Дерьяев Хидыр

Судьба (книга первая)

О РОМАНЕ «СУДЬБА» И ЕГО АВТОРЕ

Дореволюционный аул, патриархальная старина, основанная, казалось бы, на нерушимой тверди мусульманства — адате и шариате, цепкий мир прошлого с его своеобразной, по-восточному утончённой системой подавления и унижения личности… Как всё это знакомо нам по произведениям туркменских прозаиков, прочитанных давно (первая книга романа Б. Кербабаева «Решающий шаг», рассказы Н. Сарыханова, А. Дурдыева) и совсем недавно (роман «Братья» и повесть «Живая дань» Б. Сейтакова). Пожалуй, трудно найти ещё что-либо неизведанное в этой теме, к чему не прикоснулись бы пытливая мысль и рука художника слова. Порой так и думается: мастеру лишь опытному и искусному, в пору и под силу поднять нетронутые пласты той, канувшей в Лету жизни, показать их так, чтобы не быть излишне навязчивым и банальным, не набить оскомину читателям разжёвыванием уже известных истин.

Но вот появился роман Хидыра Дерьяева «Судьба» (первая книга), появился и увлёк нас взволнованным рассказом о давних событиях, о дореволюционном ауле, о людях, населяющих его, разных, не похожих друг на друга, о том, что раньше читалось и осмысливалось.

Однако удивительно! Порой просто забываешь, что книга написана на тему, уже где-то встречавшуюся и знакомую. Это впечатление создаётся потому, что писатель сумел найти оригинальное её решение, благодаря которому рассказы о судьбах героев романа перерастают в сложное, многоплановое повествование о судьбе целого народа, сумел дополнить наши знания о дореволюционном прошлом новыми фактами, штрихами, подробностями.

Нынешнее издание «Судьбы» — первая встреча писателя с русским читателем, хотя X. Дерьяев — не новичок в литературе и ему уже далеко за пятьдесят. Родился он в 1905 году в ауле Эгригузер Марыйского района, в семье скотовода, где нужда была назойливым и неизменным спутником. В годы первой мировой войны и без того не крепкое хозяйство совсем пришло в упадок.

В поисках лучшей доли и хлеба насущного Дерьяевы покидают обжитые места и поселяются у родственников в ауле Тегелек Мюджек.

Первые навыки грамоты Хидыр получил в новометодном мектебе татарского муллы-джадида. Дальше учиться не привелось: умерла мать, вскоре — отец. Чтобы прокормить себя, мальчик нанимается чолуком-подпаском к богатому скотоводу.

В 1920 году Хидыра определяют воспитанником в Тохтамышский интернат в г. Мары. Затем он учится в Марыйском и Ташкентском инпросе (институт просвещения), который готовил учителей для туркменских школ. Как. лучшего выпускника, X. Дерьяева оставляют преподавателем инпроса. Одновременно он продолжает образование на педагогическом факультете САГУ, одного из старейших вузов Советского Востока.

Получив высшее образование, X. Дерьяев возвращается в 1931 году в Туркмению и целиком отдаётся двум своим любимым занятиям: литературной и педагогической деятельности» Он работает преподавателем, а с 1933 года доцентом кафедры туркменского языка и литературы Ашхабадского педагогического института.

Первые творческие шаги X. Дерьяев делает будучи ещё студентом Ташкентского инпроса. Это были стихи, по-юношески восторженные, светлые. Юного поэта восхищает победное шествие новой жизни по стране. Он славит Великий Октябрь, принёсший освобождение народам Средней Азии, разоблачает происки врагов революции.

С 1928 года стихотворения X. Дерьяева регулярно появляются на страницах периодической печати. Широкую популярность у читателя вызвали его поэмы «Аму-Дарья» (1928 г.) и «Сожаление или совет» (1929 г.), опубликованные в республиканской газете «Туркменистан» (ныне «Совет Туркменистаны»),

Начало 30-х годов отмечено в творчестве X. Дерьяева созреванием таланта, непрестанными поисками своего «я». Он много читает, основательно знакомится с литературой и фольклором народов Средней Азии, с произведениями русской и зарубежной классики.

Уже в 1933 году третий номер журнала «Туркменистан шура эдебияты» (ныне «Совет эдебияты») под традиционной рубрикой «Над чем работают наши писатели» сообщил, что поэт Хидыр Дерьяев усиленно трудится над созданием большого прозаического произведения. Речь в данном случае шла о романе «Из кровавых когтей», который был закончен в 1934 году.

Завершив книгу, X. Дерьяев, по существу, выполнил задуманное. В центре романа — предреволюционная действительность: жизнь, труд, думы туркменских трудящихся. Рукопись была одобрена и рекомендована к печати. В октябре 1937 годэ роман вышел в свет солидным по тому времени тиражом в 5000 экземпляров.

Но познакомиться с ним широкий читатель не сумел.

Трагическая обстановка конца 30-х годов, репрессии против видных государственных и общественных деятелей, работников искусства и литературы, связанные с последствиями культа личности, тяжело отразились и на судьбе Хидыра Дерьяева. Писатель был осуждён и выслан в Сибирь, а роман изъят из продажи и запрещён.

Разоблачение в решениях XX съезда КПСС и выступлениях Н. С. Хрущёва культа личности, восстановление ленинских норм партийной жизни и. революционной законности вернули репутацию честных и непорочных людей сотням невинных узников, приобщили их к созидательному труду на благо родины.

В 1956 году X. Дерьяев был освобождён из заключения я полностью реабилитирован. Возвратившись в Туркмению, он сразу же приступил к работе по подготовке романа «Из кровавых когтей» к новому изданию.

Автор отнёсся к своему детищу придирчиво, строго а требовательно. Многое в романе устарело, не соответствовало духу времени, было слабым с точки зрения идеи и формы. Пришлось заново пересматривать систему образов, композицию, изобразительные средства, весь строй произведения. По существу получился новый роман: расширилось время действия, усложнилось и стало богаче содержание, добавились новые сюжетные линии, герои. По-новому и назван он — «Икбал» «— («Судьба»).

В 1960 году роман был издан на туркменском языке, быстро разошёлся, приобрёл популярность среди читателей. Доброжелательно и высоко оценила «Судьбу» литературная критика. Автор получил множество писем от колхозников и рабочих, учителей и врачей, строителей и нефтяников. Люди разных профессий, разных возрастов выражали писателю горячую признательность и благодарность за создание нужной и интересной книги.

Писатель замыслил широкое эпическое полотно из жизни своего народа, которое должно вобрать в себя множество эпизодов, событий, людских судеб, сложных, трагических, противоречивых, и раскрыть путь трудящихся в революцию. Предлагаемая читателю книга — лишь зачин, начало будущей эпопеи, но тем не менее это цельное и законченное произведение.

В первой книге «Судьба» перед нами предстаёт многоликая яркая картина быта и жизни туркменского аула предреволюционных лет. Читатель знакомится с отличительными чертами семейного уклада, с суровыми и мудрыми обычаями туркмен патриархально-родового времени, с особенностями пастушеского, сельскохозяйственного и домашнего труда. Ему интересно, узнать, как совершается феодальное судопроизводство, как ткут знаменитые туркменские ковры, какими бывают туркменские вёсны, зимы и осени? как проходят весёлые шумные празднества-тои.

Описания автора точны, ярки и выразительны. Они привлекают внимание своей жизненностью, колоритностью и ёмкостью изобразительных средств. Таковы, например, суровые, полные риска, отваги и лишения будни пастухов Мурада-ага и Чопана-ага, свадьба Берды и Узукджемал, судебное заседание в ди-вале и др. Тяжкий труд, праздник, забавное происшествие — все описания пленяют непосредственностью, глубиной изображения. Приглядитесь, с каким знанием и непридуманными подробностями рисует писатель шумный восточный базар Мерва. Словно взяв читателя за руку, он неторопливо проводит его вдоль торговых рядов, показывает караван-сараи, чайханы, лавчонки мелких ремесленников, и ты становишься очевидцем целого ряда торговых сделок, жульнических афёр и махинаций, присутствуешь на традиционном бое петухов, лакомишься душистыми дынями, аппетитным пловом и, самое главное, выносишь массу впечатлений от всего увиденного и услышанного.

Писатель старается раскрыть — в этом как раз замечательная особенность дарования X. Дерьяева — все основные события в романе в связи со свободным, нестесненным изображением быта, личной жизни героев. Это позволяет ему выделять наиболее важные сюжетные линии, заострять внимание на тех эпизодах, которые необходимы для понимания авторского замысла.

Реалистические описания аульного быта, полная страсти и захватывающего драматизма история взаимоотношений Берды, Узукджемал, Аманмурада тесно переплетаются с показом глубоких социальных противоречий, возникающих в туркменском ауле.

Перед читателем развёртывается целая галерея типических образов: ишаны, баи, казн, дайхане. Каждый герой наделяется автором индивидуальными, присущими только ему чертами. Портретные характеристики точны, не многословны. X. Дерьяев старается не давать сразу полного внешнего облика героя: каждая чёрточка его характера находится в процессе постоянного изменения в зависимости от развития событий.

В характерах таких героев, как Бекмурад-бай, Аманмурад, арчин Меред, Сухан Скупой, ишан Сеидахмед, звериный собственнический эгоизм выступает проявлениями безобразного и злого. Они лишены всяких моральных устоев. Грубая чувственность, развращённость правит ими в отношениях с женщинами. Ради удовлетворения своих животных желаний они не останавливаются ни перед насилием, ни перед обманом.

Аманмурад грубо похитил Узукджемал, жестоко — надругался над ней. Ишан Сеидахмед вместо защиты несчастной девушки пытается елейными речами, сентиментальными мусульманскими притчами из корана убаюкать её, склонить к сожительству. Арчин Меред стремится восстановить честь рода, вырвать Узукджемал из ненавистного ей дома Бекмурада-бая для того, чтобы… жениться на ней.

Частнособственническая психология искажала, уродовала и людей труда. Она рождала в туркменском ауле сословную замкнутость, родовую и племенную рознь.

Стремление к собственному благополучию толкает бедняка Аллака на подлость. Он соглашается за деньги убить такого же, как сам, бедняка Дурды, вставшего на путь мести баям за гибель отца, и лишь в последний момент отказывается от своего намерения, раскаивается. Автор верно и психологически убедительно раскрывает напряжённую борьбу чувств, мыслей, переживаний, происходящую в душе Аллака. В этой борьбе побеждают нравственно здоровые и чистые начала, унаследованные им от народа: справедливость, честность, прямота, правдивость.

Этими качествами наделены все положительные герои. У Дерьяева человек прекрасен не только богатством и напряжённостью внутренней жизни, он красив и внешне. Красота героев романа раскрывается в их жизненной убедительности, характерности. В процессе чтения «Судьбы» всё время сохраняется ощущение красивого человека. Узукджемал красива тем, что внешняя привлекательность сочетается в ней с внутренним духовным богатством, чистотой и благородством идеалов, стремлением к правде и верности своему любимому. Берды красив в своей юношеской непосредственности, порывистости, в стремлении найти правду, жестоко расправиться с сильными мира сего, которые тиранят таких же бедняков, как он.

Широкая картина народной жизни в романе «Судьба», драматизм и острота конфликтов, трагичность судеб многих героев, спокойный и величавый тон повествования предъявили переводчикам И. Ходжаеву и В. Курдицкому серьёзные требования, с которыми они справились вполне. Переводчики следуют авторскому замыслу, ритмическому строю повествования, передают особенности лепки характеров, построения сюжета, диалога, описаний.

Обычно трудно бывает судить по переводу о языке произведения. Туркменская критика как одно из достоинств романа отмечала его великолепный язык. В данном случае в это нетрудно поверить. В переводе В. Курдицкого и И. Ходжаева гибкость, народная красочность и меткость языка, его соответствие характерам героев или настроению переданы по-русски в достаточной мере.

Трагически звучит конец первой книги романа. Мир прошлого ещё цепок и силён, противоречия, столкновения враждебных сил в туркменском ауле носят крайне суровый, ожесточённый характер, и автор не боится сказать по этому поводу самую горькую истину. Но герои романа настойчиво ищут пути к правде новой действительности.

Как-то сложатся их судьбы? Об этом знает пока, лишь автор,

О. Кузьмин.

Гребни стучат

Спустившись из своей заоблачной ледяной колыбели, Мургаб плавно несёт жёлтые воды на север. Река ратоборствует с пустыней, и цветущие оазисы на пути этой борьбы — живое свидетельство победы жизни над слепой силой песков.

Пройдя несколько сотен километров по равнине, Мургаб натыкается на скалистую возвышенность, и облик его сразу меняется. Как храбрый джигит решительно бросается в схватку, так и Мургаб, пенясь, клокоча и бурля, грудью разбивает вставшую перед ним преграду. А побеждённые скалы мрачно нависают над водой, и в их чёрной неподвижности, кажется, навек застыло удивление перед всепобеждающим упорством реки. Откуда им знать, скалам, что недобрая мощь пустыни в конце концов берёт верх, и щедро, до конца исчерпавший себя Мургаб десятками мелких рукавов бесследно теряется в песках. Может быть, не разбейся он на эти рукава и протоки, он одолел бы и пустыню, но у каждой реки, как и у человека, своя судьба.

Ниже скал через реку перекинулся мост. Множество дорог и тропинок сбегаются к нему, сливаются воедино и на другом берегу снова разбегаются в разные стороны. Одна из дорог, петляя между деревьями у большого арыка, поворачивает к аулу и тянется мимо длинного ряда кибиток, стоящих в заметном отдалении от остальных. Здесь живёт род Сухан-бая, богатейшего человека в ауле.

Вокруг кибиток — стога верблюжьей колючки. Сытые черноухие верблюды, исполненные презрительного достоинства, не торопясь, выбирают веточки повкуснее. Некоторые уже сыты. Они стоят изваяниями из рыжего камня, лениво жуют жвачку и равнодушными, отсутствующими глазами провожают с. высоты своего роста случайных прохожих.

Из кибиток, словно топот конских копыт, несётся дробный перестук. Это стучат тяжёлые гребни ковровщиц.

Одна кибитушка черна, неказиста и обтрёпана, как после разбойничьего набега. Но в ней живёт красавица Узук, дочь чабана Мурада и его жены Оразсолтан-эдже. Рослая и статная, с продолговатым лицом, сквозь пшеничную смуглость которого пробивается румянец шестнадцатой весны, Узук славится своим трудолюбием и ласковым, приветливым характером. Все женщины аула, и молодые и старые, а при случае и мужчины, в один голос хвалят прекрасные качества дочери Мурада-ага и пророчат ей счастливую жизнь. И только иные богачи презрительно фыркают: «Хороша роза, да растёт в навозе! Отец последний оборванец».

Мурад-ага и в самом деле очень беден. Нет у него ни братьев, ни близких родственников. Больше двадцати лет живёт он в роду Сухан-бая и пасёт его овец. Ни богатства, ни славы не нажил он за долгие годы, однако это не очень угнетает его, он не корыстен. Есть кусок хлеба для себя, сыты жена и дочь — и хвала аллаху. Бедность не убивает, хоть и радоваться не даёт.

Одна только большая забота мучит Мурада-ага — дочь выросла, стала редкой красавицей, а защитников у неё нет. Плохо одинокому цветку у проезжей дороги, чем ярче и ароматней он, тем хуже ему. Может и добрая рука сорвать его, а может и любой бродяга плешивый стоптать.

Крепко тревожат эти мысли старого чабана, настолько крепко, что он разговаривает сам с собою, прикидывая, как бы устроить судьбу дочери, чтобы она была счастлива, вздыхает, бормочет что-то себе под нос, покачивает головой, но от беготни козёл не становится джейраном, и от дум не проходит тревога Мурада-ага. Только аульные острословы посмеиваются над стариком: «Слышу — разговаривают. Зачем столько людей собралось? Подхожу ближе, а это один Мурад-ага сидит».

Думает Мурад-ага, прикидывает и так и сяк, и этак. Думает и Оразсолтан-эдже, знает она, какая забота грызёт мужа, и сама не меньше его озабочена судьбой дочери. А гребни стучат, стучат торопливо, бойко, словно меж их железными зубьями проходят не серые нити основы, а серые дни человеческой жизни, и гребни торопятся укрепить в них побольше пунцовых узелков радости.

На кочевье

Изумрудной травой и радужными цветами украшает весна чёрную землю, набрасывает новые халаты зелёного бархата на озябшие, голые ветки деревьев. Её неизменный спутник — ласковый, тёплый ветерок — чутко касается ожившей природы, и вслед ему благодарно кланяются цветы, посылая аромат своих приветствий, взволнованно и стыдливо, как молодые невесты перед свадьбой, шепчутся деревья.

Любуешься — и не можешь налюбоваться. Смотришь вокруг — и хочется увидеть ещё больше, вобрать в себя всю бескрайность цветущей земли, всю свежесть и многообразие её красок. И дышится глубоко, просторно, жадно; не дышишь, а пьёшь целительный бальзам — и с каждым глотком ощущаешь, как могучие силы вливаются в твою грудь, наполняют тебя до краёв, поднимают ввысь, будто орлиные крылья.

Хороша ты, весна! Хвала и слава тебе, добрая волшебница!

В один из чудесных весенних дней на холмике, посреди широкого луга, полыхающего алыми огнями маков, сидел парень Берды. Был он молод и беден. Но, как говорит пословица, бедность — молодцу не укор. Вокруг него живыми мячиками прыгали шаловливые ягнята, а он вдохновенно, как этого требовала пора весны, играл на камышовой свирели — тюйдуке.

Берды был влюблён, а все влюблённые — поэты. Время от времени он отнимал от губ тюйдук и напевал:

Цвети, цветок мой, цвети.

Приди, Узук, приходи!

Любовь у меня в груди, —

Нас радость ждёт впереди,

Узук!

От избытка сил ягнята подпрыгивали вверх, разбегались в стороны и снова сталкивались маленькими курчавыми лбами. Вероятно, они казались себе сказочными силачами, способными повергнуть в прах всё сущее.

Берды не сердился на озорников — ягнята и есть ягнята, что с них возьмёшь, когда даже ему порой хочется бегать и прыгать — и кричать от избытка чувств. Он шёл за стадом и улыбался своим мыслям. Не сегодня-завтра Сухан Скупой соберёт доильщиков на весеннее кочевье. Вместе со всеми приедет и Узук. Целый год ждал он этого дня. Целый, невообразимо долгий год! Зато теперь он сможет вдоволь насмотреться на свою Узук. На её брови, глаза, губы, на её длинные косы и тонкие пальцы. Они нежные и сильные, пальцы любимой, очень приятно глядеть, как они ловко касаются овечьего вымени — и твёрдые струйки молока ударяют в ведёрко. А что случится с человеком, который осмелится взять Узук за руку? Наверное, он сразу растает от восторга, превратится в такую же невесомую белую пену, как в ведёрке с молоком…

Представив себе, как он превращается в молочную пену, Берды засмеялся. А если Узук действительно согласится стать его женой? От такой ослепительной мысли он даже зажмурился и не поверил ей. Это был предел его сокровенных мечтаний, за которым начиналось счастье. Огромное, невыносимое, оглушающее счастье.

А почему бы и не быть такому? Мурад-ага относится к своему помощнику очень доброжелательно,

Оразсолтан-эдже всегда принимает услужливого подпаска, как родного. Он молод и пригож собой — почему Узук-джан должна думать о нём плохо? Четвёртый год он пасёт овец Сухана Скупого, и всё, что причитается ему за работу, целёхонько, потому что он не брал у бая ничего. Через два года Узук будет на выданье, а у него скопится шестилетний заработок. Тогда он придёт к Мураду-ага и скажет: «Возьмите всё это, Мурад-ага. Я ещё заработаю и ещё принесу вам. Мне некуда идти, я буду вам вместо сына, а вы отдайте мне Узук. Я её очень люблю и стану беречь больше самого дорогого сокровища. На неё пылинка не опустится и руки её не коснутся холодной воды. Вместе с нею мы будем любить и покоить вас и Оразсолтан-эдже, а вы станете нянчить внуков». Он скажет так и замолчит, скромно опустив глаза. А Мурад-ага погладит свою бородку, подумает и ответит: «Хорошо, сынок, я согласен. Бери Узук и ставь кибитку рядом со мной».

Уже давно любовь прочно поселилась в сердце Берды. Целыми днями не умолкал его тюйдук и нежная, призывная мелодия текла над лугами, как серебристый ручей. Давно образ Узук заполнил для него весь мир, но только сегодня он осмелился подумать так решительно и дерзко.

Берды было и радостно и жутко в одно и то же время. Он словно видел себя со стороны — ладного, плечистого, с широкими бровями и крутым подбородком, на котором уже пробивались густые завитки волос. Какая девушка откажется от такого джигита? Пусть он молод, но он силён: он легко поднимает себе на спину крупного барана и может идти с ним от рассвета до полудня. Чекмень старый? Но у него скоро будет новый и жене своей он кое-что сумеет подарить. Смотри, девушка, не прогадай!

Единым духом Берды взбежал на высокий холм, огляделся и… чуть не уронил свою пастушью палку: вдали шёл караван. Конечно же, это шли доильщики! Это шла Узук! Если вглядеться как следует, можно увидеть её старенькое красное кетени.

— Эй, ягнята-шайтанята! — закричал Берды. — Прыгайте и веселитесь! Они идут! — И запел во весь голос:

Цвети, мой цветок, цвети!

Любимая, приходи!

Узук у меня в груди —

Ты вся моя жизнь, Узук!

Он собирался импровизировать ещё, но вдруг замолчал. Караван ещё далеко, однако мало ли чего не бывает. Услышит кто-нибудь — могут нехорошие слухи пойти про девушку. Да и ему не пристало такое легкомыслие, он должен выглядеть солидно, как настоящий, уважающий себя мужчина.

Берды вздохнул, принял серьёзный вид, опёрся на палку и стал ждать. Потом спохватился и побежал готовить место для кибитки.

Когда караван остановился, Берды степенно подошёл к Оразсолтан-эдже, вежливо поздоровался. Узук стояла рядом с матерью. Он дорого дал бы за возможность высказать ей всё, что передумал и перечувствовал, но суровый обычай разрешал очень немногое, и Берды только спросил:

— Благополучно ли доехали, Узук?

Зато маленького крепыша Дурды можно было обнять и потискать, приговаривая: «Здравствуй, братец, здравствуй, родной! Ну и вырос же ты! Настоящий батыр, хоть сейчас в чабаны идти».

Уложив верблюдов Оразсолтан-эдже, Берды проворно развьючил их. Сняв котёл, установил его на вырытый заранее оджак[1], радостно воскликнул:

— Смотрите, как раз впору! Я ведь знаю, какой у вас котёл.

Потом он взял жерди, воткнул их в ямки, которые тоже успел выкопать до прихода доилыциков, разровнял их и утоптал землю. Верхушки жердей он пригнул, связал попарно, достал кошмы, накинул их на остов. Приехавшие ещё не успели осмотреться на новом месте, а у Оразсолтан-эдже готова кибитка.

— Я, тётушка, между опорами много места оставил, — пояснил Берды, прилаживая перекладину на вбитые в землю рогулины. — Вы тут можете сразу два ямлыка[2] повесить. Давайте, я помогу вам,

— Проворен ты, сынок, — похвалила Оразсолтан-эдже, — куда как проворен! Дай тебе аллах здоровья да красивую девушку в жёны.

Берды невольно посмотрел в сторону Узук, увидел весёлые искорки в её глазах и ему показалось, что девушка разделяет его чувства. Если бы это было так! Для чего тогда и жить на свете, если не для этих лучистых, единственных в мире глаз?

Сделав ещё кое-что по мелочам, Берды, наконец, вспомнил о своих ягнятах и отправился проведать их.

Оразсолтан-эдже расстелила в кибитке кошмы, внесла одеяла и подушки. Узук, уже успевшая вскипятить воду, заварила чай, достала сачак[3], в котором были завёрнуты пиалы и куски сухого чурека[4].

— Дай ему аллах счастья, — повторила Оразсолтан-эдже, устало опускаясь на кошму. — Большую помощь оказал нам Берды-джан. На два дня, а то и больше, хватило бы нам работы, а он, гляди-ка, в момент управился. Добрым хозяином будет. За таким жена горя не заметит и беду обойдёт.

Стал накрапывать дождь, сначала мелкий и нерешительный, он вскоре припустил всерьёз. Спасаясь от него, многие женщины забегали в кибитку Оразсолтан-эдже. Весело отряхиваясь, со смехом и шутками они рассаживались вокруг сачака, принимали любезно предложенные хозяйкой пиалы с чаем.

Сидеть всё время под крышей и не вспомнить того, кто её поставил, было нельзя, а женщины обычно не скупятся на восторженные слова, особенно, если предметом разговора является молодой, красивый мужчина. Поэтому, если бы Берды отважился подойти поближе, он услышал бы много лестного о себе, узнал бы даже о таких своих достоинствах, которых он совершенно не подозревал.

Но он не решился подойти, потому что в кибитке находились только женщины и его поступок был бы бестактностью, нарушением неписаных требований адата.

Он сидел, мужественно мок и ничего не слышал, кроме шепелявой скороговорки дождя да сопения сбившихся в кучу ягнят. Зато Узук не пропускала ни одного слова из болтовни женщин и, выходя наружу, подставляла под холодные капли разгорячённое лицо.

И чего ему надо, этому лицу? От чая, что ли, оно горит?

* * *

Весенние пастбища Сухан-бая располагались вокруг большого оврага Карачунгул. Во время половодья Мургаб заполнял овраг водой и вокруг долго держались богатые, сочные травы. Избавленные от дальних перегонов овцы чуть ли не на глазах тучнели в этом благодатном месте, неуклюже носили отягощённое молоком вымя. Работы для доильщиков было хоть отбавляй.

Каждая семья, прибывшая на кочевье, получила определённое число овец. Животных выстраивали в ряд, привязывали цепочками к длинной верёвке, натянутой между двумя колышками, и начинали доить.

Берды поручил своих ягнят братишке Узук, что было встречено взрывом неподдельного восторга со стороны новоиспечённого чолука[5], а сам присоединился к Оразсолтан-эдже, вернее, к Узук, потому что Оразсолтаи-эдже в её возрасте было уже трудно выдоить овцу как следует, и она, уступив настойчивым просьбам Берды, пошла присмотреть себе работу полегче. Уходя, она чуть улыбалась и что-то бормотала про себя — точь-в-точь, как Мурад-ага. Но мало ли чему может радоваться старая женщина. Помощь неожиданная объявилась — она и довольна. А может просто по весеннему дню настроение хорошее, — причин много.

Берды и Узук принялись за работу с противоположных концов и, переходя от овцу к овце, постепенно сближались. Это походило на увлекательную игру, достигающую кульминации в тот момент, когда оставались невыдоенными последние две овцы. Тогда Берды сидел совсем рядом с Узук, слышал, как она дышит, шёпотом ругает беспокойную овцу, краешком глаза видел свернувшийся на траве конец чёрной косы.

Эта волнующая близость длилась бесконечно долго — можно было три раза досчитать до ста. И она была такой короткой! Всего три раза по сто, а повторялось это дважды за целый день.

Берды под любым предлогом старался подойти к Узук. Вместо ведёрок у них были сувкяди — пустые оболочки высушенных тыкв. Обычно их используют, как посуду для воды, но при некотором навыке можно было и доить в них, однако носить молоко было совсем неудобно, и Берды вознамерился взять на себя обязанности носильщика. Девушка категорически отклонила его помощь, и он молча страдал, глядя, как она, напряжённо выгибаясь, несёт полный сувкяди к котлу. Вместе с тем ему был и приятен её отказ — она не хочет дать пищу для пересудов, бережёт свою честь от злых языков. Очень умная и рассудительная девушка.

И всё же иногда он не выдерживал. Как-то она сказала мимоходом: «Были бы дрова, я бы перед отъездом ещё раз сварила каракурт[6]». Берды услышал и ночью, таясь от любопытных глаз, притащил к её кибитке целый ворох саксаула.

Узук, конечно, сразу догадалась, чьих это рук дело. «Доставили мы парню хлопот», — смущённо подумала она. И ещё подумала, что это очень приятно — ощущать чью-то заботливость, постоянное внимание, знать, что в любую минуту ты можешь попросить о помощи. Она ещё не разобралась толком в том сложном переплетении ощущений и чувств, которые заставляли её улыбаться неизвестно чему, а иногда вызы вяли томительно сладкую истому. Она была просто полна радостью и силой, когда принялась сбивать масло, кожаный янлык загудел и запел под её ударами, как бубен, а кислое молоко забурлило ненастным морем.

— Ты не очень расходись-то, побереги силу, — заворчала Оразсолтан-эдже. — Янлык попортишь, где новый возьмёшь? Ишь размахалась, коза безрогая!

— Мама, — сказала Узук, — у нас целая куча дров. Не пропадать же им, правда? Это их Берды натаскал. Давай сегодня будем варить каракурт? Сварим и оставим его для Берды. Я вчерашнюю сыворотку в котёл собрала. Иди, разжигай огонь.

— А масло?

— А масло я сама собью. У меня это куда быстрее, чем у тебя, получается.

— Доживи до моих лет, стрекотуха, — тогда кажи свою прыть.

Котёл стоял на оджаке до самого вечера. Когда сыворотка выкипела на добрых три четверти, Узук сняла котёл, выбросила из него солодковые корни и пучком камыша стала взбалтывать оставшуюся в котле кашицу, напевая незатейливую песенку, в которой просила курт поскорее свернуться.

Лакомка Дурды вертелся рядом, окунал в котёл палочку и со вкусом облизывал её. Он всё время попадал под руку, и Узук изредка беззлобно щёлкала его по бритой макушке — тюбетейку свою он где-то потерял. Мальчик отмахивался от щелчков, как от москитов, но от котла не отходил.

— Иди в кибитку, там сколько угодно курта! — сердилась Узук.

— Не пойду, — пыхтел Дурды, пытаясь зацепить палочкой побольше сгустившейся массы. — Не пойду… Тут вкуснее. Эх, упала назад!..

Из темноты вышел Берды, присел на корточки у оджака, глядя на рдеющие угли, спросил:

— Каракурт варите?

Узук смутилась.

— Да-да… кажется, каракурт… — и покраснела, поняв нелепость ответа.

Мальчуган молча протянул другу свою палочку. Берды попробовал, одобрительно причмокнул.

— Хороший получился каракурт. Очень вкусно.

— Если нравится, оставим его вам, — сказала Узук. Она уже оправилась от смущения, поняв, что в темноте его никто не заметил. Можно было даже улыбнуться, не рискуя выдать себя.

* * *

Всю ночь шёл тихий и тёплый дождь, наполненный сказочными и лёгкими снами. А утром вымытые травы засверкали так свежо и молодо, словно встречали вторичный приход весны. По небу плыли ватные облака, и огромный синий купол, опрокинутый над землёй играл богатейшей гаммой оттенков — от лилового до неуловимо голубого, переходящего в белизну облаков.

Обрадованные на редкость чудесным днём, совпавшим вдобавок с окончанием работы на кочевье, девушки и молодые женщины отправились поискать дикого лучка и съедобных трав.

Старая Огульнияз-эдже, великая шутница и добрый друг почти всех аульных женщин, рассказывала, как однажды приготовила своему старику такие вкусные пирожки с этой травой, что пот с него — в три ручья, а он всё жуёт, всё нахваливает. Наконец повалился на подушку, отдувается и просит: «Ты, мол, ста. рая, не съешь всё, прибереги на завтра, ты лучше мяса пожуй». «Слава аллаху, — думаю, — а мяса как раз и нет».

Отойдя подальше от кочевья в ту сторону, куда ещё не пускали овец, сборщицы незаметно разбились на две группы. Женщины, занятые хозяйством, сразу же начали поиски трав и кореньев. У девушек все заботы были ещё впереди, поэтому они занялись цветами. С большими букетами в руках, они, подбадривая друг друга, карабкались на первый попавшийся холм. С трудом помещаясь на его верхушке, несколько секунд стояли, переводили дыхание и вдруг, с аханьем и визгом, теряя цветы, сыпались вниз.

Узук отстала от тех и от других. Она случайно набрела на богатое съедобной травой место и, увлечённая сбором, не заметила, что подруги убежали далеко вперёд. Набрав травы, девушка стала рвать цветы, сначала её внимание привлекали самые яркие и красивые. Потом ей стало жалко их, и она принялась выбирать те, что поскромнее. В конце концов стало жаль и этих — неяркие, невзрачные, не претендующие на внимание, они ведь тоже радовались влаге, солнцу, свежести воздуха. Узук посмотрела на большую охапку сорванных ею цветов, вздохнула, улыбнулась и спрятала лицо в их терпкий холодный аромат. А когда подняла глаза, то увидела рядом с собою Берды.

Понимая, что поступает не по шариату, Берды всё же рискнул пойти вслед за девушками. Сначала он следовал за ними на значительном расстоянии, но, когда одно красное кетени большим маком неподвижно заалело в стороне от шумной стайки, Берды ускорил шаги. Вот он, долгожданный момент! Вокруг — большой радостный мир, и в нём — только двое. Сейчас он подойдёт, тихо скажет «любимая…» и объяснит ей всё. И она поймёт, и поверит его любви, и глянет так ласково, что у него захолонёт сердце. Она скажет: «Я буду твоей женой», и он возьмёт её за руку, а потом… На этом месте мысли Берды начали спотыкаться, как конь на сурчинах, решимость поколебалась. Он шёл всё медленнее и медленнее, пока не остановился в нескольких шагах от Узук.

В первое мгновение девушка испугалась и рассердилась. Но на лице Берды были написаны неуверенность, нежность и готовность подчиниться любому приказанию. Разве можно было тут сердиться? И Узук, чувствуя, как у неё начинают гореть щёки, стала бесцельно перебирать цветы.

Берды смотрел на неё и молчал. Она была так прекрасна в своём чистом девичьем смущении, так естественно и неразрывно входила во всю окружающую красоту, что страшно было громким словом или неловким движением нарушить очарование. Но сколько времени можно молчать? И Берды, решившись, сказал:

— Какие ты красивые цветы собрала…

Он слегка охрип от волнения и сам не узнал своего голоса. Узук тихо ответила, не поднимая головы!

— Возьми, если тебе нравятся…

— Но ты же для себя собирала.

— Бери. Я ещё нарву…

Слова были самыми обычными, самыми будничными, но сейчас они звучали совсем по-особому, полнились тайным и волнующим смыслом, от которого сердце то вдруг торопливо застучит, то замрёт, словно проваливаясь в неведомую и желанную пустоту.

— Нет, я не могу взять. Это очень красивые цветы, но среди них нет цветка, который мне нужен.

Узук зарделась ещё сильнее и ниже опустила голову. Её молчание придало Берды смелости.

— Я хочу спросить у тебя… Можно?

И скорее поняв, чем расслышав, тихое «спроси…», закончил решительно, как с кручи прыгнул:

— Я тебе нравлюсь?

Вопрос был честный и требовал честного ответа.

— Нравишься, — негромко, но твёрдо ответила Узук.

Несколько секунд они молчали, ошеломлённые своей откровенностью. Потом Берды спросил:

— А можно… я руку твою возьму?

За всю недолгую жизнь у Берды не было такой счастливой минуты. Это — словно красивый сон сбывался. Не верилось, что всё происходит на самом деле, что человеку может быть так хорошо, и хотелось совершить что-то совсем невозможное.

— Узук-джан… можно… поцеловать тебя?

Узук резко вырвала руку и сказала:

— Тебе не стыдно?

Берды смешался и отступил, но девушка не уходила. Тогда он опять завладел её рукой и очень серьёзно сказал:

— Узук-джан, не сердись. Ты знаешь, что я тебя люблю. Можно задать тебе один вопрос?

— Задавай…

— Если отец и мать будут согласны, ты… выйдешь за меня замуж? Не сегодня или завтра! Когда сама захочешь, Я могу ждать, сколько угодно. Но мне очень нужно знать твой ответ. Ты будешь согласна?

— Да, — сказала Узук, — Я… согласна. — И не сумела сдержать счастливую улыбку.

Её ответ вернул Берды с неба на землю. Он тревожно огляделся, быстро присел.

— Иди, моя Узук… Девушки далеко ушли. Увидит кто-нибудь нас — могут разговоры пойти, Мурад-ага рассердится… Иди!

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за ближайшим пригорком. Есть ли ещё на свете такая красавица, как Узук? Нет такой на свете! Говорят, кто сорок лет пасёт овец, у того сбывается самая заветная мечта. Пусть сбудется! Я согласен пасти овец всю жизнь, только бы Узук была рядом со мной. Говорят, мужья обижают своих жён, ругают их, бьют. Да разве смогу я когда-нибудь сказать Узук грубое слово? Это всё равно, что плюнуть против ветра. Никогда не обижу её… Она любит. Она согласна! О аллах!.. Надо пойти к тётушке Огульнияз и попросить, чтобы она закинула словечко Мураду-ага и Оразсолтан-эдже…

Старая Огульнияз-эдже сидела под навесом и ловко катала шарики из творога. Ответив на почтительное приветствие Берды, она весело сказала:

— Во время ты пришёл! Помогай старухе. Парень ты ловкий, проворный — бери курт, подними на навес. а то мне не осилить.

Берды быстро разложил шарики для просушки, подсел к Огульнияз-эдже и по-хозяйски просил:

— Много в этом году курта наделали?

— Ай, Берды-джан, сколько наделали — весь наш. Нам хватит. Вот, чтоб не сглазить, Оразсолтан с дочкой нынче богатые, много курта домой повезут. У них, говорят, помощник хороший был, ты не слышал?

— Не-нет… — смущённо отозвался Берды.

— Ага, значит, не слышал? А то Оразсолтан какого-то Берды так хвалила. Пусть, говорит, аллах даст ему счастье и удачу за его доброе сердце. Я думала, что это — тебя, а ты, оказывается, ничего не знаешь… А Узук, чтоб по сглазить, девушка трудолюбивая, всё в её руках спорится. Оразсолтан хвалилась: пока она одну овцу выдоит, а Узук со своим помощником Берды — четырёх. А потом, говорит, всё же обогнала их.

— Не доила она…

— А ты откуда знаешь? Ты ведь ничего не знаешь… Бери курт, тащи под навес!

Когда Берды снова вернулся на своё место, Огульнияз-эдже лукаво спросила:

— Ты ко мне зачем пожаловал?

— Так просто… навестить…

— А-а-а… Ну, тогда сиди. А я думала, по делу пришёл. Ягнята твои не разбегутся?

— Нет… за ними Дурды приёма гриваст.

— Выходит, и у тебя тоже помощники есть? Молодец, джигит! Только очень уж ты долго примеряешься. Девушки смелых любят, сынок.

Берды растерялся.

— Как примеряюсь?

— А так. Пришёл со своей заботой и ждёшь, пока её у тебя изо рта Огульнияз-эдже вытащит. Робких, сынок, и воробьи клюют… Говори, зачем пришёл?

— Просьба у меня, Огульнияз-эдже… помогите… — неуверенно начал Берды и запнулся, глядя на сухие, узловатые пальцы старухи, из-под которых один за другим, почти без перерыва появлялись аккуратные творожные шарики.

— Хватит тебе верблюда под ковром прятать! — прикрикнула Огульнияз-эдже, и Берды сказал:

— Знаете ли… вот… вы не можете сказать за меня словечко?

— Какое словечко?

— Оразсолтан-эдже… Что мы… что Узук и я любим друг друга.

— Наконец-то ударил! — Огульнияз-эдже одобрительно качнула головой, живые бусинки её глаз смеялись. — Запомни, Берды-джан, пословицу: «Сирота сам свою пуповину отрезает». У тебя родных нет, сам не позаботишься — из пустой миски плов есть будешь.

— Я то же хотел сказать! — горячо воскликнул Берды. — Некуда мне мои достатки нести. Пусть всё им отдам. Вместо сына им буду!

— И то верно, — согласилась Огульнияз-эдже, докатывая последний шарик курта. — Мурад стар, Оразсолтан тоже своё поработала. Хорошо ты решил, сынок. А теперь слушай, что я тебе скажу, чтоб не сглазить: ходи себе потихоньку да помалкивай до времени. Моей помощи тебе не потребуется. Если хочешь знать, Мурад-ага и Оразсолтан это дело уже решили. Да, решили! Они от меня секреты в сундук не прячут, чтоб не сглазить. Совсем недавно говорили мы о судьбе Узук… На что может надеяться бедняк? Аллах делал мир — торопился, обошёл долей бедняков. Нынче так живём: одна овца — твоя кривда, сто овец — твоя правда. Мы люди бедные, заплату новую пришиваем — и то радуемся. А когда дочка красавица, чтоб не сглазить, совсем покоя нет. И от вдовца сваты могут придти, и от плешивого, и от глухого. А то и ещё что-либо похуже случится. Красавица в доме бедняка всё равно, что чатма[7] из свежих кукурузных стеблей, любой проходящий верблюд клочок ухватит, каждый облезлый козёл мимо не пройдёт. Ох-хо-хо… Вот я им, сынок, и говорю: отдайте вы потихоньку дочку за Берды-джана — и дело с концом. Парень он, чтобы не сглазить, добрый, душевный, от работы не отлынивает, людей не обижает, и ни её, ни вас в обиду не даст. Так я им сказала, сынок, они и согласились. Только Оразсолтан повздыхала, что Узук, мол, ещё молода, годик бы, два подождать. Жалко ей, старой, дочку-то, хоть и вместе жить вы будете… Да ты не тужи, Берды-джан. Ходи себе потихоньку да помалкивай в усы. Год, другой — время не велико. Солнышко встало, солнышко зашло — вот и год позади.

Берды, затаив дыхание, с восторгом слушал Огульнияз-эдже. У него было состояние человека, который шёл просить кусок лепёшки, а ему дали целый котёл превосходного плова. Пословица говорит, что в добрых вестях даже ложь хороша. Но Берды сам не умел говорить неправду и знал, как знали все в ауле, что и Огульнияз-эдже никогда не оскверняла свои уста ложью. Значит, всё, сказанное ею, было правдой, значит…

На следующий день, улучив момент, Берды спросил девушку:

— Узук-джан, ты никакого разговора о нас с тобою не слыхала? Мурад-ага и Оразсолтан-эдже ничего не говорили?

— Нет… Какой разговор? — полуиспуганно, полувопросительно ответила Узук.

— Тогда знай: твои отец и мать согласны, чтобы ты была моей женой!.. Ты правда не слышала ничего об этом?

Узук покраснела и потупилась, теребя большой серебряный кран[8] в своём ожерелье — единственную ценность среди потускневших медяшек.

— Если сказать правду, слышала…

— Почему же ты не сказала мне там, на поле, когда собирала цветы?

— Я постеснялась сказать…

Где мёд, там и мухи

Ночь была черна, как сажа, и вечной казалась её беспросветная власть над затихшим в неподвижности аулом. Но зарозовел восток, и его первые лучи отважными батырами бросились на чёрное чудище. Ночь дрогнула, отступила — и побежала прочь, гася за собой обманчивые светильники звёзд.

Поёживаясь в своём лёгком платьице от утренней прохлады, Узук постояла немножко, посмотрела на восходящее солнце, зажмурилась, сладко зевнула и пошла в маленькую камышовую мазанку, расположенную недалеко от кибитки. Здесь ещё прятались по углам последние нукеры[9] ночи, но девушка знала, что скоро сюда заглянет солнце и загорится радужным многоцветьем ковср — детище искусных рук и богатой фантазии Узук. Она трудится над ним давно, и уже близок день, когда будет завязан последний узел.

Нелегка работа ковровщицы. Сгорбившись, она долгими часами сидит в таком положении, то завязывая бесчисленные тысячи узлов, то колотя по ним тяжёлым гребнем. Чем чаще узлы, чем сильнее их бьют, тем прочнее, красивее и дороже ковёр. Туркменские женщины в совершенстве овладели трудным ремеслом ковроделия — недаром туркменские ковры не имеют себе равных во всём мире, от холодного города «белого царя» до самого Хиндустана, недаром звонкая слава их уходит в глубину далёких веков.

Ткать ковёр нелегко, но Узук любила работать. Её руки мелькали, словно белые бабочки, и чёткие гели[10] один за другим рождались на ворсистом поле ковра. А серые струны основы становились всё короче и пели всё глуше под ударами гребня. Зато в сердце Узук звучала ликующая мелодия, которая постепенно облекалась в словесную ткань песни. Это была песня о девушке, страдающей от сердечного недуга, и никто не знает лекарства, знает только один красивый юноша-чабан. Он далеко, в песках, а девушка чахнет от тоски, но милый может ей верить — она не изменит ему, если даже голубое небо расколется на куски. Пусть юноша громче играет на своём тюйдуке, она услышит голос его любви, но пусть он всё же приходит, потому что красота его подруги поблекнет от одиночества. Они встречались весной, сейчас уже осень, нельзя, чтоб разлука была такой долгой.

Так пела Узук, и зубастый гребень сердито плясал в её сильных руках, словно вколачивал слова песни в узорную криптограмму ковра. Под влиянием песни девушкой овладели невесёлые мысли. Вот она трудится, вкладывает в работу не только силу и ловкость рук, но и частицу своей души, а половина ковра, по закону, принадлежит Нурджемал, жене Сухан-бая. Да что там половина! Разве ковёр разрежешь? Нурджемал, как всегда, уговорит мать, чтобы та продала свою половину, и мать согласится. А как не согласишься, когда деньги нужны и за байскую часть всё равно заплатить нечем. Всё — бедность, И никуда от неё не денешься. Хоть бы один коврик остался, а то ведь все идут на приданое дочкам Нурджемал, и только потому, что Мурад-ага, бедный пастух, не в состоянии купить шерсти и красок. Неужели бедность — это вечный груз, который никогда не сбросишь?

От грустных размышлений отвлёк Узук конский топот. Девушка выглянула и похолодела от внезапного недоброго предчувствия: около их кибитки остановился незнакомый всадник. Толстолицый и важный, одетый в новенький серый чекмень и мохнатую чёрную папаху, он крепко опирался на стремена остроносыми башмаками, из которых выглядывали узорные мешхедские носки. Гнедой конь с белой прозвездью на лбу переступал точёными ногами, грыз удила и ронял на пыльную землю большие хлопья пены.

Всадник погладил чёрную подправленную бородку и громко спросил:

— Здесь живёт чабан Мурад?

— Здесь, — ответила Оразсолтан-эдже, выходя из кибитки. — Это дом Мурада-ага. Милости просим!

Гость повёл глазами, отыскивая коновязь.

— Дурды-ы — крикнула Оразсолтан-эдже. — Иди-ка сюда, за конём гостя присмотри.

Бросив поводья мальчику, приезжий вошёл в кибитку.

Кибитка была бедна. Прямо около входа на досках, положенных на кирпичи, стоял ободранный, когда-то жёлтый сундук. На нём аккуратной стопкой высились три стареньких жидких одеяла. С другой стороны входа сиротливо стоял полупустой мешок с мукой. Сквозь дырявые кошмы крыши виднелось небо, и солнечные лучи, свободно проникая в это обиталище нищеты, нимало не скрашивали убожество «дома Мурада-ага».

Сесть можно было либо на ветхий коврик, либо на сквозную от возраста кошму. Гость секунду помешкал и опустился на коврик. Его лицо, движения, поза, красноречиво говорили, что подобная обстановка нисколько не импонирует ему, и если бы не настоятельная необходимость, он вряд ли удостоил бы посещением эту нищую кибитку.

Оразсолтан-эдже ничем не показывала своего удивления приходу незнакомого человека. Старый туркменский обычай говорит: любой гость — священное лицо. Его надо угостить, предложить отдых, ни о чём не расспрашивая. Если может, он сам объяснит потом, кто он, откуда и зачем. Поэтому женщина быстро поставила на огонь старый чёрный тунче, оставшийся ей ещё от свекрови, и принялась протирать чайник, отбитый носик которого заменяла жестяная оправка. Гость сидел молча, изредка поглядывая на видневшуюся сквозь дверь мазанку.

Судя по всему, он был знатен и богат. Но, когда на дворе послышался глухой кашель и знакомое шарканье калош, Оразсолтан-эдже не знала, что и думать: сам Сухан-бай шёл приветствовать незнакомца!

Сухан-бай обладал несметными стадами. Помимо стад, он имел кое-что и в кованых сундуках, где на самом дне стояли кувшины с монетами различной чеканки и лежали туго перевязанные кожаные хурджумы, набитые ассигнациями. Он был невероятно богат и, сообразно богатству, жаден. Он даже семью свою держал впроголодь, трясся над каждой коркой. Поэтому, хотя в глаза его и величали Сухан-баем, за глаза иначе как Сухан Скупой не называли. Крепко прилипла к нему эта кличка. Он знал о ней, но не обижался: стоит ли обращать внимание на голодранцев, которые не знают цену копейке или куску сухого чурека. Будь он такой беспечный, как они, тоже, наверно, латал бы дыры прорехами. А сейчас он один из самых богатых и уважаемых людей в округе, перед ним заискивают, к нему приходят просители, а он волен дать или не дать, а то и вообще разговаривать не станет.

Толстый коротышка, похожий на надутый бычий пузырь, показался у входа в кибитку. Его лицо было кругло и плоско, как деревянное блюдо для мяса, и так же жирно лоснилось. Под нависшими кустистыми бронями бегали беспокойные глазки. Бесформенный нос, мокрые губы и раздёрганная, обкусанная, пегая борода довершали портрет этого человека. Не так фаланга спешит на запах падали, как спешил Суханбай туда, где хоть чуточку пахло наживой.

— Саламва… — торопливо заговорил он ещё с порога, запнулся, обронил калошу и закончил приветствие невнятным ворчанием, похожим на ворчанье из конуры старой цепной собаки. Лёгкий бязевый халат сполз плеча. Сухан-бай попытался достать его, но не смог дотянуться через шарообразный живот и, оставив бесполезную попытку, закрыл дверь, протянул приезжему в знак особого уважения обе руки.

— Эссаламвалейкум!

Незнакомец встал, поздоровался и, подождав, пока Сухан-бай усядется, сел снова. Право традиционных вопросов вежливости принадлежит хозяину, однако Сухан-бай предоставил его гостю. Он знал приезжего очень хорошо и вообще не считал себя ниже его, но сейчас чутьё скопидома подсказывало, что гость приехал не по совсем обычному делу, а значит есть возможность урвать лишнюю копейку, и поэтому Сухан-бай лебезил.

Гость с достоинством отказался — он чтил обычаи старины. И Сухан-бай пошёл по лесенке вопросов:

— Как жизнь? Здоровье?…

Отдав дань традиции, они замолчали. Сухан-бай поставил перед гостем один из чайников, второй подвинул к себе.

— Мне сказали, что проскакал всадник. Значит, это были вы?

Приезжий в знак согласия чуть кивнул: вопрос был лишён смысла, но вежливость на Востоке — прежде всего. Вежливость и неторопливость, хотя бы под тобой горела земля. Если ты сразу, минуя вековой ритуал, заговоришь о деле, тебя сочтут грубым невежей, женщины будут судачить на твой счёт, детишки — показывать пальцами и улюлюкать, а мужчины при встрече — прятать в бороды снисходительную улыбку, превосходства.

Сухан-бай налил чай в пиалу, потянул носом и удивлённо спросил:

— Оразсолтан, разве у тебя чёрный чай? Почему же ты не взяла у нас зелёного, если твой кончился? Дурды, сходи-ка принеси зелёный чай!

Оразсолтан-эдже было очень неловко, что она не может попотчевать гостя. Замечание Сухан-бая совсем смутило её, и она готова была провалиться сквозь землю. Но в тоже время сердито подумал: «Лиса!». Те редкие случаи, когда в силу горькой необходимости, она обращалась за помощью к баю, научили её многому. Конечно, щепотка чая — мелочь, но случись не вернуть её — не оберёшься злых попрёков от языкастых байских жён. Лучше уж стерпеть позор один раз, гость поймёт, что не от жадности, не обессудит.

Исправляя неловкость положения, приезжий сказал: «Ладно, ничего, что чёрный», — и, налив себе пиалу, спросил.

— Ваши верблюды, Сухан-ага, всё ещё ходят в Хиву?

— Да, Бекмурад-бай, наши верблюды ходят… Давно уж мы караван отправили. Теперь каждый день на дорогу поглядываем, прислушиваемся, — не зазвенят ли бубенцы. Не сегодня-завтра должны прибыть.

— Конечно, прибудут, куда денутся. А что везут? Наверно, как всегда, халаты?

— Вы в курсе моих дел, почтенный Бекмурад-бай. Именно халатами мы занимаемся.

— Что же, халаты в наше время — товар выгодный.

— Не говорите, Бекмурад-бай… Выгодный он выгодный, да ещё и торговать надо уметь, только наша молодёжь всё никак не научится. В торговле и отца не жалей, а они простофили чужому даром вещь готовы отдать, вместо того, чтобы подороже продать. За ними глаз да глаз нужен, того и гляди, нищим оставят. Даже не понимают, кому можно в долг доверить, кому нельзя. А ловкие люди пользуются этим,

Меня — и то обмануть сумели. Как-то торговал наш Ораздурды халатами — подходит к нему джигит. Молодой, плечистый такой, коренастый. Бородка чёрная подстрижена, как у вас. Сторговал он халат, а денег-то рупии не хватает. Соседи-торгаши рады подлость сделать, говорят: «Уступи, парень честный, вернёт». И меня за язык потянуло: «Отдай, — говорю, — пусть носит на здоровье». Уже месяц носит! А где долг? Я своим наказал: чуть увидят — хватать за шиворот, да не встречаю его. Говорят, он откуда-то из ваших мест. Ради нас, Бекмурад-ага, увидите — скажите ему, что, мол, нехорошо, на том свете аллах спросит.

— А на этом — вы? — усмехнулся Бекмурад-ага. — Кто же такой, этот парень?

— Сын какого-то Дерри, что ли…

— Да?.. Как будто есть похожий… Хорошо, приеду — пошлю за ним.

— Ах, почтенный Бекмурад-бай, аы нам такую большую услугу оказали бы! — Сухан-бай от волнения заёрзал на месте и сунул в рот бороду. — Такую неоценимую услугу!..

Бекмурад-бай покосился на собеседника. Он был полон презрения к этому жирному скупердяю, готовому, кажется, удавиться из-за своей жалкой рупии, но ответил с достаточной долей вежливости.

— Это для нас большого труда не составит… А что нового слышно в мире, Сухан-ага?

Сухан-бай выплюнул откушенный клочок бороды, тыльной стороной ладони вытер губы.

— Новости у вас, Бекмурад-бай. Мы — что? Дела па марыйском базаре да овцы — вот и всё, что нам известно.

— Скромность — правоверному, чалму — хаджи, — с заметной иронией сказал Бекмурад-бай. — У вас тут времени свободного много, расспрашивай да слушай. А по земле слухов — что в Мекке арабов.

— Да-да! — спохватился Сухан-бай. — Верно! Ходят слухи, что будут дайханам пахталык[11] давать, — правильные слухи? — Он поскрёб подбородок, несколько раз продрал пятернёй клокастую бороду.

— Правильные слухи. Тот купец, для которого я скупаю хлопок, говорил, что на будущий год надо дать пахталык всем, кто попросит.

— А как зовут этого почтенного купца? Я всё забываю его имя…

— Абанысом его зовут-

— Да-да, Абаныс… Теперь вспомнил. И это для себя он покупает весь хлопок?

— Нет, над ним тоже сидит хозяин.

— Вот как! Богатая вещь — хлопок. Через ваши руки проходит — вам кое-что остаётся. Через руки почтенного Абаныса — и тому немного перепадает. Надо думать, большому хозяину тоже выгода есть?

— Наша выгода, Сухан-ага, по сравнению с его выгодой — всё равно что щипок хлопка рядом с канаром[12].

— Что вы говорите! И пахталык давать, наверно, тоже выгодно? — глазки Сухан-бая засветились алчностью. — Пахталык через ваши руки проходит — оставляет вам что-то?

— Конечно. Ведь даже муха не садится на сухое место. Зачем бы мы без выгоды беспокойство принимали? Кто возится с мёдом, тот и облизывает пальцы.

— Да-да… конечно… — Сухан-бай покатал в пальцах клок бороды, сунул его в рот. — Да-да… Наверно, людям брать пахталык выгоднее, чем брать деньги у ростовщика.

Его расстроило сообщение Бекмурад-бая. Он сам занимался ростовщичеством. Пахталык принёс ему убыток, потому что привлёк некоторых его постоянных клиентов. Теперь убытки будут ещё больше.

Бекмурад-бай понимал состояние Сухана Скупого, так как знал его тайные делишки, но с наигранным равнодушием объяснил:

— Давать пахталык или давать в рост — одно и тоже. Ростовщик даёт один туман — требует два вернуть. Мы тоже даём туманы, но требуем, чтобы взявший пахталык весь свой хлопок продал только нам и по той цене, какую мы назначим. За хлопок стоимостью в двадцать туманов мы платим только десять. Ростовщичество люди знают давно и не любят его, а пахталык — дело новое, хотя по существу то же самое…

Сухан-бай немного оживился, стащил с головы старый облезлый тельпек[13], погладил свой затылок и уже собрался что-то снова спросить, но Бекмурад-бай, утомившись бестолковым разговором, поспешил сказать:

— Времени уже много, засиделись мы с вами. Примите нашу весть и позвольте распрощаться. Мне ещё в город надо, Абаныса встретить — он в банк за деньгами для пахталыка поехал.

— Очень приятно, что вы приехали с вестью. Говорите.

Бекмурад-бай погладил бороду, потрогал усы, словно раздумывая, и покосился на молчаливую Оразсолтан-эдже.

— У нас есть намерение породниться с домом Мурада-ага.

Оразсолтан-эдже мысленно ахнула: вот оно, то самое, чего они с отцом опасались. А Сухан-бай торопливо закивал:

— Хорошо, очень хорошо слышать такую приятную весть! Оразсолтан, ты слышала слова гостя? Какой ответ ты ему даёшь?

— Да ведь дочь наша ещё молода, — растерянно проговорила женщина, — она очень молода, чтобы мы могли породниться с кем-то…

— Вот и хорошо, что молода. Зачем золотое время зря терять? Дочерей долго держать рискованно, лучше сразу выпустить, как бабочку на золю, и делу конец. Я только женщина, я ничего не знаю, не могу решать, — не сдавалась Оразсолтан-эдже. Сухан-бай рассердился.

— Ты не выкручивайся! Как это ты ничего не знаешь? Подумай, как хорошо, когда открываются двери дома, где есть взрослая девушка.

— Это справедливые слова, но нам ещё рано открывать двери. Ещё время не приспело… Гостю, наверно, лучше изменить свой путь.

— Я желаю вам только хорошего, ты это знаешь, Оразсолтан. Я всегда считал вас своими близкими и не ожидал от тебя такой глупости. Но — смотри сама. Я советую тебе на пользу. А ты, как мать, решай, где счастье твоей дочери.

Сухан-баю хотелось закричать на эту нахальную старуху, которая имеет наглость перечить ему и отказывать почтенному Бекмурад-баю. Он злился, но сдерживал себя.

— Конечно, Оразсолтан, воля твоя. Судьбу дочери отец с матерью решают… А давай-ка мы вызовем из песков Мурада, а?

— Зовите, если надо, — согласилась Оразсолтан-эдже. Её радовал каждый приход мужа, очень редко бывавшего дома, однако будь её воля, она бы отказалась от предстоящей встречи.

— Всё будет в порядке, — обратился Сухан-бай к гостю. — Вы слышали слова матери, а матери всегда трудно расстаться с дочкой. Вот придёт отец девушки, они посоветуются — и всё уладится к лучшему. Вы меня понимаете?

Бекмурад-бай внимательно посмотрел в плутовские глаза Сухан-бая, понял невысказанное и примирительно заметил:

— Мы не торопим. Вот договоримся, с подарками к вам заезжать станем, лучше узнаем друг друга… А пока, с вашего разрешения, мне пора ехать.

— Посидели бы ещё, — ради приличия сказал Сухан-бай. — Но, если торопитесь, не задерживаем… Думай, Оразсолтан! Породниться с таким человеком, как Бекмурад-бай — большая честь. Сто лет живи — ничего лучшего не придумаешь.

Они поднялись.

— До свиданья, — сказал Бекмурад-бек и пошёл к выходу, поигрывая плетью.

— Добро пожаловали, — отозвалась Оразсолтан-эдже, занятая невесёлыми думами.

Сухан-бай услужливо помог гостю сесть в седло и прошёл, держась за его стремя, до самого конца ряда, перебрасываясь незначащими фразами. В не котором отдалении от села Бекмурад-бай посетовал:

— Кажется, сделали не так, как надо. Мне бы не к ним, а к вам, Сухан-ага, поначалу завернуть, а потом бы, обдумав…

— Ничего, хорошо, что к ним заехали, — успокоил Сухан-бай. — Это им почесть невиданная, благодарить будут, — ведь в их дом ни разу не ступала нога такого уважаемого человека, как вы, да ещё с таким лестным предложением.

— Женщина — упрямая. Только ваши слова, Сухан-ага, поколебали её, я заметил.

— Ещё бы! — лицо Сухан-бая от самодовольства лоснилось вдвое против обычного. — Ещё бы она не поколебалась! Муж её придёт — совсем шёлковая станет.

— Вы уж постарайтесь, Сухан-ага! В долгу не останемся.

— Конечно. Вы — мне, я — вам.

— Да-да… Ну, до свидания!

— Добро пожаловали!

— Значит, до базара?

— На базаре, на базаре встретимся!

Что нужно баю?

Солнце, скользя по стеклянному куполу неба, приближалось к горизонту, и тени нескончаемых барханов, покрытых небогатой растительностью, становились всё длиннее. Большая отара овец медленно двигалась по этому холмистому полю. Невысокий худой чабан, держа на плече свою кривую палку, шёл за отарой. От всей его высушенной солнцем, ветрами и непогодами фигуры веяло выносливостью, каменной стойкостью саксаула. Но задумчивое лицо, опушённое курчавой бородкой, было печально и губы беззвучно шевелились, словно пастух разговаривал сам с собой. Большая пегая собака с обрезанными ушами шла рядом с хозяином. Время от времени она останавливалась и оглядывала беспечных овец, но всё было спокойно, вдалеке маячил силуэт чолука, не пахло ничем подозрительным, и пёс в несколько прыжков догонял чабана и снова пристраивался рядом, всем своим видом показывая, что тревожиться нет причин.

Однако чабан явно тревожился. Не потому, что наступило время вечернего намаза, — редкий пастух строго соблюдает религиозные предписания. И острое чувство голода не было причиной беспокойства. Спазмы в пустом желудке привычны, как привычно для глаз это однообразие барханов. Что такое поголодать два дня? Частенько случалось сидеть без куска хлеба целую неделю. Беспокоило другое — подпасок Берды, ушедший за съестными припасами в аул, должен был вернуться ещё утром. Путь не близок, но для крепкого парня особой трудности не представляет. Может быть, Берды сбился с дороги, заблудился в песках? Без воды ему гибель. Но не должно такое случиться. Берды парень наблюдательный и ходит с отарой уже два года — пески знает. Что же в таком случае могло его задержать?

С наступлением темноты чабан остановил отару и развёл костёр. Второго подпаска послал разложить костёр на вершине одного из холмов: для ориентира. Тревога не проходила. Чабан вглядывался в ночь, и порой ему казалось, что видит человека. Он замирал на несколько мгновений, наклонялся к земле и смотрел снизу, потом звал собаку и шёл проверять. «Человек» оказывался кустом саксаула или черкеза, и пастух возвращался, подкидывал ветки в костёр, вздыхая, усаживался на корточки.

Вот опять зашевелилось что-то чёрное. Опять саксаул? Но собаки с лаем бросились в темноту, и чабан вскочил на ноги, хватаясь за палку.

— Елбарс! Аджар! — это был голос Берды.

Радуясь и сердясь, пастух пошёл навстречу.

— Что же ты, йигит, задержался? Мы тут тревожимся, а ты и не спешишь? Надо вовремя приходить…

— Не сердитесь, Мурад-ага, — Берды повёл плечом, снимая котомку. — Хозяин куда-то уехал, ждать долго пришлось. Приехал сердитый, хмурый, как бык, что с базара привели…

— А зачем тебе понадобилось к нему идти?

— Передали, что велел его обождать… Вас требует к себе, Мурад-ага. «Как доберёшься до места, передай Мураду, чтобы немедленно в аул ехал», — вот так он мне сказал. И чтобы до базара вы успели.

— А зачем я ему?

— Не знаю, Мурад-ага. Разве с Суханом Скупым можно по-человечески разговаривать? «Пусть Мурад поторапливается!» — Вот и всё. Ну, я — бегом сюда.

— Постой, йигит! Если до базара, это прямо сейчас надо ехать?

— Наверно, так… Вот перекусите, я принёс кое-что… А Эсен где?

— Овцы одной не досчитались, Эсен искать пошёл… Да-а, надо ехать… А вы тут смотрите, чтобы волки или шакалы не напакостили. Случись что — не оправдаешься перед этой грязной свиньёй, перед хозяином. За паршивую овцу два года корить будет.

Наскоро заморив червячка, Мурад-ага взгромоздился на ишака и, ещё раз наказав Берды смотреть в оба, тронулся в путь. Вскоре после его отъезда пришёл Эсен, ведя за собой па опояске понурую овцу.

Парни поздоровались. Подсев к костру, Эсен пошутил:.

— Ну и напугал ты нас, Берды. Я уже подумал: его, наверно, зем-зем проглотил… Как там твоя Узук-джан поживает? Досыта нагляделся на нёс? Я, понимаешь, сам было собрался в аул, да подумал: пусть лучше Берды сходит, а то ещё замахнет без своей ненаглядной, как саженец без полива. Как я один с отарой управляться стану?

Говоря, Эсен опасливо косился на Берды, готовый в любую секунду к защите. Они были друзьями, но даже другу не спускал Берды шуток, особенно если они касались Узук.

На этот раз слова Эсена его совсем не задели. Он пошевелил палкой угли костра, негромко сказал:

— Что-то смутно у меня на душе, дорогой Эсен. Сухан Скупой Мурада-ага вызвал в село. Зачем вызвал? В ауле слухи какие-то ходят. Никто ничего толком не знает, а чувствую, что неладное готовится… Узук один раз всего видел издали. Печальная такая, идёт — в землю смотрит. У меня сердце кровью облилось. Хотелось поговорить с ней, да случая удобного не сумел найти… Почему она печальная?

…По глухой пустыне едет на своём ишачке Мурад-ага. Тьма и тишина обложили всю землю, и бесприютно, зябко на ней маленькому одинокому человеку. Он да мысли его — больше никого во всей подлунной…

А какие только мысли не приходили в голову Мурада-ага! Какие только догадки не строил он! Может, несчастье какое случилось дома? Но тогда Берды знал бы хоть приблизительно. Может, оговорили его перед баем? А что могли сказать, если он двадцать лет безупречно и безропотно служит Сухану Скупому? Его стараниями тучнела и умножалась хозяйская отара, он берёг и выхаживал самых слабых ягнят и никогда не просил лишнего, довольствуясь тем, что давал сам хозяин. Зачем же он так срочно понадобился баю?

«Дай бог, чтобы всё хорошо было», — думает Мурад-ага и подгоняет ишака. Но тот не торопится, равномерно перебирая ногами вязкий песок, и звук его шагов похож на звук, который издаёт тесто, когда его месят женщины. Лишь иногда, выбираясь на твёрдую пролысинку такыра, ишачок трусит быстрее, чётко цокая копытцами по закаменевшему лёссу. Но кончается такыр — снова ночь огромной чёрной пастью глотает звуки, как кобра полевую мышь.

Долог путь, вымощенный тревогой. Мимо высоких барханов, сквозь неприветливые заросли саксаула, мимо зверино затаившихся кустов черкеза и селина, понуро, как пленник, едет Мурад-ага — пленник дум и ожиданья. Вверху бредёт па запад звёздное овечье стадо, бредёт за горизонт, в свой небесный загон. А на востоке возникают всё новые и новые точки, и кажется — нет им числа и предела. Но — это только кажется. Беспредельны лишь человеческие невзгоды. Вот загорелась над горизонтом Зохре, предвестница утра, — и за нею уже нет звёзд; как строгий чабан, она подгоняет отставших, торопит их на покой. Юркой ящерицей зашуршал в кустах свежий предутренний ветерок, небо зарозовело.

Целый день, почти не отдыхая, ехал Мурад-ага. И только к вечеру зачернели на закатном горизонте кибитки аула. Путь подходил к концу, а сумятица в душе Мурада-ага всё усиливалась. Он напрягал слух, но не мог уловить звонкие удары ткацкого гребня Узук — а они слышны издалека. Что же случилось? Почему дочь не работает? Нет, постой, гребень стучит, но стучит редко, вяло, бессильно. Мураду-ага стало совсем не по себе.

Узук первая заметила отца. Она выбежала из своей мазанки ему навстречу, почтительно поздоровалась:

— Благополучно ли доехал, папа?

Мурад-ага бросил на неё пытливый взгляд — ох, красавицей выросла дочка, храни её аллах! — опёрся обеими руками на перекинутую поперёк седла палку и слез с ишака, покачнувшись на онемевших от долгой езды ногах.

— Приехал вот, доченька, слава богу.

Откуда-то из-за кибитки выскочил Дурды.

— Отец приехал!.. Здравствуй, папа!.. — и ткнулся с разбега в грудь отца.

Мурад-ага обнял сына, похлопал его по плечам, погладил по голове. Да, и сын тоже вырос, скоро с отцом в росте сравняется. Ходишь вот по пескам за байскими овцами, а дети растут, не замечаешь, как растут. Идёт время неторопко, а глядь — и ускакала жизнь в степь, словно тушканчик от шакала спряталась…

Предоставленный самому себе ишак пошевелил ушами, воровато повёл умным глазом и направился к заманчиво пахнущим стожкам. Узук попыталась поймать его, но ишак взбрыкнул, задрал хвост и пустился галопом.

— Беги за ним, Дурды! — крикнула девушка, направляясь в свою мазанку. — Беги скорее, ом к хозяйскому сену подбирается, опять ругаться будут.

Дурды бросился ловить хитрого ишака, а Мурад-ага пошёл в кибитку. Поставив палку к стене и сбросив бурку, он сел у оджака. Вошла с водой Оразсолтан-эдже.

— Приехал? — коротко спросила она и принялась выливать воду в тунче.

Зажав в кулаке бородку, Мурад-ага хмуро буркнул:

— Приехал… Как тут, в селе? Все живы-здоровы?

— Слава богу, живы. Что кому поделается?

— Ну, и хорошо… А я что-то устал сегодня. Прилечь, что ли?

— Приляг пока, приляг! — заторопилась Оразсолтан-эдже. Сейчас чаю вскипячу, попьёшь с дороги… Наверно, всю ночь с седла не слезал?

— И ночь, и день, — Мурад-ага заворочался, поправляя под локтем подушку. — Спешил, как на похороны.

— Тьфу… тьфу… тьфу!.. — Оразсолтан-эдже испуганно схватилась за ворот. — Ты чего, старый, беду накликаешь!

— Эх, мать Дурды, беда — не шмель, а слова — не мёд… Зачем бай меня вызвал? Я уже чего только не передумал. У Берды спрашиваю, как, мол, па селе, не случилось ли чего, — говорит, всё благополучно. А спешка — это по какой причине? Чего хозяин хочет?

— Он хозяин, — вздохнула Оразсолтан-эдже, — кто знает, что ему в голову взбредёт. Да ты сам его не знаешь, что ли, пузана вредного? Ему кусок в горло не полезет, если он чего-нибудь не вынюхает или не напакостит кому-нибудь.

— Что верно, то верно, — согласился Мурад-ага, — нехороший человек Сухан Скупой, сердце у него — как солонец бесплодный.

— Ладно ещё, хоть такое есть…

Старики говорили громко, сквозь открытую дверь кибитки до Узук долетали обрывки фраз. В углах мазанки уже расселись ночные тени, и девушка вязала узелки почти на ощупь, часто ошибаясь и перевязывая заново. Вот будет закопчён копёр, украсит он чью-то кибитку. Подойдёт мудрый человек порадоваться на мастерство безвестной ковровщицы, увидит дрожь и прерывистость в чётких линиях узора и скажет: «Волновалась мастерица, смутно было у неё на сердце, боялась она чего-то и ожидала недоброго». Именно так и скажет, потому что для мудрого ковёр — раскрытая книга жизни. Недаром ведь говорит туркменская поговорка: «Расстели свой ковёр — и я прочту твоё сердце».

Узук соскучилась по отцу и с радостью посидела бы с ним рядом, как всегда, когда он ненадолго приходит из песков. Но сегодня что-то мешает ей поступить так, что-то гнетёт её. Зачем он приехал? Чего хочет от него Сухан Скупой? Почему бай и чужой человек, так пристально глядевший в её сторону, долго разговаривали в их кибитке? Невидимый странный паук плёл вокруг девушки свою сеть, и Узук вздрагивала порой, словно в самом деле прикоснулась к липкой тягучей паутине.

— Я знаю, что от тебя нужно Сухану Скупому, — говорила мать. — Он хочет просватать нашу дочь, за одного своего приятеля. Ему твоё согласие требуется. Вот и всё.

Узук уронила гребень, ей показалось, что у неё из под ног уходит земля, и дальнейший разговор она слушала в каком-то оцепенении, как сквозь ватное одеяло.

— Что за приятель такой? спросил Мурад-ага. — Откуда он? Здешний?

— Пока и сама не знаю. Говорят, из большой и богатой семьи. С городом связаны, торгуют хлопком. Это я из их разговора поняла. А потом мне ещё Огульнияз рассказывала. Она видела Огульджерем, жену Оразмухаммеда, — знаешь? — и та всё объяснила. Она родом из того аула, откуда человек приезжал, знает всю их семью. Был здесь старший брат, а жениться хочет другой. Всего их то ли четверо, то ли пятеро. У этого, второго, уже есть жена, по вроде, детей нет. А может и есть дети, кто их знает.

Мурад-ага слушал жену, не перебивая. Налитый чай остыл в пиале, но старик не сделал ни одного глотка. Самые худшие опасения его сбывались.

— Говорят, все братья друг друга стоят, — продолжала Оразсолтан-эдже, — все головорезы. Разве могу я отдать свою дочь в такую семью? Пусть они даже баи. Они — для себя баи, а мне их богатство не надо! Говорят конь найдёт свою коновязь, вода — трещину. Они — баи, пусть ищут невест среди равных себе. А мы, бедняки, и дочь свою отдадим за бедняка… Подумать только: старый человек, уже женатый! Нет, это всё равно, что сжечь свою дочь, что ему отдать. Не могу я своё дитя своими же руками в огонь бросить. Пусть выйдет замуж за бедняка, за своего ровесника. Как-нибудь проживут и без богатства, как мы с тобой прожили. А трудно будет — хоть меня попрекать дочка не станет, что я её жизнь загубила. Так и скажи Сухану Скупому!

— Тише жена, тише, не кричи! В стене есть мыши, а у мышей — уши.

— Пусть — уши! Пускай все слышат! Что мне бояться? Так ему и скажи: слишком молода наша дочь, чтобы мы сватов принимали. Говорят, что сам Сухан Скупой привёл этого человека к нам, чтоб ему лопнуть. Нет у меня дочери на выданье! Слышишь, — нет! У него самого дочка в девках засиделась — пусть и просватает своему другу — так ему и скажи.

Ошеломлённый известием и бурным натиском жены, Мурад-ага пробормотал:

— Ладно… Я пойду. И скажу, как ты велишь.

— Постой! — спохватилась Оразсолтан-эдже. — Погоди, слышишь? Ты не очень перед Суханом-то… не спорь особенно. Ты человек слабый, он тебя напугать может. Говори спокойно, не горячись. А будет настаивать, не говори ни да, ни нет. Скажи с женой, мол, пойду посоветуюсь, с матерью невесты. Что-нибудь придумаем…

Мурад-ага вернулся быстро.

— Нет дома бая. На базар уехал. Жёнам своим наказал передать, чтобы я его там разыскал. Вот беда ещё! Придётся ехать в город.

— Придётся… чтоб ему лопнуть, — согласилась Оразсолтан-эдже.

— Дай мне тогда пару монет, спешить надо.

— Вот беда, ни копейки в доме нет… Утром хотела попросить, чтобы соли с базара привезли — соль у нас кончилась, — стала искать, ничего не нашла. И занять не смогла ни у кого. Может, ты на базаре у Сухан-бая одолжишь немного?

— Ай, жена, говоришь ты — сама не знаешь что! — досадливо отмахнулся Мурад-ага. — Как можно на бая полагаться? Да и разговор с ним будет не из приятных.

Оразсолтан-эдже неуверенно сказала:

— Что же делать? Может, взять тот кран, что Узук на шее носит?

— Жалко, но возьми, — согласился Мурад-ага. — Может, бог даст, этот кран на счастье пойдёт.

— Узук! Пойди сюда, серна моя! — закричала Оразсолтан-эдже, высунувшись из двери. — Узук, отцу вот на базар ехать надо, а в доме денег ни копейки. Прямо не знаем, что и делать. Ты, доченька, дай нам свой кран. Может, отцу его и не придётся потратить, тогда снова прицепишь.

Оразсолтан было неловко, словно она отнимала корку хлеба у бедняка. Но Узук молча поднесла руку к витой разноцветной нити, на которой были подвешены её небогатые украшения. Большой кран с изображением державшего саблю льва чуждо выглядел среди жёлтых медных листочков и невзрачных кабульских монет. Узук попробовала развязать узел, но тот не поддавался её усилиям, и она с досадой рванула нить подвески…

И заяц иногда кусается

Большая базарная дорога тянулась по левому берегу Мургаба. Базар собирался два раза в неделю: в понедельник — «долгий» базар, в четверг — «короткий». И два раза в неделю левобережье напоминало муравьиную тропку.

Мурад-ага проехал через мост и маленькой каплей влился в общий людской поток. Несмотря на то, что они с женой всё обговорили и решили, тревога не покидала старого чабана. И то — ещё ни разу не случалось ему попадать в такое положение, когда нужно перечить баю.

Ишак сначала подозрительно водил ухом, прислушиваясь к бормотанию хозяина, но скоро понял, что к нему это не относится, и с рысцы перешёл на шаг. Вдоль дороги было выщипано всё съедобное, что только можно выщипать- Ишак сердито и шумно выдохнул воздух и пристроился в хвост другому ишаку, на котором ехали старуха и мальчик. Некоторое время он шёл, не отставая ни на шаг. Потом, видимо, сообразил, что глотать чужую пыль ниже его достоинства, однако лень было обгонять, и он, поотстав, пристроился за четырьмя пешеходами, норовя шагать по самой что ни на есть обочине.

Это избавило от неприятности и его и Мурада-ага. Богато одетый всадник на резвом ахал-текинце проскакал мимо. Отпустив посеребрённые поводья и развалясь в седле, он мчался прямо на людей, не остерегая их. Один из пешеходов, сбитый конём, упал. Ишак, на котором ехала старуха шарахнулся в сторону, чуть не сбросив своих наездников. Густое облако пыли, поднятой сумасшедшим всадником, заставило людей чихать и отплёвываться.

Упавший поднялся, отряхиваясь и ругаясь.

— Сильно он вас ушиб? — посочувствовал Мурад-ага.

— Как на коня сел — глаза дома оставил, — сердито отозвался пешеход, выбивая пыль из тельпека. — Есть люди, нет людей — ему всё равно.

— С жиру бесится, — добавил один из попутчиков.

— Понятное дело… Ссади такого с коня — он и двух шагов не пройдёт, заохает, что сапоги жмут. А было время — вприпрыжку босиком бегал.

— Да, всё деньги. Портят они людей. Был человек, а разбогател, глядишь — нет человека. Такому не скажешь: «Аяз-хан, взгляни на свои чарыки», — у него нос в небо направлен, к земле не опускается.

— Аяз-хан[14] знал это и потому чарыки над головой повесил.

— Этому хоть на нос повесь — всё равно не увидит.

Ввязавшись в разговор с попутчиками, Мурад-ага не заметил, как доехал до базара. Он привязал ишака в ближайшем сарае и отправился на розыски Сухана Скупого.

Базар был многолюдным и шумным. Не успел Мурад-ага сделать и семидесяти шагов, как его уже семь раз обступили нищие, хватали за полы халата, протягивали костлявые руки за подаянием. От их жалобных монотонных голосов у чабана кружилась голова и тоскливо сжималось сердце. Но чем, кроме сочувствия, мог помочь им он, сам почти такой же нищий.

В толпе нахально толкались подозрительные оборванцы, поплёвывали на пальцы, откровенно косились на пояса и карманы соседей. «Тут рот не разевай». — подумал Мурад-ага и пощупал свой единственный кран: цел ли? Один из воришек сунулся было в карман к покупателю, занятому перепалкой с продавцом. Мурад-ага не выдержал, схватил карманщика за руку.

— Что же ты делаешь, братец? — ласково сказал он перепуганному вору. — Если бы ты богатого грабил, а то ведь бедняка обираешь. Он, может быть, год кусок не доедал, собирал для базара деньги, а ты ему такое огорчение принести хочешь. Да и вообще грешно воровать. Неужто ты не можешь найти себе честного занятия?..

Рядом барышник продавал ишака. Ишак был стар, все желания его сводились, вероятно, к тихому углу, где он мог бы мирно закончить свои дни. Но желания барышника были другими. Он незаметно для покупателя покалывал ишака острым шомполом. Ишак вздрагивал от боли, вскидывал голову и смотрел на людей мутными старческими глазами, по его облезлой морде текли слёзы.

— Э, дорогой мой, да разве я стану обманывать? — разливался соловьём барышник. — У меня борода седая, чтобы врать. Смотри, какой резвый ишак! Видишь? Крепкий ишак! Целый день без отдыха работать будет — не устанет. Видишь, — на месте стоять не хочет, на работу просится! Четыре тумана платил — тебе за пять отдам: надо же детишкам заработать, правда? Даром отдаю, дорогой, бери за пять туманов. Что сам добавишь — спасибо скажу.

Покупатель, конечно, не знал, что ишак куплен барышником за три тумана, но дешёвая цена привлекала, хоть и настораживала. Он ходил вокруг животного, трогал его со всех сторон, спорил с барышником и наконец, не в силах побороть соблазна, ударил по рукам.

— Ай, молодец, видал? — сказал карманщик, с интересом, как и Мурад-ага, наблюдавший сцену купли-продажи. — Ишаку помирать пора, а его — за пять туманов! Чего же вы, ага, барышника за руку не хватали? Он разве не вор?

Мурад-ага покачал головой, вздохнул, махнул рукой.

— Иди, парень, своей дорогой. Тут, видать, кругом воры, коль даже седобородый таким грязным делом занимается, бедняка обманул.

Цепко приглядываясь к окружающим, вор ушёл, а Мурад-ага долго стоял, погружённый в раздумье. Последний раз он был в городе, когда Узук не исполнилось ещё и годика, — ездил за обновками для молодой жены. Проскакало время тушканчиком по зелёному полю да по барханам. Вроде, вчера торговал новое платье для Оразсолтан, а сегодня их стариками зовут. И не так уж они стары по возрасту, а что поделаешь — горе иссушило, бедность состарила. Старики и есть… А город изменился. Плохо изменился. Безобразий больше стало. Несчастных людей полным-полно. Все, как волки друг на друга смотрят. Может, скоро конец света настанет? Может, надо Теджала [15] ждать? Всё колеблется, всё рушится. Эх, дочь моя несчастная, не придавило бы тебя обломками!

Вспомнив о дочери, Мурад-ага спохватился: что же стоять без толку? Надо быстрее разыскивать Су-хана Скупого.

Он быстро прошёл через скотный базар, добрался до халатного ряда и убавил шаг, заглядывая в каждую лавку, — бай торговал где-то здесь. Вскоре до него долетел хриплый голос Сухана Скупого.

Завязав на покупателе тесёмки тёмно-коричневого халата и разгладив складки на спине, Сухан Скупой отступил в сторону.

— Красивый халат, братец! Очень красивый. И кайма на нём шёлковая…

Мурад-ага скромно остановился у порога лавки и поздоровался. Некоторые из посетителей ответили, другие, увлечённые торгом, продолжали спорить. Сухан Скупой упорствовал.

— Нет, сказал, не уступлю ни копейки! За такой халат вдвое дороже брать надо. Я из уважения к тебе так дёшево отдаю.

Присутствующие стали уговаривать.

— Уступите ему, яшули, парень хорошую цену даёт.

— Он бедный человек, а ты из-за двух медяков не разбогатеешь.

— Скинь хоть пятак!

— Ни копейки!

— Ладно, — сказал парень, торговавший халат, — держи свои медяки, коль уступить не хочешь. Ты не разбогатеешь — я не обеднею.

Сухан Скупой взял деньги, пересчитал их, спрятал в карман и сел, тяжело отдуваясь, словно после тяжёлой работы.

— Иди, братец. Халат добрый, пусть тебе для свадьбы пригодится.

— Спасибо за доброе слово, ага — сказал покупатель, выходя, — только очень уж скупым торговцем ты оказался.

— В торговле твёрдость нужна, — проворчал Су. хан Скупой. — Одного пожалеешь, другому уступишь — всё из твоего кармана. Их много, а ты один. Им один-два медяка не в убыток, а тебе прибыль большая. Понял меня?

Последние слова относились к младшему брату Сухана Скупого, помогавшему баю в торговле. Тот кивнул: понятно, мол. Тогда Сухан Скупой поднялся и пошёл к выходу. Проходя мимо Мурада-ага, поманил его за собой.

Там, где кончились лавки, между торговым рядом и сараем стояла камышовая мазанка — чайхана. К ней и направился Сухан Скупой. «Неужто в чайхане будем разговаривать? — несказанно удивился Мурад-ага. — Ведь такого ещё в жизни не было, чтобы бай угостил бедняка чашкой чая за свой счёт!». Но удивление Мурад-ага было преждевременным. Сухан обогнул чайхану, подошёл к глухой стене мазанки, сел на корточки, откашлявшись, сказал:

— Ну-ка, садись.

Мурад-ага опустился рядом.

Расчёсывая пятернёй бороду, бай спросил:

— Когда приехал?

— В село или на базар? — не понял Мурад-ага.

— В село.

— Вечером приехал. А сюда — недавно.

— Значит, ты был в селе?

— Да. С пастбища — прямо в село. Так мне передали.

— А тебе не передавали, зачем я тебя вызвал?

Мураду-ага не хотелось первому затрагивать щекотливую тему, и он покривил душой.

— Ничего ясного я там не слышал. Передали мне, что вы на базаре и велели за вами ехать. Вот я и приехал, не задерживаясь.

— Хм… Значит, так ничего и не слышал? Ну, не беда… Дело в том, что один человек… Словом, сваты к тебе приезжали, дочку сватать. Потому и пришлось тебя вызвать. Дочь — твоя, ты — отец… Что ты ответишь?

Мурад-ага помолчал, собираясь с духом, и спросил:

— А что за люди сватают? Вы их знаете?

— Очень хорошо знаю! Большая семья и богатая. Пятеро братьев, у всех достаток хороший, и родом они не кулы.

— Который же из братьев хочет жениться? Младший?

Сухан Скупой несколько замялся.

— Видишь, какое дело… Будь он холост, сам понимаешь, к вам бы не обратились. Но — человек хороший… Как я понял, сватают не для старшего, а который за ним — для пего. Второй по старшинству. Он так же богат, как и старший.

Сухан-бай мог бы сказать своему чабану, что Узук сватают для человека, которому уже за сорок, он не очень хорош внешностью и крут нравом, у него было две жены, младшая умерла в прошлом году… Это и ещё кое-что мог рассказать Сухан Скупой. но он предпочитал говорить другое.

— Я тебя очень ценю, Мурад. Не говорил тебе об этом, но в душе уважал тебя. С тех пор, как ты стал у меня пастухом, овцы, чтоб не сглазить, приумножились. Ты не думай, что я этого не вижу и не ценю твои труды. Люди говорят, что я… э-э-э… бережливый. Конечно, я не люблю пускать добро по ветру. Но всё время я думал сделать что-нибудь хорошее для тебя, такое, чтоб тебе на всю жизнь память была. И так я прикидывал, и этак и вот — случай подвернулся: Бекмурад-бай попросил посоветовать, где найти хорошую девушку на выданье. Я сразу же подумал о вашей семье и сказал Бекмурад-баю, что найду невесту для его брата. Ты думаешь, Мурад, это малая ответственность — породнить бая с бедняком? Большая ответственность. Но я решился взять её на себя. Я сказал себе: «Вот случай, чтобы сделать Мураду незабываемое добро, посадить ему на голову птицу счастья — хумай. Когда он породнится с Бекмурад-баем, о чём ещё мечтать останется? Небесное желание человека на земле исполнилось! В шелка одеваться будет, в масле купаться…

Мурад-ага слушал вкрадчивую речь Сухана Скупого, прерываемую кашлем и утробными вздохами, и думал, как бы это ему набраться решимости для ответа. За двадцать лет чабан хорошо изучил алчную натуру бая, про которого говорили, что он «до ветру пойдёт — и то под себя смотрит: нельзя ли употребить вдело». Ни о каком добре для ближнего Сухан Скупой даже во сне не помышлял. Но сейчас Мураду-ага казалось, что бай не такой уж плохой человек, может, он и вправду заботится о семье Мурада, хочет сделать, как лучше.

— Когда я сказал Бекмурад-баю о девушке, — продолжал между тем Сухан Скупой, — тот заколебался: семья, мол, нищая. Но я уверил его, что Мурад, то есть ты, человек честный и работящий, а девушка на наших глазах выросла. Он и согласился. А теперь ты решай. На твою голову птица хумай села. Она один раз в жизни прилетает к человеку. Не сумеешь поймать — больше случая не представится. Но ты человек благоразумный, я тебя знаю. Говорят богатому — благо, бедному — не счастье. Ты можешь стать богатым. В семье Бекмурад-бая любой сундук открои — неё доверху полны золотом и серебром. И среди такого богатства суждено жить вашей дочери. Вах! Кто возится с мёдом, тот облизывает пальцы. Ваша дочь будет облизывать, а вы — тоже. Приедет она к вам в гости — шесть золотых привезёт. Ещё раз приедет — ещё четыре. На третий раз — пять желтячков. Вот вам и обеспечено пропитание на целый год, а то, что ты как пастух зарабатываешь, целеньким останется. Через полгода я дам тебе несколько овец. Они станут основой твоего благосостояния. Будут они умножаться из года в год, а там, глядишь, целое стадо получилось. Хочешь — возле аула паси, хочешь — в пески гони, а то найми себе чабана, а сам дома сиди, чай пей или торговлей заняться можно… Ты слушай мои слова — понял, откуда приходит богатство, как оно открывает твою дверь?

— Придёт к нам богатство или нет, я не знаю, но ваши слова я понял, — хмуро ответил Мурад-ага, не поднимая головы.

— Да ты что! — изумился Сухан Скупой. — Богатство через твой порог перешагнуть хочет, а ты не видишь, дверь держишь?

— Что такое богатство? — вздохнул Мурад-ага. — Большая часть нашей жизни уже прошла, осталась меньшая часть. Зачем нам богатство? Не оно нас волнует, а то — доведётся ли увидеть счастливой нашу дочь.

Сухан-бай доверительно наклонился к чабану.

— Все желают этого, дорогой, разве ты один. Хорошо будет твоей дочери в семье Бекмурад-бая. О вашей дочери я забочусь, как о своей собственной, никакой разницы между ними не делаю. Если обижать её начнут, я первый на защиту встану. — Сухан-бай, кряхтя, почесал спину о стенку чайханы и закончил: — Ну, что скажешь? Думай быстрее, а то меня ещё в лавке дела ждут.

— Кто же думает жениться? — спросил Мурад-ага, так и не решившийся на окончательный ответ.

— Сказал тебе: второй по старшинству брат.

— Он, наверно, не очень молод?

— Наверно, не очень, молодой к тебе не обратился бы. — раздражённо сказал Сухан-бай и сунул в рот кончик бороды.

— А своя семья у этого брата есть?

— Детей нету у него… А жена… кажется, есть одна. Да тебе-то что от этого?… Ну, отвечай!

— Что я могу ответить? Дочь у нас ещё молодая, замуж ей рано… Зачем говорить о сватах? Да и… вы сами знаете…

— Брось. Мурад, хитрить. Кто станет ждать совершеннолетня дочери, когда богатый жених пришёл! Чем скорее ты её пристроишь, тем спокойнее для тебя, хлопот меньше. Девушка, что бабочка, раскрыл ладони, отпустил её на волю — и лети себе на здоровье.

— Насчёт беспокойства вы верно сказали, да ведь родная дочь-то… Как её выбросишь? Сердце не позволяет.

Сухан-бай рассердился, но сдерживая раздражение, снова заговорил о тех благах, что ожидают семью Мурада-ага, если он согласится на замужество дочери. Говорил он долго и красноречиво, а убедившись, что слова не производят на пастуха никакого впечатления, дал волю гневу. Вырвав из рук Мурзда-ага палочку с гвоздём на конце, которой погоняют осла, он зло воткнул её в твёрдую землю.

— Подумай, Мурад! Вспомни, с кем ты разговариваешь! Я с ним советуюсь, как с человеком, а он… Место своё знай, вот что! Ты взгляни на себя, взгляни на людей, которые с уважением пришли к тебе. Они — кто?… А ты — кто?… Не ради тебя, ради меня пришли почтенные люди в твой дом. Они меня уважают, потому и пришли, а так они даже не посмотрели бы в твою сторону. Понять это надо, надо шевелить мозгами, а не ушами…

— Правду вы говорите, — покорно согласился Мурад-ага. — Мы знаем, что только из уважения к нам пришли сваты в наш дом. Но дочь паша молода, годик-другой может подождать. Да и мать её одна останется, помочь ей будет некому. Я вот поеду сейчас, с матерью посоветуемся, что она скажет, а тогда…

— Настоящий мужчина в таких делах с женщиной не советуется. Где советчица женщина — там толку не жди. Отцы наши и деды мудрые были, говорили: «Где волосы длинные растут, там ума совсем мало». Они знали, что говорили.

— Верно вы сказали. Только, что ни говори, а мать есть мать: она родила дочь, кормила, вырастила её… Я ведь всё время в песках с отарой. Пусть и мать скажет своё мнение. Я так думаю, Сухан-бай.

— Выкормила?! — вскипел Сухан Скупой. — Кто её кормил? Чей хлеб едят отец и мать? Чей ты хлеб ешь, не мой ли, уже двадцать с лишним лет? На моём хлебе дети твои выросли, а ты, как свинья: «Обед твой съем, а в миску нагажу». Так, что ли? Ты меня лягаешь в лоб, как зажиревший осёл своего хозяина. Но мы ещё посмотрим, кто кого больнее лягнёт? Ты ещё взвоешь, когда твою дочь на крупе копя увезут!

Привлечённые криком, появились любопытные: что такое случилось? Кричать в деловом разговоре на базаре вообще не солидно, позорно для уважающего себя человека, и Мураду-ага было очень неловко. Правда, люди близко не подходили, но они всё равно слышат вопли расходившегося торговца халатами. А Сухану Скупому было наплевать на всё. Он не знал, что такое стыд. Но тем не менее, бросив сердитый взгляд на любопытных, он понизил голос.

— Что же ты молчишь? Позор! В таких делах отец с матерью на яшули полагаются, а вы, значит, не уважаете меня. Столько времени ел мой хлеб, а доводишь меня до такого позора. Ай-я-яй, Мурад… Не знал я, что нет в тебе благодарности, не держал бы у себя такого чабана… Люди мне доверяют, едут свататься, а теперь я должен сказать, что родители невесты не согласны? Это у змеи два языка, а у меня один. Если я сказал «да», как завтра скажу «нет»? Стыд и срам на мою седую бороду! Что люди скажут? Ай-я-яй!..

Мурад-ага чувствовал себя, словно в кипящем котле. Как быть, где выход? Нет выхода у бедняка!

— Что же, ладно… Раз вы дали слово, вам доверились… Пусть едут… Скажите, пусть едут…

— Вот и хорошо, — сразу успокоился Сухан Скупой. — Теперь я вижу, что не ошибся в тебе. Ты настоящий мужчина… Хорошо! Я скажу, чтобы приезжали. — И он зашлёпал калошами к своей лавке.

«Судьба… Эх, судьба злая… — думал Мурад-ага, не двигаясь с места. — Будь моя воля, разве я отдал бы девочку за пожилого да ещё и женатого человека? Нет моей воли… Нельзя перечить Сухану Скупому. Вздорный он человек и жестокий. Сколько работников выгнал, не заплатив ни копейки. А которые пытались требовать, байские родичи и прихвостни избивали до полусмерти. Нельзя, никак нельзя спорить с баем… Бедная моя Узук! Плохую судьбу выбрал для тебя Сухан-бай, на горькую долю второй жены обрёк тебя, моя козочка. Заберут тебя чужие люди — и увянешь ты вдали от отца с матерью, ничем они тебе не помогут… Плакать будешь, кричать, звать их, а они — далеко, не слышат голоса своей доченьки… А-а… будь ты проклято всё! Нет! Не согласен я! Слышишь, Сухан Скупой, я не согласен убить свою дочь. Пусть лучше меня убьют, а она живёт счастливо. Нет моего слова!»

Словно подброшенный неведомой силой, Мурад-ага вскочил и быстро пошёл к лавке Сухан-бая.

— Сухан-ага, выйдите сюда!

И, когда недоумевающий Сухан-бай вышел, Мурад-ага, глядя в сторону, тихо, но твёрдо сказал:

— Давайте пока оставим это дело!

— Да ты что, в игрушки играешь с людьми?! — рассвирепел бай.

— Как хотите, так и считайте, — отрезал Мурад-ага. — Не согласен я на это дело! И людям тем передайте: отец и мать не согласны, молода ещё девушка, чтобы замуж торопиться… Пусть в другом месте ищут… нет нашего согласия! — И торопливо пошёл прочь, не слушая выкриков Сухана Скупого. Пальцы чабана дрожали и судорожно сжимались.

* * *

Завечерело, и аульные ребятишки высыпали к мосту, встречая возвращающихся с базара отцов. Те сажали своих сыновей на седло перед собой, доставали из-за пазухи белый хлеб, конфеты, халву, и ребятишки торопливо поглощали редкие лакомства, умудряясь с набитым ртом расспрашивать о базарных новостях и выкладывать аульные.

Вместе со всеми вышел встречать отца и Дурды. До поздних сумерек стоял он у дороги, провожая глазами каждого эшекли. Вереница возвращающихся всё редела, превратилась в одиночных всадников, наконец проехали и они, а отца всё не было.

Мальчик пришёл домой и сел у порога, чутко прислушиваясь к каждому шороху на дворе. Прислушивались и Оразсолтан-эдже с дочерью, но время шло, а Мурад-ага не появлялся.

— Мама, — сказала Узук, — уже скоро спать ложиться. Может» ты сходишь к Сухан-баю, спросишь, что с отцом?

Оразсолтан-эдже, вздыхая, встала и пошла к байским кибиткам. На её вопрос Сухан грубо ответил:

— Не знаю! Подходил ко мне на базаре, а потом убрался куда-то. Я не сторож твоему Мураду.

«Как бы чего не случилось, — думала Оразсолтан-эдже, возвращаясь домой и тревожно всматриваясь в темноту. — От злых людей всё ожидать можно». В нескольких шагах от кибитки она заметила чёрный силуэт и услыхала тихое «чш!» — таким возгласом останавливают осла.

— Приехал? — спросила она, подходя к мужу. — Иди в кибитку, я сама привяжу…

— Погоди, присядем здесь, — отозвался Мурад, ага, опускаясь на корточки.

— Ты чего поздно? — упрекнула Оразсолтан-эдже.

— Злой был на бая. Прямо с базара в пески поехал. До Пешанали добрался, подумал, что дома тревожиться будут, назад повернул.

— Ну, а как разговор о нашей дочери?

— Что разговор… Сказал я баю всё, как ты наказывала. Мол, дочь молода, выдавать её пока не собираемся, да помощница в доме нужна — Дурды, мол, не скоро ещё невестку приведёт. Да разве бая убедишь! Бешеную собаку уговорить легче, чем его. Глаза вылупил, надулся, как бурдюк, слюна изо рта летит… Плохо, кричит, вам будет, коль не согласитесь… У меня, старая, голова кругом идёт. Не знаю, что делать, как беду от дома отвести… Вот времена настали — своим ребёнком распоряжаться не волен, делай, как бай прикажет…

Опершись локтями о колени и подперев ладонями щёки, Оразсолтан-эдже выслушала мужа и, немного помешкав, тихо сказала:

— Ты хорошо сделал, если сказал так… Наш ребёнок — мы вольны в его судьбе, а не бай. Пусть наша дочка не скажет, что отец с матерью её за руки-ноги бросили в огонь. А что бай грозит — пусть грозит. Сам он ничего нам не сделает, а чужие люди придут с недобрыми намерениями — у нас село дружное, в обиду не дадут… Ничего, старый, не будет… А там подумаем, может, что-нибудь придёт в голову… Разные выходы есть из положения…

Оразсолтан-эдже явно недоговаривала. Она могла бы предложить мужу свой совет, но мудрая женская логика подсказывала ей, что торопиться не следует — куда лучше будет, если Мурад-ага сам догадается.

И Мурал-ага догадался.

— Знаешь что, старая, — неожиданно сказал он. — незачем нам ссылаться па молодость дочери и выдумывать разные причины. Мы уже как-то толковали о Берды и Узук. Давай их обвенчаем немедленно — и дело с концом, никакие сваты нам не страшны.

Та же логика подсказывала Оразсолтан-эдже, что сразу соглашаться не нужно. Однако, обрадованная предложением мужа, вполне отвечающим её собственным планам, она не стала хитрить.

— Это было бы лучше всего, — согласилась она, — Обручим их и сразу избавимся от всех разговоров. А лучшего йигита, чем Берды, не сыскать. Всем он взял и к нам, как к своим родным, относится, никуда от нас не уйдёт… Только бы этот Сухан Скупой, чтоб ему сгнить, не помешал. Если сказать ему, он не согласится. Может, тайком всё сделать?

— Мы не воруем, — с достоинством возразил Мурад-ага. — Чего нам от людей таиться? Но и тянуть с этим делом не надо. Знаешь пословицу: «Пока умник раздумывал, дурак реку перешёл»? Я немедленно еду в пески и присылаю сюда Берды. А ты иди к баю. Даст своё согласие — хорошо. Не согласится — идите к Огульнияз: она всё знает, не боится, слава богу, ни бая, ни шайтана с рогами. Она сумеет быстро обвенчать наших детей, а там бай пусть бесится — дело будет сделано, Берды парень молодой, сильный, если что, везде сумеет кусок хлеба заработать. И мы с тобой тоже не пропадём. Всю жизнь я угождал Сухану Скупому — чего добился? Не Сухан Скупой — другой скупой найдётся, хуже, чем есть, не будет, проживём как-нибудь остаток дней… Значит, решили? Тогда я поеду, утра дожидаться не буду. Только прошу тебя: смотри в оба. У Скупого на языке — мет, а под языком — колючки. Сама мозгами раскидывай, как лучше…

Простившись с детьми, Мурад-ага уехал. А через несколько дней в село пришёл Берды. До его прихода Оразсолтан-эдже успела посоветоваться с незаменимой Огульнияз-эдже и другими близкими людьми. Все единодушно одобрили решение Мурад-ага, — и женщины и мужчины, — сказали, что он поступил, как хороший отец и добрый мусульманин, потому что даже Кораном предписывается отдавать дочь в жёны тому, кого она любит. Мурад-ага следует велениям пророка, и аллах не оставит его своей помощью, а если случится что, то люди помогут доброму делу.

— Вот не знаю только, как Сухан-ага, — колебалась Оразсолтан-эдже. — Сказать ему о свадьбе или просто пригласить, когда всё будет готово?

— Сходи для вида, попроси разрешения, — посоветовали ей. — Помешать он не помешает, но кровно обидится, если обычай нарушите. Скажите, мол, так и так. А будет против, без него обойдёмся, но — всё по закону, никто не подкопается, пусть бай хоть лопнет от злости.

Сухан Скупой лежал на кошме посреди кибитки вверх брюхом и охал, переваривая слишком обильный обед Своих домашних он не баловал едой, но для себя не скупился. В пищу он употреблял всё, даже то, что добрые люди собакам выбрасывают. Всё ему было впрок, хотя порой такая жадность приводила к тому, что он, постанывая и воровато оглядываясь, по десять раз на день бегал за стога колючки, придерживая руками живот.

— Салам алейкум! — поздоровалась Оразсолтан-эдже. Она была полна решимости, но в глубине души побаивалась шумливого и злого бая.

— Алейк… — буркнул Сухан Скупой, усаживаясь на кошме. Сунув руку под рубашку, он погладил свой арбузообразный живот, некоторое время пыхтел и чесался, потом лениво сказал:

— А-а-а… Оразсолтан? Это ты? Проходи, садись…

— Я ненадолго, Сухан-ага, — Оразсолтан-эдже присела у оджака. Я к вам по делу зашла.

Сухан-бай поскрёб один бок, задрал рубашку и почесал второй.

— Что же у тебя за дело ко мне?

— Мы вот посоветовались и решили обвенчать нашу дочь с Берды. Как вы на это смотрите?

Сухан Скупой сунул в рот бороду, пожевал, выплюнул откусанные волоски.

— Это какой Берды? Подпасок Мурада?

— Он самый, Сухан-ага. Хороший парень, ласко-вый, уважительный. И дочку нашу любит.

— Что ж, хорошее дело. Коль отец-мать решили, то других и спрашивать нечего.

— Да ведь совет яшули тоже послушать надо.

— Верно, но всё от отца с матерью зависит… Я предлагал вам отдать дочь в семью Бекмурад-бая, потому что они богатые люди. Какой калым не запросите — торговаться не станут. А вам деньги не помешали бы, о вашей пользе я думал. Откуда мне было знать, что у вас совсем другие намерения? Только сейчас слышу об этом. Мы сразу могли дать окончательный ответ Бекмурад-баю… Большой калым вы упустили!

— На что нам калым, Сухан-ага! От продажи дочери ещё ни один человек не разбогател — плохие это деньги. Пусть лучше дочка счастливой будет, большего богатства нам не надо.

— Ну что ж, дело ваше. Может быть, вы и умнее других поступаете.

Спокойный тон и всё поведение Сухана Скупого были настолько неожиданны, что Оразсолтан прониклась полнейшим доверием к баю. Может, в самом деле хотел он добра их дочке, кто знает.

— Сухан-ага, коль вы не возражаете, пусть Берды побудет с месяц в селе, пока мы всё уладим?

— Месяц? — Сухан-бай пожевал губами и снова полез под рубашку: чесаться. — С месяц, говоришь… Давай лучше так сделаем. Мураду с одним подпаском трудно будет. Через один базар я найму второго чолука и отвезу его к Мураду, а Берды прихвачу с собой. Заодно, если надо, и барана здесь купим, чтобы из песков не гнать. Муки дам на свадьбу — празднуйте, чтобы все гости вашу щедрость видели. Согласна?

— Согласна, — кивнула Оразсолтан-эдже, поражённая добротой бая.

— Ну, коль так, то назначайте день свадьбы, — подытожил Сухан Скупой и принялся жевать бороду.

— Оразсолтан-эдже вышла из байской кибитки, как на крыльях вылетела, и сразу же побежала делиться новостями со своими советчиками. Многие, подивившись доброжелательности Сухан Скупого, согласились, что совет он дал дельный. Однако многоопытная Огульнияз с сомнением покачала головой: «От кривого дерева прямой тени не бывает. Где это видано, чтобы бай спокойно смирился со своим поражением. А Сухан Скупой особенно — этот и ворам товарищ и каравану друг. Ну, да не беда: кошка проворна, а мышь шустра».

Берды снова ушёл в пески.

Собачьим глазам дым нипочём

Все стенки лавки Сухана Скупого были сплошь увешаны халатами. Халаты лежали по углам в плотных, ещё не распакованных кипах. Посетителей не было.

Накинув на плечи один из халатов и нахохлившись, словно зачумлённая курица, хозяин в одиночестве сидел посреди лавки. Под ногу себе он сунул для удобства истрёпанный, пожелтевший от времени тельпек. Ворот бязевой рубахи, затвердевший от грязи и пота, давил шею, и Сухан Скупой время от времени вертел головой, пытаясь найти наиболее удобное положение- Тюбетейка, прикрывавшая щетинистую макушку бая, тоже была грязна и пропитана жиром настолько, что казалась восковой.

Солнце стояло довольно высоко, но базар на этот раз был бедный, и торговля у Сухана Скупого шла вяло. Совсем не было торговли. Однако бай не торопился в чайхану, он выжидал.

В дверь заглянул Бекмурад-бай. Заметив, что лавка пуста, вошёл и поздоровался. Дышал он тяжело, со свистом.

— Алейкум эссалам! Входите… входите! — заторопился Сухан Скупой, пытаясь подняться навстречу гостю. — Садитесь!

— Спасибо, Сухан-ага, спешу, — отказался Бекмурад-бай. Сняв с головы тельпек, он стряхнул пыль, вытащил из шапки платок и отёр с лица обильный пот.

— Проходи, чаю сейчас попьём, — настаивал Сухан Скупой. — Чай разговору не помешает.

Бекмурад с видимой неохотой сел, вопросительно посмотрел на Сухана Скупого.

— Дай бог доброй вести, Сухан-ага… Приезжал Мурад?

Споласкивая чаем пиалу для гостя, Сухан Скупой помолчал немного. Налил чаю, снова вылил его в чайник — для крепости — и сказал:

— Повесь псу на шею алмаз — заплачут и пёс и алмаз. Наши предки были умные люди, они говорили, что лучше иметь разговор со скотиной, чем с неразумным человеком. И ещё говорили…

— Что сказал Мурад? — довольно невежливо перебил Сухана Бекмурад-бай, раздражённый неуместной болтливостью толстяка.

— Отговаривается Мурад, сам не знает, чего хочет. Мол, дочь ещё молода, рано выдавать и тому подобное. Я рассердился, прогнал его прочь: «Уходи, — говорю, — с моих глаз, неблагодарная свинья…»

— Значит, дело наше не удалось?

— Почему не удалось? Очень даже удалось. Наше дело от нас зависит — как его поведём, так и будет… Что нам до отца с матерью! Глупые люди — выгоды своей не видят, чести не понимают… Да мы их упрашивать не станем. Не хотят — не надо. Только ни на одного человека не сердился я так, как на Мурада. Таких чабанов, как он, надо вниз головой с обрыва скидывать, верно?

— Конечно, — подтвердил Бекмурад-бай, — каждый скот должен зиать свой загон. Когда лягушка тянет кузнецу свою лапу, её не подковывают, а просто убивают.

— Вот именно, — обрадовался Сухан Скупой, — этот Мурад ещё не раз пожалеет, что не уважил нас. Всю жизнь помнить будет. Я своё слово всегда держу! Говорил я тебе, Бекмурад, что ты невесту за малый калым получишь? А теперь — и вовсе даром. За те расходы, что теперь предстоят, плешивую девку не купишь, а у тебя будет красавица невестка.

— Смотри сам, Сухан-ага, как лучше. Если поможешь, за благодарностью задержки не будет. Обещал я вам моего гнедого? Двадцать покупателей приходило — всем отказал, хоть, говорю, сыпьте золота столько, сколько сам конь весит. Ваш будет конь! Но и вы постарайтесь, чтобы большого шума не было, а то народ у нас, сами знаете, бедовый… Теперь насчёт земли, что мы прошлый раз говорили. Парня, о котором я вам рассказывал, зовут Аллак. Сам он сирота, живёт у двоюродного дяди. У того семья большая, а достатков нет, еле концы с концами сводит, даже обрабатывая те три танапа земли, что Аллаку от отца остались.

— Не отдаст этот двоюродный дядя землю, — усомнился Сухан Скупой. — Нипочём не отдаст!

Бекмурад-бай жёстко усмехнулся, тронул усы-

— Пусть попробует! Я парня вызвал к себе, говорю: «Сколько будешь в чужой кибитке жить? Тебе жениться пора. А на дядю не надейся, у него о своих сыновьях забота в первую очередь. Продавай ты, йигит, свою землю да ищи невесту. Надо будет — я деньгами помогу, потом разочтёмся как-нибудь». Аллак парень неглупый, согласился. Вчера пришёл, говорит, поругался с дядей, просит покупателя на землю найти. Вот я её вам и куплю. Мало её, но вам только одну ногу в городе поставить, а там уж сумеете сами владения расширить.

— Ай, спасибо вам, Бекмурад-бай! Вы уж помогите мне в этом земельном вопросе…

— О чём разговор! Считайте, что всё уже сделано.

— Ты ведь, понимаешь, дорогой, как это для меня важно. Человек я торговый, а торговля — в городе. Очень хорошо, если у меня возле города свой участок будет.

— Не сомневайтесь, Сухан-ага! Только вот девушка чтобы…

— О девушке разговор окончен. Ваша будет! Эх, хорошая девушка! Сорок аулов объедешь, не найдёшь красивее невесты. Всем взяла: и умом, и пригожестью, и умением. Шестнадцати ещё не исполнилось, а ростом и статью никому не уступит. Цветок, а не девушка! Твой Аманмурад пять раз благодарить будет за такую жену. А какие ковры она ткёт! Ай-я-яй, чудо, не ковры — поглаживай да любуйся… Только как же мы возьмём эту девушку, а?

Бекмурад-бай недоуменно поднял брови.

— Вам лучше знать, Сухан-ага…

— Лучше, говоришь? Ну, что ж, если ваши джигиты готовы, времени терять не стоит. Отец её — всё время в песках, на мать не стоит обращать внимания, других родственников нет. Приезжайте, на седло её — и всё в порядке. Увидит она, в какую семью попала, сама судьбу свою благословлять станет. А в ауле я сам всё улажу, вы за это не беспокойтесь.

— Хорошо, Сухан-ага. Вы сказали то, что я и хотел от вас услышать.

— Вот и ладно. Мы тоже очень рады, что вы на нас не обижены.

— Так уж ведётся, Сухан-ага… Гора на гору не опирается, а человек всегда у человека поддержку ищет. И не один раз, заметьте! Человек — что колодец: солёный и верблюд обходит, а сладкую воду все пьют.

— Конечно… конечно…

— Значит, порешим так. Аманмурад придёт со своими людьми в следующий базарный день — в селе меньше народу останется. Однако, Сухан-ага, сделай так, чтобы мужчин вообще не было в этот день в ауле, найди им занятие. Если кто останется, кровь может пролиться…

— Верно говоришь, — одобрил Сухан Скупой. — Наши аульчане своих в обиду не дадут, могут крепко намять бока жениху… Всех мужчин уберу из своего ряда…

В лавку зашёл покупатель. Бекмурад-бай поднялся.

— Значит, договорились, Сухан-ага?

— Будьте спокойны, Бекмурад-бай. Всё сделаю, как сказал.

— Товар я вам доставлю. Вы только проследите, чтобы увязали его как следует.

— Что? Какой то… А, да-да, всё увяжем, всё уладим!

— Ну, будьте здоровы, уважаемый ага!

— До свиданья, почтенный бай!

* * *

Сегодня у Узук день двойной радости: Сухан-бай? повезёт в пески нового подпаска на смену Берды, и ковёр сегодня будет закончен. Хороший, радостный день! Его не портят даже чёрные тучи, что ползут по самому горизонту. Ползите, тучи, ползите, вы нам не нужны, хмурые и холодные! У нас скоро праздник. Даже осеннее солнышко хочет попасть к нам на той[16], смотри, как играет оно на ковре, словно котёнок! Ползите, тучи, в свои недобрые дальние дали…

Узук возбуждена предстоящими событиями. Стук её гребня звонче и чище, чем обычно! Конь скачет! Слышите: конь скачет! Он везёт счастье — красивое, нарядное, улыбающееся счастье… А почему вдруг в звуке гребня зацокали копыта испуганной овцы? Вы думаете, это так просто — выйти замуж? Попробуйте, а я посмотрю. Ну и что ж, что я знаю жениха и люблю его? Люблю, а всё равно боязно думать о свадьбе, вот потому и стучит иногда гребень, словно испуганная овца бежит.

Руки Узук мелькают неуловимо, завязывая последние сотни узлов. Девушка уже не смотрит на рисунок образца. Повинуясь радостному вдохновению, она безошибочно находит нить нужного цвета, словно ожившие клубки пряжи сами подкатываются к её рукам. И пальцы вяжут, вяжут, вяжут. Они тоже словно живут своей собственной жизнью, эти тонкие проворные пальцы, они торопятся завязать последний узел.

«Скоро, — думает Узук, — совсем скоро… Может, до следующего базарного дня Берды-джан приедет в аул». И сердце девушки колотится, как пойманная птица, но не торопится улететь: ему хочется быть пойманным.

* * *

Полевая страда прошла, поэтому базар привлекал всех, даже тех, кому вообще нечего было делать там. Собственно, базар существует не обязательно для того, чтобы на нём покупать или продавать. Можно просто походить, потолкаться среди новых люден, посидеть в чайхане, послушать новости.

Почти все мужчины из аула ушли сегодня на базар. Особенно безлюдно в ряду Сухана Скупого, что стоит на отлёте от основного аула, ближе к мосту. Часть мужчин вместе со всеми аульчанамн в городе, других Сухан-бай послал за саксаулом и сухими стеблями трав, которыми очень удобно топить тамдыр[17], третьих — ещё куда-то. Только редкая перекличку женских голосов да стук гребней ковровщиц несколько оживлял пустой ряд кибиток.

Ударив последний раз гребнем, Узук посмотрела на ковёр и крикнула в дверь мазанки:

— Огульнияз-эдже! Мама! Идите отрезать ковёр!

В эти дни Оразсолтан-эдже и Огульнияз-эдже почти не разлучались. Они и сегодня с раннего утра сидели вместе, оживлённо обсуждая всё, что им предстоит сделать в ближайшие дни.

Услышав голос девушки, Огульнияз-эдже одобрительно сказала:

— Молодец! Быстро закончила. А ну, показывай красоту рук своих!

Вслед за ней подошла и Оразсолтан-эдже, тоже залюбовалась ковром.

— Возьмите, — Узук протянула женщинам свой кесер[18].

Оразсолтан-эдже и Огульнияз-эдже долго препирались, отказываясь взять нож из уважения друг к другу. «Бери ты, Оразсолтан!» — «Нет, это ваше право, раньше вы». Наконец, Огульнияз-эдже уступила.

— Бисмилла рахман рахым… — забормотала она слова традиционной молитвы и наклонилась к ковру.

Узук смотрела, как падали обрезанные нити основы, которые столько дней звенели под её руками струнами дутара. Девушке было немножко грустно, словно она провожала в дальний путь близкого человека. И в это же время ей казалось, что кривой нож в руке Огульнияз-эдже обрезает не основу, а те горести и тревоги, что тянулись к Узук последнее время.

Огульнияз-эдже подняла ковёр на вытянутых руках, сказала с ласковым сожалением:

— Эх, душа моя, если бы все твои ковры принадлежали тебе…

Ей не удалось закончить свою мысль.

Стук гребней ковровщиц превратился в дробный конский топот, резко оборвавшийся возле мазанки. Женщины переглянулись: кого аллах в гости привёл? Но не успели они ничего сообразить, как в дверях мазанки появились трое вооружённых незнакомых джигитов. Узук ахнула и испуганно присела.

Впереди шёл длиннорукий, длинноногий джигит о узкими раскосыми глазами, крупным носом и коротко подстриженной бородой на продолговатом лице. Чёрный лохматый тельпек висел у него на ремешке за спиной. Жёлтый шёлковый кушак по красному халату и сапоги на высоких каблуках говорили, что это человек состоятельный.

Несколько мгновений косоглазый вглядывался в женщин, замерших в полутьме мазанки, потом шагнул вперёд и стремительно, по-волчьи, схватил в охапку Узук.

— Эй-вай-эй! Чтоб вас бог покарал!! — завопила опомнившаяся Оразсолтан-эдже и тяжёлым гребнем изо всех сил ударила похитителя по лицу. Тот качнулся, но добычу не выпустил, а в следующую минуту гребень был вырван из рук Оразсолтан-эдже, а сама она грубо отброшена в сторону.

Второй джигит, оттолкнув Огульнияз-эдже, бросился на помощь косоглазому, по лицу которого текла кровь, схватил за ноги отчаянно сопротивлявшуюся девушку. Огульнияз-эдже полоснула ножом по хищной пятерне, вцепившейся в тело Узук. Но что может сделать маленький рабочий нож в неопытных руках старой женщины!

— Уйми старуху, Ковус! — крикнул второй джигит.

Третий из приехавших бросил поводья коней, схватил Огульнияз-эдже за руку и так вывернул её, что женщина, выронив нож, завопила от нестерпимой боли. Джигит швырнул её на землю, поднял дарты и с такой силон ударил цеплявшуюся за дочь Огульсолтан-эдже по спине, что та, как подкошенная, свалилась без памяти. Огульнияз-эдже громко кричала во дворе, призывая людей на помощь.

Джигиты быстро и умело связали брыкавшуюся Узук, заткнули ей рот платком, перебросили через седло лошади косоглазого и стали поспешно усаживаться.

Привлечённые криками Огульнияз-эдже, сбежались женщины и дети. Немногие мужчины, копавшиеся в поле, тоже услышали шум в селе и спешили на помощь, но они были далеко.

Женщины окружили лежавшую Оразсолтан-эдже, жалостно запричитали:

— Убили её!

— Он, убили Оразсолтан!

— Горе-то какое!..

— Что вы стоите! — закричала Огульнияз-эдже. — Хватайте тех! Девочку отнимайте! — придерживая вывихнутую руку, она повернулась к кибитке. — Дур-ды-ы! Беги на базар! Скажи нашим, кого увидишь, что Узук увезли, всех в селе перебили! Беги скорее!

Пользуясь заминкой, похитители успели бы ускакать, если бы не аульные собаки. Осатаневшие от шума огромные псы хрипели в свирепом лае и хватали коней чуть ли не за самые морды. Кони испуганно задирали головы, тревожно топтались на месте, не слушая понукания всадников, пятились назад.

Дурды увидел сестру на седле одного из джигитов и бросился к ней, не обращая внимания на крики Огульнияз-эдже. Девушка билась, старалась освободиться, длинные косы её волочились по земле, попадая то под копыта коня, то под лапы беснующихся собак.

— Вай, поспешите!.. Вай, что мне делать! — кричал мальчик, и слёзы текли по его лицу. — Опусти её, дядя! Не делай так, отпусти! Вай, поспешите!!!

Собаки, словно сочувствуя его горю, остервенились окончательно. Они уже не лаяли, они задыхались от ярости. Конь подпрыгивал, вставал на дыбы, тревожно ржал, не зная, как вырваться из этого свирепого кольца.

Вцепившись в сестру, мальчик резко дёрнул её на себя. То ли озабоченный джигит держал её не очень крепко, то ли помог рывок коня, но Узук упала на дорогу, собаки на мгновенье расступились, конь метнулся в сторону и — снова заплясал в рычащем и хрипящем кольце.

— Братец дорогой, руки… руки мне развяжи! — просила Узук.

Но Дурды обхватил её, ничего не слышал и только кричал:

— Не трогайте её!.. Помогите!.. Спасите её!..

Ему казалось, что если он хоть на миг отпустит сестру, её опять захватят чужие джигиты. И он изо всех своих сил прижимал Узук к земле, мешая ей освободиться самой, и звал на помощь.

Тем временем спохватившиеся женщины окружили всадников. Подоспевший откуда-то аксакал хватил длинным посохом одного джигита по голове. Второй, подскочив сбоку, стал хлестать старика плетью и сам, охнув, ткнулся в конскую гриву от удара жерди, которой орудовала рослая женщина.

— Ах, ты, поганый ишак!.. Ах, осквернитель дома… — со злым азартом выкрикивали женщины и гулко молотили палками и джигитов, и коней — по чему попадёт. Всадники отмахивались плетьми, но преимущество явно было не на их стороне. «Бейте их! Бейте поганых! Крепче бейте, пусть течёт их кровь!» — кричала Огульнияз-здже, досадуя что вывихнутая рука мешает ей самой принять участие в схватке. В этот момент до её слуха донёсся умоляющий голос Узук и призывы Дурды.

— Девушку развяжите, неразумные! — испугалась Огульнияз-эдже. — Кони затопчут! Развяжите руки ей! — И она, охая от боли в плече, побежала к Узук.

Но старуха опоздала на каких-нибудь полминуты. Один из джигитов дико гикнул, хлестнул коня и, свесившись в седле, на полном скаку подхватил Узук — это был ловкий джигит. Дурды, не разжимая рук, поволокся Следом, но разгорячённый конь джигита цапнул его зубами за плечо. Треснула и обагрилась кровью рубашка, мальчик упал.

Из села с жердями, вилами, лопатами бежали женщины н ребятишки. Однако всадники уже вырвались из плотного окружения и, нахлёстывая копён, мчались к мосту. Спешившие с поля мужчины — их было четверо — кинулись наперерез, но не успели. Одни из них, видимо, собравшийся поохотиться, вскинул ружьё, в конский топот вплёлся звучный хлопок выстрела.

Женщины напряжённо следили за погоней. Поняв, что похитителей уже не догнать, они разом, перебивая друг друга, заговорили.

— Хватит галдеть! — прикрикнула на них Огульнияз-эдже. — Бросьте палки! Раньше надо было махать… И ума ни у кого недостало руки девушке развязать!..

Женщины оправдывались.

— Где в такой суматохе подумать было…

— Я сама две палки об этих чертей обломала!..

— А меня косоглазый — плетью! Вон, платок порвал…

— Бедная наша красавица Уз!

— И мужчины поспешить не могли! Как черепахи тащатся!

— Они тоже не зайцы… Вон, запыхались как…

— И как эти бандиты решились втроём на село напасть?

— Видимо, знали, что в базарный день мужчины дома не сидят!

— Подумать только: среди бела дня нашу девушку увезли!

— А я по земле шарю — хоть бы железка какая ржавая попалась…

— Это всегда так: нужна палка — камышина под руку лезет!

— Пропала бедняжка Узук…

— А кто они такие, аламаны эти?

— Шайтан их разберёт…

— По степи много шакалов рыскает — все они рыскают…

— Безбожники окаянные!

— Вот тебе и свадьбу сыграли…. Как отцу сказать?..

— Оразсолтан-эдже жива ли?

— Жива… Отвели её в кибитку…

— Плачет она… Песню какую-то поёт. Может, умом от горя тронулась?

— Тронешься, когда родную дочку бандиты из рук вырвали.

— Ах, сестрицы, что же теперь будет?

— Догонять надо! Поубивать их, как бешеных собак!

— Надо на коней, да в погоню — далеко не уйдут.

— Пусть наши мужчины берут ружья и догоняют!

— Верно!

— Правильно, пусть скачут!

— Ай, вах, далеко они удрали…

— Дальше земли никуда не денутся…

— Ну, довольно! — снова вмешалась Огульнияз-эдже, унимавшая кровь на плече Дурды; мальчик стонал и болезненно морщился. — Козлёнок блеял да жил, а ягнёнок молча подох. Чего попусту языком молоть? Снаряжайте наших джигитов… Эй, мужчины, садитесь на коней да снимите позор с аула!

— Где они, кони? — угрюмо сказал тот, что стрелял. — На наших клячах далеко не ускачешь, эдже. Их хромой ишак обгонит…

— У арчина[19] есть лошади, — сказала одна женщина.

Её поддержали.

— Верно, у Мереда-ага есть!

— Добрые кони…

— Два приза на прошлых скачках взяли…

— Пошли к арчину!

— Да он тоже на базаре.

— Жена дома. И лошади дома — сама видела, работник поить их водил.

— А может, эти джигиты просто пошутили? — предположил кто-то.

— Муллой тебе быть, сестрица! — насмешливо отозвалась Огульнияз-эдже, направляясь к дому арчина. — Зайца на вертел посадили, а он всё думал, что с ним шутят.

Жена и сноха арчина Мереда стояли у своей кибитки, издали посматривая с любопытством, что там творится в ряду Сухана Скупого. Подойти ближе они считали ниже своего достоинства.

Когда женщины, коротко объяснив случившееся, попросили коней, жена арчина некоторое время молчала, словно поражённая их дерзостью. Какое ей в конце концов дело до этой смазливой оборвашки Узук, дочери байского чабана! Умыкнули её — и слава аллаху, одной задавакой в ауле меньше. Стоит ли из-за этого пустяка шум поднимать!

— Рассёдланы наши кони, — высокомерно ответила она. — Всё равно не догоните… И потом — наши кони не привыкли к чужим седокам…

Пришлый парень, служивший в работниках у арчина, с готовностью выступил вперёд.

— Есть сёдла, хозяйка… Я уже подседлал троих на всякий случай. Можно прямо садиться и ехать…

Жена арчина неожиданно рассвирепела,

— Кто тебе велел седлать?! Меред-ага приедет вечером — я тебе велю глаза твои бесстыжие выколоть! Ишь, нашёлся указчик! Немедленно расседлай и попону накинь на лошадей, а то я тебя самого взнуздаю, ишак безродный.

Парень безропотно кинулся исполнять приказание. Окружающие недоуменно пожимали плечами: с чего это женщина взбеленилась, стыд забыла — перед людьми нехорошими словами работника ругает? Но жена арчина Мереда знала, почему ей не нужно, чтобы аульчане догнали похитителей и вернули Узук! Недобро блеснув глазами, ещё живыми и страстными на тронутом увяданием лице, она отрезала:

— Коней не дам! Я ими не распоряжаюсь. Пуля попадёт или захромает какой — как мужу отвечать буду? Не дам!!

— Пусть не доведётся хозяину ездить на коне, который не пригодился в такой день! — возмущённо зашумели женщины.

— Пусть они околеют в стойле!

— Пусть им…

Жена арчина презрительно скривила губы и, удовлетворённая, хлопнула дверью кибитки. Сноха торопливо последовала за ней.

Лучшую дыню съедает шакал

Чтобы обмануть возможную погоню, похитители свернули с большака и гнали по бездорожью до тех пор, пока взмыленные кони начали спотыкаться. Тогда они поехали шагом.

Косясь на безжизненное тело девушки, Ковус спросил:

— Куда поедем, Аманмурад?

Косоглазый брат Бекмурад-бая понял вопрос, но счёл нужным притвориться непонимающим.

— Как это — куда? Разве мы заблудились?

Он потрогал опухшее, в кровавых подтёках лицо, хищно оскалил зубы и тоже взглянул на неподвижную Узук, перекинутую через шею коня, словно длинный чувал с пшеницей. Ковус перехватил его взгляд, посмотрел на свою руку, где чернел след от ножа Огульнияз-эдже, выругался, пощупал шишку на голове — от чьей-то палки — и повторил:

— Я спрашиваю: к кому мы «её» повезём!

— Прямо к себе домой, — продолжал притворяться Аманмурад. — Если такое сокровище нашёл, можно никого не стесняться… А куда нам ещё ехать? Может, ты, Сапар, знаешь?

Третий всадник, тот, что подхватил Узук с земли, подъехал ближе.

— О чём вы спорите?

— Да вот Ковус сомневается, куда нам везти девушку, Я говорю, прямо домой надо ехать. А ты как думаешь?

Дуя на посиневшую от удара шеста кисть руки, Сапар пожал плечами и посмотрел на Ковуса,

— Смотрите сами. Я бы на твоём месте поостерёгся домой ехать. Сам знаешь, какой шум женщины поднимут…

— Вот и я об этом говорю, — поддержал Ковус. — А нам лишний шум ни к чему. Того, что мы наделали, вполне хватит.

Аманмурад дёрнул усом в кривой усмешке.

— Никакого шума не будет! Любой бабе шею сверну, если задумает скандалить… Со мной шутки плохи.

— Что верно, то верно, — неожиданно весело согласился Ковус. — Коль сел на верблюда, за седло не спрячешься… Можно и домой. В случае чего Аманмурад всегда добрую палку сыщет и сумеет скандалистку хлопнуть промеж лопаток, чтобы она задрыгала ногами, как мать нашей невесты… ха-ха-ха-ха…

Откинувшись на торока, Ковус захохотал. Сапар тоже засмеялся.

— Согласен, — сказал он сквозь смех, — до села Амандурды-бая от нашего — рукой подать. У нас крикнешь — у них отзывается. Разве тётушка, скандала которой мы опасаемся, не прибежит туда? Прибежит — коней расседлать не успеем! Она и так уже три дня на нас подозрительно посматривала… Словом, Аманмурад-джан, как ни вертись, а придётся тебе перед тётушкой Тачсолтан ответ держать. Никудз мы от неё не спрячемся, она, как добрая тазы[20], всё вынюхает… хе-хе-хе…

Ковус прервал нервный смешок Сапара:

— Смеяться после будем… Надо дело решать, братья. Мы везём девушку из чужого аула. Что ты ни говори, а мы украли её — и дело это может обернуться скверно. Домой нам ехать не следует. Пусть село Амандурды-бая неподалёку от нашего, но везти девушку надо именно туда. Они — свои люди, род у них большой, сильный. В случае чего, они нам всегда помогут. И надо же как-то улаживать с похищением… Амандурды-бай или кто-то из его ближайших родичей нашими посредниками будут, будут мирить обе стороны, Только туда — и нечего спорить…

* * *

Между Амандурды и Бекмурад-баем была крепкая старая дружба, закреплённая вдобавок родственными связями. Матери жён обоих баев были из одного рода, жена Бекмурада называла жену Амандурды тётушкой и частенько ходила к ней в гости.

Сегодня она пришла с раннего утра. Разговаривая с хозяйкой, помогая ей по дому, она напряжённо прислушивалась, не раздастся ли конский топот, возвещающий благополучное окончание рискованного дела, которое вопреки обычаю затеял её муж.

Уже в летах, но представительная и удивительно сохранившаяся, жена Бекмурад-бая ходила в поношенном шёлковом кетени. Не потому, что муж был скуп. Тройные браслеты на руках и богатые украшения из монет, серебряных и золотых подвесок достаточно убедительно опровергли бы такое мнение. Просто она была рачительной хозяйкой, сама много работала по дому и считала, что нет необходимости пускать людям пыль в глаза, зря трепать в будни новую одежду. Бекмурад-бай уважал её за это и ещё за то, что она никогда не только не перечила ему, но и по мере сил своих помогала, даже если затеянное им дело было ей совсем не по душе. Вот и на этот раз она явно не одобряла похищения девушки, но муж решил — и как истинная мусульманка она делала всё, чтобы предприятие завершилось успехом. Бекмурад-бай тоже был истинным мусульманином и имел несколько жён. Но она знала, что её желание и её ласки для Бекмурада сильнее и дороже, чем всех остальных жён, вместе взятых. Включая даже ту, городскую Ханум, о которой муж всё ещё никак не решается рассказать ей — это тоже о чём-то говорит! Она не ревнует. Пророк разрешил правоверным иметь четыре жены — и не женщине спорить с мудростью пророка. Её дело — служить своему мужу.

Услышав во дворе конский топот, ржанье и голоса, она поспешно вышла из дому. Аманмурад, несколько растерянный, стоял посреди двора, не зная, что делать дальше. Его спутники тоже оглядывались по сторонам, и все разом обернулись на скрип двери. Лицо Аманмурада просветлело, он облегчённо вздохнул.

— Вот… примите, гельнедже…[21]

— Вы все в крови, как разбойники, идите умойтесь да головы перевяжите, чтоб люден не пугать, — сказала жена Бекмурад-бая, принимая на руки связанную Узук. От девушки пахло крепким конским потом и жёлтой дорожной пылью, тонкий едкий запах которой просачивался сквозь любые запахи. Женщина посмотрела на отёкшее от неудобного положения лицо девушки, ловко и сильно подняла её на руки, как маленького ребёнка, и понесла в кибитку. Догадливая хозяйка быстро разыскала кусок зелёного бархата, его набросили на голову Узук.

Бедная девушка безучастно подчинялась всему, не пытаясь сделать ни малейшего движения. У неё отняли дом, родителей, отняли волю и счастье. Как стоптанную калошу, её бросили в угол, и она лежала, задыхаясь, под плотным бархатом, почти не понимая, что говорят снующие по комнате люди и чего они хотят — всё это было за порогом её сознания. Радостный день померк, его задавили свинцовые тучи, жизнь кончилась — и под набрякшими веками не было даже слёз: они каменно сгустились и застыли в неподвижном сердце.

Кто из окружающих пожалел бы её, кто осмелился бы сказать: «Оставьте бедняжку в покое. Отпустите её?». Такого человека не было. Её окружали чужие люди, беспощадные духи развалин — дэвы, у которых одно желание — выпить по капле её молодую кровь. Пейте же, чудовища, пейте всю сразу, не мучьте!

Узук казалось, что она закричала в полный голос и рванулась грудью вперёд на безжалостных демонов. Но на самом деле только слабый хрип вылетел из её широко открытого, задыхающегося рта и чуть шевельнулся зелёный бархат.

Никто из находящихся в кибитке ничего не заметил, и сама кибитка напоминала разворошённый муравейник. Женщины поминутно входили и выходили, переговаривались шёпотом настолько громким, что его, вероятно, было слышно на другом конце аула, таскали какие-то вещи. Шла оживлённая подготовка к тому, что должно было случиться, о чём заранее знали живущие здесь люди.

Но вот распахнулась дверь и на пороге появилась новая женщина. Высокая, ещё не старая, но исхудалая, она остановилась, тяжело дыша. Её глаза, казалось, метали молнии, ноздри тонкого красивого носа раздувались, полные, жадные, чувственные губы дрожали и кривились в болезненной гримасе.

В кибитке сразу воцарилось напряжённое молчание — это была жена Аманмурада. Неукротимая нравом, не задумывающаяся над своими поступками, болезненно ревнивая из-за отсутствия детей, она внушала женщинам, да и многим мужчинам, почтительное опасение. Шёпотом, с оглядкой про неё рассказывали постыдные вещи, мужчины, встречая по утрам измотанного, с тёмными кругами у глаз Аманмурада, незаметно усмехались. Однако вслух никто ничего не говорил — связываться с Тачсолтан было опасно.

— Проходите, сестрица, — неуверенно пролепетала жена Амандурды-бая. Она была младшей женой и ещё не научилась чувствовать себя полновластной хозяйкой. — Проходите… Садитесь…

— Воры… Воровским притоном дом сделали! — прохрипела Тачсолтан; суставы её стиснутых на вороте платья пальцев побелели. — Притон… Не сяду я рядом с тобой!..

Блуждающие глаза Тачсолтан остановились на Узук. Подхватив подол платья, женщина заткнула его за пояс и метнулась к неподвижной фигуре девушки с глухим возгласом, напоминающим клёкот разъярённого орла. В мгновение ока бархат был отброшен в сторону. Тачсолтан вцепилась в косы Узук, и принялась трясти её, потом вне себя принялась таскать девушку по кибитке. Перепуганные женщины вместе с хозяйкой с визгом выскочили во двор.

К моральным страданиям Узук прибавились физические. Её щипали и били руками и ногами, па неё плевали, её таскали за косы по кибитке. Порой ой казалось, что волосы отрываются вместе с кожей. На всём теле её не было живого места, но она не сопротивлялась. За что остервенилась на неё эта женщина, она не знала, но кошмарные события дня могли окончиться чем угодно: её могли убить; разорвать на куски; бросить на съедение собакам. Удивить не могло уже ничто, и девушка, безучастно воспринимал толчки онемевшим телом, только молила бога, чтобы сердце не выдержало и разорвалось наконец, избавив её от всего этого ужаса. Всё было, как в дурном сне…

В кибитку вбежали жена Бекмурад-бая и ещё несколько женщин. Тачсолтан извивалась в их руках, как безумная, не слушая никаких уговоров и увещаний.

— Вай, женщина-а-а! — пронзительно кричала она. — Уходи-и! Сгинь с гла-а-аз!.. Женщина-а! Ты другого мужа себе не нашла?!.. На моего позарилась?!.. Уходи-и-и!!

Гибким звериным движением Тачсолтан вывернулась из рук державших её женщин и снова накинулась на несчастную Узук, осыпая её ударами. Она лютовала так, словно в девушке заключались все её беды и несчастья, словно гибель её ждала, если эта девушка останется здесь.

— Опомнись, Тачсолтан! — пыталась урезонить её жена Бекмурад-бая. — Ты и себя и нас всех в чужом селе опозорила. Разве можно так ронять своё достоинство? Дома ты вольна делать, что тебе заблагорассудится, а в гостях надо приличия соблюдать… Опомнись!

Тачсолтан стремительно повернулась к старшей невестке, будто только сейчас заметила её.

— А ты чего лаешь, ишачка старая?! — Ты — корень всего зла! Я тебе самой глаза выдеру!.. Вишь, прибежала к тётушке, ишачка, потихоньку дела обделывать… Я тебе покажу достоинство! Вы от меня не спрячетесь! Насквозь вас вижу, сколько дерьма у вас в брюхе — вижу! Из какого села привезли эту потаскуху?! Скажите мне, я сейчас её родных приведу!.. Вай, горе мне!.. Где твоё село? Назови мне твоё село, белозадая дрянь!.. Из каких мест ты прибежала кобеля искать?! — И она снова насела на Узук, задыхаясь от злобы.

Хватаясь за костяную рукоять ножа, в кибитку ворвался Аманмурад. Его голова была перевязана белым платком, кровь с лица смыта, но припухшие следы от зубьев гребня делали его страшным. Ударом ноги он отшвырнул обезумевшую Тачсолтан, путаясь в складках халата, обрывая серебряные ножны, выхватил нож, оскалив белые зубы.

— Кр-р-ровь твою выпью!!!

Не потерявшая присутствия духа жена Бекмурад-бая бросилась ему навстречу, схватила за руку, по-мужски сильным движением вывернула у него из пальцев нож.

Тачсолтан, растрёпанная и страшная, пошла на мужа грудью. Она была дочерью крупного бая и держала себя с мужем довольно свободно, но сейчас она вообще потеряла всякое чувство меры.

— Бей! — закричала она, разрывая ворот платья, — Бей, вот — я!.. Если ты не ударишь ножом, я тебя за мужа считать перестану! Отдайте ему нож! Бей!! В крови затоплю твой дом! Убей, если думаешь, что я одинокой появилась на свет! Ты не мужчина! Ты можешь только блудить втихомолку, а убить женщину у тебя духу не хватит! Вай, джан-эдже[22], джан-эдже… до чего дожила твоя дочь… до какого позора!..

Тачсолтан давилась слезами и металась по кибитке, как фурия, выкрикивая бессвязные проклятия и неприличные ругательства. В этот неподходящий момент отворилась дверь, и пияда-кази[23] с традиционны-ми словами встал у порога. Увидев нового врага, Тачсолтан обрушила свой гнев на него.

— Вон отсюда!! — завизжала она, подскочив к двери. — Чтоб твоя кибитка вместе с твоей должностью на голову тебе повалилась!.. Убирайся, облезлый козёл, пока цел!.. Жену свою выдай замуж и будь на её свадьбе пияда-кази!..

Ошарашенный пияда-кази отступил.

Аманмурад затравленно огляделся, заметил висящую на стене плётку, сорвал её и принялся яростно хлестать кричащую Тачсолтан.

— Что за шум? — послышался со двора густой голос Бекмурад-бая. — Что там творится?… Выведи ев из кибитки! Убери её, чтоб ей навек онеметь!

Избитую Тачсолтан вытолкали за дверь. Она продолжала бесноваться и орать на дворе, пока несколько джигитов по приказу Бекмурад-бая, с трудом справившись с беснующейся женщиной, не связали её и, заткнув рот, не утащили в одну из пустых мазанок.

А в доме приступили к обряду венчания. Пияда-кази, сказав у порога приличествующие случаю традиционные формулы, спросил, обращаясь к Узук:

— Кому вы доверили быть вашим представителем при обручении?

Узук молчала.

Окружающие её женщины зашептали:

— Скажи, что доверяешь Кули-баю… Говори, кыз[24], скорее! Люди стоят, не заставляй их ожидать… Ну, как тебе не совестно?… Ай-я-яй… говори скорее!..

— Это вы стыдитесь, а мне нечего стыдиться, — прошептала Узук, впервые за всё время разлепив спёкшиеся, пересохшие губы. — Можете мне грудь разрезать и сердце моё передо мной положить — всё равно я не соглашусь на венчание… Лучше не мучьте ни себя, ни меня…

— Что ты говоришь, кыз, подумай! — наседала женщины. Все замуж выходят, но никто не ведёт себя так непристойно, как ты!..

— Не могу, сестрицы… видит бог, не могу… Пусть лучше душу из меня вынут… — Тяжёлый комок в груди Узук постепенно таял и уже готов был пролиться облегчающими слезами. Но в этот момент её грубо толкнула ногой жена Бекмурад-бая.

— И в самом деле из тебя надо душу вынуть! Не упрямься, девушка, не позорься!.. Противиться будешь — не душу, а глаза твои бессовестные вынут!

Взбешённый Аманмурад, у которого ещё не улеглось раздражение против жены, растолкал женщин и с силой ударил девушку по голове рукоятью плётки.

— Убей! — сказала Узук и закрыла глаза, сердце её снова сжалось в застывший комок. — Убей… Так будет лучше.

И окончательно выведенный из себя Аманмурад стал жестоко избивать её подкованными сапогами.

На бархате, которым снова укрыли голову девушки, показались тёмные пятна крови. Притихшие женщины прижались к стенам.

Наконец жена Бекмурад-бая легонько оттолкнула запыхавшегося деверя, обняла полуживую Узук.

— Отойди, Аманмурад, отойди!.. Ты что, рехнулся? Разве можно так обращаться с хорошей девушкой?… Утри лицо, моя козочка… Нельзя так мучить человека… Она сама согласится, правда, джаночка?. Зачем мы будем лишние страдания принимать… Чему быть, то будет — от судьбы никуда не денешься. Такая уж наша доля женская… Дай-ка я тебе вот здесь вытру… Сказала бы сразу, что согласна, и никто б тебя пальцем не тронул… Ну, скажи, душенька, что доверяешь Кули-баю…

— На куски меня режьте… не согласна… — с трудом пошевелила разбитыми губами Узук. — Не согласна… Перед богом… ответите… за мои страдания… Ах, не терзайте меня… Джан-эдже… родненькая… умираю я… — И она потеряла сознание.

Когда, обрызганная холодной водой, Узук пришла в себя, голоса женщин доносились до неё откуда-то издали. Девушке казалось, что она плывёт в каюке по Мургабу, как в тот раз, когда её, ещё совсем малышку, взял с собой на рыбалку Куванч-баба[25]. Лодка плавно качается, вверх, вниз, чуть кружится голова и брызги волн попадают на лицо. И плыть так надо далеко-далеко…

Девушка слизнула распухшим языком холодную каплю с губ и, напрягая сознание, попыталась уловить смысл долетающих до неё обрывков слов. «Не мучь… милая… так надо… доверяешь Кули-баю…» «Нет, — подумала Узук, — она не ощущала даже боли в избитом теле, — нет… нельзя… доверять Кули-баю…»

Вероятно, последние слова она произнесла вслух, потому что наклонившаяся над ней жена Бекмурад-бая вдруг выпрямилась и обрадованно воскликнула:

— Доверяет!.. Она говорит, что доверяет Кули-баю!

— Да-да… Доверяет! Мы слышали! — закивали женщины.

Это и решило исход дела. Пияда-кази не интересовался частностями, ему нужно было официальное согласие невесты, а невеста согласилась.

…Ох, ты, страшная ночь!.. Тяжёлая, тёмная, беспросветная… Для кого-то у тебя есть яркие, весёлые звёзды, шелест деревьев, журчанье воды… Кто-то вдыхает твои свежие запахи… Разве есть у тебя свежие запахи! Разве не вся ты, ночь, пропитана тошнотой, вонью гнилых зубов и прерывистым, душным, как преисподняя, похотливым дыханием?…

… Есть робкое, ласковое пожатие рук… Чуткие пальцы, коснувшись груди, испуганно отдёргиваются… Милый голос шепчет что-то невыразимо прекрасное, бесконечно дорогое… Ой!.. Нет ничего на свете!.. Ничего нет!.. Только кошмарная тяжесть, только ужас и острая боль… Вся огромная мрачная ночь навалилась на грудь, на живот, на голову — впору задохнуться от этой невыносимой зловонной тяжести…

…Был маленький свежий сад… Росисто сверкала трава, щебетали птицы, радуясь новому утру… Пун девая роза стыдливо опускала голову под нескромными поцелуями солнца… Увял сад… И птиц нет… И розу грубо сорвали чужие руки…

…На горизонте — тучи… Нет, это всадники скачут… Они скачут не по дороге — человеческая душа, девичья жизнь растоптана твёрдыми копытами скачущих коней… И солнце печёт невыносимо… злое, безжалостное солнце… Нет, не всадники. Это огромный двуглавый дракон ползёт по небу, застилает его, шипит зловещим шипеньем… Потускнели светлые дали… поникли цветы… высохли и растрескались арыки… Нет лугов, нет холмов, нет тюльпанов и маков — только солончаки да такыры… До самого горизонта… насколько хватает глаз…

…Господи, как омерзительны ползающие по телу, липкие от пота, жадные пальцы!..

…Кто это ворочается и утробно вздыхает рядом? Кто сопит и облизывается, словно сытый волк, только что полакомившийся живой кровью? Это — не человек!.. Это — не живое существо!.. Это — сама ночь чавкает, пережёвывая девичью жизнь, давится и хрустит костями, лакает пролившуюся лужицей кровь…

…Будь проклята ты! Будь проклята ночь бессилия и позора!

… Боже всемогущий и милосердный, скоро ли рассветёт?! Неужели вечно будет длиться эта ужасная тьма?… Неужели вечно будут ползать по телу липкие холодные мокрицы и кошмарная, постыдная боль будет отдаваться в каждой частице тела?! Нет больше сил терпеть!..

— Ой, мамочка моя родная!..

— Лежи! — И грубый удар кулака в бок.

* * *

Утром, когда Аманмурад вышел, Узук окружили байские жёны и дочери. С понятным любопытством поглядывая на гелин, они тараторили, как ни в чём не бывало, словно ничего ужасного и не произошло.

Волосы Узук были заплетены, как это положено замужней женщине. Ей вытерли влажной тряпкой лицо, надели новое платье, навесили украшения. Она покорно отдавалась их рукам, сама не делая ни одного движения, и только один раз попросила пить.

Обрядив её, женщины предложили пойти погулять. Она не шевелилась, глядя в одну точку перед собой остановившимся взглядом. Тогда они, поговорив ещё немного, одна за другой вышли, шурша новыми, праздничными платьями. А Узук, закутавшись с головой в одеяло, снова легла, повернувшись лицом к стене.

Вошёл Аманмурад, грубо дёрнул одеяло.

— Вставай! Довольно вылёживаться!

Сжавшись в комочек, Узук смотрела на него как на пустое место.

— Вставай! Ты ещё не получила весть о смерти отца, мать твою… Вставай, иди работать по дому!.. — и хлопнул дверью.

Не пытаясь больше лечь, Узук смотрела на клочок неба, видимый в окно…

…Новый день. Самый обычный день… Почему же он обычный, почему не изменился против других? И солнце светит, как всегда, оно не померкло, не закатилось… Эх, ты, равнодушное солнце! Я думала, что ты ласковое, а тебе всё равно, что творится на земле, и добро и зло одинаково оделяешь ты своим светом и теплом… Может быть, каждый день ты видишь сотни таких же несчастных, раздавленных судьбой, как и я, — и тебе всё равно. Разве можно так жить, солнце, солнышко ясное, разве можно?… От кого ждать помощи?… Был бы мой отец богат, как Сухан-ага, разве случилось бы со мной такое! Или братья стояли бы за моей спиной… А что — Дурды, он мальчик, он слаб… Где моя воля? Где свобода, где девичья честь моя?… Ты слышишь, солнце?

Крупные слёзы катились по щекам Узук, но то не были слёзы облегчения, застывший ком в груди давил по-прежнему. И было такое ощущение, словно прыгнула в пустоту — и летит, летит, летит… До тех пор, пока острые камни на дне обрыва не оборвут этот жуткий полёт. А камни уже близко…

Волчьи уши на добыче

Недобрая весть вернула многих с половины дороги. Но только под вечер, когда собрались все, бывшие на базаре, люди сошлись у дома Сухана Скупого. Наиболее старших и уважаемых пригласили в кибитку бая, остальным предложили пока разойтись. Но никто не ушёл. Взбудораженные, оскорблённые неслыханной дерзостью похитителей люди желали немедленно знать все подробности.

Сухан Скупой сидел, не поднимая головы, всем своим видом показывая, что случившееся его опечалило и глубоко задело. Сообразно с этим и голос его был негромок, слова катились по самому краешку грусти, то и дело срываясь па испуг — и собравшимся было непонятно, почему трусит бай.

— Да, люди… вот все вы собрались сюда… Одних мы позвали, другие сами пришли. Но — пусть все знают… Мне не нужно объяснять, зачем вы собрались. Случилось в нашем ауле такое, что язык не поворачивается сказать. Деды и прадеды наши не знали такого, да… Позор на нас всех. И на вас позор, и на меня, как на яшули, в три раза больше позор. В нашем ряду живёт бедная семья, с которой обошлись так жестоко, под нашим покровительством она находится — значит наша честь задета тут в первую очередь. Это нас лично оскорбили разбойники, похитив девушку. Наши седины и наше доброе имя… Нам теперь хоть от торговли отказывайся, не появляйся на базаре в городе. Плохое дело получилось…

Сухан Скупой сунул руку под рубашку, кряхтя от наслаждения, почесал один бок, потом — второй, и продолжал:

— Да, люди… обидели бедную семью… Увезли девушку… Отцу с матерью горе-то какое!.. Ай-я-яй какое горе!.. Надо бы эту… как её… мать девушки пригласить сюда, а?

Собравшиеся хмуро слушали пространные разглагольствования Сухана Скупого. Один из дайхан прошептал на ухо соседу:

— О чём говорит, язык бы у него отсох? Причём тут торговля и всё остальное? Что он воду решетом черпает? Ещё яшули называется!.. У скотов ему яшули быть, а не у людей.

Сосед усмехнулся краем губ и громко сказал:

— Незачем вызывать почтенную Оразсолтан-эдже. Она больная лежит, встать не может — сильно ударил её один из бандитов. С ней всегда можно поговорить, а вот вы посоветуйте, что нам делать.

Дайхане одобрительно зашумели.

— Верно говорит! Советуйте, если имеете что посоветовать!

— Узнать бы надо, кто увёз девушку.

— Говорят, из рода Бекмурад-бая…

— Конечно, они! Кто-то из наших базарников видел, когда они большак перескочили и в степь подались.

— А если видели, почему не остановили?

— Попробуй останови вооружённых! Да и кто знал, что такое они везут…

— Что долго разговаривать! Седлать коней — да в их аул!

— Напасть-то можно… Крови может много пролиться…

— А позор сносить лучше?!

— Властям заявить надо.

Ясное дело — властям. Взять представителя — и к ним…

— Рубить их надо, собак, а не властями пугать!

Люди заспорили, перебивая друг друга. Одни предлагали обратиться к властям, другие ратовали за немедленное нападение на обидчиков, третьи предлагали подождать до окончательного выяснения дела, четвёртые вообще колебались, не зная, куда присоединиться. Кто-то даже выкрикнул, что нет смысла громко шуметь, подобные случаи, мол, бывали в других аулах, надо просто с похитителей выкуп требовать. Но на советчика зашикали со всех сторон, и он стушевался. Преобладающее мнение склонялось в сторону немедленной мести.

Те, кто стоял во дворе, услышав спор, сгрудились у дверей и тоже кричали:

— Нечего за советами время терять!

— Седлайте коней, джигиты!

— Отомстить тем, кто умыкнул девушку!

— Никто себя щадить не будет — на всём селе оскорбление лежит!

— Власти нам не подмога!

— Эгей, люди! — в общий гомон ворвался чей-то — пронзительный голос. — Незнакомый человек приехал! На коне приехал…

Дайхане постепенно затихли. Услышав о приезжем Сухан Скупой испуганно икнул и начал подниматься, но гость уже входил в кибитку, пригнувшись, чтобы не задеть верхний брус дверной рамы высоким тельпеком. Рослый и широкоплечий, крепко перетянутый в талии, он смотрел исподлобья, но без страха, скорее с любопытством. Его густую окладистую бороду круто посолила седина, за поясом, рядом с дорогой рукоятью плётки торчали серебряные инкрустированные рубинами и сапфирами ножны кривого турецкого ятагана. Этого человека знали многие па бесшабашной удали и дерзким выходкам.

Гость обошёл всех сидящих в кибитке, вежлива поздоровался за руку с каждым. Люди потеснились, освобождая ему место, пододвинули чайник. Налив чаю на донышко пиалы, приезжий выпил и, минуя традиционную лесенку приветствий, сказал:

— С вашего разрешения, мы приехали по просьбе одного человека…

Дайхане молчали, догадываясь о цели приезда гостя. Сухан Скупой торопливо сказал:

— Говорите свою весть… Люди послушают вас…

Приезжий снова налил чаю, не спеша сделал несколько глотков, тронул ребром указательного пальца усы.

— Хорошо, что все оказались в сборе… Приятно, что все яшули аула здесь — моя весть для них. Наше дело, как у посыльного: передать то, что просили. Выгоды мы никакой не преследуем… Сегодня сижу в своей лавке — бежит мальчишка: «Дядя Бекмурад очень просит приехать к нему». А почему не приехать, если просит человек? Приехал. Встретил он меня расстроенный, говорит: «Беда! Наши молодцы таких дел натворили, что хуже не придумаешь». Ну, и рассказал всё, как было. «Ты, говорит, — человек сторонний, люди тебя уважают, к слову твоему прислушиваются — поезжай, говорит, уладь как-нибудь это дело. Попроси для нас девушку, а калым мы заплатим любой, торговаться не будем». Ну, я и согласился. Чего в жизни не бывает? Даже пальван[26] на дынной корке поскользнуться может. Бывают дела, которых никак не исправишь. Всё равно, что слово: сказал — на место уже не водворишь… — Гость метнул косой взгляд на Сухана Скупого, который сидел как на горящих углях, пряча в густой бороде усмешку. — Вот и это. дело такого рода… Самое лучшее для обеих сторон — примириться. Если спорить будем, за оружие возьмёмся — хорошего мало. Для наших джигитов много есть достойных причин браться за саблю, по пустякам делать этого не следует. То, что случилось, понятно, нехорошо. Но — оно случилось. Зачем нужна кровавая вражда между двумя уважаемыми родами? Я думаю, не нужна. И вы так думаете. Мудрые люди всегда найдут тропинку согласия… Я сказал всё!

Дайхане не спешили с ответом. Несмотря на то, что аулу было нанесено оскорбление, которое, па обычаям предков, надо смывать кровью обидчика, нельзя было не согласиться, что гость говорит разумно. По крайней мере, вполне очевидно, что какую увезли девушку, такую назад уже не получишь.

— Сухан-бай, вы слушали слова гостя, — сказал один из стариков, — теперь ему надо ответ дать…

— Да-да… конечно надо… — заторопился Сухан Скупой. — Все мы слышали слова гостя… не я один слышал, вы вот рядом стоите тоже слышали, давайте посоветуемся… Плохое дело случилось, да ведь разные дела творятся — и хорошие, и плохие… Вы видите, что Бекмурад-бай не упорствует, признаёт свою вину, готов на мировую. Прислал к нам такого уважаемого всеми человека, как Байрамклыч-бай. И гость не отказался поехать к нам, значит, уважение оказал аулу… Как вы смотрите на то, если мы теперь разрешим почтенному Байрамклыч-баю вернуться к пославшему его человеку, а мы свой ответ попозже дадим, а?

Ища поддержки, Сухан Скупой выразительна посмотрел на арчина.

Коренастый, кряжистый, как заматерелый карагач, арчин Меред за всё время не проронил ни слова и даже не поднял глаз. В прошлом он славился как один из самых дерзких джигитов, но потом притих, сабля его уже много лет пылилась на ковре, а сам он как-то незаметно подружился с русскими. Не то, чтобы эта дружба выражалась слишком демонстративно, — Меред был не глупый человек, — но последствия её были очевидны.

Сидевший рядом с арчином яшули предложил:

— Тут такое дело — у матери спросить бы надо.

— Правильно, — поддержали его. — На скорую руку такие вопросы не решаются… Да и гость должен послушать мать девушки. Отец-то её в песках чабанит, далеко… — пояснили приезжему.

Пока решали, пойти ли к матери или, может, она сама сумеет подняться, Оразсолтан-эдже, которой сообщили о приезде посредника, уже спешила, поддерживаемая двумя женщинами, к кибитке Сухана Скупого. Придерживаясь за стеку, — женщины остались во дворе, — она с трудом переступила порог и села, прислонившись к дверному косяку и прикрыв лица рукавом накинутого на голову старенького халата.

— Вот хорошо, сама пришла! — обрадовался Сухан Скупой. — Оразсолтан, не надо себя терзать. Люди хотят с тобой посоветоваться, как быть. Что ты им ответишь?

— Спрашивайте, — мёртвым голосом отозвалась Оразсолтан-эдже. — Я вам отвечу…

— Вот и хорошо… Ты только не плачь и не расстраивайся. Дочь твоя, слава аллаху, не умерла… она жива-здорова… к хорошим людям в дом попала… Гм… кхе… Вот человек приехал — что ты ему скажешь?

Сухан Скупой сунул в рот бороду, пожевал её. С трудом перегнув руку, дотянулся до спины около шеи и стал чесаться, посапывая и кряхтя.

Опершись локтями о колени, Оразсолтан-эдже склонила голову.

— Мне нечего говорить приезжему человеку… Мне нужна моя дочь — больше мне ничего не нужно… Помогите мне… верните мне мою дочь… Даже ноготок своей дочери… я им… — Её душили слёзы.

— Неразумно ты мыслишь, Оразсолтан, совсем неразумно! — Сухан Скупой выталкивал языком иза рта откусанные волосинки бороды. — Тьфу…! Тьфу… «Человек должен вытягивать ноги по своему одеялу… Как люди решат, ты должна согласиться. Тебе никто худа не желает. У всех у нас честь задета! — И он снова покосился на безмолвствующего арчина. Тот крутил в пальцах маленькую тыквинку-табакерку для наса[27] и равнодушно глядел вниз, словно всё происходящее его не касалось. Заметив взгляд Сухана Скупого, гость тоже скользнул глазами в сторону старшины аула и угрюмо свёл к переносице разлапые брови, а рука его незаметно, словно сама собой, подвинулась к рукояти ятагана.

Старики заворочались, завздыхали.

— Верно, наша честь страдает.

— Надо подумать как следует.

— Люди хотят тебе добра, Оразсолтан, Сухан-бай правильно сказал.

— Пусть гость возвращается. Мы сами посоветуемся.

— Конечно! Рассердившись на вошь, не сжигают всё одеяло!

— Конечно!

Оразсолтан-эдже заплакала.

— Верните мне мою дочь — вот весь мой совет… Если вы добрые сородичи — исполните свой долг: верните мою дочь!..

— Вот глупая женщина! — раздражённо сказал Сухан Скупой. — Ей говорят: «Козёл!» — А она: «Подои её!». Столько мудрых людей собралось из-за неё, время теряют, советуют, а она всё одно твердит. Нельзя так, Оразсолтан, людей уважать надо! Вон даже почтенный Байрамклыч-бай уважение какое тебе оказал — приехал посредником, а ты обижаешь его… Все оскорблены до глубины души, все мы горим — надо немного поостыть. Я думаю так, люди: пусть уважаемый Байрамклыч-бай возвращается, а мы всё взвесим, всё обдумаем и…

Некоторые старики согласно кивали головами, на многие возмутились.

— Нельзя делать так!

— Мать просит — обязаны послушать её!

— За ней последнее слово!

— Конечно! А то тоже получается вроде этого козла! Мать одно просит, а мы другое гнём.

— Женщина и есть женщина! Отца надо спросить!

— Где отец? Нет его!

— Что может посоветовать женщина?

— Мать расстроена! Ей сейчас, как голодной курице просо, так и дочь!

— Конечно, не твою увезли! Сытый голодного не разумеет!

— Нельзя торопиться с этим делом!

— То — в одной семье горе, а то — десять плакать будут.

— А совесть свою под кошму спрячем?

— Нельзя на весь аул беду наводить!!!

Подавали свои реплики и стоявшие во дворе.

Прислушиваясь к спорящим, Сухан Скупой торопливо сказал:

— Значит, так и порешили… Поезжайте, Байрамклыч-бай, и передайте им всё это… Мы здесь обдумаем…

— Пусть будет так! — согласился гость. — А вы» эдже, не убивайтесь, дочь ваша в хороших руках. Соглашайтесь с тем, что посоветуют яшули, они люди умные, плохой дорогой не пойдут. — Он хитро подмигнул Сухану Скупому. — Каждый выбирает дорогу то своим ногам.

— Я бессильная женщина, — с горечью сказала Оразсолтан-эдже. — Я прошу вас… Верните мне мою дочь! Не надо мне другого решения… До самой смерти не надо… не соглашусь я… Мои слёзы дойдут до аллаха… На том свете ответ держать будете, если на этом смелых людей не найдётся.

Цепляясь за дверь, она со стоном поднялась. Со двора протянулись заботливые руки — она тяжело опёрлась на них.

— Ну, хорошо, если разрешите — я поеду, — сказал гость.

Арчин поднял голову, прищурясь обвёл глазами собравшихся. Люди вздрогнули от его резкого голоса.

— Есть пословица: «Ударишь корову по рогам — у неё копыта заноют»… Оказывается, лжёт пословица! Вам не ударили по рогам — сломали рога!.. А я не вижу, чтобы ваше собственное тело заныло… Тридцать лет эти люди жили рядом с вами, а свалилась на них беда — вы бороды чесать начали! Или вы только говорите о чести? Может, наш род слабее их рода, наши люди трусливее их людей? Сегодня увезли девушку — мы смолчали. Завтра приедут — чью-нибудь жену увезут. Тоже молчать будем? Или ваши руки так привыкли к недоуздку верблюда и к чапигам омача[28], что не могут удержать саблю и конских подводьев? Глядя на вас, не подумаешь, что вы — туркмены!

Голос арчина гремел, и люди, сначала обиженные его словами, почувствовали боевой азарт и стали грозно посматривать по сторонам. Насторожившийся гость не спускал взгляда с арчина и на лице его, вместе с тревожным ожиданием, проглядывало какое-то удовлетворение, словно он был доволен неожиданным поворотом событий.

— Кровь смывается водой! — говорил арчин. — На обиду смывают кровью! Возвращайтесь, посланец Бекмурада, и передайте всё, что слышали здесь! Они сделали своё дело, теперь пусть ожидают, что сделаем мы… Так и передай им, Байрамклыч-бай!

С последними словами арчин встал. Поднялся и гость.

Сухан Скупой, задетый словами о туркменах — он принял это как намёк на своё тёмное происхождение, — надулся и закричал:

— Кто это не туркмен? Ты думаешь, если ты сын отца-ига, я — неизвестно чей, да? Это мы ещё посмотрим! Давай кости свои в огне испытаем — сразу будет видно, кто чистокровный туркмен!

Арчин, не удостоив бая ответом, вышел. Многие из сидящих вышли вслед за ним. Заглядывая в лица дайханам, как затравленная собака, Сухан Скупой кричал, глотая слова:

— Если у кого честь… сильнее разума… Пусть к себе переселяет Мурада… Да, пусть! Вон — его кин битка, а вот — жена… Я не причастен к вашему безумию!.. Байрамклыч-бай, так и передайте Бекмурад-баю: не причастен я… руки умываю!..

Между тем во дворе люди окружили арчина.

— Правильно вы сказали, Меред-ага!

— Конечно, все ждали этих слов!

— Так и должен сказать туркмен!

— Арчин — настоящий защитник села!

— Меред-ага, выступать надо!

— Эй, люди, вооружайтесь, седлайте коней!

— Сбор у кибитки Оразсолтан-эдже!

— Правильно! Пусть мать благословит джигитов!

— Седлайте!

— Смоем обиду кровью!

— Постойте, люди! — властный голос арчина остановил побежавших было за оружием дайхан. — Постойте! Гнев впереди разума бежит — не спешите вслед за ним. Нельзя выступать немедленно!

— В чём дело?

— Почему нельзя?

— Зачем ждать? — раздались недоуменные голоса.

Арчин забрал бороду в кулак, снисходительно усмехнулся.

— Почему? А потому, что наши враги ждут сейчас нападения! И может, не одни, а кого-нибудь на помощь пригласили — у Бекмурада много головорезов в друзьях ходит. Крови много может быть…

— Мы не боимся! — крикнул кто-то из молодых.

Его поддержали.

— Кровью смоем бесчестие!

— Немедленно наказать воров!

— Нельзя терпеть обиду!

— Тише! — поднял руку арчин. — Когда котёл сверх меры бурлит, он огонь под собой заливает! Кто говорит, что мы стерпим обиду? Придёт время для мести… А пока другим путём пойдём. У нас есть власти, перед которыми мы, хвала аллаху, имеем кое-какие заслуги и авторитет. Обратимся к властям, а там — видно будет… В конце концов отберём мы девушку, так или этак — наше право за нами останется.

Слова арчина Мереда произвели двоякое впечатление. Молодёжь явно рвалась к немедленным действиям, однако более пожилые и особенно старики рассудили, что арчин, пожалуй, умный совет даёт. С тем и разошлись. Уходя, кто-то язвительно пошутил:

— Робкий через сорок лет отомстил и сказал: «Я поторопился».

Шутке засмеялись.

Оставшись один, Сухан Скупой дал волю гневу. «Ишаки тугодумные! — ругался он. — Не видят, где хорошо, где плохо!.. Честь им понадобилась! Туркменами себя почувствовали, оборванцы!..» Дело обернулось совсем не так, как он предполагал, и это было чревато многими неприятностями. Чёрт его знает, почему на этот раз аульчане не поддержали бая безоговорочно, как это было почти всегда. И арчин, чтоб ему, не во время выскочил. Тоже нашёлся чистокровный иг!.. Нужна ему эта Узук, как третье колесо арбе! Что-то задумал, лиса хитрая, и всё дело нарушил. Ещё, глядишь, докопаются, что похитителям помогал кто-то… Что скажет уехавший посредник?… Что Бекмурад подумает?…

Бродя меж кибиток и ругая всех и вся, Сухан Скупой заметил медленно бредущую к дому Оразсолтан-эдже. С ней не было никого, кроме мальчишки Дурды, на плечо которого она опиралась. Сухан Скупой поспешил к ней, теряя свои хлопающие калоши, и снова начал говорить о благоразумии, об интересах аульчан, о большом выкупе. На все увещевания Оразсолтан-эдже отвечала одной фразой: «Верните мне дочь!». Сухан вспылил и наговорил ей грубостей. Женщина не осталась в долгу и сказала, что человеку нужна правда, а не двоюродный брат правды, и что он, бай, может чесать свою плешь, если у него больше ни на что руки не годны, а смелые джигиты в ауле, хвала аллаху, ещё не перевелись, хотя бы тот же арчин Меред.

Сухан Скупой окончательно взбеленился и, не зная на ком сорвать злость, зашлёпал к кибитке старшей жены. Здесь ему подвернулись под ноги брошенные старые верёвки, и он с криком «Добро не бережёте»! начал избивать жену. Услышав плач матери, разревелись детишки. Сухан плюнул, выругался, цыкнул на детей и пошёл в кибитку младшей жены — отдохнуть от всех треволнений беспокойного дня.

Когда два жеребца дерутся, между ними погибает осёл

Вернувшись в свою кибитку, Оразсолтан-эдже ударила себя кулаком в грудь и, плача, повалилась на кошму. «Дитя ты моё родное, — причитала она, — птичка, упорхнувшая из моих рук… О чём ты подумаешь, когда узнаешь, что твоя мать отказалась от тебя? Это — не слова, это — огонь, и сгоришь ты в них, как былиночка, в словах собственной матери сгоришь, а мать ни в чём не виновата… Ах, судьбинушка моя горькая!.. Не расцветёт моё счастье никогда, чёрным песком его занесло, барханы насыпало… Разве и без того не была тяжёлой наша жизнь?…

Куда я теперь перееду? Кто есть у меня близкий?… Никого нет у меня! Была у меня доченька, да и ту вырвали из рук моих злые коршуны… Ах, пропасть бы совсем этому миру, развалиться бы ему… Засыпал бы ты меня своими обломками — не глотала бы я горький яд жизни… Зачем мне такая жизнь? Что ждать от жизни бедному человеку, что тебя впереди ожидает?…

Шаги около кибитки заставили Оразсолтан-эдже замолкнуть и насторожиться. Она приподнялась па локте, прислушалась: может, Берды вернулся или Мурад, прослышав о несчастье пришёл? Только как он услышит — сегодня всё произошло! О аллах, неужели — только сегодня? Кажется, целый месяц прошёл… целый век…

Неуверенные шаги замерли у двери, чья-то рука начала шарить запор — нет, это был незнакомый человек.

— Кто там? — громким шёпотом спросила Оразсолтан-эдже.

— Это я… откройте… — негромко и глухо ответили из-за двери.

Голос показался Оразсолтан-эдже незнакомым, но она не стала переспрашивать.

Широкий приземистый силуэт торопливо шагнул в кибитку.

— Вы — одни?

— Да… Нет! Не одна — Дурды здесь… А вы — кто?

— Я арчин Меред — не узнали? Дурды спит?

Чтобы не слышать горестных причитаний матери Дурды укрылся одеялом с головой и плакал там потихоньку, строя самые зверские планы против похитителей сестры. Потом его незаметно сморил сон.

— Не знаю, — ответила Оразсолтан-эдже.

— Давайте выйдем лучше, — предложил арчин, — дело есть к вам.

Они вышли. Отыскивая укромное местечко, арчин присел на корточки в тень от глухой стены мазанки.

— От слёз совсем глаза ослабели, — пожаловалась Оразсолтан-эдже. — Ничего в темноте разобрать не могу.

Она присела напротив арчина, у чёткой границы тени и света. Луна седьмого дня уже заходила и её ясный жёлтый свет переходил в багровый, словно, там, наверху, пролили кровь. Полными слёз глазами Оразсолтан-эдже смотрела на луну и мысленно представляла, что вот так же закатилось, упало в бездну её счастье — и нет ему возврата. Словно сочувствуя горю женщины и разделяя его, луна постепенно стала скрываться в облачное покрывало, и Оразсолтан-эдже снова подумала, что и доченька её, укутавшись в покрывало скорби, скрылась от материнских глаз.

— Доля моя горькая! — всхлипнула Оразсолтан-эдже. — И почему это в моей судьбе одно только зло и ничего доброго нет! — Концом головного платка она вытирала слёзы.

Арчин кашлянул.

— Не плачьте, Оразсолтан, от слёз никому пользы не бывало.

— Ох, боже…

— Не надо… Человек должен быть мужественным. Я знал вас как сильную женщину, которая в любом деле мужчине не уступит, а вы… Не надо плакать.

— Какое тут может быть мужество!.. Глаза мне выдавили, беспомощной сделали… Не угодили мы чем-то аллаху, прогневали его… Тяжела кара господня… Ни одному мусульманину не пожелаю я таких страданий… Господи, не испытывай так жестоко своих рабов! Каждый должен пройти, что предначертано ему роком, но иногда это — выше сил человеческих!..

— Конечно, у каждого своя судьба. Случилось: что — это от бога, поэтому сиди, сложа руки, терпи и надейся на милость всевышнего… Да только не хотят почему-то люди терпеть, пытаются изменить свою судьбу.

— Как же сидеть!.. На бога надейся, а осла крепче привязывай…

— Вот и я об этом вам говорю… Чем плакать попусту, надо к людям пойти за помощью, меры принимать…

— Эх-хе-хе… Как украли дочку — конец света наступил для меня… Ум помутился, мир перевернулся в глазах моих, тьма кругом кромешная… Вот вы о помощи говорите, а слышали, какие слова Сухан Скупой сказал? В первую очередь он должен был помочь нашему горю… Встретил меня, когда все разошлись. Говорит: «Ты, мол, не настаивай, чтобы девушку вернули». А как я могу не настаивать? «Покорная просьба к вам: помогите мне вернуть дочь! Я женщина слабая, но рассчитаюсь с вамп. На этом свете не смогу, на том, когда перед всевышним предстанем, сторицей воздам за ваше добро». — Так я сказала Скупому. А он что ответил? «Не ставишь, — говорит, — мои слова ни в грош — сегодня же убирай свою лачугу из моего ряда! Селись возле того, кого ты слушаешься, чьи советы выполняешь. Увижу завтра твою кибитку на месте — ночью же подожгу, пусть все видят, что бывает с упрямыми!» — Так мне Скупой ответил. А я ему говорю: «Не ждите завтрашнего дня, сегодня поджигайте. Мне и так теперь одна осталось — торбу на шею да по миру идти. Одна лачуга вот ещё держит. Сожжёте эту жалкую конуру — спасибо скажу…» Вот она какова, паша горькая судьбинушка, а вы — о помощи толкуете…

Оразсолтан вздохнула и снова кончиком платка утёрла глаза.

— Небо нам теперь ближе, чем Сухан Скупой, Какого добра ждать от него?.. Если вы не поможете, то нам и просить больше некого. Пусть аллах воздаст вам за доброту вашу! Тысячу раз я благодарна вам за те слова, которые сказали вы человеку Бекмурад-бая. Стойте на этих словах, прошу вас! Будьте нашим благодетелем! Вы самый близкий нам человек сейчас!.. Вы — и яшули села, вы — и арчин села… Ваша честь тоже задета…

— Я всё это очень хорошо понимаю, — сказал арчин. — Жаль, что вы сразу не раскусили Сухана Скупого. Что от него может ждать человек? Сухан одну наживу видит, на копейке пятак крадёт, а за пятак — голову родного сына продать не задумается… Не мог Бекмурад-бай увезти девушку из ряда Сухана Скупого, если бы не был с ним в сговоре. Это ясно, да пойди ухвати Скупого — как блоха меж зубов собаки ускользает. Вёрток бес!.. Помощи вы от него не ждите и радуйтесь, если он от вас подальше будет. А что Сухан велел вам переехать, тоже не беспокойтесь — уладится как-нибудь. Сейчас другое важно: как вырвать Узук из лап Бекмурад-бая.

— Я женщина, откуда мне знать это? Если скажете, что делать, куда идти, — всё сделаю, всюду пойду! А так я только и годна на то, чтобы сидеть да плакать… Возьмите на себя это дело! Я вам доверяю! Будьте бедной девушке и матерью, и отцом, и братом — возьмите её под своё покровительс тво! Всё поручаю вам, всё — в ваших руках… Постарайтесь — бог вознаградит вас за это…

Луна зашла. В темноте у стогов яндака[29] что-то возилось и шуршало. Может быть, это бродила неподалёку робкая надежда. А может, просто ворочался и чесался во сне верблюд.

Глаза привыкли к темноте, и арчин ясно видел перед собой поникшую фигуру женщины — немое олицетворение скорби и бессилия. Где-то гулко бухнула и залилась басистым лаем собака. Ей немедленно откликнулись со всех концов аула, и несколько минут длилась суматошная собачья какофония. Потом постепенно всё затихло, брехнул какой-то запоздавший пёс и снова зашуршала ночь неведомыми шорохами у стогов колючки. Нет, разве надежде свойственно таиться во тьме, как вору? Вероятно, эта было что-то другое…

— Большое дело мы затеваем, — сказал арчин, — хлопотное дело, трудное. Противники наши не слабые — много расходов потребуется. Как вы смотрите на это?

— Всё возьмите, что имею! — горячо ответила Оразсолтан-эдже. — Коврик есть, который она сама выткала… Ох, только что закончила коврик… радовалась козочка моя бедная… Можно отдать коврик. Она потом отработает, рассчитается с женой Сухана Скупого… Половина коврика и так наша, а за другую половину расплатимся постепенно. Берите!..

Армии снисходительно усмехнулся.

— Ваш коврик — капля в море. Дело большое…

— Я девятерых сыновей предпочёл бы женить, чем за такое дело браться. Да не даром ведь у нас, у туркмен, говорится, лучше без веры остаться, чем без чести». Если вы согласны на всё, я готов постоять за вашу честь и за честь аула. Ничего не пожалею, последнюю рубаху отдам, а справедливости добьюсь, пусть даже останусь в чём мать родила.

— Всё, что в моих силах, в моей воле, на всё согласна! Бедная моя доченька… На всё пойду, только верните мне её.

— Ну, тогда решим так, — голос арчина зазвучал уверенно, по-деловому. — Сухан Скупой отвернулся от вас — хорошо. Он вас выгоняет из своего ряда — переселяйтесь к моему дому… Дочь вашу отберём — тоже возле себя кибитку ей поставлю. Вот так!.. Согласны?.. Будете вы, двое стариков, жить себе спокойно, работать в меру сил своих и ни от кого не зависеть. А есть и пить у нас… в доме будете…

Не будь Оразсолтан-эдже так расстроена, она уже по изменившемуся обращению арчина Мереда сообразила бы, что дело здесь нечисто. Но сейчас, даже целиком занятая своими горестными мыслями, она поняла, куда клонит арчин. Если перевести его слова с языка намёков на обычный, они звучали так: «Я помогу вам, но вы за это отдадите мне свою дочь».

После всего свалившегося на плечи Оразсолтан, её уже ничего не могло удивить. Она даже не упрекнула арчина, что он оказался таким же, как и Сухан Скупой, прикинулся лисой, а хватка волчья. С равнодушием бессилия она подумала, что по туркменским обычаям недостойно, когда родители невесты переезжают в дом зятя, становятся зависимыми от него. Принять зятя в свой дом — это другое дело, а перейти жить к нему — позорно. Потом она подумала о том, что арчин Меред далеко не молод. У него есть старая жена, у которой уже седеют волосы, та самая, что не дала лошадей для погони за похитителями; есть женатый сын, дочь, почти ровесница Узук, замуж выдавать скоро. Её Узук должна стать третьей женой этого человека!.. А что делать?.. Отняли у неё самое дорогое в жизни, в чужой колодец уронила она жемчужное ожерелье и теперь беспомощно заглядывает в чёрную глубину… Что ей выбирать? Два камня навалились на неё с двух сторон — попробуй выбери, который из них легче…

— С отцом бы надо поговорить, когда приедет, — попыталась вывернуться Оразсолтан-эдже. — Он, наверное, принял бы ваше предложение…

Но камни придавили ещё плотнее, не выпустили.

— Пока Мурада-ага ждать будем — время упустим, — настаивал арчин, понимая, что победа недалека, что женщина вот-вот уступит. — Рану надо лечить сразу, сами знаете. Застарелая рана самому лучшему табибу[30] не поддаётся… А потом — как я могу вызвать отца, если это целиком от Сухана Скупого зависит? А Сухан и пальцем не пошевелит в вашу пользу. Никак медлить нельзя. Если вы согласны, я завтра же поеду в город и заявлю, куда следует. Опоздать в этом деле — всё равно, что проиграть его: противники наши успеют подсунуть кому надо подарок, перетянут власти на свою сторону. А потом уж стену лбом не прошибёшь… Соглашайтесь, а то поздно будет…

Тяжелы вы, камни, бесчувственные глыбы! Оставить Узук у Бекмурад-бая, чтобы закатилась она вдали от отца с матерью, как падучая звёздочка; или отдать её арчину Мереду третьей женой? «По крайней мере хоть здесь будет, рядом со мной, — решила Оразсолтан-эдже, — коль уж доля ей такая тяжкая выпала. Хоть обниму перед смертью свою дочку, прижму её к материнской груди… Да и всё в родном ауле легче, чем в чужом.»

— Хорошо… — сказала она арчину. Судьбу свою, видать, бегом не обгонишь и конём не объедешь..» Беритесь… — И она всхлипнула, вытирая глаза,

Арчин поднялся, ободряюще сказал:

— Оразсолтан! Я знал, что вы умная женщина — понимаете свою выгоду и пользу для своей дочери. Значит, договорились окончательно. Завтра же с утра я возьмусь за дело!

Идя домой, арчин размышлял. С одной стороны, всё закончилось благополучно, так, как он и хотел. Оформившаяся в красивую девушку, превосходная ковровщица и неутомимая работница, Узук уже давно привлекала его, но он только досадливо крякал, понимая, что не видать ему девушки, как своих ушей. Неожиданный случай вселил надежду, и арчин, уже почти смирившийся, воспрянул духом. Это и послужило основной причиной, почему он вдруг пошёл наперекор желанию Сухана Скупого — обычно арчин предпочитал не спорить с баем.

Всё получилось, как надо: люди взбудоражены и готовы на всё ради спасения девушки, мать согласилась отдать её. Вот только удастся ли начатое предприятие? Арчин Меред хорошо знал Бекмурад-бая ещё по прошлым временам, — как волкодав в добычу вцепляется, так просто не отнимешь. «Да ничего, — весело подумал арчин, — велика, говорят, свинья, а всё не верблюд. Потягаемся, кто кого…»

С минуту он помедлил у кибитки младшей жены, решительно махнул рукой и вошёл в свою. Не зажигая света, разделся. Визгливо скрипнули пружины под тяжестью его грузного тела — арчин был «культурный» человек и иногда спал на кровати.

По установленному распорядку сегодня он должен был ночевать у младшей жены, поэтому она, проснувшись среди ночи, удивилась, когда сообразила, что спит одна. Зевнув, она томно потянулась, проснулась окончательно и рассердилась: что он нашёл в этой старухе? Сегодня её черёд, а он к старшей пошёл! Ворожит она, что ли? Внезапно обожгла испуганная догадка: дверь! Неужели дверь закрыта?

Проворно вскочив па ноги, женщина пробралась к двери. Нет, крючок висел свободно, дверь была отперта. Может быть, Меред задержался где-нибудь? Она снова легла на своё место, но сон не приходил. Точно, привораживает, старая ведьма! Отжила ведь уже своё, дай и другим пожить, так нет же! И этот потаскун тоже! Жениться не успел, как уже об этой смазливой Узук разговоры повёл! Слава богу, что умыкнули её, теперь будет спать спокойно, не станет думать о третьей жене — с двумя бы сумел управиться как следует…

Но женщина ошиблась. Арчин Меред в эту ночь как раз не спал и думал именно об Узук. Две его жены жили между собой очень недружно, ссорились, часто дело доходило до драк. Умные люди говаривали: «Если имеешь двух жён, все дни твои будут наполнены ссорами и скандалами и утешения ниоткуда не получишь. Возьми третью жену! Двое между собой воевать станут, а одна всегда в сторонке останется — она тебя и приголубит». Правильно говорили люди, и арчин был доволен, что, беря ещё одну жену, он берёт не кого-нибудь, а Узук, вся жизнь которой прошла у него на глазах. Даже молодому и богатому, йигиту трудно найти невесту таких достоинств. Что ни говори, арчин Меред, а тебе просто очень повезло. И надо приложить все силы, чтобы довести дело до конца.

Наутро арчин пригласил к себе наиболее почтенных и авторитетных людей аула. Осенние дни держались жаркие, но утренняя прохлада недвусмысленно напоминала о приближающейся зиме, и в кибитке арчина жарко горел оджак. Зябко потирая сухие старческие руки, переплетённые чёрными кореньями вен, гости рассаживались вокруг печи, с удовольствием пили крепкий зелёный чай, перекидывались незначащими фразами, ожидая главного.

Извинившись перед стариками за торопливость, — дело торопит, а не он, — Меред достал из тельпека платок, отёр вспотевшее лицо.

— Я вас позвал, люди, в связи со вчерашним делом. Конечно, не позови я, вы у кого-нибудь другого, собрались бы — это ясно, поскольку наша общая честь затронута, нет среди нас безразличных. У бедной девушки нет сильных родственников, нет защитников. Отец в песках ничего не знает, мать от горя слезами исходит. Наша святая обязанность — помочь им. Мы не можем идти на мировую. Я уже говорил вчера, что, если сегодня увезли девушку с одного конца села, завтра с другого замужнюю женщину увезут. Надо показать, что у нас живут люди, которые могут постоять за себя и обид не прощают. Мы должны быть готовы ко всему: надо сказать своё слово — скажем, деньги или ещё что потребуется — не поскупимся, а коль придётся, так и за оружие взяться можем… Как вы думаете, уважаемые?

— Оно, конечно, в стороне никто не останется, — после некоторого молчания сказал один из стариков. — Да, дело-то нешуточное… Надо бы со всеми людьми посоветоваться, как они решат.

— Правильно, вы говорите, яшули, — арчин налил в пиалу старика остатки из своего чайника, показывая этим своё особое расположение к гостю. — Правильно! Только какой смысл с мальчишками совет держать? А все почтенные и мудрые люди, по-моему, уже собрались.

— Сухан-бая нет… Или они ещё подойдут?

— Нечего делать среди нас Сухану Скупому, — возразил арчин. — Вы все слышали вчера его слова, видели, как он держал себя перед посланцем Бекмурад-бая. К нему, как к пугливой кобыле, с торбой иди, иначе не приманишь. Ячмень почует — сам прибежит. А ячменём сегодня не пахнет. Наоборот, нам самим придётся свои торбы развязывать. Помощник нам Сухан Скупой в этом случае? Нет, не помощник, а мы ему и кланятся не станем, сами справимся. Ему только и забот, что копейки в рост отдавать. От таких людей на весь аул позор ложится. Этот Сухан Скупой из-за того, что Оразсолтан-эдже требует вернуть дочь, велел ей вчера переселяться из его ряда в другое место.

Слова арчина произвели желаемое действие. Аксакалы[31] осуждающе потрясли бородами, подумали и решили, что в самом деле не следует посвящать Сухана Скупого в их планы. Единственно только, в чём они — против вчерашнего — усомнились, так это — стоит ли затевать судебное дело. Кляузное оно и неверное…

— Когда тушат пожар, родниковой воды не ищут! — усмехнулся арчин. — Попробуем пока через, суд… Я думаю так: на это святое дело можно пожертвовать весь гарнцевый сбор. Может быть употребить сюда же все доходы, которые даёт нам общий арык: пшеницу, ячмень, сено, что отдают нам арендаторы. Пустую руку и собака не лижет. Одним усердием мы ничего не добьёмся, кроме как неприятностей для себя. Его, усердие это, посеяли — не взошло… Скупиться нам не приходится. Я думаю, что на всякий случай надо собрать у людей тысячу туманов. Или больше, если удастся. А когда будут у нас на руках такие средства, мы с полной уверенностью пошлём копию нашего заявления в Ашхабад, в Меджлис[32]. Как вы на это смотрите? Время для нас дорого…

Аксакалы торопливо согласились.

— Так и надо сделать!

— Не обеднеем…

— Конечно, святое дело!

— Лучшего применения народным деньгам не найдёшь!

— Очень правильное решение!

— Надо будет — сами добавим!

— Ну, тогда так, — подытожил арчин, — верёвка хороша длинная, речь — короткая… Не будем терять времени на разговоры. Ступайте все по домам, распоряжайтесь, как нужно, а я немедленно еду в город к атбекаду[33]. Попрошу его заявление написать и приставу отдам.

* * *

В самом центре села за высоким дувалом разбит большой фруктовый сад. Если заглянуть за дувал, то увидишь, что сад разбит вокруг обширного двора, во дворе расположился ряд обычных кибиток и совершенно необычный для туркменского села дом с террасой.

В этом дворе остановил запененного белого коня плотный осанистый человек с курчавой бородой. Соскочив на землю, он бросил поводья подбежавшему парнишке, развязал торока, снял ковровый хурджун, перекинул его через плечо.

— Дома дивал[34] Рахим?

— Дома, дома, проходите! — ответил парнишка и, любовно оглаживая ладного, всхрапывающего ахалтекинца, повёл его к конюшне.

— Поводи немного! Остыть дай! — крикнул приезжий и с трудом перешагнул высокий порог крайней кибитки, крытой снежнобелыми кошмами. На его приветствие ответил тучный седобородый мужчина. Вытянув руки и опираясь грудью на большую пуховую подушку, он лежал на бархатном матрасике, расстеленном перед зеркальным шкафом. Проворная молодуха, которая массировала старику ноги, стрельнула на гостя бойкими, живыми глазами, отошла в сторону, прикрывая рот яшмаком[35]. Позванивая многочисленными золотыми и серебряными подвесками, она покосилась в зеркало, игриво поправила вьющиеся локоны на висках и уселась к оджаку. Старик, постанывая, сел.

Гость почтительно, обеими руками, поздоровался с хозяином, обменялся традиционными вопросами. Затем развязал тесёмки хурджуна, вынул из одного отделения большой узел в шёлковом цветастом платке.

— Возьмите, гелин!

Вильнув бёдрами, женщина подошла, взяла узел, поставила перед гостем чайник и пиалу. Неодобрительно покосившись на неё, старик перевёл взгляд на хурджун, полной рукой погладил мягкий ворс.

— Хороший хурджун…

— Добрая мастерица ткала, — ответил приезжий, тоже поглаживая коврик, и спросил — Лучше вам, дивал-ага? Мы слышали, что вы приболели…

— Хвала аллаху… хвала аллаху! — нарочито дрожащим голосом сказал судья. — Уже два дня, как легче стало, а всё равно ломит тело. — Болезненно морщась, он дотянулся до богатой каракулевой шубы, лежавшей на полу, накинул её на плечи, ёжась, подвинулся к оджаку.

— Говорят в народе, что кругом простуда какая-то ходит, — посочувствовал гость. — Но хорошо, что не опасно, немножко потреплет и отпускает.

— Всё проходит, конечно… Но меня болезнь помучила крепко. Часто я простуживаюсь, — почему бы это? То ли слаб я, то ли болезни чувствуют, что я боюсь их, и липнут ко мне…

— Каждый перед болезнью теряет мужество, дивал-ага.

— Так ли это, арчин Меред?

— Это так…

— Да-а… Пять дней я уже в городе не был. Ты не из города?

— Из города. К вам поехал — говорят, болен, не бывает здесь. Решил: заеду-ка домой к дивалу-ага, узнаю, как здоровье, а заодно и поговорю.

— Какая же забота заставила тебя проделать такой длинный путь?

— Забота невелика, дивал-ага, да заковыриста. Живёт в нашем селе один бедняк, Мурадом зовут. Вы его не знаете, его даже в селе многие не знают — он в песках всё время, вот уже, наверно, лет тридцать ходит в пастухах у Сухан-бая… Была у этого бедняка дочь, только-только в невесты вышла. И вот в прошлый базарный день её насильно увезли люди Бекмурад-бая. Позор всему селу! И время ведь выбрали, когда в селе никого из мужчин не было. Разве это справедливо?

— Это какой Бекмурад-бай? Не тот ли, что перепродажей хлопка занимается?

— Он самый.

— Лично не знаком, на знаю. Наслышан. Пятеро братьев их… Очень непочтительные и дерзкие люди,

— Плохое дело получилось. Из-за него и приехал. Дай, думаю, заеду к дивалу-ага, спрошу совета у, мудрого человека… Что вы подскажете нам делать?

Судья плотнее закутался в шубу, прижмурясь, хлебнул чай, посмотрел одним глазом на ковровый хурджун гостя.

— Хе… Нехорошее дело, а что посоветовать? Есть в городе сильный атбекад, Семён его зовут. Сходи к нему, не пожалей денег — пусть хорошее заявление придумает.

— Я уже был у атбекада. Написал мне за двадцать туманов…

— Дорого дал… Однако к Семёну иди, пусть ещё напишет. Лучше него никто придумать не может. В самом Питербурхе жил, при самом белом царе писарем служил. Иди, не пожалеешь…

— Ай, дивал-ага, наш «семен» тоже хорошо написал. Мы уже приставу отдали бумагу. Но у него много дел, кроме нашего заявления, а тут мешкать не годится… Я вот оставлю вам этот хурджун. В нём четыреста туманов. Вы уж сами повидайте пристава и других кого надо. С переводчиком поговорите… Да вы сами лучше меня знаете всё! Уладьте наше дело.

Хмурясь, чтобы скрыть непроизвольную улыбку удовольствия, судья Рахим подтянул к себе хурджун, словно опасаясь, как бы гость не передумал, крикнул жене:

— Прибери!

Молодая и тщеславная жена судьи любила открывать свой сундук при посторонних людях. С видимым удовольствием она подтянула косу, к кончику которой был привязан ключ, щёлкнула замком. Однако на этот раз похвастаться добром ей не пришлось — судья смотрел строго, и она, вздохнув, положила хурджун в сундук.

— Ты обед готовить начала?

Женщина ответила что-то невнятное из-под яшмака.

— Не хлопочите из-за меня, дивал-ага, — попробовал отказаться арчин Меред. — Я сейчас уже поеду домой. — Он взглянул на небо через тюйнук[36].

Однако судья запротестовал.

— Нет-нет, сегодня вы никуда но поедете, нашим гостем будете. Мы ещё не обо всём с вами поговорили… Вы забрать девушку хотите или калым большой получить? Вот мы посидим, всё обсудим. А завтра поутру вместе в город поедем. Я поговорю о приставом, вас с ним познакомлю — пристав хороший человек, только… звон серебра любит.

— Что же, — сказал арчин Меред, — не могу нарушать закон: если вы не разрешаете ехать, остаюсь!

* * *

Туманы сделали своё дело. Через несколько дней в марыйском суде шло разбирательство иска.

Центральная улица города начинается прямо у берега Мургаба и кончается у православной церкви. Влево от церкви идёт другая улица. Если пройти по ней шагов пятьсот, то увидишь широкий двор, обнесённый невысокой деревянной оградой. Во дворе всегда многолюдно — здесь ждут решения своих тяжб приехавшие из сёл дайхане. Но в этот день народу собралось столько, что буквально иголке негде было упасть. Человек триста толпилось во дворе. За оградой, на улице, людей собралось ещё больше и держались они от тех, что во дворе, особняком. Не надо быть очень проницательным человеком, чтобы сообразить, что это две враждебные партии.

«Если судьи решат не возвращать девушку, — говорили во дворе, — силой отобьём её, а заодно и нахальный род Бекмурад-бая проучим». А на улице мнение было другое: «Пусть попробуют протянуть свои грязные лапы — без голов домой поедут!» Примирить оба мнения должны были в большом доме, что стоял в дальнем конце двора. От судей зависело — разойдутся люди мирно или блеснут ножи и загремят выстрелы.

В зале большого дома люди тоже разделены на две группы. На сей раз их разделяет проход, упирающийся в длинный судейский стол, накрытый красным бархатом. На передней скамье, горестно ссутулившись, сидела старая женщина в накинутом на голову чистеньком, но ветхом, выбеленном временем пуренджике[37]. Это была Оразсолтан-эдже.

За окнами загромыхал фаэтон. В зале зашевелились: «Приехали… Девушка приехала!..»

Через боковую дверь, минуя проход, прямо к судейскому столу вышел мужчина. За ним шла старуха, держа за рукав женщину, плотно закутанную в зелёный бархат халата.

Оразсолтан-эдже вскочила со скамьи.

— Вай, дитя моё!!! — и метнулась было к вошедшим. Стоящий рядом джигит преградил ей дорогу: нельзя!

Услышав возглас, женщина в зелёном халате невольно открыла лицо и крикнула:

— Мама! Мамочка! — но сразу же осеклась. Чужие глаза, словно острые шипы янтака, кололи её со всех сторон. И даже те, что пришли сюда бороться за её свободу и счастье, смотрели осуждающе: «Закрой лицо, бесстыжая!» Суров обычай адата: самое неприличное, что может сделать замужняя женщина — это открыть лицо в большом мужском собрании. Узук страшно смутилась и быстро закуталась в свой халат. Сверкнули большие измученные глаза и погасли — как вода, пролитая на сухой песок. Бедной матери показалось, что встала перед ней луна четырнадцатой ночи и сразу закатилась. С громким стоном Оразсолтан-эдже тяжело опустилась на своё место.

Из смежной с залом комнаты вышли пристав и судьи, неторопливо разместились за столом. Пристав склонился к дивалу Рахиму, сказал по-русски:

— Допрашивай ты. Мне переводчик будет переводить…

Дивал Рахим откашлялся, перелистал лежавшие перед ним бумаги и начал допрос.

— Аманмурад, сын Амангельды, встань с места и отвечай: ты увёз девушку Узук, дочь Мурада, насильно или она сама согласилась бежать с тобой? Предупреждаю, говори только правду.

Пряча глаза в узких прорезях век, Аманмурад угрюмо сказал:

— Насильно я не увозил. Всё произошло с согласия девушки.

Односельчане Узук возмущённо загудели. Судья постучал по столу.

— Откуда тебя знает девушка, чтобы могла дать, согласие на побег?

— Между нами был человек.

— Кто?

— Не могу назвать его имя.

— Мужчина или женщина?

— Женщина.

— Старая? Молодая?

— Старая.

— Сколько лет девушке?

— Она уже женщина…

— Это к делу не относится. Отвечай на вопрос!

— Точно не знаю. По её словам, восемнадцать!

— Ты насильно обвенчался с ней или с её согласия?

— Она согласилась. Свидетели есть.

— Значит, девушка согласна быть твоей женой?

— Спросите у неё самой.

— Хорошо, Аманмурад, сын Амангельды, садись. Узук, дочь Мурада! Встаньте с места, подойдите сюда и отвечайте: правду говорил этот человек? Вы давали согласие на побег с ним? Вы согласны жить с ним? Говорите все, не бойтесь, здесь вас никто не обидит.

Стесняясь множества незнакомых людей, Узук не пошевелилась. Сидящая рядом с ней старуха крикнула:

— Она говорит: согласна!

Пристав наклонился к переводчику. Тот встал.

— Пусть сама девушка скажет!

— Встаньте, девушка, говорите, не задерживайте суд! — поторопил один из судей.

Узук встала, робко подошла к судейскому столу.

— Правду говорил Аманмурад? — повторил свой вопрос дивал Рахим. — Вы подтверждаете его слова?

Узук кивнула.

— Значит, вы согласны жить с Аманмурадом?

Узук затрясла головой. Судья строго сказал:

— Вы не бойтесь ничего, не путайте, отвечайте толком…

— Дитя моё… дочь моя!! — горячо заговорила Оразсолтан-эдже, не замечая обильно струящихся по лицу слёз. — Я воспитала тебя скромной и стыдливой… Не твоя вина, что тебя опозорили перед всеми людьми. Не по согласию матери, не по велению сердца накинула ты на себя этот проклятый бархат. Сбрось его, дитя моё! Сбрось яшмак — пусть заговорят твои уста! Расскажи, доченька, всю правду… всё… расскажи…

Ободрённая словами матери, Узук чуть опустила складки халата, которые она придерживала изнутри, дрожащим голосом сказала:

— Боюсь я… Если правду скажу — смерть меня ожидает…

— Никто тебя здесь не тронет! — уверил её судья Рахим. А пристав, которому перевели слова Узук, нахмурился и грозно посмотрел в сторону Аманмурада. Приставу было в высшей степени наплевать и на Узук, и на её дальнейшую судьбу. Но, во-первых, он был здесь старшим представителем официальной власти, во-вторых, как исконно русский человек, относился весьма неодобрительно к многим туркменским обычаям, считая их — вполне справедливо — дикостью. А помимо всего прочего он обязан был, как человек слова, оправдать те туманы, что он получил от старшины Мереда, и те, что передал ему судья Рахим. Поэтому он сказал, а переводчик повторил по-туркменски:

— Здесь государев суд! Говори, женщина, и не бойся — ты под охраной и покровительством его императорского величества находишься!

Тогда Узук сказала:

— Я молю господина: пусть не отдаёт меня обратно в их руки! Всё, что говорил этот человек, — ложь! Я не бежала… Меня силой увезли… Никто не уговаривал меня бежать… Я ещё молода для замужества… И обвенчали меня тоже против моей воли. Не соглашалась я… Не согласна я быть женой Аманмурада!. Не отдавайте меня ему, господин!..

Судьи пошептались, потом дивал Рахим спросил:

— А вы, мать, что имеете сказать суду?

— Господи!.. У меня — одно: верните мне мою дочь! — простонала Оразсолтан-эдже.

— Хорошо, — сказал дивал Рахим, — мы пойдём посовещаемся. — И судьи ушли. Отсутствовали они недолго, а вернувшись, объявили решение суда: брак Аманмурада, сына Амангельды, и Узук, дочери Мурада, как совершённый вопреки доброй воле одной из сторон, считать недействительным, требование истца удовлетворить — девушку отобрать у означенного Аманмурада и передать родителям.

Выслушав решение суда, сторонники Узук радостно зашумели. Но тут с места поднялся Бекмурад-бай.

— Мы не согласны с тем, что сказал уважаемый судья! Узук обвенчана по закону, и если муж не скажет талак[38], никто не имеет права отобрать у него жену. На том мы стоим и готовы оружием подтвердить свою правоту.

Скрипнув скамьёй, вскочил арчин Меред. Впечатление грузности от его фигуры исчезло. Сейчас он походил на изготовившегося к прыжку барса.

— Рубиться хочешь? Выходи наружу!

— Идём… идём… — не повышая голоса, согласился Бекмурад-бай.

Пристав грохнул кулаком по столу. Переводчик, еле поспевал за ним, спотыкаясь на незнакомых словах.

— Я тебе покажу кузькину мать! — Это относилось к Бекмурад баю. — Устройте мне только разню, башибузуки чёртовы! Загоню, куда Макар телят не гонял! В Сибири сгною вместе со всем вашим родом! Взяли манеру: чуть что — за кинжалы хвататься; черкесня оголтелая! — Пристав в своё время служил на Кавказе, что подтверждалось его терминологией, необычной для здешних мест. — Я вам дам рубиться. И ты мне не шуми! — Это снова к Бекмурад-баю. — Украл девку, силком окрутил — потому закон и не признаёт такую свадьбу… Не согласен — жалуйся в высшую инстанцию, а разводить турусы на колёсах тут нечего!

Бекмурад-бай, спокойно выслушавший сердитого пристава, многого не понял, как не поняли и остальные присутствующие. Но ясно было одно: решение суда может изменить другой, вышестоящий начальник. Уразумев это, Бекмурад-бай сразу успокоился и только попросил, недобро кольнув взглядом арчина Мереда:

— Если мы имеем такое право, то, конечно, будем жаловаться, но, пока другой судья не скажет своего слова, девушку прошу родителям не возвращать. Мы отступаем от своего права, но им его не передаём. Пусть девушка живёт у каких-либо верных, незаинтересованных людей. В противном случае, хоть — в Сибир, хоть — за Сибир, но невестку не отдам!

— Выходи! — снова вспылил арчин Меред, чувствующий, что победа ускользает из его рук и обозлённый этим. Дело переходило к другому судье, и ещё неизвестно, как он его решит.

После долгого и горячего спора, во время которого чаши весов клонились попеременно то в одну, то в другую сторону, а за ножи хваталась то одна, то вторая половина зала, судьи, наконец, согласились поселить Узук на временное жительство к ишану[39] Сеидахмеду.

Весы остановились в неустойчивом равновесии.

Снаружи гладко, внутри — гадко

«Многожёнство освящено нашим пророком, — да будет над ним милость и молитва господня», — любил повторять ишан Сеидахмед. У него самого было две жены, которые внешне держались тихо и благопристойно, но между собой непрерывно враждовали, соперничая за благорасположение мужа. Соперничество жён радовало ишана, так как каждая из женщин стремилась угодить ему в первую очередь, дать почувствовать свою значимость перед другой. Ишан всячески поощрял ту из жён, которая больше проявляла к нему внимания и заботы, которая скромно вела себя при посторонних, а посторонних всегда было хоть отбавляй — ишан Сеидахмед пользовался широкой популярностью среди верующих. Правда, он относился к той категории мудрецов, которых точно характеризует пословица: «В мутной реке дна не видели — говорили, что бездонна». Но тем не менее молва о его учёности и святости бежала чуть ли не по всей долине Мургаба.

Поощряя супружеское и подвижническое рвение своих жён, ишан в то же время всеми силами старался удержать их от внешнего проявления неприязни, чтобы верующие, избави бог, не подумали чего дурного о своём духовном наставнике. Он старался равно, оделять их подарками, разговаривал с обеими одинаково ласковым голосом, поочерёдно оделял супружеской благосклонностью то одну, то другую. Последнее ему давалось не очень легко — сказывался возраст, — но ишан, призывая на помощь аллаха и некоторый свой практический опыт, старался не ударить в грязь лицом.

Улучив удобный момент, ишан Сеидахмед рассказывал жёнам многочисленные религиозные притчи, смысл которых обычно сводился к покорности женщин, их скромности, безропотной верности своим мужьям. Особенно участились притчи с тех пор как в доме ишана поселилась Узук.

— У женщины есть два бога. Старший бог — аллах, младший бог — муж. Обидела жена своего мужа — бога обидела, а это грех великий. Мусульманке приличествует покорность и смирение. Биби Патма выходила навстречу своему мужу Зенги-баба[40], когда он гнал коров домой, с хлебом в одной руке и с палкой — в другой. «Если голоден, — говорила она, — вот хлеб, а хочешь побить кого-нибудь — вот палка, бей меня». «Вот как истинная мусульманка служила своему мужу» — говорил ишан Сеидахмед, исподтишка наблюдая, какое впечатление произвёл на жён и на гостью его рассказ. Жёны обычно выражали своё согласие и одобрение различными охами и ахами, гостья молчала, не поднимая глаз от пола, но чувствовалось, что она тоже внимательно слушает притчи.

— А вот какой случай был: зашли пророк наш, да будет над ним благословение аллаха, — зашли они в гости к двум братьям. У старшего борода черным-черна, а у младшего, как солончак белая. Почему такое несоответствие? А старший брат, ничего не говоря, посылает жену в сарайчик за арбузом. Приносит она. «Это плохой арбуз, неси другой». Снова приносит и снова муж говорит, что не тот. Семь раз ходила женщина в сарайчик! Тогда, не посчитав за труд, пророк наш Мухаммед, — да будет над ним святость его, — сами пошли в сарайчик и видят: лежит там один единственный арбуз. Его женщина и носит всё время, не желая огорчать мужа. «Вот потому моя борода до старости черна», — отвечает старший брат… Теперь младший свою жену посылает и, когда она принесла арбуз, просит выбрать другой, получше. «Стану я копаться в арбузах! — говорит эта нехорошая женщина. — Все они одинаковы, ешьте какой принесла». Поняли тогда пророк наш, — да будут благословенны дела его, — почему у младшего брата борода раньше времени поседела, и сказали мудрое слово: «Женщина должна жить только на радость своему мужу, а которая огорчает мужа и укорачивает дни его, та да не пребудет в нашей вере»… Вот как было… А нынешние женщины не различают ни. мусульман, ни капыров, лицо своё на людях открывают, с мужьями разводятся… Это признаки светопреставления… тьфу!., тьфу!., тьфу!., прости нас, господи… избавь от погибели… — И, благочестиво опустив глаза, ишан начал перебирать чётки — крупные жемчужины на освящённой зелёного шёлка нити.

Ишан Сеидахмед старался недаром. Пару откормленных волов пригнал ему Бекмурад-бай «на богоугодные дела» и обещал ещё на мечеть пожертвовать сребром. «Только уж вы, ишан-ага, повлияйте на невестку талисманами своими, молитвами или ещё чем». И ишан влиял, всеми мерами стараясь охладить стремление девушки вернуться к отцу с матерью, внушал покорность к Аманмураду. Он частенько вспоминал мост Сырат, по которому правоверные добираются до врат рая. Тоньше волоса и острее ножа мост, и только истинным праведникам дано его перейти. А кто грешил перед богом, тот свалится с моста, разрезанный на две половинки, и будут его терзать адские змеи и скорпионы, жечь огонь неугасимый.

Впечатлительная натура Узук постепенно поддавалась умелому внушению. Уже больше месяца жила она в доме ишана, и с каждым днём всё глубже, словно корни селина, проникали в её душу кошмарные образы, рождённые рассказами ишана, высасывали соки жизни, как растение — влагу. Девушка приходила к убеждению, что она неисправимая грешница и что в рай она не попадёт, а будет гореть и мучиться в аду. Часто ночами ей снился страшный мост Сырат, она видела себя идущей по мосту и реально ощущала боль, когда мост, впиваясь ей в ступни ног, разрезал её надвое. Она видела, как падают две её половинки, одна — в бушующее пламя, другая — в бурный, клокочущий поток. Узук с криком просыпалась, пугая спящую с ней в кибитке младшую жену ишана, и долго тряслась всем телом от страха, не в силах уснуть.

Естественно, что всё пережитое, усугублённое вдобавок рассказами ишана, не могло не отразиться на её здоровье. Она побледнела, похудела, черты лица её заострились, часто головокружение валило её с ног и неодолимая слабость надолго приковывала к постели. Последнее время Узук начала заговариваться. Она металась с бессвязными криками, не узнавая окружающих, впадала в обморочное состояние. В таких случаях ишан Сеидахмед читал над ней молитвы и писал заклинания на талисманах.

Однажды ночью, когда он уже собирался ложиться спать, к нему в келью ворвалась перепуганная Огульнязик, младшая жена.

— Идите скорее туда! Гелин умирает!..

Испуганный ишан затрусил вслед за женой.

Узук лежала без сознания. Ишан присел к её изголовью, подслеповато вглядываясь в лицо девушки, послал жену принести коран.

Однако тревога оказалась напрасной — это был лишь один из обычных за последние дни припадков. Вскоре на бледных щеках Узук проступил румянец, глубокий вздох приподнял груди — по-девичьи небольшие, они молочно белели в распахнутом вырезе платья, которое Огульнязик впопыхах забыла застегнуть.

У ишана внезапно пропала слюна. Он воровато глянул на дверь, облизнул сухим языком холодные шершавые губы и провёл рукой по груди девушки. Упругое тепло молодого тела бросило старика в дрожь.

— Как себя… чувствуете… гелин?

Узук медленно открыла глаза — словно мешхедские черносливины влажно блеснули на белом жире. Пунцовые губы дрогнули, как собирающийся раскрыться бутон розы, — и белоснежные сосунки-ягнята, сгрудившись, несмело выглянули из загона. Ишан совсем потерял голову.

Приходя в себя, Узук с трудом соображала, где она и что с ней. Кто, например, этот трясущийся старец с пустым, остановившимся взглядом безумного?.. Дальнейшее окончательно привело Узук в чувство. Она всё поняла и, напрягаясь, попыталась сбросить навалившегося на неё ишана. Однако, обессиленная припадком, не смогла одолеть хрипящего от вожделев ния старца. Тогда она выпростала руки и вцепилась ему в лицо. Ишан тонко, словно тушканчик, пискнул и откатился в сторону. Негодующая Узук поднялась, оправляя платье, готовая до конца защищаться. Но на неё уже никто не посягал — ишан охал и размазывал ладонями по лицу кровь.

Разыскивая коран, Огульнязик немного замешкалась, но успела увидеть почти всю эту сцену. Ошеломлённая такой прытью мужа, она несколько мгновении стояла неподвижно на пороге. Потом вознамерилась схватить старика за бороду и задать ему жестокую выволочку. Но всё произошло очень быстро, Огульнязик не успела вмешаться. Тогда она тихо отступила в темноту и встретила ишана на полпути к его келье.

— За смертью тебя посылать! — плачущим голосом сказал ишан, вырывая у неё из рук коран. — Где ходила? Иди… в кибитку — оправилась уже эта… гостья!

Что сказала мужу Огульнязик и почему не было скандала, мы не знаем. Знаем только, что ишан несколько дней не показывался из своей кельи, пряча от прихожан и паломников слишком уж красноречивые царапины на своём «святом» лице. А Узук долго, с горечью, похожей на тонкую, готовую оборваться шелковинку, думала о случившемся. Почтенный старый человек, святой учитель, служитель аллаха оказался таким же подлым и грязным, как все остальные. Она чуть ли не молилась ему, звала его на помощь в своих ночных кошмарах, а теперь?.. «Все шакалы одинаково воют», — вспомнилось ей, но облегчения не было. Жизнь походила на грязную, полную разлагающихся отбросов помойную яму. Жить становилось совсем невмоготу…

* * *

Две старые женщины, не спеша, ехали верхом на ишаках. И также неторопливо разговаривали. Длинный путь остался за их спиной, плотным слоем рыжеватой лёссовой пыли осел на их пуренджиках и на спинах животных.

— Вон башня Сеидахмеда-ага, быть мне его жертвой! — внезапно воскликнула одна из женщин. Ока протянула обе руки в сторону виднеющейся над деревьями башни метджида[41], молитвенным жестом поднесла их к лицу.

Вторая женщина, вглядываясь, подтвердила:

— Верно, башня ишана, быть мне его жертвой! Доехали мы с тобой, сестрица Огульнияз… Ах, чудотворец ишан-ага, стать мне жертвой ради твоих предков — дай успокоение сердцу моей Узук-джан… Бедная девочка! Сидит у чужих людей, как пойманная птичка!..

— Не горюй, сестрица Оразсолтан, не надо отчаиваться, — успокоила её Огулышяз-эдже, — даст бог, всё будет хорошо. Что ишак бегом, то верблюд шагом. Глядишь, и выручит арчин нашу девочку.

— Я знаю, что терпеть и ждать надо, — отозвалась Оразсолтан-эдже, — да ведь сердце, сестрица, не каменное… Материнское сердце…

Проехав мимо метджида, они остановились у сарая. К ним чёрным шариком скарабея[42] подкатилась маленькая жирная женщина, услужливо подставила плечи, чтобы приезжие, по обычаю, коснулись их. Потом ловко и быстро сняла с ишаков хурджуны и повела старух в кибитку.

Оразсолтан-эдже женщина почему-то не понравилась. То ли в ней было много льстивой угодливости, то ли ещё что, но не поправилась: «Ишь, толстая, не хуже нашего Сухана Скупого!» — подумала Оразсолтан-эдже, не подозревая, как она близка к истине. Энекути — добровольная прислужница, правая рука и поверенный ишана, — походила на Сухана Скупого не только внешним видом.

Войдя в кибитку и поздоровавшись, Оразсолтан-эдже примостилась у раскрытой двери, чтобы видеть всех проходящих по двору людей, а общительная Огульнияз-эдже сразу же подсела к женщинам.

— Привезла вот невестку, — пожаловалась одна из женщин.

— Красива, как полная луна, чтоб не сглазить, — похвалила Огульнияз-эдже, — пусть счастье принесёт в ваш дом.

Женщина вздохнула.

— Да, очень хорошая невестка, все мы довольны ею… Только беда приключилась. Привезли её после кайтармы[43], она и заболела… Оказывается, девушки на прогулке случайно провели её через ямку с кровью, над которой барана резали. Это нам ишан-ага объяснил, а то мы совсем голову потеряли. Ишан-ага сказал: нечистый дух вселился в невестку… Вот теперь вожу её сюда, в святое место. Как будто легче ей стало, а то всё жаловалась, что мутит и голова болит, спать не могла…

— С верой и усердием пусть падёт к ногам святого ишана! — вмешалась Энекути. — Как цветок под дождём, засияет ваша невестка. Там, где ступит ишан-ага, никакая нечистая сила усидеть из может.

— А я дочку привезла. — сказала вторая женщина. — Единственная она у меня… Глаза заболели, совсем не открываются… Пришла просить святого ишана о помощи…

Энекути снова воткнулась в разговор:

— Это тоже все бесовские проделки, я знаю. Злой дух поселился в глазах у девочки. Ты, мать, набери земли, где прошёл ишан-ага, и сыпь её дочке в глаза — заблестят, как новенькие монетки. Сколько слепых уже благословляют ишана-ага! Та земля, на которую его святая нога ступила, от всех бед помогает.

— Сохрани, господи, мы не удивляемся этому, мы просто рассказываем, — начала третья женщина. — Такая история приключилась — родился у одного человека сын, я принимала. Год тому минул или около того… Сохрани, господи, не удивляемся, но как глянула я обомлела: не похож он на человечьего ребёнка… глаз один и ухо одно… Кричу Энекути, а она тоже поглядела — и бежать… Вот страсти какие!

— Как не убежишь от такой страховины!

— Тут сердце со страху лопнуть может…

— Вы смелой оказались!

— Какой уж смелой! — возразила рассказчица. — Чуть не померла от страха. Хороню, что про ишана-ага вспомнила. Выскочила я — дело ночью было, — бегу впотьмах, кричу: «Вай, ишан-ага! Вай, ишан-ага!». Прибегаю, а он, святой человек, уже ходит с палочкой по двору, озирается так беспокойно по сторонам. Я даже умилилась, страх прошёл, а он, святой человек, говорит: «Иди, говорит, Амангозель, скорее назад, зарой это чудище в землю, пока никто из правоверных его не видел. Пери[44], говорит, унесли мальчика, а вместо пего шайтан своё отродье подкинул, — молитву не читали над роженицей». Так он мне сказал, а ведь я ещё ничего ему объяснить не успела. Истинно святой человек наш ишан-ага, его свыше осенило!..

— Осёл кричал — верблюд пугался: думал, барс ревёт, — съязвила Огульнияз-эдже, насмешливо глядя на Энекути. — Меня бы тоже осенило, если б меня кто-то предупредить успел, что див[45] родился.

Энекути сделала вид, что не слышит. Одна из женщин грустно сказала:

— Говорят, не див это был, а обыкновенный ребёнок… Хороший мальчик, только глаз у него один не открылся… Закопали бедняжку живьём в землю…

— Ну да, живьём! — возмутилась Энекути. — Я сама его за шейку держала, пока он дышать не перестал. А потом уж закопала.

— Спаси, господи! — ахнули женщины, хватаясь за ворот платья. — Невинного младенчика убили… Какой грех на душу взяли!..

— Нет греха! — огрызнулась Энекути. — Какой может быть грех, если сам святой ишан велел закопать мальчишку!

Старая жена ишана, обычно коротавшая время с приезжими женщинами, начала рассказывать о святости ишана, о тех чудесах, которые он, якобы, творил. Неприятный инцидент убийства ребёнка бесследно растворился в великом множестве благочестивых дел Сеидахмеда.

— Огульиияз, — позвала Оразсолтан-эдже, — смотри… смотри, моя Узук идёт! В-о-о-он она, с девушками… в зелёном халате…

— Для тебя сейчас любой зелёный халат — на дочке надет, — с ласковой ворчливостью отозвалась Огульнияз-эдже. — Где она?.. Да это совсем другая девушка!

— Нет, не другая, — не сдавалась Оразсолтан-эдже. — Сердце чует… Стройная, лёгкая… Козочка моя… Хоть бы оглянулась, порадовала мать…

— Сходи к ишану-ага, скажи, что мать Узукджемал приехала, повидать свою дочь хочет, — велела Энекути жена ишана.

* * *

После неудавшегося любовного приключения, незадачливый ишан несколько дней общался с внешним миром только через посредство верной Энекути. Даже во двор по своим стариковским делам выходил лишь с наступлением полной темноты. Со временем следы прошли, но Энекути продолжала отваживать посетителей: «Ишан-ага болеют! К ним нельзя заходить!» И ишану даже нравилась такая опека, приятно было чувствовать себя мнимо больным, вызывающим сочувствие.

Круглая, подвижная, как ртуть, Энекути вечно куда-то озабоченно спешила. Сильно тронутое пигментацией, её лицо лоснилось и блестело чёрным зеркалом.

— Ишь, носится, как ночной дух, — говорили про. неё люди. — Смотришь и не поймёшь, что она на твоих глазах делает.

— Пока оглянешься, она семь раз в одни двери войдёт и выйдет.

— На всё времени хватает!

— И языком молоть без устали — у неё тоже есть время.

В последнем люди были не совсем правы. Энекути страдала многими женскими и неженскими слабостями, в том числе и разговорчивостью: любила перемыть косточки ближнему. Однако из числа этих ближних она раз и навсегда исключила ишана. Не давая пощады никому, об ишане она говорила только хорошее, частенько привирая от усердия, и даже слабым намёком ни единого раза не коснулась таны своего хозяина — а уж она-то знала их предостаточное количество! Ишан очень ценил это качество Энекути и доверял ей во всём.

Келья ишана Сеидахмеда запиралась старинным накладным замком. Мастер, трудившийся над замком, вероятно, не имел никакой задней мысли, иначе он постарался бы сделать отверстие для ключа втрое меньше. Однако и Энекути не имела никакой задней мысли, используя замочную скважину в качестве наблюдательного пункта. Правда, иной раз, особенно если у ишана находились молодые женщины, ей доводилось видеть такие пикантные картинки, что она нервно хихикала в кулак и поерзывала от возбуждения, не отрываясь от скважины… Всякое доводилось ей видеть, но на этот раз она заглянула просто так, по привычке.

Ишан стоял у заднего окна сбоку, чтобы не увидели со двора, и смотрел на проходящую мимо Узук. Энекути порадовалась, что пороком любопытства страдает не только она одна, и, продолжая следить за мшаном, постучала. Ишан вздрогнул, отпрянул от окна, торопливо уселся на свой намазлык[46], стал перебирать чётки. Энекути усмехнулась и вошла. Даже заходя к ишану двадцать раз на день, она неизменно приветствовала его при каждом посещении.

— Алейкум эссалам, Энекути! Как поживаете? — облегчённо ответил ишан и традиционным жестом поднёс руки к бороде. — С какой вестью пришли?

— Весть такая, пир[47], к нам: приехала мать девушки Узукджемал и хочет проведать свою дочь.

— Хорошо, пригласите её сюда.

— Пир наш, простите, но эту девушку доверили вам в суде… Можно ли её показывать матери?

— Ничего не случится, если и покажем. Приведите её!

Услышав приглашение, Огульнияз-эдже сказала:

— Пойду-ка и я с тобой. Заодно сделаю богоугодное дело — поклонюсь ишану. Энекути подозрительно хмыкнула, чутьём уловив смешинку в тоне женщины, но смолчала.

Когда Оразсолтан-эдже и Огульнияз-эдже остановились на пороге кельи, первое, что им бросилось в глаза, это огромная чалма и выхоленное, неестественно белое лицо ишана. Никогда они не видали таких лиц и даже испугались.

Пригласив посетительниц садиться, ишан спросил, откуда они и как зовут наиболее почтенных людей из их села. Расспросил о житье-бытье тех, кого он знал лично. Потом осведомился, за каким делом пожаловали гостьи.

— Эта бедная пленница, которую передали вам, наша дочь, — ответила Оразсолтан-эдже. — Я её мать… Мы приехали повидаться с ней. Хотим поговорить немного, подбодрить её, чтобы не падала духом… Она, наверно, обижается на свою мать, думает, что забыли её… Тоскует, наверно…

— Что ж, хорошо сделали, что приехали. Вначале очень скучала она тут, но мы дали ей талисман утешения. С тех пор, как она носит этот амулет, её оставила печаль, она не плачет, не жалуется, как прежде. Чтоб не сглазить, хорошую дочь вырастили вы, — сказал ишан, перебирая чётки.

— Хорошо воспитали, да счастье не улыбнулось ей… Недостойные руки коснулись её…

— Как вас зовут? — спросил ишан.

— Оразсолтан моё имя…

«Так вот, Оразсолтан, вы не должны быть недовольны. Что из того, что вашу дочь умыкнули? Такие дела у нас обычны, а обычное — не позор. Кого же вы считаете достойным своей дочери, если гнушаетесь семьёй уважаемого Бекмурад-бая? Тысячу раз должны вы благодарить аллаха, что вашей дочери повезло и она попала к таким известным и достойным уважения людям.

Не ровня он ей, ишан-ага, и не сверстник! — Как будешь благодарной, когда твоё родное дитя вырвали из твоих рук и отдали женатому человеку!..

— Вы ропщете против двоежёнства, Оразсолтан, а оно разрешено шариатом. Нельзя роптать!..

— Ай, не знаю, ишан-ага, что можно, что нельзя… По своей воле мы никогда бы не отдали своего ребёнка женатому человеку. Разве с её красотой она не могла бы выйти замуж за неженатого. Могла бы, ишан-ага… Пусть за бедного, но неженатого.

Ишан Сеидахмед сердито пожевал губами, собираясь словами пророка сразить непокорную женщину, но его опередила Огульнияз-эдже.

— Оразсолтан, попроси ишана-ага, чтобы разрешил повидаться с Узук, а то нам ехать обратно надо — как бы поздно не было.

Ишан долго молчал, перебирая чётки и шевеля губами, словно читал молитвы. Потом внушительно сказал:

— Эта девушка сейчас не связана волей своих родителей. Неизвестно, в чьи руки её передадут. Она находится под нашим попечительством, пока не разрешиться тяжба, потому что мы лицо незаинтересованное. Сами понимаете, мы связаны торжественным обещанием и не можем допустить встречи девушки ни с мужем её, ни с родителями.

Огульнияз-эдже, игнорируя ишана, снова обратилась к Оразсолтан-эдже.

— Скажи ишану-ага: пусть сюда приведут девушку, в его присутствии мы скажем ей слова утешения, посидим малость и уйдём.

— Не имеем права вызывать девушку! — Ишану начало изменять спокойствие. — Даже нам нельзя находиться в одной комнате с ней. А вы не толкайте меня па преступление перед властями, совестью и богом!

Показывая, что разговор окончен, ишан прокашлялся, взял коран и начал перелистывать страницы.

— Спаси, господи, нам никогда и в голову не придёт, чтобы кого-нибудь на преступление толкать, — отозвалась Огульнияз-эдже и добавила тише: — Преступления сами совершаются, без нашей подсказки…

— Тогда спокойно возвращайтесь домой и не тревожьтесь о дочери: она в надёжных руках, — заключил ишан. не отрываясь от книги.

Оразсолтан-эдже умоляюще протянула руки.

— Ишан-ага, у вас тоже есть дочери и сыновья… вы радуетесь на своих внуков… Вы понимаете родительскую любовь, понимаете тяжесть разлуки… Не ради меня прошу, ради бедной девочки окажите милость — позвольте ей хоть одним глазком взглянуть на свою мать!

— Нельзя!

— О боже, зачем ты нас создал, если уделом дал только горе и страдания!

— Не ропщи, женщина! Смиренно принимай волю создателя! Роптать — значит выступать против всевышнего..

— Если бы он хотел, чтобы мы не роптали, он не дал бы нам этой возможности… Как можно смириться, когда всякие негодяи топчут тебя ногами, творят произвол, потому что они сильны? Аллах не допустил бы этого, если бы хотел нас видеть смиренными…

— Эй, замолчите! Вы сбиваетесь с праведного пути. Хорошее ли, плохое ли послал бог — он бог, и нужно быть довольной и говорить: «Слава тебе, господи!». Что не дал всевышний на этом свете, даст на том. А вы теряете надежду и обрекаете себя на вечные мучения…

Они не будут страшнее тех, что я терплю сегодня, ишан-ага! Не заставляйте меня много говорить, не тревожьте мои раны. Как мне не роптать, как не горевать? Я смирилась со своей бедностью, не прошу бога о большем…

Но почему у меня нет трёх-четырёх сыновей, которые с саблями, в руках стояли бы за моей спиной! Я обрушила бы кровлю на голову Бекмурад-бая и была бы довольна и богом, и всеми… Кто имеет право протянуть руку к ребёнку, которого я родила и взлелеяла, скажите, святой отец?! Сделайте вы богоугодное дело — покажите мне мою дочь!..

— Не просите, потому что это бесполезно… Принимайте всё молитвой и смирением — вера поможет сам в вашем горе… Вот я сейчас напишу вам талисман утешения. Возьмите его и поезжайте с миром — душа ваша придёт в успокоение и сердце ваше утихнет…

— Господи! — горестно воскликнула Оразсолтан-эдже. — Если бы я к горам обратилась со своей мукой, они дрогнули бы от жалости! Чёрные камни расплавились бы от моих слёз… Неужели сердца этих людей твёрже, чем камни?. Неужели ни капли сострадания нет у них к несчастной матери? — Она заплакала, уткнувшись лицом в колени. — О аллах, чем я провинилась перед тобой, за что так жестоко караешь!..

— Перестаньте плакать… Вот, возьмите… Это — разведёте в воде и выпьете, а это — носите на груди,

Оразсолтан-эдже, ничего не видя сквозь слёзы, машинально протянула руку, взяла сложенную треугольником бумажку, приложила её, по обычаю, ко лбу, прижала к груди.

— Ах, доченька моя бедная, вот так же хотела бы я прижать тебя, чтобы почувствовала ты, как горит сердце матери! Тогда оно успокоилось бы немного… А так ничто не в силах умерить боль в этом обгорелом сердце… Моя дочь — это и талисман успокоения, и амулет, и священная книга… только одна дочь… Возьмите обратно свой талисман, не нужна мне эта бумажка!..

Трясясь от благочестивого гнева, ишан закричал:

— Женщина, проси прощения! Талисман — священные слова! Ты оскорбила святость веры! Капыром[48] стала ты, женщина!..

Оразсолтан-эдже испугалась, схватилась руками за ворот платья.

— Спаси, господи… Спаси, господи… Не охаивала я святость веры… Это вы, святой отец, довели меня до кощунства, заставили сказать слова, которых я никогда бы не сказала. Недаром говорят, что человек в сердцах и бога своего обругать может… Обратилась бы я с такими слезами к капыру, то и он пожалел бы меня, пришёл бы на помощь… Оказывается, среди правоверных есть люди с сухими сердцами, которые никакие слёзы не размочат… Потому я и…

— Ты меня сравнила с капыром!.. Ты, женщина!.. Спаси, господи! Спаси, господи!.. Ты сказала, что я хуже неверного?! Вон отсюда!!! Не оскорбляй своим присутствием святость этого места! Энекути!.. Энекути!! Где ты? Выведи отсюда этих ведьм, убери их!.. Не могу я терпеть в своей келье безбожных тварей!.. Уведите их вон!!!

— Спаси, господи! — удивлённо сказала Огульнияз-эдже, хватаясь, по привычке, за ворот. — Ишан-ага рехнулся!

А Оразсолтан-эдже, вне себя кричала:

— Всемогущий бог мой, создавший землю и небо! Разрушь всё, уничтожь своим гневом! Пусть рухнет этот дом и погребёт под обломками моё горе, я уже не в силах нести его!.. Пусть останутся под развалинами все, у кого чёрное сердце и злые умыслы!..

Ишан замахал руками, в ужасе вылупил глаза, задрав бороду к небу, призывая на кощунствующую женщину громы небесные и справедливый гнев аллаха. Потом спохватился и снова завопил:

— Эй, кто там, уберите их немедленно!.. Энекути, где ты провалилась?! Зови людей! Пусть их в сумасшедший дом уведут!.. Свяжите их… руки им свяжите! Ведите в сумасшедший дом!.. Энекути, гони их!.. Вон отсюда, вон, прости, господи!..

Услышав истерические вопли своего обожаемого пира, Энекути вбежала в келью, схватилась за Оразсолтан-эдже. Огульнияз-эдже крепко ударила её железными щипцами для огня.

— Убери руки, дрянь жирная!

Энекути завизжала, с громким воем выскочила на двор.

— Сумасшедшая!.. Безумная!..

— Свяжите их!.. Отправьте!.. На помощь!.. — вторил ей ишан, не опуская глаз от потолка.

— Попробуй только отправь в сумасшедший дом — сам там очутишься, старый козёл! — пригрозила Огульнияз-эдже, грозно размахивая щипцами. — Ты думаешь, я одна па свет родилась? Слава богу, у меня сыновья есть… Скажу: бейте! — камня на камне не оставят! Попробуй только причинить ей зло, попробуй! Пусть сбреют мои седые волосы, если ты не пожалеешь об этом… Ты больно не расходись: пока я почитаю — ты мой пир, а перестану почитать — пустое место ты для меня, ишан!

Со двора прибежал парень, один из нахлебников ишана, сходу вытолкал Оразсолтан-эдже из кельи. Огульнияз-эдже выскочила вслед, несколько раз огрела его щипцами по спине.

— Убери руки, ишак поганый!.. Руки!.. Руки!..

Парень схватился за щипцы, вырвал их, бросил прочь. Огульнияз-эдже, подобрав платье, проворно нагнулась, схватила обломок кирпича.

— На тебе… дармоед проклятый… поганая собака!

По лбу парня потекла кровь.

Подошёл благообразный старик, — видимо, из приезжих, — замахнулся на парня клюкой.

— Убирайся отсюда, осёл паршивый! Связался с женщинами — стыда нет… И вы тоже успокойтесь… Чего с дураком связываться…

В это время на шею плачущей матери бросилась Узук.

— Мамочка!.. Годная моя! Что с вами?.. Почему вас выгоняют отсюда?.. Родная ты моя… единственная.

Прижав голову дочери к груди, Оразсолтан-эдже! судорожно гладила её по спине, плечам, волосам, со звериной насторожённостью глядя по сторонам, готовая драться до смерти с тем, кто посмеет посягнуть на её дочь. Собравшиеся на шум люди смотрели, обмениваясь сочувственными восклицаниями. Раза два или три Узук уловила осуждающие слова и поняла: они вызваны тем, что она открыла лицо. Но сейчас ей было всё равно.

— Не плачь, джан-эдже… вытри свои слёзы… говорила она, вытирая лицо матери концом своего шёлкового головного платка. — Не показывай своё горе людям, мама… Не надо, чтобы враги наши радовались нашей слабости… Будь мужественной, мамочка…

— Доченька… доченька моя… Дитя моё родное… — лепетала Оразсолтан-эдже, глядя невидящими глазами на свою бесценную Узук. — Серна моя… Единственная моя… Сердце моё…

— Успокойся, мама… Я прошу тебя: не расточай своих драгоценных слов перед жестокими людьми. Никто нам не поможет: ни Сухан Скупой, ни арчин Меред… никто!.. Все они свою выгоду ищут… Прошу, тебя, мама, ни копейки не давай, если будут требовать. Не помогут делу наши сиротские копейки… Может, доведётся нам увидеться ещё раз, а может, нет — кто знает, но ты не плачь… не рви хоть ты мою душу!.. А вам, Огульнияз-эдже, спасибо, что поддерживаете маму! На всю жизнь я буду благодарна вам за это!.. Жаль, что не исполнилось наше желание… Но только… поздно жалеть: одна боль в сердце — больше ничего не осталось… Огульнияз-эдже, — Узун понизила голос до еле слышного шёпота, сказала, задыхаясь — Если вы… если доведётся увидеть… встретите где-нибудь его… привет мой передайте… — И чувствуя, что больше не в силах выносить тоску, торопливо попрощалась — Прощайте, Огульнияз-эдже, да будет счастливым ваш путь… Прощай, джан-эдже…

Потирая ушибленную щипцами руку, Энекути вертелась рядом, стараясь не упустить ни одного слова. Когда Узук заговорила шёпотом, она сунулась было ближе, но, остановленная выразительным взглядом Огульнияз-эдже, торопливо отошла к группе женщин.

— Смотрите… смотрите… А ещё называется порядочной женщиной!.. Совсем стыд потеряла — яшмак сняла… Чужие мужчины смотрят… А идёт-то как — словно она тут хозяйка полновластная!.. Стыда нет у человека!..

— Если у вас есть стыд, почему не разрешили повидаться с матерью? — сказала одна из женщин.

— И всё обошлось бы без шума, без позора, — добавила вторая.

— Каждой матери свой ребёнок дорог, — вмешалась третья, — а ей даже запретили посмотреть на дочку. Случись такое с вами — иначе бы заговорили, не вспомнили бы про яшмак.

Четвёртая женщина, покачивая на руках ребёнка, резонно заметила:

— Разве тут мало келий? Провели бы в одну, дали возможность поговорить… Может, на ночь мать осталась бы…

— Что ты говоришь! — съязвила первая. — Да мать в узелке унесла бы свою дочь. Разве ты не понимаешь этого?

— Поглядите на этого дурака — вон ходит с окровавленной рожей! — засмеялась одна из женщин.

— О да, он храбрый джигит, гордится своими шрамами!

— Конечно, все видели его прыть!

— Ещё бы — старую женщину чуть не одолел!

— Да-да… Для этого мужество иметь надо… Кто из вас отважится на такое?..

— Кто посмеет… Он единственный храбрец…

— Эй, джигит, какую награду за подвиг просишь?

— Иди ближе, батыр, полюбуемся твоей удалью!..

— Бедная мать!.. Подумать только: дочь родную обнять не смеет…

— Скоро сам себе человек принадлежать не будет…

— Плохие времена настали, ох, плохие!..

Девушки и молодые женщины, окружившие Узук в кибитке, возмущались происшедшим. К ним присоединилась и вездесущая Энекути, тоже сетующая на суровые законы. Но только одна она да, пожалуй, ещё молодая жена ишана Огульнязик догадывались об истинных причинах поведения ишана Сеидахмеда. Ишан сообразил, что Узук может рассказать матери о его неблаговидном поступке. А кроме того, — это знал уже только один ишан, — глупые старухи пришли с пустыми руками. Кто же так просит об одолжении? Вот почтенный Бекмурад-бай, тот — совсем другое дело, понимает, что нужно…

Сердце не сачак — перед каждым не расстелишь

Первые два сына ишана Сеидахмеда умерли, не успев порадовать отца. Суеверный ишан подумал, что, может быть, аллах сердится на него за то, что он даёт сыновьям имена святых, и когда родился третий — последний — сын, ишан назвал его Черкезом[49], хотя и не оставил надежды сделать сына служителем культа и своим преемником.

Избалованный и своенравный Черкез закончил отцовскую медресе[50], но о религии помышлял очень мало — его больше привлекали земные радости. Он с завистью поглядывал на своих сверстников, которые могли делать, что им вздумается, и частенько устраивал отцу бунты. Однако ишан ни в коей мере не хотел сделать сына аскетом. Черкезу едва исполнилось двенадцать лет, как отец женил его на красивой восемнадцатилетней девушке из бедной семьи. Он не ограничивал сына в средствах, разрешал ему городские развлечения, но только не торговлю, к чему Черкез не раз пытался его склонить. «Веселись скромно, не привлекая к себе внимания, — поучал ишан сына. — Старайся больше слушать умных люден, а поменьше говорить сам, помни, что нет ничего лучше молчания, молчаливого глупца люди считают умным». Ишан, конечно, не знал, что он произносит истину, которой от роду три тысячи лет и которая родилась да далёких берегах Евфрата, по этой мудрости научила его сама жизнь.

Однако Черкез всё никак не мог преисполниться святой благодати. Он завидовал тем йигитам, которые могут ходить без усов и бороды, завидовал сидящим в лавках па базаре и степенно ведущим торг с покупателями. В двадцать пять лет он женился второй раз, по и новая жена ненадолго отвлекла его мысли, и он всё больше и больше задумывался над тем, что ему, пожалуй, надо уйти от отца и поселиться в городе. Так он думал целых пять лет, утешаясь в промежутках кутежами с городскими знакомыми и случайными связями, пока в доме отца не появилась Узук.

Черкез знал, что из-за этой девушки ведут большую тяжбу Бекмурад-бай и арчин Меред. Как неглупый человек, он догадывался, что старшина действует не совсем бескорыстно, а зная Бекмурад-бая, его характер, понимал, что спор будет затяжным и вряд ли арчин Меред добьётся своего. Но Черкеза это не волновало: когда лягаются два ишака, зубы у них остаются целыми. Помирятся бай с арчином. А вот ему, Черкезу, не стоит упускать удобный момент, который сама судьба даёт ему в руки. «Аманмурад стар, — думал он, поглаживая бородку, — арчин и того старше, — что в них найдёт Узукджемал? А я человек молодой, красивый… Надо мне поговорить с ней, приласкать её. Она одинокая, тоскует — легко пойдёт на ласку А там..»

В свои замыслы Черкез посвятил Энекути — пронырливая женщина пользовалась доверием и тут, хотя отношение её к сыну было иное, чем к отцу. Почти ежедневно она что-нибудь рассказывала об Узук, а Черкезу было интересно всё. Выбрав девушку предметом своей благосклонности, он, сам того не понимая, всё больше влюблялся в неё всерьёз и даже стал думать о том, чтобы жениться на ней. Сегодня он должен был договориться с Энекути, чтобы та устроила ему свидание с Узук.

Черкез проснулся рано и некоторое время лежал, потягиваясь, не понимая, отчего у него сегодня приподнятое настроение. Вспомнив, он проворно вскочил с ложа, подошёл к зеркалу, подмигнул своему отражению.

— Говорят, какая-то девушка, измученная ожиданием свадьбы, стонала: «Когда же настанут эти деньки, долгожданные денёчки!». А вы, Черкез-ишан, что скажете? Будете сегодняшний вечер так же призывать?

Из амальгамированного стекла на него смотрел красивый мужчина с чуть заметными припухлостями под весёлыми глазами и спутанной со сна бородкой. Мужчина был явно доволен собой, морщил точёный о горбинкой нос и улыбался полными губами, ещё не успевшими поблекнуть от многочисленных поцелуев. Но вот человек в зеркале нахмурился, вглядываясь, в узорной раме появилась рука с холёными, не знающими чёрной работы пальцами, потрогала бородку. «Что-то она совсем разлохматилась сегодня, видимо — смерть свою почуяла, — подумал Черкез. — Вот погоди, милочка, сейчас я вымоюсь душистым мылом, а потом уж разделаюсь с тобой по-свойски, будь уверена — разделаюсь, отжила ты своё…»

Выйдя во двор, Черкез тщательно умылся. Затем вернулся, достал бритву, несколько мгновений рассматривал в зеркале свою иссиня-чёрную бороду и вдруг решительно, словно боясь раздумать, провёл сверкающим лезвием по лицу.

Через две минуты всё было кончено: плод постоянных отцовских забот лежал безобразными клочьями в мыльной пене. Черкез подправил усы, долго и с некоторым смущением изучал в зеркале своё изменившееся лицо. Погладил веки, поводил бровями, нахмурил лоб и снова распустил морщины, Ещё раз тронул бритвой усы, подкрутил их и наконец, вздохнув, отошёл от зеркала и прилёг на кровать. «Вот, дорогая Узукджемал, — разговаривал он мысленно с воображаемой девушкой, — у меня такое желание увидеться и поговорить с тобой, что словами передать невозможно… Если человек всегда будет иметь такое желание, а оно всегда исполняться будет, никогда не постареет человек… Видишь, на какую жертву я пошёл ради тебя — бороду свою священную сбрил!»

Черкезу при этом вспомнился дестан «Саятлы-Хемра», там одна молодая женщина говорит: «Полюблю я парня бравого без усов и бороды». Может, женщинам в самом деле не нравятся усы? Что ж, это тоже не слишком дорогая плата за любовь такой красавицы как Узукджемал. Может, усы тоже следует сбрить?

Черкез снова подошёл к зеркалу, потрогал пальцем усы. Нет, усы, вроде, красивые и не старят насколько. Скорее даже мужество придают лицу. Неужели Узукджемал не понравятся такие усы?

Скрипнула дверь, вошла с сачаком младшая жена Черкеза, увидела мужа, ахнула, еле успев положить принесённое, поднесла обе руки ко рту.

— Господи, спаси!.. Что с тобой случилось?..

Черкез обернулся, засмеялся.

— Ты ещё малое диво видела! Погоди…

— Что отец скажет, когда узнает? — Женщина с удивлением и недоверием смотрела, как заворожённая, на голый подбородок мужа.

— Ничего не будет, — отмахнулся Черкез. — Как-нибудь пронесёт аллах грозу… А ты лучше скажи мне вот что: женщины усатых любят или безусых? Только правду говори, не хитри.

— Ты и усы сбрить хочешь? — Женщина удивилась ещё больше. — Отец такой скандал закатит, что не обрадуешься!.. Уезжай куда-нибудь на месяц, пока не поздно, да отращивай бороду.

— Нет постой! — Черкез привлёк жену к себе. — Ты мне ответь сначала, любят женщины усы?

— Пусти… У меня молоко сбежит!..

— Пусть бежит! Не пущу, пока не скажешь!

— Ну, хорошо… Когда усы есть и борода!.. Пусти теперь…

— А почему лучше с бородой и усами?

— Не знаю…

— Знаешь, если утверждаешь! Говори сейчас же!..

Женщина чуть смущённо засмеялась, посмотрела в весёлые глаза мужа, отвернулась в сторону.

— Когда мужчина ложится в постель, его усы и борода щекочут женщине шею…

— А разве приятно, когда тебя борода щекочет?

— Не совсем, но как узнаешь в темноте: мужчина лёг с тобой или женщина привалилась? Пусти-ка… вон уже шипит молоко!..

Черкез потёр руки, зевнул, крепко, с хрустом, потянулся. «Красивое имя, — подумал он. — Узукджемал… Одно имя вспомнишь — сердце дрожит. Краше её самой имя, а она — имени своего краше… Эх, ты, красавица моя луноликая! Увидал я тебя под твоей бархатной накидкой — покоя и сна лишился и рассудок терять стал. Можно подумать, что вырвала ты моё сердце и под свою накидку спрятала… Ни сердца у меня, ни рассудка, ни памяти… И даже аппетит пропал! Закрою глаза — идёт красавица, открою — как живая стоит. Наверно, во всём свете не найти второй такой, как она, все поэты о такой… Ба, да я же стихи вчера сочинил в честь Узукджемал… Где же я их положил?»

Дверь немного приоткрылась.

— Заходи, Энекути! — крикнул Черкез. — Не подсматривай, интересного ничего не увидишь… А вот я тебе сейчас стихотворение прочитаю. Слушай!

Легко и плавно идёт Она,

Нежным взглядом глядит вокруг,

Лицо её — золотая луна,

Брови её — как разящий лук.

Голос её — словно звон родника,

Тонкая талия так хрупка,

Что при движеньи Она слегка

Себе помогает взмахами рук.

Ты — моя нежность, и ты печаль,

Сердце влекущая в дальнюю даль.

Тёмная родника, словно хрусталь,

Всю освещает вселенную вдруг,

Пока Черкез читал, Энекути стояла, прикрыв рот рукой, чтобы ненароком не выдать себя улыбкой. Послушав, она умело изобразила на лице умиление и воскликнула:

— Вай, Черкез, неужели ты сам написал это прекрасное стихотворение?

— Сам, Энекути, трудно давалось, но сам всё написал, — самодовольно ответил Черкез. — Из-за любви я, пожалуй, знаменитым поэтом стану, как Молланепес[51].

Энекути притворно громко вздохнула.

— Несправедлива судьба!.. В нашу честь никто никогда не придумывал стихов. Вот, вроде и довольна я всем, а счастье не бывает полным никогда, правда? Если бы продали меня в чужое село, глядишь, какой-то йигит звал бы меня сейчас Эне-джан и, может быть, стихи про меня выдумывал. А так — осталась я в родном селе и имя моё детское за мной осталось. Разве приятно, когда тебя зовут «кути»[52]? А что поделаешь, если судьба красотой не оделила. Будешь сама красивой — любое имя для слуха звучать приятно станет… Жаль, что красоту на базаре не купишь… А, может, прославляли её, да мы опоздали, а Узук в самый раз подоспела, а? Ведь это ты в её честь стихи выдумал, признавайся!.. Счастливая сна! О чём ей думать, чего желать, когда из-за неё готовы перерезать друг другу горло сыновья баев, самые лучшие йигиты!.. Да, красива она, а вот ума ей на том базаре не досталось….

— Это почему же? — спросил Черкез, машинальна пытаясь огладить несуществующую бороду.

Энекути тоненько захихикала.

— Да потому, что будь я такой красивой, как она, сразу закрутила бы голову такому молодцу, как ты, и жила бы себе припеваючи.

— Энекути, ты сегодня, кажется, не очень внимательна. Ты ничего нового не заметила у меня?

— Как это не заметила? С тех пор, как вошла, всё время тобой любуюсь. Прямо десять лет скинул ты вместе с бородой. Такой красавец стал — поискать надо! С бородой-то куда какой солидный мужчина был, а сейчас — юноша да и только. Возьми-ка зеркало, поглядись…

— Гляделся уже… видел… Ты лучше о деле давай говори!

— Что же дело… Разве я не о деле? Увидитесь сегодня. Коли обещала я — моё слово, сам знаешь, твёрдое. Тем более, бороду ты снял — любая девка заглядится, мне и стараться-то много не надо будет.

— Кути-бай, а что ты думаешь, если я и усы сбрею, а? Как ты на это посмотришь?

— Когда сбреешь, тогда и посмотрю, — улыбнулась Энекути; ска не была лишена остроумия, эта пронырливая толстуха. — Вот что я скажу тебе, Черкез. В жизни так случается: ходят баи и йигиты вокруг какой-нибудь Узук, словами, деньгами и всем прочим её приманивают, а она, глядишь, с каким-то совсем посторонним молодцем сбежала? Почему? Да потому, что он к её сердцу тропинку протоптал, уластил её, заставил полюбить себя. А когда девушка полюбит, она на всё пойдёт. Вот тебе и мой совет: расположи к себе девушку лаской, приголубь, чтобы сердце её растаяло, как сахар в горячем чае, а потом делай себе, что хочешь — хоть женись, хоть так любись. А Бекмурад-бай и другой, арчин этот, останутся в дураках.

— Да ведь я об этом только и думаю.

— А коль думаешь, вот ещё что скажу тебе: де-вушки всегда тянутся к стройным и красивым молодым парням. Ты, чтоб не сглазить, всем взял: и красота у тебя есть и стать имеется…

— Послушай, Энекути, — нетерпеливо перебил её Черкез, — сниму-ка я в самом деле усы, а?

— Об этом и речь веду, — сказала Энекути. — Без бороды ты двадцатилетним йигитом стал. Усы сбреешь — ещё три года сбросишь. Глянет на тебя твоя Узукджемал и сразу голова у неё закружится — ты только успевай руки подставляй… Чем тебе помочь могу?

— Помочь? Уговори только Узукджемал, чтобы встретилась со мной наедине.

— Ну, это я уже обещала тебе. Всё сделаю ладно, незаметно, как волосок из теста выну. А дальше-то как будет? Ведь Узук-то, говорят, обвенчана с Аманмурадом. Как это дело уладим?

— Э-э, — нашла о чём говорить! Всё это чепуха. У меня есть деньги… деньги… Они могут и убить человека и воскресить его снова. Там, где собирается много денег, забывается вера, истина становится ложью, а ложь — истиной. Если деньги захотят, то ты будешь убита в тот момент, когда с собственным мужем лежишь — тебя в прелюбодеянии обвинят и убьют. Муж побежит, кричать будет: «Помогите, жену убивают!» А деньги скажут: «Врёшь, эта любовница у тебя была, чужая жена». И люди поверят деньгам, а не ему. Он побежит дальше правду искать да нигде не найдёт, потому что правда завязла в металле, ещё когда чеканили первую монету. В монете ищи правду! В других местах искать её — безумие. Правда, вера, сила, честь, совесть — все это деньги, деньги и только деньги!.. Не советую тебе, Энекути, бороться против денег — сгинешь без следа и без памяти. Ты ещё не имела дел с деньгами, не знаешь их могущества. Самое большое в мире чудо — это деньги. Они нарушают все божеские законы, заповеди пророка, они способны расторгнуть самый крепкий брак — и они у нас есть! А ты говоришь: как мы уладим дело? Уладим!

— С деньгами всё можно, — согласилась Энекути, блестя чёрными глазками и мерным лицом. — Силой денег и скалу себе из ахунов[53] построить могу! С деньгами всегда права буду. Подойду к ахуну, скажу: «На тебе чёрная чалма». Он согласится. Скажу: «Нет, белая». Опять согласится, что белая. Скала ведь тоже так: ты крикнешь в её сторону — она тебе твой крик возвращает, верно? Будь у меня деньги — десять молодых йигитов выдумывали бы стихи про меня и пели их день и ночь под дутар. Нет, Черкез-джан, я знаю силу денег!

— Хвата тебе, Кути-бай, честь и хвала! — засмеялся Черкез. — Я раньше знал, что ты женщина с умом. Такую желторотую девчонку, как Узукджемал, ты в воду окунёшь и сухой вытащишь.

— Не обидел создатель умом, не обидел… А какое красивое колечко у вас, Черкез-ишан! Дорого, наверно, стоит? Я по своей бедности такого ни в жизнь купить не сумею…

— А-а-а… Вот тебе малая награда. Кути-бай! Большая потом будет, когда всё уладишь с девушкой…

Черкез достал из стола и небрежно бросил Энекути пачку денег. Она растопырила руки, но не поймала, деньги рассыпались по ковру. Бормоча себе под нос благодарности, Энекути мигом подобрала их, ползая по ковру, как большая чёрная фаланга, засунула глубоко за ворот платья, в секретный карман. Лицо её залоснилось ещё больше.

— Говори, Черкез-джан, что передать Узукджемал?

— Да я ведь уже говорил!.. Устрой мне свидание с ней. Потом убеди её, чтобы она заявила, если спросят, что никуда идти не хочет, а выходит замуж за ишана Черкеза, за меня то есть. И пусть говорит, что ни с кем она не обвенчана, всё, мол, одни выдумки Бекмурад-бая. Остальное — дело моё. С помощью аллаха и отцовских денежек я пройду, не спотыкаясь, и перед властями и перед шариатом… Вот и всё!

— Ну, если ничего не добавишь, считай, что твоё поручение уже выполнено: сегодня же будешь говорить с девушкой, а об остальном я позабочусь позже, — заявила Энекути и вышла.

Оставшись один, Черкез походил по комнате, предвкушая горячие поцелуи красавицы Узук, потом подсел к зеркалу и начисто сбрил усы. Вот так-то будет лучше, — подумал он. — Любовь… любовь… Самое сильное в мире — любовь, и самое сладкое, и самое горькое… Ради любви Тахир[54] попал в реку, и Зулейха* перестрадала много, и Гарип* семь лет скитался на чужбине, и мудрый Шахабасс, испив яд любви, говорил, что лучше умереть, прежде чем испытаешь на себе силу любви. Никого она не миновала. И мне придётся пострадать из-за неё… Надо бы только подумать, как лучше и без шума всех спорщиков отвадить. Пойти к Своему ахуну посоветоваться, что ли, он славный старик… И денежки тоже любит…

Ахун, занятый своими книгами, ответил ка приветствие Черкеза довольно рассеянно, но, подняв голову, оторопел.

— Что это значит?! На кого ты похож стал! Где твоя борода?

Усаживаясь на почётном месте, Черкез засмеялся.

— Не ругайтесь, мой ахун… Чуть что случится — вы сразу бранитесь. Нельзя же таким строгим быть…

— Ха, непутёвый!.. Зачем бороду отрезал, спрашиваю? На кого похож стал? Отец-мать увидят, что тебе скажут?

— Борода дело наживное, — примирительно сказал Черкез и незаметно подвинул по ковру в сторону ахуна синюю сотенную. Ахун покосился, так же незаметно подгрёб деньги под себя, прошептал молитву, поднёс обе руки к лицу, произнося «аминь».

— Такое дело, мой ахун, пожаловался Черкез, — прямо сказать, скандальное дело… Хочу с вами поговорить. Вот та девушка, которую поручили моему отцу, она ни с кем не обвенчана. Бекмурад-бай говорит, что с братом его обвенчана, но он врёт, я знаю, она никому не давала согласия стать женой. Это мне сам пияда-кази сообщил… Так: вот, если девушка выразит своё желание, можно ли мне будет обвенчаться с ней?

Ахун понимающе, поверх очков, взглянул на Черкеза, под седыми кустиками бровей мелькнула усмешка.

— Можно, если всё обстоит так, как ты сказал.

— Это точно, мой ахун, я могу даже представить свидетелем самого пияда-кази и его товарищей! Я, вам правду сказал… всю правду…

— Ну, а ещё что у тебя есть? Может, какой-нибудь детёныш правды заблудился?

— Вы прямо читаете мысли, мой ахун! Есть у меня к вам ещё одно… один вопрос! Если девушка не согласится, не сумеете ли вы склонить её ко мне с помощью талисманов?

— За этим вам лучше к своему отцу обратиться — ишан Сеидахмед мастер всякие талисманы изготовлять… Кстати, как он посмотрит на ваше намерение? Ведь ему доверили девушку, а вы собираетесь подвести его. Хорошо ли это?

— А что может быть хорошим? — нахмурился Черкез. — Бекмурад-бай хорошо поступил, когда насильно увёз девушку? Мы поступаем, если не лучше, то по крайней мере, не хуже, чем он.

— Что ж, мы не можем вам указывать, — сказал ахун, — делайте так, как хотите… Только бороду вот! и усы сбрили напрасно.

Черкез встал.

— Отрастут, мой ахун! Всё это ради девушки делается… Получим её — отпустим и усы и бороду и всё, что угодно.

* * *

Луны не было, и на безоблачном небе ярко сверкали осенние звёзды. Село затихло, затих и большой двор ишана Сеидахмеда. Любители поспать уже давно видели третий сон, укладывались на покой и припозднившиеся. Только Черкез, подрагивая в лёгком шёлковом халате от ночной сырости, стоял у отдалённой кельи. Расторопная Энекути прибрала и чисто вымыла её, жарко натопила печь. Но Черкезу не сиделось в тепле. Он вышел наружу и жадно всматривался, вслушивался в темноту, дожидаясь Узук.

Наконец послышались торопливые шаги, мелькнуло смутное пятно. Идёт, любимая, спешит! Вот её шаги всё мельче, она волнуется — это попятно. Она не поднимает головы, потому что не хочет первая выдать свои чувства…

Сдерживая волнение, Черкез шагнул вперёд, мягко коснулся руками плеч женщины. В голосе прозвучали воркующие нотки.

— Ты пришла, любимая?

— Пришла, — гнусаво ответила Узук голосом Энекути. — Только не смогла девчонку привести…

— Тьфу, чёрт! — отплюнулся Черкез. — Ты, что ли, Энекути?.. Чего же ты подбираешься воровским манером? Ты не шути, женщина? Я не терьякеш[55], который накурится до одурения и ему всё равно: гурию обнимать или обезьяну краснозадую, с которыми фокусники-белуджи[56] по аулам ходят! Я над собой шутить не позволю! Я сам смогу так пошутить, что кое-кому не придётся радоваться!..

Всхлипывая, Энекути вошла в келью за рассерженным Черкезом.

— Что я могу поделать! — оправдывалась она на ходу. — Эта подлая Огульнязик сидит и сидит возле неё, как привязанная! Подружились на мою голову… Их нынче водой не разольёшь — болтают, болтают, о чём болтают — так, ерунда сплошная… Ну, как я уведу её! На вот, возьми назад свои деньги… ничего у меня не получается… видно, постарела я для таких дел…

— Ладно, — смягчился Черкез, — спрячь… На что мне эти деньги… Ты лучше придумай что-либо… Может, Огульнязик в наши планы посвятить, а? Её-то Узук сразу послушает, если они дружат, как ты говоришь.

— Что ты! Что ты!! — замахала руками Энекути. — Разве можно этой вертушке Огульнязик серьёзные дела поручать. Да она сразу ишану-ага донесёт… Что ты!..

— Как же нам быть дальше? — беспомощно спросил Черкез.

Энекути, не переставая всхлипывать, подумала и вдруг радостно закричала:

— Нашла!.. Нашла!.. Сейчас… жди… Приведу её! — и шариком выкатилась из кельи. В мгновение ока докатилась она до кибитки Узук и припала к дверной щели: слава богу, ушла Огульнязик! Энекути толкнула дверь, ввалилась в кибитку, схватила за руку девушку.

— Идём… Вставай быстрее!.. Ждут тебя!..

— Что случилось? — спросила встревоженная Узук. — Куда идти?.. Кто меня ждёт?..

— Вставай же скорее! — захлёбывалась Энекути. Парень тот приехал… Которому ты привет через старуху передавала.

— Ой, что ты! — Узук вскочила ка ноги. — Где он?! Идём скорее!..

Направленная Энекути, она быстро пересекла двор, вбежала в келью и замерла, увидев молодого ишана Черкеза. В следующее мгновение девушка кинулась назад, но отскочила, ударившись о мягкий шар: толстая Энекути второй раз поворачивала ключ в дверном замке.

— Ваш приятный вид стоит одной девушки! — сказал Черкез. — Откройте своё лицо и посмотрите на меня: может быть, мой вид тоже стоит одного юноши?

Не отвечая, Узук метнулась к окошку, рванула занавеску, но узкая щель едва бы пропустила её, вдобавок в окне была решётка. Девушка в тоске прошептала:

— Господи… тут дом ишанов или зиндан?[57] Куда меня горькая судьба моя привела?

— Не горькая судьба, а сладкое счастье привело вас сюда, — засмеялся Черкез.

— Конечно! — услужливо подхватила Энекути. — Верный человек предлагает тебе, девушка, руку и помощь! Почему бы тебе не поручить свою судьбу верному человеку? От всех зол избавишься сразу, тень птицы Хумай падёт на твою голову…

— А на твою, черномазая сводня, пусть этот дом обрушится! — зло отпарировала Узук. Но Энекути, как мы уже знаем, умела не слышать того, чего не хотела слышать.

— Ай, Узукджемал, — запела она, стараясь придать своему гнусавому голосу мягкость и теплоту, — зачем ты сердишься? Два сильных рода за тебя тягаются… конца-краю той тяжбе не видать. В Ашхабад тебя повезут, в большой суд, лицо перед чужими открыть заставят… Неужто мало тебе прежнего позора?

Узук рванула с головы накидку, стремительно обернулась к попятившейся Энекути.

— Пусть везут! Хоть на тот свет пусть везут! Не вам жалеть меня!.. И не вам — она повернулась к Черкезу.

Нет, это была не прежняя Узук… Скромную, редкую девочку, стыдливо красневшую по любому поводу и без повода, умчал дикий конь в недобрую даль и сбросил где-то в степном овраге. На несколько минут вернулась она в большой зал, к столу с красным бархатом — и ушла навсегда. Нет больше девочки, на её лёгких следах уже поднялась трава и даже росной тропинки не видно — припорошили её новые холодные росы… Осталась одна женщина. Измученная, страдающая, сомневающаяся, негодующая. Нет в ней робости — только злое отчаяние, нет стыда перед законами — только бессильный вызов жестокому, беспощадному миру! Но как она хороша в своём гневе, эта женщина! Её огромные глаза горят ярче звёзд и светильников, её побледневшее от страданий и негодования лицо дышит чарующей нежностью…

— Не торопитесь… — от волнения хрипловато сказал Черкез. — Мне нужно кое-что сказать вам… А потом я отпущу вас с миром…

— Не о чём говорить нам с тобой, ишан. — Узум сердито дёрнула дверь. — Я не за тем пришла, чтобы твои слова слушать.

— Но всё же послушать придётся. — Черкез показал ей ключ, взятый у Энекути. — Вы не сильнее железного замка… Успокойтесь. Я не собираюсь причинить вам зло. Только несколько слов скажу — и всё.

Напряжение, державшее Узук, отпустило, и девушка почувствовала, что из глаз — не сдержать никак! — катятся слёзы. Отвернувшись, она набросила: на голову накидку.

— Не отворачивайте лицо своё! — попросил Черкез. — Дайте хоть немножко полюбоваться им… Ваше прекрасное сердце видно на вашем лице!

— Сердце не сачак — перед каждым не расстелишь, — глухо ответила Узук.

— Говорите, говорите ещё… Ваш голос — как соловьиное пеньё из сада…

— Кому пеньё, а кому — яд…

— Всё равно! Любой яд готов испить из ваших ручек, моя любимая… Яд станет для меня животворной влагой!

— Не называй меня так! Твои любимые у тебя дома сидят!

— Зачем ты так мучишь парня, девушка… — вкрадчиво заговорила Энекути, подходя к Узук.

— Отойди, мерзавка поганая! — Узук так сильно оттолкнула Энекути, что та, охнув, ударилась о стену. — Откройте дверь!.. Иначе я разобью её!.. — Девушка забарабанила кулаками в запертую дверь.

Черкез засмеялся.

— Ручки свои пожалейте, цветок мой! Эта дверь не стоит того, чтобы вы прикасались к ней… Лучше меня стукните своим кулачком — каждый ваш удар будет для меня царской наградой…

Узук в отчаянии прижалась лицом к шершавым доскам.

— Ну, взгляните на меня, не противьтесь. — Черкез потянул её за край накидки. — Всё равно до утра продержу вас в этой кибитке… Вы разве хотите, чтобы утром вас увидели выходящей отсюда?

Узук не отвечала. Черкез сказал нетерпеливо и нежно:

— Красавица моя, я не какой-нибудь обросший щетиной Аманмурад, которому перевалило за пятьдесят. Я безусый, безбородый парень, твой ровесник. Ну, посмотри хоть одним глазом, где ты найдёшь йигита красивее, чем я?

— Не надо мне красивых, — ответила Узук, не отворачиваясь от стены. — Хвалили красоту змеи, а она всё ядом брызгала.

— Что ж я, по-твоему, на змею похож?

— От змеи убежать можно… А от вас никуда не убежишь…

— Ты несправедлива, цветок мой… Ну, открой своё прелестное личико… Твои глаза красивые, как у джейрана[58] — тебе никто не говорил об этом!.. Посмотри на меня своими глазами…

— А вы разве дали мне взглянуть на того, на кого я хотела?

Черкез понял слова девушки, но, притворившись непонимающим, обратился к Энекути…

— Вы слышите, что говорит эта красавица? Она совсем не знает, что такое любовь… Её сердце, как маленький глупый птенчик, что высовывается из гнезда и боится упасть на землю. Он не знает, что у него есть крылышки, с помощью которых можно летать… А я ещё хотел поведать этой девушке о своей любви!..

В таком духе Черкез говорил долго, а Узук видела перед собой многоцветный луг, ощущала росное дыхание цветов, слышала ласковый, взволнованный голос Берды — и тихие слёзы непрерывными ручейками бежали по её щекам. Искалечили злые люди, изломали жизнь её, как придорожную ветку. И не бросают в сторону, — все топчутся по ней, всё им, ненасытным, мало! Неужели вечно будет так на земле? Неужели никогда девушка не сможет сказать своему избраннику слова любви без того, чтобы её не осудили люди, не запретили ей? Все звери, все животные вольны выбирать себе пару, даже ослица — и та убежит от противного ей осла… А, может, будет когда-нибудь свободная жизнь? Может, девушка перед тем, как поцеловать любимого, вспомнит с сочувствием своих далёких, давних подруг, которые были лишены самого простого человеческого счастья?..

— Да вы совсем не слушаете меня! Это просто невежливо… — Черкез, ободрённый безмолвной неподвижностью Узук, взял её за плечи, Узук резко вывернулась, наклонилась, сорвала с ноги туфлю. Острый подкованный каблук слегка задел Черкеза по виску. Он отшатнулся, схватившись за ушибленное место.

— Не трогай меня, если не хочешь получить по голове!.. Говорить говори, а руки не распускай!..

— Хорошо. — Черкез провёл пальцами по виску, растёр несколько капелек крови. — Хорошо… Я не буду подходить… Я скажу вам вот что; если вы согласитесь выйти за меня замуж, вы станете хозяйкой восьмикрылой белой кибитки, украшенной коврами… Не думайте, что я заманил вас сюда ради баловства. У меня самые серьёзные и добрые намерения — я хочу жениться на вас… Вы будете сидеть на шёлковых паласах, под голову и под ноги подкладывать пуховые подушки. Ни с тамдыром, ни с обедом вам не придётся возиться, и воду в кувшине вам принесут. Всё, что вы пожелаете съесть или выпить, будет у вас под руками… Вы уже больше месяца живёте в нашем дворе, и знаете, что я очень богат, я вас не обманываю. У вас будет много шёлковых платьев, и зеркальные шкафы я велю поставить, чтобы вы могли любоваться своей красотой. Любые украшения, золотые, серебряные, из драгоценных камней, — всё это будет вашим. А забота у вас будет только одна — отомкнуть привязанным к косе ключом звенящий железный сундук и выдать мне немного денег, когда они понадобятся… Ну, и… может быть, иногда — улыбнуться мне ласково — вот и все ваши обязанности… Прошу вас, Узукджемал, примите мои слова всерьёз. Я не какой-нибудь Аманмурад или арчин Меред. Вы мне очень нравитесь, если хотите, я люблю вас. Моё предложение обдумано и взвешено. Когда вы станете полновластной хозяйкой в белой кибитке, вам не будут страшны никакие суды. Деньгами мы заткнём рот всем крикунам…

Черкез замолчал и перевёл дыхание. Он в самом деле был вполне серьёзен и верил в то, что говорил. Глядя на девушку, молча сжимавшую в руке чёрную туфлю, он добавил:

— Если вас смущает, что у меня уже есть две жены, то они женщины очень мирные и с радостью примут вас в свою семью… А кроме того… коль вы пожелаете… я в конце концов могу сказать талак — дать им свободу… Теперь слово за вами!

То, что сказал Черкез, было довольно необычно, но Узук не успела собраться с мыслями, как Энекути поражённо всплеснула руками.

— Вах, дитя моё! Серна моя! Небесное желание твоё на земле исполняется! О чём ещё мечтать человек может!.. Соглашайся, Узукджемал, соглашайся немедленно! Птица счастья села на твою голову!..

Восторженные вопли толстухи сразу же вызвали ответную реакцию.

— Замолчи! — огрызнулась Узук. — Сватай иди свою дочь, если хочешь ей такого счастья. Пусть она войдёт хозяйкой в восьмикрылую кибитку, а мне ничего не надо…

— Ну, тогда я молчу!.. — Энекути сделала обиженное лицо. — Тебе же добра желают, а ты брыкаешься, как неразумный телёнок, отворачиваешься от своей судьбы…

— Будь она проклята, моя судьба! Об неё уже столько грязных рук вытерто, что ни в какой воде не отстираешь…

— Ну, молчу… молчу… Я могу и уйти — Энекути направилась к двери. Но Узук, забыв, что ключ у Черкеза, бросилась к ней, оттолкнула в сторону…

— Нет, не уйдёшь! Вместе пришли сюда, вместе и уходить будем! Одна ты и шагу не сделаешь!..

Черкез, откровенно любовавшийся девушкой во время этой сцены, подошёл к двери, помахивая большим узорным ключом.

— Идите. Я не хочу вас больше задерживать, но уверен, что, подумав, вы примите моё предложение… А если нет — талисманами приворожу, так и знайте!..

Недоуменно осматриваясь, Огульнязик стояла посреди кибитки, когда вбежала расстроенная Узук.

— Вай, сестрица! Где ты была?.. Что случилось?..

Узук молча упала на кошму и зарыдала.

Огульнязик села рядом, гладила Узук по голове, встревоженно спрашивала — «Что с тобой, милая?… Ну, скажи же… — и наконец расплакалась сама. Что ж, это было простительно: Огульнязик была ненамного старше несчастной подруги, разница в годах почти не замечалась, вдобавок ещё перенесённые невзгоды крепко повзрослили Узук.

— Не плачь… сестрица, — всхлипывая и по-детски шмыгая носом, просила Огульнязнк. — Не плачь… милая… не береди раны… и свои и мои… Давай вместе… давай будем плакать, а?

— Давай, — согласилась Узук и села; слёзы несколько облегчили её. — Давай не плакать… Стараешься, стараешься, сдерживаешься, а всё равно не получается. Давит сердце, прямо невмоготу!.. А вот так поплачешь возле человека, который понимает и разделяет твоё горе, — как-то легче становится… Спасибо тебе, милая сестрица!

Как две маленькие слабые зверушки, тесно прижавшись друг к другу, они некоторое время сидели молча, занятые каждая своими мыслями. Потом Узук тихо заговорила:

— Вот ты, дорогая сестрица, говоришь, что не надо плакать. А я как вспомню всё, что случилось, криком кричать готова! Ведь я тоже человек, дитя человека… Были у меня свои радости, свои желания и мечты. Как все люди, я чувствовала и достоинство своё, и гордость… Куда это всё девалось? Где моя красота, чистота? Всё разрушили… растоптали… Ничего во мне не осталось, только облик человеческий да душа… И та еле держится… Посмотрю я на себя со стороны — вроде старого санача[59] стала, выброшенного собакам, И каждая собака треплет, как хочет, волочит за собою… Вот посмотри, не успела ты давеча выйти, Энекути прибежала, ищейка ишанова. Пойдём, говорит, беда стряслась. Привела меня в ту самую келью, про которую рассказывают, что она — с домовым…

— Не может быть! — ахнула Огульнязик. — И ты пошла?!

Узук слабо улыбнулась.

— Ты не волнуйся, сестрица… Никаких домовых там не было, а сидел один молодой ишан — Черкез. Я думаю, что это они вдвоём с Энекути и придумали про домового, чтобы люди к этой келье боялись ходить, а им удобнее было свои делишки обделывать.

— Правду говоришь! — Огульнязик обрадованно прижалась к подруге. — Что я тебе расскажу… — Она вдруг замолчала, словно поражённая какой-то догадкой, и совсем тихо, вздрагивая голосом от готового прорваться сочувствия, спросила — А он… Черкез… он не тронул тебя?

— Пусть бы только попробовал! Отец его дёшево отделался — больная я была. А этому бы я показала!..

— Зачем же он ждал тебя?

— А затем… Я уж говорила тебе, что всякая бродячая собака хочет таскать меня, как старый санач… И Черкез — тоже. Люблю говорит, тебя; я, мол, и красивый, и стройный — выходи за меня замуж. Начал сулить, что золотую кибитку выстроит для меня, и сундуки свои с деньгами отдаст, и шелка покупать будет… Да ведь все блохи на один манер — все чёрные, все прыгают, всё куснуть норовят…

— Ну, что же ты?

— Сказала, чтобы убирался подальше со своими шелками. Грозить стал: я, мол, тебя талисманом одолею… Эх, сестрица, сестрица, выбраться бы мне поскорее из всей этой грязи!..

— Не тужи, — сказала Огульнязик, обнимая Узук за плечи. — Обойдётся. Ты ещё всего не знаешь, что здесь творится. Люди с почтением едут сюда, с трепетом — тут же святые места, святые люди живут. А эти святые такое вытворяют, что уши бы не слышали и глаза не видели… И вообще слова сказать нельзя. Этой подлой Энекути все слова точно ветром доносит, а она сразу к своему пиру бежит, всё выкладывает. Чего не расслышала, от себя добавит, а там — пусть бог поспешит тебе на помощь…

— Отвратительная женщина! — передёрнулась Узук.

— Я тебе ещё расскажу о ней! Вот эта самая келья с домовым, знаешь, когда она появилась? Вернее, домовой появился? Года три назад!.. Привезли сюда одну молодую женщину. Рослая, красивая, глаза чёрные — так и горят! В общем не хуже тебя, загляденье одно… Привезли и говорят: припадочная, мол. Какие там припадки! Здоровущая женщина, только психует: выдали её замуж за какого-то урода — слепого, горбатого, глупого. Тут поневоле припадки начнутся… Что же дальше было, слушай… Вот эта самая Энекути привела женщину в крайнюю келью — там ещё не было домового — и познакомила с Черкезом. И всё — прошли припадки. А в келье — домовой поселился. Женщина теперь каждый год приезжает к нам. Поживёт два-три месяца — и опять здорова… И как это я, глупая, раньше не сообразила, что Черкез с Энекути домового придумали, чтобы та келья всегда пустая была! А вот ты сказала — и сразу мне теперь всё ясно!.. Однако попробуй расскажи кому — света белого не взвидишь… Бедные рабы божьи! Едут, жён и дочерей тут со спокойной совестью оставляют… — Огульнязик махнула рукой.

Узук, конечно, уже понимала, что это за святые места: что сам ишан и его сын — плуты и обманщики. Но то, что она услышала от Огульнязик, было выше её понимания. Так беззастенчиво, бесстыдно попирать святость веры и законов, данных пророком! И гром над ними не грянет, и земля не поглотит святотатцев… Да есть ли в таком случае сама вера? Есть ли пророк?! Почему он не видит, что его служители издеваются над ним, смеются, оскорбляют каждый день! Почему он безмолвно терпит поруганно? Или, может быть, у него сил нет, чтобы наказать преступающих законы его?.. Пословица говорит: «Если аллах не помог, на пророка не надейся». Так почему же аллах молчит! Ведь оскорбляя пророка, люди оскорбляют самого бога, а он терпеливо всё сносит. Может быть, и сам аллах бессилен перед людьми?..

Узук стало не по себе от таких крамольных мыслей. А Огульнязик между тем стала рассказывать свою собственную историю. Это была невесёлая история о маленькой девочке, оставшейся без родителей, которую дальние родственники поручили ишану Сеидахмеду в виде своеобразной жертвы богу. Девочка жила в семье ишана, как родная, потому что к ней очень хорошо относилась жена хозяина, да и сам хозяин изредка дарил вниманием маленькую «жертву».

В семь лет Огульнязик отдали в школу. Это были, пожалуй, лучшие годы в её жизни. Но только она подросла и стала заплетать косы, ишан немедленно забрал её в свою медресе. Ничего подозрительного з этом девочка не увидела. Правда, она уже знала, что ишан не является её отцом, но всё равно считала его семью за родную. А коль она из духовной семьи, значит, ей пристало и учиться в духовной школе. Эта подтверждалось и тем, что ахун давал уроки только ей одной, отдельно, хотя в медресе было много и других учеников.

Умная, любознательная девочка хватала всё на лету, как жаворонок — мошек. Она научилась красиво писать, много знала напамять, а к чтению пристрастилась так, что до поздней ночи просиживала в своей келье за книгами и только спать шла в кибитку.

Так продолжалось до тех пор, пока она не встретила во дворе ишана — юношу Клычли.

— Понимаешь, сестрица, тихий такой, скромный мальчик был. Мы с ним ещё в школе рядом сидели… А тут таким интересным парнем стал и всё, смотрю, в мою сторону поглядывает, всё поглядывает, где бы ни встретил…

— А ты не поглядывала на него? — улыбнулась Узук.

Огульнязик притворно рассердилась.

— Посмеяться хочешь? Ну и ладно — смейся! — Не выдержала взятого тона и сама первая засмеялась. — Ой, сестрица, такой парень был, такой парень!.. Ещё как я засматривалась! Но — слушай дальше…

А дальше пошло по извечным законам мудрой матери-природы. Встретились двое — красивые, здоровые, молодые. Где сталь и кремень, там неминуема искра. И искра вспыхнула. Клычли написал девушке любовное письмо и подсунул под дверь кельи. Девушка прочла. Надо ли говорить, что она провела бессонную ночь, полную неясных и томительных грёз? Надо ли говорить, что на следующий день каждая строка книги казалась ей строкой из его письма?

Она ответила, положив записку в указанное им место. К вечеру нашла там же его новое письмо.

Когда в костёр подбрасывают слишком много саксаула, он разгорается невыносимо жарко — или бросайся в пламя, или уходи в сторону. Но восемнадцатилетние не уходят — в одном из писем Клычли объявил, что посылает сватов. Их приняли по обычаю вежливо и так же вежливо посоветовали искать невесту в другом месте.

Снова для девушки настала бессонная ночь. На этот раз в ней не было грёз — было сплошное отчаянье и разливное море слёз. В запертую дверь кибитки кто-то стучал, из-за двери доносились и просительные и требовательные голоса…

Но Огульнязик не была склонна так легко уступить чужой воле. Если вода выше головы — всё равно на один вершок или на сто. Если добром её не отдают любимому человеку, то нарушают заповедь корана, которая гласит: «Дочь свою отдавай за того, кого она любит». Значит и она вправе презреть закон благодарности: нарушить человеческое куда мене? порицаемо, нежели нарушить божеское.

— Вот получилось, сестрица, что мы с Клычли решили бежать. Уже обо всём договорились, день назначили — и тут подлая Энекути выследила нас: обнаружила место, где мы кладём свои письма… Подобрала она моё письмо и, конечно же, сразу побежала к своему пиру. Письмо было без подписи, по ясно было, что его писала девушка. А какая девушка в доме ишана, кроме меня, умела писать? К тому же ишан очень хорошо почерк мой знал… Рухнуло моё счастье, словно старая башня, подточенная водой. Только пыль да обломки полетели!.. В тот же вечер меня обвенчали с ишаном — и стала я его второй женой.

— Чтоб её земля проглотила, эту проклятую Энекути! — взорвалась Узук. — Мерзавка подлая!..

Жабье отродье!.. Скотина черномазая!..

— Да… не знать бы ей в жизни добра, — печальна согласилась Огульнязик, расстроенная собственными воспоминаниями. — Испоганила она всю мою жизнь… Ишан тоже хорош гусь! Он мне если не в деды, то в отцы за глаза годится, родной считалась я в их семье, а вот поди ж ты, ничего признавать не стал… Легко ли мне со стариком маяться? Ведь мне, милая сестрица, только двадцать лет!.. Вот и подумай: чем моя судьба лучше твоей…

— Видно, предначертано было так…

— Наверно, так…

— Судьба…

— Судьба, сестрица Узукджемал, всё она, подлая!.. Коль не повезёт, так и об солому лоб расшибёшь.

— Послушай, а может быть, тебя бы не выдали за ишана, не собирайся ты с Клычли бежать?

— Нет, милая, всё равно выдали бы. Ишан меня давно заприметил и для себя берёг. А зачем бы, скажи на милость, он меня учить в медресе стал? Из богоугодных соображений? У него только, кобеля старого, язык не поворачивался об этом сказать мне — видать, в халате застрял ещё маленький кусочек совести… Ну, давай спать, сестрица, а то скоро утро…

По котлу и крышка

Неподалёку от марыйского вокзала за массивными зелёными воротами стоит красивый двухэтажный дом европейского типа. На балконе второго этажа прохожие часто могут видеть туркмен, которые, сняв свои лохматые тельпеки, пьют чай.

Сегодня во дворе дома большое оживление. Четыре женщины, подгоняемые окриками хозяйки, которая сама слетится не меньше, чем они, носятся, как! угорелые. Двор невелик — это квадратная площадка размером ие больше полтанапа[60]. Но женщины, не удовлетворившись тем, что начисто вымели его, вытащили ковры, выколотили их и разложили по всему двору, чтобы нигде кусочка земли не было видно. Маленькими ковриками, которые обычно идут на хурджуны, устлали ступеньки лестницы, ведущей в дом и на второй этаж. Хозяйка заботливо следила, чтобы бахрома ковриков красиво свисала со ступенек.

Покончив со двором, женщины занялись комнатами. Не всеми, а только двумя на втором этаже. Их устлали коврами в пять слоёв, задрапировали стены. Составили посреди одной комнаты два стола. Вскоре на столе появились вазы с живыми цветами, заблестели золотом этикетки на многочисленных бутылках.

Сам хозяин был дома, но не показывался из комнаты. Он сделал своё дело — дал распоряжения, и теперь только оставалось ждать, когда они будут выполнены. Возможно, вмешаться стоило бы, потому, что сегодня должен был решиться весьма принципиальный для хозяина вопрос, однако при любом положении мусульманину зазорно вмешиваться в домашние женские дела.

Когда все приготовления были закончены, хозяйка отпустила служанок и пошла одеваться сама.

Хозяйку звали Ханум[61]. Конечно, у неё было и собственное имя, но с тех пор, как она стала женой Бекмурад-бая и поверенным в его торговых делах, все называли её только так. Как мы уже знаем, у Бекмурад-бая были ещё жёны в ауле. Он навещал их, дарил своим минутным расположением, за исключение ем, правда, старшей, которую ценил за ум и постоянную готовность помочь в любом затруднении. Если быть откровенным до конца, то и любить она умела, эта старшая жена. Но торговые операции требовали частого присутствия в городе, и Бекмурад-бай большую часть времени проводил у своей третьей жены Ханум, па городской квартире.

Стук колёс и голоса кучеров возвестили о том, что гости, ради которых служанки два дня сбивались с ног, наконец прибыли.

У ворот дома остановились два фаэтона. С первого, держа на руках шестилетнюю девчурку, сошёл высокий русский в полковничьих погонах. Это был начальник уезда. Он подал руку миловидной женщине, прикрывавшейся от солнца лёгким зонтиком, помог ей сойти на землю.

С другого фаэтона соскочили мальчик и девочка двенадцати-четырнадцати лет. Вслед за ними скатился тучный усатый армянин — тот самый Абаныс, или, вернее, Аванес, с которым вёл свои хлопковые спекуляции Бекмурад-бай. Этот Аванес, собственно, и содействовал тому, что начальник уезда согласился нанести неофициальный визит Бекмурад-баю.

Поспешив вперёд, армянин почтительно распахнул ворота перед высокопоставленными гостями. Устланный дорогими коврами двор сиял под лучами заходящего солнца, словно фазаний хвост в весеннюю пору. Навстречу гостям торопливо шёл Бекмурад-бай.

— Познакомьтесь с господином полковником и его женой, — сказал Аванес по-туркменски.

Почерпнувший кое-что из своих деловых связей с европейцами, Бекмурад-бай подошёл сначала к женщине. Правда, он первый протянул ей руку, но такие тонкости светского этикета были выше его понимания. Потом он пожал вялую белую перчатку полковника и вежливо обошёл, здороваясь, полковничьих детей, подержав в своей широкой, как верблюжье копыто, ладони даже маленькую, измазанную шоколадом лапку самой младшей девочки.

Аванес сказал по-русски, обращаясь к женщине:

— Эта Бэкмурат-бай. Адын из самы эзвестный чалавэк района. На мой завод его рука хлопок поставляет. Она — мой первый кунак, друг наш… Сматры его двор какая!..

— Ах, как прелестно! — сказала женщина, беря мужа под руку.

Полковник хорошо разбирался в коврах. Топя звон шпор в коротком упругом ворсе, он медленно шёл, объясняя жене, какой ковёр пендинский[62], какой — иомудский*, какой — текинский*. Почти безошибочно он угадывал возраст каждого ковра, оценивал мастерство ковровщицы.

Вдоволь налюбовавшись переливами чудесных красок, гости вошли в дом. Церемониальные обязанности взял на себя Аванес. Он усадил начальника уезда между его женой и женой хозяина дома, блистающей бухарскими шелками и благоухающей всеми таинственными ароматами финикийских парфюмеров. Рассадив детей, Аванес примостился около Бекмурад-бая, севшего рядом с полковником.

Пока подавали на стол, жена полковника не переставала восхищаться дивными коврами — подлинными шедеврами искусства, плодом кропотливого труда безвестных туркменских ковровщиц. Но когда всё новые и новые блюда, появляющиеся на столе, раскинули по комнате ловчую сеть аппетитнейших запахов искусство было забыто — его победило мастерство повара, специально приглашённого Бекмурад-баем.

— Каму какой напытка душа трэбует? — спросил Аванес по-русски, он заодно взялся исполнять и обязанности тамады; поручать это полковнику было нетактично, хозяин не умел, а хозяйка… женщина остаётся женщиной, даже если она и ханум. — Пэрви тост даём хазаин дома!

Бекмурад-бай встал.

— Я предлагаю выпить за здоровье наших почтенных гостей, господина начальника уезда и его красавицы жены! — Бекмурад-бай явно льстил, потому что жена полковника при всей своей миловидности вряд ли могла серьёзно претендовать на звание красавицы. — Желаю дорогим гостям каждый день проводить в такой же радости и веселье, как сегодня! А ещё я приглашаю выпить за белого царя, который дал нам такую радостную жизнь.

Ханум перевела слова мужа. Все встали, чокнулись, дружно выпили. Почти без передышки усатый тамада предложил тост жене полковника. Та не стала затруднять себя изысканными пожеланиями.

— Я пью за нашу компанию!

Третий тост поднял начальник уезда. Он посмотрел свою рюмку на свет, полюбовался золотистой игрой старого, выдержанного коньяка и сказал:

— Предлагаю выпить за нашего общего друга Аванеса. И за его друга, а теперь уже и нашего, Бекмурад-бая. Желаю вам, друзья, больших успехов в торговых делах. — Полковник многозначительно выделил предпоследнее слово. Ему зааплодировали. Он поставил рюмку и тоже несколько раз вежливо и беззвучно свёл воедино ладони своих крупных рук.

Погом начали пить без тостов. Скоро языки развязались, обращение стало непринуждённым. Подвыпившая полковничиха пересела к Аванесу. фамильярно положила руку ему на потное плечо, жарко дышала в лицо.

— Мы с вами, уважаемый Аванес, самые известные люди в Мары, правда? Кому же, как не нам, быть в близких отношениях, правда? С кем, как не с вами, мы должны чаще встречаться, правда? Конечно, мы обязаны с уважением относиться друг к другу… — Она лукаво помотала окольцованным пальцем перед унылым армянским носом Азанеса. — Но ведь мы же хорошие друзья, правда?

Аванес отдувался, пыхтел, бормотал невнятное, пытаясь подцепить вилкой скользкий, как обмылок маринованный гриб и опасливо косился в сторону полковника.

Бекмурад-бай не любил спиртных напитков, но не хмелел, когда случалось пить. Угрюмо насупившись, он смотрел на разошедшуюся полковничиху и почему-то вспоминал свою тяжёлую трёххвостую плеть. Пальцы невольно сжимались, словно ощущая её рубчатую рукоять

Ханум тихо окликнула мужа, указав глазами на полковника. Тот, расстегнув китель и развалясь на стуле, ронял на дорогой ковёр пепел папиросы и внушительно пояснял:

— … Со всеми разделаюсь! И безжалостно, если узнаю, что кто-то ведёт революционную пропаганду на подвластной мне территории! Весь уезд в бараний рог скручу! — Он стукнул кулаком по столу. — Слышите, Бекмурад-бай? Вы — человек, который должен держать связь с жандармерией. Постоянную связь! Разной пропагандой занимаются городские рабочие и вообще люди, связанные с городом. Поэтому мы. хотим, чтобы среди туркмен не было рабочих… Туркмены — хорошие люди, приветливые, гостеприимные… Пусть они остаются хорошими… А то попадут? в город — портиться начнут…

Польщённый вниманием начальника уезда, Бекмурад-бай, выслушав перевод Ханум, горячо сказал:

— Уважаемый начальник, мы никогда не допустим, чтобы белый царь, давший нам радость и богатство, нахмурил свои светлые брови, был недоволен нами. У меня есть восьмидесятилетняя мать. Она пять раз в день обращается к аллаху и каждую молитву заканчивает словами: «Пусть долго живёт наш белый царь, пусть крепка и нерушима будет его власть»… Если среди туркмен появятся смутьяны, я первый скручу им локти за спину!

Было уже заполночь, когда гости стали проявлять первые попытки встать из-за стола. Заметив это, Бекмурад-бай распахнул дверь в соседнюю комнату.

— Прошу зайти и сюда, посмотрите перед уходом!

— Ах, как прелестно… как уютно здесь… — Жене полковника хотелось спать, она откровенно зевала и говорила любезности машинально, почти не сознавая, что говорит.

Ханум быстро вытащила из шифоньера три детских пальто, сшитых из дорогого материала, стала надевать их на полковничьих детей, начав с полусонной малышки.

— Зачем это вы? Не надо! Оставьте, пожалуйста! — в один голос запротестовали полковник и его жена.

— Надо брать! — успокоил их Аванес. — Туркмен кунак такой обычай есть… Нэ бэрешь — абидытся, тры лет гостям не ходит.

Бекмурад-бай вынул ладный каракулевый полушубок, протянул Аванесу.

— Возьмите! Нашему уважаемому начальнику в подарок. Я не смею — вы наденьте на него, Аванес-ага…

Взяв из рук Ханум женское манто, сшитое из отборных золотистых смушек, Бекмурад-бай повернулся к жене полковника.

— Прошу вас, уважаемая госпожа!

Женщина слегка зарделась.

— Нет-нет… Спасибо! Зачем же вы… Ах, какая прелесть! Ну, ладно, мы потом расплатимся… — Она взглянула на мужа, но, сунув руку в карман, нащупала толстую пачку ассигнаций, и замолчала, с трудом соображая затуманенной хмелем головой, что к чему.

За воротами стояло три фаэтона. В двух разместились чрезвычайно довольные гости, в третий сели Бекмурад-бай и Аманмурад, чтобы проводить семейство полковника до самого дома. Аманмурад был возмущён щедростью брата и недовольно брюзжал:

— Куда столько отвалил! За такую цену любую девушку отдадут из самой благородной текинской семьи. А ты за нищую!

Бекмурад-бай снисходительно похлопал брата по спине. _

— Молод ты ещё в таких делах разбираться! Причём тут девчонка! Я не просто тебе невесту покупаю — я самого начальника уезда в свои руки беру. Понимать надо! Полковник помогать нам станет — все затрат ты с лихвой вернём… Втрое больше вернём!

Спустя два дня Бекмурад-бай зашёл узнать о продвижении своего протеста на решение марыйского суда. Полковник поднялся ему навстречу, крепко пожал руку, усадил в кресло. Достав из папки заявление, помахал им в воздухе, хлопнул Бекмурад-бая по плечу.

— Всё уладится, милейший, не изволь беспокоиться.

— Поскорее бы надо, уважаемый начальник…

— Денька через два можете поздравлять брата а молодой женой!

Переводчика в кабинете не было, но они прекрасно поняли друг друга и расстались взаимно довольными.

Река не осквернится, если из неё лакала собака

Поздно вечером Оразсолтан-эдже сидела в своей кибитке одна, погруженная в безрадостные мысли, как в колючий саман[63]. Послышались шаги. «Не арчин ли Меред? — подумала с внезапно вспыхнувшей надеждой Оразсолтан-эдже. — Может, добрую весточку какую получил?» Но шаги были лёгкие, стремительные, не похожие на грузную походку арчина. Кто бы это мог быть?

Пока Оразсолтан-эдже раздумывала, в кибитку; заглянул… Берды.

Увидев юношу, Оразсолтан-эдже обессиленно опустилась на своё место и всхлипнула: прошедшее с новой силой ожило в её памяти.

Поздоровавшись, Берды встревоженно спросил — он уже видел, что мазанка пуста и в кибитке Узук тоже нет:

— Все ли живы-здоровы?

Оразсолтан-эдже заплакала, громко сморкаясь.

— Опустел наш дом, Берды-джан… Ой, опустел… лишился красы своей!.. Некого мне теперь к груди прижать… улетела горлинка, сынок мой милый!.. Сердце моё сгорело…

Берды, сражённый страшной вестью, не сел, упал на кошму, схватился руками за голову. Он дышал тяжело, со всхлипом, словно воздуха не хватало в кибитке. Плечи его опустились, он весь словно уменьшился на глазах.

— Умерла?..

— Ох, родной мой, лучше бы умерла она, чем такой позор!.. Увезли, её, Берды-джан, насильно увезли мою доченьку!..

— Увезли?!! — Берды сразу выпрямился, чёрные глаза его засверкали, лицо потемнело; он стиснул ручку засунутого за опояску ножа. — Зверство какое!.. Подлость… Кто увёз её?!

— Вырвали с корнем… ничего не оставили… — продолжала причитать Оразсолтан-эдже. — Закатилось каше солнышко, Берды-джан… осиротели мы… горе нам…

С жалостью глядя на плачущую женщину, Берды пытался собрать метавшиеся мысли, но они прыгали, как перепуганные тушканчики по жнивью, и только кисточки на концах хвостов мелькали. Новость была ошеломляющей. Будь юноша постарше, он отнёсся бы к вести иначе, но сейчас ему хотелось куда-то бежать, кого-то резать, душить, топтать… Он глядел в пустоту и скрипел зубами от боли и ярости. Словно чуяло его сердце, что он, не дожидаясь нового подпаска, отпросился у Мурада-ага. Как на крыльях летел он по пескам и холмам к своей ненаглядной Узук… Прилетел!.. Всю дорогу мечтал он, что уже через неделю с полным правом назовёт отцом Мурада-ага и матерью — Оразсолтан-эдже. Всю дорогу, шагая по Каракумам, он не чувствовал усталости — словно камень с горы, катила его большая любовь… Докатился!.. Поймал ветер в поле!..

Успокоившись, Оразсолтан-эдже рассказала, что Узук похитили родичи Бекмурад-бая, что сейчас идёт тяжба между ними и арчином Мередом, который взялся вызволить Узук, но хочет за это взять её в жёны. Сейчас, до окончательного решения суда, девушка находится у ишана Сеидахмеда. Рассказала, как ездила повидать Узук, а ишан не допустил, и только благодаря случайности удалось одним глазком взглянуть на бедную девочку, которая не забыла своего Берды, привет ему прислала.

Вылив всё своё горе, Оразсолтан-эдже незаметно прикорнула, склонившись лицом в колени. А он, погружённый в тяжкие раздумья, не сомкнул глаз до рассвета. Рано взрослеют люди в туркменских степях, сильные чувства рождает в них горячее туркменское солнце…

Утром юноша почти не притронулся к чуреку и чаю. Во рту горчило, сердце стучало гулко и тревожно. Берды покрепче затянул кушак, потрогал рукоять ножа и сказал:

— Пойду я, Оразсолтан-эдже… Попытаюсь увидеть Узук… Пойду к ишану… Есть правда на свете — найду её!

— Ох, сынок, смотри осторожней, — покачала головой Оразсолтан-эдже. — Кто правду говорит или требует, ногу в стремени держит… Да и некому позаботиться больше о нашей несчастной девочке, некому её от мучений избавить… Ты как родной нам, Берды-джан!.. Век я была бы благодарна и богу и тебе… Смотри — враги опасны, сынок…

— Всё может случиться, мать, возможно, смерть ожидает меня на пути, как дракон, но я не сверну с дороги до самого конца… Или я отомщу похитителям Узук или погибну — третьего для меня нет… Лучше гибель, чем жить без чести, оскорблённым, без любви… Молитесь богу, Оразсолтан-эдже, а я не забуду, вас… вашу семью. Вы меня как родного приняли, и я считаю вас родными. Честь своих родных я иду защищать!..

До села, где жил ишан Сеидахмед, было не близко, но Берды уже после полудня пришёл на подворье ишана. Он долго ходил по двору, присматриваясь к приезжим и каждую проходящую мимо женщину принимая за Узук. Особенно остро дрогнуло сердце, когда мимо прошли две — одна в тёмном пуренджике жены духовного лица, вторая, стройная и легконога и, в красной бархатной накидке. Она вполне могла оказаться Узук…

Берды был парень рассудительный. Первая волна гнева уже схлынула, он мог сравнительно спокойно взвешивать обстоятельства. Поэтому, подумав, он решил: чтобы наверняка увидеться с Узук, прилетел прожить здесь несколько дней, а, следовательно, надо идти к ишану за разрешением.

— Яшули, — обратился он к одному старику, — вы не скажете, как можно увидеть ишана?

— Дорогой к ишану-ага ведает одна женщина, зовут её Энекути, круглая такая, с чёрным лицом, — ответил старик. — Она всё время тут по двору носится. Вот у неё и спроси.

Берды разыскал Энекути, пожаловался ей на вымышленные болезни, попросил помочь. Через некоторое время он уже стучал в дверь кельи ишана.

— Салам алейкум! — поздоровался он, входя.

— Надо говорить «эссалам алейкум», — строго поправил его ишан. — Руки к груди приложить и поклониться… А когда входишь в комнату, порог переступай правой ногой, а не левой. Нельзя быть таким невоспитанным — ты уже не мальчишка!

Берды несколько смешался от такой встречи.

— Простите, ишан-ага… я с детства в песках, чужих овец пасу — кто мог объяснить мне всё, что вы сказали? Я в школе не учился, ничего не знаю, — виновато сказал он и сел, скрестив ноги.

— Когда приходите к старшему, надо почтительно опускаться на колени, — снова заметил ишан. — А вы расселись, как в собственном доме!

Берды поспешно изменил положение.

— Зачем пришли ко мне?

— Заболел я, ишан-ага… Что-то муторно на сердце последние дни… Душно мне, всё давит меня, временами судорога схватывает… Я людям пожаловался — сказали: «Поезжай, поклонись ишану Сеидахмеду, он святой человек, поможет тебе». Я и приехал молить вас о помощи. Поживу у вас денька три-четыре — может, болезнь моя к пройдёт…

— Талисманы я вам напишу, — сказал ишан, смягчаясь. А если хотите побыть здесь, то не ленитесь во славу аллаха. Дров когда нарубить нужно, воды натаскать или там барана подвалить — это ваша забота… Идите.

Берды вышел от ишана, вполне довольный своею находчивостью. Некоторое время постоял, подумал и решил, что поскольку положение его здесь узаконено, можно свободнее походить около кибиток и келий и присмотреться. Но куда идти сначала? Он заметил ту келью, в которую вошла заинтересовавшая его женщина под красным бархатом, и решил начать с этой кельи. Рассуждал Берды вполне логично: пока он будет разыскивать Узук, девушка сама первая сможет увидеть его, если он всё время будет на виду. Ей, вероятно, тоскливо одной среди чужих людей, она часто должна смотреть в окно и если почаще проходить мимо, Узук обязательно заметит его. Расчёт Берды оказался намного удачнее, нежели он ожидал. Узук сразу увидела того, кого уже никогда и не чаяла увидеть. Слабо вскрикнув, она отшатнулась от оконной решётки и бросилась к выходу. Там, за этой тонкой дощатой преградой её любимый… Но у двери грозно и непреклонно встал безликий адат: куда, женщина? Кто позволил тебе нарушать священные устои?.. Узук метнулась к окну: постучать, чтобы Берды услышал, чтобы хоть взглянул на неё — и снова цепкая рука адата схватила её на полпути… Узук застонала от бессилия и отчаяния.

Солнце село, и во дворе быстро густели тени. Разные люди проходили по двору, но девушка не видела никого, кроме одного-единственного, который медленно уходил прочь… Ну, почему она не может окликнуть его, сказать… нет, ничего не говорить, просто посмотреть ему в глаза, может быть, последний раз в этой жизни! Не может… между ними стоят не только люди, не только стена, между ними — кровожадный, слепой адат, который не умеет снисходить к нарушителям его неписаных законов.

— Ох, Берды… Берды-джан… Горим мы заживо…

Маленький мальчишка, игравший неподалёку сам с собой в альчики, подошёл к окну.

— Вы звали меня, тётя?

Вначале Узук растерялась: ей почудилось, что мальчишка подслушал её мысли. Но вдруг её осенило. Так бывает, когда солнце, совсем уже закатившееся за горизонт, внезапно бросает на небо яркий сноп последних лучей.

— Поди сюда, мальчик… Вот тебе рупия, лови!.. Беги скорее, разыщи тётю Энекути, — пусть она придёт ко мне, а я подарю тебе ещё одну рупию.

Обрадованный мальчишка вихрем умчался и через какую-нибудь минуту уже вёл встревоженную, пыхтящую Энекути. Выдав своему посланцу обещанную награду, Узук выпроводила его за дверь и без предисловий сорвав с шеи одну нить с золотыми монетами, протянула её чернолицей женщине.

— Возьми! Пусть это будет тебе наградой!

— За что?

— Иди сюда… к окошку… Видишь вон того парня, что идёт к воротам?.. Верни его! Устрой мне с ним встречу в той келье, куда ты меня к Черкезу водила! Сделаешь — всё, что у меня на шее, твоим будет…

Узук сильно рисковала, но её расчёт на алчность Энекути, был безошибочен. Энекути ахнула, повернулась, выкатилась во двор, устремилась за Берды. Но догнать парня оказалось не так просто. Она окликнула мальчишку, который привёл её к Узук. Тот моментально настиг Берды, закричал:

— Дядя!.. Дяденька!.. Вас зовут…

— Кто? — оглянулся Берды.

— Энекути-эдже… Во-он она сама бежит… Видите, рукой машет, зовёт вас…

Недоумевающий Берды повернул назад.

— Куда же это вы… братец, пошли, — заговорила Энекути, с трудом переводя дыхание. — Если к ишану-ага пришли — надо попрощаться, когда уходите, разрешения спросить… идёмте со мной… Ишан-ага даст вам своё благословление, а там уж и отправитесь, куда хотите…. Идёмте…

— Да я никуда не собираюсь уходить, — растерянно ответил Берды, подумав, что, может быть, его намерения стали кому-то известны. — Я только что от ишана-ага… Я уже пал к его ногам… Несколько дней побуду у вас — он мне разрешил…

— Ну, и хорошо, поживите, — согласилась Энекути, — а сейчас идёмте со мной.

Энекути привела парня к крайней келье, той самой, с «домовым», и строго наказала:

— Ты сиди здесь и никуда не выходи до тех пор, пока я не вернусь. Радость большая ожидает тебя. Жди!..

Тем временем Узук обо всём рассказала своей подруге.

— Неосторожная ты, — упрекнула Огульнязик. — От этой подлой Энекути всего ожидать можно… Ты вот что, не ходи сегодня в ту келью. Как только станет темно, я сама пойду туда и шепну твоему Берды, чтобы ждал тебя завтра вечером на этом же месте.

— Милая сестрица, — растроганно сказала Узук, — делай, как лучше, я совсем ничего не соображаю… Как лучше, так и делай…

— Так и будет лучше, как я сказала, — решила Огульнязик. — Энекути жадная, да кто её знает, что у неё на уме: устроит вам встречу, а сама ещё кого-нибудь подошлёт… Не верю я, что она даже за деньги может доброе дело без подлости сделать. Постараемся обойтись без неё.

Это была тревожная и горькая встреча. Каких-то полгода прошли с той поры, когда в зелени цветущего луга юноша и девушка робко приоткрыли друг другу свои сердца. Им пели птицы, сверкала роса и весь мир улыбался их светлому счастью. Куда оно делось? Каменные жернова жизни истёрли его зёрна, но что испечёшь из муки страданий и боли!

Двое взрослых людей стояли в тёмной кибитке, прислушивались к голосам ночи и не знали, о чём им говорить, словно не полгода, а десять лет прошло со дня их юношеской встречи.

— Большое горе свалилось на тебя, Узук-джан, — сказал Берды, с состраданием глядя на осунувшееся лицо девушки. — Я избавлю тебя от мучений. Уйдём со мной.

— О чём ты говоришь, Берды! Некуда нам с тобой идти… Я пошла на риск встречи только потому, чтобы проститься с тобой

— Не говори гак, Узук-джан! Бежим! Ты ведь веришь мне?

— Верю, Берды, но не хочу беды и на твою голову… Я сейчас увидела тебя, поговорила с тобой — это для меня радость… Возьми на память кольцо… Взглянешь на него — вспомнишь меня… Вот так кончается наша любовь… Загубил её своими когтями Бекмурад-бай, как коршун голубку… Не знаю, что готовит судьба для тебя, а моя жизнь кончилась…

— Не надо, Узук-джан! Я вырву тебя из этих железных лап — сегодня ночью я убью Аманмурада!

— Успокойся, Берды, прогони неразумный гнев. Сегодня убьёшь ты — завтра убьют тебя, а я не хочу, чтобы даже случайная заноза попала в твой палец. Разве изменится что-либо со смертью Аманмурада? У него много братьев, а ты знаешь, что по законам адата жена умершего переходит к его брату…

— Не рви мне сердце, Узук-джан! Никто, кроме меня, не имеет права прижать тебя к своей груди, пойми это! Никто никогда не сможет полюбить тебя, как люблю я… Не плачь… не надо… Мы убежим с тобой так далеко, что никто нас не сумеет найти. Рядом со мной ты забудешь все свои беды и несчастья… Идём, Узук-джан!..

— Ну, что ж, я не хотела, чтобы ты встал на кровавый путь, но… Я тоже хочу жить! Испытаем своё счастье ещё раз… Как же выбраться отсюда?

— Пойдём немедленно!

— Нельзя… мы не сумеем пройти незамеченными через село… Ты посиди немного здесь, я скоро вернусь…

Огульнязик была единственным человеком, к которому можно было обратиться за содействием. Конечно, Узук отдавала себе полный отчёт, что побег не только для них с Берды, но и для их сообщников опасен. Огульнязик, при всём своём расположении к ней может не согласиться на помощь, но идти больше было не к кому.

Огульнязик не спала и сразу же с любопытством спросила:

— Ну, как, повидала его?

— Повидала, милая сестрица, — ответила Узук. — И сейчас я ухожу с ним. Пусть лучше я умру в песках, пусть вороны и грифы склюют моё тело, но я пойду. Здесь мне всё равно смерть, а там — может, и спасусь, найду свою долю…

— Я завидую тебе, — сказала со вздохом Огульнязик, нисколько не удивлённая заявлением подруги, словно ничего иного она и не ждала. — Ты мужественный человек, а вот мне… мне, видимо, весь вею придётся со стариком коротать…

— Даст бог, и тебе хорошо будет… Посоветуй, сестрица, как нам удобней выбраться отсюда. Можно это или лучше и пытаться не стоит?

— Ах, сестрица, было бы желание да решимость, а выбраться… что ж, выбраться можно… Помогу я вам. Ишан знает, что ты доверяешь мне, и поручил мне смотреть за тобой. По-моему, больше никто, кроме меня, искать тебя не станет. А я… я подниму тревогу только на следующее утро. День и две ночи будете вы в пути — далеко уйдёте.

— Спасибо тебе, родная сестрица! Спасибо!.. Ста лет жить буду — не забыть мне твоей доброты. Только как же ты, а? Отвечать тебе за меня не придётся?..

— Пусть придётся! — Огульнязик решительно тряхнула головой. — Я на себе испытала, что значит с нелюбимым жить. У меня сейчас такая злоба на всех этих старых вонючих козлов, которые берут нас, не спрашивая согласия, что я на всё готова! Всё, что в моих силах, сделаю для вас, а там пусть хоть камнями меня побьют!.. Да и не будет мне ничего, всех проведу…

— Ну, тогда скажи скорее, как бежать отсюда…

Огульнязик подошла к двери, выглянув наружу, прислушалась и зашептала.

— Бежать легко… От ишана в любое время дня и ночи люди выходят — никто ими не интересуется. И вас не спросят, куда вы идёте. Могут только обратить внимание, что мужчина и женщина пошли. Это, пожалуй, заметно будет… Я вот одежду мужскую тебе найду! И Берды — тоже, чтоб не узнали его. Двое мужчин — это никому не любопытно… Погоди-ка…

Она убежала и вскоре вернулась с ворохом мужской одежды.

— Держи!.. Пусть ишан тоже вам в побеге помощь окажет!..

Узук быстро надела сапоги и красный халат, подпоясалась шерстяным кушаком, свернула косы и спрятала их под большой белый тельпек.

— Ну, как, сестрица, похожа я на йигита? — улыбнулась она.

— Ещё как! Смотри, чтобы какая девушка не влюбилась… Иди, сестра, счастливого пути тебе! Пусть аллах бережёт тебя и твои заветные дороги, много радостей и удач тебе, сестрица!

Распрощавшись с Огульнязик и немного поплакав у неё на плече, Узук прибежала к заждавшемуся Берды и в нескольких словах объяснила всё.

— Я готов!

Узук стояла молча и из её глаз, как бусинки с оборвавшейся нитки, одна за другой катились частые крупные слёзы. Но не они заставили вздрогнуть юношу. На лице девушки было написано такое отчаянье, такая смертельная тоска, что Берды похолодел от недоброго предчувствия. Он крепко обнял её за плечи, несколько раз поцеловал в лоб, содрогаясь от сознания собственного бессилия.

— Что с тобой, Узук-джан… что случилось, скажи…

— Ой, пропала я… Сгорела я!.. — прошептала Узук, выскальзывая из его рук. Растерянный Берды опустился рядом.

— Не терзай, Узук-джан, скажи, что случилось?

— Прости меня… — Девушка крепко прижала ладони к лицу и провела ими так, будто не слёзы, а кожу стереть хотела. — Виновата я перед тобой, Берды…

— Говори, Узук-джан, говори… Ни в чём ты не виновата и никогда не будешь виноватой…

— Нет, Берды-джан, случилось непоправимое… Помнишь тогда в песках, я подарила тебе букет цветов? Мы и сами были как цветы… Ты остался прежним, а за меня грязные руки хватались, испоганили меня… Ищи себе чистую подругу, Берды, я недостойна тебя, недостойна!.. Не мне искать теперь высокую любовь — только на подстилку в чужом доме годна я.

Берды вспыхнул, как пламя. Ни разу за всё время юноша не подумал, что его Узук могла принадлежать другому. Нет, нет! Не может быть.

Берды страшно скрипнул зубами и привлёк к себе безвольное тело Узук. Где-то совсем рядом, на его груди, судорожными, крупными толчками билось её сердце. Ждущее, измученное, согласное с неизбежным, прощающее сердце. Совсем рядом. Как пойманный зверёк. Но тот старается вырваться и убежать, а сердце бежать не хотело. Незачем и некуда ему было бежать. Единственное сердце, для которого оно могло биться, быть рядом…

— Узук-джан, зачем ты к старым ранам добавляешь новые? — хрипло и незнакомо проговорил Берды, не отпуская девушку. — Разве мало той боли, что уже есть? Мало ран, что проклятый Бекмурад нанёс?.. Молчи!.. Не надо говорить… Вот я кладу голову на твою грудь и клянусь честью, что мой нож настигнет, Бекмурада и его подлого брата, куда бы они ни спрятались. Нет им защиты, нет убежища!.. А ты не виновата, Узук-джан. И перед людьми, и передо мной, и перед своей совестью. И никогда не считай себя виноватой… Разве цветок повинен в том, что на него наступил верблюд? Разве лань виновна, что охотник пустил в неё стрелу? Дикое насилие свершили над тобой подлые люди, пользуясь твоей беззащитностью. Ты говоришь, испоганили тебя? Нет, Узук-джан, чистую душу, чистую совесть не запятнают грязные руки. Река не осквернится, если из неё лакала собака!.. У нас с тобой разные тела, но душа одна. Никогда я не откажусь от тебя и ие обвиню тебя в позоре. Позор на чёрных сердцах насильников — и я вырву эти сердца, клянусь тебе, Узук-джан!..

— Идём! — решительно сказала Узук, вытирая слёзы.

— Куда это вы собрались? — ехидно спросили в дверях: там стояла Энекути и ожесточённо скребла вшивую голову. — Что, молодуха, парнем стать захотелось? Где это ты мужскую одежду достала? А-а, узнаю халат… Понятно, кого ты ограбила! А от меня одними побрякушками решила отделаться? Вот где твоя благодарность. И не думай, что сумеешь убежать! За тобой Бекмурад-бай на фаэтоне приехал. С женой приехал — почёт тебе оказывает, завтра заберут тебя, а ты уже успела йигита себе подыскать. Ловка ты, ничего не скажешь, да только ловкость твоя не удалась на этот раз.

Берды весь напрягся, готовый кинуться на эту черномазую стерву и задавить её во мгновение ока. Энекути и не подозревала, как близко стояла она рядом с собственной смертью. Спасла её жадность. Умоляюще протянув руки, Узук сказала:

— Быть мне жертвой за тебя, Энекути-эдже! Ты же служишь аллаху и должна помогать любому доброму делу. Этот парень — мой жених, ты это хорошо знаешь. Ты всё знаешь, Энекути-эдже! И я знаю твоё золотое сердце…

— Дай мне шесть штук из тех золотых монет, что вплетены в твои косы, — неожиданно потребовала Энекути, перестав чесаться. — Я их для своей дочери в приданое сберегу.

Узук заторопилась.

— Ах, Энекути-эдже, не шесть, десять монет я тебе отдам. И аллах вознаградит тебя…

— Воистину аллах велит быть справедливым от добрым к ближним… — Вертясь около своего пира, Энекути запомнила некоторые изречения из корана, которые он любил повторять. — Я сохраню эти монетки, сохраню… А ты, доченька, бежать хочешь?.. Пусть будет благополучным твой путь. Хорошего парня ты себе подыскала. Ай, какой хороший парень. Сотни Черкезов один такой стоит. Будь я помоложе

да покрасивее… хи-хи-хи-хи… А ты, доченька Узукджемал. ничего мне на память подарить не хочешь?

— Мне для тебя ничего не жалко, Энекути-эдже, — вполне искренне ответила Узук и протянула вымогательнице шёлковый женский халат с серебряными украшениями, который она сняла, переодеваясь в мужское платье и хотела взять с собой. Энекути схватила халат, быстро вывернула его наизнанку, скатала и сунула подмышку.

— Спасибо тебе, Узукджемал… Помнить буду… А вы быстрее отправляйтесь, как бы не заметили вас… Да вы неужто пешком собираетесь?!

Узук оторвала с косы последние пять монет, бросила их в нарядный головной платок бухарского шелка и протянула Энекути.

— Возьмите ещё… в приданое дочери… Помогите нам, Энекути-эдже, коней достать…

— Возьми ключ, — сказала Энекути, пряча за пазуху платок с монетами. — Это ключ от внутреннего двора. Там кони стоят… Ключ в замке оставь. А коней с кем-нибудь верните — хоть они и чужие, но гости ишана пользуются его святостью и неприкосновенностью. Имущество гостей — всё равно что имущество ишана-ага, и трогать его — грех великий. Ну, да уж ладно, верните только коней с достойным человеком… Смотри, задние ворота отпирай — там и людей нет, и собак поменьше. Идите быстрее, а то ещё попадёшься с вами!

Узук и Берды пробрались во внутренний двор и вывели двух осёдланных коней. Их никто не заметил. И то, что направились они в сторону Теджена, не видел никто, только звёзды да случайный тушканчик. Но звёзды к утру погасли, а тушканчик достался на завтрак ворону, да он и всё равно не сказал бы никому: тушканчики добрые зверьки и за своё молчание золотых иранских монет не требуют.

Мюрид любит шейха, а шейх любит молоко

Радуясь богатой добыче, Энекути пошла к себе. В кибитке было темно — не дождавшись её, домашние уже улеглись спать. Энекути заперлась, на цыпочках пробралась к своему заветному сундуку, нашарила привязанный к волосам ключ.

— Это ты, мама? — спросила проснувшаяся Джерен. — Вот спички. Возьми, если хочешь лампу зажечь.

Джерен была старшей дочерью Энекути. Недавно её выдали замуж, и теперь она, по обычаю кайтармы, вернулась к родителям. Энекути по-своему любила дочь, но неожиданное пробуждение Джерен испугало и разозлило жадную старуху.

— Пришла… А тебе — что? — раздражённо просипела она. — Я просила у тебя спичку? Лежи себе, как закопанная!..

В темноте заворочался муж. Почёсываясь, посоветовал дочери:

— Мать к своим сокровищам пробирается, а ты про спички напоминаешь… А что, если при свете кто-либо её богатства усмотрит?

Энекути смолчала. Джерен смачно зевнула.

— Как-нибудь я украду у неё ключ, посмотрю, что она там прячет.

Слова были явной шуткой, но когда дело касалось сундука, Энекути не понимала шуток. Поэтому она злобно заворчала:

— Попробуй, прикоснись к ключу — душу из тебя выну… Нашлась проверщица!.. Лежи себе, заройся, чтоб тебя не видно было…

Отпираемый сундук зазвенел и запел на разные голоса. Энекути выругалась:

— Что б тебе пропасть со своим звоном!

— Раньше радовалась звону, а теперь ругаешься, — не преминул съязвить муж. — Просила купить сундук со звоном.

Уложив всё, что принесла, Энекути снова привязала ключ к замусоленной ленте, вплетённой в жидкую косицу, кряхтя, улеглась на своё место, засунула косу с ключом под подушку. Сундук был божеством, которому она поклонялась и фанатично оберегала его от своих домашних. Стоило кому-нибудь из них упомянуть о сундуке, как она поднимала такой скандал, что шутник сам не рад был и долгое время после этого не решался повторить свою шутку. Никто в семье ие знал, что лежит там.

Энекути долго не могла уснуть. Она возилась, вздыхала и кляла себя. Ободрать бы надо было эту Узук, как луковицу, отпустить её в чём мать родила. И от Огульнязик надо было потребовать подарков — эта тихоня определённо замешана в побеге. Кто, как не она, притащила девке и парню одежду ишана-ага? От неё можно было требовать всё, что угодно, всё отдала бы, не разговаривая… Эх, раззява ты, раззява..

Лишь к утру сон оборвал горестные размышления Энекути. Но и сон был беспокойным. Ей приснилось, что она стоит перед Узук и грозит: «Сейчас кричать стану, люди соберутся, опозорю тебя!». А Узук плачет, целует её руки, умоляет: «Жертвой твоей буду, Энекути-эдже, ни на этом, ни на том свете не видать тебе худа… Не позорь меня, не губи. Всё отдам, что попросишь». И тогда Энекути велела принести много шёлковых платьев и халатов. Узук принесла огромный ворох сверкающей красками одежды, положила его перед Энекути: «Вот, смотрите, всё это новое, никто ни разу не надевал этих халатов. И украшения из серебра уже пришиты к ним». Энекути протянула руку, чтобы взять самый красивый халат, но в это время громко каркнула ворона, Энекути вздрогнула и проснулась…

— «Кар-р-р!» — снова зловеще прозвучало над кибиткой.

— Чтоб ты сдохла, проклятая птица! — в сердцах пожелала Энекути, ожесточённо скребя зудящую голову. — Погибели нет на тебя, нечисть поганая! Нашла время каркать! Даже притронуться не успела из-за твоего карканья…

Её брань разбудила спящих.

— Мама, к чему это ты спозаранку не успела притронуться? — спросила Джерен, посмеиваясь.

— К смерти твоей!.. Тебя кто спрашивает? Лежи себе и лежи. Вечно всюду суёшься, как передняя нога козы… Будь ты проклята, голова эта! Не вымоешь её вовремя, не расчешешь. Целый день покоя у ишанов не знаешь.

— А кто тебя к ишанам посылает? — сказал муж — Сиди, как все добрые хозяйки, у своего оджака… Спряла бы полотна немного мне на портянки — и то больше пользы было бы, чем от твоих ишанов. День и ночь у них крутишься…

— Хватит с меня прясть да ткать! Я твою дочь научила — пусть прядёт. А с меня довольно, как проклятой, на одном месте сидеть!

— Конечно, папа, ты не прав, — вставила Джерен. — Мама даже волосы не расчёсывает, чтобы на одном месте не сидеть.

— Помолчи хоть ты, — огрызнулась Энекути. — Раньше один отец попрекал, а теперь подпевала у него нашлась… Ты к полудню сегодня молока кислого мне найди — если я эту проклятую голову не вымою, покою не будет. — Она пошарила в темноте шест и откинула серпик[64], в отверстии дымохода засерело небо. — Бай, уже светает… Вставай, Джерен, хватит нежиться, разожги огонь в очаге…

Дотянувшись до оджака, Энекути достала кальян, насыпала в головку горсть белой катакурганской махорки, положила сверху уголёк, подула и жадно припала к мундштуку. Вода в кальяне громко забулькала. После нескольких глубоких затяжек Энекути отвалилась от кальяна и легла на бок. Глаза её помутнели.

Джерен всполошилась:

— Папа! Папа! Маме плохо стало!

— Конечно, станет плохо, — усмехнулся отец. — Курево штука сильная, не то, что мы с тобой. Оно в один момент с матерью управится.

— Перестала бы ты, мама, тянуть в себя эту, дрянь, — укоризненно сказала Джерен.

— Помолчи, когда не спрашивают! — отрезала уже пришедшая в себя Энекути. — Чего кричишь на весь двор! Я пиру сказала, что давно не курю, а ты хочешь, чтобы все люди услышали обратное?

— Хороша ты, Кути-бай, — снова усмехнулся муж. — Одной рукой к богу тянешься, другой рукой — к куреву. Всех обмануть хочешь: и пира, и людей, и бога?

— А, хромой враг мой, завёл свою песню, — отмахнулась Энекути. — Тебе только и радости, что меня задеть… Разве ж это куренье! В полдень прибежишь бегом, одну затяжку сделаешь. Можно ли меня курильщиком называть!

— Ты права, мама, — поддержала её Джерен, — тот не курильщик, кто всего три раза на день сувчилим сосёт.

— Ну, понятно… вас с отцом не переговоришь, — раздражённо сказала Энекути, уловив в словах дочери иронию.

События минувшей ночи вновь ожили в её памяти, она горестно закряхтела, поднимаясь, и направилась к выходу. — Ох-хо-хо-хо, надо спешить… Целый день на ногах, как собака, мотаешься — одного встречаешь, другого провожаешь… Все косточки ломит…

— Иди, иди, — напутствовал её муж. — Ты же скромный, благовоспитанный сопи[65], кроме тебя кта воду подаст для омовения.

В своё время его злило поведение Энекути, бросившей ради служения ишану всё хозяйство на попечение дочери. Он даже попробовал припугнуть её шариатом: мол, непокорную жену предписано до смерти убивать. Однако Энекути кое-чего нахваталась возле своего пира и быстро отпарировала: «В коране сказано, что у женщины два бога: старший — аллах, младший — муж. Я служу старшему — что может младший сказать?» Постепенно муж смирился, что его бестолковая жена не касается хозяйства, и теперь только подшучивал над ней, высмеивая её двуличность, приверженность к пиру и к своему сундуку.

Обычно по утрам Энекути в первую очередь шла к старшей жене ишана Сендахмеда, откидывала серпик на её кибитке, зажигала огонь в оджаке, грела для омовения воду. Однако сегодня, вся во власти ночных переживаний, она направилась прямо к Черкезу.

У Черкеза в комнате горела лампа, а сам он, уже одетый, лежал на кровати и задумчиво смотрел в потолок. Приход Энекути его обрадовал.

— Проходи, Энекути, проходи, садись, — торопливо пригласил он, даже не ответив на приветствие в ожидании добрых вестей от Узук.

— Ах, Черкез-джан, горе нам! — заныла Энекути, пытаясь утереть несуществующие слёзы. — Зловещая ворона каркала сегодня над моей кибиткой, ах, горе она накаркала…

Насторожившийся было Черкез хмыкнул:

— На то она и ворона, Кути-бай, чтобы каркать… А как наша несравненная Узук поживает?

— Её смейтесь над приметами, Черкез-ишан!.. Плохую весть принесла ворона… Долго билась я с Узукджемал, утешала её, уговаривала. Умру, говорит, на месте, не стану невесткой ишана Сеидахмеда. Но от меня трудно отвертеться. И наконец согласилась стать твоей женой! Хотела я тебя порадовать, да поздно было. Думаю, утром радостней весточкой ишана молодого разбужу… А утром оказалось, что эта двуличная тварь сбежала…

— Как — сбежала?!!

— Сбежала с каким-то парнем… И лошадей ваших увели…

Известие ошеломило Черкеза. Метнулись в разные стороны мысли, словно стайки испуганных воробьёв и там, где они сидели, осталась серая пыль дороги да яблоки лошадиного помёта.

Сжав руками голову, как бы сдерживая разлетающиеся мысли, Черкез рывком встал с кровати. Нет, не дорожную пыль он видел. Перед его глазами стояло прекрасное лицо Узук с раскрыльями напряжённых бровей, он слышал полный гнева, презрения и не изъяснимой прелести голос. Ему казалось, что та недолгая встреча в келье была самым светлым в его жизни. И чем больше он вдумывался в смысл принесённого Энекути известия, тем сильнее ощущал в себе пустоту и горечь потери, и, если бы рядом не была Энекути, он, может быть, даже заплакал бы, как плачет от большой обиды мальчишка. Но недобрая вестница сидела в комнате, и Черкез тихо заговорил прерывающимся голосом:

— Я полюбил её, понимаешь, Энекути?.. А она не! захотела моей любви… отвергла её… А разве я виноват, что люблю?.. Разве в моей воле — любить или не любить?.. Человек — раб своих страстей… Они — как оковы на шее… на руках и ногах… но их нельзя сбить, как оковы. Разве я могу вырвать из сердца любовь и выбросить её?.. Нет, Энекути, не могу… я должен был бы вырвать всё сердце целиком, а без него человек жить не может… Ты можешь жить без сердца, Энекути?.. Нет? А я могу! Да, могу, потому что Узукджемал унесла его с собой… Нет у меня сердца… Если бы я сейчас увидел, что она садится на коня, я не посмел бы остановить её. Босиком, с непокрытой головой я молча бежал бы за ней до тех пор, пока не упал бы без сил. Не называй её двуличной, Энекути!.. Она верна своему чувству, и счастлив будет тот, кто доверит ей свою судьбу… Он будет самым счастливым человеком… У неё — красота райской гурии и мужественное сердце батыра.

Удивлённая и несколько встревоженная Энекути смотрела на Черкеза во все глаза — она никак не ожидала подобной реакции на побег Узук. Будь Черкез менее, возбуждён, возможно, удивился бы и он: почему вместе с досадой и горечью он испытывает одновременно странное чувство удовлетворения, словно он радуется, что эта девчонка ускользнула от него, удрала с каким-то бродягой; словно её судьба, её счастье заботят его всерьёз… Странным и непонятным порывам подвержено ты, человеческое сердце!

— Что теперь могу я делать? — продолжал жаловаться Черкез. — Всю жизнь гореть в огне любви мне суждено, что ли?.. Ни Тахир, ни Меджнун, ни Гариб не любили так своих возлюбленных, как я люблю Узук. Два века Лукмана[66] проживу, но не будет лекарства от моих ран. Наверное, пророк Джерджис[67] терпел в руках язычников меньше муки, чем терплю я от любви к Узукджемал… Навеки полюбил я её, Энекути, и никогда этот огонь не погаснет во мне!

— Что поделать, Черкез-джан, — притворно вздохнула Энекути. — Все от неё без ума… На что твой отец стар — и тот влюбился…

— Что ты мелешь! — опешил Черкез. — Причём тут отец?

— Правду говорю я… С неделю тому назад Узук плохо стало, она сознание потеряла. Пир пришёл помочь ей и… пытался поцеловать… то ли ещё чего… Огульнязик всё видела…

— Приснилось это твоей Огульнязик…

— А расцарапанное лицо пира тоже приснилось? Я сама видела! Сама! Собственными глазами!..

Черкез внимательно посмотрел на злорадствующую Энекути, словно впервые видел её, глаза его холодно блеснули.

— Ты лжёшь, женщина!.. Ты клевещешь на святого ишана, подрываешь его авторитет!.. Знаешь, что сказано в коране? «Тех, которые будут клеветать… и не представят четырёх свидетелей, наказывайте осьмьюдесятыо ударами». Ты хочешь получить наказание за клевету?!

Энекути не была настолько осведомлена в коране, чтобы заметить, что Черкез несколько исказил приведённый стих, но всё же она смертельно перепугалась. Впервые изменила ей осторожность, впервые нелестно отозвалась она о своём пире.

— Я ничего… я не хотела… — забормотала она, заискивающе глядя на Черкеза. — Я сопи, ученица пира… я не могла не осудить своего духовного наставника… но я никому не сказала… Только одному вам, ишан Черкез…

— Замолчи, женщина! Я тебя хорошо понял! Ты не сопи, а злоязычная клеветница, нечестивица. Если я услышу, что скажешь хоть одно слово, порочащее святого ишана, тебе будет очень плохо. И детям твоим будет плохо… Вставай и убирайся отсюда! И запомни, что я тебе сказал!..

— Простите меня, святой ишан… Простите…

— Не помня себя от страха, Энекути навозным шариком выкатилась во двор и помчалась к келье ишана Сеидахмеда. Ишан уже надевал калоши, собираясь идти в меджид на молебен. Энекути, подвывая, повалилась ему в ноги и заголосила:

— Пир мой!.. Стать бы мне жертвой ради вас!.. Простите меня!.. Виновата я перед вами… Простите, воды для вас не приготовила…

Она прижалась лицом к ногам ишана и судорожно гладила голенища его ичиг[68]. Удивлённый такой горячностью своей поверенной, ишан мягко сказал:

— Встаньте… Я прощаю вашу вину.

Однако Энекути ещё крепче обхватила его ноги.

— Пир мой, спросите, почему я не смогла приготовить вам воду!

— А почему? — спросил недоумевающий ишан.

— Ох, не могу… Я жертва ваша, пир мой… Дайте успокоение моему сердцу! Виновата я перед вами страшной виной. Тайну одну я скрыла от вас… И перед богом милостивым и милосердным виновата я… Разрешите мне сказать?

— Разрешаю. Говорите.

— Ах, пир мой, язык во рту не поворачивается…

— Пусть ворочается быстрее! — ишан начал сердиться, потому что опаздывал на молебен.

— Пир мой, сын ваш. сбился с пути праведного! Бороду и усы он сбрил… стал посмешищем для всех людей… И в метджид не ходит на молебен. С тех пор, как вам нездоровилось, ни разу не ходил. Люди недоумевают: «Ишан Черкез сбрил бороду, бога забыл — почему отец его никаких мер не принимает? Может, он поощряет сына?». Я стараюсь избегать людей, а они всё равно меня спрашивают: «Знает ли пир об этом позоре? Что он сказал сыну?»

Ишан затрясся, в горле у него забулькало,

— Вай, киямат, конец света! — закричала Энекути. Вскочив на ноги, она схватилась за рукав ишана и, поддерживая друг друга, они заходили по келье, то и дело восклицая: «Конец света!.. Пришёл конец света!..» Лицо ишана посерело, будто он увидел гуля или рогожу, на которой выносят мертвеца. Энекути, цепляясь за него, всхлипывала, болезненно кривила шею, трясла головой. Наконец, обессилев, ишан опустился на кошму. Бледный, он застыл в неподвижности, и трудно было понять, жив он или нет, дышит или уже переселился в страну блаженных.

Энекути, обеими руками держась за его рукав, стала на колени рядом с ишаном. Трясясь и покачиваясь, она то закатывала глаза, как издыхающий осёл, то в ужасе оглядывалась по сторонам, словно ожидала в самом деле увидеть страшного демона теджала, который должен появиться перед концом света. Её чёрное грязное лицо искажалось такими отвратительными, неестественными гримасами, что ишан, взглянув на неё, перепугался не на шутку и даже забыл о своих переживаниях.

— Успокойтесь немного, — торопливо сказал он. — Успокойтесь…

— Ай, пир мой… — завыла Энекути. — Как я могу успокоиться, когда на моего дорогого наставника такая беда свалилась!.. Ай, сердце моё лопнет сейчас… Дайте ему успокоение! Ай, умираю-у-у!.

— О аллах, успокой её! — Ишан испуганно поднял вверх руки. — Внеси равновесие в душу моей дорогой сопи!.. Не терзайте себя, дорогая. Мы знаем ваше рвение и вашу преданность. Вы самый близкий нам человек и всегда останетесь им. Мы знаем, что вы всегда едины душой со своим пиром. Успокойтесь… Идите в метджид, скажите им, пусть приступают к службе без меня. У меня сил нет, чтобы на ногах стоять. Скажите, плохо, мол, пиру, неможется ему… А после молебна пусть придёт ко мне гость Бекмурад-бай и ещё пригласите… — Ишан назвал, несколько наиболее богатых и уважаемых людей села. — Черкезу тоже передайте, чтобы пришёл!

— Слушаюсь, мой пир! — Энекути побежала выполнять приказания ишана.

Через некоторое время приглашённые собрались в келье Сеидахмеда. Оглядев гостей, ишан опустил глаза, встретившись взглядом с Черкезом, который сидел в дальнем полутёмном углу, перебирая янтарные чётки, заговорил старческим, нарочито расслабленным голосом:

— Люди, вы пришли по моей просьбе. Вы немала пожили на свете и умеете отличить хорошее от плохого. Я призвал вас, как людей, заботящихся о своей чести, берегущих её пуще глаза своего. Вы пользуетесь уважением в народе, в селе, в своей семье. Вы не прячете лицо перед ровесниками, потому что ничего постыдного не совершили; вы учите правилам жизни молодых, потому что сами праведно прожили жизнь и имеете право учить — совесть ваша чиста… Каждый человек старается оставить после себя потомство, каждый хочет вырастить сына, наследника своего хозяйства и своего духовного богатства. «О господи, подари мне наследника!» — так сказано в пятом стихе двенадцатой суры корана. И отец с матерью радуются, когда аллах исполняет просьбу. Они учат его наукам, с гордостью следят, как он растёт и крепнет. И вот сын уже вырос, как могучее дерево, и родители чувствуют, что тень птицы Хумай пала им на голову — они счастливы. Правильно я говорю, люди?

Собравшиеся не очень ясно уразумели смысл пространных рассуждений ишана. но согласно закивали бородами. Искоса метнув взгляд в сторону Черкеза, ишан продолжал:

— Ля Илляха Иллялах… Нет бога, кроме бога… Всё на земле в его воле. «Воистину аллах властен над своей волей», — как сказано в писании. Но я, люди, опозорен перед богом и перед вами, и хочу поделиться своим горем… Аллах подарил мне сына. Я дал ему, знания. Но в коране сказано: «Даруют мудрость тому, кто её желает…» Мой сын получил знания, однако он не пожелал мудрости, и знания погубили его, сломали лишённого подпорок веры! Вон он сидит позади вас! Взгляните, а я не могу смотреть на его обезображенное лицо… Аллах властен над своей волей, но дьявол постоянно искушает рабов божьих и одного из них уловил в свои сети… Вы, люди, хорошо различаете, где белое, а где чёрное, где хорошее, а где плохое. Сын мой осрамил меня перед народом, растоптал мой авторитет, покрыл прахом позора мои седины. Я лучше предпочту умереть сегодня же, чем слушать, как люди смеются, указывая пальцем: «Вот идёт отец ишана Черкеза, который сбился с праведного пути, бороду сбрил…» Скажите мне, что я должен делать, как переживу позор?..

В келье воцарилась тишина, только тяжело вздыхал ишан Сеидахмед, да в тон ему сочувственно вздыхали некоторые из собравшихся. Наконец один аксакал откашлялся, поёрзал на своём месте и сказал:

— Люди, ишан-ага обращается к нам за советом, ждёт нашей помощи. Что мы скажем ему?.. Вот сидит ишан Черкез. Никто не скажет, что он глупый человек, но он совершил неосмотрительный поступок, ославил не только себя, но и своего святого отца. Ишан Черкез не тугодум какой-нибудь, он понимает всё сказанное здесь и понимает горе, которое он причинил всем нам, ибо мы разделяем горе нашего пира. Я думаю, он и сам не рад, что поставил святого пира в такое неудобное положение. Но говорят: «Заблудившийся найдёт свою дорогу». По-моему, ишан Черкез не так уж сбился с пути. Ревностным служением аллаху и послушанием он может загладить свой грех и снять позор со своего отца. Дело это поправимое. Я так думаю, люди, а вы что скажете?

Все заговорили разом. Одни стыдили Черкеза, другие ругали, находя поступок его недостойным не только для духовного лица, но и вообще для мусульманина; третьи, наиболее снисходительные, давали различные советы.

Черкез долго молчал. Потом поднял голову и попросил разрешения высказаться. Ему охотно разрешили — люди любят чувствовать себя правомочными в чужой жизни и сознавать своё великодушие, прощая кому-то его незначительный поступок, если это им ничего не стоит.

— Отец говорит, что он учил меня — это верно, — сказал Черкез. — Я учился. Окончил медресе. Что дальше хочет отец? Чтобы я обмотал голову чалмой и сидел в келье, как затворник. Он хочет, чтобы я писал людям эти… талисманы. Или чтобы я поехал в Бухару, получил там звание ахуна и вернулся обучать здесь таких же, как я. Вот чего хочет отец. А я этого не хочу. В народе говорят: «Кому люб статный, а кому — горбатый». Я горбатых не люблю и не намерен, согнувшись над книгами, просидеть всю свою жизнь. Я хочу ходить прямо и дышать полной грудью, мне душно в келье! Отец говорит: «Не езди в город», а я люблю город, потому что жизнь там красивее и полнее, чем здесь. Я хочу жить так, как мне хочется!..

— Люди могут хотеть только того, чего хочет бог! — выкрикнул ишан Сеидахмед.

— Знаю, — сказал Черкез. — Двадцать девятый стих восемьдесят первой суры. Но откуда мы можем знать, чего хочет аллах? В шестой суре сказано: «Взоры не постигают его, но он постигает взоры». А стих семнадцатый четырнадцатой суры говорит: «Он пьёт глотками, не может легко глотать, и к нему приходит смерть…» Я не могу пить всю эту учёную премудрость, я хочу просто жить…

— Вот именно! — снова перебил сына ишан Сеидахмед. — Учение погубило тебя! Многознайство погубило!

— Разве желание жить губит человека? — притворно удивился Черкез.

— Не прикидывайся безумным, — ты хорошо знаешь, о чём я говорю. Зачем ты срезал бороду?!

— На это у меня была причина, — неожиданно улыбнулся Черкез и, посерьёзнев, повторил — Причина была, и говорить о ней я не собираюсь… У каждого человека есть причины, скрываемые им от посторонних. Верно, борода и усы были для меня не столь уж большим грузом. Но я их сбрил. Отец говорит, что под каждым волоском бороды живёт ангел. Сбривая бороду, человек убивает ангелов. Я брился очень осторожно, даже не оцарапал ни одного ангела… А вот как некоторые святые, подправляя бороду, выдёргивают волосы щипчиками? Берут щипчики в руки и выдёргивают волоски с корнем. Они же и ангелов под ноги выбрасывают, топчут их! Разве это не грех? Я думаю, что большой вины в моём поступке нет. Если б в бороде была сила, козёл бы пророком стал.

— Не кощунствуй, богохульник! — Ишан в благочестивом испуге поплевал через левое плечо; некоторые из присутствующих сделали то же; Бекмурад-бай с интересом присматривался к Черкезу. — Не богохульствуй! Для таких, как ты, сказано в писании: «Будет питием кипяток и лютая мука»…

— Четвёртый стих десятой суры, — хладнокровно уточнил Черкез. — Но это для капыров сказано, а я — правоверный. Между прочим, в тридцать восьмой суре говорится, что «кара за зло — то же самое зло»… Аллах меня не станет карать, тем более, что я перед ним не погрешил ничем.

— Всё понятно! — с сердцем сказал ишан, чувствуя, что своим дословным знанием корана сын ставит его в невыгодное положение перед собравшимися. — Постоянно толкаешься в городской мейхане[69] около развратных женщин с накрашенными лицами и голыми ногами, набрался дурного духа и сам стал, мерзким и противным.

— Трудно сказать, кто мерзок и противен больше, — сидящий в мейхане или худжре…[70]

— Значит, ты не думаешь каяться?

— В чём? Почему я должен просить прощения! Убил я человека или обворовал чей-то дом? Или чью-то невесту опозорил? Скажите мне мою вину — и я покаюсь. А если она в том, что я не хочу сидеть з келье, писать талисманы и поить больных чернилами и мутной водицей вместо лекарства, — это не вина. И без меня достаточно обманщиков мулл.

— О Нух! Поистине он происходит не от тебя! — горестно воскликнул ишан.

— Одиннадцатая сура, сорок шестой стих, — снова уточнил Черкез. — А предыдущий стих гласит: «О господи, мой сын происходит от меня!».

Не удостоив Черкеза ответом, ишан Сеидахмед сказал:

— Люди, вы слушали, что говорит этот сбившийся с пути. Я больше не хочу ни слушать его, ни видеть его лицо. Решайте вы. Если он послушается ваших советов, покается перед аллахом — хорошо; нет — пусть идёт, куда хочет.

— Что ж, видно, мне придётся уйти, — Черкез поднялся и пошёл к двери. — Говорят, что головы двух баранов не уместятся в одном котле. Если отец на выносит нас, мы снимаем себе комнату в городе. А каяться мне не в чём. Я думаю, что. те, кто сидит по кельям и просит у бога прощения, знают, чего они просят. Мне просить нечего…

Энекути выручило только то, что Черкез задержался у выхода. Открытая рывком массивная дверь надолго отбила бы у неё охоту подсматривать в замочную скважину. Однако и так не всё обошлось благополучно. Увидев подходящего к двери Черкеза, Энекути повернулась, чтобы бежать, запуталась в собственных ногах, упала и поползла прочь на четвереньках, наступая коленями на подол платья и тыкаясь носом в землю. На её счастье в это время двор был пуст, и никто не смог посмеяться над ней, а когда появились двое стариков, растрёпанная Энекути уже встала на ноги и мокрая, задыхающаяся, бежала к кибитке старшей жены ишана — матери Черкеза.

Увидев наперстницу мужа в таком растрёпанном виде, жена Сеидахмеда встревожилась.

— Боже мой, что случилось? Откуда ты бежишь?

— Ай, биби-эдже, дорогая моя, — запричитала Энекути, — вчера читала я последнюю молитву… и вдруг тревога закралась в сердце… Предчувствие какое-то… «Дай бог, чтобы всё было хорошо, — сказала я и лёг ла… А сегодня… Ах, дорогая биби-эдже, как передать вам недобрую весть! Я люблю приносить людям радость, чтобы они улыбались от моих новостей… Почему моё желание не исполняется?..

— Да говори быстрее, что случилось!..

— Моя биби, при, наш святой пир, прогнал своего сына!.. Вах, горе какое…

— За что прогнал?!

— Говорит: с пути сбился… Говорит: уходи куда глаза глядят… Вах, поблекло светлое лицо Черкез-джана!..

— Да что же сделал ишан Черкез?

— Ах, моя биби… бороду сбрил наш Черкез, И усы. А святой пир разгневались очень и выгнали его из дома… Что теперь будет…

Оставив бедную женщину в слезах, Энекути направилась в кибитку Огульнязик. Теперь она шла важно, степенно, её только что печальное лицо с разводами слёз на грязных чёрных щеках стало каменна неприступным.

Огульнязик, возбуждённая, с понятпой тревогой ожидающая шума по поводу, исчезновения Узук, встретила гостью почтительно.

— Проходите, Энекути-эдже… Присаживайтесь…

Стоя в дверях, Энекути криво усмехнулась.

— Пройдём ещё… Успеем…

— Садитесь вот сюда… Чай уже готов. Сейчас я вам пиалу достану…

— А одежду ишана-ага ты мне не достанешь?

— Какую одежду?!

— Ту самую, что ты вчера Узук с её бродягой отдала!

Огульнязик ахнула от неожиданности, закрывая рот руками, обомлела. Ей показалось, что её обухом по голове ударили. Всё закачалось, поплыло перед глазами, во рту сразу пересохло. А Энекути безжалостно продолжала:

— Что голову-то опустила? Думала, о проделках твоих никто не уз-нает? У-у, бесстыжая!.. Биби-эдже плачет у себя в кибитке, пир мой плачет в своём худжре, Черкез-джан в дороге плачет — одна ты радостная ходишь, смеёшься над общим горем? Посмотрим, долго ли тебе придётся смеяться. Посмотрим, сколько времени ты злорадствовать будешь!.. «Проходите, Энекути, садитесь…» Да я у такой нечестивицы порог не переступлю, куска хлеба не отведаю!.. Говори, куда проводила гостей с чужими подарками?! Да руки убери! Чего закрываешься? Вчера надо было стыдиться. Убери руки!..

Трудно сказать, что промелькнуло за эту ужасную минуту в голове Огульнязик. Может быть, молодая женщина видела себя опозоренной, оплёванной всеми и потом — живой кричащий факел, извивающийся от нестерпимых объятий пламени. Может быть, перед глазами её прошла возбуждённая, запыхавшаяся толпа, а там, откуда уходили люди, вздрагивала и шевелилась большая груда камней.

— Жертвой мне вашей стать, сопи-эдже! — взмолилась она, падая на колени перед Энекути. — Я в ваших руках… Убейте» бросьте меня в огонь, но не позорьте перед людьми! Всё сделаю, что прикажете, только не губите!..

Удовлетворённая Энекути несколько минут молча наслаждалась своим триумфом. Потом прошла и села на почётное место. Огульнязик заметалась вокруг неё, не зная, чем угостить, чем одарить свою страшную гостью.

* * *

После ухода Черкеза в келье ишана Сеидахмеда долго говорили о случившемся, порицали испорченность современной молодёжи, падение нравов, неуважение к старым законам и обычаям. Некоторые из приглашённых, выразив надежду, что всё уляжется, ушли, сославшись на дела. Остались четверо наиболее именитых стариков и Бекмурад-бай. Крупный и сильный, в шуршащей рубахе из белоснежного маркизета, он сидел, как большая хищная птица, за всё время обронив всего несколько слов. Когда закрылась дверь за последним из уходящих, Бекмурад-бай достал бумажник и небрежным жестом бросил несколько кредиток ишану Сеидахмеду.

— Возьмите, ишан-ага, за ваши заботы и беспокойство.

Ишан неторопливо подобрал деньги, прочёл молитву; провозглашая аминь, поднёс руки к лицу.

— Мы приехали за невесткой, — помедлив, сказал Бекмурад-бай. — Аманмурад с тётей на фаэтоне отвезут её домой… А я верхом отсюда поеду и город — дела ждут.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться ишан — У занятого человека всегда дел много… Говорите, сам полковник приказал? Ну, конечно, тогда наш долг — с честью вернуть её законному мужу,

Старики согласно поддакнули:

— Обязаны вернуть…

— Раз сам господин полковник велел — о чём речь…

— Арчин Меред и пикнуть не посмеет!

— Плакали его денежки, что он дивалу поднёс!

— Один пьёт из лужи, а другой колодец копает, — многозначительно усмехнулся Бекмурад-бай. — Значит, разрешите забрать нашу невестку, ишан-ага?

— Да-да, наш долг порученное пёрнуть с честью, как сказано… — начал было ишан и застыл с раскрытым ртом: в келью ввалилась гримасничающая Энекути. На мгновение она замерла у порога, плюхнулась на ковёр и поползла к ишану, как несуразная толстая, чудовищная мокрица.

— Горе, пир мой! — завопила она и стала осторожно рвать сальные косицы своих волос. — Опозорились мы!.. Перед всем светом осрамились!..

— Что опять?! — закричал трясущийся ишан. — Говорите, что стряслось?!..

— Ой, горе… Этой ночью доверенная вам гелин сбежала с каким-то оборванцем…

— О аллах!., о аллах! — закричал ишан, простирая руки к потолку кельи. — Что за страшные знамения посылаешь ты правоверным! Мой сын превратился в презренного косе[71]… А теперь какой-то бродяга оскверняет святость этого места и увозит чужую вещь… Аллах, неужели конец света наступает?!

Бекмурад-бай поставил на сачак недопитую пиалу, чая. Его обычно бледное лицо стало кирпично-красным, глаза налились кровью. Он был зол на ишана и за то, что тот не сумел сохранить Узук, и за его бессмысленные выкрики. Бекмурад внешне чтил аллаха, но в трудную минуту полагался не на божественную милость, а на свой бумажник и свою саблю. «Старый; ишак, — подумал он сердито, — взятку получил, а сделать ничего не сумел, пенёк трухлявый!»

— Оставьте, почтенный ишан-ага, — сказал он б досадой, — как говорят, умершего плачем не воскресишь. Успокойтесь и пошлите кого-либо в село — пусть поспрашивают жителей, может, кто видел беглецов.

— Бегите, Энекути! — приказал ишан и продолжал сокрушаться: — Что за времена наступили, помилуй, господи… Говорят, перед концом света женщина на скакуна сядет… Это знамение конца света, не иначе.

— Это знамение, что у кого-то вместо головы созрел капустный кочан, — скрипнул зубами Бекмурад-бай. — И кочан этот пришло время срезать. Кровью смоется это знамение!

Примолкшие аксакалы сочувственно закивали.

— Истинно так: кровью…

— И как они только посмели?

— К гибели своей люди торопятся, искушают судьбу.

— Обоих надо живыми в землю закопать том месте, где их схватят!

— Так делали наши прадеды — истинно так…

— Конечно, как невестка, она уже ничего не стоит, смерть ей…

— Только бы не спрятались они куда-нибудь от мести…

— На месте убить надо…

— Я очень даже хорошо знаю, что сделаю с ними, — сказал Бекмурад бай. — От меня не спрячутся. Зароются в землю — за уши вытащу, на небо залезут — за ноги сброшу… На том свете нет им убежища от меня… Этого подлого оборванца я отправлю прямой дорогой в гости к дьяволу, а её… ей я такую жизнь устрою, что рада будет умереть, да не сумеет.

— Лучше и её — в землю, — сердобольно посоветовал один из аксакалов. — С женщиной не надо долго церемониться. Мудрый обычай наших предков гласит: «Женщину бей, если она не умрёт от побоев, то добивай тупым топором». Надо прислушиваться к голосу адата… А если в живых её оставите, да придумаете наказание тяжёлое, в народе могут разные пересуды, разговоры пойти. Зачем вам это?

— Что мне народ! — Бекмурад-бай сверкнул хищным оскалом крепких зубов. — Кто хочет меня осуждать, пусть достигнет моего положения. Кто мои судьи? Те, что не стоят подмётки моих старых сапог? Плевать я хотел на такой суд!

Обычная сдержанность изменила Бекмурад-баю. Он сейчас с великим наслаждением взял бы в горсть козлиную бородёнку ишана и поговорил бы с ним по-свойски. Но этого, конечно, сделать было нельзя, а раздражение искало немедленного выхода.

— Народ!.. До сих пор я умел показывать всем, кто цепляется за полу моего халата, как в моём кулаке лёд превращается в огонь и огонь — в лёд. И впредь покажу! — он сжал вздувшийся венами кулак. — Убить её предлагаете… Разве это наказание? Разве наказание для муравья, которого я сразу раздавлю сапогом? Нет, почтенные, она будет жить! Она будет видеть веселье и радость своих сверстниц, но сама до конца дней своих не улыбнётся. Жизнь для неё станет зинданом. Там будет только тьма, боль и слёзы. И ни малейшей надежды… Вот что я считаю наказанием! А что такое смерть?.. Умер человек — и конец всему… Ну, как, видел их кто-нибудь?

Последние слова относились к вошедшей Энекути.

— Ни слуху, ни духу, — притворно вздохнул навозный шар. — Никто их не видел…

— Разрешите нам ехать, — поспешно сказал Бекмурад-бай, опережая ишана, снова собравшегося, закатив глаза, пенять всевышнему на несовершенства мира. — Я сам найду их след… Вы не беспокойтесь и не разыскивайте их…

— Пожалуйста, — согласился ишан, мы не будем разыскивать.

И беглец и преследователь одного бога призывают

— Два дня люди не слезали с сёдел. Мы обшарили все закоулки и в Мары, и в Байрам-Али — их словно земля проглотила, ни один человек не видел. Может быть, кто и знает, но не говорит… Но не думаю — деньги любому язык развяжут, а мы предлагали и деньги. Вы советуете объявить розыск через базарного глашатая… Запомните, не всё можно предавать широкой огласке. Пока люди шепчутся — они шепчутся, но, если мы заговорим вслух, над нами вслух и смеяться станут…

Бекмурад-бай замолчал, достал чёрно-зелёную таблетку, бросил её в рот, запил крепким чаем. Физическое и духовное напряжение последних дней сказывалось даже на его могучем организме. — Необходимо было поддерживать ясность мысли терьяком.

Пятеро наиболее близких его родственников, уставшие и запылённые, сидели полукругом около широкого столика на низких ножках — Бекмурад-бай пытался потихоньку приобщать своих близких к европейской культуре. Они только что поели, полуобглоданные бараньи кости валялись прямо на расписной атласной скатерти, пятна застывшего жира уродовали тонкий узор китайских мастериц.

— Мы не нашли свидетелей, — продолжал Бекмурад-бай, вытирая усы, — но мне передали весть, заслуживающую внимания. За день до того, как девка сбежала от Сеидахмеда, в село Сухан-бая пришёл из песков за продуктами один из байских подпасков. Имя его Берды. Подпасок продукты не взял и из аула исчез неведомо куда. Зато в подворье Сеидахмеда появился неизвестный парень. Как нам передала эта черномазая шавка ишана, парня того звали Берды, и он крутился во дворе целый день, а наутро — ни его, ни девки. Вместе с ними пропали мой конь и конь молодого ишана Черкеза… Кстати, мы узнали, что подпаска, за которого намеривались отдать её замуж, зовут Берды.

— Так это должно быть подпасок и увёз её от ишана?!

Бекмурад-бай иронически прищурился.

— Может быть, и так…

— И что она нашла в этом оборванце?

— За такое дело живьём закапывать надо!

— Не совсем… Голову сверху оставить, чтоб с шакалами целоваться могла…

— Верно! Голову сверху оставить!..

— И его рядом закопать… Носом к носу!

— Нет, затылками, чтоб не видели друг друга…

— Пиалу с водой перед каждым поставить!

— Мёдом их обмазать и муравьёв напустить!

— Тише! — негромко, но внушительно, сказал Бекмурад-бай. — Джейран на солнце, а вы уже из его шкуры ичиги кроите… Поймать их сначала надо, убивать потам будете… Слушайте, что я ещё узнал. Мать этого подпаска Берды родом была из Ахала[72]. Вероятно, родственники по материнской линии живут там же. В Ахале надо искать беглецов! Думаю, что железной дорогой Они не поедут. Направятся прямо через пески. Мы потеряли на розысках два дня, но всё же Аманмурад с Сапаром сумеют перехватить их под Тедженом — Теджена они не минуют. Понял, Аманмурад?

— Понял… Собственными руками задавлю!..

— Значит, не понял… Этого поганого подпаска можете давить хоть сразу, хоть постепенно. А невестку мою, пошли ей аллах доброго здоровья, вы доставите целой и невредимой — понимаешь, без единой царапины! — доставите её ко мне. Я ей с божьей помощью устрою такую долгую и весёлую жизнь, что она, в ад попадая, судьбу благословлять станет, Я её научу, как плевать мне в спину!

— Придушить её, шакалам кинуть — и дело с кондом, — подал реплику Сапар.

— В бараньей голове никогда мозгов много не было! — с сердцем сказал Бекмурад-бай. — Слушайте, что вам говорят, и не вздумайте своевольничать! Я слово дал. Назад его взять — всё равно, что собственный плевок поднять!

Косоглазый Аманмурад угрюмо пробурчал:

— От властей неприятности могут быть… От русских…

— От русских? — переспросил Бекмурад-бай. — Это — что? — он вытащил из бумажника отпечатанную на машинке бумагу с печатью. — Это наш друг написал, русский полковник. Возьми её, АманмурадГ Если тедженский пристав откажет вам в помощи, ткни ему эту бумагу под нос… Мне мой друг полковник обещал в случае каких затруднений лично связаться с ашхабадским начальством. А вы говорите: русские. Надо уметь с ними обращаться, и они сделают всё, что мы захотим… Так вот, Аманмурад, не теряйте времени, садитесь с Сапаром на поезд и поезжайте. Ковус на всякий случай присмотрит здесь. А мы с Вели-баем поедем в Ахал. С помощью аллаха они от нас не уйдут!..

* * *

Жизнь чабана не богата событиями, как и доходами. Сегодняшний день похож на вчерашний, завтрашний на сегодняшний. Дни однообразны, как барханы, и катятся, как барханы, медленно и неудержимо. Это только для непривычного человека барханы кажутся неподвижными, а зоркий глаз чабана видит, как с обрывистого склона песчаного бугра падают и падают песчинки, он видит, как день ото дня изгибается и выпрямляется барханная гряда, сдвигаясь всё дальше и дальше. Барханы наступают? Куда? На кого движется неудержимая рать песчаных воинов? На жизнь? Но жизнь непобедима. Долгие века теснят и убивают её пески, а она зеленеет тонкими лучиками илака[73], шуршит, метёлками селина*, нежно благоухает цветущим кандымом,* прочно удерживается за землю кряжистым, железной прочности саксаулом. Суетливое мелькание ящериц, писк тушканчиков и сусликов, посапывание дикобраза, щебет саксаульной сойки, неуловимо стремительное движение степного удавчика — это тоже жизнь. Можно наблюдать, как выпадают росы, слушать неповторимо тревожный звон поющего песка, можно носить на руках прихворнувшего ягнёнка и кривой чабанской палкой бить по оскаленной пасти волка, но всё равно, когда это повторяется изо дня в день, оно угнетает однообразием: общение с природой не может заменить общения с людьми.

А с людьми чабану приходится встречаться очень редко. И день, когда у чабанского костра пил чай случайный охотник или отбившийся от каравана путник, для чабана — праздник. Радуясь гостю, он встречает его с распростёртыми объятиями, усаживает на почётное место, угощает лучшим, что имеет сам.

Стойбише Чопана-ага ничем не отличалось от обычных пастушеских стойбищ. Всю свою долгую жизнь ходил Чопан-ага с чужой отарой в окрестностях Теджена, и даже имя его соответствовало его профессии. И, как все чабаны, сначала страдал от одиночества, потом острота чувства притупилась, ко он всегда искренне радовался каждому гостю.

Саксауловый костёр горел ровным и жарким пламенем. Чопан-ага со своими подпасками Мергеном и Мередом пили чай. Тишину нарушало только весёлое лопотанье подвешенного над огнём котла — пастухам говорить было не о чём.

Внезапно собаки насторожились, заворчали и с громким лаем кинулись навстречу двум джигитам, подъезжавшим к стойбищу. Взмыленные кони всадников спотыкались, и сами джигиты, покрытые дорожной пылью, казались очень уставшими. Особенно младший.

Один из подпасков отогнал собак, провёл путнинов к костру. Оба джигита были молоды и одеты богато — красные шёлковые халаты, белые тельпеки, хромовые сапоги. «Наверное, сыновья каких-то баев», — подумал Чопан-ага.

— Алейкум… — ответил он на приветствие всадников. — Слезайте, пожалуйста… Меред, присмотри за скакунами гостей!.. Нет у нас, дорогие гости, кибитки, чтобы пригласить вас, но вот вам место у нашего костра. «Пришедший приносит добро», — говорят в народе. А к нам редко люди приходят. Садитесь… Мерген, взгляни, не вскипел ли твой чайник, завари гостям свежего чаю.

Старик расстелил у костра свою бурку. Джигиты сели. Попив чаю, они поужинали, потом снова пили чай.

— Пусть дорога ваша будет счастливой, откуда и куда едете? — спросил наконец Чопан-ага.

Младший из джигитов уже клевал носом. Старший взглянул на него, немного помялся, посмотрел на коричневое, выдубленное ветрами и зимними морозами лицо чабана, обвёл глазами молчаливых подпасков.

— Из Мары едем… в Ахал…

— «Ахал велик, куда именно и какова цель вашего пути?» — хотел спросить старик. Но, чувствуя нежелание джигита говорить, подумал: «Устали они. Пусть отдохнут. Утром сами расскажут».

Гости не заставили повторять приглашение дважды и сразу же улеглись на кошме. Кошма в пустыне незаменима. Она защищает спящего от холода, она охраняет его и от многих других неприятностей, в частности, от фаланг и скорпионов, которые непрочь воспользоваться в холодные ночи человеческим теплом. Кошму обычно валяют из овечьей шерсти, а фаланги и скорпионы смертельно боятся овец, эти безобидные животные преспокойно их поедают.

На рассвете Чопан-ага проснулся раньше всех. Он поднялся и вдруг заметил у изголовья гостей сомлевшую от ночного холода толстую чёрную змею. Схватив палку, старик начал осторожно подкрадываться. Змея не замечала его, не шевелилась, да и вообще у неё был какой-то странный вид. Подойдя совсем вплотную, Чопан-ага наконец в неверном свете утра разглядел, что это никакая не змея, а обычная девичья коса. Проницательный старик ещё вечером сообразил, что с младшим из гостей дело нечисто, его смутная догадка подтвердилась.

Покачав головой, старик пробормотал: «Ну и чудеса»… и пошёл разводить костёр. Умывшись, не утруждая себя утренней молитвой, он осторожно толкнул старшего джигита.

— Встаньте… У вашего товарища голова раскрыта… Поправить надо…

Разбуженная Узук испуганно схватилась за голову. Чопан-ага, не глядя на неё, отошёл к костру.

— Ой, опозорилась я навеки! — прошептала девушка.

— Ничего страшного не случилось, — спокойно ответил Берды. — Надень тельпек.

— Да как же я надену, если чабан-ага уже видел мои косы?

— Надевай… Он старик добрый и понимающий…

Сливая друг другу ка руки из узкогорлого кумгана, они умылись, подошли к костру. Чопан-ага шевелил огонь возле бурлящих чайников. Один из подпасков ушёл к овцам, второй ещё спал, сладко причмокивая во сне губами.

После лёгкого завтрака, разливая чай, Чопан-ага спросил:

— Как твоё имя, сынок?

— Берды, — ответил юноша.

— Хорошее имя, — похвалил старик. — Рассказывай, Берды-джан, что с вами случилось и что вы собираетесь делать дальше.

Не таясь, Берды рассказал чабану всё, как было. Чабан слушал внимательно, время от времени одобрительно кивал, бормоча: «Молодцы вы, чтоб не сглазить, молодцы!»…

Когда Берды замолчал, старик тепло глянул на девушку.

— Смелая ты, серна моя, мужественная ты! Правильно поступили, что оставили в дураках и баев и ишанов… Значит, свадьбу справлять думаете? Гляди, Берды, не прогадай. В народе говорят: «Жена, что одеяло: если укроешься, жарко станет, если сбросишь — холодно»… Шучу я, детки мои, шучу… Вдвоём куда легче идти по караванной тропе жизни. Одним пальцем и ущипнуть нельзя. Эх, надо было вам вчера всё рассказать! Ну, да не беда, погостите у нас денёк. Завтра Джума вернётся — он за продуктами пошёл — устроим вам свадебный той. А ты, дочка, не смущайся, помни пословицу, которая говорит: «Если видишь зайца, раскапывающего могилу собаки, знай, что перед тобой детёныш барса». Ты одела одежду джигита и поступки твои смелые, другой мужчина побоялся бы поступить так. Пей чай, не смущайся!

Целый день Берды и Узук отдыхали в гостеприимном стойбище Чопана-ага. А на следующее утро пришёл с продуктами подпасок Джума, и чабаны устроили гой. Ещё с вечера они зарыли в горячий песок под костром мясо. Сейчас его извлекли готовым и ещё, тёплым. Приправленное луком и перцем, оно издавало такой аппетитный запах, о котором говорят, что он мёртвых поднимает. У костра же все были живыми, и вскоре от чудесного кушанья осталось одно воспоминание.

Запив сытную еду крепким горьким чаем, Чопан-ага обратился к своим подпаскам:

— Давайте, ребята, благословим наших гостей на добрый путь… Добрый путь нужен каждому человеку, а ищущему — вдвое нужней. Пусть, дети мои, дорога ваша будет счастливой, пусть попутчиком вашим станет сам аллах, и святой Хидыр[74] приведёт вас к роднику счастья. Живите счастливо и любите друг друга, желаем вам каждый год праздновать рождение двойняшек… А теперь, Мерген, доставай свой тюйдук! Джума, пой песню. Пусть у нас будет музыка, шум и песни, как на большой, настоящей свадьбе!

До самого вечера молодёжь веселилась и шутила. Старик не отставал от них. Он знал много шуточных историй, пересыпал свою речь пословицами к прибаутками. Слушать его было очень интересно, ив Берды с Узук даже забыли с своём тревожном положении беглецов. Но Чопан-ага помнил. Ближе к вечеру он предложил гостям отдохнуть перед дорогой, сам осмотрел их коней, спросил у Джумы, не было ли, в селе кого чужих. Подпасок сказал, что двое богатых всадников спрашивали у людей о своих заблудившихся товарищах.

Услышав это, Берды тревожно вскочил на ноги, но Чопан-ага успокоил его:

— Сиди, сиди… Отдыхай. Мало ли кто кого спрашивать мог. — Вы — наши гости и в обиду мы вас никому не дадим. Скоро стемнеет, я покажу вам дорогу по звёздам. Кони у вас крепкие, отдохнули хорошо. Если с пути не собьётесь, то ещё до восхода солнца минуете Душак… Не спеши, джигит, судьба не блоха, торопливых не любит…

Однако ни Берды, ни Узук уже не могли думать ни о каком отдыхе. Им казалось, что каждая минута приближает грозных преследователей. Ещё не успели сгуститься короткие сумерки, как они начали собираться.

Чопан-ага проводил гостей до ближайшего холма.

— Видите вон ту белую звезду? — говорил он, похлопывая по крутой шее коня Берды. — Держитесь так, чтобы она было прямо перед вами. Она скоро закатится, но на её место встанет вон та, красная, что позади вас. В пути она обгонит вас и будет светить до самого утра. Скоро вы покинете пределы Теджена и поедете по такыру[75]. Нигде в пески не сворачивайте, следов не оставляйте за собой. Утром к Душаку подъедете — справа железная дорога пойдёт. Там уже не заплутаете…

Этой ночью Чопан-ага спал один — подпаски остались с отарой, отогнанной на новое пастбище. Утром они должны были вернуться и забрать всё нехитрое чабанское имущество. Старик долго ворочался, вставал, подкидывал сучья в костёр — ему что-то было холодно этой ночью. В темноте жёлтыми светляками вспыхивали глаза одного из волкодавов, оставшегося на стойбище. Положив на лапы огромную, тяжёлую голову, пёс смотрел на огонь, изредка закрывая глаза. Короткие обрубки его ушей, за которые в драке невозможно схватиться волку, насторожённо подёргивались. Пёс был стар, и житейская мудрость научила его спать короткими мгновениями, потому что в его сторожевой должности крепкий сон означал короткую жизнь.

Чопан-ага уснул уже около полуночи и почти сразу же проснулся от злобного лая собак. Пёс кидался на двух всадников, которые отмахивались от него плетьми.

— Акбай, назад! — закричал Чопан-ага. — Своих узнавать перестал, старый дурень…

Однако, присмотревшись к приезжим, чабан понял, что ошибся: это были совсем незнакомые джигиты. Один из них, кося недобрыми глазами, спросил:

— Никто не заезжал к вам?

«Никто?» — подумал Чопан-ага, вспомнил о подпасках, к которым могут обратиться приезжие, и ответил:

— Заезжали.

— Сколько?

— Двое джигитов. Кони у них приустали.

— Старые или молодые?

— Молодые.

— А кто они?

— Сходи с коня, добрый человек… Посидите, я чайку вскипячу…

— Некогда нам, отец, дело спешное… Кто они, эти джигиты?

— Аллах ведает… Не говорили. Грустные сидели, как мулла на похоронах.

Старик подсмеивался, но приезжие не поняли иронии, скрытой в его словах. Косоглазый нетерпеливо спросил:

— Долго они у тебя пробыли?

— Два дня, добрый человек, два дня. Кони отдохнули, подкормились — они и поехали своей дорогой.

— На свежих конях поехали?

— На свежих, добрый человек, па свежих… Шибко так поскакали… Да вы сходите, отведайте нашего чабанского угощения! И кони ваши отдохнут — вишь как приустали…

— Спасибо, отец, в другой раз… А куда поехали джигиты?

— Путь странника аллах определяет, сынок.

— В какую сторону направление взяли?

— Затемно уезжали, а у меня от старости глаза плохие: не приметил.

— Не шути, старик! — рявкнул косоглазый.

Второй джигит, наезжая конём на чабана, пообещал:

— За такое можно и плети отведать!

Насторожённо следивший за чужими Акбай глухо и предупреждающе зарычал.

Старик погладил ощетинившийся загривок пса, покачал головой.

— Плохо, сынок, со старшими разговариваешь. Стариков уважать надо — так пророком нашим заповедано. А то ты мне плёткой, я тебе палкой — что хорошего получится? Ничего хорошего.

— Извините его, яшули, но мы очень торопимся, — перебил косоглазый. — Значит, вы не знаете, куда беглецы поехали?

— Какие беглецы? — в голосе Чопана-ага зазвучало неподдельное удивление. — Беглецов никаких не видел. По своим делам два джигита ехали. Торопились, а уважили меня, погостили два дня и направились себе в Чашгын.

— Куда?!

— В Чашгын, сынок, поехали по торговым делам.

— А вы не ошиблись, отец? Зачем им туда ехать?

— Чего не знаю, того не знаю. А ошибаться — зачем. Верно говорю, слыхал, как они между собой разговаривали. А коль тебе другая дорога нравится, поезжайте на Душак, может, они посреди дороги туда, повернули.

— Да нет… зачем же на Душак… — пожевал губами косоглазый. — Спасибо, отец!.. Поехали, Сапар!

Когда топот конских копыт замер вдалеке, Чопан-ага усмехнулся, потрепал по голове волкодава.

— У бегущего одна дорога, у догоняющего — тысяча. А если на этой тысяче будут попадаться такие добряки, как мы, то она утроится, верно, Акбай?

Влажным тёплым языком пёс лизнул сухую ладонь хозяина.

Барану рога не в тягость

Плов был сварен наславу. Среди ядрёных продолговатых зёрен риса истекали янтарным жиром куски куриного мяса. На сачаке стояло пять красных пузатых чайников с крепким до горечи кок-чаем. Хорошо угощает своих гостей арчин Меред!

Гости — четверо самых влиятельных яшули аула — разомлели от сытной еды, глаза их подёрнулись мутной плёнкой сна. Заметив это, арчин тихо заговорил:

— Прошлый раз мы обсуждали вопрос о девушке — нас было восемь человек. Сейчас, я думаю, остальных звать не надо. Тогда вопрос был сложный, мы не могли его решить сами. Сегодня нам предстоит обдумать более лёгкое дело… Мы начали судебную тяжбу, с Бекмурад-баем и, как вы знаете, первое время удалось прижать его к стене. В самом начале дела нам пришлось потратить тысячу туманов и даже больше. Двадцать туманов мы отдали атбекаду. Всего будет потраченных тысяча двести туманов. Осталось из собранных у народа денег четыреста восемьдесят туманов. Я обернул в деньги гарнцевый сбор. Вместе о платой от арендатора он дал две тысячи двадцать туманов. Значит у нас на руках осталось ровно две с половиной тысячи.

Гости смотрели осоловевшими глазами, с трудом сквозь паутину сонной одури добираясь до смысла сказанного арчином Мередом.

— Я встречался с нужными людьми, — продолжал арчин, — мне передали слова Бекмурад-бая: «Буду тягаться до последнего, без штанов останусь, а дело выиграю». Оставить без штанов такого богача, как Бекмурад-бай, не так-то легко, пока у толстого жир утрясётся, у худого душа растрясется. Бекмурад-бай не жалеет денег, он перетянул на свою сторону русского полковника. Я знаю, какую взятку он ему дал, и думаю, что понадобится не меньше двух тысяч, чтобы свалить Бекмурада. Смирится он с этим? Нет, не смирится. Он переведёт дело в Ашхабад. А у нас останется всего пятьсот туманов. Что мы можем сделать с этими деньгами. Ничего не можем. Вот я и хочу спросить, как мы дальше поступим. В одном случае говорят, что лучше отказаться от веры, чем от чести. В другом случае — наоборот, своевременное отступление равно победе. Как нам быть?

— Лучше от веры… чем от чести… — сонно пробормотал один яшули.

— Девушка наша… никому не дадим, — так же лениво поддержал второй.

— Мало денег — вещи соберём, — сказал третий, но Узук не отдадим врагу.

Четвёртый, готовясь по-настоящему уснуть, не открывая глаз, прошамкал:

— Что такое Бекмурад?.. Выскочка… Тьфу… — и он вяло плюнул себе на бороду.

— Не отдадим, говорите? — арчин повысил голос. — А где девушка? Пока мы тут кричим и беспокоимся, она сбежала с кем-то от ишана Сеидахмеда.

Яшули задвигались, готовящийся уснуть приоткрыл один глаз.

— Кто сказал?

— Когда сбежала?

Арчин усмехнулся, выплеснул из пиалы к порогу остывший чай, налил свежего.

— Сбежала — и всё тут! Всем нам бороды взлохматила — в дураках оставила. Теперь гребёнку даст, скажет: «Расчёсывайтесь, если ни на что другое не годны…» Три дня уже Бекмурад-бай носится по Марыйскому уезду, всех расспрашивает, а следов не сыщет.

Неожиданное сообщение разогнало сон. Яшули потянулись к своим чайникам.

— Молодец девушка!

— Она доказала, что достойна нашей заботы.

— Сама за честь аула борется!

— Что и говорить! Папаху положу перед ней[76].

— Стоит положить… Умницей оказалась наша Узук.

— Если в богатую семью сбежала — дважды умница.

— Конечно, в богатую! Кто из бедняков посмеет спорить с Бекмурад-баем!

— У бедняка духу не достанет байскую невестку; увезти!

— Конечно, с богатым… Наши баи готовы всем пожертвовать ради красивой девушки, а Узук красавица.

— Ещё бы! Посмотришь — голова кружится!..

Арчин Меред снисходительно выслушал реплики гостей и вступил в разговор.

— Наверное, с богатым сбежала Узук, потому что только так она может вырваться из рук Бекмурада. Но послушайте, как, по моему разумению, дальше дело пойдёт. Бекмурад будет судиться с похитителями. Если тот богат и денежные силы обеих сторон окажутся равными, а Узук заявит, что согласна жить с похитителем, на этом всё и закончится. Бекмурад-бай обратится к кази[77]. Тот скажет, что обвенчанную следует вернуть мужу. Узук возразит, что она не давала согласия на венчанье, что её обвенчали насильно. Думаю, без туркменчилика[78] дело не обойдётся. Если девушка окажется в таком сильном роду, как, например, у Сарыджа-бая, Бекмурад-бай отступит под дулами винтовок. А если род слабый, кто знает, как дальше повернутся события.

Арчин — кое-что утаил от своих гостей. Он знал, что Узук сбежала с подпаском Берды, и догадывался, что они попытаются найти убежище в Ахале. По крайней мере, это было бы наиболее разумно, так как многочисленные родственники Берды по материнской линии представляли немалую силу и в случае чего смогли бы взять беглецов под свою защиту, если тех обнаружит Бекмурад-бай.

Если яшули узнают все подробности, они, чего доброго, могут послать арчина, как самого младшего, в Ахал с тем, чтобы привезти девушку в родное село. А такое поручение нисколько не улыбалось арчину. Его боевой пыл, с которым он говорил перед посредником Бекмурад-бая и на марыйском суде, прошёл. Прошло и желание заполучить Узук третьей женой. В настоящее время арчина занимала одна единственная проблема, которая заключалась в судьбе денег, оставшихся у него от судебных издержек. Отчитываясь перед стариками, арчин утаил шестьсот туманов. Если они оставшиеся деньги решат поделить поровну, то ему достанется в общем кругленькая сумма. А что касается Узук — она сама решила распорядиться своей судьбой. Говорят: жизнь — стрела, а лук — в руках самого человека, куда направишь стрелу, туда она и полетит. Узук решила бежать с Берды. Что же, дело её. Посадили лягушку на ковёр, а она всё равно в лужу смотрит. Не захотела принять покровительство богатого и сильного человека, пусть сама на себя пеняет. Зачем от чужих дум голове болеть? Своих хватит! Надо только этим почтенным старикам вдолбить, что Узук вернуть уже невозможно, а разбрасывать на это дело оставшиеся деньги — всё равно, что на солончаке пшеницу сеять.

— Вот что, люди, я скажу вам. Семь раз отмеряй, один раз отрезай, так говорили наши деды. Надо нам крепко отмерить всё. Если девушка сбежала, она сделала это по своей доброй воле. Теперь она и мать не послушается, будет держаться за этого человека. Зачем же нам ловить свою тень? Мы будем стараться, а она скажет: не хочу! У нас совесть чистая потянули, подёргали — не смогли вытащить. А теперь и в этом смысла нет. Единственное, чего мы добьёмся, это даром потеряем две с половиной тысячи туманов. Разве мы так безрассудны, чтобы бросать деньги в песок? Мне не хочется, чтобы они пропали зря. Как вы, уважаемые яшули, смотрите на это?

Теперь гости арчина проснулись окончательно. Они очень хорошо поняли, куда клонит Меред. Перспектива получить по пятьсот туманов на брата, прямо сказать, была очень заманчивой. И, главное, трудов никаких. Протянул руку, взял деньги — и клади их за пазуху. Однако ревнителей аульной чести несколько смущало, что деньги-то были народными, и поэтому они бормотали себе под нос: «Правильно, конечно… Ай, надо что-то придумать», но никто не предлагал дележа, страстно желая в то же время, чтобы это предложение всё же кто-то сделал. Узук была забыта.

Помедлив, арчин дипломатично сказал:

— Может, переведём эти деньги как налог с населения?

Конечно, это было бы справедливым решением, поскольку дайхане, щедро опустошившие ради спасения Узук свои карманы, должны были теперь изыскивать дополнительные средства для уплаты налогов. Арендаторов можно было не принимать во внимание, так как землю в аренду сдавали более менее состоятельные люди, они найдут, чем уплатить налог. Страдали самые бедные, и если перевести оставшиеся две с половиной тысячи туманов в счёт погашения налогов, это явится для них огромным облегчением. Но, ах, как близко лежат эти тысячи и как неудержимо тянутся к ним руки!

Взбудораженные яшули нервно ёрзали на месте, откашливались, стыдливо прятали глаза друг от. друга.

— Говорите, уважаемые, напомнил арчин. — Может быть, вы согласны с моим предложением?

Старший яшули долго и старательно кашлял, потом не очень уверенно сказал:

— Как можно такую уйму денег. взять из своего кармана и за налоги отдать? Налоги должен каждый платить за себя…

— Что же делать? — продолжал хитрить арчин. — Раздать деньги людям?

— Дели! — не выдержал старец, и остальные закричали:

— Дели, чего там!..

— Давай деньги на платок!

— Дели скорее!..

В народе сложена язвительная и печальная пословица: «Была бы беленькая кибитка цела, а остальные — хоть поток поглоти». Как видно, сложили эту пословицу не от досужих раздумий.

Из пасти пса кость не вырвешь

Зима, вступившая в свои законные права, бесцеремонно оттесняла осень, жёстко хлестала по Ахалу порывистым северным ветром. Словно состязаясь с ней, усатый азербайджанец фаэтонщик непрерывно подхлёстывал своих коней.

— Э-эх, вы! Чортовы кабэл! — покрикивал он азартно и его кнут, пересвистывая ветер, вился и щёлкал над спинами упитанных серый коней. Кони, закусив удила, рвались из упряжи, колёса фаэтона, казалось, неслись по воздуху, не дотрагиваясь до земли.

— Харош кабэл! — фаэтонщик обернулся к седокам. — Раз мигнул, два раза мигнул — сэло Авэзмамед прышол!

— Ай, спасибо, дорогой усатый хан, на том ж том же ломаном языке ответил Бекмурад-бай. — Я один раз мигнуть не успел — село доехал.

Фаэтонщик понял насмешку, обиделся. Отвернувшись от седоков, рванул кнутом поперёк конских спин.

Рядом с Бекмурад-баем сидел толстолицый, толстоносый человек и с любопытством таращил по сторонам круглые кошачьи глаза. Густые брови его бы-ли удивлённо приподняты, раздуваемая, от бешеной скачки бородища веером рассыпалась по широкой груди. Он приходился родственником Бекмурад-баю, звали его Сарбаз-бай. Ходили слухи, что он гораздо богаче Бекмурад-бая, однако жил постоянно в глухих песках и проверить это предположение было трудно. Утвердительный ответ могло дать только то обстоятельство, что, появляясь время от времени на людях, он не считал денег.

Сарбаз-бай был до смешного невежествен, на страшно любопытен. На его непрерывные вопросы, иногда наивные и бестолковые, чаще отвечал человек с жидкой бородкой на удлинённом лице и плутовато: шустрыми глазами. Говоря, он вытягивал губы трубочкой, и создавалось впечатление, что человек собирается ущипнуть собеседника словом, что, между прочим, и было на самом деле.

— Вели-бай, слушай меня, — обратился к нему толстоносый пустынник, — Старые люди говорили, что тучи тоже устают от бесконечного хождения по небу и отдыхают на вершинах гор. Верно говорили! Смотри, вон одна тучка присела на отдых, а другая уже отдохнула, видишь, пошла дальше? Правильно старые люди понимают. Они говорят: туча к морю спускается, воду набирает, а потом идёт и дождь сеет. Верно, а?

Бекмурад-бай захохотал он частенько потешался над невежеством этого каракумского Креза, хотя и не брезговал при случае одолжить у него солидную сумму без отдачи. К чести Сарбаз-бая, в долг он давал всегда, а на смех не обижался — привык.

Сощурясь от резкого ветра, Вели-бай сказал:

— Не тот много знает, кто много жил, а тот, кто много ходил. Ходить надо, уважаемый Сарбаз-бай! А то ты засел в Каракумах, как барсук в норе, и караулишь помёт своих овец. Не бойся, не пропадёт он, все шарики целы останутся.

— Не все! — без тени шутки возразил Сарбаза бай. — Много жуки поедят. Знаешь, такие… нос у них как кетмень? Они большие шарики из маленьких катают и кушают. Видел?

Бекмурад-бай снова засмеялся, а Вели-бай вытянул губы трубочкой.

— Слышишь, Сарбаз-бай, наши охотники ловят тучи на вершинах Копст-Дага, во-он-он там! Подкрадутся к старой туче, которая быстро убежать не может, и ловят её. На базарах Ахала сколько хочешь туч продают…

— Что-то я в прошлый раз не видел! — усомнился Сарбаз-бай.

— Ты не попал в тучный ряд. А может, улова тогда не было. Хочешь, купим тебе кусок тучи? Привезёшь домой, выпустишь её в кибитке — вот тебе и дождик собственный.

— Ба… В кибитке будет моросить?

— Бу-бу-будет…

— А большую тучу купить можно? Чтоб на пастбище её во время засухи выпускать…

Бекмурад-бай и Вели-бай, схватившись за животы, покатились со смеху. Бородатый Сарбаз-бай невозмутимо смотрел на них круглыми глазами и с доверчивостью ребёнка ждал, когда они насмеются.

— У тебя де… у тебя денег не хватит… — выговорил наконец Вели-бай. Сарбаз-бай самоуверенно похлопал себя по карману.

— Хватит! На три тучи… на пять туч хватит!.. А молоденькие тучи не продаются?

Нахохотавшись до боли в скулах, Вели-бай обратился к Бекмурад-баю:

— А как он вчера среди ночи разбудил нас: «Ой, вставайте, ой, поезд сейчас свалится!»

— Как знать… — вздохнул Сарбаз-бай. — Я проснулся ночью, а он тарахтит, весь трясётся, качается из стороны в сторону, словно терьяка накурился. Долго ли с железок ему соскочить? Железки, они в два пальца шириной всего!

— А чего ты за полку хватался?

— Ай, помирать неохота — за всё схватишься… Надо было сказать человеку, который в чёрной голове с дымом сидит, чтобы гнал полегче. Дело ночное, в темноте того и гляди споткнёшься. Днём пусть себе погоняет, сколько хочет, днём дорога хорошо видна. Да и днём гнать не надо. Он, наверное, думает, что. мы торопимся. Куда нам торопиться? Не сегодня доедем — завтра доедем. Зачем спешить?

— А ты думаешь, человек в «чёрной голове» послушался бы тебя?

— Почему не послушался? Обязательно послушался! Я бумажку покупал, деньги платил. Покажи ему бумажку… А зачем я её покупал, если он меня слушать не станет?

Хмурый фаэтонщик, хранивший упорное молчание, повернулся, ткнул кнутовищем, сердито сказал:

— Вон сэло… Какой кибытка ехал?

— Дом Овезмамеда знаешь? — спросил Бекмурад-бай.

— Знаем… Мы всо знаим… — ответил фаэтонщик, сдерживая коней и поворачивая их налево, з промежуток между большой чёрной кибиткой и европейского типа домом. — Вот Авэзмамэд!.. Платы денга!

Хозяин дома — статный, красивый мужчина средних лет — встретил приезжих радушно. Было видно, что он искренне рад гостям.

— Бекмурад-бай! Вели-бай! Добро пожаловать, дорогие! Оказывается, и вы можете забраться в нашу глухомань… Проходите, пожалуйста… То-то мне сегодня никуда отлучаться не хотелось, с самого утра глаз дёргало, а это верная примета, что быть встрече. Вот она и оправдалась! Не знал я только, что такая радость меня ожидает, думал, из наших кто-либо наведается… Проходите, проходите, вот сюда!..

По случаю приезда дорогих гостей Овезмамед велел зарезать самого жирного барана, пригласил некоторых своих знакомых. После сытного угощения приезжие гости стали рассказывать о марыйских новостях, хозяева — о своём житьё-бытьё. Бекмурад-бай не часто навещал Овезмамеда, но в его доме чувствовал себя легко и свободно, словно в своём собственном.

Непринуждённая беседа затянулась далеко заполпочь. Наконец, местные гости стали расходиться по домам. Остались только ишан Мамедораз, доволь но известный в округе человек, и ярый законник ахун Сапаркули. Хозяин дома предупредил их, что приезжие нуждаются в умном совете.

— Разрешите сказать? — спросил Бекмурад и, получив согласие Овезмамеда, обратился к ишану и ахуну. — Затруднение у меня, уважаемые, хочу ваши слова выслушать… Моего младшего брата зовут Аманмурад. Он не так уж молод, по и не стар, кровь ещё не остыла… Не посоветовавшись со мной, он увёз из одного аула девушку. Если бы я знал, конечно, не допустил бы такого беззакония. Из-за девушки возник большой спор, её односельчане подали в суд. Дело сложное, сразу не разрешилось и до окончательного решения мы согласились отдать девушку на временное жительство в незаинтересованную и уважаемую семью. Отдали её ишану Сеидахмеду, знаете такого?

— Знаем!

— Слышали о святости этого человека…

— Так вот, оказалось, что девушка раньше встречалась с одним подпаском из своего аула. Подпасок пробрался к ишану и ночью увёз нашу невестку. Да-да, она по закону обвенчана с Аманмурадом, является его законной женой… Мы узнали, что мать подпаска родом из соседнего с вами села, с той стороны железной дороги. Думаем, что беглецы должны приехать в это село, больше им деваться некуда, разве что на небо влезть пли под землю провалиться…

— Кто же мать подпаска? — стал вспоминать Овезмамед. — Какая девушка могла попасть в Мары?

— Многие могли, — сказал ишан. — Например, дочка Менгли. Сестра этого… как его, дай бог памяти… сестра Нурмамеда!

— Очень верно вы угадали, ишан-ага, — польстил Бекмурад-бай. — Подпасок является племянником Нурмамеда, это мы разузнали… Вот теперь скажите нам, ишан-ага, и вы, ахун-ага, скажите, падёт ли на нас по закону вина, если мы убьём негодяя, укравшего чужую жену?

— Прелюбодея — убей! — изрёк ишан. — Этот подпасок преступил священный закон и вы вправе лишить его жизни посредством тех способов, что ука заны нашим пророком, да будет над нами молитва его.

— И невестку мы имеем право забрать?

— Конечно, — подтвердил ахун, но так как он считал себя гуманистом, то добавил:

— Убить можно, но зачем вам девушка? Это всё равно, что искать дохлого ишака, чтобы снять с него подковы[79]. Не лучше ли просто дать этой опозорившей себя женщине развод — и пусть живёт, как знает?.

Ишан возразил:

— Что твоё, то принадлежит тебе. Она обвенчана — и должна быть возвращена мужу, независима от того, что какой-то проходимец задрал ей подол.

— Подол опустится, ишан-ага, да позор останется.

— Это дело её мужа и повелителя. А кроме того, как вы предлагаете оставить безнаказанным явное попрание закона! Опозоренную жену можно развести, но и поганых проходимцев необходимо сурово наказывать в назидание поучающимся.

Ахун опустил голову, подумал, пожевал губами и согласился:

— Ваша правда, ишан-ага… Мы ошиблись и берём своё предложение обратно.

— Хорошо, уважаемые, я доволен вашими советами, — сказал Бекмурад-бай. — Но помогите мне ещё в одном деле. Как мы сумеем узнать, приехали беглецы в дом Нурмамеда или нет? Нам это очень важно, потому что у Нурмамеда большая родня…

— Так-так, — подтвердил ахун, — большая…

— Вот об этом я и говорю. Если они не успели добраться, мы схватим их по дороге. Но в противном случае они получат много защитников, не так-то просто их заберёшь. Я слыхал, что Нурмамед, хотя и очень беден, но и очень упрям, не признаёт никаких законов.

— Законы-то он признаёт, — пробормотал ахун, — что упрям, так это верно, три ишака не переупрямят Нурмамеда.

— Я хочу просить вас, ахун-ага, и вас, ишан-ага, чтобы вы помогли нам своим авторитетом. Вы люди уважаемые, вас народ послушает. Может быть, вы лично вмешаетесь в это дело и скажете своё слово Нурмамеду, если он станет противиться?

— Конечно, поможем? — ахун вопросительно посмотрел на ишана.

— Нарушителям и осквернителям нет пощады! — сказал ишан громко и, понизив голос, добавил: — Но даром и в Бухаре ничего не дают…

— Да-да — торопливо подхватил Бекмурад-бай, — сухая ложка в рот не лезет… Мы отблагодарим, в долгу не останемся…

— Не нам благодарность, — поморщился ишан, крикунам рты замазать надо… А помочь поможем обязательно. Это наш святой долг.

— Можно узнать, приехали они или нет, — вмешался в разговор хозяин дома. — Наша Нурбиби выдана замуж в то село. Сегодня она гостит у пас, а завтра мы направим её домой и поручим разузнать все новости. Она женщина расторопная, быстро сообщит нам, если приехали.

— А вдруг они ещё в пути и приедут только сегодня ночью — сообразил ахун. Надо бы кому-то: покараулить на дороге.

— Не беспокойтесь, уважаемый ахун-ага, мы позаботились об этом, — усмехнулся Бекмурад-бай. — Если они ещё не слезли с сёдел, у дома Нурмамеда ие слезут.

Под общий разговор Сарбаз-бай уснул и заливисто выводил носом немыслимые рулады.

Есть родня и у муравья

У холма на краю села, греясь под последними лучами невысокого солнца, сидели пятеро мужчин и играли в дуззим[80]. Осенняя страда закончилась, овощи и фрукты были собраны, и теперь люди могли побаловать себя коротким отдыхом.

Когда кон закончился, один из наблюдавших за игрой сказал:

— Хватит с тебя, Нурмамед! Дай-ка и я попробую сразиться…

Названный встал, отряхнул полы халата и, улыбаясь ясными чистыми глазами, полез на вершину холма. Его приветливое лицо не портила даже реденькая, неудавшаяся бородёнка, торчавшая чёрной дикобразовой щетиной откуда-то прямо из шеи. Если бы незнакомый человек предположил, что Нурмамед с открытым сердцем идёт ко всем людям и что люди его очень уважают, он не ошибся бы, этот незнакомец.

Взобравшись на вершину холма, Нурмамед окинул взглядом окрестность. Прохладный ветер, уже наполненный острыми иглами зимы, приятно обдувал лицо, покалывал раскрытую грудь, северный ветер, родившийся где-то на далёком Арале. А на юге, у подножья Копет-Дага вытянулось большое село, неторопливо шевелящееся праздными мужчинами и хлопочущими по хозяйству женщинами. Мир и покой, и неясная радость овладели душой Нурмамеда.

Но — что это за всадники скачут к селу со стороны Душака? Почему они так безжалостно погоняют коней? В село едут? Да, вот развилка дороги, и они, не замешкавшись, повернули к селу. Дальше дороги нет, значит, гости к кому-то из аульчан.

Всматриваясь в приближающихся всадников, Нурмамед удивился: «Ба, да один из них, кажется, наш племянник Берды! Почему же он не поездом приехал? И где он такого доброго коня добыл? И одежда на нём прямо-таки байская!»

Не переставая удивляться, Нурмамед сбежал с холма и вышел на дорогу. Всадники остановились. Берды спрыгнул на землю, уважительно протянул дяде обе руки, Узук продолжала сидеть в седле, от смущения забыв даже поздороваться.

— «Бывают же такие красивые парни!» — взглянув на неё, подумал Нурмамед и повёл гостей к своей кибитке. Подбежавшие мальчишки приняли поводья.

У порога Узук задержалась. Ей было стыдно войти в мужскую компанию, но и к женщинам в такой одежде пойти — за сумасшедшую примут. Она вопросительно посмотрела на Берды. Тот улыбнулся ей одними глазами, тихо шепнул на ухо:

— Не показывай вида… Идём! Помни, что Чопан-ага тебе сказал.

Запыхавшись, торопливо подошёл дедушка Берды, обнял внука за плечи, поцеловал его в лоб.

— Жив-здоров, сынок? А вот Гозель… мать твоя, не полюбуется… на тебя.

Старик с трудом сдерживал слёзы. Дочь его умерла в очень тяжёлых условиях, и каждый раз, встречаясь с внуком, дед вспоминал её и расстраивался.

— Не надо, дедушка, — попросил Берды.

Старик шмыгнул носом и повернулся к Узук.

— Здравствуй, сынок! Как твоё здоровье?..

Через минуту в кибитку набилось столько народу, что негде было виноградине упасть. Все родственники, близкие и знакомые, прослышав о приезде Берды, спешили поздороваться с ним.

К Берды протолкалась высокая смуглая женщина.

— Приехал, племянничек мой? Погостить собрался? А зачем же через пески ехали? Замучились, наверное? Надо бы поездом и быстрее и удобнее. Как там, в Мары, все здоровы?

— Все, — ответил Берды, — салам свой прислали.

Тётка всхлипнула.

— Ах, пока жива была бедная Гозель, часто мы друг друга навещали. А как умерла, так и совсем не видимся… А что это за паренёк с тобой приехал? Вах, какой красивый йигит!..

— Тётя Огульнар, выйдите на минутку, — попросил Берды, — мой товарищ вам два слова скажет.

— Идём, хан мой, от тебя можно и все десять слов послушать…

— Что нового в Мары, племянник, как народ живёт? — спросил Нурмамед, проводив взглядом жену и Узук. — Несколько лет я уже не бывал в Мары. Изменилось, наверное, многое…

— Что там могло измениться дядя! Как был город, так он и остался. По разному люди живут. Кое-кто плов и чектырме[81] кушает, а большинство бедствует.

— Ай-я-яй… — покачал головой Нурмамед. — А такой большой и богатый город. Когда же люди перестанут па судьбу жаловаться?

— Когда у верблюда хвост до земли дорастёт, — невесело пошутил кто-то.

— Верно! — поддержали в толпе. — Когда вода выше головы, всё равно — на один вершок или на десять. Бедняк что в большом городе, что в маленьком ауле — везде бедняк.

…Во дворе Узук спросила у своей спутницы:

— Где ваша кибитка, тётушка?

— Вот эта самая, откуда мы вышли.

— А рядом — чья?

— Рядом младшая сноха живёт.

— Пойдёмте в её кибитку!

В кибитке не было никого, кроме здоровенной краснощёкой девахи, испуганно отвернувшейся к стене при виде незнакомого мужчины.

— Вы только не пугайтесь, тётушка, — слабо улыбнулась Узук и сняла тельпек. Две тяжёлые чёрные косы упали вниз.

— Вай! — вскрикнула Огульнур.

Обернувшись на восклицания, краснощёкая девица растерянно уставилась на Узук, прикрыв рот рукой.

— Помоги мне сапоги снять, — попросила её Узук. Она попятилась.

— Давай я помогу, — сказала опомнившаяся Огульнур. — Она ещё не научилась сапоги с джигита снимать. Вот отдадим её за восемьдесят верблюдов с золотом да семьдесят верблюдиц, гружённых халатами, тогда она быстро всю науку женскую постигнет.

Девушка хихикнула.

Узук развязала пояс, скинула халат, брюки, рубашку и осталась в алопламенеющем платье.

— Ну, как, теперь я не похожа на мужчину?

Догадливая Огульнур — недаром сорок лет на свете прожила — достала откуда-то бёрук[82], протянула неожиданной гостье. Узук надела его на голову. Огульнур накинула на неё сверху бархатный пуренджик. Только после этого краснощёкая хозяйка кибитки осмелилась подойти к Узук.

— Вай, до чего же я простая, до чего недогадливая! — изумлялась она. — Даже косы увидела — и то не поверила, что вы не мужчина.

— Простота говорит о добром сердце, — похвалила её Узук.

А тем временем Огульнур, смеясь, вернулась в свою кибитку.

— Молодец, племянничек! — закричала она ещё с порога. — Теперь у тебя не два глаза, а все четыре? Молодец! Вы, люди, слышали новость? Нет, так послушайте. Наш племянник привёз с собой не товарища, а девушку! Вон, пойдите посмотрите, в женском платье джигит сидит!

Заахав, все девушки и женщины ринулись в соседнюю кибитку, окружили Узук, затормошили её. Одни называли её сестрицей, другие — племянницей, третьи — тётушкой. Смутившаяся было Узук сразу почувствовала себя в этом весёлом шумном сборище, как в родной семье.

Пока Берды рассказывал дяде свою историю. Нурмамед то одобрительно крякал, то средито морщил редкие брови, то весело смеялся.

— Хорошее дело сделал, племянник, чтоб не сглазить, — подытожил он. — Теперь мне понятно, почему вы через пески ехали, а не по железной дороге. У кого, говоришь, отнял свою невесту?

— У Бекмурад-бая, я же вам сказал…

Нурмамед задумался: он хорошо знал Бекмурад-бая и понимал, что такое дело добром не кончится. Но сдаваться не собирался.

Через некоторое время во дворе началась весёлая суматоха.

— Свадьба! У нас будет свадьба! — завопили босоногие девчушки и кинулись наряжаться в свои нехитрые наряды.

Нурмамед послал младшего брата за муллой. Средний брат, чиркая ножом по бруску, пошёл к глинобитной клетушке, где ещё с весны откармливалась пара добрых валухов. Женщины стали разводить огонь в наружных оджаках, собираясь готовить чектырме. Некоторые побежали переодеваться. Словом, суматоха была полная, и только к вечеру всё было готово для свадьбы.

Осенние вечера быстро переходят в ночь. Пока собирались приступить к венчанью, стало совсем темно. Но Нурмамеда беспокоила не темнота. Он поторапливал женщин по другой причине. И когда один из племянников сунул, голову в кибитку, где вокруг, муллы собрались несколько старших мужчин, и сказал: «Дядя, Нурмамед, выйди во двор, к тебе приехали», он ощутил лёгкий нервный озноб. То, чего он ждал, не миновало его дома.

Шестеро всадников, спешившись, стояли у лошадей. Нурмамед поздоровался, пригласил их в кибитку, почтительно пропустил гостей впереди себя. Их усадили на самое почетное место, перед каждым поставили чайник и пиалу. Последовали традиционные вопросы приветствия — о здоровье, жизни, делах, семье.

Двое из вновь прибывших носили большую чалму. Их знали — это были ишан и ахун. Знали люди и Овезмамед-бая. А вот остальные трое были чужими, и только один Нурмамед был знаком с волчьим взглядом Бекмурад-бая.

— К нам приехали гости из Мары, — сказал ишан. — Вот его зовут Бекмурад-баем, это очень почтенный человек, один из самых знатных и уважаемых баев Марыйского уезда… Вот это его ближайший родственник Вели-бай, тоже знатный человек. А это уважаемый Сарбаз-бай, в песках нет никого равного ему по богатству… Очень знатные люди почтили нас своим присутствием…

Ишан сделал паузу, обвёл глазами сидящих.

— Марыйские гости приехали по важному делу… Нехорошее случилось дело. Да, люди, очень нехорошее, но всё равно надо говорить о нём. В вашем селе прячутся парень и молодая женщина, невестка вот этого почтенного Бекмурад-бая. Парень, что приехал с ней, пастух. Он в пустыне потерял человеческий облик, да падёт на него кара аллаха, он украл невестку Бекмурад-бая! Это преступление перед законом и перед богом. Никто не должен защищать проходимцев, готовых на всякую пакость, не признающих ни шариата, ни совести. Таких негодяев надо изгонять, убивать их камнями! Встать на защиту проходимца — всё равно, что самому сделаться участником его преступления. Защитник сам превращается в безнравственного подлеца, виновного перед верой!

— Кто яшули этого села? — хмуро спросил Бекмурад-бай.

— Пожалуй, можно сказать, что мы яшули, — ответил Нурмамед.

— У кого остановились беглецы?

— У нас. Гостеприимство — священный долг каждого мусульманина.

— Знаю. Никто не собирается нарушать долг. Проводите их на дорогу!

— Мы их не звали, они сами пришли. По своему желанию они и уедут, а мы им приказывать не можем.

Бекмурад-бай вопросительно посмотрел на ишана. Ишан сердито повернулся к мулле.

— Мулла Ораз, зачем вы пришли сюда?

Смущённый неожиданным поворотом событий, мулла молчал.

— Я вас спрашиваю, мулла Ораз: зачем вы здесь?!

— Нас попросили обвенчать молодых.

— Вы знали, кого собирались соединить перед лицом бога?

— Парня и… девушку…

— Теперь вы знаете, какая это девушка и какой парень. Будет законным ваше венчанье?.. Отвечайте, когда вас спрашивают, мулла Ораз! Будет законным, если вы обвенчаете чужую жену с проходимцем?

— Мы ошиблись, ишан-ага… Просим простить нашу невольную вину…

— Мы можем простить, но простит ли бог?

— Ошиблись мы… ошиблись, ишан-ага… — И мулла попятился к выходу.

— А вы, Нурмамед, если являетесь яшули этого ряда, немедленно распорядитесь вывести нарушителей серы на дорогу.

— Хорошо, — неожиданно согласился Нурмамед. — Если вы, ишан-ага, настаиваете, я прикажу вывести их. Но перед всеми собравшимися дайте слово, что если прольётся их кровь, она падёт на вас!

— Мало ли кто кого убивает в народе! вмешался ахун. — Ишан-ага не может брать на себя ответственность за каждое убийство. Пустое вы говорите.

— Я дело говорю, ахун-ага! Если не можешь отвечать, то и вмешиваться не надо в чужие споры. Этот парень — мой родной племянник. Да будь он хоть десять раз незнакомцем, но, если он попросил моей защиты, я не выдам его палачу.

— О каком палаче вы говорите? — удивился ишан.

— Тот, о котором я говорю, сам знает. Я не святой человек, но вижу, как на ноже палача алеет свежая человеческая кровь. А вы, ишан-ага, к богу же, неужели для вас это является тайной?

Бекмурад-бай с хрустом сжал кулаки, метнул на Нурмамеда испепеляющий взгляд. Ахун примирительно сказал:

— Намёки тут ни к чему…

— Я не знаю, что такое намёк, и не умею говорить намёками! — перебил его Нурмамед. — Я говорю только правду. Не мне спорить с ишанами и ахунами. Они люди учёные. Мне трудно доказывать, где нарушен устав веры, где — не нарушен. И карман у меня набит не так туго, как у других, я не имею возможности пригласить для спора своего ишана и ахуна. На арбе, как говорят, зайца не поймаешь. Но я живу среди людей, вижу и хорошее и плохое. Хорошее я называю хорошим, плохое — плохим. Так я понимаю шариат! Я не признаю такой шариат, который разрешает Бекмурад-баю только потому, что он силён и богат, отнять у родителей единственного ребёнка. Наш ишан не раз повторял нам слова священного писания: «Воистину аллах велит творить справедливость и добро, шариат не может требовать от человека злых поступков». Нет в нашем шариате ничего подобного!

— Не забывайте, что всё делается по воле бога! — попробовал вмешаться ишан, Нурмамед не дал ему договорить.

— О боге не мешало бы вспомнить тому мулле, который насильно обвенчал бедную девочку, не сжалился над её горькими слезами. Может быть, вы не из таких мулл, вы — добрые люди, у вас есть человеческие чувства. Давайте сходим к девушке, и она скажет вам, что её, помимо её воли, украли родственники Бекмурад-бая и без согласия обвенчали с его братом.

— Не сбивайте людей с пути истины своими неверными речами! — снова вмешался ишан. — Молодых венчают на глазах у многих свидетелей, все люди слышат, как девушка называет доверенного человека. Ведь без этого никто не станет совершать обряд венчания! Раз их обвенчали и никто не возразил, значит доверенное лицо было названо!

— Кем названо?!

— Невестой, конечно, кем же ещё…

— А может, кто другой, вместо невесты, назвал?

— Глупости вы говорите! — рассердился ишан.

— Кто за меня может моё желание высказать! Конечно, согласилась девчонка! И теперь брак не может быть расторгнут, если ей в голову пришла блажь спутаться с другим человеком. Даст муж согласие на развод — тогда другое дело.

— Ишан-ага, вы. носите чалму и полосатый халат, как представитель бога, а сами кривите душой.

— Верблюд не видел, что у него шея. кривая, и упрекал змею, что у неё такая, — съязвил ахун.

— Я знаю, что у меня кривое, что прямое, — возразил Нурмамед, — а вот вы, пожалуй, забыли, что верблюд тоже посещает Мекку, но ходжой[83] не становится.

— Вы забываетесь, Нурмамед!

— А вы не заставляйте меня говорить то, чего я никогда бы в жизни не сказал. Вы сами знаете, как можно устроить венчанье без согласия невесты, и в то же время отвергаете такую возможность.

— Мы не отвергаем, — пробурчал ишан.

— Тогда скажите, действителен, законен ли такой обряд?

— Вы задаёте праздные вопросы и путаете…

— Не праздные! — раздались возмущённые голоса присутствующих. — Какие праздные, если от них судьба человека зависит!

Ишан глянул на Бекмурада, опустил голову, перебирая чётки.

— Отвечайте хоть вы, ахун-ага, — настаивал Нурмамед. — Вы знаете все законы и можете напамять прочесть любое положение шариата. Ответьте по справедливости: будет законным брак без согласия невесты?

Не поднимая глаз, ахун с трудом выдавил:

— Не будет… Такое бракосочетание недействительно.

Бекмурад-бай кипел гневом на своих незадачливых помощников. Вели-бай уже двадцать раз вытягивал губы трубочкой, но так пока и не решился ущипнуть никого. Сарбаз-бай, удобно развалясь па подушках, подрёмывал, время от времени открывая то один глаз, то второй — поочерёдно. Ему было скучно, но он со своим обычным терпением ждал конца этого нудного разговора. Что говорить? Бросали бы деньги на платок. Не поможет — за саблю берись. А то — журчат, журчат, как ленивая вода в большом арыке…

— Значит, венчать можно только по обоюдному согласию? — продолжал допытываться Нурмамед. — Объясните нам, потому что мы люди неграмотные, никто из нас книги в руках не держал, а вы, можно сказать, спите на книгах, священное писание для лёгких снов под голову подкладываете.

Гул одобрения пронёсся по кругу.

— Да-да, объясните.

— Хотим знать, так это или не так.

— Человеческая жизнь решается, — говорите.

— Только по обоюдному согласию, — вынужден был наконец сказать ишан.

— А вы, ахун-ага, тоже подтверждаете эти слова? — не отставал Нурмамед, ловя краем глаза свирепый взгляд Бекмурад-бая и усмехаясь в душе.

— Подтверждаем, — согласился сникший ахун.

— Тогда всё в порядке, — сказал удовлетворённый Нурмамед. — Перед нами пример обоюдного согласия. Только большая любовь могла привести юношу и девушку от Мары до нас через Каракумы. Девушка была обвенчана с другим, но вы сами признали обряд недействительным. Значит, она вольна распоряжаться своей судьбой, и она вручает её моему племяннику Берды. Мы, все здесь присутствующие, громко и несколько раз спросим у псе согласия стать женой Берды и её доверенное лицо. А чтобы не было никаких лишних кривотолков, их обвенчает сам ишан-ага. Правильно я говорю?

Восхищённые находчивостью Нурмамеда аульчане закричали:

— Верно сказал!

— Давайте больше не медлить!!

— Начинайте венчание.

— А кто у них будет пияда-кази?

— Давайте начинать!

— Не можем мы венчать их, — вяло возразил ишан.

— Не имеем права, — пробормотал ахун.

— Как же так «не можете», «не имеете права»? спросил Нурмамед, прекрасно понимая двусмысленное положение ишана и ахуна, попавших между законом и желанием услужить Бекмурад-баю, как зёрна пшеницы между жерновов. — Может, вы сомневаетесь, что девушку принудили? Тогда выберите себе доверенных женщин и пусть они убедятся, сколько кровавых шрамов осталось на теле бедной девочки. Каждый из этих шрамов — живой свидетель насилия. Кому же вы поверите: этим святым ранам ш и словам палача, который до смерти не насытится человеческой кровью? Вы, ишан-ага, святой человек, вы, ахун-ага, законы превыше всего почитаете, я тоже правду люблю…

— Правда правде рознь, — вставил ахун.

— Ну, пет уж! — вскричал Нурмамед. — Правда не собака, ей уши не обрубишь! И если вы того захотели, я вам скажу, что не правду вы защищаете, а её двоюродного брата. По желанию Бекмурад-бая вы готовы не только парня с девушкой погубить, но и тысяче людей жизнь отравите. Для вас это не труднее, чем ишака погонять. Вот, где ваша правда!.. Ну, что ж, не хотите венчать, будьте свидетелями. Мы найдём человека, который не носит белой чалмы и полосатого халата, он ходит в простых чарыках[84] и старом чекмене, на умеет венчать.? Моего племянника и его невесту соединит не ишан, не ахун или мулла, а простой человек.

— Ваш племянник — подлый вор! — зло выкрикнул Бекмурад-бай. — Он увёл дорогих коней, которые стоят сотню туманов, знайте это!

Нурмамед немного смешался. Сам он за всю свою жизнь не взял чужой щепки. Обвинив Берды в воровстве, Бекмурад-бай косвенно обвинял и Нурмамеда.

Ишан оживился, поднял голову.

— Священный коран указывает: «Вору и воровке отсекайте руки в воздаяние за то, что сделали они, в назидание от бога»!

— Зачем же руки! — сердито сказал Нурмамед. Кони никуда не делись. Вон они стоят ваши кони, в конюшне. В целости и сохранности стоят. Заберите их. Если потребуете плату за то, что их использовали, мы заплатим. Если найдёте, что кони исхудали, загнаны, никуда не годятся, мы возместим вам их полную стоимость, хотя, по правде говоря, их хоть сейчас на скачки. Но мы заплатим, мы согласны заплатить сразу, пока вы ещё не уехали, называйте вашу цену.

— Конечно, заплатим!

— Со всех дворов деньги соберём!

— Сколько скажете, столько и будет! — поддержали Нурмамеда односельчане.

— Не думайте, Бекмурад-бай, что мы упрямы, как ослы, — снова заговорил Нурмамед. — Мы не соглашаемся только с ложью, а правду мы признаём любую, самую неприятную для нас признаем, если она правда.

Поперхнувшись от поспешности, ахун сказал:

— Не всю правду… кха-кха-кха… не всю правду признаете… О конях вам… кха-кха-кха… возражать было нельзя… Кха-кха… Фу ты, господи… С конями вас Бекмурад к стенке припёр. А вот племянника вы зря оправдываете… кха-кха… Он вор и проходимец, защищая его… кха-кха-кха… вы перед шариатом грешите!..

Глядя на зашедшегося в кашле ахуна, Нурмамед угрюмо сказал:

— Перед правдой я не грешу, а в тонкостях шариата не разбираюсь.

— А вы знаете, что такое правда! — съехидничал ишан.

— Очень даже знаю.

— Объясните, пожалуйста, и нам.

— Что моя совесть принимает, то и есть правда.

— А совесть народа вашу правду примет?

— Моя правда — общая правда. Её все примут.

Аульчане согласно закивали.

— Одна правда!

— Принимаем правду Нурмамеда!

— Вы называете моего племянника вором. Бекмурад-бай не обеднел оттого, что у него увели лошадь. — Но я не оправдываю Берды, хотя он воспользовался чужим конём только ради своего спасения и мы бы так или иначе всё равно вернули коней хозяину. Однако объясните мне, почему человек, укравший коней, называется вором, а человек, укравший и опозоривший девушку, — только баем? Почему бая нужно хвалить за удаль, а юношу, спасающего свою любовь, надо изгонять и убивать? Чем виноваты молодые? Только тем, что полюбили друг друга без вашего согласия? Где же вы, почтенные святые старцы, видите правду, где ваша справедливость? Если бы её можно было найти в любом месте, Берды не поехал бы из Мары искать её в Ахале. Правда у того, у кого сила. Вот какая она, ваша правда, почтенные ишан-ага и ахун-ага.

Бекмурад-бай встал.

— Я вижу, что мы зря теряем время. Здесь сидят глухие люди, которые не прислушиваются к голосу рассудка. Когда к людям обращаются такие авторитеты, как ишан-ага и ахун-ага, мирятся даже кровные враги. Но тот, кто не оказывает, почтения другим, сам не должен ждать почтения. Осла молитвами не потчуют, его палкой бьют!.. Пойдёмте отсюда, почтенные. Завтра эти упрямцы сами под прикладами винтовок погонят своих «гостей» к приставу… Идёмте. Здесь нам больше нечего делать.

— Когда умолкает разум, начинают звенеть мечи, — пробормотал ахун, тяжело поднимаясь на ноги.

Вели-бай за всё время так и не проронил ни слова.

* * *

Соблюдая традиционность обряда, молодых обвенчали. В селе нашлись дутаристы и бахши, веселье продолжалось целую ночь, лишь утром наступило затишье. А к полудню прискакал одни из родственников Нурмамеда с плохой вестью:

— Бекмурад-бай с джигитами едет! И полицейские с ними! Они хотят арестовать Берды и увезти невестку, — своими ушами слышал!

Огульнур заметалась.

— Господи, где же отец? Такое время, а его нет… Кто его видел? Куда он пошёл?.. А ну, мальчики, бегите, разыщите его немедленно!

Ей казалось, что Бекмурад-бай с полицейскими уже подходят к дому, и она бестолково металась, всплескивая руками и хватаясь то за один предмет, то за другой.

Панику поддержал старый дед. Трясясь всем телом, он кричал:

— Где Берды? Где внук? Пусть бежит!.. Ах! Какое несчастье… Ребята, седлайте копя! Я сам увезу внука в пески… Ай, горе какое!..

Огульнур тоже кинулась к племяннику.

— Беги, дорогой, дед правильно говорит. Беги, не попадайся им в руки!

Её поддержали остальные женщины, собранные тревожной вестью.

— Куда я побегу? Не побегу! — Берды отрицательно мотал головой. — Как я могу бросить свою жену? До самой смерти от такого позора не избавлюсь. Лучше я дождусь Бекмурада и сниму с него голову, а там меня пусть хоть на куски режут и в котёл бросят. От смерти, тётушка, как от тени, никуда не спрячешься Если суждено умереть, то в любом месте тебя смерть найдёт… Успокойся, дедушка, не могу я ронять своей чести…

Дед заплакал.

— Эх, ненадолго нам счастье улыбнулось… Гозель моя бедная там умерла, а внук — тут… Ох, злая судьбина… Женщины, идите, позовите невестку, пусть придёт проститься…

Одна из женщин побежала к Узук.

— Что же ты, невестушка, сидишь тут, как каменная! Или хочешь быть виновницей смерти парня?… Иди скорее, скажи ему, чтоб бежал!..

Узук вскочила, словно её ужалил скорпион.

— Что случилось?!!

— Бекмурад-бай с полицией едет за тобой!. А Берды в тюрьму хотят заточить… Иди простись с парнем, пусть бежит, спасает свою голову от лихой напасти…

Узук метнулась во двор.

— Прощай, мой Берды! — закричала она, с трудом сдёргивая слёзы. — Будь здоров всюду, Берды…

— Почему ты прощаешься со мной? — не понял юноша. — Я без тебя никуда не собираюсь уходить…

— Пусть уезжает!

— Каракумы велики, там его не найдут!

— Потом вернётся!

— Пусть едет быстрее! — кричали женщины.

— Ах, Берды-джан, уезжай, не упрямься, — умоляла Узук. — Не терзай моё сердце… Эти звери убьют тебя!

— Не гони меня, Узук-джан, — Берды обнял жену за плечи. — Пока я жив, до последнего вздоха буду с тобой!

— Нет-нет, беги… Ох, говорила я тебе: не связывай свою жизнь с моей злосчастной судьбой! Ох, говорила, Берды-джан!.. Погибнешь ты из-за меня…

— Не говори так, любимая!.. Я не раскаиваюсь ни в чём…

— Я тебя люблю! Ты дал мне столько счастья… Все мои тревоги и печали в радость превратил… Как я могу допустить, чтобы ты страдал из-за меня?

— У меня нет страданий, Узук-джан, у меня цель есть… Сколько я искал тебя, привёз издалека, а теперь должен бросить? Ты не понимаешь, что говоришь. Как потом в глаза людям посмотрю!

— Я понимаю, Берды-джан, но не хочу, чтобы ты попал в руки палача, чтобы над тобой казнь учинили…

— А я и не собираюсь попадаться им в руки. Сначала я Бекмурада на тот свет отправлю… А сам — спасусь!

— Ой, не спасёшься… Свяжут полицейские твои руки за спиной… Беги, Берды-джан, беги!! Не могу я видеть тебя со связанными руками…

— Полиция едет! — закричал кто-то из мальчишек, дежуривших на дороге,

— Ох, чёрные мои дни! — простонала Узук.

— Беги, Берды!

— Беги, пока время есть! — загалдели женщины.

— Не уговаривайте, не могу честь свою терять! — Берды наклонился к жене. — Ты понимаешь меня, Узук-джан?

— Понимаю… Не буду больше…

— Первую пулю вот из этого нагана, что подарил мне дядя, я пошлю в голову Бекмурад-бая… А последнюю… может быть, в себя…

— Нет, Берды-джан, не оставляй ты меня на растерзание Аманмураду, отдай мне свою последнюю пулю! Всё равно меня ждёт смерть, так пусть лучше я умру здесь, от твоей руки… Ты не убил меня там, в келье ишана, — убей здесь, пусть враги не издеваются над моими страданиями!..

— Молчи, Узук! Не могу я убить тебя… Молчи! Ещё неизвестно, к кому первому приблизится смерть… Не теряй мужества, моя любимая!..

А женщины продолжали кричать:

— Беги, неразумный!

— Спасай свою голову!

— Вах, горе какое!

— Тихо вы! — прикрикнула на них Огульнур, уже взявшая себя в руки. — Не склоним голову перед врагом! И ты, племянник, не бойся! Такие испытания не раз падают на голову мужчины. Встречай врага, как мужчина, Берды-джан!.. Эх, жаль, отец где-то запропастился…

В этот момент появился запыхавшийся Нурмамед в сопровождении нескольких родственников.

— Не шумите! — торопливо сказал он. — Держите крепче племянника, никому мы его не отдадим… Берды, иди в кибитку! И ты, Узук! И сидите там, пока не увидите, что дядя ваш упал! А я уж упаду не один… Идите, запирайте крепче дверьми ждите…

— Я с вами, дядя… — Берды подался вперёд.

— Иди! — Нурмамед толкнул его в дверь кибитки. — Делай, что старшие говорят… Давай запирайся покрепче и молчи…

На дворе послышался конский топот и хриплый голос по-русски прокричал:

— Где Нурмамед сын Карлы?

— Запирай дверь! — шепнул дядя и шагнул за порог. — Я Нурмамед!

— Выводи беглецов! — приказал начальник полиции, который лично сопровождал полицейских, выделенных в помощь Бекмурад-баю. С Бекмура-дом, кроме его вчерашних друзей, были Аманмурад и Сапар. Ишан и ахун благочестиво не принимали участия в этом насилии.

Нурмамед понимал русский язык, но ответил по-туркменски:

— По адату, гость — выше отца, начальник-ага. Я не могу нарушить закон дедов.

— Какой тут к чёрту адат! — закричал начальник, когда ему перевели ответ Нурмамеда. — Берите преступников!

Бекмурад-бай первым пошёл к кибитке, возле которой стоял Нурмамед. За ним поспешил Сапар, Аманмурад и Сарбаз-бай ещё сидели в сёдлах, по всей видимости, не собираясь сходить с коней. Сарбаз-бай вообще не любил вмешиваться в потасовки, хотя обладал колоссальной силой. А косоглазый Аманмурад, посматривая на толпу притихших аульчан, вспоминал крепкие палки, женщин из аула Узук.

— Выводи гостей! — потребовал Бекмурад-бай. Нурмамед опустил заложенную за спину руку.

Тускло блеснула синевой булатная сталь ножа.

— Я не умею нарушать священные обычаи туркмен!.. А кто умеет — пусть попробует!

— Ломай дверь, Сапар!

Сапар с силой ударил ногой в дверь. Слабый крючок соскочил, дверь распахнулась, Нурмамед вонзил Сапару нож под лопатку, Сапар упал па порог. Начальник полиции, грязно выругавшись, выстрелил в Нурмамеда. Из кибитки выскочил Берды, споткнулся о стонущего Сапара, вскинул револьвер. Бекмурад-бай отшатнулся, но Берды, не знавший своего обидчика в лицо, целился не в него. Сарбаз-бай удивлённо икнул и тяжело, словно мешок пшеницы, шлёпнулся с копя на землю.

— Берите их… в бога… веру! — заревел начальник полиции и выстрелил второй раз. Он был хороший мерген, этот полицейский начальник! Берды споткнулся и упал, захлёбываясь кровью.

Полицейские бросились к дому, но путь им преградили родственники Нурмамеда. Завязалась жаркая схватка. Тётушка Огульнур тоже приняла в ней участие. Размахивая палкой и визжа, она пробивалась к начальнику полиции. Огульнур была сильной женщиной. Одного полицейского она так хватила своей палкой по голове, что тот замертво свалился на землю. Второй полицейский, схватившись за палку и выкручивая Огульнур руки, пытался обезоружить её, но та не сдавалась, рвала палку к себе и свирепо плевала в лицо своего противника.

Выбежав наружу, Узук сразу же увидела окровавленного Нурмамеда. Берды, как главного преступника, полицейские уже оттащили в сторону.

— Дядюшка, прости меня! — запричитала она, опускаясь на корточки возле раненого. — Это всё я наделала… я виновата…

— Молчи, племянница… — прохрипел Нурмамед, пытаясь подняться, — виноваты те, кто кровь нашу льёт… а ты тут не при чём…

Неподалёку от дома стояло несколько фаэтонов, на которых приехали полицейские. Фаэтонщики с любопытством смотрели на схватку. На облучке ближнего фаэтона сидел усатый азербайджанец. Круглое лицо его сморщилось, как печёное яблоко, длинные усы понуро висели книзу.

— Давай сюда! — крикнул ему Бекмурад-бай, указывая рукой на Узук и подмигивая. — Давай быстрее, усатый хан!

— Нэт! — решительно сказал азербайджанец и разобрал вожжи. — Нэт! Такой вопрос мы нэ рэшал!.. Гэй-гэй, чортов кабэл!!. — Он хлестнул по коням, хвост дорожной пыли скрыл фаэтон из глаз.

— А-а, чего там… — пробормотал второй возница, — лишь бы деньги платили…

Он подогнал фаэтон к Бекмурад-баю.

Узук ничего не поняла в первый момент. Какая-то сила стремительно оторвала её от земли, швырнула в фаэтон. «Гони» — гаркнул над ухом голос Бекмурад-бая, и фаэтон испуганным зайцем запрыгал по выбоинам дороги.

Опомнившись, Узук приподнялась, готовая выпрыгнуть на ходу. Но тут в фаэтон прямо с коня прыгнул Аманмурад, навалился на молодую женщину, свирепо выкручивая ей руки за спину, со сладострастной яростью и силой ударил её кулаком в живот и начал топтать коленями.

А сражение во дворе Нурмамеда не затихало. Полицейские, пришедшие сюда по долгу службы, разъярились от крепких ударов, сыпавшихся на них со всех сторон, и сами начали плётками и прикладами винтовок жестоко и умело избивать дайхан. Из кибиток повыскакивали дети, подняли истошный рёв.

Царапая ногтями камышовую стену кибитки, Нурмамед приподнялся.

— Люди, остановитесь! — закричал он, собрав последние силы. — Стойте, люди! Пожалейте своих детей!.. Без вас их некому жалеть будет… Сегодня ветер веет над нашими врагами, прекратите сопротивление, люди! Будет и над нами ветер… будет, даст бог… — И он снова упал, срывая ногти.

Постепенно схватка прекратилась. Полицейские расселись по фаэтонам, в один из которых, вместе с остальными ранеными, погрузили Сапара и Сарбаз-бая. Бай охал, стонал, бормотал проклятия, но время от времени с любопытством смотрел по сторонам, с трудом приподнимая отяжелевшую голову. В другой фаэтон положили Берды и Нурмамеда, рядом с ними сели несколько полицейских. Остальных дайхан, арестованных за сопротивление властям, начальник велел посадить на их же собственных верблюдов.

Нурмамед больше месяца пролежал в тюремной больнице, и весь месяц его односельчане ежедневно обивали пороги начальства, прося выдать заключённых на поруки. Приходили дайхане из соседних аулов. Наконец власти пошли на уступки и выпустили всех, кроме Берды.

Поправившись, Нурмамед долго хлопотал, чтобы освободили племянника, и наконец понял, что несокрушимую стену вокруг Берды, воздвигнутую с помощью денег Бекмурад-бая, голыми руками не проломить. «Я его сгною в Ашхабадской тюрьме, а то ещё и в Сибирь упрячу!» — передавали Нурмамеду слова Бекмурад-бая. Это очень походило на истину, так как все начальники, к которым обращался Нурмамед, в один голос твердили, что Берды — важный государственный преступник и отпустить его нельзя. «Попал племянничек в государственные преступники из-за того, что жениться задумал! — невесело шутил с односельчанами Нурмамед. — Недаром, видимо, говорят люди, как ни жирен воробей, абатмана[85] не вытянет… Ну, да поглядим, может быть наш воробей со временем в орла вырастет».

Дитя сильнее владыки

Слив из чайника в пиалу остатки чая, Кыныш-бай взяла белый цветастый платок и вытерла с лица обильный пот. Одна из окружавших её невесток поставила перед свекровью новый чайник. Кыныш-бай подвинула его к себе поближе, глубоко вздохнула.

С тех пор, как Бекмурад уехал в Ахал, она не знала покоя. Постоянная тревога грызла её сердце. Оно уже постарело, обложилось подушками жира, медленно гнало по жилам холодеющую кровь. На оно оставалось сердцем матери, которая до. сих пор сохранила любовь к своему первенцу, несмотря на то, что тот уже поседел и люди почтительно величали его Бекмурад-баем.

Отпив глоток из пиалы, Кыныш-бай вздохнула ещё раз.

— Ай, ладно уж… Сколько дней прошло… Теперь они, наверное, сами убедились, что дело не пойдёт на лад, если его решают помимо матери.

— Не тревожьтесь, мать Чары,[86] — сказала одна из невесток, — живы и здоровы вернутся ваши сыновья, ничего им не сделается.

— Дай-то бог… — и старуха громко рыгнула, — дай-то бог… А то ведь все норовят по-своему, без материнского совета… Если бы спросили меня, да разве я разрешила бы им умыкнуть эту невоспитанную босячку! Уж если увозить, если показывать свою удаль, я бы нашла им девушку, цветку подобную… Гоняют за ней по всему Ахалу и Теджену… Зачем гоняют! Ну, увезли — хорошо, а зачем разыскивают? Сбежала, осрамилась перед людьми — и чёрт бы с ней! Пусть хоть в преисподнюю провалится. Ищут её! Да я одним глазом на неё смотреть не стану!

— Не тревожтесь, мать Чары. Не придётся вам смотреть на неё. Аманмурад сказал, что её в Ахале живьём в землю зароют. Ни глазами вы её не увидите, ни ушами не услышите…

— Аманмурад… — проворчала Кыныш-бай. — Что такое Аманмурад!.. Эх, невестушки, не знаете вы, что за человек ваш деверь. Я с детства знаю характер моего Бекмурада. Как он задумал, так и сделает, ничто его не остановит, а он обещал, помните: «Я не убью её, но сделаю так, что сама рада будет умереть, да не сможет». Так он и сделает, поверьте мне. Обязательно живой привезут эту потаскуху, а мне — хоть из дома беги…

— Всё равно она долго не протянет!

— Успокойтесь, мать Чары!

— Лишь бы наши живыми да здоровыми вернулись.

— Вот-вот, — словно обрадовалась старуха, — думала я остаток дней спокойно прожить, так нет же, сиди переживай из-за какой-то подлой босячки… Не послушался меня, Бекмурад-джан… Говорила ему: не езди, плюнь на неё, сама свою смерть найдёт, сдохнет в плохом месте. А он уехал… А я должна себя как в огненной одежде чувствовать… Помоги им, всевышний, своими милостями не оставь!.. Вернутся здоровыми — самого жирного барана пожертвую тебе, господи. Как только приедут, сразу же велю заколоть, только доведи их невредимыми до дому!.. Эти проходимцы тоже, наверное, не одни, к кому-нибудь в дом придут, а туркмены своих гостей не выдают…

— Ну и хорошо, что не выдают, мать Чары! Значит, не привезут невестку…

— Какая она мне невестка!.. Мало хорошего в том, что ты говоришь. Если не отдадут, Бекмурад-джан силой пойдёт — может резня получиться. А там и виноватый и правый могут нож в бок получить… Боюсь я за… Что это такое, невестушки?

На дворе загрохотали колёса фаэтона. Одна из невесток выглянула, повернулась к сидящим, трагически тараща глаза.

— Вай, мать Чары… Привезли её!

— Сядь на место! — грозно цыкнула на неё Кыныш-бай.

Вошёл запылённый, с, тёмными плитами румянца на щеках Аманмурад, поздоровался.

— Здоровы ли вернулись, сынок? — поднялась ему навстречу Кыныш-бай.

— Все здоровы, мать, — ответил Аманмурад, кося сильнее обычного и нервически подёргивая щекой. — Бекмурад с Сапаром и дядя Сарбаз задержались временно в Теджене по делам. Дядя Вели к себе домой поехал.

Аманмурад мог бы сказать, что дядя Сарбаз ра нон, а Сапар вообще, наверно, не выживет, но он не хотел огорчать мать.

— Все живы и здоровы? — допытывалась Кыныш-бай, тревожно вглядываясь в дёргающееся лицо сына.

Тот прижал щеку ладонью, попробовал улыбнуться.

— Слава аллаху, что с нами случится, мать? Все живы… — и он ушёл к себе.

— Боже мой! — воскликнула старуха, хватаясь, за голову. — О боже мой!..

Недоумевающие невестки повскакали, бросились к свекрови, не понимая, чем и от чего её надо утешать. Быстрее всех сообразила жена Бекмурад-бая. Взяв Кыныш-бай за руки, она усадила её на подушку.

— Не огорчайтесь, мать Чары… Сыновья ваши сделают всё, что только пожелает ваша душа.

— Ох, невестушка моя… — плаксиво затянула Кыныш-бай. — Есть у меня прекрасные, как розы, невестки. Если я сяду, они садятся; я встану — они встают; заплачу — со мной они плачут; смеюсь — и они веселы… Как я могу видеть среди этих лепестков розы чёрную жабу, бессовестную негодяйку, которая осрамила перед людьми весь мой род! Как я могу приблизить эту босячку к своим несметным сокровищам, которые я для дорогих невестушек берегу!.. И Тачсолтан ещё вдобавок бесится, добавляет мне горя и сраму…

Старшая жена Бекмурад-бая, как мы уже знаем, была женщина далеко не глупая, взявшая себе за правило сохранять в доме мир и покой любыми путями. Сейчас она понимала, что если старуху не успокоить, то при отсутствии Бекмурада дело может закончиться чем-либо плохим. Кыныш-бай была скора на решения и не отличалась мягкосердечием. Поэтому, подсев к свекрови и поглаживая её угластое, как саксауловый нарост, колено, жена Бекмурад-бая ласково заговорила:

— Вай, мать Чары, оставьте… утрите свои бесценные слёзы. Эта бесстыжая тварь не стоит ни одной капельки, упавшей из ваших глаз… Вы сами рассказывали, что у одного бая было много незамужних рабынь, которые часто рожали, и этого её стыдился никто. Их отвозили на базары Хивы и Бухары и продавали там, оставляя их детей… Представьте, что эта подлая — одна из ваших рабынь. Пусть работает на чёрной работе, пока не сдохнет, У нас, слава аллаху, работы хватит… А если она родит — то совсем хорошо! Деверю Аманмураду уже за сорок, а он ещё ни разу не держал на руках ребёнка. На Тачсолтан надежда бесполезна… Аманмураду нужен наследник — об этом надо думать. Узук наверняка родит ему сына. Лучшая девушка — из бедного шалаша. Я знаю этих бедняков, они очень плодовиты. Может, она сразу двух внучат вам подарит…

— Ах, моя умная невестушка, моя первая невестушка, — Кыныш-бай схватилась обеими руками за плечо жены Бекмурад-бая, подняла на неё мутные, словно покрытые пылью сливы, безжизненные глаза. — Никто не будет мне так близок, как ты, никто, кроме тебя, не умеет успокоить мою душу, найти ласковые слова. Верное слово сказала ты — сын Аманмураду нужен. Аманмурад-джану нужен сынок… Сын!.. Сын!.. — и старуха, покачивая головой, пропела хриплым, надтреснутым голосом:

Конь нужен — чтоб пуститься в путь,

Сын нужен,  — чтобы жизнь вернуть.

Опорой, сын, подмогой будь, —

Наследник ты отца-джигита.

Окончив петь, она хрипло засмеялась, закашлялась.

— Ай, молодец, моя умная невестка! Недаром тебя Бекмурад-джан больше всех любит, из всех своих жён выделяет… Умное слово ты сказала, успокоила моё сердце. Рано или поздно я с босячкой расправлюсь, а пока потерплю, посмотрю, на что она, кроме подлости, способна… Сходи-ка, невестушка, посмотри, куда дели эту долгожданную мерзавку.

Жена Бекмурад-бая вышла за дверь и тут же вернулась назад.

— Во дворе она… Около стенки валяется.

— Пусть, валяется! — решила Кыныш-бай. — Вы, невестки, расходитесь по свонм кибиткам, спать уже пора. Не вздумайте к этой потаскухе подходить! Пускай ночь валяется там, где её бросили. Пусть попробует, что сильнее — любовь или мороз.

— Ночи сейчас холодные, — как бы между прочим заметила жена Бекмурад-бая. — Окоченеть она может…

— Пусть окоченеет!.. Тебе что, жалко её стало, что ли?

Женщина пожала плечами.

— Пусть себе коченеет. Мне она не дочь и не сестра, чтобы жалеть её…

— Постой! — сказала старуха, несколько смягчаясь. — Возьми ключ и запри мерзавку в мазанку… А то ещё сбежит ночью…

Утром одна из младших гелин чуть свет пришла в кибитку свекрови, откинула серпик, раздула в оджаке огонь. Кыныш-бай уже проснулась и ворочалась на своей постели, как большая старая черепаха. Дождавшись, когда согрелась вода, она кряхтя поднялась, вышла во двор свершить омовение. Потом, потирая у жарко горящего оджака руки, велела невестке:

— Поди, посмотри на босячку. Если не окоченела до смерти, отведи её в кибитку покойной Аман-солтан, а то уже светает, люди ходить начнут, увидят её…

Узук привезли еле-еле живую. Отводя душу, Аманмурад зверски избил её, сначала кулаками, а потом палкой, и всю дорогу злобно пинал её подкованными каблуками сапог. На теле Узук не было живого места, всё оно было сплошной горящей болью. От ночного холода боль притупилась, но Узук ужасно замёрзла и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. В камышовой мазанке было едва ли не холоднее, чем снаружи, а тонкое одеяло, брошенное ей сердобольной женщиной, помогло разве только не замёрзнуть совсем, что вероятно было бы лучшим исходом для бедняжки.

Когда гелин отперла мазанку, Узук попыталась встать, придерживаясь за стену. Она не хотела, чтобы её видели слабой и немощной.

— Где болит-то у тебя? — участливо спросила молодуха.

— Нигде не болит, — сквозь зубы ответила Узук, продолжая своп безуспешные попытки.

Сжалившись над несчастной, гелин поспешила помочь ей, но тот час же испуганно оглянулась через дверь на кибитку Кыныш-бай. Во дворе никого по было и она снова подошла к Узук, подняла её на ноги и собиралась вывести из мазанки. Прислонившись к стене, Узук отвела её руку.

— Не дотрагивайтесь до меня… Я сейчас — как чёрный котёл. Если притронешься — в саже измажешься!.. Говорите, куда идти — я сама пойду.

— Одеяло возьми… — сказала молодуха, удивлённо прикусила язык, узнав одеяло старшей невестки…

Узук болела долго, но живучая натура степнячки переборола недуг. Начав свободно ходить, молодая женщина рисковала появляться во дворе только с наступлением ночи. С ней никто не заговаривал, а если и вспоминали её, то с лёгкой руки Кыныш-бай величали не иначе, как босячкой. Вся дальнейшая судьба Узук всецело зависела от Бекмурад-бая. Он мог её убить, бросить в темницу или придумать что-либо похуже. Жаловаться было некому, да она и не собиралась жаловаться. Последние события окончательно сломили её волю. Она ходила, как живая тень, и только непрерывные слёзы говорили о том, что у этой исхудавшей до ужаса женщины есть ещё сердце и это сердце страдает.

А Бекмурад-бай всё не возвращался.

Слепому каждый шаг — яма

Три жестоких шутки приготовила судьба для Мурада-ага.

После того, как Берды, придя в село за продуктами, бесследно исчез, сын Сухана Скупого нанял на ближайшем базаре нового подпаска по имени Байрам. Несмотря на своё «праздничное» имя, парень был оборван, остроглаз и дерзок. Если бы кто другой изъявил согласие, не быть Байраму подпаском, но другого не нашлось, и хозяйский сын с видимой неохотой нанял этого проворного на язык парня. Заодно он прихватил два мешка муки, навьючил их на байрамовского верблюда и прямо с базара они направились к дальнему колодцу в песках, где располагались осенние пастбища Сухана Скупого.

Мурад-ага и остальные два подпаска встретили их с попятным ожиданием. Но хозяйский сыпок буркнул только несколько слов: «Будет пока подпаском на время, вместо Берды». Больше он ничего не сказал и, сбросив муку, уехал, уводя с собой верблюда. Расспрашивать его Мурад-ага не решился, а новый парень был чужак и не знал аульных новостей. Единственное, что он мог сообщить из базарных новостей, что у ишана Сеидахмеда украли двух коней. Однако Мурада-ага не интересовали ни ишан, ни его кони. Кроме того, Байрам вспомнил, что на базаре толковали о каком-то похищении, будто кто-то из баев украл в селе девушку.

Но и это не встревожило Мурада-ага. Они с женой договорились, что при благоприятном решении вопроса о замужестве Узук Берды некоторое время поживёт в селе. Теперь хозяйский сын привёз па время нового подпаска, значит, всё в порядке, Берды остался и, вероятно, уже справили свадьбу. А что хозяин ни словом не обмолвился об этом, тоже понятно: сердится на Мурада-ага за его непокорность. «Пусть его… — думал старик удовлетворённо. — Слава богу, всевышний услыхал наши молитвы, теперь одной заботой на душе меньше». Ни сном, ни духом Мурад-ага не чуял над собой грозы и не знал, что Оразсолтан-эдже с ног сбилась, чтобы установить место стойбища мужа.

Сознание, что муж не знает о постигшем их горе, усугубляло страдания Оразсолтан-эдже. Будь он на весеннем пастбище, она, на худой конец, сама бы добралась до него. Но Мурад-ага откочевал с отарой на дальний колодец. Оразсолтан-эдже ходила, умоляла Сухана Скупого, но тот сказал: «Скоро сам в пески поеду, скажу ему», а местонахождение колодца назвать отказался. Тогда Оразсолтан-эдже пошла по людям. Не было, пожалуй, в ауле человека, к которому бы она не обратилась с вопросом, где колодец Сухана Скупого. Люди сочувствовали ей, но помочь не могли — о колодце знали только сам Скупой да его сыновья.

Измученная женщина однажды её выдержала и сгоряча припугнула бая: «Ты скрываешь от людей свой колодец? Боишься, что кто-либо, увидев, сглазит его и твои овцы передохнут? Так знай, что нашёлся человек, который знает дорогу к колодцу. Я уже послала весть мужу и наказала ему, чтобы он за год покончил со всеми овцами, которых он тебе нажил за двадцать лет! Бог даст, останешься без единой овцы, узнаешь на собственной шкуре, что значит бедность».

Недаром говорит пословица, что с коротким языком жизнь длиннее. Оразсолтан уже пожалела, что наговорила баю лишнего, по сказанное слово не проглотишь, а Сухан Скупой был суеверен. Слова старухи лишили его покоя. Помучавшись дурными снами три ночи, он наконец не выдержал, поехал на базар, словно действуя по наитию свыше, нанял нового пастуха и подпаска и отправился в пески.

Жизнь устраивает иногда самые неожиданные совпадения. Бай был ещё в пути, как повалил снег, поднялся буран. На стойбище ночью ветром разворотило крышу кошары, где ночевали шестеро опоздавших родиться ягнят. В землянку намело снегу, ягнята околели от холода. Это явилось первой шуткой судьбы.

Когда Сухан Скупой увидел, окоченевшие трупики, он весь похолодел: напророчила проклятая колдунья! Но сразу же пришёл в ярость и накинулся на чабана.

— Ты уже начал выполнять советы жены? Нищим меня хочешь оставить? Не выйдет! Не удастся тебе нанести вред моему добру! Я сам раньше уничтожу тебя! Вон с моих глаз! Забирай своё барахло и проваливай отсюда на все четыре стороны!

— Бог с вами! — изумлённый Мурад-ага даже попятился. — Какие советы? Какая жена? Да я её уже два месяца не вижу!.. — Иди проведай, если не видел!.. Ах, горе какое… — Сухан Скупой присел, дрожащими руками гладил заиндевевшие завитки мёртвой ягнячьей шёрстки. — Ах, горе какое… Что наделал, негодяй, что наделал, а?.. А вы чего стоите, глаза вылупивши? — накинулся бай на подпасков. — Все вы, мерзавцы, одинаковы! Забирайте свои шмотки и уходите отсюда! Я вам покажу, как ягнят морозить! Ни копейки не получите у меня! Я ещё вас заплатить заставлю!.. Ах, ягнятки мои бедные… погубили вас злодеи.

— Ладно, хозяин, мы уйдём, — сказал подпасок Байрам. — Наше дело — что у соседа на чужой лошади: где велят, там и слезешь. А вот за что ты уважаемого Мурада-ага гонишь? Всю жизнь он на тебя горб гнул, раньше времени состарился, богатства твои умножая. Вон сколько у тебя добрых арабских овец! Твои они? Нет, не твои! Это овцы Мурад-ага, и Берды, и Эсена — всех, кто их вырастил и выходил. Красивое спасибо сказал ты, хозяин, своему чабану!

— Поговори мне, проклятый бездельник! — завопил бай. — Я тебе дам «твоих» овец! Нашёлся ловкач на чужое добро! Много вас таких по базару шныряет!.. Прошлый раз люди пристава разыскивали какого-то болтуна… Уж не тебя ли, случаем, искали? Может, тебя к приставу проводить надо, а не отпускать? Чего зубы-то скалишь! Гляди, как бы не растерял их по дороге… Проваливайте отсюда, пока целые!..

— Ладно, хозяин, — миролюбиво согласился Байрам. — Мы уйдём. Только ты через день опомнишься, пожалеешь, да поздно будет… Мурад-ага, Эсеп-джан, идёмте, больше нам тут ничего не дадут, за работу с нами уже расплатились…

— Идёмте, сынки мои, — покорно сказал Мурад-ага.

Нелегко было уходить старому чабану. Байрам сказал правду — всю жизнь он провёл с отарой, родным домом стали для него Каракумы. Почти всех овец старый чабан знал «в лицо», знал характер каждой, привычки, особенности. И вот теперь приходилось неожиданно покидать их. Почему? Какая блажь стукнула в голову Сухан-бая? Поди, спроси у него!

— Эх, сынки, ладно уж… — бормотал Мурад-ага, доставая из отрепанной папахи грязный платок и вытирая вспотевшее, несмотря на холод, лицо. — Если считать и этот год, то уже ровно тридцать лет хожу я по Каракумам, и из них больше двадцати — за овцами Сухана Скупого. Недоедал, недосыпал, холодал — и вот благодарность за все старания… Запомните это, сыпки, крепко запомните. Вы ещё молоды, у вас вся жизнь впереди. Запоминайте, как баи с бедным людом обращаются, авось вам на пользу пойдёт наука…

Белый с рыжими подпалинами карнаухий Елбарс вскочил и пошёл вслед за чабанами.

— Собаку оставьте, оборванцы! — крикнул Сухан Скупой.

— Собака не овца, она умная — знает, кто её настоящий хозяин, — насмешливо отозвался Эсен.

Не слушая проклятий бая, который долго ещё потрясал им вслед кулаками, они двинулись дальше.

Судьба не успокоилась и выкинула новую шутку. Всю жизнь ходил Мурад-ага по здешним местам, знал чуть ли не каждый бугорок, а на этот раз заблудился.

Двое суток, голодные и холодные, шли они наугад, пока шатаясь от усталости не выбрались наконец на полузанесённую снегом дорогу. Дойдя до развилки, путники остановились. Одна дорога вела в город, вторая сворачивала к аулу.

— Настало нам, сынки, время расстаться, — печально сказал Мурад-ага. — Давайте простим друг другу, если кто кого обидел ненароком. Кто знает, доведётся ли нам когда увидеться или нет…

На глазах Эсена навернулись слёзы. Мурад-ага обнял его за плечи, похлопал по спине.

— Держись, Эсен-джан… Ты сирота и дорог мне, как родной сын, но, что поделаешь, расходятся наши дороги… А ты, сынок, не будь жалостливым. Слезами не убедишь таких жестоких люден, как Сухан-бай. Вот я расскажу вам один случай… Случилось это давно, вас, пожалуй, ещё на свете не было. Ходил у меня в подпасках весёлый парень Аманмухамед. Лет семь ходил или восемь, а ни разу я не видел грусти на его лице. Очень жизнерадостный был парнишка! И в работе усталости не знал, всякое дело в руках его спорилось. Лёгок был на подъём. Чуть возьмусь за что, он уже тут как тут: «Давайте, Мурад-ага, я сам сделаю!». Очень хороший был Аманмухаммед!

— Мы тоже вам помогали, Мурад-ага! — с лёгкой обидой сказал Эсен.

— О вас разговора нет. Вы мне — как сыновья родные. Но — слушайте дальше. А дальше было так, что приехал на стойбище брат Сухана Скупого. Аманмухаммед и давай просить, чтобы нам плату увеличили. Ах, зачем он просил!.. Не согласился, конечно, байский брат. У бая лишнюю монету, что у пса из пасти кость — не вырвешь… Тогда Аманмухаммед и говорит: давай, мол, причитающихся мне за работу овец — и я уйду. А причиталось ему много — овцы четыре. Разве может бай отдать подпаску четырёх овец? Он скорее в тухлом хаузе[87] утопится, чем отдаст!.. Аманмухаммед, — упокой его аллах в раю, — горяч был, вроде нашего Байрама, пригрозился: сам, мол, своих овец заберу. Как у них дальше дело происходило не знаю — занялся я посудой, хотел обед готовить. Только слышу — охнул кто-то. Обернулся: Аманмухаммед мой лежит весь в крови, байский брат пыряет его ножом куда попало…

— Убил?! — ахнул Эсен.

— Убил, сынок, — подтвердил Мурад-ага. Пока я подоспел, схватил убийцу за руку, а мой Аманму хаммед уже кончился… Вот какое страшное дело произошло, ребята… Не ставят нашего брата бай ни в грош, за людей не считают… Несколько дней спустя, поехал я за припасами домой. Сами знаете, какая дорога у эшекли,[88] да ещё когда на полпути хлеб кончится. Завернул я в попутное село, попросился к одним переночевать. Небогатая семья, но хорошо меня угостили, щедрый не кивает на свою бедность. Подсел ко мне подросток, начал выспрашивать, кто я и откуда. Невежливо это, конечно, да что возьмёшь с подростка! Ответил я ему, он и кричит: «Тётушка, идите сюда, дядя нашего Аманмухаммеда знает». Входит молодая женщина — я и обомлел: живой Аманмухаммед стоит! Слёзы у меня на глаза, прочитал я джиназу[89], завернул сачак. Молодайка и спрашивает, верно ли, мол, что брата бай убил, надо, мол, поминки устроить, если верно. Рассказал я ей всё, как было, ничего не утаил. Она в голос запричитала, и у меня сердце щемит, словно колючка в него попала, хоть криком кричи…

Мурад-ага достал из тельпека свой затасканный платок, вытер глаза.

— Стар я становлюсь, сынки… Сердце слабое стало. Чуть что — плачу… Вот как бывает на свете… Ну, прощайте, сынки, нам ещё далеко идти. Не забывайте мои слова. Я уже скоро в могилу собираться буду, а вы крепко друг за дружку держитесь, не ссорьтесь, помните: два сокола дерутся — корм ворону достаётся. В дружбе легче жить, легче врага одолеть. Держитесь, сынки, друг за друга, помогайте один другому в беде. Прощайте, дорогие мои, простите, если чем обидел…

— Мы никогда не были на вас в обиде, Мурад-ага, — тихо сказал Байрам. — Мы до самой смерти не забудем вас, всегда с благодарностью вспомним. Пусть счастье не обойдёт вас стороной, отец!

— Будьте счастливы, дорогой Мурад-ага, — пожелал и Эсен.

— Спасибо, сынки, дай вам бог всего хорошего, растроганно сказал старик и полез за платком. — Прощайте, мои родные?

Чабаны разошлись. Елбарс некоторое время сидел, поглядывая то в одну сторону, то в другую. В его глазах светилась глубокая печаль, словно пёс всё понимал и разделял горе людей. Потом он поднялся, ещё раз посмотрел на уходящих подпасков и затрусил за Мурадом-ага.

Долго оглядывался старый, чабан на своих верных помощников и крепко жалел, что пришлось разлучиться. Эсена он знал давно. Байрам прожил на стойбище всего несколько дней, но за это короткое время сумел привязать к себе Мурада-ага. «Эх, ты, жизнь неладная!» — думал чабан, подбирая полы халата, чтобы легче было шагать.

Солнце, словно пытавшееся целый день своей щедростью исправить горе, причинённое недавней вьюгой, клонилось к горизонту и всё больше и краснее становился его огненный диск. Вот он коснулся линии, где чёрная земля соединяется с голубым небом, задержался на мгновение и беззвучно канул в свой бездонный провал, точно брошенный в воду камень. И как от камня разбегаются кругами волны, так и. на небе полыхнул лихорадочный румянец заката.

Оразсолтан-эдже сидела на корточках у погасшего оджака, прикусив рукав накинутого на голову старенького пуренджика. Уткнувшись подбородком в колено, она думала свои постоянные тяжёлые думы Дурды, подперев голову руками, лежал около неё. Он первый увидел входящего отца, вскочил, подбежал, молча обнял его. Страшные события словно повлияли на его рост — мальчик неудержимо тянулся кверху и был уже почти вровень с невысоким отцом.

Разглядев мужа, Оразсолтан-эдже всхлипнула и стала вытирать рукавом невольно хлынувшие слёзы, Мурад-ага ошеломлённо остановился. Дурды торопливо сказал:

— После того, как ты уехал, брат человека, которого зовут Бекмурад-бай, напал с джигитами на село.

Они избили маму, тётушку Огульнияз и увезли с собой нашу Узук.

Это была третья и последняя шутка, приготовленная судьбой Мураду-ага на три дня — по шутке на день.

Старик обессиленно опустился на кошму, лёг на бок. Оразсолтан-эдже заплакала навзрыд.

Молчание, прерываемое тяжкими рыданиями Оразсолтан-эдже, длилось бесконечно. Дурды уснул возле отца. Наконец Мурад-ага сказал:

— Перестань плакать, бесполезны твои слёзы… Рассказывай, что здесь произошло…

…Пережитое тяжело отразилось на старом чабане. Он пожелтел, сгорбился, усох. За какой-нибудь месяц бодрый, полный энергии человек превратился в дряхлого старика. Поглядывая на него, Оразсолтан-эдже качала головой и украдкой подносила к глазам конец головного платка. А Мурад-ага, выбираясь по вечерам из кибитки, подолгу смотрел вдаль провалившимися, как после тяжёлой болезни, глазами. Смотрел так, словно пытался разглядеть будущее, увидеть какие ещё камни собирается судьба обрушить на его трясущуюся голову. Выдержит он эти камни или в конце концов они задавят его?

Где навоз, там и мухи

В один из ясных осенних дней Мурад-ага по привычке сидел в углу кибитки в полусонном оцепенении. Иногда в голове его мелькала острая болезненная мысль — так солнце, найдя щель, неожиданно освещает внутренность кибитки, вырывая из извечной полутьмы различные предметы.

Старик пытался сосредоточиться на появившейся мысли, и тогда со стороны медленно накатывался ватный ком усталости. Встряхнуться бы, отшвырнуть этот ком, встать на ноги… Но не было ни сил, ни желания, и снова нудная, вязкая истома обволакивала мозг, опускала отяжелевшие веки на покалывающие, словно от попавшего песка, глаза. Старик ещё пробовал сопротивляться, тщетно и вяло перекатывая чётки безрадостных дней, но нить уже рвалась и бусинки катились в неведомое.

Дурды тоже сидел у оджака. Со времени прихода Мурада-ага мальчик почти не отходил от отца. Понимая его тяжёлое состояние, Дурды почти не задавал своих бесконечных вопросов и только старался предупредить малейшее отцовское желание, а желаний у Мурада-ага в эти дни не было совсем.

Сидя на кошме, Дурды сам с собой играл в альчики: возраст брал своё, несмотря ни на что.

Вошла Оразсолтан-эдже, неся чёрный от копоти тунче[90].

— Заварки вот тоже нет… Вчера брала немного у, Огульнияз, но и у неё уже кончилась… Заварила спитой чай. — Она подвинула чайник Мураду-ага, второй поставила около себя. — Ходила к этому Сухану Скупому, чтоб ему сдохнуть не в своём доме, просила: «Ладно уж, что прогнал Мурада-ага без причины, ты хоть отдай ему то, что он заработал, а то жить нам не на что». Куда там! Разорался, словно запалённая лошадь: «Как ты можешь о заработке говорить! Ни копейки я вам не должен. Скажи ещё спасибо, что сжалился, не заставил за павших ягнят платить. И перестань ко мне каждый день бегать со своими заботами. Мало твой Мурад моих овец перевёл?». И начал перечислять всех овец, что за двадцать лет пали. Я ему говорю: «Не только скотина, человек тоже умирает, когда время придёт. Разве может Мурад-ага за каждую смерть отвечать!». И ушла. Что я могла ещё поделать? Не знаю, как и жить будем дальше. Муки осталось — два раза чурек испечь. А там — бери суму и иди по миру.

Глаза Мурада-ага, подёрнутые мутной плёнкой, как у сонной птицы, оживились, блеснули беспокойством.

— Да… надо думать о жизни… Живьём в могилу не сядешь.

Оразсолтан-эдже обрадовалась.

— Правду говоришь ты!.. Сделай так, как я тебе говорю… Всю жизнь ты чужих овец пас, а даже второго халата не нажил себе за тридцать лет, лучше уж к земле прилепиться, снять у кого-нибудь в аренду клочок поля. Если не в нашем ауле, то может, поблизости где-нибудь. Верблюда с добром здесь тоже не заработаешь, да хоть видеться будем чаще. А то ведь мы с тобой раз в год виделись с трудом. О нашем несчастии сообщить тебе не смогла… А если вдруг умру я — кто меня приберёт? Сегодня день базарный — сходи, может, найдёшь хорошего хозяина, даст тебе на земле поработать.

— Ладно, — сказал Мурад-ага. — Пойду сегодня.

— Пойди, пойди… А я как-нибудь перебьюсь это время. Не все люди на Сухана Скупого да на арчина похожи. Кто займёт кусок хлеба, у других буду трепать шерсть и прясть, подзаработаю, сколько в моих силах. Дурды вон уже взрослый, тоже на что-нибудь годен, сумеет немножко помочь. Как говорится в народе, у кого рот открыт, тот не умрёт.

— Ладно, — Мурад-ага зашевелился на своей кошме. — Дай мне на дорогу кусок чурека…

— Может быть бог поможет, встретишь доброго мусульманина… Возьми вот этот кусочек, побольше.

Мурад-ага встал, подпоясал халат верёвкой. Приложив хлеб ко лбу, прошептал слова молитвы, положил чурек за пазуху.

— Внимательнее смотри в лицо человека, к которому будешь наниматься, наставляла его Оразсолтан-эдже. — У хорошего человека глаза ясные, лоб широкий, лицо светлое, и говорит он мягко, не торопясь… Смотри как. следует, ну… а остальное — от бога зависит.

— Ты скоро вернёшься, папа? — спросил Дурды.

— Скоро, сынок — ласково ответил Мурад-ага. — Теперь я часто приходить домой стану. В пастухи больше не пойду.

Дорога до базара не коротка, но за раздумьями Мурад-ага почти не заметил её. «Боже мой, — думал он, — разве ты создал меня только для того, чтобы я испытывал непрерывные мучения и нужду? Почему судьба моя так горька? Чем я провинился перед небом? Всю жизнь я старался жить честно: не брал чужого, не обижал слабого, не клеветал на ближнего своего. Может быть, аллах наказывает меня за то, что я дожил до седой бороды, а лоб мой ни разу в молитве не коснулся земли? Наверное так… О всевышний, каюсь я и с именем твоим падаю ниц! Прости недостойного раба своего. Хоть я и не знаю всех положенных молитв, но я теперь буду строго соблюдать пост, не пропущу ни одного намаза… Облегчи мою жизнь, господи! И вы, ангелы небесные, услышьте мою мольбу, скажите «аминь» во исполнение её. Люди говорят, что все молитвы исполняются у того, кто семь лет пас овец, сам добрый дух пустыни становится его защитником. Я четыре раза по семь лет ходил за овцами — почему же мои просьбы не исполняются, где твоя справедливость, о аллах?!».

С такими мыслями Мурад-ага неспешно пылил по большой базарной дороге и незаметно дошёл до базара. Под длинным навесом зелёного железа толпились люди, но Мураду-ага делать здесь было нечего. И он прошёл мимо, туда, где на площадке, расположенной рядом с мусорной свалкой, галдели грязные измождённые оборванцы. Заодно с мусором смела их сюда жёсткая метла жизни, и они кричали на разные голоса, перебивая друг друга, предлагали желающим свои руки. А те, сытые и спесивые, брезгливо ходили около бедняков, стараясь не коснуться их даже полою халата, и выбирали работников покрепче и подешевле.

Мурад-ага миновал «стоячий базар», названный так потому что продавцы здесь не сидели, а стояли, держа свой товар на руках — базарная пошлина в этом случае бралась меньше, чем с «сидячих» продавцов. Старик прошёл всего несколько шагов, как вдруг и продавцы и покупатели с криком бросались в его сторону. Нерасторопные падали, но люди не обращали на них внимания и мчались по упавшим, как перепуганная овечья отара.

Не понимая в чём дело, Мурад-ага оглянулся и увидел, что те, кто шёл к базару, тоже бегут назад. Тогда старик помянул аллаха, подобрал полы халата к припустился вместе со всеми.

Вскоре бегущие остановились. Осматриваясь и вопросительно глядя один на другого, они пытались установить причину паники.

— Что случилось?

— Почему мы бежим?

— Не знаю…

— А чего же тогда удирал?

— На вас глядя… Вы тоже неслись, как угорелый,

— Ба!..

— А кто первый закричал?

— Неизвестно кто…

— Тьфу ты, прости господи!..

— Ну и чудеса: бегут люди — и не знают, куда и зачем!

— За такие чудеса носом в землю тыкать надо!

— А может, случилось что-либо!

— Кому-то пошутить захотелось — вот и всё!

— Недобрые это шутки!

— Так мусульмане не шутят…

— Наверное капыр какой-то подшутил.

Позже всё объяснилось. Оказалось, что какие-то жулики связали друг с дружкой двух тощих бродячих псов и бросили им мясо. Когда голодные собаки подняли свирепую грызню, жулики завопили: «Люди, бегите!.. Собаки бешеные!.. Спасайтесь, люди, кто может!..». В поднявшейся суматохе они схватили часть товаров и скрылись.

— «Ай, плохо люди живут, обманывают, обижают один другого», — подумал Мурад-ага и снова увидел шумную, хохочущую толпу. Люди образовали круг, в центре которого дрались два петуха. Гребень одного из них сильно кровоточил, второй боец не имел заметных ран. Возле петухов, поочерёдно подминая под себя друг друга, два человека молча и деловито тузили друг друга. Зрители криком и свистом подбодряли дерущихся.

— Вот молодцы, ай да молодцы!

— Куда лучше своих петухов схватились!

— Победившему петуху приз был в шесть рупий, а здесь, интересно, сколько?

— Шесть плетей! — резонно заметил кто-то и оказался прав. Протолкавшийся к центру круга базарный надзиратель крепко стегнул несколько раз плетью по драчунам. Опомнившись, они вскочили, кинулись в толпу. На бегу один из них подал другому папаху, обронённую тем в драке. Люди засмеялись, но сразу же замолчали под грозным взглядом надзирателя.

— Почему они дрались? — полюбопытствовал Мурад-ага.

— Эти люди, — пояснили ему, — постоянно устраивают на спор петушиные бои и хитрят, чтобы друг друга провести. Сегодня один из них намазал своему петуху гребень жиром. Второй заметил это — вот и драка.

Не переставая удивляться человеческой несправедливости, Мурад-ага протискивался к площадке батраков. Однако сделать это было не так-то просто: на всём квадратном километре базара кишмя кишел народ. Кого тут только не было! Люди в тельпеках и кепках, в тюбетейках и чалмах, обутые и босоногие, в шёлковых халатах и жалких отрепьях — все они искали на базаре свой маленький кусочек счастья, свою выгоду. Едва ли не треть всех присутствующих составляли нищие. Они сидели в каждом удобном и неудобном месте, — юродивые, калеки, дряхлые старики — и наперебой умоляли правоверных о помощи. Матери тянули к людям своих почерневших, голых, рахитичных детей, слепцы со струпьями гноя в углах выеденных трахомою глаз призывали милость всевышнего. Из Ирана и Афганистана, из горной страны белуджей пришли они на Марыйский базар, бросив свои нищие лачуги и голодающие семьи, пришли без желаний и надежд — просто тоскливо было умирать от голода, сидя на одном месте.

Среди базарного люда проворно бегали с кувшином на плече водоносы, бойко покрикивая: «Божья вода! Вот божья вода!». Некоторые носили кальяны и сувчилимы — примитивные курительные приборы, сделанные из сухой оболочки тыквы. Кальяны ужо дымились, их владельцы предлагали всем получить райское наслаждение от двух-трёх затяжек табаку. Степенные покупатели, с руганью наступая нищим па ноги и на чашки для подаяния, приценивались к товарам.

За «стоячим базаром» прямо на земле длинными рядами лицом друг к другу расположились продавцы с малюсенькими весами. «Неужели на таких весах можно заработать себе пропитание?» — удивился Мурад-ага. Некоторые из продавцов кричали: «Иглы! Вот иглы большие, вот маленькие! Бери да шей!». Другие, соперничая с ними, зазывали: «Вот шёлковые нитки! Нежные шёлковые нитки!» Это было понятно Мураду-ага, но что продают люди с крошечными весами? И слова они выкрикивали совсем необычные: «Квасцы! Вот нашатырь! Купорос, нафталин! Вот далчын, воск, зенджебил! Келепче, гармала от ста болезней избавление, не скупитесь, правоверные, не проходите мимо своего здоровья!». Мурад-ага догадался: «Табибы! Травы целебные продают…» На его глазах продавец положил на весы игрушечную гирьку, отвесил немного зелья, небрежно бросил в кошелёк поданную покупателем серебряную монету. Мурад-ага застыл от удивления: он знал эти корешки, они не обладали никаким целебным свойством. Почему же за них на базаре платят серебро? Спросить у продавца или это — опять обман?

Около продавцов наса Мурад-ага стал свидетелем смешного и грустного происшествия. Один из водоносов, поспешая на зов, споткнулся, упал и уронил кувшин. Кувшин разбился, вода хлынула на зелёную горку паса. Тёртый табак мгновенно втянул её в себя, почернел и стал похож на кучу свежего верблюжьего помёта.

Это вызвало оживление среди зрителей, но рассерженный торговец накинулся на водоноса, требуя уплатить стоимость испорченного товара. Водонос пытался оправдаться, однако торговец, прекрасно понимая, что бедняк не в состоянии заплатить, с воплями продолжал колотить его на потеху окружающим, которые покатывались со смеху, глядя на измазанную окровавленную физиономию водоноса, тщетно пытавшегося вырваться из цепких рук мучителя.

— Эй, дядя, довольно кулаками махать! — высокий сухощавый русский оттолкнул разошедшегося торговца, помог подняться водоносу. — Высохнет, твоя жвачка, ничего ей не сделается… Ишь, измордовал парня за пустяк! — Говорил он по-туркменски, лишь изредка вставляя русские слова. — А ты, горемыка, чего губы развесил, сдачи толстобрюхому не дашь?

Приятель русского, плотный широкоплечий туркмен в сдвинутой на затылок папахе, усмехнулся.

— Божью воду разносишь, а бог тебе не помогает. Как же так получается?

— Не знаю, братец мой, сам не знаю, — шмыгая разбитым носом, азербайджанской скороговоркой ответил водонос. — Утро бегаю, день бегаю, вечер бегаю, всем воду даю, а мне тумаки остаются.

— Держи деньги, горюн, кувшин себе новый купишь, — сказал русский. — Да бога тревожь поменьше. С утра целый день ему покоя не даёте, вот он и сердится на вас. А ты дай ему покой, чай, и ему отдых надобен. Попробуй сам со своими делами справиться, без бога. Глядишь, старик позавидует, что у тебя ладно без него получается, сам свою помощь предложит… Пошли, Клычли!

После их ухода, зеваки принялись судачить о случившемся.

— Умно этот урус сказал!

— Видать, смелый парень.

— Не зря он бога-то помянул.

— Этот русский имя божье оскорбил! — запоздало возмутился кто-то из ревнителей веры. Но его не поддержали.

— Никого он не оскорблял!

— Умный парень. Его послушать, так…

— Не из тех ли умников, что царь сюда высылает?

— А белый царь всех высылает, кто умнее его окажется! Хочет сам быть наибольшим умником.

— Не так! Царь высылает тех, кто ему на дорога становится, хочет себе царское богатство забрать.

— Эх, и много же у царя добра!

— Вот разбогатеет кто-то!

— Выслали человека, а там семья осталась, дети, друзья…

— Верно!

— Правильно говоришь!

— Тоскливо, ему на чужбине жить, хоть и пострадал за царское богатство.

— Замолчи! Вот уж правильно говорят, что верблюд ишачий рёв за рык барса принял! Причём туг богатство! Те, кого высылает к нам царь, хотят, чтобы все бедняки богатыми стали, чтобы каждый и землю имел, и верблюдов, и воды на полив, сколько надо…

— Правильно, люди!

— Таким любому мусульманину не грех помочь.

— Конечно! Бедняки в ссылке маются, а дома детишки голодные плачут…

— А кто поможет? Ты поможешь?

— Я? Я бедный человек…

— Тогда помолчи лучше, помощник!..

— Чего вы спорите! — сердито сказал продавец паса. — Не ссыльный этот русский. — Это — местный русский. Мастером работает на тех машинах, что орошают поля Эгригузера. Он и родился, говорят, тут. Сын десятника на плотине Эгригузера. Сергеем его зовут. А товарищ его, Клычли, тоже при машинах работает, арбакешем. Чёрное масло для иих из города возит.

Не став слушать дальнейший разговор, хотя он и был очень интересным, Мурад-ага заторопился к «площадке батраков». Неподалёку от неё он обогнал задержавшихся Сергея и Клычли. Клычли поздоровался со стариком и, когда тот отошёл, объяснил своему спутнику: «Это отец той девушки, что Бекмурад-бай увёз». «Голову бы ему свернуть, как курёнку, твоему баю и всем подобным», — пробормотал в ответ Сергей.

Мурад-ага просидел довольно долго и уже подумывал о том, что, видно, придётся не солоно хлебавши домой возвращаться, когда к нему подошёл рослый, длинноногий, черноусый джигит с ковровым хурджуном под мышкой.

— Хочешь наняться, отец?

— Хочу, сынок… Нужда моя хочет… — вздохнул Мурад-ага.

— А ты случайно терьяк не куришь? — Что-то очень ты бледный.

— Нет.

— Подозрительный у тебя вид, — гнул своё черноусый. — Наверно бегаешь по ночам в курильню, а а по утрам ходишь, как больной.

— Если так думаете, ищите себе другого работника! — не сдержался Мурад-ага.

К ним подсел сутулый белобородый старик в небогатой одежде.

— И ты здесь, Чары? Работника хочешь нанять?

— Здравствуйте, уста-ага[91]… Да, Бекмурад просил подыскать. Хотел вот этого яшули нанять, да уж очень вид у него… доверия не внушает. Подозреваю, что терьяк покуривает потихоньку, хотя мне и не признается.

— Не похоже, чтобы курил. Но всё равно тебе, Чары, нужен молодой, здоровый парень, чтобы день бегал — не уставал. У вас ведь работы много.

— Верное ваше слово, уста-ага, хозяйство у нас большое. Спасибо за совет. Пойду, пока не поздно, поищу другого работника.

Уста-ага опустился на корточки.

— Как вас зовут?

— Мурадом зовут.

— Хорошее имя… Семья есть?

— Есть.

— Село ваше где?

— Село наше в нижней стороне.

— Назовите наиболее известных в селе людей.

— Сухан-бай. Мы его Суханом Скупым называем. Арчин Мерел…

— А-а-а… так вы из села Мереда? Очень хорошо… А почему у вас лицо бледное, болели, что ли?

— Да, долго болел, — вздохнул Мурад-ага. — Совсем недавно поправился.

— А какой табиб вас лечил?

— Никакой. Бедный я человек, нечем табибу платить.

— Так… Ну, ничего, бог даст, поправитесь совсем. Если хотите, я могу вас нанять. Работы у меня немного: всего три танапа земли да скотина кое-какая. Будете на земле. Больше ничего вам поручать не стану. Скотина только… Зовут меня Аннагельды-уста. Наверное, не слыхали, не такой уж я известный человек… По серебру работаю, делаю женские украшения, продаю на базаре. Батраков у меня до сих пор не было… Сын был, да аллах прогневался, помер сын, а мне скоро седьмой десяток стукнет, трудно одному. Вот и решил нанять… Да, смерть не щадит никого…

— Эх, уста-ага, — сказал Мурад-ага, — не знаю, что лучше: жизнь или смерть, но молодому, конечно, не следует умирать. Ранняя смерть тяжела, хотя иной раз и подумаешь, что лучше уж умереть, чем так жизнью мучиться.

Аннагельды-уста проницательно посмотрел на своего немолодого работника, хотел что-то сказать, но промолчал. Сговорились они за шесть туманов, пару верхней и две пары нижней одежды в год. Это была не ахти какая богатая плата, но частенько платили ещё меньше, а белобородый уста казался приветливым и добрым человеком.

Дорога маленьких — узка

Абадан выдали замуж два года назад. Она была младшей в семье и, прощаясь с ней, мать постоянно сетовала, что теперь они со стариком остаются одни. Однако, прожив с мужем положенное время, молодая женщина вернулась под родительский кров и до сих пор ждала, когда муж выплатит оставшуюся часть калыма.

Тяжёл этот нелепый обычай, особенно когда любишь, — а здесь был редкий случай замужества по любви, — но Абадан не утратила своей врождённой приветливости и жизнерадостности. Характером в свою ласковую, добросердечную мать, она, как пахучий цветок — пчёл, собирала вокруг себя девушек и молодух. К ней с вязаньем и другим рукодельем приходили подруги посудачить и пошутить, как правило, к их весёлому кружку присоединялись и те, что приходили к мастеру заказать какое-либо украшение из серебра.

Мать Абадан не возражала. Угнетённая недавней смертью сына, она всё равно не показывала своего горя на людях, радушно встречала пришедших: «Проходите, голубушки, проходите, милые. Только вам сейчас и посмеяться, а к старости ближе — разучитесь шутить, как и мы, старики. Смейтесь, вволю, пока смеётся, сейчас я вам чаю вскипячу». Не возражал против таких собраний и хозяин дома, старый Аннагельды-уста.

Уже долгое время жил Мурад-ага в доме мастера. Познакомившись поближе с небольшой дружной семьёй Аннагельды-уста, он привязался к ней и полюбил всем сердцем и хозяина, и хозяйку, и Абадан за их сердечность и доброту. А они в свою очередь ценили честность, добросовестность и душевность Мурада-ага.

Работы и в самом деле оказалось немного, бывший чабан, несмотря на отсутствие навыков земледельца, справлялся с ней, а потом, когда привык, у нега даже стало оставаться много свободного времени. По старой чабанской привычке он сначала пытался отдать свободные часы раздумьям, но тогда притухшая боль становилась острее, сердце дёргало, словно больной зуб, Мурад-ага начинал тосковать, и искал какое-нибудь занятие, лишь бы забыться, уйти от тревожного комариного звона мыслей.

Как-то Аннагельды-уста предложил ему:

— Переезжай ко мне окончательно, всей семьёй! Место для кибитки возле нас найдётся, подрабатывать можно дополнительно в ауле. Или даже вот что: отдам я свою землю тебе в аренду. Самому мне её уже никогда не обрабатывать, наследников у меня нет, а тебе и сын твой поможет. Насчёт арендной платы — сговоримся: сколько сумеешь, столько и будешь платить, а там поживём — видно будет…

Усевшись на кошме в тени мазанки, служившей хозяину мастерской, Мурад-ага подумал, что предложение Аннагельды-уста — это, может быть, лучшее из того, что могла дать ему судьба. Вот только уходить из родных мест… А что там для него родное? Его дом — необъятные Каракумы, в ауле он — случайный гость. Что привязывает его, безземельного, к нищей лачуге в ряду Сухана Скупого? Надо только с семьёй повидаться, посоветоваться, а там — и перебираться поближе к доброму Аннагельды-уста.

Из-за кибитки, где на теневой стороне расположились пришедшие к Абадан женщины, доносились обрывки разговора, перемежаемые взрывами смеха. «Хорошая дочка у хозяина», — подумал Мурад-ага, Он снял халат, свернул его и подложил под локоть вместо подушки. Из кибитки выглянула хозяйка, скрылась и через минуту появилась с пиалой и чайником чая.

— Спасибо, Амангозель-эдже, — сердечно поблагодарил её Мурад-ага.

— Пей-пей, — отозвалась хозяйка; по возрасту она была значительно моложе своего мужа и являлась, пожалуй, почти ровесницей Мурада-ага. — Отдыхай. Чаю попьёшь, я кислого молока с хлебом тебе вынесу…

— Спасибо…. А куда Аннагельды-уста пошёл?

— Куда ему идти — в мастерской сидит.

— Тихо там, никого не слышно.

— Вай, куда же его, старого, понесло? — хозяйка заглянула в мазанку и закричала: — Абадан, эй Абадан! Куда отец пошёл, серна моя?

— Не видела, — отозвалась Абадан. — Разве он не у себя?

Одна из молодух сказала:

— Недавно они вместе с Дурдымухаммедом-ага прошли мимо кибиток.

— У него, говорят, сын родился, — подсказала вторая.

— Слышишь, мама?! — крикнула Абадан, — у Дурдымухаммеда-ага сын родился, отец к нему пошёл! — и тише добавила: — Вот чудеса, девушки, а? Старый какой ага, а всё ещё празднует рождение сыновей.

— Нехитрое дело, если сосед молодой, — съязвила одна из женщин.

Все засмеялись. Абадан сказала:

— Да нет, девушки, послушайте…

— Что ты всё «девушки» да «девушки»! Ты и нам, женщинам, что-нибудь расскажи.

— Вай, неужели я всё время говорю «девушки»? Теперь буду говорить: «Девушки и женщины…», — Абадан скорчила серьёзную мину, но не выдержала и расхохоталась.

— Не так! Первыми женщин надо упоминать, а не девушек!

— Неправильно!

— Почему это — женщин?

— А потому, голубушки, что нам девушками уже не стать, а вам всем женская доля суждена.

— Нет уж, тётушки мои, — возразила Абадан, — если ваша дезичья пора прошла, то не отнимайте её раньше времени у других. Сами вы не так давно потряхивая косичками, по холмам бегали, ляле[92] пели, на гопузах[93] играли…

— Хорошая была пора, — вздохнула одна из молодух. — Проходила бы вся жизнь, как в девичестве, — чего больше желать надо! Ох, хорошая пора…

— А ты чего охаешь, тётушка, завидуешь на девичью пору? Или муж тебя слишком сильно по ночам тормошит?

Девушки смущённо захихикали. Молодуха скупо улыбнулась.

— Чего незнайкой прикидываешься! — вмешалась одна из женщин. — Ты раньше, чем Аннаджемал, за муж вышла, знаешь наверное, что муж по ночам делает.

— Э-э, — вспомнила! — шутливо отмахнулась Абадан. — Два года прошло с тех пор, я уже всё забыть успела.

— Так ли? Может, он к тебе приходит тайком?

— Нет, не приходит… Забыл совсем.

— Что же, придётся уста-ага рассказать, что ты чужих парней приваживаешь.

— Я приваживаю?!

— Конечно. В ночь перед курбанлыком[94] кто тебе в кибитку камешки из сухого арыка кидал? Если не твой муж, значит, чужой парень.

— Ой, девушки, около мазанки ага сидит, а мы тут болтаем бог знает что!..

Некоторое время разговор вёлся таинственным полушёпотом, но вскоре молодёжь забыла о своих опасениях.

— Знаете, что я вам хотела сказать? — Абадан сделала большие глаза. — Вы видели ту девушку, что Аманмурад привёз себе вместо покойницы Амансолтан? Страшная такая была, худая, глаза красные, Я ещё подумала: вот мол, нашёл себе младший бай сокровище. А недавно увидела её — глаз отвести нельзя, такая красавица. Только, говорят, ей свекровь и Тачсолтан житья не дают.

— Эта сумасшедшая Тачсолтан из трёх Аманмурадов все соки одна вытянет, как же она может с соперницей примириться! Она и бедняжку Амансолтан в могилу свела.

— А откуда привезли эту красавицу?

— Не знаю. Говорят, она дочь бедного чабана, который всё время в песках живёт. Может, он ещё и не знает, что его дочь умыкнули.

— Бедного… Конечно, бедного! На богатого кто посмеет руку поднять. А бедняк — что смирный ишак: двое, трое сядут, а он только ногами чаще перебирает.

— Говорят, девушку помог увезти хозяин, у которого её отец чабаном работает.

— Ясное дело: ишак об ишака трётся, бай баю помогает.

Мурад-ага не прислушивался к разговору женщин, но последние фразы насторожили его — было ясно, что речь идёт именно об Узук.

На первый взгляд, может показаться странным, что, прожив больше полугода в одном ауле с похитителями дочери, старик ничего не слыхал об Узук. Однако объяснялось это довольно просто: Мурад-ага привык к одиночеству в пустыне и как-то непроизвольно сторонился людей. Он даже хозяину не стал рассказывать о своём горе. Что же касается самого Аннагельды-уста, то он знал многое, но, как человек деликатный и чуткий, помалкивал и жене наказал не тревожить работника вопросами. Потому и жил Мурад-ага в неведении, лишь изредка ловя на себе сочувственные взгляды хозяина и хозяйки и объясняя их тем, что у него долго не проходит болезненный вид. Это могло быть и простым человеческим сочувствием бедняку, волею судьбы вынужденному на старости лет бросить дом и мыкаться в работниках у чужих людей.

Расстроенный ничего не подозревающими молодухами, Мурад-ага отодвинул чашку с кислым молоком, поднялся и пошёл. Куда? Всё равно. Ему вдруг показалось, что земля невыносимо горяча, как место только что разбросанного костра, и ясный день превратился в осеннюю хмарь. «Дойду до посевов Аннагельды-уста, посижу под деревом», — подумал мельком Мурад-ага. Но кончился хозяйский участок, а он всё шёл и шёл, пока не наткнулся на большой арык.

Старик огляделся. Сюда он никогда раньше не забредал, но место было знакомое. Работая на поле, он издали видел, как из арыка, именно в этом месте набирает воду женщина. Сначала он думал, что ходят несколько женщин, и удивлялся: почему они выбрали для себя такой отдалённый участок арыка. Приглядевшись, понял, что это одна и та же непрерывно таскает воду, и удивился ещё больше: почему она всё время в одиночестве, без подруг. Но мало ли у людей есть причин искать одиночества — и Мурад-ага перестал обращать внимание на женскую фигуру, с завидной равномерностью двигающуюся целый день к арыку и обратно, к далёкому длинному ряду байских кибиток.

Мурад-ага постоял некоторое время у арыка, потом подумал, что надо бы совершить омовение и намаз, так как полдень давно уже прошёл. «Плохо я выполняю обещание, данное аллаху, прости меня, господи…», — смущённо пробормотал он, опускаясь коленями на мягкую низкую траву.

После молитвы стало, вроде, немножко легче, к Мурад-ага прилёг здесь же, у талового куста, бесцельно перебирая и дёргая завитки лежащего на земле тельпека. Скрип ручки ведра заставил его встрепенуться. «Идёт…», — подумал он, повернув голову на звук. К арыку действительно подходила женщина, судя по походке, молодая. На ней было затасканное платье из домотканного полотна и старенькие калоши, лицо закрыто концом сильно поношенного платка.

Увидев незнакомого человека, женщина испуганно отвернулась. Отвернулся и Мурад-ага — мусульманину не приличествует смотреть на чужую женщину. Несколько раз звякнуло ведро, булькнула вода, стало тихо. Невольно прислушиваясь, Мурад-ага подумал: «Неужели она так незаметно ушла?» и оглянулся. Женщина стояла и смотрела на него. Потом поднесла руки к лицу и опустилась на землю. Не ушами, сердцем услышал Мурад-ага задавленно-горестное:

— Па-а-па…

Это была неожиданная и горькая встреча. Забыв про адат, запрещающий отцу определённое время прикасаться к замужней дочери, Мурад-ага трясущимися руками гладил Узук по плечам. Забыв жестокий закон, прижималась к нему Узук своим исстрадавшимся телом, словно хотела слиться с отцом, спрятаться внутри его от беспощадного мира, и глаза её, затуманенные слезами, не видели ничего вокруг.

— Доченька… доченька… — лепетал старик, — как ты жива-здорова, доченька!?..

— Разве это жизнь, папа!

— Ох, серна моя, не плачь… будь мужественной, видно, бог так решил, — проговорил Мурад-ага, сам вытирая рукавом халата катившиеся по бороде слёзы.

— Как ты попал сюда, папочка? Ты искал меня, да?.. Ну, не надо, не убивайся так… Достаточно и того, что я сижу в этой проклятой клетке. Зачем ты пришёл, старенький мой папочка! Тебя опалит моё горе, ты не выдержишь его тяжести — я ничего тебе не расскажу… Когда я прихожу сюда и жалуюсь деревьям, даже деревья склоняются до земли. Зачем ты хочешь гореть в моём огне? Пусть уж лучше догорает твоя дочь… У неё нет иного выхода…

— Ох, дитя моё родное, горе горькое привело меня в эти края! Но я благодарен судьбе за то, что довелось увидеть тебя. Пусть я завтра же умру — не буду роптать на бога… И ты, доченька, не плачь, потерпи. Это господь нас за грехи наказал. Жди его милости, он милостив…

— А как там мама живёт?

— Так и живёт… Похудела, постарела, плачет день и ночь. Легко ли ей, бедняжке, потерять тебя… А что мы можем поделать, чем помочь?

— А как же ты овец своих бросил? Или тебе Сухан-ага разрешил?

— Какие там овцы, серпа моя, какой «ага»!.. Говорится, не проходи впереди быка и сзади мулла. А около бая вообще не знаешь, как проходить… Выгнал меня Сухан Скупой, доченька, и меня и всех моих подпасков!

Узук на мгновение представила себе среди подпасков Берды, увидела луг, залитый цветами, брызжущий росой и солнцем, и прошептала:

— Ой, папочка родненький… горю я… горю…

Резкий порыв ветра охнул в кустах, словно сама природа вздохнула, сочувствуя горю несчастных. Закружились, садясь на воду, таловые листья, торопливо, громко и неуверенно забормотал что-то в утешение арык и подёрнулся рябью нервной дрожи.

— Перестань, доченька, будь мужественной, — сказал Мурад-ага. — Твои слёзы могут растопить камни, но сердце злого человека твёрже камня… Видно, для мучений создал нас аллах и дал нам судьбу тяжелее верблюжьего вьюка. Испытывает всевышний нашу веру, большую боль посылает нам. А мудрые люди говорят: «Болит душа — проклянёшь и аллаха», Э-хе-хе… Тяжело испытание твоё, господи, только долги мы знали, только страдания видели. Долго ли терпеть ещё осталось!.. Ладно, доченька, пойду я. Хотел бы помочь тебе, да чем помогу? Ни жизнь моя, ни смерть участи твоей облегчить не могут. Пойду, передам твой привет матери, а ты крепись, не теряй мужества…

— Хорошо, папочка, иди! — Узук тоже встала. — Прости мне мои слёзы и не думай, что я совсем безвольная. Верь, что ты вырастил мужественную дочь. Может быть, скоро ты услышишь о моём мужестве… Передай привет моему дорогому брату. И маме. Пусть простят, если я их чем обидела. И ещё скажи маме: пусть не горит она в моём огне, не терзается, пусть считает, что я вообще не появлялась на свет так ей легче будет… Прощай, папочка… Не сердись на свою бедную дочь — прощай!..

Корова Аннагельды-уста на мгновенье перестала жевать, повела широким ухом и снова задвигала челюстями. Её большие лиловые глаза смотрели на мир грустно и покорно.

Мурад-ага собрал скошенную траву, связал её тремя вьюками. Два вьюка погрузил на ишака, третий вскинул себе на спину, отвязал равнодушную корову и пошёл в аул. Старый, с поседевшей холкой ишак медленно перебирал ногами, но Мурад-ага не торопил его. Опустив голову, он, не спеша, шаркал по траве изношенными чарыками и тихо напевал.

Я поведаю всем о печалях своих:

Дни мои — словно тяжко нагруженный воз,

Только горя и боли я в жизни достиг,

Только злые невзгоды мне рок преподнёс.

От страданий ослеп, не нашёл я пути,

Не сумел я до праздника жизни дойти,

Не пришлось и подарков друзьям поднести.

Не ровней средь своих я ровесников рос.

Бедность бедная вечно со мною «на ты»,

Не дождалась душа исполненья мечты,

Тяжелы мои дни, словно вьюк, и пусты,

Я как нищий бездомный, оборван и бос.

Год от года ветшает лачужка моя,

Голодает и гибнет большая семья,

От разлуки жестокой измучился я,

И глаза мои не высыхают от слёз.

Кто знает, сам Мурад-ага придумал эту песню или просто пел где-то услышанное и запомнившееся. Жизнь была нелегка. Она беспощадно гнула к земле, давила нищий обездоленный люд, и много грустных стихов сочинили безвестные народные шахиры.

Аннагельды-уста последнее время жаловался на глаза и поэтому бросал работу ещё до наступления сумерек. Он сидел на кошме в тени своей мазанки и пил чай.

— Ну, как привыкаешь к дайханству? — Он протянул пиалу с чаем Мураду-ага. — Или всё ещё тоскуешь о Каракумах и о своей чабанской палке? Недаром говорят, что разлучённый с милой плачет семь лет, а разлучённый с родиной — всю жизнь. Дли тебя родина — Каракумы, так ведь?

Мурад-ага взял пиалу, присел на корточки около хозяина..

— Что привыкать… Кто труда не боится, для того любая работа не в тягость.

— Правильно, — согласился Аннагельды-уста, — человек без работы всё равно, что арык без воды.

Мурад-ага сделал несколько глотков, выплеснул остатки чая и, водя по земле концом серпа, сказал:

— Вы бы рассчитались сегодня со мной, уста-ага… уплатили, сколько мне приходится… С вашего разрешения, я рано утром уйду.

Аннагельды-уста недоуменно поднял брови.

— Что случилось?.. Вести плохие из дому? Почему так неожиданно надумал уходить? Может, на нас обиделся?

— Нет, уста-ага, я вами очень доволен к всегда с благодарностью вспомню вашу семью. Но так уж случилось… Трудно мне дальше оставаться здесь.

— Ай, какая жалость! Привыкли мы к тебе… Скажи причину, если не секрет.

— Не хотелось говорить, да уж ладно… Вы знаете, конечно, что Бекмурад-бай увёз из чужого села девушку для своего брата. Я видел её сегодня… Эта девушка — наша родная дочь, уста-ага… Посидели мы с ней, поплакали вместе… Хуже собаки живёт девочка, сердце кровью обливается… Был бы я богатым и сильным, увёз бы её домой, а бедняк что сделать может? Бедняку каждый камень гора. Не могу я больше жить здесь и знать, что моя дочь рядом мучится у чужих людей, а я ей никакой помощи оказать не в силах…

Выслушав Мурада-ага, Аннагельды-уста покачал головой. Он, конечно, и раньше знал, что его работник — отец новой жены Аманмурада, а не говорил на эту тему с Мурадом-ага просто потому, что не хотел тревожить его сердечную рану. Разговоры — соль, только растравят язву, а помочь тут ничем не поможешь, с Бекмурад-баем не поспоришь — известно, чем закончилась его тяжба с арчином Мередом, хотя арчин тоже сила немалая.

— Да-а… недоброе дело бай совершил, — сказал старый мастер. — Слыхали мы, что и мать его помыкает невесткой. Да ведь недаром в народе говорится — невестка — без языка, свекровь — без совести… Но послушай моего совета и потерпи. Терпением гору с землёй сравнять можно. Конечно, особого добра от бая ждать нечего, да, как говорится, со свиньи и щетинка — благо. Ты переезжай сюда, как мы договорились, бери землю в аренду. А я со стариками перекинусь словом, попробуем к совести Бекмурада воззвать, хотя у него её меньше, чем у змеи шерсти. Но попробуем поговорить. Глядишь, наладятся ваши отношения. Дочь время от времени будет тебя навещать, возможно, и её положение улучшится, А горячиться не следует, я так думаю. У бедняка беда всегда под ногами: поспешишь — вместо одной заботы, две найдёшь. Время наше такое: нет халата — нет и брата. Кто богат, тот и властвует, делает» что ему захочется. А перечить кто может? На совести семьи Бекмурада не одно это дело, за ними и убийства водятся и вообще всякая подлость, добра только нет, как говорится: Какой высоты минарет строится, такой глубины и яма роется. Глубокую яму выкопал себе Бекмурад-бай! Если свалится в неё, назад не выберется. Люди пока по одиночке вздыхают, но я так думаю, что скоро вместе вздохнут. Вздохнёт народ — жди бурю. Так что жди и ты. Говорят, двадцать лет у собаки хвост кверху торчал, да в конце концов опустился. Правильно, жена?

Подошедшая во время разговора, Амангозель-эдже энергично поддержала мужа:

— Конечно, ты прав. Что случилось, то случилось. Хоть век ходи отвернувшись, а дочь всё равно не забудешь. Лучше уж попытаться добром. Поселитесь здесь, обживётесь. Уста умное советует.

— Хорошо, я останусь, — согласился Мурад-ага. — Тогда уж я поживу до тех пор, пока хлопок соберём, а потом пойду с женой о переезде говорить… Хотел было ей весточку о дочери поскорее сообщить, но, думаю, не очень обрадует её эта весточка. Пусть уж осенью сразу обо всём расскажу.

***

Солнце стояло невысоко, и Мурад-ага, следя глазами за говорливой арычной струёй, с удовлетворением подумал: «Слава аллаху, до полудня ещё далеко, хорошо напоим землю». Хлопчатник ловил солнечные лучи широкими ладонями лапчатых листьев и его тугие коробочки, до отказа наполненные шелковистым волокном, вот-вот готовы были лопнуть.

Подошёл белудж Гулам, работник Бекмурад-бая, поздоровался.

— Алейкум эссалам, — приветливо ответил Мурад-ага. — Как дела, Гулам-хан?

— Ай, слава богу, ага, всё хорошо. А у Баскак?

— Тоже неплохо. Вода сильно идёт, полив добрый будет.

— Вы исполу у Аннагельды-уста работаете?

— Пока нет, но на будущий год, аллах поможет, арендовать думаю… Тебя, кажется, младший бай зовёт. — После встречи с Узук Мурад-ага начал интересоваться своими «родственниками» и уже знал многих из семьи бая.

Чары был сердит. Старшие братья по различным делам частенько отлучались, а ему, как младшему, больше приходилось сидеть дома и выслушивать бесконечные жалобы матери, причин для которых старуха находила по десятку иа день. Последнее время, узнав, что в селе живёт отец «босячки», она всполошилась и непрерывно зудела, как осенняя муха:-«Неспроста этот пастух именно в наше село заявился! Замышляет что-то… Пастухи, они все колдуны. Того и гляди, заклинаньями призовёт беду на нашу голову… Ты присматривай за ним, сын мой, глаз с него, подлого, не спускай».

Брюзжание старухи раздражало, и Чары, вначале довольно равнодушно воспринявший известие о Мураде-ага, всё больше и больше наливался желчью против ни в чём неповинного работника Аннагельды-уста. Чёрт его знает, может, он и в самом деле колдун, высматривает, как бы им зло какое причинить.

Недаром он и людей сторонится, ни с кем из оборванцев дружбу не водит. Вероятно, права мать, опасаясь дурного глаза. А тут ещё этот босяк Гулам вздумал якшаться с колдуном!

— Ты чего дела бросил, в холодке прохлаждаешься! — накинулся Чары на Гулама, с трудом сдерживая желание стукнуть его кулаком по тощей шее.

— Никуда я не уходил, хозяин, — оправдывался Гулам. — Только двумя словами с ага перекинулся.

— Знаю я ваши «двумя словами»! Когда твоя очередь поливать?

— После полудня. Так мираб[95] распределил.

— А сейчас кто поливает.

— Мурад-ага.

— Иди, открой воду в наш арык!

— Там Мурад-ага недавно полив начал. Его время не кончилось. В полдень мираб придёт, скажет…

— Что ты мне мираба в глаза тычешь! Я сам мираб! Велено тебе — иди и открывай. Наши женщины уже прочли полуденную молитву, а ты тут чешешь бока, своё время другим отдаёшь. Иди немедленно!

— Не могу я такое сделать, хозяин, — виновато сказал Гулам. — Грех чужую воду забирать, а до полудня ещё не скоро — во-о-он где солнце…

— Солнце, — передразнил Чары. — Где я захочу, там и будет солнце. Убирайся к чёрту, с моих глаз, оборванец паршивый! Сегодня же со двора сгоню. Дай сюда лопату!

Увидев, что Чары разрушает запруду, Мурад-ага подбежал к нему.

— Не время ещё, братец Чары, нам до полудня положено поливать.

Чары, не слушая его, продолжал со злостью ковырять землю.

— Не веришь, я за мирабом сейчас схожу.

— Иди, если тебе надо, а мне не надо, я сам своё время знаю.

Мурад-ага схватился за лопату Чары.

— Братец мой, умоляю, не делай плохого дела.

— А ну, брось! — Чары грозно шевельнул усами. — Ты за чью лопату хватаешься, бродяга!

— Бросил, уже бросил, братец Чары, не сердитесь… Только не разрушайте запруду, не будьте несправедливым…

— Отойди прочь!

Вода заурчала, как выпущенный из клетки зверь, и ринулась в широкий арык Бекмурад-бая.

— Не греши перед богом, не трогай чужую воду! — закричал Мурад-ага и с силой, неожиданной для его болезненного облика, оттолкнул Чары в сторону. Чары злобно ощерился, хакнул и ребром лопаты рубанул старика по голове. Мурад-ага упал, а Нары, не помня себя, стал бить его лопатой куда попало.

Работавшие поблизости дайхане, услышав хриплые, бессвязные выкрики, побежали к месту происшествия, схватили Чары за руки. Он вырывался, бил людей ногами, хрипел, на губах его пузырилась пена.

Мурада-ага вытащили из арыка. Весь в крови, он не подавал признаков жизни. С жалостью глядя на него, люди тихо переговаривались:

— Убил беднягу бешеный…

— Истинно бешеный — сорок дней ему жить осталось.

— Хорошо бы столько…

— До каких пор терпеть беднякам!

— До тех пор, пока яйцо шерстью покроется.

— Бедный Мурад-ага, даже не шевелится…

— Его душа уже в райские двери стучится…

— Ай, люди, совсем плохое дело случилось!

— Говорят, он первый на Чары напал.

— Конечно, как та овца, которой гиена сказала: «Если я тебя, овечка, не съем, то ты меня съешь».

— Без ума надо быть, чтобы зазря погубить человека!

— Когда ум раздавали, кое-кто на сеновале лежал.

— Эх, и отольются когда-то бедняцкие слёзы!

— Тихо ты!

— Чего — тихо! Всю жизнь молчим, а нас, как тараканов, давят!

— Молчащему в рот муха не залетает.

— Я и без мух дерьмом сыт по самое горло!

— Ай, беда какая! Бекмурад-бай приедет…

— Приедет — всем рты замажет.

— Оно так. Кто молоко выпил, тот в стороне, а кто чашку облизал, тому — ложкой по лбу.

А недобрая весть на крыльях ребячьих голосов уже летела по селу.

Прибежала позабывшая обо всём на свете Узук. Рванув душивший ворот платья, она упала на колена около бездыханного отца, обхватила руками его изуродованную голову и жутко, в голос, зарыдала, содрогаясь всем телом.

Мурад-ага пошевелился, открыл глаза, тяжело, клокоча полным крови горлом, вздохнул. Его синие губы дрогнули в едва слышном шёпоте.

— Не плачь, Узук моя… Ох, все косточки перебиты!.. Не обижайся, доченька, на своего старого отца… Не ушёл я, остался в змеином логове… Вот и помираю… Ах!.. Сила!.. Мощь!.. Опора!.. Прощай доченька… Попроси, пусть добрые люди отвезут домой… чтоб не стал мой труп пищей для собак…

Примчалась Абадан. Увидев истерзанного Мурад-ага, глухо ахнула, сверкая глазами, пошла на Чары.

— Тварь бесстыжая! Как у тебя руки поднялись на бедного старика! Чтоб они у тебя никогда больше не поднимались! Чтоб они у тебя язвами покрылись, отсохли бы по локти, ублюдок недоношенный!

Чары, опомнившийся и сам испуганный случившимся, пятился, бормотал:

— Замолчи, шлюха… Лицо закрыла бы перед людьми…

— Глаза твои подлые закрыть надо! — кричала разъярённая Абадан. — Стервятникам их выкинуть! Шакалам вонючим!.. И вдруг заплакала, бросилась к Узук, обняла её за плечи. — Узукджемал… Тётушка милая… Ой, горе, горе нам!.. Отец! Отец, иди сюда! Он кровью истекает — останови ему кровь!.. О аллах мой, ты всё видишь… Спали огнём проклятых извергов… весь ряд их спали и пепел развей по ветру! Пусть им добра в жизни не будет, живоглотам!.. Скорее, мама!.. Давай сюда!

Абадан выхватила из рук матери ведро с горящими углями, опрокинула его на кучу сухого янтака. В огонь бросили старый халат Аннагельды-уста. Когда он сгорел, пеплом посыпали раны Мурада-ага — кровь остановилась.

Пока женщины хлопотали около раненого. Аннагельды-уста сказал что-то мальчишкам, те убежали и вскоре вернулись, ведя ослика, запряжённого в арбу.

— В собаку твою камнем кинут — и то возмущаешься, а тут человека… — бормотал старый уста, помогая укладывать Мурада-ага на одеяла, постеленные в арбе. — Членом семьи нашей был, как родной… Ах, силы, силы наши слабые… Справедливости нет. Отвернулся от нас аллах: бедняки вопят, а он жалобы богачей слышит… Ну, поехали, женщины!

— Куда вы меня? — слабым голосом спросил Мурад-ага.

— Домой поедем, — успокоил его Аннагельды-уста, — табиба позовём… Подлечит он тебя, поставит на ноги.

— Нет, — прошептал Мурад-ага, — на ноги мне не встать. Везите меня к матери моих детей…

Чувствуя свою невольную вину перед Мурадом-ага, Аннагельды-уста решил сам отвезти его к семье. Доехали они благополучно. Прощаясь, уста дал убитой горем Оразсолтан-эдже три тумана, чтобы было чем заплатить лекарю, пообещал ещё прислать денег, а Мураду-ага сказал:

— Поправляйся… Даст бог, всё хорошо будет, придёшь собирать урожай, который посеял… Мы ждать тебя будем, приходи скорее…

Но Мурад-ага не пришёл. Сломленный и духовно и физически, он таял на глазах, первые дни страшно кричал и стонал от нестерпимой боли. Потом боль заглохла, но, обессиленный ею, Мурад-ага только и находил в себе силы, чтобы чуточку приподнять веки и взглянуть на жену и сына, бессменно дежуривших около него. Оразсолтан-эдже не вытирала струящихся по лицу слёз, плакал Дурды, шмыгая носом и скрипя зубами, а около кибитки ходил старый верный Елбарс и, чуя беду, жутко, с надрывом выл: «У у-у-у… у-у-у… вва-у-у-у»..

Однажды вечером Мурад-ага приоткрыл глаза, глянул на коптящую остатками керосина лампочку и снова смежил веки. По его восковой щеке прокатилась мутная капелька, пощекотала около уха. Это было последнее ощущение в этой жизни старого чабана…

— У-у-у… вва-у-у… вва-у-у-у…

Коза блеет, а вода — течёт

Пристав вышел на крыльцо и расстегнул ворот белой рубашки, подставляя грудь слабому ветерку. «Чёртова Азия! — пробурчал он и стряхнул ребром указательного пальца пот со лба. — На Руси уже морозцы, небось, по утрам, а тут — ишь как нажаривает!.. Пойти чайком побаловаться, что ли, пока эти убогие судьи собираться будут? И то, пойду…»

На улице послышался конский топот. «Намётом гонит кто-то», — насторожился пристав, машинально нашаривая рукой пуговицы рубашки. Во двор торопливо вошёл арчин Меред. Увидев пристава, он за медлил шаги, приложил правую руку к груди, согнул в поклоне широкую спину.

— Салам нашему многоуважаемому приставу!

— Здравствуй, старшина, — пристав снова распахнул ворот рубахи, сдвинул на край плеча ремень портупеи. — Что у тебя стряслось?

— Люди идут сюда. Всё село идёт! Грозятся все, кричат, меня убить собираются. И дивалов всех, и кази Улугберды…

Пристав понимал по-туркменски не настолько хорошо, чтобы уразуметь торопливую речь Мереда.

— Пойдём-ка в канцелярию, — сказал он и, войдя, кивнул переводчику — Ну-ка, спроси, с какой он докукой…

Арчин повторил. Пристав недоверчиво прищурился.

— Убить, говоришь? А что ж они тебя дома не убили?

— Не знаю, — несколько смутился арчин. — Я так думаю, что недоброе они замыслили.

— Пусть верблюд думает, у него голова — большая, — грубо пошутил пристав. — Пугаешь людей, сам не знаешь зачем. Они наверно на суд собрались, а ты: «убить хотят!»

— Не знаю… — арчин вытер папахой вспотевшее лицо. — Идут… Кричат… Да вот они, слышите?!

Со двора в самом деле донёсся гул голосов.

Пристав слегка изменился в лице, взялся за телефонную трубку, но, словно устыдившись своего малодушия, отдёрнул руку, густо крякнул и подошёл к окну. Приподняв сбоку край занавески, выглянул во двор и успокоенно повернулся к насторожившемуся арчину и переводчику.

— На суд приехали. В зал заходят… И… не убивают никого, слышишь, старшина. Но в отделение на всякий пожарный случай позвонить надо — дело-то нынче не совсем простое… Алё… алё… полиция? Да, это я… Вы там ухо востро держите. Как — почему? Суд сегодня, дивалы будут дело Бекмурад-бая рассматривать. Тут уже человек двадцать из аула убитого пришло. Арчии говорит, что все мужчины собираются почтить нас своим присутствием. Правда, ведут себя пока благопристойно, по меры предосторожности не помешают…

Люди и в самом деле вели себя скромно. Их было уже не двадцать, а значительно больше, и говорили они, может быть, чуть громче, чем обычно, да ведь и дело-то было непростое: как ни говори, убийство.

Оразсолтан-эдже и Огульнияз-эдже уселись на то же место, где они сидели во время разбора дела о похищении Узук, — на передней скамье. Вошёл Бекмурад-бай в окружении нескольких именитых баев. Они тоже прошли вперёд и сели на скамью по другую сторону прохода. Родственники и братья Бекмурад-бая разместились позади него. Чары не было.

Дивалы расселись за своим столом, стоявшим на возвышении. Престарелый кази Улугберды, тряся головой, погладил бархат скатерти, брюзгливо прошамкал сидящему рядом дивалу Рахиму:

— Велел убрать красную тряпку!.. Кровь напоминает… Зачем не убрали?

Из канцелярии пристава появился переводчик, сел сбоку судейского стола.

— Наш баяр[96] велел начинать. Он скоро подойдёт.

Переводчик был бы и сам непрочь, как и пристав, выпить пиалу-другую чая, а у пристава на столе, видимо, не один только чай, но начальник велел сидеть с судьями. Зачем сидеть — непонятно, ведь переводчик нужен самому баяру, а его нет…

— Ишан Сеидахмед не приехал ещё, — возразил дивал Рахим. — Вы не знаете, почему он задержался, уважаемый Бекмурад-бай?

— Очень набожный человек ишан, — отозвался Бекмурад-бай. — В город всегда неохотно едет… Подождём ещё немного.

— Да-да набожный, святой человек!.. — дивал Рахим почтительно закатил глаза под лоб. — Его зовут на той или на поминки, всё равно он город стороной объезжает, даже если городская дорога короче. Обиталищем разврата называет святой наш ишан город, и он трижды прав. Таким людям почёт и уважение надо оказывать. Говорят, он, сидя в своей келье, с душами усопших беседует, с ангелами разговоры ведёт. Воистину, отмеченный благостью аллаха человек!

Люди зашептались. Среди сидящих около Бекмурад-бая послышались благочестивые возгласы: «Святой человек… Быть бы мне жертвой за него…»

— А ты стала бы жертвой за ишана? — Огульнияз-эдже наклонилась к уху Оразсолтан-эдже. Та досадливо отмахнулась.

— Чтоб у него лицо высохло, у ишана этого!

Кази Улугберды был очень стар, но на слух не обижался. Он безошибочно остановил свои мутные гноящиеся глазки на Оразсолтан-эдже, дребезжащим голоском провещал:

— Женщины, покайтесь! Кто осуждает служителя, тот порочит веру, а у хулителя веры рот искривляется набок! Не наговаривайте иа ишана! Вы однажды уже вызвали гнев святого человека. Кто знает, может, беды, свалившиеся на вас, это кара аллаха за оскорбление ишана. Вы по скудоумию своему не понимаете этого и снова искушаете всевышнего, пороча его служителя.

— Кто смеет хулить ишана!

— Грех великий!

— Каяться надо! — заговорили дивалы, с угрозой посматривая в сторону односельчан Оразсолтан-эдже.

Огульнияз-эдже строптиво закричала:

— Неправду кази говорит! Кто обидел ишана? Мы обидели ишана? Не всякий с бородой — отец мой! Ишан сам нас обидел, сам плохие слова говорил! Мы виноваты? Казн говорит, что за грехи бог покарал? А что в писании сказано? Там сказано, что наказание за зло — то же самое зло. Кто это сказал? Пророк Мухаммед сказал, а ему аллах эти слова в уста вложил. Не может аллах говорить одно, а делать другое. Так только люди поступать могут… Почему я должна каяться?! Не старайтесь, кази Улугберды, переложить груз с верблюда на ишака! Ишак маленький, но тоже умеет лягаться. «Святой человек!» Хорошо мы этих святых знаем. Вон сидит, пузо выставил, словно козёл, объевшийся зерном, — он тоже святой, да? Лопнуть бы ему вдоль и поперёк, этому, святому! Пусть искривится мой рот, а каяться я не стану! Мы ещё посмотрим, что у кого раньше искривится!

— Замолчи, женщина — сердито сказал один из дивалов. — Помни, что с коротким языком жизнь длиннее…

— Ты тоже до седой бороды дожил потому, что язык на привязи держал? — обрезала его Огульнияз-эдже. — Байскими деньгами рот у тебя замазан? А люди где, которых ты защищать обязан? Для чего тебя дивалом выбирали? За столом сидеть, да байские объедки подлизывать?

Дивалы зашевелились, закричали, перебивая друг друга:

— Ладно, женщина, хватит!

— Кончай говорить!

— От барана — молока, от женщины умного слова не дождёшься!

— Кто ей позволил такие слова говорить!

— Стражника позвать надо!

— Я молчу, — сказала Огульнияз неожиданно смиренным голосом. — Я молчу, но вы, баяры мои, говорите. Говорите, говорите, чтобы все слышали вашу мудрость! Пусть люди скажут: мудрых людей мы дивалами выбрали, справедливых людей. Говорите, отцы мои, говорите… я молчу…

— Кто эта женщина? — шёпотом спросил один из дивалов своего соседа.

— Она бесноватая!

— Может, она Огульдурды-пычаклы[97]?

— Хуже… куда хуже! Говорят, она однажды встретила Огульдурды-пычаклы. Что она сделала? Она подошла и говорит: «Ты думаешь, храбрее тебя женщины нет? Слезай, бороться будем!» А что ей Огульдурды-пычаклы ответила? Она испугалась этой женщины! Она сказала «Проходи мимо, стриженая грива!» и погнала своего ишака. Плохая это женщина!

— А кто её пустил сюда? Она родственница убитого?

— Кажется, нет.

— Специально её привезли сюда делу мешать, то ли?

— Наверно, сама приехала… Говорят, она, как Сюльгун-хан, собирается научиться из винтовки стрелять.

— Вай, какая вздорная старуха!

В это время отворилась дверь и вошёл ишан Сеидахмед в сопровождении провожатого. Дивалы встали, приветствуя почтенного гостя. От него ожидали сегодня многого. Нужно было уладить иск жены покойного Мурада к Бекмурад-баю, не дать делу дойти до официального городского суда, — на этом по крайней мере настаивал посредник ответчика, обошедший накануне всех дивалов и у каждого оставивший привет Бекмурад-бая и кое-что более вещественное. Поэтому все дивалы были весьма заинтересованы покончить дело миром, но в то же время понимали, что сделать это далеко не просто. Основная надежда была па святого ишана, который, как говорили, обладал чудесным даром мирить любых спорщиков.

Бекмурад-бай и дивал Рахим пошли навстречу ишану, под руки провели его к судейскому столу. Презрительно покосившись на предложенный ему переводчиком стул, ишан качнул чалмой в сторону своего провожатого, и тот, раскрыв хурджун, расстелил на полу сначала новенький хивинский халат, а поверх него — небольшой намазлык. Подобрав полы полосатого халата, ишан осторожно сел.

— Почтенный ишан-ага, прочтите молитву, благословите успех сегодняшнего дела, — прошамкал дряхлый кази Улугберды.

Ишан долго шевелил губами, потом провозгласил аминь, поднял руки: «Боже, дай успокоение обоим сторонам, чтобы они разошлись в мире и согласии. Пусть будет мир и благословение на рабах твоих и дай им исполнение желаний». Вслед за ишаком зашептали и подняли руки вверх дивалы.

Вошёл отдувающийся пристав.

— Чего они копаются, как жуки в навозе? — тихо спросил он переводчика. — Эх и любят у вас из пустого в порожнее переливать. Говори, пусть начинают.

Дивал Рахим встал.

— Оразсолтан, жена Мурада, поднимитесь сюда! И вы, почтенный Бекмурад-бай, сын Амангельды, — тоже подойдите. Вот здесь ваше место… А ваше место, женщина, вот с этой стороны.

Ишан Сеидахмед начал читать заупокойную молитву, закончив словами:

— Царство ему небесное! Пусть дети его живы, здоровы будут!

— Помилуй его, аллах!

— Дай успокоение душе Мурада!

— Прости его прегрешения! — закивали дивалы.

Оразсолтан-эдже чуть пошевелила губами.

Перебирая чётки, которые он, словно фокусник, вытряхнул из рукава халата, ишан Сеидахмед заговорил:

— Нехорошее дело случилось, неожиданное и нехорошее, избави нас всевышний от подобного. Оно — как слово, сказанное невзначай. Сказанного слова не проглотишь, того, что случилось, не поправишь. Так уж, видно, предписано было судьбой Мураду… Когда аллах создаёт человека из капли нечистой влаги, он пишет на лбу его число его дней. С первым вздохом человека известно, сколько всего вздохов он сделает за свою жизнь. И, когда кончается назначенное число, с неба приходит ангел по имени Азраил и уносит душу человека к трону всевышнего. Всё делается по воле аллаха, былинка не шелохнётся без его ведома. Сказано в писании: «Нет ни зёрнышка в тёмных уголках земли, ни влажности, ни сухости…», которых не предвидел бы всевышний. То, что Мурад нанялся дайханином в это село и что Чары убил его — всё по воле господа нашего, да будет над нами милость его, и роптать на дела и помыслы всевышнего — грех.

Ишан исподлобья взглянул на застывшую в молчании Оразсолтан-эдже и, видимо, удовлетворённый продолжал:

— Вот я расскажу вам одну историю… Когда дьявол постиг все науки, но не был ещё дьяволом, он выступал с проповедью во славу аллаха перед сорока тысячами улама[98]. С неба должна была на самого большого грешника из присутствующих упасть божья кара в виде красного огня. Нельзя смотреть, как она падает, и все уламы благочестиво склонили свои лица к земле, один лишь дьявол не опустил голову — и кара божья на него упала. С тех пор начал он аллаху вредить, сбивать людей с праведного пути. Кого собьёт, того своим шайтаном делает. Много развелось у него таких помощников, на каждого правоверного хватает. Поэтому дьявол помещает в каждого человека шайтана, между кожей и мясом человека сидит шайтан и толкает людей в бок на дурное дело. Видимо, и Чары шайтан подтолкнул подраться с Мурадом. Так и случилось, с самого начала суждено было Мураду умереть от руки Чары, а избежать предначертания судьбы невозможно.

— Значит, один шайтан виновен в смерти моего мужа? — спросила Оразсолтан-эдже.

— В девятой суре стих сто двадцать второй сказано: «Бог купил у верующих их жизнь и имущество и заплатил им за них раем». Человек тоже обязан решать все дела с помощью определённой суммы денег. Пусть дивалы подсчитают величину хуна[99], и да снизойдёт покой и мир на голову женщины Оразсолтан, жены праведника Мурада. Аминь.

Дивалы обрадованно задвигались на своих неудобных стульях.

— Правильно решил ишан-ага!

— Конечно, Оразсолтан не глупая женщина, она помирится с Бекмурад-баем!

— Хорошего человека с первого взгляда видно.

— Я давно Оразсолтан знаю. Она всегда прислушивается к советам яшули.

— Конечно, человек она одинокий, защитников нет…

— Кого же ей слушаться, как не святого ишана…

— Мудро решил ишан-ага, дай бог здоровья и долголетия!

— Ворон мудр — да на отбросах сидит! — подала язвительную реплику Огульнияз-эдже, но дивалы предпочли не услышать её.

Дивал Рахим сказал:

— Кази-ага, слово за вами.

Кази Улугберды откашлялся и, стараясь придать своему дребезжащему голоску приличествующую моменту торжественность, начал читать заранее подготовленный приговор:

— Мурад, сын Сахата, подрался с Чары, сыном Амангельды, по наущению шайтана и был убит ударом Чары, когда судьбой были подсчитаны все, отведённые ему, Мураду, дни. Умер он в возрасте пятидесяти четырёх лет. Он работал у Аннагельды-уста батраком за шесть туманов в год. Одежда и пища его стоят два тумана. Всего годовой достаток Мурада равнялся восьми туманам. Мы прибавляем к его возрасту десять лет. Наш пророк Мухаммед, да будет над ним молитва и благословение аллаха, провёл на земле шестьдесят четыре года, и каждому правоверному, установлен такой срок от господа. Значит, будем считать, что Мурад заработал бы ещё восемьдесят туманов. Плата за умышленное убийство — сорок, за горе семьи — двадцать туманов. Поминки и прочие расходы — пять. В целом весь хун составляет сто сорок пять туманов, которые родственник Чары Бекмурад-бай заплатит потерпевшей Оразсолтан, жене Мурада, и они помирятся на вечные времена.

Кончив читать, Улугберды опасливо посмотрел на Бекмурад-бая: не слишком ли большая сумма названа. Бекмурад-бай удовлетворённо кивнул и положил на судейский стол глухо звякнувший мешочек.

— Отсчитайте положенное.

Разложив монеты столбиками, дивал Рахим со вздохом сожаления подвинул их Оразсолтан-эдже.

— Бери, Оразсолтан! Счастье тебе какое привалило! Все монетки новенькие, даже трогать их жалко… Эх, бери, расти сына, купи ему хорошую одежду. Теперь ты помирилась с семьёй уважаемого Бекмурад-бая и не имеешь к нему претензий. Дочь свою навещать тоже можешь…

Бекмурад-бай поднял руку.

— В честь утверждения нашего родства прибавьте к хуну ещё двадцать туманов.

Сидевший среди своих родичей Сухан Скупой бросил чесать грязную голову и, засмеявшись, крикнул:

— Ты щедр сегодня, о почтенный Бекмурад-бай! Радуйся, Оразсолтан!

— Наши деньги идут и нашу же семью, — внушительно сказал Бекмурад-бай. — Зачем будем скупиться? Это всё равно, что из одного кармана в другой перекладываем. Не скупитесь и вы, судьи, не считайте, округлите хун до двухсот туманов!

Неожиданная щедрость Бекмурад-бая имела под собой вполне реальную основу: если бы ему пришлось платить калым за Узук, то, конечно, сумма была бы по крайней мере раза в три-четыре больше.

— Вах, порадовали сегодня Оразсолтан! — снова выкрикнул Сухан Скупой.

Оразсолтан-эдже встала.

— Дай бог тебе такой же радости, как мне сегодня! Пусть всевышний услышит твои слова и исполнит твоё желание. Смеёшься? Радость мою горькую разделяешь? А забыл, как грозился кибитку мою спалить, если я не перееду из твоего ряда? Забыл? А я помню! Человек и добро запоминает и зло… А вы, казн… — голос Оразсолтан-эдже дрогнул и сорвался, — вы оценили… в сто сорок пять туманов оцепили голову моего мужа… Во сколько вы оцепили бы голову своего сына?! У меня сердце горит, а вы о деньгах толкуете…

— Потерпите, всё пройдёт, всё хорошо будет, — попытался урезонить её дивал Рахим.

— Конечно, бабка померла — тут у неё и лихорадь ка кончилась! — насмешливо подала реплику Огульнияз-эдже. — Подождать надо, это верно!

— Чего мне ждать! — с горечью продолжала Оразсолтан-эдже. — Каждая капля крови моего мужа, пролитая на землю, дороже для меня тысячи туманов. А вы сложили передо мной белые монеты и ждёте, чтобы у меня проснулась алчность. Не дождётесь! Не нужны мне ваши туманы, они кровью пахнут! Ты, Бекмурад-бай, кичишься своим богатством и думаешь, что всё можно купить. А я говорю тебе: не всё продаётся! Я бедна, у меня нет туманов, но у меня осталась честь и совесть, и верность моя. Я не продаю их, слышишь, бай!

— Вам помощь предлагают, — сказал один из судей. — Вы человек беспомощный, одинокий. Эти деньги для вас — всё равно что для хромого палка, зря отказываетесь.

— На кривую палку обопрёшься — сам согнёшься, — снова вставила неугомонная Огульнияз-эдже,

— Укороти язык, женщина! — сердито сказал дивал Рахим. — То, что предлагают вдове покойного Мурада, для неё как вода для жаждущего, а ты по неразумению…

— Такая вода жажды не утолит, — перебила его Огульнияз-эдже. — Знаешь такую пословицу? И ещё одна есть: «Не пей воды из хауза бека…»

— Прекратите!

— Довольно!

— Заставьте её замолчать! — возмутились дивалы.

Как и первый раз, Огульнияз-эдже покорно согласилась:

— Я молчу, судьи мои. Говорите вы, сыпьте жемчуг своей мудрости…

— Вы сказали, что я одинока, — снова заговорила Оразсолтан-эдже. — Неправду вы сказали. Со мной люди, вот они сидят! Они не дадут в обиду бедную женщину. Я не торговка… я пришла требовать наказания для убийцы.

— Добром за добро платит справедливый, но только мудрый — добром за зло, — негромко вставил ишан Сеидахмед. Дивалы подхватили:

— Правильно сказано!

— Воистину мудро сказано!

— Ты умная женщина, Оразсолтан, ты должна простить.

— Протяни руку и помирись!

— Докажите всем, Оразсолтан, что мы не ошиблись в вас!

— Какое богатство предлагает вам Бекмурад-бай!

— Дружбу свою предлагает, родство…

— И это говорите вы, дивалы! — с презрением произнесла Оразсолтан-эдже. — Какие же вы дивалы! Вам всё равно! Вы готовы продать и честь, и кровь, и совесть, слезами вдов и сирот детей вы торгуете! Но если в вас осталась хоть капля, крупица жалости, прошу вас, баяры мои, помогите слабой женщине. Я не могу мириться с Бекмурад-баем, не могу протянуть руку тому, кто осиротил моих детей. Передайте моё дело в русский суд. Дилмач[100], скажи приставу-ага о моей просьбе!

— А ты, оказывается, вздорная женщина, — проворчал дивал Рахим. — Совсем глупая женщина!

— Пусть вздорная, пусть глупая, но дело моё переведите в русский суд.

— Ничего мы переводить не станем, а если будешь кричать и поносить уважаемых людей, вообще не получишь хуна ни копейки.

— Не нужны мне ваши копейки, себе их возьмите! Переведите дело в суд!

Молчавшие до сих пор односельчане Оразсолтан и многие дайхане из аула Бекмурад-бая поддержали:

— Передавайте в суд!

— Раз не хочет женщина хун брать, надо в суд идти!

— Для убийцы наказание — Сибир!

— Наказать!

— Правильно!

— В Сибир убийцу!

Переводчик, поднявшись со стула, объявил:

— Господин пристав просят вас сидеть спокойно и не шуметь.

— Мы не шумим!

— Пусть убийцу накажут по справедливости!

— Не надо хуна!

— Смерть убийце!

— В Сибир убийцу!

— В суд дело передать!

Дивалы посовещались шёпотом и объявили:

— Хорошо, люди, расходитесь по домам. Мы временно откладываем это дело.

Это вызвало целый шквал возмущения, особенно в той половине зала, где сидели односельчане Оразсолтан-эдже. Люди повскакали с мест, двинулись к судейскому столу.

— Никуда не пойдём!

— Сейчас решайте!

— Люди, эти дивалы продались за деньги!

— Не нужны нам такие дивалы!

— Сменить дивалов!

— Кази сменить!

— Пусть дивалами будут те, кто за народ болеет!

— Справедливых людей дивалами выбрать!

Пристав, незаметно пославший куда-то переводчика и поэтому понимающий выкрики с пятого на десятое, расстегнул кобуру револьвера и сдвинул её ближе к животу. Кази и ишан Сеидахмед громко бормотали молитвы. Побледневший арчин Меред с тревогой и надеждой посматривал на пристава. Бекмурад-бай, набычившись, крутил в руке плеть и зло смотрел на кричащих. Пышнобородый Сарбаз-бай, уже вылечившийся от раны, с любопытством водил по залу круглыми кошачьими глазами. Аманмурад кривился и косил по сторонам, высматривая куда-то вдруг исчезнувшего Вели-бая. Широкоплечий Байрамклыч-бай разбойничьи шурился и подрагизал бровью, словно в предвкушении чего-то интересного. Старый Аннагельды-уста вздыхал, теребя бороду. Сухан Скупой, раскрыв слюнявый рот, застыл в напряжённом ожидании.

— Успокойтесь, люди, — уговаривал растерявшийся дивал Рахим. — Не делайте безумия… Помните, дурак бросит в колодец камень, сорок умных вытаскивают. Надо обложить дело, посовещаться…

— Конечно, собака собаке на хвост не наступит, — ввернула Огульнияз-эдже, — и люди снова закричали:

— Смерть убийце!

— Сменить дивалов!

— Довольно нашу кровь деньгами оплачивать!

— Пусть дивалами будут те, кто трудится, а не тунеядцы!

— Долой дивалов!

— Сменить кази!

— В Сибир убийцу!

— В Сибир!!

В полуоткрытую дверь зала уже несколько раз заглядывал переводчик. Пристав кивнул ему, и в зал ворвались полицейские. Они начали без разбора хлестать плетьми направо и налево. Отступая к дверям под ударами плетей, дайхане продолжали кричать:

— Наказать убийцу!

— В суд дело передать!

— Сменить дивалов!

Возбуждённая Огульнияз-эдже стащила с ноги калошу и уже приготовилась хорошенько смазать ею одного из полицейских по физиономии, когда увидела, что её сын Клычли подкатывает рукава чекменя, а неподалёку напряжённо следит за ним цепким взглядом насторожившийся Байрамклыч-бай. Огульнияз-эдже похолодела, внутренне охнула, вместо полицейского шлёпнула калошей сына и потащила его к выходу. Байрамклыч-бай сожалеюще вздохнул и удивлённо посмотрел на Вели-бая, который, словно чёртик из табакерки, уж сидел на своём месте.

Когда большинство аульчан оказалось на улице и в зале остались только степенные баи и аксакалы, возбуждение улеглось, пристав сказал:

— Уважаемые дивалы, я сегодня сделал тревожные выводы. Крамолой пахнет от речей дрикунов, революцией пахнет, вот что я вам доложу! «Избрать новых дивалов! Трудящихся избрать!» — Когда наши люди такие слова говорили? Это не их слова, кто-то научил их. Надо, господа дивалы, вылавливать всяких смутьянов, которые сбивают людей с панталыку!

Переводчик запнулся на последнем слове, вопросительно посмотрел на пристава и неуверенно перевал:

— … сбивают людей с пахталыка.

— Да-да, есть такие, — закивали дивалы.

Юркоглазый Вели-бай тоже поддакнул:

— Есть… Я сам таких советчиков в шею выпроваживал.

— О чём он? — спросил пристав и, выслушав переводчика, с досадой сказал: — Какой там «пахталык», какие ссуды… Я говорю о тех смутьянах, что подбивают людей против власти идти. Вот кого ловить надо! Не в шею выпроваживать, а вы-лав-ли-вать, понятно? Они — враги государевы и ваши враги. Может быть, эго пропаганду разводит кто-то из тех длинноволосых умников, что сосланы сюда на поселение по приказу его императорского величества. А может, специально какой фармазон из России прибыл для агитации… Ты чего? — спросил он снова замешкавшегося переводчика. — Фармазон? Экая ты, братец, бестолочь… Фармазон — это… как бы тебе понятней объяснить… В общем, каторжанин, бродяга… преступник государев… Так вот я и говорю: ловить их надо. Из ваших, кто крамолу разводит, — тоже хватайте. А я нынче же в жандармерию, начальнику жандармскому донесу…

— Правду сказал, баяр-ага!

— Много длинных языков развелось.

— Да… у всех босяков языки выросли длиннее, чем хвост у зем-зема.

— Укоротить бы надо!

— Расходитесь, люди, — сказал переводчик. — А вы, Бекмурад-бай, зайдите в кабинет господина пристава. Они поговорить хотят с вами.

В кабинете пристав с удовольствием развалился в кресле, закурил, выпустил несколько плотных клубочков сизого дыма.

— Ишь ты… как шрапнельный разрыв!.. Так вот что, Бекмурад, на следующем заседании дивалов я переведу твоё дело в суд.

— Засудит Чары русский суд, — угрюмо сказал Бекмурад-бай. — В Сибир повезут… умрёт он там.

Пристав усмехнулся.

— В Сибирь дураков посылают, а умные поближе ходят. Не бойся, бай! Ты вот что сделай: раздели деньги, которые хотел этой бабе отдать, на две части. Половину снеси судье. А вторую половину я нужному человеку презентую. Поговори хорошенько со своим арчином. И брату накажи, чтобы первое время где-нибудь подальше от людских глаз погулял.

— Не успокоится Оразсолтан, — усомнился Бекмурад-бай, повеселевший от слов пристава, — опять заявления писать начнёт, в Ташкент напишет,

— Пускай её пишет! — пристав прицелился и щелчком послал окурок в дальний угол кабинета. — Пусть пишет. А мы тоже депешу направим, что, мол, скрылся Чары, найти не можем. Кто нас проверять будет! Губернатору дел больше нет, только убитыми пастухами заниматься… Эй, погаси папиросу!

Последние слова относились к переводчику. Папироса упала в угол на стопку каких-то бумаг и оттуда поднималась подозрительная струйка дыма. Переводчик схватил стоящий на столе кувшин и поспешил к месту начинающегося пожара.

— Осторожнее с водой! — предупредил пристав. — Там заявления разные, их ещё разбирать надо… Между прочим, Бекмурад, тебе не кажется, что у этой бабы, у Оразсолтан, есть умный советчик? А мне кажется. Заявления ей грамотные пишет, учит, что и где говорить. Ты думаешь, она сегодня свои слова кричала? Как бы не так! «Честь продаёте, кровь продаёте!». Это, брат бай, научил её кто-то таким словам. И я даже полагаю, что это не местный демократ, а, похоже, из наших, из русаков кто-то. Но я его, бестию, накрою, у меня долго не поагитируешь, каналья!.,

* * *

Пристав оказался проницательным человеком. Сработало здесь полицейское чутьё или помогла простая случайность, но вывод его был очень близок к истине. Вот что произошло за день до последнего заседания дивалов.

Оразсолтан-эдже сидела в своей одинокой кибитке (Сухан Скупой переселился на новое место) и плакалась на судьбу неизменной подруге Огульнияз-эдже.

— Вот у меня ни кола, ни двора. Земли нет, воды нет. Как жить буду? Как Дурды воспитывать? Ведь он. только ростом взял, а умом ещё дитя, за ним глаз материнский нужен… Когда доченьку мою увезли, арчин Меред вспомнил обо мне, покровительство своё предлагал. А теперь молчит. И все молчат…

— Эх-хе, Оразсолтан, что на арчина кивать… Арчин — что сурок: где зерном пахнет, туда он и поспешает. От чистого сердца, что ли, он помощь тебе предлагал? Сама ведь ты поняла, почему он в покровители набивался. Все люди нынче говорят: «Меред у Бекмурад-бая хотел отобрать Узук, чтобы самому на ней жениться». Вот что говорят люди! А у него, у старого козла, две жены — и с теми он сладу не Найдёт. Помнишь, какие ом слова говорил, пыжился: «честь», «вера», «совесть»… Где у него, окаянного, честь и совесть!

— Правда, Огульнияз, бессовестным Меред оказался. Денег-то сколько собрали на спасение Узук, Куда дели? Девочку мою не спасли и деньги людям не вернули.

— Они вернут, гляди! У них пасти, как у волков, ненасытные. Что попало — назад не вырвешь. Без конца воруют, обирают народ. Лопнут они когда-нибудь, проклятые! Лопнут и сдохнут!

— Аксакалы наши тоже… Не могли Мереда усовестить…

— Э-э-э, аксакалы… Чёрная свинья, белая свинья — всё равно свинья. Эти аксакалы наверно и деньги делили с Мередом. Гляди, ещё снова пойдут собирать! Ну, пусть только придут ко мне, пусть придут… Я им прямо скажу: «Что, пасти у вас опустели, ишаки поганые? Опять пошли бедняцкие крохи собирать?» Только и знают обманом жить… На твоё заявление ответили что-нибудь?

— Нет, сестрица, не ответили… Столько я этих заявлений подала — счёт потеряла. Все они пропадают, как камень, в реку брошенный… Дороги мои разбиты и двери, куда стучусь, закрыты. Не тягаться мне с Бекмурад-баем. Он своими деньгами все пути мне закрыл. Предки наши говорили: «С сильным не борись, с быстрым не состязайся в беге». Видно, правильно говорили. Куда ни пойдёшь, всюду тебя в грудь толкают. Спасибо ещё, есть такие люди, как Сергей, который на водяной машине работает. Четыре заявления мне писал, дай ему аллах долгих дней. Где бы я атбекаду денег нашла? А Сергей сам предлагает. Я ему говорю, если это, мол, последнее, затеряют, напиши мне в Ашхабад или прямо в Ташкент, полуцарю,

А он мне, сыпок, отвечает: «Эва, тётушка будет гибернадир[101] твои заявления читать! В Мары щенки сидят, в Ашхабаде — овчарки, а в Ташкенте — волкодав огромный и мордастый. Со щенками, тётушка, легче справиться. Хоть и прожорливы, да всё большая кость может им поперёк горла воткнуться. А того гибернадира-волкодава ничем не накормишь». Вот как мне Сергей сказал.

— Э-хой… вот русский человек, а русских ругает.

— Ты туркменка, а ругаешь арчина Мереда.

— Верно, сестрица Оразсолтан, ругаю окаянного. Да и как его не ругать! А Сергей, тот, водяной — человек хороший, мне о нём Клычли-джан говорил.

— Да-а. С тех пор, как умер отец детей, я часто хожу к Сергею посоветоваться или заявление написать. И жена его, пошли ей аллах здоровья и много детей, тоже приветливая женщина. Всегда чаем меня напоит, угостит. Прямо, как туркмены они — всем поделиться готовы. Только вот не понимает она язык наш, если что хочет сказать, Сергея просит, а тот по-нашему говорит — от туркмена не отличишь. — Хорошие люди… Я сама собиралась проведать их, да всё недосуг… и неудобно как-то… Давай вместе сходим?… Ай, смотри, двое идут… сюда идут! Кто это? По-моему, один Клычли, а? Я его просила узнать в городе о твоём заявлении. Наверно, узнал, весть несёт… А второй — кто же это?

— А второй — Сергей…

— Вах!.. Он бывал раньше у тебя?

— Первый раз идёт… Может, дай бог, хорошую новость несёт…

Пока Оразсолтан-эдже кипятила для гостей чай, доставала лепёшки, принесённые ей Огульнияз-эдже. подошли несколько односельчан, заметивших Сергея и заинтересовавшихся, зачем «водяной русский» пожаловал в кибитку вдовы Мурада-ага.

Сергей знал не только язык, но и все обычаи туркмен, поэтому знакомство состоялось быстро и непринуждённый разговор потёк широким спокойным арыком. Естественно, говорили в основном об убийстве Мурада-ага и связанных с ним событиях. Сергей, пришедший, конечно, неспроста, умело направлял нить разговора, время от времени вставлял едкие, колючие реплики.

Постепенно арык забурлил — люди заговорили громче и откровенней. Заводил Клычли.

— Правду сказать, нет молодцев в нашем ауле!

— Не говори лжи!

— Нет, скажу! Это — правда, а не ложь!

— Ясное дело, правда! Говорят: «Отважный в бою покажет себя». Где наши отважные?

— А бой где? Не говорите глупостей.

— Пустой разговор…

— Почему пустой? Неправду я говорю?

— Неправду! Есть у нас и молодцы, есть и отважные, готовые с кем угодно сразиться.

— Что-то не видел я таких…

— А когда дивалы разбирали дело Узук — мало йигитов собралось у ворот канцелярии прлстава?

— Собираются и овцы в кучу…

— Конечно, собрались, а ничего не добились.

— С такими яшули, как Сухан Скупой да арчин Меред, змею из норы не выманишь.

— А вы — что, ради арчина собирались у пристава?

— Все мы готовы были за девушку драться, только сами знаете, что вышло…

— Ладно. То было тогда. А сейчас?

— Что — сейчас?

— Пришла беда к соседу — пришла и к тебе.

— Ну, и что?

— А то, что не болит у нас душа из-за горя Оразсолтан-эдже! Где наше достоинство и мужество, куда они исчезли?

— Арчин за обедом схарчил, — по-русски скаламбурил Сергей и тут же перевёл по-туркменски; — Арчин Меред съел ваше достоинство. Вместе с вашими деньгами.

— Сожрал, чтоб ему три раза подавиться! — воскликнула Огульнияз-эдже.

— И зубы не выкрошились? — полюбопытствовал Сергей.

— У него не выкрошатся. Он душу свою за деньги обменял.

— Верно, обменял без остатка!

— Его тряхни посильнее — зазвенит внутри!

— Послушайте меня, люди, — попросил Сергей, и все сразу замолчали. — Жизнь учит нас многому. Но она — как книга. Один, читает бегло, другой — еле-еле, а третий, неграмотный, строчки видит, а понимать вообще ничего не понимает. Так я говорю?

— Правильно, Сергей?

— Так!

— Ну, вот, считайте, что я — грамотный и хочу объяснить вам то, что вы видите, но ещё не понимаете. Придёт время — поймёте сами, а пока слушайте. Дело обстоит так: послезавтра дивалы соберутся у пристава на судебное заседание. Приглашён и Бекмурад-бай, это я точно знаю. Вероятно, будут разбирать заявление тётушки Оразсолтан…

— А-а, поганые ишаки, будут-таки…

— Всё-таки пробрали их сквозь их толстые шкуры!

— Тише, слушайте дальше… Тётушка Оразсолтан тоже должна получить повестку. Одну её вы ни под каким видом не отпускайте. Соберите людей побольше — чем больше, тем лучше, — конечно, своих людей, бедняков и идите все вместе.

— А что мы там делать будем?

— Всё равно нас никто слушать не станет?

— Там наверное сплошной звон денег Бекмурад-бая!

— Неважно. Всё равно идите и друг за дружку крепче держитесь.

— Перед баем не очень-то удержишься.

— Вы умные люди, — терпеливо сказал Сергей, — но вы забываете мудрые слова своих предков. От одного удара дерево не валится, говорили они. А народ — это могучее дерево. Каждого из нас, может быть, свалит один удар, но если мы соберёмся сто человек, нужно будет сто ударов.

— Правду сказал Сергей!

— Общими усилиями и плешивую девку замуж выдать можно!

— Две мыши и льву зад отгрызут, — как всегда остро вставила Огульнияз-эдже.

Сергей весело засмеялся.

— Вот-вот, тётушка, правильно сказала! Учтите ещё, что вас не двое, а много будет. Кроме того, вы — не мыши, а они — не львы. Так что бояться особенно не надо. Так вот… Убийство — это одно из самых тяжких преступлений. Его обязаны разбирать в суде, наказание для убийцы — Сибирь.

— А почему наше дело разбирают дивалы?

— Я уже объяснял это тётушке Оразсолтан. Сейчас и вам объясню. Предположим, мы обратились прямо в суд. Вы думаете, не был там Бекмурад-бай? Был. И судьи знают, что, если к ним попадёт дело об убийстве, они волей — неволей вынуждены отправить убийцу в Сибирь. Так требует закон, и нарушить его они не посмеют. Как-нибудь на досуге я подробно объясню вам, почему… Следовательно, они постараются не допустить дело до суда, они скажут так: «Туркмен убил туркмена, пусть судят туркменские судьи. Если они решат передать дело нам, если пристав принесёт их решение, тогда мы будем разбирать». А дивалы что могут? Конечно, они уже попаслись на золотой лужайке Бекмурад-бая и, как ишаки, в один голос будут реветь, требуя примирения. Вы, тётушка Оразсолтан, нипочём не соглашайтесь. Требуйте суда — и только. И вы, люди, все поддерживайте её, настойчиво поддерживайте.

— Не послушают нас дивалы.

— Им Бекмурад-бай деньгами глотки заткнул.

— Очень хорошо! Тогда вы вправе требовать, чтобы проданных дивалов сменили. И вы требуйте! Скажите, что вам нужны дивалы из трудящейся массы, которые сами работают и понимают нужды тех, кто работает. И кази нового требуйте. Этому Улугберды два раза помереть надо, а он всё ещё судит вас. Требуйте честного и справедливого кази. Кричите громче, но ни в какие драки не ввязывайтесь. Избави бог, в случае чего оказать сопротивление властям! Ваше де ло — только требовать. И ничего не боитесь, ничего вам не сделают за это.

Огульнияз-эдже сверкнула глазами, приподнялась.

— Чего бояться! Я на глазах пристава всю бороду у казн выщиплю. Как курицу ощипаю его! И дивала Рахима — тоже! Недавно зашла к арчину — у него Рахим сидит. «Что ты, — говорит, — Огулышяз, с ишаком Сеидахмедом сделала? Нельзя, — говорит, оскорблять святого ишана. — Ты, — говорит, — хуже, чем Огульдурды-пычаклы». А я ему говорю: «Что ж, по нужде и я могу нож за поясом носить. Будете мне на мельнице очередь уступать и муку мою на осла погрузите. Эго дело нехитрое. А хотите, могу, как Сюльгун-хан, из ружья стрелять научиться, только, конечно, я не стану, как она по дорогам путников грабить да разорять дома». Вот как я ему сказала. А ты, Сергей-джан, мне скажи: кому надо — сразу бороду выдеру!

— Сможете ли, тётушка Огулышяз? — блеснул зубами Сергей.

— Смогу, сынок, ещё как смогу! И глаза выцарапаю, не только бороду.

Сергей посерьёзнел, обвёл глазами собравшихся.

— Вот что, люди, — негромко, но твёрдо сказал он, — об одном я вас очень попрошу. Избави вас аллах оказать сопротивление властям. Ни в какую потасовку не ввязывайтесь. Ваше дело — только требовать. Требуйте, кричите, но руки держите за спиной в любом случае, что бы ни случилось, а случится ничего особенного не может, если вы не сглупите. Придёт время дёргать — повыдергаем кому положено и бороды, и руки и всё остальное. А пока наше право — требовать законности.

Посидев ещё некоторое время, Сергей почтительно, с поклоном, поблагодарил собравшихся за оказанную их вниманием честь, ещё раз попросил крепко помнить его слова насчёт драки и ушёл в сопровождении Клычли.

В тот же день к вечеру мальчишка, посланный арчином Мередом, принёс Оразсолтан-эдже повестку от пристава.

В город на судебное заседание собирались шумно. Всеми верховодила Огульнияз-эдже и люди как-то незаметно и легко подчинялись ей.

— Давайте, давайте! — торопила она. — В этом деле выяснится, кто — человек, а кто — ишак. Все идут добровольно, кто не хочет, пусть не идёт… Покажем сегодня старому козлу, где клевер растёт, а где — колючка.

— Козёл бы ничего — рога большие, — шутливо усомнится кто-то.

— Ничего, сынок, мы тоже не комолые, — отпарировала Огульнияз-эдже.

Арчин Меред видел, что около кибитки Огульнияз-эдже собираются люди. Зачем собираются, он не знал, но уже само то, что всегда покорные, мирные аульчане собрались сообща требовать чего-то, было необычно и внушало тревогу.

Арчин нервно шагал по двору, словно в голенища его сапог были насыпаны горящие угли. Сейчас он не походил ни на того степенного и грозного арчина, который ратовал за честь аула и требовал кровной мести за оскорбление, ни на того отчаянного джигита, который на суде дивалов, перед лицом самого пристава бросал вызов на поединок самому грозному Бекмурад-баю. Сейчас это был просто озлобленный, несколько испуганный старик, и даже широкие плечи его вяло согнулись. Он ходил и бормотал: «Большому верблюду всегда первая палка… Они что-то затевают, а мне перед властями отвечать придётся».

Попросив сына Моммука сбегать за муллой Сахы, арчин велел мулле сходить к кибитке Огульнияз-эдже, узнать, зачем собрались люди и, если они задумали плохое, усовестить их именем аллаха. Неповоротливый Сахы опоздал — люди уже тронулись по базарной дороге — и только принёс весть, что единомышленники этой проклятой смутьянки Огулышяз пошли требовать смещения дивалов и кази. И ещё, что они ругали нехорошими словами арчина и грозились. Кому грозились и за что, мулла не разобрал.

Встревоженный арчин быстро оседлал лучшего коня и махнул в город напрямик через поле. Молодые парни, ехавшие с Оразсолтан-эдже и Огульнияз-эдже, разгадали его замысел и, нахлёстывая коней, попытались перехватить старшину. Однако недаром скакуны арчина Мереда славились на весь Мургабский оазис: ахал-текинец чёрной птицей вылетел на пригорок — и только лёгкое облачко пыли растаяло на дороге.

Не верь собаке, спящей в логове барса

Всю жизнь Оразсолтан-эдже трудилась, не чуралась никакой работы, но, оставшись без главы семьи, растерялась. Все её попытки добиться наказания убийцы Мурада-ага остались безрезультатны, ей не хотелось жить.

Будь она совсем одинока — она бы у остывшего оджака и сидела, не поднимая головы, до тех пор, пока ангел смерти не отсчитает её последнего вздоха. Но на её попечении оставался ещё Дурды, и Оразсолтан-эдже вынуждена была заботиться о куске хлеба. Она ходила людям за хворостом, для выпечки чурека, пряла пряжу, теребила шерсть. Иногда соседи пытались оказать ей помощь — она отказывалась из гордости. Единственным человеком, кого она не стыдилась, была Огульнияз-эдже, но та сама жила не ахти как богато. Правда, она время от времени подкармливала чем бог послал голодного, как волчонок, Дурды, изредка — из-за боязни обидеть — зазывала на чашку чая и саму Оразсолтан-эдже. Но всё это было каплей в море, и в конце концов Оразсолтан-эдже решилась определить сына кому-либо в работники, С этим она и пошла к арчину Мереду.

Арчин со старшей женой сидели на веранде и пили чай. У арчина во дворе стоял ряд кибиток, и небольшой европейского типа дом с верандой. Арчин построил его давно, руководствуясь какими-то одному ему ведомыми соображениями, и долгое время дом стоял, как нелепая, забытая из предыдущего акта декорация на сцене театра. Постепенно жёны, а за ними и сам хозяин признали многие преимущества дома и научились пользоваться ими. У Мереда была здесь даже специальная спальня с кроватью на пружинах, на которой он, как мы помним, проворочался бессонную ночь после тайного разговора с матерью похищенной Узук.

Выслушав Оразсолтан-эдже, Меред долго и звучно отхлёбывал чай. Истомившись ожиданием, жена его не выдержала.

— Надо взять мальчика… Ребята в его возрасте и на подъём легки и сообразительны — любую работу, поручить можно, всё мигом сделают.

Арчин пошевелил бровями, покосился на жену.

— Его одеть-обуть надо… Сейчас лето — чепеки[102] дай. Зима придёт — чокай, халат, папаха потребуются.

— У него есть старенькая папаха, — поспешила пояснить Оразсолтан-эдже, испугавшись, что арчин откажет. — И чекмень есть… от отца остался…

— Ему много не нужно, — снова сказала жена Мереда. — Вон у нас чокай старые валяются, ребятишки их уже не носят, а ему пригодятся. И халатов ещё совсем целеньких один Моммук сколько выбросил. А сироте — всё достаток.

Арчин скова посмотрел на жену, подумал.

— Мал он… Если ему поручить пасти двух верблюдиц с верблюжатами, так он и не справится.

Жена хотела возразить, что у них в хозяйстве нет этих верблюдиц, но вовремя спохватилась и сказала другое:

— Он очень крупный и сильный мальчик, не какой-нибудь слюнтяй, вроде сына Марры. Чтоб не сглазить, бойкий мальчик. Я видела, как он с ребятами играет — заметно среди всех выделяется. Такому мальчику не только двух верблюдиц, целое стадо доверить можно.

Честно говоря, Оразсолтан-эдже совершенно не понимала, почему злая и своенравная Аинатувак расхваливает её сына, но всё равно похвала согревала гордостью сердце матери. Вот какой заметный Дурды, даже чужие люди хвалят!

— Ладно, приводи сына, — сдался арчин Меред, — только платы никакой не жди!

— Зачем мне плата… — сказала Оразсолтан-эдже. — Был бы сам в тепле да спать голодным не ложился…

Вечером Оразсолтан-эдже привела сына.

Аннатувак и Моммук на той же веранде пили чай. Дурды робко примостился на краю веранды. Он хорошо знал Аннатувак, знал и Моммука, но сегодняшнее необычное положение невольно располагало к робости.

Выпив предложенную хозяйкой пиалу чая, Оразсолтан-эдже поблагодарила и встала.

— Ты оставайся здесь, Дурды-джаи. Вот сидит твоя тётушка. Слушайся её, сынок, не заставляй сказанное повторять дважды. Играми не увлекайся. Если будешь много бегать, тётушка рассердится, а ты должен оберегать её покой, она тебе добра желает… Пусть счастье не оставит тебя, дитя моё…

Когда Оразсолтан-эдже ушла, Аннатувак отломила кусок чурека.

— Возьми, душа моя, поешь.

Моммук фыркнул. Дурды отрицательно мотнул головой, хотя голод мучительно остро сосал под ложечкой. Аннатувак протянула хлеб сыну.

— Возьми, передай ему.

Моммук снисходительно взял, поднёс чурек к самому носу Дурды.

— На, ешь!

Дурды, стесняясь, взял чурек, нерешительно отщипнул крохотный кусочек, бросил его в рот. Чурек был восхитительно вкусен.

Весь следующий день и ещё два дня Дурды выполнял до смешного лёгкие поручения. Потихоньку он начал привыкать к чужому дому. Этому немала способствовало ровное, ласковое отношение к мальчику старшей хозяйки. Собственно, и поручения давала только она. Младшей жены арчина Дурды не видел, сноха по какой-то причине тоже сидела безвылазно в своей кибитке, хозяин посматривал на нового работника издали, не выражая ему ни своего одобрения, ни порицания.

На четвёртый день Моммук сказал:

— Надо травы нарезать. Ты иди, я сейчас тоже подъеду.

Дурды старался изо всех сил. Когда Моммук с арбой появился на лугу, восемнадцать снопиков были уже готовы.

— Молодец, чтобы не сглазить, — одобрил Моммук, — хорошо работаешь. До моих лет доживёшь, совсем хорошим батраком станешь.

Моммук был на четыре года старше Дурды, однако ростом и всем обликом не очень отличался от него. Сказал он это просто так, из хвастовства.

Они погрузили траву на арбу, привезли её во двор. Опережая хозяйского сына, Дурды кинулся складывать снопики в стог. Моммук остановил его сердитым окриком.

— Постой! Как складываешь? Трава вся сопреет. Овцы нюхать её не захотят, не только есть… Вот так надо, чтобы снопы не давили друг на друга.

К ним незаметно подошёл арчин.

— Дурды, ты умеешь ухаживать за баранами на откорме?

Мальчик вздрогнул от неожиданности.

— Твой отец был хорошим чабаном. Ты тоже должен уметь ухаживать за скотиной.

Дурды смущённо молчал.

— Если не знаешь, слушай, я тебе объясню.

Объяснение было не очень сложным, но Дурды сразу понял, что с первоначальными впечатлениями лёгкости батрацкой жизни скоро придётся распрощаться. За поставленными на откорм баранами надо было следить почти постоянно. Им скармливалась самая сочная и вкусная часть травы. Когда бараны объедят верхушки снопиков, им без промедления, чтобы они не раздумали жевать, надо подкладывать новые. И не просто подкладывать, а накалывать на колышек, чтобы баран ел именно верхнюю часть снопика. Объеденные снопики следовало сразу относить лошадям.

Наевшихся баранов ни в коем случае нельзя тревожить. Они должны спокойно лежать и переваривать съеденное до полуночи. Спать до этого времени Дурды не должен, чтобы не прозевать время ночного кормления. После полуночи баранов опять надо кормить так же тщательно, как и вечером. Рано утром, пока ещё не высохла роса, следовало нарезать свежей травы и скормить её баранам до наступления жары. После этого они отдыхали в тени, а в обязанности Дурды входило отгонять от них собак и играющих ребятишек. В полдень мальчик должен нарезать дынных корок и снова кормить баранов. Если корок нет, надо замешивать тыкву с отрубями. И самое главное не тревожить баранов во время отдыха, не пугать их, только при таких условиях они нагуляют к осени достаточный слой жира.

Нет нужды говорить, что, исполняя эту нелёгкую и нудную работу, Дурды всем сердцем возненавидел глупых, безобидных животных и очень обрадовался, когда однажды хозяин привёл с базара двух верблюдиц с верблюжатами. Радость оказалась преждевременной. Верблюдиц поручили Дурды, но изменилось только то, что в часы отдыха баранов, он должен был выгонять на пастбище своих новых подопечных, а вечером, когда резал траву для баранов, обязан был заботиться и о корме для верблюдов.

Кормили Дурды хорошо, но от постоянного недосыпания и усталости он ходил вялый, спотыкался на ровном месте, едва присев, мог моментально уснуть. Это неожиданно послужило причиной того, что Дурды приобрёл себе хорошего друга.

На поле Мереда работал батрак Сары. Это был сильный и добрый парень, он часто жалел Дурды, называл его своим братишкой.

Как-то, выгнав верблюдов на пастбище, Дурды подошёл к работавшему Сары, присел на межу и незаметно уснул. Верблюды, оставшись без присмотра, несколько раз порывались забраться в посевы. Сочувствуя измученному мальчику, Сары бросал кетмень и бежал сам отгонять животных. Ближе к полудню он разбудил Дурды: «Вставай, иди овец корми. И верблюды вон к посевам пошли, беги скорее». Полусонный Дурды побежал, но в это время появился хозяин посевов. Кинув палкой в верблюдов, он схватил мальчика за ухо, несколько раз сильно ударил его по лицу. Дурды заплакал.

— За что бьёшь ребёнка? — подошёл Сары. Лица его потемнело от гнева.

Дайханин усмехнулся, отпустил покрасневшее ухо Дурды.

— Ха, ребёнок… Пусть не травит верблюдами посевы.

— Никто не травил, я сам видел… Или сироту может бить всякий, кому вздумается? Бессовестный!..

— А тебе что надо? Жалеешь, что тебе не досталось?

Направившийся было к своему участку Сары быстро обернулся, схватил дайханина за голову, зажал её под мышкой и крикнул Дурды:

— Бери палку!.. Бери, говорю, чего стоишь!.. Бей! Считай, сколько раз он тебя ударил, столько раз и ты бей…

Когда справедливая экзекуция закончилась, Сары отпустил встрёпанного, отчаянно ругающегося дайханина и пригрозил:

— Смотри мне! Ещё раз тронешь мальчишку, голову совсем с тебя сниму! Или у бедняка горя мало, что ты ему добавляешь…

С этого дня Сары стал для мальчика самым близким человеком.

Дурды с нетерпением ожидал зимы. «Зарежут проклятых баранов, — мечтал он с вожделением, — верблюдов не нужно будет пасти»… Но пришла зима, а работы не убавилось.

До этого времени колючку для тамдыров брали из больших стогов, сложенных за двором. Теперь хозяин приказал: «Эту колючку пусть верблюды едят, а для тамдыров Дурды каждый день специально приносить будет». Семья у арчина была большая, каждый день обе хозяйки топили тамдыры, забот маль чику хватало. Кроме этого, он должен был кормить и поить животных, ежедневно чистить скотники. Нет, не принесла зима облегчения юному батраку.

Жёны арчина Мереда не ладили между собой и не упускали случая сделать друг другу неприятность. Вероятно, поэтому младшая недолюбливала Дурды — ведь ему покровительствовала Аннатувак. Однако вся её неприязнь к мальчику выражалась в презрительных взглядах да язвительных репликах до тех пор, пока не пригорел чурек. Был ли здесь злой умысел или Аннатувак просто поторопилась, но она сожгла большую часть принесённой Дурды колючки. Тамдыр младшей жены плохо нагрелся, чурек сорвался со стенки и упал на уголья.

К несчастью, Дурды в это время проходил мимо. Женщина схватила деревянную кочергу, догнала его, несколько раз ударила по спине, ткнула в бок.

— Дурак! Безмозглая скотина? Чтоб твоя еда была поганой!

Аннатувак заметила это.

— Если не умеешь печь чурек, то причём тут мальчик! За что ты его бьёшь?

— И ещё побью. Глаза ему, поганцу, выколю! Поленился колючки принести… Что я рукой, что ли буду чурек придерживать? Дармоед проклятый? Его самого этим обгорелым тестом накормить надо, чтобы у него брюхо вспучило!

— Сама не ленись, если не хочешь, чтобы твой хлеб служил пищей для собак. Вон целые стога колючки! Пошла бы и взяла немного, если видишь, что не нагрелся тамдыр…

Младшая жена метнула на Аннатувак насмешливый взгляд, махнула подолом и пошла в свою кибитку. Аннатувак погладила Дурды по голове.

— Не подходи ты близко к этой дряни, чтоб у неё руки отвалились. Если б ты зависел от этой змеи, ты, душа моя, кровавыми слезами каждый день плакал. Срамница бессовестная, негодяйка!.. Не показывайся ей на глаза, Дурды-джан. Ты кушать хочешь? Если захочешь, не дожидайся, пока тебя пригласят. Ты знаешь, где в моей кибитке сачак лежит, приходи, бери сам чурек и ешь.

«Если бы не Аннатувак-эдже, ни от кого ласкового слова не услышал бы, — думал Дурды. — И почему её в ауле считают жестокой и хитрой? Она очень добрая, как родная тётушка».

Кроме хозяйки, ласковые слова говорил мальчику только Сары. Но иногда йигит задумывался, и тогда его мысли были приправлены горечью и тоской.

— Жаль мне, Дурды-джан, что тебе с детского возраста приходится тяжким трудом зарабатывать кусок хлеба. Вон дети Мереда старше тебя, а все бегают без забот. Недобрая наша судьба, мы должны запомнить людей, которые сделали безрадостными и чёрными наши дни. Есть такая пословица: «Беды, навалившейся на собаку, не избежать и волку». Я ещё ни разу не видел, чтобы она исполнилась, но, наверно, не зря её умные люди придумали, не пришло ещё время для такой пословицы… Скоро ты йигитом станешь. Веди себя так, чтобы враги твои дрожали от, страха при одном твоём имени, чтобы готовы были под землю провалиться от страха. Смерти, Дурды-джан, никто не избежит, но ты никогда не продавай свою совесть, чтобы прожить на свете два Дня лишних. Проживи лучше меньше, но пусть от твоих шагов искры летят! Пусть они опалят врагов твоих и всех злых и бессердечных людей!

По небу плыли курчавые, как ягнята, облака. Земля стыла в каменной неподвижности. Где-то далекодалеко в лугах плакал одинокий тюйдук. А Сары говорил:

— Не подумай, Дурды-джан, что в моём сердце нет жалости. Я говорю тебе о жестоком пути только! потому, что он — единственный для таких, как мы с тобой. Я тоже встану на этот путь, потому что я не хочу издыхать, как забитая бездомная собака! Но прежде, по нашему, туркменскому обычаю, я хочу указать тебе твоих врагов. Человек, прощающий обиду, не человек, а как сухой верблюжий помёт. Запомни это, Дурды-джан, и врагов своих запомни. Я их тебе по именам назову. В первую очередь Сухан Скупой. За ним Бекмурад-бай. Ишан Сеидахмед и кази тоже не принадлежат к числу твоих друзей. Как видишь, их много, но ты не вешай голову. Твёрдо знай, если скажешь себе: «Я не постарею», ты не постареешь; скажешь: «Я смогу победить» — и победишь; скажешь: «Я не умру» — никогда не дрогнет твоё сердце страхом смерти. И ещё запомни: храбрый умирает однажды, трус — тысячу раз.

— Я не трус, Сары-ага, — решительно сказал Дурды. — Я никого не боюсь.

— Правильно. И арчина Мереда не бойся. Он тоже не друг тебе. Из-за него, можно сказать, твоя сестра погибла. Люди на него понадеялись, а он в решительний момент струсил, а то бы мы силой отобрали девушку, я тоже был на суде…

* * *

Больше двух лет прожил Дурды у арчина Мереда. За всё это время не произошло ничего примечательного, если не считать его драки к Моммуком, случившейся ещё в первый год батрачества. Дурды не рискнул всерьёз поднять руку на хозяйского сына, но сопротивлялся отчаянно, и Моммуку стоило всех его сил, чтобы свалить Дурды на землю. Моммуку хвалиться было нечем, а Дурды на вопрос тётушки Аннатувак, кто ему расцарапал лицо, отделался молчанием.

За два года Дурды вытянулся и раздался в плечах настолько, что старые халаты Моммука ему уже не годились, и Оразсолтан-эдже приходилось с грехом пополам их расшивать. «В дедушку пошёл, — шептала она, любовно глядя на сына, изредка забегающего домой, — не в отца, в дедушку. Тот большим пальваном был, никто одолеть не мог в честной борьбе… зависть чёрная, злоба человеческая одолела…»

Аннатувак тоже оценивающе приглядывалась к исполнительному батраку и как-то подарила ему почти неношенную одежду мужа.

— Вот, Дурды, ты теперь одет, как байский сын: и папаха новая, и халат, и чокаи как только что от мастера принесены. Ешь и пьёшь вдоволь. Знаешь, кому ты всем этим обязан?

Её угольно чёрные глаза смеялись, но лицо сохраняло серьёзное выражение.

— Спасибо вам, Аннатувак-эдже, конечно, знаю! За всё время ни одного плохого слова от вас не слышал. Я очень благодарен вам за всё добро, что видел от вас!

— Хорошо, если понимаешь… Вначале ведь ты только за еду работал. Я добилась, чтобы тебе немного и денег давали. Теперь ты ещё больше получаешь. И матери помочь можешь, и тебе останется.

— Я все деньги маме отдаю…

— Ну, все — не надо. Ты, чтоб не сглазить, совсем взрослым парнем стал, когда идёшь, все на тебя оглядываются. А парню одежда — первое дело… Я тоже на тебя любуюсь. У меня два сына было, теперь я считаю тебя третьим сыном.

— Спасибо вам, Аннатувак-эдже, — растроганно сказал Дурды. — Вы единственный человек в этом доме, кому я предан всей душой… Я тоже вас, как родную мать, почитаю и люблю.

Дурды забыл о Сары, а между тем, работая с ним бок о бок на поле, он всё больше привязывался к этому бесхитростному, честному человеку и не скрывал ст него самых потаённых мыслей. Сары был наделён врождённой деликатностью: он не любил старшую хозяйку, но, видя, что её отношение скрашивает Дурды жизнь, ни разу не заговаривал о ней с приятелем. Дурды тоже почему-то не вспоминал о ней в разговорах, а хозяйка, замечая их вместе, прятала в уголках губ непонятную усмешку.

Оразсолтан-эдже, зная об отношении хозяйки к Дурды, расхваливала её на все лады, удивляясь, почему раньше она питала неприязнь к этой доброй и милой женщине. Однако Огульнияз-эдже с сомнением покачивала головой: «Гляди, сестрица… Всякий орех — круглый, да не всё круглое — орех. Как бы не нажил беды мальчик с этой ласковой хозяйкой». «Что ты! — возражала Оразсолтан-эдже, — она хорошая женщина, Дурды сыном называет». — «Каждый ищет в орехе сердцевину, а в финике — мякоть… Не верю я, сестрица, что медь от чеканки в серебро превращается. Поверь моему слову, неспроста ходит она вокруг мальчика смиренной овечкой, повиснет, старая распутница, у него на шее…»

Проницательность на этот раз обманула Огульнияз-эдже. Виды Апнатувак на Дурды были несколько иного характера, здесь говорило не вожделение, а ревность. Зазвав однажды Дурды в свою кибитку и поставив перед ним чайник чаю, Аннатувак сказала:

— Я много сделала для тебя добра, Дурды-джан. Я отношусь к тебе лучше, чем к родным сыновьям, и хочу порадовать тебя большой радостью. Знаешь, какой? Я выберу тебе самую красивую невесту и устрою твою свадьбу!.. Ну, чего ты краснеешь! Слава богу, ты уже совсем взрослый, пора обращать внимание на девушек… Так вот, свадьбу твою я за свой счёт сделаю. Но до этого нам надо избавиться от семиглавого дракона, который хочет сожрать и тебя, и меня. Он живёт рядом с нами, — и Аннатувак назвала имя младшей жены арчина.

Дурды удивился и подумал, что хозяйка шутит, но та, придвинувшись к нему вплотную и крепко взяв его за локоть, говорила зловещим шёпотом:

— Хочешь отблагодарить меня за всё моё добро? Хочешь помочь мне? Её смерть — и для тебя польза. Я единственной хозяйкой останусь… усыновлю тебя… невесту найду… в нашем ряду жить будешь… Поможешь, да? Мы с ней моментально разделаемся. Она сегодня же распрощается со своей подлой душой… Ну, говори же, сделаешь, что я тебя попрошу?

У Дурды не было причин жалеть капризную и раздражительную младшую хозяйку, от которой ему доставались только насмешки да тычки, однако не так-то просто убить человека.

— Как я должен помочь вам, эдже? — спросил он, собираясь с мыслями.

— Всё объясню тебе, всё! — жарко зашептала Аннатувак в самое ухо Дурды. — Сейчас у неё в кибитке обедает Сары. Ты пойди, загляни в кибитку. Если они там, стой потихоньку около. А я побегу и скажу ар-чину — он как раз ружьё чистит, — что они целуются. Когда арчин из дома выскочит, ты беги ему от кибитки навстречу, чтобы он видел, и то же самое говори. Арчин человек горячий, он сразу уложит их обоих… вот и всё, что от тебя требуется.

Коварный план, видимо, был выношен и продуман в деталях. Как знать, может, Дурды по молодости лет, легко подчинился бы Аннатувак, но предать Сары, безвинно погубить доброго друга он не мог.

— Что же ты молчишь? — шипела хозяйка. — Ты не бойся… для тебя всё это хорошо будет… Или ты не мужчина? До сих пор себя ребёнком считаешь? Учти, что люди придерживаются другого мнения… Ты онемел, что ли? Вот я сейчас так сделаю, что ты навек онемеешь! Сейчас закричу, что ты меня изнасиловать хотел!.. Ты что вместо этой потаскухи погибнуть хочешь? Отвечай!

Да, теперь хозяйка совсем не походила на ту ласковую, приветливую женщину, к которой Дурды привык за два года. Глаза её метали молнии, лицо стало жестоким и некрасивым, губы кривились и дрожали, она страшно скрипела зубами.

— Данте мне подумать… — пролепетал испуганный Дурды.

— Нечего думать! Вставай, если тебе жизнь дорога… Около кибитки послышались шаги. Аннатувак инстинктивно отодвинулась. Вошла её золовка и попросила фунт зелёного чая. Дурды захотелось обнять её от радости. Он облегчённо вздохнул, быстро встал и пошёл к выходу.

— Аннатувак-эдже, вы можете меня погубить, когда захотите, но я не могу погубить безвинного человека, так и знайте!

— Что он болтает? — удивилась золовка.

— Глупости какие-то болтает, дурак, — с сердцем ответила Аннатувак.

Вечером Дурды обо всём рассказал Сары. Тот невесело засмеялся.

— Вот, братишка, какие дела бывают. Ни за что, ни про что можно голову сложить… Придётся нам искать хозяина с одной женой, только у какого же бая одна жена — у всех по две, по три и больше…

— Ай, Сары-ага, как же это так! — не мог успокоиться Дурды. — Сейчас, говорит закричу… А долго ли ей завизжать? Кто меня послушает? Да и времени слушать не будет, закричала она — и нет меня в живых.

— Недаром, Дурды-джан, говорят, что от кривого дерева и тень кривая Я давно мог бы предостеречь тебя, да сам поддался, подумал: может, и в самом деле хозяйка лучше, чем её люди знают. Оказывается, не лучше, народ обмануть трудно, у него глаз меткий.

Некоторое время Дурды старался не попадаться на глаза хозяйке, подходил к ней только в том случае, если она была не одна. Но Аннатувак всё же перехватила его, когда он шёл пускать воду на поле, и пригрозила: «В тот раз ты легко вырвался, но не думай, что это тебе даром с рук сойдёт. Или — она, или — ты! Третьего выхода нет, запомни, неблагодарный поганец!»

С испорченным настроением Дурды подошёл к арыку, пустил воду на низкие участки, потом, не проверив перемычки, пустил на самый высокий участок. Перемычка не выдержала напора.

Бросившись к месту прорыва, Дурды увидел, что одному ему не справиться с ревущим потоком, и закричал:

— Хай, Моммук! Беги сюда! Перемычку размыло!

Подбежавший Моммук огляделся по сторонам, увидел копну заготовленного, но ещё не свезённого, ко двору янтака, сердито приказал:

— Лезь в воду, негодяй!

Дурды понял и безропотно полез. Он крепко упёрся расставленными руками и ногами в берега арыка, а Моммук начал кидать в поток охапки колючки. Бурная вода прижимала колючие ветки к телу Дурды, но он терпел, стиснув зубы, и ожесточённо впивался пальцами в землю.

Чем больше янтак задерживал воду, тем сильнее становился напор потока. Дурды казалось, что его тело горит огнём от впившихся колючек, однако, он боялся пошевелиться: неосторожное движение — поток свалит с ног.

— Стой крепче, негодяй! — крикнул Моммук и ударил Дурды по спине лопатой. Дурды качнулся от удара и упал, смятый обрадованно взревевшим потоком. По воде, медленно уменьшаясь в размерах, поплыла запруда из янтака.

С шумом выбравшись из воды, Дурды кинулся к соседнему арыку — там лежала большая куча стеблей, камыша.

Кое-как воду перекрыли и направили куда надо, Измазанный в земле, запыхавшийся Моммук злобно набросился на Дурды.

— Ишак поганый! Помесь шакала с черепахой! Когда научишься перемычки делать? Носом тебя тыкать надо в твою работу, дармоед!

Не ограничившись бранью, Моммук схватил Дурды, намериваясь немедленно выполнить угрозу. Дурды не поддался. Барахтаясь, они свалились в арык. Сначала сверху оказался Моммук и окунул голову Дурды в воду, чтобы сделать ему «сорок»[103]. Дурды вывернулся и окунул Моммука, отпустив его только тогда, когда тот стал пускать пузыри.

— Ну, как, досчитал до сорока?

Моммук, вытаращив глаза, ловил воздух широко раскрытым ртом.

— Лезь ещё считай! Я тебя хочу богатым сделать. Отсчитай себе сорок сороков овец!

И снова Моммук оказался под водой.

Прибежал его младший брат, с разбега прыгнул на спину Дурды. Тот вскочил, двинул младшего кулаком по носу, выбрался из арыка. Братья бросились па батрака вдвоём. Неискушённый в драках, Дурды пустился на хитрость. Он побежал, остановился, ударил ближайшего преследователя, побежал снова, не давая возможности напасть на себя сразу двум.

Моммук кинулся к лопате, но Дурды опередил его. Он ударил лопату о землю, сломал её и стал дубасить братьев рукоятью. Получив несколько полновесных ударов, Моммук взвыл и закричал брату:

— Беги за ружьём!

Тогда Дурды бросил ручку лопаты и торопливо зашагал по направлению к своему дому. Увидев бегущих с ружьём братьев, он тоже побежал. Издали донёсся крик Аннатувак:

— Головы поотрываю, если кровью грудь его не обагрите.

За спиной Дурды раскатисто грохнул выстрел. Он пригнулся, помчался, петляя, как заяц, к ближайшей кибитке и увидел тётушку Огулышяз. Она кричала внукам:

— А ну, возьмите ружья да встречайте гостей!

Один из наиболее проворных внуков старухи выскочил из кибитки первым, побежал навстречу преследователям Дурды, ловя глазом прыгающую мушку, Моммук и его брат поспешно повернули назад.

Дашь кирпич — получишь камень

Ветер времени быстро заметает след путника, и там, где вчера была тропа, сегодня раскинулась бесконечная и монотонная рябь песков. Уходящих — забывают. Но, по странной прихоти судьбы, Мурада-ага не забыли. Живой, ом не интересовал почти никого, когда он умер, о нём заговорили. Одни вспоминали тяжёлую, безрадостную жизнь чабана, сравнивали её со своей, кляли недоброе время, жалели вдову и сына покойного. Другие злорадствовали, предрекали всем, восставшим против власти баев, бесславный конец пастуха Мурада.

Дурды было тоскливо слушать и те, и эти разговоры. В конце концов безрезультатное сочувствие, ахи и охи начали раздражать. Не потому, что он как-то по-особенному сильно любил отца, по ведь очень неприятно, когда трогают пальцами подсыхающую рану, пусть даже это пальцы доброжелателя. С другой стороны, досаждали злыми насмешками родственники и прихлебатели арчина Мереда. Они не упускали ни одной возможности позлословить по адресу Дурды, жалили, как москиты, как оводы. Один укус, два укуса — это ещё терпимо, но даже большой верблюд, равнодушный ко всем превратностям жизни, ревёт, бесится и бросается бежать очертя голову, когда его одолевает туча безжалостных кровососов.

А Дурды терпел. Иногда им овладевал такой гнев, что дрожала каждая жилка в теле, иногда стыд заставлял прятать от людей глаза, но он не решался ответить насмешникам, боясь оказаться в ещё более смешном положении. Их было много, а он — один, и даже сочувствующие ему посмеиваются над остротами мередовских родичей, точно не понимают, как сильно они ранят душу Дурды. Но однажды случалось по-другому.

Как обычно, собрался на пригорке у села вечерний кружок мужчин. Был здесь и Дурды. Не вступая в общий разговор, он сидел поодаль и жевал сухой стебелёк травы. Говорили о наследниках, о родственных связях и обязанностях. Вниманием собравшихся завладел один из родственников арчина.

— Родственники, наследники, — всё это хорошо, — говорил он. — Каждый человек хочет иметь сына и ждёт от него пользы. Но, пожалуй, лучше совсем не иметь сына, чем такого, как бывают некоторые. Разве это сын, который сидит, развесив уши, в то время как кровь его убитого отца требует туркменчилика? Такой молодчик ходит с выпяченной, как у петуха грудью, и, кто его не знает, подумает: вот, мол достойный йигит идёт. А мы знаем, что у него поджилки трясутся от страха, потому что он живёт по принципу: лучше живая тля, чем мёртвый сокол.

Слушатели невесело засмеялись. Дурды съёжился, ссутулил плечи, словно стараясь стать меньше и незаметнее, хотя никто не повернулся в его сторону.

— Бедные наши женщины! — лицемерно вздохнул говорящий. Не умеют они разбираться в мужчинах, потому и страдают. Они видят: в тельпеке идёт — думают: молодец идёт. А у этого молодца каждый завиток на папахе стоном стонет, криком кричит: «Спасите меня! Снимите меня! Я трусу достался!» Горе женщине, если ей такой слюнтяй в мужья попадётся, придётся бедной каждую ночь к соседу за заваркой чая бегать… Конечно, какой из пего муж, если он за отца своего отомстить не решается, ждёт, пока это другие за него…

Гневный голос Клычли оборвал затеплившийся было смех слушателей.

— Замолчи, остряк! Тебе кажется, что ты умно говоришь? Ишаку тоже кажется, что он соловьём поёт! Любуешься своими словами, словно гулящая девка копейками, а они у тебя на ржавый серп похожи — кривые и ядовитые: где порежут, там нарыв от грязи вскакивает… Женщины горюют не потому, что плохо в мужчинах разбираются. Они очень разбираются, издали число волосков в твоей бороде подсчитать могут. Беда их в том, что мужьями не трусы, а грязные подлецы оказываются. Если бы наши женщины, как русские, могли выходить замуж за кого они хотят, многие наши двоеженцы и троеженцы остались бы у потухшего оджака, в этом я твёрдо убеждён!

Кучка байских прихвостней зашевелилась потревоженным муравьиным гнездом, раздались выкрики:

— Зазнался, босяк!

— Русских вспомнил… Туркменское для него плохое!

— Он с городскими водится… Сергей водяной ему друг!

— Забываем обычаи предков…

— Мурад-чабан тоже забыл да плохо кончил!

Один из дайхан примирительно заметил:

— Не надо спорить. Зачем колоть друг друга колючими словами…

— Затем, что задевают того, кто ответить не мажет! — Клычли стукнул кулаком по колену. — Я знаю, о ком говорили, и вы всё знаете. Этот парень сирота, значит догони его и бей, а не догонишь — палку вслед бросай — так, что ли? Но этот парень живёт в нашем ряду, и Тот, кто задевает его, задевает меня. Пусть все это знают! Я не Сухан Скупой — я братом считаю того, кто рядом со мной живёт, у нас с ним общая честь…

— Только кошельки разные! — сострили из байской группы.

— Я не из тех, кому чужая курица гусем кажется, но видел таких, которые живут по принципу: знал бы, что отец умрёт, обменял бы его на соль.

— Довольно, Клычли! — решительно сказал худей белобородый яшули. — И вы молчите! Такие слова здесь не нужны… Разучились наши люди сдержанности, забыли, что хоть язык и без костей да кости ломает. Кому нужны глупые речи!

— Не я их затевал, ага, — успокаиваясь, хмуро сказал Клычли. — Мне они не нужны… Хотите — замолчим, хотите — продолжим, хотите — иначе разговаривать будем, но пусть запомнят всё, что мои соседи — то мои соседи.

Дурды было приятно, что нашёлся добрый человек, который заступился за него, и в то же время стыдно. В конце концов он был уже взрослым парнем и мог бы сам вступиться за свою честь, не дожидаясь, пока это сделает Клычли, который и старше-то совсем ненамного. «Почему я такой робкий! — думал Дурды. — Другие ребята чуть что — сразу в драку, а я доке словом ответить боюсь. Наверно, вообще никуда не гожусь». От таких мыслей настроение его ухудшилось.

Утром Оразсолтан-эдже спросила:

— Ты чего такой хмурый, сынок? Спал плохо? А я хотела попросить тебя в город сходить, купить фунт масла. Завтра отцов день… Приготовить бы что-нибудь надо, хоть небольшие поминки устроить.

— А кто поминальную молитву прочтёт? Мы сами, кроме «аллах акбар» и «бисмилла», ничего незнаем. Если нам скажут прочти келеме[104], а то голову снимем, мы будем только глазами моргать, как глухонемой сын Ягмура-ага…

— Не болтай глупостей, сынок, грех так говорить… Пригласим муллу Сахи, внука ишана Аннаораза.

— Ай, что мулла, что ишан — оба свиньи.

— До плохого ты договоришься, сынок…

— Разве неправда? Когда умер отец, они зашли к нам хоть один раз? Не зашли, потому что у нас денег нет платить им. А когда зловредная старуха, мать Берды-бая умерла, которую десять леи могила ожидала, так они сразу побежали туда и почти целый месяц читали там молитвы.

— Ох-хо… верные твои слова, Дурды-джан…

— А сколько раз ты просила муллу написать заявление приставу! Написал? Если бы не Сергей, так и дивалы не разбирали бы наше дело. Почему пропадали твои заявления? А потому, что в городе есть армянин Абаныс, друг Бекмурад-бая. Ему все судьи знакомы, он их на деньги Бекмурад-бая покупает. Вот потому и потерялись твои заявления. Это мне Сары-ага объяснил, он всё знает. Ты просила, но твой топор камень рубил, потому что денег у нас нет, а им всем только деньги нужны.

— Конечно, сынок, деньги… Разве напрасно говорят, что, мол, пустой мешок стоять не будет? Надо было взятку дать, а взять её откуда?

— Ладно, мама, давай посуду для масла. Пойду, заодно развеюсь немного…

… До города Дурды дошёл быстро. Срезая путь к мосту через железнодорожную линию, он обогнул старые сараи и вышел на небольшие домики. В дверях некоторых домиков стояли призывно улыбающиеся женщины с открытыми лицами.

— Иди сюда, йигит! Есть хорошие девочки, ай молодые девочки!..

Дурды шарахнулся в сторону, не разбирая дороги, и чуть не наткнулся на Аманмурада, вышедшего из крайнего дома.

Из чайханы доносилась знакомая песня, которую сопровождали грустные, хрипловатые голоса двух тюйдуков. «Зайти, что ли, послушать?» — подумал Дурды, а ноги сами уже несли его к манящей двери.

Чайхана была битком набита, только возле певца и музыкантов имелось относительно свободное пространство.

Долго сидел Дурды, слушая сначала журчание тюйдука, потом — печальную, хватающую за сердце перекличку шелкострунных дутаров. Наконец и бахши, и музыканты утомились, замолчали. Дурды подумал, что надо пробираться к выходу, как его внимание привлёк спор. Черноусый джигит в красном халате, презрительно кривя надменное лицо, говорил своему соседу:

— Что мне враги! Плевать им в спину я хотел! Что мне от них прятаться? Где хочу, там и гуляю! У них глаза повылезают раньше, чем они до меня доберутся.

Дурды подвинулся поближе, пытаясь вспомнить, где он слышал этот резкий неприятный голос. Приятель джигита засмеялся:

— Вон, Чары, твой враг сидит! И глаза у него целы — ишь как вытаращился!.. Придержи их рукой, парень, а то они у тебя на землю упадут!

Дурды обомлел — говорящий указывал на него.

Кругом засмеялись. Черноусый насмешливо сказал:

— Таких сопливых врагов я хворостинкой убиваю!

Почти не сознавая, что он делает, Дурды, забыв посуду для масла, торопливо выбрался из чайханы. Вслед ему гоготали, неслись ядовитые выкрики… Так вот ты какой, убийца отца. Вот ты какой, похититель девушек!..

…Домой он пришёл уже в сумерках.

— Что поздно, сынок? — спросила Оразсолтан-эдже. — Купил масло?

— Нет масла, — ответил Дурды, — завтра утром куплю… Голова что-то разболелась… Постелила бы ты мне, мама…

Почти всю ночь Дурды ворочался с боку на бок. А когда заснул, увидел сон. Ему снилось, что он жарким летним днём едет на коне, бросив поводья на луку седла. Печёт солнце. В поле — пусто, даже скотина не пасётся, и сердце сжимается нехорошим, мучительным предчувствием.

Иногда с обочины дороги взлетают жаворонки и снова падают вниз, словно маленькие камешки. Кругом — ни звука, только шелест птичьих крыльев да мягкий стук конских копыт по пыли узкой тропинки.

Тропинка упёрлась в неезженную дорогу, заросшую чаиром и пыреем. Дурды нужно переехать на ту сторону дороги. Зачем, он не знает, но обязательно нужно. Он понукает коня, и вдруг навстречу ему выходит Узук — сестра. Лицо у неё опухшее, в грязи и крови, платье висит лохмотьями. «Милый братец, — говорит она, — я знала, что ты поедешь по этой дороге и с утра поджидаю тебя здесь. Посмотри, что сделали со мной злодеи! Они вырвали мне все волосы и сожгли моё сердце, а вместо него вложили мне в грудь ежа». И Дурды видит, что у сестры в самом деле нет её роскошных кос, голова гладкая и белая, как арбуз.

Узук раскрывает на груди платье. Дурды чувствует, как у него по спине бегут мурашки и больно колотится сердце: грудь сестры — зияющая чернота. Она запускает в эту черноту руку и достаёт оттуда жаворонка. Птичка сидит у неё на пальце и забавно кивает своим хохолком. «Вот, — говорит Узук, — возьми и продай его, купи себе большой котёл, а мне дай свою папаху». Она протягивает руку, и Дурды знает, что, если он отдаст ей свою папаху, случится что-то ужасное.

Он приподнимает голову и вздрагивает: совсем рядом виднеется кладбище. На краю раскрытой могилы сидит в белом саване отец. Он хочет подняться, но кто-то невидимый держит его снизу. Отец барахтается и кричит, простирая руки к Дурды: «Сынок, запруду прорвало!.. Беги, сын мой, вода зальёт солнце и наступит вечная ночь! Скажи маме, чтоб овец на крышу посадила… Спасай сестру… спасай мою Узук, сын!.. Он делает отчаянную попытку встать, и Дурды видит, как из-за спины отца высовывается безобразная, раздутая рожа Сухана Скупого и подмигивает. Сухан скрывается, из могилы протягиваются три костлявые руки и тянут вниз упирающегося отца. Узук зловеще смеётся, по-волчьи скаля острые зубы.

— Отец!!! — в смертельном ужасе закричал Дурды и проснулся.

В темноте что-то невнятное пробормотала, спросонья Оразсолтан-эдже.

Понимая, что больше не уснуть, Дурды осторожно встал, ощупью пробрался к оджаку. Небольшая вязанка саксаула, принесённая им самим, лежала рядом. Он бросил дрова в печь, разжёг их и, сгорбившись, обхватив колени руками, просидел до серого рассвета.

На рассвете проснулась Оразсолтан-эдже. Увидев сына у горящего оджака, она всполошилась.

— Дурды-джан, что ты сидишь так?.. Не болит ли где у тебя?

— Сердце болит, — сказал Дурды, помолчав, — не могу я спокойно думать о тех проклятых, что причинили нам столько горя… — И он рассказал о встрече на базаре. Подумал и рассказал сон.

— Что делать нам, сынок… Я каждый день молю аллаха: «Покарай нечестивцев, господи, пусть не дождутся добра те, кто обрекает слабых на страдания!» Что больше могу сделать?.. — Оразсолтан-эдже всхлипнула.

— Не плачь, мама! Если не помогли те слёзы, которые ты уже пролила, то не помогут и эти. Нет пользы от слёз…

— Ни от чего нет пользы, сынок.

— Есть, мама! — Дурды порылся в углу кибитки, красное пламя очага окровавило сверкающее лезвие в его руке.

— Это дедушкин клыч, сынок. Зачем ты, сохрани бог, достал его?

— Пойду, мама, поищу наших врагов. Пусть никто меня в трусости не обвиняет.

— Вай, сынок, нельзя так! Не делай плохого дела! Врагов много, а ты один… Одумайся, Дурды-джан!.. Одинокий всадник пыли не поднимет.

— Пусть я одинок, но я не могу больше ждать. Мне в глаза все смеются, говорят, что я боюсь Чары. Пусть посмотрят, как я его боюсь!.. Благослови на дорогу, мама…

— Ох, сыпок мой, одна я останусь… Зачем я жизнь прожила, зачем мучилась! Все меня покинули и ты покидаешь, Дурды-джан…

— Не будь на меня в обиде, мама… Я иду на врагов твоих. Благослови меня и моли бога, чтобы удача пошла по моим следам…

* * *

Базар был многолюдным. В многочисленных сараях уже не хватало колышков, и скотину привязывали к колёсам и оглоблям арб.

Дурды пришёл с единственной мыслью: разыскать Чары и заставить его есть землю. Сделать это надо было в суматохе базарной толчеи, и поэтому, чтобы до времени не насторожить врага, юноша просидел в углу одной чайханы довольно долго: по хмурому утру люди сходились медленно, словно нехотя.

Когда базар загудел большим пчелиным ульем, Дурды отправился вершить месть. Сначала обошёл с тыльной стороны все торговые ряды — Чары не было видно. Тогда стал заглядывать в чайханы и мейханы. Он нашёл Чары у дверей одной из лавчонок, где тот укладывал в хурджун кульки со сластями.

Дурды замер, не сводя глаз со своего врага, не замечая толчков и ругани окружающих. И чем больше он стоял, тем всё меньше и меньше оставалось в нём от недавней решимости. До боли в суставах он сжимал рукоять дедовского ножа, во рту вдруг стало сухо и горько. «Запруду арык прорвал… — почему-то подумал Дурды. — Напиться бы сейчас… хоть арычной воды глоток, язык совсем как деревянный от жажды». А внутренний голос шептал: «Бей, что ты медлишь? Беи! Твой враг нагнулся над хурджуном, подставил беззащитную спину. Только один удар — и отец отомщён, люди перестанут насмехаться над тобой. Нож остёр, он войдёт в сердце врага, как в глину арычной запруды входит лопата. Спеши, иначе сейчас Чары затянет завязки хурджуна и выпрямится…»

Так шептал внутренний голос, но неведомая сила приковала ноги Дурды к земле. Сейчас, думал он, сейчас он сделает три шага. Ведь от врага отделяют, его не два и не четыре, а именно три шага. Три больших шага. Он осторожно сделает два первых, потом вытащит из ножен нож, прыгнет и ударит Чары ножом в спину. А куда надо бить, в какое место? Может, ударить не в спину, а в бок? Нет, это очень неудобно. Надо именно в спину, ниже левой лопатки…

Не трогаясь с места, Дурды вынул нож, глубоко, словно собираясь нырнуть, вдохнул воздух, выдохнул, снова вдохнул и…

— Дядя Чары! Эй, дядя Чары!

Сердце Дурды оборванно ёкнуло, и он, инстинктивно пригнувшись, юркнул в базарную толпу.

Оправившись от испуга, он увидел, что Чары, перекинув за спину хурджун, пошёл с двумя рослыми йигитами, которые громко хохотали, наперебой рассказывая что-то весьма интересное своему спутнику. «Бог удержал мою руку, — мелькнуло в голове Дурды. — Если бы я убил его, меня тоже не выпустили бы живым его приятели, осиротили бы мою мать». «А ты, может быть, просто испугался?» — спросил ехидный голос. — «Нет, — сказал Дурды, — я готов был его убить. — И не очень уверенно добавил: я убил бы его, если бы…» — Ехидный голос засмеялся: «Да-да, ты смелый парень, ты убил бы, но ты не захотел этого сделать, ты решил подарить своему врагу жизнь… Трус ты, жалкий трус!»

Дурды вздрогнул, как от озноба, и горестно прошептал:

— Трус… Да, я струсил…

Не зная, зачем он это делает, он продолжал бродить по базару. Раза два издали он видел подгулявшего Чары в окружении шумных и дерзких дружков, слышал, как переговаривались люди: «Чары-гуляка опять кутит. Вишь, идёт так, словно кроме него на свете людей не существует!»

Дурды провожал врага глазами, не испытывая ни малейшего желания подойти. Им овладело тупое отчаянье. Последний раз, следя издали вслед за гуляками, он с тоской подумал: «Сейчас кинусь, ударю ножом, а там будь, что будет…», но не кинулся и не ударил, а только вздохнул и прошёл мимо мейханы, куда зашёл Чары с приятелями.

Неожиданно для себя он очутился на батрацкой площадке и также неожиданно увидел знакомое лицо.

— Сары-ага! Как вы попали сюда?

Сары обрадовался не меньше, чем Дурды. Он обнял друга, похлопал его по спине, усадил рядом с собой. Юноша сияющими от счастья глазами смотрел на своего покровителя и наставника.

— Почему попал? Ай, Дурды-джан, это самое подходящее место для бедного человека, у которого собственного хозяйства нет… Ушёл я от Мереда, ну его к шайтану. Жёны его грызутся, как собаки. Аннатувак совсем сбесилась, никому от неё житья нет. Я и подумал, что надо ноги уносить, пока голова на плечах. А то наймёт она на твоё место какого-нибудь дурачка — и получится, что воробей зерно воровал, а перепел на соломе попался.

— Правильно сделали, что ушли, Сары-ага.

— И ты молодчина! Сыновей её избил и оставил с позором.

— Моммук сам первый в драку полез…

— А вот это ты напрасно допустил. Когда видишь, что драки не избежать, бей первым. У первого удара двойная сила. Что обидчикам не спускаешь, это хорошо — в волчьем логове надо с волчьими клыками жить, иначе от тебя клочки шерсти останутся. Но запомни, что нельзя ждать, пока тебя ударят…

— Сары-ага, посоветуйте, как быть, — потупившись, сказал Дурды. — Хотел я Чары сегодня убить, но упустил его утром, а теперь он всё время с друзьями ходит…

Выслушав все подробности, среди которых, конечно, ни словом не было упомянуто про нерешительность, Сары подумал и спросил:

— Конь где стоит?

— Чей конь? — не понял Дурды. — Я пешком пришёл.

— То-то и плохо, что пешком. Дело твоё, Дурды-джан, трудное, и опасное дело. Но отговаривать тебя не буду, потому что — святое дело. Чем больше мы покоряемся баям, тем крепче они с нас шкуру дерут… Не останавливаю тебя, Дурды-джан, вышедший в дорогу, говорят, с полпути не возвращается. Только надо всё обдумать, как следует, а ты утром очень неразумно поступил. Убьёшь, а сам куда? Тебя сразу растерзают. В базарной толпе не спрячешься. Что толку в такой мести?

— Как же быть, Сары-ага? Я не могу возвращаться домой, не выполнив своей клятвы!

— Вот как, ты поклялся?.. Ну, ладно, всё равно тебе не придётся возвращаться, даже если ты и выполнишь клятву…

— Почему?

— Ты уже взрослый, а думаешь, как ребёнок. Что же Бекмурад-бай простит тебе смерть брата? Или ты хочешь, чтобы тебя на глазах у матери убили и её заодно с тобой? Тебе, братишка, придётся скрываться какое-то время, иначе всё твоё дело дынной корки не стоит. И лучше всего — в пустыне, у чабанов, а для этого нужен добрый конь, понял?

— Понял, Сары-ага!

— Всё понял?

— Всё понял, Сары-ага!

— Ну и хорошо. А знаешь, где конь Чары стоит?

— Знаю. Хороший конь! В сарае привязан.

— Бекмурад-бай понимает толк в лошадях. Ему только один Меред не уступает, арчин наш… Значит так. Иди в тот сарай и жди возле коня, но осторожно, чтоб тебя за конокрада не приняли. А я пойду поищу Чары, — да будет нынешний день его последним днём. Если дело не выйдет, я приду в тот сарай и скажу тебе. А если придёт один Чары, значит, всё в порядке. Пусть отвяжет коня. Станет в седло садиться — тут и бей. Бей не торопясь, наверняка. У тебя нож какой?.. Вах, какой хороший нож!..

— Это дедушкин…

— Твой дедушка, видно, был умный человек, любил не игрушки, а настоящие вещи. Этот нож не местной работы, его арабские туркмены ковали. Видишь, узоры какие на клинке?

— Отец говорил, что это из Хиндустана.

— Может быть. Но всё равно — штука добрая… Значит, ты рот не разевай и бей Чары ножом либо под левую руку, либо пониже левой лопатки. А потом садись на его коня и гони во весь дух в Каракумы. Я буду поблизости, даже если ты меня и не заметишь. В случае чего, помогу — панику устрою, задержу погоню. Понял?

— Понял, Сары-ага.

— Тогда пошли… Ты — сюда, я — туда. Время уже вечернее, как бы не прозевать этого гуляку…

Дурды сделал так, как ему советовал Сары. Ожидая в полутёмном сарае врага, он с радостью ощутил в себе уверенность и мужество. От утренней робости не осталось и следа. Эта метаморфоза объяснялась, видимо, ничем иным, как участием в деле Сары. Утром Дурды чувствовал себя совсем одиноким и потому — слабым, поддержка Сары дала ему и силы, и твёрдость духа. Великая это сила — рука друга!

Чары пришёл, когда уже совсем смеркалось. В сарае оставалось всего несколько коней припозднившихся покупателей. Людей не было совсем.

Хлопнув коня ладонью по брюху, Чары подтянул подпругу, приладил хурджун. Его изрядно покачивало, отвязывая повод, он чуть не упал, выругался и глупо засмеялся.

Конь шумно раздул ноздри и отвернулся, презрительно блеснув фиолетовым глазом.

Когда Чары взялся за луку седла, Дурды бесшумно шагнул вперёд, удивляясь собственному спокойствию. Дедовский нож вошёл в тело врага свободно, с лёгким хрустом, словно в спелый арбуз.

…Километров двадцать Дурды проскакал по дороге, прежде чем догадался свернуть в сторону. Застоявшийся конь шёл ходко, без видимых признаков усталости. Но всё же, проехав бездорожьем около четырёх километров, Дурды стал придерживать его: коня надо было беречь пуще глаза.

У небольшого арыка юноша спешился, напоил коня. Тот долго тянул в себя чёрную воду, пережёвывая, скрипел зубами.

За арыком рос клевер. Дурды присел, не выпуская из рук поводьев. Конь постоял, недовольно фыркнул несколько раз, мотнул головой и начал щипать сочную траву.

Теперь, когда городской базар остался далеко позади, Дурды ощутил прежнюю робость и снова почувствовал себя мальчишкой, совершившим нехороший поступок. Не то, чтобы его мучила совесть. Он, пожалуй, даже не сознавал толком, что убил человека, как не представлял и того, что отныне его судьба — постоянная дорога, ночлег под звёздами и мучительное ожидание возмездия. Его просто томила необычность положения, в котором он очутился. К этому примешивалось ещё чувство голода — занятый поисками Чары и различными переживаниями, он ни разу за целый день не перекусил.

Что будет дальше? Он попытался подумать, но мысли появлялись совсем уж детские и по-детски произвольно норовили перескочить на совершенно постороннюю, отвлечённую тему.

На небе прорезался тонкий серп луны. Дурды осмотрелся и ему показалось, что местность знакомая. Он напряг глаза. Ну, конечно, знакомая! Эта клеверная лужайка граничит с участком Клычли, а вон и его кибитка угадывается в тёмном пятне деревьев.

Значит, вместо того, чтобы скакать в Каракумы, он машинально держал направление на родной аул. А может, это перст судьбы? Может быть, она привела его сюда, чтобы он посоветовался с Клычли о своей дальнейшей жизни? Дурды не очень верил в божественное провидение, но тот факт, что он оказался у своего села да вдобавок не около дома арчина или Сухана Скупого, а именно около Клычли, который относился к нему, как к родному, — это было странно и невольно заставляло думать о вмешательстве добрых потусторонних сил.

Ведя коня в поводу, Дурды подошёл к кибитке, постоял, собираясь с духом, и негромко позвал Клычли. Тот вышел сразу, словно только и ждал зова.

— Это я, — сказал Дурды, — давай отойдём в сторонку, поговорить надо.

Не говоря ни слова, Клычли зашагал рядом с ним.

Когда они отошли на порядочное расстояние, Дурды опустил голову и виновато сказал:

— Я убил Чары… Брата Бекмурад-бая… На базаре убил…

— Слыхали уже. Наши базарные весть принесли.

По тону Клычли нельзя был понять, одобряет он поступок Дурды или осуждает. Они помолчали, потом Клычли спросил:

— Как дальше думаешь жить?

— Мысли у меня разбегаются, — сознался Дурды. — Хотел с тобой посоветоваться.

— Да-а… — неопределённо сказал Клычли. — Хвалят тебя в ауле, говорят: «Молодец, мол, джигит, смелым парнем оказался, не струсил перед баем».

— Правда, хвалят?!

— Куда скрываться от Бекмурада думаешь? — не отвечая на вопрос, спросил Клычли.

— Сам не знаю…

— Конь «его»?

— Да.

— Может, тебе в Ахал податься на время?

— Места незнакомые в Ахале…

— Для тебя, джигит, теперь только незнакомые места и хороши.

— Да он всё равно разыщет там… Узук ведь отыскали?.. У него всюду свои люди, куда от них спрячешься.

— Пожалуй, что найдёт… — согласился Клычли. — Наделал ты дел, парень!

Это было сказано с явным неодобрением. Дурды изумился и испугался: неужели Клычли возмущён его поступком? Почему? Разве он поступил не по древнему закону прадедов? Может быть, коня Чары брать не следовало? Но тогда трудно было бы спастись самому. Он же не украл коня, это его законная добыча. Тем более, что Бекмурад-бай ни копейки калыма не заплатил.

— Придётся тебе пока к чабанам ехать, — сказал Клычли. — Каракумы велики, а чабаны — народ приветливый, байских наушников среди них не водится. Там и переждёшь первое время.

— Мне Сары-ага то же самое советовал, — сказал Дурды, всё ещё находясь под влиянием недовольного топа Клычли.

— Оружие есть у тебя?

— Один нож…

— Это не оружие. Ты далеко не уезжай. Денька через два-три завернёшь ко мне, я винтовку к тому времени припасу.

— Спасибо тебе, Клычли!

— Ладно, чего там…

— Пожалуй, поеду, пока никто не пронюхал, что я здесь.

— Светлого тебе пути…

Когда Клычли скрылся в темноте, Дурды спохватился, что забыл попросить у него хотя бы кусок лепёшки, и в желудке засосало с удвоенной силой. Однако возвращаться было неловко. Юноша сглотнул голодную слюну, постоял и стал подтягивать подпругу. Задремавший жеребец всхрапнул и снова опустил голову. Дурды помедлил садиться в седло. Говоря по правде, страшно было ехать в неведомое. Кому он нужен? Кто его ждёт? Говорят, длину дороги знает идущий. А вот он не знает, какие дороги приготовила ему неласковая судьба, на какой из них поджидает его месть Бекмурад-бая.

…Абадангозель с тревогой ожидала возвращения мужа.

— Кто это был? — спросила она, едва Клычли переступил порог.

— Путник, — суховато ответил Клычли. — Заверни-ка побыстрее в платок лепёшку и кусок мяса.

Недоумевающая Абадангозель быстро исполнила требуемое. Клычли снова вышел. «Побежал! — с удивлением подумала молодая женщина. — Куда он побежал? Не дай бог, случится что… В ауле сегодня шумели, а я из-за болезни выйти не могу. И Клычли отмалчивается, отделывается общими словами, будто я ему чужая какая!» Она с досадой начала стелить постель и встрепенулась, услышав шаги. Вошла свекровь.

— Чего полуночничаете? — спросила она, подозрительно оглядывая кибитку. — Муж где ходит?

— Вызвал его кто-то, — сказала Абадангозель, снова берясь за постель. — Пришёл, взял чурек с мясом и опять ушёл. — Убежал, — уточнила она. — Да вот он, кажется, идёт…

Не ожидая увидеть в кибитке мать, Клычли вопросительно посмотрел на неё. Она коротко спросила:

— Дурды?

Клычли покосился на жену.

— Да…

— Ушёл?..

— Уехал.

— Куда?

— Не знаю… В пески.

— Ну, и хвала аллаху. Курица клюёт, что видит. А ничего не видит, ничего не клюёт.

— Ты, мама, всё с поговорками, — улыбнулся Клычли.

— Конь-то у него хороший?

— Ладный жеребец. У Чары забрал.

— Послушайте, — возмущённо сказала Абадангозель, — вы говорите, а я ничего не понимаю! Разве это справедливо?.. Какой Дурды? Почему он ночью в пески едет? У какого Чары коня отобрали?

— А разве ты ничего не слыхала? — удивилась Огульнияз-эдже.

— Конечно, нет!

— Крепко тебя муж от слухов бережёт! Не хуже, чем Сухан Скупой свои деньги… Дурды — это наш Дурды. Он сегодня на базаре убил Чары…

— Какого Чары?

— Того, что тебя сватал, брата Бекмурад-бая.

— Вах! Туда ему и дорога, этому развратнику!! Сколько девушек в нашем ауле от него пострадало, счёту им нет. Молодец Дурды! Клычли-джан, почему ты не пригласил его в кибитку? Он наверно устал и проголодался, я бы накормила его… Где же он теперь спать будет?

— Мир тесен только для злого, — философски заметила Огульнияз-эдже, — а для Дурды в нём места хватит.

— И подумать только! — восхищалась Абадангозель. — Совсем ещё мальчик, а решился на такое дело, что только храбрецу впору.

— Этому мальчику свою кибитку впору ставить, а он в самом деле ребячеством занимается!

— Ты чего? — не поняла сына Огульнияз-эдже.

— Я говорю, что поторопился Дурды, глупость сделал, — пояснил Клычли… — В таком деле надо было обдумать всё, посоветоваться три раза, подождать удобного момента…

Огульнияз-эдже засмеялась.

— Неправ ты, сынок, совсем неправ… Лягушка вон всю жизнь ждала, что у неё зубы вырастут, да так беззубой и околела… Дурды поступил, как настоящий мужчина, и осуждать его не надо, ему надо помочь.

— Я и так помогаю, — буркнул Клычли.

Спящего и змея не жалит

Бекмурад-бай сидел у горящего оджака и ждал, пока настоится чай, когда пришёл Аллак. Сухо ответив на его приветствие, Бекмурад-бай кивнул:

— Проходи, садись… Как живёшь?

— Ничего… слава аллаху…

— Хорошо, если так.

— Бай-ага, я к вам по одному делу пришёл…

— Говори, — разрешил Бекмурад-бай и начал переливать чай из чайника в пиалу и обратно.

— Позавчера у Вели-бая украли лошадь… Я к ней и близко не подходил, бай-ага, спросите кого угодно!

— А ты причём?

— Следопыт на меня показал: «Его следы», а я ничего не знаю.

— Почему же ты волнуешься?

— Ах, бай-ага… Вели-бай прицепился ко мне, найди ему лошадь — и всё тут! Где я её найду?

— А ты её в самом деле не крал?

— Клянусь вам, бай-ага! Памятью отца клянусь! Чтоб мне вечного блаженства не видеть…

— Ну, тогда не ищи, если ты прав.

— Я не стал бы, да Вели-бай Сибиром грозится. Говорит: «Пошлю тебя в Сибир, сразу вспомнишь куда коня спрятал. Или, говорит, лошадь возвращай, или деньги плати». Я бы заплатил, бай-ага, хоть это и не справедливо, но у меня денег нет. И занять не могу: никто не поверит такому бедняку, как я.

— Не поверят, — равнодушно подтвердил Бекмурад-бай.

— Вот и я говорю то же самое. Сколько лет, как женился, а до сих пор жена у родителей живёт, потому что не могу остаток калыма выплатить. Так, пожалуй, до седых волос в одиночестве доживёшь. А тут ещё эта беда на мою голову свалилась.

— А может ты для калыма коня взял?

— Не брал я, бай-ага, чтоб ему сдохнуть, этому коню! — Аллак даже привстал, опираясь руками а колени.

— Смотри, чайник опрокинешь, — предупредил Бекмурад-бай. — Чего же ты от меня хочешь?

— Я старикам кланялся, бай-ага. Верят старики, что я чист, а Вели-бай их даже слушать не стал. Он — ваш родственник. Заступитесь вы за меня, бай-ага, век буду за вас аллаха молить!.. Старики говорят, что Вели-бай не посмеет вам отказать. Я хотел другого следопыта пригласить, да все следы уже стёрлись, а яшули говорят, что это получится вроде спора с Вели-баем, он обидится — ещё сильней заупрямится. Помогите мне, бай-ага!

Бекмурад-бай налил в пиалу чай, подождал, пока чаинки осядут на дно пиалы, и спросил:

— Что же я могу сделать для тебя? Если Вели-бай не послушал многих уважаемых яшули, то меня тем более слушать не станет.

— А может, послушается? Попросите, пусть меня в покое оставит, мне и без него забот хватает. Другой человек в моём положении давно бы на всё рукой махнул и стал терьякешем, а я тружусь в поте лица. Не только воровать, попросить стыдился кусок хлеба!. И что у меня судьба такая злосчастная, хоть петлю на шею одевай…

— Из-за мелочей жизни вешаться не стоит, — снисходительно ободрил Бекмурад-бай. — Каждый испытывает то, что ему суждено от бога… И ты — тоже. Вот тебя Вели-бай хотел головы лишить за коня, а я его отговорил: значит, так аллах повелел сделать…

— Лучше бы он убил меня, чем Сибиром грозить! За один раз я от всех бед избавился бы.

— Есть у меня один совет… — Бекмурад-бай выжидательно посмотрел на Аллака. Тот торопливо воскликнул:

— Любой совет приму от вас с радостью!

— Трудная у тебя жизнь, йигит, — словно сочувствуя, сказал Бекмурад-бай и выплеснул к порогу остатки чая из пиалы. — Продал ты меллек, что тебе в наследство достался, хотел жениться. А теперь ни жены у тебя, ни земли. Ещё пройдёт года три, родители твоей жены скажут: «Не можешь выкупить жену — давай развод, а себе другую ищи».

— Истину вы говорите, бай-ага, — грустно согласился Аллак.

— Могу тебе дать один совет, как от бедности избавиться, но совет трудный. Если согласен его выполнить, скажу; не согласен — бери чайник вон тот красный, и пей чай, а я помолчу.

— На всё согласен, бай-ага!

— И Дурды убить согласен?

— На всё! — повторил Аллак, сразу не уразумев всей жестокой серьёзности вопроса Бекмурад-бая.

Тогда сделаем так, — Бекмурад-бай подвинул чайник Аллаку. — Завтра пустим слух, будто ты в самом деле украл лошадь Вели-бая и скрылся. А сегодня дам тебе оружие и быстрого скакуна. Ночью ты уедешь. Выполнишь поручение — на своих глазах отведу тебе место. Ни о чём горевать не будешь. Невесту твою выкуплю, кибитку вам поставлю, дам что для хозяйства нужно. Согласен?

Аллак ответил не сразу. Бекмурад-бай не торопил, спокойно схлёбывая чай, и только глаза его — глаза тигра, затаившегося у водопойной тропы — следили за собеседником цепко и неумолимо. То, что происходило здесь, происходило по его воле. Это он накануне предложил Вели-баю отдать копя одному из уезжающих родственников и с помощью подкупленного следопыта обвинить Аллака в воровстве. Не придти к нему за помощью Аллак не мог — и он пришёл. Всё шло так, как было задумано. И кончится как задумано, иначе этот горемыка не увидит завтрашнего рассвета. Пусть думает, пусть взвешивает. Торопить его не стоит. Всё равно выхода у него нет. Был бы он поумнее, вспомнил бы о комарах и муравьиной куче[105] прежде чем к баю идти. Но от человека, продавшего за бесценок участок хорошей земли, большого разума ожидать не приходится. Пусть думает. Всё равно он скажет то, что нужно баю.

И Аллак сказал:

— Где искать этого… Дурды?

Бекмурад-бай внутренне усмехнулся.

— Покрутись возле его села. Тебе, как пострадавшему от несправедливости Вели-бая, в доверии не откажут. Возле кибитки того парня, что на плотине работает, тоже походи. Знаешь его?

— Сергей?

— Нет, не русский, дружок русского, наш туркмен.

— Клычли?

— Не знаю, может быть, он, может быть, нет… Сам разузнай всё.

— Хорошо… Когда за оружием приходить?

— Как все спать улягутся, так и приходи.

* * *

Ночь была настолько темна, что каждый шаг казался шагом в бездну. Мелкий дождь шелестел по крыше кибитки, а в далёкой непроглядной вышине еле слышно курлыкали гуси, возвращаясь в родные гнездовья.

— Тьма какая, хоть глаз коли, — сказал Клычли, подсаживаясь к огню. — Как поедешь? Может, заночуешь сегодня?

Дурды лежал на кошме, опираясь грудью на подушку, и смотрел на пламя, которое весело прыгало в оджаке. Много дерог он исколесил с тех пор, как стал на тропу изгнанника. Он отсиживался в самых безлюдных уголках Каракумов, терпел голод и холод. Ни разу он не возвращался в село, куда случалось заезжать, палец его всё время лежал на спусковом крючке винтовки. Тревожная тяжёлая жизнь повзрослила его окончательно. Он стал осторожен и решителен, ничего не делал наобум, утратил юношескую непосредственность, но зато научился не в каждом встречном видеть врага, научился разбираться в людях. Многих парней, с которыми ему приходилось разговаривать в случайных сёлах, он смело мог считать своими верными друзьями. Одиночество и невзгоды учили его философски относится к превратностям судьбы, но трудно стать философом в восемнадцать лет. Дурды сильно тосковал по людям и потому, пренебрегая опасностью, время от времени заезжал к Клычли, хотя и не рисковал оставаться у него на всю ночь, но боялся он больше за друга, чем за себя.

— Заночуешь, что ли? — повторил свой вопрос Клычли. — Извёлся ты, брат, крепко… Поезжай в Ахал, всё легче будет, а то ты и живёшь, и не живёшь…

— Верно, друг, — сказал Дурды, не меняя позы, — надоело мне всё, не знаю, как и сказать… Что в Ахале? Там тоже не мёдом мазано. Лучше уж в Каракумах буду ходить, пока ноги двигаются.

— Каракумы и возле Ахала есть.

— Не такие, друг Клычли, там другие Каракумы, а к нашим я уже привык. Они мне и отца, и мать, и друга и брата заменяют, никогда врагу не выдадут, не то, что люди…

— Не все люди одинаковы!

— Тоже верно. Не всё круглое — орех, как любит говорить твоя мать, уважаемая Огульнияз-эдже, Однако иной раз приходится прямо глаза закрывать, чтобы хоть на время поверить человеку.

— В таких случаях моя мать вспоминает другую пословицу: «Кто закрывает глаза, тот глотает камни».

— Я их глотаю и с закрытыми, и с открытыми гла…

На дворе разноголосо и зло — на чужого — залаяли собаки.

Приятели переглянулись. Дурды взял лежащую рядом винтовку.

— Выйди посмотри, Клычли, кого судьба по ночи гоняет.

Клычли вышел. Дурды, стараясь не клацнуть затвором, медленно загнал патрон в патронник, пощупал за поясом рукоятку ножа.

Вскоре около кибитки раздались голоса — Клычли и ещё чей-то. Говорили спокойно и голос был вроде знакомым. Дурды сунул винтовку под одеяло, не выпуская на всякий случай её из руки.

— Встречай друга по несчастью! — сказал Клычли, входя. Вслед за ним вошёл Аллак и остановился на пороге. Дурды знал этого невесёлого парня, у которого, как у него, не ладилась жизнь, и сочувствовал ему. Поэтому он радушно приветствовал ночного гостя и полюбопытствовал:

— Какая забота тебя среди ночи гоняет?

— Забота у всех бедняков одинакова, — тяжела вздохнул Аллак, не поднимая глаз. — Что хорошего юн видит? Одни невзгоды. Дырки прорехами латаем, а судьба нам прелые нитки знай подсовывает.

— Чем же она тебя?

— Коня кто-то спёр у Вели-бая, родственника Бекмурадова, а меня обвинили в пропаже. В Сибир, говорит, загоню… Почём я знаю, кто украл? Ни с кого не спрашивают, с меня спрашивают! Разве не станешь судьбу клясть?

— Эту судьбу Вели-баем зовут, — сказал Клычли.

— Нет, правда, ребята! — загорячился Аллак. — Я жену выкупить сколько времени не могу, потому что ни воровать, ни выпрашивать не умею, а меня в Сибир хотят послать за какую-то дохлую лошадь! Если б я умел лошадей воровать, давно бы богатым стал. Разве не обидно, когда тебя зря вором называют?

— А почему ты в дороге?

— Почему? — Аллак снова потупился и, презирая себя в душе, соврал: — Увёл я коня у бая, чтобы даром не обвиняли! Увёл и ускакал — пусть поищет.

Дурды погрыз соломинку и сказал:

— Значит, в самом деле вором стал?

— А что мне оставалось делать? — вспыхнул Аллак. — От радости я, что ли, сделал такое? Может, ты тоже по своей охоте на этот путь вступил?

— Не сердись, друг, — Дурды положил руку па колено Аллака. — Я пошутил. Кто тебя винит? Вели-бай родственник Бекмурад-бая, а того я вообще голышом оставил бы, если бы не убил.

— Надо подобрать таких же ребят, как мы, — предложил Аллак, — напасть на Бекмурад-бая и весь его ряд разграбить!..

— Когда товарищей много, это хорошо, — согласился Дурды. — Только как доверишься незнакомому человеку? Ты — дело другое: сирота, в бедности вырос, в бедах живёшь. Тебя я знаю, у нас с тобой мысли и желания одинаковы. А чужой — кто знает, чем он дышит, может быть, он лазутчик Бекмурад-бая…

— Или разбойник с большой дороги, — вставил Клычли. Вас самих во сне без халатов оставит, а то ещё и души вынет.

Аллак отвернулся, чтобы скрыть бросившуюся в яйцо кровь.

— Разве я говорю, что без разбора принимать надо?

— Как его разберёшь? — задумчиво сказал Дурды. — Чужая душа — степной колодец. Затянуть можно, а что там в глубине, не видно: может, чистая вода, может, грязь, а может, и змеи живут.

— Это верно… всякое бывает… — пробормотал смущённый Аллак.

Поняв его смущение по-своему, Дурды дружески улыбнулся.

— Много на свете плохих людей, поэтому хороша, когда у человека есть близкий друг. Я считаю тебя другом, Аллак, и хочу, чтобы дружба наша была нерушима. — Дурды выдернул из ножен свой верный нож. — Вот, — сказал Дурды, — я предлагаю побрататься… Приложи губы к моей крови, Аллак-джан! — и он поднёс нож к своей руке, собираясь сделать надрез.

— Хорошее дело, — одобрил и Клычли, — нам всем, кровное братство надо, а вам двоим — особенно.

— Подожди пока! — Аллак схватил Дурды за руку.

— Не хочешь? — искренне удивился Клычли. — Это добрый туркменский обычай.

— Ты боишься? — недоверчиво спросил у него Дурды.

— Нет, не боюсь!.. — горячо сказал Аллак. — Я удержал твою руку, но не подумай, что я не хочу стать твоим братом. Ты не сомневайся во мне. Я очень хочу, чтобы священный обычай прадедов скрепил нашу дружбу, я чту его и не могу нарушить его. Но я видел, как братались незнакомые люди, а патом, узнав друг друга ближе, нарушали свою клятву. Разве это хорошо? Давай побудем вместе, посмотрим кто из нас на что способен, а потом побратаемся. Вот тогда это будет по-настоящему и крепко. Правильна Я говорю?

— Пожалуй, ты прав, — подумав, сказал Клычли, а Дурды разочарованно пробормотал:

— Ну, что же, говорят, народ прикажет — и коня под нож. Вас большинство — я тоже соглашаюсь. Пусть будет, как говорит Аллак… Только непонятна мне, зачем нужно ждать. Разве мы не знаем друг друга? Разве мы изменимся через месяц?

Да, они не знали друг друга. По крайней мере, один из них.

Им предстояло измениться через месяц. Во всяком случае одному.

Жизнь в песках монотонна и тягуча, как песня степного ветра. Ветер катит по просторам каменно твёрдых такыров спутанные комки сухой прошлогодней травы; жизнь гоняет по Каракумам двух парней, а в сердце одного из них шевелится чёрная кобра предательства. Человек давит её, пытается одолеть, но не зря говорит старая пословица: «Наступай змее не на хвост, на голову», а он наступает только на хвост. На большее у него не хватает духу. И кобра шипит, раздувая шею, нервно высовывает острый язычок, собирает в тугую пружину своё стремительное, чёрное, своё змеиное тело…

Однажды целый день они не слезали с сёдел, Дурды и Аллак. Они возвращались из Ахала в своё село. Почему? Аллак сказал: «Довольно нам прятаться и дрожать от каждой тени. Мы не совершили преступления, нас заставили сделать это против воли, и теперь те, кто заставлял, объявили нас разбойниками и хотят снять наши головы. Оправдаться мы не можем. Давай пойдём и сами снимем головы со своих врагов! Если не повезёт, мы погибнем в бою, но это лучше нашей заячьей жизни». Он сказал то, что Дурды давно уже думал. «У первого удара двойная сила», — вспомнил Дурды слова Сары и пожалел, что его нет рядом. Однако рядом был Аллак — немногословный, печальный, верный друг. Вот почему ночь застала их в сёдлах и они спешились только тогда, когда кони начали храпеть и спотыкаться. До аула оставался день пути.

Аллак начал разводить костёр для чая, Дурды прилёг, подложив под голову ком перекатной травы.

— Коней стреножил? — спросил Аллак.

— Они устали, — сказал Дурды, — далеко не уйдут.

— Шакал напугать может. Или гиена.

— Шакал не волк, его конь не боится.

— Не волк, а вонючий.

— Это не смертельно, — зевнул Дурды. — Спать хочется…

— Ложись. Чай поспеет — разбужу… Эх, чаю у нас — только на одну заварку! Что завтра пить будем?

— Утром или к полудню на отару Эсена выйдем, возьмём у него.

— Кто такой? — насторожился Аллак.

— Подпаском у моего отца был… Их вместе Сухан Скупой выгнал… Теперь он сам чабан… с одной из отар… Сарбаз-бая ходит…

— Верный человек?

— Верный… Сыном считал… отец…

Костёр потрескивал, плюясь колючими звёздами искр. Вода в тунче зашумела, собираясь закипеть.

— Давай пригласим его вместе с нами?

Дурды сонно пробормотал что-то нечленораздельное.

Отставив в сторону закипевший тунче, Аллак бросил в него последнюю щепоть чая и подошёл к Дурды. Тот спал, широко разбросав руки, грудь его ровно и сильно вздымалась. Сколько вздохов ей ещё осталось сделать? В какое мгновение она мучительно заклокочет кровью и опадёт, чтобы больше никогда не подняться?

Присев на корточки возле спящего, Аллак смотрел на его безмятежно спокойное лицо, с которого сон снял следы постоянных дневных забот и тревог. Они так и не побратались, но Дурды всё равно относился к товарищу по несчастью, как к брату: делился с ним сокровенными мыслями, подкладывал лучший кусок, отдавал ему последний глоток воды. За всё это Аллак должен был отплатить ему ударом ножа — так решил бай. Почему не он лежит сейчас вместо Дурды?! Всё было бы куда проще…

Аллак потрогал рукоять ножа, шумно перевёл дыхание. Он давно готовил себя к этому страшному по своей нелепости и неблагодарности моменту, но сейчас внутри у него всё напряглось и дрожало. И рука, сжимавшая смертоносное лезвие, тоже дрожала, «Промахнусь, — подумал Аллак, — Дурды вскочит, сразу убьёт меня…»

Это предположение повернуло ход его мыслей. «И правильно, если убьёт. Спящего и змея не жалит, а я собираюсь ударить спящего. Надо разбудить его, сказать, чтобы взял свой нож, и сразиться на равных условиях. Он моложе и слабее, он всё равно не сумеет одолеть, и я убью его со спокойной совестью… Но почему вообще я должен убивать человека, который не сделал мне ничего, кроме добра? Разве он виноват, в том, что меня обвинили в воровстве? Или в моей бедности, которая не даёт мне выкупить жену?..»

Захотелось пить. Аллак подошёл к угасшему костру, потрогал тунче — не остыл ли, посмотрел на испачканные сажей пальцы и вздохнул. Что пальцы, когда он собирается испачкать сажей всю свою душу, свою совесть! Многие видели их с Дурды вместе, знают, что они друзья. После смерти Дурды все скажут, что Аллак предатель, его имя будет покрыто позором, люди отвернутся от человека, у которого вместо совести притаилась кобра. Зачем такому жить на свете? Лучше убить самого себя и всё разом покончить.

Эта мысль даже обрадовала Аллака. Да-да, вот, он, выход! Не Дурды должен убить Аллак, а свою душу вынуть! Так он и сделает. Пусть друг спокойно спит, ничего не зная, а он отойдёт в сторонку и покончит там все счёты с жизнью. Это будет благородно, и даже если когда-нибудь станут известны истинные мотивы, побудившие Аллака присоединиться к. Дурды, люди скажут: «Он шёл ради предательства, но он не предал, он поступил, как настоящий туркмен, ставящий свою честь превыше веры и превыше жизни». И пожалеют Аллака за его несчастную судьбу, а бая, вложившего в его руку нож предательства, люди проклянут и покроют позором. Итак, решено!..

Аллак вынул из-за пояса нож вместе с ножнами. Ножны он бросил в темноту ночи, подышал на лезвие, вытер его рукавом. Какой-то трудолюбивый мастер отковал этот широкий, но со стоками, для крови кусочек стали, любовно нанёс на него непонятную вязь арабских букв. Что здесь написано, что завещал мастер владельцу ножа? Во всяком случае, не измену дружбе. «Туркменский нож уже, — подумал Аллак, — он легче входит в тело…»

Подошёл конь, ткнулся бархатным храпом в лица хозяина, обдал тёплым дыханием. Аллак погладил шевелящиеся конские ноздри.

— Прощай, гнедок… Не придёмся мне больше ездить на тебе. Своей рукой оборву я сегодня нить своей жизни…

От жалости к самому себе у него защемило сердце и защипало глаза, словно в них попал песок. Но кто в ночной пустыне разглядит слёзы одинокого человека? Кому какое дело до того, что сейчас оборвётся молодая жизнь, не познавшая ни капли радости?

— Эх, пропадай, неудавшаяся жизнь!..

Аллак распахнул чекмень, приставил нож к груди в том месте, где бьётся сердце и нажал на рукоять. Острая боль заставила его отдёрнуть руку. Нож мягко упал в траву. Аллак помертвел от ужаса: смерть — это дорога без конца и без возврата. Что ожидает человека за гранью небытия? Рай? Ад? А если там вообще ничего нет!..

Обильный холодный пот выступил на лбу Аллака. Он смахнул его ребром ладони. Пот моментально выступил снова. Аллак снова смахнул его рукой, крепка ударил себя кулаком по голове. Трус! Подлый трус! Побоялся смерти!.. Нет, смерть страшна, смерть не отпускает назад перешагнувших через её порог… А почему он должен убивать себя? Разве Дурды испытал больше невзгод, чем он? Почему он обязан жалеть Дурды, а себя не жалеть?

Успокоившись, Аллак подумал, что, может быть, вообще никого не надо лишать жизни. Пусть будет всё так, как было до сих пор. Он уговорил Дурды напасть на ряд Бекмурад-бая не за тем, что сам хотел этого, а чтобы сократить себе дорогу до дома, когда выполнит поручение бая. Нападать двоим на несколько десятков вооружённых джигитов было бы совершенной нелепостью, самоубийством. Как этого не понял Дурды! Вероятно, потому, что он верит Аллаку. Но теперь Аллак отговорит его от безумного шага и они возвратятся в Ахал.

А как же Бекмурад-бай? Он не оставит так дело, не простит Аллаку непослушания… А как жена, милая хохотушка Абадан? У неё такие ласковые руки и упругие, горячие губы. Когда она целует — голова кружится и сердце проваливается в пустоту… Четыре года прошло с тех пор, как она обнимала Аллака, но за четыре года он не забыл вкус её поцелуев. Теперь он никогда уже не увидит её, её отдадут другому…

Нет! Он не позволит отдать! Он привезёт Бекмурад-баю голову Дурды! Зачем страдать и скитаться волчьими тропами двоим, если один из них может схватить за хвост капризную птицу Хумай?.. Люди Бекмурад-бая могут выследить Аллака и скрутить ему. за спиной локти. Что его ожидает? Его пошлют в Шебистан, страну ночи, в страшный Сибир, где дыхание человека падает на землю льдинками. Там его заставят пить ужасную русскую водку, есть нечистое мясо свиньи, а потом похоронят на русском кладбище, под крестом… Нет! Это выше сил мусульманина! Это смертельный грех, перед которым предательство: друга — ничто… Пусть лучше умрёт Дурды. Он не виноват, но и Аллак не виноват тоже, он не может своими руками выбросить своё счастье. Всё равно Дурды не избежать смерти. Бекмурад-бай наймёт другого человека и тот, другой, будет вкушать плоды байской щедрости. Чем он лучше Аллака?.. Дурды простит. Там, у престола аллаха, где уготована место безвинно погибшим, он поймёт, что Аллак не мог поступить иначе…

Нашарив в траве обронённый нож, Аллак решительно шагнул к Дурды. Похрапывая, тот улыбался чему-то во сне. Как ударить? В сердце — нож может попасть в ребро. Может, лучше полоснуть по услужливо подставленному горлу? Это, пожалуй, вернее, так режут баранов… нож — острый. Кровь сразу хлынет, ручьём, Дурды, даже проснуться не успеет. А потом его надо будет закопать. И кровь собрать, чтобы вонючие шакалы не лизали её… Тело поглубже закапывать придётся, иначе гиена может найти… Жаль, что лопаты нет, ножом долго копать, до самого утра не успеешь управиться.

Стиснув зубы до боли в челюстях, Аллак наклонился над спящим. Дурды всхлипнул, задвигал губами. Лицо его сморщилось и снова разгладилось. Невидимый в темноте, тревожно всхрапнул конь.

— Вставай, Дурды! — вне себя закричал Аллак. — Хей, Дурды, вставай скорее!.. Просыпайся, Дурды-ы-ы!..

Испуганно вскочив на ноги, Дурды схватился за нож.

— Что случилось?.. Погоня?..

Аллак с треском рванул ворот рубахи.

— Вот грудь моя!.. Вот нож!.. Бей вернее!!.

— Ты что, с ума сошёл? — Дурды отступил назад. — Или проснуться не можешь, хей, Аллак?!

Отшвырнув нож, Аллак обессиленно опустился на землю, закрыл лицо руками, застонал.

— Что с тобой? — тормошил его Дурды, присев рядом. — Сон плохой видел, что ли? Да проснись ты наконец!..

Уже рассветало, когда Аллак кончил рассказывать свою историю. Угрюмо насупившийся Дурды молча ковырял ножом землю.

— Убей меня своим ножом, — покорно сказал Аллак. — Я виноват перед тобой и достоин смерти… Убей, я не стану сопротивляться… Если хочешь, возьми ружьё. Я отойду на пять шагов… Всё равно мне теперь жизни нет.

Дурды молчал.

— Если бы ты простил меня, я мог бы сказать тебе ещё что-то…

В голосе Аллака теплилась слабая, как свежая шелковинка, надежда.

— Говори, — глухо сказал Дурды, не глядя на своего спутника.

— Не могу… Я недостоин говорить эти слова, пака не получил прощения. А лучше всего — убей меня…

— Не буду я тебя убивать! — Аллаку показалось, что Дурды сдерживает улыбку. — Я не умею вынимать душу невиновного.

— Значит, прощаешь?!

Дурды пожал плечами.

— Ты мог убить меня сонного, но не сделал это го. Значит, совесть твоя оказалась сильнее корысти. Ты нашёл в себе мужество честного человека — сознался мне во всём, раскаялся в своих намерениях… Обидно мне, конечно, но, если ты считаешь, что я должен простить тебя, то ты ошибаешься. Я не могу простить, потому что не вижу за тобой вины. Виноваты те, кто довёл тебя до такой жизни…

— Дай мне свой нож! — решительно потребовал Аллак, подкатывая рукав халата.

Ничего не подозревающий Дурды, взяв нож за лезвие, протянул его рукояткой Аллаку. Тот резко махнул рукой.

— Вот… — сказал он, глядя, как медленно выступает густая тёмная кровь. — Вот что я хотел сказать…

Кровь струйкой падала на землю, нелепо пятнала изумрудно-зелёную от утренней росы траву. Живая, тёплая, человеческая кровь… Голос Аллака был твёрд.

— Вот… Ты предлагал мне братство. Теперь предлагаю я!

* * *

Тихая прохладная ночь, характерная для позднего лета, спустилась на землю. В длинном ряду кибиток уже давно прекратилось всякое движение. А Бекмурад-бай всё не спал, поскрипывая пружинами кровати, поставленной во дворе, под развесистым шелестящим клёном.

Внезапно в шелест кленовых листьев вплёлся шорох крадущихся шагов. Бекмурад-бай насторожился, нащупал под подушкой браунинг. Тёмная фигура отделилась от крайней кибитки и нерешительно остановилась. ’

— Это ты, Аллак? — у Бекмурад-бая были поистине кошачьи глаза.

— Я, — отозвалась фигура. — Салам алейкум, бай-ага.

— С добрыми новостями?

— Да… Пойдёмте поговорим…

Бекмурад-бай накинул на плечи халат, подумав, вытащил из-под подушки браунинг и пошёл за Алланом. Около овражка, прорытого весенним половодьем Мургаба, пощипывая скудную траву и фыркая, ходили две лошади. Аллак остановился.

— Вот его конь…

— А он сам?

— Я выполнил вашу… ваше поручение…

— Пристукнул негодяя? — настойчиво повторил вопрос Бекмурад-бай, испытующе глядя на Аллака и соображая, почему он так волнуется.

— Пристукнул, бай-ага…

— Богоугодное дело сделал… Когда это произошло?

— Вчера вечером.

— Почему так долго собирался?

— Случая подходящего не было.

— Хм… Ты его до смерти пристукнул?

— До смерти, бай-ага…

— А может, поспешил, второпях не прикончил?' Люди подберут, выходят, а?

— Что вы, бай-ага, как можно выходить! Всю кровь из него выпустил…

— Много крови было?

— Вах, много… Целая лужа!

— Больше, чем из барана?

— Не знаю, бай-ага… Может быть, больше, мажет быть, меньше…

— Та-ак… Ну, что ж, иди отдыхай, Аллак. Ты заработал себе отдых… Он сопротивлялся сильно?

— Не успел он, бай-ага… Я неожиданно ударил.

— Ножом?

— Ножом…

— Ты знаешь что, Аллак, дай мне этот нож, — сказал Бекмурад-бай. — Я хотел его тебе оставить, но лучше я тебе другой подарю, побогаче, а этот мне отдай.

— В крови он, бай-ага… Не обтёр я впопыхах… — виновато сказал Аллак

— Кровь врага всегда приятна, — Бекмурад-бай повертел в руке нож, вглядываясь в покрывающие лезвие пятна, в другой руке он держал браунинг. — Кровь врага радует, — повторил он, — но оружие надо держать в чистоте. Кстати, ружьё ты куда дел?

— На седле привязано.

— Не понадобилось?

— Нет, бай-ага… Такие дела шума не любят.

— Молодец!.. Хотя на этот раз шум был бы полезен.

— Не знал я, бай-ага…

— Не знал, говоришь?.. Ладно, иди домой… За лошадьми я пришлю людей.

— Если вы разрешаете, я пойду, бай-ага…

— Иди, иди… Постой-ка! Хей! Аллак!..

— Слушаю вас, бай-ага.

— Где ты этого бродягу прикончил?

— Недалеко… За Серебряной горой…

— А точнее?

— В Долине змей, бай-ага… И закопал там же…

— Закопал?! Кто тебя об этом просил!

— Шакалы там… — пробормотал Аллак, смущённый явным недовольством бая. — А днём стервятники расклевали бы… Он и так невинно пострадал… — Аллак прикусил было язык, но поздно.

— Что ты сказал?! — свистящий шёпот Бекмурад-бая хлестнул его, словно плеть. — Невинно?! А что эта падаль Чары убила, — это тоже невинно?!

— Простите, бай-ага! — взмолился Аллак. — Я хотел как лучше… Не подумал я… Простите…

— «Не подумал»! — остывая, передразнил Бекмурад-бай. — Тельпек на чём носишь? На голове? Или у тебя пенёк вместо неё торчит?

— Виноват, бай-ага… Простите…

— С виноватого два раза спрашивают!.. Эту падаль надо было на куски изрубить и раскидать по всем Каракумам, а не закапывать… Иди, отдыхай!

Этой же ночью двое людей Бекмурад-бая, поднятые им с постели, погнали коней в сторону Долины змей. Вернувшись, они сообщили, что видели могилу. Пастухи подтвердили, что в ней зарыт незнакомый парень, которого накануне убил за какое-то преступление его спутник. Пастухам было велено разровнять могилу, как и приказал бай-ага, и пустить по ней овечью отару. Теперь ни один человек следа её не отыщет, будь он даже сам Сари-следопыт.

— Надо было выкопать и собакам пастухов скормить, — сказал Бекмурад-бай, выслушав своих посланцев. — Не догадались!

— Мы сделали, как вы сами велели, — оправдывались джигиты.

Бекмурад-бай махнул рукой.

— Ладно, идите… Аллаку скажите, чтоб зашёл, когда стемнеет.

Услышав это приказание, Аллак, таившийся от соседей в своей мазанке, обрадовался: кончилось время затворничества, вспомнил бай о своих обещаниях. Хотя, нет, сначала кибитку новую поставить, а потом уже хозяйку в неё привести… Нет, не так. К жене надо, обрадовать её и родителей — тоже, отдать им остаток калыма. Всё-таки четыре года ждали молча, шутка ли!

Бекмурад-бай встретил трепещущего от счастья Аллака довольно сухо и даже не пригласил сесть.

— Ты, Аллак, слышал пословицу «Думал: святой, оказался — свиньёй?» — спросил он, сурово хмурясь.

— Нет… — пролепетал сникший Аллак, чувствуя, что его радужные мечты разлетятся сейчас, как пушинки степного одуванчика под ветром. Нет, не слыхал… То есть, да, бай-ага, слышал…

— Хорошо, что слышал. А смысл её понимаешь?

— Нет, бай-ага, не понимаю, к чему вы говорите такие слова. Я всегда старался все ваши приказания исполнять, не перечил вам..

— А Дурды?..

— Что Дурды?.. — Аллак с трудом проглотил застрявший в горле комок.

— Ты убил его?

— Клянусь вам, бай-ага…

Бекмурад-бай прищурился.

— А до меня дошли слухи, что ты только коня его увёл, а он жив остался.

— Клянусь вам, бай-ага…

— Я, конечно, верю тебе, но, когда слышишь разные разговоры, начинаешь им верить… Я помню, что обещал тебе, и выполню обещание. Больше того, я помогу тебе все долги заплатить…

— Нет у меня долгов, кроме калыма, бай-ага…,

— Ну, хорошо. Тогда на хозяйство денег дам, земли немного выделю. Свою-то ты продал… Словом, жалеть ни о чём не будешь.

— Спасибо вам, бай-ага!

— Но ты, Аллак, должен дать мне бесспорное доказательство, что проходимец Дурды мёртв, понял?

— Не понял, бай-ага. Какое доказательство?

— Ну, что-нибудь такое… От Дурды этого…

— Папаху?

— Не прикидывайся идиотом — папаху у кого хочешь можно взять! Чем ты докажешь, что её именно Дурды носил?

Аллак понял и похолодел от циничной жестокости Бекмурад-бая.

— Не могу я вернуться… Как буду резать мёртвое тело!..

— Живого убить труднее. Ты же не побоялся?

— Нет, бай-ага, не могу! Я вам укажу место — пошлите кого-либо другого!

— Я думаю, что лучше съездить тебе, — многозначительно и недобро сказал Бекмурад-бай Он умел хорошо притворяться, когда это было необходимо, и Аллак понял скрытую в его словах угрозу.

— Ладно — сказал он, — я поеду.

— Вот и хорошо, — одобрил Бекмурад-бай, очень довольный своим хитроумным планом, с помощью, которого он ловил сразу двух зайцев. Пусть попробует теперь этот глупец разыскать могилу, по которой прошла овечья отара! — Ты, конечно, запомнил место, где похоронил убитого?

— Запомнил — хмуро сказал Аллак. — Давайте коня… И оружие.

— А это зачем?

— Мало ли что в пути бывает, а на мне — кровь.

…Двумя днями раньше в Долине змей паслась отара овец. Кто знает, почему дали такое мрачное название весёлой и милой долинке. Может быть, когда-то здесь в самом деле водились змеи, но сейчас их не было ни одной, и овцы, наслаждаясь сочной травой, питаемой неведомыми подземными водами, спокойно бродили по северной оконечности низины.

Пообедав мясом молодого барашка, Дурды с удовольствием напился чала, крякнул и сказал, утирая губы:

— У тебя лопата есть, Эсен? Захвати её и пойдём со мной.

— Куда мы? — поинтересовался Эсен, исполнив просимое.

— Подальше отсюда шагов на двести.

— А лопаты зачем?

— Могилу, рыть будем.

От неожиданности Эсен споткнулся, потом засмеялся, приняв слова гостя за шутку.

— Кому же это понадобилось?

— Бекмурад-баю, — ответил Дурды.

— Когда ты успел его?..

— Ещё не успел, но пусть место готовым будет.

— Нет, я серьёзно спрашиваю: что рыть будем?

— А я не шучу. Могилу будем рыть.

— Для кого?!

— Для меня.

Эсен с досадой плюнул и зашагал быстрее. Дурды улыбнулся.

— Постой, Эсен, не сердись… Слышишь?.. В народе говорят: «Сердишься — укуси себя за нос». Давай укуси.

— Иди-ка ты… — посоветовал Эсен. — Я тоже шутить умею.

Вдвоём они быстро справились с работой. В головах и в ногах могилы вкопали палки. Спрыгнув вниз, Дурды старательно утоптал землю.

— Признавайся, зачем копали, а то в самом деле зарою тебя, — с весёлой угрозой потребовал Эсену заглядывая сверху в добротно сделанную могилу.

Дурды проворно выскочил наружу, отряхнул от приставшей земли руки.

— Я тебе говорил, что меня Аллак убил? Вот в этой могиле я и буду похоронен, понял?.. Если Аллак вернётся, пусть ждёт у вас. А если обо мне кто спрашивать станет, говорите, что мол убит и похоронен. Не забудешь?

— Невелика хитрость, — сказал Эсен и пожалел — Коня ты напрасно отдал! Трудно тебе пешком придётся.

— Ничего не зря, — возразил Дурды. — Так ему Бекмурад-бай скорее поверит. А коня, я думаю, Клычли мне достанет.

Последняя соломинка…

Эсен и Аллак, сидя у костра, допивали чай, готовясь укладываться спать, когда сердитый лай собак предупредил о приходе чужого человека. Поблагодарив проводившего его подпаска, он поздоровался и подсел к огню. Ни Эсен, ни Аллак не знали его. Он был молод и, видимо, небогат, так как его пропылённый чекмень пестрел несколькими заплатами, а руки, протянутые к огню, красноречиво свидетельствовали большими мозолями о знакомстве с тяжёлым кетменём дайханина.

Перебрасываясь с гостем традиционными вопросами, Эсен поставил на рдеющие угли новый тунче — пришедшего надо было напоить чаем, так требовал обычай.

Когда гость поужинал, Аллак, всё время насторожённо следивший за ним, спросил, что привело его в пески. Гость оказался словоохотливым человеком, не лишённым остроумия.

— Что водит по свету бедняка, как не нужда горькая, — ответил он, подгребая под локоть траву.

— Нужда водит, нужда и песни поёт. И до чего она, ребята, въедливая штука, эта самая нужда, просто словами не скажешь! Если прицепилась к человеку — целую жизнь висеть будет как колючка в собачьем хвосте. А другой ходит себе, радуется — и ему хоть бы что, самый маленький беденок не пристаёт.

— Верно говорите, — поддержал Аллак.

— Куда уж верней! сказал гость. — Вот взять меня, к примеру. Совсем малышом был, когда отец умер. А нас у матери — трое на руках! А хозяйства — кибитка за спиной да ложка за поясом! Как жить? Голодали, конечно, зимой босиком бегали. Двое братишек помоложе были, послабее — простудились, померли. А я остался.

— Бедняку одно утешение — смерть, — невесело вставил Аллак, а гость продолжал;

— Дальше ещё хуже пошло. Взял нас к себе на жительство дядя. Незнакомый какой-то. Привёл на свой двор, указал, в какой кибитке поселимся. Тогда я маленький был, ничего не понимал, только удивлялся, почему это дядина хозяйка всё время мою мать ругает, а дядя каждую ночь приходит спать в нашу кибитку. Потом уже узнал, что это был родной брат моего отца и по закону он обязан был взять в жёны мою мать…

— Много у нас плохих законов, — сказал Аллак.

— Для бедных людей, — уточнил Эсен. — Богатые сами законы себе придумывают. Захотят — чужую невесту увезут, захотят — работника выгонят, не заплатив ни копейки за три года. У них свои законы — я так думаю!

— Правильно думаешь, — одобрил гость. — Недаром говорят, слушай слова муллы, да не делай дела его. Это не только к мулле относится… Так вот, начал дядя маму бить, перестал ночевать у нас. Однажды сижу я во дворе, вдруг вижу, огненный столб из нашей кибитки выскочил и воет страшным голосом. Перепугался я до полусмерти. А это мать керосином облилась и подожгла себя…

— Спасли? сочувственно спросил Эсен.

— Спасёшь тут! — рассказчик сел, потянулся за пиалой. — Сгорела до костей, умерла…

— Может, чала выпьете? — предложил Эсен.

— Спасибо… Я просто горло прополоскать… першит что-то…

— Трудно сироте жить, — Эсен вздохнул. — По себе знаю…

— Сказано, что брошенного ребёнка козлёнок забодает — не зря сказано, — гость снова прилёг. — Для дяди что я, что труха от самана — разницы никакой. Дал мне один добрый человек — никогда его не забуду, Ораз-ага звали его — одежонку покрепче, накормил, и пошёл я мыкаться по свету.

— А почему вас Ораз-ага не оставил у себя? — спросил Эсен.

— Он сам еле концы с концами сводил… Оставлял он меня, да я к тому времени уже подрос, соображать научился, видел, что ему и так забот по горло и куска лишнего нет. Как я мог остаться? Ушёл. С тех пор и хожу в батраках. Кое-как жить можно, но опять же гляди в четыре глаза, рот не разевай. Недавно работал у одного арчина — чуть жизни не лишился из-за его жён.

— Как так? — удивился Эсен.

— Мужа, понимаешь, чёртовы бабы не поделили, — засмеялся рассказчик, — захотела одна другую с моей помощью извести, да, спасибо, добрый парнишка у них з работниках жил. Предупредил он меня. Так оно, ребята, и получается: коза о жизни Думает, а мясник нож точит… После этого случая я подумал и сказал себе: «Подвязывай, Сары-джан, чокай покрепче да беги отсюда»…

Аллак, особенно внимательно прислушивавшийся к последним словам гостя, перебил его:

— Вас зовут Сары-ага?

— Просто Сары, — поправил гость.

— Вы у арчина Мереда работали?

— У него. А ты как догадался?

— Скажите, а того парнишку, который вас выручил, вы помните, как звали?

— Я был бы хуже чёрной свиньи, если бы не помнил, — сказал Сары. — Он мне жизнь спас. Дурды его звали. Он мне первый друг.

Эсен изумлённо ахнул, обрадованный Аллак торопливо сказал:

— Это наш друг! Дурды… Я и вас теперь знаю — он мне много рассказывал о вас, когда мы с ним по пескам блуждали… Очень вас хвалил.

— А тебя как зовут?

— Меня — Аллак, а его — Эсен.

— Эсена знаю, — подумав, сказал Сары. — Он у отца Дурды подпаском был, у Мурада-ага.

— Верно! — воскликнул Эсен. — Золотой был старик!

— Постой, постой… — Сары наморщил лоб. — А ты случайно не тот Аллак, который Сухану Скупому свой участок земли подарил?

— Продал я, а не подарил!

— Ту цену, которую ты взял за три танапа земли, друг Аллак, за дохлого ишака не дают.

— Обманул меня бай! — Аллак вспомнил о невыкупленной жене, зажмурился, скрипнул зубами.

— А у тебя голова на плечах есть! Или она только для папахи?

— Вот-вот… Бекмурад-бай мне тоже самое говорил.

— Значит и бай раз в году может правду сказать. Потворствуем мы этим баям, кланяемся им, слева поперёк не вымолвим, а они на нас верхом ездят да ещё стараются галопом… А мы — как ишаки: чем больше наваливают, тем чаще ногами перебираем, хоть хребет трещит. Так я говорю?

— Так, — покорно согласился Аллак

— Поставь-ка, друг Эсен, тунче на огонь, — попросил Сары. — Попьём чайку по случаю знакомства… А ты, друг Аллак, запомни, что бедняку надеяться только на себя надо. Жизнь у нас — мачеха, недаром говорят, нашёл сирота кашу — кровь из носу пошла.

— Правда ваша, Сары-ага!..

— Просто — Сары…

— Да-да… простите… Я ведь тоже всю жизнь, как и вы, мучаюсь. В Керки мы жили — дед никак с баем расплатиться не мог. Тот за долги дочку у деда потребовал. Отец вступился. Бай эмирским чиновникам побаловался — мы-то на земле эмира бухарского жили. Пришлось бросить хозяйство и бежать. Обосновались в Мары. Кое-как купили клочок земли. А тут дед умер. За ним отец. Мать, как и ваша, перешла в дом отцова брата, стала его женой. А меня дядя Худайберды приютил. Ах, чёрные дни мои! Так с тех пор я мать и не видел. Жива ли, нет ли — кто знает…

— Что ж, тебе в доме дяди плохо жилось?

— Зачем «плохо», Сары-ага..

— Просто — Сары… Эх, как тебя баи покорности научили!

— Да нет… Это — Дурды, он вас так называл, ну, и я привык. Я думал, по его рассказам, что вы старше — лет сорок вам…

— А ты, оказывается, щедрый человек, — пошутил Сары. — Сухану землю подарил, мне целый десяток лет накинул. А тебе-то самому сколько?

— Я, если можно сказать, ровесник вам: тридцать один исполнился.

— Выглядишь моложе… Ты вот что, друг Аллак, называй меня на ты, хорошо?

— Хорошо, Сары-ага… — Аллак запнулся, смущённо засмеялся и поправился — Хорошо, друг Сары!

— Вот так-то лучше, — сказал Сары. — Значит, говоришь, хорошо у дяди Худайберды жил?

— Не сказать, чтобы хорошо, Дядя-то сам бедняк. Но от своих сыновей меня не отличал, а я ему напоследок совсем плохо сделал, ой, как плохо! И зачем я маленьким не умер!..

— Не тужи — это счастье от тебя никуда не уйдёт… Как же ты дяде удружил?

— Бекмурад-бай, чтоб ему рот перекосило, сбил о толку! — воскликнул Аллак возбуждённо. — Позвал как-то к себе и говорит: «Чего, мол, как сопливый мальчишка по селу ходишь? Тебе, мол, тридцать скоро, женился бы». А где я деньги возьму калым платить? Хорошую жену дёшево не купишь, а плохую мне не надо. «Продай, — говорит, — свою землю». — «Дядя на ней кормится», — говорю я. А он мне: «Что тебе дядя! У тебя о своей голове забота, дядя и без тебя не пропадёт, много ты добра от него видел? Только куском хлеба попрекает, а хлеб-то на твоей земле растёт».

— Ловко он тебя на хромом осле объехал! — Съязвил Сары.

— Совсем, проклятый, задурил голову! — подхватил Аллак.

— Голову или тельпек?

— Правду сказать, сам не знаю, — поддержал Аллак грубоватую шутку Сары. — Девушку я хорошую присмотрел к тому времени. А бай своё: «Продавай, я тебе покупателя богатого найду». И нашёл, чтоб ему пусто было! Люди меньшие участки продают, денег и на женитьбу и на хозяйство хватает. А я только и добился, что поссорился с дядей. Жена, как по кайтарме вернулась к отцу, так до сих пор у него и живёт. Четыре года уже!

— Однако у тебя терпение, друг Аллак. И у жены твоей тоже…

— Чай готов, — сказал Эсен, не вмешивавшийся в разговор. — Барашка бы подвалить надо, да уж до «утра подождём, что ли…

— А как хозяин? — спросил Сары, подмигнув Аллаку. — Или волк съел, волк не съел — всё волк виноват?

— Хозяин не обеднеет, — равнодушно сказал Эсен. — У него отару съешь — не заметит. А я на Мурада-ага насмотрелся, с меня хватит. Над каждым ягнёнком Сухана дрожал двадцать лет, так тот его, копейки не заплатив, выгнал.

— Впрок тебе ученье, — одобрительно сказал Сары. — Твой-то хозяин кто?

— Сарбаз-бай.

— Ого! Знаю. У него, говорят, сокровищ больше, чем у эмира бухарского.

— Не знаю, — Эсен расставил пиалы. — Человек юн не злой…

— Когда спать ляжет!.. Правду сказать, я сам думал к нему подпаском наняться, хоть немножко от женских ссор отдохнуть.

— Идите пасти мою отару, — предложил Эсен.

— Верное слово сказал! — обрадовался Аллак. — Иди Сары… то есть оставайся здесь, а? Дурды скоро приехать должен…

— Придётся, — согласился Сары. — Будем вместе остатки твоего калыма зарабатывать. Много платить осталось.

Аллак опустил голову.

— Немного… Только всё это уже ни к чему…

— Или новую невесту присмотрел?

— С Бекмурад-баем я поссорился, — вздохнул Аллак. — Нельзя мне в аул возвращаться.

— Чего вы не поделили?

— Так…

— Ну тогда умыкни свою жену.

— Не умею… Аманмурад умыкнул сестру Дурды — красавица была. А сейчас посмотришь — оторопь берёт, как приведение ходит, даже непонятно, в чём у неё душа держится.

— Плохо живёт?

— Совсем плохо, — подтвердил Аллак.

Сказать, что Узук жилось очень плохо, всё равно, что ничего не сказать. По образной туркменской поговорке, у собаки глаза побелели бы, доведись ей испытать то, что выпало на долю Узук.

Вопреки ожиданиям, не Бекмурад-бай стал причиной кошмарной жизни молодой женщины. Когда её привезли из Ахала, он долго был в отлучке. Вернулся, видимо, уже поостывшим и не осуществил свою угрозу. Он только приказал, чтобы Узук поставили на самую грязную и трудную работу, как самую последнюю батрачку. Домашним было велено только приказывать ей, но ни в какие разговоры не вступать и на вопросы её не отвечать. Это было не так уж страшно — работы Узук не боялась, а запрет молчания поддерживали только родичи бая; служанки не очень обращали внимание на хозяйский приказ.

Не допекала Узук и старуха, хотя молодая женщина не подарила ей ожидаемого внука. Аманмурад вообще перестал замечать свою вторую жену, как впрочем, и первую и целыми неделями пропадал неизвестно где. Зато сущим ужасом, ночным кошмаром стала для Узук Тачсолтан. Самое богатое воображение вряд ли может подсказать, на что способна отвергнутая женщина, если её никто и ничто не сдерживает, а соперница в её власти. Перед её коварством, неутомимостью мучить жертву и изобретательной жестокостью в почтительном восхищении отступили — бы силы ада. Её пыток не выдержал бы ни один человек, даже сам святой страстотерпец пророк Джерджис.

Тачсолтан была неистощима в придумывании различных издевательств над Узук. Каждую минуту молодая женщина ожидала злой насмешки, издевательского вопроса, пинка, безжалостного укола булавкой в самое чувствительное место и вообще любой каверзы. Изводить Узук стало для Тачсолтан ежедневной привычкой, насущной необходимостью, как очередная затяжка для курильщика терьяка.

Сперва Узук не понимала причины этой звериной ненависти. Поняв, она пожалела Тачсолтан, пожалела и попыталась объяснить свою непричастность к её горю. Та не пожелала её слушать. Тогда Узук решилась дать отпор своей мучительнице. Тачсолтан от посторонних глаз затащила её в мазанку, заперла дверь и избила очень больно, жестоко и стыдно. В минуты ярости у неё появлялась нечеловеческая сила и справиться с ней было почти невозможно даже здоровому мужчине. Боясь остаться уродом, Узук впредь решила молчать, что бы с ней ни делали.

Так продолжалось до случая с Мурадом-ага, после которого Бекмурад-бай велел оставить Узук на время в покое. И хотя приказание выполнялось отнюдь не буквально, эти дни показались измученной женщине райским блаженством. Впервые за несколько лет она увидела голубой цвет неба — раньше оно казалось пепельно-серым, — почувствовала, что цветущий урюк пахнет тонко и нежно, а не только запахом перестоявшегося навоза, уловила движение ветра на своём лице, привыкшем к пощёчинам, и даже попробовала улыбаться.

После временной передышки тройным потоком ринулись на неё новые ожесточённые пытки, вызванные убийством Чары. Об Узук вспомнила старуха, её регулярно без всяких на то причин начал бить Аманмурад, а Тачсолтан остервенилась окончательно, хотя и раньше не питала особых симпатий к младшему деверю. «Гадина! Шлюха! — вопила она, брызгая слюной в лицо Узук. — Я не успокоюсь, пока не уберут твою подушку, а издохнуть ты скоро издохнешь!»

Как-то Аманмурад ударил жену по голове так, что она полдня провалялась на дворе без сознания и потом две недели у неё шумело в ушах, а в глазах мельтешили разноцветные точки с хвостиками. В другой раз на неё замахнулась серпом Тачсолтан и лишь по чистой случайности промахнулась, слегка задела плечо Узук. Был случай, когда она подожгла платок на голове Узук… Словом, всё шло к определённому концу, и молодая женщина, почти теряющая рассудок от невыносимой жизни, молила аллаха, чтобы этот конец наступил быстрее. Всё чаще и чаще в голову стали приходить мысли о самоубийстве.

С недавнего времени Тачсолтан повадилась ездить «на поклонение» к ишану Сеидахмеду. В этом ей никто не препятствовал, и она, оставаясь у ишана по десять-пятнадцать дней и изливая ему свою душу, нередко проклинала Узук. Ишан слушал её внимательно, поскольку у него были свои причины не любить Узук. Однажды после очередной истерики Тачсолтан он сказал как бы в раздумье:

— Тот сын сатаны, что сбил женщину с пути истины, получил по заслугам. Он гниёт в Ашхабадской тюрьме, там его и черви съедят. Но женщина, соприкоснувшись с нечестивым, стала сама сосудом зла и прельщения…

— Вах, пир мой! — с непритворным отчаяньем воскликнула Тачсолтан. — Я наверно сама рехнусь, если не увижу эту шлюху с распущенными волосами! — а она заплакала, сморкаясь в подол платья.

Ишан воровато покосился на её ноги, отвёл глаза в сторону.

— Не плачьте, Тачсолтан, я вам могу помочь. Слушайте меня внимательно и держите всё сказанное втайне.

Он наклонился к самому уху женщины, и, сладострастно подрагивая ноздрями, зашептал…

В субботу ожидали гостей. Проходя мимо возившейся у тамдыра Узук, Тачсолтан зловеще сказала:

— Что, потаскуха, с ума свести мужа задумала? Не дождёшься! Сама первая волосы распустишь, слышишь! Погоди, Аманмурад приедет — он тебе припишет талисман на заднице…

Узук проводила её отрешённым взглядом, ничего не поняв из сказанного, но сердце вдруг мучительно кольнуло предчувствием беды.

Аманмурад приехал вместе с ишаном Сеидахмедом. Не успели они выпить по одной пиале чая, как в комнату вошла Тачсолтан, багровея плитами лихорадочного румянца.

— Смотри сюда! — она протянула мужу сложенную треугольником бумажку. — В платке у этой… у потаскухи была завязана… Жалеешь её, а она в благодарность порчу на тебя насылает… Вот, полюбуйся!

— Что такое? — спросил Аманмурад, беря бумажный треугольник.

Тачсолтан дёрнула плечом.

— Откуда мне знать… Вот ишан-ага человек учёный, спроси у них.

Ишан развернул бумажку, повертел её со всех сторон, посмотрел на свет, и, видимо, испугался. Бородка у него дрогнула, глаза округлились, он торопливо подул сначала на одно, потом на другое плечо.

— Астагфурулла[106]!.. Вам покровительствуют эрены[107], уважаемый Аманмурад. Вы избежали большого несчастья, благодаря заботам своей жены Тачсолтан.

Аманмурад чуть иронически сощурился.

— Вы говорите правду, ишан-ага?

— Да-да, это правда, истинная правда, — закивал чалмою ишан. — Страшный талисман вы держали в руках. Он даёт человеку неизлечимое безумие и отнимает у него мужскую силу.

Тачсолтан истерически ахнула, прикрывая рот рукай. Аманмурад посмотрел на бумажку со смешанным чувством превосходства и опаски, как смотрят на изготовившегося к нападению скорпиона. Он не очень верил в заговоры и молитвы, отдавая предпочтение деньгам и грубой физической силе, однако чего на свете не бывает — говорят, иногда и камень потеет. Может, в самом деле колдовство какое есть в этом талисмане.

— Страшный талисман! — повторил ишан, разглядывая бумажку так, будто не он сам писал эти каббалистические знаки три дня назад. — А ещё страшнее человек, который, нарушая заповеди пророка нашего Мухаммеда, причиняет вред сыну Адама с помощью колдовства, волхования и посредства дьявола, да будет имя его проклято во вселенной. Такой человек хуже прокажённого и дыхание его оскверняет мусульманина, как прикосновение к нечистому животному. Истинна мудрость прадедов наших, которые поучали: «Топи свинью, покуда она в болоте».

— Святой пир, спасите нас! — воскликнула Тачсолтан. — Вы мудрый человек — убейте талисман!

— Да-да… даруют мудрость тому, кто её желает, уважаемый Аманмурад, — пробормотал ишан. — Мы поможем. Я молитвой сниму силу заклятия, а потом талисман надо бросить в огонь и сжечь его…

— Потаскуху вместе с ним надо… — сказала Тачсолтан и осеклась под тяжёлым, ненавидящим взглядом Аманмурада.

Узук всё копошилась возле тамдыров и, конечно, не слышала ничего, но сердце щемило и стучало где-то у самого горла гулко, предупреждающе. Молодая женщина давно свыклась с тоскливым ожиданием беды, сегодня оно было особенно острым. Прижимая локоть к левому боку, Узук подумала: «Смерть, что ли, за спиной стоит?», но подумала равнодушно, словно о ком-то постороннем, не о себе.

Сложив стопкой испечённый чурек, она понесла его в кибитку. И только переступила порог, как в глазах бесшумно полыхнули ослепительные огни, и Узук ринулась в чёрную бездну…

Очнувшись, она подняла голову, не понимая, что с ней и где она. В отверстие тюйнука лился ровный лунный свет, на кошме за границами светлого пятна белёсо маячили разбросанные чуреки. Что произошло?

Опершись на руки, Узук встала на четвереньки и невольно закричала: всё тело было сплошной болью, каждое движение отзывалось жгучим ожогом где-то глубоко внутри.

Лицо одеревенело, его словно стягивала какая-то маска. Узук провела по нему рукой и поняла, что маска — это кровь. В крови были руки, тёмные пятна покрывали валявшийся рядом обломок палки, которая была когда-то ручкой кетменя.

Стискивая зубы, чтобы снова не закричать, Узук с трудом поднялась на ноги. После душного воздуха кибитки прохлада ночи показалась целительным эликсиром Лукмана. Молодая женщина впервые вздохнула полной грудью, закашлялась, мучительно вздрагивая от боли, сплюнула сгусток застывшей крови. Дышать сразу стало легче, хотя всё тело дёргало, как созревающий нарыв.

Когда жизнь становится невыносимой, человек поддерживает её надеждами на будущее. Узук надеяться было не на что. Сухан Скупой продал её Бекмурад-баю, — она уже узнала истину своего похищения. Бекмурад-бай бросил Берды в страшный ашхабадский зиндан-тюрьму, откуда не возвращаются. Брат Бекмурад-бая изуродовал её жизнь, его жена наполнила дни Узук горьким ядом непрерывной травли. Второй брат убил отца и сделал изгнанником Дурды. Осталась одна бедная мать. Проклятый Сухан, вшивый хорёк, слюнявая, гнилая жаба! Всё из-за него началось, всё им порушено и поругано, всё он бросил на торную байскую дорогу, и байские ноги растоптали и любовь, и честь, и веру, в жизнь. Истоптали, смешали с пылью и конским навозом, заплевали зелёными шлепками жёваного наса… Где ты, мама, бедная хранительница бедной кибитки? Прости своей несчастной дочери этот миг. последнего отчаяния!..

Неожиданно загудел ветер, с шумом и треском продираясь сквозь спутанные им самим ветви деревьев. Большой и неуклюжий, он ломился напролом, не выбирая дороги, задыхаясь от быстрого бега. Его дыхание ударило Узук по лицу и она только сейчас обратила внимание, что ворот платья разорван почти до пояса и груди совсем обнажены. Похожие на две опрокинутые пиалы, они молочно белели в лунном свете, на левой безобразным пауком сидел кровоподтёк.

Узук стянула в руке края разорванный ткани. Тётушка Огульнияз пророчила много детей. Милая, добрая Огульнияз-эдже, нет их. Бесплоден бай Аманмурад, как откармливаемый к курбан-байраму[108] валух, наказал его аллах справедливым гневом, зря жён перебирает… Нет детей — и слава аллаху, что нет…

Вдалеке рокотал и урчал стремниной Мургаб, перебрасываясь новостями с нависшей над ним скалой. Сизые клочкастые тучи, обкусанные ветром, как борода Сухана Скупого, мчались по небу, то ловя, то вновь выпуская луну. Казалось, не тучи, а луна стремительно катилась по каменистой россыпи звёзд, спасаясь от неведомой погони, увёртывалась от цепких туч, стремящихся схватить её, остановить, отдать тому, кто гонится. Свет и тень играли на земле в прятки, и тени было больше, чем света.

Всё внимание Узук сосредоточилось на том, чтобы не споткнуться, и так каждый шаг стоил нечеловеческих усилий. Она шла не потому, что сегодня её избили сильнее, чем прежде. Случалось и хуже, много хуже. К побоям она привыкла. Просто сегодняшний день был той последней соломинкой, которая переломила спину верблюда…

…Водопой находился неподалёку от скалы, возле которой бурлила водоворотами стремнины и плевалась пеной река. Дайханин Бекмурад-бая Торлы зевал во весь рот и почёсывался, ожидая, пока быки напьются. Посматривая на тучи, он лениво думал, что завтра будет плохая погода и что такая суматошная ночь — самая пора для всяких гулей, джинов и прочей нечисти, спаси и сохрани нас аллах от неё… На скале, чётко вырисовываясь на фоне неба, бесшумно выросла чёрная фигура. Торлы моментально присел, будто его ударили сзади под коленки. «Шайтан! — догадался он, похолодев, и облился холодным потом. Шайтан проклятый человеческую душу высматривает…»

Фигура несколько мгновений была неподвижна. Потом нагнулась и начала что-то искать на земле. Дайханин услышал сухой стук камней и сдавленный стон. Зачем злой дух собирает камни в подол? Почему он стонет? Может, специально приманивает стоном человека, а потом закидает камнями и начнёт пить живую кровь?.. Вот опять застонал, позвал какого-то Берды…

Торлы приподнялся, не спуская глаз с двигающегося силуэта, готовый в любую минуту броситься бежать, но страх постепенно уступал место любопытству. Может, это не шайтан?.. А кто? Что нужно человеку среди ночи над обрывом? Да ещё женщине!.. Может, она колдовать пришла? Интересно, кто она такая?

Фигура на скале выпрямилась, приблизилась к самому краю обрыва и остановилась. Что же она задумала?

Выскользнувшая из старчески немощных объятий туч, луна щедро метнула на землю пригоршню яркого света — и Торлы замер с раскрытым ртом: на скале стояла младшая жена бая Аманмурада, горькая судьба которой являлась предметом сочувствия всех дайхан, особенно женщин. Торлы осенило — топиться пришла! И сразу же раздался тоскливый вскрик и скала опустела, только тяжело ухнуло внизу.

Не успев подумать о том, что он делает, дайханин взмахнул руками и кинулся к обрыву. Снова ухнула река, заплескалась, притихла на мгновение и забурлила обычным клёкотом.

Когда луна, выглянув из тучи, снова бросила на реке рыбьи чешуйки блёсток, она увидела только злорадный оскал водоворотов. Мургаб урчал, словно сытый зверь, да быки, повернув капающие водой морды, недоуменно смотрели лиловыми глазами демонов на то место, где только что стоял хозяин.

Судьба торжествовала, чёрная бедняцкая судьба с железной неодолимой хваткой.

Неодолимой ли?.

Не рано ли ей торжествовать?..

Конец первой книги

Примечания

1

Оджак — очаг, который вырывают прямо в земле, в кибитках оджак — глинобитный

2

Янлык — кожаный мешок, в котором сбивают масло.

3

Сачак — скатерть, па которую ставится кушанье.

4

Чурек — пресный хлеб, испечённый в тамдыре — специальной печи.

5

Чолук — подпасок.

6

Каракурт — особым способом приготовленный и высушенный творог.

7

Чатма — пастуший шалаш.

8

Кран — иранская серебряная монета.

9

Нукер — вооружённый слуга, воин хана.

10

Гель — основной рисунок, по которому различают типы туркменских ковров.

11

Пахталык — ссуда денег под урожаи будущего года.

12

Канар — большой мешок, в который туго набивают хлопок-сырец.

13

Тельпек — большая баранья шапка, папаха.

14

Аяз-хан — по преданию, бедняк Аяз, став ханом, на видном месте повесил свои старые чарыки, чтобы помнить о прошлом, не забывать про бедных и обездоленных.

15

Теджал — арабское Деджал, мифическое существо, появляющееся перед концом света.

16

Той — праздник, устраиваемый по торжественному случаю (свадьба, рождение ребёнка и т, д.),

17

Тамдыр — специальная глинобитная печь для изготовления чурека.

18

Кесер — острый кривой нож, которым ковровщица обрезает пряжу в процессе работы.

19

Арчин — старшина аула,

20

Тазы — борзая охотничья собака.

21

Гельнедже — тётушка, обращение к жене старшего брата.

22

Джан-эдже — мамочка (ласкат).

23

Пияда-кази — доверенное лицо на свадьбе, свидетельствующее согласие жениха к невесты на бракосочетание.

24

Кыз — девушка.

25

Баба — дедушка, обычно обращение к старику.

26

Пальван — силач, борец.

27

Нас — особым способом приготовленный, мелко истолчённый табак, который кладут под язык.

28

Омач — деревянная соха, употреблявшаяся у туркменские крестьян.

29

Яндак — верблюжья колючка.

30

Табиб — доморощенный лекарь, знахарь.

31

Аксакал — белобородый; уважительное наименование старика.

32

Меджлис — законодательный орган некоторых восточных государств (буквально — собрание).

33

Атбекад — искажённое «адвокат».

34

Дивал — судья.

35

Яшмак — конец головного платка, которым туркменские женщины прикрывают рот в знак покорности и молчания.

36

Тюйнук — отверстие в крыше кибитки для выхода дыма.

37

Пуренджик — декоративный халат замужней женщины; его носят, как накидку, на голове.

38

Талак — развод; это слово трижды произносит муж — и развод считается совершённым; право давать развод принадлежало исключительно мужчине

39

Ишан — высшее духовное лицо у мусульман, наставник общины верующих; иногда — титул представителей некоторых туркменских родов, считавших себя выходцами из Аравии.

40

3енги-баба — «дедушка Зенги», мусульманский святой, покровитель крупного рогатого скота.

41

Метджид — мечеть и школа при ней.

42

Скарабей — жук, питается навозом, который предварительно скатывает в крупные шарики.

43

Кайтарма — возвращение; после первых сорока дней жизни с мужем женщина должна вернуться в дом родителей до тех пор, пока им полностью не уплатят калым за неё.

44

Пери — красивое, фантастическое существо.

45

Див — злой дух, фантастическое существо.

46

Намазлык — специальным коврик, на котором мусульманин творит традиционные — пять раз в день — молитвы.

47

Пир — духовный наставник, глава духовной общины; здесь — в смысле «святой отец».

48

Капыр — «неверный», человек немусульманского вероисповедания.

49

Черкез — пустынное растение; здесь — имя простолюдина..

50

Медресе — высшая мусульманская духовная школа.

51

Молланепес — классик туркменской литературы, мастер любовной лирики.

52

Кути — толстая, толстуха.

53

Ахун — духовное лицо, учитель в медресе.

54

Тахир — главное действующее лицо дестана Молланенеса «Зохре и Тахир»; 3улейха, Гарип — герои восточных сказаний.

55

Терьякеш — человек, регулярно курящий терьяк, сильное наркотическое средство, очень вредное для организма, но вызывающее приятное опьянение, сопровождаемое грёзами.

56

Белуджи — полукочевая народность иранской группы; нищие белуджи часто ходили по базарам, показывая фокусы и обезьян.

57

Зиндан тюрьма, подземная темница на Востоке.

58

Джейран — животное из рода газелей, очень изящное и красивое, обитает в пустынях Средней Азии.

59

Санач — кожаный мешочек для храпения муки.

60

Танап — 0,2 гектара.

61

Ханум — госпожа, дама.

62

Пендинский, иомудский, текинский — названия по туркменским племенам и местности; ковры отличаются друг от друга сочетанием красок и формой геля — основного узора.

63

Саман — мелко изрубленная солома.

64

Серпик — откидная кошма на кибитке.

65

Сопи — ученик и прислужник духовного лица.

66

Лукман — легендарный врач, жил, якобы, 4400 лет.

67

Джерджис — пророк, был подвергнут язычниками страшным мучениям.

68

Ичиги — мягкие козловые сапожки, обычно без жёсткой подошвы и каблуков; выходя наружу, на них надевают калоши.

69

Мейхана — питейный дом, кабак.

70

Xуджре — постройка при метджиде для жилья, для занятий, род кельи.

71

Косе — буквально «безбородый», а также презрительная кличка.

72

Ахал — прикопетдагская низменность.

73

Илак, селин, кандым — пустынные растения; первое — ценный корм для овец.

74

Хидыр — святой, добрый дух, покровитель пустыни и путников.

75

Такыр — ровное глинистое, закаменевшее пространство д пустыне, часто довольно большое.

76

Папаху положить — образное выражение, означающее крайнюю степень восхищения кем-то.

77

Кази — судья, разбирающий дело по религиозному законодательству — шариату.

78

Туркменчилик — личное сведение счетов без посредничества официальных властей или мусульманских законоведов, род кровной мести.

79

Искать дохлого ишака… — пословица, означающая никчёмность затеянного дела: ишаков вообще не подковывают.

80

Дуззим — распространённая народная игра.

81

Чектырме — национальное кушанье, род мясного соуса.

82

Бёрук — громоздкий женский головной убор.

83

Ходжа — почётное звание у мусульман, обычно даётся тому, кто совершил хадж — паломничество в Мекку к гробу пророка Мухаммеда.

84

Чарыки — кустарная обувь из сыромятной кожи, носят её обычно только бедняки.

85

Батман — мера, веса, около 20 килограммов.

86

Мать Чары — обычное обращение у туркмен к семейной женщине, как к матери её самого младшего сына.

87

Хауз — искусственный непроточный водоём небольших размеров.

88

Эшекли — дословно «ишачий седок», человек, едущий на осле.

89

Джиназа — заупокойная ритуальная молитва.

90

Тунче — специальный конусообразный сосуд из жести, в котором кипятят воду для чая.

91

Уста — мастер, обращение к ремесленнику.

92

Ляле — девичья песня-припевка.

93

Гопуз — губной музыкальный инструмент, на котором играют преимущественно женщины.

94

Курбанлык — мусульманский праздник жертвоприношения.

95

Мираб — выборное лицо, ведающее распределением поливной воды.

96

Баяр — начальник, господин.

97

Пычаклы — буквально «с ножом»; пычак — нож.

98

Улама — высший духовный сан у мусульман.

99

Xун — плата за кровь, денежная компенсация убийства родственникам убитого, выплачиваемая убийцей.

100

Дилмач — искажённое «толмач» переводчик.

101

Гибернадир — искажённое «губернатор».

102

Чепеки — самодельные сандалии, подошва с ремешками для прикрепления к ноге.

103

«Сорок» — каламбур, построенный на звукоподражании; тонущий человек издаёт звук, похожий на «кырк», а кырк по-туркменски — сорок.

104

Келеме — основная молитва у мусульман, вроде христианской «Отче наш».

105

…О комарах и муравьиной куче — восточная пословица: «От комаров спасался — в муравьиную кучу спрятался».

106

Астагфурулла — выражение ужаса, мольба о спасении.

107

Эрены — мифические существа, покровительствующие людям.

108

Курбан-байрам — праздник жертвоприношений, один из основных мусульманских праздников.

Content

Дерьяев Хидыр Судьба (книга первая)

О РОМАНЕ «СУДЬБА» И ЕГО АВТОРЕ

Гребни стучат

На кочевье

Где мёд, там и мухи

Что нужно баю?

И заяц иногда кусается

Собачьим глазам дым нипочём

Лучшую дыню съедает шакал

Волчьи уши на добыче

Когда два жеребца дерутся, между ними погибает осёл

Снаружи гладко, внутри — гадко

Сердце не сачак — перед каждым не расстелишь

По котлу и крышка

Река не осквернится, если из неё лакала собака

Мюрид любит шейха, а шейх любит молоко

И беглец и преследователь одного бога призывают

Барану рога не в тягость

Из пасти пса кость не вырвешь

Есть родня и у муравья

Дитя сильнее владыки

Слепому каждый шаг — яма

Где навоз, там и мухи

Дорога маленьких — узка

Коза блеет, а вода — течёт

Не верь собаке, спящей в логове барса

Дашь кирпич — получишь камень

Спящего и змея не жалит

Последняя соломинка…

Примечания