Роман Канушкин

Страх (Сборник)

Предисловие от автора

Загадочный Фулканелли сказал как-то своему ученику Конселье (если, конечно, такой разговор состоялся): «Страх – фундаментальная категория бытия… Потерявший внутренний камертон, резонирующий с мировым Ужасом, обречен погибнуть». Он знал, что говорил. Напомним читателю, что он был (если, конечно, был) одним из немногих алхимиков нового времени, которому открылся философский камень.

Людей всегда интересовала природа страха. Что это – спасительная реакция организма на агрессию окружающей среды, обеспечивающая выживание, или, напротив, иссушающая нас константа мироздания? Иными словами, полезен или опасен страх, друг он или худший враг? Похоже, что воины и поэты всех времен склонялись к последнему. Так же, как и экстремалы. Речь может идти о контролируемом страхе, о познании его границ, за которые не стоит выходить. И остается еще один интересный вопрос – страх существует внутри нас, он наш продукт, как это, скорее всего, произошло с героиней представленной ниже повести, или все же нет? Ведь говорят, что страх заразен, о креатурах инферно, порождениях тьмы, которые питаются нашим страхом. Значит он как минимум объективирован. Эманации, категории миропорядка или галлюцинации – читателю предстоит самому ответить на этот вопрос. На мой взгляд, главное другое – процесс ответа может здорово развлечь. Об этом знали писатели и кинематографисты всех времен от Гомера, Эдгара По до Стивена Кинга, от Хичкока, Ромеро до наших Гоголя и Михаила Афанасьевича Булгакова. Развлечь настолько, что у вас затрясутся поджилки, оживут тени, таящиеся в углах, и ни за что не захочется выключить свет на ночь. Кое-какую лепту в это изучающее развлечение внес, надеюсь, и ваш покорный слуга.

«Страх» – это моя первая повесть, написанная в жанре «хоррор», моя собственная версия классической темы «дома с приведением». Скажу лишь пару слов. Я действительно жил в такой квартире. Не на рубеже 30–40-х, где начинается сюжет (как, увы, до сих пор и все у нас), а пятьюдесятью годами позже. Ликантропия – это действительно широко распространенная в Средневековье болезнь, когда пациенту кажется, что он превращается в волка. Продукт ли это галлюцинаций героини, ее медленное сползание в безумие или нечто совсем другое – решать как раз-таки читателю. Мне, кажется, удалось оставить свой достаточно ясный ответ. Может, любопытному читателю стоит посмотреть символику лимона, а, может, и нет. Напоследок скажу только одно: повесть действительно по-настоящему страшная.

«Последний варяг». Проблема оборотня в изначальной Руси. Этот небольшой и, надеюсь, емкий роман я написал по просьбе одного кинорежиссера, и очень возможно, что еще до конца времен мы увидим полнометражный фильм. Племя волков, племя волхвов и племя людей, двор византийского базилевса, тени, ползущие по древлянским лесам, – все это может развлечь читателя. Моих же любимых образа два: хазарская принцесса Атех, путешествующая по снам и извлекающая оттуда предметы, и Вещий Олег, великий воин и поэт из рода морских королей. Они были прекрасные и обреченные, как сказал, правда, по другому поводу американский писатель Фицджеральд. Но мне кажется, что мы многое потеряли с уходом этой солнечной эпохи.

«Dead man». Не так страшен, как следует из названия, если не брать, конечно, в расчет экзистенциальный ужас бытия и небытия. Рассказ обязан своим появлением творчеству аргентинца Хорхе Луиса Борхеса и американца (или венгра) Джима Джармуша. Первый был писателем, второй – кинорежиссер. Правда, насколько мне известно, ни один из них не писал и не снимал о Стеньке Разине, поэтому третьим духовным родителем можно назвать великую русскую песню. Получилось нечто интересное: как будто милую, с малых лет известную историю, например о Золушке, взялся рассказать некто в горячечном бреду. Так же, как и в «Страхе», в «Dead Man» скрыт вопрос достоверности, как говорили в детстве, «скрытый секретик», который читателю стоит отыскать самому.

С этим рассказом связана одна моя бесконечная гордость: Евгений Всеволодович Головин, философ, писатель и алхимик, нарратор морей Диониса, музыкант, старший товарищ и духовный наставник моего друга Александра Ф. Скляра, высоко отозвался об этом тексте, назвав его лучшим произведением на русском языке, прочитанном им за последние пятнадцать лет. Наверное, широкому кругу читателей это имя мало знакомо, но тому, кто ищет, всегда откроется.

«Мальчик Клюев, Гагарин и другие». Ну что тут сказать: космос стоит полета, а Гагарин – космоса. Я лично знал одного из персонажей рассказа, Миху Че Гевару. Возможно, что его уже выпустили из психушки, хотя таким, как он, лучше находиться там до конца времен.

«Лодка» – это вообще мой первый рассказ. Его удостоил своей похвалы Юрий Маркович Нагибин, написав предисловие к моему первому сборнику рассказов и повестей. Как это, «старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Вот так, в коротком предисловии я уже похвастался два раза. Только этого мало. Надо еще больше, и лишь природная скромность не позволяет мне делать это чаще. А «Лодка» – в ней тоже нет прямого хоррора. Скорее опять страх ребенка, взрослеющего человека, открывшего для себя мир взрослых, куда так не терпелось побыстрее войти. В традиционных обществах – они еще завалялись кое-где, их еще называют дикими и благосклонно относятся как к малым детям, – эта проблема снималась серьезной работой, заканчивающейся обрядом инициации. В современных остается травма. Этот страх потом почти проходит, что и случилось с героем. Остается лишь чуть смутное, щемящее ощущение, что что-то не так, но как, ты не знаешь. С другой стороны, маменькиным сынкам не место среди летчиков и моряков. Мир может быть жестоким и несправедливым, полным ужаса. Мир может быть легким и беззаботным. Вопрос в том, что ты выбираешь. И где-то между этими полюсами находится точка, снимающая обе эти иллюзии. Точка, в которой ты по-прежнему – и всегда – свободен, счастлив и дик.

Р. Канушкин

Август, 2011

Страх

Увертюра

Кто назначил тебя нашим пастырем,

страх?!

Где тот мерзавец, научивший терпению?

Если это дары, то что делают

с подобными дарами?

Это горел огонь и рокотало море

и так пахло ее тело.

Верните мне юность моей возлюбленной.

Я не хочу более терпеть.

Не кромсайте нежность ее тела

и не называйте эту дрянь морщинами.

Тогда я, может быть, снова заговорю

нормальным языком.

Нас обобрали, все отняли и забросали

грязью с дороги.

А теперь возвращают прокуренное

чудовище с отвисшей грудью и

усталым задом.

И не кивайте головами – мол,

надо понимать – это время.

Я плевал на вашу мудрость.

Это не время – это с т р а х.

Где-то в вечной знойной Африке, на берегах, покрытых сочной оранжевой травой тягучей реки Лимпопо, путями, закрученными, как локоны твоих волос, бродило детство. Детство – это ветер, играющий, словно спичками, тяжелыми кронами кокосовых пальм. Ветер – хозяин этих джунглей. Питон замершим мгновением висит над рекой и человечьими глазами провожает проплывающие мимо бревна крокодилов. А невесомый слон с огромными ресницами, нежный, как не отпускающий утренний сон, трубит о приближении человека. И вот на берег выходят дикари, отважные и не знающие жалости. Отравленные дротики взметаются в их руках и сейчас поразят большого слона – и ты видишь, какие у него грустные глаза, – и питона, созерцающего вечность. И тогда подует ветер, единственный хозяин этих мест, и разбросает дротики в разные стороны, и им уже не достичь цели.

И когда ты уходил, ты все оставил таким.

И потом пришел страх.

Страх растекался, как лава с вулкана, и слой за слоем покрывал город. Его щупальца метастазами проникали в дома, спальни и даже в сомкнутые веки глаз. Когда это произошло, никто не понял. Просто однажды утром, выйдя за порог, ты вместо привычного ветра ощутил липкий кисель страха.

И тогда случилась эта история.

Пролог

Часы пробили два ночи, значит, и сегодня они тоже, скорее всего, не придут.

Она закрыла альбом с фотографиями, поправила на спине большой цветастый платок и поднялась с резного черного дерева кресла. Альбом можно оставить на видном месте, он им не нужен – там ее воспоминания. Театр! Любовь ее и жизнь ее!

Совсем девчонкой она впервые увидела в Малом игру Ермоловой. И, конечно, – это была Лауренсия, страстная испанка, зовущая на расправу с тираном. И, конечно, была овация, устроенная студентами. А потом отец отвозил ее в экипаже домой, но ее маленькое сердечко уже сделало выбор – театр и только театр!

Театр… Как причудливо может все обернуться.

Она достала из коробки длинную папиросу и закурила – с той весенней ночи бессонница стала постоянным спутником, и она к ней привыкла. Она привыкла вот так коротать время – полночи прислушиваться к звукам за окном, ждать шагов на лестнице, а потом – когда постучат в дверь, а вторую половину ночи, уже до утра, отдаваться воспоминаниям.

Она снова погрузилась в воспоминания. Бог мой, какими блистательными были ее поклонники, кто только ни делал ей предложений. Совсем еще молодой актрисе рукоплескала восхищенная публика Москвы и Петербурга, и совсем рядом творили люди, ставшие уже давно легендой. Но и им, и пылким юным кавалергардам она предпочла молодого романтика, мечтающего переделать мир. И они видели крушение империи и всего, что с ней связано, и видели рождение нового мира, выходящего из усобицы, из крови, но стремящегося к светлым вершинам человеческого братства.

И вот прошло время, и ее пылкий романтик занял ответственный пост в Кремле, а она стала известной и любимой народом актрисой. Она была с теми, кто создавал новый театр и строил новую жизнь.

Но как причудливо может все обернуться.

Она чувствовала, что их мечту предали, что происходит что-то не то, что их революцию душит корявая, рябая рука подлости и что место революционной радости занимает всеобщий страх. Но когда в апреле Ваню арестовывали, она все еще верила, что это ошибка.

Он так и сказал той ночью:

– Не волнуйся, Мария, это ошибка. Все выяснится, и завтра я буду уже дома.

Но он не вернулся ни завтра, ни через неделю. Он вообще не вернулся.

Как же причудливо все может обернуться.

И она хлопотала, она использовала связи, друзей, но одни друзья мужа предали их, написав покаянные письма, а другие уже ничего не могли сделать.

И она поняла, что между ней и остальным миром разверзлась пропасть. Это было и в театре, и повсюду – она стала женой врага народа.

Постепенно от нее уходили друзья, а потом посыпались угрозы, письма с обещанием расправы. Единственное, что она успела сделать, это отвезти дочь к его родителям в Тушино.

* * *

…Автомобиль остановился за два квартала от дома. Из него вышел некто в кожанке и галифе, заправленных в новые хромовые сапоги. Поверх кожанки он имел портупею с большой деревянной кобурой. Он осмотрелся по сторонам – было еще темно, но вот-вот начнет светать, надо было спешить.

– «И раньше было нельзя», – подумал он.

Они уже привыкли к такому графику, и до двух дворник обычно не спал.

– Гныщенко! – позвал он твердым голосом, привыкшим командовать, – скидывай-ка китель, пиджак надевай, будешь за понятого. Ну, все, ребята, пошли.

Из машины вышли еще четверо, одетые в гражданское. Они быстро свернули с улицы и углубились в темные переулки. Когда дошли до дома, остановились перед входом в арку.

– Гныщенко, поди, глянь…

Тот, кого назвали Гныщенко, вернулся через пару минут:

– Спит дворник, глазищи залил и храпит, что конь.

– Пошли…

* * *

Когда в дверь позвонили, она сразу поняла, что это значит.

– «Ну вот и все», – подумала она грустно.

Она вышла в коридор и достала из кладовой коробку. В коробке лежало кое-что из теплых дорогих вещей, туда же она положила свой пуховый платок с вышитыми на нем крупными цветами. Затем поставила коробку на пол и спросила:

– Кто там?

– Откройте, – сухо ответили из-за двери.

Она взяла коробку и заметалась глазами по квартире, затем решила отнести коробку в комнату.

В дверь снова позвонили.

– «Что-то они нервничают, непохоже на них», – ей вдруг сделалось так тоскливо, – хотя она уже давно была к этому готова, – и так защемило сердце, как будто смерть пришла за ней и ждала там, за дверью.

– Иду, иду, – сказала она кротко, – только халат накину.

В квартиру они вошли вчетвером, двое остались на лестнице.

– «Они, наверное, решили, что у меня имеется пулемет, – подумала она. – Какая глупость. Шесть человек пришли арестовывать одну женщину».

– Мария Николаевна Скворцова? – обратился к ней тот, кто был в кожанке, видимо, старший в этой команде.

– Да…

– Вам придется поехать с нами, – он раскрыл и быстро закрыл удостоверение. Гражданин, – обратился он к Гныщенко, – будете понятым.

Она сразу как-то постарела и сгорбилась. Оказывается, до этих пор в ней жила какая-то надежда, глупо, конечно, но надежда жила. Может, оттого, что она могла каждый день видеть дочь, заботиться о ней.

– Бедная ты моя, как же ты теперь, – проговорила она, ни к кому не обращаясь.

– Приступайте к своим обязанностям, товарищи, – сказал старший равнодушным голосом.

И тогда они начали искать – в ящиках стола, в шкафах, на полках.

Ну что можно было искать, если они все забрали в первый раз, когда приходили за мужем? Они бросали на пол ее фотографии, и с треском разбивались стекла, они переворачивали, они рушили их дом, который они столько лет создавали с Ваней, – вот и дому пришла пора погибать.

Тогда она взяла коробку и прижала ее к себе:

– Простите, здесь мои теплые вещи. Я… у меня к вам просьба. Я хотела бы… словом, передать это для моей дочери… И вот этот платок.

– Откуда у вас это? Пуховой, – старший щупал платок и разглядывал вышитые цветы, – знатно! Дорогая, верно, вещица, а?

– Я – актриса! – сказала она гордо, и тут же осеклась, потому, что ее взгляд столкнулся с маленькими насмехающимися поросячьими глазками старшего.

– Ну да, ну да, я совсем забыл, – сказал он.

– Простите… извините меня, – проговорила она покорно. – Но как же с моей просьбой? Я б оставила коробку у дворника, а он бы передал. Вы, верно, все здесь опечатаете…

– Ну что вы, Мария Николаевна, я думаю – это ненадолго, сами ей передадите. Но можете отдать и дворнику, если вам не терпится…

– Спасибо… Сейчас, одну секундочку, я только чиркну пару строк, можно?

– Пожалуйста, мы не торопимся.

Она села за стол, взяла перо и лист бумаги и стала писать.

И тогда старший сделал Гныщенко знак, тот бесшумно вышел в коридор, вскоре вернулся и так же незаметно кивнул старшему. Старший в свою очередь тоже кивнул. Тогда Гныщенко вытащил из-за пазухи какой-то предмет, и это были последние минуты жизни актрисы Марии Николаевны Скворцовой, ученицы Ермоловой, потомственной дворянки и жены комиссара, возлюбившей революцию и революцией погубленной. Потому что Гныщенко сделал резкий взмах и в воздухе на мгновение застыл топор, блеснув тыльной стороной, направленной вниз. Гныщенко нанес страшный удар, разбив череп. Кровь брызнула в разные стороны, залив стол и письмо к дочери, прерванное на словах «Это для тебя, детка…»

– Стерва поганая! – выплюнул Гныщенко. Его красные глаза вдруг загорелись такой нечеловеческой злобой, что старший отвернулся. А Гныщенко снова занес руку:

– Гнида пархатая! – и нанес еще удар.

– Все, хватит, – сказал старший, – решат еще, что полоумный.

– А теперь наведите здесь кипеш, чтоб было видно: налет. Но ничего не брать! Тута не жулье работало – налет!

И он вышел из дома, тихо прошел мимо спящего дворника и направился к ожидающей в двух кварталах машине. Все прошло гладко.

Через пять минут остальные вышли из квартиры и задержались на лестнице, а Гныщенко спустился вниз и начал трясти спящего дворника за плечо.

– Свисти, отец! – орал он. – Чего глаза вылупил? В шестнадцатой человека убивают! Свисти!

Дворник спросонья ничего не понимал и бестолково хлопал глазами.

– Так в шестнадцатой жо враги народа…

– Свисти, батя!

– А вы кто будете? А…

– Свисти, черт плешивый!

– Не буду, враги ж народа…

– Человека убивают, батя, свисти!

И тогда мимо ошалевшего дворника пробежали четыре неразличимых в темноте фигуры, и дворник засвистел. Потом понял, что ни к чему это, и ему стало страшно, но он решил подняться и посмотреть. Вся квартира была перевернута, а на залитом кровью полу большой комнаты лежало то, что еще совсем недавно было Марией Николаевной.

– Ох, изверги… – дворник перекрестился. Потом увидел коробку с вещами и дорогим пуховым платком.

– Налет жо, – почему-то сказал он. – А шо им бесхозными-то быть?

Он взял коробку, покрутил ее:

– Ей, бедняжке, все равно уж не пригодится, а моя старуха мерзнет зимой…

И с коробкой в руках он вышел на улицу и вдруг начал свистеть. Он свистел, что было мочи, свистел, как полоумный, и тогда в Москве начался рассвет. И было 4.45 утра.

Пятьдесят лет спустя

Они сняли эту квартиру в новом микрорайоне потому, что ничего другого найти не удалось. Угловая квартира на шестом этаже панельного многоэтажного дома с красными лоджиями и одним сквозным подъездом, имеющим черный ход. Хозяева оставили им кое-какую мебель, уютную кухню с полукруглым диваном, и плата в сто рублей за однокомнатную квартиру по нынешним временам была более чем умерена.

Полтора года назад, когда они только поженились и Ксения наотрез отказалась жить с родителями, им удалось найти жилье в переулках в районе Бронных, в самом центре Москвы.

Это была чудесная квартира из трех комнат в старом доме с высоченными потолками, просторными комнатами и огромной кухней, настолько большой, что там стоял диван и на нем всегда кто-нибудь жил. Длинный-предлинный коридор вел от входной двери через кухню в вечно закрытый кабинет, множество кладовок и заканчивался зеркально расположенными спальней и гостиной. В гостиной в кадках стояли хозяйские растения – лимоны. Их было множество – от огромного дерева до совсем молодого нежного растения, а по стене вилось нечто, напоминающее лиану.

Боже мой, где эти славные времена, когда Василию Волкову, двадцативосьмилетнему журналисту, за такую чудную квартиру, заметьте, в самом центре, приходилось платить всего 80 рублей? Нет их больше, прошли и никогда не вернутся. Во всем виновата перестройка, инфляция и, как говорят всезнающие старухи, – Мишка Меченый, последний на Руси царь.

Но тогда, полтора года назад, запыхавшийся Василий внес на шестой этаж молодую прелестную жену и грохнулся вместе с ней под взрыв смеха, едва переступив порог.

– Ну, Ксюх, предполагала ли ты, что тебе удастся выскочить за такого атлета? Товарищу Шварценеггеру придется срочно менять профессию. Полцентнера, да на шестой этаж…

– Да, но заметь, полцентнера, и ни грамма больше, – смеялась Ксения.

Друзей у них по поводу новоселья собралось много, и напились они на радостях вдрызг.

* * *

Первые полгода у них как у обладателей такой суперквартиры всегда кто-то жил. Они еще помнили свое буйное студенчество, и им очень не хотелось расставаться. Тем более, что в конце осени из почти четырехлетнего заключения в Лаосе вернулся Лысый Абдулла (в миру, т. е. на работе, он имел другое, вполне светское имя). Абдулла начал выделывать такие штуки, так отвязываться после своего Лаоса, что всем участникам его мероприятий пришлось брать больничный. Абдулла с дипломатической службы привез кучу денег и, наверное, решил пропить их за неделю. Разумеется, вся феерия происходила на территории молодоженов, и за две недели сольного выступления Абдуллы Ксения подумала, что придется снимать еще одну квартиру – иначе они останутся без медового месяца.

Впереди был Новый год, и фиеста в предчувствии еще более грандиозных событий начала утихать. Ксения тогда заканчивала дипломный пятый курс института и большую часть времени проводила дома.

* * *

В первый раз это случилось через несколько дней после Нового года, когда совершенно ошалевший Абдулла увез всех пирующих с ним на какую-то дачу, и Волковы, наконец, остались вдвоем. Проводив гостей и убрав порядком погромленную квартиру, они закрылись в спаленке и занялись любовью. По привычке тихо – им все еще казалось, что в квартире кто-то есть. Потом рассмеялись и поняли, что просто не отошли еще от бесконечных гостей и, самое главное, что наконец их оставили в покое.

Утром бодрый и чисто выбритый Василий Волков поцеловал спящую жену, говоря что-то насчет лени и погубленного царя, надел пуховую куртку, кожаную шапку-«пилот», и в отличном расположении духа отправился на работу. Входную дверь он при этом запер своим ключом с брелоком-зажигалкой, подаренным женой к Новому году.

Через 45 минут Ксению разбудили шаги в их огромном коридоре и, сладко потянувшись, она сквозь сон спросила:

– Волков, ты еще не убрался в свою дурацкую редакцию?

В семь часов вечера заявился Лысый Абдулла. Василий задерживался на работе, и, открыв дверь, Ксения увидела, что Абдулла абсолютно пьян и восторженно улыбается, а рядом с ним стоит человек – весь заросший, с индейской повязкой на голове и разноцветными ленточками, вплетенными в волосы, и икает. В руках икающий «индеец» держал огромный футляр. «Уж не контрабас ли они там спрятали?» – подумала Ксения.

– Ксюха, восторг моих лаосских грез, доброе утро! – приветствовал ее Абдулла и вытащил из карманов две бутылки замерзшего шампанского. – Терциум нон датур, – заявил он, – но мы прочтем это древнее изречение, как «кто не с нами, тот против нас»[1]. – А стоящий рядом «индеец» согласно кивнул.

– Мы по очень важному делу, – продолжал Абдулла, – подтверди, Старик Прокопыч. – Индеец кивнул. – Всего на пару минуток, можно? – А индеец снова кивнул.

– Опять надрался в хлам, – улыбнулась Ксения, пропуская гостей в коридор.

В футляре оказалась шестиструнная гитара, ухоженная, в отличном состоянии – «индеец», несмотря на свой боевой и несколько запущенный вид, был, видимо, человеком аккуратным, – и несметное количество выпивки. У Ксении глаза полезли на лоб, когда она увидела, сколько там было.

– А, совсем забыл! – стукнул себя по лбу Абдулла и извлек из футляра букет зимних гвоздик. – Прости, дорогая, эдельвейсы этот шерп, – он ткнул пальцем в «индейца», – уронил в пропасть.

«Индеец» отогрелся с мороза, на его заросших щеках появился румянец, и теперь с наслаждением разливал запотевшую водку. Ксения поняла, почему гость звался «Старик Прокопыч» – Он был действительно старше их и старше 30-летнего Абдуллы. На вид ему, наверное, было лет 37, а может, и больше. Старик Прокопыч имел густую бороду на худом, скуластом лице с большими теплыми карими глазами. Ксения подумала, что он, скорее всего, очень добрый малый. В двадцатиградусный мороз на нем была старая кожаная куртка с бахромой, изрядно вытертые джинсы и рубаха с индейским орнаментом, надетая под грубой вязки черный свитер. Поверх свитера висели какие-то амулеты и оловянная голова на цепи.

– Вы мне расскажете о символике ваших камней? – попросила спросила Ксения.

– Не разговор, – бодро пообещал Старик Прокопыч. Он протрезвел, и теперь его ясные глаза светились блаженством. – А вы давно живете в этой квартире?

– Да нет, с полгода – как с Васькой поженились, – она посмотрела на Абдуллу.

– Да не тяни ты, старый шаман, – сказал Абдулла, – выкладывай, чего надо.

– Как бы это сказать… Да ничего особенного, просто здесь одно время жили мои друзья. Ну… они ребята своеобразные, вы с мужем, по всей видимости, более уравновешенные люди. Словом, какая-то неявная эта квартирка. Я не знаю, может, им это все только казалось…

– Что казалось? – Ксения вдруг почувствовала легкий укол в висках. «Какой-то странный разговор…»

– Я не хочу вас пугать, потом, я же говорю, они были ребята специфические.

– Ну вот, начинаются истории с приведениями, – улыбнулся Абдулла, а Старик Прокопыч продолжал:

– Знаете, у страха глаза велики. Только Олежка, это вот как раз мой приятель, говорил, что здесь все время ощущается чье-то присутствие…

– Ну, конечно, потому что здесь все время кто-то есть, – засмеялась Ксения.

– Кто-то есть… – повторил Прокопыч. – А потом эти ночные кошмары… Хотя, может, обкурились на ночь или колес наглотались. Я ж говорю, они ребята специфические. Здесь, я смотрю, остались кое-какие их вещи. Вон и лимон, который они пересадили. А вас не просили ухаживать за лимонами?

– Просили… Дети хозяйки. Сказали, что она очень любит лимоны.

– Хозяйка чудная, она все пересаживает и пересаживает эти растения, не знаю сколько лет. Может, выводит чего?

– А что случилось с вашими друзьями, почему они съехали?

– Да ничего не случилось, – Прокопыч беспомощно поглядел на Абдуллу. – Просто крыша поехала у обоих. У мужа и у жены. И до сих пор в дурке лежат, уже с полгода, с лета. А, может, и ерунда все это… Хотя, чего уж здесь ерундового.

– Короче, вот что, друг мой, – Абдулла взял запотевшую бутылку «Столичной» и некоторое время смотрел через нее на свет. – Старик Прокопыч у нас музыкант, и когда он отвязывается на сцене, получается у него это замечательно. А вам с Васькой надо отсюда съезжать, – подытожил он неожиданно. – Видимо, всю тяжесть разговора мне придется взвалить на свои хрупкие плечи. – Абдулла начал загибать пальцы. – Первое. С Васькой я говорил, он меня и слушать не хочет. Что за чушь, говорит. Не верит во всякий бред. Хотя я на его месте был бы поосторожней. Второе. До вас еще полгода назад эту квартиру снимала семейная паpa, – Абдулла кивнул в сторону Прокопыча. – Где она сейчас? В психушке! До них здесь жила работник одного ВНИИ – она, кстати, хозяйка этой квартиры. Так вот, ее надо искать по тому же адресу. Это только за последний год. А раньше эту квартиру занимали ответственные работники. И они очень быстро сменяли друг друга. И кончал каждый плачевно. Правда, считалось, что из-за неприятностей на работе. Не многовато ли для одной квартиры?! И, наконец, третье. Ты знаешь меня уже давно. Семь лет, правильно? И ты всегда мне доверяла. Послушай, Ксюш, когда я все это узнал, я сам обалдел. Время от времени здесь что-то происходит. Я не знаю, когда именно, но не думаю, что надо ждать следующего раза. Не говоря уже о том, что чье-то присутствие здесь ощущается постоянно. Ксюш, ты можешь мне не верить, но вот Старик Прокопыч вообще завернут на этом и может многое рассказать. И зря ты смеешься, по крайней мере, – Абдулла вдруг разорвал сигаретную пачку и начал что-то писать, – вот его телефон, на всякий пожарный, звони, если что-нибудь…

– Ой, Абдулла, – Ксения смеялась, пряча телефон в карман своих спортивных брюк, – всегда ты был такой! Ты ведь уже взрослый человек.

– Ну какой «такой»? – Абдулла улыбнулся, – Ксюха, Ксюха, я ведь всегда был тебе другом, разве не так?

– Конечно, так!

– И никогда не претендовал, чтоб быть больше чем другом за все семь лет… Хотя я, черт побери, помню все! Как ты была промокшей под дождем десятиклашкой в парке Горького, а я был уже мужчиной, орлом, без пяти минут дипломатом!

– А ты подошел и сказал: «Дитя, хочешь я покажу тебе самые экзотические страны мира? Там будут лить муссонные дожди, но я гарантирую надежную крышу. А пока прошу…» – и отдал мне свой плащ.

– Ты даешь! Надо же, все помнишь. А ведь точно, так и было, слово в слово.

– Что ты, Абдулла! Ты был моим самым первым и самым ярким впечатлением.

– А что же ты тогда выбрала этого пиратствующего культуриста-литератора Ваську?

– Ты сам нас познакомил…

– Это была моя роковая ошибка, но ты-то выбрала его. И тем самым разбила мое сердце. И говорю при свидетелях: целое оно всегда принадлежало тебе!

– Абдулла, ты и сейчас самое яркое впечатление! – Она прильнула к нему и поцеловала его в колючую щеку, – но не могла же я выйти замуж за впечатление, пьяная твоя физиономия! – Она смеялась, но глаза ее почему-то увлажнились. – И ты ведь женился, когда я была еще ребенком.

– Врут женские слезы, ой как врут! Я женился потому, что мне надо было ехать работать, Родине служить, державе… Но теперь – довольно. Я бросаю все это…

Ксения удивленно на него посмотрела, а Абдулла продолжал:

– А ты думаешь, чего мы третий день пьем?! Бросаю. И буду первым в истории отечественного рока музыкантом с дипломатической карьерой за спиной. И нет человека счастливее меня! Шли бы они все…

А на столе уже ждали маринованные грибы, и масло плавилось в горячей рассыпчатой картошке, и нарезанная тонкими ломтями, просвечивалась бастурма, купленная случайно в магазине «Армения». И они выпили по ледяной рюмке водки, чувствуя, как приятное тепло плывет внутри, разливаясь до кончиков пальцев, и закурили, и Абдулла сказал:

– С детства не было так хорошо… С детства? Дети! Старик Прокопыч, а как же дети?

Индеец вскочил и опять беспомощно смотрел по сторонам.

– Вот незадача-то, забыл. Ты же расфилософствовался, а я забыл.

– Дети, позор моим сединам! – кричал из коридора Абдулла.

А Старик Прокопыч смотрел растерянно:

– Ну и балбес же он. Говорил, ну чего их с собой тащить?

Абдулла вернулся и привел с собой двух юных девушек, одетых в том же живописном стиле, что и Старик Прокопыч.

– Ксюха, познакомься, это наши внучки, – сказал Абдулла. – Они поклонницы композитора Бизе и арии Хозе. Но иногда ходят и на Старика Прокопыча. И вот мы прямо с концерта. Мы знали, что ты будешь не против. Ничего, а?

В ту ночь Ксении не спалось. Она ворочалась, просыпалась, а когда засыпала, ей снилось, что на кухне вовсю шумит Абдулла. Он чего-то кричал каким-то странным пирующим с ним людям. Что-то наливал без конца из зеленой квадратной бутылки, а это «что-то» в бутылке не убавлялось.

– Да это же зелье, настой на костях богомола! – кричал Старик Прокопыч, раскачиваясь на неизвестно откуда взявшихся качелях, а потом начинал хохотать, и оказывалось, что это хохот не человека, а сыча.

– А он и есть сыч, – мягко говорил прямо над ухом Абдулла, – пойдем со мной, я тебя буду любить, в ванной…

И Ксения просыпалась измученная, ворочалась, прижималась к мужу, слушала его ровное дыхание и снова закрывала глаза. И тогда те самые девушки-внучки начинали летать по длинному коридору, а их черные кожаные куртки оказывались крыльями. А на кухне мощный церковный хор пел песню, и песня эта была Интернационал…

Успокоилась она только к пяти утра. Заснула и уже не видела никаких снов.

* * *

Всю весну Ксения работала над дипломом. Большую часть времени она проводила в библиотеке, но иногда занималась дома, облюбовав для этого кухню.

В тот день она переписывала вторую главу. Вечером у нее была назначена встреча с руководителем диплома, и она не заметила, как часы пробили полдень. В две минуты первого зазвонил телефон. Ксения пошла в спальню снимать трубку. Это был Василий.

– Привет, детка, звоню из редакции. Совсем нет времени…..

– Васька, это ты? Ты что, осип? Что у тебя с голосом?

– Ерунда, сейчас накричался с одним кретином. Послушай, детка…

А Ксения подумала: «Странное дело, ведь он меня никогда не называл «детка». Что за глупость?»

А Василий продолжал:

– Там, на столике в спальне, должны быть ключи с твоим брелоком… я забыл, посмотри… Ты же собиралась вечером в институт.

Ксения обернулась. Никаких ключей на столике не было.

– Сейчас посмотрю в карманах и на кухне…

Но ключей нигде не оказалось.

– Вот черт! Ладно, посмотрю еще раз у себя. Ну до вечера. Не шали и не строй глазки работникам общепита!

И телефонная линия разомкнулась.

Ксения какое-то время послушала короткие гудки, раздумывая, что это происходит с Василием. Потом положила трубку. С тех пор, как он стал для нее самым близким (кроме разве что бабушки) существом на свете, она всегда чувствовала его. Неважно, был ли он рядом, общались ли они по телефону или через записки (они писали друг другу всякие нелепицы, прикрепляя листки магнитом к холодильнику). И эта связь ни разу не прерывалась. Им повезло: они не просто поженились, они полюбили друг друга, и в их любви не было взаиморазрушения. А сейчас… Да она просто уверена, что с ней говорил кто-то чужой, совсем чужой…

И Ксения повернулась, чтобы выйти из спальни, и тогда снова повторился укол в висках, и она вдруг ясно ощутила, что находится в квартире не одна. Скрипнул паркет в коридоре, потом то же на кухне, протяжно заныла диванная пружина. И тоскливо вдруг сделалось Ксении, потому что там был кто-то, в пустой кухне, смеялся, роясь в ее бумагах, сидел, развалившись на диване.

И тогда мурашки поползли по ее спине, потому что снова враждебно скрипнула пружина – кто-то поднялся с дивана и шел сейчас сюда по коридору. И она закричала сорванным и низким голосом:

– Кто здесь?! – закричала, чтобы ее слышали все, и страх, терпеть который стало невозможно, заставил ее бежать туда, навстречу опасности, в западню, а может быть, навстречу гибели. Она только успела схватить в коридоре свою туфлю с острым каблуком – маленькая девочка с легкой туфлей в руке против целого мира. Как глупо. Ведь это просто ветер разбросал ее бумаги, ветер открыл форточку и в кухню влетел чудный апрельский день. Как глупо. И Ксения села на пол и расплакалась.

Когда вечером Ксения вернулась из института, Василий был уже дома. Она подумала, стоит ли ему что-нибудь говорить, но Василий был весел, расхаживал по кухне в одной рубахе, готовил себе яичницу и распевал песенку про то, как в гастрономе кончилось пиво. И Ксения решила его не беспокоить. Она переоделась, прошла в ванную, долго и тщательно мыла руки, разглядывая себя в зеркало. Две недели назад они несколько дней катались на лыжах в Домбае, но от горного загара и былой свежести ничего не осталось. На нее смотрело усталое осунувшееся лицо с большими синяками под глазами.

– «Что это со мной?» – подумала она и вдруг вслух сказала:

– Но я никогда не высиживала учебу задницей! Неужели диплом забирает столько сил? Тогда бы я чувствовала!

– Ты что-то говоришь? – спросил Василий.

– Нет, ничего, – она вошла на кухню, вытирая руки полотенцем, – просто мне показалось, что я стала плохо выглядеть.

– Глупости, ты прелесть. А если раскошелиться на пластическую операцию, сделать пару подтяжек, накачать парафином бюст и перестать чавкать за столом, то можно принимать участие в каком-нибудь конкурсе.

– «Мисс Привидение-90»! Только тогда тебе придется раскошелиться еще и на вставную челюсть…

– По-моему, ты слегка себя недооцениваешь. Будешь ужинать? Смотри, как аппетитно. Открываю кооперативный кабак «У журналиста», с какой-нибудь душещипательной легендой о молодом журналисте, павшем за перестройку, и теперь в виде призрака блуждающем среди гостей.

– С таким меню – прогоришь, – улыбнулась Ксения: на столе стояли лишь большая сковородка с яичницей и бутылка пива.

– Меню, кстати, составлю сам! И по божеским ценам. Предположим: «хлеб журналиста» – 50 копеек, на первое – «солянка журналиста» – 1 рубль, далее «жаркое журналиста в горшочке» – 2 рубля, и на холодную закуску я бы подал «яйцо журналиста под майонезом» – 26 копеек.

– Глупый ты мой дурачок, – засмеялась Ксения.

– А что, бывают умные дураки?

– Бывают, ох бывают…

– Твои резкие политические выпады приведут тебя когда-нибудь в Сибирь. «Умные дураки»… хм, это же прямо политическая прокламация, какой-то открытый призыв к бунту.

– А ты мой глупый дурачок. Вот, скажи, балда, где ты нашел ключи?

– Ключи? Что за ключи?.. От дома, что ли?! Представляешь, упали в корзину с мусором. Я прикуривал, а потом, наверное, положил на стол. Все обыскал. Хорошо, тетя Зина вернула, а то куковал бы на улице… Послушай, – он удивленно посмотрел на нее, – а ты про это откуда знаешь?

– Глупый дурачок, да еще память девичья. А ты мне разве не звонил?

– Звонил? Я?

– И не просил посмотреть ключи на столе? А? Звонил? Балда?

– Не звонил…

– Не звонил?! Осипшим голосом, весь в запарке… мои ключи!..

– Да не звонил я! Может, я схожу с ума, но я этого не помню.

Василий предупредил, что у него полно работы, и, когда Ксения вошла в большую комнату, он говорил по телефону. Перед ним на столе лежала кипа бумаг, портативная югославская печатная машинка, банка растворимого кофе из солнечной Бразилии и электрический самовар из города Тулы. И еще на столе была его любимая кружка, подаренная одним иностранным коллегой. Кружка из толстой пластмассы, могла служить термосом, вся была разрисована совокупляющимися зайцами. Зайцы имели рожи хулиганов и занимались своим распутством самым наглым образом, а Василий говорил по телефону:

– Ну и ловеласина же ты старая, а жене что скажешь? Коллегу едешь встречать? Ну ты даешь! Да, конечно, привози! Да ерунда, что в пять утра. Буди! Завтра ж суббота. Я вам в большой постелю. А, ей одной? Ну, добро… Ой, а это, Абдулла, ты брось, ну какая Страстная ночь? Слушай, все эти фантомы… Старик Прокопыч – классный музыкант, но у него на эту тему крыша едет. Спириты прямо… Да я тоже серьезно отношусь к таким вещам, но не в таком же проявлении. Ну и что?.. Что сегодня? Господи, да совпадение! Ну он точно сумасшедший. Ну, хорошо, ждем. Обнимаю, будь…

Василий посмотрел на Ксению и сказал:

– Звонил Абдулла, опять про привидения говорил… По-моему, ему просто неудобно было сразу к делу, – Василий ухмыльнулся. – К нему девушка приезжает. Из Севастополя. Ты ж его знаешь – он галантный. Оставил по пьяни прошлым летом свой телефон, а теперь – встречай.

– А везет ее, конечно, к нам?

– Да, ты уж постели, пожалуйста. Она ненадолго. Со среды он заказал ей гостиницу.

Когда Василий закончил работать, шел уже четвертый час утра. Он разделся, умылся, еще раз проверил входную дверь, – ключи с Ксениным брелоком при этом оставил в замке.

Затем Василий прошел на кухню и открыл стенной шкафчик. Вынул оттуда сверток, развернул его и некоторое время смотрел на новенькую деревянную ручку и на промасленное лезвие топора. Это было самое грозное оружие, имевшееся в доме.

«Надо будет навести его», – почему-то подумал Василий. Затем он прошел в спальню и спрятал топор под кроватью, у изголовья.

«Вот и я становлюсь сумасшедшим», – подумал он.

* * *

В 4.45 утра Ксения проснулась от шума в голове и от того, что страшно болели виски. Она так и не поняла, бодрствовала ли она или это был все еще сон, потому что не могла пошевелиться: ее тело не подчинялось ей, а боль становилась нестерпимой.

«Наверное, мне все это снится, – подумала Ксения. – И эта страшная боль, и то, что я лежу, как парализованная… И то, что в спальню сейчас кто-то вошел и идет, неслышно ступая по ковру, к кровати».

Ксения подумала, что главное – не открывать глаза, и тогда, возможно, удастся этого избежать. Но глаза, наверное, открылись сами, и она увидела сначала в окне очень яркую и тревожную луну, а потом в бледно-зеленом, размазанном по комнате свете, она увидела, как в спальню вошла маленькая женщина в пальто и в платке или темной косынке. Женщина медленно прошла мимо их кровати и положила на журнальный столик что-то звенящее. Затем она повернулась и некоторое время смотрела на спящих, и Ксения увидела, что это была старуха, только лицо у нее было какое-то очень гладкое и белое, как будто сделанное из воска. Боги небесные! Как же тоскливо сделалось Ксении, а женщина повернулась и пошла обратно, к приоткрытой двери спальни, а Ксении показалось, что она прошептала:

– А это для тебя… Все для тебя, детка…

И тогда Ксения захотела бежать, кричать, будить мужа, но она по-прежнему не могла пошевелиться, а могла только лежать и плакать, потому что призрак вернулся, а с ним пришло то, чего она, оказывается, ждала и боялась больше всего на свете. Она только видела, что тот, второй, появившийся в проеме дверей, был огромного роста. Торс и руки его заросли шерстью, а вытянутая волчья пасть была оскалена, и с клыков текла слюна. Он шел медленно, словно был слеп, и страшной злобой горели два его красных глаза. И когда Ксения увидела эти горящие глаза, где-то глубоко, внутри себя, она услышала тоскливый, леденящий волчий вой. Но еще до этого услышала голос мужа:

– Кто здесь!?

Василий был уже на ногах, он включал свет, и все растаяло. Но то, что случилось дальше, они видели уже наяву. Они видели, как медленно закрывается дверь в спальню, а потом так же медленно опускается и затем поднимается дверная ручка. Это не мог быть ветер – кто-то находился в квартире, кто-то сейчас уходил от них. В следующий миг Василий достал то, что было у него спрятано под кроватью, и рванул дверь на себя, но услышал только грохот захлопывающейся входной двери. За ту секунду, что Василий брал топор, никто не сумел бы пробежать весь бесконечный их коридор, разделяющий спальню и входную дверь. И тогда он снова закричал:

– Кто здесь?!

Он включал везде свет, он искал, но квартира была пуста. И он побежал к входной двери, распахнул ее, подняв топор, и тогда из темноты на него выступила громадная фигура. Но Василий отшатнулся и не стал наносить удара. Потому что это был Абдулла.

– Неплохо ты готовишься к встрече гостей, – оторопел Абдулла. – Что с тобой? У тебя вид сумасшедшего! Что, репетируешь роль Раскольникова? – спросил он, глядя на топор.

Василий опустил топор и выдохнул:

– Ох, Абдулла, это ты?!

– Да, я, а ты что, ожидаешь взломщиков? Неплохо смотришься – в трусах, с топором, глаза горят. Везде свет… Ксюха, та просто как зареванное привидение. Ничего вы проводите время без пятнадцати пять утра!

Абдулла повернулся, и Василий увидел, что он был не один.

– Входи, Лен, чувствуй себя как дома, – сказал Абдулла. – В Севастополе таких забав не увидишь.

Они сидели на кухне, в чем были. Ксения продолжала реветь, Василий успокаивал ее, а Абдулла готовил кофе и слушал, что с ними произошло. Его крымская гостья поддакивала и говорила, что у них тоже такое случается, с ее подругой было.

– Да ладно, чего уж теперь плакать, – сказал Абдулла. – Я ж вас предупреждал. Предупреждал же. Старикан рассказывал, что с его друзьями год назад тоже все началось в первую ночь Страстной недели. И были какие-то непонятные телефонные звонки. – Василий тогда бросил быстрый взгляд на жену, – а на шестой день его друзей под грохот оркестра отвезли в сумасшедший дом. Предупреждал же… В психушку захотели? Съезжать отсюда надо. Слишком хороша квартира, чтоб здесь жить.

– Что это было, Абдулла? – Василий жадно курил, а Ксения перестала плакать и только иногда всхлипывала.

– Не знаю! Наверное, то, что ты видел. Что я еще могу сказать. Тем более, что моя точка зрения тебя не интересует.

– Ну что ты такое говоришь…

– Дайте хоть сигарету, что ли. Свои в машине оставил.

– Возьми в спальне. На журнальном столике пачка «Космоса». Не хочу туда идти.

Абдулла прошел в спальню и действительно увидел на журнальном столике пачку «Космоса». Он помнил все, что ему рассказали. И то, что когда они с севастопольской гостьей поднимались по лестнице, его удивило, в доме горел свет. А потом дверь внезапно распахнулась, и Абдулле показалось, что на него вылетел сумасшедший с топором. Слава богу, что Василий не видел себя.

Поэтому Абдулла не очень удивился, обнаружив на журнальном столике рядом с пачкой сигарет те самые ключи с брелоком, которые, как утверждал Василий, должны были быть в замке.

В среду они переехали.

* * *

Пару месяцев они жили у родителей Ксении, в их большой и веселой семье. Там была еще бабушка и младший брат – отпетая шпана. Им выделили бывшую детскую, а брата перевели к бабушке.

Когда пришло время, Ксения с отличием защитила диплом, и это решило ее дальнейшую судьбу – ей предложили остаться на кафедре.

Василий говорил, что он трудится как вол, и он действительно много работал на телевидении и много писал. Ксения поработала некоторое время с абитуриентами, но потом ее вызвал завкафедрой:

– Ксения, детка, – сказал седеющий профессор, – можете ехать отдыхать со своим флибустьером. М-да… Читал его статью, журнал их выписываю, хороший журнал. Молодец. Все они молодцы. Вам, молодым, легко быть смелыми, вы не знали нашего страха… М‑да… Но это я так, к слову. Так что езжайте, отдыхайте, детка, – при слове «детка» у Ксении снова кольнуло в виске, но тут же все прошло. – Но чтоб к первому как штык! Работы будет много, и кандидатский сдавать. М-да… Ну, всего хорошего, отдыхайте, у вас больше месяца.

Счастливая Ксения побежала звонить Василию. Но оказалось, ему предстоит внезапная командировка в Баку и потом еще, видимо, недельку придется побыть в Москве.

– Но самое главное, мне предложили квартиру, – говорил Василий – однокомнатная, в новом районе, всего стольник. Дешевле сейчас не найдешь. Квартиру я уже смотрел, это родственников одной девчонки с нашей работы. Ты знаешь, мне понравилось, рядом лес. Сегодня вечером позвонит хозяйка, Марина, кажется, и вы договоритесь, когда тебе ее посмотреть. Я считаю, надо соглашаться. Давай, приезжай ко мне, попьем в буфете кофею и все обсудим.

Мать Ксении была против их переезда. Но она была против и в прошлый раз, когда они переезжали на Бронные. Тогда свекровь вообще повела себя странно: сначала умоляла их не переезжать, а потом за целый год так ни разу там не появилась.

– Не обращай внимания, – говорил Василий. – У моих стариков свои крысы в голове, у твоих – свои.

Вечером позвонила хозяйка квартиры. Ее действительно звали Мариной, и у нее был приятный мягкий голос.

– Давайте встретимся завтра уже там, у дома, – говорила Марина. – А, не знаете… Тогда давайте у выхода из метро. Это новая ветка, последний вагон от центра. Отлично, в шесть устраивает, я буду как раз ехать с тенниса. Как мы друг друга узнаем? Вот что, Ксения, знаете, я буду в шортах, в широкой майке с надписью «P. S.» и в руках, конечно, теннисная ракетка. Так что до завтра. Всего вам хорошего.

* * *

Когда Ксения вышла из метро, она увидела электронное табло на крыше какого-то предприятия, и на табло зажглась сначала цифра «+ 30 °C», а потом – «17.50».

«Хоть из метро не выходи, – подумала Ксения, – вечер, а пекло такое, аж до дурноты».

Солнце нещадно плавило асфальт. Обезумевший июль гнал всех вон из Москвы. За город, к воде, зарыться в ил, в слоистую прохладу, и быть там, и не возвращаться в этот город, пока боги не сжалятся над ним и жара не отступит.

Ксения без труда нашла ларек «Цветы» и, так как было еще время, решила посмотреть, чем торгуют кооператоры. Но кооператоры уже сворачивались, считали деньги и пили теплую водку. «Мужественные, должно быть люди», – подумала Ксения.

Она вернулась к ларьку «Цветы» и достала сигареты.

– Что-то ты много стала курить, – сказала она себе.

Найдя удобную тень, она стала ждать, и когда на табло зажглось «17.59», она затушила сигарету. «Черт его знает, что за морковка эта Марина, если она в 30-градусную жару расхаживает по Москве с теннисной ракеткой? Решит еще, что я распутная особа и спалю ее квартиру…»

Резко поднялась какая-то птица – Ксения услышала только хлопанье крыльев, и где-то далеко за домами, далеко за расплавленным изнуренным городом, за лесной прохладой, где-то на краю ночи она услышала одинокий волчий вой. И тогда снова зашумело в голове, и резкая боль в висках чуть не заставила ее вскрикнуть.

«Черт, мне сейчас станет дурно от этой жары», – подумала Ксения. Сердце вдруг бешено застучало и капли холодного пота выступили на лбу, потому что вернулся прежний страх, и сквозь разноцветную летнюю толпу прямо к ней из марева раскаленного воздуха шла та маленькая женщина в темном зимнем пальто, закутанная в цветастый платок.

– Все для тебя детка, все для тебя, – прошептал кто-то у нее над ухом и перед глазами поплыли разноцветные круги.

«Мама, мне плохо! Я сейчас потеряю сознание…»

И тогда она прямо перед собой услышала дружелюбный голос:

– Здравствуйте, вы Ксения? Я, кажется, вовремя.

Боль прошла, как будто и не было ничего, и перед Ксенией стояла светловолосая длинноногая девушка в белых шортах и в майке с надписью «P. S.». У нее были очень хорошие зеленые глаза (настолько хорошие и настолько родные), она улыбалась и в руках держала ту самую теннисную ракетку.

– Марина, господи, Марина, как хорошо, что вы пришли!

Девушка была в замешательстве – ничего подобного она услышать, конечно, не ожидала – и удивленно смотрела на Ксению, а Ксения почувствовала нелепость ситуации и рассмеялась:

– Ох, извините, пожалуйста! Мне просто чуть не стало дурно от этой жары… Простите ради бога, знаете, у меня, по-моему, чуть солнечный удар не случился, даже галлюцинации начались…

– Ну да, ну конечно, – сказала Марина, – все бывает…

И они обе рассмеялись.

Через 15 минут они общались так, как будто были знакомы всю жизнь. Конечно, квартира Ксении очень понравилась, а вкуснее шампанского из морозильника она вообще ничего не пробовала. Хотя, надо признаться, квартирка так себе. Однокомнатная в панельном доме, прихожая-холл, крохотная кухня с балконом. Но чистенько, отлично отделанная ванная с зеркалом на всю стену, на кухне – холодильник, в комнате – стенка темного дерева с баром и нишей для телевизора. Все остальное они привезут сами. Правда, дом на окраине удаленной новостройки, прямо за домом – какой-то овраг, через него можно пройти к метро, только вечером делать этого не рекомендуется, но метро рядом, двадцать минут – и ты в центре, а за оврагом лесок и там озеро. Словом, чудное место, да и квартирка ничего. Кода внизу нет – уже успели выломать замок, а квартиру запомнить легко: шестой этаж, из лифта направо, в глубине коридора, номер 66.

* * *

Василий не понимал, что происходит. Теперь Ксения каждый день виделась с Мариной, они начали ходить вместе на теннис и в бассейн, не пропускали выставок и новых фильмов, да еще вдобавок каждый день перезванивались.

В новую квартиру они переехали на следующий день после того, как Ксения посмотрела и одобрила ее. Квартира как квартира, новая, чистая, только Василий обнаружил, что на одной из стен от потолка до линии обоев треснула штукатурка. Он обратил на это внимание Ксении, но та сказала:

– Ну и что, должны же быть в этом доме хоть какие-то минусы…

Муж Марины, Краснопольский М. В., оказался врачом-психиатром. Он был на двадцать лет старше Марины и был действительно М. В. – Ксения почему-то так и не смогла перейти на «ты». Но был он в прекрасной форме, – Ксения обратила внимание на целый гимнастический комплекс в холле их огромной квартиры, – оказался приятным собеседником, и главное, был очень привязан и внимателен к Марине. Правда, было в нем что-то, что Ксения не смогла сразу определить. Но она подумала, что не стоит забивать голову всякой чепухой, и решила обратиться к нему за советом. Она рассказала ему все, что произошло тогда в квартире в районе пересечения Бронных, и все, что было после Бронных, в день знакомства с Мариной, и что вообще она в последнее время чувствует себя как-то странно. Он выслушал ее внимательно, поинтересовался, не принимала ли она каких-либо лекарств, не испытывала ли сильного переутомления, и узнав, что Ксения недавно защитила диплом, он ее успокоил:

– Выкиньте все это из головы. Вы просто сильно переутомились. Диплом и, как вы сами говорили, неопределенность с аспирантурой… Сверхдозы кофе и такое количество никотина в день – это недопустимо даже из-за докторской диссертации, а тут – диплом! Нельзя придавать столько значения подобным вещам. И никогда впредь так не поступайте… Это ж прямо самоистязание!

– Но я физически совсем ничего не ощущала, – возразила Ксения.

– Ты же сама говорила, что сильно худела и выглядела неважно. Ты потратила очень много психической энергии, переоценив важность цели. Я правильно говорю? – спросила Марина, а ее муж улыбнулся и продолжал:

– Поэтому выкиньте все из головы. Все эти фантомы, вряд ли они существуют в реальности, по крайней мере, я в эти штуки не верю.

– Но я видела их собственными глазами…

– Галлюцинации – продукт чисто физиологического свойства. Торможение определенных участков коры головного мозга, – сказала Марина, и Ксения уловила в ее тоне иронию, только она не поняла, по отношению к ней или к собственному мужу.

– Да, – продолжал Краснопольский, – галлюцинации, вызванные перенапряжением, а тогда на остановке – сильной жарой. Может быть, и существует нечто запредельное, но вряд ли можно объяснить рационально вещи, выходящие за рамки рациональности. И, насколько я могу судить, это не тот случай. Так что выкиньте все из головы – больше спорта, бифштекс с кровью каждый день, и увидите, скоро все забудется.

– А бифштекс – непременно с кровью, – добавила Марина.

А Ксения подумала: «Может, она не любит своего мужа?!»

Заканчивалась среда первой недели июля.

* * *

Ксения быстро освоилась в новом районе. Внизу под домом была булочная, напротив – аптека, рядом – большой универсам. А чуть дальше метро, минутах в десяти ходьбы – химчистка.

Жара в Москве все не спадала, и Ксения с нетерпением ждала конца недели, чтобы уехать за город. К пятнице она обнаружила, что у них скопился огромный ворох грязных вещей, и поскольку стирать в такую жару не хотелось, решила отнести все в химчистку. Упаковав огромный горный рюкзак, надев шорты, свободную майку на голое тело и нарядную кепку, подаренную Абдуллой, она посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна.

Через десять минут Ксения уже бодро спускалась по тропинке, ведущей через овраг к метро. Впереди блестели на солнце металлические крыши гаражей, за ними буйствовали заросли сирени, потом дорога, а через дорогу – метро. И от метро уже рукой подать. Все правильно, минут десять хода, не больше. Ксения шла и думала, что такой продолжительной, изнуряющей жары она в Москве не помнит. Нет ничего странного, что ей чуть не стало дурно тогда, на остановке, ничего странного, что она опять, где-то вдали, слышит одинокий волчий вой, ничего странного, только очень уж он тоскливый, и нет, наверное, ничего странного в том, что по тропинке, здесь, в городе, среди гаражей и сирени, прямо на нее бежит зверь, и зверь этот – огромный, оскаливший пенную пасть, волк. Ксения стояла на тропинке, как завороженная, и только два красных, пылающих неземной злобой глаза все приближались.

– Красавец, вылитый волк! – Ксения вздрогнула. Рядом стоял пенсионер запойного вида, в руках он имел сетку, а в ней две бутылки портвейна и бумажный сверток с проступающим пятном жира.

– Да ты, никак, испугалась, дочка? Что ты, Серый мухи не обидит, славный пес. Только над ним издеваются все, кому не лень. Опять, гады, что-то под хвост ему привязали…

А Ксения подумала, что если жара не прекратится, она когда-нибудь просто сойдет с ума.

Днем они с Мариной встретились в бассейне, и Ксения решила все ей рассказать. Та выслушала с улыбкой, а потом сказала:

– Вот, видишь, ты сама себя накручиваешь, если уже несчастной дворняги испугалась!.. Ну что ты, Ксюш?! Вам надо уехать куда-нибудь с Васькой вдвоем и отдохнуть. А то он что-то много у тебя работает. И мой пельмень только и думает о бабках. Пашет с утра до вечера. Теперь еще и кооператив какой-то. А у них жены молодые, и жены эти очень еще даже ничего!

Обе рассмеялись.

– Конечно, если хочешь, Краснопольский организует тебе всякие процедуры. Там, жемчужные ванны и прочую дребедень. Но, по-моему, ни к чему все это.

– Но ты понимаешь, ладно я собаки испугалась, но боли в голове… И опять этот вой, невозможный вой.

– Если я ничего не путаю, это называется фиксационный невроз, или как-то в этом духе. Краснопольский, мой умник, об этом рассказывал. Понимаешь, зафиксировалось у тебя это, как бзик в сознании. Видимо, тогда ты порядком в это въехала. Слушай, серьезно, Ксюх, выкинь ты всю эту ерунду из головы.

Но все же они позвонили Краснопольскому и попросили, чтобы он посмотрел Ксению. Тот сказал:

– Ну, девушки, так нельзя. Кажется, вы переотдыхали в своем спорт-клубе на двоих.

Но все же назначил встречу на четверг следующей недели:

– Если Ксения не доверяет мне, я не возражаю, пусть ее посмотрит кто-нибудь из моих коллег. В четверг, к 15.00 я ее жду.

* * *

После бассейна они решили пройтись пешком. Сначала по Остоженке, потом по бульварам они добрались до Никитских, и на Тверском встретили Старика Прокопыча. Тот был в чудесном расположении духа («Он, наверное, всегда такой», – подумала Ксения) и, несмотря на жару, был одет в черные джинсы и черную майку. Амулетов у него не стало меньше, но вид был ухоженный, не то, что в первый раз. И Ксения вспомнила, как Абдулла рассказывал, что Прокопыч записал где-то – то ли во Франции, то ли в Германии – пластинку, и теперь он часто ездит на всякие рок-мероприятия. Абдулла как-то напился и выдал целый тост-эссе, посвященный Старику Прокопычу: «И повторим вслед за Христом – нет пророка в своем отечестве. Скорбный удел большинства русских художников – признание и независимость приходят из-за границы. Оттуда дует ветер свободы! Деньги, слава, мишура, блеск… Хорошо, что хоть не посмертно. Господи, какие же козлы! Выпьем!», и еще Прокопыч нашел какую-то классную бабу (или клевую бабу?), она его любит, заботится и считает гением.

– Привет, девчонки, – улыбался Старик Прокопыч, – гуляете?

– Здравствуйте, Прокопыч, очень рада вас видеть.

– Ксения, насколько я помню, мы пили на брудершафт… И немало.

– Да, извините… извини, пожалуйста, – Ксения действительно была рада. – Гуляем. Такое пекло…

– А по-моему, погода в кайф. Солнышко… И куда гуляете?

– Просто гуляем, никуда.

– Мы с Абдуллой встречаемся сейчас в «Маргарите». Это здесь недалеко.

– А, кафе на Патриарших, наслышана…

– Вано приехал – это его дружбан, художник, может, знаете?

– Знаю, пьет еще круче Абдуллы.

– Нет, он сейчас в завязке, подшился.

– Вот ужас! – воскликнула Марина.

– Что ужас, что подшился? Вот и я ему говорю – выковыряй ты эту гадость гвоздем. Сегодня обещал…

А Ксения смеялась:

– Марин, да он шутит, он еще такого порасскажет…

– А Вано болтался где-то по горным перевалам – он по этим делам. Наткнулся на заброшенные аулы, чего-то там нарисовал и, главное, такие байки заливает. Хотите, пошли, послушаем. Примем алкоголя…

– Пошли, хотим, – улыбнулась Марина, а Ксения на нее удивленно посмотрела, и сказала:

– Ну, пошли на часок. Заодно Ваське позвоним, у него сейчас как раз заканчивается работа.

Кафе «Маргарита» открытыми дверями смотрело на Патриаршие пруды. На улицу были вынесены белые ажурные столики, и за ними восседала музыкальная и прочая богемствующая московская публика. Публика уже прилично накирялась. Вано что-то рассказывал, размахивая руками, и все громко смеялись..

– Ну вот, – сказал Старик Прокопыч, – ребятам уже удалось немножко выпить.

Когда Ксения с Василием вернулись домой, часы пробили полночь. Василий был весел, слегка пьян, что-то рассказывая, говорил, что Вано, конечно, любопытный малый, а «Маргарита» – замечательное место. А у Ксении было смутно на сердце – веселый вечер оставил какой-то странный след.

«Ох, конечно, Абдулла все-таки бабник, – думала Ксения. – Он прямо пожирал Марину глазами, без конца, не стесняясь, пялился на ее ноги и в довершение ко всему поехал ее провожать. В его-то состоянии. Но Марина?..»

– Как ты думаешь, Марина была пьяна? – спросила Ксения у мужа.

– Вряд ли, такие девушки не напиваются, – ответил Василий. – Но Абдулла произвел на нее определенное впечатление. И я даже знаю, какое, – добавил он и заговорщицки подмигнул.

– Я никогда ее такой не видела. Понимаешь, она совсем другая. Что это с ней?

– По-моему, Марина относится к тому недоступному типу женщин, которым порядком осточертела собственная недоступность. Пардон за откровенность.

– Не говори так, мне почему-то сегодня показалось, что Марина – очень одинокий человек.

Но не это, совсем не это беспокоило Ксению. Потому что второй раз за этот день повторилась острая боль в висках; второй раз за этот день где-то вдали, над огромным городом, над острыми шпилями зданий и золотыми куполами церквей, а может быть, где-то глубоко, внутри себя, на самом дне той бездны, называемой памятью, слышала Ксения одинокий волчий вой.

Произошло это в беззаботной веселой «Маргарите», когда Вано с невозмутимым видом рассказывал историю о своем польском друге. Другу этому однажды зимой удалось так выпить, что он заявился к Вано в гости в четыре утра в одних трусах. Все покатывались со смеху, а Вано вдруг без всяких переходов заговорил о своей поездке, о горном Дагестане где-то на границе с Грузией, под самыми небесами, где Вано встретил этого старика. Старик жил в одном из двух вымерших аулов, был древний – он давно не помнил, сколько ему лет, – голубоглазый, и единственное, о чем он молил небо, – это послать ему смерть. А Ксения так и не поняла, рассказал ли Вано притчу, или он на самом деле видел аулы-призраки, парящие над миром в свете тревожной и яркой луны.

А Вано рассказывал, что когда-то давным-давно стояли, разделенные пропастью, два аула-брата. Между ними простиралась бездна, а жителей разделяла разная вера, но были наведены мосты и добрые соседи жили, как братья. И продолжалось так много веков.

Никто не помнил, из-за чего началась война, каким был тот роковой день, положивший начало мести. Только триста лет лилась кровь, триста лет матери хоронили своих сыновей, и смерть собирала богатый урожай. И уставшие от войны покинули эти места, а остальные были убиты. Остался только один этот старик. Вано бродил по безлюдным аулам, заходил в сакли, забывшие тепло людей, – холодно было в этом царстве призраков, царстве мертвых домов. И старик показал стену, куда он прибивал руки своих врагов. Старик был тогда молод, имел семью и детей, но он исполнял закон отцов, он мстил невиновным, он убивал без ненависти, он платил по счетам своих предков, и руки убитых врагов прибивал на эту страшную стену. И вот он остался один, не имея больше ни родных, ни врагов. Он доживал свой век, но его век все не кончался. И каждую ночь старика тревожили призраки тех, кого он убил. Он разговаривал с ними, молил тени о прощении, просил не беспокоить, дать хотя бы передышку, а утром проклинал небо за то, что оно не сжалится над ним и не пошлет ему смерть. И жизнь его превратилась в кошмар, а принять на себя грех еще одной смерти – последней, своей собственной, старик уже не мог: он был христианином и стал теперь истинно верующим.

Вот такую историю рассказал Вано, и тогда на коленях Абдуллы проснулась полуголая красавица, прозванная за вьющиеся волосы и любовь к сладким винам и ко всему сладкому Полинезией.

– Бедный старик, как жаль его, – сказала Полина-Полинезия и нежно погладила Абдуллу по колючему подбородку. Но Абдулла смотрел куда-то в сторону прудов, а потом вдруг сказал, что это – карма, универсальный космический закон воздания, и все мы под ним ходим, и жалость – это не совсем то, что помогло бы старику.

– Значит, такая у него карма… Ему приходится отвечать за вину его предков. Тут уж ничего не поделаешь, – сказал Абдулла.

– Но ведь он покаялся, – Ксения чувствовала, как начинаются боли и шум в голове.

– Может быть, недостаточно глубоко, чтоб очиститься. А может, темного у него было слишком много, – сказал Старик Прокопыч. – А ты спроси Абдуллу. Он убежден, что на нас так или иначе влияет карма наших отцов. Мы несем их вину и отвечаем за содеянное ими.

– Особенно за этим столиком, – ухмыляясь сказал Василий.

– Да, и за этим столиком тоже. И везде, и у тебя на работе, и в Тамбове, и в Чикаго, и в тюрьме. И даже на Домбае, куда вы с Ксюшей ездите… Весь этот кошмар вокруг и есть то самое наказание за содеянное преступление… И дело не только в России, хотя здесь это проявилось наиболее отвратительно. Всем этим буржуазным козлам тоже пришлось испытать тотальный страх. Бери больше! Ответственность несет вся христианская культура за то, что не смогла сберечь свои ценности и противостоять нашествию разрушительных идей.

– Прокопыч, как излагает! Дай слова списать, – сказал Вано.

– И сколько еще нести ту вину? – спросил Василий, все еще улыбаясь.

– Как и было сказано – семь поколений.

И тогда Ксения и услышала над Патриаршими прудами, красными от обезумевшего солнца, одинокий волчий вой.

– Ксюх, ты чего это такая бледная? – спросил Вано. – Слушай ты Прокопыча больше, ему бы эсхатологию преподавать.

* * *

Ксения спала, и ей снился сад и дом, в котором она росла. Ни того сада, ни деревянного дома уже давно не было, но в этом сне они были. Сад был большой, и в его углу росла кривая черемуха. Она начинала цвести первой, и тогда весь сад наполнялся сладковатым дурманом, затем цвела вишня, и ее мать говорила, что это очень красиво. А Ксения не понимала, что здесь красивого. Просто цветет вишня, и как может быть по-другому?

В этом саду всегда было очень много солнца, и зимы она там не помнит. Может, там и не было зимы? Конечно, не было. Зимой она жила у деда с бабкой, в самом центре Москвы, на улице, состоящей всего из нескольких домов – черных исполинов. Но это не в счет, потому что есть еще сад. И – странное дело! – Ксения видит себя в этом саду уже взрослой, а вот мать ее совсем молодая, ей столько же лет, сколько Ксении сейчас. И Ксения удивлена – мама, разве я тебя помню такой? Ты ведь совсем другая? Как чудно! Мы ведь ровесницы, мама! Но мать ничего не отвечает. Она только срывает спелые вишни и протягивает Ксении. И руки у нее такие, как сейчас, такие, как всегда. И Ксения ощущает тепло того, чего нет надежней на земле – тепло рук матери.

И Ксения просит:

– Мама, давай никогда не уходить отсюда. Давай, будем здесь всегда!

Но мать качает головой:

– Нет, мы должны идти из этого сада, здесь скоро ничего не останется. Теперь нам туда. – И мать показывает рукой куда-то в сторону, где кончается сад, где кончается солнце и где ходят какие-то люди, много людей.

– Но я не хочу, я боюсь идти туда, мне страшно, мама…

– Там всем страшно. Они боятся всего на свете, и страх – это единственное, что их связывает. Но больше всего они боятся этого сада.

– Но я не хочу туда, мне хорошо здесь!

– Но здесь скоро ничего не останется. Вон, смотри, уже нет, давно нет.

И тогда вдруг быстро начинает темнеть, и черемуха и красавица-вишня опадают черными листьями, и когда становится совсем темно, осыпающиеся листья кажутся бледно-серыми, как и лица ожидающих ее там людей.

– Но я не хочу туда, я не хочу бояться! – кричит Ксения и просыпается, вернее, ей только снится, что она проснулась в их новой квартире, и в комнате уже светло, только свет какой-то белый, словно искусственный. И Ксения как бы парит под потолком, потому что она видит себя со стороны, лежащей вместе с Василием на их большом раскладном диване, стоящем как раз напротив той стены, которая, как она помнит, треснула. Она любуется спящими, и все в порядке, потому что здесь снова вроде бы светло. Но возвращается прежний страх, из сада, из темноты, где было столько странных людей, и Ксения не видит себя больше со стороны, она становится собой. Она лежит на их диване и смотрит, как на стене осыпается трещина. И тогда она слышит где-то вдали тихие монотонные удары, и вот лопнули обои, и сыплется кусками штукатурка. Но удары становятся все ближе и все сильнее, и вот уже треснула вся стена, и начинают откалываться куски бетона, а удары все приближаются – кто-то хочет выйти оттуда, из-за стены, кто-то бьет изнутри по трещине. И Ксения снова слышит дикий волчий вой, и от него сейчас расколется голова. А удары все сильнее и ближе, трещина все осыпается, и вот уже осталась только последняя тонкая перегородка. И тогда вой становится страшным ревом, и с грохотом вылетает кусок бетона, и Ксения видит выбившую его руку – окровавленную, заросшую шерстью руку-лапу с загнутыми кривыми когтями. И тогда она начинает стонать, она пробует вырваться из сна, она слышит свой голос, свое «н е т!» – и от этого просыпается.

И уже действительно светло – скоро пять утра, вовсю галдят птицы, и кричала она, видимо, не так громко. Потому что Василий просыпается:

– Ксюх, чего ты вскочила в такую рань, дай поспать, – и зарывается в подушку. А Ксения чувствует, что она вся мокрая от холодного пота, и она боится смотреть на стену, потому что знает, что там увидит. И она не ошибается. Вдоль всей стены идет большая трещина.

– Я же тебе говорю, мне опять снились кошмары… и эта трещина! Я знаю, как она появилась, – говорила Ксения, когда они утром завтракали.

– Ну, Ксюш, ну прекрати, – Василий улыбнулся. – Действительно странно, что в новом доме треснула стена. Но это вопрос экономический, если хочешь – политический. Но уж никак не вопрос мистики. Я посмотрел там все. Ничего страшного, дом не развалится. Это место, где стыкуются две панели. Может, от влаги разошлись и треснули обои. Я сейчас спущусь вниз, в ЖЭК или ДЭЗ, или как там это называется…

– Но послушай, я видела эту руку с когтями, она у меня перед глазами. Мне страшно, и я не могу этого забыть!..

И тогда Василий сел напротив жены, посмотрел ей внимательно в глаза и сказал.

– Успокоилась?! А теперь послушай меня, Ксения, ты сама без конца думаешь об этом, чего же ты тогда ожидаешь? Ты сама программируешь себя на кошмар, ты ждешь, ты боишься, и все это приходит, и ты просматриваешь свой собственный страх, как фильм ужасов. Ты могла неудобно лежать, на сердце, например, могла проснуться и действительно увидеть эту трещину. Все же остальное, весь кошмар – продукт твоего собственного творчества. Ты загонишь эту чушь так далеко, что потом будет трудно с ней расстаться. Поэтому не пугай меня и выкинь все это из головы. Ксюх, в среду я вернусь из Баку, мы уедем с тобой к морю, вдвоем, и все забудется! А об этом больше не думай. Хорошо?! Обещаешь?

Ксения пробовала улыбнуться, но получилось это довольно кисло.

Василий обнял ее:

– Эй, Ксюш! Ну, Ксюха, что за глупости! Я говорил с Марининым мужем. Да-да, с этим… с Краснопольским. Странный тип, но во многом он прав. Видимо, той ночью, на Бронной, мы с тобой здорово перепугались… Словом, мнение Краснопольского таково: хозяйка квартиры была сумасшедшая, ты это знаешь, она находится сейчас в клинике. Возможно, она думает, переживает о своей квартире, ведь это ее дом. И то, что мы видели, – наверное, следы ее переживаний, ее мыслей, видимо, очень концентрированных, усиленных сумасшествием. Своеобразная телепатия душевнобольного человека. Вопрос этот очень неясный, вообще о подобных вещах известно достаточно мало. Ты только пойми, все это, даже если Краснопольский прав, не материализация ее мыслей, а, как бы это сказать, своеобразная их интерпретация нашим сознанием. И то, что мы видели одну картинку, свидетельствует как раз в пользу нашей нормальности. Мы уловили сигнал, я уж не знаю, биоэнергетический или какой еще, и прочитали его совершенно одинаково. Поэтому странные не мы, а сам сигнал. И поэтому выкинь все из головы, потому что все в порядке. Возможно, в доме на Бронных и были домовые, но они остались там и не будут преследовать тебя вечно.

* * *

В воскресенье после обеда Василий уехал, а Ксения почувствовала, что не может оставаться в этом доме одна. Она поняла все, что ей говорил Василий и этому поверила; она верила Краснопольскому и Марине, и всем остальным и, наверное, даже знала, что все они правы, но еще она знала, что на самом деле все совсем не так. Страх не отпускал, и она не могла забыть историю о несчастном старике-горце и о семи поколениях и не могла оставаться одна. Она боялась этого дома, и она боялась своего сна. Она боялась, что все то, из сна, когда-нибудь не отпустит и станет ее реальностью. Она боялась мучительных пробуждений, когда уже не спишь, но еще и не бодрствуешь, и все это происходит, и так надо, чтобы кто-то вывел из оцепенения, но никого нет рядом и никто не знает, как ей тяжело в тот момент. И тогда Ксения почувствовала, как глубоко это в ней засело. Она посмотрела в зеркало и увидела свое усталое осунувшееся лицо, увидела, как под глазами снова образовались огромные синяки:

«Господи, ну за что?» – подумала она грустно.

Ксения сложила в сумку свои вещи и вышла на улицу. Она ехала в поезде вечернего метро, и в желтых окнах отражались лица, и Ксения видела, что этим людям легко и весело друг с другом и ни о чем таком они не думают.

Ксения вышла на улицу, и нежный летний ветер заиграл ее волосами:

«Господи, ну за что?»

И тогда она сняла телефонную трубку, бросила в автомат две копейки и набрала номер.

– Дежурный по вытрезвителю слушает! – сказала трубка.

– Абдулла? – Ксения помолчала. – Давай встретимся, мне плохо, Абдулла.

– Ксения? Это ты? Привет! Что случилось?

– Давай встретимся сейчас, плохо мне, Абдулла… – и Ксения заплакала.

– Ксюха, что с тобой? Ну этого только не хватало. А где Васька?

– Он уехал… – Ксения рыдала, как маленькая.

– Послушай, у меня сейчас встреча, я как раз собирался выходить… – Абдулла помолчал, но Ксения продолжала плакать. – Вот черт! Ну что случилось?

– Плохо мне…

– Ну успокойся, где ты? Я сейчас буду.

– На площади Ногина, у Плевны…

– Где?! Вот черт, у меня и встреча там… Ну не плачь. Успокойся же ты, я сейчас приеду!

Абдулла появился через 15 минут, а Ксения сидела на ступеньках памятника героям Плевны с опухшими красными глазами и курила, делая глубокие затяжки.

– Ты похожа на вулкан, перед началом извержения, – сказал Абдулла, когда увидел ее. – Ну что случилось? Вся зареванная…

– Не знаю. Извини меня, пожалуйста, мне страшно. Это все не проходит, с той ночи, на старой квартире, на Бронных…

– Абдулла присел рядом.

– А Васька в Баку укатил писать о митингах?

Ксения кивнула:

– В среду должен вернуться. А я не могу оставаться там одна. Извини меня, пожалуйста.

– Во-первых, перестань без конца извиняться. Во-вторых, ты и не должна оставаться там одна. Переезжай к родителям. Хочешь, поживи пока у нас, Светка только рада будет.

– Да нет, спасибо, – Ксения смотрела на Абдуллу благодарными заплаканными глазами, – я к родителям. – Она показала на сумку. – Послушай, Абдулла, что со мной происходит? Что со мной случилось, а, Абдулла?

Абдулла обнял Ксению, а она уткнулась ему носом в плечо, и Абдулла вдруг подумал, что если б тогда, в парке Горького, семь лет назад, все сложилось по-другому, он был бы сейчас самым счастливым человеком. Он любил бы ее всю жизнь и никогда не оставлял одну. Ну как можно было бросить ее в таком состоянии даже из-за очень важных дел? Эх, Васька, Васька.

А еще он подумал, что не бывает никаких «если», и ничего такого не бывает, а есть только то, что есть. И есть мир, в котором все мы бесконечно одиноки, были и будем, кроме, может быть, первых лет жизни. И если кому-то в минуты наибольшей близости удается пробиться сквозь чье-то одиночество, то все равно не удастся пробиться сквозь одиночество свое собственное. Поэтому не бывает ничего такого, что позволило бы случиться и продолжаться счастью. И наверное, такая жестокость бытия заставляет думать, что в мире есть вещи поважнее счастья. Хотя, может, и нет ни черта! И все напрочь лишено смысла. А смысл мы сами придумываем в том порядке вещей, который мы так неудачно выстраиваем. И поэтому я сейчас обнимаю женщину, которую, оказывается, до сих пор люблю. И все это так нелепо. И единственное, что я могу для нее сделать, – это попытаться ее утешить.

Но ничего такого, он, конечно, говорить не стал. Он только обнял ее крепче, пригладил ее волосы и некоторое время смотрел куда-то перед собой, в пустоту, а потом сказал:

– К сожалению, я все точно угадал. Господи, как же точно. Тебе нельзя было находиться там. И ведь я же предупреждал. Извини, что я опять заговорю о Прокопыче, но он завернут на таких вещах, и когда это случилось с его друзьями, – а начиналось все точно так же, как и у вас, и звонки, а потом кошмары и ощущение чьего-то постоянного присутствия, – так вот, когда с ними это случилось, Прокопыч решил покопать эту историю. Конечно, по своей линии – такой метафизический детектив. И вот, Ксюха, выяснились любопытные вещи. В этом доме, и именно в вашей квартире, больше пятидесяти лет назад, еще перед войной, произошло убийство. Страшное кровавое убийство. Случилось это в середине лета, в такое же время, как и сейчас. Садистским, диким способом – ударом топора по голове. Было очень много крови…

У Ксении вдруг бешено начало биться сердце, и снова зашумело в голове, и она, прижавшись крепче к Абдулле, тихо спросила:

– А кто был тот несчастный?..

Абдулла посмотрел на Ксению, убрал прядь пшеничных волос с ее лба, улыбнулся и сказал:

– Ну что ты вдруг так побледнела? Успокойся, это произошло давно. Я же говорю – еще до войны. Убита была женщина – известная актриса. Она была красавица, и была женой человека, занимавшего высокий пост – наркома или кого-то в этом духе. В начале тридцатых, когда уже началась открытая заваруха, он отошел от дел и начал преподавать в одном из московских институтов. Но это не спасло от репрессий, и в 39‑ом он был арестован. Произошло это весной, а через два или три месяца была убита его жена. Говорили, что какими-то хулиганами, зверски, ночью. По крайней мере, в одной из центральных газет был некролог, писали, что советское искусство понесло большую утрату – убита выдающаяся актриса. И еще писали, что до этого врагами был оклеветан ее муж, известный ученый-обществовед. Но теперь советскими органами разоблачен контрреволюционный заговор и раскрыта фашистская организация, окопавшаяся в советском искусстве и науке. И самое интересное, что Старик Прокопыч случайно наткнулся на эту газету. И я эту газету видел… Так вот смотри: эти два события – арест мужа и гибель жены, разделяют, как я говорил, два-три месяца. Точная дата ареста мужа неизвестна, но убийство произошло в ночь с 19 на 20 июля. И вот, что самое невероятное, – именно на это время приходится наибольшая активность квартиры. Почему-то все начинается за неделю до Пасхи и заканчивается… Сегодня шестнадцатое? – Абдулла посмотрел на часы. – Заканчивается вот в этих числах. Возможно, это совпадение, и тогда мы не знаем ничего, а все наши построения просто лишены смысла. Однако Старик Прокопыч убежден, что ужас той кровавой ночи каким-то неведомым образом оставил след. Может быть, стены впитали его – ведь стены помнят тех, кто в них жил, а может быть, эти странные растения. Ведь взбрело же кому-то в голову без конца пересаживать лимоны. И возможно, одно из этих растений было невольным свидетелем того давнего преступления.

– Но лимоны, наверное, не живут так долго… – Ксения недоверчиво смотрела на Абдуллу.

– Возможно, я не знаю. Но возможно также, что все эти заросли на той вашей квартире имели общего предка. И тогда, подчиняясь космическому календарю, всякий раз, когда наступает срок, кровавые сцены оживают в памяти несчастного растения. И оно начинает эманировать свой страх, свой ужас перед человеческой жестокостью, и дом наполняется призраками. А может быть, призраки приходят туда сами и требуют отмщения. И еще… Ведь скажи, вы же забрали оттуда одно растение…

– Ну да, я его сама посадила и сама ухаживала за ним. Да и при чем здесь это… Я понимаю, что ты имеешь в виду, но, Абдулла… ведь это преследует меня уже повсюду!. При чем же здесь этот несчастный лимон?

– Может быть, это имеет к тебе еще какое-то отношение… Но такова точка зрения Старика Прокопыча. К ней можно относиться по-разному, но мне кажется, она заслуживает внимания. У меня есть еще одно соображение, но пока я не убежден и не могу ничего сказать.

– Договаривай, пожалуйста…

– Ну, в общем, мне нечего больше говорить. Я должен встретиться с еще одним человеком, и тогда моя версия либо окончательно рухнет, либо я смогу тебе рассказать кое-что достаточно неожиданное…

– Абдулла, ведь это касается меня, а ты играешь в какие-то игрушки!

– Ксюш, – Абдулла посмотрел на нее с укором.

– Извини. Меня просто все это порядком выбило из колеи… Извини меня, пожалуйста, ладно?!

– Да ничего, все бывает… И все будет нормально. Все забудется. Ведь есть люди, которые тебя любят, и им не очень хочется, что б ты водила дружбу с привидениями. Ты только не будь там одна, поживи до Васькиного приезда у родителей.

– Я и собираюсь…

– А я буду позванивать. Ничего, все будет в порядке.

Абдулла встал, а Ксения проследила за его взглядом и увидела, что из такси выходит Марина – улыбающаяся, нарядная, в красном вечернем платье. И тогда Ксения увидела, что и Абдулла весь из себя, при параде.

«Вот тебе на!» – подумала она, а вслух сказала:

– Ну ладно, мне пора, поздно уже…

– Да брось ты, Ксюх, никуда тебе не пора, – возразил Абдулла. – Просто она пригласила меня на австрийцев, а последний раз я был в театре… еще в Лаосе. Хочешь, пошли с нами. Билет стрельнем у спикулей.

– Да нет, спасибо, мне действительно пора. Я уже звонила домой, и меня ждут.

* * *

Начало недели Ксения провела у родителей. Она помогала по дому, в свободное время читала и ждала возвращения Василия. Он звонил каждый день, говорил, что в Баку жарко во всех отношениях, но, как он и предполагал, в среду вечером он будет уже дома. Никаких болей и ночных кошмаров больше не повторялось – все стало действительно постепенно забываться.

В среду утром Ксения прогуляла Мефодия – добродушного семилетнего спаниеля, «березкового песика» с огромными ласковыми глазами. Потом съездила на рынок, купила зелени, свежих овощей и последнюю клубнику – Василий ее обожал.

Когда Ксения вернулась домой и открыла дверь своим ключом, она увидела, что ее мать стоит в холле и разговаривает по телефону.

– Ну хорошо, – говорила она, – тогда ты расскажешь ей все сам. Но как она могла от меня это скрывать…

Ксения почему-то насторожились:

– Мам, ты с кем говоришь?

Но та уже закончила разговор и повесила трубку.

– Ой, Ксюшенька, детка, ты уже пришла? – сказала она. – Это мне звонили по работе. Ну как там, на улице?

– Там жарко… Мам, это был не Василий?

– Да нет же, я же говорю – по работе. А Василий звонил, с полчаса. Просил, чтобы ты была вечером дома, там у вас. Обещал к девяти приехать.

– Мама, ты что-то скрываешь от меня!

– Я скрываю?! Это ты скрываешь, что неважно себя чувствуешь!

– Кто тебе сказал?

– Никто мне не говорил… Я же видела, какая ты приехала в воскресенье. Я сначала думала, что вы поссорились…

– Да нет, мам, все в порядке. Я немного перенервничала с дипломом, а теперь, ты же видишь, все в порядке. – Ксения посмотрела на себя в зеркало и вдруг радостно расхохоталась, – все в полном порядке! Вроде бы у меня не самый страдающий вид!

– И все-таки мы всегда доверяли друг другу…

– Ну, конечно, мама!

– И если тебя что-то тревожит, ты обязательно скажи.

– Обязательно, – Ксения улыбалась. – Вы же у меня самые любимые! Обязательно скажу. Но только при условии, что если что-то будет тревожить.

Ксения пошла в свою комнату и, открыв дверь, услышала какой-то хлопок и сразу же получила стрелою с резиновым наконечником по лбу.

– Кирилл, засранец! Так же можно глаз выбить! – Но в комнате никого не было, а на столе, напротив двери, стояло устройство из закрепленного детского лука и колесика, через которое натягивающаяся тетива прикреплялась к двери. Ксения с любопытством смотрела на это сооружение.

– Вот гаденыш! Получается, я сама в себя выстрелила. Сама натянула тетиву, открывая дверь, и сама запулила себе в лоб. Вот паршивец! – Кирилл, ты где?! Все равно получишь по ушам!

В ответ зазвонил телефон. Ксения вернулась в холл и сняла трубку. Это был Абдулла.

– Ксюх, привет! Ну как ты?

– Да ничего, спасибо. Сегодня Васька приезжает…

– Я знаю. Ты сейчас одна?

– Да нет, с мамой.

– С мамой?!

– А ты думал, я теперь провожу время в обществе графа Дракулы?

Абдулла засмеялся:

– По крайней мере, хозяйкой дома с привидениями тебе побывать удалось.

– И с меня достаточно…

– А у меня есть для тебя что-то очень интересное. Это не телефонный разговор, но теперь, мне кажется, я смогу тебе кое-что рассказать…

– Не говори, пожалуйста, загадками.

– Хорошо, но это действительно не телефонный разговор. Надо встретиться, именно сегодня – это очень важно.

– Ну вот, взял и напугал меня. Что-нибудь случилось?

– Нет, все в порядке. Просто захотелось тебя увидеть.

Они договорились встретиться в семь часов вечера, снова на площади Ногина, на том же месте, когда Ксения будет ехать от родителей домой.

– Нет, Абдулла. Позже я не могу. Ведь в девять должен приехать Васька. Хочу приготовить для него ужин, – сказала Ксения.

Ровно в половине седьмого Абдулла вышел от Старика Прокопыча и направился к лифту. С ним была та самая довоенная газета с некрологом, которую он хотел показать Ксении, и Абдулла не спешил – Прокопыч жил у самого метро, и ехать здесь было не больше двадцати минут. Абдулла вошел в лифт, нажал на кнопку первого этажа, двери закрылись и кабина со скрипом покатила вниз. Кабина была полутемная и обита не привычным пластиком, а настоящим деревом.

«Странно, никогда не замечал, что у Прокопыча деревянный лифт…» – подумал Абдулла.

Через несколько секунд лифт остановился, и двери открылись на одном из промежуточных этажей.

– Это не первый? – спросил Абдулла.

– Нет, не первый, шестой – ответили ему, и тогда Абдулла сразу похолодел, когда увидел того, кто вошел сейчас в кабину.

Ксения ждала, как они и условились, у памятника героям Плевны. Но Абдулла не пришел ни в семь, ни в десять минут восьмого, и вот уже стрелка подходит к половине, а его все нет.

«Странное дело, – думала Ксения, – ведь он почти никогда не опаздывает. Тем более, что сам назначил встречу».

Ксения спустилась в подземный переход и позвонила домой, узнать, не появлялся ли Абдулла. Он не звонил. Ксения снова поднялась наверх и стала ждать. Какие-то люди встречались, живописная молодежь разъезжала на скейтах, но Абдуллы не было. Однажды Ксении показалось, что он выходит из подземного перехода, но потом она поняла, что обозналась.

«Может, у него что-то случилось, а он не мог мне сообщить? – подумала Ксения. – Ну что ж, надо идти, а то не успею приготовить Ваське ужин».

Было 7.45 вечера, когда Ксения вошла в метро.

* * *

Дома Ксения поставила мясо с большим количеством лука. Перед самым приездом Василия его надо будет залить сметаной, он это очень любит. Она взяла у отца несколько бутылок пива и поставила их сейчас в холодильник. Сделала салаты из зелени и свежих овощей. Подумала, что можно приготовить мороженое, добавив в него какао, клубнику и немного яичного ликера. Ликер подарил Абдулла, мерзавец – хоть бы позвонил, объяснил, в чем дело. Затем она накрыла столик в комнате и отправилась принимать душ. После душа Ксения надела спортивный костюм и обнаружила в кармане какую-то бумажку. Она развернула ее и увидела, что там записан телефон Старика Прокопыча. Ксения улыбнулась:

«Это с их первого визита осталось, – подумала она. – Что же мне все-таки хотел сообщить Абдулла? И почему он не пришел?»

И тогда длинными гудками зазвонил телефон. Ксения убрала бумажку обратно и сняла трубку. Это был Василий.

– Ксюха, привет! Совершенно идиотская связь, еле дозвонился!

– Васька, ты откуда?! Ты уже в Москве?

– Да нет, в Баку! Полный дурдом с самолетами – рейс задерживается на несколько часов. Только сейчас самолет из Москвы прилетел. Нет топлива, и вообще ничего нет. Через часок, может, вылетим. – Не закрывай дверь на предохранитель. Ключи у меня есть. Ну, целую тебя. Ксюх, я уже успел соскучиться…

И пошли короткие гудки. Как жаль, а ей так хотелось обрадовать его семейным ужином, она так старалась. Ксения посмотрела на подсвечник и усмехнулась – глупо все это – ужин при свечах. Все это взято из классических романов и не имеет к нам никакого отношения. Хотя, конечно, было бы забавно…

Ксения вошла в комнату.

– Этот вечерок, дорогуша, тебе придется провести одной – сказала она себе и вдруг поняла, что боится признаться в том, что «одной» – это не значит «без Василия», одной – это совсем одной.

«Вот опять начинаю себя накручивать, – подумала Ксения. Она вернулась на кухню за лейкой, налила туда воды. – В принципе, почему бы мне не поехать к родителям? Но Василий может вернуться в любое время, и что я ему скажу? Что я 22-летняя психопатка, которая боится оставаться дома одна.

Она полила стоящий на кухне алоэ и еще какие-то Маринины растения и пошла в комнату.

«Бедный лимон, – думала она, – я не поливала его три дня. Так он может засохнуть».

Комната была освещена стоящей на полу низкой ночной лампой с оранжевым плафоном– они ее выбирали вместе с Василием. И тогда Ксения увидела, что многократно увеличенная тень от лимона падает ровно на трещину на стене, образуя какой-то причудливый, тревожный рисунок. Она включила большой свет, и все исчезло.

«А лимон за этот год вырос…» – почему-то подумала она.

Когда самолет приземлился в Домодедово, было уже четыре утра. Багаж Василий не сдавал и поэтому сразу же направился к стоянке такси. Но, как назло, не было ни одной машины.

«А частник сейчас заломит рублей тридцать, а то и поболее», – подумал Василий.

В 4.45 утра, когда «Жигули» первой модели везли Василия и его коллегу по работе к дому, Ксении приснилось, что муж уже приехал. И в их комнате действительно горели свечи и теплым, вечерним светом переливались высокие хрустальные бокалы. И она бросилась к мужу навстречу, он обнял ее и они долго целовались. И Ксения, как наяву, чувствовала его губы, его руки и была счастлива. Ксения улыбнулась во сне, она перевернулась на другой бок. Сон продолжался, они все еще были вдвоем, но раздался какой-то звук, как бой маятника, и Василий вдруг помрачнел и сказал, что ему пора.

– Но куда ты? Я ведь так тебя ждала!..

– Меня зовут, – говорит Василий. – Я должен идти.

И вот она уже в комнате одна, и гаснут свечи, и вместо искрящегося хрусталя зажигается то самое белое искусственное электричество.

И Ксения снова слышит удары, и вдоль всей стены идет трещина, и боль в голове мучительна, такого еще не было. Ксения пятится в дальний угол комнаты, а удары совсем рядом и гораздо быстрее, чем в прошлый раз. И Ксения понимает в чем дело: ведь стена уже пробита, значит, это все-таки случилось, и сейчас кто-то выйдет оттуда, из этой трещины. И тогда удары прекращаются, и совсем рядом, за тоненькой перегородкой, оставшейся от стены, Ксения слышит тихое рычание зверя. И тогда она не понимает, что с ней происходит, потому что ее губы складываются сами собой, и где-то в глубине ее рождается странный непривычный звук, и маленькой, ничтожно маленькой, но темной и дикой частью своего естества она начинает отвечать тому, кто сейчас ждет за стеной. И тоскливый волчий вой наполняет все пространство, а зверь перестает рычать. Он прислушивается, он слышит зов, и вот уже страшный удар разбивает всю стену. И Ксения видит не руку с загнутыми когтями, но огромную фигуру, заросшую шерстью, со слипшимися сгустками крови, могучими руками и страшной звериной мордой с оскаленными клыками. И дикой, нечеловеческой ненавистью горят два красных глаза.

– Это все для тебя, детка, – слышит она многократно отраженный шепот. – Он пришел. Человек-зверь – пришел!

И она слышит свой крик – человек, вечный Человек в ней сопротивляется зверю. И она чувствует, как ее рука нащупывает ручку неизвестно откуда взявшегося топора, и она будет бить, бить этого зверя, пока достанет сил.

Но тогда из пролома в стене начинает фонтаном бить что-то красное и липкое, оно заливает все вокруг и быстро наполняет комнату. И зверь начинает это красное жадно лакать, но оно все прибывает. И Ксения падает в это, начинает захлебываться им, и тогда она понимает, что это кровь.

И задыхаясь, чувствуя горькую соль на губах, Ксения просыпается. Но явь оказывается страшнее сна. Потому что прямо над собой она видит горящие ненавистью красные волчьи глаза.

Этот же день, пятьдесят лет назад

Первым уехал какой-то важный человек в гражданском, скорее всего, следователь.

Затем, когда уже закончили все измерения и писанину, в который раз допросили дворника и соседей и увезли тело убитой, милиция опечатала квартиру, и все было кончено.

– Значит, отец, говоришь, их было много? – уже на прощание спросил участковый, буравя дворника своими строгими глазами.

– Так точно!

– И ни одного раньше не видел? Может, припомнишь?!

– Никак нет, не видал! Все незнакомые… А что ж таперича будет? – дворник как-то неуверенно кивнул наверх, где на шестом этаже еще недавно был чей-то дом, а теперь стояла пустая опечатанная квартира:

– А что будет? Делом занимаются, где следует, а если ты, батя, понадобишься, – тебя вызовут. Так что не боись!

И они все уехали.

А дворник спустился в чулан, где хранился инвентарь, и достал спрятанную под ветошью и всяким хламом коробку.

– Да в таких вещах только генеральши да артисточки разъезжают! – восхищенно сказал он.

Через час дворник уже спал в комнате, которую занимал вдвоем со своей старухой в большой коммунальной квартире. А еще через час он проснулся, и странное видение предстало перед ним – его собственная старушка-жена, одетая в просторное не по размеру темно-синее зимнее пальто и закутанная в дорогой, цветастый пуховый платок. Тут дворник все вспомнил и погрустнел.

«Да, хорошая была женщина, царствие ей небесное», – подумал он.

– Ну что, старая, вырядилась?! – закричал он на жену. – Лето ж на дворе! Сымай! сымай! – но тут же успокоился, вздохнул и добавил ласково. – Ладно, чего уж таперича… Будет тебе чем кости старые прикрыть, а шо там осталось, в коробке, к зиме продадим.

Эпилог

Они сидели на берегу моря. Заканчивался август, и скоро надо будет уезжать. Но у них еще есть несколько дней, чтоб вот так побыть у моря, нырять в его синюю прохладу, а потом смотреть, как волна мерно накатывается на берег, пенится и уходит в песок.

Наверное, всю свою жизнь Василий будет помнить это страшное утро, когда он вернулся из Баку домой. Он будет помнить настежь открытые двери и то, что дом был пуст. Накрытый на двоих стол, так и не дождавшийся трапезы, неубранная постель его жены, и ветер, гуляющий в пустом доме, еще долго будут тревожить его, вызывать беспокойные воспоминания. И бесконечные минуты или часы, когда он звонил всем и вся и чего только ни передумал. И то, что вся обувь Ксении стояла здесь, но не могла же она уйти босиком? Если это похищение, то зачем, во имя чего?

А потом раздался звонок, и это был Абдулла. И он сказал, что уже все в порядке, и Ксения нашлась. «Ты только не волнуйся, она немножко не в себе. Она ушла из дома в чем была – в майке и спортивных брюках. И какое счастье, что в ее карманах обнаружили телефон Старика Прокопыча. А нашли ее там, у вашей старой квартиры. Я сейчас в клинике, так что приезжай…» – говорил Абдулла.

И когда он приехал, Ксения молчала и никого не узнавала. И какие-то странные, тревожные были ее глаза. Она молчала целый день, а к вечеру все прошло. Но перед тем, как это случилось, она начала говорить что-то совершенно невообразимое. Она говорила, что ее забрали волки и выпили ее кровь. И она – волчица – стала женой зверя. И спасет только огонь, но если не будет огня, то через нее в мир придет дитя зверя. Человек-волк, неузнанный людьми. И только огонь сможет спасти и от нее волчицы, и от того, кого она ждет.

И тогда растерянный врач проговорил:

– Ликантропия, средневековая болезнь… Очень редкий случай.

Но вскоре все прошло. Ксении сделали укол успокоительного, а когда она проснулась, то ничего не помнила и была совершенно здорова.

А на следующий день Василий обнаружил, что их лимон, лимон, привезенный с той квартиры, за ночь расцвел.

«Странно, – подумал он, – я, конечно, не ботаник, но, по-моему, он еще совсем молодой… Потом хозяйка говорила, что эти лимоны совсем не цветут, уже много лет…»

А потом они уехали к морю, и на несколько дней к ним приехали Прокопыч с Абдуллой. И сейчас они сидели на берегу и смотрели, как улыбающаяся Ксения выходит из воды, и в закатном солнце ее загорелое тело кажется бронзовым.

– Послушай, Абдулла, – говорил Василий, – если у вас была эта газета, и вы начали о чем-то догадываться, чего ж вы раньше все не рассказали?

– Понимаешь, не было уверенности… Сходство было, но чтоб это утверждать наверняка… Ведь столько лет прошло…

– А потом мы показали эту газету с некрологом матери Ксении, – рассказывал Старик Прокопыч, – и она ужасно перепугалась, побледнела и все такое. А потом призналась, что убитая актриса была Ксениной бабкой, и жили они в том самом доме.

– Поэтому она, видимо, и боялась туда ходить…

– И в тот день я собирался все рассказать Ксюхе, – говорил Абдулла, – но застрял у Прокопыча в лифте. С каким-то актером из местного театра-студии. Представь полутемный лифт и совершенно ненормальную личность в гриме мертвеца.

– Может, ты и прав насчет семи поколений, – вдруг сказал, обращаясь к Прокопычу, Василий.

– Может быть… Не будем сейчас об этом говорить.

В этот прелестный морской городок шел вечер, и они не стали ни о чем таком говорить. Они предпочли говорить о приятном.

И только Старик Прокопыч знал, что вечером того дня, когда Василий вернулся из Баку, в тот самый час, когда у Ксении все прошло и расцвел лимон, в Москве, на Бронных, случился пожар. Дотла сгорела та самая квартира. Пожар начался сам собой, и, к счастью, никто не пострадал. Но самое странное, что пожар так же неожиданно закончился. Еще до того, как приехала пожарная команда…

Последний варяг

Пролог

Человек в сером шел сквозь ночной лес. Его шаги были почти бесшумны. Длинным посохом он раздвигал ветви деревьев, преграждавших путь. Он умел быть тихим, очень тихим.

Человек в сером не боялся тьмы, окутавшей мир. Уже очень давно он жил в ладу с этим миром. Он был мудр и спокоен, и крепость духа заставляла его сейчас пробираться через лес, полный хищных теней и ночных чудовищ. Их он тоже не боялся. Он умел не бояться. Скорее сам лес сейчас притих и настороженно вглядывался в высокую фигуру длиннобородого седовласого старца с тяжелым посохом волхва в сильной руке. Человек в сером умел внушать почтение окружающим.

Но теперь цель его была близка. На поляне, посеребренной луной, находилось жилище, укрытое за деревянным частоколом. Что ж, лес – хорошее убежище для усадьбы мирных охотников. Лес надежно прятал от бесконечной распри родовых князей и от безжалостных хазарских коней, которые все чаще стали топтать щедрую землю. С трех сторон лес подходил очень близко к частоколу. И лишь с четвертой извивалась лента реки, и в ней, как в серебряном зеркале, переливались живые блики полной луны.

Человек в сером не желал зла этим людям. Невзирая на то что род Куницы, а именно так называли себя люди из племени тиверцев, спящие сейчас в просторной избе с красивым резным крыльцом, признали власть варяжского князя и согласились платить ему дань куницей, соболем или горностаем.

Мир менялся, и человек в сером обязан был хранить его от разрушения.

Но конечно, не всех людей рода Куницы сморил сладкий сон. Дозорные на островерхом частоколе бдили. Их глаза прекрасных охотников видели во тьме, а уши различали в звуках ночного леса малейший шорох. Да и собаки, охотничьи псы во дворе, заволновались, словно чуя неладное.

Все это не беспокоило человека в сером. Он умел еще кое-что. Это было очень древнее умение. И оно передалось ему от его отца, а тому – от его отца, и так было от начала времен, с момента появления первых волхвов, когда они пробудились в этом мире и взяли на себя заботу о его сохранении. Человек в сером умел становиться невидимым. Незамечаемым. Исчезать из сознания людей. Самое интересное, что для хищного лесного зверья, да и многой иной скотины, человек в сером тоже становился неразличим, когда пользовался этим своим умением. Они лишь чувствовали его, чувствовали его скрытую природу, и даже матерых волков она заставляла, поскуливая, отползать в сторону. Да, было у человека еще одно умение. Самое древнее. Но им он воспользуется лишь в крайнем случае.

Человек в сером вышел на кромку леса и двинулся к частоколу. Дозорные встрепенулись, но к тому моменту лишь слегка примятая трава обозначала его шаги.

А в доме рода Куницы мальчик, которого прозвали Авось, укрыл полотняной тканью свою маленькую сестричку. Девочка была белокурой и необычной. Авось знал это. Хотя, когда тебе девять лет, четырехлетняя сестренка всегда будет казаться самой необычной.

– Авось, Авоська, – шепотом просит девочка, – покажи лодочку.

– Ш-ш-ш. Спи, – отвечает брат. – Отец заругает. – И все же показывает сестренке вырезанную из дерева лодку, и даже мачта для паруса уже поставлена.

– Касивая… – шепчет девочка.

– Спи, – говорит Авось. А сам прислушивается. С каким-то еще непонятным ему беспокойством оглядывается по сторонам. Прячет лодку и… снова прислушивается. Затем бесшумно спрыгивает с лежанки и прокрадывается к окошку. Смотрит в резную щель ставенки.

– Ты чего? – шепотом просит девочка.

– Не знаю.

– Ну чего?!

– Да не знаю, – тихо отмахивается Авось.

Лукавая улыбка вот-вот растянет губки девочки – братик, наверное, играет с ней. Но Авось, не поворачивая головы, приглядывается и говорит что-то непонятное.

– Стало как-то очень тихо.

Это правда. Эту тревожную тишину слышат дозорные, хмуро переглядываются. В голубятне закурлыкали голуби. Шорохи, таящиеся шорохи. А потом… Холодное, тоскливое ощущение, словно какая-то волна прошла мимо. Только во дворе, залитом бледным размазанным светом луны, никого нет.

А мальчик все прислушивался. Но вроде бы все спокойно. И этот чуть слышный скрип входной двери и тревожный шорох в сенях, наверное… Наверное, просто показалось. Да и эта необъяснимая тоска вдруг улеглась. Все спокойно. Лишь сонное дыхание людей. Авось передернул плечами, еще постоял недолго и вернулся к своей лежанке. Сон вот-вот захватит его.

Только человек в сером был уже в доме. Теперь он ушел из глаз, ушей и мыслей этих людей. Он позволил их сну быть спокойным и приятным. Его благородное чело разгладилось, человек в сером улыбнулся. Вполне даже добродушно, никакие хищные складки не залегли в уголках его губ. Он нашел то, что искал.

Прямо над домашним очагом, над непотухающим пламенем, но аж под самым потолком, подальше от проказливых детских рук, висел амулет – оберег клана: высушенная голова куницы и кожаный мешочек с травами, кореньями, серой и солью под ней. Человеку в сером не нужен весь этот тотем – лишь клок шерсти. Ему подойдет, ему хватит укрытой там магии.

Блеснуло лезвие ножа – дело сделано. Теперь можно уходить. Волхв, как и всегда, справился со всем быстро. Как и всегда, но… не в этот раз.

Поначалу человек в сером даже решил, что ослышался. Слишком уж этот звук контрастировал с сонным спокойствием, которому он позволил залить все пространство дома.

Это был смех ребенка. Человек в сером и сам чуть не улыбнулся. Возможно, малышка видит счастливый сон. Да только… что-то слишком уж живое и бодрое почудилось в этом детском голоске. Смех был любопытный и даже где-то озорной. Человек в сером недоуменно обернулся. Недоумение быстро переросло в озадаченность. Это было невозможно. Белокурая девчушка весело улыбалась и показывала на него пальчиком. Но… Невозможно. И вот тогда на какое-то мгновение человек в сером потерял над собой контроль.

– Ты что, видишь меня? – обескураженно то ли вопросил он у девочки, то ли просто озвучил свою невероятную и пугающую мысль. Как будто подтверждая его слова, девочка снова безмятежно засмеялась.

Лицо волхва застыло, словно окаменело. От прежнего спокойного добродушия не осталось и следа. Хмурая складка на миг прочертила лицо человека в сером, сделав его угрожающе страшным. И этого мига оказалось достаточно. Девочка испуганно расплакалась, и ее согнутый пальчик, указывающий на волхва, задрожал в воздухе.

Медлить было нельзя. Человек в сером начал поднимать посох.

Плач сестренки вывел Авося из сонного оцепенения. Как будто дурман развеялся. Мальчик вскочил на ноги, но в короткий миг, пока он поднимался, Авось увидел, на что был нацелен пальчик девочки. Там, рядом с очагом, у негаснущего пламени, в переливах воздуха какое-то движение…

– В доме кто-то есть! – закричал Авось.

Охотники рода Куницы были детьми леса, такими же, как и человек в сером. И они умели действовать без промедления. Мужчины уже были на ногах; длинные ножи – не такие, конечно, как мечи княжеской дружины, но все равно весьма грозные – покидали ножны. Стрелы ложились на тетиву. Охотничьи копья и рогатины…

Волхв застыл. Стоило признать, что это и есть тот самый крайний случай. Сейчас человеку в сером понадобится его самое древнее умение. Авось увидел, как отец, вождь охотников рода Куницы, вскинул левую руку, требуя тишины, молчания. Мужчины замерли. Авось подхватил сестренку, успокаивая девочку. В правой руке отец сжимал нож в локоть длиной – с таким ходят на медведя или на волка. Сейчас он чуть пригнулся, вслушиваясь в тишину, пытаясь своим безошибочным инстинктом охотника обнаружить источник опасности. Взгляд его серо-голубых глаз, таких же как и у Авося, переместился на очаг. Языки пламени подрагивали и чуть отклонялись в сторону входной двери – сквознячок. Вождь выпрыгнул молниеносно, безошибочно и легко, как рысь, выбрасывая вперед руку с ножом. Но рассек лишь пустой воздух. Снова взмахнул оружием – прежний результат.

Вот тогда Авось понял, что ему делать. Впервые он ослушался отца, впервые вскочил без разрешения.

У очага стояла большая деревянная миска с мукой. И хоть мука была в доме огромной ценностью, мальчик всю ее без сожаления высыпал на пол.

Вождь взмахнул ножом. И тогда все присутствующие увидели на муке отпечатки ног – кто-то невидимый торопился покинуть дом. А потом Авось почувствовал, как у него холодеет спина. Волна жути прошла по помещению. Только что у всех на глазах эти торопливые человеческие следы на муке стали… Там, ближе к двери, они стали следами собачьих лап. Или лап волка.

Какая-то немыслимая сила устремилась отсюда вон, она вышибла входную дверь, сбила с ног одного из дозорных. Качнулся частокол, и треск веток в лесу…

Вождь был уже на крыльце. Авось поспешил за ним. Мальчик даже не успел заметить, когда отец поменял оружие, – сейчас он держал в руках натянутый лук. Но странной была стрела – Авось никогда прежде такой не видел. Черная стрела с серым оперением и длинный, светлого металла наконечник. Необычный, с какими-то рунами, которые Авось видел прежде только у волхвов.

– Прости, отец, – начал мальчик. – Я ослушался.

– Ты ослушался, – серьезно перебил его вождь, опустив лук, но потом улыбнулся. – И не ругать мне тебя за это, а хвалить. Ты молодец, Авось.

Теперь и мальчик расплылся в улыбке. Но все не мог оторвать взгляда от необычной стрелы.

– А… Что же это?.. – Авось с жадным любопытством смотрел на наконечник. Отец перестал улыбаться.

– Это зачарованное серебро, – тихо пояснил он.

Авосю показалось, что он уловил какую-то печаль в глазах отца. Мальчик спросил:

– Зачарованное серебро? Но зачем оно?

Отец вдруг потрепал Авося по волосам – мальчику не часто перепадали знаки его нежности. Отец помолчал, глядя во тьму леса. Потом чуть сощурил глаза и произнес ровным голосом:

– Сегодня наш дом посетил оборотень.

Часть 1. ПРОРОЧЕСТВО И УЗЕЛОК

892 год. Уходит старая эпоха. Мир почти расколдован. Солнце распятого Спасителя воссияло над возрождающейся Европой. Рим на западе и Византия на востоке превратились в духовные центры нового миропорядка. Но по краям этой просвещенной цивилизации все еще живет древняя магия.

Именно сюда новгородцы призвали на княжение варяжского конунга Рюрика. «Ибо, – как рассказывал летописец, – восстал род на род. Сильна и обильна земля наша, да порядка в ней нет».

Умирая, Рюрик оставил заботу о наследнике – младенце Игоре – на своего родственника Олега.

Князь Олег впервые в истории начинает собирать русские земли в одних руках, пытаясь положить конец родовой усобице. Выходя из Новгорода, князь берет Смоленск, двигаясь по Днепру, берет Ловеч и не останавливается до самого Киева. Олег подчиняет древлян, подчиняет северян, подчиняет тиверцев, он подчиняет радимичей и предлагает всем данникам хазар перейти под его покровительство и поглядывает в сторону Царьграда. Князь Олег соединяет оба конца великого пути «из варяг в греки», и по имени его племени собранные славянские земли прозовут Русью, а самого князя – Вещим.

«Но, – говорит летописец, – сердятся волхвы. Сердятся на Олега. Милы им старые родовые устои, хотят они сохранить привычный порядок вещей». А времени все меньше. Потому что существует пророчество о витязях из-за моря. Древнее пророчество, смысл которого вот-вот будет разгадан.

Глава 1.Морские короли

Сбор гостей – кровь Рюрика – белокурая девочка – тень врага – вода заговорила

1

Кто только не съезжался к просторному княжескому терему, срубленному недавно на вершине живописного холма в самом сердце Киевских гор. Приходили славянские князья из земель кривичей и вятичей, новгородских словен да радимичей, из древлянских лесов и лугов тиверцев; распря с Олегом осталась позади, и вожди славянских племен были желанными гостями за княжеским столом. Из самой степи, из далекого Итиля и дивной крепости Саркел, что на реке Танаис, приезжали на гордых скакунах хазарские посольства. Воины этого народа славились храбростью, женщины – красой, а столица Итиль – справедливостью к купцам. Водным путем из городов, прекрасных, как сон в весеннее утро, приходили греки посмотреть на молодого и энергичного князя нового государства, неожиданно утвердившегося от южной степи до самых северных морей. И шептались люди, говорили о разном. Кто-то об очевидной выгоде жизни под князем, мол, и «примучивает» меньше, и дань Олегу мягче, чем хазарам. Кто-то о том, что сейчас, прямо на глазах, рождается сила огромная, но, как отнестись к ней, пока не ясно. Вроде бы на землях воцарились мир и спокойствие, да уж больно много власти потребовал себе молодой князь.

Но осторожней всех были греки. Они умели произнести много пышных слов, не сказав ничего. Они умели ждать. Носы их красивых кораблей, галер и триер венчали боевые тараны, скрытые под водой, и они были украшены глазами, зрящими уже множество человеческих жизней. Эти глаза видели начало первой войны из-за женщины, падение дивной Трои (хвала расположению Афины и хитроумию Одиссея!), – в ту юную пору люди еще сражались бок о бок с героями; видели нашествие бесчисленных армий персов с царями-чародеями во главе; видели взлет и падение Рима и рождение новых царств. Когда молодые невежественные народы приходили из тьмы дремучих лесов разрушить эллинский мир, но сами оказывались побеждены, если не греческими армиями, то солнечным светом и синевой бездонного неба, растворенными, как застывшая музыка, в камне их городов. «Хитрый народ», – говорили о греках с глубоким уважением, но и не без доли насмешки в доме Рюрика. Просвещенные греки платили норманнам той же монетой. И вели хроники, что покоятся в тиши библиотек. В зависимости от обстоятельств, греки предпочитали видеть викингов то великими морскими королями, то пиратами, промышляющими прибрежным разбоем. Еще бы, их подвиги были известны по всей Европе: от Аквитании и Сицилии до северных морей и Фрисландии – их грозные драккары, чудовищные корабли-драконы, внушали ужас жителям портовых городов. Сам Рюрик из клана Скёльдунгов был в молодости известен под говорящим именем «язва христианства». Когда-то германский император Лотарь лишил его за неуправляемость фамильных владений, округа Рустринген. Тогда этот морской король (или пират, уж как посмотреть!) во главе флота из 350 кораблей-призраков погулял по Эльбе, опустошил северные берега страны, что звалась когда-то Галлией и где сейчас сливались в новые царства остатки Франкской империи, а в году 850 от рождения Спасителя нашего напал на Британию. И везде он лишал добрых христиан того, что, по его мнению, было излишками. Правда – и хитрые греки это признавали, – никогда прежде пираты не основывали новых царств. Поэтому на продолжателя дела Рюрика, князя Олега, византийцы посматривали с настороженным любопытством.

А еще на волхвов, длиннобородых и длинноволосых колдунов, которых здесь чтили и которым за княжеским столом выделено было особо почетное место. Почти такое же, как и верной дружине, что зовет себя гриднями князя.

2

Эта белокурая девочка все не шла из головы. Хотя беспокоиться сейчас следовало о другом, но… Слишком много совпадений в последнее время. Слишком много знаков. Однако ж смысл их темен и пока не ясен. И ошибиться очень легко.

– Тут все очень хрупко, – прошептал человек в сером, глядя, как река неспешно несет свои зеленые воды, на поверхности которых играли, переливаясь, солнечные зайчики и деловито шныряли водомерки.

(Тень врага уже в доме князя. Из-за него все изменится.)

Человек в сером мучительно поморщился и… снова подумал о девочке.

Она видела его. Более того, она могла его видеть. С детьми иногда случается, что им открыт тайный мир или они чувствуют его присутствие, но в ту ночь человек в сером закрыл любое зрячее око надежной пеленой. Однако ж…

Волхв улыбнулся, снова вспомнив, как девочка смеялась в ту ночь, и хмурые складки на его лбу разгладились. Малышка не смогла спрятаться от него, когда он гадал на рунах, следовательно, не враг она, затаившийся в тельце ребенка, их судьбы сейчас никак не пересекаются. Но… девочка, конечно, необычная.

– Великая волхвиня родилась в глуши, – прошептал человек в сером. – Вдали от великих дел.

Он поднялся, опираясь на посох, и снова посмотрел на воду. У него было много имен. Князю и народу древлян, да и почти всем остальным, он был известен как Белогуб, и человека в сером это устраивало. Такое имя – лишь неверная тень его прозваний, а подлинное имя следовало всегда хранить в тайне. Даже волхвам, среди которых он давно почитался за первого, оно было неизвестно. Хотя – губы Белогуба опять растянулись в улыбке, только в глазах мелькнул колючий огонек, впрочем, вполне доброжелательный, – все мудрые хранят свои имена в тайне. Даже любимец князя Олега волхв Светояр.

– Вряд ли девочка опасна, – внезапно произнес Белогуб и сам удивился сказанному. Ведь на самом деле гораздо больше волновать должно другое. Что-то происходило прямо сейчас, в эту самую минуту, но смысл этого все оставался скрытым для Белогуба.

«Тень врага уже в доме князя», – нахмурился волхв.

Кто он? Что за враг? Почему глаза слепы и не видят? И эта девочка… Почему все не идет из головы? Это из-за Лада? Сын древлянского князя, конечно, смышленый мальчишка, да только никогда волхву не передать ему своих уроков. А эта девочка…

«Сила, что родилась в ней, смутила меня, – предположил Белогуб, – смутила и обрадовала».

Все его инстинкты в отношении девочки молчали. Никаких тревожных сигналов, никаких темных предчувствий. Ведь волхв гадал, и их судьбы действительно не пересекались – холодная тень вовсе не легла на сердце.

(Тень была. Только совсем другая.)

Да и потом… Никогда волхвине не стать женой князя. Ее дом – лес да укромные места, а не княжеский терем. Иначе растеряет свое искусство, перестанет быть волхвиней. А вот Белогуб взял да и помянул ее вслух.

Волхв вздохнул и пошел от реки прочь. Он заставил себя больше не думать о маленькой белокурой девочке из рода Куницы. Сейчас были дела поважнее. Впереди ждал долгий день, а Белогуб всегда умел внимательно слушать и, главное, слышать и держал глаза широко открытыми. Волхвы на княжеском пиру, конечно, сразу же окружат его с расспросами о древнем пророчестве, о том, что еще удалось выведать самому искусному из них. Но он им ничего не скажет. Потому что и меж них уже крадется измена, и меж них уже поселилась… тень врага.

Вернее, скажет, но только то, что и так всем известно.

Белогуб шел к Киевским холмам, глаза его были мудры и спокойны, а на устах светилась улыбка. Люди приветствовали волхва легкими кивками и почтительно уступали дорогу.

Невзирая на чистую ясную благостность, исходящую от него, внутри волхв оставался сосредоточен, как натянутая тетива. Белогуб почти полностью разгадал пророчество. Оставался последний вопрос, последний камешек в пугающем узоре. Но он знал, как получить ответ. Если не в это полнолуние, то в следующее. Пока через него и Говорящую воду не пройдут обереги всех славянских родов.

Белогуб нес в своем сердце и посохе чистую магию древности. В определенные моменты, когда Луна, Ночная матерь, широко вставала над землей и лик ее был огненно красен, магия эта позволяла воде говорить. И вода сказала. То, отчего чистое и открытое сердце волхва сжалось в ледяной комок.

«Тень врага уже в доме князя. Из-за него все изменится».

Волхв коротко и болезненно вздохнул, но вот его чело уже снова разгладилось. Белогуб обязан узнать эту тень. Он ничего не скажет другим волхвам, но будет внимательно смотреть. Вглядываться в лица. Искать знаки, намеки, еле уловимые смыслы.

Кто из княжеских гостей эта зловещая тень? В чьих глазах таится эта лиловая искорка обмана, а в сердце уже набухает капелька яда? Кто посмел бросить вызов Зову, что пробудил весь этот мир? Удушье, темное удушье подступало к горлу от таких вопросов. И главное: почему не сам враг, а лишь его тень? Вода на это не ответила. Да и никогда она не давала прямых ответов. Потому что вторая половина ответа должна родиться в зрячем сердце волхва. И только так, и не иначе. Поэтому Белогуб будет внимательно смотреть, искать и думать. И пытаться постичь смысл туманных и страшных слов, что открылись ему.

А волхвам он ничего не скажет. Не скажет, что пророчество, которого они так опасаются, оказалось намного более грозным. И что оно уже начало сбываться.

3

Столы были уставлены вкусными и обильными яствами, греческим вином и крепким хмельным медом. Во главе стола сидел князь Олег в чистом, но простом походном облачении. В сравнении с ним некоторые купцы выглядели богатыми восточными царями, не говоря уж о греческих вельможах. По обе руки князя расположилась его верная дружина – его соратники и друзья, княжеские гридни. Это было очень необычное сообщество, где князь был всего лишь первым среди равных. В некоторых из них, так же как и в самом Олеге, текла кровь конунгов: кровь пиратов и морских королей. Другие – из обедневших викингов – доказали свое право находиться здесь мечом и боевой удалью. Был среди гридней князя даже арабский воин Фатих, улыбчивый человек, чьи глаза могли становиться безжалостными. Ну и, конечно, гороподобный силач, всеобщий любимец Фарлаф, по прозвищу Железная Башка.

– А не выпить ли нам за волхвов? – предложил ироничный Свенельд, верный советник из княжеских гридней. – Много чего пролегло меж нами. Так оставим плохое гнить меж костей наших врагов!

– Йо-хо-о! – подхватили гридни.

– Ибо сказано, – смиренно добавил лукавый Свенельд, теперь поглядывая в сторону греческого епископа, – кто старое помянет, тому глаз вон.

Волхвы поднялись с мест и, хмурясь, поклонились князю.

– Глаз вон, – повторил Фарлаф, словно обрадованный неожиданной перспективой.

А перед князем появился баян; волхвы глядели на него благосклонно.

– Позволь, князь, спеть тебе хвалебную песнь, – попросил баян.

Не то чтобы на лице князя появилось нежелание слушать и скука, но какая-то веселая радость на миг ушла из его взгляда. И все же Олег, почти незаметно поморщившись, согласился.

– Великий князь, любимец богов, – затянул баян, – врагов одолел в один миг. Сверкает, как буря, его грозный меч, как солнце – его светлый лик.

Фарлаф поднялся со скамьи.

– О ком сложили эту песнь, Олег? – изумленно спросил он. – Кому это боги послали таких жалких врагов? В один миг… Кто тот несчастный?

Подобная бесцеремонность вызвала замешательство среди гостей. Баян побледнел и растерянно посмотрел на волхвов. Те с негодованием уставились на берсерка.

– Твое поведение оскорбляет нашего господина, – сказал берсерку волхв, из тех, кто шушукался с Белогубом.

– Нашего господина, – с усмешкой возразил берсерк, – могут оскорбить лишь льстивые слова. Следует уметь уважать своего врага. Это говорю вам я, Фарлаф Железная Башка. А у меня их было немало.

Князь Олег, с трудом сдерживая улыбку, посмотрел на своего гридня. А Фарлаф, видимо, входил во вкус.

– Я вот что скажу, – заявил он и обвел лукавым взглядом дружину, хотя на князя почему-то не посмотрел. – У нас говорят, что старый волк-оборотень родил скальда – дух поэзии. Я не знаю, я при этом не был.

Послышались одобрительные смешки, и довольный берсерк продолжил:

– И потом, давно это было. Но вот я знаю, что скальд нашептал мне эту песню.

Фарлаф коснулся струн небольшой походной арфы, смотревшейся комично в его огромных лапищах, и вдруг запел неожиданно приятным глубоким голосом:

За северным ветром Брунгильда жила,

Над морем в камнях ее дом.

Ткала дева берсерку сияющий стяг,

но думала о другом.

Как бы с любимым меду испить,

Как бы берсерку героя родить.

Дружина подхватила последнюю строчку и начала подпевать, а Фарлаф продолжил:

Ушел любимый в далекий край,

К озерам и лесам.

Морской скиталец нашел там свой дом,

Предел положив мечтам.

С кем же Брунгильде меду испить,

Как же деве героя родить?

Стал строить варяг в чужом краю

Замки и города

И победил врагов, что злой рок ворожат,

Глядя в черные зеркала.

(При этих словах Фарлаф с насмешливым вызовом посмотрел на волхвов.)

Прощай, прощай, Брунгильда моя,

Лишь ветру Борею теперь ты сестра.

Но гордая дева не стала искать

Дороги земного царя.

Угасла надежда, песнь девы ушла,

Покинув родные края.

О где же ты, та, что Брунгильдой звалась?

Не в небо ль ночное звездой поднялась?

Клинок врага отыскал в бою

Морского скитальца грудь.

И смерть героя ему помогла

В Вальгаллу врата распахнуть.

Прощай, прощай, Брунгильда моя,

И в небе ночном воссияла звезда.

В чертоге небесном был пир королей,

И встретились двое. С тех пор

Каждую ночь две светлых звезды

Выходят на небосклон.

Любимая, здравствуй, Брунгильда моя!

Я муж тебе, ты мне навеки жена.

Фарлаф закончил петь. На какое-то время в тереме воцарилось молчание, потом человек в сером произнес:

– Эта песнь о смерти какого-то скитальца. Баян же собирался петь о жизни князя.

Фарлаф усмехнулся, и тогда вмешался Свенельд.

– Это песнь о Рюрике, – вежливо возразил он. – И князь ее любит. Нет для воина судьбы достойнее, чем погибнуть в бою.

– Йо-хо-о! – прогремел Фарлаф. – Да! Вот про это я и толкую. Скажи им, Свенельд, ты в разговорах похитрее грека будешь!

Однако глаза Свенельда приобрели неожиданную задумчивую мечтательность, и он продолжил:

– И тогда туманы этого мира развеются, и за радугой откроется путь в Вальгаллу. Я уверен, что Рюрику сейчас там подносят питье девы-лебеди, которых мы зовем валькириями. И на пиру королей, среди Асов, Рюрику не стыдно смотреть в глаза своим предкам.

– За Рюрика! – поднял кубок князь Олег.

– За Рюрика! – подхватили гридни.

– За князя Олега! – закричал Фарлаф.

– За Олега! – откликнулась дружина.

Пир продолжался. И в этот момент в дверях гридни появился седовласый и седобородый старец с посохом и в одеянии волхва.

– Светояр! – обрадованно произнес Олег, поднимаясь со своего места и направляясь к гостю. – Вот кого я жду уже давно.

Князь вежливо и с достоинством поклонился старцу. Они обменялись приветствиями, но вместо того чтобы вернуться к столу, направились в дальний угол просторной залы.

– Только возвращайся скорей, Олег! – крикнул вслед вождю Свенельд. – А то Фарлаф обещал выпить сегодня бочку меда, и, боюсь, он исполнит свою угрозу.

Князь улыбнулся. Однако, как только они отошли на достаточное расстояние и волхв заговорил, лицо князя стало совершенно серьезным.

* * *

– Князь, я почти разгадал смысл древнего пророчества о витязях из-за моря, – сказал Светояр.

Олег чуть нахмурился, окинув взглядом гридню, почему-то задержался на княжиче Игоре, – как же быстро растет мальчик! – затем с любопытством посмотрел на волхва:

– Вот как?

– О тебе это, князь, – быстро заговорил Святояр. – О родиче твоем Рюрике, что на кораблях пришел в землю нашу, и о сыне его единственном Игоре.

– Он мал совсем.

– Да, князь. О том и речь. Кровь Рюрика, соединившись с кровью одного из славянских родов, и сотворят ту новую силу. – Светояр замолчал и коротко взглянул в сторону волхвов, угрюмо взиравших на разгорающийся пир, – что так стерегутся они. О том древние слова.

Олег задумчиво смотрел на старца:

– Светояр, ты волхв. В пророчестве говорится о конце власти волхвов, о гибели старых устоев. Зачем ты со мной?

– Я верю тебе, князь Олег. Верю, что благо творишь.

Князь кивнул. Прежнее лукавое любопытство во взоре его сменилось оттенком настороженности:

– Ты сказал, «одного из славянских родов». Но как же отыскать этот род?

– Ты зорок, князь. Именно это. Это последнее, что осталось разгадать.

4

На капище человек в сером пришел один. Сегодня выпала подходящая ночь. Курган был черен, и лысую вершину его осветила полная луна, плывущая в ясном небе. Но не только она одна, покровительница тьмы, Ночная мать, давала сейчас свет. На кургане горел костер – сакральное пламя не должно гаснуть до конца дней. Белогуб очертил пламя девятиугольной фигурой со стреловидными кусками коры в вершинах. На каждом куске были вырезаны руны, а полости залиты красной краской, смешанной с кровью жертвенных животных и зельем ведьминых трав.

Перед человеком в сером стояла широкая чаша с водой, красной от отблесков огня. Множество оберегов разных славянских родов уже побывали в пламени, но вода пока молчала. Эта необычная девочка, что видела его. Видела сквозь тайный огонь, которым человек в сером умел сжечь восприятие людей. Это могло ничего не значить. И могло значить все, что угодно. Вот – родилась еще одна ведунья, ей подчинится ворожба. Он мог бы ее многому научить. Если только… вода промолчит и на этот раз.

Человек в сером бросил первый кусок коры в костер. Чистый ночной воздух тут же наполнился пряными дымами, которые умели пробудить воду. Плотно сжатые губы волхва разомкнулись, и он тихо, с торжественным благоговением позвал:

– Хозяин Велес!

Поочередно бросая в костер кусочки коры с рунами, он приговаривал:

– Косматый Велес, скотий бог… – следующий стреловидный кусок полетел в огонь, – бог мертвецов и бог колдунов, – еще один кусок коры брошен в костер. – Дозволь воде заговорить с тем, кто клялся тебе на золотых браслетах…

Дурман-дымы потянулись над капищем, Белогуб глубоко вздохнул, отправляя в огонь очередной кусок. Когда он заговорил снова, голос его зазвучал повелительно – оттенки рабской покорности, с которыми он начал свою речь, исчезли.

– Ты ж, вода-пророчица, реки всю правду. – Последний кусок коры полетел в костер. – Под полной луной, матерью Волка, заклинаю тебя и приказываю. – С этими словами волхв извлек из кожаного мешочка клок шерсти, похищенный им из дома рода Куницы. Глаза его закатились, на миг оставив в глазницах лишь белки, а голос возвысился почти до визга, когда он бросил шерсть в огонь. – Реки здесь всю правду!

Некоторое время ничего не происходило. Лишь дымы стелились над чашей. Скорее всего, вода опять промолчит. Человек в сером даже собрался уходить, но внезапно что-то привлекло его внимание. Там, в завихрении дымов, он успел увидеть нечто. Затем на поверхности воды, красной от пламени, появилась рябь. Волхв вздрогнул – неужели? Но сомнения сейчас отметались, отметались прямо на глазах: содержимое чаши заволновалось, закипело… Вот-вот вода будет готова заговорить. Лицо человека в сером выражало сейчас страх, недоверие и жадное любопытство. Потом остался только страх, темный и холодный, как ночные завывания ветра в зимнем лесу.

Он увидел. Увидел то, что хотел. Получил ответ на пугающий вопрос. И ответ этот оказался еще более пугающим. Лицо человека в сером застыло и побледнело. Там, в красной воде, в багряных всполохах, точно в зеркале, окрашенном подземным пламенем, он увидел конец своего мира. Право, право оказалось древнее пророчество. Варяжский меч, воткнутый в древний курган, дружина Олега, лютая битва и поражение древлянских воинов. Вода заволновалась еще больше, и теперь взору волхва открылась картина, от которой его сердце сковала тоскливая скорбь. Пожарища, пожарища кругом; повержен кумир косматого бога Велеса, уже подкрадывается огонь к деревянному идолу, а из глаз его выступили кровавые слезы и текут по щекам скотьего бога, бога волхвов и бога мертвых. А потом сквозь всю эту картину разрушения и гибели прежних устоев совершенно отчетливо проступила голова куницы. Это был тот самый оберег, клок шерсти от которого похитил человек в сером. Только на сей раз глаза оберега словно были живыми. Они смотрели прямо на волхва, и почудилось тому, что в хищном взгляде зверька он уловил что-то непресекаемое.

– Род Куницы, – хрипло выдавил Белогуб.

Вот и все – он получил последний ответ. Вопросов больше не осталось. Теперь древнее пророчество полностью разгадано. Но все же некоторое время на лице волхва еще читались сомнение и настороженная задумчивость. И даже что-то еще, словно сожаление, словно тихая печаль по-прежнему стучалась в его сердце. А затем то ли багряные всполохи костра хищными тенями легли на человека в сером, то ли глубокие складки исказили уголки его губ, но на лице волхва впервые появилось что-то новое. Как будто на обрамленное сединами и умытое лунным светом лицо волхва легла на миг глубокая тень, сковав черты в зловещую каменную маску.

– Род Куницы, – хрипло выдохнул Белогуб. – Олег и род Куницы.

Человек в сером покидал капище, еще более укрепившись духом. Он знал, что ему делать.

Глава 2. Последний день рода Куницы

Ветер странствий – Злая Баба и слепой курий бог – тени сумрачного леса – это не волк! – воины-призраки – ярость лесной охотницы – наша дочь будет жить – белый волк

1

Это было чудесное утро. От Авося все отстали, потому что готовились к большому летнему празднику. Когда происходит такое, то взрослым не до детей, и Авось сможет вдоволь поиграть. Правда, отец все же успел пожурить мальчика.

– Авоська, – сказал он, – что ж ты все со своими лодками возишься?

– Я? Я… вот, – мальчик покраснел и смущенно промямлил, – я вот что-то про ветер понял, отец.

– Про ветер? – с легкой укоризной улыбнулся предводитель охотников.

– Да! Если парус на ладье поставить не прямо, а вбок и сделать косым, как край березового листа, то даже встречный ветер будет гнать ладью. Можно ходить против ветра. Хочу смастерить…

– Так как же? Так не получится.

– Авось получится! Сейчас смастерю и увижу.

Мать с любовью посмотрела на мальчика, затем позвала играющую с деревянной куклой сестренку – девочке недавно сделали татуировку в укромном месте, между спиной и шеей, такую же, как у Авося. Голова куницы – родовой знак: лишь дети вождя имели право на такой. Собственно, татуированная голова куницы – вот и все привилегии. А доставалось порой поболе, чем многим. Вот и сейчас отец чуть досадливо вздохнул и произнес:

– Авось, род Куницы всегда жил в лесу. Мы охотники, а лес – наш отец. Да, мы убиваем зверей для пропитания и шкуры берем, но прежде просим прощения у духов животных. Мы дети леса, Авось.

– Я знаю, отец.

– И когда-нибудь ты станешь главой рода.

– Отец, у меня два старших брата, здоровья им. Они лучшие воины и охотники после… – мальчик еще больше покраснел, – после тебя, отец.

– Хитер ты, Авось, – произнес отец, но больше укоризны в его взгляде не было.

И, воодушевившись, мальчик выпалил:

– Милы моему сердцу ладьи, отец! А еще драккары варягов. Любо мне мир посмотреть.

– Да, и как же ты собираешься? – добродушно усмехнулся вождь. Он уже свыкся с фантазиями сына, во всем остальном мальчик был ладным и смекалистым. Но… было в нем что-то необычное. Такое же, как и в сестренке его – единственной девочке в семье вождя.

– Отец! Говорят, князь Олег берет в дружину не только варягов.

– Князь Олег?! – Теперь уже отец расхохотался в полный голос. – В дружину варягов?!

– Да, отец, – сконфуженно ответил мальчик, но глаза его дерзко блеснули.

Вождь предпочел этого не заметить и пояснил:

– Он берет в дружину славных витязей, ратных воинов. Если только ты не такой.

– Я стану таким! Авось возьмут.

– Сын…

– А еще говорят, что у хазар в услужении люди с черными лицами, как зола от костра…

– Что?!

– А у греков за морем – стольный град огромен, за день не пройти, а дома из камня-самоцвета и блестят пуще солнца!

– Авось… Да, сын, есть такой город – Царьградом зовется. Ходили на него ратники. Ладно… иди, играй. Мы еще поговорим и про варягов, и про греков.

В общем-то никакой особой выволочки от отца Авось не получил. Более того, когда он взял свою лодку, чтобы бежать к реке, мать ему ободряюще улыбнулась. Авось в ответ помахал ей рукой. Выйдя за ограду частокола, Авось почему-то почувствовал необходимость обернуться. Словно что-то… Словно какое-то облачко набежало на солнышко. Но все вроде бы было спокойно. Люди занимались своими делами, готовились к празднику – мирная деревня охотников, а за порогом лежит огромный мир.

Авось еще раз помахал матери – она так и стояла у резного крыльца. Мама с маленькой сестренкой на руках. Такими Авось их и запомнит. Потому что поговорить с отцом «про варягов и про греков» ему уже не удастся.

* * *

Авось вышел к реке, весело катившей свои воды к бурным и опасным порогам. Мальчик разулыбался – хоть отец и назвал их «детьми леса», но в деревне говорили, что он, будучи юношей, оказался единственным, кто смог на спор прыгнуть в водопад и остаться невредимым. Сам отец об этом не рассказывал, словно было в этом событии что-то непристойное, неподобающее будущему воину и вождю народа охотников.

Выше по реке находился брод, и на нем очень хорошо бить острогой замешкавшуюся рыбу. Там, у брода, были купальни, и там женщины стирали белье.

Авось поставил свой кораблик на воду, ветерок дул с порогов, но с косым парусом опять что-то не вышло, и ладью прибило к берегу. Может, отец и прав, так ничего и не получится.

На другой стороне реки был запретный и сумрачный лес, простиравшийся до порогов и еще дальше. До самого горизонта. Говорят, что там живет Злая Баба. Всех мальчиков племени рано или поздно отцы отводят туда и оставляют одних. Когда-нибудь придет черед Авося. Говорят, что некоторые никогда не возвращаются. Еще говорят, что Злая Баба живет в темном тереме, и стоит он на границе страны мертвецов. Там она варит свой котел, и в нем плавают человеческие тела. И что не терем это вовсе, а слепой курий бог, и прячет он во влажной темной земле свои птичьи лапы. И даже сам косматый бог Велес обходит это место стороной. И только Ярило может беспечно волочиться по запретному лесу. Много чего говорят. Но Авосю нравился Ярило. Почему-то он казался ему веселым.

– О, Авось! Наш великий мореход, – услышал мальчик. – Из дружины самого Рюрика.

Ну вот, Незван пожаловал со своей ватагой великовозрастных шалопаев. Они уже были во тьме запретного леса, и многие бежали оттуда, как зайцы. Но конечно, об этом они предпочитают не вспоминать.

– Да, Незванушка, рад я твоим словам, – смиренно согласился Авось, – но не преувеличивай. Незаслуженно ты меня считаешь таким старым, мудрым и опытным.

Незван несколько бестолково захлопал глазами, так и не сообразив, за кем осталось последнее слово. Его компания бессмысленно лыбилась, ожидая следующего слова своего вожака, и Незван заявил, указывая на другой берег:

– Там, в лесу, сила темная, Злая Баба. Чует свою еду. Знаешь, что у нее на ужин?

– Что? – Авось изобразил испуг.

– Мальчик белобрысый с его корабликом.

Ватага заржала. Авось вместе со всеми. Потом он спросил:

– А ты, Незван, откуда знаешь? Уже побывал, что ли, ее едой?

Все снова заржали. Кроме Незвана. Тот побагровел, и Авось понял, что пора делать ноги.

– Ах, так! – взревел Незван и бросился на мальчика. Но Авось уже проворно вскарабкался по тонкому стволу дерева, повисшего над рекой. Грузный Незван подпрыгнул, но, не сумев ухватиться даже за ближайшую ветку, оставил свои попытки.

– Ладно, – сказал он Авосю. – Вот там она тебя и заберет.

Потом взял кораблик и забросил его на середину реки, где ладью подхватил поток и понес ее к порогам.

– Вот и сиди там, – довольно заключил Незван. – А мы пойдем купаться.

Авось с грустью посмотрел на свое суденышко, уносимое водами реки, и вдруг с самоубийственной смелостью сказал:

– Дурак ты, Незван.

Тот ухмыльнулся:

– За это мы с тобой отдельно разберемся. Как споют твои друзья-варяги. – И Незван, изображая игру на арфе, вдруг заголосил высоким голосом: – Бу-у-ду-у-т бить! И б-у-у-дет много слез.

Его ватага осталась довольна представлением. Незван восстановил свое верховенство. И позвал:

– Ладно, айда к бродам. Водичка хороша. А ты там сиди, сиди.

И они направились к бродам, а Авось снова с грустью вздохнул, глядя им вслед.

* * *

В этот момент быстрые тени уже скользили по сумрачному лесу, почти не производя звуков. Лишь тихий и тревожный шорох, похожий на еле различимое змеиное шипение.

* * *

Отец Авося поставил связку охотничьих копий у стены избы и посмотрел, как молоденькие девушки плетут венки из цветов. Да, для молодежи сегодня тайная ночь…

Вождь вздохнул и, усмехнувшись, негромко пробубнил:

– Дружина варягов…

Потом его лицо несколько помрачнело. Он смотрел на ряд охотничьих луков у частокола. Эти луки, конечно, хороши на охоте, но разве могут они сравниться с огромными луками-убийцами древлян. И это очень верно, что совет принял сторону вождя и род Куницы перешел под покровительство князя Олега.

Отец Авося направился в дом. Следовало забрать свой меч. Праздник праздником, а оружие всегда должно быть при вожде.

2

Авось подождал еще какое-то время. Затем, убедившись, что Незван с ватагой окончательно отчалили, спрыгнул с дерева. Посмотрел вслед своей уносимой течением ладье – она была уже почти у порогов.

– Ладный был кораблик, – вздохнул Авось. Затем вытащил свой небольшой охотничий нож, подарок отца. Кивнул. – Что ж, смастерю новый.

Мальчик начал искать подходящую ветку, затем прислушался. В лесу всегда было очень много звуков. Лес был полон жизни. Дятел стучал по сухой коре. Кукушка отмеряла кому-то срок жизни. Белки гонялись друг за другом, прыгая с ветки на ветку. Жужжали пчелы, собирая мед. Где-то мог закричать олень, и всегда в кронах деревьев галдели птицы.

Сейчас всего этого не было. Лес словно онемел. Лишь река несла свои журчащие воды.

Авось замер. И посмотрел на ту сторону реки. И возможно, мальчику просто показалось. Только показалось, что там, в сумраке запретного леса, он уловил какое-то движение. Крадущееся движение теней.

– Злая Баба, – звонко позвал Авось, пытаясь отогнать страх, что навел Незван своей болтовней, – я тебя не боюсь!

В ответ мальчик услышал только тишину, еще более глухую, почти вязкую.

– Ну и пожалуйста. Прячься! – сказал Авось, но и сам предпочел схорониться за стволом. Он посмотрел на свой нож, острый и довольно грозный, потом все же выглянул из-за дерева.

Что-то было не так. Эта тишина ползла оттуда. Из запретного леса. Там, на другой стороне реки, что-то таилось. И оно приближалось.

* * *

Мальчик Авось не ошибался. Сумрачные тени с тревожным шершавым звуком скользили по лесу все быстрее. Они спешили к броду.

* * *

Авось раздумывал. Деревня далеко. До брода гораздо ближе. Стоило позвать людей. Ну, и что он им скажет?.. Что не слышно птиц? Его поднимут на смех. Первый конечно же Незван. Сын вождя испугался теней запретного леса, испугался Злой Бабы. Ну и пусть поднимут! Авось двинулся к броду.

* * *

В этот момент человек в сером уже шел через брод.

Незван сейчас плюхнулся с берега на мелководье, потому что плавал плохо; водица в реке оказалась освежающе-приятной, и Незван раздумывал, какую б ему месть уготовить для Авося. Когда он вынырнул, его глаза округлились от удивления. Приближающийся к Незвану человек был явно волхвом, судя по одежде, бороде и, главное, – по тяжелому посоху, но почему-то он водрузил на голову оскаленную волчью пасть. Рядом с волхвом шел, скорее всего, мальчик в черной шкуре и пастью волчонка на голове. Незвану захотелось что-то сказать, но он лишь растерянно раскрыл и закрыл рот. Потом Незван увидел, как из-за спины волхва выступила громадная фигура, как будто старец каким-то непостижимым образом прятал ее, в такой же черной шкуре и со звериным черепом на голове. Незван снова раскрыл рот, да так и застыл, лишь подняв руку с оттопыренным указательным пальцем. Тот, кто показался из-за спины старца, конечно, не был громадным – просто очень большим. Но необычным оказалось оружие, которое тот сейчас поднимал. Незван никогда не видел такого: короткий лук крепился к деревянной палке, и эту палку человек в черной шкуре прижал сейчас к своему плечу. А потом Незван увидел и услышал то, от чего кровь застыла у него в жилах. Из сумрака запретного леса выползли грозные тени: словно лесные призраки выступили из-за деревьев люди, много людей с огромными луками в руках. Незван, хоть и не был особо смышленым, узнал их сразу – эти луки были созданы не для охоты. Они служили убийству людей. И в этот же момент над бродами, над рекой и над бескрайним сумрачным лесом пронесся одинокий и тоскливый волчий вой.

– Древляне! – закричал Незван. – Древля…

Выпущенная из арбалета стрела обладала немыслимой силой – она рассекла утренний воздух и пробила лоб Незвана, оборвав его крик.

3

Авось тоже почувствовал, как кровь холодеет в его жилах. Он тоже услышал этот безнадежный волчий вой. Авось не раз слышал, как воют волки. Он вырос в лесу и понимал его язык. Но в этом вое… Впервые Авось почувствовал что-то необычное, словно внутри него шевельнулось нечто и распознало этот зловещий вой, который был голосом самой тьмы, самого ужаса, живущего в сердце ночи.

Авось даже не заметил, как произнес слова, от которых у него похолодело сердце:

– Это не обычный волк. Это вообще не волк.

* * *

Человек в сером обернулся к тому, кто стоял у него за спиной.

– Мал, – позвал он воина в черной шкуре, который показался Незвану громадным. – Убить всех. Убить надо всех до одного.

– Женщины и дети, – гигант в черной шкуре смотрел на волхва из-под оскаленной волчьей пасти, – хорошие рабы, Белогуб.

– Всех. Особенно женщин и детей.

– Да, волхв.

– И еще. – Белогуб вскинул руку, и гигант тут же замер. – Я смогу подвести вас незамеченными очень близко, князь Мал. Но дальше все зависит от твоей ловкости.

Тот кивнул. Воины-древляне перешли реку и, рассеявшись по берегу, углубились в лес в сторону деревни.

Человек в сером посмотрел на мальчика в черепе волчонка. Тот был смертельно бледен от страха.

– Лад, – проговорил он мягко, – так надо. Твой отец и я… Надо спасти племя древлян от черного проклятья. Или, – он указал мальчику на первых убитых, – на их месте будем мы.

Через несколько минут на реке у бродов остались лишь мертвые.

* * *

Но кое-что еще произошло далеко от этого места. Нечто вслушивалось сейчас в темный разговор у бродов. Словно эту первую кровь, пролитую накануне великого летнего праздника, когда соседи приходят друг к другу только с миром, учуяла неведомая лесная сила. И заволновался сумрачный лес, и качнулись верхушки сосен. Нечто, таящееся в самом сердце запретных земель, потревожило спящие деревья. Прошлось волной по лесу. И двинулось сюда.

* * *

Белогуб, человек в сером, умел выполнять свои обещания.

Первыми отряд древлян увидели дозорные на пути к бродам.

– Кричи тревогу, – прошептал один другому, извлекая стрелу из колчана. – Беги, поднимай людей!

Но тот даже не успел поднести сомкнутые руки к устам, чтобы издать клич опасности.

Человек в сером вырос словно из-под земли. И впервые Лад, мальчик в черепе волчонка, сын древлянского князя-гиганта Мала, увидел посох волхва в действии. И впервые осознал заключенную в нем сокрушающую смертоносную силу. Движения посоха были столь точны и молниеносны, что оба дозорных даже не поняли, что уже мертвы. Лишь струйки крови выступили в уголках губ. Мальчик Лад перевел ошеломленный взгляд с посоха на волхва. В его глазах уже больше не было страха. Скорее, безграничное уважение, которое вот-вот обернется подобострастным восторгом. Но и что-то еще мелькнуло в его взгляде. Тоже впервые. Какой-то темный интерес засветился багряным огоньком кровожадного азарта. Волхв никогда не ошибается, и с волхвом ничего не страшно!

А потом отряд древлян снова скрылся. Словно слился с листвой. Словно они действительно были лесными призраками, которые могли становиться невидимыми.

4

Мать Авося нашла глазами своего мужа и, подчиняясь неведомому импульсу, забрала у няни дочь. Няня была из племени кривичей, но уже давно жила с родом Куницы. Звали ее Жданой, и она качала на руках еще старших детей князя. Мать Авося доверяла Ждане, как самой себе, но… Она и сама не понимала причин беспокойства. Да вот только что-то изменилось в воздухе; что-то заныло в груди, и разлитое над деревней умиротворение вдруг показалось ей обманчивым. Да и не было больше никакого умиротворения, не было вовсе. Снова где-то у реки завыли волки, точнее, вой был одинокий, заунывный. И вслед за ним пришло нечто странное – то ли необычное смятение, то ли напряженная тишина. Люди, не ведая, что происходит, сами оставляли свои дела и лишь встревоженно переглядывались. Вон и девушки, что плетут венки… Прекраса, ровесница ее среднего сына, хороша девка, не зря такое имя носит… Только что девушки хихикали, а щеки Прекрасы чуть не залила краска. Оно и понятно – девушек в их возрасте хлебом не корми, дай помечтать о своих тайных избранниках в предстоящую ночь. Теперь же Прекраса тоскливо вздохнула и, отложив свое рукоделие, посмотрела в сторону леса. От былого румянца не осталось и следа. Да и лицо ее подруги Радмилы обескровилось, как от внезапной неведомой болезни, лишившей сил. Напряжение людей передалось собакам, охотничьим псам, однако те не подняли лай, а напротив, топтались, не находя себе места, и то пытались зарычать, а то, скуля, стелились по траве.

Мать Авося подошла к мужу.

– Волки, – сказала она. Быстро взглянула на вождя и, словно пытаясь отогнать испуг, натянуто улыбнулась.

– У брода, – согласился с ней тот.

– Так близко. – Женщина чуть помолчала. – Там Авось.

– Не беспокойся. И у брода, и в лесу выставлены дозоры. – Он улыбнулся жене, но сам подумал: «А ведь она права. Дозоры и у реки, и в лесу. Они должны были предупредить о появлении волчьей стаи – у бродов сейчас может быть много детей. Но никто не пришел за охотниками, чтобы отогнать волков».

Мать Авося смотрела по сторонам и понимала: то, что она видит, нравится ей все меньше. Маленькие дети вдруг перестали играть и теперь жмутся к взрослым. Но те не в состоянии им помочь. Они… словно потеряны, словно изменившийся воздух отравил их сумрачным ядом.

– Посмотри на собак, – внезапно сказала она мужу.

– Вижу, – тут же ответил он.

Ее сердце подсказывало ей больше. Сердце, которое сковала холодная тоска, говорило, что сюда идет беда. И что подкралась она уже слишком близко. Приехала верхом на этой густой мертвой тишине, павшей вокруг.

– Что-то не так, – неожиданно хрипло произнесла женщина. И, стараясь, чтобы муж не уловил в ее голосе ноток мольбы, попросила: – Поднимай людей!

Вождь внимательно посмотрел на жену: он не имел права ошибаться. Видимых оснований для тревоги вроде бы не было…

«Все не так, – вдруг подумал он. – Ты уже давно видишь, что все по-другому! И твоя жена видит. Ее проницательное сердце редко подводит, и достаточно лишь послушаться его…»

И предводитель охотников рода Куницы поднес к губам сомкнутые ладони и издал два клича. Первый – клич тревоги, срочного сбора охотников. Второй касался тех, кто еще не носил оружия (и в первую очередь Авося!), – это был клич опасности, необсуждаемый приказ спрятаться, схорониться в лесу.

Но даже если бы отец Авося поднял людей раньше, все равно, наверное, было бы уже поздно. Человек в сером действительно умел выполнять обещания. Волхв Белогуб подвел древлян очень близко к деревне Куницы. Легли в густой зелени, окружающей поляну, на тетивы луков десятки зажженных стрел; взвились, пущенные в воздух, и накрыли деревню, неся вокруг смерть и пожары. И вслед за этим выступили из леса, будто появились из стволов деревьев, будто бы и были этими самыми внезапно ожившими деревами, молчаливые воины с хищно оскаленными черепами на головах. И все начало меняться с пугающей быстротой. Залаяли наконец собаки – сила, сковывающая их, став очевидной, ослабила свою хватку. Охотники хватались за оружие, но уже половина воинов Куницы была перебита в первые секунды нападения.

– Древляне! – закричал кто-то и упал, сраженный копьем, вылетевшим из леса.

«Авось! – первое, что пришло в голову жене вождя. А потом сбивчивое и даже униженное: – Нет, нет, они пришли за рабами, они не тронут мальчика!»

И тогда она услышала жесткое повеление своего мужа:

– Беги в дом! Уходите подземным ходом.

– А как же?..

– Быстро!

Мать Авося с дочерью на руках еще бежала к дому, когда у частокола появился гигант в черной шкуре, с диковинным оружием в одной руке и длинным мечом в другой. И женщина услышала страшный гибельный окрик:

– Убивайте всех! Не щадите никого.

5

Как удивительно порой плетется нить судьбы. Великовозрастный верзила Незван уже достаточно давно издевался над младшим Авосем. Но именно ему мальчик был обязан тем, что все еще жив. Если б Авось не замешкался на дереве, то был бы уже у брода, где его непременно дождались бы древлянские мечи. Или стрелы. Но Авось потерял время, как будто взял его взаймы у смерти, и сохранил жизнь. Мальчик бежал вдоль реки, думая, что за неведомый зверь мог издавать такой вой. Что-то чуждое, вражеское вползло сейчас в их лес. И лес, свой, такой родной, с исхоженными тропами, почти домашний, стал опасным. Авось остановился. Поднял голову – высоко в небе над бродами кружил одинокий ворон, словно чуял свою добычу. Авось погрозил ему пальцем. И тут же замер. Только что со стороны деревни пришло два клича. Один – клич тревоги! Но и другому отец обучал его специально – это был известный только роду Куницы клич опасности и приказ, ослушаться которого было невозможно, приказ спрятаться, стать невидимым, пока не отступит беда.

– Это отец, – прошептал Авось. – Он хочет, чтобы я схоронился в лесу.

Мальчик не собирался ослушаться. Но Незван, подаривший Авосю несколько минут, теперь, видимо, решил получить свой долг. Глаза Авося округлились – он уже некоторое время смотрел на воду, поджав губы. О, нет, ворон действительно вился в небе неспроста. Чистые, прозрачные, весело журчащие воды реки теперь замутились. И эти темно-красные завихрения в потоке реки было трудно с чем-либо перепутать.

– Кровь? – пролепетал мальчик. Чувствуя, что все внутри него немеет от страха, Авось ступил на берег. Кровь… Но не только. К нему плыл Незван. Долговязый обидчик сейчас плыл на спине, широко раскинув руки. Вот он зацепился за корягу, и его безвольное тело стало разворачивать. Глаза Незвана были широко раскрыты, а во лбу он нес жуткое украшение – стрела была непривычно толстая, и почти наполовину вошла в его голову. Авось вскрикнул. Чуть громче, чем следовало, но он еще никогда не видел насильственной смерти своего ровесника. Дети умирали от болезней, когда им не могли помочь даже волхвы. Но не так. Несколько последних лет, выпавших на сознательную жизнь Авося, были относительно спокойными. Поговаривали, что из-за покровительства дружины князя Олега. Авось его никогда не видел. Но сейчас этот таинственный князь не спас Незвана от смерти. Сейчас река его подхватит и потащит к водопаду, как будто он мертвый олень, кабан или иной дохлый зверь, а не мальчик, которого Авось сегодня назвал бывшей едой Злой Бабы, а потом обозвал дураком.

– Я его вытащу! – твердо проговорил Авось. И всхлипнул: – Я тебя вытащу, Незван.

А минутой ранее древлянский воин услышал крик ребенка. Он остановился – кричали от реки. Воина звали Комягой. Он не знал, дал ли ему это имя отец. Честно говоря, Комяга не знал точно, кто был его отцом. Но воевать с детьми ему не нравилось. Комяга участвовал в частых и выгодных вылазках за рабами, но вот так резать беззащитных щенков…

Он вздохнул: таков был приказ Мала, и Комяга вовсе не собирался перечить князю, но гораздо больше его пугала перспектива ослушаться их волхва. Комяга бесшумно прокрался к реке. Мальчик сейчас разговаривал с трупом. Взгляд Комяги потемнел. Он тихо положил стрелу на тетиву лука. Вот спина ребенка, прямо перед ним, и если сразу поразить сердце, мальчик даже не будет мучиться. Комяга поморщился. Ему вдруг стало жаль… стрелу. Лишней она в бою не бывает. А меч можно просто вытереть. Он еще раз поморщился. Меч бесшумно покинул ножны, и Комяга ступил на берег.

Судьба в этот день продолжала свои хитросплетения, и Авосю повезло снова. Ему повезло, что солнце стояло за его спиной. Авось уже зашел в воду по колено, но так и не смог дотянуться до Незвана. Мальчик раздумывал, как ему правильней поступить: доплыть до тела или воспользоваться какой-нибудь палкой. А потом все раздумья закончились. Авось увидел, как к нему со спины подползает грозная тень. Комяга тоже обнаружил, что ему не удалось остаться незамеченным, – предательская тень выдала его, и мальчишка оказался смышленым. Комяга взмахнул мечом и в следующий миг понял, что как ни жаль, а со стрелой все-таки придется расстаться. Мальчишка умудрился увернуться – правда смышленый, – и лезвие меча Комяги лишь обожгло ему правую щеку, нанеся достаточно глубокую рану. Что-то заволновалось на другой стороне реки. И вдруг как-то холодно стало Комяге. Но у него уже не было времени анализировать свои чувства. Мальчишка прыгнул в воду и поплыл. Вот он задел труп, и их обоих подхватило течение. Комяга вынул из колчана стрелу. Прицелился. Если до Белогуба дойдет слух, что он упустил ребенка… Комяга спокойно разжал пальцы. Стрела со свистящим шепотом покинула большой изогнутый лук. Ее полет был краток. Стрела вошла в спину мальчика, как раз когда тот делал взмах рукой. Комяга не хотел, чтобы ребенок мучился. Теперь же мальчишка умрет в страшных мучениях – если, конечно, еще жив, – захлебываясь водой. Река и пороги сделают свое дело.

Стремнина понесла теперь оба тела к водопаду. Комяга снова тяжело вздохнул – плохо все это вышло. Может, стоит его добить? Чтоб не мучился? Ладно, вряд ли он теперь ему поможет, наверняка мальчишка мертв уже, а еще одну стрелу Комяга пожалел. Он развернулся и двинулся к лесу. И, покидая берег, Комяга вздрогнул: только что он совершенно отчетливо ощутил, как с другой стороны реки за ним наблюдает нечто неодобрительное, враждебное, сильное и злое, и опять внутри себя почувствовал этот непривычный холод.

6

Мать Авося с дочерью на руках вбежала в дом. Здесь оставалось еще несколько женщин с малышами. Ждана спешила за ней.

– Быстро в подпол! – скомандовала жена вождя. – Уходим через черный ход. В лес!

Женщины замешкались, стали хватать какие-то ненужные вещи, пытаясь собрать их в узлы, но даже сюда уже проникли первые горящие стрелы, и тогда она закричала:

– Оставьте все! Берите только детей! И уходите!

Однако сама накинула колчан с луком и со стрелами. Она была охотницей и была женой вождя. Затем подбежала к окну, даже не думая схорониться за ставенкой, а лишь прикрыв своим телом дочь. Она выглянула в окно, тут же в ее горле застрял крик, так похожий на всхлип. Она смертельно побледнела, выдохнув лишь одно-единственное слово:

– Авось.

Ждана отбросила в сторону мешок, в который пыталась уложить хоть какие-то вещи, и с тревогой спросила:

– Что там?

Но жена вождя молчала. Хотя она все уже увидела. И все поняла. Поняла, что им всем уготовано. Гигант в черной шкуре теперь укрепил свое диковинное оружие за спиной («стреломет», вспомнила жена вождя, когда-то ей рассказывали о таком, говорили, что это подлое оружие, оружие убийц) и только что схватил Прекрасну за волосы. Девушка даже не успела выпустить из рук цветочный венок (кому-то она могла стать красавицей-женой, но даже для древлян была бы ценной рабыней), когда гигант, откинув ей голову назад, безжалостно перерезал Прекрасне горло. Даже не вытирая меча, проткнул грудь ее подруге Радмиле. Именно в это страшное мгновение жена вождя прошептала имя своего младшего сына.

– Ну что там? – теперь с нотками паники повторила Ждана.

Все так же, не отрывая взгляда от окна, жена вождя ответила:

– Смерть.

Потом она обернулась. И то, что женщины увидели в ее глазах, оказалось страшнее ее слов.

* * *

Князь Мал, как всегда, прекрасно справился со своей работой. Почти все охотники рода Куницы были мертвы, оставалось добить лишь женщин и детей. Их вождь с горсткой воинов еще пытался организовать какое-то жалкое сопротивление, но Мал видел, что вот-вот все будет закончено.

* * *

Мать Авося откинула лапник в смеси с палой листвой, наваленный в корнях могучего дуба, поднявшегося над обрывом, и первой покинула подземный ход. Тут же взяла наизготовку лук с натянутой тетивой.

– Выходите, – велела она женщинам. – Быстро!

Ждана с ее дочерью на руках шла следом, затем показались остальные.

Мать Авося прислушалась – вроде бы здесь все было спокойно.

– Вот по этой тропинке, – сказала она женщинам. – Бегите!

Тропинка вела в самую чащу леса, к овражкам, где можно было отсидеться. Дальше, обогнув овражки, тропинка сливалась с еще одной. А та уже вела на большую главную дорогу, по которой можно было добраться до речных волоков, а там уже – куда глаза глядят.

Женщины быстро двинулись по тропе, прижимая к себе детей. Те были напуганы и молчали. Молчал и лес вокруг. И возможно, напряжение людей достигло предела, и какой-то малыш его не выдержал, потому что в следующую секунду ребенок заплакал.

* * *

– Мал, смотри! – Человек в сером указывал гиганту на лес, ближе к реке. Мал не смог ничего различить. Но Белогуб указал туда посохом. И князь Мал увидел. И снова ощутил что-то странное по отношению к волхву – то ли безмерное почтение, то ли затаенный страх. Ну и зрение у него! Там было какое-то движение. Теперь и Мал это видел: женщины пытаются бежать в лес, видимо, ушли подземным ходом.

– Пошли туда кого-нибудь, – произнес Белогуб.

– Я сам этим займусь, волхв.

* * *

Сперва Комяга увидел князя Мала. Тот быстро пробирался с группой воинов через лес, шел в сторону от деревни.

«Наверное, там все уже закончено», – решил Комяга. Потом, слева от себя, ближе к порогам, он услышал плач ребенка. Именно туда сейчас спешил Мал.

– Ах, вот оно что, – кивнул Комяга и двинулся в лес.

Первые стрелы, вылетевшие из-за деревьев, не причинили вреда. Но потом мать Авося услышала звук, похожий на тот, с каким лезвие клинка рассекает воздух, – гибельный звук. Короткая и непривычно толстая стрела пробила спину женщины, чье дитя сейчас плакало, и та повалилась лицом на траву. Тут же посыпался град стрел.

– Бегите! Бегите! – закричала мать Авося. А потом она увидела, сколько сейчас сюда торопилось древлян во главе с гигантом в черной шкуре, с подлым и страшным стрелометом в руках. И тогда жена вождя приняла решение.

– Беги! – обратилась она к Ждане. – Уноси ее.

– Нет, хозяйка…

– Беги, спасай мою дочь!

Ждана медлила еще мгновение, и жена вождя склонилась к дочери и нежно поцеловала ее в висок. Ребенок смотрел на маму, не понимая, что происходит, и вот-вот готов был расплакаться.

– Моя радость, моя кровинушка, – горячо прошептала женщина. А потом она улыбнулась дочери; мгновение растянулось, и в него уместилась вся любовь и вся нежность, что жила в ее сердце. – Я тебя очень люблю. И буду любить всегда.

А потом она оторвалась от дочери. И стоило это неимоверных сил. Но жена вождя, глядя прямо на Ждану, с непривычной жесткостью, но в то же время негромко, чтобы не напугать ребенка, произнесла:

– Спаси мою дочь!

И Ждана, прижав к себе малышку, побежала по тропинке. А мать Авося кротко вздохнула, бросив на нее прощальный взгляд, и положила стрелу на тетиву лука.

Комяга это видел. И видел, как женщина вдруг исчезла, слилась с листвой. Его это удивило. Но старуха, довольно неуклюже, все же уносила ноги по тропинке. Комяга хотел было перехватить беглянку – дочь их князя, Белогуб будет доволен. Он даже успел сделать несколько шагов. А потом остановился. Комяга, пока еще здесь единственный, увидел опасность гораздо более серьезную и реальную, чем все страхи из-за другой стороны реки. Увиденное заставило его немедленно застыть на месте. Затаился.

А жена вождя в этот момент приняла свой последний бой. Она прижалась спиной к стволу высокой сосны – не только древляне умели маскироваться в лесу. И как только в поле обстрела – она определила это на слух – появился первый воин, женщина вышла из-за дерева. С гулким звуком распрямилась освобожденная тетива. Мелькнуло в листве оперение стрелы, древлянский воин вскрикнул, схватившись за грудь. С неимоверной скоростью из колчана была извлечена следующая стрела. Выстрел – и женщина снова скрылась. Древляне остановились.

– Вон она, – произнес Мал, указывая на мелькнувшую в листве тень. – Убейте ее!

И древляне разделились: большая часть устремилась в указанном гигантом направлении, остальные двинулись за князем по тропинке.

Но «это» оказалась не она. «Этим» оказалась брошенная ею сухая ветка. А жена вождя поднялась из-за листвы с луком наготове, и снова воины-древляне испытали на себе ярость лесной охотницы. Она разила их точно и беспощадно, с почти невозможной скоростью извлекая из колчана очередную стрелу. Она понимала, что не справится с ними со всеми, но должна была отвлечь их от дочери, отвлечь любой ценой и убить их как можно больше. Она и сама уже была ранена древлянской стрелой, но продолжала битву, даже умудрившись задержать на тропинке князя Мала с его людьми. А потом стрелы кончились. Жену вождя окружали со всех сторон. Враги осмелели, убедившись, что она больше не в состоянии стрелять. Она лишь выхватила короткий охотничий нож, выставив его перед собой.

Древлянский воин ухмыльнулся. Он был крупным, почти такой же большой, как князь Мал. Наверное, он был даже восхищен ее мужеством. Но она только что убила стрелой его младшего брата. Тот был не ахти каким воином, но священное право кровной мести еще никто не отменял. В знак уважения к ее храбрости древлянский воин убьет ее сам и сделает это быстро. Он извлек меч, шагнул к ней. Она вся сжалась, как загнанный зверь, лишь очертив перед собой охотничьим ножом часть пространства. Древлянский воин уже оценил расстояние, меч у него был хорош и длинен. Мать Авося еще раз взмахнула ножом, древлянский воин навис над ней, и она поняла, что уже все: по сравнению с оружием древлянина, ее нож – лишь жалкая игрушка. Она увидела, как жадно впитало лезвие лучик солнца, пробившийся сквозь листву. Древлянский воин занес меч и… застыл. Его глаза остекленели, а изо рта вытекла струйка крови. Потом он упал. И мать Авося увидела своего мужа с окровавленным клинком в руке.

Князь Мал быстро настигал беглянку. Он уже выпустил болт из арбалета с большого расстояния и серьезно ранил старуху. Та даже упала, но умудрилась подняться и, прижав к себе плачущего ребенка, заковыляла дальше. Следующий выстрел будет смертельным. Если сократить расстояние хотя бы до семидесяти шагов, то стрела поразит обеих. Мал побежал…

…Это был ее муж. Он пришел за ней. Вождь охотников рода Куницы пошатнулся. Он был весь в крови, страшные раны исполосовали его тело, и в плече торчала древлянская стрела, но он пришел за ней. Она смотрела в его глаза, в которых сейчас угасала жизнь, и видела боковым зрением, что их окружают древлянские воины. Вот натягиваются луки, и острия древлянских стрел хищно чуют свою добычу, готовые сорваться, как охотничьи псы. Но она посмотрела в его глаза и… улыбнулась. Он шагнул к ней, он хотел еще раз коснуться ее, и тогда тьма древлянских стрел черными молниями пронзила воздух.

Они упали друг напротив друга – последний князь рода Куницы и его жена. Ее ладонь заскользила по траве в поисках его руки.

– Наша дочь будет жить, – прошептала она.

Он смотрел на нее так, как, наверное, смотрел в их первую тайную ночь. И она смогла ответить ему тем же. Их руки соединились. А потом они умерли.

…Силы быстро покидали Ждану, но она, тяжело хрипя, все еще бежала по лесной тропинке. Она бежала, чтобы исполнить последнюю волю своей госпожи, в дом которой была принята и в котором жила, как равная. Она знала, что надежды больше нет, но все равно бежала по лесной тропинке. И тогда…

Ждана остановилась. Перед ее мутнеющим сознанием предстала странная картина, и няня лишь крепче прижала к себе девочку. Черное смертельное дыхание погони уже холодило ее спину, но Ждана стояла, не в состоянии сделать и шага. Прямо на нее по лесной тропинке бежал огромный волк. И никогда ей не доводилось видеть такого диковинного волка. Он был белым. Точнее, серебристым, как умытая луною роса на предрассветной траве. В голове все помутилось, вот-вот Ждана потеряет сознание. Она начала падать, и тогда нарастающий топот копыт вывел ее из предобморочного состояния. Белое пятно волка… нет, это был конь, прекрасный гневный жеребец, а на нем всадник с тяжелой занесенной секирой…

Князь Мал прижал к плечу арбалет. Он видел, что старуха остановилась, покачнулась, готовая упасть. Это была прекрасная мишень. А у Мала все было готово для смертельного выстрела. Но все очень быстро переменилось.

Внезапно на тропинке появился всадник, и Мал узнал его. Не сдерживая коня, всадник проскакал мимо старухи («Он что, здесь один?» – с изумлением успел подумать Мал.) и занес руку с секирой над головой. Мал понял, что его цель переменилась. Он перевел стрелу арбалета, боги с ней, с этой старухой, и боги с волхвом… Глаза Мала сузились, и он произвел главный выстрел. В то же мгновение человек на скаку кинул секиру. Кинул ее с неимоверной силой. А дальше произошло то, чего князь Мал никогда прежде не видел, да теперь уже и не увидит. Секира на лету прямо в воздухе сбила стрелу, разрубив ее пополам. И продолжила свой полет.

«Значит, сказкам о его богатырской силе можно верить?» – почему-то подумал князь Мал. И это была его последняя мысль. С безжалостной силой тарана секира проломила его грудную клетку и вышла уже из спины. А всадник, выхватив меч, бросился на древлянских воинов. Появились и другие всадники. Все было кончено очень быстро. Никто из древлян не смог уйти.

Кроме Комяги. Вовремя схоронившийся Комяга смог ужом проскользнуть по тайным тропам, чтобы предупредить волхва о внезапном появлении дружины князя Олега.

– Все. Уходим, – кивнул Белогуб. А потом проницательно и колюче взглянул на Комягу. – Женщины и дети… кто-то остался? Кто-то жив?

Комяга затряс головой. Он даже не знал, врет ли. Вроде бы стрела Мала проткнула и старуху, и ребенка. А гнева волхва Комяга очень боялся. Тем более что опровергнуть его слова теперь уже явно некому – Комяга видел, что натворила варяжская дружина.

– Нет, волхв, – сказал Комяга. – Никто не остался. Добили всех.

– А где Мал?

– Олег, – хрипло выдохнул Комяга.

Зрачки волхва застыли и сузились.

– Что Олег?

– Он убил его, – сказал Комяга. Потом взглянул на княжеского сына и страшно прошептал волхву: – Секирой.

Белогуб нахмурился, но… Все потом. Потом будут слова, скорбь, потом будут решения. А сейчас надо уходить!

Человек в сером кивнул, и через минуту они растворились в лесу. Как призраки, что прошли сквозь сумрак леса и вернулись в ночь. И лишь мертвые и сожженная деревня остались свидетельствовать о том, что они здесь были.

* * *

А Ждана все же поймет, что за ней пришла смерть. Больно хитрой окажется древлянская стрела. Она еще увидит, как князь Олег растопчет и разрубит страшный стреломет гиганта. А потом Ждана на последнем издыхании протянет князю девочку.

– Олег, спаси ее, – прошепчет умирающая няня. – Сбереги последнюю княжну рода…

Глава 3. Разлученные

Ворон и его добыча – страшное лесное диво – снова волхв Светояр – топот коня и глаза во тьме – о магии более древней – Авось на пепелище – браслет и узелок

1

Высоко в небе над рекою кружил ворон. Сегодня его ждал обильный пир. Ворон видел, как река пронесла тела обоих мальчиков к порогам. Один из них уже был его добычей, а второй сейчас умирал. Водопад сделает свое дело, а потом река, изгибаясь, вынесет оба тела на берег. Ворон полетел к порогу. Мальчик, который был еще жив, всплыл у переката. Вода перед падением бурлила, пенилась, и вот мальчик полетел в водопад.

И тогда ворон насторожился. Даже предпочел отлететь в сторону. В круглых глазах-бусинках мудрой птицы мелькнуло отражение. Что-то пришло из леса. И внезапной сверкающей радугой чуть не ослепило ворона. Его век был долог, но никогда прежде видеть такого ворону не доводилось. Разошлись падающие воды, и показалось оттуда огненное радужное крыло огромной птицы и подхватило мальчика. А потом все закончилось. Это страшное лесное диво ушло. И забрало у ворона его добычу.

2

Прошло несколько дней с тех пор, как остыли последние угли, что были когда-то охотничьей деревней. Остыл и погребальный пепел, он стал одиноким курганом, на котором теперь лишь следующей весной прорастет новая трава. И это все, что будет напоминать о жившем когда-то на этой земле роде Куницы. Такой слух побежал по лесам и весям. А князь уж об этом позаботится первым. Похоронить погибших с почестями – это все, что он смог для них сделать.

Князь Олег ждал волхва Светояра. Возможно, теперь и ему открылось до конца древнее пророчество. Эта маленькая спасенная девочка. Что-то в ней было. Олег увидел это, когда лечил ребенка от раны, нанесенной стрелой подлого древлянского оружия. Возможно, князь ошибается и дела обстоят по-другому. Но только когда Олег понял, что отвел от ребенка беду, девочка, все еще испытывая жар, обняла его («Теперь она ушла с дороги теней», – прошептал в этот момент Свенельду берсерк Фарлаф Железная Башка.). И князь снова почувствовал нечто, словно где-то очень далеко их сердца, перешептываясь, все еще ведут разговор на языке, понятном лишь сердцам. Хотя, может быть, князь и ошибается, может, это просто усталость – подлая древлянская рана забрала много сил. Девочка молчала. Теперь какое-то время она будет молчать. А потом просто уснула.

Олег позволил ребенку остаться. Но сам не спал. Слушал ночные шорохи и перешептывания теней, таящихся во тьме, что окружали терем. И слушал неровное дыхание девочки, доверчиво свернувшейся калачиком у него на груди. Под утро князь все же уснул. Но никаких горящих во тьме глаз ему теперь не приснилось. Князь Олег проснулся бодрым и полным сил. Самое удивительное, что и девочка проснулась совершенно здоровой. Вот только на тонкой, из полотна, сторгованного у греков, рубашке князя осталось большое влажное пятно. Фарлаф Железная Башка громко смеялся. Да и дружинники его гридни отводили в сторону смешливые взоры.

– Я буду звать ее Росинка, – заявил берсерк.

– Фарлаф, не говори глупостей, – попросил князь.

– Она омыла князя росой утра человеческой жизни…

Олег некоторое время хмурился, а потом и сам расхохотался. Оказалось, девочка во сне описала его.

Волхв Светояр, как всегда, появился внезапно. Обменялись любезностями. Поговорили о новостях. А потом проницательный Светояр спросил:

– Что тебя гнетет, князь?

– Сон, – сказал Олег.

Волхв пристально посмотрел на Олега и спросил:

– Ты опять слышал топот коней?

– Не только. Я словно ушел чуть дальше. Я стоял на вершине огромной башни. За границей миров. Я знал это. Еще я знал, что на двадцать лет старше. Не знаю, откуда, но так бывает во сне. Тяжелое небо с далекими молниями окутывало это место. Но теперь я увидел в стене башни сводчатый проем, как вход куда-то. Только он был наполнен тьмой. Как бездонный провал. Он клубился темнотой чернее ночи. И этот нарастающий топот копыт… Он звучал все громче, словно собирался расколоть изнутри мою голову. И вот когда мне показалось, что я больше не выдержу, эта чернота… Там, во тьме проема, где-то очень глубоко, зажглись две точки. Как капельки крови на клинке. А потом они приблизились. И я понял, что это глаза. Злобные. Полные ненависти. Глаза твари из тьмы наблюдали за мной. Они стали еще ближе, как и конский топот. Я вроде бы даже смог различить зрачки и… проснулся.

Волхв помолчал.

– Это уже не в первый раз?

– Да, – подтвердил Олег. – Этот сон повторяется.

– Не все сны вещие, – тихо заговорил волхв. – А есть сны лживые, они пытаются накликать то, чего может и не быть. Но… это черный сон. Возможно, сон о смерти. Только… Она словно боится тебя. Я соберу волхвов, князь. И, – Светояр улыбнулся чуть печальной, но светлой улыбкой, – у нас есть еще двадцать лет.

– Волхв, викинг должен умереть в бою.

– Я знаю об обычаях твоего народа. Я соберу волхвов. И послушаю их. Даже древлянского Белогуба – он великий предсказатель.

– Благодарю тебя, Светояр.

– Но я вижу, это не все. – В глазах волхва появился хитрый огонек. – Ты ведь хочешь о чем-то попросить? Тебя гнетет что-то еще?

Олег помолчал. Юлить с волхвом бесполезно. Они со Светояром чувствовали друг друга, ворожба была их общей тайной матерью, посетившей разные земли в разное время.

– Девочка, – сказал Олег.

– Ведомо мне про это дитя, – кивнул волхв.

– Хотел просить тебя укрыть ее.

Волхв внимательно посмотрел на Олега:

– Какое укрытие может быть надежней твоего терема, князь? И твоей дружины?

– Может, – кивнул Олег. – Сохрани ее в Изборске. Или на своем острове, Светояр. Укрой на озерном капище.

Волхв помолчал. Потом спросил:

– Пророчество?

– Возможно… Я буду ей отцом, я дам ей свое имя, Хельге. Ее будут звать Ольгой. Что-то шепчет мне, что это не простая девочка. Вижу, стать ей великой княжной, но… Тьма рыщет, разнюхивает. Защити, укрой ее от ворожбы. Спрячь до поры от мира.

3

Человеку в сером пришлось ждать. Хотя он уже успел повелеть Комяге объявить о выборах нового князя. И уже успел пообещать Ладу отомстить Олегу за смерть его отца. Нравился Белогубу этот паренек. Век волхва долог, подлиннее века ворона, и были у него на Лада свои планы. Серьезные большие планы.

Но пока человеку в сером пришлось ждать. Следующей полной луны.

Он и дождался. И снова пришел ночью на черный курган, на гадальное капище. И снова бросал кору в огонь и просил скотьего бога Велеса. Но теперь вода молчала. Значит, Комяга не врал. И в тот день они перебили всех – никто не уцелел. Никто из рода Куницы больше не гулял по этой земле.

4

Князь Олег был прав, когда просил Светояра укрыть девочку на островке Псковского озера. Есть на земле места, не доступные черной ворожбе, не доступные проникновению магии. Возможно, потому, что обладают магией более древней. А может, потому, что пророчество о великих делах просто-напросто не касалось мальчика Авося.

* * *

Волхв Светояр укрыл маленькую Ольгу на островном капище. Волхвини, жрицы огня, взяли на себя заботу о девочке. Князь обещал по возможности навещать их. Как-то раз Светояр обнаружил ребенка у священного пламени в обществе волхвинь. Девочка пристально смотрела в огонь.

– Что ты там видишь? – поинтересовался Светояр. – Скажи, Хельге.

– Ольга, – поправила жрица огня с легкой улыбкой.

– Авось, – сказала девочка.

– Что?

– Мой братик.

Жрицы огня зашептали. Одна из них склонилась к Светояру:

– У нее был брат?

Волхв пожал плечами:

– У тебя есть братик, маленькая?

– Да. Авось. Он делает мне кораблики. Он там. – Она показала на огонь. – Ему уже лучше.

Волхвиня пристально посмотрела на Светояра, и снова шепот прошелся по головам жриц.

– Не выжил никто, – печально покачал головой Светояр. – Гридни князя всех похоронили. Она единственная.

И тогда совершенно отчетливо прозвучал голос девочки:

– Авось жив. Он болел, но теперь ему лучше. Он… у… его спасли.

Жрицы переглянулись.

– Что ты хочешь сказать, маленькая? – деликатно начал Светояр. – Твоего братика?

– Авось жив. Его спасла Злая Баба.

5

Лето прошло свой зенит и уже клонилось к закату. Вот-вот лес начнет желтеть; а потом отпылают факелами листья, как погребальный костер, и останутся на осеннем ветру лишь голые скелеты деревьев. Но до этих дней еще далеко.

Речка обмелела – это лето выдалось скудным на дожди. И однажды утром, когда солнце будет играть в капельках росы, старый мудрый ворон удивится еще раз. На камнях у водопада он обнаружит мальчика. Целехоньким и невредимым старый ворон увидит мальчика, который так и не стал его добычей.

* * *

Авось словно проснулся. В его голове обрывками сновидений еще роились какие-то смутные воспоминания, но что из них было правдой, мальчик не знал. Он сидел на нагретом солнцем валуне рядом с водопадом и понятия не имел, как здесь очутился. Раны больше не болели. Авось поежился и взглянул на другую сторону реки, туда, где был запретный лес. Вдруг в его голове словно раздвинулись какие-то тени, приоткрывая нечто таинственное и страшное, что с ним произошло. Мальчик вздрогнул, но потом все опять заполнилось туманом. Он знал только, что его пытались убить. Эта картинка, как и предупредительный клич отца, как и Незван, плывущий на спине, широко раскинув руки, запечатлелась четко. И он даже вроде бы, захлебываясь, падал в водопад, и его спасли. Но кто? Что? Дальше следовал провал.

Авось смотрел на привычный мир, на пороги, речку, лес, и какой-то сквознячок, дующий с запретных земель, еле слышно подсказывал ему, что привычного мира больше нет.

– Сестренка, – прошептал Авось, и это было его первое слово, сказанное в мире живых. – Отец, мама…

Авось попытался подняться. Ноги не слушались, как будто были не его, а может, просто затекли. Надо скорее побежать в деревню. Надо сказать всем, что он жив…

Мальчик снова посмотрел на другую сторону реки. Странным образом он понял, что больше не боится тьмы запретного леса. Как будто там у него появился… еще один дом.

– Меня спасла Злая Баба? – хрипло проговорил мальчик и снова вздрогнул. Но это невозможно. Она – страшное неведомое зло на границе мертвых… – Я был у нее… – вдруг сказал Авось. Он бросил еще один взгляд на ту сторону реки. В голове теперь был только этот непонятный туман.

Надо все рассказать отцу. Авось оперся на правую руку, его мышцы напряглись, и тогда он обнаружил чуть повыше локтя, на предплечье, то, чего у него никогда не было прежде.

Браслет. Это был диковинный браслет из сверкающего металла, может, даже золотой, но никогда прежде и ни у кого мальчик подобных украшений не видел. Да и кто ему даст такую дорогую вещицу?

Но браслет был. Словно сплетенный из множества золотых нитей, перехваченный в центре и свернутый в два кольца, браслет ослепительно сиял на солнце.

– Что это? – прошептал мальчик. – Откуда?

Надо действительно обо всем побыстрее рассказать отцу.

Но рассказать отцу Авосю больше ничего не удастся. Как и маме. Как и всем, кого он прежде знал. Беда обрушилась на Авося внезапно, беспощадно и неумолимо. Дома больше не было. Воронье кружило над пепелищем, где когда-то была деревня рода Куницы. Страшный истукан скотьего бога и бога мертвых Велеса возвышался над черным курганом. Голова куницы, оберег рода (который так и не смог уберечь), покоился у его ног – значит, не выжил никто. Вот только… Там же, у ног истукана, мальчик обнаружил нечто знакомое. Кто-то положил здесь, на погребальном пепелище, наконечник стрелы с диковинными рунами. Сердце Авося сжалось – это было то самое зачарованное серебро – последнее, что осталось мальчику в память об отце.

Авось нагнулся и поднял наконечник, крепко сжав его в ладони. Мальчик вдруг почувствовал подступающее удушье – вскричали птицы, поднялось с карканьем испуганное воронье, слепые глаза деревянного истукана отыскали его; у Авося закружилась голова. Он понял, что не может здесь находиться, он должен вырваться из-под черной длани бога мертвецов, поднимающейся сейчас над курганом. Мальчик побежал, все так же задыхаясь, он бежал, не ведая пути, ноги сами несли его по привычной дорожке, где еще бродило детство Авося, детство, которое сейчас так вот беспощадно заканчивалось. Ноги вывели его к реке, где он любил пускать кораблики. Сквозь удушье стали проступать всхлипы, которые вот-вот прорвутся спасительными слезами. Авось остался один. У него больше нет дома. У него больше нет никого – он совсем один на этом белом свете…

– Они убили мою сестренку! – выговорил Авось. И тогда он разревелся. Он плакал – целые потоки слез. Он оплакивал всех, кого любил, отца, маму, он оплакивал себя, но почему-то прежде всего – свою маленькую сестренку, которой больше никогда не сможет показать кораблики, что он мастерил…

Солнце прошло полдень и двинулось на запад, когда Авось перестал плакать. Он не знал, что ему делать, не знал, куда идти. Не знал, как ему дальше жить. У него забрали все, а взамен дали золотой браслет… Влага снова стала заволакивать глаза, и мальчик горько вздохнул. Потом отер рукою слезы. Странно. Авось еще раз провел рукой по правой щеке. Чешется, и какое-то уплотнение – шрам? Да, шрам, от древлянского меча. Этот рубцевавшийся шрам на правой щеке теперь, по-видимому, останется на всю жизнь. Но там был не только рубец. Не только. Происхождение, наверное, уродливого шрама мальчик помнил. Непонятным и тревожным было другое…

Авось, нащупывая рукой уплотнение, подошел к воде. Наклонился и вгляделся в свое отражение. Ошибки не было. Плетеный, сверкающий на солнце браслет – не единственное его украшение. Шрам был словно схвачен металлической (или золотой!) нитью, точно такой же, из которой сплетался браслет. И нить эта оказалась завязана узелком. Прямо в кожу щеки Авося был вдет золотой узелок, как будто кто-то решил пометить его драгоценным уродством. Мальчик, глядя в воду, потрогал узелок. И тогда плотная тень в его голове развеялась, на миг вспыхнув яркой картинкой. Возможно, она была жуткой, возможно – манящей, чарующей, но все равно пугала.

– Что же это?! – не отрывая взгляда от своего отражения, прошептал Авось.

Часть 2

Глава 4. Новая весна и новая осень

ЛЮДИ, ВОЛКИ И КОРАБЛИ

На речном волоке – гридни князя – дураки платят всегда! – островное капище – сроки близятся – о луне и темной ворожбе – что-то изменилось

1

На речном волоке было шумно. Какой только народец не стекался сюда, перетаскивая свои корабли из одной реки в другую на великом пути из варяг в греки. Не только купцы, не только ратники и посольства и не только странствующие богомольцы – каких только бродяг и искателей приключений не притягивал сюда зов дальних дорог.

Приходили варяги из земель, укутанных северными ветрами, и уходили путями столь же неведомыми, как и помыслы их древних богов; одни шли в поисках доблести и славы, другие – за добычей, что получают грабежом и убийством, третьи – строить новые царства за краем земли. Приходили греки из города, прекрасного, как сон, везли вина, роскошные безделицы, мудреные механизмы и поволоку – легчайшие ткани. Заносило сюда людей с Запада, те везли медь, железо и клинки для мечей с клеймами германских городов. Шли люди с Востока, из полуденных стран, торговали шелками, специями, серебром и дамасской сталью, и торговали историями невероятными и пряными, как их специи. Шли славянские купцы из земель киевских, из земель северных, из краев озерных и лесных, везли мед, воск, пушнину – белку, соболя, куницу и горностая, везли мечи в ножнах с Востока и с Запада. И весь этот торговый люд, что мог внезапно превратиться в люд военный, вез живой товар – рабов, проданных за долги, наловленных по обширным землям, плененных из тех, кто не сумел погибнуть в бою.

И все они шли. Кто к варягам, за северные ветра, или на Запад, по холодным морям к франкам и бриттам. Кто к грекам в земли, щедро залитые солнцем, на которых еще помнили бога, превращающего виноградную лозу в вино. Кто на восток к Хазарскому или Каспийскому морю в гостеприимный и справедливый Итиль, где сходились торговые пути со всех сторон света и откуда по воде можно было добраться до персов или посуху караваном в Хорезм, а оттуда – еще дальше, через пустыни и горы, в сказочную шелковую империю, лежащую в середине Мира.

2

Авось оторвался от воды, в которой, как в зеркале, разглядывал свое лицо. У него слегка защемило сердце – вот скитальческая жизнь и привела его к тому месту, где когда-то был его дом.

Десять лет уж минуло, как остыли последние угольки на пепелище деревни рода Куницы. Теперь Авось вырос, и все раны той поры давно зарубцевались. На память легла завеса тени, надежно спрятав от взрослеющего мальчика множество вопросов, что терзали его вначале. Потому что задавать их было некому. Еще ребенком Авось сообразил скрывать от окружающих свое неожиданное богатство: браслет на предплечье он прятал за перевязью раны или под длинным рукавом, а шрам с узелком замазывал сажей и уголек постоянно носил с собой. Но посторонних не удивляло такое поведение, словно они и не замечали в нем ничего странного. И узелок, и браслет Авось давно уже считал своими оберегами. А потом он вырос, и необходимость скрывать украшения отпала.

Люди видели перед собой стройного и крепкого юношу со светлыми вихрастыми волосами, спадающими на лоб. Взгляд серых, а порою голубых глаз был прям, внимателен и весел; и только иногда в глазах этих появлялась мечтательность, и становилось ясно, что сердце его, изведавшее печали, еще долго не даст ему покоя… Девушки улыбались Авосю, но порой отводили взоры, когда их щек касался легкий румянец.

Из оружия при юноше был лишь старый, довольно большой обоюдоострый охотничий нож, который вполне можно было принять за небольшой меч.

Авось только что закончил умывание, и сейчас его отражение весело подмигнуло ему – разгорающаяся на волоке ссора вполне может стать той мутной водицей, из которой умелой рукой вылавливается рыбешка. Юноша, придав себе безразличный вид, решил прогуляться вдоль волока. Спор возник из-за очередности прохода между купцами и варягами, прибывшими позже, но довольно бесцеремонно заявившими о своем праве первенства.

Шрам на задубелой от солнца коже лица с вдетым в него золотым узелком служил Авосю не столько украшением, сколько молчаливым доказательством былых ратных подвигов. По крайней мере, юноша на это очень рассчитывал. А про браслет в ответ на восхищенные взгляды завистников (мол, откуда у бродяги такие драгоценности?) он давно уже сплел целую историю про подарок варяжского конунга, у которого ходил в ратниках. Авось так часто повторял эту небылицу, что почти сам в нее поверил.

Победа в споре осталась за викингами: их грозные секиры, боевые топоры и великолепные тяжелые мечи произвели неизгладимое впечатление на задиристых, но трусоватых купцов. Те лишь отошли в сторону, сварливо поругиваясь, косо глядя на варягов и сдерживая своих самых бойких товарищей. Еще бы им не быть бойкими и задиристыми, – Авось усмехнулся, – этим купчишкам: князь Олег гарантировал всем безопасный проход по его землям, и заезжие варяги в знак уважения к князю и его дружине не обнажали здесь меча.

Вынув изо рта соломинку и насвистывая, Авось приблизился к купцам.

– Ну, что, Карифа, так и не надумал? – обратился он к полноватому чернобровому человеку, явно сыну неведомого Востока, с неожиданно маленькими ладошками, усыпанными перстнями. – Найми меня, будет тебе охрана до самого Итиля.

– Ступай своей дорогой, – печально вздохнул Карифа, – и без тебя…

– Скупой платит дважды, – решил напомнить Авось.

– А дурак платит всегда! – отрезал купец и снова искоса взглянул на варягов. Те уже тащили свой драккар по волоку. – Я не скупой, я аккуратный. А про тебя ничего не знаю.

– Гридню княжеской дружины, – попробовал начать издалека Авось, кивая на варягов, – они бы не посмели возразить.

Юноша гордо выпрямился.

– Гридню князя?! – Купец изобразил почтение, смешанное со страхом, а потом его черные, словно залитые патокой глаза хитро заблестели. – Правда, я слышал, они не похожи на бродяг.

– Что ты понимаешь в княжеской дружине, купец?! – надменно заявил Авось, и его рука совершенно театрально легла на рукоять несуществующего меча.

Карифа расхохотался.

– Ты мне нравишься, юноша, – сказал он. – Правда. Умеешь развеселить. Но шутам не платят за охрану.

– Ты об этом пожалеешь, – веско сказал Авось и вздохнул: – Ну, хорошо… Я готов согласиться на пять дирхамов серебром. Но плати вперед.

Карифа усмехнулся:

– Охраны у меня и так хватает. Я позволю тебе идти с караваном, если хочешь. Лишняя пара рук не помешает. Проявишь себя – вернемся к разговору. Окажешься бесполезным – на еду не рассчитывай.

– На еду? – сконфуженно пробормотал Авось.

Карифа посмотрел на свои перстни, потом указал на охотничий нож, висящий у пояса Авося:

– Хочешь – добывай себе в пути пищу сам. Но мое предложение остается в силе. А продашь мне этот браслет, – теперь глаза Карифы масляно заблестели (он, как и в первый раз, впился глазами в золотой браслет на предплечье юноши; питал Карифа слабость к украшениям, но такой редкости чудесной работы ему прежде видеть не доводилось), – получишь не пять, и не десять, а два раза по десять дирхамов.

И будто для убедительности купец развел пальцы и пару раз махнул раскрытыми ладонями.

3

«А ведь она похожа на утреннюю звезду, – думал волхв Светояр, глядя на свою воспитанницу, расчесывающую волосы у воды. – Как же быстро она выросла». Десять весен прошло с тех пор, как она здесь. Князь иногда навещал свою приемную дочь, и все эти десять весен им удавалось хранить в тайне ее существование, беречь свой секрет. Волхв, как и просил князь, спрятал Ольгу от ворожбы на запретном острове, и тьма не проведала о ней. Теперь князь Олег готовит свадьбу своей приемной дочери с сыном Рюрика. Что ж, что ж… Волхв поморщился. Вот приходят сроки. Князь хотел прислать за Ольгой свою дружину, да только весточка о таком посольстве… И деревья, и птицы имеют глаза и уши, и кое-что похуже. Уж лучше Ольге появиться в Киеве внезапно. А пока Светояр охранит ее получше ратников.

Волхв ласково улыбнулся, наблюдая за Ольгой, и тревожные складки растаяли на челе Светояра под обручем, что прихватил волосы, теперь выбеленные, как снег.

Девушка поймала его взгляд, улыбнулась старому волхву и чуть зарделась.

– Ты мне споешь сегодня, Ольга? – спросил тот и словно с сожалением добавил: – Твой голос заставляет мое сердце вспомнить о весне, которой давно нет.

– Как же нет? – радостно откликнулась девушка и обвела рукой все вокруг. – Вот же!

Волхв вздохнул:

– Я говорю о весне своей жизни.

– Ты чем-то опечален? – с легкой тревогой спросила девушка. Но волхв лишь улыбнулся ей, а сам подумал: «Мир меняется, но весна моей жизни все еще живет в таких девушках, как она. Ольга смогла бы стать великой волхвиней, но ей уготована другая судьба. Быть может, более великая, но вряд ли это величие сможет заменить ей радость, звонкую и чистую, как вода родника, что живет сейчас в ее глазах».

– Нет, милая, сердце волхва давно чисто от печалей.

– Скажи, Светояр, а когда приедет отец? – произнесла девушка, и щеки ее еле заметно порозовели.

Волхв добродушно улыбнулся.

– Отец? Или молодой княжич? – лукаво спросил он. – Не об Игоре ли заботишься?

О! Краски на лице стало больше. Ольга отвела взор и хотела что-то сказать, но Светояр остановил ее:

– Время твоего ученичества закончено. По крайней мере, здесь. На этом острове. – Светояр указал на тайное капище, укрытое на пригорке. – Завтра мы идем в Киев.

– Правда?! – Девушка вскочила и чуть не выронила тяжелый гребень.

«Вот она – ее судьба!» – подумал Светояр. Люб ей княжич Игорь. Молодость… Она могла бы стать великой волхвиней, ей подчиняется огонь, она видит в нем знаки и дружит с ним. Но завтра они покинут место их добровольного заточения и двинутся навстречу ее Судьбе. И хорошо, что ей люб молодой княжич…

– Правда, милая, – кивнул Светояр. А потом отвернулся к капищу и чуть слышно прошептал: – Пророчество… Сроки близятся.

Завтра они покинут остров на Псковском озере. И мир начнет меняться быстрее.

* * *

Рано утром от островного капища отчалил чёлн-однодревка. Светояр, не спеша и не совершая лишних движений, загребал длинным веслом. Ольга сидела на носу и смотрела на приближающуюся полоску берега. Там ее ждала новая жизнь, там бывшую затворницу ждал целый огромный мир. Вдруг девушка обернулась и посмотрела на дикий и теперь уже такой маленький островок, оставшийся позади. Вряд ли она сюда еще вернется. Ольга прощалась не только с местом, которое стало ей новым домом, где она постигла многие тайные науки, но и прощалась – вот уж это явно навсегда – с детством и отрочеством. Наверное, без сожалений, но с любовью к этому месту и с тихой печалью в сердце. Потом она перевела взгляд на волхва и нежно улыбнулась своему старому учителю. Но Светояр был задумчив, глубокая складка прорезала его чело. Он смотрел даже не вперед, а куда-то ввысь, в небо, а видел словно еще дальше.

– Ладно, сегодня для этого лучший день, – непонятно прошептал Светояр. – Если уж уходить, то сегодня.

Ольга проследила за его взглядом: в утреннем небе можно было увидеть луну, идущую в ущерб, и нежное весеннее солнце одновременно.

Светояр посмотрел теперь на Ольгу, как будто все еще разговаривал сам с собой:

– Еще месяц наш секрет останется неведом.

– Почему? – машинально отозвалась девушка.

– Потому что до следующей полной луны еще целый месяц, – веско пояснил старец.

– Все-таки тебя что-то тревожит, Светояр?

Волхв ничего на это не ответил, лишь почти бесшумно продолжал править лодкой. Но вот весло неожиданно резко дернулось в его руках.

– Как только ты ступишь на берег, – теперь уже мрачнея, вздохнул старец, – остров больше не сможет тебя защитить.

Девушка помолчала. Затем ободряюще улыбнулась Светояру:

– Я и сама кое-что могу. Твои уроки не пропали даром, волхв.

– Не в этом дело, милая. У острова сила, древняя, еще от зари мира. И там ты была в безопасности. Но как только ты сойдешь на берег, ты перестанешь быть укрытой от ворожбы.

Светояр перестал грести. Берег был совсем близко.

– Значит, так тому и быть. – Ольга постаралась, чтоб голос ее звучал твердо. Но Светояр лишь печально улыбнулся и мягко добавил:

– Полная луна открывает дорогу для ворожбы темной, милая. Боюсь, что кое-кого сильно заинтересует твое появление.

В следующую секунду чёлн уткнулся носом в полоску песка. Переправа с острова окончена. Они были на берегу.

4

И словно волхв Светояр оказался прав, словно содрогнулась тайно от невесомого шага девушки земля, и – побежала по ней легкая волна, не ведомая ни человеку, ни зверю. Однако ж побежала, заскользила змеей по секретным тропкам, потревожила корни деревьев, заволновала рябью воду ручейка, двинула через реки, поля, озера и веси запретная весточка. И настигла на тропинке в лесной глуши высокую фигуру с тяжелым посохом в правой руке.

Человек в сером резко обернулся. Он, как и Светояр, совсем не изменился за эти десять лет. Лишь жестких, даже жестоких морщин на лице заметно прибавилось, да и былую спокойную мудрость в глазах теперь все чаще вытеснял хищный алчный огонек. Белогуб только что почувствовал… Он и сам не понял, что именно; неприятное, смутное, будто бы укол какой-то, но вот вроде бы все уже, прошло, лишь тревожный отголосок тихонько ныл в груди.

– Что случилось? – спросил шедший за волхвом высокий и крепкий черноволосый юноша, в котором теперь с трудом удалось бы распознать повзрослевшего Лада.

– Не знаю, – темно озираясь, проговорил Белогуб. – Пока не знаю.

Волхв растерянно покачал головой и как-то странно, почти по-звериному повел носом.

– Но что-то изменилось… – сказал он.

Глава 5. В столице каганата

Шад хазар и хан унгров – двоевластие – хыр-ишвар – мы успеем быстрее – раб в арабской чалме – ловцы снов

1

Ветер, пришедший со стороны Каспийского моря, принес запах водорослей, прогоняя из Итиля остатки жары и наполняя воздух свежестью ночного бриза вперемешку с терпким ароматом степных трав. Шад ненавидел этот ветер, от него у светского правителя Хазарии раскалывалась голова и мелкая испарина почему-то выступала на лбу. От этого ветра шад скрывался за стенами своего дворца, где курились хорезмские дымы и ароматные смолы. Шад догадывался, что к нему подкрадывается безумие. И он звал его, полагая священное безумие эмблемой божественного правителя. И тогда шад станет равным кагану; он смог бы стать больше кагана, соединив в одном лице власть над людьми и власть высшую, власть над древним Законом, ревностно оберегаемую жрецами. Божественный каган… Шад поморщился и обернулся к своему гостю.

– Что же предлагает хан унгров? – вернулся он к прерванному разговору.

– Великий шад! Позволь нам пройти через твои земли. И тогда я потреплю руссов в степи и греков на Каффе и тебе пришлю десятину, а к ней мои щедрые дары.

Шад снова поморщился, кутаясь в пурпурную мантию, как у греческого базилевса. Может быть, не вполне осознанно, но шад хотел, чтобы его двор во всем походил на двор базилевса Византии. Здесь, на острове, в устье великой реки греки помогли ему выстроить роскошный дворец, были даже своя анфилада и боковые флигели, а по обоим берегам реки располагалась столица хазарского каганата, шумный торговый Итиль, не засыпающий даже ночью. Но как же раскалывается голова… Еще греки помогли выстроить неприступную крепость Саркел по всем хитростям их тайного искусства. Греки… Шад бросил быстрый оценивающий взгляд на своего гостя – тот был совсем не таким. В багряных всполохах факелов шад видел крепкого коренастого человека с лицом, исполосованным шрамами. Хан редко расставался с лошадью, мог даже спать верхом; на гладко выбритой голове лишь несколько длинных кос – боевая прическа. В узких маслянистых глазах непроницаемая тайна степи, тайна, которую хазары стали забывать. Совсем не таким… Но в словах хана что-то было, явно была польза. И все же не стоит спешить с согласием.

– Светлый хан, – как бы выжидающе начал шад, – и божественный Каган, – шад с трепетом склонил голову и провел раскрытой ладонью по своему лицу, горлу и остановил руку в области сердца. Хан учтиво повторил этот жест, – и принцесса Атех хотят установить мир с князем Олегом, а с Византией у нас старый союз.

– В словах шада и мудрость, и истина. – Хан ухмыльнулся, и шаду понравилась эта ухмылка. – Но позволю себе напомнить, что мир еще не установили, а совсем недавно дружина Олега чуть не сожгла Итиль.

– Это была ответная вылазка, – теперь уже усмехнулся шад. От хана унгров может быть большая польза, даже больше, чем он сам предполагал, но подвести его к этому нужно осторожно.

– Бесспорно, великий шад. Я лишь хотел указать, что мира с Русью пока нет, а союз с греками настолько старый, что о нем забыли.

В этот момент в покоях появился раб в белой арабской чалме, с подносом, на котором стояла глубокая чаша и два золотых кубка, украшенных тонким орнаментом.

– Отведай греческого вина, – радушно предложил гостю шад. – Подарок самого базилевса.

Раб с подносом отошел в сторону и замер, словно статуя, опустив глаза.

Шад с ханом пригубили кубки.

– Прекрасное вино, – похвалил хан, – жаль, что оно есть только у греков. – И тут же осушил свой кубок до дна.

Что ж, они начинают понимать друг друга. Головная боль притупилась. Но как только они сделают следующий шаг, подойдут к основной теме, боль вернется, а потом испарина выступит на лбу. Хан не поймет, примет это за нерешительность. Эх, светлый хан, сейчас даже не понять, кто из них в ком больше нуждается. Но сказать об этом хан должен первым: каган никогда не позволит унграм пройти. Божественный каган… Честно говоря, шада уже давно раздражало существующее в каганате двоевластие. А тут еще эта принцесса Атех с ее жрецами – толкователями снов. Правда, существовал один способ… его, кстати, вполне предусматривал древний закон. Хану это известно. Так что, хан, говори! Давай, говори!

Но шад лишь сдержанно улыбнулся:

– Боги войны, конечно, благоволят к унграм, – он вежливо поклонился гостю, – и испить вдоволь греческого вина – это и доблесть, и право светлого хана. Но пропусти я вас – хазарский народ не получит мира с Олегом и не сохранит союза с греками.

– И опять в словах великого шада и мудрость, и истина, – без тени усмешки произнес гость. – Но с ханом унгров пришла большая орда.

– Хан грозит мне войной? – быстро проговорил шад.

– Вовсе нет! Разве смог бы я позволить себе такую неучтивость? И неблагодарность в ответ на гостеприимство шада? Я лишь смиренно прошу права пройти. – Хан поднялся и с достоинством поклонился.

Ну что ж, они вполне понимают друг друга, понимают, что вплотную подошли к весьма опасной грани. Еще несколько шагов, и обратного хода не будет. Не будет для обоих собеседников.

– Божественный каган сейчас во дворце, – начал шад. Его рука в прежнем трепетном жесте двинулась к лицу и к сердцу, но застыла в воздухе. Наверное, это было уж чересчур; наверное, это был последний шаг к грани, – и он не даст согласия на проход унгров. Также и принцесса Атех, культ ее очень глубок в народе, она – первая из ловцов снов.

Воцарилась мгновение тишины. Короткое, но какое-то густое и вязкое. Раб с подносом вина стоял в своей затемненной нише, словно живая статуя.

– Я слышал, принцесса Атех, – маслянистые глаза хана чуть сузились, – где-то далеко со своими жрецами, толкователями снов. А с ней ее арабская гвардия во главе с Рас-Тарханом – главная ударная сила хазарского войска.

– Хочу напомнить, и без всадников достойнейшего Рас-Тархана в Итиле сейчас достаточно сил, – бесцветно произнес шад. Ну вот, сейчас все решится. Но хану старая церемонная игра намеков и жестов рассказала больше, чем прямые слова хозяина дворца.

– Мне это известно, – без вызова кивнул предводитель унгров, – но мудр тот, кто побеждает, избегая войны.

– Странно это слышать от столь славного воина. – Шад застыл, его глаза потемнели.

– Великий шад смог бы избавить народ хазар от войны, – быстро проговорил хан.

И снова пауза. Короткая, густая и вязкая.

– В твоих словах и мед, и яд, – с неожиданным смирением произнес хозяин дворца. – Помоги мне отличить одно от другого.

Хан нахмурился. В каком-то очень глубоком, но ускользающем смысле шад только что переиграл его. И последний шаг за них обоих предстоит сделать ему.

– Принцесса Атех далеко, – мрачная тень легла на лицо хана, когда он начал говорить, – а жизнь божественного кагана принадлежит народу хазар. Каган должен хранить его от беды. Позволь мне показать тебе, сколько звезд на ночном небе.

Резкий укол пронзил висок шада – предтеча возвращения боли в голове. Шад мучительно поморщился, но у него хватило сил на гостеприимный жест.

Они прошли несколько шагов и оказались на открытом балконе. И это очень хорошо. Потому что здесь, в темноте, хан не увидит, как побледнел шад. И это вдвойне хорошо, потому что теперь совершенно ясно, что хан понял его и продолжает отыгрывать свою партию.

Ночное небо действительно было усеяно звездами. Но хан собирался показать ему вовсе не это. Весь левый берег реки, дальше за торговой частью Итиля, был в огнях – это костры унгров.

– Завтра я прикажу, – тихо, почти шепотом начал хан, – чтоб у каждого костра сидело не больше пяти человек. – Хан поднял раскрытую ладонь с растопыренными пальцами. – И тогда орда затмит горизонт. Все решат, что подошли еще силы. Это беда, шад. Большая беда. И зовется она унграми.

– Что ты предлагаешь? – так же тихо произнес шад, и первые капельки испарины выступили у него на лбу.

– Каган не позволит тебе пропустить нас. Но каган не в состоянии отвести беду. Еще через день я прикажу, чтоб у костра оставалось не больше трех.

– Божественный каган все равно не даст своего согласия. – Шад с еле уловимым стоном выдавливал слова, словно они были каменными шариками, застревающими у него в горле.

– Как скоро из Итиля разбегутся купцы? А потом начнутся волнения?

– Каган… – сипло промолвил шад и с еще большим смирением посмотрел на своего гостя: ну, давай, хан, говори!

– Что вы сделали с его предшественником? – жестко, но со странным оттенком священного страха вопросил хан.

И вот теперь уже действительно ужас отразился в глазах шада, когда он прошептал:

– Хыр Ишвар…

Испарина, испарина на лбу, и этот несносный, дурманящий ветер с Каспийского моря, ветер, несущий безумие. Надо уходить с балкона. Но прежде стоит все закончить.

Шад вспомнил предшественника этого молодого кагана. Он был огромный, толстый и чернобровый, с маленькими ступнями и маленькими ладошками. Как-то каган пригласил шада разделить с ним трапезу – это была неслыханная милость. И когда шад увидел, насколько безволосым оказалось тело кагана, он действительно уверовал в его божественную сущность и ощутил священный трепет. Видеть кагана во внутреннем дворце дозволялось только шаду, принцессе Атех и семи верховным жрецам. Еще рабам, которых периодически ослепляли. И никто, кроме принцессы, не мог стоять в его присутствии. Всем предписывалось пасть ниц. Даже шаду и старцам-жрецам. И конечно, народу, которому показывали кагана по праздникам, известным лишь толкователям снов. Но старый каган не смог отвести беду. И тогда из тьмы веков, из древнего Закона, явленного ловцам снов, пришел Хыр Ишвар – ритуальное приношение в жертву лишившегося божественной сущности кагана. Золотая маска-саркофаг, точная копия тела и лица кагана, тоже именуется Хыр Ишвар, только внутри нее находятся острые золотые штыри, которые приводятся в действие поворотом колеса, а у ног – семь кровостоков, чтобы наполнить семь плошек с разными сортами соли по числу лунных дней.

Каган сначала держался царственно, как и положено живому богу. Его глаза были накрашены, а на высоком головном уборе из золота были выкованы лица всех его предшественников. Все щеки и лоб его были в драгоценных каменьях, а от ушей к самым крупным рубинам на щеках тянулись семь золотых цепочек – три с одной стороны и четыре с другой. Даже когда каган входил в Хыр Ишвар, он все еще держался неплохо, но потом ужас прорвался в его глаза, и каган завизжал… Саркофаг был закрыт, колесо повернуто, и кровь кагана нашла свою соль.

Шад все еще выжидающе смотрел на хана.

– Хыр Ишвар, так вы это называете, – кивнул тот. – И унгры не тронут Итиля, лишь пройдут по вашей земле. А потом уплатят щедрую дань. Ты, великий шад, – и прозвучало это с искренним почтением, – отведешь беду от народа хазар. Ты и кровь молодого кагана, щедро пролитая в священную соль.

Шад отер испарину – пора уходить с балкона.

– Ты сведущ в наших обычаях, хан, – произнес он хриплым голосом.

И вот теперь хан позволил себе усмехнуться:

– Между нами много похожего, великий шад. И ты, и я заботимся о своем народе.

Шад отступил с балкона и провел рукой по лбу – удивительно, как все быстро прошло: лоб оказался совершенно сухим. Шад хлопнул в ладоши, подав рабу знак, и предложил своему гостю:

– Ну что ж, следует испить еще вина?

– С удовольствием.

Поднимая кубок, шад снова вспомнил, как визжал старый каган. Этот молодой каган – совсем еще мальчик. Не следует компрометировать Хыр Ишвар, все же это не простое орудие политической борьбы. Мальчишке надо будет дать дурманящий отвар.

Хан, казалось, уловил раздумья на лице шада:

– Великий шад… А если пошлют за принцессой Атех, – и он повторил учтивый жест касания лба, шеи и сердца – божественность принцессы под сомнение не ставилась, – и гвардией Рас-Тархана?

И тогда шад тоже усмехнулся:

– Скоро великий праздник. Мы, – шад сделал акцент на этом слове и вдруг посмотрел на хана с неким оттенком покровительства, – успеем быстрей.

2

Раб в чалме стоял в своей нише, безучастный к разговору великих. Что он здесь? Всего лишь услужливый податель вина… Но не совсем. Еще он глаза и уши славного Рас-Тархана; еще он один из тайных адептов секты ловцов снов, великой секты божественной принцессы Атех. Раб ждал, превратившись в живую статую. Он знал, что ему следует делать.

Глава 6. Караван

Светояр и Ольга – спаситель – четыре дирхама – долг платежом красен – ожидая полнолуния – караван на земле хазар – о принцессе Атех – продай мне свое сердце! – мед и воровство – царица-пряха – таинственный воин

1

Светояр остановился, прислушиваясь.

– Тебя опять что-то тревожит, волхв, – тихо произнесла Ольга.

Они шли по лесной тропинке, и Светояр с беспокойством поглядывал по сторонам. Теперь вот остановился. И вдруг переложил посох, на который обычно опирался при ходьбе, из левой руки в правую. И на мгновение Ольге показалось, что перед ней не старец вовсе, ее мудрый и тихий учитель, а могучий воин. Словно в это мгновение тот самый невидимый мир, тайную науку которого она постигала на островном капище, соединился с видимым, явив подлинную сущность волхва.

– Тьма теперь знает о тебе, – с закрытыми глазами произнес Светояр, – и скоро начнет искать.

Но вот лицо волхва просветлело. «У нас еще есть время», – хотел сказать он. Но тут внимание старца привлекло какое-то скрытое движение в лесу. Впереди виднелась яркая поляна. Ольга с тревогой проследила за его взглядом:

– О какой тьме ты говоришь?

– Идем, милая, – уклонился Светояр, – речной волок уже близко.

Светояр торопливо двинулся вперед, девушка старалась не отставать. Они уже подошли к самому краю волока, когда на тропу выступили три мрачные фигуры. У одного из них вид действительно был угрожающий: левый глаз отсутствовал, все лицо изрезали шрамы. Светояр быстрым движением укрыл Ольгу за своей спиной и крепче сжал посох.

– Отдай нам ее, старик, – проговорил одноглазый, – и мы не тронем тебя.

– Ступайте своей дорогой, – спокойно ответил Светояр.

– Хазары за молоденьких рабынь хорошо платят. – Слова старца одноглазый проигнорировал, и вся компания согласно закивала. – Она ведь молоденькая? Да?

Светояр вздохнул: перед ним стояли какие-то отбросы с большой дороги, все их оружие – ножи с кривыми лезвиями да рогатины. Проблема была в том, что они сами не понимали, что делали, и могли быть опасны. Не для волхва, конечно. Но опасны, как взбесившиеся псы, поэтому стоит смотреть в оба.

Светояр быстро оглянулся. В лесу еще кто-то двигался.

– Вы что, не боитесь мести волхва? – спокойно поинтересовался он.

– Кто их теперь боится? – бродяги ухмыльнулись и двинулись вперед. – Отдай нам ее, старик, и тогда иди с миром. Ну, давай!

– Пропустите нас, пожалуйста! – вдруг проговорила Ольга. – Люди добрые, не обижайте нас.

– Ух, какой голосок! – похвалил одноглазый. – Может, она еще и петь умеет? – И он кивнул своим товарищам. – Вперед!

Волхв поднял посох: не хотелось здесь, рядом с волоком, рядом с людьми, показывать древнюю силу магии, что живет в посохе. Побежит от волока весть и достигнет ненужных ушей, и секрет их будет раскрыт до срока… но один из бродяг уже ухватил Ольгу за руку.

– Отпусти! – закричала девушка.

Глаза волхва гневно сверкнули, и тут все услышали:

– Тебе же сказали – отпусти!

На тропинке стоял крепкий светловолосый юноша с приметным шрамом на лице. Он спокойно улыбался, но в руках сжимал довольно увесистую палку. Волхв замер, а юноша тем временем вновь заговорил:

– Отпусти девушку!

– А ты кто такой? – с вызовом поинтересовался одноглазый.

– Имя тебе мое ничего не скажет. А вот палка сможет! – ответил юноша, и ответ этот Светояру понравился. – Иногда она у меня говорит грубо! Так что отпусти…

– Ну, это мы поглядим, – усмехнулся одноглазый.

– Я вижу, ты уже нагляделся, – с улыбкой постучал по своему глазу Авось и молниеносным движением палки сбил обоих его товарищей с ног.

– Ах ты гад! – закричал одноглазый, отталкивая Ольгу и бросаясь на Авося с рогатиной наперевес.

Юноша легким движением выбил у одноглазого рогатину и ткнул его в живот концом палки. Волхв ухмыльнулся и покачал головой.

– Пойдем отсюда, милая, – сказал он Ольге.

– А как же… А он?

– Думаю, он справится, – ответил Светояр, и глаза его лукаво заблестели.

Завязавшаяся драка уже привлекла людей на волоке. Следовало уходить. Светояр потянул Ольгу за рукав, но та вдруг проявила неожиданную строптивость:

– Он помог нам, а ты хочешь бросить его?!

Ну что тут скажешь? Светояр вздохнул и мягко потянул девушку к лесу.

– Он справится, – успокаивал он. – Справится.

Авосю в этот момент действительно приходилось туго, но он выбил нож у одного из верзил, а когда на него снова кинулся одноглазый, пропустил его вперед, отпрыгнул, сбил противника с ног, а потом навалился сверху и принялся душить своей палкой.

– Ты что, совсем сдурел? – непонятно прохрипел Авосю задыхающийся одноглазый.

Авось резко вскочил на ноги, погрозил своим оружием третьему нападавшему, и все бродяги поспешили ретироваться.

Купец Карифа наблюдал за стычкой с интересом. Но с еще большим интересом смотрела на неожиданного спасителя Ольга. Взгляды молодых людей на миг встретились…

– Идем, идем, милая, – увлекал за собой девушку Светояр.

Ольга потупила взор, позволяя волхву себя увести, но потом вдруг резко обернулась.

– Как звать тебя, прекрасная незнакомка? – проговорил Авось и неожиданно растерялся. И чтобы справиться со смущением, добавил: – Неужели я за свою помощь не заслужил никакой платы?

Ольга хотела что-то сказать, но Светояр строго прошептал:

– Идем.

Они отступили еще на шаг.

– Имя! Скажи хотя бы имя, – спохватился Авось. – Это будет подходящей платой!

Ольга зарделась. Светояру это явно не нравилось, и он мягко, но настойчиво подтолкнул девушку.

– А я все равно узнаю! – объявил Авось. – Я подговорю птичек, они подслушают и донесут мне весточку.

Ольга чуть заметно прыснула, но Светояр уже уводил ее.

– А я видел! – закричал им вслед Авось. – Видел, как ты улыбнулась! Я все равно найду тебя! Найду и женюсь! Я теперь твой суженый.

Ольга засмеялась. Она покорно шла за Светояром, Но что-то произошло с ней только что на волоке. Она не знала, что именно. Это было совсем не похоже на то, что она испытывала к молодому княжичу. Да только теперь она никогда не забудет спасшего их юношу.

Светояр это чувствовал. И нравилось ему это все меньше.

2

– Неплохо! Совсем неплохо, – похвалил Карифа.

– Ты видел, как она мне улыбнулась? – горячо проговорил Авось.

– Один с тремя… Совсем неплохо, – продолжал Карифа…

– А я найду ее, – словно завороженный повторил Авось, – птичек подговорю…

– Слышишь ты, птичка! – отрезвляюще напомнил Карифа. – Только я хотел поговорить с тобой о деле, да смотрю, легко ты голову теряешь.

– А, ну, да, – спохватился Авось. – Видел, как я с тремя справился?

– Ну наконец-то очнулся! Даю тебе три дирхама…

– Пять! – тут же перебил Авось.

– Правда, очнулся, – ухмыльнулся старый купец. – Три. И еду.

Авось посмотрел на свою раскрытую пятерню и, видимо сообразив, что между пятью пальцами и тремя есть еще один, сказал:

– Четыре. Четыре, еду, и плату вперед.

– Э-э…

– Мою удаль здесь все видели, Карифа! – напуская на себя прежнюю важность, заявил Авось. – Не хочешь, как хочешь. Пойду вон к булгарам подряжусь.

– Ладно. Четыре, – кисло согласился Карифа. – Но плату получишь в Итиле.

– Сейчас.

– Зачем тебе деньги в дороге? – изумленно воскликнул купец.

– Авось пригодятся!

Карифа отсыпал горсть медных монет:

– Здесь один дирхам, – сказал он юноше. – Остальные три получишь, когда придем в Итиль. Но ты пускаешь меня по миру.

Он завязал кошель и спрятал его в складках одежды. А потом снова посмотрел на золотой браслет Авося. И вновь изумился диковинной работе. Откуда у парня такая вещь?.. Старый купец, как завороженный, начал поднимать руку – вот-вот коснется указательным пальцем играющего на солнце, манящего, волшебного браслета…

– Карифа, забудь об этом! – весело подмигнул Авось, и словно какие-то чары отпустили купца.

* * *

Спустя совсем немного времени в лесу, в укромном местечке, Авось отсчитывал деньги троим бродягам, напавшим на Ольгу и волхва.

– Все, в расчете.

– В расчете, – с укоризной пробубнил одноглазый. – Да ты чуть не задушил меня.

– Ну не сдержался. А зачем было на меня с ножом-то кидаться? Ладно, ничего. Следующий караван подойдет, там такой крепкий будет, Русомил Косая Сажень. Ему тоже к купцам наняться надо.

– Понятно, – кивнул одноглазый.

– С вами приятно иметь дело, – хмыкнул Авось.

3

– Все! Вперед! – зычно скомандовал Карифа, и караван двинулся вдоль волока.

Авось стоял и улыбался. Впереди его ждал загадочный Итиль. И где-то в неизвестном месте, впереди его жизни, его ждала таинственная незнакомка, которую он теперь никогда не забудет.

– Как она мне улыбнулась! – мечтательно проговорил Авось.

4

В высоком небе плыла почти полная луна. Человек в сером сидел у костра и задумчиво смотрел на огонь. На миг его глаза сузились, и в них заплясали искорки.

– Ты научился быть бесшумным, Лад, – проговорил волхв, не поворачивая головы, – как и твой отец. Но больше не пытайся вот так подкрадываться ко мне.

– Прости, Белогуб, – испуганно отозвался высокий черноволосый юноша. – Просто боялся тебе помешать.

– Будущему князю древлян не пристало бояться, Лад.

– Я знаю, волхв.

– Зачем пришел?

– Узнать.

– Так узнавай, – сказал волхв и улыбнулся. И на короткую секунду снова стал тем самым добродушным старцем, что когда-то улыбался смеху маленькой девочки в доме рода Куницы. Как это было давно…

Все же Лад не до конца внял совету своего наставника, потому что следующий вопрос он задал с тем же испуганным трепетом:

– Ты уже спрашивал у говорящей воды?

Белогуб вздохнул и посмотрел на луну:

– Осталось три дня.

5

Караван уже давно шел по земле хазар. Здесь великая река распадалась на множество протоков, но Карифа хорошо знал эти места, и нанимать местных лоцманов не пришлось.

Авось с интересом рассматривал берега: то крутые и обрывистые, то низкие, с островами деревьев у воды, похожих на деревья его родины, и бескрайним зеленым морем степных трав, уходящим за горизонт. Впрочем, моря Авось еще не видел.

– Далеко ли до Итиля, Карифа? – поинтересовался юноша.

– Завтра увидишь хазарский город, – пообещал Карифа, – и чудес увидишь на торгах – со всех земель везут.

Карифа пребывал в приподнятом настроении: торговая лихорадка бодрила его, и купец был словоохотлив.

– А посередь реки, прямо на острове, вырос дворец шада. А внутри того дворца в тайных покоях живет каган. Хазары почитают его за живого бога.

Авось удивленно прыснул:

– Бестолковый народ! Будет Бог сидеть взаперти…

– А еще там живет принцесса Атех, чаровница, прекрасней которой нет на земле.

– Есть, – с уверенностью ответил Авось, – моя суженая.

– Ты даже не знаешь, как ее зовут, – усмехнулся Карифа и снова мельком посмотрел на золотой браслет Авося. И снова с трудом оторвал от него взор.

– Узнаю, – пообещал Авось. – Она прекрасней твоей принцессы.

– Не говори так, – сказал купец и то ли в шутку, то ли всерьез добавил: – А то она заберется в твой сон и похитит твое прошлое. Или будущее.

– Скажи, Карифа, ты опять с утра хмельным медом баловался?

– Не до баловства мне, юноша! – отрезал Карифа, а потом быстро захлопал глазами: браслет манил его. Карифа сложил свои маленькие ручки на животе и вдруг мечтательно произнес:

– Откуда у тебя такая диковинная вещь?

Это удивительно, но браслет порой так очаровывал Карифу, что даже перебивал жар торговой лихорадки. Вначале, еще на волоке, он просто оценил искусную работу и диковинное плетение. Но по мере продвижения к Итилю что-то происходило с браслетом. Он сиял все ярче, играя невиданными тайнами, и манил все больше. Словно что-то вот-вот должно было свершиться с золотым украшением и его обладателем, словно Карифа мог получить в руки такую тайну и шагнуть за… Он не знал куда. Вот только ему стало казаться, что и Авось теперь выглядит по-другому. Иногда Карифа обнаруживал, что видит перед собой не оборванного мальчишку, что пришел к нему наниматься на волоке, а красивого благородного мужа, который вполне мог служить в варяжской дружине. А браслет манил все больше, но вроде бы на парня никак не воздействовал. Однако ж он отказался его продавать!

Браслет манил, манил…

– Сказал же! – вывел Карифу из подступающего транса голос Авося. – Подарок одного варяжского конунга.

«Он врет, – кисло подумал Карифа. – Врет! Но зачем?»

– А что же князь выгнал тебя, – проговорил купец, облизывая внезапно пересохшие губы, – а такой роскошный дар оставил?

– Я отпросился, говорил же! – Авосю пришлось чуть попятиться, потому что Карифа, сам того не замечая, поднял руку, потянувшись к браслету. Авося то удивляла, то забавляла зачарованность Карифы его украшением. – Хочу в Олегову дружину. И купец, князья не забирают своих даров.

«Вот опять говорит, как благородный», – еще более скисая, подумал Карифа.

– Продай, а? – неожиданно жалобным голосом попросил он.

– Нет.

– Ну продай…

И вот тогда произошло нечто, что испугало Карифу и заставило его всерьез усомниться в своем умственном состоянии. Купцу показалось, что Авось горделиво выпрямился и произнес неожиданно глубоким и словно не своим голосом:

– Карифа, продай мне свое сердце!

Но еще более диковинным и страшным было видение, сопутствующее этим словам. Карифа совершенно отчетливо увидел, как браслет пошевелился, нити его переплелись в другой рисунок, а замочек из неведомого драгоценного камня, перехватывающий плетение, показался крохотной, но будто живой волчьей головой.

– А-а? – пискнул Карифа и отшатнулся от юноши.

– Не продам, говорю, – повторно пояснил Авось, и это вывело купца из пелены наваждения. – Это мой оберег. Вот. А что это ты такой бледный?

– Нет-нет, ничего, – пролепетал Карифа. – Просто перегрелся на солнце. – Он потрогал свою курчавую голову. – Жара.

И купец заспешил в тень.

6

Слуги всегда стараются предвосхитить желания своего хозяина. По крайней мере, в том, что произошло дальше, вины Карифы не было. Или почти не было.

Однако ж подпоить Авося оказалось очень просто.

– Я и не такие вина пивал! – хвастался захмелевший юноша.

– Да-да, на пирах княжеской гридни, – говорил булгарин Рагежа, вроде как личный помощник купца, подливая Авосю еще и прекрасно видя, что юноша пьет, скорее всего, первый раз в жизни. Да и кто поднесет оборванцу столь ценный напиток? В отличие от Карифы Рагежа совершенно не был очарован магией Авосева браслета и, честно говоря, не очень понимал, чего столько цацкаются с его обладателем.

– А меду-то испробовал!

– Когда ходил на древлян, – поддакивал Рагежа. – Ты рассказывал.

На ночь, чтобы не сесть на мель, решили остановиться. Лодки вытащили носами на берег. Купцам разложили шатры, нанятые должны были спать в лодках. Авося даже не насторожило, что ему позволили до утра не дежурить, хотя охрану выставили.

– А расскажи, как вы с дружиной обложили черного зверя, – попросил Рагежа, а чарка Авося опять наполнилась до краев. – Вражью волчицу.

– О, огромна была, падлюка! – важно начал Авось, но язык его стал заплетаться. – Она – враг рода человеческого! Мать всего зла!

– О-о! Да никак?! – поразился сидящий по другую сторону Авося постоянно хихикающий человек с широкими и гнилыми зубами.

– Да! – подтвердил Авось. – Загнали в самые гиблые болота. – Он совершил жест, как будто сворачивал курице голову. – Во!

– А она вроде как князя сглотнула, – подсказал кто-то.

– А ты почем знаешь? – глубокомысленно удивился Авось. – Тебя ж там не было… – Потом он махнул рукой на собственную подозрительность. – А мы ей чрево рассекли, и оттудова князь выпрыгнул.

– О-о! – снова удивился гнилозубый сосед и опять захихикал.

– Как есть живой и невредимый. Тока моложе да краше стал.

– За Авося! – воскликнул Рагежа.

Все подхватили. Юноша осушил свою чарку до дна, потом обернулся к хихикающему соседу, не узнал его и спросил:

– Ты кто?

Сосед перестал хихикать.

– Петуня, – с легкой обидой напомнил он.

Авось кивнул, видимо соглашаясь, что тот – Петуня, и доверительно поведал:

– Я все равно на ней женюсь!

– На вражьей волчице? – искренне изумился Петуня, и все присутствующие дружно заржали.

Авось тупо уставился на соседа, потом постучал себя ладонью по лбу:

– Дурак ты, а не Петуня. Это ж каким надо быть тупым.

Все снова захохотали. Авось с сомнением посмотрел на соседа, обвел взглядом собутыльников и заботливо попросил Рагежу:

– Этому больше не наливать.

– Понял, – расчетливо улыбнулся Рагежа и наполнил чарку Авося. Но теперь всего до половины – нечего добру пропадать.

– Да была там одна, на волоке, – пояснил кто-то об избраннице Авося.

– А, рабыня волхва, что ли? – спросил другой.

– Богатырь Авось, – кивнул Рагежа, насмешливо глядя на юношу. Рагежа знал обо всем, что происходило на волоке, сам когда-то таким же способом втерся в доверие к Карифе. И с тех пор об этом не жалел.

Авось попытался протестующе подняться, но ноги не держали его более.

– Дурачье! Глаза ваши смотрят, да не видят. Она дочь князя!

– О-о! – Волна притворного восхищения прокатилась над столом. – За невесту! За князя Авося!

Авось махнул на них рукой, но рассмеялся и все же решил выпить со всеми. С трудом не промахнулся мимо рта, расплескав вино по дороге. И вдруг глаза его остекленели, словно пронзило насквозь какое-то страшное воспоминание.

– Злая Баба, – ошарашенно прошептал он, то ли погружаясь в пьяный бред, то ли вправду шатаясь по темным задворкам своей памяти. – Это она дала мне браслет…

И в следующий миг юноша рухнул лицом вниз.

– Готов, – подытожил Рагежа.

7

Карифа видел, что происходит. Он видел, что Рагежа старается для него. Карифе это не нравилось – он был по-своему честным человеком и не скупал краденого. Но браслет манил… И Карифа решил не вмешиваться. Он видел, как Рагежа и еще двое оттащили Авося в сторону и как потом верный помощник тайно и ловко стянул с руки Авося вожделенный браслет. Скорее всего, верный Рагежа попросит за свои труды те же озвученные двадцать дирхамов. Хотя в Итиле за столь изумительную вещицу можно получить много больше. Да что там – она вообще бесценна!

Напился и потерял браслет; посеял свой оберег – горе-то какое! Рагежа все уладит.

Карифа решил не вмешиваться.

Правда, была еще одна проблема. Это странно, но хвастливый юноша был симпатичен Карифе. За время в пути он успел даже привязаться к парню. Карифа умел понимать людей и многих видел насквозь. Он видел, что за внешним бахвальством скрывается прямая честная натура. Он только не мог различить, что там прячется глубже, внутри ранимой сердцевины, – твердость стали или еще какая-то непостижимая тайна? Авось нравился Карифе. Но браслет манил, манил…

8

Посреди ночи Авось вздрогнул и, не просыпаясь, потянулся в поисках браслета. Его пальцы прощупали предплечье, но, не обнаружив украшения, безвольно повисли. Юноша застонал.

* * *

Этот стон разбудил Карифу. Купец не мог его слышать. Авось спал на берегу, а Карифа в шатре, отделенный от Рагежи и двоих его помощников легкой полупрозрачной тканью, выменянной у арабов. Кстати, один из помощников был из них, из мусульман. Он молился по пять раз на дню своему Богу и не пил вина.

Карифа лежал с открытыми глазами. Ему вдруг очень захотелось посмотреть на браслет.

* * *

Авось опять застонал. Живущая в нем боль, спрятанная настолько глубоко внутри, что воспоминания о ней истерлись о синеву неба и зелень леса, о звон дождя, пропитанного ветром, о багрянец деревьев, сгорающих в осеннем пожаре, о молчание снегов и радостную апрельскую капель, врывающуюся каждый раз новой надеждой в юное сердце, – эта боль вдруг пошевелилась. И раздвинула узкую щелочку, и в сон прокрались воспоминания…

Прялка с золотой нитью. По нити бежит лучик солнца. Чистое радостное ощущение утра. Рука с иголкой поддевает нить.

Авось снова застонал и на миг открыл глаза. Глубокая темная ночь вокруг, какие-то хмельные голоса. Авось не вспомнил, где он находится, перевернулся на другой бок и вновь провалился в сон. И уже совсем скоро на его губах появилась мучительная складка. Шершавый ветер дул с реки.

Ужас жил в этом доме. Это и есть Курий Бог, что прячет во влажной земле свои птичьи лапы. В нем и живет сейчас Авось. Но он совсем еще мальчик. Шамкающий, прибывающий, треснутый голос. Кто-то идет сюда, кто-то невыносимо кошмарный.

– Стра-а-н-нный мальчик, стра-а-н-нный мальчик…

Водопад. Пенная радуга. Огромное и прекрасное крыло птицы переливается так же, как и золотая нить на прялке. И снова курий терем. Там, в темноте…

– Странный мальчик.

Она стоит над ним. Страшная корявая старуха, черная ведьма, Злая Баба…

Авось мучительно всхлипнул и весь сжался. Но вырваться из сна ему на этот раз не удалось. Лишь рука потянулась в поисках браслета.

Авось еще мальчик. Но Злая Баба не убила его. Она… она его лечила от темной древлянской стрелы. И терем – вовсе не Курий Бог, он просторен и светел, и солнечный лучик бежит по прялке.

– Ты видишь меня?

Пальцы Авося пытаются нащупать браслет на предплечье, но его нет. Лишь наваливается шершавый звук, громкий треск в голове, словно распахиваются шторы. За которыми – светлый терем…

– Ты видишь меня такой? Странный мальчик. Но ты не волчонок.

Над десятилетним Авосем склонилась женщина-царица, прекрасней которой Авось никогда не видел прежде. Да и вряд ли когда увидит, потому что живым не дозволено лицезреть такой красоты.

– Редко кто видит мое подлинное лицо! Страх мешает.

Большое зеркало. В нем отражение женщины-царицы, и мальчик вздрагивает. В зеркале Злая Баба и тьма запретного леса. Но вот наваждение рассеивается. Над маленьким Авосем склонилось прекрасное лицо, и глаза горят, как звезды.

Рука Авося слепо нащупывает браслет на предплечье. Но браслета нет. Лишь сырой холодный ночной ветер дует с реки. Странные и страшные сны или видения приходят к юноше этой ночью. Возможно, тому причиной в изобилии выпитое вино. Или отсутствие браслета. Рот спящего приоткрывается, странный звук, похожий на сдавленный хрип, рождается в его груди.

– Он сможет слышать Зов и сможет отказаться от Зова… Удивительный мальчик. Но ты не волчонок.

Она в замешательстве смотрит на него, женщина-царица, загадочная пряха из светлого терема.

– Что ж это – лишний кусочек? Хм, но такого не бывает.

В ее руках сияет солнечным светом короткая золотая нить с прялки.

– Этот кусочек свободен, – задумчиво говорит она. – Что ж нам с ним делать?

Вдруг она начинает смеяться – или это переливаются хрустальным звоном утренние родники?

– По-моему, я догадываюсь… – Прекрасная хозяйка смотрит на мальчика благосклонно, но все еще недоверчиво. – Две судьбы – это удивительно…

Мальчик Авось не понимает, о чем речь. А женщина-царица с беспечным смехом снимает с прялки невесомую пряжу, подбрасывает ее в воздух – и множество ослепительных солнечных лучиков отражаются от нитей, бегают по терему, – сворачивает из нити петлю и надевает Авосю на предплечье в качестве браслета.

– Никому его не отдавай! – наказывает женщина-царица. – Но когда придет срок…

Авось стонет все более громко. Нет браслета под ищущими пальцами. Юноша ворочается, пытается вырваться из сна.

Что-то произошло тогда в страшном доме Куриного Бога или – в светлом тереме женщины-царицы. Что-то случилось с мальчиком Авосем, и он уже никогда не будет прежним. Но что? Как? Почему? На память властной рукой накинута тень. Лишь золотой узелок на щеке спящего беспокойным сном юноши ловит отражение звездного света. И вот уже сам узелок начинает светиться, и где-то в двадцати шагах отсюда, в шатре Карифы, плетеный золотой браслет вспыхивает ответным свечением.

Юноша вскрикнул во сне, а щека с узелком дернулась, словно от укуса пчелы.

– Этот кусочек свободен, – говорит женщина-царица, поднимая иголку с вдетой в нее золотой ниточкой. – Выбор останется за тобой.

И она бережным, но быстрым движением прокалывает щеку Авося и завязывает нить узелком.

* * *

Тени ожили над притихшей стоянкой купцов. Кто-то появился у берега спящей реки. Дозорный хотел было крикнуть, но громадная фигура, словно выступившая из тела ночи, сильным ударом сбила его с ног и двинулась к шатру Карифы.

* * *

Карифа прокрался к спящему Рагеже и ткнул булгарина в бок.

– Покажи мне браслет! – велел купец. – Ну, давай, показывай! Быстро!

Рагежа тут же проснулся и тут же сообразил, в чем дело.

– Да, конечно, хозяин, – сказал он, извлекая украшение из укромного места. – Сейчас, хозяин.

Рагежа на раскрытой ладони поднес к лицу Карифы золотой браслет, словно отливающий собственным внутренним светом. Глаза Карифы алчно заблестели.

– Может быть, верный Рагежа заслужил какую-то награду за свои труды? А, хозяин?

– Да, да, – начал Карифа, протягивая к браслету указательный палец, – но давай-ка…

И тогда полог шатра откинулся, и в проеме появилась огромная фигура. Карифа обомлел, и рот его захлопнулся. Сначала купцу показалось, что лицо внезапного гостя пылает гневным пламенем, да и не лицо это вовсе. Потом он подумал, что видит перед собой могущественного воина из старинных темных песен варягов, но, честно говоря, Карифа уже знал, кого он перед собой увидел.

И тогда проснувшийся мусульманин-охранник заорал, кидаясь на ночного визитера:

– Иблис! Шайтан!

Рагежа тоже схватился за меч, да и третий охранник уже натягивал тетиву лука.

Он и был повержен первым. Вошедший просто выхватил у него лук и, как прутик, сломал пополам. Карифа тихонько заскулил.

Все закончилось очень быстро. Мелькнула в воздухе кривая сабля мусульманина, сверкнул меч Рагежи… И три глухих удара, после которых последовала страшная тишина. Лишь тяжелое дыхание ночного гостя.

Карифа, все еще поскуливая, попятился. Но вошедшему не было до него дела. Сжатый в панический клубок кошмара Карифа наблюдал за его рукой, да так и не сообразил, что же в ней не так. Вот страшный гость наклонился, поднял браслет, повернулся к купцу спиной и молча вышел вон. Полог шатра за ним схлопнулся.

Глава 7. Принцесса Атех

Голубиная почта – в Итиль – те, кто пробудились первыми – толкователи снов – соль любви и соль смерти – ты будешь последней – новый гребень принцессы Атех – вестник любви – человек в черной накидке

1

Как только пришло время, раб, что подливал вино правителю Хазарии и его гостю, хану унгров, поспешил покинуть покои шада. Укрытый тьмой, он вышел к хозяйственной части дворца, и здесь у воды, рядом с товарным лодочным причалом, у раба в арабской чалме было дело. Птица сидела в своей клети молча, не курлыкала, потому что рядом не было голубки или хотя бы другого почтового голубя. Раб извлек из складок чалмы записку, укрепил ее на лапке птицы и выпустил голубя.

2

Авось проснулся на рассвете, стуча зубами от холода. До восхода солнца еще оставалось время, и сырость реки пронзила его до костей. Голову словно сжало обручем от бочки. Авось поморщился, изумленно оглядываясь по сторонам. Купцов не было. Лагерь снялся второпях, даже не затоптали костер, вон еще тлеют угли… Купцы явно бежали. Словно какой-то враг на них напал ночью. С другой стороны, враг бы Авося не пощадил…

– Не заплатили! – это было первое, что проговорил Авось, с трудом разлепив сухие губы. – Сбежали!

Юноша поежился. Потом вздрогнул, словно о чем-то вспомнив, и быстро ощупал предплечье. Браслет был на месте. Успокаиваясь, Авось встряхнул головой – все это были какие-то странные сны. Ничего у него не похищали, и… Все проще – купцы просто решили на нем поберечь свои денежки. Да, честно говоря, Авось уже почти и не помнил этих ночных кошмаров.

Юноша нашел в траве забытый в спешке тонкий плащ, что спасал от хазарской жары, – знатная вещица, из дорогих расшитых тканей. Плащ-то был Карифы, но теперь Авось в качестве трофея оставит накидку себе. Тем более что до восхода солнца в нее можно закутаться, укрываясь от веющей от реки сырости. А до Итиля остался всего дневной переход. Авось ничего просто так не спустит, он получит с купцов свои денежки.

– Ну, Карифа, ты об этом пожалеешь, – решительно проговорил юноша и двинулся вниз по течению реки.

* * *

Голубь покинул остров, пересек реку и уже совсем скоро оказался в своей голубятне в тесной торговой части города. Там весточку приняли, и вот уже другая птица полетела сквозь ночь, пересекая гораздо большие пространства. И еще одна птица была выпущена из окраинной голубятни. Любой бы предположил, что здесь живет всякий опасный сброд. Хотя каждая из выпущенных птиц стоила целое состояние. И совсем скоро оба адресата получат свои весточки.

3

В тех местах, где река Танаис впадает в Греческое море, на пересечении древних дорог, оставленных когда-то сарматами, в пространстве плоских каменных мегалитов находилось нечто гораздо более древнее, чем сарматы. Боевые галеры эллинов, которые заносило сюда еще со времен Троянских войн, спешили поскорее покинуть эти места. Те из греческих моряков, которым, подобно Улиссу, удалось вернуться домой, привозили с собой странные и порой жутковатые легенды. Нет, речь шла не о кровожадных лестригонах: великаны-людоеды, по слухам, обитали когда-то западнее, на изрезанных скалистых берегах благословенной Каффы. Сообщения же из этих мест были намного более загадочными и намного более темными. Намекали на то, что здесь, возможно, была обитель Морфеуса, стирающего грани между мирами, между сном и явью, да так, что отличить одно от другого становилось невозможным. Намекали о многих заблудившихся в этих лабиринтах, о многих даже не догадывающихся, что с ними произошло. И хотя история хитроумного царя Итаки, известная почти любому жителю просвещенного Константинополиса, ничего не говорила степнякам и кочевникам, те также предпочитали обходить стороной этот перекресток древних дорог. И уж конечно никому из странников не пришло бы в голову остановиться здесь на ночь.

И именно здесь, посреди плоских каменных мегалитов, встал полевым лагерем двор хазарской принцессы Атех.

* * *

Шесть чашечек с разными сортами соли стояли в остриях начертанной на земле звезды, в центре которой лежала принцесса Атех. Никто не посмел последовать сюда за ней, даже жрецы-толкователи снов придут позже, и у каждого на лице, как в изысканном кушанье, смешаются страх и благоговейный трепет. Они придут, когда – и если – принцессе удастся, пусть и на короткое время, установить здесь древний закон хазар. Когда и если. Уже очень многих кандидаток, предварительно выбрав их из еще большего числа подходящих девушек-девственниц, жрецы присылали сюда, и почти всех их ждала неминуемая смерть. Страшная, долгая и мучительная. Так продолжалось от начала первых хазар. И только те девушки, что в редчайших случаях возвращались, становились великими жрицами. Они возвращались измененными, жизнь и смерть больше не властвовали над ними, как над обычными людьми, и секта ловцов снов обретала своего нового верховного толкователя. Перед ними склоняли свои головы жрецы, потому что теперь они были равными самому кагану. Да только жрецы, хранившие древний закон, знали, что эти удивительные девушки были больше чем каган. Гораздо больше. И что бы там ни считали мудрые шады, бесстрашные военачальники, повелевающие всадниками, и хитроумные вельможи, живое божество – каган – был всего лишь частью древнего закона, а вернувшиеся из каменных мегалитов живыми становились Матерью и Невестой всех хазар. Воплощением извечно пребывающей, священной сущности, что, оставаясь неизменной лишь как костюм, раз за разом меняет свою личину.

Поначалу в удачный исход миссии принцессы Атех верил мало кто из священнослужителей. Уж слишком она была не похожа на своих предшественниц. Нет, красотой она затмевала всех их, но все же на ее теле, лице и волосах совсем не читалась заключенная в ней тайна. К тому же ее мать, принцесса Корум, была главой секты ловцов снов, а еще ни разу прежде священная сущность не передавалась от одной женщины к другой по наследству. Но принцесса вернулась отсюда живой, и жрецы посыпали свои ступни священной солью и склонили перед ней головы.

Принцесса Атех чуть скосила взгляд – огоньки в каждой чашечке с солью все еще горели ровно. Когда-то чашечек было семь, по числу сортов соли, но одну из них уже забрал себе в уплату обитающий здесь демон. Это была соль смерти.

Вряд ли теперь принцессе было страшно. Она уже во второй раз лежала внутри звезды, начертанной посреди каменных мегалитов, и больше ей не было нужды прибегать к каким-либо хитроумным уловкам. У ее матери, принцессы Корум, хозяин этого места в свое время сразу же затребовал соль любви. Это было очень опасно. Хоть демон и не обладал видимым в этом мире телом, – лишь переливы воздуха порой обозначали его присутствие, – он не был бесплотен. Для юных девственниц, на которых набрасывался вечно голодный, полный похоти и ненависти демон, это почти всегда означало гибель. И чем сильнее сопротивлялись несчастные, тем больше распалялось живущее здесь существо.

– Наверное, его можно было остановить, – говорила дочери принцесса Корум. – Для этого надо бросить в него другой сорт соли. Но если демона охватывало яростное бешенство, уже ничто не помогало, он останавливался, лишь когда все было кончено.

– Это я увидела в его памяти, когда он овладел мною, – говорила мать принцессы Атех. – Недоумение, когда он, словно очнувшись, обнаруживал себя над распластанными телами тех девушек, которых убили до меня на этом самом месте его смертельные любовные прикосновения. Не сожаление, а лишь замешательство. И вечный вздох разочарования, с которым он отсюда уходил. Длинный, как усталое время, вздох разочарования за голод, который невозможно утолить. За глупую тишину, пришедшую на смену так и не познанной тайне вновь оборванной жизни. За неутоленную зависть к живым.

– Но я увидела в его памяти больше, – говорила дочери принцесса Корум, – и смогла победить демона. Точнее – прогнать его, позволить измениться. Вот для чего и ты пойдешь туда – победить или умереть.

– Сортов соли семь, – говорила мать принцессы Атех. – Солью жизни следовало умастить яства. Солью песен – вино. Соль процветания посыпать на золотые монеты, разбросанные щедрой рукой. А солью загадок потереть свое чело. Соль любви стоит, не усердствуя, посыпать на волосы, что растут над чреслами, и левую грудь – там, где сердце. Солью ненависти – ту же левую грудь и место чуть пониже солнечного сплетения, где живет темная пустота. И в соль смерти обмакнуть ступни. Лучше всего, если демон захочет начать с соли жизни: захочет яств, песен, вина или загадок. Загадки бы стали самым большим твоим везением. Он все равно бросится на тебя, чтобы овладеть или убить, потому что ты принесла с собой соль любви и соль ненависти. Эти две соли неотделимы друг от друга. Они, к примеру, делают каждую войну, что ведут хазары, священной. Так же неотделимы соль жизни и соль смерти.

– Демон все равно бросится на тебя, – говорила дочери принцесса Корум, – но к тому времени он уж начнет уставать, несколько выдохнется. И тогда его можно остановить, бросив в него другой сорт соли. И вот что я еще поняла: для него все они, разные сорта соли, одинаковы, но не для нас. Это и делает нас уязвимыми.

– И тогда я увидела в его памяти кое-что, – говорила мать принцессы Атех, – я увидела его подлинное вожделение. То, что должна увидеть ты. Я не могу рассказать тебе об этом, так как, желая тебе помочь, я лишь погублю тебя. Но я вправе рассказать тебе, как мне удалось выжить.

– Он сразу накинулся на меня, – говорила дочери принцесса Корум. – Я не знаю, нужно ли демону дышать, как живым людям, но я слышала его частое неровное дыхание насильника, чья похоть и ненависть немедленно вошли в меня непереносимой обжигающей болью. Я уже подумала, что мне конец, демон уловил это, казалось, он только этого и ждал. Мое отчаяние не столько даже обрадовало демона, сколько позволило его грубому сладострастию впасть в ненасытное яростное бешенство. Но в тот короткий миг, когда он начал терять над собой контроль, мне удалось опустить свой взор в бездонный и темный колодец его памяти. И я увидела…

Теперь мной руководило то, что издревле заставляет все живое сохранять свою жизнь. Там, в темной глубине, я увидела того, с кем могу померяться силами.

Я засмеялась, низко, грубо и хрипло. И изо всех сил прижала демона к себе, к своей груди. То, столь же грубое, как мой смех, невидимое существо, чья беспощадная плоть сейчас неистово двигалась в моих чреслах. И подалась к нему низом живота. Короткий миг восхищения демона тут же сменился изумлением. Но он продолжил.

«Давай!» – прошептала я, представив, что говорю это на ухо своему лучшему любовнику, которого у меня еще не было. И крепче сжала демона, обхватив незримое тело ногами.

«Я ведь тоже могу получить в этой смертельной боли наслаждение», – послала я ему мысль и не знаю, была ли она правдой.

И тут поняла, что мне есть что предложить в ответ на его неистовство.

«Давай! Ну, что же ты… Сильнее!»

Демон остановился в замешательстве. Но я все еще слышала его неровное дыхание.

«Ну?! Что же ты?..»

Демон совершил еще несколько движений. И снова остановился.

«Почему прекратил? Еще… Я хочу еще!»

Демон чуть ослабил хватку. Он ожидал чего угодно, только не такого.

«Ну, что же ты, слабак… И это все, на что ты способен?! Я хочу еще!»

Демон отпрянул. И тогда я кинулась на него, обхватив руками и ногами. Я – принцесса Корум.

«Еще!»

Демон попытался высвободиться. Но мои израненные чресла не отпускали его.

«Еще! Хочу еще твоей сладкой мерзости! – орала я. – Ну, возьми меня! Насыть меня! Слабак».

Демон стал вырываться из моих объятий. Он был намного сильнее меня, но его безграничная похоть все еще удерживала его на мне. И это начало расщеплять, рушить демона.

«Еще! Ты сопливый, ни на что не годный мальчик!»

Теперь уже я командовала. Превозмогая боль, я заставляла демона трудиться.

«Еще!»

Демон вырывался.

«Еще! Ну, возьми меня! Сильнее! Хочу еще твоей сладенькой мерзости!»

И тогда демон завизжал. Я впервые услышала его голос. Может быть, не обычными ушами, а теми, что повернуты внутрь меня. Но я услышала. А демон вырвался и, поскуливая, как бродячая раненая собака, отполз в сторону. Я поднялась на своем ложе внутри звезды. Все мое тело болело. Боль была непереносимой, но об этом я узнаю позже. Как и позже будут слезы, столько, что можно было напоить всех страждущих и отравить всех, кто в этот момент причиняет боль. А тогда я лишь тряхнула волосами и засмеялась. Смех мой испугал не только демона, он испугал меня.

– Что возьмешь себе в уплату, демон? Какую соль? – сказала я. Демон все еще поскуливал. – Я, принцесса Корум, повелеваю тебе отвечать.

И тогда он начал меняться. И это все, что я могу тебе рассказать.

* * *

Принцесса Атех снова скосила взгляд – огоньки горели ровно.

Принцесса Атех запомнила рассказ своей матери. И она поклялась себе, что никогда демону каменных мегалитов не быть ее первым любовником. И когда ей пришла пора прийти сюда, принцесса Атех принесла с собой историю своей матери. На это у нее ушло все ее мастерство. Она рисовала. И впустила эту историю внутрь себя. Она нарисовала себе лицо своей матери, принцессы Корум. И когда демон набросился на нее, также затребовав соль любви, она стала ею. Она стала своей матерью. И демон в ужасе завизжал. Отпрянул, сжавшись в комок внутри каменных мегалитов. Принцесса Атех еще не ведала любви. Но с тех пор все ее любовники становились как бы любовниками ее матери. Ей она передавала все их любовные прикосновения, себе не оставляя ничего.

А в тот первый раз принцесса поднялась внутри звезды. Она чувствовала страх демона. А потом в переливах воздуха прошелестело какое-то движение. И принцесса Атех услышала внутри себя, теми же ушами, о которых ей говорила мать, голос демона.

– Ты ведь не та? – услышала принцесса Атех. И внутри этого голоса, словно внутри яйца, с которого снимали шелуху, она уловила какую-то странную готовность, чувство, которому еще только позволят стать надеждой.

– Этого тебе не дано знать, – ответила принцесса Атех. И тут же бросила в демона солью загадок. Перемена оказалась мгновенной. Принцесса Атех видела, как в переливах воздуха заискрилась соль, и уловила настороженное любопытство. Страх этого существа почти прошел, теперь оно ждало. И все больше открывалось.

– Слушай и отгадывай, – произнесла принцесса Атех.

Теперь в любопытстве промелькнула жадность, и принцесса поняла, что ей следует поспешить. Она загадала свою загадку:

– Я ношу ее в себе с рождения, и так всю жизнь. Она созревает во мне, как мое дитя. Когда она родится, ее уже не будет.

Волна шелеста тихим ветерком прошлась по мегалитам. Демон оценивал загадку принцессы Атех, пробовал ее на вкус.

– Это хорошая загадка, – наконец услышала принцесса Атех. – Это смерть. Ты носишь ее в себе, свою созревающую смерть.

В голосе демона сквозило одобрение. Но не только. В нем была теперь открытая надежда, и это существо менялось.

«Так вот чего ты вожделеешь на самом деле, – поняла принцесса Атех. И тут же почувствовала ответную эмоцию, которую невозможно было спутать. Тихая благодарность теплилась в ней. – Ты хочешь освобождения…»

– Да, это так, – прошелестело ветерком. – Ты дашь мне его?

В голосе демона надежда, хрупкая и ранимая, однако вот-вот готовая взорваться радостным колоритом, звонким, как восторг ребенка. Демон действительно жаждал освобождения. Возможности, пусть и на короткое время, выбраться из темного поля разрывающих его страстей.

– Кто ты? – спросила принцесса Атех. – Кто ты на самом деле? Кто ты, несчастный?

И тут же поняла. Так же, как и ее матери, ее удалось опуститься в сокровенную глубину этого существа и мгновенно увидеть его подлинную природу.

– Ты оракул сна, – тихо произнесла принцесса Атех. – На самом деле ты и есть оракул сна. К которому я искала дорогу, полагая тебя лишь препятствием.

– Приказывай, – восторженно выдохнул демон. – Я отвечу на твои вопросы.

Но принцесса Атех знала ритуал. Все было очень хрупко, и все можно было разрушить.

– Какую соль ты заберешь в уплату первой? – спросила она.

– Соль Смерти.

Это стало неожиданностью. Обычно толковательницы снов умирали своей смертью и прежде, чем демон потребует у них эту соль. Возможно, тому виной ее загадка…

– Что это значит? – спросила принцесса Атех. – Что я обречена на вечную жизнь?

Теперь ветерок, прошедший по мегалитам, стал холодным.

– Нет, – последовал ответ. – Это значит, что ты не уйдешь из этого мира, пока не вернешь мне всю соль.

– Как я верну тебе все? – изумилась девушка. – Ведь должна же я оставить что-то другим?

Принцесса Атех не сразу поняла, какую эмоцию она уловила в ответе. Но впервые бережная и неотвратимая рука судьбы коснулась ее сердца. Видимо, в эти мгновения менялся не только демон.

– Тебе больше не нужен гребень принцессы Корум, – услышала она. – Время хазар заканчивается. Тебе придется укрыть их своими волосами.

– Гребень моей матери? – не поняла принцесса Атех. – Но ведь именно в нем сила древнего закона. Толковательницы снов… всегда…

Принцесса замолчала. И снова холодный ветерок прошелся по каменным мегалитам.

– Ты будешь последней, – промолвил оракул. – На тебе род Ловцов Снов, что пришли раньше первых хазар, закончится.

4

Уже во второй раз принцесса Атех лежала внутри звезды, начертанной посреди каменных мегалитов. Много зим и весен прошло с того первого разговора, но принцесса не спешила вернуться сюда. Все сны, приходящие к ней, она научилась толковать сама и обходилась без помощи оракула. Она научилась путешествовать по снам других людей, живших давно, или тех, что еще не родились, и берегла священную соль. Пока у нее не появились к оракулу вопросы. Лунному взору принцессы открылись странные, затемненные и пугающие сны грядущего, и уже близились сроки, но оракул пока молчал.

* * *

Принцесса Атех опять обвела чашечки со священной солью быстрым взглядом. Огоньки все еще горели, не колеблясь, словно воздух здесь застыл. Тот первый, по-настоящему напугавший ее сон касался ее матери, принцессы Корум. Точнее, ее гребня, о котором говорил оракул, а еще точнее – другого гребня. Принцесса Атех кое-что принесла из этого сна. Не только испуг, знания или предостережения, не только видения, которые можно толковать. Это была вещь, предмет.

Принцесса никогда прежде не слышала, что из снов можно забирать и приносить с собой вещи. Или терять их. Но вышло именно так.

В этом сне она ехала верхом на своей кобылице Имар по полю, усеянному шипящими змеями. Принцесса Атех решила, что ощущение кошмара, которое вот-вот раздавит ее, связано с ними, с кишащими на земле скользкими гадами. Она кинула в них соль ненависти, и змейки застыли, став золотыми. Но то страшное, что присутствовало во сне, от этого вовсе не исчезло. И тут принцесса Атех поняла, что вовсе не шипения змей стоило ей опасаться больше всего. Совсем другого. Перестука конских копыт, который вовсе не совпадал с легкой рысью ее кобылицы. Имар неслась по полю плавно и бесшумно, словно летела, а этот нарастающий конский топот был нарочито медленным, ритмичным и неумолимым. Кто-то приближался. Кто-то, от встречи с кем уклониться не дано. Принцесса осмотрелась: и хоть конский топот звучал все громче, второго всадника она здесь не приметила. Зато увидела другое. Прямо перед ней стояла фигура, укрытая с головой наброшенной сверху широкой белой простыней. На уровне груди с внутренней стороны простыни, выпячивая ее, что-то двигалось, словно кто-то водил с изнанки тупым предметом, совершая плавные круговые движения справа налево. Перед ней стояла ее мать, принцесса Атех знала это.

– Мама?! Почему? Зачем ты так? – проговорила принцесса голосом ее детства.

Это медленное круговое движение продолжалось, и конский топот все нарастал.

– Мама! – потребовала принцесса голосом ее младенчества.

Тупой предмет с изнанки простыни приостановился.

– Тебе больше не понадобится гребень принцессы Корум, – печально ответила ее мать. Принцесса Атех потянулась к своим волосам: действительно, гребня в них не было. Но ведь это всего лишь сон!

– Ты влюблена, – сказала дочери принцесса Корум. – Роковая любовь…

Это не было правдой. Принцесса Атех знала это. И хоть в ее жизни уже были мужчины, никого из них она не любила. Это было неправдой или ошибкой. Принцесса Атех даже начала успокаиваться, полагая, что из этого сна она не извлечет крупицы своей судьбы.

– Ты влюблена, – подтвердила ей мать. – Просто еще не знаешь об этом. Но будь осторожна: соль любви и соль ненависти составляют соль смерти.

И эти слова еще не оборвались, когда на простыне в том месте, где нечто двигалось с изнанки, стало проступать кровавое пятно.

– Скорее! Возьми его! – попросила дочь принцесса Корум.

Ткань простыни начала расходиться, словно обнажая рану в живой плоти. В следующее мгновение, подчиняясь неведомой воле (но вовсе не услышанной просьбе), принцесса погрузила руку в тело своей матери. А конский топот теперь звучал оглушительно и совсем рядом, как удары собственного сердца.

– Возьми скорее! – теперь уже взмолилась мать принцессы Атех. – Он поможет узнать твоего суженого.

Принцесса, ощущая, как каждую ее клеточку пропитал кошмар, погрузила руку в живую плоть и, наткнувшись на что-то твердое, потянула на себя.

– Надевай! – Теперь голос матери звучал победно, но принцесса не поняла, чего в нем было больше, успокоенности или злорадства. – Он поможет отвести топот коня, вестника любви и вестника смерти.

Принцесса Атех поняла, что за предмет у нее в руках и почему она должна его надеть. Она так и поступила. И стала оборачиваться, чтобы различить черного всадника. И… проснулась.

Но этот предмет не пропал. Это был гребень, украшенный девятью золотыми змейками. Точно такими, какие остались на поле, когда принцесса бросила в них соль ненависти. Именно его вместо утерянного гребня своей матери вынесла из сна принцесса Атех. Именно этот гребень был сейчас в ее волосах, когда она лежала внутри звезды, начертанной посреди каменных мегалитов.

Принцесса снова скосила глаза. Воздух пришел в движение. Струйки пламени, словно перебитые пополам, согнулись в одну строну. Оракул (или демон) появился.

5

Принцесса Атех возвращалась от места, где появлялся оракул сна. Она не позвала сюда жрецов. Она никому ничего не расскажет. Ей надо будет подумать. И принять очень важные решения. И она должна будет сделать это сама.

Принцесса говорила с оракулом долго, рассказала ему обо всех снах, что приходят к ней в последнее время. Там, в сокровенном ее снов, она почувствовала на вкус какую-то удивительную ускользающую тайну и почти поняла ее. Тогда она спросила оракула о словах своей матери о соли любви и соли ненависти. И в чем меж ними разница. Принцесса ждала – тайна вот-вот откроется ей, потому что она всегда лежала на поверхности, была перед ней, но оракул лишь ответил:

– Разница? Ни в чем и во всем. Они проходят один и тот же путь, только с разных концов.

– Но… ведь это неправда, что я влюблена, – забыв о смущении, возразила принцесса. – Я бы знала об этом.

И снова легкий ветерок прошелестел по каменным мегалитам.

– Из вещества снов наши сердца выносят сны о любви, – сказал ей оракул голосом ее матери. – Осталось лишь дождаться встречи.

– Но как? – теперь уже воскликнула принцесса.

– Твой гнев не остановит вестника, – сказал оракул. – Он уже близок – черный всадник, выходец из ночи. Но будь осторожна, принцесса Атех. Твой выбор будет очень страшен. Не ошибись.

* * *

Принцесса вернулась в свой шатер, объявив, что до появления первой звезды не желает никого видеть. А ближе к полуночи ее внимание привлек знакомый звук. Это был топот коня, о котором говорил оракул.

В секретный проем принцесса Атех посмотрела, кто прибыл. Она знала этого человека в черной накидке и в черном капюшоне, скрывающем лицо. Знала очень хорошо. В седле своего скакуна он мог привезти любые новости, касающиеся хазарского каганата. Но только он не мог быть вестником любви.

6

Двор принцессы встал полевым лагерем недалеко от того места, где появлялся оракул, и напротив шатра принцессы Атех, украшенного теми же замысловатыми рисунками, что и ее одежды, разбил свой шатер Рас-Тархан, командующий гвардией всадников, знаменитой и, быть может, лучшей в мире арабской конницей. Помимо дел, связанных с толкователями снов, у славного Рас-Тархана были здесь и свои интересы: стоило разобраться в хитроумной интриге, что сплелась между базилевсом, жителями прекрасной Каффы и степняками, которых греки почитали за варваров. Впрочем, греки почитали за таковых каждого, кто не молился их распятому богу.

* * *

Человек в черной накидке спрыгнул с коня, поручив его заботам десятника, и быстро прошел мимо грозного вида молчаливых воинов в черных чалмах, охраняющих вход в шатер принцессы Атех. Гвардейцы отдали ему честь, – впрочем, он не обратил на них никакого внимания. Оказавшись в пространстве шатра, человек в черной накидке вовсе не склонился смиренно. Напротив, он, горделиво расправив плечи, быстро направился к принцессе, не тратя времени на учтивые приветствия. Дерзость вошедшего уже давно раздражала двор, но не принцессу – никто лучше этого человека не мог справиться с тайными делами.

Передавая свиток, он, конечно, быстро, учтиво и грациозно поклонился принцессе, да так и замер в ожидании. Принцесса принялась читать послание. И хоть большая часть лица принцессы, прозванной за красоту «вечерней зарей хазарского народа», была укрыта вуалью, того, что осталось открытым, оказалось достаточно, чтобы увидеть, как она побледнела.

* * *

Уже через несколько минут принцесса Атех вошла в шатер славного Рас-Тархана. Человек в черной накидке почтительно следовал за ней.

– Беда, – проговорила принцесса, протягивая свиток Рас-Тархану. – Надо срочно возвращаться.

Глава конной гвардии быстро ознакомился с содержанием послания. Лицо Рас-Тархана застыло.

– Мы можем не успеть, – с тревогой ответил он.

– Пошла еще одна весть. – Принцесса указала на пришедшего с ней человека в черной накидке, и тот вежливо поклонился. – До нашего возвращения о кагане позаботятся.

Шад никогда не нравился Рас-Тархану, и не стоило оставлять с ним молодого кагана. Но в этот приближающийся праздник… Была проблема: в том, что собирался сделать шад, не было ничего противозаконного. Светский правитель хазар оставался в своем праве, своем древнем праве. И вот принцесса говорит, что до их возвращения о кагане позаботятся.

– Кто? – быстро спросил Рас-Тархан, бросая на принцессу проницательный взгляд.

– Друг, – спокойно ответила принцесса.

Глава 8. Клич Скёльдунгов

Странствующие богомольцы – греческая машина – костры унгров – тот, кого ты ищешь, – божественный каган – странности со слухом – пробуждение пьяного викинга – Скёльдунги – как работают Камни Судьбы – драккар

1

Примерно в тот же момент, когда принцесса Атех получила весточку от своего человека, в Итиль с северо-запада пешим путем вошла небольшая группа странствующих богомольцев. На нищих проповедников никто не обратил внимания: иудейский Яхве, Магомед и распятый Бог христиан мирно уживались в хазарской столице с магами и чародеями, с огнепоклонниками и иранским Богом птиц Семургом, с непознаваемым Тэнгри, что гонит орды всадников по степи, ну и, конечно, с ловцами снов, главным тайным культом, ибо из вещества снов пробудилось все сущее и в него канет на закате времен. Нищие богомольцы бережно вели под руки слепца с черной повязкой на глазах. Трудно было определить его возраст, но, скорее всего, он был старцем, и его древние кости мерзли, невзирая на приближающуюся итильскую жару и длинные лохмотья, свисающие до пят. Шумная торговая хазарская столица готовилась к новому дню: купцы расставляли свои лавки с диковинными товарами, разносчики еды наперебой предлагали аппетитные лепешки, факиры пускали языки огня, игроки и гадалки завлекали доверчивых прохожих, холеный, полноватый и чуть женственный хазарский вельможа приценивался на рынке рабов к живому товару, а на левом берегу орда унгров все прибывала. Люди порой с тревогой поглядывали в их сторону, на пыль, поднимаемую низкорослыми конями, но потом возвращались к своим делам. Торговых лодок у причала по-прежнему было полно, лишь несколько купцов испугались унгров, а у кого, как не у них, чутье, нюх на подобные дела – купцы разбежались бы первыми.

* * *

– Гуляй-город! – снова повторил Авось, но теперь с нотками искреннего почтения. Он стоял в толпе зевак и, раскрыв рот, взирал на выставленный на продажу невиданный механизм.

– Метательное орудие, – прошептал в толпе кто-то, – каменьями стену рушит.

Рядом с хитроумной машиной, важно уперев руки в бока, стоял похожий на Карифу человек, видимо, хозяин товара. Но Авось на миг даже забыл о Карифе.

– Скажи, почтеннейший, – восхищенно обратился он к купцу, хозяину товара, – это откуда ж такое диво?

Тот окинул юношу высокомерным взглядом, но потом, сообразив, что лишних разговоров не бывает, и, скорее, для толпы собравшихся, возвестил:

– От греков! Из самого Византия!

– И как же она?.. – начал догадываться Авось, разглядывая огромные обтесанные каменные ядра. – Неужто камнями?

– Видишь там, вдали, бурелом на берегу? – еще более надменно усмехнулся купец, а толпа зевак теперь благоговейно умолкла; зрелище явно удавалось. Авось кивнул: вдали на берегу реки он действительно видел островок бурелома с пригнутыми деревьями; в некоторых из них юноша признал березы, как и в лесах его родины. До островка бурелома было более чем прилично – два, а то и три полета стрелы…

– Это катапульта, – продолжал купец, – метнет туда самый большой камень, стоит мне лишь выбить клин из рычага.

Восхищенный ропот прошел по толпе зевак.

– Хитро, – пробормотал Авось.

А купец, явно довольный произведенным эффектом, веско добавил:

– Для самого славного Рас-Тархана везли!

– Смотри, как бы твое диво унграм не досталось, – громко прошипел человек, закутанный в черный плащ.

Лица его не было видно из-за низко надвинутого капюшона, лишь на искривившиеся губы не падала тень. Надменный купец мгновенно помрачнел: ядовитые слова, видимо, достигли цели.

– А где они, унгры-то? – простодушно поинтересовался Авось.

– Да вон! – указали ему на далекие шатры орды и густые полосы пыли. – Их с каждым днем все больше.

– Вчера ночью огни их костров ушли за горизонт, – поддакнул человек в черном капюшоне.

В толпе согласно закивали. Хозяин катапульты посмотрел на свои пальцы, так же, как у Карифы, усыпанные перстнями, и вдруг тряхнул головой, словно сбрасывая с себя какой-то морок:

– Унгры – забота великого шада и божественного кагана! – Глаза купца хитро заблестели. – А славный Рас-Тархан – их верный меч. Иль ты не согласен?

– Ат-е-е-х, – прошелся выдох по толпе, – еще и принцесса Атех!

Человек в черном капюшоне поспешил скрыться в рыночной толчее, и темное облачко страха, чуть было не заворожившее собравшихся, развеялось.

Вернулись звуки шумных и суетливых торгов.

– Камни Судьбы! – зазывно прокричал соседний торговец. – Из пещер Дербента, из цитадели Нарын-калы!

Авось увидел здоровущие корзины с обтесанными булыжниками размером с кулак взрослого человека. На каждом были выбиты незнакомые Авосю руны. Юноша подивился очередному чуду, а скорее желанию людей платить за камни, каких полно на любой дороге. Но его внимание уже привлек громкий смех. Прямо на подходе к главной торговой площади, уткнувшись головой в пыль, кто-то лежал. Кто-то огромный, как гора. Авосю никогда не доводилось прежде видеть такого большого человека. Поистине, гуляй-город! Юноша тут же понял: гигант был самым настоящим варягом, причем, что удивительно, при оружии и в боевой кольчуге. Также очевидным оказалось второе: огромный варяг мертвецки пьян. Авось вспомнил позапрошлую ночь и сглотнул. Вокруг лежащего столпились мальчишки: так же как и взрослые, они покатывались с хохоту, потому что прямо на варяга-гуляку, подняв заднюю лапу, справлял малую нужду облезлый дворовый пес. Причем одного раза ему оказалось недостаточно, и теперь, к восторгу собравшихся, пес прицеливался прямо на лицо спящего.

– А ну, пошел отсюда! – пожалел викинга Авось. Юноша даже попытался оттащить эту богатырскую спящую красавицу с дороги, но варяг внезапно проснулся, явно не понимая, где находится, и уставился на Авося. Его мутный взор заволокло мечтательной пеленой:

– О, моя Брунгильда! – сладко замурлыкал он, пытаясь заключить юношу в объятья.

– Какая я тебе!.. – отбился Авось, а толпа уже визжала от восторга. И бедный Авось, вдруг покраснев, отошел в сторону.

– У тебя доброе сердце, – проворковала гадалка, внезапно появившись у него за спиной. – Хочешь, расскажу тебе твою судьбу?

– Нет-нет, – замотал головой Авось. – Хватит уже.

Но гадалка уже крепко ухватила его за руку, и вдруг зазывное рыночное выражение слетело с ее лица, а большие черные глаза на миг застыли.

– Денег не надо, – прошептала она, внимательно посмотрев на юношу. – Человек, которого ты ищешь, ждет тебя за углом…

– Ага, спасибо, – бросил ей Авось. Он вырвался и двинулся в направлении указанного угла. Юноша искал Карифу, собираясь многое сказать ему, причем подобрал некоторые очень сильные выражения. Но все же его веселила бодрая хазарская столица, хотя уже очень скоро он увидит совсем другое лицо полуденного Юга. Авось завернул за богатый купеческий шатер и вместо Карифы прямо с ходу налетел на слепого богомольца с черной повязкой на глазах.

– Ой, простите, – смутился Авось.

– Ничего, ступай с миром! – сказал ему поводырь слепца, а старец невидяще повернул к нему голову.

Авось двинулся своей дорогой и недовольно проворчал:

– Эти гадалки – что волхвы: брешут одно! Кого ты ищешь… – И вдруг веско добавил: – Ну, держись, Карифа!

А купец Карифа и без того пребывал в подавленном расположении духа. Еще с утра к нему подошли и шепнули на ухо, что тайный товар должен быть тут же, на торгах. Верный Рагежа уже прикатил воз, закрытый грубой пыльной тканью. И еще этот юнец с манящим браслетом, он теперь явно найдет его…

– О, Боги, Боги, – простонал Карифа. Он не знал, какой из двух означенных фактов угнетал его больше.

2

Шад был смертельно бледен, хотя этот ненавистный ему ветер с Каспийского моря придет только к вечеру. Только к вечеру, когда все уже будет закончено. Шад стоял на своем балконе и ждал.

Шаги, перестук жреческих башмаков о мраморный пол с богатой мозаикой. Шад обернулся. Жрецы вошли. Они были исполнены достоинства и напуганы одновременно. Шад знал, что это такое. Его щека дернулась, и он то ли облизнулся, то ли ухмыльнулся и стал, наверное, еще бледнее.

– Ну, что? – вопросил правитель.

Жрецы торжественно (или испуганно?) склонили головы. Среди них был человек в черном капюшоне, что пугал унграми толпу на торгах.

– Народ ропщет, – тихо ответил он. – Хотя пока все спокойно.

Шад сглотнул. Потом резко вздохнул, как от спазма внезапного удушья.

– А как божественный каган? – прошептал он.

– Ему снова дали дурманящий отвар, – последовал спокойный ответ человека в черном капюшоне.

3

– Ах, вот где ты, змей! – усмехнулся Авось и двинулся прямо к Карифе. Тот стоял у своего торгового ряда, пристально смотрел на юношу, и плечи его совсем поникли. Авось нашел своего «человека».

– Решил сбежать, не заплатив? – громко поинтересовался Авось.

– Простите, господин! – залепетал Карифа, суетливо кланяясь. – Это было так быстро и… страшно… мы…

– Ты чего тут? – Авось явно был сбит с толку таким странным поведением. – Чего рассказываешь?

– Простите, господин, я никогда бы… напугался… очень страшно…

«Вот хитрая лиса, – подумал Авось. – Притворяется. Юлит. Делает вид, что не узнает, принимает за другого».

– Белены объелся, да, Карифа? – спросил Авось.

– Я… какой-такой белены? – пролепетал Карифа. Казалось, он вот-вот грохнется в обморок. Самое удивительное, что стоявший за ним Рагежа и тот, второй, вроде бы мусульманин, тоже были напуганы – что они тут за представление перед ним устроили?

– С тебя три дирхама серебром, – твердо сказал Авось.

Карифа захлопал губами, как рыба, выброшенная на берег. Ему показалось, что он ослышался. Не могут неприятности так быстро закончиться. Окружающие купцы притихли – о таких мелких суммах тут никто не говорит. Не принято. А тем более, не устраивают скандал. Однако поведение Карифы, богатейшего из них… Купцы были явно заинтригованы.

– Так господин просто хочет получить долг? – проблеял Карифа, будто ему только что позволили поднять голову с плахи, но, вполне возможно, пошутили, и сейчас великодушие палача закончится.

– Плати! – Авось поднял три растопыренных пальца. – Серебром!

Карифа тупо уставился на его руку. Да нет, этот юноша явно издевается над ним.

– Сколько дирхамов? – пропищал Карифа. Он был готов заплатить и тридцать, и триста…

– Так ты смеешься надо мной! – воскликнул Авось. Горькая досада поднялась в нем – они все выставляют его на посмешище, выставляют его дураком. Ну, тогда он хоть отделает этого самодовольного, издевающегося над ним купца, хоть так сохранит достоинство. – Смеешься, Карифа?!

Авось взмахнул рукой. Он даже не ожидал, что его голос может звучать так грозно. Карифа зажмурился – ну вот, великодушие закончено, кладите голову на плаху. Вдруг кто-то перехватил руку Авося. Юноша обернулся. Это был слепой богомолец с черной повязкой, тот самый, на которого он наткнулся у купеческого шатра. Нищий проповедник смиренно улыбался, но рука его оказалась неожиданно крепка для старца.

– Позволительно ли юноше с добрым сердцем, что жалеет пьяных варягов, – насмешливо спросил он, – обижать мирного торговца?

– Пьяных варягов? – обескураженно промолвил Авось и чуть дернул плечом. Ухватившая его рука действительно была как сталь. Авось выдохнул: – Он… Он не заплатил гридню конунга.

Юноша кивнул на Карифу и попытался выпрямиться с прежней важностью, только не был уверен, получилось ли.

– Ах, вот перед нами какая важная птица, – слепец говорил по-прежнему насмешливо, но вполне дружелюбно. – Долги принято возвращать.

Он обернулся к Карифе, а тот снова безмолвно раскрыл и закрыл рот, лишь указывая безвольным пальцем на Авося.

– Три дирхама, я слышал? – спокойно поинтересовался богомолец. – Так заплати.

Карифа закивал и принялся отсчитывать деньги. Его руки дрожали.

– Заплати гридню князя! – улыбнулся слепец, и его крепкая рука скользнула по плечу Авося чуть вверх, туда, где под плащом прятался браслет. Хватка неожиданно ослабла. Авось вздрогнул. И на миг в голове его мелькнуло что-то… пугающее, но странным образом знакомое – прялка, и на ней золотые нити… Он что – перегрелся? А богомолец уже отпустил его. Насмешливое выражение лица нищего проповедника неожиданно сменилось. Он чуть склонил голову к Авосю и непонятно проговорил:

– Такими вещами не стоит шутить.

В этот момент Карифа протянул Авосю деньги. Казалось, он ожидал, что его сейчас ужалит змея.

– Три дирхама, господин, – пролепетал купец.

– Серебром? – завороженно произнес Авось.

Карифа застонал.

– Это все? – серьезно поинтересовался богомолец.

Авось кивнул. Юноше показалось, что он услышал суровые, а быть может, даже осуждающие нотки в его голосе.

И тогда раздался низкий и громкий звук труб. Все расступились и покорно смолкли. Богомольцы тут же куда-то подевались.

Вдали, на главной дороге, ведущей к торговой площади, появилась самая странная процессия из тех, что доводилось видеть Авосю. Впереди острым клином шли, скорее всего, священнослужители в высоких черных капюшонах и накидках, расшитых загадочными символами. Лиц их не было видно за пугающими золотыми масками. Их было семеро, и каждый нес перед собой золотую плошку с солью. За ними следовали бритые наголо рабы в одних ослепительно белых набедренных повязках, которые контрастировали с цветом кожи, покрытой позолотой. Даже блестевшие на солнце черепа и даже веки были покрыты краской, что придавало рабам сходство с ожившими золотыми статуями. На плечах их покоился помост, размером и формой похожий на ладью, в центре которого был сооружен высокий трон.

Все звуки вдруг смолкли, как будто весь бесконечный торг разом замолчал. На троне восседало удивительное создание: совсем еще хрупкий юноша с нарисованными на закрытых веках яркими глазами с пугающе-кошачьей черточкой зрачков. Все лицо его под высоким золотым головным убором с множеством отчеканенных человеческих ликов было усыпано драгоценными камнями, а от семи самых крупных рубинов на щеках тянулись к ушам золотые цепочки.

– Каган, божественный каган, – пронесся вздох над толпой.

И все хазары пали ниц; и даже иностранные купцы преклоняли колено, пока процессия проходила мимо. Авось склонился вместе со всеми.

Новая дорога, по которой двигалась процессия, упиралась в ворота главного святилища хазарской столицы. Вновь раздался низкий звук труб, и ворота древнего храма стали медленно отворяться. Там, в полусумрачной глубине святилища, возвышалось нечто кошмарное: поставленный вертикально золотой саркофаг с точной копией лица молодого кагана был раскрыт так, что можно было различить острые смертоносные стержни внутри него.

– Хыр Ишвар… – раздался над толпой исполненный ужаса и священного трепета ропот.

– Хыр, Хыр, Хыр Ишвар, – теперь уже монотонно, словно вгоняя людей в транс, повторяли шедшие впереди жрецы.

– Хыр, Хыр. – С мучительным стоном губы кагана разомкнулись, и теперь его голос влился в общий лад. – Хыр Ишвар! Хыр, Хыр, Хыр Ишвар!

И тогда Авось вздрогнул. Вопреки общему ладу, повторяющему, как заклятье, страшное слово ритуального жертвоприношения, вопреки гипнотическому мороку, павшему на толпу, он совершенно отчетливо услышал другой голос.

– Шад все же решился на это, – сказал слепой богомолец своему поводырю. А вздрогнул Авось потому, что богомолец говорил шепотом, и было до них достаточно далеко. Но юноша все равно смог разобрать каждое слово, будто голос прозвучал у него в голове. Интересные получались дела: Авось поискал взглядом других пилигримов. Те разбились по двое и встали в толпе вдоль следования процессии.

Вскоре процессия вынужденно чуть притормозила шаг: пьяный варяг так и лежал посреди расчищенной от людей дороги, преграждая путь. От следовавшей за каганом охраны быстро отделились два всадника, обогнали процессию и остановились у спящего викинга, направив на него длинные копья. Слегка толкнули пропойцу остриями, готовые в любой момент пустить оружие в ход.

Авось похолодел. Он снова услышал шепот слепого богомольца, но теперь его голос звучал властно:

– Все. Сейчас!

Богомольцы в длинных лохмотьях почему-то замерли в одинаковых позах. Авось даже не успел удивиться тому, что смог различить это, безошибочно вычислив их в толпе. А пьяный варяг проснулся и тупо уставился на нацеленные на него копья. Помахал перед лицом огромной ручищей и вдруг запел:

За северным ветром Брунгильда жила,

Над морем в камнях ее дом,

Ткала дева берсерку сияющий стяг,

Но думала о другом:

Как бы с любимым меду испить,

Как бы берсерку героя родить.

Всадники растерянно переглянулись.

Пьяница-гуляка замолчал. Его огромные ручищи оказались разведенными в разные стороны, как будто в правой все еще был поднят хмельной кубок. Он с недоумением уставился на собравшихся и, словно разочарованный, что никто не захотел подхватить его легкомысленную песенку, досадливо вздохнул. Затем пьяница, пошатываясь, с трудом поднялся на ноги, икнул и с заискивающей улыбкой поглядел на всадников. Те снова переглянулись. Эта нелепая картина и бестолковая песенка словно развеяли гипнотический морок… Толпа замерла.

А дальше несколько вещей случилось одновременно. Огромный варяг шагнул в сторону, словно уступая процессии дорогу, но вдруг качнулся и молниеносно присел, с неожиданной для такого гиганта ловкостью ухватил нацеленные на него копья и играючи, словно детей, поднял в воздух легких арабских всадников и просто столкнул их одного с другим. В этот же миг со свистящим шепотом в воздух над толпой взвились пращи. Нет, не совсем пращи… Их метнули богомольцы, и веревки, утяжеленные грузами, уже опутали всадников охраны. И в следующий момент они, выбитые из седел, оказались на земле, а над изумленной остолбеневшей толпой раздался боевой клич.

– Йо-хо-о! – зычно прокричал слепой богомолец. – Вперед, Скёльдунги!

Только не богомолец был теперь перед Авосем. Сердце юноши бешено застучало. Он уже видел этого человека прежде. Купцы не раз хвалились охранными грамотами, изображающими его лицо, если смотреть сбоку, а варяги на волоке показывали Авосю вышитые неведомыми и прекрасными девами портреты, где он был как живой. И еще в своих снах юноша видел этого человека, о котором говорят столько разного, гордого и грозного, в блестящих на солнце латах и на белом коне, в окружении дружины, верных гридней. Видел в снах, так похожих на мечты. Но он даже помыслить не мог, что игривый и неверный случай поставит их так близко друг от друга. Потому что пали жалкие лохмотья, как и повязка с глаз, и увидел юноша могучего витязя со сверкающим мечом.

– Князь Олег! – прошептал Авось.

А к пьяному варягу-гиганту уже неслись другие всадники. И тогда он подбросил копья, которые держал почти за острия, поймал их посередине, круговым движением перевернул в руках и метнул в приближающихся всадников. В то же мгновение в воздух взлетели еще цепи с тяжелыми шарами, и богомольцы, по примеру вождя сбросившие жалкие одежды, оказались уже на хазарских конях. Все произошло настолько быстро, что никто не успел прореагировать. Князь Олег был уже на помосте с каганом. Ударом верного меча он сразил нескольких хазарских воинов. Онемевшие от ужаса рабы замерли, но бросить помост с каганом не решались.

– Свенельд! – прокричал Олег. – Коня!

Но Свенельд сам уже несся к своему вождю, держа под уздцы свободного от всадника коня.

И тогда хазарские воины начали наконец действовать. Наперерез процессии сквозь перепуганную толпу сюда неслись всадники с луками. Князь Олег на помосте был для них открытой целью.

– Олег! – заорал Фарлаф Железная Башка, а именно он изображал пьяного варяга. – Лучники!

Именно в этот момент Авось впервые услышал голос своей судьбы. Он, наверное, даже до конца и не понял, что заставило его вмешаться. Наверное, сны, так похожие на мечты. На пути конных лучников стояла большая двухколесная арба, груженная тыквами и арбузами. Авось быстро выкатил ее на дорогу и просто опрокинул, преграждая лошадям путь. Олег увидел это, усмехнулся. И в следующий миг, ухватив кагана, как тряпичную куклу, прыгнул с ним на коня, подведенного Свенельдом. Остальные гридни уже вступили в бой с хазарскими конниками, прикрывая отход Олега и кагана. Фарлаф с разбега прыгнул на хазарского всадника, выбил его из седла и сам оказался на коне. Затем на скаку поднял с земли свой боевой топор и кинулся в гущу сражения.

Шад со знатью в этот момент находился в конце процессии.

– Вперед! Туда! – приказал он своим телохранителям. – Не дайте им уйти!

Большой конный отряд личных телохранителей шада двинулся на выручку хазарским воинам. Второй отряд несся по рыночной площади, перекрывая пути к отступлению.

– Отходим! – прокричал князь Олег. – Фарлаф, уходи! – добавил он специально для берсерка, который вращал топором над головой с такой скоростью, что тот стал похож на взбесившееся мельничное колесо.

Хазарская конница двигалась наперерез гридням Олега. Авось посмотрел на греческое диво: катапульта стояла прямо напротив приближающихся хазарских всадников… И тогда юношу словно осенило.

– Камни Судьбы! – удивленно пролепетал он. – Карифа, давай, помогай!

Авось бросился устанавливать тяжелые корзины с Камнями Судьбы на метатель катапульты.

– Камни судьбы! – с усмешкой процедил юноша, выбив клин, освобождающий метательный рычаг. Механизм пришел в движение. Запущенные с немыслимой силой корзины взмыли в воздух, рассеивая камни по огромной площади. Удар оказался точным: переднего отряда всадников больше не существовало.

Фарлаф воззрился на это с восторгом.

– Хорошая работа! – удивленно похвалил он.

Гридни Олега один за другим проносились мимо катапульты к реке. Авось смотрел на них в растерянности, Карифа – в паническом ужасе. Вот последний варяжский всадник проскакал прочь. Авось понял, что им теперь несдобровать, – от хазар пощады не будет.

Князь Олег остановился.

– Фарлаф, – кивнул он на Авося, – забери его. – А потом добавил: – И купца тоже.

Фарлаф развернул коня и, так же как перед этим кагана, словно тряпичную куклу, подхватил Авося и бросил юношу поперек седла. В следующую секунду та же участь постигла Карифу, только его наездником оказался Свенельд.

Шад видел это. И шад был в бешенстве:

– Перекройте причалы! Ни одна лодка не должна покинуть Итиль!

Группа варяжских всадников двигалась вдоль реки, покидая город. Наперерез им шла хазарская конница, прижимая дружину Олега к берегу Волги. С другой стороны к причалам следовал еще один большой отряд. Вот-вот дружина князя окажется в кольце окружения.

Но сюрпризы этого невероятного дня еще не закончились. Тот самый далекий бурелом у берега реки, – купец, хозяин катапульты, хвалился, что до него долетит каменное ядро… Всадники Олега двигались именно туда. В западню. Неужели князь не видит этого?! Не видит картины, что открылась перекинутому через седло Авосю, – хазары окружали их, и у этого бурелома гридни окажутся уязвимей всего!

– Пора, Фатих! Пора, друг мой! – прокричал князь Олег непонятно кому.

И снова у Авося, как несколько минут назад, когда он слышал тихий голос князя в рыночной толпе, обостряется зрение. Там, в преломлении узорчатых теней, в зелени бурелома…

И Авось увидел.

Рука с ножом мелькнула в листве наклоненных деревьев. Лезвие ножа перерезало натянутый трос, освобождая склоненные друг к другу березы. Деревья поднялись во весь рост, увлекая с собой маскировочную листву, хворост, ветви бурелома. И глазам предстал боевой драккар, красивейший из всех кораблей, виденных Авосем. Гордым драконом вздымался в небо нос судна.

– Весла по правому борту! – скомандовал князь Олег.

Всего через несколько минут хазарская конница оказалась у места, где был спрятан драккар. Но корабль уже плыл посредине реки, укрытый щитами, неуязвимый для смертоносных стрел.

* * *

Шад в бешенстве смотрел вслед уходящему кораблю. Но вот лицо хазарского правителя разгладилось. И, ухмыльнувшись, словно отдавая дань мужеству и хитрости противника, шад произнес:

– Он снова меня обыграл.

Глава 9. Свет и тень

Пророчество снова живо – черный волк – в пещере Карлы Феорга – солнечный камень назывался «талар» – снова о царице-пряхе – встреча на берегу – вечерняя звезда хазарского народа – твоя сестра жива – охота шада – снова о тени врага

1

Полная луна плыла над священным курганом древлян. Человек в сером дождался ночи, когда вода могла говорить, и сейчас, бросая в костер последний кусок коры с гадательными рунами, Белогуб задумчиво смотрел в чашу. Отсветы багряного пламени играли на его лице. Тут же стоял и Лад, но лицо его было бледным: впервые волхв показал ему свое тайное искусство.

– Что это было? – хрипло прошептал Лад. Первые слова дались ему не без труда. – Там, в чаше?

– Пророчество снова живо, – мрачно отозвался волхв. – Близится свадьба. Роковая свадьба.

– Но… – Юноша снова испуганно посмотрел на говорящую воду. – Как такое возможно?

– Кто-то выжил в тот день. – Белогуб поднялся, тяжело опираясь на посох, обратил взор к луне. Черная задумчивость теперь осталась на его лице, и дальше он словно говорил сам с собой. – Кровь Рюрика течет в молодом Игоре. Но кто она?

Волхв указал посохом на чашу. Пламя на миг вспыхнуло и окончательно погасло.

– Ее охраняют сильные чары, под стать моим.

Он посмотрел на своего воспитанника и, смягчаясь, произнес:

– Ступай, Лад. Уходи отсюда. И не оборачивайся.

– Но, волхв…

– Для тебя это может быть опасно. А когда услышишь волчий вой над курганом, беги со всех ног.

Полная луна скрылась за облаком, очень напоминавшим по форме волчью голову, и раскрытая пасть вот-вот проглотит ночное светило.

Лад быстро пробирался по ночному лесу. Он даже не понял, как его ноги сами перешли на бег. Потому что волна ужаса похолодила спину юноши, когда над притихшим лесом поплыл леденящий волчий вой.

Тень громадного двуногого чудовища мелькнула над обезлюдевшим курганом. Вот оно опустилось на руки, и через мгновение на кургане оказался огромный черный волк. Седая отметина тянулась по его голове – от затылка к пасти. Размером он превосходил медведя, но вряд ли в этом лесу нашелся бы зверь, посмевший бросить ему вызов.

Волк прыгнул. Но не в ту сторону, где скрылся послушный Лад. Прыжок его оказался под стать полету. И вот теперь огромный зверь, хозяин ночи, бежал через спящие леса, поля и деревни; люди не успевали его заметить, лишь ощущали движение грозной, чудовищной и тоскливой тени; а волк бежал дальше, в один присест перемахивая реки, от его лап разбегались круги на застывшей глади уснувших озер, залитых лунным светом; он бежал сквозь туманы, окутавшие землю, покрывая немыслимые расстояния, и вот деревья вокруг измельчали, дыхание близкой тундры стелилось над травами, а волк все бежал к далеким северным скалам… Пока не отыскал вход в пещеру.

Потом он бежал под землей, и безошибочное чутье зверя вело его по темным лабиринтам, пока впереди не мелькнули отблески подземного огня. И тогда здесь, в глубокой пещере, раздался волчий вой, который перерос в громогласный зов волхва Белогуба:

– Карла Феорг!

Кузнец, что обитал здесь, вздрогнул и, оглянувшись, прошептал:

– Пришел…

2

Кузнец Карла Феорг, что обитал в подземной пещере, был гоблином вполовину человеческого роста. Кожа его была коричневой, нос огромным и крючковатым, а тронутые желтизной зубы весьма походили на клыки. Лысый череп перетекал в покатый лоб без бровей, а от красноватых глаз веяло враждебностью и подозрительностью.

Кузнец еще несколько раз ударил молотом, затем взял длинными щипцами огненную сталь и охладил ее в воде. Волхв Белогуб молча наблюдал за работой Карлы Феорга. Вот гоблин поднял щипцы, любуясь в свете горна своим творением: это был черный, целиком выкованный из какого-то дивно легкого железа арбалет.

– Он зачарован ядом земли, – прошипел гоблин. – Это даже больше того, о чем ты мог мечтать.

Кузнец с гордостью причмокнул, глядя на голову гоблина с оскаленной пастью, украшающую ложе оружия.

– Я дам ему свое имя – Феорг. Он будет беспощаден и неумолим к твоим врагам.

– Скажи, Карла Феорг, сын Гаина, – задумчиво промолвил Белогуб, – уязвим ли для него тот, кому суждено принять смерть от своего коня?

Глаза кузнеца зло блеснули:

– Рох, сын Фарфира…

– Я же велел тебе не пользоваться этим именем!

– Как скажешь… – в горле гоблина родились булькающие смешки. – Он несет смерть, но не меняет судьбу. Даже великим не мешало бы помнить об этом. Ну, Феорг твой! Теперь мы в расчете?

Ни один мускул не дрогнул на лице волхва Белогуба.

– Ты же знаешь, что нет, – спокойно проговорил он. – Я могу вызвать тебя еще один раз.

3

Река, по которой Авось всего несколько дней назад с караваном купцов двигался в Итиль, теперь служила дорогой обратно. Идти приходилось против течения, в основном на веслах, парус выручал редко. Удивительно, но гребцами были гридни князя, а порой и сам Олег сменял уставших. Не приходилось сменять лишь Фарлафа: казалось, берсерку усталость неведома, и над драккаром периодически раздавался его громкий смех.

Любопытство раздирало Авося, но неожиданное благоразумие удерживало юношу от излишних вопросов. Наконец, спустя сутки после бегства из Итиля, совсем приунывший Карифа, глядя на кагана, произнес:

– Конец торговле. Никогда бедному Карифе больше не появиться в Итиле.

Каган сидел в тени навеса. Действие дурманящего питья постепенно прекращалось, но великий правитель хазарского каганата так до конца и не понимал, что происходит.

Князь Олег усмехнулся словам Карифы.

– Может ли богатейший из купцов называть себя бедным? – весело поинтересовался он.

– Все мое осталось в Итиле…

– Я выдам тебе охранную грамоту, Карифа, – с улыбкой пообещал Олег, – в которой будет сказано, что ты был увезен насильно. Я хочу установить мир с хазарами. Вожди обоих народов не забудут оказанных тобой услуг.

– Примем тебя в гридни князя, – расхохотался Фарлаф.

– Выдадим тебе меч, – издевательски усмехнулся Свенельд.

Карифа на это лишь испуганно замахал руками. И тогда неожиданно вмешался Авось:

– Скажи, князь, а правду ли говорят, что волхвы напророчили тебе смерть от твоего коня?

Фарлаф перестал смеяться. Взгляд серо-голубых глаз князя, казалось, пронзил Авося насквозь: что прячется за этим дерзким вопросом – неучтивость, или простодушие, или нечто большее? Впрочем, так же быстро оценка юноши закончилась. Князь улыбнулся. Улыбнулись и гридни. И вот уже Олег весело расхохотался:

– А по ночам я оборачиваюсь волком или быстрокрылым соколом и стерегу спящую землю. – Князь хлопнул Авося по плечу сильной рукой. – Все правда! Отойдем на корму, пора поговорить.

Купец Карифа задумчиво наблюдал за Олегом и Авосем. Какая-то хмурая складка прочертила его лоб. И он словно решился.

– Князь, дозволь говорить, – быстро прошептал Карифа, встав так, чтобы юноша не увидел его за широкоплечей фигурой князя. – Он… мальчишка… Тогда ночью, когда мой Регежа забрал его браслет… Он…

– Т-с-с, – знаком остановил купца Олег. – Потом поговорим, Карифа.

– Но он, – купец поежился. – Из-за этого браслета… и он тогда… изменился…

– Пусть тебя это пока не беспокоит, Карифа, – тихо и настойчиво произнес Олег. – Я знаю, что это.

Купец покорно смолк. Свенельд с усмешкой снова показал ему обещанный меч, и Карифа совсем скис.

Князь увлек юношу на корму, раскрыл ладонь и показал ему диковинный кристалл, лежащий в искусно выделанной из кости коробочке.

– Это – талар, – сказал Олег, – солнечный камень. По нему мы находим дорогу в далеких морях. Он всегда знает, где находится солнце. Даже когда оно скрыто тучами, и даже ночью. Это – величайшая редкость. А теперь покажи-ка мне свой браслет.

Авось с удивлением и даже с неохотой скинул плащ. Повернул плечо с украшением к князю:

– Вот, пожалуйста.

Князь поднял указательный палец (так же как и Карифа? Но нет, князь Олег был совершенно спокоен) и, не касаясь украшения, произнес:

– Золото – это земное солнце. А вот это, – князь указал на замочек из самоцвета, что скреплял перетянутые нити, замочек, показавшийся Карифе волчьей головой, – тоже талар. Откуда у тебя столь драгоценная вещь?

– Я-а-а… Мн-не… – Щеки Авося вспыхнули, но вот он захлопал ресницами и вдруг впервые решил сказать о своем браслете правду. – Честно говоря, я не знаю. Он у меня давно, с малых лет. Но откуда…

– Так я и знал, – кивнул Олег. – И это лучший ответ, потому что я тебе верю. Выдумай ты что, и я решил бы, что ты его украл. Хотя совершить такое очень не просто. И это – главная причина, по которой ты здесь.

– А… Я-то думал… – смущенно пролепетал Авось.

– Не обижайся. Помощь твоя значительна, и князь Олег тебе благодарен. Но такие редкие вещицы на дороге не валяются. Мне-то ведомо, откуда это диво. По крайней мере, ведома та, что повязала тебе его.

– Так кто же она? – зачарованно прошептал юноша.

Губы князя разошлись в странной улыбке. Во взгляде появилась мечтательность.

– Ты совсем ничего не помнишь?

Авось покачал головой. Дотронулся ладонью до шрама, затем развел руками:

– Иногда… – И он осекся.

Мечтательность так и не покинула лица князя, когда он начал говорить. Казалось, он сейчас расскажет о ней, расскажет, что она – самая большая его мечта, но Олег произнес:

– Она коварна и опасна. Ты когда-нибудь держал за хвост птицу удачи?

Юноша пожал плечами, но Олег, казалось, продолжал разговор сам с собой:

– Она та, кто дарит воинам эти мгновения. А потом обманывает. Никогда не доверяй женщинам.

– Женщинам? – механически отозвался Авось. – А кому доверять?

– Я вот, к примеру, доверяю только своим гридням. Каждому из них. Много путей прошли мы с ними вместе. Много было битв и песен. И, слава богам, надеюсь, так и будет.

– Князь, – начал Авось. Его распирало множество вопросов. – Я почему-то слышал тебя…

– Что ты говоришь? – удивился Олег.

– Там, в Итиле. Еще в толпе. Ты был далеко. Но я слышал твой голос. Слышал словно у себя в голове.

Князь Олег внимательно посмотрел на юношу. Снова оценивающе. Может быть, черты его лица чуть посуровели.

– Ты в этом уверен?

Авось кивнул:

– Да. Ты сказал: «шад все же решился на это».

Какая-то искра мелькнула в глазах Олега, и он посмотрел на Авося еще более пристально. Но в этот момент впереди на берегу по левому борту появилась группа всадников, и Свенельд позвал:

– Олег! Вот они.

Князь кивнул своему гридню, а затем, бросив взгляд на Авося, сказал:

– Мы еще поговорим об этом.

Гребцы подняли весла. Драккар должен был остановиться.

4

Большая группа всадников ждала на берегу, пока не причалило судно варягов, вскинутое носом на отмель. Среди всадников выделялся один, вернее, как понял Авось, – одна. Она сидела в седле прямо, однако по-женски, свесив ноги в одну сторону. Большую часть лица наездницы, то ли от пыли, то ли по какой иной причине, скрывала полупрозрачная вуаль. Густые темные волосы венчал массивный и высокий гребень. Множество украшений было в ее волосах и ушах, а золотые цепочки тянулись даже вдоль лица. А потом Авось увидел ее глаза, и юноше показалось, что он утонул в них. Взгляд прекрасной наездницы, не задержавшись на Авосе, заскользил дальше и остановился на князе Олеге. На секунду переместился к кагану, уже почти пришедшему в себя, и вернулся к князю. И тогда она улыбнулась. А князь Олег с улыбкой и достоинством поклонился ей – стало ясно, что они знакомы.

– Кто она? – завороженно прошептал Авось.

– Ее называют «вечерней зарей хазарского народа», – пояснил Фарлаф. – Это принцесса Атех. И тебе лучше закрыть рот, а то похож на зайца в марте.

– А что происходит с зайцами в марте? – искренне поинтересовался Авось.

– То же, что и с тобой, – усмехнулся берсерк, но, впрочем, вполне добродушно. – Я к тому, что неучтиво так пялиться на принцессу.

Невзирая на женские одеяния, под походным плащом принцессы сверкал кривой ятаган, а к рукаву крепился небольшой золотой кинжал, острый, как жало.

– Светлейшая принцесса Атех приветствует князя Олега и его гридней! – зычно провозгласил Рас-Тархан.

– Давно назначенная встреча вдвойне приятна, – вежливо отозвался князь и снова поклонился.

Каган, узнавший принцессу, встрепенулся, хотел было подняться на ноги, но обессиленно осел в тень навеса.

– Они опоили божественного кагана дурманящим зельем, – пояснил Олег, – но теперь его действие заканчивается.

Паланкин для кагана уже ждал на берегу. Рас-Тархан и несколько воинов поднялись на борт. Командир хазарской гвардии обнялся с князем Олегом и двинулся к навесу, чтобы помочь своему правителю.

– Божественному кагану не мешало бы подружиться с мечом, – чуть слышно усмехнулся в бороду Фарлаф, – и с чаркой доброго меду.

– Не болтай, Фарлаф, – осадил берсерка Свенельд, – а то нам придется подружиться с хазарскими стрелами.

– Я к тому, что прогулка на свежем воздухе пошла мальчишке на пользу, – не унимался берсерк и, заметив, что Авось теперь, раскрыв рот, рассматривает гвардейцев со смуглыми, почти черными лицами, указательным пальцем подтолкнул вверх нижнюю челюсть юноши. Рот Авося захлопнулся. И снова раскрылся.

– Чернолицые! – обескураженно прошептал Авось.

– Весьма славные воины, скажу я тебе… – кивнул берсерк.

Гридни Олега и Авось вслед за паланкином спустились на землю.

Возможно, сердце Авося не оказалось бы разбитым, а жизнь его не подверглась бы смертельной опасности, будь он, княжий сын, обучен хоть каким-то манерам. Или хотя бы азам восточного придворного этикета, уходящего корнями даже не в традицию, а в легенду. Потому что, пока все занимались передачей кагана, юноша, воспользовавшись паузой, двинулся к принцессе.

– Вечерняя заря хазарского народа! – начал он. – Дозволь мне сказать, что, если бы мне пришлось сегодня умереть, я был бы счастлив. – Обескураженный Фарлаф, услышав эти слова, лишь вздохнул, Олег же смотрел на юношу с ужасом. – Потому что мне довелось увидеть такую красоту, какую я не увижу никогда больше.

– Он сошел с ума, – прошептал Свенельд.

Принцесса Атех в удивлении поглядела на пылкого юношу. К ним уже двинулись личные телохранители принцессы, а Авось, видимо посчитав взгляд принцессы за благоволение, с воодушевлением закончил:

– И в моем сердце ты теперь затмила и вечернюю, и утреннюю зарю.

Пораженные этой немыслимой выходкой гридни Олега и воины Рас-Тархана, казалось, на миг потеряли дар речи. А юноша, решив подкрепить свое красноречие, коснулся ладонями сердца и вскинул руки.

Этого лошади принцессы Атех оказалось достаточно. Захрипев, она испуганно заржала и встала на дыбы. Принцесса вскрикнула и через миг уже очутилась на земле.

Галантный Авось с безудержностью самоубийцы бросился к наезднице, чтобы помочь ей подняться.

– Не смей касаться принцессы! – прокричал князь Олег.

Фарлаф Железная Башка застонал. Рас-Тархан коснулся своего меча в ножнах. Но было поздно. Быстрый и ловкий Авось уже протянул принцессе руки, поднимая ее на ноги.

Принцесса вздрогнула. Никто не заметил, как молниеносно оказались натянутыми хазарские луки – воины ждали лишь кивка Рас-Тархана. Гридни тоже схватились за рукояти мечей, но Олег сделал отрицательный жест.

– Он мне уже начинал нравиться! – в отчаянии покачал головой Фарлаф.

Принцесса Атех пристально вгляделась в лицо юноши. И почему-то… не убрала своих рук. По крайней мере, не сразу. Какую-то долю секунды молодые люди, как завороженные, смотрели друг на друга.

– Обычно чужеземцам за это полагается смерть, – промолвила Атех.

– Я не знал, – прошептал Авось, но продолжал удерживать ладони принцессы; не силой – ее руки просто покоились в его, – но я ни о чем не жалею.

– Ты смел. Или безрассуден. Как твое имя?

– Авось.

Принцесса Атех чуть повела плечами и мягко убрала свои руки, затем, успокаивая, коснулась своей лошади.

– Не бойся, Имар, – произнесла она, похлопывая кобылицу, и непонятно добавила: – Он не волк.

Снова посмотрела на юношу. Ее ресницы задрожали. Спросила:

– У тебя есть мать? Или сестра?

– Моя матушка и сестра давно мертвы, – сказал Авось.

– Никто из незнакомцев не подходил ко мне так близко, – произнесла принцесса. – Ты бы даже не понял, за что умер.

– Нет! – вдруг твердо возразил Авось. – Я бы понял, что меня убили стрелы любви.

Принцесса усмехнулась, но тут же потупила взгляд. Снова усмехнулась. Сделала жест своей гвардии – и смертоносные стрелы скрылись в колчанах хазарских лучников.

– Мир меняется, – произнесла принцесса. – Божественного кагана несут на своих плечах храбрые варяжские воины. Отчаянно храбрый юноша чуть не обжегся о кровь Вечерней Зари. Мир меняется, и с ним меняемся мы.

Принцесса Атех постояла, словно в замешательстве, потом, быстро обернувшись к Авосю, сказала:

– Твоя сестра жива. Я была в ее снах. И в снах ее еще не рожденного сына.

И нижняя челюсть Авося, только что такого влюбленного, снова двинулась вниз. А принцесса Атех, садясь на коня, громко произнесла:

– Князь Олег! Мы благодарны тебе за этот день. Да пребудет мир между нашими народами.

Только тогда Рас-Тархан убрал руку с рукояти меча. И с облегчением улыбнулся князю Олегу. И такая же улыбка расцвела на лицах княжеских гридней. Инцидент был исчерпан.

Принцесса, уже более тихо, добавила:

– А я навсегда сохраню память об этом утре в своем сердце.

Она пришпорила лошадь и, не оборачиваясь, поскакала в степь. За ней двинулась хазарская гвардия.

Князь Олег подошел к Авосю.

– Я смотрю, ты не ищешь легкой жизни, – сказал он.

Авось вскинул голову и пожал плечами:

– Князь, – он улыбнулся, скорее всего все еще пребывая рядом с принцессой, – я ведь сказал правду.

Князь рассмеялся:

– Ты даже не представляешь, какую твои дерзость и недомыслие оказали услугу! И хазарам, и нам. Мир уже установлен.

Теперь и гридни поглядывали на необычного юношу гораздо более дружески.

– Я же сказал: не зря он мне начал нравиться, – расхохотался Фарлаф.

5

Шад стоял на балконе своего дворца и смотрел на противоположный берег реки. Стоянка унгров опустела. На балконе появился жрец в черном капюшоне, тот, что пугал толпу на торгах.

– Унгры ушли, – проговорил жрец, – как и было обещано.

– Да, – согласился шад, – но лучше бы они остались.

– Волнения улеглись. – Жрец помолчал. – Но только потому, что готовятся к встрече кагана и принцессы Атех. Боюсь, толпа встретит их ликованием.

Шад усмехнулся.

– Вот что меня интересует, – заговорил он. – Не потерял ли каган, оскверненный чужим прикосновением, свою божественную сущность?

– Забудь, – жестко возразил жрец. – Впервые за всю историю народа хазар Хыр-Ишвар не состоялся. Значит, такова воля судьбы. Значит, ты ошибся. Так говорят в городе.

– Я соберу войска.

– Ты хочешь разжечь войну между хазарами? В прошлый раз в такую войну мы чуть не потеряли царство.

– Что же мне делать?

– Ехать на охоту, – спокойно предложил жрец.

– О чем ты?

– Великий шад был в своем праве. Но судьба распорядилась по-другому. Пусть толпа с ликованием встречает свою Атех.

– Ты предлагаешь мне бежать?

– Вовсе нет. Твоя партия все еще сильна в Итиле. И твое бегство не остановит войны.

– Так что же мне делать?

– А ничего. Езжай на охоту. Пусть она будет чуть более долгой, чем обычно. Все уляжется. Принцесса мудра – она никогда не пойдет на открытую ссору с тобой.

В этот момент ликующие возгласы донеслись с улицы. Толпа восторженно встречала всадников: принцессу Атех, кагана и гвардию Рас-Тархана.

– Вот видишь? – Жрец развел руками в стороны. – Но любовь толпы переменчива. Мудр тот, кто не идет против потока и кто чует, куда дует ветер.

– Олег! – жестко процедил шад, и белки его глаз налились краснотой. – Я ненавижу этого варяжского выскочку.

– Об этом не беспокойся. Среди руссов немало сил, недовольных Олегом. Очень недовольных. У нас есть там надежные союзники. И они уже действуют.

6

Волхв Белогуб чуть пришпорил коня. Волхв редко изменял своей привычке ходить пешком, лишь в торжественных случаях. Он постепенно терял контроль над своей волчьей природой, а в полнолуние и вовсе ничего не мог поделать. Лошади чувствовали это и боялись его. Но сейчас полнолуние осталось позади.

По правую сторону от Белогуба ехал Лад, превратившийся в сильного воина. Он не обладал гигантским ростом своего отца, но был очень крепок. К седлу его коня был приторочен Феорг, черный арбалет, выкованный в подземной кузнице. По левую руку от Белогуба ехал приунывший и постаревший Комяга, воин, ранивший Авося у водопада.

– Ну не мог тогда никто выжить, – словно оправдываясь, произнес Комяга.

– А ты почем знаешь? – сухо спросил Белогуб, и взгляд его на миг стал колючим. – Иль скрываешь что?!

– Нечего мне скрывать! – совсем приуныл Комяга.

– Это посмотрим. – А потом волхв вдруг помрачнел и тихо, словно разговаривая с самим собой, добавил: – Десять лет уж прошло, а я так и не разглядел, что за тень врага притаилась тогда в княжеском доме. Кто, кто же был этой тенью? Из-за кого все изменится?

– Волхв, – встрял в разговор Лад, – поговаривают о тайной дочери Олега.

– Да-да, – оживился Комяга. – Что вроде ее он и собирается выдать за княжича Игоря. Варяги зовут ее Хельга. По-нашему будет Ольга.

– Тайная дочь Олега мне не опасна, – обронил Белогуб.

– Это почему? – не понял Комяга.

– Смотрю, Комяга, время совсем не пощадило твою голову, – сказал Белогуб, а Лад усмехнулся этим словам. – Потому что в ней кровь Рюрика, а не рода Куницы. Лад, – повернул он голову к молодому человеку, – на тебя вся надежда.

– Я не подведу, волхв, – кивнул Лад.

Впереди на холмах показался город. Внизу красивым зигзагом извивался Днепр. По нему плыл одинокий драккар. Ворота стольного города Олеговой державы были широко раскрыты, демонстрируя силу князя.

– Ну что ж, вперед, – проговорил Белогуб. – Вот он, Киев!

И всадники поскакали по тракту прямо в направлении городских ворот.

Глава 10. Встречи ожидаемые и неожиданные

Ольга и Игорь – в Киеве – о тонкостях торговли – дочь князя – раздвоение Авося – избранный? – Лад и арбалет Феорга – сложности с женитьбой – тень в сумерках – у стаи новый вожак

1

Ольга в красивом, богато расшитом платье стояла на городской стене. Рядом с ней стоял высокий симпатичный светловолосый молодой человек в дорогой одежде из заморских тканей, по возрасту чуть старше Авося. Это был княжич Игорь, и смотрел он не на изгиб реки, куда были направлены взоры девушки и волхва Светояра; Игорь не сводил пылкого взгляда с возлюбленной. Он не ожидал, что их встреча окажется такой… желанной и что Ольга, которую княжич знал с детства, но видел лишь изредка, вырастет такой красавицей. Княжич с нетерпением ждал дня их свадьбы. Игорь пытался отводить взор от вожделенного силуэта возлюбленной, угадываемого под богатым платьем, но с каждым днем это удавалось все сложнее. Сейчас нежным, даже чуть боязливым жестом княжич попытался взять девушку за руку. Та отпрянула и зарделась.

– Прости, – спохватился Игорь.

– Это ты прости, княжич, – ласково проговорила Ольга, – просто я не привыкла еще.

Светояр с улыбкой наблюдал за молодой парой, когда из-за изгиба реки показался драккар.

– Отец! – воскликнула Ольга. – Наконец-то!

– Стяги подняты, – с облегчением заметил Светояр. – Князь возвращается домой с успехом.

2

Стольный город радостно встречал своего вождя и его дружину. Авось шел среди настоящих княжеских гридней, но был явно смущен – он не привык к такому вниманию. Совсем по-другому вел себя Карифа: окрыленный перспективой получения княжеских грамот, он приветственно махал киевлянам, словно этот торжественный прием был устроен ему лично.

– Карифа, по-моему, они все же приветствуют князя, – тихо сказал Авось.

– Никогда не упускай случая остаться в памяти людей, – назидательно заявил Авосю Карифа. – Это залог хорошей торговли.

Навстречу дружине выбежала девушка, а за ней спешил молодой княжич. Чуть в стороне, опираясь на посох, стоял волхв Светояр и добродушно улыбался. Девушка остановилась перед воинами, низко поклонилась князю и вдруг приняла его руки в свои и поцеловала их.

– Отец! – с любовью произнесла она.

– Что ты, что ты, милая, – слегка смутился Олег. – Ну, здравствуй, Ольга.

Киевляне наблюдали за этой сценой более чем заинтригованно – слухи о тайной дочери князя давно гуляли по земле, и вот теперь они подтвердились: Олег призвал дочь ко двору. Такая трактовка событий вполне устраивала Светояра. Он знал, что враг близко, что он рыщет, возможно, даже среди встречающих гостей или среди ликующей толпы. И волхв ждал, когда враг проявит себя, попытавшись нанести удар, потому что в этот момент и он, и князь должны быть рядом с Ольгой. А пока некоторая неопределенность ее статуса волхва очень даже устраивала. И он чувствовал, что искренность девушки придется по нраву киевлянам. Не просто девушки – будущей великой княгини… И волхв, по-прежнему добродушно улыбаясь, внимательно вглядывался в лица людей. Особенно одного юноши. Судьба уже однажды свела их на речном волоке, и вот теперь он идет среди гридней князя. И волхв смотрел, смотрел…

Ольга отошла в сторону. И следовавший за князем Фарлаф, улыбаясь, проговорил:

– Привет, Росинка!

Девушка прыснула, пряча улыбку в ладонь.

Перед князем Олегом предстал молодой княжич.

– Ну, здравствуй, Игорь! – Князь раскрыл объятья и заключил в них наследника.

– Князь, тебя ждет посланник базилевса Льва Мудрого. – Юноша указал в сторону степенных греческих вельмож, с интересом наблюдавших за Олегом, и добавил: – И с ними епископ их церкви.

– Хорошо, – кивнул князь.

– А вот древлянский волхв Белогуб. Помнишь такого?

– Как не помнить, – коротко сказал Олег.

– Привел в твою дружину в знак дружбы и расположения их будущего князя. – Игорь указал на стоящего рядом с Белогубом Лада.

В ответ на эти слова Олег лишь коротко кивнул. И тут же посмотрел на Светояра.

– Привет тебе, волхв! – сказал он с улыбкой. – Рад видеть тебя в добром здравии.

А потом взгляды Ольги и Авося встретились. От неожиданности щеки девушки вспыхнули. Игорь с недоумением посмотрел на свою возлюбленную, затем проследил за ее взглядом. Авось растерянно хлопал глазами, даже не сознавая, какая улыбка появилась у него на губах – радостная или печальная. Это невероятно – она действительно дочь князя! Это все невероятно, и иногда Авосю казалось, что он спит. Солнце над полуденным Итилем, божественный каган, князь Олег и он, бедный сирота, волею случая оказавшийся в узоре, что плетет судьба для великих. И самое невероятное: перед ним она, – Авось чуть не задохнулся, пытаясь выдавить из себя хоть слово, – перед ним она, девушка с волока! О, если бы это случилось до встречи с принцессой Атех…

– Просто молчи! – прошептал Карифа, вцепившись юноше в локоть. Однако эта сцена, это неожиданное узнавание не остались скрытыми для князя Олега. Он смотрел на Ольгу, Игоря, Авося. Князь пытался понять, все более хмурясь…

3

– Ну что же, юноша, пора объясниться, – князь испытующе смотрел на Авося. – Тот ли ты, за кого выдаешь себя?

Они были вдвоем в светлице княжеского терема, куда Олег увел Авося для разговора.

Авось смотрел на князя прямо. Олегу нравился этот взгляд. Он чувствовал за ним честность, но уж слишком много совпадений…

Авось вдруг печально улыбнулся.

– Я не знаю, кто я, князь, – искренне ответил юноша, – как же я могу за кого-то себя выдавать? Я пытался представиться гриднем князя…

– Это я понял, – усмехнулся Олег, но глаза его оставались внимательными, изучающими. – Еще в Итиле.

– Да. Но лишь для того, чтобы наняться к Карифе.

– Меня интересует моя дочь.

– Я не знал, что она твоя дочь, князь.

– Чего ты не знал?

В этот момент в светлицу бесшумно вошел Светояр.

– Позволь мне объяснить, Олег, – улыбаясь, сказал волхв, и Авось упал духом. – Этот юноша спас нас от лесных разбойников. Правда, полагаю, они были его дружками и подельниками.

– Как так? – изумился Олег.

Авось покраснел. На какой-то момент он почувствовал себя абсолютно голым. Юноша выдохнул и честно признался:

– Так все и было! – А потом сбивчиво пролепетал: – Тоже чтобы наняться к Карифе…

– К Карифе?! – повторил Олег. Князь оторопело поглядел на Авося, затем на Светояра, провел между ними указательным пальцем, видимо связывая мысли воедино, и, догадавшись, изумленно проговорил: – Гриднем князя?!

– Да, – виновато потупился Авось.

И вот тогда князь Олег громко расхохотался:

– Боги свидетели! Ты самый удивительный сорванец, которого мне довелось встречать!

Князь хохотал. Вот уже, весело поглядывая на юношу, улыбнулся Светояр, да и Авось позволил себе робкую улыбку.

– А Карифа-то, Карифа! – не унимался князь Олег. – Сколько великих дел сплелось вокруг этого купца.

Так же продолжая смеяться, князь посмотрел на золотой браслет Авося. А потом на узелок в его щеке. Светояр тоже поглядывал на диковинные украшения. На какой-то миг все звуки стихли в голове князя, и их место занял нарастающий топот конских копыт, тревожная поступь коня из его странного и пугающего сна. Князь Олег коснулся виска, словно почувствовав болезненный укол, но тут же облачко тени развеялось. Перед князем по-прежнему стоял простодушный и смекалистый юноша, все еще не имеющий представления о той, что наградила его этими знаками.

Он был избран ею. Однако ж для чего?

Князь улыбнулся Авосю. Но глаза его были серьезны, когда он сказал:

– Но вижу, наша встреча неспроста.

4

– Я знаю, Светояр, о той, что отметила его этими знаками, – проговорил князь Олег, когда они с волхвом остались одни.

– Я тоже, князь, – кивнул волхв, – но ему даже не ведомо, какая в нем скрыта сила.

– Гридням моим он пришелся по душе.

– Пусть обучают его. Но я не об этом. Открой ему свое тайное искусство меча.

Олег внимательно посмотрел на Светояра и тихо спросил:

– Ты думаешь, он слышит Зов? – И тут же отрицательно покачал головой. – Еще нет. Но его сроки близятся.

Волхв кивнул и тихо произнес:

– Пророчество. Тьма рыщет, и тени сгущаются.

– Волхв, ведь ты учил меня, что пророчество не изменить. Вот я оставил любимого коня, от которого мне напророчили смерть. О нем заботятся, но я больше никогда не сяду в его седло. И никогда ему, верному другу, не слышать боевого клича Скёльдунгов, – с горечью сказал князь. – Не все открыто для меня, волхв.

Светояр задумчиво посмотрел на Олега и проговорил со странной интонацией, с которой обычно говорят о вещах сокровенных:

– Князь, наше с тобой время заканчивается. Нашему привычному и любимому миру приходит конец – пророчество не изменить. Но древняя тьма, встающая над миром, еще страшней. Пророчество не изменить. Но много крови прольется, пока будут пытаться сделать это.

5

– Это лучший воин племени древлян, – проговорил Белогуб, указывая на Лада, – и я привел его в твою дружину, князь.

Они находились во дворе княжеского терема. Здесь же присутствовали двенадцать самых близких гридней князя, тех, что были с ним на драккаре. Еще дозволено было прийти Авосю и посланнику греческого базилевса Велизарию.

– Намерение твое похвально, волхв, – вежливо ответил Олег, – положить конец старой распре между мной и древлянами. И скрепить нашу дружбу и союз. – Князь оценивающе посмотрел на Лада. – Вижу, могуч твой воин. Но, волхв, не по знатности рода беру я дружину! Они, – князь широким жестом указал на гридней, – мои верные друзья, и в битве бьется наше общее сердце.

– Ой-хоо! – весело вскричал Фарлаф и поднял над головой топор.

– Могуч твой воин. Но пусть покажет свое искусство. Решать им! – И Олег снова указал на своих гридней, которым очень понравилась речь их вождя.

Глаза Белогуба на миг сузились. Он усмехнулся и словно невзначай сорвал с ветки росшей рядом яблони небольшое яблочко.

– Я уйду туда. – Человек в сером указал на одинокое дерево, склонившееся над обрывом реки там, где заканчивался княжеский двор. – Ни одна стрела, даже хазарская, не покроет и половины этого расстояния.

Все с сосредоточенным интересом наблюдали за удаляющейся фигурой волхва.

– Древляне всегда славились умением стрелять из засады, – недовольно пробурчал Фарлаф.

Лад этого не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

Волхв достиг цели и повернулся лицом к Ладу. Затем спокойно водрузил себе на голову яблоко. С такого расстояния оно казалось лишь желтой точкой.

Лад вскинул черный арбалет. В глазах посланника Велизария мелькнуло жадное любопытство. Лад прижал арбалет к плечу. Спокойно прицелился и, задержав дыхание, спустил затвор тетивы. Короткая черная стрела-болт покинула свое ложе и, рассекая воздух, понеслась в сторону Белогуба. Лицо волхва не дрогнуло – он лишь быстрым и точным движением поднял руку с раскрытой ладонью. Длинный и острый наконечник стрелы вошел в яблоко с такой силой, что даже не причинил ему вреда, лишь рассек пополам. Одна из половинок упала в раскрытую ладонь Белогуба. И в тот момент, когда стрела вошла в ствол дерева, волхв, пристально глядя на княжеских гридней, поднес яблоко ко рту и с наслаждением откусил большой кусок.

Посланник Велизарий восхищенно присвистнул:

– Знатный выстрел! Такого стрелка с почетом принял бы к себе сам базилевс! – Он посмотрел на Лада, затем перевел взгляд на Олега. – Также мой хозяин, Лев Мудрый, был бы рад такому диковинному оружию. Мы и не знали, что в стране руссов есть такое.

Даже княжеские гридни, впечатленные этой демонстрацией, молчали. И опять Авось почувствовал, что на людей словно пал какой-то темный морок, как будто он скрывает солнышко, как будто он морочит людям голову пеленой страха.

– Твой хозяин, наверное, самый могущественный человек в мире, – с хорошо скрытой усмешкой произнес Олег, поглядывая на посланника базилевса. На князя эта демонстрация не произвела особого впечатления, – но на земле руссов это оружие считают подлым. И отдают предпочтение мечу и честному поединку.

– Так подари его мне, – быстро проговорил посланник. – Этот чудо-стреломет.

– Не я ему хозяин. – Теперь Олег усмехнулся шире и кивнул на Лада.

– Олег, дозволь говорить, – вмешался Фарлаф. – Пусть древлянский воин метнет секиру. Или боевой топор.

– Я тоже готов предложить ему свои услуги, – вежливо предложил утонченный Свенельд, – в поединке на мечах.

Гридни князя дружно закивали. Морок рассеялся. Лад выглядел растерянным. Он смотрел на гридней князя, не зная, как поступить с их предложениями. А человек в сером уже спешил обратно.

– Если мудрый князь Олег, – снова напомнил о себе греческий посланник, – откажет древлянскому воину, я могу похлопотать о местечке в охране базилевса. – И он испытующе взглянул на Лада.

– Нет, – сказал подоспевший Белогуб, – я надеюсь еще доказать мудрому князю нашу полезность.

– Пусть будет так, – согласился Олег и взглянул на солнце. – На закате приглашаю всех в гридню на княжеский пир.

6

Столы были обильно накрыты на пиру в княжеской гридне. Авосю досталось место рядом с Карифой. Ольга сидела чуть наискосок рядом с Олегом и княжичем Игорем, но молодые люди могли видеть друг друга. Ольга смущенно отводила взор; Авось был растерян – две страсти кипели в нем, и юноше было трудно разобраться в своем неокрепшем сердце. Ольга поймала его растерянный взгляд, улыбнулась и отвела глаза. И незаметно чуть прижалась к Игорю. Для князя Олега это не осталось незамеченным, хотя он в этот момент и поднимал чарку за греческого посланника Велизария и за необходимость торгового договора с Византией.

Видел, что происходит, и мудрый Светояр, и его эти неоформившиеся, но бурные чувства молодых, этот вызревающий как кокон странный любовный треугольник пугал. Княжич Игорь вел себя все более надменно, демонстративно не замечая Авося. Любая неосторожная шутка могла вылиться в открытый конфликт. Светояр видел, что происходит: Игорь ревновал, Ольга была в смятении, как перед самым важным в своей жизни выбором, но удивительным образом и Авось был в замешательстве, словно он свой выбор уже сделал и теперь очень сожалел, что не в пользу Ольги. Светояр усмехнулся и тут же посуровел: дела молодые, сами бы разобрались, если бы… это не были дела державные и дела судьбоносные. Свадьба Игоря и Ольги – вопрос решенный. Но и появление этого необычного юноши Авося действительно неспроста, и его роль еще впереди. Да, пугал волхва этот неожиданный любовный треугольник. Как бы не было большой беды – видимо, и здесь тьма приложила свою руку.

Авось склонился к Карифе и жалостливо произнес:

– Не смогу я теперь жениться на своей суженой, потому что мое сердце принадлежит другой.

Карифа чуть не поперхнулся:

– Ты не сможешь на ней жениться по другой причине. – Он с сожалением поглядел на баранью ногу, от которой вынужден был оторваться, и посмотрел в лицо Авосю.

– По какой? – не понял юноша.

– Князь тебя убьет, – все так же, не отводя взора, ответил Карифа.

Авось помолчал и тяжело вздохнул:

– Я так виноват перед ней.

Карифа воззрился на него с изумлением:

– Ты что, вообще ничего не понимаешь?! Она выходит замуж за сына самого Рюрика.

– Но ведь я обещал…

– Интересных ты находишь избранниц, – усмехнулся купец. Парень явно не от мира сего, но нравился он Карифе, и все тут. – За одну убьют варяги. За другую – хазары.

– Я их не искал, – печально отозвался Авось. А потом, чуть оживляясь, спросил: – Скажи, Карифа, неужели в одном сердце могут уживаться разные чувства к двум девушкам?! Разные, но очень сильные?

– Влюбчивый ты какой, – попробовал пошутить Карифа.

– Нет, правда, разные. Ради одной я… я хотел бы жить. А за другую – готов умереть.

Купец прокашлялся:

– Давай-ка лучше ешь. Доброе вино и хороший кусок мяса – лучшее лекарство от любовных ран.

– Не до еды мне, – махнул Авось. – Пойду лучше пройдусь.

7

Авось вышел на высокий берег Днепра, когда землю начали окутывать сумерки. Он посмотрел в одну сторону, в другую, повздыхал, и вот уже веселый ветерок с реки растрепал ему волосы. Авось снова вздохнул и все же улыбнулся. И тогда внимание юноши привлекла мелькнувшая у городских ворот фигура. Авось пригляделся – это был древлянский волхв Белогуб, и он спешил сейчас куда-то в сторону леса. Где-то далеко в лесу выли волки, но вряд ли они решатся подойти близко к городу.

– Куда это он на ночь глядя? – произнес Авось, глядя на удаляющуюся фигуру. Он, решив проследить за волхвом, быстро добежал до городских ворот, но того уже и след простыл.

– Кто-нибудь сейчас покидал город? – спросил Авось у стражников на воротах. Те отрицательно покачали головами.

– Слишком он быстр для старика, – процедил Авось.

Потом один из стражников, разглядывая Авося с интересом, спросил:

– Это про тебя говорят, что ты одним выстрелом из греческого камнемета развеял хазарскую конницу?

– А потом признался в любви хазарской принцессе? – словно делясь сплетней, спросил другой.

– Дурни вы, – отозвался Авось, – лучше б внимательней ворота стерегли.

– Говорим же, никто не выходил. В Киеве все спокойно.

Авось вглядывался в кромку далекого леса. Сумерки сгущались. И вдруг юноше показалось, что он различил между деревьями какую-то зловещую тень.

– Что-то зябко стало, – произнес стражник, спрашивавший про хазарскую конницу. И все трое тревожно переглянулись. Авось продолжал смотреть в темноту, сгустившуюся в лесу, но уже больше ничего не увидел.

8

Логово волчьей стаи находилось на закрытой со всех сторон лесной поляне, посеребренной луной. Сюда их привел вожак, матерый волк с рваным ухом, которому, несмотря на возраст, никто в стае все еще не решался бросить вызов.

Чужак появился внезапно. Это был огромный черный волк с белой пропалиной на голове. И такого громадного зверя, превосходившего размером медведя, волкам прежде видеть не доводилось. Волки оскалились – намерения чужака явно не были миролюбивыми. Вожак, припав к земле, не сводил глаз с пришельца. Стая приготовилась атаковать.

Вожак бросился на чужака первым. И схватка оказалась очень короткой. Пришелец, сбив вожака ударом мощной лапы, повалил волка на спину и перегрыз ему горло. Вожак захрипел, издыхая в конвульсиях. Чужак оторвался от своей жертвы и, оскалив страшную пасть, показал волкам свои клыки. Глаза его были непроницаемыми и налитыми кровью. И стая почувствовала, что перед нею зверь намного более хищный, чем все встреченные раньше. Волки начали, поскуливая, стелиться перед чужаком по земле. Теперь у стаи был новый вожак.

Глава 11. Сон принцессы Атех

Ловец снов – башня на краю мира – глаза во тьме – грядущее дитя – черная лента

1

Принцесса Атех спала в священном месте, где обитал оракул, и над ней множеством воздушных змеев переплетался ловец снов. Эта невесомая, похожая на сеть конструкция была частью древнего ритуала. Множество магических рун было нанесено на легчайшие ленты.

Принцесса спала.

И вот ловец снов пришел в движение. Словно ветер рождался внутри переплетенных лент и заставлял их трепыхаться, хотя воздух вокруг оставался неподвижным, а огоньки бесчисленных свечей горели ровно.

* * *

Принцесса стояла в необычном месте. Никогда прежде во снах ей не удавалось заходить настолько далеко.

Она стояла на вершине громадной башни, отмечавшей собой все мыслимые границы миров и времен. Отсюда, сосредоточившись, принцесса могла видеть любое существо, любой город или любого человека, живущего сейчас, жившего прежде, или тех, что появятся в грядущем. Но принцесса чувствовала, что она здесь не одна. Тяжелое свинцовое небо, разрываемое далекими молниями, окружало башню со всех сторон. Принцесса обернулась. За ее спиной находился каменный свод, как ворота или дверь то ли в Башню, то ли вообще прочь из этого места. Только проем свода чернел клубящейся тьмой, намного более густой, чем чернота ночи. Именно эти ворота и эту тьму видел в своих снах князь Олег, только нарастающего конского топота сейчас не было.

– Покаж-жи-и мне ее, – услышала принцесса шипящий зов.

Принцесса Атех вгляделась во тьму проема. Где-то в глубине ворот мелькнули две точки, горящие багряным светом. Потом эти хищные глаза чуть приблизились.

– Почему ты прячешь свое лицо? – повелительно вопросила принцесса.

– Открой мне ее! – настойчиво повторил треснувший голос. – У нас с тобой один враг, но тебе ведомо, кто она.

– Почему ты прячешься? – Голос принцессы набирал силу. – Повелеваю тебе выйти из тьмы!

Кровожадные глаза чуть приблизились, во тьме набух хищный контур.

– Открой мне! Я убью ее, и тогда ее сын, враг твоего народа, не родится.

Принцесса не выказала страха.

– Как мне поступать со своими врагами, я решаю сама, – сказала она.

Глаза снова чуть удалились, словно потухая.

– У нас с тобой один враг, принцесса Атех. Лишь смерть спасет твой народ. Роковая свадьба уже близка.

– Не ты вершитель судеб! – жестко произнесла принцесса. – Не тебе принадлежит жизнь, не тебе принадлежит смерть.

– Грядущее дитя – погубитель твоего племени. – Глаза во тьме теперь превратились в чуть тлеющие красные точки. – Тебе это известно. Мы с тобой еще встретимся, принцесса Атех.

2

Принцесса вздрогнула на своем ложе. Ловец снов над ее головой теперь сильно волновался, и от него на принцессу ниспадала невесомая, вьющаяся в потоках, черная лента. Вот она упала, коснулась тела принцессы.

Принцесса Атех лежала с открытыми глазами. Слезинки бисеринками выступили из ее влажных глаз. Скатились по щеке…

Она была Великой Принцессой Атех.

Но она была и просто девушкой. И эта девушка сейчас плакала.

Глава 12. Внутри и снаружи городских стен

Колесо Одина – тот, кто тебе мешает – военная уловка – Фарлаф и Росинка: просьба Ольги – тайный рисунок судьбы – разговор с Пегой – молчаливая атака волков – Игорь и Авось – черное чудовище и белый волк – стрела – посвящение Лада – три отметины – невыносимая нежность снов о любви – роковая свадьба и роковая любовь

1

Во дворе терема княжеские гридни оттачивали свое боевое искусство. Фарлафу Железной Башке князь поручил занятия с Авосем, за что берсерк с воодушевлением и принялся.

Фарлаф взял в руки два меча и начал быстро вращать их. В какой-то миг оружие превратилось в два бешено вращающихся вокруг него стальных колеса с острыми краями.

– Это «колесо Одина», – пояснил берсерк. – Когда-нибудь и ты научишься такому.

Фарлаф отложил второй меч.

– Нападай, – предложил он юноше.

Авось, широко размахивая мечом, напал, и его оружие, выбитое из рук, описало в воздухе круг и воткнулось острием в землю.

Фарлаф удивленно посмотрел на Авосев меч и с усмешкой сказал:

– Точно в цель. Колесо Авося…

* * *

Они продолжали занятия.

– Не так, Авось, не так, – учил берсерк, выбив в очередной раз меч из рук юноши. – Слушай песню меча. Его голос. Чувствуй его желания. Меч не продолжение твоей руки, он продолжение твоего сердца. Давай!

Фарлаф вложил свой меч в ножны и предложил:

– Нападай на меня.

– Но…

– Нападай, не бойся.

Авось взмахнул мечом, вроде бы нанося разящий удар. Но Фарлаф, невзирая на свои размеры, легко и даже с некоторой грацией увернулся, и юноша, увлекаемый инерцией, повалился на землю. Фарлаф расхохотался. Гридни усмехнулись. Авось вскочил и неуклюже замахал мечом. Свенельд поморщился.

В этот момент во дворе появился Олег.

– Авось, – сказал князь. – Вопрос не в твоей силе. Сила живет в мече. И в оружии противника. Используй их.

Князь взял в руки свой меч.

– Давай, – сказал он Авосю.

Перед нападением юноша поклонился князю.

– О-о! – с улыбкой похвалил Олег и поклонился в ответ. – Смотрю, берсерк кое-чему уже научил тебя.

– Нападай!

Авось попытался совершить мечом несколько круговых движений, но чуть не выронил оружие.

– Я хотел научиться «колесу», но меч выскальзывает.

– Это только упражнение, – заметил князь.

– Но у меня не получается. Научи меня, князь. Прошу.

– Все, что тебе мешает, – это ты сам.

– Как так? – не понял Авось.

– Не спеши. Услышь желания меча. Позволь ему явить свою силу. Стань его ушами и его глазами. Как только ты услышишь песню меча – ты поймешь, кто твой истинный противник. Нападай.

Авось напал. Князь с легкостью выбил меч из его рук.

– Очень спешишь, – сказал Олег.

Они встали друг напротив друга.

– Оставьте нас, – неожиданно велел князь своим гридням.

Воины быстро выполнили повеление князя.

Олег и Авось остались во дворе одни. Князь сделал знак к началу поединка. Авось напал. Князь легко отбил атаку, но оружие осталось в руках юноши.

Авось снова напал.

– Что происходит между тобой и моей дочерью? – проговорил князь, отражая удар. – Только отвечай честно!

Авось замер:

– Ничего. Я встретил ее раньше, чем… чем…

– Не останавливайся. – Князь поманил его. – Чем принцессу Атех? – усмехнулся он.

Авось, краснея, кивнул и напал на князя:

– Я встретил ее раньше и обещал жениться. Но теперь не могу.

– Надменный мальчишка! – обронил князь. – Они с княжичем Игорем любят друг друга.

– Князь потребовал честного ответа…

– Она моя дочь! – Князь Олег выбил оружие из рук Авося и жестом приказал поднять меч. – И она твоя будущая госпожа. Не тебе одному приходится идти наперекор своим чувствам.

– В том-то и дело, князь, что мое сердце принадлежит другой. Но… ради Ольги я готов умереть, князь.

– Не тебе принадлежит твоя жизнь.

– Но и не тебе, князь.

Они скрестили оружие, князь подпустил Авося вплотную.

– Я ценю гордых людей, – сказал Олег, не сводя взгляда с Авося, – но не забывай, кто перед тобой.

– Я никогда не забывал, князь, – горячо ответил Авось. – Ты сейчас передо мной… Об этом я не смел даже и мечтать! Всю жизнь… выдавал себя за кого-то. И вот теперь моя мечта сбылась – гридни князя, самого великого… Как мне горько, повелитель, – от меня всем только несчастье. Лучше уж мне уйти.

– Это не тебе решать.

Губы Авося растянулись в невеселой горькой улыбке:

– Это последнее, что у меня осталось.

– Струсил? Вот так откажешься от своей мечты?

– Это она отказывается от меня. Уйду…

– Просто уйти ты уже никуда не сможешь. – Олег указал мечом на браслет Авося, впрочем, не дотрагиваясь до украшения. – Неспроста наша встреча. Судьба сплела сложный рисунок.

– Прости, князь, но жизнь человека в его руках.

Олег совершил быстрое движение, и теперь его меч был у горла Авося.

– В данный момент твоя жизнь находится на острие моего меча, – жестко проговорил князь. – И как ты считаешь, помогут твои трусость и упрямство ее защитить?

Олегу удалось разозлить юношу. Тот бросился на князя, и после серии неожиданно точных ударов теперь меч Авося оказался нацелен на княжескую грудь.

– Неплохо, – похвалил князь. А потом спокойно перевел взгляд вниз, на свою левую руку. Боевой кинжал был прижат к ребрам Авося. – Ты уже мертв.

Князь с улыбкой убрал оружие.

– Не стоит доверять ничьим словам. Все это может быть лишь уверткой противника. Контролируй гнев. Мой долг – разбудить тебя, Авось.

2

Ольга ждала в затемненной нише с внешней стороны княжеского двора. Фарлаф, насвистывая, направлялся к воротам. Он шел на занятия с Авосем. Честно говоря, берсерка удивляла та скорость, с которой мальчишка продвигался в боевом искусстве.

– Фарлаф, – окликнула его Ольга.

Берсерк остановился и расцвел в улыбке:

– Росинка! Рад видеть тебя.

– Я уже давно не Росинка, воин.

– Но не для меня, – мягко возразил берсерк. Пристально вгляделся в лицо девушки. Что за печаль принесла она с собой? Но решил промолчать. Подождать. Если надо, сама скажет.

– Скажи, Фарлаф, ты занимаешься с ним?

– С кем?

– С Авосем.

– О-о! – кивнул берсерк. – Толковый мальчишка.

– А-а-а… – Ее щеки вдруг слегка покраснели. – А он не спрашивал обо мне?

Ах, вот в чем дело. Берсерк вздохнул. Что он может ей рассказать? Про выходку с хазарской принцессой? Так слух пошел, она и сама знает. Да и не понимает Фарлаф ничего в таких хитросплетениях.

– Росинка, – осторожно начал он. Но девушка удивила его еще раз.

– Мне не к кому с этим больше идти. Отец и Светояр… Я боюсь напугать их. А ты ведь… ну… я… ты ведь мне как… – Она провела рукой от себя к берсерку, печально улыбнулась чему-то дальнему. – Росинка…

– Я благодарен тебе, княжна, – веско, с достоинством, но и с неподдельной нежностью сказал Фарлаф. Секунду Ольга смотрела на него в нерешительности.

– Игорь, понимаешь, он весь здесь. – Девушка прижала к сердцу обе руки. – Для него я готова вышивать стяг. А… Авось как… Ему бы я варила кисель. Словно он что-то родное… Как же быть?

– Росинка, – произнес Фарлаф и, к своему удивлению, раскрыл объятья.

Ольга с мгновение стояла в нерешительности и вдруг прильнула к берсерку, как это бывало с ней в детстве, когда отец приезжал на капище, а Фарлаф катал ее верхом на себе. Она была единственным человеком, который сидел на плечах берсерка. И глаза этого человека вот-вот наполнятся слезами.

Фарлаф вздохнул.

– Это… очень… непросто. – Фарлаф с осторожностью подбирал слова. – Тем более, для старого берсерка.

Девушка чуть отстранилась и покачала головой:

– Но я сейчас не об этом. Я бы хотела поговорить об отце.

– О князе? – в третий раз удивился берсерк.

– Вижу, ему все тяжелее в этих хоромах. – Девушка развела руки в стороны, словно имела в виду не только княжеский терем, не только город Киев, но и все, что лежало за его пределами. – Тесно, тесно. Милей ему с вами скитаться по свету.

– Ну, не только… – попытался возразить Фарлаф, но глаза его весело заблестели.

– Такой уж он человек, – перебила Ольга. – Я хочу, чтобы он не боялся за меня. Я выполню, что должно. И по сердцу, и по обязанностям.

Щека Фарлафа дернулась. Словно девушка угадала какую-то тайную мысль. И Фарлафа, да и самого князя.

– Росинка, – начал он осторожно, – мы не виделись всего одну весну. Но всего за одну весну ты… стала взрослой. Мудрость слышу я в твоих словах. Единственное, чего боится князь, – состариться в этих стенах. Он смеется над предсказанием волхвов о смерти от коня, но… Викинг должен пасть в бою. Иначе не увидеть ему Вальгаллы. И не увидеть свет, что встает за радугой. Ты стала взрослой, Росинка. Но я верю, что нас с князем еще ждут славные дела.

– Фарлаф, я хочу, чтобы ты знал… и чтобы он знал: не надо бояться за меня, – выделив слово «он», произнесла девушка. – Я выхожу замуж, и я не подведу.

– Конечно…

– Я не подведу с его ношей и принимаю ее с радостью, – настойчиво повторила девушка, пристально смотря на берсерка своими большими, чуть влажными глазами. А Фарлаф вдруг подумал: «Боги! У них с мальчишкой совершенно одинаковые глаза… Но как?»

– Ольга…

И она вдруг сделала то, от чего Фарлаф покраснел. То, что она делала в детстве. Хоть ей и запрещали – ведь из нее растили будущую княжну. Ольга быстро потянулась к щеке берсерка и нежно поцеловала его.

– Прости, мне пора, – шепнула девушка и быстро зашагала прочь.

– Росинка… А как же… – пробормотал ей вслед Фарлаф.

3

На втором этаже княжеского терема у окна стояли князь Олег и волхв Светояр. Внизу, во дворе, Авось продолжал занятия с берсерком. Князь отвернулся от окна и проговорил:

– Кто он? И почему здесь? Что за судьба сплетена в узор на его руке? И этот узелок. – Олег коснулся щеки. – Она всегда любила загадки.

– О чем твоя дума, князь? – Светояр снова посмотрел во двор на юношу.

– Почему ее выбор пал на него?

Светояр отвернулся от окна, внимательно посмотрел на Олега и быстро спросил, словно делясь чем-то тайным:

– Может быть, белому волку самому спросить?

Олег нахмурился. Какое-то мгновение он даже сурово смотрел на волхва. Но вот улыбнулся той самой светлой, мечтательной улыбкой, а затем вздохнул:

– Мне больше неведомы пути к ней. Думаю, она ушла из этого мира.

Светояр помолчал, снова глядя на сражающегося во дворе Авося.

– Он делает успехи.

– Она инициировала его. В нем спит великий воин. Но упрямый мальчишка мешает ему.

– Ты рассказал ему о Зове? – негромко спросил Светояр.

– Нет, – Олег покачал головой. – Он еще не готов.

4

Ольга пришпорила коня. Невзирая на предупреждение князя и волхва Светояра, девушка должна была побыть одна. Да и что может случиться – вот же он, Киев, рядом. Кто осмелится напасть на княжескую дочь всего в двух полетах стрелы от городских стен?

Ольге надо было побыть одной. Она не понимала, что творится у нее в душе. Вовсе не разлюбила она княжича Игоря. Об этом не может быть и речи! Ольга с нетерпением ждала дня своей свадьбы, мечтала. Но этот юноша… Ей надо было побыть одной. И хорошо, что единственным собеседником была верная пегая лошадь.

– Авось, – произнесла девушка, – ну почему он вдруг стал таким родным? Что за тайна?

Лошадь в ответ фыркнула.

– Пойми, Пегая. – Ольга потрепала кобылицу по загривку. – Ведь люб мне Игорь! При нем мое сердце бьется голубкой. – Девушка вздохнула. – В чем секрет? Мудрая… А я даже не могу разобраться в себе самой.

Пегая снова фыркнула. Но теперь словно испуганно. Ольга заботливо склонилась к лошадиной шее.

– Успокойся, Пегая, ну что ты? Прости, напугала я тебя своим смятением.

Но Пегая не желала успокаиваться. Напротив, кобылица взволнованно захрапела, шарахнулась в сторону от низкого кустарника, и тогда Ольга это увидела. И почувствовала, как все ее тело мгновенно покрылось мурашками, а по спине словно поднялась темная шершавая волна.

Волки подошли к ней почти вплотную. Подкрались по низкому кустарнику. Но самым чудовищным было то, что они… молчали. Вот впереди на тропинку вышли еще двое. И они тоже молчали. Лишь странная дрожь била их. Пегая испуганно заржала, попятилась в сторону.

– Что с вами, звери серые? – От страха Ольга не совсем понимала, что говорит, но слова звучали то ли детской мольбой, то ли языческим заклинанием. – Что за морок темный пал на вас? Не троньте меня, зверушки добрые. Ведь не враг я лесному народу.

Волки молча бежали по кустарнику. С противоположной стороны от леса приближалось еще несколько. Звери брали наездницу в кольцо.

А потом вдали Ольга увидела их вожака. Громадное черное чудовище наблюдало за этой невероятной и противной природе охотой волков. Казалось, что их подгоняла сила, которую они и сами смертельно боялись. Но вот чудовище подняло голову с белой полосой, и поплыл над лесом леденящий душу вой. Звери замерли, испуганно прижимая уши. Колотившая их дрожь усилилась.

– Кто ты? – прошептала Ольга, глядя на огромного черного волка.

Чудовище взвыло снова, и это будто стало сигналом: Пегая, обезумев от ужаса, понесла. Волки наконец, зарычав и оскалив пасти, кинулись в погоню.

5

Авось вложил меч в ножны, когда во дворе появился молодой княжич Игорь. Фарлаф приветствовал князя легким и быстрым поклоном. Но тот не обратил внимания на приветствие берсерка. Он не сводил взгляда с Авося. Щеки его пылали.

– Князь подбирает с дороги бездомного сироту, – с желчью выдавил Игорь. – И вот он уже здесь. С ним возится берсерк, а то и сам князь. Но ему этого мало. Он начинает поглядывать на княжескую невесту.

Глаза Фарлафа сузились. Авось посмотрел на княжича открытым взглядом.

– Ты расстроен, – сказал он, – и сам не ведаешь, что говоришь.

– Да, – согласился Игорь, – я расстроен. Я очень расстроен. И причина этого ты!

– Мне очень жаль, – грустно отозвался Авось.

– Жаль? Тебе жаль?! И это все?! Но сына Рюрика не устроит такой ответ. Скажи, кто ты?! Зачем влез в нашу жизнь? Что тебе до моей невесты?

– Имя мое тебе известно. К нему добавить нечего. И мне правда очень жаль, что я стал причиной твоего гнева, княжич.

– Слова, слова, – горько проговорил Игорь, – не ими ли ты задурманил всем головы? А каков ты в деле, а?! – И княжич выхватил свой меч. – Покажешь? А? Трус!

Авось поглядел на меч Игоря и отвернулся.

– Бейся, трус! – не унимался княжич. – Не поворачивайся спиной. Бейся, подлый трус!

Авось сам не понял, как это произошло. Но его собственный меч с невероятной скоростью покинул ножны и оказался в руке. Потом он сделал замах, и время словно потекло медленнее. Он увидел удивленное лицо княжича, потом – как соприкасаются их клинки и как от места их соприкосновения разбегаются медленные искры. Что-то говорил Фарлаф, но его голос звучал сейчас неправдоподобно низко. А потом меч Игоря, выбитый из рук, совершая неспешные круги, отлетел в сторону. И мелькнуло что-то перед глазами. Дом Злой Бабы. И золотая нить на веретене, что стала его браслетом.

Лицо княжича Игоря. Он в изумлении смотрит на Авося. А берсерк уже рядом. И время возвращается в свои привычные рамки.

Фарлаф уже находился между ними. Он разнимал юношей, как двух зарвавшихся щенков. Игорь смотрел на Авося то ли со страхом, то ли с потрясением. Да и с глаз Авося уже спала какая-то пелена.

– Ну-ка, прекратите! – грозно приказал им Фарлаф. – Мальчишки! Как два петушка!

Авось захлопал глазами, не сводя взгляда с Игоря.

– Прости! Прости, княжич, – вдруг горько проговорил он. – Прости меня.

В этот момент во дворе появился запыхавшийся стражник.

– Олег! Беда! Волки напали на Ольгу!

6

Авось был уже на коне. Игорь, позабыв о ревности, понесся за ним вслед. Вот уже все княжеские гридни, подхватывая колчаны со стрелами, запрыгивали на коней. Фарлаф оседлал мощного гнедого жеребца. Его верный топор был при нем.

– Это из-за меня! – отчаянно переводя коня в галоп, сокрушаясь, произнес берсерк. – Она что-то пыталась мне сказать, а я не услышал!

Всадники на бешеной скорости проскакивали городские ворота.

* * *

Светояр торопливо вышел на городскую стену. Отсюда, с высокого холма, была хорошо различима разыгравшаяся драма. Ополоумевшая Пегая неслась что есть силы, а несколько волков уже кусали ее за бока. С двух сторон, перерезая дорогу, двигались другие хищники. Кольцо сжалось. А люди на конях только покинули городские ворота и теперь галопом неслись по полю. Но было им до Ольги еще очень далеко.

– Не успеют. – Стражник, вглядываясь вдаль, качал головой.

Пегая встала. Окруженное со всех сторон несчастное животное лишь ошарашенно пятилось и хрипело.

– Загрызут девку, – с горечью сказал стражник.

* * *

В глазах пегой кобылицы застыл ужас. Заржав, она встала на дыбы. Но Ольга смогла удержаться на лошади. И тогда ближайший к ним волк прыгнул. Однако не на лошадь, чтобы перегрызть ей горло. Первый волчий прыжок целил в наездницу.

Стрела появилась словно из ниоткуда. Черная короткая стрела-болт с шипящим звуком рассекла воздух и вошла серому хищнику прямо в сердце. Волк, прыгнувший вторым, умудрился вцепиться лошади в горло и повалить ее. Кобылица хрипела, но, к счастью, падая, лишь слегка придавила Ольгу. Та пыталась выползти из-под рухнувшего животного. И вдруг что-то заставило девушку обернуться. Прямо перед своим лицом она увидела оскаленную волчью пасть.

Ольга даже не заметила, что вторая черная стрела покончила сейчас с волком, мучившим Пегую.

* * *

Лад стоял на крепостной стене. Его глаза были холодны и совершенно спокойны. Плавным и точным движением он потянул хитрый рычаг, натягивающий тетиву Феорга, и перезарядил черный арбалет. Стрела скользнула в желоб, оружие снова было готово к бою. Лад прикрыл один глаз, задержал дыхание и выстрелил. Он единственный из воинов, кто сломя голову не несся сейчас к Ольге. И он единственный, кто мог ее спасти.

Всадники все еще не приблизились к волчьей стае даже на расстояние полета стрелы.

* * *

– Смотрите! – изумленно вскричал стражник. – Белый волк!

Светояр посмотрел вниз. Как будто бы от городских стен, пересекая поле по диагонали, но намного быстрее коней, бежал к месту схватки белый волк. Тот самый, которого видела в своем предсмертном видении Ждана, няня маленькой Ольги. И словно круг чистого света двигался вместе с белым волком. Хищники, напавшие на Ольгу, встрепенулись. Как будто сила, принуждавшая их сейчас быть здесь, ослабла. Крупный серый хищник, чью морду Ольга только что видела перед своим лицом, непонимающе уставился на своих собратьев и чуть заскулил. Однако их громадный черный вожак снова завыл, и прежний уродливый оскал появился на волчьих мордах. Только теперь волки словно не хотели нападать, словно две силы боролись в них, заставляя то свирепо рычать, то испуганно скулить.

* * *

Авось видел, что на довольно приличном расстоянии их догоняет белый волк. Но вот что удивительно: он бежал не к стае, напавшей на Ольгу, а к опушке леса, где выл огромный черный вожак.

Авось был уже недалеко от Ольги, когда на нее бросился зверь. Еще несколько волков кинулось на Пегую, и она снова придавила девушку. Ольга закричала.

* * *

Стрела вошла в черепную коробку волка, раздробив ее, словно она была просто яблоком.

Это была бойня. Волки, теперь уже явно скуля от ужаса, но подгоняемые воем своего нового вожака, кидались на Ольгу, и Лад по одному убивал их. Но вот вой стих. Ольга, теряя силы, обернулась. И поняла, почему этот неправдоподобно огромный вожак замолчал.

Белый волк бросился на черное чудовище. Он был намного мельче. Как если бы белый щенок кинулся на матерого черного волкодава. Чудовище ударилось о землю, сбрасывая белого волка, но тот вскочил и нанес лапой с мощными, не по-волчьи острыми, когтями удар по морде вожака. Застывшую в бешеном оскале морду чудовища прорезали три кровоточащие борозды. Черный волк бросился на белого, стараясь прижать его к земле и перегрызть горло, как он поступил с вожаком стаи. Но белый волк, хоть и был значительно меньше и слабее, оказался более изворотливым. Он увернулся от чудовища и сам кинулся на него.

Ольга видела раны на морде вожака. Видела, что новая атака белого волка с легкостью отбита. А потом она потеряла сознание.

* * *

Авось, а следом и Игорь были уже на месте. Окровавленную Ольгу они нашли без сознания. Вокруг скулящие раненые умирающие волки. Почувствовав людей, некоторые из них пытались зарычать. Некоторые, оставленные жутким воем, тяжело дыша, пробовали бежать. Но стрелы Лада все равно настигали их.

Авось, выхватив меч, бросился к Ольге. Но Игорь, оттолкнув его, сам склонился над своей невестой.

7

Два волка – белый и черный – стояли друг напротив друга. В налитых кровью глазах черного чудовища плясали багряные огоньки, что делало их очень похожими на горящие в непроницаемой тьме глаза из Олегова сна. Волки вглядывались друг в друга. А потом из мозга черного, который не был мозгом зверя, последовал сигнал, который вряд ли услышал кто-нибудь, кроме белого волка. Это был хищный шипящий звук. Точно такой же голос слышала в своем сне принцесса Атех.

– Уйди, молодой волк. Тебе не справиться со мной.

Сюда с гиканьем спешили всадники. Волкам – обоим – было пора уходить. Их время заканчивалось. Верхняя губа черного волка пошевелилась, еще раз обнажая страшные изогнутые клыки, а потом он развернулся и прыгнул в тень, скрываясь в чаще леса. Словно не было его вовсе.

Через мгновение это место покинул и белый волк.

8

Авось так до конца и не понял, что заставило его почувствовать опасность. Второй раз за последние несколько минут с ним происходило что-то странное. Померкло вдруг все, и перед внутренним взором юноши снова предстала прекрасная царевна, что пряла золотую нить. Нежный свет исходил от ее лица.

– Найди и узнай вещего человека-волка, – с улыбкой сказала она девятилетнему Авосю. И вдруг помрачнела. Из зеркала, что всегда находилось тут, сейчас наваливалась какая-то темнота.

– Авось! – предостерегающе воскликнула хозяйка.

И видение исчезло.

Но не исчезло ощущение крадущейся тьмы. Оно наваливалось откуда-то сзади, со спины. И опять Авось не успел осознать, как начал действовать. С немыслимой быстротой он сшиб княжича Игоря с ног и сам бросился сверху, прикрывая собой Ольгу и правой рукой прижимая ничего не понимающего Игоря к земле.

И сделал он это вовремя. Стрела пролетела в нескольких дюймах от Игоря. Правда, предназначалась она волку, неожиданно решившему напасть. Он был ранен и потому вдвойне опасен. Авось потряс головой: ощущение чего-то очень коварного и зловещего, что сейчас, не достигнув цели, нехотя уходит отсюда. Авось посмотрел на черную стрелу, почти наполовину вошедшую в мертвого теперь волка. Затем юноша обернулся и быстро, но пристально взглянул на далекую фигурку Лада. Потом перевел несколько обескураженный взгляд на княжича.

– Не доверяю я ему, – хмуро сказал Авось.

Игорь повторил путь Авосева взгляда, только в другой последовательности. Лад – мертвый волк – Авось. Лицо и взор молодого княжича были еще более обескураженными. Теперь Игорь взглянул на свою возлюбленную.

– Он спас ее, – сказал княжич, снова поворачиваясь к Авосю.

– Это правда, – согласился тот. А потом бросил взгляд на последнего волка, убитого Ладом, и негромко произнес: – Слишком близко от тебя.

Зрачки княжича застыли. Авось, хмурясь, покачал головой, а потом подал княжичу руку: вставай. Сюда уже подъезжали всадники. Игорь поглядел на протянутую ему руку, чуть помедлил, а потом принял предложенную помощь.

– Наш спор еще не окончен, – поднимаясь, тихо сказал он.

– Да, – так же тихо откликнулся Авось. – Но давай пока отложим нашу ссору.

Игорь помолчал и вдруг улыбнулся. Напряжение развеялось окончательно, так же как и тьма, витавшая над этим местом.

– Согласен, – сказал княжич. Потом он посмотрел на черную стрелу и на Ольгу и снова повторил: – Согласен.

Ольга застонала. Оба молодых человека тут же склонились над ней. Девушка открыла глаза.

– Где я? – прошептала она. – Игорь…

Она улыбнулась своему возлюбленному, и глаза ее наполнились светом.

– Тихо, милая, – нежно сказал княжич. – Все хорошо.

Ольга перевела взгляд на Авося. Ее улыбка чуть изменилась. В ней появился нежный отсвет материнской ласки, которой ни Авось, ни она почти не получили сполна. А потом Ольга снова обратилась к своему жениху. И когда Авось увидел, как эти двое смотрят друг на друга, он с легкостью признал, что чист и свободен от своих надуманных обязательств.

9

– Встань, древлянский воин, – сказал князь Олег, убирая с головы Лада свой меч. – Теперь ты можешь называться гриднем князя.

Лад поднялся. Недолго на его лице была запечатлена чистая радость; через несколько мгновений оно приняло скорее победное выражение. Они находились в княжеской гридне, и вся дружина Олега была здесь. Фарлаф с удивлением обнаружил, что Игорь и Авось теперь стоят вместе, хоть и держатся на втором плане.

– Теперь у князя новый любимчик, – шепнул он Свенельду.

– Сомневаюсь, – тихо отозвался тот. Они стояли за спиной Лада, и Свенельд пальцем указал князю на оружие древлянина.

– А, ну да, конечно, – кивнул Олег. Затем он перевел взгляд на Лада. – Как я уже говорил, гридни не примут твоего оружия, хотя я очень благодарен тебе за спасение дочери. И буду благодарен всегда. Услуга твоя бесценна, и я твой должник.

– О каких долгах может идти речь, князь, – горячо возразил Лад и опять на миг стал искренним. – Честь служить тебе с лихвой окупает их все!

Олег улыбнулся:

– Приятно слышать, что в народе древлян еще не забыли об учтивости, но запомни, что я сказал, древлянин.

Князь Олег принял меч из рук Фатиха, своего арабского гридня, и протянул его Ладу. Меч был великолепен. Отделанную золотом рукоять украшали драгоценные камни.

– Этот меч послужит тебе хорошей заменой, – сказал князь. – Владей им с доблестью и честью.

Польщенный Лад принял оружие и метнул взгляд на скамью, на которой обычно сидели волхвы. Она была пуста. Но это не беспокоило Лада. Его волновало то, что здесь сейчас не было Белогуба. И не зря. Через секунду Лада ждало сильнейшее разочарование. Голосом, не терпящим возражений, Олег произнес:

– А черный арбалет мы передаем императорскому посланнику Велизарию – в дар базилевсу.

Лад с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Его лицо заметно побледнело.

– Напрасно, – с сожалением промолвил Фарлаф. – Полезная штука. – Он посмотрел на Свенельда, чьи глаза лукаво блестели, и добавил: – Иногда.

Фарлаф обошел древлянина и встал рядом с Авосем и Игорем, которые о чем-то шептались. Лад попытался было возражать, но Олег вскинул руку:

– Таково мое решение. И… базилевсу будет приятно знать, что твой подарок от чистого сердца.

Лад оглянулся. Волхва Белогуба так и не было. В присутствии великого колдуна он, возможно, и решился бы возразить князю, а так… В стороне стоял греческий посланник и сладко улыбался.

– Да, князь, конечно. – Ладу с трудом удалось подчиниться Олегу.

Фарлаф проследил за взглядом древлянина и словно угадал его мысли.

– И куда это Белогуб подевался? – сокрушенно покачал он головой. Потом встревоженно и с досадой вздохнул: – Не случилось бы чего.

Свенельд, который стоял за спиной Лада, еле сдерживал хохот, знаками умоляя Фарлафа наконец замолчать.

10

Волхв Белогуб был недалеко. Но, вынужденный скрываться в лесу, вряд ли он мог показаться в княжеском тереме. Слишком уж характерные и памятные рубцы оставил на его лице молодой волк. Волхв должен был залечить раны. К тому же ему сейчас приходилось нелегко: черный волк все более завладевал им. Все больших сил требовалось, чтобы удерживать его. Белогуб понял, что в часы кровавой и полной луны черный волк уже сильнее человека и при вспышке ярости или жажды отмщения волк мог выступить вперед. Надо залечить раны и поднабраться сил. Обернись Белогуб в неподходящий момент, не миновать ему зачарованного серебра. Сила жила в Зове, который волки услышали первыми. Род волков намного древнее рода людей. И почти такой же древний, как племя волхвов. Только подлинных волков остается все меньше, если не говорить об этих уснувших, ставших как лесное зверье.

Белогуб склонился над ручьем, разглядывая свое лицо.

– Олег! – с ненавистью процедил он. Белому волку неведомо, кто был его противником. Совсем другое дело – Белогуб. Волхв прекрасно знал, кто оставил на его лице эти три отметины.

11

Конечно, это был сон. Авось знал это. В этом сне он был еще подростком и мастерил кораблик для чудесной белокурой девочки. Но сбоку таилась какая-то тьма. Таилась, наваливалась и все плотнее окружала пятно света, в котором играли дети. Девочка посмотрела на Авося и неожиданно произнесла:

– Твоя сестра жива! – Авось узнал этот голос. Это был голос принцессы Атех. – Я была в ее снах. И в снах ее еще не рожденного сына. Это дитя погубит мой народ.

Авось вздрогнул и открыл глаза. И понял, что он буквально умирает от любви. Потому что над ним склонилась принцесса Атех.

– Тс-с-с! – прошептала гостья.

– Принцесса! – воскликнул Авось. – Я… – И тут же печально спросил: – Я сплю?

– Да, – подтвердила Атех. – Спишь. Я пришла в твой сон. Я сама пришла в него.

– Зачем? – спросил Авось.

– Чтобы оставить этот поцелуй. – Принцесса наклонилась к губам юноши и поцеловала его.

– Зачем? – снова спросил Авось. – Мне кажется, я могу умереть от любви.

Принцесса смотрела на него и вдруг произнесла:

– Ты моя любовь. Но мы сможем встречаться только так. Я буду приходить в твой сон.

– Почему?

– Потому что наяву я смертельно опасна для тебя.

– Почему?

– Твоя сестра жива, и ее дитя погубит мой народ.

– Принцесса! Нет!

– Ты моя любовь, – повторила принцесса, указала на свой высокий гребень, сдерживающий волосы, и стала удаляться.

– Постой, не уходи, – попросил Авось, – побудь еще.

– Если только теперь ты подаришь мне поцелуй, – сказала принцесса. И склонилась к нему.

Авось тут же выполнил просьбу и мгновенно понял, что и он, и принцесса стоят голые, прижавшись друг к другу, вокруг шумит изумительный лес, и за молодой зеленью видна пенная радуга близкого водопада. Мгновение закончилось. Она уходила от него, почти неразличимая в павшем сумраке.

– Постой же! – закричал Авось.

– Мы целовали друг друга, – сказала принцесса, все более удаляясь. – Роковая свадьба и роковая любовь.

– Где мне искать сестру? – спросил Авось, пытаясь вложить в этот вопрос весь отказ от непостижимого пророчества, весь жар своего сердца, способного победить злой рок.

– Рядом, – прозвучал теперь совсем тихий голос принцессы. – Но будь осторожен. И ты, и она в опасности. Сроки близки.

– Не уходи! – закричал Авось. И… проснулся.

Кричал он совсем негромко. А рядом, у изголовья, юноша обнаружил гребень принцессы Атех. Он провел рукой перед глазами. Нет, не гребень. Это была рукоять меча, еле различимая в неверном свете близкого утра.

Глава 13. Снова в Итиль

Оборотень – посольство к хазарам – розовый восход – плохие новости для Авося – глаза принцессы Атех – в обратный путь

1

– Он был огромен и совершенно черен, – сказал князь Олег. – Тьма почти полностью завладела им. Но это был не волк.

Светояр хмуро молчал. Затем посмотрел на луг, где несколько дней назад волки напали на Ольгу.

– Оборотень? – тихо спросил Светояр.

Олег, болезненно поморщившись, кивнул.

– Я чувствую, что он где-то рядом, – сказал князь. – Но не могу распознать, кто он. Правда, ему досталось. Да и сил он потратил немало. Сейчас залечивает раны.

Они со Светояром прогуливались вдоль городских стен и с виду просто мирно беседовали.

– Волки подчинялись ему, – покачал головой Светояр. – Обычно они бегут от оборотня. Да… Великая сила.

Олег, соглашаясь, снова кивнул:

– Если бы не этот древлянин… Я чуть не потерял Ольгу.

– Где их волхв? – вдруг спросил Светояр.

– Не знаю. Где-то. Он у меня не частый гость. Но Лад служит честно и исправно.

– Твоя дочь теперь в безопасности, князь. – Светояр чуть приподнял свой посох. – Он больше не посмеет напасть. Будет искать другие пути.

– Я знаю, волхв. Спасибо тебе. Но меня тревожит еще кое-что.

– Мальчишка?

– Да, Авось. Срок пришел. А я так и не знаю, что за враг рыщет рядом. Что, если он услышит зов прежде?

– Любовь молодых – как неукротимая сила реки, – вздохнул волхв. – И так все перепутано. Это вдвойне опасно. Даже мне не под силу усмирить такое. Если бы не это, Авось бы уже пробудился.

Олег, печально улыбнувшись, кивнул.

– Я не могу находиться при нем постоянно, а он может услышать зов внезапно. И если им завладеет черный волк… – Князь, словно озябнув, повел плечами. – Боюсь, моих сил может не хватить.

– Даже думать нельзя о таком.

Они почти дошли до ворот. Светояр остановился – и вдруг в его глазах заплясала лукавая искорка. Волхв нашел выход.

– Близится свадьба. Пора приглашать гостей. Пошли его с посольством к хазарам.

– Что?

– Я думаю, он будет только рад.

– Он заберется в покои принцессы! – Олег впервые за весь разговор готов был искренне рассмеяться. – Мы не успели пожить в мире, как начнется новая война.

– Он с тех пор многому научился, – улыбнулся волхв. – Думаю, он будет предусмотрителен. И пошли с ним молодого княжича. Этим двоим стоит побыть вместе. А для хазар это высокая честь.

Олег нахмурился.

– А если… – Князь вопросительно посмотрел на волхва, и тот понял его.

– Пусть с ними едут Фарлаф и Свенельд, – негромко и быстро произнес волхв. – Им ведомо про зачарованное серебро.

Олег задумчиво посмотрел на волхва.

– Твои советы всегда неожиданны… но всегда точны.

Волхв не улыбнулся похвале. Он знал, что не похвала это вовсе.

– Опасность везде, – произнес волхв, – пусть все же выходят ночью. Под покровом темноты.

2

Посольство выехало ночью. Пешком, не производя лишнего шума, прошло через городские ворота к реке, где уже ждал драккар, груженный всем необходимым. С Авосем и Игорем ехали лучшие княжеские гридни. Никто, кроме них, не знал истинной цели путешествия. Судно отчалило. И совсем уже скоро растворилось в сумраке, окутавшем спящую реку.

3

Путь был долог, но безопасен. На землях князя Олега установился прочный мир. Хотя Фарлафа, Свенельда или Фатиха, княжеского гридня со смуглым лицом (потому что происходил он из племени арабов), вряд ли могли напугать речные разбойники. Скорее они сами стали бы для них угрозой. Авосю казалось, что, когда драккар подходил к речным волокам, люди даже говорить начинали тише.

Опять над речными дорогами стояла жара. Фарлаф учился у Фатиха игре на диковинном инструменте из дерева и со струнами, издававшими чарующие звуки (араб называл его «кяфар»), а Свенельд с полузакрытыми глазами лежал в тени навеса. Когда княжич Игорь поинтересовался у того, не надоело ли ему спать, воин ответил:

– Я вовсе не сплю, а складываю песню. Хочу бросить вызов Фарлафу, – он перевел взгляд на берсерка и усмехнулся ему, – при всем моем почтении к его рифмам и песням…

Все три любимых княжеских гридня иногда сменяли гребцов на веслах, а по вечерам играли в неведомую азартную игру, пряча костяшки с рунами в глиняной чашке.

Через долгие дни пути и несколько речных волоков подошли к Итилю. Было ранее утро. Далеко впереди дворец правителей на острове заливал розовый восход.

– Итиль, – сказал Авось Игорю. – Таким увидел я его впервые.

4

Церемонно кланяясь, командующий конной гвардией Рас-Тархан приветствовал во дворце посланников киевского князя.

– Прибыло посольство руссов, – громко объявил глашатай. – Князь Олег готовит свадьбу своей дочери с князем Игорем.

– Славная весть, – кивнул Рас-Тархан.

– Сам молодой князь Игорь просит права, – дипломатично сказал Свенельд, – предстать перед глазами правителей.

– Ему нет нужды просить, – учтиво ответил Рас-Тархан. – В хазарском каганате он желанный гость. И вы все тоже.

Рас-Тархан коротко по очереди приветствовал всех прибывших, и когда встретился глазами с Авосем, лицо его застыло. На миг оно даже стало суровым. Но вдруг уголки губ военачальника тронула чуть лукавая улыбка, и вполне возможно, что Авосю это только показалось, но он увидел, как Рас-Тархан быстро, незаметно для других, но вроде как весело ему подмигнул. Такая неожиданная перемена воодушевила юношу.

– Нас примет сам каган, – сказал Свенельд Игорю, – это высокая честь.

Фарлаф усмехнулся, хотел было что-то сказать.

– Ничего не говори, – шепнул ему Свенельд.

* * *

– Ну, чего ты ожидал? Она – принцесса Атех, – говорил позже Игорь Авосю, когда они отправились прогуляться по шумной хазарской столице.

– Почему она не приняла нас?

– Нас принял сам каган!

– Мне необходимо ее увидеть.

– Послушай… – Игорь смотрел на Авося с видом человека, вынужденного разъяснять самые простые вещи. – Она – принцесса Атех! Что-то вроде живой Богини. Неужели ты думаешь, что, наговорив ей на берегу каких-то глупостей, можно рассчитывать на взаимность?

Игорь двинулся вперед, чуть обиженно бросив:

– И вообще, речь шла о моей свадьбе.

– Постой! Совсем недавно ты готов был убить меня из-за Ольги. Ты должен меня понять! – взмолился Авось.

– Пусти! – отдергивая руку, сказал Игорь.

Со стороны это походило на разгорающуюся ссору, и шедший за молодыми людьми в отдалении Фарлаф обеспокоенно поинтересовался у Свенельда:

– Как думаешь, это из-за Ольги?

– Боюсь, что из-за другой, – уклончиво ответил Свенельд.

А раскрасневшийся Игорь тем временем уставился на несчастного Авося:

– Ты…

– Может, Рас-Тархан не сказал ей?.. – словно погруженный в навязчивый бред, настаивал Авось.

Игорь вздохнул:

– Ладно. Я скажу. Но пообещай держать себя в руках.

– Что скажешь? – оживился Авось.

– Обещай!

– Хорошо.

– Она встретится с нами. Со всеми сразу или по отдельности. После прощальной трапезы. Так принято. Ну, благословить в дорогу…

5

На Итиль уже пала южная ночь, когда Рас-Тархан появился перед Авосем.

– Пойдем, – сказал военачальник. – Тебя ждут.

* * *

Он привел Авося к большому богато украшенному шатру и, отодвинув полог, пригласил войти. Внутри шатер освещался диковинными светильниками, в которых горел некоптящий огонь, и Рас-Тархан вежливо, но властно остановил юношу у входа.

У дальней стены шатра спиной к вошедшим стояла принцесса Атех. Авосю показалось, что у него сейчас закружится голова. Но принцесса не оборачивалась, и Рас-Тархан не спешил оставить их одних. Он лишь чуть отошел от юноши. Но когда Авось попытался шагнуть вперед, он жестом остановил его.

– Ты искал встречи со мной? – холодно сказала принцесса Атех. – Зачем?

– Я хотел еще раз увидеть тебя, вечерняя заря хазарского народа, – пылко произнес Авось.

– Что ж, увидел, – тихо сказала принцесса. Было в ее голосе что-то обреченное, и Авось смутился. Он хотел сказать так много, что теперь не знал, что ему говорить.

– Я привез приглашение князя Олега, – сказал Авось.

– Мы с благодарностью приняли его. – Голос звучал ровно, но в нем появился оттенок тепла. – Доблестный Рас-Тархан будет на свадебном пиру.

Военачальник поклонился принцессе и Авосю.

– И дары, – пролепетал Авось, словно хватаясь за последнюю соломинку.

– Наша благодарность не знает границ. – Теперь голос снова звучал холодно.

Авось бросил взгляд на Рас-Тархана. Как бы он хотел, чтобы их хоть на минуту оставили одних, но лицо военачальника оставалось непроницаемым.

– Принцесса! – вдруг горячо воскликнул Авось. – Дозволь мне еще раз взглянуть в твои глаза. С нашей первой встречи я мечтал только об этом. Молю, не лишай меня такой возможности.

– Глаза? – Принцесса сделала короткую паузу. – Но ты ведь даже не знаешь, что можешь в них увидеть.

Авось закусил губу.

– Еще я привез тебе свое разбитое сердце, принцесса Атех, – с горечью сказал Авось. – Оно мне ни к чему такое! Забирай.

Лицо Рас-Тархана по-прежнему оставалось непроницаемым. Лишь легкое ощущение угрозы наполнило воздух, и какое-то слабое дуновение словно качнуло волосы принцессы. А потом она медленно обернулась. И Авось вздрогнул. Глаза принцессы Атех были закрыты. Но на Авося смотрели другие глаза, нарисованные на веках. Такие Авось видел у кагана, когда его несли на своих плечах рабы с золотой кожей.

– Принцесса… – обескураженно произнес Авось.

– Мне нечего тебе больше сказать, чужеземец. Уходи.

Рас-Тархан мягко, но настойчиво взял Авося под локоть. Юноша, увлекаемый военачальником, совсем опустошенный, шагнул к порогу. И вдруг резко обернулся.

– Я видел лес! И радугу над водопадом. Я видел твой гребень, принцесса! Скажи хоть, была ли это правда?!

Ресницы принцессы задрожали, но глаза ее не открылись.

– Скажи! – взмолился Авось. – Ведь мы можем одолеть свой рок! В этом дело?!

Принцесса молчала.

– Идем, – шепнул юноше Рас-Тархан, увлекая его к пологу.

И тогда глаза принцессы открылись. И мгновенный отсвет ненависти уже ушел из них. Теперь в них осталась одна любовь. И набегающие слезы. Но миг был потерян. Авось этого уже не увидел. Принцесса потянулась к нему. Но с хлестким звуком полог за обоими мужчинами уже схлопнулся. Принцесса вздрогнула и зажмурилась, как от удара хлыстом.

Корабль готовился в обратный путь, но Авось все еще надеялся. Помогая грузить скарб, юноша бросал бесконечные взгляды на Прощальное Окно, в котором, как удалось выяснить княжичу Игорю, появлялась принцесса Атех. Появлялась, провожая тех, кто ей дорог, когда они уходили на войну или путями еще более неведомыми. Авось надеялся и смотрел. С бешено стучащим сердцем ловил быстрые тени, и ему даже казалось, что он видит что-то, видит любимый силуэт, который пошлет ему крупицу надежды, но принцесса так и не появилась.

А потом драккар отчалил. Авось все смотрел и смотрел на заветное окно, пока Фарлаф не велел ему встать у руля и больше не оборачиваться.

* * *

Золотое сияние падало за изгиб реки, по которой уходил драккар. Во дворце у Прощального Окна Заката стояла принцесса Атех и смотрела вслед кораблю, возвращающемуся в Киев. Ее глаза были полны слез.

Глава 14. Все меняется

Великая река – видение: радуга и дом Злой Бабы – о возможности вернуться в минувшее – песни Фарлафа – загадочная татуировка – ребенок, который выжил – Зов – подарок царицы-пряхи – черный двойник – вместе

1

Драккар двигался по реке в Киев. Уже второй раз Авось совершал это путешествие. Но тогда он был полон надежд и двигался навстречу неведомым приключениям. Сейчас же юноша в одиночестве сидел на носу и печально смотрел на воду.

– Он ничего не ест, – сказал Фарлаф. – Так совсем обессилеет.

– Боюсь, он получил первую рану из тех, что мы всегда носим с собой, – ответил Свенельд.

– А, – непонимающе кивнул берсерк. – Мы можем ему как-то помочь?

– Скорее всего, нет. – Свенельд пожал плечами. – Но время сможет.

Игорь хотел было подойти к Авосю, но Свенельд отрицательно покачал головой.

2

Следующий день выдался очень жарким. Нашли тихую заводь, где решено было сделать привал, чтобы переждать полуденный зной в тени ив. Фарлаф отправился на охоту: дичи в этих краях было много.

– Эй, княжич, Авось, – позвал их Свенельд, показывая острогу, – здесь полно рыбы.

У Игоря загорелись глаза.

– Идем! – предложил он Авосю. Но тот лишь равнодушно пожал плечами.

Однако действительно было очень жарко. Заводь манила чистой водой и прохладой.

– Давай хотя бы просто искупаемся, – сказал Игорь.

Скинув одежду, оба молодых человека прыгнули в воду. Авось вынырнул. Игорь подплыл к нему ближе и тихо спросил:

– Что она хоть сказала-то тебе?

Авось поглядел на княжича и, вздохнув, неожиданно признался:

– Лучше б я ее не встречал. Она даже не захотела смотреть на меня.

– Как это?

– Не спрашивай. – Авось печально отвернулся. Но видимо, пришла ему пора поговорить об этом. Он снова посмотрел на княжича и то ли горько, то ли непонимающе усмехнулся. – Она сказала, что дитя моей сестры погубит ее народ.

– Она тебе такое сказала? – изумленно проговорил Игорь.

– Ну, не совсем… Она… во сне мне это…. Но не только.

– Что?

– Не важно. – Авось кивнул, даже не пытаясь объяснить. – В общем, сказала. А у меня и сестры-то нет. Один я.

– Э-э…

Авось совсем скис. Игорь смотрел на него какое-то время, потом нырнул, вытащил со дна клубок ряски и каких-то водорослей и… быстрым движением водрузил свою добычу Авосю на голову. От неожиданности тот вздрогнул; за секунду выражение его лица изменилось от глубочайшего изумления до вспышки ярости; Авось кинулся на княжича и принялся топить его. Когда они вынырнули, оба смеялись. Игорь громко, Авось – не без привкуса печали. Свенельд, полулежа в тени, с благожелательной улыбкой наблюдал за ними.

– Эх, если б я мог вернуться в тот день, когда впервые встретил ее, – мечтательно изрек Авось. – Я бы просто сидел на корабле и смотрел в другую сторону. И никогда бы ее не увидел. Было бы здорово.

– Иди, скажу, что здорово, – весело сказал Игорь.

Авось доверчиво склонился, а княжич плеснул в Авося крупными снопами брызг.

И опять что-то произошло… В веере брызг, которые все замедляли свое движение, Авось вдруг увидел застывшую радугу и услышал шум далекого водопада. Через мгновение он снова оказался не здесь. Мелькнуло в радуге крыло диво-птицы; дом Злой Бабы, обернувшийся светлым дворцом, и прекрасная царица, что плела золотую нить. Видение продолжалось не дольше мига: царица-пряха держит перед девятилетним Авосем узелок, который сейчас завязан на его щеке. И Авось слышит ее голос, слышит что-то очень непонятное:

– С ним ты сможешь вернуться в минувшее, – она подносит узелок к щеке мальчика, – но лишь один раз.

Мимолетное видение прошло. Мир втиснулся в свои привычные рамки. Авось держался за свою щеку с узелком и обескураженно смотрел на княжича.

– Я что-то вижу иногда… – изумленно пролепетал он.

– Ага! Я и говорю. В песнях Фарлафа.

– Что в песнях Фарлафа? – не понял Авось.

– Такое возможно, – кивнул княжич. – Его послушать, так и в прошлое можно вернуться. Да еще подправить его. Как если бы… ну, ты знаешь… в свой неудачный день ты поступил бы по-другому. В песнях Фарлафа…

– В песнях Фарлафа, – услышали юноши зычный голос. Берсерк вырос перед ними неожиданно, в руках он держал подстреленных зайцев, – поется о героях. О великих морских королях. Да, они могли возвращаться в прошлое, если такова была их судьба. Могли оборачиваться птицей в небе или зверем в чаще леса. Могли жить долго, много человеческих жизней, и сами выбирали свою смерть.

– А скажи, Фарлаф, – вдруг спросил Авось, – а правду ли говорят, что князь… что Олег… ну, может изгонять любую хворь? Даже от ран? Может лечить прикосновением?

Берсерк внимательно посмотрел на юношу и облизнул губы.

– Не стоит доверять слухам, – назидательно произнес он. – Но все великие короли могут лечить людей. Это их дар по праву рождения. Олег… – глаза берсерка мечтательно заблестели, – об Олеге и нашем времени еще сложат песни.

– Хорошо бы, – завороженно произнес Авось.

– Может, в них найдется место и твоей печали, – усмехнулся берсерк. – Печаль должна присутствовать в сердце воина. Иначе как же ему прознать о радости?

Оба юноши слушали его, раскрыв рты. Но берсерк уже захохотал. Он был подлинным романтиком, и в его сердце не оставалось места сантиментам.

– А вы что думали: он только пьет отвар из мухоморов? – усмехнулся Свенельд. – А потом рубит головы врагов?

– Мухомор! – с укоризной посмотрел на него Фарлаф и показал ему зайцев: – Вот, гляди, какие красавцы! Закатим пир.

– Без вина что за пир? – меланхолично заметил Свенельд.

– И то правда! – расстроился берсерк.

А потом случилось то, что прервало кулинарную беседу. Авось выбрался на берег первым. Он наклонился, поднял одежду. Вслед за ним из воды вышел Игорь. Также собираясь одеться, он взглянул на спину Авося и… сердце его учащенно застучало. Глаза княжича застыли и даже чуть округлились, он побледнел. И все смотрел, смотрел как завороженный. Фарлаф, невзирая на внешнюю занятость, мгновенно перехватил взгляд княжича. Его зрачки на миг расширились и сделались какими-то темными, он обменялся быстрым взглядом со Свенельдом. Игорь ничего этого не заметил. Он продолжал смотреть. Рисунок. Татуировка на спине Авося. Между лопаткой и шеей. Выполнена мастером. Голова куницы и неведомые руны. Только Игорь уже видел этот рисунок. И точно такие же руны.

– Авось, – хрипло прошептал Игорь.

Юноша обернулся. С удивлением посмотрел на оторопевшего княжича.

– Ты чего? – поинтересовался он.

Игорь сглотнул. Он поднял руку, словно пытаясь указать Авосю за плечо.

– Рисунок… там…

– Ну, да, – беспечно кивнул Авось. Видимо, купание пошло ему на пользу. – Он у меня с детства. А чего ты так испугался?

– Н-н… нет. – У Игоря дернулась щека. – Ничего. Просто я уже…

Берсерк оказался рядом с ними неожиданно:

– Княжич, смотри, какие красавцы! – Он поднял зайцев повыше, хвалясь добычей. – Смотри, Авось! Будем делать похлебку.

– Фарлаф, у него там…

Но берсерк, весело улыбаясь, встал между ними, быстро заглянул в лицо Игорю и тихо, но четко прошептал:

– Мол-чи!

3

– Фарлаф, ты понимаешь, что это может значить? – негромко, но настойчиво повторил Свенельд.

– Это может значить очень много, – отозвался берсерк, – настолько, что нам с тобой не справиться.

Они сидели вдвоем на корме у руля, чтобы никто не слышал их беседу. Фарлаф запретил Игорю до самого Киева задавать какие-либо вопросы и очень надеялся, что княжич его послушает.

– А рисунок в точности такой? – повторил свой вопрос Свенельд.

– Мне б не знать, – отозвался берсерк. – Она выросла на моих руках.

Свенельд помолчал. А потом сказал:

– Это значит, что в тот день мог выжить еще один…

– Т-с-с, – прервал его Фарлаф. – Пусть князь решает.

Берсерк облокотился о коромысло руля и угрюмо добавил:

– Лучше б об этом никто не знал. – И вдруг улыбнулся. И в его глазах на устрашающего вида лице заплясали огоньки нежности. – Мне всегда казалось, что у них одинаковые глаза.

4

Корабль с посольством возвратился в Киев. В знак успеха на драккаре были подняты флаги. Ольга стояла на городской стене, и так же, как некоторое время назад, ждала отца, сейчас она ждала возвращения двоих самых дорогих ей молодых мужчин.

Девушка впервые испытывала такое. Она не знала, как это ее сердце может принадлежать обоим. Ольга никогда не считала себя ветреной, и за время, что прожила в отцовском тереме, еще больше полюбила княжича Игоря. Мечтала о приближающейся свадьбе. Но этот юноша, что уже дважды спас ее… И Ольга ждала возвращения двоих молодых мужчин, гадая, что ее ждет, гадая, на счастье или на беду произошла та встреча на речном волоке.

5

Новость, которую принесли Свенельд и берсерк, ошеломила князя Олега. Он велел позвать Авося, долго и пристально разглядывал татуировку. Недоумевающий Авось пытался что-то рассказывать, но князь лишь оборвал его:

– Молчи!

И смутившийся юноша так и не понял, чего больше услышал в княжеском голосе: угрозы или нежности. А потом Олег велел ступать прочь. Авось ушел в еще большем недоумении, а князь долго смотрел ему вслед, а потом задумчиво произнес:

– Что же за узор она сплела? Что его появление – коварство или помощь? Не постичь мне…

Словно невидящим взглядом князь обвел своих верных гридней, и голос его стал еще более глухим:

– Он такой же, как и я, но может обратиться ко тьме… – Князь вскинул голову, и глаза его заблестели. Теперь мучительные нотки прокрались в охрипший голос Олега. – И черный волк кружит вокруг моего дома. И этот топот!.. Не постичь мне…

Князь надолго замолчал, углубившись в тяжелые раздумья. Когда он вновь поднял голову, хмурые складки покинули его лицо, а взгляд стал ясным.

– А что Игорь? – поинтересовался князь.

– Нем, как рыба, – ответил Свенельд. Губы его не растянулись в улыбке, однако в глазах плясал лукавый огонек. – По крайней мере, до тех пор, пока Фарлаф не отменит своей угрозы.

– Как это? – не понял Олег.

Свенельд по-прежнему говорил с серьезным выражением лица, а вот берсерк начал краснеть.

– А он сказал княжичу, что сдерет с него шкуру живьем.

– Что? – изумился Олег.

– Угу. – Свенельд кивнул. – Если он раскроет рот без твоего разрешения.

Воцарилась пауза. Князь уставился на берсерка, обескураженно хлопая глазами.

– Фарлаф! Ну ты… – И князь лишь развел руками.

– А как мне еще было заставить замолчать сына Рюрика! – оправдываясь, пробурчал Фарлаф. Теперь он стал совсем красным.

– Вы оба… – начал князь и вдруг фыркнул. Хотел было продолжить разговор, подавился смешком, а потом все-таки не выдержал и откровенно расхохотался. Свенельд сдержанно улыбнулся, Фарлаф что-то промямлил. Но хохот князя становился все громче и веселее, и вот к Олегу уже присоединились два его старых боевых товарища.

Чуть позже, отирая слезы смеха, князь попросил:

– Занимайтесь с ним. Учите искусству меча, занимайтесь так, чтобы ни на что больше у него не оставалось сил. Чтоб мог только доползти до постели и завалиться спать как убитый.

6

Полная луна плыла над Киевом.

Авось проснулся. Только что его позвал кто-то, вырывая из плена тревожного сна. Авось не знал, чей это был голос. Но в нем словно смешались голоса всех, кого он когда-то любил. Зов был нежным и любящим, зов был мужественным и непреклонным. Но присутствовало в нем и что-то еще… Гордый волчий вой, только теперь он звучал не леденящей сердце тоской, а радостью единения с этим лежащим у ног юноши миром.

Авось вышел во двор. Свежий летний ветерок, играя травами, принес сюда дыхание леса. Авось замер, вслушиваясь…

Он услышал музыку. Тихую, почти за гранью восприятия, и удивительную, словно из нее родились все существующие в мире песни. О любви, трагедиях, славе, о самой прекрасной женщине, приходившей к нему во сне и навсегда околдовавшей его ароматом своих волос, о разлуках, которые заканчивались, и снова о любви. Той, что делает любые тревоги ненужными, потому что где-то в конце этой музыки юноше оставалось лишь сделать шаг и сказать свое «да», вечное «Да!», которое сможет прошептать его сердце сердцу этого пробуждающегося мира.

– Аво-ось! – дохнул лес. И ночь ожила. Его звал лес. Вот Авось услышал, как где-то, очень далеко от него, весело, словно здороваясь, зашелестели листья, посеребренные луной. Зрение юноши словно прояснилось. Он увидел, как на дальнем озере, в самом сердце леса, выпрыгнули из воды играющие рыбы и как по поверхности озера побежали круги, переливаясь в лунных бликах. Где-то на охоту вышла куница и сейчас таилась в ветвях деревьев. Юноша улыбнулся, потому что его зрение побывало в логове лесной свиньи, где множество полосатых кабанчиков толкались у материнских сосков. Авось почувствовал, как в такой тишине распускаются ночные цветы, и услышал, как Ольга, вздохнув, перевернулась в своей постели.

Юноша уже давно шел по направлению к лесу. Если б он захотел, он смог бы сейчас услышать голоса ночных разбойников, но они не интересовали его. Авось тихо засмеялся. Теперь и нюх его обострился. Он учуял, как волки выходят на ночную охоту. Он учуял терпкий страх оленихи и мощный прыжок сильного оленя с ветвистыми рогами, что встал на защиту любимой. Эта охота не удалась… Он слышал, как перешептывались травы и как множество ночных голосов, шорохов и тайных звуков сейчас сливались в Зове и снова становились песней леса.

Авось шел по укромной тропинке, залитой луной, пока не оказался на открытой полянке, и здесь Зов уже звучал оглушительно. Вот впереди, среди деревьев, перед юношей мелькнула спина сильного и показавшегося в этот момент прекрасным волка, да так, что юноша смог различить каждый волосок, и все внезапно стихло.

– Ты услышал Зов. – Перед Авосем стоял князь Олег.

Юноша завороженно, словно боясь спугнуть что-то очень хрупкое, прошептал:

– Что это было? Что со мной?

– Ты услышал Зов, – теперь скорее утвердительно произнес князь Олег. – Зов – это то, чем Боги, которых мы называем Асами, созвали весь этот мир. Из пустоты неподвижности покоя пребудет все сущее.

Авось огляделся по сторонам, но необычное новое видение лишь усилилось.

– Ты волк? – с благоговением произнес Авось. – Это был ты, – теперь уже почти без интонации вопроса сказал Авось. – Белый волк…

Олег мягко улыбнулся:

– Там, где звучит Зов, не существует границ. Пелена этого мира открыта. Волк лишь мой спутник. И я иногда становлюсь им.

– Она говорит, что я не волчонок, – вдруг вспомнил Авось. – Не волк… Значит, это неправда?

– Это значит другое, – тихо сказал Олег. – Жесткие оковы, в которых спал твой разум, отброшены. Но тебе самому предстоит узнать, кто ты.

– Но если я услышал?..

– Лишь только услышал, – возразил Олег. – Посмотри, ведь ты пришел сюда с мечом.

Только сейчас Авось обнаружил, что сжимает в руке свой меч.

– Почему? – начал Авось и тут же перебил сам себя: – Когда-то… я вспомнил! Когда я был еще ребенком, ночью в наш дом приходил оборотень.

– Зов звучит для всех, – сказал Олег, и Авосю показалось, что он услышал в голосе князя тихую печаль. – Но черный волк расколол его на тьму и свет. Разделил Зов. И выбрал темную сторону. Она сулит быстрый результат. И могущество. Но полностью подчиняет. Так было всегда. С момента пробуждения первого черного волка. Но когда он понял это – было уже поздно. Тьма стала им. Тебе предстоит самому решить, кто ты.

– Но как?

Олег рассмеялся и, поигрывая мечом, поднял его:

– У воина лишь один путь. Защищайся!

Авось неожиданно и даже с какой-то шальной радостью оскалился и, взмахнув мечом, бросился на князя. Но тот будто бы растаял на месте и, с невероятной быстротой появившись за спиной Авося, сказал ему на ухо:

– Все еще спешишь.

С радостным, дурманящим воплем Авось побежал вперед, и где-то с краю полянки опять мелькнула спина белого волка. Авось захохотал, его шаги становились все более невесомыми, и вот он уже, взбежав по стволу могучего дерева, совершил прыжок назад, переворачиваясь в воздухе и приземляясь точно на ноги. И тут же, металлически зазвенев, его меч скрестился с мечом князя Олега.

– Чуть лучше, – улыбнулся князь.

Потом, согнувшись, с быстротой ветра пробежал под мечом Авося, и юноша успел лишь заметить, как качнулась ветка высоко от земли.

Авось кинулся вслед. Прыгнул на ветку ближайшего дерева, с нее – на следующую, и вдруг, как куница, устремился вверх, перепрыгивая с одного дерева на другое. И вот они уже бежали по вершине леса, и в звучащем тихом зове словно проснулись барабаны.

Князь стоял перед Авосем, невесомо покачиваясь на ветке сосны. Молниеносное движение – и меч Авося выбит. По большой дуге меч летит к земле. И тогда юноша, подчиняясь порыву, словно он рожден способным летать, кидается за мечом. Он летит сквозь черноту густых веток, и его вытянутая рука с каждым мгновением приближается к устремляющемуся к земле мечу. Вот кончики его пальцев касаются рукояти, вот рукоять меча сама ложится в его ладонь. Авось падает на землю, но не кубарем. Совершив несколько плавных переворотов через голову, он встает на ноги. В руке он сжимает свой меч.

Князь со спокойной улыбкой стоит перед ним.

– Неплохо, – говорит Олег. – Но…

Опять немыслимо быстрым движением князь выбивает у Авося меч, и тот с силой входит в ствол ближайшего дерева.

– Найди того, с кем сейчас сражаешься! – Авось слышит голос князя. Юноша хватается за рукоять своего меча, тянет его, чтобы вытащить…

Меч оказывается воткнутым не в ствол дерева, а во внутреннюю стену дома. Где-то во влажной темноте земли мелькают бледно-розовые птичьи лапы.

– Курий Бог! – вспоминает Авось. Он извлекает меч из стены. Внутри Курьего Бога, дома Злой Бабы, барабаны звучат приглушенно. Сумрак… Вдруг из темноты появляется только меч князя. Звон, искры…

– Войди внутрь Зова, – слышит Авось голос князя, но в этот раз юноша не допускает, чтобы его оружие оказалось выбитым из рук. – Истинный удар всегда исходит из пустоты.

Авось закрывает глаза. И сумрак вокруг рассеивается, оставаясь лишь тьмой на краю.

Когда юноша открывает глаза, его взгляд сосредоточен, а вокруг светлый дом прекрасной царицы-пряхи. Веретено с золотой нитью, солнечный луч бежит по будущему узелку судьбы. Авось вернулся в свои воспоминания. Но вернулся юношей, сжимающим в руках верный меч. Прекрасная хозяйка дома стоит перед ним.

– Лишь один раз! – говорит пряха, будто продолжает давний разговор. И это тусклое зеркало, в котором он видел когда-то отражение Злой Бабы, по-прежнему здесь. Только сейчас Авось замечает в нем какое-то движение. Из тьмы на краю, словно соткавшись из воздуха, снова появляется атакующий меч. Только теперь, переливаясь чернотой, его держит чья-то полупрозрачная рука. Не отводя взгляда от хозяйки дома, Авось отбивает удар.

– Этот узелок – часть твоей судьбы. – Хозяйка показывает ему золотую нить. – Он дает возможность один раз вернуться в минувшее и подправить его. Но всего один раз. Как с ним поступить, решать тебе.

Спина белого волка мелькает в доме, но Авось теперь готов к отражению нападения. И пусть меч обрушивается сейчас совсем с другой стороны, Авось, все так же не сводя взгляда с хозяйки, отбивает удар.

– Оставишь себе, – улыбается хозяйка, – и пути в тайный мир будут открыты. Расстанешься с ним, и… Зов не побеспокоит тебя больше. Но возможно, проживешь счастливую жизнь.

И при этих словах какой-то сгусток тьмы наваливается на Авося. Теперь не только рука с мечом, а чей-то темный силуэт нападает на Авося. Юноша вздрагивает, на миг теряет самообладание, чуть раньше взмахивает мечом. Оружие выбито. Сильным ударом нападавший валит Авося с ног и снова исчезает.

– Спешишь, – слышит юноша голос князя. Но теперь в нем настороженность и предупреждение. Потому что опять сумрак окутывает Авося. – Будь очень осторожен!

Авось находит оружие. Багряным всполохом отливает в темноте зеркало. Авось закрывает глаза. Перед его внутренним взором мелькает картинка: светлый дом царицы-пряхи, она вдевает узелок в щеку девятилетнему Авосю. И говорит: «Но ты сможешь передать его вещему человеку-волку, которого должен будешь узнать».

Авось открывает глаза. Теперь в его взоре чистота, ясность и глубокая сосредоточенность.

– Лишь один раз узелок дает возможность вернуться в прошлое. – Голос хозяйки отражается от стен, но самой царицы теперь не видно. – Реши, кто ты! И как тебе поступить. Этот выбор и есть твоя подлинная судьба, – слышит юноша.

И в тот же миг на него снова нападают. И Авось узнает этот переливающийся тьмой силуэт. И волна кошмара заставляет кровь в жилах застыть. Этот беспощадный черный воин хочет убить его. Он здесь только для этого. И мглистые нити мрака тянутся за ним. На миг словно липкая темная пленка лопается на лице нападающего. И за ней во тьме клубится лицо, которое Авось узнает. Потому что это его лицо. Переливающийся темнотой воин был им самим.

Авось вскидывает перед собой меч. И все вокруг замедляется. Авось отбивает удар. Черный воин готов нанести следующий. И Авосю необходимо угадать, почувствовать, откуда ждать нового нападения. И вдруг Авось видит яркую вспышку света. И в ней – чудесная белокурая девочка, играющая с корабликом. Авось видит свою сестру. Нежность и горечь заливают его сердце.

Черный воин напал. Он уже нанес свой удар. И теперь готов поразить юношу в сердце, чтобы остаться жить самому. И теперь в этой вспышке света Авось видит громадного черного волка, тварь из мрака, который уже почти загрыз белого волка с серебристой шерстью… И тогда это яркое солнечное пятно словно освещает лицо Авося: белый волк вот-вот погибнет…

– Не сейчас, – тихо и внятно говорит Авось. Он отбивает удар. Черный воин на миг исчезает. Авось стоит, прислушивается. Черный воин здесь, рядом, он готовится нанести свой роковой удар. Откуда он будет? Что-то мелькает в пространстве. Авось сосредоточен, он ведет лишь самым острием меча за этим быстрым и хищным движением. Зеркало все более клубится, набухает темнотой. Боковым зрением Авось видит это. И в последний миг он угадывает. За мгновение до того, как из глубины вспенившегося зеркала возникает разящий клинок, Авось сам наносит удар в зеркало, выбив меч из рук своего врага. И, словно пройдя сквозь зеркало, оказывается на полянке, где они расстались с князем.

Меч князя Олега выбит у того из рук. Гордый клинок, отражая лунный свет, летит по ночному лесу.

– Теперь ты перестал спешить, – говорит князь. И смотрит на Авося выжидающе, потому что меч юноши застывает у сердца безоружного князя. Взгляд юноши проясняется, он убирает меч от груди Олега. Лишь только тогда на губах князя появляется еле заметная улыбка.

– И теперь ты знаешь, кто ты, – говорит он.

На лице Авося появляется прежнее, чуть смущенное выражение.

– Я ведь… мог тебя убить, – говорит Авось, и привычное обескураженное удивление мелькает у юноши в глазах.

– Мог, – спокойно отвечает Олег, поднимая с земли свой меч.

Авось растерян. Но эта удивительная ночь раскрыла еще не все свои сюрпризы.

– Пойдем, – говорит князь. – Я должен тебе кое-что сказать. Теперь ты имеешь право знать.

7

Авось целовал Ольгу. Девушка плакала. И Авось плакал тоже. Только это были слезы счастья.

В тот страшный день, когда был уничтожен род Куницы, выжили все же два ребенка. Их было двое. Авось нашел свою сестру.

Глава 15. Любовь и война

Ссора – власть моих богов – сыновья войны – свадебный пир – дар: зачарованное серебро – поздравления волхва Белогуба – невероятная гостья – танец – смертельные объятья – золотая змейка – решение принцессы Атех

1

– Почему?! – говорил князь Олег греческому посланнику Велизарию. – Почему базилевс не хочет торгового соглашения?

– Говорят, твои волхвы требуют войны с нами, – запинаясь, отвечал посол.

– Я хозяин в Киеве, – возразил Олег. – Разве торговый мир хуже войны?

Они находились в княжеской гридне, откуда Олег вершил делами своей страны и которая завтра превратится в место свадебного пира.

– Э-э… Базилевс Лев Мудрый хочет мира, но второй император Александр… Говорит, что мы не равны. Ну, в смысле…

– Не равны?! – вскричал Олег. – Под моей рукой бескрайние земли и сильная армия.

– Отец, – успокаивающе произнесла Ольга. Она посмотрела на Велизария и вдруг сказала с неожиданной властностью: – Зачем ты заставляешь его кричать, грек?

Олег бросил на Ольгу удивленный взгляд.

– Дочь, – сказал князь, – завтра твоя свадьба. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Эта забота – не лучший подарок к свадьбе.

– Это забота моего отца! – возразила Ольга. – И я буду счастлива, когда это перестанет быть заботой.

Олег посмотрел на Ольгу с каким-то новым интересом, затем обернулся к послу:

– Передай обоим императорам, что я хороший союзник.

– Э-э… – замялся Велизарий. – Есть выход. Император Александр согласен на союз при условии… что вы признаете власть нашей Церкви.

Олег чуть помолчал. Затем, взглянув на Велизария, князь сказал:

– Передай императору Александру, что и я готов на союз. И даже не требую, чтобы он признал власть моих богов.

Авось, Ольга и Игорь весело переглянулись. Авось все еще не привык, что у него есть сестра, и, видимо боясь ее потерять, старался держаться к ней поближе. Фарлаф тоже усмехнулся словам князя, а потом провел ногтем по лезвию своего топора.

2

Человек в сером стоял у реки, где были пришвартованы боевые драккары. Ночь скрывала его. Вот наконец из темноты появился тот, кого волхв ждал.

– Зачем ты вызвал меня? – недовольно прошипел Карла Феорг. И в следующий миг гоблин предстал перед волхвом.

– Войны не избежать, – без предисловий начал Белогуб. – Будет большая война с греками. – Он кивнул на ближайший драккар. – Мне нужен Феорг. Мне необходимо вернуть черный арбалет.

В глазах Карлы заплясали багряные огоньки:

– Будет тебе черный арбалет.

3

Свадебный пир был в самом разгаре. Хоть все и перешептывались о ссоре Олега с греческим посланником, казалось, варягов лишь радовала подобная перспектива. Были приглашены все славянские князья. Вместе с Рас-Тарханом и его всадниками прибыли высокие хазарские вельможи. Среди роскошных даров от хазарского каганата один удивил и позабавил всех. Это была греческая катапульта, та самая, для стрельбы из которой Авось использовал Камни Судьбы.

– Хазары толкают меня к войне с греками? – негромко усмехнулся Олег, глядя на стоящее во дворе орудие.

– Великий князь сам решает, как ему поступить, – так же негромко и вежливо отозвался Рас-Тархан. – Но мой меч и мои всадники будут рядом с князем.

– Надо посоветоваться с Авосем, – глубокомысленно кивнул Фарлаф, глядя на катапульту. – Нравится ему эта штука…

Были посольства от всех союзников Олега и от тех, кто такие союзы только намеревались заключить. Лад, как и все княжеские дружинники, был почетным гостем на свадьбе. Присутствовали и волхвы всех племен; не было среди них лишь древлянского волхва Белогуба. Он еще явится, ближе к ночи, и три шрама, изрезавших его лицо, будут теперь незаметны. Но кое-кто их все-таки увидит. Их сможет увидеть невеста. И вот почему. Еще днем, накануне свадебного пира, Авось подошел к Ольге.

– Сестра, мне нечего тебе подарить, кроме своей любви, – сказал юноша, – но…

– И этого счастья сверх меры, – горячо перебила Ольга брата.

– Но… – все же продолжил Авось, снимая с груди шнурок с каким-то нательным украшением, – это все, что осталось у меня в память об отце и матери, в память о нашем доме. – Авось протянул Ольге ладонь и раскрыл ее. – Я хочу, чтобы это было у тебя.

Ольга вздрогнула. В раскрытой ладони Авося лежал длинный наконечник стрелы из серебристого металла с неведомыми рунами на нем.

– Что это? – прошептала девушка.

– Это зачарованное серебро, – тихо пояснил юноша, – величайшая драгоценность рода Куницы. Отец учил меня, что лишь оно способно убить оборотня.

Ольга с благодарностью приняла дар и повесила его себе на шею.

Столы были накрыты с необычным размахом, гости веселились, лишь греческий посланник Велизарий хмуро поглядывал по сторонам.

– Варвары, – бросил он сидящему рядом с ним епископу, глядя, как Фарлаф ест кабанью ногу и как сок от мяса стекает по его лицу. – И еще хотят равных отношений с Империей.

В знак особой благодарности за оказанные услуги был приглашен и купец Карифа. Невзирая на всю вальяжность и изысканность манер, он обладал аппетитом не хуже, чем у Фарлафа.

Авось пребывал между внезапно обрушившимся на него счастьем и бездной отчаяния, в которое падало его сгорающее от любви сердце. Сидящий рядом Свенельд неожиданно склонился к юноше и сказал:

– Возможно, не она отвергла тебя, – он поднял кубок, потому что был предложен тост во славу Олега, – возможно, за нее решил долг…

Авось грустно улыбнулся:

– Даже если бы я был самим князем Олегом, судьба все равно бы развела нас.

Свенельд непонимающе посмотрел на него, покачал головой, словно уважая чужую тайну, и вдруг сказал:

– Я рад, что ты с нами.

В этот момент случилось то, чего никто не ожидал. Несколько княжеских гридней вышли в центр залы и, подняв свои мечи, начали танец. Послышалась пока еще мерная и тихая дробь барабана. Воины к тому же топали – то тише, то громче, сами являясь лучшими ударными инструментами. И в этот момент на свадебном пиру наконец появился волхв Белогуб. Степенно ступая, он двинулся к Ольге и Игорю, чтобы принести свои поздравления.

Оставив свой посох в стороне, Белогуб склонился к Ольге.

– Благоденствия тебе и твоему народу, княжна, – выдавил он то ли поздравление, то ли угрозу.

Ольга спокойно кивнула, а потом… зачарованное серебро на ее груди словно ожило. Девушка вздрогнула – ей с трудом удалось справиться с криком и подступающей бледностью. Но все же удалось. Она смотрела на лицо Белогуба. Зачарованное серебро… На лице волхва совершенно отчетливо можно было увидеть три тускло светящихся шрама. Белогуб отстранился. И страшные раны стали незаметней, пока не исчезли совсем.

– Благодарю тебя, волхв, – ответила Ольга.

Ее ответ неожиданно оказался в тон поздравлению Белогуба: то ли вежливая благодарность, то ли плохо скрытый вызов. Скорее, все же благодарность, только – и Белогубу это не понравилось – за что-то волхву неведомое. Он, хмурясь, посмотрел на девушку, но Ольга уже наблюдала за танцем воинов, ничем не выказывая волнения. И Белогуб направился к волхвам, где его ждало почетное место.

А потом музыка вдруг стихла. Это было лишь мгновение тишины. Авось поднял голову… Сначала юноше показалось, что его воспаленный мозг посетило видение, словно сжалившись над его бедой.

В дверях княжеской гридни стояла принцесса Атех. Тихий ропот прокатился среди гостей. Рас-Тархан поднялся – было видно, что хазарский военачальник ошеломлен. Следом поднялся и князь Олег.

– Принцесса, – проговорил он. – Какая честь для моего дома. Но как? Откуда? Я выслал бы навстречу свою дружину.

– Нет нужды беспокоиться, – прозвучал голос принцессы, и не только Авосю, но и всем гостям показалось, что они услышали, как перешептываются весенние родники. – Мир на наших землях. И земные пути не угроза для принцессы Атех.

Авось ошарашенно смотрел на возлюбленную, но казалось, та не замечала его.

– Это великая честь для меня, принцесса, – поднимаясь, сказала Ольга, и вставший княжич Игорь молча и вежливо поклонился принцессе.

На какое-то мгновение быстрые взгляды обеих женщин встретились, и Ольга насторожилась и смутилась одновременно. Однако легкая тень уже покинула чело принцессы, и Атех произнесла:

– Я здесь для того, чтобы лично поздравить тебя, князь. Любовь и мудрость будут сопутствовать браку твоих детей. И никакая сила не помешает им.

Странный акцент на слове «никакая» почти никто не услышал. Легкое облачко тени, если оно и существовало, теперь развеялось окончательно.

Лишь волхв Белогуб бросил на принцессу колючий взгляд. Но княжеские гридни, подняв кубки, вскричали:

– Йо-хо!

Принцесса улыбнулась и вдруг превратилась в юную девушку. Она сказала:

– Я никогда не пила вина. Но за процветание дома моего друга сегодня выпью.

– Я не устану повторять, что для меня это высокая честь! – с достоинством отозвался Олег и улыбнулся. – Чудесная встреча!

Князь усадил принцессу рядом с собой и лично подал ей кубок.

– За Ольгу и Игоря, – произнесла принцесса и вдруг растерянно взглянула на Авося. Юноше показалось, что он в этот момент может задохнуться. Это замешательство длилось не больше мгновения, а потом принцесса отвела взгляд и быстро добавила: – За князя Олега!

– Йо-хо! – снова дружно отозвались гридни.

Принцесса только пригубила вина и произнесла:

– Прошу вас, продолжайте.

Танцующие воины с какой-то новой радостью сошлись в круг. Авось слушал их дружный и ритмичный топот, слушал барабанный бой, и все это перебивал стук его собственного сердца. А к танцующим княжеским гридням присоединялись другие, воинов в центре становилось все больше. Князь с улыбкой наблюдал за ними. И вдруг Фарлаф закричал:

– О-лег! О-лег!

Князь отрицательно качнул головой, но крик берсерка подхватили Свенельд и другие воины.

– О-лег! О-лег!

Теперь это выкрикивали все танцующие, а затем и все княжеские гридни принялись стучать кулаками по столам, повторяя, как громкое заклинание, имя своего вождя:

– О-лег! О-лег!

Князь слегка смутился, а принцесса Атех рассмеялась и снова бросила взгляд на Авося. Краска выступила на лице принцессы, прежде никогда не ведавшей сомнений, и она тут же отвела глаза.

– О-лег! О-лег! – неслось над свадебным пиром.

– О-лег! О-лег! – гремело со всех сторон.

На лице посланника Велизария появилась надменная брезгливость, однако епископ неожиданно выказал живой интерес к происходящему.

– О-лег! О-лег!

И тогда, к восторгу воинов, их вождь поднялся со своего места. Он извлек из ножен свой меч и легкой походкой направился к танцующим.

– Не будь дураком, – шепнул Авосю неизвестно откуда появившийся над ним Карифа.

– А? – отозвался юноша. Его тело словно онемело.

– Она великая принцесса, – хмыкнул купец, – но и просто девушка. Думаешь, почему она сейчас здесь?

Ольга вдруг поймала на себе взгляд принцессы Атех. Робкий, какой-то испуганно-виноватый и… будто вызывающий одновременно. Так бы, наверное, глядели на счастливую соперницу, но… Ольга внимательно посмотрела на принцессу, и та немедленно отвела взор. Девушке показалось, что в последний момент она увидела в глазах принцессы невыразимую печаль. Ольга повернулась к своему брату. Он выглядел совсем несчастным, и купец Карифа что-то сейчас говорил ему.

Как только Олег присоединился к танцующим, бой барабанов и топот сильных мужских ног взметнулись к потолку княжеского терема. Воины одновременно вскинули мечи, расходясь в разные стороны: два удара в пол, поворот, и воины снова сходятся в центре.

Принцесса Атех смотрела на танцующего князя Олега, Авось смотрел на нее, ритм барабанов и топот все убыстрялся. Авось, как зачарованный, посмотрел на танцующих. Потом он снова бросил быстрый и пристальный взгляд на принцессу.

А ритм танца все нарастал, в этой пугающей грации танцующих воинов читалось что-то очень древнее и непререкаемое…

– Он не только великий воин, – глядя на Олега, несколько язвительно произнес посланник Велизарий, – он еще и великий танцор.

Однако епископ не поддержал язвительного тона.

– Трудно противостоять такой стихии, – шепнул он.

Вот уже и славянские князья присоединились к танцующим варягам. Ольга наблюдала за танцем. Ее глаза светились тем же радостным и чуть диким восторгом, что был написан на лицах воинов.

– Теперь отец может показать грекам свою силу, – тихо сказала она Игорю.

Бешеный ритм танца полностью завладел пространством. Теперь щеки принцессы Атех пылали. Авось смотрел в пол. А потом он и принцесса одновременно посмотрели друг на друга… И она вдруг робко улыбнулась ему – так Авосю не улыбалась еще ни одна женщина. На мгновение у него остановилось сердце…

Принцесса Атех поднялась со своего места и быстро направилась к дверям.

– Болван, так и будешь сидеть, – зашипел Карифа, но Авось и сам уже вскочил на ноги.

Волхв Белогуб почему-то потянулся за своим посохом и поставил его рядом с собой. Любовь и ненависть – очень сильные чувства, и те, кто их испытывают, очень уязвимы. Человек в сером знал это.

Авось вышел следом за принцессой. Та обернулась. Сказала:

– Ты правда любишь меня?

– Принцесса, – горячо проговорил Авось, чувствуя, что у него подкашиваются ноги, – без тебя мне не жить! Я…

Она дотронулась до его губ:

– Молчи.

Быстро взяла его за руку, повернулась и зашагала в ночь.

4

Волхв Белогуб чуть-чуть повернул в руке свой посох. Барабаны и возгласы танцующих слились в едином звуке. Танец достиг своей кульминации.

5

Он целовал ее. Они, голые, прижавшись друг к другу, стояли в лесу, как это было во сне Авося, и единственными свидетелями их любви были звезды, сияющие в бездонной высоте ночного неба. А потом стоящие вокруг деревья склонили к земле свои ветви, словно предлагая влюбленным ложе.

* * *

Человек в сером еще раз повернул свой посох.

* * *

Их скомканная одежда была разбросана по всей лесной полянке. Авось лежал на спине; она склонилась к нему, извлекла из волос свой гребень, и эти волосы рассыпались над юношей, навсегда увлекая его в плен невиданных джунглей.

Они словно летели вдвоем в невесомом покое нежно обхватившей их листвы. Не было ни верха, ни низа, лес становился небом, и звезды осыпали их тела холодными искрами своего света. Они впились друг в друга губами, словно собирались испить каждого без остатка. Принцесса сжала в руках свой гребень, а потом выпустила его, снова попыталась нащупать…

Они застонали. И в тот момент, когда Авось стал мужчиной принцессы Атех, словно откликаясь на их любовный стон, одна из золотых змеек с гребня принцессы пошевелилась. Потом еще. Глаза золотой змейки раскрылись, засветились какой-то тайной и жуткой жизнью. Змейка отделилась от гребня и, извиваясь, поползла по траве.

Любовные стоны нарастали так же, как и ритм далеких барабанов. И это словно питало змейку. Та быстро скользнула по ночной земле к терему.

* * *

Ольга сидела за свадебным столом и наблюдала за танцем. Игорь взял ее за руку. Девушка посмотрела на суженого и крепко сжала в ответ его руку. Может, тому виной был неистовый танец варягов, может, что еще, но воздух вокруг наполнялся колдовством любовного томления.

– Я так счастлива, – прошептала девушка.

* * *

Страсть поглотила их. Принцесса попыталась нащупать рукой свой гребень, но не смогла. Лишь ритм далекого танца вторил их любовным стонам.

* * *

Змейка остановилась, лишь добравшись до ноги Ольги. И снова показала жало. Но не только. Теперь она раскрыла пасть, и на ее смертоносных зубах выступила капелька яда.

Ольга ни о чем не догадывалась. Девушка, улыбаясь своим мечтам, крепко сжимала руку любимого.

Змейка нацелилась на открытую часть ноги девушки. Ее бросок будет молниеносным, укус точным и смертельным. Лучик света блеснул, отразившись от раскрытой влажной пасти. Еще чуть-чуть – и зубы змейки коснутся обнаженной кожи девушки. И в тот момент, когда танцующие воины громко вскрикнули, змейка атаковала.

* * *

Принцесса Атех целовала Авося. Она не могла остановиться. Она не хотела останавливаться. Его сильные руки ласкали ее, а потом, в какое-то мгновение, сердце принцессы чуть не вскрикнуло испуганной птицей. В какое-то мгновение вместо лица своего возлюбленного она увидела лицо… волхва Белогуба. Его хищный алчущий взгляд.

Наверное, какой-то своей частью принцесса Атех знала, что сейчас происходит со змейкой. Ее гребень, ее волосы были смертельно опасны – все-таки она была прекрасной и грозной принцессой Атех.

«Роковая любовь», – услышала принцесса свой собственный голос из того сна, в котором она впервые приходила к Авосю.

Принцесса нашла в себе силы. Она нащупала рукой гребень. Юноша осыпал поцелуями ее шею, но принцесса смогла дотянуться до своего колдовского украшения. Она сделала свой выбор. Принцесса с силой сжала пальцы и сломала гребень.

В этот же миг танец воинов, достигнув своей кульминации, внезапно остановился.

А змейка, обвившая было Ольгину ногу, застыла. Девушка лишь коротко вздохнула, ощутив какое-то темное прикосновение, а змейка уже рассыпалась в золотую пыль, уносимую отсюда ветром.

Принцесса Атех смотрела на лицо Авося. Ее глаза светились любовью и нежностью. Потом снова поцеловала его, прошептав:

– Я никогда не причиню тебе вреда.

– Что ты? – смутившись, не понял Авось.

Она поцеловала его в губы, успокаивая любое смятение. И теперь в этом поцелуе была не только любовная страсть. Она прижала юношу к себе. К своему сердцу. И, глядя в бездонное небо, уронившее в это мгновение звезду, она прошептала:

– С тобой пребудет вся моя благодать.

Глава 16. Щиты над Царьградом

Сообщение болгарина – флот выходит в море – о тактике викингов и греков – доблесть и хитрость Фарлафа – греческий огонь – ветер над Босфором – вещий сон базилевса – Русь победившая – интрига императора Александра – снова Карла Феорг – враг или союзник? – о тех, кто строит города

1

Ранним и ясным утром в год 907 от Рождества Христова Льва VI разбудил кентарх Михаил из личных телохранителей императора.

– Божественный базилевс, – начал он, почтительно склонив голову.

Но Лев VI лишь махнул рукой:

– Мы здесь одни, Михаил. Давай без церемоний. – Базилевс бросил быстрый взгляд за анфиладу дворца. Над Босфором еще только розовели лучи скорого восхода. – Если ты посмел разбудить меня в такую рань, значит, дело того стоило. Говори.

– Да, базилевс. – Михаил кивнул и выпрямился во весь свой рост, развернув широкие плечи. Кентарх был огромен, и голос его обычно звучал подобно львиному рыку. Но сейчас Михаил говорил очень тихо. – Болгарин. Он здесь.

Базилевс Лев чуть поморщился. Наверное, он все уже понял, но все еще отказывался признаться себе, что упрямство и прямо-таки неуемная гордыня второго базилевса, его брата и соимператора Александра, разрушило всю так искусно выстраиваемую дипломатию. Однако не только за научные трактаты, за свод законов, названных «базиликами», и за пьесы в духе позднего Апулея прозвали базилевса Льва VI Мудрым, или Философом. Он знал, когда было время для мира, тонкой интриги, игры и умелой дипломатии, а когда наступало время для принятия других решений. Лев VI умел отличить одно от другого и не тешил себя ненужными иллюзиями.

– Говори дальше, кентарх, – ровным голосом приказал базилевс.

– Флот Олега вошел в море, – быстро сказал Михаил.

– Их много? Болгарин счел корабли?

Михаил пристально посмотрел в глаза своего базилевса. Гвардия, которой он командовал, была самым надежным оплотом императорской власти. Возможно, после Церкви. Базилевсы менялись, иногда и не без помощи гвардейских центурий, власть Императора оставалась незыблемой всегда. За Льва VI Философа Михаил готов был отдать жизнь в любой момент. И выполнить любой его приказ. Двоевластие, которое сейчас установилось в империи, не могло быть долгим и плодотворным. Это все интриги старой римской знати. Ну и, конечно, мудрость и терпимость базилевса. Однако над Константинополем всегда дуют свежие ветры. И, учитывая коварство второго императора и явную склонность Александра к вероломным интригам, кентарх Михаил был готов выполнить абсолютно любой приказ своего базилевса. Но приказа от Льва VI так и не поступало. И видимо, это еще одна причина, по которой его прозвали Мудрым. Однако сейчас император ждал ответа на вопрос, и Михаилу все же хотелось начать с хороших новостей.

– Базилевс, я позволил себе послать в Анатолию за легионом Маврикия Диогена…

– Михаил, – прервал его император, – их много?

Лицо кентарха застыло. Он сказал:

– Их корабли затмили море до горизонта. Они идут к Босфору.

Лев VI снова поморщился, словно сдерживая волну судороги, которая должна была пройти по лицу, и отвернулся от кентарха. На востоке вот-вот начнется восход. Михаил стоял не шелохнувшись.

– Значит, началось, – хрипло проговорил базилевс.

2

Впервые за свою жизнь Авось находился на корабле, с борта которого не было видно берега. Фарлаф и Свенельд рассказывали юноше о странствиях их молодости. О студеных морях, из пучин которых на немыслимую высоту вздымались хмурые камни, покрытые деревьями; о рыбах, что больше самого грозного драккара, рыбах, прозванных греками левиафанами; рассказывали об утопающих в цветах южных странах, где христианские короли вели битвы с мусульманами, и о флотилиях неустрашимых викингов, которые сражались и с теми, и с другими; о мудрых халифах, сведущих как в ратных делах, так и в науках, и о городе, прекрасном, как сон, умытом солнцем городе из разноцветного камня, где люди в своем стремлении к совершенству посмели бросить вызов богам.

Авось стоял на носу драккара и вглядывался в ослепляющую синеву впереди, там, где море соединялось с небом, чужим и бездонным небом греков, но не вызывающим у юноши ничего, кроме восхищения. И там, за линией горизонта, и ждал их сказочный город, за возможность узреть который они готовы были заплатить всей отпущенной им отвагой, удалью, кровью, а возможно, и жизнью.

– Даже если плата окажется невероятно высокой, ты поймешь, что оно того стоит. Поймешь, когда увидишь Царьград.

Так говорил Авосю Фарлаф, суровый берсерк, чей устрашающий вид внушал людям немое почтение, берсерк, который умел слагать самые красивые песни из тех, что довелось слышать юноше. И рассказывал самые лучшие сказки о своих странствиях, скитаниях среди чудес.

К полудню показалась береговая линия. Ветер был попутный, и все бесчисленные суда Олеговой флотилии стали выстраиваться клином, пропуская вперед драккары варягов. Князь Олег особо побеспокоился о построении флота и начертал всем славянским князьям, что откликнулись сейчас на его зов, подробный план проливов и неприступной крепостной стены, опоясывающей царственный город.

– Эти стены ничем не взять, – говорил Олег. – Уязвимые места – лишь городские ворота. Греки не успели дать нам бой в открытом море. Это хорошо. В проливе галеры напасть на драккары не посмеют. Время пока работает на нас.

Берег приближался. Он оказался гористым и покрытым густыми зарослями.

Олег посмотрел на Авося, который так и стоял, устремивши взгляд вдаль, и подумал, в какого статного воина превратился юноша со времени их первой встречи.

– Видишь проход между двумя высокими холмами? – сказал князь.

– Да, – откликнулся Авось. – Заводь.

– Это не заводь, – усмехнулся Олег. – Это и есть Босфор. Пролив между морями. И с другой его стороны стоит Царьград.

– Мы почти пришли? – Глаза юноши засияли, а рука теперь уже совсем не театральным жестом легла на рукоять меча.

Олег кивнул, а потом словно легкая тень коснулась его лба.

– Авось, – вдруг попросил князь. – Постарайся быть в бою рядом со мной.

3

Базилевс завтракал на открытой колоннаде, и легкий ветерок играл его кудрями. Здесь был даже разбит небольшой садик, и на разных уровнях были установлены мраморные клумбы с цветами. Базилевс делил утреннюю трапезу со своим братом, императором Александром. Лев VI, в отличие от брата, ограничился лишь козьим сыром, пахучим хлебом с базиликом и несколькими сочными оливами. Наверное, лишь это выдавало его волнение. Лев VI хоть и написал трактат о вреде чревоугодия, однако ж слыл гурманом. В остальном базилевс был абсолютно спокоен и даже улыбчив: он шутил, словно пришел сюда только для того, чтобы насладиться открывающимся видом на утреннее море и изгиб Босфора. За спинами завтракающих, сверкая имперским великолепием, вздымалась ввысь громада собора Айя-Софии.

Лев VI Философ уже помолился и потянулся к чашке с водой, куда была добавлена капля розового масла, когда внизу, у колоннады, на взмыленной лошади показался всадник. Уже совсем скоро кентарх Михаил стоял перед императорами. Он витиевато поприветствовал обоих, склонив учтиво голову, но базилевс Лев лишь снова нетерпеливо остановил его взмахом руки.

– Говори, – приказал он.

– Флот Олега только что вошел в Босфор, – доложил Михаил ровным голосом. – Мы сочли их корабли.

– Ну, и сколько их? – Базилевс посмотрел в чашу с водой – солнечные блики играли на ее стенках.

– Флот растянулся вдоль побережья, но мы сочли каждый корабль. – А потом голос кентарха дрогнул. – Их две тысячи.

Судорога гримасой боли все же прошлась по лицу Льва VI, он отставил чашу и негромко произнес:

– Значит, Олег привел сюда князей всех земель, что собрал под своей рукой.

Базилевс замолчал, глядя на Босфор, по которому к столице империи уже двигалась неисчислимая рать. Молчал и кентарх. И тут подал голос император Александр:

– Ну да, всех скифо-славян и прочих варваров, что поклоняются деревьям в своих сумрачных лесах и зловонных болотах.

Базилевс Лев VI по-прежнему молчал. Только глаза его сделались какими-то очень темными. Потом он сказал:

– Что ж… День предстоит сложный. Путь по Босфору даже при попутном ветре… В любом случае я успею посетить термы.

Лев VI неспешно поднялся, омыл руки в чаше и вдруг резко обернулся:

– Готовьте город к длительной осаде: будем ждать подхода легиона Маврикия Диогена. Цепи поднять в последний момент: они попытаются прорваться в Золотой Рог.

– Мы можем напасть на них с воды, – предложил император Александр, даже не скрывая ноток беспечности в своем голосе. – Наши галеры быстрее кораблей варваров. Лобовой таран…

– Таран?! – вдруг гневно вскричал Лев VI, и Александр осекся. Базилевс плотно сжал губы, подавив вспышку ярости, и лишь прошептал: – Время. Нам надо тянуть время…

Потом базилевс спокойно посмотрел на брата и заговорил ровным голосом, как ни в чем не бывало, словно гнев его был направлен вовсе не на Александра, а на быстроходные галеры и грозного противника, что уже двигался по Босфору.

– В узких проливах наш маневр не удался бы. – И лишь кентарх Михаил услышал нотку усталой раздражительности, что мелькнула в голосе базилевса, раздражительности или… брезгливости. – Викинги только и ждут, чтобы броситься в рукопашную, где не имеют равных. Окажись они на наших галерах, мы потеряем флот. Нет, у меня припасено кое-что другое…

Базилевс обратился к Михаилу:

– Я думаю, они разделятся. Пойдут на штурм и с суши, и с моря. Пошли фему Никифора им навстречу. Но основные наши силы остаются за стенами. – Глаза базилевса сузились, и он задумчиво добавил, словно выдохнул: – Кое-что другое… Огонь Льва пора перенести к цепи.

4

Небо греков обжигало глаза и сердца воинов своей синевой, а там, где сливались моря, раскинулся сказочный город, который с придыханием именовали Царьградом.

Часть кораблей была выброшена на берег, где воинов князя Олега ожидали построенные «черепахой» легионы Империи; большая же часть драккаров устремилась по заливу Золотой Рог на штурм городских ворот.

На крепостной стене Царьграда, способной выдержать осаду любой армии, стояли оба императора – базилевсы Лев и Александр отдавали приказания своим военачальникам. Здесь же находился посол Велизарий.

– Поднять цепь! – громко приказал базилевс Лев VI. А потом, глядя на Александра, добавил: – Болгарин не врал. Их корабли действительно затмили горизонт.

Открывающаяся со стен картина была пугающей. Все море и пролив были в кораблях руссов. В предместьях города горели богатые виллы знати.

– Проще было с ними договориться, – в сердцах процедил базилевс Лев.

– Им не войти в Золотой Рог! – не без надменности возразил Александр.

– Две тысячи кораблей, – с тревогой покачал головой Велизарий. – Кто мог ожидать, что Олег соберет такую рать?!

– Ты! – с укором бросил ему Лев. – Ты должен был ожидать!

5

– Вперед, Скёльдунги! – крикнул князь Олег, спрыгивая на берег. Авось, Фарлаф и Свенельд, подняв оружие, следовали за князем. Здесь же был и древлянин Лад – он выказывал себя храбрым и искусным воином.

Впереди их ждала ощетинившаяся, укрытая щитами «черепаха». Легионы в сплошном панцире брони казались неуязвимыми.

Княжич Игорь тем временем вел корабли по заливу на штурм городских ворот.

Раздались низкие звуки рога. Огромные колеса, снабженные шестернями, пришли в движение, и из воды, перекрывая вход в залив, стала подниматься массивная тяжеловесная железная цепь. Некоторые ее звенья были опутаны водорослями. Первые же корабли руссов уперлись в нее и беспомощно закачались на волнах, не в состоянии продолжать движение. Гигантская цепь тянулась от стен города до противоположного берега залива.

– Вытащим корабли на берег и перенесем их за цепь! – скомандовал княжич Игорь. Он посмотрел на городскую стену: цепь тянулась от мощной башни, за зубчатой стеной которой у бойниц укрывались защитники города. Но рядом с башней, над берегом, цепь висела достаточно высоко, и под ней запросто можно было протащить корабль волоком.

Первые же атаки руссов на «черепах» были отбиты прекрасно обученными легионерами Империи.

– Кусаются! – глядя на стройные ряды противника, обронил Фарлаф. И не удержался от похвалы: – Хорошие воины.

Лад вложил свой меч в ножны.

– Вот где бы не помешал мой самострел, – сказал он.

Фарлаф глянул на него с интересом.

– Какая прекрасная мысль! – непонятно похвалил берсерк.

Рас-Тархан, как и обещал, привел на помощь Олегу часть своих всадников. Фарлаф посмотрел на укрытую броней «черепаху». Потом на хазарского военачальника.

– Доблестный Рас-Тархан, – обратился к нему берсерк, – не найдется ли у тебя нескольких храбрых воинов?

– Во всех моих воинах достаточно храбрости, – отозвался Рас-Тархан.

– Э-э, я имею в виду – легких, – уточнил Фарлаф, и глаза его при этом хитро заблестели. Берсерк предпочитал воевать пешим, но сейчас объяснил Рас-Тархану, почему готов сделать исключение. Хазарин посмотрел на него изумленно, потом усмехнулся:

– Можно попробовать.

Олег в это время строил гридней для новой атаки. Когда он увидел, чем в это время занят берсерк, князь лишь проговорил, опешив:

– Да он рехнулся!

С длинным тяжелым и крепким копьем Фарлаф на хазарском коне помчался на построенный легион. Рядом с ним с одной стороны скакали легковооруженные хазарские всадники, а с другой – всадники с пучками длинных копий. Перед самой «черепахой» Фарлаф резко развернул коня вдоль вражеского строя, подхватил из седла на свое копье легкого хазарского воина и, не сбавляя хода, опустил хазарского воина в самый центр «черепахи». Он в буквальном смысле швырнул его на врагов. Фарлафу бросили еще копье, – и еще один хазарский воин обрушился на «черепаху», сея разгром в безупречно выстроенных рядах.

Во взгляде Лада смешались восхищение и уязвленная гордость.

– Вперед! – крикнул Олег, увлекая за собой дружину.

Вот уже и Фарлаф, вскочив ногами на седло, бешено вращая топором, с ходу прыгнул в гущу легиона. В рядах противника образовалась брешь. Олег и Авось, сражаясь бок о бок, устремились в нее. Совсем скоро безупречные ряды легионов дрогнули и рассеялись под натиском руссов. Греческий военачальник сумел организовать их построение и относительно стройное отступление в город. Поле осталось за князем Олегом.

Но это была единственная победа, которую военная удача приготовила сегодня для князя.

Снова низко протрубил рог. Драккар, который первым был вытащен на берег, оказался сейчас ровно под цепью. Княжич Игорь уже праздновал скорую победу.

Орудие, появившееся на башне, из которой уходила перекрывавшая залив цепь, было страшным. Его венчала бронзовая голова льва с пастью, раскрытой в зловещем оскале. И как только рог протрубил во второй раз, из пасти льва выплеснулась мощная струя огня. Драккар, вытащенный на берег, немедленно вспыхнул. Страшное пламя и грибовидный столб дыма поднялись над судном. Игорь обернулся. Несколько воинов, объятые немыслимым пламенем, практически испеклись прямо на глазах. Люди в ужасе прыгали в воду, но продолжали гореть и там.

– Боги, что это? – Голос Фарлафа впервые дрогнул.

– Греческий огонь, – хрипло прошептал Олег.

Рог протрубил еще раз. Слепая голова бронзового льва поднялась чуть выше. И снова дохнула струей пламени. Теперь огонь охватил корабли, стоявшие у цепи.

– Отходите! – закричал Игорь.

Вновь беспощадный рог. Пламя хлынуло еще дальше, сея огненную смерть. Все корабли, пришедшие с Игорем к цепи, были охвачены жарким пламенем. Воины тонули в водах залива, а над их головами полыхала бездна.

– Греческий огонь, – как завороженный, повторил князь Олег. – Я думал, это легенда.

Князь вложил меч в ножны.

– Свенельд, – сказал он, – вели Игорю возвращаться.

6

Красный закат полыхал над царственным городом. А в заливе догорали остатки Олеговых кораблей.

– Эти стены не взять, – проговорил Олег, глядя на мощную неприступную стену, опоясывающую Царьград. На башнях стояли суровые воины и молча смотрели на руссов. Обе стороны понесли сегодня серьезные потери. – А к воротам не пробиться.

– Мы возьмем их в осаду! – сказал Фарлаф. – Рано или поздно они сдадутся.

– Время против нас, – покачал головой князь Олег. – Скоро сюда стянутся войска со всей Империи.

А на следующий день подул сильный ветер.

* * *

Ветер дул с моря. И флаги, развевающиеся на воткнутых в землю шестах, плескались в сторону города.

Авось сидел на берегу и смотрел в воду. Он опять, как в детстве, смастерил кораблик. Но ветер дул настолько сильно, что игрушку прибило к берегу, и теперь безжалостные порывы нещадно били ее о камни. Авось пожалел кораблик и вытащил его из воды. Положил на отмель, где валялись обрывки высушенных, выбеленных солнцем и ветром водорослей. Вот Авось и увидел Царьград, о котором давно, целую жизнь назад, спрашивал у отца.

– Какой ты, диво-город? – проговорил Авось, глядя на грозные башни. – Там, за стенами?

Снова подул свежий ветер с моря. Сильный порыв сдвинул кораблик с места. Авось посмотрел на игрушку. Под днищем кораблика случайно оказалось несколько сухих круглых палочек. Взгляд Авося застыл. Ветер дул маленькому суденышку ровно в паруса. В этом нет ничего удивительного, да только… Авось вскочил на ноги, не сводя глаз с кораблика. Нет, наверное, это все-таки… Мысль, что пришла ему в голову, была невероятной. Да только вся его жизнь была невероятной.

– Ты движешься, – прошептал Авось. И, все еще не веря своей догадке, посмотрел на неприступные стены.

Это было правдой. Так уж вышло. Так уж вышло, что кораблик случайно оказался поставленным на круглые сухие палочки. И сейчас он двигался, скользил по ним. Он двигался в сторону города.

* * *

– Князь, – сказал Авось, – мы сможем взять Царьград. Мы пробьемся к воротам.

– Да? – чуть печально спросил князь. В глазах его застыло сожаление. – И кто же нам в этом поможет?

Авось посмотрел в небо. Вот тогда юноша позволил себе улыбнуться.

– Ветер, – сказал он.

7

На следующий день греков разбудил стук множества топоров. Ясно, что в стане неприятеля шла какая-то интенсивная работа. Оба базилевса были уже на смотровой башне.

– И так с утра, – сказал им Велизарий. – Строят что-то.

– Что бы они ни построили, – успокоил собравшихся император Александр, – в их руках только дерево.

Он поглядел на страшный львиный зев и добавил:

– Что бы они ни построили, мы сожжем это.

– Вот только бы знать, что, – проговорил император Лев, мрачно глядя на лагерь руссов.

8

Ночью, поближе к утру, императора Льва VI Мудрого разбудил кошмарный сон. Ворота Царьграда были разбиты. По улицам бегут страшные воины-варяги, и реки крови текут за ними по мощеным улицам прекрасного города. А грозные викинги приближаются уже к храму Святой Софии, и тут императору открывается, что у каждого из них красные крылья и сияющие мечи в руках. Словно они Ангелы Господни, гневные ангелы, которые пришли покарать надменную империю…

Лев VI Мудрый проснулся за секунду до того, как в его спальню вбежал кентарх из числа личных телохранителей.

– Базилевс! – вскричал, низко кланяясь, облаченный в римскую сталь воин. – Пойдем со мной! Прошу тебя! Пойдем на смотровую башню.

Базилевс болезненно поморщился: сон сбывается?

Не минуло и минуты, а базилевс был уже на смотровой башне. Здесь уже находились кентархи и посланник Велизарий. Базилевс посмотрел вдаль, а потом вниз. Его глаза сначала чуть не вылезли из орбит. А потом это зрелище заставило императора плотно сжать губы.

Зрелище было невероятным. Разум отказывался принимать увиденное.

Над морем вставал ослепительной красоты восход. С моря над равниной дул сильный ветер. Красные крылья ангелов господних неслись по равнине, или над ней, прямо на город от самого горизонта – сон действительно сбывался. Только это были не совсем ангелы. Это были паруса драккаров. В горле у базилевса пересохло. Да, это было невероятным, но это было. Руссы поставили свои корабли на колеса. И подняли огромные паруса. И теперь их корабли неслись на город. Они почти летели над землей. Из львиного зева полыхнуло огнем. Но пламя практически не причиняло вреда, просто не успевало, – такова была скорость атакующих.

Армия Олега пошла на штурм города. И теперь стало совершенно очевидно, что нет силы, которая смогла бы его остановить.

– Я никогда бы не поверил, – изумленно, но и с оттенком уважения, произнес кентарх Михаил, – если б не видел это собственными глазами.

– Все, – резко сказал император. – Открыть ворота. Я еду к ним навстречу. Мы просим мира.

– Но, базилевс… – взмолился Велизарий, – император Александр…

– Император Александр сейчас спит, – оборвал его Лев. – А они сильны, отчаянны, да еще хитры. – Он глубоко вздохнул и отрицательно закачал головой. – Я не дам им уничтожить город. Я куплю его за любую цену. В Империи достаточно золота.

– Мы смогли бы удерживать ворота… – обреченно начал Михаил.

– Как долго? – грустно усмехнулся Лев Мудрый. – Побереги свое желание умереть за город, оно тебе еще пригодится.

А потом базилевс снова взглянул на атакующие корабли.

– Это кара господня! – произнес он. – Кара за нашу гордыню.

9

Мир был принят. Корабли Олега остановились у ворот. Но ворота открылись без боя. И Авось увидел, каков он, диво-город, там, за стенами.

* * *

В роскошном дворце цезарей был подписан мир и долгожданный торговый договор. Базилевс Лев VI Мудрый клялся на Распятии. Викинги – на своих мечах. Славянские князья – на мечах-кладенцах.

– Еще никогда Империя не покупала мир за такую цену, – прошептал император Александр с плохо скрываемой враждебностью, наблюдая за рукопожатием и принесением клятв между Львом VI и князем Олегом.

– Божественный базилевс, – так же тихо отвечал посланник Велизарий, – ты отомстишь за сегодняшний позор. Тебя уже ждут.

* * *

В своей библиотеке император Александр принимал тайных гостей. Он угощал дорогим вином шада хазарского каганата и хана унгров.

– Я приму ваши условия, – говорил Александр, – как только вы выполните свою часть соглашения.

– Но, базилевс, – возразил хан унгров, – армия Олега сильна. Говорят, в твоем городе его сочли…

– Святым Димитрием? – усмехнулся Александр. – Перепуганным глупцам всегда требуется причина своего поражения.

– Ему поднесли отравленное вино. Но он понял это, – напомнил хан. – Вот и пошел слух о его богоизбранности.

– Он просто варвар… – Император осекся.

Опасная улыбочка заиграла на губах хана.

– А кого греки не считают варварами? – мягко пропел он.

Шад тут же смешался и, пытаясь смягчить ситуацию, поднял руку:

– Базилевс! Я тоже ненавижу этого варяжского выскочку. И мы могли бы напасть на Олега у речных порогов. Но… руссов и вправду слишком много.

Император Александр усмехнулся – чуть покровительственно:

– Я задержу их. Я покажу им наши храмы и библиотеки. Они отведают гостеприимства Империи. Я даже дам им паволоку на паруса. Но только варягам. Их корабли полетят быстрее ветра. – И тут глаза императора хитро заблестели. – И оторвутся от основного флота. Вы сможете подстеречь их у порогов. И тогда уж действуйте быстро.

Император хлопнул в ладоши, и раб разлил всем вино.

– У меня тут есть кое-кто, – сказал Александр. – К сожалению, я не смогу вернуть ему его оружие – базилевс Лев буквально помешался на нем. Но мне кажется, вы смогли бы быть полезны друг другу.

Император поднял руку. Из затемненной ниши вышел статный воин в облачении варяга. Хан унгров поднялся, его рука потянулась к рукояти ятагана.

– Спокойно, – усмехнулся император. – Это друг.

Воин подошел ближе и обвел взглядом собравшихся. Это был Лад.

10

Князь Олег позволил Авосю побродить по городу его мечты. Жители теперь безбоязненно поглядывали на чужеземцев – весть о том, что у Византии теперь новый мощный союзник, разлетелась быстро. И некоторые женщины даже дружелюбно улыбались статному светловолосому воину, чуть наивными и чуть мечтательными глазами взиравшему на это окружающее его мраморное великолепие.

* * *

Грозные драккары викингов стояли на рейде Царьграда. На столицу опустилась ночь, но город и не думал спать. Даже сюда, на берег моря, доносились музыка и веселые голоса.

А потом свет луны упал на нос ближайшего корабля. И возможно, это все было лишь игрой света и тени. И неверные ночные звуки…

Только боевое украшение корабля – грозно смотрящая вперед деревянная голова – вдруг со скрежетом пошевелилось. Потом еще раз. И все стихло. Волны плескались о борт судна. Затем в обветренной темноте дерева вдруг раскрылись глаза, налитые багряным светом и вполне даже зрячие. Голова пошевелилась снова, несколько раз дернувшись, словно пытаясь отъединиться от обшивки судна. И вот уже со стоном ломающихся досок от носа корабля к воде наклонился извивающийся торс. Еще несколько мучительных освобождающих движений (словно насекомое выбиралось из кокона), и маленькая фигурка юркнула на берег. А на носу судна вместо головы остался зияющий чернотой пролом.

Карла Феорг сделал глубокий вдох и ожил окончательно. Прячась в тени, гоблин двинулся в город. Незаметно прошмыгнул через открытые ворота. Карла Феорг умел быть незаметным. И бесшумным. Это его умение вполне пригодилось Карле, когда он входил в покои Льва VI. Дежурившие здесь кентархи уловили какое-то движение, но Карла уже слился с мраморной колонной – лишь его моргнувшие глаза блеснули в темноте.

Карла Феорг знал, где находится черный арбалет. Он был его создателем и чувствовал оружие, зачарованное ядом земли. Совсем скоро он забрал его. А еще через какое-то время Карла был уже у зияющего черного проема на носу боевого корабля. Карла водрузил себя обратно, слившись с обшивкой судна. Его глаза закрылись, и гоблин заснул – до времени. Словно опять растворился в очертаниях боевого дракона, украшавшего драккар. Правда, теперь в хищных лапах дракона покоилось какое-то неведомое оружие, но, одеревенев, оно стало почти неразличимым. И теперь никто бы не смог предположить, что на носу корабля теплится, спит тайным сном какая-то неведомая темная жизнь.

11

Армия Олега собиралась в обратный путь. За приготовлениями руссов к отплытию со сторожевой башни наблюдали оба базилевса, посланник Велизарий и епископ.

– Мы получили сильного союзника, – сказал Лев VI, глядя на грозные драккары руссов и мирно снующие среди них греческие галеры.

– Сомневаюсь, – бросил базилевс Александр, – что вся эта орда не разбежится, как только разделит уплаченную нами дань.

– Он мудр, – возразил епископ. – Думаю, со временем он смог бы превратиться в самый надежный оплот нашей церкви на Севере.

– А не хотите посмотреть, – недобро усмехаясь, сказал Александр, – что учинил этот оплот на городских воротах?

Только что Свенельд, бросив сперва ждущему внизу Фарлафу топор, которым что-то приколачивал, спрыгнул с анфилады городских ворот.

– И мой тоже, – сказал берсерк Свенельду.

Князь Олег стоял на борту своего драккара и смотрел на великий город. На вратах Царьграда осталось кое-что, принадлежащее до тех пор варягам. Столица империи только что получила новое украшение, и, наверное, можно было бы понять императора Александра и даже простить ему отсутствие радости по этому поводу. На вратах царственного города теперь красовались грозные красные щиты руссов.

– Пусть они будут памятью о нашей славе! – сказал князь Олег.

12

– Те, кто возводят города, думают одинаково! – веско произнес император Александр. Он ни к кому не обращался. Он стоял в одиночестве, если не считать молчаливых и неподвижных, как статуи, личных телохранителей, и его назидательный тон был адресован, скорее всего, самому себе.

– Кто это сказал? Страбон? – театрально вопросил император, но гвардейцам не разрешалось говорить без особого приказа, и император капризно махнул рукой. – Неважно…

Император Александр стоял на сторожевой башне и смотрел, как растянувшийся бесконечной вереницей флот варваров покидал город. Божественный, как цезари, Константинополь, превратившийся на долгие века после разрушения ордами таких же варваров Вечного города в центр мира. Русь уходила. Их корабли, заполонившие Золотой Рог и Босфор, а в авангарде построения уже вышедшие в открытое море, увозили с собой позор Империи. Немыслимую дань и унизительный мирный договор. А договора должны соблюдаться – максима Вечного города еще со времен Римской республики.

Император вздохнул и снова заговорил вслух:

– Всю свою славную историю Рим приходил в дальние земли и строил там города. Город как центр цивилизации, центр мироздания вопреки хаосу и варварству. Такова была высокая миссия. – Телохранители по-прежнему молчали, но император Александр почему-то любил поговорить с живыми статуями. – А эти… как собаки! – гневно воскликнул он. – Метят мочой деревья. Прибили над воротами свои красные щиты… Так о чем с ними можно договариваться?!

На самом деле император знал, о чем говорил. Несколько дней назад, впервые не посоветовавшись с братом, Александр принял важное политическое решение и сейчас словно призывал небо в свидетели. Несколько дней назад он дал самую быстроходную галеру своим тайным гостям. И она уже прошла Понт Эвксинский, море, которое варвары зовут Греческим, и сейчас подходила к берегу. К устью великой реки. Но не к устью Танаиса, что было бы нормально, если бы шад хазар возвращался домой, в каганат. Это была другая река, с бурными опасными порогами, которые невозможно пройти по воде. Готы называли ее Данп, как писал их историк Иордан, чей труд был в библиотеке Александра. Там находилась и столица готов, Данпарстад. Эти же зовут реку Днепр. Только это ничего не меняет.

Император капризно поморщился: прав, прав Страбон (или не Страбон) – те, кто строят города, мыслят одинаково. Но только и именно они. Рим пытался цивилизовать готов, даже дал им истинную веру. И гунны, пришедшие следом, пытались подражать нам. И все равно разрушили Вечный город. Потому, что бы ни считал мудрый брат император Лев VI, Александр знает, что с варварами надежный союз невозможен. Мысли их темны, они непонятны и дремучи, как животные.

Русь уходила. Да, Олег собрал немыслимую силу. Но нужен ли империи такой могущественный сосед? Эти щиты над вратами… Этот молодой князь Лад – его поддерживают их чародеи. И верховный жрец… как его там… Белогуб (император снова поморщился: спаси и сохрани, Господи, имя-то какое!). Колдуны, жрецы не жалуют Олега. И это хорошо. Надежный союз невозможен, но возможно совпадение интересов. После гибели Олега Лад начнет войну со слабым Игорем, чародеи поддержат его. Хазары приберут к рукам упущенное, отнятое Олегом, и усобица развалит неожиданно могущественное новое царство. О безопасности молодого князя Лада император даже попросил особо позаботиться. Воин-то он сильный, но слишком уж прямой и храбрый. Лад нужен Императору. Так же, как и шад хазар, так же, как и хан унгрской орды. Вот кто ему сейчас союзники и верные друзья. И Александра не волнуют их частные интересы. Подлинный равный союз с ними тоже невозможен. И все поколения кесарей, чьи тени стоят за спиной базилевса, знали об этом. Или убедились на своем горьком опыте. Потому что они такие же темные варвары. И потому что лишь те, кто строит города, мыслят одинаково.

Но Лад императору был нужен.

Умер Александр Великий – и божественная империя греков, растянувшаяся на полмира от Индии до Геркулесовых столбов, развалилась. Умер Карл Великий – и империю франков постигла та же участь. Умрет Олег – и могущественное царство варваров развеется, как утренняя дымка над Босфором.

Император Александр стоял на сторожевой башне и провожал взглядом корабли Руси, которые уходили по Босфору на север. Император улыбался.

Глава 17. Что произошло у порогов

Исчезновение Лада – сильный ветер – засада – умри достойно! – возможность избавиться от настигающего топота коней – милосердие Олега

1

Флот Олега возвращался обратно, когда над морем поднялся сильный ветер. Он заиграл в парусах, и драккары варягов помчались вперед, быстро отделяясь от основных сил.

– Мы подождем их у порогов, – сказал Олег, указывая Авосю на отстающие корабли славянских князей.

– Что-то я не вижу Лада, – хмуро произнес Фарлаф.

Но Олег не выказал никакого беспокойства.

– Возможно, он на кораблях древлян, – предположил князь.

2

Засада ждала у речных порогов, где варягам пришлось выкинуть драккары на берег, чтобы перетащить их вверх по течению реки. Смешанная орда унгров и хазарских всадников, остававшихся верными шаду, напала на малочисленную теперь дружину Олега. Тучи стрел взмыли в воздух и накрыли русских воинов. Несколько человек упали замертво, а князь прокричал:

– Построение «черепаха»!

Викинги быстро образовали закрытый со всех сторон ромб, как это делали воины Империи.

– Воспользуемся умением наших друзей-греков, – недобро усмехнулся Олег.

Авось стоял рядом с князем, прикрывшись щитом до шлема и выставив в проем меч. Град стрел ударил по щитам, но воины держали строй.

– Он быстро учится, – проговорил шад, склоняясь к коню хана унгров.

Оба всадника стояли чуть в стороне и наблюдали за сражением.

Фарлаф протрубил в боевой рог, зовя на помощь отставшие корабли. Затем, бешено вращая топором, кинулся на врагов.

– Надо спешить, – сказал хан унгров, – основные силы близко.

– Пусти против них своих копьеносцев, – предложил шад.

Всадники-унгры, вооруженные длинными копьями, бешено улюлюкая, напали на «черепаху» князя Олега. Удары копий не могли проломить щиты, но они находили бреши: построение начало рассыпаться. Правда, «рассыпавшись», гридни Олега сами напали на всадников, сшибая их с коней.

Фарлаф снова протрубил в рог, зовя на помощь. И помощь пришла. С подошедшего следом драккара спрыгивали воины и тут же вступали в бой. Ярость горстки викингов была столь неистовой, что шаду и хану унгров пришлось бросить против них все свои силы. Оба повелителя остались почти без охраны. Фарлаф это заметил. А потом он увидел, как хазарский воин поразил в спину сражающегося с унграми Фатиха, арабского гридня князя.

– Брат мой, я отомщу за тебя, – прошептал в сердцах Фарлаф, поднимая топор. Только Свенельд, князь Олег и убитый сейчас Фатих знали, что это грозное оружие, сокрушитель дерева, железа и плоти, носило женское имя Брунгильда. – И найдутся женщины, что оплачут тебя на закате.

И когда Фарлаф разрубил топором коварного убийцу Фатиха, он прокричал:

– Больше никто из гридней сегодня не умрет!

Круша все на своем пути, Фарлаф кинулся на шада и хана унгров. Неудержимый в неистовстве берсерк уже пробил брешь в толпе хазарских и унгрских воинов, все больше приближаясь к обоим правителям. В эту брешь, как в коридор, устремился Свенельд с несколькими дружинниками. Такая неожиданная атака резко поменяла местами нападавших и обороняющихся, и теперь непосредственная опасность нависла над шадом и ханом. Берсерк только что смел их личных телохранителей. Шад побледнел. Хан схватился за оружие…

Это отвлекло нападавших от окруженного Олега – они были вынуждены кинуться на выручку своим повелителям.

И тогда князь сам бросился в нападение. В какой-то момент перед князем оказался рослый воин, сражавшийся почему-то в маске. Мощным ударом меча князь разрубил его щит и сбил врага с ног. Но позволил упавшему подняться. Краем глаза он увидел, как Авось бьется с двумя разрисованными охрой бритоголовыми унграми, и успел подивиться, в какого сильного воина вырос юноша. Пригнувшись, Авось ударил унгра щитом по ногам и тут же проткнул его мечом; вырвав окровавленный клинок, он развернул его в руке, направил удар назад и поразил нападающего со спины второго унгра.

Противник Олега снова был перед ним. Он напал на него вместе с хазарскими воинами. И тогда князь применил «колесо Одина». Несколько хазарских воинов теперь лежали мертвыми, и Олег снова выбил меч из рук рослого воина в маске, повалив его на землю.

Протрубило множество боевых рогов. Подходили основные силы, которые вел княжич Игорь.

Князь Олег приставил свой меч к груди поверженного воина в маске и потребовал:

– Покажи свое лицо! Умри достойно!

Воин чуть помедлил, а потом подчинился и резко сорвал маску. Князь Олег не поверил своим глазам. И почувствовал что-то… Словно тьма коснулась его сердца. На миг отступили звуки боя, и князь услышал этот преследующий его конский топот…

Но вот все вернулось. Перед ним лежал обезоруженный и сорвавший маску противник.

– Лад?! – прошептал князь, и меч в его руке дрогнул.

Древлянин смотрел на Олега прямо, в его глазах не было страха и не было сожаления.

– Ну, что ты ждешь? – сказал Лад.

Авось уже был рядом с князем. Несколько хазарских воинов направили на них мечи. Засада не удалась, битва была проиграна, но сейчас все ждали финала.

– Почему, Лад? – спросил князь.

– Ты убил моего отца, когда я был еще ребенком, – горько ответил древлянин. – И я не прошу пощады.

Олег сжал рукоять меча – предательство заслуживало лишь смерти.

– Князь… ведь он спас Ольгу, – прошептал Авось.

Корабли подходили к берегу. Князь Олег медлил. Ждали наготове и хазарские воины.

– Олег! – прозвучал голос шада. – Оставь жизнь древлянского князя, и мы уходим. Его жизнь – на твою.

Князь медлил, вот он, выход! Вот возможность навсегда избавиться от преследующего его конского топота – умереть в бою! И предательство действительно наказывается смертью… Только князь вдруг увидел перед собой Ольгу, ту маленькую белокурую девочку, которую он когда-то спас… И Ольгу накануне ее свадьбы, красавицу-девушку, на которую напали волки… Лад мстил за смерть своего отца, и это его право. Просто их пути пересекла злая судьба. Но ведь Лад спас Ольгу, которую князь когда-то назвал своей дочерью, дал свое имя…

Князь отвел свой меч. Убрали оружие и хазарские воины.

– Мне жаль, Лад, что мы встретились так, – проговорил Олег, и голос его был печален. – Больше я не твой должник!

А потом он спокойно и негромко добавил:

– Но запомни: в следующий раз я тебя убью.

Лад поднялся. Ему подвели коня. Все было кончено. Древлянин, шад, хан унгров и остатки их воинства поскакали в степь.

Глава 18. Встречи, разлуки

Вещий Олег – отметины на лице Белогуба – уход Скёльдунгов – зияющий провал – возвращение черного арбалета – он там, в темноте!

1

Киев восторженно встречал своего князя. Весть о победе достигла столицы намного раньше войска – ее донесли факелоносцы и людская молва.

– Он победил двух базилевсов, – говорили на улицах.

– Он перехитрил греков!

– Вещий! Князь вещий!

Теперь Авось был настоящим княжеским гриднем, его плащ изведал походной пыли, а его меч – крови врагов. И они возвращались с победой.

– Князь привез невиданную дань! – говорили на улице.

– Вещий!

– Слава князю Олегу! Слава его гридням!

– Вещий! Вещий Олег! – гудело множество голосов.

– Вещий!

2

Ольга подошла к князю, когда веселье на пиру в честь победы начало стихать.

– Отец, я… – начала девушка. – Я давно должна была тебе это сказать…

– Что ты, милая?

– Не хотела тебя тревожить до похода на греков.

– В чем дело, Росинка? – весело улыбнулся князь.

– Отец, я… видела шрамы.

– ?

– Авось дал мне зачарованное серебро. Я видела шрамы на лице волхва Белогуба. Это был он. Тогда.

Взгляд Олега потяжелел.

– Я догадывался, – кивнул он. – Поэтому он и прячется в древлянских лесах. Но… – Князь улыбнулся, и тень, что легла было на его лицо, исчезла. – Пусть там и остается. Нам незачем тревожиться из-за него.

Но Ольга все еще выжидающе смотрела на князя.

– Отец, ты сердишься, что я таила… На вас напали на порогах. Говорят, ты сохранил Ладу жизнь?

– Да. Но теперь я отдал ему долг сполна.

– Если б я все рассказала сразу…

Но Олег ласково коснулся пальцем губ девушки:

– Т-с-с, забудь о них, милая. Пусть они прячутся в своих темных лесах. И тебе не стоит тревожиться по пустякам.

– Да?

– Да, милая. Иди. – Олег указал Ольге на весело машущих ей Игоря и Авося. – Они зовут тебя.

– Спасибо, отец. – Ольга просияла и легко порхнула к Игорю и брату.

Олег смотрел ей вслед. Постепенно улыбка сошла с его губ. Он знал, о каких шрамах шла речь. Наверное, действительно не стоит тревожиться, но только… Отошли на миг веселые звуки княжеского пира, стихли. И вместо них, вместо веселого голоса Фарлафа, хвастающего своими победами, в чуть сгустившемся мареве князь услышал тихий, но нарастающий топот. Конский топот из его сна.

3

Когда они вошли в княжескую гридню, Олег сразу понял, что Свенельда и берсерка что-то гнетет. Олег предложил им угощение, но они отказались. Впервые между ним и его любимыми воинами возникло неловкое молчание. Наконец Олег решил прервать его.

– Ну, говорите, с чем пришли, – велел он.

– Князь, отпусти нас, – попросил Свенельд.

Олег вздрогнул. Фарлаф стоял молча и смотрел в пол.

– Куда? – спросил Олег. Князь помолчал, он все понял. – Фарлаф, ты тоже этого хочешь?

– Олег, мой князь, – вдруг горячо заговорил берсерк, – мой повелитель!.. Тесно нам здесь…

– А мне?! – вскричал Олег.

Фарлаф замолчал. Свенельд поднял руки… и опустил их. Но вспышка княжеского гнева уже улеглась.

– Я ждал этого, – негромко и печально вздохнул Олег.

– Князь! – Свенельд сделал шаг к Олегу и жестом обвел княжескую гридню. – Тяжела эта ноша. Она не по нашим плечам.

Олег горько усмехнулся.

– Ты… – сказал Свенельд, – ты ее выдержишь. А нам охота еще раз взглянуть на диво-город базилевсов и погулять по дальним морям.

– Фарлаф? – тихо спросил князь.

– А может, с нами, а? Князь? Как в старые времена? Вперед, Скёльдунги?

– Этот клич все реже звучит в моих палатах. – Олег усмехнулся, но глаза его были грустными.

– Князь, Игорь может быть мудрым правителем, начал Свенельд. – И Ольга…

– Росинка, – улыбнулся Фарлаф и тяжело вздохнул.

– Их срок еще не пришел, – покачал головой Олег. – Вы ведь знаете, что мой путь окончится здесь.

– Мы мечтали бы быть с тобой в конце пути, – тихо произнес Свенельд. – Но не здесь. В пламени битвы, в песне мечей, на боевом драккаре!

– Я знаю, – ответил князь. – Пообещайте: вы придете по моему зову.

– Олег, ты хочешь нас обидеть? – спросил Фарлаф. – Только кликни!

– Также по зову Игоря или Ольги.

– Князь…

– Пообещайте!

– Нашу клятву ничем не разорвать. – Свенельд приложил руку к сердцу.

– Да! – воскликнул Фарлаф.

Олег на это лишь сдержанно кивнул, а затем, как-то тяжело озираясь, протянул что-то берсерку:

– Возьмите, мне он больше не понадобится.

Фарлаф в изумлении посмотрел на княжескую ладонь.

– Талар? – благоговейно прошептал берсерк.

– Укажет путь во тьме. – Олег снова кивнул.

Оба гридня ошеломленно молчали. Потом Свенельд начал негромко:

– Олег… Это высочайшая ценность Скёльдунгов. Не проси нас об этом, князь. – Голос Свенельда несколько окреп. – Не наказывай таким унижением.

– В княжеских палатах заплутать трудно, – отмахнулся Олег. Но все же не смог избежать тяжелого вздоха. – Да видно, нет из них выхода.

Фарлаф покачал головой.

– Рано еще князю отказываться от солнечного камня, – хмуро проговорил он, и во взгляде берсерка блеснула сталь.

Олег посмотрел на свою ладонь и молча сжал ее. Чуть сильнее, чем требовалось, чтобы его рука не задрожала.

– Ладно, – произнес он, глядя куда-то в сторону, сквозь свой сжатый кулак. – Уходите.

– Олег… – горячо начал Фарлаф.

Князь вскинул руку.

– Идите, – сказал он, все так же не глядя на своих гридней. – Пока я не передумал.

Свенельд и Фарлаф встали напротив князя и с достоинством поклонились ему.

– Ходить под твоими знаменами было высшей честью для нас, – сказал за обоих Свенельд.

Они повернулись и пошли к выходу. Лишь тогда Олег посмотрел им вслед. Его вскинутая рука непроизвольно двинулась за ними, и все-таки князь усилием воли опустил ее.

А они шли, уходили. Лица обоих гридней были хмурыми. Расставание вышло тяжелым, и эта тягостность ощущалась в каждом их движении.

Олег смотрел им вслед и вдруг тихо позвал:

– Скёльдунги.

Оба замерли. Да только лица их мгновенно просветлели. Фарлаф то ли всхлипнул, то ли закричал:

– Князь! Олег!

Олег стоял и улыбался, и объятья его были раскрыты.

– Братья мои…

Князь Олег искренне обнял своих лучших гридней. Рука Фарлафа на миг повисла в воздухе, а потом огромная пятерня похлопала по княжескому плечу. И теперь уже берсерк точно всхлипнул:

– Мы никогда не перепутаем, где солнце.

– Оно здесь, князь, – тихо промолвил Свенельд, вовсе не скрывая выступивших слез.

А потом все же пришла пора уходить. Олег смотрел им вслед с любовью и печалью. И когда они вышли, короткая мучительная судорога исказила княжеское лицо.

4

Вечером следующего дня Светояр и князь Олег прогуливались вдоль берега реки.

– Князь! – окликнул Олега один из воинов его дружины. – Позволь показать тебе кое-что.

Воин подвел князя и волхва к боевому драккару, пришвартовавшемуся у берега. Вместо носа корабля зиял черный провал, словно смотрящую вперед боевую голову драккара вырвала с мясом какая-то неведомая сила.

– Что за гость побывал тут? – хмуро спросил Светояр.

Князь Олег молча смотрел на зияющий провал. И в какой-то момент он опять услышал этот нарастающий топот. Топот коня из своего сна.

5

Карла Феорг выполнил обещание. Недобро глядя, он предстал перед Белогубом.

– Принес? – спросил волхв.

– Принес, – прошипел в ответ Карла.

Они стояли, укрытые ветвями большого дуба, вдалеке от княжеской столицы. Карла Феорг протянул волхву арбалет, зачарованный ядом земли.

– Дождись своего часа для нападения. Арбалет убьет твоих врагов. Но потом яд земли иссякнет.

– Знаю, – сказал человек в сером. – И по-моему, я теперь знаю, кто враг. Из-за кого все изменится.

– Не промахнись! – В горле Карлы снова родились какие-то булькающие звуки, заменяющие ему смех, но в глазах по-прежнему плескал злобный огонек. – Феорг твой! И больше ты не посмеешь беспокоить меня.

Рука человека в сером легла на черный арбалет.

* * *

В этот же момент холодная дрожь пробила князя Олега. Он сидел один в своей княжеской гридне и смотрел, как по углам сгущались сумрачные тени. И мерещился князю топот, нарастающий конский топот из его сна.

– Он идет за мной! – прошептал Олег, и его глаза болезненно блеснули.

Но… это были лишь тихие и знакомые шаги. Вот, опираясь на посох, в гридню вошел волхв Светояр.

Князь поднял на него глаза.

– Холодно мне, Светояр, – сказал он вместо привычного приветствия.

Волхв внимательно посмотрел на князя. Глубокие складки изрезали лицо Олега, тень неведомой болезни пала на его чело.

– Это опять повторилось? – тихо спросил Светояр. – Сон?

– Да, – Олег кивнул и зябко передернул плечами. – Он там, в темноте! – внезапно крикнул князь, указывая на дальний угол гридни. – Прячется! Таится!

– Князь…

– Он везде! И становится все ближе!

– Олег, это лишь дурной сон. И это пророчество не сбылось.

– Нет, – возразил Олег. – Откуда ты знаешь?! Надо объехать мои земли. Давно пора посмотреть… Мы давно не были на Севере – оттуда все начиналось.

– Это хорошая весть, князь. Тебе не помешает снова оказаться в седле.

– Да. И надо навестить моего коня!

Глаза Светояра встревоженно блеснули.

– Он давно умер, князь, – сказал волхв.

Лицо Олега застыло, словно он к чему-то болезненно прислушивался.

– Значит, мы навестим его могилу, – возразил Олег. – Нечего ему ходить за мной!

Но пройдет еще пять лет, пять относительно спокойных и очень счастливых лет, прежде чем князь Олег окажется на могиле своего коня.

Часть 3

Глава 19. Песнь о вещем Олеге

СКВОЗЬ РАДУГУ

О самоубийстве бога – торговый договор – Свенельд и Фарлаф – на могиле Олегова коня – змея в черепе – черные призраки – Лад и Феорг – смерть тех, кого любил – выбор Авося – павшие воины должны лежать лицом к северу – глаза белого волка – сумрачная башня – волки: белый и черный – кто был тенью врага – узелок судьбы – о любви сына – последний бой князя Олега

1

Этот ясный погожий день ничем не отличался от других спокойных дней 912 года по греческому исчислению от рождения их распятого Бога. Что ж, и Один тоже, в каком-то смысле, был распят: девять дней провисел на стволе ясеня Иггдрасиль, пригвожденный копьем.

Князь Олег внимательно слушал греческих миссионеров, но с ответом не спешил. Прекрасный Константинополь, конечно, впечатляет, как и греческие храмы, как и другие, виденные князем города Империи, но только вещий Олег слышал, что было все это построено совсем при других богах. Поэтому, оставаясь верным своим предкам и далеким северным богам, которых на его родине звали Асами, князь Олег не спешил. Лишь один раз привел то ли в замешательство, то ли в шок епископа, спросив, есть ли что общего между их богами. Епископ конечно же ответил отрицательно, заладив о мраке языческих заблуждений, про истинную веру, про таинства и про Спасителя, взявшего на себя из любви грехи всех людей, однако князь перебил его, сказав только:

– Кое-что общее есть. И ваш Бог, и мой убили себя сами. Да слышал я, что боги других народов поступали так же. Вот это действительно тайна тайн.

Князь Олег увядал. Лет ему было уже, конечно, немало, да только весь род Рюрика славился своим долголетием. Возраст и время с сетью морщин не могли уловить их, и никто из князей не умер дряхлым стариком.

На землях князя Олега установились мир и спокойствие. Киев рос, набирая силу, почти все славянские князья стали его данниками, а с соседями Олег теперь предпочитал дружить. Прошлым летом посольство княжеских гридней принимал сам базилевс. Они привезли торговый договор, еще более выгодный, чем прежний, заключенный в страхе военной силы. Руссы и греки были на равных и подтвердили договор своими подписями и принесением клятв по обычаям обоих народов. Возглавляли посольство вернувшиеся Фарлаф со Свенельдом. Правда, вернулись они совсем ненадолго, лишь поддержать князя в сношениях с Империей да навестить, как и обещали, княжеских детей: трех молодых людей, чьи звонкие голоса и веселый смех напоминали князю о былых днях. А осенью, пока на Греческом море не начались шторма, они снова ушли. Олег смотрел им вслед, и что-то ему говорило, что больше им уже никогда не свидеться. По крайней мере, на путях этого мира.

Князь старел. Нет, он был еще полон сил, но все чаще проводил время в одиночестве, и тогда лоб его рассекало множество морщин, словно терзала князя тяжкая дума. Понимая, что прав Светояр и нет лучшего лекарства от убаюкивающего гнетущего покоя, чем возможность снова оказаться в седле, сжимая рукоять верного меча, Олег решил объехать все свои земли. От Новгорода и Ладоги, откуда все начиналось, до лесов кривичей и древлян, до южных степей, что граничат с хазарами.

2

В тот день дружина князя возвращалась из Новгородских земель в Киев. Впереди всадников, пустив коня в легкую рысь, ехал князь Олег. По правую его руку скакал Игорь, по левую – Светояр. Волхв прекрасно держался в седле. Следом за ними двигались Авось и Ольга. Девушка предпочла походную одежду воина и сидела в седле по-мужски.

– Князь, – сказал на скаку Светояр, указывая посохом на небольшую, лежащую в тени лужайку с деревянным истуканом посередине, – вон капище, где ты сможешь найти останки своего коня.

Олег жестом приказал дружине остановиться.

– Ждите здесь, – велел он.

К останкам Олегова коня за князем поскакали лишь самые близкие ему люди: Ольга, Авось, Игорь и Светояр.

Был тихий полдень, лишь птицы негромко перекликались в лесу, да в траве жужжали насекомые. Всадники спешились, привязали коней, и те немедленно принялись щипать сочную траву.

– Вот здесь, князь, – указал Светояр.

На небольшом курганчике вблизи от деревянного идола лежал лишь давно высохший, выбеленный ветрами, солнцем и непогодой конский череп.

Олег подошел к останкам своего коня. Вздохнул.

– Ну, здравствуй, старый друг, – сказал князь, глядя на череп.

К князю молча подошел Светояр. Три молодых человека, которым посчастливилось найти друг друга в доме Олега, найти любовь братскую, отеческую и любовь мужа и жены, стояли чуть поодаль и так же безмолвно наблюдали за князем.

– Все врут волхвы, – тихо произнес Олег. Он сейчас разговаривал с черепом своего коня и, возможно, со Светояром, а возможно, и со всей своей жизнью, полной блистательных побед и горьких разочарований. – Вот и еще одно пророчество не сбылось. Ты давно мертв, многие мои друзья тоже мертвы, – горько говорил князь. – А я вот жив. И не принял я смерть от тебя. И не пал в бою. И ушли скальды.

Князь посмотрел на волхва:

– Некому будет сложить о нас песни.

Светояр молчал. Смотрел на череп Олегова коня: там, внутри, в холодной черноте за глазницами, казалось, таилось что-то…

– О твоей славе, князь, никогда не забудут! – Волхв бросил быстрый взгляд на тех, кого Олег считал своими детьми.

– Я увядаю, Светояр, – печально ответил князь. – О какой славе ты говоришь?..

Олег наступил на череп коня, собираясь раздавить его.

– Зачем доверился я пророчествам? – бросил он в сердцах.

И внезапно Светояр понял, что таилось в черепе.

– Змея! – вскричал волхв и отшвырнул череп своим посохом. Ядовитый гад, зашипев, снова скрылся в пустой глазнице.

– Меня ждала, – сказал Олег, глядя на убежище змеи. Его глаза блеснули, и князь вдруг расхохотался. – Может, и не все врут волхвы, а, Светояр?

Олег хохотал.

Волхв улыбнулся. Это удивительно – мрачная тень, что словно неведомая гнетущая болезнь была на лице князя, полностью развеялась. Олег выглядел совершенно здоровым, бодрым и полным сил. Таким всегда помнил его Светояр, таким он, собственно говоря, и был – великий воин и великий вождь.

– Прости меня, друг мой! – с прежней улыбкой попросил Олег. – Прости мне минутную слабость.

Князь повернулся, уже собираясь направиться к дружине, и вдруг замер. Остановился и Светояр.

Топот. Там, вдали. Или… Князь посмотрел на коней, но те паслись вполне мирно.

Нарастающий конский топот.

– Ты слышишь, Светояр? – спросил Олег.

Но волхв ничего не слышал и лишь отрицательно помотал головой.

Князь поглядел на далекий холм, где ждала дружина. Всадники были очень далеко, и они стояли. Топот же звучал гораздо ближе. Он словно звучал… Ни Светояр, ни Авось с Игорем и Ольгой ничего не слышали… Топот словно звучал у него в голове. Это был одинокий топот коня из его сна. Князь резко обернулся.

Нарастающий конский топот.

– Он здесь, – хрипло произнес князь.

И выхватил меч. Никто еще не увидел того, что открылось князю. Из глубины леса, из сумрачных теней, что таились между деревьями, будто лесные призраки выступили молчаливые воины. Вот их уже увидел и Авось.

История повторялась. Черные призраки с огромными луками, что когда-то напали на его дом, теперь появились из леса. Авось почувствовал обжигающую боль и схватился за щеку. Он не видел, но видела его сестра, – узелок в щеке вдруг начал светиться… И снова Авосю на миг открылось видение прекрасной царицы-пряхи с золотым узелком в руке, и он услышал одно-единственное слово из давних слов, сказанных ему на заре его жизни: «выбор».

«Вот и пришел срок», – с какой-то неумолимостью мелькнула тоскливая мысль в голове Авося. Он все еще держался за щеку. Но больше ни на что времени не было.

– Быстро в круг! – закричал Олег. – Колесо Одина!

Олег, Авось и Игорь, впихнув в круг замешкавшуюся было Ольгу, прикрыли ее собой с трех сторон и выхватили мечи. С восточной стороны девушку закрыл Светояр, подняв свой посох. Олег с волхвом переглянулись и быстро улыбнулись друг другу.

«Белогуб все верно рассчитал, – успел подумать Олег. – Знал, что я не проеду мимо могилы своего коня».

В следующий момент в воздух поднялась туча стрел. Но мечи в руках Авося, Игоря и Олега и посох в руках волхва завертелись с такой немыслимой скоростью, что все они были отбиты. Ни одна древлянская стрела не достигла цели.

– Мои дети останутся жить! – закричал князь Олег.

Комяга это слышал. И велел своим воинам двинуться на несколько шагов вперед.

– Лучники! Бить прицельно! – скомандовал Комяга. Он и сам положил стрелу на тетиву. Посмотрел на Авося. В глаза. И тот… словно узнал его, или еще что, но снова, как и двадцать лет назад, Комяга почувствовал этот холодок. И печальную тень, что коснулась сердца. Словно смерть пришла за ним – должок за двадцать лет пора теперь отдавать. И вновь, ломая ветви и валя деревья, сюда неслась какая-то немыслимая сила…

Древлянские воины спустили тетивы. Стрелы, на миг застыв в воздухе, обрушились на князя и его спутников. И опять с неумолимой грацией завертелись мечи в «колесах Одина» и посох волхва в нестареющей руке… Стрелы поднимались в небо, обрушиваясь на цель, но они ломались пополам: отбитые, потерявшие свою смертоносную силу, они отлетали в сторону, и ни одной не удалось пробить вращающееся в воздухе колесо Одина.

– На князя напали! – вскричал один из дружинников. – Вперед!

И всадники сорвались с места в галоп.

С другой стороны капища, укрытый кустами, росшими на невысоком холме, Лад сейчас прижал к плечу свой черный арбалет.

– Ты принес Комягу в жертву? – спросил он человека в сером. Теперь на лице Белогуба застыла мрачная тень, делая его пугающим и уродливым одновременно.

– Да, – ответил он. – Старый дурак должен ответить за свою ошибку.

Лад знал, о чем спрашивал: отбивающийся от лучников Комяги Олег и его спутники превратились в прекрасную цель. Комяга своими действиями принуждал их стоять на месте, но его самого дружина Олега не пощадит.

А потом Лад просто привел в действие спусковой механизм. Для Феорга не было расстояний, яд земли питал жаждой убийства черные стрелы. И первая была сейчас отправлена. Как черная молния, рассекающая пульсирующий воздух, стрела пробила «колесо Одина» и, не причинив Ольге вреда, словно по иронии судьбы, вошла в спину Светояра. Коротко всхлипнув, волхв рухнул на землю.

Олег посмотрел на короткую черную стрелу в спине волхва, в спине старого друга, который был всегда рядом и который был сейчас мертв. Глаза волхва оставались открытыми.

– Лад… – с болью и гневом процедил Олег.

Но в воздух опять поднялась туча стрел. Мужчинам, защищающим Ольгу, пришлось перестроиться в треугольник. Дружинники Олега были еще далеко, и лучники Комяги надеялись успеть.

– Хороший выстрел, – каркающим голосом похвалил Белогуб. – А теперь займись кровью Рюрика.

Лад уже перезарядил Феорг.

– Хорошо, – сухо сказал он, – но третьим будет Олег.

– Оставь его, – попросил Белогуб. – Лучшая месть – когда он увидит увядание и смерть своего рода.

Лад ничего не ответил.

Черная стрела, со свистом разрезая воздух, полетела к цели. Игорь, орудуя двумя мечами, отбивал древлянские стрелы. Князь Олег говорил, что «колесо Одина» – это просто упражнение. Но именно на него была сейчас вся их надежда. А потом Игорь вдруг вскрикнул и мгновенно побледнел. Черная стрела вошла ему прямо в сердце.

– Нет! – закричала Ольга; ее вопль был полон такой боли, за которой начиналось лишь безумие. – Не-е-ет, Иго-о-орь!!!

Дыхание Олега на миг остановилось. Он смотрел на княжича, и мука была в его глазах. Князь вложил меч в ножны, расправил плечи и развернулся туда, откуда прилетели короткие черные стрелы.

– Вот он я! Стреляй! – закричал князь. – Предатель! Ну, стреляй, подлый предатель. Оставь их!

Тем временем дружина Олега уже приближалась к лесу, и древлянским воинам самим приходилось спасаться бегством.

– Убить их всех! – прокричал дружинник, тот, что первым увидел нападение на князя.

Но только и на этот раз Комяга решил схитрить. Он знал, где прячутся Лад и Белогуб. И поэтому, оставив своих воинов разбираться с Олеговой дружиной, он, схоронясь по низкому кустарнику, решил ужом проскользнуть к ним. Комяга все еще рассчитывал на защиту могущественного Белогуба. Здесь он ошибся, хотя его своевременное отступление было вполне разумным: древлянские воины познали сегодня всю ярость Олеговой дружины. Никто из лучников не вышел из леса живым.

Лад, прищурив один глаз, целился в князя.

– Вот! Вот он я! – кричал Олег. – Ты же пришел за мной. Подлый трусливый предатель!

Лад приготовился сделать выстрел.

– Нет, – быстро и грозно сказал человек в сером. – Ольга!

Лад плотно сжал губы. Наверное, он больше не боялся Белогуба. Все, что мог сделать волхв, – это убить его. Убивать мучительно и, возможно, долго. Но Лад не боялся смерти. Вернее, ему было все равно. Человек в сером полностью иссушил его душу. Все, что для него еще имело значение, – это месть.

А вот тут Белогуб прав…

– Ошибся я, волхв, послушав тебя, – сказал Лад. – Высушил ты мое сердце, как паук муху. – Но в его голосе не было горечи, лишь холод. – Но послушаю еще раз. Ты прав, такая месть слаще.

Лад выстрелил…

Авось вдруг снова это почувствовал. То самое внутреннее видение, когда словно замедлялось время… Авось видел стрелу, пущенную с одной целью – убить его сестру. Авось видел, как медленно приближалась стрела в пульсирующих завихрениях воздуха. Он понял, что отбить эту стрелу ему уже не удастся. И Авось поступил единственным доступным ему способом. Он закрыл собой сестру, прижавшую сейчас к своей груди голову мертвого Игоря. А потом все закончилось – время снова двинулось вперед с привычной скоростью. Стрела пробила Авосю легкое и вышла острием со спины, но Ольги не коснулась.

– Сын! – вскричал князь Олег, даже не понимая, что впервые так назвал Авося. – Сын мой!

Князь опустил руки, сгорбился, словно состарился в одно мгновение.

– Ты прав, Белогуб, – сказал Лад, и глаза его темно блеснули. – Так даже лучше…

– Надо уходить, – хмуро глядя на Лада, сказал Белогуб. – Пока нас не обнаружили.

Они начали быстро спускаться с другой стороны холма, чтобы скрыться на неприметной лесной тропинке, ведущей через заросли.

Авось знал, что времени нет, – пробитое легкое быстро наполнялось кровью. Действительно, вот и пришел срок… Обезумевшая Ольга выла сейчас над двумя своими любимыми мужчинами, один из которых был мертв, а второй умирал. Олег склонился над ними.

На губах Авося выступила кровавая пена.

– Князь, – прошептал он.

– Молчи, молчи, Авось.

Но Авось покачал головой.

– Князь… – его голос слабел, – ты знаешь, что надо делать.

– Нет, – горячо прошептал Олег. – Сам! Ты можешь… – Он склонился еще ниже и, глядя в глаза, из которых уходила жизнь, твердо произнес: – Зов, Авось. Ты слышишь его. Спаси себя, сын мой!

Авось слабо скосил глаза на Игоря и Ольгу и устало покачал головой. Потом потянулся к Олегу, и тот немедленно сжал его ладонь.

– Я… не… могу… – прошептал Авось. – Ты – сможешь. – На губах и в глазах его на миг появилась тихая и мечтательная улыбка. – Вальгалла, князь… за пеленой… Радуга… Что может быть лучше? Ты учил меня…

Силы оставили Авося, он тяжело дышал. Ему требовалось передохнуть. Но вот он заговорил вновь:

– Я давно узнал тебя… вещий человек-волк… – И на губах его снова мелькнула эта улыбка.

– Авось, – тихо и нежно сказал князь.

– И я давно сделал свой выбор.

Олег смотрел на него, не отрывая взора.

– Нет времени! – застонал Авось. – Забери… Ну же! Сейчас…

Князь медлил еще долю секунды. Потом низко склонился над лицом Авося. Лица Авося и князя словно осветились внутренним светом. А потом Авось снова сжал руку Олега. Князь отклонился от него. Улыбка, которая появилась на губах, была тихой и очень светлой. И прощальной.

– Мой вождь… – прошептал Авось. – Мой повелитель. Я пошел бы за тобой… даже…

Авось не закончил.

– Сын… – Голос князя дрогнул.

Авось попытался сжать руку князя, но сил уже не было. На его губах застыла улыбка, а потом он закрыл глаза и умер.

Ольга взвыла, стиснув зубы.

Князь бережно отпустил его руку.

– Сын мой, – прошептал Олег.

Ольга плакала, хрипя и покачиваясь из стороны в сторону.

– Они… – начал князь Олег.

Ольга вздрогнула. Словно ждала того страшного, что сейчас скажет Олег. Всхлипывая, она вся сжалась, словно от холодной тьмы внутри и вокруг нее.

– Они еще не ушли далеко, – тихо произнес князь. – Я верну их.

– Отец, – Ольга, рыдая, застонала.

– Ты же знаешь, есть способ, – быстро сказал Олег.

– Отец… Но тогда ты…

– Мои сроки пришли, девочка моя.

Теперь Ольга зарыдала в голос.

– И может быть, мне повезет увидеть… радугу, – продолжил князь. – Авось дал мне надежду, и я хочу подарить ее тебе.

– Отец…

– Встань, княжна. Пока не время плакать. Положи воинов лицом к северу. – Ольга, плача, повиновалась. Светояр погиб, упав лицом на север. Авось и Игорь лежали рядом на зеленой траве. – Я ухожу. Но мое сердце будет с тобой всегда. – Олег вдруг улыбнулся и нежно сказал: – Росинка…

Ольга обессиленно всхлипнула и прижалась к нему:

– Отец! Мой великий князь. Я… не подведу.

– Я знаю, – тихо сказал Олег. Затем он бережно отстранил Ольгу. – Не надо по мне скорбеть, прошу тебя.

Нарастающий конский топот вернулся.

– Он идет за мной, – повторил Олег.

Топот звучал все громче, как неумолимый стук судьбы.

– Но теперь ему меня не догнать, – усмехнулся князь Олег. И, поставив ногу на череп коня, с силой нажал на него.

Ядовитый гад, что таился в черепе, дождался своего часа. Змея совершила бросок и нанесла свой смертельный укус. В этот же миг топот стих.

– Я люблю тебя, отец, – прошептала Ольга.

Но великий князь уже ее не услышал. Его земной путь заканчивался.

* * *

Ольга не поняла, откуда над телом князя появился белый волк. Возможно, он вышел из леса. Только Ольга когда-то уже видела этого волка, видела шерсть, отливающую серебром…

Волк вгляделся в лицо князя. А потом поднял морду и поглядел на девушку. И если глаза зверя могут светиться нежностью, то сейчас было именно так.

Олегова дружина была уже совсем рядом. Волк обернулся на шум. Затем снова посмотрел на Ольгу. И на короткое мгновение поднял голову и издал прощальный вой.

А потом волк прыгнул и словно растворился в воздухе.

3

Башня стояла окутанная сумраком. Тяжелое черное небо в далеких молниях наваливалось на нее, словно пыталось раздавить. Пенные седые волны четырех океанов бились о башню с разных сторон, взметались брызгами ввысь и опадали перед следующим натиском безжалостной стихии. Вспышки молний на миг выхватывали из мглистой тьмы, что таилась у основания башни, страшные и печальные картины. Только некому было их увидеть. А то единственное око, что сейчас смотрело сюда, не могло узреть здесь, в точке, где кончались земные пути, ничего, кроме слепой и хищной мглы близкого небытия. Основание башни было сложено из замурованных в нее останков кораблей и окаменевших человеческих лиц, – эти люди когда-то были капитанами и воинами, любили, исполненные надежд, смеялись, глядя в лицо смерти, и двигались к своей цели, и давно уже стали прахом. Словно сама башня, что росла здесь с начала мира и была сложена из их бесчисленных и бесконечных усилий и эфемерных надежд, которые сковывал, вобрав в себя, равнодушный камень. Здесь заканчивались надежды. Здесь не было места живым. Лишь для оракула сна это место смогло стать обителью.

Но иногда даже то единственное око, что могло обозревать с невероятной высоты башни разные дали и разные времена, око, что обозревало здесь границы мира, видело нечто, не желающее вписываться в привычный и несокрушимый ход вещей.

Оракул сна был старше башни. Он пробудился, услышав Зов, который и был его подлинным родителем; он пробудился вместе с первыми Богами, для которых сон и явь еще не различались и которые потом получат разные имена. И его единственное Око, собственно, то, чем он и был на самом деле, могло становиться оком всех, кто появлялся после него. Юный мир не имел четких границ, и виной тому были эти первые Боги-дети. Они и были веселы и игривы, как дети. От них оракул получил свою страсть к игре и любопытство, от них познал радость превращений. Они заразили его своей неуемной любвеобильностью, при помощи которой творили мир и от которой потом, когда Боги состарились и умерли, осталась лишь разрывающая неодолимая похоть. Смерть Богов стала темницей Оракула сна. Но даже здесь, на вершине башни, окутанной мраком, он помнил тот ослепительный мир и мог иногда вырываться из своей темницы. Отсюда он приходил, подчиняясь зову тех, кто еще жил одновременно в разных мирах, тех, кто еще помнил о заре эпох. Их почти не осталось, этих пифий древности, в чьем сердце сияло и могло зрить око оракула. Они уже давно стали покидать мир, где умерли Боги; и когда они уходили, их народы уходили вместе с ними в сны. И еще в одном сердце око закрывалось. Как и эта принцесса Атех, что смогла перехитрить его, но не сможет стать поводырем слепцам. Тогда еще одно место, где звучал Зов и где мог появляться оракул, исчезнет, закроется. Этих мест на юной Земле было немало, но они давно уже запечатаны новыми Богами. Прах к праху. А место праха – внизу, там, где корабли уже давно никуда не плывут и где глаза на каменных лицах давно уже никуда не смотрят.

Но иногда огоньки человеческих надежд не затухали; более того, они, словно звездочки, падающие в своем собственном небе, устремлялись сразу к вершине башни. И тогда оку оракула открывались невероятные, удивительные вещи, и оно на миг могло видеть глазами этих падающих на вершину огоньков. И может быть, лишь только ради этих невероятных мгновений и стояла в безбрежном океане башня, окутанная сумраком.

4

Именно сюда, на вершину башни, совершил белый волк свой прыжок. Холод, и мгла, и гнетущая тоска, царившие тут, не пугали его. Он знал, что его путь вовсе не окончен. Впереди ждала тайна, к которой белый волк готовился всю свою жизнь. Но окажется ли она обжигающе-безжалостной и волку суждено лишь осыпаться прахом к основанию башни, или он сможет уйти отсюда, уйти туда, где башня будет больше не властна над ним, зависит от этих самых мгновений.

И вот око, стерегущее пределы мира, смотрит. Становится волком. И видит его глазами.

* * *

Волк подошел к арке. В ней по-прежнему, как и в Олеговом сне, клубилась тьма, и в глубине этой наваливающейся темноты так же вспыхнули светящиеся хищные глаза. Белый волк наклонил голову и негромко зарычал. Светящиеся глаза приблизились. Рык белого волка повторился, он был спокойным и лишь набирал силу. Хищные багряные огоньки глаз остановились, и в густой мгле, словно соткавшись из этой черноты, проступили контуры чудовищной морды. Здесь этот проход охраняла тварь, рожденная мраком.

– Вот ты и пришел, молодой волк, – раздалось знакомое шипение, в котором лишь угадывался голос человека в сером.

Белый волк зарычал громче.

И вдруг этот чудовищный провал словно выплюнул того, кто в нем таился. Огромный черный волк с белой отметиной на морде, чудовище, превосходящее размером медведя, взревев, опустилось перед белым волком. Три характерных раны тянулись от глаз к пасти чудовища.

Сон Олега оказался вещим. Теперь белый волк знал, кто таился и ждал его в этой темноте.

Оборотень крутанул поднятой вверх громадной мордой, оскалился и показал белому волку страшные клыки:

– Тебе не пройти, молодой волк.

И тогда здесь, на вершине башни, разделяющей миры и времена, прозвучал голос князя Олега:

– Ты ошибаешься. Я больше не молодой волк.

Белый волк поднял свою склоненную к земле голову. Его шерсть засверкала серебром. Вспышка была мгновенной и такой яркой, что чудовище отпрянуло, попятилось. Золотой узелок судьбы, что был на щеке Авося, теперь оказался вдетым в белую шерсть. И словно пятно света от узелка выхватило часть пространства, и в нем стоял белый волк. Мощный и грозный, не уступающий в размере черному чудовищу.

Два равных и грозных противника стояли друг против друга, переминаясь на сильных лапах, и оценивающе приглядывались каждый к своему врагу. Вот глаза черного чудовища, полыхнув багрянцем, потемнели. Его влажные губы разошлись, обнажая страшный оскал. Белый волк чуть пригнулся на пружинистых передних лапах, под серебристой шерстью заиграли мощные мышцы.

Волки ждали, застыв, словно готовились сделать страшное па в своем смертельном танце. Любое следующее движение могло обернуться мгновенной победой или гибелью. Волки ждали. Стало очень тихо, словно небо над ними набухло рождающимся громом. И за миг, а может быть, одновременно с тем, как сухой треск грохотом расколол пространство, волки, взревев, бросились друг на друга.

Страшные молнии ударили в башню, осветив застывших на миг в прыжке волков.

Они приземлились на лапы и снова кинулись друг на друга. Черное чудовище целило в горло, но белый волк сам повалил чудовище на спину и навис над ним.

– Если в тебе остался человек, – прозвучал голос князя Олега, – прими этот облик. И умрешь не зверем.

Но чудовище в бешеной ярости кинулось на белого волка, сбрасывая его с себя.

Теперь оба волка медленно двигались по кругу, друг напротив друга, и этот круг неумолимо сжимался.

– Пророчеству не сбыться! – прошипел Белогуб. – Ты останешься здесь.

– Оно уже сбылось, – последовал ответ.

В налитых кровью глазах черного волка плескались багряные огоньки.

– Я теперь понял, кто был тенью твоего врага. Это был я. – Взгляд черного волка на мгновение застыл, потом он продолжил: – Это я привел в твой дом сестру и брата рода Куницы, пытаясь отвести беду… И мне очень горько от этого. Как я ошибся! Но я был только тенью. А ведь твой подлинный враг – человек, которого ты назвал сыном. Из-за него все изменится…

– Он враг лишь твоей ненависти, – услышал Белогуб, и в глазах белого волка мелькнули отсветы нежности.

– Ты защищаешь мир, в котором нам нет места, – прозвучал голос Белогуба, и впервые этот голос был человеческим. – Я лишь пытаюсь спасти…

– Ты залил кровью то, что пытался спасти, – перебил его белый волк.

Черное чудовище ударом мощной лапы плеснуло в глаза белому волку пылью, что веками скапливалась тут, на секунду ослепив своего врага. Воспользовавшись удачей, черный волк прыгнул на противника, вложив в этот прыжок всю накопившуюся в нем страстную ненависть. Снова ударила молния. Два волка, черный и белый, схватились в яростном прыжке, закрыв собой небо. Они словно выросли, стали больше башни, взлетев в непостижимую высь, и на мгновение в этом мире не осталось ничего, кроме сражающихся волков.

Кроме вечно сражающихся черного и белого волков, что сошлись в смертельных объятьях.

Мгновение словно начало растягиваться, замедляясь, пока мир не остановился. И в павшем вокруг безмолвии, густой, почти липкой тишине, прозвучал голос волхва Белогуба:

– Зов звучит для всех.

– Так было, – согласился князь Олег, – пока подобные тебе не разделили его.

– Он был таким всегда, – отозвался Белогуб, и теперь в его голос прокралась печаль. – Ты так ничего и не понял, молодой волк.

Этот миг закончился. И в следующей вспышке молнии черное чудовище полетело с башни вниз, низверглось в пропасть, сброшенное белым волком. Вскипевшие волны приняли его, а потом опали. Небо чуть просветлело, пенные буруны быстро затихли, и шторм прекратился. Словно беспокойная ярость, бешенство этого места решилось на передышку.

На вершине башни стоял князь Олег. Стоял, замерев и опустив голову. Потом, будто очнувшись, князь поднял голову и раскрыл сжатую ладонь – в его руке лежал узелок судьбы. Лежал выбор человека, которого князь успел назвать своим сыном.

– Скальды не ушли, – услышал Олег чистый голос, звучащий, как переливы колокольчиков. – И герои не уходят. И песни будут звучать, пока остается хоть одно сердце, способное их услышать.

– Ты? – чуть слышно произнес князь Олег. Далекие громы утихли, и небо проступило синевой. И здесь, в этом месте, стояла та, что принесла с собой этот свет. – Ты пришла?

– Я никогда и не бросала тебя, – возразила прекрасная царица-пряха, и голос ее был наполнен весельем весенних ручьев. – Но нить твоей Судьбы еще не окончена.

Олег вдруг увидел, как золотая нить протянулась от его ладони в арку, из которой появилось черное чудовище. И клубящийся мглой проем начал светлеть.

Олег сделал шаг к арке. Посмотрел на ту, что любил всю жизнь:

– Я… То, что было между нами… – Князь смутился и вдруг быстро спросил: – Ты меня не предавала?

– Даже когда тебе так казалось, – царица-пряха улыбнулась, и ее глаза засветились нежностью, – я всегда была рядом.

– Авось? – спросил Олег.

Она снова улыбнулась:

– Он отплатил сыновней любовью. Тебе не быть увядающим стариком в княжеских палатах. – Царица-пряха указала в проем, в котором тонула золотая нить. – Там Вальгалла, воин.

Олег улыбнулся. Проем просветлел почти окончательно. За ним была битва. И Олег узнал это место. И это время. Там была битва у речных порогов в тот давно угасший день, когда Олег пощадил Лада, сохранив ему жизнь. Но мгновение словно застыло. Словно князю был дарован второй шанс. И словно правы скальды – можно вернуться в минувшее и можно подправить его…

Олег сделал шаг к проему, в тот давно отцветший день. Сделал шаг навстречу своей судьбе. И перед самым порогом обернулся.

Она этого ждала. Ее глаза светились нежной любовью. Она действительно никогда его не предавала.

– Я буду ждать тебя у границ радуги, – сказала царица-пряха.

Князь Олег шагнул в проем.

И тут же ощутил запах боя и немое изумление, которое закончилось горьким вопросом:

– Почему, Лад?

– Ты убил моего отца, когда я был еще ребенком. И я не прошу пощады, – последовал ответ.

Меч князя был у груди древлянского воина, который сейчас предал его. И предательство карается смертью. Князь медлил еще долю секунды. Он снова увидел перед собой Ольгу, ту маленькую белокурую девочку, которую он когда-то спас. И улыбнулся счастливому видению, как, возможно, самому хрупкому и нежному моменту своей жизни. А потом он увидел Ольгу, обезумевшую от горя, Ольгу, прижимающую к груди голову мертвого Игоря и рыдающую над телами самых дорогих ей людей на свете.

– Олег! – прозвучал голос шада. – Оставь жизнь древлянского князя, и мы уходим. Его жизнь на твою.

Но теперь князь Олег был готов.

– На вашу! – жестко произнес он.

И его меч, не остановленный волей пощадившей древлянина руки, нанес свой удар. Лад коротко вскрикнул, глядя прямо на князя; струйка крови выступила из уголка его рта. Но все же он нашел в себе силы прошептать:

– Месть… прости…

Олег склонился к нему и так же тихо ответил:

– Я спас тебя от мести.

А потом голова Лада поникла. Князь бережно опустил его на траву. Месть… Князь Олег выпрямился.

Хазарские воины ждали лишь приказа шада. Олег улыбнулся и, подняв меч, бросился на своих врагов…

Глава 20. Песнь прощания

Я давно мертв – темный ветер – плач над городом – погребальный костер – последний варяг

1

Совсем в другом месте, на тайной тропе, ведущей от капища, где покоились останки Олегова коня и где сейчас князь принял смерть от укуса змеи, Лад схватился за грудь. Белогуб, оставленный черным волком, превратился в тщедушного старика, – опираясь на посох, он тяжело дышал. Но лицо Лада вдруг просветлело, угрюмые и темные складки на коже разгладились; седая полоса в темных волосах, в точности повторяющая полосу на голове черного чудовища, исчезла.

– Я давно мертв, – проговорил древлянский воин. Потом он посмотрел на Белогуба то ли с презрением, то ли с жалостью и добавил: – И я давно сбежал от тебя.

Старый немощный волхв лишь жалко осклабился, но хищный огонек так и не потух в его взгляде. И, словно услышав слова Лада, зашелестела листва на ближайших деревьях – сюда пришел легкий ветерок. С другой стороны тропинки, вслед за этим ветром, бежал Комяга, преследуемый всадником дружины. Но он ошибся. Некогда могущественный волхв Белогуб уже не сможет никого спасти. Но то, что Комяга сейчас увидит, окажется пострашнее настигающей его смерти.

Кожа древлянского князя вдруг странно задубела, словно натягиваясь на костях. Комяга остановился и, хлопая глазами, облизал губы. Топот коня настигал его, но Комяга стоял, не в силах отвести завороженный взгляд.

«Что за страшное проклятье наслал на тебя волхв?» – хотел было спросить Комяга, но слова застряли у него в горле.

Неожиданно кожа Лада начала ссыхаться и темнеть. Выступившие на мгновение пятна тлена тут же исчезли. Сухая кожа покрылась трещинами, проступая пылью и обнажая кости, и могучее тело воина прямо на глазах осыпалось тленом, словно он и вправду уже давно был мертв. Самым жутким во всей этой картине был взгляд, который так и не потух, даже когда глаза Лада стали рассыпаться пылью, – словно его жизнь теплилась в чем-то ином, а не в этом могучем теле, которое сейчас превращалось в прах.

И это будет последнее, что увидит Комяга перед тем, как меч княжеского дружинника коснется его. Да еще Белогуба – странно, то ли по-волчьи, то ли по-собачьи дышащего и молча взиравшего на эту чудовищную картину. А пришедший сюда ветер подхватит темную пыль, что когда-то была древлянским воином Ладом, и развеет ее над землей.

2

Этот ветер коснулся Ольги, застывшей сейчас над телами мертвых. Княжна испуганно и зябко вздрогнула, почувствовав сейчас прикосновение этого необычного ветра. Ее глаза округлились, но немой ужас, мелькнувший в них, быстро сменился тихим благоговением.

Ветер. Темный ветер, пришедший из мест, о существовании которых княжна лишь догадывалась… Не совсем так. Еще девочкой она видела их в огне на островном капище, когда волхвини Светояра обучали ее тайной ворожбе. И видела гибельные завихрения этого ветра, который мог нести освобождение. Туда ушел князь: ее отец и великий воин вышел сейчас за пределы полотна Судьбы, что соткано для всех жизней, и тяжесть этого мира больше не властна над ним. Узелок расплелся, чтобы через миг связаться в новый рисунок. Но в этот короткий миг,

Авось дал нам надежду

И я хочу подарить ее тебе

пока новый рисунок не связал воедино новые судьбы… Ольга тихонько вскрикнула, ощутив укол в сердце, словно и ее сердца коснулось дуновение этого темного ветра. Взгляд девушки застыл, хотя она уже все поняла, и сейчас просто смотрела, как в растянувшемся мгновении рождались новые судьбы. Точно в такой же тлен, в который рассыпался Лад, начали превращаться пущенные им стрелы. Сначала струйками пыли осыпалось оперение, и их подхватил этот ветерок; так же струясь и образуя воздушные воронки, унеслись, став пылью, и металлические древки черных стрел, и исчезли, как наваждение, оставленные ими смертельные раны.

Глаза Ольги стали наполняться слезами, а девушка все смотрела и смотрела, хотя теперь, наверное, это были слезы радости. Потому что мертвенная бледность покидала сейчас лица павших воинов и волхва, что до конца остался верен князю. Вот на щеках Авося заиграл румянец, и юноша открыл глаза. Он посмотрел на сестру, и она улыбнулась ему сквозь пелену слез. Коротко вздохнул Светояр. Потом открыл глаза Игорь и, внимательно глядя на плачущую Ольгу, тихо произнес:

– Я видел странный сон, в котором князь Олег убил Лада.

Авось ничего не сказал. Он лишь медленно повернул голову и посмотрел на лежащего недалеко князя, над которым склонились воины его дружины.

И Ольга посмотрела в ту же сторону. В ее сердце была скорбь, и в ее сердце была радость.

– Я люблю тебя, отец, – почти безмолвно, почти не размыкая соленых губ, прошептала девушка.

3

В Киеве был траур. Умер великий князь. Как и было предсказано волхвами, князь Олег принял смерть от своего коня – его ужалила змея, прятавшаяся в конском черепе. Об этом вполголоса говорили в городе, когда туда пришла скорбная весть о кончине. Об этом говорили, когда княжеские дружинники и молодые князь и княгиня готовили погребальный костер.

И был над городом плач.

И не было в той смерти виновных.

4

Погребальный костер сложили на любимом княжеском драккаре. Тело князя в полном боевом облачении и с верным мечом в руках поместили в середину судна и обложили его сухими поленьями, ветками и хворостом.

Княгиня Ольга, князь Игорь и брат княгини Авось подошли к драккару на маленькой лодочке. В их руках были горящие факелы. От них трое молодых людей зажгли погребальный костер.

Стремнина подхватила драккар, и он двинулся вниз по течению реки, чтобы где-то далеко отсюда слиться с морем.

Волхв Светояр стоял в стороне, опершись о посох. Он ждал возвращения молодых княгини с князем и Авося и молча наблюдал за обрядом.

* * *

Языки пламени уже вовсю лизали сложенные под телом князя поленья. Уже совсем скоро огонь перенесся на обшивку судна, на мачту и красный парус, на голову дракона, превращая весь драккар в один погребальный костер.

На крепостной стене молча стояли три молодых человека и наблюдали за пылающим драккаром, уходящим по изгибу реки.

Плач стоял над городом. Скорбь звучала в печальных песнях, сложенных о кончине князя. Лица троих молодых людей были внимательны и сосредоточенны, но не было в них скорби и не было печали.

Волхв Светояр стоял поодаль и смотрел на погребальный корабль.

– Вместе с ним уйдем и мы, – тихо проговорил волхв.

Авось знал, о чем слова Светояра. Зов, что когда-то пробудил его, уходил из этого мира. Наступали совсем другие времена, а битва черного и белого волка закончилась. Авось смотрел, как драккар удалялся от городских стен, унося в своем пламени все, что так ценил князь Олег. И вдруг они увидели, как над рекой неожиданно поднялась юная радуга. И Авось узнал ее – это была та самая радуга, которую он видел девятилетним, падая в водопад в последний день рода Куницы. Юноша улыбнулся и, почувствовав прикосновение руки Ольги, крепко сжал ее. Цвета радуги стали насыщаться, – именно в нее уходил объятый пламенем корабль.

Авось подумал, что если он сейчас прищурит глаза, то, возможно, увидит крыло той самой птицы, что когда-то спасла его у водопада. Но он не стал этого делать. А потом солнечный лучик отразился от золотого плетения Авосева браслета. И тогда, в этом пламени, растворяющемся сейчас в радуге, они увидели то, что было открыто лишь им троим.

– Смотрите! – прошептал Игорь.

Авось молчал. Его глаза блестели, но были сухими.

– Умер великий князь, – горько сказал появившийся на стене княжеский дружинник. В глазах этого могучего воина стояли слезы. Так же, как и в глазах Ольги, которая, однако, сказала что-то странное, что воин принял за плач дочери по отцу, плач, который девушке еще предстоит спеть.

– Нет. – Ольга говорила тихо, и взгляд ее был прикован к безжалостному пламени, что вбирал в себя сейчас нежный свет далекой радуги. – Князь ушел туда, куда мечтал.

Авось не стал ничего говорить. В его осиротевшем сердце на миг родилась радость от открывшегося, которая стала тихой и светлой улыбкой, появившейся на губах. Князь Олег был бездетным. Но трое молодых людей, стоявших сейчас на крепостной стене, стали ему детьми. И они видели там, в пламени, как их отец, князь Олег, обнажив меч, бросился в свою последнюю битву.

А потом пламя стало невозможно различить. Оно исчезло, окончательно растворившись в радуге. И вот уже самой радуги не стало. А они все стояли и смотрели. Даже когда пошел дождь и жителям Киева наконец стало ясно, что за таинственная радуга была над их городом, они стояли и смотрели. Чтобы потом когда-нибудь рассказать все своим детям. Рассказать волшебную сказку, где хватит места чудесам и отваге, или же спеть песнь, пусть даже колыбельную, о том, как жил на этой земле последний варяг. И о том, как он уходил.

Вместо эпилога

1

Белый волк бежал по лесам этого Мира или по лесам Вальгаллы. И вот уже князь Олег идет по сочной, зеленой траве полей, навсегда залитых золотом заката. А впереди, у дверей смутно угадываемых в розовом мареве чертогов, его ждет та, которую он любил всю жизнь. Прекрасная царица-пряха ждет его, она больше не властна над его судьбой, и оба от этого очень счастливы, она лишь сплела ему венок из небесно-нежных цветов, что растут у неведомых чертогов. Князь Олег идет к своей любимой. И какая бы судьба ни была уготована для его детей, белый волк всегда будет бежать по сокровенным лесам, открытым памяти их сердца.

2

Принцесса Атех оказалась права. Сын Ольги и Игоря, князь Святослав, положил конец существованию хазарского каганата. Принцесса Атех ушла в сны, спрятав и растворив свой народ среди множества других племен. Говорят, ее еще можно встретить на дорогах этого мира…

3

Пророчество, которого так опасался волхв Белогуб, сбылось. В 988 году внук Ольги и Игоря князь Владимир крестил Русь. Эпоха магии закончилась.

Deadmen

Подлинная история происхождения великой русской песни

Желательно не путешествовать с мертвецом.

Это рассказ о том, что произошло на самом деле в один из незабытых дней давно уже угасшего лета середины ХVII века. Какой русский не любит быстрой езды да бесшабашной удали на Миру, одевшегося хрупкими иглами инея стакана кристалловской водки (на худой конец – любой), задушевной беседы и протяжной застольной песни? Это всем известно. Действительно «выплывали расписные Стеньки Разина челны» и был лихой атаман Степан Тимофеевич, неслись по желтым пляжам Каспийского моря прирученные степные кони и была персидская княжна, а может быть, даже дочь шаха, гордая принцесса, сбежавшая с разбойником и им погубленная. Выброшенная за борт в набежавшую волну. Все так. Но не совсем. И в любимой народом песне перепутана не только география. Увы. Ибо «набежавшая волна» была вовсе не волжской, а куда более седой и пенной волной Каспия, и, следовательно, «подарок от донского казака» приняли совсем другие боги, но был еще один персонаж. Почему вольноотпущенный бывший тверской холоп Емелька, по прозванию Стеклодув, оказался заботливо вычеркнутым из этой истории поздними исследователями, – неизвестно. И каким образом ему, не наделенному от природы особой силой, талантами к ратным наукам или иными дарованиями, удалось заделаться главой разбойников, «гулящих людишек», долгое время будораживших все Царство Московское, также неизвестно. Упоминание о нем можно найти в переписке историка Ключевского и академика Тарле, где первый рассказывает, что «Емельян, прозванный Стеклодувом, вовсе не убивал воеводу, а лишь сокольничего, из-за незначительного спора, спровоцированного, скорее всего, большим количеством водки», однако в официальных монографиях обоих мужей наш герой начисто отсутствует. Поэтому я остановлюсь лишь на том немногом, что известно мне.

Емельян Стеклодув, вроде бы по фамилии Ермолов, вынужден бежать. Ему всего девятнадцать, он перепуган, словно затравленный зверек, история с сокольничим переводит его в разряд убийц, однако дарит симпатии собутыльников, наблюдавших за развитием ссоры. Днями он отсиживается на задних дворах, прячется в помойных ямах, а ночами бежит по дремучим лесным дорогам, бежит к низовьям великой реки Волги, где к тому времени разбойничья армия атамана Разина превращается в грозную силу. Молва опережает беглеца. Как-то он слышит о неосрамившемся молодце, силаче, одним ударом кулака сразившим грубого воеводова сокольничего, потом о беглом холопе, который заступился за правду и убил самого воеводу. С удивлением он узнает в герое этих историй себя. Подобное развитие событий окрыляет Емельку, и в один из апрельских дней он всерьез подумывает, не примерить ли ему одежонку народного заступника. А низовья матушки-Волги уже близко. Стеклодув попадает в безвестный городишко, по улицам которого гуляют степные ветры, несущие запахи трав и конского пота. Однако он не находит Разина – атаман Степан Тимофеевич повел свою голытьбу в открытое море, грозя разорить древний Дербент – этот странный отпечаток Великой китайской стены, отгородившийся от врагов крепостью, сползающей с гор прямо в седую пасть Каспия. Стеклодув следует дальше, и в ногайских степях его догоняет лихорадка. Он мучится в горячечном бреду, видит умершие города и башни, осыпающиеся прахом разрушенных времен, видит женщину, о которой еще не сложили песню про «набежавшую волну», и узнает, что между «было», «есть» и «будет» не существует разницы, он видит храбрых и жестоких всадников, покоривших огромные пространства, и сами эти пространства, проглотившие и всадников, и завоеванные ими царства, и теперь чистые от всяких воспоминаний. Потом, не испытывая ни грусти, ни радости, а только лишь удивление, он видит себя, покидающего собственное тело, сжираемое лихорадкой, посреди бескрайней степи, и снова надменную красавицу на коленях у лихого атамана, бархатный омут ее наготы и черные солнца глаз – эти солнца, Емеля понимает, – последнее, что ему суждено увидеть. Наступающий конец не вызывает ни одного сильного чувства в обезволенном организме Емели, лишь только рожденная внутри него тьма звучит вялым вопросом: «Умер я уже или еще нет?..»

Но счастливая звезда Стеклодува встает в этом утреннем небе – его спасают люди с азиатским разрезом улыбчивых глаз, поклоняющиеся диковинным богам и уверенные, что живут уже не первую жизнь. Болезнь миновала. Емельян пробует холодный кумыс, разглядывает божков со сплетенными ногами и огромные маски, изображающие демонов; кумыс его веселит, как и танцующие маски, удивительно яркие, словно их раскрашивало какое-то разбаловавшееся чадо, еще не ставшее отроком. Позже, такими же расписными, он обнаружит челны атамана Степана Тимофеевича. Женщина, ходившая за Емелей во время болезни, оказывается совсем юной, почти девочкой, резкий запах ее тела пугает и волнует его. Как и смутное воспоминание о надменной красавице, оставшейся по ту сторону лихорадки. Что-то не дает Емеле покоя. Он дожидается момента и перед тем, как уйти, крадет у своих спасителей все их скудные сбережения: некоторое количество золотых и серебряных монет и единственную пищаль, который, впрочем, никто из табунщиков так и не научился пользоваться. Пороха он находит не более, чем на три заряда.

Степь все более засасывает Стеклодува. Через несколько дней, волею случая, он оказывается в самой гуще разгоревшейся битвы. Укрыться негде. Емеля проклинает все на свете, но делает случайный выстрел – украденная пищаль табунщиков сработала. Пуля летит над волнующейся травой, щадит сошедшихся в схватке людей и коней и попадает в обоз, в телегу, увенчанную белым пропылившимся балдахином. Происходит взрыв немыслимой силы, ибо Стеклодув подрывает передвижной арсенал – в телеге с балдахином складированы бочонки с черным порохом. Когда дым рассеивается, царским стрельцам ничего более не остается, как сложить оружие.

Ошеломленного Емелю окружают молчаливые люди. Они загорелы и недоверчивы. Это казаки разбойничьей армии атамана Разина. На белом коне с рыжей гривою – человек, непохожий на других. Скорее всего, он наголо обрит, что не совсем ясно из-за черной басурманской папахи, все лицо его пересекает страшный шрам, утопающий в густой бороде инородца, в его взгляде нет дружелюбия.

– Объявись, паря! – обращается к Емеле один из казаков.

– Емелиан мы, прозванный Стеклодувом, – слабо отвечает Емеля.

Человек на белом коне с огненно-рыжею гривой вдруг отходит назад, и вместе с ним исчезает ощущение холода, напомнившего Емеле о недавней лихорадке.

– Повтори, что ты сказал, – голос уже звучит намного теплее.

– Емеля Стеклодув…

Недолгая пауза, как будто степь делала вздох, взрывается хором голосов:

– Любо!!! Любо! Люб-о-о-о!!!

* * *

Казалось бы, сама судьба благоволит к Емеле, предваряя его появление слухом о легендарном бунтовщике Стеклодуве. Уже вечером, при свете тысячи факелов, он пирует по левую руку атамана Разина. Степан Тимофеевич щедр и в выпивке крепок, Емеля украдкой разглядывает его. Странен наряд атамана: яркий, расшитый диковинными узорами халат – Емеля видит множество птиц с женскими лицами и коронами, – широкий желтый пояс с буквами-знаками, неграмотный Емеля не в силах разобрать подобных закорючек, но догадывается, что эти буквы принадлежат какому-то неведомому алфавиту; поверх длинных седых волос шапка атамана с теми же диковинными узорами и россыпью драгоценных камней. На поясе у Разина, в ножнах с тончайшей резьбой, покоится клинок, непривычно длинная рукоятка богато украшена живыми камнями – явный трофей с лежащего за этими пределами Юга. Седая борода и мягкая улыбка придают атаману благородства, в его силе – медведь, но в повадках чувствуется лиса, во взгляде – коршун, а в походке – змея. У Разина неожиданно тонкие руки, все в перстнях с самоцветами, Емеля с трудом подавляет чувство зависти к невиданному богатству.

А пир идет горой, факелов – как звезд на небе. В какой-то момент захмелевшему Емеле кажется, что факелы на равнине – всего лишь зеркальное отражение звезд, сошедших с точек равновесия и пустившихся в беспорядочное движение под сумасшедший барабанный бой. Емеля смеется. Казаки, выстроившись в круг, пляшут, и зловещие тени сопровождают их степной танец. Емеля пьян. Откуда-то появляется помост, атаман уже на нем, в руках кубок, казаки поднимают помост, и тогда Емеля видит женщину из своих лихорадочных снов. Атаман протягивает ей кубок, барабаны бьют уже оглушительно, Емеля опрокидывает чарку, и лишь один человек наблюдает за всем этим холодным взглядом – хозяин белой кобылицы с рыжей гривою, человек со страшным шрамом, пересекающим лицо, молчаливый черкес Назир. Он – верная атаманова тень, всегда будет сидеть по правую руку Степан Тимофеевича. Атаман протягивает черноокой княжне кубок, красавица смотрит в землю, потом она поднимает голову, атаман отводит пальцами легкую полупрозрачную вуаль, и Емеля видит ее лицо. Казаки кричат: «Любо!», Емелиан опустошает еще чарку. Барабаны внезапно смолкают, женщина принимает кубок и пьет вино Степана Тимофеевича, Емеля отключается.

* * *

Емелю слепит яркий утренний свет, он проснулся от странного низко гудящего звука. Оказывается, его постель – смятая трава и брошенное на землю конское седло. Странный звук доносится из стоящего поодаль яркого шатра. Емеля вспоминает своих недавних степных спасителей. Здесь же, рядом с седлом, лежит украденная пищаль. Емеля удивлен, но в ответ на его вопросы казаки, занятые повседневными делами, лишь лукаво улыбаются:

– Атаман молится.

– Как молится? – Емеля почему-то думает о страшном черкесе Назире, но получает еще более странный ответ:

– Степан Тимофеевич молится. Там, откуда он пришел, все так молятся.

Казаки дружелюбно смеются, умный Емеля решает не задавать больше вопросов, однако, на всякий случай, прижимает к груди нательный крест. Емеля включается в общую работу, стремясь быть полезным, но казаки улыбаются и качают бритыми головами, увенчанными залихватскими чубами-«оселедцами»: «Нет, московит, это не для тебя, тебя атаман призывает».

Емеля входит в шатер. Несмотря на буйно проведенную ночь, Степан Тимофеевич весел и бодр. Он обнажен по пояс, и Емеле открывается множество шрамов на мускулистом торсе атамана. Емеля испытывает неловкость. Стремясь отвлечься, он разглядывает внутреннее убранство шатра – вокруг множество ослепляющих красотой предметов, чье назначение, однако, Емеле неведомо. Он подозревает, что и атаман тут небольшой знаток, просто притащил всю эту роскошь из персидского похода. Степан Тимофеевич предлагает разделить с ним утреннюю трапезу. Что-то не дает Емеле покоя – большое количество книг, пергаментные страницы в тяжелых кожаных переплетах, выложенных самоцветами, по бокам серебряные замочки, – Емеля видел такие в монастыре у диаконов, некоторые книги раскрыты, – атаман – книжный человек? Емелю впервые посещает крамольная мысль, что, может, он не вылечился от лихорадки полностью, и какие-то вещи ему лишь мерещатся. Была ли этой ночью рядом со Степаном Тимофеевичем надменная красавица? Нигде не видно ее следов, а спросить Емеля не решается. Разин поручает Стеклодуву командовать отрядом.

* * *

Не все детали дальнейшей разбойничьей карьеры Емелиана Стеклодува исследованы, однако нам известно, что Емеля проявил неожиданную удаль, и не раз на казачьих сходах срывал бравое и мощное «Любо!» в свой адрес. Его удачный набег на Буйнакское ханство принес добычи под стать разорению Дербента, а в Астраханском столкновении именно удачные Емелины действия – внезапная атака конницы, где он всех удивил, вооружив казаков непривычно длинными копьями, – позволили привести в смятение, окружить и полностью уничтожить крупный отряд воеводы Шуйского. Позже Емеля рассказывал одному своему дружке странную историю про то, как Степан Тимофеевич показал ему старинную книгу о падении Первого Рима, – а Москва, как известно, является Римом Третьим, причем Четвертому не бывать, – и именно там Емеля видел такие копья у диких, прошедших лесами и болотами всадников, разрушивших Вечный город. А дни шли, Разин благоволил к Емеле, но не подпускал его близко. Лишь только черкес Назир везде черной тенью следовал за атаманом.

Как-то разнесся слух, что атаману нездоровится, слух облетел уже весь казачий лагерь – Степан Тимофеевич уже несколько дней не появляется из своего шатра. Казаки терпеливо ждут известия. Емеле поручено навестить больного. Он входит в расписной шатер, где его сразу же обступает полумрак. Пространство внутри выглядит совсем не так, как в первый Емелин визит. Оно, словно пораженное болезнью, сократилось в размере, от всех этих когда-то роскошных предметов исходит ощущение ветхости. Разин лежит на постели, укрытый одеялами, его веки сомкнуты, и атаман тихо стонет во сне. Курятся какие-то дымы. Емеля всматривается в изможденное, кажущееся серым лицо Степана Тимофеевича: его отпечатком прожитых лет покрывает сеть глубоких морщин – старость уже поймала в свои силки их атамана, – он рассматривает жиденькую седую бороденку. И это то лицо, которое так поразило Емелю?! Их ведет за собой просто немощный старик. Емеля долго и пристально смотрит на спящего Разина. Он думает, что один удачный удар смог бы все решить и избавить их от власти этого сумасброда. Атаман шевелится. Емеля, словно испугавшись собственных мыслей, делает шаг назад. А потом происходит то, что заставляет сжаться его сердце: в полумраке шатра Емелиан различает силуэт женщины. Она выходит из тени, приближается, Емеля видит ее открытые руки и ощущает ее запах, словно прорвавшийся сюда из неземной тоски его лихорадочных снов. Емелиана Стеклодува будто бы прожигают черные солнца глаз, но в следующее мгновение женщина уже не видит его, она кладет на лоб Степана Тимофеевича влажную ткань. Потом нежно отводит в сторону прядь седых атамановых волос. Емеля оторопелым истуканом смотрит на них. Разин тихо стонет и открывает глаза. Он видит склонившуюся к нему женщину и улыбается ей. Поднимает слабую руку, касается пальцами ее щеки. Слипшиеся губы атамана размыкаются:

– Фати, – тихо произносит он, – не помню, знакома ли ты с Емелианом, прозванным Стеклодувом.

Емеля пробует что-то сказать, но с его уст срывается лишь невнятное бормотание. Женщина смотрит на него с холодным удивлением. Разин смеется, Емеля пятится к выходу.

* * *

Возможно, именно в этот день властная рука рока начала подталкивать всех участников этих событий к неизбежной развязке. Пока атаман болен, Емеле поручено готовить новый поход по морю. Через некоторое время Емеля захватывает богатый царский обоз. На свой страх и риск он увеличивает при дележке долю казаков, уменьшая тем самым свою и долю атамана, при этом делая их равными. Казаки в сомнении; они испуганы. Молчаливый Назир пристально смотрит на Емелю, тот отвечает черкесу простодушным взглядом, но адреналин вот-вот прорвется в его кровь – Емеля готов сыграть «отбой», сославшись на ошибку по неграмотности. Но Назир скрывается в шатре Степана Тимофеевича и, через некоторое время появившись, произносит:

– Атаман согласен.

– Любо!!! Любо!!! Любо!!! – слышится со всех сторон. Ликующие казаки подхватывают Емелю, бросают его вверх. Стеклодув чувствует себя на седьмом небе, совершая вертикальные движения «вверх-вниз», он видит Назира. Черкес наблюдает за ним с каким-то новым интересом.

Проходит еще некоторое время. Атаман все болен, правда, говорят, что дела его медленно идут на поправку. Еще говорят, что Степан Тимофеевич сильно изменился, он все более погружается в книги, и обществу казаков предпочитает сурового черкеса Назира и свою персидскую княжну. Емеля не знает, кто распускает подобные слухи, но такой поворот дел его устраивает. Судьба все еще благоволит к нему: Челны в укромной бухте вытащены на песчаный берег Каспийского моря, все готово к далекому походу. Пока же Емеля весьма успешно промышляет разбоем, обкладывая данью торговые пути. Казачий лагерь все растет: приходят беглые холопы и крепостные крестьяне, приходят степняки с обветренными лицами и приносят с собой фигурки языческих божков; приходят чернобородые люди с южных пределов, они склонны к сладострастию и доброй чарке горячительного предпочитают жевание каких-то дурманящих листьев, однако они честны и в бою выказывают себя храбрецами. Эти новые люди даже не видят Разина, казаки посылают их к Емеле и, конечно, баловства ради называют Стеклодува своим атаманом. Емеля все понимает, он улыбается шутке и дает распоряжения, он весьма успешно переустраивает лагерь, укрепляя его захваченными пушками, он пользуется известным авторитетом и вроде не претендует на большее, но также он понимает, что в любой шутке есть доля правды. А по ночам ему не дают покоя стоны, слышные только ему одному – любовные стоны спрятанной от него в ярком шатре персидской княжны. Надменной юной красавицы, отданной не по праву их одряхлевшему атаману. Черные солнца глаз прожигают его сердце, он думает о волчьей стае, о старом матером хищнике, о днях грозной славы, оставшихся позади, и о том, что обязан сделать молодой волк, когда великий вожак начинает терять зубы.

* * *

В один из дней Емеля Стеклодув направляется со своим отрядом к Буйнакскому хану предложить мир и совместные действия против слабеющего персидского шаха. Перед отъездом сомнительного посольства Емеля делает различные распоряжения: оставляя лагерь на своих людей, он поступает так, словно Разина не существует. Однако его вызывающее поведение не встречает отпора.

Буйнакский хан принимает Емелю вежливо, но лишь как посланца Разина, заключать какие-либо союзы он готов только с самим Великим атаманом. Емеля взбешен, но не подает виду. На обратном пути он полон решимости покончить со всем этим. Судьба делает Емеле еще один подарок. Пока Емеля отсутствовал, казачий лагерь осадили, взяв в клещи, царские стрельцы. Лишь умелые действия Стеклодува – внезапно появление крупного отряда с тыла противника – позволили превратить осаждающих в осажденных. Стрельцы складывают оружие, Емеля входит в лагерь триумфатором. Он намерен действовать быстро. И также понимает, что теперь ему необходимо заручиться поддержкой Назира. Они не раз бывали вместе под пулями, дышали кровью и конским потом шальных атак, знали цену клинку и удали. Эти обстоятельства их сблизили, Емеля был почти уверен, что они стали друзьями. Однако черкес слушал Емелю молча и был хмур, – на всякий случай Стеклодув оставил неподалеку верных людей, – и в тот момент, когда Емеля решил, что зря доверился, Назир вдруг громко расхохотался. Он обещал свою помощь. Круг начал сжиматься.

Емеля ведет себя все более вызывающе, он совсем перестает обращать внимание на присутствие Разина. Он вводит в лагере свои порядки, изменяя все положенное атаманом. Он лично переносит дату начала персидского похода и весьма успешно следит за тем, чтобы распоряжения Степана Тимофеевича выглядели дурачеством и не выполнялись. Атаман занят чтением книг да любовными утехами – что ж, дело его. Атаман принимает у себя каких-то подозрительных богомольцев из степи – и это не вызывает возражений. Как-то до Емели доходит слух-шутка, что теперь у казаков два атамана, причем один из них – мертвяк. Стеклодув ощущает внутреннее ликование, но не подает виду. Линия вокруг Степана Тимофеевича Разина сжимается до периметра его яркого шатра. Но именно то, что находится внутри – шапка атамана да надменная персидская княжна, не дают покоя Емеле. Однако он все еще осторожен – уж больно люб казакам их сумасбродный атаман. А потом приходит день, когда начинается последний персидский поход.

* * *

Светает, яркие расписные челны стаскиваются со своих песчаных лежбищ в изумрудную воду, полную утренней неги. Но сигнала к отплытию все нет. Степан Тимофеевич сидит на берегу со сплетенными ногами, подобно фигуркам божков, которые Емеля видел у степных табунщиков. Вокруг атамана какие-то непонятные люди, они останутся на берегу, и больше их никто не увидит. Емеля опять слышит, или ему кажется, что слышит этот низко гудящий звук. Он иронизирует, но не встречает у казаков отклика, такое, мол, было всегда и такое приносило удачу. Огромное красное солнце поднимается из-за моря. Тут же на поверхности воды появляется множество веселых бликов, они образуют слепящую дорогу, сваливающуюся за горизонт. По ней уйдет караван. Утренний ветерок крепчает, казаки ставят паруса. Стеклодув вдруг понимает, как он боится этой ожидающей их впереди громады воды. Но челны долго идут вдоль берега, Емеля успокаивается, потом он видит белых кобылиц с рыжею гривой, таких, как у черкеса Назира, только сейчас их много, и они несутся по песчаному пляжу Каспийского моря. Емеля вспоминает, что оставил в лагере украденную у табунщиков пищаль и, несмотря на обладание кремневыми пистолетами лучших французских мастеров и дамасским ятаганом, он сожалеет о забытом. Казаки поют песню об удалом атамане, ходившем по морю; это потом, через пару веков, песня станет протяжной и скорбной, а сейчас в ней бьют боевые барабаны да нарастает ожидание предстоящей битвы.

Все же Емеле милее суша, и на берегу, уже в персидских владениях, он вновь выказывает себя героем. Последний подарок судьбы: в критический момент сабельный удар валит с ног атамана, ранение Разина не опасно, но казаки могут быть рассеяны. Стеклодув с пистолетом в одной руке и обагренным свежей кровью ятаганом в другой не дает атаману времени, он вместо Разина ведет казаков за собой. Емеля также ранен, но сахарно-щербетный город взят. Степан Тимофеевич поспевает лишь к концу баталии. День жаркой битвы закончен: еще никогда добыча не была столь обильной, никогда сокровища Юга не сверкали так ослепительно. Время пришло. Расположившись вокруг и внутри поверженного города, казаки начинают пир. Во главе его – Емеля. Бьют барабаны, Разин неожиданно быстро напивается, и теперь он, лихой атаман, потерявший зубы, на постели из смятой травы и брошенного на землю конского седла. Емеля подходит к спящему Разину, шутки ради примеряет шапку атамана. Казаки смеются и кричат: «Любо!». Емеля входит в шатер персидской княжны.

Далее нам известно, что этот последний поход продолжается, горят разоренные города, потом шах откупается от Емели. Пора вести голытьбу обратно. Шапка атамана все же остается у Разина, хотя всем ясно, что у казаков теперь новый атаман. Ежедневные пиры сопровождают этот путь назад. Как-то разгоряченный Емеля решает покончить с Разиным, его останавливает персидская княжна. – Не трогай его, – просит женщина, и в ее гордых глазах Емеля видит лишь нескрываемую жалость, этот человек разговаривает с богом.

В другой раз к Емеле подходит сам Степан Тимофеевич.

– Мы ходим по морю с мертвяком, – грустно говорит Разин. – Из-за него все теперь кончится.

Емеля принимает это, как готовность атамана передать свою судьбу и жизнь в его руки, и ничего не отвечает.

Пиры теперь происходят не только во время ночных стоянок, по обычно бурному, но сейчас на удивление спокойному Каспию идет пирующий караван. И в самой большой расписной лодке – чета молодых любовников, много чудачеств вокруг них, много веселья, и где-то в тени навеса сидит угрюмый атаман.

Потом приходит утро, когда челны поворачивают на слепящую солнечную дорогу, опрокидывающуюся за горизонт. Емеля не обращает на это внимания, рулевые опытны и вряд ли допустят ошибку. Пир продолжается, казаки поют песню об удалом атамане, Емеля подпевает хору. Солнечные блики играют на небесно-голубой глади воды. Появляется Разин с кубком в руках. На нем тот самый расшитый птицами яркий халат, который Емеля видел в первую их встречу. Степан Тимофеевич мрачен. Он пригубляет кубок, потом посылает за княжной, Емеля удивлен самоуправству, но решает подождать. Княжна появляется из навеса, в ее черных глазах непонятная Емеле покорность.

– Скажи, Фати, – обращается к ней Разин, – действительно ли тебе так люб Емелька, прозванный Стеклодувом?

Княжна молчит.

– Вижу, что люб, – тихо говорит Разин. – Тогда целуй его на глазах у всего Мира и ступай за ним.

Княжна не шелохнется, но двое казаков берут ее под руки и подводят к Емеле. Разин снова пригубляет кубок, на устах его появляется улыбка.

– Целуй! – произносит он властно, казаки толкают княжну к Стеклодуву.

Емеля все еще ничего не понял, он видит слезы в глазах княжны, слезы падают ему на грудь, скатываются вниз, пока ее горячие губы целуют Емелю страстно и нежно.

– Что ты, Фати? – удивлен Емеля. – Что ты?

– Мой милый, мой бедный, – тихо шепчет княжна.

Появляется Назир. В руках у черкеса та самая украденная у табунщиков пищаль. Атаман подхватывает княжну, и пораженный Емеля видит в ее глазах отсвет совершенно неземной любви. Он пробует удержать ее, но их руки размыкаются. Назир запаливает фитиль. И тогда до Емели доходит смысл того, что уже давно поняла княжна: пищаль была у Назира с самого начала, ее взяли с собой именно для сегодняшнего дня. Емелю предали, возможно, насмехаясь над ним, ему позволили возвыситься, потому что он давно был приговорен, и «мертвяком» называли именно его.

– Прощай, Фати, – произносит Разин, – прощай, любушка моя. – Он смотрит на нее с улыбкой, полной печали, а потом, резко повернувшись, бросает княжну за борт. Казаки не прерывают песни. В это же мгновение черкес поднимает пищаль. Пораженный Емеля успевает лишь вскочить на ноги и увидеть глаза возлюбленной, перед тем как море примет ее. Мертвяк… Возможно, он и был им с самого начала, потому что эти черные солнца, Емеля теперь убежден, – последнее, что ему суждено увидеть на белом свете. Больше на утреннем небе Стеклодуву не отведено ни одной счастливой звезды.

Назир стреляет. Его взгляд не выражает ничего.

Мальчик Клюев, Гагарин и другие

1. Сублимация будущей гиперсексуальности

Вася Клюев отодвинул последний кирпич. Диггерский фонарик, который должен был сиять у него посреди лба, съехал на бок. Белозерцевой все это вдруг перестало казаться привлекательным.

– Почему здесь так мокро? – сказала она в отместку. – Это канализация?

– Грунтовые воды, – прошептал Вася Клюев, – Т‑с-с, не кричи.

– Я не кричу, дурак, что ли? А где мы, долго еще?

– Над нами Курский вокзал. Уже пришли. Здесь брательник нашел…

– А мне твой брат очень нравится, Та-ак-о-о-й! Вы совсем не похожи, – решила поиграть на нервах Белозерцева, хотя старший Клюев ей действительно нравился. Не то, что этот Вася, урод.

– А знаешь, чего искали? – тихо продолжал Вася, и Белозерцева решила, что он не отвечает на ее выпады по причине непроходимой природной тупости. Тут уж зли не зли… – Библиотеку царя Ивана Грозного! Вот. Они давно ее ищут. Брательник говорит, что в ней тайная силища. Большая и темная. Только нашли вотего. Не говори, что я тебе показывал, а то брательник убьет. В прошлый раз, когда я его открывал, кое-что случилось. Я открою, ты посмотришь, и сразу закрою, поняла?

Белозерцева слушала невнимательно. Собственно говоря, она была уверена, что ее позвали сюда не за этим. Вот уж и вправду урод. Знала б, осталось дома – лучше уж телик смотреть, и то интересней.

– А твоему брату сколько – семнадцать? – спросила она.

– Пятнадцать. Больше, чем на три года меня старше. Три года и семь месяцев предки ждали, а потом решили меня завести.

– Ну, ждали-то они на девять месяцев меньше, – усмехнулась Белозерцева. – А моей сестре четырнадцать. Ну, с половиной. И она уже это… Чики-чики.

Вася Клюев обернулся к Белозерцевой, и свет от его фонарика упал на ее плоское лицо. Белозерцева, сжав губы, смотрела на Васю.

– Слушай, не кричи, – попросил Клюев. –Онуслышит.

– Ты же говорил, он каменный, – недоверчиво произнесла Белозерцева, словно и не испуг она сейчас прослышала в Васином голосе. Словно из взрослой жизни, в которой они уже почти обосновались или вот-вот обоснуются, Вася Клюев затаскивал ее обратно к детским сказкам-страшилкам. И самое удивительное, что Белозерцева вдруг сама начала верить. И чувствовала она себя при этом… Белозерцева до сладостной боли сжала ноги и выдохнула, – Он же каменный. Как же услышит? Каменный…

– В том-то и дело, – подтвердил Вася, и прошептал: – Я буду открывать.

2. Математическая смерть

Альберт Анатольевич снова поднял голову, отрываясь от своего чтения. Совсем уж непонятно, чем его так привлек субъект напротив. Что-то он увидел боковым зрением, какое-то несоответствие померещилось. Здесь, под землей, в поезде метро, люди, как правило, разглядывают друг друга в отражении стекол. Откуда взялась такая привычка – неизвестно. Только Кортасар, – Альберт Анатольевич мягко вздохнул, – с его разобщенностью здесь абсолютно ни при чем. У нас все по-другому. Просто, наверное, прибегать к такому посреднику – эфемерному зеркалу, желтоватой пеленой скользящему по быстрой черноте тоннеля, – уместнее, чем глупо, словно простоволосая девка, пялиться друг на друга. Альберт Анатольевич чуть слышно и очень интеллигентно хихикнул, впрочем, сам удивляясь неожиданной реакции, и попытался вернуться к диссертации.

Когда-то, в солнечно-быстроногом детстве, все его ровесники мечтали стать либо астрономами, чтобы в звездные телескопы отыскивать неведомые миры, либо космонавтами, чтобы долететь до звезд, пощупать неведомое руками и, как Гагарин, «промчаться над Землей». Альберт Анатольевич был уверен, что уже тогда знал, кем станет. Его неведомыми мирами было N-мерное пространство, описанное математическими символами. Одна головокружительная бездна гипотезы Пуанкаре чего стоила…

Альберт Анатольевич снова резко поднял голову. Субъект напротив закрылся газетой, но заголовок передовицы был совершенно безумным: «Эрнесто Че Гевара отыскал библиотеку Ивана Грозного».

Альберт Анатольевич уставился на газету, понимая, что такого заголовка быть не может, если это только не новомодная шутка, но… его там и не было! «Что за чушь мерещится? – Капелька холодного пота неожиданно выступила на лбу, и Альберт достал из кармана аккуратно сложенный белый платок – что за бред?..» Вот ведь, еще два увлечения молодости: Че Гевара, к которому убежать так и не удалось, и библиотека Ивана Грозного, которую они так и не отыскали. Нашлись дела поважнее.

– Станция «Курская», – прохрипело в динамике.

Господи, как же летит время! Вот он уже проглядывает докторскую своего ученика, а ведь еще совсем недавно… Может, ты все же чего-то не успел? Может, и так, чего уж теперь… Подобные вопросы некорректны, ответы на них лишь…

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Библиотека имени…», – дальше пошли шумы.

Альберт Анатольевич попытался заставить себя не отрываться от чтения, хотя вторая капелька пота холодной змейкой пробежала по лбу.

«Это ошибка, – промелькнуло в голове, – после «Курской» не может быть «Библиотеки имени Ленина». Ошибка».

Такая же ошибка, как и шальное чтиво в руках субъекта напротив. Альберт все же не поднял головы, хотя участившийся пульс переместился куда-то в район горла. Только что боковое зрение тайком протащило в мозг информацию. Это опять был заголовок: «В библиотеке Че Гевара нашел решение гипотезы Пуанкаре».

Альберт Анатольевич слабо улыбнулся. Каким-то холодком повеяло, и что-то печальное укололо в сердце. «Что же это такое, ведь не может этого быть. Мне что – плохо? Ну а все эти люди вокруг? Они что, ничего не видят? Субъект с газетой… Они не видят этого маскарадного одеяния? Подбитой соболями, словно царской, шубы? А ведь там, наверху, смешно сказать, месяц май…

В воздухе что-то прошелестело. Перед носом Альберта оказалась газета. Субъект напротив протянул ему свое вредоносное чтение.

(ну, вот и все – я схожу с ума)

Оно было заразное, как болезнь, и чужое, словно холодный мрак, вползающий сейчас сюда из тоннеля. И, наверное, главное – не поднимать глаз. Главное – не увидеть, и тогда, возможно, удастся уклониться от всего остального. Только глаза, скорее всего, поднялись сами. Побежали строчки: «Рассматривается компактное трехмерное многообразие V. Возможно ли, чтобы фундаментальная группа этого многообразия была бы тривиальна, даже если V не гомеоморфно трехмерной сфере?»

– Узнаешь? – вопросил этот некто.

Альберт Анатольевич слабо и как-то по-детски кивнул. Чего уж отнекиваться. Это была гипотеза Пуанкаре.

Стук сердца стал теперь оглушительным, потому как ветхость и ненастоящесть окружающих предметов сделались безжалостно очевидными. И не было в поезде никого. Перед ним стоял древний царь, мертвый и грозный. И остался лишь один маленький шаг. Посмотреть ему в глаза. Увидеть, как они зажгутся и будут гореть в этом сгустившемся мраке, гореть демоническим светом.

И тогда голос в динамике, как последнее приветствие из мира звуков, уходящего теперь навсегда, произнес: «Станция «Библиотека Ивана Грозного».

И пришла тихая тьма.

3. Счастливчик Миха

Михаил Быков, известный в определенных кругах как Миха Че Гевара, медленно ехал вдоль желтоватой стены огромного мультиплекса, открывшегося недавно на площади Курского вокзала. Можно было предположить, что он высматривает место для парковки, только искал Че Гевара нечто совершенно другое. Ему вовсе не улыбалось то, что он должен был сделать, – не его масштаб, и потом, все же дети, но…

– Нравится – не нравится, спи моя красавица, – в который раз за сегодняшнее утро повторил Миха.

На нем: кремовая расстегнутая кофта, вся в крупных пятнах – банках эндиворхоловского супа, надетая на майку с портретом Че Гевары. Автомобиль «Лексус» черного цвета, с бежевым салоном, кожа. Красный телефон «Nokia» в пол-ладони. Магнитола была настроена на волну «Нашего радио», и Миха довольно кисло подпевал:

Там, где космос, где Гагарин,

И в алмазах наши I love you…

Водилось за Михой еще кое-какое добро, правда, к примеру, в соотношении «квартира-машина», уже не столь роскошное, и всего этого он мог недавно лишиться. Гроза еще не миновала, из-за чего, в общем-то, Миха и ввязался в это паскудное дельце. Но сегодняшняя доставка – последняя. Точка. Миха отбивает долг. Его голос зазвучал бодрее, Миха подтянул:

Космос стоит, бля, полета,

А Гагарин – космоса…

И выключил магнитолу. Приехали.

4. Провал открыт

– Ну вот, я открыл, – тихо произнес Вася Клюев, – смотри.

Белозерцева посветила на Васю своим фонариком, луч пробежал по его крупной нескладной фигуре, остановился на старой кладке:

– А куда девалась вся мокрота? Вода-то эта?

– Сразу высохла. В прошлый раз так же было. Оттудова жар идет. Смотри!

Белозерцева не пошевельнулась. Ее тонкие губы начали растягиваться в улыбку. Луч фонарика вернулся к Васе. Белозерцева снова сжала ноги:

– Клюев, – негромко позвала она, – покажи мне свой. А я покажу тебе свою.

– Это потом, – серьезно отозвался Вася. – А сейчас смотри. Больше такого никогда не увидишь.

Последние слова Вася прошептал. Белозерцева вздернула плечами, подалась вперед, посветила себе фонариком, припала к провалу. И обомлела.

Он был там.

* * *

Миха Че Гевара легкой шаркающей походкой направился к Акиму – бригадиру нищих на Курском вокзале. «Надо было сразу брать больше и не париться», – думал он.

Аким сидел в инвалидном кресле, весь в каких-то обносках; лицо выражало скорбь и покорность. Перед ним стояли ржавая консервная банка для сбора милостыни и гофрированная бумага с письменами, повествующими о злоключениях инвалида с огнестрельным ранением позвоночника. Миха усмехнулся: в конце недели Аким сдаст смену, скинет все это дерьмо, закажет себе ужин в «Савое» и будет зажигать на танцполе с самыми дорогими шлюхами этого города. У всех свой бизнес…

– Здорово, сердечный, – поприветствовал нищего Че Гевара.

– Отвали, не время.

– Братан, еще парочка нужна, – Миха быстрым, драгдиллерским жестом протянул, словно милостыню, сложенные в кулаке зеленые купюры. Аким также быстро убрал деньги.

– Ты же уже забирал.

– Ну еще нужно двоих, мальчика и девочку.

– Откуда я знаю, может, вы их на органы? – в скорбных глазах Акима вдруг на мгновение мелькнул какой-то людоедский огонек.

Миха Че Гевара крепко сжал челюсти. «Тварь ты поганая! – подумалось ему. – Пальнул бы тебе со ствола прямо в лоб, барыга!» Потом мягкой волной накатило воспоминание. Миха перевел взгляд на свой мобильный телефон. Яркое майское солнце играло на буквах N, O, K, I, A, но отверстия микрофона вдруг показались холодными черными провалами. Именно оттуда пришло сообщение: «Че Гевара, – сказали ему, – с тебя еще одно видео. И считай, что легко отделался».

Что ему считать и по какому поводу – это его личное дело, тем более что все дозы отвращения к себе он уже проглотил, работая над первым роликом. Так по-крупному Миха не попадал еще ни разу в жизни. С игрой и картами он завязал навсегда. Че Гевара улыбнулся:

– Паскудством не занимаюсь. Ты же знаешь, брат. Шоу-бизнес, кино для взрослых, – и он артистичным жестом развел руки, указывая на здание мультиплекса за спиной.

– Ладно. Знаешь, куда идти, туда, вниз. Скажешь, Аким велел. Только не обижай моих пацанят.

«Беспризорники они, сиротинушки, кто-то же должен о них позаботиться», – закончил за Акима Че Гевара.

Миха ступал по нижнему городу, куда он попал из неприметной двери в стене одного из подземных переходов Курского вокзала. Когда он пошел сюда в первый раз, Аким как бы в шутку бросил ему вслед:

– Смотри, не заплутай. Там внизу разное водится…

Миха Че Гевара обернулся, посмотрел в усмехающуюся рожу:

– Ты про экскриментальные фрагменты?

– Чего?

– Говно, что ли?

Рожа все еще сладко усмехалась:

– Разные сказки ходют. Там, внизу, к мертвым ближе.

Все это парево для приезжих, всю эту туфту Миха слышал. Это называлось «сказки Курского вокзала». Только с фантазией у этих сосунков было слабовато.

– Аким, я тебе расскажу про то, что там. Но только один раз. – Губы Че Гевары растянулись в его фирменную усмешку – куда там всему этому быдляку типа Акима! – Там, внизу, в тихой тьме таится живая жуть. Имя ей – Матушка-Земля. Москва, как и любой другой мегаполис, – в этом месте Аким перестал усмехаться, – рот этой жути. Она им жрет. Люди, поспевающие на солнце, – любимый хавчик. Когда-нибудь захавают и нас с тобой. И знаешь, почему здесь всех так колбасит?! Бля, да потому что от здоровой пищи у этой твари несварение желудка!

– А-а-а… – опешил Аким.

– Правильно. Ты прав, бля буду. Беги в лес. В лесу, в монастыре или на какой горе, на Джомолунгме, бля, на Ка-два, нах, на Кайласе, там рта нет. Там тебя облобызает Свет Мира. Лезь на гору и целуй грудь Бога. Но запомни: то, что вверху, бля, подобно тому, что внизу. Такая мудрость. Для шибко умных – продвинутых – в сжатой форме, в виде комикса.

Аким смотрел на него, хлопал глазами и ничего не говорил.

Че Гевара повернулся и пошел своей дорогой. «Сынок, бля, – думал про себя Миха, – нашел, кого разводить».

Сейчас Миха ступал по нижнему городу, вовсе не предполагая, что уже совсем скоро, буквально через несколько минут, здесь, внизу, все же найдется, кому его развести. Дети, те самые сиротинушки-беспризорники, из-за которых Миха Че Гевара испытывал отвращение к себе и которых все-таки пришел забрать для еще одного, последнего видео.

Сначала он услышал их голоса.

– Преступление и наказание называется. Он что ж, книжек не читает?

– Да и потом, долю положено.

– Он у нас антиглобалист от криминала, ему плевать на понятия.

«Ну и темки на обсуждении у детей подземелья», – подумал Че Гевара.

До них оставалось не более ста метров. Но все же далековато, чтобы так отчетливо различать их голоса. Потом он услышал:

– Может, покажем его Гагарину?

– Он и так увидит.

– Чего увидит?

– Как и положено. Во что он там играется?

Че Гевара вдруг поймал себя на том, что искусственно замедляет шаг и что его правая рука ушла под кофту и успокоилась, лишь нащупав холодную сталь ствола за поясом. «Что за чушь?»

Теперь до них было не больше пятидесяти метров.

– Мировой оборот детского порно – два миллиарда долларов. Где наша доля, дяденька?

– Что-что?.. – пробубнил Миха, убеждая себя в том, что ослышался. Тут какая-то странная акустика.

30 метров. Его глаза уже давно привыкли к полутьме, образованной редкими лампочками, дающими тусклый багровый свет.

20 метров. Но одну фигуру он так и не смог различить. Крупный силуэт – то ли игра теней, то ли кто-то скрыт темной нишей у стены.

10 метров.

– А помнишь, дяденька, как был пионером и уезжал отсюдова, с Курского вокзала, в лагерь «Артек»? Сколько было света?! А теперь так темно… Чего, прояснишь, мастер визуальных образов?

Значит, говорили все-таки о нем. Миха резко остановился. Инстинкты у него все еще работали великолепно. И сейчас они кричали, что что-то не так, что-то неправильно. Происходит нечто невозможное. Только… неважно, что здесь происходит. Он потом со всем разберется. И с этой гнусью, Акимом! А сейчас надо… просто бежать. Бежать со всех ног, прочь отсюда. Только… непокорные и словно ватные ноги пошли почему-то вперед.

– Клюев, покажи мне свой, – услышал Миха девичий голосок, возможно, и детский, если б он не был таким шальным и развратным. «Но… разве не этого тыхотелв своем видео?»

А потом смолкли голоса. Вслед за ними исчезли все привычные звуки. И тоскливо вдруг сделалось Михе, холодно в груди.

Бежать.

Миха Че Гевара пришел к ним. И они двинулись ему навстречу. И, смешно сказать, но так невозможно, нещадно захотелось еще раз увидеть солнышко.

А кто там скрыт игрой теней,

словно его еще нет среди живых,

но он сейчас появится, выйдет, выйдет из стены?

Зазвонил телефон. Маленькая красная «Nokia» в пол-ладони: Для Михи есть еще одно сообщение. Оттуда, из холодных черных провалов, которые – надо ж, как получилось! – решили напомнить о себе.

А потом он это увидел. И прежде, чем осознал Миха,чтоему открылось, какая-то ватная волна приливом поднялась по телу, заставляя леденеть узлы под локтями и шевелиться крохотные волоски на спине: «Ах, вот в чем дело! Ваши маленькие детские глазки… Они отливают багровыми огоньками, светятся во тьме».

– Ах вы, детки, – печально усмехнулся Миха.

Они вели того из темноты. Силуэт, прорвавший границу игры теней… Силуэт того, кем Миха Че Гевара восхищался всю свою жизнь и кто будет говорить с ним на языке мертвых. Миха всегда представлял его именно таким, лишь только глаза не должны были гореть этим демоническим огнем да багровые отсветы не плясать на высоком, красивом челе. Но какие могут быть придирки, когда здесь, в утробе города (Миха имел неосторожность назвать его мегаполисом), над ним стоял тот, о ком Миха грезил во сне и наяву – великолепный и неповторимый командантэ Че Гевара.

– Врешь! Не так просто! – заорал Миха.

Че, словно в зеркальном отражении, повторил его движения. Они, как герои подземной дуэли из сумасшедшего вестерна, выхватили пистолеты и открыли огонь. И Миха палил по предмету своего обожания, пока не отстрелял всю обойму. Но звуков выстрелов никто не услышал. Потому что пришла тихая тьма.

5. Счастливые развязки

Вечером Белозерцева зашла в гости к Клюевым. Теперь она поглядывала на Васю с тихим восхищением и стала в его присутствии меньше говорить. Вася Клюев стоял у окна на кухне, задумчиво смотрел с высоты шестого этажа на здание Курского вокзала и жевал бутерброд с сыром.

– Хочешь откусить? – Вася предложил гостье свой бутерброд. Белозерцева с благодарностью прильнула к хлебу и подсохшему сыру, чуть прикрыла глаза и отгрызла маленький кусочек.

– Смотри, – Вася указал ей на вечерний выпуск «МК», – Наверное, опять это. Я заметил – когдаегооткрываешь, в этой газете всегда чего-нибудь такое пишут.

В рубрике «Срочно в номер» Белозерцева прочла:

Весенние обострения.

Два необъяснимых с точки зрения здравого смысла, но связанные неведомой нам глубинной логикой, происшествия случились в районе Курского вокзала. В поезде метро один пассажир кинулся на другого, пытаясь его задушить. В этом не было бы ничего удивительного, но нападавшим оказался Альберт Антольевич Филозов, профессор, доктор математических наук, ученый с мировым именем. С потенциальной жертвой до сего момента г-н Филозов был не знаком, никаких претензий к нему не имеет и не знает, как объяснить свой поступок. Синхронно, в одном из подземных переходов того же Курского вокзала некто Михаил Быков, известный как в криминальных кругах, так и в кругах столичного шоу-бизнеса, открыл огонь из пистолета «ТТ» по глухой стене и не успокоился, пока не отстрелял всю обойму. Хулиган был задержан органами правопорядка на месте преступления. А теперь о неведомой нам глубинной логике: как удалось выяснить из разрозненных сведений, в числе противников обоих правонарушителей были ни много ни мало… Государь всея Руси царь Иван Грозный и кумир всей революционной молодежи Че Гевара. Надеемся, все же в виде фантомов.

Обе жертвы весеннего обострения должны будут пройти медицинское освидетельствование.

Отложенная газета прошелестела над кухонным столом.

– Вася! – негромко позвала Белозерцева. – А как ты думаешь, откуда он там?

– Не знаю.

– Такой большой, каменный…

– Мой папашка на нем помешан. Все какие-то стишки про него пишет, песенки.

Вася обернулся и увидел, что Белозерцева вся раскраснелась.

– Как, прямо про него? – спросила она, и глаза у нее при этом широко распахнулись.

– Ну, да.

Белозерцева решилась:

– Вась, а скажи, что ты видел?

– То же, что и ты.

– Ну я хочу, чтоб ты сказал.

Вася усмехнулся:

– А ты что видела?

Взгляд Белозерцевой чуть заволокло мечтательной пеленой. Он скользнул по Васиным брюкам, остановился и сделался пустым, словно Белозерцева грезила наяву, представляя себе лишь то, о чем говорит.

– Ну, Ва-ась! – чуть слышно взмолилась она.

– Вот ты, – Вася пожал плечами, – Ну мне тоже странно, Откудова там, внизу, взялся огромный каменный Гагарин?

Белозерцева перевела взгляд в окно. Над Москвой, над Курским вокзалом в кроваво-огненном закате угасал последний майский день.

– Откуда? – прошептала Белозерцева, – Откуда и почему?

Лодка

И выпала эта фотография…

Лет нам было тогда раза в четыре меньше. Знали мы… Да, наверное, ничего не знали, поэтому и было так интересно. Мы тогда дружили, что называется, не разлей вода.

И еще место.

Это такое большое солнечное пятно, почти розовое, и у многих действующих лиц не хватает крылышек. Музыка того времени про «самое синее море» до сих пор вызывает образ этого солнечного пятна – небольшой морской город с портом, где одни корабли уходят и приходят, а другие ржавеют и годятся разве что лишь для того, чтобы с них прыгать в воду, с извилистыми улочками, спускающимися прямо в прибой, со спиннингами и базаром, с размякшим от зноя асфальтом, с синяками и ссадинами, молочным коктейлем перед пляжем, первыми египетскими сигаретами «Нефертити» и первыми поцелуями.

И вот в это пятно вписываются мои школьные друзья (пусть дети поедут, отдохнут у бабушки вместе) – Хомяк (Сережа – хороший мальчик, но папа у него пьяница) и Паша (Павлуша из очень хорошей семьи).

И мы едем вместе.

Конечно, бабушке – только б готовить разные вкусности, а мы – чтоб с утра на море, а после обеда – лежать и отдыхать. Но планы у нас иные.

Хомяку, как и мне, дай пошляться, вырвались («уличные» – такую получаем характеристику), а Паша всерьез решил расстаться с девственностью. Я тоже был не прочь, но молчал, а Хомяк еще год назад объявил, что у него с этим порядок, хотя подтверждений тому не было.

У Хомяка белобрысая голова, он стройный, но маленький. Паша высокий, с интеллигентным лицом и очень опрятный, даже заплатки на его джинсах смотрелись всегда чинно. А я – середина. Потом мне казалось, что они и дружили как-то через меня.

Надо было, конечно, что-то придумать: ведь собирались на целую ночь. Но мы возьми и ляпни, что едем смотреть Дербент и остановимся у родственников соседа по лестничной клетке. Он тоже собирался с нами не ночевать дома, этот сосед, но на что рассчитывал, – не известно: через час после нашего ухода вернулась с работы его мамаша, и выяснилось, что родственников в Дербенте у них нет и в помине.

А ушли мы на целую ночь вместе с вещами и сумками на загородный пляж, на пикник. И вот при каких обстоятельствах.

* * *

Среди наших местных товарищей были ребята старше нас – «взрослые ребята». Они жили в пятом поселке на самой окраине городка, в больших частных домах. Отличные дома, такие бывают только на юге: во дворе виноградник, комнат полно, а ночью в сад выходить жутковато. Они-то нас и взяли с собой. И, конечно, все наши устремления могли реализоваться самым лучшим образом.

Народу на пляж набиралось много, но мы знали только Игоря и Магомеда. Магомеда несколько побаивались, а с Игорем переписывались, и он приезжал к нам в Москву. И была с ними одна девчонка, примерно нашего возраста – голубоглазая, худенькая, загорелая, в белом сарафане, со светлыми волосами, схваченными на затылке массивным гребнем. Странный гребень. Худая, почти детская спина с выступающими косточками, беззаботно открытая – и над всем этим – тяжелый гребень, и ее пальцы на гребне, как часть совершенно другого мира – устало-мудрого мира взрослой женщины. По-моему, ее звали Светой, и приехала она на лето из Казани. Игорь говорил о ней «сестренка», но так он только говорил. Она оказалась какой-то его очень дальней родственницей, и отношения у них были странные, если только он не трепал.

– Ну вот, видишь, братишка, и ваша ровесница есть, – говорил Игорь, связывая шампуры, – нормальная кадра, кстати. Вы там разберитесь меж собой, – и он вложил шампуры в рюкзак, а мы стояли молча и слушали, – рекомендую тебе, – он меня обнял, – если хочешь знать, она уже женщина… Ты ж мой братишка.

Я, как дурак, покраснел, Хомяк вытащил из-за уха сигарету – он и курить-то начал раньше нас – и закурил, а Паша, я видел, на Свету запал.

Но Паша был гордый.

Сейчас я вспоминаю, и мне кажется, что с самого начала все было каким-то не таким. Как предостережение, как сигнал опасности. Но тогда я этого не заметил. Мы добирались до пляжа в прицепе трактора «Беларусь». Впереди шли белые «Жигули» с девочками, за ними – старый «козел», чуть ли не «джип» времен войны, а затем наша «Беларусь». С нами в прицепе ехал человек с очень странным именем, но все называли его Метисом. Метис был общительным и почему-то старался понравиться. Магомед с Игорем его несколько подавляли, но спроси у Метиса, так они были двумя деспотами. Хотя других друзей у него не было, да он, видно, других и не желал. Метису скоро было в армию.

Прицеп трясло, как я не знаю что. Сидеть невозможно – подпрыгиваешь чуть ли не на метр, – стоять – только на коленях, амортизируя удары, держась руками за борт.

С «козла» сделали знак, и трактор встал. Подошел Магомед стрельнуть сигарету.

– Мага, мы заедем на дачи, фруктов потрясти, – Метис протягивал Магомеду пачку.

– Без тебя знаю, – отрезал водитель трактора.

– Давай, Метис, и эти бандиты пусть тебе помогут. И давай, короче, полный прицеп.

Вот так мы и ехали по дачам, обирая абрикосы, сливы, ранние яблоки. В одном месте на нас спустили собак и выскочил седой дед с ружьем. Дед был очень старый, в папахе и кричал:

– Стой! Сейчас сол сделаю, сол… – но было совсем не страшно, а как-то даже жаль деда, уж очень он был старый. Я порвал штаны о проволоку, а дед остался стоять один со своим доисторическим ружьем.

* * *

Когда добрались до пляжа, уже смеркалось.

Загородный пляж – это протянувшаяся на много километров вдоль побережья полоска песка. Кое-где она освоена: поставлены разноцветные кабинки для переодевания, в одном месте строительство кемпинга. Но есть совершенно дикие участки. Вот наш и был диким среди диких.

Палаток не брали, спать можно на одеялах – ночи стоят теплые. Все говорили, что ночью придут шакалы и станут лизать пятки, поэтому надо лучше закутываться. Я так до сих пор не понял, что это значило, тем более никакие шакалы не приходили, а вот тюлени подплывали очень близко к берегу.

Пикник был самый обычный. Когда мясо и все прочее уже перестало интересовать, Магомед вытащил из кармана тряпочку, а в ней был завернут темный кругляк с грецкий орех величиной.

– План по кайфу, – сказал Магомед добрым голосом и подбросил кругляк на ладони.

Я был пьян. Во второй или в пятый раз в жизни я пил спиртное. Это был портвейн, по-московски купленный Хомяком. Еще было сухое и водка. Портвейн пили только мы втроем.

– Что оно говорит, какой план?

– Э, москвич! – Игорь обнял меня, и его рука обвила мою шею, как тяжелый удав. Он смеялся, будто отродясь не слышал ничего более веселого.

– Слышь, москвич спрашивает, что за план!

Потом он перестал смеяться:

– Сейчас узнаешь, – сказал он нежно.

Магомед набил папиросу, раскурил ее и пустил косяк по кругу. Все затягивались, говорили «по кайфу» и закрывали глаза. Света тоже затянулась и сказала «по кайфу».

«Не впервой ей», – подумал я.

Курить надо было вместе с воздухом. Я затянулся – никакого эффекта. Я затянулся еще раз – тот же результат.

– Потому что в первый раз. Ничего не будет. Передавай, не жги план. Дым сразу не выпускай. Ладно, в другой раз, передавай, – Игорь заботливо смотрел на меня.

– Давай пятку, – сказал Магомед.

Я решил еще выпить портвейна, мне вдруг так здесь стало нравиться.

– Только тете Рае (бабушке) не вздумай сказать, что мы здесь давали. Эй, москвич, балбес, – и удав снова меня обвил, – подсудное дело, ты что! Анаша!

«Вот дурак-то, – подумал я. – За кого он меня держит?!»

И я действительно об этом никому не рассказывал и забыл на много лет, чтобы вспомнить сейчас, держа в руках случайную фотографию, где мы запечатлены все вместе, тем летом.

Я уже был совсем готов. Мы ходили купаться. Потом к Паше начала приставать прямо-таки взрослая женщина, прямо тетя. Конечно, главное, ей этого не говорить, а делать вид, что она сверстница, только мне начало казаться, что она сможет взять его на руки и унести, а Паше от этого было очень не по себе.

– Во дает! – сказал Хомяк, – Паша в процессе отлучения от девственности, – а я подумал, что Хомяк точно станет журналистом: я б такую фразу ни за что не придумал, хотя, может, я сильно пьян. Мы с Хомяком закурили, обнялись, выпили и стали признаваться друг другу в любви. О чем-то мы с ним долго говорили, что-то вспоминали, а потом пошли к остальным. Общий тон беседы запомнился, как «давай никогда не расставаться». Тогда на глазах Хомяка появились первые виденные мной алкоголические слезы.

Если это и не была свобода, то вседозволенность. Я тогда подумал, что наша учительница по литературе Екатерина Васильевна сложила б на груди руки и начала наставительно: «…вседозволенность, которую принимают за полную свободу. Принимают, потому что не знают, что такое свобода». А потом ее глаза становятся вдруг колючими, как репейник, и она говорит очень умно и очень скучно: «Уродливое лицо вседозволенности всегда там, где нет свободы». И она приводит примеры, а затем продолжает: «Потому что свобода в служении людям, в исполнении долга. Свобода – осознанная необходимость!» – и я вспоминаю своего соседа снизу. Он считался у нас, ребят, большим философом и часто менял места прописки, бывало, и не по своей воле. Он курил «Беломор» и рассказывал вещи, от которых у нас волосы вставали дыбом, и мы слушали, стараясь скрыть друг от друга волнение и любопытство. А когда его тянуло пофилософствовать, мы сидели с серьезными лицами, потому что это было серьезно, важно и так непохоже на игрушечные диспуты, проводимые в школе, уже потому, что было начистоту, а он говорил, например:

– Долг! А знаешь ли ты, что иногда исполнить свой долг – это последнее, что остается человеку, это когда ничего другого уже нет?.. Как бы вам, мальцам, объяснить? Сказку про Аладдина помните? Когда ты – раб лампы, так проще, иначе все рушится. Как бы система обороны, безопасность, только уже внутри.

– Самообман, – начинали мы, но он не спорил, только улыбался как-то устало, но не капризно, и закуривал очередную папиросу.

Мы не могли понять, что значит «осознанная необходимость», а он курил и говорил, что «права она, ваша училка, только объясняет как-то не так». А начитанный Паша говорил, что это не училка, это классики.

– И классики твои правы. Что они, зря – классики!

– Ну и как это, свобода и необходимость? – настаивал Паша.

– Свобода?! Свобода, брат, это право выбора, только понять это надо как есть. Книжки про море все читали? Вот представь: ты в шлюпке посреди океана, и тянет тебя буксир неизвестно куда. Тогда ты кто? Пленник ты, раб буксира, и грош тебе цена. Но вот бросил тебя буксир, и что ты будешь делать со своей свободой? Утихла первая радость, и ты – раб океана.

– Так что же делать? Что, нет выхода?

– А теперь представь, с того же буксира говорят: курс норд-ост – земля, норд-вест– необитаемый остров без воды и всего прочего. Корабль идет в порт, дело твое, но ты с радостью следуешь за буксиром. Вот тебе твоя осознанная необходимость. Понимаешь?!

– Понимаю, – говорит Паша, как будто он один и понимает, в чем дело, а мы, довольные, расходимся, а дома получаем взбучку. Не любили домашние, когда мы туда ходили – пил он много, наш сосед. И часто лишался права выбора. Но у нас тогда такое право было, и мы думали, что оно будет всегда…

* * *

Мне с детства вбивали в голову, что мужчина должен быть рыцарем. «Уж кто-кто, а ты обязательно». Поэтому мне казалось, что я должен ей помочь. Раскрыть глаза на этот интересный мир и на то, что она в нем Женщина. Не дать ейпасть. Причем физически падал я, а Света с растрепанными волосами была рядом, а мне показалось, что взошли две луны.

Под гитару бичевали предателя Шамиля (не Шамиля, а того, кто его предал), и я рассказывал о безбрежности подводного мира. Я тогда не мог, не умел так сразу обнять – и вперед, и должен был раскрыть свою богатую пьяную натуру (впрочем, что пьяную, я не знал), тем заслужить ее любовь. Я ей рассказывал об Экзюпери, а взрослая женщина все же взяла одеяло и утащила Пашу в ночь; рассказывал о французском капитане из «Планеты людей», о том, как его ненавидели мавры и как затосковали, когда он уехал. И он вернулся, а вооруженные мавры шли ему навстречу, и подгоняла их ненависть, так похожая на любовь. И она меня поцеловала своими детскими пухлыми губами, а я галантно продолжал рассказывать дальше, потому что не в этом дело. Мне казалось, что все еще успеется.

– Пойдем купаться, – предложил я чуть ли не с восторгом.

– Да ты че, с ума сошел? – и я вдруг увидел, что она совсем пьяна.

– Ну, тогда я мигом.

Но когда я вернулся, в свете костра ее уже не было. Кто-то пил, кто-то целовался, кто-то уже спал, но ее не было, а Хомяк ел. Он протрезвел и растопил костер побольше.

– Она пьяная в задницу, а ты ей какую-то хреновину рассказываешь, – он налил по полстакана. – дотрепался… Давай.

– Нет, я не могу, – после моря меня начало качать.

– Ты сам не знаешь, чего хочешь.

А я подумал, что хотел, чтоб все было по правилам – то ли придуманным, то ли поверхностно усвоенным, только почему-то получалось все по-другому.

– Ее Метис уволок. Ты ушел – она начала засыпать. Метис ее обнял, завалили, они тут целовались, целовались, а потом он ее уволок. Вот как надо.

– Куда? – спросил я.

– Куда… В темноту.

– Сволочь, – сказал я.

– Да у тебя все равно ничего б не получилось, она наверняка заснула бы.

– Все равно сволочь. – Мне было очень обидно. Это была не ревность, мне было именно обидно.

– Да ладно, на наш век хватит, иди сюда. Было бы из-за чего. Смотри, наверное, готово, – он вытащил из костра горячие картошки, и я подумал, да ну его, все к черту, главное, как мне все-таки близок Хомяк, – и это самое важное.

* * *

Я проснулся от холода на восходе. Солнце только встало из-за моря и еще не грело. Мы спали вдвоем с Хомяком, закутавшись в одеяло. Меня разбудил сосед по лестничной клетке – тот, с кем мы осматривали сейчас Дербент. Он заснул, когда еще не было десяти, проснулся первым, искупался и теперь был здесь единственным, кому не было холодно.

– Давай-давай, попрыгай, в воду, и сразу согреешься.

Я был в одежде и дрожал, а он – в одних плавках, бодрый и разогретый. Я нехотя разделся – голову словно стянуло обручем от бочки, немного попрыгал – от холодного песка все тело болело. Потом побежал купаться, прыгнул в воду – мне стало так легко – и поплыл, но на море усиливалось волнение, и я повернул обратно. Чувствовал я себя чудесно.

Все еще спали, кутаясь в одеяла, в самых нелепых позах, а одна застенчивая пара ушла метров за сто от костра. На середине их следа валялась пустая бутылка, хотя, возможно, она была не их.

«Ну и тоска», – подумалось мне.

– Давай стащим лодку, – предложил сосед.

Я огляделся – на берегу лежало много опрокинутых лодок. Недалеко была спасательная станция, и там уже кто-то возился.

– А спасатели? – спросил я.

– Да ладно, мы ж вдоль берега, чуть-чуть, они и не увидят.

Мы стащили лодку в воду, и тут появилась эта Света. Я не злился и не дулся, а смотрел на нее с любопытством. Она была в одном нижнем белье.

– Чего, купаетесь? – сказала она и вошла в воду. – Ой, мама, холодина какая!

Мы с соседом стащили лодку, запрыгнули в нее, и нас стало немного относить от берега. Подплыла Света, я подал руку и втащил ее в лодку. Она села на нос, и мокрое белье просвечивало. У меня перехватило дыхание – она была такая хорошенькая, и было так жалко, что она ночью с этим гнусным жирным Метисом. Нас относило от берега – весел в лодке не было.

– Я не умею плавать, – сказал сосед, – я лучше к берегу.

Он спрыгнул в воду – ему было с головкой – и, барахтаясь, добрался до мелководья.

– Давай, греби руками, – сказала Света. Я начал грести, но лодку все равно относило в море.

– Чего это ты к берегу гребешь, давай туда.

– Весел нет!

– Черт с ними, с веслами, поплыли! О-ой, качает как. Плюнем на лодку и так доплывем. Давай от берега.

Плавал я неплохо, но знал, что за каменной грядой резко начинается глубина. Волны были зеленые и пенились все больше. Мне стало не по себе, а до берега уже очень прилично. Но она сидела мокрая, очень симпатичная и улыбалась.

– Давай целоваться? Не хочешь?! – сказала она, и сложила губы, и получилось это совсем не пошло.

– Да ну тебя! – огрызнулся я, делая вид, что мне совсем не страшно, а берег все удалялся, и вода между ним и лодкой была какая-то очень темная.

– Как хочешь, – сказала она и для чего-то взъерошила волосы. – тут тюленей полно, а они бывают злющие, – она взяла и брызнула в меня водой и засмеялась.

– Давай, прыгай, поплыли обратно. видишь, волны какие, – я посмотрел в воду и увидел, что лодка находилась над грядой, – сейчас начнется большая глубина.

– А я плавать не умею, – сказала она весело, – придется тебе толкать лодку.

Плавать она умела, я это знал, но спрыгнул в воду и начал толкать лодку. Ничего не получалось, нас относило в море. Я снова залез в лодку и увидел, что мы прошли каменную гряду. Лодка была небольшая, прогулочная, без весел нас запросто могло опрокинуть.

– Давай, прыгай сейчас, пока не поздно, будешь держаться за меня, – я старался, чтоб мой голос звучал как можно тверже.

– А ты что, трус? – спросила. – Смотри, аж синий от страха. Давай, прыгай, потонешь еще!

– Ты что, с ума сошла?! Прыгаем, я тебе говорю!

– Отстань от меня! Я пошутила, я могу плавать. Давай, прыгай.

– Ты ненормальная, сейчас шторм начнется! Прыгаем!

– Отстань, зануда.

– Вот дура! – я разозлился более всего от того, что ничего не мог поделать. И тогда мне стало страшно.

– Прыгаешь?!

– Я же сказала, отстань, – и она вдруг спокойно улыбнулась и легла в такую позу, в каких обычно загорают на лодках в штилевую погоду, когда море голубого цвета.

– Ну как хочешь, дура чертова, – и я спрыгнул в воду. Как только вынырнул, подплыл к лодке. Волна была большая, а берег – очень далеко. На секунду меня охватила паника, я вцепился в лодку, нас все относило. Надо было, не теряя ни секунды, плыть обратно. Я успокоился и оттолкнулся от лодки:

– Ну, поплыли!

– Плыви.

– Хватит выпендриваться, давай, прыгай!

– Да плыви ты. Смотри, уже в штаны, наверное, наложил.

– Дура! – я нырнул и, не поворачиваясь, поплыл к берегу, – проститутка, – думал я, делая злые взмахи руками.

Волнение крепчало, я старался чаще нырять, чтобы волны не били в лицо. Потом, на половине дороги, понял, что ничего страшного, и поплыл спокойно и ровно. Но все равно порядком выбился из сил и, когда выбрался на берег, устало повалился на песок.

Лодка была уже очень далеко, я вспомнил ее худые плечи и подумал, что в такую погоду ей не выплыть. Надо было идти на спасательную станцию.

– Ты чего ее там оставил?

Я обернулся. Ко мне подходил Игорь.

– Да дура! Я говорю, прыгай, а она – ни в какую!

– Да, у нее бывает.

Все уже проснулись и смотрели за лодкой, к которой подходил спасательный катер.

– Ну, вы даете! Хорошо я увидел, что вас уносит. Думал, прыгать боитесь, побежал к спасателям. А чего вы там делали?

– Да ничего не делали!

– Блин, на земле места, что ли, мало?!

Спасатели пересадили полуголую Свету к себе в катер и отбуксировали лодку к берегу. Когда дошли до спасательной станции, они уже не злились и даже не стали брать с нас штрафа. Немного поругались, что отпустили девочку одну в такую погоду, но потом уже улыбались: – хорошо, что у нас катер на ходу. Что она им так наговорила, не знаю, только она была довольна, и спасатели были довольны и любезничали с ней, как с ровесницей.

– Что, получила по заднице? – сказал Игорь, когда нас отпустили, и мы возвращались собирать вещи. «Зачем она все это устроила?» – думал я.

Стало уже совсем жарко, но ветер крепчал, и чайки тревожно кричали над нами – будет шторм.

– Ну как, философ, наложил в штаны? – сказала она со смешком. Тон ее был не обиженный и не презрительный, а просто ироничный. Она ставила меня на место, в свой возраст, с которым можно только так, как та взрослая женщина с Пашей. Неужели только для этого – мне стало даже немного грустно.

– Да ты че, сравнила, – Игорь почесал волосы на затылке, – как ты плаваешь и как он. – Он рассмеялся. – Ты че, они с… (Игорь назвал имя какой-то ее подружки) до бакена плавают. На бакене отдыхают, и обратно. Считай, часа два туда и обратно. Да и не в такую моряну.

Мои ноги провалились в мокрый песок, – мы шли по берегу – и я ощущал что-то непонятное. Мы дошли до места – останки костра засыпали песком, мусор убрали. Если б всего этого не произошло, наверное, так бы все и бросили.

– Ну, москвич, – процедил Магомед сквозь зажженную сигарету, – как тебе? – он завязывал рюкзак и улыбался. – Страшно было?

– А я знаю, че он ее бросил, – услышал я голос Метиса. Он смотрел на меня и улыбался какой-то победной, мстительной улыбкой. За что? – Знаю, – его глазки самодовольно бегали по всем присутствующим, и он прихихикивал, подонок. Вот это, наверное, и есть подлость.

И тогда я не знаю, что со мной произошло. Я почувствовал что-то похожее на стыд наготы, когда надо немедленно одеться, и то, что я только что ощущал на берегу и еще что-то. И все это обрело направленность.

– Сволочь! – я бросился на Метиса и со всего размаха ударил его кулаком в лицо. – Сволочь поганая!

Он был в два раза крупнее меня, жирный, почти непробиваемый. Но я сыпал удар за ударом, и уже разбил ему нос и бил дальше в это красное пятно.

– Ты что, сопляк паршивый? – его кулак был чуть меньше моей головы, и на мгновение все стало черным, а потом в разные стороны полетели искры. Но я не упал, а снова бросился на него.

– Сволочь!

Метис опять занес кулак.

– Оставь его, гад! – Хомяк вцепился в его огромную руку (это было, как в мультике, казалось, что он может на этой руке полетать), а Паша бросился в ноги и пытался его повалить.

Все опешили. Метис старался вырваться и чуть ли не топтал Пашу ногами.

– А ну, кончай базар! Очумели, что ли?! – Игорь разнимал нас. – Ты с кем связался, паскуда! – он толкнул Метиса в грудь. – Может, мне еще заедешь?

– Да нет… А че они сами бросились?!

– Да ниче! Нашел, с кем справиться! Убью в следующий раз.

А Хомяк смотрел на то место, где образовывался синяк, и я вдруг заплакал, всхлипывая и кусая губы, как маленький.

– Да ладно, ты чего, хватит, – он смотрел на мой глаз. – Мы и ему шнобель разворотили. Протек он, тухлый, – и они с Пашей ни с того, ни с сего начали смеяться.

«Тухлый», – подумал я и почувствовал, что тоже смеюсь. Всхлипываю и смеюсь одновременно.

– Тухлый! – мы смеялись, как полоумные.

– Точно, тухлый!

* * *

Нас провожали бабушка и сосед по лестничной клетке. На вокзал пришли Магомед с Игорем, и с ними – Света.

Лето кончалось, и с ним уходило что-то, что никогда не кончается. Бабушка была в косынке, и ее трепал ветер, и было еще по-южному жарко.

Мы поцеловались на прощание и поднялись в вагон.

– Слышь, а у Тухлого до сих пор нос вот такой, – Игорь поднес растопыренную пятерню к носу.

Что-то объявили. Света подошла ближе, посмотрела на меня внимательно и как-то неожиданно, затем улыбнулась и вдруг сказала:

– Извини меня, хорошо? Ладно?! Извини!

– Да ладно, чего уж там, – я подмигнул ей, и она моргнула в ответ, подняв руку. И тогда раздался гудок, и поезд тронулся.

Вот так, как мы изображены на фотографии, все вместе, мы уже никогда не собирались. Свету я больше не видел и даже не помню, Светой ли ее звали.

Все уже давно изменилось, все стало по-другому с тех пор. У Хомяка не сложилось с журналистикой, он остался в армии. Мы переписывались одно время, потом перестали. Знаю только, что у него жена и родилась девочка. Я их не видел. А Паша, молившийся на астрономию, наш придворный звездочет Паша, стал юристом. Его ценят, он умен, проницателен, обладает интуицией и чувством юмора. Ему сулят большое будущее, и когда я на него смотрю, меня так и подмывает сказать ему «Мэтр». А Игорь в армии не бывал. Он отсидел за драку то ли в Хасавюрте, то ли еще где-то, но потом женился, перебрался в Смоленск, и теперь у него все в прядке.

И все-таки этот день остался, ведь хватило же случайной фотографии, чтобы все вспомнить. И не только вспомнить, но и ощутить шумный запах пенящегося моря, восторг и страх чаек перед штормом, и все те чувства, какие бывают лишь тогда, когда дружишь так, как можно дружить только в детстве. А потом бросаешь кого-то в лодке и уже выходишь из моря повзрослевшим и вместе с одеждой, брошенной на берегу, одеваешь еще что-то, что уже никогда не снимешь.

Примечания

1

Tertium non datur (лат.) – Третьего не дано.

Content

Роман Канушкин
Страх (Сборник)

Предисловие от автора

Страх

Пролог

Пятьдесят лет спустя

Этот же день, пятьдесят лет назад

Эпилог

Последний варяг

Пролог

Часть 1. ПРОРОЧЕСТВО И УЗЕЛОК

Глава 1.Морские короли

Глава 2. Последний день рода Куницы

Глава 3. Разлученные

Часть 2

Глава 4. Новая весна и новая осень

Глава 5. В столице каганата

Глава 6. Караван

Глава 7. Принцесса Атех

Глава 8. Клич Скёльдунгов

Глава 9. Свет и тень

Глава 10. Встречи ожидаемые и неожиданные

Глава 11. Сон принцессы Атех

Глава 12. Внутри и снаружи городских стен

Глава 13. Снова в Итиль

Глава 14. Все меняется

Глава 15. Любовь и война

Глава 16. Щиты над Царьградом

Глава 17. Что произошло у порогов

Глава 18. Встречи, разлуки

Часть 3

Глава 19. Песнь о вещем Олеге

Глава 20. Песнь прощания

Вместо эпилога

Deadmen

Мальчик Клюев, Гагарин и другие

1. Сублимация будущей гиперсексуальности

2. Математическая смерть

3. Счастливчик Миха

4. Провал открыт

5. Счастливые развязки

Лодка

Примечания