этаж.

Я нащупал в кобуре пистолет и позвонил в дверь. Что-то мелькнуло в дверном глазке, и сразу вслед за этим дверь открылась. Мэттссон спешно закрыла ее за мной.

— Огромнейшее спасибо, что приехали…

Мэттсон казалась не на шутку напуганной, но я начал подумывать, не возобладала ли в ней актриса. Или она задумала заманить меня к себе по той причине, что заинтересовалась мною? Возможно, взять с собой Стенман было не лучшей идеей.

Обстановка квартиры Мэттссон представляла собой такую же смесь старой и современной мебели, как и у меня, многие предметы явно достались ей по наследству. Квартира была вместительной и светлой. Пришла собака, обнюхала сначала меня, потом Стенман.

— Я видела того мужчину.

— Какого мужчину?

— Одного из тех, которые бежали по мосту.

— Когда и где?

— Полчаса назад… Я пыталась сообщить сразу, но не смогла до вас дозвониться. Он заметил меня и пошел следом…

Стенман положила свою руку на руку Мэттссон:

— Расскажите все с самого начала.

На мгновение Мэттссон задумалась.

— Я выгуливала Джерри и уже возвращалась домой, когда рядом со мной на улице Тойнен Линья остановился автомобиль. Сначала я не обратила на него внимания… Но машина все время ехала за мной, и я обернулась посмотреть. Этот мужчина сидел на переднем сиденье, смотрел на меня. Я сразу его вспомнила, и когда наши взгляды встретились, поняла, что он это знает…

Она закрыла лицо руками. Этот жест у нее затянулся.

— Продолжайте, — попросил я.

— Я зашла в бар и попыталась позвонить вам. Машина осталась было ждать на улице, но через мгновение уехала. Когда я вышла, ее уже не было.

— Опишите машину.

— Серая… я была в панике и совершенно не подумала, что надо ее запомнить.

Мэттссон подошла к окну и со страхом посмотрела из-за занавески на улицу.

— Полагаю, теперь вы уже в безопасности, — сказала Стенман. — Он не знает, где вы живете.

Слова Стенман явно не успокоили Мэттссон.

— Он может узнать.

— В машине был кто-нибудь еще?

Мэттссон на мгновение задумалась.

— Наверно, был, поскольку этот человек сидел не на стороне водителя, но я не видела, кто управлял автомобилем.

— Покажи ей фотографии, — сказал я Стенман.

— Здесь два снимка. Может, он есть на одном из них?

Мэттссон взяла фотокарточки и сразу сказала:

— Это он. Я уверена в этом на сто процентов.

Она протянула мне фотографию Каплана.

— А второй мужчина был на мосту?

Она посмотрела на фотографию долгим взглядом:

— Не уверена, он был дальше, и я его толком не разглядела. У вас есть другие снимки?

— Нет.

Мэттссон показала на фото Каплана:

— Кто он?

Стенман посмотрела на меня:

— Мы разыскиваем его, но на данном этапе расследования я не могу сказать.

— Не можете или не хотите? Я что, не имею права знать, как зовут человека, который охотится за мной?

— К сожалению, — сказал я.

— А если я увижу его снова? Я даже не знаю, следует ли мне остерегаться его.

— В этом случае сразу звоните мне.

— Вы хотите сказать, что мне следует его бояться?

Мэттссон взяла меня за руку и приблизилась. Я почувствовал легкий запах духов и разглядел тонкие морщинки на лице.

Она подняла на меня синие глаза.

Как ни фальшив был этот ход, нельзя было не признать его эффективность.

— Мне следует бояться? — повторила она. — Скажите.

— Он может быть опасен.

— Потому что я узнала его?

— Не вижу других причин.

— Я читала в газете, что в Вантаа вчера произошел взрыв и погибла молодая женщина. В статье говорилось, что это связано с трагедией в Линнунлаулу. Вы подозреваете, что мужчина, которого я видела, тоже имеет к этому отношение?

Вопрос был поставлен хитро. Я ответил, что не знаю.

— Что же тогда имелось в виду в газете?

— Есть определенная связь. Вы живете одна?

— Совершенно одна.

Она явно пришла в себя и стала прежней Мэттссон.

— У меня спектакль начинается в половине восьмого. Если он знает, кто я, то может поджидать меня?

Этого, разумеется, нельзя было исключить. С другой стороны, мне было трудно представить себе, чтобы Дан Каплан, которого я лично знал, сделал что-нибудь плохое с женщиной. Хотя у него, похоже, была и темная сторона жизни, неизвестная мне. Наконец, все это могло оказаться просто случайностью. Дан всегда заглядывался на красивых женщин и мог просто заинтересоваться красоткой, когда проезжал мимо.

Эта мысль привела меня в состояние некоторой рассеянности, и я неожиданно выпалил:

— Могу проводить вас в театр.

Во взгляде Стенман я прочел неодобрение.

Мэттссон мгновенно ухватилась за мое обещание:

— Можете? Я вам так благодарна…

Зазвонил мой мобильник. Это был Симолин. Я отошел в сторонку.

— Я тут кое-что выяснил про «Балтик инвест». В криминальной полиции заведено дело на эту компанию.

— Почему эта фирма заинтересовала полицию?

— Они провели проверку, когда по ней стали поступать запросы. Есть время выслушать?

— Ну, говори.

— Как ни странно, но производит впечатление вполне благонадежной фирмы, хотя владельцем ее является зарегистрированная на острове Мэн инвестиционная компания «Айлэнд груп», которая, в свою очередь, принадлежит фирме «Глобал инвест» с местонахождением в Израиле. Основным владельцем фирмы является иерусалимский бизнесмен Беньямин Харарин.

— Спасибо. Поговорим поподробнее, когда я приеду.

— То есть?

— Через полчаса.

Беньямин Харарин?

Я убрал телефон в карман.

Мне вспомнилась фотография на стене в офисе брата, на которой Макс и Эли были запечатлены в компании полного мужчины. Я заметил, что женщины смотрят на меня.

— Нам пора. В какое время за вами заехать? — спросил я, обращаясь к Мэттссон.

— Можете в половине седьмого?

— В половине седьмого.

— Я совершил ошибку? — спросил я у Стенман уже на лестнице.

— Зависит от того, что между вами происходит. Но она может быть права — не исключено, что Каплан охотится за ней.

— Но зачем? — недоумевал я. — Он знает, что нам известно о его участии в событиях в Линнунлаулу.

— Может быть, эта дама знает больше, чем говорит, или Каплан предполагает, что она знает, поэтому он хочет подстраховаться.

Только я вошел в свой кабинет, как Хуовинен вызвал меня на вечернюю летучку. Помимо следователей присутствовал заместитель начальника управления Лейво.

Я доложил о последних результатах расследования и о том, над чем мы сейчас работаем. Патрон, гильзу от которого обнаружили рядом с телом Вейсса, был использован не в том пистолете, из которого стреляли в Линнунлаулу. Напротив, Таги и Али Хамид, а также работавший у Али Вашин Махмед оказались застрелены из одного и того же оружия.

Лейво сообщил, что вместе с начальником полиции встречался с послом Израиля и получил самые последние сведения о Сайеде, Бакре, Вейссе и Каплане. Он не рассказал, какую именно свежую информацию раздобыл посол. Лейво был явно под впечатлением от беседы с послом, и все, что он из нее вынес, свел к краткому напоминанию о том, что преступники есть в любой стране.

— Если кого-то убивает израильтянин, то, вероятнее всего, он просто обыкновенный преступник, а не подосланный «Моссадом» убийца. Вейсс и Каплан — это обычные наркодельцы, которые оказались гражданами Израиля.

— А если убивает араб? Он всегда является террористом?

Я заметил, как Хуовинен предостерегающе нахмурился.

— Нет, разумеется… но в данном случае есть и другие признаки терроризма, — заметил Лейво. — Оружие и взрывчатка, а кроме того, нам известно прошлое подозреваемых.

— То есть в расследовании нам следует исходить из того, что мы имеем дело с конфликтом, где с одной стороны — обычные израильские наркоторговцы, а с другой — опасные арабские террористы? При этом и те, и другие одинаково опасны? Помимо всего прочего, мы пока не знаем исполнителей, а лишь строим предположения.

— Я не готов утверждать, но в свете самой последней информации дело обстоит именно так. Израильтяне уверены, что свалившийся на поезд человек — Сайед, а находящийся на свободе — Бакр.

— По моим сведениям, Вейсс и Каплан связаны с преступлением в Линнунлаулу, — сказал я. — Их трудно считать обычными преступниками.

— Обычные преступники могут помогать террористам за деньги. В этом нет никакой идеологии. По мнению посла, в данном случае мы имеем дело именно с такой ситуацией.

— Нам также было бы полезно знать, какую новую информацию сообщил посол.

Лейво вздрогнул, и на его лице отобразилось выражение сосредоточенности.

— Ну что ж… он обещал представить нам досье на Каплана и Вейсса, собранное полицией и налоговыми органами Израиля. Посол заверил нас, что приложит все силы, чтобы содействовать задержанию Каплана. Он считает Каплана опасным преступником. Кроме того, мы при необходимости можем обращаться за помощью к начальнику службы безопасности посольства Клейну.

Лейво встал и поправил складки на брюках.

— Полагаю, мы идем по верному следу. Не вижу никаких оснований отказываться от обещанной послом помощи и самой свежей информации.

Лейво поклонился и вышел. Хуовинен подождал с минуту и бросил:

— Используйте свежайшую информацию, ребята. Мы на верном пути.

Когда мы вышли в коридор, Симолин прошептал:

— Пришли данные от оператора мобильной связи.

Я прошел с Симолином в его кабинет. Стенман поспешила вслед за нами. По загадочному виду Симолина она догадалась, что есть новости.

Симолин достал листки с распечатками из запертого ящика. Он выглянул в коридор, что показалось мне излишним, закрыл за собой дверь и разложил бумаги на столе:

— Здесь информация за месяц об исходящих звонках с мобильного телефона мужчины, которого считают Исмелем Сайедом, в том числе звонки в автомастерскую Хамида и Хамиду домой, а также о входящих на мобильный номер звонках. И еще данные о местонахождении телефона. Информация по Лайе еще не готова. Звонки, по которым установлены места, откуда они производились, все были из Хельсинки и ближайших пригородов, но в основном из Хельсинки. Никакого преимущественного места исходящих и входящих звонков не прослеживается, все они распределяются по разным районам города. То есть от этой информации не очень много толку, но…

Симолин пару раз нажал на компьютерную мышку.

— Я составил в «экселе» общую схему всех звонков. Получилось вот что.

Картинка, складывавшаяся из нагромождения линий, кругов и точек, напоминала пиццу.

— Господин X… то есть, по-видимому, тот человек, который, как предполагается, является Хасаном Бакром. Совершенно очевидно, что он — центральный персонаж. Этот паук располагается вот тут. Ему принадлежит номер, звонки с которого совершались на одни и те же номера и звонки на который приходили с этих номеров. Бакр связывался как с Али, так и с Таги Хамидом и очень часто с человеком, погибшим на железнодорожных путях, то есть, как мы считаем, с Исмелем Сайедом. Сайед, в свою очередь, созванивался с Бакром всего два раза, а именно в тот день, когда убили Али Хамида, и незадолго до своей смерти… Поскольку Бакр — самое важное лицо, то и тыл его прикрыт лучше всего. Думаю, он контактировал с Сайедом через помощников, находящихся за рубежом. Сайеду за месяц поступило тридцать звонков из-за границы… Из Сирии, Израиля, Англии и Пакистана.

Симолин подчеркнул два номера…

— Вот эти номера представляют интерес. Али Хамид звонил по обоим множество раз в течение месяца, и с этих номеров звонили Хамиду примерно столько же, в последний раз — в тот вечер, когда Хамида убили.

Я взглянул на номера. Один из них принадлежал стационарному телефону, другой — мобильному с кодом 40. Первые четыре цифры стационарного номера я узнал сразу.

— Номер полиции государственной безопасности.

Симолин кивнул:

— Оба — номера нашего старого знакомого.

— Силланпяя?

— Угадал.

Силланпяя нельзя было, по крайней мере, обвинить в отсутствии изобретательности. Он умудрился всюду сунуть свой нос.

Когда я сопоставил это с рассказом невестки убитого автослесаря и с данными о телефонных звонках, то все неясности закончились: Силланпяя и Али Хамид были знакомы и либо Силланпяя пытался выведать у Хамида информацию, либо Хамид был агентом Силланпяя. В любом случае период обоюдной открытости и доверия между мной и инспектором Силланпяя оказался очень коротким.

Глава 21

Я только-только успел смотаться домой — принять душ и переодеться, чтобы провожать Мэттссон. Доехал на трамвае до Хаканиеми, откуда продолжил путь пешком. Была холодная погода, и, судя по всему, дело шло к дождю.

Хотя я и был уверен, что никакая опасность Вивике Мэттссон не угрожает, но на всякий случай вблизи ее дома решил перестраховаться. Остановился за сотню метров до подъезда и осмотрелся. Я не увидел ничего подозрительного, вернее, вообще ничего не увидел. Промозглая погода не располагала людей к прогулкам, улица словно вымерла.

Я подошел к дому Мэттссон и снова глянул по сторонам. Из соседнего дома вышла пара молодых людей, а вниз под горку скатилась машина, которая объехала здание и повернула в сторону Хаканиеми.

Я нажал кнопку домофона и стал ждать. Ничего не произошло. Я позвонил снова — безрезультатно.

В памяти моего телефона сохранился номер Мэттссон. Я набрал его.

Никто не ответил.

Я наобум потыкал кнопки домофона, пока наконец не попал внутрь. Поднялся на третий этаж и прислушался. Из квартир раздавались звуки обычной жизни, за дверью квартиры Мэттссон, напротив, стояла полная тишина.

Я позвонил в дверь. Никто не открыл. Я заглянул в прорезь в двери для почты, но смог разглядеть только кусочек персидского ковра в прихожей.

Если она решила отправиться на работу одна, то почему не сообщила об этом мне?

Я позвонил в справочную и попросил соединить меня с администратором театра. Вивика Мэттссон на работу еще не пришла.

Я снова позвонил по номеру Мэттссон и прижался ухом к прорези для почты.

Телефона в квартире не было, или он был выключен, иначе я бы услышал звонок.

Я спустился на первый этаж и нашел на доске объявлений телефон домоуправа. Он сразу взял трубку. Я проявил напористость и попросил его поторопиться. Он обещал быть на месте через десять минут.

Позвонил Симолину и вызвал его домой к Мэттссон.

Управляющий появился через восемь минут. Мы вместе поднялись на третий этаж.

Я достал пистолет и попросил дать ключ.

Домоуправ побледнел и протянул его мне.

— Вам лучше уйти.

Управляющий ретировался вниз по лестнице.

Я отпер замок и начал осторожно открывать дверь. Когда промежуток увеличился сантиметров до пяти, заглянул внутрь. В прихожей не было ничего необычного. Я начал осторожно красться внутрь, но затем понял, что это бессмысленно. Если в квартире кто-нибудь есть, то он уже услышал меня.

Тем не менее я держал оружие наготове.

Сначала я увидел собаку Мэттссон. Она лежала мертвой на мягком ковре гостиной.

Дверь в спальню была приоткрыта. Носком ботинка я толкнул ее, чтобы полностью распахнуть. И уже не удивился, увидев Вивику Мэттссон, лежавшую поперек двуспальной кровати с кровавым следом на шее. Она была мертва, как и ее собака.

Я потрогал ее руку. Холодная. Перевернул тело и увидел лицо. Набухший язык торчал изо рта странным цветком. Я смотрел на нее и чувствовал сначала вину, а потом злость.

— Я был уверен, что ей ничто не угрожает, — сказал я скорее себе, чем другим.

Стенман, Симолин и Хуовинен смотрели на меня с сочувствием.

— Паршивая история, — вздохнул Хуовинен и перевел взгляд на лежавший в постели труп.

— Почему она впустила посторонних, если так боялась? — недоуменно спросила Стенман.

Я думал о том же и кое-что вспомнил.

— В квартиру к Таги Хамиду приходили мужчина и женщина. Возможно, в дверь позвонила женщина, и Мэттссон не почувствовала опасности.

Какая-то важная мысль искоркой мелькала у меня в мозгу. Я постарался выкинуть из головы все остальное, чтобы нащупать след этой мысли.

Вдруг я поймал ее.

— Собака!

— Что «собака»? — спросил Хуовинен.

— Я имею в виду не собаку Мэттссон, а собаку той женщины, которую я видел в парке.

Я рассказал им о женщине, которая выгуливала свою собаку в парке Сибелиуса, и о предупреждении своего дяди.

— Если у женщины, которая звонила в дверь, была собака, то другая собачница обязательно открыла бы ей дверь.

— Почему ты не рассказал о собаке? — насупился Хуовинен.

— Я не поверил дяде.

Приехал криминалист.

— Собака застрелена из двадцать второго калибра с глушителем, женщина задушена, как вы видите. Похоже, убийц было двое, поскольку все проделано очень чисто.

— Возможно, они следили за Мэттссон и видели, что она встречалась с вами, а после этого решили убрать ее, — предположил Хуовинен.

— Кто они? — спросил Симолин.

— Каплан и его помощница.

— Почему же он просто не убрался из страны? Какой смысл ему был оставаться и устраивать охоту на Мэттесон? Кто-то тут просто кретин, — сказал я, и все посмотрели на меня с недоумением.

— Что такое?

— Я знаком с Капланом и знаю, насколько он хитрый. Почему же он следит за мной так, что засвечивается, и почему в случае с Мэттссон он засвечивается снова?

Я помнил звонок Дана и то, что он дразнил меня, как в детстве. Я лучше него играл в настольный теннис, но он был самым въедливым игроком из всех, кого я знал. Он как будто читал мои мысли и угадывал мое следующее движение. Когда после долгого перебрасывания мячом я бросался к правому краю стола, чтобы принять мяч, он бил влево. Когда я ожидал сильного броска, он подкручивал мяч снизу и тот едва-едва переваливался через сетку. После этого я собирал всю свою волю в кулак, чтобы не звездануть Дану ракеткой по глумливой роже.

Я вдруг понял, в чем дело. Сомнений не осталось.

— Когда Каплан звонил мне, он напомнил, что всегда был сообразительнее меня. Он хотел, чтобы я обиделся и сосредоточил все свои силы на охоте за ним — тогда остальные смогли бы спокойно заниматься своим делом. Убийцы, женщина и мужчина.

Хуовинен хотел что-то сказать, но осекся, когда криминалист просунулся в дверь и приложил палец к губам.

Все посмотрели друг на друга. Криминалист сделал знак рукой, чтобы я шел в спальню.

Хуовинен последовал за мной. Криминалист показал на что-то под подоконником рядом с кроватью. Мы нагнулись, чтобы посмотреть. Под подоконником был прикреплен маленький передатчик.

Никогда больше я не усомнюсь в прозорливости и уме своего дяди.

Кто-то тайно прослушивал квартиру Мэттссон.

Мы вышли в прихожую. Хуовинен прошептал:

— Что будем делать?

— Продолжаем как обычно. Не думаю, что квартиру продолжают прослушивать.

— Может быть, тех, кто слушает, можно выследить.

— Мика, свяжись со специалистами по связи.

Симолин кивнул и вышел на лестницу.

— Необычное дело, — сказал задумчиво Хуовинен.

— Нет, хотя нам пытаются его скормить под видом заурядного.

— Кто пытается? — спросил Хуовинен.

Я не успел ответить, как с лестницы донеслись шаги. Я выглянул на площадку. Увидел, что к нам идет Силланпяя.

— Я тут случайно рядом оказался, — сказал он. — Не возражаете, если мы откровенно все обсудим?

— Снова? Хочешь рассказать что-то о своей дружбе с Али Хамидом?

— Понимаю твое недовольство, но и у нас есть основания для недовольства. Я слышал, тут женщина погибла.

Силланпяя осмотрелся. Пожилая соседка разглядывала нас из приоткрытой двери своей квартиры.

— Пойдемте куда-нибудь в более спокойное место, — сказал Силланпяя.

«Более спокойным местом» оказался микроавтобус с затемненными стеклами. Задняя часть машины была забита различным оборудованием, магнитофонами и ноутбуками. В машине сидело двое мужчин. Они расположились перед монитором GPS-навигатора. На экран была выведена карта. У обоих мужчин были защищенные телефоны.

Один из них говорил в трубку:

— Объект поворачивает с Туусулантие на Третью кольцевую и движется на запад…

Силланпяя посмотрел на нас и сказал:

— Объект — это микроавтобус. Мы следим за ним.

— И что в машине? — с напором спросил Хуовинен.

— Двое мужчин, женщина и фанерный ящик. Я уверен, что вы очень хотите встретиться с ними.

— Убийцы Мэттссон в машине?

— Похоже на то, а также Хамида и его работника. Мы уверены также, что это они установили бомбу в Койвукюля.

— Я знаю, что Али Хамид ваш агент, — сказал я.

— Осведомитель. Благодаря Али мы вышли на след этих людей.

— Поздновато.

— Что ты имеешь в виду?

— Али Хамид звонил тебе незадолго до того, как его убили. Вы поехали в мастерскую и обнаружили там трупы.

Силланпяя посмотрел на меня, оценивая, насколько много мне известно.

— У нас имеется свидетель и запись с камеры наблюдения.

Силланпяя понял, что я знаю слишком много. Он не мог играть вслепую и принял решение с полпути пойти навстречу.

— Операция была бы под угрозой, если бы трупы нашли уже вечером. Я не могу рассказать больше.

— Не нужно. Ты имеешь в виду, что Таги мог бы отменить встречу на мосту и вы упустили бы возможность подогнать Бакра и Сайеда израильтянам.

Силланпяя ничего не ответил.

— С точки зрения полиции это означает, что ты подозреваешься в содействии четырем убийствам и двум непредумышленным убийствам, — холодно произнес Хуовинен.

— Теория и практика иногда очень далеки друг от друга. Мы живем в мире, где спецслужбы демократических государств сотрудничают, когда у них общий враг.

— Ваше сотрудничество убило шесть человек, — продолжил Хуовинен.

— Мы слишком поздно заметили, что играем по разным правилам, и не успели этому воспрепятствовать. Кроме того, сначала мы полагали, что братьев Хамид убили Бакр и Сайед. Мы вышли из сотрудничества, как только дело прояснилось, и теперь помогаем вам всеми возможными средствами.

— Дан Каплан в машине?

— Нет. Нам не известно, где он, но мы знаем, что он из той же команды.

— Вы располагаете информацией, куда направляется машина?

— Думаю, в аэропорт.

— Объект поворачивает на шоссе к аэропорту…

— Я довольно точно угадал, что скажете?

— Тогда угадай и все остальное, — зло произнес Хуовинен.

— Мы ничего от вас не скрываем, но о том, что можно разглашать, а что нет, нам придется договориться совместно. Это дело международного уровня.

— За информирование общественности отвечает руководитель расследования, — сказал Хуовинен.

— Мы вынуждены высказать несколько пожеланий, — заметил Силланпяя.

— Что ж, высказать можно.

Рассказ Силланпяя занял минут пять.

— Машина во дворе грузового терминала, — сообщил второй сотрудник с телефоном.

— Хотите поехать с нами? — спросил Силланпяя.

Мы не стали возражать.

Освенцим и Треблинка. В юности я побывал в обоих, путешествуя по карточке «интеррейл».[34] Миллионы евреев были уничтожены, словно животные, заразившиеся инфекционной болезнью. Это породило безграничное море страданий, зла и страха и научило евреев обнаруживать и распознавать враждебность, кроющуюся за словами, заключенную в словах, не высказанную словами. Иногда антисемитизм видят и там, где его нет. За ним следят, как за погодой. То жарит солнце, то кажется, что небо вновь затягивается тучами. Абсолютным нулем, полюсом холода стал ледниковый период Холокоста. Абсолютный нуль не был достигнут, но человечество приблизилось к этой отметке. Поэтому стала очевидна необходимость всегда быть начеку, сохранять бдительность. «Никогда больше» было вытатуировано на руке у каждого еврея.[35]

Отношение к государству Израиль было второй извечно щекотливой темой. Заслуживают ли одобрения все деяния израильского государства лишь потому, что за ними стоит Израиль, его политики, руководители и солдаты?

Далеко не все евреи соглашались с силовой политикой Израиля на оккупированных территориях, но с другой стороны…

Многие из нас балансируют, как Тевье-молочник, между традициями и любовью к родине. С одной стороны — да… С другой — нет…

Когда армия Израиля ракетным ударом убила двух предводителей «Хамас», некоторые мои сослуживцы спрашивали, как я отношусь к этому. Я вынужден был присоединиться к евреям, позиция которых так и выражается: «с одной стороны… с другой стороны…».

Но всему есть предел. Несколько граждан Израиля участвовало в серии преступлений, повлекших гибель уже восьми человек. Хоть я и еврей, но чувствовал, что граница перейдена, и мне было легко выбрать сторону.

— Идут! — сказал Симолин.

Я, Симолин и Силланпяя сидели в международном транзитном терминале аэропорта Хельсинки-Вантаа и пытались изобразить на лицах безразличие. Мы довольно правдоподобно играли роль бизнесменов средней руки, собравшихся за границу для заключения не самых мелких и не самых крупных сделок.

Я сразу узнал женщину, хотя на ней была форма стюардессы авиакомпании «Эль-Аль». Это была та самая дама, которая выгуливала собаку в парке Сибелиуса.

Вместе с ней шел мужчина лет тридцати в форме второго пилота «Эль-Аль». В руке он держал черный кожаный портфель.

Я опустил веки, прикрыл лицо ладонями и изобразил дремлющего бизнесмена. Я слышал, как женские каблучки процокали мимо. Подождал секунду и открыл один глаз. Женщина и мужчина остановились у выхода на посадку авиакомпании «Эль-Аль».

— Пошли, — сказал Силланпяя, и мы разом встали.

Я видел, как мужчина попытался открыть стеклянную дверь, за которой начиналась «кишка», ведущая к самолету, но выход оказался заперт.

Мужчина сказал что-то сотруднику аэропорта и одновременно заметил нас.

Он снова вцепился в дверь и сильно рванул ее. Дверь дрогнула, но не поддалась. Женщина попыталась помочь, но было поздно.

Силланпяя предъявил полицейское удостоверение и объявил, что они оба задержаны. Женщина попыталась улыбнуться и удивленно спросила, в чем дело.

— Пройдемте с нами, узнаете.

— Самолет вылетает.

— Пройдемте, это ускорит дело.

К нам подскочил сотрудник авиакомпании «Эль-Аль», громким голосом потребовавший разъяснений. Полицейский аэропорта крепко взял его и чуть не насильно отвел в сторону.

— Я только доложу капитану, — сказал мужчина и достал мобильный телефон. Я выхватил аппарат у него из рук.

— Я требую, чтобы вы немедленно позвонили в посольство Израиля, — решительно заявила женщина.

Мы провели обоих в помещение таможенной службы, где их и вещи досмотрели. После этого Силланпяя приказал разместить задержанных по камерам отдела полиции аэропорта так, чтобы они не могли разговаривать между собой.

Ящик ждал нас в багажном отделении аэропорта. Прочный фанерный ящик длиной метр с лишним, около восьмидесяти сантиметров шириной и полметра высотой. В транспортной накладной было указано, что в нем находится компьютерное оборудование.

Сотрудник грузового терминала по просьбе Силланпяя принес монтировку. Силланпяя отпустил его и только после этого взломал замок, опечатанный пломбой дипломатической почты посольства Израиля.

Внутри ящика, завернутый в упаковочный полиэтилен с пупырышками, лежал седой человек. Его рот закрывала повязка. Мужчина был привязан к крюкам на стенках ящика за руки и за ноги так, что не мог шевельнуться. Казалось, он без сознания.

— А теперь выясним, кто ты, черт тебя дери, такой, — сказал Силланпяя.

Глаза мужчины оставались закрытыми. Я попытался прощупать пульс у него на шее. Сердце билось медленно, но ровно. Силланпяя самодовольно улыбнулся и протянул руку:

— Будем квиты?

Я пожал руку.

Симолин осмотрел мужчину и его тесное убежище.

— Теперь последует международный скандал. Или как?

Мы оба посмотрели на Силланпяя.

— Не обязательно.

— Как это? — удивился я.

— Не надо об этом трубить на весь мир. Каждый шаг необходимо тщательно обдумать. Если хорошо сыграть, то у нас в руках — золотой слиток.

— Что ты называешь игрой? — поинтересовался я.

Я больше всего боюсь, когда черное или белое начинают сглаживать до серого. Я ведь полицейский, а полицейский не играет и не торгуется, разве что в буквальном значении этих слов.

— Ты хочешь выторговать скидку на апельсины?

Силланпяя сразу понял, что ему следует осторожнее подбирать слова. Мы знали слишком много, поэтому с нами приходилось считаться. Я был руководителем расследования и отвечал за информацию по делу. Начни мы играть по-настоящему, все козыри оказались бы в моих руках.

— Я имею в виду, что следствие еще не закончено. Во всяком случае, твой друг Каплан все еще в бегах.

— Если вы все время следили за израильтянами, то у тебя, вероятно, есть информация, где он может быть.

— Не все время, только со вчерашнего дня.

У Силланпяя зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и включил громкую связь, чтобы и мы слышали разговор.

— Добрый день, господин Клейн, — ухмыляясь ответил Силланпяя.

— Мне сообщили, что полиция задержала двоих граждан Израиля, сотрудников «Эль-Аль».

— У вас хорошие и оперативные источники информации.

— В чем дело?

— Обычное расследование уголовного преступления.

— О каком преступлении идет речь?

— Об особо тяжком.

— Как стюардесса и второй пилот могут быть замешаны в уголовном преступлении?

— Кто угодно может быть замешан, даже полицейский.

— Рейс будет задержан, если их не освободят.

— К сожалению, тут ничего нельзя поделать, вам придется либо заменить экипаж, либо отменить рейс.

— А что, если представитель вашей полиции будет сопровождать рейс?

— Полиция Финляндии не проводит допросы подозреваемых в самолетах, только в тюрьме. Кроме того, я не уполномочен принимать решения по таким вопросам.

— Вы учли вероятность того, что тут может быть какое-то недоразумение? Вы осознаете, что этот случай может иметь чрезвычайно серьезные последствия для отношений между нашими странами?

— Я очень хорошо понимаю всю серьезность ситуации. Это входит в мои обязанности.

— Может ли быть полезным вмешательство посла, с кем ему следует связаться?

— Не думаю, что это целесообразно. Кроме того, если средства массовой информации узнают, что вы пытались оказывать давление и препятствовать полицейскому расследованию особо опасного преступления, то…

— Речь не идет о давлении… Просто все это происходит в чрезвычайно неудачный момент. Министр иностранных дел Израиля прибывает в Финляндию, и одновременно наших граждан, которые вдобавок находятся на государственной службе, арестовывают, да еще и в еврейский Новый год и в Йом Кипур. Вы ведь знаете, как чувствительно в Израиле относятся к таким делам.

— Они лишь временно задержаны.

— Кто расследует это дело?

— Я слышал, что комиссар Кафка.

— Почему? Он ведь расследует еще и дело о событиях в Линнунлаулу?

— Не знаю. Я не разговаривал с Кафкой и не занимаюсь этим делом, во всяком случае, до тех пор, пока речь идет об обычном уголовном преступлении. К сожалению, я не могу больше разговаривать.

— Вы могли бы оперативно держать меня в курсе? Вы должны понять меня. Нельзя было выбрать времени хуже — визит министра иностранных дел и Йом Кипур.

— Я, разумеется, понимаю, но Кафка непростой человек. Он никак не информирует нас, а вам он рассказывает еще меньше.

— Нам следует как можно скорее встретиться и обсудить визит министра иностранных дел. Вы понимаете, что я вынужден доложить об этом послу, и, к сожалению, этим дело не кончится. Далее оно пойдет в Министерство иностранных дел и сами знаете куда.

— Разумеется. Вы тоже просто делаете свою работу, но это уже не относится к моей компетенции. К счастью, Израиль — демократическая страна, и там понимают, как следует поступать в условиях демократии.

Врач аэровокзала прибыл на место через пять минут и осмотрел мужчину, извлеченного из ящика.

— Он находится под воздействием сильного снотворного. Вероятно, будет оставаться в состоянии сна еще несколько часов.

— Ему угрожает какая-то опасность? — спросил я.

— Не думаю. Сердце работает стабильно, но лучше всего переместить его туда, где можно обеспечить безопасное наблюдение за пробуждением.

Я попросил врача вызвать «скорую» и подобрать подходящую больницу.

Силланпяя стоял в сторонке и разговаривал по мобильному телефону, время от времени поглядывая на меня. Он закончил разговор и подошел ко мне:

— Я говорил с начальником полиции. Он считает, что, учитывая щекотливость ситуации и исходя из соображений общественной целесообразности, ответственность за информирование по данному делу лежит на полиции государственной безопасности. Мы также проведем допрос задержанных и обнаруженного в ящике человека. Вся информация, необходимая для расследования уголовного преступления, будет незамедлительно передана вам.

— Это вы, что ли, будете решать, какая информация необходима для расследования?

— Извини, но теперь мы будем действовать, как я сказал. Решение принято высоким руководством.

Я забыл про Симолина, но он не забыл обо мне. Когда Силланпяя отошел поговорить с врачом, Симолин приблизился и отвел меня в сторону.

— Ты что-нибудь выяснил про подслушивающее устройство? — спросил я.

— Телефонисты приезжали и забрали его. Прослушка, по-видимому, велась из машины во дворе дома. Там передатчик, действующий в радиусе не более ста метров… Из французского Интерпола пришла информация по отпечаткам пальцев спрыгнувшего на поезд человека. Похоже, что в случае с ним мы шли по неправильному следу, и в случае с другим типом тоже.

— Каким другим?

— С убийцей Вейсса, человеком из «фокуса». Отпечатки пальцев, обнаруженные в «фокусе» Лайи, также идентифицированы.

Когда Симолин закончил, я знал, что следующей ночью буду спать не лучше, чем предыдущей.

Глава 22

Хоть я и стараюсь избегать соблюдения многих традиций, но к некоторым все-таки испытываю привязанность. Йом Кипур — одна из них. Я знал, что никогда не избавлюсь от этой привязанности, потому что не хочу. И хотя работа полицейского заставит зачерстветь кого угодно, но Йом Кипур всегда будит во мне воспоминания, меланхолические и болезненные, как кровоточащая рана.

Йом Кипур — это как грустная мелодия «Кол нидрей»,[36] от которой подступает ком к горлу и слезы можно сдержать, только закрыв глаза. Это и близкие, поминающие усопших молитвой «Изкор»,[37] и опущенные долу лица, и «Аль-хет»[38] в сумеречной синагоге.

Йом Кипур отец всегда проводил дома, и в это время никто не ссорился.

Когда я был ребенком, отец читал мне, Эли и Ханне молитву, которую каждый еврейский отец читает своим детям перед тем, как отправиться в синагогу. В молитве он просил Бога, чтобы мы стали такими же, как Ефрем, Рахиль и Лия. Закончив, он всегда улыбался нам и произносил уже от себя: «Если это возможно». Я, Эли и Ханна смотрели друг на друга и хихикали.

Эти три дополнительных слова были папиным тайным подарком нам, подарком, о котором мама ничего не знала. Если когда-нибудь у меня будет ребенок, я продолжу эту традицию и буду дополнять молитву словами: «Если это возможно».

Дяде пришлось подождать меня в прихожей, поскольку он открыл входную дверь в ту минуту, когда я вышел из лифта. Шум лифта был слышен в квартире, а дядя знал, что я должен прийти. На нем был темный костюм с едва различимыми вертикальными полосками. Он стоял у открытой двери квартиры и пропустил меня внутрь. Мы посмотрели друг на друга, и дядя, наморщив лоб, легонько хлопнул меня по плечу.

Он что-то пробормотал на иврите, но так тихо, что я ничего не разобрал.

Дядя заметил мое удивление и сказал:

— Я чувствую, что год от года мы с Богом понимаем друг друга все лучше и лучше. Став стариком, человек не в силах сотворить много реального зла, но в мыслях его еще больше, чем в молодости. Ты и вообразить себе не можешь, какие отвратительные, безобразные мысли крутятся в моей голове. Только счетовод и юрист в состоянии представить, что перебиранием грехов можно получить за них прощение. Но Бог не бухгалтер и не адвокат.

— И не полицейский, — сказал я.

Дядя засмеялся:

— Тем не менее Бог все-таки наделил власть мечом, чтобы она применяла его разумно и на благо всем людям.

Мне опять показалось, что дядя читает мои мысли. Я кратко рассказал, что выяснилось в ходе расследования и что я собираюсь делать. Он положил руку мне на плечо:

— Ари, тебе не позавидуешь, но, как я сказал, тебе дан меч, чтобы ты им пользовался. Я знаю, что ты поступишь правильно, не сможешь иначе.

Я почувствовал, как после этих слов исчезли все мои сомнения и страхи. Я был прав и не мог поступить иначе.

Оба этажа синагоги были заполнены людьми, женщинами с непокрытой головой наверху и мужчинами в кипах внизу. Помимо меня и дяди род Кафок представлял мой брат Эли. Рядом с ним сидел Макс Оксбаум со своим сыном-подростком.

Дан появился в середине богослужения и сел слева от своего отца, глядя в пол. Вдруг он обернулся и посмотрел на меня. Мы были примерно в шести метрах друг от друга. Дан смотрел на меня сначала оценивающе, затем улыбнулся.

Я встал и переместился к двери. Встал и Дан.

Я успел выйти в холл раньше него и отступил к дверям.

— Я здесь молюсь, но ты, возможно, работаешь. Что бы сказал наш преподаватель Слова Божия Моцкинд, увидев такое?

— Оружие на пол, — приказал я.

— Он бы такого не сказал, — улыбнулся Дан. — Я не хожу в синагогу вооруженным. Я здесь среди друзей.

— Красивый жест. Ты успел попросить прощения за все свои грехи?

— Хоть однажды ты оказался хитрее, знал, что я приду сюда в Йом Кипур. Что собираешься делать? — беспечно спросил Дан.

— Пройдем в машину, которая ждет на улице, и поедем в Пасилу. Ты арестован.

— Это для тебя так просто?

— Да. Выходи.

Я открыл дверь и пропустил его.

Мы стояли во дворе, блестящем от дождя, и смотрели друг на друга.

— Ты даже не оставляешь мне возможности защищаться? — сказал Дан.

— Времени нет, и это ничего бы не изменило.

— Нет? Возможно, по-твоему, я обычный убийца, но, по мнению многих других, я спасаю жизни.

— Спасатель спасает, а не убивает.

— Что ты обо мне знаешь? Я спас жизни десяткам, а может быть, и сотням евреев, взрослых и детей. Сайед и Бакр убили десятки и убивали бы дальше, если бы мы их не остановили. И можешь быть уверен — многие местные евреи помогали нам в этом добровольно.

— Не зная, в чем они участвуют, — заметил я. — Бакра нашли?

— Забудь о нем. Он уже летит в Израиль. Мы уверены, что он расскажет нам еще много полезного.

— То есть сейчас ты работаешь в «Моссаде»?

— Хорошая зарплата, большой отпуск, можно повидать мир.

— Беда только, что при этом время от времени нужно убивать.

— Это не всегда такая уж беда.

— Для Вейсса беда.

— Он всегда был слишком самоуверен. Я бы не оставил им шансов.

— Как не оставил Таги Хамиду.

— Не обвиняй нас в том, чего мы не делали. Нам нужен был Сайед, но этот кусок дерьма свалился под поезд. Хамид был нашим человекам, мы платили ему за то, что он организовал контакт с арабами и информировал о них. Он был полезным человеком, но затем попал под подозрение у Сайеда и Бакра, и Сайед его убил.

— Но вы довели дело до конца и обезобразили его лицо.

— Это была импровизация, но нас так учили. Он погиб бы в любом случае. Если хочешь выиграть время, то приходится путать следы.

— Али Хамид тоже был вашим человеком, но вы убили и его. «Моссад» — не очень приятный работодатель.

— Он начал свою игру и стал интриговать против нас со своим кузеном. Ты заметил, как я тебе доверяю?

— А что же Лайя и парень в машине?

— Достойные сожаления несчастные случаи. Мы заподозрили, что Лайя получил информацию о нас от Таги. Мы собирались использовать пульт дистанционного управления, но затем ваши нашли машину и все испортили. Наши ребята были вынуждены уехать и активировать детонатор. Лайе не следовало впутывать в это дело свою женщину. Ну а смерть мальчишки — просто несчастный случай. У Вейсса была с собой зажигательная бомба, при помощи которой мы предполагали уничтожить машину Оксбаума после использования. Парень, видно, дотронулся до нее, и она взорвалась.

— Как вы нашли Бакра?

— Благодаря собаке. Я заметил собаку, когда женщина выгуливала ее в Линнунлаулу. Но не думай, что она там просто выводила собачку пописать. Бакр, видно, подозревал, что встреча может оказаться ловушкой, и женщина прикрывала тыл. Она поразила Вейсса, иначе он убил бы ее.

— Но вы ее все-таки убили?

— Я заметил, что между вами что-то возникло. Красивая женщина, это надо признать. Но мы не убивали ее.

— Тогда кто же?

— Бакр знал, что мы наступаем на пятки, и в конце концов психанул. Он начал подозревать, что эта женщина проболтается сразу же, как только он исчезнет, и задушил ее. У нас есть пленка, на ней все записано. Это неприятно слушать. А женщина ведь любила его. По крайней мере, она его в этом уверяла.

Мы посмотрели друг на друга в свете уличного фонаря. Мелкий дождик промочил мне волосы, и капли стекали по лицу и замирали на подбородке. Я отер лицо. Дан смотрел на меня и больше не улыбался.

— Знаешь, почему я доверяю тебе? — спросил он.

— Потому что я настоящий еврей?

— Неправильно.

— Потому что я твой друг.

— А ты друг?

— Больше нет.

— Этого я и боялся. Я доверяю тебе потому, что именно Бакр готовил теракт в ресторане, в котором была твоя сестренка Ханна. Я слышал, она так и не оправилась после этого. Очень жаль, Ханна была классной девчонкой.

Я почувствовал шум в голове.

— Ты думаешь, этого достаточно?

— А что ты знаешь о бизнесе своего брата Эли и его компаньона Макса? Они выступают посредниками по кредитам от компании «Балтик инвест» на сумму не менее десяти миллионов евро. Владельцем «Балтик инвест» является израильский бизнесмен Биньямин Харарин. Его деятельность расследуется в Израиле, поскольку «Балтик инвест» отмывает громадные деньги русской наркомафии. У нас есть подтверждающие документы по каждому банковскому переводу. Это действительно ошеломляющие документы. Еще у нас имеются фотографии, видео— и аудиозаписи.

Дан улыбнулся так, будто вспомнил веселый анекдот.

— Странно, как плохо мы знаем людей. Я тоже думал, что Эли и Макс — добропорядочные главы семейств, но после того, как посмотрел пару видеозаписей, мне пришлось изменить свое мнение. Когда ты далеко от дома, так легко сбиться с пути.

Я сжал зубы с такой силой, что они заскрипели.

— А Эли знает источник этих денег?

— Думаю, что нет. Он просто жадный, как и любой из нас, но это не поможет, если дело получит огласку.

Я непроизвольно сжал кулаки, мышцы напряглись и буквально окаменели.

— Но к чему огласка? — продолжал Дан. — Нам нетрудно устроить все так, что небольшая северная веточка огромного дерева останется нерасследованной, если…

Может быть, в какой-то момент я и почувствовал, что в чем-то понимаю Дана, но сейчас мне хотелось одного — стереть самодовольную ухмылку с его физиономии.

— Пройдемся немного, — сказал я.

Дан посмотрел на небо и раскинул руки:

— Я всегда любил хельсинкский дождь, в нем есть что-то особое.

Сидящий в будке охранник нажатием кнопки открыл ворота, и мы свернули в сторону Малминринне.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Ведь никакого теракта не готовилось, правда?

Дан остановился:

— Ты думаешь, что Бакр и Сайед изменили своим привычкам и возлюбили евреев? Теракт был лишь вопросом времени. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Никакого теракта не готовилось, пока.

— А визит министра иностранных дел?

Дан улыбнулся:

— Ты еще не понял?

— Не все, говори.

— Во-первых, нужно было взять Бакра и Сайеда живыми или мертвыми, лучше живыми, поскольку они много знали. Во-вторых, мы хотели напомнить, что ничего не забываем и что убийцы израильских граждан не уйдут от возмездия. Ну и в-третьих, мы хотели пробудить вас от спячки. Ты разве не видишь, как дурят вас и ваше руководство? Все жалеют бедных палестинских детей, которых убивают жестокие израильские солдаты. Израиль — это ругательное слово во всех странах Северной Европы. Ваши первые лица не желают даже встречаться с руководством Израиля, но, когда сюда приезжает палестинский террорист, те же самые люди принимают его с распростертыми объятиями и сочувственно улыбаются. Вы предоставляете террористам, убивающим наших сограждан, безопасное место для отдыха.

Передо мной стоял Дан, которого я не знал. Этот Дан был мне абсолютно чужд, фанатик, которого бесполезно в чем-то переубеждать.

— Наших детей тоже убивают, — продолжал Дан. — Их взрывают, когда они едут на автобусе в школу, в них стреляют, и их режут ножом. Люди ненавидят нас только потому, что Израиль решил: его граждан больше никогда не будут убивать как баранов.

— Только поэтому? — переспросил я.

— Вам пора раскрыть глаза. Однажды жертвами могут стать ваши дети и ваши политики. И тогда вы будете молить нас о помощи. Нет, наш министр иностранных дел на самом деле не приезжает.

— Тогда для чего весь этот спектакль?

— Под этим прикрытием для наших людей нашелся хороший повод попасть сюда, чтобы помочь при проведении операции. Помимо всего прочего мы получили возможность устроить изрядный фейерверк. Благодаря «визиту» заголовки будут броскими: «Визит министра иностранных дел Израиля отменен из-за угрозы террористического акта», «Террористы готовили удар по синагоге», «Теракт был предотвращен в последний момент». Крупные заголовки, большой резонанс.

— Вы привезли оружие и взрывчатку в подвал к Таги Хамиду и в квартиру Лайи и сделали из них террористов, просто подставив их, — сказал я.

— Разумеется. Целое складывается из частей, и все части должны быть подогнаны по своим местам.

Дан сделал шаг ко мне и протянул руку:

— Ты еврей, ты должен понять сердцем. Я защищаю своих сограждан, как ты — своих.

Я посмотрел на протянутую руку, но не пожал ее.

— Привет знакомым.

— Ты забыл, что ты арестован?

Дан успел уже на шаг отойти, но остановился и повернулся ко мне. В руке у него был пистолет.

— Оружие в синагоге, очень некрасиво, — сказал я. — И еще одно дело. Вы в дерьме, гениальный «Моссад» блестяще обведен вокруг пальца.

Выражение беспечности на лице Дана сменилось напряженной улыбкой.

— Думаешь, я тебе поверю.

— Твоих приятелей взяли недалеко от аэропорта. Женщина была при задержании одета в форму стюардессы авиакомпании «Эль-Аль», а мужчина замаскировался под второго пилота.

Мгновение Дан молчал. Наконец он понял — что-то пошло не так.

— И что дальше? Оба они готовы жить, умереть и страдать за Израиль. Их так воспитывали и так учили.

— В таком случае они страдают не за Израиль, а за собственную глупость. Мы нашли и вашу посылку. Человек, которого вы считаете Бакром, не Бакр, а упавший с моста — не Сайед.

Лицо Дана показалось мне маской. Я говорил нечто такое, чего он не мог понять. Он крикнул почти зло:

— Врешь!

— Ваш Бакр на самом деле уроженец Алжира, наркоторговец по имени Аббас Мусав. Человек, которого вы считаете Сайедом, — его соотечественник, Салах Мадри, тоже наркодилер. Личность обоих установлена. В Финляндию они прибыли для переговоров о торговле наркотиками с Таги и Али Хамид. Лайя тоже в этом участвовал.

Я почувствовал, как дождь стал затекать мне на спину с воротника куртки. Решил не обращать на это внимания. Дану приходилось еще хуже.

— Братьям Хамид были нужны средства для начала наркобизнеса. Кто-то из них додумался, что деньги можно получить у «Моссада», требуется только достаточно крупная приманка. Они продали вам сказку о том, что Бакр и Сайед прячутся в Финляндии. Ваш помощник Таги знал, что есть сведения об их отъезде из Дании. Финляндия хорошо вписалась в эту картину. После этого деньги потекли рекой. К их несчастью, кто-то из «Моссада» излишне увлекся этим делом и решил поставить спектакль.

Дан слушал, но при этом недоверчиво оглядывался по сторонам.

— Вдобавок ко всему Али Хамид взял да и потратил деньги на покупку автомастерской. После этого у них не осталось средств, чтобы рассчитаться за наркотики с французами. Когда братья поняли, что подвергаются смертельной опасности, их посетила гениальная мысль. Они подсунули вам своих партнеров по бизнесу в качестве террористов. Это было, в общем-то, нетрудно, поскольку «Моссад» совершенно потерял голову, когда получил возможность совершить подвиг, о котором можно раструбить на весь мир.

Конечно, нехорошо дразнить и так уже разозленного человека, но ведь и мне не чуждо все человеческое.

— Ты знаешь, что фотографий Бакра и Сайеда мало, да и те старые. Поэтому Мусав и Мадри хорошо подходили для отведенной им роли.

Оборона Дана на мгновение дала трещину. Я увидел в его глазах страх. Он быстро осмотрелся.

— Поверь наконец, — сказал я. — Вы проиграли.

Дан поднял пистолет и направил мне в грудь.

— Мои отец и мать любили тебя, как собственного сына. Мы были как братья.

Я посмотрел Дану в глаза:

— Это было раньше. До тех пор, пока ты не превратился в зомби.

Из синагоги донеслись печальные, то восходящие, то ниспадающие звуки шофара.[39] Это был тысячелетний голос радости и грусти, победы и поражения.

Я сделал шаг к Дану. Он целился в меня, и рука его не дрожала.

— Жаль, Ари, но…

Звук шофара заглушил выстрел, и Дан содрогнулся от угодившей в него пули. Я подумал, что стреляли из припаркованного на другой стороне улицы микроавтобуса, поскольку оттуда выскочило несколько человек в черном. Затем я заметил, что за мной стоит дядя с пистолетом в руке. Я не понял, как ему удалось подойти к нам незамеченным.

Дядя опустил пистолет и посмотрел на меня:

— Я не мог дать ему убить тебя и не хотел, чтобы ты убил его. Это слишком тяжелая ноша. Ты еще молод…

Я повернулся к Дану. Поднял его голову с сырой земли. Понял, что рана смертельна.

— Жаль, Дан.

Дан смотрел на меня и пытался улыбнуться.

Мертвое лицо потемнело, и глаза закрылись.

Мой друг Дан Каплан умер еще раньше, теперь умер просто Дан Каплан.

Вокруг уже собирались полицейские, и Хуовинен положил руку мне на плечо. Дядя сел рядом со мной, не обращая внимания на мокрый асфальт, и начал на память повторять слова, которые сам я в последний раз произнес тогда, когда нашел Ханну мертвой.

Молитва провожает каждого умершего еврея. Мы произнесли ее вместе:

«Борух ато адоной элохэйну мелэх хоойлом даян хоэмес…»

«Благословен Ты, Бог наш — Владыка вселенной, Судия праведный…»

Звук шофара вознес печаль к небесам и затих.

Примечания

1

В некоторых районах Финляндии почта доставляется в коллективные почтовые ящики, откуда жители забирают корреспонденцию сами. (Здесь и далее — примечание переводчика.)

2

Бар-мицва («сын заповеди») — религиозный обряд, совершаемый при достижении мальчиком совершеннолетия.

3

Миньян («счет») — кворум из десяти взрослых мужчин для совершения общественной молитвы и ряда других религиозных обрядов.

4

Ямим нораим — Дни трепета (иврит), включающие Новый год (Рош а-Шана), Йом Кипур и дни между ними, когда определяется предначертание грядущего года.

5

Йом Кипур — Судный день, один из важнейших еврейских праздников.

6

Фильм режиссера Майкла Эптида (1983, США).

7

«Пендолино» — торговая марка скоростных поездов итальянского производства.

8

Поезд «А» — пригородный поезд Хельсинки — Леппяваара.

9

«Я люблю Нью-Йорк» (англ.).

10

Первое кафе в Финляндии, открывшееся в 1861 г на ул. Булеварди в центре Хельсинки.

11

СУПО — полиция безопасности Финляндии.

12

СТТ — Новостное агентство Финляндии.

13

На улице Кирккокату в Хельсинки располагается Министерство внутренних дел Финляндии.

14

Район города на востоке Хельсинки.

15

Флипчарт — магнитно-маркерная доска с креплением для листа или блока бумаги, которую переворачивают по принципу блокнота.

16

Дворец «Финляндия» — современный комплекс для проведения конгрессов и концертов.

17

Типи (язык индейцев сиу) — жилище кочевых индейцев.

18

Высшее общество (англ.).

19

Сандак («восприемник») — аналог крестного отца в иудаизме. При совершении обряда обрезания он держит ребенка на руках и в дальнейшем опекает его.

20

«Стокманн Ауто» — фирма, торгующая автомобилями в Финляндии.

21

Джеймс Дин (1931–1955) — популярный американский актер.

22

Тишрей — месяц начала года в еврейском календаре (приходится примерно на сентябрь-октябрь).

23

Бима — возвышение в синагоге, с которого читается Тора.

24

Зимняяя война — война 1939–1940 гг. между СССР и Финляндией.

25

Максвелл Смарт — герой американского пародийного телесериала «Напряги извилины».

26

Абу Нидаль, настоящее имя Сабри Хал иль аль-Банна, — палестинский националист и террорист, считавшийся до Усамы бен Ладена опаснейшим террористом в мире.

27

«Медведь» — неофициальное название специального подразделения полиции Финляндии, выполняющего особые поручения.

28

Каллио — район Хельсинки.

29

Тиккурила — городок недалеко от Хельсинки.

30

«Коссу» — разговорное название недорогой финской водки «Коскенкорва».

31

Жители Финляндии могут запретить публиковать номер своего телефона в общедоступном справочнике.

32

Гребной стадион и Морской гребной домик — спортивные сооружения, построенные в Хельсинки к Олимпийским играм 1940 г., которые были отменены из-за войны.

33

Кидуш («освящение») — особое «благословение времени», открывающее субботнюю или праздничную трапезу. Произносится над бокалом вина или двумя хлебами.

34

Интеррейл — проездной билет, позволяющий в течение определенного срока неограниченно перемещаться на поездах по некоторым европейским странам.

35

Когда евреи говорят: «Никогда больше», то подразумевают, что они не допустят повторения Холокоста. Этой фразой евреи из разных стран мира объясняют, почему они выступают за поддержание военной мощи Израиля.

36

«Кол нидрей» («Все обеты») — молитва, с которой начинается праздничное служение вечером в Йом Кипур.

37

«Изкор» («Да вспомнит») — заупокойная молитва, которая произносится в Йом Кипур.

38

«Аль-хет» («За грехи») — молитва полного исповедания грехов.

39

Шофар — ритуальный еврейский духовой музыкальный инструмент, изготовленный из рога барана или козла.

Content

Харри Нюкянен
Ариэль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания